Диана Уинн Джонс

Дом ста дорог

Глава первая,

в которой Чармейн приходится взять на себя заботы о доме волшебника

— Чармейн должна помочь, — настойчиво произнесла тётушка Семпрония. — Мы не можем бросить двоюродного дедушку Уильяма одного.

— Твоего двоюродного деда Уильяма? Он же… — тут миссис Бейкер понизила голос, желая скрыть неприличность вопроса. — Он ведь волшебник, не так ли?

— Самый настоящий, — кивнула тётушка Семпрония. — Но, видишь ли… — Теперь и её голос опустился до шёпота. — У него опухоль, где-то внутри, — и только эльфы теперь в силах помочь. Они заберут его, чтобы исцелить, а в это время кто-то должен присмотреть за домом. Ты же знаешь, за чарами нужен глаз да глаз, а то в миг разлетятся. У самой у меня куча дел, благотворительность для бездомных собачек…

— Да-да, и у меня тоже, — торопливо вставила миссис Бейкер. — В этом месяце такая прорва заказов, и всё на свадебные торты! Не далее как утром Сэм сказал…

— Значит, только Чармейн, больше положиться не на кого, — решительно заключила тётушка Семпрония. — Она уже не маленькая — должна справится.

— Ну… — только и нашлась миссис Бейкер.

Обе дамы бросили взгляд на девочку, сидевшую в другом конце гостиной, но та и вовсе не замечала их, с головой погрузившись в очередную книгу. Тень от герани всё время попадала на страницы, и девочка, стараясь поймать солнечный свет, всё время меняла позы. Рыжие волосы торчали во все стороны, будто какая-то птица свила себе в них гнездо. Очки сползли на кончик носа, а в руке красовался кусок сочного пирога, только что из пекарни отца. Юная мисс Бейкер уплетала пирог, не отрываясь от книги. Даже сыплющиеся на страницы крошки нисколько не смущали её, разве что когда начинали загораживать нужные строчки, но тогда она быстро смахивала их всё тем же пирогом.

— Эм… милая, ты слышишь, о чём мы говорим? — с тревогой обратилась к дочери миссис Бейкер.

— Не-а, — с набитым ртом произнесла Чармейн. — О чём?

— Значит, решено, — утвердительно кивнула тётушка Семпория. — Думаю, Вероника, ты теперь и сама объяснишь всё Чармейн.

Тётушка встала, и складки её шёлкового платья величественно зашуршали, им вторил её шёлковый зонтик.

— Я заеду за ней завтра утром, — добавила она, уходя. — Теперь же отправлюсь к несчастному двоюродному дедушке Уильяму и сообщу, что Чармейн обо всём позаботится.

С тем тётушка Семпория и покинула гостиную. Миссис Бейкер подумала, что жизнь текла бы намного спокойней, не будь тётка мужа столь богатой и властной женщиной. Но больше всего миссис Бейкер теперь волновало предстоящее объяснение с Чармейн. А что скажет муж! Сэм никогда не позволял ни ей, ни дочери заниматься чем-то «сомнительным», что могло бы скомпрометировать уважаемое семейство. Просьбы тётушки Семпронии являлись исключением.

Тётушка Семпрония же тем временем забралась в свою повозку, запряжённую двумя пони, и приказала вознице ехать в другой конец города, а потом за его пределы, к небольшому домику, где в уединении жил двоюродный дедушка Уильям.

— Я всё уладила-а, — прямо с порога объявила тётушка Семпрония. Волшебными путями она деловито вплыла в кабинет волшебника. Двоюродный дедушка Уильям что-то усердно писал, лицо его напоминало мрачную тучу. — Моя внучатая племянница Чармейн приедет завтра утром. Она проводит тебя, а потом встретит, когда ты вернёшься. Пока тебя не будет, она присмотрит за домом.

— Очень мило с её стороны, — пробормотал волшебник. — Насколько я понимаю, она неплохо управляется с чарами?

— Вот уж не знаю, — ответила тётушка Семпрония. — Точно могу лишь сказать, что носа не отрывает от книжек, в хозяйстве по дому ни разу пальцем не пошевелила, а уж родители носятся с ней, как с писанной торбой. Ей пойдёт на пользу, хоть для разнообразия, заняться чем-то мирским.

— Ох, — только и вздохнул двоюродный дедушка Уильям. — Спасибо, моя дорогая, что предупредила. В таком случае напишу ей предостережения.

— Непременно напиши, — согласилась тётушка. — А также побеспокойся, чтобы в доме осталось побольше еды. Никогда не встречала девочек, которые бы ели, как удав, и оставались тощими, как щепки. Просто непостижимо. В общем, я привезу её завтра, до прихода эльфов.

Она развернулась и вышла вон.

— Спасибо, — отозвался двоюродный дедушка, но его слова затерялись в шуршании тётушкиных юбок.

— Семпрония! — позвал он вдруг, словно что-то вспомнив, но входная дверь уже захлопнулась. — Ну и ладно. Хотя следовало бы поблагодарить даму, у которой столько родственников и связей.

Как ни странно, но Чармейн тоже хотела отблагодарить тётушку Семприонию. Однако вовсе не за то, что она подвязала её присматривать за старым больным волшебником, которого девочка в жизни не видела.

— Могла бы и меня спросить! — повторяла она матери.

— Думаю, она знала, что ты не согласишься, — в конце концов, рассудила миссис Бейкер.

— А может, и согласилась бы, — не уступала Чармейн. Но потом добавила со своенравной улыбкой: — А впрочем, может быть, и нет.

— Дорогая, я вовсе не имею в виду, что тебе непременно должна понравиться её просьба, — робко пояснила миссис Бейкер. — Присматривать за домом волшебника — очень неприятное и даже неприличное предложение. Но подумай, ведь можно же просто сделать доброе дело…

— Не надо считать меня добренькой, — выпалила Чармейн и отправилась наверх, в свою отделанную с тонким вкусом комнату, полную света и белых тонов. Девочка уселась за стол и уставилась в окно: за ним виднелись крыши, башни и трубы столицы Верхней Норландии, она довольно долго разглядывала их, пока её взгляд не скользнул дальше — к синим очертаниям далёких гор. Судьба, наконец, преподнесла Чармейн столь долгожданный шанс. Ей уже до чёртиков надоела престижная школа и ещё больше — её домашняя жизнь: мать, которая боялась Чармейн и робела при ней, словно та была дикой тигрицей, отца, который запрещал ей всё, что не считалось уважаемым в обществе, или хоть немного рискованным, или, ещё хуже, необычным. И теперь Чармейн получила возможность покинуть родительское крылышко и совершить что-то, — точнее не что-то, а вполне определённую вещь, — о чём она всегда мечтала, и самостоятельная жизнь в доме волшебника приходилась очень кстати. Девочка надеялась, что теперь ей хватит храбрости написать заветное письмо.

Но храбрость не приходила очень долго. Чармейн разглядывала белые с фиолетовым облака, которые клубились и плотной завесой окутывали горные вершины. Они принимали формы толстых пушистых зверей и тощих срывающихся с небес драконов. Девочка смотрела на облака до тех пор, пока самое последнее не растворилось в лёгкой дымке, едва заметной на фоне неба. Тогда она сказала себе: «Сейчас или никогда». Чармейн вздохнула, одела очки, неизменно висевшие на шейной цепочке, а затем достала перо и лучшую писчую бумагу. Самым аккуратным и ровным своим почерком она написала:

«Ваше Величество,

ещё будучи ребёнком я впервые услышала о Вашем великом собрании книг и манускриптов, и с тех пор во мне живёт страстное желание работать в Вашей библиотеке. Я знаю, что Вы и ваша дочь, Её королевское высочество Хильда, лично занимаетесь сортировкой и составлением перечня книг, что является в высшей степени кропотливой и сложной работой, и всё же я надеюсь, что вы согласитесь принять мою помощь. Я достигла нужного возраста и желаю устроиться на должность помощника библиотекаря в королевскую библиотеку. Надеюсь, Ваше Величество не сочтёт мою просьбу высокомерной.

Искренне ваша,

Чармейн Бейкер,

улица Двенадцати зёрен,

столица Верхней Норландии»

Чармейн откинулась в кресле и перечитала написанное. Ей казалось несомненным, что король воспримет письмо не иначе как совершеннейшую наглость, однако ей думалось, что послание, всё же, очень хорошо составлено. Лишь одна фраза прихрамывала: «Я достигла нужного возраста». Девочка знала, что подобными словами хотят сказать, что написавший достиг двадцати одного года или, хотя бы, восемнадцати лет. До восемнадцати, не говоря уж о двадцати одном годе, ей предстояло ещё расти и расти. Но ведь она не указала в письме свой точный возраст — значит, сказанное нельзя считать чистейшей ложью с её стороны. Чармейн также ни словом не обмолвилась о том, что она весьма сведуща в работе с книгами и прекрасно обучена делу, потому что знала, что нисколько не сведуща и не обучена. Также она не упомянула, что любит книги больше всего на свете, хотя это и была, самая что ни на есть, правда. Чармейн верила, что её любовь к книгам и без того просвечивает в письме да и в самом намерении.

«Не сомневаюсь, что король просто скомкает его и бросит в камин, — думала девочка. — Но, во всяком случае, я попыталась».

Она вышла на улицу и опустила письмо в ящик, ощущая себя храброй и даже дерзкой девицей.

На следующее утро к дому Бейкеров подкатила повозка тётушки Семпронии. Чармейн быстро забралась внутрь вместе со всей своей поклажей. Надо сказать, миссис Бейкер основательно подготовилась к разлуке с дочерью: если дорожный мешок с одеждой девочки ничем не отличался от любого другого дорожного мешка, то мешок с провизией, набитый до отказа разными ватрушками и плюшкам, пирожными и пряниками, кексами и пирогами, просто покорял своими размерами. Источаемые им запахи пряных трав, соусов, сыров, фруктов, варенья и острых специй до того чаровали, что возница заозирался вокруг, вдыхая чудесные ароматы. Даже величественный тётушкин нос не смог устоять: раздувающиеся ноздри так и ловили витающий аппетитный дух.

— Что ж, дитя, вижу, голодать тебе там точно не придётся, — бросила тётушка Семпрония, а затем окликнула возницу: — Трогай!

Но тот ждал, пока миссис Бейкер простится с дочерью.

— Я верю, что у тебя всё получится, дорогая, — миссис Бейкер обняла Чармейн. — Ты ведь добрая, аккуратная и заботливая девочка.

«Враньё, — заметила про себя Чармейн. — Ни капли она в меня не верит».

Тут подошёл отец и, поцеловав дочь в щёку, добавил:

— Мы знаем, что ты нас не подведёшь, Чармейн.

«Опять враньё, — продолжала думать девочка. — Вы же уверены, что непременно подведу.»

— Мы будем скучать по тебе, ведь ты наша самая любимая малышка, — чуть ли не в слезах произнесла мать.

«А вот это может и правда, — удивилась про себя Чармейн. — Хотя не понимаю, как я могу им нравиться.»

— Трогай! — строго выкрикнула тётушка Семпрония, и возница послушно тронул поводья. Когда пони неспешно затрусили по мостовым, тётушка повернулась к девочке:

— Чармейн, я знаю, что родители обеспечили тебя всем, чем только можно пожелать, и ты ничего никогда не делала сама. Теперь ответь, сможешь ли ты сама о себе позаботиться?

— Конечно, — искренне ответила Чармейн.

— А о доме и больном старике? — продолжала напирать тётушка.

— Сделаю всё, что в моих силах, — сказала девочка. Она жутко боялась, что тётушка Семпрония немедля развернёт повозку, услышав в ответ что-то другое.

— Насколько знаю, ты получила превосходное образование? — продолжала расспросы тётушка.

— Я даже занималась музыкой, — призналась Чармейн довольно мрачным тоном. И тут же поспешно добавила: — Но музыка совсем не мой конёк. Так что не думайте, что я смогу играть для двоюродного дедушки Уильяма разные успокаивающие мелодии.

— И в мыслях нет, — резко оборвала тётушка Семпрония. — Он ведь волшебник, так что и сам сколько угодно может разыгрывать себе успокаивающие мелодии. Я просто пытаюсь выяснить, имеешь ли ты хоть какое-то представление о магии. Хоть что-то знаешь?

Если бы кто-то в этот момент мог заглянуть в душу Чармейн, то он увидел бы наплывшие в одночасье мрачные тучи и стремительно гаснущую надежду. Лицо девочки сделалось бледным — вся кровь, видимо, решила покинуть её вместе надеждой. Чармейн не осмелилась признаться, что ничего не смыслит в чарах. Для её родителей, — а особенно для миссис Бейкер, — слово «магия» никак не сочеталось со словом «прилично» или «уважаемо». Их семья жила в престижной части города, и в школе, куда ходила Чармейн, никто даже и не помышлял ни о каком волшебстве. Если кто-то хотел заниматься такими неприличными вещами как магия, ему приходилось нанимать частного преподавателя. Чармейн прекрасно понимала, что её родители никогда в жизни не согласятся оплачивать подобные занятия.

— Ну… — начала она.

Но, к счастью, тётушка Семпрония не ждала от неё ответа и всё так же продолжала наставления:

— И не думай, что жизнь в зачарованном доме — это весёлая прогулочка на пикник или детская забава.

— Ох, даже в голову не приходило сравнить всё это с забавой, — очень серьёзно заметила Чармейн.

— Вот и хорошо, — удовлетворённо кивнула тётушка Семпрония и отвернулась.

Маленькие пони везли повозку всё дальше и дальше. Цок-цок-цок. Они миновали Королевскую площадь и величественный королевский дворец: несколько солнечных бликов шустрыми зайчиками прыгнули с золотой крыши на лицо Чармейн. Цок-цок-цок. Они проехали и Рыночную площадь. Девочке редко доводилось попадать туда, и она с тоской и затаённой завистью разглядывала прилавки и людей, пришедших поторговать, поторговаться или же просто поболтать друг с другом. Даже когда повозка въехала в старейшую часть города, Чармейн ещё долго оборачивалась и провожала взглядом удаляющиеся палатки, людские фигуры, всё тише доносился смех и разговоры. Цок-цок-цок. Теперь они проезжали мимо огромных домов самых невероятных форм и расцветок, с покатыми крышами и резными окнами — один другого чуднее. Чармейн подумала даже, что жизнь в доме двоюродного дедушки Уильяма, возможно, окажется весьма интересной. Но пони так и не остановились в этой части города и монотонно продолжали свой путь. Они проехали сквозь грязные трущобы, затем миновали чистенькие уютные хижины и выехали в поля. Навстречу попадались лишь редкие домишки, укутанные живой изгородью. Дорога упиралась в горизонт, черневший изломами гор, уже совсем-совсем близких. Чармейн начала подумывать, что они собираются покинуть Верхнюю Норландию и отправиться в другую страну. В какую же? В Дальнию? В Монтальбино? Как жаль, что она уделяла географии так мало времени.

Мечтания Чармейн неожиданно оборвались, так как повозка остановилась, и взору девочки предстал серенький одноэтажный домишко, съёжившийся в дальней части сада. Чармейн испытала неописуемое разочарование. В жизни она не видала более унылого жилища. Прямо на девочку смотрела скромная входная дверка коричневого цвета, по бокам от неё располагалось по небольшому окошку, над которыми бровями нависала мышиного цвета крыша; казалось, что весь дом нахмурился и недружелюбно поглядывал на Чармейн.

— Ну вот мы и на месте, — бодро возвестила тётушка Семпрония. Она покинула повозку, распахнула железные воротца, ведущие в сад, и направилась прямиком к коричневой дверце. Чармейн мрачно прошествовала за тётушкой, а следом зашагал возница со всей поклажей девочки. По обе стороны дорожки раскинулись кусты гортензии: синяя, голубая и сиреневая. Других растений, если они и были, Чармейн не заметила.

— Смотреть за садом тебе не придётся, — небрежно бросила тётушка.

«Уж надеюсь», — подумала про себя Чармейн.

— Уверена, что Уильям нанял садовника, — продолжала тётушка Семпрония.

— Надеюсь, что так, — откликнулась девочка. Все её познания о садоводстве и растениях сводились к розовому кусту и шелковице, росших дома на заднем дворе, и ещё к приоконным ящикам для цветов, в которых её мать выращивала фасоль. Так что о садовническом деле Чармейн с уверенностью могла сказать лишь две вещи: растения втыкают в землю, а в земле ковыряются червяки. От одной только мысли о червях её передёрнуло.

Тётушка Семпрония пару раз энергично ударила дверным молоточком, распахнула дверь и деловито вошла внутрь.

— Ау! Я приехала и привезла Чармейн! — на весь дом оповестила она.

— Благодарю тебя, — произнёс двоюродный дедушка Уильям.

Входная дверь вела прямиком в убогую старомодную гостиную. В сером пропахшем плесенью кресле сидел двоюродный дедушка Уильям, а рядом с ним, на полу, стоял увесистый кожаный чемодан. Казалось, дедушка готовился с минуты на минуту покинуть дом.

— Приятно познакомиться, моя милая, — обратился он к Чармейн.

— И мне очень приятно, — вежливо ответила девочка.

Улучив момент, встряла тётушка Семпрония:

— Вот и славно. Теперь с лёгкой душой покидаю вас и желаю всех благ. Положи её вещи вот сюда, — указала она вошедшему вознице. Тот послушно сгрузил мешки у порога и направился обратно к повозке.

— До свиданья, мои милые, — донеслось сквозь шелест шёлковых юбок, и тётушка следом за возницей покинула дом. Входная дверь громко хлопнула, и Чармейн осталась один на один с двоюродным дедушкой Уильямом. Перед ней сидел небольшого роста старичок, почти лысый, с редкими серебристыми прядками волос, зачёсанных от виска к виску через всю голову. Он неуклюже скрючился в своём кресле и напоминал старый изношенный ботинок, в его позе чувствовалась невыносимая боль, которую он старался скрыть. Чармейн неожиданно ощутила себя виноватой, и ей захотелось немедля укрыться где-нибудь от пристального старческого взгляда — именно он рождали в ней чувство вины. Тяжёлые веки устало опускались на голубые глаза старика, и под ними виднелись красные кровавые прожилки. К виду крови Чармейн относилась не лучше, чем копошащимся в земле червяками.

— Ты кажешься мне достаточно взрослой ответственной девочкой, — мягко, но устало произнёс двоюродный дедушка Уильям. — Думаю, рыжие волосы — это отличный знак. Просто превосходный. Справишься тут, пока меня не будет? Боюсь в жилище моём сейчас царит сущий беспорядок.

— Меня предупредили, — вежливо ответила Чармейн, хотя унылая комнатушка, на её взгляд, казалась довольно чистенькой. — Не могли бы вы объяснить мне точнее, что от меня потребуется?

«Впрочем, всё равно, — думала про себя девочка. — Надеюсь, мне не придётся надолго задержаться здесь. Как только король ответит…»

— Смотреть за домом, хозяйничать, — начал пояснять двоюродный дедушка Уильям, — правда, у меня тут очень уж много разных волшебных вещиц. Я бы даже сказал, простые, не магические вещи можно по пальцам перечесть. Не знаю, насколько хорошо ты управляешься с чарами, поэтому я предпринял кое-какие меры…

«Просто чудовищно! — в панике соображала Чармейн. — Он полагает, что я разбираюсь в магии!»

Девочка попыталась было прервать двоюродного дедушку Уильяма, чтобы развеять его заблуждение, но в эту секунду входная дверь распахнулась, и в комнату тихо и безмолвно прошествовали эльфы в белоснежных халатах. На лицах не отражалось ни следа эмоций. Чармейн заворожено глядела на эльфов: её до глубины души поражали их красота, высокий рост, холодность и более всего то, как бесшумно они двигались. Один из них осторожно отодвинул её. Девочка вконец смутилась из-за своей неуклюжести и так и стояла в сторонке, не в силах вымолвить ни слова. Эльфы обступили двоюродного дедушку Уильяма, склонив над ним свои ослепительно сияющие головы. Чармейн не уследила, что такого они сделали, но двоюродный дедушка Уильям в момент оказался облачён в белые одеяния. Когда в следующую секунду эльфы подняли его с кресла и понесли к выходу, девочка заметила три красных яблока, прилепленных к лысой голове. Двоюродный дедушка Уильям спал.

— А… вы забыли его чемодан! — заметила Чармейн, когда эльфы аккуратно проносили спящего через дверь.

— Он не понадобится, — последовал спокойный ответ.

Эльфы уже шагали по садовой дорожке. Чармейн бросилась к раскрытой двери и выкрикнула:

— Когда он вернётся?

Ей совершенно необходимо вдруг стало знать, как долго придётся тут жить.

— Когда вылечится, — послышалось в ответ.

В шаге от маленьких железных ворот эльфы исчезли.

Глава вторая,

в которой Чармейн исследует зачарованный дом

Ещё несколько минут смотрела Чармейн на опустевшую дорожку, а затем хлопнула дверью.

— И что же мне теперь делать? — обратилась она к пустынной комнатушке.

— Боюсь, моя милая, для начала тебе придётся убраться на кухне, — произнёс мягкий и уставший голос двоюродного дедушки Уильяма. — Прошу простить, что оставил горы посуды. Открой мой чемоданчик — и получишь подробные разъяснения.

Чармейн бросила взгляд на чемодан: значит, двоюродный дедушка и не думал брать его с собой.

— Чуть позже, — ответила девочка, — сначала разложу свои вещи.

Она взяла оба своих тюка и направилась к двери на другой стороне комнаты. Чармейн повернула ручку, но дверь не поддалась. Она переложила мешок со съестным в другую руку и попыталась снова, упорней напирая на дверь свободной рукой. Удача не улыбнулась и на этот раз. Тогда Чармейн скинула оба мешка на пол и налегла на ручку со всей силы — только тогда дверь отворилась, открывая путь на кухню.

Чармейн мельком оглянула помещение, втащила свою поклажу, захлопнула дверь и только потом осмотрелась, как следует.

— Ну и грязь! — только и вырвалось у неё.

В прекрасно обставленной просторной кухне имелось огромное окно, которое впускало в дом потоки тёплого солнечного света. Яркие лучи озаряли не только горные склоны по ту сторону стекла, но и бесчисленные стопки немытых тарелок и завалы чашек по эту. Вся посуда кучами была свалена в раковине, заполняла собой сушку сбоку и даже пол. Чармейн с нарастающим ужасом следила за золотистыми лучами солнца, которые опускались на два гигантских холщовых мешка, приставленных к раковине. Очевидно, в них хранилось грязное бельё, однако же скопилось его столько, что двоюродный дедушка Уильям решил использовать набитые мешки как полки для грязных кастрюль и сковород.

Взгляд Чармейн неспешно проследовал в центр комнаты, на обеденный стол, который стараниями двоюродного дедушки превратился в склад всевозможных заварочных чайничков и кувшинов из-под молока, местами обляпанных соусами и жиром. В целом, по мнению девочки, посуда на кухне смотрелась даже очень гармонично, олицетворяя собой идеи абсолютной захламлённости, грязи и хаоса.

— Видимо, болеет он очень давно, — сухо бросила девочка.

На этот раз ей никто не ответил. Чармейн с опаской приблизилась к раковине, её терзало смутное ощущение, что среди гор посуды чего-то не хватает. В следующий миг девочка осознала — краны, их тут не было! Вероятно, домик располагался в такой глуши, что сюда и вовсе не провели водопровод. За окном девочка приметила небольшой задний дворик с водокачкой.

— Итак, предполагается, что я пойду, сама накачаю воду, притащу её… и что дальше? — раздражённо выпалила Чармейн. Взгляд её упал в чернеющий зев пустого очага — ни уголька, ни огонька. Оно и ясно — ведь лето на дворе.

— Нагреть воду? — проворчала девочка. — В грязнющей кастрюльке, я полагаю. Интересно, а как вообще моют посуду и чем? А ванна, неужели я не смогу принять ванну? Неужели в этом доме вовсе нет ванной комнаты? И спальни тоже нет?

Чармейн бросилась к дверке за очагом и с немалыми усилиями открыла её. «Ну и двери тут — десять человек и те не откроют!» — пробурчала про себя девочка. Она ясно чувствовала силу чар, удерживающих все двери запертыми. За очагом оказался небольшой чулан. На полупустых его полках нашлись только маслёнка, чёрствая краюха хлеба да внушительных размеров мешок с загадочной табличкой «КИБИС КАНИНИКУС», по-видимому, набитый мыльными стружками. Внизу всё пространство занимали два огромных бельевых мешка, точь-в-точь такие же, как у раковины.

— Я же с ума сойду! — чуть не плача выпалила Чармейн. — Как только тётушке Семпронии пришло в голову отправить меня сюда? Почему мама не отговорила её?

Отчаянье с головой захлестнуло девочку. Она знала только один способ, как спастись от окружающего гнетущего ужаса — уткнуться носом в книгу. Чармейн быстро водрузила оба своих мешка на заваленный посудой стол, а сама забралась на стул, стоявший подле. Одев очки, она принялась торопливо рыться в мешке с одеждой в поисках книг, которые ей упаковала мать. Но там не оказалось ничего подобного, руки всё время нащупывали только ткань да большой кусок мыла, который тот час же полетел в пустой очаг.

— Не может быть! — негодовала девочка, продолжая поиски. — Она должна была положить их в первую очередь, прямо на дно.

Чармейн с нетерпением перевернула мешок и начала вытряхивать вещи на пол. Посыпались платья, великолепные юбочки с складками, чулки, блузки, оба вязаных свитера, кружевные комбинации и множество другой одежды, припасённой на год. Гору одежды увенчали новёхонькие тапочки, в мешке же осталась лишь пустота. Чармейн знала уже самого начала, ещё с пресловутого куска мыла, что никаких книжек там нет. Она смахнула с носа очки, повисшие на цепочке, и вот-вот готова была разреветься. Миссис Бейкер действительно забыла упаковать книги.

— Что ж, — едва сдержав слёзы, произнесла она, — теперь я вижу, что впервые по-настоящему покинула родной дом. В другой раз, когда я поеду куда-нибудь, я сама соберу вещи и, прежде всего, упакую побольше книг. Несколько мешков с книгами! Теперь же надо попробовать найти положительные стороны.

В поисках положительных сторон Чармейн взвалила на стол свой второй мешок, смахнув им на пол четыре молочных кувшина и заварочный чайник.

— Плевать, — только и буркнула девочка, глядя на падающую посуду.

Всё же ей стало чуточку легче, когда пустые кувшины коснулись пола и остались целы. Чайник тоже не пострадал, хотя заварка из него вылилась и теперь растекалась по полу небольшой лужицей.

— Вот и полезная сторона магии, — вздохнула девочка, угрюмо доставая мясной пирог. Она закатала юбку до колен, упёрлась локтем в стол и откусила щедрый пряный кусок.

Что-то холодное и дрожащее коснулось её правой ноги.

Чармейн оцепенела, не осмеливаясь даже прожевать пирог. «На кухне, наверняка, полным-полно больших магических слизней!» — судорожно мелькало у неё в голове.

Холод снова коснулся её ноги, но теперь к нему прибавился тихий скулёж.

Очень медленно Чармейн приподняла скатерть и глянула вниз. Из-под стола жалостливо смотрела косматая собачка, дрожащая всем своим крохотным тельцем. Собачка заметила, что Чармейн рассматривает её, и белые лохматые уши настороженно и чуть неуверенно поднялись вверх, тоненький хвост забил по полу. Снова раздалось тихое поскуливание.

— Кто ты? — удивлённо спросила девочка. — Никто не говорил мне, что тут ещё и собака.

— Его зовут Бродяга, — снова ожил голос двоюродного дядюшки Уильяма. — Будь добра к нему. Я подобрал его на улице, и, по-моему, он боится всего на свете.

Чармейн никогда не знала, как обращаться с собаками. Её мама всегда повторяла, что собаки — нечистоплотные животные, которые могут укусить в любой миг и которым не место в доме. Поэтому Чармейн пугалась любой собаки. Однако же этот пёс был совсем крохотный, с белой шёрсткой и на вид довольно чистый. Девочка решила, что он боится её куда больше, чем она его. Он не переставал трястись.

— Эй, прекрати дрожать, — успокоила его Чармейн. — Я тебе не сделаю ничего плохого.

Но Бродяга никак не мог успокоиться и жалостливо смотрел на девочку.

Чармейн вздохнула, отломила приличный кусок пирога и протянула его Бродяге.

— Держи, — сказала она псу. — За то, что не оказался магическим слизнем.

Мокрый чёрный нос Бродяги неуверенно потянулся к пирогу, жалостливые глаза снова посмотрели на Чаремейн, словно спрашивая, правда ли она угощает его. Затем пёс очень осторожно и аккуратно взял кусок из её рук и тут же проглотил. Собачьи глаза вновь уставились на девочку. Его обходительность просто поразила Чармейн, и девочка отломила ещё один кусок. Таким образом они разделили пирог на двоих.

— Вот и наелись, — подытожила Чармейн, стряхивая с юбки нападавшие крошки. — Надо бы приберечь наш мешок, а то, кажется, никакой другой еды в доме нет. Так, что же мне делать дальше, Бродяга?

Бродяга торопливо засеменил к задней двери, где остановился, помахивая своим куцым хвостиком и чуть слышно поскуливая. Чармейн отворила дверь, — всё так же, прилагая немалые усилия, — и вслед за псом вышла во дворик, полагая, что Бродяга хочет напомнить ей о водокачке и немытой посуде. Однако он не обратил на водокачку никакого внимания и просеменил прямиком к дикой яблоне в углу дворика, где торжественно поднял свою лапку и пометил дерево.

— Ясно, — произнесла Чармейн, — таков твой план действий. Но мне он совсем не подходит. Знаешь, Бродяга, по-моему, твои старания ни на каплю не облагородили эту яблоню.

Пёс посмотрел на девочку, а потом начала бегать туда-сюда по двору, обнюхивая всё вокруг и помечая каждый встречный куст. Чармейн заметила, что он чувствовал себя здесь гораздо уверенней и спокойней. Да и она, по правде говоря, тоже. В душе рождалось тёплое приятное ощущение защищённости, словно дворик окружали прочные охранные чары. Чармейн стояла у водокачки, глядя поверх ограды на круто вздымающиеся горы. С вершин прилетал лёгкий прохладный ветерок и приносил с собой запахи снега и распустившихся цветов. Отчего-то ей вдруг вспомнились эльфы: хорошо, если бы они отправили двоюродного дедушку Уильяма в горы.

«И поскорей бы вернули оттуда, — тут же подумала она. — Я не выдержу здесь и дня!»

В другом углу дворика Чармейн заприметила небольшой сарайчик и направилась к нему, чтобы посмотреть, что внутри.

— Наверно, лопаты, цветочные горшки и всё такое прочее, — бормотала она под нос.

Однако когда девочка отворила покосившуюся дверь, она обнаружила обширный медный бак, каток для белья и небольшую жаровню под баком. Чармейн внимательно и долго разглядывала найденные вещи, как если бы перед ней находились музейные экспонаты. Вскоре она вспомнила похожий сарайчик во дворе родительского дома, такой же неизвестный и загадочный. Отец с матерью запрещали ей даже заглядывать в него, но Чармейн видела, как каждую неделю туда приходила краснолицая прачка с багровыми руками, и из сарая начинали валить клубы пара, а потом оттуда вдруг приносили чистую одежду.

«Так это прачечная, — сообразила девочка. — Тогда, наверно, можно запихнуть сюда все те мешки с бельём и простирать. Но как? Мне уже начинает казаться, что прежде я вела беззаботную жизнь.»

— Вот ещё одна полезная сторона магии, — вслух заметила Чармейн, снова припоминая раскрасневшиеся лицо и руки их прачки.

«Всё-таки эта штуковина никак не поможет мне справиться с грязным бельём. И не заменит ванну. В самом деле, не буду же я плескаться в бурлящем баке. А спать-то, ради всего святого, мне где?»

Чармейн вернулась в кухню, оставив дверь во дворик открытой, чтобы Бродяга смог вернуться в дом. Она минула раковину и горы грязной посуды, захламлённый стол и разбросанные по полу вещи и отворила дверь в дальней стене. Перед ней снова предстала унылая комнатушка.

— Просто безнадёжно! — воскликнула девочка. — Где тут спальня? Где ванная комната?

— Чтобы найти спальню и ванную комнату, — прошелестел в воздухе уставший голос двоюродного дедушки, — поверни налево, как только откроешь кухонную дверь. И прости меня, моя милая, за кавардак в доме.

Чармейн обернулась и посмотрела на кухонную дверь, из которой только что вышла.

— Неужели? — с сомненьем произнесла она. — Ладно, сейчас проверим.

Девочка осторожно вернулась на кухню и захлопнула за собой дверь. Затем, уже заранее проклиная неподатливость дверей, снова открыла её и на пороге резко повернула налево. Не успела она подумать о невозможности сказанного двоюродным дедушкой Уильямом, как перед ней предстал длинный коридор с распахнутым в конце оконцем. Лёгкий ветерок разносил по коридору запахи горных цветов и снега. Чармейн взволнованно взглянула на зелёный луг и синеву бесконечного неба за окном, однако в следующий момент она уже пыталась повернуть ближайшую ручку, упёршись при этом в дверь коленом.

Дверь с лёгкостью распахнулась, словно её открывали по сотни раз на дню, и на Чармейн нахлынул аромат, который заставил её начисто позабыть чарующий пейзаж за окном. Девочка жадно вдыхала самый изумительный и приятный для неё запах — тончайшее благоухание ломких пергаментов и старых книг. Чармейн обвела комнату взглядом — сотни и сотни книг окружали её со всех четырёх сторон. Книги стояли ровными рядами на полках, лежали стопками на полу, кучковались на рабочем столе. Тут и там виднелись древние книги в старинных кожаных переплётах, хотя среди тех, что на полу, порой попадались книжки и в новых ярких обложках. Вне сомнений, Чармейн очутилась в кабинете двоюродного дедушки Уильяма.

— О-о-о, — только и могла вымолвить девочка.

Не обращая ни малейшего внимания на цветущие за окном кусты гортензий, Чармейн занялась изучением наваленных на рабочем столе книг. Огромные, толстенные, пьянящие книги. На некоторых имелись металлические скобы, не позволяющие книге раскрыться слишком широко и распасться на листы. Девочка взяла в руки ближайший к ней фолиант и принялась было его пролистывать, как вдруг заметила лежавший на столе листок, исписанный дрожащей рукой.

«Дорогая Чармейн,» — заметила в заголовке девочка и, опустившись мягкое в кресло, принялась читать письмо целиком.

«Дорогая Чармейн,

благодарю тебя за доброту и согласие присмотреть за домом в моё отсутствие. Эльфы сказали, что заберут меня примерно на две недели. (Ну слава богу! — тут же подумала Чармейн.) Если же возникнут осложнения, то на месяц. (Ох.) Сердечно прошу простить меня за беспорядок в доме. Последние дни я словно одержимый. Но уверен, ты находчивая девочка и быстро разберёшься, что к чему. Если же возникнут какие-либо сложности, мой голос всегда подскажет и объяснит тебе, что делать. Тебе лишь стоит произнести свой вопрос — и ты услышишь ответ. Все подробности ты найдёшь в моём чемоданчике. Прошу, подружись с Бродягой, он живёт со мной совсем недолго и пока всего боится. Не стесняйся брать книги из моего кабинета — они могут тебе помочь. Единственно, не трогай те, что лежат на письменном столе, они слишком могущественные и сложные для тебя. (Как будто меня это заботит!) Надеюсь, тебе у меня понравится, и хотелось бы верить, что в скором времени смогу лично поблагодарить тебя.

Твой нежно любящий двоюродный прадедушка через замужнюю внучатую племянницу

Уильям Норланд.»

— Жаль, что он мне не кровный родственник, — произнесла Чармейн. — Должно быть, он приходится двоюродным дедушкой тётушке Семпронии, а она некогда вышла замуж за дядю Неда, который недавно скончался и который в свою очередь приходился дядей моему отцу. Очень жаль. А я-то уже начала надеяться, что унаследовала хоть немного магических способностей.

Немного спустя она добавила вежливым голосом:

— Большое спасибо, двоюродный дедушка Уильям.

Ответа не последовало. «Конечно, он не ответил, — подумала Чармейн, — ведь я поблагодарила, а не задала вопрос.» И девочка снова принялась исследовать за книги на рабочем столе.

Толстая книга, которую она до сих пор держала в руке, называлась «Книга пустоты и абсолютного ничто». Чармейн ни капли не удивилась, когда обнаружила, что все страницы абсолютно пусты. Однако она чувствовала, как под её пальцами урчат страницы, исписанные невидимыми магическими символами. Девочка отложила книгу в сторону и схватила другую. Заголовок гласил: «Астрологический путеводитель Уолла». Открыв его, Чармейн несколько разочаровалась: вся книга состояла из чёрных линий, диаграмм с непонятными точками, множества красных квадратов, раскинутых поверх чёрных линий в хаотическом порядке и нескольких ссылок, — совершенно нечего читать. Тем не менее, девочка, неожиданно для себя, довольно долго не могла оторваться от Путеводителя — диаграммы так и гипнотизировали её. В конце концов, она отложила и эту книгу. Следующая называлась «Углублённое изучение основ магии» и относилась к тому редкому разряду книг, которые Чармейн недолюбливала. Книгу наполняли бесконечно длинные главы, напечатанные мелким шрифтом, и каждая начиналась примерно так: «Если мы экстраполируем результаты, полученные в моих ранних работах, мы обнаружим, что готовы окунуться в детальное паратипическое описание и классификацию явлений…»

«Нет, — подумалось Чармейн, — не думаю, что мы готовы.»

Она отложила книгу и потянулась к тяжёлому квадратному фолианту, покоившемуся в углу стола. На корешке красовались витые буквы «Das Zauberbuch»,[1] вся книга оказалась написанной на иностранном языке. «На этом языке, скорее всего, говорят в Ингарии», — решила для себя Чармейн. Любопытней всего оказалось, что под книгой хранилась пачка писем, полученных с разных концов света. Девочка подолгу рассматривала и читала каждое послание и всё больше и больше восхищалась двоюродным дедушкой Уильямом. Почти все письма приходили от волшебников, которые спрашивали совета двоюродного дедушки Уильяма в том или ином аспекте магического искусства, — совершенно очевидно, что они считали его величайшим мастером, — или же спешили поздравить его с последним магическим открытием. Все как один обладали совершенно ужасным почерком. Чармейн хмурилась и морщилась, пытаясь разобрать написанное. Одно письмо, совершенно нечитаемое, она даже подносила к окну, чтобы хоть как-то понять смысл пляшущих каракулей.

«Уважаемый волшебник Норланд (так начиналось письмо, насколько могла судить Чармейн по отдельным буквам),

ваша книга „Важнейшие моменты колдовства“ несказанно помогла мне в работе с пространствами (или „с пристрастиями“?), и мне бы хотелось обсудить с вами моё небольшое открытие, касающееся описанного вами Уха Мёрдока (а может „Руки Мерлина?“ или „Закона Мёрфи?“ — бесполезно разбирать!). В следующий раз, когда я окажусь в Верхней Норландии, не могли бы мы встретиться и побеседовать?

Похищенный („почищенный?“, „восхищённый?“, „превращённый?“) вами,

Волшебник Хаул Пендрагон.»

— Ужас, сущий кошмар! Как курица лапой! — воскликнула Чармейн, пряча ненавистное письмо, и доставая следующее. Его написал сам король, почерк старинного стиля хоть и не мог похвастаться ровностью, но читался куда легче.

«Дорогой Уим (прочла Чармейн с нарастающим благоговеньем и удивлением),

Наш многолетний труд подходит к концу, но Нам всё ещё не хватает ясности, и Мы нуждаемся в мудром совете. Мы полагаемся на тебя. Также искренне надеемся, что эльфы, которых Мы направили к тебе, смогут поправить твоё здоровье, и в скором времени твой блестящий ум и безграничная сила духа окажут нам неоценимую помощь. Наши молитвы и лучшие пожелания всегда с тобой.

С неугасающими надеждами,

твой Адолфус Рекс Верхне Норландский.»

Значит эльфов послал сам король!

— Замечательно, замечательно, — с довольным видом бормотала под нос Чармейн, пробегая глазами последнюю стопку писем. Почерка адресантов наводили на мысли о каллиграфическом искусстве, однако, несмотря на разнообразие вензелей, стилей и слов, в каждом сообщении говорилось одно и то же: «Волшебник Норланд, прошу вас, возьмите меня к себе в ученики. Вы согласны?». В некоторых письмах упоминалась даже оплата за обученье: кто-то предлагал двоюродному дедушке Уильяму зачарованное кольцо с алмазом, а кто-то, — видимо, некая девица, — умоляла следующими словами: «Меня, конечно, нельзя назвать красоткой, но моя сестра — просто дивный ангел, и она согласна выйти за вас замуж, если вы возьмёте меня к себе в ученицы.»

Чармейн содрогнулась и мельком просмотрела оставшиеся письма. Они до боли напоминали ей её собственное послание, только вчера отправленное королю. «Такое же бессмысленное,» — подытожила она про себя. Девочка не сомневалась, что на все подобные просьбы и предложения знаменитый волшебник сразу же ответил одним словом: «Нет». Чармейн сложила все письма обратно под «Das Zauberbuch» и посмотрела на остальные книги. На противоположном конце стола ровным рядом стояло собрание сочинений, именуемое «Res Magica»[2] которое Чармейн решила оставить «на потом». Из лежащей на столе кучи она вытащила две книжки наугад. Первая называлась «Дорогой миссис Пентстеммон: как найти истину» и показалась ей слегка нравоучительной. Чтобы прочесть название второй, девочке потребовалось открыть крепкий металлический зажим и распахнуть книгу, первая страница гласила: «Книжица палимпсестов». Чармейн пролистала её и обнаружила, что на каждом листе написано по заклинанию — нет, не какая-то там абстрактная теория, а настоящие заклинания с подробным описанием производимых эффектов, списком нужных ингредиентов и пошаговой инструкцией, что и в каком порядке следует делать.

— Наконец-то полезная книга! — обрадовалась девочка, всё больше погружаясь в чтение.

Чармейн очень долго не могла решить, какое заклинание ей больше по душе: «Чары, помогающие отличить друга от врага» или же «Чары, расширяющие сознание», а может «Заклинание полёта»? Девочка вдруг ощутила, что ей просто необходимо посетить уборную. Так случалось всякий раз, когда она долго и увлечённо читала о чём-нибудь. Чармейн вскочила с кресла, сжав колени, и только тут вспомнила, что ванную комнату она пока не нашла.

— Как же мне найти уборную? — отчаянно выкрикнула она.

— Как выйдешь из кабинета, моя милая, — поверни налево, — раздался утешающий голос двоюродного дедушки Уильяма. — Первая дверь справа и есть ванная комната.

— Спасибо! — выдохнула Чармейн и побежала к двери.

Глава третья,

в которой Чармейн творит несколько заклинаний одновременно

Вид ванной комнаты ободряюще подействовал на Чармейн: пол вымощен зелёной слегка потёртой плиткой, окошко убрано чистыми салатовыми занавесками, умывальные принадлежности на своих местах, и все удобства, прямо как дома. «Но дома, конечно же, лучше,» — добавила про себя девочка. С немалой радостью она обнаружила краны над ванной и раковиной, а также туалет со сливным бачком. Однако ванна и унитаз показались ей довольно странными: какой-то непонятной луковичной формы, будто мастер, изготовивший их, и сам не до конца понимал, чего же он, собственно, добивается. Чармейн подошла к ванной и поочерёдно повернула вентили — о чудо, из них лилась не только холодная, но и горячая вода, а под огромным овалом зеркала, на сушке, висели мягки пушистые полотенца.

«Пожалуй, один мешок с грязной одеждой можно перетащить сюда, — размышляла Чармейн, оглядывая ванну. — Но как же мне потом её высушить?»

Покинув ванную комнату, девочка оглядела коридор, по обеим сторонам которого тянулись ряды дверей. Чармейн отворила ближайшую, ожидая увидеть перед собой унылую гостиную, однако за дверью находилась спальная комната и, судя по царящему в ней беспорядку, принадлежала она двоюродному дедушке Уильяму лично. Одеяло почти сползло с незастеленной кровати, пол усеивали разбросанные ночные рубашки, из ящиков комода выглядывали повседневные рубашки, носки и нечто, что отдалённо напоминало нижнее бельё. В стенном шкафу одиноко висел парадный костюм, отдававший запахом плесени, а под окном красовалась ещё одна пара мешков с грязным бельём. Заметив их, девочка мучительно застонала.

— Кажется, он и впрямь болеет очень и очень давно, — попыталась отнестись с пониманием Чармейн. — Но, мать моя женщина, почему именно я должна разбираться со всей этой помойкой?

Постель зашевелилась.

Девочка обошла её и увидела Бродягу, который уютно устроился в груде постельного белья и лениво почёсывался. Когда он заметил Чармейн, то тут же припал к кровати и принялся вилять хвостиком, прижав свои лохматые уши и жалобно поскуливая.

— Кажется, это не твоё место, — заметила девочка. — Ну и ладно. Вижу тебе тут удобно. Хотя я бы скорее умерла, чем заснула в этой кровати.

Она вышла вон и шагнула к двери напротив. За ней оказалась ещё одна спальня, точь-в-точь как предыдущая, вот только чистенько прибранная: кровать аккуратно заправлена, стенной шкаф закрыт, а выдвижные ящики пусты. Чармейн одобрительно кивнула. Исследуя оставшиеся двери в коридоре, девочка нашла ещё две подобные спальни.

«Надо бы выбрать комнату и перенести мои вещи, — подумала Чармейн. — А то среди этих спален и заблудиться недолго.»

Она вернулась в коридор и увидела Бродягу, изо всех сил скребущего дверь ванной комнаты.

— Тебе туда нельзя, — обратилась к нему Чармейн. — Там для тебя нет ничего.

Однако не успела девочка подойти к псу, как дверь перед ним распахнулась. Чармейн последовала за ним, но за дверью её ждало разочарование, стон сорвался с её губ — перед ней снова предстала кухня. Грязь и беспорядок никуда не делись. Немытая посуда и удручающие мешки покоились на своих местах, в лужице чая лежал заварочный чайник, одежда Чармейн всё так же валялась на полу, а из очага выглядывал зелёный кусок мыла.

— А я уже и забыла обо всём, — вздохнула девочка.

Бродяга поставил свои лапки на стул и ловко взобрался на него, после чего принялся смотреть на Чармейн своим жалостливым взглядом.

— Проголодался, — сразу сообразила девочка. — Я, признаться, тоже.

Она присела на стул, Бродяга перебрался к ней на колени, и вдвоём они уплели ещё один пирог, за которым последовали фруктовый торт, два пончика, шесть шоколадных печений и пирожное с заварным кремом. Окончив трапезу, Бродяга тяжело спустился на пол и побрёл к двери, которая с лёгкостью открылась перед ним, стоило ему лишь поскрести. Чармейн собрала разбросанную одежду и направилась следом, чтобы положить свои вещи в пустую спальню.

Однако произошло что-то непонятное. Чармейн локтем распахнула дверь и, не задумываясь, повернула направо, чтобы войти в коридор, но вокруг повисла кромешная тьма. Девочка тут же наткнулась на другую дверь и сильно ударилась локтем об её ручку.

— Ай! — воскликнула Чармейн, напоровшись на невидимую ручку, и тут дверь неожиданным образом распахнулась. Девочка ввалилась в гигантских размеров комнату, освещённую множеством арочных окон. В нос ударила смесь запахов сырости, затхлости, старой кожи и заброшенности. Похоже, их источником служили старинные резные кресла, обитые кожей; они окружали широченный резной стол, занимающий почти всю комнату. Перед каждым креслом на столе лежал кожаный коврик и старая высохшая промокашка. Только перед одним креслом вместо коврика лежала указка; на его спинке красовался герб Верхней Норландии. И стол, и кресла, и коврики, — всё покрывал густой слой пыли, а в углах окон тряпками свисали многолетние паутины.

— Что за странная комната, столовая что ли? — спросила Чармейн, разглядывая странную залу. — И как мне теперь отсюда добраться до спальни?

— Ты попала в зал конференций, — раздался голос двоюродного дедушки Уильяма, но такой слабый, будто доносился из другого конца дома. — Раз ты здесь, то, наверняка, заблудилась. Слушай внимательно, моя милая. Обернись вокруг себя по часовой стрелке и, пока разворачиваешься, открой дверь левой рукой. Переступи порог и подожди, пока дверь захлопнется за тобой. Затем сделай два больших шага влево — и очутишься у ванной комнаты.

«Надеюсь, сработает!» — думала Чармейн, стараясь в точности исполнить каждое указание.

Всё прошло прекрасно, не считая темноты, в которую погрузилась девочка, едва дверь захлопнулась, и каменного коридора, в котором она очутилась, когда мрак рассеялся. Впереди она увидела скрюченного старика; он не спеша толкал тележку, уставленную серебряными чашками, из которых шёл пар, кувшинами, кастрюлями и чем-то, что напоминало гору пончиков. Чармейн наблюдала за стариком несколько секунд, размышляя про себя. Она решила, что окликни она старика — ни для неё, ни для него ничем хорошим это не обернётся, поэтому девочка молча ступила два шага влево. И вот, наконец-то, она оказалась около двери в ванную комнату. Отсюда Чармейн могла видеть Бродягу, который наворачивал круги в постели двоюродного дедушки Уильяма, устраиваясь поудобней.

— Фу! — только и бросила она, затем вошла в спальню напротив и свалила всю одежду на комод.

Чармейн вернулась в коридор и распахнула окно. Девочка залюбовалась солнечным светом, разливающимся по лугу, и с удовольствием вдыхала свежий морозный воздух, который приносил ветерок. «Через такое широкое окно легко залезть в дом, — подумалось Чармейн, — или вылезти.» Хоть взгляд её блуждал по чарующему глаз лугу, мысли же не покидала та любопытная книга с заклинаниями, которая осталась на рабочем столе двоюродного дедушки Уильяма. Ей никогда не позволяли даже заикаться о чарах, а здесь было столько книг, посвящённых магии — невозможно устоять.

«Я открою страницу наугад и выполню первое попавшееся заклинание, — решила она. — Одно единственное заклинание.»

Чармейн зашла в кабинет двоюродного дедушки Уильяма и нашла «Книжицу палимпсестов» раскрытой, почему-то, на «Заклинании, ищущем прекрасного принца». Девочка тряхнула головой и захлопнула книгу:

— Кому нужны эти принцы?

Она открыла книгу, предусмотрительно подальше от предыдущего разворота. «Заклинание полёта».

— Отлично! — улыбнулась Чармейн. — Вот это куда интересней!

Девочка одела очки и принялась изучать список ингредиентов.

«Лист бумаги, перьевая ручка (без проблем — тут их даже две), одно яйцо (на кухне?), два цветочных лепестка: розовый и синий, — шесть капель воды (из ванной), один рыжий волос, один белый волос и две перламутровые пуговицы.»

— Проще простого, — подытожила Чармейн. Она сняла очки и занялась поисками требуемых ингредиентов. Первым делом она бросилась на кухню: отворила дверь в ванную, развернулась налево и, о радость! очутилась в нужном месте. Затем она задала вопрос:

— Где я могу найти яйца?

— Яйца в кладовке, моя милая, в глиняном горшке, — ответил усталый голос двоюродного дядюшки Уильяма. — Думаю, где-то за бельевыми мешками. Я сердечно прошу прощения, что оставил тебе такой беспорядок.

Чармейн зашла в кладовую комнату, отодвинула мешки с грязной одеждой и увидела старый горшок с шестью яйцами. Она взяла одно и осторожно отнесла его в кабинет. Так как её очки болтались на цепочке, девочка не заметила, что «Книжица палимпсестов» теперь открыта на «Заклинании поиска золота». Чармейн высунулась в окошко и, протянув руку к пышным кустам гортензии, оторвала два лепестка: синий и розовый. Бережно положив их рядом с яйцом, девочка побежала в ванную комнату, чтобы набрать шесть капель воды. На обратном пути она заглянула в спальню двоюродного дедушки Уильяма, где свернувшись калачиком среди одеял подрёмывал Бродяга.

— Прошу прощенья, — произнесла Чармейн, запустив пальцы в косматую шерсть на спине пса. Она вернулась в кабинет, сжимая в руке несколько белых волосков. Девочка выбрала один и положила его рядом с лепестками цветов, а затем выдернула из своей огненной гривы рыжий волос и добавила к белому. С перламутровыми пуговицами дело решилось тоже очень просто — Чармейн отодрала их от свой блузки.

— Всё собрано, — произнесла девочка, торопливо одевая очки, чтобы поскорей прочесть, что делать дальше. «Книжица палимпсестов» была открыта на «Заклинании личной защиты», но Чармейн слишком волновалась, чтобы заметить подобную перемену. Девочка целиком и полностью погрузилась в руководство, которое состояло из пяти пунктов. Пункт первый гласил: «Положите все ингредиенты, кроме бумаги и ручки, в удобную миску.».

Чармейн сняла очки и пристально оглядела комнату. Удобной миски, впрочем, как и неудобной, в комнате не оказалось и пришлось снова бежать в кухню. Пока она искала подходящую посуду, «Книжица палимпсестов» перелистнула ещё несколько страниц, остановившись на «Заклинании, увеличивающем магическую силу».

В кабинет Чармейн вернулась с сахарницей, весь сахар из которой она пересыпала в «относительно чистую» тарелку, и на книгу она не обратила ни малейшего внимания. Девочка поставила свою находку на рабочий стол, затем положила в неё яйцо, два лепестка, два волоса, две пуговицы и окропила сахарницу водой. Одев очки, она развернулась к книге. На этот раз «Книжица палимпсестов» демонстрировала «Заклинание невидимости», но взгляд Чармейн сразу же бросился к инструкциям, так что смена страниц снова осталась незамеченной.

Пункт второй рассказывал: «При помощи пера растолките ингредиенты в миске.».

Растолочь пером яйцо — задача не из лёгких, однако же Чармейн справилась. Она била по яйцу острым концом пера, пока скорлупа не треснула и не распалась на мелкие кусочки. Затем она пыталась растереть ингредиенты так тщательно, что несколько прядей рыжих волос выбились и упали на глаза. В конце концов, когда стало абсолютно ясно, что всё получается не как надо, девочка принялась яростно взбивать содержимое сахарницы тупым концом пера. Когда же Чармейн поднялась из-за стола, тяжело дыша, и начала липкими пальцами собирать свои растрёпанные волосы, «Книжица палимпсестов» перелистнула ещё пару страниц, открыв «Заклинание поджога». Девочка тем временем очищала очки от яичного желтка и ничего не заметила. Справившись с желтком, она обратилась к третьему пункту, описанному в инструкции. Он гласил: «Произнесите трижды „Хегемони гауда“.».

— Хегемони гауда, — на распев произнесла Чармейн, склонившись над сахарницей. После третьего прочтения ей показалось, что скорлупа вокруг пуговиц слегка приподнялась и осела. «Думаю, сработало!» — пронеслось у девочки в голове. Она снова нацепила на нос очки и обратилась к четвёртом пункту указаний, описанных в «Заклинании, подчиняющем события воле волшебника».

— Возьмите перо, — вслух прочитала она, — и, обмакнув его в полученную смесь, напишите на листе слово «Пим» и очертите его пятигранной фигурой. Обратите особое внимание, что во время процесса ни в коем случае нельзя касаться бумаги.

Чармейн взяла потрёпанное перо, заляпанное кусочками скорлупы и останками розового лепестка, и старательно принялась за дело. Смесью из сахарницы сложно было написать хоть что-то, да и листок бумаги постоянно пытался сползти или выскользнуть, но Чармейн упорно продолжала макать перо и вычерчивать заветное слово. «Пим» в итоге больше походило «тишь», кривую, вязкую и едва различимую. Виной тому был рыжий волос, прилипший к перу, когда девочка принялась выводить петли второй буквы. Что же касаемо пятигранной фигуры — лист то и дело разворачивался в разные стороны, пока Чармейн пыталась начертить её. Девочка не знала, можно ли назвать полученный рисунок фигурой, но на нём совершенно определённо присутствовали пять сторон. Довершал пиктограмму измазанный в яичном желтке белый волос, безобразно приютившийся в углу.

Чармейн глубоко вздохнула, перепачканными руками зачесала волосы назад и с волнением приступила к завершающему этапу, совершенно не заметив очередного изменения в книге. Пункт пятый «Заклинания, исполняющего желание» гласил: «Положите перо в миску, трижды хлопните в ладоши и скажите „Такс“.».

— Такс! — выкрикнула Чармейн, звонко хлопнув в ладоши.

Заклинание частично сработало. Бумага, перо и сахарница исчезли, бесшумно и бесследно. Исчезли и лужицы вонючей жижи, оставшиеся на рабочем столе после яростного смешивания ингредиентов. «Книжица палимпсестов» захлопнулась, издав сочный: щёлк. Отряхивая руки, девочка на всякий случай отошла от стола. На смену восторгу пришли усталость и небольшое разочарование.

— Но теперь я могу летать, — пробормотала она сама себе. — Где бы лучше всего проверить заклинание?

Ответ напрашивался сам собой. Чармейн вышла из кабинета и прошагала через весь коридор, прямиком к заманчиво распахнутому окну. Минута — и девочка уже стояла посреди сочных зелёных трав, щурясь от лучей заходящего солнца и вдыхая горный воздух, такой свежий и холодный.

С высоты горных скал она смотрела Верхнюю Норландию, простирающуюся внизу и уже объятую вечерними сумерками. Перед ней выросли заснеженные вершины, на которых искрилась позолота заходящего солнца, за ними лежали иноземные страны: Дальния, Монтальбино и ещё много-много других. Позади Чармейн возвышались пики, чьи концы утопали в море тёмно-серых и багряных облаков. Здесь в скором времени собирался пройти ливень, — привычное дело для Верхней Норландии, где частенько дождило, — но сейчас в воздухе витало тепло и спокойствие. На соседнем лугу, отделённом каменной грядой, паслось стадо овец, откуда-то неподалёку доносились мычанье и звон колокольчиков. Подняв голову, Чармейн с немалым удивлением вдруг обнаружила, что мычанье доносилось с высокогорных лугов, и что домик двоюродного дядюшки Уильяма пропал из виду.

Девочка не позволила себе забеспокоиться. Ей никогда не случалось бывать так высоко в горах, и теперь красота открывшихся просторов несказанно поразила Чармейн. Никакая городская трава не могла сравниться с зеленью под её ногами, шелестящей от прикосновения свежего ветра и наполняющей воздух вокруг сказочным ароматом. Девочка присмотрелась и увидела сотни и тысячи мелких цветочков, которые незаметно росли в траве.

— Ох, дедушка Уильям, да ты просто счастливчик! — воскликнула Чармейн. — Такая красота по соседству с кабинетом!

Некоторое время девочка в блаженстве прогуливалась по лугу, избегая кружащих среди цветов пчёл. Потом она решила собрать себе небольшой букетик, вкладывая в него по одному цветку каждого вида. Чармейн сорвала два крохотных тюльпана: алый и белый, — золотой цветок, похожий на звезду, бледный первоцвет, сиреневый колокольчик, голубую фиалку, рыжую орхидею, и по одной штучке из скопления розовых, белых и жёлтых цветочков. Но больше всего девочку покорили небольшие трубчатые цветы небесно синего цвета, в жизни она не встречала настолько глубокого и сочного оттенка. Такие крохотные, синенькие, завораживающие — само совершенство. Всё дальше и дальше Чармейн спускалась по откосу, завидев впереди обрыв. Ей пришло в голову, что, прыгнув с него, можно проверить заклинание: ведь она теперь, по идее, умеет летать.

У обрыва она обнаружила, что её букет уже едва помещался в руках, поэтому от шести новых видов, найденных у скал, пришлось отказаться. В следующий момент все мысли о цветах вылетели у неё из головы. Девочка, затаив дух, смотрела на открывшийся вид.

Края луга упирались в высоченные скалы, а с обрыва, далеко внизу, виднелся домик двоюродного дедушки Уильяма, похожий на малюсенькую серую коробчонку в углу заброшенного сада. Неподалёку от дома тянулась тоненькая нить дороги, а чуть поодаль, вдоль тракта, виднелась россыпь похожих домиков, которые приветливо подмигивали друг другу оранжевыми огоньками окон. От такой высоты у Чармейн подкосились колени, а к горлу подступил комок.

— Думаю, полёты мы отложим на потом, — беря себя в руки, проговорила девочка. — Чем плохо просто любоваться чудесной панорамой?

С обрыва ей открывался вид на большую часть Верхней Норландии. Долина с домом двоюродного дедушки Уильяма превратилась в маленький зелёный лоскут с белыми водопадами, по которому пролегал путь в Монтальбино. От горных скал, среди которых располагался луг, и находилась теперь Чармейн, вилась нить дорожного тракта; она соединялась с извилистой лентой реки, и вместе они окунались в плеяду крыш, башен и шпилей столицы Верхней Норландии. Лучи заходящего солнца всё ещё касались городских улочек и мостовых, и Чармейн видела горящую золотом крышу королевского дворца с развевающимися флагами. Девочке подумалось, что отсюда она сможет различить даже очертания родительского дома. Город был как на ладони. Чармейн слегка удивилась, заметив, что двоюродный дедушка Уильям и правда жил вдали от города.

За столицей долина вновь расширялась; рыжие полосы света на ней перемежались с тенями горных вершин. Девочка разглядела очертания величественного и знаменитого Замка Радости, именуемого Кастель Джой, в котором жил кронпринц. Поодаль располагались ещё несколько цитаделей, но Чармейн ничего не знала о них. Её внимание привлёк тёмный замок с высоченными стенами и шпилями, от одной из башен ползла струя дыма. За ним начинались укрытые сизым туманом земли со множеством ферм, деревень, промышленных городков — всем тем, что образует сердце страны. Приглядевшись, девочка смогла разглядеть даже покрытую дымкой тонкую полоску моря.

«Похоже, наша страна не такая уж и большая», — заметила по себя Чармейн.

Однако мысли её прервало назойливое жужжание, раздававшееся из букета. Девочка поднесла цветы поближе к глазам, чтобы рассмотреть источник шума. Солнце здесь светило всё ещё ослепительно ярко, поэтому Чармейн без труда заметила, как подрагивает и вибрирует от жужжания один из синих цветов горечавки. Должно быть, она нечаянно сорвала цветок с пчелой в чашечке и не заметила её. Девочка опустила букет и слегка тряхнула его. К её ногам упало нечто фиолетовое, беспокойно жужжащее и ни капли не походившее на пчелу. Любая пчела тут же улетела бы по своим делам, а неведомое существо расселась на травинке и продолжило назойливо жужжать. И вдруг оно вдруг начало расти. Чармейн в испуге отступила на шаг к обрыву. Существо уже переросло Бродягу и безостановочно увеличивалось.

«Оно совсем мне не нравится, — судорожно думала девочка. — Что это за тварь?»

Прежде, чем она успела шелохнуться или ещё о чём-то подумать, существо уже вымахало ростом под четыре метра. По сложению оно напоминало человека, но больше ничего человеческого в нём не было. За спиной мелькали и стрекотали прозрачно-фиолетовые крылья, а лицо, — Чармейн попросту отвернулась, — напоминало морду насекомого с острыми мерзкими жвалами, усиками и выпученными шарообразными глазами, внутри которых находилось ещё по шесть маленьких глаз.

— Вот чертовщина! — прошептала Чармейн. — Оно похоже на лаббока!

— Я и есть лаббок, — провозгласила тварь голосом, в котором смешались жужжание, дребезжание и ворчание. — Я лаббок, и вся эта земля принадлежит мне!

Чармей доводилось слышать о лаббоках, о них ходило множество слухов в школе и все как один отвратительные. Говорили, что, если повстречал лаббока, то нужно обходится с ним как можно вежливей и надеяться, что ему не захочется укусить, а затем сожрать тебя.

— Прошу прощенья, — скромно произнесла Чармейн, — я не знала, что ступаю по вашему лугу.

— Куда бы ты ни пошла, ты всегда ступишь на мою землю, — прожужжал лаббок. — Вся страна принадлежат мне!

— Что? Вся Верхняя Норландия? — удивилась девочка. — Что за чепуха!

— Я никогда не говорю чепухи, — проскрежетала тварь. — Всё моё. И ты тоже моя.

Угрожающе затрепетали крылья, и лаббок двинулся на Чармейн.

— Очень скоро всё королевство и все его жители покорятся мне. Ты станешь первой.

Тварь обнажила свои острые жвала, противно ими лязгнув, и бросилась на девочку. Чармейн вскрикнула, отпрянула в сторону и сорвалась с обрыва. Десятки разлетевшихся цветов сопровождали её падение.

Глава четвёртая,

в которой появляются Ролло и Питер, а с Бродягой происходят загадочные изменения

Сквозь свист ветра в ушах Чармейн услышала яростный рёв лаббока, оставшегося наверху. Перед глазами девочки проносились скалы, расщелины, булыжники, и она кричала и кричала.

— Пим, ПИМ! — вопила она. — Ради всего святого! Пим! Я же исполнила все указания, почему я не лечу?

Заклинание сработало. Чармейн осознала это, когда камни вдруг перестали стремительно уноситься вверх, а начали неспешно подниматься, всё медленней и медленней, пока наконец не остановились. На долю секунды она зависла в воздухе, слегка ударяясь об острый край скалистого выступа, нависшего над ней.

«Видимо, я уже умерла,» — подумала Чармейн. А затем добавила вслух:

— Что за нелепость! — и стала переворачиваться с головы на ноги, помогая себе неуклюжим барахтаньем. Внизу, в четверти мили отсюда, девочка увидела домик двоюродного дядюшки Уильяма, погружённый в сумерки.

— Парить в воздухе, конечно, приятно, — произнесла Чармейн, — но передвигаться-то как?

Тут она вспомнила о мелькающих крыльях лаббока и подумала, что сейчас, вполне возможно, он на всех парах несётся следом. От одной только мысли о летящей за ней твари Чармейн перестала задаваться глупыми вопросами о передвижении. Она принялась яростно лягать ногами воздух и вскоре заметила, что довольно быстро приближается к дому двоюродного дедушки Уильяма. Девочка проплыла над крышей и приземлилась в саду, где чары сошли на нет. Волшебство рассеялось так неожиданно, что Чармейн едва успела дернуться в сторону дорожки, чтобы не свалиться в кусты гортензии. Уже сидя на земле, она ощутила дрожь во всём теле.

«Спасена!» — с облегчением и торжеством промелькнуло в её голове. Чармейн чувствовала, что ничто не может угрожать ей, пока она находится близ дома двоюродного дедушки Уильяма.

— Ну и денёк! — наконец, воскликнула девочка, придя в себя. — Всего-то хотела найти хорошую книжку, чтоб почитать в своё удовольствие… Ох уж эта тётка Семпрония, вечно суёт нос, куда не просят!

Кусты позади неё зашуршали. Чармейн отскочила и снова закричала, едва на дорожку выскочил маленький синий человечек.

— Тебя наняли? — грозно вопросил человечек сипловатым голоском.

Несмотря на сумерки, девочка ясно разглядела, что кожа человечка вовсе не фиолетовая, а синяя, и сзади нет никаких крыльев. Лицо его избороздили морщины, говорящие о скверном характере, а в центре красовался огромный загнутый нос — ничего насекомоподобного тут не проглядывало. Страхи Чармейн улетучились.

— Кто ты? — с любопытством спросила она.

— Кобольд, кто же ещё, — бросил человечек. — Верхняя Норландия — родина и дом кобольдов. Я слежу за садом.

— По ночам? — удивилась девочка.

— Мы, кобольды, ведём ночной образ жизни, — ответил человечек. — И я, вообще-то, спросил: тебя наняли?

— Да, что-то вроде того, — отозвалась Чармейн.

— Так я и думал, — довольно изрёк кобольд. — Я видел, как Высокие унесли волшебника. Хочешь вырубить всю гортензию?

— Зачем? — не поняла девочка.

— Люблю подрубать растеньица, — объяснил кобольд. — Это самое приятное в садоводстве.

Чармейн, которая всю жизнь прекрасно жила и без садоводства, обдумала предложение.

— Нет, — выдала она в итоге. — Если бы двоюродному дедушке Уильяму не нравилась гортензия, он бы не сажал её. Он вернётся в скором времени, и, думаю, вырубленная гортензия сильно огорчит его. Почему бы тебе пока не заняться своей привычной работой, а, когда двоюродный дедушка Уильям вернётся, сам спросишь его о гортензии?

— Да он точно не согласится, — раздосадовано вздохнул кобольд. — С этим волшебником никакого веселья. Оплата как обычно?

— А какая у тебя оплата? — спросила Чармейн.

— Горшок золота и полдюжины свежих яиц, — немедля отозвался кобольд.

К счастью в разговор вмешался голос двоюродного дедушки Уильяма:

— За ночь работы Ролло получает пол литра молока, оно само появляется на пороге магическим способом. Так что, моя милая, не переживай.

Кобольд с отвращением сплюнул на дорожку.

— Ну что я тебе говорил, а? Вечно всё испортит. А ты тут всю ночь что ли собираешься просидеть? Славная работёнка ждёт меня в таком случае.

— Я лишь присела отдохнуть, — с достоинством ответила девочка. — Сейчас я уйду.

Чармейн встала на ноги, вдруг оказавшиеся ужасно тяжёлыми, не считая слабости в коленях, и побрела ко входной двери.

«Наверняка заперта, — подумала девочка. — Какой же дурой я буду выглядеть, если не смогу войти в дом.»

Но дверь услужливо распахнулась перед Чармейн, едва только та ступила на крыльцо; ей в лицо ударил яркий свет. Тут же навстречу выбежал лохматый Бродяга. Пёс из всех сил вилял хвостом, повизгивал и отирался о ноги Чармейн, всем видом показывая, как он рад её возвращению. Девочке так приятно было вернуться домой и видеть, как её здесь ждут, что она подхватила Бродягу на руки и внесла в дом, в то время, как он извивался и вертелся, стараясь лизнуть Чармейн в щёку.

Свет в доме оказался волшебным: он не горел где-то в определённом месте, а просто следовал по пятам.

— Очень удобно, — отметила девочка. — Не придётся рыскать по дому в поисках свечей.

На самом деле мысли Чармейн в эту минуту лихорадочно скакали: «Я не закрыла окно! Лаббок непременно в него влезет!» Она опустила Бродягу на кухонный пол, а сама бросилась налево через дверь. В коридоре немедля вспыхнул волшебный огонь и не отставал от девочки до самого окна, которое она тут же со стуком захлопнула. К сожалению, из-за яркого света мрак за окном делался совершенно непроглядным, и сколько бы Чармейн не всматривалась, она так и не смогла понять, последовал ли лаббок за ней или нет. Девочка утешала себя мыслью, что с высоты того обрыва не было видно открытого окна в доме, и всё же дрожь не покидала её.

Дрожь не прошла и по дороге на кухню, и даже когда они с Бродягой ужинали пирогом со свининой. Ещё больше затрясло Чармейн, когда она заметила на полу недавнюю лужицу, которая теперь затекла под стол и, в добавок, перепачкала белое брюшко Бродяги. Его мокрая шерсть оставила на ногах и одежде девочки несколько липких пятен. Чармейн взглянула на свою блузку, полу расстёгнутую, с болтающимися краями, — ах да, ведь она оторвала от неё две пуговицы! — и обнаружила чай даже на ней. От этого её зазнобило ещё больше. Девочка отправилась в спальню и переоделась в шерстяной свитер, связанный её мамой, но дрожь не утихала. Снаружи зашумел ливень. Его крупные капли стучали в окно и падали в очаг через кухонную трубу. Шум дождя заставлял Чармейн трястись ещё больше. Она полагала, что виной тому испытанное потрясение, но дрожь и холод не покидали её тела.

— Да что же такое! — воскликнула девочка. — Дедушка Уильям, как мне разжечь огонь?

— Помнится, я зачаровал очаг, — раздался мягкий голос двоюродного дедушки Уильяма. — Брось в него что-нибудь, что сможет разгореться, и скажи вслух: «Пламя, гори» — огонь тут же зажжётся.

Чармейн огляделась по сторонам, в поисках чего-нибудь, что сможет разгореться. Первым на глаза попался её же мешок, но в нём ещё оставались яблочный торт и пирог со свининой, к тому же ей нравился этот мешок: миссис Бейкер вышила на нём очаровательные цветы. Следующее, что пришло девочке на ум, — бумага в кабинете двоюродного дедушки Уильяма. Отличный вариант, вот только для его осуществления предстояло подняться со стула, пройти в кабинет, а потом ещё и собирать её. Чармейн подумала о белье в прачечных мешках, стоящих у раковины, но решила, что двоюродный дедушка никак бы не одобрил сожжение его одежды. С другой стороны, ведь имелась её собственная грязная блузка с оторванными пуговицами, валявшаяся тут же, под ногами.

— Она безнадёжно испорчена, — подбодрила себя Чармейн, а затем подхватила сырую испачканную блузку и кинула в лоно очага.

— Пламя, гори, — приказала она.

Очаг с грохотом ожил, и через несколько минут в его пасти заплясал яркий огонь. Девочка улыбнулась и зажмурилась от удовольствия. Только она подвинула стул ближе к теплу очага, как пламя вдруг яростно зашипело; во все стороны повалили клубы пара, из которого начали появляться мыльные пузыри. Тысячи мыльных пузырей: большие, маленькие, переливающиеся всеми цветами радуги, — они поднялись до самой трубы, сползли на пол и продолжали множиться. Пузыри парили по всей кухне, оседали на столе и грязной посуде, лопались перед носом растерянной Чармейн, оставляли влажные следы на её коже. За несколько секунд мыльный ураган заполнил всю кухню пеной, не позволяя девочке нормально дышать.

— Я совсем забыла о мыле! — воскликнула Чармейн, задыхаясь в образовавшейся бане.

Бродяга счёл пузыри своими личными врагами и быстренько спрятался под стул, бешено тявкая и рыча оттуда на мыльный каскад. Девочка никогда бы не подумала, что от такой крохотной собачонки может исходить столько шума.

— Да замолчи, наконец! — прикрикнула на него Чармейн. По её лицу струился пот, а с прядей волос капала осевшая пена.

— Думаю, придётся раздеться, — пробормотала девочка, лихо отбиваясь от мыльных облаков.

Раздался стук дверь.

— Теперь уже не придётся, — добавила она.

В дверь снова постучали. Чармейн опустилась на стул, надеясь, что за дверью кто угодно, только бы не лаббок. Когда же стук раздался в третий раз, девочка нехотя поднялась и сквозь мыльные завесы направилась посмотреть, кто же там барабанит. «Возможно, Ролло хочет укрыться от дождя,» — подумала Чармейн.

— Кто там? — крикнула девочка, прислонившись к двери. — Что вам надо?

— Впустите меня! — раздался голос по ту сторону. — Я вымок под дождём!

Кем бы ни оказался пришелец, голос его звучал звонко и молодо, никаких сиплых ноток, как у Ролло, и никакого жужжания, напоминающего лаббока. Несмотря на шипенье мыльного урагана и чпоканье лопающихся пузырей, Чармейн отчётливо слышала, как неистово хлещет дождь за дверью: по листьям, по дорожке, по крыльцу. Однако девочка всё же не верила гостю — его слова могли оказаться обычной уловкой.

— Впустите же! — прокричал незнакомец. — Меня ждёт сам волшебник!

— Неправда! — также громко ответила Чармейн.

— Я отправил ему письмо! — убеждал голос за дверью. — Моя матушка договорилась о моём приезде. У вас нет права держать меня за дверью!

Лязгнула задвижка. От неожиданности Чармейн только и успела, что упереться обеими руками в дверь, не давая ей раскрыться. Тем не менее, дверь распахнулась, и в кухню вскочил промокший до нитки юноша. Волосы его, по-видимому, курчавые, свисали мокрыми сосульками, с которых беспрестанно капало. Свитер, брюки и заплечный мешок, совершенно тёмные от воды, водянисто поблёскивали на свету, в ботинках жутко чавкало и хлюпало. Едва парень ступил на порог, как от него потянулись тонкие струи пара. Он стоял у входа, глядя на кишащие и кружащие вокруг мыльные пузыри, на тявкающего без передыху под стулом Бродягу, на Чармейн, которая то и дело утирала пот и пристально рассматривала его сквозь мокрые пряди волос, на горы грязной посуды и стол, заваленный чашками, на толстые мешки с бельём, В конце концов, юноша окинул взором весь беспорядок, который, несомненно, потряс его до глубины души. Он открыл было рот да так и забыл его закрыть, лишь взгляд его скакал с одного диковинного зрелища на другое, а мокрая одежда тихонечко пускала пар.

Терпению Чармейн пришёл конец. Она ухватилась за челюсть гостя и со звоном захлопнула её. Её пальцы почувствовали под собой несколько жёстких волосков, говорящих, что юноша куда старше, чем кажется.

— Дверь бы за собой хоть закрыл, — заметила ему Чармейн.

Парень обернулся и посмотрел на струи ливня, хлеставшие у порога.

— Ах да, — встрепенулся он, бросившись закрывать дверь, и, когда задвижка легла на место, спросил: — Что тут творится? Ты ученица волшебника?

— Нет, — ответила Чармейн. — Я только присматриваю за домом, пока волшебник в отлучке. Он болен, поэтому эльфы забрали его, чтобы вылечить.

— А он не предупредил тебя, что я приеду? — с тревогой проговорил юноша.

— Эльфы забрали его тотчас после моего приезда, — произнесла Чамремйн, — он много чего не успел мне рассказать.

Девочке вдруг вспомнилась стопка писем с безнадёжными мольбами об ученичестве. Возможно, под «Das Zauberbuch» лежало и письмо этого парня. Она попыталась припомнить, но тявканье Бродяги сбивало её с мысли.

— Да угомонись ты, Бродяга, — крикнула Чармейн, и тут же обратилась к парню: — Как тебя зовут?

— Питер Регис, — представился он. — Моя матушка — верховная ведьма Монтальбино. Они с Уильямом Норландом большие друзья, и она договорилась, чтобы я приехал сюда. Пёсик, помолчи. Так что здесь меня ждали, и я останусь.

Словно в подтверждение слов, он снял с плеча свой промокший дорожный мешок и кинул на пол. Бродяга тут же перестал лаять и вылез из-под стула, чтобы обнюхать мешок — вдруг он окажется опасным. Питер же придвинул к себе стул, снял мокрый свитер и повесил на спинку. Рубашка, оказавшаяся на нём, тоже напрочь промокла.

— А ты кто? — спросил юноша, разглядывая Чармейн сквозь кружащие пузыри.

— Чармейн Бейкер, — представилась девочка и пояснила: — Мы зовём волшебника Норланда двоюродным дедушкой Уильямом, хотя двоюродным дедушкой он приходится только тётушке Семпронии. Я живу в Верхней Норландии. А ты откуда и почему пришёл через чёрных ход?

— Я из Монтальбино, — ответил Питер. — И, если тебе интересно знать, я заблудился, пытаясь срезать путь. Мне уже доводилось бывать тут однажды, когда моя матушка договаривалась с волшебником Норландом о моём ученичестве, но дорогу я плохо запомнил. А ты давно здесь?

— Приехала сегодня утром, — откликнулась Чармейн, про себя поражаясь факту, что прошёл всего только один день — ей казалось, что недели.

— А-а, — протянул Питер, рассматривая груду чашек среди парящих пузырей. Он словно подсчитывал, сколько же чая за это время успела выпить девочка: — Такое ощущение, будто ты тут месяц прожила.

— Когда я приехала, тут уже царил весь этот беспорядок, — холодно заметила Чармейн.

— Правда? Мыльные пузыри и всё прочее? — удивился Питер.

«Я начинаю его ненавидеть,» — подумала про себя девочка, а в слух пояснила: — Нет, пузыри из-за меня. Я забыла вынуть мыло из очага.

— Ясно, — кивнул парень. — Выглядит как неудачное заклинание, поэтому я и решил, что ты тоже ученица. Думаю, нам нужно немного подождать, пока мыло не испарится окончательно. У тебя есть, чем перекусить? Я проголодался, как волк.

Чармейн скрепя сердце посмотрела на свой мешок с вышитыми цветами, мирно лежащий на столе, и тут же отвела взгляд.

— Нет, — ответила она. — Совсем ничего.

— Чем же ты собираешься кормить свою собаку? — спросил Питер.

Девочка глянула на Бродягу, который снова забрался под стул и оттуда глухо рычал на дорожный мешок Питера.

— Ничем, он уже слопал половину свиного пирога, — сказала Чармейн. — К тому же он не мой пёс. Двоюродный дедушка Уильям подобрал его на улице. Его зовут Бродяга.

Рычанье Бродяги снова переросло в неутомимый лай.

— Бродяга, помолчи, — чуть строго приказал Питер. Затем он потянулся к стулу, на котором висел его свитер и под которым пряталась собака, и выудил из-под него Бродягу, подняв его на вытянутых руках. Пёс поскуливал и сопротивлялся, как только мог, всеми четырьмя лапами; его хвостик прижался к брюху. Питер развернул его хвост.

— Поставь его на пол, — вмешалась Чармейн. — Ты повредишь его достоинству.

— На самом деле, он это не «он», — отозвался парень. — Он это «она». Так что нет у неё никакого такого достоинства. Правда, Бродяжка?

Бродяжка не согласилась и, вывернувшись из рук Питера, прыгнула на стол. Ещё одна чашка полетела на пол, мешок Чармейн завалился на бок, и из него вывалились яблочный торт и пирог со свининой. Девочка перепугалась и смутилась.

— Ух ты, какая вкуснятина! — воскликнул юноша и подхватил пирог раньше, чем до него дотянулась Бродяжка. Он с аппетитом откусил немалый кусок и с набитым ртом спросил: — Больше никакой еды нет?

— Нет, — ответила Чармейн, — пирог и торт оставались на завтрак.

Она подняла с пола чашку, обнаружив, что к утренней лужице из чайничка прибавилась ещё одна. Из новой лужицы образовался коричневый пузырь, который тут же взлетел вверх и начал кружиться среди собратьев, чтобы поделиться с ними своими чайными оттенками.

— Посмотри, что ты наделал, — упрекнула юношу Чармейн.

— Чуть больше грязи, чуть меньше — бардак всё равно останется бардаком, — отмахнулся Питер. — Ты разве никогда не занималась уборкой? Слушай, прямо-таки потрясающий пирог. А второй какой?

Девочка посмотрела на Бродяжку, сидящую рядом с яблочным тортом: собачьи глаза с надеждой уставились на желаемое лакомство.

— Яблочный, — ответила Чармейн. — Если собираешься и его съесть, то поделись с Бродяжкой.

— Закон этого дома? — поинтересовался Питер, заглатывая последний кусок пирога со свининой.

— Да, негласный закон, — кивнула девочка. — Его установил, — то есть установила, — Бродяжка, и ни в коем случае нельзя его нарушать.

— Так она зачарованная? — предположил Питер, пододвигая к себе яблочный торт. Хвостик Бродяжки беспокойно завилял, а глаза преданно следили за каждым движением парня. Казалось, она понимала, каким важным делом сейчас занят Питер, на фоне аппетитного торта мыльные пузыри казались ей сущей ерундой.

— Вижу, к чему ты клонишь, — заметил её взгляд юноша. Он отломил кусок и протянул его Бродяжке. Собака аккуратно приняла угощение, соскочила на стул, затем на пол и посеменила к мешкам с бельём, чтобы спокойно разобраться с ужином.

— Как насчёт горячего чая или чего-то подобного? — предложил вдруг Питер.

Чармейн мечтала выпить чего-нибудь горячего с тех пор, как вернулась в дом.

— Прекрасная мысль, — поддержала девочка, всё ещё дрожа и кутаясь в свитер. — С удовольствием выпью, если ты найдёшь, что подогреть и куда это налить.

Юноша отогнал маячащие перед глазами пузыри и выразительно посмотрел на гору чашек на столе:

— Кто-то ведь приготовил весь этот чай.

— Этим «кем-то» был двоюродный дедушка Уильям, а не я, — сухо парировала Чармейн.

— Я лишь показал, что в горячем чае нет ничего фантастического, — ответил Питер. — Может, прекратишь стоять тут столбом и найдёшь какую-нибудь кастрюлю или другую подходящую посудину?

— Вот сам и найди, — отрезала девочка.

Парень одарил её насмешливым взглядом и, отгоняя от себя мыльные пузыри, направился к переполненной раковине. Там его ожидало открытие, сделанное Чармейн ещё утром.

— Тут нет кранов! — не веря глазам, произнёс Питер. — Зато есть куча грязных кастрюлей. Откуда же он брал воду?

— Во дворике находится водокачка, — грубо бросила Чармейн.

Юноша пробрался сквозь пузыри к окну и увидел, что дождь не прекратился, и крупные капли одна за другой сбегают по стеклу.

— Где здесь ванная комната? — спросил он, и, не дождавшись ответа, прошагал в гостиную комнату, запустив в неё каскад мыльных пузырей.

— Что за дурацкие шутки! — оторопело воскликнул он, снова появляясь на пороге кухни. — Всего две комнаты! Не может быть!

Чармейн вздохнула, поплотнее закуталась в свитер и отправилась к двери, чтобы всё подробно объяснить Питеру.

— Открываешь дверь и резко поворачиваешь налево, — просветила она юношу. Тот, в свою очередь, тут же повернулся направо, и девочке пришлось схватить его за рукав. — Нет. Если повернуть направо, то попадёшь в какое-то непонятное место. А ванная комната — налево. Повтори.

— Нет, — качнул головой Питер. — Я всё время путаю право и лево. Обычно мне приходится наматывать нитку на большой палец.

Чармейн лишь возвела глаза к потолку и просто-напросто пихнула парня влево. Тотчас пред ними предстал коридор, где по стёклам дальнего оконца барабанил дождь. Питер начал озираться по сторонам, и волшебный свет тут же осветил все стены и двери.

— Вот теперь направо, — продолжила наставления Чармейн, сопроводив их ещё одним пинком в нужном направлении. — Эта дверь ведёт в ванную комнату, а ряд дверей по коридору — в спальни.

— Ясно! — радостно отозвался Питер. — Всё дело в искривлённых пространствах. Вот чему бы я больше всего хотел научиться. Спасибо, — добавил он в конце своей триады и исчез в ванной комнате. Его голос периодически доносился до Чармейн, тихонько пробиравшейся в кабинет двоюродного дедушки Уильяма: «Чудесно! Краны! Вода!».

Девочка скользнула в кабинет и закрыла за собой дверь. Витиеватая лампа на рабочем столе, почуяв её присутствие, тут же начала разгораться, и в скором времени в кабинете стало светло, как днём. Чармейн подошла к столу, приподняла «Das Zauberbuch» и достала из-под неё пачку писем. Девочка хотела убедиться: если Питер сказал правду, то здесь должно лежать его письмо к двоюродному дедушке Уильяму. В прошлый раз Чармейн бегло просматривала письма, и не запомнила, попадалось ли среди них некое от Питера Региса. Если же такого письма попросту не существовало, значит, она имеет дело с самозванцем, возможно даже, замаскированным лаббоком. Поэтому ей жизненно важно было знать правду.

Ах, вот оно, почти в самом конце. Чармейн одела очки и принялась читать:

«Многоуважаемый волшебник Норланд,

ввиду того, что вы согласились взять меня в ученики, могу ли я спросить позволения переехать к вам на следующей неделе, не дожидаясь осени? Моя матушка отправляется Ингарию и желает устроить моё пребывание до своего отъезда. Я собираюсь приехать к вам тринадцатого числа сего месяца. Если вас затруднит моё раннее прибытие, прошу, напишите мне.

Надеюсь, что не сильно обеспокоил вас,

преданный вам Питер Регис.»

«Не солгал. Ну хоть с ним всё в порядке,» — подумала Чармейн с облегчением и в то же время с раздражением. Когда она просматривала пачку в первый раз, её взгляд, наверно, выцепил из письма слова «ученик» в начале и «надеюсь» в конце, и поэтому она не придала сообщению особого значения — все они, как две капли воды, походили одно на другое. Похоже, двоюродный дедушка Уильям тоже не предал письму Питера никакого значения или же настолько плохо себя чувствовал, что не смог ответить. Как бы то ни было, Питер — ученик волшебника, и Чармейн теперь придётся жить с ним под одной крышей. Что за вредный тип! «Ну, по крайней мере, он не лжец и не злодей,» — попыталась утешиться девочка.

Её мысли прервал встревоженный голос Питера, раздававшийся неподалёку. Чармейн быстро спрятала письма обратно под книгу, сняла очки и выскочила в коридор.

Из ванной клубами валил пар, а в воздухе парило несколько мыльных пузырей. За завесой пара вертелось нечто бело гигантских размеров, и едва оно заметило Чармейн, как тут же бросилось в её строну.

— Что ты сде… — только и успела воскликнуть девочка, прежде чем нечто большое и белое облизнуло её своим огромным языком, а потом взревело. Чармейн отшатнулась и вжалась в стену: ощущения были такие, как если бы её только что лизнуло мокрое полотенце, а потом рядом протрубил ошалевший слон. Гигантское существо смотрело на девочку жалостливыми глазами.

— Узнаю этот взгляд, — потрясённо прошептала она. — Бродяжка, что он с тобой сотворил?

Питер вывалился из ванной комнаты, хватая ртом воздух.

— Не понимаю, что пошло не так, — пытался отдышаться он. — Я пустил горячую воду. Но для чая нужно погорячее, кипяток. Я решил подогреть её заклинанием увеличения. Увеличить температуру.

— Хорошо придумал, но теперь верни всё, как было, — посоветовала Чармейн. — Бродяжка же стала размером с мамонта.

Юноша чуть растерянно посмотрел на огромную собаку.

— Какой мамонт — она не больше пони. А вот по трубам теперь бежит кипяток, — заметил он. — Да и что я, по-твоему, должен сделать?

— Ты серьёзно? — всплеснула руками Чармейн. Она легонько оттолкнула громадную Бродяжку с прохода и направилась в ванную комнату. Пар повис густым облаком, трубы покраснели почти до предела. Кипяток, и правда, бежал, а точнее бил из всех четырёх кранов и бурлил даже в туалете.

— Двоюродный дедушка Уильям! — закричала девочка. — Как сделать воду в ванной холодной?

— Все объяснения в чемоданчике, моя милая, — донёсся сквозь шум мягкий голос двоюродного дедушки Уильяма.

— Просто великолепно! — воскликнула Чармейн. Она понимала, что нет времени бежать к чемодану и разбираться в оставленных указаниях: трубы вот-вот готовы были взорваться.

— Охладись! — выкрикнула девочка. — Замёрзни! Вы, трубы, ну-ка немедленно станьте холодными! — она принялась размахивать руками, помогая себе. — Приказываю, охладитесь!

К её величайшему удивлению уговоры сработали. Раздалось громкое «пфффф» — и весь пар исчез, как ни бывало. Успокоился и слив в туалете. Три крана дружно забулькали, и вода из них прекратила течь. Кран на раковине мгновенно покрылся льдом вместе с бежавшей водой, превратив струю в толстую сосульку. Ещё одна сосулька появилась на трубе и нависла прямо над ванной.

— Так-то лучше, — вздохнула Чармейн и повернулась к Бродяжке. Та ответила девочке печальным взглядом всё такой же здоровенной собаки.

— Бродяжка, уменьшись, — уверенно произнесла Чармейн. — Сейчас же. Я приказываю.

Собака грустно повиляла кончиком своего непомерно большого хвоста и осталась прежнего размера.

— Если она зачарованная, — заметил Питер, — то она сама уменьшится, когда пожелает.

— Ой, заткнись! — огрызнулась на него девочка. — О чём ты вообще думал? Кто бы пил такой кипяток?

— Я хотел сделать чай, — ответил Питер, сердито глядя на неё из-под своих мокрых спутанных волос. — А чай, как известно, заваривают кипятком.

Чармейн никогда не доводилось делать чай. Она пожала плечами:

— В самом деле? — и, подняв голову к потолку, тут же задала вопрос: — Двоюродный дедушка Уильям, где мы можем достать чай или какой-нибудь другой горячий напиток?

— На кухне, моя милая, — снова пришёл на выручку мягкий голос двоюродного дедушки. — Постучи по столу и скажи «чай». В гостиной: постучи по тележке в углу и скажи «чай к полднику». В спальне…

Питер и Чармейн не стали дослушивать про спальню. Они запрыгнули в ванную комнату, захлопнули и вновь открыли дверь, — Чармейн грубо повернула Питера налево, — и шагнули в кухню. Развернулись, снова закрыли дверь и снова открыли и, наконец-то, оказались в гостиной, где немедленно принялись искать тележку. Юноша прежде своей спутницы заметил её в углу и подошёл к ней.

— Чай к полднику! — выкрикнул он, начав размашисто стучать по пустой стеклянной поверхности. — Чай к полднику! Чай к полднику! Чай…

Чармейн вовремя подошла к нему и успела удержать его руку в ту секунду, когда на тележке появились чашки с чаем, кувшины молока, пара сахарниц, пшеничные лепёшки, пирожные, варенье, тарелки с горячими гренками в масле и вазочки, полные булочек и шоколадных кексов. Следом возник ящичек с ножами, ложками и вилками. Дети, не сговариваясь, придвинули тележку к дивану и уселись ужинать. Через минуту в дверь протиснулась косматая голова Бродяжки и начала принюхиваться. Заприметив тележку, собака протиснулась в гостиную и уселась неподалёку, положив свою могучую морду на подлокотник дивана, рядом с Чармейн, и мечтательно поглядывала на лакомства. Питер понимающе посмотрел на Бродяжку и угостил её булочками. Собака с такой же, как и прежде, аккуратностью приняла их, и заглотнула одним махом.

Полчаса спустя после сытного ужина, Питер лежал на диване и почёсывал живот.

— Какое всё вкусное, просто чудо, — произнёс парень довольным тоном. — Думаю, голодать нам тут не придётся. Волшебник Норланд, — добавил он проверки ради, — а как нам получить ланч?

Ему никто не ответил.

— Он отвечает только на мои вопросы, — слегка самодовольно подметила Чармейн. — Я сегодня с лаббоком столкнулась, ещё до того, как ты пришёл, так что теперь совсем без сил. Пойду-ка спать.

— А кто такие лаббоки? — спросил Питер. — Какой-то лаббок, насколько знаю, убил моего отца.

У девочки не осталось ни настроения, ни сил отвечать ему, поэтому она просто поднялась с дивана и направилась к двери.

— Погоди, — остановил её юноша. — Куда нам девать то, что осталось на тележке?

— Понятия не имею, — безразлично откликнулась девочка и открыла дверь.

— Стой, стой, стой! — поспешил за ней Питер. — Сначала покажи мне, где тут спальня.

«Думаю, и впрямь нужно ему показать, — подумала Чармейн. — Он ведь путает право и лево.» Она вздохнула и с неохотой отправилась с юношей на кухню, где всё ещё буйствовал ураган мыльных пузырей. Питер подобрал свой дорожный мешок, и Чармейн опять помогла ему определиться с направлением.

— Занимай третью, — уже стоя в коридоре, указала девочка. — Вот эта — моя, а напротив — двоюродного дедушки Уильяма. Если тебе чем-то не понравится одна спальня, возьми другую, их здесь полным полно. Спокойной ночи, — добавила она и скрылась в ванной комнате.

Всё вокруг покрывал мерцающий лёд.

— Ну и ладно, — бросила Чармейн.

Уже в спальне, когда она кое-как облачилась в ночную рубашку с пятнами от чая, до неё донёсся крик Питера: «Слышишь! Туалет весь промёрз!»

«Не повезло,» — ответила про себя Чармейн. Девочка юркнула с постель и почти моментально уснула.

Спустя час она уже видела сон, в котором на ней сидел шерстистый мамонт.

— Бродяжка, слезь, — отбивалась она, — ты слишком большая.

Потом Чармейн снилось, как мамонт медленно слезает и что-то ворчит себе под нос. Затем она провалилась в другие сны.

Глава пятая,

в которой к Чармейн приезжает крайне обеспокоенная мама

Проснувшись Чармейн обнаружила у себя на коленях громадную морду Бродяжки, остальная же часть собаки меховым ковром лежала на полу, заполняя собой почти всю комнату.

— Значит, сама ты всё-таки не можешь уменьшиться, — пробормотала Чармейн. — Придётся что-нибудь придумать.

Бродяжка ответила ей сопением, после чего снова уснула. Девочка с трудом вынула ноги из-под собачьей головы и, стараясь не задеть огромную тушу, принялась искать чистую одежду и одеваться. Когда дело дошло до причёски, Чармейн обнаружила, что все её заколки и шпильки бесследно исчезли — наверно, растерялись во время её стремительного спуска гор. У неё осталась лишь голубая ленточка. Миссис Бейкер всегда настойчиво утверждала, что уважаемые в обществе девушки непременно убирают волосы в опрятный пучок на затылке, поэтому Чармейн никогда не носила другие причёски.

— Ну и ладно, — сказала она своему отражению в небольшом настольном зеркале. — Ведь мамы здесь нет.

Девочка переложила волосы на одно плечо и заплела в толстую косу, завязав её лентой. Посмотрев на своё отражение, она осталась им довольна: пушистая рыжая коса делала Чармейн куда симпатичней прежнего, её лицо больше не казалось худющим и строгим. Девочка подмигнула своему отражению и, перепрыгивая через лохматые лапищи Бродяжки, отправилась в ванную комнату.

К счастью, за ночь ванная оттаяла. С труб звонко капала вода, в остальном же, казалось, полный порядок. Ничто не предвещало проблем, пока Чармейн не открыла кран, затем ещё один, а затем остальные два: из всех четырёх текла ледяная вода.

— Всё равно я не собиралась принимать ванну, — утешила себя девочка и вышла в коридор.

Питер пока не проявлял никаких признаков жизни. Чармейн вспомнила, как мама говорила ей, что мальчики всегда спят подолгу и никогда не поднимаются быстро. Так что девочка не стала переживать на его счёт. Она открыла дверь, повернула налево и оказалась на кухне, в царстве мыла и пены. Обрывки пены и одинокие пузыри немедля влетели в коридор позади неё.

— Проклятье, — вырвалось у Чармейн. Она прикрыла голову руками и окунулась в мыльный воздух кухни. Вокруг стояла неимоверная духота, будто девочка шагнула в отцовскую пекарню.

— Уф! — с трудом дышала Чармейн. — Думаю, я теперь лет сто не притронусь к мылу.

Больше она ничего не смогла сказать, потому что пена так и норовила залезть ей в рот. Небольшой мыльный вихрь запузырил нос, и девочка начала чихать. Она наткнулась на стол и услышала, как упала на пол ещё одна чашка, но Чармейн не обратила на неё внимания и продолжала пробираться сквозь мыльные завесы. Вскоре она набрела на бельевые мешки и услышала звон кастрюлей — теперь она поняла, где находится. Девочка отняла одну руку от лица, нащупала раковину, а следом за ней дверь слева. Пальцы начали искать задвижку, но не находили ничего подобного. Чармейн начала думать, что за ночь задвижка куда-то испарилась, но вдруг вспомнила, что она попросту с другой стороны. Девочка, наконец, распахнула дверь и глотнула свежий воздух, слегка отдававший мылом. Она открыла красные слезящиеся глаза и улыбнулась утреннему свету.

Мыльные пузыри стайками вылетали наружу. Когда глаза Чармейн перестали слезиться, она стала зачарованно наблюдать, как сверкающие на солнце пузыри весело и легко поднимаются к зелёным склонам гор. Девочка заметила, что большинство мыльных пузырей лопаются, долетая до конца дворика, будто дальше их не пускала некая невидимая преграда. Но некоторые пузыри плавно продолжали свой полёт, поднимаясь всё выше и выше, словно готовы были плыть так целую вечность. Чармейн следила за ними взглядом, минуя коричневые скалы и зелёные пятна лугов. На каком-то из этих лугов она вчера повстречалась с лаббоком, но на каком именно — девочка не смогла бы сказать. Взгляд поднялся к острым вершинам гор, а затем к голубому океану неба. День обещал выдаться чудесным.

Чармейн снова посмотрела на кухню и увидела, что мыльные пузыри вылетают теперь ровным потоком, а внутри почти не осталось пены, хотя и тут и там виднелись разорванные облачка пузырей, очаг же покрывала густая белая борода. Девочка вздохнула и вошла в кухню. Привстав на цыпочки, она открыла окошко над раковиной, и оставшиеся мыльные пузыри тот час всем скопом устремились к нему, словно спеша поскорее покинуть дом и отправиться к небу. Вылетающие из дома струи пузырей мерцали на солнце, превращаясь в необыкновенной красоты радужный поток. Кухня очень быстро возвращалась к прежнему виду, и вскоре Чармейн смогла разглядеть у раковины четыре бельевых мешка, вместо вчерашних двух.

— Да сколько же можно! — сердито выдохнула девочка, а потом обратилась к дому: — Двоюродный дедушка Уильям, как мне получить завтрак?

Мягкий голос тут же отозвался:

— Постучи по очагу, моя милая, и скажи: «Завтрак, пожалуйста».

Чармейн бросилась к очагу и нетерпеливо постучала по его мыльной поверхности.

— Завтрак, пожалуйста, — прозвучал её звонкий голос.

Девочка чуть отодвинулась в сторону, так как перед ней появился парящий поднос, с лёгким звоном бьющийся о цепочку с очками на её груди. В центре подноса стояла тарелка с яичницей и хрустящим беконом, вокруг неё располагались кофейник, чашка, блюдце с тостами, варенье, масло, молоко, сушёные сливы и столовые приборы, обёрнутые в салфетку.

— О, как чудесно! — восхитилась Чармейн и, прежде чем мыльный осадок успел осесть на подносе, унесла завтрак в гостиную. Удивительно, но в комнате не осталось ни следа вчерашнего ночного пиршества. Тележка снова пустовала в углу, а комната опять стала навевать уныние, несмотря на несколько залетевших и кружившихся по ней мыльных пузырей. Девочка открыла парадную дверь и вышла в сад. Она совершенно точно помнила, что, когда отрывала синий и розовый лепестки для заклинания, приметила из окна кабинета столик и скамейку.

Завернув за угол дома, Чармейн нашла их. Залитые солнцем столик и скамейка стояли рядом с сине-розовыми кустами гортензии, а чуть дальше виднелось окно кабинета, хотя в таком крохотном домике никак бы не поместился просторный кабинет двоюродного дедушки Уильяма. «Магия — удивительная штука,» — размышляла про себя Чармейн, размещая поднос на столике. На листьях и лепестках гортензии дрожали и мерцали капли дождевой воды, однако скамейка и стол были сухими. Девочка уселась и стала наслаждаться самым приятным в её жизни завтраком. Лучи тёплого солнца слегка припекали, и Чармейн начала чувствовать себя немного ленивой, роскошной и очень взрослой дамой. «Ещё бы папиных шоколадных круассанов, — думала девочка, прихлёбывая кофе. — Когда двоюродный дедушка Уильям вернётся, непременно скажу ему о шоколадных круассанах.»

Ещё Чармейн подумала, что, должно быть, двоюродный дедушка частенько сиживает здесь, как и она, наслаждаясь завтраком. Гортензия цвела яркими огромными шарами с десятками разнообразных оттенков. Ближайший к девочке куст усеивали белые цветы с бледно-розовой и сиреневой кромкой, чуть далее виднелись цветы с синими у основания лепестками, которые к концам переходили в цвет морской волны. Чармейн радовалась, что не позволила кобольду срубить кусты с этими замечательными цветами, и вдруг в окне кабинета возник Питер. Всю радость, как рукой, сняло.

— Эй, где ты достала завтрак? — требовательно выкрикнул он.

Девочка объяснила, и юноша тут же исчез. Несколько минут она напряжённо ожидала, что вот-вот к ней присоединится Питер, и от души надеялась, что он так и не придёт. Он не пришёл. Ещё немного понежившись на солнышке, Чармейн решила найти какую-нибудь интересную книгу и погрузиться в любимое занятие. Она унесла поднос на кухню, не забыв ещё раз похвалить себя за отличную придумку с выпроваживанием пузырей. Питер, очевидно, тоже успел побывать на кухне — он захлопнул дверь на задний дворик, оставив распахнутым только окно. Комната потихоньку опять начала наполнятся мыльными пузырями, хотя они всё так же, потоками, стремительно вылетали в окошко. Среди парящих шаров сидела Бродяжка. Её хвост слегка вилял, ударяясь об основание очага, а полный печали взгляд устремлялся на малюсенькую мисочку с едой, едва заметную между её лапищами. Бродяжка наклонила голову и одним махом проглотила свой завтрак, рассчитанный на крохотную собачку.

— Ох, бедняжка-Бродяжка, — произнесла Чармейн.

Собака подняла голову и заметила девочку. Хвост-метёлка принялся радостно вилять и постукивать по очагу. Появилась ещё одна мисочка с едой, за ней ещё — через минуту миски с едой полностью окружили Бродяжку.

— Не перестарайся, — предупредила Чармейн, аккуратно ступая среди собачьих мисочек. Она поставила поднос на новообразовавшиеся бельевые мешки и добавила: — Я пойду в кабинет. Если понадоблюсь, заходи.

Бродяжка настолько увлеклась своим завтраком, что, похоже, вовсе не обратила внимания на слова Чармейн. Девочка покинула кухню и вошла в кабинет двоюродного дедушки Уильяма.

За рабочим столом восседал Питер. Поднос со своим завтраком он поставил на пол, а сам листал одну из книжек, ровным рядком расставленных на дальнем конце стола. Сегодня парень выглядел куда приличней: волосы высохли и превратились в пушистые каштановые кудри, а зелёный твидовый костюм сделал из Питера симпатичного юношу. По-видимому, костюм был запасным и от дорожного мешка слегка помялся да и на кухне успел обзавестись несколькими мыльными пятнами от лопнувших пузырей, но, тем не менее, Чармейн осталась довольна. Как только она вошла, Питер захлопнул книгу и быстро поставил её на место. Девочка заметила на его левом большом пальце зелёную резинку. «Так вот как он сюда попал,» — пронеслось у Чармейн в голове.

— Никак не могу разобраться, — начал юноша. — Я знаю, что оно должно быть где-то здесь, но не могу его найти.

— Что ты ищешь? — спросила Чармейн.

— Вчера ты заговорила о лаббоке, — начал рассказывать он, — и я понял, что ничего не знаю об этих существах. Я решил разузнать и начал искать в книгах. Или, может, ты знаешь, кто они такие?

— Знаю только то, что они очень жуткие, — призналась девочка. — Я тоже хотела узнать о них побольше. С чего же нам начать?

— С них, — Питер провёл пальцем по ряду книг. — Этот многотомник — энциклопедия для волшебников. Однако, чтобы ею воспользоваться, нужно точно знать, что ты ищешь.

Чармейн одела очки и оглядела книги. На корешке каждой золотом красовалось «Res Magica», а ниже стоял номер, и шло название. «Том третий, — прочла девочка. — Гиролоптика. Том пятый. Панактикон.» Потом она бросила взгляд в конец ряда. «Том девятнадцатый. Эпохальные перевороты. Том двадцать седьмой. Онейромантия живущих на земле. Том двадцать восьмой. Космическая онейромантия.»

— Кажется, я тебя понимаю, — заключила Чармейн.

— Я собираюсь просмотреть их все по порядку, — сообщил Питер. — Пять томов я уже изучил, и в них полным-полно заклинаний, в которых я не могу разобраться.

Он вытащил шестой том, озаглавленный коротко: «Сглаз», — и раскрыл его.

— Просмотри следующий, — бросил он девочке.

Чармейн пожала плечами и вытянула том седьмой, с непонятным названием «Potentes»,[3] затем присела на широкий подоконник, залитый солнечным светом, и открыла недалеко от начала. Прочитав несколько строчек, она поняла, что наткнулась на нужную им книгу. «Бесы — адские твари…». Она пролистала несколько страниц. «Дар эльфов — сила, дарованная эльфами (см. Эльфы) для защиты королевства.». Ещё несколько. «Демоны — могущественны и временами опасны, — читала девочка, — очень часто их путают с элементалями (см. Элементаль).». Девочка перелистнула сразу десяток листов. «Инкубы — узкая категория бесов (см. Бес), особенно опасны для женщин…». Чармейн перемахнула ещё дюжину страниц и замерла.

— Лаббок. Нашла! — воскликнула она.

— Отлично! — Питер захлопнул «Сглаз». — Тут одни диаграммы. Что там написано?

Он покинул кресло и примостился на подоконнике рядышком с Чармейн.

«Лаббок — создание, к счастью, редко встречающееся. Фиолетовая насекомоподобная тварь, способная уменьшаться до размеров кузнечика и почти моментально увеличиваться до размеров, значительно превосходящих человеческие. Чрезвычайно опасны. В настоящее время существует лишь несколько особей, обитающих в диких безлюдных краях. При встрече с человеком лаббок сиюминутно нападает на него, пуская в ход острые жвала и длинный хоботок. Десять месяцев в году лаббоки охотятся на людей для собственного пропитания. Однако с июля по август у них начинается брачный период, в который они становятся особо опасны. В эти месяцы они подкарауливают путников и откладывают в их телах яйца. Яйца растут в течение двенадцати месяцев, после чего вылупляются. Первый вылупившийся лаббок поедает остальные яйца, а затем начинает выбираться наружу. Если носителем оказывается мужчина — мужчина погибает. Женщины рожают дитя лаббока обычным путём, их отпрысков называют лаббокинами (см. ниже). После родов женщина, как правило, погибает.»

«Бог ты мой, чудом спаслась!» — взволнованно думала Чармейн. Они переглянулись с Питером и продолжали чтение.

«Лаббокин — отпрыск лаббока (см. Лаббок) и человеческой женщины. Внешне лаббокины ничем не отличаются от человеческих детей за исключением глаз фиолетового цвета. Иногда у лаббокинов фиолетовая кожа, ещё реже — недоразвитые крылья. Повитухи легко определяют их с первого взгляда и убивают. Однако довольно часто лаббокинов принимают за обычных детей и позволяют им вырасти. Взрослые лаббокины неизменно злы, такова их природа; множество поколений должно смениться, прежде чем характер потомков лаббокина изменится. Ходят легенды, что жители отдалённых стран, таких как Верхняя Норландия и Монтальбино, происходят от лаббокинов.»

Сложно описать, какое впечатление произвело прочитанное на Чармейн и Питера. Оба уже жалели, что взялись за книгу. Кабинет двоюродного дедушки Уильяма больше не казался совершенно безопасным местом, и тени в углах сделались подозрительно чёрными. «На самом деле, — думала девочка, — весь дом теперь сделался таким, что будет страшно шаг ступить.» Дети посмотрели друг на друга и прочли на лицах тревогу. Оба обернулись и посмотрели в сад, будто там совершенно точно притаился лаббок, и оба подпрыгнули на месте, когда где-то в коридоре зевнула Бродяжка. Чармейн хотела тут же вскочить и побежать проверить, закрыто ли окно в конце коридора. Но прежде она кинула осторожный-преосторожный взгляд на Питера, стараясь подметить, нет ли в нём какой-нибудь фиолетовости. Ведь он же говорил, что пришёл из Монтальбино.

Юноша побелел, как полотно, и стали заметны редкие веснушки, рассыпанные по его носу. Веснушки были оранжевые, как и несколько грубых щетинок на щеках. Карие глаза с ржавым оттенком сильно отличались от жёлто-зелёных глаз Чармейн, но в них не имелось ни намёка на фиолетовый цвет. Девочка с лёгкостью могла разглядеть лицо Питера и подметить все детали, так как Питер в это время точно также рассматривал её. Чармейн почувствовала, как похолодели щёки, и наверняка лицо её побелело не меньше, чем у Питера. Они заговорили одновременно.

— Ты ведь из Монтальбино. В твоей семье у многих фиолетовые глаза?

— Ты вчера повстречала лаббока. Он успел отложить в тебе яйца?

— Нет, — ответила Чармейн.

— Мою матушку только называют верховной ведьмой Монтальбино, но родом она из Верхней Норландии. И в ней нет ничего фиолетового. Расскажи мне подробней про вчерашнего лаббока.

Девочка рассказала ему, как выбралась из окна и очутилась среди горных пастбищ, как из синего цветка вылез лаббок и…

— Он хоть раз дотронулся до тебя? — перебил её Питер.

— Нет, я упала с обрыва прежде, чем он успел дотянуться, — ответила Чармейн.

— Упала… Почему же ты не разбилась? — требовательно спросил юноша. Он чуть отстранился от неё, словно обнаружил рядом с собой зомби или что-то подобное.

— Я сотворила заклинание, — бросила в ответ девочка. Она очень гордилась, что сумела сотворить настоящие чары: — Заклинание полёта.

— Правда? — переспросил Питер, полу сомневаясь, полу восхищаясь её словам. — Какое заклинание полёта? Где?

— В одной из этих книг, — ответила Чармейн. — Когда я сорвалась с обрыва, я какое-то время падала, а потом начала парить, так я благополучно добралась до дома и приземлилась на садовую дорожку. Не смотри с таким явным подозрением. Когда я опустилась, в саду находился кобольд, Ролло. Если не веришь мне, спроси его.

— Я верю, — примирительно кивнул юноша. — А что за книга? Покажи.

Чармейн откинула косу назад и направилась к рабочему столу. «Книжица палимпсестов» нашлась вовсе не на том месте, где в прошлый раз её оставила девочка. Может, Питер переложил её. Книга затесалась в плотном ряду «Res Magica», словно воображая себя ещё одним томом энциклопедии для волшебников.

— Вот, — поверх «Сглаза» бросила её Чармейн. — И как ты смеешь сомневаться в моих словах? Всё, пойду поищу чего-нибудь для спокойного чтения.

Девочка прошагала к книжным полкам и стала вынимать книжки с понравившимися названиями. Ни одно из них не сулило интересных романов или рассказов, которые так обожала Чармейн, однако, многие заголовки её всё же заинтриговали. Например, «Чудеса — это искусство» или вот: «Воспоминания экзорциста». Книги с названиями вроде «Теория и практика хоровых заклинаний» сразу же навевали тоску, а вот «Жезл с двенадцатью ветвям» хотелось немедленно прочесть.

Питер так и сидел за столом, увлечённо листая «Книжицу палимпсестов». Чармейн же принялась просматривать выбранные книги. «Чудеса — это искусство» прямо-таки кишела фразочками вроде: «таким образом, наш довольный чародеюшка сможет усладить уши нежнейшими, сказочными мелодиями», — и девочка отложила её.

— Здесь нет никакого заклинания полёта, — вдруг раздался раздражённый голос Питера. — Я просмотрел всё от корки до корки.

— Возможно, я его использовала — и оно исчезло, — предположила девочка. Она пробегала глазами «Жезл с двенадцатью ветвями», всё больше и больше погружаясь в написанное.

— Заклинания работают по-другому, они не исчезают, — упорствовал юноша. — Сознавайся, где ты нашла заклинание полёта?

— Я уже говорила — там, — холодно ответила Чармейн. — Если ты не веришь мне, то зачем продолжаешь спрашивать?

Девочка сняла очки, захлопнула «Жезл с двенадцатью ветвями» и вышла в коридор, прихватив с собой стопку книг. Она громыхнула кабинетной дверью и направилась в ванную, а оттуда — в гостиную. Несмотря на затхлость, Чармейн решила остаться в комнате. После прочитанного в энциклопедии волшебников, ей не хотелось покидать дом. Глядя на кусты гортензии, взгляд девочки непроизвольно выискивал среди цветов очертания лаббока, но Чармейн взяла себя в руки, хмыкнула и села на диван.

Вскоре она с головой ушла в «Жезл с двенадцатью ветвями» и даже стала потихоньку понимать, о чём идёт речь, как вдруг раздался резкий нетерпеливый стук в дверь. Чармейн даже не подняла головы, решив, по привычке, что дверь откроет кто-то другой.

Дверь стремительно распахнулась, и с порога донёсся громкий голос тётушки Семпронии:

— Вероника, ничего с ней не случилось. Вся в книжках, как обычно.

Чармейн оторвалась от чтива, сбросила с носа очки и увидела, как следом за тётушкой в гостиную вошла мать. Тётушка Семпрония, во истину как обычно, шелестела великолепными шелками. Миссис Бейкер, как и полагается уважаемой даме, красовалась в своём самом представительном сером платье с чистенькими манжетами и воротничком, а голову её украшала аккуратная серая шляпка.

«Какое счастье, что утром я одела чистую…» — начала было думать Чармейн, но тут перед её внутренним взором пронёсся вихрь картин: кухня с бесчисленной грязной посудой и собачьими мисками, мыльные пузыри, бельевые мешки, громадная белая псина и в довершении Питер, сидящий в кабинете. Едва мама ступит на кухню — пиши пропало. А тётушка Семпрония, — которая, несомненно, была ведьмой, — пойдёт в кабинет двоюродного дедушки Уильяма и столкнётся там с Питером. После чего мама непременно поинтересуется, кто этот незнакомый юноша и что он тут делает. Питер, конечно же, всё объяснит, и тогда мама скажет, что раз так, то за домом двоюродного дедушки Уильяма может присмотреть и Питер, а я должна заниматься подобающими уважаемой девице делами, и в одночасье заберёт меня домой. Тётушка Семпрония, скорее всего, поддержит мать, и Чармейн увезут силой. Прощайте, свобода и безмятежность!

Девочка вскочила с дивана, и лицо её озарила ужасно широкая и жутко гостеприимная улыбка, от которой сводило мышцы.

— О, привет-привет! — воскликнула Чармейн. — А я и не слышала, как вы стучали.

— Как всегда, — заметила тётушка Семпрония.

Миссис Бейкер бросила на дочь полный переживаний взгляд.

— У тебя всё хорошо, любовь моя? Точно ничего не случилось? Ох, а почему же волосы не убраны, как следует?

— Мне так больше нравится, — девочка юркнула к кухонной двери, закрывая проход. — Тётушка Семпрония, думаете, мне идёт?

Тётушка оперлась на зонтик и внимательно посмотрела на племянницу.

— Да, идёт, — изрекла она, наконец. — С косой ты выглядишь попухлее и помоложе, совсем малышка. Именно так тебе хочется выглядеть?

— Да, именно так, — решительно согласилась Чармейн.

— Дорогая, — вздохнула миссис Бейкер, — мне печально слышать твой дерзкий тон. Ты же знаешь, людям не нравится такая манера речи. Но я рада, что тебе тут хорошо. Я пол ночи глаз не сомкнула, всё слушала дождь за окном и надеялась, что крыша тут не протекает.

— Не протекает, — откликнулась дочь.

— И боялась, вдруг ты забыла закрыть окно, — беспокойно добавила мама.

Чармейн вздрогнула.

— Нет, не забыла, — успокоила её девочка в полной уверенности, что в этот самый миг Питер беззаботно распахивает окно с видом на горный луг лаббока. — Мама, тебе совершенно не о чем волноваться, — уверенно соврала Чармейн.

— Ох, честно говоря, я всё же немного переживаю, — призналась миссис Бейкер. — Ты всё-таки впервые покинула родное гнёздышко. Мы говорили с папой — он беспокоится, что ты не прокормишь себя как следует. — Она указала на увесистый мешок с вышивкой, который принесла с собой: — Он тут собрал тебе ещё пирогов и прочей еды. Пойду выложу на кухне.

Миссис Бейкер чуть потеснила дочь и потянулась к дверной ручке.

«О нет! На помощь!», — в панике думала Чармейн. Её рука вцепилась в мешок с вышивкой, стараясь при этом изобразить вежливый и непринуждённый жест. — Мамочка, не утруждай себя. Я сама отнесу его сию же минуту, заодно принесу тебе старый…

— Что ты! Мне не сложно, моя любимая, — запротестовала миссис Бейкер и потянула мешок к себе.

— …но сначала я хотела бы показать тебе сюрприз, — поспешно вставила девочка. — Присядь пока на диван, мама, он очень удобный. — Чармейн встала спиной к двери. — И вы, тётушка Семпрония, тоже садитесь…

— Но дело-то минутное, — гнула своё миссис Бейкер. — Я оставлю мешок на столе, где ты легко…

Чармейн замахала свободной рукой. Во второй руке она сжимала вышитый мешок, словно в нём находилась вся её жизнь.

— Двоюродный дедушка Уильям! — в отчаянии выкрикнула она. — Пожалуйста, утренний кофе!

К её громадному облегчению мягкий голос двоюродного дедушки Уильяма ответил:

— Постучи по тележке в углу, моя милая, и скажи: «Утренний кофе.».

Миссис Бейкер чуть не задохнулась от неожиданности и начала оглядываться в поисках говорившего. Тётушка Семпрония выглядела заинтересованной и озадаченной, она деловито прошагала к тележке и стукнула по ней зонтиком.

— Утренний кофе, — произнесла она.

Комнату наполнил бодрящий аромат горячего кофе. На тележке возвышался серебряный кофейник, позолоченные чашечки, позолоченный кувшинчик для сливок, серебряная сахарница и тарелка, полная пирожных. Миссис Бейкер была настолько поражена, что выпустила из рук мешок. Чармейн тут же запихнула его за ближайшее кресло.

— Очень изящное волшебство, — кивнула тётушка Семпрония. — Вероника, присаживайся, а Чармейн пусть подкатит тележку к дивану.

Изумлённая миссис Бейкер повиновалась. Девочка радостно вздохнула: визит плавно перетёк в элегантное, достойное распитие утреннего кофе. Тётушка Семпрония разливала кофе, а Чармейн раскладывала пирожные. Девочка сидела напротив кухонной двери и протягивала тётушке тарелку с пирожными, как вдруг дверь неожиданно раскрылась, и в проёме показалась большая белая морда Бродяжки, унюхавшая вкусные пирожные.

— Бродяжка, пошла прочь! — настойчиво приказала Чармейн. — Кыш! Я серьёзно! Тебе сюда нельзя, пока ты… ты… не примешь достойный вид. Кыш!

Бродяжка тяжко вздохнула и скрылась за дверью. Миссис Бейкер и тётушка Семпрония, занятые чашечками и пирожными, не сразу успели повернуться и посмотреть, с кем там разговаривала Чармейн.

— Кто это был? — спросила мама.

— Никто, — быстро ответила девочка. — Всего лишь сторожевая собака двоюродного дедушки Уильяма. Она ужасно прожорливая…

— Тут есть собака? — ужаснулась миссис Бейкер. — Ох, мне это не по душе. Собаки — грязные блохастые животные. Она может покусать тебя! Надеюсь, ты держишь её на цепи.

— Нет, нет, нет, она чудовищно чистая и послушная, — заверила Чармейн, надеясь, что окажется права. — Просто она… она слишком откормленная. Двоюродный дедушка Уильям старается держать её на диете, а пирожные, сама знаешь…

Дверь на кухню снова приоткрылась. На этот раз в проёме зияла голова Питера. На лице юноши читалась тревога, и он вот-вот собирался сообщить что-то важное, но один только взгляд на роскошный наряд тётушки Семпронии и благоприличие миссис Бейкер заставил его онеметь от страха.

— Опять она, — девочка изобразила отчаянье. — Бродяжка, прочь отсюда!

Питер понял намёк и скрылся прежде, чем тётушка Семпрония успела обернуться и заметить его. Миссис Бейкер забеспокоилась ещё больше.

— Не переживай, Вероника, — произнесла тётушка Семпрония. — Я согласна, что собаки — грязные, вонючие и очень шумные животные, но они прекрасно охраняют дом. Нужно радоваться, что у Чармейн есть такая защитница.

— Думаю, ты права, — неуверенно согласилась миссис Бейкер. — Но… разве ты не заверяла меня, что твой двоюродный дедушка Уильям защитил дом… ну… своим волшебным мастерством?

— Да, да, так и есть, — жарко подтвердила Чармейн. — У дома двойная защита!

— Конечно, дом защищён, — кивнула тётушка Семпрония. — Ни один незваный гость не сможет преодолеть барьер.

Словно в доказательство обратного, рядом с тележкой неожиданно возник кобольд.

— А ну, внимание сюда! — настойчивым тоном обратился он, такой маленький и синий.

Миссис Бейкер вскрикнула и расплескала кофе. Тётушка Семпрония подобрала юбки и с великим достоинством отодвинулась от кобольда. Тот, в свою очередь, озадаченно уставился на дам, а потом посмотрел на Чармейн. Девочка тут же заметила, что это не Ролло: его нос был куда мясистей, одежда соткана из дорогой синей ткани, а сам он, видимо, привык отдавать приказы.

— Ты важная шишка среди кобольдов? — спросила его девочка.

— Можно и так сказать, — чуть растерянно проговорил кобольд. — В этих краях я главный и зовут меня Тимминз. Я глава здешнего клана. Мы сильно обеспокоены, а нам тут говорят, что волшебника нет дома, или же он не хочет нас принять, или…

Чармейн видела, что он начал сам себя накручивать и быстро вставила:

— Его тут нет, это правда. Эльфы забрали его, чтобы вылечить. А я присматриваю за домом в его отсутствие.

Кобольд всматривался в её лицо своими глазками-бусинками.

— Ты говоришь правду? — произнёс он.

«Похоже, меня весь день собираются обвинять во лжи,» — сердито подумала Чармейн.

— Чистейшая правда, — подтвердила тётушка Семпрония. — Уильяма Норланда на данный момент нет дома. Так что не мог бы ты покинуть комнату, дорогой мой кобольд. Ты пугаешь бедную миссис Бейкер.

Кобольд пристально посмотрел сначала на тётушку, а потом на миссис Бейкер.

— Тогда, думаю, у нас нет никакой возможности разрешить конфликт, и не будет!

Он исчез так же неожиданно и незаметно, как и появился.

— Высшие силы! — выдохнула миссис Бейкер, хватаясь за сердце. — Такой маленький! Такой синий! Как он проник сюда? Не позволяй ему пробегать под юбкой, Чармейн!

— Всего лишь кобольд, — успокаивала её тётушка Семпрония. — Ну, Вероника, возьми же себя в руки. Кобольды не интересуются людьми, поэтому я даже теряюсь в догадках, что они тут делают. Полагаю, двоюродный дедушка Уильям заключил с ними какую-то сделку. С волшебников станется.

— А я пролила кофе… — захныкала миссис Бейкер, промокая пятно на юбке.

Чармейн взяла чашечку и налила матери ещё кофе.

— Мама, съешь пирожное, — успокаивающе произнесла она, протягивая тарелку. — Двоюродный дедушка Уильям нанял кобольда ухаживать за садом, и тот очень сердился, когда я столкнулась с ним…

— Но мы же не в саду, а в гостиной комнате. Что же он здесь забыл? — настойчиво вопрошала миссис Бейкер.

Чармейн только вздохнула, отчаявшись объяснить матери происходящее. «Она не глупая, — думала про себя девочка, — она просто не хочет взглянуть на вещи по-другому.»

— Я говорила про другого кобольда, — спокойно пояснила она.

Кухонная дверь отворилась, и в комнату просеменила Бродяжка, крохотная, как и прежде. Она оказалась куда меньше кобольда и очень деликатно преподнесла себя. Она непринуждённо прочапала к Чармейн и, принюхиваясь, подняла нос к тарелке с пирожным.

— Бродяжка, — посмотрела на неё девочка, — мне и так страшно подумать, сколько всего ты съела на завтрак.

— Это и есть сторожевая собака? — произнесла миссис Бейкер дрожащим голосом.

— Если так, — заметила тётушка Семпрония, — то лучше всего она защитит от мышей. Сколько, ты сказала, она съела на завтрак?

— Пятьдесят мисок, — не подумав, брякнула девочка.

— Пятьдесят! — воскликнула её мама.

— Ну, я, конечно, сильно преувеличила, — начала оправдываться Чармейн.

Бродяжка, заметив, что всё внимание принадлежит ей одной, присела на задние лапки, прижав передние к подбородку, и состроила жалостливые просящие глаза. Эффект был просто чарующий. «Клянусь, она даже специально роняет одно лохматое ушко,» — решила девочка.

— Ах, смотрите, кто это тут у нас такой хорошенький, — с умилением затараторила миссис Бейкер. — Маленькая миленькая собаконька! Хочешь кушать, лохматик?

Она протянула Бродяжке остаток своего пирожного. Собачка аккуратно взяла его, проглотила и продолжила выпрашивать ещё проникновенней. Миссис Бейкер отдала ей целое пирожное с тарелки.

— Я сильно разочарована, — обратилась Чармейн к Бродяжке.

Тётушка Семпрония тоже угостила собаку пирожным, а потом повернулась к девочке:

— Признаюсь, что с такой великолепной сторожевой собакой, тебе нечего бояться, разве что, голода.

— Она очень грозно лает, — заметила Чармейн. «И не надо сарказма, тётушка Семпрония. Я прекрасно знаю, что она не сторожевая собака.» Но как только эта мысль промелькнула в её голове, тут же пришло осознание противоположного: Бродяжка как раз сейчас и защищала её. Собачка полностью завладела вниманием матери, заставив забыть про кобольда, про кухню и прочие опасности, ради её спасения Бродяжка приняла прежние размеры. Благодарность захлестнула Чармейн с головой, и она тоже протянула собаке пирожное. Бродяжка поблагодарила девочку, ткнувшись носом в её ладонь, а затем снова обратила мордочку к миссис Бейкер.

— Просто очаровашка! — вздохнула миссис Бейкер и угостила Бродяжку пятым пирожным.

«Она точно лопнет,» — проносилось в мыслях Чармейн. Но как бы то ни было, благодаря Бродяжке всё оставшееся время визита протекло безмятежно. Только перед самым уходом, когда дамы стояли у порога, миссис Бейкер вдруг всплеснула руками:

— Ой, совсем забыла! Тебе пришло письмо, дорогая.

Она подала дочери увесистый конверт, запечатанный красным воском. На обратной стороне слегка неровным, но изящным почерком было написано «госпоже Чармейн Бейкер».

Чармейн взглянула на письмо — сердце её бешено заколотилось, будто в груди забили молотом по наковальне, а перед глазами всё поплыло. Дрожащими руками она приняла конверт — сам король ответил ей. Девочка узнала его почерк: точно такой же, как в письме к двоюродному дедушке Уильяму.

— Да, спасибо, — пролепетала Чармейн, стараясь ничем не выдать волнения.

— Прочти его, дорогая, — посоветовала мама. — Выглядит оно очень величественно. Как думаешь, о чём там?

— Ничего особенного, — отмахнулась девочка. — Всего лишь свидетельство об окончании школы.

Ошибка. Миссис Бейкер моментально всполошилась:

— Что-что? Но, дорогая, мы с папой думали, что ты пока останешься в школе и ещё немного подучишься этикету. Интеллигентные девушки не должны пренебрегать образованием!

— Да, мама, я знаю. Но в конце десятого года обучения всем ученикам присылают свидетельство об окончании, на случай, если кто-то захочет уйти, — нашлась Чармейн. — Мои одноклассники получили точно такие же письма. Не переживай.

Однако блестящее объяснение не успокоило миссис Бейкер. Она бы подняла знатную суматоху, если бы не вмешалась Бродяжка. Собачка встала на задние лапки и так и подошла к миссис Бейкер, сложив передние лапки под подбородком.

— Милашечка моя! — тут же умилилась мама Чармейн. — Дорогая, если двоюродный дедушка Уильям разрешит забрать тебе эту прелестную собачку домой, когда вернётся, я не буду против. Правда, я даже обрадуюсь.

Чармейн спрятала полученное письмо за поясом, поцеловала мать, и они распрощались, так и не вспомнив о нём. Девочка весело помахала вслед, удаляющимся по садовой дорожке дамам, и захлопнула дверь.

— Огромное спасибо, Бродяжка, — выдохнула с облегчением Чармейн. — Ты невероятно умная собака!

Она прислонилась спиной ко входной двери и стала распечатывать письмо. «Уверена, что там написано „нет“, — говорила себе девочка, дрожа от волнения, как осиновый лист. — На его месте я бы однозначно ответила: „нет“!».

Прежде, чем Чармейн успела хоть наполовину вскрыть письмо, кухонная дверь распахнулась, и на пороге возник Питер.

— Они ушли? — выпалил он. — Совсем? Мне нужна твоя помощь. Эти недовольные кобольды из меня уже три души вынули.

Глава шестая,

полная синего цвета

Чармейн вздохнула и спрятала письмо в карман. Ей не хотелось рассказывать о нём Питеру.

— Чем? — требовательно спросила она. — Чем они не довольны?

— Иди и сама увидишь, — ответил юноша. — Всё это мне кажется нелепым. Я сказал им, что волшебник нанял тебя, и они согласились подождать, пока ты закончишь свои любезности с двумя ведьмами.

— Ведьмами! — вырвалось у девочки. — Одна из них — моя мама!

— Ну и что, моя матушка — ведьма, — произнёс Питер. — И достаточно одного только взгляда на ту, в роскошных шелках, чтобы понять: она-то настоящая ведьма. Пошли уже.

Юноша открыл дверь, пропуская Чармейн вперёд. Она же успела подумать, что, скорее всего, Питер прав на счёт тётушки Семпронии. В семье Бейкеров никогда не поминали ни ведьм, ни колдовство, но девочка полагала, что, тем не менее, тётушка Семпрония и правда ведьма с многолетним стажем, хоть её изящные манеры никак не вязались с бейкеровским представлением о ведьмовстве.

Все мысли о тётушке Семпронии вылетели из головы, едва Чармейн переступила порог и огляделась. Кухню заполонили кобольды. Множество маленьких синих фигурок с большими носами разнообразнейших форм рассеялось среди собачьих мисок и чайных лужиц, многие сидели среди чашек на столе или прямо в раковине на грязных тарелках. Девочка заметила несколько кобольдих, восседавших на бельевых мешках. Они отличались от мужчин своими аккуратными и относительно миниатюрными носами и носили нарядные синие юбки с воланами. «Люблю такие юбки, — отметила мимоходом Чармейн. — Только человеческих размеров, конечно.» Кобольды окружали её, уставившись своими крохотными глазками, и среди синего моря маленьких существ, девочка не сразу заметила, что мыльных пузырей на кухне почти не осталось.

Как только Чармейн вошла в кухню, кобольды разом завопили и закричали.

— По-моему, тут собралось целое племя, — шепнул Питер, и девочка с охотой готова была поверить.

— Итак, я здесь, — голос Чармейн перекрыл шум. — Что произошло?

В ответ кухня наполнилась таким гомоном, что девочке пришлось зажать уши.

— Прекратите, — закричала она. — Я ни слова не понимаю. Как можно что-то разобрать, когда вы говорите все разом?

Среди синего хаоса Чармейн вдруг заметила кобольда, недавно заглядывавшего в гостиную, — такой нос не скоро забудешь, — он и ещё шесть кобольдов стояли на стуле.

— Ты будешь отвечать мне. Как там тебя зовут?

— Моё имя Тимминз, — поклонился глава кобольдов. — А вы, как понимаю, Чаровница Бейкер и временно заменяете волшебника?

— Более или менее, — откликнулась девочка, думая, что бессмысленно спорить с ним о произношении имён. Тем более, Чармейн нравилось, что её называли Чаровницей. — Я уже говорила, что волшебник болен и уехал лечиться.

— Да, вы так сказали, — ответил кобольд. — Но вы уверены, что он попросту не сбежал?

Его слова вызвали такой каскад криков и насмешек, что девочке пришлось снова крикнуть:

— Замолчите! Конечно, он не сбежал. Волшебник уезжал при мне. Он настолько плохо себя чувствовал, что эльфам пришлось нести его. Если бы не они, он бы уже умер.

Повисла тишина.

— Мы верим твоим словам, — через какое-то время мрачно отозвался Тимминз. — Мы повздорили с волшебником, но, возможно, ты сможешь разобраться и покончить с конфликтом. Нам не нравится такое положение дел. Совершенно бесстыдное и безобразное положение.

— В чём же дело? — поинтересовалась Чармейн.

Тимминз собрал свои глаза-бусинки в кучку и хмуро посмотрел на девочку.

— Ты не будешь смеяться? Волшебник смеялся, когда я пытался ему объяснить.

— Обещаю, что не рассмеюсь, — заверила девочка. — Так что случилось?

— Нас разозлили, — начал Тимминз. — Наши дамы отказались мыть его посуду, а мы стащили вентили и краны из кухни, чтобы он не смог помыть её сам. Он лишь улыбался и говорил, что у него нет сил спорить…

— Конечно, он же болен, — заметила ему Чармейн. — Теперь вы знаете об этом. В чём же суть раздора?

— Его сад, — проговорил Тимминз. — Ролло пожаловался, и я пришёл, чтобы убедиться, и увидел, что Ролло оказался совершенно прав. Волшебник выращивает кусты с синими цветами. Синий — очень хороший и правильный цвет, все цветы такими и должны быть. Но из-за его магии некоторые кусты стали розовыми! А некоторые даже зелёными или белыми. Противные и неприличные цвета.

Питер не сдержался.

— Но это естественный цвет гортензий! — разразился он. — Я же уже объяснял вам! Любой садовник скажет вам то же самое. Если в землю под кустами не добавлять синего красителя, то распустятся розовые цветы. Ролло ведь садовник, он должен знать.

Чармейн окинула взглядом кухню, но так и не нашла Ролло среди синего роя кобольдов.

— Возможно, он пожаловался тебе, потому что любит вырубать растения, — сказала Чармейн. — Уверена, он не один раз просил у волшебника разрешения срубить гортензию, и волшебник отказывал ему. Ролло спросил меня вчера…

Из-за собачьей миски у самых ног девочки вдруг возник сам Ролло. Она узнала его по сипловатому голосу, когда тот закричал:

— Да, я её спросил вчера! А она расселась на дороге после своего полёта по облачкам и преспокойно заявляет мне, что я, мол, для себя одного это всё затеял, ради своего удовольствия и прихоти. Видите, такая же никчёмная, как и волшебник!

Девочка взглянула вниз на Ролло.

— Ты маленькая вредная бестия, — сказала ему Чармейн. — Ты всех на уши готов поднять, лишь бы всё сделали по-твоему!

— Слышали, слышали? — скрюченный палец Ролло обвиняющее тыкнул в девочку. — Ну, кто тут не прав: я или она?

Кухню захлестнула волна воплей и криков. Тимминз гаркнул, и шум потихоньку начал сходить на нет. Затем глава кобольдов обратился к Чармейн:

— Теперь ты дашь нам разрешение срубить эти уродливые кусты?

— Нет, — твёрдо ответила девочка. — Гортензию вырастил двоюродный дедушка Уильям, а я присматриваю за всем, что принадлежит ему. Ролло же пытается раздуть из мухи слона.

— Таково твоё последнее слово? — взгляд Тимминза буравил её.

— Да, таково моё последнее слово, — уверенно кивнула Чармейн.

— Что ж, — проговорил Тимминз, — дело твоё. Но с сегодняшнего дня больше ни один кобольд и пальцем не пошевелит ради вас.

Море синеньких фигурок быстро растворилось, кухня опустела, остались только груды чашек, мисок и прочей грязной посуды. Вслед за кобольдами улетела последняя вереница мыльных пузырей, и пламя в очаге теперь снова плясало ярко и весело.

— Ты сглупила, — вздохнул Питер.

— В чём же? — возмущённо набросилась девочка. — Ты же сам сказал, что розовый — естественный цвет гортензии, и видел, как Ролло нарочно их всех взбаламутил. И каково будет, когда двоюродный дедушка Уильям вернётся домой и обнаружит, что всю его гортензию вырубили?

— Я согласен, но тебе следовало вести себя тактичней, — настаивал юноша. — Я думал, ты успокоишь их и скажешь, что мы зачаруем кусты, чтобы они сделались синими.

— Неплохо, но Ролло бы всё равно настаивал, чтобы мы разрешили их вырубить, — ответила Чармейн. — После моего отказа вчера он заявил, что я порчу ему всё удовольствие.

— Ты могла бы показать им, каков он на самом деле, — не отступал Питер, — а не злить их ещё больше.

— Я хотя бы не смеялась над ними, как двоюродный дедушка Уильям, — резко возразила девочка. — Он разозлил их, а не я!

— А отдуваться-то придётся нам! — заметил парень. — Они стащили краны, а вокруг стоят горы грязной посуды, которую нам предстоит перемыть. Даже из ванной теперь горячей воды не натаскаешь.

Чармейн раздражённо плюхнулась на стул и продолжила распечатывать письмо от короля.

— И как же нам быть? — бросила она. — Я не имею ни малейшего представления, как моют посуду.

— Ни малейшего представления? — чуть не в истерике воскликнул Питер. — Ты вообще ничего не умеешь?

Девочка, наконец, вынула из конверта широкий аккуратно сложенный лист.

— Моя мама растила меня как уважаемую леди, и она никогда бы не позволила мне даже приблизиться к кухне или прачечной.

— Невероятно! — бушевал юноша. — И что же уважаемого в том, чтобы ничего не уметь? Или уважаемым считается разводить огонь с помощью куска мыла?

— Это случайность, — высокомерно бросила Чармейн. — А теперь помолчи и дай мне прочесть письмо.

Девочка нацепила очки и развернула сложенный лист.

«Дорогая госпожа Бейкер,» — начиналось письмо.

— Что ж, попробую разобраться с посудой, — произнёс Питер. — Никакая синяя мелюзга не запугает меня своими угрозами. А у тебя, надеюсь, найдётся хотя бы чуточка гордости, чтобы помочь мне.

— Ох, заткнись, — только и бросила Чармейн и погрузилась в чтение письма.

«Дорогая госпожа Бейкер,

очень мило с вашей стороны предложить Нам свои услуги. Обычно, Мы полагаем помощь Нашей дочери, Принцессы Хильды, достаточной; однако же случилось так, что на данный момент Принцесса занята принятием важных гостей и не может уделять должного внимания библиотечной работе. Поэтому Мы рады сообщить, что принимаем Ваше предложение на временной основе, до окончания вышеописанного визита. Мы надеемся увидеть Вас в королевском дворце утром ближайшей среды и будем счастливы показать Вам место Вашей работы, а также снабдить нужными указаниями.

С Признательностью и Благодарностью,

Адолфус Рекс Верхне Норландский.»

Пока Чармейн читала письмо, сердце её безумно билось, колотилось и рвалось наружу. Ещё не дойдя до конца, она осознала, что случилось нечто невероятное, неповторимое и чудесное: король согласился принять её помощь! Отчего-то вдруг слёзы выступили на глазах девочки, и она сбросила очки. Сердце ликовало и отбивало победный ритм. Но тут проскользнула тревожная нотка: какой сегодня день? Среда? Неужели шанс упущен?

Чармейн услышала на заднем дворике звяканье кастрюлей, затем распахнулась дверь, и послышался стук собачьих мисок на полу. Питер осторожно поставил на шипящий огонь наполненную до краёв кастрюлю с водой.

— Какой сегодня день недели? — беспокойно спросила девочка.

— Я отвечу, если скажешь, где хранится мыло, — спокойно ответил парень.

— Вредина! — проворчала Чармейн. — В кладовке на полке лежит мешок, там ещё написано что-то вроде Канинитис. Так какой сегодня день?

— А тряпки? — продолжал Питер. — Сначала скажи, где тряпки. Кстати, ты в курсе, что в кладовке появились два новых бельевых мешка?

— Я не знаю, где тряпки, — бросила девочка. — Какой сегодня день?

— Сначала разберёмся с тряпками, — настаивал юноша. — Ты же знаешь, волшебник Норланд не отвечает мне.

— Потому что он не ждал тебя, — произнесла Чармейн. — Сегодня среда?

— Не знаю, почему это он меня не ждал, — пожал плечами Питер. — Он получил моё письмо. Давай, спроси про тряпки.

Она вздохнула.

— Двоюродный дедушка Уильям, пожалуйста, скажи этому глупому мальчишке, где здесь тряпки.

— Ох, моя милая, я чуть не забыл про тряпки, — раздался мягкий голос двоюродного дедушки Уильяма. — Они в ящиках стола.

— Вторник, — бросил Питер, выдвигая ящик, который упёрся девочке живот. Внутри обнаружились свёрнутые полотенца для рук и посудомойные тряпки.

— Совершенно точно вторник, — добавил юноша, вынимая находки. — Я покинул дом в субботу и добирался сюда три дня. Довольна?

— Спасибо, — вздохнула Чармейн. — Ты очень добр. Думаю, завтра мне придётся отправиться в город. Возможно, на весь день.

— В таком случае повезло тебе, что я приехал и могу присмотреть за домом вместо тебя, — ответил он. — И куда же ты намылилась?

— К королю, — с достоинством произнесла девочка. — Он просит моей помощи. Прочти вот, если не веришь.

Питер схватил письмо и пробежал глазами.

— Понятно, — чуть насмешливо бросил он, — собираешься усидеть на двух стульях. Что ж, удачи. А сейчас, думаю, от тебя не убудет помочь мне перемыть посуду, пока вода не остыла?

— С чего вдруг? Не я её пачкала, — Чармейн спрятала письмо и встала. — Пойду в сад.

— Я тоже не пачкал, — заметил Питер. — А, между прочим, именно твой родственник разозлил тех кобольдов.

Девочка не удостоила его ответом и прошла в гостиную.

— Никакая ты не уважаемая леди, — крикнул вслед юноша, — ты просто лентяйка!

Чармейн пропустила слова мимо ушей и направилась ко входной двери. Бродяжка последовала за ней, суетясь под ногами и привлекая внимание. Но девочка слишком сильно рассердилась на Питера, чтобы заметить виляния и кружения собачки.

— Критикан! — так и бурлила она. — Вечно ему всё не нравится. Будто сам он ангел!

Она вышла в сад и ахнула. Кобольды не теряли времени даром. Быстро и бесшумно сотворили они кучу дел. Чармейн не разрешила им вырубить кусты гортензии — и кобольды послушались её, но никто не запрещал им пообрывать сами цветы: розовые, сиреневые и белые. Всю дорожку усеивали розовые и белые зонтики гортензии, и ещё больше валялось среди самих кустов. Девочка разъярённо завопила и бросилась собирать оборванные цветы.

— Я-то лентяйка? — бормотала она, складывая цветы в подол. — Ох, несчастный двоюродный дедушка Уильям! Все кусты попорчены. Он ведь любит свою гортензию: и розовую, и белую, и зелёную. Ну мелкие синюшные чудовища!

Чармейн подошла к столику неподалёку от кабинетного окна, чтобы выложить собранные цветы, и приметила у стены корзинку. Она ссыпала в неё поклажу и снова принялась поднимать белые и розовые зонтики. Пока Бродяжка сновала, фыркала и топталась вокруг девочки, та успела набрать целую корзину. Чармейн усмехнулась, когда заметила, что кобольды не всегда ясно отличали синий цвет от других. Они почти не тронули кусты с зеленоватыми и бледно-лиловыми цветами, однако куст, на котором росли зонтики синие снаружи и розовые внутри, заставил их поломать голову. Судя по пучку крохотных следов от лапок неподалёку, кобольды даже собрались посоветоваться, как им быть. В конечном счёте, они решили оборвать ровно половину куста.

— Не так-то просто решить, верно? — громко спросила Чармейн на случай, если кобольды притаились где-то поблизости. — Ваша выходка — чистейшей воды вандализм. Надеюсь, вам станет стыдно.

Она подняла корзинку и подошла к столику, неустанно повторяя на ходу:

— Вандалы. Плохой поступок. Маленькие бестии.

Девочка очень надеялась, что Ролло слышит её слова.

Некоторые крупные цветы оказались оторванными вместе с ветками — Чармейн собрала их в розовые, сиреневые и бело-зелёные букеты. Остальные цветы она рассыпала на столе, чтобы высушить на солнце. Девочка где-то читала, что если цветы гортензии засушить, они сохраняют свой прежний цвет и потом из них получаются прекрасные зимние украшения. «Двоюродному дедушке Уильяму они понравятся,» — думала про себя Чармейн.

Бродяжка последовала за девочкой в дом, однако перед кухонной дверью вдруг задрожала и посеменила прочь. Чармейн отворила дверь и поняла страх собаки. Питер стоял у кипящей кастрюли, окружённый густым паром. Он где-то раздобыл фартук, рассортировал всю посуду и расставил её ровными стопками на полу. Когда девочка вошла в кухню, он одарил её полным презрения взглядом.

— Истинная леди: попросил её помочь с посудой, а она набрала цветочков!

— Нет, ты не так понял, — ответила Чамрейн. — Кобольды посрывали все розовые цветы.

— Серьёзно? — его брови чуть поднялись. — Скверное дельце! Твой двоюродный дедушка расстроится, когда вернётся домой. Положи цветы в посудину из-под яиц.

Среди чашек на столе, около мешка с мыльной стружкой, девочка приметила большой глиняный горшок, полный яиц.

— А куда мы переложим яйца? Так, я сейчас, — она бросилась в ванную комнату и положила гортензию в умывальник. Вокруг царила сырость, не предвещающая ничего хорошего, но Чармейн решила не обращать внимания и поспешно вернулась на кухню.

— Я подпитаю гортензию остатками чая из чашек и верну её к жизни.

— Давай-давай, попробуй, — усмехнулся Питер, — за несколько часов управишься. Думаешь, вода ещё не остыла?

— Она только что вскипела, — ответила девочка. — Пузырей только не хватает. Я быстро справлюсь. Гляди.

Она выбрала две большие кастрюли и начала выливать в них чай.

— Порой, быть ленивой полезно, — сказала она и тут заметила, что пустые чашки, едва их ставят обратно на стол, исчезают.

— Оставь нам хоть одну, — всполошился Питер. — Уж не знаю, как ты, а я бы выпил чего-нибудь горячего.

Чармейн обдумала его слова и предусмотрительно опустила следующую чашку на стул. Она исчезла.

— Ну и пусть, — бессильно вздохнул парень.

Девочка заметила, что он перестал ворчать и придираться, и потому предложила:

— Когда я закончу с чашками, можем пойти перекусить в гостиную. Мама принесла сегодня ещё один мешок с едой.

Питер воспарял духом.

— Значит, мы славно поужинаем, когда помоем всю посуду, — улыбнулся он. — Что бы ты ни сказала — сначала разберёмся с грязной посудой.

Когда девочка вернулась из сада, Питер, игнорируя все её протесты, отобрал у неё книгу и повязал широкую тряпку вместо фартука. Затем юноша взял её за руку и потащил на кухню, где они приступили к загадочному и ужасающему ритуалу.

— Я мою — ты вытираешь, — произнёс Питер, всучив Чармейн ещё одну тряпку. Парень поднял дымящуюся кастрюлю и вылил половину в усеянную мыльными стружками раковину. Потом он слил туда же половину ведра с ледяной водой из водокачки.

— Зачем ты всё это делаешь? — недоуменно спросила девочка.

— Чтобы посуда отмокла и не слипалась, — ответил Питер, погружая в раковину с водой охапки ножей, вилок, а следом и стопки тарелок. — Ты что, совсем ничего не знаешь?

— Нет, — холодно бросила Чармейн. Она раздражённо вспоминала все книжки, в которых так часто упоминалось мытьё посуды, однако ни в одной из них не объяснялось, как же осуществляется этот дьявольский процесс. Девочка наблюдала, как Питер легко управляется с тряпкой, ловко стирая с тарелок засохшие пятна и остатки старых обедов и ужинов. Чистые блестящие тарелки одна за другой появлялись из мыльной раковины. Чармейн смотрела во все глаза и всё больше склонялась к мысли, что перед ней творится настоящее волшебство. Юноша тем временем принялся полоскать чистые тарелки в другом ведре и подавать девочке.

— И что мне с ними делать? — спросила она.

— Насухо вытирать, чего же ещё, — улыбнулся Питер. — А потом ставь на стол.

Чармейн попыталась. Казалось, прошло несколько ужасных, полных муки лет прежде, чем она справилась с первой тарелкой. Оказалось, что тряпка почти не впитывала воду, и тарелка опасно скользила в руках, так и норовя выскочить. Работа у девочки продвигалась медленно, за это время Питер уже успел перемыть две стопки тарелок и теперь нетерпеливо ворчал, что ему не хватает места для посуды. Неловкое движение — и тарелка с замысловатым узором выскользнула из рук Чармейн. «Дзынь,» — разбилась она о пол, и никакие чары её не уберегли.

— Ой, — выдохнула девочка, уставившись на разноцветные кусочки. — Как же их теперь склеить?

Питер воздел глаза к потолку.

— Их не склеишь, — проговорил он, — просто постарайся больше не ронять посуду.

Он быстро собрал осколки и выкинул их в стоящее в стороне ведро.

— Давай-ка, теперь я буду вытирать, а ты мой. Иначе мы так провозимся весь день.

Парень спустил воду в раковине, собрал ножи, вилки, ложки и кинул их в ведро для полоскания. Чармейн немало удивилась, заметив, что все столовые приборы теперь сияли, как новенькие.

Пока Питер менял воду в раковине, девочка подумала, что в прошлый раз юноша взялся мыть посуду, потому что, наверняка, мытьё — легчайшая часть работы.

Как же она ошибалась. Чармейн показалось, что потребовалась сотня лет, чтобы вымыть один-единственный горшок, к тому же она вымочила весь свой фартук. Питер быстро вытирал за ней тарелки и чашки, кастрюли и кружки и не прекращал ворчать, что они по-прежнему грязные. Девочка про себя не прекращала сердиться на него. Например, почему он не дал ей вымыть собачьи миски прежде остальной посуды? Ведь Бродяжка так чисто их вылизала, что помыть их не составило бы труда. Когда же, наконец, они перемыли всю посуду, Чармейн с ужасом обнаружила, что руки её покраснели, а на пальцах появились уродливые морщинки.

— Я заразилась! — закричала она. — У меня жуткая кожная болезнь!

Питер лишь громко рассмеялся, чем очень обеспокоил и обидел Чармейн.

Всё-таки кошмарное мытьё посуды закончилось. Питер остался на кухне убрать чистую посуду в кладовку, а уставшая Чармейн в вымокшей одежде и с морщинками на руках мрачно побрела в гостиную, чтобы в лучах заходящего солнца почитать «Жезл с двенадцатью ветвям». Она чувствовала, что сойдёт с ума, если не прочтёт хотя бы две-три страницы. «Весь день дёргают, ни слова не дают прочесть,» — ворчала она про себя.

Вскоре появился Питер и прервал её чтение. Он принёс с собой найденную в кладовке вазу, в которую поставил цветы гортензии. Водрузив вазу на стол перед девочкой, он спросил:

— А где мешок с едой, который принесла твоя матушка?

— Что? — недоумённо произнесла Чармейн, глядя на юношу сквозь яркие цветы.

— Еда! — ёмко объяснил Питер.

В гостиную тут же прибежала Бродяжка и, поскуливая, стала отираться у ног девочки.

— А, еда, точно, — вспомнила Чармейн. — Только обещай мне, что не запачкаешь ни единой тарелки.

— Хорошо, — благодушно кивнул парень. — Я так проголодался, что готов есть даже с пола.

Девочка с неохотой отложила книгу и достала из-за кресла мешок с едой. Они разделили на троих изрядное количество пирогов и пышек, выпеченных отцом Чармейн, и дважды заказывали у тележки чай к полднику. Пока они трапезничали, девочка переставила вазу с гортензией на тележку. Ваза в миг исчезла.

— Интересно, куда они все деваются? — спросил Питер.

— Сядь на тележку — узнаешь, — предложила Чармейн.

Но Питер оказался не настолько любопытен и, к великому разочарованию Чармейн, отказался от затеи. Ужиная, девочка размышляла, как бы спровадить парня обратно в Монтальбино. Не то, чтобы она Питера совсем терпеть не могла, но её ужасно раздражал факт, что им приходится уживаться в одном доме. А ещё она совершенно точно знала, что этот мальчишка назавтра потребует от неё: соберёт по дому все мешки с грязным бельём и заявит, что пора бы заняться стиркой. Мысль ещё об одном дне, полном мыльной воды и грязных вещей, заставила её содрогнуться.

«Но, с другой стороны, я ведь завтра уеду, — рассуждала Чармейн, — так что он не сможет меня заставить.»

От мысли о предстоящей поездке девочку снова охватило волнение. Завтра она увидит короля. Чистейшим безумием было писать ему, а теперь ей предстоит встретиться с ним лично. Весь её аппетит улетучился. Она посмотрела на недоеденное печенье с кремом, а потом за окно. Уже стемнело. Волшебные огоньки зажглись и наполнили комнату золотистым солнечным светом, а за оконными стёклами чернела подступающая ночь.

— Я пошла спать, — бросила она Питеру. — Завтра будет тяжёлый длинный день.

— Если этот твой король хоть чуточку разбирается в людях, — откликнулся юноша, — он отошлёт тебя, едва только увидит. Тогда ты вернёшься сюда, и мы перестираем всю грязную одежду.

Чармейн не ответила, потому что Питер попал в точку: именно такого исхода она боялась больше всего. Она молча схватила «Воспоминания экзорциста», чтобы почитать перед сном, прошагала к двери и повернула налево.

Глава седьмая,

в которой полным-полно королевских гостей

Чармейн проворочалась всю ночь. Виной тому отчасти оказались «Воспоминания экзорциста», в которых автор настолько правдоподобно и подробно описывал свои злоключения и охоту на нечисть, что девочка очень скоро поверила, что призраки существуют на самом деле и, как правило, ничего хорошего ждать от них не приходится. Половину ночи Чармейн провела, с головой укрывшись одеялом и с сожалениями, что не знает, как зажигается свет.

Немалое беспокойство причинила и Бродяжка, которая то и дело залезала на подушку Чармейн.

Однако главная причина бессонной ночи крылась в переживаниях о грядущем дне. Невозможность определить время ещё больше подогревала растущую нервозность Чармейн. Девочка поминутно вскакивала с мыслью «Проспала!» и в панике пыталась определить, который теперь час. Окончательно Чармейн проснулась на рассвете под щебетание ранних птах. Она решила, что пора вставать, но неожиданно для себя вдруг снова заснула. Когда же девочка проснулась в следующий раз, комнату заливал дневной свет.

— Спасите! — завопила она, скидывая на пол одеяла и спящую среди них Бродяжку. Чармейн вихрем пронеслась к шкафу, куда ещё вчера повесила свой лучший наряд, и принялась одеваться. Девочка натянула изящную зелёную юбочку, и тут в голову ей пришла мысль.

— Двоюродный дедушка Уильям, — крикнула она, — как узнать, который час?

— Просто постучи по левому запястью, моя милая, — откликнулся мягкий голос, — и скажи: «Время».

Чармейн заметила, что голос двоюродного дедушки Уильяма стал слабее и отдалённее. Она очень надеялась, что виной тому иссякающие чары, а не самочувствие самого волшебника, где бы он сейчас ни был.

— Время, — сказала девочка, постукивая по левому запястью.

Она полагала, что какой-нибудь зачарованный голос сообщит ей время, или где-нибудь в комнате появятся часы. Жители Верхней Норландии поголовно были помешаны на часах. В доме Чармейн находилось семнадцать разных видов часов. Часы висели даже в ванной комнате, поэтому девочка крайне удивилась, когда не нашла в доме двоюродного дедушки Уильяма даже обычных часов с кукушкой. Но загадка решилась, когда в голове Чармейн вдруг из ниоткуда возникло знание, что сейчас восемь часов утра.

— Мне ещё час добираться до города, — с ужасом выдохнула она. Девочка пулей вылетела из спальни, на ходу застёгивая шикарную шелковую блузку.

Заскочив в ванную комнату, она первым делом глянула в усеянное каплями воды зеркало. Переживания и метания в её душе усилились — рыжая коса на плече смотрелась совершенно по-детски. «Он тут же поймёт, что я ещё школьница,» — пронеслось в голове Чармейн. Но время поджимало, и она поспешно покинула ванную комнату, затем вернулась, развернувшись на пороге влево. Девочку окружило тепло чистой кухни.

Около раковины скопились, теперь уже, пять мешков с бельём, но Чармейн слишком торопилась, чтобы переживать из-за них. Бродяжка поспешно трусила следом, жалобно поскуливая. Она ткнулась носом в ногу девочки, а затем подбежала к очагу, где уютно плясал огонёк. Чармейн постучала по каминной полке, собираясь попросить завтрак, и только тут сообразила, о чём её просит собачка: Бродяжка, снова став крохотной, не могла достаточно сильно стукнуть хвостом по основанию очага.

— Собачью еду, пожалуйста, — попросила девочка, прежде чем заказать завтрак себе.

Пока Чармейн расправлялась с завтраком, её не покидала сторонняя мысль, как же всё-таки приятно сидеть на прибранной кухне, без грязной посуды. «Видимо, Питер знает толк в уборке,» — подумала девочка, допивая последнюю чашечку кофе. Покончив с трапезой, она встала и постучала по запястью. Она тут же осознала, что уже без шести девять, и в панике побежала к двери.

— Толком не собралась, а уже час прошёл! — причитала она, врываясь в спальню и надевая великолепного покроя жакет. Возможно, именно из-за возни с жакетом Чармейн повернула не в ту сторону на пороге и очутилась в странной комнатушке с десятками труб, которые тянулись к с огромному баку, покрытому странной синеватой накипью.

— Да что же опять! — в сердцах выпалила девочка, снова проходя через дверь.

Чармейн снова оказалась на кухне.

— Так-то лучше, — бросила она, затем выскочила в гостиную и распахнула входную дверь. На пороге Чармейн чуть не сшибла небольшой кувшинчик молока, предназначавшийся, по-видимому, Ролло.

— Он его не заслужил! — выкрикнула она, захлопывая за собой дверь.

Девочка пробежала по садовой дорожке между оборванными кустами гортензии и вышла за ворота, которые закрылись за ней с громким «клац». Тут Чармейн решила поумерить пыл, потому что не могла же она бежать несколько миль до королевского дворца. Тем не менее, она припустила размашистым энергичным шагом.

Не успела Чармейн отойти далеко, как позади раздалось ещё одно «клац». Деовчка обернулась и увидела Бродяжку, старательно семенящую своими коротенькими лапками. Чармейн вздохнула и направилась навстречу. Увидев, что её заметили, собачка побежала в припрыжку, радостно потявкивая на ходу.

— Нет, Бродяжка, — остановила её девочка. — Тебе нельзя со мной. Иди домой.

Она решительно ткнула пальцем в сторону домика двоюродного дедушки Уильяма и приказала: «Домой!».

Бродяжка села, прижала уши и жалостливо посмотрела на Чармейн.

— Нет, — тут же оборвала девочка и снова указала на дом. — Иди домой!

Собака припала к земле, прикинувшись белым сугробом, и робко завиляла хвостиком.

— Ох, прекрати! Я серьёзно! — сказала Чармейн. Похоже, Бродяжка твёрдо решила лежать на дороге и никуда не уходить, поэтому девочка подхватила её и вернулась к дому двоюродного дедушки Уильяма.

— Нельзя тебе со мной! — задыхаясь, объясняла она. — Я собираюсь на приём к королю. А собак на приём к королю никто никогда не пускает.

Чармейн открыла воротца и опустила собачку на садовую дорожку.

— Оставайся здесь. Место! — со всей суровостью приказала она и захлопнула железную калитку перед мордой собачки, глядящей на неё с укором. Чармейн развернулась и снова отправилась в путь. Она раздражённо постучала по запястью и произнесла: «Время». Однако заклинание не сработало, потому что она уже покинула дом двоюродного дедушки Уильяма. Всё, что девочка знала наверняка, — она теперь опаздывала ещё больше. Чармейн ускорила шаг.

«Клац,» — послышалось позади. Бродяжка снова со всех ног мчалась к девочке.

Чармейн застонала, резко развернулась, подхватила собачку и вернула её за ворота.

— Будь же послушной собакой! Место! — выпалила она и вернулась на дорогу.

Клацнуло ещё раз — и Бродяжка вновь торопливо трусила за Чармейн.

— Ты с ума меня сведёшь! — с отчаяньем выкрикнула девочка. В третий раз она подхватила собачку и посадила её на садовую дорожку.

— Сиди здесь! Вот здесь, глупая ты собачонка! — Чармейн захлопнула ворота и бросилась бежать.

Ворота клацнули, послышалось топанье коротеньких лапок.

Девочка вихрем развернулась и направилась навстречу Бродяжке.

— Чёртова собака! — чуть не плакала она. — Я из-за тебя совсем опоздаю!

На это раз Чармейн не вернула Бродяжку домой, а понесла с собой.

— Хорошо, ты победила, — раздражённо говорила она. — Мне придётся взять тебя, иначе я никогда не уйду. Но запомни, ты мне там не нужна! Понимаешь, Бродяжка? Я не хочу брать тебя с собой.

Бродяжка была довольна. Она изловчилась и со всей признательностью лизнула девочке щёку.

— Прекрати, — сказала Чармейн. — Мне противно. Ненавижу тебя. От тебя сплошные неприятности. Сиди спокойно, а то брошу.

Бродяжка поудобней устроилась в руках девочки и прямо-таки светилась от счастья Девочке оставалось лишь негодовать про себя и стараться не опоздать.

Прежде чем свернуть за скалистый выступ, возвышавшийся над дорогой, Чармейн собиралась внимательно осмотреть вершину: не подкарауливает ли её там лаббок, — однако она так торопилась в королевский дворец, что лаббоки и горные луга напрочь улетучились из её головы. Девочка обогнула скалы и с немалым удивлением обнаружила, что город маячит не где-то вдали, а расстилается буквально в нескольких шагах перед ней. «Видимо, пони тётушки Семпронии плелись куда медленней, чем казалось,» — подумала Чармейн, подходя к окраине города с уютными хижинками.

Дорога вела к реке и упиралась в мост, за которым начинались грязные улочки трущоб. Чармейн вспомнила отталкивающий вид бродяг и бедняков, живущих здесь, и решила поскорей проскочить мимо замызганных покосившихся лачуг. Но, несмотря на то, что люди вокруг и правда выглядели почти нищими, никто не обращал не девочку особого внимания, а если кто-то и глядел в её сторону, то непременно любовался Бродяжкой, с большим интересом рассматривающей всё вокруг.

— Какая очаровательная собачка, — улыбнулась встречная женщина, нёсшая на рынок зелёные стрелы лука.

— Разочаровательное чудовище, — буркнула Чармейн, а на лице женщины отобразилось удивление. Бродяжка недовольно заёрзала, категорически не соглашаясь с девочкой.

— Да-да, это про тебя, — настаивала Чармейн. — Ты хулиганка и шантажистка. Если я опоздаю во дворец, то в жизни тебя не прощу.

Улица тем временем становились шире, а дома по бокам — выше и ухоженней. Вскоре девочка вышла на рыночную площадь, где высокие башенные часы отзвонили десять утра. Чармейн подпрыгнула и заторопилась ещё больше, удивляясь, как же десятиминутная дорога до города обернулась получасовым походом. Когда до королевского дворца было уже рукой подать, девочка решила охладить свой пыл и сбавила шаг. Солнце преодолело горные вершины и наполнило город теплом и золотистым светом. Чармейн почувствовала, что медленно поджаривается. Она свернула к набережной, где от реки веяло прохладой, и не спеша пошла вдоль ряда книжных магазинов, которые она просто обожала. Встречные прохожие улыбались Бродяжке, то и дело повторяя:

— Что за милый пёсик! Прелестная собачка!

Девочка лишь фыркала и обращалась к Бродяжке:

— Вот ещё! Знали бы они тебя получше!

Когда они добрались до Королевской площади, часы начали отбивать половину одиннадцатого, и Чармейн радовалась про себя тому, что успела вовремя. Однако дорога до королевского дворца под оглушительный бой часов свели всю её радость на нет. Жар солнечных лучей перестал донимать девочку, внутри неё всё съёжилось в ледяной комок — она вдруг почувствовала себя крохотной, незначительной фигуркой на огромной пустынной площади. Невероятной глупостью было приходить сюда. Король выставит её вон, как только увидит. Ослепительный блеск золота дворцовых башен в конец запугал растерянную Чармейн. Тёплый шершавый язычок Бродяжки коснулся её щеки и немного приободрил. Девочка стала подниматься по лестнице, ведущей к высоким парадным дверям. Но едва она ступила на последнюю ступень, как ей тут же захотелось броситься обратно.

Чармей глубоко вздохнула и решила идти до конца, ведь разве не этого она добивалась и желала? «Хотя я сейчас и сама не понимаю, чего хочу, — заключила она про себя, а потом бодро добавила: — Да и каждый ребёнок знает, что золото на башнях — лишь чары, на самом деле никакие они не золотые!» Девочка приподняла позолоченный молоточек и уверенно постучала им в двери. Внезапно ослабевшие коленки подобной уверенностью не обладали, и Чармейн теперь оставалось только мечтать о возможности пойти на попятную. Она покрепче ухватила Бродяжку, чтобы хоть чуточку перестать дрожать.

Дверь услужливо открылась, и пред девочкой предстал древний старик. «Видимо, лакей, — подумала Чармейн. Её никак не покидало ощущение, что она и раньше где-то встречала этого старичка. — Верно я встречала его в городе, по пути в школу.»

— Эм, — произнесла девочка, — я Чармейн Бейкер. Король написал мне…

Она перехватила Бродяжку одной рукой, а второй принялась доставать из кармана письмо. Но прежде, чем Чармейн успела показать конверт и что-либо объяснить, старый лакей распахнул дверь, уступая ей дорогу.

— Прошу, входите, мисс Чаровница, — сказал он дрожащим голосом. — Его Величество ожидают Вас.

Чармейн вошла во дворец непослушными, ватными ногами. Её походка теперь ничем не отличалась от неспешного шага лакея. Годы сгорбили старика так, что его лицо находилось на одном уровне с мордочкой Бродяжки, сидящей на руках. Трясущейся рукой лакей остановил девочку и мягко попросил:

— Прошу, мисс, возьмите вашу собачку на поводок. Ей нельзя просто так разгуливать по дворцу.

— Надеюсь, я не сильно обеспокоила вас или кого-то, что привела её с собой, — неожиданно для себя залепетала Чармейн. — Не волнуйтесь, она послушная, она всюду следует за мной, вот увидите. Когда мы придём к королю, я возьму её на руки или могу…

— Тогда всё прекрасно, мисс, — успокоил её лакей, закрывая парадную дверь. — Его Высочество любит собак. Хотя его несколько раз кусали, когда он пытался подружиться с… Ох, мисс, дело тут вот в чём: у нашего рашпухтского повара есть пёс с прескверным характером. Говорят, он загрызает каждую собаку, осмелившуюся ступить на его территорию.

— Какой ужас, — слабо откликнулась Чармейн.

— Совершенно верно, — заметил старик. — Надеюсь, вы понимаете, о чём я.

Девочка крепко сжала Бродяжку, и та недовольно завертелась. Они шли по широкому каменному коридору, довольно прохладному и тёмному. Дворец оказался на удивление скромным: без замысловатых узоров и украшений на стенах или потолке, без пышности и роскоши, лишь два-три старых выцветших портрета в потёртых рамах. Всё остальное место на стенах усеивали бледные квадраты и прямоугольники снятых некогда картин. В любое другое время Чармейн непременно бы заинтересовалась, куда подевались почти все картины, и кто изображён на оставшихся, но дрожь и волнение притупили всё любопытство. Под огромными сводами девочка казалась себе всё крохотней и ничтожней, даже меньше чем Бродяжка.

Лакей остановился и слабой рукой толкнул могучую дубовую дверь.

— Ваше Величество, Чаровница Бейкер, — громко объявил он, — и её собака.

Он отошёл в сторону, пропуская девочку.

Чармейн вошла в залу. «Никакой дрожи, прекратить дрожать!» — приказала она себе, но сделать реверанс так и не решилась.

Девочка стояла посреди просторной библиотеки. Книжные полки тянулись и справа, и слева. Аромат старых книг, который она так обожала, каскадом обрушился на неё и первые секунды казался совершенно невыносимым. Впереди располагался широченный дубовый стол, усеянный кучами книг и стопам старых, пожелтевших бумаг, хотя порой попадались и белые, недавно положенные листы. По ту сторону стола, у небольшого железного камина уютно расположились три резных кресла: одно пустовало, а двух других разместились пожилые люди. Огромный седовласый мужчина с аккуратной снежно-белой бородой смотрел на Чармейн, — и как она только осмелилась поднять взгляд, — приветливо и по-доброму, его усталые обрамлённые морщинами голубые глаза улыбались. Девочка тут же поняла, что перед ней сам король.

— Присядь, моя дорогая, — обратился к ней король, — а свою собачку посади на ковре у камина.

Бродяжка понимая важность встречи, старалась вести себя надлежащим образом. Она почтенно села на ковёр и вежливо завиляла хвостиком. Девочка присела на краешек пустующего кресла и задрожала всей душой.

— Позволь представить тебе мою дочь, принцессу Хильду, — мягко проговорил король

Принцесса Хильда оказалась пожилой дамой, сидящей во втором резном кресле. Если бы король не представил её как свою дочь, Чармейн бы непременно решила, что она его ровесница. Они различались лишь тем, что принцесса выглядела вдвое царственней. Высокая и величавая, как отец, со стального цвета сединой, одетая в твидовый костюм, такой простой и незатейливый, что Чармейн тут же отметила всю аристократичность её наряда. Единственным украшением принцессе служило большое кольцо на покрытой линиями вен руке.

— Что за милая собачка, — заметила принцесса Хильда прямым и решительным голосом. — Как её зовут?

— Бродяжка, Ваше Высочество, — заплетающимся языком произнесла Чармейн.

— Давно она у тебя? — спросила принцесса.

Девочка поняла, что принцесса пытается разговорить её, чтобы успокоить и облегчить общение, но вместо этого Чармейн ещё больше разволновалась и затрепетала.

— Нет… ну… то есть, — пролепетала она, — она на самом деле была бездомной. То есть… как бы… так двоюродный дедушка Уильям сказал. Она жила у него совсем недолго, потому что он даже не успел разобраться, что она… эм… су… то есть… ну что она девочка. Уильям Норланд. Волшебник.

— Неужели! — в один голос воскликнули король и принцесса, затем король продолжил: — Значит ты, моя дорогая, приходишься родственницей волшебнику Норланду?

— Нашему лучшему другу, — добавила принцесса.

— Я… ну… На самом деле он приходится двоюродным дедушкой моей тётушке Семпронии, — призналась Чармейн. Она почувствовала, что атмосфера в комнате сделалась дружелюбней.

— Не получала ли ты известий о самочувствии волшебника Норланда? — нетерпеливо спросил король.

— Боюсь, что нет, Ваше Величество, — покачала головой девочка. — Но, когда эльфы забирали его, он выглядел тяжело больным.

— Не стоит гадать, — сказала принцесса Хильда. — Бедный Уильям. Теперь же, мисс Бейкер…

— Нет, что вы, зовите меня Чармейн, — торопливо вставила девочка.

— Хорошо, — согласилась принцесса. — Теперь же, думаю, самое время приступить к делу, дитя, потому что в скором времени я буду вынуждена покинуть вас — первые гости вот-вот прибудут.

— Моя дочь уделит тебе примерно час, — добавил король, — чтобы разъяснить, чем мы, собственно, тут занимаемся, и что тебе придётся делать. Как мы поняли из письма, ты молода и неопытна, и решили, что тебе потребуются некоторые объяснения. — Король подарил девочке очаровательную улыбку и продолжил: — Мы очень благодарны тебе за предложенную помощь, моя дорогая. Никто прежде не предполагал, что нам может понадобиться помощь, и никогда присылал нам подобных писем.

Чармейн ощутила, как лицо начинает заливаться краской.

— Для меня большая честь, Ваше… — почти прошептала она.

— Пододвинь кресло к столу, — перебила её принцесса, — и приступим к работе.

Пока Чармейн передвигала тяжёлое кресло, король заметил очень вежливым тоном:

— Надеюсь, жар от огня тебя не побеспокоит. На дворе лето, но мы, старики, мёрзнем даже в эти тёплые дни.

Чармейн всё ещё немного дрожала и холодела от волнения, поэтому ответила:

— Всё в порядке, Ваше Величество.

— А Бродяжка, я смотрю, довольна, — король указал на блаженствующую собачку. Бродяжка опрокинулась на спину, задрав к верху все четыре лапы, и нежилась в тепле, пылающего огня. Выглядела она куда счастливей, чем Чармейн.

— Отец, работа, — сурово напомнила принцесса. Аристократическим жестом она одела очки, висевшие на шейной цепочке. Король нацепил пенсне, а Чармейн — свои собственные очки. Если бы девочка так не переживала, то непременно бы посмеялась синхронности их движений.

— Итак, — начала принцесса, — в нашей библиотеке хранятся книги, документы и пергаментные свитки. В свободное время мы с отцом составляем список имеющихся книг, — записываем название книги и автора, — присваиваем каждой собственный номер и пишем небольшие аннотации. Отец займётся книгами, а ты займёшься моим делом: будешь сортировать документы и свитки. Я недавно начала составлять каталог и, боюсь, пока не сильно преуспела. Вот он.

Принцесса открыла огромный ящик, в котором плотно друг к другу примыкали папки с бумагами, покрытые вязью изящного почерка.

— Как видишь, здесь указаны несколько основных разделов: «Семейные письма», «Хозяйственные счета», «Исторические заметки» и так далее. Твоя задача: просмотреть все бумаги на столе и решить, к какой категории они относятся. После чего дать краткое описание, а затем аккуратно положить документ в нужную папку. Всё ясно?

Чармейн разглядывала исписанный прелестным почерком каталог и очень боялась показаться глупой.

— А что мне делать, мэм, — всё же спросила она, — если документ нельзя отнести ни к одному из разделов?

— Замечательный вопрос, — откликнулась принцесса. — Мы как раз надеемся, что ты найдёшь много подобных записей, которые не подойдут ни под одну категорию. Как только тебе попадётся такой документ, и ты заметишь, что речь идёт о чём-то важном, обращайся к отцу. Если же в записях нет ничего особенного, откладывай их в папку «Разное-прочее». Вот твоя первая стопка бумаг. Я пока посижу рядом и посмотрю, как ты работаешь. Вот бумага, а тут — ручка и чернильница. Приступай.

Пододвинув девочке связку писем, перетянутую розовой лентой, принцесса погрузилась в кресло и стала наблюдать.

«Меня ещё никогда так не смущали!» — пронеслось в голове Чармейн. Она трясущимися руками развязала узелок и слегка рассыпала письма на столе.

— Каждое держи бережно с двух сторон, — заметила принцесса. — И смотри не порви.

«О, боже!» — только и мелькнуло в мыслях девочки. Она краем глаза посмотрела на короля, который аккуратно листал ломкие страницы фолианта в кожаном переплёте.

«А я-то надеялась, что книжками буду заниматься именно я,» — вздохнула про себя Чармейн. Затем она бережно развернула первое письмо с ветхими коричневыми листами.

«Моя бесценная, распрекрасная, чудеснейшая дорогушечка, — прочитала девочка. — Скучаю по тебе чудовищно и бесконечно…»

— Хм, — обратилась она к принцессе Хильде, — а есть папка для любовных писем?

— Конечно, есть, — отозвалась принцесса. — Вот она. Запиши дату и имя отправителя… Кстати, кто его написал?

— Так, — сказала Чармейн, заглядывая в конец письма. — Тут написано «Большой Долфи».

— Вот как! — хором отозвались принцесса и король и тут же рассмеялись. Смех короля звучал куда мягче и добродушней.

— Эта связка писем от моего отца моей матери, — пояснила принцесса Хильда. — Мама умерла много лет назад. Но не бери в голову. Занеси все данные в каталог.

Чармейн ещё раз взглянула на ветхие побуревшие листы и подумала, что прошло действительно много лет, может даже сотня. Она заметила, что король вовсе не смущён тем, что читают его переписку; ни он, ни принцесса не высказывали ни капли беспокойства на этот счёт. «Наверное, королевские семьи отличаются от обычных,» — подумала Чармейн, переходя к следующему письму.

«Любименький мой толстячок-мужичок,» — прочла она первые строки и осознала, что задание ей по плечу.

Прошло несколько минут, принцесса поднялась и аккуратно придвинула кресло к столу.

— Я вижу, ты неплохо справляешься, — сказала она. — Теперь же мне пора идти. Моя гостья пожалует с минуты на минуту. Отец, я бы всё же хотела переговорить с её мужем тоже.

— Исключено, — не отрываясь от своих записей, ответил король. — Мы не имеем права. Он королевский волшебник другой страны.

— Да, я знаю, — проговорила принцесса Хильда, — но ведь в Ингарии целых два королевских волшебника. А наш бедный Уильям смертельно болен.

— Жизнь — нелёгкая штука, моя дорогая, — откликнулся король, всё ещё скрипя пером. — К тому же, даже Уильям добился не больше нашего.

— Я тоже переживаю из-за этого, отец, — произнесла принцесса Хильда и покинула библиотеку. Дверь с щелчком захлопнулась за ней.

Чармейн погрузилась в ворох писем, делая вид, что ничего не слышала, слишком уж откровенным показался ей разговор. Следующая пачка оказалась настолько толстой и древней, что листы писем за несколько лет плотно слиплись; сухие и бурые, они походили на осиное гнездо, какие девочка частенько находила на чердаке у себя дома. Она принялась как можно осторожней разлеплять старые листы.

— Кхм, — подал голос король. Чармейн подняла голову и встретилась с улыбающимся поверх пенсне взглядом. — Я вижу ты очень благоразумная девочка. Как ты поняла из нашей беседы, мы, — и твой двоюродный дедушка Уильям в том числе, — ищем нечто очень важное. Разделы, обозначенные моей дочерью, намекнут тебе на то, где следует искать. Обрати внимание на слова «сокровищница», «золото» и «дар эльфов». Если тебе попадётся какое-то из них, моя дорогая, дай знать.

Мысль, что ей необходимо найти такие важные сведения, заставила пальцы Чармейн похолодеть и сделаться неуклюжими.

— Да, кончено, Ваше Величество, — быстро пробормотала девочка.

К счастью, пачка в её руках повествовала лишь о товарах и ценах, которые оказались необычайно низкими. «Десять фунтов восковых свечей по два пенса за штуку — двадцать пенсов, — читала про себя Чармейн, решив, что такие цены действительно могли существовать — двести лет назад. — Шесть унций лучшего шафрана — тридцать пенсов. Девять поленьев душистой яблони для аромата в Главной гостиной — четверть пенса.» И далее в том же духе. Следующую станицу заполняли записи вроде: «Четыре с половиной метра льняного материала — сорок четыре шиллинга.». Чармейн внесла пометки в каталог, переложила документ в папку «Хозяйственные счета» и принялась за следующую стопку бумаг.

— О! — воскликнула девочка. На листе было написано: «Волшебнику Мелькоту на зачарование тридцати квадратных метров черепицы под золотую крышу — двести гиней.»

— Что там, моя дорогая? — спросил король, закладывая пальцем страницу.

Чармейн зачитала ему древний счёт. Он рассмеялся и потряс головой.

— Так значит крыша и правда зачарована, — заметил король. — А я-то, признаться, надеялся, что она из настоящего золота, а ты?

— Я тоже. Но ведь выглядит-то она и впрямь как золотая, — утешающее произнесла девочка.

— Очень надёжное заклинание, надо сказать, двести лет прошло, а оно всё ещё держится, — кивнул король. — И дорогущее. Две сотни гиней — немалые деньги, даже по тем меркам. Что ж, я никогда всерьёз и не думал, поправить наше финансовое положение за счёт золотой крыши. Вот бы все встрепенулись, начни мы взбираться наверх и отдирать куски с золотом. Продолжай искать, моя дорогая.

Чармейн продолжила поиски, но ей попадались лишь расписки, что некто уплатил две гинеи за розовый сад, а ещё кто-то потратил десять гиней на переустройство сокровищницы… стоп, не кто-то там, а всё тот же волшебник Меликот, зачаровавший крышу!

— Думается мне, что Меликот был мастером своего дела, — признался король, когда Чармейн прочла ему запись, — парень, который умел подделывать дорогие металлы. В те времена, королевская сокровищница уже пустовала. Моя корона — тоже подделка, уже много лет. Может, сам Меликот создал её. Ты не проголодалась, моя дорогая? Не замёрзла? Мы не утруждаем себя ежедневными ланчами, — моя дочь не одобряет их, — однако я сам частенько в это время прошу слуг принести мне чего-нибудь перекусить. Почему бы тебе не встать и не размяться, пока я позову прислугу?

Чармейн поднялась с кресла и стала прохаживаться по библиотеке. Бродяжка тут же перестала валяться на спине и вопросительно наблюдала за девочкой. Старый король не спеша побрёл к двери, рядом с которой свисал длинный шнур от колокольчика.

«Он будто вот-вот рассыплется, — подумала Чармейн, взглянув на короля. — И очень уж высокий. Может, из-за роста он и кажется таким хрупким.»

Пока они ожидали слуг, девочка не упустила шанса пробежать глазами корешки книг на полках. Среди них царил полнейший хаос, из-за которого казалось, что в королевской библиотеке собраны книги обо всём на свете: книги о путешествиях ютились рядышком с учебниками по алгебре, а сборники стихов и поэм мирно уживались с талмудами по географии. Чармейн сняла с полки «Секреты вселенной» и только открыла, как в залу вошёл повар в высоком белом колпаке, в руках он аккуратно удерживал поднос.

Король в мгновение ока отскочил на другую сторону стола, — девочка искренне подивилась его проворности, — и взволнованно крикнул:

— Моя дорогая, скорей возьми свою собачку!

В ту же минуту в библиотеку прошествовал огромный пёс. Он присел у ног повара, словно рядом с хозяином чувствовал себя куда безопаснее, и глухо зарычал. Выглядела псина устрашающе: суровый взгляд, потрёпанные искусанные ушли, облезлый крысиный хвост. Чармейн не сомневалась, что это тот самый пёс, который грызёт всех встречных собак. Она немедля бросилась к Бродяжке, чтобы взять её на руки.

Однако Бродяжка, увернувшись от рук девочки, как ни в чём не бывало потрусила к повару и его собаке. Глухое рычание переросло в угрожающий рык, жёсткая шерсть на громадной спине пса встала дыбом. У Чармейн перехватило дух от зловещего вида животного, и она не решилась последовать за Бродяжкой. Та же бесстрашно просеменила навстречу ощетинившемуся псу, привстала на задние лапки и нагло ткнулась своим носиком в его нос. Пёс немного попятился и даже перестал рычать от удивления, затем заинтересованно приподнял одно лохматое ухо и очень осторожно ткнулся носом в мордочку новой знакомой. Бродяжка подпрыгнула, игриво тявкнула — и в следующую секунду обе собаки уже самозабвенно носились по всей библиотеке.

— Вы только посмотрите! — воскликнул король. — Теперь, думаю, можно вздохнуть спокойно. Что же случилось, Джамал? Почему ты пришёл вместо Сима?

Одноглазый Джамал подошёл к столу и с извиняющимся поклоном поставил поднос.

— Ваше Величество, принцесса взяла Сима с собой, чтобы встретить прибывшую гостью, — объяснил повар, — так что пришлось прийти мне. А мой пёс почти всегда следует за мной.

Он посмотрел на резвящихся собак и добавил:

— Кажется, я ещё никогда не видел его таким счастливым, — он поклонился Чармейн. — Мисс Чаровница, прошу, приводите свою беляночку сюда почаще.

Повар свистнул своему псу, однако тот сделал вид, что не услышал. Джамал направился к выходу и на пороге свистнул ещё раз.

— Кушать! — крикнул он. — Кальмары заждались.

Обе собаки тут же понеслись к повару. Чармейн лишь удивлённо приподняла брови, наблюдая, как Бродяжка весело протрусила за новым другом и скрылись за дверью.

— Не беспокойся, — мягко сказал король, — они ведь подружились. Джамал чуть позже приведёт её обратно. Верный наш друг Джамал. Если бы не его пёс, то лучшего повара и желать не надо. Давай посмотрим, что он нам принёс.

На подносе обнаружились графин лимонада и накрытая салфеткой тарелка с какими-то хрустящими коричневыми пирожными.

— О! — улыбнулся король, убрав салфетку. — Попробуй, моя дорогая, пока не остыли.

Чармейн взяла штучку. Одного кусочка необыкновенного лакомства хватило, чтобы оценить мастерство Джамала: он оказался превосходным кулинаром, даже лучшим, чем её отец, а выпечку мистера Бейкера знал всякий, и всякий смело мог сказать, что его пирогам и тортам нет равных. Мягкие коричневые пирожные были полны орехов, а их горячий аромат просто сводил с ума. После одной штуки сильно захотелось пить, и лимонад пришёлся очень кстати. Девочка и король уговорили всю тарелку и осушили весь лимонад. Затем они вернулись к работе.

После происшествия с собаками и небольшого ланча, между королём и Чармейн установились тёплые дружеские отношения. Девочка перестала стесняться и спрашивала обо всём, что её интересовало.

— Ваше Величество, зачем им понадобилось так много розовых лепестков? — задавала вопрос Чармейн.

— В то время всем нравилось устилать пол обеденных зал розовыми лепестками, — охотно отвечал король. — По-моему, расточительная и бестолковая привычка. А вот, моя дорогая, послушай, что этот философ сказал о верблюдах, — и он зачитывал отрывок из книги, который смешил их обоих. Тот философ, очевидно, за всю жизнь не видел ни одного верблюда.

Через какое-то время дверь приотворилась и в залу протопала Бродяжка, счастливая и довольная собой. Следом за ней вошёл Джамал.

— Ваше Величество, принцесса велела передать, — произнёс он, — что леди прибыла и устроилась в комнатах. Сим сейчас подаёт чай в Переднюю гостиную.

— С оладьями? — поинтересовался король.

— И пирожками, — ответил Джамал и покинул библиотеку.

Король решительно захлопнул книгу и поднялся с кресла.

— Думаю, мне следует поприветствовать нашу гостью.

— Конечно, — отозвалась Чармейн, — а я тут как раз закончу со счетами. Я отдельной стопкой сложу те, которые потребуют вашего внимания.

— Нет-нет, моя дорогая, — запротестовал король, — ты пойдёшь со мной. Возьми с собой собачку, она поможет сгладить неловкость и скованность при знакомстве. Наша гостья — подруга моей дочери. Никогда не встречался с ней прежде.

Девочка снова разволновалась. Принцесса Хильда казалась ей слишком грозной и царственной особой для дружеских бесед её подруги, наверняка, ничем не лучше. Но как можно отказать королю, когда он уже распахнул дверь и уступил дорогу? Бродяжка беззаботно протрусила в коридор, и Чармейн не оставалось ничего другого, как последовать за ней.

Передняя гостиная оказалась просторной комнатой, уставленной выцветшими диванами с потёртыми подлокотниками и облупленными ножками. На стенах зияли бледные квадраты недавно снятых картин. Громадный прямоугольник нависал прямо над мраморным камином, где бодро и весело плясали огни. В гостиной, как и в библиотеке, было прохладно, хотя Чармейн леденела скорей от собственных переживаний.

Принцесса Хильда гордо восседала на диване у самого огня, а старый Сим подкатывал к ней большую тележку с чашками, заварочным чайником и разными угощениями. Взглянув на лакея, Чармейн тут же вспомнила, где она видала его прежде. Когда она выбиралась из зала конференций и очутилась в странном коридоре — там она увидела его впервые, он точно так же толкал тележку с посудой. «Вот так чудеса!» — подумала девочка. Сим, тем временем, подогревал на небольшой жаровне пышные оладья с маслом. Бродяжка тут же учуяла их и направилась прямиком к лакею. Чармейн едва успела схватить её и взять на руки. Собачка осталась недовольна таким обхождением и стала ёрзать и извиваться в крепких объятьях девочки.

— А вот и мой отец, король Верхней Норландии, — с достоинством объявила принцесса Хильда. Все встали.

— Отец, — сказала принцесса, — позволь представить тебе мою подругу, миссис Софи Пендрагон.

Король тяжело шагнул вперёд и распростёр объятья — комната тут же сделалась маленькой. До сего момента Чармейн толком не осознавала, насколько высок король. «Не ниже эльфов», — отметила про себя девочка.

— Миссис Пендрагон, — проговорил король, — очень рад с вами познакомиться. Друзья моей дочери — мои друзья.

Миссис Пендрагон покорила Чармейн с первого взгляда. Она оказалась совершенно не похожей на принцессу Хильду, начать с того, что была намного моложе её, совсем юная леди. Элегантное переливчато синее платье изумительно подчёркивало её огненно рыжие волосы и сине-зелёные глаза. «Красавица!» — очарованно и с толикой зависти подумала Чармейн. Миссис Пендрагон сделала небольшой реверанс, и они с королём пожали друг другу руки.

— Я прибыла в ваш дворец и сделаю всё, что в моих силах, Ваше Величество, — проговорила она. — Большего я пока обещать не могу.

— Замечательно, замечательно, — ответил король. — Прошу, присаживайтесь. Присаживайтесь все, и насладимся прекрасным чаем.

Все расселись, и завязалась вежливая учтивая беседа. Чармейн чувствовала себя не в своей тарелке, словно её пригласили сюда по ошибке. Она уселась на краешек самого дальнего диванчика и оттуда разглядывала собравшихся в гостиной людей. Нескольких человек она не знала и пыталась понять, кто они такие. Бродяжка перестала вырываться и теперь тихо и скромно сидела у девочки на коленях. Её глазки неотрывно следили за джентльменом, стоявшим подле оладьей с маслом. Он не привлекал к себе внимания и казался бесцветным, Чармейн тут же забыла его лицо и фигуру, едва её внимание переключилось на что-то другое. Девочке снова пришлось взглянуть на джентльмена у оладий, чтобы напомнить себе его внешность. Другой господин, который всё время сидел с закрытым ртом, даже когда говорил, был королевским канцлером. Казалось, он рассказывал миссис Пендрагон кучу разных секретов, а та кивала ему в ответ и лишь временами удивлённо вскидывала брови, будто канцлер поведал ей нечто ошеломляющее. Незнакомая леди, ровесница принцессы Хильды и, вероятно, её фрейлина, бесподобно умела поддержать беседу о погоде.

— Не удивлюсь, если к вечеру опять пойдёт дождь, — щебетала она.

Рядом с Чармейн вдруг очутился бесцветный джентльмен и предложил ей отведать оладья. Нос Бродяжки с жадностью потянулся к тарелке.

— Спасибо, — проговорила девочка, радуясь, что про неё не забыли.

— Возьмите ещё штучку, — посоветовал бесцветный джентльмен, — а то Его Величество съест все остальные, и ничего не останется.

Король как раз доедал два пирожка, сложив их вместе в один толстенный пирог, и с вожделением посматривал на оладьи. Своим аппетитом он вполне мог бы посостязаться с Бродяжкой.

Девочка поблагодарила джентльмена и взяла ещё одну оладью, щедро обмазанную маслом. Проворный нос Бродяжки немедленно приблизился к угощению и деликатно ткнулся в руку Чармейн.

— Хорошо-хорошо, — прошептала она, пытаясь разделись оладью и не капнуть маслом на диван. Масло потекло по пальцам, и тонкая струйка скользнула за рукав блузки. Чармейн кое-как выудила платок и принялась вытираться. Фрейлина тем временем, наконец, исчерпала тему о погоде и повернулась к миссис Пендрагон.

— Принцесса Хильда рассказывала, что у вас чудесный сынок, — произнесла она.

— Да. Морган, — кивнула миссис Пендрагон. Ей тоже не удавалось справиться с маслом, и она то и дело взволнованно вытирала пальцы своим платком.

— Сколько ему сейчас, Софи? — поинтересовалась принцесса. — Когда мы встретились, он был младенцем.

— Ох, почти уже два года, — ответила миссис Пендрагон, вовремя успев перехватить летящую на юбку каплю масла. — Я оставила его с…

Дверь в гостиную распахнулась, и в комнату вбежал пухленький малыш в перепачканном синем костюмчике. По щекам градом катились слёзы.

— Мама-мама-мама! — заверещал он, едва появившись на пороге. Но, как только он заметил миссис Пендрагон, его лицо озарила улыбка. Он бросился к ней, уткнулся носом в её юбки и обнял их.

— МАМА! — завопил он радостно.

Следом в комнату вплыло синее каплеобразное существо, на его лице, зиявшем в центре, отражалось сильное беспокойство. Существо испускало язычки пламени, от которого в гостиной делалось теплее. Синее пламя неожиданно вспыхнуло, и от его вида некоторые не на шутку перепугались. Следом вбежала чрезвычайно обеспокоенная горничная.

Последним в залу прошествовал маленький мальчик неземной красоты. Никогда Чармейн не доводилось видеть таких прелестных детей: белое ангельское личико с розовыми щёчками обрамляли бесчисленные золотистые локоны, в глазах плескалась морская синева и детская робость, точёный подбородок покоился на беленьком кружевном воротничке, а небесно голубой костюм с серебряными пуговицами изысканно подчёркивал грацию походки. Как только мальчик вошёл, его губы, — два розовых лепестка, — расплылись в застенчивой улыбке с очаровательным ямочками на щеках. Чармейн никак не могла понять, отчего миссис Пендрагон так свирепо глядит на этого ангела, такое ослепительное и бесподобное дитя. Да только посмотреть на эти длинные загнутые ресницы!

— …с мужем и огненным демоном, — мрачно закончила миссис Пендрагон. Лицо её всполыхнуло, а взгляд так и буравил прелестного белокурого мальчика.

Глава восьмая,

в которой Питер терпит поражение от водопроводной трубы

— Ох, мэм, Ваше Величество! — запыхаясь, выпалила горничная. — Мне пришлось впустить их. Малыш так громко плакал!

Её слова потонули в неловком молчании, повисшем в гостиной. Все повскакивали со своих мест, кое-кто даже выронил чашку. Сим медленно наклонился за чашкой, а король, улучив момент, ловко обогнул его и подхватил тарелку с оладьями. Миссис Пендрагон стояла, держа на руках маленького Моргана, и не сводила сердитого взгляда с белокурого мальчика, а каплеобразное существо маячило на уровне её лица.

— Я не виноват, Софи! — повторяло оно взволнованным голосом, в котором слышалось потрескивание. — Клянусь, я не виноват! Морган всё звал тебя и плакал, и мы никак не могли успокоить его.

Принцесса Хильда величественно поднялась с дивана.

— Можешь идти, — обратилась она к горничной, — тут больше никто не плачет. Софи, дорогая, а я-то думала, ты наняла няньку.

— Нет, не наняла. Надеялась, что скоро вернусь, — произнесла миссис Пендрагон, не сводя глаз с мальчика в голубом костюме. — Вообрази себе, волшебник и огненный демон не смогли управиться с одним единственным малышом.

— Мужчины! — воскликнула принцесса Хильда. — Ни с чем сами не могут справиться. Не беспокойся, дорогая, раз уж Морган и другой мальчик оказались здесь, то они — желанные гости в нашем дворце.

Принцесса повернулась к бесцветному джентльмену и требовательно спросила:

— Как обращаются с огненными демонами?

Джентльмен лишь стушевался в ответ.

— Мне потребуется хорошее толстое полено, — протрещал демон. — Я как раз приметил вон то, в камине. Толстое полено — всё, что мне нужно. Кстати, мэм, меня зовут Кальцифер.

Его ответ, похоже, успокоил принцессу Хильду и бесцветного джентльмена.

— Конечно же, — кивнула принцесса. — Насколько помню, мы встречались в Ингарии два года назад.

— А кто же тот другой паренёк? — спросил король добродушно.

— Фофи — моя тётушка, — сладким голоском прошепелявил мальчик, доверчиво глядя на короля своими широкими голубыми глазами.

Миссис Пендрагон снова метнула гневный взгляд.

— Всё понятно, — улыбнулся король. — А как же тебя зовут, малыш?

— Блик, — прошептал мальчик, застенчиво потупляя взор.

— Угощайся оладьей, Блик, — ласково произнёс король, протягивая тарелку.

— Фпафибо большое, — от всего сердца поблагодарил малыш, взяв масляную оладью.

— И мне-мне-мне! — раздался требовательный вопль Моргана, чья пухленькая ручка изо всех сил тянулась к тарелке. Крик утих, лишь когда в его руках оказалась заветная оладья. Миссис Пендрагон усадила сына на диван, а Сим подал им салфетку, которую малыш заляпал в мгновение ока. Морган попутно перепачкал в масле и Сима, и принцессу Хильду, и фрейлину, и канцлера.

— Овадушки, — довольно приговаривал он, болтая ногами на диване, — хавошие овадушки.

Пока все возились с Морганом, Чармейн с беспокойством заметила, как миссис Пендрагон схватила Блика за руку, когда он проходил мимо, и утащила за диван. До девочки донёсся настойчивый и раздражённый голос миссис Пендрагон:

— Хаул, ты в своём уме? Какого чёрта ты притащился сюда?

Её голос звучал так резко и зловеще, что Бродяжка в страхе съёжилась у Чармейн на коленях.

— Они не приглафили меня, — отвечал сладкий голосок Блика. — Ужафно глупо ф их фтороны. Тебе не по плечу подобные дела, флишком фложно, Фофи. Я нужен тебе.

— Нет, совершенно не нужен! — отрезала Софии. — И тебе обязательно шепелявить?

— Обяфательно, — откликнулся Блик.

— Боже! — выпалила Софии. — Хаул, это совсем не смешно. Ты привёл сюда Моргана…

— Говорю тебе, — перебил её Блик, — Морган ни на фекунду не затихал ф тех пор, как ты уехала. Фпрофи Кальцифера, если мне не веришь!

— Он такой же проходимец, как и ты! — взвилась Софи. — Не верю вам обоим. Бьюсь об заклад, вы даже не пытались успокоить его. Ведь так? Вам просто нужен был повод увязаться за мной и разыграть весь этот… этот балаган перед несчастной принцессой Хильдой!

— Мы нужны ей, Фофи, — решительно отрезал Блик.

Чармейн слушала их разговор, затаив дыхание. К несчастью, Морган начал нетерпеливо озираться по сторонам в поисках своей мамы, и его взгляд наткнулся на Бродяжку, дрожащую у девочки на коленях.

— Собачка! — завопил он восторженно и, соскользнув с дивана, бросился к Бродяжке, протягивая к ней свои масляные ручки. Заметив бегущего со всех ног малыша, собака вскочила на спинку дивана и принялась отчаянно тявкать: создалось впечатление, будто кто-то зашёлся в припадке кашля. Чармейн схватила Бродяжку и отнесла её подальше от Моргана. Мимоходом сквозь окружающий шум она услышала обрывок прежней задиванной беседы, всего несколько слов миссис Пендрагон о том, что Блик (или же его звали Хаул?) останется без ужина, и возмущённую фразу Блика «Только попробуй!».

Когда Бродяжка угомонилась, девочка снова услышала мелодичный голос Блика:

— Как я тебе? Плавда фимпотифный?

Послышался глухой удар, словно миссис Пендрагон забыла о хороших манерах и со всей силы топнула ногой.

— До тошноты! — сердито выпалила она.

Чармейн всё ещё продолжала уворачиваться и спасать Бродяжку от настырного Моргана, как вдруг у камина раздался спасительный голос принцессы Хильды:

— С малышами не соскучишься — жизнь вокруг них так и кипит. Сим, а ну-ка побыстрей угости Моргана оладьей!

Малыш замер на долю секунды, а затем бросился к старому лакею и обещанному угощению. Чармейн вздохнула было с облегчением, как вдруг ощутила жар у щеки. Она повернулась и столкнулась взглядом с огненным демоном, парящим над её плечом.

— Кто ты? — прямо спросил демон.

Сердце девочки дрогнуло. Бродяжка же к появлению огненного демона отнеслась совершенно спокойно. «Если бы намедни не столкнулась с лаббоком, — думала Чармейн, — то сейчас бы, наверно, до смерти испугалась этого Кальцифера».

— Я… ну… я всего лишь временно помогаю в королевской библиотеке, — проговорила она.

— Тогда чуть позже мы побеседуем с тобой, — проскрежетал демон. — От тебя так и разит магией, ты в курсе? От тебя и твоей собаки.

— Она не моя собака, а собака одного волшебника, — поправила Чармейн.

— Волшебника Норланда, который и заварил всю кашу? — спросил демон.

— Не думаю, что двоюродный дедушка Уильям заварил какую-то кашу, — сдержанно ответила девочка. — Он прелестный человек.

— Тем не менее, он, кажется, он попал в передрягу, — заметил Кальцифер. — Не нужно быть негодяем, чтобы раздуть шумиху. Посмотри на Моргана.

Демон исчез.

«Как стрекоза над прудом, — подумала Чармейн. — Исчезает с одного места и тут же появляется в другом.»

К девочке подошёл король, бодро вытирающий руки об огромную салфетку.

— Пожалуй, пора вернуться к работе, моя дорогая. Нужно успеть всё до вечера.

— Конечно, Ваше Величество, — кивнула Чармейн и последовала за ним к выходу.

Уже у двери девочка увидела, как белокурый Блик, сбежавший от миссис Пендрагон, дёргает за рукав фрейлину.

— Фкажите, — чарующим голоском лепетал он, — а у ваф есть какие-нибудь игрушки?

— Ох, малыш, — безжизненно ответила фрейлина, — я уже давно не играю в игрушки.

Морган услышал про игрушки и тут же принялся кричать, размахивая руками с масляными оладьями:

— Иглушки! Иглушки, иглушки, иглушки!

Перед малышом возникла коробка, раздался хлопок — и наружу выпрыгнул чёртик на пружинке. Тут же рядом приземлился большой кукольный домик, на который сверху посыпался град плюшевых мишек, а рядом с тележкой объявилась потёртая лошадка-качалка. Морган восторженно заверещал.

— Думаю, нам действительно пора, а дочка сама разберётся с гостями, — произнёс король, выходя вслед за Чармейн и Бродяжкой. Прежде, чем он закрыл за собой дверь, можно было разглядеть, как гостиная всё наполнялась и наполнялась игрушками. Взрослые удивлённо озирались по сторонам, а очаровательный Блик скромно стоял в стороне, потупив взор.

— Я, конечно, знал, что волшебники — самые беспокойные гости, — заметил король по дороге в библиотеку, — но не подозревал, что они с детства такие. Сущее бедствие для матерей, я полагаю.

* * *

Через полчаса Чармейн уже брела к домику двоюродного дедушки Уильяма, тихая и робкая, как златовласый Блик. Бродяжка трусила следом.

— Уф, — вздыхала девочка. — Знаешь, Бродяжка, за последние три дня я пережила больше, чем за всю жизнь.

Чармейн шла по дороге, погружённая в собственные мысли и безразличная ко всему. С одной стороны она радовалась, что король доверил ей чтение счетов и писем; с другой же стороны, ей хотелось работать с книгами. Девочка обожала коротать дни за чтением какого-нибудь увесистого древнего томика в кожаном переплёте с сухими пожелтевшими страницами, и она всю жизнь мечтала именно о такой работе. Но не важно. Скоро она вернётся домой к двоюродному дедушке Уильяму и окунётся в «Жезл с двенадцатью ветвями» или, ещё лучше, в «Воспоминания экзорциста»: подобные книги стоит читать только днём. А может она выберет себе какую-нибудь другую книжку, как знать.

Чармейн настолько погрузилась в мечты о предстоящем вечере в компании интересной книги, что не заметила, как дошла до дома. Под конец пути ей правда пришлось взять Бродяжку на руки, потому что та едва брела и всё время останавливалась, чтобы отдышаться. С собачкой на руках девочка распахнула железные воротца и на садовой дорожке столкнулась с Ролло, хмуро взиравшим на неё своими тёмно-синими глазками.

— Чего тебе? — бросила Чармейн, всерьёз задумавшись, а не забросить ли Ролло в кусты гортензии. Рост кобольда прекрасно подходил для подобной затеи, даже если швырять его одной рукой, а другой держать Бродяжку.

— Цветочки, которые ты раскидала на столе, — недовольно засипел Ролло, — думаешь, я стану их насаживать обратно или что?

— Нет, конечно, не думаю, — ответила девочка. — Я просто сушу их на солнце, а потом заберу в дом.

— Хех! — фыркнул кобольд. — Украшеньица решила сделать? А что тебе скажет волшебник?

— Не твоё дело, — надменно бросила Чармейн и направилась к двери, заставив Ролло отскочить с дороги. Он что-то прокричал ей вслед, но она даже не обратила внимания — наверняка, очередная брань. Девочка вошла в дом и захлопнула за собой дверь.

В гостиной к затхлому духу прибавился отчётливый запах сырости и плесени, словно где-то в углу появилось небольшое болотце. Чармейн опустила Бродяжку на пол и принюхалась. Собака тоже потянула носом воздух. Из-под двери, ведущей на кухню, показались бурые пальцы набегающей воды. Бродяжка осторожно подошла нарастающей луже и понюхала её. Чармейн так же осторожно подошла и потыкала воду пальцем — захлюпало. Из кухни ползло самое настоящее маленькое болотце.

— Ох, что там Питер учинил на этот раз? — воскликнула девочка и распахнула кухонную дверь.

Водная гладь, скрывающая глубину не более пяти сантиметров, покрывала весь кухонный пол. Девочка заметила, что нижняя часть всех шести мешков у раковины напрочь вымокла.

— Силы небесные! — завопила Чармейн, захлопнула дверь, открыла снова и повернула налево.

В коридоре тоже царил потоп. Солнце кидало на водную гладь свои лучи, оставляя на ней блики и рябь. Судя по расходящемся от ванной комнаты дугам, источник наводнения следовало искать именно там. Чармейн свирепо прошлёпала к двери в ванную. «Всё, чего я хотела, — это прийти, сесть поудобней и спокойно почитать книжку, — кипела про себя девочка, — так нет же, прихожу домой, а тут — потоп!»

Промокшая фыркающая Бродяжка с несчастным видом последовала за девочкой. Едва Чармейн добралась до двери, как та неожиданно распахнулась, и в проёме возник Питер, с обеспокоенным видом потирающий свой мокрый лоб. Он был босиком с закатанными до колен штанинами.

— Как здорово, что ты вернулась, — заговорил он, прежде чем девочка успела вставить хоть слово. — Труба прохудилась и дала течь. Я использовал шесть разных заклинаний, чтобы заделать её, но они лишь перемещали трещину в другую часть трубы. Я как раз собирался отключить подачу воды на том заросшем баке, — ну хотя бы попытаться, — но раз ты здесь, полагаю, ты придумаешь что-то получше.

— Какой ещё бак? — переспросила девочка. — А, ты о той штуковине с синей накипью. С чего ты взял, что она как-то поможет? Вода и так уже повсюду!

— А что ещё я мог поделать? — огрызнулся парень. — Вода же откуда-то подаётся, так почему бы не остановить её? Я думаю, где-то должна быть задвижка…

— Ты просто безнадёжен! — бросила в ответ Чармейн. — Дай посмотреть, что там.

Она оттолкнула Питера и, поднимая небольшие волны, прошествовала в ванную комнату.

На трубе между раковиной и ванной зияла продольная течь, через которую весёлым фонтанчиком брызгала вода. Вдоль металлической поверхности трубы виднелись шесть серых пузырей — по-видимому, неудачные заклинания Питера. «Всё он, его вина! — сердилась про себя девочка. — Он нагрел трубы докрасна — и вот, пожалуйста! Чёрт знает что!»

Чармейн подскочила к бреши в трубе и, заложив её обеими ладонями, приказала:

— Остановись!

Вода просочилась сквозь её пальцы и струёй ударила в лицо.

— А ну немедля прекрати!

На этот раз течь переместилась сантиметров на пятнадцать вправо и забрызгала всю рыжую косу и плечо Чармейн. Девочка снова прикрыла дыру.

— Стоп! Прекрати течь! — но брешь лишь снова переместилась в сторону. — Так вот значит ты как.

Чармейн не сдалась и попробовала поймать течь ещё раз, но та опять ускользнула. Девочка погналась за ней, преследуя по всей трубе, пока, в конце концов, не загнала в угол. Брызги фонтана теперь безобидно летели в ванную со стоком. Чармейн прекратила погоню и, зажав брешь одной рукой, думала, что же делать дальше. «Вместо своих бесполезных заклинаний, мог хотя бы додуматься отогнать её к ванной,» — ворчала про себя девочка.

— Двоюродный дедушка Уильям, — громко позвала она, — как можно остановить течь в трубе?

Ей никто не ответил. Очевидно, двоюродный дедушка Уильям не предполагал, что Чармейн понадобятся подобные знания.

— Не думаю, что он разбирается в водопроводах, — заметил Питер. — В чемоданчике тоже нет ничего полезного. Я там всё просмотрел.

— Ты копался в чемодане? — зло набросилась на него Чармейн.

— Да, — кивнул юноша, — и в нём довольно много по-настоящему интересных вещей. Я покажу, когда ты…

— Замолчи и дай собраться с мыслями! — оборвала его девочка.

Питер, кажется, сообразил, что, возможно, у Чармейн не самое лучшее настроение, и не стал спорить. Он молча наблюдал за размышлявшей девочкой. «Нужно зажать течь с обеих сторон, чтобы она не смогла ускользнуть. Латать с одной стороны, не давая сбежать в другую. Но как? Надо поскорее что-нибудь придумать, пока мои ноги не вымокли окончательно.»

— Питер, принеси тряпки, — приказала она. — Мне понадобятся три шутки.

— Зачем? — переспросил юноша. — Ты думаешь…

— Иди и принеси! — яростно бросила Чармейн.

К счастью Питер послушался и пошлёпал прочь, бормоча под нос что-то о властных и сварливых женщинах. Девочка притворилась, что не слышала. Пока Питер ходил за тряпками, она решилась убрать руку с дыры, и вода снова забила фонтаном, забрызгивая её лицо, волосы, одежду.

— Ох, никчёмный Питер!

Чармейн положила вторую руку на трубу так, что течь оказалась между её ладонями, и начала потихоньку сдвигать руки.

— Залатай её! — приказывала она трубе. — Прекрати течь и скрой брешь!

Вода недовольными струйками била ей в лицо. Девочка чувствовала, как под ладонями мечется трещина, пытаясь улизнуть. Чармейн ещё сильнее сжала трубу и плотнее сдвинула руки. «Я умею управляться с магией! — мысленно говорила она трубе. — Я сотворила заклинание. И я могу заставить тебя убрать эту течь!»

— Убери её! — выкрикнула девочка.

Течь полностью исчезла. Послышалось шлёпанье, и в дверях появился Питер. В руках он сжимал две тряпки, попутно объясняя, что больше он не смог отыскать. Чармейн, вымокшая до нитки, но гордая, что справилась с течью, взяла тряпки и обмотала трубу по бокам того места, где недавно зияла брешь. Затем девочка схватила лучшее, что подходило на роль посоха — швабру, мирно стоящую в углу ванной, и постучала по тряпкам.

— Оставайтесь как есть! Не вздумайте развязаться и упасть! — грозно приказала она, а затем обратилась к исчезнувшей течи: — Никогда больше не появляйся, иначе — пеняй на себя!

Следующими жертвами стали неудавшиеся заклинания-пузыри Питера.

— Прочь! А ну с глаз долой! Никчёмные! — пузыри повиновались, немедля растворившись в воздухе. Чармей ощущала могущество, переполнявшее её, поэтому далее досталось крану с горячей водой.

— Пусть из тебя снова льётся горячая вода! И никаких глупостей! — она повернулась и стукнула шваброй по крану над раковиной: — И ты тоже. Чтоб из обоих шла горячая вода… то есть не совсем кипяток… а то пожалеете!

— А вот вы оставайтесь, как прежде, и лейте холодную воду, — продолжала наставлять девочка, не забывая постукивать по кранам.

В конце концов, Чармейн вышла в коридор и плюхнула шваброй по водной глади.

— А ты убирайся! Прочь, утекай, высыхай. Вон! Любым способом!

Питер прошагал к раковине и повернул вентиль, которому наказали подавать горячую воду.

— Тёплая, — сообщил парень, сунув руку под струю. — У тебя получилось! Просто здорово, спасибо.

— Хех! — фыркнула Чармейн, всё явственней ощущая на коже холод мокрой одежды. — Теперь же пойду переоденусь и сяду читать.

— Разве не поможешь убрать воду? — жалостливо спросил Питер.

Чармейн сперва не поняла просьбу юноши, однако потом взгляд её упал на Бродяжку: собачка старательно пробиралась сквозь воду, которая доходила ей до брюха. Видимо, швабра-посох не сработала на потоп.

— Ну хорошо, — вздохнула девочка. — Но я сегодня и так уже достаточно потрудилась, так и знай.

— Я тоже, — дружелюбно откликнулся Питер. — Я весь день провозился с этой течью. Что ж, пошли уберёмся на кухне.

Огонь в очаге уютно потрескивал, поддерживая тепло и не превращая при этом наводнённую кухню в баню. Чармейн распахнула окно, развернулась и осмотрела комнату — всё кроме громадных мешков с посудой и пола осталось сухим. На столе девочка приметила раскрытый чемоданчик двоюродного дедушки Уильяма.

Сзади послышалось бормотание Питера и жалобное поскуливание Бродяжки.

Чармейн резко обернулась и увидела, как по рукам Питера, от пальцев к плечам, побежали крохотные огоньки.

— О, вода на кухонном полу, иссушись! — воззвал юноша.

Огоньки начали перепрыгивать на волосы и уже танцевали на вихрастой чёлке. Самодовольство на лице парня сменилось паникой.

— Боже! — воскликнул Питер. Словно вторя его словам, огоньки слились в единое пламя, и парень весь заполыхал. Теперь в его глазах маячил страх.

— Горячо! На помощь!

Чармейн бросилась к нему, схватила за руку и окунула в воду на полу. Не помогло. Волшебный огонь продолжал гореть и искриться даже под водой, грозно бурля и окружая Питера сотнями пузырьков. Кипящая вода и пар обожгли юношу ещё сильнее.

— Рассей заклинание! — крикнула девочка, отдёргивая свою руку от пылающего рукава. — Какие чары ты сотворил?

— Я не знаю, как! — выкрикнул парень.

— Какие чары? — рявкнула Чармейн.

— Заклинание против наводнений из «Книжицы палимпсестов», — пролепетал Питер, — и я не знаю, как рассеять его.

— Болван! — вскричала девочка. Затем она схватила юношу за пылающее плечо и встряхнула. — Чары, рассейтесь! — властно потребовала девочка. — Ай, больно! Приказываю тебе, заклинание, немедля рассейся!

Заклинание повиновалось. Чармейн поднялась, тряся обожженную руку. Огни с шипением превратились в облачка пара и сырость, повисшую в воздухе. Питер сидел на полу опалённый со всех сторон, его лицо и щёки пылали алым цветом, а волосы заметно укоротились и торчали во все стороны.

— Спасибо, — произнёс парень, поднимаясь и облегчённо похлопывая себя.

— Фу-у! — оттолкнула его девочка. — От тебя воняет палёными волосами! Как можно быть таким идиотом! Какие ещё заклинания ты использовал?

— Больше никаких, — ответил Питер, теребя опалённые концы волос. Чармейн с уверенностью могла сказать, что он лжёт. Но даже если он и лгал, то ни за что не собирался признаваться.

— И ничего идиотского я не делал, — настойчиво заметил он. — Посмотри на полы.

Девочка опустила глаза и увидела, что воды почти не осталось. Пол сиял, как после влажной уборки, не больше — от потопа осталось одно воспоминание.

— Что ж, тогда ты просто счастливчик, — бросила Чармейн.

— Что правда, то правда, — сказал Питер. — Моя матушка тоже всегда так говорит, когда я напутаю с заклинаниями. Пойду переоденусь.

— Я тоже, — откликнулась девочка.

Они ступили на порог. Питер снова попытался повернулся вправо, но Чармейн удержала его и пихнула в левую сторону. Таким образом получилось, что они никуда не свернули и очутились в гостиной. Сырой ковёр пускал струи тёплого пара и сох буквально на глазах, однако запах в комнате по-прежнему стоял невыносимый. Девочка фыркнула, закрыла и открыла дверь, а затем они с Питером снова ступили на порог и на этот раз оказались в коридоре. Вода испарилась и здесь, оставив лишь блестящие вымытые полы.

— Видишь, — довольно заметил юноша, открывая дверь в свою спальню, — всё-таки оно работает.

— Хех! — только и ухмыльнулась Чармейн, заходя к себе в спальню. «Интересно, чего ещё он успел натворить. Не доверяю ему ни на йоту.»

Лучший наряд Чармейн теперь превратился в кучу мокрого тряпья. Она печально посмотрела на него и развесила сушиться. Больше всего её огорчала прожжённая дыра на жакете, с которой, по-видимому, уже ничего нельзя было поделать. Завтра в королевскую библиотеку предстояло надеть повседневный наряд. «А как же я оставлю Питера одного? — вдруг задумалась она. — Больше чем уверена, что он весь день проведёт, экспериментируя с заклинаниями. Я бы, на его месте, так и поступила.» Чармейн вздрогнула, когда осознала, что ничем не лучше Питера. Она ведь тоже не смогла отказаться от удовольствия сотворить заклинание из «Книжицы палимпсестов». Девочка вдруг почувствовала, что Питер не так уж и плох и нравится ей куда больше прежнего.

Чармейн переоделась в сухую домашнюю одежду, нацепила тапочки и отправилась на кухню. Пока она расставляла свои промокшие ботинки у очага, вошёл Питер.

— Нужно что-то придумать с ужином, — бодро сказал он.

— У нас ещё осталась еда, которую вчера принесла мама, — откликнулась девочка.

— Нет, уже не осталась, — заметил юноша. — Я доел её на обед.

Чармейн в миг пересмотрела мнение и решила, что в Питере нет совершенно ничего хорошего, и он ей ни капли не нравится.

— Прожорливый хряк, — буркнула она и постучала по краю очага, чтобы попросить ужин для Бродяжки. Бродяжка же, несмотря на съеденные во дворце оладья, радостно потрусила к появившейся миске.

— Вижу тут у нас ещё одна хрюшка-обжора, — проговорила Чармейн, глядя на уплетающую Бродяжку. — Сколько же в тебя влезает? Двоюродный дедушка Уильям, как нам получить ужин?

В ответ раздался слабый-преслабый голос двоюродного дедушки:

— Постучи по дверце кладовой, моя милая, и скажи: «Ужин».

Питер уже подскочил к дверце кладовой и теперь настойчиво колотил по ней:

— Ужин!

Что-то хлопнуло на столе. Дети разом обернулись и увидели рядом с раскрытым чемоданчиком тарелку с бараньими отбивными, пару луковиц и репку. Чармейн и Питер молча взирали на свой ужин.

— Всё сырое! — с досадой проговорил парень.

— И слишком мало на двоих, — подметила девочка. — Сможешь приготовить?

— Нет, — пробормотал Питер. — Стряпнёй дома занималась только матушка.

— Просто невероятно! — с отчаяньем воскликнула Чармейн. — И за что мне всё это!

Глава девятая,

полная дорог внутри дома двоюродного дедушки Уильяма

Не сговариваясь, дети повернулись к очагу. Бродяжка поспешила убраться подальше, когда они разом принялись стучать по полке, требуя завтрак. Но, видимо, заклинание работало как нужно, только по утрам.

— Я бы сейчас даже от копчёной рыбки не отказалась, — проговорила Чармейн, с жалостью взирая на два появившихся подноса. На каждом находилось лишь по сладкому рулету, небольшому горшочку мёда и стакану апельсинового сока.

— Я знаю, как варить яйца, — мрачно откликнулся Питер. — Как думаешь, Бродяжка согласится на баранью отбивную?

— Она на всё согласится, — ответила девочка. — Она такая же обжора, как… как и мы с тобой. Хотя не думаю, что она станет есть репу. Я бы точно не стала.

Кое-как дети сготовили себе ужин. Яйца, сваренные Питером, оказались, — за неимением лучшего слова, — отвратительными. Чтобы как-то отвлечь Чармейн от сомнительной стряпни, юноша принялся расспрашивать её о первом дне, проведённом во дворце. Девочка в свою очередь, чтобы отвлечь Питера от жуткого вкуса горелых яиц с мёдом, стала рассказывать. Парень очень заинтересовался тем, что король ищет золото, и ещё больше его заинтриговало появление Моргана и Блика.

— Огненный демон? — возбуждённо переспрашивал он. — Подумать только, двое малышей-волшебников да ещё и огненный демон! Думаю, у принцессы Хильды теперь забот полон рот. А надолго они приехали?

— Кто знает, — пожала плечами Чармейн.

— Готов поспорить на один утренний кофе и два чая к полднику, что принцесса выставит их вон на этой же неделе, — уверенно сказал Питер. — Наелась? Тогда давай я покажу тебе, что нашёл в чемоданчике двоюродного дедушки.

— Вообще-то я собиралась почитать книжку! — заявила девочка.

— Нет, ты что, — набросился Питер, — книжку ты и так всегда почитаешь, а в чемодане полно вещей, которые тебе просто необходимо увидеть. Сейчас покажу.

Парень отодвинул подносы, подтянул чемоданчик и развернул его к Чармейн. Ей ничего другого не оставалось, как только вздохнуть и одеть очки.

Чемоданчик оказался до краёв забит бумагами, а на самом верху лежало письмо от двоюродного дедушки Уильяма. Элегантным, но слабым почерком на нём красовалось: «Для Чармейн. Ключ от Дома.» Девочка развернула огромный лист и в глаза ей бросился запутанный клубок линий и стрелок. На линиях через разные промежутки появлялись прямоугольники, и каждая из них в итоге заканчивалась стрелочкой, указывающей в конец листа, и фразой «Не исследовано».

— Это общий план дома со всеми путями, — объяснил Питер. — Всё остальное — подробная карта каждого места. Смотри, она раскладывается.

Парень вытащил из чемоданчика ещё один лист и потянул его вверх, к листу тут же присоединился ещё один, а за ним ещё и ещё, так что вскоре на столе свернулась длинная бумажная змея. Чармейн недовольно наблюдала за Питером и бесконечной лентой. На каждом листе изображался план комнаты или коридора, а рядышком размещались заметки вроде: «Здесь дважды повернуть налево» или «Тут два шага вправо и один влево». В прямоугольниках комнат имелись пометки, например, «Кухня» и следом шло подробное описание: «Моё хранилище колдовских реагентов. Периодически пополняется при помощи заклинания привнесения, которым я искренне горжусь. Внимательней с ингредиентами, разложенными на полках по левой стене, все они очень опасны и использовать их стоит с великой осторожностью.». Листы с планами коридоров пестрели заметками, расположенными сикось-накось: «К неизведанному участку в северном направлении», «К кобольдам», «К главному резервуару» или «В бальный зал. Хотя сомневаюсь, что он нам когда-либо понадобится».

— Я оказалась права, не стоило трогать чемоданчик, — заключила Чармейн. — Передо мной самая бестолковая карта, какую я только видала. Не могут все эти комнаты и залы умещаться в одном маленьком домике!

— Но они умещаются. Дом внутри невероятно громадный, — с восхищением произнёс Питер. — Обрати внимание, в каком порядке сложены листы карты — это подсказка, откуда и куда ты можешь попасть. Смотри, вот здесь гостиная, но если ты взглянешь на следующий лист, то не найдёшь там ни кабинета, ни спален, потому что они изображены на предыдущем листе, видишь? Ты попадаешь на кухню, потому что таков следующий лист карты…

У Чармейн голова пошла кругом, и она заткнула уши, чтобы не слышать восторженных объяснений Питера. Она стала сосредоточенно вглядываться в клубок линий, изображённый на общем плане дома, и постепенно всё начало вставать на свои места. Наконец, девочка различила в центре листа «Кухню», «Спальни», «Бассейн» и «Кабинет». «Тут есть бассейн? Нет, серьёзно?» — промелькнуло у неё в голове. Извилистый путь линий привёл взгляд Чармейн в правый нижний угол листа, где располагался «Зал конференций», а следом шёл «Королевский дворец».

— Надо же! — воскликнула девочка. — Во дворец можно попасть, не выходя из дома!

— …рядом с горным лугом, где написано «Конюшня», но не понимаю, как туда попасть из мастерской, — всё толковал Питер, вытащив на стол ещё часть бумажной вереницы. — А вот «Запасы провизии». Тут написано: «…поддерживается заклинанием статического равновесия». Каким же образом оттуда всё достаётся? Но самые интересные места — те, что помечены, например, как «Хранилище. Обычная свалка? Непременно разузнать». Думаешь, он сам создал всё эти изогнутые пространства? Или же просто обнаружил, когда переехал сюда?

— Обнаружил, — ответила Чармейн. — Некоторые стрелки упираются в «Не исследовано», значит, он и сам не понятия не имел, что там.

— Скорее всего, так и есть, — рассудил Питер. — Он пользовался только центральной, исследованной частью. Мы можем помочь ему и разведать остальные.

— Если тебе так хочется — вперёд, — устало вздохнула девочка, — я же собираюсь пойти почитать.

Чармейн свернула лист с общим планом дома и убрала в карман. Этот «Ключ от Дома» ей очень поможет, когда она завтра отправится во дворец.

* * *

Лучший наряд Чармейн так и не высох к утру, поэтому пришлось оставить уныло развешанную по комнате одежду и облачиться во второй по элегантности костюм. Пока девочка одевалась, она размышляла, как бы на сегодня оставить Бродяжку с Питером. Хотя, может, не стоит. Наверняка Питер захочет испробовать ещё какое-нибудь заклинание, и кто знает, что может сделаться с собачкой.

Бродяжка появилась на кухне следом за Чармейн. Девочка постучала по краешку очага, заказав собачью еду, а потом, с лёгкими сомнениями, постучала ещё раз и попросила себе завтрак. Возможно, они с Питером вчера рассеяли заклинание, потребовав завтрак вечером, а не утром.

Однако Чармейн ошибалась. На столе возник поднос, полный разнообразной еды: чай и кофе на выбор, тосты, тарелка с аппетитным блюдом из риса и рыбы, и, наконец, спелый персик. «Похоже, чары пытаются попросить прощения за вчерашнее,» — подумала девочка. Она не жаловала рыбные яства, поэтому почти всю порцию скормила Бродяжке, которая с готовностью дочиста вылизала всю тарелку. Затем довольная и пахнущая рыбой собака подошла к Чармейн, готовая следовать за ней куда угодно. Девочка развернула план дома и отправилась на поиски королевского дворца.

Всё оказалось не так просто, как она ожидала. Клубок линий снова превратился в набор каракулей и лишь сбивал с толку, а мысли о бесконечных листах бумаги в чемоданчике совершенно запутали Чармейн. Девочка вертела лист так и эдак, пытаясь найти путь до дворца, но так ничего и не добилась. Она поворачивалась то вправо, то влево, и, наконец, очутилась в просторной комнате с широкими окнами, за которыми виднелась синяя лента реки и крыши городских домов, а чуть дальше — золотые башни королевского дворца, ослепительно сверкающие в солнечных лучах.

— Но я же хотела попасть туда, а не сюда! — выдохнула Чармейн, растерянно озираясь по сторонам.

Под окнами стояли длинные деревянные столы, заваленные различными инструментами; по середине комнаты тоже громоздилось разнообразное оборудование. Стены усеивали полки с сотнями баночек, горшочков и причудливо изогнутых колб. В воздухе витал древесины, который переплетался со странным запахом грозы и пряностей, такой же дух витал в кабинете двоюродного дедушки Уильяма. «Аромат недавно сотворённого заклинания,» — решила про себя девочка. Стало быть, она находится в мастерской. Бродяжка бодро бегала среди разбросанной утвари, и Чармейн подумала, что собаке, видимо, доводилось заглядывать сюда и раньше.

— Пойдём, Бродяжка, — обратилась девочка к своей спутнице, разглядывая напоследок непонятное оборудование, на котором висел листок с надписью: «Прошу не трогать». — Давай вернёмся на кухню и заново поищем нужный путь.

На кухню им попасть не удалось. Свернув налево от двери, они очутились под открытым небом, обдуваемые тёплым летним ветерком. В нескольких шагах от них плескался небольшой прозрачно-голубой бассейн, отделанный белым мрамором. Поодаль у решётчатой изгороди росли дивные розовые кусты, рядом с которыми располагались шезлонги с аккуратно сложенными пушистыми полотенцами. «Если вдруг решишь поплавать,» — предположила Чармейн. Бродяжке бассейн категорически не понравился, она припала к земле, мелко дрожа и поскуливая.

Девочка взяла собачку на руки.

— Кто-то хотел утопить тебя, когда ты была щенком? — спросила Чармейн. — Не переживай, я не собираюсь подходить к воде. Я совершенно не умею плавать.

Покидая двор с бассейном и поворачивая влево от ворот, девочка поймала себя на мысли, что Питер оказался прав, обвиняя её в невежестве: плаванье — лишь соломинка в стоге дел, о которых она не имеет ни малейшего понятия.

— Понимаешь, всё вовсе не потому, что я ленивая или глупая, — объяснила она Бродяжке, когда они оказались в конюшне, — просто я никогда не выглядывала за рамки того жизненного пути, по которому меня вела мама.

Резкий запах в конюшне заставил Чармейн поморщиться. Хорошо ещё, что лошади паслись на лугу снаружи, а не стояли в стойлах. О лошадях девочка тоже не имела ни малейшего представления. Бродяжке же здесь понравилось, она успокоилась и бодро озиралась по сторонам.

Чармейн вздохнула, опустила собаку, нацепила очки и снова уставилась на переплетение линий. «Конюшня, — нашла она, — располагается на горных пастбищах». Отсюда до кухни — два поворота направо. Девочка дважды развернулась вправо и очутилась у входа в тёмную пещеру, по которой туда-сюда торопливо сновали кобольды. Один из них повернул голову к Чармейн и вперился в неё своими маленькими глазками. Девочка поспешила развернуться вправо, и очутилась в комнате, полной чашек, тарелок и чайников. Бродяжка запищала. Чармейн разглядывала длинные ряды полок, уставленные сотнями чашек разных форм, цветов и размеров, и паника в её душе нарастала всё больше и больше. Она вот-вот опоздает во дворец! Девочка ещё раз сверилась с картой и, наконец, нашла на ней комнату с посудой. Комментарий поверг её в отчаянье: «Следуя этому направлению, непременно столкнётесь с лаббокинами, живущими здесь. Будьте чрезвычайно осторожны.».

— Просто уже ни в какие ворота! — воскликнула Чармейн. — Пошли отсюда, Бродяжка.

Девочка снова свернула направо, и они оказались в кромешной тьме. Собачка тут же тревожно засуетилась. Вокруг витал запах отсыревших камней, знакомый девочке с первого дня приезда к двоюродному дедушке Уильяму.

— Двоюродный дедушка Уильям, — спросила она, — как мне отсюда добраться до кухни?

В воздухе раздался мягкий голос, который слышался теперь едва различимо:

— Раз ты здесь, то, наверняка, заблудилась. Слушай внимательно, моя милая. Развернись один…

Чармейн не дослушала. Вместо полного оборота, она осторожно развернулась лишь наполовину. Она оказалась в слабо освещённом каменном коридоре и уверенно зашагала вперёд. Дойдя до поворота, девочка уже не сомневалась, что попала во дворец: она шла по тому самому коридору, где впервые увидела Сима с тележкой. Не только знакомый запах отсырелого камня, — к которому теперь примешался запах готовящихся блюд, — подтвердил догадку Чармейн, но и стены, полные светлых квадратов и прямоугольников от снятых картин. Приятно, что она всё же добралась до королевского дворца вот только теперь девочка не могла понять, в какой его части она находится. От Бродяжки ждать помощи не приходилось — она прижалась к ногам Чармейн и дрожала всем телом.

Девочка подхватила собачку и пошла, куда глаза глядят, надеясь, что наткнётся на кого-нибудь, кто сможет объяснить ей дорогу. Так она прошла два коридора и на повороте чуть не сбила с ног бесцветного джентльмена, который вчера угощал её оладьями с маслом. От неожиданности Чармейн аж отскочила в сторону.

— Вот так та-ак, — произнёс он довольно мрачным тоном. — Я и не знал, что вы уже прибыли, мисс… Чаровница, верно? Заблудились? Могу я помочь?

— Да, будьте добры, — вдохновенно ответила девочка. — Я отходила в… ну… туда… понимаете, который для дам… и, вероятно, не туда свернула. Не подскажите, как пройти в библиотеку?

— Даже больше, — отозвался бесцветный джентльмен, — я провожу вас. Идёмте.

Они прошли ещё один коридор и оказались в громадном и холодном вестибюле с длинной каменной лестницей, ведущей наверх. Бродяжка завиляла хвостиком, будто узнала это место. Но как только они дошли до нижних ступеней лестницы, собачий хвост поник, а Бродяжка так и замерла. Сверху донёсся вопль Моргана:

— Не хочу! Не хочу! НЕ ХОЧУ-У!

— Не одену такое! Хочу фвои повофатые! — вторил ему голос Блика.

— А ну замолчите, оба! Иначе пожалеете, я обещаю! Предупреждаю, моё терпение на исходе! — эхом долетал голос миссис Пендрагон.

— Маленькие дети способны оживить любое место, — пожал плечами бесцветный джентльмен.

Чармейн взглянула на него и хотела было ухмыльнуться и кивнуть в ответ, но что-то заставило её содрогнуться. Она так и не поняла, что именно. Девочка лишь легонько кивнула бесцветному джентльмену и больше не проронила ни слова.

Они прошли под аркой, куда уже не долетали детские вопли и крики, затем завернули за угол и остановились перед большой дубовой дверью в библиотеку.

— Ваше Величество, мисс Чаровница прибыла, — объявил на пороге бесцветный джентльмен и поклонился.

— А, вот и замечательно, — ответил король, отрывая взгляд от книги в кожаном переплёте. — Проходи и садись, моя дорогая. Вечером я нашёл целую охапку бумаг, даже не думал, что у нас столько их накопилось.

Девочке показалось, что она со вчерашнего дня не покидала библиотеку. Бродяжка протрусила к камину и завалилась на спину, довольно грея бока у жаркого огня. Чармейн уселась на своё место перед стопками разношёрстных бумаг, взяла чистый лист, перо и приступила к работе. Вокруг витала тёплая, дружеская атмосфера.

— Мой предок, — через какое-то время нарушил молчание король, — которому принадлежат эти дневники, воображал себя поэтом. Как тебе понравится вот такое. Разумеется, посвящено даме сердца.

Я помню чудную походку,

Твой танец с грацией козы

И голос томный, как у тёлки,

Жующей горные цветы.

Как на твой вкус, моя дорогая? Романтично?

— Кошмарно, — рассмеялась Чармейн. — Надеюсь, она тут же вышвырнула его вон. Эм… Ваше Величество, а кто тот бесцве… то есть… джентльмен, который объявил, что я пришла?

— Ты о моём дворецком? — откликнулся король. — Он служит нам уже много-много лет, но я так и не запомнил его имени. Лучше спроси принцессу, моя дорогая. Она всегда всё помнит.

«Ну что ж, — решила Чармейн, — значит, для меня он так и останется просто бесцветным джентльменом.»

День пролетел мирно и беззаботно. Суматошные события, приключившиеся утром, остались в прошлом и казались не больше, чем сном. Чармейн пересмотрела и отметила счета двухсотлетней давности, счета столетней давности и счета сорокалетней давности. Забавно, что в древних счетах речь шла о приличных и, порой, баснословных суммах денег, с годами же суммы уменьшались и мельчали, будто королевские семьи старались всё больше экономить. Также девочка просмотрела письма четырёхсотлетней давности и более ранние отчёты послов Дальнии, Ингарии и даже Рашпухта. Некоторые послы писали стихи, худшие произведения Чармейн зачитывала королю. Под конец девочке стали попадаться расписки. Всё чаще и чаще попадались подобные: «Плата за портрет некой дамы, подписанный великим художником, — двести гиней.». Чармейн обратила внимание, что всем распискам не более шестидесяти лет: похоже, все картины распродали во времена правления нынешнего короля. Девочка решила не расспрашивать его.

Пришло время ланча, и Сим принёс приготовленные Джамалом сладости. Завидев входящего в комнату лакея, Бродяжка вскочила с места и завиляла хвостом, но потом остановилась, поглядела печально и выбежала из библиотеки. Чармейн не знала, что и думать: то ли она отправилась искать пса повара, то ли более аппетитный ланч. Скорее всего ланч.

Пока Сим расставлял тарелки, король весело спросил его:

— Что слышно во дворце, Сим?

— Шум, Ваше Величество, — отвечал лакей. — Недавно появилась шестая лошадка-качалка. Юный Морган выпрашивает живую обезьянку, которую, к счастью, миссис Пендрагон запрещает ему завести. Плачевный результат, в буквальном смысле. Юный Блик настаивает, чтобы ему позволили надеть полосатые брюки. Чрезвычайно громко настаивает, Ваше Величество, с самого утра. Огненный демон же решил устроиться в камине в Передней гостиной. Пожалует ли Ваше Величество сегодня пить чай в Переднюю гостиную?

— Пожалуй, откажусь, — сказал король. — Не из-за огненного демона, конечно. Просто в гостиной слишком уж много лошадок-качалок. Я буду рад, если ты принесёшь оладья прямо сюда.

— Непременно, Ваше Величество, — произнёс Сим и, не спеша, покинул библиотеку.

— Лошадки-качалки тут ни при чём, — заговорил вдруг король, едва дверь за лакеем закрылась. — И я очень люблю детскую беготню и шум. Вот только потом начинаю грустить, что у меня нет внуков. Печально.

— Эм… — начала Чармейн, — в городе поговаривают, что принцесса Хильда разочаровалась в любви, и её сердце разбито. Поэтому она не выходит замуж?

— Ни о чём таком не знаю, — удивился король. — Многие принцы и герцоги годами просили её руки, когда она была моложе. Но принцесса не из тех, кто выходит замуж. Даже и не помышляла о браке, — так она мне сказала. Ей нравится жить здесь и помогать мне. Очень печально. Трон наследует мой двоюродный племянник, принц Людовик. Ты скоро увидишь его, надо только сперва убрать всех лошадок… или же принять гостей в Главной гостиной. В любом случае, невыносимо грустно, что во дворце одни старики, и совсем нет молодёжи. Так тяжело.

Король не выглядел раздосадованным — он выглядел чудовищно подавленным и разбитым, и Чармейн в раз осознала, каким печальным местом на самом деле является королевский дворец. Громадный, пустой и мрачный.

— Я вас понимаю, Ваше Величество, — прошептала девочка.

Король слегка усмехнулся и откусил пирожное, приготовленное Джамалом.

— Я знаю, — сказал он ей. — Ты очень проницательная девочка. Однажды ты превзойдёшь своего двоюродного дедушку Уильяма.

Чармейн лишь заморгала в ответ. Не успела она начать краснеть от полученного комплимента, как осознала, что король вышел из библиотеки. «Возможно, я смышлёная или даже умная, — меланхолично думала про себя девочка, — но вовсе не добрая или отзывчивая. Я скорее жестокая. Вспомнить только, как я обращаюсь с Питером.»

Чармейн предавалась размышлениям всю оставшуюся часть дня. Когда же пришло время собираться домой, и Сим привёл Бродяжку обратно, девочка поднялась с места и обратилась к королю:

— Спасибо, Ваше Величество, что были так добры со мной.

Король очень удивился и сказал, что это пустяки и что не следует задумываться о подобном. «Но я не могу выкинуть его слова из головы, — крутилось в голове Чармейн. — Он так добр, и мне следует брать с него пример». Следуя по коридорам за ковыляющим Симом и сонной Бродяжкой, девочка решила, что с сегодняшнего дня будет добра с Питером.

Они почти дошли до парадного входа, как откуда-то вынырнул Блик, он бежал со всех ног и гнал перед собой огромный обруч. За ним, не отставая, нёсся Морган, на ходу размахивая руками и во всё горло выкрикивая: «Обуч! Обуч! ОБУЧ!» Сим зашатался от неожиданного пронёсшейся бури, а Чармейн едва успела отскочить к стене. На долю секунды она поймала странный взгляд Блика, пристально изучающий её, как вдруг Бродяжка взвизгнула, и все мысли о Блике тот час вылетели из головы Чармейн. Собачка растянулась на полу и выглядела крайне недовольной. Девочка взяла её на руки, когда в коридоре появилась миссис Пендрагон, преследующая Моргана.

— Куда убежали? — задыхаясь, выпалила миссис Пендрагон..

Чармейн указала. Софи подобрала юбки и припустила следом, бормоча что-то грозное про ежей и рукавицы.

Появилась принцесса Хильда. Она, естественно, никуда не бежала и помогла прийти в себя взволнованному Симу, а затем обратилась к девочке:

— Приношу искренние извинения, мисс Чаровница. Этот паренёк вёрткий, как угорь. Хотя, признаться, они оба одного поля ягоды. Думаю, мне следует принять меры, иначе у бедной Софи совершенно не останется времени на наши дела. Тебе уже лучше, Сим?

— Да, всё хорошо, мэм, — ответил лакей. Как ни в чём не бывало, он поклонился Чармейн и раскрыл перед ней парадные двери, за которыми сияло солнце, и догорал прекрасный день.

«Если я когда-нибудь и выйду замуж, — размышляла девочка, пересекая Королевскую площадь, — то детей у меня уж точно не будет. Они сведут меня с ума уже через день, и я сделаюсь настоящей злюкой. Наверно, мне стоит поступить, как принцесса Хильда, и обойтись без мужа. Тогда я смогу научиться состраданию и доброте. В любом случае, сначала потренируюсь на Питере. Оставаться с ним приветливой и спокойной крайне сложно — очень хороший урок для меня».

Когда Чармейн отворила железные воротца у домика двоюродного дедушки Уильяма, её сердце переполняла решимость стать доброй. Она спокойно прошагала по садовой дорожке между кустами синей гортензии, нигде не повстречав Ролло. К лучшему. Добродушно относиться к Ролло у неё бы не получилось ни за какие сокровища мира.

«Выше человеческих сил,» — решила для себя девочка и опустила Бродяжку на коврик в гостиной. В комнате царили чистота и порядок. Подле кресла, как и прежде, аккуратно стоял чемоданчик, а на кофейном столике красовалась ваза с разноцветной гортензией. Цветы заставили Чармейн нахмурить брови. Вне сомнений перед ней стояла та самая ваза с гортензией, которая недавно исчезла на тележке. «Возможно, Питер заказал утренний кофе и вместе с ним получил вазу, — подумала было девочка, но тут вспомнила свою спальню с кое-как развешанной сырой одеждой и валяющимися на полу одеялами. — Чёрт! Нужно прибраться.»

Отворив дверь в спальню, она замерла на пороге. Кто-то застелил её постель и аккуратно сложил высушенный наряд на комоде. Чармейн едва сдерживала подступающую ярость. «Добродушие и спокойствие,» — напомнила себе девочка и пулей рванула на кухню.

Питер сидел за столом с самым очаровательным на свете видом, по которому Чармейн тут же догадалась, что он что-то затеял. Над огнём в очаге висел котелок, в котором что-то побулькивало, и, от которого доносился незнакомый пряный запах.

— Зачем ты убрался в моей спальне? — сурово спросила девочка.

Парень посмотрел на неё взглядом оскорблённого до глубины души человека, хотя Чармейн насквозь видела, что его голова сейчас забита какими-то совершенно иными, куда более увлекательными для него мыслями.

— Я думал, ты скажешь «спасибо», — пробормотал он.

— Не скажу! — вспыхнула Чармейн и неожиданно для себя чуть не расплакалась. — Я только-только привыкла к тому, что, если бросить носок на пол, он останется там лежать, пока я его не подниму, и, если устрою кавардак в доме, то мне же и придётся его убирать, потому что он никуда не испарится. И тут приходишь ты и начинаешь убирать за мной! Ты такой же эгоист, как и моя мама!

— Я весь день один дома, нужно же мне чем-то заняться, — возразил Питер. — Или ты думаешь, я должен всё время, пока тебя нет, сидеть на месте, сложа ручки?

— Ты можешь заниматься чем угодно, — крикнула девочка, — танцевать, стоять на голове, строить гримасы Ролло, но не смей портить мой жизненный опыт!

— Практикуйся, сколько влезет, — отпарировал юноша. — Для тебя тут непаханое поле. Больше ни в жизнь не прикоснусь к твоей комнате. Скажи, а тебе интересно знать, что нового узнал за сегодня я? Или ты сосредоточена исключительно сама на себе?

Чармейн сделала глубокий вдох, сдерживая себя.

— Сегодня я решила, что буду приветливой с тобой, но ты вечно всё усложняешь.

— Моя матушка говорит, что научиться можно, лишь преодолевая трудности, — ответил Питер, — так что скажи «спасибо». Я расскажу тебе мой сегодняшний жизненный опыт: я узнал, как добыть достаточно еды для ужина.

Он небрежно ткнул большим пальцем за спину, указывая на бурлящий котелок. Его палец был обмотан зелёной резинкой. Чармейн перевела взгляд на другую руку: красная резинка на большом пальце и синяя на указательном.

«Он пытался пойти в трёх направлениях,» — отметила про себя девочка. Изо всех сил стараясь проявить свою доброту и дружелюбие, она спросила:

— Так как же ты добыл достаточно еды для ужина?

— Я стучал и стучал по дверце кладовой, — объяснил парень, — пока не набралось приличное количество еды. Затем я скинул всё в котелок и поставил варить.

— И что там в нём? — спросила Чармейн, поглядывая на котелок.

— Печёнка и бекон, — стал перечислять Питер. — Капуста. Репа и крольчатина. Луковица, две отбивные и лук-порей. Всё оказалось очень просто.

«Гадость!» — тут же подумала девочка. Но вместо того, чтобы выругаться, она молча развернулась и ушла в гостиную.

— Хочешь узнать, как я вернул вазу с гортензией? — крикнул ей вслед юноша.

— Сел на тележку, — холодно бросила Чармейн и отправилась читать «Жезл с двенадцатью ветвями».

Всё же её терзали сомнения: не очень-то хорошо она поступила. Она посмотрела на вазу с цветами, затем перевела взгляд на тележку и представила, как Питер забирается на неё и исчезает вместе с чашками, а потом вдруг снова появляется. Просто невозможно. Чем дольше Чармейн рассматривала тележку, тем больше убеждалась в тщетности своего решения обращаться с Питером по-дружески. Девочка простояла в гостиной около часа, а затем вернулась на кухню.

— Прости, — произнесла она. — Так как же ты вернул цветы?

Питер стоял над котелком и тыкал в похлёбку ложкой.

— Пока не готово, — проговорил он. — Ложка всё ещё натыкается на что-то твёрдое.

— Прекрати. Я же вежливо тебя спрашиваю.

— Поговорим после ужина, — загадочно отмахнулся парень.

Он сдержал своё слово и упорно молчал весь последующий час, пока стряпня в котелке не сварилась. Юноша разлил ужин по тарелкам, и дети приступили к трапезе. Похлёбка Питера оказалась настоящим вызовом человеческой изобретательности. Парень не удосужился ни почистить овощи, ни разделась мясо, ни порезать что-либо на кусочки, поэтому, например, листья капусты пришлось отделять друг от друга с помощью двух ложек. В водянистом бульоне уныло плавали белый размякший бекон, крольчатина, репка и вялый лук: как оказалось, Питер никогда слыхом не слыхивал, что суп необходимо солить. Ужин получился, мягко говоря, отвратительный. Но Чармейн не забывала напоминать себе о доброте и дружбе, поэтому тактично молчала.

Единственной, кто по-настоящему насладился ужином, оказалась Бродяжка. Она вылакала весь бульон, а затем деликатно подъела всё мясо, отказавшись лишь от капусты. Чармейн поступила почти так же, стараясь не содрогаться от каждой ложки. Девочка очень обрадовалась, когда Питер начал рассказывать о вазе, тем самым отвлекая её внимание от ужина.

— Могла ли ты когда-нибудь предположить, — слегка высокопарно начал юноша, и Чармейн поняла, что он решил преподнести произошедшее, как некую историю, для которой уже тщательно подобрал слова и обороты. — Могла ли ты когда-нибудь предположить, что вещи, исчезающие с тележки, переносятся в прошлое…

— Конечно, все вещи однажды переносятся в прошлое, — покивала девочка. — Я полагаю, в прошлом есть просторная свалка, такая огромная, что, когда ты попадаешь на неё, то сразу поверишь, что действительно попал в прошлое. А вещи не возвращаются заплесне…

— Ты хочешь дослушать или нет? — сурово спросил Питер.

«Доброта и дружелюбие,» — повторила про себя Чармейн, кивнула и проглотила ещё один мерзкий лист капусты.

— …и часть этого дома находится в прошлом? — продолжил парень. — Я не садился на тележку. Я выписал на отдельный лист повороты на некоторые пути и отправился их исследовать. Но, видимо, свернул не в ту сторону один или два раза…

«И почему я не удивлена?» — подумалось девочке.

— …И попал в прошлое, — говорил Питер. — Я очутился среди кобольдих, которые мыли посуду, сервировали тележки, ставили на них различные блюда: завтрак, обед, чай к полднику и всякое прочее. И я сначала немного струхнул, там ведь были сотни кобольдих, а я помнил, как они рассердились из-за гортензий. Я стал вежливо здороваться с ними, кивать, улыбаться и очень удивился, когда они закивали и заулыбались в ответ, очень дружелюбно желая мне доброго утра. Так, улыбаясь и здороваясь, я дошёл до незнакомой комнаты. Я открыл дверь и тут же увидел вазу с гортензией. Она стояла на длиннющем столе. А за столом сидел волшебник Норланд…

— Ну надо же! — брови Чармейн слегка приподнялись.

— Я тоже удивился, — признался Питер. — Честно говоря, я как увидел его, так и остолбенел, как вкопанный. Он выглядел совершенно здоровым и бодрым: крепкий, румяный и шевелюра куда гуще, чем при нашей последней встрече. Он как раз чертил схему всех путей дома, которая сейчас лежит в чемоданчике. Тогда волшебник заполнил её лишь на четверть. Думаю, это о чём-то говорит. Но не важно, волшебник Норланд оторвался от работы и посмотрел на меня, а потом учтиво сказал: «Будь любезен, прикрой дверь. Чертёж сдувает». Я закрыл дверь и не успел и слова сказать, как он снова взглянул на меня и произнёс: «Ради всего святого, кто ты такой?»

— Питер Регис, — ответил я.

— Регис, Регис, — забубнил он, нахмурившись. — Верховная ведьма Монтальбино приходится тебе роднёй?

— Моя матушка, — кивнул я.

А он сказал:

— У неё нет детей.

— Я единственный её ребёнок, — ответил я. — Мой отец погиб под огромной лавиной в Загорье, мне тогда было несколько месяцев отроду.

Он нахмурился ещё больше и сказал:

— Молодой человек, лавина сошла в прошлом месяце. Говорят, её устроил лаббок и погубил много народу. Или, может, мы говорим о лавине, сошедшей сорок лет назад?

Он очень сурово смотрел на меня и ни капли не доверял. Я задумался, как же заставить его поверить мне, и сказал:

— Я говорю правду. Один из путей вашего дома ведёт в прошлое. В прошлое отправляется посуда после чая к полднику. И главное, — что докажет вам мои слова, — мы недавно поставили на тележку вазу с цветами — и вот она, стоит у вас.

Он посмотрел на вазу, но ничего не ответил. Тогда я продолжил:

— Я приехал в ваш дом, потому что моя матушка уговорила вас взять меня в ученики.

— Правда уговорила? — произнёс волшебник. — Видимо, я чем-то ей задолжал. Не вижу в тебе особых способностей.

— Я могу творить заклинания, — сказал я. — А моя матушка всегда добивается своего.

— Что верно, то верно, — согласился он. — Очень энергичная женщина. И что же я сказал, когда ты прибыл?

— Ничего не сказали, — ответил я. — Я не застал вас. За вашим домом присматривала девочка, Чармейн Бейкер… то есть она должна присматривать, но она вместо этого помогает королю в библиотеке, а вчера разговаривала с огненным демоном…

Он перебил меня, упоминание огненного демона его прямо потрясло.

— Огненный демон? — взволнованно спросил он. — Молодой человек, знаете ли вы, насколько опасными могут быть эти создания? Не хотите ли сказать, что очень скоро в Верхней Норландии объявится Ведьма Пустоши?

— Нет-нет, — возразил я. — Один из королевских волшебников Ингарии разделался с Ведьмой Пустоши три года назад. А тот огненный демон, о котором говорила Чармейн, прибыл, чтобы чем-то помочь королю. Думаю, в вашем времени Чармейн ещё совсем кроха, но в будущем её тётушка Семпрония попросит её присмотреть за вашим домом, потому что вы тяжело заболеете, и эльфы заберут вас, чтобы исцелить.

Кажется, мои слова расстроили волшебника. Он снова опустился в кресло и некоторое время задумчиво молчал.

— У меня есть внучатая племянница Семпрония, — наконец, проговорил он. — Возможно, всё так и есть. Семпрония вышла замуж за почтенного господина и вошла в уважаемую семью…

— В самую точку! — воскликнул я. — Вы бы только взглянули на матушку Чармейн. Она такая почтенная и уважаемая, что Чармейн из-за неё выросла белоручкой.

«От души благодарю, Питер, — мрачно подумала Чармейн. — Теперь он думает, что я настоящая лентяйка.»

— Но он не очень заинтересовался тобой, — продолжал Питер. — Ему хотелось знать, из-за чего он заболел, но я и сам не знаю. А ты знаешь? — обратился он вдруг девочке. Чармейн покачала головой, тогда парень пожал плечами и вернулся к рассказу: — Он вздохнул и сказал, что не имеет значения из-за чего, потому что это, видимо, неизбежно. А потом он озадаченно и немного растерянно заметил:

— Но я не знаю никаких эльфов!

— Чармейн говорила мне, что эльфов послал король, — сказал я ему.

— Вот как, — проговорил волшебник и немного успокоился. — Конечно же, он может попросить их о чём угодно! В жилах королей Верхней Норландии немало эльфийской крови. Время от времени кто-нибудь из королевского рода брал в супруги эльфа или эльфийку, поэтому эльфы до сих пор поддерживают тёплые отношения с королевской семьёй. — Затем он взглянул на меня и произнёс: — Что ж, всё сходится.

— Конечно, сходится, — сказал я, — я же рассказывают вам чистую правду. Вот только одного не могу понять, зачем вы разозлили кобольдов.

— Я не злил их, уверяю тебя, — сказал он. — Кобольды — мои друзья уже многие годы. Они помогают мне с хозяйством и не только. Я бы в жизни не обидел ни одного кобольда, они мне такие же хорошие товарищи, как сам король.

Волшебник Норланд так разволновался, что я решил сменить тему.

— А не могли бы вы рассказать о своём доме? — спросил я. — Вы сами его построили или нашли?

— Ох, я нашёл его, — сказал он. — То есть купил, ещё начинающим волшебником. Маленький и дешёвый домик — чего ещё желать, когда ты молод и за душой ни гроша? Позже я обнаружил, что дом не так прост: по сути, это лабиринт магических дорог. Я пришёл в полный восторг от своего открытия. Похоже, дом некогда принадлежал волшебнику Меликоту, тому самому, который зачаровал крышу королевского дворца, создав иллюзию золота. Я очень надеялся, что одна из волшебных дорог дома приведёт меня к настоящему золоту, которое некогда хранилось в королевской сокровищнице. Король ведь ищет его уже много лет.

— Я слушал во все уши, — говорил Питер, — особенно, что касалось королевского золота. Но не стал его расспрашивать, потому что он посмотрел на вазу с цветами и заговорил о другом:

— Так значит, эти цветы из будущего? Не подскажешь, как они называются?

Меня поразило, что он не узнал свои любимые гортензии. Я рассказал ему о цветах в его саду, а он заметил:

— Кобольды непременно вырубили бы все кусты, они признают только синий цвет.

Волшебник Норланд смотрел на гортензии и бормотал под нос, что они просто очаровательны, особенно из-за цветовой палитры.

— Собственноручно начну выращивать их, — решил он в итоге. — Они чудесней и разнообразней роз.

— Вы можете выращивать даже синие, — заметил я. — Моя матушка использует заклинание с медным порошком для наших кустов гортензии.

Пока он обдумывал эту идею, бубня себе под нос, я спросил его, можно ли забрать вазу с цветами, чтобы доказать тебе, что я и правда встречался с ним.

— Конечно, конечно, — ответил он. — Хорошее доказательство. И передай своей подруге, которая разговаривала с огненным демоном, что я надеюсь полностью закончить план дома к тому времени, когда он ей понадобится.

— Вот так, — закончил Питер, — я взял цветы и вернулся обратно. Невероятная история!

— Совершенно невероятная, — откликнулась Чармейн. — Он не взялся бы выращивать гортензию, если бы кобольды не обрубили их, а я не собрала их, а ты не заблудился… Голова кругом идёт.

Девочка оттолкнула тарелку с противной капустой и репой. «Нужно быть доброй и приветливой. Приветливой и доброй. Непременно!» — напоминала она себе.

— Питер, а давай я завтра забегу к отцу в пекарню и одолжу поварскую книгу? У него их сотни, он ведь лучший пекарь в городе.

— Хорошая мысль, — радостно улыбнулся юноша. — Матушка никогда не учила меня готовить, стряпала всё сама.

«И не стану ему припоминать того, что он наплёл про меня двоюродному дедушке Уильяму, — поклялась себе Чармейн. — Я ведь добрая. Сама доброта. Но если он ещё хоть раз…»

Глава десятая,

в которой Блик забирается на крышу

Всю ночь Чармейн преследовали тревожные мысли. Если в доме двоюродного дедушки Уильяма есть путь, ведущий в прошлое, то каково будет прийти завтра к королю и узнать, что он её вовсе не ждал, потому что она нечаянно попала в прошлое на десять лет назад? А если на десять лет в будущее? Тоже хорошенькое дельце, прийти и увидеть на троне принца Людовика. Нет-нет, Чармейн для себя твёрдо решила, что завтра отправится во дворец пешком.

Утром девочка щёлкнула воротцами и отправилась в путь, а Бродяжка семенила следом. Когда они дошли до скалистой гряды, над которой возвышался горный луг лаббока, собачка окончательно выдохлась и едва плелась, поэтому Чармейн ничего не оставалось, как взять её на руки. «Опять и снова,» — пронеслось в голове у девочки. Чармейн деловым шагом направлялась к городу с довольной Бродяжкой на руках, которая то и дело пыталась лизнуть ей щёку. «Чувствую себя совсем взрослой и самостоятельной девушкой, которая привычно шествует на работу», — подумалось ей.

Ночью снова шёл дождь, однако теперь небо напоминало чистый голубой океан, по которому неслись белоснежные ватные облака. Горы оделись в лоснящиеся шелка синих и зелёных оттенков, город сверкал мокрыми мостовыми, а на волнах широкой реки танцевали солнечные блики. Чармейн чувствовала себя умиротворённой и счастливой. Она предвкушала ещё один интересный день, полный документов, писем и дружеских разговоров с королём.

Когда Чармейн ступила на Королевскую площадь, сиянье золотых крыш ослепило её, и пришлось опустить глаза. Бродяжка моргала и жмурилась, а затем вздрогнула, так как на дворцовой крыше неожиданно раздался крик:

— Посмотри на меня! Посмотри на меня!

Чармейн подняла голову — её глаза заслезились. Тогда она прикрыла их свободной рукой и снова посмотрела наверх. На торце крыши, в тридцати метрах над мостовой, сидел Блик и весело махал ей рукой, норовя вот-вот потерять равновесие и сорваться вниз. Чармейн в раз забыла все свои вчерашние мысли о детях, опустила Бродяжку на землю и кинулась к парадному входу. Она яростно стучала в двери и дёргала шнур колокольчика.

— Тот малыш! — выпалила девочка Симу, открывшему, наконец, ей дверь. — Блик. Он сидит на крыше! Его немедленно надо снять оттуда!

— Неужели? — спокойно проговорил Сим и неторопливым старческим шагом направился на площадь. Чармейн пришлось прождать несколько минут, прежде чем лакей дошёл до удобного места и разглядел сидящего на крыше мальчишку.

— Совершенно верно, мисс, — покивал он. — Вот бесёнок. Он же упадёт. На крыше ведь скользко, как на льду.

— Так пошлите кого-нибудь, чтобы снять его! — нетерпеливо переминалась Чармейн. — Быстрее!

— Я не знаю, кого можно послать, — размеренно произнёс лакей. — Во дворце никто не умеет лазить по крышам. Можно попросить Джамала, но у него только один глаз, едва ли он удержит равновесие.

Бродяжка суетилась у ног девочки и просилась на руки, но Чармейн не обращала на неё внимания.

— Тогда пошлите меня, — решительно заявила девочка. — Скажите только, как туда забраться. Ну же! Этот мальчишка вот-вот свалится.

— Хорошая мысль, — кивнул Сим. — Идите по коридору, мисс, и в конце увидите лестницу. Последний виток приведёт вас на деревянную площадку, там будет низенькая дверца…

Чармейн не дослушала и побежала, предоставив Бродяжку самой себе. Девочка пронеслась по каменному коридору и влетела в вестибюль с широкой лестницей. Она начала взбираться по ступеньками, проклиная всё на свете. Её очки на цепочки постоянно подпрыгивали и мешались, а стена быстро кружилась перед глазами. Преодолев два пролёта, девочка начала бояться, что уже опоздала. Её взору представилось хрупкое тельце мальчика, летящее вниз к каменной мостовой и… и… шлёп! А ведь рядом ещё может оказаться Бродяжка. Задыхаясь, Чармейн проскочила третий пролёт. Казалось, им не будет конца. Наконец, каменные ступеньки сменились деревянными, но и они оказались бесконечными. Девочка почти выбилась из сил, когда ступила на деревянную площадку и открыла низенькую дверцу. Сиянье золота ослепило её. Надеясь, что она успела вовремя, Чармейн сделала шаг на крышу.

— Я уф думал, ты никогда не придёшь, — произнёс Блик. На нём был голубой костюмчик, а золотые локоны светились под стать дворцовой крыше. Мальчик казался совершенно невозмутимым и куда больше походил на задумчивого ангела, нежели на испуганного малыша, застрявшего на огромной высоте.

— Тебе, наверно, очень страшно? — беспокойно выдохнула Чармейн. — Держись крепче и не двигайся. Я сейчас подползу и сниму тебя.

— Да, пофалуйста, иди фюда фкорее, — любезно отозвался Блик.

«Он не осознаёт всей опасности! — подумала девочка. — А вот мне нужно взять себя в руки.»

Очень осторожно ступая по крыше, она аккуратно перебралась наверх и уселась на торце, как Блик, свесив ноги по бокам скатов. Сидеть так оказалось крайне неудобно. Чармейн даже не знала, что хуже: обжигающие, мокрые, скользкие и острые пластины, покрывавшие крышу, или же ощущение, что её вот-вот разрежет надвое торцом, явно не предназначенным для сидения. Когда девочка мимоходом взглянула на Королевскую площадь, — небольшое пятнышко далеко внизу, — Чармейн немедленно и очень серьезно напомнила себе, что всего три дня назад сотворила заклинание полёта, которое спасло её от лаббока и показало, что в экстренных ситуациях она может летать. Скорее всего, следовало схватить Блика за пояс и вместе с ним плавно опуститься вниз.

Чармейн вдруг заметила, что мальчишка старательно отползает от неё в то время, как она, так же старательно, пытается приблизиться к нему.

— А ну прекрати! — крикнула она. — Неужели ты не понимаешь, как здесь опасно?

— Ещё как понимаю, — ответил Блик. — Я очень боюфь выфоты. Но только здефь мы фможем поговорить ф глазу на глаз, не бояфь ни чьих ушей. Так что быфтрей подползай к фередине, чтобы мне не приходилось орать тебе. Принцеффа Хильда наняла нам ф Морганом няньку. Фкверная девчонка может появитьфя в любую фекунду.

Чармейн растерянно заморгала и уставилась на Блика. Речь мальчишки ни капли не походила на речь ребёнка и звучала слишком уж рассудительно и по-взрослому. Блик очаровательно улыбнулся ей и невинно похлопал своими голубыми глазами.

— Ты малолетний гений что ли? — спросила девочка.

— На данный момент да, — весело проговорил Блик. — Когда же мне по-нафтоящему было шефть лет, я нифем не отлифался от других детей. Ну разве фто первоклаффными фпофобностями к магии. Давай, перебирайфя фюда фкорее.

— Я стараюсь, — крикнула ему Чармейн. Когда же мальчик оказался на расстоянии вытянутой руки, она разъярённо бросила ему в лицо:

— Так о чём ты тут собирался говорить?

— Во-первых, о волшебнике Норланде, — начал Блик. — Мне говорили, ты его родфтвенница.

— Не совсем, — ответила девочка. — Он приходится мне двоюродным прадедушкой через замужнюю внучатую племянницу. Я присматриваю за его домом, пока он болен.

Чармейн решила, не упоминать Питера.

— Раффкажи о его доме, — заинтересовался Блик и добавил саркастически: — Я вот живу в бродячем замке. А что же у Норланда, дом тоже передвигается?

— Нет, — сказала девочка, — но в нём есть дверь, которая одновременно ведёт в сотни разных комнат. Этот дом построил волшебник Меликот.

— А-а, Меликот, — пропел мальчик, довольно засияв. — Тогда, фкорее фего, мне фтоит пофетить его, что бы там ни говорил Кальцифер. Ты не против?

— Нет, — проговорила Чармейн. — А зачем?

— Видишь ли, — начал объяснять Блик, — меня, Фофи и Кальцифера наняли разузнать, что произошло с золотом в королевской фокровищнице. Мы полагаем, что именно его ищет королефкая фемья. Однако половина их речей и объяфнений, кафаются некоего дара эльфов, утерянного давным-давно, и никто не может фказать наверняка, что это за дар и как он выглядит. Принцеффа Хильда попрофила Фофи разузнать, куда деваются деньги от фобранных налогов. И, видишь, дело опять уходит куда-то ф фторону. Они продали почти фе картины и фамильные реликвии, но фё равно бедны, как церковная мышь. Ты ведь заметила?

— Заметила, — кивнула Чармейн. — Они бы моги повысить налоги.

— Или продать половину книг из фвоей библиотеки, — предложил Блик и покачнулся, пожав плечами. На миг девочке показалось, что он потеряет равновесие и непременно свалится, она даже зажмурила глаза. — Вчера вечером Кальцифера выгнали из комнаты, когда он предложил продать нефколько библиотечных книг. А про налоги король отметил, что, хоть люди в Верхней Норландии и живут безбедно и в довольфтвии, нет фмысла поднимать налоги, так как полученные деньги, фкорее фего, так же исчезнут, поэтому даже не фтоит волновать жителей. Что же потребуется от тебя…

В отдалении послышался истошный крик. Чармейн открыла глаза и глянула вниз. На площади собралась толпа народу, люди задирали головы и показывали пальцами на крышу.

— Говори быстрее, — поторопила она Блика. — Они наверняка уже позвали пожарную бригаду.

— Ух ты, тут даже ефть пожарная бригада? — спросил мальчик. — Ну вы здефь, вижу, не отфтаёте от офтального мира, — он улыбнулся плутоватой улыбочкой и затем продолжил:

— Так вот, что кафаетфя тво…

— Я смотрю вам тут весело? — раздался голос позади Чармейн. Девочка аж подпрыгнула от неожиданности и чуть не покатилась кубарем вниз.

— Офторожно, Фофи! — выпали Блик. — Она чуть не фвалилась из-за тебя.

— Всё из-за твоего сумасбродного плана, дурацкого и глупого даже для тебя, — судя по отдалённости голоса, Софи стояла у низенькой дверцы, однако Чармейн не решилась обернуться и посмотреть.

— Ты фправилась с чарами, которые я тебе офтавил? — выкрикнул Блик и сильно накренился, чтобы увидеть Софии.

— Да, я всё сделала, — последовал ответ. — Все носятся вокруг дворца, как полоумные, Кальцифер пытается остановить вашу няньку-неумеху, с которой приключилась истерика, а кто-то успел уже позвать пожарную бригаду. Среди всей неразберихи я проскользнула в библиотеку и оставила там твои чары. Доволен?

— Абфолютно, — Блик улыбнулся милейшей улыбкой херувима. — Фкоро ты увидишь мой хитроумный план в дейфтвии.

Затем он вернулся в прежнее положение и обратился к Чармейн:

— Чары, которые я фотворил, облетят библиотеку и найдут фе книги и бумаги, в которых ефть хоть какое-то упоминание, кафающееся нашего дела. Заклинание подсветит нужные фтраницы и лифты, но волшебный фет фможешь увидеть лишь ты. Когда тебе попадётся отмеченная таким образом книга или документ, я хочу, чтобы ты фделала краткое опифание того, о чём в них говоритфя. Конечно же, фё тайно. Здефь творитфя что-то непонятное, и мы не хотим, чтобы кто-то узнал о твоей помощи, и возникли какие-то неприятнофти. Фправишься?

— Думаю, да, — ответила Чармейн и, хотя голос её прозвучал уверенно, ей не нравилась мысль, что придётся таиться от короля. — Когда вам понадобятся мои записи?

— Вечером, до приезда наследного принца, — послышался голос Софи. — Его ни в коем случае нельзя впутывать. Мы очень признательны тебе. Ради твоего согласия мы затеяли всё это представление. А теперь, ради всего святого, спускайтесь, а то они начнут наставлять лестницы.

— Хорошо-хорошо, — сладко пропел Блик, — мы уже. Ничего, ефли я вернуфь в виде двух половинок?

— Как пожелаешь, — фыркнула Софи.

Крыша покрылась рябью и задрожала. Чармейн вскрикнула и обеими руками вцепилась в торец, судорожно напоминая себе, что она умеет летать. Ведь правда умеет? Крыша затряслась сильнее и начала двигать девочку в сторону раскрытой дверцы. Блика постигла та же участь. Через несколько секунд Чармейн почувствовала, как её обхватили чьи-то руки и втащили на деревянную площадку. Софи опустила девочку на пол, подхватила Блика и так же втащила его внутрь.

Блик проникновенно посмотрел на Чармейн.

— Фнова в детфтво, — вздохнул он. — Ты ведь не выдашь меня, правда-правда?

— Ох, не болтай чепухи, — ответила за девочку Софи. — Уж Чармейн-то можно доверять.

Она повернулась к Чармейн и проговорила:

— На самом деле его зовут Хаул, и он прямо-таки упивается своим вторым детством и хулиганит напропалую. Пошли уже, мой малютка-муженёк.

Софи взяла Блика за руку и повела вниз по лестнице. Вскоре до Чармейн донеслись детские вопли и брыкания. Чармейн пришла в себя, тряхнула головой и последовала за ними.

У лестницы в вестибюле толпились люди, многих Чармейн не знала и никогда не видела. Среди общей суматохи мерцал Кальцифер, король растерянно держал Бродяжку, принцесса Хильда что-то говорила толстой заплаканной девице, на руках которой восседал Морган. Завидев Чармейн, принцесса бросилась к девочке и от души пожала её руку.

— Моя дорогая мисс Чаровница, благодарю вас от всего сердца. Мы так переживали. Сим уже отправился к пожарникам сообщить, что лестницы нам не понадобятся, и уж точно обойдёмся без рукава и воды.

Чармейн слушала в пол уха. Бродяжка заметила её и тут же выпрыгнула из рук короля, безостановочно тявкая и радуясь, что девочка вернулась. Откуда-то из недр замка донёсся заунывный вой собаки Джамала. Толстая нянька облегчённо вздыхала: «Хнык… уф». А Морган вопил: «Кыша! Кыша!». Все остальные возбуждённо обсуждали произошедшее. В отдалении послышались крики Блика:

— Я не гадкий и не ифполченный! Я был о-очень напуган! Плавда-плавда!

Чармейн взяла Бродяжку, а принцесса Хильда похлопала в ладоши, призывая всех к тишине.

— Возвращайтесь к работе. Нэнси, забери Моргана, иначе мы тут все оглохнем, и объясни ему очень доходчиво, что ни на какую крышу он не полезет. Софи, дорогая, не могла бы ты успокоить Блика?

Толпа начала рассеиваться. Блик вскрикнул: «Я не исп…» — и словно невидимая рука прикрыла ему рот. Чармейн вдруг обнаружила, что вместе с королём спускается по лестнице и направляется к библиотеке, а Бродяжка пытается извернуться и лизнуть её в щёку.

— Словно окунулся в собственное детство, — заметил король. — Я много раз залезал на крышу, когда был мальчишкой, но так, чтобы никто не заметил. Хотя однажды пожарные по ошибке чуть не облили меня. Ничего не поделаешь — все мальчишки такие. Ну как, ты готова вернуться к работе, моя дорогая, или немножко отдохнёшь?

— Всё хорошо, я готова поработать, — уверила его девочка.

Сегодня Чармейн уже чувствовала себя в королевской библиотеке, как дома. Она уселась в знакомое кресло и вдохнула запах старых книг. Бродяжка завалилась на бок рядом с камином и грела животик, король же сидел напротив и изучал потрёпанную стопку древних дневников. Вокруг царил такой уют и благодать, что Чармейн напрочь забыла о чарах Блика. Она старательно разлепляла и очищала отсыревшие письма. Они принадлежали жившему много лет назад принцу, который разводил скакунов, и просил свою мать, чтобы та уговорила короля дать ему деньги. Принц с восхищением и гордостью описывал породистость и красоту жеребёнка, которого недавно родила его лучшая кобыла. Когда девочка оторвалась от очередного письма, она увидела парящего по библиотеке Кальцифера.

— Доброе утро, Кальцифер, — любезно произнёс король, прервав своё чтение. — Тебе чем-нибудь помочь?

— Нет, я просто смотрю, — ответил демон своим потрескивающим голосом, — и теперь понимаю, почему вы не хотите продавать все эти книги.

— Верно, — сказал король. — Скажи, огненные демоны любят читать?

— Не так, как люди, — проговорил Кальцифер. — Софи мне частенько читает. Обожаю запутанные истории, когда нужно догадаться, кто убийца. Есть у вас такие?

— Скорее всего, нет, — покачал головой король. — Хотя моя дочь тоже неравнодушна к историям с убийствами и расследованиям. Спроси её.

— Спасибо, непременно спрошу, — пообещал Кальцифер и исчез.

Король тряхнул головой и снова погрузился в дневники. Теперь, когда Кальцифер запустил чары Блика, Чармейн тут же заметила, что дневник, который читал король, засиял тусклым зеленоватым светом. Рядом с ней, в куче писем, загорелся свиток с затёртой золотой лентой.

Девочка глубоко вздохнула и спросила:

— Интересный дневник, Ваше Величество?

— Признаться, отвратительный, — ответил король. — Он принадлежал фрейлине моей пра-прабабушки. Сплошные сплетни. Сейчас она ужасно опечалена смертью сестры короля, которая умерла при родах. Повитуха убила младенца. Тут написано, что её напугала фиолетовая кожа. Бедная невежественная душа. Её собираются судить за убийство.

Чармейн немедленно вспомнила, как они с Питером читали про лаббоков в энциклопедии волшебника.

— Думаю, она решила, что дитя — лаббокин, — заметила девочка.

— Да, суеверие и невежество, — заключил король. — В наши дни никто уже не верит в лаббокинов.

Он вернулся к чтению, а Чармейн подумала, что повивальная бабка тогда, возможно, оказалась права. Лаббоки существуют, так почему бы не существовать лаббокинам? Но девочка отчего-то твёрдо верила, что король ей не поверит. Она взяла перо и кратко записала услышанную историю. Затем Чармейн вытащила свиток, но прежде, чем раскрыть его, она взглянула на ряды папок с отсортированными письмами и счетами. Один листок слабо светился, и девочка выудила его обратно. Листок оказался счётом за заклинание волшебника Меликота, сделавшее дворцовую крышу неотличимой от золотой. Очень странно. Но Чармейн не стала задумываться, а кратко описала счёт и, наконец, взяла свиток за ленту и развернула.

Перед девочкой предстало генеалогическое древо королевского рода Верхней Норландии, нарисованное в спешке и небрежно, словно набросок. Чармейн не могла ничего разобрать: всё дерево усеивали зачёркнутые имена и буквы, линий со стрелочками, ведущие к неразборчивым примечаниями, и неровные кружочки с корявыми пометками.

— Ваше Величество, — девочка подняла голову, — не могли бы вы помочь?

— Ну-ка, — король взял у неё свиток и разложил его на столе. — А. У нас в тронном зале висит окончательная и разукрашенная версия. Уже много лет я не обращал на него внимания. Да там и указаны лишь имена, кто на ком женился и прочее. А вот это древо куда подробнее, столько примечаний, указанных разными людьми. Смотри, вот мой родоначальник, Адолфус I. Заметки рядом с ним совсем древние. Тут написано… хмм… «Стены града он возвёл, в том эльфов дар ему помог». Теперь от тех стен не осталось и следа. Хотя, говорят, Оградительная улица, что у самой реки, и есть часть древней стены…

— Прошу прощенья, Ваше Величество, — перебила Чармейн, — а что такое дар эльфов?

— Не имею ни малейшего представления, моя дорогая, — вздохнул король. — О, как бы я желал узнать, что это за дар эльфов. Чем бы он ни был, говорят, он приносит благополучие и охраняет королевство. Но дар эльфов пропал давным-давно. Хм. Интереснейший набросок.

Король водил пальцем от одного примечания к другому.

— Видишь, рядом с женой моего родоначальника написано «как известно, эльфийка». Мне всегда говорили, что королева Матильда была лишь наполовину эльфийкой. А вот её сын, Ганс Николас, рядом приписано «Дитя эльфов». Видимо, поэтому его так и не короновали. Никто не доверяет эльфам. По-моему, совершенно напрасно. Вместо него они возвели на престол его сына, скучного и заурядного королька Адолфуса II. Единственный король, которому даже прозвища не дали. Но вот его сын, — вот он, — Ганс Питер Адолфус, рядом с ним заметка: «Он снова эльфов дар обрёл и королевство защитил», уж не знаю, что это значит. Очень любопытный документ, моя дорогая. Не затруднит ли тебя переписать все имена и пометки рядом с ними? Можешь пропустить кузин и побочную родню, если рядом нет никаких записей. Тебе не сложно?

— Вовсе нет, Ваше Величество, — с готовностью ответила Чармейн. Она никак не могла придумать, как бы тайно переписать всё для Софи и Блинка, и вот теперь сам король даёт ей отличный шанс.

Остаток дня Чармейн провела, переписывая заметки с генеалогического древа на два листа. Первый лист служил ей черновиком, с которым она подходила к королю, чтобы уточнить, что написано в том или ином примечании. Второй же лист предназначался самому королю, поэтому девочка заполняла его своим самым прилежным почерком. Вскоре Чармейн втянулась в работу и заинтересовалась событиями прошлых лет не меньше короля. Почему племянник Ганса Питера III «промышлял разбоем на холмах»? За что королеву Гертруду прозвали ведьмой, «которой убоится всякий»? И почему её дочь, принцессу Изоллу окрестили «любительницей синекожих»?

Король не мог ответить на все её вопросы, однако заметил, что наверняка знает, почему принца Николаса Адолфуса звали «пьянчугой», и указал ей на строчки, где упоминалось, что отца принца, Питера Ганса IV, нарекли «тёмным деспотом и колдуном».

— Многие мои прародители не отличались благородством и добродушием, — признался король. — Уверен, что Питер Ганс IV жестоко обходился с несчастным Николасом. Мне говорили, что подобные вещи случаются, когда эльфийская кровь «закисает». Но я думаю, люди есть люди, и кровь тут ни при чём.

Под конец дня, когда Чармейн переписала почти весь свиток, где каждого второго короля звали Адолфус, Адолфус Николас или же Людовик Адолфус, она наткнулась на принцессу Мойну, которая «вышла замуж за могущественного дальнийского лорда, но скончалась при родах, дав жизнь мерзкому лаббокину». Чармейн не сомневалась, что Мойна — та самая принцесса из дневника фрейлины. Видимо, кто-то всё же поверил повитухе. Девочка решила не расстраивать короля и не заговорила о принцессе Мойне.

Тремя строками ниже шли сам король «схоронившийся в книгах» и принцесса Хильда, «отказавшая в замужестве одному королю, трём лордам и волшебнику». Их имена и примечания скромно ужимались сбоку, оставляя простор для бесчисленных сыновей и дочерей дядюшки короля, Николаса Питера, его внуки тесным скопом заполняли собой всю нижнюю строчку. «Да как же они их умудрялись различать?» — искренне удивлялась Чармейн. Половину внучек звали Матильдами, остальных — Изоллами. Внуков же нарекали либо Гансами, либо Гансами Адолфусами. Различить всех отпрысков можно было лишь по крохотным заметкам. Один Ганс — «хам, утонул», следующий Ганс «убит в потасовке», ещё один Ганс «умер вдали от дома». С девочками дела обстояли ещё хуже. Первая Матильда — «надменная зануда», вторая Матильда — «ведьма, которой убоится всякий, вторая королева Гертруда», третья Матильда — «бессердечная». Все Изоллы либо «коварные злодейки», либо «отравлены». Обособленно от жуткой семейки шёл наследник короля, принц Людовик Николас, без заметок и примечаний, как тот самый бестолковый Адолфус у корней древа.

Чармейн переписала все имена, примечания и каждую деталь. Когда она, наконец, отложила перо, то заметила, что её указательный палец онемел и измазался в чернилах.

— Благодарю тебя, моя дорогая, — с почтением проговорил король, получив старательно выведенную и заполненную копию свитка. Он немедля принялся изучать её с таким запалом и интересом, что девочке не составило труда забрать со стола черновик и другие свои записи и спрятать их в карман. Чармейн поднялась и король, оторвавшись от чтения, произнёс: — Надеюсь, ты простишь меня, моя дорогая, но в выходные тебе не стоит приходить сюда. Принцесса настаивает, чтобы я покинул библиотеку и принял принца Людовика. Она не очень-то ладит с мужчинами. Но я буду безмерно рад увидеть тебя в понедельник.

— Хорошо, Ваше Величество, — ответила Чармейн. Бродяжка как раз вернулась с королевской кухни и восседала у дверей. Девочка подняла её на руки и вышла вон. Она шагала по коридору и думала, что же теперь делать со своими записями. Чармейн совершенно не доверяла Блику. «Как вообще можно доверять человеку, который выглядит, как ангельское дитя, а рассуждает как взрослый хитрец? А что там рассказывал Питер: как двоюродный дедушка Уильям отзывался об огненных демонах? Можно ли доверять такому опасному существу?» От подобных мыслей девочка становилась всё мрачнее и мрачнее.

Вдруг перед ней возникло лицо Софи.

— Получилось? Что-нибудь нашла? — улыбнулась она Чармейн.

Её улыбка сияла такой искренностью и добротой, и девочка решила, что кому уж и стоит доверять, так именно Софи.

— Немного, — ответила Чармейн, протягивая бумаги.

Софи приняла их куда более радостно и благодарно, нежели сам король.

— Потрясающе! — воскликнула она. — Теперь мы получим хоть какую-то зацепку. Мы сейчас в абсолютном тупике. Хаул… то есть Блик говорит, что пророческие чары во дворце бессильны. Очень странно, ведь ни король, ни принцесса не пользуются магией. Я имею ввиду не достаточно, чтобы заглушить пророческие чары.

— Верно, — заметила Чармейн. — Однако среди их предков попадались волшебники. Да и король не так прост, как кажется.

— Ты права, — сказала Софи. — Не могла бы ты остаться и вместе с нами просмотреть записи?

— В понедельник, — ответила девочка. — Сейчас мне надо бежать — хочу повидать отца до закрытия пекарни.

Глава одиннадцатая,

в которой Чармейн преклоняет колена на торте

Рабочий день подошёл к концу, и магазин мистера Бейкера закрылся. Чармейн опоздала. Она подошла к запертым дверям и сквозь матовое стекло разглядела неясную фигуру внутри, проворно двигавшуюся и протиравшую прилавок. Девочка заколотила по двери, однако ей так и не открыли. Тогда она приложила лицо к стеклу и прокричала:

— Впустите меня!

Фигура внутри магазина приблизилась ко входу, и в дверном проёме появилось незнакомое мальчишеское лицо. Юноша казался не старше Питера и уверенно произнёс:

— Мы закрыты.

«Новый подмастерье,» — решила про себя Чармейн. Тем временем взгляд парня опустился на Бродяжку, которая учуяла аппетитный дух, доносящийся из пекарни, и принялась жадно нюхать воздух вокруг.

— К тому же с собаками нельзя, — добавил юноша.

— Я пришла к своему отцу, — сказала Чармейн.

— Ничего не знаю, — помотал головой подмастерья, — сейчас все очень заняты в пекарне.

— Мой отец сам мистер Бейкер, — настаивала девочка, — и у него непременно найдётся минутка для меня. Пропусти.

— Откуда мне знать, что ты не врёшь? — подозрительно откликнулся юноша. — Я дорожу своей работой и…

Чармейн знала, что в подобные моменты лучше всего вести себя вежливо и тактично, но чаша её терпения переполнилась, как тогда, с кобольдами на кухне.

— Бестолковый мальчишка! — перебила она его. — Как только мой отец узнает, что ты не впустил меня, он вышвырнет тебя на улицу! Давай, пойди и спроси его, если не веришь мне!

— Скажите пожалуйста, какая грозная, — чуть усмехнулся парень, но раскрыл дверь, впуская девочку. — Заходи, но собаку свою оставь снаружи, поняла?

— Я не оставлю её, — отрезала Чармейн. — Её могут украсть. Она очень ценная волшебная собака, чтобы ты знал. Сам король позволяет ей бродить по дворцу, так что уж ты-то и подавно впустишь её.

Юноша лишь насмешливо посмотрел на девочку.

— Рассказывай свои сказки лаббокам на холмах, — бросил он.

Неизвестно, во что бы вылились их пререкания, если бы из пекарни в магазин не вошла Белла, работавшая здесь продавщицей. Она направлялась к выходу, на ходу повязывая на голову платок.

— Тимми, я ухожу. А ты вымой всё хорошенько… — тут Белла заметила девочку: — Привет, Чармейн! Пришла повидаться с папой?

— Привет, Белла. Да, — ответила Чармейн, — но мне не позволяют взять с собой Бродяжку.

Белла посмотрела на собачку, и её лицо озарила улыбка.

— Какое прелестное создание! Но ты же знаешь, как твой отец относится к собакам и своей пекарне. Лучше оставь её в магазине с Тимми. Ты же присмотришь за ней, Тимми?

Подмастерье что-то проворчал себе под нос, сердито глядя на девочку.

— Но предупреждаю, Чармейн, — продолжала Белла, любившая поговорить, — в пекарне сейчас все заняты по уши. Пришёл заказ на эксклюзивный торт. Так что не задерживайся надолго. Поставь свою собачку, с ней тут ничего не случится. А ты, Тимми, немедленно возвращайся к работе — витрины и стеллажи к завтрашнему утру должны просто сиять. Смотри у меня, если я замечу хоть пятнышко. Пока-пока!

Белла выскользнула на улицу, заставив Чармейн посторониться. Девочка всё же подумывала, прошмыгнуть в пекарню вместе с Бродяжкой, но вспомнила, что при виде еды собачка напрочь теряет волю. Она опустила Бродяжку рядом со стойкой и сдержанно кивнула Тимми. «Он будет ненавидеть меня до конца своих дней,» — подумала девочка. Она прошагала мимо пустых застеклённых касс, мраморных стеллажей и небольшого скопления белых столиков и стульев, где жители Верхней Норландии привыкли попивать кофе с пирожными и щедрыми кусками пирогов. Бродяжка отчаянно тявкнула, как только Чармейн толкнула дверь пекарни, но девочка не услышала её и скрылась внутри.

Пекарня напоминала улей, по которому туда-сюда сновали трудяги-пчёлы. Жара стояла тропическая, всюду витали умопомрачительные запахи свежей выпечки. Чармейн решила, что поступила правильно, оставив Бродяжку в магазине, иначе она просто сошла бы с ума. Запах теста и румянящихся коржей, пряников и вафель дополняли ароматы ягодных начинок и заварного крема; к ним приплеталось благоухание сливок и глазури, исходящее от высоченного многослойного торта, который украшали несколько человек. «Розовая вода! — восхищалась Чармейн, жадно вдыхая знакомые запахи. — Лимон, клубника, миндаль с юга Ингарии, вишня и персики!»

Мистер Бейкер порхал от одного помощника к другому, объясняя, поправляя и поощряя на ходу.

— Джейк, поуверенней вымешивай тесто, — услышала девочка, едва вошла. — Бережней с тестом для печенья, Нэнси. Не колоти так, а то получатся камни, а не печенье.

Затем он направился в дальний конец пекарни к огромным печам, указывая юноше, которую нужно разогреть. Где бы ни очутился мистер Бейкер, он тут же становился центром внимания, и все его указания немедля исполнялись.

Чармейн знала, что её отец — король в своей пекарне. «Даже больший король, чем настоящий король в своём дворце,» — думала она. Белый поварской колпак на его голове возвышался не хуже любой короны. «И очень ему идёт,» — отметила девочка. Тонкие черты лица мистера Бейкера гармонировали с рыжей шевелюрой, Чармейн сильно походила на него, вот только веснушек у отца было всё-таки куда больше.

Девочка настигла его у небольших печей, где мистер Бейкер пробовал острую начинку для мясного пирога. Он говорил стоящей рядом девушке, что она переборщила с пряностями.

— Но ведь всё равно вкусно! — протестовала девушка.

— Возможно, — наставлял мистер Бейкер, — но есть приятный вкус, а есть отменный — почувствую разницу, Лорна. Я попробую спасти эту начинку, ты же иди пока помоги с тортом, а то они там до ночи провозятся.

Он снял кастрюлю с огня, а Лорна, облегчённо вздохнув, направилась к столу с тортом. Мистер Бейкер развернулся и увидел Чармейн.

— Привет, солнышко! Не ждал тебя, — улыбнулся он, но затем тень сомнения промелькнула на его лице. — Тебя мама послала?

— Нет, — ответила девочка, — я сама пришла. Я ведь присматриваю за домом двоюродного дедушки Уильяма. Уже забыл?

— Ах, точно, — кивнул отец. — Чем же я могу тебе помочь?

— Ну… — замялась Чармейн. Она вспомнила, что её отец настоящий мастер, и ей стало неловко задавать свой вопрос.

— Минутку, — бросил мистер Бейкер и отвернулся к полке в поисках молотых трав и пряностей. Он достал небольшую баночку, открыл её и чем-то посыпал варево в кастрюле. Перемешал, попробовал и довольно кивнул.

— Теперь порядок, — он накрыл кастрюлю и убрал от огня, оставив охлаждаться. Затем вопросительно посмотрел на дочь.

— Пап, я не умею готовить, — выпалила она залпом, — а дома у двоюродного дедушки Уильяма на ужин появляются сырые продукты. Может у тебя есть какие-нибудь записи или рецепты, ну, для учеников или ещё чего-нибудь?

Мистер Бейкер потёр подбородок. Руки у него были безукоризненно чистые, как у врача.

— Я всегда говорил твоей маме, что тебя хоть немножко, но следует научить подобным вещам, — проговорил он, — достойно оно уважаемой леди или нет. Давай посмотрим. Большинство рецептов из моих книг и заметок покажутся тебе немного сложноватыми, например, пирожные и пикантные соусы. Похоже, что все мои ученики и подмастерья приходили ко мне, уже постигнув основы кулинарного искусства. Но всё-таки у меня должны где-то оставаться мои старые, самые простенькие записи, когда сам я только-только начинал учиться. Так, давай найдём их.

Аккуратно минуя занятых делом поваров, Мистер Бейкер с дочерью направились в дальнюю часть пекарни к покосившемуся шкафчику. На полках вперемешку стояли и валялись тетради, клочки бумаг с липкими пятнами от варенья и толстенные папки с мучными следами пальцев.

— Минутку, — произнёс отец, остановившись перед заваленным всякой всячиной столом, стоявшим у шкафа. — Дам-ка я тебе с собой ещё еды. Чтобы разобраться в записях и хоть чему-то научиться, потребуется какое-то время, а есть ведь что-то нужно, верно?

Чармейн очень хорошо знала этот стол, и он бы непременно понравился Бродяжке. Здесь стояли блюда, по какой-то причине получившиеся не такими идеальным, как того требовал мистер Бейкер: сломанные торты, кривые пряники, помятые пироги, а также товар из магазина, не раскупленный за день. Все, кто работал в пекарне, могли забрать домой с этого стола что угодно. Отец взял мешок, лежавший поблизости, и начал наполнять его разнообразными вкусностями. Первым делом он уложил торт со взбитыми сливками, затем несколько пирогов, за которыми последовали пряники, пончики и огромный открытый пирог с сыром. Собрав мешок, мистер Бейкер подошёл к полкам и принялся рыться в груде кулинарских рецептов.

— Ага, нашёл, — провозгласил он, вытаскивая потрёпанную бурую тетрадку, некогда залитую маслом. — Я же помнил, что не выбросил её! Я начал вести эти записи ещё во времена своего ученичества в ресторанчике на Рыночной площади. Я тогда и яйца правильно не умел разбить, прям как ты сейчас. Думаю, эта тетрадь — как раз то, что тебе нужно. Хочешь, дам тебе несколько заклинаний, которые помогут побыстрее разобраться с рецептами?

— Заклинания! — поразилась Чармейн. — Но, папа…

Девочка ещё никогда не видела отца таким смущённым и виноватым: его лицо залила краска, а веснушки запылали огнём.

— Знаю-знаю, Чармейн. Твоя мама убила бы меня на месте за такие слова. Она настаивает, что чарами пользуются только низкие и пошлые люди. Но я родился с магическим даром и ничего не могу с этим поделать. Здесь, в пекарне, мы ежеминутно используем чары и волшебство. Прошу, будь доброй понимающей девочкой и не рассказывай маме. Хорошо? — мистер Бейкер достал с полки тоненькую жёлтую тетрадь и нерешительно взмахнул ею. — Тут записаны простейшие кулинарные заклинания. Возьмёшь?

— С радостью! — откликнулась Чармейн. — И, конечно, ничего не разболтаю маме. Я ведь не хуже тебя знаю её взгляды.

— Умница моя! — улыбнулся мистер Бейкер, запихнул обе тетрадки в мешок с едой и подал его дочери. Они заговорщицки подмигнули друг другу.

— Приятного ужина и удачи, — сказал ей отец.

— Тебе того же, — откликнулась Чармейн, — и большущее спасибо, папа.

— Повезло же тебе! — уже у дверей окликнула девочку Лорна. — Я и сама, признаться, положила глаз на тот торт со взбитыми сливками.

— Там остался ещё один, — ободрила её Чармейн и скрылась в магазине.

Тимми сидел на мраморно-стеклянной стойке у кассы и бережно держал на руках Бродяжку. Чармейн очень удивилась, завидев их вместе.

— Она так расстроилась, когда ты ушла, — проговорил Тимми, — так печально выла.

«Думаю, мы всё же не станем врагами на всю жизнь,» — подумала девочка.

Бродяжка выпрыгнула из рук Тимми и бросилась к Чармейн, радостно попискивая. Она принялась гарцевать вокруг её ног, ластиться и восторженно тявкать. Девочка поблагодарила Тимми, но из-за суетливого шума собачки не знала, расслышал ли он её слова. Чтобы наверняка выразить свою признательность, Чармейн ласково улыбнулась и кивнула ему на прощанье.

Магазин и пекарня мистера Бейкера располагались на набережной, и Чармейн могла пройти напрямик, но из-за увесистого мешка и Бродяжки, чапающей пешком, быстрее было добраться по Главной улице. Несмотря на то, что Главная улица являлась одной из старейших и многолюднейших улиц города, выглядела она неважно: без тротуаров, узкой змейкой вилась и петляла она среди домов и магазинов. Однако именно шикарнейшие магазины и делали ей славу. Чармейн неспешно шла вперёд, рассматривая дорогие витрины и не давая отстать бредущей сзади Бродяжке. Вечерело. Последние покупатели покидали магазины, рабочие спешили домой, а некоторые жители просто прогуливались перед ужином. Девочка шла, погружённая в свои мысли. С одной стороны она успокоилась, что ужин больше не доставит хлопот: «Пусть только Питер теперь попробует сготовить что-нибудь ужасное!». С другой же стороны девочка недоумевала: «У отца магический дар!» До сего момента Чармейн чувствовала ужасную неловкость и стыд за то, что взялась творить заклинание из «Книжицы палимпсестов», но теперь от них не осталось и следа. «Наверно, я унаследовала магические способности от отца! Великолепно! Теперь я знаю, что могу творить чары. Но почему отец не противился матери? Он же не меньше неё настаивал, чтобы я выросла уважаемой леди. Ох уж эти родители!» От мыслей об унаследованном даре Чармейн охватывал восторг.

Неожиданно сзади послышался нарастающий грохот конских копыт, и загремели зычные голоса: «С дороги! С дороги!»

Чармейн обернулась и увидела кавалькаду одетых в незнакомую форму солдат, стремительно несущуюся по узенькой улочке. Люди едва успевали отпрыгивать к стенам ближайших магазинов. Чармейн завертелась в поисках Бродяжки, споткнулась о ступеньку и свалилась на мешок, собранный отцом. Но она всё же нашла собачку и, подхватив одной рукой её, а второй упавший мешок, в последнюю секунду отскочила к стене. Тут же перед её носом пронеслись лошадиные ноги, стремена и кованые сапоги всадников. За ними рысила упряжка лихих вороных коней, над которыми то и дело свистел кнут возницы. Следом громыхала пышная карета, мерцающая хрустально-золотой отделкой, на запятках которой стояли два лакея в изящных шляпах, украшенных перьями. За каретой неслись ещё несколько конных солдат. Чармейн думала, что оглохнет от бесконечного грохота копыт.

Процессия скрылась за углом, и жители города начали приходить в себя. Бродяжка жалобно скулила, девочка по стене осела наземь.

— Что за чертовщина тут сейчас приключилась? — выдохнула Чармейн, обращаясь к стоявшей рядом женщине.

— Наследный принц Людовик, — откликнулась та. — Думаю, он направляется во дворец.

Женщина говорила прямо, в голосе и во взгляде читалась скрытая упёртость. Она немного походила на Софи Пендрагон. К ногам женщины прижимался малыш, который напомнил Чармейн маленького Моргана, вот только этот мальчик вёл себя тихо, как мышонок. Лицо ребёнка побледнело от страха, и девочка прекрасно понимала испуганного малыша — она сама переволновалась не меньше.

— Пораскинул бы мозгами, прежде, чем нестись во весь опор по узкой улочке! — яростно выпалила она. — Кто-нибудь мог пострадать!

Чармейн посмотрела на свой мешок с едой и обнаружила, что сырный пирог разломился пополам. Она взбесилась ещё больше.

— Почему он не поехал по набережной, она ведь куда шире, — не успокаивалась девочка. — Или ему всё равно?

— Думаю, что всё равно, — ответила женщина.

— Страшно подумать, каким он станет королём! — заметила девочка. — Скорее всего, просто отвратительным!

Женщина посмотрела на неё многозначительным взглядом.

— Я не слышала твоих слов, — произнесла она.

— Почему? — удивилась Чармейн.

— Людовик не терпит критики в свой адрес, — объяснила женщина. — И ему служат лаббокины, которые всякого заставят замолчать. Слышишь, девочка, лаббокины! Надеюсь, я единственная, кто слышал тебя.

Женщина подняла малыша на руки и поспешила прочь.

Всю оставшуюся дорогу Чармейн размышляла о происшествии на Главной улице. Оставалось только надеяться, что её король, Адолфус X, проживёт ещё очень и очень долго. «Или я подниму восстание! — думала она. — Силы небесные, доберусь я, наконец, домой или нет?»

Когда Чармейн всё же дошла до дома двоюродного дедушки Уильяма, она опустила Бродяжку на садовую дорожку и устало направилась на кухню. Питер сидел на бельевом мешке и мрачно разглядывал красный кусок мяса на столе. Рядышком с мясом лежала луковица и две морковки.

— Не знаю, что с ними делать, — вздохнул он.

— Забудь о них, — бросила ему Чармейн, водружая на стол свой мешок. — Я заходила к отцу — и вот, держи.

Девочка выудила две тетрадки, заляпанные сырной начинкой пирога. Она угрюмо вытерла их краем юбки и вручила парню.

— Тут рецепты и заклинания к ним.

Чармейн достала поломанный сырный пирог, помятые пироги со сладкой начинкой и раскрошенные пряники. На торте со взбитыми сливками красовались отпечатки коленок, и девочка ещё больше разозлилась на принца Людовика. Чармейн пересказала Питеру историю с каретой на Главной улице, пока они пытались собрать по кусочкам и привести в порядок сладкие пироги и пряники.

— Да, моя матушка говорила, он станет настоящими тираном, — чуть рассеяно откликнулся юноша, просматривая тетради. — Она сказала, что именно поэтому покинула Верхнюю Норландию. Не знаешь, эти заклинания нужно творить во время приготовления блюда или до или, может, после?

— Папа ничего не сказал. Думаю, ты и сам разберёшься, — проговорила Чармейн и направилась в кабинет двоюродного дедушки Уильяма, чтобы найти себе лёгкое интересное чтиво. «Жезл с двенадцатью ветвями» оказался неплохой книгой, но после неё девочка чувствовала, что её голова рассыпается на мелкие кусочки. Каждая ветвь Жезла имела по двенадцать ветвей, которые, в свою очередь, тоже имели под двенадцать ветвей. «Ещё немного, и я превратилась бы в дерево,» — думала Чармейн, рассматривая полки. Она вынула книгу с названием «Путешествие волшебника», надеясь найти в ней приключенческие рассказы. В некотором смысле, название не обмануло, но через несколько страниц девочка поняла, что ей попалась очередная книжка, рассказывающая, как шаг за шагом волшебник шлифует свои умения.

«Путешествие волшебника» вернуло Чармейн к мыслям об отце. «Теперь я совершенно точно знаю, что унаследовала от него магические способности, — думала она. — Я научилась летать и залатала трубу в ванной. Но мне нужно научиться управлять своими силами спокойно и сознательно, без криков, ярости и паники». Она всё ещё сидела и размышляла, когда услышала голоса Питера, зовущего её ужинать.

— Я испробовал заклинания, — не без гордости отметил парень. Он подогрел пироги и сотворил вкусный соус из лука и моркови. — И ещё я ужасно вымотался, исследуя новые пути.

— Золото искал? — бросила Чармейн.

— Само собой, — ответил Питер, — мы ведь знаем, что оно спрятано где-то здесь. Но мне посчастливилось в другом: я нашёл огромную пещеру, где живут кобольды. Они там мастерили всякую всячину. В основном, часы с кукушкой, но некоторые делали заварочные чайнички, а двое у входа чинили нечто похожее на диван. Я не разговаривал с ними, — не знаю, встретил я их в прошлом или будущем, — просто улыбался им и наблюдал за работой. Не хотелось их сердить. А как у тебя прошёл день?

— Ох, тот ещё денёк, — откликнулась Чармейн. — Началось с того, что Блик залез на крышу дворца. Я так перепугалась за него!

И девочка пересказала Питеру всё, что с ней произошло.

— Ты уверена, что эти Блик и Софи не окажутся подлецами или проходимцами? — нахмурил брови юноша. — Помнишь, что волшебник Норланд говорил про огненных демонов?

— Я сама сперва сомневалась, — ответила Чармейн, — но думаю, им можно доверять. Похоже, принцесса Хильда попросила их о помощи. Хотелось бы мне знать, где найти то, что ищет король. Он так оживился, когда я нашла генеалогическое древо. Знаешь, что у принца Людовика есть туча двоюродных сестёр и братьев, которых зовут либо Гансами, либо Изоллами, и почти все они умерли не своей смертью.

— Потому что в большинстве своём были злыми людьми, — сказал Питер. — Моя матушка рассказывала, что Ганса Жестокого отравила Изолла Убийца, а её убил Ганс Пьяница, когда напился. А потом этот Ганс упал с лестницы и свернул шею. Его сестру Изоллу повесили в Дальнии за попытку убийства собственного мужа… Сколько их там ещё осталось?

— Пятеро, — удивлённо пробормотала девочка. — Трое из них уже на том свете.

— Две Матильды и ещё один Ганс, — кивнул Питер. — Не знаю, как погиб Ганс Николас, он находился тогда где-то в другом королевстве. Одна из Матильд сгорела в собственном замке, а другая, говорят, была настолько безумна, что принц Людовик приказал запереть её в башне Замка Радости. Никто не осмеливался приближаться к ней, даже сам принц. Она убивала людей одним взглядом. Ничего, если я отдам Бродяжке кусок мяса?

— Ничего, — откликнулась Чармейн. — Только бы не подавилась. Откуда ты всё знаешь про этих двоюродных сестёр и братьев? Я до сегодняшнего дня ни слова о них не слышала.

— Потому что я родом из Монтальбино, — ответил юноша. — В наших школах детям всегда рассказывают о Злобной Девятке из Верхней Норландии. У вас же есть король и принц Людовик, которым, думаю, не приятно разглашать правду о своей родне. Говорят, принц Людовик не далеко ушёл от своих двоюродных сестёр и братьев.

— В нашей стране живут добрые люди, и никакие не злодеи! — запротестовала Чармейн. Она стыдилась, что Верхняя Норландия породила таких мерзких личностей. Кажется, король тоже испытывал подобное чувств.

Глава двенадцатая,

полная грязного белья и яиц лаббока

Следующими утром Чармейн проснулась рано, потому что Бродяжка тыкала ей в ухо своим холодным носом, думая, что пора отправляться во дворец.

— Нет, мне сегодня не нужно никуда идти! — сердито пробормотала девочка. — Король принимает принца Людовика. Уйди, Бродяжка, пока я не превратилась в Изоллу и не отравила тебя. Или не прокляла, как Матильда. Прочь от меня!

Собачка оставила Чармейн в покое, однако девочка так и не уснула. Она поднялась с постели и потянулась, обещая себе, что наступающий день проведёт, лениво почитывая «Путешествие волшебника».

Оказалось, что Питер тоже уже на ногах и у него свои планы на предстоящий день.

— Сегодня нам нужно перестирать всё скопившееся бельё, — объявил он. — Заметила, что на кухне уже десять мешков? А ещё десять стоят в спальне волшебника Норланда. Не удивлюсь, если ещё одну десятку мы найдём в кладовой.

Чармейн одарила мешки с бельём мрачным взглядом. Она и сама заметила, что места на кухне из-за них поубавилось.

— Давай оставим всё, как есть, — сказала она. — Наверняка, это проделки кобольдов.

— Нет, — покачал головой юноша, — моя матушка говорит, что стоит забыть о грязном белье — и оно начнёт размножаться.

— А мои родители нанимают прачку, — ответила Чармейн, — поэтому я не знаю, как расправляются с грязным бельём.

— Я покажу, — с энтузиазмом откликнулся парень. — Прекращай прятаться за своим невежеством!

Сердито ворча про себя и не понимая, как это Питеру всегда удаётся заставить её работать, Чармейн вдруг обнаружила, что яростно качает воду на заднем дворике. Питер, одно за другим, относил наполненные вёдра к прачечной и выливал их в медный бак. После десятого ведра юноша вернулся к водокачке и заметил:

— Нужно разжечь огонь под баком, но я нигде не вижу топлива. Как думаешь, где оно хранится?

— Скорее всего, огонь разжигается так же, как и на кухне, — сказала Чармейн, убирая с лица намокшие пряди волос. — Давай посмотрим.

Они направились к сарайчику. Девочка по пути не прекращала размышлять: «Если не удастся развести огонь, то стирка отменяется. Чудненько.»

— Нам не надо много топлива, — проговорил Питер, — всего лишь какая-нибудь небольшая вещичка, способная гореть.

Парень рассеяно оглянулся по сторонам. Внутри сарайчика находились лишь медный бак, деревянные корыта и коробка с мыльными стружками. Чармейн осмотрела низ бака — весь в копоти. Осмотрела корыта — слишком большие. Затем она осмотрела коробку со стружками и решила не испытывать судьбу очередной бурей мыльных пузырей. Девочка вышла наружу и принялась собирать ветки под полу высохшим деревом. Чармейн втащила охапку хвороста в сарайчик, запихнула её под бак и бодро воскликнула: «Гори!». Едва заплясали первые лепестки разгорающегося пламени, девочка проворно отскочила прочь.

— Есть, — сказала она Питеру.

— Отлично, — довольно отозвался он. — А теперь вернёмся к водокачке и зальём жестянку до краёв.

— Зачем? — удивилась девочка.

— Потому что у нас тридцать мешков с бельём, — ответил парень. — Горячей водой мы наполним одно корыто для шелковой одежды, и ещё одно — для шерстяной. А потом мне понадобится вода для полоскания, несколько вёдер.

— Не может быть! — пробормотала Чармейн Бродяжке, которая вышла во дворик понаблюдать за работой. Девочка вздохнула и вернулась к водокачке.

Тем временем Питер притащил из кухни стул и поставил его в сарайчике. Затем он вытащил во дворик корыта, расставил их в ряд и, к великому возмущению Чармейн, стал выливать в них вёдра воды, с таким тяжким трудом добытые ею.

— Я думала, они для бака! — взвилась девочка.

Питер залез на стул и начал засыпать в бак мыльные стружки — послышалось мерное гудение, и наружу повалили облачка пара.

— Прекрати ворчать и принеси ещё воды, — сказал Питер. — Бак почти нагрелся, скоро можно будет забрасывать белое бельё. Ещё четыре ведра — и закидывай.

Юноша спрыгнул со стула и исчез в доме. Он приволок два бельевых мешка, которые прислонил к стенке сарайчика, а затем снова скрылся на кухне. Чармейн усердно качала воду, вздыхала, пыхтела, недовольно смотрела на вёдра, несколько раз вскарабкивалась на стул — наконец, четыре ведра воды опрокинулись в бак, укрытый сверху огромной шапкой пены. Девочка подошла к мешкам, радуясь, что с осточертевшей водокачкой и вёдрами покончено, и принялась развязывать их. В первом мешке она обнаружила носки, красную мантию, две пары штанов и несметное число рубашек и нижнего белья. Дух от мешка ударил такой, что девочка мигом вспомнила затхлую воду в гостиной и прорванную трубу в ванной. Чармейн заглянула во второй мешок — тот же самый набор одежды.

— Полагаю, бельё волшебника обладает какими-то особыми свойствами, — заметила она.

Не долго думая, девочка поднялась на стул и охапками закинула содержимое первого мешка в бак.

— Нет, нет, прекрати! — раздался оглушительный крик Питера. Он как раз вытаскивал из кухни восемь оставшихся мешков и видел, как лихо Чармейн опустошила второй мешок с бельём.

— Ты сам мне так сказал! — возразила девочка.

— Но не всё же подряд закидывать, надо сперва рассортировать, дурья твоя башка! — выпалил парень. — Кипятят только белые вещи!

— Я не знала, — ответила Чармейн.

Всю оставшуюся часть утра она сортировала вещи из оставшихся мешков, а Питер закидывал рубашки в бак, наполнял корыта мыльной водой, замачивал и стирал мантии, носки и двадцать пар штанов волшебника. Через какое-то время юноша проговорил:

— Думаю, рубашки уже достаточно покипятились, — он залил холодную воду в корыто для полоскания. — Погаси огонь, а я спущу горячую воду.

Чармейн в душе не чаяла, как обычно гасят волшебный огонь. «Методом тыка,» — сказала она себе и коснулась медного бака. Руку обожгло. «Ай! Огонь, погасни!» — с истеричной ноткой приказала она. Пламя повиновалось и с шипением потухло. Девочка поднесла обожженные пальцы к губам, заинтересовано наблюдая, как Питер открывает краник внизу бака и выпускает розовый исходящий паром поток воды.

— Не знала, что мыло розовое, — произнесла она.

— Оно не розовое, — ответил Питер. — Боже! Только посмотри, что ты наделала!

Юноша вскочил на стул и принялся палкой выуживать из бака рубашки. После полоскания оказалось, что они, все до единой, розового цвета. За рубашками последовали пятнадцать съёженных носочков, которые не пришлись бы в пору даже маленькому Моргану, и пара детских штанишек. В конце концов, Питер выловил крохотную красную мантию, потряс ею перед носом Чармейн и яростно затараторил:

— Вот, что ты наделала. Нельзя класть красные шерстяные вещи вместе с белыми рубашками. Они окрасятся. А размер… гляди, даже кобольд в такое не влезет. Какая же ты дура!

— Откуда мне было знать? — накинулась в ответ девочка. — Я вела беззаботную, праздную жизнь! Мама никогда не подпускала меня к прачечной.

— Ну да, ведь это так не интеллигентно и не уважаемо! — скривил гримасу Питер. — Наверно, думаешь, что я должен простить тебя? Нет, не прощу. И к отжимному катку ни на шаг не подпущу. Один бог ведает, что ты там учудишь! Я попробую всё исправить отбеливающим заклинанием, а потом отожму бельё. А ты достань из кладовки бельевую верёвку и кадку с прищепками — будешь развешивать вещи. Я могу надеяться, что ты ничего не перепутаешь и нечаянно не повесишь себя вместо мантии?

— Я не дура, — надменно бросила Чармейн.

Примерно через час дети покончили со стиркой и сушкой и сидели на кухне, доедая вчерашние пироги. Чармейн утешалась мыслями, что её манёвры с бельевой верёвкой удались куда лучше, чем отбеливающее заклинание Питера. Верёвка пятью зигзагами расчерчивала дворик, но всё же довольно крепко держалась. Рубашки, висевшие на ней, претерпели невероятные цветовые метаморфозы: белые с розовыми полосками, белые с фантастическими красными кругами и разводами, небесно голубые. Ни одной полностью белой рубашки девочка не заметила. Почти все мантии обзавелись белыми штрихами-полосочками, а все носки и штаны сделались кремового цвета. Чармейн решила, что с её стороны окажется очень тактичным, не замечать Питеру, что эльф, пробирающийся по зигзагообразным лабиринтам, с полным недоумением взирал на развешанное бельё.

— Смотри — эльф! — с набитым ртом воскликнул юноша.

Девочка заглотнула последний кусок пирога и открыла заднюю дверь. Эльф наклонился и прошествовал к кухонному столу, на который он величественно водрузил стеклянный ящик. Внутри виднелись непонятные белые кругляшки, похожие на теннисные мячики. Дети непонимающе уставились на них, а затем на эльфа, не проронившего ни слова.

— Что это такое? — наконец, спросил Питер.

Эльф слегка поклонился и произнёс:

— Перед вами три яйца лаббока, которые мы удалили из волшебника Норланда. Невероятно сложная операция, но она прошла благополучно.

— Яйца лаббока! — хором воскликнули Чармейн и Питер. Девочка почувствовала, как лицо её холодеет, и тут же пожалела о съеденном только что обеде. Веснушки на белом, как мел, лице юноши превратились в крохотные коричневые точки. Под столом жалобно заскулила Бродяжка.

— Но зачем… зачем вы принесли их сюда? — взяв себя в руки, сказала Чармейн.

— Потому что мы не смогли их уничтожить, — спокойно ответил эльф. — Все наши усилия, как физические, так и магические, оказались впустую. Мы решили, что уничтожить их способен лишь огненный демон. Тогда волшебник Норланд сообщил нам, что некая мисс Чаровница знакома с одним огненным демоном.

— Волшебник Норланд жив? Он лично сказал вам? — взволнованно спросил Питер.

— Конечно, — произнёс эльф. — Он быстро поправляется и уже через три-четыре дня сможет вернуться домой.

— Ох, я так рада! — откликнулась девочка. — Значит, он заболел из-за яиц лаббока?

— Верно, — кивнул эльф. — Видимо, волшебнику Норланду довелось повстречать лаббока на горном лугу. Яйца лаббока впитали его магическую силу и сделались неуязвимыми. Советую как можно скорее связаться с вашим огненным демоном.

Пока Питер и Чармейн затаив дыхание смотрели на три яйца лаббока в стеклянном ящике, эльф снова поклонился и вышел вон через внутреннюю дверь. Питер быстро пришёл в себя и кинулся следом, крича, что хочет знать больше, но в гостиной его встретила лишь захлопнувшаяся парадная дверь. Когда они, уже все трое, выбежали в сад, эльфа и след простыл. Вместо него их встретил прохаживающийся среди кустов гортензии Ролло.

Девочка подняла Бродяжку и всучила её Питеру.

— Держи Бродяжку, — взволнованно проговорила она, — а я сейчас же побегу искать Кальцифера.

Чармейн выбежала за ворота и пустилась в путь.

— Поспеши! — крикнул юноша ей вслед. — Приведи его, как можно быстрее!

Чармейн и без Питера прекрасно знала, что нужно бежать со всех ног. Она неслась, слыша позади отчаянное и жалобное тявканье Бродяжки, неслась и неслась вперёд, пока наконец не достигла скал, за которыми открывался вид на город. Тут девочка перешла на быстрый шаг из-за боли в боку, но всё же она продолжала идти так быстро, как только могла. Воспоминание о яйцах лаббока заставило Чармейн снова перейти на бег, едва вернулось дыхание. Что, если яйца проклюнутся до того, как она найдёт Кальцифера? Или вдруг Питер совершит очередную глупость и использует на них какое-нибудь заклинание? А что, если… Девочка оборвала себя, стараясь не думать о мрачных вариантах, и сосредоточилась на дыхании.

«Какая же я дурочка! Нужно было спросить у того эльфа, что такое дар эльфов! Но у меня всё совершенно вылетело из головы. Хотя уж про дар-то я обязана была вспомнить. Вот ведь тупица!»

Однако все мысли быстро меркли, и оставалось лишь единственное видение, в котором Питер бормотал заклинание над стеклянным ящиком. С него станется!

Когда Чармейн ступила на городскую мостовую, полил дождь. Девочка улыбнулась. Теперь у Питера хвати забот с бельём, которое нужно втащить в дом, пока оно снова не намокло, и он хоть на время забудет о яйцах лаббока. Если только он уже не сотворил чего-нибудь ужасного!

Чармейн добралась до парадных дверей замка уже совсем без сил, промокшая до нитки. Но она яростно заколотила по дубовым створкам и зазвонила в колокольчик, куда усердней, чем когда заметила Блика на крыше. Казалось, прошло сто лет прежде, чем Сим открыл дверь.

— Сим, — выдохнула девочка, — Мне срочно нужно повидать Кальцифера! Можешь сказать, где он?

— Непременно, мисс, — ответил он, осторожно отступая от ручьев, струящихся с волос и одежды девочки. — Господин Кальцифер в Главной гостиной. Позвольте проводить вас.

Лакей закрыл двери, запер замок и поковылял по коридору. Чармейн шлёпала следом, оставляя за собой небольшие лужицы. Они минули каменную лестницу в вестибюле и через какое-то время пришли к массивной двери. В этой части замка девочке ещё не доводилось бывать.

— Здесь, мисс, — учтиво объявил Сим, толкая величественную, но местами потёртую дверь.

Чармейн вошла в залу и окунулась в гул голосов. Всюду расхаживали пышно одетые люди, которые разговаривали так громко, что казалось, будто они не беседуют, а кричат друг на друга. Они подходили к столу и угощались аккуратно нарезанными кусочками торта, стоящего в центе комнаты на широком столе. Девочка узнала торт с первого взгляда — именно его украшали вчера в пекарне отца. Чармейн обрадовалась ему, как старому и единственному другу среди всей шикарно разодетой толпы незнакомцев. Ближайший к ней человек, одетый в утончённый костюм из тёмно-синего вельвета и черничного цвета парчи, высокомерно посмотрел на девочку и обменялся кислым взглядом с дамой, стоявшей подле него. Платье дамы… «ни разу нельзя назвать вечерним, оно уж точно не для чаепития!» — оценила про себя Чамрейн. Шелка, ленты и складки её наряда способны были затмить саму тётушку Семпронию, окажись она здесь. Но тётушки тут не оказалось. Зато, совершенно точно, присутствовали лорд-мэр со своей супругой — важейшие шишки города.

— Сим, — проговорил тёмно-синий вельвет, — кто эта промокшая девочка?

— Леди Чаровница, Ваше Высочество, — ответил лакей, — новая помощница Его Величества.

Затем Сим повернулся к Чармейн и сказал:

— Леди, позвольте представить вас Его Высочеству, кронпринцу Людовику, — произнеся это, лакей учтиво ступил назад и покинул гостиную.

Чармейн почувствовала, как пол уходит у неё из-под ног. Она напрочь забыла о визите принца Людовика. Наверняка, принцесса Хильда собрала здесь все сливки общества Верхней Норландии, а она, обыкновенная Чармейн Бейкер, ворвалась на банкет без приглашения.

— Приятно познакомиться, Ваше Высочество, — сдавленным шёпотом пролепетала девочка.

Принц даже не услышал её, он залился смехом и произнёс:

— Скажи, девочка, Чаровница — это прозвище, которое тебе придумал король? — Людовик указал пирожным на стоящую рядом даму. — Я зову мою помощницу Мадам Толстосумочка. Она стоит мне целого состояния.

Чармейн открыла рот, чтобы сказать принцу Людовику своё настоящее имя, но дама в вопиюще-не-вечернем платье опередила её.

— Кто тебя за язык тянет! — яростно выпалила она. — Свинья ты эдакая!

Кронпринц засмеялся и отвернулся к бесцветному джентльмену, одетому сегодня в серый шёлковый костюм. Чармейн собралась тихонечко пробраться к камину и найти Кальцифера, но тут принц Людовик развернулся так, что огни люстры ярко осветили его лицо. Глаза кронпринца пылали фиолетовым цветом.

Девочка затаила дыхание, не смея шелохнуться. Принц Людовик был лаббокином. Чармейн понимала, что следует поскорей взять себя в руки, пока никто не заметил её испуганного взгляда и не поинтересовался, чего же она боится. Бесцветный джентльмен уже успел перехватить её взгляд и теперь с любопытством разглядывал девочку своими сиреневыми глазами. «Силы небесные! Он тоже лаббокин!» Так вот что её насторожило в тот раз, когда он показывал ей дорогу к библиотеке.

К счастью, в эту секунду лорд-мэр отошёл от стола с тортом, чтобы выразить своё почтение королю, и Чармейн заметила в дальнем конце гостиной лошадку, нет, несколько лошадок-качалок. Страх как ветром сдуло. По неведомой причине, ряд игрушечных лошадок окаймлял всю комнату. На ближайшей к мраморному камину лошадке восседал Блик, разглядывающий девочку серьёзным взглядом. Чармейн могла бы поклясться, что и он заметил ужас на её лице и теперь желал, чтобы она непременно рассказала ему, что произошло.

Чармейн стала осторожно протискиваться к камину. Теперь она видела и Моргана, увлечённо играющегося с кубиками. Рядом сидела Софи в своём переливчато-синем платье. Весь её вид давал понять, что она присоединилась к банкету лишь из-за приличий. Девочка смотрела перед собой и видела ощетинившуюся львицу, защищающую своего львёнка.

— Привет, Чаровница, — почти над самым ухом раздался голос принцессы Хильды. — Раз уж ты здесь, не отведаешь ли кусочек торта?

Чармейн метнула взгляд на соблазнительный торт и решительно выдохнула его дразнящий аромат.

— Нет, мэм, благодарю, — ответила она. — Я всего лишь зашла, чтобы передать весть… эм… миссис Пендрагон.

«Где же Кальцифер?»

— Что ж, она вон там, — указала принцесса Хильда. — Должна заметить, что дети сегодня ведут себя просто ангельски. Надеюсь, их надолго хватит!

Через секунду принцесса уже скользила к другим гостям, чтобы угостить их тортом. Девочка отметила, что платье принцессы ничем не выделяется среди снома одинаково элегантных вечерних платьев — строгое аристократическое платье с белыми разводами. Чармейн тут же вспомнила о рубашках, переживших отбеливающее заклинание Питера. «Ради всего святого, только бы Питер не додумался зачаровывать яйца лаббока!» — молила девочка, пока пробиралась к Софи.

— Привет, — ласково улыбнулась Софи. Позади неё на лошадке неистово качался Блик. «Скрип-скрип-скрип,» — не смолкало вокруг. Рядом сидела толстая нянька, увещевавшая его:

— Блик, прошу, слезай. От тебя слишком много шума, Блик. Блик, я не собираюсь повторять дважды! — и так до бесконечности. Её уговоры раздражали даже больше, чем нестихающий скрип лошадки-качалки.

Софи опустилась на колени подле Моргана и протянула ему красный кубик. Мальчик взял его и протянул Чармейн.

— Иний кубик, — сказал он ей.

Девочка тоже опустилась на колени.

— Нет, не синий, — объяснила она Моргану. — Попробуй ещё раз.

— Рада тебя видеть, — прошептала Софи. — Не подумай, я тут вовсе не ради приезда принца и прочей расфуфыренной богемы.

— Фиетовый? — спросил Морган, снова протягивая девочке кубик.

— Я не упрекаю тебя, — зашептала Чармейн в ответ. — Нет, не фиолетовый. Красный. А вот принц как раз фиолетовый, точнее его глаза. Потому что он лаббокин.

— Что? — едва сдержала крик Софи и недоуменно посмотрела на Чармейн.

— Касный? — пролепетал Морган, с сомнением рассматривая кубик. «Скрип-скрип-скри-и-ип,» — донеслось сбоку.

— Да, красный, — кивнула девочка. — Я не могу сейчас всего объяснить. Скажи, где Кальцифер? Я должна переговорить с ним, а он потом всё тебе расскажет. У меня к нему срочное дело.

— Я зедсь, — раздался потрескивающий голос. — Что тебе от меня нужно?

Чармейн оглянулась по сторонам. Кальцифер расположился посреди каминных поленьев, его синие и оранжевые лепестки пламени так умиротворённо пылали, что девочка заметила его только, когда он заговорил.

— Слава богу, — выдохнула девочка. — Ты сможешь немедленно отправиться со мной в дом волшебника Норланда? У нас проблема, с которой в силах справится только огненный демон. Пожалуйста.

Глава тринадцатая,

в которой Кальцифер разводит бурную деятельность

Оранжевые глаза демона покосились на Софи.

— Я всё ещё нужен здесь? — спросил он. — Или вы и вдвоём в состоянии справиться?

Софи обвела разодетых и весело беседующих людей беспокойным взглядом.

— Не думаю, что в ближайшее время что-то случится, — проговорила она, — однако возвращайся поскорее. У меня ужасное предчувствие. Ни на йоту не доверяю этому типу с сиреневыми глазами. И омерзительному принцу тоже.

— Хорошо, мы мигом, — потрескивая, откликнулся Кальцифер. — Вставай, юная Чаровница. Сейчас я прыгну тебе в руки.

Чармейн поднялась, приготовившись, что её руки сейчас обожжёт, — или по крайне мере опалит, — пламя. Морган повернулся к ней, размахивая жёлтым кубиком, и принялся кричать:

— Зионый, зионый, зионый!

— Тссс, — хором шикнули на него Софи и Блик, а толстая нянька проговорила: — Морган, разве ты не знаешь, что мы никогда не кричим в присутствии короля?

— Он жёлтый, — сказала Чармейн, ожидая пока любопытные гости отвернутся. Никто не заметил Кальцифера, никто не отличил его от огня в камине, и огненный демон не стремился себя выдавать.

Как только публика охладела к выходке Моргана и вернулась к прежним разговорам, Кальцифер вновь выглянул из-за поленьев и легко скользнул в руки Чармейн, превратившись в тарелочку с куском торта. Пальцы девочки не ощутили никакого жжения, они вообще едва чувствовали огненного демона.

— Умно, — отметила Чармейн.

— Подыгрывай мне, — ответил Кальцифер, — и вынеси меня из комнаты.

Чармейн взялась за края иллюзорной тарелки и направилась к дверям. К счастью, принц Людовик куда-то делся, но вот на пол пути её остановил король. Он приветливо кивнул девочке и улыбнулся.

— Вижу, ты решила отведать кусочек, — проговорил он, — замечательный торт, не правда ли? Ума не приложу, когда гостиная успела наполниться лошадками-качалками, и почему они так странно стоят? Ты случайно не знаешь?

Король кивнул и поспешил удалиться. Улыбка так и сияла на его лице.

— Мы случайно не знаем? — пробормотала Чармейн огненному демону. — Зачем столько лошадок?

— Защита, — ответила тарелка с тортом. — Открывай дверь и выходим.

Девочка повернула ручку двери и шагнула в сырой просторный коридор.

— А кто от кого защищается? — спросила она, осторожно закрывая за собой дверь.

— Морган, — произнесла тарелка с тортом. — Утром Софи получила анонимное письмо, в котором говорилось: «Прекрати свои поиски и покинь Верхнюю Норландию, иначе твоё дитя пострадает». Мы не можем уехать, потому что Софи обещала принцессе Хильде остаться до тех пор, пока не выяснится, куда пропало золото. Завтра мы собираемся притвориться, что…

Речь Кальцифера прервал истошный лай. Из-за угла вылетела Бродяжка и суетливо загарцевала у ног Чармейн. Демон подпрыгнул, снова принял облик синей капли и пристроился у девочки на плече. Чармейн подняла Бродяжку на руки.

— Как ты… — начала она, пытаясь увернуться от шершавого языка собачки, но тут осознала, что Бродяжка, почему-то, ни чуточки не промокла под дождём. — Кальцифер, она попала сюда через ту самую дверь в доме двоюродного дедушки Уильяма. Сможешь найти зал конференций? Оттуда я быстро проведу нас в дом.

— Легко.

Демон сорвался с плеча и понёсся по коридору синей кометой. Девочка едва-едва поспевала за ним. Они обогнули несколько углов и очутились в коридоре неподалёку от кухни. В следующую секунду Чармейн уже стояла в зале конференций с Бродяжкой на руках и огненным демоном на плече. Она никак не могла вспомнить дорогу в дом двоюродного дедушки Уильяма.

— Вот так, — раздался потрескивающий голос Кальцифера, и синий огонёк сделал зигзаг в дверном проёме. Девочка поспешила повторить и оказалась в коридоре с окошком в конце. Яркое солнце залило пол своим золотым светом. Навстречу Чармейн нёсся бледный и обеспокоенный Питер.

— Молодец, Бродяжка, хорошая собака! — протараторил он. — Я послал её за тобой. Только посмотрите, что там творится!

Юноша побежал обратно и, остановившись у окна, взволнованно ткнул пальцем в стекло.

Над горным лугом совсем недавно прошёл ливень, огромная, мрачная туча ползла прочь к городу — там всё ещё дождило. Чистая сияющая радуга пересекала горы, выглядывая из-за туч и теряясь где-то в луговых травах. Свежая умытая водой зелень сверкала в солнечных лучах. Пейзаж настолько заворожил Чармейн, что она не сразу заметила, на что указывал Питер.

— Это ведь лаббок, верно? — хриплым голосом проговорил он.

Громадный фиолетовый лаббок возвышался посреди горного луга. Он слегка наклонился вперёд, слушая прыгающего перед ним кобольда. Тот раздражённо тыкал лапой в радугу и орал на лаббока.

— Всё верно — лаббок, — ответила Чармейн, пытаясь унять дрожь, — а рядом с ним — Ролло.

Лаббок рассмеялся и повернул свои шарообразные глаза в сторону радуги. Затем он направился к краю луга, где цвета радуги уже почти померкли, и поднял с земли глиняный горшочек. Ролло принялся победоносно скакать.

— Горшочек с золотом на конце радуги, — удивлённо прошептал Питер.

Они наблюдали, как лаббок отдал находку Ролло, который тут же обнял её обеими лапками. Несмотря на очевидную тяжесть горшочка, кобольд крепко сжимал его, по мордочке расплылась довольная жадная улыбка. Ролло развернулся и зашагал прочь. Он не видел, как лаббок коварно потянулся к нему своим хоботком. Он не заметил, как хоботок впился в его спину. Он просто погрузился в зелёные травы, всё так же вцепившись в горшочек и беспечно смеясь. Лаббок тоже смеялся, возвышаясь посреди горного луга и мерцая своими полупрозрачными крыльями.

— Он только что отложил яйца в теле Ролло, — с ужасом выдохнула Чармейн, — а тот даже не заметил!

Ей сделалось дурно. Ещё чуть-чуть и с ней могло произойти то же самое. Питер позеленел, а Бродяжку била крупная дрожь.

— Знаешь, — сказала Чармейн Питеру, — я думаю, лаббок пообещал Ролло горшок золота, если тот разожжёт вражду между кобольдами и двоюродным дедушкой Уильямом.

— Уверен, что так и было, — откликнулся юноша. — Перед вашим возвращением, Ролло кричал, что требует оплаты.

«Он открывал окно, чтобы подслушать, — пронеслось в голове девочки. — Ну что за дурень.»

— Я должен с ним сразиться, — проговорил Кальцифер. Огненный демон сделался тоненьким и бледным. Шипящим слегка подрагивающим голосом он добавил: — Если не прикончу его, значит, не заслуживаю жизни, которую подарила мне Софи. Секундочку.

Кальцифер замолчал, закрыл оранжевые глаза и завис в воздухе, натянуты и напряжённый.

— Ты и есть огненный демон? — спросил Питер. — Никогда не вид…

— Тихо, — прервал его Кальцифер. — Я должен сосредоточиться. Никаких помех.

Послышалось бурчанье. Затем из-за верхней рамы окна выплыло, как сначала показалось Чармейн, грозовое облако. Его огромная чёрная тень, напоминающая башню, упала на горный луг и поползла к торжествующему лаббоку. Как только тень коснулась насекомоподобной твари, та оцепенела, а затем бросилась бежать. К тому времени следом за тенью в небе появился замок — высоченный, из чёрного камня и с четырьмя башнями по углам. Было видно, как от каждого движения тёмные камни содрогались и тёрлись друг о друга. Замок стремительно нагонял лаббока.

Лаббок попытался увернуться. Замок с лёгкостью повторил его манёвр. Лаббок замахал крыльями, чтобы прибавить ходу, и кинулся к скалистой гряде, которой заканчивался луг. Как только он добежал до неё, он резко развернулся и побежал в сторону окна. По-видимому, лаббок надеялся, что замок на всех парах врежется в скалы. Но замок без видимых усилий развернулся и продолжил преследование, заметно прибавив скорость. Клубы дыма вырывались из его башен и укрывали собой угасающую радугу. Лаббок развернул один глаз в сторону замка, а затем, размахивая усиками и жжужа крыльями, вцепился в каменный обрыв, повиснув на нём. Хоть его крылья и трудились во всю, а за плечами мерцали фиолетовые блики, лаббок, похоже, не мог летать. Чармейн догадалась, почему он тогда не стал преследовать её: он бы попросту не вернулся на свой луг. Вместо того чтобы спрыгнуть вниз и убежать, лаббок ловко вскочил обратно и пустился наутёк в другую сторону. Он полагал, что замок не удержит равновесия на краю и свалится.

Но замок удержал. Зловеще испуская облака дыма, он на миг задержался над обрывом, балансируя, и снова кинулся на врага. Лаббок издал отчаянный вопль и снова сменил направление, бросившись в середину луга. Там он использовал свою последнюю уловку, начав стремительно уменьшаться. Маленькая фиолетовая букашка нырнула в море трав и цветов.

У замка имелся план и на этот случай. Он завис над тем самым местом, где исчез лаббок, и из его основания вырвались струи пламени. Сначала жёлтые, затем оранжевые, после гневно бордовые и, наконец, ослепительно белые. Огонь сжигал травы и лизал землю, и угольно чёрные клубы дыма поднимались вверх, сливаясь с дымом башен. Всю долину окутала плотная тёмная завеса. Казалось, прошло уже несколько часов, но на деле — не больше пяти минут. Сквозь бегущие потоки дыма виднелись очертания парящего замка — так солнце проглядывает сквозь туман серых туч. Даже сквозь зачарованное окно дети слышали неистовый рёв, доносящийся с луга.

— Вот так, — раздался голос Кальцифера. — Думаю, теперь он уничтожен.

Демон повернулся к Чармейн, и девочка увидела, как его глаза мерцают загадочным серебряным блеском.

— Открой, пожалуйста, окно, — с треском проговорил Кальцифер, — я должен слетать туда и убедится.

Как только Чармейн распахнула окошко, замок поднялся повыше и отлетел в строну. Дым и гарь собрались в единое чёрное облако, которое, не спеша, огибало скалы, а, выбравшись из долины, медленно растворялось в воздухе. Пока Кальцифер летал по лугу, чёрный замок скромно держался в сторонке, неподалёку от пожарища, из каждой его башни теперь вилась лишь едва заметная струйка пара. До окна донёсся чудовищный тлетворный запах.

— Фу-у! — поморщилась Чармейн. — Откуда эта вонь?

— Надеюсь, от жаренного лаббока, — отозвался Питер.

Они наблюдали, как Кальцифер синим росчерком несколько раз пересёк пепелище, тщательно изучая каждый клочок выжженной земли.

Вскоре он вернулся, его глаза пылали привычным оранжевым цветом.

— Порядок, — бодро возвестил он. — Сдох.

«А вместе с ним и тысячи цветов,» — подумалось Чармейн, однако ей показалось невежливым озвучить своё замечание. Главное, что лаббока больше нет.

— В следующем году вырастут новые цветы, — произнёс Кальцифер. — Так зачем же ты меня звала? Из-за лаббока?

— Нет, из-за его яиц, — почти одновременно проговорили дети, а потом рассказали демону о визите эльфа и его словах.

— Показывайте, — приказал Кальцифер.

Они поспешили на кухню. Бродяжка жалобно заскулила и наотрез отказалась следовать за ними. Очутившись на месте, Чармейн первым делом бросил взгляд за окно, на залитый солнцем дворик. На бельевых верёвках по-прежнему висела бело-розовая одежда, с которой струилась и капала вода. Очевидно, Питер и не пытался внести её в дом, даже пальцем не прикоснулся. Девочку снедало любопытство, чем же он тут без неё занимался.

Стеклянный ящик всё так же стоял на столе, и всё так же в нём находились яйца лаббока, вот только теперь он наполовину утопал в столешнице.

— Из-за чего он так погрузился? — спросила Чармейн. — Из-за магии в яйцах?

— Не совсем, — слегка смущённо пробормотал Питер. — Я наложил на ящик охранное заклинание, и он вот так отреагировал. Я собирался посмотреть в кабинете ещё какое-нибудь заклинание, но как раз увидел Ролло и лаббока.

«Он неисправим! — с негодованием подумала девочка. — Этот дурачина всегда считает себя самым умным!»

— Эльфийских чар вполне достаточно, — проговорил Кальцифер, паря вокруг «утопленного» ящика.

— Но эльф сказал, что яйца опасны! — запротестовал Питер.

— А ты сделал их ещё опасней, — заметил демон. — Стойте, где стоите. К ящику теперь нельзя притрагиваться. Никто из вас не знает поблизости подходящего каменного плато или чего-то подобного, где я мог бы уничтожить эти яйца?

Питер всеми силами старался не выглядеть пристыженным. Чармейн же припомнила, что, когда падала с обрыва, то чуть было не наткнулась на широкий скалистый выступ. Она, как могла, подробно описала Кальциферу, как до него добраться.

— Под обрывом. Понятно, — сказал огненный демон. — Кто-нибудь, пожалуйста, откройте заднюю дверь, а затем отойдите.

Питер тут же бросился исполнять просьбу. Девочка заметила на его лице признаки угрызения совести за то, что он сотворил со стеклянным ящиком. «Но он всё равно не успокоится и в следующий раз непременно выкинет очередную глупость, — думала про себя девочка. — Хоть бы учился на своих ошибках!»

Кальцифер окутал стеклянный ящик и вихрем вынесся в открытую дверь. На полпути из кухни он, казалось, споткнулся и дёрнулся вниз, но удержался, увеличившись вдвое и став похожим на синего головастика. Затем демон снова рванул вперёд, пролетая над двориком с бельевыми верёвкам. Стеклянный ящик чуть поотстал, но потом со скрипом и треском понёсся следом. Чармейн и Питер подбежали к распахнутой двери и наблюдали за синим огоньком, мчащимся над зелёными холмами, пока тот не исчез из виду.

— Ох, — выдохнула вдруг Чармейн, — я совершенно забыла рассказать ему, что принц Людовик — лаббокин!

— Правда лаббокин? — с интересом спросил Питер, закрывая дверь. — Теперь ясно, почему моя матушка покинула Верхнюю Норландию.

Чармейн только фыркнула — какое ей дело до матушки Питера. Она нетерпеливо отвернулась и увидела, что вмятина от стеклянного ящика полностью исчезла. Девочка облегчённо вздохнула: ведь что делать со столом, когда в нем вырыта целая канава.

— И какое же охранное заклинание ты использовал? — спросила Чармейн.

— Я потом тебе покажу, — с энтузиазмом откликнулся Питер. — Мне хочется ещё раз взглянуть на замок. Давай откроем окно и выберемся наружу, чтобы рассмотреть его поближе?

— Нет, — твёрдо отрезала девочка.

— Но лаббок совершенно точно мёртв, — не уступал парень. — Там теперь безопасно.

Чармейн с уверенностью могла сказать, что Питер напрашивается на неприятности.

— С чего ты взял, что на лугу жил всего один лаббок? — спросила она.

— В энциклопедии так написано, — наседал Питер. — Все лаббоки — одиночки.

Не прекращая яростно спорить, дети открыли внутреннюю дверь и повернули налево. Как только они очутились в коридоре, Питер кинулся к окну. Чармейн помчалась следом и ухватилась за край его жакета. Бродяжка побежала за ними, беспокойно тявкая, и бросилась юноше под ноги. Питер свалился, так и не добежав до окна. Девочка раздражённо посмотрела на горный луг за окном, мирно поблескивающий в лучах заходящего солнца. На нём стоял замок, а рядом чернел выжженный лоскут земли. Никогда прежде Чармейн не видела таких чудаковатых строений.

Яркая вспышка белого света на миг ослепила их.

В отдалении раздался грохот, пугающий не меньше, чем неожиданная вспышка. Пол под ногами задрожал, задребезжало стекло в оконной раме. Дом тряхануло. Сквозь слёзы и пёстрые пятна, мелькающие перед глазами, Чармейн увидела, как вибрирует замок. В ушах стоял звон, но всё же девочке казалось, что она слышит, как трещат, срываются, ударяются и катятся камни.

«Умница Бродяжка! — пронеслось в голове Чармейн. — Если бы Питер вылез наружу, его бы убило.»

— Как думаешь, что там произошло? — спросил Питер, как только к ним вернулся слух.

— Кальцифер уничтожил яйца лаббока, чего же ещё, — ответила девочка. — Скалы, куда он полетел, находились прямо под лугом.

Они пытались проморгаться и избавиться от синих, серых и жёлтых кругов перед глазами. Дети всматривались в луг и не могли поверить, что от него осталась лишь половина. Добрый кусок горы вместе с зеленью и цветами будто бы откусили. Наверняка, внизу сейчас грохотал обвал.

— Хмм, — подал голос Питер. — Как думаешь, мог он и себя вместе с яйцами уничтожить?

— Надеюсь, что нет! — взволнованно откликнулась Чармейн.

Они ждали и наблюдали. В ушах всё ещё слегка гудело, яркие круги в глазах постепенно угасали. Через какое-то время замок приподнялся и одиноко и печально поплыл к скалам на другой стороне. Дети не спускали с него глаз, пока он не пересёк каменную гряду и не скрылся за склонами гор. Они так и не знали, что случилось с Кальцифером.

— Может, он вернулся на кухню, — предположил Питер.

Дети побежали на кухню, распахнули заднюю дверь и долго-долго всматривались в зазоры среди развешанного белья. Синий каплеобразный огонёк так и не показался. Тогда они отправились в гостиную и открыли парадную дверь. Их встретили лишь кусты синей гортензии.

— Огненные демоны вообще могут погибнуть? — спросил Питер.

— Не знаю, — резко бросила Чармейн. Когда её окружали неприятности, девочка точно знала, чего желает больше всего. — Я пойду читать.

Она торопливо забралась на диван, надела очки и, подобрав с пола «Путешествие волшебника», погрузилась в чтение. Питер разъярённо посмотрел на неё и вышел из комнаты.

Чармейн не могла прочесть ни строчки, не могла сосредоточиться. Она не прекращала думать о Софи и Моргане. Совершенно очевидно, что для Софи Кальцифер был членом семьи, хотя как так получилось — девочка ума не могла приложить.

— Если она потеряет его, ей будет гораздо больнее, чем мне, если я вдруг однажды потеряю тебя, — обратилась она к Бродяжке, которая тихонько вошла в гостиную и села на её туфли.

Чармейн собиралась отправиться во дворец и рассказать Софи о случившемся, но обнаружила, что за окном уже стемнело. Скорее всего, Софи сейчас на званом ужине, сидит напротив принца-лаббокина, а вокруг зажжённые свечи и прочее. Девочка сомневалась, что сможет ещё раз бездумно ворваться во дворец. К тому же, Софи и так переживает из-за Моргана. Чармейн не хотелось расстраивать её ещё больше. И потом, вдруг Кальцифер вернётся утром. Хотя такой взрыв мог убить кого угодно. Перед взором Чармейн предстали крохотные синие огоньки, мелькающие среди лавины камней…

Питер вернулся в гостиную и изрёк:

— Я знаю, что нам делать.

— Что же? — с надеждой спросила Чармейн.

— Мы должны отправиться к кобольдам и рассказать всю правду о Ролло, — произнёс юноша.

Девочка с недоумением посмотрела на него. Она сняла очки и уставилась пристальным взглядом.

— Какое отношение кобольды имеют к Кальциферу? — проговорила Чармейн.

— Никакого, — озадаченно ответил Питер. — Но теперь мы можем доказать им, что лаббок заплатил Ролло, чтобы тот рассорил их с волшебником.

Больше всего Чармейн сейчас захотелось встать, огреть Питера по голове «Путешествием волшебника» и крикнуть: «К чёрту кобольдов!»

— Нужно идти сейчас, — начал уговаривать парень, — до того…

— Утром, — решительно отрезала девочка. — Утром, после того, как мы осмотрим скалы и поищем Кальцифера.

— Но… — произнёс было Питер.

— Потому что, — протянула Чармейн, лихорадочно подыскивая подходящую причину, — Ролло сейчас прячет где-нибудь своё золото, а он должен находиться среди кобольдов, когда ты обвинишь его.

Удивительно, но Питер согласился с ней.

— Тогда нам нужно прибрать спальню волшебника Норланда, — проговорил он, — на случай, если он уже завтра вернётся.

— Вот и займись этим, — сказала Чармейн и мысленно добавила: — «пока я не запустила в тебя книжкой и не добавила к ней вазу с цветами!»

Глава четырнадцатая,

в которой снова полным-полно кобольдов

Мысли о Кальцифере не покидали Чармейн и на следующее утро. Когда она вышла из ванной, то увидела Питера, усердно стелющего свежую простынь на кровать двоюродного дедушки Уильяма, старую же он забросил в мешок с грязным бельём. Чармейн вздохнула — ещё больше вещей для стирки.

— Впрочем, — заметила она, ставя на пол миску для Бродяжки, — уборка спальни займёт и осчастливит его на то время, пока я буду искать Кальцифера. Пойдёшь со мной, Бродяжка?

Собачка, как всегда, готова была следовать за девочкой хоть на край света. После завтрака она потрусила следом за Чармейн в гостиную комнату и к парадной двери. Однако им оказалось не суждено добраться до скал. Едва девочка взялась за ручку, как Бродяжка пулей вылетела откуда-то сзади и с разбега распахнула дверь. По ту сторону на ступеньках стоял Ролло, протягивающий лапку к кувшину с молоком. Собачка зарычала своим тонким голоском и бросилась на кобольда, повалив наземь и щёлкая челюстями у его шеи.

— Питер! — закричала Чармейн, ступая в лужицу разлитого молока. — Скорей сюда! Неси мешок!

Девочка прижала Ролло ногой и продолжала реветь на весь дом: «Мешок! Мешок!». Ролло бешено брыкался, пинался и пытался выскользнуть из-под придавившей его ноги, в то время как Бродяжка угрожающе рычала на него. Дополняя общий шум, кобольд принялся истошно вопить:

— На помощь! Убийство! Насилие!

К чести Питера, он стрелой прилетел на крики Чармейн. Глянув на сцену, разыгравшуюся у порога, он мигом схватил мешок с вышивкой миссис Бейкер и принялся запихивать в него бушующего и сопротивляющегося Ролло. В следующий миг кобольд уже целиком находился в мокром от молока мешке. Юноша поднял его и потянулся к своему карману, однако пленник отчаянно ёрзал, бился, трепыхался, чем изрядно мешал ему.

— Отличная работа! — сказал Питер. — Помоги достать резинку из кармана, а то ведь сбежит.

Чармейн повиновалась и неуклюже извлекла на свет фиолетовую резинку. Пока она завязывала брыкающийся мешок, парень добавил:

— Ты успела позавтракать? Отлично. Затяни потуже. А теперь держи его покрепче. Я приготовлюсь — и отправимся прямиком в пещеру.

— Эй, жлаупк хтиплтели! — раздалось из мешка, когда Питер вручил его девочке.

— Заткнись, — рявкнула на него Чармейн, крепко сжимая горло мешка обеими руками. Мешок вертелся и так, и сяк, пока Питер доставал из многочисленных карманов разноцветные резинки. Красную он надел на левый большой палец, зелёную — на правый. Затем фиолетовую, жёлтую и розовую — на три средних пальца правой руки, а чёрную, белую и синюю — на три средних пальца левой руки. Бродяжка стояла на ступеньках, приподняв одно лохматое ушко, и заинтересованно наблюдала за парнем.

— Ищешь конец радуги или что? — спросила Чармейн.

— Нет, просто с их помощью я запомнил дорогу к кобольдам, — пояснил Питер. — Порядок. Закрывай дверь и пошли.

— Притеслбнбн! — завопил мешок.

— И ты с нами, — произнёс юноша, шагая к кухонной двери. Бродяжка направилась следом, а за ней и Чармейн с беспокойной поклажей в руках.

На пороге они повернули вправо, и девочка хотела заметить, что этот путь ведёт в зал конференций, но ей и без того хватало забот. Она прекрасно помнила, с какой лёгкостью умеют исчезать кобольды, и как запросто Ролло тогда погрузился в луговые травы. Чармейн понимала, что побег Ролло — лишь вопрос времени, ведь ему ничего не стоит просочиться сквозь ткань. Она решила придерживать одной рукой днище мешка, но это казалось ей недостаточным. Не обращая внимания на капающее сквозь пальцы молоко, девочка попыталась сосредоточиться и удержать Ролло с помощью чар. Чармейн не знала точно, что нужно делать или говорить, поэтому решила действовать как в случае с прохудившейся трубой. «Оставайся внутри! Оставайся ВНУТРИ!» — мысленно приказывала она кобольду, массируя дно мешка. Каждое её движение сопровождалось приглушённым воплем, который давал знать, что Ролло пока не сбежал. Чармейн не старалась запомнить дорогу, просто слепо шла за Питером. Даже пещеру кобольдов она заметила лишь, когда они остановились.

Дети стояли на пороге просторной светлой пещеры с высокими сводами. Всюду сновали синие фигурки маленького народца, они что-то увлечённо мастерили. Чармейн не могла разобрать, над чем же они трудятся, так как большую часть пещеры занимала непонятная штуковина. Она походила на большие сани, на которых жители Верхней Норландии ездили зимой, когда сугробы снега не позволяли пользоваться повозками и каретами. Вот только этим саням не хватало оглобли. Вместо неё сзади располагались загнутые резные ручки. Дюжина кобольдов суетилась вокруг загадочной конструкции. Одни обивали «сани» изнутри ватином и овчиной, другие стучали молоточками и занимались резьбой, третьи же малевали вьющиеся голубые цветы на золотистой обшивке. Непонятная вещь, чем бы она ни оказалась, обещала получиться поистине великолепной.

— Послушай, — произнёс Питер, — могу я доверить тебе переговоры? В этот раз ты сможешь вести себя вежливо и тактично?

— Зависит от ситуации, — ответила Чармейн. — Но могу попробовать.

— Тогда лучше я побеседую с ними, — сказал юноша. Он подошёл к ближайшему кобольду. — Прошу прощенья. Не могли бы вы подсказать, как нам найти Тимминза?

— Проходите вглубь пещеры, — промурлыкал кобольд, малярной кистью указывая направление. — Работает над часами с кукушкой. А зачем он вам?

— У нас для него важное известие, — проговорил Питер.

Его слова заинтересовали трудившихся кобольдов и привлекли внимание. Некоторые с опаской поглядывали на Бродяжку. Собачка тут же приняла свой самый милый, весёлый и застенчивый вид. Остальные кобольды разглядывали Чармейн и мешок в её руках.

— Кто у вас там? — спросил один из них.

— Ролло, — ответила девочка.

Кобольды понимающе закивали, никто не казался удивлённым.

— Что ж, можно ли нам отправиться повидать Тиммиза? — проговорил Питер. Кобольды снова закивали.

— Идите всё время прямо, — сказали они напоследок и вернулись к работе.

Чармейн ощутила, что сородичи не питают особой любви к Ролло. Ролло, похоже, тоже догадывался об этом, потому что прекратил шуметь и брыкаться, пока Чармейн и Питер огибали непонятный объект. Девочка то и дело поднимала мешок, чтобы не угодить им в свежую краску.

— Что вы мастерите? — спросила Чармейн у встречного кобольда.

— Заказ от эльфов, — произнёс он.

А другой кобольд добавил:

— Много заплатят.

А затем встрял ещё один:

— Эльфы всегда хорошо платят.

Чармейн поняла лишь, что кобольды и сами не знаю, что конструируют. Дети вошли в пещеру куда просторней предыдущей. То тут, то там сновали крохотные кобольды-малыши, гоняясь друг за другом среди занятых делом взрослых. Многие кобольдята, завидев Бродяжку, с криками уносились прочь. Взрослые же кобольды аккуратно отходили с дороги, не уделяя гостям особого внимания, и продолжали красить, шлифовать и вырезать. Питер и Чармейн проходили мимо лошадок-качалок, кукольных домиков, детских стульчиков, напольных часов, деревянных скамей и заводных клоунов. В конце концов, они добрались до часов с кукушкой. Такие гигантские часы ни с чем не перепутаешь. Их корпус был отделан деревом, а крыша сияла волшебными огнями. В стороне стоял громадный циферблат, занимающий собой почти всю стену. Кукушка же размерами превосходила Чармейн и Питера вместе взятых, десятка два кобольдов с довольным видом украшали её перьями. Девочке стало интересно, кому же понадобились такие большущие часы.

Тимминз работал наверху, подкручивая что-то маленьким гаечным ключом.

— Вон он, — указал Питер, узнав главу кобольдов по неповторимо огромному носу. Парень прочистил горло и прокричал: — Прошу прощения. Хррм. Прошу прощения!

Тимминз развернулся на удерживающих его верёвках и хмуро посмотрел на них.

— Ах, это вы, — произнёс он и перевёл взгляд на мешок. — Теперь решили заняться похищением людей?

Ролло услышал голос Тимминза и почувствовал, что оказался среди друзей.

— Бесбпвледетлбл! Плбщение! — заревел мешок.

— Это же Ролло, — обвиняюще бросил глава кобольдов.

— Верно, — откликнулся Питер. — Мы принесли его, чтобы сделать признание. Лаббок с горных лугов подкупил его и приказал посеять вражду между вами и волшебником Норландом.

— Грязбнл лобзн! — кричал мешок.

Лицо Тимминза побледнело и сделалось серебряно-голубым.

— Тот самый лаббок? — проговорил он.

— Тот самый, — заверил Питер. — Мы видели вчера, как Ролло требовал у него оплату, и лаббок дал ему горшочек с золотом, найденный на конце радуги.

— Нелблпфло пфакобло! — отрицал мешок во весь голос. — Обмаблпфпфик!

— Мы оба видели, — сказал юноша.

— Выпустите его, — произнёс Тимминз. — Пусть сам скажет.

Питер кивнул девочке. Чармейн убрала руку с днища мешка и прекратила повторять слова, которые, как она надеялась, удерживали её чары. Ролло тут же плюхнулся на пол, отплёвываясь от молока, шерстяных ниток и крошек, и с гневом воззрился на Питера.

«У меня и правда получилось сотворить заклинние! Я удержала его внутри!» — улыбнулась про себя Чармейн.

— Ты видишь, видишь, какие они! — сердито протараторил Ролло. — Кинуть в мешок неповинное существо, заткнуть ему рот прокисшим молоком, чтобы оно не могло постоять за себя, когда его чернят наглой ложью!

— Теперь ты можешь постоять за себя, — заметил Тимминз. — Отвечай, ты получал горшок золота от лаббока за то, что посеял раздор между нами и волшебником?

— Как я мог! — добродетельным голосом увещевал Ролло. — Попался лаббоку на глаза — считай, что мертвец. Всякий это знает!

Вокруг них уже собралась приличная толпа, — старавшаяся держаться подальше от Бродяжки, — и Ролло использовал для них всё своё актерское мастерство.

— Будьте свидетелями! — заливался он. — Я невинная жертва отвратительной лжи!

— Проверьте его грот, — приказал Тимминз кобольдам, стоявшим поблизости.

Они послушно бросились выполнять поручение. Ролло подпрыгнул на месте.

— Я с вами! — завопил он. — Я докажу, что там ничего нет!

Ролло ступил три шага и повалился наземь, так как Бродяжка неожиданно схватила его за край жакета и сбила с ног. Она не отпускала край грубой ткани, чтобы кобольд не сбежал, и помахивала хвостиком Чармейн, всем видом говоря: «Ну разве я не молодец?»

— Отлично придумала, — похвалила её девочка. — Хорошая собака.

— Отзови своё животное! — прокричал Ролло. — Она повредила мне спину! Болит!

— Нет, — твёрдо ответил Чармейн. — Она тебя не отпустит до тех пор, пока кобольды, посланные проверять твой грот, не вернутся.

Ролло молча сел с видом оскорблённой невинности. Девочка повернулась к Тимминзу и спросила:

— Пока мы ждём, можно ли спросить, для кого эти гигантские часы?

Глава кобольдов окинул взглядом деревянный каркас.

— Для кронпринца Людовика, — отозвался он с мрачной гордостью. — Он заказал их для Замка Радости. — Гордость исчезла из его голоса, и осталась одно уныние: — Он ещё не заплатил за них ни пении. Настоящий жмот. Только подумать, насколько он богат…

Тимминза прервали вернувшиеся кобольды.

— Вот он, вот он! — кричали они хором. — Мы нашли его под кроватью!

Кобольд, бежавший самым первым, сжимал в руках глиняный горшок. На первый взгляд самый обыкновенный горшок, в котором можно разогревать суп в печи, вот только светящийся слабым радужным светом.

— Он самый, — кивнул Питер.

— Тогда куда же подевалось всё золото? — спросил один из прибежавших кобольдов.

— Что значит «куда же подевалось всё золото»? — немедленно встрял Ролло. — Горшочек до краёв был полон…

Тут Ролло замолчал и замер, сознавая, что сболтнул лишнего.

— А теперь нет. Сам посмотри, если нам не веришь, — упрямо произнёс другой кобольд и поставил глиняный горшок к ногам Ролло. — Таким мы его и нашли.

Ролло бросился к горшочку, заглянул внутрь и издал полный печали стон. Он опустил лапку — его пальцы схватили горсть сухих жёлтых листьев. Он принялся яростно разбрасывать листья, кучка за кучкой, пока, наконец, горшок не опустел. Ролло сидел среди мёртвых листьев и горестно выл:

— Исчезло! Превратилось в сухие листья! Лаббок обманул меня!

— То есть ты признаёшь, что лаббок заплатил тебе за нашу вражду с волшебником? — проговорил Тимминз.

Ролло кинул на него сердитый взгляд.

— Ничего я не признаю, за исключением того, что меня ограбили.

— Кхм, — откашлялся Питер. — Боюсь, лаббок обошёлся с ним куда хуже. Он отложил в теле Ролло яйца, когда тот повернулся к нему спиной.

Послышались вздохи, сотни испуганных кобольдов замерли на месте. Затем сотни бледно-синих мордочек обратились на Ролло, а затем на Питера.

— Я говорю правду. Мы оба видели, — твёрдо произнёс юноша.

— Всё правда, — кивнула Чармейн, когда кобольды посмотрели на неё.

— Ложь! — воскликнул Ролло. — Вы хотите провести меня!

— Нет, не хотим! — выпалила Чармейн. — Лаббок ткнул тебя в спину своим яйцеоткладывающим хоботком, когда ты начал погружаться в землю. Разве ты не жаловался совсем недавно, что у тебя болит спина?

Ролло выпучил на девочку свои глаза-бусинки. Он поверил ей. Он открыл рот, и Бродяжка бросилась прочь от его пронзительного крика. Ролло отбросил горшок и затопал ножками, поднимая вокруг себя вихрь сухих листьев. Он кричал до тех пор, пока лицо его не сделалось тёмно-синим.

— Я покойник! — рыдал он. — Ходячий труп! Во мне живёт и развивается какая-то гадость! На помощь! Прошу, кто-нибудь, помогите мне!

Но ему никто не помог. Кобольды отпрянули от него, глядя с нарастающим ужасом. Питер смотрел с отвращением. Одна кобольдиха сказала:

— Что за отвратительный спектакль!

Её слова показались Чармейн несправедливыми и жестокими, девочка испытывала к Ролло неподдельное сострадание.

— Эльфы смогут ему помочь, — обратилась она к Тимминзу.

— Что ты сказала? — Тимминз сделал лапкой резкий рассекающий жест. Вокруг мгновенно повисла тишина. Ролло всё ещё топал ножками и открывал рот, но его вопли никто не слышал.

— Что ты сказала? — повторил Тимминз.

— Эльфы, — произнесла Чармейн. — Они умеют извлекать яйца лаббока.

— Верно, — кивнул Питер. — Лаббок отложил яйца и в волшебнике Норланде. Поэтому-то эльфы забрали его и вылечили. Вчера к нам заходил эльф и принёс извлечённые из волшебника яйца.

— Эльфы берут высокую плату, — с волнением заметил кобольд, стоявший рядом с Чармейн.

— Я думаю, за волшебника заплатил король, — проговорила девочка.

— Тихо! — приказал Тимминз, его брови нахмурились и спустились почти к самому носу. Он вздохнул. — Полагаю, мы не возьмём с эльфов плату за парящие сани, если они вылечат Ролло. Проклятье! Второй заказ без оплаты! Кто-нибудь, уложите Ролло в постель, а я переговорю с эльфами. И предупреждаю вас всех ещё раз: ни шагу на тот луг.

— О, теперь уже не стоит беспокоиться, — бодрым тоном заметил Питер. — Лаббок мёртв. Огненный демон сжёг его.

— Что? — воскликнули одни кобольды.

— Мёртв? — зашумели другие.

— В самом деле? — поражались третьи. — Тот самый огненный демон, который гостит у короля? Он взаправду прикончил лаббока?

— Да, он убил лаббока, — выкрикнул Питер, стараясь заглушить общую суматоху, — и уничтожил яйца, которые принёс эльф.

— И, кажется, погубил сам себя, — добавила Чармейн. Она знала, что в общем гомоне её никто не услышал. Кобольды радовались, скакали, танцевали и подкидывали в воздух свои крохотные синие шапочки.

Когда шум немного стих, четверо крепких кобольдов унесли Ролло, безмолвно брыкающегося и кричащего.

— Этот лаббок держал нас в страхе многие годы, — серьёзным тоном обратился Тиммиз к Питеру, — он дал жизнь принцу Людовику и прочим отпрыскам королевской династии. Как вы думаете, чем мы сможем отблагодарить огненного демона?

— Вернуть краны на кухню волшебника Норланда, — немедленно отозвался Питер.

— Это само собой, — сказал Тимминз. — Их стащил Ролло. Я имею ввиду, что для огненного демона можем сделать мы, кобольды? Что такого, чего не в состоянии сделать он сам?

— Я знаю, — выпалила Чармейн. Кобольды почтительно замолчали, когда она сделала шаг вперёд. — Кальцифер и его… эм… семья пытаются выяснить, куда исчезает королевское золото. Вы можете помочь узнать?

Вокруг послышалось бормотание и хихиканье: «Как просто!» и «Всего-то!», — словно Чармейн спросила какую-то глупость. Тимминз перестал хмуриться, сердитые морщинки полностью разгладились, сделав его нос, да и всё лицо, вдвое длиннее.

— Нам не составит труда исполнить твою просьбу, — проговорил он, — по сути, она ничего не стоит.

Глава кобольдов уставился на противоположную стену, где висели шесть часов с кукушкой, их маятники мерно покачивались в шести различных ритмах.

— Если вы согласитесь сейчас последовать за мной, думаю, мы как раз успеем увидеть, как утекает королевское золото, — Тимминз задумчиво почесал свой нос. — Ты уверена, что огненный демон обрадуется полученному знанию?

— Совершенно точно, — кивнула Чармейн.

— Тогда прошу, следуйте за мной, — сказал Тимминз и направился в дальнюю часть пещеры.

Девочка не имела ни малейшего представления, куда они идут, а шли они очень долго. Вокруг сделалось довольно темно и, куда бы ни падал взгляд, всюду виднелись лишь очертания каменного тоннеля. Их путь, казалось, состоял из сплошных поворотов, ответвлений и острых углов. То и дело раздавался голос Тимминза, идущего впереди: «Три коротких шага и направо» или «Восемь человеческих шагов и налево, затем резко направо и потом снова налево». Они прошли уже порядочное расстояние, Бродяжка выбилась из сил, начала поскуливать и проситься на руки. Чармейн подняла её и несла всю оставшуюся часть пути, которая оказалась куда длиннее, чем предыдущая.

— Должен заметить, что кобольды, живущие здесь, принадлежат к другому клану, — произнёс Тимминз, когда впереди, наконец-то, забрезжил тусклый бледно-зелёный свет. — Мне приятно сознавать, что мой клан куда более организованный и самостоятельный.

Прежде, чем Чармейн успела спросить, что он имеет в виду, кобольд резко свернул вправо, потом аккуратно обогнул выступ слева, затем сделал ещё несколько зигзагообразных поворотов, и подземный коридор закончился. Веяло холодом, а вокруг разливался зеленоватый солнечный свет. У самых ног начинались мраморные ступеньки, покрытые плесенью, которые поднимались вверх и терялись в кустах. Похоже, что тот, кто посадил эти кусты, надеялся, что они вырастут ровными рядками по бокам лестницы и будут украшать подъём, однако в скором времени забросил их, и растения разрослись так, что закрывали собой почти весь проход.

Бродяжка зловеще зарычала, как могла бы зарычать собака размерами вдвое больше.

— Тише! — прошептал Тимминз. — Больше ни единого звука.

Собачка тут же замолчала, но Чармейн чувствовала, как её маленькое горячее тельце всё ещё тряслось от сдерживаемого негодования. Девочка повернулась к Питеру, чтобы убедится, что и он понял слова Тимминза, но позади неё никого не оказалось. Юноша исчез.

Чармейн ни капли не сомневалась в том, что произошло. В какой-то момент их пути, когда Тимминз в очередной раз сказал: «Налево», — Питер свернул направо. Или наоборот. Девочка не знала точно, когда он свернул не в ту сторону, но головой могла поклясться, что именно так всё и случилось.

«Не страшно, — подумала про себя Чармейн. — У него на пальцах достаточно разноцветных резинок, чтобы найти дорогу до Ингарии и обратно. Скорее всего, он даже раньше меня доберётся до дома двоюродного дедушки Уильяма.» Она выкинула Питера из головы и сосредоточилась сначала на подъёме по скользким, плесневым ступеням, а затем на пути сквозь пышный кустарник. Девочка пробиралась очень аккуратно, стараясь не задеть ни единого листа.

Когда они высунулись из зарослей, на них обрушился яркий солнечный свет, в котором сочетались все оттенки зелёного. Земля впереди была устлана ухоженной зелёной травой, по которой вилась ослепительно белая садовая дорожка. Она пробегала среди деревьев, на которых красовались резные круги, конусы и углы, как на уроке геометрии, и упиралась в стены сказочного замка с маленькими точёными башенками и голубыми крышами. Чармейн узнала Замок Радости, в котором жил принц Людовик. Девочка с толикой стыда осознала, что всякий раз, читая книгу, где упоминались дворцы и замки, она представляла себе именно такой замок.

«Видимо у архитектора отказало воображение, — подумала Чармейн. — И к тому же… Нет.» Всякий раз, когда отец готовил песочное печенье для продажи на Майский Праздник, на коробки неизменно прилеплялись изображения Замка Радости. В конце концов, Замок Радости — гордость всей Верхней Норландии.

«Не удивительно, что мы добирались сюда так долго! — пронеслось у девочки в голове. — Мы, наверняка, прошли половину Долины Норландии! И, может, это банальность, но, по-моему, на всём свете нет прекрасней здания, чем Замок Радости!»

Послышались шуршащие шаги, и на белой гравиевой дорожке появился сам принц Людовик, облачённый в чудеснейшие бело-голубые шелка. Поравнявшись с кустами, в которых пряталась Чармейн, он остановился и, развернувшись, крикнул:

— Пошевеливайтесь уже! А ну быстрей, быстрей!

— Мы стараемся, Вашество! — откликнулся слабый голосок.

Девочка увидела семенящую цепочку кобольдов, нагруженных толстыми мешками. Кожа крохотных существ отдавала серо-зелёным цветом, а сами они выглядели бесконечно несчастными. Возможно, отчасти выглядели они так из-за солнечного света, — ведь кобольды любят тьму своих пещер, — но Чармейн полагала, что дело всё же в истощённых силах и болезненности. Они устало шаркали ногами. Один или двое заходились в кашле. А самый последний в веренице оказался настолько плох, что бессильно рухнул на землю, выронив мешок. На белой дорожке засверкала россыпь золотых монет.

Появился бесцветный джентльмен. Он подошёл к лежащему кобольду и принялся пинать его. Не сильно и без злобы, а механически и монотонно, будто пытался заставить работать сломавшийся прибор. Кобольд приподнялся, стал собирать разбросанные монеты и, когда подобрал все до единой, вновь взвалил мешок на плечи и шатаясь встал на ноги. Бесцветный джентльмен прекратил пинать его и подошёл к принцу Людовику.

— Золота в этот раз совсем немного, — доложил он принцу. — Скорее всего, последняя ходка. У них в сокровищнице больше нет денег, если только король не решится продать свою библиотеку.

— Он скорее умрёт, чем расстанется с ней, — во всё горло рассмеялся принц Людовик, — и меня, конечно же, очень устроит подобный вариант. Придётся теперь подумать, где бы нам ещё разжиться деньжатами. Замок Радости стремительно богатеет.

Он посмотрела на плетущихся кобольдов.

— Пошевеливайтесь там! — прикрикнул принц. — Я ещё должен поспеть к чаю в королевский дворец.

Бесцветный джентльмен кивнул и направился к кобольдам, готовый в любую минуту пнуть кого-нибудь из них. Кронпринц ждал.

— Попомни моё слово, — сказал он, — как только стану королём, в жизни больше не съем ни единой оладьи с маслом!

Кобольды, завидев идущего к ним бесцветного джентльмена, заторопились и заспешили пуще прежнего. Казалось, прошли годы прежде, чем процессия скрылась из виду, и затихли последние шуршащие шаги. Чармейн крепко сжимала кипящую от злости Бродяжку, готовую вот-вот вырваться и броситься следом за вереницей кобольдов. Девочка повернулась к Тимминзу и удивлённо спросила:

— Почему вы молчали об афёре принца? Почему не рассказали о ней хотя бы волшебнику Норланду?

— Нас никто не спрашивал, — уязвлено ответил кобольд.

«Естественно, никто не спрашивал! — размышляла Чармейн. — Теперь понятно, почему лаббок хотел посеять раздор между кобольдами и двоюродным дедушкой Уильямом! Он боялся, что однажды волшебник непременно спросит их. И двоюродный дедушка Уильям обязательно бы расспросил кобольдов, если бы не болезнь.» Девочка ещё раз с облегчением подумала о смерти лаббока. Если лаббок и правда приходился принцу Людовику родителем, как говорил Тимминз, то, скорее всего, он собирался убить принца, едва тот взойдёт на престол, чтобы единолично править всей Верхней Норландией. В тот раз, на лугу, лаббок сказал ей примерно то же самое. «В любом случае, лаббок мёртв, а вот принц Людовик здравствует и творит, что хочет, — проносилось в голове Чармейн. — Я просто обязана рассказать всё королю.»

— Похоже, туго приходится тем кобольдам, — заметила девочка.

— Верно, — кивнул Тимминз. — Но они до сих пор не попросили о помощи.

«И, конечно же, тебе в голову не придёт помочь им, пока они попросят, — мысленно ответила Чармейн. — Просто невозможно! Умываю руки, пусть сами разбираются!»

— Не мог бы ты показать мне дорогу домой? — обратилась она к Тимминзу.

Он немного поколебался, а затем проговорил:

— Думаешь, огненный демон обрадуется знанию, что королевское золото уходит в Замок Радости?

— Да, — кивнула Чармейн. — Или его семья обрадуется.

Глава пятнадцатая,

в которой похищают Блика

Тимминз с неохотой отправился в обратный, долгий и извилистый, путь и проводил Чармейн до выхода из пещеры. Там он остановился, произнёс бодрым голосом: «Дорогу дальше ты и так знаешь», — и исчез.

Но девочка вовсе не знала дороги дальше. Она стояла рядом с конструкцией, которую Тимминз назвал парящими санями, размышляя, что же делать дальше. Кобольды не обращали на неё внимания и, не отрываясь, красили, вырезали, обивали. В конце концов, Чармейн опустила собачку наземь и сказала:

— Бродяжка, будь умницей, покажи мне путь до дома двоюродного дедушки Уильяма.

Собака с готовностью потрусила прочь. В скором времени Чармейн серьёзно засомневалась в навигаторских способностях Бродяжки. Собачка семенила впереди, а девочка шла следом; они поворачивали налево, а потом направо, и снова направо — казалось, они будут идти так всю жизнь. Чармейн погрузилась в размышления об открытии, сделанном у Замка Радости, так что несколько раз не уследила, куда повернула Бродяжка. Девочка стояла в кромешной темноте и звала: «Бродяжка! Бродяжка! Ты где?», — и собачка находила её. Они шли уже приличное время, Бродяжка начала ковылять и тяжело дышать, высовывая свой язык всё ниже и ниже. Девочка хотела было взять её на руки, но решила, что тогда они точно не доберутся до дома. Чтобы подбодрить собачку и себя, Чармейн принялась говорить вслух.

— Бродяжка, я просто обязана рассказать Софи о случившемся. Она, наверняка, уже переживает за Кальцифера. И как можно скорее нужно рассказать королю о Замке Радости и золоте. Но, если я отправлюсь во дворец как только вернусь домой, то, скорее всего, наткнусь там на принца Людовика, который с притворством будет хвалить масляные оладьи. И почему он не любит их? Просто замечательные оладьи! Наверно, потому что он лаббокин. Нет, я не осмелюсь говорить при нём. Мне следует подождать до завтра. Как думаешь, когда принц Людовик уедет? Сегодня вечером? Король сказал, чтобы я пришла через два дня, так что принц должен уехать до завтра. Если завтра я приду пораньше, то успею сперва переговорить с Софи… Вот чёрт! Совсем забыла. Кальцифер ведь говорил, что они хотят притвориться, будто покинули дворец, а значит, я могу и не найти Софи. Ох, Бродяжка, что же мне делать?

Чем больше Чармейн рассуждала, тем меньше она понимала, как же ей дальше быть. В конце концов, девочка устала говорить и молча плелась за тусклым светлым пятнышком, громко сипящим, но упорно чапающим вперёд. Бродяжка навалилась на очередную дверь, и они очутились в гостиной двоюродного дедушки Уильяма. Собачка заскулила и повалилась на бок, часто-часто дыша. Чармейн выглянула в окно — вечернее солнце красило лепестки гортензии в розовый и фиолетовый цвета.

«Мы проходили целый день! — подумала девочка. — Неудивительно, что Бродяжка выбилась из сил, а мои ноги вот-вот отвалятся! Питер, должно быть, уже дома. Ох, надеюсь, он приготовил ужин.»

— Питер! — позвала она.

Ей никто не ответил. Чармейн подхватила Бродяжку и отправилась на кухню. Собачка слабо лизнула её руку в знак благодарности, потому что сама она уже не могла ступить ни шага. За кухонным окном виднелись розово-белые зигзаги белья, развевающегося в лучах заходящего солнца. Питера не оказалось ни на кухне, ни во дворике.

— Питер? — ещё раз окликнула девочка.

Тишина. Чармейн вздохнула. Очевидно, что Питер так и не нашёл обратной дороги, и одному богу известно, где он сейчас блуждал.

— Слишком много разноцветных резинок! — бормотала девочка, снимая с очажной полки миску с собачьей едой. — Глупый мальчишка!

Чармейн слишком устала, чтобы готовить ужин. Когда Бродяжка опустошила две миски и вылакала всю воду, которую девочка принесла из ванной, Чармейн пошла в гостиную и заказала чай к полднику. Затем ещё один. А потом утренний кофе. Девочка подумала было сходить на кухню за завтраком, но ноги не желали слушаться. Тогда она подняла книжку с пола и стала читать.

Через час или два девочку разбудила Бродяжка, запрыгнувшая к ней на диван.

— Вот ведь! — недовольно пробурчала Чармейн. Она сонно встала и отправилась в спальню, где заснула, как убитая, забыв умыться, раздеться и даже снять очки.

Проснувшись утром, девочка услышала шум воды в ванной комнате, затем шаги и звуки открывающихся и закрывающихся дверей. Питер вернулся. «Ну и шуму от него, — подумала Чармейн. — Носится бодрячком — мне бы так.» Она помнила, что сегодня непременно должна попасть во дворец. Девочка вздохнула и нехотя поднялась с кровати. Откопав и надев свой последний приличный и свежий наряд, Чармейн отправилась в ванну, где так долго и тщательно умывалась и заплетала волосы, что Бродяжка с беспокойством заглянула к ней.

— Да. Завтрак. Я помню, — обратилась к ней девочка. Она подхватила собачку и по дороге на кухню призналась ей: — Кого я по-настоящему боюсь, так это бесцветного джентльмена. По-моему, он куда хуже принца.

Чармейн пихнула дверь ногой, повернула налево и, очутившись на кухне, замерла от неожиданности.

За столом восседала какая-то незнакомая женщина и преспокойно завтракала. Одного взгляда на неё хватило, чтобы понять — очень энергичная женщина. Энергия так и сквозила в её манерах, сильных узких руках и отражалась на точёном загорелом лице. Она деловито расправлялась с высокой стопкой блинчиков, политой сиропом, и хрустящим поджаренным беконом.

Чармейн неотрывно глядела как на незнакомку в пёстрых одеждах, так и на аппетитные блинчики. На женщине было яркое, хотя и немного выцветшее платье с воланами, а голову покрывал лёгкий разноцветный шарф, скрывавший густые вьющиеся волосы. Она оторвалась от завтрака и уставилась на Чармейн.

— Кто вы? — удивлённо спросила девочка.

— Кто ты? — одновременно с ней спросила женщина, дожёвывая бекон.

— Чармейн Бейкер, — представилась Чармейн. — Я присматриваю за домом двоюродного дедушки Уильяма, пока сам он у эльфов на лечении.

— Прекрасно, — проговорила женщина. — Я рада, что он хоть кого-то здесь оставил. Я беспокоилась, что тут с Питером лишь маленькая собачка. Кстати, что-то она слишком раскормленная. Собаки недолюбливают Питера. Он ещё спит?

— Ну-у… — замялась девочка. — Не знаю. Он не ночевал дома.

— Так всегда, — вздохнула женщина, — стоит на секунду отвернуться — он тут же куда-то исчезает. Но уверена, здесь он в полной безопасности.

Она ткнула в сторону окна вилкой с насаженными на неё блинчиками и беконом:

— Вон то бельё — его рук дело, верно?

— Не только его, — покраснела Чармейн. — Я прокипятила красную мантию. С чего вы взяли, что во всём повинен Питер?

— Потому что он ещё не сотворил как следует ни одного заклинания, — проговорила женщина. — Уж я-то знаю, я ведь его мать.

Чармейн вдруг осознала, что перед ней сидит верховная ведьма Монтальбино. Этот факт сильно впечатлил её. «Естественно и логично, что мать Питера — гиперактивная дама, — подумала девочка. — Но зачем она приехала?»

— Я думала, вы в Ингарии, — сказала девочка.

— Я собиралась, — кивнула ведьма, — но на пол пути, в Дальнии, королева Беатрис сообщила мне, что волшебник Хаул отправился в Верхнюю Норландию. Тогда я снова пересекла горы и остановилась у эльфов. Они поведали мне, что лечат волшебника Норланда. Я забеспокоилась о Питере, как он тут один. Ведь именно для его безопасности я и отослала его к Норланду. Так вот, узнав о болезни волшебника, я тут же бросилась сюда.

— Думаю, Питеру ничего не угрожало, — откликнулась Чармейн, — до вчерашнего дня, когда он потерялся.

— Раз уж я здесь, с ним ничего не случится, — сказала ведьма. — Я чувствую, что он где-то рядом. — Она вздохнула: — Полагаю, мне следует отправиться искать его. Он, знаешь ли, не в состоянии отличить правую руку от левой.

— Знаю, — согласилась девочка. — Он надевает на пальцы разноцветные резинки. На самом деле он очень предприимчивый.

Но пока Чармейн говорила, ей в голову пришла мысль, что такой энергичной женщине, как верховная ведьма Монтальбино, Питер, наверняка, казался безнадёжным неумехой, таким же, какой она сама казалась Питеру. «Ох уж эти родители!» — пронеслось у девочки в голове. Чармейн поставила Бродяжку на пол и вежливо спросила:

— Прошу прощенья, но не могли бы вы рассказать, какими чарами вы заставили появиться блинчики?

— Отдав нужное приказание, конечно же, — ответила ведьма. — Хочешь блинчиков?

Чармейн кивнула. Ведьма щёлкнула своими ловкими пальцами по направлению к очагу и потребовала:

— Завтрак с блинчиками, беконом, апельсиновым соком и кофе.

В воздухе появился поднос с высокой стопкой блинов, которую венчала лужица сиропа.

— Видишь? — сказала ведьма.

— Спасибо, — произнесла девочка, с благодарностью принимая поднос.

Бродяжка тут же навострила ушки, повела носом и запищала. Она ясно дала понять, что мнение ведьмы о том, что она слишком раскормленная, никоим образом не повлияет на её намерение позавтракать вместе с Чармейн. Девочка поставила поднос на стол и угостила собачку самым хрустящим кусочком бекона.

— Волшебная собачка, — заметила ведьма, возвращаясь к собственному завтраку.

— Да, она очень милая, — согласилась девочка, усевшись и, наконец, попробовав необыкновенно вкусные блинчики.

— Я вовсе не это имела в виду, — нетерпеливо бросила ведьма. — Я никогда не сюсюкаюсь. И, если я сказала, что собака волшебная, значит она именно такая, без всяких розовых метафор, — она отправила в рот несколько блинчиков и продолжила: — Волшебные собаки — исключительно редкие животные и обладают грандиозной магической силой. Эта собачка оказала тебе огромную честь, взяв тебя под покровительство. Теперь ты её человек. Думаю, она даже сменила свой пол, чтобы подходить тебе. Надеюсь, ты высоко ценишь её расположение.

— Да, — ответила Чармейн, — я ценю. «Оказывается завтрак с принцессой Хильдой — просто блаженство, — думала про себя девочка. — Почему она такая суровая?» Продолжая уплетать блинчики, Чармейн вспомнила, что двоюродный дедушка Уильям полагал, что Бродяжка — кобель. И, когда она сама впервые увидела собачку, то тоже подумала, что она — это он. А потом Питер поднял её и объявил, что она — всё-таки она.

— Уверена, что вы правы, — вежливо добавила Чармейн. — А почему вы думаете, что Питер не способен сам позаботиться о себе? Он мой ровесник, а я прекрасно справляюсь со всем сама.

— Я полагаю, — сухо заметила ведьма, — что твои магические навыки куда лучше, чем у моего сына.

Она покончила с блинчиками и перешла к тостам.

— Если у Питера есть возможность допустить ошибку в заклинании, он её непременно допустит, — решительно заверила ведьма, намазывая тост маслом и откусывая большой кусок. — Не возражай, я ни за что не поверю, что ты не способна сотворить чары. Наверняка, ты просто не знаешь, как творятся заклинания, но, тем не менее, у тебя всякий раз получается сотворить то, что ты хочешь.

Чармейн вспомнила заклинание полёта и то, как она залатала течь в трубе и удержала в мешке Ролло.

— Да, — кивнула она, прожёвывая блины, — я думаю…

— С Питером же всё наоборот, — перебила её ведьма. — Он прекрасно знает теорию, но на деле его заклинания терпят неудачи. Одна из причин, по которым я отправила его к волшебнику Норланду, — надежда, что он сможет улучшить магические навыки Питера. У Норланда есть «Книжица палимпсестов».

Лицо Чармейн снова залилось карской.

— Ну… — пролепетала она, скармливая Бродяжке половину блинчика, — а чем может помочь «Книжица палимпсестов»?

— Эта собака скоро лопнет, если ты и не поумеришь свою щедрость, — произнесла ведьма. — «Книжица палимпсестов» позволяет человеку использовать стихии: земли, воздуха, огня и воды. Огненные заклинания подвластны лишь надёжным людям. И, конечно же, человек должен обладать магическими способностями.

На суровом лице ведьмы отразилась тень беспокойства.

— Я думаю, у Питера есть способности, — чуть погодя добавила она.

«Огонь, — думала про себя Чармейн. — Я тогда смогла убрать огонь с Питера. Можно ли считать меня надёжной?»

— У него совершенно точно есть способности, — сказал девочка ведьме. — Нельзя сотворить заклинание сикось-накось, не имея никаких способностей. А остальные причины, по которым вы отправили Питера сюда?

— Враги, — мрачно отозвалась ведьма, отхлебнув кофе. — У меня есть враги. Именно они убили отца Питера.

— Лаббоки? — спросила Чармейн. Она поставила посуду обратно на поднос и сделала последний глоток кофе, готовясь бежать во дворец.

— Я знаю только одного лаббока, — проговорила ведьма. — Он убил всех своих соперников. Но да, именно он пустил лавину, которая погубила моего мужа. Я видела это.

— Тогда можете больше не волноваться, — объявила девочка, поднимаясь со стула, — лаббок мёртв. Кальцифер уничтожил его позавчера.

На лице ведьмы отразилось явное потрясение.

— Рассказывай! — приказала она.

Чармейн уже одной ногой стояла на пороге, как вдруг, неожиданно для себя, вернулась за стол, налила себе ещё одну чашечку кофе и пересказала ведьме всю историю, упомянув не только лаббока и его яйца, но и сделку с Ролло. «Нечестно использовать ведьмовское колдовство в подобных делах,» — думала девочка, рассказывая о том, что Кальцифер пропал после взрыва.

— Так что же ты тут расселась? — всполошилась ведьма. — Немедленно беги в королевский дворец и расскажи всё Софи! Бедная женщина сейчас с ума, наверно, сходит от беспокойства. Спеши скорей, девочка!

«И никакого спасибо, — кисло подумала Чармейн. — Уж лучше каждый день выслушивать мою маму, чем ещё хоть раз в жизни пообщаться с матушкой Питера. И, уж несомненно, куда приятней позавтракать с принцессой Хильдой!»

Девочка поднялась, вежливо попрощалась и вместе с прыгающей у ног Бродяжкой поспешно вышла в гостиную, а затем в сад. «Слава небесам, я не выболтала ей про ход через зал конференций,» — бормотала про себя Чармейн, трясясь от раздражения. — «Тогда бы она заставила меня пойти тем путём, и я бы никогда не смогла поискать Кальцифера.»

Не дойдя до поворота, Чармейн увидела каменный завал, образовавшийся после взрыва яиц лаббока. Неподалёку от дороги лежал огромный кусок скалы, отколовшийся сверху, вокруг которого грудились булыжники. Несколько пастухов забрались на самый верх в поисках погребённых овец; они качали головами и пожимали плечами, как если бы гадали, что стало причиной обвала. Чармейн нерешительно смотрела на груды камней. Если бы Кальцифер находился где-то там, то пастухи бы непременно уже нашли его. Она неспеша миновала ближайшую кучу булыжников, пристально всматриваясь в неё: никаких следов Кальцифера, ни малейшего язычка синего пламени.

Чармейн решила, что осмотрит весь завал на обратном пути, и бросилась бежать. Небо над её головой сияло чистым голубым лоскутом, а вдали, над горными перевалами, оно начинало колыхаться маревом. День обещал выдаться на редкость жарким. Бродяжка очень скоро перегрелась: её заносило то в одну, то в другую сторону, язык вывалился почти до земли, и слышалось частое отрывистое дыхание. Чармейн взяла собачку на руки, приговаривая:

— Обжора! Это всё те блинчики. Не стоило ведьме обзывать тебя раскормленной, — призналась она на бегу, — потому что я начинаю думать, что она была права.

Когда они добрались до города, Чармейн зажарилась так, что всё на свете отдала бы за такой же длинный язык, как у Бродяжки, который можно положить хоть на плечо. Тем не менее, девочка не сбавляла шаг; она решила срезать путь по некоторым улочкам, однако дорога до королевского дворца всё же показалась ей вечностью. Наконец, Чармейн свернула за угол и оказалась на Королевской площади. Она изумлённо замерла на месте: на площади стояли толпы людей. Похоже, сюда стеклась половина Верхней Норландии, люди перешёптывались и указывали руками на новое здание, появившееся рядом с дворцом. На площади возвышался огромный тёмно-угольный замок с четырьмя башнями по углам. Последний раз Чармейн видела его одиноко парящим над горами. Вид замка на площади поразил девочку куда больше, чем любого из присутствующих. Чармейн бросилась пробиваться через толпу.

— Как он тут очутился? — спрашивали друг друга люди. — Как он умудрился влезть сюда?

Девочка бросила взгляд на четыре дороги, ведущие на Королевскую площади, и задалась тем же вопросом. Ни на одной дороге не поместилась бы даже половина тёмно-угольного здания. Тем не менее, вот он, замок, массивный и высокий, стоит, как ни в чём не бывало, словно он построился за ночь. Чармейн пробивалась вперёд со свирепым упорством, с нарастающим любопытством глядя на замок.

Как только девочка добралась до его стен, на одной из башен вспыхнул синий огонёк и ринулся вниз. Чармейн отшатнулась. Бродяжка прижала уши. Кто-то закричал. Толпа, подобно морской волне, мгновенно отпрянула от замка. У стен остались лишь Чармейн, собачка да синяя капля пламени, парившая у лица девочки. Бродяжка приветливо забила хвостиком по рукам Чармейн.

— Если ты идёшь во дворец, — с треском проговорил Кальцифер, — передай им, чтобы они поторапливались. Я не могу удерживать тут замок всё утро.

— Я думала, ты погиб! — произнесла девочка, внутри неё бушевала буря восторга. — Что же произошло?

— Я сглупил и попал под взрыв, — слегка смущённо признался Кальцифер, покачиваясь в воздухе. — Я очутился под завалом и выбирался из него ведь вчерашний день. Потом я кинулся искать замок: его отнесло за несколько миль отсюда, — и лишь совсем недавно пригнал его на площадь. Передай Софи, что я уже здесь. Она собиралась сегодня притвориться, что покидает дворец. И передай, что у меня почти закончились поленья. Это её поторопит.

— Обязательно, — пообещала Чармейн. — Ты всё-таки уверен, что хорошо себя чувствуешь?

— Немного проголодался, — откликнулся Кальцифер. — Поленья. Не забудь.

— Поленья, — повторила девочка и направилась к парадным дверям королевского дворца. Её распирало ощущение счастья: жизнь налаживалась, невзгоды исчезали, хотелось парить от радости.

Сим открыл на удивление быстро. Он вышел за порог, оглядел собравшуюся толпу и покачал головой:

— Ах, мисс Чаровница, какое беспокойное сегодня утро. Не думаю, что король уделит сегодня внимание библиотечной работе. Но вы, конечно же, проходите. Прошу.

— Спасибо, — сказала Чармейн, опуская Бродяжку на пол. — Я тогда подожду, когда король освободится, и пока побеседую с Софи.

— Софи… эм… миссис Пендрагон, — произнёс Сим, закрывая двери, — похоже, ей хватает забот этим утром. Принцесса крайне возмущена… Впрочем, пойдёмте, вы сами всё увидите.

Он развернулся и поковылял по сырому коридору. Они ещё не успели завернуть за угол и пройти в вестибюль с каменной лестницей, как до них донёсся голос Джамала: «И как прикажите готовить и подавать блюда, если гости то уезжают, то остаются, то снова решают уехать?» Ему вторил грозный рык пса. В вестибюле стоял настоящий гомон.

Софи с Морганом на руках стояла внизу лестницы. Встревоженный Блик кротко держался за её юбку. Толстая нянька растерянно топталась подле них, как всегда, не зная, что делать. Принцесса Хильда стояла на лестнице, похожая на натянутую серебряную струну; Чармейн никогда прежде не видела её такой напряжённой и полной собственного достоинства. Король находился тут же, лицо его пылало от праведного гнева. Девочка окинула взглядом всех присутствующих и тут же поняла, что разговоры о поленьях тут не к месту. Принц Людовик важно стоял на самом верху, облокотившись на перила, и наблюдал за сценой. Его дама, разодетая в вульгарное, полу вечернее платье, надменно смотрела на происходящее. Сердце Чармейн похолодело, когда она заметила, наконец, и бесцветного джентльмена, подобострастно склонившегося к принцу.

«Чудовище, — думала про себя девочка, — уверена, что ты не только обкрадывал короля, ведутся за тобой делишки и похуже!»

— Вы пренебрегаете гостеприимством моей дочери и тем самым оскорбляете её сан! — ревел король. — Вы не имеете права давать обещания, которые не собираетесь выполнять. Если бы вы были нашими подданными, мы бы попросту запретили вам покидать дворец.

— Я не отказываюсь от своих слов, Ваше Величесвто, и действительно собираюсь исполнить своё обещание, — Софи старалась говорить спокойно и гордо. — Но вы не можете ничего от меня требовать, пока моему ребёнку угрожают. Если вы позволите мне отлучиться ненадолго, чтобы обезопасить его, то я очень скоро вернусь и выполню всё, что потребует от меня принцесса Хильда.

Чармейн ясно видела, в какое щекотливое положение попала Софи. Она не могла объяснить свою уловку при бесцветном джентльмене и принце Людовике. И в то же время не могла не думать о безопасности Моргана.

— Снова пустые обещанья, — гневно проговорил король, — оставьте их себе, девушка!

Бродяжка свирепо зарычала у ног Чармейн. Принц Людовик расхохотался и щёлкнул перстами. Все удивлённо обернулись на него. Раздался треск рвущихся платьев. Толстая нянька превратились в мощную мускулистую тварь с фиолетовой кожей и когтями на ногах. Дама принца сбросила на пол лохмотья полу вечернего платья, обнажив сиреневое тело, на её спине виднелись бесполезные рудиментарные крылышки фиолетового цвета. Оба лаббокина ринулись на Софи, потянув к ней свои фиолетовые лапища.

Софи закричала и закрыла Моргана от загребущих лап. Малыш завопил от неожиданно возникшего ужаса. Весь остальной шум заглушило звонкое тявканье Бродяжки и зловещий рёв джамалова пса, который бросился к даме принца. Не успел он добежать до лаббокинов, как крохотные крылья дамы затрещали, и она ловко подпрыгнула к Софи, схватив Блика. Блик орал и брыкался. Нянька-лаббокин отгородила мальчика от Софи, чтобы та не бросилась его спасать.

— Я же предупреждал, — раздался голос принца Людовика, — либо ты покидаешь дворец, либо твоё дитя пострадает.

Глава шестнадцатая,

полная побегов и открытий

— Просто возмути… — начала было принцесса Хильда.

Тут Блик вырвался из сиреневых лап, проскользнул между лаббокинов и взбежал на лестницу.

— Помогите! Помогите! Не дайте им тронуть меня!

Оба лаббокина бросились за ним, грубо оттолкнув принцессу Хильду. Принцесса завертелась, зашаталась, но вовремя вцепилась в перила и удержалась на ногах. Лицо её раскраснелось, и во всём виде не осталось больше ни капли величия. «Единственный раз, когда она выглядела, как обычная женщина,» — вспоминала впоследствии Чармейн. Неожиданно для себя девочка кинулась за лаббокинами, крича во всё горло: «Прочь от него! Как вы смеете!»

Софи на секунду заколебалась, а затем всучила Моргана королю.

— Берегите его! — выпалила она и, подобрав юбки, бросилась по лестнице следом за Чармейн, крича на ходу: — А ну прекратите! Слышите!

Верный Джамал, тяжело пыхтя, побежал за ней, выкрикивая: «Стоять, воры! Стоять, воры!» За ним по ступенькам карабкалсяего пёс, высказывая не меньше преданности, чем хозяин. Преследуя похитителей, он злобно и отрывисто рычал на них. Бродяжка осталась внизу, бегая туда-сюда, рыча и тявкая, словно маленький сопрановый вихрь.

Принц Людовик стоял на противоположной от принцессы Хильды стороне лестницы и громко смеялся над шумной погоней.

Лаббокины снова схватили Блика, когда тот почти добежал до площадки. Мальчик яростно отбивался от фиолетовых и сиреневых лап. На секунду его детские ножки в голубых бархатных штанишках превратились в сильные ноги взрослого человека. Одна нога пнула мощного лаббокина-няньку в живот, а вторая ступила на лестницу, помогая Блику удержать равновесие и позволяя его правому кулаку со всего размаху врезаться в нос следующего лаббокина. Шмяк! Оба лаббокина повалились на пол, а Блик живо помчался наверх. Чармейн заметила, как он притормозил на следующем пролёте, чтобы глянуть вниз и убедится, что она, Софи и Джамал бегут следом.

Они спешили изо всех сил, потому что побитые лаббокины быстро пришли в себя и бросились за Бликом с неимоверной скоростью. Чармейн и Софи кинулись за ними, Джамал и его пёс упорно плелись сзади, стараясь не отставать.

На пол пути к следующему пролёту лаббокины опять нагнали Блика и схватили его. Снова послышались звуки смачных оплеух, и снова Блик вырвался на свободу. Он пробежал ещё несколько пролётов прежде, чем лаббокины вновь настигли его. Они разом набросились на него, и все трое одним клубком перепутавшихся ног, рук и фиолетовых крыльев покатились вниз по ступеням.

К этому моменту Чармейн и Софи почти выбились из сил и едва дышали. Девочка ясно различила ангельское личико Блика в путанице кубарем несущихся тел — он внимательно наблюдал за ними. Когда Чармейн и Софи добрались до площадки и взглянули на пролёт, где шла борьба, сплетение тел вдруг рассыпалось. Фиолетовые тела лаббокинов отлетели вниз, а Блик снова сбежал. Софи держалась за бок, переводя дыхание, когда мальчик достиг деревянных ступенек. Лаббокины уже вскочили на ноги и неслись за ним. Чармейн и Софи уже не так сильно отставали от них. Джамал и его пёс остались далеко внизу, однако не сдавались и продолжали подниматься наверх.

Все пятеро уже бежали по грохочущим деревянным ступеням. Блик поубавил пыл и теперь осторожно и, не спеша, карабкался вверх. Чармейн могла поклясться — это уловка. Лаббокины издали победоносный рёв и прибавили ходу.

— О нет, опять! Только не туда! — простонала Софи, когда Блик распахнул дверцу на последней площадке и вышел наружу. Чармейн и Софи доплелись до деревянной площадки и, переводя дыхание, уставились в дверной проём. Лаббокины сидели на торце золотой крыши и всем видом давали понять, что желали бы оказаться где угодно, только не здесь. Блик нигде не показывался.

— Что он удумал на этот раз? — выдохнула Софи.

Блик тут же возник на пороге, весело смеясь. Лицо его раскраснелось, а золотые локоны, разметавшиеся во все стороны, светились солнечным ореолом.

— Идите и пофмотрите, что я нашёл! — ликующе пропел он. — Профто фледуйте за мной.

— А что с тем двумя? — спросила Софи, сжимая бок и указывая на крышу. — Понадеемся, что они свалятся и разобьются?

— Подофдите и фё увидите! — произнёс Блик, очаровательно улыбаясь. Затем он повернул голову и прислушался. Снизу стремительно приближались рычание и карабканье пса Джамала. Он обогнал своего хозяина и теперь во весь опор мчался вверх, скребя лапами по деревянным ступеням и тяжело дыша. Блик кивнул и выглянул на крышу. Затем он сделал неясный жест и что-то пробормотал под нос. Оба лаббокина неожиданно вскрикнули противными булькающими голосами и превратились крохотных розовых существ, суетливо хлюпающих и шлёпающих по торцу золотой крыши своими скользкими конечностями.

— Что…? — вырвалось у Чармейн.

— Кальмары, — ангельски улыбнулся Блик, его вид излучал безмерное блаженство. — Пёф повара душу фою продафт за кальмаров.

— Я не… — пробормотала Софи, а потом спохватилась: — А, кальмары. Понимаю, к чему ты клонишь.

Пёс поднялся на деревянную площадку: его лапы казались напружиненными, а из чудовищной пасти потоками текла слюна. Он выскочил в дверь, бурым пятном пронёсся по золотой крыше, откуда почти мигом донеслось «клац-хрясь» и снова «клац-хрясь». От кальмаров осталось одно воспоминание. Только тут пёс огляделся и осознал, где находится. Он в ужасе замер на месте: передние лапы по одну сторону ската крыши, задние — по другую, — и принялся жалостливо скулить.

— Ох, бедняга! — воскликнула Чармейн.

— Повар фпафёт его, — проговорил Блик. — Фледуйте за мной, только аккуратней. Поверните налево до того, как фтупите на крышу.

Блик тут же шагнул в проём и, развернувшись влево, исчез.

«О, поняла! — подумала Чармейн. — Точно так же, как с дверью в доме двоюродного дедушки Уильяма, только очень уж высоко.»

Девочка пропустила Софи вперёд, чтобы поймать её за юбки, если она что-то перепутает или оступится. Но Софи не впервой сталкивалась с подобными фокусами, так что ей не составило труда сделать всё, как сказал Блик. Она повернула налево и исчезла. Прежде, чем ступить следом, Чармейн на миг заколебалась, однако потом она зажмурила глаза и сделала шаг. Всё же глаза непроизвольно открылись, когда девочка делала поворот. Перед её взором пронеслась головокружительная высота и горящая золотом дворцовая крыша. Чармейн уже собралась крикнуть: «Пим!», — как вдруг очутилась в тёплой трёхгранной комнате среди тусклого света и толстых балок, подпирающих крышу.

Софи выругалась очень плохим словом: в полутьме она не заметила наваленной груды кирпичей и ударилась о них ногой.

— Ай-ай, какая нехорошая девочка, — покачал головой Блик.

— Ох, заткнись! — выпалила Софи, стоя на одной ноге. — Почему ты до сих пор не вырос?

— Пока рано, — проговорил Блик. — Нам ещё предфтоит провефти принца Людовика. Ай, видишь! Я тоже ушибфя.

Золотистые огоньки осветили самую высокую кучу кирпичей. Кирпичи в ответ подмигнули золотым сиянием, пробивавшимся сквозь слои пыли. Чармейн тут же поняла, что перед ними вовсе не кирпичи, а слитки чистейшего золота. Её догадку подтвердил золотистый плакат, повисший в воздухе над горой слитков. Витиеватым старинным почерком на нём красовалось:

Вофхвалите волфебника Меликота, ловко фпрятавшего королевское золото.

— Ну надо же! — фыркнула Софи, опуская ушибленную ногу. — И Меликот шепелявил. Ни дать, ни взять родственные души. Уж уверена, вы бы с ним спелись! Такое же непомерное самомнение. Видишь, даже имя своё выделил.

— Ну, уж мне-то нет нужды подфвечивать фвоё имя, — с достоинством заметил Блик.

— Вот ведь павлин! — выдохнула Софи.

— А где мы? — быстро вставила Чармейн, потому что вид Софи сулил Блику хорошую затрещину золотым слитком. — В королевской сокровищнице?

— Нет, под фамой крышей, — объяснил ей Блик. — Хитро придумано, верно? Фе знают, что золотая крыша — подделка, так кто же фтанет ифкать здефь королефкое золото?

Он поднял один слиток и постучал им по полу, чтобы сбить пыль, а затем всучил его Чармейн. Девочка не ожидала, что слиток окажется настолько тяжёлым, и чуть было не выронила его.

— Возьми ф фобой как доказательфтво, — сказал Блик. — Думаю, король очень обрадуетфя, увидев его.

— Эта шепелявость меня скоро с ума сведёт! — немного успокоившись, пробурчала Софи. — По-моему, я ненавижу её даже больше, чем эти золотые локоны!

— Но подумай, фколько пользы, — ответил Блик. — Мерзкий Людовик пыталфя поймать меня и напрочь забыл о Моргане. — Билк посмотрел на Чармейн своими проникновенными голубыми глазами: — У меня было тяжёлое детфтво. Меня никто не любил. А теперь я куда более фипатичный, так что, думаю, я имею право на второй шанф, ты фогласна?

— Не слушай его, — махнула рукой Софи, — он ломает комедию. Хаул, как нам выбраться отсюда? Морган остался внизу с королём и принцем Людовиком. Если мы не поспешим вернуться, Людовику может прийти в голову похитить Моргана.

— И Кальцифер просил передать, чтобы вы поторапливались, — вставила Чармейн. — Замок ждёт вас на Королевской площади. На самом деле, я пришла, чтобы сказать…

Но прежде, чем девочка успела договорить, Блик что-то сделал, и пыльный чердак завращался вокруг них. Они переместились на деревянную площадку с дверцей, которая вела на крышу. Снаружи, лицом к торцу, лежал Джамал; одной рукой он дотянулся до задней лапы своего пса и почти повис на ней. Собака устрашающе рычала: её бесило, что хозяин тянет её за лапу и что они вообще оказались на этой ужасной крыше, однако возможность падения так сильно пугала пса, что он боялся шелохнуться.

— Хаул, — воскликнула Софи, — он же одноглазый и не сможет удержать равновесия.

— Знаю-знаю, — откликнулся Блик. — Прекрафно знаю!

Он взмахнул рукой, и Джамал вместе с псом плавно проскользили по крыше до деревянной площадки.

— Я думал, нам конец! — задыхаясь, проговорил повар. — Почему мы всё ещё живы?

— Кто знает, — философски произнёс Блик. — Прошу прощенья, но нам нужно повидать короля и раффказать ему о флитках золота.

Мальчик бросился вниз по лестнице. Софи и Чармейн поспешили следом, хотя девочка теперь двигалась довольно неуклюже из-за тяжёлого слитка в руках. Они неслись вниз, вниз, вниз, быстрее, быстрее, пока, наконец, не свернули к спуску в вестибюль. Принц Людовик уже оттолкнул принцессу Хильду, обошёл Сима и вырывал Моргана из рук короля.

— Злюка! — заорал на него Морган. Малыш схватил принца за тёмные локоны и дёрнул. Локоны отлепились, обнажая лысую фиолетовую голову принца.

— Я же говорила! — вскрикнула Софии и бросилась к Моргану с такой быстротой, словно у неё за спиной выросли крылья. Они с Бликом одновременно сбежали с лестницы.

Принц Людовик метнул быстрый взгляд на них, потом на Бродяжку, норовящую укусить его за пятку, а затем попытался отобрать у Моргана свой парик. Морган же лупил его париком по лицу и пронзительно вопил: «ЗЛЮКА!»

— Вашество, скорей сюда! — раздался голос бесцветного джентльмена, и оба лаббокина бросились к ближайшей двери.

— Только не в библиотеку! — хором воскликнули король и принцесса.

В их голосах звучало столько властности и угрозы, что бесцветный джентльмен смутился и повёл принца в другую сторону. Его замешательство позволило Блику нагнать принца и схватить его за шёлковый рукав. Морган издал радостный вопль и запустил в Блика париком, который угодил ему прямо в лицо и ненадолго ослепил. Мальчишку тут же подхватил бесцветный джентльмен, которого преследовала в конец рассвирепевшая Бродяжка. Следом бежала Софи, громко и грозно кричавшая: «А ну ОТПУСТИ его, иначе я ПРИБЬЮ тебя!» За ней поспешали король с принцессой.

— Вы слишком много на себя берёте! — рычал король.

— Стоять! — лаконично приказывала принцесса.

Принц и бесцветный джентльмен ввалились в комнату и попытались запереть дверь перед самым носом Софи и короля, но в этот момент Бродяжка кинулась вперёд и чудесным образом распахнула дверь, впуская всех остальных.

Чармейн и Сим приплелись последними. Руки девочки готовы были отвалиться.

— Подержи недолго, — сказала она лакею, вручая золотой слиток. — Это ценное доказательство.

— Непременно, — отозвался Сим, и его руки резко опустились вниз под тяжестью доказательства. Чармейн оставила его и поспешно прошествовала в комнату, которая оказалась Главной гостиной, вдоль стен которой рядами стояли лошадки-качалки. Принц Людовик остановился посредине залы, его диковинная фиолетовая лысина забавно поблескивала в свете камина. Он схватил Моргана за горло и вытянул руку. Бродяжка гарцевала и подпрыгивала у его ног, пытаясь достать до малышка. Тёмный парик валялся на полу дохлым зверьком.

— Вы исполните все мои требования, — провозгласил принц Людовик, — или дитя пострадает.

Чармейн краем глаза заметила синие всполохи в камине. Она бросила взгляд в огонь и увидела Кальцифера, спустившегося по трубе, вероятно, в поисках поленьев. Он с блаженным видом развалился среди ещё не тронутых огнём деревяшек. Поймав взгляд девочки, он лукаво подмигнул ей оранжевым глазом.

— Он пострадает! — театрально выкрикнул принц Людовик.

Софи посмотрела на Моргана, извивающегося в руке принца, а затем на Блика, который с недоумением рассматривал свои пальцы, будто впервые их увидел. Она взглянула на Кальцифера и едва сдержалась, чтобы не рассмеяться.

— Ваше Высочество, — произнесла она неровным голосом, — предупреждаю, вы совершаете огромную ошибку.

— Совершенно верно, — согласился король, краска от погони так и заливала его лицо. — Мы в Верхней Норландии не привыкли судить за государственную измену, но, думаю, вам мы окажем специальную честь.

— Да как вы смеете! — захлебнулся принц. — Я не ваш подданный. Я лаббокин.

— В таком случае, — заметила принцесса Хильда, — по закону, вы не можете наследовать престол.

В отличие от короля она быстро пришла в себя, и от неё вновь веяло холодом аристократии.

— Да что вы говорите! — отозвался принц. — Мой родитель, лаббок, сказал мне, что я рождён стать королём. Он собирается править королевством через меня. Он избавился от волшебника, и теперь ему никто не помешает. Вы немедленно должны короновать меня, иначе мальчик пострадает. Он всё ещё мой заложник. Я ни в чём не промахнулся, так чего же вы веселитесь?

— Ты обчистил королевскую сокровищницу! — выкрикнула Чармейн. — Я видела тебя, — вас обоих, лаббокинов, — вы заставляли кобольдов переносить деньги от собранных налогов в Замок Радости! И отпусти ребёнка, пока он не задохнулся!

Лицо Моргана к этому моменту сделалось багровым, он лихорадочно хватал воздух. «Сомневаюсь, что у лаббокинов есть хоть какие-то чувства, — думала про себя Чармейн. — И не понимаю, почему Софи смеётся!»

— Силы небесные! — возмутился король. — Так вот куда девались деньги. Слышишь, Хильда? Это очень многое объясняет. Благодарю, моя дорогая.

— Что тут у вас за любезности? — с отвращением проговорил принц Людовик. — Вы что, не слушаете меня? — Он повернулся к бесцветному джентльмену и заметил: — Они мне, чего доброго, сейчас ещё и оладьев с маслом предложат! Давай уже, твори своё заклинание. Вытащи меня отсюда.

Бесцветный джентльмен кивнул и выставил перед собой узкие фиолетовые руки. В эту секунду Сим неловко повернулся и выронил золотой слиток, который стремительно упал на ногу бесцветному джентльмену.

Тут одновременно случилось несколько событий.

Бесцветный джентльмен побагровел от боли, закричал и принялся скакать на одной ноге. Морган сделал последний вздох, конвульсивно замахал руками, и принц Людовик неожиданно обнаружил, что держится за высокого мужчину в изящном синем костюме. Он испуганно выпустил незнакомца, и тот, развернувшись, ударил его кулаком в лицо.

— Да как ты смеешь! — воскликнул принц. — Никто и никогда не смел меня бить!

— Очень жаль, — вздохнул волшебник Хаул и ударил ещё раз. Принц наступил на свой парик и повалился на пол. — Другого языка лаббокины не понимают, — через плечо обратился к королю Хаул, а затем бросил принцу: — Ну что, тебе достаточно, старичок-Людовичок?

Морган бросился к волшебнику, путаясь в просторных одеждах Блика.

— Папа-папа-ПАПА! — кричал он во всё горло.

«Вот в чём дело, — поняла Чармейн. — Они каким-то образом сумели поменяться. Замечательные чары. Однажды непременно научусь им.» Девочка наблюдала, как волшебник аккуратно отвёл Моргана от принца Людовика, и никак не могла понять, почему Хаулу так хотелось выглядеть более симпатичным. Большинство людей сочли бы его настоящим красавцем, вот только его льняные локоны, разметавшиеся по плечам, казались каким-то ненастоящими.

Пока бесцветный джентльмен прыгал на одной ноге, Сим успел удалиться к дверям и теперь возвращался, чтобы известить о чьём-то визите. Однако Морган и тявкающая Бродяжка подняли такой шум, что едва послышались только «Ваше Величество» и «Королевское Высочество».

Пока Сим пытался произнести свою речь, Хаул посмотрел на камин и кивнул. Между волшебником и Кальцифером мелькнула вспышка невидимо-видимого света. Чармейн попыталась описать себе этот непонятный свет, как вдруг заметила, что принц Людовик и бесцветный джентльмен исчезли, а на их месте появились два кролика.

— Почему в кроликов? — спросил Хаул у Кальцифера, укачивая Моргана на руках. Малыш немедля успокоился, и в зале настала тишина.

— Вот этот всё прыгал и прыгал, — ответил демон, — напомнил мне о кроликах.

Бесцветный джентльмен всё ещё скакал, вот только теперь как упитанный белый кролик с выпученными лиловыми глазами. Принц Людовик же обладал теперь бежевым мехом и огромными фиолетовыми глазами. Он сидел, боясь шелохнуться, лишь его ушки и бурый носик нервно подёргивались.

Глаза Бродяжки яростно засверкали, и она бросилась в атаку.

Тем временем гости, которых тщетно пытался представить Сим, прошествовали в гостиную. Бродяжка прикончила бежевого кролика прямо перед резными парящими в воздухе санями, изготовленными кобольдами; сзади их толкала верховная ведьма Монтальбино. В санях, на мягких подушках восседал двоюродный дедушка Уильям, всё ещё худой и бледный, однако идущий на поправку, а на подлокотнике стоял Тимминз. Ведьма развернула сани боком, чтобы посмотреть, чем там занимается Бродяжка. Все трое увидели, как собачка сердито заворчала, схватила бежевого кролика за загривок и принялась отчаянно трепать. Затем она бросила его через спину, и мёртвое животное с глухим стуком приземлилось на ковёр.

— Вот тебе раз! — хором удивились волшебник Норланд, король, Софи и Чармейн. — А она казалась такой безобидной крохой!

Принцесса Хильда холодным взглядом проводила пролетевшего кролика и поплыла к парящим саням. Она сделала вид, что не заметила, как Бродяжка с неистовым рычанием кинулась за вторым кроликом и принялась гонять его по зале.

— Моя дорогая принцесса Матильда, — проговорила принцесса Хильда, пожимая руки ведьмы. — Давненько ты не заглядывала к нам. Надеюсь, на этот раз ты останешься у нас в гостях подольше.

— Как получится, — сухо ответила мать Питера.

— Троюродная сестра моей дочери, — объяснил король Чармейн и Софии. — Предпочитает, чтобы её называли просто Верховной ведьмой. Очень злится, когда её зовут принцессой Матильдой. Моя же дочь считает, что необходимо напоминать сестре, кто она есть. Хильда крайне не одобряет обратный снобизм.

Тем временем волшебник Хаул усадил Моргана к себе на плечи, и они оба наблюдали, как Бродяжка загоняла белого кролика в угол к лошадкам-качалкам. Наконец, раздалось свирепое рычание — и тушка кролика совершила полёт через головы, расставленных в ряд лошадок.

— Ура! — закричал Морган и восторженно забарабанил по голове отца.

Хаул быстро снял Моргана и вручил его Софи.

— Ты уже рассказала им о золоте? — спросил он.

— Не успела. Доказательство свалилось кому-то там на ногу, — ответила Софи, успокаивая сына.

— Ну так скажи сейчас, — произнёс Хаул. — А я тут нашёл ещё кое-что интересное и загадочное.

Волшебник нагнулся и схватил бежавшую к Чармейн собачку. Бродяжка пискнула, заскулила, завертелась и заелозила, всем видом давая понять, что хочет к Чармейн. «Я ненадолго,» — бросил Хаул и принялся вертеть собачку. В конце концов, он провёл ею над санями, где король весело пожимал руку волшебнику Норланду. Ведьма, Тимминз и принцесса Хильда рассматривали золотой слиток, который им показывала Софи, и расспрашивали о том, где она его нашла.

Чармейн стояла посреди гостиной и чувствовала себя не в своей тарелке. «Я знаю, что мне не место среди них, — думала она про себя. — Я всё та же обыкновенная Чармейн, что и раньше. И всё же я хочу, чтобы мне отдали Бродяжку. Я хочу забрать её с собой, когда меня снова отошлют домой.» Девочка совершенно ясно понимала, что за домом двоюродного дедушки Уильяма да и за ним самим собирается присматривать мама Питера. А что же теперь делать Чармейн?

Комната вздрогнула.

Стены затряслись, Кальцифера выкинуло из камина, и теперь он парил над головой Чармейн. Очень медленно и неспешно за камином начал открываться проход. Сначала отслоились обои, завитушками свалившись на пол, затем посыпалась штукатурка, обнажившая ровную каменную кладку. Серые камни продержались недолго: они крошились, выпадали и исчезали, пока в стене не образовалась огромная тёмная дыра. Несколько секунд ничего не происходило, а затем из дыры стремительно вылетел Питер и едва не сбил с ног Чармейн.

— Дыра! — выкрикнул Морган, тыкая пальцем в чёрный зев.

— Думаю, ты прав, — согласился Кальцифер.

Питер не казался сбитым с толку. Он бодро глянул на Кальцифера и произнёс:

— А, вижу, ты жив-здоров. Так и знал, что эта девчонка делала из мухи слона. Что поделать, здравомыслие не её стихия.

— Ну спасибо, Питер! — выпалила Чармейн. — Можно подумать, ты — сама разумность. Где ты пропадал?

— Да, мне бы тоже хотелось знать, — встряла верховная ведьма Монтальбино и энергично подогнала парящие сани к Питеру. Сверху на юношу теперь смотрели двоюродный дедушка Уильям и Тимминз. Питер сделался центром всеобщего внимания. Разве что принцесса Хильда не замечала его и печально глядела на дыру в стене.

— Привет, мам, — бодро проговорил Питер. — Почему ты не в Ингарии?

— Потому что волшебник Хаул здесь, — ответила ведьма. — А ты куда пропал?

— Я был в мастерской волшебника Норланда, — откликнулся Питер. — Я очутился там, когда сбежал от Чармейн.

Парень помахал своими руками с разноцветными резинками, показывая всем, как он туда добрался. Затем он чуть замялся, бросил на волшебника Норланда обеспокоенный взгляд и поспешно проговорил:

— Я обходился очень осторожно со всеми инструментами и прочим. Правда.

— В самом деле? — откликнулся волшебник Норланд, поглядывая на чёрную дыру. Похоже, она начала затягиваться, также медленно и неспешно. Серые камни собрались в кучу, а затем принялись укладываться на места, за ними последовала штукатурка. — Могу я узнать, что же вы, молодой человек, делали там весь день и всю ночь?

— Я изучал пророческие чары, — объяснил Питер. — По-моему, я просидел там сто лет. Очень хорошо, что у вас там много заклинаний, створяющих хлеб, сыр и прочее, иначе сейчас я думал бы только о еде. Ещё я воспользовался вашей раскладушкой. Надеюсь, вы не против.

На лице двоюродного дедушки Уильяма ясно читалось, что он ещё как против.

— Но, знаете, все заклинания сработали, — поспешил переменить тему Питер. — Королевское золото где-то здесь, поблизости. Я приказал чарам перенести меня к нему.

— Всё верно, — произнесла его мать. — Вот только волшебник Хаул уже нашёл его.

— А-а, — чуть расстроено протянул юноша, потупляя взгляд. Но он тут же снова поднял голову, и глаза его радостно засияли: — Тем не менее, я смог сотворить заклинание, которое сработало!

Все посмотрели на зарастающую дыру. Обои, не спеша, накладывались на штукатурку, но одного взгляда на стену хватало, чтобы понять — она никогда не станет прежней: теперь она имела пожёваный морщинистый вид.

— Да, молодой человек, очень удобно и отрадно, когда умеешь обращаться с чарами, — резко заметила принцесса Хильда. Питер посмотрел на неё, пытаясь понять, кто она такая.

— Питер, — вздохнула его мать, — это Её Высочество принцесса Хильда Верхне Норландская. Думаю, тебе следует подняться и вежливо поклониться ей и королю. Они всё-таки наша родня.

— Серьёзно? — спросил Питер. Он быстро встал и учтиво поклонился.

— Мой сын Питер, — отрекомендовала ведьма, — который, судя по всему, теперь является вашим наследником, Ваше Величество.

— Приятно познакомиться, мой мальчик, — проговорил король. — Всё так запутано и непонятно. Может мне кто-нибудь объяснить, что, собственно, произошло?

— Я объясню, Ваше Величество, — сказала ведьма.

— Думаю, нам всем будет удобней присесть, — предложила принцесса Хильда. — Сим, будь добр, убери отсюда эти два… эм… этих двух мёртвых кроликов.

— Непременно, мэм, — отозвался Сим. Он поспешно проковылял в гостиную и собрал тушки кроликов. Чармейн видела, что ему тоже не терпится послушать ведьму, поэтому, — она могла поклясться, — он просто-напросто положил кроликов за дверью и быстро вернулся. Все расселись на выцветших диванчиках, только двоюродный дедушка Уильям не покидал своих саней и устало раскинулся среди подушек. Тимминз сидел подле него, на подлокотнике, и время от времени что-то шептал на ухо. Кальцифер вернулся в камин, к поленьям. Софи усадила Моргана на колени, и вскоре малыш уснул, посасывая свой большой пальчик. Волшебник Хаул, наконец-то, вернул Бродяжку девочке. Он вручил её с такой чудесной извиняющейся улыбкой, что Чармейн смутилась и зарделась.

«Взрослым он нравится мне куда больше, — подумала она. — Не удивительно, что Блик так раздражал Софи!» Бродяжка тем временем радостно перескочила к ней на руки и принялась лизать в щёку. Чармейн почесала собачку за ушком и стала поглаживать по голове, слушая, что рассказывает ведьма.

— Как вы все знаете, — проговорила мать Питера, — я некогда вышла замуж за своего двоюродного брата, Ганса Николоса, который был третьим в очереди претендентов на престол Верхней Норландии. Я была пятой, но женщин в расчёт не брали, да я и не хотела становиться королевой. Единственное, о чём я мечтала, — это стать первоклассной ведьмой. Ганс тоже не желал становиться королём, он обожал лазить по горам, находить пещеры и прокладывать новые тропы среди ледников. Мы не беспокоились о том, кто станет наследником: Людовик или кто-то другой. Оба мы, конечно, на дух не переносили его. Ганс всегда говорил, что Людовик самый эгоистичный и чёрствый из всех знакомых ему людей. Мы думали, что если мы покинем Верхнюю Норландию и дадим понять, что не заинтересованы в престоле, он не станет докучать нам.

Так мы перебрались в Монтальбино, где я успешно занялась ведьмовством, а Ганс стал горным проводником. Мы жили счастливо. После рождения Питера мы стали замечать, что наши двоюродные родственники мрут, как мухи, и вместе с тем поползли слухи, что все они поголовно погибали из-за своей злобности и коварства. Когда добрейшую и кротчайшую из моих кузин, Изоллу Матильду, убили при попытке якобы убийства ещё кого-то там, Ганс решительно заявил, что без козней Людовика тут не обошлось. «Один за другим устраняет всех претендентов на трон, — говорил он, — и чернит имя нашего рода.»

Я стала переживать за Ганса и Питера. К тому времени Ганс сделался вторым после Людовика наследником короля, и стало быть третьим — Питер. Не долго думая, я взяла мою метлу, закинула за спину корзину с маленьким Питером и полетела в Ингарию, чтобы посоветоваться с миссис Пентстеммон, моей бывшей наставницей. Насколько знаю, — повернулась ведьма к Хаулу, — она обучала и вас, волшебник Хаул.

— Намного позже, — волшебник одарил её сияющей улыбкой. — Я бы её последним учеником.

— Тогда вы согласитесь, что она была лучшей ведьмой, — проговорила мать Питера, Хаул утвердительно кивнул, и она продолжала: — Её словам и советам можно было безоговорочно верить, она никогда не ошибалась.

Теперь кивнула Софи, хоть и немного печально.

— Но когда я рассказала ей, в каком мы положении, единственное, что она посоветовала — бежать. Взять Питера и бежать очень далеко, в Инхико. «Но как же Ганс?» — спросила я, и она согласилась, что ему угрожает большая опасность. «Дай мне один день, и я найду решение,» — сказала она и скрылась в своей мастерской. Через пол дня она вышла, бледная, как смерть. Никогда прежде не видела её такой напуганной и расстроенной. «Моя дорогая, — проговорила она, — на самом деле принц Людовик — мерзкое существо, которое зовётся лаббокином. Он отпрыск лаббока, который живёт на холмах между Верхней Норландией и Монтальбино. Твой Ганс совершенно прав в своих догадках: принц Людовик хочет устранить конкурентов и сесть на трон, не без помощи своего родителя. Быстрей возвращайся домой в Монтальбино! Будем надеяться ты прилетишь вовремя. И ни в коем случае не рассказывай никому, особенно своему малышу, о том, что знаешь, иначе лаббок попытается убить и его!»

— Так вот почему ты ничего мне не рассказывала, — проговорил Питер. — Очень зря, я и сам за себя постоять могу.

— Бедный Ганс говорил то же самое, — вздохнула ведьма. — Мне следовало уговорить его бежать с нами в Ингарию. Не перебивай, Питер. Я из-за тебя чуть не забыла упомянуть последнее наставление миссис Пентстеммон. «Вот, что я тебе ещё скажу, моя дорогая. На твоей родине есть некая вещь, что зовётся даром эльфов и принадлежит королевской семье. Её сила способна защитить короля и его королевство. Отправляйся к королю Верхней Норландии и попроси его отдать дар эльфов Питеру, он защитит твоего сына.» Я поблагодарила её, усадила Питера за спину и стрелой полетела в Монтальбино. Я хотела уговорить Ганса отправиться с нами в Верхнюю Норландию за даром эльфов. Но, когда я прилетела домой, мне сказали, что Ганс на горе Великий Рог вместе со спасательной командой. Меня охватили самые мрачные предчувствия. Я направила метлу прямиком в горы. Питер плакал и просил есть, но я не осмелилась прервать полёт. Я прилетела вот миг, когда лаббок спустил лавину, которая убила моего мужа.

Ведьма замолчала, словно пыталась сдержать слёзы. Все в гостиной тактично ждали, пока она успокоится и промокнёт глаза краем цветастого шарфа. Затем ведьма энергично повела плечами и продолжила: «Я тут же наложила на Питера охранные чары, сильнейшие из возможных. Они никогда не спадали с него. Я вырастила его тайно, и не пререкалась принцем Людовиком, когда он пустил слух, будто меня безумную заточили в башне Замка Радости. Ведь это значило, что он ничего не знает о моём сыне. На следующий день после схода лавины, я оставила Питера соседке, а сама отправилась в Верхнюю Норландию. Вы, наверняка, помните мой визит,» — обратилась она к королю.

— Помню, — кивнул король, — но ты тогда ничего не рассказала о Питере и Гансе, и я не знал, что у тебя случилась такая трагедия. И, конечно, у меня не было дара эльфов. Я понятия не имею, как он выглядит. Из-за тебя мы с моим добрым другом Норландом и начали тогда искать дар эльфов. Тринадцать лет мы охотимся за ним, а всё на том же месте. Верно, Уильям?

— Ни малейшей догадки, — подтвердил двоюродный дедушка Уильям со своих парящих саней. С его губ сорвался сдавленный смех: — Но люди вокруг упорно думают, что я эксперт по дару эльфов. Некоторые говорят, будто я сам и есть дар эльфов и оберегаю короля. Я и правда всегда старался защитить его, но я не дар эльфов, уж точно.

— Вот одна из причин, по которой я послала к тебе Питера, — проговорила ведьма. — Слухи слухами, но они ведь могли оказаться правдой. Я знала, что ты в любом случае сможешь защитить моего сына. Я и сама искала дар эльфов все эти годы, потому как полагала, что с его помощью можно избавиться от Людовика. Беатрис Дальнийская сказала мне, что волшебник Хаул из Ингарии искусен в чарах прорицания и ему нет равных во всём мире. Поэтому я отправилась в Ингарию просить его помощи.

Волшебник Хаул откинул за спину свои льняные волосы и рассмеялся.

— И тебе стоит признать, что я нашёл его! — возвестил он. — Совершенно случайно. Вон он, сидит на коленях мисс Чаровницы!

— Что… Бродяжка? — только и выдохнула Чармейн. Бродяжка скромно повиляла хвостиком.

— Верно, — кивнул Хаул. — Дар эльфов — твоя зачарованная собачка. — Волшебник повернулся к королю: — Не попадались ли вам в ваших изысканиях упоминания о собаках?

— Очень часто, — ответил король. — Но я никогда не придавал значения… Мой прапрадед организовал своему питомцу пышные похороны, и я лишь удивлялся его причудам!

— Большинство наших картин на данный момент распродано, — галантно откашлялась принцесса Хильда, — однако я припоминаю, что на них почти всегда рядом с королями изображались их собаки. Они все были крохотные и выглядели… ну… поблагородней Бродяжки.

— Полагаю, они способны менять размеры и принимать любую форму, — вставил двоюродный дедушка Уильям. — Похоже дар эльфов — некое свойство, которое наследуют собаки; со временем короли забыли об этом и перестали разводить дворцовых собак. Так что, когда Бродяжка через несколько месяцев ощенится…

— Что? — не поверила ушам Чармейн. — Ощенится?

Собачка снова завиляла хвостиком и на этот раз смущённо. Чармейн строго взяла её за подбородок и посмотрела в глаза.

— Пёс повара? — спросила она. Бродяжка стыдливо моргнула, и девочка воскликнула: — Ну и ну, Бродяжка! Один бог знает, на кого будут похожи твои дети!

— Нам остаётся лишь ждать и надеяться, — проговорил двоюродный дедушка Уильям. — Один из щенков наследует дар эльфов. Но есть ещё один очень важный момент. Бродяжка признала и приняла тебя. Теперь ты хранительница дара эльфов. Также ведьма из Монтальбино рассказала мне, что «Книжица палимпсестов» тоже признала тебя… Ведь признала?

— Я… ну… в общем… я сотворила заклинание, написанное в ней, — призналась девочка.

— Значит так и есть, — покивал головой двоюродный дедушка Уильям, откидываясь на подушки. — Теперь ты моя ученица и должна переехать в мой дом. Тебе придётся научиться многим вещам, чтобы помочь Бродяжке защитить нашу страну должным образом.

— Да… ну… но… — пролепетала Чармейн, — Мама ни за что не согласится… Она скажет, что магия — неподобающее занятие для уважаемой девицы. Хотя мой папа совершенно точно не будет против, — добавила она поспешно, — но вот мама…

— Я уговорю её, — пообещал двоюродный дедушка Уильям. — Если понадобится, я позову на помощь тётушку Семпронию.

— Мы сделаем гораздо лучше, — подключился к разговору король, — я издам королевский указ. Он очень понравится твоей матери. Ведь ты нужна нам, моя дорогая.

— Да, но я всю жизнь мечтала работать с книгами и помогать вам в библиотеке! — выпалила Чармейн.

Снова послышался вежливый кашель принцессы Хильды.

— Полагаю, я теперь буду очень занята, — заметила она. — Нужно отремонтировать и заново обставить весь дворец.

Золотой слиток всё ещё лежал на полу, у самых её ног. Она легонечко ткнула его своей туфелькой.

— Мы снова стали состоятельными людьми, — улыбнулась принцесса. — Если волшебник Норланд не против, мы будем рады видеть тебя в нашей библиотеке дважды в неделю. Ты заменишь меня.

— О, благодарю вас! — проговорила девочка.

— Что касается Питера, — продолжила принцесса Хильда, но верховная ведьма Монтальбино перебила её:

— Не беспокой себя мыслями о Питере. Я останусь в доме волшебника Норладна, пока он окончательно не поправится, и присмотрю за детьми. Возможно, я поселюсь там навсегда.

Чармейн, Питер и двоюродный дедушка Уильям обменялись обеспокоенными взглядами. «Я понимаю, отчего она такая энергичная и деловая: остаться одной с малышом, которого нужно защищать от могущественных врагов, — думала про себя Чармейн. — Но если она станет жить вместе с нами, то я лучше вернусь к маме!»

— Не говори ерунды, Матильда, — сказала принцесса Хильда. — Нам следует беспокоиться о Питере, ведь теперь он наш кронпринц. Он останется жить во дворце и будет ездить к волшебнику Норланду, чтобы брать уроки. А ты возвращайся в Монтальбино, тебя там давно заждались.

— А мы, кобольды, присмотрим за домом, — вставил Тимминз. — Для нас это дело привычное.

«Как здорово, — думала Чармейн. — В домохозяйстве мне ещё учиться и учиться. А уж Питеру и подавно!»

— Тимминз, Хильда, я ваш должник, — прошептал двоюродный дедушка Уильям. — От одной только мысли о таком урагане энергичности в моём доме…

— Мам, со мной всё будет хорошо, — сказал Питер. — Меня больше не нужно защищать.

— Если ты уверен, — ответила ведьма. — Мне кажется…

— А теперь, — перебила её принцесса Хильда не менее деловым тоном, — нам остаётся попрощаться с нашими милыми и немного эксцентричными гостями, которые оказали нам неоценимую помощь. Замок уже ждёт, так что пойдёмте проводим их и помашем вслед.

— Понял! — откликнулся Кальцифер и выпорхнул в трубу.

Софи поднялась с дивана, вытаскивая пальчик Моргана у него изо рта. Морган проснулся, огляделся по сторонам, увидел, что папа рядом, и снова принялся вертеть головой в поисках кого-то ещё. Его личико сделалось печальным.

— Плик, — произнёс он дрожащим голосом. — Где Плик?

Малыш разразился слезами.

— Смотри, что ты натворил! — бросила Софи Хаулу.

— Я в любую секунду могу превратиться в Блика, — предложил волшебник.

— Только посмей! — сверкнула глазами Софи и решительно зашагала по коридору, следуя за Симом.

Пять минут спустя все собрались у парадной лестницы и наблюдали, как Софи и Хаул тащат брыкающегося и ревущего Моргана. «Плик, Плик, Плик!» — не унимался малыш. Как только двери захлопнулись за ним, Чармейн нагнулась к Бродяжке, сидящей у неё на руках, и прошептала: «Ты всё это время защищала королевство, а я и не замечала!»

На королевской площади собралась добрая половина жителей Верхней Норландии, все с интересом рассматривали тёмный замок. Они едва поверили глазам, когда огромный замок слегка приподнялся и заскользил к южной арке, ведущей на площадь. «Ни за что не влезет!» — с уверенностью восклицали люди. Замок же на какую-то долю секунды чудесным образом сжался, пролетел сквозь арку и через какое-то время скрылся вдали.

— Прошёл! Прошёл! — ликовали жители Верхней Норландии.

Примечания

1

das Zauberbuch (нем.) — книга заклинаний.

2

res magica (лат.) — о магии.

3

potente (лат.) — могучий, могущественный.

Content

Диана Уинн Джонс
Дом ста дорог

Глава первая, в которой Чармейн приходится взять на себя заботы о доме волшебника

Глава вторая, в которой Чармейн исследует зачарованный дом

Глава третья, в которой Чармейн творит несколько заклинаний одновременно

Глава четвёртая, в которой появляются Ролло и Питер, а с Бродягой происходят загадочные изменения

Глава пятая, в которой к Чармейн приезжает крайне обеспокоенная мама

Глава шестая, полная синего цвета

Глава седьмая, в которой полным-полно королевских гостей

Глава восьмая, в которой Питер терпит поражение от водопроводной трубы

Глава девятая, полная дорог внутри дома двоюродного дедушки Уильяма

Глава десятая, в которой Блик забирается на крышу

Глава одиннадцатая, в которой Чармейн преклоняет колена на торте

Глава двенадцатая, полная грязного белья и яиц лаббока

Глава тринадцатая, в которой Кальцифер разводит бурную деятельность

Глава четырнадцатая, в которой снова полным-полно кобольдов

Глава пятнадцатая, в которой похищают Блика

Глава шестнадцатая, полная побегов и открытий

Примечания