Петре Андреевский

Башмаки

Гроздан Ошавковский много повидал и пережил на своем веку, только жениться не успел. Не довелось, или, может, бродяжья душа не позволяла. Когда ж остепенился, меняться было уже поздно. Сестры повыходили замуж, родители умерли, и он остался в доме один. Как говорится, бобыль бобылем. И от привычек никуда не денешься. Но вот однажды он вдруг почувствовал, что рядом кто-то есть. А началось все весной, когда женщины копали огороды и аисты возвращались в село, чтобы принести новых детей.

Впервые он заметил это после стрижки. Хотя лет ему было уже немало, он за собой следил, не опускался. Не хотел ни милости, ни жалости от других. И что ни месяц стригся. Косматая голова, говорил он, как поле, заросшее бурьяном: никогда не знаешь, что родит. Когда волосы становятся тяжелыми, говорил он, мне все кажется, что по ним ползает тля или гусеницы - ползает что-то и шуршит. Тогда и мысли у меня путаются, и слова не те... А не сказать, чтобы Гроздану Ошавковскому было что стричь: волосы жиденькие, белые, как пух одуванчика. Кажется, чихнешь - и пушинки оторвутся, полетят прочь. А вот поди ж ты: терпеть не может волос. Чуть отрастут, зовет Нове Сапожника:

- Бога ради, пройдись-ка машинкой!

И Нове без разговоров начинает чикать. Гроздан Ошавковский стискивает зубы, а Нове щиплет ему волосы, оголяет голову. Сперва надо лбом, потом на шее. Наклоняет ему голову, загибает уши, каждый волосок захватывает. Собирает ему кожу на затылке в мелкие складки, словно курицу ощипывает. Под конец дунет в шею и радостно скажет:

- Ну, на здоровье!

- И тебе дай бог здоровья, - отвечает Гроздан Ошавковский, - как же мне легко-то стало!

И пойдет проводить его, открыть ему дверь. И вот в последний раз показалось ему, Гроздану Ошавковскому, будто никто из дому не вышел. Нове Сапожника нет, а кто-то все же остался. Потом заметил Гроздан и следы в пепле, рассыпанном на полу перед очагом. След одной ноги в одну сторону, а другой обратно. Точно струпья на оцарапанном лице - глаз режут.

На следующее утро пошел он в хибарку, что на краю села, - гнать ракию из виноградных выжимок. Их всего-то на один котел было. Засыпал он выжимки, залепил тестом крышку и коленца трубочки, развел огонь. Пламя тут же набросилось на дрова, похрустывая, как собака, грызущая кость. Скоро в помещение налетели мухи. Повылезли из щелей, поднялись с навозных куч, потянулись к теплу. Но только потекла из трубочки первая струйка, как кто-то перекрыл воду для охлаждения. Иссякла вода, и ракия заклокотала, как ключ. Гроздан Ошавковский загасил огонь, вышел, снова пустил воду, остудил крышку, и ракия опять потекла как надо. Наладил вроде все как следует. Да только смотрит, котелок не наполняется. Вьется тонкий ручеек на донышке, а ракии ну ничуть не прибывает, будь она неладна! Словно сама собой испаряется или словно кто-то пьет ее, а кто - не видать. Либо нечисть какая завелась? Озирается Гроздан Ошавковский, вертится во все стороны, как теленок на короткой привязи. Не верит, что с ним такое творится. Да и кому здесь быть, коли никого не видно? Дым столбом, все как в тумане: чад глаза ест, пеленой застилает. Может, меня здесь и нет, думает Гроздан, может, мне все это чудится. Уж не помешался ли я, сказал он вслух, взял котелок, собрался уходить. Идет и всю дорогу чувствует, что кто-то идет за ним, на пятки наступает. Оборачивается Гроздан Ошавковский, а видеть никого не видит. А этот кто-то все же здесь, рядом. Так и пришел он домой не один. Пришел домой, сел на лавку, и стало ему вдруг холодно, засквозило отовсюду. А как стемнело, появились летучие мыши. Они носились над домами, как улетевшие раскрытые зонтики. Господи, что-то рано появились летучие мыши, сказал он себе, или это у меня в глазах рябит? И тут одна летучая мышь ударилась в окно. Гроздан Ошавковский только вздрогнул, душа ушла в пятки. Может, и этот с ними, сказал он себе и мотнул головой, словно сгоняя с лица муху.

Теперь уже было ясно, что в дом повадилась чья-то тень, призрак. Стал Гроздан высматривать его, как орел добычу. Тут-то и вспомнился ему сельский кузнец Киприян Железаров. Давно это было. Только что закончилась первая война, вновь оживали замершие села. Улетали совы, возвращались соловьи. У кузнеца в ту пору было полно работы, только успевай поворачиваться. Жизнь входила в привычное русло, люди справляли новые плуги и лопаты, кирки и мотыги, топоры и колуны, тесла и косари, да мало ли чего в хозяйстве надобно! И за всем этим шли к сельскому кузнецу Киприяну Железарову. Шли к нему, чтобы он обшил им телеги железом, обул им колеса. И он обтягивал колеса шиной, словно пришивал ее заклепками к колесным дугам, к ободу. Ставил втулки и хомуты на ступицы, укреплял оси, и получалось одно целое. Будто росли вместе дерево и железо.

Отовсюду приходили люди к сельскому кузнецу Киприяну Железарову. Приходили и жандармы, искавшие наших повстанцев. И Киприян Железаров всегда обслуживал их в первую очередь. Подковывал им коней, починял седла, удила. И при каждой встрече обнимался-целовался с ними. Они и с коня, бывало, еще не слезут, а он уже руки раскинул, будто родню встречает. Лебезил перед ними и словно становился ниже ростом, так старался им угодить. Было это не раз и не два, и все уже знали, кто выдает бунтовщиков, среди которых был и Гроздан Ошавковский. И вот однажды ночью бунтовщики спустились с гор и выволокли Киприяна из кузни. Он как раз потушил огонь в горне, и его увели в лес допрашивать. Он пытался было кричать, да никто не отозвался. Ему и сказать ничего толком не дали. Спрашивали, да не давали ответить.

Порешили содрать с него кожу, как с козла: с головы до пят. В ужасе от того, что его ожидает, Киприян Железаров упал на колени, запричитал, стал рвать траву. Он так обезумел, что не соображал, что делает. Выдирал пучки травы и запихивал себе в рот. Жалкое это зрелище, когда от страха делаешься таким ничтожеством, превращаешься в скотину! Киприян умолял простить и пощадить его, но с набитым ртом ничего не мог толком выговорить. Он и дышал-то с трудом. Это разозлило бунтовщиков еще больше. Кожу с него сдирали, как сорочку с плачущего младенца. Киприян Железаров ревел и дрыгал ногами, колотя ими о землю. Оголялось мясо, брызгала кровь, а он хрюкал, скулил, рычал. Даже в селе слышали его крик. Может, сам Бог его слышал, да ведь он не всегда и не всякому отзовется. Откуда только взялся у кузнеца такой сильный голос? Знать, боль была такой же сильной. Ведь боль и голос всегда идут рука об руку.

Потом его завязали в мешок из-под угля и так отнесли домой. Постучали в дверь и бросили на пол. Жена как увидела, глаза закатила и упала замертво. Сын его, Пейко, стоял оцепенев, с лицом как глинистая земля, залитая дождем. То на отца посмотрит, то на бунтовщиков. Не сообразит, что и делать.

- Узнаешь? - говорят они Пейко.

- Не узнаю, - говорит Пейко. - У него лица нет.

- У него и раньше не было, - говорят ему, - он так и ходил без лица. Руки у него были золотые, а вот лица не было...

Пейко хотел было что-то сказать, но только губами задергал, вот-вот заплачет.

- Заявлять будешь? - спрашивают его.

- Не буду, - говорит Пейко и моргает, смаргивает слезу.

- Что же ты плачешь, - говорят ему, - негоже мужчине плакать...

- Я не о нем плачу, а о себе. Теперь моя очередь умирать. Никого больше передо мной нет, - говорит и ртом ловит слезы, жует их, как соленый турецкий горох.

- Значит, заявишь? - говорят ему.

- Нечего мне заявлять, - говорит Пейко и, всхлипывая, утирает нос. - Нечего мне заявлять.

И впрямь не заявил. Скрыл смерть отца, никому ничего не сказал. Он знал, как легко они убивают, и не хотел, чтобы и с ним случилось такое же, если не хуже. Потому не пошел ни в суд, ни в жандармерию. Не стали искать кузнеца и жандармы. Киприян Железаров заявился сам собой. Вернулся ниоткуда и бродит как ни в чем не бывало. Гроздану Ошавковскому не верилось, что через столько лет кузнец может вернуться, вспомнить о нем. И почему именно Гроздана тот не может простить? Невдомек ему, что не осталось больше никого, с кем Киприян Железаров мог бы свести счеты. Из всех, что сдирали с кузнеца кожу, только он и был жив: одних убили, другие умерли, и время их теперь разделяло так, как оно всегда разделяет живых и мертвых.

И вот Киприян Железаров вернулся и послал за Грозданом свою тень, приставил ее к нему. И всюду ходит она за ним по пятам. Придет Гроздан домой, и кузнец с ним. А то поджидает его дома. Сядет Гроздан покурить, а Киприян тут как тут: зашебаршится, дает о себе знать. Сидит Гроздан Ошавковский, смолит свою цигарку: присосется к ней и таращится в пустоту. Чуть погодя почудятся ему шаги, будто по всему дому кто-то бродит. Шагает кто-то по дому, а Гроздану кажется, что это у него по голове кто-то ходит. Тень расхаживает, рыщет по шкафам, стучит. А Гроздан Ошавковский один во всем доме. Некому пожаловаться, не у кого защиты попросить, некого на помощь позвать. Прежде, бывало, сам черт ему не брат, а теперь мурашки по спине бегают, волчьи когти на душе скребут, цигарка гаснет. Сама собой гаснет в руке. Да только куда хуже, коли позабудешь бояться. Но пуще всего Гроздан испугался, когда у него пропали башмаки. Кто ж еще мог их взять, как не Киприян Железаров? Обулся и ходит по дому. Без них, может, он бы не так громко топал. Подумал Гроздан и про Нове Сапожника: не он ли привел тень, когда меня стриг?

Обхватит Гроздан голову руками, пригорюнится и сидит, пощипывает свои впалые щеки. Кажется ему, что вся кожа у него скрипит и осыпается, как песок. Человек должен состариться, чтобы понять, как он слаб и беззащитен. Его не страшили облавы и погони, а теперь он боится тени, которую никто не отбрасывает. Правда, он знает, чья это тень, но самого хозяина не может увидеть. Как мало, оказывается, нужно, чтобы изничтожить человека! У страха ведь глаза велики, только иные закрывают голову руками, а иные поют. А Гроздан Ошавковский все крутит цигарку за цигаркой. Мнет табак на листке, прижимает его большими пальцами, а он, будто ртуть, все выскакивает у него из рук, никак не слушается. И слюну-то Гроздан с трудом собирает, чтобы склеить цигарку. И до рта ее еле-еле доносит. Рука дрожит, клонится в сторону. Но Гроздан не сдается: затягивается, будто пьет, а огонек блестит, как золотой зуб, как подожженный червячок, тлеет. И тут распахивается дверь, и цигарка опять гаснет. Гаснет и валится из рук. У Гроздана Ошавковского перехватывает дыхание: стоит перед ним вроде человек, а не человек. Ни лица не видно, ни рук. Или это он за своей тенью спрятался?

Гроздан Ошавковский долго силится различить что-нибудь в темноте. Но не видит ничего, кроме своих башмаков. В окно светит низкая луна, освещает только эти башмаки. Башмаки ходят, а ног нет. И тут чувствует Гроздан, что кто-то сел с ним рядом. Ни глаз, ни лица не разглядеть. Все будто густой тенью занавешено. Лунный свет в комнате совсем слабый, и лицо непрошеного гостя скрыто во мраке. И вдруг обнимает Гроздана чья-то рука, холодит, будто слизень. Чувствует он, что нет в ней жизни, что она не живая. Может, потому такой от нее холод, такая тяжесть. Тень говорит ему прямо в рот, а воздух не движется. Дыхания не чувствуется, а слышно хорошо.

- Узнаешь меня?

- Не узнаю.

- Не узнаешь, - отвечает голос, - потому что не видишь меня. Верни мне лицо, и увидишь, - так он ему говорит.

О господи, как же колотится у Гроздана Ошавковского сердце под рубахой! Глаза на лоб лезут, все плывет перед ними. А голос все говорит, говорит. Будто припоминает все, что забыл Гроздан Ошавковский. Правду сказать, Гроздан и сам уже не разберет, кто спрашивает, кто ответ держит. Да и как тут разберешь, если собственным ушам не веришь? Ведь от большого страха, когда волосы встают дыбом, могут послышаться слова, которых никто не говорил. А можешь и свои слова услышать как чужие. Бывает, и сам с собой заговоришь. Однако слова эти застревали в голове и, как пила, как гвоздь, вонзались ему в мозг.

Так каждую ночь донимала его тень Киприяна Железарова. Никак не угомонится, не успокоится. Но теперь Гроздан хотя бы знал, кто терзает, бередит ему душу. Тяжко это - разговаривать с тем, кого не видишь. А ведь тень на этом не остановится. Гроздан насилу дожидался рассвета. Когда наконец этот уйдет и оставит его в покое. Наступал день, а Гроздан был так измочален, что даже солнце было ему не в радость. Даже собственную тень он с трудом волочил за собой - ему казалось, что на нее все время кто-то наступает.

Иногда он ложился в одной комнате, а просыпался в другой. И все утро спрашивал себя, незваный гость ли перетаскивает его или он сам, Гроздан Ошавковский, забыл, где лег. Может, ошибся комнатой, утешал он себя. Но всякий раз спрашивая: почему я здесь, он слышал: "Потому что и я здесь". И тогда ему хотелось крикнуть: убей меня, как убил тебя я! Враг все время был рядом, и это было невыносимо. Порой даже комната казалась Гроздану незнакомой. Окна он видел высоко над собой, будто они поднялись куда-то в небо.

Шло время, и Гроздан все больше опускался, дичал. Он уже перестал за собой следить, поставил на себе крест. И все подозревал Нове Сапожника - не звал его уже несколько месяцев. Махнул на себя рукой человек, перестал даже стричься. И лицо его все больше скрывалось под бородой. Тело высыхало, будто его точили все человеческие недуги разом. Голова стала тяжелой, ноги заплетались. Да и руки плохо слушались. Так изо дня в день, изо дня в день. Раньше, бывало, то одна, то другая сестра приходили, чтобы позаботиться о нем. Испекут ему что-нибудь, постирают, приберут в доме. Теперь же все словно позабыли о нем. Все его боялись, и он всего боялся. Боялся даже смотреться в зеркало, да и в воду не глядел. А вдруг я увижу там его, думал он, вдруг он оттуда мне покажется. Гроздан ходил угрюмый, с тоской в глазах. Переживал в одиночку что-то мешало ему открыться, пожаловаться людям.

Так бы все оно и шло, но повстречался ему как-то Ристе Дамьяновский:

- Что это с тобой стряслось, Гроздан, одна тень от тебя осталась!

- Не знаю, - говорит ему Гроздан Ошавковский, - повадился ко мне кто-то ходить, не дает мне покоя.

- Может, у тебя кто на совести, - говорит Ристе Дамьяновский, - или причаститься забыл?

- Причащался, - говорит Гроздан Ошавковский, - на Пасху причащался.

Первый вопрос Гроздан пропустил, но насчет причастия не солгал. Он помнил, как принял от попа ложечку с вином. Открыл рот и даже высунул язык, будто ему не хватало воздуха. После обеда сразу пошел в трактир, где сельчане пили вино. Может быть, то же самое, которым причащались. В трактире было дымно, пар валил и от людей, оттого что они все время запрокидывали головы и пили залпом. Кожа у них на шее шевелилась, как земля, под которой только что проснулись кроты. Вино клокотало в глотках с таким звуком, будто кто-то бежит по лестнице. Вот так же топает у него в доме Киприян Железаров. Крестьяне открывали глаза, в которых уже появился блеск, их лица покрылись мелкими каплями, будто сыпью. Около трактира бегали дети и бились красными яйцами. Кто-то кричал: дай вина, чтоб смеяться, не давай, чтоб ругаться. Сидевших в трактире оставил разум. Бросил их здесь и отправился неведомо куда.

Ристе Дамьяновский смотрел на унылое заросшее лицо Гроздана Ошавковского. Пересчитал все волоски, торчавшие у того из ушей и из носа, все морщинки на лбу. Губы Гроздана были крепко сжаты, почти не видны из-за бороды.

- Вот что я тебе скажу, - говорит ему Ристе Дамьяновский.

- Скажи, - говорит Гроздан Ошавковский.

- Если на тебе есть грех, нужно в нем покаяться, - продолжает Ристе Дамьяновский. - А нет, так ищи человека с одной дыркой в носу. С одной ноздрей. Чтобы дышать, если заткнут рот. Всем бывает невмоготу, но тебе только такой человек может помочь.

В те дни зарядил дождь. Какой-то беспросветный, частый, так что и взгляду не проложить дорогу. И все это время Киприян Железаров не появлялся. То ли он куда провалился, то ли где завяз, то ли так вымок и отяжелел, что не мог дотащиться до села. Верно, ждал, пока обсохнет, пока вся вода с него стечет. Но лишь только кончился дождь, Гроздан опять обнаружил следы в пепле перед очагом. Будто прошли козел и курица. Один след козлиный, другой - куриный. Тут-то и решил Гроздан Ошавковский искать человека с одной дыркой в носу. Он всматривался в каждое лицо, чтобы разглядеть ноздри. Сельчане по-прежнему старались с ним не встречаться. Потихоньку обходили стороной, так, чтобы он не заметил. Много дорог исходил Гроздан Ошавковский, но нужного человека не повстречал. А Киприян Железаров все продолжал изводить его, теснил по всему дому.

Лето было на исходе, а гость все не уходил. Только раз, во время жатвы, он явился еще и Грнчаровским. Они вышли жать, а он ходил за ними и раскидывал им валки. Приподнимал снопы, перерезал веревки, рассыпал колосья. Да еще Гергичины говорили, что кто-то передавил им кур, а крови нигде нет. Кур нашли в курятнике, ноги кверху, шеи свернуты. Будто коршун заклевал их спящими, они и закудахтать не успели. Может, кузнец навестил и других, но молвы об этом не было. Ведь он, как стемнеет, неизменно возвращался к Гроздану Ошавковскому. Приходил как гость или, вернее, как свой человек и бродил по комнатам. Знай топает себе в украденных башмаках Гроздана Ошавковского. Носит их, никак не стопчет.

За неделю до Успения в село пришли лудильщики. Каждый год приходили они перед праздником заклепать сковороды, противни и бидоны, подновить их. Гроздан побежал посмотреть на их носы - пока они еще не слезли со своих неуклюжих ослов и мулов. Один из лудильщиков смекнул, в чем дело, и говорит:

- Не трудись, добрый человек, перевелись нынче люди с одной ноздрей. Возьми-ка ты лучше медвежью шкуру, стебелек базилика, цветок бессмертника, корень синеголовника, перевитый серебряной ниткой, и комочек дегтя. Все это сложи кучкой и подожги. Как придет тень, ты и подожги.

Послушал Гроздан Ошавковский лудильщика. Собрал все, что было велено, сложил и сел ждать. Наступил вечер - вот и он, кузнец Киприян Железаров. Входит, как всегда, и стучит крадеными башмаками. И тут Гроздан Ошавковский, не мешкая, развел огонь. Да он бы и себя самого поджег, лишь бы избавиться от напасти. Вспыхнули сухие травки, загорелась шерсть, потек деготь, дым и вонь заполнили дом. В этом коротком всполохе пламени он снова увидел свои башмаки. Никакого Киприяна Железарова он не увидел, но почувствовал, что тот, кто бродил невидимкой во мраке, застыл на месте, может, у него тоже запершило в горле. Гроздан Ошавковский набрал в грудь побольше воздуха, сжал кулак и размахнулся что было силы. Но кулак ничего не задел. Прошел сквозь холодную пустоту, как сквозь снежный сугроб, взметнув облако пыли. Кто знает, может, это и не пыль была, а все тот же дым, но Гроздану показалось, что пыль, и не знал он, откуда она и что в ней прячется. Здесь ли еще тень, или ему все это померещилось? А когда пыль рассеялась, перед Грозданом было пусто. Сделал свое, сказал Ошавковский, сделал и исчез сельский кузнец Киприян Железаров. Когда же Гроздан зажег лампу, чтобы поискать башмаки, он еще больше удивился и испугался: он увидел их у себя на ногах. Он недоумевал, кто это его обул и когда, если еще недавно башмаки носила тень Киприяна Железарова. Господи, неужто я их так и не снимал и все время видел у себя на ногах? Неужто, повторял он, это я сам топал и сам себя боялся? Он твердил это, задыхаясь, он и сам уже не знал, жив ли он и что это такое - его жизнь.

Он стоял, глядя на свои ноги, обутые в башмаки, ни жив ни мертв. Вот так всегда и бывает у людей: про одних не знаешь, то ли жили они, то ли нет, а про других не знаешь, живы ли. А ни те, ни другие ведь не скажут.

Content

Петре Андреевский
Башмаки