Грушковская Елена

Странник

Грушковская Елена

Странник

…Что такое зов Бездны? Это леденящий восторг, трепет сердца, благоговейный ужас, молчаливое преклонение и нескончаемое удивление; это вечное стремление, непонятная тоска, мучительное беспокойство и волнующее ожидание новой встречи. Неизвестно, что сулит эта встреча — счастье и покой или же горе и страдания, но зову подвластно каждое смелое сердце; слабое и трусливое к нему глухо, оно закрывается от него суетой и мелочными страстями, оно слишком отягощено, чтобы на него откликнуться. Зов Бездны — это непреодолимое искушение, суровое испытание, бесконечный поиск, неизменная неудовлетворённость и вечный, лишающий покоя вопрос: "Что дальше?"

…Бездна зовёт каждого, только не каждый откликается на её зов, и даже не каждый откликнувшийся решается в неё броситься, но её частью являются все: слышащие и не слышащие, смелые и трусливые, добрые и злые, сильные и слабые. Для всякого у неё заготовлены свои подарки и испытания; независимо от того, слышат её или нет, она слышит и видит каждого. Все мы — её часть.

Глава I. Находка

Уже никто из современных детей не верит в объяснение взрослых, что их "нашли в капусте", но в случае с Джимом это было действительно так. Ясным тёплым вечером 12 августа 1988 года на капустное поле одной овощеводческой фермы упал неопознанный объект — по-видимому, из космоса. Но самым странным было не это, гораздо более необычным оказалось совершенное невнимание к этому выдающемуся событию человеческого научного сообщества и всеведущих спецслужб. Каким-то невероятным образом неопознанный космический объект размером с автомобиль оставался незамеченным, пока его не обнаружили работники фермы — простые парни со средне-специальным образованием, которых звали Джек и Нед (о фамилиях ребят история, увы, умалчивает). Как они выглядели? Обоим было по двадцать два года, Джек был худощавый и черноволосый, с красивой южной внешностью, тогда как Нед был его полной противоположностью: он был светлокожий блондин с голубыми глазами, крепко сбитый и невысокий, не особенно красивый, но и не сказать чтобы уродливый — словом, вполне заурядный. Находка хоть и потрясла парней, но они не сразу побежали сообщать о ней своему начальству: решили попробовать сами выяснить, что это такое. У обоих обнаружилась авантюрная жилка в характере и обострённое любопытство.

— Как ты думаешь, что это за хрень? — спросил Нед своего товарища.

— Не знаю, но капусты она попортила фунтов на двести пятьдесят, если не на все триста, — отозвался Джек, обходя странную штуку кругом и оценивая урон будущему урожаю.

— По-моему, она прилетела из космоса, — предположил Нед, любитель фантастических комиксов.

— А может, это какое-то секретное оружие русских, — высказался Джек. — Лучше не трогать эту штуковину.

— Но надо же с ней что-то делать! Не должна же она торчать вот так посреди поля! А вдруг из неё выползет какая-нибудь гадость и всех нас сожрёт?

Джек усмехнулся:

— Ты ужастиков насмотрелся.

Но в целом он согласился с Недом, и они уже собрались идти к мистеру Маккаллуму, хозяину фермы, чтобы сообщить о необычной находке, когда часть обшивки странного предмета вдруг с пневматическим шипением отскочила. Оба парня замерли. Из дыры в обшивке шёл зеленоватый холодный свет, но никаких мерзких щупалец не выползало. Нед и Джек медленно обернулись и ждали, холодея, что будет дальше. Вдруг до их слуха донёсся детский плач — обыкновенный плач маленького ребёнка.

— Ты тоже это слышишь? — шёпотом спросил Джек Неда.

Тот кивнул.

— По-моему, это ребёнок, — прошептал Джек.

Нед опять молча кивнул. Он как будто лишился дара речи.

— Надо посмотреть, — предложил Джек несмело.

"Иди", — ответил ему Нед взглядом. "А ты?" — также взглядом спросил его Джек. Нед покачал головой. Набравшись храбрости, Джек пошёл один, крадущимися шагами ступая между наливающимися кочанами капусты. Внутри странной штуковины заливался плачем ребёнок, и этот звук был совершенно земным и знакомым, нисколько не пугающим, напротив — он вызывал желание прийти на помощь плачущему малышу. Всё ближе и ближе Джек подкрадывался к космической штуковине, пока не подошёл достаточно близко, чтобы заглянуть в отверстие. Нед, напряжённо наблюдавший за ним, ждал, что оттуда что-нибудь набросится на Джека, но этого не произошло. На лице Джека расплылась улыбка, и он махнул рукой Неду, приглашая подойти.

— Эй, Нед! Иди сюда. Да иди, не бойся! Смотри-ка, кто тут.

Приободренный тем, что Джек всё ещё был жив и здоров, Нед с опаской приблизился к отверстию. Внутри, посреди электронной начинки, пристёгнутые ремнями к одному креслу, рассчитанному на взрослого, лежали два малыша. У них было по две руки и по две ноги, по одной голове с двумя глазами, носом и ртом — словом, выглядели они, как обыкновенные человеческие дети. Плакал только один из них, а второй как будто спал.

— Они не похожи на детёнышей пришельцев, — проговорил Нед, большой "эксперт" в области внешнего вида гуманоидов.

— Ну, не знаю, — сказал Джек. — Во всяком случае, выглядят они как обычные дети. Иди сюда, карапуз…

Он осторожно просунул руки внутрь, расстегнул ремни и достал плачущего ребёнка. Второй никак не отреагировал: его глазки были по-прежнему закрыты, а ротик приоткрыт.

— Достань второго, — сказал Джек Неду.

Нед не решался прикоснуться к ребёнку. Он стоял и смотрел на него, пока Джек не спросил:

— Ну, чего ты встал?

— Слушай… Он как будто неживой, — пробормотал Нед.

— Подержи. — Джек вручил ему плачущего малыша, а сам вынул из отверстия второго, притихшего. — Эй, малыш! Ты чего притих?

Тельце ребёнка безжизненно повисло в его руках. Джек приложил ухо к его животику и нахмурился.

— А ведь похоже, ты прав, — пробормотал он. — У него сердце не бьётся. Господи Иисусе!

Он с ужасом и жалостью смотрел на мёртвого ребёнка, держа его на вытянутых руках. В июне у него родилась дочка Мелинда, и он вдруг представил себе её на месте этого малыша… На его глазах выступили слёзы.

— Господи, бедняга, — пробормотал он.

Оба ребёнка были одеты в нечто вроде подгузников и в одинаковые белые распашонки. На шейке мёртвого ребёнка висел небольшой овальный медальончик на цепочке из серебристого металла, а у живого малыша ничего подобного не было. Зато у обоих на ручках были тонкие крошечные браслетики из такого же металла.

— Что будем делать? — спросил Нед.

— По-любому, надо сообщить в полицию, — сказал Джек.

— Ты что, спятил? — ужаснулся Нед. — Они же нас первых и обвинят в смерти ребёнка! Повесят на нас убийство, и попробуй, докажи что-нибудь! У тебя есть деньги на адвоката? У меня — нет! Ну, чёрт со мной, у меня нет ни жены, ни детей, а вот ты… Ты же только в прошлом году женился, и у тебя родилась дочь! Но ты хотя бы чист, а вот у меня были нелады с законом… в прошлом, конечно. Но я всё равно не хочу связываться с копами! Если хоть раз попал в систему — она тебя уже не выпустит из своих цепких лап, и на тебе всё равно останется пятно, даже если тебя оправдают! Тебе нужны такие проблемы? Мне — нет!

Джек задумался. Его первый порыв всё честно рассказать в полиции уже порядком поостыл, и он был склонен прислушаться к мнению более опытного в таких делах Неда. Взглянув на него из-под насупленных чёрных бровей, он спросил хмуро:

— Что ты предлагаешь?

— Я предлагаю отвезти этого мальца в приют Марии Магдалены, — сказал Нед. — Тут недалеко, всего миль сорок, поездка туда и обратно не займёт и двух часов. Надо оставить ребёнка на крыльце — ну, как это всегда делают, — а самим смыться.

— А что делать с мёртвым ребёнком? — спросил Джек.

— Да ничего, — проворчал Нед. — Похоронить потихоньку где-нибудь в лесу.

— Это не по-христиански, — нахмурился Джек, качая головой. — Чтобы потом всю жизнь мучила совесть? Нет, я не согласен.

— Ну, тогда оставить их обоих у приюта, — предложил Нед. — Монашенки сделают с телом, что надо. Хотя они могут и вызвать полицию. Но всё равно никто не узнает, что детей подбросили мы.

— Ладно, — сказал Джек. — А с этой-то хреновиной что делать? — Он кивнул на космическую штуковину.

— Ничего, сделаем вид, что ничего не видели и ничего не знаем, — ответил Нед. — Пусть её случайно обнаружит кто-нибудь другой, а мы как будто ни при чём. Похоже, ничего опасного внутри у неё нет, и её вполне можно так оставить.

— Ну, хорошо, — согласился Джек. — Только детей в приют повезёшь ты. У тебя машина лучше.

— Мой-то драндулет? Не смеши, — фыркнул Нед. — Хотя ладно, так уж и быть, отвезу. Если ты сдрейфил.

Джек ничего не сказал по поводу последнего ехидного замечания. Серьёзный и хмурый, он осторожно положил мёртвого ребёнка на землю и стал снимать куртку. Сняв куртку и верхнюю рубашку, он стащил с себя нательную майку и расстелил между кочанами, чтобы завернуть в неё ребёнка. Нед нагнулся над ней, осматривая.

— Погоди-ка. На ней нет твоих инициалов?

— А что? — удивился Джек.

— Да так… На всякий случай.

Джек уже хотел завернуть тельце в майку, когда Нед снова нагнулся и снял с шейки мёртвого младенца медальон. Джек нахмурился.

— Ты что? Оставь медальон.

— Как же! — ответил Нед. — Во-первых, он ему уже не понадобится, а во-вторых, это хорошая вещица. Металл-то — не простая железяка. Похож на платину.

— Да кто делает медальоны из платины? — не поверил Джек.

— У нас, может быть, и не делают. — Нед поднял медальон, и тот серебристо засверкал в лучах вечернего солнца. — А у них — кто его знает.

— Дай сюда. — Джек встал и выхватил у Неда медальон.

— Ты чего? — удивился тот.

Джек повесил медальон на шею живому малышу, который к этому времени уже перестал плакать и смотрел вокруг удивлёнными круглыми глазёнками.

— Вот, возьми на память от твоего товарища по несчастью.

Медальон вдруг открылся, и оказалось, что в нём было миниатюрное изображение, похожее на фотографию, только выполненную не на обычной фотобумаге, а на каком-то незнакомом материале, похожем на стекло или твёрдый пластик.

— Это, наверно, его мать, — предположил Нед. — Красивая девчонка.

— Ты что, это парень, — сказал Джек.

— Какой парень? — заспорил Нед. — Видишь, какие волосы? И лицо гладкое, как у женщины. Нет, это девчонка. Симпатичная! Я бы с такой прогулялся…

— Это парень, — упрямо повторил Джек. — Только очень молодой, совсем мальчуган. Лет пятнадцати.

Они заспорили, так и сяк разглядывая медальон, парень это или девушка, пока фотография вдруг не вывалилась, а следом за ней — какое-то маленькое устройство, не больше батарейки для часов.

— Ну вот, ты его сломал! — воскликнул Джек, нагибаясь и высматривая под капустными листами овальный портрет.

Портрет он нашёл, обдул и протёр о брюки, после чего аккуратно вставил на место. Маленькое устройство найти не удалось: видимо, они нечаянно втоптали его в землю, уж слишком оно было крошечное. Закрыв медальон, Джек разглядел на его крышке какую-то надпись, но буквы были ему незнакомы.

— Тут что-то написано, — сказал он. — Буквы какие-то странные.

— Может, это по-русски? — предположил Нед.

— Может быть, — задумчиво ответил Джек. — Я их алфавита не знаю.

Нед хотел снять с ручки мёртвого ребёнка и браслетик, но Джек, не вытерпев, заорал:

— Не смей!

— Ладно, ладно, чего ты, — отступил Нед. — Зачем орать-то? Видишь, мальца напугал. Он со страха даже описался.

— Дай его сюда! Ты его даже держать правильно не умеешь!

Джек взял у Неда вновь зашедшегося в плаче малыша и бережно прижал к своей груди.

— Ну, ну, — сказал он ласково. — Всё хорошо…

С превеликими ухищрениями Неду удалось незаметно вывезти найдёнышей с фермы. Сначала он хотел, как они с Джеком и решили, оставить обоих младенцев у двери приюта, но передумал. Он оставил только живого, а мёртвого, завёрнутого в майку Джека, на обратном пути закопал на пустыре. Ямку он вырыл достаточно глубокую, чтоб не могла учуять собака, а землю хорошо притоптал и закидал ветками и листьями. Потом, сняв шляпу, возвёл глаза к небу и проговорил:

— Господи, прими эту невинную душу. И прости мне, что я сделал.

После этого, вполне успокоенный, он вернулся на ферму и сказал Джеку, что всё в порядке. Их рабочий день был окончен, и они отправились по домам: Нед — в свой холостяцкий фургон, а Джек — к жене и дочке, в маленький семейный домик.

Космический аппарат был обнаружен на следующее утро другими работниками. Хозяин фермы мистер Маккаллум, озабоченно побродив вокруг него и почесав в затылке, сделал вывод:

— Опять эти русские!

Чтобы вывезти аппарат с поля, нужна была техника. Техникой ферма располагала, но сама операция вывоза разорила бы капустные посадки, потому было решено оставить штуковину на поле до уборки урожая. Так она и ржавела посреди капустных кочанов до осени, а после того как урожай был снят, железяку вытащили грузовиком и отвезли на мусорную свалку. Там она пролежала пару недель, пока на неё не наткнулся бомж-радиолюбитель (поверьте, бывают и такие!). Он выкрутил из неё половину электроники — всё, что смог, а что не смог, оставил. Он попытался продать детали, но никто из скупщиков подержанной электроники не смог понять, что это за приборы. Расстроенный бомж выкинул всю эту груду никому не нужного металла в ближайший мусорный бак, себе оставив лишь вполне неплохое сиденье, а корпус аппарата с остатками начинки вскоре был утилизирован вместе с другим металлоломом. Таким образом, от таинственного космического аппарата не осталось и следа, кроме вмятины на поле, но и та просуществовала недолго: вскоре она была запахана трактором.

Глава II. Двуполый эльф

Когда Джима нашли монахини, он ещё не знал, что он не такой, как все люди. Он плакал, потому что был голоден, и жалостливые сёстры первым делом накормили его. Сначала они предприняли попытку разыскать мать, подбросившую ребёнка в приют, но поиски ничего не дали: никто из местных ничего не слышал и не видел. Ребёнка окрестили и нарекли Джеймсом, а потом сестра Констанс, имевшая медицинское образование, при более внимательном осмотре обнаружила, что его анатомия не совсем соответствует норме. Ребёнок отличался особым строением ушной раковины: у него отсутствовал козелок, а сама раковина была заострённой формы, с очень маленькой мочкой.

— Если бы я верила в эльфов, я бы сказала, что у него уши, как у эльфа, — сказала поражённая сестра Констанс.

Но это была не самая главная странность Джима. Он имел одинаково развитые мужские и женские половые органы, то есть, одновременно был и мальчиком, и девочкой. Во всём остальном он был вполне обычным ребёнком: ел то же, что и все дети в приюте, спал, плакал и пачкал подгузники. Необычным в нём, пожалуй, был лишь его не по возрасту смышлёный взгляд, а ещё у него гораздо раньше начали резаться зубки. Он поступил в приют с ещё не отсохшей пуповиной, то есть, был новорождённым, но при этом выглядел так, будто ему было уже месяца три. Все молочные зубы у него прорезались к четырёхмесячному возрасту, а говорить он начал гораздо раньше, чем ходить. Однажды, когда сестра Констанс проводила очередной медосмотр, необычное существо с эльфийскими ушами вдруг чётко и членораздельно произнесло:

— Сестра Констанс!

У сестры Констанс чуть не случился сердечный приступ. Она позвала сестру Маргариту, сестру Бернардину и сестру Эстеллу, и пятимесячный малыш повторил фокус: он не только назвал по имени её, но и перечислил имена всех присутствующих сестёр, произнося все звуки чётко и правильно. Все сёстры чуть не попадали в обморок.

К семимесячному возрасту Джим знал около ста слов и уже мог строить простые фразы вроде "Джимми хочет кушать" или "Джимми хочет пи-пи"; когда в приют однажды приехала бездетная супружеская пара, необычный ребёнок сразу поразил их. Джону и Лилиан Гроувер было уже под сорок, но у них не было своих детей. Они поженились поздно, Джон страдал бесплодием; решение усыновить ребёнка они приняли полгода назад. У Лилиан это был второй брак, а первый распался после трагической гибели дочери: девочку сбил мотоциклист. Джон также в прошлом пережил развод, три года жил холостяком, пока не встретил Лилиан. И вот, они приехали в приют Марии Магдалины, чтобы стать любящими родителями какому-нибудь малышу. Симпатичный голубоглазый кроха сразу понравился Лилиан, а когда она спросила: "Как тебя зовут, малыш?" — ребёнок вдруг разборчиво ответил:

— Джимми!

Лилиан была удивлена: она не ожидала, что он уже умеет говорить. Когда к ней присоединился её муж Джон, Джимми посмотрел на него и сказал:

— У дяди смешная голова. (Джон уже начинал лысеть.)

В общем, Лилиан и Джон сразу же захотели усыновить Джима. Сестра Констанс, пригласив их в кабинет, с глазу на глаз предупредила их об особенности Джима, но это не напугало и не оттолкнуло Гроуверов: Джим им очень понравился. Они мужественно выдержали все превратности бюрократической волокиты, оформили все документы, и Джим уехал из приюта Марии Магдалены с мамой Лилиан и папой Джоном. Теперь его звали Джеймс Гроувер.

Медальон с изображением то ли красивой девушки, то ли симпатичного парня всегда висел над его кроваткой, и Джим любил им играть, даже не засыпал без него. В настоящей любящей семье он стал развиваться ещё быстрее: к двум годам уровень его развития был равен уровню пятилетнего. Он научился читать и писать к трём, а когда ему исполнилось шесть и его нужно было определять в школу, педагоги, разведя руками, посоветовали отправить его сразу в третий класс:

— В первом и втором классе ему будет просто нечего делать. В лучшем случае он привыкнет бить баклуши, а в худшем — вообразит себя исключительным. Впрочем, и то и другое одинаково плохо. Нужно, чтобы ему было интересно учиться, но вместе с тем он должен прилагать какие-то усилия для получения знаний, а не валять дурака. Иначе все его необычайные способности, вовремя не найдя применения, могут и угаснуть.

С программой третьего класса обычной средней школы Джим справлялся, как говорится, одной левой. Он быстро опередил своих одноклассников, хотя был на два года их младше, в свободное время пристрастился к чтению книг и просмотру фильмов. Друзей в школе у него было мало, но не потому что он был высокомерен и мнил о себе бог весть что: дети чувствовали, что он не такой, как они, хотя и не знали о его главном от них отличии.

Джим и сам толком не понимал этого, пока не открыл случайно анатомический атлас на разделе "Половые органы". Ему было шесть с половиной лет, когда он узнал, что именно должно в норме находиться между ног у мужчины, а что — у женщины. Взяв мамино настольное зеркальце, он закрылся в туалете и долго себя рассматривал, а потом пришёл к маме и спросил:

— Мамочка, а почему у меня всё не так, как нарисовано в книге?

И положил перед мамой раскрытый атлас. Мама взглянула и долго молчала, не зная, что сказать. Эта тема ещё не обсуждалась, и, признаться, родители страшились её поднимать. А сын спрашивал:

— Почему у меня всё не так? Это значит, что я уродец?

— Нет, Джимми, ты не уродец, — сказала мама. — Просто ты родился… немного не таким, как все. Но мы всё равно тебя очень, очень любим, ты должен это всегда помнить.

В метрике Джима была отметка о том, что он мужского пола, ему коротко подстригали волосы и одевали, как мальчика, но вполне могло бы быть иначе. Он мог бы ходить в платье и с косичками, и звать его могли бы не Джимми, а, скажем, Дженни или Мэгги. Кстати сказать, у Джима была ещё одна особенность: его волосы росли гораздо быстрее обычного, он обрастал с невероятной скоростью, и если бы его не подстригали, он мог бы гордиться роскошной шевелюрой до пояса. На вопрос о том, кто же он всё-таки — девочка или мальчик, родители долго не давали чёткого ответа, и у них, кажется, даже вышла по этому поводу ссора. Мама стала нервной, а папа целыми днями пропадал на работе, и оба они избегали разговора на волновавшую Джима тему. В итоге Джим сам выискал в энциклопедии слово "гермафродит", и оно прозвучало, как приговор.

Он стал замкнутым и растерял всех своих немногих друзей, стал отдаляться и от родителей. Его успехи в учёбе были по-прежнему выдающимися, но он совершенно оторвался от одноклассников. Когда он однажды пришёл домой весь в ссадинах и кровоподтёках, мама пришла в ужас и расплакалась, а папа пытался добиться от него имён обидчиков, но Джим им так ничего и не сказал. Он пришёл избитым ещё несколько раз, и родители пошли в школу. Учителя ничем особо помочь не смогли, и было принято решение о переводе Джима в другую школу.

По результатам тестирования Джим опережал в умственном развитии не только своих сверстников, но и ребят из более старших классов, но был чрезвычайно замкнут. Эта его замкнутость и становилась причиной того, что над ним рано или поздно начинали подтрунивать и даже открыто издеваться. Школа превратилась для него в настоящий ад, а всё из-за чего? Из-за того, что он знал, что он не такой, как все, и все тоже об этом догадывались.

После окончания Джимом пятого класса родители решили переехать в другой город в связи с новой работой отца. На каникулах были визиты к психологу, которые тоже мало что дали. Зато гораздо большее влияние на Джима оказал незнакомый старик, которого он встретил в парке. Был солнечный день, Джим сидел на скамейке и плакал; старик сел рядом и сначала ничего не говорил, а потом вдруг сказал:

— Ну и что же, что ты не такой, как все? Быть как все, если разобраться, не всегда хорошо.

Джим так удивился, что даже перестал плакать. Глаза старика были скрыты круглыми тёмными очками, а его лицо было повёрнуто к Джиму лишь отчасти: старик не смотрел на него прямо.

— Я тоже не такой, как все, — продолжал он. — Я слепой с детства, но это не помешало мне жениться и вырастить двух прекрасных дочерей… Даже если ты не такой, как большинство, это ещё не значит, что никогда не найдётся такого человека, который полюбит тебя именно за то, что ты — это ты, за то, что ты именно такой, какой ты есть.

— У меня другой случай, — проговорил Джим хмуро.

Старик улыбнулся.

— Может быть, я не спорю, — сказал он. — Все мы разные, и даже не такие, как все тоже отличаются друг от друга. У нас у всех разные случаи, но всех нас объединяет одно: мы особенные. Но эта особенность может стать настоящим клеймом… И всё же в наших силах превратить это клеймо в ничто.

— Я не совсем понимаю… — начал Джим.

— У тебя совсем, совсем другой случай, — перебил старик. — Твоя особенность является таковой лишь в этом, конкретном сообществе индивидуумов, с конкретным набором характеристик, которым ты не соответствуешь. Но, быть может, есть другое сообщество, в котором ты окажешься как раз таким, как все, и твоя особенность превратится в норму. Дружок, у тебя совсем другой случай… Ты прав.

Рука старика легла на плечо Джима, пощупала его волосы, ухо, потом скользнула на шею и выудила из-под его рубашки медальон.

— Что вы делаете? — испугался Джим, хватаясь за медальон. — Это моё… Личное!

— Я понимаю, — сказал старик. — Не волнуйся, я только посмотрю.

Как слепец собирался смотреть, Джим не знал, но позволил ему взять в руку медальон. Старик щупал его, долго водил пальцем по выгравированной надписи на незнакомом языке.

— Эта вещица не отсюда, — сказал он. — Металл не наш. Ты знаешь, что здесь написано?

— Нет, — ответил Джим.

— Ни один известный мне человеческий язык не имеет такого начертания букв алфавита, — проговорил старик. — Это не китайский и не древнеегипетский, не арабский и не русский. Похож на еврейский, но только похож… Откуда у тебя эта вещь?

— Она была на мне с рождения, — ответил Джим. — Сколько я себя помню, она всегда у меня была.

Старик отпустил медальон и откинулся на спинку скамейки. Джим спросил:

— Что значит "не отсюда"?

— Не с этой планеты, — сказал старик.

— Вы шутите? — хмыкнул Джим.

— Отнюдь, — покачал старик головой в старой, потёртой шляпе. И спросил: — А что внутри?

— Какой-то портрет, — сказал Джим. — Очень красивое лицо, красивые волосы. Как тёмное золото.

— Женщина или мужчина? — спросил старик.

— Не знаю, — ответил Джим. — Иногда мне кажется, что это женщина, а иногда — что парень.

— У него такие же уши, как у тебя?

— Я не приглядывался…

— А ты приглядись.

Джим всмотрелся в портрет. Волосы были заправлены за уши; хотя фотография была мелкая, но на ней можно было чётко рассмотреть, что уши были точно такие же, как у Джима — заострённые и с маленькой мочкой.

— Такие же, — сказал Джим удивлённо, поднимая взгляд на старика.

Тот улыбнулся.

— Ну, вот видишь. Значит, где-то есть ещё такие же, как ты. Да, дружок, у тебя совсем, совсем другой случай… И поверь, он не безнадёжен. Насколько ты изгой сейчас, настолько же привлекателен ты будешь среди таких, как ты. Ты перестанешь быть белой вороной, там никто не станет тыкать в тебя пальцем и дразнить… — Старик с уверенностью кивнул головой. — Ты возьмёшь своё! Ты будешь счастлив. Ты найдёшь своих сородичей и встретишь среди них того единственного, кто предначертан тебе.

— О чём вы говорите? — пробормотал Джим, а самого уже трясло.

— Я всего лишь немощный слепой старик, дружок, и мой взор замутнён, — вздохнул старик. — Он не видит так далеко, как когда-то видел. Но то, что я вижу, правда. — И добавил со странной усмешкой, от которой у Джима похолодело в животе: — Поверь, я это знаю, потому что я и сам не отсюда, мальчик.

"Чокнутый старик", — подумал Джим. А тот сказал:

— Береги эту вещь, сынок, береги как зеницу ока. Она поможет тебе вновь найти то, что ты потерял.

Джим снова открыл медальон и стал всматриваться в изображённое на портрете лицо, особенно вглядывался он в форму уха, и чем дольше он вглядывался, тем прочнее убеждался, что оно совершенно такое же, как у него. Он хотел спросить у старика, как он может с помощью этого медальона найти то, что он потерял, но когда он поднял взгляд, старика уже не было. Джим вскочил, оглядываясь по сторонам. Старик исчез.

Ещё полчаса Джим бегал по всему парку и звал: "Дедушка!" — пока к нему не подошёл полицейский.

— Малыш, тебе нужна помощь?

Джим поблагодарил и отказался. Он побрёл домой, но этот город он ещё плохо знал, и поэтому пришлось изрядно поплутать в поисках нужной улицы. Поискам мешали и мысли, роем кружившиеся у Джима в голове: он думал о странных словах старика о том, что где-то есть его сородичи. Может быть, это был просто бред выжившего из ума старикашки, но что-то подсказывало Джиму, что это всё-таки не бред. Он всматривался в надпись на крышке медальона и тоже не мог припомнить ни одного алфавита, в котором были бы такие буквы. Это была не латиница и не кириллица, не китайские иероглифы и не арабская вязь. Буквы были квадратной формы и больше всего напоминали еврейское письмо.

Когда он пришёл домой, мама занималась наклеиванием новых обоев. Остановившись, Джим некоторое время стоял в каком-то странном оцепенении и смотрел, как она мажет полосу обоев клеем.

— Что? — спросила она, заметив, что Джим на неё смотрит.

— И ты не спросишь меня, где я так долго был? — спросил Джим.

Она улыбнулась.

— И где, позволь тебя спросить, ты так долго был?

— Я был в парке, — сказал Джим.

— Отлично, — сказала мама, не желая, видимо, слушать его дальше. — Тогда, раз уж ты дома, может, поможешь мне с обоями? Одной клеить неудобно, а папа вряд ли станет этим заниматься. Он же у нас занятой человек.

— Да, конечно, — сказал Джим.

Они стали вместе клеить обои: он присматривался к ней, а она присматривалась к нему. Так они присматривались друг к другу, пока мама наконец не сказала:

— У тебя такой вид, будто ты сделал открытие, которое тянет на Нобелевскую премию.

— Возможно, — ответил Джим.

— И что это, если не секрет?

Джим положил кисточку, которой намазывал обои клеем, и сел на ступеньку лестницы.

— Мама, ведь вы с папой не настоящие мои родители?

Мама, энергично махавшая своей кисточкой с другой стороны полосы, остановилась. Её взгляд был растерянным, губы вздрогнули.

— Кто тебе такое сказал?

— Я сам это знаю, — ответил Джим. — Я помню, что раньше я жил в каком-то доме, где были женщины, похожие на монахинь. Да, это и были монахини. Я помню их: сестра Констанс, сестра Бернардина, сестра Маргарита.

— Ты не можешь такое помнить, ты тогда был слишком мал, — испуганно пробормотала мама, садясь на пятки.

— Я это помню, — кивнул Джим. — И помню, как вы пришли за мной. Если вы не мои настоящие родители, значит, где-то есть настоящие — такие, как я.

В глазах мамы стояли слёзы.

— Твои настоящие родители не хотели тебя, — сказала она. — Они бросили тебя… Родитель не тот, кто родил, а тот, кто воспитал!

Бросив кисточку, она встала и ушла, блеснув слезинками на глазах. Джим долго сидел на ступеньке, думая о том, что она сказала; потом мама вернулась с уже сухими глазами, снова опустилась на колени возле полоски обоев с уже подсохшим клеем и стала снова её намазывать. Джим встал со ступеньки и присоединился к ней. Больше они об этом в тот день не заговаривали. К приходу папы домой они успели обклеить гостиную.

Вечером Джим открыл свою любимую энциклопедию и стал искать алфавит, наиболее похожий на тот, которым была сделана надпись на медальоне. Поиски ничего не дали: даже среди древних языков не было ничего похожего на это.

Глава III. Похищение

Прошло ещё три года, в течение которых Джим не расставался с мыслью, что его родина не здесь, на Земле, а где-то очень далеко отсюда. Он часто с тоской всматривался в звёздное небо, потом увлёкся астрономией, и папа купил ему телескоп. Из своей комнаты на чердаке он смотрел в безмолвную бездну космоса, и она одновременно манила его и пугала. Сколько световых лет отделяло его от таких, как он? Джим даже не мог предположить. Где-то очень далеко (в такую даль трудно было даже добраться на самых быстрых двигателях — мыслях) была планета, населённая народом, среди которого он был бы своим. Может быть, даже более того — он был не самым худшим представителем этого народа, тогда как здесь он всё отчётливее чувствовал себя чужаком, заброшенным сюда Бог весть как.

Может быть, он даже слишком остро откликался на молчаливый зов Бездны, открывавшейся над его головой каждую безоблачную ночь, и слишком стремился туда, в неведомые дали, к потерянным сородичам. У него не выходили из головы слова слепого старика о том, что он будет там счастлив и найдёт того, кто ему предначертан. Это не давало ему покоя и будоражило, заставляло снова и снова приникать к телескопу в отчаянной и почти несбыточной надежде разглядеть в рисунке созвездий курс на невидимую глазу искорку, с которой он чувствовал в своём сердце неразрывную связь.

Так или иначе, его мечте было суждено сбыться. Он много раз воображал себе, что за ним когда-нибудь прилетят высокие красивые существа с острыми ушами (похожие на эльфов из "Властелина колец") и скажут, что они давно его искали и вот наконец нашли, что они прилетели, чтобы забрать его домой, к безутешным родителям, которые уже отчаялись его когда-нибудь разыскать; на самом деле всё получилось совсем не так, как он воображал в своих мечтах. Лишь самое начало его долгого пути на родину напоминало сценарий, выстроенный в его воображении: однажды ночью в свой телескоп он увидел нечто.

Нечто, а вернее, НЛО, представляло собой полупрозрачный размытый сгусток, скользивший в небе, а на фоне яркого диска луны ставший на одно мгновение серебристым. Его очертания были нечёткими, но в целом по форме он напоминал оладью. У Джима заколотилось сердце: неужели он дождался?! Неужели это прилетели за ним? На некоторое время он потерял оладьеобразный объект из виду, но вскоре он снова появился, причём так неожиданно близко, что Джим отпрянул от окна. Двигался объект почти бесшумно, и его размеры были очень внушительными: его диаметр превышал всю площадь их дома вместе с двором. Сквозь него были видны соседние дома, но в лучах луны его верхняя часть серебрилась. Он завис над двором, и деревья под ним закачались и зашумели, как при сильном ветре. Сначала Джим почувствовал лицом небольшое волнение воздуха, коснувшееся занавесок, а потом на него дохнуло горячим, как из фена для сушки волос. Занавески взметнулись к потолку, а у Джима захватило дух. Его ослепил яркий свет, который через мгновение начал как бы засасывать его внутрь объекта. Джиму показалось, будто он начал распадаться на атомы, ему стало на мгновение нечем дышать, а потом он весь растворился в ослепительном Ничто.

Лилиан проснулась среди ночи от странного тревожного чувства. Она толкнула мужа в бок:

— Джон, проснись! Что-то происходит.

Джон недовольно промычал спросонок:

— Мм? А? Что такое, Лил?

Он посмотрел в направлении, куда указывала рука испуганной Лилиан: на колышущиеся в необычайно ярком лунном свете занавески. Нет, это был не лунный свет: луна не могла светить так ярко. Пока Джон искал на полу тапочки, Лилиан уже стояла у окна, прямая и неподвижная, как мраморная статуя.

В окно они увидели зависший над двором огромный полупрозрачный диск, из которого бил яркий луч света, и бил он как раз в окно чердачной комнаты — комнаты Джима. Через несколько секунд луч исчез, а диск начал подниматься в небо, взвихривая под собой воздух. Он поднимался выше и выше к луне, стал уже меньше её, а потом вдруг превратился в яркую точку и исчез. Несколько мгновений Лилиан и Джон стояли, остолбенев, а потом одновременно бросились наверх, в комнату Джима. Там было пусто, только на открытом окне ещё слегка колыхались занавески, а на полу под ним лежал опрокинутый телескоп.

…Когда Джим пришёл в себя, точнее, начал нормально ощущать своё тело, вокруг была кромешная тьма, хоть глаз выколи. Он чувствовал небольшую вибрацию. Ощупав пространство вокруг себя, он нащупал пол, но не гладкий, а с какими-то ребристыми выступами; спина его упиралась в такую же стенку, впереди тоже была стенка, справа и слева — тоже. Подняв руки вверх, потолка Джим не нащупал. Помещение было очень тесное, Джим всё время ударялся локтями о стенки. Не очень-то это гостеприимно со стороны его сородичей, подумалось ему. А в следующую секунду эту мысль сменила другая, леденящая: а может, это вовсе и не они, а кто-то другой? Он попробовал постучать кулаками в стенки, но результата это не дало. Кричать тоже было бесполезно. Одно было ясно: его куда-то везли. Сказать, что Джиму было страшно, значит ничего не сказать: у него засел в животе ужас, превративший все его внутренности в глыбу льда. Не столько темнота пугала его, сколько неизвестность. Кто его похитил и куда он попадёт? А может, это были всё-таки его сородичи, а всё это было какой-нибудь карантинной мерой? — блеснула надежда, но тут же угасла: какое-то шестое чувство ему подсказывало, что его похитили не те, кого он ждал. Джим ощупал себя: вся одежда была на месте, вплоть до шнурков кроссовок, медальон тоже был у него на шее под рубашкой. Последнее обстоятельство неожиданно успокоило его, как будто от медальона исходила непонятная и добрая сила, вселявшая в него надежду на то, что он всё-таки выживет.

Джим не знал, сколько прошло времени в темноте и неизвестности. Временами он как будто впадал в какой-то анабиоз, переставая чувствовать своё тело, и ему снились яркие сны о доме, о родителях. Просыпаясь, он обнаруживал себя снова в тёмной тесноте, и его сердце сжималось от тоски и отчаяния. У него было такое предчувствие, что он больше никогда не увидит Землю. А предчувствия его никогда не обманывали.

Вибрация начала усиливаться, и его маленькую кабинку начало трясти и покачивать. Потом Джим почувствовал глухой удар, и вибрация наконец прекратилась. У него всё сжалось в животе. Что-то сейчас должно было произойти…

Передняя стенка вдруг отъехала в сторону, и Джим понял, что не ослеп, просто внутрь не проникал свет. Весь дверной проём заслонила высокая плечистая фигура с круглой небольшой головой, а сильная рука цепко схватила его за шиворот. Его поволокли по какому-то узкому и низкому коридорчику навстречу яркому свету. Пол куда-то провалился из-под ног, и Джим упал во что-то мягкое, сыпучее и горячее. Сначала после длительного пребывания в полной темноте он почти ослеп от яркого света, но пальцы его зарывались во что-то напоминающее песок. Постепенно, привыкнув к яркой освещённости, он огляделся.

Вокруг была песчаная пустыня. Летательный аппарат, похитивший его, уже перестал быть полупрозрачным и принял вполне чёткие очертания, возвышаясь над песком округлой громадой. Джим мог детально разглядеть все швы, неровности, грязь и царапины на его обшивке. Он упирался в песок тремя толстыми, как слоновьи ноги, шасси. Впереди из песка поднималось какое-то полуцилиндрическое сооружение наподобие ангара, к которому с обеих сторон были прилеплены пристройки поменьше, прямоугольные. Джим лежал на песке не один: в нескольких шагах от него копошились какие-то небольшие существа в балахонах непонятного цвета, горбатые, с покрытыми короткой тёмной шерстью мордами и удлинёнными узкими глазами со зрачками, как у змей. Существ было пятеро, и они сбились в тесную кучку, прижимаясь друг к другу и чутко поводя длинными, как у лис, дрожащими носами.

За спиной у Джима — на горизонте, в песках — возвышалась группа охристо-жёлтых пирамид. Три из их были огромные, абсолютно правильные, четырёхугольные, а подле них, чуть в стороне, в колышущейся дымке виднелись три маленькие пирамидки, уменьшенные копии больших, буровато-жёлтые, стоявшие рядком. Джим вздрогнул: до того они были похожи на египетские! Уж не в Египте ли он? Нет, вряд ли. Нет, он не мог быть в Египте хотя бы потому, что вокруг не было ни души — ни одного туриста, ни одного верблюда, ни одного гида, хотя день был в разгаре. Джим не был вполне уверен, что пирамид было шесть, но на первый взгляд казалось, что шесть — три большие и три маленькие. Они высились среди песков, молчаливые и загадочные, как и их египетские сёстры, и их шершавые, потрёпанные ветрами и иссушенные солнцем грани почти сливались цветом с окружавшими их песками. Кто их возвёл? Уж точно не фараоны.

Потом Джим увидел и своих похитителей. Это были довольно высокие, под два метра ростом, создания, облачённые в светло-серые лётные костюмы, поверх которых на них были надеты длинные коричневые плащи с рукавами и подчёркнуто прямыми и широкими плечами, из материала, напоминавшего кожу. Головы у этих созданий были покрыты мягкими шлемами тёмного цвета, скрывавшими их лица полностью, с небольшими отверстиями для глаз, носа и рта. Их было четверо. Они подошли к двери одной из прямоугольных пристроек и постучали. Стучать пришлось повторно: дверь никто не открывал. Похитители поговорили о чём-то между собой вполголоса и уже собрались вновь стучать, когда дверь открылась — точнее, поднялась вверх, как рольставня. Из тёмного прямоугольника дверного проёма на песок выползло жуткое существо на серебристо-голубых членистых паучьих лапах, покрытых чёрными грубыми волосками. Паучьи лапы несли на себе короткое, горбатое и жирное туловище такого же цвета, но гладкое, без волосков. У чудовища было четыре волосатых руки и одна голова вполне человеческих размеров, замотанная белым платком на бедуинский манер. На туловище чудовища висела кожаная жилетка, не сходившаяся на выпирающем вперёд голубом животе. Нет, это был точно не Египет, убедился Джим. И не Земля.

Похитители заговорили с синекожим чудовищем гортанными голосами с обилием низких булькающих звуков, показывая в сторону Джима и пятерых существ с лисьими мордами. Паукообразное чудовище сначала сделало обеими парами рук отрицательный жест, но похитители продолжали его, по-видимому, убеждать. И убедили: чудовище согласилось подойти и посмотреть пленников. Вблизи оно оказалось ещё отвратительнее. Черты его покрытого блестящей голубой кожей лица напоминали человеческие, но его крючковатый большой нос был покрыт твёрдыми пластинками, лежащими внахлёст. Глаза у чудовища были небольшие и круглые, без белков, тёмно-фиолетового цвета, с узкими желтоватыми зрачками, а на лбу был третий, закрытый морщинистым веком. Раздвинув узкие серые губы, чудовище оскалило целую пасть мелких, длинных и острых зубов стального цвета. Они росли в два ряда и могли передвигаться во рту, что чудовище и продемонстрировало, повергнув Джима в шок. Лоснящееся пузо монстра затряслось, и из его пасти вырвался отрывистый горловой смех. В голове у Джима послышался чей-то голос, точнее, чьи-то словомысли:

"Славный малыш… С Земли? Его я, пожалуй, возьму. Куббаны мне не нужны, от них никакого проку, а этот малец ничего… Подойди-ка, малыш, поближе, дай на тебя взглянуть".

Джим оцепенел от ужаса и отвращения. Он не двигался с места, и один из похитителей, взяв его за шиворот, поставил на ноги и толкнул к человекопауку. Одна из длинных волосатых рук чудовища ловко поймала Джима за локоть, а другая взяла за подбородок. Пальцев на руке у монстра было четыре, и направлены они были попарно в противоположные стороны, как у дятла. На каждом пальце было по острому загнутому когтю.

"Открой-ка рот, малыш, покажи зубки", — потребовало чудовище.

Джим не посмел ослушаться. Он открыл рот, и чудовище, заглянув туда, удовлетворённо кивнуло.

"Прекрасно… Хороший экземпляр, беру его. Сколько вы хотите за него?"

Один из похитителей издал горлом два булькающих звука. Чудовищу, по-видимому, не понравилось то, что он сказал.

"Ха, ну вы и заломили цену! Смеётесь? Земляне в жизни не стоили столько".

Похититель булькнул три раза и один раз пискнул. Синекожий монстр несколько смягчился.

"Ну, это ещё более или менее приемлемо… Но всё-таки дороговато для землянина, да ещё и такого маленького", — сказало чудовище.

Все похитители заговорили между собой взволнованными и недовольными булькающими голосами. Чудовище сделало одной из свободных рук примирительный жест.

"Ладно, ладно, сойдёмся на последней цене. Может быть, он и правда того стоит. В первый и последний раз плачу такую завышенную цену!"

Палящее солнце скатилось с неба и упало Джиму на голову. Песок и небо завертелись и смешались, в обоих ушах булькали и квакали голоса похитителей, а потом в лицо ему полилась живительная холодная вода — такая холодная, что Джим сразу очнулся. Он лежал на полу сумрачном прохладном помещении с опутанными белыми толстыми нитями стенами, освещённом одной длинной зеленоватой лампой в углу. Паукообразное чудовище лило на него из керамического кувшина воду и посмеивалось.

"Ну, ну… Какие мы слабонервные, — послышались в голове Джима его клейкие, как тенёта, словомысли. — Или головку напекло? Да, здесь чертовски жарко. На, попей водички".

Чудовище поднесло к губам Джима кувшин. Вода на вкус была великолепная, чистая, только очень холодная: от неё ломило зубы.

"Водичка — высший сорт. У меня тут минеральный источник, а кругом пустыня… Это одна из статей моего дохода, и весьма неплохая статейка. За водой сюда многие прилетают. Она считается целебной, люди из местной деревни лечатся ею от всех болезней. За то, что я им её даю, они приносят мне свежепойманную дичь. Я бы и сам мог охотиться, только для меня это как-то несолидно. Владелец такой лавки — и сам охотится! Нет, я взимаю с местной деревушки дань — это по мне".

Какая дичь могла водиться в этой пустыне, Джиму было непонятно. Он совсем обмер от ужаса и тоски от мысли, что попал в рабство к этому мерзкому существу. Монстр тем временем подхватил его под мышки и поставил на ноги, опять взял за подбородок, заглянул в глаза своими страшными фиолетовыми глазищами и отрывисто засмеялся.

"Перетрухнул, малыш? Да, попал ты в переплёт, это точно. Ну ничего, и здесь можно жить. Если будешь паинькой, старый Ахиббо Квайкус тебя не обидит. Тебе, можно сказать, повезло, что эти ребята привезли тебя именно ко мне. Со мной не пропадёшь. Я тут неплохо устроился… Ты находишься на планете Флокар в системе Блоог — так называется наше солнышко. Да, кстати. Ты, наверно, задаёшься вопросом, как я с тобой общаюсь? Я из народа азуков, а мы телепаты, понимаем любые языки без переводчика. Жаль только, что азуков осталось очень мало, мы почти вымерли… Чем я занимаюсь? Торгую помаленьку всякой всячиной. Сюда частенько залетают гости — отдохнуть, попить целебной водички, что-нибудь купить, что-нибудь продать или обменять. Мне не нужно никуда ездить за товаром: товар сам ко мне едет со всех концов Галактики, да и из соседних тоже. Работорговлей я уже давно не занимаюсь: Межгалактический правовой комитет прижал. Но, как видишь, по старой памяти ко мне всё ещё иногда завозят живой товар… Тебя я купил, потому что пожалел. Неизвестно, куда бы эти ребята тебя завезли. Это маббуки, охотники за живым товаром, отъявленные негодяи… Конечно, то, что они делают, противозаконно. Кто спорит! Ну, чего ты так смотришь? Если ты думаешь, что Ахиббо Квайкус какой-то изверг, то ты ошибаешься… Что-то я тебя плохо разглядел, солнце слишком яркое для моих глаз, а здесь я вижу лучше. Дай-ка ещё раз на тебя взглянуть, малыш".

Ахиббо приподнял Джима в воздух, держа его под мышками, зачем-то встряхнул, взъерошил волосы, а потом вдруг обратил внимание на уши.

"Э, малец, да ты, похоже, не с Земли! Ушки-то у тебя альтерианские!"

— Нет, я с Земли, — пролепетал Джим.

"Думаешь, я не знаю землян? — проворчал Ахиббо. — Хоть я видел их на своём веку не так уж много, но я могу отличить их от любой другой расы. Они хоть внешне и схожи с альтерианцами, но перепутать их невозможно. Во-первых — уши, а во-вторых… Ну-ка, скидывай свои нелепые шмотки!"

— Что? — пробормотал Джим.

"Раздевайся, вот что! — повторил Ахиббо своё требование. — Хочу посмотреть главное доказательство, которое у тебя между ногами".

— Я не буду раздеваться, — дрожащим голосом сказал Джим, сам поражаясь собственной смелости.

Ахиббо упёр обе пары рук в свои жирные бока.

"Если не будешь делать, что тебе говорят, живо выброшу тебя жариться на солнышко! Ты не знаешь, что там за пекло. Без воды и с непокрытой головой оно убьёт тебя за два часа. Раздевайся, я сказал. Ну!"

Угроза Ахиббо прозвучала вполне убедительно для Джима. Сгорая от стыда и унижения, он стал раздеваться, складывая одежду в кучку. Медальон он инстинктивно снял вместе с рубашкой, чтобы Ахиббо его не увидел, но от паукообразного монстра ничего нельзя было утаить: он читал мысли.

"А ну-ка, что у тебя там? — Его палец с когтем пошарил под рубашкой и выудил медальон, поднёс к глазам. — Ух ты, какая занятная вещица! Что тут написано? Гм, это что-то по-альтериански, и металл тоже альтерианский. Что, всё ещё утверждаешь, что ты землянин?"

— Отдайте! — воскликнул Джим, протягивая руку к медальону. — Это моё!

"Если тебе так дорога эта вещичка, раздевайся до конца!"

Джим, не сводя взгляда с медальона, висевшего на мерзком пальце Ахиббо, снял с себя остатки одежды и выпрямился, прикрываясь руками. Ахиббо, задрав одну из своих паучьих лап, перевесил на неё медальон, а сам схватил Джима и поднял в воздух. Руки у него были сухие и холодные, от их прикосновения Джиму делалось дурно. Второй парой рук он стиснул его щиколотки и развёл ему ноги в стороны.

"Ага, что я говорил! Ты самый настоящий альтерианец, малыш, и нечего тут рассказывать мне сказки! У них нет разделения полов на мужской и женский, каждый альтерианец — и мужчина, и женщина, что называется, в одном флаконе. Уж не знаю, как ты оказался на Земле, но ты не землянин, это точно. Выходит, я не зря отдал за тебя такие деньги: ведь альтерианцы-то подороже будут! — Его синее брюхо опять затряслось от смеха; он поставил Джима на пол, а сам подцепил его одежду, рассмотрел, понюхал и чихнул, забавно крутанув башкой. — Фу, кажется, у меня на тебя аллергия… Костюмчик у тебя, впрочем, не альтерианский… Но меня это, в общем-то, не волнует. Хочешь свою побрякушку? На! Она мало что стоит, вряд ли её купят. Металл даже не драгоценный — так, дешёвка. Забирай!"

Джим поймал медальон и с облегчением надел его.

— Что вы со мной сделаете? — спросил он.

"Если будешь хорошо себя вести, оставлю у себя и даже буду кормить, — ответил Ахиббо. — Конечно, не задаром. Будешь помогать мне в лавке, дел для тебя найдётся много. Нужно мести пол и вытирать пыль, а ещё будешь разливать воду, когда местные будут за ней приходить. Они почти каждый день приходят, а ко мне иногда клиенты прилетают, я должен заниматься в первую очередь ими, а не подавать воду. В общем, дела найдутся. Если будешь исполнительным и толковым, с голоду не умрёшь".

Глава IV. В плену у паука

В ангаре было складское помещение, которое Ахиббо, впрочем, называл торговым залом. Там всё до самого потолка было занято полками и стеллажами, которые были забиты всевозможными вещами. Все стеллажи были прикручены к полу и увешаны длинными толстыми тенётами, по которым Ахиббо ловко ползал, как настоящий паук. Чего тут только не было! Запчасти, какие-то приборы, назначения которых Джим не знал, посуда, мебель, какие-то непонятные штуковины, которые только с виду казались обыкновенным хламом, а на деле были очень нужными вещами, только Джим не знал им применения — например, вольерчик для домашней кукамондры. (Как выглядит эта зверюшка и чем она питается, для Джима так и осталось тайной, но судя по размерам вольерчика, эта живность была не больше морской свинки.) Было в лавке также и довольно много одежды. Здесь были костюмы всевозможных народов, населявших Галактику; каждый комплект одежды был заключён в прозрачный чехол для предохранения от пыли, и многие вещи были в приличном состоянии. Были на полках и ёмкости с какими-то снадобьями, которые Ахиббо запретил Джиму трогать:

"Не вздумай пробовать — отравишься!"

Он отобрал у Джима его наручные часы с календарём и тоже выставил на продажу, забрал и одежду, а Джиму выдал какую-то старую тряпицу, оказавшуюся туникой без рукавов, длиной чуть выше колен. Джим также получил и обувь — старенькие, потёртые шлёпанцы-вьетнамки. Спать Джима Ахиббо сначала собирался положить в своей опутанной тенётами комнатушке, но передумал:

"У меня от твоего запаха свербит в носу. Этак, пожалуй, никакого отдыха не получится, одно чиханье!"

Он выдал Джиму матрас, пыльную подушечку из губчатого, похожего на поролон материала, дырявое вышитое покрывало и велел расположиться в самом дальнем углу торгового зала, за перегородкой наподобие стойки бара, каковой эта вещь в сущности и являлась, только неясно было, что она делала в лавке у Ахиббо. Возле неё было составлено и свалено несколько высоких круглых табуретов, а на ней стояла коробка со стеклянными бокалами и рюмками, подносами, шейкерами для коктейлей и стаканами — словом, полным комплектом для бара.

"Тут и будешь спать. Если зайду я с клиентом, старайся лишний раз на глаза не попадаться, но если я тебя позову и попрошу что-нибудь сделать, будь добр — пошевеливайся".

С пропитанием дело обстояло следующим образом. У Ахиббо были две огромные коробки просроченных бисквитных батончиков с начинкой из джема, которые он продать уже не мог, а выбросить было жалко. В каждой коробке было по пятьсот штук. Они были чёрствые и почти безвкусные, а джем в них превратился в каучукоподобную массу, но именно этим лакомством Джиму и предстояло питаться в ближайшее время.

"Пока ешь это, а кончится — что-нибудь придумаем".

Электроэнергией все помещения обеспечивала солнечная батарея, которая покрывала всю крышу ангара. А поскольку в солнце недостатка не было, перебоев с энергией Ахиббо тоже не испытывал.

Потом Ахиббо показал Джиму помещение, в котором находился драгоценный источник целебной воды. Оно было слегка заглублено под уровень песка, нужно было спуститься по нескольким ступенькам. Из каменной стены торчала труба с краном, а под ним стояла небольшая ванночка.

"Вот тут ты и будешь выдавать людям воду. Смотри — не больше одной пары бурдюков в руки!"

Это показалось Джиму странным. Ведь источник был, по сути, неиссякаемым, зачем были нужны ограничения? По-видимому, дело было просто в жадности Ахиббо, который считал себя хозяином воды. Он дал Джиму кувшинчик, из которого он поливал его, приводя в чувство, и сказал:

"Себе можешь брать не больше этого кувшина в день".

Едва он успел всё показать Джиму, как в дверь постучали.

"Кого там принесло?" — проворчал Ахиббо.

Это оказались пустынные жители, которые пришли за водой из источника. Они были невысокого роста — самый рослый из их был не выше Джима, — двуногими и двурукими, как люди, были одеты в серую, выцветшую одежду и замотаны по самые глаза головными платками, как арабы-бедуины. Глаза у них были светлые, почти белые, а зрачки — не круглые, а узкие, щелеобразные, как у змеи. Непонятно было, кто из них женщина, а кто мужчина, но было несколько совсем маленьких особей — очевидно, детей. На ногах у них была мягкая кожаная обувь на плотной подошве без каблуков, все были одеты в кожаные штаны и подпоясаны кожаными ремнями, с которых свисали какие-то маленькие мешочки. У каждого с собой было по два бурдюка ёмкостью литров в пять, связанных между собой и перекидывающихся через плечо. Джим ещё не знал, какой у них нрав — воинственный или мирный, и, кроме того, пережив потрясение в виде похищения и продажи в рабство, он пребывал в самом жалком состоянии — состоянии пойманного зверя, который всего боится, а потому эти люди с замотанными платками лицами и странными глазами показались ему очень страшными.

"Оплату принесли?" — спросил Ахиббо в первую очередь.

Один из "бедуинов" протянул ему большую плетёную корзину, накрытую крышкой, под которой шевелилось и пищало что-то живое. Джим содрогнулся. Ахиббо приоткрыл крышку, заглянул.

"Знатные химоны! Сочненькие! Тут мне на обед и, пожалуй, даже на ужин остается. Ладно, можете брать воду. Сегодня её вам будет выдавать мой новый помощник, его зовут Джим. Ну, становись в очередь! Не толпиться!"

Не произнося ни слова, "бедуины" покорно встали в очередь, бесшумно ступая небольшими, обутыми в мягкие чувяки ногами. Они вели себя весьма смиренно, не шумели и не разговаривали, каждый держал свою пару бурдюков. Джим встал у крана, взял первую протянутую ему пару кожаных мешков и подставил под струю светлой, сверкающей, как жидкий бриллиант, ледяной воды. Когда бурдюки стали пузатыми и тяжёлыми, Джим приподнял их и подал "бедуину". Для него это оказалось с непривычки весьма тяжело, а хозяин бурдюков, с виду хрупкий и казавшийся не сильнее самого Джима, стянул ремешки у горлышек кожаных ёмкостей, привычным усилием легко подхватил их смуглыми морщинистыми руками и повесил на плечо; вода в бурдюках при этом булькала — дивный звук в пустыне! Увидев его руки, Джим сначала подумал, что это был старик, но у всех жителей была такая кожа, причём не только на руках: из-под скрывавших их лица платков были видны такие же морщинистые смуглые переносицы и кожа вокруг глаз. Сначала Ахиббо следил за процессом выдачи воды, а на третьем человеке отвлёкся: перед воротами приземлился какой-то аппарат. Один из "бедуинов" робко показал Джиму из-под полы своего серого балахона плоскую круглую глиняную бутылку, привязанную за горлышко верёвочкой. Джим догадался: он хотел получить больше воды, чем позволял хозяин источника. Джим бросил взгляд вдоль всей очереди, и у всех пришедших за водой людей из-под одежды выглядывали потаённые сосуды. Было непонятно, как они рассчитывали их наполнить, если бы сегодня у крана не было Джима. Возможно, Ахиббо иногда отвлекался и позволял им самим наполнять свои ёмкости; тут-то они, по-видимому, и улучали момент, чтобы набрать лишний галлон воды. Джим не мог сказать "нет" их простодушным, умоляющим глазам и в первый свой рабочий день пошёл на нарушение воли хозяина: он быстро наполнил людям их спрятанные под одеждой бутылки, а потом продолжил как ни в чём не бывало наливать бурдюк за бурдюком. Этим он и занимался, когда вновь заглянул Ахиббо — видимо, для порядка, потому что через минуту он снова ушёл. Благодарные взгляды "бедуинов" сказали Джиму, что он поступил правильно. Он успел выпустить людей за ворота, прежде чем Ахиббо закончил разговаривать с гостем. Они ушли в пустыню, побулькивая водой в бурдюках.

Потом Ахиббо велел ему подмести пол и смахнуть пыль с полок, для чего Джиму пришлось лазать по тенётам, которые оказались ничуть не липкими. Джим старался не думать о нарушении, которое он допустил, чтобы Ахиббо не прочёл его мыслей; все свои думы он устремлял к дому, из которого его неожиданно похитили посреди ночи, и на его глаза наворачивались слёзы, порой мешая ему ясно видеть. Было похоже, что ему отсюда не вырваться, с тоской думал он.

Потом Ахиббо разрешил ему сделать перерыв на обед. Джим поел чёрствых бисквитов с каучуковым джемом, запивая их водой, и узнал от хозяина, что поселение "бедуинов" расположено в большом оазисе неподалёку, и у них есть свой источник воды, но то была простая вода, а здесь — целебная. Флора в оазисе так буйно растёт, что людям хватает её для того, чтобы бесперебойно кормить своих домашних животных и вести оседлый образ жизни. Этот народ назывался кармáки; это были кроткие, миролюбивые, простодушные и, по мнению Ахиббо, примитивные существа, которых было легко подчинить запугиванием. Каждый или почти каждый день они ловили для него живущих в песке тварей, химонов, похожих на угрей, которые были любимым лакомством человекопаука, и за это он позволял им брать в своём источнике целебную воду. Ахиббо поглощал химонов живьём, пищащих, извивающихся и кусающихся, и самым пикантным ощущением в этом блюде было то, как они извиваются у него в желудке. Паук описывал это с таким смаком, что Джима чуть не стошнило.

— А что это за пирамиды там, в пустыне? — осмелился он спросить, после того как с обедом было покончено.

"Пирамиды? Ну… Какие-то пирамиды. Кто их знает! Они тут с давних времён стоят, я не интересовался, — ответил Ахиббо. — Пусть себе стоят, мне они не мешают".

— А кто их построил, вы не знаете? — поинтересовался Джим.

"Да почём мне знать, кто! Наверно, какие-то люди. Когда я здесь устроился, они уже были".

— А внутри них вы не бывали? — продолжал любопытствовать Джим.

"Заглянул разок в одну. Там всё какие-то ходы, ходы, я чуть не заблудился. Жить там нельзя, это точно. Больно уж неудобно, узко. Потому я живу здесь — здесь лучше".

Больше ничего синекожий монстр не соизволил рассказать Джиму. После обеда он изъявил желание соснуть часок. Он повис в своей комнатушке на тенётах вниз головой, скрестив руки на груди, а Джиму велел повесить на воротах табличку с надписью, которая означала "перерыв".

"Меня ни для кого нет. Кто бы ни прилетел, меня нет! Послеобеденный сон — это святое". — И Ахиббо захрапел так, что все тенёта дрожали.

Джиму не оставалось ничего, как только сидеть на своём матрасе за стойкой бара и плакать. Он смотрел на портрет в медальоне и тосковал о прекрасной стране, в которую ему было уже не суждено попасть, вспоминал он и маму с папой. Как они, бедные, наверно, сейчас горюют о нём! Бедные, бедные мама и папа. Он ведь так и не сказал им, как он их любит, а теперь уже слишком поздно. Он проклинал зовущую звёздную Бездну, которая таки завлекла его в свои недра, но забросила не в самый лучший свой уголок.

Джим всё ещё плакал, когда в ангар явился проснувшийся Ахиббо. Видимо, после обеда сочными живыми химонами ему приснилось что-то приятное, потому что он был в благодушном настроении.

"Это кто тут хлюпает носом?" — спросил он, ни дать ни взять — заботливый добрый дядюшка.

Заглянув за стойку, он увидел Джима с залитым слезами лицом. Покачав головой, он подхватил его под мышки и легко, как куклу, извлёк из-за стойки и усадил на неё.

"Эй… Малыш, ты чего раскис? Ну-ка, не распускай нюни! Да, судьба обошлась с тобой круто, но ты живой, сытый и при деле, у тебя есть крыша над головой и постель. Чего ещё желать такой мелкой птахе, как ты? Тебе ещё посчастливилось, что ты попал ко мне. Знал бы ты, какие мерзкие места есть во Вселенной и какие гады их населяют! Я по сравнению с ними просто невинная букашка. Так что не куксись, а радуйся, что жив, здоров и находишься у старого Ахиббо, а не в брюхе у какого-нибудь чудовища".

С этими словами паук достал из кармана жилетки грязный носовой платок и с добросердечным видом вытер им Джиму слёзы.

Глава V. Надпись на медальоне

До вечера они проводили инвентаризацию, и Джим узнал, как называются все приборы и детали, пылившиеся на полках. Его заинтересовал прибор для обучения языкам, состоявший из небольшого, чрезвычайно тонкого ноутбука и полупрозрачной сиреневой С-образной приставки, которую следовало надевать на голову, так чтобы её вогнутая часть ложилась на лоб, а концы охватывали виски.

— А какие языки можно выучить с помощью этой штуки? — спросил Джим.

"Наверно, любые, — ответил Ахиббо. — Это шариманская примочка, у них много подобных штук. Они просто помешаны на технике. Они даже любовью занимаются не просто так, как все, а при помощи специальных агрегатов".

— А можно мне попробовать? — попросил Джим.

"Когда выдастся свободное время — пожалуйста, коли тебе охота. Только смотри, не сломай мне его, это недешёвая штуковина!"

Когда они закончили инвентаризацию, Джим попробовал включить это устройство. В ноутбуке не было клавиатуры, а были два экрана, которые складывались, как книга. Разумеется, Джим ничего не понимал: всё было на незнакомом языке. Он робко обратился к Ахиббо с вопросом:

— А вы не знаете, на каком это языке?

Тот взглянул и сказал:

"Это шариманский, естественно. Но можно перевести всё и на другие языки. Где-то там должен быть список языков, на которые переводится программа. Потычь пальчиком в разные пункты, если выведется такой длиннющий список — значит, это оно. Я-то сам по-шаримански понимаю, только читать не умею".

Джим стал наугад тыкать пальцем в разные пункты меню и наконец наткнулся на огромный список. Каждый пункт списка был набран, по-видимому, на том языке, который он обозначал, потому что начертания символов были очень разнообразными. Такого разнообразия алфавитов Джим не видел даже в энциклопедии.

"Тебе это за каким хреном, малыш? — спросил Ахиббо. — Вряд ли ты станешь дипломатом или переводчиком".

— Я хочу изучить альтерианский язык, чтобы прочесть, что написано на моём медальоне, — ответил Джим.

"Что за вздор! Ты разве не альтерианец? Как ты можешь не знать своего родного языка?" — удивился Ахиббо.

— Я воспитывался на Земле, — объяснил Джим. — А там этот язык нигде не изучается.

"Вот оно что! Ну, давай. Мне тоже интересно, что там у тебя на твоей побрякушке написано".

Таким образом, любопытство Ахиббо позволило Джиму выучить свой родной язык, которого он никогда не знал. Просматривая поистине гигантский список языков, он и не надеялся встретить там хоть один из земных, но где-то под конец списка совершенно неожиданно и к превеликой своей радости прочёл: "Английский". Он не поверил своим глазам. После того как он выбрал этот пункт, все надписи на экранах стали отображаться по-английски, и Джим смог разобраться, что к чему. Во-первых, можно было выбрать уровень сложности, которых было шесть: "простейший", "посредственный", "средний", "средне-углублённый", "весьма углублённый" и "безупречный (для филологов и преподавателей)". Джим не стал выбирать самый простой и самый сложный, он выбрал пятый, который характеризовался как "весьма углублённый". Этот курс состоял из десяти уроков, после прохождения каждого из которых нужно было прочесть проверочный текст на нижнем экране и ответить по нему на ряд вопросов, а после прохождения всего курса предлагалось оценить свой уровень большим экзаменационным тестом.

"Как сложно! — заметил Ахиббо. — Я-то думал: раз — и всё, а тут десять уроков… Ну, ладно, валяй. Надо же узнать, что написано на этом чёртовом медальоне!"

Джим надел приставку и загрузил первый урок. На секунду ему стало нехорошо, как будто он вот-вот потеряет сознание, перед его глазами были какие-то цветные взрывы, а в ушах стоял безумный звон. Его голова была уже готова разорваться, но в этот момент всё закончилось. Согласно таймеру на мониторе, урок длился пять минут.

"Ну и что? — спросил Ахиббо. — Ты уже что-нибудь можешь сказать?"

— Нужно прочитать текст, — пробормотал Джим.

На нижнем экране высветился текст на альтерианском языке, который предлагалось прочесть два раза: один раз вслух, для промежуточной оценки произношения, а второй раз про себя, для последующего тестирования. Джим взглянул на него и с удивлением понял, что все буквы ему знакомы, и что они легко складываются в слова, а слова — в предложения, смысл которых ему вполне ясен. Текст был на семейную тему и представлял рассказ о себе. Некий альтерианец по имени Далсиель, по профессии врач, жил в городе Кабердрайке, у него была пятикомнатная квартира, флаер (летающая машина), также у него был спутник (супруг) и двое сыновей, Энгер и Лэйр…

— Невероятно! Я всё понимаю, что здесь написано! — воскликнул Джим.

За произношение он получил восемь баллов из десяти возможных, но с тестом справился на все десять. Он тут же загрузил второй урок, вытерпел несколько секунд дурноты и тут же набросился на проверочный текст. Он был несколько сложнее, на тему климата Альтерии, но Джим всё понял и в этом тексте. Климат на этой планете, как следовало из текста, был весьма разнообразен, в зависимости от климатического пояса, близости океана и многих других факторов. В высоких широтных зонах (ближе к полюсам) были суровые зимы, а в тропической и экваториальной зонах климат был очень благоприятный и даже жаркий. Столица северного полушария Кабердрайк находилась в субтропическом поясе, а столица южного, Алькуматрис, на границе умеренного и субтропического с равномерным увлажнением.

На этот раз за произношение Джим получил уже девять баллов, а за тест — снова десятку.

"Вот это да! — восторгался Ахиббо. — Эта штука работает!"

Они так увлеклись, что забыли про медальон. Джим проходил урок за уроком, каждый раз из проверочного текста узнавая кое-что об Альтерии. Главой планеты-государства был король, но он правил не пожизненно, а вновь избирался каждые восемь лет. Урбанизация на Альтерии была стопроцентной; существовало социальное расслоение населения. Верхушкой альтерианского общества были лорды, потомственная знать с древними родословными, наиболее известные и влиятельные из которых входили в так называемую Книгу Лордов. Часто королями становились именно лорды, но были случаи, когда главой Альтерии становились граждане не такого знатного происхождения. По альтерианскому закону, избираться на пост короля мог любой гражданин, имеющий оконченное высшее образование, с опытом государственной службы не менее десяти лет и не менее двух раз удостоившийся наград за общественную, научную и другую значимую деятельность. Демографическая ситуация на Альтерии до недавнего времени (до какого — Джим не имел понятия) была стабильной, но в настоящее время наблюдалась убыль населения из-за низкой рождаемости. Институт брака на Альтерии существовал с древних времён, и уже в течение многих столетий стабильно сохранялась традиция заключения союза между двумя альтерианцами на всю жизнь, а разводы не были официально признаны. Возраст вступления в брак равнялся шестнадцати годам, но восемьдесят процентов населения вступало в брак только после тридцати-сорока лет. Джим не знал, насколько свежей была эта страноведческая информация, но некоторое общее представление о своей родине он получил. Но поистине его поразил факт, что на Альтерии не были запрещены дуэли, и убийство или нанесение раны на дуэли не считалось преступлением. Но дуэлью спор решался только в крайнем случае, если все попытки разрешить его мирным путём не увенчались успехом, или если речь шла о тяжком оскорблении чести и достоинства. Вопрос о том, действительно ли имело место оскорбление, а также об отсутствии иного способа решения проблемы, решал Совет двенадцати, который, выслушав доводы обеих сторон, давал или же не давал разрешение на проведение дуэли. Дуэль считалась законной, только если на неё было дано разрешение Совета. Членами совета являлись двенадцать уважаемых граждан не моложе семидесяти лет. Вообще дуэли были довольно редким явлением, особенно в современный период, но Совет всё равно существовал.

Ахиббо с любопытством и интересом наблюдал за процессом обучения, повиснув вниз головой на своих тенётах. У него даже открылся третий глаз на лбу, который отличался от двух фиолетовых: он был красным с крестообразным зрачком, который, расширяясь, становился почти квадратным. Когда Джим прошёл последний, десятый урок, на нижнем экране появился большой финальный тест из ста сорока четырёх заданий. Тридцать шесть из них были посвящены грамматике, другие тридцать шесть проверяли словарный запас, ещё столько же оценивали знание орфографии, и последние тридцать шесть — знание стилистики. Пока Джим выполнял этот тест, Ахиббо на некоторое время задремал, но когда уже пошёл подсчёт полученных Джимом баллов, он открыл все три глаза и уставился на экран. За каждый раздел теста можно было получить максимально тридцать шесть баллов. Оценка от тридцати одного до тридцати шести баллов означала отличные знания, от двадцати пяти до тридцати — хорошие, от двадцати до двадцати четырёх — посредственные, а ниже двадцати — неудовлетворительные. Произношение оценивалось отдельно. Ни за один раздел Джим не получил "неудовлетворительно", все его баллы были высокими: за грамматику он получил тридцать пять, за словарный запас — тридцать шесть, за орфографию столько же, а за стилистику — тридцать четыре балла. Его произношение было оценено как близкое к нормативному. С общим результатом в сто сорок один балл Джим получил от обучающей программы поздравление с успешным прохождением курса и сообщение о том, что он владеет альтерианским языком на весьма углублённом уровне.

"Ну, и что это значит? — спросил Ахиббо. — У тебя получилось?"

— Да, это значит, что я знаю альтерианский язык! — воскликнул Джим по-альтериански.

"Да ты и правда знаешь! — Ахиббо сделал переворот на тенётах и занял положение вверх головой. — Эта штуковина, оказывается, в отличном рабочем состоянии! Надо повысить её цену".

Он выхватил у Джима прибор, достал из кармана мелок и исправил на корпусе устройства цифру, потом взобрался по тенётам на стеллаж и аккуратно положил его на место, любовно сдув с него пыль. Джим с трепетным волнением достал из-под туники медальон. Теперь он мог наконец-то прочесть надпись…

Из его глаз хлынули слёзы. Ахиббо, пристраивавший лингвистическое обучающее устройство на полке то так, то эдак, обернулся.

"Эй, малыш, ты чего?"

Джим держал на дрожащей ладони медальон. На нём было написано "С любовью от папы".

Глава VI. Заложник пустыни

Тайна медальона раскрылась, Джим узнал, чей портрет был в нём. У него не было никаких сомнений: это был его отец — по-видимому, в молодости. Только суждено ли было им когда-нибудь увидеться вновь? Джим был собственностью Ахиббо Квайкуса и основательно застрял на планете Флокар, посреди пустыни. Ищет ли его отец? Может быть, он уже отчаялся и оставил поиски? Возможно ли каким-нибудь способом дать ему о себе знать? Все эти вопросы раздирали Джиму сердце. Жуя алебастровый бисквит с резиновой начинкой и пополам со слезами, он и не надеялся на спасение. Спасти его могло только чудо.

Однако одно маленькое чудо всё-таки произошло. Вечером того же дня в ворота постучались, Ахиббо с ворчанием пошёл посмотреть, кого там принесло, а через минуту поставил перед Джимом сплетённую из тонких высушенных стеблей прямоугольную корзинку с крышкой.

"Вот, эти глупые кармаки передали для тебя. Тут какая-то гадость, очевидно, их пища".

В корзинке было несколько свёртков из широких зелёных листьев. В одном свёртке была отнюдь не гадость, а желтовато-белый, плотно спрессованный комок, по запаху и вкусу напоминающий мягкий творожистый сыр, в другом — какие-то длинные печёные клубни, напоминавшие очень сильно вытянутую картошку, а в третьем — горстка коричневато-красных сушёных ягод вроде изюма. Ещё в корзинке была небольшая плоская бутылочка, заткнутая пробкой. В ней была белая, жирная и сладковатая жидкость — без сомнения, молоко какого-то местного домашнего животного.

"Ты будешь это есть?" — спросил Ахиббо.

Джим обрадованно кивнул. Эта незамысловатая пища была гадостью для Ахиббо, питавшегося всякой нечистью, но не для него. Ему она показалась ему роскошными деликатесами по сравнению с каменными безвкусными бисквитами, она была гораздо вкуснее, питательнее и полезнее.

"Ну что ж, вот и отлично, — усмехнулся Ахиббо. — Проблема твоего прокорма решилась сама собой. Если этот глупый народец добровольно согласился кормить и тебя, я ничего не имею против. Тем проще для меня".

Сидя на своём матрасе за стойкой, Джим наелся до отвала. Кисловатый сыр он заедал сладким изюмом, прикусывая рассыпчатой местной картошкой, а жирное сладкое молоко он только попробовал, решив оставить его на завтрак. Заснул он на удивление крепко: за весь этот длинный день он страшно вымотался. Он наполнил тридцать пять пар пятилитровых бурдюков, потом мёл пол в ангаре и лазал по тенётам, как обезьяна, дыша пылью, потом помогал хозяину с инвентаризацией, а от сверхбыстрого курса альтерианского языка у него отяжелела голова. Он устал, как собака, и заснул, чуть только его голова коснулась подушки.

Проснулся он как от толчка. В ангаре было темно и тихо, только слышно было, как в своём логове храпел Ахиббо. Джим встал и потихоньку прокрался к воротам. На ночь Ахиббо их запер, а ключ был у него, и выйти было невозможно, но сквозь зарешеченное окошко на Джима снова смотрела звёздная Бездна, по-прежнему безмолвная и бесстрастная, чёрно-фиолетовая. Она раскинулась над серым морем песков, и на ней не было ни одного знакомого Джиму созвездия. Глядя в это чужое небо, он по-прежнему слышал его постоянный, несмолкаемый зов, но не мог взлететь.

Каждую ночь он смотрел в это окошко и звал:

— Отец, найди меня… Я здесь! Спаси меня…

Небо молчало, мерцая алмазными россыпями звёзд, молчали и пирамиды, а из пустыни не приходил никто, кроме вереницы кармаки с бурдюками для воды. Каждый раз, наполняя их, Джим старался тайком дать людям больше воды. Иногда это было невозможно из-за того, что Ахиббо следил за раздачей в три глаза, но время от времени он всё-таки отвлекался. Бывали случаи, когда он вообще не присутствовал, и тогда Джим позволял людям даже напиться из крана. На их коричневых морщинистых лицах были распластаны широкие плоские носы, от которых вокруг рта к подбородку шли грядами бородавки. Толстая нижняя губа у них была раздвоена, и при улыбке половинки раздвигались и шевелились независимо друг от друга. На их жутковатые улыбки Джим тоже отвечал улыбкой, а они, когда этого не видел Ахиббо, то и дело выражали ему дружелюбие и сочувствие — то гладили по голове, то брали за руку или дотрагивались до плеча.

Однажды Джим был в очень подавленном настроении: наполняя бурдюки, он то и дело вытирал слёзы. Один из кармаки, чью пару бурдюков он в данный момент наполнял, вытер ему слёзы морщинистой рукой и достал из-за пазухи маленький завязанный мешочек. Протянув его Джиму, он сказал что-то. Разумеется, Джим не понял ни слова; тембр голоса у кармаки был забавный, высокий, похожий на детский, а речь изобиловала такими звуками, которые Джим ни за что не смог бы воспроизвести своими речевыми органами. Гортанные, щёлкающие, булькающие звуки, урчание, писк, дельфиний свист — вот что представлял собой язык этого племени. Утерев Джиму слёзы, кармаки вложил ему в руку мешочек, давая понять, что это предназначено ему — что-то вроде подарка. Джим не знал, что это означало; может быть, эти люди пытались задобрить его? Но чем он мог быть им полезен? Только, пожалуй, тем, что иногда мог отпустить им немного больше воды. Как бы то ни было, он, как мог, изъявил благодарность за подарок. Позже, уже устраиваясь на ночной отдых, он открыл мешочек и нашёл там комочки беловатого, крошащегося вещества с весьма приятным запахом. Джим осторожно попробовал один кусочек: он был сладкий, как халва. По-видимому, это было какое-то местное лакомство. Не зная, из чего оно изготовлено, Джим опасался есть его сразу много, а потому ограничился парой кусочков. Вреда ему это не нанесло, на следующий день Джим чувствовал себя вполне нормально, а потому уже без опаски между делом лакомился этой сладостью, по вкусу напоминавшей не то халву, не то карамель.

Джим убедился, что кармаки действительно были существами кроткими и мирными, но очень робкими: они боялись Ахиббо и из страха перед ним, а также ради целебной воды занимались ловлей отвратительных песчаных тварей, химонов, которых они приносили человекопауку в качестве платы. Каждый вечер Джим получал от них корзинку с едой. В ней всегда было молоко, сыр, сушёные плоды наподобие фиников, изюм, часто — длинная картошка, испечённая в золе, изредка — кусочки варёного мяса, которое кармаки сами, по-видимому, ели нечасто. Иногда он находил в корзине мешочек со сладким лакомством — вероятно, единственным, какое было у кармаки. Поразмыслив, он пришёл в выводу, что оно растительного происхождения. Этими продуктами Джим и жил, а твердокаменные бисквиты почти не трогал, лишь изредка употребляя их размоченными в молоке: только так они приобретали сносный вкус и не представляли опасности для зубов. Его очень трогала эта забота со стороны пустынных обитателей, живших, по-видимому, бедно и питавшихся плодами собственных трудов и скупыми дарами пустыни.

Вода, над источником которой Ахиббо так трясся, и в самом деле имела удивительные свойства. Она не просто прекрасно утоляла жажду и освежала, но и пробуждала бодрость. Чашка этой воды утром натощак заменяла чашку кофе, а стоило несколько раз обмыть ею кожу, как все ранки и ссадины заживали необыкновенно быстро, без воспаления и нагноения. Несмотря на то, что она была ледяная, её можно было пить без опаски: она не только не вызывала воспаления горла, но и излечивала его. Промыв ею воспалённые глаза один — два раза, можно было избавиться от покраснения, чувства сухости и даже конъюнктивита. А однажды, когда Ахиббо вздумалось ради забавы накормить Джима сырым химоном, что вызвало у него сильнейший понос, только эта вода и спасла его. Скупость Ахиббо в отношении этой воды не знала границ. Сам он пил крайне мало и никогда не мылся, объясняя это тем, что вода вредна для его кожи; не разрешал он и Джиму пользоваться ею для мытья. Впрочем, за исполнением своих запретов он не всегда мог проследить: ночью он спал так крепко, что его нельзя было и пушками разбудить. Тайком Джим иногда мылся, забираясь в ванночку и затыкая сток пробкой; вода была хоть и ледяная, но удивительно хорошо очищала кожу, так что не требовалось даже мыло, а волосы после неё становились мягкими и хорошо расчёсывались, как после бальзама. Шевелюра у Джима и так отличалась необычно быстрым ростом, а от этой воды начала расти и вовсе безудержными темпами: за полгода пребывания у Ахиббо Джим обзавёлся роскошной гривой, которую приходилось убирать в узел или повязывать косынкой, чтобы она не мешала. У чудесной воды был лишь один недостаток, который не позволял наладить её добычу в промышленных масштабах: будучи разлитой в сосуды, она теряла свои чудодейственные свойства очень быстро, в течение всего одних суток. Товар с таким маленьким сроком реализации следовало употреблять на месте, а построить в этой пустыне водолечебницу, вероятно, ещё никому не пришло в голову.

Думал ли Джим о побеге? Разумеется, как и всякий пленник, он мечтал вырваться на свободу, но мечтам этим он предавался только по ночам, когда паукообразный монстр спал и не мог прочесть его мыслей. Сама эта способность синекожего азука обрекала на провал любой замысел, связанный с побегом: Ахиббо угадывал эти помыслы ещё в зародыше. Как-то раз он прямо сказал Джиму:

"Бежать не думай. Бежать тебе некуда, кругом пустыня. Ты в ней жить не привычен и пропадёшь. Кармаки тебе не помогут, они слишком трусливые и глупые. Впрочем, — добавил Ахиббо с усмешкой, — можешь попробовать, если неймётся. Сам поймёшь, что это бесполезно. Пустыня — лучший твой стражник".

Но так уж устроена мысль узника: если есть соблазн побега, он не даст ему покоя. Вопреки предупреждению Ахиббо, Джим продолжал помышлять об освобождении и продумывал разные планы, большинство из которых оказывались невыполнимыми по разным причинам. Вырваться из обители человекопаука Джиму помогла случайность: однажды поздно вечером прилетел клиент, и Ахиббо, занятый с гостем, нечаянно обронил ключи. Он этого не заметил, а Джим весь задрожал от возбуждения. Такая возможность! Почти невероятный, уникальный шанс, и Джим не устоял: он схватил ключи, отпер ворота и выскользнул. Побег получился спонтанный и неподготовленный, Джим даже не захватил с собой воды и хоть какой-нибудь еды: на сборы времени не было, Ахиббо мог в любой момент обнаружить отсутствие ключей, поэтому Джим просто выскользнул в образовавшуюся щёлку, охваченный безудержной жаждой свободы.

Он ошалел от радости и был опьянён успехом, а потому не думал о том, что очень уж легко ему удался этот побег. Был поздний вечер, жара спала, и Джим, подхлёстываемый возбуждением, шёл в песках довольно бодро и быстро. Он приблизительно помнил, в какую сторону уходили кармаки, и взял курс туда, надеясь отыскать оазис, в котором они проживали. Он не думал о деталях, он просто стремился к людям в надежде найти у них защиту. Ведь, в конце концов, их было много, а мерзкий Ахиббо был один! Джим шёл и шёл, не чувствуя усталости, и замедлить шаг ему не позволял страх перед погоней. Небольшая фора у него была, но всё-таки она была маловата, а потому нужно было спешить.

Приблизившись к пирамидам, Джим остановился, сам не зная, почему. Теперь, видя их вблизи, он по-настоящему смог оценить их размеры: большие были высотой этажей в пятьдесят, а маленькие были раза в четыре меньше. Пространство вокруг них было полно странной, загадочной тревоги, они как магнитом тянули к себе Джима, и он стоял, не сводя с них глаз и позабыв о своей цели — найти посёлок кармаки. А тысячелетние громады, серые в звёздном свете, смотрели на Джима — непостижимые, спокойные и почти страшные. У их подножий были какие-то руины — бесформенные груды камней, обломки блоков со шлифованными гранями, развалины каких-то каменных построек, разрушенных до фундамента. Вблизи их Джим начал чувствовать себя очень странно: его неодолимо влекло к этим руинам, он уже не хотел бежать вперёд, его ноги сами свернули туда. Он будто попал в поле необоримого притяжения, все его чувства застыли, осталось только одно — трепетное благоговение. Большие пирамиды подавляли своим величием, устремлённые вершинами в Бездну.

Тишина и звёзды. Ладони Джима легли на шероховатую поверхность камня. Силой Бездны стотонная глыба поднимается, зависает в воздухе, медленно плывёт, поворачиваясь под нужным углом, и ложится на своё место. Что значит для Бездны, ворочающей целыми планетами и галактиками, вес в сто тонн? Пушинка, атом. Нужно только управлять её силой, и свернёшь горы. Планеты!

Как зачарованный Джим бродил среди руин, вслушиваясь в пространство. Не ухо, но всё нутро улавливало шелест тысячелетий, пульсацию глубинных сил планеты и тихий, но ничем не заглушаемый голос извне — из чёрно-фиолетового неба, роскошного звёздного шатра. Здесь, возле пирамид, этот голос был слышен так, как ни в каком другом месте, здесь он был властным, чистым и жутким, проникая в каждую клетку, затрагивая все фибры души и завладевая ею безраздельно. Взобравшись на огромную каменную глыбу в основании пирамиды, Джим раскинул руки и весь устремился туда — в Бездну. Может быть, пирамида, как гигантский передатчик, могла вобрать в себя его боль и донести его зов до сердца того, кто любил его и тосковал по нему на другом конце Вселенной?

— Папа!

Всю свою тоску вложил Джим в этот крик. Его голос был тих, звёзды не могли услышать его, но он верил, что его импульс улетел в неизмеримые просторы Бездны. Сидя на каменной глыбе, крошечный и жалкий по сравнению с огромной, древней и бесстрастной пирамидой, он пребывал в каком-то оцепенении, как вдруг очнулся от укола страха. Надо бежать, вспомнил он. Соскочив с глыбы, он поспешил покинуть странное место.

Сколько пирамиды держали его в своём плену? Джиму казалось, что прошли долгие часы, хотя по-прежнему была ночь, небо не проявляло никаких признаков зари. С колотящимся сердцем Джим торопился, как мог, но его ноги то и дело увязали в песке, а шагать по гребням дюн было весьма неудобно. Поначалу сил ему придавало крайнее возбуждение и радость от успеха побега, а также страх, что Ахиббо его догонит, но постепенно он начал уставать. Он не знал точно, сколько он уже шёл: поздний вечер перешёл в ночь, и над пустыней раскинулась Бездна, сверкая мириадами ярких звёзд. Спутников Флокар не имел, и его небо было безлунным, но света от звёзд было вполне достаточно, чтобы тьма не была кромешной. Джим брёл в песках под звёздным шатром, и его одолевали сомнения и страхи, а от радостного возбуждения не осталось и следа. Теперь ему уже казался весьма глупым этот побег, и особенно его беспокоило отсутствие припасов. Джим жалел, что убежал налегке. Спешка его была понятна и объяснима, но сейчас к нему пришло осознание, что он поступил весьма необдуманно, не взяв ни крошки еды и ни капли воды. Однако надежда на то, что он отыщет посёлок кармаки до того, как упадёт без сил на палящем солнце, ещё не угасла, а потому он двигался вперёд — сам не зная, куда.

Джим знал, что ночи в пустыне могут быть весьма прохладными, но не подозревал, что настолько. Палящее дневное пекло с температурой в пятьдесят градусов Цельсия — а иногда и под шестьдесят — сменилось зябкой прохладой: было градусов десять. Джим, одетый в ветхое тряпьё, начал мёрзнуть. Стуча зубами, он, однако, не сдавался, понимая, что останавливаться нельзя. Странно, но Ахиббо не догонял его, и это тоже начало беспокоить Джима, равно как и перспективы всей его затеи. Джим убежал без ужина, и сейчас голод пылал у него в животе, как пожар. Завтракал он больше шестнадцати часов назад доисторическими бисквитами с молоком, и теперь был готов отдать что угодно за горсточку этих окаменелостей. А длинная картошка! Какая она вкусная, рассыпчатая, крахмалисто-сладковатая! А белый сыр — просто объеденье! Растравив себе этими мыслями душу и желудок, Джим приуныл. Но он ещё надеялся и, надеясь, терпел.

Он шёл всю ночь с небольшими остановками, но оазиса пока не было видно. Он пытался прикинуть расстояние, преодолеваемое кармаки в их паломничестве за водой, и по всему выходило, что оно не должно было быть слишком большим: полдня — максимум день пути. Это было понятно хотя бы по тому, что молоко в корзине, присылаемой ими, не успевало скиснуть, или — изредка — кислило самую малость. Утренние лучи солнца застали Джима ещё в пути — изрядно вымотавшегося. Оазиса он не нашёл, а впереди была перспектива изжариться заживо.

И он почувствовал гибельное дыхание пустыни в самом скором времени. Солнце поднималось над песчаным горизонтом всё выше, и с каждым градусом его высоты прибавлялось несколько градусов температуры воздуха. Песок, который ночью только забивался Джиму в обувь, теперь начал и обжигать. Джим понял, что солнце не только даёт жизнь, но и отнимает её. Он поражался, как кармаки могли переносить это адское пекло и не падать в обморок от теплового удара; впрочем, они всегда были пустынными жителями, а он — нет.

Солнце нещадно палило неприкрытую голову Джима, сводя его с ума, и он начал видеть какие-то расплывающиеся тёмные образы на горизонте. Он махал руками и кричал им, но никто не отзывался. Колышущееся марево вдруг рассасывалось, и Джим замирал, ошеломлённый, ослеплённый солнечной безжалостностью, потерянный. Он грезил о лавке Ахиббо, как о своём единственном спасении, ибо там была тень — то, чего абсолютно не было здесь, среди бескрайних песков. А ещё там была вода. Плавящиеся, одурманенные жарой мозги Джима поняли, что он искал здесь свободу, а нашёл, быть может, погибель. Даже если бы он взял с собой какие-нибудь припасы, они не слишком увеличили бы его шансы на спасение — может быть, лишь ненадолго продлили бы его страдания. Почему? Потому что он не знал, куда идти.

Джим упал. Песок обжёг его полуприкрытое старой тряпкой тело, но встать он не смог. Из последних сил он открыл медальон и взглянул в лицо молодого альтерианца — так, как он теперь знал, называлась разумная раса, к которой он принадлежал. "Прощай, папа, — мысленно сказал он. — Мы никогда не увидимся, потому что мне суждено погибнуть здесь". Это была его последняя мысль, перед тем как солнце поглотило его сознание.

Очнувшись, Джим долго не мог понять, где он находится. Кто-то лил ему на голову воду, а в мозг ему втекали насмешливые телепатические сигналы:

"Ну, как тебе понравилась прогулка в пустыню? Говорил же я тебе, что ты её не знаешь и не умеешь в ней выживать. Отчего ты меня не послушал, дурень? Теперь ты убедился, что бежать бесполезно? Ну, то-то же!"

Услышав знакомые словомысли, Джим издал долгий тяжкий стон.

Он был жив, и он снова был у Ахиббо. Человекопаук сказал ему, что его нашли кармаки и принесли обратно в лавку. Джим пролежал в забытье целый день, и в лавке скопилось много работы. Ахиббо дал ему прийти в себя и вдоволь напиться воды из источника, а также подкрепить силы продуктами из корзинки, которая уже дожидалась Джима с позавчерашнего дня; молоко превратилось в простоквашу, но изголодавшийся Джим жадно её выпил. Теперь, когда солнце не опаляло ему лицо, он снова мог плакать.

Вода из источника успокоила и заживила его обожжённую кожу, сняла покраснение раздражённых песком глаз и восстановила хорошее самочувствие. Джим понял: чтобы выжить здесь, нужно держаться поближе к ней.

Он пал духом.

Глава VII. Цена за отсрочку

Разумеется, Ахиббо не был беззащитен: его "крышей" был капитан космических пиратов Ург Зиддик, которому Ахиббо платил дань, да ещё и позволял бесплатно лечиться водичкой. Именно с него начался самый главный кошмар, который Джим впоследствии, как мог, старался забыть.

Зиддик был на редкость отвратительным типом, он был похож на гибрид человека и ящерицы, только что без хвоста и чешуи. Его внешность вызывала у Джима содрогание: шишковатая голова, обтянутая чёрным платком на пиратский манер, зелёная с коричневыми пятнами кожа, маленькие холодные змеиные глазки с белёсыми перепонками вместо век, а вместо носа у него было сплошное скопление бородавок с двумя отверстиями. Ушные раковины у него отсутствовали. Ходил он в коричневом кожаном костюме, верхняя часть которого была без рукавов, открывая могучие, с большими буграми мускулов руки Зиддика, покрытые замысловатым узором татуировок и рельефом искусственно нанесённых ради украшения шрамов; по боковым швам его штанов свисала длинная бахрома, что делало их похожими на индейские. Его огромные ноги были обуты в высокие сапоги, украшенные множеством металлических деталей. Джим всегда старался прятаться, когда он заезжал к Ахиббо, но однажды спрятаться не успел: Зиддик неожиданно нагрянул в гости к пауку, когда Джим как раз смахивал пыль, лазая по тенётам в ангаре. Заслышав, что они идут, Джим забрался по тенётам почти под самый потолок, чтобы они его не увидели. Зиддик шёл тяжёлой, грохочущей поступью, которая вполне соответствовала его росту и весу, а паучьи лапы Ахиббо издавали сухой противный стук, от которого у Джима всегда бежали по коже гадливые мурашки. Синекожий азук был суетлив и раболепен, он так унижался и пресмыкался перед Зиддиком, что смотреть было противно. Сначала они действительно не замечали Джима, так как не смотрели вверх. Разговор у них шёл, по-видимому, о дани: Ахиббо просил Зиддика немного отсрочить выплату. Зиддик был непреклонен, как Ахиббо ни старался его улестить и умаслить, и на все его заискивания отвечал кратким гортанным "хабр" о". От пыли у Джима внезапно засвербело в носу и он не смог сдержаться. Его звонкое "апчхи!" выдало его с головой: Ахиббо и Зиддик подняли головы, Зиддик даже схватился за оружие, но, увидев Джима, ухмыльнулся. От его ухмылки у Джима похолодела спина. Зиддик задал Ахиббо вопрос, а тот ответил:

"Это мой помощник, маленький альтерианец. Я купил его у маббуков что-то около года назад".

— Год назад? Как это я до сих пор его у тебя не видел? — Зиддик перешёл на альтерианский — видимо, чтобы Джим понимал его. — Ты что, прятал его от меня?

"Ну что вы, господин Зиддик, вы просто не обратили внимания, — сказал Ахиббо. — А он малыш застенчивый — наверно, сам прятался".

Зиддик, грохоча по полу высокими тяжёлыми сапогами, подошёл и остановился под Джимом, ухмыляясь и мигая белыми плёнками.

— Чего ты так высоко забрался, миленький? — обратился он к Джиму. — Слезай, а то не ровен час, свалишься.

Джим, похолодев, только крепче вцепился в тенёта. Зиддик поманил его когтистым пальцем:

— Иди сюда, хороший. Иди, я тебя не обижу, не бойся.

"Слезай, — приказал Ахиббо, дёрнув за тенёта. — Не заставляй господина Зиддика ждать!"

Чуть не сорвавшись, Джим вынужден был повиноваться. Когда он был уже в полутора метрах от пола, Зиддик протянул к нему руки. Джим прижался к полкам, но Зиддик, скользнув по его бёдрам, задрал ему тунику и лизнул его своим длинным белым языком с шершавой бахромой по бокам. Усадив Джима на своё широкое плечо, он с ухмылкой бесцеремонно щупал и гладил его ноги. Джим, содрогаясь, зажмурился.

— Да, маббуки знают, кого похищать, — проговорил Зиддик, тиская колени Джима. — Вкус у них есть. Это же просто прелесть!

"Да, неплохой экземплярчик альтерианской расы", — согласился Ахиббо.

— Молоденький, хорошенький, фигурка — чудо, — продолжал Зиддик, откровенно разглядывая Джима со всех сторон. — Как раз, как мне нравится… И так похож на моего О-Ная! Конечно, с О-Наем никто не сравнится, но и этот неплох, весьма неплох. Просто куколка!

Он снова протянул к нему свой длинный омерзительный бахромчатый язык, и Джим в ужасе отпрянул от него, а Зиддик издал длинный звук, похожий на скрежещущий клёкот: так он смеялся. Оказывать сопротивление было бесполезно: Зиддик был огромен, его трёхпалая бледно-зелёная ладонь была в полтора раза больше ступни Джима. Но Джим всё-таки рискнул: он дёрнулся, ухватившись за тенёта и толкая Зиддика ногами, стал подтягиваться на руках, чтобы удрать наверх, но его попытка провалилась. Ахиббо с мерзким шелестом выстрелил клейкой паутиной, которая облепила запястья Джима и приклеила его к полке. Джим повис, извиваясь, а Зиддик с клекочущим смехом оборвал подол его ветхой туники.

— К чему скрывать такие ножки? Тебе надо ходить в коротеньком, малыш, чтобы только попка была чуть прикрыта! — И, обращаясь к Ахиббо, сказал: — Ну, не нравишься ты мне, старик, и всё тут. Ты уродлив и воняешь, как мои сапоги, и я вижу тебя насквозь: ты одуорш — каналья, старая хитрая тварь! Не видать бы тебе отсрочки, если бы не этот хорошенький малыш. Ладно, я дам тебе месяц, если позволишь мне с ним ночку поразвлечься.

От этих слов Джим обмер.

"Хорошо, господин Зиддик, он к вашим услугам, — ответил Ахиббо с шипением (он проглотил одуорша, как несвежего химона). — Только прошу вас, не покалечьте его! Он мне ещё пригодится".

— Не переживай, я буду очень нежен, — усмехнулся Зиддик.

И, выхватив оружие, он выпустил из него яркий голубой сгусток света, но не в Джима, а в паутину, которая от этого вдруг рассыпалась в порошок, и Джим упал с полутораметровой высоты на пол, к огромным, широко расставленным сапожищам Зиддика с окованными железом носками.

— Только сначала пусть помоется, — сказал Зиддик. — Чего он ходит у тебя таким замухрышкой? И одень его во что-нибудь приличное. Но чтобы одежды на нём было поменьше, и чтоб она легко снималась! Давай мне его в твою спальню для гостей. Я остаюсь у тебя сегодня, старый одуорш.

"Будет сделано, господин Зиддик!"

Громыхая ботфортами, Зиддик ушёл из ангара, а Ахиббо уже поднимал Джима на ноги и отряхивал.

"Не ушибся, малыш? Ты не бойся, господин Зиддик не сделает тебе больно, он только пощекочет тебя языком, и всё. Это у него, понимаешь ли, самый чувствительный орган… Прости, малыш, мне действительно сейчас нечем ему платить, и эта отсрочка мне нужна, как воздух. Выручи меня, а я тебе потом разрешу пару деньков отдохнуть".

Джим заплакал и стал умолять Ахиббо не отдавать его Зиддику, но тот проворчал:

"Как я могу пойти на попятную? Разве ты не видишь, что он из тех ребят, которым нельзя говорить "нет"? В общем, так. Сейчас я дам тебе ванну, ты вытащишь её во двор и натаскаешь в неё воды, чтобы она согрелась. Так уж и быть, дам тебе мыло, шампунь и мочалку. Давай, живее!"

Джим получил пластмассовую ванну, коврик, кусок мыла, флакон просроченного шампуня и жёсткую мочалку. Глотая слёзы, он натаскал воды и расстелил возле ванны на песке коврик, потом притащил ещё ведро воды и поставил на песок. За один час на палящем солнце и раскалённом песке вода стала горячей, и Джим, раздевшись, уселся в ванну. Намылив мочалку, он стал растираться. В другое время это доставило бы ему удовольствие: нечистоплотность ему претила, а у Ахиббо он был вынужден ходить грязным, но сейчас он мылся безо всякой радости. Вышел Ахиббо и стал смотреть, как он моется, а потом подошёл и сам стал тереть его мочалкой.

"Вот так, мойся чище! Чтоб господин Зиддик остался доволен".

Джиму хотелось бы намазать своё тело ядом, чтобы этого мерзкого Зиддика разорвало. Ступив из ванны на коврик, он заплясал: коврик накалился, как сковородка. Окатившись водой из ведра, Джим отжал волосы, вытер ноги своей туникой и обулся. Накинув мокрую тунику, он вернулся в ангар обсыхать. Воду из ванны Ахиббо посоветовал ему не выливать:

"Ещё пригодится, чтобы наутро ополоснуться".

Порывшись в чехлах с одеждой, он бросил Джиму золотистые трусики с длинной густой бахромой спереди и коротенькую жилетку, оставлявшую весь живот открытым.

Когда Джим с белым как мел лицом вошёл в подземную спальню, пиратский капитан, полулёжа на подушках, устилавших низкую широкую кровать, курил нечто вроде кальяна, пуская дым через свои маленькие круглые ноздри. Он даже не удосужился снять сапожищи, и Джиму были видны его подкованные металлом подмётки, каждая размером с голень Джима. Над кроватью было устроено подобие балдахина из разноцветных тканей, стены тоже были задрапированы бледно-розовой и светло-зелёной тканью, а пол был устлан толстым ковром. Ступив босыми ногами на длинный ворс ковра, Джим остановился. Внутри у него всё превратилось в холодные каменные глыбы. Зиддик похлопал рукой по подушке рядом с собой.

— Прыгай ко мне, миленький. Смелее, я тебя не укушу!

Не чувствуя под собой ног, Джим подошёл к кровати и сел. Зиддик притянул его к себе, усадив верхом на свои бёдра, и Джим близко увидел его бородавчатый нос и щетинистые шишки на бритой голове — Зиддик снял свою чёрную бандану. Наверняка этот урод считал себя писаным красавцем. Взяв Джима за подбородок своей грубой зелёной лапищей, он повернул его лицо к себе.

— Какой ты юный, неиспорченный, — проговорил он с ухмылкой. — Ты ещё ни с кем не был в постели?

Джим смог только зажмуриться и отрицательно мотнуть головой.

— Это ещё лучше, — сказал Зиддик. — Ты просто лакомый кусочек!

— Я ничего не умею… я вам не понравлюсь, — пробормотал Джим, чуть не плача.

Зиддик только засмеялся, пощекотал Джима под подбородком.

— Не бойся, деточка… Больно не будет.

Он стал совать Джиму в рот мундштук кальяна, а когда тот отвернулся, сжимая губы, Зиддик достал из кожаного чехла, украшенного крестообразным узором из цветных кожаных полосок, длинный широкий нож и приставил к левому глазу Джима.

— Не будешь паинькой — станешь слепым на один глазик.

Содрогаясь от отвращения, Джим обхватил губами мундштук и сделал неглубокую затяжку. В горле запершило, он закашлялся, а Зиддик, довольный, издал свой смех-клёкот. Его забавляло, как Джим кашлял, давился и задыхался, и он заставлял его вдыхать едкий вонючий дым снова и снова, пока комната не начала плыть вокруг Джима.

— Ты очаровашка, совсем как мой О-Най, — повторил Зиддик. И пояснил: — Чтоб ты знал, О-Най — это моя любовь. Я многих перепробовал, но лучше него пока никого не нашёл. — Подцепив пальцем руку Джима, он сказал: — У него вот такие же тоненькие пальчики, и он умеет ими делать уйму интересных вещей.

Кальян ему надоел, и он, отставив его, стал нюхать волосы Джима. Заглянув ему в рот, он усмехнулся:

— Какой у тебя маленький язычок! Таким не много почувствуешь. Зато смотри, какой у меня!

И он продемонстрировал во всей красе свой длинный, скользкий белый язык, по бокам которого росла мерзкая бахрома из тонких трубчатых сосочков. От одного его вида Джима тошнило, а Зиддик ещё и принялся щекотать его кончиком шею и подбородок Джима.

— Какой ты сладенький, — проговорил он. — У тебя такая гладкая кожа, такая вкусная… М-м, так бы и съел тебя!

Впрочем, он не съел Джима, а только облизал его с ног до головы своим омерзительным языком. При этом его глаза затягивались плёнкой, и он блаженно стонал и мычал, а Джим думал: только бы Зиддик не вздумал поцеловать его. Такого он не вынесет — его тут же стошнит собственными кишками. Разумеется, Зиддик не отказал себе в таком удовольствии, просунув язык Джиму в самое горло, отчего Джим чуть не задохнулся. Его тут же вырвало на ковёр, но Зиддик не обращал внимания: он облизывал Джиму ноги, почёсывая свою бахрому об его пальцы. Он не оставил нетронутым ни один квадратный дюйм его кожи, и это было столь омерзительно, что Джим один раз даже потерял сознание. Когда он пришёл в себя, гадкий язык продолжал его щекотать. Особенно Зиддику нравились его подмышки, шея и живот, но больше всего — рот. Но самое ужасное было ещё впереди. Зиддик потребовал, чтобы Джим своим языком щекотал его язык.

— Я не могу, — заплакал Джим.

Зиддик поигрывал ножом.

— Я тебе противен, да? А мне так даже ещё больше нравится! Лижи мне язык, или я отрежу тебе нос и уши!

— Можно, я сначала покурю вон ту штуку? — Джим показал на кальян.

Зиддик разрешил. Джим несколько раз глубоко затянулся, чтобы как можно сильнее накачаться этим зельем, от которого плыла голова и немело во рту. Зиддик отобрал у него мундштук.

— Хватит. Давай, малыш, смелее!

В одуревшей голове Джима всплыла мысль: вот бы отрезать ему язык под самый корень! Но нож был у Зиддика на поясе, он его всё время контролировал. Но если довести его до исступления, чтобы он потерял бдительность? Будь что будет! Джим зажмурился и лизнул. Вкуса он не почувствовал, только шершавость бахромы и скользкую гладкость спинки. Он лизнул ещё раз, потом, собрав в кулак всю волю, стал щекотать бахрому по всему периметру. Зиддик застонал от наслаждения, и его бахрома мерзко топорщилась, её сосочки шевелились и щекотали Джима. Джим стал легонько прикусывать бахрому, и это доставило Зиддику дикое удовольствие, он закрыл глаза белыми плёнками и стонал. Джим незаметно дотянулся до рукоятки ножа и вытащил… Но едва он занёс нож, как его запястье оказалось зажатым будто бы в тисках. Это огромная ручища Зиддика перехватила его тонкую руку и стиснула так, что пальцы Джима разжались и выпустили нож.

— Ах, вот ты как! Задумал убить меня? Что ж, сам напросился.

Зиддик глубоко вонзил нож в изголовье кровати, потом сорвал с Джима трусики, мощными руками взял его за обе щиколотки, будто хотел разодрать пополам, как лягушонка, развёл ему ноги в стороны и впился посередине. Джим закричал. Язык Зиддика обагрился кровью, и он, смакуя её, закрыл глаза плёнками.

— Вкус девственности, — прорычал он. — Как он прекрасен!

Джим рыдал, свернувшись калачиком на кровати, а Зиддик, лёжа рядом, курил кальян и выпускал дым в потолок, слушая его всхлипывания с усмешкой. Похлопав и погладив Джима по бедру огромной зелёной ручищей, он хрипло хмыкнул:

— Ничего, мой цыплёночек, ничего… Всё бывает в первый раз. — И, вспомнив что-то, добавил: — О-Най тоже в первый раз плакал, а теперь ничего — сам жмётся ко мне холодной ночью! Всё-таки он самый лучший.

Выдернув нож из спинки кровати, он вложил его в чехол и встал. Достав из-за пазухи ожерелье из прозрачных, как вода, голубых камней, он небрежно бросил его на простыню перед лицом Джима.

— На, нацепи на шейку. Я вёз его для О-Ная, но у него таких побрякушек уже целая гора. В этот раз обойдётся. А тебе будет в самый раз.

Набросив на Джима лёгкое покрывало, он вышел. Через пять минут послышался гул двигателей, а ещё через минуту в спальню вполз Ахиббо, стуча жёстким панцирем паучьих лап.

"Ну, чего ты? Чего ты хнычешь? Понятно, что в первый раз немного больно, но это случилось бы рано или поздно. Что в этом такого? Со всеми это случается. Зато как господин Зиддик доволен! Он отсрочил выплату на целых два месяца, представляешь? Не на один, как обещал вначале, а на целых два!"

Тут, увидев ожерелье, Ахиббо с жадным блеском в глазах схватил его. Голубые камни ярко сверкали в его крючковатых пальцах, искрились и переливались, странно оттеняя уродливую мину алчности, которую приняла его голубая физиономия.

"Это он тебе подарил? О, щедрый господин Зиддик! Это вполне в его духе… Ты знаешь, сколько эта вещичка стоит?"

Джиму было сейчас всё равно, сколько она стоила, а Ахиббо был до крайности возбуждён. Любуясь блеском камней и играя ими, он расплылся в довольной улыбке.

"Это стоит целого состояния, малыш! Я в таких вещах разбираюсь, поверь мне. Господин Зиддик щедро заплатил за твою невинность, и тебе не за что держать на него обиду!"

Янтарные утренние лучи косо озаряли пески, освещали ворота ангара и неуклюжие и уродливые пристройки. Джим сидел в остывшей за ночь ванне, обмакивая в неё мочалку и водя по плечам и рукам, а из его глаз катились слёзы, капая в ещё не утратившую своих свойств воду. Она могла залечить раны на теле, но ту, что была у Джима в душе, она была залечить не в силах. Она смывала следы прикосновений Зиддика с его кожи, но очистить его от скверны, проникшей вглубь, не могла.

Глава VIII. Спасение

Ахиббо сказал, что их дела плохи: Зиддик увеличил размер дани вдвое, а прибыль оставалась прежней. Нужна была новая статья дохода, и Ахиббо её придумал. Всем своим клиентам он предлагал новый товар — Джима.

Теперь Джим мылся каждую неделю, а иногда даже два раза в неделю. Он ходил уже не в ветхом тряпье и непонятной обуви, а в коротенькой белой шёлковой тунике на тонких золотых бретельках и в мягких золотистых сандалиях. Волосы он убирал наверх, в его ушах висели большие аляповатые серьги, а его тонкие запястья отягощали широкие витые браслеты. Каждое утро он чёрной тушью (просроченной и засохшей, но разведённой водой из источника) рисовал себе египетские глаза и ставил над губой мушку, а когда Ахиббо показывал очередному путешественнику свой товар на пыльных полках, он должен был как бы невзначай попасться им на глаза. Когда путешественник спрашивал хозяина, что это за очаровательное существо выглядывает из-за полки, хозяин отвечал, что за определённое вознаграждение уважаемый господин может познакомиться с этим существом поближе. Оно может доставить ему незабываемое удовольствие — если, конечно, уважаемый господин обладает достаточными средствами, чтобы вознаградить его за это удовольствие, потому что за всё нужно платить. Если гость подтверждал свою платёжеспособность и изъявлял желание познакомиться с пленительным созданием, то хозяин предлагал ему пройти в особую комнату, где им будет гораздо удобнее общаться.

Чтобы Джим не подцепил какую-нибудь неприятную болезнь, после каждого такого общения Ахиббо пичкал его таблетками, которые, по его словам, уничтожали любую заразу, которая только существовала во Вселенной. Новые обязанности, однако, не отменяли прежних, и Джим по-прежнему мёл пол, смахивал пыль и выдавал воду. Чтобы не испачкать своей белой туники, поверх неё в этих случаях он надевал старый халат. Снова пригодилось лингвистическое устройство: Джиму пришлось выучить двенадцать языков, чтобы излюбленным и постоянным клиентам Ахиббо было приятнее общаться с ним. Некоторые клиенты желали, чтобы Джим танцевал, и Джим делал это — как мог. Одни дарили ему подарки, но жадный Ахиббо отбирал их, а другие скупились — от таких Джим даже мог порой получить затрещину. Не теряя надежды на спасение, он обращался к каждому клиенту с просьбой забрать его отсюда или хотя бы сообщить на Альтерию о том, что он томится здесь, но редко встречал даже просто сочувствие. Кто-то придумывал отговорки, а кто-то отвечал откровенно, что это не его дело. Столкнувшись с таким равнодушием, Джим совсем отчаялся. А Ахиббо наказывал его за такие просьбы. Нет, он и пальцем его не трогал, он просто оставлял его без еды — на день, на два, на три, пока Джима не начинало шатать от слабости. Кармаки ничем не могли помочь, уповать на них не было смысла, и скоро даже их сострадание перестало помогать Джиму. Он понимал, что вся его надежда — приезжие путешественники, но лишь один из десятка относился к Джиму сочувственно. Кое-кто даже обещал, что обязательно сообщит о Джиме в Межгалактический правовой комитет — военизированную организацию, обладавшую правоохранительными, судебными и законодательными функциями; Джим поначалу верил в эти обещания, но, как видно, зря, потому что сколько он ни ждал, спасение не приходило. На это-то равнодушие Ахиббо и делал ставку, и пока что его расчёт оправдывался; всё же Джим не верил, что равнодушием заражено абсолютное большинство разумных существ, населяющих Бездну. Он не верил, что равнодушными были его далёкие сородичи: они просто не знали о нём, а если бы узнали, то обязательно вызволили бы его отсюда. Один из них уж точно не был равнодушен, и это был отец. (В альтерианском языке не было слова "мать" как такового, а отцом назывался тот из родителей, который непосредственно производил ребёнка на свет, и альтерианское понятие отца было по сути эквивалентно земному понятию матери — женщины. Второй родитель, участвовавший в зачатии, назывался просто "родитель", что соответствовало земному понятию отца — мужчины, хотя отцом изредка мог называться и он, и здесь, для того чтобы понять, кем являлся родитель — "матерью" или "отцом", нужен был контекст. Один и тот же альтерианец за свою жизнь мог стать и "мамой", и "папой" в земном понимании этих слов. Но альтерианским словом, которое было написано на медальоне, и которое можно было приблизительно перевести на земные языки словом "папа", назывался исключительно родитель, выносивший ребёнка и произведший его на свет, а значит, молодой альтерианец, чей портрет Джим носил на груди, был по сути его "мамой". Всё это было непривычно для Джима, выросшего на Земле и никогда не видевшего своих соотечественников, ему ещё предстояло разобраться в альтерианской специфике родственных отношений. Впрочем, как он позже узнал, существовали во Вселенной и такие разумные создания, которым для произведения потомства вообще не нужен был партнёр!)

Два раза лавку посетили альтерианцы, но Ахиббо не позволил Джиму даже увидеть его сородичей: оба раза он запер его в спальне. Во второй раз он так поспешно вытолкал его из ангара, что Джим потерял сандалию с ноги. С ней вышла целая история.

Джим не знал, в чём была причина поспешности, с которой Ахиббо выдворил его из ангара, а если бы узнал, то его сердце разорвалось бы от горя. Дело было в том, что Ахиббо узнал молодого альтерианца, совершившего посадку возле его лавки: это его портрет был у Джима в медальоне. Зрительная память у старого азука была завидная, и он, узнав посетителя, сразу смекнул, какие последствия могла бы иметь его встреча с Джимом. Он принял все меры, чтобы её не случилось: велев альтерианцу подождать снаружи, он почти силой затолкал Джима в спальню и запер дверь, а сам вернулся к гостю.

— Мой звездолёт нуждается в ремонте, — сказал тот. — Пару деталей нужно заменить.

"Давайте пройдём на склад и посмотрим, — пригласил его Ахиббо. — Может, что-то и найдётся для вашего транспорта".

И надо же было такому случиться, что альтерианцу попалась на глаза золотая сандалия, потерянная Джимом! Ахиббо даже поморщился с досады, а тот, видно, сразу догадался, что она валяется тут неспроста. Подняв её, он с любопытством осмотрел её и спросил:

— Чья это туфелька?

Ахиббо был вынужден ответить:

"Это мой юный помощник потерял, растяпа этакий. Давайте сюда, я ему потом отдам".

Но альтерианец не спешил расставаться с сандалией. Пару секунд он любовался ею: видно, его молодое пылкое воображение сразу дорисовало ногу, которая носила этот предмет обуви. Судя по форме и размеру сандалии, ножка должна была быть просто крошечной и имела строение, совпадающее со строением ног самого гостя.

— Могу я с ним познакомиться? — спросил он.

"Прошу меня извинить, но я не могу вам этого позволить, — ответил Ахиббо со всей возможной вежливостью. — Дело в том, что бедняга болен, и болезнь заразна. Мне бы не хотелось, чтобы вы её подхватили".

— Я не боюсь, — сказал гость. — Мне очень хотелось бы его увидеть.

"Повторяю, уважаемый господин, это невозможно, — ответил Ахиббо уже несколько раздражённо. — Его сейчас нельзя беспокоить, это может ему повредить".

Альтерианец проявил досадную настойчивость.

— Может быть, ему нужны лекарства? У меня кое-что есть с собой…

"Нет, нет, благодарю вас, — перебил Ахиббо. — Лекарствами я обеспечен, у нас есть всё необходимое. Пожалуйста, не беспокойтесь. Вы, кажется, хотели подобрать детали? Какая у вас модель?"

Нужные детали нашлись, альтерианец отремонтировал свой звездолёт. Перед стартом он проговорил с чуть приметным вздохом:

— Жаль, что я не смог познакомиться с вашим помощником.

Ахиббо для виду сокрушённо покивал головой, а про себя усмехнулся. Знал бы этот гость, кем был помощник! Знал бы Джим, что мог бы встретиться со своим дорогим папочкой — отменным симпатягой, надо сказать! А теперь он с ним не встретится. Нет, не встретится! Альтерианец улетел, и, уже вернувшись в лавку, Ахиббо сообразил, что этот симпатяга украл сандалию — точнее, так и не вернул. В общем-то, это был сущий пустяк, но Ахиббо из-за этого вдруг страшно разволновался, стал строить догадки насчёт того, какие могут быть у этого последствия, чем привёл свои нервы в расстроенное состояние. Рассердившись на Джима за потерю сандалии, он наказал его — оставил без ужина. Весь остаток дня он пребывал в угрюмом и раздражённом расположении духа.

Как оказалось впоследствии, беспокоился он таки не зря. Помешав молодому альтерианцу с портрета в медальоне увидеться с Джимом, судьбоносной встрече он, как ни старался, воспрепятствовать всё же не смог.

Судьба явилась Джиму в лице путешественницы с планеты Эа. Ей было нужно несколько запчастей, а также она хотела попробовать знаменитую воду из источника. Запчасти нашлись, после чего хозяин проводил эанку в комнату для гостей, а Джиму велел подать воду в хрустальном кувшине. Ставя на столик поднос с кувшином и бокалом, Джим встретился взглядом с гостьей. У неё были большие янтарно-карие глаза с золотистыми ободками, шоколадно-смуглое овальное лицо с очень прямым носом, продолжающим линию лба, и покрытой зелёным татуажем верхней губой. Волос её не было видно из-за головного убора в виде небольшого коричневого тюрбана, покрытого сверху белой накидкой. Одета она была в облегающий коричневый сплошной костюм с золотистыми полосками сбоку на рукавах, такие же золотистые полоски шли по голенищам её высоких чёрных сапог. Мелодичным голосом она что-то спросила у Ахиббо, и тот ответил:

"Это Джим, мой помощник. Он альтерианец".

Джим наполнил бокал водой. Эанка сказала с улыбкой по-альтериански:

— Спасибо.

"Джим нравится госпоже?" — тут же спросил Ахиббо.

— Да, очень нравится, — ответила она.

Ахиббо сделал Джиму знак выйти. Через некоторое время в ангаре послышался стук его лап по полу.

"Иди в спальню, госпожа желает провести ночь с тобой".

Джим спустился в спальню и сел на кровать, поправляя волосы. Неужели и эта красивая незнакомка, показавшаяся ему доброй и порядочной, такая же, как все эти клиенты? Что она захочет от него? Какие части тела у неё самые чувствительные? Он разбросал подушки на кровати, поправил балдахин и снова сел, стараясь придать своему лицу выражение, которому учил его Ахиббо: невинность в глазах и порочность в губах. Вошёл Ахиббо, неся на подносе кувшин с водой и два бокала, а следом за ним, изящно ступая стройными ногами, вошла эанка.

"Прошу вас, госпожа, располагайтесь, чувствуйте себя как дома. Всё к вашим услугам… Никуда спешить не надо, в вашем распоряжении целая ночь. Желаю приятно провести время".

Поставив поднос на тумбочку у кровати, он удалился, и Джим остался наедине с эанкой. Встав, он сказал:

— Что я могу для вас сделать, госпожа?

Эанка, подойдя к нему, взяла его за руки.

— Это я хочу спросить, что я могу сделать для тебя, детка. Я заплатила за ночь с тобой, но мне ничего от тебя не нужно, не бойся. Я хочу тебе помочь.

Таких слов Джим не ожидал услышать. Он стоял столбом, не зная, что сказать или сделать, его вдруг охватила такая растерянность, что захотелось плакать. У него вдруг задрожали колени, и он пошатнулся. Возможно, он не упал бы, но эанка всё равно его подхватила и усадила на кровать, поднесла к его губам бокал воды.

— Успокойся, всё хорошо, — сказала она ласково. — Я не трону тебя, не бойся меня. Я хотела выкупить тебя совсем, чтобы освободить, но Квайкус сказал, что не продаст тебя. Пришлось заплатить за ночь… Я сделаю для тебя всё, что в моих силах. Расскажи мне, как ты сюда попал?

Джиму не верилось, что наконец-то нашёлся кто-то, кому было до него дело. Он долго не мог собраться с мыслями, чтобы связно рассказать о своих злоключениях, но бокал воды помог ему в этом, прояснив его ум. По-человечески тёплая рука эанки, ласково сжимавшая его руку, также придала ему уверенности, и он поведал ей свою историю. Начал он с того, что вырос на Земле, потом рассказал о слепом старике, который внушил ему мысль, что его родина не Земля, а затем о том, как его похитили и продали Ахиббо Квайкусу.

— Удивительно, как ты, живя в таком аду, сохранил ясный ум, — проговорила эанка.

— Я сам удивляюсь, как не сошёл с ума, — сказал Джим. — Я почти смирился с мыслью, что мне отсюда не выбраться, но всё-таки какая-то часть меня глубоко внутри не желала с этим мириться… И всё ещё не желает.

— Надежда всегда удивительно живуча, — улыбнулась эанка. — Возможно, я как-то смогу помочь твоему возвращению домой. Значит, ты не знаешь своих настоящих родителей?

Джим открыл медальон.

— Это всё, что у меня есть. Это мой отец. Я даже не знаю его имени.

— Позволь, я отсканирую это изображение, — сказала эанка.

Из нагрудного кармана она достала крошечный приборчик размером не больше напёрстка, сжала его пальцами, и из него на портрет упал красный плоский луч. Он пробежал по изображению и погас.

— Эа находится в дружественных отношениях с Альтерией, — сказала эанка. — Я сообщу туда о тебе и передам им изображение. Может быть, кто-нибудь его опознает. Но даже если и нет, в любом случае твои сородичи не оставят тебя в беде и организуют спасательную операцию. Не волнуйся, тебе недолго осталось здесь страдать, скоро тебя заберут отсюда.

— Знаете, другие тоже обещали, что сообщат обо мне, — сказал Джим. — Но это так ничем и не кончилось.

— Другие? — нахмурилась эанка.

— Да, те, кто был здесь до вас, — сказал Джим. — Другие путешественники. (Джим впервые за долгое время говорил по-альтериански и, надо сказать, не без некоторого усилия.)

— Я понимаю, — проговорила эанка. — Они пообещали, но ничего не предприняли. Бедное дитя, сколько же раз твои ожидания были обмануты! Но поверь мне, я сдержу своё слово. Чтобы вызвать у тебя больше доверия к моим словам, я дам тебе информацию о себе. Меня зовут Икко Аэни, я архитектор, строю здания. Я довольно известна и меня легко найти. Мои данные есть в базе Межгалактического департамента архитектуры и строительства. Я веду социально активный образ жизни, меня знают очень многие, и не только мои коллеги-архитекторы. Я член многих научных сообществ, я пишу статьи, монографии, участвую в общегалактических слётах и конференциях. Ещё я вхожу в Ассоциацию наноструктурной живописи и люблю путешествовать. У меня везде много знакомых и друзей, и если я не сдержу своего слова, моя репутация в твоих руках. — Эанка положила руку Джиму на плечо и добавила: — Но я сдержу слово, я не пожалею ни своего времени, ни денег на то, чтобы прекратить это возмутительное беззаконие. То, что делает этот позорный представитель народа азуков, отвратительно и должно быть пресечено.

— Довольно, госпожа Аэни, я вам верю. — Джим не смог удержаться и обнял эанку, хотя не был уверен, что она правильно истолкует этот жест — ведь обычаи всюду разные.

До него только сейчас начало доходить, что спасение было близко, и что это была не несбыточная мечта, а реальность. Он заплакал от счастья, а эанка ласково успокаивала его и вытирала ему слёзы своей головной накидкой.

— Приляг, детка, попробуй заснуть. Я тебя не потревожу, я лягу на полу.

— Лучше я лягу на пол, госпожа, — всхлипнул Джим. — А вы займите кровать… Позвольте хотя бы так вас отблагодарить.

Но эанка отказалась. Тогда Джим отдал ей все подушки с кровати, себе оставив только одну, и на этом они пришли к соглашению. Перед тем, как лечь, эанка сняла свой головной убор, и волос под ним не оказалось. Её голова была совершенно гладкая, а по середине от лба до затылка проходил ряд чёрных круглых точек. Джим повидал представителей стольких народов, со своеобразной внешностью и обычаями, что уже привык не удивляться.

Утром эанка улетела беспрепятственно, но Ахиббо выглядел так, будто что-то заподозрил. Он следил за каждым шагом Джима, фыркал, шипел и плевался паутиной, так что Джиму приходилось отовсюду её отскребать. Джим изо всех сил пытался скрыть своё радостное ожидание спасения и при Ахиббо старался об этом не думать, но тот всё равно чувствовал в нём перемену. Джим, может быть, и не скрывал бы своей радости, если бы не боялся, что Ахиббо решит избавиться от него прежде, чем за ним прилетят. Ахиббо как будто уловил его тайное опасение и тут же начал претворять его в жизнь: прилетавшим к нему клиентам он то и дело предлагал купить у него Джима. Но все отказывались: кого-то не устраивала цена, а кто-то просто не хотел связываться с работорговлей. Ахиббо уже начал сбрасывать цену, но сделку так и не успел заключить: через месяц то, чего так ждал Джим, свершилось. Госпожа Аэни сдержала своё обещание.

Рано утром — ещё только начинало рассветать — Джима разбудил гул двигателей. Он часто слышал этот звук, означавший то, что прилетел очередной клиент, но на этот раз он почему-то сразу почувствовал, что это был не клиент. Что-то грозное и величественное было в этом гуле; наверно, похожий звук раздался бы с неба в Судный день. Сквозь щели в воротах и сквозь решётчатое окошко бил яркий свет, а с неба слышались громовые раскаты сурового голоса:

— Говорит майор Тéлгад, отряд особого назначения "Йала", альтерианский корпус Межгалактического правового комитета, отдел по борьбе с работорговлей! Вы окружены! Сопротивление бесполезно! Всем выйти с поднятыми руками! При наличии оружия держать его за ствол, в противном случае будет открыт огонь на поражение!

Этот голос, говоривший по-альтериански, возвестил Джиму, что его мучения были окончены, настал долгожданный День Спасения. Ахиббо заметался по всем помещениям в панике, вереща и шипя, разбрасывая паутинные тяжи и ругаясь на своём паучьем языке.

— Повторяю: всем выйти с поднятыми руками! — гремел голос. — У вас тридцать секунд до начала штурма!

Ликуя, Джим схватил с полки первый попавшийся предмет — какую-то лампу — и швырнул им в Ахиббо.

— Выходи, мерзкий монстр! — крикнул он ему. — Или тебе крышка! С военными лучше не шутить! Это прилетели за мной, понял?

Ахиббо злобно выстрелил в него паутиной, но не попал. Чувствуя поддержку сурового голоса, Джим осмелел и бросился на Ахиббо. Тот не ожидал от него такой прыти и на мгновение остолбенел, а Джим, воспользовавшись этим, вытащил у него ключ и отпер ворота. Зашвырнув ключ за полки, он толкнул ворота и ослеп от потока света, сразу хлынувшего на них.

— Выходить с поднятыми руками! — повторял громовой голос с той стороны света. — Оружие на землю!

Джим вышел, заслоняясь руками от слепящего, бившего в лицо со всех сторон света, смеясь и плача от счастья. Его восторгу не было предела: наконец-то он слышал настоящий альтерианский язык и всё понимал! Ему хотелось броситься бегом навстречу этим людям, но его что-то ударило в спину, и он упал на песок. По-видимому, это Ахиббо пихнул его сзади в бессильной злости.

— Квайкус, ещё раз тронешь ребёнка — лишишься одной пары рук, — загремел суровый голос уже не сухими стандартными фразами, а с вполне человеческой интонацией. — Опять взялся за старое, работорговец? На сей раз ты условным сроком не отделаешься, Комитет тебе это гарантирует.

"Какая работорговля, о чём вы? Я ничего не понимаю! — взорвались жалобные словомысли Ахиббо. — Где вы увидели рабов? Этого мальца я подобрал просто из жалости, чтобы он не пропал!"

— К тебе под видом клиента прилетал агент отдела по борьбе с работорговлей, — сказал грозный голос майора Телгада. — И ты предлагал ему купить у тебя юного альтерианца. Твои телепатические речевые сигналы были записаны, и это достаточное основание для привлечения тебя к суду! На колени, Квайкус, руки за голову! Ты арестован.

"Не берите меня на понт, ничего вы не докажете! Ничего у вас нет, я бы раскусил вашего агента!"

— У нас работают профессионалы, — ответил голос.

Поток слепящего света заслонила высокая фигура в чёрной форме, с длинными стройными ногами в высоких сапогах, и Джим протянул к ней руки.

— Держись за мои плечи, детка, — сказала фигура приятным, мелодичным, мягким и молодым голосом (наверно, таким разговаривают ангелы, подумалось Джиму). — Всё хорошо, не бойся, мы твои друзья.

Джима подхватили сильные руки, и он, рыдая, обвил руками своего спасителя за шею, и тот понёс его куда-то, ласково повторяя: "Не бойся, не бойся". Джим и не боялся этих людей, он боялся сойти с ума от счастья. Свет перестал его слепить, и он разглядел небольшое острое ухо и седую прядь в длинных, собранных в пучок на затылке тёмных волосах. Человек, нёсший его на руках, нагнулся, входя в летательный аппарат очень внушительных размеров, пронёс Джима по узким проходам; Джим рыдал и почти ничего не видел, только слышал звук шагов того, кто его нёс. Его уложили в какой-то большой аппарат наподобие прозрачного гроба; когда крышка начала закрываться, Джим запаниковал, ему стало очень жарко и душно, и он, кажется, на миг отключился.

Когда он пришёл в себя, крышка была уже открыта, а над ним склонился человек в чёрной форме, с седой прядью в волосах. Его рука лежала на лбу Джима.

— Всё хорошо, ты здоров и ничем не заражён, — сказал он. — Не нужно ничего бояться, больше никто тебя не обидит. Приподнимись-ка, дружок, и держись за мою шею.

Он вынул Джима из "гроба" и бережно переложил на горизонтальное кресло с углом между спинкой и сиденьем почти в сто восемьдесят градусов, с подставкой для ног и подголовником. В его руке блеснуло что-то — не то ампула, не то шприц, а может, ампула с иглой. Джим вздрогнул, почувствовав укол.

— Не волнуйся, это просто снотворное, — сказал человек с седой прядью. — Тебе сейчас необходим сон. Будем знакомы… Меня зовут капитан Áгеч, я врач этой экспедиции.

Он пристегнул Джима ремнём, отрегулировал углы изгибов кресла и заботливо вынул из волос Джима заколку, мешавшую удобно положить голову. Когда он делал Джиму укол, он был в перчатках, а теперь он их снял и ласково взял Джима за руку. Ладони у него были тёплые, и в их прикосновении было что-то очень искреннее и человечное. Хотя в его волосах была совершенно седая прядь, его округлое лицо с прямым носом было совсем не старым, на вид ему было не больше тридцати. Взглянув в его большие и серьёзные светло-серые глаза, Джим спросил:

— Вы отвезёте меня домой?

— Да, дружок, — ответил капитан Агеч. — Мы прилетели, чтобы освободить тебя и взять Квайкуса.

— Что с ним будет? — спросил Джим, еле шевеля губами от нарастающей слабости.

— Его будут судить и, скорее всего, посадят в тюрьму, — ответил капитан Агеч. — Доказательств достаточно. Но ты должен будешь ещё дать показания, дружок. Сначала тебя допросят в отделении Межгалактического правового комитета, а потом, насколько мне известно, за тобой кто-то приедет — наверно, твой родственник.

Родственник! При звуке этого слова сердце Джима дрогнуло, он нащупал на груди медальон — не потерял ли? Медальон был на месте. В низкую дверь отсека вошёл, нагнувшись, ещё один высокий человек в чёрной форме, с военной выправкой, коротко остриженными светлыми волосами и стальным взглядом.

— Как он? — спросил он капитана Агеча.

— В порядке, командир, — ответил Агеч. — Я сделал ему инъекцию снотворного.

— Хорошо, — сказал тот, кого назвали командиром. — Мы взлетаем.

Он вышел, а Джим подумал, что это и был майор Телгад: это его грозный голос гремел с небес в потоке света. Он и капитан Агеч были первыми альтерианцами, которых Джим увидел. Они были очень стройные, их телосложение скорее походило на мужское, чем на женское, но лица у них были гладкие, без следов щетины на подбородке, а на шее отсутствовал кадык. По-видимому, не все они носили длинные волосы, но форма ушей у них была такая же, как у Джима. Они и впрямь походили на толкиеновских эльфов.

— Мне очень… хочется спать, — пробормотал Джим.

— Засыпай, — сказал Агеч ласково. — Ты в безопасности, бояться больше нечего. Сейчас мы полетим домой.

Джим ещё раз нащупал медальон. Встреча с отцом была близка и осязаема, до неё было рукой подать — всего-то миллион-другой парсек. Домой…

Глава IX. Дорога домой

Джим и капитан Агеч стояли перед серебристой трапециевидной дверью, за которой ждал тот самый родственник, который должен был забрать Джима. Улыбнувшись и сжав руку Джима, Агеч сказал:

— Не волнуйся, дружок.

Легко было сказать "не волнуйся", когда за серебристой дверью, быть может, Джима ждал отец! Его колотило от волнения, колени подкашивались, а сердце было готово вырваться из грудной клетки. Агеч нажал кнопку, и серебристая дверь отъехала в сторону, явив взгляду Джима точно такой же трапециевидный отсек, в каком его только что допрашивали. Те же серебристо-серые стены холодно поблёскивали в свете длинных трубчатых светильников по углам, за длинным узким иллюминатором чернела Бездна, и два непрерывных потока летательных аппаратов, которые отсюда казались не больше блохи, пересекали её наискосок. Посреди отсека стоял трапециевидный стол с несколькими прозрачными пластиковыми стульями, а вдоль иллюминатора расхаживал из стороны в сторону альтерианец в длинном белом плаще с капюшоном. Его прямые седые волосы были очень длинные — спускались ниже его пояса гладким серебристым плащом. Он был одет в кремовый костюм — нечто вроде короткого камзола, затейливо вышитого атласными нитками того же цвета, такие же штаны, а ногах у него были белые сапоги. Осанка у него была прекрасная, величавая, и голову он держал прямо и гордо. Когда дверь открылась, он остановился и обернулся.

— Вы милорд Райвéнн? — обратился к нему Агеч.

— Он самый, — подтвердил альтерианец приятным и зрелым, бархатистым голосом, с образцовым, рафинированным произношением, с достоинством кланяясь. — Зéлхо Медáлус Алмино Райвенн.

— Я капитан Агеч, а это Джим, — сказал Агеч. — Можете его забирать, он уже ответил на все вопросы. Извините, милорд, что пришлось заставить вас так долго ждать: чтобы должным образом выстроить обвинение против Квайкуса, от Джима требовались очень подробные показания.

Альтерианец недоуменно воззрился на Джима. Несмотря на совершенно седые волосы, лицо у него было молодое, а фигура — по-юношески стройная. Светло-серые глаза, прямой нос с красивыми ноздрями и гордо изогнутые тёмные брови — ничего похожего на портрет в медальоне, Джим даже открыл его и сравнил. Альтерианец тем временем, увидев медальон, заглянул в него, и его гордые брови взметнулись ещё выше.

— Погодите, ничего не понимаю, — пробормотал он. — Это и есть он?

— Да, милорд, кто же ещё? — удивился Агеч.

Лорд Райвенн взял Джима за плечи, всматриваясь в его лицо.

— Посмотри-ка на меня, голубчик. Да, как будто похож… Да, что-то есть, несомненно. Но почему он такой большой? Послушайте, там не было другого ребёнка, помладше?

— Нет, милорд, только этот, — ответил Агеч. — Так вы будете его забирать или нет? А разберётесь потом.

— Да, да, конечно, — пробормотал лорд Райвенн. — Если там был только он, значит, всё верно, хотя и непонятно…

— Тогда я прощаюсь с тобой, Джим, — сказал Агеч. — Удачи тебе во всём. И чтобы всё прояснилось.

— Простите, а нет ли здесь у вас какого-нибудь кафе или буфета? — спросил лорд Райвенн.

— Проголодались? — улыбнулся Агеч. — Столовая на третьем уровне, Пройдёте до конца коридора, спуститесь на третий уровень, а там налево.

— Благодарю вас, — сказал лорд Райвенн.

Агеч ласково пожал руку Джиму, поклонился лорду Райвенну и покинул отсек. Лорд Райвенн задумчиво смотрел на Джима, а Джим смотрел на него. Этот альтерианец с царственной осанкой и удивительными серебряными волосами показался Джиму ослепительно прекрасным, он напоминал волшебника из сказки или какого-то доброго короля, и у него ёкнуло сердце от щемящего, невыносимого желания улететь отсюда с ним. Но, по-видимому, не так-то всё было просто.

— Я не тот, кто вам нужен, милорд? — пролепетал Джим. — Вы… не заберёте меня?

— Признаюсь, я в некотором замешательстве, дитя моё, — проговорил лорд Райвенн. — Ты оказался… гм, не совсем таким, как я ожидал.

— А что со мной не так, милорд? — Джим еле мог говорить от подступившего к горлу кома.

— Долго объяснять, дружок, — сказал лорд Райвенн. — Но ты не волнуйся, что-нибудь придумаем… Как бы то ни было, сначала надо тебя покормить, голубчик, а то ты, наверное, проголодался. — Лорд Райвенн ласково взял Джима за руку своей тёплой рукой в блестящих перстнях. — Идём в столовую.

Через несколько минут Джим сидел за круглым белым столиком и ждал, когда вернётся лорд Райвенн. За другими такими же столиками были в основном альтерианцы в чёрно-синих мундирах, и отличали их только причёски: короткие стрижки, длинные волосы, косы, узлы на затылке, конские хвосты. Между тем вернулся лорд Райвенн с подносом. Поставив перед Джимом тарелку и чайную чашку, он задумался.

— Кажется, чего-то не хватает. Ах, вилок. До чего я рассеянный!

И рассеянный лорд Райвенн пошёл за вилками, а Джим понюхал еду в тарелке. Пахло съедобно и даже аппетитно, а напиток в чашке был похож на чай из трав. Вилки были как будто такими же, к каким Джим привык на Земле, но при нажатии на кнопку на ручке их зубцы сливались, и вилка превращалась в ложку. Джим не стал спрашивать лорда Райвенна, как называлось блюдо, а просто начал уплетать за обе щеки. Лорд Райвенн медлил приступать к еде: он с жалостью и сочувствием смотрел, как Джим ест.

— Бедный ребёнок, — проговорил он. — Они тебя совсем замучили своим допросом, а накормить не догадались! Ну, ешь, ешь, мой голубчик. Вкусно?

Джим с набитым ртом утвердительно промычал и кивнул. Лорд Райвенн улыбнулся, а потом протянул руку в манжете с бисерной вышивкой и ласково погладил Джима по голове.

— Какой ты славный… Можно ещё раз взглянуть на твой медальон?

Джим снял медальон и опустил в изящную бело-розовую ладонь лорда Райвенна. Тот открыл крышечку и стал пристально его изучать.

— Фáлкон, — сказал он, кивая. — Да, это портрет Фалкона, нет никакого сомнения. Как он к тебе попал, дитя моё?

Джим прожевал, проглотил и ответил:

— Он всегда был у меня, милорд. Сколько себя помню.

— А с какого возраста ты себя помнишь? — спросил лорд Райвенн.

— Месяцев с семи, — ответил Джим. — Сначала я жил в детском приюте, потом меня усыновили… — Джим вздохнул, вспомнив родителей. — Очень хорошие люди. А потом меня похитили, и я попал к Ахиббо. Я выучил язык при помощи одного шариманского приспособления, которое было выставлено у него на продажу, и после этого смог прочитать, что написано на медальоне. А почему вы за мной приехали, милорд? Вы знаете моего отца?

— Гм, да, я знаю Фалкона, — проговорил лорд Райвенн. — Сомнений нет, это тот самый медальон, о котором он говорил мне. Вот только не могу никак взять в толк… Как такое могло получиться?

— Что именно, милорд? — спросил Джим.

Лорд Райвенн отпил глоток чая, поправил драгоценную брошку, которой был заколот его вышитый золотистым бисером стоячий воротник, и откинул с плеч за спину длинные серебряные пряди волос.

— Дело в том, дружок, что Фалкону только двадцать четыре года, и его новорождённый малыш пропал два года назад на Земле, — сказал он. — А ты гораздо старше. Ты говоришь, что медальон был у тебя всегда, с рождения. Как медальон, пропавший на Земле вместе с ребёнком только два года назад, мог оказаться там намного раньше? Как ты это объяснишь?

— Я не знаю, милорд, — сказал Джим. — Я ничего не выдумываю, я говорю правду.

— Я верю тебе, дружок, — вздохнул лорд Райвенн. — Зачем тебе выдумывать? Слишком уж много совпадений. Всё говорит о том, что ты и есть пропавший ребёнок Фалкона, только ты почему-то гораздо старше, чем должен быть.

— А как это получилось? — спросил Джим. — Как я пропал? Как я вообще угодил на Землю?

— Долгая история, — проговорил лорд Райвенн. — Впрочем, время у нас есть… Начать следует с того, что когда-то мы с отцом Фалкона любили друг друга, но расстались. Он не отдал мне своей руки и сердца, сочетавшись браком с другим человеком, а я назло ему тоже взял себе спутника. У нас родились сыновья: у него — Фалкон, у меня — Рáданайт. Отец Фалкона был лётчиком, и когда Фалкону было десять, он пропал без вести. Его спутник умер спустя год, и я взял Фалкона на воспитание. Я отдал его в лётную академию, и он её закончил, но служить не захотел… Дисциплина не в его характере, он свободолюбив и своенравен, а ещё у него неистребимая тяга к странствиям. И он подался в дальнобойщики, стал летать в дальние рейсы. Конечно, я не мог удержать его около себя, он часто терялся из виду надолго, и мне неизвестно, что с ним в это время происходило. О том, что он ждёт ребёнка, он мне всё-таки удосужился сказать, но вот от кого — это покрыто мраком тайны, и о свадьбе там не шло и речи. По-видимому, это была какая-то мимолётная связь, имевшая, однако, последствия. Кое-как я смирился с этой новостью, но Фалкону было этого мало. Будучи в положении, он продолжал летать, дома удержать я его не смог. Ребёнок родился прямо в рейсе. Хорошо, что у него был напарник, такой же непутёвый молодой папаша. Фалкон отдал штурвал ему и разрешился от бремени прямо в кабине — сам, один, без всякой медицинской помощи. А потом и у напарника началось — наверно, от волнения. Нелепее истории и придумать нельзя! Во-первых, это недопустимо — крутить штурвал, когда вот-вот должен родиться ребёнок, а во-вторых — взять себе напарника в таком же положении. В общем, их малыши появились на свет в один день, а вскоре на них напали пираты. Было это как раз в районе Земли, и Фалкон принял решение поместить обоих детей в спасательную капсулу и сбросить на Землю, единственную в том районе планету, пригодную для этого. Потом он рассчитывал вернуться и найти детей. Для своего ребёнка он незадолго до этого купил медальончик, вставил в него свой портрет и маячок, по сигналу которого его можно было отыскать — на всякий случай. И этот случай как раз произошёл… Пираты захватили их груз, а самих хотели убить. Окажись на борту дети, пираты непременно захватили бы их, чтобы потом продать. Фалкон от них вырвался, а его напарник из этой переделки живым не вышел… Потом Фалкон вернулся туда и искал капсулу, хотел взять себе и второго малыша, но сигнал маячка пропал. Поиски оказались безрезультатными. Фалкон вернулся домой и от горя слёг. Два месяца он был на грани жизни и смерти, а когда пришёл в себя, первое, что он сказал, было: "Я чувствую, они живы". Чуть только он оправился от болезни, как сразу же опять бросился на поиски. Он искал детей не только на Земле, но и повсюду, и только полгода назад его надежда начала угасать. Когда прошло сообщение о неком ребёнке, пленнике на планете Флокар, у которого есть медальон с портретом Фалкона, — признаюсь, у меня ёкнуло сердце. С самим Фалконом тогда связи не было, он опять улетел в рейс, и я сам помчался сюда. Странно… Почему маячок не посылал сигнал? — Лорд Райвенн вынул из медальона портрет и нахмурился. — А маячка нет. Ты его не доставал?

— Нет, там всегда было пусто, — ответил Джим. — Я вынимал портрет из медальона, но под ним уже ничего не было.

— Странно, — повторил лорд Райвенн. — Всё это очень странно… Это не поддаётся никакому логическому объяснению. Есть только одна вещь, из-за которой такое могло произойти, но это лишь моё предположение.

— Что это? — спросил Джим.

— Во Вселенной много неизведанных тайн, — сказал лорд Райвенн. — И одна из них — блуждающая временнáя аномалия. Нечто вроде дыры, которая может открыться где угодно, в любой точке Вселенной. Попав в неё, можно угодить как в прошлое, так и в будущее — куда угодно и насколько угодно. Это явление плохо изучено, насчёт него существует множество гипотез, но однозначного объяснения ему ещё не найдено. Мне не приходит на ум иного объяснения кроме того, что в тот момент там была такая дыра, и капсула, угодив в неё, оказалась отброшенной в прошлое. Только так можно объяснить то, что пропал сигнал маячка, и что тебе сейчас не два года, как должно быть, а значительно больше. Куда потом делся маячок, неизвестно, а потом тебя и вовсе похитили с Земли. Ничего другого в качестве объяснения этой загадки я не могу измыслить. Не совпадает только твой возраст, а всё остальное совпадает. Проверить, ты это или не ты, можно только одним способом: сделать генетическую экспертизу. Уж она со стопроцентной точностью сможет ответить на вопрос, сын ты Фалкона или нет.

Лорд Райвенн вернул Джиму медальон, и он снова надел его.

— Сердце мне подсказывает, что он мой отец, — сказал он. — Я чувствую с ним какую-то связь вот здесь. — Джим приложил руку к сердцу. — В трудные минуты я смотрел на портрет, и его взгляд меня поддерживал, а когда мне было плохо, он меня утешал. Всё время, пока я был у Ахиббо, только он и подогревал во мне надежду, что я когда-нибудь оттуда выберусь и встречусь с ним. Нет, он мне не чужой, я это чувствую всем сердцем. Хоть я ещё не видел его и совсем его не знаю, мне кажется, что я уже его люблю… Всегда любил.

— Будем надеяться, что сердце тебя не обманывает, — улыбнулся лорд Райвенн. — Мне бы очень хотелось, чтобы это подтвердилось.

Джим взглянул на свою тарелку: она была пуста. Лорд Райвенн улыбнулся и подвинул ему свою нетронутую порцию, а сам стал пить остывший чай.

Пока они ждали прибытия пассажирского космического лайнера, наевшегося до отвала Джима сморил сон. Сквозь дрёму он почувствовал, как лорд Райвенн бережно нёс его на руках, а проснулся он уже в двухместном отсеке. Там было два мягких тёмно-красных дивана со столиком посередине, один круглый иллюминатор с жёлтыми занавесками и два матовых белых светильника над каждым из диванов. Джим лежал, укрытый плащом лорда Райвенна, и смотрел в золотистый потолок. На столике красовалась ваза с цветами.

На столе лежало приспособление с микрофоном и маленькой видеокамерой, а у стола лицом к Джиму сидел стройный альтерианец в чёрно-синем мундире и сапогах. Его пшеничные волосы были собраны в очень длинный высокий хвост, а на висках и затылке сострижены почти наголо. Его ровные, с медным отливом брови приподнимались к вискам вверх, как крылья птицы, а нос с изящным изгибом спинки и небольшими тонкими ноздрями был образцом классической красоты. Но строгое и чересчур серьёзное, почти холодное выражение на этом молодом красивом лице заставило Джима усомниться, что его обладатель был способен на искреннее сочувствие. Ему стало тошно.

— Меня зовут старший советник И́зон, я следователь по делу Ахиббо Квайкуса, — представился альтерианец. — Я буду задавать тебе вопросы, а ты должен будешь отвечать на них подробно, правдиво и открыто. Возможно, на некоторые вопросы тебе будет неприятно отвечать, но мы здесь не для того, чтобы мучить тебя, а чтобы избавить от присутствия на будущем суде. Твои показания будут протоколироваться, — старший советник Изон дотронулся до устройства на столе. — В твоих интересах ничего не скрывать и не говорить двусмысленно. Ты хорошо изъясняешься по-альтериански?

Джим кивнул.

— Да, вполне.

— Хорошо. Если ты плохо себя почувствуешь, мы прервём дачу показаний, и капитан Агеч окажет тебе помощь. Он врач и психолог.

— В чём дело, дружок? — спросил лорд Райвенн, присаживаясь рядом с Джимом. — Ты плохо себя чувствуешь?

Джим вытер слёзы уголком красной диванной подушечки, улыбнулся и покачал головой. Маленькая туника на тонких бретельках едва прикрывала его тело, и он повыше натянул на себя плащ. Хорошо, что в отделении Межгалактического правового комитета ему позволили смыть с лица раскраску: в ней ему было бы стыдно показаться этому прекрасному альтерианцу, величавому, как король, и похожему на волшебника. Рукой с длинными холеными ногтями лорд Райвенн откинул волосы со лба Джима, потом расстегнул и снял с него серьги, колье и браслеты.

— Кто нацепил на тебя эти безвкусные побрякушки? — нахмурился он, складывая украшения на столик. — Они просто ужасны. Их лучше немедленно выбросить.

Он нажал какую-то кнопку, и в полу открылся небольшой люк. Лорд Райвенн собрал и бросил туда всё: и потемневшие серьги, и колье, в котором не хватало нескольких камней, и тяжёлые потускневшие браслеты. Погладив Джима по щеке тёплой ладонью, он сказал:

— Туда им и дорога.

Накрыв руки Джима тёплыми ладонями, Агеч тихо и очень мягко проговорил:

— Джим, мы знаем, чем тебе приходилось заниматься у Квайкуса. Никто тебя не осуждает, не нужно ни бояться, ни стыдиться. Следователь Изон так подробно тебя обо всём расспрашивает в твоих же интересах, чтобы Квайкус понёс заслуженное наказание. Тебе хотелось бы, чтобы тебя допрашивали обо всём этом в суде?

Джим мотнул головой и зажмурился. Его щёк коснулись ладони Агеча, вытерли с них слёзы.

— В таком случае нужно отвечать на все вопросы, детка. Как бы ни было трудно и больно, нужно всё это озвучить, потому что без твоих показаний невозможно будет выстроить обвинение. Открой глаза, посмотри на меня и скажи: ты понимаешь значение этого?

Джим открыл глаза. Глядя в светло-серые, внимательные и умные глаза Агеча, он прошептал:

— Понимаю…

— Тогда помоги нам привлечь Квайкуса к ответственности, — сказал Агеч. — Ответь ещё на несколько вопросов, и весь этот кошмар можно будет считать для тебя законченным.

— Всё хорошо, дружок, кошмар закончился, — сказал лорд Райвенн.

Джим сосал через трубочку охлаждённый фруктовый сок, поджав под себя ноги. Лорд Райвенн ни о чём не расспрашивал, и Джим был благодарен ему за это. В отсеке было тепло, и Джим сбросил с себя плащ, не задумываясь о том, какое впечатление производили на лорда Райвенна его ноги, которые откровенная туника ничуть не прикрывала. Скользнув по ним взглядом, тот смущённо потупился, а Джима как будто что-то обожгло изнутри. Он почувствовал себя голым, и его рука сама потянулась к лежавшему рядом плащу. Ни капитан Агеч, ни старший советник Изон, ни другие люди, видевшие его на станции, ничего не сказали ему насчёт его внешнего вида, но и они, наверно, находили его до крайности неприличным. Охваченный жгучим стыдом, Джим опять натянул на себя плащ чуть ли не до самого подбородка. Но во взгляде лорда Райвенна не было похотливых искорок, неизменно зажигавшихся в глазах клиентов независимо от того, к какой расе они принадлежали; его взгляд был добрым и понимающим, и душивший Джима стыд мало-помалу отступил.

— Вы, наверно, думаете, почему я так одет? — предположил он.

Лорд Райвенн улыбнулся.

— Наверно, оттого что на Флокаре было очень жарко, — сказал он. И тут же, меняя тему, заботливо спросил: — Ну, как твоё самочувствие, голубчик?

— Спасибо, милорд, — ответил Джим. — Теперь хорошо.

— Хорошо. — Изон возобновил запись и сказал для протокола: — Допрос был приостановлен для восстановления самочувствия потерпевшего. Продолжаем. Повторяю свой последний вопрос: что ещё ты делал, помимо того что убирался в лавке и выдавал воду?

— Я уединялся с клиентами Ахиббо в спальне, — выговорил Джим и взглянул на Агеча. Тот кивнул в знак поддержки.

Рука Изона чуть дотронулась до подбородка Джима.

— Джим, смотри на меня, — сказал он тихо. — Что конкретно подразумевалось под понятием "уединяться"? С какой целью?

Джим набрал воздуха в грудь, медленно выдохнул и проговорил раздельно и внятно:

— С целью оказания услуг интимного характера.

Эта сухая, безликая канцелярская формулировка не меняла сути, но её было легче произнести именно в силу её безликости. Не зря Джим когда-то выбрал весьма углублённый уровень изучения альтерианского языка, благодаря которому он и смог облечь свой ответ в эту форму.

— Эти услуги были платными? — спросил Изон.

— Да, — ответил Джим.

— Да, милорд, не откажусь, — сказал Джим. — Благодарю вас.

Лорд Райвенн заказал в отсек мороженое для Джима и минеральную воду для себя. Через минуту послышался мелодичный звон, и в стене открылся небольшой люк, из которого выдвинулась прозрачная полочка. На ней стояла маленькая бутылочка воды и серебристая вазочка с мороженым. Лорд Райвенн поставил мороженое перед Джимом, а сам открыл бутылочку и сделал глоток. "Недурной сервис", — подумал Джим. Маленькой изящной ложечкой с сильно изогнутой ручкой он зачерпнул мороженое и отправил в рот, но проглотил не сразу, а позволил ему растаять на языке. Оно было удивительно вкусным — может быть, оттого что было изготовлено по какой-то "продвинутой" технологии, до которой земному производству было далеко, а может, просто потому что Джим уже целую вечность не ел мороженого. Он смаковал мороженое долго, пока оно не размякло в вазочке, но при этом всё равно было вкусным.

— Может, ты хочешь что-нибудь ещё? — спросил лорд Райвенн.

— Благодарю вас, милорд, больше ничего, — вежливо отказался Джим. — Если можно, я немного вздремну.

— Хорошо, Джим, отдыхай, — сказал лорд Райвенн. — Не буду тебя беспокоить.

— Хорошо, Джим. Ты не хочешь ничего дополнить?

Не упомянул Джим только о ночи с Зиддиком. Ему было слишком стыдно и противно об этом говорить, и он покачал головой.

— Это всё.

— В таком случае у меня нет больше вопросов. Благодарю за показания, Джим. Конец допроса потерпевшего.

Изон остановил запись и снял с головы устройство. Положив его на стол, он сказал:

— Всё, Джим, ты можешь быть свободен. Я понимаю, как тебе нелегко, и, принимая это во внимание, мы не станем настаивать на твоём непосредственном присутствии на судебном заседании. Следствие по делу Квайкуса ещё не окончено, суд будет нескоро. Когда будет известна точная дата слушания, мы известим тебя, и ты можешь приехать, если захочешь. Но это не обязательно.

Джим закрыл лицо руками, чтобы Изон не видел его слёз. На его плечи мягко легли руки Агеча, и Джим услышал его тёплый голос:

— Ты умница, Джим. Всё хорошо.

Он поднёс к губам Джима стаканчик воды, и Джим жадно приник к нему, а Агеч тихонько поглаживал его плечо. Когда он брал у Джима пустой стаканчик, Джим с благодарностью обнял его за шею.

Дрожа всем телом и тяжко дыша, как загнанная лошадь, Джим судорожно обнимал лорда Райвенна за шею. Поглаживая его по волосам, тот ласково успокаивал:

— Всё в порядке, дружок… Это был только сон. Тебе нечего бояться, я никому не позволю тебя обидеть.

Джим верил ему. Лорда Райвенна окружала светлая аура доброты, спокойствия и уверенности, каждое его слово было полновесным, а ласковый взгляд согревал исстрадавшуюся душу Джима. Лучшего отца, чем он, нельзя и пожелать, мелькнуло в его голове, но образ из медальона стоял перед Джимом объёмно и ярко, затмевая всё остальное, манил своей близостью, готовый предстать перед ним в материальном, живом воплощении. Уткнувшись в плечо лорда Райвенна, Джим побормотал:

— Я хочу к папе… Скоро мы прилетим?

Тот чуть приметно вздохнул.

— Да, дружок, уже очень скоро.

— Даже не верится, что я скоро его увижу, — прошептал Джим.

Джиму до сих пор не верилось, что всё действительно закончилось. По громкой связи кто-то доложил:

— Старший советник Изон, к вам на дачу показаний госпожа Икко Аэни с планеты Эа.

— Пусть войдёт, — сказал Изон.

Джим поднял лицо. Вошла эанка, в белом тюрбане с белой накидкой, в белом костюме с чёрными полосками на рукавах и в белых сапогах. Джим сразу бросился к ней:

— Госпожа Аэни!

Она прижала его к себе.

— Детка, ну как ты?

— Всё хорошо… Спасибо вам! — Джим уткнулся в её белый костюм.

— Ну что ты… Я сочла это своим долгом. Я рада, что всё закончилось благополучно. Ты уже нашёл отца?

— Ещё нет, — вздохнул Джим. — Мне сказали, что за мной должен кто-то приехать… Может быть, это он. Ещё раз большое вам спасибо, госпожа Аэни. Я буду всегда вас помнить и не забуду добро, которое вы мне сделали.

— А я буду за тебя молиться, детка, — сказала госпожа Аэни. — Чтобы у тебя всё было хорошо.

Глава X. Дом лорда Райвенна

Лорд Райвенн жил в городе Кайанчитуме, а точнее, в пригороде, в собственном огромном особняке. Дом состоял из четырёх частей, соединённых между собой в четырёхугольник с внутренним двором; в нём было четыре этажа, из которых два верхних были по внутреннему периметру соединены сплошными лоджиями. Лоджии были украшены равномерно расставленными кадками с цветущими кустами, бутоны на которых напоминали розы, а перила и опоры лоджий были увиты плющом с зелёно-розовыми листьями. В центре внутреннего двора бил трёхъярусный фонтан с бассейном из белого и серого мрамора, и вся площадь двора также была вымощена мрамором. По всему периметру двора тянулась полосой цветочная клумба, в её углах располагалось четыре треугольных клумбы, а между ними попарно — ещё по одной клумбе несколько большего размера. Вокруг фонтана было ещё четыре узких дугообразных клумбы и четыре белых мраморных колонны со статуэтками на капителях. По всему двору были расставлены изящные белые скамеечки: четыре у фонтана и по одной у всех угловых клумб. Под лоджиями стояли мягкие диванчики с невысокими мраморными столиками, каждый из которых был украшен цветочным горшком.

Крыша дома представляла собой посадочную площадку: на ней имелось два двухместных ангара для флаеров. Флаер представлял собой нечто среднее между автомобилем и самолётом, был оборудован бортовым компьютером и мог садиться, сбрасывая в воздухе скорость почти до нуля и вертикально опускаясь на посадочную площадку. Всего таких машин у лорда Райвенна было три: одна — белоснежная — его личная, вторая принадлежала его сыну Раданайту, а третья — Фалкону. Флаер Раданайта отсутствовал в ангаре, а у Фалкона был сверкающий чёрный флаер. Увидев впервые альтерианский личный транспорт, Джим пришёл в такой восторг, что на мгновение забыл язык своей родины, и у него вырвалось по-английски:

— Ух ты, какая крутая тачка!

— Прости, что ты сказал? — не понял лорд Райвенн.

— Это по-земному, — смущённо пояснил Джим. — То есть, отличная машина. А какая у неё максимальная скорость?

— Эта модель может развивать скорость до пятисот леинов1 в час, — ответил лорд Райвенн. — Разумеется, такую скорость в городе развивать нельзя, это можно только на верхних трассах.

— То есть, в небе?

— Именно.

Они вошли в кабину лифта и спустились с крыши на первый этаж. Шагнув из лифта на мраморный пол, Джим оказался в огромном зале со светлыми стенами, украшенными лепниной и барельефами, и с высокими, но относительно узкими арочными окнами.

— Это парадная гостиная, — сказал лорд Райвенн.

— А есть ещё другие? — удивился Джим.

— Ещё две, — ответил лорд Райвенн. — Мы сейчас находимся в фасадной части дома. Эта гостиная предназначена для торжественных приёмов с большим количеством гостей.

— А у вас часто бывают приёмы? — полюбопытствовал Джим.

— Теперь не так часто, как когда-то, — сказал лорд Райвенн. — Мой покойный спутник любил устраивать большие весёлые сборища, и у нас бывали приёмы по пять раз в год… Надо сказать, удовольствие не из дешёвых. — Лорд Райвенн усмехнулся. — Затворником себя я бы не назвал — характер у меня общительный, ко мне нередко приезжают друзья, у Раданайта тоже своя компания, и мы принимаем их в боковой гостиной, там более уютно. Кстати, пойдём туда.

Боковая гостиная была не такая высокая, как главная, но тоже весьма просторная, оформленная в терракотовых, бежевых и золотистых оттенках. Окна в ней были уже не готические, а в восточном стиле — такие окна в доме преобладали. В боковой гостиной их было пять; занавесок не было, но можно было регулировать светопроницаемость стекла. На полу лежал ковёр, мягкой мебели было немного — один диван, столик и два круглых кресла, зато почти всю стену занимал орган. Его трубы были из золотистого металла, а круглые клавиши были сгруппированы как в пишущей машинке. Клавиатур было две, и они располагались рядом в одной плоскости: по-видимому, для каждой руки. Перед органом стоял круглый стул цвета красного дерева. Не успели Джим с лордом Райвенном войти, как в дверях показался высоколобый, бледнолицый альтерианец с пшеничными бровями, орлиным носом, водянисто-голубыми глазами и соломенного цвета волосами, собранными в круглый узел на затылке. На нём был строгий чёрный костюм с воротником-стойкой, чёрные, до блеска начищенные сапоги и белоснежные перчатки. Встав в почтительную позу — пятки вместе, руки по швам, — он поклонился, согнувшись точно пополам и сохраняя спину удивительно прямой.

— С возвращением, ваша светлость, — произнёс он неторопливо и отчетливо. — Удачно ли вы съездили?

— Благодарю, Криар, — ответил лорд Райвенн. — Привёз вот это юное создание, которое, как я надеюсь, станет членом нашей семьи. Его зовут Джим. Джим, познакомься: это наш бесценный Криар — человек, без которого в этом доме настали бы хаос и запустение.

Криар принял комплимент сдержанно и скромно, но с достоинством. Джим, пробормотав "здравствуйте", неуверенно протянул ему руку, и тот, вежливо взяв её белой перчаткой почти за самые кончики пальцев, чуть-чуть сжал.

— Добро пожаловать, сударь, — сказал он с чинным поклоном.

Это альтерианец больше всего походил на дворецкого, каковым в действительности и являлся. Он был обладателем непроницаемого взгляда и образцовых манер, а также великолепной осанки: ходил он так, будто у него на голове стоял невидимый стакан с водой. После обмена приветствиями он доложил:

— Милорд, господин Раданайт вернулся из университета, переоделся и сразу же уехал. Сказал, что будет поздно.

— Хорошо, Криар, спасибо, — сказал лорд Райвенн. — Фалкон не выходил на связь?

— Нет, ваша светлость, ещё не выходил. Какие будут распоряжения?

Лорд Райвенн сел на диван.

— Вот что, Криар. Джиму нужна одежда, для начала хотя бы несколько комплектов. Все его вещи сейчас на нём, а это никуда не годно. Сними его параметры и отправь заказ в ателье — ты знаешь, в какое. Скажем, четыре комплекта: один домашний, два для выхода — для тёплой и для прохладной погоды, а четвёртый — нарядный. Также закажи три комплекта белья и одну пижаму. Скажи, что заказ срочный, а материалы пусть будут наилучшие.

— Хорошо, ваша светлость, будет сделано. Что-нибудь ещё?

— У нас есть что-нибудь вкусненькое к чаю, Криар?

— Разумеется, милорд.

— Тогда подай нам с Джимом чай в летний зал.

— Да, ваша светлость. Это всё?

— Пока всё, Криар.

— С вашего позволения, милорд.

С чинным поклоном Криар удалился, а лорд Райвенн встал с дивана и взял Джима за руку.

— Пойдём, дорогой. Летний зал на третьем этаже.

Летний зал представлял собой даже не комнату, а нечто вроде сквозной площадки внутри дома с потолком и двумя стенами. С внутреннего края площадка соединялась с лоджией, а с внешней стороны огорожена балюстрадой и украшена двумя парами изящных колонн, возле которых росли две пальмы в кадках. И пол, и стены, и потолок были из белого мрамора с серыми вставками. Вся мебель была белая и лёгкая, она состояла из круглого стола с четырьмя стульями, диванчика и скамейки. Лорд Райвенн отодвинул один из стульев и пригласил:

— Присаживайся, дружок.

Джим сел к столу, лорд Райвенн также сел. Солнечные лучи не попадали сюда в большом количестве, от мраморных стен и пола веяло прохладой, и в жаркий день здесь, вероятно, было очень приятно находиться.

— У вас очень красивый дом, милорд, — сказал Джим.

— Ты бы хотел здесь жить? — улыбнулся лорд Райвенн.

Сказать откровенно, Джиму очень хотелось бы жить в этом прекрасном доме, но ответить "да" означало бы, что он напрашивался в этот дом, а "нет" было бы неправдой. Сверкающая золотая мечта была осязаема и близка, её протягивали ему, как подарок, но Джим боялся к ней притронуться, не верил, что этот подарок действительно предназначался ему. Он замешкался с ответом. Холеная рука лорда Райвенна с изящными, унизанными перстнями пальцами и ухоженными ногтями мягко накрыла руку Джима.

— Сколько печали в твоих глазах, — проговорил он. — Потребуется немало усилий и времени, чтобы изгнать её, но мы сделаем для этого всё возможное, обещаю тебе.

— Ваш чай, — послышался голос дворецкого.

Криар вошёл в летний зал с большим подносом, полным сладостей, от одного только вида которых у Джима рот наполнился слюной: он вспомнил, что целых два года не ел ничего подобного. Склонившись так, будто его спина вообще не сгибалась, Криар поставил поднос на стол. Сахарное печенье, пирожные с белоснежным воздушным суфле, какие-то разноцветные цилиндрические конфеты, бисквиты с начинкой из джема, не окаменевшие, а свежие и рассыпчатые — всё это Криар переставил с подноса на стол, а также поставил перед Джимом и лордом Райвенном по большой чашке чая. В центр стола он поместил прозрачный кубический чайник с сильно изогнутым носиком, до половины полный красновато-янтарного чая.

— Позвольте вас немного побеспокоить, господин Джим, — сказал он Джиму. — Мне необходимо снять ваши параметры. Будьте так добры, встаньте на секундочку.

Джим встал из-за стола, и Криар сфотографировал его в полный рост на очень маленькую и плоскую камеру — в профиль и анфас, а также сзади.

— Всё, сударь, благодарю вас.

— Заказ срочный, Криар, не забудь, — сказал лорд Райвенн.

— Да, ваша светлость, — поклонился тот.

Он удалился, а Джим снова сел к столу. Он не знал, с чего начать; печенье призывно блестело сахарной обсыпкой, пирожные соблазняли воздушной нежностью суфле, в конфетах искушала их яркая, гладкая глазурь всех цветов радуги, а бисквиты радовали медовым цветом теста и большим количеством начинки. Лорд Райвенн отпил глоток чая и улыбнулся, жестом приглашая и Джима сделать то же самое.

— Угощайся, дружок.

У чая был восхитительный, тонкий аромат — не то цветочный, не то фруктовый, а цвет напоминал о тёплом летнем вечере, наполненном мягким сиянием заката. Джим взял одно пирожное и откусил. Суфле нежно таяло во рту, обволакивая горло сладостью, призывало откусить ещё, что Джим незамедлительно и сделал. Он быстро съел всё пирожное и потянулся за вторым, но увидел улыбку лорда Райвенна и остановился.

— Ну что ты, дружок, бери ещё, не стесняйся, — сказал лорд Райвенн. — Всё это для тебя, а я сам не большой любитель сладостей.

Получив разрешение, Джим съел ещё одно восхитительное пирожное и вдруг почувствовал ком в горле, а сладость суфле смешалась с солью слёз. Слеза упала с ресниц прямо в чашку с чаем.

— Что такое, дитя моё?

Рука лорда Райвенна дотронулась до щеки Джима, стёрла солёный ручеёк, и от этой ласки Джим вдруг расплакался неудержимо и сильно. Красивые брови лорда Райвенна недоуменно дрогнули, он не успевал вытирать со щёк Джима слёзы, которые уже катились градом.

— Ну, зачем же плакать? Всё хорошо… Голубчик мой!

— Извините, — пробормотал Джим. — Простите, милорд… Сам не знаю, что со мной.

— Всё плохое позади, дружок, — ласково сказал лорд Райвенн.

Вернулся Криар. Он доложил, что отправил в ателье заказ на четыре костюма, три комплекта белья и пижаму, оформил заказ как срочный и получил уведомление из ателье о том, что готовый заказ доставят сегодня же вечером.

— Вот это сервис! — поразился Джим, вытирая с лица остатки слёз. — А всё это подойдёт мне?

— Разумеется, — улыбнулся лорд Райвенн. — Криар отправил им твои параметры, и всё будет изготовлено строго по твоей фигуре и с учётом твоей внешности. Там работают профессиональные стилисты, которые подберут оптимальные варианты. Тебе понравится, вот увидишь. Я сам всегда заказываю себе одежду в этом ателье.

— А разве у вас нет магазинов готовой одежды? — спросил Джим.

— Есть, конечно, но я предпочитаю индивидуальный пошив, — ответил лорд Райвенн. — И не люблю ходить по магазинам, это утомляет и отнимает время. В ателье знают мои вкусы и шьют именно то, что надо.

После чая Джим продолжил осмотр дома, поражаясь его величине и роскоши. Только ванных комнат он насчитал целых двенадцать — и это не считая служебных, которыми пользовался персонал, или попросту слуги. Спален в доме было тоже двенадцать, и они были расположены в боковых частях дома, по шесть в каждой, на втором и третьем этажах. Столовых было две, одна огромная, с длинным столом для торжественных банкетов на большое количество персон, а вторая поменьше, уютная, с круглым столом, за которым можно было обедать в семейной обстановке. На четвёртом этаже располагалась огромная библиотека, к которой примыкал кабинет лорда Райвенна. Когда Джим увидел альтерианские книги, он сначала подумал, что это компакт-диски в тонких футлярах — примерно такого размера и толщины они были. Внутри не было ни одной страницы, было два экрана, на одном из которых отображалась структура книги — оглавление и список иллюстраций. Текст отображался на втором экране довольно крупным, удобочитаемым шрифтом на не утомительном для глаз фоне, и его можно было прокручивать при помощи пальца. Для выбора пунктов оглавления в каждой книге был закреплён небольшой указатель в форме стерженька. На страницы текст не делился, и закладку можно было сделать, просто ткнув стерженьком в определённое место текста, чтобы в следующий раз при открывании книги он отобразился сразу с этого места. Эти компактные книги занимали мало места, и в библиотеке их было огромное количество.

— Неужели вы прочитали всё это? — спросил Джим лорда Райвенна.

— Разумеется, нет, — засмеялся он. — Все эти книги не прочитать за всю жизнь. Но многие из них я всё же читал.

— А как здесь найти нужную книгу? — спросил Джим. — Их так много, что искать можно очень долго.

— По каталогу, разумеется, — ответил лорд Райвенн. — Каждая книга стоит на своём месте, и её местоположение зафиксировано в каталоге. Вот он.

Они подошли к небольшой тумбе посередине помещения, на которой лежала клавиатура. Лорд Райвенн нажал одну из кнопок, и над тумбой в воздухе возник световой прямоугольник, расположенный под прямым углом к полу. Это был экран, на котором отображалось содержание каталога. В каталоге был алфавитный и тематический указатель, а также список книг, которые читались недавно.

— Когда ты выбрал нужную книгу, просто даёшь команду "местоположение", и происходит вот что.

Лорд Райвенн выбрал наугад книгу, дал команду, и на одном из стеллажей загорелась лампочка. Лорд Райвенн подошёл к стеллажу и показал Джиму на книгу, выдвинутую из ряда.

— Вот и весь поиск, — сказал он. — Это настоящая библиотечная система, и, конечно, не каждый может себе её позволить. Она оправдывает себя, если только имеешь действительно очень много книг. Разумеется, чтобы пополнить библиотеку, нужно зарегистрировать новую книгу в каталоге и закрепить за ней ячейку на полке, чтобы система её находила. Для этого нужно всегда иметь резервные стеллажи с пустыми ячейками. У меня остался только один пустой стеллаж.

— И сколько в него поместится книг? — спросил Джим.

— Около пяти тысяч, — ответил лорд Райвенн. — Это довольно много, и мне в ближайшее время не нужно беспокоиться о заказе нового стеллажа.

— Наверно, у вас самая большая библиотека, — сказал Джим.

— Да, одна из лучших в городе, — улыбнулся лорд Райвенн. — Лучше только библиотека лорда Дитмара и Кайанчитумская центральная библиотека. Я разрешаю пользоваться ею моим друзьям и друзьям Раданайта… Ох ужа эта молодёжь! Сколько раз я говорил сыну, чтобы он следил за возвратом книг, которые он даёт своим друзьям! В основном, конечно, книги возвращают, но несколько отсутствуют уже довольно давно. Если они так и не вернутся, я скажу Раданайту, чтобы больше не давал книг тем, кто их не отдаёт.

— Книги, наверно, дорогие, — сказал Джим.

— Нет, они вполне доступны по цене, — ответил лорд Райвенн. — Их может позволить себе любой человек.

— А бумагой вы совсем не пользуетесь? — спросил Джим.

— Ты имеешь в виду бумагу из древесины? Мы бережём деревья, поэтому такого устаревшего вида бумаги у нас нет, — ответил лорд Райвенн. — Есть бумага для многоразового использования, но она производится из других материалов.

Послышался мелодичный звон, и лорд Райвенн достал из кармана маленький прибор, очень похожий на мобильный телефон. Он нажал на нём кнопку, и в библиотеке вдруг возникла фигура незнакомого альтерианца в сером костюме с чёрным воротником-стойкой и чёрными обшлагами рукавов, с гладко зачёсанными назад тёмными волосами.

— Здравствуйте, милорд, — сказал он. — Извините за беспокойство. Через пять минут состоится экстренное заседание городского совета, господин Эльхиор просил вас известить.

— Спасибо, Дейлус, — ответил лорд Райвенн. — Приехать я не успеваю, поэтому выйду на связь из дома.

— Хорошо, милорд, — ответил альтерианец и исчез.

Лорд Райвенн сказал:

— Извини, Джим, дела. Вынужден тебя оставить, мне необходимо быть на заседании. Не знаю, сколько оно продлится, но ты в это время не скучай, чувствуй себя как дома. Можешь что-нибудь почитать, или, если захочешь, погулять во дворе.

— Вы уезжаете? — спросил Джим.

— Вовсе нет, — улыбнулся лорд Райвенн. — Чтобы присутствовать на заседании, мне не обязательно покидать дом. За пять минут я вряд ли успею добраться отсюда до здания городского совета, но на то и существуют средства связи. Извини, дружок, мне пора. Я буду в кабинете.

Джим остался один в огромной библиотеке. Как сказал ему лорд Райвенн, сначала он пытался читать, но какую бы книгу он ни взял в руки, успокоения она ему не приносила. Джим покинул библиотеку и бродил по дому безо всякой цели, не находя себе места от странного беспокойства, которое всё больше завладевало им. Причина у него была всё та же, что и тогда, два года назад, когда его похитили: неизвестность. Хотя сейчас он и не был в полной темноте, но будущее яснее от этого не становилось. Ахиббо, Зиддик, клиенты — всё это было ещё близко и мучительно, но должно было неизбежно уйти в прошлое, а вот будущее проступало в туманной дымке перспективы всё ещё крайне смутно. Сев на скамеечку у фонтана во дворе, Джим открыл медальон. Отец был уже так близко, что до него уже почти можно было дотронуться, и его наполовину реальный, наполовину придуманный Джимом образ начал облекаться в плоть, но всё-таки он ещё не давался Джиму в руки, ускользал от него. Подставляя руки под прозрачные струи фонтана, Джим набирал пригоршни воды и смывал с себя остатки прошлого, и оно капало с его ресниц чёрными слезами. Сделав несколько глотков, он услышал за спиной голос дворецкого:

— Ну разве можно пить из фонтана, сударь? Если хотите, могу принести вам цветочного чаю со льдом.

— Хочу, — пробормотал Джим. И добавил: — Пожалуйста, если можно.

Золотистый напиток в запотевшем хрустальном бокале с плавающими в нём кубиками льда пролился в горло Джима освежающей струёй, смыв колючий ком горечи. Криар не уходил, по-видимому, собираясь о чём-то спросить. Наконец он решился обратиться:

— Вы позволите задать вопрос, сударь?

Джим кивнул.

— Спрашивайте.

— Откуда вы приехали?

Джим подумал и ответил:

— Из ада.

— Не слышал о таком месте, — проговорил Криар. — Должно быть, оно в очень удалённой системе.

Допив ледяной чай, Джим лёг на диванчик у стены. На него тяжело наваливалась усталость, как будто он не спал несколько суток подряд. Закрывая тяжёлые веки, он начинал куда-то плыть вместе с диванчиком под усыпляющее журчание фонтана. Белоснежный мрамор колонн то сиял в солнечном свете, то меркнул, когда на солнце набегало облако; сквозь ресницы Джим видел склонившегося над ним Криара, который бережно и аккуратно укрыл его лёгким покрывалом, а потом услышал сквозь дрёму голос лорда Райвенна:

— Твою одежду доставили, мой милый. Не хочешь примерить?

Джим открыл глаза и сел. Нет, ему не снился этот прекрасный двор, полный цветочных клумб, как не снился и ласковый взгляд лорда Райвенна, который протянул ему руку, приглашая идти за ним. Не были сном также и четыре прекрасных костюма, упакованные в прозрачные шуршащие чехлы, к каждому из которых прилагалась пара обуви. Домашний костюм состоял из кремового цвета бриджей, которые застёгивались под коленями на золотые пуговки, белой рубашки из лёгкой шелковистой ткани с широкими рукавами, собранными в кружевные манжеты, и приталенной жемчужно-серой жилетки с атласной спинкой. К костюму прилагались белые гольфы и серые лёгкие полуботинки с острыми носками, на невысоком каблуке.

— Очень симпатично, не правда ли, Криар? — сказал лорд Райвенн, оглядывая Джима с головы до ног.

— Безусловно, милорд, очень славно, — согласился дворецкий.

Джиму, никогда не носившему гольфов и рубашек с такими рукавами, в этом костюме было непривычно, но он ему понравился. Выходной костюм для тёплой погоды представлял собой бежево-белую пару: облегающие бриджи, бежевые по бокам и белые посередине, и бежевый жакет длиной до линии талии, внутренняя сторона рукавов которого была белой. С этим костюмом полагалось надевать короткую лёгкую накидку вроде плаща и мягкие белые сапожки с пряжками по бокам.

— То, что надо, — сказал лорд Райвенн.

Тёплый костюм был тёмно-синим. В него снова входили бриджи, но уже не облегающие, а довольно свободного покроя, из плотной, но мягкой на ощупь ткани, а также короткая куртка на подкладке, с манжетами, застёжкой-молнией и стоячим воротником. В дополнение к нему был длинный чёрный плащ с капюшоном и чёрные сапоги. А нарядный костюм был белого и небесно-голубого цветов, с золотой вышивкой и также с плащом, по нижнему краю которого блестела золотая кайма.

— Он просто чудо, — проговорил лорд Райвенн с задумчивой улыбкой.

Джим сделал вывод, что длинным брюкам альтерианцы предпочитали бриджи до колен, а верхней одежды с рукавами у них не было: вместо пальто они носили плащи (как в средние века, подумал Джим). Плащи могли быть как плотными, так и лёгкими, из тонкой шелковистой ткани. Уже вечером в отведённой ему спальне Джим развернул комплекты белья. Бельё было самое разное: короткие трусики, нечто вроде панталон, майки с короткими и с длинными рукавами, а также облегающее боди — комбинация майки и трусиков, в которую нужно было влезать через разрез на спине. Бельё было белого, чёрного и телесного цветов, очень приятное для тела и удобно сидящее. Был ещё короткий шёлковый халатик и несколько пар чулок длиной чуть выше колена, на резинке, а носков альтерианцы, видимо, не носили. Одежду Криар повесил в шкаф, убрал туда же и обувь — в специальное отделение для обуви, а Джим, глядя на всё это изобилие, сидел на кровати, ошеломлённый, не в силах поверить, что всё это — для него. Ещё недавно всё, чем он владел, состояло из матраса, пыльной подушечки, рваного покрывала, сандалий и туники, а сейчас у него была куча прекрасной одежды и обуви, гора белья, красивый халат, а также великолепная комната с шикарной кроватью в придачу. А Криар тем временем объявил:

— Ваша ванна готова, сударь.

Джим вошёл в прилегавшую к его спальне ванную комнату, сияющую чистотой и наполненную запахом чистоты. В ней была круглая ванна, в которой колыхалась ароматная пена, душевая кабинка, раковина с зеркалом — всё вполне узнаваемое, человеческое. Джим с беспокойством оглядывался в поисках ещё одного, чрезвычайно важного предмета сантехники.

— А где тут…

Не успел он закончить вопрос, как Криар уже открыл дверь в небольшую, спрятанную в стене кабинку, и Джим увидел искомый предмет — скорее похожий на кресло с подлокотниками и спинкой, но по сути служивший той же цели, что и подобные приспособления на Земле. Джим боялся, что он будет какой-нибудь странной формы, и на нём нужно будет устраиваться в необычной позе, но нет — всё обстояло самым комфортным образом. Криар открывал дверцы шкафчиков и всё показывал — всевозможные баночки, флаконы, баллончики, щёточки, палочки, тюбики, тампончики, салфеточки, гели, пенки, кремы. Показал он, где найти полотенца и фен для сушки волос, махровые халаты и тапочки, расчёски, маникюрные принадлежности и освежитель воздуха. Джим всё это с восторгом рассматривал, брал в руки, нюхал и читал этикетки. Он будто попал в сказку, и ему всё ещё казалось, что моргнёт он — и чары рассеются, он окажется снова у Ахиббо, на вытертом матрасе в пыльном углу… Но сколько он ни моргал — ничего не исчезало, он по-прежнему был в роскошной ванной комнате, которой мог пользоваться единолично.

— Ну, если я вам не нужен, господин Джим, я пойду и приготовлю вашу постель, — сказал Криар. — А вы мойтесь, приводите себя в порядок и готовьтесь отходить ко сну. Вы не голодны? Я могу принести вам молоко или йогурт.

— Нет, Криар, большое спасибо, — сказал Джим.

Ему хотелось расплакаться. Он отвык от заботы, от доброты, от комфорта, он целую вечность не пил чая и не ел мороженого и конфет, в первый раз слышал обращение к себе "господин Джим" и в первый раз держал в руках такое восхитительное мягкое полотенце. Дверь ванной закрылась за Криаром, и Джим в первую очередь испробовал маленькую кабинку с креслом. Пользоваться ею было одно удовольствие.

Тёплая вода под покрывалом из пены обняла его и приласкала, по телу Джима пробежали приятные мурашки. Намыливая волосы ароматным шампунем, он представлял себе, что всё прошлое, все эти страшные два года смываются с него, как слой грязи, растворяются в воде и утекают вместе с ней. Когда на его чистое тело мягко скользнуло новое бельё и удобная пижама, а его ноги заблудились в шелковистых недрах роскошной постели, из которой его никто не собирался выгонять, он наконец-то начал верить, что его будущее и в самом деле ему улыбается. А когда лорд Райвенн пожелал ему спокойной ночи и поцеловал его в лоб, он впервые за долгое время почувствовал себя дома.

Однако заснуть ему долго не удавалось — то ли из-за непривычности обстановки, то ли из-за пресыщения впечатлениями. Мрачные образы прошлого завертелись каруселью в его голове, преследуя его и здесь, в этом прекрасном доме, где Джиму уже ничто не угрожало. Он вырвался от Ахиббо, но от себя, от своей памяти убежать было невозможно, она была с ним всюду, где бы он ни находился. Сев в постели, он сдавил пальцами виски, массируя их и поглаживая.

— Всё это только страшный сон, — шептал он себе. — Это был только сон, ничего этого не было. Это происходило не на самом деле, это мне только приснилось…

Бессонница гнала его из постели, и Джим вышел на лоджию подышать воздухом. Во дворе, приглушённо освещённом голубоватыми фонарями, было тихо и пусто, а над домом вдруг раздался звук двигателя, от которого Джим по привычке внутренне сжался. Кто-то приземлился на крышу и поставил флаер в ангар, и Джим стал напряжённо слушать. Может быть, это вернулся он, отец? На противоположной стороне дома зажёгся свет в трёх окнах. С минуту Джим всматривался, а потом не вытерпел и пошёл туда по лоджии. Остановившись, он не решался заглянуть в окна и так, возможно, и ушёл бы, но балконная дверь комнаты открылась, и на лоджию вышел стройный, большеглазый молодой альтерианец в светло-коричневых брюках, высоких чёрных сапогах и белой короткой куртке на молнии. Его чёрные волосы спускались ниже пояса густым плащом. Увидев Джима, он удивлённо замер, несколько секунд молча всматривался в него, а потом проговорил:

— Не надо было пить так много маиля… Вот, пожалуйста, и побочные эффекты. У меня видение!

Джим не знал, что он имел в виду, поэтому молчал и ждал, что молодой альтерианец скажет дальше. Тот проговорил:

— Если это и видение, то, безусловно, очень хорошенькое. Почему бы мне с ним не познакомиться? Малыш, ты кто?

— Вы меня спрашиваете? — уточнил Джим.

— Тебя, кого же ещё? — мелодично засмеялся молодой альтерианец. — Кажется, кроме тебя здесь больше никого нет. Как тебя зовут, прелесть моя?

— Джим, — ответил Джим.

— Странное имя, — проговорил юноша. — Я такого ещё не слышал, но звучит очень мило. Приятно с тобой познакомиться Джим. Меня зовут Раданайт.

— Вы сын милорда Райвенна? — догадался Джим.

— Ты, оказывается, знаешь моего отца! — удивился Раданайт. — Какое, однако, необычное у меня видение!

— Я не видение, — осмелился возразить Джим. — Я приехал вместе с милордом Райвенном сегодня.

— Вот как! А почему ты в пижаме? — спросил Раданайт.

— Я спал, — ответил Джим. — Точнее, лежал в постели, но мне не спалось.

— Почему же тебе не спалось? — спросил Раданайт, подходя ближе.

— Не знаю, — вздохнул Джим. — Всякие мысли лезли в голову…

Тёмные пряди длинных волос Раданайта шевелились от дуновения ветерка, он стоял перед Джимом, красивый и стройный, с горящим взглядом и небольшим приоткрытым ртом. Наверно, ему было лет двадцать, не больше. Его рука осторожно дотронулась до подбородка Джима.

— Что же за мысли вертятся в столь хорошенькой головке, чтобы лишить её обладателя сна? — проговорил он.

— Со мной столько всего произошло, — сказал Джим. — Наверно, поэтому.

Раданайт заглянул ему в глаза.

— Это было что-то плохое? — спросил он. — Да, вижу по твоим глазам, тебя кто-то обижал… У тебя глаза раненного зверька. Что же с тобой стряслось, малыш? Пойдём, пойдём ко мне, расскажи! Прости мне моё любопытство, но если в нашем доме поселилось такое чудо, то я должен знать, откуда оно взялось.

Взяв Джима за руку, Раданайт увлёк его в свою комнату. Там он плюхнулся в большое круглое кресло и привлёк Джима к себе на колени. Осторожно и ласково погладив прядку его волос и заправив её Джиму за ухо, он сказал:

— Рассказывай, детка. Может быть, тебе станет легче, если ты выговоришься.

— Мне бы не хотелось об этом вспоминать, — сказал Джим, заставив себя улыбнуться.

— Детали можешь опустить, — сказал Раданайт. — Хотя бы вкратце… Хоть что-нибудь!

— Не думаю, что это будет вам интересно, — пробормотал Джим. — Вы, наверно, устали.

— Нет, я не устал, — ответил Раданайт. — Немного перебрал — возможно, но не устал. Как только я увидел тебя, всю мою усталость как рукой сняло.

— Ну, если вкратце, то по рождению я альтерианец, как вы или как милорд Райвенн, но вырос я на Земле, — сказал Джим. — Потом меня похитили какие-то люди, привезли на планету Флокар и продали Ахиббо Квайкусу. У него я жил два года. Потом судьба послала мне счастливый случай, и я смог дать о себе знать на Альтерию. Меня освободили, а Ахиббо арестовали за работорговлю. Меня допросили в отделении Межгалактического правового комитета, а потом меня забрал милорд Райвенн и привёз сюда.

— Так вот оно что! — воскликнул Раданайт. — Но послушай, тут какая-то неувязка… Перед тем как уехать, отец сказал мне, что, кажется, ребёнок Фалкона нашёлся. Этот горе-папаша бросил своего новорождённого малыша два года назад где-то на Земле, а потом не смог найти. Но тебе явно больше двух лет!

— Я не знаю, как это могло получиться, — сказал Джим устало. — Лорд Райвенн говорил насчёт какой-то блуждающей дыры, в которую могла попасть капсула, в которой я находился, и я угодил в прошлое. Со мной с самого рождения был вот этот медальон с портретом и надписью "С любовью от папы". Вы говорите, что отец меня бросил… Я в это не верю, он не мог бросить меня просто так! Милорд Райвенн сказал, что на него напали пираты, и он хотел спасти меня от них.

— Возможно, так всё и было, — сказал Раданайт. — И насчёт этой дыры… Это правдоподобная версия, ничего другого не приходит в голову. Эта штука действительно существует, и ты мог в неё попасть… Иначе откуда у тебя мог взяться этот медальончик, если ты не сын Фалкона? — Раданайт усмехнулся. — Однако повезло тебе с папой, нечего сказать…

Джима насторожил тон, которым он это сказал. Создавалось впечатление, как будто он недолюбливал Фалкона и был о нём не самого высокого мнения.

— Что вы хотите этим сказать? — нахмурился Джим.

— Ничего плохого про твоего папу я не стану говорить, — усмехнулся Раданайт. — Но, признаюсь честно, я никогда его не понимал. Чего он хочет от жизни, к чему стремится? Всё, что его интересует — это полёты, путешествия, скитания по дальним уголкам Вселенной, для этого он и стал дальнобойщиком. Он патологический перекати-поле, его постоянно тянет куда-то искать приключения… — Раданайт снова усмехнулся. — Вот и доискался однажды. Но малыш получился просто прелестный! Будь ты чуть постарше, я влюбился бы в тебя по уши.

— Извините, я лучше пойду к себе, — сказал Джим. — Не хочу вас больше утомлять.

На самом деле Джиму не понравилось, в каком тоне сын лорда Райвенна говорил о Фалконе, а ещё его настораживал и почти пугал возбуждённый блеск в его глазах и прикосновение его руки, обнимавшей Джима за талию, слишком настойчивое и крепкое для первого знакомства. Это было похоже на то, как его обнимали клиенты Ахиббо, и Джиму стало невыносимо тошно. Он хотел встать, но Раданайт прижал его к себе.

— Куда ты? Не уходи…

— Пожалуйста, отпустите меня, — попросил Джим дрогнувшим голосом.

— Не отпущу, — сказал Раданайт, щекоча дыханием его щёку. — Ты такой милый… Мне не хочется, чтобы ты уходил.

— Отпустите, я вас прошу, — пробормотал Джим, пытаясь высвободиться. — Пожалуйста…

— Да ты что, малыш? Не бойся меня, я не сделаю тебе ничего плохого, — засмеялся Раданайт, обнимая его ещё крепче. — Останься со мной ещё хоть чуть-чуть!

Джим бессильно заплакал холодными усталыми слезами. И здесь снова это. Неужели и здесь это будет продолжаться? Джим уже поверил, что вся эта отвратительная грязь для него закончилась навсегда, но, как оказалось, она существовала и здесь, никуда нельзя было от неё деться.

— Умоляю вас, не надо, — сквозь всхлипы пробормотал он. — Отпустите меня… Я так устал… Я больше не могу…

Пальцы Раданайта вытирали с его щёк слёзы.

— Ты что, малыш! Не плачь… Ну что ты, не надо, успокойся! Прости меня, если я тебя чем-то обидел. Я не хотел, клянусь!

— Отпустите меня, — всхлипывал Джим.

— Сначала успокойся, — сказал Раданайт. — Я не хочу, чтобы ты плакал из-за меня!

Он усадил Джима в кресло, подал ему сначала платок, потом стакан воды, а потом опустился рядом на колено. Осторожно и мягко взяв руку Джима, он поцеловал её в запястье.

— Если я тебя напугал или обидел, прости меня, — повторил он. — Я не хотел… Правда не хотел. Извини меня. Да, признаю, я слегка пьян… Мог сказать или сделать что-то лишнее. Но я не хотел тебя обидеть, малыш.

— Я очень устал, — прошептал Джим. — Можно, я пойду?

Раданайт поднялся.

— Да, детка, разумеется, я тебя не задерживаю. Иди. И, пожалуйста, не плачь… И не думай обо мне плохо, у меня и в мыслях не было ничего дурного. Я просто выпил лишнего… Извини ещё раз.

Пробормотав "да, я понимаю" и "спокойной ночи", Джим бросился в свою спальню. Там он плакал в одиночестве ещё долго, пока не заболела голова. В открытую дверь, ведущую на лоджию, ветер донёс звук чьих-то шагов, и Джим весь сжался. Шаги приближались к двери, и в проёме показалась фигура лорда Райвенна. В светлой одежде, с прекрасными белыми волосами, озарённая светом фонарей внутреннего двора, она казалась фигурой ангельского существа.

— Джим, ты не спишь?

— Нет, милорд, — ответил Джим, торопливо вытирая слёзы.

Лорд Райвенн вошёл и включил светильник на стене. От лёгкого движения воздуха, проникавшего в комнату через открытую дверь на лоджию, длинные пряди его платиновых волос чуть шевелились; блестящая бисерная вышивка высокого стоячего воротника охватывала его длинную сильную шею затейливым искрящимся узором, а на лице было написано искреннее беспокойство и участие. Как заворожённый, Джим смотрел на это светлое сказочное существо, позабыв о своих слезах и их причинах.

— Мне послышалось, будто кто-то плакал, — проговорил лорд Райвенн. — Это ты, Джим?

— Нет, милорд, — солгал Джим.

— Ну-ка, посмотри на меня. — Лорд Райвенн внимательно и ласково заглянул Джиму в глаза, улыбнулся светлой ангельской улыбкой. — Обманываешь, дружок… У тебя глазки красные. Что случилось?

— Не беспокойтесь, милорд, я больше не буду, — заверил Джим. — Всё уже прошло.

Лорд Райвенн присел рядом и обнял Джима за плечи.

— Джим, у тебя больше нет причин для горя, — сказал он, крепко и ласково прижимая его к себе. — Теперь всё будет хорошо. Ты в безопасности, я никому не позволю тебя обидеть. Пока ты находишься под крышей моего дома, даю тебе слово чести лорда, что ни одно живое существо не причинит тебе зла.

— Я знаю, милорд, — сказал Джим. — Я вам очень благодарен.

— Тогда не грусти и не плачь. — Лорд Райвенн поцеловал Джима в обе щеки. — Не думай о том, что с тобой было. Всё это теперь уже в прошлом.

Снова сердце Джима согрелось от лучистого доброго взгляда лорда Райвенна. Хозяин дома был окружён ореолом мягкого сияния, его глаза светились добротой, на высоком гладком лбу лежала печать спокойного достоинства, а красивый рот был сложен в чуть заметную улыбку, в которой было что-то от Джоконды. Одним взглядом, одним прикосновением доброй руки лорд Райвенн был способен утолить все печали, и Джиму хотелось прижаться к нему и уснуть у него на коленях. Рядом с ним ему становилось уютно и спокойно, а от лёгкого и нежного прикосновения губ лорда Райвенна к его лбу у него вздрагивало и сжималось сердце: так же его целовала мама.

— Засыпай, дитя моё, — прозвучал над ним мягкий, успокаивающий голос. — Всё плохое позабудь, впереди у тебя только хорошее.

Глава XI. Очень насыщенный день

Заснул Джим крепко и спокойно, убаюканный волшебным голосом лорда Райвенна. Свернувшись клубочком в широкой мягкой постели под тёплым одеялом, он провалился в сладкую, как какао, дрёму, но проспал недолго; он пробудился в голубоватой предрассветной полумгле и никак не мог снова заснуть, одолеваемый мыслями. Свершилось чудо, о котором он столько мечтал и на Земле, всматриваясь в звёздные глубины, и на пыльном матрасе в лавке Ахиббо, глотая слёзы: он попал домой. Мурашки волнующего восторга бежали по его коже при мысли о том, что совсем скоро он увидит отца, обнимет его, и они уже не расстанутся никогда. Его соотечественники превзошли все его ожидания: они были удивительные существа, красивые, загадочные, похожие на людей и вместе с тем отличающиеся от них. Слепой старик в парке на скамейке как в воду глядел: то, что на Земле делало Джима не таким, как все, здесь было нормой, здесь все были такие, и Джим перестал быть белой вороной.

Лорд Райвенн? О, он был похож на ангела, на доброго волшебника, на короля эльфов — с седыми волосами и молодым лицом, сияющим добротой взглядом и ласковыми руками. Хоть он и принадлежал к альтерианской знати, в нём не было ни капли высокомерия, только полная достоинства осанка, гордая посадка головы и неторопливые, величавые движения. Его изысканная манера держать себя, в сочетании со спокойной доброжелательностью и сердечностью, сразу покорила Джима, наполнила его восхищением и уважением, и уже сейчас он чувствовал в себе зарождение глубокой симпатии к хозяину этого прекрасного дома, подпав под его сказочное обаяние.

Раданайт показался ему симпатичным, но немного бесцеремонным. Некоторая фривольность в его вчерашнем поведении (за которую тот принёс многочисленные извинения) всё же не портила впечатления от его молодого обаяния, блеска его больших красивых глаз и струящегося шёлка его волос. Всё же он понравился Джиму меньше, чем лорд Райвенн, и одна из причин этого была в том, как Раданайт говорил о его отце.

Джиму понравился капитан Агеч — серьёзный, сдержанный человек в форме, очень хороший человек — несомненно. Он умел успокоить, умел понимать, и Джиму очень повезло, что именно он был первым, именно его сильные руки вытащили Джима из флокарианского песчаного ада. Следовало отдать должное и майору Телгаду, руководителю операции по вызволению Джима с Флокара; хоть Джим видел его лишь мельком — короткие волосы, стальной взгляд, суровый голос — и даже не успел его поблагодарить, потому что засыпал от инъекции снотворного, он не мог думать о нём иначе, чем с глубокой признательностью. "Ещё раз тронешь его — лишишься одной пары рук", "Как он?" — это были все слова, сказанные майором о Джиме, но и их было довольно, они стали ярким мазком, дополнявшим портрет этого храброго воина в воображении Джима. А старший советник Изон, допрашивавший его, с его классически правильным, но холодным лицом и ловко сидящим мундиром, произвёл на Джима впечатление человека сухого и равнодушного, занятого лишь выполнением своей работы. А может быть, Джим был и несправедлив к нему: ведь нельзя же судить о человеке по одной встрече, да ещё в официальной обстановке, на допросе! Быть может, в обычной жизни Изон был и славным, но симпатия Джима всё же склонялась на сторону Агеча. Однако, как бы то ни было, с этими тремя альтерианцами Джиму вряд ли суждено было когда-нибудь встретиться вновь.

Дворецкий Криар был презанятный тип — этакий альтерианский Бэрримор. Его спина как будто вообще не сгибалась, да и шея была словно охвачена невидимым корсетом, когда он кланялся. Джим был от него в восторге, в нём было что-то очень земное, знакомое — чопорно-английское; хоть Джим никогда и не видел настоящего дворецкого, и его понятие о нём складывалось из прочитанных книг, Криар отвечал всем его представлениям об идеальном дворецком.

О чём Джим думал ещё? Открыв медальон, он смотрел на портрет и пытался представить себе встречу, которой он так долго ждал, на которую едва смел надеяться, и которая была теперь близка как никогда. Кусочек неба, видимый из окна комнаты, уже порозовел, когда голова Джима снова склонилась на подушку, и словно чья-то тёплая рука придавила ему веки.

Паутинка утренней дрёмы была порвана звучным голосом, говорившим, разумеется, по-альтериански:

— Доброе утро, сударь, пора вставать. Вот ваша одежда. Завтрак будет подан в летний зал через десять минут.

Джим чувствовал себя не выспавшимся: голова была тяжёлой, глаза слипались, во всём теле была слабость. По привычке он хотел бежать за метлой, чтобы сделать утреннюю уборку в лавке, но вспомнил, что теперь никуда бежать ему не надо. Как же это было прекрасно! Он не спеша умылся холодной водой в своей персональной ванной комнате, чтобы прогнать сонливость и взбодриться, надел принесённый Криаром костюм, причесался и пошёл в летний зал. Лорд Райвенн был уже там: он сидел за столом, держа руку на плоской, как шахматная доска, и тонкой, как листок картона, клавиатуре и читая на световом экране, по всей видимости, газетную статью. Он был одет в тёмно-бежевый костюм того же фасона, что и вчерашний, с золотой вышивкой на воротнике и плечах; из-под воротника треугольничком спускалась красно-белая шёлковая ленточка, на которой сверкала усыпанная драгоценными камнями звезда со множеством лучей — по всей видимости, какой-то орден. Волосы, причёсанные на прямой пробор, были приподняты от висков двумя небольшими драгоценными заколками в форме продолговатых изогнутых лепестков и спускались лорду Райвенну за спину платиновым водопадом. Джим слегка оробел и замялся у входа. Лорд Райвенн, оторвавшись от чтения, поднял на Джима приветливый взгляд.

— Доброе утро, дружок. Ты хорошо спал?

— Благодарю вас, милорд, вполне, — ответил Джим.

Лорд Райвенн протянул ему руку.

— Поди сюда.

Джим подошёл, вложил руку в протянутую ему ладонь и улыбнулся — не мог не улыбнуться, согретый, как солнцем, ласковым взглядом лорда Райвенна.

— Как ты себя чувствуешь?

— Очень хорошо, ваша светлость, спасибо.

— Я рад это слышать, дитя моё.

Лорд Райвенн пригнул к себе голову Джима и поцеловал в лоб.

— Не слишком ли рано тебя подняли? — спросил он. — Быть может, тебе хотелось ещё поспать?

— Да нет, ничего, — смутился Джим.

— Всё же нужно было сказать Криару, чтобы не будил тебя, — проговорил лорд Райвенн. — Я обычно поднимаюсь и завтракаю рано, так как уезжаю на работу, но тебе не обязательно завтракать вместе со мной.

— Ничего, милорд, я только рад увидеться с вами, — сказал Джим вполне искренне.

Лицо лорда Райвенна озарилось улыбкой.

— Если бы мой сын вставал пораньше, чтобы увидеться со мной утром! Но он любитель понежиться в постели. К тому же, он вчера вернулся поздно, так что, вероятно, не выйдет к завтраку — будет отсыпаться.

— А вот и ошибаешься, отец, — послышался голос Раданайта.

Он вошёл в летний зал в белых облегающих брюках и чёрных блестящих сапогах, в белой рубашке и с собранными в высокий хвост на затылке волосами. Длинная чёлка двумя прядями обрамляла его свежее и гладкое, без единого прыщика лицо. Его волосы, ночью показавшиеся Джиму иссиня-чёрными, на самом деле были тёмно-каштановыми. Подойдя к отцу, Раданайт поцеловал ему руку, а лорд Райвенн запечатлел нежный отеческий поцелуй на его высоком чистом лбу. Его взгляд, обращённый на сына, был ласков.

— Ты сегодня поднялся удивительно рано, — сказал он. — Отчего бы это?

— Не знаю, отец, — ответил Раданайт, скользнув взглядом в сторону Джима. — Наверно, присутствие нашего гостя так подействовало на меня.

— Вы уже познакомились? — удивился лорд Райвенн.

— Да, вчера вечером мы встретились на лоджии и немного пообщались, — сказал Раданайт. — Твоя теория относительно блуждающей аномалии и мне кажется единственным объяснением того, что Джим гораздо старше, чем должен быть. Вот Фалкон удивится!

— Кстати, о Фалконе, — сказал лорд Райвенн. — Он наконец-то вышел на связь, и я ему уже обо всём рассказал. Он мчится к тебе на всех двигателях, дружок, — лорд Райвенн ласково сжал руку Джима. — Через пару дней ты его увидишь.

Сердце Джима радостно ёкнуло. Волнующая перспектива встречи с отцом наконец встала перед ним в полный рост.

— Я уже договорился насчёт генетического анализа, — сказал лорд Райвенн. — Как только Фалкон вернётся, мы сразу же поедем в центр генетики, и всё наконец-то выяснится.

Эта новость как рукой сняла с Джима остатки сонливости. Закончив завтрак, лорд Райвенн выключил экран, свернул клавиатуру до размеров маленького блокнотика и убрал в карман, встал, попрощался с Джимом и Раданайтом, после чего уехал. За столом повисло неловкое молчание; Джим, не зная, как вести себя с Раданайтом, встал из-за стола и вышел на лоджию, сделав вид, что любуется внутренним двором. Раданайт, потянувшись и также поднявшись из-за стола, неторопливой и слегка ленивой походкой подошёл и встал рядом с Джимом, положив руки на перила. Помолчав, он сказал:

— Если честно, я вчера не совсем понял, почему ты заплакал. Что я сказал или сделал не так?

— Давайте забудем это, — сказал Джим. — Мне бы не хотелось об этом говорить.

— Я спрашиваю лишь потому, что не хочу повторить свою ошибку, если она вообще была, — сказал Раданайт, беря Джима за локоть.

Джим опять слегка вздрогнул и напрягся. Раданайт почувствовал его напряжение и убрал руку.

— Кажется, я понимаю, в чём дело, — проговорил он. — До тебя лучше не дотрагиваться.

— Не совсем так, — нехотя уточнил Джим. — Дотрагиваться можно, но… Смотря как.

— Догадываюсь, к чему ты клонишь, — улыбнулся Раданайт. — Я вчера был не в меру развязен, признаю свою вину. Всё дело в выпивке, с которой я вчера немного переусердствовал. Ещё раз приношу свои извинения.

— Извинения принимаются, — сказал Джим. — Давайте оставим эту тему, если можно.

— Как скажешь. И можно на "ты". — Раданайт откинул чёлку, заправив обе её половины за уши. — В университет мне ехать только через час, чем бы пока заняться? Знаю: мне нужно привести в порядок лицо.

— Ваше… то есть, твоё лицо, как мне кажется, и так в порядке, — заметил Джим.

— Да нет, не совсем, — усмехнулся Раданайт. — В паре штрихов оно всё-таки нуждается.

Из ящика туалетного столика в своей комнате он достал коробку, которая оказалась полной разнообразной косметики. В первую очередь Раданайт взял длинный и узкий чёрный флакон туши для ресниц. Вместо щёточки у неё был тонкий наконечник, которым Раданайт быстро провёл по кончикам ресниц, и тушь сама растеклась по ним, обволакивая каждую ресничку полностью. Эта "умная" тушь не оставляла ни одной не прокрашенной реснички и, в отличие от туши со щёточкой, не делала пятен на веках. Потом Раданайт какой-то хитроумной кисточкой филигранно подвёл глаза, после чего нанёс на веки немного жемчужно-серых теней. На губы он нанёс бесцветный гигиенический блеск.

— Ну, вот и всё, — сказал он. — Теперь можно сказать, что моё лицо в порядке. Для меня выйти куда-то без макияжа всё равно что, скажем, неодетым. Если пользоваться хорошей косметикой, это не занимает много времени.

— А это хорошая косметика? — просил Джим.

— Я привык пользоваться только самой лучшей, — ответил Раданайт важно. — Разумеется, она недешёвая, но она стоит того. И тебе рекомендую на этом не экономить. Идеальный макияж дешёвой косметикой не сделать.

— Боюсь, у меня пока нет средств на её приобретение, — сказал Джим.

— Об этом можешь не беспокоиться, — сказал Раданайт небрежно, убирая коробку в ящик. — Фалкон, конечно, на свой заработок дальнобойщика вряд ли сможет баловать тебя дорогими вещами, но отец скупиться не станет. У тебя будет всё, что ты только захочешь.

Раданайт уехал в университет, и Джим остался один. Мысль о том, что до встречи с отцом осталось уже совсем немного, не только согревала и окрыляла его, но и не давала сидеть на одном месте. Джим бродил по дому, даже позволил себе немного потанцевать в главной гостиной и сыграть нескладный, но очень прочувствованный опус на домашнем органе. Ему так понравилось музицировать, что он мучил инструмент, наверное, целый час. Звуки, которые раздавались от прикосновения его пальцев к клавишам, были причудливы и несколько хаотичны, но в них всё же была своеобразная красота. Когда Джиму прискучили эксперименты с органом, он зашёл в библиотеку и от нечего делать стал изучать каталог, потом снова стал бродить по дому. Нигде он не нашёл ни одного телевизора в привычном для него виде, зато повсюду были небольшие приборчики по размеру и по форме напоминающие пепельницу; при нажатии кнопки "вкл." над ними проецировался в воздухе плоский световой экран. Включив такой прибор в своей спальне, Джим увидел выпуск новостей и узнал, что в Кайанчитум сегодня прибыл король Харидо. Его принимал глава администрации города, мэр Эльгиор, а также члены городского совета, среди которых Джим увидел лорда Райвенна. Он стоял рядом с мэром, пожимавшим руку короля, и что-то негромко говорил, и король пожал руку и ему. В выпуске подробно сообщалось, какие объекты города король посетил и с кем встречался, с кем и о чём говорил. По-видимому, это был местный канал, потому что никаких международных новостей Джим не услышал. Он узнал, что во всех школах города сегодня проходит выпускной экзамен, после которого более четырёх миллионов выпускников получат аттестаты. Несколько раз за выпуск Джим видел общие планы улиц города, и его поразила высота зданий. Вероятно, они были в несколько раз выше самых высоких небоскрёбов на Земле, а уличное движение происходило в нескольких ярусах. На каждом ярусе к зданиям крепились пешеходные зоны, а весь транспорт не ездил, а летал по воздуху. Ещё Джим видел какие-то небольшие платформы с поручнями, которые медленно скользили вдоль пешеходных зон, по всей видимости, паря в воздухе и ни на что не опираясь. На этих платформах передвигались по одному — по два человека. Поскольку Джим не знал, как переключаются каналы, он досмотрел новости до конца, после которых прошёл прогноз погоды и началась какое-то общественно-политическое ток-шоу. Сначала Джим смотрел с любопытством, но рассуждения о политике вскоре ему наскучили. Он пошёл искать дворецкого, чтобы спросить у него, как переключиться на другой канал. В поисках Криара он обошёл весь дом и обнаружил его протирающим домашний орган.

— Криар, можно вас спросить? — обратился Джим к нему.

— Да, господин Джим, — отозвался тот. — Но в следующий раз, если я вам понадоблюсь, не ищите меня по всему дому, а просто нажмите на приборе внутренней связи кнопку и позовите меня. — И Криар показал на небольшой белый приборчик на стене, похожий на маленький радиоприёмник. — Такой прибор есть в каждой комнате. Так что вы хотели спросить?

— Я хотел узнать, как можно переключить телевизор на другой канал, — сказал Джим. — Я ещё плохо знаком со здешней техникой.

— Проще простого, сударь, — ответил Криар. — Нужно просто назвать номер канала, вот и всё. Например, "восемнадцатый канал".

— А сколько их всего? — полюбопытствовал Джим.

— У нас принимается тысяча двести сорок пять каналов, — сказал Криар. — Но чаще всего мы смотрим местное кайанчитумское телевидение, в котором одиннадцать каналов, пару столичных каналов, да ещё Главный альтерианский канал. Это приоритетные каналы, между ними можно переключаться щелчком пальцами. Но если вам нужны остальные, просто скажите: "Перейти на общий приём". Обратно на приоритетные каналы можно перейти, сказав: "Вернуть приоритетный список".

— Спасибо, Криар, — пробормотал Джим.

Он стал переключаться с канала на канал. Особенно его заинтересовал медицинский канал, на котором шли передачи о здоровье и достижениях медицинской науки, а также канал, на котором шли художественные фильмы. Он успел посмотреть передачу о тотальной регенерации организма, позволявшей помолодеть на двадцать лет, и один фильм на любовную тему, когда из университета вернулся Раданайт. Подойдя по общей лоджии к двери спальни Джима, он остановился у косяка, держа что-то за спиной.

— Можно к тебе? У меня для тебя кое-что есть.

Джим выключил телевизор, и Раданайт вошёл. Протягивая Джиму небольшую плоскую серебристую коробочку, он сказал:

— Ты и так хорошенький, но это подчеркнёт твою прелесть.

В коробочке был набор косметики: "умная" тушь, прозрачный с розовым оттенком блеск для губ, подводка, тени и флакончик духов. В другой руке за спиной Раданайт прятал ещё одну коробку, в которой оказался комплект для укладки волос: несколько расчёсок, щипцы для завивки, набор шпилек, заколок, гребней и лак для волос.

— Спасибо большое, — пробормотал Джим. — Только я не умею всем этим пользоваться.

— Не беда, я тобой займусь, — сказал Раданайт.

И он занялся. Джим даже не подозревал, насколько длинные у него ресницы, а благодаря "умной" туши он об этом узнал.

— Пожалуй, тебе больше пойдёт без подводки, — сказал Раданайт. — Смотрится естественнее. А подводка — это для вечернего макияжа на какой-нибудь торжественный случай.

После макияжа он занялся причёской Джима. Расчёсывая ему волосы, он сказал назидательно:

— Каждый уважающий себя и следящий за своей внешностью человек обязан уметь делать хотя бы одну или две причёски. Я не говорю о тех, кто носит короткую стрижку, я имею в виду длинные волосы, как у нас с тобой. Если ты носишь длинные волосы, будь любезен ухаживать за ними и умей их убирать. Можно, конечно, носить их и просто распущенными: таким юным особам, как ты, это даже идёт и смотрится очень мило. Однако бывают случаи, когда причёска просто обязательна. Например, на какой-нибудь торжественный приём или просто в гости без причёски идти неприлично. Можно воспользоваться услугами парикмахера, но одну-две причёски нужно уметь делать и самому. Смотри и запоминай.

Раданайт сделал Джиму прямой пробор, завил щипцами, приподнял локоны с боков и закрепил двумя магнитными заколками.

— Это простейшая причёска. Есть и более сложные варианты, например, с использованием декоративных гребней.

Ловкие руки Раданайта убрали волосы Джима наверх, обильно используя шпильки, и украсили причёску тремя гребнями — двумя боковыми и одним затылочным.

— Это вариант для торжественного случая. Тут, конечно, нужен навык. Но ничего, ты научишься. Ну, и последний вариант, как нечто среднее между торжественной причёской и повседневной.

Причёска с гребнями была вмиг разобрана, и на голове Джима появилось новое творение: две тонких косички от висков поднимались к затылку, пересекались там под заколкой-невидимкой, а сзади волосы были убраны в узел, украшенный декоративными шпильками.

— Я ничего не понял и не запомнил, — признался Джим.

— Ничего, со временем научишься, — сказал Раданайт. — Пока тебе можно носить простые причёски и даже просто распущенные волосы, возраст тебе это позволяет. Но чтобы носить волосы распущенными, необходимо, чтобы они были чистыми и ухоженными.

Потом Раданайт сделал Джиму маникюр. Конечно, с обкусанными и обломанными ногтями Джима мало что можно было сделать, но они, по крайней мере, стали чистыми и без заусениц.

— Руки — это твоя визитная карточка, — наставлял Раданайт. — Взглянув на твои руки, о тебе можно многое сказать.

— И что можно сказать обо мне по моим рукам? — спросил Джим.

Раданайт вздохнул.

— Только то, что в последнее время ты был несчастным заброшенным ребёнком. Ну ничего, теперь ты в надёжных руках.

Он распустил и расчесал Джиму волосы, расправил их по плечам. Стоя у него за спиной и глядя на его отражение в зеркале, он сказал:

— Ты прелесть. Ты это знаешь?

Джим промолчал, опустив ресницы. Раданайт, любуясь то его отражением в зеркале, то им самим, сказал:

— Я никогда не видел более очаровательного создания, чем ты. Через год-два ты будешь уже неотразим. Советую этим пользоваться на всю катушку, но при этом всё-таки быть осмотрительным, чтобы не стать папашей слишком рано. Рекомендую покуролесить лет до двадцати, а потом очаровать какого-нибудь знатного и холостого лорда, чтобы обеспечить себе беззаботное существование. Среди лордов в последнее время стало модным иметь молодого и хорошенького спутника.

— А у милорда Райвенна его нет, — заметил Джим.

— Отец — это особый случай, — вздохнул Раданайт. — В его сердце неистребимо живёт старая любовь, которую не может вытеснить никакая новая привязанность. Он однолюб и упрямец, что в сочетании даёт результат — холостяк.

К обеду лорд Райвенн вернулся домой. Они все втроём сели за стол, и Криар подал обед из трёх блюд, а после обеда — чай и фрукты. Таких фруктов Джим никогда не пробовал и не знал даже их названий, а спросить постеснялся. Один фрукт, неказистый и волосатый, как кокос, внутри имел нежную мякоть, на вкус и запах похожую на землянику, но только белого цвета; другой под ярко-зелёной пупырчатой корочкой был красным и сочным, как арбуз; третий весьма напоминал яблоко, но был нехарактерного для яблок апельсинового цвета. Раданайт чистил фрукты и делил их с Джимом пополам, а лорд Райвенн с улыбкой смотрел на них.

— Приятно видеть, что вы уже поладили, — проговорил он. — Надеюсь, вы станете друзьями.

— Я всегда мечтал иметь младшего брата, — сказал Раданайт. — Спасибо Фалкону, а то ты, отец, вряд ли удосужился бы подарить мне братишку.

— Чтобы завести ещё одного ребёнка, мне пришлось бы снова сочетаться браком, — сказал лорд Райвенн. — А я не собираюсь этого делать в ближайшее время, сынок.

Раданайт посмотрел на Джима, взглядом как бы сказав: "Вот об этом я и говорил".

Немного отдохнув после обеда, лорд Райвенн вновь уехал по делам, чтобы вернуться только поздно вечером, а Джим и Раданайт очень приятно провели время вдвоём. Сначала Джим слушал, как Раданайт играл на органе, потом Раданайту вздумалось обучать Джима нотной грамоте, а Джим схватывал науку так удивительно быстро, что к концу занятия уже мог играть простые мелодии.

— Ты невероятно быстро всё схватываешь, — удивлялся Раданайт. — И у тебя очень чуткий слух, а пальцы просто созданы для музыки.

Взяв руку Джима, он поглаживал его пальцы, а потом вдруг поцеловал их. Засмеявшись, он сделал вид, что это была шутка, но между ними осталось что-то недосказанное. Потом в зале для приёмов Раданайт затеял игру вроде бадминтона; сначала у Джима получалось неуклюже, что вызывало смех у Раданайта, но понемногу он приноровился и стал так посылать волан, что не все его удары Раданайт мог отбить.

— Ты просто всесторонне талантлив, — признал Раданайт. — А что мы сидим дома? Давай-ка прошвырнёмся по городу, там есть отличный развлекательный центр!

Джиму представился случай надеть второй из четырёх костюмов — бежево-белый костюм для выхода в тёплую погоду. Он сел в ярко-красный флаер Раданайта, и в мгновение ока дом лорда Райвенна остался внизу и позади.

Вблизи город оказался ещё громаднее, чем на экране телевизора. У Джима захватило дух, когда они окунулись в пучину улиц, а городские здания просто подавляли своими колоссальными размерами. Джим обмирал на переднем сиденье всякий раз, когда они делали поворот: ему казалось, что они вот-вот врежутся в кого-нибудь в этом оживлённом потоке транспорта. Но Раданайт ловко лавировал в этом потоке, и казалось, что он почти не касался руками штурвала. Он перестраивался из яруса в ярус, и это было похоже на американские горки: они то взмывали вверх, то пикировали вниз. Хоть Джим и не был знаком с местными правилами уличного движения, но у него создавалось впечатление, что Раданайт не особенно их придерживался. Водил он лихо, и через полчаса лавирования в лабиринте исполинских зданий они очутились в развлекательном центре "Эбиатар", что по-альтериански означало "рай". Он представлял собой город в городе и занимал площадь целого квартала. Сверху центр был покрыт прозрачным сиреневатым куполом, под которым посетителей ждало море разноцветных огней и океан развлечений. Припарковать личный транспорт возле центра было делом проблематичным: все места для парковки были, как правило, забиты до отказа, но Раданайт нашёл выход: за дополнительную плату он уговорил парковщика разрешить ему поставить флаер на служебной парковке.

Если взяться сосчитать количество всех аттракционов и секций, которые были к услугам посетителей в центре "Эбиатар", можно было очень легко сбиться со счёта. Аттракционы были бесчисленны, и прокатиться на всех было немыслимо даже за целый день; на каждом шагу были кафе и закусочные, удобные скамеечки и диванчики, автоматы по продаже напитков и "быстрой" еды, а также разнообразных лакомств. Первым делом Раданайт потащил Джима в секцию виртуальных игр, где они, облачившись в специальную экипировку и шлемы, почти наяву пробивались сквозь заслон враждебных существ по имени клоги, чтобы спасти захваченного в плен короля, подданными которого они оба являлись по сюжету игры.

— Никто не может спасти короля, кроме вас, — прозвучал в их ушах гулкий голос, и битва началась.

После того как два супергероя спасли короля на пяти уровнях сложности, они отправились кататься на головокружительных гигантских каруселях, потом, надев гидрокостюмы и плавучие жилеты, выстреливались на катапульте в бассейн с водой. Этот аттракцион назывался "Большой плюх", и он действительно оправдывал своё название: "плюх" и правда получался впечатляющий.

Потом Джим и Раданайт посетили каток, где им выдали по паре коньков, но скользить на них нужно было не по льду, а в сантиметре над полом катка. Эти приспособления даже на коньки-то не были похожи: они представляли собой пару колодок, напоминавших лыжные крепления. Отталкиваться от пола можно было носками своих ног под углом в сорок пять градусов, а скольжение было ещё быстрее, чем по льду. Со стороны это казалось легко, но на деле оказалось не так просто. Когда Джим встал на левитационные коньки в первый раз, у него сразу же разъехались в стороны ноги, и если бы Раданайт не подхватил его, он шлёпнулся бы на пол. Поначалу он висел на Раданайте, боясь покатиться сам, но потом неожиданно у него получилось. Он вошёл во вкус и прокатался полтора часа, то есть три захода по полчаса, на которые выдавались коньки. А на третьем заходе у них с Раданайтом произошла неприятная встреча с высоким бритым парнем с татуировкой на голове в виде причудливого узора. На катке каталось трое таких парней, и все они были побриты наголо и татуированы, в коротких сапогах с декоративной шнуровкой спереди и в одежде несочетаемых кричащих цветов. На всех были куртки из материала, похожего на кожу, широкие ремни с большими пряжками и металлическими заклёпками и разноцветные шарфы. Джим с Раданайтом как раз сделали сложную фигуру и засмеялись от восторга, что у них получилось, когда один из этих парней подъехал к ним и взял Раданайта за плечо.

— Эй, что это за малолетка с тобой?

— А здороваться сначала тебя не учили, Эрдо? — отпарировал Раданайт.

— Я хочу знать, что это за сопляк, — потребовал парень с татуированной головой.

— Это мой младший братишка, — ответил Раданайт сухо. — И попрошу его не оскорблять.

— У тебя нет никакого младшего брата, — сказал бритоголовый парень. — Ты врёшь! У тебя с ним что-то есть, я вижу!

Раданайт, обняв рукой Джима за плечи, холодно нахмурился.

— Ты что, будешь устраивать тут сцены? У нас с тобой всё кончено, тебе придётся с этим смириться, Эрдо.

— Так вот на кого ты меня променял! — заорал Эрдо. — Да я его размажу!

Он схватил Джима за жакет на груди и так пихнул, что Джим кубарем покатился по полу. Кто-то споткнулся об него и упал, о того споткнулся кто-то ещё, и получилась куча мала. Джим от удара о пол не потерял сознание, а только ушибся, а вот челюсти Эрдо повезло меньше: кулак Раданайта, описав в воздухе короткую дугу, врезался в неё с жутковатым хрустом. Двое других парней с татуировками, увидев, что бьют их товарища, бросились на помощь, но Раданайт оказался не так прост. Невзирая на своё стройное и изящное, почти девичье телосложение, он оказался быстр, как молния, и силён, как тигр. На каждого парня пришлось только по одному удару, но этого оказалось достаточно. Джим увидел, что Раданайт не только умел делать красивые причёски и изысканный макияж, но и обладал ударом невиданной силы, который отбросил его противников на десяток шагов. Уложив парней с татуировками во главе с Эрдо, он сразу бросился к Джиму и склонился над ним.

— Малыш, как ты? Ушибся? Где больно, детка?

Джим хотел сказать, что он не столько ушибся, сколько просто испугался, но вместо слов из его горла вырвались рыдания. Раданайт подхватил его на руки и вынес с катка, усадил на скамеечку и снял с его ног коньки. Ощупывая его, нажимая тут и там, он спрашивал:

— Здесь больно, малыш? А здесь? У тебя ничего не сломано? Надо, чтобы тебя осмотрел врач!

Но врач был нужен не Джиму, а Эрдо: у него был перелом челюсти. Вместе с врачом прибыли трое альтерианцев в чёрной форме, похожих на тех, которые забрали Джима от Ахиббо.

— Свидетелей драки попрошу подойти ко мне, — сказал один из них — по-видимому, старший.

Двое других подошли к Раданайту.

— Вы задержаны по подозрению в хулиганских действиях в общественном месте и нанесении ущерба здоровью средней тяжести. Пожалуйста, заложите руки за спину.

Раданайт не сопротивлялся. Он спокойно заложил руки за спину, и один из людей в чёрной форме достал из кармана две серебристые полоски, которые, согнувшись, превратились в браслеты и обернулись вокруг запястий Раданайта. Джим вскочил.

— Пожалуйста, не арестовывайте его, он защищал меня! — со слезами умолял он суровых людей в чёрной форме.

— Не волнуйся, малыш, они во всём разберутся, — ласково сказал ему Раданайт. — Будь здесь, я скоро вернусь. Всё будет хорошо, не бойся.

Люди в чёрной форме куда-то увели его, а врач увёл с собой Эрдо, и Джим остался один на скамейке возле катка. От растерянности и бессилия он заплакал, но "умная" тушь не текла с его ресниц, сколько их ни омывали слёзы. Никто его ни о чём не спрашивал, никто даже не обращал на него внимания, как будто он был вообще ни при чём, хотя всё началось именно с него. На катке как ни в чём не бывало продолжали кататься люди, и никому не было дела до Джима. Прошло минут двадцать, прежде чем к Джиму подошёл сотрудник катка, выдававший коньки.

— Детка, почему ты сидишь здесь один и плачешь? Что случилось?

Джим не знал, как объяснить, с чего начать. Он сказал:

— Я жду Раданайта.

— Так, — сказал сотрудник катка. — И скоро он должен прийти?

— Я не знаю, — всхлипнул Джим. — Его, кажется, арестовали. Или задержали.

— А, это один из тех парней с татуировками? — спросил сотрудник катка.

— Нет, — сказал Джим.

— А, тот паренёк, который их раскидал?

Джим кивнул. Сотрудник катка озабоченно предположил:

— Детка, а тебя случайно не задело? Ты не ушибся? Может, на тебя кто-то налетел и сбил?

Джим покачал головой.

— А тогда почему у тебя кровь? — Сотрудник катка провёл пальцем под носом Джима.

Джим сам провёл пальцем по ноздрям и действительно увидел кровь.

— Надо вызвать врача, — сказал сотрудник катка.

— Не надо, — испугался Джим. — Он меня уведёт, а я должен дождаться Раданайта.

— Вряд ли его так скоро отпустят, дружок, — сказал сотрудник катка. Если его отвезли в участок, то ты можешь просидеть здесь до утра. Лучше свяжись с родителями, пусть за тобой приедут. Если не хочешь к врачу, тогда тебе лучше отправиться домой.

— Я не уйду, — сказал Джим упрямо. — Я дождусь Раданайта.

— Ты можешь его вообще не дождаться, — сказал сотрудник катка. — Лучше позвони папе.

— Я не могу ему позвонить, — всхлипнул Джим. — Его сейчас нет на Альтерии.

— Ну, с кем-то ведь можно связаться, — недоуменно сказал сотрудник катка.

— Можно связаться с лордом Райвенном, — вздохнул Джим. — Но я не знаю, как.

Брови сотрудника катка взметнулись вверх.

— С лордом Райвенном?! Детка, а кем ты ему приходишься?

— Трудно объяснить, — сказал Джим. — Я всё равно не знаю, как с ним связаться. Я буду ждать Раданайта, он сказал, что скоро вернётся.

— Погоди, может быть, тебе и можно помочь, — сказал сотрудник катка. — В справочной системе должен быть его номер. Я попробую туда позвонить. Как тебя зовут?

Джим назвал своё имя. Сотрудник катка куда-то ушёл, а через пять минут вернулся. Сев на скамейку рядом с Джимом, он сказал:

— Мне сказали, что лорда Райвенна нет дома. Я попросил ему передать, что ты здесь. Похоже, тебя там действительно знают. А знаешь, что? Пока ты ждёшь, может быть, пойдёшь в кафе и съешь что-нибудь?

— Мне нечем расплатиться, — сказал Джим.

— Тебе не обязательно расплачиваться прямо сейчас, — сказал сотрудник катка. — Можешь заказать всё, что захочешь, а счёт вышлют лорду Райвенну. Пойдём, я провожу тебя в ближайшее кафе. Там ты сможешь вполне прилично перекусить.

Ближайшее кафе называлось "Тилингдон". Помимо звонкого называния, в нём были красные кожаные диванчики и белоснежные скатерти, а после того как сотрудник катка что-то шепнул официанту за стойкой, тот подошёл к Джиму, подал меню и почтительно обратился:

— Что будете заказывать, сударь?

Джим не знал, что заказать: ни одно название блюд в меню не было ему знакомо. Чтобы не попасть впросак, он сказал:

— Какой-нибудь диетический салат, чай и любой десерт, не имеет значения, какой.

— Сию минуту, — ответил официант.

Сервис в кафе был отменный: заказ принесли через две минуты. На квадратной тарелке с загнутыми вверх краями лежала горстка салата с большим количеством зелени, заправленного, по всей видимости, растительным маслом; в квадратной чашке с квадратным блюдцем, расписанным красным геометрическим узором, дымился красноватый чай, а в квадратной стеклянной вазочке был десерт из неизвестных Джиму ингредиентов, но выглядел он весьма сладко и аппетитно.

— Счёт пришлите лорду Райвенну, — сказал Джим.

— Да, сударь.

Джим машинально сжевал салат, не ощутив вкуса, съел десерт, не разобрав, из чего он приготовлен, а потом маленькими глоточками стал тянуть чай. Подошёл официант.

— Что-нибудь ещё?

Подумав, Джим спросил:

— У вас есть мороженое?

— Разумеется, — ответили ему. — Есть просто сливочное, с фруктовым наполнителем, с ореховой крошкой.

— С фруктовым наполнителем, пожалуйста, — попросил Джим.

— Сию минуту.

В квадратной серебристой вазочке сладко таяло белое мороженое, выложенное квадратными кусочками фруктов. Джим медленно ел его квадратной ложечкой, глядя на квадратную дверь: не войдёт ли Раданайт? А может быть, он уже вернулся к катку, а Джима там не нашёл? А тот сотрудник ему не сказал, что Джим в кафе? Забеспокоившись, Джим быстро доел мороженое и вернулся к катку. Ни Раданайта, ни лорда Райвенна там не было. Джим вернулся в кафе и заказал ещё чашку чая.

Он выпил ещё два чая, один раз сходил в туалет и съел ещё один десерт, а потом не вытерпел и покинул кафе: что-то ему подсказывало, что сейчас нужно вернуться к катку. И предчувствие не обмануло его: он увидел там лорда Райвенна и Раданайта, которые разговаривали с сотрудником катка.

— Да вот он сам, — сказал тот, увидев Джима.

Лорд Райвенн и Раданайт обернулись. Увидев, что на Раданайте уже не было серебристых браслетов, Джим бросился к нему.

— Тебя отпустили? Больше не арестуют? Никуда не увезут?

Раданайт погладил его по щеке.

— Нет, малыш, всё хорошо. Нам даже не придётся выплачивать физический ущерб, потому что свидетели показали, что первым начал этот придурок Эрдо. Он сам виноват. Всё, что он может — это нападать на тех, кто слабее.

— Я очень за тебя беспокоился, — прошептал Джим, приподнимаясь на цыпочки и обнимая его за шею.

Крепко прижав Джима к себе, Раданайт тепло и щекотно прошептал ему на ухо:

— Всё хорошо, малыш. Поехали домой.

— Да уж, на сегодня хватит с вас приключений, — сказал лорд Райвенн.

Глава XII. Встреча

Этой ночью Джим спал беспокойно, часто просыпался. Ему снились странные сны: будто он был в развлекательном центре с Ахиббо, и тот гонялся за ним по всему катку. Проснувшись в холодном поту, Джим сообразил, что Ахиббо арестован и ждёт суда, и у него отлегло от сердца. Потом ему приснилось, будто бритоголовые парни с татуировками бьют и топчут его своими сапогами, а Эрдо, неестественно шевеля сломанной челюстью, шипит: "Размажу, малолетка". Проснувшись после этого сна, Джим ещё долго не мог избавиться от неприятного чувства несправедливости и обиды. А под утро ему приснилось, что в его спальню входит лорд Райвенн и говорит тихим скорбным голосом: "Печальные новости, дружок. Фалкон не прилетит. Он больше не вернётся… Его нет в живых". Проснулся Джим в слезах и долго не мог заснуть от тревоги. А если с его отцом что-то случится? Если на него нападут пираты? Джим долго ворочался с боку на бок, не выдержал и встал. Подышав воздухом на лоджии и вернувшись в постель, он ещё немного помучился, а потом неожиданно заснул.

Он заснул так крепко, что не слышал шума двигателей опустившегося на площадку перед домом звездолёта, не слышал и стремительной поступи пилота этого звездолёта, вошедшего в дом с рюкзаком за плечом, в сером плаще, чёрном облегающем лётном костюме с широким поясом на бёдрах и высоких серых сапогах с длинной шнуровкой. Он даже не вошёл, а вбежал, на ходу стягивая перчатки. Было раннее утро, лорд Райвенн только поднялся и собирался принимать душ, когда на лестнице послышались резвые шаги и прозвучал молодой взволнованный голос:

— Милорд! Я здесь, я дома! Где он?

Лорд Райвенн вышел навстречу обладателю стремительной походки и молодого голоса. Он придержал его за плечи, а потом сказал, приложив палец к губам:

— Ш-ш! Тише, друг мой. Ещё рано, он спит. Может, наберёшься терпения и чуть-чуть подождёшь, когда он проснётся?

— Я хочу увидеть его сейчас, немедленно, — нетерпеливо сказал молодой альтерианец в лётном костюме, сверкая глазами. — Хоть одним глазком посмотреть, как он спит!

— Учти, он гораздо старше, чем должен быть, — предупредил лорд Райвенн.

— Не имеет значения, — ответил молодой альтерианец. — Я узнаю его, будь он даже стариком.

Джим спал и не слышал, как дверь спальни открылась и вошли лорд Райвенн и молодой альтерианец. Его волосы разметались по подушке, он закинул руку за голову и слегка застонал во сне. Молодой альтерианец стоял и смотрел, как заворожённый, потом подошёл ближе и присел на край постели. Медальон, выскользнувший из-под пижамы, лежал у Джима на плече, и молодой альтерианец, осторожно взяв его, открыл и увидел свой портрет. Он поднял сияющий взгляд на лорда Райвенна, а тот улыбнулся и кивнул.

Почувствовав щекой осторожное прикосновение чьих-то губ, Джим сильно вздрогнул всем телом и проснулся. Тёплые сильные руки придержали его за плечи.

— Не бойся, — сказал молодой мягкий голос.

У этого голоса было и лицо. Над собой Джим увидел оживший портрет из медальона — молодого альтерианца с большими и блестящими голубыми глазами, опушёнными густыми ресницами, со смелым и добрым взглядом, прямым греческим носом и золотисто-русой копной волос, вьющихся в крупный локон. Чёрный лётный костюм облегал его стройное тело, как вторая кожа, а к широкому поясу была пристёгнута кобура с оружием, нож, фонарик и пара каких-то незнакомых Джиму инструментов в чехлах. Образ, с которым Джим засыпал и просыпался всю свою сознательную жизнь, от самой первой зари своих воспоминаний, наконец-то обрёл плоть. Это был он — живой, настоящий Фáлкон, к которому можно было прикоснуться, но Джим боялся до него дотронуться: а вдруг от прикосновения он растает, как колышущееся марево над песчаным горизонтом?

— Ну, вот вы и встретились, ребятки, — сказал лорд Райвенн, улыбаясь. — Джим, извини, что разбудили тебя так рано: кое-кому очень уж не терпелось с тобой увидеться.

Джим не закричал от радости, не бросился на шею молодому альтерианцу с портрета, не воскликнул: "Папа!" — а сидел и смотрел на него, и тот тоже смотрел на Джима своими светлыми глазами со смелыми искорками. Он тоже не спешил прижимать Джима к груди, рассматривая его так пристально, что Джиму стало не по себе от его изучающего взгляда. Слишком молодой — вот что вертелось у него в голове. Да, лорд Райвенн предупреждал… Но теперь, когда Джим видел Фалкона собственными глазами, он с недоумением обнаруживал, что с ролью отца его образ как-то плохо вязался. Вот лорд Райвенн — другое дело. А этот юноша? Старший брат? Или… Кто угодно, но только не отец. Глядя на портрет в медальоне, Джим полагал, что на нём изображён его отец в молодости, а теперь выясняется, что он и СЕЙЧАС такой… Да, это следовало предполагать, но… Джим запутался.

Ещё несколько секунд они недоверчиво присматривались друг другу, пока Фалкон наконец не протянул руку и не дотронулся до щеки Джима и его волос.

— Да, большой ты уже, — проговорил он. — Мне впору быть тебе старшим братом, а не отцом. Ну и шутку сыграло с нами Время! Даже не знаю, поладим ли мы с тобой.

Джим растерянно глянул на лорда Райвенна. Тот ободряюще улыбнулся.

— Конечно, поладите, — сказал он. — Возможно, потребуется время, но думаю, всё образуется.

Фалкона, по-видимому, тоже одолевали какие-то сомнения. Хмуря брови, он проговорил:

— Ты, наверно, думаешь, что я бросил тебя?

— Я всё рассказал ему, — снова вмешался лорд Райвенн. — Он знает всю эту историю. Он знает, что ты искал его, но сама Вселенная разлучила вас.

Джим с Фалконом ещё некоторое время изучали друг друга. Наконец Фалкон, неуверенно улыбнувшись, протянул к Джиму руки:

— Ну… иди сюда, что ли.

Джим осторожно обхватил его руками, не решаясь прильнуть, но Фалкон прижал его к себе. Эти неуверенные ласковые объятия не очень-то походили на родительские, и Джим чувствовал себя странно. Не такого он ожидал… Впрочем, он и сам теперь толком не мог понять, чего именно он ожидал от этой встречи.

— Как хоть тебя зовут? — спросил Фалкон.

— Джим…

Фалкон покачал головой.

— Эделин, — сказал он. — Это твоё настоящее имя.

— Вопрос с именем мы решим позже, — сказал лорд Райвенн с улыбкой. — А пока, чтобы развеять сомнения, я договорился о проведении генетической экспертизы. Но это чуть позже, а сейчас нужно привести себя в порядок и позавтракать.

— Я не голоден, благодарю вас, — сказал Фалкон.

— Но помыться с дороги тебе не помешало бы, — улыбнулся лорд Райвенн.

— Это, пожалуй, верно, — признал Фалкон.

Они увиделись уже летнем зале, за столом. Фалкон снял свой неказистый серый дорожный плащ и чёрный лётный костюм и переоделся в светло-коричневую пару — свободного покроя брюки и короткую приталенную куртку с бахромой на груди, спине и рукавах, а на его ногах были красивые блестящие сапоги с пряжками по бокам. Расстёгнутый белоснежный ворот рубашки открывал его длинную гладкую шею, а волосы были зачёсаны с боков и собраны под заколку, кроме двух тонких прядей, спускавшихся с висков на плечи. Он был так же изящен и строен, как Раданайт, только, пожалуй, был чуть шире в плечах. Джим вошёл в зал робко, охваченный странным смущением: он ещё сам не понял, что он чувствовал в присутствии Фалкона. Тот, увидев Джима, улыбнулся, и оба смутились. Впрочем, Фалкон справился с собой быстрее.

— Иди сюда, — позвал он, протягивая Джиму руку. Видя нерешительность Джима, он добавил с усмешкой: — Да не бойся ты так… Я не кусаюсь.

— Я и не боюсь, — сказал Джим. И не удержался, чтобы не добавить вполголоса: — После Флокара я уже мало чего боюсь.

От последних слов по лицу Фалкона пробежала тень, но он не нашёлся, что сказать. Поставив Джима перед собой и положив руки ему на плечи, Фалкон долго всматривался в него, а потом сказал:

— Нет, ты слишком большой для моего сына. Похоже, у меня будет не сын, а братишка-оболтус.

Джим, стрельнув в него взглядом, ответил тихо:

— Ты сам, наверно, тот ещё оболтус. Какой из тебя папа…

Фалкон, вопреки ожиданиям Джима, не рассердился, а рассмеялся. Его мягкий мелодичный смех неожиданно отдался в сердце Джима щемящим эхом. Он утонул в потеплевшем взгляде Фалкона, по телу побежали уютные мурашки… Тот, ласково потрепав Джима за уши, сказал:

— А вот увидим.

— Насчёт оболтуса я с Джимом согласен, — с улыбкой заметил лорд Райвенн. — Ну что ж, пожалуйте к столу, дети мои. Раданайт, как всегда, опаздывает, но мы его ждать не станем — много чести будет этому соне.

Он задавал чинный, спокойный тон завтраку, всем своим видом внушая окружающим мысль о надлежащем поведении, и Джим, поддаваясь его влиянию, невольно сидел прямо и не поднимал глаз от тарелки. Однако время от времени он ловил на себе любопытные взгляды Фалкона, а когда их глаза встретились, Фалкон ему озорно подмигнул. Джим никак не отреагировал, но потом не удержался и снова взглянул на него. Фалкон скорчил такую забавную рожу, что Джим прыснул.

— В чём дело? — спросил лорд Райвенн строго.

Фалкон моментально сделал постную физиономию, и это позабавило Джима ещё больше. Он с трудом подавил хихиканье. Лорд Райвенн неодобрительно шевельнул бровью и покачал головой.

— Дети…

Фалкон больше не корчил рож, но в его светлых глазах так и плясали озорные бесенята. Джим ловил себя на том, что его так и тянуло посмотреть на него. Но в следующий раз, когда он не удержался от этого соблазна, на лице у Фалкона было строгое выражение — точь-в-точь как у лорда Райвенна. Джим моментально сообразил, что тот его передразнивает. Получалось так похоже, что Джим еле подавил смешок. С опаской взглянув на лорда Райвенна, он увидел, что тот не сердится: в добрых глазах хозяина дома притаилась улыбка.

Раданайт вышел с некоторым опозданием. Увидев Фалкона, он сначала нахмурился, а потом с усмешкой поприветствовал:

— Отец и сын воссоединились? Привет, братец, давненько тебя не было. Видишь, как твой сын без тебя вырос?

— Ничего, ещё не поздно, — сказал Фалкон.

— Да боюсь, что поздновато, — усмехнулся Раданайт.

Особого дружелюбия друг к другу они не проявляли; Раданайт напустил на себя ироничный вид, а Фалкон не удостаивал его даже взглядом. Лорд Райвенн как будто слегка помрачнел и огорчился, и Джиму даже почудилось, что он чуть слышно вздохнул. Джим подошёл к Раданайту и обнял его.

— Доброе утро, — ласково поприветствовал он его.

Взгляд Раданайта смягчился, он одной рукой тоже слегка обнял Джима за плечи и поцеловал в висок.

— Доброе утро, малыш.

* * *

На мраморных плитках внутреннего двора лежал маленький круглый приборчик, по форме напоминающий плоский волчок, а над ним раскинулась голографическая звёздная карта. Надетым на палец указателем Фалкон передвигал галактики, укрупнял созвездия и вытаскивал планетные системы, рассказывая Джиму, где он побывал, пока искал его. На кончике указателя Джим путешествовал по необъятным просторам Вселенной, и у него дух захватывало от скорости, с которой он перемещался из одного уголка в другой. Фалкон ориентировался на этих гигантских пространствах с быстротой и лёгкостью бывалого путешественника, и Джиму даже казалось, будто эта карта была у него в голове. Указателем на правой руке он подцепил одну галактику, несколькими движениями пальцев укрупнил её и отыскал в ней систему с двумя планетами. Он показал систему Эллбек, в которую входила Альтерия и ещё одна планета, Фаркум, непригодная для жизни.

— А эта… дыра? Эта штука действительно существует? — спросил Джим.

— Сам я никогда с ней не сталкивался, но слышал о ней, — ответил Фалкон. — Вблизи неё начинает глючить приборы, случаются всякие неполадки и странности. Сейчас я припоминаю, что, когда я сбрасывал капсулу с детьми, странности были, но я не обратил внимания, потому что было не до того. Мы с напарником попали в серьёзный переплёт, нас захватили пираты. Напарник погиб… Я еле сумел вырваться. Но на Землю попали два ребёнка. Ты не знаешь, что стало со вторым?

Джим покачал головой.

— Я никогда не слышал о втором таком же, как я, — сказал он. И попросил тихо: — Покажи Солнечную систему.

— Это в другой галактике, — сказал Фалкон.

По мановению его пальца с указателем перед Джимом возникла знакомая картинка, от вида которой у него защемило сердце. Он поднёс палец к третьей планете, и она увеличилась в несколько раз. На шарике мерцали очертания материков: Евразии, Африки, Австралии, обеих Америк, приглушённо светились ледяные шапки на полюсах.

— Как тебе жилось там? — спросил Фалкон. — Земляне к тебе хорошо относились?

Джим вздохнул.

— Люди, с которыми я жил — мои приёмные родители, — были очень хорошие… Они очень любили меня, хотя я был не такой, как все. Но в остальном… Не могу сказать, что мне было там хорошо. Я всегда чувствовал себя там чужаком. Потом меня похитили, и стало ещё хуже. Я попал на Флокар, к Ахиббо, и провёл там около двух лет, пока меня не освободили и не привезли сюда.

Фалкон нашёл систему Блоог и крупно выделил Флокар. Голографическое изображение планеты вращалось над его раскрытой ладонью, и его красивые густые брови нахмурились, а пальцы сомкнулись вокруг изображения, как будто он хотел сжать планету в кулаке.

— Если бы этого ползучего гада уже не арестовали, я бы собственными руками оборвал ему все его лапы, — процедил он. Взмахом руки он отбросил куда-то Флокар и все планеты этой системы, повернулся к Джиму лицом, расправил нахмуренные брови, улыбнулся и сказал: — Теперь ты дома. Тебе нечего бояться, я с тобой.

Он взял Джима за руки, и они стояли так, глядя друг другу в глаза, а вокруг них летели звёзды и туманности. А может быть, это они сами куда-то мчались по Вселенной с огромной скоростью, чувствуя тепло рук друг друга; Джим весь растворился в глазах Фалкона и уже действительно находился в полёте, не ощущая ног под собой и превратившись в бестелесный дух.

* * *

В комнате у Фалкона было солнечно: золотой свет лился в окна. На светло-бежевом атласном покрывале кровати был небрежно раскинут лётный костюм и плащ, посреди коричневого с жёлтым узором ковра валялись сапоги с шнуровкой по бокам, в покрытом бордовым чехлом кресле лежал рюкзак и перчатки.

— Садись, — сказал Фалкон Джиму, освобождая кресло.

Джим плюхнулся в кресло, а Фалкон присел у его ног и устремил на него взгляд широко распахнутых, сияющих глаз. Джим смутился.

— Что ты так на меня смотришь? — спросил он.

— Сам не знаю, — ответил Фалкон задумчиво. — Малыш, ты не обижайся, но я… Ну никак не воспринимаю тебя как сына.

— Ты тоже не очень-то представляешься мне в качестве моего отца, — отпарировал Джим. — Ты… слишком молодой.

— А ты слишком старый, — засмеялся Фалкон.

Джим фыркнул.

— А рожи зачем мне за столом строил?

В глазах Фалкона проступила тень странной, незнакомой нежности.

— Мне нравится, когда ты улыбаешься, — ответил он.

На Джима накатила горячая волна смущения. Он почувствовал, что заливается краской. А Фалкон засиял улыбкой и тихонько взял Джима за руку.

— Но одно я знаю точно, — сказал он. — Ты чудо.

Джим от смущения был готов сквозь землю провалиться, но вместе с тем он ощущал нечто мучительно-сладкое в груди от прикосновения руки Фалкона. Тот ласково сжал его пальцы, а потом полез в дорожный рюкзак.

— Хочу показать тебе один сувенир.

Он достал из рюкзака маленькую золотую сандалию. Джим невольно вздрогнул, узнав её: в таких он когда-то ходил у Ахиббо.

— Откуда это у тебя? — пробормотал он.

Вместо ответа Фалкон снял с ноги Джима туфлю и бережно надел эту сандалию. Она села идеально.

— Как-то раз я останавливался у этого мерзавца на Флокаре, — сказал Фалкон. — Я нашёл её там, она лежала на полу. Ахиббо не дал мне с тобой увидеться, сказал, что ты болен, что это заразно, и он опасается, как бы я не подцепил эту болезнь. Старый каналья!

— Что ты говоришь! — воскликнул Джим. — Значит… Значит, мы могли встретиться гораздо раньше?!

— Могли, — сказал Фалкон. — Если бы этот подлый старый монстр не помешал. За одно это я готов его собственноручно удушить.

Джим потрясённо откинулся на спинку кресла. Проклятый Ахиббо, как Джим ненавидел его! Фалкон был так близко, и он не позволил им встретиться! Он знал, как много это для Джима значило, и умышленно помешал их встрече! А если бы не прилетела госпожа Аэни, благодаря которой стало возможным его освобождение? Возможно, Джим так и остался бы у паукообразного монстра в рабстве и никогда бы не увидел Фалкона. При этой мысли Джим содрогнулся. Рука Фалкона коснулась его щеки.

— Ничего, детка, нам суждено было встретиться, — сказал Фалкон. — Этому не смогло бы помешать ничто во Вселенной. Никакие силы и никакие обстоятельства.

Его кудри горели драгоценным золотым шёлком в солнечных лучах, а сандалия на ноге Джима поблёскивала дешёвенькой золотой краской. Джим вдруг прыснул: как это было похоже на сказку про Золушку! Только вместо хрустальной туфельки — эта вульгарная сандалия.

— Что ты смеёшься? Что? — На лице Фалкона в ответ на смех Джима моментально расцвела улыбка — лучистая, обаятельная и белозубая.

Джим не стал объяснять, что его так позабавило, просто обнял Фалкона за плечи и сказал:

— Я просто счастлив.

Они вошли в просторную белую комнату с окном во всю стену, из которого открывался вид на улицу, а из мебели здесь был только небольшой белый диван у стены и прозрачный пластиковый столик. Тепло руки Фалкона приободрило Джима, слегка оробевшего от стерильной белизны этого места. Он сжал пальцы Джима и улыбнулся, и Джим неуверенно улыбнулся ему в ответ. В комнате была ещё одна дверь, которая открылась вскоре после того, как лорд Райвенн, Фалкон и Джим вошли, и из неё им навстречу вышел очень молодой светлоглазый незнакомец в белой спецодежде и тонких белых перчатках. Причёска у него была такая же, как у старшего советника Изона, допрашивавшего Джима несколькими днями раньше: длинный хвост на темени, а виски и нижняя часть затылка были покрыты коротенькой щетиной.

— Милорд Райвенн? — обратился он к лорду Райвенну с небольшим поклоном.

— Доброе утро, — поприветствовал его лорд Райвенн. — Я заказывал генетическую экспертизу на установление кровного родства между вот этими двумя молодыми людьми.

— Всё готово для проведения анализа, — сказал молодой сотрудник. — Мне нужно только взять кровь у испытуемых. Присаживайтесь, пожалуйста.

Фалкон и Джим сели на диван. Сотрудник обратился к Джиму:

— Позвольте ваш пальчик.

Джим протянул руку, которая слегка дрожала. Приняв её на свою обтянутую перчаткой ладонь, сотрудник сказал мягко:

— Не волнуйтесь, это совсем не больно.

Он достал из нагрудного кармана маленький прозрачный предмет наподобие пробирки с иголочкой на конце. Джим почувствовал лёгкий укол, и внутри пробирки вырос тонкий алый столбик.

— Вот и всё, — сказал сотрудник.

Достав вторую пробирку, он взял кровь у Фалкона, попросил подождать пять минут и исчез за дверью. Фалкон обнял Джима за плечи и сжал его руку, и они стали ждать. Джим волновался с каждой минутой всё больше, а Фалкон выглядел спокойным, как будто был на сто процентов уверен в результате экспертизы. Минуты тянулись бесконечно долго, и Джиму показалось, что прошло часа два, прежде чем сотрудник генетического центра вышел к ним снова с каким-то прозрачным листком, на котором были какие-то схемы и текст, а также радужно переливающаяся печать с эмблемой.

— Вот ваш результат, — сказал он. — Вынужден вас огорчить: он отрицательный. Вы не являетесь родственниками.

Это прозвучало, как гром среди ясного неба. Внутри у Джима как будто что-то оторвалось, и его охватил ледяной паралич. Губы Фалкона дрогнули. Он встал и взял у сотрудника листок.

— Может, вы ошиблись?

— Точность этого анализа — девяносто девять целых и девятьсот девяносто девять миллионов девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять миллиардных процента, — сказал сотрудник спокойно. — Это практически стопроцентная точность, и возможность ошибки полностью исключена, наше оборудование работает исправно. По результатам исследования, вы не можете являться не только близкими, но и даже дальними родственниками. Одним словом, кровного родства между вами нет.

— Благодарю вас за проделанную работу, — проговорил лорд Райвенн, беря у Фалкона листок с результатами экспертизы.

Сотрудник поклонился и ушёл. Джим сидел неподвижно, окаменевший и полумёртвый. Два года ожидания встречи с самым родным человеком разбила вдребезги эта прозрачная распечатка бесстрастного анализа крови. Впрочем… Ведь он, кажется, не воспринимал Фалкона как отца? Отчего же тогда ему было так нестерпимо больно?

— Может быть, это всё-таки ошибка? — пробормотал Фалкон. — Ведь есть же одна миллиардная доля процента!

— Это слишком маленькая доля, друг мой, — сказал лорд Райвенн. — Конечно, можно заказать повторную экспертизу в другой лаборатории, но не думаю, что это изменит результат.

— Нужно попробовать ещё раз! — решительно кивнул Фалкон. — Да, милорд, прошу вас, давайте сделаем ещё один анализ!

— Хорошо, Фалкон. Только это будет возможно не раньше чем через два дня.

Каким-то образом они оказались во флаере и стартовали с круглой площадки — Джим почти ничего не видел вокруг себя и ничего не чувствовал. Потом, свернувшись калачиком на своей кровати, он слушал окружавший его вакуум, но ничего не мог расслышать. Его позвали к столу, но он не пошёл. Криар принёс ему обед в комнату, но он ни к чему не притронулся. Добрая рука лорда Райвенна коснулась его волос, и Джим уткнулся в его плечо.

— Не хандри, дружок. Поверь, это ещё не конец света.

Лорд Райвенн уехал по делам, и Джим погрузился в безмолвие. Обманувшая его Бездна была недосягаема и непобедима, ей нельзя было отомстить, она была за пределами его слабых возможностей. На Земле он чувствовал себя чужаком, но и здесь, на своей родине оказался ничьим и никому не нужным. Коварству Бездны можно было не удивляться, но как могло его обмануть сердце, в котором уже глубоко укоренилось чувство к Фалкону? На этот вопрос Джим не мог найти ответа.

Зашёл Раданайт. Джим был бы рад прижаться к нему, как к старшему брату, но не считал себя вправе это делать. Его счастье оказалось временным: и этот прекрасный гостеприимный дом, и забота лорда Райвенна, и братская теплота Раданайта, и любовь Фалкона, предназначавшаяся вовсе не Джиму, — всё это было готово вот-вот растаять, как мираж, в чёрной пустоте.

— Малыш, не грусти, — утешал Раданайт. — Даже если Фалкон не твой отец, мы всё равно тебя не бросим. Отец не выгонит тебя! А если всё-таки он об этом заикнётся, я… Я сам тебя усыновлю! Или нет, лучше возьму тебя в спутники… Если ты согласишься, конечно. Сказать по правде, я ещё не планировал в ближайшем будущем остепениться, но для тебя я готов сделать это.

— Это серьёзно, — прошептал Джим. — Это навсегда.

— Я знаю, — сказал Раданайт. — Я готов.

— Даже не думай, — вдруг раздался голос Фалкона.

Он стоял в проёме двери на лоджию с колючими льдинками в глазах. Увидев его, Раданайт поднялся на ноги.

— Даже не мечтай, ты его не получишь, — сказал Фалкон, входя.

— Это почему? — спросил Раданайт.

Они встретились лицом к лицу, прохаживаясь, как готовые сцепиться львы, и меряя друг друга враждебным взглядом. Оба были по-своему хороши, и выбирать между ними было бы очень непросто, если бы в сердце Джима уже не был давно сделан выбор — разумеется, в пользу Фалкона.

— Ты не получишь его, потому что я так сказал, — проговорил Фалкон.

— Ты ему не отец, и решать не тебе, — сказал Раданайт.

— Ещё не выяснено, отец я ему или нет, — возразил Фалкон, буравя его тяжёлым взглядом.

— Можешь делать хоть десять анализов, результат всё равно будет один и тот же, — сказал Раданайт. — Ты не имеешь на него никаких прав и решать за него не можешь! Он сам пусть решает.

У Фалкона сжались кулаки. Джим испугался, что они бросятся друг на друга, и встал между ними. Ему хотелось примирить их.

— Прошу вас, не надо! — воскликнул он. — Вы ведь можете быть друзьями, почему же вы ссоритесь? Тем более, ссориться из-за меня нет смысла. Раданайт, я очень благодарен тебе за твоё намерение… И за всё, что ты для меня сделал. Но я не думаю, что это хорошая идея… Прости, я не могу принять сейчас твоё предложение, это слишком серьёзный шаг.

У Раданайта сделалось такое лицо, будто его пронзила внезапная боль. Не взглянув на Фалкона, он вышел из комнаты на лоджию и удалился стремительным шагом. Джим хотел догнать его, но на его плечо опустилась рука Фалкона.

— Не ходи за ним, пусть он переварит это. Он сам поймёт, какую глупость сморозил.

— Почему вы ссоритесь? — печально спросил Джим.

— Не знаю, детка, — усмехнулся Фалкон. — Мы всегда ссорились, всю жизнь. Он недолюбливает меня, а я не перевариваю его, вот и всё. Милорда Райвенна это огорчает, он хочет, чтобы мы дружили, но это вряд ли возможно. Наше взаимное нерасположение, похоже, неистребимо.

— Но за что ты его не перевариваешь? Мне он кажется очень славным, — сказал Джим. — Он очень хорошо ко мне отнёсся, и я к нему отношусь так же. Я не понимаю, за что его можно не любить.

— И вряд ли поймёшь, — сказал Фалкон, привлекая его к себе. Уткнувшись в его лоб своим, он прошептал: — Я цепляюсь за соломинку, детка. За эту миллиардную долю процента… Я хочу надеяться, что в этом центре всё-таки ошиблись. Я так долго искал тебя, а теперь мне говорят, что ты — не тот, кого я искал!..

— А я ждал тебя всю свою жизнь, — сказал Джим. — Сколько себя помню, я всегда тебя ждал, даже когда ещё не знал, кто ты.

Они обнялись.

— Я представляю, каково тебе, — вздохнул Фалкон. — Нет, наверно, до конца я не могу себе это представить. Я не верю, что всё должно вот так закончиться!

Их надежда на одну миллиардную процента не оправдалась. Через два дня прямо в дом лорда Райвенна приехал сотрудник другого генетического центра с портативной установкой для генетического анализа. Окончательное "нет" было сказано в боковой гостиной; вся процедура заняла десять минут и лишь подтвердила результат первой экспертизы. Фалкон долго стоял, молча глядя в окно, а потом сказал:

— Значит, он всё ещё там, на Земле. Я должен найти его.

— Как ты собираешься его искать? — спросил лорд Райвенн. — Ведь медальона у него нет.

— Я попытаюсь, — сказал Фалкон. — Я найду его, живого или мёртвого.

Лорд Райвенн, отведя его в сторону, положил руку ему на плечо и проговорил тихо:

— Друг мой, позволь тебе сказать… Хоть это и прозвучит жестоко, но я должен это сказать. Вероятнее всего будет предположить, что твой сын не выжил.

В глазах Фалкона заблестели колючие искорки.

— Я не могу довольствоваться предположениями, милорд, — ответил он резко. — Я не успокоюсь, пока не найду моего ребёнка. Или то, что от него осталось.

— Но искать ребёнка или останки ребёнка по целой планете! — Лорд Райвенн покачал головой. — Реально ли это?

— Если понадобится, я прочешу всю планету. Но у меня есть мысль получше.

Фалкон подошёл к Джиму, который сидел неподвижно, застывший, как статуя, олицетворяющая потрясение и горе. Присев перед ним, Фалкон достал из кармана маленький приборчик, содержавший в себе гигантскую голографическую карту. Он положил его на пол и включил, и в воздухе перед Джимом замерцала полупрозрачная объёмная модель Солнечной системы. Фалкон выделил и укрупнил Землю, так что стали видны материки.

— Малыш, — проговорил он, взяв Джима за руку, — в твоих силах мне помочь. Ты жил на этой планете и знаешь её лучше, чем я. Пожалуйста, покажи ту местность, в которой ты жил. Это значительно сузит область поиска.

Джим поднял на него взгляд. Он как будто не понимал, чего от него хотели. Переводя растерянный, несчастный взгляд с Фалкона на лорда Райвенна, он молчал.

— Фалкон, ему сейчас нелегко, — сказал лорд Райвенн. — Не мучай его.

— Разве я мучаю? Ведь это несложно. — Фалкон заглянул Джиму в глаза и тихо, ласково попросил: — Детка, пожалуйста, помоги мне. Это очень важно для меня. Если ты укажешь местность, в которой ты жил, это даст мне хоть какую-то зацепку. — Он надел Джиму на палец указатель — короткий стерженёк на липучке. — Просто обведи эту область. Это мне очень поможет.

— Фалкон… — начал лорд Райвенн.

Но рука Джима с указателем на пальце поднялась и зависла над полупрозрачным шариком.

— А можно ещё укрупнить? — спросил он.

— Конечно, — ответил Фалкон. — Просто сожми пальцы в щепоть и разведи в стороны.

Шарик увеличился в размерах, и на материках проступили тёмные извилистые жилы рек и пятна озёр. Бугрились складки горных цепей и массивов. Джим заворожённо разглядывал этот прозрачный глобус, потом поднёс к нему руку и провёл ею в воздухе, и глобус повернулся вслед за его рукой. Указатель завис над Северной Америкой.

— Давай, детка, — подбодрил его Фалкон. — Просто нарисуй кружок.

— Здесь не обозначены города, — сказал Джим.

— Да, это самая общая карта, малыш. — Фалкон осторожно, как бы боясь спугнуть намерение Джима, обнял его за плечи. — Обозначь хотя бы примерно.

— Я могу обозначить и точно, — сказал Джим с каким-то ожесточением. — Географию я знаю на отлично.

Указатель коснулся поверхности прозрачного глобуса и двинулся по ней. За его кончиком оставалась тонкая красная линия. Она замкнулась в окружность диаметром километров в двести. Сняв с пальца указатель, Джим протянул его Фалкону.

— Молодец, детка, — улыбнулся Фалкон. — Спасибо, ты здорово облегчил мне поиск. Теперь я знаю, откуда начать.

Глядя ему в глаза со странным, застывшим выражением, Джим вдруг спросил:

— Что с моим отцом?

Фалкон дотронулся ладонью до его щеки.

— Боюсь, он погиб, детка.

— Как его звали?

— Леро. Это всё, что я о нём знаю.

Не сказав ни слова, Джим снял с груди медальон и положил Фалкону в ладонь, повернулся и побрёл прочь из комнаты.

Глава XIII. Отбытие и возвращение

Джим ещё лежал в постели, когда Фалкон тихонько вошёл к нему в комнату, уже в лётном костюме и плаще. Джим закрыл глаза и притворился спящим. Он не открыл глаз, даже когда рука Фалкона коснулась его волос, а рядом тихо прозвучал его голос:

— Ничего не буду говорить. Я не знаю, что будет… Просто дождись меня, детка. Думаю, мы ещё не всё друг другу сказали.

Медальон, звякнув цепочкой, лёг на подушку.

— Пусть он будет у тебя.

Охваченный тоской и горечью, Джим лежал в своей постели, думая о том, что его дни в этом доме сочтены. Если он не был сыном Фалкона, какой смысл был лорду Райвенну оставлять его у себя в доме? Постучал Криар и, как обычно, сказал, что завтрак готов.

— Я не хочу, — сказал Джим. — Передайте милорду Райвенну, что я не смогу сегодня позавтракать с ним вместе.

Странно, но ни лорд Райвенн, ни Раданайт не зашли к нему спросить, в чём дело, как будто Джима вообще не существовало. "Вероятно, они уже потеряли ко мне интерес", — подумал Джим и затосковал ещё больше. Он слышал звук отлетающего флаера: лорд Райвенн уехал по делам. Час спустя уехал и Раданайт, и Джим остался наедине со своей тоской. Его мысли устремлялись за Фалконом, чей путь лежал на Землю, на поиски оставшегося там сына — его настоящего сына, для которого и предназначалась эта надпись на медальоне. Фалкон сказал: "Жди". А какой смысл? Сердце Джима сжалось от невыносимой боли, и он сорвал с шеи ставший чужим медальон, порвав цепочку. Но этого ему показалось мало, и он разломал и сам медальон, оторвав у него крышечку. Портрет Фалкона он сломал пополам, а потом сам ужаснулся того, что он натворил, и разрыдался над обломками.

— Что случилось, господин Джим? — спросил вошедший в комнату Криар. — Медальончик сломался? Ай-ай-ай, как же это могло получиться?

Джим не сказал, что сломал медальон сам. Криар взял в руки обломки и покачал головой.

— Ну ничего, не горюйте. Милорд подарит вам другой, ещё лучше.

На крышу приземлился флаер: видимо, вернулся Раданайт. Джим закрыл изнутри дверь на лоджию и дверь комнаты, лёг на кровать и закрыл глаза. Минута тянулась за минутой, прошло полчаса, потом час, потом вернулся лорд Райвенн, но к Джиму по-прежнему никто не заходил. Постучал только Криар, чтобы сообщить, что обед подан, но Джим ответил ему то же, что и утром — отказался. Через час за дверью послышался голос лорда Райвенна:

— Дружок, можно мне войти? Мне нужно с тобой поговорить.

Не впустить хозяина дома Джим не мог. Войдя, лорд Райвенн окинул Джима внимательным взглядом и нахмурился.

— Ты даже не одет, Джим. Ты не вставал с постели? Что с тобой? Ты не вышел к завтраку и к обеду тоже не вышел… Ты не заболел, дружок? Как ты себя чувствуешь? Впрочем, что я спрашиваю? Я догадываюсь… Я специально не беспокоил тебя и Раданайту велел тебя не трогать, чтобы ты мог побыть один, но теперь довольно одиночества. Ты не один, милый, мы с тобой.

— Я вам никто, — тихо сказал Джим. — Я вам чужой и не имею права здесь находиться.

Рука лорда Райвенна мягко обняла плечи Джима.

— То, что ты не сын Фалкона, ещё не значит, что ты нам чужой, — сказал он. — Пойдём-ка, прогуляемся, хватит тебе сидеть взаперти.

Взяв Джима за руку, он повёл его во двор. Там, усадив его на скамейку у фонтана и сев рядом с ним, он немного помолчал и проговорил:

— Фалкон одержим идеей найти сына. Он не успокоится, пока не найдёт его живого или мёртвого, даже если поиски займут всю жизнь. Он никогда не был домоседом, а это и вовсе отлучило его от дома. Но я хотел поговорить не о нём, а о тебе, о том, как тебе быть дальше. Безусловно, тебе нужен отец… Если хочешь, им могу стать я. Фалкон вряд ли подойдёт на эту роль, он слишком молод для этого. Я готов быть тебе любящим родителем и сделать для тебя всё, что только в моих силах. Я не могу оставить тебя, я чувствую некую ответственность за твою судьбу, и я готов нести её и дальше. Мне эта задача более по плечу, чем Фалкону. Кроме того, — добавил лорд Райвенн, с улыбкой гладя Джима по волосам, — ты очень полюбился мне, и я не хочу расставаться с тобой. Я уверен, Раданайт не будет против того, чтобы ты стал ему младшим братом. Что ты на это скажешь, дружок?

Джим порывисто обнял лорда Райвенна. Ему было стыдно и больно оттого, что он допустил мысль о том, что лорд Райвенн может его выгнать.

— Так ты согласен, детка? Если да, то я прямо сейчас займусь всеми документами, — сказал лорд Райвенн.

— Я благодарю вас за всё, милорд, — пробормотал Джим. — Я счастлив, что встретил вас… Да, я согласен, я не могу не согласиться. Я буду любить и уважать вас так сильно, как только могу.

— Вот и прекрасно, — улыбнулся лорд Райвенн, целуя Джима в лоб. — Сейчас мне нужно ехать, постараюсь быть не очень поздно. А ты не грусти, можете съездить с Раданайтом в город развеяться. — Лорд Райвенн встал, не выпуская рук Джима из своих. — Ну, до вечера, дружок.

— До вечера, милорд.

Джим остался у фонтана и сидел в задумчивости, обхватив одно колено. Нужно было пойти и привести себя в порядок, потому что уже давно настал день, а Джим всё ещё был непричёсанный и в пижаме, но его охватило оцепенение, и он ещё долго слушал журчание фонтана. Он не заметил, как к нему подошёл Раданайт, и вздрогнул, услышав его голос:

— Малыш, ну, как ты?

Джим поднял на него взгляд. "Переварил" ли он его отказ? Понял ли то, что сморозил глупость, бросаясь столь серьёзным предложением? По его виду нельзя было ничего сказать, но Джиму всё-таки стало немного не по себе в его присутствии: он вдобавок почему-то вспомнил, как они играли на органе, и Раданайт целовал его пальцы. Снова чувство недосказанности возникло между ними, и Джим опустил поджатую ногу, колено которой он обнимал.

— Милорд Райвенн собирается меня усыновить, — сказал он.

Трудно было понять, о чём подумал Раданайт, услышав это, но он улыбнулся и сказал:

— Я же говорил тебе, что отец тебя не бросит. По-другому он и не поступил бы, иначе это был бы не он. Всё будет хорошо, у тебя больше нет причин горевать.

— Значит, ты теперь мой брат, — сказал Джим.

— Получается так, — сказал Раданайт. — Обещаю быть тебе хорошим братом. Я буду любить, беречь и поддерживать тебя, насколько это будет в моих силах.

Итак, Бездна хоть и жестоко обошлась с Джимом, но воздала ему за все мытарства сполна, подарив ему дом и семью. Отец его был не простой альтерианец, а знатный лорд с древней родословной, чьё имя стояло в Книге Лордов далеко не на последнем месте. Жить Джиму предстояло в настоящем дворце с множеством комнат, где у него уже была собственная роскошная спальня с персональной ванной — не чета пыльному матрасу за стойкой из бара в лавке у Ахиббо.

В третий раз Джим увидел город, когда ездил получать альтерианские документы. Отпечатки его пальцев и карта радужки глаза были занесены в городскую базу данных, он сдал экзамен на знание альтерианского языка, прошёл медицинское обследование и был признан гражданином Альтерии и сыном лорда Райвенна. Теперь его имя было Джим Зелхо Лотиан Райвенн. Лорд Райвенн подарил ему новый медальон со своим портретом, изготовленный из самого драгоценного альтерианского металла каэлия, который по своей дороговизне превосходил земную платину. К нему Джим получил ещё пару каэлиевых браслетов и перстень с фамильным гербом лорда Райвенна.

Сразу после этого лорд Райвенн с истинно отцовской заботой занялся образованием своего нового сына. Устраивать Джима в школу он не стал, а нанял учителя, который приезжал раз в неделю, давал Джиму задание для самостоятельного изучения, а через неделю проверял, как Джим усвоил материал, и давал новое задание: так учились многие сыновья лордов. Пригодилась богатая библиотека лорда Райвенна, в которой можно было найти книги по любой теме и из любой области знаний, и недостатка в источниках Джим не испытывал. Он окунулся в учёбу с головой, тем более что это помогало ему отгонять печаль о Фалконе, который отсутствовал уже третий месяц и не давал о себе знать — впрочем, как отмечал лорд Райвенн со вздохом, это было обычным для него делом.

По альтерианскому календарю (шестнадцать месяцев в году, двадцать шесть дней в каждом месяце) шёл третий летний месяц эйтне. Это был тёплый месяц, ничем не хуже двух первых, рóкне и áмбине: по-прежнему цвели клумбы во дворе, зеленела лужайка вокруг дома и ярко сияло солнце, хотя иногда и перепадал дождь. В этой местности тёплая погода стояла подолгу, начиная с третьего весеннего месяца плéйнелинна, все четыре летних месяца, весь первый осенний месяц иннемар и половину второго, йéкомара — всего более семи месяцев. По новым документам Джим родился 14 эоданна (третьего, предпоследнего зимнего месяца) 3070 года эры Майо (Согласия), и его альтерианский возраст равнялся не тринадцати, а одиннадцати с половиной годам. Он был в той поре, когда следовало заниматься учёбой, а не предаваться сердечным страданиям, но Джим ничего не мог с собой поделать: мысли о Фалконе не оставляли его ни днём, ни ночью. Он настораживался каждый раз, когда слышал звук двигателей, и бежал смотреть, не Фалкон ли это вернулся, но всякий раз это оказывался не он: это к лорду Райвенну приезжали его многочисленные друзья. Чаще всего их визиты приходились на вечер, но иногда, по выходным, когда лорд Райвенн был дома, гости могли приехать и днём. Из застенчивости, а также по привычке, выработавшейся во время пребывания у Ахиббо, Джим прятался от них, но лорд Райвенн всякий раз посылал за ним, чтобы представить его им.

В последний день месяца эйтне, 26-го числа, лорд Райвенн отмечал юбилей, по случаю чего устроил довольно большой приём. Когда Джим узнал, какой это юбилей, он сначала не поверил: лорду Райвенну исполнялось сто двадцать лет. Сорок, от силы сорок пять — столько лет Джим давал лорду Райвенну на вид, судя по его лицу, походке, голосу и идеальной улыбке, которой могла бы позавидовать любая кинозвезда. Потом он узнал, что у альтерианцев было обычным делом выглядеть гораздо моложе своих лет, а средняя продолжительность их жизни равнялась ста семидесяти — ста восьмидесяти годам, а некоторые доживали и до двухсот.

Приём проходил в главной гостиной и в двух залах по бокам от неё. Число приглашённых превышало полторы сотни человек, и лужайка вокруг дома превратилась в стоянку флаеров. Пересидеть приём в своей комнате у Джима не получилось: лорд Райвенн сказал, чтобы он надел свой нарядный костюм для торжественных случаев и был среди гостей. Джим пребывал в лёгкой растерянности. Как ему следовало себя держать, что говорить? Раданайт, сделав Джиму изысканную "взрослую" причёску, разъяснил:

— Так как ты у нас ребёнок, тебе позволительно делать что угодно, слоняться повсюду, объедаться вкусностями и быть украшением праздника.

Джим постарался так и поступать, хотя застенчивость заставляла его вести себя скованно и скромно. Он терялся и чувствовал себя неуклюжим и ненужным среди этого скопления изысканно и нарядно одетых гостей, поэтому подолгу сидел в неприметных уголках то там, то здесь. У многих альтерианцев на головах он видел серебристые обручи: это, как он узнал, были брачные диадемы, которые символизировали то же, что у землян — обручальное кольцо на пальце. Джим ни с кем не заговаривал, ему и без этого хватало впечатлений. Одно впечатление было особенно сильным.

Они с Раданайтом затеяли игру в прятки, хоть со стороны Раданайта это было и ребячливо: он уже вышел из того возраста, когда играют в подобные игры. Впрочем, нрав у него был живой и весёлый, и он не стеснялся "впадать в детство", напротив — он был только рад позабавить Джима. Обязательным условием было не подглядывать, пока другой прячется, и не обращаться за помощью ни к кому из гостей. В доме было где спрятаться, и процесс поиска обещал быть весьма долгим и увлекательным. Первым выпало прятаться Джиму. Он укрылся под кроватью в одной из пустующих спален, и Раданайт нашёл его за десять минут. Затем спрятался Раданайт, да так искусно, что Джим не мог найти его очень долго. Он заглядывал во все тёмные уголки, но нигде не обнаружил его, обошёл все спальни — тщетно, а когда заглянул в библиотеку, то услышал какой-то шорох за стеллажами. "Ага!" — обрадовался он, решив, что это Раданайт. Он бесшумно подкрался… Замер на секунду… И бросился с криком:

— Я тебя нашёл!

Но к величайшему ужасу и смущению Джима это оказалось нелепой ошибкой: за стеллажом находился не Раданайт, а огромного роста черноволосый альтерианец в длинном чёрном плаще и чёрном костюме, с белым воротником и манжетами. Он был так увлечён чтением книги, что ничего и никого вокруг себя не замечал, а потому шумное появление Джима его напугало. Он сильно вздрогнул и уронил книгу, а Джим, сконфуженный, застыл на месте.

— Ой, — чуть слышно пробормотал он. — Простите, я думал…

Огромный незнакомец сурово нахмурил тёмные брови, смерил Джима неодобрительным взглядом и проговорил весьма недовольно, подбирая книгу:

— Безобразие…

Вид у него был холодный и неприступный. Ещё раз пробормотав "простите", Джим в ужасе убежал. Играть в прятки ему расхотелось: в самом деле, что за ребячество — к тому же, приводящее к таким последствиям! Чтобы прийти в себя, он стал бесцельно бродить по дому среди гостей, машинально жуя фрукты и сладости, вышел на воздух. Освещённый разноцветными гирляндами внутренний двор выглядел празднично, и Джиму почему-то казалось, что сейчас рождество, хотя, конечно, здесь этого праздника не было и быть не могло. Гости свободно ходили по всему дому, прогуливались по лоджиям и во дворе, с напитками и закусками в руках; те, кто был знаком друг с другом, беседовали, прохаживаясь парами или стоя группами. Залюбовавшись праздничной иллюминацией, Джим чуть не натолкнулся на кого-то очень высокого, в чёрном плаще. Это снова был суровый незнакомец из библиотеки. Он ничего не сказал, увидев Джима, только строго посмотрел на него своими светлыми глазами с тёмными ресницами.

— Здравствуйте… Извините, — только и смог пролепетать Джим. И, сам не зная зачем, улыбнулся.

Строгий взгляд незнакомца потеплел. Его губы чуть тронула задумчивая улыбка, но прежде чем он успел заговорить, повергнутый в смущение Джим снова обратился в бегство. Если бы он обернулся, то увидел бы проступившую в задумчивом взгляде высокого незнакомца нежность.

Вбежав в дом, запыхавшийся Джим встретил там Раданайта, который уже искал его.

— Ты куда пропал? Я тебя всюду ищу! — набросился он на него. — Кто из нас прячется — я или ты?

— Да мне что-то уже не хочется прятаться, — пробормотал Джим.

— Ах, вот как, — проговорил Раданайт. — Ну, ладно. И мне, если честно, расхотелось. Я не прочь угоститься чем-нибудь вкусненьким. А ты?

Джим тоже был не прочь. Они взяли по пирожному и вышли на лоджию.

— Ты здесь кого-нибудь знаешь? — спросил Джим Раданайта.

— Некоторых знаю, — ответил тот. — Вон там, видишь господина в лиловом плаще и с рыжими волосами? Это лорд Кедалори. Он давно имеет виды на нашего отца и всячески подбивает клинья, но только это безнадёжно: отец не собирается отдавать своё сердце никому. А вон те двое, что пьют коктейли возле фонтана — это господин Увиэль и господин Карро. Ты их, наверно, видел у нас — это друзья отца. А вон, видишь того высокого господина в длинном чёрном плаще, с чёрными волосами, который стоит на соседней лоджии, весь такой задумчивый?

На соседей лоджии стоял незнакомец, которого Джим напугал в библиотеке.

— Это лорд Дúтмар, лучший друг отца. Он входит в первую десятку в Книге Лордов.

Задумчивый незнакомец, которого Джим тут же про себя окрестил Печальным Лордом, был очень высок: его рост достигал почти двух метров. По-видимому, стесняясь своего роста, он слегка сутулился, что при широких плечах и не очень длинной шее делало верхнюю часть его тела не слишком изящной. С тяжеловатой фигурой и тяжеловатой походкой, могучими плечами и сутуловатой спиной, в своём длинном чёрном плаще он был жутковато огромен и казался неповоротливым. Лицо его было весьма заурядным, черты не отличались правильностью и изяществом, глаза были маловаты, а лоб великоват. Но это был лоб мыслителя, а ещё его сутуло посаженную голову украшали блестящие чёрные волосы, очень густые и длинные. Он стоял в одиночестве, положив на перила лоджии большие холеные руки с длинными тонкими пальцами, обрамлённые белоснежными отложными манжетами с ажурными краями, которые были такими жёсткими, что казалось, будто они вырезаны из плотной белой бумаги — наподобие бумажных снежинок. Воротник был такого же фасона и вместе с манжетами был единственной деталью, освежавшей траурный костюм Печального Лорда.

— Если честно, я немножко робею перед ним, — признался Раданайт. — Он весь какой-то непонятный, неприступный, загадочный, печальный… Впрочем, это отчасти можно объяснить тем, что ему два раза не повезло в браке. Его первый спутник погиб при несчастном случае сразу же после рождения ребёнка, и он растил сына один, а потом решился опять сочетаться браком. Поначалу всё было хорошо, у лорда Дитмара родился ещё один ребёнок, но его второй спутник отчего-то помешался и наложил на себя руки.

Печальный Лорд, дважды вдовец, задумчиво любовался цветной иллюминацией двора и думал о чём-то своём. Джиму вдруг захотелось пройти мимо него и проверить: посмотрит он на на него или нет? Он взял Раданайта под руку и, чувствуя бегающие по спине мурашки, предложил:

— Давай пройдёмся.

С небрежным, праздным видом они медленно пошли по лоджии в сторону лорда Дитмара; тот до определённого момента на них не смотрел, продолжая о чём-то думать, но когда они уже прошли мимо него, Джим не утерпел и обернулся. У него отчего-то колотилось сердце. Печальный Лорд смотрел им вслед — серьёзно, без улыбки, выпрямившись и отделившись от перил, и Джиму показалось, что им следовало не проходить мимо, а остановиться и подойти к нему. Раданайт тоже заметил взгляд лорда Дитмара и проговорил:

— Он на нас смотрит… Будет невежливо пройти мимо, не поздоровавшись.

Они развернулись и направились к Печальному Лорду. Тот, видя, что они идут к нему, встал ещё более прямо, всей своей позой показывая, что он готов уделить им внимание. Под серьёзным и строгим взглядом его светлых, прозрачно-серых глаз, представлявших странный и красивый контраст с чёрными волосами, Джим чувствовал небывалое волнение и робость. Печальный Лорд был на целую голову выше многих присутствующих, и его окружал невидимый ореол достоинства и истинного благородства: как Джиму казалось, это был лорд из лордов — даже ещё более величавый и представительный, чем лорд Райвенн. Он был некрасив, но в его неправильном лице и внушительной фигуре было своеобразное обаяние. Раданайт поклонился ему и сказал несколько изысканно вежливых общих фраз, на которые лорд Дитмар ответил не менее вежливо, но при этом едва взглянул на него: его взгляд был устремлён на Джима.

— Кажется, я догадываюсь, кто вы, — проговорил он. (Речь его струилась неторопливо и плавно, произношение отличалось изысканной правильностью.) — Вы Джим, младший сын моего друга Зелхо, не так ли?

— Совершенно верно, ваша светлость, — пролепетал Джим.

Он вложил свою руку в протянутую ладонь Печального Лорда, и в тот же миг лицо последнего преобразилось: неприступно-строгое выражение исчезло с него, и оно озарилось чарующей, лучистой улыбкой, сделавшей его почти красивым. Его глаза мягко светились добротой, и если остальные черты его лица не доставляли взгляду наблюдателя эстетического удовольствия от созерцания красоты и гармонии, то эти глаза компенсировали всё. В них был внутренний, душевный свет, мягкий и кроткий — он-то и был главным украшением лорда Дитмара, превосходившим любые проявления телесной красоты. От его улыбки и тепла его большой, но ухоженной и мягкой руки робость Джима вмиг улетучилась, сердце наполнилось светом и пьянящей лёгкостью. Ему было невдомёк, что они держатся за руки уже гораздо дольше, чем это необходимо для вежливого рукопожатия при первом знакомстве: он просто не мог отвести глаз от светлого и доброго лица лорда Дитмара, и на его собственном лице расцветала ответная улыбка.

— Мне чрезвычайно приятно познакомиться, — сказал лорд Дитмар.

В этот момент подошёл лорд Райвенн.

— А, вижу, вы уже познакомились? — сказал он, увидев держащихся за руки Джима и лорда Дитмара. — А я как раз намеревался представить вам моего сына Джима, друг мой. Что ж, тем лучше. Дети мои, — добавил он, обращаясь к Джиму и Раданайту, — почему бы вам не отведать мороженого? Его количество стремительно уменьшается с каждой минутой, и боюсь, если вы не поспешите, вам может уже не достаться. А мы с вами, друг мой, — лорд Райвенн дружески взял Печального Лорда под локоть, — пойдём и пропустим по рюмочке, не так ли?

— С удовольствием, — ответил тот.

Когда край длинного чёрного плаща Печального Лорда, скользя по полу, скрылся за дверью, Раданайт сказал:

— Он здесь со старшим сыном Дитриксом. Отец, кажется, приглашал обоих его сыновей, но младший, Даллен, почему-то не пришёл. Ну что, хочешь мороженого, малыш?

— Я бы не отказался, — сказал Джим.

В большом холодильнике, установленном прямо в главной гостиной, стояли вазочки с мороженым, украшенным ягодами и кусочками фруктов. Раданайт достал две порции, одну из которых вручил Джиму, а вторую взял себе. В этот момент к холодильнику подошёл высокий, коротко подстриженный альтерианец в красивом офицерском мундире с серебристыми шевронами, сверкающих сапогах и белых перчатках. Задержав на Джиме взгляд, он сказал с улыбкой:

— Прошу прощения… Я шёл сюда за мороженым, но вижу, что сначала должен познакомиться. Раданайт, вы меня не представите этому очаровательному созданию?

— С удовольствием, — ответил Раданайт. — Это очаровательное создание — мой младший брат Джим. Джим, это майор Дитмар, сын милорда Дитмара.

Коротко подстриженный офицер вдруг вытянулся по стойке "смирно", чеканно щёлкнув каблуками, как будто Джим был генералом. Джим сообразил, что это был присущий военным жест галантности, и ответил на него поклоном.

— Мне чрезвычайно приятно с вами познакомиться, майор Дитмар, — сказал он.

— Взаимно, — сказал майор Дитмар. — Можно просто Дитрикс.

У него были чёрные брови и нос с горбинкой, что придавало бы его лицу угрюмый вид, если бы не его улыбчивость и светлые глаза. Он взял себе порцию мороженого и предложил прогуляться во дворе. Джим не знал, о чём с ним говорить, и надеялся на Раданайта, но тот недолго с ними пробыл, сославшись на внезапно возникшую необходимость найти лорда Райвенна и кое о чём его спросить. Оказавшись вдвоём с незнакомым офицером, Джим совсем растерялся и замолк, налегая на мороженое. Дитрикс ошеломлял его своей выправкой и статью, красивым мундиром, ослепительной улыбкой и щегольскими сверкающими сапогами на стройных ногах.

— Я раньше вас не встречал в доме лорда Райвенна, милый Джим, — сказал Дитрикс. — Как такое может быть?

— Возможно, потому что я не всё время бывал дома, — сочинил Джим. Ему не очень хотелось признаваться в том, что он на Альтерии почти чужестранец, а сыном лорда Райвенна является меньше двух месяцев. — Я уезжал иногда. Вероятно, поэтому мы с вами и не встречались.

— Вполне возможно, — согласился Дитрикс. — Я всего несколько раз бывал у вашего отца: служба, понимаете ли.

— А где вы служите? — поинтересовался Джим, обрадовавшись, что проклюнулась тема для беседы.

— Я служу в альтерианской армии, разумеется, — ответил Дитрикс. — Космическая авиация.

— И на чём вы летаете? В смысле, на каких машинах? — спросил Джим.

— Вообще-то, я вхожу в состав эскадрильи истребителей, но сейчас, в мирное время, мы обеспечиваем порядок в ближнем заатмосферном пространстве Альтерии, — обстоятельно ответил Дитрикс. — Сейчас в нашей Галактике нет никаких заварушек, так что у нас в основном мирная работа.

— А вам доводилось участвовать в каких-нибудь… заварушках? — поинтересовался Джим. — Это страшно?

— Пару раз доводилось, но это было не слишком серьёзно, — ответил Дитрикс. — Мелкая возня в четвёртом секторе Галактики, близ системы Абадан.

— А это очень далеко отсюда? — спросил Джим.

— Не совсем у чёрта на куличках, но всё-таки не близко, — ответил Дитрикс, обаятельно сверкая улыбкой. — А вы? Чем вы занимаетесь?

— Пока учусь, — сказал Джим.

— Вы, кажется, сказали, что уезжали, — вспомнил Дитрикс. — Вы путешествовали?

— Можно сказать и так, — ответил Джим.

— И где же вы побывали, если не секрет?

Единственные места, которые Джим мог описать, были Земля и планета Флокар. Он рассказал о них, а потом зачем-то упомянул планету Эа. Оказалось, Дитрикс тоже там бывал по долгу службы.

— Там симпатичные жители, — сказал он. — Точнее, жительницы. У них принято гладко брить голову и рисовать на ней точечки.

— У них очень красивые глаза, — вспомнил Джим.

— Да, двухцветные, — кивнул Дитрикс. — А размножаются они, так сказать, самоопылением.

— Как это? — удивился Джим.

— Просто у них в организме рядом созревают два вида клеток, дающих начало новой жизни, — сказал Дитрикс. — В определённый момент они встречаются, сливаются — и пожалуйста, получается новая особь. Им для зачатия вообще не нужен партнёр. Мне кажется, это очень обедняет их жизнь.

— Почему вы так думаете? — спросил Джим.

Дитрикс улыбнулся.

— В принципе, мы тоже могли бы обходиться без партнёра, — сказал он. — Оплодотворять себя собственными клетками искусственно, производя на свет свои абсолютные копии, но думаю, до этого у нас не дойдёт. Ведь для чего-то нам даны эти органы? Если они у нас есть, значит, ими нужно пользоваться — тем более что это приятно.

Джим почувствовал, как к его лицу приливает жар. Дитрикс, заметив это, проговорил:

— Простите, я вас, кажется, смутил. Я не вижу ничего предосудительного и запретного в этой теме, но если она вас смущает, давайте поговорим о чём-нибудь другом. Как вас занесло на планету Флокар? Там, насколько мне известно, сплошные пустыни, и её населяют одни примитивные племена. Мало интересного.

— Там есть источник целебной воды, — сказал Джим. — Она обладает удивительными свойствами.

Он стал рассказывать Дитриксу о целебной воде, а тот с интересом слушал.

— А я и не знал об этом, — сказал он, когда Джим закончил. — Надо будет туда как-нибудь слетать и попробовать. Там есть какой-нибудь завод, который её добывает, или что-то вроде добывающей компании?

— До последнего времени источник принадлежал одному гнусному типу по имени Ахиббо, из племени азуков, — сказал Джим и тут же почувствовал ком в горле. Эти воспоминания всколыхнулись в нём совсем некстати и завладели им с такой силой, что у него прервался голос. Они были ещё слишком свежи, чтобы говорить о них спокойно. Он сам не ожидал от себя такой реакции.

— Я слышал о нём, — сказал Дитрикс. — Действительно на редкость мерзкий тип. Мошенник, скупщик краденого, работорговец и прихвостень пиратского главаря Зиддика — за ним столько грехов, что и не упомнить. Его, кажется, арестовал Межгалактический правовой комитет. Я слышал, что он в последнее время, кажется, держал в рабстве ребёнка, ещё и заставляя его заниматься… гм, гм, — Дитрикс прочистил горло и возмущённо сверкнул глазами, — проституцией. Это отвратительно.

Джим, чувствуя, что сейчас у него случится истерика, пробормотал сдавленно:

— Я прошу меня извинить… Мне нужно… В ванную.

Он бросился искать место, где бы его никто не увидел и не услышал. В главной гостиной он столкнулся с лордом Райвенном, который попытался задержать его, обеспокоенно расспрашивая:

— Милый, что случилось? На тебе лица нет! Детка, что с тобой?

Джим вырвался от него, убежал в другой конец дома и укрылся в библиотеке. Там, в тишине и полумраке он упал на диванчик и затрясся от раздиравшей его грудь боли. Флокарианское прошлое ещё язвило его душу, и язвило пока очень сильно: прошло ещё слишком мало времени, чтобы оно изгладилось и не причиняло боли, и несчастный затравленный зверёк ещё дрожал у него внутри. Если бы здесь был Фалкон! Вспомнив о нём, Джим затрясся ещё сильнее, задыхаясь. Если бы Фалкон знал…

Оказалось, что Джим в библиотеке был не один: послышались чьи-то шаги, и из-за стеллажей вышел лорд Дитмар с книгой в руке. Хотя Джим сначала увидел только его красивые, хорошо подогнанные по ноге сапоги и чёрный плащ с шёлковой подкладкой, скользивший нижним краем по полу, он сразу же понял, что это Печальный Лорд.

— Это вы, дитя моё! — проговорил он. — Снова пришли меня пугать?

Джим не отвечал. Он всхлипывал и сотрясался.

— Что с вами, друг мой? — снова услышал Джим его мягкий голос, полный искреннего участия и беспокойства. — Вам плохо?

Он склонился над Джимом, присел рядом и взял его за руки. Джим, содрогаясь в конвульсивных всхлипах, не мог ничего выговорить.

— Дитя моё, что случилось? — с настойчивым участием спрашивал лорд Дитмар. — Вас обидели?

Джим отрицательно мотнул головой и вновь содрогнулся.

— Ну, ну, — успокоительно проговорил лорд Дитмар, поглаживая его по плечам. — В чём же тогда дело, голубчик? Ну же, успокойтесь немного… Могу я вам как-нибудь помочь?

— Всё… всё уже… в порядке, — смог выговорить Джим сквозь судорожные всхлипы. — Сейчас… пройдёт. Спасибо… милорд.

— Однако кто же вас довёл до такого? — хмурясь, покачал головой лорд Дитмар.

— Никто… никто, — выдохнул Джим. — Это в прошлом… Я просто… вспомнил… и мне стало… страшно… Всё уже… в порядке.

— Вам следовало бы прилечь и принять что-нибудь успокоительное, — сказал лорд Дитмар. — Где ваша спальня? Давайте, я провожу вас с вашу комнату, Джим. Идёмте, обопритесь на мою руку.

Его манжеты и воротник сияли первозданной белизной, как нетронутый снег, и от него исходил какой-то удивительный свежий запах, тонкий, лёгкий и ненавязчивый. Его чёрные волосы отливали синевой, и часть их была собрана на затылке под гребень, часть струилась ему на спину блестящей волной, а две длинные завитые пряди спускались с висков на плечи. Джиму показалось, что ему было лет тридцать пять, не больше, хотя судя по тому, что у него был взрослый сын, он должен был быть ровесником лорда Райвенна. Джим не поспевал за его огромными шагами, и он старался замедлить свою поступь, соразмеряя её с шагами Джима. Да, его походка была в самом деле тяжеловата, и когда Джим на несколько мгновений закрыл глаза, ему показалось, будто рядом с ним двигается что-то огромное и могучее, как слон. Рядом с лордом Дитмаром он ощущал себя очень маленьким, но это было приятное ощущение.

Бережно поддерживая, лорд Дитмар проводил Джима в его спальню, заботливо помог ему снять плащ и повесил его на вешалку, потом тяжеловато опустился перед Джимом на колено и сам разул его, как будто был его слугой.

— Прилягте, голубчик, — сказал он мягко. — Принести вам что-нибудь? Воды, чаю?

— Спасибо… Ничего не нужно, милорд, — прошептал Джим. — Не беспокойтесь… Мне уже лучше.

— Если вы хотите побыть один, я не буду вам докучать, — сказал лорд Дитмар.

Джим вдруг ощутил такой неистовый прилив симпатии к нему, что ему захотелось его обнять, но он побоялся измять его безупречный, без единой морщинки, жёсткий, как скульптура из сахара, воротник.

— Может быть, позвать к вам вашего отца? — предложил лорд Дитмар.

Но лорда Райвенна не нужно было звать: он сам уже входил в комнату. На его лице было написано чрезвычайное беспокойство.

— Джим, дитя моё! Что случилось? Почему ты убежал? Что стряслось, радость моя?

Его Джим не стеснялся обнять и незамедлительно сделал это, едва лорд Райвенн склонился к нему. Он был необычайно красив сегодня в нарядном пурпурно-бело-золотом костюме и как никогда походил на сказочного доброго волшебника.

— Всё уже прошло, милорд, — сказал Джим, прижимаясь к нему.

— Я встретил его в библиотеке, — сказал лорд Дитмар. — Он прибежал туда сам не свой и очень сильно плакал. Я осмелился проводить его до постели и уложить.

— Я очень благодарен вам за заботу о нём, дорогой Áзаро, — сказал лорд Райвенн.

— Ему лучше сейчас принять успокоительное, — сказал лорд Дитмар. — И чтобы с ним побыл кто-то близкий.

— Увы, я не могу покинуть гостей, — вздохнул лорд Райвенн. — Я отправлю к тебе Раданайта, он побудет с тобой. Я люблю тебя, моя радость.

Поцеловав Джима и погладив его по голове, он вместе с лордом Дитмаром вышел, а Джим подумал: Печального Лорда звали Азаро. При более близком знакомстве он оказался не только печальным, но и добрым, внимательным и очень славным. Хоть он был и не так изящен и красив, как лорд Райвенн, одевался он с изысканным вкусом, у него были блестящие густые волосы, и от него исходил тонкий, проникновенный аромат какой-то необычайной лёгкой свежести.

— Какой он хороший, — вслух вздохнул Джим.

— Это ты о ком, малыш? — послышался голос Раданайта из дверей.

Он присел рядом с Джимом и заглянул ему в глаза.

— Отец сказал, ты плакал в библиотеке. Тебя кто-то обидел? Это Дитрикс? Это он? Мне не следовало оставлять тебя с ним! Я его в порошок сотру!

— Не надо никого стирать в порошок, — сказал Джим. — Мне просто стало немного нехорошо, а Дитрикс тут ни при чём.

— Точно? — с сомнением переспросил Раданайт, вглядываясь Джиму в глаза.

— Точно, — сказал Джим, обнимая его.

— Гм, прошу прощения, — послышалось со стороны лоджии.

Это был Дитрикс. Он снял свои белые перчатки и сжимал их в руке, и вид у него был смущённый и недоумевающий. Раданайт нахмурился, увидев его, но ничего не сказал.

— Я только хотел узнать, всё ли с вами в порядке, Джим, — сказал Дитрикс. — Вы так внезапно скрылись… Я беспокоился. Как вы себя чувствуете?

— Не волнуйтесь, всё в порядке, — сказал Джим. — Извините, что я так внезапно ушёл: мне стало немного нехорошо. Но сейчас уже всё нормально.

Во взгляде Дитрикса не было ничего подозрительного, и у Джима отлегло от сердца: тот, по-видимому, ни о чём не догадался. Чёрный призрак прошлого отступил, Джим чувствовал себя уже вполне оправившимся от внезапного приступа паники и стыда, охватившего его при воспоминаниях о планете Флокар, поэтому не стал оставаться в постели, а вышел на лоджию в компании Раданайта и Дитрикса. Вечер был ещё в самом разгаре: в главной гостиной были танцы. Дитрикс, щёлкнув каблуками, тут же пригласил Джима.

— Я не танцую, — стал Джим отказываться. — Я не умею.

— В этом нет ничего сложного, вот увидите, — уговаривал Дитрикс. — Я вас научу. Не отказывайте мне, умоляю вас!

Джим не смог ему отказать, хотя чувствовал себя неловко и боялся опозориться. Однако с самого начала у него вдруг начало получаться, как будто его ноги сами знали, как нужно двигаться, и вскоре Джим вошёл во вкус. Он протанцевал с Раданайтом, с лордом Райвенном, а потом, развеселившись, пригласил Криара. Тот сначала отказался:

— Что вы, господин Джим, как можно вам танцевать со мной!

Но Джим так его уговаривал, что он не посмел долго упрямиться и, почтительно приняв на свою обтянутую белой перчаткой руку маленькую ладошку Джима, протанцевал с ним пару минут, всё время беспокоясь, чтобы этого не увидел лорд Райвенн. Немного устав, Джим присел на диван с бокалом фруктового сока и пропустил следующий танец, а потом, выйдя на лоджию, увидел там знакомую сутуловатую фигуру в чёрном плаще до пола, со спускающимися на спину шелковисто блестящими волнами волос. Удивляясь собственной смелости, он подошёл и обратился:

— Милорд, вы не откажетесь со мной потанцевать?

Лорд Дитмар, кроткий великан, задумчиво взглянув на Джима с высоты своего роста, ответил с меланхоличной улыбкой:

— Я уже целую вечность не танцевал, дитя моё. Впрочем… Вам я не могу отказать. Извольте.

Перекинув свой длинный плащ через руку, чтобы он не путался под ногами, Печальный Лорд сжал ладонь Джима и спустился с ним в гостиную, где всё ещё танцевали. Вопреки уверению, что он не танцевал целую вечность и уже разучился, лорд Дитмар был превосходным танцором. Вся его кажущаяся медвежья тяжеловесность куда-то исчезла, он двигался с текучей и пластичной грацией огромной кошки, и в танце чувствовал себя, как корабль на волнах. Несмотря на большую разницу в росте, Джиму было удивительно легко с ним, и он не испытывал значительных неудобств. Он тонул в волнах свежести, веявших от Печального Лорда, любовался ажурным узором на его ослепительно белом воротнике и выписывал ногами кружево танца. Когда танец завершился, лорд Дитмар склонился и легонько коснулся губами пальцев Джима, проговорив в своей меланхолично-мягкой манере:

— Благодарю вас за танец, дитя моё. — И добавил: — Я рад, что ваши слёзы просохли. Гораздо приятнее видеть вашу улыбку.

— Наверно, это благодаря вам, — сказал Джим.

К ним подошёл Дитрикс и весело сказал:

— Отец, позволь похитить у тебя твоего партнёра.

— Я не стану препятствовать, — ответил лорд Дитмар.

Дитрикс закружил Джима в танце, и Джим потерял из виду лорда Дитмара, который опять куда-то исчез. Танец между тем был в весьма быстром темпе, и Джим не всегда успевал за Дитриксом, сам смеясь над своей неуклюжестью. Он ещё не знал всех движений, и временами у него получалась несуразица.

— Ничего страшного, — подбодрял его Дитрикс. — Не всегда и не у всех получается сразу. Но надо же когда-то учиться!

Впрочем, Джим всё быстро схватывал. Ему было весело с Дитриксом — почти как с Раданайтом. Когда тот обхватывал Джима сильной рукой и вертел им, как хотел, у Джима кружилась голова и захватывало дух, а пол часто уплывал из-под ног, и ему казалось, что он вот-вот упадёт и станет всеобщим посмешищем. Но его ловкий партнёр не позволял ему упасть: Джим всё время чувствовал его поддержку.

— Ну вот, у вас уже хорошо получается, — похвалил Дитрикс, когда Джиму удалось одно сложное и быстрое па.

— Уф, — только и смог ответить Джим.

В следующем па Дитрикс приблизил губы к его уху и прошептал:

— Вы просто прелесть.

Танец закончился, а лорда Дитмара по-прежнему нигде не было видно. Джим, чувствуя непреодолимое желание как-то развеселить Печального Лорда, отвлечь его от грустных мыслей и развеять его одиночество, отправился на его поиски, захватив с собой пару фруктовых коктейлей. Он нашёл его во дворе, на одном из диванчиков у стены под навесом лоджии: лорд Дитмар сидел, сложив на коленях руки в белых манжетах и был погружён в задумчивость.

— Ничего, что я снова нарушаю ваше уединение, милорд? — обратился к нему Джим, протягивая ему коктейль.

Лорд Дитмар ответил добродушной грустноватой улыбкой.

— Если мне нужно выбирать между уединением и вашим обществом, я выберу второе, — сказал он, принимая коктейль. — Но если вы снова хотите танцевать, дитя моё, вынужден вам отказать: я немного устал.

— Я и не настаиваю, — сказал Джим. — Можно мне просто посидеть с вами? Я тоже чувствую себя утомлённым.

— Прошу вас, — пригласил лорд Дитмар.

Джим сел на диванчик. Они немного помолчали, потягивая коктейли, а потом Джим спросил:

— Почему вы так стремитесь к одиночеству, милорд? Все веселятся, а вы держитесь в стороне.

— К одиночеству я никогда не стремился и не желал его, — ответил лорд Дитмар. — Но оно не считается с моими желаниями. Впрочем, я уже привык к нему. У меня есть всё для счастья: мои дети, мой труд и мои немногие, но дорогие мне друзья.

— А чем вы занимаетесь? — спросил Джим.

— Я читаю лекции в Кайанчитумской медицинской академии, работаю в НИИ нейропсихологии и время от времени публикую статьи, а в прошлом году я издал свою вторую монографию, — ответил лорд Дитмар. — Сейчас я собираю материал для третьей.

— Так вы учёный? — спросил Джим.

— В некотором роде, — улыбнулся лорд Дитмар. — В настоящее время я исследую природу порождения мыслей и способы воздействия на этот процесс и управления им.

— А для чего это нужно? — полюбопытствовал Джим.

— Это может найти применение в психиатрии, — ответил лорд Дитмар. — Например, для коррекции психических заболеваний.

Джим вспомнил рассказанную ему Раданайтом историю о помешательстве и самоубийстве второго спутника лорда Дитмара и подумал, что именно эта тяжёлая личная трагедия, возможно, и побудила лорда заняться этой проблемой. Взглянув в его ясные, проницательные глаза, он поразился, как этот добрый, светлый человек может жить и работать с такими незаживающими ранами в душе, посещать чьи-то юбилеи, танцевать и улыбаться. Встав и протянув ему руку, Джим предложил:

— Пройдёмся?

Лорд Дитмар подумал мгновение и встал, взяв руку Джима.

— Да, нужно разогнать кровь.

Они медленно пошли по двору. Лорд Дитмар шагал покачиваясь, как огромный корабль, голенища его чёрных сапог при каждом шаге поблёскивали, и от всей его фигуры веяло такой непомерной силой, что это могло бы производить страшноватое впечатление, если бы не выражение печального спокойствия и доброты на его лице. Джиму хотелось сказать Печальному Лорду что-нибудь хорошее, выразить ему свою симпатию и сочувствие, но не мог придумать правильных слов. Впрочем, лорда Дитмара, казалось, вовсе не тяготило молчание, он вполне довольствовался тем, что просто шёл за руку с Джимом, не говоря ни слова. Подумав, что всё же нужно что-нибудь сказать, Джим спросил:

— А почему вы пришли только с Дитриксом? Милорд Райвенн приглашал обоих ваших сыновей.

— Даллену сегодня нездоровится, — ответил лорд Дитмар.

— Очень жаль, — сказал Джим.

Вспомнив об их встрече в библиотеке, он слегка покраснел. Сочтя нужным принести извинения, он сказал:

— Я… Милорд, там, в библиотеке, я подумал, что это Раданайт. Простите, если я вас испугал.

Пальцы лорда Дитмара слегка переместились, поудобнее обхватив руку Джима.

— Полно, я уже забыл, — сказал он.

Некоторое время они снова шли в молчании. Джим пробормотал:

— Кажется, наша беседа получается не особенно содержательной… Простите, у меня все слова вылетели из головы.

Лорд Дитмар улыбнулся.

— Ничего, мне приятно с вами и молчать.

Его глаза мягко озарились задумчивой нежностью, и он сжал руку Джима крепче. От его серьёзного и ласкового взгляда Джим вдруг засмущался, и ему захотелось зачем-то пройтись по краю фонтана. Он взобрался на него и встал, шатко балансируя руками.

— Осторожно, не упадите в воду! — воскликнул лорд Дитмар.

— Вы не могли бы меня подержать? — попросил Джим.

Лорд Дитмар подал ему руку, и Джим, опираясь на неё, прошёл вокруг по краю фонтана. Он хотел спрыгнуть, но лорд Дитмар не позволил ему.

— Нет, ни в коем случае не прыгайте, если не хотите повредить ноги, — сказал он. — Здесь высоко, позвольте вам помочь.

Джим опёрся о его широкие плечи, и лорд Дитмар, сняв его с края фонтана, поставил на ноги. Джим сам был поражён тем, какой силы отклик вызвало в нём прикосновение рук Печального Лорда: мощная волна тепла окутала его, и Джим оказался как бы в уютном и безопасном коконе. Лорд Дитмар прижал его к себе крепко, но очень бережно, соразмеряя свою силу с хрупкостью Джима. Неизвестно, к чему бы привело ещё хотя бы одно мгновение в этих объятиях; они разомкнулись с приближением лорда Райвенна.

— Вот вы где! — воскликнул он, дружески беря лорда Дитмара за локоть. — Я вас совсем забросил сегодня, мой друг, простите меня. Гостей так много, и каждый из них требует моего внимания! — Лорд Райвенн засмеялся. — Я боялся, что вы заскучали, но, как видно, скучать вам не дают.

— Да, я нахожусь в очень приятном обществе, — улыбнулся лорд Дитмар, взглянув на Джима. — Ни о какой скуке не может быть и речи.

— Я рад, что Джим занимает вас, — сказал лорд Райвенн, одобрительно кивнув Джиму. — Но я искал вас, чтобы вы не пропустили фейерверк. Пожалуйте на крышу, оттуда будет лучше видно.

На крыше собрались уже все гости. Лорд Райвенн дал кому-то сигнал по рации, и в тёмном ночном небе с грохотом развернулись сверкающие узоры диковинной красоты и сложности. Залпов было много: сначала Джим считал их, а где-то после тридцатого сбился. Вероятно, вся эта красота обошлась лорду Райвенну недёшево, но по случаю юбилея он мог себе это позволить. Глазея на небо, Джим почувствовал, как кто-то тихонько взял его за руку: это был лорд Дитмар. Его прикосновение не смущало и не настораживало Джима, и он без всякой задней мысли сжал пальцы лорда Дитмара в ответ. Он чувствовал к нему инстинктивное доверие, как к лорду Райвенну, и ни на секунду не сомневался, что у этого прекрасного человека не могло быть никаких дурных намерений. Светлая задумчивая нежность в его глазах не пугала Джима, и он ответил ему доверчивой открытой улыбкой. Лицо Печального Лорда тоже осветилось улыбкой, которая необыкновенно украшала его.

— Как красиво, правда? — сказал Джим.

— Да, — ответил лорд Дитмар. — Хотя ваш отец мог бы и не тратиться на это зрелище, потому что для меня во сто крат приятнее смотреть на вас, Джим. Вы — самое лучшее украшение этого вечера.

Джим засмеялся. Из уст любого другого человека эти слова прозвучали бы как пошлые обольстительные речи, но только не из уст лорда Дитмара. Эти слова были сказаны им от чистого сердца, Джим чувствовал это, и они были ему приятны. Но, заметив в уголках губ стоявшего неподалёку лорда Райвенна улыбку, Джим смутился: уж не подумал ли тот, что Джим флиртует с лордом Дитмаром?

После фейерверка вечер стал подходить к концу. Уже перевалило за полночь, и гости один за другим стали разъезжаться. Но рассасывался праздник медленно, многие гости были в настроении ещё немного задержаться, а радушный хозяин никого не выгонял, даже просил остаться. Когда пошёл второй час ночи, разъехалась только половина гостей, но площадка перед домом всё-таки расчистилась и смогла принять тяжёлый звездолёт. Некоторые гости стали с беспокойством выглядывать в окна: они опасались, не задела ли эта махина их флаеры. Но пилот посадил аппарат безупречно, нисколько не задев ни один флаер. Сердце Джима сначала сжалось и замерло, а потом бешено заколотилось: это вернулся Фалкон, иначе и быть не могло. Но к радости примешивались смущение и тревога: вернулся ли Фалкон один или привёз сына? В сердце Джима шевельнулось враждебное чувство и ревность, и он с напряжением проводил взглядом лорда Райвенна, который бросился встречать Фалкона. Сам Джим навстречу ему не пошёл: ему вдруг захотелось спрятаться и не видеть ни Фалкона, ни того, кто с ним прилетел. Но он всё-таки не утерпел и прильнул к окну.

Лорд Райвенн поднялся на борт звездолёта. Пробыл он там около минуты, а вышел уже не один: следом за ним на площадку сошёл Фалкон. Издали Джим узнал его плащ и лётный костюм, но не узнал его самого: лицо Фалкона было словно покрыто серой краской, а засаленные волосы были небрежно замотаны в узел, из которого выбивалось много прядей. Больше никто из звездолёта не вышел, и лорд Райвенн с Фалконом пошли к дому. Лорд Райвенн обнимал Фалкона за плечи, а Фалкон ступал нетвёрдо, как будто был пьян или измотан до предела. Судя по тому, что больше никто из звездолёта не появился, Джим сделал вывод, что сына Фалкон не нашёл, но это его не обрадовало. Страшный, пустой и мёртвый взгляд Фалкона заставил его похолодеть, когда тот на пару мгновений задержался, проходя мимо Джима; он хотел что-то сказать Джиму, но так и не сказал, и лорд Райвенн увёл его наверх.

После этого лорд Райвенн стал заметно напряжённее, хотя и старался при гостях не подавать виду, что что-то случилось. Однако гости начали разъезжаться быстрее, и к двум часам ночи остались только лорд Дитмар с Дитриксом. С ними лорд Райвенн выпил ещё по бокалу вина, после чего и они стали прощаться. С Джимом они попрощались в доме, а потом лорд Райвенн пошёл провожать их до флаера, а Джим, снедаемый тревогой, холодея от страха, пошёл искать Фалкона. Он нашёл его в его комнате: Фалкон стоял у окна, уже без плаща, скрестив на груди руки. Услышав шаги, он медленно обернулся, и Джим снова увидел его мёртвый взгляд и серое лицо, которое было покрыто не краской, а какой-то пылью.

— Здравствуй, Фалкон, — пролепетал Джим.

Фалкон не ответил на приветствие. Он медленно приблизился к Джиму, протянул руку к медальону на его груди и открыл его. Увидев внутри портрет лорда Райвенна, он нахмурился.

— Это не тот, — проговорил он глухо. — Где тот медальон?

— Фалкон, прости, — пробормотал Джим. — Я сломал его.

Джиму показалось, что Фалкон сейчас ударит его, но Фалкон не тронул его и пальцем, просто смотрел на него страшным взглядом.

— Зачем ты его сломал? — спросил он.

Джиму было нечего сказать.

— Зачем ты его сломал? — повторил Фалкон, повысив голос. — Он не твой, как ты мог его сломать?!

Страшный ледяной блеск в его глазах поверг Джима в шок, и он убежал к себе в комнату. У него тряслись руки и пылало лицо, а по щекам катились слёзы. Он ожидал, что Фалкон спросит его о медальоне, но даже не думал, что при этом он будет так гневен и враждебен. Через несколько минут в дверь постучали, и Джим весь сжался, подумав, что это Фалкон, но из-за двери послышался мягкий голос лорда Райвенна:

— Джим, открой, пожалуйста. Это я.

Джим впустил его. Лорд Райвенн обнял его и вытер ему слёзы.

— Успокойся, дружок. Не обижайся на Фалкона, просто он сейчас не совсем в себе… Не принимай это на свой счёт. Он так расстроился из-за медальона, потому что хотел похоронить сына в нём.

— Похоронить? — пробормотал Джим потрясённо.

— Да, дорогой, — вздохнул лорд Райвенн. — Он всё-таки нашёл его… Увы, мёртвого. На его ручке был браслетик из альгунита2, и именно по нему и удалось обнаружить останки. Сухая песчаная почва, в которой лежало тельце, довольно хорошо его сохранила.

— Ребёнок был… маленький? — спросил Джим.

— Да, совсем крошка, — проговорил лорд Райвенн печально. — Очевидно, он умер сразу, а люди, нашедшие тебя, сняли с него медальон и надели его на тебя. Другого объяснения не приходит в голову. Фалкон привёз тельце с собой, чтобы похоронить его здесь. Его поиск завершился… Пусть таким печальным образом, но всё-таки завершился.

За медальон Джим должен был благодарить парня по имени Джек — за то, что тот, сняв его с мёртвого ребёнка, не взял его себе, а переодел на Джима. Но Джим понятия не имел о Джеке, а значит, и не знал, кого благодарить. А Джек ничего не знал о дальнейшей судьбе найдёныша. Их теперь разделяла Бездна, и им не суждено было встретиться вновь.

Джиму не суждено было снова увидеть Землю и своих земных родителей. Бездна уготовила ему иной путь.

Глава XIV. Две песчинки

Всю ночь в доме шла уборка. Джим почти не спал, лишь пару раз ненадолго забывшись неглубоким и совсем не освежившим его сном. Проснувшись в голубых предрассветных сумерках, Джим вздрогнул, увидев за закрытой стеклянной дверью на лоджию фигуру Фалкона — уже с чистыми распущенными волосами и чистым, но очень бледным лицом: он смотрел на Джима сквозь стекло двери, приложив к нему ладонь. Зажмурившись, Джим отвернулся от двери. Когда он через пять минут осторожно обернулся, Фалкона на лоджии уже не было.

Устав мучиться без сна, Джим встал. Уборка уже завершилась, всюду в доме стоял цветочный запах моющего средства. Выйдя на лоджию, Джим увидел на другой стороне странное зрелище: кто-то, одетый во всё чёрное, с покрытыми накидкой плечами сидел на стуле, а Криар стриг его. Джим подошёл ближе. На стуле перед дверью в свою комнату сидел Фалкон в чёрном костюме и сапогах, с покрытыми синей накидкой плечами, а пол лоджии вокруг стула был усыпан его золотыми кудрями. Криар, щёлкая ножницами, ступал по обрезкам волос, а Фалкон в затянутых в чёрные шёлковые перчатки руках сжимал сломанный медальон: Джим узнал его по цепочке. Видимо, Криар его не выбросил.

— Что вы делаете, Криар? — пробормотал Джим.

— Разве вы не видите, господин Джим? — ответил дворецкий. — Подстригаю господина Фалкона.

— Но зачем? — не понимал Джим.

— Известно, зачем, сударь. Господин Фалкон облачается в траур, — терпеливо и спокойно объяснил Криар. — В этом случае обязателен чёрный костюм и перчатки, а волосы следует коротко подстричь.

В глазах Фалкона уже не было того страшного ледяного блеска, но в его взгляде Джиму чудился немой упрёк: "Зачем ты сломал медальон?" Спереди его волосы были уже короткими, длинные пряди остались только на затылке, и именно над ним трудился Криар. Джиму было больно смотреть на это, и он ушёл.

Криару послышалось, что Фалкон, провожая Джима взглядом, что-то прошептал. Криар чуть склонился.

— Простите, сударь, вы что-то сказали?

— Что? — рассеянно отозвался тот. — Нет, ничего.

Криар сказал:

— Сударь, я вас даже не спросил, желаете ли вы, чтоб вас подстригли… Ведь это обязательно лишь в том случае, если траур — по супругу, а в остальных случаях — не обязательно.

Фалкон, казалось, и не слышал: все его мысли и взгляд были устремлены за тот дверной проём, в котором исчез Джим. Он растерянно и вопросительно поднял глаза.

— Я говорю, сударь, подстригаться-то вам, в общем-то, было бы и не обязательно, — повторил Криар. — Ведь траур ваш не по спутнику. Я как-то не подумал.

— Что ж ты вспомнил об этом только сейчас, когда уже почти остриг меня? — усмехнулся Фалкон.

Криар растерянно и виновато двинул бровями. Фалкон сказал мягко:

— Ладно, Криар, ничего. Подстричься мне не помешает. С короткими волосами даже удобнее.

Весь день Джим избегал встреч с Фалконом. Он попросил принести ему завтрак в комнату, потом засел в библиотеке, усиленно готовясь к завтрашнему приезду учителя, забыл про обед, а когда проголодался, попросил Криара принести ему что-нибудь в библиотеку.

— Что это вы сегодня от всех прячетесь? — спросил дворецкий, ставя на столик поднос с едой. И, чуть понизив голос, добавил: — Господин Фалкон по вас соскучился.

Сердце Джима ёкнуло.

— Почему вы так думаете? — спросил он Криара.

— Он спросил о вас, — ответил дворецкий. — Я ответил, что вы занимаетесь в библиотеке.

— А он? — спросил Джим чуть слышно.

— Ничего не сказал, — ответил Криар. — Да, вот ещё что… Завтра похороны бедного малыша. Господин Фалкон не велел никого звать, поэтому всё будет тихо. Будет только он, милорд Райвенн, господин Раданайт… И вам, я думаю, следует пойти. Я уже заказал для вас чёрный костюм.

— У меня завтра учитель, я не могу, — пробормотал Джим.

— Учитель будет послезавтра, — ответил Криар. — Милорд Райвенн перенёс его. Вы не расстраивайтесь, всё будет недолго: гробик опустят в фамильный склеп Райвеннов, потом поминальный ужин — и всё.

Джим продолжил готовиться, но науки сегодня не лезли ему в голову: он не мог сосредоточиться, думая о предстоящих похоронах, о Фалконе, о сломанном медальоне. При мысли о последнем Джиму становилось не по себе, особенно когда он вспоминал страшный взгляд Фалкона, и в его сердце отзывался глухой болью гневный голос: "Зачем ты сломал его?" Лил дождь, было сумрачно и уныло, заниматься не хотелось, но Джим заставлял себя. Он вздрогнул, краем глаза заметив, что за стеклянной дверью на лоджию стоит кто-то в чёрном. Это был Фалкон, и он смотрел на Джима сквозь прозрачную дверь, но не входил. Джим сделал вид, что поглощён учёбой; через несколько минут он осторожно покосился на дверь, но там уже никого не было. В груди Джима что-то тоскливо сжалось. Побежать, найти его, обнять? В глубине души Джим чувствовал, что это нужно было сделать, но что-то мешало ему. Между ним и Фалконом стояла какая-то тень, которая пугала Джима и не позволяла без оглядки броситься к нему.

Вечером Криар принёс ему костюм, а потом к нему в комнату зашёл лорд Райвенн.

— Дружок, я перенёс учителя на послезавтра, — сказал он. — Думаю, завтра будет не до этого.

— Мне обязательно присутствовать? — вздохнул Джим.

— Родной мой, как же иначе? — удивился лорд Райвенн. — Ведь мы одна семья, и горе каждого из нас — наше общее горе. Мы должны поддержать Фалкона, потому что без нашей поддержки ему будет вдвойне тяжело. Ну, спокойной тебе ночи.

На следующий день погода не улучшилась: снова полил дождь. У Джима было тоскливо и тошно на душе, оттого что он не поговорил с Фалконом вчера, но исправить это упущение сегодня ему снова мешала печальная, непонятная и жуткая Тень, стоявшая у него на пути. Они с Фалконом не сказали друг другу ни слова до самых похорон.

Фамильный склеп Райвеннов был расположен далеко за городом. Он представлял собой небольшую одноэтажную постройку с плоской крышей и широкими дверями, над которыми был изображён родовой герб. Вокруг зеленела лужайка, рядом росло несколько деревьев с раскидистыми кронами, а перед входом в склеп на невысоком катафалке стоял маленький серебристый гроб, на крышке которого блестели капли дождя. Возле гроба стояли два человека в непромокаемых плащах поверх чёрных строгих костюмов, у одного в руках была корзина с розовато-белыми цветами, бутоны которых были похожи на маленькие лотосы: они, насколько Джим знал, назывались ландиалисы.

— Прислано от его светлости милорда Дитмара с соболезнованиями, — сказал человек в непромокаемом плаще.

— Дорогой друг, — растроганно проговорил лорд Райвенн, принимая корзину с ландиалисами. — Как всегда, внимателен.

Фалкон склонился над гробиком и положил на него руку в чёрной перчатке.

— Прощай, малыш, — проговорил он глухо. — Прости, что не уберёг тебя.

— Это тяжёлая потеря, и мы все скорбим вместе с тобой, — тихо и мягко проговорил лорд Райвенн, опуская руку на плечо Фалкона сочувственным жестом. — Но поверь мне, жизнь на этом не заканчивается. У тебя ещё всё впереди, друг мой. Будут ещё дети, обязательно.

Фалкон ничего не ответил. По его бледным щекам медленно катились крупные слёзы, но Джиму показалось, что он всё же очень сдержан в своём горе. Лорд Райвенн обнял его за плечи и кивнул людям в непромокаемых плащах. Те открыли двери склепа и подняли гробик.

— Джим, ты с Раданайтом оставайся здесь, — сказал лорд Райвенн. — В склеп вам лучше не спускаться, там жутко и воздух очень тяжёлый. Подождите нас здесь.

Джим был рад, что его избавили хотя бы от этого. Он стоял под дождём и вдыхал сырой свежий воздух.

— Пойдём во флаер, — сказал Раданайт. — А то промокнем.

Они сели во флаер. Джим занял место на заднем сиденье и уткнулся в плечо Раданайта.

— Что ты, малыш? — спросил тот.

— Я не выспался, — простонал Джим. — Голова болит… Всё это просто ужасно.

Джим не притворялся: у него действительно разболелась голова. Минувшей ночью он плохо спал и с самого утра чувствовал себя усталым и разбитым.

— Ты что-то и вправду бледный. — Раданайт порылся в аптечке и нашёл какие-то капсулы: — Вот, это обезболивающее. Положи в рот и подожди, пока капсула растворится. Водой запивать не нужно.

Джим бросил в рот не одну, а три капсулы, чтобы поскорее прошла боль. Уютно пристроившись под боком у Раданайта, он закрыл глаза. Капсулы растворились быстро, и на Джима навалилась тяжёлая сонливость. Веки стали непреодолимо слипаться, он как будто куда-то проваливался вместе с сиденьем, флаером, лужайкой, всей планетой…

— Просыпайся, дитя моё, мы дома.

Голос лорда Райвенна вернул Джима к реальности. Она представляла собой нескончаемый дождь, наполнявший своим шуршанием весь мир, серый сумрак за окнами, приглушённо освещённую столовую и скатерть, сияющую белизной нетронутого снега. Криар, по случаю похорон сменивший белые перчатки на чёрные, обслуживал стол с видом сдержанной скорби, а Раданайт воздерживался от своих обычных язвительных выпадов в адрес Фалкона. И он был, пожалуй, единственным, кто не мог пожаловаться на отсутствие аппетита, тогда как Фалкон почти ни к чему не притрагивался, лорд Райвенн также ел мало, а Джиму было вообще не до еды, он чувствовал себя на грани летаргии: сказывалась бессонная ночь, а эти капсулы, похоже, его доконали. Единственное, чего ему сейчас хотелось, — это упасть и заснуть, заснуть очень надолго…

Он уже погружался в мучительное оцепенение, когда его снова вызвал к реальности голос лорда Райвенна:

— Джим, что это с тобой? Ты плохо выглядишь, дитя моё. Тебе нездоровится?

Подняв тяжёлую, как огромная скала, голову, Джим пробормотал:

— Я неважно себя чувствую, милорд… Ничего не могу с собой поделать. Можно мне пойти к себе и прилечь?

Лорд Райвенн сказал:

— Думаю, на это нужно спросить разрешения у Фалкона. Друг мой, ты не будешь против, если мы отпустим Джима?

Почувствовав на себе взгляд Фалкона, Джим как будто слегка озяб, а его сердце напряглось и очень тяжело бухнуло — даже в голове отдалось. Тихий голос Фалкона грустно прошелестел:

— Конечно, я не против. Иди, детка.

Раданайт поднялся:

— Отец, разреши мне его проводить.

— Да, разумеется, — ответил лорд Райвенн. — Думаю, это необходимо.

Последним, что Джим смутно помнил, перед тем как провалиться в пустоту, было плечо Раданайта, который нёс его на руках.

Проснулся Джим среди ночи. Он даже не почувствовал, как его переодели в пижаму — так крепко он уснул от этих капсул. В комнату проникал свет от фонарей внутреннего двора, в открытую дверь лоджии веяло ночной прохладой и сырым, посвежевшим после дождя воздухом. В доме было тихо.

Джим встал и вышел на лоджию. Во дворе между клумбами бродила одинокая бессонная фигура в чёрном плаще с поднятым капюшоном; она не находила покоя, не садилась и не останавливалась, обошла вокруг подсвеченного, переливающегося бриллиантовыми искрами фонтана, потом встала у мраморного столба и уткнулась в него лбом, положив на него руки в чёрных перчатках. Сердце Джима сжалось от пронзительной тоски, он почувствовал, что был более не в силах прятаться от Фалкона. Преодолевая страх перед Тенью, он бросился во двор. Но, пока он бежал по ступенькам, по комнатам и переходам, Фалкон исчез из внутреннего двора. Растерянно оглядываясь, Джим обошёл пустой двор, а потом сел на край фонтана и заплакал от невыносимой печали. Он не мог больше жить без Фалкона ни дня, ни часа, ни минуты, без него его жизнь не имела смысла. Теперь он не сомневался: Фалкон был тот, кого предназначила ему Бездна.

Звук шагов, гулкий в ночной тишине и усиливаемый колодцеобразной формой двора, заставил Джима вздрогнуть и поднять голову. Фигура в чёрном плаще с капюшоном шла к нему. Она остановилась перед ним в нескольких шагах, но близко не подходила. Капюшон бросал тень на лицо, но Джим знал, что это Фалкон.

— Как ты себя чувствуешь, детка? Тебе лучше?

— Да, — пробормотал Джим.

Разговор не клеился — наверно, оттого что Джиму слишком многое нужно было сказать, но он никак не мог подобрать нужных слов. Фалкон ждал, но он не мог ждать вечно — Джим понимал это, но всё равно катастрофически тонул в водовороте слов и мыслей. Подождав ещё немного, Фалкон подошёл ближе, и из-под полы плаща показалась его рука в чёрной перчатке. Она осторожно завладела рукой Джима, и сквозь тонкий шёлк Джим почувствовал её тепло. Она сжала пальцы Джима крепко и ласково.

— Почему ты избегаешь меня? — спросил Фалкон, заглядывая Джиму в глаза. — Ты всё время прячешься, не разговариваешь со мной… А мне нужно совсем немного — одно твоё слово, один взгляд. Я тебя чем-то обидел?

Джим и сам не знал, почему он прятался. Он мог бы сказать, что всему виной была Тень, но теперь она исчезла, и винить было некого, кроме себя самого. Единственное, что он мог сделать сейчас, это попросить прощения — ведь он даже должным образом не выразил Фалкону соболезнований. Все выразили, а он — нет.

— Я вёл себя глупо, — пробормотал он. — Прости меня.

Фалкон ничего не ответил, только крепче сжал руку Джима, и по его тёплому и крепкому пожатию Джим понял, что он его прощает. Фалкон поднял лицо и устремил в Бездну бесстрашный и зоркий взгляд, и она отражалась в его глазах, сделав их тоже бездонными, но при этом они оставались светлыми, и смелые искорки в них не затмевала даже печаль. Может быть, Бездна снова звала его броситься в свои глубины?

— Я думал… — Джим запнулся, задумавшись, как лучше сформулировать то, что он хотел сказать. — Я думал, после того как генетическая экспертиза дала отрицательный результат, мы… Мы друг другу… никто. — Джиму было больно произносить это слово. — Чужие.

— Ты действительно так думаешь? — Фалкон заглядывал Джиму в глаза — серьёзно, пытливо. — Ты правда считаешь, что мы чужие?

Встретившись с его взглядом, Джим не мог не содрогнуться: такая в нём была боль. Его первым порывом было броситься Фалкону на шею, но он не решился. Фалкон проговорил:

— Я часто думал о тебе, детка. Хоть мне и нужно было найти сына живого или мёртвого, но мои мысли возвращались к тебе даже чаще, чем я сам ожидал. И знаешь… Был момент, когда я подумал: а может, хватит искать? Хотелось всё бросить и полететь назад, к тебе. Сердце мне подсказывало, что живым я сына уже не найду… И только мысль о тебе поддерживала меня. Ты меня ждал?

— Да, Фалкон, — чуть слышно проронил Джим. — Каждый день ждал.

— Значит, мы не чужие? — Фалкон снова настойчиво заглянул Джиму в глаза и сжал его руку крепче.

— Я думал, ты сердишься на меня из-за медальона, — признался Джим, смущаясь. — У тебя был такой ужасный взгляд…

У Фалкона вырвался вздох, он прижался щекой к виску Джима, закрыв глаза. Джим чувствовал: он тоже сдерживал себя.

— Прости, что накричал на тебя, детка. Я был просто не в себе. Прости, малыш, если я напугал тебя.

— Это ты меня прости, — проговорил Джим сдавленно. — Мне очень жаль. Я сам не знаю, почему сломал его…

— Потому что больше не любишь меня? — печально улыбнулся Фалкон.

— Нет, — встрепенулся Джим со сжавшимся сердцем. — Нет, Фалкон, что ты! Я ни на минуту не переставал…

Он запнулся, ошеломлённый огнём, вспыхнувшим в глазах Фалкона при его словах. Такого взгляда Джим у него ещё не видел, он обжёг его нутро, как струя из огнемёта. Джим безропотно повиновался рукам Фалкона, завладевшим его руками и заставившим его встать.

— Скажи это, — сказал Фалкон приглушённо, обжигая Джима взглядом. — Я хочу это услышать, мне нужно это знать!

Его руки крепко обхватывали талию Джима, и Джим понял, что он не мог никуда деться. И хорошо, что не мог.

— Я люблю тебя, — всхлипнул он.

Лоб Фалкона упирался в лоб Джиму, а глаза были закрыты, и он не видел, как упала сначала одна звезда, прочертив в небе яркую полоску, потом ещё одна, за ней — третья, четвёртая, пятая. Бездна бросала звёзды пригоршнями: всё небо исчертили яркие полоски, которые сгорали, не достигнув земли.

— Фалкон, смотри: звездопад, — прошептал Джим.

Фалкон открыл глаза, поднял взгляд, и в его глазах отразился блеск звездопада.

— Звёзды не могут падать, малыш, — сказал он. — Это называется метеоритный дождь.

— Я знаю, — сказал Джим. — Но "звездопад" звучит красивее.

— Согласен, — улыбнулся Фалкон. — Иди ко мне.

Уже не сдерживаясь, он привлёк Джима к себе и укрыл полами своего плаща. Щекоча теплом своего дыхания губы Джима и сверкая глазами в тени капюшона, он прошептал:

— И я тебя люблю, — сказал он. — С первой секунды, как увидел.

Он ловил ртом губы Джима, но Джим вдруг совершенно некстати вспомнил гадкий бахромчатый язык Зиддика. К его горлу подступил ком тошноты, и он отвернулся.

— Не надо, Фалкон…

— Почему, детка? — Фалкон, прижав Джима к себе крепче, с недоумением заглядывал ему в глаза. — На Земле было не принято целоваться? Я понимаю, обычаи всюду разные…

— Нет, дело не в том, — пробормотал Джим. — Я… Я не люблю это. Ты не виноват, Фалкон… Просто один мерзкий тип однажды поцеловал меня, и с тех пор я не могу… Мне противно.

— Детка, если целуют нежно, с любовью, это совсем не так, — сказал Фалкон. — Не бойся, иди ко мне… Тебе понравится.

Джим упёрся ему в грудь и отстранился, из тепла под его плащом снова попав в ночную прохладу. Сев на край фонтана, он закрыл горящее лицо руками.

— Я не могу, Фалкон. Ты не знаешь всего… А если бы знал, никогда не прикоснулся бы ко мне.

Фалкон сел рядом и обнял его за плечи.

— Расскажи мне, я должен знать. Что бы это ни было, я не отвернусь от тебя.

— Нет, Фалкон, я не могу… Я стану тебе противен, — заплакал Джим.

— Малыш, ты никогда не будешь мне противен, — сказал Фалкон, целуя его в висок и щёку. — Ты можешь рассказать мне всё, ничего не страшась. Что бы это ни было, я не разлюблю тебя. Не бойся… Скажи мне всё. Не держи это в себе, выскажись. Тебе станет легче.

Джим смотрел на его сапоги — в глаза Фалкону он смотреть не мог.

— Фалкон, ты не знаешь, что это был за кошмар, — прошептал он. — Это было гадко… Во мне столько грязи. Ахиббо… Он зарабатывал на мне. Он продавал меня. Те, кто платил, спали со мной. Не знаю, как я не подхватил какой-нибудь болезни… Ахиббо пичкал меня антибиотиками. Он называл это заботой о клиентах… А Зиддик… Он… Он мерзкий. Если бы ты видел, что у него за язык! Белый, скользкий, длинный, а по бокам бахрома из длинных сосочков… Когда он увидел меня у Ахиббо, он захотел… Захотел меня. Самый чувствительный орган у него язык, и он лизал меня им всего… Всё моё тело. — Джим передёрнулся, проглотил тошнотворный ком. — А потом он сунул мне его… туда. Он лишил меня девственности. У него был нож… Я хотел отрезать им его мерзкий язык, но я… Я не смог.

Джим умолк, сотрясаясь от беззвучных рыданий. Фалкон, слушавший его молча, с каменным, помертвевшим лицом, сказал:

— Я смогу.

Его рука твёрдо и ласково взяла Джима за подбородок и подняла ему голову, вытерла с его щёк слёзы. Лицо Фалкона было суровым, между бровей пролегла складка, но он не шарахался от Джима и не обзывал его шлюхой. Он повторил:

— Я смогу. Он умрёт, детка. Я принесу тебе его язык.

— Фалкон, нет! — заплакал Джим. — Он ужасный… Он убьёт тебя!

— Не плачь, — сказал Фалкон, и смелые искорки в его глазах стали колючими и холодными. — Всё будет хорошо, не бойся. Это не должно сойти ему с рук. Он должен поплатиться за то, что сделал.

Джим встал и отчаянно уцепился за него.

— Фалкон, если с тобой что-то случится…

— Нет, детка, — ласково перебил Фалкон. — Со мной ничего не случится, обещаю.

Губы Фалкона накрыли рот Джима горячо, крепко и нежно, и сердце Джима замерло и провалилось куда-то в живот, он ослабел и растаял в руках Фалкона. Поцелуй был длиной в целую вечность. Это не было мерзко, а только влажно, тепло, щекотно и сладко, а сверху на них смотрела Бездна.

Обходя дом и проверяя, всё ли в порядке, Криар глянул в окно и увидел во внутреннем дворе две фигуры. Одна, маленькая и хрупкая, в пижаме, сидела на краю фонтана в скорбной, унылой позе, а вторая, в длинном чёрном плаще с поднятым капюшоном, стояла перед ней, прямая и строгая. До тонкого слуха Криара донеслись всхлипы. Неужели Фалкон обидел Джима? Криар нахмурился, не веря собственным глазам. Ему всегда казалось, что Джим Фалкону очень нравится, если даже не сказать больше. Может, ребята поссорились? Считая своим долгом вмешаться, он спустился и вышел во двор.

Шёл он неторопливо, и позы двух фигур у фонтана успели смениться. Джима уже не было видно — Фалкон был как будто один, но в следующую секунду, приглядевшись, Криар понял, в чём дело, и улыбнулся. Из-под длинного чёрного плаща Фалкона виднелись две пары ног: его собственные — широко расставленные, в сапогах, и маленькие босые ступни с розовыми пяточками.

— Не спится, господин Фалкон? — усмехнувшись, спросил Криар.

— Да, Криар, что-то не могу заснуть, — ответил Фалкон, стараясь говорить как ни в чём не бывало. — Вот, вышел пройтись на свежем воздухе — может быть, это поможет.

Обладатель маленьких ножек прятался под его плащом, это было очевидно.

— Я тоже надеюсь, что свежий воздух вам поможет, — сказал Криар. И, про себя усмехаясь, не удержался от замечания: — Мне это чудится, или у вас четыре ноги, сударь?

Его позабавило выражение лица Фалкона — растерянное, как у нашалившего ребёнка, застигнутого врасплох. Криар мог бы приструнить ребят, но ему почему-то не хотелось; он только беспокоился за босые ножки, стоявшие на холодной мраморной плитке двора. И он ограничился только тем, что снисходительно посоветовал:

— Лучше идите в дом, сударь, а то вторая пара ваших ног совсем замёрзла босиком.

Когда Криар ушёл, Джим боязливо высунулся из-под плаща Фалкона.

— Он меня видел, — прошептал он.

Фалкон окинул его нежным взглядом.

— Криар никому не скажет, — с уверенностью сказал он. — Я знаю его: он хоть и видит, но помалкивает.

Он тихонько засмеялся, его губы приблизились, и на этот раз Джим робко и неуклюже ответил на их нежность, обняв Фалкона за шею.

— Нравится? — спросил Фалкон с улыбкой. — Распробовал?

— Да, — прошептал Джим, прильнув к нему. — Очень нравится. Я ещё ни с кем по-настоящему… — Поёжившись, он сознался: — Только я действительно замёрз.

— Тогда пошли, я тебя согрею.

Подхватив Джима, Фалкон понёс его в дом. Находясь в его любящих руках, большего блаженства, чем это, Джим ещё не испытывал. В комнате Фалкон опустил его на кровать и дотронулся рукой до его ступни.

— У тебя ножки как лёд!

Он стал горячими ладонями растирать и гладить ноги Джима, грея их дыханием и целуя. У Джима по всему телу бежали тёплые мурашки, он закрыл глаза и улыбался, а руки Фалкона заскользили по его ногам вверх. Они остановились на талии, а губы снова ласково обняли рот Джима. Фалкон сбросил плащ и стал расстёгивать на себе костюм. Джим вдруг запаниковал и упёрся ему в плечи.

— Фалкон, ты хочешь…

— Хочу, детка, — ответил тот, снова наклоняясь к губам Джима. — А ты разве нет? Ведь это же естественно.

— Фалкон, я не знаю…

Фалкон смотрел ему в глаза лишь две секунды, но этого было достаточно. Проведя горячей ладонью по щеке Джима, он поцеловал его, улыбнулся и поцеловал ещё раз.

— Не надо бояться, малыш, — прошептал он ласково. — Ты просто не знаешь, как это по-настоящему. Всё хорошо, доверься мне. Расслабься… Не надо так зажиматься.

— Фалкон, на мне грязь, — простонал Джим.

— Она не пристала к тебе, — сказал Фалкон. — Ты самое чистое существо во Вселенной. Я люблю тебя.

С пульсирующей дрожью внизу живота Джим позволил Фалкону раздеться донага и забраться к нему под одеяло, позволил раздеть и себя. Руки Фалкона ласкали его, а губы, касаясь его кожи, шептали "я люблю тебя". Ощутив вес его тела на себе, Джим понял, что назад пути уже не будет. Зажмурившись, он впустил Фалкона в себя.

— Ну что? — тихонько засмеялся Фалкон, нежно причёсывая пальцами прядки волос Джима над лбом. — Всё ещё страшно?

Чувствуя его внутри, Джим лежал, не зная, то ли ему смеяться, то ли плакать. Наверно, ему хотелось и того, и другого, а Фалкон щекотал губами его ресницы. Где-то глубоко в недрах — может быть, тела, а может, души Джима — родился мощный отклик на прикосновение Фалкона — взорвался, как сверхновая звезда, упругий и почти болезненный, как спазм. Звенящим и натянутым, как струна, телом Джим устремился к Фалкону, оплёл его руками и ногами, как вьюнок, впитал его, как губка, и сам без остатка растворился в нём. Нет, он даже и подумать не мог там, на Земле, сидя в своей комнате у телескопа и глядя в недра Бездны, что он когда-нибудь будет испытывать такое абсолютное, неистовое и всепоглощающее счастье, огромное, как Вселенная, и раскалённое, как ядро звезды; не думал он также, осознавая свою телесную аномальность и тайно страдая от неё, что когда-нибудь она обернётся таким наслаждением. Да, они были созданы друг для друга, и теперь они соединились в одно целое — две потерявшиеся и вновь обретшие друг друга половинки, две песчинки в холодных просторах всезнающей Бездны.

Голова Фалкона лежала у Джима на груди: он спал. Жар его сильного молодого тела рядом прогонял страх и неуверенность, и Джиму казалось, что его объятия — это самая прекрасная вещь во Вселенной, поэтому он позволил ему остаться у него внутри: это было щекотно и забавно. Вороша пальцами его волосы и вдыхая их чистый запах, Джим улыбался и плакал, вытирал струящиеся по щекам слёзы, но они снова текли и текли. Вместе с ними из Джима вытекала вся скверна, весь стыд, всё унижение и всё отвращение. С каждым новым клиентом он чувствовал себя всё более и более грязным, а после Фалкона он вдруг ощутил себя девственно чистым, как первый снег. Он понял, что на самом деле грязным никогда не был, и понять это ему помог Фалкон. Утомлённый и очищенный, он погрузился в мягкий и обволакивающий, как тёплое молоко, сон.

Разбудило его влажное и щекотное чувство на губах. Ещё толком не проснувшись, он позволил этому чувству проникнуть глубже и завладеть им целиком, скользя ладонями по гладкой упругой коже; не открывая глаз, он с готовностью и наслаждением уступил ласкающим его рукам и весь замер на вершине восторга, сжимая Фалкона ногами и обвивая его руками. Они даже не разъединялись, просто заснули друг в друге, а проснувшись, продолжили с того места, на котором они остановились. Момент, когда они всё-таки отделились друг от друга, Джим перенёс болезненно, как будто от него оторвали часть его самого. Чтобы успокоить боль, он крепко прильнул к Фалкону всем телом, удивляясь, как он раньше мог жить без него.

Свет за окнами был ещё голубым, предрассветным, и в доме стояла сонная тишина. Уютно нахохлившись, Джим жался к Фалкону, а тот играл прядками его волос и целовал их.

— Ну как, хорошо было? — спросил он с улыбкой.

Джим кивнул. Фалкон провёл пальцем по его носу, поцеловал.

— Ну вот, а ты боялся. — И добавил со вздохом: — Мне сейчас лучше уйти, детка. Скоро все встанут.

Джим обвился вокруг него, не пуская.

— Не уходи, побудь ещё… Мне так тепло и хорошо с тобой. Хоть пять минут…

Мускулы Фалкона, напрягшиеся для того чтобы поднять его тело с постели, обмякли, и он остался с Джимом.

— Как прикажешь, любовь моя, — сказал он, прижимаясь губами ко лбу Джима. — Мне и самому не хочется отрываться от тебя.

— Ты мой, — прошептал Джим, склоняя голову на его плечо. И переспросил, как бы желая в этом удостовериться: — Ведь ты мой, да?

— Твой, детка, — заверил его Фалкон. — Конечно, твой. Целиком и полностью.

Фалкон задержался ещё немного. Они целовались и шептали друг другу нежные слова, и Джиму хотелось бы, чтобы это никогда не кончалось, но рассвет уже набирал силу, и скоро должен был встать лорд Райвенн, а следом к Джиму должен был прийти Криар — будить его и убирать постель. Джим в последний раз скользнул рукой по бедру Фалкона, когда тот вставал, с восхищением любовался его прекрасным стройным телом, пока его не скрыла строгая чёрная ткань траурного костюма.

— Всё, детка, мне пора.

Подарив Джиму на прощание долгий поцелуй и шепнув: "Я люблю тебя", — Фалкон повернулся, чтобы уйти, но снова шагнул к Джиму и поцеловал его в лоб. После этого он ушёл через лоджию. Джим ещё понежился в постели, ещё хранившей запах Фалкона, а потом сообразил, что нужно надеть пижаму, пока не пришёл Криар.

Криар вошёл, как всегда, в семь.

— Доброе утро, господин Джим, как спалось?

— Спасибо, Криар, хорошо, — ответил Джим, садясь в постели и потягиваясь, как будто только что проснулся.

— Вчера был тяжелый день, сударь, — сказал дворецкий. — Как вы себя чувствуете?

— Всё в порядке, спасибо, — ответил Джим.

— Не забудьте, сегодня у вас учитель, — напомнил Криар.

Пока Джим принимал душ, Криар убрал его постель и аккуратно разложил на покрывале одежду Джима, а на ковре у кровати поставил обувь. То, что Джим увидел рядом с одеждой, заставило его похолодеть: это были чёрные перчатки Фалкона и какая-то коробочка. На коробочке было написано: "Средство для контрацепции".

Глава XV. Миссия возмездия

После похорон прошла неделя, и её Фалкон провёл дома. Каждый день он садился в свой чёрный флаер и летал где-то один, возвращаясь молчаливым и угрюмым. В присутствии лорда Райвенна и Раданайта он не проявлял к Джиму особенно нежных чувств и держал себя с ним как старший брат. Только ночью, после того как все ложились спать, он чёрной тенью проскальзывал в спальню Джима, и они соединялись — каждый раз, как в последний. Их влекло друг к другу с невероятной силой, и они отдавались этому влечению без колебаний, не видя причин ему противиться. Джим полюбил целоваться. И как было не полюбить? У Фалкона были красивые чувственные губы, ярко-розовые и мягкие, лучезарная улыбка, открывавшая прекрасные белые зубы, — словом, этот рот был создан для смеха и поцелуев. Фалкон сотни раз повторял "люблю", и Джим не мог ему не верить.

Он не думал, что Фалкон всерьёз собирался сдержать обещание убить Зиддика, он даже не вспоминал об этом, пока однажды Фалкон не объявил, что улетает. В этот день, улетая кататься на своём флаере, он взял Джима с собой. Они забрались в огромный лесопарк далеко за чертой города и там, среди густых зарослей похожего на папоротник растения, занимались любовью на расстеленном прямо на траве плаще Фалкона. Они ни о чём не разговаривали: большую часть времени их губы были заняты поцелуями. День был безоблачный и тёплый, под кронами огромных деревьев перекликались птицы, и Джиму казалось, что городов нет поблизости на сотни километров вокруг, что они в глуши девственного леса, а не посаженного людьми лесопарка. На этом зелёном островке природы, вдали от исполинских городских зданий и удобств цивилизации они погружались друг в друга по-первобытному — яростно, жадно, даже грубо. Ногти Джима оставили царапины на спине Фалкона, а тот оставил на шее Джима красные пятнышки засосов. Если в спальне приходилось сдерживаться, чтобы не быть услышанными, то здесь можно было никого не стесняться и кричать в экстазе во весь голос.

За ужином Фалкон сказал:

— Завтра я улетаю.

У Джима оборвалось сердце, а лорд Райвенн нахмурился.

— Опять в рейс?

— Нет, — ответил Фалкон. — У меня другое дело. Мне нужно встретиться кое с кем.

— С кем же? — спросил лорд Райвенн.

— С одним старым знакомым, — сказал Фалкон спокойно.

— Когда ты думаешь вернуться? — спросил лорд Райвенн.

— Точно не могу сказать, милорд, — ответил Фалкон. — Это зависит от того, как скоро я его найду.

Джим потерял покой и ночью ждал прихода Фалкона с волнением и тревогой. В постели ему не лежалось, и он ходил по комнате из угла в угол, садился, вставал, снова ходил. Пошёл второй час ночи, но Фалкона всё не было. Джим не решался сам к нему пойти: хотя все в доме, должно быть, уже спали, он боялся, что его кто-нибудь услышит или увидит. Спать Джим не мог и всю ночь до утра бодрствовал. С рассветом, измученный тревогой и ожиданием, он ненадолго отключился, но его разбудил Криар: оказалось, что уже семь, и пора вставать. Чувствовал себя Джим ужасно: предрассветный сон, казалось, только отнял у него силы, а не освежил их.

— Вы что-то бледный, господин Джим, — заметил дворецкий.

Почему Фалкон не пришёл? Когда именно он улетает? Джим оделся и вышел в летний зал, где они обычно завтракали. Лорд Райвенн и Фалкон были уже за столом. Не взглянув на Фалкона, Джим поздоровался и поцеловался с лордом Райвенном и сел на своё место, а Криар стал разливать чай. Раданайт опять опаздывал: он не любил рано подниматься.

— Когда ты улетаешь? — спросил лорд Райвенн Фалкона.

— Сразу после завтрака, — ответил тот. — Провожать меня не нужно, я не люблю долгих прощаний.

— Как хочешь, — сухо сказал лорд Райвенн.

После завтрака он улетел в город, а Фалкон пошёл к своему звездолёту. Джим из окна наблюдал, как он снял с него огромный чехол и свернул его, а потом вошёл внутрь. Не утерпев, Джим бросился к нему. Выбежав на площадку и встав перед открытым люком, он позвал:

— Фалкон!

Тот спрыгнул на землю уже в лётном костюме и сером плаще. Джим не решился кинуться к нему, покосившись на окна дома, но выразил всё своё смятение взглядом. Лицо Фалкона было спокойным и сосредоточенным.

— Всё будет хорошо, малыш, — сказал он. — Не бойся за меня.

Джим со слезами смотрел на него.

— Фалкон, не надо…

— Не переживай, — улыбнулся Фалкон, ласково дотронувшись до его подбородка. — Иди в дом, мне пора.

— Я люблю тебя, Фалкон, — пролепетал Джим, глотая слёзы.

— И я тебя, моё сокровище, — сказал тот. — Я вернусь, не сомневайся.

Когда звездолёт с гулом поднялся в воздух, Джим рыдал в подушку в своей комнате.

Лорд Райвенн вернулся вечером не один: с ним был какой-то гость. Джим не хотел выходить, ему сейчас было не до знакомств с друзьями лорда Райвенна, но в комнату постучался Криар и сказал:

— Господин Джим, выйдите, пожалуйста. Вас хочет видеть одна ваша знакомая.

Поскольку в альтерианском языке не было грамматической категории рода, а местоимениями третьего лица были только "он" и "они", то дословно Криар сказал "один ваш знакомый", и Джим не догадался, кто это мог быть. Он сказал:

— Передайте, что я не могу… Мне нездоровится.

Криар ушёл, а через несколько минут в дверь снова постучали, и Джим услышал мягкий мелодичный голос, говоривший по-альтериански с небольшим акцентом:

— Джим, это я, Икко Аэни. Ты помнишь меня? Я здесь ненадолго, проездом, и хотела увидеться с тобой, узнать, как у тебя дела. Можно мне всё-таки войти? Если ты нездоров, я не буду долго тебе докучать.

Джим вскочил и распахнул дверь. На пороге стояли лорд Райвенн и эанка, сыгравшая ключевую роль в освобождении Джима из рабства у Ахиббо. Она была в светло-сиреневом костюме с белыми полосками и белом головном уборе. Джим крепко обнял её и прильнул к ней что было сил.

— Госпожа Аэни, я очень рад вас видеть!

— Дорогой мой, — ласково проговорила она, тоже обнимая его.

— Я не болен, госпожа Аэни, — признался Джим. — Просто я… Впрочем, неважно.

Заглянув ему в глаза, эанка проницательно заметила:

— Немного грустишь?

Джим вздохнул.

— Да, чуть-чуть. Но у меня всё хорошо, не волнуйтесь.

— Вы можете погулять во дворе и там пообщаться без помех, — предложил лорд Райвенн.

Во дворе они прогуливались, взявшись за руки. Эанка сняла свой головной убор, и в свете фонарей заблестела её гладкая голова.

— Перед друзьями у нас полагается обнажать голову, — пояснила она. — Я всё время вспоминала о тебе, а когда представился случай посетить Альтерию, я не могла упустить возможность с тобой повидаться.

— Вы просто путешествуете, или вы здесь по делам? — спросил Джим.

— Я здесь с деловым визитом, — ответила эанка. — У меня не очень много времени. Расскажи мне, как ты? Тебе хорошо здесь живётся?

— О да, госпожа Аэни, — ответил Джим. — Милорд Райвенн усыновил меня, и теперь я живу здесь. Здесь прекрасно. Милорд очень хорошо ко мне относится.

— Да, его привязанность к тебе чувствуется, — сказала эанка. — Тебе очень повезло с приёмным отцом. Меня очень заботила твоя судьба, но теперь я спокойна. Ты в хороших руках.

— Я всегда буду вам благодарен за то, что вы для меня сделали, — сказал Джим. — Если бы не вы, меня бы здесь не было… Не знаю, был ли бы я вообще жив.

Эанка улыбнулась своим маленьким изящным ртом.

— Лучшей благодарностью будет, если ты когда-нибудь навестишь меня на Эа. У нас очень гостеприимная планета, там есть очень много красивых мест, прекрасные города и дружелюбные жители. Гостям с Альтерии мы всегда рады.

— Благодарю вас за приглашение, госпожа Аэни, — сказал Джим. — Если представится такая возможность, я буду рад навестить вас.

Всмотревшись в глаза Джима и приложив руку к его груди, эанка проговорила:

— Причина твоей печали — разлука с любимым другом… Как сильно ты к нему привязан! И ты тревожишься за него… Он в опасности?

— Откуда вы знаете? — почти испуганно пробормотал Джим.

Эанка улыбнулась.

— Мы, эанский народ, очень восприимчивы к эмоциям. Они имеют в нашей жизни большое значение. Дружба и привязанность — вот главные духовные ценности, которые мы чтим. Чужие эмоции мы считываем из поля, окружающего каждого индивида… Это поле несёт информацию не только о душевном состоянии, но и о многом другом.

— Вы правы, госпожа Аэни, — вздохнул Джим. — Я очень тревожусь за него. Он отправился в небезопасное путешествие. И я не знаю, вернётся ли он.

— Как ты тоскуешь, дитя моё, — с сочувствием проговорила эанка. — Прости, здесь я ничем не могу тебе помочь, могу только выразить сочувствие.

Они вернулись в дом, и лорд Райвенн выразил эанке благодарность за то, что она в своё время проявила неравнодушие, благодаря которому Джим был спасён. Госпожа Аэни оставила свой адрес на Эа и объяснила, как с ней можно связаться, а также повторила своё приглашение в гости. Лорд Райвенн с учтивым поклоном поблагодарил её за приглашение и пообещал, что они с Джимом когда-нибудь обязательно её навестят. Потом он повёз её обратно в город.

Так закончился первый день без Фалкона.

Затем последовало ещё много таких дней. Последний летний месяц илине дарил ещё много тепла, но дожди выпадали чаще, чем в первые три. Джим овладевал альтерианскими науками, читал книги в огромной библиотеке лорда Райвенна, ещё несколько раз съездил с Раданайтом в развлекательный центр, но ожидание и тревога за Фалкона не могли не сказаться на его состоянии. Это привело к бессоннице, головным болям и плохому аппетиту, Джим стал хуже учиться, худел и бледнел на глазах. Лорд Райвенн был очень обеспокоен. Он повёз Джима в больницу на обследование, но оно не выявило никаких заболеваний. Врач порекомендовал увеличить двигательную активность, а умственную нагрузку снизить, от бессонницы же прописал принимать перед сном успокоительное. Ответственным за двигательную активность Джима лорд Райвенн назначил Раданайта; два раза в неделю они стали вместе посещать финтес-центр, где занимались на тренажёрах и плавали в бассейне, а дома на лужайке играли в бадминтон. Тренажёры Джиму не очень нравились, это казалось ему скучным и монотонным занятием, а вот плавание пришлось ему по вкусу, да и в бадминтон на лужайке было весело играть. В какой-то степени это помогало отвлечься от тоски и тревоги, но иногда на Джима накатывали приступы страха по ночам, и он стал бояться темноты. Всю ночь в его спальне горел ночник, но и это не всегда спасло от кошмаров. Джиму снилось, что Зиддик убивает Фалкона, и он просыпался с криком и в слезах. Способы убийства каждый раз были разными: то он зарезал Фалкона своим ножом, то расстреливал, то душил. После таких снов глаза Джима не просыхали от слёз.

Однажды после такой ночи Джим был сам не свой от тоски, тревоги и страха за Фалкона: он не мог изучать заданные уроки, ему не хотелось играть в бадминтон, и его совсем не радовала солнечная тёплая погода. Именно в этот день Печальный Лорд выбрался к ним в гости. В честь гостя был подан праздничный обед, на котором пришлось присутствовать и Раданайту, и Джиму. Джим почти не участвовал в разговоре за столом и почти ничего не ел, а лорд Дитмар бросал на него взгляды, полные недоумения и огорчения. Потом лорда Райвенна внезапно вызвали на срочное совещание у мэра, и он удалился в свой кабинет, поручив Раданайту и Джиму занять гостя. Однако Раданайт воспользовался первой же возможностью, чтобы бросить лорда Дитмара на Джима, а сам ускользнул из дома, сославшись на дела. Джим остался с Печальным Лордом наедине.

— Снова только ваше общество спасает меня от одиночества, — сказал лорд Дитмар. — Надеюсь, вы не намерены тоже меня покинуть?

— Давайте прогуляемся во дворе, милорд, — предложил Джим.

— Я не возражаю, — ответил лорд Дитмар. — Сегодня чудесный день.

Они вышли в освещённый отражённым от стены солнцем двор. Лорд Дитмар протянул Джиму руку, и Джим вложил в неё свою. Медленно шагая вдоль длинной клумбы, они молчали.

— Я не узнаю вас, Джим, — сказал лорд Дитмар. — В нашу прошлую встречу вы были такой сияющий, весёлый, жизнерадостный… А сейчас ваши глазки потускнели, со щёк исчез румянец. Вас как будто что-то подтачивает изнутри. Что с вами? Надеюсь, с вашим здоровьем всё в порядке?

— Я здоров, милорд, благодарю вас, — сказал Джим.

— Вы чем-то опечалены, дитя моё?

Джим солгал:

— Нет, милорд, я просто сегодня немного не выспался.

Печальный Лорд улыбнулся:

— Но ведь у бессонницы должна быть причина — тем более, в столь юном возрасте.

Грустная задумчивая нежность его взгляда согрела сердце Джима, и он почувствовал: лорду Дитмару не всё равно. Хорошо было идти с ним за руку, чувствуя себя как бы под его защитой. Да, плечо лорда Дитмара было из тех, к которым хочется прислониться. Джим чуть слышно вздохнул.

— Мне больно видеть вас печальным, — сказал Печальный Лорд. — Я, конечно, не имею права настаивать на том, чтобы вы мне всё рассказали, но я беспокоюсь. Я вам не отец и не супруг, но… Поверьте, меня искренне заботит всё, что касается вас.

Искренность в его словах и тепло в его голосе и взгляде вызвали у Джима острое желание всё ему выложить, поделиться своей болью, но как он мог ему рассказать о Зиддике и о том, что Зиддик ему сделал?

— Милорд… — начал Джим тихо. — Я прошу вас только об одном: не говорите ничего моему отцу. Я умоляю вас.

— Я даю вам слово, — сказал лорд Дитмар серьёзно. — Вы окажете мне честь своим доверием.

И Джим стал рассказывать всё, почти как на исповеди: и об их с Фалконом любви, и о том, что Фалкон отправился на поиски Зиддика, чтобы убить его. Он не сказал только, что именно Зиддик ему сделал. Медленно шагая по гладким мраморным плиткам двора, он рассказал лорду Дитмару то, что не решался рассказать своему приёмному отцу и брату, и пожатие руки Печального Лорда ни на секунду не ослабело на протяжение всего рассказа.

— Хотя я не понимаю, почему ваш отец ничего не должен знать, я сдержу слово, которое я вам дал, — сказал лорд Дитмар. — От меня он ничего не узнает. Я не понимаю только, почему вы боитесь ему довериться? Вы боитесь, что он не одобрит ваших отношений с Фалконом?

— И это тоже, милорд, — признался Джим. — Может быть, он и не рассердится, но я не уверен… Я не знаю, как он к этому отнесётся!

— Вы ещё очень юны, мой друг, — сказал лорд Дитмар. — Сказать по правде, на месте вашего отца я бы не был в восторге, узнав, что вы уже вступили в серьёзные отношения. Но что-то запрещать вам, ломать вашу волю и попирать ваши чувства — нет, на это я никогда не пошёл бы. И не думаю, что ваш отец так поступит. Зря вы скрыли от него, что вас кто-то обидел. Быть может, было бы лучше, если бы не Фалкон, а ваш отец встал на вашу защиту: полагаю, у него достало бы влияния и возможностей, чтобы привлечь вашего обидчика к ответу. Если бы я вовремя узнал об этом, я бы тоже не стал бездействовать… Возможно, если бы вы обратились к вашему отцу и ко мне, вместе мы с ним нашли бы способ наказать того, кто причинил вам зло. Фалкон всего лишь пылкий юноша, герой-одиночка, который может рассчитывать лишь на свою пару рук и личную храбрость, а мы с вашим отцом можем несколько больше… Я не хочу вас пугать, Джим, но ваша скрытность может привести к печальным последствиям. Вам следовало довериться вашему отцу.

— Я не просил Фалкона мстить этому типу! — вскричал Джим. — Я не посылал его на это!

— Если вы знаете его характер, а также то обстоятельство, что он любит вас, можно было предугадать, что он захочет это сделать, — сказал лорд Дитмар. — Впрочем, теперь уже поздно что-либо изменить, остаётся лишь надеяться, что ему удастся то, что он задумал сделать. Я не очень хорошо с ним знаком, но мне известно, что он не робкого десятка, и в разных переделках ему также доводилось бывать. Да помогут ему высшие силы осуществить задуманное.

— Я не просил его, — всхлипнул Джим. — А теперь из-за меня он может погибнуть!.. Это из-за меня… Зачем я рассказал ему!..

Он разрыдался, всхлипывая до боли в груди и сотрясаясь всем телом. Лорд Дитмар взял его за руки.

— Джим, ну что вы! Не надо, успокойтесь… Друг мой, голубчик! Я вовсе не хотел сказать, что вы в чём-то виноваты. Вы сделали ошибку, но мы все их совершаем, особенно в юности. Будем надеяться, что у него всё получится. Но если нет… — Лорд Дитмар сжал плечи Джима. — Если нет, то я сам возьмусь за это, обещаю вам. И вашему обидчику не сносить головы, даю вам слово чести лорда. Для вас я сделаю всё, Джим.

Он сказал это тихо и серьёзно, и его некрасивое, но доброе лицо посуровело и приобрело выражение непреклонной решимости, черты заострились и стали твёрже. Это было лицо человека, который умел действовать, когда было необходимо, и действовать решительно и серьёзно. Содрогаясь от рыданий, Джим прижался к нему — доверчиво, как к отцу, снова погрузившись в исходивший от него аромат свежести. Лорд Дитмар, сдержанно и осторожно поглаживая его по волосам, говорил:

— Ну, ну, дитя моё… Я почти уверен, что всё будет хорошо. Не плачьте… Успокойтесь, умоляю вас.

Он обнимал Джима с бережностью человека, сознающего меру своей силы и боящегося причинить боль хрупкому существу, что придавало его объятиям ту особую осторожную нежность, с которой обнимают только очень сильные, но добрые люди.

— Если Фалкон умрёт, я тоже… тоже не смогу жить! — плакал Джим.

— Что вы говорите, Джим! Даже не думайте об этом! — Лорд Дитмар сжал плечи Джима как будто с бóльшим чувством, нежели это ему приличествовало. — Нет, друг мой, не смейте даже думать так.

Выплакавшись на груди Печального Лорда, Джим почувствовал некоторое облегчение, и к нему вернулась надежда на лучшее. Лорд Дитмар обладал способностью приносить успокоение и вселять уверенность, и Джим решил надеяться, что Фалкон всё же вернётся. Ночью, опять мучаясь бессонницей, он стал молиться, сам не зная как следует, кому или чему именно. Он обращался, наверное, к Бездне, умоляя её не отнимать у него Фалкона, вернуть его домой целого и невредимого, а она безмолвствовала, раскинув звёздный шатёр над домом; пролетел метеор, растаяв где-то на полпути к земле, а звёзды посылали свой далёкий холодный свет из глубин молчаливой Бездны.

Молился Джим и на следующую ночь, и в последующие за ней ночи. Бездна молчала, слушая его мольбы, и невозможно было понять, согласна ли она была их исполнить. Она не давала никаких знаков благоволения, а Джиму не оставалось ничего, как только молиться снова и снова. Слышал ли его Бог в этом уголке Вселенной? И был ли здесь тот Бог, которого люди призывали на Земле? Быть может, здесь был другой Создатель? Джим не знал, но не молиться не мог. Он обращался к некой высшей Силе, если таковая существовала во Вселенной, и просил её помочь Фалкону, защитить его и сохранить живым и невредимым. Так шли дни и ночи.

Закончилось прекрасное альтерианское лето, уступив место тёплой и красивой осени, великолепие красок которой намного превосходило земную осеннюю пору. Первый осенний месяц иннемар был почти таким же тёплым, как его предшественник илине, но окрашен он был не в зелёный цвет, а во все оттенки жёлтого и красного. На клумбах во дворе зацвели другие цветы: если летом там преобладали розовые, голубые, белые и нежно-сиреневые тона, то теперь клумбы расцветились огненным оранжевым, жёлтым, пурпурным и алым. В городе приход осени не был отмечен ничем особенным: громады зданий остались того же цвета, что и летом, уличное движение было таким же оживлённым и издали походило на муравьиную суету. У Раданайта начались осенние экзамены в университете, и он почти совсем забросил Джима, да и у лорда Райвенна прибыло дел, и его целыми днями не было дома. Порой он возвращался, когда Джим уже лежал в постели; заглянув к нему в комнату, лорд Райвенн целовал его, спрашивал, как его дела, потом съедал какой-нибудь лёгкий салат на ужин и шёл отдыхать. Обедал он неизменно дома и часто приезжал с каким-нибудь коллегой или другом, а то и сразу с двумя. Вообще редкий день в доме обходился без гостей: лорд Райвенн был хлебосольным хозяином, а друзей и знакомых у него было бесчисленное множество. Каждый день у них кто-то обедал или ужинал, и Джим должен был неизменно присутствовать: лорд Райвенн не любил, когда он прятался от гостей. Гардероб Джима пополнился несколькими новыми костюмами, полки для обуви в шкафу заполнились до отказа, а рубашек всевозможных фасонов у него набралось уже полтора десятка, не говоря уже о белье. Джим не испытывал недостатка ни в чём, кроме одного — объятий Фалкона и его нежных поцелуев.

На выходных у них несколько раз побывал друг лорда Райвенна, лорд Асспленг со своей семьёй — спутником и двумя сыновьями девяти и четырнадцати лет. Сам лорд Асспленг был, вероятно, уже немолод, хотя на его свежем румяном лице не было ни одной морщинки, а его спутник вообще выглядел старшим братом юных отпрысков лорда. Старший из них, Уэно, носил короткую стрижку, был серьёзен и походил на взрослого, а его младший брат Теоанн был длинноволосым, озорным, весёлым и хорошеньким. На Уэно была форма военного училища, и он уже щеголял выправкой и манерами военного, щёлкая каблуками при приветствии, а ребячливость младшего брата он считал для себя неприемлемой и вёл себя, как взрослый. Теоанн уже осознавал своё очарование и вовсю кокетничал; он без особого стеснения забрался к лорду Райвенну на колени, не обратив внимания на строгое замечание родителя, а лорд Райвенн при виде столь прелестного ребёнка пришёл в умиление. Теоанну нравилось резвиться и бегать, а Уэно держался степенно и по отношению к Джиму проявлял галантность, напомнив ему Дитрикса, только, в отличие от последнего, Уэно был серьёзен и неулыбчив. Когда они с Джимом под руку прогуливались по двору, лорд Асспленг с улыбкой заметил лорду Райвенну:

— Вы не находите, друг мой, что наши дети удивительно красиво смотрятся вместе?

Лорд Райвенн, подумав, согласился с ним. Больше ничего его друг и гость по этому поводу не сказал, но его мысль лорд Райвенн уловил. Взвесив её, он нашёл её не такой уж невозможной, но пока ничего отвечать не стал.

Глава XVI. В Тихой Гавани

Когда юный О-Най познакомился с Зиддиком, он работал помощником парикмахера, фогийца Айело Римо (рифмуется с местоимением само и одним не очень приличным для употребления здесь словом). Он был сирота: его родителей унесла чума Орфо — страшная болезнь, свирепствовавшая в его родном городе, а его вывезли альтерианские миротворцы, наводившие порядок в издавна неблагополучном, раздираемом войнами секторе Бегалот, в который по несчастью входила и родная планета О-Ная — Тумаран. Айело Римо открыл свой салон в Тихой Гавани — территории абсолютной свободы, рае для торговцев и мошенников, свободной от любого официального налогообложения. Тихая Гавань представляла собой огромную космическую станцию, способную вместить до миллиона человек, орбита которой пролегала в так называемом "ничейном" секторе, где не действовали никакие законы. Там процветал игорный бизнес и проворачивались тёмные делишки, но длинная рука Межгалактического правового комитета пока ещё не добралась до этого островка свободы.

Айело Римо обслуживал как местных обитателей Гавани, так и приезжих — всех, у кого была хоть какая-то растительность на теле. Парикмахером он был первоклассным, стриг просто виртуозно: этому способствовало то обстоятельство, что на каждой руке у него было по восемь пальцев, а рук было четыре. Стриг он не ножницами: на каждом пальце у него был надет острый как бритва нож, и стрижку он делал, быстро-быстро работая этими ножами. Сначала О-Най был просто уборщиком у него в салоне и выполнял его мелкие поручения, а потом стал постигать тонкости профессии. В основном хозяин поручал ему несложные стрижки и бритьё.

О-Най был красивым существом с молочно-белой кожей, серебристо-белыми прямыми волосами и изящной фигуркой. Он был невысокого роста, его раскосые монголоидные глаза были цвета спелой черешни, аккуратный носик лишь чуть выступал на лице, а маленький розовый рот, улыбаясь, блестел ровным рядом мелких белых зубов. Он был похож на хорошенькую фарфоровую куколку, а потому привык к выражениям восхищения со стороны клиентов Айело — от самых тонких комплиментов до самых что ни на есть грубых пошлостей — и научился отвечать и на первые, и на вторые одинаковой милой улыбкой, ничего не значащей и кукольной. Когда в салон вошёл зеленокожий тип огромного роста и могучего телосложения, похожий на рептилию, в кожаных штанах с широким ремнём и высоких сапожищах с окованными металлом носками, О-Най подумал: "Вот принесло клиента на нашу голову!" Плюхнувшись в кресло и поставив рядом с собой своё оружие, тоже огромное и грозное на вид, клиент сказал на хорошем фогийском, хоть и с небольшим акцентом:

— Подкоротите мне шевелюру.

Шевелюрой он назвал рыжеватую и жёсткую, торчащую вверх, как иглы дикобраза, растительность, покрывавшую его зеленоватый небольшой череп. Красавцем его назвать было никак нельзя: его нос представлял собой бородавчатую кочку с двумя круглыми дырками, брови были двумя грядами пупырышек, а вместо век его маленькие глазки с узкими зрачками затягивались бледными плёнками. Сзади на могучем загривке его рыжая растительность переходила в панцирь из мелких чешуек, посередине которого рос острый твёрдый гребень. Айело имел неосторожность сделать ему замечание:

— В мой салон с оружием нельзя, уважаемый господин.

Клиент, грохнув об пол прикладом, грозно прорычал:

— Я со своей пушкой никогда не расстаюсь, понятно тебе, урод четырёхрукий? — И, внезапно приставив дуло к подбородку парикмахера, спросил: — Может, тебе жить надоело, а?

"Псих ненормальный", — подумал про себя О-Най. А Айело был вынужден ответить:

— Никак нет, уважаемый господин, не надоело. Я против вашей пушки ничего не имею. Абсолютно ничего. Лишь бы она здесь не выстрелила.

— Не дашь повода сам — не выстрелит, — рыкнул клиент. И, смягчившись, кивнул в сторону слегка струхнувшего О-Ная: — Это что за финтифлюшка?

— Мой помощник О-Най, — ответил Айело.

— Пусть он меня подстрижёт, — пожелал клиент.

— Он ещё неопытный, уважаемый господин, — сказал Айело. — Хорошо он умеет пока только брить.

— Мне без разницы, — сказал клиент. — Можно и побриться. Я хочу, чтобы меня обслужил этот милашка.

"Милашка" — это была ещё одна из самых пристойных и невинных характеристик, которыми награждали О-Ная клиенты. Грозный посетитель, сняв с огромных ручищ грубые кожаные перчатки с металлическими накладками, поманил его к себе:

— Поди сюда, крошка. Не бойся, я тебя не трону.

О-Най кинул вопросительный взгляд на своего босса, и тот кивнул.

— Обслуживай уважаемого господина… простите, не имею чести знать вашего имени, — закончил он, обращаясь к клиенту.

— Меня зовут Зиддик, — ответил тот.

— Уважаемого господина Зиддика, — сказал Айело.

О-Най изо всех сил старался не показывать своего страха, притаившегося в уголках его черешневых монголоидных глаз. Покрыв могучие плечи Зиддика накидкой и придвинув столик с инструментами, он спросил деловито-равнодушным тоном, хотя у него подрагивали коленки:

— Под машинку или под лезвие?

Зиддик окинул взглядом столик, взял складную бритву, потрогал когтистым пальцем лезвие.

— Вот этой штукой, — сказал он. — Она мне больше нравится. Похожа на мой любимый нож и такая же острая.

О-Най кивнул и сказал:

— Хорошо, господин Зиддик.

Пока он брил шишковатую голову Зиддика, тот с ухмылкой разглядывал его в зеркале. Думал ли О-Най тогда, что этот записной урод, в холодные змеиные глазки которого было невозможно смотреть без содрогания и мурашек по коже, станет его господином и повелителем? Вряд ли. Тогда он старался не встречаться с ним взглядом в зеркале, всё своё внимание сосредоточив на процессе очищения его зеленоватого в коричневых пятнах черепа от жёсткой рыжей растительности. Зиддик с ухмылкой попытался погладить его по бедру, но О-Най довольно сурово осадил его.

— Не вертите головой, а то могу порезать, — сказал он, усадив Зиддика в кресле прямо и приподняв ему голову.

Зиддик усмехнулся, мигнув белёсыми плёнками.

— Порежешь — пристрелю, — сказал он ласково, положив руку на своё оружие, с которым он не расставался даже в парикмахерской.

О-Най внутри весь обмер, и только его рука с бритвой продолжала методично соскребать жёсткий волос с макушки свирепого клиента. Холодная ухмылка не сходила с ящероподобного лица Зиддика — наверно, он всегда так улыбался. У него была вообще невыразительная мимика.

— Что, испугался, лапочка? — хмыкнул он. — Да я шучу, мой миленький. Не бойся, не трону. А вот если этот четырёхрукий урод, — он взглянул в сторону Айело, — хотя бы брякнет что-нибудь, что мне придётся не по нутру, — пристрелю на месте, потому что он мне не нравится. А тебя — нет. Ты славный. Поэтому не бойся.

О-Най не показал виду, что повергнут в ужас такой свирепостью. Приведя в движение лицевые мускулы, он даже изобразил улыбку — вполне сносную, судя по отражению в зеркале, а Зиддик повторил:

— Ты славный, ты мне нравишься. Ты хороший. Не бойся.

О-Най старательно выскоблил его голову. По его мнению, теперь Зиддик стал ещё уродливее, но своё мнение он держал при себе. Он обтёр Зиддику голову салфеткой и, сняв с него накидку, сказал:

— Готово.

Зиддик погладил свой шишковатый череп и сказал:

— Хорошо. Мне нравится. — И добавил, презрительно скользнув взглядом по Айело: — За это я оставлю тебя в живых, урод.

Встав с кресла, он поднял своё оружие и повесил себе на плечо. Достав из-за пазухи сверкающее, великолепное и, по-видимому, очень дорогое ожерелье, он кинул его О-Наю на шею.

— Тебе, лапочка. Такая прелестная шейка должна быть чем-то украшена.

Сказав это, Зиддик провёл тыльной стороной пальцев по щеке О-Ная. А О-Най осмелился ляпнуть:

— Вам не мешало бы сделать маникюр, господин. Сразу видно, что вы не заботитесь о своих ногтях.

— В следующий раз сделаешь, — ухмыльнулся Зиддик. Он не рассердился, только пощекотал О-Ная под подбородком.

— Приходите, господин, обязательно сделаю, — сказал О-Най, про себя ужаснувшись: "Что я такое говорю?!"

— Я приду, — пообещал Зиддик.

Когда он был уже на пороге салона, Айело посмел заикнуться:

— А… А платить вы разве не будете?

Зря он это сказал. Зиддик резко обернулся, вскинул своё оружие и выпустил из него голубой сгусток света. Он не убил Айело, только опалил ему волосы и разбил вдребезги зеркало. Опустив оружие и издав клекочущий смех, он повторил, обращаясь к О-Наю:

— Я приду, лапочка. Жди.

Он не заплатил ничего — если не считать драгоценного украшения, которое он подарил О-Наю. После его ухода Айело долго ругался сквозь зубы, боясь, по-видимому, делать это громко, как будто давно ушедший Зиддик мог его услышать, и разглядывал в другое, уцелевшее зеркало свою подпорченную шевелюру.

— И дьявол же потянул тебя за язык пригласить его прийти снова! — проворчал он, обращаясь к О-Наю. — Ты хоть знаешь, кто он такой?

— Н-нет, — пробормотал О-Най.

— Пиратский капитан, — сказал Айело. — Как только он назвал имя, я вспомнил. И дай сюда эту побрякушку! Она наверняка краденая.

Зиддик сдержал обещание: он пришёл через неделю. Увидев на пороге салона его здоровенную фигуру в сапожищах, с лысой головой и неизменной "пушкой" — так Зиддик называл своё оружие, — О-Най невольно сжался, но попытался взять себя в руки и приветливо поздоровался:

— А, господин Зиддик! Приветствуем вас. Пришли на маникюр?

— По тебе соскучился, милашка, — ухмыльнулся тот в ответ. И, взглянув на свои уродливые когти, добавил: — Ну, и это самое тоже.

Ох и попотел О-Най, приводя в божеский вид толстые, твёрдые когти Зиддика! Обычные маникюрные инструменты были здесь бесполезны, нужны были столярные, и О-Наю пришлось за ними бегать. При помощи кусачек и напильника он сумел одолеть несокрушимые когти, а потом сделал всё как обычно — удалил кутикулу и покрыл когти лаком. Пока О-Най работал, Зиддик разглядывал его, трогал за коленки и говорил:

— Прелесть моя…

О-Най не обращал внимания: коленки были не самым интимным его местом, а любоваться им Зиддик мог сколько угодно, вреда это О-Наю не причиняло.

— Лапочка, а где те камушки, которые я тебе подарил? — ни с того ни с сего спросил Зиддик. — Почему ты их не надел? Мне было бы приятно видеть их на тебе.

Что О-Най должен был ответить? Что их у него отобрал Айело? Он замялся, растерянно взглянув на своего босса, и тот поспешил объяснить:

— Господин Зиддик, я побоялся позволять ему носить такую дорогую вещь… Я убрал колье в сейф, чтобы его не похитили.

Зиддик был скор на расправу — он тут же схватился за оружие.

— Ах ты, урод четырёхрукий, слизняк паршивый! Сознавайся — загнал камушки, да?!

Айело от ужаса стал заикаться.

— Н… н-нет, — проблеял он.

— Всё бы ничего, только давал я их не тебе, — сказал Зиддик, приставляя дуло своего смертоносного оружия к чисто выбритому подбородку владельца салона. — Как ты посмел протягивать к ним свои загребущие лапы, падаль? Зря ты это сделал, потому что я тебя за это превращу в горстку пыли!

И Зиддик прицелился парикмахеру в лоб. Айело завопил с перекошенным от смертельного ужаса лицом:

— Не надо, господин Зиддик, прошу вас! Не убивайте меня! Я сейчас же верну ваш подарок О-Наю!

На полусогнутых ногах он сбегал к сейфу, достал колье и положил перед Зиддиком. Тот кивнул О-Наю:

— Надень.

О-Най не посмел ослушаться. Полюбовавшись им, Зиддик сказал:

— Так ты мне ещё больше нравишься, милашка.

Он подарил О-Наю ещё немало дорогих украшений и красивых нарядов, но всё это проделывалось им высокомерно и грубо, с оттенком пренебрежения и, сказать по правде, доставляло О-Наю мало радости. Но когда уродливый, дикий и неистовый пиратский капитан протянул ему своей огромной ручищей букетик фиалок, в душе О-Ная что-то дрогнуло. Этот нежный букетик уж слишком не вязался с общим обликом Зиддика — с его огромными тяжёлыми сапожищами, отталкивающей хищной физиономией, в которой было что-то от тираннозавра, грубым хриплым голосом и шишковатой башкой, которая стараниями О-Ная всегда была гладко выбрита, и которую он теперь повязывал чёрной банданой.

— Что это значит, капитан? — спросил О-Най. — Что вы хотите этим сказать?

Ответ Зиддика, впрочем, мало отличался от его всегдашней манеры выражаться.

— А чёрт его знает, что я хочу сказать! Знаю только, что это обычно делается как-то так… — Бухнувшись на колено, Зиддик с пародией на торжественность сказал: — Я, капитан Зиддик, стоя перед тобой вот так — и это при том, что я эдак ни перед одной живой тварью в жизни не стоял! — хочу заявить тебе, мой голубчик, вот что. Обхаживая тебя, я потратил уже дьявольски много времени и чёртову кучу денег, а потому считаю, что нам с тобой давно пора… как это? соединиться. Прошу пожаловать в мои апартаменты, лапочка.

Чем же ужасный во всех отношениях Зиддик всё-таки покорил О-Ная? Он был уродлив, груб и неистов, необузданно вспыльчив и жесток, в нём даже не было ни капли того своеобразного обаяния, которое иногда присуще злодеям — словом, его было абсолютно не за что любить, можно было лишь бояться. Поначалу О-Най и боялся, но каким-то для него самого непостижимым образом кроме страха в его сердце поселилось по отношению к Зиддику что-то вроде восхищения. Он восхищался его силой и тем, как ему покорялись люди, как они перед ним пресмыкались и как выполняли все его приказы. Зиддик был великолепен в своей мощи, и пусть с другими он был груб и жесток, зато по отношению к О-Наю никогда не проявлял злобы. К нему он был неизменно ласков и щедр, ни разу не сделал О-Наю больно и даже ни разу не обругал. Когда он держал О-Ная на своей могучей ручище, как трёхлетнего ребёнка, О-Най испытывал смесь страха и восторга: он удивлялся, что это чудовище было способно на такие проявления нежности. Мало того, Зиддик однажды сказал:

— Если кто-то посмеет тебя обидеть, сразу говори мне. Я от этого гада мокрого места не оставлю.

И это были не пустые слова. Клиенты салона стали заметно сдержаннее — даже те, кто обычно отпускал непристойные шуточки в адрес О-Ная. Все они стали удивительно вежливы, и лишь однажды в салон подкинули открытку, на которой был портрет О-Ная и подпись: "Подстилка Зиддика". Когда заплаканный О-Най показал это творчество своему наводящему на всех страх поклоннику, тот лишь погладил его по голове здоровенной тяжёлой ручищей и сказал:

— Не расстраивайся, лапочка, и не лей понапрасну слёзки. Я найду того, кто это сделал, и они ему ох как отольются!

На это ему хватило двух дней. Через два дня он принёс О-Наю ни много ни мало — голову обидчика в окровавленном пакете. Увидев её, О-Най лишился чувств и был унесён Зиддиком на руках в его роскошные апартаменты — самые лучшие в Гавани. Там он жил четыре дня: спал в шикарной постели с шёлковым бельём, питался исключительно деликатесами и пил дорогое вино — так Зиддик баловал его. Засыпая на его могучем татуированном плече, О-Най чувствовал себя в полной безопасности.

Когда Зиддик улетал "по делам", О-Най знал: тот занимался своим ремеслом. О-Най не идеализировал своего покровителя, он знал, кто Зиддик такой и откуда брались все эти дорогие подарки, которые сыпались на него, как из рога изобилия. И он знал также, что он для Зиддика — что-то вроде любимого питомца, ручного зверька, которого ласкают и любят, покуда он не наскучит. Это его задевало, оскорбляло его самолюбие, унижало его как личность, но при всём этом он всё-таки очень боялся наскучить Зиддику и не хотел потерять его.

Из очередной "деловой поездки" Зиддик возвращался всегда с кучей подарков. У О-Ная скопилось уже столько украшений, что он вполне мог открыть ювелирный магазин, а его гардероб уже не помещался в комнатке при парикмахерской, в которой он жил. Он переехал жить к Зиддику, и он не только жил у него — он жил с ним. Зиддик был нежен и изобретателен, он умел доставить удовольствие, взамен которого О-Най позволял ему делать что угодно. Ему было плевать, что о нём говорили: с тех пор как он увидел отрезанную голову того, кто имел глупость послать ему открытку с обидной подписью, он не боялся слухов.

На вопрос О-Ная: "У тебя есть кроме меня ещё кто-то?" — Зиддик отвечал по-разному, в зависимости от настроения. Иногда он шутливо говорил, что у него таких, как О-Най, наберётся два десятка — нарочно, чтобы позлить О-Ная; в другой раз он клятвенно заверял, что О-Най — его единственная любовь, и что ещё ни к кому он не испытывал подобных чувств. А порой — в дурном настроении — Зиддик рявкал:

— Знай своё место, пустоголовая кукла! Какое твоё дело, если даже и есть? Такой уж я, и изволь с этим считаться — ведь я содержу тебя. А не нравится — проваливай!

О-Най оскорблялся и убегал в свою старую комнатку при салоне, чтобы там выплакаться. Ощущать себя ничтожным и маленьким было ох как больно, особенно если в душе есть хоть капля самолюбия. А оно у О-Ная было, и такое пренебрежительное отношение было ему очень и очень не по нутру. Зиддик давал ему поплакать день-два, после чего приходил с букетиком фиалок — мириться. И самое смешное, ему всегда удавалось вернуть О-Ная, как бы сильно тот ни был обижен. Стоило ему приласкать его, прижать к своей могучей груди и сказать всего-навсего: "Ну, перестань дуться, дурашка" — и сердце О-Ная таяло, стена обиды рушилась, и он возвращался на своё место — в постель к Зиддику, не видя в том ничего для себя унизительного.

Зиддик очень оберегал его, не позволяя никому из своей пиратской команды к нему прикасаться. Мало того, он приходил в бешеную ярость, даже если кто-то из них смотрел на О-Ная, по его мнению, как-то "не так" — за это он мог выбить глаз. Как известно, пираты — грубые ребята, и поначалу они не особо церемонились с О-Наем, но кулаки, пушка и нож Зиддика быстро научили их обходительности. А за посягательство на телесную неприкосновенность О-Ная Зиддик мог расправиться с виновным самым жестоким образом, и поэтому никто не смел делать О-Наю даже намёков. Но и самому О-Наю Зиддик сделал суровое предупреждение:

— Переспишь с кем-нибудь — возьму за ноги и разорву пополам!

Словом, Зиддик ревниво оберегал свою собственность — а он был ужасным собственником, и это не могло нравиться О-Наю, но он был вынужден с этим мириться, потому что бунтовать против Зиддика было не только бессмысленно, но даже опасно. Когда О-Най отваживался высказывать ему такую претензию, Зиддик, если был в хорошем настроении, хохотал, щекотал его, шлёпал по заду и называл лапочкой, а если был не в духе, то просто издавал жуткий рык, топая ногами, бешено тряся башкой и разбрызгивая слюну: это пугало О-Ная до полусмерти. Но следовало отдать ему должное: за всё время их знакомства он ни разу не поднял на О-Ная руку — хотя бы потому, что знал о своей непомерной силе и о том, что мог убить О-Ная одним ударом. Но всё же О-Най немало страдал от его необузданного нрава, особенно когда Зиддику было угодно закатить попойку после удачной вылазки. О-Най жутко боялся нетрезвого Зиддика и его не менее пьяной команды, но был вынужден во время оргий сидеть у него на коленях и терпеть всё — так было угодно его повелителю. Изрядно набравшись, Зиддик обрушивал на него бурные ласки прямо в присутствии всего этого пьяного сборища, а часто всё заканчивалось тем, что он тащил О-Ная в постель и удовлетворял свою похоть на глазах у всех. Это было очень унизительно, но О-Най был не в том положении, чтобы оказывать сопротивление. Любое выражение протеста приводило Зиддика в ярость, и О-Най оставил всякие попытки делать что-то ему наперекор. И всё же Зиддик старался не делать своему любимцу больно, потому что, как ни странно, испытывал к нему своего рода нежность и, несмотря на собственнические замашки, всячески заботился о нём. О-Най всегда был сыт — но не хлебом с водой, а самой лучшей и вкусной едой, которую только можно было раздобыть в Гавани. Не испытывал он недостатка также во фруктах и сладостях, баловал его Зиддик и напитками — отчасти потому что и сам был любителем хорошо выпить. Одевался О-Най со всем возможным изяществом и был очень взыскателен, но щедрость Зиддика не знала границ: он привозил ему горы одежды, и О-Най был волен делать с ней что угодно. Он дошёл уже до того, что не надевал один и тот же наряд два раза подряд, ибо у него были для этого возможности: Зиддик снабжал его тряпками в избытке. Если разобраться по справедливости, то если Зиддик и заставлял О-Ная терпеть много мучений, то вознаграждал за это по-царски.

Но всё же однажды настал момент, когда О-Най почувствовал: с него хватит, и даже более чем. Из одной своей "деловой поездки" Зиддик вернулся не один: он привёз с собой очаровательное существо со смуглой кожей, большими влажными глазами и длинными чёрными волосами, заплетёнными во множество тонких косичек, бряцающее при каждом шаге золотыми браслетами на руках и ногах. Это была юная девушка, ещё почти ребёнок — молодая землянка, купленная Зиддиком за баснословные деньги.

— Я выложил за неё кругленькую сумму, — сказал Зиддик. — Но эта крошка того стоит.

Трудно передать словами, что испытал О-Най при виде соперницы — а иначе, чем как соперницу, юную землянку он расценивать не мог. Она поселилась вместе с О-Наем в апартаментах Зиддика на правах наложницы и сразу стала иметь большой успех у хозяина. Она умела развратно танцевать, сотрясая бёдрами и двумя округлыми мягкими выростами на груди, которые хозяин именовал "сиськами", и этот танец очень нравился их господину и повелителю. Он заставлял её исполнять его и перед своими друзьями, хвастаясь перед ними своим новым приобретением, которое, по всей видимости, занимало его гораздо больше О-Ная. О-Най был в шоке, когда Зиддик изъявил желание развлекаться в постели сразу с ними обоими; ему было дико видеть, как ласки, которые раньше повелитель отдавал лишь ему, теперь достаются и этой смуглой девчонке. Впрочем, сил у Зиддика вполне хватало на них обоих, но О-Наю пришлись не по вкусу такие утехи втроём. Его терпению пришёл конец, когда хозяин пожелал, чтобы О-Най с девчонкой ласкали друг друга, и он впервые открыто заявил, что не желает делить ложе, раньше принадлежавшее только им двоим, с этой невесть откуда взявшейся потаскушкой. Зиддик засмеялся и сказал, чтобы О-Най не валял дурака, но тот проявил твёрдость и вообще отказался спать с хозяином, покуда здесь находилась лишняя персона. Зиддик недовольно нахмурился и предупредил О-Ная, что если он будет продолжать "выпендриваться", то он, Зиддик, ему задаст. Закусив удила, О-Най не пожелал повиноваться, и всё кончилось для него очень плохо: хозяин грубо изнасиловал его в присутствии девчонки, а потом вышвырнул из спальни. Заливаясь слезами, О-Най собрал несколько своих нарядов, любимые украшения, немного еды и покинул жилище Зиддика.

Айело принял его хоть и не с распростёртыми объятиями, но всё-таки с долей сочувствия, не преминув, однако, заметить, что в своей беде О-Най, в сущности, сам виноват: не надо было связываться с Зиддиком. О-Най и сам это понимал, но ему было невыносимо больно. Случилось то, чего он так боялся: он наскучил Зиддику.

Но Зиддик не привык, чтобы его бросали. На следующий же день он явился к Айело за О-Наем, но на сей раз без цветов и в очень раздражённом настроении. Он разнёс бы весь салон вдребезги, если бы О-Най не прибегнул к отвлекающему манёвру, искусно упав в обморок; Айело подыграл ему, убедив Зиддика, что О-Най серьёзно болен, и ему нужен покой. Это помогло: ярость Зиддика вмиг остыла, и он испугался за здоровье своего строптивого любимца. О-Наю пришлось целую неделю изображать болезнь, и Зиддик поверил в его игру. Он так искренне беспокоился за его здоровье, проявлял такую заботу, каждый день доставляя О-Наю еду, фрукты и цветы, что О-Най уже был готов поверить в то, что он действительно дорог Зиддику. Он "поправился", и Зиддик на руках отнёс его к себе, водворил в постель и провёл ночь с ним одним, велев девчонке спать в гостиной.

Некоторое время у них царила идиллия: О-Най был на положении "первой жены", получая бóльшую часть внимания хозяина, и ему казалось, что теперь так будет всегда, но он жестоко ошибся. Из очередной "командировки" Зиддик привёз двух мальчиков-близнецов, намереваясь, по-видимому, завести у себя целый гарем. Девчонка быстро подружилась с новыми членами их странной "семьи", а О-Най впал в депрессию. Ему было невыносимо слышать из спальни хихиканье близнецов — он даже не трудился строить догадки, в каких местах их щекотал Зиддик. Эти создания были настолько наивны и глупы, что называли его папочкой, а то, что этот папочка делал с ними в спальне, находили весьма забавным. Что касается О-Ная, то Зиддик снова стал пренебрегать им, допускал грубости и даже как-то раз обмолвился, что подумывает его продать. Всё это не могло не удручать О-Ная и привело его на последнюю грань.

В душном полумраке бара он сунул в руку дилеру самое лучшее своё колье, а взамен получил коробочку с таблетками. Тот даже не спросил, зачем ему такая большая доза, и был явно доволен сделкой: колье стоило во много раз дороже, чем то количество таблеток, на которое он его выменял. Пробравшись к стойке и взобравшись на табурет, О-Най попросил коктейль и высыпал в бокал содержимое коробочки. Странно, но он долго не решался его выпить, хотя, казалось, его ничто не держало в этой жизни. Он положил руку на стойку рядом с бокалом, чтобы следующим движением взять его, но вдруг на его руку легла сверху другая рука — с пятью пальцами и в чёрной перчатке. О-Най вздрогнул и поднял взгляд.

Он увидел большие ясные глаза со смелыми искорками, взгляд которых был полон искреннего участия и беспокойства, светлые коротко подстриженные волосы и красивые тёмные брови. Перед ним стоял молодой альтерианец — О-Най узнал его по форме ушей. Он был в облегающем чёрном лётном костюме с широким поясом на бёдрах и длинном сером плаще с капюшоном. О-Най знал альтерианский и потому понял, что незнакомец сказал:

— Ты такой красивый… Зачем ты хочешь умереть?

У О-Ная вдруг сжалось сердце.

— С чего ты взял, что я хочу умереть? — пробормотал он, утопая в голубой глубине глаз незнакомца.

— Я видел, как ты бросил туда кучу таблеток, — ответил тот, показывая взглядом на бокал. — Вряд ли это лекарство от кашля. Такая доза убьёт тебя.

Его рука лежала сверху на руке О-Ная, не позволяя ему взять бокал, и прежде чем тот успел взять его другой рукой, молодой альтерианец сбросил бокал на пол. Бокал разбился вдребезги, коктейль с уже почти растворившимися в нём таблетками разлился. А незнакомец сказал с таким видом, будто сделал это нечаянно:

— Ой! Какой я неловкий.

— Ты знаешь, сколько я заплатил за эти таблетки? — сказал О-Най с усталой досадой. — Ты вместе с твоим звездолётом стоишь дешевле.

— Нет ничего глупее и бессмысленнее, чем покупать смерть, — ответил альтерианец серьёзно. — Да ещё так дорого.

О-Най, сам не зная отчего, заплакал. Наверно, его тронуло участие во взгляде этого ясноглазого смелого незнакомца; в том, что он смелый, О-Най почему-то ни капли не сомневался: чего стоили одни эти искорки в его упрямых глазах!

— Как тебя зовут? — спросил альтерианец.

— О-Най…

— Привет, О-Най. Рад познакомиться. Меня зовут Фалкон. Если не возражаешь, я закажу тебе другой коктейль взамен пролитого.

Фалкон заказал два коктейля — для себя и для О-Ная. Подвинув О-Наю его бокал, он сказал:

— А теперь расскажи, что у тебя случилось.

О-Най нехотя отпил глоток.

— Ты всё равно не сможешь помочь.

Длинные ресницы Фалкона дрогнули как бы в усмешке. Что-то в его глазах и во всём его гладком, красивом, открытом лице говорило О-Наю, что этот парень никогда в жизни ничего не боялся и привык добиваться своего. И О-Ная вдруг безотчётно повлекло к нему, так что даже сердце сжалось от какой-то светлой тоски. Вот кого он мог бы полюбить!

— Сначала расскажи, а потом решим, смогу я помочь или нет, — сказал Фалкон.

О-Най вздохнул. С Фалконом хотелось быть откровенным — за его ясные глаза, твёрдое пожатие руки и эти смелые искорки.

— Всё дело в Зиддике, — признался он.

Глаза Фалкона сверкнули, а потом их затянула тёмная пелена ненависти, и О-Наю показалось, что он даже немного побледнел.

— Зиддик? — спросил он глухо и хрипловато, и его верхняя губа ожесточённо приподнялась, открыв оскал белых зубов. — Что он тебе сделал?

О-Наю сделалось не по себе. Фалкон, сжав его руку, сказал:

— Ничего не бойся. Говори всё, как есть. Я должен это знать.

— Он… Он хочет меня продать, — пробормотал О-Най. — То есть, он так сказал. Он такой грубый, злой, он… он… Он просто животное. Он совсем меня не любит!

— Он держит тебя в рабстве? — спросил Фалкон, хмурясь.

— Да… То есть, не совсем… Ну, в общем, я живу с ним. — О-Най одним духом выпил коктейль и отодвинул бокал. — Пойми правильно, я добровольно согласился на это. Он ухаживал, дарил подарки… Очень дорогие. Я переехал к нему. А недавно он привёз землянку и стал жить с ней тоже. А потом он привёз близняшек… И с ними он живёт, а они называют его папочкой.

— Вот скотина, — процедил Фалкон с нескрываемой ненавистью и отвращением. И, помолчав, спросил, брезгливо дёрнув углом рта: — И ты его… любишь?

О-Най заглянул в свою душу и вдруг с удивлением понял, что никакой любви у него к Зиддику уже давно нет. Как назвать то, что он к нему испытывал, он и сам толком не знал. Как угодно, но только не любовью.

— Я… Я не знаю, — пробормотал он. — Он меня всегда баловал, дарил драгоценности и одежду, заботился обо мне… Он был по-своему добр ко мне. Но мне кажется, я ему наскучил. Я даже пытался от него уйти, но он меня не отпустил… Он собственник — относится ко мне, как к вещи.

— И тебе это не по душе? — усмехнулся Фалкон. — Зачем же ты согласился жить с ним?

— Я не знаю… Я запутался.

О-Най заказал себе ещё коктейль и рассказал Фалкону о том, как он впервые увидел Зиддика.

— Он пришёл в парикмахерскую к Айело Римо, где я работал помощником. Я побрил ему голову. Он сказал, что я ему нравлюсь, и стал приходить снова и снова. Вообще он ужасно грубый, но со мной он всегда разговаривал ласково. Дарил цветы… А потом сказал, что хочет, чтобы я жил с ним постоянно. Что он вроде как любит меня. Знаешь, он пылинке не давал на меня сесть. Один тип прислал мне открытку с… в общем, с оскорблением. Так он… отрезал ему голову! На первый взгляд кажется, что он меня любит, но с ним невыносимо тяжело жить. Он не терпит возражений. Хочет, чтобы всегда было так, как он желает. А ещё эта его шайка… Когда они напиваются — о, это не описать словами! Я бы хотел убежать оттуда, но он меня не отпустит. Он везде меня найдёт, да и бежать мне некуда, кроме Айело… Но я не хочу, чтобы у него из-за меня были неприятности. Если Зиддик меня продаст… Не знаю, что со мной будет.

— Он не имеет права, — сказал Фалкон. — Он не приобретал тебя в собственность, ты ему не раб. Таков закон.

— Поверь, ему плевать на закон, — горько усмехнулся О-Най.

— Да уж, надо полагать, — усмехнулся Фалкон. И, погладив О-Ная по руке, сказал: — Не бойся. Я не позволю ему тебя продать. Ты сделал ошибку, связавшись с ним, но тебя трудно винить… Ты его больше боялся, чем любил, когда соглашался жить с ним.

— А хуже всего то, что до сих пор не нашлось человека, который бы его как следует вздул, — вздохнул О-Най.

Фалкон тихонько засмеялся:

— Думаю, такой человек скоро найдётся. — И, посерьёзнев, сказал: — Пойдём, я провожу тебя. Тебе надо прилечь и успокоиться. Если тебе трудно идти, обопрись на мою руку.

Он проводил О-Ная до самого жилища Зиддика. Зиддика не было дома, и О-Наю вдруг невыносимо захотелось, чтобы Фалкон зашёл. Ему не хотелось расставаться с ним: от молодого альтерианца веяло уверенностью и силой, и рядом с ним О-Наю было удивительно спокойно и хорошо — совсем не так, как с Зиддиком, гораздо лучше.

— Побудь со мной, пожалуйста, — попросил он. — Ну, что тебе стоит? Мне очень страшно… Я боюсь, что что-нибудь с собой сделаю.

— Хорошо, я побуду с тобой, — согласился Фалкон.

О-Най провёл его в комнаты, усадил за стол — в большое кресло со звериными головами на спинке, в котором обычно восседал Зиддик во время попоек со своей пиратской шайкой. Это показалось ему особенно забавным — ведь это место было строго воспрещено занимать кому-либо, кроме самого хозяина. Но с Фалконом О-Най ничего не боялся, а потому, похлопав в ладоши, весело позвал землянку:

— Хаифа, у нас гость! Ставь на стол всё самое лучшее, что у нас есть!

Хаифа вышла, закутанная в покрывало, позвякивая браслетами. Испуганно взглянув на Фалкона, она воскликнула:

— Уважаемая господина сидеть на место наша повелитель капитан Зиддик! Ай-ай, это плохо, это нельзя!

Фалкон засмеялся и сказал, подстраиваясь под ломанную речь землянки:

— Моя не бояться ваша повелитель. Пусть ваша повелитель сама бояться!

Стол ломился от еды, вина и фруктов, О-Най радушно потчевал Фалкона всем, что у них было, и это доставляло ему особое удовольствие. Он пребывал в состоянии странного восторга и возбуждения, страх перед Зиддиком куда-то улетучился, он подливал Фалкону вина и пил сам. Он смеялся, и Фалкон тоже смеялся, блестя белыми ровными зубами. Прибежали близнецы, и Фалкон ласково поманил их к себе.

— Идите ко мне, детки, не бойтесь. Как вас зовут?

Близнецы подошли и доверчиво уселись к Фалкону на колени.

— Меня зовут Ой, — сказал один.

— А меня — Уф, — добавил второй.

— Какие у вас забавные имена, — заметил Фалкон.

— Нас папочка так зовёт, — сказал Ой.

Фалкон дал им по шоколадному батончику и погладил по головкам, чем окончательно расположил их к себе. Они устроили в комнатах шумную возню, а О-Най смотрел на них и смеялся. Ещё никогда он так не смеялся, и ему не хотелось, чтобы Фалкон уходил. Хаифа, качая головой, обеспокоенно приговаривала:

— Плохо будет, ай, плохо…

Они не обращали на неё внимания. О-Най, надев самый лучший из своих костюмов и увешавшись звякающими украшениями, включил музыку и показал Фалкону такой танец, что Хаифа, известная мастерица неприличных телодвижений, могла бы лопнуть от зависти. О-Най извивался змеёй, вилял бёдрами, вертелся волчком, рисовал своими гибкими руками замысловатый ажурный узор и взмахивал прозрачным покрывалом. Музыка то ускорялась, то замедлялась, и в такт ей О-Най вытанцовывал свою боль… Не жалея ни сил, ни дыхания, он сгорал в танце — точнее, сжигал себя дотла. Его отчаяние и тоска, вскипая и бурля, выливались в этот бешеный танец страсти; его черешневые глаза широко распахнулись и сверкали, губы призывно раскрылись, движения, замедляясь, становились тягучими и влекущими, украшения позвякивали им в такт. Под постепенно ускоряющийся ритм музыки О-Най убыстрил и танец, в движениях которого стало проступать что-то отчаянное и трагическое… Его поведённые брови страдальчески изогнулись, из напряжённо вздымающейся груди, казалось, был готов вырваться крик… Но крика не последовало: он просто упал на ковёр в изнеможении — сначала на колени, а потом запрокинулся всем телом назад. Его грудь и бока так и ходили, а под кожей втянувшегося живота дрожал бешеный пульс.

Фалкон, наблюдавший за танцем как заворожённый, пару секунд не двигался с места. Потом, немного опомнившись и встав, он подошёл и склонился над О-Наем, который лежал с закрытыми глазами и делал редкие, но тяжёлые и глубокие вдохи.

— Ты в порядке? — спросил Фалкон обеспокоенно.

О-Най не отвечал. Фалкон стал осторожно приподнимать, и в этот момент руки О-Ная поднялись и ожившими лианами оплели шею Фалкона. В открывшихся глазах разверзлась тёмная, горячая бездна безумия, а раскалённое дыхание обжигало губы Фалкона.

— Ты устал, — проговорил Фалкон, поднимая его на руках.

Он уложил О-Ная в спальне на роскошную кровать с балдахином. Всю усталость О-Ная вдруг как рукой сняло: он вцепился в Фалкона и повалил на кровать, изгибаясь на нём, как кошка.

— О-Най, ты что? — засмеялся Фалкон.

Тот оседлал его, одной рукой гладя его грудь, а другой освобождая свои волосы из зажима.

— Тебе понравился танец, мой господин? — спросил он хриплым, приглушённым от страсти голосом.

— Да, конечно…

— А ты знаешь, что должно следовать за танцем? — Встряхнув волосами, О-Най блеснул улыбкой и подвигал бёдрами, объясняя.

— Ну нет. Это, пожалуй, лишнее.

Вывернувшись из-под О-Ная, Фалкон оказался сверху. Мягко разняв настойчивые объятия, он встал с кровати. О-Най, уцепившись за его рукав, закричал в каком-то исступлении:

— Приди ко мне, мой господин! Приди и владей мной… Я люблю тебя!

Никому он так страстно не желал отдаться, как этому молодому, но уже очень уверенному в себе и сильному альтерианцу. Плевать было на Зиддика, пусть он даже убьёт О-Ная, после того как обо всём узнает — О-Най будет хохотать ему в лицо, даже когда тот будет его убивать! Мысль о такой дерзкой измене возбудила его до крайности, и он расхохотался, но почему-то не мог остановиться. Смех перешёл в рыдания, и О-Най оказался в сильных, тёплых объятиях Фалкона. Нет, альтерианец не тронул его, только поцеловал в глаза и сказал:

— Успокойся.

Он гладил О-Ная по волосам, и тот понемногу успокоился. Уронив голову на плечо Фалкону, он в изнеможении прошептал:

— Я хочу изменить ему с тобой…

— Я не прикоснусь к тебе иначе, чем как друг, — покачал головой Фалкон. — Прости.

О-Ная осенило… Более страшной догадки ему ещё не приходило в голову.

— У тебя уже есть кто-то? — прошептал он в скорбном ужасе.

— Есть, — улыбнулся тот. — И моё сердце отдано ему навеки. Я не изменю ему ни с кем, никогда. Даже с тобой, хотя ты и очень красивый.

О-Ная как будто пружиной подбросило. Он взвился с кровати и заметался по спальне, заламывая руки, корчась почти от физической боли. Наверно, он бы умер сейчас, если бы мог. Его окружала холодная пустота, и осознание ненужности собственного существования встало перед ним в полный рост… Умереть. Да. Выпрямившись, как натянутая струна, он ахнул, будто ему выстрелили в сердце, прижал руки к груди и пошатнулся. Фалкон вскочил и подхватил его на руки.

— Что с тобой? Тебе плохо? — Опустив О-Ная на кровать, он громко позвал: — Кто-нибудь, принесите воды!

Когда О-Най пришёл в себя, первым, что он увидел, было лицо Фалкона, и он улыбнулся ему. Ему снова стало хорошо и спокойно.

— Ну, как ты? — обеспокоенно спросил тот. — Ты напугал меня! Что с тобой вдруг сделалось?

— Ничего, — еле слышно прошептал О-Най. — Прости меня… Так даже лучше. Это правильно…

— О чём ты? — непонимающе нахмурился Фалкон.

— Ты правильно сделал, что не захотел изменять, — сказал О-Най, дотрагиваясь до его гладкой щеки. — Потому что если бы ты это сделал, это всё испортило бы… И я не смог бы больше любить тебя. Потому что тогда… Тогда ты был бы такой же, как они все…

Фалкон слегка застонал и прижал к себе голову О-Ная. Потом он поцеловал его в лоб и в глаза, погладил по волосам и сказал:

— Мне пора. Но я хочу ещё с тобой встретиться. Приходи в тот же бар завтра вечером. Приходи обязательно, я буду ждать.

О-Най уткнулся ему в плечо.

— Я приду, — пообещал он.

Но он не смог выполнить своего обещания. Уже под утро домой явился Зиддик, где-то изрядно выпивший, прошёл, грохоча сапогами, за стол, плюхнулся в своё любимое кресло и заорал:

— Хаифа! Лапушка моя! Господин проголодался!

Вскочив с лежанки, Хаифа захлопотала, как преданная жена. Она принесла еду и, пока Зиддик насыщался, чистила ему сапоги.

— Ну, как провели день без меня? — спросил Зиддик с набитым ртом.

— Хорошо, моя господина, — пролепетала Хаифа.

— Вы скучали по мне?

— Оченна скучали, господина.

Зиддик вдруг повёл носом, принюхиваясь, поморщился.

— Я чую чужого. Здесь кто-то был в моё отсутствие?

Хаифа замерла и сжалась на миг, но снова продолжила до блеска надраивать сапожищи повелителя. Покачав головой, она ответила:

— Никто не быль, господина.

Зиддик, взяв её за подбородок, поднял ей лицо и заглянул в глаза.

— Не врать мне! — рыкнул он. — Я чую это носом! Кого вы впускали без меня? Кто здесь был?

Хаифа вся затряслась, уронила щётку и убежала. Зиддик, поднявшись на ноги, заорал:

— Хаифа! Я задал вопрос!

Разбуженные его оглушительным голосом, выползли близнецы, приласкались к Зиддику.

— Папочка пришёл… Он принёс нам что-нибудь вкусненькое?

Сделав над собой усилие, Зиддик унял начавшую клокотать в нём ярость, подхватил близнецов на руки.

— Конечно, принёс, мои сладенькие… Папочка всегда вам что-нибудь приносит, вы же знаете.

— Дай, дай скорее! — обрадовались близнецы.

— Обязательно дам, мои лапочки, — сказал Зиддик. — Но сначала расскажите, как вы провели день.

Усадив близнецов к себе на колени, он стал расспрашивать: что они делали, куда ходили, не приходил ли кто чужой. Близнецы бесхитростно выкладывали всю правду.

— А у нас был гость, папочка! Он пришёл с О-Наем. Весёлый! Он с нами играл.

— Так, — сказал Зиддик. — И во что же он играл с вами, мои деточки?

— Он катал меня на плечах, — сказал Ой.

— А меня — верхом на себе, — был рад поделиться Уф.

— Мы играли в догонялки! И в жмурки! А потом О-Най танцевал для него, а потом они пошли в спальню.

— Так, — прорычал Зиддик, еле сдерживаясь. — И что они там делали?

— Мы не знаем, папочка, мы не видели. Но О-Най кричал: "Приди ко мне, мой господин! Владей мной!"

— Довольно, мои сладкие, это всё, что я хотел узнать, — сказал Зиддик, спуская близнецов с колен и оделяя их обещанными сладостями. — Бегите, мои хорошие. Папочке нужно поговорить с О-Наем.

О-Най не пришёл на встречу с Фалконом, потому что Зиддик жестоко наказал его. Услав Хаифу с близнецами погулять, он избил О-Ная. Когда вернулись Хаифа и близнецы, Зиддик был ужасающе пьян, а О-Най рыдал, запертый в одной из комнат. Время от времени Зиддик туда заходил и жестоко насиловал его снова и снова. Хаифа и близнецы, дрожа от страха, сидели в спальне на кровати, прижавшись друг к другу: они думали, что настанет и их черёд. Но он не настал: Зиддик заснул глубоким пьяным сном.

— Моя говорить, что будет плохо, — вздохнула Хаифа.

После побоев и жутких, жесточайших изнасилований О-Най слёг и больше не вставал, и Хаифа ухаживала за ним, а Зиддик рыскал по всей Гавани, ища ненавистного соперника с намерением растерзать его в клочья и выпить всю его кровь. Когда в жилище Зиддика в его отсутствие ворвался Фалкон, Хаифа замахала на него руками:

— Ай, господина, уходить! Наша повелитель твоя искать, она хотеть твоя убивать!

Фалкон и не подумал её слушаться. Он закричал:

— Где О-Най? Что этот зверь с ним сделал?

Хаифа только трясла головой, отчего её серьги звенели. Фалкон побледнел.

— Он… убил его?! О-Най!

Он кинулся осматривать все комнаты, нашёл лежащего в постели О-Ная, замер на секунду как вкопанный, а потом бросился к нему, так что, глядя со стороны, можно было подумать, будто их действительно связывали глубокие чувства. Склонившись над О-Наем и приподняв его голову, Фалкон позвал:

— О-Най! О-Най, ты слышишь меня? Я здесь, я с тобой!

Тот открыл глаза, и на его лице отразилась мука. Его тонкие руки поднялись и обвили Фалкона за шею.

— Я хочу умереть, — прошелестел его шёпот. — Зачем ты не дал мне умереть?..

Его глаза закатились, и Фалкон затряс его:

— О-Най! О-Най!

Тот снова открыл глаза и устремил на Фалкона взгляд, полный нежности. Его посеревшие губы шевельнулись, сложившись в блеклое подобие улыбки, и он чуть слышно сказал:

— Забери меня… Увези меня… на край Вселенной. Я пойду за тобой… куда угодно.

Прижавшись губами к его лбу и погладив его по лицу, Фалкон сказал, глядя ему в глаза:

— Мой милый О-Най, я убью Зиддика. На самом деле я сюда прилетел, чтобы сделать это. Я — тот человек, который его как следует вздует. И покончит с ним раз и навсегда.

Глаза О-Ная снова стали закрываться. Фалкон опять стал его ласково тормошить:

— О-Най, О-Най, не уходи! Посмотри на меня!

О-Най смотрел на него из-под полуопущенных век далёким, нежным и усталым взглядом.

— Всё, что со мной в жизни случилось хорошего — это ты… Спасибо тебе, — смог сказать он, перед тем как его глаза закрылись, чтобы больше уже не открываться никогда.

Тихо плакала Хаифа, близнецы в недоумении смотрели на весёлого гостя, который держал в объятиях О-Ная, странно обмякшего, безжизненного, и уже не был весёлым. Крепко зажмурив веки и прижавшись губами к белому лбу О-Ная, он был неподвижен, как статуя, и не отпускал О-Ная очень долго. Потом он бережно опустил его на постель, поправил по его головой подушку, склонился и поцеловал его в губы. Выпрямившись, он смотрел на О-Ная, а тот как будто спал: глаза у него были закрыты. Ой, решившись подойти, тронул гостя за плечо. Тот открыл глаза и посмотрел на него. Глаза у него были странные, как будто пьяные.

— О-Най уснул? — спросил Ой.

— Да, мой хороший, — ответил гость и погладил его по щеке.

— Ему больше не больно? — спросил Ой снова.

— Нет, ему теперь хорошо и легко, — сказал гость.

Он был очень похож на пьяного, хотя от него ничем не пахло. Он бродил по комнатам, шатаясь, зачем-то передвигал мебель, а потом вдруг хлопнул об пол кувшин с вином. Вино разлилось большой лужей по ковру, и Хаифа вздрогнула всем телом.

— Повелитель будет сильно ругайся, — прошептала она. — Это очень дорогая ковёр.

— Ничего, Хаифа, — сказал гость. — Повелитель не будет ругайся. Он больше никогда не будет ни на кого ругайся, ни на твоя, ни на близняшки.

— Ни на О-Най? — спросила зачем-то Хаифа, а потом вдруг закрыла лицо руками.

Гость погладил её по плечу.

— Ни на О-Най, — сказал он. — Ни на кого больше. — И добавил, приложив руку к груди: — Моя это обещать. Но твоя должна помочь, Хаифа.

— Как моя может твоя помочь? — спросила та тихо.

— Возьми деньги, ценные вещи — сколько сможешь унести, — сказал гость. — Возьми детей и уходи с ними. Ищи себе другой повелитель, потому что этот — плохой, очень плохой. Он убивать О-Най, и моя будет его за это тоже убивать.

— Моя понимать, — сказала Хаифа, чуть подумав. — Твоя любить О-Най?

Гость чуточку помолчал и кивнул.

— Да.

Поиски Зиддика не увенчались успехом: никто не видел, с кем встречался О-Най. Злой и голодный, Зиддик возвращался домой, намереваясь ещё раз хорошенько задать коварному изменнику. Однако с порога он почуял неладное, а когда увидел разбитый кувшин и разлитое по ковру вино, взял оружие на изготовку. Дюйм за дюймом он обследовал своё жилище, но не обнаружил ни Хаифы, ни близнецов, а О-Най спал, на удивление спокойный и красивый как никогда. Ящики были выворочены, вещи разбросаны, мебель сдвинута, и Зиддик подумал, что его ограбили, да ещё и увели Хаифу и близнецов. Выругавшись, он откинул оружие за плечо и склонился над безмятежно спящим О-Наем.

— Эй, соня, проснись! — позвал он. — Что здесь произошло? Куда девались Хаифа и ребята?

О-Най не ответил, не открыл глаз. Зиддик потряс его за плечо — безрезультатно. Зиддик нагнулся, понюхал и всё понял. О-Най был мёртв.

Издав жуткий, звериный рык, Зиддик схватил хрупкое безжизненное тело на руки и встряхнул, как будто это могло его оживить.

— О-Най! — проревел он.

Но этим уже ничего нельзя было изменить. Жизнь ушла из этого красивого хрупкого тела, ушла безвозвратно, и оборвал её он, Зиддик: он не рассчитал силы, когда наказывал О-Ная за измену. Словно обезумевший, Зиддик бродил по комнате с телом на руках и выл, потом уронил его на кровать и, стиснув кулаки, издал над ним ещё один страшный, долгий рёв. После этого он начал безжалостно крушить всё в своём жилище. Он ломал мебель, бил посуду, рвал одежду, а когда не осталось ни одной целой вещи, он стал стрелять в стены. К счастью, Гавань была построена очень прочно, и ничего, кроме царапин и подпалин, выстрелы не оставляли. Зиддик стрелял и стрелял, но стенам было хоть бы хны, и тогда он, приставив дуло себе под подбородок, ожесточённо и даже с каким-то яростным удовлетворением нажал на спусковой крючок. Застрелиться не получилось: он израсходовал весь заряд.

Ещё горя желанием свести счёты с жизнью, он кинулся к своему арсеналу, но всё оружие оказалось разряженным, а боеприпасы исчезли. Кто мог открыть замок и натворить всё это, когда ключ-то всегда у него? Зиддик ощупал себя: ключ был на месте.

— Существует много способов открыть замок и без ключа, — вдруг раздался молодой незнакомый голос.

Зиддик обернулся, как ужаленный. Он был в своём разгромленном логове не один: вместе с ним находился молодой светловолосый альтерианец в чёрном лётном костюме и сером плаще, с виду как будто безоружный. Стройный и прямой, как стрела, он стоял, прочно упираясь в пол расставленными ногами в высоких сапогах с шнуровкой по бокам, и его кулаки были сжаты, а взгляд сверкал холодно и враждебно.

— Я тот, кого ты ищешь, — сказал он.

Желание умереть у Зиддика как рукой сняло. Умереть он всегда успеет, но сначала он должен отправить на тот свет этого юного мерзавца.

— Ты! — проревел Зиддик. — И ты имел наглость явиться ко мне!

— Да, я пришёл, чтобы задушить зверя в его собственном логове, — ответил альтерианец.

— Однако, ты смельчак, раз так говоришь, — холодно усмехнулся Зиддик. — Но и глупец, потому что я прикончу тебя. Ты трахал моего О-Ная, и это тебе с рук не сойдёт.

— О-Най не изменял тебе, — ответил альтерианец. — У нас ничего не было.

— Так я тебе и поверил! — хмыкнул Зиддик, а сам похолодел, на миг представив себе: а ну как это правда? Выходит, он убил О-Ная ни за что?

— Он был ни в чём не виноват, а ты убил его, чудовище, — сказал молодой наглец. — Хаифа и близнецы ушли от тебя, потому что больше не хотели оставаться с убийцей.

— А! — закричал Зиддик. — Куда ты их дел, гадёныш?

— Они ушли, — спокойно повторил альтерианец. — И правильно сделали, потому что ты — мерзкая тварь. Ты только причиняешь боль всем, кто встречается на твоём пути, ты ничего не создал в своей жизни, ты можешь только грабить, губить и разрушать. Пора положить конец твоим бесчинствам.

Решив, что пора заткнуть глотку молодому нахалу, Зиддик выхватил свой любимый нож — единственное оружие, которое у него осталось. В руке прыткого молодчика тоже сверкнуло широкое лезвие, и он принял боевую стойку, колюче сверкая искорками в светло-голубых глазах. В этой стойке опытный глаз Зиддика распознал армейскую выучку, а военных он терпеть не мог: они были одними из его главных врагов.

— Ты, я вижу, не промах, — прорычал он. — Ну, посмотрим, на что ты способен.

Молодчик оказался не промах не только на словах, но и на деле: искусством боя на ножах он владел неожиданно хорошо — пожалуй, не хуже самого Зиддика. Он ловко уклонялся от ударов, двигался пластично и стремительно и был невероятно вёртким: как ни старался Зиддик его пырнуть, его нож порол только воздух.

— Ты юркий малый, — сказал он. — Дьявол тебя разбери!

Они принадлежали к разным весовым категориям: Зиддик был супер-тяжеловес, а альтерианец — сверхлёгкий. Бесстрашный и наглый, альтерианец колол Зиддика холодными искорками своих голубых глаз, и с каждой его увёрткой Зиддик злился и ненавидел его всё больше. И ненависть эта была взаимна.

— Долго ты против меня не продержишься, гадёныш, — проскрежетал Зиддик. — Где тебе!

Альтерианец ничего не ответил. Его лёгкое, стройное тело двигалось с быстротой, за которой Зиддику было непросто поспевать, и тот уже сумел пару раз его оцарапать, а Зиддик всё никак не мог его достать. "Наверно, старею", — вдруг подумалось ему. Ещё никогда он не встречал таких вёртких ребят.

Но вот ему посчастливилось: он зацепил молодого альтерианца кулаком и сбил его с ног. Удар у него был по-прежнему мощный, и молодчик отлетел к стене. Быстрее молнии Зиддик бросился на него, чтобы вспороть его ножом от пупка до глотки, но тот соскользнул вниз и прошмыгнул у Зиддика между ногами. В бок Зиддику впилось что-то, и он, взвыв от боли, полоснул ножом наугад и припал на колено. Кажется, он всё-таки задел наглеца: послышался его стон. Поднимаясь, Зиддик вдруг почувствовал, что рана в боку серьёзнее, чем ему сначала показалось. Он пошатнулся, но устоял на ногах. Лицо альтерианца было залито кровью, но на Зиддика по-прежнему смотрели его бесстрашные глаза с колючими искорками.

— Кажется, я испортил тебе личико, — злорадно заметил Зиддик. — Какая жалость! В конкурсе красоты ты уже не сможешь принять участие, ха-ха!

Из раны в боку хлестала кровь, и Зиддик даже удивился: боль-то при ударе была не такая уж сильная.

— Ты серьёзно ранен, — сказал альтерианец. — Ты сам недолго продержишься, истечёшь кровью.

— Пустяки, — попытался Зиддик взбодриться.

— Живым отсюда выйдет только один из нас, — сказал альтерианец.

— И это будешь не ты, — пообещал Зиддик.

Но обещать — одно, а сдержать обещание — уже другое. Вместе с кровью его покидали и силы, и чувство равновесия, и меткость. Он попытался атаковать, но пошатнулся и промахнулся, немедленно получив в рёбра второй жалящий удар.

— Ах ты… гадёныш… — пробормотал он изумлённо, оседая.

Им владело крайнее недоумение: как он, капитан Зиддик, мог пропустить от этого хлипкого с виду молокососа два таких удара? Непростительная неловкость — с его-то опытом! Может быть, причина крылась в том, что он был захвачен врасплох, в расстроенных чувствах, потрясённый смертью О-Ная, которого он, несмотря на его измену, вроде бы всё-таки любил. И убил его он сам, Зиддик! Он растерзал бедного малыша, которого он сам защищал от всех и вся, берёг и баловал. Никто никогда по-настоящему не был нужен Зиддику, он всегда хвалился своим свободным от привязанности сердцем, потому что привязанность — та же слабость, но О-Най всё изменил. Как он теперь будет жить без невесомых объятий его тонких ручек, без его щекотных мягких волос, воркующего голоса, гладкой кожи и сладкого ротика? Встретившись взглядом с колючими искорками, он понял: жить он уже не будет. И, поняв это, он смирился с этим неожиданно легко. Ничего страшного или нелепого в идее отправиться следом за О-Наем он не усматривал. Что ж, быть по сему. Третий удар пришёлся в живот.

Молоденький альтерианец хорошо переносил боль: порез на его лице был глубокий, а он даже бровью не вёл, молодец. Его лицо было полосатым от пересекавших его потёков крови, кровь скопилась на его бровях, струилась по носу, повиснув каплей на его кончике, стекала по шее на лётный костюм. Зиддик был доволен уж тем, что напоследок хотя бы раскроил эту смазливую мордашку, на которой теперь останется большой шрам — на память о нём, капитане Зиддике. Альтерианец, стоя на коленях над поверженным, истекающим кровью Зиддиком, сверлил его ненавидящим взглядом.

— Это тебе не только за О-Ная, — сказал он. — Помнишь Флокар, Ахиббо Квайкуса и юного альтерианца, телесную невинность которого ты нарушил своим мерзким языком?

"Это здесь ещё при чём?" — удивлённо подумал Зиддик, с каждой секундой неотвратимо слабея. Да, тот малыш, напомнивший ему О-Ная своей хрупкостью, сумевший вытащить у него нож с пояса.

— Помнишь?! — рявкнул альтерианец, надавив Зиддику коленом на грудь.

Из горла Зиддика вырвалось булькающее перханье, и из уголка рта потекла струйка крови: одна из его ран была в лёгкое.

— А, — только и смог прохрипеть он. — А!..

— Вижу, ты помнишь, — сказал альтерианец. — Ты думал, что за него будет некому отомстить? Зря ты так думал, потому что настал час расплаты. Это тебе за Джима!

Четвёртый раз нож вошёл в печень. Так вот оно что, проползла в голове Зиддика угасающая мысль, а в следующее мгновение нож полоснул ему по горлу.

Мёртвый Зиддик уже не чувствовал, как Фалкон открыл ему рот, вытащил язык и отрезал его под самый корень. Опустив трофей в банку со спиртом, он отстегнул с пояса Зиддика чехол, подобрал нож и вложил в него. Уложив оба трофея в рюкзак, он облил место боя дезинфицирующим раствором из канистры, набрал раствора в горсть и промыл себе рану на лице.

Глава XVII. След

Туманным утром двадцать пятого иннемара Джим проснулся от звука двигателей. Это был не флаер, звук был мощнее и мог принадлежать только звездолёту Фалкона. Джим вскочил с постели и в одной пижаме бросился в другую комнату в фасадной части дома, окна которой выходили на площадку. Да, перед домом приземлился звездолёт Фалкона! Сердце Джима забилось так часто, что ему стало не хватать воздуха, а в глазах потемнело. Люк открылся, и из него на площадку выскочил Фалкон — живой и здоровый, только почему-то в чёрной маске на голове с отверстиями для глаз и рта. Радость навалилась на Джима так мощно, что отняла у него все силы, и он, ослабев от счастья, осел на пол, прижимая руку к груди, переполненной чем-то упругим и пульсирующим. Но уже в следующее мгновение его охватил парализующий холод: почему Фалкон был в маске? Причина могла быть только одна: Зиддик изуродовал его.

Фалкон развязывал шнуровку сапог. Увидев в дверях комнаты лорда Райвенна, он поднялся на ноги.

— Здравствуй, друг мой, — сказал лорд. — Я рад, что ты вернулся. Но почему ты в маске? Ты ли это?

— Это я, милорд, не сомневайтесь, — ответил Фалкон. — На мне маска, потому что моё лицо уже не такое, как было раньше.

— Что ты хочешь сказать? — нахмурился лорд Райвенн. — Ты обезображен? Как это случилось? Сними маску, покажи мне, что там!

— Милорд… — начал Фалкон.

— Дружок, я должен это увидеть, — настаивал лорд Райвенн. — Ведь я не чужой тебе! Ты можешь показать мне это без стеснения.

Фалкон, помедлив, поднял руку к маске и медленно потянул. Чёрная ткань сползла, открыв взгляду лорда Райвенна большой грубый шрам, проходивший наискосок через всё лицо Фалкона и заканчивавшийся на нижней челюсти. Шов был ещё не снят, и шрам багровел на бледном лице Фалкона широким неровным бугром.

— Дитя моё, кто это с тобой сделал? — потрясённо спросил лорд Райвенн, дотрагиваясь до щеки Фалкона.

— Того, кто это сделал, уже нет в живых, — ответил Фалкон. — Теперь это неважно.

— Ты кого-то убил? — ужаснулся лорд.

— Это был негодяй, — сказал Фалкон. — Преступник, пират. Многие теперь вздохнут с облегчением. Я избавил Галактику от одного из самых гнусных мерзавцев. Никто не станет за него мстить, потому что все его ненавидели и боялись, даже его собственные люди.

— Фалкон, ты как будто нарочно ищешь опасность! — возмущённо воскликнул лорд Райвенн. — Ты играешь со смертью, а она не любит, когда с ней шутят! До каких пор это будет продолжаться?!

Фалкон, взяв его руку, поцеловал её.

— Не сердитесь, милорд. Это было в последний раз, клянусь. Больше я не стану рисковать, мне теперь есть к кому возвращаться.

— О чём ты? — нахмурился лорд Райвенн.

Фалкон не ответил, лишь улыбнулся. Он снова сел на стул и закончил расшнуровывать сапоги, снял их и стал расстёгивать лётный костюм. Лорд Райвенн спросил:

— Кто так плохо наложил тебе швы?

— Я сам себя зашил, — ответил Фалкон. — Врачей поблизости не было.

— Фалкон, останется очень безобразный шрам, — сказал лорд. — Придётся делать пластическую операцию.

— Особой надобности я в этом не вижу, — ответил Фалкон.

— Я настаиваю на этом, — сказал лорд Райвенн. — Не годится ходить с таким украшением!

— Если вы прикажете, милорд, я подчинюсь, — ответил Фалкон.

— Я никогда тебе не приказывал, друг мой, — вздохнул лорд Райвенн. — Потому что это бесполезно. Я только прошу тебя. Шрам нужно убрать.

— Ваша просьба равносильна для меня приказу, — ответил Фалкон. — Как вам будет угодно, милорд.

— Хорошо, тогда пока отдыхай, а я скажу Криару, чтобы записал тебя к пластическому хирургу, — сказал лорд Райвенн.

Фалкон снял лётный костюм, оставшись в тонком нижнем комбинезоне.

— Как Джим? — спросил он. — У него всё в порядке? Он здоров?

— Трудно сказать, — вздохнул лорд Райвенн. — Я сам пока не могу разобраться, здоров он или нет.

Фалкон встревоженно нахмурился.

— Что с ним? — спросил он дрогнувшим голосом. — Что-нибудь серьёзное?

— Да нет… Не думаю. Так, какие-то недомогания, — сказал лорд Райвенн, пожимая плечами. — Я уже возил его на обследование, но оно не выявило ничего определённого. Врач сказал — переходный возраст, перестройка организма в связи со взрослением и всё в таком роде. Насколько мне помнится, у Раданайта в этом возрасте ничего подобного не было.

— Но ему и не доводилось пережить то, что пережил Джим, — сказал Фалкон.

Джим сидел в оцепенении на полу, обхватив руками колени, когда над ним склонился Криар.

— Вот вы где, сударь! А я пришёл вас будить, смотрю — а вас нет. Ну, раз вы поднялись, то одевайтесь и ступайте завтракать… Милорд Райвенн уже в летнем зале.

— Я, наверно, не буду… Я попозже, — пробормотал Джим чуть слышно, глядя перед собой застывшим взглядом.

— Что, опять нездоровится, господин Джим? — спросил Криар, с искренней заботой и огорчением заглядывая ему в лицо. — Вы себя плохо чувствуете?

— Да нет, я в порядке, — почти беззвучно шевельнул губами Джим.

— Думаете, я не вижу? — покачал головой Криар. — На вас просто лица нет, мой хороший. Вам бы прилечь.

Джим отрицательно качнул головой. Криар вспомнил:

— Забыл вам сказать: там господин Фалкон вернулся.

Джим ничего не ответил, уткнувшись лицом в колени. Криар, вздохнув, пошёл докладывать лорду Райвенну, что Джиму опять нездоровится, а сам Джим, посидев ещё немного, вернулся к себе в комнату. Нужно успокоиться, сказал он себе, нужно взять себя в руки: Фалкон не должен увидеть его таким. В конце концов, разве внешность Фалкона имеет для него решающее значение? Главное — он жив, он вернулся, а всё остальное неважно. Снова будут его крепкие объятия и его нежные губы, а ночью… Джим вздохнул, закрыл глаза и улыбнулся. Ночью он позволит Фалкону всё, что тот захочет. В животе разлилась сладкая истома.

Перед тем как уехать, лорд Райвенн зашёл к нему — справиться о его самочувствии.

— Ну что, дружок? Как ты? — спросил он озабоченно. — Криар сказал, ты снова недомогаешь.

— Не беспокойтесь, милорд, — ответил Джим. — Криар преувеличил. Я в порядке.

И для пущей убедительности Джим улыбнулся. Может быть, лорд Райвенн не очень ему поверил, потому что, целуя Джима, он заглянул ему в глаза своим добрым проницательным взглядом, в котором сквозило искреннее беспокойство.

Чтобы предстать перед Фалконом в достойном виде, Джим расчёсывал у зеркала волосы; в это время фигура в длинном чёрном плаще с капюшоном поднималась по мраморной лестнице, выстланной ковровой дорожкой. Положив расчёску, Джим взял щипцы для завивки, включил их и накрутил на них первую прядь; фигура в плаще вышла на лоджию и направилась по ней к комнате Джима. Она шла не с пустыми руками: из-под чёрного плаща виднелся нож в кожаном чехле и стеклянная банка. Джим как раз накручивал на щипцы вторую прядь волос, когда рука в чёрной перчатке легла снаружи на ручку двери его комнаты. Дверь открылась, впустив в комнату струю прохладного воздуха, пахнущего осенью; коснувшись кожи Джима, дыхание осени заставило его вздрогнуть. Вместе с холодным осенним запахом в комнату проник чёрный плащ с капюшоном, чёрные сапоги бесшумно прошли по ковру, а рука в чёрной перчатке поставила на туалетный столик Джима рядом с расчёсками и флаконами запечатанную банку с бесцветной жидкостью, в которой плавал отрезанный белый язык с бахромой по краям, на срезе серый. На её крышку лёг нож в кожаном чехле, украшенном крестиками из тонких цветных полосок — нож Зиддика, тот самый, которым пиратский капитан грозился выколоть Джиму глаз, если он не будет паинькой.

Щипцы для завивки упали к ногам в чёрных сапогах, но сильные руки крепко обхватили Джима и не дали ему осесть на пол. Лицо под капюшоном было скрыто чёрной маской, в прорезях которой блестели голубые глаза со смелыми искорками. Обвив руками шею фигуры в плаще, Джим уткнулся лицом в прохладную чёрную ткань, пропитанную запахом осени. Руки, крепко державшие его, были тёплыми и сильными, их родные объятия прогнали испуг и отвращение, охватившие Джима при виде заспиртованного языка в банке — уже мёртвого, не могущего причинить Джиму абсолютно никакого вреда, но ещё способного вызывать гадливое содрогание в его душе.

Эта банка и этот нож означали одно: Зиддик был мёртв. А Фалкон был жив и крепко обнимал Джима.

Минуту Джим молча вдыхал запах осени от холодного плаща Фалкона, сквозь чёрную ткань его костюма чувствуя живое тепло его тела. Фалкон тоже молчал, прижимая Джима к себе.

— Как ты себя чувствуешь, детка? — спросил он через минуту. — Я слышал, что тебе нездоровится.

— Пустяки, — прошептал Джим. — Всё уже прошло.

Он дотронулся дрожащими пальцами до маски, делавшей лицо Фалкона таким жутким и незнакомым.

— Это сделал он?

— Да, — сказал Фалкон. — Он оставил свой след.

— Сними её… Я не испугаюсь, — пробормотал Джим, гладя его лицо через маску. — Даже если там тысяча шрамов, я всё равно буду тебя любить…

— Я знаю, моё сокровище, — сказал Фалкон ласково. — Но это не самое приятное зрелище, поверь. Лучше тебе на это не смотреть.

Джим покосился на банку и нож.

— Что мне с этим делать?

— Что хочешь, — ответил Фалкон. — Это твоё.

— Можно, я не буду это хранить? — пробормотал Джим с содроганием.

— Как тебе будет угодно, малыш. Я сдержал своё обещание, а дальше решать тебе. Ты дрожишь… Тебе холодно, детка? Прости, я не закрыл дверь. Сейчас закрою, подожди…

Джим вцепился в него.

— Не отпускай меня… Я упаду.

Фалкон сел на кушетку и усадил Джима к себе на колени.

— Всё хорошо, любовь моя. Я с тобой.

Что Джим мог сказать?

— Фалкон, я люблю тебя…

— И я тебя люблю, солнышко.

— Я не знаю, что сказать…

Палец Фалкона лёг на его губы.

— И не надо. Скажешь всё сегодня ночью, детка.

О Зиддике они не сказали больше ни слова. Фалкон ни о чём не рассказывал, а Джим не расспрашивал. Приехал учитель, разлучив Джима с Фалконом на два часа, а потом приехал врач — по поручению лорда Райвенна. Он обследовал Джима и нашёл, что с его здоровьем всё в порядке. В обед лорд Райвенн приехал с двумя друзьями, и Фалкон, как чёрный призрак, скрылся в доме.

Позже Джим позвал Криара и, показав на банку и нож в чехле, попросил:

— Пожалуйста, выбрось это.

Криар, осторожно взяв банку руками в белых перчатках, брезгливо поморщился.

— Какой ужас… Что это, сударь?

— Неважно, — пробормотал Джим. — Не спрашивай… Просто выбрось.

— Охотно, сударь. А это? — Криар взял нож в чехле, повертел, рассматривая. — Это тоже прикажете выбросить?

— Да, Криар. И это тоже.

— Гм, занятная вещичка… — Криар чуть выдвинул нож из чехла, снова задвинул. — Я бы её оставил.

Джим замотал головой.

— Нет, нет… Выбрось, я так хочу. Так надо. Пожалуйста, Криар, я тебя прошу… Я не смогу спать, если эта вещь останется в доме.

— Разумеется, господин Джим, как скажете, — ответил тот мягко. — Не извольте волноваться. Я выброшу то и другое.

— Пожалуйста, сделай это сейчас же! — прошептал Джим.

Криар поклонился.

— Да, сударь. Незамедлительно.

— Эту гадость выбрось вместе с банкой.

— Слушаюсь. Что-нибудь ещё?

— Нет, Криар, всё.

Криар унёс банку и нож, их больше не было на столике, и Джим вздохнул с облегчением. Но долю секунды он сомневался: правильно ли он поступил, распорядившись выбросить эти трофеи, добытые Фалконом с таким трудом и таким риском для жизни и стоившие ему лица? Нет, у него просто не хватило бы духу их хранить: они напоминали ему о том, что он хотел бы навсегда забыть. Пусть Фалкон не обижается, по-другому Джим поступить не мог.

Джим еле дождался ночи. Он не сводил глаз с двери на лоджию, но Фалкон пришёл через другую дверь, закутанный с ног до головы в чёрный плащ. Прикрывая лицо капюшоном, он сразу выключил свет и закрыл занавески, и в наступившем мраке его плащ соскользнул на пол, а потом послышался нежный призывный полушёпот:

— Иди ко мне, детка.

Попав в его объятия, Джим понял, что плащ был единственным, что прикрывало Фалкона. Все слова, которые Джим хотел ему сказать, Фалкон заглушил поцелуем, ненасытно впиваясь в его губы снова и снова, но Джим всё же сказал, что хотел, — крепкими до боли объятиями и исступлённой лаской. Сплетённые воедино, они изъяснялись друг с другом без слов.

Они так устали, что заснули, не разъединяясь, едва утих последний выплеск наслаждения. Но Джим спал недолго, его разбудил шёпот Бездны: бодрствуй, наслаждайся каждой драгоценной минутой, пока он с тобой. Джим улыбнулся: Фалкон был всё ещё у него внутри и при этом безмятежно спал. Джим боялся шевельнуться, чтобы не спугнуть это единение; он просто лежал, улыбаясь и ощущая Фалкона каждой своей клеточкой. Победа над Зиддиком придавала Фалкону в глазах Джима ещё большую притягательность, Фалкон был его героем и кумиром, и Джим с восхищением и трепетом обнимал его стройное тело, поражаясь, как ему удалось справиться с таким ужасным громилой, как Зиддик.

Когда забрезжил синий утренний свет, Джим всё-таки рассмотрел порез на лице Фалкона. Толстый, длинный и бугристый, как горная гряда, пересекающая гладкую равнину, он обезображивал его прекрасное лицо, разделяя его наискосок пополам, и единственным утешением было то, что нанёсшая его рука опустилась навеки. Джим с болью коснулся губами свежего, ещё не зажившего шва, и брови Фалкона дрогнули и нахмурились. Джим сразу же лёг и притворился спящим.

Фалкон проснулся быстро и тихо. Он приподнялся на локте, заглядывая в лицо Джима, и долго смотрел на него с нежностью, улыбаясь в синих сумерках. Потом он поднялся с постели и накинул на голое тело плащ, но сразу уйти не смог. От двери он вернулся, откинул капюшон, склонился над Джимом и поцеловал его очень осторожно и нежно, погладил по волосам и прошептал:

— Я люблю тебя, детка.

После, низко надвинув на лицо капюшон, он выскользнул на лоджию.

К завтраку он не вышел — скрывался в своей комнате. Лорд Райвенн спросил Криара:

— Ты звонил в клинику?

— Да, милорд, — ответил дворецкий. — Доктор Хеокс ждёт господина Фалкона завтра в десять утра.

— Хорошо, — кивнул лорд Райвенн. — Он, наверно, не будет завтракать с нами, отнеси ему его завтрак в комнату.

— Слушаю, милорд, — ответил Криар.

— А можно, я сам отнесу? — вызвался Джим.

— Не знаю, удержите ли вы поднос, сударь, — с сомнением ответил Криар.

— Я удержу! — заверил Джим. — Можно?

Лорд Райвенн улыбнулся и кивнул.

— Да, дружок, сходи, подбодри его.

Криар собрал на поднос всё для завтрака, но не для одного человека, а на двоих. Вручая его Джиму, он спросил:

— Не тяжеловато?

— Нет, в самый раз, — заверил Джим.

Веса подноса он почти не чувствовал: сил ему прибавляла радость от того, что Фалкон был с ним, живой и невредимый, если не считать пореза на лице. Остановившись у двери комнаты Фалкона, Джим позвал:

— Фалкон, это я! Я принёс тебе завтрак.

Тот открыл ему дверь уже в маске. Удивлённо улыбнувшись, он спросил:

— Криар уволен? Теперь за дворецкого ты?

— Нет, он не уволен, просто я хотел сам отнести тебе завтрак, — ответил Джим. — Можно войти?

Посуда на подносе звякнула, и Фалкон, тут же подхватив его из рук Джима, поставил на кровать, но заметил, что еды на нём вдвое больше, чем нужно было ему одному.

— Спасибо, детка, — сказал он. — Но здесь, кажется, многовато.

— Это для нас двоих, — ответил Джим. — Если позволишь, я хотел бы позавтракать с тобой.

— Боюсь, это не очень хорошая идея, любовь моя, — вздохнул Фалкон. — В маске есть неудобно, и мне придётся её снять. А то, что под ней… У тебя может пропасть аппетит.

— Фалкон, я уже видел тебя без маски, — признался Джим. — Всё в порядке, у меня не пропадёт аппетит.

— Когда ты видел? — нахмурился Фалкон.

— Сегодня утром, когда ты спал, — сказал Джим. — Прости, я проснулся раньше. Было довольно темно, но я всё-таки разглядел… Не переживай, Фалкон, всё хорошо. Я очень тебя люблю… Разреши мне остаться.

Фалкон отошёл к окну. Стоя спиной к Джиму, он молчал и думал полминуты, скрестив на груди руки, а потом стянул маску. Повернувшись к Джиму лицом, он стоял перед ним с красной полосой через всё лицо и с чем-то вроде хмурой неуверенной улыбки. Джим подошёл и обнял его. Прижав его к себе, Фалкон поцеловал его в ухо, в висок и в шею.

— И я тебя люблю, моя радость. Больше всех на свете, — прошептал он.

Они сели на кровать и принялись за завтрак. Поднос стоял между ними, Джим подносил вилкой кусочки ко рту Фалкона, а Фалкон кормил его. Сейчас, при свете, Джиму был лучше виден его шрам, припухший и багровый, с неровными стежками шва — одним словом, ужасный, но Джим не смел отвести глаз от его лица. Всё затмевал любящий взгляд Фалкона, и Джим старался смотреть только ему в глаза. Краем глаза он вдруг заметил, что кто-то стоял на лоджии за стеклянной дверью. Вздрогнув, он посмотрел туда и обмер, увидев Раданайта. Тот сразу ушёл, но Джим чувствовал себя так, будто ему надавали пощёчин.

— Что такое, детка? — спросил Фалкон. — Кого ты там увидел?

— Раданайт, — пробормотал Джим. — Он нас видел.

— И что? — улыбнулся Фалкон. — Что он мог увидеть? Что мы завтракаем вместе, только и всего. Кстати, это хорошо, что он уже ушёл.

Фалкон наклонился вперёд и поцеловал Джима. Джим содрогнулся, увидев шрам так близко. Видимо, Фалкон что-то увидел в его глазах, потому что его взгляд помрачнел.

— Наверно, зря я снял маску, — сказал он.

Он встал, подошёл к окну и стал смотреть на отцветающий куст аммории на лоджии. Джим обнял его, прижавшись к его спине.

— Фалкон, всё хорошо… Я тебя очень, очень, очень люблю.

Он обошёл Фалкона и встал перед ним, приподнялся на цыпочки и стал тихонько целовать бугристый шов. Фалкон чуть отвернул лицо.

— Не надо, Джим… Нет.

— Что, я делаю тебе больно? — испугался Джим.

— Нет, нет, ну что ты. — Фалкон повернул к нему лицо той стороной, с которой шов был заметен меньше. — Твои губки скорее исцелят любую боль, нежели могут её причинить… Дело не в этом.

— А в чём? — Джим настойчиво заглядывал ему в лицо.

Фалкон всё-таки взглянул на него прямо. Его брови были угрюмо сдвинуты.

— Вряд ли это приятно тебе.

— Ах, глупый. — Вздохнув, Джим взял его лицо в свои ладони и поцеловал морщинки между нахмуренными бровями. — Не говори такой ерунды, а то я рассержусь.

Брови Фалкона расправились, взгляд прояснился.

— Только не сердись, любовь моя, — улыбнулся он.

Они снова обнялись — крепко, так что едва могли дышать. Обхватывая Фалкона руками и прижимаясь к нему всем телом, Джим проговорил:

— Ах, как же ты всё-таки смог одолеть его? Он же такое ужасное чудище! Он был такой высоченный, и у него были такие мускулы…

— А у меня есть ещё и немного мозгов, — сказал Фалкон с чуть приметной усмешкой.

На следующее утро была консультация у пластического хирурга. В больницу Фалкону нужно было приехать за сутки до операции, и Джим с Криаром его проводили, а лорд Райвенн не мог присутствовать: он уехал по срочным делам на три дня. Они встретились с доктором Хеоксом, высоким блондином с сиреневыми глазами, которому на вид можно было дать лет двадцать восемь (кто знает, сколько ему было на самом деле). Он проводил их в свой кабинет и всё объяснил.

— Ваш случай не самый тяжёлый. Порез глубок, и шов был наложен непрофессионально, но всё это поправимо. Плюс в том, что рана свежая и не успела зарубцеваться, а это значит, что ткани воспримут регенерационное воздействие хорошо — лучше, чем рубцовая ткань. Уже после операции шрам будет практически незаметен, а по прошествии двух-трёх месяцев он вообще изгладится, как будто его и не было.

— Сколько мне предстоит валяться на больничной койке? — спросил Фалкон.

— Всего около трёх дней. На третий день мы снимем повязку, и если результат будет именно тот, какого мы ожидали, вы сможете отправиться домой. Операция завтра в восемь утра.

Джим спросил:

— Мне можно будет находиться рядом с ним после того, как всё будет сделано?

— Не только можно, но и нужно, — улыбнулся доктор Хеокс.

Подумав, Джим спросил:

— А возможно, чтобы я был рядом и во время самой операции?

— В принципе, возможно, — ответил доктор Хеокс. — Вы этого действительно хотите?

— Да, — без колебаний ответил Джим.

— Хорошо, как вам будет угодно.

— А домашнюю еду для господина Фалкона можно будет приносить? — спросил Криар.

— Это не возбраняется, — ответил доктор. — У нас кормят тоже неплохо, но можете кормить его сами. Это на ваше усмотрение.

На следующее утро Криар разбудил Джима не в семь, как обычно, а в полшестого. Было ещё темно, и стоял густой туман; пока Джим торопливо приводил себя в порядок, Криар собирал в пластиковую корзину еду, фрукты, воду и сок для Фалкона. Позавтракать Джим успел лишь весьма условно.

Они прибыли в больницу без пятнадцати восемь. Фалкон был ещё в палате — белой, идеально чистой комнате с подогреваемым полом и большим треугольным окном в полстены.

— Мы принесли вам поесть, господин Фалкон, — сказал Криар, ставя корзину на столик возле кровати.

— Сейчас мне ничего нельзя есть, — сказал Фалкон. — Но после, я думаю, будет можно. Они не кормили меня со вчерашнего дня, так что я уже страшно голоден. Не беспокойся, Криар, потом я всё это съем. Не мог бы ты на минутку выйти? Мне нужно кое-что сказать Джиму наедине.

Дворецкий понимающе улыбнулся уголками губ. Он покинул палату, и Фалкон притянул Джима к себе.

— Есть перед операцией мне нельзя, но целоваться, я думаю, можно. Иди ко мне, детка.

Их долгий поцелуй прервал альтерианец в белой спецодежде и обуви. За собой он втащил что-то вроде каталки, но без колёсиков: она парила в воздухе, ни на что не опираясь.

— Прошу прощения, — улыбнулся он. — Вынужден нарушить ваше уединение: доктор Хеокс ждёт вас в операционной. Ложитесь сюда, пожалуйста.

Он опустил каталку вровень с кроватью, и Фалкон перебрался на неё. Джиму сотрудник больницы дал такую же спецодежду, обувь и шапочку.

— Если вы хотите быть в операционной, вам нужно переодеться.

Джим надел спецодежду, которая была ему слегка велика, и последовал за каталкой, держа Фалкона за руку. Криар остался у палаты.

В операционной было светло и довольно тепло. Доктор Хеокс и один ассистент стояли у операционного стола, ярко освещённого большой круглой плоской лампой. Головной конец стола был приподнят, и он походил скорее на стоматологическое кресло с подголовником. Парящие носилки согнулись под тем же углом, и ассистент расположил их впритык к краю стола-кресла.

— Перебирайтесь, — сказал он Фалкону.

Пока Фалкон перебирался с носилок на стол, ассистент указал Джиму, где ему можно встать — по левую руку от Фалкона. В операционной было много разнообразной аппаратуры, ни названия, ни назначения которой Джим не знал. В головах у Фалкона стоял высокий узкий аппарат, от которого отходил серебристый шланг с наконечником наподобие шариковой ручки. Волосы Фалкона закрыли шапочкой, лицо окружили фиксаторами. Фалкон опустил веки: яркий свет бил ему в глаза.

— Усыплять мы вас не будем, — сказал доктор Хеокс. — Достаточно будет местной анестезии. Но сначала нужно снять шов.

К лицу Фалкона приблизился тонкий стальной инструмент вроде ножниц, сами лезвия которых были крошечными, а ручки длинными. Рука Фалкона протянулась к Джиму, и Джим крепко зажал её между обеими своими ладонями. Ассистент держал серебристую ванночку, а доктор Хеокс складывал в неё куски нитки, которые он доставал из шва. Края раны расходились, и открывалось её тёмно-красное дно.

— Следов заживления не видно, — отметил доктор Хеокс. — Видимо, кто-то переборщил с дезинфектантом.

— Это я сам делал, доктор, — сказал Фалкон.

— Вы сами наложили себе шов? — удивился доктор Хеокс. — Вам следовало обратиться в больницу за квалифицированной помощью.

— Больниц поблизости не было, — сказал Фалкон. — Так получилось.

Кусочек за кусочком вся нитка была вынута из шва. Доктор Хеокс обработал рану какой-то жидкостью из маленького пульверизатора с игольчатым наконечником, потом чуть помассировал кожу по бокам от неё кончиками пальцев.

— Чувствуете боль? — спросил он.

— Нет, — ответил Фалкон.

— Хорошо, тогда приступаем к основной процедуре.

Доктор Хеокс взял наконечник серебристого шланга и поднёс его к началу раны. Рука Фалкона сжала руку Джима. Из наконечника шланга выдвинулась тонкая иголочка, и хирург осторожно ввёл её прямо в дно раны.

— Тебе больно? — спросил Джим шёпотом.

— Нет, мой сладкий, — ответил Фалкон. — Только чуть-чуть покалывает.

Иголочка входила в дно раны через каждые пять миллиметров. Потом она стала колоть внутренние края также через каждые пять миллиметров, и они на глазах из тёмно-красных становились розовыми. Пальцы хирурга стали сближать их, а иголочка вонзалась с обеих сторон в кожу, очень близко от сомкнутых краёв. Рана как бы склеивалась, превращаясь из уродливого толстого шрама в тоненькую линию. Всё было очень аккуратно.

— Это называется безниточный шов, — пояснил доктор Хеокс.

Когда вся рана полностью закрылась, доктор Хеокс взял другое приспособление. Его наконечник был шарообразным и светился синим светом, и им доктор Хеокс стал поглаживать сомкнутую рану сверху вниз. Воспаление краёв на глазах уменьшалось, кожа приобретала здоровый цвет и разглаживалась, и порез стал ещё менее заметным. От ужасного шрама почти ничего не осталось.

— Мне не больно, солнышко, — успокоил Фалкон Джима. — Всё хорошо.

Потом доктор Хеокс стал вводить под кожу вокруг раны тонкие иголочки, от которых шли длинные тонкие проводки к какому-то очередному аппарату. Всего он ввёл их два десятка, но не на всю рану, а только на половину. Прошло пять минут, и иголочки были вынуты и перемещены на вторую половину раны. Она стала ещё менее заметной, похожей на тонкую линию, нарисованную чернилами. В заключение на виски Фалкона прилепили белые круги, от которых шли тонкие провода, такие же круги были прилеплены на его скулы, шею и запястья.

— Сейчас вам захочется спать, — сказал доктор Хеокс. — Вы погрузитесь в глубокий сон, во время которого запустится программа глубинной регенерации тканей. Некоторое время вы проспите, а когда проснётесь, у вас уже будет повязка. Повязку не трогать и не снимать. Ну, всё. Мы увидимся с вами только завтра.

Глаза Фалкона закрывались, рука слабела в руках Джима.

— Я люблю тебя, — прошептал ему Джим.

Слабо улыбнувшись, Фалкон ответил:

— Я тебя тоже, моя радость…

Он заснул. Доктор Хеокс наложил на то, что осталось от раны, толстый слой прозрачного геля, сверху накрыл несколькими маленькими салфетками, а ассистент замотал всё лицо Фалкона бинтами, оставив открытым только один глаз, ноздри и рот.

— Ну, вот и всё, — сказал доктор Хеокс Джиму. — Можете идти в палату, вашего друга сейчас туда доставят.

У Джима немного подрагивали ноги в коленях, когда он шёл назад к палате. Криар, сидевший у палаты на диванчике, встал.

— Ну, как там господин Фалкон?

— Сейчас его привезут, — пробормотал Джим, опускаясь на диванчик.

— Как прошла операция?

Джим стащил с головы шапочку.

— Кажется, всё хорошо.

Спящего Фалкона доставили на парящих носилках и переложили на кровать. Кроме кровати и столика в палате было одно кресло, и Джим сел в него, не сводя глаз с забинтованной головы Фалкона. Криар сидел снаружи на диванчике.

Прошло два часа, прежде чем рука Фалкона сжалась в кулак, потом разжалась и стала щупать по одеялу.

— Радость моя, — пробормотал он слабо.

Джим сел к нему на кровать и взял его щупающую руку.

— Я с тобой, Фалкон.

Не забинтованный глаз Фалкона открылся, губы дрогнули в улыбке.

— Я тебя вижу, детка…

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Джим.

— Прекрасно, любовь моя, — ответил Фалкон, еле ворочая языком. — Только лица не чувствую… Оно как будто обледенело.

Джим осторожно дотронулся до повязки. Сквозь бинты чувствовался холод.

— Повязка и правда холодная, — сказал он.

— Ты всё видел, детка… Как там мой шрам? — спросил Фалкон.

— Когда тебя забинтовывали, его уже почти не было, — ответил Джим.

Фалкон закрыл глаза.

— Ты волновался… Я чувствовал, у тебя ручки дрожали.

Джим уткнулся в его плечо.

— Просто я очень, очень тебя люблю.

Рука Фалкона легла ему на голову.

— А я тебя обожаю…

Два последующих дня Джим почти не отходил от Фалкона, только ночевать уезжал домой. Утром третьего дня он проснулся оттого, что кто-то тихонько целовал его лицо. Открыв глаза, Джим увидел улыбающегося Фалкона, сидевшего рядом с ним на его постели, и на его лице больше не было шрама, только тоненькая беловатая линия, еле различимая издали. На тумбочке возле кровати стоял поднос с завтраком и цветы в вазочке.

— Ты уже дома! — воскликнул Джим, садясь и обнимая Фалкона.

— Да, мой маленький, — ответил он, крепко и нежно прижимая Джима к себе.

Джим дотрагивался пальцами до лица Фалкона, всматриваясь в почти незаметную белую линию, которая, как сказал доктор Хеокс, должна была вскоре исчезнуть.

— Ну, как я тебе? — спросил Фалкон.

— Ты самый лучший на свете, — сказал Джим.

Глава XVIII. Кольцо, драка и её последствия

Закончился яркий месяц йекомар, настал дартмар, по погоде напоминавший конец октября. Красивая разноцветная листва почти вся опала, были нередки дожди и туманы, но альтерианская поздняя осень была всё-таки не такая слякотная и промозглая, как в некоторых местах на Земле. На чувства Джима и Фалкона осеннее уныние не повлияло: они, казалось, любили друг друга день ото дня всё крепче. Они по-прежнему скрывали это от лорда Райвенна и Раданайта, днём делая вид, что между ними лишь дружба, а ночью давая волю своему желанию. Но идиллия прервалась в середине дартмара, когда Фалкон улетел в рейс. Хотя Джим неоднократно слышал и от лорда Райвенна, и от Раданайта о тяге Фалкона к странствиям, он не верил, что ради неё Фалкон способен покинуть его. Но на деле оказалось, что способен. О том, что он улетает, Джим всё же узнал первым: покидая рано утром его спальню, Фалкон сказал ему об этом.

— Есть возможность неплохо заработать, и мне бы не хотелось её упускать. У меня нет денег даже на то, чтобы купить тебе подарок, а просить у милорда Райвенна я не хочу.

— Фалкон, мне не нужны никакие подарки! — воскликнул Джим, чуть не плача. — Мне нужен ты сам, рядом со мной. Без тебя я просто засохну!

— Радость моя, это займёт всего какой-нибудь месяц, — сказал Фалкон, целуя его в нос. — Это не самый дальний рейс, я летал и по три месяца. Пойми, детка, меня напрягает пустота в кармане, я не могу сидеть на шее у милорда Райвенна. Он и так слишком добр ко мне, позволяя мне жить в его доме, а на личные расходы я просить у него денег не хочу. Неужели я не могу сам зарабатывать?

Джим свернулся клубочком под одеялом, поджав ноги к животу.

— Лучше скажи, что тебе просто хочется сбежать, потому что я уже надоел тебе…

— Детка, ты сам знаешь, что это неправда, — сказал Фалкон. — Не говори так! С первой секунды, как я тебя увидел, я принадлежу только тебе. Я улетаю, но своё сердце оставляю с тобой, и все мои мысли будут устремляться к тебе. Раньше я скитался без цели, и меня не тянуло домой, но теперь всё по-другому. Дома меня теперь ждёшь ты, и у меня есть смысл возвращаться. Пойми, солнышко, я не могу вечно сидеть дома, я должен что-то делать. Я не могу позволить себе праздность. Я не сын лорда и не могу лоботрясничать и тратить отцовские деньги.

Джим поднялся на локте.

— Ты намекаешь на Раданайта? Он не лоботрясничает, а учится в университете. Я не думаю, что после того как он его окончит, он станет бездельничать.

— Я ни на кого не намекаю, детка. — Фалкон поцеловал Джима в лоб. — Я постараюсь вернуться поскорее и что-нибудь привезу тебе. Не грусти.

— Фалкон, я боюсь за тебя, — сказал Джим. — Это небезопасно!

— Не волнуйся, мой родной, я могу за себя постоять, — улыбнулся Фалкон. — Неужели после того как я в одиночку справился с Зиддиком, ты всё ещё в этом сомневаешься? Таких, как Зиддик, больше нет, а те, что остались, по сравнению с ним — сущие дети. Не бойся, Джим. Всё будет хорошо.

Джим понял, что пытаться удержать Фалкона дома бесполезно. Ему оставалось только каждую ночь молиться Бездне и просить её по возможности сделать путь Фалкона безопасным. Перед отлётом Фалкон сфотографировал Джима на свою камеру, чтобы иметь при себе его портрет, помыл свой звездолёт, а рано утром 15-го дартмара улетел.

26-го Джиму пришло видеопослание от него.

— У меня всё хорошо, Джим. Никаких приключений я не встретил, было даже скучновато. Я уже на пути домой, везу тебе подарок, как и обещал. Какой — не скажу, это сюрприз. Я скоро вернусь.

После этого у Джима немного отлегло от сердца. Но впереди были ещё долгие дни ожидания, и Джим не переставал каждую ночь возносить молитвы к чёрному звёздному небу.

Фалкон благополучно вернулся утром 11-го ульмара, последнего месяца альтерианской осени. В косых утренних лучах лужайка блестела от инея, прихватившего её за ночь, и плитки дорожки, которая вела к крыльцу, тоже искрились ледяными блёстками, когда сапоги Фалкона прошли по ним стремительным шагом. Лорд Райвенн только собирался уезжать по делам, а Джим после завтрака засел в библиотеке, готовясь к завтрашнему приходу учителя, когда в доме раздался звонкий молодой голос:

— Милорд, Джим! Я дома!

Лорд Райвенн, выходя Фалкону навстречу, проговорил:

— Ну наконец-то! Как слетал?

— Всё прекрасно, милорд, — ответил Фалкон. — Где Джим? Он уже встал?

— Он в библиотеке, — ответил лорд Райвенн. — Сначала приведи себя в порядок и переоденься! И позавтракай.

— Да, милорд, — кивнул Фалкон.

Он лишь сказал "да, милорд", а сам, не снимая лётного костюма, плаща и сапог, бросился в библиотеку, на бегу доставая из кармана маленькую красную коробочку. Джим в белой рубашке и длинном тёплом кардигане без рукавов сидел на библиотечном диване, обложившись книгами, и читал сразу две одновременно, а появления Фалкона как будто не заметил.

— Детка! — позвал Фалкон.

Джим поднял голову, увенчанную тяжёлым венцом из уложенной кругом косы. Опустившись перед ним на колено, Фалкон протянул ему открытую красную коробочку, в которой сверкало колечко с небольшим голубоватым камнем кубической формы, сиявшим, как тысяча бриллиантов. Рот Джима приоткрылся, глаза широко распахнулись.

— Фалкон, что это?

— Это мой подарок, — улыбнулся Фалкон.

Колечко скользнуло на тонкий палец Джима. В глазах Джима засверкали слёзы, такие же яркие, как камень в нём.

Раданайт шёл в библиотеку, чтобы захватить несколько книг для своего университетского приятеля. Подходя к двери, он услышал там голоса и смех, а когда заглянул, то увидел Фалкона в лётном костюме и плаще, кружившего на руках Джима. Джим, обвивая руками его плечи, звонко смеялся, и Фалкон смеялся тоже. Потом он поставил Джима на пол и прижал к себе, и они стояли, глядя друг другу в глаза таким взглядом, что сомнений быть не могло: они были по уши влюблены друг в друга. Джим погладил Фалкона по щеке и приподнялся на цыпочки, и его полудетские губы слились с губами Фалкона в самом настоящем, взрослом поцелуе. Раданайт отшатнулся от двери и, не разбирая дороги, стремительно зашагал прочь.

В своей комнате он перевернул кресло и разбросал подушки, а потом так ударил кулаком в стену, что из его костяшек брызнула кровь. Широко расставив ноги и держась за оконную раму, он стоял, глубоко дыша и кусая губы.

Джим был на седьмом небе от счастья. Колечко с анселитом3, на которое Фалкон потратил всё, что он заработал за этот рейс, было для него дороже целой горы бриллиантов, потому что оно было доказательством глубокой и искренней любви. Целый день Джим любовался им у себя на руке, поворачивал и смотрел на свет, восторгаясь его ослепительным игристым блеском. Вечером вернулся Раданайт, уезжавший куда-то днём в дурном настроении; он посадил флаер не на крышу, а почему-то на лужайку перед домом и вышел из него странной, тяжёлой походкой. Он сразу пошёл к себе в комнату, а потом из боковой гостиной донеслись звуки органа. В них не было гармонии и красоты, как будто кто-то просто бессмысленно бил по клавишам. Джим пошёл в гостиную посмотреть и увидел там Раданайта, который в каком-то исступлении извлекал из инструмента яростные аккорды. Потом, уронив руки на колени и опустив голову, он сидел, покачиваясь из стороны в сторону. Это выглядело странно и жутковато. Осторожно приблизившись к нему, Джим спросил:

— Раданайт… Что случилось? Ты плохо себя чувствуешь?

При звуке его голоса Раданайт выпрямился и повернул к нему лицо. Джим в своей жизни видел мало пьяных, но догадался, что Раданайт был пьян до чрезвычайности. Его мутный взгляд напугал Джима, и он хотел уйти, но Раданайт поймал его за руку и удержал.

— Куда ты, малыш? Погоди-ка… Что это у тебя на пальце? — Он поднёс руку Джима поближе к глазам. — Колечко! И недешёвое! Кто это тебе подарил? Отец?

— Да, — солгал Джим.

— А вот и врёшь! — вскричал Раданайт, тяжело поднимаясь на ноги. — Не отец!

Сорвав с пальца испуганного и ошеломлённого Джима кольцо, он швырнул его, и оно покатилось по ковру, сверкая камнем. Несмотря на весь свой испуг, Джим был возмущён этим до глубины души и в порыве негодования нанёс Раданайту удар кулаком, но тот, хотя и пьяный, успел уклониться, и удар пришёлся в плечо.

— Ах вот ты как! — прорычал Раданайт и влепил Джиму хлёсткую пощёчину.

Будучи пьяным, он не рассчитал силы и ударил так, что Джим не устоял на ногах, а в следующий момент в гостиную ворвался чёрный ураган и сшиб Раданайта с ног.

— Как ты посмел поднять на него руку, подонок?! — прогремел гневный голос Фалкона.

Раданайт, поднимаясь с пола, пошатнулся и ухватился за стену. Сверля Фалкона ненавидящим взглядом, он хрипло прорычал:

— Не смей… Не смей к нему прикасаться, или я убью тебя!

— Это я тебя убью, — сказал Фалкон.

Они бросились друг на друга с такой яростью, что было ясно: живым из этой схватки выйдет только один. Джим закричал, и на его крик и шум драки прибежал Криар. Увидев, что молодые господа дерутся, он позвал на помощь ещё трёх слуг — парней крепкого телосложения, и вчетвером они растащили противников.

— Безобразие, господа! — возмущался Криар. — Я немедленно доложу об инциденте милорду.

Джим рыдал, сжавшись комочком в кресле. Фалкон, подхватив его на руки, отнёс в спальню и уложил на кровать. Ещё не остывший после стычки, он расхаживал по комнате, как разъярённый тигр.

— Я ему это так не оставлю! Он за это заплатит! Я разорву всякого, кто посмеет тебя тронуть, детка, и для него исключения не сделаю!

Как глубоко ни был Джим оскорблён поступком Раданайта, при одной мысли о том, что Фалкон поступит с ним так же, как с Зиддиком, его затрясло от ужаса.

— Фалкон, не надо, — пролепетал он.

— Что значит "не надо"? — воскликнул тот, сверкнув глазами. — Я не могу допустить, чтобы ему это сошло с рук! Я вызову его, клянусь! И пусть только попробует отказаться, трус!

Джим бросился перед ним на колени.

— Фалкон, я умоляю тебя… Не надо! Он просто был пьян и не понимал, что делал… Пожалуйста, я прошу тебя, Фалкон!

Глаза Фалкона превратились в льдинки.

— Он оскорбил тебя, ударил, а ты защищаешь его? Может быть, он тебе дороже, чем я?

— Он мой брат, Фалкон! — воскликнул Джим.

Сверкнув льдинками в глазах, Фалкон вышел из комнаты Джима. Опустившись на ковёр, Джим содрогался, и из его глаз струились слёзы. В его жизни не было дня ужаснее, чем этот, думал он. Даже ночь с Зиддиком меркла перед этим. Лёд в глазах Фалкона пронзал его сердце острее и больнее, чем самый острый нож.

Через час приехал лорд Райвенн. Раданайта уже начало развозить, но лорд пощёчинами привёл его в себя.

— Смотри на меня! Бессовестный! Что ты творишь? Напиваешься, бьёшь Джима! Он слабее тебя, он ребёнок! Как ты до такого докатился?

— Если бы ты знал, отец, что этот ребёнок… Что твой ненаглядный ребёнок уже раздвигает ноги, — проговорил Раданайт, с трудом ворочая языком.

— Что ты несёшь! — воскликнул лорд Райвенн. — Ты пьян!

— Да, отец, я пьян и несу чёрт знает что, — пробормотал Раданайт, опуская отяжелевшие веки. — Пожалуйста, позволь мне лечь и проспаться.

— Хорошо, ложись, — сказал лорд Райвенн сердито. — Но мы ещё поговорим!

Оставив Раданайта, он пошёл в комнату Джима. Тот лежал на кровати и беззвучно вздрагивал. Склонившись над ним, лорд Райвенн с нежной жалостью проговорил:

— Дорогой мой… Ну, успокойся. Я накажу Раданайта, уж будь уверен. Мало ему не покажется. Это просто неслыханно… Ведь я пообещал тебе, что в моём доме тебя никто не обидит, и вот… Милый мой, Раданайт получит по заслугам, я тебе обещаю. Такого больше не повторится, или я не лорд Райвенн! Даю тебе моё слово чести, дружок.

После он разыскал Фалкона. Тот, угрюмый и злой, прохаживался по лоджии.

— Фалкон, я не одобряю того, что вы устроили драку, но и осудить тебя я не могу: ты вступился за Джима, — сказал лорд Райвенн.

— Милорд, — сказал Фалкон, — я обращаюсь к вам как к главе Совета двенадцати. Я прошу вас дать мне разрешение вызвать его на поединок. Я не могу ему это так оставить.

Лорд Райвенн нахмурился и посуровел.

— Об этом не может быть и речи, Фалкон. Это семейное дело. Никаких дуэлей в своей семье я не потерплю.

— Милорд, то, что он сделал, непростительно! — воскликнул Фалкон. — Он должен за это поплатиться!

— Друг мой, я повторяю, что никаких дуэлей между вами не допущу, — сказал лорд Райвенн. — Ты живёшь в моём доме и изволь со мной считаться. Раданайт принесёт Джиму извинения и без наказания не останется, не беспокойся. Я сам его накажу так, как считаю нужным. Никаких дуэлей, никаких драк и скандалов. Ты меня понял?

Фалкон помолчал, сжав зубы, потом выпрямился и сказал:

— Слушаюсь, милорд.

— Так-то лучше, — сказал лорд Райвенн.

После этого он ещё раз зашёл к Джиму. Тот уже не плакал, просто лежал, безжизненно откинув руку. Лорд склонился над ним и погладил по щеке, поцеловал в лоб. Ресницы Джима вздрогнули.

— Кажется, я что-то упустил, мой дорогой, — вздохнул лорд Райвенн. — Но ничего, я во всём разберусь… Этого больше не повторится. В моём доме такого не должно происходить и не будет происходить. Ты в порядке, дружок? Скажи хоть слово.

— Да, милорд, я в порядке, — чуть слышно пролепетал Джим.

Лорд Райвенн ещё раз поцеловал его в лоб.

— Я люблю тебя, мой милый. И никому не позволю тебя обижать.

После ухода лорда Райвенна Джим ещё долго лежал, безжизненный и неподвижный. Его окружала со всех сторон пустота и холод. Раданайт ударил его, Фалкон пронзил ледяным взглядом и ушёл, кольцо лежало где-то в гостиной на полу, под креслом или под диваном. Хоть у Джима не было никаких физических увечий, в душе у него было всё искалечено. Вдруг дверь тихонько приоткрылась, и на ковёр бесшумно ступила нога в чёрном сапоге. Джим не шевелился. Фалкон вошёл, с тревогой и болью всматриваясь в него. Склонившись над Джимом, он расцеловал его лицо.

— Детка, я хотел его вызвать… Но милорд Райвенн запретил мне. Против него я не мог пойти. Если он на меня всерьёз рассердится, он может и попросить меня покинуть этот дом, и тогда мы с тобой вряд ли увидимся снова… Для меня это хуже смерти. Я люблю тебя, детка, я не могу без тебя.

Руки Джима обвили его шею. Фалкон впился в его губы, прижимая его к себе, и они опустились на кровать, сплетённые в объятиях. В этот момент в дверь постучали, и послышался голос Криара:

— Господин Джим, можно к вам?

Фалкон метнулся к окну и спрятался за занавеской. Джим, сев на кровати и приведя одежду в порядок, сказал:

— Да, Криар, входи.

Дворецкий вошёл. Краем глаза он заметил движение занавесок, но ничего не сказал, потому что у Джима было и без того бледное и несчастное лицо. Криар протянул ему на ладони кольцо с анселитом.

— Кажется, это вы потеряли, господин Джим. Я нашёл это в гостиной на полу.

Джим дрожащей рукой взял кольцо и надел на палец.

— Да, Криар, спасибо, что нашёл его.

Когда дворецкий ушёл, Фалкон вышел из-за занавески. Он снова бросился к Джиму, и они упали на кровать. Вороша пальцами волосы Фалкона, Джим прошептал:

— Я первый хотел его ударить, потому что он швырнул кольцо.

— Пошёл он к чёрту, — сказал Фалкон, накрывая его губы своим ртом.

Утром лорд Райвенн позвал Раданайта в свой кабинет. Тот, уже протрезвевший, немного бледный и хмурый, покорно явился по первому зову отца. Остановившись перед его столом, он сказал:

— Я знаю, что ты хочешь сказать отец. Я готов извиниться перед Джимом.

— Это хорошо, — проговорил лорд Райвенн сухо. — Однако это не избавит тебя от наказания. Кажется, на этих каникулах ты собирался с друзьями в поездку на Блаэнхар? Придётся тебе остаться дома, друг мой. Это во-первых. Во-вторых, во время каникул тебе придётся поработать: у моего друга господина Кардхайна в его юридической конторе заболел секретарь, и я думаю, тебе будет под силу его заменить. Это не столько наказание, сколько полезный опыт для тебя. В-третьих, сумму на твои личные расходы я сокращаю до минимума: только на такие необходимые нужды, как заправка флаера и мобильная связь. Так будет в течение месяца. Тебе всё ясно?

— Да, отец, — хмуро отозвался Раданайт.

— А Джиму принесёшь извинения за завтраком.

— Да, отец.

Проснувшись в объятиях Фалкона, Джим подумал, что счастливее его, наверно, нет никого во Вселенной. Он полюбовался кольцом на руке, которое ярко сверкало и в утренних сумерках, потом склонился над спящим Фалконом и поцеловал его в глаза.

— Я люблю тебя больше всех на свете, — прошептал он.

Так как было уже холодно, они завтракали не в летнем зале, а в маленькой столовой на втором этаже. Когда Джим вошёл, лорд Райвенн стоял у окна, скрестив на груди руки, а заслышав его шаги, тотчас обернулся.

— Дорогой мой, как ты? — спросил он, раскрывая Джиму объятия.

— Всё хорошо, милорд, — ответил Джим, прижимаясь к нему.

Фалкон, войдя, поприветствовал лорда, встав прямо, руки по швам, а потом наклонив голову. Лорд Райвенн кивнул ему. Когда появился Раданайт, Джим опустил глаза.

— Мы сегодня с тобой уже здоровались, отец, — сказал Раданайт.

Он остановился перед Джимом. Пару секунд он стоял молча, и вид у него был виноватый и покаянный.

— Джим, я приношу свои извинения, — сказал он тихо. — То, что я сделал, не подобает… Я повёл себя неподобающим для старшего брата образом. Прости меня, малыш.

— Ты принимаешь извинения, Джим? — спросил лорд Райвенн.

— Да, — пролепетал Джим неуверенно.

— Тогда, может быть, вы обниметесь в знак примирения?

Джим встал и неловко обнял Раданайта. Тот прижал его к себе с прежней нежностью, и они поцеловались. Фалкон хмурил брови, сминая в пальцах салфетку.

— Ну, вот и хорошо, — сказал лорд Райвенн. — Раданайт, не забудь о том, что я тебе сказал. Свяжись с господином Кардхайном сегодня же после обеда.

— Да, отец, — ответил Раданайт.

Все каникулы Раданайт работал в конторе г-на Кардхайна в качестве секретаря. Он вставал исключительно рано — в шесть утра, надевал простую белую рубашку с шейным платком и строгий костюм, скромно убирал волосы и к восьми часам ехал в город. Возвращался он в семь вечера. Через две недели лорду Райвенну случилось пить чай с г-ном Кардхайном, и тот ему сказал:

— Вы знаете, милорд, я бы взял вашего сына на постоянную работу, и не секретарём, а одним из своих юристов. Он уже сейчас весьма знающий специалист. Как-то во время обеденного перерыва к нам пришёл клиент, и ваш сын вместо меня принял его и проконсультировал очень грамотно — клиент остался доволен.

— Я рад это слышать, — сказал лорд Райвенн. — Раданайту остался год до завершения учёбы, и после этого, я надеюсь, он примет решение по поводу своей карьеры. Весьма возможно, вы приобретёте нового сотрудника.

— Хотелось бы на это надеяться, — сказал г-н Кардхайн. — Он на редкость толковый молодой человек. Из таких, как он, получаются отличные кадры.

В первый зимний месяц амéрранн не выпало слишком много снега, но оттепели уже не наступало: лёгкий морозец держался постоянно. В конце месяца Фалкон снова улетел в рейс и вернулся только в эоданне, третьем месяце зимы, в котором у Джима был его теперешний день рождения. Большого праздника было решено не устраивать, но, безусловно, без подарков не обошлось. От Фалкона он получил крошечные серьги с голубыми ианами, Раданайт на заработанные у г-на Кардхайна деньги купил ему "крутой" мобильный телефон — такой маленький, что его можно было прикрепить к браслету, но самый шикарный подарок Джим получил, разумеется, от лорда Райвенна.

Это был небольшой изящный флаер цвета спелой вишни, оснащённый новейшей бортовой электроникой и красными огнями на днище.

— Мы с Фалконом вместе выбирали его, — сказал лорд Райвенн. — Уж он знает толк в этом. Права ты сможешь получить ещё только через четыре года, но пока можешь учиться водить. Фалкон поможет тебе в этом.

Полдня Джим с Фалконом катались на новом флаере. Управлять им было несложно, но Джим мог садиться за штурвал пока лишь за городом. Взмыв высоко под облака, они развили максимальную скорость — почти полторы тысячи километров в час. За штурвалом был Фалкон, но впечатления Джима не стали от этого менее захватывающими. Фалкон показал такой головокружительный высший пилотаж над покрытыми снегом холмами, что Джим ещё долго не мог опомниться после этого.

— Это ерунда по сравнению с тем, что можно делать на боевой машине, — сказал Фалкон. — Гражданский флаер, конечно же, не истребитель.

— Если это ерунда, то что же не ерунда? — пробормотал Джим. — И ты можешь это?

— Разумеется, — ответил Фалкон. — Лётную академию я окончил со званием пилота высшей категории. Но сейчас я хочу сделать кое-что на низкой скорости.

На автопилоте флаер скользил со скоростью около двухсот километров в час, а Джим и Фалкон целовались. Потом Фалкон задал бортовому компьютеру круговую траекторию полёта, превратил заднее сиденье в лежачее место и уложил на него Джима. Было тесновато, но им хватило и такого пространства.

Вечером неожиданно принесли огромную корзину цветов. Курьер с поклоном передал:

— Господину Джиму с наилучшими пожеланиями от его светлости милорда Дитмара.

Джим, воспользовавшись своим новым телефоном, отправил лорду Дитмару благодарственное видеопослание.

— Милорд! Я получил ваши цветы… Это очень приятная неожиданность для меня. Я удивлён, что вы знаете о моём дне рождения. Я благодарю вас за цветы и за ваше внимание ко мне.

Лорд Райвенн сказал:

— Как это мило с его стороны! Не припомню, чтобы я ему говорил, когда у Джима день рождения… Впрочем, это неважно. Однако, Джим, это весомый знак внимания!

Джим пожал плечами.

— Подумаешь, цветы…

Но про себя он, конечно, не мог не согласиться с тем, что это был действительно знак особого внимания. Нужно будет узнать, когда день рождения у лорда Дитмара, чтобы тоже поздравить его, решил он.

Глава XIX. Маркуадовая помолвка

Закончилась зима, и первого лаалинна настал новый, 3083 год эры Согласия. Новый год на Альтерии был одним из любимых и ярко отмечаемых всеобщих праздников, с которым было связано много традиций. Новогоднее празднование длилось семь дней. Ёлок альтерианцы не наряжали, но украшали свои дома ветками вечнозелёного растения маркуады, шишки которого издавали горьковато-апельсиновый запах. Было принято дарить друг другу букеты из веток маркуады и сувениры из её душистых шишек, а рождённым в Новый год дарили маркуадовые венки на голову. Огромным спросом пользовалась парфюмерия с маркуадовым ароматом, а в новогоднюю ночь нужно было носить какую-нибудь деталь одежды цвета маркуадовой хвои. Почему маркуада стала символом альтерианского Нового года? Всего лишь по той простой причине, что она вступала в период цветения за три дня до него, и в течение десяти дней её шишки издавали свой характерный горьковато-апельсиновый свежий аромат, а созревая к одиннадцатому, теряли его. Жить маркуада могла несколько веков, но использовать для украшения праздника можно было ветки уже двухлетних растений. Самые старые, семисотлетние маркуады росли в Центральном Ботаническом саду в северной столице Альтерии Кабердрайке (самому Ботаническому саду было девятьсот лет). Специально к Новому году маркуада выращивалась в питомниках повсеместно и развозилась по городам в огромных количествах. В дикой природе маркуады практически не осталось.

Делать предложение руки и сердца а также играть свадьбу в Новый год считалось добрым знаком, предвещавшим прочный и счастливый союз. Дворцы бракосочетаний в новогодний праздник были открыты круглосуточно для "маркуадовых свадеб". Если кто-то умирал в Новый год, гроб (или погребальную урну) также украшали маркуадой, а соболезнования полагалось выражать с вручением больших маркуадовых венков. Стричь волосы в новогодний праздник считалось дурной приметой, и у парикмахерских в эти дни был традиционно низкий доход — самый низкий за весь год. Ещё в Новый год запрещалось ссориться и расставаться, а для примирения и воссоединения, напротив, это было наилучшее время. В дни новогоднего праздника нежелательно было носить старые вещи, лучше всего было праздновать в совершенно новой одежде, а особенно обуви. Очень старую, поношенную обувь даже рекомендовалось выбрасывать незадолго до Нового года, чтобы в момент его наступления её не было в доме. В альтерианском языке даже существовало выражение "с нового сапога", что означало начало какого-то нового периода.

Ходить в гости, а также приглашать гостей во время новогоднего празднования было общепринятым обычаем. Идя в гости, с собой следовало брать букет или хотя бы ветку маркуады, а преподнесение маркуадового букета (или ветки) считалось пожеланием добра и благополучия, и при этом было принято три раза целовать в губы того, кому дарится букет: это называлось "маркуадовый поцелуй". Был ещё один забавный обычай: если во время "маркуадового поцелуя" рядом кто-нибудь чихал, это считалось приметой того, что целующиеся станут супругами.

Ещё одним символом Нового года на Альтерии была ягода куорш, которая обильно созревала в эти дни в тёплых регионах. Разумеется, ели её не только в тех местах, где она исконно произрастала, но и повсеместно, а также в огромных количествах выращивали в оранжереях. Из куорша делали новогодний напиток, смешивая его сок с разнообразными фруктовыми соками, готовили варенье, повидло, салаты, десерты и другие блюда, а также употребляли в свежем виде. Особым новогодним напитком считалось годовалое куоршевое вино из ягод прошлого урожая. Селекционерами было выведено несколько сортов куорша, и, соответственно, производилось несколько сортов куоршевого вина.

Одним из тех, кому повезло родиться в Новый год, был лорд Дитмар: его день рождения выпадал как раз на первое лаалинна, и это определило, к кому отправится лорд Райвенн со своей семьёй в гости в новогодний праздник. Утром двадцать шестого фаруанна, в последний день зимы, Джим проснулся и сразу почувствовал сильный горьковато-апельсиновый аромат во всём доме. Криар внёс в его комнату вазу с букетом из веток с очень густой сочно-зелёной хвоей и маленькими жёлтыми шишечками, растущими по три на конце каждой ветки. В комнате сразу сильнее запахло горьковатым апельсином.

— Доброе утро, господин Джим, с наступающим вас Новым годом, — сказал Криар.

— Спасибо, Криар, и вас также, — ответил Джим, трогая ветки в вазе. Хвоя была почти не колючая и росла очень густо — гораздо гуще, чем у сосны, и выглядела пушистой. — Какой чудесный запах!

— Это маркуада, — сказал дворецкий. — С этим букетом вы поедете сегодня вечером в гости к милорду Дитмару.

В каждой гостиной на стенах были прикреплены маркуадовые ветки, и в столовой предпраздничный завтрак также был украшен букетом с душистыми шишечками. В предвкушении праздника Джим чувствовал радостное волнение, и всё вокруг ему казалось замечательным и сияющим. Лорд Райвенн сказал Фалкону и Раданайту:

— Хотя бы ради праздника не ссорьтесь, друзья мои. Подарите друг другу ветки маркуады и поцелуйтесь.

— Новый год ещё не настал, отец, — сказал Раданайт.

Лорд Райвенн, вздохнув, покачал головой. Фалкон сказал:

— Не огорчайтесь, милорд… Мы как-нибудь постараемся просуществовать эту неделю мирно.

— Да уж, прошу вас, — сказал лорд Райвенн.

Джим спросил:

— Мы сегодня едем к лорду Дитмару?

— Да, дорогой, — сказал лорд Райвенн. — У него по случаю Нового года, а также его дня рождения будет сегодня приём. Мы все приглашены. Твой костюм у Криара.

Костюм, который Джиму предстояло надеть, был полностью зелёным, в том числе плащ и сапоги. Жакет был украшен золотой вышивкой, по подолу плаща шла золотая полоса, а на голенищах сапог были золотые кисточки. Также Джиму предстояло щеголять в ожерелье из искусственных золочёных шишек и таких же серьгах.

— Вы сами будете как живая маркуада, господин Джим, — сказал Криар. — Просто прелесть.

Раданайт преподнёс Джиму туалетную воду с ароматом маркуадовых шишек, и это закончило его образ ожившей маркуады. Причёску Джиму сделали в парикмахерской, но волос, разумеется, не стригли, а только красиво уложили и украсили подарком лорда Райвенна — комплектом из восемнадцати декоративных шпилек с головками в виде маркуадовых шишечек из гелдина4 с мелкими юлифами5. Там Джим ещё раз услышал в свой адрес:

— Просто прелесть, не правда ли?

Зима на прощание в свой последний день просыпала на землю обильный снегопад, но сквозь снежные облака всё-таки тускло светило солнце. У лорда Райвенна в костюме зелёными деталями были лента через плечо и плащ, на Раданайте были зелёные сапоги, пояс и перчатки, а Фалкон ограничился зелёным шейным платком. Они выехали к лорду Дитмару в восемь часов вечера, захватив с собой маркуаду: у Фалкона и Раданайта было по ветке, у лорда Райвенна — венок, а у Джима — букет.

В этот вечер Джим впервые увидел дом лорда Дитмара. Он был огромный, построенный в готическом стиле: с высокими стрельчатыми окнами с цветными витражами, остроконечными ажурными башенками, причудливыми статуями и широким парадным крыльцом. Дом был окружён большим заснеженным садом с широкими аллеями и множеством дорожек, сплетавшихся в правильный симметричный узор. С обеих сторон дома было по ангару с посадочной площадкой для флаеров, но они была уже полностью заняты, и пришлось оставить флаер на широкой главной аллее, где также уже стояло несколько флаеров. Их встретил лысый тип в чёрном костюме с зелёной жилеткой.

— Добро пожаловать, милорд Райвенн, и вы, господа. Проходите, его светлость вас ждёт.

В большой гостиной со сводчатым потолком, декоративными арками и затейливой лепниной, было уже человек двадцать гостей. Вдоль стен стояли трубчатые каркасы, отчасти заполненные ветками и букетами маркуады, и её запах, разумеется, был разлит и здесь. Перила широкой лестницы были украшены зелёными лентами с большими бантами, и по всей их длине располагались крючки, на которых висели маркуадовые венки.

— Мы, оказывается, не первые, — заметил лорд Райвенн, окидывая взглядом присутствующих.

— С наступающим вас Новым годом, дорогие друзья! — послышался приветливый голос лорда Дитмара.

Он шёл к ним, одетый в чёрный костюм и чёрные сапоги, чёрный плащ с зелёной подкладкой и белый шейный платок, заколотый драгоценной брошью с большим зелёным камнем. На голове у него уже красовался маркуадовый венок.

— А вас — с наступающим днём рождения, дорогой Азаро, — сказал лорд Райвенн. — Я принёс вам венок, но у вас, кажется, уже есть один.

— Не один, а гораздо больше, — засмеялся лорд Дитмар. — Но настала очередь вашего. Благодарю вас, мой друг.

Сняв с головы свой венок, лорд Дитмар отдал его лысому типу в зелёной жилетке, а сам надел тот, что преподнёс ему лорд Райвенн. К ним подошёл Дитрикс в своём неизменном мундире, но с зелёной лентой через плечо, щёлкнул каблуками и поздравил с наступающим Новым годом. Ему свою ветку отдал Раданайт, и их губы трижды соприкоснулись. Джим не был уверен, кому он был должен подарить свой букет, пока не встретился с задумчиво-ласковым и восхищённым взглядом хозяина дома. Шагнув к нему, Джим робко протянул ему душистый зелёный пучок маркуадовых веток.

— С наступающим Новым годом вас, милорд, — пробормотал он. — И с днём рождения.

— Благодарю вас, дитя моё, — сказал Печальный Лорд. — Вы сегодня просто как живая маркуада. Вы прелестны.

Джим знал, что по обычаю должен поцеловаться с ним, но робел — тем более что на него смотрел Фалкон. Но Печальный Лорд уже склонялся к нему с высоты своего роста, и Джиму пришлось приподняться на цыпочки и протянуть ему губы. Первый поцелуй был очень осторожный, едва ощутимый, а во время второго Раданайт вдруг чихнул. Дитрикс тут же засмеялся:

— Кажется, отец, тебе недолго осталось быть одному!

— Оставь эти шутки, сынок, — проговорил лорд Дитмар и в третий раз тихонько поцеловал Джима.

— Но Раданайт же чихнул! — не унимался Дитрикс. — Есть ведь такая примета: если кто-то чихнёт во время "маркуадового поцелуя", значит, те двое, кто целуются над букетом маркуады, скоро будут делать это у Кристалла Единения с диадемами на головах!

— Думаю, Раданайт чихнул ради шутки, чтобы все посмеялись, — проговорил лорд Дитмар.

Брови Фалкона сдвинулись, но он промолчал. Он подошёл к одиноко сидевшему на диване хрупкому юноше в белом костюме с зелёной рубашкой и протянул свою ветку ему. Тот встал, принимая ветку, и сухо поцеловался с Фалконом. Это был Даллен, младший сын лорда Дитмара.

Чиханье Раданайта не прошло незамеченным. Кто-то из гостей воскликнул:

— Милорд, поздравляем! Ваш будущий спутник просто обворожителен!

К этому гостю присоединились ещё некоторые, послышался смех. Лорд Дитмар сначала нахмурился, а потом со смехом сказал:

— Друзья, полно вам! Это была только шутка.

— Отец, а пусть Джим будет твоим избранником, — предложил Дитрикс. — Хотя бы на эту новогоднюю ночь! А что, господа, — обратился он к гостям, — неплохая идея?

Гостям идея понравилась, и они её подхватили. Дитрикс и Раданайт их подзадоривали, и все стали требовать помолвки, хотя бы шутливой. Лорд Райвенн улыбался и не возражал.

— Должна же быть у вечера какая-то изюминка, — убеждал Дитрикс. — Пусть сегодня этой изюминкой будет это событие!

Все стали упрашивать, и лорд Дитмар развёл руками:

— Желание гостей — закон для хозяина. Будь по-вашему, но только в шутку, ради вашего веселья. — И, поцеловав Джима в лоб, сказал: — Объявляю вас моим наречённым, дитя моё. С этого часа и на всю последующую ночь вы не предназначены никому, кроме меня, а я ваш телом и душой.

— Ура! — крикнул Дитрикс.

"Ура" было подхвачено. Лорд Дитмар с улыбкой сказал растерянному Джиму:

— Это только шутка, дитя моё. Пусть гости веселятся.

Джим с беспокойством искал глазами Фалкона. Тот сидел на диване с Далленом, и они о чём-то разговаривали, держа в руках бокалы тёмно-красного куоршевого вина. Даллен обладал более тонкими чертами лица, чем его старший брат Дитрикс, и был гораздо более хрупкого сложения, у него были густые ресницы и бледное лицо. С Фалконом он разговаривал, редко взглядывая на него и теребя в руках ветку маркуады.

Гости прибывали. Некоторые, услышав о "помолвке" лорда Дитмара, начинали его всерьёз поздравлять, и ему приходилось каждый раз объяснять, что это новогодняя шутка. Джиму было не по себе не только из-за этого, но ещё и потому, что Фалкон от него отдалился. Даллен, по-видимому, был не большим охотником до светских тусовок и всем остальным гостям предпочитал общество Фалкона, который также почти ни с кем не общался и был скромен в угощениях. Между тем на столах было множество блюд с куоршем: фруктовые салаты, запеканка, пирог, мясо под куоршевым соусом, варенье, пирожные, разнообразные десерты, нечто вроде вареников, а из напитков — куоршевый сок, компот, пунш и куоршевое вино всех сортов. Стояли на столах и блюда просто со свежим куоршем. Голубой куорш был мелкий, как черника: это был настоящий куорш, от которого произошли все остальные сорта. Он был в небольших гроздьях по пятнадцать — двадцать ягод с тёмно-синей кожицей и красной мякотью, а на вкус был похож на смесь малины и вишни. Белый куорш был не совсем белый, а чуть зеленоватый, как виноград, и по размеру его ягоды были очень близки к винограду. Его гроздья были крупнее, одна умещалась в ладони, а вкус его был кисловатым и слегка вяжущим, но в целом приятным. Розовый куорш был размером с вишню, с ярко-красным соком и также рос гроздьями, но более мелкими, по десять-двенадцать ягод, а на вкус был сладким, как спелая земляника. Этот куорш понравился Джиму больше всего. Был ещё чёрный куорш, жёлтый куорш без косточек и пурпурный куорш. Взяв порцию мороженого, Джим украсил её всеми сортами этой ягоды.

Без пяти полночь было разлито по бокалам шипучее вино из белого куорша, весьма похожее на шампанское, и лорд Дитмар произнёс новогодний тост, а ровно в полночь все гости с криками "ура" осушили свои бокалы. Все поздравляли друг друга с Новым годом, обнимались и целовались, а потом всей толпой высыпали смотреть новогодний фейерверк. Трудно сказать, сколько пиротехники было взорвано по всей Альтерии в новогоднюю ночь, но можно сказать без преувеличения, что всё альтерианское небо сверкало и грохотало, переливалось и искрилось в эту ночь. Джим снова стоял, разинув рот от восторга, и снова его плечи обняла рука лорда Дитмара, и Джим, на миг забыв альтерианский язык, прошептал:

— Wow…

Собственный фейерверк лорда Дитмара грохотал на фоне дальнего городского, и вместе это было захватывающе красивое зрелище. Он был долгим, и Джим немного замёрз в лёгком плаще. Он закутался, как мог, но это мало помогло.

— Вам холодно, Джим? — спросил лорд Дитмар, стараясь перекричать грохот в небе. — Идите ко мне!

Он укутал Джима полами своего плаща; Джим не мог сказать, что ему стало намного теплее, но внутри у него разлилось спокойствие и уют. Руки Печального Лорда были сильные и очень добрые, добро и тепло струились по ним прямо в сердце Джима. Удивительно, но чем-то их объятия напоминали Джиму объятия мамы, оставшейся очень далеко, на Земле. Их сила сочеталась с почти материнской мягкостью и лаской, и Джиму отчего-то захотелось плакать. Он улыбался, а в его глазах всё плыло от слёз. Он действительно согрелся, но не снаружи, а изнутри — в сердце.

После фейерверка все пошли в дом, и лорд Дитмар под аккомпанемент живого оркестра исполнил новогодний гимн. У него был сильный и звучный голос с поразительно широким диапазоном: он мог звучать и глубоким бархатным басом, а мог подниматься и почти до женских высот. Он звучал через усилитель и господствовал над голосами гостей, которые с удовольствием подпевали, кто как умел. Джим не знал слов и поэтому просто слушал, восхищаясь красотой и силой голоса хозяина дома. Ему бы петь в опере, а не копаться в чужих мозгах, подумалось Джиму. Отзвучав, гимн сменился громкой и продолжительной овацией, которой гости наградили исполнителя. Лорд Дитмар смущённо улыбался, как будто не ожидал услышать столь бурного выражения восхищения его скромным талантом. Пару раз он что-то пытался сказать, но шум овации заглушал его голос. Наконец он сказал в микрофон:

— Друзья мои, благодарю вас… Право, не стоит.

И своей тяжеловатой, немного медвежьей походкой он спустился с возвышения. Но отсутствие лёгкости и грации в движениях с лихвой восполняли его светлые, сияющие глаза.

После были танцы под аккомпанемент того же оркестра. Сойдя с возвышения, на котором он пел, лорд Дитмар подошёл к Джиму.

— В прошлый раз вы пригласили меня, дитя моё, а сегодня позвольте это сделать мне. Не откажите мне в удовольствии танцевать с вами.

Джим не мог ему отказать. Он почти не чувствовал под собой ног, утопая в грустной нежности взгляда Печального Лорда, и они куда-то мчались, кружась и скользя. Потом Джима приглашали многие, в том числе Дитрикс, Раданайт и лорд Райвенн. Фалкон не танцевал: они с Далленом сидели у стены, держа на коленях тарелки с кусками куоршевого пирога. Джим подошёл к ним.

— Фалкон, почему ты не танцуешь? Это так здорово! Пойдём!

Фалкон ответил не сразу. Его опередил Даллен, устремив на Джима холодный взгляд из-под ресниц.

— Не знаю, кто вас учил хорошим манерам, но он не слишком-то преуспел. Разве так приглашают на танец?

Джим не ожидал от него такой враждебности — и это притом, что они совсем не были знакомы. Ему стало неприятно и обидно, что его искренний порыв, с которым он спешил к Фалкону, встретил и осадил кто-то посторонний.

— Я прошу прощения, — сказал Джим с убийственной вежливостью, — но смею с вами не согласиться. Мы с Фалконом знакомы, поэтому я могу обращаться к нему более фамильярно, чем к незнакомому человеку. А вам, прежде чем критиковать чьи-то манеры, следовало бы самому ещё немного поучиться.

И, круто повернувшись, Джим пошёл от них прочь. Фалкон не поддержал его, не догнал, не остановил, и Джиму вдруг стало так горько и тошно, что захотелось убежать отсюда. Но убежать было нельзя: они с Фалконом, Раданайтом и лордом Райвенном прибыли сюда в одном флаере, и взять его Джим не мог. Вдруг кто-то поймал его за руку.

— Джим, куда это вы мчитесь сломя голову? На вас просто лица нет! Вас кто-то обидел?

Это его остановил Дитрикс. Остановившись, Джим ценой невероятного усилия вернул своему лицу безмятежное выражение и сказал:

— Нет, всё в порядке. Не могли бы вы угостить меня вином?

— А вам не рановато его пить, мой юный друг? — улыбнулся Дитрикс.

— Я уже пробовал, — сказал Джим. — Отец мне разрешает.

— Ну, если так, то с удовольствием, — сказал Дитрикс.

В сверкающий хрустальный бокал хлынула золотая струя. Посмотрев вино на свет и понюхав, с видом знатока Дитрикс сказал:

— Это из смеси жёлтого и белого куорша.

Вино было терпковато-сладкое и согревало горло. Джим выпил бокал и кивнул, когда Дитрикс с вопросительным взглядом снова поднёс к его бокалу горлышко бутылки.

— Выпьем за то, чтобы в новом году у вас сбылись все мечты, — сказал Дитрикс, поднимая свой бокал.

Они выпили, а потом попробовали другой сорт, из чёрного, голубого и розового куорша. Это вино было, по-видимому, сухое: оно кислило. Этот сорт не очень понравился Джиму.

— Вам более по вкусу сладкие сорта, я вижу, — сказал Дитрикс. — Тогда отведайте вот это, из пурпурного и розового куорша. И, ради всего святого, что-нибудь съешьте, а то вас развезёт! Вот, прекрасное мясо под куоршевым соусом, очень хорошо идёт к этому вину.

Дитрикс выглядел превосходным знатоком всего, что касалось выпивки и еды: его лицо так и сияло жизнелюбием. Он до колик в животе смешил Джима анекдотами и забавными случаями из своей жизни и жизни своих сослуживцев, а во время танца нашёптывал ему комплименты. Опьянённый вином и обходительностью Дитрикса, Джим уже совсем повис на его плечах, а тот поддерживал его своей сильной рукой.

— Вы меня уморите, — простонал Джим, в изнеможении опускаясь на стул. — Не смешите меня больше, дайте мне хоть немного вздохнуть!

— Вы так очаровательны, когда смеётесь, — проговорил Дитрикс томно, нежно пожимая пальцы Джима. — Вы чудо, Джим.

Джим пил не по полному бокалу, а по трети и даже четверти, но скоро почувствовал, что с ним случилось то, против чего Дитрикс его и предостерегал: его развозило.

— Пожалуй, мне хватит, — пробормотал он.

— Мне так тоже кажется, — согласился Дитрикс. — С непривычки вы можете охмелеть весьма неприятно. Для такого юного и нежного создания, как вы, той дозы, что вы уже выпили, будет даже многовато.

— Да нет, кажется, ничего…

Джим встал, но пол тут же поплыл из-под его ног. Дитрикс подхватил его и усадил к себе на колени.

— Не спешите, осторожно, — сказал он. — Вы уже перебрали, мой ангел. Посидите немного. Головка не кружится?

Джим мотнул головой. Дитрикс сказал, беря его под руки:

— Давайте-ка я провожу вас. Вам нужно часок отдохнуть. Ночь ещё только начинается, не годится свалиться в самом начале и пропустить всё веселье.

Он провёл Джима по пустым коридорам, и они оказались в большой спальне с готическим окном. Широкая мягкая кровать с пурпурным бархатным балдахином, украшенным золотыми кистями, высоким резным изголовьем и тёмно-красным покрывалом выглядела роскошно.

— Вот здесь вам будет удобно, — сказал Дитрикс. — Отдохнёте по-королевски.

Джим пробормотал какую-то нелепицу, показавшуюся ему самому верхом остроумия, и весьма легкомысленно засмеялся. Взгляд Дитрикса снова стал томным, его рука крепко обхватила талию Джима.

— Джим, вы ангел, — проговорил он. — Я люблю вас!

— Не говорите ерунды, я вам не верю! — засмеялся Джим, откидываясь назад на его сильной руке. — Дитрикс, я вам скажу, кто вы! Вы гадкий пошляк, вы ветреный обманщик и сердцеед! Вы ловелас и плут…

— Да, мой ангел, говорите, — томно процедил Дитрикс. — Ругайте меня: ваши ругательства звучат как благословения!

— Вы… вы сластолюбивый повеса, — выговорил Джим.

Губы Дитрикса вдруг горячо обхватили его рот. Джим застучал кулаками по его плечам, но Дитрикс не обратил на это внимания. Руки Джима повисли плетями, и он обмяк, проваливаясь в бесчувственность — Дитрикс едва успел его подхватить. Он был и сам изрядно навеселе, и ему потребовалась пара секунд, чтобы сообразить, что делать с отключившимся Джимом. Приняв решение уложить его на кровать, он бережно опустил его на красное покрывало и ещё немного полюбовался им. Он мог бы воспользоваться его состоянием, но чувствовал, что это было бы отвратительной подлостью по отношению к юному существу в зелёно-золотом костюме маркуады, с маленькими ножками и не по годам "взрослой" причёской с драгоценными шпильками. Особенно умиляли Дитрикса эти ножки — крошечные, почти ещё детские, в зелёных сапожках с золотыми кисточками. Дитрикс заботливо развязал шнуровку и разул Джима. Разутые ножки в белых, безупречно чистых шёлковых чулках казались ещё меньше, они просто умиляли своим крошечным размером и белизной на фоне красного покрывала. Поражённый в самое сердце, Дитрикс выпрямился. Он презирал себя за грязные мысли, которыми он осквернил это чудо. Не зная, как выразить охватившие его чувства, он поцеловал одну из ножек в пяточку, встал по стойке "смирно", образцово повернулся кругом и чётким, несмотря на изрядное количество выпитого вина, шагом вышел из комнаты.

— Сударь! Сударь, вам плохо?

Кто-то тормошил Джима — кто-то круглоголовый и в чём-то зелёном. Джим застонал и открыл глаза пошире. Субъект с лысой головой и в зелёной жилетке склонился над ним.

— Какой негодник так напоил ребёнка? Эй, сударь! Деточка! Вы меня слышите?

— Угу, — промычал Джим.

— Кажется, я вас видел с господином Дитриксом, — сказал лысый тип, качая головой. — Ох уж этот господин Дитрикс! За ним лучше не пытаться угнаться: он всех перепьёт. А вы, видно, таки попытались? Ай-ай-ай…

Джим опять куда-то провалился. Лысый субъект исчез за мутной пеленой. Когда она понемногу рассеялась, в спальне никого не было. На экране в декоративном камине плясали языки пламени, наполняя комнату приглушённым янтарным светом, на потолке лежали цветные световые пятна от оконного витража, в доме слышалась музыка, голоса, смех: ночь ещё не кончилась, как видно. Джим сел на кровати. Выпил он как будто не так уж много, а как его сильно развезло! Он чувствовал себя немного лучше, поспав, но полностью трезв ещё не был. Кажется, это Дитрикс его так напоил, вспомнил Джим. Мало того что напоил, так ещё и отпускал плоские шуточки, говорил всякие пошлости, да ещё и, кажется, поцеловал… "Надеюсь, он не сделал ничего дурного?" — обеспокоился Джим, осматривая себя. Одежда была в порядке, только сапоги были сняты с его ног и аккуратно поставлены возле кровати. Джим встал, обулся и прошёлся по комнате, подошёл к зеркалу над туалетным столиком; причёска его почти не пострадала, нужно было только пришпилить парочку выбившихся прядей, что Джим и сделал. Его не шатало, но в голове было ещё мутно. Чтобы взбодриться и протрезветь, он решил немного подышать воздухом.

Зябко кутаясь в тонкий плащ, он стоял на балконе, глядя на заснеженный сад, освещённый фонарями. Взяв с перил щепотку снега, он протёр ею лоб и щёки. Тая, снег заструился по его лицу водой.

— Вот вы где, дитя моё, — услышал Джим за спиной немного усталый, меланхолично-мягкий голос, и на его плечо опустилась большая тёплая рука. — А я беспокоился, куда вы пропали, искал вас…

Лорд Дитмар встал рядом с Джимом, подняв лицо и вдыхая воздух новогодней ночи. Кажется, он тоже был уже слегка навеселе: Джим это понял каким-то шестым чувством, едва взглянув на него. Лорд Дитмар сутулился несколько больше обычного и стоял, широко расставив ноги.

— Вы устали, Джим? — спросил он.

— Немного, — ответил Джим, удивившись, что его голос прозвучал вполне трезво.

— Я тоже, признаться, уже слегка утомлён. И немного отяжелел. — Лорд Дитмар усмехнулся, повернувшись к Джиму лицом. — Но покинуть гостей не могу, я хозяин и должен оставаться до последнего гостя… Мне ещё всех провожать, представляете? Не знаю, как я смогу продержаться, но знаю, что должен.

У Джима немного звенело в голове. А может, это звенело тёмное небо и белый снег, искрящийся в свете садовых фонарей, или же звон издавали размытые цветные лучи света, проникавшего сквозь высокие витражные окна. Дом походил на припорошенный снегом готический собор, величественный и строгий снаружи, но уютный внутри. Лорд Дитмар, поднеся руку к глазам и заслонив их, негромко засмеялся. Его смех прозвучал глубоко, мелодично и мягко, а оборвался так же внезапно, как разразился.

— Чему вы смеётесь, милорд? — спросил Джим.

— Сам не знаю, что со мной, — проговорил лорд Дитмар, опустив руку и глядя на Джима с улыбкой, в которой сквозили восторг мука, мечтательность и печаль. — Дитя моё, это не передать словами.

Джим был смущён и вместе с тем взволнован. Одухотворённое лицо лорда Дитмара было озарено внутренним сиянием, какой-то светлой грустью и лаской, и Джим вдруг понял, что он прекрасен. Как он не видел этого раньше? Где были его глаза? Пульсирующее, осязаемое чудо сияло перед ним, раскрытое и устремлённое к нему; лорд Дитмар протянул ему руки, и Джим вложил в них свои. Теперь чудо пульсировало в нём — в его сердце, тёплое и мучительное.

— Джим, — слетело с губ лорда Дитмара.

— Да, милорд?

Но лорд Дитмар покачал головой. Он помолчал немного, глядя Джиму в глаза с усталой нежностью.

— Какое-то волшебство происходит — вы не чувствуете, Джим? — спросил он вдруг.

— Не знаю, — пробормотал Джим, смущаясь от его взгляда. — Но… Я хотел сказать… Спасибо вам за этот праздник, милорд.

— Это вам спасибо, — сказал лорд Дитмар с таинственным блеском в глазах. — Ведь волшебство делаете вы.

Его лицо приблизилось, Джим почувствовал тепло его дыхания. Закрыв глаза, лорд Дитмар поцеловал Джима, но уже не в шутку, а по-настоящему, нежно и трепетно. Джим почему-то не удивился и не испугался, не отпрянул, только голова закружилась сильнее. Он закрыл глаза и раскрыл губы, утопая в нежности; это была не измена Фалкону, а какая-то пронзительная потребность, естественная, как дыхание, и настойчивая, как голод. Она ни к чему не обязывала, не вызывала стыда, не причиняла боли, она просто притянула их губы друг к другу, как магнит, и крепко соединила.

Но лорд Дитмар прервал поцелуй. Это далось ему нелегко, но он сделал это первым.

— Нет, — жарко прошептал он, обдавая Джима ароматом своих духов и чуть приметным букетом куоршевого вина в своём дыхании. — Нет, это безумие. Кажется, эта шутка с помолвкой зашла слишком далеко. Так далеко, что я начал в неё верить…

Его губы мягко щекотали лоб Джима, касаясь бровей и задерживаясь на всех выпуклостях. На секунду прильнув щекой к виску Джима, он одной рукой прижал его к себе, а потом мягко отстранил.

— Джим, простите меня… Это было лишнее. Я слегка перебрал вина, и оно вскружило мне голову. Впрочем, я не вполне уверен, что именно вскружило мне голову: вино… или вы. — Лорд Дитмар выпрямился. — Неважно. Извините меня.

Некоторое время они молча стояли рядом, не глядя друг на друга. Джим чувствовал, что трезвеет. Ему стало не по себе. Чары отступали, оставляя после себя неловкость и недоумение. Джим поёжился, и лорд Дитмар, заметив это, сказал:

— Вам холодно, Джим… Пойдёмте лучше в дом.

По сравнению с внешним воздухом, в доме было очень тепло и даже душновато. Джим увидел Дитрикса: тот танцевал медленный танец с Раданайтом.

— Не откажите мне ещё раз, — сказал лорд Дитмар.

Джим вложил в его ладонь свою руку. Этот медленный танец был тягучим и пьянящим, рука Джима ослабела в руке лорда Дитмара. Тот проговорил:

— Вы очень устали, Джим. Присядьте.

Он проводил Джима к стулу, а другие гости ещё танцевали. Джим чувствовал, что и правда смертельно устал, ему хотелось уснуть прямо здесь. Рука в белой перчатке поставила перед ним стакан с какой-то мутноватой пузырящейся жидкостью.

— Выпейте, голубчик. Это вас взбодрит, и ваш папенька не заметит, что вы изрядно выпили.

Это был лысый тип в зелёной жилетке. Джим выпил предложенную ему жидкость, на вкус похожую на лимонад, и через десять минут начал чувствовать улучшение. Вялость и сонливость прошли, в голове прояснилось, к Джиму как будто начали возвращаться силы. Тем временем лорда Дитмара стали просить на бис исполнить новогодний гимн. Тот отказывался:

— Простите, друзья, не могу… Я уже не в голосе.

Но его упрашивали, и он согласился. Голос его ничуть не стал хуже, только он пел чуть тише, чем в первый раз, и при этом смотрел на Джима. Джим тоже не сводил с него взгляда, припоминая слова и шевеля губами, но не смея подпевать. Лорд Дитмар пел только для него, он это ощущал всем сердцем.

Хозяина дома наградили такой же горячей овацией, как и в первый раз. Он поклонился и поблагодарил со смущённой и усталой улыбкой.

— Джим, где ты пропадал, мой милый? — раздался голос лорда Райвенна. — Мы уже начали беспокоиться.

Джим встал.

— Милорд, позвольте вас пригласить…

— Ты не устал, дорогой? — Лорд Райвенн всматривался в глаза Джима. — Может, поедем домой и баиньки?

— Нет, я ещё не устал, — сказал Джим. — Потанцуйте со мной, милорд, прошу вас.

В медленном танце Джим прижался головой к плечу лорда Райвенна. Лёгкая истома ещё плавала в ней, но ноги его держали твёрдо. Надёжное плечо под его головой было плечом отца, Джим это чувствовал сейчас как никогда ясно. Это вдруг всплыло из глубин его души, источая аромат маркуады и сверкая всеми красками фейерверка.

— Отец, я очень тебя люблю, — сказал Джим. — Спасибо тебе за всё.

— Наконец-то, милый мой! — проговорил лорд Райвенн дрогнувшим от чувств голосом. — Наконец-то ты перестал называть меня этим чужим словом "милорд"… И я тебя люблю, дорогой. С Новым годом тебя, сынок. Тебе весело?

— Да, отец, всё прекрасно, — ответил Джим. — Это самый лучший Новый год в моей жизни.

И это было действительно так — по крайней мере, Джиму так казалось. Если бы не отдалившийся и исчезнувший из его поля зрения Фалкон, всё было бы ещё лучше. Джим увидел Даллена: тот был уже не в компании Фалкона, а один. Куда делся Фалкон? Джим решил разыскать его и наконец восстановить добро и любовь и разбить отчуждение.

Фалкона он нашёл под небольшой аркой на ступеньках, которые вели к какой-то двери. В его руке был пустой бокал, и вид у него был хмурый и совсем не праздничный. Джим подошёл к нему.

— Фалкон, ты что? Почему ты такой невесёлый?

Тот поднял на него хмурый взгляд, в котором поблёскивали льдинки.

— А ты почему не со своим нареченным?

Джим засмеялся.

— Фалкон, это же просто шутка!

— Мне показалось, она тебе пришлась весьма по вкусу, — ответил тот мрачно. — Вы так обнимались во время фейерверка, а потом танцевали, потом куда-то исчезли. Слушай, может, тебе и правда подумать о том, чтобы составить счастье одинокого вдовца?

— Фалкон, что ты такое говоришь? — воскликнул Джим. — Милорд Дитмар просто укрыл меня плащом, потому что мне стало холодно, а танцевали мы, потому что… Потому что Новый год! Все танцуют.

— И тебе было тепло под его плащом? — не унимался Фалкон. — Интересно, куда вы исчезли и чем занимались?

— Фалкон, я не собираюсь перед тобой оправдываться, — рассердился Джим. — Я не делал ничего такого, за что со мной можно было бы так разговаривать!

— Кто это здесь ссорится? — раздался вдруг голос лорда Дитмара. — Я не потерплю такого в своём доме в Новый год!

Он подошёл к ним с бокалом в руке, полным золотистого куоршевого вина. На его лице было написано благодушие: он был слегка пьян и настроен всех примирять и объединять.

— Друзья мои, вы разве забыли, что нельзя ссориться и обижать друг друга? — сказал он. — Нужно мириться и выражать друг другу самые лучшие чувства! Немедленно обменяйтесь ветками маркуады и поцелуйтесь — я требую этого как хозяин этого дома!

Он сам вручил Джиму и Фалкону по маркуадовой ветке, вынув их из каркасов у стены, наполнил вином два бокала и потребовал:

— Сейчас же миритесь, и чтобы больше никаких ссор в новом году!

Джим неуверенно протянул Фалкону свою ветку. Тот взял её и вручил Джиму свою. Джим потянулся к нему губами, а Фалкон, метнув на лорда Дитмара сверкающий ревностью взгляд, вдруг поцеловал Джима не маркуадовым, а настоящим поцелуем. Лорд Дитмар и бровью не повёл.

— Вот это прекрасно! — сказал он благодушно. — Это замечательно, дети мои. Вы такие молодые, такие красивые… Где моя молодость! Ах…

Вздохнув, лорд Дитмар пошёл к гостям, делая кому-то рукой приветственные знаки. Несмотря на изрядное количество выпитого, он держался на ногах твёрдо, хотя его походка отяжелела и замедлилась, в ней сквозила усталость. Фалкон осушил свой бокал, а Джим только пригубил, боясь опять захмелеть.

— Фалкон, лорд Дитмар прав, — сказал он. — Ведь сегодня Новый год. Не будем ссориться. Я тебя очень люблю.

Он робко взял Фалкона за руку. Тот, вздохнув, притянул его к себе и уткнулся лбом в его лоб.

— Детка, для меня было адом видеть, как он тебя обнимает, танцует с тобой… Да ещё эта идиотская шутка с помолвкой! Этот Дитрикс просто кретин!

— Но ведь он не знал, что у нас с тобой… — Джим осёкся и умолк. А ведь лорд Дитмар знал, и, тем не менее, согласился поддержать эту шутку. — Фалкон, пошли на балкон, мне что-то душно.

Снова падал снег. Ночь была на исходе, близился рассвет — первый рассвет нового года. Джим прильнул к Фалкону.

— Обними меня… Мне холодно.

Полы плаща Фалкона укутали его.

Они уехали уже ранним утром. Джим так устал, что начал дремать уже во флаере, а самому раздеться у него просто не осталось сил. Его раздевал Криар. Снимая с него зелёный костюм и вынимая из его причёски шпильки, он приговаривал:

— Как нагулялись-то… Ох, устали. Весело было?

— Угу, — пробормотал Джим. — С Новым годом, Криар…

— Спасибо, сударь, вас также. Давайте, ложитесь под одеяло, я вас укрою… Вот так. Отдыхайте, спите, сколько будет спаться. Никто вас не побеспокоит. Надо отдохнуть, а то впереди ещё целая неделя праздника. Ещё у нас гости будут, нагуляетесь на год вперёд.

Глава XX. Примета

Джим проспал до обеда. Когда он проснулся, лорд Райвенн уже хлопотал, занимаясь подготовкой приёма гостей. Всё происходило удивительно быстро: по одному слову лорда Райвенна привозились продукты, на кухне кипела работа по приготовлению угощения, доставлялись и готовые блюда, ставились столы и стулья, дом украшался гирляндами, шарами, цветами и ветками маркуады. Ящики с бутылками куоршевого вина, от которого Джима так развезло, вносили в дом и составляли в углу главной гостиной. Лорд Райвенн руководил: всюду расхаживал, давал указания, приказывал что-то переделать, беспокоился, куда-то звонил, что-то заказывал, рассылал приглашения, принимал звонки. То и дело слышался его голос:

— Да, разумеется, ждём вас… Будете? Прекрасно. Да, конечно, можете взять с собой ваших друзей, мы всем будем рады.

Он беспокоился только об одном: хватит ли на всех угощения и напитков? Точное число гостей было неизвестно, прийти могло и больше, чем он рассчитывал, поэтому он заказывал всего побольше, с запасом. Он старался, чтобы блюда отличались от тех, что были накануне у лорда Дитмара, но были, конечно, и совпадения.

— Это опять лорд Райвенн. Да, вино доставили, благодарю вас. Мне нужно ещё пять ящиков. Да… Разных сортов. Хорошо, ждём. Большое спасибо.

Джим не решался к нему подходить: уж слишком лорд Райвенн был занят. Заняты были и Криар, и Раданайт, и Фалкон: всем им лорд Райвенн раздавал какие-то поручения. Джиму тоже хотелось помочь, и он всё-таки подошёл к лорду.

— Отец… Можно мне тоже что-нибудь сделать? Почему мне ничего не поручают? Я уже не маленький!

— Ах ты моя радость, — сказал лорд Райвенн умилённо, чмокнув его в висок. — Ты хочешь помочь? Хорошо, изволь. Там что-то опять привезли — поди, посмотри.

Джим, накинув плащ, вышел из дома. У крыльца стоял большой грузовой флаер, из его кабины выскочил человек в сером комбинезоне и высоких ботинках.

— Кайанчитумский древесный питомник номер три, — представился он. — От его светлости милорда Дитмара велено вам доставить живую маркуаду. Заказ оплачен, примите.

— Хорошо, заносите, — сказал Джим.

Грузовой отсек флаера открылся, и трое людей в серых комбинезонах вытащили из него двухметровый раскидистый куст, увешанный жёлтыми шишечками, в большой бочке с землёй, обёрнутой прозрачной плёнкой. Джим побежал держать для них двери.

— Что это? — спросил подошедший лорд Райвенн.

— От его светлости милорда Дитмара.

Маркуада представляла собой не дерево со стволом, а огромный кустарник. Это было молодое растение, на этикетке значился год посадки: 3081. От неё сразу полились волны горько-апельсинового аромата.

— Какая красавица, — проговорил лорд Райвенн, обходя пушистую благоухающую маркуаду кругом.

Он сразу позвонил лорду Дитмару и поблагодарил за подарок.

— Эта маркуада твоя, Джим, — сказал он. — Милорд Дитмар уточнил, что этот подарок предназначен тебе.

— А милорд Дитмар будет у нас? — спросил Джим.

— Не знаю, успел ли он оправиться после новогодней ночи, но он обещал быть, — улыбнулся лорд Райвенн.

Маркуаду поставили в центре главной гостиной. Приём был назначен на семь вечера, но первые гости начали подъезжать уже за полчаса. Как лорд Райвенн и предполагал, народу собралось много, и все дополнительные заказы оказались оправданными. Все гости любовались маркуадой и выражали своё восхищение. Столы ломились от угощений, куоршевого вина было море, но Джим решил на сей раз быть с ним умереннее. Он выпил полбокала куоршевой шипучки и стал пить только сок.

Было уже восемь, а лорд Дитмар задерживался. Джим решил сегодня быть с Фалконом, и когда начались танцы, он пригласил его. Фалкон сказал:

— Я плохой танцор, детка.

— Всё равно пойдём, — тащил его Джим. — Я сам тоже недавно научился.

Впрочем, танцевал Фалкон не так уж плохо. Джим шепнул ему на ухо:

— Ты ас во всём.

Прибыл Дитрикс с тройкой своих сослуживцев. Все были в мундирах с зелёными лентами через плечо, коротко стриженные, в сверкающих новых сапогах, каблуками которых они звонко щёлкали, когда Дитрикс представлял их лорду Райвенну. У них на троих был один большой маркуадовый букет, и они озирались в поисках того, кому его можно было вручить. Вероятно, они искали кого-нибудь, кого было бы приятно целовать, и Дитрикс, увидев Джима, повёл их к нему.

— Джим, добрый вечер, — обратился он к нему. — Ещё раз с Новым годом вас, мой ангел.

— Благодарю, и вас также, — ответил Джим сдержанно, помня о вчерашнем поведении Дитрикса.

— Позвольте представить вам моих друзей, — сказал Дитрикс. — Это капитан Шаллис, капитан Олдо и капитан Вара.

Все три капитана по очереди щёлкнули каблуками, а Джим поклонился.

— Друзья, это Джим Райвенн, младший сын милорда Райвенна, его юное сиятельство, — сказал Дитрикс, поднося руку Джима к губам. И вдруг скомандовал: — Извольте встать смирно, господа!

Все три капитана встали навытяжку. Джим был смущён такими почестями.

— Вольно, друзья, — сказал Дитрикс. — Джим, позвольте от всех нас преподнести вам этот маркуадовый букет и пожелать вам всего самого прекрасного, что только есть во Вселенной.

— Я благодарю вас, — сказал Джим, принимая огромный пучок сочно-зелёных ароматных веток.

— Не почтите за дерзость с нашей стороны, — сказал Дитрикс. — Удостойте нас чести коснуться ваших прекрасных губ в маркуадовом поцелуе.

Он первый крепко поцеловал Джима три раза, и от его товарищей Джим получил девять таких же поцелуев. Потом они кружили его в танце, угощали вином, и Джим, вопреки своему намерению, опять охмелел. Чувствуя, что это может закончиться плохо, он поспешил сбежать от Дитрикса и снова прильнул к Фалкону.

— Эти офицеры такие развязные, — пожаловался он. — Они меня напоили…

— Давай прогуляемся, — предложил Фалкон.

Они стали прогуливаться во дворе, и Джим нюхал маркуадовую шишечку, аромат которой, как ему казалось, обладал свойством отрезвлять.

Лорд Дитмар приехал в полдесятого. Он был, как всегда, в чёрном костюме и плаще, но на сей раз на нём были белые элегантные перчатки с раструбами, заколотыми драгоценными запонками, и белый шейный платок в зелёную полоску.

— Прошу прощения за опоздание, — сказал он, вручая лорду Райвенну благоухающий букет маркуадовых веток. — Даллен себя неважно чувствует, и я оставался с ним. К моему огромному сожалению, сегодня я не смогу долго у вас пробыть: я обещал ему к полуночи быть дома.

— Жаль это слышать, — проговорил лорд Райвенн. — Передавайте от нас Даллену наш горячий привет и наилучшие пожелания.

— Благодарю вас, мой друг, обязательно передам, — ответил лорд Дитмар с поклоном. — Однако я не вижу Джима.

Лорд Райвенн окинул взглядом гостиную и увидел Джима и Фалкона, стоявших возле маркуады.

— Вон он, с Фалконом.

— Тогда я, с вашего позволения, подойду к нему, — сказал лорд Дитмар.

Джим уже чувствовал себя немного лучше после прогулки на воздухе. Он опасался только, как бы офицеры снова не атаковали его, но те, кажется, уже увлеклись Раданайтом: тот охотно с ними смеялся и пил куоршевое вино. Они с Фалконом подошли к маркуаде и стали ею любоваться. Джим нюхал шишечки и теребил сочно-зелёные лапки с пушистой хвоей.

— Наверно, живая маркуада дорого стоит, — предположил он. — Пришло же лорду Дитмару в голову подарить мне её!

— А вот и он сам, лёгок на помине, — проговорил Фалкон.

К ним шёл лорд Дитмар. Его иссиня-чёрные волосы, немного завитые и красиво убранные со лба на затылок, водопадом крупных локонов спускались ему на спину и плечи.

— Милорд, — сказал Джим, подавая ему руку. — Спасибо вам за маркуаду. Мне ещё никто ничего подобного не дарил!

— Я рад, что вам понравилось, — сказал лорд Дитмар, беря руку Джима и поднося её к губам. — Маркуада уже здесь, а вот поцелуй запоздал, прошу за это прощения. Позвольте исправить недочёт.

Склоняясь к Джиму, он не видел, что за подаренной им маркуадой прятался Дитрикс со товарищи. Тот следил за отцом сквозь ветки и прошептал друзьям:

— По моей команде.

Когда губ Джима коснулись губы лорда Дитмара, из-за маркуады за его спиной раздалось громкое и дружное "апчхи!". Джим вздрогнул, а лорд Дитмар выпрямился и заглянул за маркуаду, где Дитрикс и его приятели давились от смеха.

— Сын, что это за детские шалости? — рассердился лорд Дитмар. — Сколько можно подшучивать надо мной? Вы и Джима смутили.

— Отец, не сердись, ведь сейчас Новый год, — сказал Дитрикс, подходя к нему с обезоруживающей лучезарной улыбкой и протягивая ветку маркуады. — С праздником тебя.

— Ох уж эти ваши шутки, — проговорил лорд Дитмар, целуя его.

Дитрикс поклонился Джиму.

— Мы просим прощения, если наша невинная шутка обидела вас.

Лорд Дитмар пробыл недолго, уехав в одиннадцать. Лорд Райвенн на прощание вручил ему букет маркуадовых веток, украшенный бутонами ландиалисов, — для Даллена. А Джим остаток вечера следил за Дитриксом, готовя ему месть. Тот и его приятели-офицеры расположились за столом, ели и пили вино, смеялись — в общем, вовсю развлекались за счёт хозяина дома. Джим сел поблизости за соседним столом, выжидая момент, который, впрочем, мог так и не представиться. Но всё-таки он представился: Дитрикс в праздничном настроении решил поздравить капитана Шаллиса с Новым годом и вытащил из стоявшей на столе вазы ветку маркуады.

— Я поздравляю тебя, мой друг, и желаю тебе… всего! — произнёс он.

— Спасибо, друг, — ответил растроганный капитан Шаллис.

Едва они поцеловались в первый раз, как Джим звонко чихнул. Дитрикс и капитан Шаллис так и подскочили, а двое их товарищей расхохотались.

— Ну, всё, ребята, зовите нас на свадьбу, — стали они подтрунивать. — Совет да любовь!

— Какой идиот посмел там чихать?! — свирепо проревел Дитрикс, оборачиваясь.

— Это я, — сказал Джим спокойно.

На лице Дитрикса произошла моментальная перемена. Из свирепого оно стало растерянным и даже испуганным, Дитрикс на секунду онемел, потом бросился перед Джимом на колени и стал покрывать поцелуями его запястья.

— Я прошу прощения, — бормотал он. — Простите меня, мой ангел! Сорвалось с языка! О я, трижды невежа и солдафон! Умоляю, простите!

— А ведь это была месть, Дитрикс, — сказал капитан Шаллис. — За нашу шутку. Отличная месть!

Дитрикс посмотрел на Джима с лукавым блеском в глазах, потом прыснул и затрясся от смеха.

— Разорви мои печёнки, если это не так! — воскликнул он. — Клянусь, Джим, я не ожидал от вас! Я-то думал, вы ангел, а вы, оказывается, чертёнок. Но прелестный чертёнок, клянусь своей печёнкой!.. — добавил он томно, снова целуя запястье Джима.

— Поберегите свои клятвы для Кристалла Единения, — сказал Джим.

Все капитаны засмеялись, а Дитрикс стукнул себя кулаком по колену.

— Вы меня сделали, Джим, я капитулирую. Я у ваших ног! Прикажите что угодно, я рабски исполню! Даю слово офицера!

— Ловлю вас на слове, — сказал Джим. — Видите вон того пожилого господина с седыми завитыми волосами?

Дитрикс испуганно посмотрел в указанном направлении.

— Это вы имеете в виду лорда Клума?

— Я не знаю, как его зовут, — сказал Джим. — Пойдите, вручите ему ветку маркуады и поцелуйтесь с ним!

У старого лорда Клума было чопорное и строгое лицо, сурово сложенные тонкие губы и крайне надменный и неприступный вид. Он был так стар, что помнил хозяина этого дома, лорда Райвенна, ребёнком — сам он в ту пору был уже в зрелом возрасте. О его долгожительстве ходили легенды. По одним сведениям, ему было двести лет, а кто-то уверял, что уже все двести пятьдесят. Он пережил всех своих родственников; в его доме воспитывался его единственный потомок и наследник, правнучатый племянник. Ходил он медленной, старческой походкой, но ум его был по-прежнему вполне ясен. Всю молодёжь он презирал и считал, что у нынешнего поколения нет никакой нравственности. На этот вечер он пришёл лишь из уважения к лорду Райвенну, который по сравнению с лордом Клумом тоже принадлежал к молодёжи, но к той её прослойке, у которой всё же осталось что-то от ценностей прежнего поколения. Когда к нему подошёл молодой офицер с веткой маркуады, он посмотрел на него с холодной неприязнью.

— Что вам угодно, молодой человек? — спросил он резким, неприятным голосом.

Молодой офицер лихо щёлкнул каблуками и вытянулся в струнку.

— Разрешите вас поздравить с Новым годом и пожелать вам здоровья и долгих лет! — отчеканил он.

Лорду Клуму была по душе военная галантность, и он решил принять традиционное поздравление. Встав, он взял ветку маркуады и подставил молодым сочным губам офицера свои сухие стариковские губы. Как раз в этот момент мимо проходил дворецкий с полным подносом бокалов куоршевого шампанского, и у него, видимо, засвербело в носу. Остановившись на миг, он сморщился и сдержанно чихнул, при этом все бокалы на подносе в его руках дрогнули, но не упали, а вино в них колыхнулось, но не расплескалось.

— Прошу прощения, — проговорил он и продолжил свой путь с подносом.

Капитаны лежали на столе ничком, изнемогая от смеха, так что их плечи ходили ходуном. Старый лорд Клум, вероятно, презирал и эту новогоднюю примету, потому что на его лице отобразилось крайнее недовольство и надменность, а Дитрикс стоял с таким видом, будто он проглотил морского ежа. Капитан Шаллис, беззвучно трясясь, колотил по коленям кулаками, два других капитана, согнувшись в изнеможении, почти сползли под стол.

— Что тут происходит, господа? — спросил лорд Райвенн, подходя к столу в компании двоих гостей. — В чём причина такого веселья? Расскажите нам — может быть, мы тоже посмеёмся.

Капитан Шаллис, взглянув на лорда Райвенна, смог только встать, как того требовал этикет, но от душившего его смеха ничего внятного сказать не смог. Он смог лишь показать некие жесты и сопроводить их обрывками фраз:

— Он его… поздравил, а тот… с подносом… — И, снова рухнув на стул, затрясся от смеха.

— Простите, мы ничего не поняли, — сказал лорд Райвенн. — Не могли бы вы объяснить ещё раз?

Вернулся Дитрикс с таким выражением на лице, будто его заставили съесть живого осьминога.

— Ну и оказия! Это же надо было ему чихнуть как раз в этот момент!

Один из смеющихся капитанов, кое-как переведя дыхание, всё-таки смог выговорить:

— Кажется, у Дитрикса намечается выгодная партия!

— Да идите вы!.. — замахнулся на него Дитрикс, но, заметив лорда Райвенна, смущённо смолк.

Лорд Райвенн, увидев рядом Джима, обратился к нему:

— Сынок, ты не знаешь, что тут случилось? Над чем смеются эти господа?

Встав, Джим ответил:

— Майор Дитмар подошёл к лорду Клуму поздравить его с Новым годом, а в этот момент мимо них проходил Криар и чихнул как раз во время их маркуадового поцелуя, отец.

— Что вы натворили, маленький чертёнок! — сказал ему Дитрикс. — Я же стану героем анекдота!

— Не понимаю, при чём тут Джим, — сказал лорд Райвенн.

— Да это он послал меня к лорду Клуму! — ответил Дитрикс.

— Но зачем вы к нему пошли? — недоумевал лорд Райвенн.

— Разорви мои печёнки, — простонал Дитрикс. — Да потому что я сам пообещал этому маленькому шутнику, что исполню любую его прихоть. А он велел мне подарить маркуаду старому лорду Клуму… А вашего дворецкого угораздило чихнуть именно в этот момент!

— Но с какой стати вы обязаны исполнять прихоти Джима? — всё ещё не понимал лорд Райвенн.

— Всё началось с той шутки у маркуады, — вынужден был объяснять Дитрикс. — Когда мой отец целовал Джима, мы с ребятами ради шутки чихнули… А Джим нам отомстил — сам чихнул, когда я поздравлял капитана Шаллиса. Нам его шутка понравилась, и я сказал, что исполню любую его прихоть. А ему вздумалось послать меня к этому старичку. Поскольку я дал слово офицера, на попятную я пойти не мог… И получился весь этот анекдот.

— Мы тебя благословляем, — потешались друзья Дитрикса. — Когда будешь делать предложение милорду Клуму, не забудь цветы и белые перчатки!..

Дитрикс ограничился тем, что скорчил им свирепую рожу.

— Поверь, дружище, совсем не плохо быть исследователем древностей, — не унимались шутники, намекая на возраст почтенного лорда.

Дитрикс только щёлкнул зубами.

— Да, вы дошутились, дорогой Дитрикс, — усмехнулся лорд Райвенн.

Неизвестно, кто начал рассказывать об этом, но вскоре уже все знали эту историю. Дитрикс с бесшабашным видом сам смеялся над собой, а старый лорд Клум багровел и сверкал глазами, а вскоре уехал, обиженный, ни с кем не простившись.

— Нехорошо получилось с его светлостью, — проговорил лорд Райвенн. — В Новый год обидели человека.

— Обижаться из-за пустяков — глупо, — заметил Раданайт. — Зачем обижаться, если можно просто посмеяться, как все?

— Старики обидчивы, — сказал лорд Райвенн. — Особенно такие одинокие, как лорд Клум. Если бы я не пригласил его, Новый год он провёл бы совсем один. Я всегда приглашаю его, и лорд Дитмар тоже. Лорд Клум знал наших с ним отцов, а тебе он годится вовсе в прадедушки. Придётся мне отправлять ему послание с извинениями.

— Отец, тебе-то за что извиняться? — удивился Раданайт.

— За то, что я допустил это в своём доме, — сказал лорд Райвенн.

Приём закончился далеко за полночь. Второго лаалинна они никуда не ездили и никого к себе не звали, планируя немного отдохнуть, но гости всё равно приехали: это был лорд Асспленг со своей семьёй. Третьего они ездили на небольшое чаепитие к лорду Асспленгу; четвёртого принимали у себя двух лордов — лорда Халлума и лорда Гланнокка; пятого нанесли ответный визит лорду Гланнокку; шестого все разъехались кто куда: лорда Райвенна пригласил его друг, живший в другом городе, Раданайт уехал к своему университетскому товарищу, а Фалкон с Джимом остались дома одни.

— Что будем делать? — спросил Джим.

— Займёмся любовью, естественно, — ответил Фалкон.

— Тебе только это от меня и нужно? — в шутку обиделся Джим.

— Детка, вообще мне нужно от тебя не только это, — ответил Фалкон. — Но в данный момент я тебя хочу! А с этими праздниками и визитами нам было совсем не до этого. Я по тебе просто изголодался, детка.

Они утолили свой голод до того, как вернулись Раданайт и лорд Райвенн.

А седьмого числа пришло известие о кончине старого лорда Клума. Всё своё огромное состояние и титул он завещал своему единственному живому родственнику — внучатому племяннику Арделлидису. Джим не был на похоронах, туда ездил только лорд Райвенн, но ему было не по себе, когда он вспоминал тот случай с маркуадовым поцелуем, показавшийся гостям таким смешным.

Глава XXI. Ночной озноб

Восемнадцатого плейнелинна из дома лорда Дитмара пришло приглашение на свадьбу. В числе приглашённых был лорд Райвенн, Раданайт, Фалкон и Джим. Сердце Джима почему-то ёкнуло и сжалось: неужели Печальный Лорд всё-таки нашёл себе кого-то? Потом оказалось, что свадьба была не его, а его сына Дитрикса.

— В кого он влюбился так окончательно и бесповоротно? — спросил Раданайт.

— Здесь написано, что Дитрикс сочетается с правнучатым племянником лорда Клума Арделлидисом Эмео Каэнном Клумом, — сказал лорд Райвенн. — Выходит, новогодняя примета хоть и косвенно, но всё-таки сбылась.

Третий весенний месяц плейнелинн походил на май. Природа входила в пору цветения, днём было тепло и солнечно, но по ночам ещё бывало прохладно. Джим в первый раз побывал на альтерианской свадьбе и нашёл эту церемонию очень красивой. Это была богатая свадьба — иначе и быть не могло, потому что сочетались браком сын лорда Дитмара и правнучатый племянник лорда Клума. Внутренний дизайн дворца бракосочетаний был похож на готический храм, там было всё торжественно и величественно. Посреди Зала Сочетаний была вертикально установлена тёмно-красная полупрозрачная плита, подсвеченная снизу и увитая цветочной гирляндой: это был Кристалл Единения, около которого соединялись двое полюбивших друг друга альтерианцев. Высотой она была примерно по пояс человеку среднего роста. В зале не было сидячих мест: все гости присутствовали на церемонии стоя. Джим стоял в первом ряду и мог всё хорошо видеть. Он видел Дитрикса в парадном мундире и белых перчатках, с белой лентой через плечо, смотревшего влюблёнными глазами на молодого, изящного и красивого альтерианца в белоснежном костюме; пока регистратор произносил торжественную речь, они не сводили друг с друга счастливых глаз. Потом они принесли друг другу клятву в верности, положив одну руку на Кристалл, а другую на своё сердце, и регистратор надел им на головы серебристые обручи, объявив их супругами. Потом они целовались, и на них сверху сыпались лепестки белых ландиалисов. Официальная часть свадьбы на этом закончилась.

Далее все гости поехали в дом лорда Дитмара, где их ждало угощение. Все поздравляли новобрачных. Подошёл поздравить Дитрикса и Джим.

— Желаю вам счастья, — сказал он. — И чтобы ваша любовь никогда не кончалась.

— Благодарю вас, мой ангел, — проговорил Дитрикс, целуя его в щёку. — Наверно, это ваша заслуга, что я теперь при спутнике. Если бы вы не послали меня к покойному лорду Клуму для маркуадового поцелуя, а ваш дворецкий не чихнул бы… Может быть, всё это и ерунда, но мне кажется, вы всё-таки сыграли в этом свою роль.

Историю этой любви Джиму поведал капитан Шаллис, лучший друг Дитрикса: он был свидетелем её зарождения и был в курсе всех подробностей её развития. Дитрикс увидел пленительного Арделлидиса на похоронах старого лорда Клума и, по словам капитана Шаллиса, замер как вкопанный, сказав тихо: "Разорви мои печёнки!" Его словно молнией поразило. Сразу после похорон Арделлидис, соблюдая приличия, отказывался от любых увеселений и был неприступен, но влюблённый по уши Дитрикс был изобретателен, настойчив, галантен и нежен, и его упорство было вознаграждено. Закончил капитан Шаллис тем, что выразил добрую дружескую зависть по отношению к Дитриксу, которому досталось сегодня в спутники такое счастливое сочетание молодости, красоты и богатства, как юный милорд Клум. Разумеется, он не мог не припомнить новогоднюю историю, уже упомянутую самим Дитриксом:

— Очень удачно чихнул этот ваш дворецкий! Мы-то смеялись над Дитриксом, а оно вышло так, что теперь приходится его поздравлять.

Молодожёны поселились отдельно от лорда Дитмара, в доме Арделлидиса. Через два месяца лорд Дитмар поделился с лордом Райвенном радостным известием: Дитрикс и Арделлидис ждали первенца. В положении был Арделлидис. Рождение малыша следовало ожидать этой зимой, в фаруанне.

Летом Фалкон на два месяца улетал в рейс. На заработанные деньги он купил Джиму маленькое ожерелье с круглыми шариками вроде жемчуга. Джим упрекнул его:

— Зачем ты всё тратишь на подарки? Купил бы что-нибудь для себя.

— Всё, что мне нужно — это твоя улыбка, — ответил Фалкон. — Твоя радость. Твоя красота. Самому мне ничего не нужно.

— Я могу улыбаться и радоваться и без подарков, — сказал Джим. — Когда ты рядом со мной, я счастлив и улыбаюсь, когда тебя нет — я несчастен и плачу. Всё, что мне нужно — это ты.

Джим понимал, что деньги нелегко даются Фалкону, который из гордости не хотел брать ничего от лорда Райвенна. В отличие от Раданайта, Фалкон не пользовался дорогой косметикой, не носил украшений и одевался очень просто и скромно. За каждый подарок, который он преподносил Джиму, было заплачено одним, а то и двумя месяцами разлуки. Джим мог обойтись и без подарков, но дело было даже не в них: ничто не могло истребить в Фалконе жажду странствий, жажду полётов. Его нельзя было посадить на цепь и удерживать дома: он был межзвёздный странник.

Раданайт тем временем окончил университет и устроился работать в контору к господину Кардхайну, у которого он когда-то подрабатывал на каникулах. Он посерьёзнел, стал строго одеваться и сменил причёску: выстриг наголо виски и затылок, а оставшиеся волосы носил собранными в длинный "конский хвост". Он работал шесть дней в неделю с восьми утра до семи вечера и деньги на личные расходы у отца больше не брал: всё, что ему было нужно, он оплачивал из собственного заработка. Удовлетворяло ли его то, чем он занимался, он ещё не говорил.

Десятого фаруанна Дитрикс с Арделлидисом стали родителями. Малыша назвали Джеммо — слегка видоизменённое "Джим", как признался Дитрикс.

Время летело. Снова настал новый год, уже 3084-ый. В плейнелинне Дитрикс и Арделлидис отпраздновали свою первую годовщину, на которую пригласили и лорда Райвенна с Джимом, Раданайтом и Фалконом. Джим познакомился со своим тёзкой Джеммо, большеглазым, шустрым и лысеньким. Лысым он был не потому что у него не росли волосы, а потому что детям до года волосы было принято сбривать. Джим заметил, что Дитрикс был не склонен перечить своему спутнику, чаще всего соглашался с ним и называл его "дуся". Арделлидис нежно называл его "пушистик".

Время летело: весну сменило лето, за ним пришла осень и зима, близился эоданн, 14-го числа которого Джиму должно было исполниться четырнадцать. За два месяца до этого Фалкон отправился в дополнительный рейс, чтобы заработать денег Джиму на подарок. Он вышел на связь 11-го эоданна и сообщил, что прибудет точно 14-го числа, в день рождения Джима.

Джим уже две недели чувствовал себя странно. У него часто бывало головокружение, его подташнивало, темнело в глазах, колотилось сердце, часто снились кошмары. Это недомогание то проходило, то возвращалось, а потом к нему ещё добавился озноб, особенно беспокоивший Джима по ночам. Утром 12-го эоданна, заметив, что Джим закутался в одеяло и сжался калачиком, Криар спросил:

— Вам холодно, господин Джим?

— Да, Криар, меня что-то сильно знобило ночью, — сказал Джим.

Криар подумал секунду и спросил:

— И давно вас так знобит?

— Уже несколько дней, — ответил Джим.

— Я вам дам второе одеяло, — сказал Криар.

Ни о лекарствах, ни о вызове врача он ничего не сказал. Джим чувствовал себя таким слабым, что не смог встать с постели и не вышел к завтраку. Его мутило, голова была тяжёлая, и расстаться с подушкой и одеялом для него было невыносимо.

— Можно к тебе, Джим? — послышался голос лорда Райвенна.

— Входите, милорд, — отозвался Джим.

Лорд Райвенн и Раданайт были встревожены. Пощупав лоб Джима, лорд Райвенн проговорил огорчённо и озадаченно:

— Что же с тобой, дитя моё? По всему видно, ты заболел, мой милый.

— Нет, милорд, это просто какая-то усталость, — попытался разубедить его Джим.

— Усталость тоже не бывает просто так, ни с того ни с сего, — возразил тот.

В комнате был и Криар. На расспросы отца и брата Джим не смог ответить ничего определённого, а Криар почему-то не упомянул его озноб.

— Врачи опять скажут, что это переходный возраст, созревание, — вздохнул лорд Райвенн.

Раданайт покачал головой.

— Как мне сейчас уезжать? Я буду беспокоиться весь день. Малыш, я буду время от времени звонить тебе, хорошо?

Джим кивнул.

— А я приеду домой к обеду, как обычно, — сказал лорд Райвенн. — Если тебе к этому времени не станет лучше, дружок, вызовем врача.

К обеду Джиму стало немного лучше, озноб уменьшился, прошла дурнота. Он даже поел немного, и лорд Райвенн, немного успокоившись, уехал снова. Раданайт звонил четыре раза, и Джим успокаивал его, что ему уже лучше. Вечером, когда домой вернулись и лорд Райвенн, и Раданайт, состоялся семейный совет.

— Я считаю, это тревожный симптом, — сказал лорд Райвенн. — Нужно показать его врачу.

— Давайте подождём пару дней, — предложил Раданайт. — Если это не пройдёт, обратимся к врачу.

— Я считаю, затягивать с этим не следует, это может быть опасно, — сказал лорд Райвенн. И спросил Джима: — Дружок, как ты себя чувствуешь сейчас?

— Мне уже лучше, — сказал Джим.

— Он сегодня мне весь день повторял это, — сказал Раданайт. — Малыш, ты ничего не скрываешь?

Джим покачал головой. Лорд Райвенн вздохнул.

— Посмотрим, как ты будешь чувствовать себя завтра. Если опять так же, поедем к врачу, детка.

Чуть позже на связь снова вышел Фалкон: он подтверждал время своего прибытия — 14-го, во второй половине дня. И, конечно, он спросил о Джиме. Лорд Райвенн сказал:

— Джиму нездоровится, Фалкон. Думаю, тебе следует поспешить, если это возможно.

Джим немного позанимался в библиотеке, а когда пришёл в свою комнату, чтобы лечь спать, его постель была уже приготовлена Криаром. На ней было два одеяла, уголок которых был отвёрнут, пижама была разложена, как обычно, а на взбитой подушке лежал какой-то небольшой белый продолговатый предмет. Он был похож на авторучку с колпачком. Сбоку был красный треугольничек, при нажатии на который из тонкой щели высунулся край прозрачного листка с инструкцией. В заглавии инструкции было: "Одноразовый тест для определения беременности. Инструкция по использованию".

Джим похолодел. Вероятно, этот тест положил сюда Криар. Согласно инструкции, нужно было открутить колпачок, иголкой на конце тестера наколоть себе подушечку пальца и дождаться, пока в пробирный приемник наберётся кровь, затем закрыть колпачок и подождать десять секунд. Затем снять колпачок и прочитать один из двух возможных результатов на мини-табло: в случае положительного результата — "Поздравляем! Вы беременны" (розовый шрифт), в случае отрицательного — "Увы, результат отрицательный" (голубой шрифт).

У Джима тряслись руки, когда он откручивал колпачок. Под ним оказался серебристый стерженёк с иголкой на конце и прозрачным цилиндрическим резервуарчиком, а также маленьким узким экраном, на котором могло уместиться всего несколько слов. Джим ткнул иголочкой себе в палец, и цилиндрический резервуар заалел. Джим закрутил колпачок, сосчитал до десяти и вновь открутил его.

На мини-табло розовыми буквами светилось: "Поздравляем! Вы беременны".

Джим уронил тестер на одеяло и минуту сидел, ошарашенный. У него будет ребёнок!

Первым делом Джим бросился в библиотеку и включил каталог, ввёл тему: "Беременность". На полках выдвинулось сразу множество книг по медицине и биологии, Джим не знал, какую выбрать. Он остановился на подробном учебнике по анатомии и физиологии альтерианского тела. Он узнал, что беременность длится 12 месяцев, первые симптомы — тошнота, головокружение, сердцебиение, а также озноб, усиливающийся в ночные часы.

Задвинув все книги обратно, Джим поплёлся к себе в комнату, где на одеяле лежал тестер, на котором всё ещё горели розовые буквы "Поздравляем! Вы беременны". Почему положительный результат не мог бы быть обозначен словами "Вы залетели" или "Покупайте коляску"? Или, ещё лучше — "Вы доигрались"? И почему отрицательный результат сопровождался словом "увы"? Почему там не было такой формулировки, как, например, "Слава Богу, вы не беременны" или "Расслабьтесь, ложная тревога"? Всё дело было в том, что к беременности на Альтерии традиционно относились как к счастливому событию, тогда как её прерывание без медицинских показаний осуждалось практически всеми. Для предупреждения нежелательного зачатия существовали капсулы, которые можно было принимать любому из партнёров до соития или не позднее чем через час после него. Джим попытался вспомнить: принимал ли он капсулу в последний раз, когда был с Фалконом? Он не мог вспомнить. Может быть, он принял, но слишком поздно? Как бы то ни было, результат этого светился на мини-табло розовыми буквами: у него будет ребёнок от Фалкона. Ошибки быть не могло: такой характерный симптом, как ночной озноб, у него был, да и общее недомогание тоже. Озноб у него уже начинался, и Джим забрался под двойное одеяло.

Ночь он провёл без сна. На него нахлынуло столько мыслей и страхов, что голова разрывалась: как отнесётся к этому лорд Райвенн? не выгонит ли он Фалкона? не прогонит ли самого Джима? Дрожа от озноба, Джим плакал. Когда утром вошёл дворецкий, на лице Джима всё ещё были явные следы слёз. Участливо склонившись над ним, Криар спросил:

— Что такое, господин Джим? Что за слёзки? — Взяв с тумбочки тестер и прочитав результат, он сказал: — Чудесно, сударь, поздравляю вас.

Кутаясь в одеяло, Джим сел.

— Что теперь будет, Криар?

— Что будет? — Криар с улыбкой присел рядом с ним. — Скоро у нас в доме появится малыш — вот что будет.

Джим уткнулся в чёрную ткань строгого костюма Криара и отчаянно разрыдался. Сдержанно поглаживая его по волосам белой перчаткой, Криар удивлённо проговорил:

— Ну, ну, сударь… Зачем же плакать? Ведь это радость, а не горе!

— Отец рассердится… Выгонит меня, — всхлипывал Джим. — Криар, что мне делать?

— Что вы такое говорите, господин Джим! — воскликнул Криар. — Выгнать вас, да ещё в положении? Не говорите такого вздора, мой милый. Милорд любит вас, он никогда такого не сделает! Разумеется, вам рано или поздно придётся всё ему рассказать.

— Я очень боюсь, Криар, — плакал Джим. — Он рассердится…

— Ну, может быть, самую чуточку, — улыбнулся дворецкий, бережно обнимая Джима за плечи. — А может быть, даже и не рассердится — вы ведь знаете, как его светлость добр. А при той нежной любви, какую он испытывает к вам, он не способен даже прикрикнуть на вас — не то что выгнать. Не бойтесь, мой милый. Я пока ничего не стану говорить милорду и господину Раданайту — вы сами им всё скажете, сударь.

— А если отец скажет, чтобы я избавился… от ребёнка? — пробормотал Джим, всё ещё плача.

— Да что вы, сударь! Вы, прошу прощения, в своём уме? — ужаснулся Криар, вскинув пшеничные брови и вытаращив глаза. — Нет, нет, убить ребёночка вам никто не позволит, так и знайте. Вы только подумайте, какое это для господина Фалкона счастье — после того, как он похоронил одного малыша!

— Так ты всё знаешь, Криар? — чуть слышно спросил Джим.

Криар улыбнулся и осторожно взял руки Джима в свои.

— Сударь, хороший мой… Моя работа — всё видеть и знать, что делается в доме, иначе какой я дворецкий? Да, мой дорогой, я давно всё вижу. Не мне вас судить, это не моё дело, и я ничего не стану вам говорить… Это дело милорда. Но раз уж такое случилось, пусть это будет радостью для всех. Не горюйте, господин Джим, а радуйтесь и не бойтесь гнева милорда: он ничего вам не сделает, он очень вас любит.

Джим вытер слёзы краешком одеяла.

— А если он выгонит Фалкона?

— Я так не думаю, сударь. Он этого не сделает. Единственное, к чему он может его обязать — это взять вас в спутники. На его месте я бы именно так и поступил, мой хороший. — Криар ласково пожал руки Джима и встал. — Если вы плохо себя чувствуете, можете не вставать. Оставайтесь в постели, я принесу вам завтрак сюда.

— Нет, я встану, — сказал Джим, откидывая одеяло. — Иначе отец будет беспокоиться.

— Хорошо, сударь, дело ваше. Я положу ваш тест в тумбочку.

Джим умылся и оделся, вышел в столовую. Лорд Райвенн и Раданайт сразу устремили на него обеспокоенные взгляды. Лорд, протягивая Джиму руки, позвал:

— Иди-ка сюда, дружок. Взгляни на меня.

Джим подошёл, и лорд Райвенн внимательно всмотрелся в его лицо, держа его руки в своих.

— Ты немного бледен, мой милый. Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, отец, — ответил Джим. — Лучше, чем вчера.

— Ты уверен, дорогой?

— Да, отец.

Как ему сказать? Взять и выпалить прямо сейчас? Джим содрогнулся. Нет, это было ему не по силам. Нужно дождаться Фалкона и сказать сначала ему, а потом вместе пойти к лорду Райвенну. Джим так и сделал бы, если бы не дурнота, которая вновь подступила к горлу при виде еды и выдала его самочувствие. Лорд Райвенн нахмурился.

— Джим, ты сказал неправду. Тебе не лучше. Почему ты ничего не ешь?

— Я не могу, — пробормотал Джим. — Меня мутит… Простите. Я лучше пойду к себе.

Лорд Райвенн с Раданайтом переглянулись.

— Вызываем врача, — сказал лорд. — Больше нельзя тянуть.

— Не надо, — вырвалось у Джима.

— Что значит "не надо"? — нахмурился лорд Райвенн, вытирая пальцы салфеткой, пропитанной очищающим лосьоном. — Если ты болен, дружок, нельзя это запускать! Нужно разобраться, что с тобой. Так больше не должно продолжаться.

— Отец прав, малыш, — поддержал Раданайт.

Джим закрыл лицо руками. Ему было так дурно, что он почти падал со стула.

— Не нужно врача, я не болен, — простонал он.

— Как же не болен, если с тобой такое происходит? Мы все это видим, глупо отрицать! — воскликнул лорд Райвенн. — Дитя моё! Что за упрямство, я не понимаю?

Джим уронил голову на руки. Нет, теперь уже скрыть ничего не удастся, врач всё сразу выяснит.

— Это не болезнь, — сказал он.

— А что же это, по-твоему? — спросил лорд Райвенн.

— Отец, я… — Джим сглотнул ком в горле, собирая всё своё мужество, чтобы сказать это. — Пожалуйста, не сердись… У меня будет ребёнок.

— Что? Какой ребёнок? — пробормотал лорд Райвенн. — С какой стати? Что ты выдумываешь?

— Я не выдумываю, отец, — устало проговорил Джим. Теперь, когда он произнёс это, напряжение немного спало, но его по-прежнему мутило. — У меня в комнате в тумбочке лежит тест, можешь сам посмотреть.

Раданайт, казалось, не был удивлён. Он сидел молча, положив локти на стол, вопреки этикету, и мрачно смотрел в свою чашку чая. На его скулах играли желваки, он вертел чайную ложечку, а потом, стиснув челюсти, пальцами одной руки согнул её.

— Джим, что ты говоришь, какой тест? — пробормотал лорд Райвенн, поднимаясь из-за стола. А потом грозно нахмурился: — Или я чего-то не знаю?

— Отец, у нас Фалконом любовь, — выпалил Джим, зажмуриваясь. — И это его ребёнок.

— Что? Я не ослышался? — Лорд Райвенн, не сводя взгляда с Джима, подошёл к нему и поднял его лицо за подбородок. — Посмотри мне в глаза и скажи ещё раз.

Джим открыл глаза. Взгляд лорда Райвенна был суров, и по спине Джима пробежала ледяная волна, кишки тоже обледенели. Он чувствовал, что вот-вот упадёт.

— Джим, повтори, что ты сказал, — потребовал лорд Райвенн.

— Я люблю Фалкона, — чуть слышно пролепетал Джим. — И он тоже любит меня. У нас будет малыш.

Лорд Райвенн глубоко вдохнул, потом выдохнул и прошёлся из стороны в сторону, провёл рукой по волосам.

— Так. И давно это у вас с ним? — спросил он на удивление спокойным голосом.

— Со дня похорон его ребёнка, — сказал Джим безжизненно.

— То есть, уже два с половиной года, — проговорил лорд Райвенн. — И я ничего не знаю! Раданайт, ты слышал это?

Раданайт поднял на лорда Райвенна взгляд и положил на скатерть изогнутую ложечку, но ничего не произнёс. Несколько секунд лорд Райвенн смотрел ему в глаза, потом тихо проговорил:

— Ты знал.

Раданайт опустил глаза и молчал. Глаза лорда Райвенна колюче заблестели, ноздри дрогнули, и он воскликнул, воздев руки:

— Замечательно! Ручаюсь, что и Криар знал, и все домашние тоже, только я один ничего не знал! Восхитительно! Просто великолепно! И что же я теперь должен делать? Что мне делать, я вас спрашиваю? Джим, и ты всё это время скрывал это, притворялся, будто ничего не происходит! Ты обманывал меня! Нет, это уму непостижимо! Ведь ты сам ещё совсем дитя! Ну конечно, неразумное, наивное дитя — какой с тебя спрос! Это Фалкон, это на нём ответственность… Каков негодяй! У меня в доме, за моей спиной!

За всё время пребывания в доме лорда Райвенна Джим ни разу не видел своего приёмного отца в гневе, не слышал, чтобы тот повышал голос или даже просто выражал признаки раздражения; лорд Райвенн неизменно держал себя с присущим ему спокойным достоинством и ровной доброжелательностью, был всегда сдержан в выражениях, и потому такие слова, как "негодяй" и им подобные, звучали в его устах столь же грозно и сильно, как самые яростные проклятия. Джим был потрясён. Но не за себя он испугался, нет: в подлинный ужас его привело то, что гнев лорда Райвенна обрушился на Фалкона. Именно этого он и боялся больше всего! Самым страшным последствием было бы изгнание Фалкона из дома, и при этой мысли всё нутро Джима отчаянно и болезненно сжалось. Джим вскочил и бросился к лорду Райвенну, чтобы умолять его сменить гнев на милость, потому что даже мысль о разлуке с Фалконом была для него страшнее смерти; от лорда Райвенна его отделяли пять шагов, и три он сделал, а на четвёртом вскрикнул, подкошенный внезапной и резкой болью в низу живота, и сполз вниз, к изящным светло-серым сапогам лорда Райвенна.

— Дитя моё, что с тобой? — воскликнул тот испуганно.

Рука Джима была прижата к источнику боли — нижней части живота, и этого было довольно, чтобы понять, что с ним. Подхватив Джима на руки, лорд Райвенн быстро и взволнованно сказал вскочившему Раданайту:

— Вызывай врача из натального центра! Скорее!

Джим был водворён в постель. Хоть резкая боль уже отступила, он всё же был в панике, почти в истерике, по его щекам градом катились слёзы.

— Я умоляю вас, милорд, — лепетал он дрожащими губами. — Я прошу вас, пожалуйста…

— Ну, ну, что ты, — успокаивал его лорд Райвенн, одной рукой прижимая его к себе, а другой гладя по волосам. — Не надо, дитя моё, не волнуйся!

— Милорд, — всхлипывал Джим, уронив голову на его плечо. — Я умоляю вас, не выгоняйте Фалкона… Я люблю его больше всего на свете… Я умру без него…

— Тише, тише, только не волнуйся! — уговаривал лорд Райвенн, сам бледный от волнения. Его рука поглаживала Джиму живот. — Лишь бы с маленьким всё было хорошо… Это сейчас самое главное.

Врач прибыл быстро. Он был молод, невысок ростом, изящно сложен, в белом комбинезоне с голубыми полосками на рукавах и в белых облегающих сапогах, с такой же, как у Раданайта, причёской. Он был весь внимание и отзывчивость.

— Здравствуйте, меня зовут доктор Зáаль, — представился он. И спросил мягко, с выраженной готовностью принять все необходимые меры: — На что жалуемся?

— Резкая боль, доктор, — ответил за Джима лорд Райвенн. — Недопустимо, чтобы с ребёнком что-нибудь случилось! Ведь он не потеряет его, нет?

— Прошу вас, без паники, — улыбнулся доктор, открывая серебристый чемоданчик. — В первый раз в положении?

— Ну разумеется, что за вопрос! — воскликнул лорд Райвенн. — Вы только посмотрите на него, доктор, — он сам ещё сущий ребёнок!.. Разумеется, в первый и, надо сказать, весьма неожиданно!

Доктор Зааль понимающе улыбнулся. Он обследовал Джима очень внимательно и бережно, доставая из своего чемоданчика один за другим какие-то приспособления и прикладывая к низу живота Джима. Лорд Райвенн был так озабочен и взволнован, что доктор не удержался от замечания:

— Вы так волнуетесь, милорд, будто это ваш ребёнок.

— Ну конечно, мой! — ответил лорд Райвенн. И смущённо поправился: — То есть, это мой внук.

— А, ясно, — проговорил доктор Зааль. — Спешу вас успокоить: с вашим маленьким внуком всё в порядке. Боль, вероятно, спазматического происхождения, но угрозы выкидыша нет. Трёхмесячный эмбрион патологий не имеет, расположен и прикреплён правильно. Если желаете, можете на него взглянуть — вот здесь, на экране.

Лёжа на кровати с заголённым животом, Джим видел, как лорд Райвенн заглянул в откинутую крышку докторского чемоданчика и заулыбался.

— Ты моё маленькое чудо! — воскликнул он умилённо. — Подумать только! Новая жизнь…

То, что лорд Райвенн увидел на экране, до крайности растрогало его, и он, вернувшись к Джиму, запечатлел на его лбу самый нежный поцелуй. Доктор Зааль сказал:

— Если вам так удобнее, я могу наблюдать вас на дому. Я буду приезжать раз в неделю, но если возникнут какие-то проблемы, не ждите моего визита, а сразу свяжитесь со мной. — Доктор Зааль протянул Джиму маленькую белую карточку с золотистыми краями, на которой было напечатано его имя и ряд букв и цифр. — Раз в месяц нужно будет приезжать в наш натальный центр на более тщательное обследование. А отрицательные эмоции и волнения вам сейчас противопоказаны. Ваши близкие также должны помнить об этом и относиться к вам с предельной бережностью.

— Мы это понимаем, доктор, — сказал лорд Райвенн. И добавил сокрушённо: — Боюсь, виновником его волнений оказался я… Я был с ним суров и резок.

— Это недопустимо, — сказал доктор Зааль серьёзно и строго. — Эмоциональный стресс вызывает спазм, а для его хрупкого организма это крайне нежелательно.

— Разумеется, доктор, этого больше не повторится, — заверил лорд Райвенн.

— Вот и прекрасно, — сказал доктор Зааль. Он достал из чемоданчика книгу и вручил её Джиму. — Оставляю вам это пособие, в котором вы можете найти много полезной информации. Вот также витаминно-минеральный комплекс, разработанный специально с учётом потребностей организма в период беременности. — Доктор Зааль вручил Джиму прозрачную коробочку, в которой было десять серебристых пластин с сиреневыми круглыми капсулами. — Сейчас достаточно принимать по одной капсуле в день для восполнения суточной потребности, а со второй половины беременности нужно будет увеличить дозу до двух капсул в день, для восполнения не только вашей потребности в витаминах, но и потребности подросшего плода.

— Доктор, а что делать, если его тошнит? — спросил лорд Райвенн. — Ведь тогда он совсем не может есть. Может быть, есть какие-нибудь лекарства?

— Сейчас противотошнотные препараты вам противопоказаны, — сказал доктор Зааль. — Но тошноту уменьшает свежий сок рауйи6 пополам с соком меллиса7, утро хорошо начинать с него. Можно для этих целей принимать экстракт корня суарма8 по тридцать капель на столовую ложку воды, но на ночь. Ещё можете жевать свежие листья хефены9. А вообще, подробные рекомендации по питанию вы можете найти в пособии, которое я вам дал. И ещё раз повторяю: больше положительных эмоций, а отрицательных вообще не должно быть.

Раданайт пошёл провожать доктора, а Джим, лёжа в объятиях лорда Райвенна, пробормотал:

— Милорд, пожалуйста, не сердитесь на Фалкона… Я очень его люблю.

Лорд Райвенн вздохнул.

— Что я могу сказать? Глупые вы дети… Что за привычка всё делать тайком? Вот это меня больше всего и огорчает. — Он покачал головой. — И почему я снова милорд? Я твой отец, Джим!

Джим обнял его за шею, плача навзрыд.

— Отец, прости меня… Я не знал, как ты к этому отнесёшься… Я не вынесу, если ты прогонишь Фалкона из дома и запретишь нам встречаться…

— Ну, ну, только не волнуйся опять, — сказал лорд Райвенн, снова нежно прижимая руку к животу Джима. — Ты забыл, что сказал доктор? Никаких отрицательных эмоций… И что ты вбил себе в голову, что я должен непременно выгнать Фалкона? Выгонять я его не собираюсь, но кое-какие условия поставлю, и если он откажется их выполнить, не видать ему тебя и ребёнка! Ну всё, милый, успокойся… Я люблю тебя.

Лорд Райвенн поцеловал Джима в лоб и в живот.

Почему Раданайт промолчал? Этим вопросом Джим задавался весь последующий вечер. Если он знал об их с Фалконом отношениях, почему он не обмолвился ни словом лорду Райвенну? Решившись задать его напрямик, Джим дождался возвращения Раданайта с работы и постучался в его комнату.

Тот задумчиво развязывал шейный платок перед зеркалом. Выглядел он усталым, но при появлении Джима чуть улыбнулся.

— Ты что-то хотел, малыш? Извини, я немного устал.

— У меня только один вопрос… — начал Джим. И замялся, не зная, как продолжить.

Раданайт развязал платок и положил его на подлокотник кресла.

— Слушаю тебя.

Джим отчего-то растерялся. Раданайт терпеливо ждал, расстёгивая крючки своего строгого жакета.

— В общем… Почему ты молчал? — спросил Джим. И, путаясь в словах, пояснил: — Ты ведь знал о нас с Фалконом… Ты его не любишь, и мог бы… Ну, рассказать всё отцу. Чтобы он рассердился на Фалкона…

Раданайт задумчиво помолчал. Сняв жакет и положив его на тот же подлокотник, он проговорил:

— Ты так плохо обо мне думаешь? Кто выиграл бы от этого? Настраивать отца против Фалкона, способствовать вашему разлучению, чтобы ты страдал, а потом ещё и возненавидел меня? Зачем мне это? Ты любишь его — что ж, будь с ним. Я желаю тебе только счастья. Но, — добавил Раданайт, чуть понизив голос, — если этот ветрогон бросит тебя с ребёнком и сбежит, я самолично его найду и… оторву ему тот орган, которым он сделал мне маленького племянника!

— Фалкон не сбежит, — пылко возразил Джим. — Он не такой! Не смей так говорить!

Раданайт усмехнулся.

— Что ж, будем на это надеяться. — Подойдя к мечущему глазами молнии Джиму, он поцеловал его в лоб. — Иди, Джим. Тебе надо отдыхать, а волноваться нельзя. Да и мне тоже не помешало бы отдохнуть… Устал я немного, было много работы сегодня. Увидимся утром.

Утром Криар вошёл в комнату Джима со стаканом сока на подносе и веточкой с фиолетово-голубыми листьями, по форме и размеру напоминавшими листья мяты.

— Ваш сок от тошноты и листья хефены, господин Джим.

Джим выпил сок и сжевал горьковато-пряные листья, и это действительно помогло: тошнота почти прошла, и Джим смог позавтракать. Когда на площадку перед домом приземлился звездолёт, и на тонкий слой свежевыпавшего снега из люка выпрыгнул Фалкон, дома не было ни лорда Райвенна, ни Раданайта: Джим, закутавшись в плед, сидел один в библиотеке и изучал найденную там литературу по самой актуальной для него на данный момент теме, отложив выполнение задания по своей общеобразовательной программе.

— С возвращением, господин Фалкон, — сказал Криар.

— Привет, Криар, — ответил тот, снимая плащ. — Что, дома никого?

— Милорд уехал по своим обычным делам, господин Раданайт также на работе, — сообщил дворецкий.

— Что с Джимом? Милорд сказал, что он заболел. Как он?

На строгом лице Криара проступила многозначительная улыбка.

— Ему уже лучше, господин Фалкон, не беспокойтесь. Он в библиотеке. Позвольте ваш плащ.

Бросив свой серый дорожный плащ на руки дворецкому, Фалкон устремился в библиотеку. Заслышав резвую поступь на лестнице, Джим повернул лицо к двери, в которой через мгновение появился его Странник. Выражение его лица было встревоженное.

— Малыш! — воскликнул он, сразу бросаясь к Джиму.

Выпростав руки из-под пледа, Джим обнял его и протянул ему губы. Фалкон впился в них пламенным поцелуем — впрочем по-другому он Джима никогда и не целовал. Пальцы Джима запутались в его уже отросших кудрях, но тут книги посыпались на пол, и Фалкон бросился их подбирать.

— Радость моя, милорд сказал мне, что тебе нездоровится… Я спешил, как только мог. Что с тобой? Как ты себя чувствуешь?

— Мне уже лучше, Фалкон, — улыбнулся Джим, вороша его золотые локоны. — А теперь, когда ты со мной, я чувствую себя просто превосходно.

Фалкон сверкнул улыбкой и снова нежно приник к губам Джима. Теперь, когда книги им не мешали, они сплелись в объятиях уже по-настоящему и долго не отрывались друг от друга.

— Я безумно соскучился, детка, — прошептал Фалкон. — Сегодня ночью я зацелую тебя до полусмерти.

Джим помолчал, опустив глаза, потом тихо проговорил:

— Не знаю, Фалкон… Я не хочу сказать, что откажу тебе сегодня ночью, но я думаю, что придётся быть как-то поосторожнее.

— А в чём дело? — сразу встревожился Фалкон. — У тебя что-нибудь… болит?

Джим засмеялся.

— Нет, у меня ничего не болит, но… У меня есть для тебя новость. Дело в том, Фалкон, что мы уже втроём.

— Втроём?.. — Пару секунд Фалкон смотрел на Джима ошеломлённо, широко раскрытыми глазами, а потом порывисто прижал руку к его животу. — То есть, ты хочешь сказать… У тебя там малыш?

Джим взъерошил шапку его кудрей.

— Да, Фалкон.

Глаза Фалкона влажно заблестели, и он заслонил их ладонью. Через секунду овладев собой, он уже лучезарно улыбался, смахнув с ресниц слезинки. Приложившись ухом к животу Джима, он замер, слушая. Джим засмеялся.

— Что ты там слушаешь? Там же ещё ничего не слышно. Ещё рано.

— Тс-с, — отозвался Фалкон. — Мне кажется, я слышу его сердечко.

— Наверно, это моё сердце, — сказал Джим.

— Нет, это он, — настаивал Фалкон. — Такое крошечное сердечко, а уже так громко стучит! Я уже люблю его… Маленький, ты слышишь? Я люблю тебя.

— Я прочитал, что нужно почаще говорить малышу, что мы его любим, — сказал Джим. — Это ему необходимо.

— Это всем необходимо. — Губы Фалкона снова потянулись к Джиму. — И тебя я тоже люблю, моя радость.

Джиму было тепло и уютно: рука Фалкона поглаживала его ещё плоский живот, а губы дарили ему поцелуй за поцелуем. Вдруг Фалкон спохватился:

— Детка, а подарок! Совсем вылетело из головы!

Он извлёк из сумочки на своём походном поясе изящное альгунитовое украшение из круглых звеньев, внутри каждого из которых вился филигранный узор и сиял маленький алый камень.

— С днём рождения, любовь моя, — сказал он.

— Какая красота, — проговорил Джим, задумчиво любуясь украшением. — Спасибо, Фалкон… Но ты мне уже сделал подарок, гораздо лучший. — И он приложил руку к животу.

Фалкон крепко поцеловал его в лоб.

— Отец и Раданайт уже знают, — сказал Джим. — Мне пришлось всё рассказать о нас. Отец не очень рассердился… Страшно было только сначала, но потом он даже обрадовался, что у него будет внук. Меня уже осматривал доктор, он сказал, что всё хорошо. Он будет приезжать осматривать меня каждую неделю, а раз в месяц мне нужно будет ездить в натальный центр на обследование. Отец ничего тебе не сделает, он только собирается поставить какие-то условия.

— Я догадываюсь, какие, — проговорил Фалкон. — Но я заранее на всё согласен. Я люблю тебя, детка… Спасибо тебе за это счастье.

Лорд Райвенн приехал домой к обеду, как всегда. С Фалконом он поздоровался сдержанно и сказал:

— У меня к тебе серьёзный разговор, друг мой. После обеда пойдём в мой кабинет и всё обсудим. — Подойдя к Джиму, он поцеловал его в нос и ласково спросил: — Ну, как мы сегодня? Не тошнит?

— Нет, отец, не очень, — ответил Джим. — Я утром пил сок и жевал листья хефены.

— И как, помогает? — спросил лорд Райвенн.

Джим кивнул.

— Да, тошнит гораздо меньше. Иногда почти совсем не тошнит.

— Сможешь что-нибудь съесть за обедом?

Джим улыбнулся.

— Попробую. Надо.

Обед прошёл спокойно. Лорд Райвенн расспрашивал Фалкона о его рейсе, и Джим не чувствовал ни в его тоне, ни во взгляде никакой враждебности или недовольства. Вряд ли он собирался поставить Фалкону слишком уж страшные и невыполнимые условия. После обеда, нежно чмокнув Джима в губы, лорд Райвенн сказал:

— Нам с Фалконом нужно поговорить, мой милый. Тебе присутствовать не обязательно, Фалкон тебе потом расскажет, до чего мы договорились. После этого я сразу уезжаю, так что заранее с тобой прощаюсь до вечера.

Подслушивать Джим не решился, и всё время, пока Фалкон с лордом Райвенном говорили в кабинете, он был как на иголках. Сидя на подоконнике в одном из залов на втором этаже, он зябко кутался в плед и смотрел на падающий снег, на заметённые скамейки и клумбы, на неработающий фонтан. С лоджий были убраны кадки с кустами аммории, плющ облетел, двор выглядел запустевшим и унылым. В воздух поднялся флаер: уехал лорд Райвенн. На лоджию четвёртого этажа с противоположной стороны вышел Фалкон. Джим стал махать ему в окно, но тот, кажется, не видел. Тогда Джим решил привлечь его внимание по-другому: он хлопнул в ладоши, и в зале включился свет. Джим хлопнул в ладоши ещё раз, и свет выключился. Он сделал так несколько раз, и Фалкон наконец увидел его. Джим помахал ему рукой, и Фалкон показал ему знаком, чтобы он оставался на месте.

Через две минуты в коридоре послышались шаги, и Фалкон вошёл в зал. По его лицу Джим пока не мог понять, чем закончился их разговор с лордом Райвенном.

— Ну, что? — спросил он.

Фалкон подошёл. Его губы нежно обхватили рот Джима, а потом он сказал:

— У меня тоже для тебя есть новость, детка. Точнее, две.

— Хорошие? — спросил Джим с нетерпением.

— Одна точно хорошая, — улыбнулся Фалкон.

— Начни с неё, — попросил Джим.

Фалкон сказал:

— Когда тебе исполнится шестнадцать, у нас с тобой будет свадьба. Лорд Райвенн дал согласие на наше сочетание.

Джим в восторге взвизгнул и повис на плечах Фалкона, соскользнув с подоконника. Они ещё раз поцеловались, и Джим радостно спросил:

— Ты делаешь мне предложение, Фалкон?

— Сделаю, детка, — сказал Фалкон. — Сегодня вечером, при лорде Райвенне и Раданайте. Но есть ещё вторая новость. Не знаю, как ты к этому отнесёшься… Я иду служить, милый. По своей специальности.

— Куда ты идёшь служить? — пробормотал Джим, холодея.

— В армию, солнышко, — сказал Фалкон. — У меня военная специальность, и я в чине лейтенанта, которого меня никто не лишал. Я уволился в запас, но имею право восстановиться в любой момент.

— Но ты же… Ты ведь не хотел служить, — нахмурился Джим.

— Это условие лорда Райвенна, моя радость, — сказал Фалкон, ласково дотрагиваясь пальцем до его носа. — Я должен бросить работу дальнобойщиком и пойти на военную службу, только в этом случае он согласен отдать тебя мне. Не расстраивайся, детка! Сейчас мирное время, график службы предполагает регулярные увольнительные домой, так что мы будем видеться довольно часто. Если получится, я устроюсь в ближайшую часть.

У Джима почему-то выступили на глазах слёзы. Его охватило чувство необъяснимой леденящей тревоги, предчувствие чего-то страшного, со всех сторон его обступила чёрная безжалостная Бездна. Тёплые руки Фалкона обняли его.

— Ну что ты, детка, не плачь! Я же не на войну ухожу. Не огорчайся так! Пойдём, прогуляемся на лоджии. Сегодня не холодно, и воздух хороший. Только оденься потеплее.

Вместо плаща Джим закутался в тёплое одеяло. Они гуляли на лоджии, и Джим плакал, а Фалкон ласково его успокаивал. Они целовались, уже не боясь быть кем-то замеченными.

В семь вернулся Раданайт, чуть позже прилетел домой и лорд Райвенн. Ужин был в восемь. Фалкон вошёл в столовую в таком же, как у Дитрикса, мундире и поприветствовал всех, щёлкнув каблуками и наклонив голову. Криар улыбнулся, в глазах лорда Райвенна читалось одобрение, а у Раданайта в уголках губ пряталась усмешка. Но она исчезла и сменилась угрюмым выражением, когда Фалкон, подойдя к Джиму и став на колено, произнёс:

— Джим, я прошу тебя стать моим спутником. Согласен ли ты доставить мне такое счастье?

Джим посмотрел на лорда Райвенна и получил от него ласковый кивок.

— Я согласен, — сказал он Фалкону.

Фалкон встал и подал ему руку, и они вместе подошли к лорду Райвенну и опустились перед ним на колени. Тот поцеловал их обоих в лоб и сказал:

— Благословляю вас, дети мои.

Фалкон, поцеловав Джима в лоб, произнёс:

— Объявляю тебя моим наречённым. С этого часа ты не предназначен никому, кроме меня, а я принадлежу тебе телом и душой.

И они скрепили помолвку поцелуем.

Глава XXII. Рейс в вечность

Фалкон был зачислен в часть кайанчитумского гарнизона, до которой от дома лорда Райвенна было полчаса лёта. Его непосредственным командиром оказался Дитрикс. Каждый день Фалкон слал Джиму нежные сообщения, а через месяц приехал в первое увольнение, необычно подтянутый и уже без кудрей — с коротким армейским ёжиком. Он провёл с Джимом три дня, и они уже ни от кого не таились. Фалкон целовал Джима и называл "любовь моя" уже не только наедине.

В Новый год он приехал домой на пять дней. У лорда Дитмара снова был приём, и они были на нём уже не порознь, а в качестве обручённой пары.

— Поздравляю вас, дитя моё, — сказал лорд Дитмар Джиму. — Я безмерно рад за вас. От всего сердца желаю вам счастья.

Он улыбался и ласково держал руку Джима, а в его глазах была печаль. Впрочем, потому он и был Печальным Лордом.

Каждую неделю приезжал доктор Зааль и осматривал Джима. Всё было хорошо. Джима перестало тошнить и знобить, но его живот увеличивался крайне медленно — Джиму казалось, что он совсем не растёт. Во втором весеннем месяце мэолинне его срок был уже шесть месяцев, и только с этого времени живот действительно начал расти. Фалкон, приезжая в увольнение каждые две недели, целовал его и ласково разговаривал с ребёнком, прикладывал ухо, слушал и улыбался.

В плейнелинне спокойствие Альтерии было нарушено дерзким нападением зорманов на её удалённую колонию Бошум. Отношения Альтерии с Зормом обострились, нападение повторилось, и 23-го плейнелинна было объявлено, что Альтерия находится в состоянии войны с Зормом. Шестьдесят процентов численности всей альтерианской армии было поднято для непосредственного участия в боевых действиях, а сорок осталось на планете. Часть Фалкона попала в первые шестьдесят.

В начале лета Фалкон приехал в небольшой отпуск. Ему было что рассказать, и Джим заслушивался его рассказами о стычках, в которых Фалкону уже довелось побывать. Едва Фалкон прикладывал руку к его животу, как ребёнок внутри сразу начинал барахтаться. Джим в ужасе замирал, а Фалкон смеялся и целовал ему живот.

За две недели до родов Джима поместили в натальный центр. Ещё никогда Джим не видел сразу столько беременных альтерианцев в одном месте, среди которых был и он сам. У большинства из них были на головах диадемы, и их навещали каждый день их спутники, а к Джиму приезжали лорд Райвенн и Раданайт. Лорд Дитмар прислал ему корзину цветов, и в тот день Джиму приснился странный сон.

Он увидел во сне свою свадьбу, но его наречённым был не Фалкон, а почему-то лорд Дитмар. Было множество гостей, фейерверк, и на головах у Джима и лорда Дитмара были диадемы, а сверху их осыпал дождь из белых лепестков. Все гости подходили к ним и поздравляли, а позади всей толпы стоял Фалкон в длинных белых одеждах. Его фигура излучала мягкий свет, а его волосы были длинными, как на портрете в медальоне. Его почему-то никто не видел, кроме Джима. Пройдя между гостями, никем не замечаемый, и взяв Джима за руку прохладной рукой, он сказал: "Будь счастлив, детка. Моя любовь всегда с тобой". Джим в недоумении спросил: "Фалкон, как же так? Ведь это ты мой наречённый, а не лорд Дитмар!" Фалкон ему ответил, глядя на него с нежностью: "Твой супруг — лорд Дитмар, а я теперь твой ангел. Ты не будешь видеть меня, но моя любовь всегда будет с тобой, каждую минуту". Его слова прозвучали у Джима в голове, как словомысли Ахиббо, и Джим проснулся. Он долго не мог прийти в себя и понять, что этот сон значит. Тревога за Фалкона охватила его с новой силой. О своём сне он не рассказал никому, даже лорду Райвенну.

Семнадцатого илине малыш родился. Роды вёл доктор Зааль, ему помогали два ассистента. В небольшой светлой комнате с приятным розовым рисунком на стенах Джим лежал на тёплом столе с закинутыми на подставки ногами, и нижнюю половину его тела отгораживала ширма из ткани, натянутой на каркас. Лорд Райвенн, облачённый в медицинскую спецодежду, в шапочке и маске, стоял рядом и держал Джима за руку. Боли не было, но всё тело Джима страшно напрягалось, и из него наружу стремился выйти тугой комок. Он шёл медленно, и Джим весь измучился и вспотел, выталкивая его.

— Он разорвёт меня, — стонал он. — Я лопну!

— Всё хорошо, всё в порядке, — успокаивал доктор Зааль. — Всё идёт, как надо!

Через полтора часа мучений комок вышел, и Джим услышал голос доктора Зааля:

— Ну, вот мы и пришли в этот мир!

У Джима было зелено в глазах от усталости, он почти ничего не видел, лишь слышал заливистый крик младенца и умилённый голос лорда Райвенна:

— Ах ты моя прелесть! Ты моё сокровище!

Джим сначала подумал, что лорд Райвенн говорил это ему, но оказалось, что он говорил это вопящему красному и скользкому существу, которое он держал в руках. У существа были ручки и ножки, которыми оно размахивало, а из животика висел обрезок толстого тёмно-красного шнура. Лорд Райвенн поднёс к Джиму поближе орущее существо и сказал:

— А вот и наш маленький! Смотри, дружок, какое чудо у тебя получилось!

Чудо куда-то унесли, а из Джима вышли остатки кома. Потом он оказался в своей палате и уснул, смертельно уставший.

Когда он проснулся, у него в палате был Раданайт с цветами.

— Поздравляю тебя, малыш. Вот уж не думал, что ты станешь отцом раньше меня.

Джим вспомнил: ведь у него должен быть ребёнок. В палате его не было, и Джим забеспокоился. Однако вскоре ему принесли шевелящийся свёрток, из которого выглядывало круглое румяное личико с глазками-щёлочками. Оно было таким забавным, что Джим не удержался от смеха. Розовощёкое существо издавало смешные звуки, зевало и никак не хотело как следует открыть глаза. Взяв свёрток на руки, Джим почувствовал, как у него в животе что-то тепло пульсирует, а к глазам подступают слёзы.

— Это мой сын? — пробормотал он.

— Да, дружок, — сказал лорд Райвенн.

"Сын" — это звучало просто невероятно. И это подразумевало, что Джим — родитель, а это звучало ещё более поразительно. Это значило, что он взрослый, и возлагало на него очень много новых обязанностей. И первую Джим попытался исполнить, взяв бутылочку с тёплой детской смесью и вложив малышу в ротик. Тот принялся сосать, смешно чмокая, что привело Джима в тихий восторг.

— Он ест! Смотрите, он ест!

Лорд Райвенн и Раданайт смотрели и улыбались. Малыш ел, спал, кричал, пачкался — словом, был самым настоящим ребёнком, а не куклой. Ещё пять дней Джим с малышом провели в натальном центре, а на шестой лорд Райвенн забрал их домой. Там уже была готова детская рядом с комнатой Джима, куплены все необходимые детские вещи и игрушки. Детская соединялась со спальней Джима дверным проёмом с портьерой, который проделали в межкомнатной стене.

Малыш просил кушать шесть раз в сутки, причём два из них ночью, а между приёмами пищи спал. Ночные кормления взял на себя Криар. Он помогал Джиму и днём и оказался умелой нянькой. Малыша назвали Илидор — то есть, "рождённый в месяце илине". Тем временем в войне с Зормом настал переломный момент: 24-го илине альтерианская армия разбила армию зорманов в большой битве в системе Харр. Разгром был полный, и в честь этой победы на Альтерии был объявлен праздник. Стало ясно, что Зорм проиграл войну, но остатки его армии всё ещё дрались, не желая капитулировать. А 11-го иннемара в отпуск приехал домой Фалкон — с орденом на груди и с капитанскими нашивками на мундире, бритый наголо. Счастью Джима не было конца: он рыдал от радости, гладя его круглую голову, а Фалкон кружил его на руках.

— А где наш малыш? — спросил он, взглянув на плоский живот Джима.

— Он уже в детской, — засмеялся Джим, смахивая слёзы радости.

Склонившись над спящим в кроватке Илидором, Фалкон улыбался, а из его глаз катились слёзы. Потом он осторожно вынул сына из кроватки и прижал к груди, а малыш, не просыпаясь, уцепился ручками за его мундир.

В тот же день они ездили регистрировать ребёнка. Он получил имя Илидор Джим Фалкон, а фамилию ему было решено дать двойную — Райвенн-Индеора, по фамилиям родителей.

У них было двадцать счастливых дней. Это были дни, с первых утренних лучей до последнего света вечерней зари проведённые вместе, с прогулками во дворе и завтраками в постели, вознёй с ребёнком и разговорами о будущем. Маленький Илидор засыпал на руках Фалкона, посапывая возле его груди, украшенной большим блестящим орденом, сосал бутылочку, которую держала его рука, и забавно жмурился под его поцелуями. Его молодые родители смеялись, ласкали и кормили его, гуляли с ним и снимали его на видео, снимали друг друга вместе с ним, снимались втроём во всевозможных ракурсах. Фалкон снимал, как Джим купал Илидора, а Джим снимал, как Фалкон его кормил. Было много забавных кадров. Фалкон гладил круглую безволосую головку малыша, потом проводил рукой по своей выбритой голове и смеялся:

— Похож на меня!

Но двадцать дней семейной идиллии не могли длиться вечно, они закончились. Фалкона снова забирала Бездна: нужно было добивать остатки зорманов. Снова ледяное предчувствие охватило Джима, но он старался не показывать этого Фалкону, прощаясь с ним.

— Я скоро вернусь, детка, — сказал Фалкон. — Эта война уже закончилась. — Поцеловав Илидора, он прошептал нежно: — Я люблю тебя, моё сокровище.

Война завершилась позорным отступлением разбитых сил Зорма. Межгалактический правовой комитет возбудил тысячи уголовных дел против него за преступления против мира и против жизни, заработала гигантская судебная машина, многие зорманские командиры были приговорены к тюремным срокам, а семь особо "отличившихся" во главе с верховным маршалом, бывшим одновременно и правителем Зорма, были приговорены к смертной казни через обезглавливание. Альтерия понесла в этой короткой войне потери в количестве трёхсот пятидесяти тысяч человек, из которых восемьдесят тысяч были мирными жителями дальних колоний, подвергнувшихся нападению. Принявшие участие в боевых действиях подразделения возвращались домой, и их чествовали, как героев.

Холодным, ясным утром 25-го ульмара на посадочную площадку перед домом, покрытую искрящимся под косыми утренними солнечными лучами инеем, опустился флаер. В прозрачном морозном воздухе прозвенели шаги по дорожке, вверх по крыльцу простучали каблуки, и в доме раздался мелодичный звук дверного звонка. Лорд Райвенн с Раданайтом пили чай в боковой гостиной, озарённой густым розовым светом утра, когда Криар доложил о приходе Дитрикса.

— Пригласи его сюда, — сказал лорд Райвенн дворецкому, делая глоток ароматного крепкого чая из белой широкой чашки с золотой каёмкой.

Послышалась твёрдая, звучная поступь высокого и сильного человека, обутого в сапоги, и вошёл Дитрикс с чёрным плоским свёртком и чемоданчиком. Он остановился, щёлкнув каблуками сверкающих сапог и держа пилотку в руке; утреннее солнце заиграло на блестящих деталях его мундира, заблестело искорками в его сузившихся зрачках, осветив осунувшееся, посуровевшее горбоносое лицо с мрачноватыми бровями и покрыв шелковистым блеском его короткий тёмный ёжик. Сам он как будто не похудел, только глубже запали глаза и ввалились щёки, да мрачнее нависли над глазами брови. К щелчку каблуками он прибавил кивок. Раданайт первым весело и развязно поприветствовал его:

— Слава нашим доблестным воинам!

— Здравствуй, — без улыбки, сдержанно ответил ему Дитрикс и, приподняв подбородок, обратился с приветствием к лорду Райвенну: — Здравия желаю, милорд.

— Я рад вас видеть, мой друг, — сказал лорд Райвенн, поднимаясь ему навстречу и протягивая руку. — Рад, что вы вернулись благополучно… Надеюсь, ваша часть понесла не слишком большие потери?

Дитрикс взял руку лорда Райвенна и сжал в обеих своих руках.

— Наша часть понесла некоторые потери, милорд, — ответил он. — Увы, я принёс печальную новость в ваш дом. — При этих словах Дитрикс сжал руку лорда Райвенна крепче. — Я решил сделать это лично, вместо бездушного стандартного извещения… Милорд, с прискорбием вам сообщаю, что 7-го числа этого месяца капитан Фалкон Индеора погиб при исполнении боевой задачи. Он погиб как герой и был награждён посмертно.

Лицо лорда Райвенна покрылось мраморной бледностью. Дитрикс, опасаясь, как бы лорд не упал в обморок, быстро шагнул к нему и подхватил под руку. Раданайт, бросившись к отцу, немедленно подхватил его с другой стороны, и они с Дитриксом усадили его на диван. Дитрикс положил на столик чёрный свёрток и три коробочки, поставил рядом чемодан.

— Я привёз вам всё. Это его награды, здесь флаг, а в чемодане его личные вещи.

Лорд Райвенн протянул руку и взял одну из трёх коробочек, открыл. Там лежала овальная серебристая медаль на чёрно-красной ленте.

— Что с его телом? — спросил он глухо. — Мы можем его получить?

— Увы, милорд, его могилой стало межзвёздное пространство, — ответил Дитрикс. — Его машина была разнесена вдребезги прямым попаданием… Я привёз вам всё, что от него осталось.

Лорд Райвенн вынул медаль из коробочки и прижал к дрожащим губам.

— Соболезную вам, милорд, — проговорил Дитрикс. И тихо добавил, сочувственно и заботливо кладя руку на его плечо: — Джиму вы сообщите сами или, быть может, желаете, чтобы это сделал я?

— Джим, — пробормотал лорд Райвенн. — Бедный мой Джим, как же мы ему скажем?..

— Если это слишком тяжело для вас, я сам могу это сделать, милорд, — сказал Дитрикс. — В любом случае, мне хотелось бы с ним увидеться.

Лорд Райвенн взглянул на сына. Раданайт выглядел растерянным.

— Думаю, нам следует сделать это всем вместе, — решил лорд Райвенн, поднимаясь на ноги. — Пойдёмте к нему.

Услышав звук двигателей, Джим встрепенулся и замер, как натянутая струна. Из-за поседевших от инея веток за окном детской он не мог разглядеть, кто прибыл, но его сердце застучало от волнения: быть может, это вернулся Фалкон?.. Да, ему было уже давно пора вернуться, ведь в новостях только и говорили о возвращении частей альтерианской армии домой, и каждое утро Джим просыпался с надеждой, что сегодня Странник непременно вернётся, а когда этого всё-таки не происходило, он ложился спать с мыслью, что уж завтра-то точно на лестнице зазвучат знакомые шаги, и его обнимут любимые руки — и так изо дня в день. Утро сегодня выдалось ясное, полное розового солнца и морозного блеска: заканчивался последний осенний месяц ульмар, и послезавтра по календарю начиналась зима. Звук дверного звонка, прокатившись по дому, пронзил Джима насквозь, и крайнее возбуждение вдруг сменилось слабостью: Джим внезапно почувствовал себя не в силах сдвинуться с места. Он просто сидел на низеньком стульчике у кроватки Илидора и ждал, чуть живой, с сердцем, трепыхающимся где-то в горле.

Минуты ползли, но поступи, так хорошо знакомой ему, Джим не слышал. Слабость и холодные мурашки — вот всё, что он сейчас чувствовал. А потом он наконец услышал шаги на лестнице, но совсем не те, которых он ждал: к нему поднимались двое или трое человек. Именно от этого Джим весь помертвел, сам не зная как следует, почему. Что-то страшное, зловещее было в этом тройственном звуке, что-то леденящее и скорбное было в его размеренной неторопливости, и у Джима отнялись ноги. Портьера отодвинулась, и первым вошёл лорд Райвенн, бледный, со сжатыми губами; он смотрел на Джима так, будто тот был смертельно болен. За ним следовал Раданайт — с каким-то странным, отсутствующим выражением на лице, а третьим был Дитрикс — в парадном мундире и сверкающих сапогах, с пилоткой и перчатками в руке. Он был какой-то осунувшийся и чужой, угрюмо-бледный, его обычная улыбчивость куда-то исчезла, и от его взгляда всё внутри у Джима превратилось в кусок льда. Он не мог встать со стульчика: он не чувствовал ног. Он молча смотрел на Дитрикса, а тот смотрел на него.

— Дитя моё, — проговорил лорд Райвенн глухим, севшим голосом. — Милый мой, прошу тебя, крепись.

Его голос пресёкся, и он обратил беспомощный взгляд на Дитрикса. То шевельнул бровями и кивнул. Опустившись возле стульчика Джима на колено, он прильнул губами к его руке, склонив над нею круглую, покрытую тёмной щетиной голову. Его губы были тёплыми, но сухими и твёрдыми.

— Джим…

Он вдруг тоже запнулся на полуслове — его голос оборвался, как лопнувшая струна. Джим, совсем окаменев, ждал от него слов, но тот вместо слов только прижал к своим губам его руки. Наконец он поднял лицо и, собравшись с духом, проговорил тихо и хрипловато:

— Не буду долго тянуть и мучить вас, Джим… Крепитесь. Ваш избранник пал в бою смертью храбрых. Обычно в таких случаях приходит извещение, но я счёл своим долгом сообщить вам об этом лично.

Ледяная глыба внутри Джима начала таять — он сам начал таять, как айсберг. Талая вода залила ему глаза, уши и горло, стульчик уплыл из-под него, и только сильное плечо Дитрикса удержало его на плаву. Потом мягкие ладони лорда Райвенна легли ему на щёки, рука Криара в белой перчатке поднесла к его губам стакан воды.

— Ты не один, дитя моё, мы все с тобой. — На седом виске лорда Райвенна билась голубая жилка.

— Мужайтесь, мой ангел. — Губы Дитрикса прильнули к щеке Джима. — Скорблю вместе с вами. Он просил меня, если с ним что-то случится, лично сообщить вам об этом и поцеловать вас за него… Увы, мне приходится исполнять его просьбу. — И твёрдые губы Дитрикса прижались к щеке Джима.

Руки лорда Райвенна сомкнулись вокруг Джима тёплым кольцом, и даже если бы Джим захотел, он не смог бы из него вырваться. Дитрикс между тем, заглянув в кроватку, заулыбался, и мрачная тень под его бровями рассеялась, в голосе зазвучало тепло и нежность.

— Ах ты, моя прелесть! Ты моё чудо!

Илидор даже не пискнул, оказавшись прижатым к его мундиру. Дитрикс обращался с ребёнком умело и ласково, и в его сильных руках малыш был спокоен, только удивлённо таращил глазки.

— Не бойся, мой хороший, — проговорил Дитрикс, прижимая его к груди и целуя в лобик.

Илидор и не боялся. Он с любопытством разглядывал ордена на груди Дитрикса и схватился ручкой за один. Криар строго сказал:

— Нельзя, господин Илидор!

— Ничего, пусть, — улыбнулся Дитрикс.

Утро было по-прежнему полно густого розового солнца и льдистого блеска инея, воздух был холоден и свеж. Шаги Дитрикса гулко отдавались в промёрзших плитках дорожки, голенища сапог поблёскивали, а голову покрывала чёрная пилотка с золотым кантом. Розовое солнце блестело на его кокарде. Джим провожал его до флаера: так велел ему лорд Райвенн. Нежно поцеловав Джима в лоб, он сказал: "Проводи майора Дитмара".

— Ну, как вы, Джим? — спросил Дитрикс. — Вам лучше?

— Да, спасибо, — проронил Джим. — Немного.

Его озябшую руку в шёлковой перчатке ласково накрыла тёплая рука Дитрикса — без перчатки. Рядом с ним Джиму было не так страшно думать о чемоданчике и коробочках с медалями, о чёрном свёртке с флагом.

— Держитесь, Джим, держитесь… Это страшная потеря для вас, но всё-таки позвольте вам сказать, что жизнь не закончена… Вы ещё молоды, у вас всё будет. Вы чудо, вы ангел, вы достойны всего самого лучшего, и оно к вам придёт, будьте уверены. Поверьте, Фалкон хотел бы, чтобы вы продолжали жить и были счастливы.

— Этого хотел бы он, или вы сами так думаете? — спросил Джим зачем-то.

Дитрикса этот вопрос то ли привёл в замешательство, то ли удивил. Но он нашёлся.

— Всякий разумный человек этого хотел бы, глядя на вас, — сказал он. — Не только я или он.

Солнце ослепительно сияло в окнах дома. Седая от инея лужайка с пожухшей травой блестела, а холодное небо было чистым, как зеркало. В нём высокой нотой звучала крылатая тоска, зябкая и пронзительная, и душа Джима, слушая её, замирала от боли. Неужели Фалкона нет? Фалкона, чей образ в медальоне был с Джимом с самого рождения, чья рука покарала Зиддика, чьи губы целовали Джима под папоротником в лесопарке за городом, чьи руки перенесли его по камням через ручей, и чьим ребёнком Джим разрешился этим летом? Пал смертью храбрых — нет, нет, это не о нём, это о тысячах других солдат, но только не о нём! Это светлое и чистое, как его улыбка, небо забрало его к себе, Джиму теперь до него не добраться — слишком он далеко. Не докричаться, не доплакаться: светлый полог неба бесстрастен и недосягаем. Безжалостная, неумолимая Бездна забрала у него Фалкона, его Странник улетел навсегда, в свой последний рейс в Вечность.

Глава XXIII. Усталый странник

Месяц белой скорби протянулся, как тысяча лет: Джиму казалось, что без Фалкона остановилось течение времени. Амерранн, альтерианский декабрь, выбелил его душу, в ней не осталось цвета. Белая аура боли и холодной тоски окутала его, закрыла от него весь мир и всех людей, в том числе и любящих его. Он не замечал никого и ничего, перестал учиться, и лорд Райвенн попросил учителя пока не приезжать, сделать перерыв, чтобы дать Джиму прийти в себя. Но прийти в себя Джим не мог. Всё замерло: природа, время и его сердце. Оно не билось без Фалкона.

Мёртвым сердцем он не мог дарить нежность своему маленькому сыну, забота о котором почти полностью легла на Криара. Было трудно себе представить, как тот умудрялся справляться сразу со своими обычными обязанностями дворецкого и новыми, дополнительными обязанностями няньки: он справлялся и ни на что не жаловался.

Раданайт покинул г-на Кардхайна и устроился работать в городскую администрацию: там он видел больше возможностей для карьеры. Свою личную жизнь он устраивать не спешил, перекрасил флаер из красного цвета в чёрный, коротко подстриг и обесцветил волосы. Он был внимателен к Джиму, интересовался Илидором, говорил с лордом Райвенном о делах и о политике — словом, из повесы-студента превратился в чрезвычайно серьёзного молодого человека.

Прошёл холодный белый амерранн и настал не менее холодный элниманн, но Бездна в этом суровом месяце принесла в дом Райвеннов нового члена семьи взамен отнятого. Она вернула на Альтерию того, кого долго прятала в своих глубинах.

Морозным таинственным вечером, полным снежного блеска в свете дворовых фонарей, на площадке перед домом сел флаер-такси, из которого вышел высокий и стройный, даже худощавый незнакомец в форме. Когда он, впущенный Криаром, вошёл в главную гостиную, на его лицо упал свет, и стал виден большой шрам от ожога на его правой щеке. У него были ясные серые глаза со стальным блеском и тёмные брови, а волос под его пилоткой не было: его голова была совершенно гладкой.

— Как о вас доложить милорду? — спросил Криар.

— Сначала скажите мне, пожалуйста, дома ли сейчас Джим? — спросил офицер вежливо.

— А кем вы ему доводитесь? — осведомился Криар.

— Я ему не родственник, но мог бы им быть, — ответил офицер. — Значит, он здесь?

— Да, сударь, — ответил Криар. — И всё-таки я должен как-то доложить о вас милорду Райвенну.

— Я пришёл не к нему, — сказал офицер. — Мне очень нужно увидеть Джима. Можно позвать его?

— Простите, сударь, пока вы не представитесь, я не могу к вам никого позвать, — ответил Криар, встревоженный грозным блеском глаз гостя. — Тем более, господина Джима. Откуда мне знать, с какими вы намерениями?

— Моих намерений можете не опасаться, — сказал офицер. — Они самые мирные. Я не представляю ни для кого угрозы. Я прошу вас, позовите Джима. Назовите ему имя капитан Индеора, он должен его знать.

— Сначала я должен доложить милорду Райвенну, — непреклонно возразил Криар. — Без ведома хозяина никто не может войти в дом и с кем-либо здесь увидеться.

— Хорошо, упрямая вы голова, — процедил офицер. — Докладывайте. Скажите, что пришёл Альмагир Индеора.

— Извольте подождать здесь, сударь, — сказал Криар.

Он пошёл докладывать лорду Райвенну, а офицер даже не думал дожидаться: он сразу бросился наверх, заглядывая во все комнаты и ища кого-то. Шагал он стремительно, но при этом прихрамывал на правую ногу, и чем быстрее он шёл, тем сильнее проявлялась хромота. Он почти бежал, распахивая подряд все двери.

Услышав знакомую стремительную поступь, Джим вздрогнул. Сначала он решил, что ему померещилось, и ущипнул себя, но шаги слышались не во сне, а наяву. Сколько раз он слышал эту поступь, и каждый раз его сердце начинало биться быстрее! Сейчас оно тоже заколотилось, а по спине побежали мурашки. Возможно ли, чтобы Фалкон воскрес из мёртвых и вернулся к нему? Приоткрытая дверь его спальни распахнулась, и на пороге возник высокий незнакомец в форме, с лысой головой и обожжённой щекой. От взгляда его ясных серых глаз Джима бросило в дрожь: это были глаза Фалкона на чужом, покалеченном лице.

— Джим? — спросил незнакомец, входя.

— Кто вы? — пролепетал Джим, отступая назад.

— Нет, Джим, не бойтесь, — сказал незнакомец, протягивая ему руку. — Я не чужой вам… Как вы прекрасны!

На его изуродованном ожогом лице расцвела улыбка — улыбка Фалкона. Он приблизился к Джиму и дотронулся пальцами до его щеки, не сводя с него ласкового и восхищённого взгляда.

— Вы чудо, — проговорил он. — Кажется, я вас люблю.

В этот момент из детской послышался голосок Илидора, и незнакомец, встрепенувшись, устремился туда. Джим бросился следом, но незнакомец уже вынимал малыша из кроватки. Джим бросился на него с криком:

— Не трогайте моего ребёнка!

Он выхватил у незнакомца Илидора, которого тот и не старался удержать. В эту секунду на пороге появился лорд Райвенн, выражение лица которого было не то испуганным, не то восторженным. Увидев незнакомца, он замер, несколько секунд смотрел на него широко распахнутыми глазами, а потом, ухватившись за стену, начал оседать. Незнакомец бросился к нему и подхватил, и они вместе осели на пол. Держа лорда Райвенна в объятиях, гость звал его:

— Милорд! Милорд!

Подоспевший Криар брызнул лорду Райвенну в лицо водой, и тот открыл глаза.

— Милорд, не пугайтесь, — проговорил гость тихо, бережно приподнимая голову лорда Райвенна. — Я не призрак… Я живой.

— Это ты, Альмагир? — пробормотал лорд Райвенн, протягивая руку к его лицу и дотрагиваясь до ожога.

— Я, милорд, — ответил гость, беря его руку в свою и прижимая её к губам. — Я уже не тот, что раньше, но это я.

Криар, склонившись над лордом Райвенном, обеспокоенно спросил:

— Милорд, как вы?

Тот не ответил, прижавшись головой к груди гостя. Незнакомец, одной рукой обнимая его, другой провёл по его волосам.

— Позвольте вам помочь, милорд.

Они с Криаром подняли лорда Райвенна на ноги и отвели в спальню Джима, усадили на кровать. Лорд Райвенн вцепился в руку гостя. Тот опустился на колено и поцеловал его пальцы. Лорд Райвенн провёл ладонью по его лысой голове.

— Альмагир, — проговорил он с болью. — Что с тобой стало! Где ты был так долго?

Тот, глядя на него задумчиво и грустно, проговорил:

— Вы всё тот же, ваша светлость… Мой прекрасный лорд.

— Альмагир, скажи мне! — воскликнул лорд Райвенн, хватая его за плечи.

— Кто-нибудь скажет мне, что всё это значит? — подал голос Джим, прижимая к себе притихшего Илидора. — Отец, кто это?

Лорд Райвенн посмотрел на него. Ещё никогда Джим не видел у него таких растерянных глаз.

— Это отец Фалкона, — сказал он.

Через пять минут они все сидели в боковой гостиной. У лорда Райвенна в руке был стакан глинета10 пополам с водой, и он делал из него маленькие глотки, а перед Альмагиром стоял стакан с охлаждённым чаем.

— Где ты был все эти восемнадцать лет? — спросил лорд Райвенн.

— Я был на планете Хотт, — ответил Альмагир. — Мне пришлось там задержаться. Из-за поломки мне пришлось сесть там, и так получилось, что я, сам не желая того, убил сына вождя местного племени. Это был несчастный случай. Он схватился за моё оружие, а я хотел его у него отнять, и произошёл выстрел. Если бы я сделал это намеренно, меня бы вообще убили, но за непредумышленное убийство меня лишь превратили в раба. Они давали мне какое-то зелье, от которого я терял память, а другим снадобьем они полностью вытравили мне волосы на голове, так как рабам у них не положено иметь волос. Лишь недавно они объявили, что срок моего наказания вышел, перестали давать мне зелье и сказали, что я свободен. Все эти годы лет я был беспамятным рабом, милорд. Получив свободу, я сразу же направился домой. Мне с трудом удалось доказать, что я капитан Альмагир Индеора… Я спешил домой, но оказалось, что спешить мне было некуда. Мой дом занят другими людьми, моего спутника нет в живых, и моего сына тоже больше нет. Я говорил с майором Дитмаром, и он дал мне сведения о том, что Фалкон жил у вас, милорд, а также о том, что ваш сын Джим был его наречённым избранником. И что у меня есть внук. — Альмагир посмотрел на Джима. — Простите, Джим, я был слишком взволнован, чтобы внятно объяснить вам, кто я такой, и не напугать вас. Всё, что у меня осталось от моего сына — это вы и малыш. Я приехал, чтобы увидеть вас и посмотреть на моего внука. Милорд, простите, что я ворвался к вам в дом непрошеным гостем.

— Альмагир, — проговорил лорд Райвенн, качая головой, — ты знаешь, что ты для меня всегда был желанным гостем… Ты сам не захотел войти. Что ты намерен делать? Ты уже как-нибудь устроился?

— Пока нет, милорд, — ответил Альмагир. — Документы я уже восстановил, но для службы я уже не годен по состоянию здоровья. Придётся искать другую работу.

— Тебе есть, где жить? — спросил лорд Райвенн.

— Я подыскиваю недорогое жильё, — ответил Альмагир. — Но пока ещё не нашёл.

— Ты уже нашёл его, — сказал лорд Райвенн. — Оставайся в моём доме.

— Благодарю вас, милорд, но я не могу принять ваше предложение, — сказал Альмагир.

— Снова, как тридцать лет назад! — вздохнул лорд Райвенн. — Хорошо, тогда я предлагаю тебе жить здесь при условии, что ты будешь помогать Джиму с ребёнком. Ему сейчас тяжело, он ещё не оправился от удара, нанесённого ему гибелью Фалкона… Надеюсь, ты не откажешься от возможности нянчить своего внука, свою родную кровинку? Это для начала, а потом мы можем придумать что-нибудь другое.

— Я бы с радостью, — улыбнулся Альмагир. — Но как бы малыш меня не испугался. — И он провёл рукой по голове и щеке.

— Он не испугается, — сказал лорд Райвенн. — Ты его родной дедушка, вы одной крови. Кроме того, другим он тебя не видел. Оставайся у нас, Альмагир! Ты правильно сделал, что пришёл сюда. Здесь тебе всегда рады.

— Я благодарю вас, милорд, — сказал Альмагир. — Признаться, мне и самому хотелось бы остаться, чтобы быть рядом с внуком. Как его зовут?

— Илидор, — сказал Джим. — Потому что он родился в илине.

— Фалкон успел его увидеть? — спросил Альмагир.

— Да, — вздохнул лорд Райвенн. — Он успел увидеть своего сына и подержать на руках, но совсем недолго.

Альмагир согласился остаться. Он был так похож на Фалкона, что Джима брала оторопь, когда он его видел. У него была та же стремительная походка, отличавшаяся лишь небольшой хромотой, в голосе звучали те же нотки, но главным сходством были глаза и их ясный, искренний и бесстрашный взгляд. Он был вылитый Фалкон, с тем лишь отличием, что он был старше, у него совсем не было волос, а его лицо безобразил ожог. Все его немногие вещи умещались в рюкзаке, а из одежды он имел только форму, которая была на нём надета. Его разместили в комнате неподалёку от комнаты Джима и детской, и он, по-видимому, очень усталый, сразу заснул.

С Раданайтом он встретился только утром, за завтраком. Увидев его, Раданайт нахмурился и сказал:

— Я не знал, что у нас гость.

— Познакомься, это Альмагир, отец Фалкона, — сказал лорд Райвенн. — Все эти годы он находился в плену, но недавно ему удалось освободиться. У него больше нет дома, поэтому он будет жить с нами. Я думаю, он имеет на это право, так как здесь живёт его внук.

— Я очень рад, — пробурчал Раданайт.

По его виду нельзя было сказать, что он был рад. Он позавтракал совсем едва, сухо со всеми простился и уехал. Лорд Райвенн сказал Альмагиру со вздохом:

— Увы, мой друг, они с твоим сыном не питали друг к другу братских чувств, хотя я старался воспитывать их, как братьев.

— Я бы не хотел, чтобы кто-то из членов вашей семьи тяготился моим присутствием, милорд, — сказал Альмагир.

— Пусть это тебя не беспокоит, — сказал лорд Райвенн. — Раданайт уже взрослый и серьёзный, у него своя жизнь, да и бóльшую часть дня его дома не бывает. Он сейчас больше озабочен карьерой, нежели семейными делами.

Джим ещё никогда не видел, чтобы у лорда Райвенна так светился взгляд. Он вспомнил историю об их с отцом Фалкона любви, рассказанную лордом Райвенном при их первом с Джимом знакомстве. Теперь и лорд Райвенн, и Альмагир были вдовцами, и свет в глазах лорда Райвенна выдавал его чувства с головой. Однако Альмагир был сдержан и подчёркнуто почтителен. После завтрака он зашёл к Джиму.

— Можно к вам? — спросил он, останавливаясь у двери. — Я хотел взглянуть на Илидора.

Джим впустил его в детскую. Альмагир долго с задумчивой нежностью и печалью смотрел на ребёнка, потом шёпотом сказал:

— Признаться, я не очень-то умею обращаться с детьми. Уж не знаю, какой из меня получится помощник… Но я постараюсь научиться как можно быстрее.

Джим спросил:

— Как вы вообще попали на ту планету?

— Это была аварийная посадка, — ответил Альмагир. — Народ, с которым я столкнулся, довольно примитивный по сравнению с нами, у них нет ни техники, ни науки, но они очень искусны в приготовлении всяческих снадобий. Я не хотел убивать сына их вождя, это вышло случайно, я лишь хотел уберечь его, чтобы он никого не убил из моего оружия или сам по неосторожности не застрелился. Они устроили надо мной суд и всё-таки разобрались, что я убил его непреднамеренно. Вождь приговорил меня к рабству, и они крепко опоили меня одним из своих зелий. Всех этих пятнадцати лет я почти не помню — так, какие-то обрывки. Хорошо помню, как они мочили мне голову какой-то гадостью, после которой у меня вылезли все волосы и потом больше не росли. Этот рубец на моём лице — тоже их рук дело. А потом они почему-то перестали поить меня своей гадостью, и у меня постепенно стало проясняться в голове. Вождь сказал, что я свободен и могу лететь домой, так как отбыл своё наказание. У меня были серьёзные неполадки, поэтому мне пришлось посылать сигнал бедствия. Меня забрали оттуда, а потом ещё долго разбирались, кто я такой, как там очутился и не дезертир ли я. Разобрались, но выгнали на пенсию, так как я уже староват, и здоровье у меня уже не то. Там же мне сообщили, что есть ещё один капитан Индеора, недавно погибший на войне с Зормом… Так я узнал, что мой сын пошёл по моим стопам.

Альмагир надолго умолк, и Джим не решался его расспрашивать. Незатихающая боль по Фалкону снова начала жечь ему душу. Он сказал:

— Я знаю, что такое рабство. Я понимаю вас.

Альмагир нахмурился.

— Как вы, сын лорда, можете знать это?

— Я не всегда был сыном лорда, — сказал Джим. — Милорд Райвенн усыновил меня, после того как оказалось, что я не сын Фалкона.

И он стал рассказывать Альмагиру всё с самого начала, с первой зари своих воспоминаний. Он не упускал ни малейшей детали, он рассказал даже о Зиддике и о том, как Ахиббо продавал его. Удивительно, но эти воспоминания уже почти не ранили его, он рассказывал их, как чужую историю. Когда он начал рассказывать о Фалконе, из его глаз покатились тёплые слёзы. Он впервые писал на чистовик их с Фалконом историю — полную версию без умолчаний, и дни-строчки ложились на лист времени огненными письменами. Тёплая ладонь Альмагира коснулась его щеки, вытерев ему слёзы.

— Я понимаю выбор моего сына: вас невозможно не полюбить. Увы, я не могу заменить вам его… Всё, что я могу вам дать, это любовь отца — ту любовь, которую Фалкон не мог вам дать. Если вы примете её, я буду счастлив.

Оставалось только удивляться шуткам Бездны, которая сначала поманила Джима в свои недра образом в медальоне с надписью "С любовью от папы", потом превратила его в возлюбленного, потом убила его, а после этого вернула, неузнаваемо изменившегося и постаревшего, уже действительно годящегося Джиму в отцы. И Джиму не оставалось ничего, как только принять этот странный дар с не меньшей радостью и благодарностью, чем прежние дары.

— Я боюсь только одного: чтобы вы не исчезли так же, как Фалкон, — прошептал он. — Он был Странником и остался им до конца.

— Я усталый странник, — сказал Альмагир. — И в отличие от него, ищу не странствий и приключений, а дом и семью. Я не покину вас — если только вы, конечно, позволите мне быть рядом.

Лорд Райвенн приехал домой не с пустыми руками: он привёз костюмы в прозрачной шуршащей упаковке, пакеты с обувью и много нужных для быта вещей.

— Вот, пробежался по магазинам, — сказал он. — Альмагиру нужна одежда и разные бытовые мелочи.

— Кажется, ты говорил, что не любишь походы по магазинам, отец, — сказал Джим.

— Не знаю, — засмеялся лорд Райвенн. — Кажется, я это полюбил.

К ужину Альмагир вышел в новых шикарных сверкающих сапогах, чёрных брюках, серебристо-серой жилетке и белой рубашке, в жемчужно-розовом атласном шейном платке.

— Ты просто неотразим, — восхитился лорд Райвенн.

— Особенно удалась причёска и цвет лица, — съязвил Раданайт.

Альмагир усмехнулся уголками губ, а лорд Райвенн нахмурился.

— Сын, что это такое? Зачем говорить колкости тому, кого совсем не знаешь?

— Не думаю, что он так уж мне незнаком, — ответил Раданайт. — Я достаточно хорошо знал одного его малосимпатичного родственника, а родственники бывают похожи.

В глазах Альмагира заблестел колючий ледок, совсем как у Фалкона.

— Полегче, юноша, — сказал он холодно. — Можете говорить что угодно обо мне, но выбирайте выражения, когда говорите о моём сыне. Он отдал жизнь, защищая Альтерию и всех, кто её населяет, в том числе и вас. Я не позволю вам так о нём говорить.

— Да я ничего такого не сказал, — стушевался Раданайт. — Я вообще не имел в виду никого конкретного. Давайте не будем ссориться из-за слов: я для этого слишком устал и не хочу портить себе аппетит.

Больше он не решался отпускать какие-либо замечания в отношении Альмагира. Он пасовал перед ним и предпочитал вообще с ним не сталкиваться или сталкиваться как можно реже. Альмагир не стремился с ним враждовать, он смотрел на него свысока, как взрослый на ребёнка. Чувствуя, что Альмагир ему не по зубам, Раданайт избегал его и предпочитал вообще никак о нём не отзываться, а Альмагир и не навязывал ему своего общества. Он часто бывал в детской, проводил время с Илидором, разгружая Криара, которому было сложно исполнять обязанности дворецкого и одновременно быть нянькой. Он быстро освоился и уже довольно скоро ловко купал малыша и менял ему подгузники, кормил и играл с ним. Илидор уже знал слово "дедуля" и всегда выражал бурную радость при появлении Альмагира.

По отношению к хозяину дома Альмагир по-прежнему был почтительным подчинённым, и это огорчало лорда Райвенна. Но однажды Джим увидел, что и в сердце Усталого Странника живы прежние чувства, которых не уничтожило ни время, ни другой брак, ни годы разлуки. Это было всего раз, но это убедило Джима в существовании между ними давней, неуничтожимой любви. Как-то раз лорд Райвенн допоздна засиделся в гостиной с новой книгой, да так и уснул на диване. Криар хотел разбудить его, но Альмагир не позволил ему. Он попросил Криара уйти, а сам долго смотрел на спящего лорда. Джим случайно подсмотрел эту сцену, и она пронзила его до самого сердца: Альмагир смотрел на лорда Райвенна совершенно так же, как Фалкон смотрел на Джима. Он укрыл его пледом, а потом склонился и поцеловал его в губы. Поцелуй был так лёгок и нежен, что лорд Райвенн даже не проснулся, а Альмагир, ещё немного полюбовавшись им, потихоньку ушёл.

Пожалуй, из всех обитателей дома Альмагир не нравился только Раданайту, а все остальные испытывали к нему искреннюю симпатию. Илидор обожал его, Криар называл его "господин Альмагир", прибавляя иногда "дорогой", что свидетельствовало о его искреннем расположении к новому обитателю дома. А Джим почувствовал, как ледяная корочка боли начала таять на его сердце, согреваемая добрым, чуть усталым взглядом отца Фалкона. Альмагир снял печати скорби с его души и освободил наконец источник нежности, сказав однажды:

— Посмотри, какие глазки у Илидора… Совсем как у Фалкона.

Джим посмотрел и увидел, что это так. Это так потрясло его, что он не сдержал слёз, а Илидор удивлённо трогал катящиеся по его щекам капли и слизывал их язычком. Прижав сына к груди, Джим плакал от охватившей его мучительной нежности, а Альмагир ласково гладил его по волосам. С этого дня в Джиме проснулось не стихающее желание самому заботиться, оберегать и воспитывать. Едва проснувшись, он сразу спешил в детскую, как правило, находя там Альмагира, который поднимался ещё раньше лорда Райвенна; малыш встречал его веселым, сухим и накормленным, но день Джим проводил в заботах о нём, и порой у него не оставалось времени готовиться к урокам, которые у него недавно возобновились. Смысл вернулся в его существование, и он был в Илидоре.

Приближался Новый год — уже 3086-ой. По традиции у лорда Дитмара снова был большой новогодний приём, но Джим решил на этот раз его пропустить. Альмагир также имел веские причины избегать появления в обществе, поэтому к лорду Дитмару поехали только лорд Райвенн и Раданайт, а Джим с Илидором и Альмагиром встретили праздник дома. Точнее, встречали Джим и Альмагир, а Илидор преспокойно проспал наступление Нового года, но это было ему простительно. Лорд Райвенн с Раданайтом вернулись домой в пять утра; перебравший вина Раданайт сразу лёг спать, а лорд Райвенн ещё некоторое время бродил по дому, вздыхая. Его тень скользила по лоджии, а потом вышла во двор. Уже поднявшийся Альмагир нашёл его в зале на втором этаже, у окна.

— Вы не хотите отдохнуть, милорд? — спросил он, подходя.

Лорд Райвенн молчал. Не дождавшись от него ответа, Альмагир хотел уйти, но лорд Райвенн, не оборачиваясь, окликнул его:

— Альмагир!

Альмагир остановился.

— Да, милорд?

— Как вы с Джимом провели вечер? — спросил лорд Райвенн.

— Очень хорошо, милорд, — ответил Альмагир. — А как прошёл приём? Было много гостей?

— Да, — чуть слышно вздохнул лорд Райвенн.

Его голос был слаб и подозрительно дрожал. Альмагир с беспокойством дотронулся до его плеча.

— Милорд, что с вами?

Лорд Райвенн обернулся. Его щёки были мокрыми от слёз.

— Почему вы плачете, милорд? Что случилось? — спросил Альмагир, и его голос дрогнул тоже.

— Прости меня, Альмагир, — сказал лорд Райвенн тихо. — Прости за всё, что я когда-то сделал не так… За то, что сдался, отступил. Если бы я тогда этого не сделал, мы с тобой давно были бы вместе, и Фалкон… и Фалкон был бы нашим сыном. Прости меня… Я ничего не могу с собой поделать. Я люблю тебя, Альмагир. Вот и всё, что я хочу тебе сказать. С Новым годом тебя.

Вытерев щёки ладонью, лорд Райвенн пошёл к двери. Пару секунд Альмагир стоял неподвижно, с закрытыми глазами, а когда он их открыл, они влажно сверкали. Лорд Райвенн не прошёл и половины расстояния от окна до двери, когда Альмагир его догнал.

— Милорд… Милорд, я ваш. Глупо упорствовать и отрицать это. Мы оба сделали много ошибок, и прошло много времени, прежде чем мы это осознали. Судьба снова дала нам шанс… И я говорю вам: я ваш. Берите меня, делайте со мной что угодно. Я ваш раб, мой прекрасный лорд.

— Не надо больше рабства, Альмагир, — сказал лорд Райвенн. — Ты сыт им по горло. Будь моим спутником.

Губы Альмагира приблизились к губам лорда Райвенна.

— Я люблю вас, — проговорил он. — Всегда любил. Я ваш сейчас и согласен принадлежать вам до самой смерти.

Их губы, дрожа, соединились. Лорд Райвенн, поцеловав Альмагира в лоб, сказал:

— Объявляю тебя моим наречённым избранником. С этого часа ты не предназначен никому, кроме меня, а я принадлежу тебе телом и душой.

— Да, милорд, — прошептал Альмагир, касаясь своей щекой его щеки.

— Ты перейдёшь в мою спальню, — сказал лорд Райвенн, прижимая его к себе. — Сегодня же.

— Да, милорд, — улыбнулся Альмагир.

За первым завтраком Нового года лорд Райвенн объявил эту новость Джиму и Раданайту. Завтракали в половине десятого. На столе были праздничные блюда, свежий спелый куорш, а в центре стола стояла ваза с душистым маркуадовым букетом. Разбуженный Криаром, Раданайт был недовольный и хмурый: он не выспался. Потирая глаза пальцами, он моргал и жмурился, двигал бровями и зевал. Джим, напротив, выглядел свежим, отдохнувшим и спокойным. Посмотрев на Раданайта и на Джима, лорд Райвенн сказал торжественно:

— У меня для вас новость, мои дорогие. Мы с Альмагиром обручились.

Джим ахнул, вскочил со своего места и обнял его за шею.

— Поздравляю вас! Как это прекрасно! Я так рад за вас!

— Спасибо, дружок, — сказал лорд Райвенн ласково, целуя его. — Ты в самом деле рад?

— Конечно! — воскликнул Джим, сияя улыбкой. — Альмагир, можно вас тоже обнять?

Он обнял Альмагира, получив поцелуй и от него. Раданайт сидел с закрытыми глазами, подпирая щёку рукой. Лорд Райвенн спросил:

— А ты, Раданайт, ничего не скажешь?

— Поздравляю, отец, — зевнул Раданайт. — Я тоже несказанно рад. И когда же случится сие счастливое событие?

— Мы пока ещё точно не решили, — сказал лорд Райвенн, сжимая пальцы Альмагира. — Но я думаю, тянуть со свадьбой не стоит: мы уже не в том возрасте, чтобы долго ждать. Этой весной — быть может, в йерналинне.

— Чудесно, чудесно, — устало проговорил Раданайт, протягивая руку за вазочкой с куоршевым вареньем. — Ещё раз поздравляю.

Глава XXIV. Влюблённый Лорд

В этот Новый год лорд Райвенн не устраивал приёмов. Они только приняли нескольких гостей, среди которых был и лорд Дитмар. Он приехал утром четвёртого лаалинна с большим маркуадовым букетом, в зелёных перчатках, зелёном шейном платке и в брюках с зелёными кантами.

— Жаль, что Джим не смог приехать к нам на этот раз, — сказал он. — Нельзя ли его увидеть?

— Отчего нельзя? Проходите, мой друг, он сейчас в детской с Илидором, — сказал лорд Райвенн.

Джим играл с Илидором, показывая ему картинки и спрашивая, как называется то, что на них изображено: ложка, книга, мячик, ребёнок, стол, стул, подушка, цветок, флаер. Сначала Илидор отвечал правильно, а потом стал нарочно называть картинки неверно: стол — ложкой, мячик — книгой, и так далее. Это его безумно смешило, а ещё его забавляла реакция Джима на неверные ответы. При виде его нахмуренных бровей Илидор заливисто хохотал, и Джим стал сам ему подыгрывать и баловаться.

— Прошу прощения, — раздался вдруг из спальни голос Печального Лорда. — Я не помешаю вашему веселью?

Джим вышел к нему из детской с ребёнком на руках.

— Ничуть, милорд. Мы рады вашему приходу. Правда, малыш? Поздоровайся с милордом.

— Привет, — сказал Илидор.

— И я вас приветствую, молодой человек, — улыбнулся лорд Дитмар, беря его крошечную ручку своей рукой в шёлковой зелёной перчатке и целуя его кулачок. — Вы не будете ревновать, если я поздравлю вашего родителя с Новым годом и попрошу у него маркуадовый поцелуй?

— Я думаю, он не будет, — сказал Джим, принимая букет. — Понюхай, малыш, как пахнет!

Губы лорда Дитмара коснулись губ Джима, и в этот момент Илидор, понюхав маркуадовую шишечку, забавно сморщился и чихнул. Джим смутился, а лорд Дитмар проговорил:

— Кажется, это уже было. Но в прошлый раз это была шутка, а малыш так шутить ещё не умеет. Он чихнул вполне искренне.

— Вы верите в приметы? — спросил Джим, опуская глаза.

— Мне хочется верить, — сказал лорд Дитмар, склоняясь к нему.

Его губы мягко накрыли рот Джима. Сам не зная, почему, Джим не воспротивился поцелую, который с каждой секундой становился крепче и нежнее. Илидор, приревновав, дёрнул лорда Дитмара за прядь волос.

— Что ты делаешь, Илидор! — ужаснулся Джим. — Сейчас же извинись!

Илидор уткнулся личиком ему в плечо и извиняться не собирался, хотя и понял, что провинился.

— Ничего, всё в порядке, — сказал лорд Дитмар. — Это я должен просить прощения за мою дерзость… Но я более не в силах скрывать своих чувств к вам, Джим. Я не жду от вас взаимности и ни на что не рассчитываю, просто знайте: я люблю вас. Я думал, что любовь навсегда отвернулась от меня, — до встречи с вами. Когда я впервые вас увидел, вы были ребёнком, очаровательным, чистым, и ваше искреннее тепло согрело мне сердце. Но тогда я даже не подозревал, что оно проникнет так глубоко в него и завладеет им… Не пугайтесь, дитя моё, мне ничего от вас не нужно, просто не отталкивайте меня и позвольте хотя бы изредка видеться с вами.

Джим чувствовал жар на лице, а внутри у него всё пульсировало и содрогалось. Он едва мог дышать, ему стало тяжело держать Илидора, и он вынужден был уйти в детскую и усадить малыша на диванчик. Голос Печального Лорда сказал за его спиной:

— Простите меня, Джим. Я больше не заговорю об этом. Считайте, что я ничего не говорил, забудьте. Я по-прежнему ваш друг, и ничего более.

Джим обернулся.

— Милорд… Я не смогу это забыть.

Лорд Дитмар как-то болезненно поморщился, приложив руку к сердцу, потом поклонился и стремительно вышел. Джим приложил холодные ладони к горящему лицу. Сердце бешено колотилось, а в груди разливалось какое-то тепло. Из-за слабости в коленях он ещё некоторое время сидел, а потом и вовсе лёг на кровать. В себя его привёл плач Илидора, который, решив, что его все бросили, загрустил.

— Маленький мой, ну что ты, — стал Джим его успокаивать. — Всё хорошо, я с тобой!

Кое-как успокоив сына, Джим уже не решался его покинуть. Они продолжили игру в картинки, но настроение было уже не то. У Джима не шли из головы слова лорда Дитмара, отдаваясь в его сердце эхом. Он взял малыша к себе на колени и стал его баюкать. Вскоре Илидор уснул, прильнув к его груди, и Джим осторожно уложил его в кроватку, а сам потихоньку пошёл в гостиную посмотреть, здесь ли ещё Печальный Лорд. Оказалось, он был ещё здесь, но почему-то расположился на диване, полулёжа на подушках, а возле него сидел лорд Райвенн.

— Не беспокойтесь, дорогой друг, мне уже лучше, — сказал лорд Дитмар. — Эти праздники нелегко даются, годы уже не те… Мы не можем больше веселиться и гулять, как когда-то в молодости.

Как Джим ни боялся опять смотреть Печальному Лорду в глаза, он не мог не выйти и не спросить:

— Что случилось?

— Я в порядке, Джим, не волнуйтесь, — сразу ответил лорд Дитмар.

— С милордом Дитмаром случился обморок, — сказал лорд Райвенн. — Я предлагаю ему вызвать врача, а он отказывается.

— Мне не нужен врач, дорогой мой, — сказал лорд Дитмар с улыбкой. — Всё уже в порядке, не надо так переживать. Мне нужно ехать домой.

— Вам не нужно садиться за штурвал сейчас, — настаивал лорд Райвенн. — Останьтесь у нас хотя бы до обеда, а потом, смотря по самочувствию, езжайте.

Он уговорил Печального Лорда остаться не только до обеда, но и до вечера, а потом оставил ночевать. Джим долго не мог заснуть и, одевшись, вышел на лоджию подышать ночным воздухом. Он вздрогнул, увидев высокую фигуру в чёрном плаще, которая шла к нему. Печальный Лорд тоже не спал, и их почему-то обоих потянуло на воздух. Остановившись в нескольких шагах от Джима, лорд Дитмар повернулся лицом к двору и положил руки на перила. Около минуты они молчали, потом Джим наконец сказал:

— Я не могу заснуть… Ваши слова не идут у меня из головы.

— Простите, мне жаль, что я лишил вас покоя, — отозвался Печальный Лорд тихо.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Джим.

Лорд Дитмар, помолчав, ответил:

— Благодарю вас, физически — удовлетворительно.

О другом аспекте он не заговорил, а Джим не решился спрашивать. Они постояли ещё немного, а потом лорд Дитмар сказал:

— Простите, Джим, я пойду к себе. Вы тоже ступайте. Спокойной ночи.

Он уехал рано утром, когда было ещё темно. Весь день Джим беспрестанно думал о нём, и его слова звучали в его ушах, вызывая тёплый отклик в его сердце. К ним на обед приехал лорд Асспленг с семьёй; повзрослевший и возмужавший Уэно, учившийся уже на последнем курсе военного училища, был ещё более бравым и подтянутым, всё так же лихо щёлкал каблуками и поглядывал свысока на своего младшего брата, который неописуемо похорошел за последнее время. Джим еле высидел этот обед, а когда лорд Райвенн уехал в гости к ещё одному своему знакомому лорду, он стал одеваться.

— Куда ты собрался, мой дорогой? — спросил Альмагир, который по понятной причине остался дома.

— Я хочу навестить лорда Дитмара, — ответил Джим. — Вы присмотрите пока за Илидором?

— Конечно, присмотрю, — сказал Альмагир. — Но как ты к нему поедешь?

— У меня есть свой флаер, — сказал Джим.

— А ты умеешь водить, детка? — спросил Альмагир.

— Да, Фалкон меня научил, — ответил Джим. — Не беспокойтесь. Я, конечно, не ас, но с флаером справлюсь.

Альмагир накинул плащ и сказал:

— Я посмотрю, как ты обращаешься с машиной, и решу, отпускать тебя одного или нет.

— В этом нет надобности, я хорошо вожу, — заверил Джим. — По крайней мере, за городом.

— Детка, милорд Райвенн мне не простит, если с тобой что-то случится, — сказал Альмагир серьёзно. — Да я и сам себе не прощу. Ты уже ездил один?

— Да, неоднократно, — сказал Джим.

Джим слукавил: на самом деле он собирался сесть за штурвал один в первый раз в жизни. Пока он выводил свой флаер из ангара, Альмагир стоял на крыше и смотрел, как он это делал, а потом подошёл и постучал в стекло. Джим опустил его.

— Я не уверен, стоит ли тебя отпускать, — сказал Альмагир. — Что-то мне сдаётся, что ты это делаешь сам в первый раз.

— Да нет, я уже ездил сам, — опять соврал Джим.

— Милый, меня не обманешь, я пилот со стажем, — сказал Альмагир. — Новичка сразу видно. Ну-ка, дай руку!

Джим высунул руку в окно. Альмагир взял её.

— У тебя пальцы дрожат, дорогой. Ты волнуешься, а это значит, ты новичок. Нет, Джим, прости, я не могу тебя отпустить одного.

— Альмагир, но мне очень нужно к лорду Дитмару! — воскликнул Джим.

— Выходи, Джим, — сказал Альмагир. — Прости, ты никуда не поедешь.

— А вот и поеду, — сказал Джим и опустил стекло.

— Джим, остановись! — воскликнул Альмагир, стуча по стеклу ладонью. — Не делай этого! Ты можешь не справиться с управлением! Остановись, детка!

В Джиме взыграло озорство. Он завёл все двигатели и нажал на газ, потянул штурвал, и флаер начал подниматься в воздух.

— Джим, нет! — крикнул ему вслед Альмагир. — Что ты делаешь, детка! Стой!

Но было уже поздно: Джим поднял флаер на такую высоту, что остановить его было невозможно.

— Ну что же ты делаешь! — простонал Альмагир.

Поднявшись на достаточную высоту, Джим включил бортовой компьютер и дал команду найти адрес лорда Дитмара и просчитать курс до него. Через три секунды на экране появилось отображение курса. Придерживаться заданного курса было нетрудно, и Джим полетел. Его распирало от восторга: он летел сам! Большую скорость он не развивал, летел на средней, но и этого ему было достаточно, чтобы чувствовать себя немножко асом. Через пять минут полёта бортовой компьютер сообщил, что на связи дом лорда Райвенна. Джим принял вызов, и на световом экране появилось лицо Альмагира.

— Детка, где ты? У тебя всё в порядке?

— Я в пути, Альмагир, — ответил Джим. — Всё хорошо, не волнуйтесь.

— Джим, будь осторожен! — воскликнул Альмагир. — Умоляю тебя, будь внимателен! Будешь садиться — лучше включи автоматическую систему посадки, компьютер всё сделает за тебя. Ох, детка, если бы ты летал в моей эскадрилье, я бы тебя за неповиновение… Ладно, не отвлекайся. Как доберёшься — сразу свяжись со мной. Не забудь!

— Хорошо, Альмагир. Присмотрите там за Илидором.

В пути у Джима не возникло никаких проблем. Флаер слушался штурвала и шёл по курсу, а когда в виду появился дом лорда Дитмара, бортовой компьютер предупредил:

— До пункта назначения осталась одна минута полёта. Рекомендую начать снижение и сброс скорости.

Джим сажал флаер первый раз в жизни: когда они летали с Фалконом, Джим управлял флаером сам только в воздухе, а сажал под руководством Фалкона и почти его руками. Он не был уверен, что сможет удачно сесть сам, поэтому дал бортовому компьютеру команду включить автоматическую систему посадки. Всё, что в этом случае нужно было ему сделать самому, это выбрать место посадки, захватив его в рамку на экране. Он захватил в рамку посадочную площадку перед ангаром и дал команду на посадку.

— Осуществляю автоматическую посадку, — сказал компьютер.

Джим не пошевелил и пальцем: флаер опустился на площадку сам и выключил двигатели.

— Автоматическая посадка осуществлена. Остановка двигателей.

Джим приказал компьютеру связаться с домом лорда Райвенна. На вызов ответил Альмагир.

— Джим, ты в порядке?

— Да, Альмагир, я сел, — засмеялся Джим. — Зря вы волновались. Всё хорошо!

Альмагир покачал головой.

— Детка, милорд Райвенн будет не в восторге, когда узнает.

Дверь открыл знакомый тип с гладкой сверкающей лысиной во всю голову, и даже жилетка на нём была прежняя, зелёная. Он тоже узнал Джима.

— А, я вас помню, сударь! Здравствуйте. Вы к его светлости?

— Да, — ответил Джим. — Он дома?

— Да, сударь, но у него сейчас гость, — сказал лысый тип, по-видимому, дворецкий.

— Можно мне войти? — спросил Джим.

— Проходите, сударь.

В доме лорда Дитмара было пусто и тихо, пахло маркуадой, лестница была украшена маркуадовыми венками и фестонами из цветов. Как и в доме лорда Райвенна, здесь кроме большой гостиной была и маленькая, в которой лорд Дитмар принимал сейчас своего гостя. Дворецкий доложил:

— Ваша светлость, прибыл господин… Гм, гм, простите, имени его не помню, младший сын милорда Райвенна.

— Джим? — Лорд Дитмар взволнованно встал. — Он здесь? Эгмéмон, проводи его!

— Да, ваша светлость.

Джим вошёл в маленькую гостиную. Лорд Дитмар и его гость уже стояли на ногах. Гостем был невысокий стройный альтерианец в тёмно-сером костюме и зелёном шейном платке, с гладко зачёсанными назад светлыми волосами.

— Здравствуйте, милорд, — сказал Джим. — Простите, что без приглашения.

— Я рад вас видеть, Джим, — проговорил лорд Дитмар слегка дрогнувшим голосом. — Какой приятный сюрприз! Я не ожидал, что вы вот так… приедете. Я… — Лорд Дитмар умолк, смущённо улыбаясь, дотронулся до своих волос, взглянул на своего гостя. — Позвольте вам представить моего друга и коллегу, доктора Эленка.

Доктор Эленк поклонился.

— Очень приятно, — сказал Джим. — Я Джим Райвенн. Извините, я, наверно, помешал вашей беседе.

— Ну что вы, Джим, ни в коем случае, — сказал лорд Дитмар. — Прошу вас, присаживайтесь… Эгмемон!

— Да, сэр? — Дворецкий, казалось, возник из воздуха.

— Принесите ещё чаю и что-нибудь… не знаю, что-нибудь к чаю.

— Сию минуту, ваша светлость.

Пока они ждали чай, лорд Дитмар спросил:

— Что привело вас сюда, Джим?

— Я просто хотел с вами увидеться, — ответил Джим. — Простите, что не предупредил о своём визите. Это получилось спонтанно. Мне вдруг внезапно захотелось вас навестить.

Доктор Эленк ещё никогда не видел столь прелестного существа, как этот юный гость. Назвать его хорошеньким было, конечно же, недостаточно, чтобы точно описать его внешность: он был обворожителен, юн и свеж, как раскрывающийся бутон ландиалиса. Его большие глаза сияли таким искренним и тёплым светом, что в гостиной как будто мгновенно стало светлее и градусов на пять теплее. В лорде Дитмаре с его приходом произошла разительная перемена: он вдруг стал смущаться, хотя за минуту до этого был спокоен и меланхоличен. Сейчас от его меланхоличности не осталось и следа, он волновался, как подросток, не мог найти слов, терялся и улыбался невпопад. Доктор Эленк таким его ещё никогда не видел и гадал, что бы это могло означать. И, поскольку чувства не были ему чужды, разгадку он нашёл быстро и, найдя, улыбнулся. Его друг лорд Дитмар был под действием особой биохимии, которая обычно вызывает влечение к другому индивиду, волнение, сердцебиение и спутанное состояние мыслей и эмоций, — выражаясь простым языком, лорд Дитмар был влюблён по уши. И объект был достойным: в столь пленительное создание просто невозможно было не влюбиться.

Дворецкий принёс чай и сладости, фрукты и куоршевый джем. Глядя, как очаровательный гость отпивал из чашки ароматный отвар и клал в свой юный свежий ротик кусочки куоршевого торта, доктор Эленк поймал себя на том, что и у него начиналась эта смущающая разум биохимия, а поэтому поднялся и сказал:

— Ну что ж, милорд, я благодарю вас за ваше неизменное гостеприимство. Думаю, мне пора.

— Останьтесь, мой друг, — пробормотал лорд Дитмар, глядя на доктора Эленка испуганным и умоляющим взглядом. — Не покидайте меня так рано!

— Боюсь, мне действительно пора, — сказал доктор Эленк.

Он откланялся и покинул дом лорда Дитмара, оставив его наедине с обворожительным объектом его любви.

Джим и лорд Дитмар сидели на диване и молчали. Джим молчал от смущения, а лорд Дитмар пожирал его нежным и туманным взглядом, отчего Джим ещё больше смущался. Он сам не знал, зачем примчался и вынудил гостя лорда Дитмара уйти. От него не укрылась улыбка доктора Эленка: вероятно, тот догадался, в чём тут было дело. Джим протянул лорду Дитмару руку, и тот взял её так осторожно и робко, будто она была чем-то чрезвычайно хрупким и невероятно драгоценным.

— Как вы себя чувствуете, милорд? — спросил Джим.

— Благодарю вас, — чуть слышно ответил Печальный Лорд. — Очень хорошо… А с тех пор как вы пришли — просто восхитительно.

— Я сам не знаю, что меня толкнуло приехать к вам, — сказал Джим. — Просто захотелось увидеть вас.

— Как чувствует себя малыш? — спросил лорд Дитмар.

— Благодарю вас, он вполне здоров и весел, — ответил Джим. — Сегодня у нас был в гостях лорд Асспленг со своей семьёй. Такой скучный обед, вы себе не представляете!

Джим принялся рассказывать лорду Дитмару о лорде Асспленге и изображать его манеры, и Печальный Лорд смеялся, на некоторое время перестав быть Печальным. Потом они гуляли в оранжерее, и из ранней весны Джим попал в роскошное тропическое лето. Лорд Дитмар показал Джиму свою библиотеку, которая занимала весь пятый этаж дома. В ней была такая же поисковая система, как в библиотеке лорда Райвенна, и имелось также особое книгохранилище, где были собраны книжные раритеты — книги двухсот-, трёхсот- и даже пятисотлетнего возраста. Джим наконец увидел "нормальные" книги, точнее, книги, очень похожие на земные — напечатанные на бумаге. Это были пятисотлетние экземпляры, из чего Джим сделал вывод, что печатать книги на бумаге на Альтерии перестали пять веков назад.

— Потрясающая библиотека! — выразил Джим своё восхищение. — Как вы сумели собрать столько книг?

— Эту библиотеку начал собирать ещё мой прадед, — ответил лорд Дитмар.

Джим всегда удивлялся, на чём работают альтерианские книги. У них не было нигде видно отсека для батареек, и никуда включать их было не нужно, но, тем не менее, книги двадцати-, тридцати- и пятидесятилетнего возраста продолжали исправно работать, открывались без проблем и не "зависали". Что это был за источник питания, для Джима было загадкой. Двухсотлетние книги были не такие компактные: они были по размеру как видеокассета, их нужно было подключать к источнику питания, и они не всегда работали исправно. Разумеется, все они были уже переизданы в современном формате, а старые оригиналы хранились только для истории.

Рука об руку они шли по расчищенной от снега аллее, под прозрачным шатром голых веток, покрытых ледяными блёстками, сверкающими на солнце. Слова, которые они произносили, значили очень много: например, "У вас очень красивый сад, милорд" означало ещё и: "Я всегда чувствовал некий трепет в вашем присутствии, милорд, а тепло вашего взгляда проникало мне в самое сердце".

"Вы сегодня изумительно выглядите, Джим" подразумевало: "Я люблю вас безумно, дышу лишь вами и не представляю себе жизни без вашей улыбки".

"Наверно, для вас обременительно каждый год устраивать такие приёмы, милорд" также имело значение: "Такой прекрасный человек, как вы, не должен быть в одиночестве".

Даже молчание имело огромное значение, потому что тогда в дело вступал взгляд и прикосновение руки. Ничего особенного друг другу они не говорили, но сказали очень много.

Стряхивая снег с перил балкона, Джим сказал:

— Я помню, как мы встретились здесь в новогоднюю ночь, милорд. Дитрикс меня тогда ужасно напоил, и я спал в одной из комнат, а потом вышел подышать воздухом.

— Вы как будто нарочно напоминаете мне о моих оплошностях, — улыбнулся лорд Дитмар. — Я тогда тоже изрядно перебрал вина. Дух праздника и волшебство ночи доделали остальное. Впрочем, я уже тогда был… покорён вами. — Лорд Дитмар оборвал себя, покачал головой. — Простите, Джим, я опять говорю о чувствах. Я обещал не говорить о них и не стану нарушать своё обещание.

— Если чувства есть, почему бы не говорить о них? — заметил Джим, опуская глаза. — Особенно, если они прекрасные. О дурных, тёмных и тягостных чувствах действительно лучше не говорить, но если чувства хорошие, то почему нельзя их выражать? Тем более что сейчас Новый год.

— Я не могу сейчас подобрать подходящих слов, дитя моё, — проговорил лорд Дитмар. — Боюсь, все они будут пустые и пошлые. Вы достойны чего-то большего и лучшего, чем никчёмные слова.

Может быть, лорд Дитмар имел в виду что-то другое, но Джим понял это по-своему. Он доверчиво потянулся к нему лицом, закрыв глаза. Ему до боли в сердце хотелось ощутить тёплую щекотную ласку на губах, тающую влажную нежность, от которой его душа проваливалась в Бездну — только не холодную и чёрную, а тёплую и светлую, как летнее небо. Грустная нежность Печального Лорда мягко обняла его губы, а потом он весь оказался в его сильных и ласковых объятиях. Потом он зарылся лицом в его грудь, и по его щекам катились тёплые солёные ручьи, а в груди было одновременно больно и сладко. Стирая пальцами слёзы, он улыбался. Как и в тот достопамятный раз, губы лорда Дитмара щекотали его лоб, дыхание осушало ему слёзы, и Джима окутывало уютное тепло.

Но визит не продлился долго: на посадочной площадке сел белый флаер лорда Райвенна. Дворецкий впустил две фигуры в плащах с капюшонами; один из гостей, откинув капюшон, оказался лордом Райвенном, а другой остался в капюшоне.

— Извини, дорогой Азаро, что нагрянули без приглашения, — сказал лорд Райвенн.

— Для вас, мой друг, приглашение давно не требуется, — ответил лорд Дитмар.

— Позвольте представить вам моего наречённого избранника, капитана в отставке Альмагира Индеора, — сказал лорд Райвенн.

Альмагир, помешкав, всё-таки откинул капюшон и поклонился лорду Дитмару. Его безволосая голова и ожог на щеке не произвели на лорда отталкивающего впечатления: его взгляд остался доброжелателен.

— Так значит, старая история всё-таки закончилась счастливо! — воскликнул он живо. — Поздравляю вас с этим событием. Несказанно рад за вас!

Лорд Райвенн церемонно поклонился, то же сделал Альмагир.

— Однако мы приехали за вашим юным непрошеным гостем, Азаро, чтобы забрать его домой, — сказал лорд Райвенн с усмешкой. — Я отлучился из дома, а он сбежал от Альмагира — и это притом, что он едва умеет водить. Удивительно, что с ним не приключилось никакой аварии!

Лорд Дитмар посмотрел на Джима почти с испугом.

— Вы в самом деле сели за штурвал, почти не умея водить, Джим?

— Ну что вы поднимаете такой шум из-за этого? — сказал Джим. — Флаер так напичкан электроникой, что им почти не нужно управлять, он летит практически сам. И даже сам садится! Что со мной могло случиться?

— Джим, я прошу вас, больше не делайте так, — сказал лорд Дитмар серьёзно. — Не рискуйте своей жизнью, ведь у вас малыш.

— Альмагир переживал за тебя, дружок, — сказал лорд Райвенн строго. — Ты заставил его изрядно поволноваться. Кроме того, ты ослушался его, а так не годится. Такие выходки, опасные для тебя, я не могу одобрить. Впредь я прошу тебя так не делать.

На глазах Джима выступили слёзы.

— Но я сижу дома взаперти, как будто под арестом! — воскликнул он. — Как прикованный! У меня нет никакой свободы передвижения, на которую я, между прочим, имею право!

— Конечно, имеешь, дорогой, — сказал лорд Райвенн уже мягче, обнимая Джима за плечи. — Никому даже не приходило в голову держать тебя взаперти, о чём ты говоришь! Но прежде чем пользоваться этой свободой, тебе нужно научиться как следует водить. Если хочешь, Альмагир этим займётся. А сейчас поехали домой, Илидор там плачет и зовёт тебя.

Сердце Джима сжалось.

— Плачет? Маленький мой… Да, конечно, едем. Милорд, — сказал он лорду Дитмару, — мне пора, я не могу слишком надолго оставлять моего сына. Я благодарю вас за гостеприимство.

— Я был рад вас видеть, — сказал с улыбкой лорд Дитмар.

Илидор хныкал и капризничал. Криар доложил, что он вёл себя так с самого отъезда Джима, отказался кушать и не хотел играть. Как только Джим прижал его к себе и приласкал, малыш тотчас же успокоился и повеселел.

Через два с половиной часа Альмагир нашёл Джима лежащим на кровати с мокрым от слёз лицом, а световой экран видеоплеера показывал домашнее видео, на котором были Джим и Фалкон с Илидором. Некоторое время Альмагир смотрел сюжет, подошёл к экрану и коснулся лица Фалкона. Его пальцы прошли сквозь экран, нарушив изображение. С влажно заблестевшими глазами Альмагир выключил плеер, склонился над Джимом и вытер ему щёки.

Глава XXV. Призрак

Лорд Райвенн и Альмагир готовились к сочетанию. Лорд уже разослал приглашения: он собирался сыграть свою свадьбу на широкую ногу. Альмагир сказал:

— Конечно, вам решать, милорд, какая у нас будет свадьба. Но посмотрите на меня: разве гостям будет приятно смотреть на это?

— Это можно легко поправить с помощью операции, любовь моя, — сказал лорд Райвенн. — Я уже всё устроил. Мой знакомый хирург, доктор Хеокс, возьмётся за тебя и вернёт тебе прежнее лицо.

Обследование показало, что шрам от ожога — не такая большая проблема, гораздо сложнее всё обстояло с волосами. Волосяные луковицы были полностью уничтожены, помочь могла только имплантация живых, выращенных в лаборатории волосяных луковиц или искусственных волос.

— И та, и другая операция делается в несколько приёмов, — объяснил доктор Хеокс. — Если вы выберете пересадку живых луковиц, полное восстановление волосяного покрова на вашей голове займёт не менее двух месяцев, но результатом будут живые, постоянно растущие в течение всей жизни волосы. Имплантация искусственных волос даст вам значительно более быстрое восстановление эстетичного вида вашей головы — всего за две недели, но искусственные волосы сохраняются в течение лишь двух — трёх лет, а потом выпадают. Выбор за вами.

— Мне не нужны волосы на два или три года, — сказал Альмагир. — Уж лучше живые луковицы, пусть это и займёт больше времени.

— У нас свадьба через месяц, — сказал лорд Райвенн. — Мы никак не успеваем.

— Что ж, ничего страшного, буду на свадьбе лысым, — усмехнулся Альмагир. — Главное, чтобы убрали этот шрам, а волосами можно заняться и позднее.

Таким образом, было решено сделать только операцию по удалению шрама, а восстановление волос отложить. Домой из больницы Альмагир вернулся через неделю — помолодевший лет на двадцать, без единого изъяна на лице и как никогда похожий на Фалкона. Джиму было одновременно и больно его видеть, и влекло к нему с пугающей силой. Пока на голову Альмагира не опустилась диадема, Джим старался как можно реже видеть его, но это было почти невозможно: во-первых, они жили в одном доме, а во-вторых, Альмагир очень нежно относился к Джиму с Илидором и сам приходил к ним каждый день. Никуда деться от этого было нельзя, а попросить Альмагира уйти Джим, разумеется, не мог.

Единственным спасением от призрака Фалкона был лорд Дитмар. Джим обменивался с ним посланиями — и видео, и голосовыми, и просто текстовыми. Он писал Печальному Лорду длинные письма, в которых рассказывал обо всём, что происходило с ним, выражал мысли, приходившие ему в голову, и чувства, которые он испытывал. От лорда Дитмара приходили послания покороче, но неизменно ласковые и полные спокойной, чуть грустной мудрости, которую Джим пил, как воду из живительного источника на планете Флокар. Виделись они нечасто: до свадьбы лорда Райвенна им довелось встретиться только два раза. Оба раза они смущались и молчали, лорд Дитмар был сдержан и даже суховат. В первый раз, после того как они расстались, Джим отправил лорду Дитмару чрезвычайно эмоциональное письмо, спрашивая в нём, почему лорд был с ним так холоден. Через час (он показался Джиму вечностью) пришёл ответ лорда Дитмара.

"Милый мой Джим,

Я, право же, смущён и озадачен ураганом чувств, который вы на меня обрушили. Моя скованность и робость, которую вы приняли за холодность, происходит из нежелания напугать и оттолкнуть вас чересчур бурным проявлением моей к вам нежности. (Лорд Дитмар избегал писать "любовь".) Кроме того, в присутствии вашего отца я также не решился обнаруживать своё неравнодушие к вам, так как полагал, что он может неверно это истолковать.

Вы с такой искренностью и непосредственностью выражаете свои чувства, дитя моё, что моё сердце трепещет от надежды: быть может, я также в некотором роде небезразличен вам. Нет, о взаимности я и не мечтаю, но ваш огонь воспламеняет и меня, и груз прожитых мной лет становится легче. Ваша живительная энергия питает меня и вдохновляет, делает меня способным успевать во много раз больше; таким образом, вы помогаете мне в таких делах, к которым, казалось бы, вы не можете иметь никакого отношения. Я благодарю вас за то, что вы существуете, тем самым являясь моей движущей силой и путеводной звездой, моим вдохновением и моим счастьем. Благословляю вас и посвящаю вам каждый прожитый мной миг, каждый мой успех и каждое биение моего сердца.

Преданный вам и боготворящий вас

Азаро Дитмар".

Это послание Джим сохранил и впоследствии перечитывал снова и снова, глубоко тронутый наполняющим его чувством. Остальные послания лорда Дитмара были так же светлы, чисты и полны трогательной и немного печальной нежности, и каждый раз, получая и читая их, Джим чувствовал сладкое замирание сердца.

Лорд Райвенн и Альмагир сочетались 20-го йерналинна, последнего весеннего месяца, погода в котором стояла уже летняя. Церемония сочетания прошла в Главном дворце сочетаний Кайанчитума, самом роскошном и красивом из подобных учреждений города. Оба наречённых были в белых костюмах и белых плащах; лорд Райвенн перед свадьбой посетил салон красоты, где его серебряным волосам придали голубоватый оттенок и завили, а гладкая голова Альмагира была лишь припудрена.

Альмагир ещё недолго оставался лысым: ему были пересажены триста тысяч живых волосяных луковиц, и вскоре его голова покрылась коротким светлым ёжиком волос, который обещал превратиться в густую светло-русую шевелюру, как у Фалкона.

Джим продолжал переписываться с лордом Дитмаром. И вот странное дело: если в письмах он был свободен в выражении своих мыслей и чувств, то при личных встречах с Печальным Лордом на него накатывала застенчивость, а к языку была словно привешена гиря. И, похоже, с лордом Дитмаром творилось то же самое: в письмах он был не в пример разговорчивее, а лицом к лицу с Джимом он как будто терял дар речи. Приезжая в гости к своему другу лорду Райвенну, он мог подолгу беседовать с ним о разных предметах, блистая своим глубоким умом и энциклопедическими знаниями, но стоило Джиму принять участие в разговоре, как лорд Дитмар тут же начинал путаться в словах и сбиваться с мысли. Порой было достаточно даже просто его присутствия, чтобы лорд Дитмар начал запинаться и терять нить рассуждения, и это — что греха таить? — даже забавляло Джима. Однажды вечером у лорда Райвенна собралось небольшое общество его друзей, включая и лорда Дитмара; беседа шла в маленькой гостиной, гости пили чай, маиль и глинет. Лорд Дитмар делал небольшой доклад по своей недавно вышедшей научной статье — так сказать, популяризовал свои исследования, доводя их до ума неспециалистов. Джиму хотелось послушать эти "умные" разговоры, но он не знал, под каким предлогом войти; в конце концов, он придумал предлог: срезав на клумбе большой ворох ландиалисов, он поставил его в вазу и внёс в гостиную, как бы желая украсить комнату.

— Извините, — сказал он вполголоса, мило улыбаясь гостям. — Не обращайте на меня внимания. Я просто принёс вам цветы и сию минуту уйду.

Но, разумеется, появление Джима с букетом не могло не привлечь к себе внимания. Его стали просить остаться:

— Вы способны украсить наше общество гораздо лучше любых цветов!

С позволения лорда Райвенна Джим остался. Лорд Дитмар, умолкший на минуту, возобновил было свой доклад, но оказалось, что он совершенно потерялся в материале, как будто это была не его собственная статья, а чужая и, к тому же, просмотренная им накануне всего один раз, да и то бегло. Он никак не мог сообразить, с какого места следует продолжить, а когда наконец сориентировался, то словно забыл правила грамматики и стал похож на иностранца, плохо владеющего языком.

— Гм, прошу прощения, — проговорил он смущённо. — Кажется, я слегка сбился с мысли.

Ещё бы ему было не сбиться! Джим, сидя на подлокотнике кресла лорда Райвенна, не сводил с него сияющих глаз, и под его взглядом лорд Дитмар окончательно смешался.

— Если уважаемые слушатели не возражают, я бы попросил о небольшом перерыве, — сказал он в конце концов. — Я смог бы восстановить логическую нить доклада и освежил бы в памяти материал.

— Да, разумеется, — согласился лорд Райвенн. — Сделаем перерыв. Я пока попрошу Криара подать чай.

Джиму было и неловко, и смешно. Он чувствовал себя напроказившим ребёнком, хотя намерения смутить лорда Дитмара у него и в мыслях не было — он просто хотел послушать. Пока гости пили чай с фруктовым пирогом, он вышел на лоджию: он и сам смутился от произошедшего с лордом Дитмаром конфуза.

Но он вышел не один: высокая чёрная фигура стремительными широкими шагами выскользнула следом за ним и встала за плечом Джима. Чувствуя спиной мурашки, Джим всё же не спешил оборачиваться: это его странным образом возбуждало. На перила рядом с его рукой легла рука лорда Дитмара.

— Джим… Дитя моё, скажите правду, признайтесь: вы сделали это нарочно?

Джим обернулся с невиннейшим видом и сказал:

— Прошу прощения, милорд… Я не понимаю.

Печальный Лорд опешил. Но, опешив, через пару мгновений он от смущения перешёл к возмущению.

— Вы не понимаете? — воскликнул он, теряя самообладание. — Всё вы прекрасно понимаете! Вы специально оконфузили меня! Готов спорить, вас это позабавило!

— Милорд, я по-прежнему не понимаю, почему вы так со мной разговариваете, — сказал Джим обиженно, отступая от лорда Дитмара. — Что я дурного сделал вам? Я всего лишь пришёл послушать умную беседу, только и всего. Не знаю, что пришло вам в голову…

Лорд Дитмар уже опомнился. Удержав Джима за руку, он привлёк его к себе.

— Простите меня, дитя моё, — проговорил он мягко и растерянно. — Я ни в коем случае не желал вас обидеть. Простите, я сам не соображаю, что говорю… Это вы так на меня действуете. Вы знаете, как я к вам отношусь, и, возможно, пользуетесь этим — может быть, бессознательно, в силу вашей юности… Вы обладаете властью надо мной и не сознаёте всей меры ответственности, которую налагает на вас эта власть. Вы шутите надо мной, тогда как мне вовсе не до шуток!

Оборвав себя, лорд Дитмар встряхнул волосами и улыбнулся. Проводя рукой по заблестевшему от испарины лбу, он проговорил смущённо:

— Прошу меня извинить, дитя моё. Беда в том, что в вашем присутствии я совершенно теряю голову. Я не могу ни рассуждать, ни думать — словом, превращаюсь в полного идиота. Нет, я вас ни в коем случае не виню… Я сам виноват. Всё это оттого что я — в моём-то возрасте! — имел неосторожность глупейшим образом влюбиться. И, — добавил Печальный Лорд, сжимая руку Джима крепче, — мне кажется, я влюбляюсь с каждым днём всё сильнее…

Гости тем временем пили чай и, вероятно, обсуждали совершенно непонятное происшествие с лордом Дитмаром, который ни с того ни с сего растерялся и не смог связно говорить. Голосов их не было слышно, но можно было предположить, о чём они так оживлённо разговаривают. Взяв лорда Дитмара за руки, Джим тихо сказал прерывающимся от волнения голосом:

— Простите меня, милорд. Я никоим образом не желал вашего конфуза. У меня и в мыслях ничего такого не было… Просто я… Знайте, что в вашем присутствии я испытываю то же самое. Моё сердце не может биться спокойно, когда я вижу вас, мысли и слова путаются… Если я невольно способствовал тому, что вы потеряли сосредоточенность, то позвольте мне попытаться вернуть вам уверенность и ясность мысли.

Приподнявшись на цыпочки, Джим осторожно коснулся губами его подбородка и обеих щёк. Их губы встретились и слились. Закрыв глаза и прильнув щекой к щеке Джима, лорд Дитмар простонал:

— Кажется, теперь я уже ни на что не способен. Вряд ли я смогу продолжить… Теперь я буду мечтать о моменте, когда наши губы снова встретятся в поцелуе. Вы отняли у меня остатки разума.

— Прошу вас, сосредоточьтесь, милорд, — прошептал Джим. — Будет жаль, если гости так и не услышат второй части вашего интересного доклада.

Печальный Лорд вздохнул.

— Боюсь, мне будет неловко… Теперь моих слушателей, скорее всего, больше интересует причина моей внезапной растерянности, нежели суть моих исследований.

— Я придам вам мужества, — сказал Джим и ещё раз поцеловал лорда Дитмара. — Ступайте и не думайте ни о чём, кроме доклада.

— После всего, что вы сделали, это будет трудно осуществить, — проговорил тот, наклоняясь к губам Джима.

Этот поцелуй был более страстный и долгий, чем предыдущие; Джим обвил руками шею Печального Лорда, а тот крепко и нежно прижал его к себе. Прервало их деликатное "гм-гм", изданное Криаром.

— Прошу прощения… Милорд Райвенн послал меня найти вас и сообщить, что гости ждут вас, ваша светлость.

— Передайте, что я сию минуту явлюсь, — сказал лорд Дитмар.

Дворецкий с поклоном удалился, а Джим и лорд Дитмар ещё полминуты стояли, держась за руки и глядя друг другу в глаза.

— Наверно, мне лучше не присутствовать, — прошептал Джим. — Я не хочу снова вводить вас в смущение.

— Нет, дитя моё, теперь ваше присутствие мне необходимо, — сказал лорд Дитмар. — Без вас я не смогу сосредоточиться.

— Как странно, — улыбнулся Джим. — Я думал, я вам только помешаю.

— Это парадоксально, но я хочу, чтобы вы мне мешали, — ответил лорд Дитмар. — Хочу видеть вас, терять голову из-за вас, сходить по вас с ума, и мне всё равно, что обо мне подумают! Без вас я не могу… Просто не могу существовать. Вы нужны мне как воздух, Джим.

Джим пролепетал чуть слышно:

— И вы мне, милорд.

Семнадцатого илине отмечали день рождения Илидора: ему исполнился год. Он уже бегал, мог довольно связно изъясняться и даже знал алфавит. Лорд Дитмар прислал ему в подарок комнатные качели, которые были поставлены в детской и стали любимой забавой Илидора. По всему дому слышался топот его маленьких ножек и его звонкий голосок, и его излюбленным занятием было увязаться за кем-нибудь и бегать "хвостиком", пока его не возьмут на руки. Глядя в его светлые и чистые глазки, Джим с каждым днём всё больше узнавал в нём Фалкона, и у него сжималось сердце. Иногда Илидор смотрел очень серьёзно и не по-детски, и Джиму казалось, будто из глаз сына смотрела на него душа Фалкона. А однажды утром малыш сказал:

— А ко мне приходит светлый дядя.

Джим сначала не понял и решил, что это детские фантазии, но на следующее утро Илидор снова сказал, что к нему приходил этот дядя. Он рассказывал ему сказки, пел колыбельные и говорил, что он его очень любит. У Джима забилось сердце. Он спросил:

— Какой он, этот дядя?

Илидор ответил, что дядя очень похож на дедулю Альмагира, только с длинными волосами, одет в белое и весь светится. В памяти Джима вспыхнул его сон годичной давности, в котором он видел свою с лордом Дитмаром свадьбу, на которой Фалкон был именно такой — весь в белом и сияющий, видимый только для Джима, а для всех остальных невидимый. Джима затрясло: неужели душа Фалкона осталась рядом с ними?

"Светлый дядя" приходил к Илидору регулярно — чаще всего ночью, баюкал его и рассказывал сказки о других мирах, в которых живут огромные светлые существа, мудрые и прекрасные, которых люди зовут богами. Каждое из таких существ создавало свою вселенную, населяло её живыми тварями, в том числе и разумными, и любило их, как своих детей. Предназначение этого существа было в созидании и любви. Если созданные им дети забывали своего Создателя и погрязали в войнах и зле, Существо умирало без их любви, и созданная им вселенная погружалась в хаос. Ею завладевали тёмные силы, которые приводили её к запустению и гибели.

Слушая эти истории из уст годовалого ребёнка, Джим убеждался, что всё это не могло быть им придумано: он был слишком мал для этого. У него бежал мороз по коже при мысли о том, что, может быть, сейчас Фалкон стоит у него за плечом и смотрит, как он причёсывается, или любуется им, пока Джим спит. Джиму было и жутко, и одновременно больно оттого, что Фалкон приходил только к Илидору, а ему не показывался. Слушая пространство, он просил Фалкона явиться ему, но дни шли, а Фалкон не приходил. По ночам подушка Джима не просыхала от слёз, он звал Фалкона и умолял подать ему хоть какой-нибудь знак. Он забросил переписку с лордом Дитмаром, и тот, не выдержав, приехал сам. Лорда Райвенна и Раданайта не было дома, Альмагир гулял с Илидором, и они с Джимом встретились в библиотеке.

— Джим, я так скучаю по вашим посланиям, — проговорил лорд Дитмар. — Отчего вы перестали мне писать? Признаться, я уже беспокоюсь… Здоровы ли вы, дитя моё?

— Я здоров, благодарю вас, — тихо ответил Джим, про себя думая, что, может быть, Фалкон сейчас их видит.

— У вас такой вид, будто вам что-то не даёт покоя, — заметил Печальный Лорд, всматриваясь в Джима. — Вы снова затосковали, мой дорогой… Что вас печалит, дитя моё?

— Если я скажу, вы можете подумать, что я сошёл с ума, — сказал Джим. — Но я не сошёл с ума.

— Вы не выглядите как умалишённый, поверьте моему опыту, — проговорил лорд Дитмар. — Я, если вы помните, немного разбираюсь в этом… Может быть, вы всё-таки поведаете мне, что вас снедает, и я смогу вам помочь разобраться в этом?

— Вот уж не думал, что вы когда-нибудь выступите в роли психоаналитика, — усмехнулся Джим.

— Расскажите мне, Джим, я постараюсь вам помочь, — сказал лорд Дитмар, ласково сжимая руку Джима.

— Боюсь, тут даже ваши познания людской психики со всеми её странностями не помогут, — вздохнул Джим. — Потому что это не та область. Тут, скорее, нужен специалист, умеющий общаться с душами умерших.

— Что вы хотите сказать? — нахмурился лорд Дитмар.

— К Илидору приходит Фалкон, — сказал Джим.

— В каком смысле? Во сне? — спросил лорд Дитмар.

— Я не знаю, приходит ли он ему во сне или наяву, но мой сын его видит и слышит, — сказал Джим.

Он рассказал лорду Дитмару всё. Печальный Лорд слушал внимательно, не перебивая, а когда Джим закончил, он долго молчал, хмуря брови.

— Ну, что скажете, милорд? — невесело усмехнулся Джим. — Вы не специалист по призракам, так ведь? Или это какой-то особый вид сумасшествия?

— В моей практике было много случаев, — проговорил лорд Дитмар. — Но я не считаю людей, которые видят или слышат призраков, душевнобольными. Хотя я и отношу себя к сословию учёных, но я не отрицаю существования подобных вещей. Значит, сами вы никогда не видели и не слышали Фалкона?

— Нет, — вздохнул Джим. — Он приходит только к сыну. Может быть, ко мне он не приходит потому, что он видел, как вы меня целовали, и сердится на меня?

— На этот вопрос я не могу ответить точно, — сказал лорд Дитмар. — Но на его месте я бы не сердился… Нет, дитя моё, я был бы только рад, что вы продолжаете жить и радоваться жизни, что вы не хороните себя заживо и не носите вечный траур. Вы так молоды и прекрасны, что было бы чудовищно требовать от вас этого. И я бы тоже не приходил к вам.

— Почему? — спросил Джим с печальным недоумением.

Лорд Дитмар дотронулся ладонью до щеки Джима, глядя на него с задумчивой нежностью.

— Чтобы не лишать вас покоя, — сказал он. — Не тревожить вас и не заставлять вас жить прошлым.

Хранилище знаний безмолвствовало, слушая их слова. Книги молчали, каждая о своём, а вместе с ними молчал кто-то ещё, чьё присутствие не было обозначено физическими признаками, но чувствовалось кожей.

— Оказывается, вы разбираетесь в психологии призраков, — прошептал Джим. — Откуда вы знаете всё это?

— Для этого не нужно каких-то особых познаний, — сказал лорд Дитмар. — Достаточно просто любить.

Он склонился и поцеловал Джима. Джим отстранился и сел на диванчик, поёживаясь.

— Не надо, милорд… Он нас видит.

— Даже если так, он ничего не сделает ни вам, ни мне, — сказал лорд Дитмар, садясь рядом и обнимая его за плечи. — Не бойтесь.

— Но почему он приходит к Илидору? — спросил Джим.

— Потому что Илидор не знает его, — сказал лорд Дитмар. — И у него нет печальных воспоминаний.

— Что мне делать, милорд? — спросил Джим со слезами на глазах. — Зачем он приходит? Он хочет что-то сказать?

— Возможно, — сказал лорд Дитмар. — Просто ждите и ничего не бойтесь. И прошу вас, не забывайте обо мне… Пишите мне, рассказывайте обо всём. Вы можете мне доверять, дитя моё.

— Вы правда верите мне и не думаете, что я сошёл с ума? — спросил Джим.

— Вы не сумасшедший, Джим, — сказал лорд Дитмар. — У вас любящее сердце и прекрасная душа, и это сразу видят все, кто вас встречает. И тем больнее видеть, как вы страдаете и тоскуете.

Настал ульмар, самый неприветливый и холодный осенний месяц, мертвенный, как опустошённая потерей душа. Для Джима он был зловещим и печальным: близилась первая годовщина гибели Фалкона, седьмое число. Вечером шестого разыгралась непогода: ветер яростно швырял в окна пригоршни сухого и мелкого, как крупа, снега, и даже внутри двора он крутил воронки из белых крупинок. Вся семья собралась вместе в гостиной, Криар подал чай. Никто не говорил вслух о том, какая завтра дата, но Джим чувствовал, что все взгляды обращены на него, и все волнуются, как он перенесёт этот день. Чай пили почти в молчании, лишь лорд Райвенн с Раданайтом перемолвились несколькими будничными фразами. Илидор беззаботно бегал по комнате, не понимая, почему взрослые такие притихшие и печальные, особенно папа. Он забрался к каждому на колени и ласкался, воркуя, но никто не отвечал на его заигрывания. Илидор приуныл было, но дедуля Альмагир наконец согласился с ним поиграть перед сном. Он раскрыл Илидору объятия:

— Пойдём, моя радость.

Он унёс его в тёплую детскую, а все остальные ещё сидели в гостиной. Вместе с Илидором из комнаты как будто ушёл весёлый пляшущий огонёк, и стало намного темнее и холоднее. Джим зябко поёжился, и лорд Райвенн обнял его за плечи и поцеловал в висок.

Перед тем как пойти в постель, Джим немного посидел в библиотеке, но ему не читалось. Ему было неуютно и тоскливо, его познабливало, как в первые недели беременности. Отложив книгу по древней альтерианской истории, он поджал ноги к груди и закутался в плед. Он сидел так, ни о чём не думая и закрыв глаза.

Послышались шаги, Джим открыл глаза. В библиотеку вошёл Раданайт. Джиму подумалось: они уже давно не общались как следует, Раданайт был всегда занят на работе, а домой приезжал только ночевать. За последнее время он сильно изменился: повзрослел и посерьёзнел, коротко стригся и красился в блондина, а стиль одежды предпочитал строгий, деловой. Присев рядом, Раданайт обнял Джима за плечи.

— Не грусти, малыш. Мы все с тобой.

— Спасибо, — чуть слышно ответил Джим.

Они немного посидели молча, потом Раданайт сказал:

— Я хотел поговорить с тобой, малыш. На серьёзную тему.

Джим вздохнул.

— Может быть, позже? Я сейчас что-то не в настроении.

— А тебе ничего не нужно говорить, пока просто послушай, — сказал Раданайт. — Я не стал заговаривать об этом сразу, подождал некоторое время… Теперь прошёл уже год, и я считаю, об этом уже можно подумать. Ты не должен оставаться один, малыш. Жизнь продолжается. Довольно хандры, пора встряхнуться и взглянуть вокруг себя… Быть может, рядом есть некто, кто уже давно неравнодушен к тебе и готов составить твоё счастье.

Джим вздрогнул. Неужели Раданайт узнал о лорде Дитмаре? Но как? Может, он прочитал его переписку?

— И за этим человеком не нужно далеко ходить, — продолжал Раданайт. — Он находится очень близко, ближе, чем ты думаешь. Наверно, ты ещё не расценивал его в качестве избранника, но, может быть, стоит попробовать? У него относительно тебя самые серьёзные намерения, а его чувства глубоки и подлинны.

"Как он мог узнать?" — недоумевал Джим. Наверно, прочитал его переписку, другого объяснения не приходило в голову.

— Этот человек перед тобой, малыш, — заключил Раданайт.

Джим даже отодвинулся от него, ошеломлённый.

— Что?!

— Что слышал, Джим, — улыбнулся Раданайт. — И почему ты шарахаешься от меня, как будто я сказал какую-то непристойность? Я предлагаю тебе стать моим спутником, малыш.

— Твоим спутником? — потрясённо переспросил Джим. — Но с какой стати?

— С такой, что я люблю тебя, глупенький, — сказал Раданайт, нежно дотрагиваясь до щеки Джима. — Когда я в прошлый раз делал тебе предложение, я выпалил это сгоряча, будучи фактически не готовым к созданию семьи, но сейчас всё по-другому. Я самостоятельный человек и уже могу обзавестись своей семьёй. Я чувствую себя готовым и хочу этого.

Джим чувствовал себя так, будто совершил кровосмешение. Ему было настолько не по себе, что он не сразу смог что-либо ответить.

— Так ты… — пробормотал он.

— Да, я люблю тебя и всегда любил, с самого начала, — сказал Раданайт, привлекая Джима к себе. — Я не верю, что ты ни о чём не догадывался, малыш.

— Но ты мой брат, — сказал Джим, пытаясь высвободиться.

— Только формально, — покачал головой Раданайт, не отпуская его из объятий. — Кровного родства между нами нет, и ничто не может воспрепятствовать нашему браку. То, что мы носим одну фамилию, помехой не является. Поверь, я пытался любить тебя как брата — честно пытался, но у меня ничего не получилось. Я ничего не могу поделать со своими чувствами — сердцу, как известно, не прикажешь. Погоди, малыш, не вырывайся так, я ведь ничего плохого тебе не сделаю! Успокойся. Иди ко мне, поближе… Вот так. — Прижав Джима к себе, он прильнул губами к его виску и закрыл глаза. — Ты только на секунду представь… Я могу купить квартиру в городе, большую, двухэтажную, с гаражом. Оттуда и мне будет ближе до работы, и ты не будешь чувствовать себя взаперти, рядом будет всё, что тебе нужно. Можно нанять помощника по хозяйству, который будет готовить, стирать и убирать. Илидор будет жить с нами. Я хорошо к нему отношусь, он славный малыш… В плане карьеры я не собираюсь останавливаться на достигнутом. Сейчас я служу в городской администрации, а лет через семь я поднимусь до королевской. Приблизительно в это время можно будет завести ещё одного малыша — нашего с тобой. В мои планы входит до сорока лет занять кресло премьер-министра, и где-то в этот же период — если ты захочешь — мы могли бы сделать ещё парочку детишек, только с одним условием: рожаешь ты, а я тружусь на благо семьи и нашей бесценной родины. А ещё через несколько лет ты станешь спутником короля Альтерии, малыш. И поверь, меня изберут и на второй, и на третий срок. Как тебе такая перспектива?

Джим устало зажмурил глаза.

— Ты всё хорошо спланировал, Раданайт, — вздохнул он. — Я искренне желаю, чтобы ты добился всего, что ты задумал, но я в твоих планах принять участие не смогу… Извини. У нас ничего не получится.

— На твоём месте я бы не спешил сразу отказываться, детка. — Раданайт откинул волосы со лба Джима, поцеловал. — До твоего шестнадцатилетия ещё три месяца. Я тебя не тороплю с ответом, можешь подумать.

— Раданайт, я отношусь к тебе как к брату, — сказал Джим. — У меня нет к тебе таких чувств, при которых я мог бы ложиться с тобой в постель и… делать детей.

— Малыш, ты просто ещё не знаешь, что я могу в постели, — улыбнулся Раданайт с чувственным блеском в глазах. — В этом я не хуже твоего Фалкона, а может, и получше. Думай, детка. Я жду твоего ответа.

Накрыв губы Джима крепким поцелуем, он оставил его наедине с его болью и смятенными чувствами. Если разобраться строго, в их отношениях всегда чувствовалась эта недоговорённость, но со временем Джим перестал об этом задумываться и забыл, а Раданайт — нет. И сейчас он открыто объявил Джиму, как он к нему относится и чего от него хочет. В этот вечер Джим потерял брата.

Илидор давно уснул, а Джим ещё сидел в своей постели, прижимая к груди игрушку своего сына — плюшевого зелёного зверя с пуговичными глазами, похожего на динозавра. За окном вьюжило, крутились воронки из крупинок снега, а ветер дул так, будто дом находился в аэродинамической трубе. На тумбочке горел маленький голубой огонёк ночника, но он не мог в одиночку справиться с чернотой Бездны.

Джим лежал, свернувшись под одеялом и обнимая зелёного динозаврика, но сон к нему не шёл. Ночник не спасал его от Бездны, которая глумилась над ним и пела торжествующий гимн себе. Фалкон не внимал его призывам прийти, Печальный Лорд был слишком далеко, чтобы помочь, а лорд Райвенн с Альмагиром вряд ли были в силах что-то с этим сделать. После полуночи миновали два часа, пошёл третий, а на его исходе Джима начал охватывать какой-то странный паралич. Он всё видел сквозь приоткрытые веки, но не мог пошевелиться, и ему становилось жутко. Выплывая на поверхность, он чувствовал себя таким слабым, что его тело, казалось, было не в силах удержать в себе душу. Ещё никогда Джим не засыпал так мучительно.

А потом, приоткрыв тяжёлые веки, Джим увидел Фалкона. Он вышел из детской, пройдя сквозь портьеру, а не откинув её, и скользящим неслышным шагом подошёл к кровати. Он был в точности таким, как описывал Илидор: у него были длинные волосы, белые одежды, и от него исходило мягкое сияние. Джим был в оцепенении, не мог пошевелить и пальцем, и вся его душа трепетала в каком-то экстазе. Любящий взгляд Фалкона согревал его и успокаивал, и ему нисколько не было страшно.

"Привет, детка".

Эти слова Джим даже не услышал, они как бы возникли в его голове, миновав восприятие ухом.

"Всё хорошо, не бойся".

Джим и не боялся, только был очень слаб. Он не мог подняться и обнять Фалкона, хотя всей душой хотел этого. Фалкон уловил его желание, как будто прочтя его мысли, склонился над ним и поднял его с постели в своих объятиях. По сравнению с Джимом он был очень силён, он поднял его, как пёрышко: в его руках не чувствовалось никакого напряжения.

"Я с тобой, любовь моя", — эхом отдалась в душе Джима его нежность.

Его сияющее лицо было очень близко, но дыхания его Джим не чувствовал. Ему не было ни тепло, ни холодно, ничего не болело, вся его земная (и альтерианская) жизнь оказалась где-то внизу, у подножия горы, на пике которой они с Фалконом сейчас находились.

"Я не умер, детка. Смерть — это иллюзия, она относительна. Во Вселенной вечно торжествует жизнь, каждую секунду. Нет мёртвого времени, есть лишь живое. Не бойся смерти, она — лишь взмах ресниц твоих глаз, которые открываются от долгого сна, пробуждаясь к новому витку жизни. Горевать о тех, кто умер, так же бессмысленно, как о тех, кто вышел в другую комнату. Мы вечно живы, мы никогда не умираем".

Голосовые связки Джима были слишком слабы, чтобы издавать звуки, и он каким-то образом сумел обратиться к Фалкону телепатически. "Ты пришёл, чтобы забрать меня с собой?" — спросил он.

"Нет, любовь моя, — ответил Фалкон. — Некоторое время наши с тобой пути шли параллельно, но им суждено разойтись. Мой путь лежит к далёкой звезде, которая зовёт меня. Я должен лететь туда, чтобы соединиться с ней, но я попросил отсрочку и весь этот год оставался рядом с тобой и нашим сыном. Я не могу покинуть тебя, пока ты скорбишь. Я должен убедиться, что у тебя всё хорошо, только после этого я смогу отправиться туда, где меня ждут".

Только что они были в комнате, а сейчас были как будто на крыше дома. Не было никакой непогоды — ни ветра, ни снега, а над их головами раскинулась безмолвная Бездна, полная звёзд, ярких, как никогда. Среди них была одна самая яркая, она мерцала призывным светом, и Фалкон поднял к ней лицо.

"Туда лежит моя дорога, курс уже проложен, но я не отправляюсь в путь, я жду. Жду, когда твои слёзы высохнут и засияет твоя улыбка, которую я так люблю. Ты должен стать счастливым, детка, твоя жизнь не должна прекращаться ни на мгновение. Это закон, которому повинуется всё во Вселенной. Я пришёл, чтобы сказать тебе об этом. Я буду ждать, пока ты не снимешь траур с сердца и не оденешь его в свадебный наряд. Я буду оставаться здесь, томясь по звезде, зовущей меня так сильно, и момент моего отбытия будет зависеть от тебя. Ты должен отпустить меня, любовь моя, как я отпускаю тебя — в объятия любящего тебя человека".

"Фалкон, я люблю тебя", — простонала трепещущая душа Джима.

"И я тебя, детка. Я улетаю, но моя любовь останется с тобой. Она будет жить в нашем сыне, в котором есть частичка тебя и частичка меня. Не тоскуй, не плачь обо мне, твои слёзы прожигают меня насквозь. Лучше улыбайся, радуйся жизни и прими любовь того, кто достоин тебя. Внимательно слушай своё сердце, оно подскажет тебе правильный выбор".

"Подскажи мне, Фалкон, я не знаю, — умолял Джим. — Я могу ошибиться!"

"Ты сам всё уже давно знаешь, — улыбнулся Фалкон. — Ты уже на правильном пути, твоё сердце ведёт тебя. Только иди за ним, и всё будет хорошо. Счастья тебе, любовь моя".

Джим очутился в своей спальне, в своей постели, по-прежнему прижимая к себе плюшевого динозавра. Всё так же горел ночник, а за окном бушевала вьюга. Была половина четвёртого.

Когда слабость прошла, Джим сел в постели. По его щекам струились слёзы, но они были хорошими, очистительными, от них становилось легко и светло на душе. Встав, он вошёл в детскую и склонился над кроваткой сына, который безмятежно спал, посасывая пальчик. Вынув пальчик у него изо рта, Джим положил рядом с ним динозаврика, и Илидор, сонно почмокав губками, вцепился в игрушку обеими своими крошечными ручками. Улыбаясь сквозь слёзы, Джим любовался на своего кроху, а тот спокойно спал и ни о чём не догадывался.

Сердце звало Джима к Печальному Лорду, который сейчас, наверно, спал. Но Джим чувствовал такую неукротимую потребность увидеть его, прижаться к его груди, рассказать ему обо всём, что не принял во внимание, ни какой был час, ни какая погода. Он торопливо оделся, убрал волосы в узел и поднялся на крышу. Ветер сразу пронзил его, растрепал волосы и пересыпал их снежной крупой, пока он добирался до ангара. Выводя свой флаер, он плакал и смеялся одновременно.

Теперь он был Странник вьюжной Бездны, флаер был его звездолётом, а навигационным прибором — сердце. Он летел просто вперёд, не видя приборов, пронзая бушующую мглу и плача от счастья. Поступил сигнал вызова: его исчезновение уже обнаружили дома. Перед Джимом были две кнопки, "Принять вызов" и "Отклонить вызов", и он в избытке чувств ударил по кнопке "Отклонить", хотя достаточно было лишь слегка дотронуться пальцем. Он попал по какой-то другой кнопке, и машину вдруг тряхнуло, резко повело вбок, а потом бортовой компьютер закричал о резком уменьшении высоты. Джим выпустил штурвал, и его на пару секунд парализовал ужас. Вдруг в голове он услышал тёплый голос, который ласково, но твёрдо приказал:

"Руки на штурвал, детка. Спокойно".

Джим повиновался, снова взявшись за штурвал, и чья-то сильная и умелая рука выровняла флаер. Показания приборов пришли в норму, компьютер докладывал о стабилизации, о наборе высоты и возвращении на исходный курс. Тёплый голос сказал:

"Так держать, Джим".

Сильная рука исчезла со штурвала, а волосы Джима шевельнулись, как от лёгкого ветерка. Джим вцепился в штурвал, боясь его выпустить хотя бы на секунду и глотая горячие слёзы.

— Спасибо тебе, Фалкон… Ты мой ангел-хранитель.

Джим не заметил, как долетел. Сквозь пелену бури виднелись садовые фонари вокруг дома Печального Лорда, и компьютер рекомендовал начать снижение и сброс скорости. Джим хотел включить систему автоматической посадки, но получил ответ: "Система недоступна". Он несколько раз попытался её запустить, но систему, похоже, "заглючило".

— Ничего, мы и сами сядем. Правда, Фалкон? — обратился Джим к пустому креслу рядом.

Ему никто не ответил, ничьего голоса он больше не услышал, но его руки вдруг налились теплом, силой и уверенностью. Он начал снижаться, одновременно сбрасывая скорость и прицеливаясь в посадочную площадку перед ангаром. На миг ему показалось, что он тормозит недостаточно быстро, но всё обошлось благополучно. Сел Джим не совсем плавно и красиво, как получалось у Фалкона, но всё-таки твёрдо на все шасси, а не на бок. Двигатели-то не забудь выключить, сказал ему внутренний голос, но не Фалкона, а его собственный.

Выкарабкавшись из флаера, Джим осел на холодную площадку: у него вдруг подкосились колени. Узел размотался, и его волосы трепетали по ветру, спутываясь и облепляя его мокрое от слёз лицо. Сидя на пронизывающем ледяном ветру, Джим смеялся:

— Фалкон, я сел сам! У меня получилось! — И, не услышав ответа, ответил за Фалкона сам: — Ты молодец, детка…

К нему уже спешил лысый дворецкий Эгмемон в чёрном костюме, ёжась на ветру.

— Это кого тут принесло в такую рань? Сударь, отчего вы сидите на площадке? Вам плохо?

Джим смеялся и плакал одновременно, и дворецкий сделал вывод:

— Сударь, да вы пьяны! Как вы осмелились сесть за штурвал в таком виде? — И, всмотревшись, узнал Джима: — Ой, господин Райвенн-младший, это вы! Что это с вами? А ну-ка, деточка, вставайте! Идёмте в дом, негоже тут сидеть — простудитесь! Вон, погода какая гадкая!

В гостиной он укутал Джима пледом. Сбегав куда-то, он принёс Джиму чашку горячего молока и упаковку носовых платков.

— Его светлость ещё не вставал, — сообщил он. — Ещё рано. А вы отчего так рано приехали, голубчик? Что-нибудь случилось?

Джим пока не мог отвечать ни на какие вопросы. Он дрожал, пил маленькими глотками горячее молоко и вытирал платочком со щёк струи слёз. Дворецкий качал лысой головой и приговаривал:

— Ай-ай-ай… В каком вы, однако, состоянии!

Состояние Джима граничило с горячечным бредом. Его руки были холодны, как лёд, а щёки пылали, голова раскалывалась от боли. Спустился лорд Дитмар в длинном, до пят, шелковом тёмно-синем халате и с убранными на ночь в сетку волосами: очевидно, прибытие Джима его разбудило.

— Что случилось? — спросил он. — Джим, это вы? Что с вами, дитя моё?

Джим кое-как поднялся: его колени дрожали и подгибались, он был на грани падения. Тёплые сильные руки Печального Лорда поддержали его — и вовремя, потому что он, достигнув пика эмоционального напряжения, израсходовал почти все свои силы. Печальный Лорд вопросительно посмотрел на дворецкого, а тот лишь разводил руками.

— Эгмемон, приготовь комнату, — сказал лорд Дитмар. — Джима нужно уложить в постель.

— Сию минуту, милорд.

Обняв Джима за талию, лорд Дитмар ласково прижал его к себе, а Джим цеплялся за его плечи, как утопающий за спасательный круг. Его голова бессильно запрокидывалась назад, а по щекам струились слёзы, и на лице было выражение какого-то безумного восторга; лорд Дитмар никогда ничего подобного на лице Джима не видел и не на шутку встревожился.

— Джим, не пугайте меня, — проговорил он. — Что случилось? Почему вы приехали в такой час?

Голова Джима с совершенно растрёпанными волосами склонилась к плечу лорда Дитмара.

— Простите, — пробормотал он. — Извините… Я должен был… мне нужно было вас увидеть. Извините, что без предупреждения… Я… видел Фалкона.

— Что? — Лорд Дитмар взял Джима за подбородок и заглянул ему в глаза. — Вы сами?

— Да… Он пришёл ко мне… Он говорил со мной. Он сказал… Он сказал, что ждёт, когда я сниму траур с сердца…

Взгляд Джима потух, глаза закатились, и он обмяк в руках лорда Дитмара — тот еле успел подхватить его на руки. По всей видимости, то, что он только что пережил, настолько поразило его, что его психика не выдержала такого потрясения и сознание отключилось. Бережно держа бесчувственного Джима на руках, лорд Дитмар понёс его наверх. Вдвоём с Эгмемоном они раздели его и уложили в приготовленную постель в одной из комнат для гостей.

— Что же с господином Джимом такое? — озадаченно проговорил Эгмемон.

— Позже узнаем, — ответил лорд Дитмар сдержанно. — Сейчас ему нужна только тёплая постель и забота.

Было только полпятого, и при обычных обстоятельствах лорд Дитмар поднялся бы ещё только через два часа, но сейчас о том, чтобы снова лечь, он и подумать не мог: слишком он был взволнован. Понимая это без слов, дворецкий спросил:

— Подавать вам одеваться, милорд?

Тот вздохнул и кивнул.

— Пожалуй… Я всё равно уже не засну.

Лорд Дитмар умылся и оделся, Эгмемон причесал его и подал чай. Устроившись с чашкой в кресле у изголовья постели Джима, лежавшего в забытье, лорд Дитмар не сводил с него встревоженного взгляда и думал — о нём, о себе, о призраке молодого лётчика, о природе своих чувств к Джиму и о том, есть ли в его сердце место для него, Азаро Дитмара. Ведь то, что Джим примчался ранним утром именно к нему, должно было что-то значить? Объяснить себе, как он, почтенный лорд столь зрелых лет — Джим годился ему во внуки — и столь аналитического склада ума, мог так отчаянно и романтически полюбить это юное существо, лорд Дитмар не мог. В это сумрачное, холодное и ненастное утро его сердце переполняла нежность и тревога, и он как никогда прежде был готов окружить Джима заботой, исполнять все его желания и быть ему надёжной защитой и опорой в жизни. Сумасбродная мысль посетила его: может быть, довольно вдовствовать? Снова надеть диадему, появляться в обществе в сопровождении очаровательного спутника, юной красотой которого все восхищались бы? Чем дольше лорд Дитмар об этом думал, тем менее сумасбродной и невозможной казалась ему эта идея. Впрочем, были ещё сыновья — как они отнесутся к этому? Дитрикс не станет возражать, лорд Дитмар был в этом почти уверен, но вот Даллен!.. Зная ранимую и нервную натуру младшего сына, лорд Дитмар испытывал немалое беспокойство. Уж наверняка Даллен воспримет это болезненно и ревниво — в этом лорд Дитмар тоже был вполне уверен. Овдовев почти сразу после рождения младшего сына, он всего себя посвящал ему и работе, жил лишь для него, но сейчас он вдруг подумал: а правильно ли это? В конце концов, Даллен уже почти взрослый, у него должны быть свои интересы и своя жизнь, и вскоре он должен был наконец оторваться от отца. Что оставалось ему, одинокому стареющему вдовцу? Жить воспоминаниями и ждать смерти? Печальная участь. С другой стороны, Джим заражал его своим юным пылом, словно возвращая лорда Дитмара в молодые годы, и он, раз испытав это, уже не хотел и не мог от этого отказаться. Ещё раз всё хорошо обдумав, лорд Дитмар принял окончательное решение. Дело было лишь за согласием Джима.

Джим пришёл в себя в роскошной спальне с высоким стрельчатым окном, на кровати с алым мягким изголовьем, в постели с шёлковым бельём. Он был всё ещё слаб, во всём теле была разбитость и такая усталость, как будто Джим не прилетел на флаере, а принёс его на своих плечах. Похоже, у него был жар. Так себя Джим чувствовал, когда болел на Земле гриппом. За окном было ещё темно, но сумрак уже начал синеть. На тумбочке у кровати горела лампа в виде изогнутого стеклянного параллелепипеда, подсвеченного снизу. Лорд Дитмар, уже в чёрном костюме с белыми манжетами и в белом шейном платке, сидел возле него в кресле. Его волосы были убраны на затылок и спускались по спине водопадом крупных локонов, с висков спускались две завитые пряди.

— Милорд, — позвал его Джим, разлепив пересохшие губы.

Тот поднялся из кресла и пересел на край постели.

— Дитя моё, у вас жар, — проговорил он, заботливо пощупав лоб Джима. — Вы больны.

— Мне это не померещилось, — простонал Джим еле ворочая языком. — Я не сошёл с ума и это не бред… Я его видел. Он сказал, что должен лететь к звезде… Она зовёт его. Но он не может уйти, пока не убедится, что я счастлив… Поэтому он всё ещё здесь.

— Джим, вам лучше сейчас поспать, — сказал лорд Дитмар. — Вы крайне утомлены.

— Когда я летел к вам, я потерял управление, — из последних сил рассказывал Джим. — Я что-то не то нажал, и флаер начал падать… И я услышал его голос. Он сказал мне, чтобы я снова взял штурвал в руки… А потом кто-то как будто выровнял машину, и всё нормализовалось… Я раньше никогда не сажал флаер сам, а сейчас… Система автоматической посадки вышла из строя, и я посадил флаер вручную. Мне как будто кто-то помогал… Это он, милорд… Фалкон… Он был рядом, он спас меня.

— Я верю вам, Джим, — сказал лорд Дитмар, кладя прохладную ладонь на его горящий лоб. — Успокойтесь. Поспите, иначе ваша психика не выдержит. Всё хорошо, я с вами.

Джим слабо улыбнулся.

— Милорд, вы любите меня?..

Прижав его руку к губам, тот сказал:

— Люблю, дитя моё. Больше жизни.

— Не бросайте меня… Не уходите…

— Я здесь, мой дорогой. Я никуда не ухожу.

— Поцелуйте меня…

Да, Джим сейчас больше всего на свете желал нежности губ Печального Лорда, и он её получил — осторожную, трепетную и робкую, но очень тёплую. Ароматные волосы лорда Дитмара шелковисто защекотали его, когда тот склонился над ним, и он почувствовал исходящий от него запах свежести. Большая фигура в чёрном, с белым шейным платком и белыми манжетами заслонила его от холодного дыхания Бездны, и Джим почувствовал себя в полной безопасности. Он без страха поддался слабости, зная, что это ему ничем не грозит, и провалился в чёрную пустоту.

Лёгкий, как ветер, он взлетел над домом в утренних синих сумерках, окрылённый тревогой за ребёнка: как он там, один? Не плачет ли? С быстротой мысли он оказался в детской. Илидор был не один. Над кроваткой склонилась светлая фигура, и Джим понял: бояться нечего, Илидору ничто не угрожает, пока душа Фалкона рядом с ним.

Когда он проснулся, за окном опять было темно. Он понятия не имел, который час, утро сейчас или ночь. Над ним склонился Альмагир, лорд Дитмар тоже был здесь.

— Похоже на нервный срыв, — говорил он Альмагиру вполголоса. — Хотя я могу и ошибаться.

— Сегодня дата, — сказал Альмагир шёпотом. — День гибели Фалкона. Мы все беспокоились, как он это перенесёт… Когда он под утро вдруг улетел, мы все перепугались.

— Как видите, он прилетел ко мне, — сказал лорд Дитмар.

— Наверно, вы его ангел-хранитель, — улыбнулся Альмагир.

— Вы преувеличиваете, — промолвил лорд Дитмар.

Нет, он не был красив, как Фалкон, и не был так же молод, но это не имело значения. Джим любил его доброе лицо с большим умным лбом, его широкие сутулые плечи, белоснежный шейный платок, чёрный костюм, его большие тёплые руки в чистых белых манжетах и запах его духов. Ему была дорога его тяжёлая поступь, задумчивый взгляд, спокойный мягкий голос; его огромная, внушительная фигура, у других вызывавшая невольный трепет и уважение, у Джима вызывала нежность и восторг. Он любил в лорде Дитмаре всё. Он тонул в его любящих глазах. Ему было с ним тепло и спокойно.

— Милорд… Вы самый лучший…

Матовая белизна щёк лорда Дитмара залилась розовым румянцем, как утреннее небо. Он смущённо опустил глаза, помедлил мгновение и, склонившись, сдержанно приложился губами ко лбу Джима. В присутствии Альмагира он был так скован и напряжён, что Джиму даже стало смешно. Чтобы приободрить Печального Лорда, он протянул ему руку, и тот запечатлел на ней почтительнейший и изысканно учтивый, но — увы — совсем не такой тёплый поцелуй, какой он подарил Джиму накануне. Он стеснялся при Альмагире выражать свои чувства. А тот, видимо, о чём-то догадавшись, чуть заметно улыбался. Переведя взгляд на Джима, он попытался изобразить строгость, но у него плохо получилось.

— Как же ты нас напугал, дорогой! Улететь посреди ночи, да ещё в такую погоду!

Джим улыбнулся.

— Альмагир, а я сам посадил флаер… Система автопосадки зависла, и я сажал его вручную. У меня получилось…

— Ты молодец, детка, — вздохнул Альмагир. — Надо посмотреть, что с твоим флаером. Я разберусь, дорогой, не беспокойся.

— Который час? — спросил Джим.

— Сейчас пять вечера, дитя моё, — ответил лорд Дитмар. — Вы проспали двенадцать часов.

— Я всё равно как будто не выспался, — пробормотал Джим. — Чувствую себя отвратительно…

— У вас повышена температура, — сказал лорд Дитмар. — Оставайтесь у меня, пока не поправитесь. Вас сейчас нельзя куда-либо везти.

Он ушёл проводить Альмагира, и Джим остался один. Он чувствовал небольшую слабость, его слегка знобило, в голове немного шумело, а на веки давила тяжесть. И всё равно ему было хорошо — хорошо оттого, что в глазах Печального Лорда было столько нежности, когда он на мгновение обернулся, выходя из комнаты с Альмагиром. Несмотря на недомогание, Джиму было уютно и спокойно, и когда в дверях снова появилась высокая фигура в чёрном одеянии и в белом шейном платке (это делало его несколько похожим на судью), он улыбнулся. В руке у лорда Дитмара был небольшой серебристый чемоданчик, какой бывает у врачей, и он присел с ним на край постели. Раскрыв его, он учинил Джиму обстоятельный осмотр, сделал анализ крови, а когда он достал какой-то серебристо блестящий прибор, прикрутил к нему очень тонкую иглу, надел стерильные перчатки и велел Джиму сесть и откинуть волосы с шеи, Джим слегка запаниковал.

— Что вы хотите делать, милорд?

Лорд Дитмар чуть улыбнулся.

— Ну что вы, мой милый, не бойтесь. Это почти совсем не больно.

Игла вонзилась Джиму в шею сзади. Он только вздрогнул и поморщился, а лорд Дитмар уже делал какой-то очередной анализ, озабоченно хмуря брови. Потом он сказал:

— Ваша нервная система на пределе, дитя моё. Сейчас я сделаю вам инъекцию в спинномозговой канал, это будет немного больно. Потерпите, пожалуйста.

Он сказал это в меру строгим, сдержанным тоном, какой должен быть у врача, и Джиму это даже отчего-то понравилось: он видел лорда Дитмара в новой роли. Снова в его позвоночник вонзилась игла, и боль в шее заставила его сдавленно застонать. Рука лорда Дитмара твёрдым и бережным движением вынула иглу, а губы прижались к виску Джима.

— Ну, ну… Вот и всё, мой дорогой, — сказал он уже не строго, а нежно.

Другая рука лорда Дитмара ласково обнимала Джима, а его губы были очень близко.

— Это было необходимо, мой милый, — проговорил он мягко.

Джим прижался к нему и снова жалобно застонал.

— Вы больше не будете меня колоть, милорд?

— Нет, нет, дитя моё. Этой инъекции вполне достаточно.

— Правильно… Лучше поцелуйте меня.

Лорд Дитмар улыбнулся.

— Да, думаю, это гораздо приятнее.

Не снимая хирургических перчаток, он заключил Джима в объятия и нежно поцеловал. Играя чёрными шёлковыми прядями его волос, Джим прошептал:

— Вот это "лекарство" по мне.

А уже через минуту настоящее лекарство подействовало, и лорд Дитмар бережно опустил обмякшего, засыпающего Джима на подушку и укрыл одеялом, заботливо подоткнув его со всех сторон. Сняв перчатки и убрав в чемоданчик инструменты и приборы, он ещё раз окинул долгим нежным взглядом спящего Джима, склонился и поцеловал его в слегка влажный от испарины лоб. Да, было бы восхитительно, если бы это милое существо согрело своим юным горячим телом его одинокую постель! При мысли об этом лорд Дитмар испытал чувственное возбуждение, но привычно взял себя в руки и вышел из комнаты с чемоданчиком.

Когда дворецкий принёс ему в кабинет чай, лорд Дитмар был рассеян и задумчив. Увидев понимающую улыбку Эгмемона, он слегка смутился и проговорил:

— Что ты так смотришь на меня?

Тот, поулыбавшись ещё секунду, проговорил:

— Просто приятно снова видеть вас влюблённым, ваша светлость.

Лорд Дитмар не рассердился, хотя и подумал, что Эгмемон порой многовато себе позволяет. Но он любил старого дворецкого и многое ему прощал, даже привычку немного выпивать по вечерам, после рабочего дня. Впрочем, Эгмемон никогда не злоупотреблял этим, и на его работе это не сказывалось. Сейчас, увидев слегка нахмуренные брови хозяина, он поклонился:

— Простите, ваша светлость. Кажется, я сказал лишнее?

— Ладно, ступай, — ответил лорд Дитмар.

Оставшись один, он вздохнул. Да, он был влюблён, и так сильно, что сам от себя такого не ожидал. В камине потрескивал огонь, за окном опять бесновалась вьюжная мгла, неоконченная строка мигала курсором на экране; нужно было работать, но лорд Дитмар не мог сосредоточиться. Он пребывал в приятной рассеянности, и чаще всего его мысли возвращались к Джиму, который спал сейчас в одной из многочисленных комнат старого дома. Отпив глоток ароматного чая с цветочными лепестками, лорд Дитмар подпер рукой голову и уставился на танцующее пламя в камине. Любовь уже не причиняла ему страданий, как было поначалу, сейчас он был счастлив — уже хотя бы оттого, что Джим был сейчас здесь, в его доме. Столько времени ему не удавалось поймать этот пляшущий, ускользающий солнечный зайчик и прижать к груди, а теперь головка Джима сама склонилась к нему на плечо, и лорд Дитмар был безмерно счастлив.

Ему не работалось, и он встал из-за стола. Долго смотрел на мутные пятна садовых фонарей, светивших сквозь метель, допивал чай и слушал треск огня в камине. За его плечами была долгая жизнь, на протяжение которой он всегда был слегка тяжеловесным; ему не хватало живости и быстроты реакций — в основном, эмоциональных, он всегда был слишком вдумчив и обстоятелен, порой даже скучен — впрочем, так о нём отзывались те, чьё мнение его мало волновало. С ним считались, потому что он был лордом Дитмаром, входившим в первую десятку Книги Лордов. Он был далёк от политики и всегда отшучивался, когда друзья советовали ему баллотироваться на пост короля Альтерии — всем необходимым условиям для этого он вполне отвечал. Но он совсем не метил так высоко, его удовлетворяло и то положение, которым он обладал. Быть учёным, педагогом, писателем, любящим отцом и верным супругом, хорошим другом, добрым хозяином для штата своих слуг — вот это было по нему, а в политические дрязги он не желал вступать, считая это слишком грязным делом. Почему он сейчас не мог сосредоточиться? Наверно, потому что чувствовал себя стоящим на пороге перемен, и это его волновало. Но для того чтобы встретить эти перемены достойно, ему нужно было встряхнуться, преодолеть свою пресловутую тяжеловесность, а может быть, даже избавиться от кое-каких старых привычек. Но игра стоила свеч — губки Джима, которые ему уже посчастливилось несколько раз поцеловать, настойчиво говорили ему об этом, воодушевляли его и придавали решимости. При воспоминании о поцелуях лорд Дитмар усмехнулся и обругал себя:

— Старый сластолюбец… Что, на молоденьких потянуло?

Да, признался он себе, его непреодолимо влекло к Джиму, и пусть в его присутствии он глупел от любви, его присутствие было ему необходимо, как пища, как воздух, как самая жизнь. Что ж, придётся серьёзно поговорить с Далленом, он уже вполне взрослый, чтобы понять, что его отец не может всю оставшуюся жизнь носить облачение вдовца. К младшему сыну лорд Дитмар относился трепетно — наверно, тем он его и избаловал, что так безмерно обожал. Может быть, Даллену будет нелегко смириться с этим, но девятнадцать лет — вполне зрелый возраст, для того чтобы понять, что отцу ещё рано ставить на себе крест.

Лорд Дитмар вернулся к своей работе, усилием воли сосредоточился на предмете и написал ещё несколько строк, но потом опять отвлёкся. Он думал о Даллене, о его будущем, об его успехах в изучении медицины, и улыбка гордости тронула его губы. Его сын был умён и талантлив, он подавал большие надежды и мог в будущем сделать блестящую научную карьеру, но он был слишком раним и мало приспособлен к реальной жизни. Другое дело Дитрикс: тот был так же непохож на своего отца, как огонь непохож на воду. Научной карьере он предпочёл мундир и короткую стрижку и весьма преуспел на этом поприще; своего отца он любил, но вот с младшим братом у него отношения не ладились, что причиняло лорду Дитмару немало огорчений. Они были совсем чужими друг другу, его сыновья; это казалось чудовищной противоестественностью, но это было так, и никакие усилия отца не могли их сблизить. Дитрикс, сам уже человек семейный, не будет возражать против нового брака отца, и к Джиму он как будто хорошо относится; одно время лорду Дитмару даже казалось, что он бросает на него нежные взгляды. Вот было бы смешно, если бы собственный сын увёл Джима у лорда Дитмара из-под носа! К счастью, до этого не дошло: Криар, дворецкий в доме лорда Райвенна, вовремя чихнул, и новогодняя примета сбылась — хоть и не совсем буквально, но всё же сбылась. За Дитрикса лорд Дитмар не беспокоился: он уже вступил на собственную стезю, у него была своя семья и своя жизнь. Что же касается Даллена, то тут ещё было много неясного.

Нет, ему решительно не работалось сегодня. Лорд Дитмар выключил компьютер и пошёл побродить по дому. Надев плащ, он даже вышел на балкон, несмотря на скверную погоду. Впрочем, простоял он там недолго: метель быстро прогнала его обратно в домашнее тепло. Перед тем как лечь спать, он ещё раз зашёл в комнату Джима и полюбовался им минуты две. Поцеловав его приоткрытые губы, лорд Дитмар потихоньку вышел. С завтрашнего дня он начнёт бороться с тяжеловесностью, решил он.

Глава XXVI. Отлёт Странника

Проснувшись утром, он испытал лёгкое волнение: новая жизнь начиналась. Однако начиналась она как-то странно: дворецкий не пришёл и не подал ему одежду. На Эгмемона это было непохоже, и лорд Дитмар был весьма удивлён, но сердиться не торопился — он был вообще от природы не гневливым. Пройдя в халате в ванную комнату, он не спеша умылся, потом заглянул в гардеробную и увидел свой полностью приготовленный, аккуратно разложенный костюм, рубашку и сапоги: по-видимому, Эгмемон собирался их подавать, но что-то его отвлекло. Лорд Дитмар оделся и причесался, после чего пошёл навестить Джима.

Уже за несколько шагов до двери комнаты он услышал юный и звонкий голосок, который весело щебетал с чуть приметным и милым акцентом, временами исчезавшим, а на некоторых словах возвращавшимся. От звука этого голоса сердце лорда Дитмара сжалось от нежности и затрепетало от волнения, и он тихонько заглянул в щель неплотно прикрытой двери. Джим, уже проснувшийся и выглядевший значительно лучше, чем вчера, сидел в постели, а перед ним на переносном столике стоял завтрак. В ногах его кровати сидел Эгмемон и с улыбкой слушал его весёлую болтовню: Джим рассказывал ему об Илидоре.

— Иногда он так серьёзно посмотрит — как будто взрослый, честное слово! — сказал Джим со смехом.

— Да, дети иногда выглядят не по годам серьёзными, — согласился с ним Эгмемон. — Вот и господин Даллен, когда был малюткой, временами этак насупится, как будто чем-то недоволен, а милорд его спросит: "В чём дело, мой маленький?" — а господин Даллен ему: "Я не маленький!" — И Эгмемон засмеялся, вспоминая детские годы Даллена.

Лорд Дитмар с улыбкой слушал, а потом, сделав вид, что только что пришёл, постучал в дверь. Голоса в комнате смолкли, и лорд Дитмар спросил:

— Джим, можно к вам?

— Входите, милорд, — отозвался Джим. — Я уже давно не сплю.

Когда лорд Дитмар вошёл, Эгмемон испуганно вскочил. Он понял, что пренебрёг своими обязанностями, позабыв про платье хозяина, которое он приготовил как положено, но перед тем как подать его, решил принести Джиму завтрак: он разрывался между хозяином и гостем, которым требовалось уделять одинаковое внимание. Он не намеревался оставаться у него долго, но Джим с ним заговорил, и Эгмемон, задержавшись "на минуточку", не заметил, как прошло четверть часа.

— Ох, ваша светлость, простите! Я вот-вот собирался подать вам одеваться, но… — Эгмемон метнул на Джима несколько сердитый взгляд. — Заболтался я с вами, сударь!

Джим залился нежным и мелодичным серебристым смехом.

— Это я виноват, простите меня! Не надо было отвлекать вас разговорами. Милорд, — обратился он к лорду Дитмару, — не сердитесь на Эгмемона, он зашёл ко мне всего на минуточку, любезно принеся мне завтрак, но мне вздумалось с ним поговорить, и вот… Умоляю вас, не сердитесь на него, это полностью моя вина. А он просто из вежливости не решался уйти, поскольку я его не отпускал. А мне и в голову не пришло, что я мешаю ему работать!

— Ничего, всё в порядке, — улыбнулся лорд Дитмар. — Как видите, я смог прекрасно обойтись сам. Я только рад, что вам удобно и вы не испытываете ни в чём нужды. Я не в обиде на Эгмемона за то, что он в первую очередь уделяет внимание вам — так и должно быть, особенно учитывая ваше состояние.

При этих словах у Эгмемона отлегло от сердца, а Джим заверил:

— О, я уже намного лучше себя чувствую, милорд.

— Я рад это слышать, — сказал лорд Дитмар. И добавил: — Эгмемон, ты можешь идти.

Дворецкий поклонился и вышел, а лорд Дитмар занял его место у постели Джима, но в значительно большей близости к нему. Накрыв руку Джима своей и нежно сжав её, он проговорил:

— Я понимаю Эгмемона. Так легко подпасть под чары вашего обаяния и забыть обо всём на свете!

Джим мило смутился, чуть порозовел и опустил ресницы, но на его губах дрожала, готовая расцвести, озорная улыбка. Вдруг, порывисто нагнувшись через столик, он пылко поцеловал лорда Дитмара, после чего смутился ещё больше. Впрочем, ему очень шло смущение, и лорд Дитмар, восхищённый, сам поцеловал его. Они, сами не зная отчего, засмеялись, и лорд Дитмар сказал:

— Прошу вас, продолжайте ваш завтрак. Вам необходимо подкреплять силы.

И Джим продолжил завтрак, но при этом то и дело подносил на вилке кусочки лорду Дитмару.

— Прошу вас, разделите со мной трапезу, — сказал он. — Будет глупо, если вы будете смотреть на то, как я ем.

Лорд Дитмар вовсе не нашёл бы это глупым, но ему нравилось брать еду губами с вилки Джима. В этом было что-то очень чувственное и вместе с тем озорное, а ещё его позабавило архаичное слово "трапеза", употреблённое Джимом. Он за ним это иногда замечал: Джим ввёртывал в свою речь "этакие" словечки, стремясь, по-видимому, продемонстрировать своё блестящее владение альтерианским языком, чтобы скрыть тот факт, что его детство прошло на другой планете и он был по отношению к своей настоящей родине чуточку иностранцем. Сказывалось обильное чтение и филологические склонности: Джим интересовался альтерианским языком и его историей. Лорда Дитмара всегда впечатлял очень грамотный, даже чуть вычурный по своей изысканности язык его писем, но именно эта грамотность и изысканность и выдавала в нём иностранца. Но это было очень мило. Всё в Джиме казалось лорду Дитмару милым, потому что он был влюблён.

— Право же, довольно с меня, — сказал он, мягко отводя руку Джима с вилкой. — Я не хочу лишать вас пищи. Кушайте сами, а я ещё успею насытиться.

Джим белозубо улыбнулся, забавно нахмурился, изображая суровость, и шутливо приказал:

— Ну-ка, милорд, не капризничайте… Откройте ротик!

Лорд Дитмар с восторгом и наслаждением повиновался, а за своё послушание получил в награду поцелуй.

— Вот и молодец, — сказал Джим.

А лорд Дитмар промолвил:

— Я ваш раб, дитя моё. Я принадлежу вам… И всё, чем я владею, тоже ваше.

Он и в самом деле был готов отдать всё, что имел, за улыбку Джима, за его ласковый взгляд и нежное прикосновение его маленькой руки — такое, как сейчас. Джим потёрся носиком о щёку лорда Дитмара и сказал:

— Мой глупенький милорд, мне вовсе не нужно то, чем вы владеете. Довольно и вас одного.

Лорд Дитмар умилился. Ещё никто в жизни не называл его "глупеньким милордом", это звучало так забавно и вместе с тем невыразимо мило. Больше всего сейчас ему хотелось стать игрушкой Джима — большой плюшевой игрушкой, которую Джим бы тискал и щипал. Он засмеялся сам над собой.

— Чему вы смеётесь, милорд? — спросил Джим, с улыбкой заглядывая ему в глаза.

— Вы себе вообразить не можете, что вы со мной делаете, дитя моё, — вздохнул лорд Дитмар. — Я люблю вас.

Глаза Джима стали очень большими и сияющими, в них отразилось нечто, чего раньше лорд Дитмар не замечал. Этот лучистый, яркий, как солнце, взгляд поверг его на колени. Склонившись над рукой Джима, он прильнул к ней губами, не в силах распрямиться под тяжестью нахлынувших на него чувств. Лёгонькая, воздушная рука коснулась его волос, и он вздрогнул, как бы пронзённый электрическим разрядом.

— Мой милорд, — проговорил Джим с нежностью.

— Ваш, — шёпотом повторил лорд Дитмар. — Наверно, я и родился только для того, чтобы быть вашим… Простите, я горожу чушь.

Встав на ноги, он спрятал охватившую его бурю чувств за церемонным поклоном и проговорил на удивление спокойным голосом:

— Прошу меня простить, дитя моё… Вынужден вас покинуть, у меня через полтора часа лекция. Увидимся позже.

Уже в дверях он услышал, как Джим сказал ему в спину на каком-то незнаком языке:

— It's so englishmanlike11!

Лорд Дитмар обернулся.

— Простите?..

Но Джим улыбался.

— Не обращайте внимания, милорд. Извините. Я не сказал ничего обидного, можете не беспокоиться.

Но лорд Дитмар был озадачен. А он не любил оставаться озадаченным.

— Нет, всё же… Я никогда не слышал этого языка.

— Это один из земных языков, — ответил Джим. — Я хотел сказать… Не бойтесь проявлять чувства, не бойтесь быть сентиментальным. Если вы испытываете чувства, говорите о них. Мне никогда не надоест слушать.

Лорд Дитмар почувствовал, что его тянет броситься к Джиму и расцеловать — всего, с головы до ног. Но он не отважился на такое бурное проявление любви и подарил Джиму только один поцелуй, но горячий и долгий. Со всем остальным он решил повременить до свадьбы. И только за дверями он усмехнулся: он думает о свадьбе, когда ещё не сделал и предложения!

А Джим, оставшись один, откинулся на подушки и засмеялся. А потом, сам не зная отчего, заплакал. Вытерев слёзы, опять засмеялся — над собой. Угораздило же его ввернуть фразу на незнакомом для лорда Дитмара языке — уж наверняка это задело его. Но лорд Дитмар действительно порой напоминал англичанина — сдержанного, суховатого, воспитанного представителя знати, способного показаться плохо знакомым с ним людям даже высокомерным. Его редкие вспышки чувства так же украшали его, как украшают надетые в умеренном количестве драгоценности — что называется, "скромно, но изысканно". В конце концов Джим снова заплакал, но это были хорошие слёзы: он был счастлив.

Джим провёл в доме лорда Дитмара три дня. Всё это время он практически не вставал с постели, еду ему приносили в спальню, а вместо душа дворецкий обтирал его пропитанными лосьоном салфетками. Разглядывая его лысую голову, Джим сказал:

— Вы не хотели бы сделать операцию по пересадке волос? Хорошо помогает при облысении.

Дворецкий ответил сухо:

— Я облысением не страдаю, деточка, я бреюсь.

Хотя он обладал всеми характерными чертами дворецкого, но был несколько более эмоционален, чем Криар. В своём хозяине он души не чаял и был с ним почтителен и безупречно вежлив, а с Джимом обращался по-свойски, чаще называл его "деточка", нежели "сударь", позволял себе добродушно-ворчливый тон и, в целом, не слишком с ним церемонился. Но предупредителен и заботлив он был в высшей степени, а ещё обладал удивительной способностью появляться откуда ни возьмись, как джинн из бутылки, и как раз с нужной вещью в руках. Точный его возраст было невозможно понять, но, скорее всего, он был средних лет.

Лорд Дитмар за эти три дня уезжал из дома всего два раза на несколько часов, а всё остальное время проводил дома — в библиотеке, в своём кабинете и у Джима. Для дворецкого, видимо, его чувства к Джиму не были тайной, и он однажды, принеся Джиму завтрак, сказал прямо:

— Хватит мучить его светлость, сударь! Соглашайтесь уже идти с ним к Кристаллу, и дело с концом!

— Он пока мне ничего такого не предлагал, — сказал Джим.

— Он робеет, он такой, — сказал дворецкий. — Если вы сами его не подтолкнёте, не проявите, так сказать, инициативу, он так и не соберётся.

Но проявлять инициативу в отношениях с Печальным Лордом Джим ещё не решался. После того как лорд Райвенн с Альмагиром забрали его домой, он написал ему письмо только через неделю. Ответ лорда Дитмара пришёл через два часа, и каждое его слово дышало любовью. Джим не сомневался: Печальный Лорд был тем, к кому он чувствовал зов сердца. С удивлением Джим понял, что чувствовал он его уже давно, просто раньше его сердце было слишком занято Фалконом, чтобы он мог услышать этот тихий зов.

Они встретились спустя две недели. Погода была отвратительная: пронзительный ледяной ветер швырял в окна снежную крупу, небо было затянуто беспросветной серой пеленой туч, и только потрескивающий в камине огонь создавал в библиотеке атмосферу уюта и тепла. Джим штудировал книги, готовясь к приезду учителя, когда на пороге библиотеки появилась знакомая высокая фигура Печального Лорда.

— Добрый день, Джим… Я не помешаю?

Едва Джим увидел лорда Дитмара, как ему неудержимо захотелось броситься к нему со всех ног и повиснуть на нём. Он не стал себя сдерживать и сделал это. Он знал: лорд Дитмар пришёл к нему, а не к лорду Райвенну, так как последнего сейчас не было дома. Оказавшись в его нежных и крепких объятиях, Джим ощутил прилив захватывающего дух восторга; его ноги оторвались от пола, и он что было сил обнял лорда Дитмара.

— Я очень рад вас видеть, милорд.

— Я счастлив, — ответил тёплый шёпот лорда Дитмара. — Я люблю вас.

Несколько мгновений они стискивали друг друга: чем крепче обнимал один, тем горячее становились объятия другого. Джим с волнением ощущал: между ними происходило нечто особенное, необычайное, они становились с каждым днём всё ближе. Их губы обменялись нежностью, а потом они, не разнимая рук, сели на библиотечный диванчик. Окинув взглядом книги, которые штудировал Джим, лорд Дитмар улыбнулся.

— Кажется, я оторвал вас от занятий.

— Ничего, всё в порядке, — сказал Джим. — Мне давно пора сделать перерыв, а то уже ничего в голову не лезет.

С поклоном вошёл Криар.

— Желаете чаю, господа?

— Да, Криар, принеси, — ответил Джим.

Криар поклонился и вышел, а лорд Дитмар несколько секунд молчал, нежно сжимая руку Джима.

— Я хотел узнать, как вы себя чувствуете, — сказал он наконец.

— Спасибо, я в полном порядке, — ответил Джим.

Всмотревшись Джиму в глаза, Печальный Лорд проговорил:

— Да, ваш взгляд снова светел и сияет. Это прекрасно… Я очень рад.

Криар, возвращаясь в библиотеку с чашками на подносе, замешкался у входа: он опасался снова застать Джима и лорда Дитмара целующимися. И его опасения оправдались: оставшись наедине возле уютно потрескивающего пламени в камине, они не преминули этим заняться. Они так увлеклись, что не услышали его предупреждающего кашля, и Криару не оставалось ничего иного, как только потихоньку поставить поднос и выйти. Он предчувствовал: здесь определённо быть свадьбе. И вздохнул: ведь это значило, что Джиму недолго оставалось жить в этом доме.

Альмагир, осмотрев флаер Джима, не нашёл никаких неисправностей. Система автоматической посадки работала без сбоев, а причина её "зависания" в ту ночь так и осталась загадкой. Несмотря на то, что флаер оказался исправным, лорд Райвенн на день рождения подарил Джиму новый, белоснежный, с золотистым салоном и тёмно-красной обивкой сидений — новейшую модель, управлять которой было ещё проще, чем предыдущей. Привыкая к новой машине, Джим несколько раз облетел на ней вокруг города — разумеется, под присмотром Альмагира. Он уже уверенно сажал флаер сам, страх перед посадкой исчез, и Джим чувствовал некое единение с машиной: она была как бы его продолжением.

— Пожалуй, теперь я бы отпустил тебя одного к лорду Дитмару, — сказал Альмагир. — Но для городских улиц ты ещё не готов.

Лорд Дитмар прислал Джиму в день рождения огромную корзину цветов, в которой была спрятана красная шёлковая подушечка, а на ней лежал маленький бархатный футляр. В футляре сверкало неописуемой красоты кольцо — не чета скромному колечку, подарку Фалкона. Несмотря на явную дороговизну, в нём не было аляповатости и дутой роскоши: вкус лорда Дитмара был безупречен.

— Подарок со смыслом, — заметил лорд Райвенн. — Если бы милорд Дитмар не был моим хорошим другом, я бы попросил у него объяснений.

Объяснений просить не пришлось: через неделю, вечером двадцать первого эоданна, лорд Дитмар приехал к лорду Райвенну просить руки Джима.

— Чем мы обязаны вашему визиту, дорогой Азаро? — спросил лорд Райвенн. — Однако, судя по вашему виду, случилось нечто важное.

Лорд Дитмар и в самом деле был необычайно серьёзен и заметно волновался. Он был при параде: на нём был тёмно-фиолетовый с серебристой вышивкой костюм и чёрный с пурпурной подкладкой плащ, а его руки были затянуты в белоснежные шёлковые перчатки с ярко искрящимися феоновыми застёжками. Его сапоги сверкали, блестящие чёрные волосы были убраны в простую, но изысканную причёску и оттеняли белизну его высокого гладкого лба.

— Да, мой друг, я пришёл для очень важного разговора, — сказал он с церемонным поклоном. — Дело в том, что я… Я намерен сочетаться браком.

— Прекрасно, Азаро, я рад за вас, — ответил лорд Райвенн живо. — Это замечательная новость! Я бы сказал, что вам давно следовало это сделать. И кто же ваш избранник, позвольте полюбопытствовать?

Лорд Дитмар прочистил горло, помолчал немного и сказал:

— Друг мой… Я давно питаю чувства к вашему сыну Джиму, и я хотел бы просить у вас его руки.

— Руки Джима?! — вскричал лорд Райвенн. — Так вот оно что… Азаро, я просто потрясён, я не знаю, что сказать! Нет, поймите меня правильно, это для нас огромная честь… Просто это так… неожиданно! Ах, Джим, негодник! Как же вас угораздило, Азаро?

— Я не знаю, как это случилось, — улыбнулся лорд Дитмар. — Никто ещё до сих пор не разобрался, как это на самом деле возникает, — даже мы, учёные. Поверьте, мой друг, мои чувства к Джиму искренни и глубоки, и я приложу все усилия, чтобы сделать его счастливым.

— Я в этом ничуть не сомневаюсь, — сказал лорд Райвенн. — Более того, скажу вам откровенно: лучшей партии для Джима я просто не могу вообразить. Но вы сами понимаете, последнее слово будет за ним. Когда вы намерены сделать ему предложение?

— Я планировал сделать это в новогоднюю ночь, — ответил лорд Дитмар.

— Чудесно, не правда ли? — обратился лорд Райвенн к Альмагиру.

— Да, лучшего момента, пожалуй, не выбрать, — согласился тот.

— Значит, решено, мой друг, — сказал лорд Райвенн. — Пока мы не будем говорить об этом Джиму, пусть для него это будет сюрпризом.

— Могу ли я увидеться с ним? — спросил лорд Дитмар.

— Разумеется, можете, — ответил лорд Райвенн с улыбкой. — Более того, вы отныне имеете на это полное право.

В библиотеке потрескивало пламя в камине, поблёскивая на кольце — подарке лорда Дитмара, надетом на палец руки Джима, свесившейся с края диванчика. Обложенный кучей книг, Джим спал, сунув ноги под подушку: после многочасовой подготовки к годовому тесту по его общеобразовательной программе его сморила усталость. Его домашние туфли стояли на полу у диванчика, а на столике между стопками книг примостился поднос с пустой чайной чашкой и блюдцем с печеньем. Ковёр приглушал шаги лорда Дитмара, и Джим не проснулся, когда он вошёл. Остановившись возле диванчика, лорд Дитмар не решался будить Джима и стоял, скользя по его фигуре нежным взглядом. Он любовался им минуты три с задумчивой улыбкой, потом подошёл ближе и взял в руки одну из его туфелек, стоявших на полу. Размер был почти детский: она умещалась в его ладони. Аккуратно поставив туфельку на место, лорд Дитмар отошёл к окну и в щель между занавесками некоторое время смотрел на падающий в вечернем сумраке снег. Джим не просыпался, и лорд Дитмар, не утерпев, снова подошёл, опустился возле диванчика на колено и, коснувшись губами его маленькой, как у ребёнка, руки, проговорил:

— Дитя моё… Простите, что бужу вас, но я не могу уехать, так и не заглянув в ваши чудесные глазки и не увидев вашей улыбки.

Проснувшись от звука голоса Печального Лорда и от нежного прикосновения его руки в белой перчатке, пахнущей чем-то тонким и свежим, Джим улыбнулся и обнял его за шею, прильнув своей щекой к его щеке.

— Милорд, я счастлив видеть вас…

Порывисто и горячо он покрыл всё лицо лорда Дитмара поцелуями: его переполняла нежность к Печальному Лорду. Два крепких поцелуя в губы завершили этот порыв. Растроганный и взволнованный, лорд Дитмар заключил его в объятия и также поцеловал.

— Как вы сегодня прекрасно выглядите, мой дорогой милорд, — сказал Джим. — Я вас таким ещё не видел.

Лорд Дитмар смущённо улыбнулся, но его взгляд, устремлённый на Джима, влюблённо сиял. Джим, полюбовавшись кольцом на руке, сказал:

— Я благодарю вас за этот подарок, ваша светлость. Он просто изумительный. Я никогда с ним не расстанусь, обещаю вам. Но откуда вы знаете мой размер?

Лорд Дитмар улыбнулся, нежно поглаживая тонкие пальцы Джима.

— Нет ничего проще, дитя моё, — ответил он. — Я выбрал кольцо самого маленького размера, вот и всё.

По сложившейся традиции, в новогоднюю ночь у лорда Дитмара собралось множество гостей. Все поздравляли его с днём рождения и дарили ему маркуадовые венки, а также все без исключения отмечали, что сегодня его светлость выглядит как-то по-особенному. На лорде Дитмаре был костюм глубокого и сочного тёмно-зелёного цвета с золотой вышивкой и золотым поясом, белоснежная рубашка с большими ажурными манжетами и высокие чёрные сапоги, его волосы изящно обрамляли его высокий белый лоб, на котором сверкало тонкое украшение из феонов, и такое же колье украшало его шею.

Для Джима это был первый выход в свет после годичного перерыва. Он тоже не мог не заметить, как красив сегодня лорд Дитмар, и у него вдруг защемило сердце. При таком большом стечении людей броситься друг другу в объятия они не могли: правила хорошего тона требовали сдержанности. Но никакие правила не могли запретить им останавливаться друг на друге долгим взглядом, и всякий раз, когда изысканно причёсанная голова лорда Дитмара поворачивалась в сторону Джима, а уголки губ вздрагивали в готовой вот-вот расцвести улыбке, сердце Джима замирало. Гости всё время осаждали хозяина, и он никак не мог подойти к Джиму, вынужденный уделять внимание то одному, то другому гостю, дабы никого не обидеть. До первого танца им не удалось сказать друг другу ни слова. Однако первым пригласил Джима не он, а Раданайт.

— Малыш, ты ещё ничего не решил? — спросил он во время танца. — Думаю, я дал тебе достаточно времени подумать.

Джим молчал. Что он мог ему ответить? Накануне ему приснился сон, будто они с Раданайтом уже сочетались и жили в городской квартире. Раданайт кричал на Илидора, а тот плакал; его плач ещё больше разозлил Раданайта, и он ударил малыша. После этого он повалил Джима на кровать и взял силой. Может быть, в реальности Раданайт и не стал бы делать ничего подобного, но этот сон запал Джиму в душу и оставил там неприятный осадок.

— К концу новогодней ночи ты должен дать мне какой-то ответ, — сказал Раданайт. — Я уже достаточно ждал. Думай быстрее, детка.

Лорд Дитмар как раз в это время с изысканной обходительностью и тактом отделался от очередного собеседника и устремился наконец к Джиму, оставшемуся в одиночестве. Когда он предстал перед ним во всём блеске своей сегодняшней праздничной элегантности, согревая его светом нежности в своём взгляде, Джиму непреодолимо захотелось броситься ему на шею и расплакаться от растерянности, но он от этого по понятным причинам вынужден был воздержаться.

— Наконец-то я имею счастье здороваться с вами, дитя моё, — проговорил лорд Дитмар с еле сдерживаемым радостным волнением в голосе, ласково сжимая руки Джима. — Умоляю вас, простите меня за то, что я так возмутительно долго не удосуживался подойти к вам. Гости взяли меня в окружение, я ничего не мог поделать и был вынужден уделять им внимание, вместо того чтобы посвятить всего себя вам, самому желанному и дорогому моему гостю… Но что с вами, дитя моё? — Лорд Дитмар с беспокойством и участием заглянул Джиму в глаза. — У вас опять этот тоскующий взгляд, который надрывает мне сердце!

— Я не знаю, что мне делать, — уныло ответил Джим. — Раданайт требует от меня ответа.

— На что вы должны дать ему ответ?

Джим вздохнул.

— Он сделал мне предложение. Он хочет, чтобы я стал его спутником. Он мой брат лишь формально, кровного родства между нами нет, и брак между нами возможен.

Брови лорда Дитмара вздрогнули и нахмурились.

— Вы склонны принять его предложение?

— Да нет же, нет, — простонал Джим. — Но я не знаю, как ему сказать об этом! Как ему втолковать, что я не могу стать его спутником.

Лорд Дитмар улыбнулся, его взгляд посветлел.

— Думаю, я смогу вам помочь избежать каких-либо объяснений.

Он сделал какой-то знак музыкантам, и они перестали играть. Гости удивлённо переглядывались, недоумевая, почему прекратилась музыка, а лорд Дитмар поднял руку в знак того, что он просит внимания.

— Друзья мои, я ненадолго прекратил музыку, чтобы всем было слышно то, что сейчас произойдёт. А произойдёт очень важное событие. Может быть, вы помните новогоднюю шутку, когда по вашей просьбе я и Джим Райвенн стали наречёнными избранниками на одну ночь… Тогда никто даже не думал, что всё может обернуться серьёзно. И сейчас я намерен безо всяких шуток сделать следующее.

Лорд Дитмар опустился перед Джимом на колено, глядя ему в глаза и сжимая его пальцы. Приложившись к ним губами, он сказал:

— Мой дорогой Джим, о моих чувствах к вам вы знаете. У ваших родителей я уже просил вашей руки, и они дали мне понять, что они не против. Теперь я спрашиваю вас: согласны ли вы опереться на моё плечо и идти по жизни об руку со мной? Согласны ли вы делить пополам все радости и все невзгоды, которые нам суждены, и доверить мне вашу честь, вашу жизнь и ваше сердце? Словом, не окажете ли вы мне честь, согласившись стать моим спутником?

В наступившей полной тишине было слышно, как кто-то шаркнул ногой, кто-то кашлянул, у кого-то упала шпилька. В этой тишине прозвенел дрожащий голос Джима, сказавший:

— Да, милорд… Я согласен.

Дитрикс крикнул:

— Ура, господа! — и первый зааплодировал.

В наступившей суматохе никто не видел, как Раданайт поранил руку, сломав в ней бокал с куоршевым вином: все обступили целующихся лорда Дитмара и Джима, кричали "ура!" и поздравляли. Потом лорд Райвенн снова восстановил тишину:

— Друзья, позвольте же его светлости сказать полагающиеся при обручении слова!

Лорд Дитмар, обнимая за плечи прильнувшего к нему Джима, сказал:

— Объявляю тебя моим наречённым избранником, милый Джим. С этого часа ты не предназначен никому, кроме меня, а я принадлежу тебе телом и душой.

Он поцеловал его в лоб, а Джим порывисто обнял его за шею и повис на нём, и лорд Дитмар, прижав его к себе, приподнял — теперь они не стеснялись выражать свои чувства в присутствии даже целой толпы гостей. Потом все гости расступились, освободив в центре гостиной пространство, и Джим с лордом Дитмаром танцевали в первый раз в качестве обручённой пары. Джим сиял счастливой улыбкой, которая сверкала чуть ли не ярче феонового колье лорда Дитмара, а глаза хозяина дома мягко светились нежностью. Лорд Райвенн, прослезившись, вытер глаза платком и сказал Альмагиру:

— Ну, наконец-то…

Так состоялась настоящая, а не шуточная маркуадовая помолвка Джима с Печальным Лордом, которого теперь можно было назвать Счастливым. Они не сводили друг с друга сияющих глаз и не разнимали рук, и никто не стал бы спорить с тем, что сегодня они были самой красивой парой.

Лишь два человека были не рады этому событию. Они сидели за столом мрачные, ни с кем не общаясь и не танцуя, и налегали на вино, закусывая куоршевой запеканкой. Одним из них был Даллен Дитмар, болезненно ревновавший отца, а другим — Раданайт, чьи планы на семейную жизнь разрушились в одночасье. Эти двое, не сговариваясь, сели рядом, молча пили и не объясняли друг другу ничего.

Дитрикс, напротив, был в восторге, поздравлял отца и утащил у него Джима:

— Должен же я потанцевать со своим будущим родственником!

Лорд Дитмар не возражал. К нему подсел лорд Райвенн, они выпили по бокалу вина, дружески поцеловались и завели беседу. Альмагир пил только сок, а от вина отказывался; он попросил горячий чай и зябко закутался в тёплую накидку, хотя в доме было совсем не холодно.

— Милый мой, ты что-то бледный, — озабоченно заметил лорд Райвенн. — И почти ничего не ешь. Тебе нездоровится?

— Всё в порядке, — ответил Альмагир со сдержанной улыбкой. — Просто слегка озяб.

— А вас не тошнит? — спросил лорд Дитмар.

— Бывает, — ответил Альмагир, опуская глаза.

Лорд Райвенн схватил Альмагира за руки.

— Дорогой, ты… Я правильно понимаю? Ты что, в положении?

Помолчав, тот проговорил:

— Я ещё не делал тест… Но, судя по признакам — да, милорд, кажется, у нас ожидается пополнение в семье.

— Я вас искренне поздравляю, — сказал с улыбкой лорд Дитмар.

У Джима уже подкашивались ноги: он натанцевался до упаду. Повиснув на плечах Дитрикса, он выдохнул:

— Всё, Дитрикс, я больше не могу! Если вы будете меня так изнурять, я могу не дожить до свадьбы. Мне нужно присесть…

Когда они шли к столу, дорогу им преградил Раданайт. Он был уже изрядно нетрезв, но на ногах пока держался сносно, и его опьянение выдавал лишь его тяжёлый и мутный взгляд. Джиму стало не по себе: ему сразу вспомнился случай, когда пьяный Раданайт ударил его.

— Ты скверно поступил со мной, малыш, — проговорил Раданайт. — Предпочёл старика-лорда, который годится тебе в деды! Впрочем, мне помнится, я сам когда-то советовал тебе поступить именно так.

— Я дал согласие милорду Дитмару, потому что чувствую к нему глубокую и искреннюю привязанность, — сказал Джим. — А тебе я ничего не обещал. Я сразу сказал тебе, что между нами ничего не может быть. Дай мне пройти, пожалуйста.

Раданайт не пропустил его, схватив его за плечо.

— Я ещё не закончил говорить с тобой!

Дитрикс нахмурился:

— Эй, полегче, дружок!

— Это не ваше дело, — сказал Раданайт.

— Как раз таки теперь и моё, — возразил Дитрикс. — Поскольку Джим — наречённый избранник моего отца, всё, что имеет отношение к нему, касается и меня. Я попрошу не разговаривать с ним в таком тоне и попридержать руки. Пойдёмте, мой ангел, — сказал он Джиму, беря его под руку. — Не обращайте внимания на него, он пьян.

— Это кто пьян? — угрожающе прищурился Раданайт. — Это я, по-вашему, пьян?

— Да, причём очень основательно, — сказал Дитрикс невозмутимо. — Вам не мешало бы пойти отдохнуть.

— Это вы у меня… сейчас отдохнёте!

Раданайт замахнулся для удара, но Дитрикс был, во-первых, хорошо обучен, а во-вторых, был трезвее Раданайта. Он уклонился от удара, а Раданайт потерял равновесие и сам упал. Дитрикс засмеялся:

— Э, да куда вам! Вас уже ноги не держат.

Раданайт поднялся и попытался повторить нападение, но снова промахнулся. Подошёл лорд Райвенн.

— Сын, ты что вытворяешь? Да ты напился! А ну-ка, пойдём!

Властной отцовской рукой он увёл буйствующего Раданайта, а Джим вздохнул и растерянно улыбнулся.

— Он вообразил, что имеет на меня какие-то права, потому что сделал мне предложение раньше милорда Дитмара, — сказал он Дитриксу.

— Но он ведь ваш брат, — удивился тот.

— Вы, вероятно, не знаете… Я приёмный сын лорда Райвенна, — сказал Джим. — Мы с Раданайтом не родные братья.

— И он в вас влюблён, — усмехнулся Дитрикс. — Что ж, всё ясно… Вы просто роковое создание, мой ангел. Я сам в вас чуть не влюбился, но встретил Арделлидиса и потерял свободу. — Дитрикс дотронулся до своей диадемы. — Вы знаете новость? Мы с ним ждём второго ребёнка.

— Да вы что! — засиял Джим улыбкой. — Поздравляю! Это замечательно.

— Да, просто счастье, — вздохнул Дитрикс.

Не обошлось и без неприятного происшествия. Даллен, до сих пор сидевший за столом с бутылкой вина, поднялся на ноги, опираясь о край стола. Он был очень бледен, его губы стали совсем серыми, а взгляд остекленел. Не успев сделать и трёх нетвердых шагов, он рухнул на пол во весь рост с закатившимися глазами и приоткрытым ртом. Дитрикс обернулся.

— Ещё один готов, — сказал он с некоторым презрением.

Но Джима встревожила его бледность и бескровные губы.

— Мне кажется, ему плохо, — пробормотал он испуганно.

Никто не обратил внимания на падение Даллена: видимо, все решили, что он перебрал. Джим побежал к лорду Дитмару и нашёл его за столом в компании Альмагира, зябко кутавшегося в накидку.

— Милорд! — воскликнул Джим, подходя.

— Что такое, дружок? — отозвался лорд Дитмар с улыбкой.

— Милорд, там Даллен… лежит, — пробормотал Джим.

Улыбка сбежала с лица лорда Дитмара. Он сразу встал.

— Лежит? Где? Почему?

Они вместе бросились к Даллену, лежавшему на полу всё в той же позе, с полузакрытыми закатившимися глазами и приоткрытыми мертвенными губами. Лорд Дитмар опустился рядом с ним на колени, приподнял ему голову.

— Даллен, детка моя! Ты меня слышишь? Ответь мне!

Даллен не отзывался. Лорд Дитмар пощупал его пульс на сонной артерии.

— Пульс не прощупывается, — сказал он озабоченно. — Он что, пил? Дитрикс, ты видел?

Дитрикс пожал плечами.

— Да, кажется, он изрядно приложился.

— Ему нельзя много пить! — воскликнул лорд Дитмар. — Даллен, ну как же так!

Он унёс сына на руках наверх по лестнице. Джим последовал за ними. Лорд Дитмар уложил Даллена на кровать в ближайшей спальне, расстегнул ему воротник и распахнул окно.

— Сейчас, мой милый… Подожди, я сейчас!

Он пулей вылетел из комнаты. Комната наполнилась холодным воздухом, Даллен лежал на кровати с безжизненно запрокинутой головой и приоткрытым ртом. Джим не мог помочь, ему оставалось только смотреть, как лорд Дитмар вколол Даллену под ключицу какое-то лекарство из ампулы-шприца.

— У него приступ аритмии, — сказал он. — От этого он иногда теряет сознание. Пить ему вообще нельзя, это может спровоцировать приступ. — Лорд Дитмар покачал головой, склоняясь над сыном. — Сынок, зачем ты так?

Даллен пришёл в себя. Он сглотнул, сделал хриплый вдох, закрыл глаза, потом открыл их. Лорд Дитмар погладил его по волосам.

— Я с тобой, родной мой. Всё хорошо, я с тобой.

Присев рядом, он приподнял его в объятиях и прижал к себе, глядя в его бледное лицо. Джиму подумалось, что лорд Дитмар, наверное, очень любящий отец, а с младшим сыном у него были особые, нежные отношения. Он сам побледнел от волнения, видя сына в таком состоянии, и его взгляд был полон беспокойства и огорчения.

— Отец, — пробормотал Даллен. — Мне плохо… Не бросай меня…

— Я с тобой, я никуда не ухожу, — сказал лорд Дитмар. — Укол я тебе уже сделал, так что тебе нужно просто полежать спокойно.

Разогнать гостей хозяин, разумеется, не мог. Каждые двадцать минут он поднимался проверять, как там Даллен, пока тот через час не заснул. Дитрикс с недовольством заметил:

— И вечно он что-нибудь выкинет, чтобы привлечь к себе внимание! Напугал отца, испортил ему праздник. Хорош голубчик, нечего сказать!

— Будет тебе, сынок, — мягко урезонил его лорд Дитмар. — Всё в порядке, праздник не испорчен. Отчего ты так недружелюбен к своему брату?

— Хорош братец, — проворчал Дитрикс. — Тепличное создание…

— Сын! — нахмурился лорд Дитмар.

— Всё, отец, молчу, — усмехнулся тот.

Помолчав и бросив на сына досадливый взгляд исподлобья, лорд Дитмар промолвил:

— Уж если на то пошло, не всем же быть такими бравыми вояками, как ты.

Снова был фейерверк, и Джим снова смотрел его из объятий лорда Дитмара, но теперь уже на совершенно законных основаниях, и тот, укрыв Джима полой своего плаща, совершенно беспрепятственно и без утайки его поцеловал. Новогодняя ночь продолжалась.

Лорд Райвенн стал собираться домой довольно рано, когда ещё не было и двух часов: Альмагиру не следовало утомляться долгими празднованиями. Растолкав Раданайта, спавшего в одной из комнат для гостей, он отвёл его к флаеру и усадил на заднее сиденье. Джиму ещё не хотелось уезжать и расставаться с лордом Дитмаром, и тот сказал лорду Райвенну:

— Мой друг, вы можете не беспокоиться за Джима: за моего избранника я отвечаю своей честью. Пусть он останется ещё немного, я позже сам привезу его домой.

Лорд Райвенн и не выражал сомнений, что Джиму можно остаться с лордом Дитмаром. Он лишь сказал:

— Только приезжай сегодня, а то Илидор будет плакать.

Джим остался до конца ночи. Они с лордом Дитмаром почти не расставались и провожали отъезжающих гостей вместе. Чувство тихого и светлого счастья наполняло Джима, когда он прижимался к плечу Печального Лорда и смотрел в его мягко сияющие глаза, и это безмятежное счастье пахло маркуадой и куоршевым вином, таяло на губах тёплой нежностью и окутывало его уютным коконом, в который не могли пробиться никакие невзгоды. Лишь однажды глаза Джима затуманила слеза, когда они с лордом Дитмаром вышли на балкон, под безоблачное звёздное небо. Бездна взирала на них благосклонно и была не так холодна и устрашающа в своей бесконечной глубине, как обычно, а звёзды на ней сверкали бриллиантовыми россыпями. Джим высматривал среди них самую яркую — ту, которая была конечным пунктом в последнем путешествии Фалкона, и к его горлу подступали слёзы, но не горькие и холодные, а светлые и чистые. Она терялась в бесконечном множестве других далёких светил, и взгляд Джима не мог её отыскать.

— О чём ты думаешь, моя радость? — спросил лорд Дитмар, касаясь его щеки.

— Когда я жил на Земле, милорд, я часто смотрел на звёзды, — ответил Джим, прижимаясь к нему. — Я думал: где она, моя родина? В каком далёком созвездии? Попаду ли я туда когда-нибудь? Найдёт ли меня, заберёт ли кто-нибудь меня домой? Я много раз пытался себе представить, как всё это будет, но я даже не мог подумать, что всё будет так… Что я встречу вас и стану вашим спутником. Я люблю вас, милорд.

Лорд Дитмар поцеловал Джима в лоб и в губы, прижал к себе крепче.

— А я никогда не думал, что когда-нибудь мне достанется в спутники такое сокровище, — сказал он, глядя на Джима с нежностью. — Самое прекрасное сокровище, которое я когда-либо видел и держал в руках. И я тебя люблю, мой милый. Называй меня просто Азаро, "милорд" звучит как-то отчуждённо.

— Я называю вас милордом из уважения, — сказал Джим. — А вовсе не потому, что считаю чужим. Отныне вы мне самый родной, самый близкий и любимый человек, мой дорогой милорд.

— Хорошо, любовь моя, как тебе будет угодно, — улыбнулся лорд Дитмар. — Называй меня, как хочешь, только никогда не покидай.

— О, милорд, никогда! — воскликнул Джим с пылким чувством. — Я отныне ваш навсегда.

Когда улетел последний гость — это было уже под утро, — лорд Дитмар повёз усталого Джима домой. Джим задремал во флаере, опустив голову на плечо своего будущего спутника и проваливаясь в знакомую невесомость. В предрассветном небе меркли звёзды, восток был залит розово-жёлтой зарёй, а впереди сияла огромная лучистая звезда, свет которой всё усиливался, пока полностью не поглотил кабину.

Джим оказался на плоской площадке, гладкой и отполированной, как зеркало. Вокруг были белые горные вершины, над головой раскинулась холодная синева светлеющего неба с бледными точками звёзд, а впереди сияла она — звезда Фалкона, спокойная и неумолимая. На площадке стоял удивительной красоты летательный аппарат, весь серебристый, переливающийся перламутром, изумительное изящество форм которого не поддавалось описанию. Это был технический шедевр, совершенством которого невозможно было не восхититься, и Джим замер, любуясь эти сверкающим чудом, как загипнотизированный.

"Мне пора, детка".

Рядом со звездолётом стоял Фалкон. Он был облачён в прекрасный, переливающийся, серебристо-белый лётный костюм, с его плеч ниспадал белый плащ, складками которого играл горный ветер, развевавший и волосы Фалкона. Джим мог двигаться, движения давались ему легко — даже легче, чем наяву, и он в мгновение ока очутился рядом с Фалконом.

"Я спокоен и счастлив за тебя, детка, — сказал Фалкон. — Я дождался этого и теперь наконец могу лететь. Ничто больше не удерживает меня здесь, и я отправляюсь в путь. — Он поднял лицо к Звезде, улыбнулся. — Я не знаю, что ждёт меня там, но я должен лететь: зов Звезды несмолкаем, я не могу его ослушаться".

Джим чувствовал на своём лице тёплую солёную влагу. Он дотронулся до прохладной гладкой щеки Фалкона, а тот перчаткой стирал с его щёк слёзы, улыбаясь неземной, мудрой и светлой улыбкой, какой, наверно, улыбаются ангелы.

"Не плачь, детка. Тебя ждёт счастье… Но будь готов к испытанию прошлым, которое встанет перед тобой через некоторое время. Ты должен твёрдо остаться в настоящем, устремляя свой взор вперёд, а не назад. Если ты выдержишь это испытание, у тебя всё будет хорошо".

"Мне страшно, Фалкон, — сказал Джим. — Что это за испытание? Я боюсь!"

"Не бойся, реальной физической угрозы оно для тебя не представляет, — сказал Фалкон. — Испытанию подвергнется только твоё сердце. Но я уверен, ты справишься. Рядом с тобой прекрасный человек, искренне любящий тебя, и у тебя есть наш сын. Я желаю тебе всего самого прекрасного, Джим, будь счастлив, живи настоящим и смотри в будущее. Улыбнись мне, детка… Я хочу в последний раз увидеть твою улыбку и запечатлеть её в своём сердце. Это всё, что мне можно взять с собой".

Сквозь набегающие слёзы Джим всё-таки улыбнулся, как мог. "Спасибо тебе, Фалкон, — сказал он. — Спасибо тебе за всё счастье, которое я испытал благодаря тебе".

"И тебе спасибо, любовь моя. Твоя улыбка и твой светлый облик останутся со мной навсегда. Прощай, детка, мне пора".

Джим улыбался сквозь слёзы. На прощание Фалкон обнял его, и его объятия были лёгки, как ветер, но они отдались в глубине сердца Джима нежным замиранием. Джим играл его кудрями и наматывал их на пальцы, и они утекали сквозь них, как прохладные струи воздуха. Объятия разомкнулись, Фалкон ускользал от Джима, и Джим в последнем отчаянном порыве попытался его удержать, но у него не получилось. Фалкон улыбнулся и покачал головой, и Джим понял: не нужно этого делать. Фалкон подошёл к своему сказочному звездолёту, напоследок обернулся и бросил на Джима любящий и ласковый взгляд, а потом как бы растворился в перламутровой обшивке аппарата. Звездолёт бесшумно поднялся над площадкой, не нарушив тишины горного рассвета, устремился к Звезде, пролетел несколько мгновений и растворился в её немеркнущем сиянии. Площадка стала уплывать из-под ног Джима и превратилась в фиолетовое сиденье флаера, а под головой Джима по-прежнему было плечо лорда Дитмара. Они летели навстречу рассвету.

— Ты плачешь, милый! Что случилось? Тебе приснилось что-то плохое? — встревоженно спрашивал Печальный Лорд.

— Нет, милорд, мне приснился прекрасный сон, — прошептал Джим. — И я плакал от счастья… — Джим уткнулся лбом в плечо лорда Дитмара, поглаживая тёмно-зелёную ткань с золотой вышивкой. — Я люблю вас.



6 декабря 2008 — 5 января 2009 г

1 1 леин = 2,3 км

2альтерианский сплав серебристого цвета

3альтерианский драгоценный камень от светло-голубого до синего цвета, с ярким блеском

4 альтерианский ювелирный сплав золотистого цвета

5 драгоценный камень тёмно-оранжевого цвета

6 альтерианский фрукт наподобие грейпфрута

7 овощ наподобие капусты, ярко-оранжевого цвета, кисло-сладкого вкуса

8 лекарственное растение

9 овощ наподобие петрушки

10 альтерианский крепкий спиртной напиток типа виски

11 Это так по-английски! (англ.)

Content

Грушковская Елена Странник

Грушковская Елена Странник

Глава I. Находка

Глава II. Двуполый эльф

Глава III. Похищение

Глава IV. В плену у паука

Глава V. Надпись на медальоне

Глава VI. Заложник пустыни

Глава VII. Цена за отсрочку

Глава VIII. Спасение

Глава IX. Дорога домой

Глава X. Дом лорда Райвенна

Глава XI. Очень насыщенный день

Глава XII. Встреча

Глава XIII. Отбытие и возвращение

Глава XIV. Две песчинки

Глава XV. Миссия возмездия

Глава XVI. В Тихой Гавани

Глава XVII. След

Глава XVIII. Кольцо, драка и её последствия

Глава XIX. Маркуадовая помолвка

Глава XX. Примета

Глава XXI. Ночной озноб

Глава XXII. Рейс в вечность

Глава XXIII. Усталый странник

Глава XXIV. Влюблённый Лорд

Глава XXV. Призрак

Глава XXVI. Отлёт Странника