Записки полярника

Предлагаемая читателю книга — многолетний труд Михаила Степановича Мурова — участника первой зимовки на Земле Франца-Иосифа в 1929—1930 годах.

М. С. Муров — ленинградец. Сорок лет назад, находясь на зимовке, он ежедневно вел дневниковые записи. Впоследствии Муров добавил к ним газетные и журнальные публикации, посвященные экспедиции, а также различные материалы об истории освоения Советского Севера.

Весь этот документальный материал послужил основой для книги «Записки полярника».

ПРЕДИСЛОВИЕ

В истории Арктики нередки случаи, когда гипотеза, высказанная на основе теоретических обобщений, приводила к важным географическим открытиям. Так произошло и с обнаружением в высоких широтах Северного Ледовитого океана большой суши — Земля Франца-Иосифа, о первой советской зимовке на которой рассказывает ее участник, автор этой книги М. С. Муров.

В 1865 году русский военный моряк ученый Николай Шиллинг опубликовал в журнале «Морской сборник» статью, в которой, анализируя ежегодное движение льдов от полюса в северную часть Атлантического океана, утверждал, что на их пути, кроме Гренландии, «находится еще одна неоткрытая земля, которая простирается к северу дальше Шпицбергена и удерживает льды за собою». Мнение Николая Шиллинга горячо поддержало Русское Географическое общество, обратившееся к царскому правительству с просьбой снарядить экспедицию для открытия предсказанной суши. Однако правительство отказало в средствах.

Открытием Шиллинга заинтересовались за границей. Прошло восемь лет, и земля, предсказанная русским офицером, была обнаружена в том самом районе, на который он указывал. Произошло это так.

В 1872 году на поиски Северного морского пути вдоль берегов Сибири отплыла австрийская паровая яхта «Тагеттгоф», на борту которой находилась экспедиция во главе с Ю. Пайером и К. Вейпрехтом. Благополучно миновав участок пути между Скандинавским полуостровом и Новой Землей, яхта готовилась, обогнув мыс Желания, войти в Карское море. Однако ледовые условия этого года не позволили австрийцам продвинуться дальше на восток. «Тагеттгоф» попал в ледовый плен и в течение года оставался игрушкой ледяной стихии. В конце следующего года корабль пригнало к гористой земле, еще не отмеченной на карте. Это и была земля, предсказанная Шиллингом. Австрийцы дали ей имя своего императора Франца-Иосифа.

В конце XIX и в начале XX столетия на арктическом архипелаге побывал ряд экспедиций, изучавших его природу. Некоторые из них направлялись туда с единственной целью путешествия к Северному полюсу: самая северная суша архипелага — остров Рудольфа — расположена всего лишь в 900 километрах от точки, где сходятся все меридианы. На Земле Франца-Иосифа работали английский яхтсмен Ли Смит (1886 г.), его соотечественник Фр. Джексон (1894—189  гг.), норвежец Фр. Нансен (1895—1896 гг.), американец В. Уэльман (1897—1899 гг.), итальянский герцог Абруццский (1899—1900 гг.), американцы Э. Болдуин (1901—1902 гг.) и В. Фиала (1903—1905 гг.), полюсная экспедиция Г. Седова (1913—1914 гг.). И все же это были случайные посещения, и они не смогли продвинуть далеко вперед дело изучения архипелага.

Юридическое положение Земли Франца-Иосифа также оставалось неопределенным, что создавало вокруг ее государственной принадлежности атмосферу напряженности. 15 апреля 1926 года ЦИК СССР принял декрет, по которому все арктические острова, примыкающие к сухопутным границам нашего государства, были объявлены советской территорией, в том числе и Земля Франца-Иосифа. Народный комиссариат по иностранным делам специальной нотой довел до сведения всех заинтересованных держав указ высшего законодательного органа Советского Союза, но, как показали дальнейшие события, реакционные круги на Западе не пожелали считаться с законами Советского государства. Это были, прежде всего, пришедшие к власти в Италии фашисты. Перед отправлением в Арктику итальянской воздушной экспедиции на дирижабле «Италия» во главе с У. Нобиле фашистское государство распространило злостное сообщение о предстоящей аннексии архипелага. Фашисты были не одиноки. Реакционные круги Норвегии вынашивали план создания на архипелаге постоянного норвежского поселения и радиостанции. Это поставило бы их правительство перед фактом оккупации островов, толкнуло бы его на неверный шаг в отношениях с Советским Союзом. План начал осуществляться в 1929 году, когда на средства норвежских китобоев, в частности крупного капиталиста Ларса Кристенсена, на Землю Франца-Иосифа были посланы четыре судна, под командованием капитана Риссер-Ларсена. Предполагалось установить на Земле Франца-Иосифа радиостанцию (материалы ее находились в трюмах судов), оставить на зимовку 65 человек и одну из шхун. Однако экспедицию постигла неудача. 4 сентября советский ледокольный пароход «Седов», возвращавшийся из бухты Тихой в Архангельск, видел норвежские суда, беспомощно дрейфовавшие во льдах.

В навигацию следующего года норвежцы снарядили еще более мощную экспедицию в составе шести судов, но только трем из них удалось подойти к архипелагу. Начальник второй советской экспедиции на «Седове» О. Ю. Шмидт указал норвежцам на недопустимость нарушения советских территориальных вод, а капитану судна «Викинг», уже нарушившему международные морские законы и приблизившемуся к мысу Гукера на 9 километров, приказал немедленно покинуть советские воды. Так бесславно закончилась тщательно разработанная провокация. Советский Союз и Норвегия сохранили добрососедские отношения, в истории которых немало примеров подлинного сотрудничества и взаимной помощи в проведении арктических экспедиций.

Положение в Арктике в те годы, когда происходили эти события, сложилось весьма благоприятно для нашей страны. В короткие сроки Советское государство добилось серьезных успехов в освоении полярных районов. Это выдвинуло СССР в ряд крупнейших арктических держав. Можно сказать больше: в 20-е годы XX столетия наша страна являлась единственной державой, которая без всякого шума, к чему нередко прибегали капиталистические страны, вынашивавшие грандиозные проекты перелетов дирижаблей и аэропланов (многие из которых так и не осуществились никогда), кропотливо вела исследовательскую работу в Советской Арктике. Сколько труда и настойчивости, самоотверженности и героизма проявили советские люди, добывая победу над слепыми силами природы! Вот некоторые этапы летописи Арктики.

1918 год. 2 июля В. И. Ленин подписывает постановление Совнаркома о немедленном снаряжении в Северный Ледовитый океан гидрографической экспедиции, работа которой должна была ознаменовать коренной перелом в освоении Великого Северного морского пути. Петроградские геологи отправились на Печору в поисках нужных стране угля и нефти.

1919 год. Снова снаряжаются экспедиции геологов на Печору. Геолог Николай Урванцев отправляется на Таймыр исследовать Норильские угольные месторождения.

При Петроградском ВСНХ создается правительственный орган по руководству исследованиями ни Севере — Комиссия по изучению и практическому использованию производительных сил Севера.

1920 год. Попавший в районе полуострова Канина в ледовый плен ледокольный пароход «Соловей Будимирович», на борту которого есть женщины а дети, уносит в Карское море. На борту «Соловья» лишь небольшой запас продовольствия. Ленин дает распоряжение Наркоминделу по дипломатическим каналам запросить норвежское и английское правительства о возможном снаряжении спасательной экспедиции на угнанных из Архангельска в Западную Европу русских ледоколах. Горький обращается к Нансену с просьбой сделать все возможное, чтобы вернуть русские ледоколы и направить их на помощь «Соловью». Экспедиция, финансируемая Советским правительством, во главе с известным норвежским капитаном Отто Свердрупом на ледоколе «Святогор» (по возвращении— «Красин») спешит к «Соловью». Из Архангельска в Карское море направляется крейсер «III Интернационал» (позднее ледорез «Литке»). Вместе со «Святогором» «III Интернационал» вплотную подходит к бедствующему судну и блестяще завершает операцию по спасению. Весь мир восхищен гуманным актом Советского правительства.

В летнюю навигацию из Архангельска в Сибирь отправляется хлебная экспедиция в составе ледокольных пароходов и грузовых судов. Ей поручается вывезти полмиллиона тонн сибирского хлеба в голодающие районы Поморья. Невиданную по своим размерам и задачам транспортную операцию проводит капитан Михаил Николаев. Тем временем на Оби и Енисее завершается подготовка к приему архангельских караванов. Оборудуются причалы. Устанавливаются навигационные знаки, строятся продовольственные склады. Председатель Совнаркома В. И. Ленин берет под свой контроль осуществление всей полярной операции. Сибирский революционный комитет, Народный комиссариат продовольствия, Народный комиссариат внешней торговли, Секретариат Совнаркома получают четкие и требующие немедленного исполнения указания Владимира Ильича. Сибирская хлебная экспедиция завершается успешно: северные районы страны спасены от неминуемого голода.

Придавая огромное значение освоению Арктики, В. И. Ленин дает указания об организации при Петроградском ВСНХ первого специального научного учреждения по Арктике — Северной научно-промысловой экспедиции, в задачу которой входит комплексное изучение полярных районов севернее 60-й параллели. Впоследствии Северная экспедиция преобразовывается в Институт по изучению Севера — ныне ордена Ленина Арктический и антарктический научно-исследовательский институт. Отряды Северной экспедиции приступают к работе на Кольском полуострове и Печоре, на небольших судах они появляются у берегов Новой Земли.

1921 год. В. И. Ленин подписал декрет об образовании в Москве второго полярного научного центра — Плавучего морского научного института для «всестороннего и планомерного исследования северных морей, их островов, побережий, имеющих... государственно важное значение».

На ледокольном пароходе «Малыгин» ученые приступают к изучению биологии и гидрологии Баренцева и Карского морей.

Советское правительство снаряжает спасательную экспедицию Никифора Бегичева для поисков норвежских моряков с судна «Мод» (экспедиция Р. Амундсена) Тессема и Кнутсена, пропавших без вести во время путешествия с мыса Челюскина на Диксон. На собачьих упряжках Бегичев исследует почти весь западный берег полуострова. Через год Бегичев и геолог Николай Урванцев находят место гибели моряков и научные материалы, которые немедленно отсылают в Норвегию. За проявленное мужество норвежское правительство награждает Бегичева и Урванцева именными золотыми часами.

В арктические моря снова отправляются ведомые ледоколами грузовые пароходы — на этот раз в составе первой советской Карской экспедиции. Через несколько лет Карские товарообменные экспедиции прекращаются в крупные лесоэкспортные операции по вывозу сибирской древесины на мировой рынок. За ходом первой Карской экспедиции, имевшей большое международное значение, внимательно следит В. И. Ленин. Экспедиция завершается полным успехом. Пройдя сквозь льды, советские суда точно по графику прибыли в порты Англии, что вызвало немалое удивление прессы, которая предсказывала провал этой операции.

1922 год. Широким фронтом развертываются гидрографические работы на трассах прохода судов Карской экспедиции. Из Петрограда на Енисей совершает беспримерное плавание гидрографическое судно «Метель» под командованием капитана К. Неупокоева.

В Архангельске спущено на воду после капитального ремонта и заново оборудовано первое советское океанографическое судно «Персей», впоследствии совершавшее научные рейсы в арктических морях.

1923 год. В проливе Маточкин Шар, рассекающем Новую Землю на два больших острова, создается первая советская геофизическая обсерватория — важнейший форпост молодой советской науки в Арктике.

В Обской губе торжественно открыт морской порт — Новый Порт для приема судов Карской экспедиции.

В устье Колымы из Владивостока прибывает первый советский пароход Колымского рейса «Ставрополь» под командованием капитана П. Миловзорова.

1924 год. Канонерская лодка «Красный Октябрь» под командованием капитана Б. Давыдова совершает поход из Владивостока на остров Врангеля, откуда, по указанию Советского правительства, доставляет на материк канадцев — представителей компании Стефансона.

В бухте Роджерса советские моряки поднимают Государственный флаг СССР.

Для нужд Карской экспедиции летчик Борис Чухновский производит ледовую разведку в районе восточного побережья Новой Земли.

Геологической экспедицией Н. Урванцева добыты первые килограммы норильской руды.

1925 год. На севере Якутии приступают к работе отряды Якутской полярной комиссии при Президиуме АН СССР. Исследования ведутся в бассейнах рек Яны, Лены и Индигирки. На огромной территории Якутии восстановлены гидрометеорологические станции.

1926 год. Пароход «Ставрополь» доставляет из Владивостока на остров Врангеля первую группу зимовщиков во главе с Г. Ушаковым. Им предстоит провести на острове три полярные зимы.

Продолжаются Карские экспедиции и Колымские рейсы. Успешно осваиваются карский и северо-восточный участок Великого Северного морского пути.

1927 год. На пароходе «Колыма» капитан Павел Миловзоров совершает первый рейс из Владивостока в устье реки Лены. Новоземельская экспедиция Института по изучению Севера, завершив свои многолетние работы, выполняет первый рейс советского судна к пустынной Земле Франца-Иосифа.

На шхуне «Полярная звезда» геолог Юрий Чирихин и его товарищи прибывают на Ляховские острова. Им предстоит выбрать место для строительства первой на северо-востоке геофизической обсерватории, открытие которой должно было состояться в следующем году.

1928 год. Советские ледоколы и самолеты участвуют в спасении экипажа итальянского дирижабля «Италия» во главе с У. Нобиле. Ледокол «Красин» (капитан Карл Эгги, начальник спасательной экспедиции Рудольф Самойлович) обнаруживает основной дрейфующий лагерь итальянцев. Летчик Борис Чухновский на самолете «Красный медведь» к северу от Шпицбергена находит во льдах группу Мальмгрена из экспедиции Нобиле. Весь мир восхищен мужеством и героизмом советских полярников. В поисках третьей группы итальянцев ледокол «Красин» совершает поход к Земле Франца-Иосифа и на мысе Ниль водружает Государственный флаг СССР. С целью поисков итальянцев к архипелагу подходит на ледокольном пароходе «Седов» капитан Владимир Воронин.

Таковы факты. Советскому государству потребовалось только десять с небольшим лет на то, чтобы приступить к фундаментальному изучению и народнохозяйственному освоению Арктики. Вдоль морских трасс, на островах и побережье, в устьях сибирских рек была создана сеть гидрометеорологических станций. На арктическом побережье строились новые порты. В научных исследованиях и проведении морских операций получила широкое применение авиация. Все говорило о том, что завершился первый и очень важный этап освоения Арктики и что теперь необходимо переходить к ее изучению. 31 июля 1928 года Совет Народных Комиссаров СССР принял историческое решение об усилении научно-исследовательских работ в арктических владениях СССР. Для координации и объединения этих работ при Совнаркоме была создана Арктическая комиссия во главе с энтузиастом изучения Севера Сергеем Каменевым. Организация правительственного руководящего центра мобилизовала всех полярников на решение больших задач. Арктическая комиссия разработала программу, известную в литературе как пятилетний план научно-исследовательских работ в Арктике. В ближайшие годы намечалось провести важнейший полярный эксперимент, от успеха которого зависела судьба дальнейших полярных исследований СССР. Речь шла о создании опорных научных пунктов на Земле Франца-Иосифа, Северной Земле и острове Врангеля — участках суши, непосредственно примыкающих к Арктическому бассейну. Правительственная Арктическая комиссия запланировала в 1929—1930 годах экспедиции, которым предстояло построить на этих островах-архипелагах радиостанции и научные обсерватории для изучения высоких широт Арктики.

Полярный эксперимент стал осуществляться с лета 1929 года. Почти одновременно из Архангельска и Владивостока на Землю Франца-Иосифа и остров Врангеля были направлены лучшие силы советского ледокольного флота. Поход на Северную Землю в связи с ее труднодоступностью откладывался до будущего, 1930 года.

Ледорез «Литке», имея на своем борту экспедицию во главе с выдающимся советским океанографом Владимиром Березкиным, в августе 1929 года вошел в Карское море и, преодолев тяжелые льды, достиг бухты Роджерса. Здесь была высажена смена зимовщиков, которую возглавил Ареф Минеев. Тогда еще никто не знал, что отважным исследователям предстоит длительная зимовка: пять лет ни один пароход не мог подойти к острову Врангеля. В первый же год зимовки на острове начала работу радиостанция, передававшая на «большую землю» материалы метеорологических наблюдений, которые немедленно использовались всеми обсерваториями и научными учреждениями гидрометеорологического профиля Дальнего Востока. Остров подвергся самому тщательному изучению.

Одновременно ледокольный пароход «Седов» под водительством капитана Воронина, имея на борту экспедицию во главе с О. Ю. Шмидтом и группу зимовщиков, отправился на Землю Франца-Иосифа. О плавании «Седова», о создании на острове Гукера, в бухте Тихой, полярной обсерватории подробно рассказывается в книге М. С. Мурова.

В навигацию 1930 года О. Ю. Шмидт на ледокольном пароходе «Седов» доставил на почти неизвестную нехоженую Северную Землю четверку отважных зимовщиков — Георгия Ушакова, Николая Урванцева, радиста Василия Ходова и каюра Сергея Журавлева. На острове Домашнем была построена гидрометеостанция, включившаяся в сеть полярных радиостанций Советского Союза. За два года напряженной работы, изобилующей примерами героизма и мужества, отважные полярники побывали на всех четырех островах архипелага и не только открыли их, но и положили прочную основу их освоения. Была составлена подробная карта островов Северной Земли, изучено ее геологическое строение, особенности ее природы. Это был настоящий подвиг во имя науки.

В целом надо сказать, что, несмотря на трудности, советские полярники успешно завершили арктическую операцию, вписав в освоение Арктики новую страницу.

Книга Мурова — это воспоминание участника первой зимовки на Земле Франца-Иосифа. Автор рассказывает о специфике жизни и деятельности человека в условиях высоких широт, об энтузиазме пионеров Советской Арктики, об их увлеченности делом, патриотизме, стремлении преодолеть любые трудности, встретившиеся на их пути.

Эта книга будет полезна тем читателям, кто идет сегодня осваивать Север, строить гидроэлектростанции, добывать нефть и газ, норильские полиметаллы и чукотское олово. Она будет не менее интересна любому советскому человеку, в особенности молодому, для которого так свойственно стремление к преодолению трудностей.

М. БЕЛОВ, доктор исторических наук, профессор

Неожиданное сообщение

В 1929 году, когда произошли события, о которых дальше пойдет речь, я работал литейщиком на ленинградском аккумуляторном заводе «Ленинская искра» и одновременно учился на Высших государственных курсах искусствоведения при Государственном институте истории искусств.

Из газетных сообщений я узнал, что 5 марта 1929 года Совет Народных Комиссаров утвердил проект организации экспедиции на Землю Франца-Иосифа, где предполагалось строительство радиостанции, и что выполнение этой задачи возложено на Институт по изучению Севера, находящийся в Ленинграде.

Готовящаяся экспедиция очень заинтересовала меня потому, что я давно мечтал попасть на Север. Я отправился к директору института профессору Рудольфу Лазаревичу Самойловичу. Адрес привел меня на Васильевский остров, в здание бывшего кадетского корпуса. В вестибюле стояла какая-то скульптура, и я даже решил, что попал не туда, но увидел надпись, сделанную от руки: «Институт по изучению Севера».

Учреждение это занимало тогда три небольшие комнатки. Директора не было, и меня провели к его заместителю Владимиру Юльевичу Визе.

О том, что Визе работает в Институте по изучению Севера, я не знал, хотя нас связывало с Владимиром Юльевичем многолетнее знакомство.

В далекую пору детства мы оба учились в Царском Селе: он — в Николаевской гимназии, я — в реальном училище. Окончив гимназию с отличием, Визе поступил в Петербургский университет, но через год для продолжения образования уехал в Германию. Специальностью своей он избрал химию, которой пророчили тогда роль «владычицы мира».

Ежегодно во время летних каникул Визе возвращался в Царское Село. Мы виделись с ним в семье скрипача Мариинского театра Иосифа Францевича Ветцеля, с сыном которого я был дружен. Между прочим, Визе и Ветцель-старший давали в Царском Селе концерты в пользу бедных студентов: надо сказать, что Визе был отличным пианистом.

В те годы в помещении Павловского вокзала устраивались концерты симфонической и вокальной музыки. Летом они проходили каждый вечер. В павловских концертах принимали участие лучшие отечественные и зарубежные дирижеры. Я потом интересовался и выяснил, что за 75 лет в помещении Павловского вокзала состоялось 10 500 концертов! Почти все они были бесплатными.

Царское Село и Павловск находятся поблизости, поэтому в каникулы Визе, живший в Царском Селе, каждый вечер ездил на павловские концерты. Мы там часто встречались.

Жизнь Владимира Юльевича круто изменилась с того дня, когда он прочитал книгу Фритьофа Нансена «Во тьме и льдах». Отважный исследователь, пытавшийся достичь Северного полюса на судне, описывал трехлетний дрейф «Фрама» во льдах полярного бассейна. Визе записал в дневник слова Нансена:

«Кто хочет увидеть гений человеческий в его благороднейшей борьбе против суеверий и мрака, пусть прочтет историю арктических путешествий, прочтет о людях, которые в те времена, когда зимовка среди полярной ночи грозила верной смертью, все-таки шли с развевающимися знаменами навстречу неведомому. Нигде, пожалуй, знания не покупались ценой бо́льших лишений, бедствий и страданий. Но гений человеческий не успокоится до тех пор, пока не останется в этих краях ни единой пяди, на которую не ступала бы нога человека, пока не будут и там, на Севере, раскрыты все тайны».

Арктика стала заветной мечтой Визе. Он решил всегда, всю жизнь заниматься ею. В 1910 году Владимир Юльевич вернулся из Германии на родину и снова поступил в Петербургский университет, только на этот раз — на отделение географии физико-математического факультета. Теперь летние каникулы 1910 и 1911 годов он проводил на Кольском полуострове, где занимался топографической съемкой, метеорологическими наблюдениями и этнографией саамов. Мечта об участии в большой полярной экспедиции не оставляла Владимира Юльевича.

Однажды весной 1912 года он прочел в газете «Новое время» о предполагаемой экспедиции к Северному полюсу капитана по адмиралтейству Георгия Яковлевича Седова. На другой день Визе отправился к Седову и сразу же был зачислен в состав экспедиции в качестве географа-астронома.

В августе 1912 года экспедиция Седова на судне «Святой Фока» вышла в море и взяла курс на Север.

Дальнейшая судьба Визе была мне неизвестна.

И вот через 17 лет я неожиданно встретил его.

— Какими ветрами занесло? — встретил меня Владимир Юльевич, вставая.

— Пришел наниматься на зимовку...

Мы стали вспоминать нашу юность, общих знакомых, друзей и, конечно, Павловск, где слушали концерты с участием Собинова, Шаляпина, Фигнера, Тартакова и многих других русских и зарубежных знаменитостей. Словом, встреча была радостной.

Владимир Юльевич посмотрел мои документы и удивился:

— Командир эскадрона? А где же мечта стать штурманом?

Я рассказал, что в то самое время, когда он отправился с экспедицией Седова к Северному полюсу, я поступил в училище дальнего плавания Петра I. Для того чтобы быть принятым на 2-й курс, надо было иметь мореходную практику. В 1913 году на одном из судов я ушел в дальнее плавание. Ровно через год началась война. Она застала меня в Роттердаме, С большим трудом я добрался до Стокгольма, а оттуда приплыл в Россию и вместо мореходного училища оказался на фронте. Затем — революция и снова фронт. Кончилась гражданская война — охранял советско-румынскую границу. Потом попал в автоброневую школу, а спустя два года демобилизовался, стал работать сначала в одной из лабораторий аккумуляторного завода, затем перевелся в литейный цех...

— Правильно сделал, что пришел, — выслушав мой рассказ, заключил Визе.

В тот же день моя судьба была решена: я был принят в число зимовщиков в качестве радиомеханика. Пока что других желающих ехать на Землю Франца-Иосифа не было.

Через неделю приехал из Москвы приглашенный в экспедицию радист Эрнст Кренкель. При первом знакомстве он показался мне человеком мрачным к недоступным. Но это впечатление было ошибочным.

— Значит, едем под Большую Медведицу! — чеканя слова, произнес Эрнст густым басом и, сразу переходя на «ты», спросил:

— Ты холостяк?

— Да. Некогда было жениться.

— Добро!

Мы быстро подружились и вскоре стали неразлучны. Он много рассказывал об Арктике, в которую был влюблен, о зимовках на Новой Земле и о том, как вообще попал на Север.

Кренкель в молодости сменил много работ: расклеивал афиши, ремонтировал примусы, паял кастрюли. Затем устроился на курсы радиотелеграфистов. В 1924 году он приехал из Москвы в Ленинград с надеждой отправиться отсюда в заграничное плавание. Но в ту пору за границу ходило лишь два парохода, а радистов, хотевших отправиться в плавание, было более двадцати человек. Многие из них имели длительный стаж работы.

Кренкеля в загранплавание не взяли. Как раз в это время в Ленинграде шел набор зимовщиков на Новую Землю. Желающих ехать на верную цингу было мало, и Эрнст без труда был зачислен радистом.

Кренкель был романтик, и Арктика произвела на него сильнейшее впечатление, покорила его. По возвращении с Новой Земли он снова решил ехать на зимовку. Так мы оказались в одной экспедиции.

В эти дни из командировки в Италию вернулся директор Института по изучению Севера Рудольф Лазаревич Самойлович. Знакомство с этим героем красинской эпопеи было для нас с Кренкелем большой радостью.

Мы знали, что по рождению он южанин, из Азова. Учился в Одесском университете, участвовал в студенческих революционных кружках и, преследуемый полицией, вынужден был бежать за границу. В Германии, во Фрайбургской горной академии, он и закончил свое образование, а перед первой русской революцией вернулся в Петербург.

Здесь он был арестован за принадлежность к деятельности Российской социал-демократической рабочей партии и сослан в Архангельскую губернию. Ему удалось под чужой фамилией бежать из ссылки, но его снова арестовали и выслали обратно.

В ссылке Самойлович познакомился с полярным исследователем-геологом и тоже революционером Владимиром Александровичем Русановым, который добился у местных властей разрешения на участие Самойловича в экспедиции по исследованию угленосных районов на Шпицбергене. Экспедиция состоялась, и на Шпицбергене были открыты богатейшие угленосные площади и установлены заявочные знаки, указывающие на принадлежность этих участков России.

После Октябрьской революции Самойлович продолжал заниматься геологоразведочными работами.

В начале 1920 года по личному указанию Владимира Ильича Ленина была организована Северная научно-промысловая экспедиция, в задачу которой входило непосредственное изучение естественных производительных сил Крайнего Севера, главным образом горных и промысловых богатств. Она должна была также координировать научные работы, проводимые на Севере различными организациями. Начальником вновь созданной экспедиции был утвержден геолог Рудольф Лазаревич Самойлович. Научное руководство возглавил ученый совет, почетным председателем которого был избран президент Академии наук СССР академик Александр Петрович Карпинский. В состав совета вошли: академик Александр Евгеньевич Ферсман, профессора Юлий Михайлович Шокальский, Лев Семенович Берг, Николай Михайлович Книпович, Константин Михайлович Дерюгин, этнограф Владимир Германович Тан-Богораз, а также Алексей Максимович Горький.

В первый год полевые партии экспедиции развернули работы по всему европейскому Северу. Большое народнохозяйственное значение приобрели экспедиции на Кольский полуостров, где под руководством академика Александра Евгеньевича Ферсмана были открыты богатейшие месторождения апатита. В связи с расширением деятельности экспедиции Президиум ВСНХ в 1925 году на заседании под председательством Феликса Эдмундовича Дзержинского принял постановление о преобразовании ее в Институт по изучению Севера, впоследствии этот институт стал называться Арктическим и антарктическим научно-исследовательским институтом.

Самойлович не только руководил Институтом по изучению Севера, но и сам принимал активное участие в экспедициях. В 1921 году он возглавил первую экспедицию на Новую Землю на парусно-моторной шхуне «Шарлотта». Тогда были проведены геологические исследования, метеорологические наблюдения, собраны зоологические и ботанические материалы, а также обследовано состояние новоземельских промыслов.

В 1928 году Самойлович на ледоколе «Красин» блестяще провел операцию по спасению экипажа дирижабля «Италия».

...Шло время, и состав нашей экспедиции постепенно увеличивался. Из Архангельска приехал Петр Яковлевич Илляшевич, зимовавший до этого на Новой Земле, а сейчас назначенный начальником нашей зимовки. В сравнении с Кренкелем он казался маленьким. Круглолицый, румяный, с тщательно закрученными в колечко рыжеватыми усами, всегда корректный, в элегантном костюме и с неизменной тростью в руке, — он даже отдаленно не напоминал полярника. От него мы узнали, что во фрахте ледокола «Красин» нам отказано. Остальные суда либо не имели рации, либо находились в ремонте. Строительство разборного дома для зимовщиков уже началось, но подрядчик категорически отказывался делать для него специальный фундамент, ссылаясь на отсутствие опыта. Плохо обстояло дело и с наймом рабочих для сборки этого дома на Земле Франца-Иосифа: желающих ехать не находилось.

Наконец появился четвертый зимовщик — Георгий Александрович Шашковский. Это был молодой геофизик, ростом не менее двух метров, с поэтической душой и скептическим складом ума. Он тоже уже зимовал в Арктике, на Маточкином Шаре. На Земле Франца-Иосифа ему предстояло проводить метеорологические работы.

В течение месяца мы четверо лихорадочно готовили экспедицию. В самый разгар подготовки, 5 июня, на страницах газет появилась краткая заметка ТАСС:

«По сообщению Норвежского телеграфного агентства, в число полярных экспедиций, организуемых Норвегией, в этом году включена экспедиция на Землю Франца-Иосифа. В законопроекте, внесенном в стортинг, правительство указывает, что экспедиция предполагает провести на Земле Франца-Иосифа научные исследования. Экспедиция далее предполагает построить на Земле Франца-Иосифа радиостанцию для передачи метеорологических наблюдений непосредственно метеорологической станции в Тромсё».

В примечании ТАСС сообщало: «Ничего не известно об обращении норвежских властей за разрешением для посылки экспедиции на Землю Франца-Иосифа, принадлежащую СССР».

Дальнейшие сведения о норвежской экспедиции были чрезвычайно скупы. Правда, удалось установить, что возглавляет ее известный полярный путешественник и спутник Амундсена капитан Риссер-Ларсен. Экспедиция снаряжается на нескольких кораблях, один из которых должен остаться на зимовку.

Известие о норвежской экспедиции прозвучало для нас как гром среди ясного неба.

Теперь организация нашей экспедиции была передана в ведение Арктической комиссии, созданной при Совете Народных Комиссаров. Возглавлял правительственную Арктическую комиссию заместитель наркомвоенмора Сергей Сергеевич Каменев.

Кроме научных работ, которыми должны были руководить Самойлович и Визе, нам предстояло выполнить политическую миссию — объявить Землю Франца-Иосифа советской территорией. Экспедиция приняла политический характер, и Совет Народных Комиссаров назначил начальником ее Отто Юльевича Шмидта.

Шмидт был известен как выдающийся ученый-математик, труды которого получили мировую известность. Кроме математики Отто Юльевич занимался историей, языками, естественными науками.

Октябрьская революция дала выход и организаторским способностям Шмидта. Отто Юльевич был членом коллегии Центрального статистического управления, работал в Госплане, Госиздате, являлся главным редактором Большой советской энциклопедии.

В 1928 году Шмидт принял участие в советско-германской экспедиции на Памир, которая изучала труднодоступную, изобилующую ледниками и вечными снегами территорию, куда до сих пор не удавалось проникнуть человеку.

Экспедиция с честью выполнила свои задачи, но едва Отто Юльевич вернулся в Москву, как в 1929 году Совет Народных Комиссаров назначил его начальником нашей экспедиции. Начиная с этого времени, многие важнейшие события в истории исследования и открытий в Арктике будут связаны с именем Отто Юльевича Шмидта.

Шмидт появился в Институте по изучению Севера в сопровождении Визе. Шмидт был высок, несколько сутуловат, носил большую бороду. Одет он был в новую, явно не по росту серую шинель. Еще запомнились кепка и ботинки с шерстяными гетрами.

В течение трех часов длилось заседание в кабинете директора. Сообщение делал Шмидт. По мнению ученых, экспедиции предстояло преодолеть полосу льда длиной не менее 250 миль. Доступ к Земле Франца-Иосифа открыт не каждый год. Но пробиться к архипелагу экспедиция должна во что бы то ни стало. В крайнем случае намечалось перебросить на собаках до ближайшего острова двух человек: радиста и механика, а также продовольствие, рацию, жилье, в котором они могли бы находиться, держать связь с «большой землей».

Далее Шмидт рассказал, что для экспедиции зафрахтован ледокол «Седов», капитаном которого назначен Владимир Иванович Воронин.

Кроме того, Отто Юльевич настоял на приглашении на зимовку врача и повара.

Во время заседания я мог ближе рассмотреть Отто Юльевича. Он произвел на меня огромное впечатление своей романтической внешностью. У него были тонкие черты лица, высокий лоб, длинные, зачесанные назад волосы и пышная черная борода.

Глядя на него, я вспомнил одну виденную где-то гравюру. На ней была изображена ледяная пустыня, торосы, метель и кучка измученных людей. Стоящий в центре бородатый мужчина, удивительно напоминавший Отто Юльевича, указывал рукой, куда надо идти, и как бы говорил: «Назад — никогда!»

После заседания Отто Юльевич беседовал с каждым из нас, зимовщиков. У меня он спросил:

— Как вы считаете, какое нам нужно оружие?

— Драгунские винтовки, но если не дадут — тогда наганы.

Вскоре наркомвоенмор К. Е. Ворошилов лично распорядился обеспечить участников экспедиции оружием. Командированный в Москву Кренкель получил и винтовки, и наганы, а также несколько ящиков патронов.

В начале июля появилось первое сообщение ТАСС о нашей экспедиции.

Оставалось всего четыре дня до отъезда в Архангельск, между тем врача, желающего ехать с нами, все не было. Мы публиковали объявления в газетах, рассылали письма в медицинские учреждения и вузы — наконец появился молодой врач-хирург Борис Дмитриевич Георгиевский и подал заявление с просьбой отправить его на зимовку. Итак, нас стало пятеро.

Наступил долгожданный день. На Московском вокзале собралась большая толпа провожающих. Брали интервью корреспонденты. Снимали фотографы. Нам дарили цветы, конфеты. Какой-то шутник с посыльным прислал нам ящик пива.

Начались прощания. В это время к Рудольфу Лазаревичу Самойловичу подошла высокая красивая девушка:

— Простите, пожалуйста... Вы едете на Землю Франца-Иосифа?

— Да.

— Возьмите этот сверток, — проговорила она и быстро скрылась в толпе.

Самойлович в недоумении смотрел то на сверток, то на нас.

— Давайте вскроем, — предложил доктор.

Мы развернули пакет и увидели шелковое, вышитое золотом алое знамя с гербом СССР. В пакете лежала записка: «Героям Севера от неизвестной. Флаг прошу поднять на Земле Франца-Иосифа». Подписи не было.

Флаг мы передали на хранение доктору Георгиевскому.

Прозвучал долгий свисток кондуктора, и поезд стал набирать скорость.

Всем участникам экспедиции были предоставлены места в мягком вагоне, но мы с Эрнстом решили ехать в теплушке, чтобы не расставаться с нашими грузами и аппаратурой. В дороге Кренкель заболел. Вызвали нашего доктора, но он не нашел ничего серьезного. Стали надеяться, что пройдет.

Через полтора дня поезд остановился у маленькой деревянной станции. Это и был Архангельск — столица северного края. В ту пору моста через Северную Двину не было. Его заменял огромный закопченный пароход, перевозивший людей и грузы с одного берега на другой. Когда он, окуривая нас густым дымом, отвалил от пристани, открылась панорама стоящего на высоком берегу города.

До революции он славился своими кабаками для моряков, семгой, треской. Архангельск служил также местом ссылки. Здесь отбывали наказание очаковцы и потемкинцы. В 1911 году в местную тюрьму был заключен Климент Ефремович Ворошилов. Сюда же за революционную деятельность был сослан Рудольф Лазаревич Самойлович.

Когда пароход подошел к пристани, мы с доктором повезли Эрнста в больницу на извозчике. Местные врачи нашли у Эрнста аппендицит и назначили ему операцию.

Быстро найти замену Кренкелю не представлялось возможным. Болезнь радиста ставила экспедицию в весьма тяжелое положение.

К счастью, все обошлось благополучно: то ли диагноз был неправильным, то ли усилием воли Эрнст заставил себя выздороветь. Как только боли прекратились, он сбежал из больницы.

На другой день после прибытия в Архангельск Илляшевич и я отправились на Бокарицу проверить погрузку дома, в котором нам предстояло зимовать. Дул сильный, резкий ветер. Наша лодка, прыгая по волнам, едва не переворачивалась от ветра и течения. Неожиданно из-за поворота вынырнула моторная лодка и полным ходом пошла прямо на нас.

— Что он, чертов моржоед! Не видит, куда прет! — выругался наш моторист, резко поворачивая руль и черпая бортом воду. Мимо нас прошла сильная моторная шлюпка. Несмотря на большую волну, в ней, по-моряцки цепко расставив ноги, стоял высокий, крепкого телосложения мужчина. Ветер трепал его летнее пальто. Увидев нас, он приподнял шляпу и в знак приветствия помахал рукой.

— Это наш капитан Владимир Иванович Воронин, — пояснил Илляшевич.

О Воронине мы уже знали, что он потомок того Воронина, который 55 лет назад спас австро-венгерскую экспедицию, возвращавшуюся в бедственном состоянии с Земли Франца-Иосифа; что он — коренной помор, сын рыбака-тресколова.

Владимир Воронин, как и четверо его братьев, начал ходить в море с восьми лет. В десять стал коком на паруснике, в пятнадцать — пошел младшим матросом на шхуне, которая плавала между Архангельском и Норвегией.

Зимой он учился. По окончании Архангельского мореходного училища в 1916 году Владимир Иванович начал службу старшим штурманом на почтово-пассажирском пароходе «Федор Чижов», через четыре года стал капитаном судна «Пролетарий» и участвовал в 1920 году в первой морской Карской экспедиции, доставившей в Архангельск хлеб, в котором остро нуждалась страна.

Для Воронина это было первое по-настоящему арктическое плавание. Путь лежал через пустынное и опасное Карское море, которое в ту пору называлось «ледяным мешком». Ни точных карт, ни лоций, ни маяков не было. В истории арктического плавания первая морская Карская экспедиция занимает особое место. Именно с нее началось освоение Северного морского пути на восток.

В 1928 году Воронин, уже командуя ледоколом «Седов», принял участие в поисках потерпевших аварию итальянцев, летевших на дирижабле к Северному полюсу.

Теперь Владимиру Ивановичу Воронину предстояло провести «Седов» к Земле Франца-Иосифа и, оставив нас, вернуться назад.

16 июля судно подошло к стенке Красной пристани и начало погрузку многочисленного экспедиционного имущества.

В сущности это был обычный корабль, но благодаря добавочной стальной обшивке по его ватерлинии, называемой ледовым поясом, он приобрел активность во льдах и считался ледокольным пароходом. Длина его была всего 77 метров, а грузоподъемность 1600 тонн. Строился «Седов» в Англии в 1909 году. До первой мировой войны он носил другое имя и принадлежал Канаде. Во время войны был продан царской России и нес службу в Белом море, снабжая армию снарядами и снаряжением, которые шли от союзников.

Как рассказывал нам позже Воронин, еще в 70-х годах прошлого столетия ледоколов не было. В портах и на реках за границей применялись «сани» — массивные тяжелые сооружения, которые тащили по льду на четырех канатах не менее двухсот человек. На месте прохода этих саней лед ломался, образуя канал для прохода судов. Такие «ледоколы» были громоздкими, могли работать только в портах и реках, но не в морях.

Идея создания кораблей, получивших впоследствии название ледоколов, впервые зародилась в России, Кронштадтский купец Бритнев, которому необходимо было сообщение со столицей и в зимнее время, пришел к мысли, что должно быть создано такое судно, которое могло бы ломать лед тяжестью своего корпуса. В 1864 году у своего обычного парохода «Пайлот» он изменил форму носовой части, сделав ее наподобие лыж. Опыт Бритневу удался: этот первый в мире ледокол великолепно колол лед Финского залива, совершая рейсы между Петербургом и Кронштадтом. Позже был построен второй ледокол — «Бой», но изобретение Бритнева в России на этом заглохло.

В 1871 году была настолько суровая зима, что лед закрыл вход в Гамбургскую гавань. Эльба замерзла, и суда не смогли выйти в море. Немцы приехали в Петербург и купили у Бритнева чертежи его ледокола. С помощью этих чертежей они построили у себя в стране очень хорошие ледокольные суда.

...Первый русский сверхмощный ледокол «Ермак» был построен лишь в 1899 году адмиралом С. О. Макаровым.

Весной 1929 года команда «Седова» промышляла зверя во льдах Белого моря, поэтому трюмы, палуба, борта судна были пропитаны ворванью и кровью. Корабль совершенно не был приспособлен для экспедиционных работ. Жилых помещений было так мало, что их едва хватало экипажу. Для размещения 34 человек экспедиции пришлось срочно разгородить твиндек (трюмное помещение между двумя палубами судна) на импровизированные каюты для четырех-пяти человек каждая. Поскольку твиндек соседствовал с паровыми котлами, в каютах этих была тропическая жара. Но мы и не рассчитывали на комфорт и быстро примирились со всеми неудобствами.

Большие неприятности ждали нас, когда мы стали проверять грузы. Оказалось, что 60 бочек с керосином, бензином и автолом отправлены из Ленинграда вместо Архангельска в Астрахань. Хорошо, что Отто Юльевичу удалось получить новую партию горючих материалов.

Исчезли в пути хирургические инструменты и печные каркасы. По-видимому, они также были отправлены в Астрахань.

Немало огорчений доставлял нам и затянувшийся ремонт ледокола.

Судостроительный завод менял заклепки в корпусе «Седова» и так плохо выполнил эту работу, что главный инженер Совторгфлота вынужден был составить акт. Капитальный ремонт судна не был закончен к сроку, что задерживало выход экспедиции в море.

Но это было полбеды. Самые большие огорчения еще ждали нас. Выяснилось, что Ленинградский союз потребительских обществ снабдил экспедицию явно недоброкачественными продуктами. Сначала мы обратили внимание на запах, который исходил от консервных банок. Оказалось, что они текут. Тогда решили проверить остальные продукты и обнаружили, что окорока заплесневели, а 4 тысячи килограммов муки нужно заменить.

К тому же выяснилось, что очень важные противоцинготные продукты — лук, чеснок, картофель — не были присланы вообще.

Эти вопиющие факты, разумеется, тут же стали известны корреспондентам газет, которые должны были плыть с нами до Земли Франца-Иосифа, а сейчас освещали в своих корреспонденциях каждый день готовящейся экспедиции.

В одной из центральных газет появилась статья, в которой говорилось:

«История знает уже, что одной из причин гибели 130 человек экспедиции Франклина в 40-х годах прошлого века было варварское мошенничество английских купцов, продавших ей банки, в которых вместо консервов оказались песок и опилки. Несчастные моряки убедились в этом, уже находясь во льдах.

Но то были частные торговцы, наживавшиеся на этом. У нас же мы имеем дело с безобразной бюрократической небрежностью. Но конец мог оказаться столь же трагичным.

...Должно быть произведено тщательное расследование, и виновные в подобном невнимании к здоровью, а может быть, и к жизни наших отважных полярных исследователей должны понести суровое наказание».

Газеты привлекли внимание общественности. Виновные за разгильдяйство были наказаны, но я не знаю подробностей, так как произошло это тогда, когда нас уже не было на «большой земле».

Что же касается продуктов питания, то многие удалось заменить в Архангельске доброкачественными, однако лука, чеснока и картофеля нового урожая на архангельских базах еще не было. Местные крестьяне накопали нам молодого картофеля со своих огородов, собрали 15 килограммов лука и чеснока. Мы были им очень благодарны, но овощей было все-таки недостаточно.

17 июля в одном из номеров старинной гостиницы «Троицкая» состоялось наше совещание, последнее перед отплытием.

— Сегодня газета «Правда Севера» сообщила, что у маяка Городецкого появился айсберг, — сказал наш капитан Владимир Иванович Воронин,— а к берегам Мурмана вплотную подошли тяжелые льды. Этого явления никто никогда здесь не наблюдал. Из метеорологических сводок известно, — продолжал он, — что температура воды в южной части Баренцева моря значительно ниже обычного. Пассажирский теплоход «Софья Перовская» шел на Печору тринадцать суток вместо четырех. Такие труднопроходимые льды у побережья, а что делается в высоких широтах — остается только гадать.

— Мы полагаемся на ваш опыт, — сказал капитану Отто Юльевич Шмидт.

Плавание в высокие широты в ту пору было для капитана сложной задачей со многими неизвестными. Надо было идти на Землю Франца-Иосифа, как выразился Воронин, «с одной душой», то есть компасом. Ни метеорологических, ни ледовых прогнозов, ни авиаразведки тогда не было. Если и делались прогнозы, то предположительно, «на глазок». Не было и карт, если не считать поверхностных, часто неточных набросков, сделанных участниками экспедиций.

Капитану предстояло плавание вслепую в никем не изученных течениях и неизвестных глубинах. Он мог полагаться только на свою интуицию.

Начальник зимовки Илляшевич доложил на совещании, что нашлись рабочие, которые дали согласие ехать на Землю Франца-Иосифа собирать дом для зимовщиков. Он сообщил также, что в Архангельске наняты на зимовку Владимир Антонович Знахарев — в прошлом повар на императорской яхте «Штандарт» и каюр Алексей Матвеевич Алексин.

Итак, зимовщиков стало семь человек.

...Только в полночь закончилось наше заседание. Мы вышли из гостиницы. Ночь была не белой, как в Ленинграде, а розоватой. Спать не хотелось, и мы направились на «Седов». Работа шла полным ходом, с каждым часом приближая нашу отправку на Землю Франца-Иосифа...

Чтобы ускорить отплытие, вся экспедиция, включая корреспондентов, была мобилизована на погрузку ледокола. Мы с Эрнстом Кренкелем следили за погрузкой радиоаппаратуры.

Тут произошло событие, которое могло стоить мне жизни. Я спускался по штормтрапу судна, когда почувствовал, что он ползет вниз. Через секунду я очутился в воде между двумя бортами —ледокола и баржи с нашей радиоаппаратурой. Попытался плыть, чтобы выбраться, но баржа стала сильно прижимать меня к ледоколу. Казалось, еще немного — и она раздавит грудную клетку.

— Человек за бортом!— услышал я голос старпома.

В этот момент Эрнст прыгнул с палубы ледокола на баржу и, упираясь спиной в борт судна, пытался удержать его напор. Видимо, ему это плохо удавалось. К счастью, подоспели рабочие и матросы, которые и вытащили меня на палубу.

Утром 20 июля мы сбегали на рынок, помогли Отто Юльевичу купить меховое полупальто. Эрнст купил себе бушлат. Дело в том, что ни у того, ни у другого не было теплой одежды.

К вечеру этого дня погрузка была закончена, и «Седов», приготовившись к торжеству, расцветился флагами.

Надо сказать, что пребывание нашей экспедиции в Архангельске было для жителей города большим событием. Правда, находились скептики, которые прямо говорили: «В наш век ни одна экспедиция в Арктику не оканчивалась благополучно. Зачем нужна нам эта ледяная земля?» Но большинство очень уважительно относилось к нашему предстоящему плаванию. Нам приветливо улыбались, незнакомые люди приглашали к себе домой. А в горсовете даже состоялся праздничный пленум, посвященный нашей экспедиции. В торжественной обстановке Шмидту было вручено знамя, которое он должен был водрузить на Земле Франца-Иосифа.

Часам к шести вечера со всех концов города на проводы экспедиции потянулись колонны трудящихся со знаменами, плакатами и оркестрами. Вскоре вся пристань и громадная соборная площадь оказались запруженными народом. Часть провожающих разместилась на крышах пакгаузов и портовых зданий. Мальчишки облепили краны и ванты соседних кораблей. А с левого борта «Седова» все подходили и подходили суда с жителями окраин.

Всюду играли оркестры, звучали революционные песни. Пожалуй, Архангельск никогда не видел столь многочисленные веселые проводы. Стоявший рядом со мной Владимир Юльевич Визе вспомнил прошлое:

— Как это не похоже на проводы экспедиции Седова! Тогда провожала нас небольшая кучка чиновников, офицеров, барынь, несколько купцов с купчихами. Вся эта публика пришла тогда на пристань поглазеть на безумцев, отправляющихся на старой шхуне к Северному полюсу...

Капитанский мостик «Седова» превратился в трибуну, где, сменяя друг друга, стали выступать представители общественных организаций города. Они желали участникам экспедиции быть сильными духом, с честью выполнить задание Родины.

Оркестр заиграл марш. Мощное «ура» разнеслось по Северной Двине. «Седов» стал медленно отходить от пристани. Выйдя на середину реки, ледокол дал три долгих прощальных гудка и пошел к устью. По морской традиции суда, находящиеся в порту, ответили ему такими же длинными гудками.

«Седов», увеличивая обороты, набирает ход. Минуем стоящий на высоком берегу величественный памятник Петру I. За нами следует флотилия провожающих судов. Постепенно они отстают, и вскоре остается только одна яхта. Она, словно чайка, раскинув белоснежные крылья, долго скользит, лавируя, за кормой «Седова». Но вот и она, сделав красивый поворот, возвращается в Архангельск. Сидящая в яхте молодая женщина, кутаясь в мех голубого песца, в последний раз машет рукой.

Курс — норд

Под мерный перестук гребного винта «Седов» вышел в Белое море.

Мы с Кренкелем стояли на палубе, смотрели на пустынный берег, вдоль которого шло наше судно, и, прощаясь с землей, кидали в море мелкие монеты.

Справа по борту показался небольшой низменный остров Мудьюг. На нем отчетливо виднелась черная, словно обгоревшая башня.

В 1919 году, объяснил мне Кренкель, здесь интервенты и белогвардейцы замучили сотни борцов за Советскую власть. Башня поставлена в память о них. Все суда, проходя мимо Мудьюга, салютуют гудками и приспускают флаги.

Наш ледокол, поравнявшись с островом, тоже дал три гудка и приспустил флаг.

За Мудьюгом снова потянулся унылый берег, и только иногда встречались одинокие рыбачьи деревушки. Мы пошли в кают-компанию, где Отто Юльевич читал корреспонденцию, полученную им в Архангельске.

— Очень много интересных писем, — сказал Шмидт. — Хочу прочесть вам некоторые из них. Вот послушайте. Пишет счетовод одного мелкого кооператива Владимирской губернии: «Всю жизнь с детства я мечтал о путешествиях, о далеких странах, но дальше своего города нигде не бывал. В то же время есть люди, которые ни о чем не мечтали, но им все удается. От вас зависит разрушить эту нелепость и сделать счетовода счастливым. Я прошу взять меня в экспедицию. Уверен, что смогу быть полезным». Я уже послал ответ, обещал взять его в следующий раз...

Было много писем от женщин. Одна ленинградка сетовала на то, что «его величество мужчина» почему-то может странствовать, открывать полюсы, земли и острова, а женщина из-за глупой суеверной традиции не может даже плавать на корабле, якобы по той причине, что ее присутствие приносит несчастье. Дальше автор письма напоминала о равноправие настаивала на приглашении ее в экспедицию без скидок на «слабый пол».

— Обычная женская экзальтация, — заметил Визе.

— Я не моряк, но разрешил бы женщинам работать на кораблях и зимовках, — возразил Шмидт.

— Только не на зимовках. Это приведет к нежелательным драматическим коллизиям, — не сдавался Владимир Юльевич.

Наступило время обеда, и дискуссию пришлось отложить.

Вечером мы приблизились к берегу Кольского полуострова. У Сосновецкого маяка пересекли Полярный круг и как бы перешагнули из одного мира в другой.

Ночью прошли «горло» Белого моря, которое моряки называют «кладбищем кораблей». Особенно много судов потерпело здесь крушение во время первой мировой войны.

«Ворота» в Ледовитый океан были открыты. Впереди перед нами лежала Арктика. Мы уже ощущали ее холодное дыхание. Шашковский по этому поводу шутливо заметил:

— Это потому, что полюс открыть — открыли, а закрыть забыли.

Баренцево море встретило нас враждебно. С утра подул крепкий северо-восточный ветер. Небо затянули тяжелые, словно свинцовые, тучи. Вскоре по поверхности моря заходили беспорядочные, взлохмаченные волны. Начиналась качка. Над мачтами с хищным криком закрутились буревестники.

Настроение членов экспедиции заметно упало. Веселые разговоры и смех словно сдуло первыми порывами ветра. Понемногу все разбрелись по своим каютам и приняли горизонтальное положение на койках.

На палубе остались только члены экипажа. На мостике нес вахту старпом Юрий Константинович Хлебников, именем которого будут названы в будущем острова в Арктике. Матросы протягивали вдоль палубы страховочные леера, задраивали горловины люков и проверяли крепления палубного груза.

К полудню шторм достиг ураганной силы. Он выл, ревел и грохотал. Горизонта не стало видно, а вокруг «Седова» ходили косматые водяные горы. Вихри ветра, срывая их пенистые гребни, неслись куда-то, обволакивая корабль соленой пылью и колючим снегом. Волны с остервенением били в борта судна, обрушивались на палубу, угрожая смыть надстройки и все, что плохо прикреплено.

— Не нравится мне этот шторм. Нагонит много льда из Карского моря! — прокричал мне Визе.

Наступило время обеда, и мы с Владимиром Юльевичем спустились в кают-компанию. Там сидело всего три человека.

— А где же остальные наши сотрапезники? — озабоченно спросил Воронин.

— Я звал всех, но они отказываются, говорят, что больны, — доложил неразлучный спутник капитана буфетчик Иван Ефимович Екимов.

— А у меня, наоборот, разыгрался аппетит при виде пирогов с семушкой, — заметил старший механик Егор Алексеевич Шиповаленков, — очевидно, шторм действует.

В это время в дверях нашей кают-компании появился третий помощник капитана Борис Ефимович Ушаков.

— Сейчас с юта чуть не смыло кинооператора. Его успел схватить кочегар Баев и вместе с аппаратом втащил в кубрик.

— Я должен был запечатлеть шторм, — оправдывался пришедший вслед за Ушаковым Петр Константинович Новицкий. — Это были бы мировые кадры. На просмотре все заболели бы морской болезнью.

— Тут вам не киностудия, — недовольно заметил капитан и ушел к себе в каюту.

Эрнст и я решили после обеда часик-другой вздремнуть и направились к себе. Проходя мимо камбуза, услышали голос кока, ругавшего шторм:

— Ни налить, ни удержать кастрюли... Все ездит, выплескивается, вылетает...

В нашей каюте, где кроме нас «обитали» три представителя прессы, царил хаос. На полу, в воде, как дредноуты, где плавали, а где стояли «на мели» чемоданы, табуреты, опрокинутый стол. Между ними то выплывали, то снова тонули чьи-то тапки, носки и какое-то белье.

Ярость разгулявшейся стихии ощущалась в каюте значительно сильнее, чем на палубе. На койках невозможно было лежать, так как они были сделаны вдоль бортов, а по ним все время, сотрясая корабль, с грохотом били волны.

Когда мы вошли, цепляясь за все, что оказывалось под рукой, с пола силился подняться корреспондент ТАСС Исаак Борисович Экслер, только что выброшенный из койки.

— Какая мучительная пытка эта качка! — жаловался он.

— На море погода всегда назавтра обещает быть лучше, — попытался утешить я.

— Идите на воздух. Плотно пообедайте и выпейте вина... — посоветовал Эрнст.

...Всякий раз, когда корабль кренился на борт, казалось, что это в последний раз и судно вот-вот перевернется. В каюте становилось совсем темно. Но вскоре нос опять поднимался на поверхность и слышно было, как над головой, на полубаке, с шипеньем и клокотаньем бесновалась вода. Ища выхода, она как-то проникала через верхнюю палубу и заливала нашу каюту.

В других каютах было не лучше. Плохо чувствовали себя и рабочие. Они проклинали день и час, когда согласились ехать на Землю Франца-Иосифа.

Тяжело приходилось всей команде судна. Однако хуже всех было кочегарам. Стараясь удержаться на ногах, они пытались забрасывать уголь в топку, но лопаты упрямо поворачивались в сторону. Еще труднее было, когда приходилось чистить топки. Раскаленный шлак рассыпался на палубе. Спасаясь от него и стараясь залить его водой, люди прыгали в полутьме, в горячем пару.

В течение двух суток шторм терзал седовцев. Наконец он начал стихать, небо посветлело. Буря постепенно удалялась на юго-запад. Вскоре лучи солнца, прорываясь сквозь поредевшие облака, радугой заиграли на гребнях волн.

Один за другим стали появляться на палубе бледные, измученные и проголодавшиеся товарищи. За ужином Визе сообщил, что шторм был не менее десяти баллов.

— Ну это еще пустяки, — заметил Отто Юльевич. — Вот на обратном пути, когда пойдем порожняком, тогда нас качнет по-настоящему.

— Неужто будет хуже, чем было? — озадаченно спросил впервые вышедший в море судовой врач Белкин.

— Наступит осень, а это время штормов, — озорно улыбаясь глазами, поддержал Шмидта капитан, — А чего вам теперь бояться? Вы приняли крещение и будете чувствовать себя, как ложка во щах.

Утром 23 июля океан было не узнать. Он дышал спокойно и ровно. Небо очистилось. Солнце весело катилось вдоль горизонта. На корабле началась обычная размеренная жизнь. «Седов» шел со скоростью 9 миль в час. Корреспонденты на машинках отстукивали репортажи о пережитом шторме. Научные работники продолжали свои исследования.

Метеорологические наблюдения не прерывались даже во время шторма. С момента выхода из Архангельска показания приборов снимались каждые четыре часа, независимо от погоды.

Ежедневно с борта ледокола в разных широтах выбрасывали бутылки из толстого стекла. Для того чтобы их в море носило течением, а не ветром, в бутылки наливали столько цемента, чтобы из воды высовывалось лишь горлышко. Внутрь бутылок вкладывали открытки с текстом, напечатанным на нескольких языках. Они содержали просьбу сообщить, где и когда бутылка найдена. На каждой открытке был указан адрес: «СССР. Ленинград, Институт по изучению Севера». Пробки заливали варом, чтобы в бутылки не проникла вода.

Трудно было сказать, когда и в чьи руки попадет наша бутылочная почта. Могло произойти и так, как было с письмом Христофора Колумба, который в 1493 году, во время плавания к берегам Америки, бросил в океан бутылку с посланием королеве Изабелле I. Послание это дошло по адресу, но... лишь в 1852 году, и было вручено королеве Изабелле II.

Однако известен и другой случай, когда бутылка, брошенная у берегов острова Ньюфаундленд в Северной Америке, пересекла тот же Атлантический океан всего за 33 дня. Ее подобрали у берегов Ирландии. В среднем бутылка плыла со скоростью 80 миль в сутки.

На протяжении веков бутылки были вестниками трагических событий. В 1784 году японский моряк Мате Уяма со своим судном отправился на поиски морских кладов. Во время бури судно разбилось о коралловые рифы в Тихом океане, но команда спаслась.

Терпя бедствие и голодая, Мате Уяма подобрал щепку от разбитого корабля, нацарапал на ней историю гибели судна, запечатал в бутылку и доверил волнам. Океан с изумительной точностью доставил это своеобразное SOS на берег у деревни Хиратемура, где родился Мате Уяма, но, увы, спустя 150 лет...

С древнейших времен бутылка помогала сначала морякам, а потом ученым исследовать пути морских и океанских течений. Пользуются ими и сейчас, хотя основные исследования ведутся теперь на плавучих маяках, плавучих метеорологических станциях и на специальных экспедиционных океанографических судах.

Во время нашего плавания к Земле Франца-Иосифа ученые — члены нашей экспедиции — занимались также измерением морских глубин.

Исследовать глубины вод на ходу ледокола нельзя: показания будут неточными. Поэтому устраивали остановки, или, как их называли, океанографические станции. Во время нашего плавания было сделано 20 станций в тех местах океана, где до нас не производились исследования. Ледокол останавливали, вахтенный штурман определял положение судна. Только после этого научные сотрудники спускали с кормы на дно моря на пеньковом тонком лине или стальном тросике груз, обычно называемый глубоководным лотом.

Максимальная глубина, которую нам удалось определить, находилась в Баренцевом море на 80° северной широты. Она оказалась равной 434 метрам.

Сейчас этот допотопный метод промера глубин почти не применяется. Лот заменен эхолотом, который открыл широкие возможности для точного измерения глубин в открытом океане. С его помощью можно обнаружить на дне горные хребты, одиночные горы, плато, каньоны, короче — узнать весь рельеф морского дна.

Во время остановок нашего судна измерялась температура воды, определялись ее соленость и другие свойства. В придонном слое моря Королевы Виктории обнаружили на глубине 150 метров самую высокую плюсовую температуру.

На 79° северной широты зарегистрировали самые низкие температуры — минус 1,78° Цельсия. Научные сотрудники экспедиции опускали в море трал-планктонную сетку (двойной мешок, прикрепленный к металлической раме). Ее волокли по дну и соскабливали поверхностный донный грунт. Вместе с ним в мешок попадали разные морские жители: морские звезды, ежи, похожие на огурцы голотурии и многое другое. Эти дары моря тут же тщательно изучались.

Шмидт, старший механик ледокола Шиповаленков, начальник зимовки Илляшевич и я занялись осмотром катера, который был погружен на судно перед самым отходом в плавание. Он был настолько почтенного возраста, что Отто Юльевич называл его «ботом Петра Великого».

Дело в том, что заказанный для нас в Норвегии катер, как и следовало ожидать, не был готов к сроку, и начальнику зимовки ничего не оставалось, как взять с собой поднятый со дна моря бот «Грумант». Это было беспалубное парусно-моторное небольшое суденышко с замечательным безотказным нефтяным двигателем. Он мог развивать скорость до 5 узлов. В 1924 году на этом боте Самойлович исследовал Южный остров Новой Земли.

После тщательного осмотра двигателя и корпуса все пришли к единодушному мнению, что плавать на этой старой, хотя и заслуженной «посудине» среди льдов будет далеко не безопасно, и решили не оставлять его на Земле Франца-Иосифа, а отправить обратно в Архангельск на ремонт.

Под вечер на 71° северной широты мы вошли в густо-синие воды теплого течения Гольфстрим.

Измерения придонной температуры в струях Гольфстрима показали плюс 1,3° Цельсия, а температура воздуха, хотя было 24 июля, упала до нуля.

— Через несколько часов войдем в лед, — сообщил капитан, указывая на белесое, словно вылинявшее, небо, и пояснил: — Небо в Арктике, как зеркало, показывает все, что находится под ним. Боюсь, что нас ждут большие скопления льда.

Часа через два мимо нас в величавом спокойствии проплыла большая ледяная гора. Ее острые пики и тупые изломы, лишенные какой-либо симметрии, создавали причудливые и замысловатые очертания.

— Это всего лишь остаток айсберга, один из осколков, — разочаровал нас Визе.

— Пошел на юг помирать, — пошутил кто-то на баке.

Вскоре нас «приветствовали» еще несколько айсбергов, а на широте 77° 08' появились редкие узорчатые льдины, уже обсосанные волнами и лучами солнца. Чем выше поднимались мы по градусной сетке, тем больше их становилось. Они уже «стадами» плыли нам навстречу.

Стоявший на вахте второй помощник капитана Федор Васильевич Падорин дал команду выбрать лаг. В шесть часов вечера уже невооруженным глазом стала видна по курсу сплошная белая полоса льда. Мы подходили к кромке «застывшего моря».

В широте 77° 17' «Седов», не сбавляя хода, вошел в мелкобитый лед. Весь корабль сразу наполнился грохотом: это льдины ударяли о борт ледокола.

Через несколько часов «Седов» сбавил ход и стал давать короткие гудки.

— Что случилось? — удивленно спросил корреспондент «Северной правды» Михаил Тимофеевич Весеньев.

Мы вышли на палубу. Нас окутал густой туман. В это время над головой снова раздался низкий, мощный бас ледокола. Гудок этот долго несся вдаль и где-то медленно затухал. Ничего не понимая, мы прошли на нос корабля.

— На баке лучше смотреть вперед! — раздался голос вахтенного.

Мы различили на мостике закутанные в дождевики фигуры капитана и вахтенного штурмана.

— Есть лучше смотреть! — ответил впередсмотрящий.

— В этом молоке разве что-нибудь можно увидеть? — заметил Шашковский.

— Недоглядишь оком — враз поплатишься боком, — окающим поморским говорком проговорил матрос. — В один из таких туманных дней наш второй помощник, будучи капитаном парохода, посадил его на мель.

Внезапно гудок прервался.

— Уйти всем с бака! — услышали мы голос капитана.

Опять раздался гудок, но где-то совсем недалеко снова оборвался, словно встретил препятствие. Мы услышали звонки машинного телеграфа, и ледокол, резко застопорив, стал быстро идти назад. Он как бы убегал от опасности. На корабле воцарилась тревожная тишина. Перегнувшись через поручни капитанского мостика, штурман и капитан напряженно вглядывались в туман.

Прошло немало томительных минут. «Седов», изредка давая гудки, продолжал лихорадочно отступать.

— До отказа право на борт! — раздалась на мостике энергичная команда.

— Есть до отказа право на борт! — ответил рулевой, и стало слышно, как он быстро перекатывал штурвал.

Не понимая причины тревоги, мы, затаив дыхание, тоже впились глазами в туман. Из серой мглы стал вырисовываться идущий на корабль громаднейший айсберг. Казалось, еще мгновение — и нас постигнет участь «Титаника». Но «Седов» продолжал отходить, уступая дорогу, и айсберг, медленно пройдя перед носом ледокола, растаял в тумане. Все облегченно вздохнули.

Утром в кают-компанию вошел судовой радист Евгений Николаевич Гиршевич и передал Отто Юльевичу радиограмму.

— Товарищи! — сказал Шмидт. — Председатель Арктической комиссии Совета Народных Комиссаров Сергей Сергеевич Каменев шлет всем привет и желает счастливого плавания. — И, обратившись к радисту, спросил: — Евгений Николаевич, что слышно в эфире? Норвежцев не перехватили?

— Нет, там, на западе, у кромки льда, и на Шпицбергене собралось много иностранных судов, их станции забивают эфир. Какие-то туристы с американского корабля «Хобби» по радио просят город Тромсё и заказывают в отеле номер с горячей водой...

Владимир Иванович Воронин усмехнулся.

— «Хобби», — пояснил он, — это парусная яхта сумасбродной американской миллионерши мисс Бойс. В прошлом году ей взбрело в голову искать потерпевших катастрофу итальянцев и Амундсена. Говорят, что место, где дирижабль «Италия» разбился и где надо искать пострадавших, ей указали духи на спиритическом сеансе!

— Она действовала «наверняка», не в пример нам с вами, Владимир Иванович, — отозвался Визе.

— Мы встретились с яхтой «Хобби» в Баренцевом море, — продолжал рассказывать Владимир Иванович, — командовал яхтой капитан Риссер-Ларсен... Тот самый, который сейчас возглавляет норвежскую экспедицию на Землю Франца-Иосифа. Тогда мне было приятно познакомиться со знаменитым капитаном и участником двух экспедиций Амундсена. Мы согласились обменяться визитами, но неожиданно на борт «Седова» с ним прибыла сухопарая дева мисс Бойс. Честно говоря, ее появление надолго испортило мне настроение. Я не обучен светскому этикету и принял ее, по-видимому, грубовато. Она долго с любопытством рассматривала меня в лорнет, потом сказала: «Очень рада пожать руку советскому капитану в ничейных местах, где властвует только девственная природа». Я вынужден был указать ей, что воды, в которых сейчас плавает «Хобби», не ничейные, а советские. Это, видимо, ей не понравилось, и визит быстро закончился.

— В прошлом году на Шпицбергене мы видели много подобных богатых бездельников, — сказал Самойлович. — Все они жаждали приобщиться к полярной романтике. А сто лет назад одна лишь мысль об этой далекой земле вызывала у европейцев панический страх. Был даже такой случай, когда преступник, которому предложили вместо смертной казни зимовку, отказался от нее.

По мере того как «Седов» поднимался все выше и выше по градусной сетке, ледовая обстановка быстро менялась. Льда становилось все больше, а чистой воды все меньше. На 77° 34' пошли сплошные ледяные поля. Они были мало торосисты, и небольшая их толщина— не более 70—80 сантиметров — указывала на то, что это был годовалый лед.

Не вступая в борьбу с ними, Воронин, как по каналам, повел ледокол разводьями. О том, чтобы придерживаться курса, теперь не могло быть и речи. Шли туда, куда вели разводья. Встречающиеся между полями перемычки «Седов» разбивал с ходу. 25 июля на 77° 50' разводьям пришел конец, и крепкие скулы бортов ледокола уперлись в ледяной пак — многолетний спрессованный монолит, толщиной от 3 до 5 и более метров.

Воронин долго и упорно пытался форсировать его, долбил, как каменную стену, но все усилия были тщетны. Силы были слишком неравны. За вахту продвинулись не более чем на 350 метров.

— Лбом льда не прошибешь, — раздраженно проговорил капитан и дал команду вытравить пар.

«Седов», окруженный громаднейшими торосами, уныло застыл. В довершение всего густыми хлопьями повалил снег. Во всем мире было лето. Для нас наступила зима.

Корреспонденты, как всегда жаждущие сенсационных новостей, атаковали капитана.

— Есть ли надежда продолжать путь?

— Что сообщить «Северной правде»?

— К сожалению, льды не подчинены капитану. Долбить лед и бессмысленно пускать на ветер драгоценный уголь не значит идти вперед. Если его не хватит на обратный путь — «австрийское положение» будет нам обеспечено, — уклончиво ответил капитан.

Как раз тогда, когда стало известно о вынужденной остановке ледокола, в кают-компанию Шмидту была передана перехваченная радистом радиограмма норвежской экспедиции. В ней сообщалось, что норвежские суда идут в разреженных водах и 27 июля предполагают достичь 78° северной широты.

— Быстро идут, — заметил Визе, — по-видимому, ледовые условия на западе значительно благоприятнее наших.

— Но погода в Арктике такова, что завтра обстановка может измениться в нашу пользу, — сказал Самойлович.

— Полагаться на волю случая мы не можем, — возразил Шмидт, — конечно, мы никогда не рассчитывали на легкое достижение цели, но боюсь, что эта остановка может привести к встрече с норвежцами на Земле Франца-Иосифа, а мы там должны быть раньше, чем они.

— В нашем положении хорошо помечтать о десятибалльном шторме, — сказал Визе.

В это время Шмидту была передана радиограмма с полярной станции Маре-Сале. В ней сообщалось: «Комендант станции Степанов тяжело заболел цингой.

В ближайшее время необходимо взять его на борт какого-нибудь корабля, где есть врачебная помощь и свежая зелень». По совету Визе Шмидт по радио связался с капитаном ледокола «Красин» Михаилом Яковлевичем Сорокиным. И через несколько дней, как ми узнали потом, больной был взят на борт судна. На станции был болен также радист Шпанов, но он, чтобы не срывать работу станции, отказался уехать, решив дождаться смены. Красинцы обеспечили его овощами, фруктами и другими противоцинготными продуктами. Кроме того, врач ледокола «Красин» консультировал больного по радио, помогал советами.

Вечером 25 июля снегопад прекратился. Картина была безрадостной: «Седов», засыпанный снегом, казалось, намертво зажат льдами.

Как ни странно, среди участников экспедиции нашелся человек, который безмерно радовался случившемуся. Это был кинооператор Петр Константинович Новицкий. Он со всеми своими аппаратами и треногами спустился на лед и с увлечением снимал уныло стоящее среди торосов судно.

— Мировые, неповторимые кадры, — повторял он свою любимую фразу, — ради них стоило специально вмерзнуть в лед.

Воронин, отдохнув после бессонной ночи, поднялся по вантам в обсервационную бочку, специально для наблюдений укрепленную на передней мачте, и оттуда долго в бинокль изучал обстановку.

— Воронин влез в свое «воронье гнездо», — смеясь, заметил Шашковский.

Капитан спустился на палубу и направился в кают-компанию. Мы поспешили за ним.

— На востоке отчетливо выражено водяное небо,— докладывал капитан начальнику экспедиции,— по-видимому, там есть большие пространства чистой воды. В том направлении, куда мы идем, — не пробиться. Я предлагаю повернуть обратно и попытать счастья подойти к Земле Франца-Иосифа не с юга, а с востока, где-нибудь в районе пятидесятого меридиана.

Наши «ледовые профессора» Визе и Самойлович нашли соображения капитана обнадеживающими, решили, что ими и надо воспользоваться. Начальник экспедиции, как говорят на флоте, дал «добро». Тут же был объявлен аврал для обколки льда вокруг корпуса ледокола. Одновременно стали готовить машину судна.

Пять часов вырывался «Седов» из ледовых объятий. Наконец опасность осталась позади. Воронин взял курс на северную оконечность Новой Земли, а затем в широте 77° 52' и долготе 51° 41' круто повернул на север.

Сначала шли в довольно разрозненных льдах, но вскоре их сменили ровные поля зимнего образования, средняя толщина которых составляла три четверти метра, с массой разводий и промоин. Теперь мы радовались оглушительному грохоту и стрекоту ломаемого льда.

Изредка с мостика доносились команды вахтенных штурманов:

— Легонько левей!..

— Держите на ропачек!..

В эти дни произошло событие, которого со дня своего существования не знал Ледовитый океан. Команда «Седова» приняла вызов экипажа ледокольного парохода «Сибиряков» на социалистическое соревнование за выполнение всех задач, стоящих перед судами в навигации 1929 года.

Во время нашего плавания случались и трагикомические ситуации. На судне существовала фотолаборатория, где кинооператор обычно делал пробы пленки. Однажды он решил посмотреть, что получилось на фотопластинках, снятых во время шторма и ледового плена. Негативы оказались хорошими, и довольный Новицкий, поставив их на просушку, ушел. Через полчаса он обнаружил одни прозрачные стекла. Как выяснилось, желатин вместе с драгоценным изображением съели тараканы!

В один из дней был убит первый белый медведь, и на ужин нам дали бифштексы под соусом «Семь друзей». Так назвали его наши коки в честь зимовщиков.

26 июля в 16 часов в широте 78° 15' «Седов» снова вошел в область сплошных торосистых льдов.

Сначала еще встречались совсем ровные, очень тонкие и сильно изъеденные, по-видимому весеннего происхождения, поля. Однако чем дальше забирался корабль на север, тем толще становились льды. Воронин уже не отрывался от своего сорокакратного бинокля на треноге, установленного на верху ходовой рубки.

Мы часами простаивали у носа ледокола, наблюдая за тем, как капитан уверенно форсировал льды.

27 июля я записал в своем дневнике: «Сегодня всех нас волнует отсутствие сведений о местонахождении норвежской экспедиции. Гиршевич предполагает, что они стали сообщаться шифрованными радиограммами. Вечером в точке с координатами 79° 08' северной широты и 51° 47' восточной долготы перед нами снова непреодолимой преградой возникли массивы десятибалльных паковых льдов. Все усилия пробиться вперед были безуспешны. Капитан дал команду встать на ледовый якорь. До Земли Франца-Иосифа осталось всего лишь 120 километров... Настроение у всех седовцев снова стало неважным. Опять возник вопрос: что делать?»

В этот день в нашей кают-компании царила напряженная атмосфера. Руководители экспедиции и командирский состав судна решали, как быть дальше.

— Для меня ясно, что задача, поставленная перед нами, требует ее выполнения. Мы гложем продолжать пробиваться, но в этом случае рискуем ледоколом. В этих льдах мы можем оказаться без винта. А если «Седов» выйдет из строя, на зимовке окажется вся экспедиция, — докладывал капитан.

— Нужно выждать изменения ледовой обстановки, тем более что мы не стои́м на месте, а дрейфуем вместе со льдами и таким образом проходим не менее семи километров в сутки, — посоветовал Визе.

— Может быть, стоит сейчас направить на один из ближайших островов пешую партию — радиста и механика, как это мы проектировали в Ленинграде? — предложил Шмидт.

От этой мысли пришлось отказаться, так как ни одна собачья упряжка не смогла бы пройти с гружеными нартами среди хаотического нагромождения торосов, которые нас окружали.

— В нормальных условиях, возможно, единственно правильным решением было бы ожидание благоприятной ледовой обстановки. Но что будем делать, если надежда нас обманет? Ведь это не исключено. А мы обязаны любой ценой сделать все, чтобы выполнить возложенное на нас задание правительства и трудящихся нашей страны. Я принимаю решение, с которым, надеюсь, вы согласитесь: во что бы то ни стало пробиваться ближе к Земле Франца-Иосифа, а там выслать пешую партию и помочь ей добраться до цели, — после некоторого раздумья решительно заключил Шмидт.

Снова был аврал. Обкалывали лед вокруг судна. Затем «Седов», оставляя следы густого дыма и сажи на идеально белом снегу, двигаясь то вперед, то назад, пробил наконец длинный и широкий канал.

Теперь Воронин готовился вновь вступить в единоборство со льдом. Отступив назад метров на триста, он направил судно на безмолвного врага. Ломая торосы, отлогий нос парохода выскочил на лед. Удар был так силен, что невозможно было устоять на ногах. Но лед, только глухо ухнув, оставался по-прежнему невредимым.

Как бы нехотя ледокол сполз в воду и, отойдя на более дальнюю исходную позицию, бросился в атаку — и опять выскочил на лед.

— Прибавить оборотов сколько можно! — проговорил капитан в переговорную трубку, ведущую в машинное отделение.

Выбрасывая за кормой сноп зеленой воды и битого льда, содрогаясь всем корпусом, ледокол пытался двинуться вперед. Еще несколько усилий, и судно разломило льдину. Со свистом поднялись вверх фонтаны воды. Ледокол дал задний ход. Скрежеща о борт, из воды вынырнули глыбы льда со следами краски от парохода.

«Седов» отступил, с тем чтобы вклиниться в трещину а расширить ее.

Эти схватки со льдом продолжались беспрерывно. За 7 часов ценой невероятных усилий пробились всего лишь на 3 мили. Если солнце не сходило с небосклона и ночи не было в природе, то не было ее и у людей «Седова».

В этих необычайных навигационных условиях все забыли об отдыхе. Особенно тяжело было в кочегарке, на дне ледокола, в дыму и угольной пыли. Полуголые, мускулистые, освещаемые ослепительным светом ненасытных пылающих топок, кочегары поддерживали пар на пределе.

В этот день в борьбе со льдом судно потеряло половину лопасти винта, а из корпуса ледокола вылетело много заклепок. Через расшившиеся стальные листы в носовой трюм стала поступать вода. Команде пришлось беспрерывно откачивать ее.

Неизвестно, чем бы закончился этот поединок и кто из него вышел победителем, если бы под утро 28 июля совсем неожиданно не разыгрался снежный шторм.

Ослепленный «Седов» застопорил машину. Теперь дрейфующие льды потащили безмольный ледокол куда-то на север.

Вскоре мы почувствовали толчки и еле заметное колебание судна.

— Начинается подвижка льда, — сообщил капитан.

Сквозь метель невозможно было что-либо разглядеть, и только по шуму угадывалось, что окружавшие «Седов» ледяные поля пришли в движение и начали давить на корпус ледокола. Уже заколебалась под ногами палуба: судно стало кренить набок. Постепенно давление мощных ледяных полей нарастало. Слышно было, как, столкнувшись с бортом и встретив его сопротивление, льды ломались. Вскоре с правого борта стали расти и наползать на палубу горы обломков. Сопротивление этой чудовищной силе было бесполезно. Оставалась одна надежда — на ледовый пояс ледокола. Выдержит он или нет?

Медленно, очень медленно текло время, а в снежной мгле продолжали бушевать льды. Все обитатели судна уже изнемогали от работы, сбрасывая за борт тонны навалившегося на палубу льда.

Но все имеет конец. Пришел конец и нашей борьбе. Подвижка льдов стала затихать. Куда-то умчалась метель, небо очистилось, и мы увидели на море множество промоин.

Овьюженный и покрытый снегом «Седов» снова двинулся среди разводий. В тот же день, в 16 часов, при подходе к 80° северной широты двинулись полным ходом.

И тогда, пожалуй, за весь поход мы впервые увидели на лице капитана улыбку.

Неожиданно перед «Седовым» из воды вынырнула голова тюленя. Хлопая своими короткими крыльями, пролетели стайки кайр.

— Подгребаем к земле желанной! — оживленно проговорил Воронин. — Появление птиц — верный признак близости земли.

Но радость была преждевременной. С севера огромной стеной надвинулся туман и вскоре густой пеленой окутал ледокол. Капитан, опасаясь новых тяжелых льдов, решил продолжать путь ощупью, по компасу. Только на следующие сутки, под вечер, туман рассеялся, и перед нами, подобно миражу, открылось ледяное царство.

— Земля! Земля! — раздался крик впередсмотрящего.

Через минуту все обитатели «Седова» были уже на баке. В немом изумлении смотрели мы на открывшееся перед нами видение, как будто из обыденного и повседневного мира вдруг перенеслись в страну сказки.

— Ну вот, друзья, вы и дома. Поздравляю! — пожимая нам руки, проговорил Отто Юльевич. — Как нравятся вам ваши будущие владения?

Рано утром 29 июля «Седов» был уже на подходе к одному из островов архипелага. Приборы показывали 80° 09' северной широты и 52° 20' восточной долготы от Гринвича. Значит, это был остров Гукера. Опасаясь мелей и подводных камней, Воронин повел корабль с приспущенным якорем.

Постепенно перед нами развертывался на редкость пустынный и застывший ландшафт. В абсолютно прозрачном воздухе было хорошо видно, как из-под мощного материкового ледника, который, точно блюдце, покрывал весь остров, выступали отвесные черные трапеции базальтов. Они, как атланты, держали на своих плечах массы льда. Уже можно было различить отточенные ветром утесы, а в параллельных и косых складках породы увидеть пересечения снеговых отложений. У основания трапеции берег был сплошь завален осыпью каменных глыб.

— Отдать якорь!—услышали мы команду с мостика.

Загрохотала якорная цепь, и через минуту «Седов» встал в полукилометре от берега.

После долгого и тяжелого плавания все горели нетерпением скорее почувствовать под ногами твердую почву. Через несколько минут от ледокола отвалили несколько шлюпок с участниками экспедиции, экипажем корабля и направились к берегу.

Нас встретили царившие здесь безмолвие, вечный лед, вечная мерзлота и вечный холод.

В первый момент казалось, что жизнь здесь немыслима.

Однако среди камней, льда и снега шла борьба за существование. Кроме зеленовато-серых лишайников, мха и хрустящего ягеля мы увидели трогательный желтый цветочек с пушистой бархатной шубкой на тоненьком стебельке. Полярники почему-то называют его «лютиком». Для нас он был первой радостной улыбкой природы. Вскоре нашли растущие прямо на камнях микроскопические белые и розовые колокольчики— камнеломки. Они умудряются пускать свои корни в поры камней. Такова сила жизни...

29 июля 1929 года. 13 часов 20 минут. Яркое солнце освещает уже расцвеченный флагами, стоящий на рейде ледокол, нежно-голубые ледники, айсберги, скалы и группу людей на берегу, собравшихся в ожидании поднятия флага. Отто Юльевич Шмидт подходит к уже установленному флагштоку, снимает шапку и берет в руки врученный ему в Архангельске флаг. Затем Отто Юльевич, чеканя каждое слово, произносит:

— В силу данных мне правительством Союза Советских Социалистических Республик полномочий правительственного комиссара, объявляю Землю Франца-Иосифа территорией СССР.

Взвивается вверх алое знамя. Гремят один за другим винтовочные выстрелы. Густым басом гудит «Седов».

Пройдет некоторое время, и об этом событии Председатель ЦИК СССР М. И. Калинин скажет, что водружение советского флага на Земле Франца-Иосифа, на самом северном пункте полярного сектора, — это одна из крупнейших побед советской арктической деятельности, и назовет работу ледокола «Седов» блестящей.

Путь к мысу Седова

Внезапно появившиеся большие скопления льда сократили наше пребывание на берегу, но праздник продолжался на корабле. Нарушая «сухой закон», Шмидт распорядился выдать членам команды по чарке водки.

В кают-компании Отто Юльевич зачитал нам телеграмму в адрес правительства о выполнении первой части задания. Было отмечено, что выполнение его стало возможным только благодаря знаниям, опыту капитана Воронина и его экипажа.

В самом деле, даже теперь, спустя сорок лет, этот поход кажется фантастическим. В 1929 году из восьми экспедиционных и промысловых кораблей, вышедших одновременно с нами, ни один, кроме «Седова», не смог пробиться к Земле Франца-Иосифа.

В нашей каюте корреспонденты печатали на машинках репортажи о событиях дня.

Между тем якорь был выбран, и корабль направился к мысу Флора.

Теперь нам предстояло найти подходящее место для выгрузки, высадки зимовщиков и строительства станции.

На пути была сделана остановка возле небольшого островка Ньютона. Он был замечен с корабля в 1880 году шотландской экспедицией Ли Смита и нанесен на карту. Но на нем еще никто никогда не бывал. Мы высадились. Нас поразило то, что весь остров оказался усеянным костями медведей, моржей, тюленей, песцов. Мы даже нашли нетронутый скелет кита. Почему здесь образовалось это кладбище, было непонятно: эту загадку мы так и не разрешили.

На корабль возвращались со всевозможными трофеями — от медвежьих клыков до китовых позвонков и ребер. Самойлович и его спутник геоморфолог Иван Маркелович Иванов пришли нагруженные громаднейшими кусками доисторического, уже окаменелого дерева.

Едва тронулись в путь, погода испортилась, все вокруг побелело, и сама Арктика потеряла свою сказочную красоту.

Возвратившись на корабль, мы направились в кают-компанию. С самого начала нашего плавания она стала как бы клубом экспедиции: здесь мы собирались, чтобы поговорить на разные темы. Много вопросов возникало у корреспондентов, так как им надо было регулярно давать материал в свои редакции.

— Почему мы говорим «Арктика», а не «Север»? — спросил у Самойловича корреспондент ТАСС Исаак Борисович Экслер.

Вопрос заинтересовал всех, и мы стали слушать, что ответит Рудольф Лазаревич.

— Надо сначала объяснить, что значит само слово «Арктика», — начал Рудольф Лазаревич. — Суть дела в том, что древние греки называли созвездие Большой Медведицы «Арктос». Астрономы того времени, наблюдая за небесными светилами, заметили, что на севере некоторые звезды не заходят за горизонт и всегда описывают окружность вокруг одного неподвижного пункта — полюса. Они провели круг через созвездие Большой Медведицы, как бы обозначили границу постоянно видимых звезд, и назвали его «Кругом Большой Медведицы», или «Арктическим». Отсюда страна, расположенная под этим кругом, получила название «Арктика».

В кают-компанию вбежал доктор Белкин.

— Мы подходим к чудовищному айсбергу, — почти закричал он.

Все выбежали на палубу. Действительно, слева по борту виднелась столообразная ледяная громадина. Высота ее чуть превышала мачты «Седова», но длина была не меньше километра. На отполированной боковой поверхности были отчетливо видны нежно-голубые и изумрудные слои. По мнению профессоров Визе и Самойловича, это был только что народившийся «младенец».

Ночью нас встретили тяжелые льды, и снова пришлось вступить с ними в бой. Медленно приближались мы к острову Нордбрук. Издали в туманной дымке он казался графическим рисунком. Всюду из-под глетчера к морю спускались косые полосы базальта и снега.

Но вот открылся трапециевидный мыс Флора. Оттуда исходил непонятный шум. Нам некогда было выяснять, что это могло означать: все были заняты поисками норвежцев и с этой целью внимательно разглядывали в бинокли проливы и острова архипелага.

Из-за большого скопления льда бросили якорь в пяти километрах от берега и стали среди разводий добираться к нему на шлюпках. Чем ближе подходили к берегу, тем слышнее был шум. Теперь он уже казался чудовищной какофонией.

— Это самый большой птичий базар во всем архипелаге. Здесь на скалах гнездятся миллионы кайр, чистиков и чаек, — пояснил Визе.

Наконец после очень тяжелого пути шлюпки подошли к берегу. Мы высадились на покрытую крупной базальтовой осыпью землю. Нас окружала такая же лишенная жизни природа, как и на острове Гукера.

— Ну и земелька! Только большой шутник мог назвать мыс Флора именем богини весны и цветов,— сказал Борис Васильевич Громов.

С чувством глубокого уважения к героическому прошлому наших предшественников мы отправились искать место, где они жили.

Надо сказать, что те экспедиции, которые посещали Землю Франца-Иосифа, ставили себе целью достижение Северного полюса, и мыс Флора обычно служил им базой на этом пути.

Когда на мыс Флора прибыли мы, оказалось, что от домика экспедиции Джексона уцелел только фундамент и пол, под которым жил песец.

Неподалеку размещалась хижина американской экспедиции Фиалы. От бамбукового жилища тоже почти ничего не осталось.

Жилье, конечно, могло разрушиться от времени. Здесь могли также хозяйничать и звери. Но вот что было странно: русское судно «Герта», посланное для спасения экспедиции Седова в 1914 году, пополнило запасы продовольствия, одежды и оружия на мысе Флора. Однако, как мы ни искали склад, обнаружить его не удалось. Возле остатков жилья валялись разбитые ящики с чаем, зернами кофе, полуистлевшая обувь. Все говорило о том, что здесь хозяйничали люди.

Пожалуй, впервые крайне раздраженно Шмидт проговорил:

— Кто-то не просто воспользовался продуктами, а грабил хищно и поспешно. Видимо, это дело рук иностранных промышленников и туристов, которые заходили сюда в последние годы.

Приводить в порядок этот хаос не было времени, и Шмидт дал указание начальнику зимовки в ближайшее время прийти сюда еще раз, чтобы восстановить продовольственную базу. Забегая вперед, скажу, что указание это было выполнено: мы привезли сюда ящики с консервами и прочими продуктами.

В первое посещение мыса Флора мы нашли на берегу хорошо сохранившуюся шлюпку итальянской экспедиции герцога Абруццского, побывавшего здесь в 1899—1900 годах.

В полукилометре от развалин мы обнаружили памятник из зернистого мрамора. Он был поставлен итальянским правительством полярным путешественникам лейтенанту Кверини, машинисту Стеккену и горному проводнику Оллье из экспедиции Абруццского, погибшим в пути к Северному полюсу.

В специальном углублении памятника нашли железный пенал, в котором оказались записки, написанные теми, кто побывал на мысе Флора за последние четверть века. Наша экспедиция тоже оставила записку: «Всегда чтим героев Арктики».

Поодаль от памятника мы увидели могилу. Здесь был похоронен умерший от цинги механик экспедиции Джексона.

От русского флага, поднятого на мысе Флора в 1901 году адмиралом Степаном Осиповичем Макаровым, не осталось и следа. Взамен его мы установили флаг из жести.

Осмотр острова был закончен. Нам хотелось остаться на зимовку именно здесь. Мыс был как бы центром Земли Франца-Иосифа. Именно тут останавливались первые полярные исследователи: Нансен, Ли Смит, Джексон, Седов и другие. Но подойти к нему и начать выгрузку было невозможно из-за дрейфующих льдов, а ждать, пока дрейф прекратится, не было времени.

По совету Визе решили осмотреть бухту Тихую, поэтому, обогнув мыс Баренца, взяли курс на север. Погода улучшилась. Появилось солнце, и Арктика снова ожила. Перед нами предстала величественная панорама Британского канала. Слева по борту на фоне светло-голубого неба вырос из воды остров Брюса, сплошь покрытый заснеженным глетчером. За ним высился ледник Земли Принца Георга, а справа рельефно выступали острова Скотт-Кельти, Кетлиц, Луиджи и многие другие, названия которых мы еще не знали.

— Здесь, а не в Крыму и на Кавказе надо строить санатории и дома отдыха, — с увлечением стал доказывать доктор Белкин. — Что может быть лучше? Кристально чистый воздух, первобытная природа и настоящий вечный покой.

Навстречу нам плыли одинокие льдины, с которых иногда сползали в воду тюлени, а потом с любопытством смотрели на нас. Миновав остров Скотт-Кельти, «Седов» вошел в бухту Тихую, и снова пейзаж поразительно изменился. Взорам седовцев открылась новая картина?

Бухту окружали глетчеры, вершины которых блестели на солнце. В глубине бухты, отражаясь в зеркальной глади, высилась неприступная скала Рубини, названная Джексоном в честь знаменитого певца. На этой скале, так же как и на мысе Флора, был птичий базар. Плавали хрустальные льдинки и спали на воде люрики.

Под утесами на северной стороне бухты виднелись два одиноких креста.

Ледокол встал на якорь в середине бухты Тихой, и через несколько минут руководители экспедиции и зимовщики на шлюпках подошли к берегу. Резкими криками встретили нас кружившие в воздухе чайки

Прежде всего мы направились к крестам и, подойдя, сняли шапки.

Высокий поморский крест был поставлен на астрономическом пункте в память пребывания здесь экспедиции Георгия Яковлевича Седова, а маленький крест стоял на могиле механика из экспедиции Седова Ивана Андреевича Зандера. На почерневшем дереве виднелись следы медвежьих когтей, вокруг могилы были разбросаны камни.

Приведя могилу в порядок, вернулись на корабль. В бухте и на палубе было уже тихо. По-видимому, все спали. И мы хотели уже направиться в свою каюту, как вдруг заметили одиноко шагавшего Визе. Увидев нас с Кренкелем, он пригласил:

— Пойдемте ко мне в каюту. У меня есть две бутылки французского коньяка.

Мы охотно согласились. Каюта Визе была маловата, и троим мужчинам было трудно в ней разместиться, но, как говорят, в тесноте крепче дружба. Через минуту на столе уже красовались бутылки с «божественным нектаром», сыр, семга, икра.

— Давайте выпьем за удачное достижение Земли Франца-Иосифа и за нашего замечательного капитана, — проговорил хозяин, наполняя рюмки. Владимир Юльевич рассказал нам о том, что руководство экспедиции решило строить станцию здесь, на мысе Седова, или, как его уже окрестили корреспонденты, «Полярной голгофе».

— Выпьем за светлую память Георгия Яковлевича Седова, — предложил Визе.— Вам выпало счастье зимовать здесь, где он отдал свою жизнь ради науки и человечества.

...Я уже писал о том, что Визе был участником экспедиции Седова, которая должна была, прозимовав на Земле Франца-Иосифа, отправить пешую партию к Северному полюсу. Была предварительная договоренность, что к самому полюсу вместе с Георгием Яковлевичем Седовым в качестве свидетелей непременно пойдут Николай Васильевич Пинегин — фотограф и художник и Владимир Юльевич Визе — в то время географ-астроном, который должен был точно определить координаты нахождения группы.

Но обстоятельства сложились иначе.

В ту ночь, когда мы сидели в каюте Визе, нам посчастливилось из уст участника похода узнать некоторые подробности об экспедиции Седова.

В первый год судно «Святой Фока» не достигло Земли Франца-Иосифа. Льды затерли пароход, и зимовка проходила у берегов Новой Земли. В конце августа 1913 года льды, сковывавшие судно, взломало, и судно взяло курс к Земле Франца-Иосифа. Сначала шли в легкопроходимых льдах, но чем дальше забирались на север, путь становился все тяжелее и тяжелее.

В 150 милях от Земли Франца-Иосифа выяснилось, что осталось всего 2 тонны угля и немного плавника. Было ясно, что этого топлива не хватит, чтобы дойти до Архангельска. «Святой Фока» мог оказаться в плену у льдов. Атмосфера на судне стала тревожной и гнетущей. По поручению офицеров Николай Васильевич Пинегин говорил с Георгием Яковлевичем о тяжелом положении экспедиции, о малой вероятности достижения цели, о том, что, пока не поздно, лучше вернуться. Седов предложил занести все эти соображения в судовой журнал.

Все, что далее рассказал нам Владимир Юльевич, спустя тридцать лет я нашел в судовом журнале «Святого Фоки». Вот что в нем было написано:

«Сегодня 23 августа офицерский состав экспедиции просит Вас сообщить ему о Ваших дальнейших планах касательно следования экспедиции на Кап-Флора, а именно: имеются ли какие-либо данные или расчеты, что судно дойдет до Земли Франца-Иосифа, если нет, то предполагаете ли Вы, покинув судно, дойти до этой земли и перезимовать там? В противном случае офицерский состав просит разъяснить, на какой запас теплой одежды, а также провианта он может рассчитывать во время зимовки на Земле Франца-Иосифа. Со своей стороны офицерский состав позволяет себе выразить следующее единодушное мнение: экспедиция в данное время располагает топливом в лучшем случае на двое суток хода судна, если будет сожжено все, что можно.

Принимая во внимание незначительность расстояния, проходимого судном в сутки (27—28 августа — 45 миль, 28—29 августа — 29 миль) офицерский состав экспедиции считает достижение Земли Франца-Иосифа этим рейсом маловероятным, вернее всего, судно будет затерто льдами на значительном расстоянии от Земли Франца-Иосифа, будет вынуждено дрейфовать. Этот дрейф нежелателен ввиду полного отсутствия топлива, а также неизвестной продолжительности дрейфа.

Достижение же Земли Франца-Иосифа пешком офицерский состав считает возможным далеко не для всех членов экспедиции. Лишь меньшая часть ее снабжена подходящей одеждой и будет вынуждена идти в городской летней одежде. Поэтому достижение Земли Франца-Иосифа пешком представляется не всем членам экспедиции, а только снабженным теплой одеждой. Разделиться же на две партии, из которых одна пойдет пешком на Землю Франца-Иосифа, а другая — останется на судне, офицерский состав считает неблаговидным поступком, так как партия, уходящая на Землю Франца-Иосифа в таком случае покинет товарищей в очень тяжелом положении, предоставив их на волю судьбы, с провиантом, которого не хватит и на год. Если допустить, что судно не дойдет до Земли Франца-Иосифа лишь небольшое расстояние и экспедиция, покинув судно, достигнет земли, и в данном случае удачный исход зимовки является очень сомнительным, так как охотой может пропитаться три человека, но не семнадцать, для которых на восемь месяцев нужно, по расчету, сто тридцать шесть медведей. Кроме того, покинуть судно и зимовать на Земле Франца-Иосифа — это погубить всю научную работу экспедиции, выполненную на Новой Земле. Новой работы в предстоящих условиях зимовки быть не может. Из-за создавшихся условий должна отпасть и всякая мысль о прямой цели экспедиции — достижении Северного полюса.

Ввиду всего этого офицерский состав придерживается того мнения, что лучше взять курс на юг и, выйдя изо льдов, перезимовать где-нибудь в арктической стороне, сделать ряд научных работ. А в следующем году, подновив запас провианта, угля и снаряжения, направиться снова на Землю Франца-Иосифа и далее».

Неумолимая действительность доказывала правоту написанного. Все ждали, что Седов поймет это. А для Георгия Яковлевича это был неожиданный удар со стороны людей, на которых он надеялся и которые Добровольно пошли на все трудности экспедиции.

В своем дневнике Седов записал:

«Сегодня офицеры мне поднесли подарок: заявили, чтобы вернуться обратно». Потом он добавил: «Меня сначала это удивило, и огорчило именно то, что придется им отказать...»

Трудно сказать, чем бы кончилось это выступление офицерского состава, если бы команда не оставалась на стороне начальника экспедиции. Теперь Седов сутками не уходил с мостика, неуклонно ведя судно на север.

«Святой Фока» все же достиг Земли Франца-Иосифа. Правда, в топках было сожжено все, что могло гореть, вплоть до бани. На мысе Флора, вопреки ожиданиям Седова, вспомогательного судна с углем, продовольствием и одеждой не оказалось. Все надежды рушились, и лучше всех это понимал Георгий Яковлевич...

Зимовка седовцев протекала в той самой бухте, в которой сейчас остановился наш пароход, носящий имя Седова. Зимовка проходила в очень тяжелых условиях, большинство болело цингой, в том числе и сам Седов.

Однако от мысли идти к Северному полюсу Георгий Яковлевич не отказался. У него не было другого выхода.

Дело в том, что еще во время организации экспедиции Министерство морского флота заявило, что не Седову — сыну простого рыбака — они могут доверить руководство. Для этого есть замечательные моряки, имеющие имя. А кто такой Седов? Выскочка, черная кость... Георгию Яковлевичу было отказано в средствах, и он вынужден был организовать экспедицию на добровольные пожертвования. При таком положении дел Седов мог возвращаться на родину только победителем.

— ...Георгий Яковлевич просил меня примириться с мыслью, — продолжал Визе, — что из-за недостатка собак мне не придется сопутствовать ему в походе к полюсу, как это ранее намечалось. Я вынужден был согласиться.

Между тем развязка приближалась. 3 февраля в 12 часов дня при тридцатиградусном морозе Седов и два матроса Линник и Пустотный отправились к полюсу. Седов был обречен: он пошел больным. Через несколько дней случилось непоправимое. 19 марта вернувшиеся обратно Линник и Пустотный сообщили, что Георгий Яковлевич Седов погиб.

После возвращения экспедиции на «большую землю» министр морского флота Григорович, узнав о смерти Седова, сказал: «Жаль! Я посадил бы его в тюрьму!»

Мечта Седова о достижении Северного полюса, как и мечта Андре, Нансена, Каньи и других его предшественников, не осуществилась. Но своим личным мужеством они завоевали признание всего человечества.

«Седов» выброшен на камни

Мы не заметили, как наступило утро. На корабле заработала лебедка.

— Ну вот и начинается трудовой день, — сказал Визе.

Чтобы облегчить и ускорить разгрузку судна, капитан подвел ледокол ближе к берегу. До него оставалось меньше 50 метров. Разгрузкой и расчисткой площадки под дом занимались все члены экспедиции.

Через два дня на берегу уже стучали топоры и визжали пилы плотников, укладывавших первые венцы сруба. Мы с Эрнстом начали делать котлованы под бетонные основания для мачты и оттяжек. Динамит плохо брал вечную мерзлоту. Пришлось отогревать грунт кострами.

Благодаря хорошей солнечной погоде работа на берегу и корабле кипела день и ночь. Трудились все с удвоенной энергией. Дело двигалось споро.

В это время произошло событие, которое могло наделать много бед. В бухту периодически, два раза в сутки, вместе с приливом приплывали льды. Сделав круг, они вместе с отливом уходили обратно в Британский канал. Ничто не настораживало нас. Но 6 августа в бухту вошло большое ледяное поле. Слегка коснувшись корпуса «Седова», оно стало прижимать судно к берегу. Предпринимать нам что-либо было уже поздно. Скрежет форштевня свидетельствовал о том, что ледокол плотно уселся на камни. Бешено заработал винт, забился, как в судорогах, корабль, но сдвинуться с мертвой точки не смог ни на миллиметр.

Положение становилось отчаянным. Ледокол мог погибнуть, и тогда зимовать пришлось бы не только нам, семерым, но и всей экспедиции. Нужно было сделать все возможное, чтобы снять «Седова» с камней, в противном случае новый напор льдов мог выкинуть корабль еще дальше на берег, и тогда уже— навсегда.

Капитан решил воспользоваться стоящим на мели невдалеке от «Седова» большим айсбергом и подтянуться к нему тросом. Но пока заносили трос вокруг айсберга и закрепляли на лебедке, на якорную цепь «уселся» небольшой айсберг, плывший вместе со льдами, и прижал ее к грунту.

К счастью, айсберг удалось подорвать динамитом, и якорная цепь освободилась.

Капитан попытался еще раз стащить ледокол с камней. Загрохотала лебедка, выбирая трос, и одно» временно на «полный вперед» заработала судовая машина. Все было безуспешно: корма судна по-прежнему была на берегу.

Тогда Воронин принял новое решение: разгрузить кормовые трюмы и загрузить нос судна, перекачать воду из кормовых цистерн в носовые.

Это была, казалось, немыслимая работа. Нужно было выгрузить из трюмов, перетащить и снова погрузить не меньше тысячи тонн громоздких грузов и колоссальное количество угля. Все превратились в грузчиков: профессора, корреспонденты, рабочие...

Тридцать два часа «Седов» сидел на камнях, пока наконец перегрузка не была окончена. В носовой трюм дополнительно накачали забортной воды и повторили маневр с подтягиванием к айсбергу. Сначала корпус ледокола качнулся, а затем, скрипя и дрожа, стал медленно сползать с камней. Но судно получило серьезную пробоину, и один из отсеков сразу наполнился водой. Откачать ее было невозможно. К счастью, непроницаемые перегородки не пустили воду дальше, поэтому и с пробоиной можно было продолжать плавание.

После этого случая переменили стоянку судна, отвели его в более безопасное место. Небезынтересно отметить, что спустя четыре часа после того, как ледокол был снят с камней, на это место надвинулось новое ледяное поле, которое на 5 метров вылезло на берег. Не уйди «Седов» вовремя, его песня была бы спета.

«Сегодня, 8 августа, у нас произошло еще одно событие, которое могло кончиться печально», — записал я в дневнике.

Отто Юльевич, будучи ярым охотником, решил отправиться на тузике к скале Рубини настрелять дичи. Тузик, одноместная коварная шлюпчонка, имела скверную привычку в самых неожиданных случаях перевертываться вверх килем. Илляшевич, Кренкель, Весеньев и многие другие, плавая на ней, уже приняли полярное крещение.

Перевернулся тузик и на этот раз. Спустили спасательную шлюпку и бросили сразу два круга. Схватившись за один из них, тонувший Отто Юльевич удержался на воде. Вскоре подоспела и шлюпка. Однако ледяная ванна не охладила его пыла. Переодевшись в сухое, на том же тузике он вновь отправился к скале Рубини. Охота была удачной, и на другой день на обед нам была подана жареная дичь. Правда, она изрядно попахивала рыбой...

Пользуясь перерывами в работе, мы совершали экскурсии. Начальник зимовки Илляшевич и я решили подняться на скалу Рубини и установить, кем поставлен гурий — столб, сложенный из камней. В былую пору гурии указывали путешественнику на близость жилья. Обычно в них клали бутылку или пенал с запиской.

Едва мы взобрались на скалу, как, закрывая небо, над нами начала кружиться стая встревоженных птиц, издававшая воинственные крики. Чтобы избежать драматических осложнений, мы с Петром Яковлевичем быстро отступили. Но позже, когда птицы улетели, снова поднялись и установили, что гурий поставлен геологом Павловым в 1914 году в память экспедиции Георгия Яковлевича Седова.

Однажды Шмидт предложил мне принять участие в альпинистской экскурсии на купола ледников. С нами пошли геоморфолог Иванов, доктор Белкин и известинец Громов. Подъем был неинтересен, однообразен, но Шмидт по дороге увлекательно рассказывал о своем путешествии на Памир и исследовании ледника Федченко.

Когда добрались до первой вершины глетчера, перед нами открылась панорама архипелага. На северо-востоке ясно виднелась Земля Вильчека, хотя расстояние до нее было не менее 100 километров. Почти рядом с ней высился остров Альджера, на котором в начале нашего века зимовала экспедиция Болдуина, а на севере нашли остров Джексона, где, ведя жизнь полярных робинзонов, в каменной берлоге зимовали Нансен и Иогансен.

Неожиданно наше внимание привлекла невесть откуда появившаяся розовая чайка. На фоне голубого неба она была похожа на висящий в воздухе букет цветов. Громов хотел подстрелить ее, но нам всем стало жаль чайку, и мы попросили его не делать этого.

Мы отправились на корабль кратчайшим путем и попали в бесконечный лабиринт трещин. Еще перед отходом на купола ледников Визе нас предупредил:

— На нашем острове много опасных трещин. Нужно быть очень осторожными... Начальник американской экспедиции Фиала провалился в одну из них, но, к счастью, пролетев метров двадцать, застрял, потому что трещина сузилась. Только это спасло его от участи быть заживо погребенным во льду.

После такого напутствия мы внимательно относились к дороге, но трещины были предательски замаскированы снегом, и двое из нас вскоре провалились. К счастью, они удержались за кромку и были спасены. Пришлось воспользоваться опытом Шмидта и его альпинистской веревкой, которую он предусмотрительно захватил вместе с альпенштоком. Перевязались, и хорошо сделали, ибо каждому из нас по два-три раза пришлось повисеть над пропастью, а остальные вытаскивали провалившегося. Так мы преодолели, наверное, около 300 трещин.

Когда вернулись, узнали, что биолог Григорий Петрович Горбунов и корреспондент ТАСС Исаак Борисович Экслер на острове Скотт-Кельти открыли два озера, а Рудольф Лазаревич Самойлович привез из Долины Молчания несколько толстых стволов окаменелого дерева, по-видимому, когда-то росшего на Земле Франца-Иосифа.

Разгрузка подходила к концу. На берегу уже высились срубы дома, кладовой и бани. Было решено — в первый год зимовки рацию и двигатель поместить в жилом доме. Строить для них специальное помещение было уже некогда. Осень приближалась, морозы доходили до 9° и все чаще начинали задувать метели. Бухта Тихая стала неузнаваемой, суровой и далеко не тихой.

Все это время не прекращались научные работы. В ночь с 19 на 20 августа «Седов» вышел на гидрологические исследования в пролив Меллениуса. Вскоре судно поравнялось с ледником Юрия. Шмидт, принимавший участие в этих работах, увидел у основания ледника темное и глубокое отверстие. Решив немедленно исследовать его, попросил спустить на воду тузик.

Через несколько минут он уже подплыл к отверстию и, не задумываясь, въехал в него. Тотчас же появился снова и закричал:

— Товарищи! Это ледяная пещера... Здесь такая красота! Будите корреспондентов! Пусть и капитан, и научные работники — все едут!

Пока на корабле собирались, пока спускали шлюпки, в бухте появились льды. Правда, они были невелики по размеру, но все же опасны.

Едва шлюпки и тузик вошли в пещеру, одна из льдин наглухо заклинила вход. Любители экзотики оказались запертыми, как в мышеловке. Капитану и двум матросам удалось вытолкнуть льдину из пещеры и освободить проход для лодок.

Товарищи выбрались из этой западни, но их ждала новая опасность: на корабль, стоявший неподалеку, надвигалось большое торосистое поле. Оно могло сорвать ледокол с якоря и вынести его на откос ледника, возле которого находились шлюпка, а также тузик. Большая лодка поспешила к кораблю, чтобы скорее доставить капитана на судно. Но в этот момент Владимир Иванович увидел, что Отто Юльевич никак не может вырваться из окружавших его льдов. Капитан приказал повернуть шлюпку, чтобы взять тузик на буксир.

Когда лодки были подняты на корабль, ледяное поле уже прижимало ледокол. Однако якорь успели поднять, и судно, благополучно ускользнув от опасности, вышло на середину бухты.

Честно говоря, нам, зимовщикам, жизнь «на якоре» уже давно надоела, и мы, несмотря на то что печи еще не были сложены, перебрались в пахнущий смолой дом. 21 августа к нам неожиданно приехал Шмидт и сообщил, что он принял решение до окончания строительных работ и монтажа рации предпринять исследовательский рейс на север архипелага. Рискованная затея пришлась нам не по душе, и мы ему откровенно признались в этом.

— Время позднее, наступает зима, и все может случиться, — озабоченно сказал начальник зимовки.

— Мне понятны ваши опасения, — ответил Отто; Юльевич,— в случае если мы застрянем, вам придется зимовать с шестнадцатью рабочими — перспектива тяжелая не только в продовольственном отношении... Но бездеятельное сидение научного состава, когда есть возможность исследовать весь архипелаг, найти могилу Седова, будет непростительно.

В тот же день рабочие были переселены с ледокола в баню, которая была уже готова и отапливалась. Для связи с нами была оставлена небольшая аварийная рация, но она оказалась неисправной, а ремонтировать ее у нас не было времени.

22 августа в 9 часов «Седов» оставил бухту Тихую.

Потом мы узнали из рассказов товарищей, как проходило их плавание. Британский канал «Седов» миновал без особых затруднений. Море Королевы Виктории оказалось до самого горизонта совершенно свободным ото льда. Это чрезвычайно удивило наших «ледовых профессоров» и заставило вспомнить древнюю гипотезу о существовании в районе полюса открытого полярного моря, проходимого для парусных судов.

Однако только 110 километров ледокол шел по чистой воде, а потом снова начались льды. Вначале «Седов» легко преодолевал их. Но чем дальше, тем труднее становился путь, и через некоторое время корабли уже с большим трудом форсировал, идущие навстречу вековые льды.

Капитан в течение суток не сходил с мостика. Научные работники целыми днями занимались своими работами. Они знали, что никто до них не проводил здесь научных исследований. Неожиданно в море Королевы Виктории обнаружили ветвь теплого течения Гольфстрим, неизвестно как попавшего на 83° северной широты.

23 августа штурман Ушаков доложил руководству, что ледокол вышел за пределы мировых карт. Это было на 82° 06' северной широты. Рекорд, поставленный итальянской экспедицией на судне «Стелла Поляре», побывавшей здесь в 1899 году, был побит. Стал вопрос о возвращении в бухту Тихую, но Отто Юльевич хотел сделать рекорд бесспорным и настоял на том, чтобы пройти еще 20 миль.

«Седов» продолжал путь, но обстановка становилась все тяжелее. Наконец наступил момент, когда ледокол остановился в полном бессилии. Владимир Иванович определил по приборам, что достигли 82° 14' северной широты.

Так был установлен новый мировой рекорд свободного плавания в высоких широтах.

— Поздравляю, — пожимая руку капитану, проговорил Шмидт.

— Разрешите мне поздравить нашего капитана с двойным достижением, — загадочно улыбаясь, сказал Визе. — Он не только установил новый небывалый рекорд, но и провел «Седова» по земле!

— Ничего не понимаю! Когда ледокол шел по земле? — недоумевал Шмидт.

— Я имею в виду карту Юлиуса Пайера, — ответил Визе, — на месте, где мы сейчас находимся, он поместил Землю Короля Оскара. Только что были сделаны промеры. Они показали 165 метров глубины. Теперь ясно, что эта земля не существует. Честь ее закрытия принадлежит Владимиру Ивановичу.

Дальше на север идти было рискованно, ибо угля на судне оставалось ограниченное количество. Решено было повернуть и идти к Земле Рудольфа, чтобы проверить состояние бывшей зимовки Абруццского, а затем, если удастся, разыскать могилу Седова.

Этот день был удачным для экспедиции, но корреспонденты ходили мрачные и злые. Дело в том, что они получили от редакций указания чаще передавать сообщения об экспедиции, а из-за плохой слышимости в этих широтах их сенсационные материалы застряли в радиорубке.

На обратном пути в море Королевы Виктории разыгрался сильный шторм, который лишил возможности подойти к мысу Бророк. Пришлось лечь в дрейф. Шестнадцать часов обледенелый пароход бросало и носило по воле волн. Только в ночь на 25 августа море утихло. Появилась возможность подойти к мысу Бророк. Именно там, по рассказам матросов Линника и Пустотного, был похоронен Георгий Яковлевич Седов. Встали на рейде. Подходя к мысу, приспустили флаг. Было около часа ночи.

Вскоре шлюпка с участниками экспедиции направилась к мысу. Едва она подошла к берегу, как начался оглушительный обвал ледника.

Могилу отважного соотечественника найти не удалось. Ни поставленных 15 лет тому назад лыж, ни признаков могильной насыпи нельзя было разглядеть среди россыпи камней. Возможно, бывающие здесь непрерывные обвалы и движение льдов снесли прах Седова в море.

Участники экспедиции установили на берегу деревянную доску с надписью: «Здесь погиб Георгий Яковлевич Седов», а затем вернулись на корабль.

Тем временем работы на станции в бухте Тихой подходили к концу. Рабочие уже с нетерпением ждали возвращения ледокола. И вот 27 августа в Британском канале появился «Седов».

Нас отделяло от судна километров 15—17. Мы видели его, но считали, что корабль не возвращается в бухту Тихую, потому что члены экспедиции заняты различными научными работами. А оказалось, что ледокол затерт льдами, которые все крепче и крепче смерзались.

Над «Седовым» нависла угроза зимовки. Правда, можно было еще уйти на юг, но тогда на станции надо было оставить, кроме зимовщиков, еще и рабочих. Этого Отто Юльевич допустить не мог.

— Я отправлюсь на станцию пешком, по льду, — сказал Шмидт. — Я должен убедиться, что зимовщики в тепле, радиостанция работает. Вернусь вместе со строителями. А сейчас в бухту Тихую со мной пойдут географ Иванов, матрос Иванов и корреспондент Громов. Надеюсь, товарищи не откажутся отправиться со мной в этот рискованный путь?

Условились, что, дойдя до бухты, группа Шмидта разожжет костер.

27 августа в 9 часов вечера партия Шмидта в составе четырех человек, взяв парусиновую лодку и сани, покинула корабль.

— Я думаю, при благоприятных условиях через четыре-пять часов вы будете на берегу, — напутствовал товарищей Визе.

Однако прошли ночь и день, а условных сигналов не было. Все недоумевали. Капитан был мрачен и под вечер решил выслать матросов на поиски партии Шмидта. Но пока собирались, льды словно проснулись и зашевелились. Начинался шторм.

— Остановить поисковые партии, готовить машину, — отдал команду капитан.

Через час появились разводья, ледокол стал разворачиваться и наконец направился в бухту.

Шли медленно, часто давали гудки, внимательно осматривали каждую льдину и берега. Но людей нигде не было видно.

В это время ветер уже достиг силы шторма. Пошел снег. Берега пропали. Настроение на судне стало подавленным.

Мы сидели в кают-компании станции, когда до нас донеслись нервные, тревожные гудки. Выбежав из дома, едва различили в бухте наш ледокол. Стащив с берега лодку, втроем — Илляшевич, Алексин и я — отправились на корабль.

Наше крохотное суденышко то взлетало на гребень волны, то скрывалось в провалах так стремительно, что следившие за нами с берега стали бояться за благополучный исход плавания.

Наконец полузалитая водой лодка подошла к ледоколу с подветренной стороны, и мы, насквозь мокрые и в снегу, поднялись на палубу.

— Отто Юльевич на станции? — прежде всего спросил капитан.

— Нет, а разве он не с вами? — недоуменно ответил Илляшевич.

— Нет. — И Владимир Иванович рассказал нам все, что произошло. — Надо немедленно искать,— продолжал он. — Если им не удалось добраться до берега и они остались на льду, их может вынести в открытое море. Надо торопиться. Вы ищите на Скотт-Кельти, а мы пойдем в Британский канал.

Через несколько минут «Седов», давая гудки, скрылся за снежной завесой. Время тянулось медленно. Наконец кочегар Ожигин закричал:

— Человек на берегу! Человек!!!

— Наши! Наши! Ура! — почти одновременно с Ожигиным увидел партию Шмидта капитан.

Быстро спустили шлюпку, и через час четыре путешественника уже поднимались на борт «Седова». В кают-компании за горячим чаем они рассказали о своих приключениях.

Вначале они шли довольно быстро, но когда ровные поля сменились нагромождениями торосов, движение замедлилось. Под утро были всего лишь в 5 километрах от ледокола. Наконец кончились торосы, но начались бесконечные разводья. Через них приходилось перебираться на случайных льдинах, служивших паромами. Потом подул сильный ветер. Льдину, на которой они находились, понесло не в бухту, а в открытое море. Положение стала угрожающим. Нужно было во что бы то ни стало добраться до ближайшего берега. Они прыгали с одной льдины на другую, переплывали в лодке, которая уже текла. Началась метель, и стало ясно, что берега им не достигнуть. Вдруг льдина, на которой находилась группа Шмидта, зацепилась за низкий островок. Через минуту все были в безопасности.

В сумерки на лодке перебрались на остров Скотт-Кельти. Здесь-то и нашли их седовцы.

Все вместе на ледоколе вернулись в бухту Тихую. Мы к этому времени закончили монтаж радиостанции. Эрнст включил передатчик и впервые вышел в эфир: «Всем, всем, всем! Слушайте, слушайте! Говорит Земля Франца-Иосифа!»

Затем, надев наушники, долго и напряженно слушал. Ответа все не было. Снова, уже в который раз, проверяли монтаж, аппаратуру, и опять в эфир неслись точки и тире.

В ожидании сенсационного материала для своих корреспонденции к нам на станцию с судна прибыли корреспонденты. Но двусторонней радиосвязи все не было, и двое журналистов уснули с блокнотами в руках у меня в механической.

Вдруг среди ночи Кренкель закричал: «Ура!!! Заработала!!!»

Разбуженные криком корреспонденты бросились в радиорубку.

— Радиолюбитель Евсеев из Нижнего Новгорода ответил и дает свои позывные, — радовался Эрнст, занося в журнал первый прием.

Неизвестно откуда появилось шампанское, и мы подняли бокалы за новорожденную станцию.

Утром 30 августа ледокол расцветился флагами, и все, кроме стоящих на вахте, съехали на берег. Ровно в 3 часа дня начался митинг, посвященный открытию станции. Первым выступил Отто Юльевич Шмидт. Он сказал:

— Здесь, на Земле Франца-Иосифа, мы сооружаем научную станцию на благо науки всего мира и, в частности, для мореплавания всех стран. Этот бревенчатый дом станет самым северным в мире форпостом советской науки.

Слово взял Владимир Юльевич Визе:

— 30 августа 1873 года Земля Франца-Иосифа была впервые увидена человеком. Через 56 лет, тоже 30 августа, открывается новая страница в истории этого полярного архипелага. До сих пор считалось, что жизнь на Земле Франца-Иосифа невозможна. Ваша задача, зимовщики, опровергнуть это ошибочное утверждение. Конечно, природа здесь сурова, но человек может привыкнуть к ураганам, жестоким морозам и тьме полярной ночи.

День торжественного открытия станции был и днем нашего расставания с седовцами.

Рудольф Лазаревич сказал на прощанье:

— Живите по-братски, работайте дружно! Да здравствуют советские полярники!

Кренкель от имени зимовщиков поблагодарил за теплые слова напутствия. Его краткое выступление, как и выступления предыдущих товарищей, потонуло среди аплодисментов.

После митинга мы с подобающей торжественностью медленно подняли над домом флаг — тот самый, который был подарен нам в Ленинграде незнакомой девушкой.

Затем нас пригласили на прощальный банкет на корабль. Грустно было расставаться с друзьями. Крепкие объятия, поцелуи. В последние минуты уезжающие молча отдавали оставшимся все, что могло пригодиться. Прощаясь со мной, Отто Юльевич подарил книгу из своей походной библиотеки. Кто-то из кочегаров дал нам котенка.

...Раздался гудок. Владимир Иванович обнял и поцеловал каждого зимовщика и, скрывая волнение, быстро поднялся на мостик.

Когда мы спускались по трапу, ледокол дал второй гудок, за ним — третий. С палубы раздались прощальные винтовочные выстрелы. Кинооператор снимал свои последние «мировые кадры» — одиноко стоявших на льду зимовщиков.

30 августа в 18 часов началась метель, и «Седов» скрылся за снежной завесой. Зимовка началась.

Одни на ледяном острове

История зимовок до сих пор не написана, а между тем именно они тесно связаны с началом научного исследования и освоения Арктики.

В 1875 году один из руководителей австро-венгерской экспедиции Карл Вейпрехт говорил, что международное соревнование за достижение полюса является бессмыслицей. Авантюристические экспедиции влекут за собой громадные расходы и приносят в жертву множество человеческих жизней. А научные результаты этих экспедиций оказываются незначительными, имеют отрывочный характер и с трудом поддаются проверке. Чтобы проникнуть в тайны Арктики, надо располагать густой сетью наблюдательных станций, ведущих постоянные научные работы и исследования.

Международная полярная конференция, состоявшаяся в Петербурге в 1881 году, постановила проводить каждые 50 лет Международный Полярный год. Первый из них предполагалось начать в 1882 и закончить в 1883 году. Двенадцать государств откликнулись на это предложение и обязались организовать тринадцать научных станций в Арктике и две в Антарктиде.

Согласно плану Россия благодаря усилиям Русского Географического общества в 1882 году построила одну станцию в Малых Кармакулах, на западном берегу Южного острова Новой Земли. Начальником ее стал морской офицер лейтенант К. П. Андреев.

Местом второй русской станции было выбрано устье реки Лены. Возглавлял станцию поручик корпуса флотских штурманов Н. Д. Юргенс.

Австро-Венгрия установила станцию на острове Ян-Майен.

Норвежцы оставили зимовку на самом северном мысе Европы — Нордкапе.

Швеция разместила свою станцию на мысе Тордсен, на Шпицбергене.

Франция и Германия должны были построить станцию в Антарктике, но не смогли выполнить взятых на себя обязательств.

Голландия предполагала построить станцию на острове Диксон, а Дания — на мысе Челюскина, в проливе Вилькицкого. Для их строительства были отправлены суда «Варна» и «Дамфна», но оба были затерты льдами в Карском море. Один из кораблей был раздавлен и погиб, второй, совершив дрейф, освободился от ледового плена только в сентябре 1883 года.

Американцы открыли одну станцию на Аляске, вторую — в заливе Леди Франклин на Земле Гранта. Последняя станция была тогда самой северной. Возглавлял ее кавалерийский офицер А. Грили. Одна из самых мрачных страниц в истории исследования Арктики связана с этой зимовкой. Большинство ее участников погибло от цинги и голода. Из двадцати шести зимовщиков в живых осталось только семь.

Научные результаты первого Международного Полярного года были весьма скромны. Это особенно относилось к области метеорологии, так как из-за отсутствия связи невозможно было своевременно передавать сведения для службы погоды. Вся арктическая область по-прежнему оставалась на синоптических картах белым пятном.

Положение изменилось только с появлением радио. С этого времени началась организация первых стационарных метеорадиостанций. В 1913 году была организована такая станция на Югорском Шаре, год спустя открыта на Вайгаче и Маре-Сале, а в 1916 году стала передавать метеосводки и станция на острове Диксон.

Собственно, устройством четырех станций и ограничилось царское правительство. На всем побережье от Енисея до Берингова пролива метеорологические наблюдения не проводились. Да и связь с этими районами страны по-прежнему поддерживалась с помощью собачьих и оленьих упряжек.

После революции страна была занята навязанной ей гражданской войной и не имела ни сил, ни средств, для укрепления своих позиций в Арктике. Этим воспользовались иностранные промышленники. Канадский путешественник, действовавший от имени английской Ванкуверской меховой компании, Вильяльмур Стефансон, например, откровенно заявил: «Нам нужно, чтобы остров Врангеля принадлежал Великобритании как территория для развития ее воздушных сил — дирижаблей и аэропланов...» В 1921 году он высадил на острове группу канадцев во главе с неким Крауфордом, который в знак присоединения острова Врангеля к британской короне, поднял на нем английский и канадский флаги.

В навигацию следующего года Стефансон выслал смену зимовщиков, но тяжелая ледовая обстановка не дала возможности судну подойти к острову. В 1923 году была выслана еще одна, уже третья экспедиция, и кораблю удалось подойти к острову; оказалось, что в 1922 году, не дождавшись смены, три зимовщика, бросив своего больного цингой товарища, ушли по льду на материк, но, видимо, в пути погибли. Больной вскоре после их ухода скончался. Из многочисленной партии Крауфорда в живых осталась лишь эскимоска Ада Блекджек.

На очередную зимовку на остров Врангеля остался американец Уэльс с тринадцатью эскимосами. Но Советское правительство не могло мириться с таким самоуправством и решило раз и навсегда с ним покончить. В 1924 году на остров Врангеля была направлена канонерская лодка под командованием военного моряка гидрографа Б. В. Давыдова. В тот же год лодка достигла острова. Захватчики были сняты, их имущество, орудия промысла и пушнина, как незаконные, конфискованы. На острове поднят Государственный флаг СССР.

По распоряжению Академии наук была построена под руководством гидрографа Н. Н. Матусевича первая советская радиостанция и геофизическая обсерватория в проливе Маточкин Шар на Новой Земле. Начальником станции был назначен Н. П. Кнюпфер. На зимовку остались десять человек, среди которых были: магнитолог А. Н. Захарьевский, геофизик И. Л. Русинова — первая женщина-зимовщица, радист Н. П. Боголепов, механик Ф. Я. Цельм, геологи А. И. Толмачев и А. Ф. Шенкман, врач М. В. Шерехов (умер от цинги в 1924 году), повар Ф. А. Астанин и матрос И. В. Бодунов. Эта станция вела большую, разнообразную научную работу.

В 1928 году вступила в строй радиостанция на Большом Ляховском острове (архипелаг Новая Сибирь). Здесь остались на зимовку: начальник Н. В. Пинегин, геолог М. М. Ермолаев, гидролог К. Д. Тирон, географ А. С. Смесов, радист В. В. Иванюк и моторист В. И. Ушаков.

И вот на очереди была наша зимовка. Кто мог предугадать, что ждало нас? Сейчас Арктика обжита. Человек идет туда вооруженный знаниями, опытом и совершенной техникой. А мы соприкасались тогда с почти неведомым миром. Опыта зимовок в высоких широтах не было, а цинга довольно часто гостила на станциях значительно более южных, чем наша. О Земле Франца-Иосифа мы имели довольно смутное представление.

Но Арктика была для нас не ареной для романтических приключений, а жизнью, делом нашего революционного времени. Мы знали, что нас ждут трудности, но, воодушевленные желанием во что бы то ни стало выполнить возложенную на нас задачу, были готовы к их преодолению.

После ухода «Седова» на станции стало как-то непривычно тихо, одиноко. Словно чего-то не хватало. Не успели мы осознать все то новое, что входило в нашу жизнь, как наступила зима. Ясные дни теперь бывали редки. Все чаще дули холодные ветры, метели. Вскоре наша бухта замкнулась в белую рамку заснеженных берегов. В море появились мелкие иглы — продолговатые кристаллы, которые образовали так называемое сало. Ртутный столбик термометра неуклонно опускался.

Мы беспокоились за «Седова», который шел в Архангельск в такое позднее время: наступал сентябрь.

О всех трудностях этого пути рассказали нам год спустя Визе и Воронин, прибывшие на Землю Франца-Иосифа с новой группой зимовщиков.

Сразу после выхода из бухты Тихой корабль встретил полосу многолетних сплоченных льдов. Уже на первой перемычке между двумя полями ледокол выскочил носом на лед. Машина беспрерывно работала то до «полного вперед», то до «полного назад». Руль перекатывали с одного борта на другой, но все было бесполезно. Промучившись пять часов, ледокол все же расколол льдину. Но уже через милю «Седова» снова зажало между двумя мощными полями. Было 10° мороза, и, пока ждали разводий, ледокол вмерз окончательно. Пришлось созвать всех на обколку льда вокруг его корпуса. По сути дела, это был сизифов труд,— едва освобождали борта, как их снова зажимало и примораживало. Работу приходилось начинать сначала.

Главная беда заключалась в том, что ледокол, оставив в бухте Тихой 1200 тонн груза, теперь сидел высоко в воде, и при форсировании льда удары приходились не на ледовый пояс, которым он защищен, а ниже, где борта не имели дополнительной стальной обшивки. Чтобы увеличить осадку, загрузили в трюм больше 40 тонн льда... Но, как оказалось, этого было мало.

В разгар первого же боя со льдами листы бортов получили сильные вмятины, заклепки ослабли, частично вылетели, и в носовом трюме образовалась значительная течь. Пытались заделать ее цементом, но он почему-то не схватил, вынуждены были продолжать путь с пробоиной. Течь увеличивалась. Позже, когда ледокол встал в док, пришлось сменить несколько листов обшивки и около 5 тысяч заклепок.

Однако на этом беды не кончились. Едва одолели несколько миль, как лед вновь стал непроходимым для «Седова», и в одной из жестоких схваток с ним отлетела одна лопасть винта. А так как пол-лопасти были потеряны еще на пути к Земле Франца-Иосифа, то корабль начало бить как в лихорадке. Капитан объявил, что судно находится в угрожающем состоянии. Экспедиция оказалась на грани бедствия. Ни один ледокол из-за позднего времени не рискнул бы идти на помощь. Его могла постигнуть та же участь, тем более что морозы начали усиливаться и рассчитывать на изменение ледовой обстановки не приходилось. Оставалась единственная возможность — спасаться самим.

Владимир Иванович решил продолжать борьбу. Иначе — зимовка во льдах. При ограниченном количестве топлива и полном отсутствии овощей и свежих продуктов это могло кончиться плачевно. Воронин повел судно теперь очень осторожно. Двигались со скоростью улитки. За вахту, то есть за четыре часа, пробивались вперед лишь на две-три длины корпуса ледокола. Естественно, настроение у всех было угнетенное. Зимовка казалась неизбежной.

Наконец 3 сентября льды поредели, появились разводья, а на другой день «Седов», получивший еще две пробоины, обледенелый, с большим креном, помятый и израненный, вышел на чистую воду. Все облегченно вздохнули и начали поздравлять капитана с победой.

— Возвращаемся с разбитым судном, а вы говорите о какой-то победе...

Капитану не давали покоя пробоины в носовом отсеке и потеря лопастей.

Но и товарищи радовались преждевременно. В ночь на 6 сентября море снова «слегка тряхнуло» седовцев. Налетел жестокий снежный шторм. Течь в трюме увеличилась, вода начала поступать даже в угольную яму. Авральный бой колокола ночью поднял всех спящих на откачку воды. Члены экспедиции и корреспонденты в непроглядную ночь, среди бушующего моря и снежной вьюги должны были в помощь механическим насосам-донкам выкачивать воду ручными насосами. Корабль шел, все время зарываясь в волны. Работавших на палубе с ног до головы окатывало ледяной водой.

Целые сутки боролись седовцы за жизнь корабля, сами рискуя ежесекундно быть смытыми за борт. Под утро 7 сентября шторм утих. Настроение на судне стало лучше, и члены экипажа послали нам радиограмму в стихах. Это не были стихотворные шедевры, но нас они очень порадовали. Мы «настрочили» ответ, тоже в стихах.

От судового радиста Евгения Николаевича Гиршевича мы узнали, что на 78° 40' северной широты и 58° восточной долготы седовцы увидели караван иностранных судов. Они дрейфовали вместе со льдами на север. Появление «Седова» суда встретили молчанием. Очевидно, увидев русский корабль, иностранцы потеряли представление о правилах вежливости, которые всегда существовали в морском международном кодексе.

Воронин, незначительно изменив курс, провел ледокол в непосредственной близости от борта большого иностранного корабля. На палубах седовцы увидели доски, бревна и прочий строительный и хозяйственный груз. Короче — все то, что везли и мы на Землю Франца-Иосифа.

— Неужели норвежская экспедиция? — спросили мы Кренкеля, передавшего нам эти новости.

— Этого не сообщили, — ответил он.

— Почему они не попросили Отто Юльевича помочь им выбраться изо льдов? — недоумевал повар.

— Очевидно, надеются придрейфовать к нам весной, — ответил наш геофизик, отыскивая на карте местоположение норвежцев. — Они совсем недалеко от нас. На собаках можно добраться за три-четыре дня.

— Поживем — увидим, — заключил начальник.

12 сентября «Седов», встреченный многочисленной толпой, ошвартовался в Архангельске, у Красной пристани.

...А мы тем временем все больше и больше привыкали к полярным условиям жизни. Установили твердый режим дня: сон не более восьми часов в сутки, подъем в 7 часов утра.

Питание старались организовать по рационам, экспедиции Нансена на «Фраме», а именно: утром и вечером ветчина, сыр, масло, кофе или чай, В обед на первое — горячий суп, на второе — мясо с картофелем или рисом, на третье — кисель. Свежий хлеб мы не могли печь часто, зато в праздничные дни Знахарев баловал нас пирогами, на которые был большой мастер.

Еще во время подготовки экспедиции специально для зимовщиков была заказана меховая одежда. Ненцы с Печоры прислали малицы, совики, пимы, липты и замечательные нансеновские шапки. Между прочим название этого головного убора претерпело изменение: теперь это просто — шапка-ушанка. Прекрасная одежда из оленьего меха очень выручила нас, — ведь бо́льшую часть дня мы проводили вне помещения.

Работа на станции складывалась из наблюдений по метеорологии, аэрологии, гидрологии и геологии. Мы передавали результаты наблюдений по радио, которое стало неоценимым помощником науки.

Помимо регулярных метеорологических наблюдений три раза в сутки и отправки метеосводок, мы были заняты и всевозможными другими работами. До наступления полярной ночи нам предстояло доделать дом, утеплить его снаружи толем, убрать с берега хаотически наваленные при разгрузке ледокола сотни ящиков, мешков, бочек, тюков, досок, бревен. Все это надо было побыстрее распределить, убрать, накрыть.

Одновременно делали рекогносцировки в поисках партии Амундсена и остатков экспедиции Нобиле: ведь группа из шести человек во главе с Алессандрини так и не была найдена.

Мы занята были также охотой, заготовлением корма для собак. Впрочем, часто медведи сами приходили, к дому. В ту пору их было так много, что без оружия нельзя было выйти из помещения. Надо сказать, что охота была для нас большим удовольствием и одним из очень немногих развлечений.

Некоторые полярные путешественники, в частности замечательный ленинградский писатель Иван Сергеевич Соколов-Микитов, уверяли, что белые медведи без повода не нападают на человека. Мы с этим утверждением согласиться не могли: наш опыт говорил о том, что медведи бывают агрессивны.

Однажды наш повар Владимир Антонович, которого звали просто Володя, считавший, что охота нужна, как острая приправа к обеду, сам чуть не угодил медведю на обед.

Это случилось вскоре после ухода «Седова». Володя, как обычно, утром пришел к айсбергу, стоявшему на мели у самого берега, и, положив винтовку на землю, начал колоть лед, чтобы иметь на кухне воду. Увлеченный работой, он не заметил, как в нескольких шагах от него из-за айсберга вышел матерый медведь. Решительность, с которой он стал приближаться к нашему коку, не оставляла сомнений в его намерениях. В это время надрывно залаяли собаки. Володя обернулся, хотел броситься за винтовкой, но она была далеко, а зверь рядом. Осознав это, Володя поднял топор, которым колол лед, и бесстрашно пошел на медведя.

Еще несколько мгновений, и произошел бы поединок не на жизнь, а на смерть. Выручили набежавшие собаки. Медведю пришлось оставить Знахарева и отбиваться от ожесточенных псов. Володя воспользовался этим. Он подбежал к винтовке, схватил ее и в упор выстрелил. Медведь был ранен. Почувствовав боль, он пришел в ярость, поднялся и пошел на человека. Знахарев выстрелил второй раз, но опять лишь ранил. Между противниками оставалось всего два шага. Казалось — произойдет непоправимое. Но в это время за спиной Знахарева раздались два выстрела: разрядили свои винтовки Алексин и Илляшевич, спешившие на помощь товарищу. Медведь свалился на снег. Конечно, шкура «мишки» стала заслуженным трофеем нашего кормильца. С тех пор колоть лед стали ходить вдвоем.

В эти дни я записал в своем дневнике: «Бухта Тихая совершенно не оправдывает своего названия». Три дня бушевал шторм. Только на четвертый день он утих. Установилась безветренная теплая погода. Мы решили воспользоваться затишьем и перетащить из противопожарных соображений подальше от дома бочки с бензином и керосином. Но только начали работу — услышали лай собак.

— Наверно, опять медведь пришел проситься на бифштексы, — предположил Борис Дмитриевич Георгиевский.

Но это был не медведь. На одной из льдин, плывущих вдоль острова Скотт-Кельти, увидели мы громадное черное пятно. Вначале обрадовались, думая, что это или гидроплан «Латам» Амундсена или остатки дирижабля «Италия». Когда же принесли бинокль и посмотрели, то оказалось, что на льдине находился морж.

— Черт возьми! Там не меньше тонны мяса и жира, — входя в охотничий раж, сказал начальник зимовки.

— Петр Яковлевич, это рискованная затея. Поморы говорят: «Дай бог моржа промышлять на берегу, а ошкуя, то есть медведя, — на воде». А они — настоящие охотники, — предостерег Алексин.

Однако в лодку погрузились все, за исключением Знахарева, который всегда был занят на кухне. Надо прямо сказать, что о предстоящей охоте мы имели весьма смутное представление. Поездка казалась увеселительной прогулкой. Наш радист вместо винтовки даже взял фотоаппарат.

Я сидел на руле, и Петр Яковлевич Илляшевич, имея в виду мое кавалерийское прошлое, нарочно пискливым голосом командовал:

— Эскадрон! Право руля! Рысью мар-р-р-ш!..

Когда лодка приблизилась к льдине, на которой безмятежно спал морж, среди нас возникли разногласия, и начался «митинг». Одни настаивали на том, что надо подойти ближе и бить наверняка. Ибо, если моржа ранить, он, придя в ярость, может потопить лодку. Другие доказывали, что надо высадиться на льдину и оттуда стрелять.

Пока мы спорили, морж проснулся, поднялся на ласты. Чудовище с изумлением разглядывало шумную компанию, которая так бесцеремонно его разбудила.

Вскоре морж как бы нехотя соскользнул в воду и, ныряя, стал приближаться к нам. Положение становилось критическим. Теперь уже действительно надо было высаживаться на льдину. Мы стали нажимать на весла, чтобы успеть высадиться на лед раньше, чем подплывет морж. Но скорость, с которой он приближался, значительно превышала нашу, И вот, сопя, отдуваясь, выпуская изо рта фонтан воды, в нескольких метрах от лодки выросла безобразная тупая голова зверя. Его морда и шея, покрытые морщинами и складками кожи, были украшены двумя длинными (до 70 сантиметров) бивнями и редкой щетиной усов, похожих на колючки кактуса.

Морж смотрел на нас маленькими, налитыми кровью глазами. Близкое соседство с ним не предвещало ничего хорошего. Его бивень мог пробить любую шлюпку, а для нашей лодчонки достаточно было легкого прикосновения, и мы очутились бы в воде. В этот момент Петр Яковлевич не выдержал искушения и спустил курок. Кто-то от волнения накренил лодку, поэтому пуля прошла выше, не задев зверя. С удивительной быстротой он, показав свою черно-бурую спину, нырнул в воду, отчего лодка закачалась, как на сильной волне.

Все замерли, ожидая нападения. Потянулись томительные минуты. Мы сидели в лодке, боясь шевельнуться. Но никаких признаков агрессии со стороны моржа не было. Несколько осмелев, взялись за весла и тут, в полумиле от нас, увидели моржа. Очевидно, внезапный звук выстрела так испугал его, что он счел за благо подальше уйти от столь шумной компании.

Мы, довольные тем, что все обошлось благополучно, поспешили на станцию. Впрочем, Илляшевич и я считали, что охоту надо довести до конца, но большинство с нами не согласилось. Так, отделавшись страхом, мы ни с чем вернулись домой.

Пошли обедать, как всегда, вытащив лодку на припай и закрепив ее цепью за камень. В этот день Володя превзошел самого себя. На второе он угостил нас шницелем из медвежьего мяса, украсив его дольками лимона. Шашковский, большой ценитель еды, с восторгом воскликнул:

— Клянусь! Если бы боги были живы, они позавидовали бы нам!

— Да, это царский обед, — поддержал Кренкель.

Честно говоря, мясо белого медведя может восхитить только любителя необычных блюд. Она черное и с запахом рыбы. Правда, Володя умел его так обрабатывать, что запаха почти не оставалось.

После обеда, выкурив по трубке, мы снова вышли на работу и тут, к своему ужасу, увидели, что напиравшие на берег льды поломали припай и, оборвав цепь, потащили с собой нашу лодку.

Алексей Алексин, прыгая с одной льдины на другую, пытался догнать ее. Неожиданно одна льдина, не выдержав тяжести, перевернулась. Алексин с головой ушел в воду, но, к счастью, вскоре выплыл. Немедленно ему был брошен спасательный круг, и Алеша благополучно выбрался на берег. Мы отправили спасенного в дом на «просушку» и стали решать, как догнать лодку, которую унесло уже далеко.

Спасать лодку первым вызвался Георгий Александрович Шашковский. Я понятия не имел, как ее можно выловить среди плавучего льда, который уже несло в Британский канал, но из спортивного интереса присоединился к Шашковскому.

— Это моя оплошность, — заявил Илляшевич,— поэтому идти должен я.

В наши дни может показаться нелепостью рисковать жизнью ради какой-то лодки. Но тогда для нас она, если не считать тузика, была единственно годным и жизненно необходимым подвижным средством. Без нее мы не смогли бы проводить гидрологические работы. И наконец, в случае если ледокол не сможет пробиться к нам в течение двух лет и мы попадем в бедственное положение, то по примеру австро-венгерской экспедиции Ю. Пайера и К. Вейпрехта, а также шотландской Ли Смита мы смогли бы добраться на лодке до Новой Земли, где находилась радиостанция.

Всеми этими мыслями поделился со мной Георгий Александрович Шашковский, когда, забрав весла и оружие, мы шли по берегу к Британскому каналу. Наши предположения о том, что мы можем застрять на острове надолго, не были преувеличенными страхами. Это было вполне возможно. Через три года после нашей зимовки в тяжелое положение попали четыре зимовщика, оставленных на Северной Земле. В течение двух навигаций ледоколы не могли к ним пробиться. Люди остались на третью зимовку без топлива, керосина и свежих продуктов. С наступлением третьей ночи у некоторых появились признаки цинги. И тогда впервые в истории Арктики зимовщики были сняты с помощью самолетов, а станция законсервирована. Во время нашей зимовки самолеты еще не летали в высокие широты, и мы даже не могли мечтать о том, чтобы авиация была способна на это.

Дойдя до ледника, мы спустились к морю, где нас уже ждал на тузике Петр Яковлевич Илляшевич. С трудом уместились все трое в лодчонку и тронулись в путь. Суденышко, рассчитанное на одного человека, погрузилось вводу до самых бортов. Начальник греб, а мы сидели на корточках, как пригвожденные, боясь шевельнуться. Через несколько минут вошли в плавучий лед и, лавируя в разводьях, стали медленно продвигаться вперед. У Британского канала льды образовали пробку, и разводья кончились. Плыть на лодке дальше было уже нельзя, и Петр Яковлевич высадил нас на первую попавшуюся льдину.

— Приближается вечер. Далеко не уходите... Лодка должна быть где-нибудь близко. Я буду вас ждать. Будьте осторожны, — напутствовал нас начальник зимовки.

— Все будет благополучно, — ответил Шашковский.

Мы сразу же очутились в гуще льда, среди невообразимого шума, визга и скрежета. Кругом нас крупный, торосистый и мелкий лед куда-то двигался, крутился, напирал, вставал на ребро. Одни льдины со звоном и треском обрушивались на соседние.

Стало ясно, что найти лодку среди этого ледохода, если она еще не раздавлена, тяжелее, чем мы предполагали.

Однако мы довольно бодро перебирались с льдины на льдину, иногда переправлялись на них, как на паромах, через разводья. Без особых усилий перелезали через нагромождения льдин. Долго и упорно искали мы лодку во всех направлениях и за каждым торосом, но все было тщетно.

В конце концов изрядно устали. Уверенности в успехе становилось все меньше. Приближался вечер. Солнце уже коснулось линии горизонта. Шафранным цветом стали окрашиваться льды, море, глетчеры. Посмотрев на закат, мы увидели, что слишком далеко удалились от берега.

— Странно! Недавно берег был почти рядом, — недоумевал Шашковский, поднимаясь на торос. И тут, пожалуй, впервые оставило его обычное олимпийское спокойствие. Сыпля проклятия и витиеватые ругательства, он возбужденно заговорил: — Течение оторвало льды от берега... Теперь нас несет в сторону полюса.

Положение становилось отчаянным. Мне часто приходилось слышать о том, что в Арктике каждый шаг может быть последним, но я относился к этому весьма скептически. Теперь же на собственном опыте приходилось осознавать правоту этого утверждения.

— И лодки нет, — спускаясь с тороса и нещадно ругая течение, проговорил Шашковский. — К утру нас вынесет в море Королевы Виктории, и наша песня будет спета. Да, дело дрянь...

— Черт с ней, с лодкой. Давай, пока не стемнело совсем и не унесло нас далеко, выбираться из этого ледохода к кромке. Петр Яковлевич, наверно, уже волнуется, — сказал я.

— Увидит ли он нас теперь?

— Дадим несколько выстрелов — подгребет...

Не теряя ни минуты, отправились в обратный путь. Потратив много сил, мы уже не так резво, как вначале, перебирались со льдины на льдину. Но, как ни спешили, до захода солнца не успели добраться до кромки. День стал быстро угасать, сумерки — густеть. Все окутывалось тьмою. Одновременно росло и наше беспокойство. Несмотря на то что стало почти темно, мы упрямо продолжали перепрыгивать со льдины на льдину.

— Амундсен говорил, что, играя со смертью, мы возвращаемся к волнующим нервы радостям первобытного человека. Ну вот, как видишь, мы играем с нею, но я что-то не ощущаю первобытной радости, — проговорил мой спутник, помогая мне удержаться на льдине и не свалиться в воду.

— В нашем положении он этого, наверно, не сказал бы.

Вскоре стало совсем темно, и мы почти на каждом торосе стали срываться в воду.

— Жорж, как ты думаешь — рискнет Петр Яковлевич идти на тузике в такой тьме и так далеко?

— Это было бы безумием. Первая попавшаяся льдинка опрокинет его.

— Что же будем делать?

— Чему быть — того не миновать... Давай отдохнем. У меня уже нет сил.

Порядком уставшие, растянулись на льдине. Мы отлично отдавали себе отчет, в каком безнадежном, тяжелом положении находимся и какой конец ожидает нас.

— На Илляшевича теперь нет никакой надежды, — заговорил Шашковский и после небольшой паузы, предложил: — Что если мы сами попробуем добраться до берега на льдине, как на лодке? Весла у нас есть. К тому же луна стала подсвечивать.

— Попытка — не пытка. Наконец у нас нет выбора.

Мы снова отправились в путь. Теперь, чтобы перепрыгнуть со льдины на льдину и не сорваться в воду или перелезть через торосы, напрягали все силы, Чуть ли не на каждой льдине приходилось отдыхать. И тут случилось то, что бывает только в приключенческих фильмах. Во время одной из остановок мы обратили внимание на странный торос. Когда добрались до него, то оказалось — это наша лодка!

Излишне говорить, как мы были счастливы и рады неожиданной находке. В сущности, это было наше спасение. Видимо, льды выпихнули ее из воды, и она оказалась целой. Правда, один борт был немного помят и протекал, но течь удалось быстро заделать носовыми платками.

Теперь предстояла нелегкая задача выбраться из плавучих льдов. Они шли порой так сплоченно, что приходилось вытаскивать лодку на лед, искать разводья, снова опускать лодку и опять вытаскивать ее из воды. Иногда лодку нужно было перетаскивать через торосистые громадные льдины, и тут, казалось, нужны были нечеловеческие силы. Наконец выбрались на чистую воду.

Мороз крепчал. Чтобы не замерзнуть, мы оба сели за весла и стали грести к видневшемуся вдали острову. На море плавало «сало», и наша посудина двигалась со скоростью мухи, попавшей в мед. Остров становился все виднее. По очертаниям мы узнали Котлиц. Приблизившись, круто повернули на юг: по нашим, весьма грубым, подсчетам, льды отнесли нас на север не меньше чем на 15 километров.

Наконец подошли к высокому и мрачному мысу Маркама на острове Гукера, в бухте. Тихой которого и. находилась наша станция. От усталости мы едва поднимали весла и намерены были, оставив на берегу лодку, добираться до станции пешком. Но мыс был так крут и высок, что подняться на плато мы не смогли бы. Пришлось плыть дальше, к Долине Молчания. Эти последние 7 километров, казалось, мы двигались целую вечность.

В пути разыгралось северное сияние. Но нам было не до красот. По-видимому, была уже полночь, когда мы подгребли к Долине Молчания. Перетащили лодку в безопасное место и тут же свалились в снег, усталые и голодные. Хотелось курить, но табаку не осталось.

Между тем нас ждала новая, совершенно невероятная трагикомическая ситуация.

Отдохнув немного, мы поднялись и пошли искать путь, которым можно было бы безопасно выбраться из долины на плато. Шашковский шел впереди по гребню сугроба, а я следовал за ним и вдруг увидел, что он по пояс провалился в снег. Барахтаясь и пытаясь вытащить свои длинные ноги, он в ужасе кричал: «Медведь!»

Поняв, что он провалился в берлогу, я бросился ему на помощь и с боку сугроба увидел в удивительно правильном треугольнике раздраженную морду зверя. Сорвал винтовку с плеча и выстрелом в голову прикончил медведя. Георгий Александрович наконец выбрался из снега. Нам следовало бы отрыть берлогу и освежевать тушу, но на этот «подвиг» мы были уже неспособны.

Минут через сорок кое-как доволоклись до станции. Товарищи были в подавленном настроении. Она видели, что мы оказались оторванными от берега, пытались оказать нам помощь, но их попытки не увенчались успехом. Спустя несколько часов они вернулись домой.

И вдруг на пороге кают-компании появились мы. Конечно, все были рады нашему благополучному возвращению, а также и тому, что найдена лодка. После того как мы отдохнули, выпили кофе, Шашковский рассказал о наших злоключениях. Веселый хохот потряс кают-компанию, когда Жорж описывал, как он провалился в берлогу и почувствовал под ногами, живого зверя.

— Такого, кажется, еще не случалось в Арктике, — пробасил Эрнст, посасывая трубку.

— Ты, наверно, уже концы отдал? — спросил доктор у Шашковского.

— Тут не до концов было. Я думал — медведь ноги отхватит...

— А душа в это время как раз была в пятках! — заметил Алексин.

— Теперь нам не нужно заниматься гидрологическими работами: Шашковский и Муров по собственному опыту знают, какие течения в Британском канале, — смеялся Илляшевич.

Долго еще изощрялись товарищи в остротах и только под утро разошлись спать.

На другой день общими усилиями привезли убитого зверя на нартах к зимовке. Доктор сразу же занялся анатомическим исследованием. Позже он сообщил, что это была медведица, что в желудке у нее было совсем пусто. Во время зимовки мы убедились, что медведи-самцы не ложатся в берлогу. Это является привилегией «слабого пола». В берлогах мы находили или только медведиц или медведиц с потомством. Очевидно, берлоги служили им и «родильным домом».

Между тем со стороны полюса все чаще и чаще приносило студеные ветры и сухие метели.

Умолкла скала Рубини, на которой еще совсем недавно жил веселой жизнью птичий базар, наполнявший бухту неумолчным криком. Во второй половине сентября улетели гаги и гагары, гнездившиеся на низких островах. Наконец холод изгнал и последних чаек, которые особенно часто напоминали своим скрипучим и тревожным криком о приближении полярной ночи.

Теперь солнце, едва поднявшись из-за горизонта, висело в небе часа три-четыре и снова уходило.

Приближение полярной ночи никак не отражалось на спокойном течении нашей зимовки.

В октябре получили радиограмму с ледокола «Седов». В ней было написано: «Земля Франца-Иосифа. Улица Чудной женщины, № 1, зимовщикам. Дорогим друзьям шлем привет со Зверобойки. Воронин. Экслер». Тут надо пояснить, что улица Чудной женщины была в проекте, а пока так называлась тропинка от дома до бани, по которой мы ежедневно ходили.

Судя по радиограмме, ледокол не только залечил раны, но и снова промышлял тюленя в Белом море. В свою очередь мы послали дорогим друзьям наши горячие приветы и пожелали успеха в промысле.

Несмотря на большую загруженность, мы находили время совершать всевозможные экскурсии, тем более что после морозов снова установилась сравнительно теплая погода. Каждому хотелось поближе познакомиться с окружающими нас местами, побывать там, где еще ни разу не ступала нога человека. Меня, как новичка в Арктике, интересовало все, но самым сильным искушением была ледяная пещера, о которой рассказывал Отто Юльевич.

Однажды, выполнив утреннюю работу, я отправился на тузике к таинственному леднику Юрия, где находилась пещера.

До нее было километра три. Издали ледник казался скучным и неинтересным.

Заря еще только занималась. Но когда мое суденышко приблизилось к откосу, который обрывался к морю отвесной стеной, первые лучи солнца осветили ледник, и он засверкал.

Громадная часть ледника Юрия, та, где находилась пещера, была еще не оторвавшимся айсбергом и, как заметил Визе, держалась на честном слове.

Лезть одному в отверстие, придавленное глыбами нависающего льда, было страшно. Однако соблазн увидеть воплощение поэтической грезы, как назвал пещеру Шмидт, был слишком велик. Я решительно направил свою утлую посудину в пещеру, где сразу же погрузился в застоявшийся холод и мрак. Подледный канал манил меня все дальше и дальше.

Наконец тузик вошел в обширный и глубокий грот. В пещере царило безмолвие. Откуда-то сверху, изнутри ледяного свода, струился зеленовато-голубоватый свет. Позже я понял, что это лучи солнца, пробиваясь сквозь толщу глетчера, проникали в пещеру и чуть освещали ее. Свод был украшен ледяными сталактитами-сосульками, между которыми вились всевозможные белоснежные гирлянды, висели бахрома и хвосты инея. На стенах темнели ниши, выступали натечные образования, которые отдаленно напоминали скульптуры неведомых чудовищ и химер. Зеркальная поверхность воды отражала задумчивую неподвижность и великолепие грота.

Я сидел в лодке как зачарованный. Нужно было возвращаться на станцию, а я не мог оторваться от этого чуда полярной природы. Решил закурить. Набив трубку, зажег спичку. Вспыхнувшее пламя точно сдернуло волшебный полумрак. Пещера озарилась мириадами алмазных искр и блеском льда. Вода покрылась красноватыми бликами.

Я поднес спичку к трубке. У кормы послышался легкий всплеск, и на одно едва уловимое мгновение я увидел появившийся из воды неясный силуэт, напоминающий голову и торс человека.

От неожиданности я уронил спичку.

Придя в себя, через минуту зажег вторую, но рядом никого не было. Только по стенам от колеблющегося света ползали танцующие тени. Я далек был от суеверного страха и, конечно, не допускал мысли, что надо мной подшутила какая-нибудь веселая наяда. Но в то же время произошло что-то такое неправдоподобное и сверхъестественное, что, если бы я рискнул рассказать кому-нибудь о случившемся, меня немедленно назвали бы вралем.

«А что если я тюленя принял чуть ли не за русалку?»

Правда, тюленей мы не видели больше месяца и считали, что они уплыли на юг. Но тогда что же это было за видение?

Выбираясь из пещеры, я решил, что стал жертвой собственной разгулявшейся фантазии, хотя подобных явлений за собой никогда раньше не замечал.

На утро следующего дня я вновь отправился в пещеру с твердым намерением развенчить призрак. Больше часа провел я в пещере. Наконец, когда выбрался наружу, на совершенно спокойной глади бухты появилась какая-то странная легкая волна, я затем я увидел на воде черную точку. Точка приблизилась, и я мог теперь разобрать, что это была голова тюленя.

Так вот кто вогнал меня в постыдный страх!

Мне захотелось поближе познакомиться с ним. Я тихо свистнул. В ответ тюлень высоко высунулся из воды, посмотрел в мою сторону, снова скрылся под водой, а спустя минуту появился у самого носа лодки. Это была небольшая нерпочка из семейства тюленей. Вытянув свою почти детскую головку, она бесстрашно смотрела на меня и была так близко, что я видел капли воды на ее золотистой, с черными пятнами шерсти. Мне захотелось погладить ее.

Забытые ныне морские предания и легенды утверждают, что именно эти животные получили поэтическое название сирен и морских дев. Впервые о них писал в I веке нашей эры римский натуралист Плиний Старший. В своей «Естественной истории» он говорил: «Что касается сирен, то слухи о них не сказочные басни, а истинная правда. Они действительно существуют. Их тело в верхней части напоминает женскую фигуру...» Плиний отмечал кротость и понятливость тюленей.

Древние жители Средиземноморья в честь этих животных назвали многие острова и местности: Фока, Фоцис, что на латинском и греческом языках значит — тюлень.

Не скажу, что передо мной была писаная красавица, нет, но это было миловидное, жизнерадостное создание, оно с интересом рассматривало меня своими выпуклыми глазами. Словно угадав мои мысли, нерпа нырнула и, резвясь, стала проделывать в воде всевозможные фигуры, точно выполняла какой-то танец. Движения ее были пластичны, мягки и полны пленительной грации. Я готов был без конца смотреть на нее, но вынужден был нарушить так неожиданно возникшую полярную идиллию. Приближалось время, когда мне надо было возвращаться на станцию.

Однако забыть ее я уже не мог. Установив мачту на нашей шлюпке, ходил под парусом «на свидание» в надежде приручить ее...

С «большой земли» мы часто получали телеграммы. Председатель Арктической комиссии С. С. Каменев сообщал, что Шмидт доложил комиссии об организации и устройстве первой советской колонии на Земле Франца-Иосифа. В одной из телеграмм говорилось: «Арктическая комиссия постановила приветствовать колонию самоотверженных работников на ледяном форпосте Советского Севера и пожелать им бодрости и стойкости в борьбе со стихией».

Из сообщений тех, кто был с нами на «Седове», а также из газет о нашей зимовке знала страна. Нам слали пожелания здоровья рабочие типографии «Мосполитграф», студенты и педагоги Московского политехнического института, пассажиры и команда теплохода «Грузия» и многие, многие другие.

Между тем стремительно приближался день захода солнца. Морозы стали крепчать. На море появился блинчатый лед, а у берега образовался толстый припай. Лодку пришлось вытащить и укрыть на долгое хранение. Мои встречи с нерпой прекратились.

Наступило 24 октября, когда мы увидели солнце в последний раз. Провожать его мы поднялись на вершину ледника.

Далеко впереди, над морем, был разлит багрянец. На склонах глетчеров и кряжистых утесах рисовались тени в синеватых, почти фиолетовых тонах. Дополняли эти краски чарующие нежно-розовые кучевые облака.

Минут через десять из-за горизонта веером вырвались солнечные лучи. Кругом все точно ожило, засияло, а через некоторое время, отражаясь в море, словно в зеркале, на юге показался багровый край солнца. В природе все будто замерло, затаило дыхание. Наступила торжественная тишина. Это было, как говорили полярники прошлого, «величие мига».

Дойдя до какой-то точки, на неуловимые доли секунды солнце, казалось, остановилось. Но в следующий момент оно стало опускаться и утонуло в горящем от заката море. Пораженные, мы одиноко стояли на вершине ледника, озаренные прощальным закатом.

Пока возвращались на станцию, закат постепенно угасал. Когда мы спустились на берег, исчезли и последние отблески. Мрак сгущался, и только на юге оставалась узкая полоска — единственный жалкий остаток волшебного зрелища. В глубинах бархатного небесного свода, точно алмазы, засверкали крупные и яркие звезды. Большая полярная ночь началась и должна была продлиться треть года.

Радостным лаем встретили наше появление псы. У дома мы увидели Володю, который с фонарем свежевал небольшую нерпу. Во время нашего отсутствия она появилась у берега в нескольких десятках метров от нашего дома, и он пристрелил ее. Как знать, не была ли это моя знакомая? Стало невыносимо грустно. Позже Знахарев подарил мне ее шкуру, и я сделал из нее переплет для своего полярного фотоальбома.

Жизнь во мгле

Полярная ночь уже вступила в свои права. Правда, к полудню на юге еще появлялось небольшое светлое пятно — его мы называли дневным светом. Но часа через два даже это пятно поглощала темнота.

Нельзя сказать, что мы легко и просто освоились с полярной ночью. Теперь нам надо было привыкнуть жить не по солнцу, а по часам. Но мало-помалу мы приспособились к новым условиям.

Ежедневно, невзирая на погоду, проводили метеорологические наблюдения, следили за давлением, температурой воздуха, силой ветра, влажностью, осадками.

Движение воздуха, его направление и скорость определяли с помощью шаров-зондов. Иногда к ним привешивали автоматический прибор системы П. А. Молчанова, который мог фиксировать давление в высоких слоях атмосферы. Но мы крайне редко могли пользоваться показаниями этого прибора, так как шары-зонды далеко относило (иногда на несколько километров) и их трудно было найти.

Сводки о состоянии погоды мы передавали в Ленинград, в три адреса: Метеорологический институт, Бюро погоды и Ленинградскую обсерваторию.

В нашем маленьком мире мы жили пока дружно, по принципу взаимных уступок, относились друг к другу с уважением. Не было у нас и скуки: все чем-нибудь занимались.

Так как наши капканы на песцов кто-то отправил в Астрахань, а не в Архангельск, Илляшевич и Алексин соорудили вместо капканов хитроумные «пасти» и ставили их на острове Скотт-Кельти и у скалы Рубини. Кренкель и Шашковский пытались написать оперетту, а я сценарий, но дальше намерений дело не пошло.

Доктор, не находя себе работы по специальности хирурга, придумывал всевозможные медосмотры, а в оправдание говорил:

— Здесь природа властвует над человеком. Как бы здоров, весел и беспечен он ни был по своей натуре, Арктика приводит его в угнетенное состояние, поэтому медицинский контроль должен быть постоянным.

Впрочем Борис Дмитриевич вскоре оставил свои лекции и медосмотры и переквалифицировался в метеоролога.

Незаметно подошли Октябрьские дни. Мы решили отметить этот праздник, как говорят теперь, — на высшем уровне. Накануне были посланы все поздравительные телеграммы. В доме все было вычищено, оставалось вымыться самим.

У нас была баня, которую позже стали называть «папанинской». Наверно, потому, что после нас и он мылся в ней, когда в 1932 году зимовал на Земле Франца-Иосифа. Баня была роскошью, которую не могли позволить себе ни герцог Абруццский, ни Джексон — словом, никто из наших предшественников. Мы же, нагнав пар до любой температуры, залезали на полок и хлестали себя пахучими березовыми вениками, предусмотрительно взятыми на Землю Франца-Иосифа нашим начальником зимовки. Для нас, за восьмидесятой параллелью, это было наивысшим блаженством.

Утром 6 ноября, пока все мы были на работе, Петр Яковлевич Илляшевич решил растопить печь в бане, чтобы нагреть воду. Печь почему-то стала дымить. Илляшевич открыл наружную дверь. Долго возился, пока наконец дрова разгорелись. Петр Яковлевич закрыл парилку и стал ждать, когда надо будет подбросить угля. Вдруг за стеной бани залаяли собаки. Петр Яковлевич хотел схватить винтовку, но вспомнил, что оставил ее в предбаннике. Бросился туда, и тут в пяти метрах от себя увидел медведя, который отбивался от собак. Быстро закрыв за собой дверь, Илляшевич запер ее на крючок, но тут же сообразил, что это не спасет его. Достаточно было медведю, отбиваясь от собак, случайно толкнуть дверь, и она бы открылась.

Илляшевич бросился к окну. Выбил поленцем стекло. Сбросив с себя полушубок, полез в оконный проем, но застрял из-за толстых ватных брюк. В это время медведь уже приближался к двери. Еще несколько мгновений — и он ввалится в парилку. Петр Яковлевич был на грани отчаяния. Каким-то чудом ему удалось все-таки протиснуться в окно, Упал в снег. Выбравшись из сугроба, Илляшевич прибежал в дом, схватил чью-то винтовку и, вернувшись в баню, выстрелом уложил медведя.

Мы, конечно, прекрасно понимали, какой опасности подвергался наш начальник, однако без смеха не могли представить историю, которая с ним приключилась. Откровенно говоря, мы слышали лай собак, но кто мог подумать, что к Петру Яковлевичу, в поступках которого всегда все было «геометрически» правильно, всегда все предусмотрено, мог забраться медведь в тот момент, когда он был безоружен?..

7 ноября утром все, кроме дежурного метеоролога и повара, встали поздно. Идя мыться, мы поздравляли друг друга с праздником и с удивлением вдыхали запах духов, исходивший от Шашковского.

— Откуда сие? — спросил доктор.

— Это Жорж привез в чемодане... Красавицу с черной маской на лице, — пояснил Алексин.

Оказалось, что перед отъездом из Ленинграда дама сердца Шашковского, для того чтобы он всегда помнил о ней, положила в его чемодан флакон своих любимых духов.

По-видимому, пробка была плохо закрыта и половина их вылилась на белье и костюм. Конечно, этот случай стал пищей для всевозможных шуток.

Официальная часть праздника в честь XII годовщины Великой Октябрьской социалистической революции началась с торжественного подъема флага на флагштоке дома и трехкратного салюта из винтовок, Затем мы слушали по радио трансляцию парада на Красной площади.

В это время повар Владимир Антонович в ослепительно белой куртке и таком же головном уборе начал священнодействовать на камбузе, готовя праздничный обед.

Выход товарищей к столу был торжествен. Обычно мы носили ватники. А тут все явились в элегантных костюмах, белоснежных сорочках и щегольских ботинках.

За обедом Илляшевич зачитал праздничные телеграммы. Особенно порадовали нас поздравления Комитета старых большевиков, артистов Московского Художественного театра. Ленинградская обсерватория благодарила за великолепные метеосводки. Было много поздравлений от рабочих заводов Ленинграда и Москвы, сотрудников научных учреждений и от Института истории искусств.

После чтения телеграмм Петр Яковлевич поднял бокал и произнес речь:

— Юлиус Пайер, отмечая всесокрушающую, неодолимую мощь Ледовитого океана, говорил о Земле Франца-Иосифа: «Пройдут века, а эти негостеприимные берега останутся все теми же, и снова здесь воцарится нарушенное нами великое одиночество...» Как видим, он оказался плохим пророком. Великое одиночество навсегда нарушено нами, и полярная пустыня не стала пустым местом. На этой земле, на 81° северной широты, сегодня мы празднуем двенадцатую годовщину нашей революции. Я счастлив и горд, что первая зимовка на этой земле была поручена нам. Да здравствует наша великая Родина и Советская власть!

Затем мы спели «Вихри враждебные», «Марш Буденного». Конечно, неисчерпаемой темой были воспоминания о революционных днях, походах и делах в гражданскую войну.

После обеда решили сделать прогулку к леднику, но едва вышли, как увидели северное сияние. Это природное явление, объяснения которому мы в ту пору еще не знали, уже не волновало нас, потому что случалось довольно часто. Но сегодня, как никогда, сияние было удивительно разнообразно. Оно переливалось тончайшими оттенками радуги, исчезало и снова появлялось.

Молча стояли мы на берегу и смотрели на эту красоту. Особенно поразили нас на черном звездном небе лучезарные дуги над горизонтом: белые, ярко-зеленые, красные (почти рубиновые) лучи создавали громаднейший веер.

В следующий момент наше внимание привлекли спускающиеся откуда-то из тьмы лучи, образующие как бы сотканную из золота ткань. Развертываясь в гигантское драпри, она повисла над бухтой, и тут мы увидели в ее переливающихся складках айсберг. Он выглядел громаднейшим самоцветом. Мы решили, что он оторвался от ледника Юрия и сказочная пещера перестала существовать. Летом мы убедились, что так оно и было.

Интенсивность сияния неожиданно стала возрастать. В разных участках небосвода появились новые, собранные в пучки изумрудные лучи. В западной части неба образовалась широкая сверкающая полоса. Она свертывалась в спираль, затем, растягиваясь, стала носиться по всему небесному своду.

Казалось, полыхало уже все небо.

Но вот сияние стало подтягиваться к полюсу, затухать и исчезать. Мы думали, что оно кончилось, и хотели уже возвращаться домой, но в это время в зените с необычайной силой засияла лучезарная корона. Это был апофеоз сияния. Вскоре все поглотил мрак.

В конце ноября наступил самый тяжелый период полярной ночи, когда не стало даже полуденных сумерек. Два месяца нам предстояло жить в полной тьме. Окружающие предметы можно было различать лишь в двух-трех шагах.

Тьме сопутствовали холод и бури. В эти дни температура воздуха понизилась до минус 32°. Подул ветер с сухим снегом, который затем перешел в бурю северо-восточного направления. По данным наших метеорологов, ветер доходил до ураганной силы, дул со скоростью 40 метров в секунду. Так продолжалось трое суток.

Особенностью штормов на Земле Франца-Иосифа является то, что они дуют при весьма низких температурах. В такие дни создаются условия еще более суровые, чем зимой возле Верхоянска, хотя именно это место считается в нашей стране «полюсом холода».

Работа метеоролога в таких условиях трудна и рискованна. В сильную пургу легко заблудиться, наткнуться на медведя. Наблюдения приходилось делать вдвоем, а иногда и втроем.

Из-за пурги большую часть времени мы проводили дома.

Времени для бесед, охотничьих рассказов и «подначек» было предостаточно. Однажды мы затеяли очень интересную дискуссию на тему: «Открыл ли Пири Северный полюс?» Мнения разделились, и полемика продолжалась чуть ли не целую неделю.

В начале века человечество еще не знало как следует своей планеты. Одной из тайн были полюсы Земли. Среди ученых не было единого мнения об их физической природе. Одни считали, что на полюсах — полярные моря, свободные для плавания парусников.

Другие утверждали, что там — земля, третьи предполагали, что там — сплошной лед.

Было заманчиво стать первым человеком, ступившим на полюс, где никогда никого не было, и группы отважных исследователей одна за другой отправлялись в далекие рискованные путешествия. Но вскоре это благородное начинание превратилось в открытую борьбу наций за честь флага, которому суждено будет первым развеваться там, где сходятся меридианы. Австрийские, шведские, английские, американские, норвежские, итальянские экспедиции устремились к Северному полюсу. Но многие исследователи, не достигнув цели, отступили или нашли свою могилу в полярной пустыне.

Наиболее упорным участником этих «международных скачек», как называл полярные экспедиции Карл Вейпрехт, был американец Роберт Пири. 6 апреля 1909 года в 6 часов утра он достиг Северного полюса, водрузил там флаг Соединенных Штатов Америки и оставил в бутылке записку, в которой сообщал, что он, Пири, после 27 переходов достиг полюса, что возглавляемая им экспедиция была снаряжена Нью-Йоркским арктическим клубом.

Возвращаясь в Нью-Йорк, Пири послал президенту Соединенных Штатов Америки телеграмму следующего содержания: «Приношу Вам в дар Северный полюс». Президент не без остроумия ответил: «Благодарю за столь щедрый дар, но не знаю, что с ним делать».

Когда Пири узнал, что за год до него, 21 апреля 1908 года, на Северном полюсе побывал его соотечественник Фредерик Кук, это как громом его поразило. Еще не ознакомившись с материалами экспедиции Кука, Пири обвинил его в шарлатанстве, наглом обмане и стал доказывать, что Кук на полюсе не был, Кук стал защищаться. Между двумя известными полярными исследователями разразился на весь мир довольно неприглядный скандал, в котором спорящие не выбирали ни выражений, ни средств. Вокруг этого спора разгорелись страсти среди общественности Америки и Европы.

Известный полярный путешественник Грили заявлял, что Северный полюс открыл Кук. Друг и сподвижник Нансена Свердруп также писал, что нет оснований сомневаться в успехе Кука. На стороне последнего был и Амундсен.

Но Нью-Йоркский арктический клуб и могущественнейшая пресса Херста защищали Пири. Они поливали Фредерика Кука грязью, обвиняли его в преступлении, не предусмотренном ни одним кодексом мира, а именно: в покушении на кражу бессмертия в истории!

Наконец в этот спор вынужден был вмешаться конгресс США, который назначил специальную комиссию для проверки открытия Пири.

К этому времени были тщательно рассмотрены материалы, представленные экспедицией Кука. Ученые установили, что Кук не дошел до Северного полюса, потому что его подвели приборы, которыми он пользовался.

Что касается Пири, то комиссия конгресса объявила, что он открыл Северный полюс. Но несколько позже было обнаружено, что и он не дошел 1,5° до желаемой точки. А это составило 167 километров. Когда в 1911 году Пири получал от американского правительства звание адмирала, в грамоте первоначальный текст «за открытие полюса» был заменен другим.

Многие географические общества мира, в том числе Русское, приняли к сведению сообщения об экспедиции Пири, но от поздравлений воздержались, считая полюс недостигнутым.

В 1913 году к Северному полюсу отправилась экспедиция Георгия Яковлевича Седова...

Итак, бури часто приковывали нас к дому. Если мы не вели дискуссий, то играли в шахматы, слушали граммофонные пластинки с записью арий и песен в исполнении Шаляпина, Собинова, Вяльцевой, Паниной. Не скрою — общей любимицей была Вяльцева.

В один из таких вечеров мы неожиданно услышали тяжелые шаги по крыше нашего дома.

— Медведи! Вот дьяволы! Они проломят крышу!

Дело в том, что наше жилье с северной стороны было совершенно занесено снегом, и не требовалось усилий, чтобы подняться на крышу. Илляшевич, Шашковский и Знахарев, схватив винтовки, бросились из дома. В темноте кто-то из них чуть не наступил на медведя, который в ожидании добычи расположился на крыльце. Отпрянув назад, выстрелил. Со зверем было покончено.

Через несколько секунд товарищи уже открыли пальбу по крыше, где находились еще два медведя. Стреляли наугад (мушки было не видно), и поэтому безрезультатно. Услышав выстрелы, из своего убежища выскочили собаки и набросились на медведей. Звери, преследуемые псами, пустились наутек.

Когда вернулись на станцию и стали разряжать винтовки, то оказалось, что Шашковский, расстреляв все патроны, гонялся за медведями с незаряженной винтовкой. По этому поводу все очень смеялись.

Вечером того же дня получили радиотелеграмму корреспондента ТАСС Исаака Борисовича Экслера, который сообщал, что закончил книгу о нашей экспедиции. Предисловие к ней написал Отто Юльевич Шмидт.

Спустя неделю Эрнст принял тревожные сигналы SOS. Оказалось, что у острова Врангеля еще осенью льды затерли две американские шхуны «Нанук» и «Иллюзия», идущие с грузом пушнины. На помощь им из Нома на Аляске поднялись в воздух два самолета. Летчик Бен Эйельсон совершил посадку на лед у одной из шхун и вывез часть пушнины. Но из второго полета экипаж не вернулся.

Вскоре мы узнали, что по указанию Советского правительства летчики М. Т. Слепнев и В. А. Галышев немедленно приступили к поискам пропавших. Позже, уже в середине февраля, нам сообщили, что удалось найти останки летчика Эйельсона и бортмеханика Борланда, которые были доставлены на Аляску.

В эти же дни получили вторую печальную весть. Со станции Юшар сообщили, что один из зимовщиков заболел цингой и находится в тяжелом состоянии. Это удручающе подействовало на товарищей, и в адрес Управления по обеспечению безопасности кораблевождения на Севере, в распоряжении которого находился ряд береговых станций, было сказано много нелестных слов: там ежегодно болели и гибли зимовщики, но руководство никаких мер не принимало.

Нам стало известно также, что на Ляховском острове архипелага Новая Сибирь станция консервировалась и зимовщики, как мы поняли, должны были добираться до Якутска на собаках.

Последнее известие всех нас удивило. Начальника зимовки Николая Васильевича Пинегина мы знали как участника седовской экспедиции 1913 года и не могли понять, как он, опытный полярник, находясь сравнительно недалеко от населенных пунктов Казачье, Булун, допустил консервацию зимовки. В крайнем случае он мог затребовать нужные продукты, и их бы доставили на собаках или оленях. Но, видимо, положение было таким тяжелым, что Якутская комиссия Академии наук, в ведении которой находилась эта станция, распорядилась зимовку не продолжать.

С продуктами и у нас дело обстояло неважно. К 15 декабря почти кончились лук и чеснок. Только на экстренный случай начальник зимовки оставил несколько головок того и другого. Картофель тоже был на исходе. Естественно, поводов к размышлениям было больше чем достаточно, хотя мы по-прежнему были оптимистично настроены. Однажды, шутки ради, Кренкель задал доктору вопрос:

— Эскулап! Ты когда устроишь партсобрание по текущему вопросу?

А надо сказать, что доктор был единственным среди нас членом партии и представлял собой самую северную в мире партийную ячейку.

— На бюро еще не решали этого вопроса,— ответил Георгиевский.

— Нужно собрание, Некоторые товарищи сбили сон и даже за тарелкой зевают, а ночью мучаются от бессонницы, бродят по дому, мешают спать другим, — заметил кок, подавая обед.

(Вскоре собрание состоялось. Единственными насущными вопросами были: как противостоять влиянию ночи? Как бороться с цингой?

Был зачитан список рекомендаций:

1) неуклонно придерживаться режима дня, который кое-кто стал нарушать;

2) днем вести борьбу со сном. Во всякую погоду ходить на лыжах не менее двух часов. Если погода не позволяет, гулять без лыж;

3) перед сном гулять еще не меньше часа;

4) чаще ходить на охоту. Если нет луны, брать с собой фонари;

5) пить горячую медвежью кровь и принимать ежедневно по сто граммов свежего медвежьего мяса;

6) если у кого появится плохое настроение, не выходить из своей каюты и не портить настроение другим;

7) ночью тем, кто не может спать, не мешать спящим товарищам;

8) свет в доме гасить в 23 часа.

Тут же доктор вывесил в кают-компании громадный плакат с надписью: «Пролетарии! На лыжи!!!»

Однако при обсуждении рекомендаций возникли разногласия. Некоторые товарищи стали доказывать, что Нансен во время зимовки на Земле Франца-Иосифа не соблюдал никаких режимов и спал чуть ли не целыми сутками.

— Да, он не соблюдал режима, но для этого надо быть Нансеном, — ответил Борис Дмитриевич.

Мы знали, как воспитывался Нансен. Девятилетним мальчишкой он был определен в школу, находившуюся в 3 километрах от его дома, и, следовательно, каждый день проходил 6 километров. Затем мать отдала Фритьофа в школу плавания. Это добавило еще 6 километров к его ежедневному моциону. Зато двадцатилетний Нансен был атлетом необычайной силы, чемпионом по конькам, замечательным лыжником, взявшим всенорвежскнй приз. Потом он впервые в истории пересек Гренландию на лыжах.

Мы не были воспитаны, как Фритьоф Нансен, Чтобы быть здоровыми и работоспособными, нам следовало придерживаться режима, поэтому мы согласились со всеми рекомендациями врача.

На другой день бурю сменила ясная морозная погода, и все мы отправились на лыжную прогулку.

В небе появилась полная луна с бесчисленной свитой звезд.

Мы шли по сияющей лунной дороге. Отражаясь во льдах и мириадах снежинок, вечно безмолвная, с задумчивым голубоватым светом, луна казалась таинственной. Воздух, лишенный микроорганизмов, пыли и испарений, делал ее ближе, крупнее. Луна, так гармонично сливалась с полярным ландшафтом, что представлялось, будто у нее нет и не может быть другого мира, кроме Арктики.

21 декабря снова завыла вьюга. Опять потянулись нудные дни в четырех стенах. Особенно было тяжело днем, когда надо было бороться со сном. Мы с Борисом Дмитриевичем пытались заниматься немецким языком, но на полуслове засыпали.

Петр Яковлевич почти ежедневно ходил проверять свои капканы. Долгое время ни один песец на приманку не шел. В последние дни повадился, видимо, какой-то хитрый песец, потому что несколько раз подряд приманка была съедена, а зверь не попался.

Нам это казалось невероятным, но однажды в доказательство начальник принес на станцию, клок шерсти, застрявший в капкане. Мы внимательно осмотрели его и готовы были согласиться с Илляшевичем, но Алексин долго тер клок пальцами, нюхал, а затем молча оделся и вышел из дома. Вскоре он вернулся и принес второй точно такой же клок шерсти. Оказалось, что виновен был не песец, а любимец доктора — пёс Сынок, которого мы звали «грозой медведей». Конечно, Сынка за его предприимчивость посадили на цепь.

Через несколько дней на капкан, поставленный Петром Яковлевичем, набрел медведь. Зверь поломал все сооружение Илляшевича. С тех пор песцовый промысел у нас прекратился. Вообще надо сказать, что на Земле Франца-Иосифа песцов было мало.

В эти дни из Института по изучению Севера пришло важное сообщение о готовящемся Фритьофом Нансеном полете на дирижабле «Граф Цеппелин», Экспедиция, возглавляемая знаменитым норвежцем, намеревалась исследовать никем до сих пор не изученную как следует атмосферу Арктики, посетить Северную Землю, оставшуюся белым пятном на карте, и, наконец, высадить сроком на два года на дрейфующий лед группу зимовщиков, устроив на льду радиостанцию.

В полете на дирижабле вместе с Нансеном собирались принять участие советские профессора В. Ю. Визе, П. А. Молчанов, В. Н. Розе.

Конечно, это сообщение в нашей бедной внешними событиями и однообразной жизни было воспринято с большим интересом, вызвало много разговоров, подняло настроение.

— Мне жаль, что я не могу принять участие в такой зимовке, — поделился со мной однажды Илляшевич. — Это вполне выполнимое дело.

Экспедиция вызывала у нас большой интерес еще и потому, что мы должны были кое в чем помочь участникам полета. В сообщении, которое мы получили, указывалось, что в успехе экспедиции решающую роль будут играть метеоданные, сообщаемые с Земли Франца-Иосифа. Для ускорения передачи сводок о погоде создавался специальный код.

Мы должны были также подготовить продовольственные базы на островах на случай аварии и вынужденной посадки дирижабля.

Теперь мы часто обсуждали, какой из воздушных аппаратов получит права гражданства в Арктике — дирижабль или аэроплан. Конечно, решить такой вопрос мы не могли: наши познания были, прямо скажем, слабоваты. Но в этих беседах всплыли всевозможные истории, связанные с пионерами арктического воздухоплавания.

Без глубокого волнения нельзя было вспоминать о первой шведской экспедиции к Северному полюсу на неуправляемом воздушном шаре.

11 июля 1897 года воздушный шар «Орел» с тремя воздухоплавателями — С. Андре, Н. Стриндбергом и К. Френкелем оторвался от земли и скрылся в небе. Исследователи не вернулись на родную землю. Спустя 33 года на острове Белом, недалеко от Шпицбергена, были найдены их останки.

В 1919 году Вальтер Брунс опубликовал проект трансарктического воздушного сообщения на дирижабле в течение трех суток по маршруту Амстердам — Ленинград — Архангельск — Северный полюс — Америка. Навигационной базой этой трассы на случай изменения метеорологических условий и заправки он намечал Мурманск и Землю Франца-Иосифа.

Этот проект, несмотря на его актуальность, не нашел своего воплощения и был воспринят в Европе как диковинный и фантастический. В самом деле, Арктика была еще совершенно неведома. Тогда не были известны законы дрейфа льдов в океане, была непонятна их взаимосвязь с атмосферными процессами. Синоптики не давали прогнозов погоды, а без этого полеты в арктических условиях могли проходить только вслепую и были рискованными.

Тем не менее известный полярный исследователь Руаль Амундсен предпринял попытку достичь Северного полюса воздушным путем.

Отправление состоялось из Кингсбея на Шпицбергене. 21 мая 1925 года два гидроплана системы Дорнье-Валль поднялись в воздух и взяли курс на север, но из-за трудных метеорологических условий один из гидропланов разбился. Однако возвращение авиаторов на родину было триумфальным, и некоторые иностранные корреспонденты даже писали, что, применив аэроплан, Амундсен открыл новую эру в исследовании Арктики. Они забыли, что еще в 1914 году над льдами Арктики в поисках экспедиции Георгия Яковлевича Седова, Георгия Львовича Брусилова и Владимира Александровича Русанова летали авиатор русского военно-морского флота поручик И. И. Нагурский и механик Е. Кузнецов. В 1924 году, то есть на год раньше Амундсена, летчик Б. Г. Чухновский уже производил ледовую разведку в Карском море.

После полета Амундсена одна за другой начали снаряжаться воздушные экспедиции в Арктику, Их подготовка велась в Германии, Англии, Норвегии.

В 1926 году Амундсен предпринял новую воздушную экспедицию на дирижабле «Норвегия» с целью обследования территории, лежащей между Северным полюсом и северными берегами Аляски.

11 мая 1926 года «Норвегия» начала свой полет над Арктикой. В состав экспедиции входило шестнадцать человек: Амундсен, Эльсворт, Нобиле, Риссер-Ларсен, Мальмгрен, Омдаль и другие. Полет проходил вначале благополучно, но на 88° северной широты дирижабль попал в густой туман. Опасаясь обледенения, воздухоплаватели поднялись сначала на высоту 600, а затем 1000 метров. Но уйти из серой мглы не смогли.

Возникло опасение, что дирижабль пролетит над полюсом и летчикам не удастся его увидеть. Но над воображаемой математической точкой земли, которую называют Северным полюсом, внезапно туман рассеялся. На лед были сброшены норвежский, американский и итальянский флаги. Затем дирижабль взял курс на мыс Барроу на Аляске. По подсчетам, «Норвегия» пролетела за 72 часа 2,5 тысячи миль. В результате полета было установлено, что околополюсные пространства являются морем, сплошь покрытым льдом. Старая легенда о существовании здесь суши была навсегда похоронена. Когда прошли «полюс относительной недоступности», вновь попали в толстый слой густого тумана. Началось оледенение. Все попытки подняться над облаками оказались тщетными, тяжесть льда, покрывшего дирижабль снижала высоту полета. Корка льда все время увеличивалась, а вечером 12 мая корабль попал еще и в сильную снежную бурю. Весь экипаж работал, откалывая лед и заделывая дыры в оболочке дирижабля.

Положение на дирижабле было отчаянным. К счастью, уже близок был берег Аляски.

Полет Амундсена еще раз показал несвоевременность использования летательных аппаратов в полярных областях.

В 1928 году весь мир был взволнован катастрофой с дирижаблем «Италия». Летающая лодка «Латам», снаряженная Амундсеном, погибла при повыше спасти экспедицию Нобиле.

И вот теперь, в 1929 году, Нансен организовал экспедицию на дирижабле «Граф Цеппелин», и нам предстояло сообщить исследователям метеорологические данные.

...В разговорах незаметно подошли дни, когда ночь должна была пойти на убыль.

День перед зимним поворотом солнца у древних северных народов назывался Иолом и считался одним из важнейших праздников.

Мы решили отпраздновать наш Иол подобающим пиршеством. Наконец наступил день 24 декабря! И хотя оставалось еще два месяца полярной ночи, может быть, самых тяжелых, мы уже чувствовали себя победителями. Рано утром этого дня мы получили, телеграмму от Визе, в которой он поздравляя нас с окончанием первой половины ночи и желал нам бодрости и здоровья.

Вечером все собрались в кают-компании. Стол был накрыт. На нем среди всевозможных яств гордо возвышались бутылки с шампанским и другими винами.

— Черт побери! Какое приятное общество! Тут даже и графинчик с кристальным «спирити-делюти». При одном взгляде на эту роскошь пробуждается аппетит, — сказал Георгиевский.

Надо пояснить, что на водку у нас был. «сухой закон». Только в особо торжественных случаях начальник выдавал весьма скромную дозу спирта, который мы разводили водой. Эту смесь Борис Дмитриевич называл «спирити-делюти».

В самый разгар, вечера Илляшевич незаметно вышел из-за стола и больше часа не появлялся; Сначала мы думали — отдыхает у себя в комнате. Но была как раз его очередь проводить наблюдения. Мы решили пойти вместе с ним. Постучали в дверь, ответа не последовало. Тогда решили, что он один отправился снимать показания приборов. Вернулись к столу.

Прошло довольно много времени, а Петра Яковлевича все не было. Мы встревожились. Опасаясь, что он заблудился в метели, договорились идти искать его с фонарями. Едва собрались, как в дверях появился овьюженный, с наганом в руке, улыбающийся начальник зимовки. Мы кинулись с расспросами.

Он рассказал, что не хотел нарушать нашего веселого настроения и нашел снимать показания приборов один. Погода была отвратительная. Зажег фонарик, но он позволял видеть не дальше двух метров. Едва отошел от дома, ориентироваться стало сложно, долго блуждал. На каждом шагу утопал в снегу и уже стал ругать себя, что пошел один, как вдруг набрел на могилу Зандера. Отдохнув немного и сориентировавшись, увидел свет на флюгере — метеогородок был рядом.

Сняв показания приборов, отправился обратно. Он уже дошел до бани и повернул за угол, но тут наткнулся на что-то. Илляшевич отскочил. Зажег фонарик. В метре от себя увидел медведя. Разломав ларь, зверь поедал запасы мяса для собак. Увидев человека, зверь двинулся на него. Спасаться бегством было поздно. Илляшевич выхватил наган и дважды выстрелил. Медведь повалился в снег. Петр Яковлевич выждал некоторое время, чтобы убедиться, что зверь мертв.

Мы знали, что Илляшевич стрелял артистически, но в темноте и пурге его спасло не искусство стрельбы, а, очевидно, хладнокровие. Достаточно было поторопиться, только ранить зверя — и случилась бы беда.

— Пока медведь не замерз, надо набрать запас крови! — скомандовал доктор. (Кровь служила нам лекарством, предохраняющим от цинги.)

Через несколько дней по старой доброй традиции стали готовиться к встрече Нового года. Как всегда в таких случаях, мыли и убирали дом, посылали поздравительные телеграммы председателю Арктической комиссии С. С. Каменеву, Комитету старых большевиков, Художественному театру, Пулковской обсерватории и многим другим, которые в Октябрьские дни поздравляли нас. По общему желанию зимовщиков Петр Яковлевич написал по-французски телеграмму Фритьофу Нансену. В ней были наши новогодние поздравления, пожелания здоровья и успеха в предстоящей экспедиции. На другой день мы получили поздравления от Владимира Ивановича Воронина и Исаака Борисовича Экслера, от родных, друзей, но по непонятной нам причине ни одно учреждение, даже наш Институт по изучению Севера, на наши поздравления не ответило. Мы решили, что телеграммы где-то задержались и не подозревали, какой конфуз ожидал нас.

Часам к одиннадцати мы все уже собрались за столом. Илляшевич зачитал очень взволновавшую нас телеграмму следующего содержания: «Сердечное спасибо, поздравляю и шлю наилучшие пожелания. Нансен».

Настроение в кают-компании повысилось. Провожая старый год, подняли бокалы за здоровье Нансена. Затем завели граммофон и послушали «Норвежский танец» Грига. Между тем приближалось время наступления Нового года. Мы с Эрнстом ушли в радиорубку, где переключили радио в кают-компанию, чтобы все могли услышать поздравление правительства. Но вместо ожидаемого выступления всероссийского старосты Михаила Ивановича Калинина приятный женский голос торжественно зачитал постановление об отмене встречи и празднования Нового года.

— Товарищи, — вывел нас из нелепого состояния Борис Дмитриевич, — не будем терять драгоценного времени. Я согласен с тем, что встреча и празднование Нового года — буржуазный предрассудок, и тем не менее я предлагаю поднять бокал за замечательный старый год и за нашу благополучную зимовку в Новом году. Ура!

Кажется, через год постановление, касающееся празднования Нового года, было отменено.

Разговор с Антарктикой

Наступил январь. Через два дня после встречи Нового года заболел Кренкель. У него поднялась температура, и доктор нашел, что у Эрнста испанка — тогда так называли грипп. Мы ломали голову над тем, каким образом вирусы могли оказаться в Арктике. Все были несколько встревожены этим, но больше других волновался Борис Дмитриевич, который боялся, что болезнь может распространиться на всех.

Решили, что инфекция хранилась в кителе, который Эрнст держал в чемодане и надевал в день встречи Нового года. В профилактических целях доктор провел дезинфекцию помещения, предложил всем отутюжить белье и верхние вещи.

Несмотря на болезнь, в течение нескольких дней Эрнст не прерывал работы, не задерживал радиограмм.

В начале января улеглись ураганы и метели. Снова стали видны северные сияния. Но теперь они не столько доставляли нам удовольствие, сколько мешали: из-за тресков и шумов стало невозможно ни принять, ни отправить радиограммы. Если же все-таки случалось «спихнуть» какую-нибудь, то она шла с невероятными искажениями, и передачу приходилось без конца повторять.

Следует сказать, что радиотехника в те далекие времена была далеко не совершенной. На станциях чаще всего применялись коротковолновые передатчики «искровки». Да и техника связи не была еще изучена. Мы, например, не знали причин, влияющих на слышимость. Поэтому от каждого полярного радиста требовалось в то время великолепное знание аппаратуры, умение не только свободно и четко работать ключом, принимать на слух, но и «угадывать» едва слышные сигналы.

12 января, оставив Кренкеля плавать в «воздушном океане», я ушел к себе в механическую и углубился в чтение книги Ж. Верна «Завоевание Земли». Эту книгу я нашел в богатой библиотеке, которую нам подарили ленинградцы перед отправлением на Землю Франца-Иосифа.

Неожиданно мое чтение было прервано тяжелыми шагами и скрипом снега за стеной дома. Обернувшись, увидел за окном, в полуметре от себя, медвежью морду. Прильнув носом к стеклу, медведь с любопытством разглядывал меня. Ожидая, что зверь разобьет окно и сунется головой в механическую, я схватил фотоаппарат, чтобы его запечатлеть, но, пока заряжал кассету, наводил на фокус, залаяли собаки, и медведь скрылся.

В это время пришел Эрнст.

— Знаешь, я поймал какую-то очень далекую станцию, — сообщил он, закуривая трубку. — Дай ток, попробую зацепиться за нее, может, ответит.

Я завел мотор, включил рубильник и вместе С Кренкелем пошел в радиорубку.

— Еще работает, слушай, — передавая мне наушники, проговорил Эрнст.

Действительно, я услышал едва различимый далекий писк. Сигналы были довольно отчетливы, видима, работал хороший радист.

— Услышит ли он нас?

— Попробуем вмешаться в их разговор, — ответил Эрнст, надевая наушники, — он кончил говорить, сообщает свои позывные и длину волны. Перешел на прием.

Кренкель, подстроившись к волне станции, начал вызов. Он повторил его несколько раз, затем, выключив передатчик, перешел на прием. Почти целую минуту у нас в радиорубке царило напряженное молчание. Вдруг Эрнст сделал рукой знак.

— Слышу!.. Отвечает нам!.. Это какой-то иностранец, говорит по-английски, — шепотом сообщил мне Эрнст, записывая что-то в журнал, — спрашивает, каким языком я владею и где находится наша станция. Перешел на прием.

Эрнст ответил, что лучше всего знает немецкий язык, что местонахождение нашей станции на Земле Франца-Иосифа на 81° северной широты, и в свою очередь спросил, кто и откуда с ним говорит.

Ответ пришел не сразу. Очевидно, на другом конце произошла какая-то заминка. Затем услышали.

— Дорогие друзья! — передавал собеседник.— По-видимому, мы сейчас перекрыли все рекорды дальней радиосвязи. С вами говорит радист американской экспедиции адмирала Ричарда Бэрда в Антарктиде, в районе Южного полюса, наши координаты 78° 35' 30'' южной широты. Мы находимся у ледяного барьера Росса.

Радисты говорили на фантастическом языке, состоящем из смеси английских, немецких, французских и русских слов. И все-таки понимали друг друга.

Американец рассказал, что у них хорошая погода, стоит летний день, температура хоть и минус 2°, но светит солнце и лед понемногу оттаивает. Он сообщил, что адмирал Бэрд хотел лететь к полюсу, но помешала облачность. В распоряжении экспедиции три самолета. На днях вернулась сухопутная партия из глубины Антарктического материка. Американское судно «Сити оф Нью-Йорк», пройдя Новую Зеландию, приближается к кромке льда. Оно идет, чтобы сменить береговой состав экспедиции. Всего на барьере Росса 42 человека и ни одной женщины. Словом, городок холостяков. Полгода назад прошла полоса шестидесятиградусных морозов.

Кренкель, в свою очередь, рассказал о нашей зимовке.

Около часа длился этот невероятный разговор двух полюсов.

Неожиданная связь с Южным полюсом, естественно, взволновала зимовщиков.

Об Антарктике тогда мы знали очень мало. Открыта она была в 1820 году нашими мореходами капитаном 2-го ранга Фаддеем Фаддеевичем Беллинсгаузеном и лейтенантом Михаилом Петровичем Лазаревым во время кругосветного плавания на шлюпах «Восток» и «Мирный».

В 1911 году Руаль Амундсен открыл Южный полюс, опередив экспедицию капитана английского флота Роберта Скотта, который и погиб там.

Об американце Бэрде мы знали, что в 1926 году он летал к Северному полюсу, но о существовании его экспедиции в Антарктиде и полете к Южному полюсу понятия не имели.

На второй день наша связь с американской экспедицией продолжалась. Американский радист, узнав, что у нас пропала всякая слышимость, предложил посредничать в передаче метеосводок, но наш радист без санкции свыше не рискнул воспользоваться этой любезностью. На третий день связь с Южным полюсом оборвалась.

Конечно, по поводу такой сверхсенсации, как радиосвязь с Антарктикой, было устроено празднество. В этот день Владимир Антонович приготовил селедку под провансалем с «зеленым» луком. Дело в том, что последние оставшиеся от нашего запаса несколько луковиц он высадил в консервную банку с водой и растил их без земли и света. Лук пророс, но перья его были белы как снег. И все-таки это был свежий лук!

Илляшевич поздравил Эрнста с достижением.

— Я человек непьющий, но сегодня позволю себе выпить рюмку за прогресс, — закончил Илляшевич.

— Товарищи! — поднялся доктор. — Я считаю рекорд Кренкеля фантастическим. Связи на такое расстояние человечество еще не знает. Мы вправе считать Эрнста первооткрывателем. Я поднимаю бокал за здоровье нашего и американского радистов.

Неожиданно весьма серьезно заговорил Шашковский:

— Не укладывается в голове все, что произошло... Мы иногда не могли связаться, здесь под боком, с Маточкиным Шаром и Юшаром, и вдруг нам отвечает станция, которая находится в двадцати тысячах километров от нас! Это невероятно, уму непостижимо. Не мистифицирует ли нас какая-нибудь иностранная рация? Может быть, это развлекаются норвежцы с кораблей, застрявших на пути к Земле Франца-Иосифа, а они совсем рядом.

— Жорж, ты смотришь на мир сквозь черные очки, — не согласился Алексин.

— Я высказал свои сомнения. Разыграть нас вполне могли — был такой случай на Новой Земле.

— Это было бы вопиющее безобразие! — сказал Кренкель. — Такими вещами не шутят...

— Я лично согласен с Эрнстом Теодоровичем, но раз появилось сомнение, нам следует воздержаться от сообщения в институт об этой радиосвязи. Надо сначала проверить, есть ли на Южном полюсе экспедиция Бэрда, — решил начальник зимовки.

Эрнст начал проверять. Теперь постоянно он сидел за приемником.

Время шло, и мы уже смирились с мыслью, что нас разыгрывали, как вдруг спустя десять дней, к всеобщей радости, Кренкель сообщил, что ему удалось подслушать одну американскую радиостанцию. Она передавала информацию о том, что Бэрд из-за туманов все еще не может осуществить свой полет к Южному полюсу, что на барьере Росса произведена смена зимовщиков и судно «Сити оф Нью-Йорк» возвращается в Америку.

Все наши сомнения рассеялись. Тут же была составлена радиограмма в Институт по изучению Севера, где мы сообщали о радиосвязи с Антарктикой. По-видимому, Рудольф Лазаревич не сразу поверил, потому что несколько раз просил сообщить подробности. Через несколько дней ленинградская радиостанция передала сообщение ТАСС о нашей связи с Южным полюсом.

Однажды, записывая в дневник события последних дней, я заснул над тетрадью. Сквозь сон мне показалось, будто кто-то бьет молотом в стены нашего дома. Я проснулся. Встал из-за стола. Подошел к окну. В черноте ночи ничего нельзя было разглядеть. Но рев и грохот были такими, точно сталкивались айсберги.

Я прошел в кают-компанию. Там было пусто. Свернувшись в комочек, спал на диване котенок. Медленно, едва заметно раскачивалась висячая лампа. Я решил выйти из дома, чтобы посмотреть, что делается снаружи. Надев полушубок и захватив с собой винтовку, вышел в тамбур. В темноте нащупал крюк, сбросил его. Откуда-то сверху, вместе с ветром, в лицо понеслись тучи снега. Ничего не подозревая, двинулся вперед, но что-то мягкое преградило путь.

Медведь! Я отскочил в угол тамбура. Сорвав винтовку, приготовился встретить его пулей. Прошла долгая минута — никто на меня не нападал. Я достал спички, чиркнул. То, что я увидел, поразило меня больше, чем если бы это был медведь. Передо мной была ровная снежная стена, и только вверху еще зияла темная дыра, в которую неслись снежные вихри.

— Эрнст, вставай! Нас заносит ураган, — проговорил я, входя в каюту Кренкеля.

— Что случилось? —услышал я голос доктора за перегородкой. — Опять полярное безмолвие заговорило?

Через минуту мы все собрались у плохо открывавшейся двери.

— Товарищи, это надо сфотографировать. Тащи аппарат, а я протяну провод с лампой, — обращаясь ко мне, попросил Эрнст.

Пока мы занимались фотографированием, дверь заносило все больше и больше. В кают-компанию все вернулись сосредоточенные, разговоры не вязались. Против обыкновения много курили.

— Если ураган наберет силу, нам придется искать крышу собственного дома в Британском канале, — сказал Шашковский.

— Ничего с крышей не случится, а вот ты лучше подумай, как пойдешь снимать показания приборов. Сегодня, кажется, твоя очередь? — серьезно задал вопрос доктор.

— Моя, — подтвердил Шашковский.

— Георгий Александрович, через два часа, хотим мы или не хотим, а идти в метеогородок должны. Но как выбраться из дома? — спросил Илляшевич.

— Одному идти нельзя, — вмешался Алексин.

— Да, конечно. Сегодня пойдут трое.

В это время появился Кренкель и сказал, что дыра, которая оставалась некоторое время над входной дверью, занесена окончательно.

— Как быть? Как найти выход из этого в буквальном смысле безвыходного положения? — задал вопрос доктор.

Илляшевич сосредоточенно молчал.

— Давайте попробуем выбраться через слуховое окно на крыше, — предложил Алексин.

— Нет, это не выход. Ветер снесет человека. Рисковать мы не можем, — не согласился начальник зимовки.

— Попробуем сделать разведку, — настаивал Алексей Матвеевич Алексин.

Илляшевич уступил. Взяв фонари и веревку, поднялись на чердак. Но как только мы выдернули засов, ветер сорвал раму с петель и унес куда-то наружу. Фонарь сразу потух. Первым, перевязанный веревкой, переступил подоконник Алексин и мгновенно исчез в метели. Мы трое, едва удерживая веревку, втащили его обратно на чердак.

— Там что-то невероятное, — едва переводя дыхание, сказал Алексин. — Вряд ли кому удастся дойти до метеогородка.

— Наблюдения мы должны провести во что бы то ни стало, — решительно заявил Петр Яковлевич.

— Придется рисковать людьми, — осторожно заметил Алексин.

— На Новой Земле я ходил в такой ураган и — ничего, — сказал Илляшевич.

Алексей Матвеевич Алексин остался заделывать окно, а мы спустились в кают-компанию.

— Товарищи! — обратился к нам начальник зимовки. — К сожалению, выйти через слуховое окно совершенно невозможно, мы едва спасли Алексея Матвеевича. Остался второй, пожалуй, единственный способ — прокопать тоннель. Это несложно, и у нас еще есть время. Снег будем носить в кладовые и на кухню. Когда будет готово, с Георгием Александровичем Шашковским пойдут Борис Дмитриевич Георгиевский и Михаил Степанович Муров. Надеюсь, возражений нет?

Конечно, никто из нас и не думал возражать. Правда, Кренкель стал настаивать, чтобы разрешили идти ему, но начальник заметил:

— Эрнст Теодорович, каждого из нас можно заменить, но без вас станцию придется закрыть.

Эрнст вынужден был подчиниться. Вооружившись лопатами, начали делать тоннель. Минут через тридцать снегом были забиты обе кладовые. Начали таскать его на кухню, но конца работы еще не было видно. Между тем время, когда надо снимать показания приборов, приближалось.

Наконец Эрнст, вылезая из тоннеля, проговорил:

— Лопата проходит насквозь!

— Товарищи, пора идти! — скомандовал Илляшевич. — Помните: вам ничего не удастся записать. Все показания приборов вы должны запомнить, — предупредил Илляшевич.

— Ну, пошли, — проговорил Шашковский, жестам руки предлагая мне идти первым.

Сгибаясь в три погибели, я нырнул в тоннель. Метров через десять достиг конца, но едва выбрался наружу, как был оглушен ревом моря и урагана. Ветер стал хлестать по лицу мелким и крепким, как морской песок, снегом. Не успел я подняться, как был сбит с ног. Пытался снова встать, но в этот момент сила, которой невозможно было сопротивляться, подняла меня и швырнула куда-то. Через секунду я потонул в сугробе. Надо было что-то предпринимать, и прежде всего — искать товарищей. Достав электрический фонарик, зажег его. В слабом свете я увидел только снег. В этот момент почувствовал толчок в спину. Думая, что это медведь, быстро схватился за нож.

— Кто здесь? — услышал крик Шашковского.

— Где доктор? — вместо ответа спросил я.

— Не знаю... Давай к дому пробираться, — крикнул он и исчез во мгле.

Оторвавшись от сугроба, я бросился за ним и через минуту благополучно достиг стены. Ни Шашковского, ни доктора здесь не оказалось. У дома было значительно тише и к тому же светло. Это Илляшевич предусмотрительно выкинул через форточку механической мастерской яркую электрическую лампу, Я выстрелил из нагана и через минуту увидел бегущего вдоль дома доктора, а за ним следом и метеоролога.

— Меня сбило с ног, и я едва добрался сюда, — крикнул Георгиевский.

В это время открылась форточка, и Алексин, оставив у себя один конец, выбросил нам целую бухту веревки. Это было неплохо придумано, но мы не сумели правильно использовать «нить Ариадны». Вместо того чтобы перевязаться и бухту оставить разматываться, мы потащили ее целиком. До бани дошли без каких-либо усилий, так как находились под защитой дома. Здесь мы надеялись найти леер — длинную веревку, протянутую к метеогородку, держась за которую, мы ходили снимать наблюдения. Но веревку, по-видимому, занесло снегом.

— Ладно, так дойдем, здесь недалеко, — прокричал доктор.

— Без нее нельзя идти... Заблудимся...— ответил Шашковский.

Действительно, до метеогородка было не больше 120 метров, но путь лежал по бугру и совершенно открытому месту, причем нужно было идти наперерез ветру. Если говорить откровенно, испытав уже всю ярость урагана, мы мало верили в успех нашего предприятия, но в то же время борьба со стихией даже увлекала.

— Тронулись! — крикнул Борис Дмитриевич Георгиевский и первым ринулся вперед.

Мы последовали за ним. Нас сразу же куда-то понесло. Я вдруг почувствовал, что лечу вниз, в яму, по-видимому, в обрыв сугроба. Ползу, кричу, но едва слышу свой голос.

Пытаюсь найти товарищей, но тщетно. Я уже решил один добираться до городка, как вдруг услышал:

— Я задыхаюсь... Нам не дойти... Надо вернуться...

— Нельзя. Пойдет сам Илляшевич.

Оказалось, что друзья находятся совсем рядом.

Мы собрались идти дальше и тут вспомнили о веревке, но она исчезла. Очевидно, мы потеряли ее, когда ветер разбросал нас в разные стороны. Искать веревку среди снежной вакханалии казалось безнадежным делом, да у нас и не было времени.

— Пошли без нее! — скомандовал доктор.

Взявшись крепко за руки, мы выбрались из ямы, но едва поднялись, ветер подхватил и погнал нас. Сопротивляться его силе было невозможно. Через несколько шагов нас швырнуло головою в снег. Опять так же — на четвереньках — стали искать друг друга.

— Ветер нас гонит в море, надо брать правее... — услышал я крик метеоролога.

Это было легче сказать, чем осуществить. Снова сделали десятка два шагов, однако порыв ветра слова сбил нас с ног. Благодаря тому, что мы крепко держались за руки, нам удалось подняться и вновь ринуться вперед.

Долго еще нас сбивало, сносило к морю. Мы увязали в сугробах, теряли направление. По нашим предположениям, мы должны были быть уже на метеоплощадке, но ни мачты флюгера, ни света лампы на ней, ни метеобудок все не было и не было.

— Неужели Эрнст не зажег лампу на мачте? — крикнул мне доктор.

— Этого не может быть, — ответил я.

Конечно, когда вас окружает тьма и стена несущегося снега, мудрено увидеть свет на высоте 10 метров. Но мы об этом не подумали. Долго кружили. Вдруг доктор зацепился за что-то и упал. Когда осветили фонариками место падения, увидели полузанесенный снегом флюгер. Очевидно, ветер сорвал его с мачты, и вот теперь он валялся в снегу, и мы не могли узнать скорости ветра. Это было досадно, тем более что именно скорость ветра нас интересовала больше всего. Шашковский достал анемометр и хотел им определить скорость ветра, но шкала анемометра кончалась на 40 метрах в секунду.

Ориентируясь на мачту, вскоре нашли и метеобудки. Снимая показания, обратили внимание на то, что ртутный столбик стоял на отметке минус 32°. Когда закончили наблюдения, тотчас же собрались в обратный путь. Теперь нас волновал только один вопрос: хватит ли сил дойти до дома?

Отдохнув немного, пригибаясь к земле и стараясь преодолеть упругость ветра, пошли гуськом. Морозные снежные вихри сразу же стали стегать по лицу. Казалось, что они вырывают куски кожи. Снег проникал в горло, затрудняя и без того тяжелое дыхание, слепил глаза. Казалось, все попытки преодолеть ураган были бесполезны, и все-таки мы упорно шли вперед. Каждый шаг брали с бою. После трех отвоеванных шагов отдыхали, уткнувшись лицом в снег, а затем снова продолжали путь.

На разгоряченном лице снег быстро таял и тут же превращался в ледяную маску, которая примерзала к бровям, усам и бороде. Снег проникал через плотно затянутый шарф и, тая там, за воротом, холодными струйками растекался по спине.

В этой явно неравной борьбе прошло довольно много времени. Мы изрядно устали, а до́ма все не было. Постепенно нами начала овладевать мысль о том, что мы заблудились. Стали чаще останавливаться, отдыхать и советоваться.

Мы находились уже в каком-то полубредовом состояния. Появилось безразличие ко всему, в том числе и к собственной судьбе. Одолевала усталость. Укрываясь за сугробами, в изнеможении падали, а подняться не было сил. Да и куда было идти?

Не знаю, сколько времени мы пробыли в таком состоянии. Вдруг доктор, тормоша нас, прокричал на ухо:

— Мы далеко ушли от берега... Я различил в шуме гул моря... Нам надо идти направо...

— Черт его знает! Шли направо — пришли налево... — отозвался наш метеоролог.

Правда, с трудом, но и мы уловили характерный шум моря. Отдохнув еще немного, поднялись и, круто повернув вправо, снова двинулись в путь. Первый же порыв урагана разбросал нас в разные стороны. В поисках товарищей я неожиданно натолкнулся на нашу радиомачту и сразу же дал несколько выстрелов. Первым меня нашел Борис Дмитриевич, а за ним появился и Георгий Александрович. Судя по всему, от дома мы отклонились метров на двадцать. Пока товарищи отдыхали, я проверил оттяжки мачты.

Все они были в отличном состоянии и великолепно сдерживали удары ветра. Здесь мы считали себя уже дома. Через несколько минут увидели свет лампы в форточке механической. Полуживые, окоченевшие, мы прошли через тоннель и ввалились в дом. Нам помогли раздеться. Горячий кофе, приготовленный Володей, несколько взбодрил нас.

— Досадно! — проговорил начальник зимовки, когда Шашковский доложил ему о сломанном флюгере. — Ведь главное было узнать силу ветра.

— Надо сообщить о случившемся на «большую землю» и изложить наши соображения о силе ветра, — заметил Кренкель.

— Да, конечно.

По мнению наших специалистов, скорость ветра была около 50 метров в секунду. Так мы указали в сводке.

Любопытно, что, когда Шашковский, будучи нештатным корреспондентом газеты «Известия», нависая статью о пережитом нами урагане, ей кое-кто не поверил. Он рассказал о том, что наш дом занесло выше крыши, описал и наш путь к метеогородку во время урагана, сообщил о дровах в печке, прыгающих во время сильных порывов ветра. Через два дня на имя метеоролога пришла радиотелеграмма без подписи, в которой была написана только одна фраза: «Ну и загнули же вы выше крыши!»

После урагана прошло много дней, в течение которых не случилось ничего существенного, о чем бы следовало написать. Шла вторая половина ночи, и переживалась она нами значительно тяжелее, чем первая. В кают-компании уже не было веселья, да и разговоры начали иссякать. Все стали угрюмы, порой раздражительны. Вызывалось это долгам отсутствием солнца, бессонницей. К тому же следует добавить, что мы ощущали жесточайшую нужду в самой обыкновенной картошке и репчатом луке. Конечно, утомляло и то, что каждого окружали всегда одни и те же люди. У всех, разумеется, были недостатки, теперь они стали заметнее и раздражали сильнее.

Во всем чувствовалась усталость. Мы возненавидели даже чудесные мелодии, которые так любили прежде. Теперь граммофон, как опальный, пылился на книжном шкафу.

Не скрою, бывали и вспышки ссор, и «крепкие» разговоры. Возникали обиды. Справедливости ради надо сказать, что в умиротворении страстей большую роль играла дисциплинированность и тактичность нашего начальника зимовки.

Все с нетерпением ждали восхода солнца, некоторые из нас даже стали утверждать, что на юге. уже видели зарю. Но желаемое они принимали за действительное.

Что нас спасало от утомительного однообразия, так это работа, а ее было предостаточно. Теперь приходилось часами откапывать дом, добывать из-под двух-трехметровой толщи снега керосин, бензин и уголь.

Когда появлялось свободное время, пытались ходить на лыжах, но из-за крепких, как камень, заструг поверхность снега превратилась в драчовую пилу, и лыжи совершенно не шли. Пришлось оставить это занятие. Мы с доктором начали ежедневно делать большие прогулки без лыж. Особенно любили ходить при свете луны.

В одну из таких прогулок у мыса Медвежьего я убил трехметрового медведя, но такого старого, что клыки его были наполовину съедены.

Однажды, возвратясь с прогулки, мы узнали, что наш, доктор Борис Дмитриевич Георгиевский распоряжением правительства назначен уполномоченным по управлению архипелагом Земля Франца-Иосифа со всеми правами, присвоенными представителям Советской власти.

— Теперь вы, Борис Дмитриевич, наша высшая власть! — пожимая руку, поздравил Илляшевич.

Это назначение стало для нас большим событием. Все искренне поздравляли Георгиевского и шутя стали называть его генерал-губернатором.

— У нас в «губернии» обсерватория, семь здоровых мужиков, и очень может быть, что летом к нам явятся с визитом заморские «гости», и «губернатор» необходим, чтобы встретить их с почетом, —добавил Алексин.

Конечно, мы воспользовались этим событием и устроили торжественный обед. Скажем прямо, что он был не менее изыскан и роскошен, чем губернаторский. На закуску Володя подал нам холодную треску под хреном. На первое — уху из семги, а на второе — тушеную медвежатину с брусничным вареньем. Затем, как обычно, пили кофе и курили трубки. Потом пели любимые студенческие песни тех времен. Вершиной торжества стал вечер самодеятельности. Чтобы было интересней, в радиорубке установили микрофон, а в кают-компанию принесли репродуктор: получалась как бы трансляция.

В роли конферансье выступил Эрнст.

— Георгий Александрович! Тебе, как самому длинному из нас, предоставляю право выступить первым перед микрофоном, — начал Кренкель.

— Я тронут вашим благосклонным вниманием! Что же вам прочесть?

— Давай про любовь!

Шашковский блестяще прочел «Военно-морскую любовь» Маяковского, и его появление в кают-компании была встречено криками «Браво!»

Затем Эрнст вызвал меня.

— Что ты споешь?

Я предложил ему спеть со мной старинную песню «Где друзья минувших дней» Давыдова, но Кренкель настоял на том, чтобы я тоже пел про любовь. Пришлось вспомнить одну шуточную кавалерийскую песенку.

Затем выступил наш повар Володя Знахарев. Он с большим настроением спел под аккомпанемент гитары старинный романс «Дремлют плакучие ивы» и прочел свое любимое стихотворение «Змея подколодная».

После концерта пили чай с тортом, который был специально приготовлен для начальника архипелага

В начале февраля мы увидели наконец в южней части горизонта белое пятно. До восхода солнца оставалось меньше месяца, и настроение у всех стало бодрее и веселее.

Однако в это время у некоторых из нас появились боли в пояснице и ногах — первые признаки цинги.

Нужна была свежая медвежья кровь. Нужна была и медвежатина — корм для псов. Дело в том, что за длинную ночь звери основательно пограбили запасы мяса, и теперь собак почти нечем было кормить. Но тут случилось невероятное. Медведи, от которых не было отбою, вдруг исчезли.

Ежедневные вылазки на охоту не давали никаких результатов. Вспомнили случай с Петром Яковлевичем и решили превратить баню в западню, а для приманки жечь в ней тюлений жир. Это предложил Алексин. Идея всем понравилась. Теперь по очереди дежурили и топили сало. Отвратительный запах ворвани в течение двух недель отравлял воздух Арктики, но хитрость наша не имела успеха. Как мы поняли потом, медведи в погоне за пищей, в частности за тюленями, ушли к кромке льда, очень далеко от тех мест, где была расположена наша станция.

А между тем болезнь у товарищей стала ощущаться острее. По настоянию доктора стали ходить на лыжах вдоль берега, где не было заструг. Это, по-видимому, пошло на пользу, ибо боли в ногах и пояснице стали затухать. Но апатия не проходила.

В последние дни мы даже перестали слушать радио. Исключением был один Георгий Александрович Шашковский, который утрам, за завтраком, сообщал нам последние новости.

Однажды около 12 часов ночи, когда уже все улеглись спать, на весь дом, словно иерихонская труба, прогремел голос Шашковского:

— Товарищи! Скорее сюда...

Неприятно было вылезать из-под одеяла в начавшую уже остывать комнату, но пришлось. Я, живший ближе всех к радиорубке, прибежал первым. Следом за мной появились остальные — кто в одном белье, кто в накинутом на плечи полушубке. А Илляшевич и Алексин, думая, что появился медведь, прибежали с винтовками. Шашковский, жестом руки указывая на громкоговоритель, попросил молчать.

Раздался голос диктора: «Слушайте, слушайте, слушайте! Земля Франца-Иосифа! Вас вызывает Ленинград». Вызов был повторен три раза. Затем тот же голос в громкоговорителе продолжал: «15 февраля 1930 года Ленинградская широковещательная станция приглашает директора Всесоюзного Арктического института Рудольфа Лазаревича Самойловича и профессора Владимира Юльевича Визе, а также родных и близких зимовщиков Земли Франца-Иосифа для односторонних переговоров. Товарищи зимовщики Земли Франца-Иосифа! Сообщите, слышали ли вы нас?»

— Товарищи! Это не сон?! Ущипните меня, — попросил метеоролог.

— Черт побери, — обрадовался доктор. — Действительно, это может только присниться!

Конечно, после такого известия спать уже никто не захотел, и все отправились в кают-компанию. Вскоре на столе появился самовар, и мы всю ночь проговорили о предстоящих переговорах. Утром Ленинградскому радиоцентру послали радиограмму, в которой извещали о том, что слышали вызов, и благодарили за заботу о работниках Севера.

Теперь все ждали не столько восхода солнца, сколько дня, когда услышим голоса родных и близких. Заря с каждым днем увеличивалась все больше, и в полдень было уже довольно светло. Мы не узнали своей бухты. Она вся была под толстым слоем снега, а наша наглухо занесенная обитель выглядела громаднейшим снежным курганом.

Наконец наступило 15 февраля, когда должна была состояться передача. Нетрудно понять, какое приподнятое настроение было у всех нас в ожидании этого часа.

Задолго до начала мы уже сидели за столом перед репродуктором.

— Интересно, что скажут Рудольф Лазаревич и Владимир Юльевич о полете Нансена, — проговорил начальник.

— Наверно, узнаем подробности, — предположил Борис Дмитриевич.

— Счастливцы! С вами будут говорить близкие, а нам с Володей, архангельским, не суждено услышать жен и ребят, — сетовал Алексин.

— Не горюй, Алеша, — успокаивал доктор.

Оставалось 15 минут до начала передачи. Некоторые уже не в силах были усидеть за столом и, вскочив, начали возбужденно ходить по комнате. В репродукторе были слышны последние известия, но вряд ли кто понимал, о чем в них говорилось. Кое-кому начало казаться, что слышимость стала хуже. Наконец последние известия кончились. У нашего репродуктора воцарилась тишина.

Прошла минута, другая, третья... Все начали волноваться, и вдруг диктор извиняющимся тоном сообщил, что разговор с Землей Франца-Иосифа отложен. Нам будет предоставлено время после 12 часов ночи. На этом Ленинград стыдливо умолк.

— Тысяча чертей и один дьявол! — выругался Шашковский.

— Жорж, это, наверное, твоя несравненная опоздала и вот ждут ее, — засмеялся Алексин.

— Скажи спасибо, что не отложили на будущий год, — бросил реплику Знахарев.

Однако нам ничего не оставалось делать, как смириться и ждать. Время двигалось как-то особенно медленно, и, когда напряжение товарищей, казалось, достигло предела, репродуктор вдруг заговорил: «Слушайте, слушайте! Земля Франца-Иосифа!» — и так три раза.

Все насторожились. Диктор сообщил, что ввиду срочного отъезда в Москву директора института профессора Самойловича, а также и профессора Визе слово предоставляется геоморфологу Ивану Маркеловичу Иванову. С Иваном Маркеловичем мы познакомились, когда «Седов» доставлял нас на Землю Франца-Иосифа. Иванов был тогда в составе научной экспедиции. Но то, что говорил он, а не Рудольф Лазаревич или Владимир Юльевич разочаровало нас: хотелось услышать наших «ледовых профессоров».

После Иванова начали говорить наши родные и близкие. Все мы превратились в слух, боясь пропустить хоть одно слово.

Описать сейчас, спустя сорок лет, все, что пережили мы тогда, я не в силах. Однако помню навернувшиеся на глаза слезы, когда говорили мать, отец или любимая девушка.

— Если может быть счастье, то именно здесь, на зимовке, — взволнованно проговорил доктор. — Этот день уже невозможно забыть.

Из передачи мы узнали, что экспедиция Нансена откладывается на неопределенное время из-за болезни ее руководителя. Это нас чрезвычайно огорчило.

На другой день Ленинградскому радиоцентру была послана радиограмма, в которой выражалась благодарность за доставленную радость и за поддержку в тяжелые дни. Одновременно мы вынесли решение выделить в подарок радиоцентру медвежью шкуру для чучела.

Конец зимовки

Полярная ночь медленно подходила к концу. В полдень на юге ежедневно стала появляться заря, расцвечивая опаловыми тонами наши владения, а на севере по-прежнему сияли звезды. Дни становились длиннее, но морозы, как это ни странно, усиливались. Однако ничто уже не могло удержать нас в доме, где стало вдруг мрачно, неуютно и тесно.

«Медвежий кризис» продолжался. Необходимость гнала нас за десятки километров в поисках зверя на корм собакам, которые сейчас поедали хлеб из наших ограниченных запасов. Рацион собак был значительно урезан. Они стали злы. Между ними участились драки.

На зимовку мы привезли из Ленинградского питомника двух овчарок — красавицу Примку и смелого Грейфа. Несмотря на то что у Грейфа были явные преимущества перед ездовыми лайками, Примка стала питать слабость к черному как смоль вожаку упряжки Мишке. Это вскоре привело к тому, что вражда между псами стала непримиримой.

Часто можно было видеть, как два соперника, стоя друг против друга, долго и злобно рычали, готовые вступить в бой. Мы разгоняли их. Но однажды между ними все-таки произошла драка. На помощь Мишке прибежали другие лайки, и Грейфу пришлось бороться одному против многих. Мы выскочили из дома, и, стреляя из винтовок, пуская в ход приклады, сумели прекратить «сражение».

Мишка, жалобно скуля, весь в крови, оставил поле боя. Он был повержен и побит, и все-таки Примка предпочла его Грейфу. Вскоре мы получили от них замечательное потомство, которое положило начало новой породе полярных ездовых собак. Своей выносливостью они превосходили все известные породы лаек. Много позже я встречал собак этой породы на Новой Земле, Диксоне, в устье реки Лены и других местах Севера.

Грейф потерпел неудачу у Примки, у него «обострились отношения» со всеми лайками, зато с каюром Алексеем Матвеевичем Алексиным у него была большая и трогательная дружба. Она возникла еще осенью, когда в одном из наших маршрутов Алексин, рискуя жизнью, спас от неминуемой гибели повисшего над обрывом Грейфа. С тех пор они стали неразлучны. Эта дружба оказалась роковой и стоила Грейфу жизни.

Случилось это недели за две до восхода солнца. Однажды, когда все, кроме Алексина, отправились на охоту в надежде встретить хоть одного зверя, медведь сам появился вблизи дома. Собаки сорвались с мест и с лаем помчались навстречу. Алексин, схватив винтовку, выбежал из дома. Недалеко от станции он увидел довольно крупного зверя, который вертелся, отбиваясь от собак. Но псы все яростнее наскакивали на него.

В конце концов медведю удалось оторваться от собак, и он бы скрылся за торосами, но на его пути теперь оказался наш каюр. Разъяренный зверь бросился на нового врага. От быстрого бега у Алексина дрожали руки, и он промазал. Пуля только ранила медведя в лопатку.

Дальнейшее произошло с головокружительной быстротой. Одним прыжком медведь оказался почти рядом с каюром. Перезаряжая винтовку, Алексин отпрянул назад, но зацепился за небольшой ледяной пригорок и опрокинулся на спину. Алексин уже видел над собой оскаленную пасть, но в этот миг на грудь медведя вскочил Грейф.

Начался поединок. Медведь пытался здоровой лапой сбросить с себя пса, однако Грейф так сильно сжимал горло зверя, что тот уже стал задыхаться и хрипеть. Выбрав удачный момент, стремясь не задеть Грейфа, Алексин спустил курок. Но было поздно: медведь успел распороть когтями живот собаки. Зверь был убит, но рядом с ним, истекая кровью, лежал и верный пес. Алексин перевязал его шарфом, взял на руки и понес на станцию.

К этому времени мы все уже вернулись домой, и доктор Борис Дмитриевич смог немедленно приступить к операции. Илляшевич и Алексин стали его ассистентами, а мы с Шашковским и Кренкелем отправились свежевать медведя и затем привезли его тушу на станцию.

Во время операции Грейфу давали шоколад и печение, которые он, несмотря на сильные боли, охотно ел. Операция была тяжелой и продолжалась несколько часов: доктор наложил 17 швов. До выздоровления пес был оставлен в доме.

Так прошло недели три. Грейф заметно поправлялся. Во избежание драк между собаками мы не выпускали Грейфа из дома. Но однажды он сам открыл дверь и выскочил наружу. Мишка сразу же вступил с ним в бой. В результате у Грейфа оказалась распоротой артерия, разошлись швы и он потерял много крови.

Доктор снова начал борьбу за жизнь пса. Была сделана вторая операция, но Грейф не мог уже поправиться. Тяжелы были его последние минуты. В его умных глазах стояли слезы. Алексин обнял голову собаки, прижал к груди. Так Грейф и скончался.

— Как часто люди бывают несправедливы к этим благородным существам, когда говорят: «Собаке — собачья смерть», — произнес Алексин и быстро ушел в свою каюту.

Стал вопрос о том, где хоронить Грейфа. Рыть могилу в вечной мерзлоте в это время было невозможно; в снегу — собаки нашли бы его и растерзали. В конце концов решили похоронить Грейфа на вершине одного из айсбергов.

Похороны были печальны. Грейфа положили в небольшое углубление у основания высокого пика айсберга и сразу же залили водой. Температура воздуха в тот день была минус 32°, и вода быстро замерзла.

Тем временем приближался день восхода солнца. Мы ждали его с нетерпением, но — увы! — накануне небо затянулось облаками, и началась метель.

Однако мы не могли отказаться от празднования окончания полярной ночи, там более что астрономический восход солнца совпал еще с одним праздником — днем рождения Красной Армии, в которой все из нас были во время гражданской войны.

Дни стали заметно прибавляться. Полярная ночь была позади. Но следы ее остались. Несомненно, постоянное отсутствие света оказало на нас вредное влияние. Об этом свидетельствовали вялость, анемичность. Оставлял желать много лучшего и внешний облик: мы были бледны.

Пагубное влияние полярной ночи было видно и на нашем котенке: за восемь месяцев он не вырос ни на один сантиметр и, по-видимому, на всю жизнь остался котенком.

5 марта метели улеглись, а через неделю мы наконец увидели долгожданное солнце. Выкатилось оно из облаков, как громадный помидор, и низко повисло над горизонтом. Встретили мы его криками «ура» и пальбой из винтовок. Нашу радость было легко понять, — ведь увидели мы его после полугода жизни среди мрака и унылого однообразия.

Но с появлением солнца не стало теплее, наоборот, начались трескучие морозы, от которых даже лед лопался и воздух, казалось, твердел и резал лицо, как бритва. Температура иногда опускалась до минус 50°.

Владимир Юльевич Визе, анализировавший климат Земли Франца-Иосифа, писал, что он характеризуется сравнительно высокой температурой зимой и очень холодным летом. Такое холодное лето является рекордным, для территории Советского Союза. Объясняется это окружающими Землю Франца-Иосифа обширными пространствами моря, почти всегда покрытого льдами, и тем, что около 90 процентов поверхности архипелага лежит под мощными глетчерами; Затем следует учесть, что снежный покров Арктики, как гигантский рефлектор, отражает лучи солнца обратно в атмосферу.

И удивительно, что в эти холода в последних числах марта, когда, бухта была еще покрыта льдом, когда кругом, как горы, возвышались наметы снега, прилетели птицы. Первыми, словно разведчики, появились чистики. В конце марта мы увидели бесстрашных и веселых люриков, а в апреле хриплым криком возвестили о себе крупные и степенные кайры. Внешне они напоминали пингвинов — та же черная спина и ослепительно белая грудка.

Все они сразу же разместились на еще заснеженных выступах, карнизах и крохотных площадках скалы Рубини и так плотно облепили ее юго-западный склон, что издали напоминали кишащий пчелами улей. Биолог Нина Петровна Демме, зимовавшая уже после нас в бухте Тихой, подсчитала, что на этом базаре перед выводом птенцов скапливается до 20 тысяч кайр, 5 тысяч люриков, 2 тысяч чистиков и около 3 тысяч чаек. Кстати, должен признаться, что прилет чаек мы прозевали, и этот день не отметили.

Гусей и лебедей мы не видели, они, наверно, гнездились южнее. Наши полярные птицы считаются не певчими, а кричащими. Крик птичьих базаров сливается в оглушительную какофонию и слышен за несколько километров.

С первых же дней появления птиц мы начали «охоту за витаминами», как назвал ее Илляшевич. Это, конечно, внесло разнообразие в наше меню, состоящее из мясных, рыбных консервов и сушеных овощей. Свежая дичь, несомненно, подкрепила силы, зимовщиков.

7 апреля наступил момент, когда солнце перестало опускаться за горизонт. Начался полярный день. У нас не стало ни утра, ни вечера. Жизнь и работа шли по календарю и часам. Если полярной ночью в дневное время нас одолевал сон, то теперь мы не могли заснуть ни днем, ни ночью. Для борьбы с бессонницей прибегли к испытанному методу — опять начали много ходить на лыжах. Нормальному режиму также способствовал новый этап научных работ.

Помимо аэрологических работ, которые проводились с помощью шаров-зондов, мы начали снегомерную съемку. На острове Гукера измеряли высоту снежного покрова, брали пробы материкового льда на плотность, определяли его температуру на поверхности и на разных глубинах. Эту работу необходимо было произвести, чтобы выяснить количество осадков, выпадающих на Земле Франца-Иосифа за год.

Наступило 1 Мая. На родине, в Ленинграде, уже продавали подснежники, а у нас стояли лютые морозы. Воздух, который мы выдыхали, тут же превращался в мельчайшие кристаллики, издававшие едва слышное шуршание. Пролетарский праздник мы встретили торжественным поднятием флага и салютом. Утром получили много телеграмм.

А 13 мая пришла печальная весть о смерти человека, жизнь которого для нас была легендой и которого Ромен Роллан назвал «европейским героем нашего времени». На 69-м году жизни неожиданно оборвалась замечательная жизнь Фритьофа Нансена. Мы все искренне переживали эту утрату.

Фритьоф Нансен был героем Арктики, и этим особенно был дорог нам, зимовщикам. Нансен после дрейфа на «Фраме» в 1893—1894 годах доказал (это впоследствии подтвердили и другие исследователи), что Северный полюс представляет собой глубокую впадину на земном шаре и что околополюсное пространство — не суша, как предполагали, а море. Нансен, не зная о работах своего предшественника Михаила Васильевича Ломоносова, открыл законы образования льдов, их движения, а также влияния на климат.

За свои заслуги и открытия Нансен был избран почетным членом многих Академий наук, в том числе и Петербургской.

В годы первой империалистической войны он выступал против нее, а после окончания войны он, крупный общественный деятель, был делегатом Норвегии в Лиге Наций.

С первых же дней Октябрьской революции Нансен с большой симпатией отнесся к Советской власти. Со всей силой своего авторитета он выступил против врагов молодой Советской республики. Когда из-за засухи в Поволжье начался голод, Фритьоф Нансен с трибуны Лиги Наций страстно призывал помочь миллионам крестьян. Лига Наций отказала. Тогда он сам организовал Международный комитет помощи голодающим. Как известно, этот комитет получил название «нансеновского». На средства комитета были открыты многочисленные «нансеновские столовые» в тех местах, где был голод. Полтора миллиона детей кормилось в них. Мы помнили также знаменитые «нансеновские посылки».

В то время когда Нансен собирал средства в помощь голодающим, его друг и капитан «Фрама» Отто Свердруп руководил первой советской Карской экспедицией.

На IX Всероссийском съезде Советов единогласно было принято следующее послание Фритьофу Нансену, подписанное председателем IX съезда Советов М. И. Калининым: «IX Всероссийский съезд Советов, ознакомившись с Вашими благородными усилиями спасти гибнущих крестьян Поволжья, выражает Вам глубочайшую признательность от имени миллионов трудящихся населения РСФСР. Русский народ сохранит в своей памяти имя великого ученого-исследователя и гражданина Ф. Нансена, героически пробивавшего путь через вечные льды мертвого Севера, но оказавшегося бессильным преодолеть безграничную жестокость, своекорыстие и бездушие правящих классов капиталистических стран».

Московский Совет депутатов трудящихся избрал Фритьофа Нансена своим почетным членом.

В память о великом норвежце мы посетили остров Джексона, но не нашли хижину, в которой он с Иогансеном провели историческую зимовку в 1895—1896 годах.

За всеми этими событиями незаметно проходили дни.

Руководство нашего института пока что не сообщало, будет нам замена или нет. Видимо, еще было неясно, сможет ли судно пробиться к Земле Франца-Иосифа: это зависело от ледовой обстановки. Когда мы отправились на архипелаг, то знали, что из-за неблагоприятных природных условий наше пребывание на Земле Франца-Иосифа может затянуться, и были готовы к этому. Даже продуктов мы привезли с собой из расчета на три года. Не имея известий о нашей замене, мы стали готовиться ко второй зимовке, делать запасы дичи и медвежатины, тем более что от медведей снова не стало отбоя. В эти дни подняли из берлог несколько медведиц, причем одна из них была с потомством. Медвежат мы забрали в дом и этим доставили себе много радостей и развлечений. Правда, иногда по ночам они будили нас отчаянным ревом.

В первых числах июня мы стали свидетелями редкого, изумительного явления полярного мира — миража.

Около полудня, когда мы занимались исследованием верхних слоев атмосферы, мы увидели на западе как бы парящими в воздухе небольшой островок Мертвого тюленя, находившийся от нас на расстоянии многих километров, а за ним — знакомый нам айсберг, где был похоронен Грейф. Они словно повисли над горизонтом и были такого размера, что, казалось, занимали полнеба. Видение это вскоре исчезло, и мы даже не успели его сфотографировать. Едва кончился мираж, как при ясном безоблачном небе началась пурга. Холодный ветер вскоре перешел в свирепый шторм.

Лед в бухте был поломан и стал напирать на берег, угрожая разрушить дом. Положение стало опасным. Мы приготовили динамит, чтобы подорвать лед в случае его приближения к жилью, но благодаря начавшемуся отливу опасность миновала. На берегу осталось несколько льдин толщиною до полутора метров.

После шторма морозы отступили, но начались бесконечные туманы. В течение двух недель они окутывали наш дом непроницаемой серо-свинцовой завесой. В двух шагах невозможно было что-либо различить. Пришлось отменить охоту.

В конце июня туманы стали реже, но зима все еще не хотела оставлять нас, и морозы доходили до минус 20°.

В это время институт запросил, не хочет ли кто-нибудь остаться на вторую зимовку.

— Очевидно, в Ленинграде не хватает желающих, — заметил Илляшевич.

— А я уверен, что смена готовится, — проговорил доктор.

Как ни странно, всем было жалко расставаться с зимовкой, со станцией, которая стала родным домом. С другой стороны, от этого «ледникового периода» жизни мы порядком устали. Пожалуй, не столько физически, сколько морально. После долгих колебаний и обсуждений решили, что всем надо отдохнуть, а затем снова собраться на какой-нибудь другой станции. В тот же вечер о принятом решении сообщили в институт.

В июле весна подступила к нам вплотную, хотя термометр показывал минус 12°. С солнечной стороны торосов начал таять лед, снег стал мокрым, зажурчали ручейки. Мы воспользовались этим и устроили водопровод на камбуз. Через неделю солнце начало пригревать настолько, что стало жарко, и мы с Эрнстом, сняв рубашки, чтобы загорать, отправились на лодке на остров Скотт-Кельти.

Из последних известий Ленинградской радиостанции узнали, что в Архангельск выехала новая смена зимовщиков, отправляющихся на Землю Франца-Иосифа. Была и ошеломляющая новость: среди зимовщиков, едущих нам на смену, женщина — Нина Петровна Демме!

— Рискованный эксперимент! — неодобрительно проговорил Петр Яковлевич.

Надо сказать, что Нина Петровна Демме была не единственной ленинградкой, которая отважилась ехать на зимовку в Арктику. На следующий год из Ленинграда уехали в бухту Тикси еще две Нины. Одна из них — актинометрист Нина Мариановна Фрейберг и другая — Нина Владимировна Войцеховская — метеоролог.

Получили мы известие, что на экраны Советского Союза вышла полнометражная кинокартина «Курс — норд» о нашем пути на Землю Франца-Иосифа. Делал ее Петр Константинович Новицкий — первый оператор, посвятивший себя Арктике. Когда мы вместе плыли на «Седове», Петр Константинович рассказывал, что ему довелось снимать царя сразу после его отречения. В Октябрьские дни он снимал Смольный, вход «Авроры» в Неву, бои Красной гвардии под Гатчиной. Владимир Ильич Ленин просмотрел весь отснятый Новицким и другими операторами материал о первых днях революции и дал распоряжение отпечатать десять экземпляров для американских рабочих. Самого Владимира Ильича Новицкому запечатлеть не удалось: Ленин ссылался на свою занятость...

Через несколько дней после известия о выходе фильма «Курс — норд» мы получили скупую радиограмму: «15 июля вышли в море, приветствуем, скоро увидимся. Седовцы».

Итак, наша зимовка подходила к концу. Чтобы оставить хоть какой-нибудь след о нашем пребывании на Земле Франца-Иосифа, решили выгравировать на медной доске дату зимовки и фамилии зимовщиков. Но кислота была слаба и с гравировкой ничего не получилось. Тогда высверлили весь текст, и Эрнст бросил доску в море в нескольких метрах от берега.

— Возможно, — проговорил он, — море когда-нибудь отступит, и доска будет обнаружена.

С первых же дней выхода «Седова» судовой радист Гиршевич информировал нас о продвижении их судна на Север. Мы вскоре узнали, что они зашли на Новую Землю и теперь приближаются к нашему архипелагу.

У нас началась генеральная уборка, чистка, мытье и стирка белья. Эрнст побрил меня, и я впервые понял возмущение бояр, когда Петр Первый заставлял их сбривать бороды. Действительно, из зеркала на меня смотрела чужая женоподобная физиономия.

Однажды на весь дом разнесся крик Кренкеля:

— Скорей в радиорубку!

Едва мы вбежали, как в репродукторе услышали знакомый голос Шмидта:

— Здравствуйте, дорогие друзья! Ледовая обстановка в этом году оказалась значительно легче, и мы скоро будем у вас. Горим нетерпением увидеть и пожать вам руки. До скорой встречи в бухте Тихой!

— Я обещал вам быть у вас через год, как видите, я сдержал слово. Обнимаю всех! — узнали мы голос Воронина.

Мы тоже пытались ответить с помощью микрофона, но они не услышали нас. Пришлось выражать нашу радость и приветствия точками и тире: «Вас слышали хорошо и так же горим желанием увидеть и обнять на нашей Советской земле. Сообщаем сводку: сегодня сильным нордовым ветром образовало полосу чистой воды, идущей от Британского канала вдоль островов Гукера и Нордбрука. Вход в бухту Тихую для желанных гостей открыт. Видимость до 50 километров. Зимовщики».

Спустя сутки состоялся еще один разговор. На этот раз, благодаря тому что «Седов» приблизился к нам, разговор был двусторонним.

— Мы ясно видим землю... Скоро будем у вас. Идем прямым курсом, — услышали мы взволнованный голос Отто Юльевича.

Не успели мы закончить разговор с руководством экспедиции, как из бухты донеслись громкие, непонятные, тревожные, не то воющие, не то стонущие трубные звуки. Ничего подобного в течение всей зимовки мы не слышали. Борис Дмитриевич и я, вооружившись винтовками, отправились на лодке к проливу Меллениуса, откуда доносились эти странные звуки.

Едва прошли остров Скотт-Кельти, как на нас, поднимая сильную волну, надвинулось стадо неведомых чудовищ. Всюду на поверхности воды стали появляться круглые, как дыни, головы этих существ, иногда вооруженных острыми бивнями, длиною до трех метров. Все они весело кружились вокруг лодки, часто выбрасывая из воды свои длинные стального цвета тела.

Мы с доктором от этого веселья сидели в лодке ни живы ни мертвы: в каждое мгновение наша посудина могла быть опрокинута. К нашей радости, они скоро уплыли, и мы облегченно вздохнули. Позже, когда пришел «Седов», мы узнали у биолога Григория Петровича Горбунова, что эти загадочные единороги называются нарвалами. Бивни, представляющие собой сильно развившийся передний зуб, имеют только самцы. В прошлом из их бивней делали скипетры королям и посохи епископам.

Нарвалы ниже 80° северной широты не спускаются, да и вообще встречаются сейчас очень редко. Мы были, пожалуй, первыми на Земле Франца-Иосифа, кто их видел.

Тем временем «Седов» подходил все ближе к Земле Франца-Иосифа. Последнюю ночь мы почти не спали, готовясь к встрече дорогих гостей. Дом наш расцветили флагами, а на флагштоке повесили расшитый золотом флаг, который был поднят во время торжественного открытия станции.

Наш повар и Алексин, которого прикрепили к нему в помощники, жарили дичь, пекли пироги, колдовали над всевозможными соусами. Перед приходом «Седова» я нарвал букет полярных цветов и украсил ими стол.

22 июля, около 4 часов дня, мы увидели густой дым ледокола. А в 23 часа, украшенный флагами расцвечивания, в бухту гордо вошел «Седов». Раздался его троекратный приветственный бас, и почти одновременно с берега и корабля прогремели винтовочные салюты и раздалось продолжительное «ура!». Видно было, как с мостика, махая шапками, нас приветствовали Шмидт, Воронин, Визе и Самойлович. Мы им отвечали тем же.

Не успел ледокол отдать якорь, как от берега отошла шлюпка и помчалась к кораблю. Это Илляшевич с Алексиным на веслах спешили к начальнику экспедиции с докладом о зимовке. Седовцы встретили их взрывом аплодисментов и криками «ура!».

— Приветствую! Ну как зимовали?.. — спросил Шмидт Илляшевича.

Петр Яковлевич начал докладывать о том, как велись научные работы, как мы жили долгую полярную ночь.

В это время кинооператоры Новицкий и Кармазинский, запечатлев на пленку первую встречу на корабле, уже спешили на нашей шлюпке к берегу, чтобы снять оставшихся на станции зимовщиков и их встречу с руководством экспедиции. Петр Константинович мечтал увидеть нас бородачами и был чрезвычайно огорчен, когда встретил всех тщательно выбритыми и в костюмах.

— Это не зимовщики, а какие-то лондонские денди. Вы понимаете, что испортили исторические, мировые кадры? Такими я мог снять вас и в Ленинграде! — возмущался он.

К берегу уже подходили корабельные шлюпки, и, оставив нас, Новицкий стал снимать высаживающихся на припай Шмидта, Воронина, Самойловича, Визе и Хлебникова, их дружеские объятия и троекратные поцелуи с зимовщиками.

— Счастлив видеть всех вас здоровыми, — взволнованно проговорил Шмидт и стал знакомить нас с новой сменой. Начальником зимовки был назначен тот самый Иван Маркелович Иванов, который в прошлом году был в составе экспедиции, сопровождавшей нас на Землю Франца-Иосифа, а потом говорил с нами из Ленинградского радиоцентра.

Увидели мы наконец ту первую женщину, которая поехала на зимовку, — Нину Петровну Демме.

После радостной встречи Петр Яковлевич пригласил всех в дом к столу. Конечно, гости пришли в восторг, увидев среди бутылок, закусок и пирогов наши скромные цветы.

Первым выступил Отто Юльевич Шмидт:

— Я поднимаю бокал за лучших граждан Советского Союза, блестяще выполнивших задание партии и правительства и своей зимовкой доказавших возможность жизни и работы человека на Земле Франца-Иосифа. Приветствую и новую смену, которой предстоит углубить начатое великое дело завоевания беспредельных просторов Арктики. Ура!

Все по очереди брали слово. Неожиданно с бокалом в руке поднялась Нина Петровна Демме:

— Мы сейчас были свидетелями неповторимой, волнующей душевной встречи. Я приехала на зимовку, зная, что Арктика сурова, требует от человека исключительного мужества, самоотверженности, и хочу доказать, что женщина тоже может работать в суровых условиях. Я поднимаю бокал за мужество, смелость и энергию, проявленную нашими товарищами, за дружбу.

О нашей зимовке рассказал Кренкель и, как бы подытоживая, закончил:

— Хочу сказать Отто Юльевичу, что здесь, на 81° северной широты, можно жить и работать. Считаю, что наша зимовка является наглядным примером этого.

После обеда Шмидт протянул Эрнсту исписанный лист бумаги:

— Эрнст Теодорович, прошу передать Советскому правительству вот эту радиограмму.

Мы в последний раз включили нашу аппаратуру, и через минуту Эрнст уже работал на ключе: «Москва. Председателю правительственной Арктической комиссии СССР С. С. Каменеву.

22 июля в 23 часа вечера «Седов», украшенный флагами, вошел в бухту Тихую Земли Франца-Иосифа и бросил якорь у нашей радиостанции. Таким образом, первая часть задания выполнена рекордно быстро: ледокол прошел весь путь от Архангельска в семь дней, из которых два дня ушло на остановки, прием людей и груза.

Салютовав выстрелами, зимовщики поспешили в шлюпке на корабль. Яркое полуночное солнце украшало нашу встречу с друзьями.

Трудами семерых человек, проведших зиму на самой северной в мире научной станции, Земля Франца-Иосифа окончательно закреплена за СССР, и всему миру дано доказательство высокого качества и широкого размаха научной работы в стране социализма.

Их имена не должны быть забыты. Они — это Илляшевич, Шашковский, Кренкель, Муров, Георгиевский, Алексин, Знахарев. Станция в отличном состоянии. Работа выполнена под руководством начальника станции Илляшевича превосходно.

Перезимовали очень хорошо.

Съехав на берег, мы до самого утра оставались у них, делясь впечатлениями.

Немедленно начинаются работы по выгрузке новых запасов, перестройке и значительному расширению станции. Начальник экспедиции Шмидт».

Наша станция расширялась. Началось строительство специального дома для радиостанции, нового сарая и даже оранжереи, где предполагалось выращивать овощи.

С ледокола каждый день в бухту Тихую отправлялись партии для проведения научных работ. Возглавляли их специалисты, а в качестве помощников использовались все, кто был свободен: зимовщики, корреспонденты и даже писатель и охотник Иван Сергеевич Соколов-Микитов. Геологи во главе с Самойловичем обследовали скалы, поднимались на обрывы над морем. Геологические работы сопровождались топографической съемкой, которую проводил Г. А. Войцеховский.

Гидрохимик Александр Федорович Лактионов, изучавший лед на различных глубинах, предложил отправиться на ледник Юрия. С ним пошли Шмидт, корреспондент Громов, геодезист Войцеховский и я. Нагрузились всевозможными научными приборами и отправились в район трещин. Когда добрались, Отто Юльевич настоял, чтобы его опустили в трещину на глубину 25 метров. Надо сказать, что это мероприятие было довольно рискованным. Тонкая альпинистская веревка, которой так доверял Шмидт, могла не выдержать и оборваться, — ведь Отто Юльевич весил около 75 килограммов. Вслед за Шмидтом мы опускали в трещину ведро на длинной веревке. В него Отто Юльевич складывал отколотые им куски льда, мы вытаскивали их на поверхность и упаковывали, чтобы в дальнейшем исследовать.

Через два часа вытащили Шмидта, совершенно замерзшего.

В те дни на Земле Франца-Иосифа были проведены первые биологические исследования. Их проводил ленинградский профессор Борис Лаврентьевич Исаченко. Он доказал, что в воздухе архипелага совсем нет бактерий. Верхние слои воды тоже почти лишены их. Бактериальная жизнь и вызываемые ею процессы сосредоточены в придонной воде и грунтах.

Огромную работу проделал во время стоянки «Седова» ленинградский ботаник профессор Всеволод Павлович Савич. Он тщательно исследовал всю прибрежную часть островов Скотт-Кельти, Гукера, Мертвого тюленя. Им было зарегистрировано 30 видов цветковых и открыто 12 неизвестных видов лишайников и мхов.

Однажды мы заметили, что проплывшая мимо нас льдина была покрыта красно-бурыми пятнами. Мы не могли понять, что это такое. Гидробиолог Григорий Петрович Горбунов, изучавший фауну на Земле Франца-Иосифа, пояснил, что снег стал красным из-за микроскопических водорослей. Эти обитательницы северных широт могут жить при очень низких температурах. Они покрывают лед, способствуют его таянию, и этой талой водой питаются. Слизистые бурые комочки были также собраны для исследования.

Все научные работы, которые проводились на Земле Франца-Иосифа во время стоянки там «Седова», были только началом большого исследования Арктики, которое предстояло вести долгие и долгие годы.

Строительные работы на станции еще не были завершены. Руководители экспедиции решили воспользоваться имеющимся временем, чтобы осмотреть южную часть архипелага.

— Необходимо проверить, не обосновались ли где-нибудь норвежцы. Если они не добрались до земли в прошлом году, могут предпринять попытку в этом, — проговорил Шмидт, приглашая нас принять участие в этом рейсе.

В тот же день «Седов» оставил бухту Тихую.

Первую остановку сделали на мысе Флора. Здесь мы не обнаружили норвежцев, но флагшток, на котором был укреплен железный флаг Советского Союза. был погнут, а сам флаг был искорежен, помят и пригнут к земле.

— Кто мог это сделать — ураган или медведи? — спросил Шмидт.

Осмотрев трубу, механики нашли, что это дело человеческих рук. Устанавливая новый флаг, мы увидели иностранное судно. Оно прошло мимо «Седова» и, обогнув мыс, скрылось в проливе Миерса.

— Ничего, — успокаивающе заметил капитан, — от нас они не уйдут. Мы скоро снимемся с якоря и пойдем по следу.

Минут через тридцать мы вошли в пролив Миерса, где увидели не одно, а два иностранных судна. Сигналами по международному коду предложили им немедленно остановиться. Затем капитаны судов были вызваны на борт ледокола.

Переговоры шли в каюте капитана. Позже Отто Юльевич рассказывал, что норвежцев спросили, знают ли они о том, что находятся на советской территории и что здесь есть советская радиостанция.

— Мы об этом слышали, но не поверили, — ответили оба капитана.

Тогда Шмидт предупредил норвежских капитанов, что без разрешения Советского правительства у Земли Франца-Иосифа нельзя производить промысел, и предложил им вернуться домой.

Впоследствии Норвегия начала переговоры с Советским правительством об урегулировании промысла в морях, омывающих Землю Франца-Иосифа, на основе признания архипелага территорией СССР.

...Когда норвежские корабли скрылись на западе, мы зашли в бухту Эйра, на острове Белль, а потом попытались пройти к Земле Вильчека, где произошла одна из полярных трагедий. В 1899 году у мыса Геллер на базе американской экспедиции журналиста Уэльмана, в хижине, сделанной из камня и моржовых шкур, остались на зимовку два норвежца — Бьервиг и участник экспедиции Нансена на «Фраме» Бентсен.

В начале полярной ночи Бентсен заболел и, несмотря на заботливый уход товарища, умер от цинги. Перед смертью он, боясь, что труп его станет добычей песцов и медведей, просил Бьервига похоронить его весной. Друг точно исполнил просьбу. Весной, когда Уэльмен посетил хижину, он увидел потрясающую картину: на полу, один подле другого, лежали два спальных мешка. В одном находился Бьервиг, а в другом лежал труп Бентсена. Уэльман помог Бьервигу похоронить друга...

К сожалению, тяжелые льды совершенно закрыли доступ к Земле Вильчека, и мы направились к острову Альджер — удостовериться, что и там нет норвежцев.

Судно миновало мыс Тагеттгоф, когда на имя начальника экспедиции была получена радиограмма. Отто Юльевич ее тут же огласил:

— «Правительственная Арктическая комиссия приветствует экспедицию с исключительным по скорости достижением острова Франца-Иосифа и просит передать наш искренний привет зимовщикам и добрые пожелания новой смене. С нетерпением ждем подробностей о работе. Успех, сопутствующий экспедиции, дает полную уверенность в благополучном завершении задачи. Председатель Арктической комиссии С. С. Каменев».

Мы, конечно, послали ответную телеграмму с благодарностью за приветствие.

Когда вернулись в бухту Тихую, строительные работы были уже закончены.

В последний раз мы сошли на берег Земли Франца-Иосифа, попрощались со своим полярным жилищем, ставшим родным за долгие месяцы зимовки. Вместо нас остались на Земле Франца-Иосифа: начальник — член ВКП(б), участник знаменитого похода ледокола «Красин» в 1928 году Иванов, его жена — биолог Демме, врач Кутляев, радист Иойлев, механик Плосконосов, каюр Данилов, метеоролог Голубенков, а также Кузнецов и Хатанзейский, которым предстояло заняться зверобойным промыслом.

Залпами и протяжными гудками распрощались мы с бухтой, домом и товарищами.

Много трудностей, лишений, переживаний предстояло оставшимся, но мы верили, что они их осилят и впишут новую страницу в историю завоевания Советской Арктики.

Через несколько дней, а точнее 5 августа, «Седов» вошел в пустынную Русскую гавань на Новой Земле. Здесь наши пути расходились: «Седову» предстояло идти на Северную Землю, где предполагалось также строить станцию и оставлять зимовку. А нам надо было пересесть на «Сибирякова».

В ожидании его мы участвовали во всевозможных экскурсиях.

Однажды Владимир Юльевич Визе, Иван Сергеевич Соколов-Микитов и я отправились на небольшую прогулку. На берегу среди плавника Ивану Сергеевичу посчастливилось увидеть грушевидный пробковый буй, оплетенный стальной сеткой. На его крышке мы прочли выгравированную надпись: «Baldwin Ziegler Expedition».

Вечером в кают-компании «Седова» собрались все участники экспедиции. Владимир Юльевич отвинтил крышку буя, правда не без помощи старшего механика, и мы увидели длинную тонкую медную трубку, а в ней вымокшие в морской воде два полуистлевших листка с текстом, отпечатанным на машинке, на английском и норвежском языках. С большим трудом удалось прочесть следующее сообщение:

«...— 80° 21' — Норд. 56° 40' — Ост.

Лагерь Циглера. Земля Франца-Иосифа.

Полярная экспедиция Болдуина.

Двадцать третьего июня 1902 года.

Ближайшему американскому консулу. Срочно требуется доставка угля. Яхта «Америка» в открытой воде пролива Абердар с 8/6. Работа этого года успешна. Нами заброшен на санях в течение марта, апреля и мая на Землю Кронпринца Рудольфа огромный запас продовольствия. Собрана коллекция для Национального музея. Обеспечен отчет зарисовки хижины Нансена, имеются прекрасные фотографии и живые картины[1]. Осталось пять пони и 150 ездовых собак. Нуждаемся срочно в доставке сена, рыбы и 30 саней. Должен вернуться в начале августа, не добившись успеха, но не побежденный. Все здоровы. Буй № 164».

В наши руки попал исторический документ: письмо, принадлежащее известному американскому полярному исследователю Болдуину, останки лагеря которого мы видели несколько дней назад на острове Альджера. Письмо, где сообщалось о безуспешной попытке достижения Северного полюса, путешествовало 28 лет...

Приход «Сибирякова» из-за тумана все задерживался. Однажды ночью мы с Владимиром Юльевичем ходили гулять вдоль западного берега Новой Земли и, возвращаясь обратно, увидели на вершине скалы, круто обрывающейся к морю, большой поморский крест. Поднявшись к нему, заметили полуистлевшую надпись, из которой удалось разобрать только две цифры: «18...»

По мнению Владимира Юльевича, крест был поставлен в начале XIX века и служил русским мореходам своеобразным маяком. Можно только удивляться смелости русских поморов, которые плавали к этой отдаленной земле на своих парусных судах.

Наконец 8 августа в Русскую гавань вошел «Сибиряков».

После трогательных расставаний судно под руководством капитана Дмитрия Ивановича Швецова взяло курс на Архангельск, где и закончилась наша полярная Одиссея. Оттуда на поезде — в Ленинград.

В родном городе мы были приглашены в Смольный, где нас принял Сергей Миронович Киров.

Беседуя с нами, он интересовался жизнью на зимовке, охотой. По его распоряжению мы получили в подарок по охотничьему ружью и комплекту верхней одежды и белья. Для нас в то время это было очень ценно. Сергей Миронович расспрашивал о наших дальнейших планах. Мне он предложил стать ассистентом режиссера на киностудии «Ленфильм». Я стал работать в открывшемся тогда звукоцехе, где и получил новую специальность — звукооператора. Между прочим, мне довелось вместе с первым советским звукооператором Михаилом Николаевичем Мухачевым записывать речь Бернарда Шоу, которую он посвятил Владимиру Ильичу Ленину. Позже на конгрессе физиологов мною была записана речь академика Ивана Петровича Павлова. Однако Арктика не оставляла меня в покое, и я снова вернулся к ней...

С тех пор прошло почти полвека. Дело исследования и освоения Крайнего Севера увенчалось успехом. Открыт и стал постоянно действующей магистралью Северный морской путь, о котором мечтали начиная с XVI века многие мореходы и ученые европейских стран. Наши корабли теперь проникают в самые труднодоступные уголки Ледовитого океана.

На совсем еще недавно пустынных берегах Сибири выросли современные города, благоустроенные порты, промышленные предприятия и научные центры.

Вся Арктика покрылась сетью радиостанций, которые играли в освоении советского полярного сектора, пожалуй, не меньшую роль, нежели ледоколы и авиация.

А положили начало научному и хозяйственному освоению Арктики первые полярные радиостанции, в том числе и наша на Земле Франца-Иосифа.

О. Ю. Шмидт.

В. Ю. Визе.

Р. Л. Самойлович.

В. И. Воронин.

П. Я. Илляшевич.

Водружение флага на Земле Франца-Иосифа

Ледокольный пароход «Седов».

Е. Н. Гиршевич.

Запуск шаров-зондов.

Руководство экспедиции и зимовщики.

Наша станция.

Первые льды.

Научные работы в бухте Тихой.

П. К. Новицкий.

На мысе Седова.

Остатки хижины Фиалы.

А. М. Алексин.

Г. А. Шашковский.

Э. Т. Кренкель и М. С. Муров.

Полярный трофей.

В. А. Знахарев.

Б. Д. Георгиевский.

На охоту.

Первые солнечные дни

1

Киноленты. — Прим. авт.

Content

Записки полярника

ПРЕДИСЛОВИЕ

Неожиданное сообщение

Курс — норд

Путь к мысу Седова

«Седов» выброшен на камни

Одни на ледяном острове

Жизнь во мгле

Разговор с Антарктикой

Конец зимовки