Меретуков Вионор

Восходящие потоки

Меретуков Вионор

Восходящие потоки

Все следует принимать всерьез.

Сэмюэл БАТЛЕР

Единственное по-настоящему

серьезное убеждение заключается

в том, что в мире нет ничего, что

следовало бы принимать всерьез.

Сэмюэл БАТЛЕР

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава I

Двадцать миллионов долларов: много это или мало?

Для кого-то, например, для хрестоматийного чистильщика сапог, двадцать миллионов — немыслимое богатство.

А для барона Ротшильда остаться с крохами, какими-то жалкими двадцатью миллионами в кармане, — означало бы разориться дотла. Ротшильд от такого афронта, чего доброго, умом бы тронулся да с моста Ватерлоо сиганул бы в Темзу.

Я не был Ротшильдом.

Не был я никогда и чистильщиком сапог.

Я был… Впрочем, обо всем по порядку.

Я всегда мечтал разбогатеть. Только случая не представлялось. Долго не представлялось. Пока…

Да-да, так бывает, случай представился.

Все мы живем, окруженные случаями или, вернее, возможностями. Эта тривиальная аксиома известна всем. Тем не менее, каждый день мы проходим мимо возможностей, способных в корне изменить нашу жизнь, не замечая их и обреченно думая, что родились под несчастливой звездой.

Повторяю, мне случай представился. И я его не упустил: я стал богачом, завладев двадцатью миллионами долларов. Но для этого мне пришлось убить человека.

Об убийстве не знала ни одна живая душа. Впрочем, вру: один человек знал. Понятно, что я имею в виду того, кого убил. И душа которого ныне пребывает на небесах. Или — в Аду. Последнее, на мой взгляд, более вероятно, поскольку покойник был негодяем.

Впрочем, в Аду или не в Аду, — это всего лишь догадка, ибо нам, живым, не дано знать, где содержатся души умерших негодяев.

Мне почему-то кажется, что они вообще не попадают ни к ангелам, ни к чертям, а веками торчат где-то посередине и, изнывая от тоски, ждут, когда у Главного Распорядителя выдастся свободная минутка и Он их куда-нибудь пристроит.

А Главный Распорядитель все время занят. Да и торопиться Он не любит. Ибо знает, что неизвестность — страшное наказание. Хуже — только полнейшая определенность, то есть неизбежность.

Надо заметить, что негодяй, которого мне посчастливилось укокошить, помимо традиционного набора отрицательных черт, таких как коварство, бесчестность, зависть и отсутствие чувства благодарности, обладал еще и отталкивающей внешностью: он был тщедушен, плешив и горбат.

Последнее прямо указывает на то, что альтернативы у него не было: горбатого, как известно, исправляет могила. Я лишь помог ему. И смерть, по моему глубочайшему убеждению, пошла ему на пользу.

Умерший был настолько омерзителен, что я отказываю ему в праве на имя. Имя, отчество и фамилия — это для других. Данный субъект достоин лишь клички.

Я не называю его еще и потому, что не хочу коверкать жизнь его детям, которые, несмотря на то, что в их жилах течет кровь негодяя, имеют шанс — чем черт не шутит — стать порядочными людьми.

Повторяю, покойный имел отталкивающую внешность. И был дурным человеком. Это как бы снимает с меня часть вины, делая ее не столь уж тяжкой.

Согласитесь, было бы куда печальнее, если бы я отправил к праотцам не горбатого негодяя, по которому давно плакала веревка, а целомудренную отроковицу, например, победительницу регионального конкурса красоты, или юношу, только-только получившего аттестат зрелости и бойкими глазами вглядывающегося в лучезарное завтра.

Теперь несколько слов об обстоятельствах, подробностях и особенностях того ужасного и в то же время такого счастливого для меня дня.

Начну с того, что убил я негодяя (в дальнейшем для удобства буду называть его Гаденышем) как-то странно, можно даже сказать, по-дурацки.

Да и шел-то я к нему не за тем, чтобы убивать: не было у меня такого намерения.

Мой визит изначально носил исключительно мирный характер, правда, с сильным привкусом меркантильности: мне нужно было каким-то образом вышибить из Гаденыша свой кровный миллион.

Гаденыш проживал в старинном двухэтажном доме, притаившемся в тихом замоскворецком переулке. Охраны не было…

Принял он меня в кабинете. Мой бывший партнер стоял у камина, скрестив руки на груди, как Наполеон, к которому на аудиенцию набился ничтожнейший вестфальский королек.

Над плешивой головой своего визави я увидел картину, на которой Гаденыш был изображен верхом на могучем першероне. Из ноздрей першерона вырывались языки пламени. Ничего не скажешь, вид у него был величественный. Разумеется, я имею в виду першерона.

Человек и лошадь прихотливой волей живописца были развернуты анфас, и две пары страшных глаз, всадника и животного, в упор глядели на зрителя.

Фоном служило абсолютно черное поле. Художник превосходно владел своим ремеслом: ему удалось вложить в фигуры человека и лошади столько свирепой динамики, что, казалось, еще мгновение и всадник на огнедышащей кобыле вырвется из мрачной картины и очертя голову понесется на гипотетического противника.

В кабинете было очень много книг. Они заполняли полки и стеллажи, лежали на письменном столе, на журнальном столике и даже на стульях.

Гаденыш всегда был большим книгочеем. Предпочитая всем остальным книгам энциклопедические словари, толстенные монографии и статистические справочники — предметы, как известно, увесистые и массивные.

— Нуте-с, — сказал он, — с чем припожаловали, господин хороший?

Сказал и издевательски усмехнулся.

Я вежливо, но твердо предложил хозяину кабинета вернуть мне деньги. Ответом был хохот. Смеялся Гаденыш не меньше минуты.

Сдерживая себя, я повторил просьбу.

И тогда Гаденыш показал мне кукиш.

Этого ему делать не стоило: это был явный перебор. Кукиш меня так разозлил, что я не сдержался и в ажитации огрел Гаденыша по голове тем, что подвернулось под руку. Было бы полено — огрел поленом. Была бы бейсбольная бита, огрел бы бейсбольной битой.

Но у меня под рукой оказались только книги. Я схватил фолиант потяжелее, это был сорок четвертый том Большой советской энциклопедии издания 1955 года под редакцией академика Бориса Алексеевича Введенского, размахнулся и… Короче, этим томом я его и огрел.

Ну, огрел и огрел. С кем не бывает. Должен заметить, что огрел я его с превеликим удовольствием, можно сказать, от души. И никак не ожидал, что Гаденыш от такого удара загнется. Словно огрел я его не обыкновенной книгой, пусть и тяжелой, а бронзовым канделябром или палицей.

Вообще-то я думал, что мой бывший друг окажется более живучим. Ведь живучесть в природе негодяев.

Я сказал, что об убийстве знал один лишь человек и этим человеком был сам убитый. Это правда. Гаденыш осознал, что его убивают, раньше, чем это понял его невольный убийца. Он понял это за мгновение до смерти, когда увидел над своей головой карающую десницу. Но этим непродолжительным знанием он ни с кем поделиться не успел.

Теперь ненадолго вернемся в начало девяностых, когда все живое ринулось в бизнес. Я имел глупость по неопытности вляпаться в некрасивую историю.

Но некрасивой она стала под конец. Вначале все было прекрасно.

К истории этой, помимо меня, были причастны редкие металлы, пресловутая "красная ртуть", какие-то сомнительные ветераны из Прибалтики и вышеупомянутый горбун, который в те поры был моим ближайшим другом и партнером.

Поначалу, как я уже говорил, все шло прекрасно. Мы за короткий отрезок времени заработали очень солидные деньги, которыми распорядились в высшей степени мудро, без промедлений переместив их в легальную сферу. В те годы сделать это было достаточно просто.

Мы приоделись, обзавелись белыми "Мерседесами". Стали обедать в дорогих ресторанах. Гаденыш всерьез подумывал о красивой любовнице. Как выяснилось позже, ему приглянулась моя девушка.

Я же, ничего не подозревая, продолжал слепо верить своему компаньону и безоглядно предавался удовольствиям.

Не прошло и полугода, как моей развеселой жизни пришел конец: Гаденыш — естественно без моего ведома — виртуозно выстроил финансовую многоходовку, в результате которой я оказался у разбитого корыта.

Дальше пошло еще гаже: мной заинтересовались правоохранительные органы. И я последние деньги угробил на то, чтобы выйти сухим из воды.

Гаденыш добился своего: весь бизнес достался ему, а моя девушка стала его содержанкой. О, женщины, исчадия ада, порождение дьявола и ехидны!

После этого я целых пять лет пробавлялся случайными заработками. Кем я только не был!

Целый месяц водил экскурсии по отделу старинного оружия в ГИМе.

Играл на разбитом рояле в ресторане у Никитских Ворот. Это было ужасно! Работать приходилось по ночам, и я смертельно уставал. К счастью, век этого отвратительного шалмана оказался сверхкоротким: вскоре он сгорел, подожженный с четырех сторон.

Некогда городские котельные, приютив немало бородатых и безбородых правозащитников, стали колыбелью диссидентского движения. Я не был самоотверженным борцом с каким бы то ни было режимом, я вообще далек от политики, но это не помешало мне устроиться истопником: все-таки там регулярно платили.

Поглядывая одним глазом за манометром и колосниками, я исхитрялся находить время, чтобы пописывать статейки в глянцевые журналы. Меня по старой памяти печатали. Но получал я там такие гроши, что их не хватало не только на водку и зрелища, но и на хлеб.

Подрабатывал репетиторством: пригодилось кое-какое знание иностранных языков, во времена оны приобретенное в стенах МГУ.

Потом была неизбежная Турция: помню неподъемные полосатые сумки, ночлег на тюках с мануфактурой, ругань, хамство таможенников…

Было и многое другое, не принесшее мне ничего, кроме усталости и ненависти ко всему, что имеет отношение к так называемому малому бизнесу. Впрочем, все это неинтересно. Великое множество россиян прошли через это испытание. И мало кто из них достиг материального благополучия.

Наконец, мне такая жизнь осточертела, и я решил, как говаривал незабвенный Остап Ибрагимович, потрогать своего бывшего партнера за вымя.

Но все вышло совсем не так, как я себе это представлял. Книга неожиданно стала орудием убийства. Что, кстати, наводит на мысль о еще не раскрытых возможностях печатного слова.

…После того как Гаденыш, на прощание изумленно ойкнув, завалился набок и укатился под сень искусственной пальмы, я некоторое время пребывал в замешательстве.

Прошло, наверно, не менее пяти минут, прежде чем до моего сознания стали доходить ужас и идиотический комизм происшедшего.

Поверженный враг лежал на спине, широко раскинув руки. Рот мертвеца был хищно ощерен, от золотых коронок исходило сияние. Сияние было тусклым и неприятным. Как огонек на болоте, подумал я.

Я пристальней всмотрелся в лицо убитого. Вспомнился золотой зуб Паниковского.

Тут же на ум пришло еще одно сравнение: свеча в церковном приделе, которую впопыхах забыли загасить грабители. Оскал смерти. Волчья улыбка. Пасть негодяя, оснащенная по последнему слову советской стоматологической техники.

Такими коронками прежде украшали свои рты ростовские уркаганы и конторщики с Колымы. Последняя прижизненная улыбка, которую Гаденыш прихватит с собой на Тот свет.

Мне понравилась его улыбка. Гаденыш улыбался так, словно был рад тому, что умер. С такой улыбкой ему будет хорошо начинать новую нездешнюю жизнь, с воодушевлением подумал я.

Из-под задравшейся рубашки Гаденыша выглядывала рукоятка пистолета, заткнутого за пояс. Поколебавшись, я сумел подавить в себе соблазн позаимствовать пистолетик: кто знает, какой шлейф за ним тянулся.

То, что Гаденыш бездыханен, было ясно как день. На всякий случай я решил в этом убедиться. Я наклонился и, преодолев вполне естественное чувство брезгливости, приложил ухо к костистой груди врага.

Потянулись секунды нервного ожидания. Мое ухо не уловило ни единого звука. Если я что и слышал, так это гулкие удары собственного сердца.

Сомнений не оставалось: негодяй был мертв.

Именно в этот момент я понял, вот она — удача, вот он — случай!

Для начала я ладонью закрыл глаза покойному. Мне не хотелось, чтобы мертвец судачьим студенистым глазом подглядывал за тем, как я буду потрошить его дом.

Как я уже говорил, Гаденыш задолжал мне не меньше миллиона. Моя задача состояла в том, чтобы найти либо деньги, либо что-то, что можно было в деньги обратить. Например: драгоценности, антиквариат, картины, старинные вазы. Или вставные челюсти.

Там золота, я еще раз посмотрел на оскаленный рот покойника, килограммов на двадцать. Правда, эту мысль мне пришлось тут же отбросить: не буду же я, в самом деле, каминными щипцами выламывать у него золотые коронки, я же не гестаповец, в конце концов.

Можно было, конечно, отрезать голову и потом в спокойной обстановке аккуратно повыдергать зубы. Вариант совсем не плох, особенно если учесть, что золото всегда в цене. Но куда потом девать голову?

Я почувствовал, что если проведу наедине с покойником еще минуту, то сойду с ума.

Квартира Гаденыша была о семи комнатах и занимала весь первый этаж невзрачного домика в одном из тихих, как я уже говорил, замоскворецких

переулков.

Дом, повторяю, не охранялся. Почему? Возможно, Гаденыш перехитрил самого себя. Он всегда говорил, что охрана, как ее ни камуфлируй, все равно привлечет внимание воров. И не просто воров, а профессиональных грабителей, для которых, как известно, не существует никаких преград.

Я знал, что Гаденыш жил без жены и детей, которых "откомандировал" несколько лет назад на запад Италии, где у него была вилла, купленная на мои деньги, — ну, если и не вся, то, по крайней мере, та ее часть, которая зеркальными окнами смотрела на берег Тирренского моря.

Выходило, что кроме меня и покойника в квартире никого не было. И я приступил к осмотру.

Мною последовательно были освидетельствованы кабинет, столовая, гостиная, бильярдная, кухня, туалетная комната, три совершенно одинаковые спальни с простыми железными кроватями на манер тех, что стоят в казармах, и, наконец, чулан размером с ангар, в котором, помимо четырех велосипедов, помещался мотоцикл Харлей Дэвидсон.

Рядом с мотоциклом стояли два черных чемодана.

Отныне вид закрытых чемоданов, стоящих в боевой готовности, всегда будет волновать мое воображение и навевать приятные мысли о путешествиях и увлекательных приключениях.

Гаденыш еще с далеких советских времен не был чужим в мире криминала и в связке заказчик — исполнитель, насколько я понял, был заурядной шестеркой.

Ходили слухи, что ему поручались незначительные дела, вроде передачи некоторых сумм от одного неофициального лица другому неофициальному лицу. Осуществлялось это открыто и без опаски. Видимо, такая схема устраивала всех. Включая милицию.

Один мой приятель рассказывал, что однажды видел Гаденыша, который с безучастным видом прохаживался по Гоголевскому бульвару аккурат напротив памятника великому писателю.

Мой приятель отличался похвальной любознательностью. Он присел на скамейку, развернул газету и сквозь дыру, проверченную пальцем, принялся незаметно наблюдать за Гаденышем.

Через пять минут к Гаденышу приблизился стриженный под "полубокс" неизвестный, с которым Гаденыш обменялся парой реплик.

После этого Гаденыш извлек из внутреннего кармана пальто некий сверток и вручил его собеседнику.

Мой приятель был совершенно уверен, что на его глазах произошла передача денег.

Я присел на корточки возле чемоданов и осмотрел их со всех сторон. Чемоданы были старые, с потертыми фибровыми боками. В таких чемоданах пожилые небогатые люди хранят ненужные, вышедшие из употребления вещи.

Я положил один из чемоданов набок. Отщелкнул замок. Откинул крышку и… рухнул на колени.

Да и было от чего: чемодан был доверху набит деньгами, уложенными в пачки.

Сказать, что у меня глаза вылезли из орбит, а сердце едва не выскочило из груди, — значит, не сказать ничего.

Дрожа от волнения, я взял в руки одну из пачек. Выглядела она, как свежая колода игральных карт. Только вместо тузов, валетов и королей в ней были стодолларовые купюры.

Я поднес деньги к носу. Ошибки быть не могло. Деньги пахли так, как могут пахнуть только деньги: от них исходил ни с чем не сравнимый запах вседозволенности и безграничной свободы, отчеканенной в самой "демократической" стране мира.

И еще я уловил тончайший запах дорогих духов: словно деньги, прежде чем попасть в чемодан, хранились в гардеробе молодой и очень красивой женщины.

Содержимое второго чемодана было точной копией первого.

Загнать машину во двор, прямо к подъезду, и перенести чемоданы в багажник, было делом минуты. Меня никто не видел. Кроме кошки, которая прошмыгнула у меня под ногами и скрылась за мусорными баками.

Перед тем как покинуть квартиру, эту пещеру Лехтвейса, я носовым платком тщательно протер все места, где мог оставить отпечатки пальцев.

Том Большой Советской энциклопедии я взял с собой. Что-то подсказывало мне, что к этой книге нельзя было относиться просто как к книге, мне казалось, что ей еще предстоит сыграть в моей судьбе немаловажную роль.

На пересчет денег, который я произвел у себя дома, ушло несколько часов. Это были лучшие часы в моей жизни.

Всего в обоих чемоданах оказалось двадцать миллионов долларов.

Совершенно ошалевший от счастья, я сидел на полу перед горой банкнот.

Мне было так легко и покойно на душе, что я даже позволил себе роскошь слегка пособолезновать покойному.

Дело не в том, что меня терзали угрызения совести. Мне было не до этого. И мне не было жаль покойного. И тем более я не собирался возбуждать в себе искусственной скорби по поводу того, что все вышло так, как вышло.

Мои ощущения были похожи на те, какие, должно быть, испытывает победитель детской игры в "Царя горы". Этого перманентного избранника богов, ценой синяков и ссадин завоевавшего право в гордом одиночестве стоять на вершине, на краткий миг может посетить чувство снисходительного сострадания к поверженному сопернику.

Пособолезновав минуты две, я заодно простил покойному все нанесенные мне обиды. Поверьте, сделать это было не так уж и трудно: двадцать миллионов размягчат любое, даже самое черствое сердце.

Но в то же время я понимал, что, как ни припудривай этот страшное событие размышлениями о фатуме, бренности и прочей чепухе, грех убийства — даже непредумышленного — останется грехом убийства.

(Сознаюсь, это прегрешение в моей беспутной жизни не единственное. За много лет до этого я совершил еще одно преступление. Куда более страшное. На заре туманной юности я убил в себе идеалиста).

Но мои мысли о грехе были легкими, как пар над горшком.

Когда я окидывал взглядом невообразимую груду денег, — этот Монблан из стодолларовых бумажек, — мое сердце замирало от счастья.

Мне было совершенно наплевать, какими судьбами доллары попали в квартиру Гаденыша.

Возможно, думал я, мой бывший партнер опять стал шестеркой. Только теперь он передавал деньги не свертками, а чемоданами. Вряд ли это были деньги чисто криминальные.

Вспоминая нашумевший когда-то скандал с коробкой из-под ксерокса, я не мог избавиться от мысли, что стал тайным и нечаянным фигурантом неких коммерческих забав сильных мира сего.

Происхождение и принадлежность денег могли иметь смешанную природу, как, впрочем, и все, что с незапамятных времен происходит на бескрайних просторах моей любимой отчизны. Дальнейшие события могли показать, насколько я был близок к истине.

Кстати, мыслей о возврате денег некоему законному владельцу у меня не возникало. А о том, чтобы о находке заявить в милицию, не могло быть и речи.

Нежданно свалившееся на мою голову богатство я был склонен рассматривать как испытание, как вариацию на бессмертную тему об "Огне, воде и медных трубах". Не было никаких сомнений, что это ниспосылалось мне свыше. Моя жизнь могла превратиться либо в трагедию, либо в сплошное ликование. И то и другое меня устраивало.

Глава 2

Чтобы стать богатым, моему другу Карлу Вильгельмовичу Шмидту не понадобилось никого убивать. Карл разбогател иначе. Причем самым тривиальным образом: он получил наследство.

Все произошло, как в сказке с благополучным концом: скоропостижно скончалась его бездетная немецкая тетушка.

Тетушка владела… Впрочем, черт его знает, чем она там владела.

Может, полями маркиза Карабаса. А может, акциями концерна Сименс.

Но чем-то старушка владела, это точно. Потому что, когда стихийный атеист Карл узнал, сколько ему причитается по завещанию, он тут же, ни секунды не медля, безоговорочно и бесповоротно поверил в существование Бога.

И, пережив непродолжительный экстатический припадок, выразившийся в хождении на голове и криках "Исайя, ликуй!", он на всех парах помчался в ближайшую церковь покупать самую толстую и самую дорогую свечку, коя и была поставлена им за упокой души столь своевременно опочившей родственницы.

Вступив в права наследования, Карл повел себя чрезвычайно решительно.

Во-первых, он моментально развелся с женой, которую последние пять лет в глаза называл не иначе как рептилией.

Во-вторых, завязал с нудной и скудно оплачиваемой работой в музыкальном издательстве.

В-третьих, отдался любимому делу, о котором, когда был беден, не смел и мечтать: он стал композитором. Образно говоря, Карл засел за клавир. Припал к божественному чуду музыки, посвятив всего себя классическому симфонизму. То есть, занялся тем, чем заниматься ему строго противопоказано.

Не понимая, что смешон, Карл с величественным видом обожает подолгу распространяться о том, что завершает работу над крупномасштабным музыкальным произведением. Которое, уверяет он, в недалеком будущем потрясет мир истинных меломанов и затмит все, что было создано в области классической музыки со времен Гайдна, Моцарта и Бетховена.

Как только где-нибудь "в обществе" Карл видит пианино, он тут же устремляется к нему и, притоптывая ногой и перемигиваясь с девицами, принимается наигрывать что-нибудь душещипательное, вроде "Черной шали" или "Отцвели уж давно…"

Я полагаю, что настоящий композитор так поступать не должен.

От серьезного сочинителя ждут иного. Было бы куда более уместно, если бы на дружеской вечеринке с сосисками и пивом он прочувственно исполнил что-нибудь из Шенберга, Бриттена, Шнитке или, на худой конец, из Хиндемита.

Но Карл не был бы самим собой, если бы вел себя иначе.

Убежден, что, назвавшись композитором, он взвалил на себя груз, предназначавшийся совсем другому человеку.

Заказывая отель, он всегда строго оговаривает одно непременное условие: в номере должно быть фортепьяно. Если же его нет, Карл не слишком кипятится и довольствуется телевизором.

В-четвертых, Карл стал коллекционировать любовниц. Этому занятию он предается страстно и не жалея сил. Что свидетельствует о том, что здравый смысл им утрачен не до конца.

Если быть предельно откровенным, то именно этот, четвертый, пункт нас особенно сдружил.

Необходимо добавить, что нам, несмотря на различия во взглядах, нравился один и тот же тип женщин. Что никогда, хвала Создателю, не приводило нас к соперничеству или размолвкам.

Стоит заметить, что когда я говорю о женском типе, то имею в виду не духовный мир жертв наших сексуальных домогательств, а только их экстерьер.

Женщины разнообразили нашу жизнь, внося в нее живительный и, как принято сейчас говорить, креативный сумбур, без которого, увы, не обходится ни одна история любви, даже если это любовь сугубо платоническая.

Знакомы мы были с давних пор, но виделись не так уж и часто. Пока, повторяю, мы не разбогатели.

Богатство толкнуло нас в объятия друг друга. Богатство и неодолимая тяга к сибаритству способствовали тому, что двух немолодых шалопаев притянуло друг к другу, как обычно одна нелепица притягивает другую.

В-пятых, Карл увлекся путешествиями. Это сблизило нас еще больше.

Путешествия давали нам то, в чем мы неосознанно нуждались: путешествия давали нам призрачную видимость очередности, закономерной ротации впечатлений, создавая ощущение некоего жизненного порядка.

А это само собой экстраполировалось на время, рождая иллюзию последовательного, постепенного и органичного перетекания одного временнОго промежутка в следующий: сегодняшнего дня — в завтрашний, одного месяца, например, мая, — в июнь, високосного года — в не високосный и так далее.

Перемещаясь в пространстве, меняя города и страны, мы как бы терлись шершавыми боками о Время, насильственно вовлекая его в процесс движения.

Мы были убеждены, что время, этот необъятный и необъяснимый феномен, придуманный человеком и им же искусственно изолированный от пространства и скорости, поражен тяжким недугом.

Мы ползали по Хроносу, как по больному тифом ползает вошь, с той лишь разницей, что вошь знает, куда и зачем ползет, мы же этого знания были лишены изначально.

Неутомимое насекомое, деловито исследуя больную плоть, получает руководящие указания непосредственно от дьявола.

Мы же с Карлом ниоткуда никаких указаний не получали: мы руководствовались лишь интуицией, основополагающая особенность которой — бесстыдно надувать того, кто ей безоглядно вверяется.

О времени мы знали не так уж и много, в частности, мы не имели ни малейшего представления, когда оно началось, и уж тем более не знали, когда оно закончится. Впрочем, мы были уверены, что этого не знает никто. Уже одно это возбуждало наш интерес.

Когда мы находились под воздействием винных паров, то часто, нимало не смущаясь, обращались непосредственно к Богу.

Каюсь, говорили мы с Ним не слишком почтительно. Что было, то было.

Сейчас мне стыдно за себя и за Карла: все же Господь не сосед по лестничной клетке и не торговка семечками.

С Тем, Кто тебя создал, таким беспардонным образом вести себя не следует. Я бы не советовал так поступать даже тем, кто сомневается в существовании Святой Троицы и кто считает библию чем-то вроде сборника юмористических рассказов о проделках святых.

Забыв о религиозном чинопочитании, мы шутливо заклинали Господа повлиять на больное Время, дабы оно не прохлаждалось, стоя на месте, а двигалось к некоей, увы, пока недосягаемой, точке в будущем.

По собственному опыту мы знали, что эта заколдованная, загадочная точка отдаляется на шаг от настоящего, как только настоящее, частично становясь прошлым, с ослиным упрямством делает точно такой же шаг вперед, в будущее.

И только Господь, по нашему разумению, был способен радикально изменить это ложное положение вещей, от которого страдает человечество со времен Адама и Евы и которое у нормального человека не вызывает ничего кроме протеста и недоумения.

Ах, если бы эта точка была достигнута! Тогда бы цепь замкнулась, расширение вселенной приостановилось, стремительно начался бы обратный процесс, и наступил бы конец света, явление, по своему всемирно-историческому значению сопоставимое с его началом.

Сбылась бы вековая мечта мизантропов всех времен и народов: вселенная съежилась бы, всосалась в самое себя и превратилась в объект размером с куриное яйцо.

Мы часто, солидно кивая головами и одаривая друг друга понимающими улыбками, говорили, что если и есть в чем-то смысл, то, скорее всего, в движении.

И поэтому на протяжении нескольких последних лет мы только тем и занимались, что все время куда-то бежали, не в силах удерживаться на одном и том же месте сколько-нибудь продолжительное время.

Один из нас, как я теперь понимаю, бежал от настоящего, надеясь укрыться в прошлом.

Другой, густо смазав пятки елеем, стремглав летел в будущее.

Движение было нашим спасением: оно освобождало нас от необходимости мыслить, делать нечто общественно полезное и брать на себя ответственность за принимаемые решения.

Мы отдавались движению, словно оно было сутью и смыслом жизни. Мы думали, что, двигаясь, сумеем преодолеть барьеры, которые сами же когда-то перед собой и воздвигли.

Мы почти не интересовались тем, что происходило в мире.

Для нас не существовало ни правительств, ни Думы, ни смен руководителей страны, ни войн, которые велись этими руководителями.

Мы не читали газет. А если и брали в руки некое печатное издание, то, как правило, это были либо туристические проспекты, либо журналы мод.

Туристические проспекты сулили нам райский отдых на пляжах Адриатики, знакомство с особенностями французской кухни и незабываемые впечатления от сафари в Серенгети.

По журналам мод мы следили за изменениями, которые касались отношения человека к канону красоты. К нашему ужасу в моду входили низколобые мужчины с покатыми плечами и кривоногие женщины весом с таксу.

Было еще одно обстоятельство или, вернее, благоприобретенное свойство наших преображенных натур, которое нас сближало. Нам претило… как бы это помягче сказать… безрассудно сорить деньгами.

Я бы назвал это экономностью или бережливостью, истоки которой в нашей нищей юности, в том благословенном и грустном времени, когда приходилось экономить буквально на всем, даже на дурных привычках.

Теперь эта бережливость у Карла приняла форму разумной расчетливости, а у меня — прижимистости, временами переходящей в откровенную скаредность.

Пред моим внутренним взором часто вставал образ обнищавшего старика, бывшего профессора кафедры структурной и прикладной лингвистики.

Когда я по утрам в своей московской квартире распахивал окно и выглядывал во двор, то чуть ли не каждый раз видел этого бедолагу, голыми руками выкапывающего из мусорного бака осклизлые кости и объедки.

Я страшился нищеты.

Какие мысли на сей счет имел мой друг, мне неизвестно. Но, думаю, что и ему в голову приходило нечто подобное. Подозреваю, что именно поэтому Карл записывал мои и свои расходы в специальные блокноты.

Правда, блокноты эти он систематически терял и чуть ли не каждую неделю заводил новый.

Мы были далеки от забот нуворишей, тратящих целые состояния на золотые побрякушки, стотысячные шубы, мобильные телефоны с брильянтами и проводящих за границей время не в музеях, галереях и великих театрах, а в бесконечных походах по модным магазинам, осуществляя таким образом обязательный "шопинг", без которого они не представляют себе жизни "настоящего" миллионера.

Повторяю, мы были бережливы. Мы самым внимательным образом следили за своими счетами в банках.

Впрочем, все это не мешало нам жить со всеми удобствами, много путешествовать, со вкусом выбирать дорогие яства в ресторанах, снимать номера в хороших отелях и не отказывать себе в удовольствиях, к которым мы привыкли с быстротой, поразившей нас самих.

Ах, если бы не скука!..

Глава 3

— Ненавижу молодых… — сказал Карл.

Произнеся это, он принялся поворачивать голову слева направо. В его движении было что-то неживое, механическое, что-то от эволюций демонстрационного робота или разворота танковой башни.

Голова Карла двигалась невыносимо медленно. Как в испорченной киноленте. Хотелось встать и помочь Карлу: обхватить его голову руками и вертеть до тех пор, пока она не вывернется из туловища, как лампочка из патрона.

Но тут позвонки угрожающе хрустнули, и движение приостановилось.

Карл, сидевший очень прямо, на минуту закаменел.

Моему взору предстали мощные, царственно расправленные плечи, верхняя часть обнаженной спины с красивым рельефом мышц и коротко стриженый затылок под широкополой соломенной шляпой, украшенной красным пером.

Поскольку я сидел в шаге от Карла, то его огромная шляпа, вдруг ставшая центральной фигурой пейзажа, заслонила собой все, что до этого мгновения услаждало мой благодушный взор.

Шляпа бесцеремонно воцарилась над Клопайнерзее, спрятав за своими соломенными полями и середину озера, и часть противоположного берега, оставив открытыми лишь далекие синие горы, которые как бы нависали над овалом тульи, став жалкой декорацией к величественному головному убору.

Перо оказалось на одной линии с вершиной самой высокой горы, оно походило на вымпел, который на покоренном пике устанавливают альпинисты как символ бессмысленного геройства и романтической глупости.

— Ненавижу нынешнее поколение, — повторил Карл и любовно огладил округлившийся живот. За несколько последних дней он заметно прибавил в весе.

— По-твоему, мы были лучше? — спросил я.

— Лучше, хуже, какое это имеет значение? Ненавижу — и все тут.

— И, все-таки, за что?

Карл задумался.

— Они другие…

Я засмеялся.

— И, слава Богу! Хорошо, что они на нас не похожи: два одинаковых гнилых поколения кряду, одно за другим, этого, брат, никакая цивилизация не выдержит.

— Они еще гнилее нас…

— Это невозможно.

— Возможно, брат, возможно, сейчас все возможно. Мне говорят, что, мол, надо смириться, такие нынче настали времена.

— Какие?

— Черт его знает, какие… Вокруг развелось слишком много всяких технических штучек…

— Компьютеры, Интернет, мобильники…

— Во-во! И человеческий разум не поспевает за новинками. Люди стали меньше думать, вернее, задумываться… Они вовлечены в скоростную игру со временем, надо всех опередить, надо все успеть, не то тебя обскачут другие.

На раздумья времени не остается, поэтому на свете осталось так мало умных людей. Их заменили современные субъекты, у которых мозги устроены не так, как у нас с тобой. Нам, чтобы докопаться да истины, надо перелопатить все укромные уголки памяти, пройти всеми тайными дорожками, тропками и извилинами. У этих все иначе: у них истина лежит на поверхности. И искать не надо, подходи и бери, всем все ясно.

— Хватит на все корки честить нашу смену! Там есть немало достойных субъектов…

— Например?.. — Карл сделал легкое движение головой, и позвонки опять хрустнули.

— Дима Билан, например, — быстро ответил я и для убедительности надул щеки. — А также Мумий Тролль, Оксана Робски и Сергей Минаев. И, конечно, Ксюша Собчак. Какие имена! Но, вообще-то, диву даешься, как это наше поколение оказалось способным к репродуцированию.

— Меня это тоже порядком удивляет… Мне казалось, что мы бесплодны. Особенно после того, как кумирами нашего поколения сами себя назначили Борис Гребенщиков и Цой. Царствие им небесное.

— К твоему сведению, Гребенщиков жив.

— Вот как?! Тем хуже для него. С него началась профанация бардовской песни. Все эти его туманности, неясности, недоговоренности… Беспомощная бесполая поэзия. Поэтика дегенерата, прикидывающегося мессией. Он собственноручно памятник воздвиг себе нерукотворный… Когда ему нечего сказать, он поет "это", "эта", "эти", "этим". У него во всех песнях ключевое слово — "это".

Я задумался, припоминая.

— Мне кажется, ты заблуждаешься.

— Нет, не заблуждаюсь! Гребенщиков никогда ни во что не верил и сам не знал, о чем поет. Но он удачно выбрал цель и вот уже тридцать лет долбит по ней из всех орудий. Дурам, которые молились на него, казалось, что он чего-то недоговаривает, скрывая что-то таинственное, что за его "этим" и "этими" стоит что-то невероятно важное. А там ни черта нет, там — пустота.

Но страстным его фанаткам — наркоманкам и психопаткам — его стишки страшно нравятся. Чтобы сгустить свой образ, образ печального и мудрого пророка, он для блезира ударился в буддизм…

Словом, свинья он преизрядная. Играет, каналья, на нежных чувствах доверчивых лопухов. Ненавижу прохиндеев, паразитирующих на ниве искусства! А искусство — это та же религия, только место Бога там занимает Художник.

Повторяю, я Борю ненавижу. Но главное — ненавижу тех, кто идет всем нам на смену! — раздраженно твердил Карл, потряхивая головой. Лицо его пылало гневом, брови грозно нависли над переносицей. — А они идут, эти неизбежные сменщики, эти сосунки, эти молодые сосущие силы, и, похоже, их не остановить. Вот что плохо-то… — Карл тяжко вздохнул.

Я знаю, в чем причина его ненависти к "молодым сосущим" силам.

Когда Карл был еще студентом консерватории, он увлекся сразу двумя своими сокурсницами.

Ему казалось, признавался потом Карл, что он любил девушек примерно одинаково, и ни с одной из них ему не хотелось расставаться.

Скорее всего, он не врал: в молодости его изнутри распирала настолько мощная сексуальная сила, что одной женщины ему было мало.

Неосмотрительному и любвеобильному студенту предстоял нелегкий выбор. Решив положиться на случай, Карл бросил жребий.

В результате одна из пассий стала его женой, вторая — официальной любовницей. Обе женщины — зачтем это хитроумному селадону в актив — долгие годы мирились со своим положением.

Сокурсницы родили ему двух дочерей. Причем девочки появились на свет почти одновременно, чуть ли не в один день.

Внимания, как легитимной дочери, так и побочной, Карл, вечно неудовлетворенный, озабоченный своими "творческими" неудачами и по этой причине неделями не вылезавший из пьянок, практически не уделял.

Следы одной дочери затерялись на широких просторах Зауралья, куда она в свои неполные семнадцать сбежала с юным лейтенантом, который вряд ли когда-нибудь станет генералом: мечтательный офицер грезил о славе Андрея Вознесенского и не умел материться.

Эту дочь Карл терпеть не мог и, похоже, навсегда вычеркнул из своей жизни: я знал, что в его сердце до сих пор тлели угольки ревности и подозрений, уж больно дочка походила лицом и статью на так называемого "друга семьи", некоего красавчика, прятавшего свое коварство под сладкогласным именем Юлиан.

Вторую дочку Карл ненавидел еще сильнее, потому что она мало того что была похожа на него как две капли воды, но и внутренне была вылитый Карл.

Она никуда не затерялась и, даже более того, была у всех на виду, беспрестанно снимаясь в телесериалах, специализируясь на амплуа искательниц любовных приключений.

"Этой прошмандовке и играть-то ничего не надо, — цедил сквозь зубы Карл, когда речь заходила о его дочери-актрисе, — она и в жизни такая".

Какое-то время лицо Карла кривит гримаса ненависти: видимо, он вспоминает своих дочерей. Но долго оставаться мизантропом этот эгоист не может.

— Господи, хорошо-то как! — шепчет он. Лицо его разглаживается, приобретая самоварный оттенок, который очень ему идет.

Карл не менее минуты, слегка прищурившись и редко мигая, созерцает крохотные отели и пансионы, тонущие в густой темной зелени, за которыми, словно нарисованные на серебристо-голубом полотнище неба, высятся горы с окультуренными склонами — игрушечные горы австрийских Альп.

Насладившись рекламными красотами, Карл радостно вздохнул, потянулся за солнечными очками и в этот момент увидел полную пожилую немку, с которой при встрече всегда галантно раскланивался.

Карл и на этот раз был необыкновенно учтив: он слегка привстал и рукой грациозно притронулся к шляпе.

И тут, пытаясь придать лицу выражение максимальной приветливости, он состроил такую зверскую физиономию, что женщина схватилась за сердце.

— Еще один такой опыт, — заметил я, когда дама, тяжело ступая, с озадаченным видом прошествовала мимо, — и старухе конец: она от удивления лопнет. Она лопнет, а тебя привлекут к ответственности за членовредительство. Не смотри на нее так…

— А как я должен был на нее смотреть?..

— Ты должен был смотреть на нее доброжелательно.

— Я и смотрел доброжелательно.

— Если бы…

— Оставь меня в покое! Буду я тебе доброжелательно смотреть на какую-то старую кикимору. Мне на себя-то смотреть тошно…

— Не ври. Ты себя обожаешь. А на нее не смотри, обойдись как-нибудь без этого.

— На кого мне тогда прикажешь смотреть?

— Смотри на меня.

— Я и смотрю.

— И?..

— Получаю ни с чем не сравнимое удовольствие.

— Вот так-то лучше. Давно хотел тебя спросить…

— Если давно, то лучше не спрашивай, знаю я твои вопросы.

— Что это за имя у тебя такое, Карл? За что и в честь кого тебя так обозвали?

— А почему ты спрашиваешь?

— Из чистого любопытства.

— Имя как имя… — Карл зевнул. — Если помнишь, Маркса, так звали… Да и Либкнехта тоже… еще Линнея… а также целой своры королей от Карла Великого до Карла Безумного, который, помнится, дрался с собаками из-за мозговой косточки… И потом, не Иваном же было меня называть. Отчество у меня подгуляло, вот в чем дело, да и фамилия… Представляешь, Иван Вильгельмович Шмидт?

— Ты полагаешь, что Карл Вильгельмович лучше?

Карл опять зевнул.

— Не знаю… Мне нравится. На мой взгляд, звучит вполне пристойно, почти по-королевски. А если честно, то, по большому счету, мне наплевать. Хотя уменьшительное от Карла мне не очень-то по душе…

Я с невинным видом спросил:

— А как тебя называют влюбленные женщины? И как величала мама, когда звала обедать?

Карл ухмыльнулся.

— Мои возлюбленные обращаются ко мне по имени-отчеству. Даже в постели. А мама… Мама меня любила без памяти, но женщиной она была остроумной и злой. Она называла меня… Карликом.

Я окинул взглядом могучую фигуру своего друга.

— Можно и мне?..

— Не стоит, — отрезал Карл, — это будит во мне грустные воспоминания.

Он поерзал в кресле, выпрямился и после паузы спросил:

— Как я сегодня выгляжу?

С минуту я внимательно изучал самодовольный лик Карла.

— Ты великолепен и выглядишь, как разжиревший сакс, много лет проживший в Париже. Такой ответ тебя устраивает?

Карл ответил не сразу.

— Как тебе известно, я действительно некоторое время обретался во Франции, — сказал он, и легкая тень легла на его лицо.

— А кто ты по национальности?

— Ты забыл про "давно хотел тебя спросить".

— Давно хотел тебя спросить, кто ты по национальности.

— Из тевтонов мы. Или из вестготов. А может, из лангобардов.

— А кем ты себя ощущаешь?

Карл на секунду задумался и, горделиво выкатив грудь, заявил:

— Я гражданин мира!

— Ясно: безродный космополит… И все-таки, кто ты?

Карл опять задумался.

— По всей видимости, русский.

— Ты в этом уверен?

— Знавал я одного славного парня, у которого папа был еврей, а мама — француженка. То есть в его жилах не было ни капли русской крови. Так вот, в паспорте этого субъекта в графе национальность было написано "русский". Он так решил. И это его неотъемлемое право, — Карл помолчал. — А по поводу моей национальности… Ну, посуди сам, коли у меня папаша, хоть и Шмидт, но по паспорту русский, да и по маминой линии точно такая же история… Да будет тебе известно, что ее остзейские предки обрусели, перекрасившись в бело-сине-красные цвета, чуть ли не при Екатерине Второй.

Одним словом, деваться-то мне было некуда, и я автоматически стал русским. Таким образом, как ни верти, я русский. Хотя имею германских прародителей и мог бы предпринять попытку пролезть в чистопородные немцы. Но что-то удерживало меня. Возможно, мысль о соборности и бескрайних просторах России…

— Этого еще не хватало!

— Да-да, о соборности! — выспренно повторил Карл. — И если бы не тетушка, я бы не торчал сейчас с тобой здесь, в глубинах провинциальной Австрии, а загорал бы в Серебряном Бору в обществе красоток из вспомогательного состава МХТ… Ах, тетушка, милая моя северогерманская тетушка! Вечная ей память… Как же вовремя она померла! Кстати, открою тебе тайну. Я далеко не всегда был русским, то есть я хочу сказать, что в детстве, когда узнал, что я по крови немец, сначала смертельно обиделся на своих родителей. Как это они посмели родить меня немцем! Мне не хотелось отличаться от других ребят.

А годам к двенадцати я страшно возгордился, мне вдруг понравилось быть немцем. Хотя, чем тут гордиться… И позже, когда понял, что гордиться своей национальной принадлежностью может только чванливая посредственность, что гордиться этим постыдно, глупо и пошло, я стал русским, потому что для этого мне никому ничего не надо было доказывать.

Произошло это следующим образом: в паспортном столе, при получении первого в моей жизни официального документа, всерьез удостоверяющего личность, я удостоился традиционного вопроса о национальности. И в это святое мгновение я окончательно осознал, что родился в краю церковных луковок, махорки, антоновских яблок, деревянных ложек, кваса, щей, лаптей и, вспомнив есенинское…

Карл прикрыл глаза и с чувством продекламировал:

А месяц будет плыть и плыть,

Роняя весла по озерам…

И Русь все так же будет жить

Плясать и плакать у забора.

— И, вспомнив это, — повторил Карл деловито, — я самым решительным тоном заявил паспортистке, что прошу записать меня русским. Не могу удержаться, чтобы не сказать два слова о патриотизме как таковом: русский патриот мне нравится больше любого другого, он не криклив, спокоен и тверд. И он знает своего врага в лицо…

— Тебе хорошо: тебе известно, кто ты. А вот я… Звали меня когда-то, как ты знаешь, Павлом Базилевским, а теперь я то ли Пауль Вернер, то ли Поль Вернье, то ли Пол Ковальски, то ли…

— Как же ты расточителен! Ну, скажи, разве можно так разбрасываться! — укоризненно покачал головой Карл. — Это же безнравственно! Я бы на твоем месте остановился на ком-нибудь одном.

— Увы, нельзя…

— А сейчас ты кто? Как вас теперь называть?

— Сейчас я Паоло Солари, уроженец Неаполя.

— Макаронник?! Вот это да! Но ты же ни бельмеса не знаешь по-итальянски!

— Пришлось проштудировать русско-итальянский разговорник.

Карл посмотрел на меня с уважением.

Я подмигнул ему и добавил:

— И потом, я непродолжительное время дружил с одной обворожительной итальянкой. Тесное общение, и все такое, ты понимаешь…

Карл удовлетворенно крякнул:

— Вот это совсем другое дело!

— Кстати, ее звали Аделаидой.

Я солгал. Но сделал это не без умысла: дело в том, что так звали последнюю привязанность Карла.

Но Карл и ухом не повел.

После короткой паузы он спросил:

— Думаешь, тебя все еще разыскивают?

— Как дважды два.

Карл пошевелил бровями и вернулся к вопросу о моей национальности:

— А где твои истинные родовые корни?

— Я же говорю, в Неаполе, там недалеко от церкви Сан-Джакомо дельи Спаньоли есть маленькая улочка, которая носит имя моего предка, почетного гражданина города Неаполя Витторио Солари. Он жил в 18 веке и был глубоко верующим христианином, за что паства семь раз подряд избирала его церковным старостой. Так вот, этот Витторио Солари прославился тем, что даже в Великий пост, то есть в Пепельную среду и Страстную пятницу, обжирался свининой по-неаполитански и до блевотины накачивался разливным фалернским…

— Ну и балаболка же ты! Как ты сам не устанешь от своей болтовни!

— Клянусь девой Марией… — я молитвенно прижал руки к груди.

— Со мной ты бы мог быть пооткровенней.

— Хорошо, буду предельно откровенен, но, прошу заметить, делаю это под давлением. Итак, я человек без национальности: без роду, без племени, одним словом. Хотя отец когда-то мне рассказывал, что его польский предок…

Карл возмущенно запыхтел:

— С тобой совершенно невозможно разговаривать! Опять какой-то засранный предок!

Я повысил голос:

— Предок моего отца, некто Збигнев Базилевский, мелкий лавочник и подданный Его Императорского Величества Самодержца Всероссийского, Царя Астраханского, Царя Польского и прочая и прочая, как-то в Варшаве, переползая из одного кабака в другой, спьяну заблудился. Полз, полз, значит, он, потом уснул мертвецким сном, а когда очухался, то оказалось, что он уже не в Варшаве, а в Москве, в особняке золотопромышленника Базилевского на Воздвиженке, за Арбатской площадью… Так с тех пор и повелось…

— Переползать из кабака в кабак?

— Нет, жить в особняках.

Карл недоверчиво покачал головой.

Я и сам не знал, какие черти занесли моего прадеда из чистенькой спокойной Варшавы в сумасшедшую Москву: это составляло страшную тайну нескольких поколений семьи Базилевских.

— Тем не менее, я говорю сущую правду. Когда в восемнадцатом году по Совдепии прокатилась первая волна "уплотнений", то бывшему владельцу особняка на Воздвиженке пришлось потесниться и из роскошных, почти дворцовых, покоев перебраться в каморку слуги под лестницей. Потом в этой каморке жили его сын, потом внуки, один из которых — мой отец, а потом и я…

Если быть честным до конца, то надо признать, что каморка вообще-то была довольно поместительна и состояла из столовой, спальни, кабинета, ванной комнаты и кухоньки. Видно, прежний владелец особняка хорошо заботился о своих слугах. Или был провиденциально предусмотрителен.

Титанические усилия отца вернуть себе особняк — как прямому и законному наследнику — натолкнулись на глухую стену, сооруженную чиновниками из столичной мэрии.

Борьба с властями длилась недолго и закончилась полной и безоговорочной победой чиновничества над справедливостью: особняк после реконструкции отошел к некоей таинственной организации, возглавляемой смуглым джентльменом с кавалерийскими усами.

К слову сказать, реконструкция была противоправной: еще в конце семидесятых особняк был признан памятником русского модерна и охранялся законом.

Но, несмотря на это, в один не совсем прекрасный день во внутренний дворик особняка был высажен десант каменщиков, маляров, сантехников и прочих строительных рабочих в количестве, необходимом для того, чтобы уже через полгода здание, заиграв веселенькими красками, изменилось до неузнаваемости. На мой взгляд, оно стало походить на праздничный торт или огромный тульский пряник.

Впрочем, власти были по-своему гуманны: выиграв битву, они проявили великодушие и насильственная реконструкция не коснулась каморки.

После смерти отца (лучше сказать, не смерти, а исчезновения, — но об этом позже) в каморке, а, правильнее, малогабаритной трехкомнатной квартире, жил я, жил один и жил в свое удовольствие. Жил, пока… Впрочем, об этом тоже позже.

— Ты никогда не говорил, что этот особняк… — начал Карл. — Словом, я не знал, что он принадлежал твоему пращуру.

— А-а, да что тут говорить… — я махнул рукой.

— А мать?..

— Что — мать?

— Мать, говорю, кто по национальности?

— А мать я не успел спросить, она умерла, когда мне не было и полутора лет. Когда ходишь под себя и знаешь только два слова — "дай" и "нет", не до расспросов тут… Да и какое имеет значение, кто ты? Так ли важно, кем помрешь: немцем, французом или эфиопом… Вот и ты говоришь, что все мы граждане мира.

— Про "мы" я не сказал ни слова. Я намекал, что если кто и может быть гражданином мира, так это только я, а что же до остальных…

— А остальные — это кто, я?.. Коли так, то повторяю, не все ли равно, кем помирать?

— Не скажи. Например, жить эфиопом — это еще куда ни шло, а вот помирать… Тем более что смерть бродит не за этими, слишком красивыми, горами, а где-то рядом…

— Типун тебе на язык! Тебе всего-то сорок.

— Да, мне сорок. Вернее, тридцать девять. Как и тебе… И что? Даже если я проскриплю еще столько же, то следующие тридцать девять промчатся ничуть не медленнее, чем те, что уже промчались. Думаю, даже быстрее… Общеизвестно, что вторая часть жизни, если тебе посчастливится ее заполучить, — это ускоренный вариант первой…

— Да, жизнь, действительно, как-то уж слишком быстро летит… и вот уж клонятся к закату дни жизни моей окаянной. По правде сказать, я и не ожидал, что все так быстро промелькнет.

— Будто я ожидал… Жили-жили, а зачем… Так и не поняли, в чем смысл существования.

Некоторое время мы задумчиво молчим и озираем окрестности.

На коленях Карла лежит книга. Он шелестит страницами. Одним глазом подглядывая в книгу, он вытягивает руку над головой и, придав гласу умеренной громкости, возглашает:

— Поэтическое восприятие жизни — величайший дар, доставшийся нам от поры детства, — Карл счастливо вздыхает. — Если человек не растеряет этот дар на протяжении долгих хмельных лет, то он поэт или композитор… А теперь к вопросу о том, в чем смысл существования. Господь создал человека личностью: так Он задумал. Чтобы это понять, надо хорошенько поработать мозгами. Я это понял, и мне сразу стало легче жить. М-да, личность, — Карл задумался, — личность только тогда личность, когда она имеет абсолютную, ничем не сдерживаемую свободу выбора. Я к такому выводу пришел после долгих размышлений. И, кстати, независимо от святой церкви. Которая учит нас, что свобода выбора — в вере в Бога…

Я даю ему выговориться и как бы невзначай роняю:

— Карлуша, друг любезный, у тебя послезавтра день рождения. Как-никак юбилей: сорок лет.

Карл делает вид, что не слышит меня. Я продолжаю:

— Надеюсь, ты не зажилил его и нас ожидает банкетный зал на три тысячи кувертов? Форма одежды парадная? Дамы должны явиться в вечерних платьях? А джентльмены — в белых смокингах или в мундирах и при орденах? Посоветуй, что мне надеть, чтобы выглядеть поприличней и не выделяться? Может, облечься в парадные кожаные шорты, какие носят фальшивые альпийские стрелки? Или лучше — в клетчатую шотландскую юбку из австралийской шерсти? Мадонне и Клуни приглашения отправлены? За принцем Савойским послан мусоровоз? Или он прибудет в карете скорой помощи? Кстати, как будет по-французски "званый вечер"? Кажется, "суаре"?

Карл презрительно посмотрел на меня и хмыкнул.

— Твоя высокопарная тирада требует шлифовки, — говорит он, пытаясь придать голосу сострадательные нотки. — Впрочем, вру, она не поддается шлифовке. Ты теряешь форму, мой друг. Ты начинаешь говорить глупости. Твои попытки казаться остроумным — нелепы. Хорошо, что тебя никто не слышит. Я знаю, что с тобой происходит. Это все от безделья. Тебе нужна смена обстановки и полная замена действующих лиц. Ты должен постоянно двигаться, перемещаться в пространстве, разве ты забыл об этом? Ты засиделся. Что касается юбилея, то я подумаю. Полагаю, что о дне и часе торжества ты будешь извещен своевременно… или несколько позже.

Глава 4

Как-то, после хорошего ужина и бутылочки рейнского, прогуливаясь по набережной Клопайнерзее, Карл, к тому моменту полностью утративший, как мне тогда показалось, чувство реальности, вдруг выпалил:

"Я скоро умру".

Сказал и остановился. И надолго замолчал. Мало того, он еще и не шевелился, стоял как истукан.

Я с невозмутимым видом стоял рядом и ждал, когда же он сдвинется с места и как-то объяснит, что означают сии страшные слова.

"Ты знаешь, я не пессимист…", — продолжил Карл.

Я с трудом удержался, чтобы не рассмеяться. "Не пессимист"! Вот уж не сказал бы!

"Я не пессимист, — повторил он и вздохнул. — Но вот уже несколько лет я живу в постоянном страхе подохнуть. А это даже самого выносливого и отчаянного оптимиста вмиг превращает в распоследнего пессимиста.

Я могу отбросить копыта в любой момент. Так сказал мой лечащий врач. Я проверил потом у других эскулапов: не врал, сволочь. Поэтому мне все эти деньги, развлечения, путешествия и бабье почти до лампочки… словом, страх отравляет мне жизнь, все мне не в радость…

Казалось бы, веселись, а где-то в глубине сознания запрятан ужас… Причем, должен признаться, что я его не прятал, этот ужас. Он как-то сам постепенно запрятался… Наверно, потому, что болезнь невидима: чувствую я себя превосходно, все жизненно важные органы функционирует как надо…

Но по временам все эти страхи оживают, и тогда я усилием воли или с помощью иных средств стараюсь запрятать страх как можно глубже. Поэтому я и мечусь, как последняя сука, места себе не нахожу… бегу все время куда-то. Мне надо бежать, чтобы мысли о смерти не захватили меня целиком…

Правда, врачи сказали, что, хотя я и могу помереть в любой момент, но могу и задержаться на этом свете на много лет и прожить еще черт знает сколько, может, даже переживу этих сраных врачей и дотяну до Страшного cуда. Эскулапы говорят, что таковы особенности моей болезни, и ни одно светило не сможет определить, когда я загнусь. Что за страна! Никто ни черта не знает! Но, брат, страшно, ох, как страшно! И все-таки хорошо, что у меня вдруг появились деньги, не знаю, что бы я делал без них…"

В ответ я сказал, что он слишком серьезно относится к жизни.

"Дурень, я не к жизни отношусь серьезно, — рассердился он. — Я к смерти отношусь серьезно!"

Тогда я сказал Карлу, что врачам верить нельзя. И осмотрел Карла с головы до ног.

"Тем более что явных признаков увядания не вижу".

"А неявных?"

"Из неявных могу назвать седину в бороде и беса в ребре…"

Кстати, к вопросу о смерти…

Как-то одним чистым сентябрьским утром Карл затащил меня на Ваганьковское кладбище. Карл всегда был чутким другом, этого у него не отнять, и он из каких-то отдельных моих высказываний сделал вывод, что у меня с душой творится что-то неладное, и решил помочь мне справиться с унынием.

И действительно, я переживал нелегкий период. Все у меня разладилось. Я стал плохо спать, а если спал, "такое, мама, снилось!"

Я давно нигде не бывал, словом, это было время апатии и мизантропии. И, как это случается с рефлектирующими людьми, я был очень недоволен собой. У меня не было планов на будущее. Я не знал, что буду делать завтра и послезавтра. Да что там, я не знал, что буду делать через час.

Единственно, что мне удавалось делать более или менее плодотворно, это писать книгу жизни. Да и та была пока лишь в голове.

Я не мог писать больше того, что предлагали мне жизнь и мое таинственное "я", в котором мне очень хотелось разобраться. С некоторых пор я уверовал в то, что книги и жизнь очень похожи. Человеку не дано прозревать свой завтрашний день. Этим искусством не владеют даже сумасшедшие.

С книгами, настоящими книгами, та же история. Если ты пишешь настоящую книгу, то ты не знаешь, что случится с твоими героями на следующей странице. И это происходит не потому, что ты забыл составить планчик сочинения, а потому, что ты пытаешься написать правду, подбрасываемую тебе по столовой ложке из иных сфер.

Уверен, так писали великие. План — это для графоманов, ворующих объедки со столов гениев.

Достаточно вспомнить Льва Толстого, который однажды решил следовать плану и уже начал писать роман о декабристах, а в результате заехал совсем в другую сторону, родив "Войну и мир".

Итак, неким свежим ранним утром мы с Карлом оказались на кладбище.

— Я знаю, что тебе надо. Вид могил, — сказал он и положил мне руку на плечо, — настроит тебя на мысли о возвышенном, вечном и отвлечет от мирского, то есть от низменного. — Карл прикрыл глаза, став похожим на доброго крокодила. — А это как раз то, в чем нуждается каждый придурок, который стал слишком много копаться в себе.

Я знал, что прогулки по кладбищенским аллеям всегда бодрили Карла и придавали ему оптимизма.

— Погуляем, — говорил он приподнятым тоном, — здесь тенисто и, слава Богу, народу мало. Знал бы ты, как мне надоели люди! Я имею в виду живых. Толку от них, как от козла молока. Одно радует, что среди них подаются женщины. Если бы не это… Я не человеконенавистник, избави Боже, но… все-таки было бы лучше, если бы народу было поменьше. Людей развелось до черта… Только под ногами путаются. Чем мне нравятся мертвые, так это тем, что они, в отличие от живых, не лезут ко мне с советами и никогда не мешают продуктивно размышлять о бессмертии.

Мы бродили по обширному кладбищу, изредка бросая взгляды на надписи, выбитые на мраморе и граните. Попадались презабавные.

— Взгляни! — я указал Карлу на скромный серый камень с веселенькой искрой. Надпись на нем гласила:

"Мертвых в землю, живых — за стол!

Савва Варнавович Преферансов-Мертваго

1800 — 1882"

— Кем был этот шутник с жизнерадостной фамилией? Попом расстригой, пропившим серебряные ризы и золотые стихаря? Конным заводчиком, истратившим состояние на шампанское и цыганок, всяких там Глаш и Катек с сумасшедшими черными глазами? Мне хочется думать, что умер он во время шумного застолья, это единственно достойная смерть для субъекта с такой необычной фамилией… Какой симпатичный покойничек! — проворковал Карл.

— Согласен, очень симпатичный, — я уже чувствовал, как по телу разливается приятное тепло. Посещение кладбища начало оказывать на меня благотворное воздействие: похоже, Карл был прав.

— Да и этот совсем не плох, — я подвел Карла к следующей могиле.

Мы увидели эпитафию.

"Память о тебе бессмертна!

Балдан Калганович Изотопов, купец первой гильдии

1819 — 1895"

— Еще одно доказательство того, что смерть может быть пошлее жизни… — цинично заметил Карл. — Интересно, чем это он был так славен, этот незабвенный Балдан Калганович? Может, тем, что в один присест мог выпить два литра водки и высадить целый котел ухи из белорыбицы? Или тем, что субсидировал строительство первой в Москве общественной уборной? Черт бы побрал всех этих мертвяков и тех, кто закопал их под булыганами с такими идиотскими призывами к вечности! А вот еще одна замечательная эпитафия, ты только посмотри! Что они все сговорились, что ли?

Мы приблизились к могиле, обнесенной ржавой покосившейся оградой.

Придав голосу благоговения, я прочитал:

"Ты был велик соответственно имени своему!

Капитон Капитонович Шляпенжоха

1700 — 1902"

— Вот это я понимаю! 202 года! Непостижимо! — поразился Карл. — Прямо-таки библейский возраст, если только кладбищенский каменотес не был вдребезги пьян, когда долбил эти циферки… О, незабвенный и великий Капитон Капитонович! Интересно, кем он был, этот Шляпенжоха? Башмачником? Или разносил по домам толстовские брошюры о нравственности? Или под покровом ночи колуном кроил черепа прохожим? Похоже, мы с тобой угодили в заповедник гоголевских персонажей.

Следующая эпитафия была прочитана Карлом медленно и торжественно:

"Лучше мне умереть, нежели жить!

Ираида Уродова-Чернозубова.

Ушла из жизни 1 января 1887 года"

— Сколько глубокого, поистине философского смысла и вселенской тоски в этих пронзительных словах! Действительно, лучше умереть, чем жить под такой фамилией… И такие тетки вертят нами! Господи, а ведь, наверно, был какой-то ясноглазый поручик, милый воспитанный мальчик, который сходил с ума по этой Ираиде Уродовой! Когда же мы научимся вертеть женщинами, как они вертят нами?

— Когда сами будем действовать их же методами. Надо самому прикинуться женщиной, и тогда…

У одной могилы Карл остановился надолго. Я стал рядом. Мы принялись с интересом разглядывать осевшую на одну сторону гранитную глыбу антрацитового цвета.

— "Карл Бухман", — прочитал Карл проникновенно. — Видишь, как, оказывается, много было Карлов на свете… И все, все умерли! Какие утраты, какие утраты… Остался один, но зато какой!.. Ах, как я одинок в этом океане мертвых Карлов… Посмотри, — сказал мой друг, и глаза его подернулись влагой, — мой тезка Карл Бухман родился в одна тысяча восемьсот девяностом году… Помнится, что-то связано с этим годом…

Я напрягся и неуверенно произнес:

— Кажется, год рождения Пастернака…

— Да-да, ты прав, Пастернака. А также — Фанни Каплан. Год тысяча восемьсот девяностый! — сказал Карл с воодушевлением. — Год рождения самой невезучей женщины двадцатого столетия. Находиться в метре от Ильича и так бездарно промазать…

А могла ведь грохнуть политического авантюриста в самом начале его варварского эксперимента. Знаешь, почему она промахнулась? Фанни забыла, какой глаз надо было прищуривать. И прищурила совсем не тот.

Ах, если бы она прищурила тот, какой надо! Впрочем, если бы она и превратила грудь вождя мирового пролетариата в дуршлаг, это вряд ли бы что-нибудь изменило.

Ведь из-за его плеча уже высовывались рыжие усы следующего вождя: будущего вождя всех времен и народов. А тот многому научился у своего предтечи. Да-а… — протянул Карл и повторил: — Тысяча восемьсот девяностый год… Давненько, однако… Посмотри, — воскликнул Карл изумленно, — что за чертовщина! Год смерти этого Бухмана почему-то не обозначен. Вернее, на его месте зияет дыра.

Словно в надгробие угодил шестидюймовый снаряд. Мы никогда не узнаем, умер ли этот славный человек. Что наводит на некие мысли. Например, на мысль о том, что этот хмырь еще жив и по сей день, как Агасфер, шляется по городам и весям необъятной матушки-земли.

А если и умер, то умер он, сердяга, стоя в очереди за отборной сельдью по цене рубль тридцать четыре за килограмм еще в одна тысяча девятьсот шестьдесят втором году от рождества Христова в магазине "Рыба", улица Арбат, бывший дом потомственного гражданина Саввы Силыча Куроедова…

Умер он, стало быть, на Арбате, а похоронен где-нибудь в другом месте. И могила с красивым камнем ждет, не дождется, когда припожалует законный владелец. А у него и в мыслях этого нет… Ты думаешь, я говорю глупости? Посмотрим, посмотрим… Ах, как же здесь славно! — воскликнул Карл и, глубоко вздохнув, развел руки в стороны. — Век бы отсюда не уходил. Может, поселиться здесь?

Ты посмотри, сколько здесь зелени! А воздух, воздух-то какой! Как упоительно пахнет увядшими черными розами и влажной землей, вобравшей в себя ароматы наших истлевших предшественников! Кстати, ты не хотел бы жить на кладбище? В непосредственной близости от места твоего грядущего захоронения?

А что, это ведь так удобно: и в нравственном, и в философском, и в прикладном смысле. Устроился бы сторожем, стучал бы по ночам колотушкой, распугивал грабителей. А днем бы писал свой дурацкий роман да мастерил себе впрок домовину, пел грустные народные песни и носил пожитки в кабак… — Карл замолчал и заботливо оглядел меня с ног до головы.

Я пробурчал, что пока предпочитаю жить подальше от могильных плит и деревянных крестов.

Карл увлек меня по старой аллее вглубь кладбища. Он шел энергичным "стрелковым" шагом, почти бежал. Мне показалось, что Карлу не терпится предъявить мне что-то в качестве свидетельства целесообразности проживания рядом с покойниками.

Наконец он остановился у черного обелиска чудовищных размеров. Я запрокинул голову. Вспомнился знаменитый роман Ремарка.

Обелиск был настолько велик, что, казалось, он должен был стоять не здесь, среди могилок со скромными надгробьями, а где-нибудь в Гималаях, господствуя над миром и грозно напоминая всем о краткости и зыбкости жизни.

— Как видишь, я не оригинален, — услышал я голос Карла. Он глазами показал на эпитафию.

Я вгляделся в золотые буквы. Это было ехидное обращение к постоянно обновляющимся рядам праздношатающихся потомков.

— "Когда-то бодрыми шагами

И я бродил здесь меж гробами", — прочитал я с выражением.

Ну, да, Карл прав: хотя и остроумно, но, увы, не оригинально, старо, использовано давно и многажды.

Ниже были выбиты имя, отчество и фамилия владельца могилы. Я прочитал, и холодок пробежал у меня по спине.

Карл Вильгельмович Шмидт

27. 7. 1969 —

Год смерти, к сожалению, отсутствовал. Я указал на это Карлу. Не скрыв сожаления.

Карл не обиделся.

— Вот ты смеешься, — сказал он, — а это лишь предусмотрительность и правильное, глубоко продуманное размещение активов. Ты знаешь, сколько стоит место на приличном московском кладбище? А сколько оно будет стоить, когда я сыграю в ящик? Ведь все так дорожает… — и Карл покачал головой.

— Все, что ты сказал, ложь от первого до последнего слова. Я знаю, почему ты велел каменотесу выбить эту ущербную надпись, где нет самого главного: даты смерти. Таким хитрым маневром ты надеешься уклониться от встречи с неизбежностью. Я прав?

Карл ухмыльнулся и в знак согласия наклонил голову.

Глава 5

Я оглядывал уже приевшиеся красоты альпийского озера и про себя философствовал.

…Пройдет совсем немного времени, роскошная листва пожухнет, деревья почернеют и сиротливо оголятся.

С гор задует промозглый, пронизывающий ветер, поверхность озера покроется болезненной рябью. Вода станет темной и тяжелой как олово.

Улицы и отели опустеют. Только по набережной, горбясь и поеживаясь, будут бродить пожилые люди, неизвестно откуда взявшиеся и неизвестно что делающие здесь, среди неприютной природы, пустых магазинов и закрытых до следующего года ресторанчиков.

В природе мы пытаемся найти то, чего не можем найти в себе. Покоя. То есть устойчивости, надежности, прочности, основательности и уверенности в том, что завтрашний день не принесет тебе некоей отвратительной неожиданности, вроде смертельной болезни, которая перевернет твою жизнь, превратив ее в ад.

Повторяю, мы ищем в природе покоя "своей измученной душе". И не находим. И никогда не найдем.

Потому что в природе тоже нет никакой уверенности и надежности. Сегодня жарит солнце, деревья налиты жизненной силой, над головой философа выгнулось ослепительно яркое небо с пушистыми облаками, под которыми летают беззаботные веселенькие птички. Все, кажется, устремлено к счастью.

А завтра, подчиняясь несправедливости, царящей повсюду в подлунном мире, на землю обрушится зима с ее морозами, тусклым негреющим солнцем и унылыми вечерними часами, которые нагоняют такую тоску, что хочется пойти и удавиться.

Правда, за зимой всегда следует радостное возрождение: демонстративный и шумный приход всё обновляющей и всё воскрешающей весны. Но кто поручится, что ты ее увидишь?..

— Очень пессимистично, — заявил Карл, когда я на днях поделился с ним своими безрадостными размышлениями. — Вы, писатели, — все такие. Чуть что, сразу впадаете в грусть. И поэтому вечно пишете о тоске, неразделенной любви, увядших розах, холодной осени и прочем, что только расстраивает мозги и желудок. Русского писателя хлебом не корми, дай только помечтать о намыленной веревке. То ли дело мы, композиторы, мы можем правым полушарием думать о чем-то печальном, например, о прекрасной девушке, погибшей из-за неразделенной любви, а левым — сочинять незатейливую пьеску о веселом поросенке. А писатели, мне кажется, вообще думают не мозгами, а мозжечком. Или лбом. Поэтому у вас все наперекосяк.

Я посмотрел на Карла. И с печалью в голосе произнес:

— Я каждое утро встаю с желанием снова завалиться в постель. Что это? Старость?

— Тебе, старина, надо встряхнуться. Способ известен. Отвлекись на какую-нибудь бабешку. И тогда заваливайся себе на здоровье…

— Ах, ничего мне не хочется.

— Мне кажется, мы иногда с тобой меняемся местами… — невесело сказал Карл.

Я помотал головой, отгоняя дурные мысли, и резко поднялся с шезлонга. Деревянные мостки завибрировали. Я надел ласты, гоголем прошелся по плохо струганным доскам, остановился, сделал изящный пируэт и издал горлом звук, похожий на орлиный.

Карл одобрительно кивнул и, придав лицу умильное выражение, принялся рассеянно наматывать на указательный палец ослепительно сверкавшую на солнце золотую ленту.

Я вспомнил, где и когда видел эту ленту. Три дня назад Карл получил подарок. Служащий отеля вручил ему большую коробку. Как выяснилось позже, с костюмом то ли швейцара, то ли ливрейного слуги.

Когда я вошел к Карлу в номер, этот идиот вертелся перед зеркалом, скаля зубы в довольной улыбке.

Мой друг был обряжен в темно-синий костюм с погончиками, золотыми позументами и лампасами на брюках.

"Как я тебе нравлюсь? — с трудом оторвавшись от зеркала, спросил он. — Не хватает только ордена Дамской Подвязки на муаровой ленте. Не правда ли, оригинально, броско, красиво? В этом наряде я просто неотразим! Заруби себе на носу: одежда влияет на поведение, как фабула — на содержание, и — наоборот! Какова сентенция, а? Напялив на себя все это, я тут же превратился в шпрехшталмейстера цирка Барнума и Бейли.

— Представь себе картину: вот я, легко ступая, выхожу на манеж, запорошенный свежими сосновыми опилками. Тщательно отутюженный костюм с лампасами, фельдмаршальскими погонами, аксельбантами и золотыми лентами-галунами плотно облегает мое прекрасное тело, туго затянутое в корсет из моржового уса.

— Гласом громким, как пароходная сирена, гласом, вдребезги разносящим стеклянные конструкции циркового купола и с уханьем уносящимся в поднебесье, я рявкаю на весь белый свет: — А теперь, уважаемые леди и гамильтоны, в первый и последний раз на арене нашего цирка исполняется смертельный номер — человек-еврей!

Объявлю и воздену руки, словно в молитве.

И тут выскакиваешь ты в выцветшем люстриновом лапсердаке. Особо подчеркиваю, лапсердак на груди и животе заляпан жирными пятнами от херинг бонде, иными словами, сельдяного супа, съеденного непосредственно перед выходом на арену для поддержания убывающих жизненных сил.

Звучит увертюра Исаака Дунаевского.

По моему знаку униформисты с помощью особого устройства подбрасывают тебя на высоту пятиэтажного дома, то есть под самый купол цирка.

Там ты, дрожа от страха и наложив полные подштанники (не надо было обжираться!), со всеми возможными предосторожностями закрепляешься на малюсенькой реечке и, раскорячившись, как корова, ждешь моего следующего сигнала.

Публика в едином порыве выпускает из своих легких весь воздух, который накопила, пока наслаждалась музыкой выдающегося композитора. В цирке воцаряется гробовая тишина.

Все ждут и надеются, что опасный номер закончится гибелью артиста: такова гнусная природа среднестатистического обывателя.

Но вот сигнал подан, и ты, вопя, как резаный, бросаешься вниз.

И когда кажется, что еще мгновение и сбудутся чаяния публики, и ты брякнешься оземь и разобьешься в лепешку, на арене невесть откуда появляются пожарные.

Они быстро и ловко растягивают брезент, и ты, вместо того чтобы по жопу уйти в опилки, мягко приземляешься на импровизированный батут. Зал, в глубине души разочарованный, тем не менее, неистово рукоплещет!

Ты раскланиваешься и незаметно отряхиваешься. Твое лицо расплывается в счастливой улыбке.

Но радуешься ты преждевременно!

Ты спасен лишь для того, чтобы принять участие в следующем номере программы. Куда более рискованном!

— А сейчас, почтенная публика, — опять кричу я во все горло, — вас ждет незабываемое зрелище! На арене нашего цирка сегодня и всегда: рус-ска-я лю-би-мая на-род-на-я забава — борьба с жидом!

Опять цирк взрывается жизнерадостной музыкой Дунаевского. Гремят аплодисменты.

И тут в боковом проходе появляется курносый мужик с вилами…"

"Ты с ума сошел! — перебил я Карла. — Откуда у тебя этот балаганный наряд?"

"По правде говоря, я сначала подумал, что принесли из чистки костюм, который я изгваздал на прошлой неделе, когда при выходе из питейного заведения под фривольным названием "Кёниглихен айер", что дословно переводится как "Королевские яйца", падая, застрял в кустах жимолости…

Итак, ставлю я коробку на стол, разрываю бумагу, и тут слепит меня огонь златой.

И тотчас все помутилось пред очами, поплыли какие-то фантастические позументы, заструилось золотое шитье, засверкали эполеты и ярче солнечного света воссияли фельдмаршальские лампасы…

Я чуть не ослеп от всей этой неземной прелести!

Ну, думаю, портье ошибся и… А, оказалось, презент предназначался мне. И тут я, признаюсь, не удержался и решил примерить. Во мне проснулась душа артиста.

Взгляни, там, в коробке, визитка и письмо на розовой рисовой бумаге, пленительно пахнущее духами одной моей бывшей возлюбленной. Впрочем, ты ее знаешь. Это парижанка с простым русским именем Аделаида".

Карл прерывисто вздохнул. Видимо, ему припомнились кутежи с парижскими шлюхами.

"Ах, ах, как это романтично! Как возвышенно! — кудахтал он, размахивая руками. — Кто сейчас пишет письма на розовой бумаге? Я счастливый адресат, которому соблазненная и брошенная женщина шлет свой последний привет! Будто ветер из восемнадцатого столетия ворвался в убогую обитель анахорета… — Карл обвел взглядом роскошную гостиную. — Любовное письмо с таинственными запахами старинных духов, купленных на блошином рынке, и визитная карточка с виньеткой и пошлыми завитушками.

Как видишь, я удостоился письма, нацарапанного нежной ручкой прекрасной женщины, кстати, заметь, письмецо-то написано по-французски… Да и могло ли быть иначе? Ах, как это патетично и поэтично, я сейчас описаюсь… Ах, Адель, Адель, парижская кокотка, родившаяся, насколько мне известно, под волжским небом в семье потомственного свинопаса, ах-ах, Аделаида, ты, видно, совсем спятила, коли забыла родной язык с оканьем… Хочешь, переведу?"

"Можешь не трудиться!"

"Нет-нет! Ты обязан разделить со мной мою радость. Вот послушай. "Драгоценный мой!". Ах, какое начало! "Ты всегда был клоуном". Вот это уже похуже. Я никогда не был клоуном! Ну да, бог с ней. Так, читаем дальше… "Надеюсь, ливрея моего слуги придется тебе впору. Надень костюм и выйди в нем на вечерний променад: убеждена, сорвешь аплодисменты. Наконец-то ты удостоишься их — хотя бы такой ценой. Когда-то твоя Адель".

Каково?! Ну, что тут скажешь? — глаза Карла сияют. — Нет слов, остроумно. Видишь, каких головокружительных успехов может достичь простая сельская девушка, если ее вовремя не остановить! И вот что значит близость, пусть непродолжительная, со мной — чутким эстетом и выдающимся интеллектуалом.

Только концовка подкачала: пошловата, ты не находишь? И чувствуется натужность, точно рафинированная Аделаида, в девичестве Маруся, измученная недельным запором, писала это письмо, сидя в сортире. Видно, не легко дались бедняжке сии блистательные строки, которые растрогали меня до слез…"

Карл достал платок и приложил его к глазам.

"Послушай, а что если принять ее совет как сигнал к действию и прошвырнуться, а лучше, распугивая прохожих, пронестись как метеор как-нибудь вечерком по местному Бродвею в униформе ливрейного слуги?

Только надо разжиться каким-нибудь экзотическим головным убором. Как ты думаешь, соломенная шляпа подойдет? Впрочем, что это я?.. Соломенная шляпа отдает водевилем, а водевиль — это всегда пошлость, то есть второй сорт. А тут требуется что-то первоклассное, экстраординарное, возвышенно-экстравагантное. Вроде венка из листьев мирта. Или шлема конунга.

Да-да, шлем — это то, что надо! И непременно с рогами! Ах, какое это будет захватывающее зрелище! Столь блистательная идея может прийти в голову только сюрреалистически мыслящему композитору!

А шлем можно приобрести в лавчонке на площади, кажется, я там видел такие. Или выкрасть из местного музея. Ты не знаешь, у австрийцев есть музеи? Не знаешь?

Ах, как жаль, что я не смогу посмотреть на себя со стороны! Послушай, а что если мы тебя обрядим во все это великолепие? Прекрасная мысль! Как она раньше не пришла мне в голову! Я великодушно уступаю тебе пальму первенства. Ступай же, о славный рыцарь сцены, к невиданному триумфу! Благодарная публика ждет тебя!

Пронесешься очертя голову в рогатом шлеме конунга по аллеям вечернего Сан-Канциана и угодишь в лапы полицейских. Неужели тебя это не прельщает? Странно… Если не хочешь, черт с тобой, это сделаю я.

Промчусь как угорелый и замру перед кафешантаном, где тут же закажу столик на четыре персоны: для нас с тобой и пары альпийских пастушек в платьях с умопомрачительным вырезом, — ах, что может быть лучше!

Но сначала выход! О, выход — это очень важно! Выход должен быть красочным, нарочито медленным, торжественным, почти царственным! И золотой шлем, повторяю, должен быть оснащен рогами, ибо без рогов все задуманное действие будет отдавать фальшью.

С рогами же — это будет и устрашающе, и символично, и… — Карл пожевал губами, — и сразу же прославит меня в федеральных землях Каринтии. Ведь мы находимся в Каринтии? Облачусь во все это и сорву, по образному выражению обольстительной Адель, долгожданные и заслуженные аплодисменты!

Будет, правда, жарковато, костюмчик-то из чистой шерсти, но ради рукоплесканий я готов пойти на жертву. Однако, похоже, — в его голосе зазвучали игривые нотки, — похоже, она меня, и в самом деле, любит… Адель, Адель, будь я моложе и глупей, как пить, женился бы на ней.

Слышишь, как меня проняло: я заговорил стихами! Дурочка, бедная покинутая девочка, писала письмо, напрягала узенький лобик, выводила буковки, спрыскивала письмо духами для верности…"

Подарок пришелся весьма кстати. Носиться по аллеям Сан-Канциана в ливрее Карл не отважился, но отдельные детали костюма использовал. В частности, отпорол от него золотую ленту и превратил ее в удобную и изящную закладку для книг.

…На следующий день Карл, обряженный в наполовину распоротую ливрею, вломился ко мне в номер и с порога заявил, что во сне сделал судьбоносное научное открытие, которое поставит всю современную науку с ног на голову.

"Ах, знал бы ты, в каком приподнятом настроении я проснулся! Это было просто чудо! Как у Менделеева. Помнишь? Прозрение во сне!

Говорят, у Менделеева с этой его окаянной периодической системой ни черта не ладилось, и он с горя накануне напился как свинья… а на следующее утро проснулся с больной головой и готовой таблицей элементов перед мутным взором.

Дмитрий Иванович от счастья едва не помешался! Еще бы! Столько лет трудиться, и все без толку. А тут напился, и все решилось само собой. Как на тарелочке, пред ним лежала периодическая система элементов во всей ее первозданной красе!

И в то же время, он меня поражает, этот Менделеев: нашел, что видеть во сне! Какую-то таблицу каких-то элементов… Как будто нельзя было обойтись вовсе без этой таблицы! Жили же, не подозревая о ее существовании, столетиями до этого, и ничего: не тужили…

Многие и сейчас живут, не зная ни таблицы элементов, ни того счастливца, который ее выдумал… Но, однако, какие же невыносимо скучные сны снятся ученым! Поневоле задумаешься, а стоит ли всемирная слава добротного сна с изумрудными лужайками, синими озерами и прекрасными девушками… Как они вообще, эти ученые, осмеливаются ложиться в постель, если знают, что им приснится не роскошная дева с высокой грудью, а пошлая таблица с цифрами и латинскими буквами.

Кстати, тебе нравится латынь? Мне не очень… Хотя, помнится, римляне, когда тусовались в своих дурацких садах под чахлыми оливами и, прикидываясь философами, развлекались с прекрасными юношами, придумали от нечего делать черт знает сколько всякой всячины.

Например, "Homo homini lupus est", что, как тебе известно, означает: человек человеку — волк. Очень ценная максима. Убийственная. Выдающая человека с головы до ног. Всеобъемлюще характеризующая, как отдельно взятого субъекта, так и человечество в целом.

Или взять такое, придуманное несчастными гладиаторами:,Caesar, morituri te salutant"". Ты хоть знаешь, что это значит? А то и значит, что цирковые бойцы, шедшие на смерть, приветствовали кровожадного цезаря.

Вообще, надо признать, гладиаторы были людьми со странностями… Салютовать и приветливо улыбаться какому-то закутанному в простыню засранцу в вонючих сандалиях, который потехи ради гонит тебя на смерть, — на это, по-моему, способны только невменяемые…

М-да… Впрочем, я отвлекся. Короче, нормальным людям должны сниться нормальные сны. Вот мне, например, всю ночь снились мои миллионы… А уже под утро и подвалил этот сон — сон-прозрение! Хотя, я уверен, сон попал он ко мне по ошибке. Я же не астроном и не философ.

Прости, что я столь многословен, но сейчас ты все поймешь. Николай Коперник утверждал, что миром правит гелиоцентрическая система. Это когда планеты вращаются вокруг солнца.

И этот дурак Коперник… Ты хоть знаешь, кто такой Коперник? Польский астроном, чтоб ему пусто было! Не понимаю, какие могут быть в Польше астрономы?! Что они там могут открыть, в этой сраной Речи Посполитой? Был я там, вся Польша — один сплошной краковяк… Все только и думают, где бы выпить да с бабой переспать… Точь-в-точь, как у нас… М-да… Проснулся я, значит, и понял, что Коперник ошибался!" — Карл громко захохотал.

"Повторяю, этот дуралей ошибался. Мало того что средневековый лях ошибался, он еще увлек и все человечество на ложный путь. На целых пятьсот лет! И все эти пять столетий мы дружно топали по этому ложному пути, не понимая, что идем в никуда. Но ничего, теперь я открою всем глаза!"

Карл потер руки.

"На самом деле, все очень просто. Странно, что никто до этого раньше не додумался. Вот слушай. Центром Вселенной является гигантская Земля, а вокруг нее вертится вся эта мелюзга: звезды, а также Солнце и все планеты, включая Марс, Сатурн, Венеру, Плутон, Нептун, Уран, Юпитер и этот… как его… Меркурий.

В соответствии с моей геоцентрической системой, Земля — это неподвижный центр Вселенной.

Ты только вдумайся! Неподвижный центр Вселенной! Как это жизнеутверждающе звучит! Мне, отвыкшему от покоя и все время находящемуся в движении, эта мысль страшно понравилась!

Представляешь, надменная Земля стоит как вкопанная, а вокруг все носится с сумасшедшей скоростью, летает, изрыгая пламя или обдавая космическим холодом, а она стоит себе спокойно, угрожающе, как… как окостеневший член матерого моржа, который на глазах у молодого соперника дерет его бывшую подругу.

Каково сравнение! Прямо какой-то сюр, потянуло Сальвадором Дали, ты чувствуешь? Можешь записать! Дарю!

А теперь я открою тебе свою самую сокровенную тайну. Слушай внимательно и запоминай. Истинным центром Вселенной, если уж быть совсем точным, является не Земля, а я, Карл Вильгельмович Шмидт, год рождения 1969, рост один метр восемьдесят пять сантиметров, вес брутто значителен и постоянно колеблется, потому что зависит от одежды, времени года, аппетита и содержания калорий в потребляемой пище… — Карл перешел на едва слышимое бормотание. Потом посмотрел мне в глаза и закричал: — Но если Земля — неподвижный центр Вселенной, то я… — он прижал руку к груди, — то я — это подвижный центр Вселенной! И я могу это доказать! Вот смотри, я могу перемещаться в любом, произвольно выбранном мною направлении, и никакая сволочь не в силах мне помешать!"

Карл, громко топоча и высоко поднимая ноги, с победоносным видом продефилировал по комнате.

"Видишь? Я перемещаюсь! А могу и застыть столбом!"

Карл замер.

"Стоять или двигаться — это мое, сугубо интимное, дело. И делаю это я, вольный сын эфира, тогда, когда мне вздумается!

И последнее. Как ты знаешь, я композитор. Наверно, тебе также известно, что композитор — этот тот, кто пишет музыку.

А музыка — это голос Бога. Нам, избранникам Господа, ниспослан дар улавливать и усваивать божественную музыку, а затем транслировать ее вам — безмозглым дуракам и неотесанным болванам.

Иногда голос Бога звучит, как гром, иногда как рев водопада, иногда, как шум лесов и пение птиц, иногда, как эолова арфа. А иногда — как сладкозвучная человеческая речь. Так вот, сегодня Господь говорил со мной, Он нашептал мне, что помимо нашей галактики существует бесконечное множество других миров, подчиняющихся другим законам, нежели те, которым подчиняется наша. Это множество образует Мегагалактику, подчеркиваю, не Метагалактику, а именно Мегагалактику, то есть безбрежную Мультивселенную. Она имеет несколько пространственных и временных уровней. Из этого следует, что она многомерна. Она вокруг нас, она рядом с нами. Понял? Но выйти на уровни Мультивселенной мы сможем лишь после смерти. Или в моменты духовного просветления: например, когда мы спим или во время попоек, когда наши мозговые извилины на короткое время выпрямляются, позволяя нам достигать заповедных зон космического разума…"

Сказав это, Карл обхватил голову руками и удалился.

Глава 6

…Жара… Солнце неподвижно висит над Сан-Канцианом и Клопайнерзее. Кажется, что оно пеньковыми канатами принайтовлено к земле.

Карл любовно расправляет закладку, вкладывает ее между страницами, захлопывает книгу и задерживает на мне взгляд.

Некоторое время его синие с поволокой глаза излучают безмятежный свет. Он поднимает руку и принимается нежно теребить волосы на макушке. Карл производит впечатление человека, безмерно довольного собой. И тут его взгляд опять натыкается на импровизированную закладку.

И в ту же секунду с Карлом происходит стремительная метаморфоза: лицо бледнеет, нижняя челюсть отвисает и глаза наполняются ужасом.

— Силы небесные, как же я сразу-то не сообразил?! Она же знает мой адрес!.. — задыхаясь, восклицает он.

— Кто она?

— Да Адель! Будь она проклята! Но — откуда?..

— Откуда-откуда… От верблюда. Наверно, сам сболтнул…

Карл задумывается.

— Возможно… Черт бы побрал эту идиотку! — выкрикивает он с яростью. — Возьмет и нагрянет сюда со своими знаменитыми ярко-красными чемоданами и шляпными коробками. И с булавами. Ты знаешь, она с ними не расстается. У нее черт знает сколько этого добра. Это у нее еще с цирковых времен, когда она жонглировала не то саблями, не то топорами… Ну, сам понимаешь, с топорами и саблями особенно не попутешествуешь, да и в отель вряд ли пустят, вот она и приспособилась к булавам. Она выдает их за бейсбольные биты для лилипутов…

Помню, однажды ночью, в спальне, ей взбрело в голову немного позабавиться с булавами: она сказала, от нечего делать. Этой гадюке, видите ли, прискучило валяться в постели и заниматься со мной любовью, вот она и решила отвлечься и немного поупражняться в жонглировании. Добро бы она жонглировала просто булавами, так нет — ей вздумалось еще и поджечь их. Мерзавка!

Она тогда едва весь дом не спалила. Лежу на кровати, не шевелюсь, смотрю, как надо мной летает стая огненных булав. Я чуть с катушек не съехал… Знаешь, как это страшно, когда мимо тебя проносится, подпаливая волосы на голове, чертова оглобля с фитилем! Господи, придет же такое в голову — жонглировать зажженными факелами! А если она опять вернется к топорам и саблям?! Она же при деньгах, эта мерзавка! Подкупит прислугу, и ее в какой угодно отель пустят…

Карл на время замолкает. Потом спрашивает меня:

— У тебя была когда-нибудь бешеная баба, жонглирующая по ночам всякой мерзостью? Она же извращенка, эта циркачка! У нее целый арсенал дурных привычек. Ты не поверишь, но она заставляла меня нюхать у нее под мышками. И я как собака должен был обнюхивать ее и со значительным видом делиться с ней по этому поводу своим глубокомысленными соображениями.

Она говорила, что обнюхивание еще в Древнем Риме считалось обязательной частью любовных игр и что, по ее мнению, это возбуждающе действует на всякого настоящего мужчину.

По ее мнению, настоящий мужчина — это тот, кто дня не может прожить, чтобы не обнюхать партнершу в самых немыслимых и труднодоступных местах. И еще, мужчина должен быть грубым и волосатым. И должен пахнуть черт знает чем. Она была убеждена, что от полноценного мужчины должно пахнуть самцом. То есть он должен вонять, как скунс. Прямо какой-то ницшеанский подход к гигиене!

— А не ты ли уверял меня, что она восхитительна в постели?

— Я?! — Карла передергивает, как от озноба. — Я не мог этого говорить! Может, она и восхитительна, но все это не для меня. Она требовала, чтобы я во время этого самого дела вел с ней беседы.

— О чем?

— Да о чем угодно! Конечно, было бы лучше, поучала она меня, если бы я нашептывал ей о своей любви. Но в то же время, я мог болтать о чем угодно, только бы это звучало убедительно.

Я мог говорить о спаривании носорогов в Южной Родезии. Или о миланской опере. Или об автомобильных покрышках. Или о Хайдеггере и Ясперсе.

Я мог говорить даже о собачьих глистах. Главное, чтобы я что-то говорил. Чтобы молол языком без передышки. А я привык работать молча. Как шахтер в забое. Я имею обыкновение, когда предаюсь радостям любви, молчать, сосредотачиваясь не на болтовне, а на предмете перманентного обожания, уносясь в мыслях черт знает куда… Это ведь так понятно. Но она принуждала меня!

Первое время я еще находил слова, говоря ей о своей любви и при этом думая о чем-то постороннем… Это, в общем-то, не сложно. Лежишь, например, и по памяти читаешь что-нибудь из "Мадам Бовари"… Но потом я выдохся: стал заговариваться и повторяться. Тогда я решил перейти на счет. Досчитал однажды чуть ли не до миллиона…

Адель была крайне возмущена. "У вас, Карл Вильгельмович, — сказала она и покрутила пальцем у виска, — фантазия дятла". Это у меня-то, композитора, человека насквозь творческого?!

Она велела мне проштудировать Омара Хайяма и этого… как его… Овидия. Надо отдать должное старине Хайяму, этот сатир знал толк во всем, что касается ебли. А вот Овидий… Он утверждал, что перед этим самым делом нельзя есть и нежиться в тепле. Это, мол, расслабляет и понижает мужскую силу.

Я у нее спрашиваю, и что мне теперь делать? Сутками голодать и обкладывать яйца ледяными компрессами? Вот же подлая баба! И еще эта болтовня… Она и сама лопотала без умолку, декламируя наизусть целые страницы из Джойса. Откуда эта деревенщина знает Джойса, ума не приложу!

Словом, своими сексуальными причудами она чуть не свела меня в могилу. Я сам люблю на досуге пошалить в постели. Но не до такой же степени!

Появление здесь непредсказуемой Аделаиды, с ее манерами светской львицы, подсмотренными в американских фильмах, и замашками всех ставить на место никак не входило в его планы.

Ее любимая причуда — это в голом виде сплясать на столе.

— Поскольку у нее нет никаких комплексов, она может проделать это где угодно.

Однажды она это доказала, отчебучив немыслимый танец на мраморном столе на приеме в честь назначения Анри Луаретта на должность директора Музея д, Орсе. Французы народ демократичный, но даже на них пляска в голом виде на столе, изготовленном в середине девятнадцатого столетия лотарингским мастером Морисом Эрне, оказала шокирующее воздействие. Поскольку Адель пришла на прием со мной, то мсье Луаретт, бывший до этого моим добрым приятелем, отказал мне в доме.

По словам Карла, эта экзальтированная особа когда-то купила у Редмонда восемь дорогущих чемоданов красного цвета, и ее во многих отелях узнают как раз по этим чемоданам.

— Нет, я этого не переживу! — кричит он истерично. — Если она здесь появится, я или перережу ей горло, или брошусь в озеро. Слушай! — в его глазах появляется безумный блеск. — Может, свалим отсюда? Прямо сейчас, а? Давай куда-нибудь укатим! Арендуем машину и будем все время колесить на ней вокруг озера! Пока хватит бензина!

Лицо его выражает муку. Он вдруг принимается цитировать несуществующего автора.

— "И жить нам, королям, тяжело, — сокрушался мой тезка Карл I перед тем, как палач секирой оттяпал ему голову, и добавлял: — а уж помирать…"

Карл вздыхает.

— Мне никогда не везло с женщинами…

Тут уж я не смог удержаться. От моего смеха ходуном заходили доски мостков.

— Да, мне никогда не везло с женщинами, — сурово повторил он.

В последнее время Карл приобрел привычку жевать губами. Вот и сейчас он жевал губами, гнусно причмокивая и облизываясь. На мой взгляд, такое демонстративное жевание — явное свидетельство пресыщенности.

— Помню, — Карл зажмурился, — помню одну… Вообще-то я не люблю трепаться о своих бабах, но если это забавно и поучительно, то… Короче, один мой приятель пришел как-то ко мне с бабой, это еще до моего развода было… Чтобы не мешали, я жену и дочь спровадил на дачу… так вот, привел, значит, один мой приятель, знаменитый телевизионный балбес по фамилии… э-э-э, по фамилии… впрочем, это не важно, привел, стало быть, балбес симпатичную бабешку лет тридцати… с хвостиком. Ну, мы, естественно, нарезались, но знаменитый балбес нарезался с какой-то чудовищной стремительностью, выпал из кресла и уснул на ковре, свернувшись, как собака… А бабешка… Я был тогда сильно пьян. Можно сказать, до изумления. Да и она… Нет-нет, ты ничего такого не подумай! Правда, она спала в моей спальне…

— А ты спал на ковре в обнимку со своим приятелем?

— Нет-нет, что ты! Я тоже спал в спальне. Но это ни о чем не говорит!

Я хмыкнул.

Карл посмотрел на меня с укоризной.

— Честное слово, я тогда к ней даже не притронулся. Клянусь! Да и о каком контакте могла идти речь, если я был просто мертвый после перепоя. Это произошло позднее, через несколько дней, когда мы встретились у нее дома, в однокомнатной квартирке где-то в районе Речного вокзала… Сначала все шло замечательно, выпили мы с ней… Кажется, говорили о чем-то очень театральном… Или не говорили? Черт его знает, не помню… А потом, как водится, в койку. Ну, баба и баба… Правда, тело у нее было божественное, нежное, в меру мягкое… — Карл заурчал.

Я поморщился.

— Ты словно расхваливаешь хорошо прожаренный бифштекс.

Карл отмахнулся.

— М-да, тело… роскошное тело… — он причмокнул и на минуту закрыл глаза. — Лежу я в постели. И, ты представляешь, она после душа, облачившись в махровый халат, вернулась в комнату, села за стол, налила себе водки, выпила, соорудила огромный бутерброд, закусила, опять налила, опять выпила и включила телевизор. Я вытаращил глаза. Ничего себе любовница! А она, как ни в чем не бывало, принялась смотреть футбольный матч! И как я ее ни приманивал, эта лярва досмотрела матч до конца…

— А как ты ее приманивал?

— Я приподнимал одеяло, демонстрируя обнаженную натуру, извивался всем телом, подвывал, призывно постанывал, издавал губами завлекательные звуки, закатывал глаза, цокал языком, словом, изображал любовное томление. Я даже мяукал. Одним словом, соблазнял, как мог. И все впустую! Кстати, я обнаружил, что постель была вся в хлебных крошках. Значит, эта сука, приглашая мужика, поленилась освежить постельное белье, и эти крошки… тьфу! Крошки — это такая мерзость! Видимо, она любила жрать лежа… Терпеть не могу грязнуль и нерях.

После короткого раздумья он провозглашает:

— Тот, кто неряшлив в быту, тот неряшлив в морали. Кстати, — Карл ухмыльнулся, — этот телевизионный балбес… он, как рухнул на ковер, так и проспал до утра. Я никак не мог его разбудить.

Короче, он спал на ковре, а я утром, приняв ванну и глотнув пива, расположился в кресле с намерением посмотреть по телику последние известия. И случайно попал на передачу о международном положении. А там — вот же зигзаги нашего чумного технологичного века! — Карл помотал головой и хлопнул себя по колену, — а там запись выступления телевизионного балбеса, который распространялся о проблеме Косово.

Представляешь, одним глазом я вижу его на экране, он там в сером отутюженном костюме при бордовом галстуке с невероятно важным видом барабанит о сербах и косоварах, а другим наблюдаю за тем, как он, уткнувшись мордой в ковер, левой ноздрей всасывает в себя пыль и блаженно улыбается во сне…

Он замолкает, как бы прислушиваясь к себе. Потом принимает внезапное решение. Глаза его приобретают стальной оттенок.

— Мне необходимо остудиться! — говорит он.

Карл как ужаленный вскакивает с шезлонга, разбегается, на ходу получает занозу в правую пятку, вскрикивает, прихрамывая и чертыхаясь, добегает до края мостков и обрушивается в воду, поднимая фонтан чуть ли не до небес.

Кажется, в воду упал бомбардировщик. Темно-синие воды Клопайнерзее смыкаются над Карлом. Некоторое время поверхность озера остается спокойной, и, когда я уже начинаю испытывать легкое беспокойство, метрах в двадцати появляется фыркающая голова с выпученными глазами.

Карл резко разворачивается, плывет назад и с поразительной скоростью достигает мостков.

— Ну, что ты расселся, дубина! Помоги же мне! — кричит он, прыгая на одной ноге.

Я не без труда вытаскиваю из его пятки занозу размером с каминную спичку.

Карл отбирает ее у меня и долго рассматривает со всех сторон.

— Европа, мать ее! Не могут отполировать доски! Вот видишь? — говорит он и подносит щепку мне под нос. — Начало положено, заноза — это знамение! Это сигнал, что пора сматывать удочки.

Карл торопливо одевается.

— Только никуда не уходи! — предупреждает он и грозит мне пальцем. — Смотри же! Я скоро вернусь…

Размахивая руками и продолжая что-то бормотать, Карл уносится прочь.

Я смотрю на часы. До обеда еще далеко.

…У меня был выбор. Покончить со всем прямо сейчас, бултыхнувшись в мрачные глубины Клопайнерзее. Или вечером пойти с Карлом в ресторан.

Я выбрал последнее.

С самоубийством я решил повременить. Но размышления об этом привели к тому, что мне совершенно расхотелось обедать. Про себя я отметил, что мысли о смерти меня не ужаснули.

Столь же безучастно я мог размышлять о чем угодно. О правиле буравчика, например. Или о выборах президента Мозамбика.

По мере приближения к почтенным летам, я опираюсь на свой, обретенный в последнее время, опыт и уже не с таким, как прежде, ужасом думаю о смерти.

Возможно, эти внутренние перемены на самом деле — Промысел Божий. Чтобы я лишний раз убедился в существовании Господа.

А возможно, утрата страха перед смертью — это строгий и милосердный закон эволюции, которая не только следит за тем, чтобы я ходил прямо, как конногвардеец, но чтобы и в голове у меня был какой-никакой порядок. Чтобы под старость, перед смертью, которая вот-вот станет фактом моей маленькой персональной истории, я меньше страдал и привыкал к мысли о неизбежности смерти, как привыкают ко лжи или шуму за стеной.

Я чувствую, что со мной что-то происходит. Где-то в груди, очень-очень глубоко, зарождается тягостное ощущение, похожее на сосущее чувство голода и в то же время на смертельную тоску.

Это ощущение неторопливо переползает в голову, осваивается там, вызывая в памяти печальный деревенский пейзаж, виденный мною в детстве: кладбище с почерневшими от времени деревянными крестами и серенькую церковь на косогоре.

Неприятное ощущение усиливается, становится болезненным: кажется, что у меня отсасывают кровь из левого предсердия и перекачивают в мозг.

Я вижу, как страшные кресты с тошнотворным треском проваливаются сквозь землю, а церковь, оседая, медленно кренится и опрокидывается с косогора в овраг…

Опять на меня наваливаются воспоминания…

Глава 7

…Как-то одним пасмурным сентябрьским утром в квартире на Якиманке раздался телефонный звонок. Можно сказать, что именно с этого момента началась моя схватка со временем и пространством, то есть начались мои скитания по свету.

"Наконец-то мы вас нашли", — услышал я глухой голос.

И хотя в глубине души я знал, что могу дождаться такого звонка, мне стоило большого труда спросить равнодушным голосом:

"Кто говорит?"

"Оставьте… — незнакомец устало вздохнул. — Вы прекрасно понимаете, с кем говорите. Слушайте меня внимательно. Если вы будете вести себя благоразумно, вас никто не тронет. Мы не банда убийц и насильников. Уяснили?"

"Да", — ответил я. Язык плохо повиновался мне.

"Вам не остается ничего другого, как только вернуть деньги. То есть, расстаться с тем, что вам не принадлежит. Мы понимаем, что для вас это сделать будет нелегко, расставаться с деньгами всегда трудно. Но иного пути у вас нет. По нашим сведениям, замков во Франции вы не приобретали и за вычетом некоторых небольших сумм, которые вы соизволили самовольно потратить за эти два года, деньги находятся в целости и сохранности. Нас не интересует, где именно вы их храните. Главное, чтобы вы извлекли их оттуда и передали нам. Одно условие: известную вам сумму вы передадите нам в том виде, в каком взяли. Думаю, что одного дня вам хватит. Вы слышите меня?"

Я нашел в себе силы опять ответить "да".

Замков я действительно не приобретал. Да и черта-с два их сейчас приобретешь. Все они — до единого! — разобраны нашими соотечественниками, прежде жившими в коммуналках. А теперь не представляющими себе жизни без лакеев, собственного выезда и поля для гольфа.

"Не советую даже помышлять о бегстве. Мы вас нашли. Не скрою, это потребовало и определенных затрат, и определенных усилий… Ну, да Бог с вами, кто старое помянет… Но, учтите, шуток мы не потерпим, если вам каким-то чудом удастся улизнуть, найдем опять. И тогда, сами понимаете, разговор будет другим. Мы будем следить за каждым вашим шагом. Итак, до завтра".

Через пятнадцать минут меня не было дома.

Моя съемная квартира на Якиманке имела три выхода.

Одна дверь — парадная — выходила в подъезд, где на первом этаже за окошком сидела в кресле и дремала старая усатая консьержка.

Другая дверь через балкон вела на пожарную лестницу. Эти выходы — вернее, говоря конспиративным языком, отходы — легко "простреливались". Хотя, по большому счету, кавычки в слове "простреливались", несмотря на мирный характер разговора, были излишни.

Эти люди вряд ли будут церемониться с каким-то бывшим журналистом и разорившимся предпринимателем. Тем более что речь шла о двадцати миллионах. Итак, два вышеперечисленных варианта бегства исключались.

А вот третья дверь вела на свободу. И именно этой дверью я и воспользовался.

Дверь находилась в просторной комнате без окон и была прикрыта старым платяным шкафом, задняя стенка которого отходила в сторону, открывая отверстие, достаточное, чтобы в него мог протиснуться человек моей комплекции, снаряженный по-походному и имеющий во внутреннем кармане пиджака бумажник, раздувшийся от кредитных карт и нескольких паспортов на разные имена.

Должен отметить, что во все паспорта были вклеены мои фотографии. Но выглядел я там, как бы это сказать… очень и очень по-разному. На одной я был золотоволосым красавцем с голубыми глазами. На другой — очкариком с пышными усами. На третьей — солидным господином с черной эспаньолкой. На четвертой — бритым наголо детиной, с белозубой улыбкой во все лицо.

Я почти всегда прислушиваюсь к своему внутреннему голосу. И этот внутренний голос за день до неприятного звонка нашептал мне совет: как можно быстрей покинуть квартиру, ставшую мне укрытием с тех пор, как я переехал в нее из каморки-квартиры на Воздвиженке.

Но я промедлил. Хорошо, что у меня была третья дверь.

За дверью находилась внутренняя лестница, о которой, думаю, знало не так уж много людей. Но самое главное — об этой лестнице, наверняка, не знали мои враги.

Я же знал о ней с очень давних пор. Мой выбор квартиры не был случаен: он пал на нее из-за этой потайной лестницы.

Когда — после совершения убийства — я подыскивал себе убежище, то не сразу вспомнил об этой квартире, из которой некогда, в дни гулевой молодости, ретировался поздней ночью или, точнее, очень ранним утром.

История была стара, как мир, и была бы анекдотична, если бы в ней не фигурировали, кроме очаровательной хозяйки квартиры, еще и ее стокилограммовый муж-генерал, который неожиданно для меня и моей подруги вернулся из командировки.

Короче, я тогда благополучно и, слава Богу, без потерь ретировался из квартиры, оставив с носом рогатого генерала, который что-то, видимо, уже подозревал и решил неожиданно нагрянуть домой, чтобы застукать свою молодую жену "ан флагран дели".

В квартире на Якиманке давно не жили ни генерал, ни его ветреная супруга. И, на мое счастье, квартира сдавалась.

…Сразу после убийства Гаденыша я покинул место преступления и отправился к себе на Воздвиженку. Но пробыл я там недолго. Час, не более. Этого часа мне хватило, чтобы взять из дома все необходимое.

Я не сомневался, что те, кто заинтересован в возврате денег, начнут проверять всех, кто так или иначе был связан с покойным.

Сначала проверят его деловые связи, потом личные, интимные. Будут проверять, с кем покойный вообще имел какие-либо отношения. С кем спал. С кем дружил. Кого ненавидел. Кто ненавидел его.

Проверят всех. Будут проверять дотошно и профессионально. Будут проверять до тех пор, пока не доберутся до меня.

Поэтому мне нужно было исчезнуть. Конечно, тогда им сразу станет ясно, кто взял деньги. И начнутся поиски конкретного человека, то есть меня, Павла Базилевского.

Поэтому первым делом мне необходимо было сменить внешность, имя и дислокацию. И проделать все это надо было оперативно, без промедлений. Я понимал, что должен все время на несколько ходов опережать противника. Надо было сохранять фору, дистанцию, которая делала бы меня неуязвимым и недосягаемым.

Дальнейшие мои действия отличались такой продуманностью, что, казалось, я готовился к ним всю жизнь.

Я понимал, что если сразу — даже при условии смены внешности и фамилии — начну транжирить деньги, то есть тратить их на автомобили, покупку дач или вилл, кутить в дорогих ресторанах и покупать элитных проституток, то это не останется незамеченным и меня обнаружат очень скоро.

Надо было, как говорится, лечь на дно. Или лучше — раствориться в людской массе.

Несколько дней я жил на даче одной своей давнишней приятельницы, милейшей женщины, отличавшейся не только нежной неброской красотой, но и бескорыстием и вселенской добротой.

Такие люди еще изредка встречаются в наши покривившиеся времена. Они как осколки разбитого на мелкие куски прошлого. Этим я вовсе не хочу сказать, что прежние времена были лучше нынешних: я далек от мысли идеализировать то, что было десять или тридцать лет назад. Избави Боже. Но мне почему-то кажется, что хороших людей было все-таки больше. Или просто мне тогда на них везло.

Короче, моя приятельница была абсолютно бескорыстна и по-матерински добра. Это звучит странно, тем более что когда-то она была моей тайной любовницей. Почти женой… Господи, почему она не вышла за меня замуж?.. Всё, больше ни слова! Истории этой здесь не место: она слишком чиста и печальна.

Кроме того, — что очень-очень важно, — моя приятельница обладала одним из самых ценимых мною достоинств — она была не любопытна. За что была мною вознаграждена. Как мне удалось уговорить ее взять деньги? Пусть это останется моим секретом.

Дача этой прекрасной женщины, да продлит Господь ее дни, находилась недалеко от Москвы, в Селятино, и каждое утро я ездил в столицу подыскивать себе надежную квартиру. И, как я сказал выше, такую квартиру мне найти удалось.

**************

…Я не мог чемоданы вечно возить в машине. Времена такие, что могут без следа исчезнуть и чемоданы, и машина…

Надо было как-то "пристроить" деньги. И не просто пристроить, а разместить их так, чтобы мне было легко до них добраться и, в то же время, деньги должны были находиться в надежном месте.

Увы, я не мог с чемоданами заявиться в банк и попросить открыть счет на физическое лицо. Мне пришлось бы заполнять декларацию. И что бы я сказал относительно происхождения этих двадцати миллионов? Нашел в огороде? Подарил знакомый грузин? Получил двадцать Нобелевских премий?

Можно было арендовать в банковском хранилище сейф. Но каких же размеров должен быть сейф, чтобы в него можно было всадить два огромных чемодана?

И, тем не менее, вопрос этот мне удалось уладить.

Я не буду останавливаться на описании всего этого подробно, ибо пишу не руководство для начинающих похитителей чемоданов, а историю своей жизни. Скажу лишь, что "пристроить" деньги помог мне Карл. За что я ему очень и очень благодарен. Мое чувство благодарности столь глубоко, что я прощаю Карлу многое из того, что не простил бы никому, даже самому себе.

Карл при всем его разгильдяйстве и неопытности временами проявлял чудеса рассудительности, превращаясь в холодного, расчетливого дельца. После получения наследства он, как я уже говорил, принялся развлекаться сочинением сонат, фуг, прелюдов и концертов для фортепьяно с оркестром. Но не только.

Карл приобрел под Питером сеть продуктовых магазинов, а в Тотьме — десяток лесопилок. То есть вложил деньги в перспективное, прибыльное и верное дело.

Через некоторое время он задумал расширить свой бизнес и поиграть в кошки-мышки с налоговыми и иными отечественными фискальными органами. Он принял решение разместить некие суммы в странах третьего мира, где существовало немало льгот для мошенников разных мастей. И тут-то и он и пристроил "мои" денежки. Причем сумел обстряпать это дело так, что мои миллионы никак не "засветились".

Конечно, это была махинация, ибо при подобных крупных операциях необходимо указывать происхождение столь внушительных финансовых вливаний. Но у Карла был многоопытный коммерческий директор, которому Карл почти полностью доверял.

Этот изощренный махинатор, проработавший всю свою долгую жизнь в загадочном мире активов, пассивов, кредитов, дебиторских задолженностей, ценных бумаг и прочих заумных бухгалтерских и финансовых штучек, ни разу — ни при Советской власти, ни при диком капитализме — в тюрьме не сидел. Что говорит о многом.

Он-то и осуществил искусную финансовую операцию, в результате которой я получил законный доступ к "своим" деньгам.

В сущности, я стал рантье. Я тратил только то, что набегало на основной капитал. Этого мне хватало на безбедную жизнь. Без учета инфляции у меня были все те же двадцать миллионов.

Вскоре после убийства и кражи мне пришлось, как я уже говорил, перебираться на новую квартиру.

Повторяю, для того чтобы жить без страха быть узнанным, мне необходимо было изменить внешность.

Мне не пришлось обращаться к пластическим хирургам. Для того чтобы я изменился до неузнаваемости, мне было достаточно перекрасить волосы, сбрить усы, которые я носил с юношеских лет, а очки заменить контактными линзами.

После всех этих манипуляций я долго стоял перед зеркалом. На меня смотрел золотовласый мужчина с голубыми глазами. Я стал похож на какого-то французского актера. Актер всегда играл либо полицейских, либо симпатичных преступников.

Сам себе я очень понравился. Но в то же время я понимал, что был слишком красив. То есть, слишком заметен. Я бросался в глаза. А это было опасно. Правда, после того как меня не узнал человек, который был знаком со мной чуть ли не с детства, я успокоился.

И решил остановиться на этом варианте внешнего преображения. Тем более что от девиц не было отбоя. Блондин так блондин, подумал я, красавец так красавец. Повторяю, я изменился до неузнаваемости.

Оставалось добыть паспорт на другое имя. Оказалось, что сделать это не так уж и трудно. Были бы деньги. А деньги, как известно, у меня были.

Но, увы, это не помогло. Меня вычислили. Возможно, меня нашли случайно. Если упорно ищешь, то случайность может неожиданно переродиться в закономерность.

Итак, меня нашли, и мне пришлось пуститься в бега уже по-настоящему…

Мне опять пришлось изменить внешность. И опять приобрести новый паспорт на новое имя.

Всегда в России существовали люди, у которых за деньги можно разжиться чем угодно. От танка до паспорта. Чем больше денег, тем огнестрельней танк и надежней паспорт.

Без особого труда я "вышел" на Зоммербаха, знаменитого подпольного паспортиста. На этот раз я был более предусмотрителен и заказал маэстро Зоммербаху сразу несколько паспортов на разные имена.

Красивый блондин умер. Его место занял бритоголовый бравый мужчина средних лет. Я снова был похож на киноактера. Теперь — на американского.

Меня не оставляло странное чувство. Оно было сродни вдохновенному чувству охотника, преследующего опасного и коварного зверя.

И хотя гнались за мной и охотились на меня, но мне казалось, что охотником был все же я. Я уходил с богатой добычей, я не собирался с ней расставаться, и теперь мне предстояло эту добычу отстоять. И я не променял бы это острое чувство ни на какое другое.

Теперь о нравственности. Есть такая форма общественного сознания.

Когда я, пыхтя от натуги, перетаскивал чемоданы в машину, вопрос "брать или не брать" передо мной уже не стоял. Этот вопрос сам собой отпал, когда я откинул крышки чемоданов и увидел пачки стодолларовых купюр.

Думаю, что на моем месте так поступил бы каждый. За исключением тех, у кого в груди бьется сердце трусливого зайца, а не сердце игрока, авантюриста и мечтателя.

И еще, все дело в сумме. Если бы в чемоданах я нашел, к примеру, двести долларов, то вряд ли стал бы размениваться и усложнять жизнь себе и неким не знакомым мне личностям, которые сейчас тратили время, силы и средства, чтобы обнаружить меня и покарать.

Я бы все оставил как есть. Но когда моему ошеломленному взору открылись вышеупомянутые "сокровища пещеры Лехтвейса", я, естественно, не устоял. Да и кто устоит?..

Недаром один умный пройдоха некогда сказал, что купить можно кого угодно: и золотаря, и столичного мэра. Понятно, что цена колеблется. От сребреника до многомиллионной взятки, которую надо дать… ну, хотя бы для того, чтобы построить дворец о трех этажах рядом с общественным прудом на территории ВВЦ.

* * *

…Я делаю несколько глубоких вдохов, постепенно боль уходит, и неприятное чувство затухает.

Я вытягиваю шею и пытаюсь прочитать название книжки, которую Карл всюду таскает с собой. Я рассчитываю увидеть какое-нибудь сногсшибательное пляжное чтиво.

"Энциклопедия афоризмов", — читаю я, и меня передергивает. Читать такое на берегу Клопайнерзее?..

Мне опять становится плохо.

Господи, послало же мне провидение в приятели такого идиота!

Я мотаю головой, пытаясь привести мысли в порядок, встаю, беру книгу в руки и прочитываю название еще раз. Открываю книгу на странице, заложенной золотым галуном. Нахожу отчеркнутое ногтем предложение. Читаю: "Современные трубадуры пользуются не мандолинами, а автомобильными гудками. Стравинский".

Теперь я знал, что должен подарить Карлу на день рождения.

Игрушечную мандолину можно будет присмотреть в сувенирной лавке. Клаксонами были оснащены раритетные авто, на которых раскатывали местные шалопаи. При известной ловкости да под покровом ночи отвинтить их будет не

сложно…

**********

Не глядя, я опускаю руку в нагревшееся чрево пляжной сумки, роюсь в ней, нахожу толстую тетрадь и принимаюсь за чтение…

Эту драгоценную тетрадь, дневниковые записи отца, я обнаружил в старых бумагах, незадолго до отъезда, и решил взять с собой. Не тратить же невозвратные часы жизни на романы Кинга или Флеминга. Тем более что этих самых невозвратных часов, возможно, у меня впереди не так уж и много…

Глава 8

"В молодости я верил в свою счастливую судьбу — судьбу писателя. Я верил, что мне повезет. Я верил, что мне должно повезти. Боже, как я был наивен!

Я не знал, что везет тем, кто безоглядно верит в свой талант. Даже если таланта нет.

Я же не знал, есть у меня талант, или его у меня нет…

И потом, везет не тому, кто отсиживается в ожидании случая, а тому, кто хорошо научился работать локтями".

"Каждому полезно задуматься над тайной своего появления на свет. Если долго размышлять над этим, то может приоткрыться истина, которая неверующего моментально превратит в верующего человека. Мое появление на свет — это знак того, что Господь существует. И не о чем тут больше говорить…

Истина явлена каждому в самом начале, при рождении. Только мы проходим мимо этого, просто не замечая, что наше появление на свет имеет божественную природу".

"В коридоре крупного издательства я стал свидетелем такого разговора.

Некий молодой служащий, вероятно, редактор, не смущаясь присутствием посторонних, говорил автору:

— Ваш роман нас не устраивает.

У автора затряслись губы.

— Потрудитесь объяснить, — сказал он, с трудом сдерживая себя.

— У вас беден язык…

— То есть, как это — беден?!

— А так, беден, и все тут.

Было ясно, что редактор романа не читал, но надо же ему было что-то говорить…

Автор не сдается.

— А вы знаете, что словарный состав моих произведений 15 тысяч слов. Больше, чем у Лермонтова! Вдвое!

— Не знаю, не уверен. Да и гордиться тут нечем, — редактор брезгливо передернул плечами, — подумаешь, Лермонтов. Кто его сейчас читает?"

"…Я понял, что без помощи сильных мира сего мне не преодолеть редакционных барьеров. И тогда я обратился к своим старым друзьям, которых не видел много лет и которые за эти годы стали известными и влиятельными людьми.

Лучше бы я этого не делал!.."

Я вспомнил… Отец запирался в своей комнате, кому-то звонил, часами разговаривал, выходил из комнаты чрезвычайно оживленный, с раскрасневшимся лицом.

Несколько дней после этого у него бывало приподнятое настроение. Потом отец как-то сникал, глаза его потухали, он опять запирался в своей комнате и подолгу работал. Тогда из-за закрытой двери раздавались тяжкие вздохи. Иногда я слышал приглушенный голос: отец на слух проверял написанное.

Никто отцу не помог тогда…

А могли. Я уверен. Его проза стоила того.

Я перевернул страницу.

"Мне изредка снится один и тот же сон. Будто я убиваю незнакомого человека. Он пришел ко мне домой. И я тут же его убиваю…

Само убийство вроде уже позади… Потом… потом проходит некое время, и все это страшное — расчленение трупа и прочие гадости — тоже позади.

Но я помню, что расчленял труп, долго ножом соскабливал мясо с костей, а сами кости пилил ножовкой… потом все это сбрасывал в мусоропровод…

Мне непонятно, зачем я все это сделал… Взял и убил. Ведь могут узнать. Наверно, узнают. И что я скажу?

И — главное, я понимаю, что, убив, совершил непоправимую, необъяснимую глупость… Ужасно идиотское состояние, когда не знаешь, зачем ты это сделал…

Каждый новый сон прибавляет по мертвецу. В каждом новом сне убитые ранее припоминаются мне, и множится мое недоумение… И в то же время незнакомцы чем-то походят на меня. И мне кажется, что каждый раз я убиваю самого себя"

Глава 9

На этом месте я прерываю увлекательное чтение. Не по своей воле. Я слышу лающие звуки автомобильного мотора и скрип тормозов. Уже догадываясь, что это штучки Карла, я поворачиваю голову и вижу сверкающее лаком и никелем моторизованное чудовище с открытым верхом. А если быть точным, то совсем без верха.

На красном кожаном сиденье восседает сам Карл, картинно сжимающий рулевое колесо. Глаза его пылают опасным огнем. Ему не хватает перчаток с раструбами, кожаного автомобильного шлема и очков-блюдец. Похоже, он думает, что выглядит как автогонщик перед пробегом по пескам Сахары. Вот же фигляр!

Карл отрывается от руля, распахивает дверцу и выходит из автомобиля. Дивный автомобиль приковывает к себе праздные взгляды отдыхающих. Все развернулись и смотрят в сторону раритета, вынырнувшего из неких исторических глубин. Кто-то вытянул шею, кто-то привстал с кресла. Мне кажется, я слышу восторженные возгласы.

Карл, вертя на пальце ключи от зажигания, шаркающей походкой, виляя бедрами, направляется ко мне.

Я прищурился, представив себе, что Карл одет не в мятые шорты и рубашку без ворота, а в атласные пузырчатые штаны на вате и бархатный камзол. Тогда он стал бы походить на свой тайный идеал — на манновского Антуана Бурбона, всерьез полагавшего, что виляние бедрами входит в список непреложных атрибутов каждого истинного любимца женщин.

— Рент обошелся нам чрезвычайно дешево, — информирует меня Карл и с важностью поджимает губы. — Всего-то сто тугриков. В день.

— На мой взгляд, дороговато.

— Зато, посмотри, какая роскошная тачка. Не машина, а загляденье! Ни у кого такой нет. Теперь все девки федеральной земли Каринтия будут наши! Неужели тебя это не окрыляет?

— Окрыляет, окрыляет. Но у меня есть сомнения.

— Что такое?

— Где верх?

— Какой такой верх? — Карл заботливо осматривает моторизованное чудовище от хромированного заднего бампера до фигурки бизона на капоте. Он готов защищать прокатный автомобиль, словно лично собрал его из деталей детского конструктора.

— Не понимаю, — он крутит головой и повторяет: — Не понимаю, какой еще, к черту, верх?

— Какой, какой… Непромокаемый, вот какой!

— Никакого верха не было. Это такая модель.

— Мне кажется, это вообще не автомобиль.

— А что же это такое?

— Не может быть автомобиля без крыши.

— Других не было. Какой был, такой и взял.

— Признайся, за установку верха с тебя потребовали отдельную плату, и ты пожадничал!

— В общем-то, да…

— А если пойдет дождь?

— Мне говорили, что летом здесь не бывает дождей. А если и пойдет, то мне он не помеха. Это так романтично, мчишься навстречу восходу…

— Какой восход?! Ты спишь до двенадцати!

Карл негодующе замахал руками.

— …ветер развевает волосы, и струи дождя омывают разгоряченное лицо. Это же прекрасно, дурачина. Не понимаю, зачем тебе нужен какой-то прозаичный брезентовый верх?

— Я не сяду в эту рухлядь ни под каким видом, в отличие от тебя я не люблю мокнуть под дождем.

— Купишь себе зонт.

— Зонт?!

— Ну да, большой зонт.

— И буду, как ненормальный, разъезжать в открытом авто под зонтом?

— А что тут такого? На мой взгляд, это даже оригинально.

Я покачал головой.

— Это сооружение напоминает мне инвалидную коляску.

— Не валяй дурака, отличная тачка.

Я еще раз посмотрел в сторону автомобиля. Машина мне не нравилась. Без крыши да еще с какой-то никелированной зверюгой на капоте… Кроме того, ехать мне никуда не хотелось.

— Ну, нечего канителиться! Вставай, довольно бить баклуши, — набросился на меня Карл, — не век же ты будешь торчать здесь! Давать лучше проведем пробный заезд! Гарантирую незабываемое путешествие!

Объехав Клопайнерзее и вволю налюбовавшись береговыми видами, мы вернулись в отель. От обеда мы оба отказались, решив, что вечером отыграемся и вознаградим себя за воздержание обильным ужином с хорошими напитками и мясными деликатесами.

Я отправился в свой номер.

Карл же застрял возле стойки администратора, где, светски подкатывая глаза, принялся любезничать с ослепительной блондинкой из гостиничной обслуги.

По холлу разносился, убедительно рокоча, его голос. Налезали друг на друга многократно повторяемые слова: "kopfschmerz" и "weltschmerz". Карл произносил их самозабвенно, с упоением, на разные лады.

Насколько мне известно, это отнюдь не единственные слова в его достаточно богатом немецком лексиконе. Но в подобных случаях, когда он валяет дурака и одновременно склоняет девушек к разврату, он употребляет именно эти. "Вся штука в том, — говорил Карл, — чтобы эти слова беспрестанно повторять".

Он будет повторять их до тех пор, пока у очаровательной блондинки не закружится голова и она не сдастся на милость победителя. Это один из его способов обольщения. Карл говорит, что эта метода ни разу не давала сбоя.

Я шел к лифту, удаляясь от Карла и предмета его перманентной страсти, а голос моего приятеля звучал все уверенней и уверенней, напоминая голос пророка.

Вернулся Карл только через полчаса: я услышал, как он, довольно урча и насвистывая, шурует ключом в замке.

Карл вошел к себе в номер, с грохотом захлопнул дверь, и на некоторое время все стихло.

…Перед нашим отъездом из Москвы Карл выдвинул теорию, что на свете существует несколько человек, внешне совершенно не отличимых от него, Карла Вильгельмовича Шмидта. И эти люди бродят по земле, не подозревая, что являются его двойниками. А может, и подозревают…

На мысль о двойниках его натолкнул разговор с некоей дамой из артистической среды. Эта экзальтированная дама уверяла Карла, что видела его несколько раз в Африке, два раза — в Южной Америке, а один раз — даже на одном из островов Малайского Архипелага.

Глава 10

…Я валялся на кровати у себя в номере, продолжая изучать отцовский дневник.

"За каждым тянется свой, персональный, шлейф открытий и ошибок. И все-таки попытка рассказать об уходящем времени нужна. Нужна, прежде всего, мне самому.

Хочется с расстояния понять, что мы тогда собой представляли. Мы — это поколение военных и послевоенных детей. Уходящая, почти забытая эпоха. Эпоха с одной стороны вознесенная и обожествленная, а с другой — оболганная.

Если бы меня спросили, чего я хочу больше всего на свете, я бы без раздумий ответил: я хочу, чтобы меня оставили в покое. В идеале же я вижу себя, сидящим на солнышке в открытом ресторанчике, в небольшом городке где-нибудь на севере Италии (там не так жарко) и с сонной улыбкой рассматривающим прохожих.

Повторяю, это мой идеал. Господи! У меня мечты заурядного обывателя.

Как все это вспомнить, как рассказать, чтобы никого не обидеть и не изуродовать прошлое непреднамеренной ложью?

Надо писать мазками. Так пишут художники. И писать только правду. Если такое вообще возможно…

Пусть каждый на этом полотне увидит то, что сможет увидеть".

"Когда же у кого-то, наконец, хватит духу сказать правду о нашем времени? Ведь без этого нам не жить. Уже целые поколения живут во лжи. Раньше во лжи коммунистической. Теперь во лжи посткоммунистической. Живут и чувствуют себя прекрасно: ибо не надо думать.

Нам бы обернуться назад и вглядеться в прошлое сегодняшними трезвыми глазами…

И тогда наше страшное и прекрасное прошлое: кровь, грязь, убожество и наша великая победа в войне, страдания наших отцов и дедов, голод, вера и неверие, — простите пафос и дидактику этих строк! — может быть, станет частью наших душ.

А если мы еще и победим в себе страх перед узнаванием всей (всей, увы, — не получится, но хотя бы большей части) правды о нашем прошлом, тогда мы возвысимся до уважения к самим себе.

И возникнет фигура героя нашего времени, русского человека, которому захочется подражать, как когда-то мы подражали героям Ремарка и Хемингуэя".

Я отложил тетрадь и покачал головой. У отца было все то же, что мучит меня… Видно, у всех поколений — одно и то же.

Я надеялся развлечься, отдохнуть, почитывая на досуге опусы моего папаши, а вышло что?..

"Фигурами, вроде моей, — читал я дальше, — заполнены страницы сотен книг, начиная с девятнадцатого века до времен Оттепели… Рефлектирующий герой, мыкающийся то ли внутри себя, то ли за пределами сознания…

Господь не дал мне талантов, но наделил критическим, взыскательным умом и непомерными амбициями при полном отсутствии понимания, как эти амбиции претворить в жизнь.

Я жаждал славы… Но я понимал, что одного стремления выделиться из толпы мало. Я понимал, что желание прославиться может привести честолюбца к сожжению храма Артемиды или к сомнительным лаврам серийного убийцы. Такая слава меня не прельщала.

…Я схожу с ума? Или мне это только кажется?.. Мне скучно жить. Моя душа иссушена тоской и ленью… она напоминает плохо сохранившуюся мумию, место которой не в музее человеческой истории, а на помойке…

Я утрачиваю свое "я", я растворяюсь в эфире… и самое страшное, что я почти не замечаю этого… еще немного, и от меня не останется даже тени… В последнее время я стал замечать, что моя душа не поспевает за телом. Тело движется, что-то делает, а душа остается на месте.

Наверно, меня могло бы спасти сильное чувство к прекрасной женщине. Но где взять это высокое чистое чувство? И — где эта женщина?..

До сих пор любовные увлечения не приносили мне ничего кроме страданий… Как чувство может оживить меня? Интересно, почему страдали Печорин и Онегин? Не потому ли, что страдали те, кто их породил?

И потом, Пушкин и Лермонтов страдали… как бы это сказать поточнее… продуктивно, вот верно найденное, хотя и совершенно идиотское слово: они страдали, а в результате из-под их пера выходили шедевры, навряд ли возможные, если бы Пушкин и Лермонтов жили, как Акакий Башмачкин или Ионыч…

Сильные "масштабные" страсти бушевали в их гениальных "масштабных" сердцах…

И в моем сердце бушевали страсти. Но у меня было не могучее сердце льва, а сморщенная помпа гиены. И мои страсти не вырывались за пределы этой помпы.

Когда я бывал влюблен, то не мог занимать свой ум ничем, кроме мыслей о предмете вожделения. И предметы-то попадались мне… не приведи Господи!

Какие уж тут мысли о творчестве, писательстве, смысле жизни, когда я неустанно думал о том, где шляется и с кем путается моя очередная ветреная любовь.

Мои страдания приводили меня не к письменному столу, где меня ждали соблазнительно чистая бумага и перо творца, а в пивную…

Правда, некоторым моим предшественникам, ревностно поклонявшимся Бахусу, это не мешало создавать такое, от чего у меня и сейчас от зависти вскипают слезы и мутится в голове… Вспомним хотя бы бессмертное "Не такой уж горький я пропойца, чтоб, тебя не видя, умереть…"

У тех, кому было под силу бодаться с судьбой и побеждать свои слабости, желание нажраться и стремление излить душу в гениальной лирике были равновелики…

У меня же желание надраться всегда перевешивало. Что приводило не к созданию шедевров, а к банальным запоям. Слава Богу, меня миновала судьба тех несчастных, кто во всех своих бедах винит весь свет, но только не себя. Я никогда никого в своем бессилии не обвинял. Я винил только себя, но от этого легче не становилось. И все-таки я и по сей день не знаю, чего мне не хватает…"

— А я знаю! — позлорадствовал я. — Я знаю, чего тебе не хватало! Второй жопы! Ты не удосужился прочесть Иосифа Бродского! Величие замысла! Вот в чем закавыка! Когда Господь создавал моего отца, он и не думал о величии замысла. Он просто лепил в чреве несчастной его матери младенца, как ремесленники из глины лепят на продажу фигурки коров и ослов… Сотни, тысячи ослов, похожих друг на друга. Вот и вылепил осла, который породил еще одного осла, — слава Богу, что одного! — который торчит сейчас на каком-то дурацком австрийском курорте, своим мещанским уютом напоминающем гостиную "залу" чеховской купеческой вдовы…

Я понимал, что мои обвинения в адрес отца надуманы. Но мне нужна была жертва, на которой я мог бы отыграться. Вот я и набросился на отца. Хотя, по чести говоря, мне надо было сводить счеты с самим собой.

В этот момент я услышал странный звук. Будто в дверь скреблась большая собака.

— Кем бы ты ни был, о, нежданный гость, но — входи, и будь ты проклят! — проорал я. — Дверь не заперта!

— С тобой все в порядке? — встревожено спросил Карл. Он вошел в номер и остановился возле моей кровати. — Я слышал голоса. Но здесь никого нет… — он огляделся. — Тогда с кем ты разговаривал?

Он взял в руки тетрадь для записей и прочитал вслух написанное мною несколько дней назад:

— "Небесный свод разбух, взорвался, и из глубин вселенной на меня обрушилась таинственная, мощная и сладостная сила".

— Я знаю, что с тобой происходит, — уверил меня Карл. — Просто у тебя давно не было женщины. Вот ты и разбух. И не надо искать таинственное там, где его нет. Ты не восторженная курсистка, а половозрелый мужчина, который уже больше недели обходится без бабы. Как это тебе удается, не понимаю…

— У тебя у самого давно не было женщины… Я подсчитал, целых пять дней.

— Я — это совсем другое.

— Это еще почему?

— Я вообще могу обходиться без женщин. Я могу жить воспоминаниями. Я ими питаюсь. Мне этого достаточно.

— Кстати, как звали твое предпоследнее воспоминание, ну, ту шуструю, коротконогую и грудастую, которую ты подцепил в кабачке на пристани…

— Ты имеешь в виду Сюзанну? Не правда ли, восхитительная девушка! А главное — доступная. Я это очень ценю в женщинах. И потом, у нее была такая привлекательная задница, что я просто не мог пройти мимо. Я капитулировал, и теперь она для меня трогательное воспоминание. Ты знаешь, у меня есть ее фотография, и я ношу ее в бумажнике, в одном отделении с презервативами. Как напоминание о трагических ошибках…

— Я очень надеялся, что ты от нее подхватишь какую-нибудь не слишком опасную болезнь.

— Ты надеялся, а я опасался, — сказал Карл грустно. — И в результате твои надежды оправдались, а мои опасения, увы, подтвердились…

— ?..

— Да нет, шучу. Но иногда хочется, чтобы беседа текла литературно, вот и ляпнешь ради красного словца какую-нибудь гадость. А она, гадость-то, глядишь, впишется и украсит. Впишется и украсит…

Карл присел на край кровать.

— Ты знаешь, — вкрадчивым тоном начал он, — я испытываю к тебе почти отцовское чувство…

— Чего это тебя так разобрало?

— Нет-нет, правда! Ты мне — как сын!

Я оживился.

— Значит, ты завещаешь мне все твое движимое и недвижимое имущество?

Карл пожевал губами.

— Я не об этом… Я о духовном! Повторяю, ты мне как сын.

— Что ты можешь знать об отцовском чувстве? — безжалостно сказал я, намекая на его дочерей.

— Да-а… — протянул Карл. — Это точно. Но именно к тебе я воспылал родительским чувством. Если с тобой, не дай Бог, что-нибудь случится, я этого не перенесу… Честное слово! Я к тебе очень привык… Женщины, это, конечно, хорошо, но без друга, даже такого неверного и вздорного, как ты, обойтись нелегко.

И Карл замолчал, будто ко дну пошел.

Карл, готовый часами молоть языком, порой способен надолго погружаться в молчание. Уставится на что-нибудь незначительное, малосущественное, вроде цветка в горшке, и молчит.

*************

Вчера Карл привез из Линца ружье, пятидюймовый гвоздь и молоток.

Ружье кремневое, старинной работы. Карл уверяет, что ружье находится в отличном состоянии и вполне пригодно для охоты на крупного зверя.

— На кой черт тебе этот монстр? На кого ты собираешься здесь охотиться?

— Дурак ты! Ничего не понимаешь. Старинное ружье украсит мое временное пристанище. А на кого охотиться? Было бы ружье, а уж на кого…

Ружье Карл позаимствовал на время у знакомого антиквара, и, видимо, вспомнив знаменитый драматургический ход, повесил у себя в номере над диваном.

Стучал, вколачивая гвоздь в стену, с такой силой, что должен был переполошить весь отель.

Но никто из гостиничной обслуги и ухом не повел. Вероятно, все уже привыкли к чудачествам богатого русского с немецким именем и немецкой же фамилией.

Вколотив гвоздь и повесив ружье, Карл сделал два шага назад и принялся любоваться своей работой.

Я приблизился к ружью и с серьезным видом стал его рассматривать. Карл стоял рядом, скрестив руки на груди.

Я осматривал ружье не менее минуты. Наконец, спросил:

— Это аркебуза? Или пищаль?

Карл поднял левую бровь.

— А черт его знает…

— Может, фузея?

— Я ж говорю, не знаю!

— А может, это кулеврина? Или штуцер? Или мушкет?

— Откуда такие познания? — спросил Карл и подозрительно посмотрел на меня.

— Разве ты не знал, что я некоторое время водил экскурсии по историческому музею?

И тут меня словно черт за язык потянул.

— Надеюсь, ты в курсе, как оно… — я указал на ружье, — как оно… как его привести в действие?

— Ты хочешь знать, как из него стреляют? — Карл быстро снял ружье со стены. — Да нет ничего проще. Заряжается оно следующим образом, мне антиквар объяснил… И не только объяснил, но и кое-чем снабдил… Видно, он догадывался, зачем мне понадобится ружье.

Карл поставил ружье стоймя, всыпал в дуло меру пороха, вкатил круглую пулю, скрутил из обрывка газеты плотный пыж и шомполом забил его в ружье. Проделал он все это с удивительной быстротой, легко и даже изящно.

— А теперь, — сказал он, выставляя ружье в окно и прицеливаясь, — произведем пробный выстрел. Ага! — вскричал он в полном восторге. — Вот и цель! Не цель — мечта! Чертова старуха! Подстрелю, как куропатку! Я не промажу, будьте благонадежны: уж я-то знаю, какой глаз надо прищуривать!

И, прежде чем я успел поднести ладони к ушам, Карл нажал на курок. Раздался щелчок, но ожидаемого выстрела не последовало. Осечка.

— А-а, черт, вот же незадача! — воскликнул Карл. — Ну вот, придется и далее раскланиваться…

Он недовольно сопел и рассматривал ружье. Потом повесил его на прежнее место и сказал задумчиво:

— Надо все в жизни испытать. Скажи мне как профессионал непрофессионалу — легко ли стать убийцей?

Я покачал головой и покрутил пальцем у виска.

Глава 11

…Дневниковые записи отца все более занимают мое воображение. Меня уже не оторвать от них.

"Чтобы легче вспоминалось и легче писалось, я буду обращаться к призраку, призраку самого себя.

Ведь в каждом из нас сидят по меньшей мере два человека. И они самостоятельны. Они плохо уживаются друг с другом. А если в тебе кроме человека, вернее этих двух метафизических субъектов, сидит еще и призрак тебя самого, то грех этим не воспользоваться.

Тем более что я уже чувствую, как мой призрак неуклонно вытесняет мою изначальную сущность, выдавливает из моего сердца сокровенное, таинственное "я", которое тает во мне, как осколок льда, зажатый в ладони. И пока этот осколок не растаял окончательно, я буду наблюдать за собственным исчезновением, как безжалостный медик-экспериментатор следит за развитием болезни у подопытного кролика.

Вчера я сделал открытие, поразившее мое воображение. Мне почудилось, что мое "я" перетекает в моего сына…"

Я прикрыл глаза и подумал, а не сжечь ли мне тетрадь отца? Но она неудержимо влечет меня к себе, и я снова листаю страницы…

"Почти все мы были членами КПСС. Но вряд ли кто-нибудь из нас верил в светлые коммунистические идеалы.

Мы твердо знали, что каждому из нас было свыше выделено по одной жизни. Второй не полагалось.

И хотелось прожить свою персональную, такую непродолжительную жизнь как можно более весело, беззаботно и полноценно. Хотелось выпивать с друзьями, хотелось любить красивых девушек, хотелось отдыхать в Крыму, хотелось получать достойную зарплату…

Многие делали карьеру. Кто-то месяцами торчал на Байконуре. Кто-то писал диссертацию. Кто-то шаркал по министерским коридорам. Кто-то служил в КГБ. Да, были и такие. И за дружеским столом они ничем не отличались от других. Так же пили, также ухаживали за барышнями, также дружили и помогали, если с кем-то случалась беда.

В наше время усилиями "демократических" авторов создан ходульный образ злокозненного гебешника, который обожал на досуге мучить нежных диссидентов. Наверно, были и такие. Я с такими не встречался.

Не знаю, что они там писали в своих отчетах и писали ли вообще, но ни на ком из нас дружба с чекистами никак не отразилась. Никого не посадили.

Хотя, если вспомнить, какие разговорчики мы подчас вели, могли и посадить. Вру, одного посадили. Вернее, чуть было не посадили. За воровство казенных денег. Отделался выговором по партийной линии. И наши друзья из органов здесь не при чем.

Это сейчас всех гэбэшников изображают исчадиями ада, от которых надо было держаться подальше. А я помню, как одному моему приятелю, Володе Воронину, капитану КГБ, другой мой приятель, стоматолог Зяма Шнейдерман, накостылял за то, что тот принялся спьяну ухлестывать за его женой.

И ничего — тем же вечером помирились, выпили на двоих литр водки и проплакали на кухне до утра. И не надо во всем видеть хитрые ходы и происки тайных служб. Просто Зяма надавал тумаков своему старинному другу и собутыльнику. За дело. И все! Вышесказанное совершенно не вписывается в стереотипы, навязываемые нам средствами массовой информации.

Правда, допускаю, что мы, скорее всего, никакого интереса для компетентных органов не представляли. Ну, болтали что-то про густобрового генсека, травили анекдоты про Ильича и Чапаева.

Ерунда все это. Так развлекались на кухнях в ту пору миллионы наших сограждан. Всех не посадишь, колючей проволоки не хватит. Да и сами гебешники между собой болтали такое, за что несколькими десятилетиями ранее расстреляли бы не только их самих, но и их родственников.

Во всех нас сидело желание пошевелить протухающее коммунистическое царство. Мы, по большей части неосознанно и бесцельно, обстряпывали всевозможные каверзы, внося, таким образом, в скуку жизни разнообразие и некую перчинку.

Мне жаль наше поколение. Все ушло в пар…"

"Я и мой сын… Мы не близки. Это меня угнетает. Ведь я его люблю. Думаю, не меньше, чем любил его мать.

Мой сын редко бывает дома. Ему уже двадцать пять. И он не женат. У моего сына странные друзья: у них имена, напоминающие собачьи клички. Бобби, Джимми, Гарри, изредка появляется какой-то Карл.

Господи, что за имена! И еще Кэт. Кэт носит очень короткую прическу. Словно ее только что выкинули из тифозного госпиталя. Или побрили перед этапом. Словом, голова никуда не годится. И если бы только это. У нее все коротко. Ноги. Юбка. Ум. Она поразительно похожа на мою первую девушку, Валентину. Подозреваю, что она такая же дура и такая же стерва…

Мой сын от этой Кэт без ума. Как и я когда-то от своей Валентины".

"У меня появились новые друзья. Это девушка и ее приятель. Милые, очень милые ребята.

Галина и Стас, так зовут моих друзей, приходят ко мне по вечерам. Мы пьем сухое вино и ведем долгие беседы. Галя учится в Строгановском училище. Стас в прошлом году закончил мехмат университета.

С ними я опять почувствовал интерес к жизни. И решил поэкспериментировать с моими новыми знакомцами. Естественно, без умысла нанести им какой-нибудь вред.

Я уже писал о том, что мне нравится вводить в реальную жизнь элементы театра абсурда. Это взбадривает меня и скрашивает скучную действительность.

Прежде всего, я распределил роли. Роли простака и простушки, естественно, я оставил за моими милыми друзьями. Понятное дело, что в роли доброго дяди выступил, я сам. Добрый дядя, как известно, очень часто к концу повествования оказывается…"

На этом запись обрывалась. Далее следовало:

"Как это увлекательно! Они поддались, мои простаки! Они втянулись в игру. Правда, мне приходится подкармливать Стаса деньгами, он берет у меня на такси и на билеты в кино…

Зато я получил возможность проводить время…"

"Они прекрасны… Владеют богатым набором тонких штучек, мне не известных. Вот же молодежь!.. А я поносил нынешних двадцатилетних, обвиняя их в неумении и равнодушии. Сегодня Стас попросил меня дать ему — взаймы! — крупную сумму денег. Я дал все, что у меня было… Он скривил красивый рот…

Ночь мы провели втроем… Это было великолепно!.."

Ну, папа!..

"У меня чрезвычайно успешно идут дела. Скоро я буду богат. Очень богат… Это может стать опасным. Возможно, я осуществлю то, что задумал, и тогда мой сын…"

Господи, о чем это он?..

Глава 12

Незаметно для себя я уснул.

Разбудил меня визг. Самый настоящий поросячий визг. Но визг не носил трагического характера, связанного с умерщвлением живой плоти. Это я уловил. Потом визг перешел в шипение, а шипение — в радостное хихиканье.

Потом все ненадолго стихло. Потом за стеной заскрипели пружины кровати.

Спустя четверть часа я услышал, как полилась вода в душе.

А еще через четверть часа кто-то начал скрестись в дверь.

Я пролаял: "Херайн!"

Дверь отворилась и на пороге появился Карл.

Глаза его лучились. На губах — победительная улыбка. Карл немного походил на верблюда, до отвала наевшегося колючек.

Он залопотал с кавказским акцентом:

— Ах, какой дэвушка! Нэ дэвушка, пэрсик! Сладост! Мэд!

Так в жизнь Карла вторглась Беттина Шульц. Беттина киноактриса. Приехала откуда-то из Юго-Восточной Германии. Что ей понадобилось делать в Австрии, на озере, название которого — Клопайнерзее — по-русски звучит почти как ругательство? Будто в Германии своих озер нет…

— Я и моя любимая девушка приглашаем тебя в ресторан, где и отметим мой день рождения. Это событие должно состояться… э-э-э, словом, как только я решу, что для этого настало время…

— Ты и твоя новая девушка? А если тебя с ней накроет Адель? — поинтересовался я. — Как ты думаешь, что сделает с тобой бывшая циркачка, не расстающаяся даже ночью с бейсбольными битами?

Карл думал недолго.

— У меня же есть мушкет. Грозное оружие! Оно, правда, не стреляет, но напугать может. Посуди сам, не могу же я неделями обходиться без женщины! И потом, у меня день рождения… Должна же она понять, — Карл почему-то посмотрел на часы, — Адель хоть и бывшая провинциалка, но женщина широких взглядов, — его лицо приняло задумчивое выражение. — Интересно, над кем будут летать ее пылающие булавы, когда она меня разлюбит?

Беттина превосходно говорит по-русски. Акцент почти не заметен. Ее русская матушка училась в Москве в Университете дружбы народов, в конце семидесятых познакомилась там с немецким студентом, вышла за него замуж и укатила в ГДР. Сама Беттина тоже училась в России, кажется, в Питере.

Беттина стройная блондинка лет тридцати. Может, — тридцати пяти. Смущало только то, что она много говорила. Причем, по любому поводу и на любые темы. Остановить ее было трудно, впрочем, я и не пытался. Я только просил ее больше говорить на родном языке, чтобы я мог поупражняться в немецком.

В какой-то момент мне показалось, что Карл связался с дурой… Сразу оговорюсь, что я ошибся. Забегая вперед, скажу, что и болтливость ее со временем поубавилась. Она, видимо, поняла, что болтать, когда тебя никто не слушает, пустая трата времени.

Но поначалу ее безудержная словоохотливость дала мне повод задуматься над проблемой среднестатистического дурака. И рассмотреть ее почти с научной точки зрения.

Опыт общения с дураками и дурами у меня не богатый. Скорее всего, его просто нет. Потому что среди моих друзей откровенных и скрытых дураков не было. Были очень умные, были просто умные, попадались менее умные. Но дураков не было. Это правда. Дураки в число моих друзей не входили. И дело тут, замечу скромно, не во мне и не в моих друзьях, просто так получилось. Видимо, дураков не привлекали компании, в которых я вращался; у дураков, подозреваю, свой круг общения.

Отсутствие опыта непосредственного общения с дураками не означает, что я не знаю о них ничего. По правде говоря, знаю я о них не так уж и мало. Достаточно включить телевизор и посмотреть некоторые передачи, чтобы понять, что мы живем в обществе, которое выдвинуло из своей среды замечательные образцы публичных дураков, известных всей стране.

Если бы я был исследователем-социологом, изучающим общество под углом интеллектуального развития отдельных групп населения, то отнес бы дураков к особому слою, состоящему из мощного и сплоченного сообщества, крепнущего с каждым годом и завоевывающего практически все сферы общественных институтов.

Современный дурак смел, предприимчив, он умеренно начитан, он в курсе последних событий в мире, сведения о которых черпает, как правило, их желтой прессы. Дурак точно знает, сколько весит Николь Кидман, и с кем она сейчас живет. Он современен и деловит. Дурак дорого и модно одевается. Он хорошо смотрится со стороны.

Дурак много ездит по миру. Отдыхает на известных курортах. Бедных среди дураков почти не бывает. Они либо хорошо обеспечены, либо даже богаты.

Глубочайшим заблуждением было бы отождествлять дурака с неумным человеком. Не следует дурака путать с глупцом. Между глупым человеком и профессиональным дураком лежит пропасть, которую не преодолеть ни в один, ни в два прыжка.

Вопросы дурака всегда неожиданны и оригинальны. Умного человека вопросы дурака ставят в тупик. Умный человек, привыкший иметь дело с умными людьми, от вопросов или высказываний дурака приходит в замешательство и, незаметно для себя, на некоторое время сам превращается в дурака.

Если вы видите, что дурак внимательно вас слушает, не обольщайтесь: он ждет, когда вы сделаете паузу, чтобы самому вступить в разговор.

Редкий дурак знает, что он дурак. Напротив, он уверен, что дураки — это те, кто мыслит не так, как он: по его мнению, дураки — это те, кто мыслит и поступает иначе.

Дураки свободно рассуждают о чем угодно, они уверены в своей правоте, переубедить дурака невозможно, ему органически чужды сомнения.

Дурак знает абсолютно все и на все случаи жизни имеет твердое несокрушимое мнение, которое никогда не меняет. Переубедить дурака может либо еще больший дурак, либо смерть.

Повторяю, дурак знает абсолютно все. Поэтому на губах дурака навсегда застыла уверенная улыбка мудреца, для которого в мире не осталось никаких тайн.

Дурак обожает поучать, он все-все знает, он ментор и оракул. На собеседника он смотрит, как на малого ребенка, к слабостям которого его вынуждают снизойти общепринятые нормы поведения.

Дурак недоверчив. Он убежден, что абсолютно все действия и помыслы человека продиктованы корыстью и злым умыслом, что они изначально порочны, что любовь, дружба, благородство, честность и порядочность придуманы философами, идеалистами, поэтами и писателями, то есть людьми, по его мнению, пустыми, лишними, ненужными, недалекими, по чистой случайности вознесшимися на вершину славы и понапрасну бременящими землю.

Дурак объяснит вам абсолютно все. Причем сделает это чрезвычайно логично.

Дурак холоден и равнодушен: если при дураке будут избивать ребенка или отбирать медяки у нищего, он отвернется и пройдет мимо.

Дурак не способен на высокое чувство. Он не может любить. Но изображает любовь достаточно достоверно, и, поскольку неплохо разбирается в человеческих слабостях, он умеет играть на чувствах другого человека, дураком не являющимся. Дурак (чаще дура) способен внушить к себе любовь.

Можно сказать, что дурак завоевывает мир. Если уже не завоевал.

Дурак все опустил до своего уровня. Он упростил человеческие чувства, доведя их до почти звериных инстинктов. Какие там Петрарка, Данте, Толстой и Достоевский!

Говорят, что самая страшная разновидность дурака — это дурак с инициативой. Уточним, каждый дурак воинственно инициативен. Он ко всем лезет с советами. Негодует, если его не слушают.

Иногда, в редчайших случаях, дурак способен на революционное перерождение: под воздействием неких неведомых сил он в один прекрасный день на горе себе вдруг осознает, что он дурак.

Это его настолько ошеломляет, что преображенный дурак теряет сон и покой.

Каждому из нас приходилось видеть несчастных, которые с отрешенным видом часами смотрят в окно или застывают как изваяния на парковых скамейках, устремив печальные глаза поверх голов праздных гуляк.

У них вид людей, которые сосредоточенно пытаются обрести новые для себя нравственные опоры и выстроить ценностный ряд, который на самом деле давно выстроен теми, кого они прежде и в расчет не брали.

Эти несчастные — бывшие дураки, находящиеся на перепутье. Они вышли из одной человеческой категории, но не пришли к другой, которой я еще не придумал названия.

Как ни странно, мои надежды связаны именно с этими людьми. Может быть, преображенный дурак поможет улучшить мир, который скептики еще со времен Раннего Средневековья традиционно называют выгребной ямой и который является колыбелью, как для дураков, так и для тех, кто им противостоит.

* * *

…Пока я принимал душ и одевался, Карл подогнал машину к отелю. Он намеревался после завтрака с поколесить по окрестностям, чтобы проветрить мозги после вчерашнего. Почти одновременно к отелю подкатило такси с зальцбургскими номерами. В нем находилось юное создание с длинными льняными волосами.

Несколько слов об этом создании. Это была девушка по вызову.

Юное создание носило имя создательницы незабвенного образа Эркюля Пуаро. Агата, — допускаю, что ее, как и Аделаиду, на самом деле звали иначе, — была направлена мне московским агентством "Глобус", к которому я однажды уже обращался.

Когда у тебя есть деньги и когда тебе лень тратить время и силы на осаду какой-нибудь обворожительной капризули, то хорошо испытать себя в деле с многоопытной профессионалкой, которая по твоему желанию будет играть какую угодно роль.

В прошлом году я едва не повторил ошибки одного из персонажей Ричарда Гира, влюбившегося в проститутку. Мне прислали девушку, с которой я провел во Флоренции три незабываемых дня.

Флоренция создана для того, чтобы губить нежные, доверчивые души. В этом отношении Флоренция опасней Венеции. Страшный город. В нем можно раствориться, как растворяется сахар в стакане с кипятком. Раствориться и стать его частью.

Этот город притягивает. Уже на второй день мне захотелось поселиться в нем навечно. И если бы не жара, которая царит здесь чуть ли не шесть месяцев в году, я бы, возможно, купил во Флоренции квартирку или домик.

Окна моего гостиничного номера смотрели на площадь Республики. По утрам я выходил на балкон и подолгу стаивал там.

Слева, над крышей гостиницы "Савой", парил в безумном мареве, похожий на крышку гигантской масленки купол собора Санта Мария дель Фьоре. Справа, метрах в трехстах, высилась башня Арнольфо, будто высеченная из единого куска камня. Я любовался всей этой прелестью, курил и ждал, когда проснется моя подруга.

Я не противился чувству. Вернее, его искусному суррогату. Суррогату счастья. Похожему на рекламу конфет.

Девушка (язык не поворачивается назвать ее "проституткой") была чиста, как утренняя заря, и свежа, как дочь Гипериона и Фейи. Казалось, она провела ночь не с клиентом, а с возлюбленным — прекрасным Титоном.

…Внизу, в ресторане, мы пили утренний кофе с пирожными. Потом до полуночи бродили по городу. Все было, как в сусальном кино про любовь. Мне казалось, что я по уши погружен в незамутненные воды неореализма.

Вечером, на площади Синьории, произошло то, что уже несколько раз происходило со мной и прежде — в других местах.

Вдруг странное чувство охватило меня. Я остановился и замер. Огляделся. Увидел знаменитые статуи. Копии и оригиналы. Меня окружали сделанные из мрамора и бронзы фигуры богов и героев. Они очень походили на реальных людей. Только боги и герои были красивее и значительней.

Попирая подошвами древние камни, по площади толпами, группами и в одиночку сновали туристы со всех концов света.

Так было сто и двести лет назад. И так будет завтра и послезавтра, и через сто лет…

Я стоял и пытался разобраться в себе.

Во мне зарождалось странное чувство. Это был коктейль из сладкой грусти, любви ко всему, что окружало меня, и короткого, как удар молнии, прорыва ко всем временам разом — в прошлое, в настоящее и в будущее.

На мгновение я потерял способность воспринимать себя как индивидуума. Я как бы разлился в пространстве, просочившись во все закоулки и потаенные места старинного города.

Я вдруг почувствовал с трагической ясностью, что здесь, на этой площади, на этой старинной, стертой и выбитой брусчатке, я уже больше никогда в жизни не окажусь, что это мое прощание с этим местом, что это не только прощание с этим местом, но это и мое постепенное и неотвратимое прощание с миром живых людей, что это прощание уже началось, и это прощание мне дорого.

Постояв некоторое время на одном месте и выжав из чувства грусти все до капли, я помотал головой и бросил взгляд на свою подругу. Ее глаза излучали тепло.

С тревогой и некоторым удивлением я заметил, что мне нравится общество красотки. Тем более что она была умна, мила и непосредственна.

Слава Богу, меня на исходе третьего дня скрутил радикулит, и я своевременно выбыл из игры, не позволив чувству разрастись до масштабов болезни.

…Агентство "Глобус" специализировалось на поставке своим клиентам высококачественных иллюзий оптом и в розницу.

И тогда и сейчас я отлично знал, что это лишь отменно изготовленный продукт, что все фальшь. Но люди часто попадаются на удочку, потому что хотят попасться.

Чувствуя, что тупею от пребывания на Клопайнерзее в обществе медленно сходившего с ума Карла, я решил пощекотать себе нервы.

Агата прибыла из Зальцбурга. На такси. А в Зальцбург — из Лондона вечерним рейсом, который опоздал и прибыл только под утро.

Все это она нам рассказала за завтраком. Многочасовое путешествие никак не отразилось на ней. Юное лицо Агаты так и сияло свежестью. Казалось, девушка была совершенно не утомлена.

Когда шофер открыл дверцу и Агата выпорхнула из машины, я привстал с кресла.

Все-таки хорошо быть миллионером!

Агата выглядела так, как должна выглядеть дочка богатых родителей, решившая отдохнуть в обществе не обремененных заботами друзей.

Она была одета в немыслимый комбинезон, который скрывал все, что надо было скрывать, и открывал то, что надо было открывать: я обратил внимание на нежную загорелую шею и совсем детские ключицы. На голове девушки было легкое кепи с надписью "Gant" над длинным и острым козырьком.

Словом, Агата показалась мне современной, романтичной и чрезвычайно соблазнительной. Кроме того, Агата была боса. Это придавало ей еще больше очарования.

Карл при виде Агаты присвистнул.

— Что делается, что делается… — мой друг покачал головой. — Хорошо, что она лишь… иллюзия, — прошептал он мне на ухо.

Завтракали на открытой веранде с видом на озеро. Я попросил официантку принести мне водки с лимонным соком и оливок в остром соусе.

Иногда мне нравится выпивать по утрам: это капризы моей романтичной натуры. Я никогда не опасался превратиться в алкоголика. Мне это не грозит: я пью лишь тогда, когда хочу промочить горло.

Беттина по обыкновению завладела разговором и понесла околесицу о каких-то дзэн-буддистах, у которых в последние годы вошло в моду отправляться в Гималаи для занятий на заснеженных вершинах секс-экстримом под музыку Вагнера.

Я потягивал водку и украдкой разглядывал Агату. У нее были красивые прозрачные глаза; она часто улыбалась, и тогда уголки ее бледно-розовых губ обольстительно приподнимались, открывая ряд влажных зубов, похожих на крупный жемчуг.

И хотя я догадывался, что зубы у нее вставные и жемчуг добыт не в океане, а сработан в стоматологической лаборатории доктора Фишмана, я почувствовал, как во мне зарождается желание. Это было приятное чувство, сдобренное мыслью, что это желание исполнимо. И исполнимо тогда, когда я этого захочу.

Мысль о том, что девушка будет ласкать меня за деньги, мне в голову не приходила.

Я посмотрел поверх головы Агаты. В слегка дрожащем божественном розовом мареве серебрилась узкая полоска озера, и чуть выше синели леса на склонах гор.

Я сделал микроскопический глоток и почувствовал, как в меня вместе с алкоголем проникает желание участвовать во всем, что происходит в мире.

Жизнь, пусть на краткий миг, была прекрасна. Я почувствовал себя центром мироздания, это было странное чувство, я как бы существовал во всех измерениях и во всех временах сразу. Я вспомнил Флоренцию, площадь Синьории, и у меня слегка закружилась голова…

Меня волновало, что сегодня ночью, а может и днем, я буду лежать с этой очень красивой девушкой в постели. Это было главное.

У меня было много женщин. Это не хвастовство, а констатация факта, который говорит о моей сексуальной состоятельности. Но во мне нет твердости и шарма победителя.

Я всегда был не уверен с женщинами. Но умело прятал эту неуверенность. А если женщины и замечали эту неуверенность, то, как правило, они отдавали должное моей наивной неуверенности, видя в ней милую непосредственность, и прощали ее мне.

В последние годы мне нравится проводить время с продажными женщинами.

С женой или многолетней любовницей можно нарваться на отсутствие готовности сию же минуту лечь в постель. "Как-нибудь в другой раз, милый… У меня что-то разболелась голова…"

С проститутками такого не бывает. Они готовы к соитию всегда, в любое мгновение, в любое время суток и в каком угодно месте. Хоть в королевской опочивальне, хоть в хлеву, хоть на куче угля, хоть в телефонной будке. Это их профессия, их конек, их хлеб и их отличительная черта. Этим они мне всегда и нравились. С проститутками я чувствую себя уверенно.

Я уже приканчивал вторую порцию водки, когда мой взгляд случайно упал на Карла. На моих глазах с Карлом стало происходить нечто невероятное. Он вдруг смертельно побледнел, нижняя челюсть его поехала вниз, а глаза устремились на некий объект, находившийся за моей спиной…

Я и оборачиваться не стал. Я сразу все понял. Аделаида. Приехала-таки. Принесла нелегкая.

В то же время мне было интересно понаблюдать, как Карл будет выпутываться из этой истории. Обожаю скандальные ситуации. Меня хлебом не корми, дай только полюбоваться пьяной дракой или разборками повздоривших супругов.

Я человек многоопытный и никогда не вмешиваюсь в свары, оставляя за собой право быть сторонним наблюдателей.

Возможно, эта черта меня и не красит, и кому-то может показаться, что таким образом проявляются глубоко запрятанные садистские наклонности, но сам я думаю иначе. Ведь именно чужие скандалы вносят разнообразие в скуку жизни.

Как раз в этот момент Беттина завершала свой захватывающий рассказ пассажем о последних проделках дзэн-буддистов.

— Заправляет он ей, значит, в задний проход, — Беттина сделала непристойный жест и выдержала короткую паузу, — и тут, естественно, горы не выдерживают и с оглушительным грохотом взрываются. Снежная лавина накрывает любовников. Торжественно и мощно звучат заключительные аккорды "Гибели богов"… — и она замолчала, мечтательно прикрыв глаза.

Конечно, я ошибался, когда называл Беттину дурой.

Глава 13

Опасения Карла оказались пуфом. Никаких скандалов Аделаида закатывать не собиралась. Она была тиха, во взгляде ее сквозили равнодушие, покорность и усталость. У нее был такой вид, словно ей надоело коптить небо и она только ждет удобного момента, чтобы распрощаться с жизнью.

Она приехала не одна. С кавалером.

Ее новый друг называет себя художником-супрематистом новой волны. "Непонятно, почему — новой? — недоумевает Карл. — Какая тут может быть новая волна, когда от этого виртуоза малярной кисти за версту несет антикварной лавкой?"

Действительно, Сильвио, так зовут нового друга Аделаиды, выглядит весьма потрепанным господином. Но одевается он так, словно ему нет и тридцати. Создается впечатление, что он перепутал города и столетия.

На Монмартре, где-нибудь на улочке Монт-Сени, он бы выглядел безупречно. Но не сегодня, а в середине девятнадцатого столетия. Шелковая блуза, — у Сильвио этих блуз, разных расцветок и фасонов, похоже, не меньше десятка, — висит на его острых плечах, как на огородном пугале.

Лицо обильно припудрено, но пудра не может скрыть возрастных склеротических узелков. На тощей шее — легкий галстук или, вернее, газовый шарфик игривого желтого цвета, завязанный претенциозным узлом. Узенькие брючки из бумажной фланели, обтягивают кривоватые ножки, обутые в малиновые башмаки на высоком каблучке.

— Вот это да! — восклицает Карл. — Дециметровый каблук — это стиль! Такого я еще не видел, — Карл приходит в неописуемый восторг, — он бы еще на шпильки встал! Или на ходули! Ему прямая дорога в цирк лилипутов… Теперь мне понятно, почему эта бывшая жонглерша выбрала Сильвио. Они выступали бы вместе, моя Адель и этот супрематист без ангажемента.

— Шпильки — это для того, чтобы казаться выше, — не успокаивается Карл, — ибо этот Сильвио не высок, а лучше сказать — низок. Может, поэтому у нашего коротышки несносная манера, когда он стоит, раскачиваться взад-вперед, перенося тяжесть тела с носков на пятки. Поди, воображает, что он таким образом станет немного выше ростом. Он весь, как разболтанная кукла на шарнирах.

Нынешний любовник моей несравненной Адели постоянно пребывает в движении. На нем не отдыхает глаз. Скажу откровенно, он мне не нравится. Не таким виделся мне мой соперник. Столь ничтожный человечишка унижает мое мужское достоинство. Паяц заменил жен-премьера. Недостойная, неравноценная замена.

Ты только посмотри на него. Он опять дрыгает ногами и нелепо размахивает руками, словно его дергают за ниточки. Жалею, что я не кукловод! Я бы ему показал! Адель меня очень огорчила. Если бы она нашла мне достойную замену… какого-нибудь известного спортсмена или юношу из модельного агентства, тогда я бы простил ее… может быть.

Карл следит за Сильвио ненавидящими глазами. Тот, извиваясь и жестикулируя, что-то жарко рассказывает Аделаиде.

— Нет, я не могу взирать на все это без содрогания! Ты посмотри, сколько экспрессии! Так и хочется приколотить его гвоздями к стене рядом с моим мушкетом. Не понимаю я этих женщин… — прошипел он ревниво. — Адель, она же чудная, тонкая женщина, как она могла… Ты заметил, у него синяк на лбу? О, я знаю, откуда этот синяк! Это от булавы. Эта ненормальная охаживает нашего супрематиста булавой. Она наказывает его за непослушание. Она дрессирует его, как обезьяну…

Карл замолкает. Спустя минуту возвращается к разговору об Адель.

— Как она могла? Как она могла красавца, — Карл большим пальцем тычет себя в грудь, — променять на какого-то мазилу, на поношенного ублюдка, обряженного в цветастый саван?

Мой друг презрительно наморщил нос.

— Предрекаю этому союзу скорый конец. Это — "преходящий, шаткий мезальянс", он просуществует недолго.

Внезапно он опускает широкую пухлую ладонь мне на голову. Некоторое время гладит ее.

— Неприятное ощущение, коллега… — он убирает руку. — Тебя пора обрить, — торжественно изрекает он и уточняет: — Пришло время при помощи бритвенного прибора оскоблить тебе черепушку. Извне. А то ты выглядишь, как сбежавший каторжник…

— Выгляжу, как обыкновенно… — пробурчал я.

— Повторяю, ты выглядишь, как каторжник. Как каторжник, на время оторвавшийся от погони.

— А как, спрашивается, я, по-твоему, должен выглядеть?

— Тебе не стоит своим разбойничьим видом эпатировать местных обывателей. Они с перепуга настучат на тебя в полицию. Здесь принято стучать. На этом держится вся западная демократия.

Он опять замолкает.

— Чертова баба! — восклицает он в сердцах. — Свалилась на мою голову. Теперь будет мне мешать. А у меня как раз завязывается бурный роман. Беттина… она прелестна.

Карл вздыхает.

— Впрочем, я думаю, это даже к лучшему. Я имею в виду, что появление в этой дыре, в этом рае для пенсионеров, парочки влюбленных голубков… — Карл застывает с открытым ртом. По-видимому, ему неожиданно в голову пришла какая-то забавная мысль.

Карл, похихикивая, говорит, что теперь, когда Аделаида добралась-таки до него, он очень рассчитывает на ее неординарный характер.

По его мнению, Аделаида еще не сказала своего последнего слова. Ее спокойствие — это деланное спокойствие. Внутри Аделаиды притаилась буря, которая разыграется, когда придет время. "Поверь, все еще впереди, о, я ее знаю, она еще такое отчебучит, что народ на уши встанет".

— Я очень надеюсь, — говорит он чопорно, — что с приездом Аделаиды скука однообразного времяпрепровождения на берегах Клопайнерзее в обществе столь нелюдимого человека, как ты, мой дорогой друг, хотя бы на время покинет меня.

Кстати, когда Аделаида представляла Сильвио нашей компании, Карл не растерялся и заинтересованным голосом спросил у нее, приехала ли она с булавами или они прибудут позже, вместе с остальным багажом, то есть со складным шатром, сундуком с опилками, дрессированными львами и ученым козлом.

Кстати, именно тогда я впервые увидел ее дивные чемоданы. Ярко-красные, огромные, с сияющими медными уголками, они привлекали всеобщее внимание.

Вечером того же дня мы отметили юбилей Карла в ресторане под названием "Мэрилин". В этом ресторане все напоминало о знаменитой голливудской блондинке. Красотка, полвека назад покончившая с собой в собственном доме в Лос-Анджелесе, глядела на посетителей с многочисленных фото, развешанных над столиками. Мэрилин распутными глазами словно подсматривала за миром живых людей из мира потустороннего.

На мгновение мне показалось, что я сижу в покойницкой.

Странный обычай — развешивать в кабаках фотографии покойных шлюх.

Одно дело, когда на тебя со стены смотрит какой-нибудь ученый, например, дурачащийся Эйнштейн с высунутым языком. Несмотря на комичный вид великого физика, ты будешь вспоминать не о том, что он давно лежит в могиле, а о том, что знаешь о теории относительности.

Когда же на тебя, порочно улыбаясь, взирает соблазнительная нагая красавица, умершая черт знает когда, но, тем не менее, зовущая тебя незамедлительно лечь с ней в постель, тебе полезно задуматься, а хорошо ли с головой у тех, кто, сам того не сознавая, склоняет тебя к заочной некрофилии.

Итак, юбилейный вечер Карла Шмидта, эсквайра.

Привожу состав действующих лиц и исполнителей:

Сам именинник в светлом костюме и с хризантемой в петлице. Его полное красивое лицо сияет самодовольством. В диковато сверкающих глазах Карла я читаю предвкушение чего-то из ряда вон выходящего.

Беттина в длинном платье цвета морской волны. Запястья, шея, грудь, — все в водопадах брильянтов, аметистов, рубинов…

Аделаида в скромном платье от Кутюр стоимостью шесть тысяч долларов. Откуда у людей столько денег?.. Неужели и Аделаида наткнулась на чемоданы с долларами?

Сильвио в бордовой блузе. Редкие волосы прилизаны. На груди розетка ордена Почетного легиона. Уверяет, что не фальшивого.

Агата в своем комбинезоне и кепке "Gant". Юное лицо без следов макияжа. По-прежнему выглядит, как школьница во время летних каникул.

Ваш покорный слуга в легких брюках и рубашке апаш.

Словом, компания выглядела весьма импозантно. И не могла не привлечь внимания публики. Тем более что сначала мы пили только шампанское, которое стоило здесь невообразимо дорого.

Аделаида попеняла Карлу на то, что тот проигнорировал ее презент. Он пообещал, что в следующий раз непременно облачится в костюм тамбурмажора.

Откуда-то появились волосатые парни с киноаппаратурой. Оказалось, что это прибывшие вслед за Беттиной члены съемочной группы: пара операторов и режиссер. Они должны были отснять какие-то рекламные куски для будущего фильма с ее участием. Господи, вот так сейчас делается кино!

Карл милостиво разрешил парням посидеть за соседним столиком. Парни надеялись, что приступят к съемкам уже сегодня, но Карл со столь категоричным видом покачал головой, что от наглости киношников не осталось и следа. Иногда на Карла что-то находит, и он, кажется, взглядом может остановить курьерский поезд.

Мы много пили, вкусно ели. Произносили тосты. Но не было куража и истинного веселья. Все было пресно и натужно. Я подумал даже, что нам не хватает профессионального тамады. Вот, до чего мы докатились!

Мы интеллектуально обленились. Мне кажется, это происходит потому, что мы с Карлом уже давно лишены общества умных, образованных, способных критически мыслить (или хотя бы брюзжать по поводу и без повода) собутыльников. Только хорошее застолье может родить энергичную мысль.

Нам не хватает интеллектуального простора, свежего воздуха с ароматами софистики и эпикурейства.

Мои попытки расширить круг знакомств и, таким образом, выйти на иные уровни общения, в корне пресекались Карлом. Он против того, чтобы кто-то вмешивался в его душу, в его мысли, разрушая его сложившийся внутренний миропорядок.

"Я никому не позволю нарушать мой интеллектуальный и гуманитарный суверенитет! — решительно заявляет он. — Да и тебе с твоими сомнительными миллионами негоже высовывать свою бритую голову из укрытия".

"И я не желаю, чтобы какая-то посторонняя сука вклинивалась между нами, — на днях сказал он и положил мне руку на плечо, — я очень дорожу нашей дружбой".

Я не нахожу нужным ему перечить. Он прав, не в моих интересах обзаводиться новыми приятелями и приятельницами. Чем меньше обо мне знают, тем лучше.

В общем, вечер не удался, и прошел, к сожалению, без скандала. Что, не скрою, меня слегка встревожило. Мне не нравится, когда развлечение, в данном случае попойка, не увенчивается мордобоем или битьем зеркал. Только в самом конце всех

слегка повеселил именинник.

Теперь о подарках.

Я не забыл о вычитанных в книге афоризмов словах Стравинского и торжественно вручил Карлу миниатюрную золоченую мандолину на хрустальной подставке и отвинченный от прокатного автомобиля резиновый клаксон. Чтобы купить мандолину, мне пришлось обегать с десяток сувенирных магазинчиков.

Держа в каждой руке по подарку и как бы взвешивая их, Карл посмотрел на меня очень внимательно и, как мне показалось, с одобрением.

Беттина преподнесла ему, как потом проинформировал меня Карл, ночь неслыханных наслаждений. Каждый дарит что может…

Аделаида преподнесла юбиляру шлем конунга. С рогами. "Как и заказывал", — кривя рот в улыбке, сказала Адель.

Карл был приятно удивлен. Он оценил жест своей бывшей подруги по достоинству и тут же водрузил подарок себе на голову.

Сильвио с поклоном преподнес завернутый в золотую бумагу некий плоский предмет размером 60 на 40 сантиметров. По всей видимости, картину собственного производства.

Карл в пышных периодах поблагодарил дарителя и сказал, что осмотрит подарок позднее, когда останется с ним наедине, чтобы никто не смог помешать ему насладиться творением престарелого монпарнасца.

Агата подарила купленный на мои деньги золотой топорик с брильянтами.

Скучный вечер в самом финале был скрашен выходкой Карла.

Он овладел местом у рояля, согнав с него тапера. С рогатым шлемом на голове Карл в бравурном стиле — на мой взгляд, превосходно — исполнил импровиз-пародию на вагнеровскую "Зигфрид-идиллию", чем вызвал неистовую овацию публики, к этому времени уже порядочно разогретой крепкими напитками.

Особенно бушевали немцы, которые стоя выслушали заключительные аккорды хулиганской симфонии.

Карл завершил музыкальное бесчинство неистовым аллегро и с закрытыми глазами, задрав к потолку раздвоенный подбородок, на минуту замер, как бы потрясенный своей гениальностью.

Словом, Карл "выдал" развлечение в свойственном ему возмутительном стиле.

Сильвио поймал мгновение, когда я случайно задержал взгляд на его склеротических щечках, и жарко прошептал мне на ухо:

— Я обожаю эту женщину! — он глазами указал на Аделаиду.

Зачем он мне это сказал, да еще по-русски?

Увидев, что у меня левая бровь поползла вверх, он пояснил:

— Я родился в Витебске… Как Марк Шагал. Кстати, я был с ним знаком, — сказал Сильвио и смущенно потупился.

Под занавес Карл под собственный аккомпанемент спел гнетущим басом "Застольную" из "Летучей мыши".

И все же, повторяю, вечер, на мой взгляд, не удался. Чего нельзя сказать об утре. Когда я проснулся в своем номере и взглянул на свою временную подругу, то сразу подумал, что у каждого свое представление о счастье. Вернее, свое представление о том, как может или как должен вести себя человек, который испытывает кратковременный прилив безмерной радости жизни.

Я слышал легкое, ровное дыхание юного создания, которое ночью одарило меня фальшивой любовью.

Про себя я с удовлетворением и неожиданным злорадством отметил, что фальшивая любовь ничем не отличается от той, о которой мы думаем, что она настоящая.

Нужно только обладать воображением писателя или художника. Остальное за тебя доделает физиология. Значение которой часто недооценивается и воздействие которой на душу во много крат превосходит воздействие души на физиологию.

Два дня мы валялись в постели, вставая лишь за тем, чтобы принять душ и утолить жажду вином.

Несколько раз в дверь скребся Карл, и я слышал, как он сладким шепотом проговаривал непристойности, но я не удостоил его ответом.

Глава 14

В понедельник Карлу пришла мысль "организовать восхождение" на самую высокую в этих местах гору.

— Сегодня мы все начинаем новую жизнь, начало недели я решил приурочить к началу новой жизни, — сказал Карл, указывая рукой направление, в котором нам предстояла начать движение.

Наскоро позавтракав, мы отправились в путь.

Карабкаться в гору — занятие не из приятных. Тем более в жару. Я подчинился Карлу и его бредовой затее, чтобы хоть как-то скоротать время. Хотя не мог понять, зачем Карл все это затеял.

Время как-то слишком быстро подкатило к полудню. Солнце прочно закрепилось над головой.

По обеим сторонам широкой тропы плотной стеной стоял кустарник, который не давал тени. Вдобавок кустарник был оснащен колючками и шипами.

Первым начал кряхтеть и стонать сам организатор. Вторым Сильвио.

Мы часто останавливались, чтобы перевести дух. Слава Богу, мудрые и милосердные австрийцы по всей пешеходной трассе догадались понаставить скамеек. Вероятно, для таких идиотов, как мы.

— Нельзя так много пить, — отдуваясь, бодрил самого себя Карл, — это очень плохо отражается на здоровье.

После получаса мучений мы достигли вершины. Гора увенчивалась довольно обширным плато с рапсовым полем, несколькими строениями с крепкой каменной кладкой и старой церквушкой.

— Пик покорен, — сказала Беттина.

— Не такая уж она и высокая, эта гора, — заметил Карл, осматриваясь по сторонам. Мне кажется, он искал, где бы выпить. Я не ошибся. Переваливаясь на могучих ногах, он быстро засеменил к открытому кафе. Он был счастлив, что восхождение закончилось.

Из кафе открывался удивительный по красоте вид на окрестности. Рассевшись за огромным круглым столом и заказав напитки, мы тут же позабыли о трудном подъеме.

— Дорогой Сильвио, — обратился к супрематисту Карл. Голос моего друга дребезжал и звучал фальшиво. Глаза опасно посверкивали. — Дорогой Сильвио, — повторил он, — я подозреваю, что ваше настоящее имя звучит как-то иначе…

— Вы правы, — осторожно согласился художник, — но, думаю, что из сидящих за этим столом не я один ношу чужое имя…

— Возможно, возможно… — задумчиво сказал Карл и засмеялся. — За это стоит выпить. Не правда ли, Маруся? — он поднял стакан и посмотрел на свою бывшую любовницу.

Аделаида резко поднялась и сделала несколько шагов к заградительной решетке. Опершись о поручень, она смотрела вдаль. Я подошел и встал рядом.

Далеко внизу лежал красивый город. Ласкающий взор среднеевропейский стандарт. Свежие черепичные крыши. Аккуратные, по преимуществу двухэтажные дома, миниатюрная рыночная площадь с магазинчиками и кафе. Голубое ложе неработающего фонтана. Здание муниципалитета. Церковь, прильнувшая острой спиной к склону горы.

Видны были фигурки людей, неторопливо бредущих по каким-то своим делам.

По шоссе, в сторону Вены сплошным потоком двигались машины.

Отдохнувший за субботу и воскресенье люд бодро возвращался к местам своего постоянного базирования.

Из окон ресторана неслись звуки оркестровой музыки. Я прислушался. Мусоргский? Да, похоже… Ну, конечно, это "Картинки с выставки". Услышать музыку Модеста Петровича, здесь, на какой-то австрийской горе без названия… Я узнал "Римскую гробницу".

— Идиллия, — вырвалось у меня. Я произнес это слово тихо, почти прошептал.

— Да, идиллия, — согласилась Адель, — если бы только люди не стремились опять попасть в неволю… — она показала глазами на автомобили внизу.

— Эта музыка, — вдруг вырвалось у меня, — эта музыка тревожит… У меня на сердце ком страданий…

Адель усмехнулась и, помедлив, прочитала по памяти:

— Когда на сердце ком страданий,

Смешавшись с холодом разлук,

Спать не дает воспоминаньям:

Покой и сон они крадут…

Я услышал довольный голос Карла:

— Превосходное пиво. В меру холодное и хмельное. Эх, воблы бы сейчас!

Слизывая толстым языком пену с губ, он красными глазами посмотрел на меня.

— Я следил за тобой, чертов макаронник! Это, действительно, "Картинки с выставки". И, разумеется, "Римская гробница". Только в оркестровке Равеля…

— У тебя память, как стальной капкан.

— Мы, композиторы, вообще такие… Ты слышишь? — Карл привстал и поднял руку, в этот момент громыхнули ударные. — Ты слышишь волшебный, поэтический призыв Гартмана к Мусоргскому? Он зовет его… Ты слышишь?

Я кивнул. Правда, мне послышалось, что это не Гартман зовет Мусоргского, а мой отец подает мне знаки с Того света…

*************

Наконец-то "отметилась" Адель. Странно, что эта экзальтированная особа на протяжении столь длительного времени вела себя, как примерная школьница. Карл уже начал опасаться за нее. "С ней что-то не так… Она либо заболела, либо постарела", сказал он и покачал головой.

…Ровно в семь вечера Адель появилась в зале гостиничного ресторана в сопровождении двух молодых, хорошо сложенных людей.

Молодые люди были в форме. В форме российских милиционеров. Все заметили, что руки Адели были скованы наручниками.

Сильвио следовал в отдалении.

Адель подошла к столу, один из милиционеров снял с нее наручники. Другой — галантно придвинул стул.

Подлетел официант. Адель сделала заказ, милиционеры сняли фуражки и заказали водки. Говорили они с каким-то фальшивым акцентом, вероятно, пытаясь копировать произношение русских "иванов".

Адель и ее спутники сохраняли полную серьезность. Адель с аппетитом поужинала. Выпила с милиционерами водки, расплатилась, один из милиционеров опять сковал ее нежные запястья наручниками, троица встала из-за стола и покинула ресторан.

Но перед этим, перед тем как расплатиться, Адель с помощью своих кавалеров забралась на стол и, искусно лавируя между бокалами и тарелками, отчебучила чечетку. При этом она напевала по-русски: "Любить — так миллионера, плясать — так на столе! Эх!".

Публика немного пошушукалась и вернулась к своим венским шницелям.

* * *

…Я вышел на балкон. Агата сидела в кресле, вытянув ноги и скрестив руки на груди. Мне захотелось, чтобы иллюзия счастья была полной. Я нуждался в ласковом прикосновении. Я положил руку на хрупкое плечо девушки. Ощутил нежное тепло бархатистой кожи. Потом шутливо поцеловал Агату в макушку.

Начал что-то говорить. Что-то возвышенное, указывая при этом на сиреневые горы и закатное солнце. Звенящие звуки моего вдохновенного голоса победно неслись в поднебесье. И тут вдруг голос у меня сорвался. Я закашлялся.

Решив прочистить горло, я запел. Как всегда в подобных случаях, — вечернюю серенаду Шуберта.

Не переставая горланить, я сел рядом с Агатой.

И тут же бросил на нее быстрый взгляд. И застал девушку врасплох. Я понял, что она пережидает меня, как пережидала бы грибной дождик.

— Жаль, — пробормотал я. — И, тем не менее, я всегда бодр и весел…

Мне не хотелось ни веселиться, ни печалиться.

Окружающий мир был равнодушен, но он не был опасен, он не был враждебен мне. Мир вокруг меня замер в ожидании моего следующего шага.

А я и не собирался никуда шагать. Ни вправо, ни влево, ни вперед, ни назад. Мне было и так хорошо. Будущее было туманно. Но как раз в этом была его обманчивая и волнующая привлекательность. В туманности, в неопределенности не было для меня трагедии. Меня это устраивало. Всегда бодр и весел…

— Сартр и Пруст… и особенно Миллер… — продолжал я бормотать. — Вот они-то знали, правда, каждый по-своему, в чем смысл.

Агата прикрыла глаза. Мудро, весьма мудро. Глаза ее выдают. Да, пора девицу менять, подумал я. Завтра же отправлю ее обратно в агентство "Глобус". Агата выработала свой ресурс. Пусть развлекает нефтяных баронов и алюминиевых королей. Ей надо только овладеть премудростями исполнения танца живота.

Иллюзия дала сбой.

Меня это не огорчило, и ощущение счастья не улетучилось.

Агата выполнила работу. До сегодняшнего дня она выполняла ее с блеском. Дорогая проститутка безупречно сыграла свою роль. Как, впрочем, и я. Она — роль влюбленной школьницы. Я — роль пожилого миллионера, симулирующего озабоченность скукой.

Агата могла убираться.

Через пару недель я позвоню в "Глобус" или иное агентство, специализирующееся в области поставок всяким богатым идиотам красивых иллюзий. Позвоню и сделаю заказ. И мне пришлют новую. Пришлют новую иллюзию. Надо только потребовать квитанцию об оплате услуг и гарантию качества… Всегда бодр и весел…

Я посмотрел на Агату. Не в моих правилах задавать женщинам вопросы. Тем более не в моих правилах расспрашивать проституток об их жизни.

Но тут меня потянуло к задушевной беседе.

— У тебя есть парень? Или, как это сейчас говорят, бой-френд?

Агата открыла глаза. Помедлила. Пожала плечами. Сейчас соврет, подумал я.

— Нет. Я одинока.

Так и есть: соврала…

В этот момент раздался стук в дверь. Я посмотрел на Агату. Она сорвалась с места и, шлепая босыми пятками по паркету, побежала открывать.

В номер ввалился Карл. С гостинцем. В каждой руке он держал по трехлитровой бутылке шампанского. На шее у него болталось махровое полотенце.

— Представляете, — начал он и заговорщицки подмигнул, — Адель проигралась. В рулетку. В пух! — Карл залился торжествующим смехом. — Это надо отметить!

Агата принесла стаканы.

— Аделаида вчера вечером отправилась в Зальцбург, и там, в казино, за ночь просадила что-то около ста тысяч… Когда она начала проигрывать, Сильвио, этот мышиный жеребчик, попытался умерить ее пыл, но куда там! Ее словно бес обуял!

Брала бы пример с меня. Я всегда держусь на расстоянии от игорных заведений. О, я знаю себя! Во-первых, знаю, что азартен. И это может довести меня до безумств…

Во-вторых, я не игрок. То есть, я хотел сказать, что в глубине души на самом-то деле я игрок. Страшный игрок! Зная об этом, я сдерживаю свои опасные эмоции, которые могут довести меня до гибели. Как Достоевского… Как это сочетается с азартом, я не знаю. Такой вот парадокс.

В-третьих, я иногда верю в приметы, то есть, когда на меня что-то находит, — я суеверен. Как это сочетается с двумя вышеупомянутыми гранями моего сложного характера, тоже не знаю.

— А почему ты без Беттины?

— Эта дуреха штудирует роман какого-то Веллера. Ей очень понравилась фамилия автора, напоминает ей о родной Германии.

Страшно увлечена, ее не оторвать… Кстати, я внимательно разглядел подарки. Изучил, что называется… Все очень мило. Спасибо и еще раз спасибо. Карл в восторге. Короче, я тронут. Особенно топориком.

Я его, пожалуй, обменяю на настоящий. Видел такой у антиквара… Есть у него там ржавая секира. Уверяет, что с ее помощью какому-то набедокурившему курфюрсту в 15 веке отделили голову от туловища. Обожаю оружие! Да, чуть не забыл, ты знаешь, что подарил мне этот идиот Сильвио? Ты не поверишь. Портрет Аделаиды с булавами. С горящими! Несчастный, я ему не завидую.

Но, однако, надо отдать ему должное: какое надо иметь хладнокровие, чтобы рисовать, когда у тебя над головой летают зажженные палки! Портретик я повесил рядом с мушкетом. Портретик что надо, выполнен в реалистичной манере… Думаю, Сильвио лгал, когда позиционировал…

— Карл, следи за своей речью! Что это за слово такое — "позиционировал"? Ты не на редакционной летучке…

— Твой протест принят, словечко и, вправду, мерзостное… Но как обойтись в данном случае без него? Позициони… ну, хорошо, изображал из себя супрематиста. Какой он супрематист! Он типичный традиционалист. Просто супрематистом быть выгодней: это все еще оригинально и за это платят больше. Подозреваю, что Адель запретила ему рисовать себя в виде многоцветного параллелепипеда или иной геометрической фигуры…

Мы сидели на балконе, пили вино и любовались закатом. Вечер был нескончаемо длинен. Это было как раз то, о чем я всегда мечтал. Чтобы вечер и вино никогда не кончались. Чтобы рядом был друг. И девушка…

Солнце, медленно опускавшееся за погрустневшие, почти черные горы, золотило рюши и кружевные оборки вечерних тучек и наполняло небо такой бездонной глубиной, что у меня защемило сердце и перехватило дыхание от ощущения полноты жизни. Помнится, об этой всеобъемлющей полноте жизни недурно сказанул один доктор в известной поэме.

Я был немного пьян, и когда отрывался от созерцания природы, ласковыми глазами смотрел то на своего друга, то на красивую девушку, которая завтра покинет меня навсегда.

Но завтра наступит не скоро, будущее было скрыто за горами, оно было где-то там, впереди, в призрачном завтра, которое могло и не наступить для кого-то из нас, а сегодняшний вечер длился и длился, и пока девушка принадлежала мне, а не нефтяным баронам и алюминиевым королям, и я знал, что сегодняшний вечер и сегодняшнюю ночь она проведет со мной.

…Я впервые в жизни по-настоящему понял, что это такое — жить одним днем.

Время замерло, как часы, в которых лопнула и распрямилась заводная пружина. Жизнь на моих глазах распрямлялась, разворачивалась, обнажая свои прелести и свои страшные язвы.

Я запрокинул голову и обратил жадный взор в бескрайний простор. Из глубин мироздания на меня дохнуло звездным ветром, вечным покоем и вечной жизнью.

Я закрыл глаза. Миллиарды людей, ушедших, ныне живущих и еще не родившихся, окружали меня со всех сторон. Я почувствовал себя неотъемлемой частью этого бескрайнего людского моря. Я понял, что никогда не умру.

На краткий миг сладкое предощущение счастья теплой волной захлестнуло мое сердце; и в этот же миг в меня вошло понимание того, что отныне я принадлежу вечности.

Этим пониманием я не хотел ни с кем делиться.

Это была мой великая тайна, которая умерла на следующее утро, когда я проснулся и никак не мог вспомнить, о чем это я вчера думал с таким воодушевлением и радостным чувством.

Глава 15

Карл улетел в Москву. Тем же рейсом улетела и Агата.

"Плановое санитарно-фаянсовое мероприятие, — сказал Карл перед расставанием. У него был безразличный голос. Но я видел, как сверкнули и погасли искорки страха в его глазах. — Это всего лишь рутинная проверка костей скелета и наросшего на них мяса".

Если все обойдется, мы встретимся через неделю. Уже в Вене. Если не обойдется, Карл намекнул на возможную операцию, — тоже в Вене, но на несколько дней позже.

Я продолжал торчать в Сан-Канциане. Жара стояла нестерпимая. Я валялся либо у себя в номере, либо на пляжных мостках.

Неделя прошла. Прошло еще три дня. От Карла не было известий.

…В понедельник с утра зарядил дождь. Слава Богу, теперь я мог спокойно заняться делами. Ноутбук? Нет, какой, к черту, ноутбук! Я привык писать по старинке: перьевой ручкой. В этом есть некая тайна. Тайна сопричастности великим. Шедевр, созданный в Интернете? Что-то не верится… Представляете, что навалял бы Пушкин, если бы дни и ночи напролет пялился на экран монитора? Вряд ли родились бы строки: "Дар напрасный, дар случайный, Жизнь, зачем ты мне дана?"

Каждый день я пишу роман. Как Генри Миллер. Который писал роман, записывая все, что успевал подсмотреть в течение дня, пока шастал по Парижу, выискивая еду, выпивку и даровых шлюх.

Оказалось, этого достаточно, чтобы написать несколько блистательных романов. Правда, чтобы суметь это сделать, надо было родиться Миллером.

Кстати, Миллер писал перьевой ручкой. А когда не было денег, то и карандашом. На бумажных салфетках.

Что наталкивает на мысль о том, что гению наплевать, каким образом его бессмертные идеи доберутся до наших мозгов. Вернее, достигнут тех пределов, за которыми расстилаются безбрежные океаны нетронутого мозгового вещества.

Главное — это начать. Написать первое слово. Потом второе. За ним третье. Осмотреться. Подправить. Работать до тех пор, пока зачин не обретет легкости и законченности добротной эпитафии. И только потом добавлять по строчке. Осмотрительно! Осторожно! Памятуя о том, что испортить — раз плюнуть.

Вот и весь секрет.

И дать себе страшную клятву, что не будешь, в угоду мудрым издателям и публике, умышленно понижать уровень письма. Кто только этого не делал! Не надо думать, что это, искусственное понижение уровня, возникло сегодня. Все это было и раньше.

Стоит вспомнить совершенно забытого ныне Николая Шпанова. Талантливый писатель, создавший превосходную книгу "Красный камень", опустился до написания дешевых, но очень прибыльных детективов. Сколько их было, желающих вкусно есть и сладко спать!

Хотя… Можно ли понизить то, что и так лежит у подножия пошлости? Так высказался обо мне один, на мой взгляд, не совсем умный, но очень сердитый, завистливый и начитанный приятель, который знал, что я творю некое сочинение: глумясь, он называл его "романом века".

Черт с ним, с этим моим приятелем; он стал очень богатым человеком: сначала директором одного из московских рынков, а затем владельцем сети кинотеатров. У него роскошная вилла на Рублевке. Словом, кончил он скверно.

И не брюзжать! Как легко сбиться на этот старческий тон! Тон обвинений, недовольства, сетований по поводу и без повода: ах, в наше время, в наше время… Будто в мое время с утра до ночи светило солнце, а идиотов и дураков было меньше!

После трудов праведных я решил вздремнуть. С наслаждением растянулся на кровати и по привычке начал считать слонов. На седьмом десятке я провалился в сон…

Мне приснилось, что Карл написал симфонию.

Во сне Карл рассказал мне, что написал ее, находясь под сильнейшим впечатлением от прочитанного недавно романа. Главное действующее лицо в романе отсутствовало. Его роль исполняла кружка Эсмарха.

В руках у Карла я увидел клизму в виде стеклянного сосуда и трубки с наконечником для ввода в заднепроходное отверстие. И в то же время это был резиновый клаксон, который я подарил Карлу на день рождения.

Потом в руках Карла очутилась книга большого формата. Я понял, что он держит 44 том Большой Советской энциклопедии, которым я в свое время огрел по голове своего бывшего партнера по преступному бизнесу.

Карл открыл книгу и начал читать вслух. Оказалось, что это и есть тот роман о клизме.

Роман был страшно толстый, и на каждой странице автор писал о клизмах. Только и только о клизмах. О травяных, молочных, спиртовых, нашатырных, масляных и даже о клизмах с настоем из можжевеловых ягод.

В какой-то момент мне показалось, что я сам сижу в клозете, а передо мной огромный экран. Я пялюсь на экран, а Карл тем временем нудным голосом читает роман о клизмах, на экране я вижу бесконечную кирпичную стену со следами от пуль и голых мужчин, которые, согнувшись, стоят лицом к стене. Руками они раздвигают ягодицы.

Звучит симфония Карла. И в то же время это гимн Советского Союза.

Появляются медсестры в зеленых халатах. С клизмами наперевес, как с винтовками. Все ждут сигнала. На возвышенное место выходит мой бывший партнер, мерзкий горбун и предатель. Он поднимает руку, отдает команду и…

И в это мгновение меня разбудил громкий выстрел.

Я лежал с закрытыми глазами и думал. Не было никаких сомнений: стреляли из мушкета, это я понял сразу.

Карл этого сделать не мог. Он в Москве.

Все вещи он забрал с собой. Да и вещей-то у него — раз-два и обчелся: как и я, он любит путешествовать налегке.

О мушкете Карл не сказал мне ни слова. Наверно, отдал его Беттине. Или Аделаиде. Даже, скорее, Аделаиде. А та, вместо того, чтобы отвезти раритет антиквару в Зальцбург, решила поупражняться в стрельбе. Может, даже она кого-то и подстрелила. Может, ту же Беттину… С нее станется. Увидела в Беттине соперницу. И пальнула сдуру.

Впрочем, черт их там разберет, кто в кого стрелял!

Мне было не до долгих размышлений: надо было успеть улизнуть из отеля до прибытия полиции. Чем реже представители власти видят мою рожу и мои документы, тем лучше.

Я быстро оделся, побросал вещи в чемодан и, минуя лифт, спустился по лестнице на нулевой этаж. Перед конторкой администратора я круто свернул к двери, ведущей через двор к парковке, бросил чемодан на заднее сиденье чудесного автомобиля без верха и вернулся назад.

Лучезарно улыбнувшись администраторше, я отдал ей ключ и попросил оставить номер за мной. Неотложные дела вынуждают меня срочно выехать в Мюнхен. Свой мюнхенский адрес я сообщу позже: это для тех, кто, возможно, будет обо мне справляться. Милый разговор я завершил щедрыми чаевыми.

В холле сидел усатый черноволосый мужчина, которого я прежде встречал за завтраком на открытой веранде, одет он был не как праздный турист или отдыхающий, а как государственный служащий. Мужчина посмотрел на меня сонными глазами, словно глядел сквозь меня, рассеянно похлопал пушистыми ресницами и вернулся к чтению газеты, которую держал, кажется, верх ногами.

Помимо мужчины в холле находилась женщина с серым, очень не красивым лицом, которая посмотрела на меня чрезвычайно внимательно.

Но, в общем, все было спокойно, и, как это ни странно, ничто не говорило о том, что несколько минут назад в отеле прогремел выстрел.

Тем не менее, это никак не повлияло на мое решение как можно быстрее покинуть отель.

Я заехал в прокатную контору и обменял музейный кабриолет на "Ягуар" с автоматической коробкой передач. Пока ехал в проклятом авто без верха, промок до нитки. Дождь лил как из ведра.

Если подхвачу простуду — Карлу не жить, решил я.

За клаксон, который я отвинтил и на день рождения подарил Карлу, с меня содрали двести евро.

Глава 16

Через несколько часов я въехал в Вену, подобравшись к ней с юго-западной стороны. Сверившись со своим местонахождением по карте, я спустя минут двадцать подкатил к Марияхильферштрассе, потом свернул налево и, покружив по переулкам, остановился у входа в отель "Князь Меттерних".

Отель был второразрядный, но с хорошей репутацией и знаменитым на всю Вену коктейль-баром. И главное — я это знал — там всегда были свободные номера.

Администратору я протянул паспорт на имя Пола Ковальски, канадца с польскими корнями.

Единственное окно маленького номера выходило в мрачный двор-колодец, в который не проникал ни один луч света.

Кондиционера не было. Да он и не был нужен. В номере было прохладно. Двуспальная кровать, телевизор, торшер и пара кресел. Мебель из приюта для престарелых. Убранство в монастырском стиле. Уют коммивояжера.

Я удовлетворенно крякнул. Мне здесь нравилось. Здесь я чувствовал себя в безопасности. Радостное чувство предвкушения чего-то нового, необычного охватило меня. Но я знал, что безоглядно поддаваться этому чувству не стоит. Очень часто оно не оправдывает надежд. И даже более того…

Я сидел в кресле и размышлял. Долгие годы были отданы унизительной работе ради куска хлеба. Эти годы остались позади. Теперь я был почти счастлив. И свободен. Но — свободен ли? И может ли вообще быть свободным человек, если он знает, что на него идет охота?

Что мне остается? Ждать, когда мои преследователи утомятся или от старости перемрут? А если они моложе меня? А если и старше, то где гарантии того, что бремя охоты на меня они по наследству не переложат на своих легконогих потомков?

После душа я некоторое время провел в глубоком, очень удобном кресле, глядя на телефонный аппарат.

Потом включил телевизор и внимательно просмотрел новостную программу.

Сан-Канциан комментатор не упомянул. И на том спасибо.

Вообще, кроме сводки о погоде и пробках на трассе Вена-Зальцбург, возникшей из-за столкновения двух фур, там не было ничего, что заслуживало бы внимания.

Тихая, спокойная страна, эта Австрия, подумал я, когда комментатор пошел по второму кругу и поведал душераздирающую историю о коте, зверски убитом безвестным злодеем в пригороде Клагенфурта.

…Из двора-колодца, откуда-то с верхних этажей, донесся громкий кашель некоего постояльца, страдавшего, по всей видимости, острым бронхитом или чахоткой.

Человек кашлял долго, надрывно, с напряженными перерывами, терзая себя и других постояльцев, которые принялись, стуча рамами, закрывать окна.

После этого человек на какое-то время утихомирился. Но его страдания на этом не прекратились. Теперь он хриплым голосом говорил с кем-то по телефону на не знакомом мне языке. Видимо, владел он им недостаточно свободно и в разговоре делал паузы, мучительно подбирая нужное слово. Иногда голос его срывался и, казалось, что он молит о пощаде. Лучше бы он кашлял, подумал я.

Посидев еще немного, я спустился в бар.

Бар был почти пуст. Я огляделся. Всегда, когда попадаю в незнакомое место, я нахожусь в наивном ожидании если не чуда, то приключения.

В дальнем углу, у стены с фотографиями и автографами знаменитостей, которые, якобы, в разное время посетили бар, разместились две пожилые дамы. Дамы с интересом следили за барменом, который колдовал, приготовляя для них коктейли. Шейкеры так и мелькали в воздухе.

У стойки, спиной ко мне сидел некий субъект в джинсах и остроносых туфлях с высокими скошенными каблуками. Субъект на американский манер пил пиво прямо из бутылки. Его мощный торс облегала красная майка с большими белыми буквами на спине. Я прочитал: "Love me".

Надпись заставила меня погрузиться в воспоминания. Первая женщина, которую я увидел полностью обнаженной, поразила мое воображение не своими прелестями, а тем, что она имела татуировку. Причем, на животе.

Сорокалетняя бикса, моя первая любовь, овладела мною на огромной куче щебня. Удушающий запах перегара, смешанного с острым запахом пота, и наколку с синими буквами "полюби меня" я запомнил на всю жизнь.

Впечатление от первого сексуального опыта было настолько шокирующим, что мне потребовался длительный перерыв. Перерыв действительно был достаточно долгим и растянулся на два изматывающих года.

К выбору следующей избранницы я постарался отнестись более ответственно, то есть более вдумчиво и взыскательно. Увы, это не помогло.

Моя очередная любовница отличалась от первой только возрастом: была моложе лет на десять.

Что же касается остального, то женщины были похожи, как родные сестры. Даже наколка была та же. И на том же месте. И буквы были того же синего, порохового цвета. Что наводит на мысль о том, что почтенные дамы были клиентками одного и того же специалиста, не отличавшегося мощным фантазийным мышлением.

Я сел за столик в глубине полутемного зала. Прикрыл глаза, чтобы привыкнуть к бледному освещению.

Из невидимых динамиков лилась тихая мелодия, похожая на ту, какую психоаналитики рекомендуют слушать при стрессах. Можно и уснуть.

Я бы, наверно, так и сделал, если бы мое внимание не привлекла молодая — если не сказать юная — женщина, которая сидела за столиком и курила. Лицо ее было повернуто в сторону входной двери. Сон сразу слетел с меня. Вот оно, приключение, подумал я с воодушевлением.

Женщина скользнула по мне коротким взглядом. Слишком коротким.

Меня это покоробило. Я обиженно надулся. Я ведь отлично знал, что похож на американского актера, известного своими любовными похождениями; да и ростом я, как говорится, вышел. И вообще, я нравлюсь женщинам. Даже проститутки говорили мне в минуты откровения, что я неотразим.

Я вспомнил, как Агата перед расставанием, поддавшись внезапному порыву, сказала то, что обычно проститутки не говорят клиентам. Девушка нежно взяла меня за руку и сказала: "Вы очень хороший. Вас легко полюбить…"

И я не удивился, я с радостью ей поверил, потому сам всегда считал себя добрым и хорошим человеком. Правда, надо признать, что сказала она мне это после того, как я подписал некую бумагу: что-то вроде отчета о проделанной ею работе. И, кроме того, вложил ей в руку подарок: коробочку с золотым браслетом.

Конечно, я знаю, что есть кое-что, помимо душевных качеств, что самым решительным образом влияет на неотразимость. Это деньги. Если ты "при деньгах", это всегда чувствуется. Особенно хорошо это улавливают швейцары, таксисты, официанты и… женщины.

Юная красавица, похоже, этого не уловила.

Я мог голову дать на отсечение, что обворожительная незнакомка моя соотечественница. Левой рукой она нервно теребила носовой платок.

Я украдкой стал ее рассматривать.

Изредка женщина подносила к красивым губам рюмку с коньяком и делала легкий нежный глоток, как бы даря рюмке ласковый поцелуй.

При этом она на миг закрывала глаза. Тогда на ее лице появлялось мечтательное выражение. Словно она уносилась в горние выси, где царят наслаждение и греховная любовь; создавалось впечатление, что она мысленно отдается тому, кому отказать уж никак нельзя: некоему соблазнителю, обладающему выдающимися физическими достоинствами и напористостью Минотавра.

Спокойно на это смотреть было нельзя. Я заерзал на стуле. Бросив взгляд в сторону стойки, я понял, что бармен думает о том же. Он прекратил свое жонглирование шейкерами и замер с открытым ртом.

Похоже, женщина кого-то ждала. Незнакомка показалась мне очень красивой. Посмотрим, какова она, когда встанет и выйдет из-за стола.

Как бы прислушавшись к моим мыслям, женщина поднялась и, сняв со спинки стула сумочку, направилась в туалетную комнату. Чтобы попасть туда, ей надо было обогнуть мой столик.

Какое-то время она шла, как мне казалось, прямо на меня. У нее была не походка, а полет. Полет птицы, которая знает, что ее вот-вот пристрелят. В ее движениях была болезненная обреченность и неизъяснимая прелесть. Женщина была безупречно стройна и грациозна.

Я подавил возглас восхищения. Давненько я не встречал таких женщин.

Я вдруг совершенно ясно понял, как будет несчастен тот, кто полюбит это хрупкое, опасное, тревожное и прекрасное создание. В метре от меня прошелестело платье, и я ощутил знакомый запах. Но я не мог вспомнить, с каким воспоминанием этот запах был связан.

Подошел бармен, который одновременно выполнял обязанности официанта. На его лице блуждала безумная улыбка. Он не мог стоять спокойно на одном месте и дергался, как паяц, избавившийся от смирительной рубашки. Мне моментально пришло в голову, что непрерывная работа с коктейлями не могла не отразиться на нервной системе бедолаги.

Я знал, что в этом баре подают отменные коктейли. С трудом припомнил название двух, что-то вроде "караибе" и "стомани". Это было все, что я знал не только о коктейлях этого бара, но и коктейлях вообще. Потому что был воспитан на серьезных напитках, то есть, образно говоря, вспоен водкой и взращен на коньяке.

Я заказал "караибе".

Опять замелькали в воздухе шейкеры.

Бармен работал виртуозно.

Через пару минут я потягивал восхитительный напиток с привкусом шоколада. Я почувствовал, что коктейль был очень крепкий.

Через несколько минут женщина снова появилась в зале. Слегка повернувшись, я некоторое время в упор смотрел на нее. Я заметил, что она подкрасила губы.

И тут я услышал знакомый надрывный кашель. Ну, вот, подумал я, проклятый сосед с верхнего этажа восстал со смертного ложа и отважился выйти в люди, чтобы промочить свое чахоточное горло.

Спустя мгновение в дверях возникла фигура мужчины, который прикрывал рот ладонью. Мужчина был одет в блейзер и светлые брюки. Он чуть-чуть горбился при ходьбе.

Мужчина кивнул бармену, как старому знакомому, проплыл мимо меня и направился к столику, за которым сидела и волновалась красавица.

Я отвернулся, помотал головой и снова посмотрел на вошедшего.

И тут я почувствовал, что пол уходит у меня из-под ног.

Если бы в этот момент раздался оглушительный грохот и из-под земли в облаке зловонного дыма вынырнул черт с рогами, даю слово, я удивился бы меньше, чем появлению этого сутулого человека.

Дело в том, что мужчина в блейзере и светлых брюках был мой бывший друг и мой бывший партнер, имя которого я постарался навсегда вычеркнуть из своей памяти…

На непродолжительное время мною овладела апатия. Похоже, все в этом мире подчиняется предначертаниям, которые варганят высшие силы. И противостоять судьбе может либо сумасшедший, либо гений. Поскольку я не был ни первым, ни вторым, мне предстояло лишь наблюдать, как судьба распорядится моей жизнью.

Но, слава Богу, апатия владела мною недолго. Я привык к ударам судьбы. И привык их стойко сносить. Главное, не терять рассудка. Попробуем разобраться в ситуации.

Значит, негодяй жив, и я не убийца?

Если ты изо дня в день думаешь о чем-то постыдном, то постепенно сознание привыкает к этой мысли, и она начинает жить в тебе, не доставляя особых хлопот.

Так было и с моей мыслью о совершенном мною невольном убийстве. Со временем эта мысль, потеряв остроту и став гладкой, как обмылок, спокойно улеглась на дно моей совести, не нарушая душевного равновесия.

Она стала частью моего внутреннего мира, она стала частью меня. Я носил звание убийцы, я втайне стал почти гордиться этим званием, как стал бы гордиться орденом или выигрышем Джек-пота.

Изыми из моего прошлого историю убийства, и мой внутренний мир пошатнулся бы, настолько я свыкся с тем, что некогда убил человека.

И вот теперь дьявольским образом оживший Гаденыш нарушал вышеозначенное равновесие. На мгновение мне показалось, что меня обокрали, лишив чего-то, чем я очень дорожил…

Но, позвольте, может, я ошибся? И принял совсем другого, допустим, очень похожего, человека за моего врага? Хорошо, что в баре было темно. Если бы не это, то, скорее всего, мой растерянный и изумленный вид привлек бы внимание немногочисленной публики.

Увы! Неприятный глуховатый баритон, который я услышал и который я не спутал бы ни с каким другим, развеял все сомнения.

Это был тот самый человек, которого мне больше всего не хотелось видеть живым. Спустя минуту зазвучал мелодичный голос женщины, в котором мне почудились истеричные нотки.

Первым моим порывом было — бежать! Но я невероятным усилием воли приковал себя к стулу.

Постепенно ко мне вернулась способность мыслить рационально.

Прежде всего, я постарался напустить на себя равнодушный вид.

Лениво потягивая коктейль, я незаметно огляделся. На меня никто не смотрел, все были заняты своими делами.

Пожилые посетительницы оживленно болтали. Бармен уставился на экран телевизора. Работающий под ковбоя парень к нему присоединился. Они обменялись короткими репликами.

В сторону столика с моим воскресшим врагом и его дамой я не смотрел. Теперь попробуем разобраться. Мне очень хотелось думать, что наша встреча случайна. Скорее всего, негодяй меня не узнал. Это не удивительно. После того как я побрил голову и отпустил победительные усы, меня не узнавали даже близкие люди. Пока я не заговорю, он меня может и не узнать. Все это говорило в мою пользу.

Вероятно, мне не стоило делать — в широком смысле — резких движений. Если бы я, толком не успев пожить в гостинице, покинул ее, это могло бы привлечь к моей персоне ненужное внимание.

Хотя, с другой стороны, какое тут внимание: ну, приехал некий усатый детина с бритой башкой, принял душ, отдохнул, посидел в баре, выпил коктейль и отправился дальше. Да людей с подобной внешностью — будем честными до конца — по городам и весям Европы бродит никак не меньше миллиона.

На миг возникла мысль повторить опыт с сорок четвертым томом энциклопедии, который я зачем-то повсюду возил в чемодане. Увесистый, выверенный, правильно направленный удар, с учетом ошибок предыдущего, и мой враг будет повержен — на этот раз окончательно.

Так и не приняв никакого решения, я расплатился и перед тем как покинуть бар, случайно бросил взгляд на экран телевизора. И тут, словно колокол загрохотал у меня в голове. Я на мгновение замер. И помня, что останавливаться нельзя, я медленно направился к выходу, продолжая краем глаза следить за экраном.

Шла информационная передача. Я увидел улицы Сан-Канциана, набережную Клопайнерзее, толпы отдыхающих, которые медленно проплывали вдоль бесконечных рядов сувенирных лавок и летних кафе.

Потом камера показала знакомый отель. Потом номер Карла. И я сразу все понял. Я увидел огромную кровать под балдахином и на ней залитое кровью тело женщины.

Это была Беттина.

Глава 17

Я никуда не уехал. Мне надоело бегать от судьбы. Роли должны были поменяться. Поднявшись в номер, я забрался в душевую кабину и пробыл там не менее получаса.

Я стоял под струями ледяной воды и предавался раздумьям. Меня неприятно поразил внешний вид Гаденыша. То ли горб у него исчез, то ли превосходно пошитый костюм скрадывал ущербность, то ли просто я из чувства неприязни всегда приписывал ему избыточную горбатость, но горба у своего врага я не заметил.

Я даже подумал, а может, это удар энциклопедией так благотворно подействовал на него, что он распрямился и обрел выправку конногвардейца. Надо было признать, выглядел Гаденыш так, словно заново родился.

Я вспомнил кабинет, труп на полу… Труп? Похоже, он живей меня, этот мерзкий тип! И, судя по всему, пахнет от него не могилой, а дорогими духами. И одет он, как принц крови.

Вспомнил я и дорогу от Клопайнерзее до Вены. Некоторое время мне казалось, что за мной следует темно-зеленый "Мерседес", который последние несколько дней я видел на парковке перед отелем в Сан-Канциане. Я едва не сломал глаза, пытаясь рассмотреть, кто сидит в машине. "Мерседес" держался на порядочном расстоянии, я увидел лишь, что за рулем находился мужчина с усами, а рядом с ним — женщина. Я подумал о парочке, что сидела перед стойкой администратора в отеле.

Потом, уже на автобане, я резко прибавил скорость и оторвался от "Мерседеса".

Выйдя из ванной, я закурил и подошел к окну. Надо было принимать какое-то решение.

Я выбросил окурок и захлопнул окно.

Из стенного шкафа я вытащил чемодан, открыл его и нашел большую книгу в черном коленкоровом переплете. Взял ее в руки, подержал. 44 том Большой Советской энциклопедии весил никак не меньше трех кило. Если удачно ударить, то можно ухайдакать не только узкогрудого Гаденыша, но и мужчину покрепче, хотя бы того же мачо на высоких каблуках у стойки, если у того вдруг возникнет желание подставить под удар свою голову.

Я уже сказал, что меня неприятно поразило то, что мой бывший приятель и партнер лишился горба. Может, это, действительно, последствия моего удара? А что если после повторного удара горб вернется на прежнее место? Попробовать?..

Я открыл книгу, наугад ткнул пальцем в середину страницы и прочитал:

"Утнапиштим, герой вавилонского мифа о потопе. Во время всемирного потопа Утнапиштим, согласно мифу, спасся в ковчеге. В библейской мифологии Утнапиштиму соответствует Ной".

О, есть, все-таки, высшая сила, подумал я с благоговением! Интересно, что это за ковчег, на котором мне предстоит спастись? Как он выглядит? Имеет ли он вид лечебницы, в которой лечат убогих, или это далекий благоустроенный остров, где можно прятаться и жить спокойно и долго — хоть до Страшного суда? А может, это церковь, религия, бородатые попы, ламы, похожие на временно оживших мумий, или строгие патеры, облаченные в черные костюмы, словно они каждый день служат тризну.

А может, это сам Гаденыш? Или его любовница? То, что женщина является любовницей Гаденыша, не вызывало сомнений.

Я оделся и опять спустился в бар.

Женщина сидела одна. Губы ее были сердито сжаты. Было видно, что она борется с рыданиями.

Гаденыш отсутствовал.

Сейчас или никогда!

Я подошел и без приглашения сел рядом.

**********

…Запомнилось, что она пила шампанское прямо из бутылки. Это было уже потом, в моем номере.

Ночь… Все смешалось… Бледный рот в лунном луче. Улыбка, от которой я едва не сошел с ума. Стон, как задушенный крик… И кашель, кашель, проклятый кашель, прилетавший в окно с верхних этажей.

Сначала мы почти не говорили.

Я понимал, что она пришла ко мне из каприза. Окажись на моем месте другой, она поступила бы точно так же.

Меня это даже возбуждало. Ох, уж эти мне загадки сексуального подсознания!

Впрочем, я тогда мало что соображал. Вернее, не хотел ни о чем думать. Провались все пропадом. Провались Гаденыш с его опасными приятелями, провались и я сам со своими страхами.

Пусть все летит в тартарары. Мне надоело бояться. Мне казалось, что еще немного, и я превращусь в безумного рыцаря, истоки смелости которого не в изначальной твердости характера, а в равнодушии из-за усталости от бесконечных битв…

Опять святой, прекрасный краткий миг. На всем белом свете существовал только я. И эта женщина. Кем бы она ни была…

Утро наступило внезапно… Я открыл глаза и поймал взгляд своей временной возлюбленной. Женщина была очень красива.

Смотрела она на меня почти испуганно. Это подействовало на меня, как электрический ток. Я протянул руку. Но она отрицательно покачала головой.

Я хмыкнул. Интересно, как ее зовут. Спросить? Это как в анекдоте: а теперь давайте познакомимся…

— Не надо… Ничего не надо, — услышал я ее голос. Голос был с легкой похмельной хрипотцой. — Все закончилось, едва успев начаться.

Я про себя усмехнулся. Банальные слова избалованной женщины… Я опять протянул руку. Я не намеревался уступать. Хотя позади была ночь, полная любви, сил у меня оставалось еще предостаточно.

На этот раз она не оттолкнула меня…

Я не торопился, и близость была сладостной. Наслаждение было с соблазнительным привкусом чего-то запретного, опасного, словно я овладевал деревенской девушкой на сеновале, куда с минуты на минуту мог ворваться ее отец с осиновым колом наперевес.

И в то же время в этой сладости был привкус тлена, боли и страшной, нечеловеческой тоски. Мне почудилось, что все это со мной уже когда-то происходило.

…Я хотел закричать, но в этот момент мне в уши ударил звук кашля. Кашель был особенно яростным и громким, почти истеричным, и я, не в силах сдержаться, засмеялся. В первый раз в жизни я завершал любовный акт не криком, я хохотом…

Это, и вправду, было невероятно смешно. Кашель в самый, так сказать, возвышенный момент… И словно по заказу… Я опять засмеялся.

Она же сказала, что никакого кашля не слышала. И еще с обидой спросила, не над ней ли я смеюсь.

Я упрямо стоял на своем. Я сказал, что слышал мерзкий кашель. Она странно посмотрела на меня и повторила, что никакого кашля не слышала. И готова была в этом поклясться. А вот мой хохот ее удивил.

Я пожал плечами и признался, что меня тоже.

Похоже, у меня начались слуховые галлюцинации… Не схожу ли я с ума?

Потом мы опять пили шампанское. Я позвонил вниз и велел принести в номер холодного мяса, масла, лососины, маслин, хлеба, фруктов и много вина.

Весь день мы валялись в постели, пили, ели, словом, отдавались наслаждениям.

Потом наступил вечер, и в спальню вошли сумерки. Мы надели гостиничные халаты и переместились в гостиную.

Я включил телевизор. Дождался новостной программы. О кровавом убийстве в Сан-Канциане — ни слова.

Моя возлюбленная была совершенно пьяна. Глаза ее потемнели, и зрачки, как у наркоманки, расширились. Она, не мигая, смотрела прямо перед собой и медленно раскачивалась из стороны в сторону. Я же обрел второе дыхание и чем больше пил, тем трезвее становился. Бывает такое опасное состояние, за которым может последовать все что угодно…

В качестве собутыльницы девушка никуда не годилась, и, наверно,

самое лучшее было бы отвести ее в спальню и уложить спать, но мне не хотелось оставаться одному, мне нужен был собеседник, пусть и молчаливый. Я принес из ванной пару полотенец и привязал девушку, чтобы не упала, к подлокотникам кресла.

Пленив таким образом свою мимолетную возлюбленную, я решил посвятить ее во все свои прегрешения.

Я хотел рассказать ей все… О скитальчестве, о вечном своем одиночестве, о мнимом убийстве, деньгах, паспортах… О Карле, о своей жизни до того, как на меня обрушилось богатство, об отце, однажды ночью ушедшем куда-то.

Я уже открыл рот, но вовремя остановился. Все-таки девица была из стана моих врагов, и, черт ее знает, спит ли она…

Ночь была ужасна! Я почти не спал и полночи провел в ванной, у мраморной

раковины, давясь зеленой рвотой и плача мутными слезами…

Под утро я отвязал девушку и отнес в спальню. Она даже не очнулась. Сам же лег на диван в гостиной и, уставившись в потолок, предался невеселым размышлениям.

Собственно, у меня было все, о чем может мечтать человек. У меня были деньги, я был здоров, я путешествовал, я был не стар, у меня были женщины…

Но у меня не было цели. Вернее, цель была: цель-мечта, чистая мечта, но я к ней не приближался. Как и отец, я хотел стать писателем, я писал книгу, но пока она была только у меня в голове. На бумаге же я не написал ни единого стоящего слова. Слова и мысли были, но они предназначались для чего-то другого.

Не скрою, кое-что я записывал. Но это было не для книги. Я не верю утверждениям, что в творчестве все сгодится, что в ход может быть пущен любой сор, любая мелкая деталь или мыслишка, я считаю, что литература — зона заповедная и с грязью туда лучше не лезть. А жизнь вокруг меня была полна грязи, можно сказать, она из нее одной и состояла.

Если все это всадить в чистую мечту, как ее потом отмыть?.. И какая в результате получится книга? О чем она будет? О пьянстве, в котором большинство моих сверстников винило подлое время, в которое их угораздило родиться? Или о сточной канаве, в которой я однажды провел целую ночь? Лучше бы я в ней утонул…

Литература, музыка, искусство — это красивые иллюзии, созданные талантливыми ублюдками для осознания того, что они не ублюдки, а высшие существа, наделенные даром погружаться в воображаемый мир, потому что реальный мир, полный ужаса и грязи, не оставляет им другого выхода.

Были, правда, такие, кто умел о грязи сказать так, что хотелось в этой грязи вываляться. И лучшим из них был Генри Миллер.

Кстати, о духах моей новой знакомой. Я вспомнил, где и при каких обстоятельствах впервые ощутил их необычайно легкий, но в то же время стойкий и притягательный запах.

Деньги. Деньги в чемоданах. Помимо упоительного запаха, присущего этим всесильным бумажкам, деньги несли в себе эфирную память о женщине, которая, мертвецки пьяная, спала сейчас в спальне моего гостиничного номера.

Кстати, пока она могла еще что-то соображать, кое-что мне удалось из нее выпытать. Моя мимолетная возлюбленная оказалась невестой гаденыша. И была ею уже несколько лет. Так она мне сказала.

Я не стал иронизировать по поводу чрезмерно длинного, на мой взгляд, испытательного срока. Она сопровождает его повсюду. Из-за чего поссорились?

Она была на ежегодном празднике цветов в Брюсселе, когда он позвонил ей и велел бросить все и срочно лететь в Вену, обосноваться в гостинице, почему-то в занюханном "Князе Меттернихе", о дальнейшем она узнает позже — когда придет время; и, мало того, она должна была еще и встретить его в аэропорту Швехат.

Все очень смахивало на задание, которое сверхсекретный агент получает из центра. Всё это мне очень не нравилось.

Она прилетела в Вену, устроилась в отеле, поехала в аэропорт. А он опоздал, мерзавец, и она ждала его, как какая-нибудь девка…

Короче, он в последнее время сильно изменился. Стал с ней груб, а ее просто использует, так ей кажется. Она, как сумасшедшая, примчалась в Вену. Зачем? Чтобы выслушивать его колкости?

Да, она была в Брюсселе. Не одна. С другом. Но ее отношения с Дитрихом, так зовут друга, носят исключительно товарищеский характер. В отличие от него, она до сегодняшнего дня хранила ему верность. Она-то знает, сколько шлюх всегда вертится вокруг него. Но — она задумалась — но кто, интересно, ему доложил о Дитрихе? Кстати, Дитрих дипломированный цветовод, известный специалист по выращиванию филодендронов. Спрашивается, как бы она могла ориентироваться в этом океане цветов без опытного филодендрониста?

Я заглянул в спальню. Увидел белокурые волосы, раскиданные по белоснежной подушке. Не хватает только зловещего пятна крови, подумал я. Или лохматой башки филодендрониста. Тогда впечатление было бы полным. Постоял некоторое время, упиваясь зрелищем и подпитывая себя воображаемыми картинами. Кстати, я так и не удосужился узнать, как ее зовут…

И последнее, мне было совершенно ясно, что она лжет. Она не сказала мне ни слова правды. Таким образом, мои попытки как-то оседлать ситуацию оказались напрасными. Не я передвигал фигуры на шахматной доске, я сам был фигурой. Причем — фигурой легкой. Вроде пешки.

Я чувствовал, что нахожусь в клетке. Пока моя возлюбленная еще не совсем опьянела, я несколько раз намекнул ей, что связан с секретными службами. Я втолковывал ей, что работаю сразу и на КГБ, и на американцев, и на китайцев, и еще на кого-то, кто секретен настолько, что я даже не знаю, на кого работаю.

Но она никак на это не отреагировала.

Когда она вырубилась, я покопался в ее сумочке. Традиционный набор женских аксессуаров: духи, пудреница, малюсенькая записная книжка с именами каких-то Зоек, Николаев и Станиславов. Словом, ничего интересного.

…Я лежал на диване, пил шампанское и читал дневниковые записи отца. Я все еще надеялся найти в них какой-то ответ или намек.

Мой отец 20 августа 2001 года вышел из дома. И не вернулся…

Глава 18

"У меня опять новые друзья, — читал я. — Это очень милый юноша и его девушка.

Как-то вечером после обильного стола с богатой закуской и не менее богатой выпивкой — я был в гостях у поэта Евгения Е. - я плелся домой пешком, благо живу я от Е. в двух кварталах. Ах, как мне не хотелось возвращаться в пустой дом! Сын жил у очередной любовницы, какой-то балерины из третьего состава Большого, и в шутку пугал меня женитьбой".

Я отложил тетрадь в сторону и задумался.

Вот как, оказывается. Если верить тому, что написал отец, не так уж и плохо мне жилось. Любовница-балерина, причем не какая-нибудь, а — очередная. Что прямо указывает на то, что были и предшествующие. А третий состав — домыслы отца. Эта была — из второго.

Я нацепил на нос очки и вернулся к записям.

"…Короче, присел я на скамеечку перед домом: покурить и полюбоваться ночным небом.

Тут-то и подошли эти двое…

Они мне сразу очень понравились. Оба какие-то бледные, даже голубоватые в свете луны. Словом, нереальные. Такие мне как раз и были тогда нужны.

Девушка, ее звали Инга, была легка, воздушна и нежна. Она походила на рано созревшего ребенка. Хотя ей было никак не меньше двадцати. Ее хрупкость возбуждала желание. Мне показалось, что в моем желании было что-то постыдно-соблазнительное, что-то болезненное и поэтому сладостное… что-то от подпорченного экзотического фрукта, который отдает прелью и будит смутные воспоминания о детских снах…

Юношу звали… звали… Ах, нет, не помню, запамятовал. И был он белокур, хрупок и нежен, как ребенок. Они были очень похожи, эти молодые люди. Конечно, оба немного сумасшедшие. Это мне в них особенно нравилось.

С этого вечера началась наша дружба. Впрочем, назвать дружбой то, что происходило между нами, язык как-то не поворачивается. Очень скоро мы стали спать вместе. Втроем. Какие это были упоительные ночи! Нет-нет, мы не занимались грубым сексом. Мы, позабыв обо всем на свете, отдавались утонченному наслаждению. Наслаждение было для нас и верой и воплощенной в жизнь иллюзией.

Когда я вошел в это бесподобное состояние, то… Нет, не хватает слов! Ах, я, знавший в своей жизни великое множество женщин, был покорен открывшимися горизонтами невиданных наслаждений. Это напоминало райский кошмар и одновременно юношеские грезы о слиянии тел, когда два тела становятся единым целым.

Что-то подобное я испытал очень давно с девушкой, которую любил. И испытал это с ней только один единственный раз, когда понял, что теряю ее. Она сказала, что уходит к другому…

Здесь же единым целым становились сразу три тела. Нет, это не было преступным пиршеством порочной плоти. Все, что происходило у меня в доме, в моей спальне, на широкой кровати, было преисполнено целомудренного и благородного желания отдавать всего себя другому или другим. И обретать при этом с чувством безмерного счастья и благодарности даваемое тебе…"

На этом чтение мое закончилось. Шампанское подействовало, и я провалился в сон.

О, как ужасен был мой сон! Если бы моя жизнь хотя бы в малой степени была похожа на это сказочное сновидение, я бы не стал медлить с мылом и веревкой.

Спальня в нашей квартирке на Воздвиженке. Я вдруг увидел себя на месте отца…

Греховный сон, похожий на жизнь после смерти… Сон сопровождался волшебной дивной музыкой, которая входила в мое сознание и наполняла меня уверенностью, что порок есть главный движитель жизни.

Мне снились обнаженные тела, извивистые и ритмичные движения которых были полны сладостной неги и бесстыдной грациозности.

Рядом с ними, отвратительно визжа, прыгали и резвились некие уродливые создания, волосатые, грязные, безглазые, с черными потеками на голых телах. Они пытались слиться с прекрасными телами, и некоторым это удавалось.

Зрелище завораживало. Казалось, я присутствую на оргии, организованной в Аду.

Во сне я закричал, как смертельно раненный зверь. Я почувствовал, что если сию же секунду не овладею женщиной, — какой угодно, хоть молодой, хоть старой, — то непреоборимое желание разопрет меня изнутри, и я умру страшной смертью, успев перед смертным часом испытать такие муки, против которых страдания Савонаролы сущая безделица.

Я набросился на какое-то чудовище неопределенного пола. Чудовище все время меняло облик, от него пахло чем-то с ума сводящим: раскаленной спермой и окалиной.

Оно изворачивалось, выскальзывало, не давалось, а я с восставшим членом, огромным, как палица, и тяжелым, словно его накачали жидким оловом, норовил прижать чудовище к стене, раздвинуть грязные кривые ноги, покрытые щетиной, и вонзиться в зловонную щель, изодрав ее в клочья… У меня от звериного желания голова шла кругом, я уже ничего не соображал, для меня главный и единственно ценным становилось безумное желание немедленного соития. Я знал, что если промедлю хотя бы мгновение, то умру от бешенства…"

И тут, слава богу, я проснулся.

— Выхожу-у оди-и-н я на доро-о-гу, — услышал я и открыл глаза. Напротив меня в кресле сидел Карл. Он пел и размахивал руками.

— Выхожу-у оди-и-н я на доро-о-гу… — повторил он. Потом ухмыльнулся, сделал паузу и через мгновение продолжил: — а со мною сорок человек!

— Не ори, — попросил я. — Я не один.

Глаза Карла загорелись.

— Где она? Почему вы спите раздельно? Это что, новый стиль? Предались блуду, не понравилось и разбрелись по разным комнатам? Или ты решил отдохнуть перед повторным штурмом уже павшей твердыни?

— Не ори, — повторил я, — она спит.

Карл встал и, закусив нижнюю губу и грозя себе пальцем, на цыпочках прошел в спальню.

— Но здесь же никого нет! — услышал я его разочарованный голос.

Моя новая знакомая бесследно исчезла. Наверно, это спасло мне жизнь. Когда я предпринимал безрассудное решение соблазнить суженую Гаденыша, я меньше всего думал о своей безопасности. А зря. Было бы нелишне пораскинуть умишком.

Бармен наверняка видел, с кем красотка ушла из бара. И стоило Гаденышу расспросить бармена, как мне тут же пришел бы карачун. Гаденыш, скорее всего, вооружен. Я — нет. Не принимать же в расчет 44 том Большой советской энциклопедии.

Вообще, в том, что Гаденыш тянул с поисками своей возлюбленной, было немало неясностей.

Хотя… Ну, поссорился он со своей подругой, покинул отель, допоздна шлялся где-то… Заночевал в другом отеле.

Утром вернулся, а она… уже в номере. Что ж, возможно. Нет-нет, что это я?!.. Напротив, это совершенно невозможно! Я ведь слышал его кашель, когда… когда, хохоча, завершал сексуальный акт. И до этого он кашлял, почти не переставая.

Значит, он никуда не уезжал из отеля. И потом, она не была в номере почти двое суток… Дальше, по ее рассказам, он вынудил ее срочно примчаться в гостиницу, во второразрядный "Меттерних" как раз тогда, когда туда приехал я.

Но о моем приезде знал только один человек, и этим человеком был я. Нет, о том, что я остановлюсь в "Меттернихе" знал еще Карл. Мы обговорили это еще до его отъезда в Москву. Знала бы, наверно, и Беттина, если бы была жива и если бы Карл взял ее с собой…

Я совершенно запутался…

Ах, как я ненавидел в этот момент Гаденыша!

Стоило разобраться, случайна ли моя с ним встреча. И почему он велел своей невесте заказать именно эту гостиницу?

Правда, такое в жизни бывает. Случайностей в этом мире — хоть отбавляй.

Много лет назад у метро "Смоленская", где я бывал крайне редко и куда попал в то утро совершенно случайно, мне довелось встретить знакомого харьковчанина, приехавшего в столицу всего на несколько часов. И таких историй у каждого из нас сколько угодно.

Теория случайностей редко дает сбой. Это хорошо помнить, когда мы чему-то удивляемся сверх меры, пытаясь найти явлению сверхсложное толкование.

— Здесь никого нет, — повторил Карл.

— Кто тебе открыл дверь? — поинтересовался я.

— Дверь была не заперта.

Только тут я заметил, что Карл был не один, рядом с ним стояла женщина. У меня глаза полезли на лоб. Беттина?!!!

— Вы живы? — глупо спросил я.

Она рассмеялась.

— Как видите.

— А как же кровь, труп…

— Не вы первый… Вы, наверно, смотрели последние известия? Так вот, надо внимательно слушать. Там же снимался рекламный ролик фильма, в котором я буду играть главную роль, если… если Карл Вильгельмович соблаговолит раскошелиться. Это и попало в новостную программу. А кровь… сами понимаете, все это ненастоящее. Кетчуп и все такое.

— Итак, вы живы, — повторил я.

Она пожала плечами.

Я приподнялся и сел на постели.

— Я рад за вас. Но… кто же тогда стрелял.

— А вот выстрел был настоящий. Самопроизвольно разрядился мушкет… Вдруг взял и выстрелил. И по совпадению как раз тогда, когда шли съемки. Пуля угодила в шлем конунга…

— Да, это правда, — печально подтвердил Карл, — шлему каюк, разлетелся на мелкие кусочки.

У меня голова шла кругом. Зачем же я тогда столь стремительно покинул гостеприимный Сан-Канциан? Стечение обстоятельств? Стечение обстоятельств, приведшее к тому, что я встретил человека, которого считал мертвецом?

Похоже, в этом мире с некоторых пор не принято умирать… Вот и Беттина ожила чудесным образом.

Карл с Беттиной заняли апартаменты этажом выше. Похоже, рядом с номером Гаденыша.

Я принял душ и побрился.

Карл сказал, что спустится к администратору. Он уже успел насладиться проклятым кашлем и хотел лично выразить администрации свое недовольство. Я не знаю, что он там наговорил, как не знаю и того, что сделал администратор, но кашля я больше не слышал. Я даже подумал, что, может, администратор, демонстрируя лояльность по отношению к Карлу, решил придушить Гаденыша?

Глава 19

…Мы вышли из гостиницы и пешком, по широкой и яркой Марияхильферштрассе, направились в сторону центра. День был солнечный, сухой, и улица была заполнена туристическим людом и какими-то небритыми личностями с Востока.

Беттина с интересом разглядывала витрины, мы с Карлом шагали немного поодаль.

— Я с ней не расстаюсь ни днем, ни ночью, — признался Карл, любуясь стройной фигурой Беттины.

Я кивнул. Мои мысли были заняты другим.

— Очень милая барышня, — произнес я рассеянно.

— О, она не только милая! Она, брат, такое умеет…

— Женись. Тебе пора остепениться. Я благословляю тебя.

— Я знал, что ты одобришь мой выбор, дорогой друг, Но, к счастью, Беттина замужем, — отчеканил он с энтузиазмом.

Я тусклыми глазами разглядывал прохожих и мечтал опохмелиться. Надо было бы зайти в кафе и выпить чего-нибудь освежающего. Вроде виски. Или джина с тоником.

— Ах, какую женщину я сегодня видел, — сказал Карл спустя минуту и закатил глаза. — Пальчики оближешь! Роковая женщина, с ума сойти…

Я насторожился. Я сразу понял, о ком он говорит.

— А как же Беттина?

Как негодующе всплеснул руками.

— Какая тут может быть Беттина, когда такая женщина!..

— Где ты ее видел?

— Она шла под руку с каким-то неприятным субъектом, явно русского происхождения, который косил под лондонского денди. Синий блейзер, дурацкая улыбка, золотые коронки, шелковый платочек в нагрудном кармане… Левая рука была отставлена в сторону, словно у него под мышкой кобура с "магнумом".

Я как раз разговаривал с администратором об окаянном чахоточном… Я ему доказывал, что чахоточные имеют отвратную привычку громко кашлять не только днем, но и ночью. Особенно ночью!

А я этого не выношу. Я хотел, чтобы его переселили на другой этаж или вообще выкинули к чертям собачьим из отеля, в котором пока еще останавливаются приличные люди.

Я сказал, что не усну, если за стеной какая-то мерзкая скотина будет сморкаться, перхать, чихать и кашлять на всю гостиницу.

А тут эта пара подплывает к стойке администратора… И, представляешь, в это мгновение этот фальшивый денди вдруг закашлял! Закашлял тем самым омерзительным кашлем. Я не мог ошибиться.

Пока этот козел кашлял, я увидел, что следом за парочкой шел бой и на тележке вез их чемоданы. Чахоточный и его обольстительная подруга выписались из гостиницы на моих глазах.

Слава Богу, все разрешилось само собой, и теперь я буду спать спокойно! Но какова женщина! Кто мне ответит, почему у всяких заморышей бывают такие божественные любовницы?! Кстати, у нее был несколько встрепанный вид, словно она не спала всю ночь. Я понимаю, ее: как тут уснешь, если рядом кто-то кашляет во все горло.

Я-то знал, почему у красавицы был такой встрепанный вид. Да и у меня был вид, наверно, не лучше. Это всё шампанское, будь оно проклято! Если его пить галлонами…

Мы зашли в кафе. Сели у открытого окна и заказали напитки. Беттина — безалкогольный фруктовый коктейль. Карл заказал рюмку водки и пива. Я попросил принести мне виски со льдом. Мне надо было собраться с мыслями.

— Что меня удивляет в вас, Карл Вильгельмович, — чопорно сказала Беттина и потупила глазки, — так это… — Она показала на часы, было около одиннадцати утра, и потом — на напитки Карла.

— Ты права, моя дорогая, — ответил Карл покровительственно и поднес рюмку ко рту, — пить по утрам — это чрезвычайно вредная привычка. Но, видишь ли, я весь состою из дурных привычек. Вот эту привычку, пить по утрам, я воспринял от этого сукина сына, — Карл указал на меня. — Знала бы ты, как мучительно трудно проходил процесс обучения. Особенно, когда не хватало денег на бутылку.

Я отпил из своего стакана и спросил:

— Беттина, почему этот поросенок называет вас по имени и на "ты", а вы?..

Беттина усмехнулась.

— При знакомстве мы выпили на брудершафт и, я уже раскрыла рот, чтобы сказать ему "ты", как Карл… как Карл Вильгельмович оборвал меня, сказав, что из-за разницы в возрасте и социальном положении факт брудершафта касается только одной из двух договаривающихся сторон. И отныне он будет говорить мне "ты", а я по-прежнему должна говорить ему "вы". Он сказал, что такое уже бывало, первый такой прецедент произошел еще в 19 веке и описан в книге какого-то русского аристократа, кажется, графа Игнатьева.

В этот момент к нашему столику подошла сухопарая, очень некрасивая дама. Я узнал ее, это она сидела в холле во время моего поспешного бегства из отеля в Сан-Канциане. В двух шагах позади дамы стоял мужчина с усами.

— Я услышала русскую речь… — обратилась она ко мне. — А потом присмотрелась. Я вас узнала…

Карл медленно поставил рюмку на стол.

Я напрягся и пристально посмотрел женщине в глаза. Я готов был защищать свое инкогнито до последней капли крови.

— Вы ошибаетесь, мадам… — начал я.

— Мы с вами жили в одном отеле, там, на озере…

— Ну и что из того? — спросил я грубо. Я подумал, а не они ли сидели в темно-зеленом "Мерседесе", который преследовал меня?

— Простите, Игнатий… Вы ведь Лунь, Игнатий Львович? — она широко улыбнулась. Я заметил, что у нее вставная челюсть.

У меня хватило сообразительности неопределенно пожать плечами: в этом мире все возможно: возможно, я и Лунь. Действительно, почему бы мне не быть Лунем, если я уже успел побыть и Павлом, и Полем, и Полом, и Паулем, и Паоло…

— Я еще хотела там, в Сан-Канциане, окликнуть вас. Но вы так стремительно умчались… Игнатий Львович, неужели вы меня не узнаете? Я — Мормышкина, — в ее голосе сквозила обида.

Я постарался изобразить на лице сосредоточенную задумчивость, смешанную с радостью предстоящего узнавания.

— Вспомните, Арбат, Донской переулок, коммунальная квартира на третьем этаже, мы же соседи… Я Мормышкина, Эльвира Ивановна. А это мой муж, Ираклий Константинович, он у меня грузин, — она зарделась, — вы его не знаете, я с ним познакомилась уже после… после того как вы переехали на новую квартиру.

Мне пришлось встать. Ее спутник сделал полшага назад, выпятил грудь и с достоинством подкрутил ус.

— А что ваши девочки? — продолжала дама, глядя на меня чуть ли не с любовью.

Я посмотрел на Карла. Дочери — это по его части. Я перевел взгляд на даму и опять пожал плечами. На этот раз равнодушно. Чего, мол, им сделается. Но все же ответил:

— С девочками все в порядке. Они… — я искусно разыграл легкое смущение, ожидая, что собеседница выручит меня новым вопросом.

И она не обманула моих ожиданий.

— Старшенькая у вас ведь училась на косметолога?

За все это время Карл и Беттина не проронили ни слова.

— Да, она училась, на косметолога, — ответил я деревянным голосом.

— А младшенькая?..

— Младшенькая? Э-э, младшенькая, младшенькая… — я был в затруднении. Откуда мне было знать, чем занимается младшенькая. Я чуть было не сказал: — А черт ее… — Но вовремя остановился.

— Да что — младшенькая? — я махнул рукой. — Что это мы все обо мне да обо мне? — сказал я с легкой укоризной. — Позвольте, лучше я вам представлю моих друзей. Это господин Брудершафт, он немец, — я рукой указал на Карла. Мой друг одарил женщину людоедской улыбкой и приподнял могучий зад над стулом. — А это Брунгильда, подруга дней его ненастных, она готовится стать его женой, и обратите внимание, хотя она еще только готовится, но, вот же бестия! уже успела присвоить себе фамилию будущего мужа, то есть она тоже Брудершафт. И она тоже немец, то есть, я хотел сказать, немка, и ни слова не понимает, о чем мы тут с вами говорим…

Беттина отчетливо произнесла по-русски:

— Здравствуйте, прекрасная погода сегодня, не правда ли?

Дама на секунду смутилась, потом погрозила мне пальчиком.

— А вас, господин Брудершафт, — обратилась она к Карлу и сощурила глаза, — я прежде где-то видела. Я не говорю о Клопайнерзее, это понятно. Я имею в виду, что видела вас прежде. Да-да, я вас видела. И не раз. Вот только где… Ага, вспомнила! Ираклий, ты помнишь? — обратилась она к мужу. — В позапрошлом году, когда мы путешествовали по Сахаре. Господин Брудершафт тогда промчались мимо нас в открытом джипе, и в руках у него было ружье. Такое огромное, и оно все время изрыгало пламя. И потом в Новой Зеландии, в театре, вы дирижировали оклендским симфоническим оркестром…

Я посмотрел на Карла. При упоминании об оклендском оркестре он кивнул и одарил даму еще одной людоедской улыбкой.

Через некоторое время мадам и ее спутник поняли, что напрасно ввязались в разговоры с Лунем и Брудершафтами, и, сухо попрощавшись, удалились.

— Вот видишь, — воскликнул Карл после их ухода. — Меня опять видели там, где я не был. Это же…

— Я знаю, что это. Это называется — раздвоение Карлов. Похоже, ты размножаешься делением. Будь осторожней, можешь доиграться до того, что от тебя останется…

— Маленький-премаленький карлик, — хихикнула Беттина.

Карл крякнул. Потом посмотрел на меня.

— Ну-с, господин Лунь, — он ухмыльнулся, — а не заказать ли нам бочку вина? Страшно хочется напиться. Да и день сегодня к этому располагает, ты не находишь?

— Ну, если Беттина не будет возражать…

— Беттина не будет возражать, — сказал Карл с нажимом и краем глаза посмотрел на девушку.

Спустя минуту он в раздумье добавил:

— Кажется, Вена наводнена агентами Кремля… Как Париж восемьдесят лет назад.

Я покачал головой. Я был в чрезвычайно дурном расположении духа. Во мне зрело желание, вооружившись саперной лопаткой, отрыть окоп и провести в нем тот жизненный отрезок, который мне отмерил беспощадный в своем милосердии Господь.

В тот же день мы убрались из отеля. Если мадам со своим мужем-грузином на самом деле не те, за кого себя выдают, то им придется сильно потрудиться, чтобы опять набрести на меня.

Карл хотел с Беттиной неторопливо побродить по Вене, посетить Пратер, Хофбург, Собор Святого Стефана и Бельведер. Карл бывал здесь прежде. И не раз. Но все время что-то мешало ему насладиться туристическими красотами. Карл говорит, что он тогда был очень невоздержан в питье. Тут я ему верю.

И еще, у него, оказывается, заказаны билеты в оперу, естественно, на "Лоэнгрина". Но когда Карл увидел мои глаза… Словом, через час мы уже были в дороге.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 20

Уже шесть дней, как мы, Карл, Беттина и я, обретаемся на вилле "Мария". Поселиться в безлюдном месте — идея Карла. А, может, и моя. Когда голова идет кругом от идей, то надо, слепо доверившись случаю, выбрать одну, самую дурацкую, и следовать ей до конца. Так вот, вилла "Мария" — это мой конец.

Если я потом и отправлюсь куда-нибудь, то, скорее всего, это будет паперть перед церковью Святой Женевьевы в Париже или Люнебургская пустошь, где меня заставят возделывать картофель и пасти овец.

Я готов принять все что угодно. Тем более что паперть у церкви Святой Женевьевы совсем не плохое место, это ведь не что иное, как вход в Пантеон, там всегда людно и, наверно, подают хорошо. А окапывать картофельные грядки и пасти овец я мечтал с детства.

Вилла "Мария", — это малюсенькая гостиница со всеми звездными атрибутами современных сельских отелей: теннисным кортом, бассейном, сауной, бильярдной и национальной кухней. Она находится на берегу озера без названия. То есть название у него, наверно, какое-то есть, но мне на это наплевать.

Озеро довольно большое, не меньше Клопайнерзее. Других отелей здесь нет. Зато гор — в преизбытке. И они громоздятся вдали, чем-то напоминая людскую очередь за дарами Господа, который вместо хлеба и вина предлагает вечность, уныние и беспамятство.

Чем дальше, тем горы выше и грозней, с меловыми, а может и снежными, вершинами, черт их там разберет… Когда нет ветра и поверхность озера успокаивается, горы имеют обыкновение отражаться в зеркальной воде, и весь пейзаж тогда кажется списанным со старинной раскрашенной открытки, которую хочется разорвать на мелкие кусочки и развеять по ветру.

Украшением виллы "Мария" является невиданных размеров дуб, который стоит в одиночестве, как живой символ несокрушимой мощи природы. Дуб настолько огромен, что полностью его охватить взглядом можно, лишь отойдя на порядочное расстояние.

Время летних отпусков миновало, и в гостинице кроме нас нет ни единого постояльца.

По утрам, несмотря на то, что с приближением осени стало прохладней, мы завтракаем на открытой веранде. Естественно, с видом на озеро, по которому с озабоченным видом плавают дикие утки и пара белых лебедей.

В остальном озеро пустынно. Как и берега. Виднеется, правда, на противоположной стороне какое-то безрадостное одноэтажное строение, которое выглядит, как заброшенный амбар.

Строение отсюда кажется настолько ничтожным, что на нем не останавливается взор. Возле амбара я ни разу видел ни людей, ни животных.

За столом нам прислуживает Мартин, сын хозяйки гостиницы, студент клагенфуртского университета. Мартин изучает славистику и вполне сносно говорит по-русски. Очень приятный юноша. Розовощекий блондин, голубоглазый и улыбчивый. Красавчик пасторального типа.

Мартин как порочный ангел на распутье, который никак не может определить, чем ему заняться в первую очередь: согрешить или покаяться.

Надо бы ему посоветовать не тянуть и сразу же приступить к покаянию. А потом уже со спокойной совестью грешить направо и налево. Во всем должен быть порядок. Австрийско-немецкий порядок. Орднунг! Католическая церковь еще в тринадцатом веке одобрили подобный способ сделки с совестью, придав ему — естественно, за деньги — законный характер в виде индульгенций.

Помогает ему Ингрид (нет-нет, не пасть, тут падение свершилось, это точно, против прелестей Ингрид не устоял бы даже святой), она помогает ему по хозяйству.

Ингрид на вид лет двадцать. Живет она у родителей в местечке Зеехам, в километре от отеля. Я знаю, у нее есть маленький "Ситроен", но она предпочитает добираться до работы на велосипеде. Экономя на бензине, а заодно тренируя свое молодое и красивое тело.

Я наблюдаю за тем, как она застилает постель. Делает она это ловко и быстро. На ней короткая серая юбка и клетчатая рубашка с закатанными рукавами.

Я сижу в кресле на балконе и любуюсь ею. Я представляю себе, какова она без юбки и без этой дурацкой рубашки.

До этого я с тоской листал газеты. Я был недоволен собой. С утра я принял твердое решение. Я решил засесть за письменный стол и наконец-то родить хотя бы страничку полновесной высококачественной прозы.

Засел, положил перед собой стопочку чистой бумаги, зажал между большим, указательным и средним пальцами перьевую ручку, прицелился и… нарисовал женскую головку. Спустя минуту — еще одну.

Вспомнился великий поэт, в ожидании творческого озарения развлекавший себя подобным образом. Я просидел за сим занятием, изрисовав разнообразными головками, по преимуществу женскими, всю стопочку от первого листа до последнего. Убил на это два часа.

Из-под моего пера выплывали головки, головки, только головки, и — ни единого слова. Я, конечно, мог бы написать какое-то слово, мог бы написать и два. Мог и три. Мог, наверно, и больше.

Но я знал, что каждое слово будет фальшивым. Фальшивым от начала до конца. Лживым насквозь, до основания.

Я знал, что, рисуя головки, я, по крайней мере, не лгу. Почему так происходит? Может, творить мешает страх? Скорее всего, так оно и есть.

Ну, как, скажите, плодотворно творить, если в сердце нет покоя, а в мозгах отсутствует плавное и безмятежное течение правильных мыслей из-за страха быть пойманным и прижатым к стенке?

Я бросаю взгляд вниз и вижу, как Мартин их шланга орошает теннисный корт.

У него вид человека, не только довольного собой и своей замечательной жизнью, но и абсолютно уверенного в том, что завтра ему будет ничуть не хуже, чем сегодня. А может — и лучше.

Ингрид, думая, что меня нет в номере, продолжает стелить постель. Как грациозно она это делает! С каким вдохновением, словно готовит алтарь грехопадения.

А что если прямо сейчас повалить эту деревенскую девчонку на кровать и силой овладеть ею? Впрочем, зачем же силой? Вряд ли она будет сопротивляться.

От возникшего желания у меня начинает кружиться голова.

Я посмотрел на Мартина. Он заметил меня и улыбнулся. Мне почудилось — поощрительно. Интересно, знает ли он, что Ингрид стелет постель в моем номере?

Газета выпала из моих рук, и Ингрид резко обернулась. Я подмигнул ей и улыбнулся. Я увидел себя со стороны: вид у меня был слащаво-игривый. Ингрид тоже улыбнулась, показала рукой на прибранную постель, шутливо сделала книксен и упорхнула.

Я опять посмотрел вниз. На корт вышла полная женщина. За ней вышагивал крупный мужчина с ракетками. В мужчине я узнал Карла. Он самоуверенно щурился.

Карл был в своей неизменной шляпе с красным пером, мятой ковбойке и спортивных штанах, которые были вытянуты на коленях. Он был похож на человека, который только что встал с дивана.

Я смотрю на Карла и вспоминаю, что с утра его обуял бес творчества. Слава Богу, на короткое время.

В холле, на втором этаже, стоит концертный рояль "Август Форстер". Рояль находится в превосходном состоянии.

Когда шесть дней назад Карл увидел рояль, он застыл возле него, словно наткнулся на чёрта.

Раскачиваясь, как пьяный, он с растерянным видом простоял возле рояля минут пять. Он приводил свои мысли в порядок. Я понимаю его. Я сам точно такой же.

Карл рассчитывал в глухой австрийкой деревушке бездумно отдать вечности несколько дней своей никому не нужной жизни. А тут рояль… И не какой-нибудь там ширпотреб, а превосходный инструмент, вид которого напоминал Карлу о славе великих предшественников от Моцарта до… — чуть было не сказал: до Сальери, — до Стравинского.

Пять дней Карл отлынивал, ссылаясь на скверное нравственное самочувствие.

Наконец утром, во время завтрака, он, не дожевав бутерброда, как ошпаренный выскочил из-за стола и, перепрыгивая через две ступеньки, помчался к роялю.

Мы с Беттиной наслаждались кофе и ждали, что последует дальше.

Я закрыл глаза, представив себе, как Карл, высунув язык, подлетает к инструменту. Вот он с размаху плюхается на табуретку, открывает рояльную крышку, запрокидывает голову, растопыривает пальцы, стараясь захватить как можно больше клавиш, вспоминает что-то устрашающее из Вагнера и обрушивается на инструмент, точно хочет разнести его на куски…

…Вероятно, моя фантазия работала в правильном направлении, ибо через полминуты стены виллы "Мария" заходили ходуном. Было впечатление, что под окнами начал движение железнодорожный состав с танками.

Вилла "Мария" построена из сосновых блоков, которые дружно завибрировали и дали ошеломительный акустический эффект. Грохот поднялся такой, что задребезжала посуда в шкафах и зазвенели хрустальные люстры.

Кошмар этот длился и длился. Стены виллы "Мария" выдержали. Чего нельзя сказать обо мне. Чтобы успокоить расходившиеся нервы, мне пришлось выпить лишнюю рюмку водки.

Карл упражнялся до тех пор, пока не завыли хозяйские псы.

**********

…Еще в Вене я спросил Карла о результатах медицинского обследования.

"Они там мне что-то отрезали, — сказал Карл небрежным тоном и по обыкновению пожевал губами, — что-то несущественное, и теперь я могу спокойно жить дальше".

"А отрезали-то что?"

"Да сущую безделицу: какую-то малюсенькую, малозначительную деталь некоего второстепенного внутреннего органа. Словом, мелочь. Но теперь у меня не стоит. Вернее, стоит, но не так, как хотелось бы, — он опять пожевал губами и добавил: — понимаешь, надо приложить немало профессиональных усилий, чтобы его взбодрить… А там, в клинике, никто этого не умеет. Почему я об этом сужу так уверенно? Да потому что одна очень симпатичная сестричка, по виду настоящая профессионалка, попробовала со мной согрешить, но у нее ни черта не получилась. Вернее, у меня… Понимаешь, требуется особый подход, — Карл удрученно покачал головой. — Беттина еще не знает. Как ты думаешь, она меня бросит?"

"Не знаю… Вряд ли. Мне кажется, ее в тебе привлекает не это".

"Не это? — Карл повернул голову и пристально посмотрел на меня. — А что?.."

"Это надо у нее спросить…"

"И все-таки?.."

"Ну, ты человек особенный, творческий, неожиданный… — я видел, как вспыхнули глаза Карла. — Ты богат, щедр… Ей этого достаточно… Не считая твоих отлучек по делам, ты человек, в общем-то, праздный. А это женщины ценят в мужчинах даже больше, чем умение вытворять в постели черт знает что… Кстати, давно хотел тебя спросить…"

"Ну что еще?!"

"Успокойся… Почему ты лечиться и консультироваться ездишь в Москву? Что, наши врачи лучше?"

"Наши врачи, наша врачи… Видишь ли, наши врачи… — Карл задумался, — короче, наши врачи — это наши врачи!" — и он поднял руку с вытянутым указательным пальцем.

Обо всем этом я думаю, пока пара экстравагантных теннисистов проводит разминку.

На мизинце левой руки Карла я замечаю аккуратную марлевую повязку с фривольным бантиком. Кто, интересно, столь заботливо перебинтовал здоровый палец моего друга? Молодец все же этот Карл! Как же остроумно он уходит от ответственности перед миллионами своих будущих гипотетических поклонников.

Значит, играть на рояле и сочинять бессмертные сюиты и рапсодии он не может, а играть в теннис — пожалуйста!

Я опять придирчиво оглядываю фигуру своего друга. Конечно, Карл переборщил с нарядом. Эта шляпа с пером, растянутые штаны… Он бы еще напялил на себя подарок безумной Аделаиды, костюм униформиста, который повсюду таскает с собой.

Его партнершей по теннису была хозяйка гостиницы, фрау Бриге, одетая не менее импозантно. Надо сказать, что иногда, очень-очень редко, меня и Карла тянет к полным женщинам. Но в данном случае к выбору партнерши Карл отнесся в высшей степени безответственно.

Или, вернее, — излишне благосклонно. Фигура почтенной фрау Бриге вполне годилась бы для цирка, где за деньги показывают всяких толстух, на корте же она, в своей короткой белой юбке и трещащей по всем швам майке, выглядела, мягко говоря, неубедительно.

Игроки сошлись у сетки, о чем-то дружелюбно пошептались, и через минуту игра началась.

Я привстал с кресла и принялся во все глаза следить за ходом поединка.

Сначала у меня сложилось впечатление, что ни Карл, ни фрау Бриге, не имеют ни малейшего представления об игре в теннис.

Во-первых, мячей было несколько. И каждый играл тем мячом, который оказывался в данный момент к игроку ближе других.

Это напоминало перестрелку, без намерений противников поразить друг друга.

Потом я понял, что они развлекают себя ими же самими придуманной игрой. Она чем-то напоминала ожившие на время нарды или стоклеточные шашки из кошмарного сна.

Карл и фрау Бриге, как два миниатюрных бегемота, тяжело топоча, носились по площадке, а я продолжал думать о своем.

Почему мне живется не так, как представлялось? Я разбогател, о чем всегда мечтал. Я свободен. Независим. Я нравлюсь женщинам. Но почему же я несчастлив?

А я ведь всегда был уверен, что счастье в деньгах. Мне и сейчас хочется так думать. И вот деньги у меня есть. И их много. А счастья как не было, так и нет.

Я ни на минуту не забывал, что из двадцати миллионов только один можно назвать моим. Да и то с некоторой натяжкой. Я хорошо помню, как он мне достался. Порядочностью там и не пахло. Достаточно вспомнить мифическую "красную ртуть" и ражих бородачей-перекупщиков из Прибалтики.

Не каждому выпадает удача в одночасье стать миллионером. Мне удача улыбнулась. Но эйфория длилась недолго, а потом восторги куда-то подевались. Я опять был один на один со своими мыслями о цели, целесообразности, предназначении, о жизни и смерти, со всеми этими бессмертными "зачем" и "почему". Будто ничего и не произошло.

Будто и не было этих чемоданов с миллионами. Может, мне они, эти миллионы, и не нужны, может, они мне мешают жить, мешают творить и выпекать романы века? А что если избавиться от них, от этих миллионов, отправив по примеру незабвенного Остапа по почте главному финансисту страны? Кстати, кто он, этот мифический главный финансист страны? Вряд ли это министр финансов…

Хорошо, допустим, я все-таки как-то красиво и достойно избавлюсь от миллионов.

И что я обрету в результате? Вдохновение? Может, я тут же накатаю шедевр, который произведет фурор во всем подлунном мире? Сомневаюсь.

Так в чем же дело? Может, я просто не умею извлекать из денег то, ради чего их придумали?

Вино, дорогие женщины, рулетка, скачки, автомобильные гонки, горные лыжи, бирманский массаж, тайский массаж, гавайский массаж, тибетский массаж, фешенебельные отели, райские наслаждения…

Традиционный набор удовольствий, которые приедаются очень быстро.

Мальорка, Рио-де-Жанейро, Мадрид, Барселона, Лондон, Рим, Венеция, Осло, Флоренция, Париж… О, Париж! Везде я был… Может, смотаться на Восток? В Китай? Или на Мадагаскар?

Ах, не это мне нужно! Перемена мест и впечатлений может отвлечь от главного. Да-да, может, я это знаю. Но только на время. И потом, это не жизнь, а бегство… Звучит банально, но от себя, от своих тягостных мыслей не убежать… Они всегда при тебе, где бы ты ни был. Это я испытал на себе.

Чего мне не хватает? Обвинял отца, а сам… Видимо, мне тоже не хватает второй жопы. Перечитать, что ли, Бродского?..

У Чаплина вычитал, как некто представлял себе счастье. Этот некто, слегка смущаясь, сказал, что когда он думает о счастье, то перед его мысленным взором возникает безлюдный пляж. По песку медленно движется маленький открытый автомобиль, девушка, свесив ноги, чертит следы на песке… Уверен, что Чаплин писал о своем понимании счастья.

Только теперь я понял. У кого-то это пляж с девушкой, у кого-то угол дома, врезающийся в ослепительное небо, у кого-то выщербленная стена кладбища.

У кого-то воспоминание о свежем утре и занавеске, трепещущей от порывов ветра, и пьянящем запахе, исходящим от юной женщины, только что познавшей любовь…

У кого-то — видение театральной сцены, на которой ставят твою пьесу… У кого-то — лужайка перед избушкой и дым от костра, сложенного из сырого хвороста. А у кого-то нет даже этого.

И самое-самое главное — в душе должен быть покой. А какой тут покой, когда… Не покой у меня был на душе, а поза, лукавое и показное довольство

жизнью, которую я украшал украденными миллионами…

Мне ничего не хочется. У меня портится настроение. По части плохого настроения я могу уже сейчас состязаться с Карлом.

Совсем недавно я был бодр и весел, как Генри Миллер в пору его голодной парижской молодости. Почему я полюбил Миллера? Он величайший мастер по извлечению бодрости и веселья из того, в чем бодрости и веселья вроде бы и нет.

Он во всем видел красоту. И он мотался по свету не для того, чтобы эту красоту отыскивать — она и так всегда была у него перед глазами. Повторяю, он видел красоту буквально во всем. Даже в куске дерьма. У Миллера никогда не бывало плохого настроения. Он всегда был бодр и весел. По крайней мере, так он пишет, и это меня убеждает. Вот бы и мне…

Миллер знал, что основная особенность окружающего мира — это олимпийское спокойствие. Другими словами — равнодушие и безоглядный оптимизм, граничащий с идиотизмом. И Миллер этим жил. И совсем не плохо жил. Он это принимал как данность.

Когда умирает маленький незаметный человек — понятно, что это проходит незаметно. Даже когда умирает всеобщий любимец: герой войны, знаменитый футболист, кумир попсы или великий актер, — то людям хватает получаса, чтобы всласть погрустить и вернуться к своим каждодневным мыслям и делам.

У оставшихся в живых нет времени на грусть, им надо успеть переделать великое множество самых разных вещей: заняться любовью с женой приятеля, позавтракать с нужным человеком, подсидеть коллегу, внести очередной взнос за дом, договориться о кредите, отдать машину в ремонт, поговорить с сыном… И т. д.

Миллер знал, что Господу и миру людей безразлично от чего ты умрешь, главное — чтобы ты умер. И умер вовремя.

…Может, мне заняться благотворительностью? Отдать все деньги до копейки в какой-нибудь приют для престарелых. В надежде, что когда-нибудь и мне найдется там место.

В один прекрасный день я заметил, что солнце светит не для меня. И что?

Как описать тоску? У Тургенева есть замечательные места, от которых веет скукой далекого девятнадцатого века. Возможно, тогда это скукой не называлось. Так жили все. То есть со скукой все были на короткой ноге. Жили неторопливо, размеренно и осмысленно. Скука была неотъемлемой, привычной и необходимой частью светской городской жизни. Иногда и деревенской. И не надо думать, что только помещичьей. Крестьянин тосковал не меньше. Особенно долгими русскими зимами, когда он сутками лежал на полатях и не знал, чем себя занять.

Так, может, надергать две сотни слов из Тургенева, перетасовать их на современный лад и вывалить на голову читателя?

Я устал от беготни. За мной гнались невидимые противники.

Знать бы, как выбраться из этого состояния. И дело было не в том, что за мной гнались, вернее, не только в этом. Дело было во мне самом.

Как только я обрел эти треклятые миллионы, у меня появилось свободное время. И вместо того чтобы писать книгу, я ни черта не делаю, Вернее, я делаю вид, что пишу ее, делаю вид, что моя жизнь это и есть книга… Очень удобная позиция. Если бы она не была для меня мучительна.

Я устал от самого себя… Тоска, тоска…

Можно было бы на скорую руку слепить вывод: жизнь без цели, жизнь, купленная воровским путем, приводит творческого человека к банкротству, к нищете духа. Ах, если бы все было так просто! Мы научились с легкостью делать выводы, за которые ни перед кем не отвечаем.

Моя жизнь вовсе не бесцельна. Я пишу книгу. Я все-таки пишу ее.

Может быть, я буду писать ее всю жизнь. И если мне не помешают, если меня раньше не пристрелят, как куропатку, я ее когда-нибудь допишу до конца. Очень может быть. И если это случится, то моя книга станет фактом истории. Вернее, фактом реальности. Это меня приободряет.

Пока книга пишется, ее содержание является достоянием только одной головы, а именно: головы создателя, в рассматриваемом случае — моей писательской головы.

И по этой причине оно, содержание, не имеет ин веса, ни массы, ни формы, ни габаритов, и больше похоже на метафизическое представление о жизни, чем на реальную жизнь.

А готовая книга — это уже нечто осязаемое, реальное. Это как горящая свеча на столе… свеча горела на столе… или Эйфелева башня, которую ненавидел по крайне мере один французский классик. События и лица в написанной и изданной книге не менее реальны, чем та же Ингрид или я.

Кстати, Ингрид должна переспать со мной. Я так решил. Надо внушить ей эту мысль. Я ей докажу, что она просто обязана это сделать.

Во-первых, это будет прекрасной проверкой истинности и серьезности ее отношений с ангелочком. Если он обо всем узнает и простит, значит, его чувство к ней так же прочно и несокрушимо, как тот могучий дуб, о котором я говорил выше.

Чувство, укрепившееся в результате такой проверки, оседлает вздорную ревность и выдержит любое испытание. Это будет необходимое, с одной стороны жестокое, с другой — такое милое и приятное, испытание на прочность.

Когда Мартин ее простит, а я верю, что он ее простит, ибо он великодушен и прозорлив, они пойдут по жизни, держась за руки и честно глядя друг другу в глаза. И будут идти так до самой смерти. Во-вторых, это очень поучительно и продуктивно — подвергать себя такому испытанию. Сразу взрослеешь и становишься терпимей ко всему, что касается любви и прочих штучек в этом роде.

Я продолжаю наблюдать за поединком. Карл и фрау Бриге решили сделать перерыв. Фрау Бриге вытерла багровое лицо полотенцем и повернулась в сторону кухни. С царственным видом взмахнула рукой, и через минуту появился Мартин, в руках у него был поднос с бутылками, стаканами и фруктами.

И тут кто-то постучал в дверь моего номера…

…У Ингрид очень нежная кожа и ласковые мягкие губы. Я пытался оставить ее на ночь, но она сказала, что тогда Мартин будет очень недоволен, и, возможно, даже ее поколотит. Из этого я сделал вывод, что Мартину уже приходилось прибегать к столь крутым мерам. И, видно, не раз. А я-то хотел подвергнуть их чистые чувства испытанию! Как же я наивен! Вот тебе и деревенская девичья невинность, вот тебе и ангелочек!

Когда Ингрид покинула меня, я вышел на балкон и посмотрел вниз. Фрау Бриге и Карл ушли. Мартин из шланга орошал огненно-красное покрытие теннисного корта.

Увидев меня, он приветливо улыбнулся.

Я коротко кивнул ему и помахал рукой. Тоже приветливо.

Глава 21

В среду Карл за ужином сообщил, что на нас надвигается угроза в лице Петруниса. Поясняю, Славик Петрунис старинный приятель Карла.

Последние годы я часто встречал его у Карла, когда тот созывал чуть ли не пол-Москвы, чтобы покрасоваться перед гостями в роли хлебосольного хозяина. Хотя Карл, как я уже говорил, изрядно прижимист, он, после того как тетушка оставила ему наследство, позволял себе широкие жесты.

Петрунис — поэт. Вернее, поэт-песенник. И не просто поэт-песенник, а известный поэт-песенник.

У него добрые собачьи глаза. И улыбка, против которой невозможно устоять.

Он мне всегда нравился. Не как поэт, я плохо знаком с его творчеством, я никогда не опускался до того, чтобы копаться в текстах подобного рода, просто Петрунис милейший человек. Я очень обрадовался, когда Карл сообщил о его приезде.

Славик большой, как сказали бы наши прадеды, гастроном. Он обожает все съедобное. Впрочем, и несъедобное тоже.

По образованию он геофизик. Однажды в Африке, в пустыне, где он в восьмидесятые годы работал по контракту, ему довелось отведать блюдо из некоей разновидности падальщика, пернатого чудовища, при одном только виде которого даже у местных нищих, способных сожрать любую гадость, начиналась рвота.

Кстати, блюдо это Славик приготовил сам, так сказать, персонально. Падальщика какой-то местный горе-охотник подстрелил по ошибке, приняв его за лесного голубя. Обнаружив, что опростоволосился, стрелок выбросил падальщика на помойку. Там его и обнаружил вечно голодный советский геофизик Станислав Петрунис.

Славик с интересом осмотрел падальщика и пришел к выводу, что птица годится в пищу. Славик отправился на кухню. Увидев Славика с падальщиком в руках, повара разбежались. Славик сварил падальщика и, урча от удовольствия, съел.

Славик удивительный человек. В его душе нашли пристанище многие человеческие пороки, приняв благообразный вид невинных привычек и физиологических причуд.

Помимо того что он необычайно прожорлив и неприхотлив в еде, он еще и образчик человека, идеального в своих естественных проявлениях. Славик — это архетип человека на все времена. Он все делает чрезвычайно быстро. Спит не более четырех часов в сутки. Помнится, столько же, если не врут историки, спал Наполеон. Славик считает преступлением спать дольше. Может, он и прав. Что касается меня, то я люблю поваляться в постели до третьих петухов.

На отправление естественных потребностей, да простится мне упоминание о сиих низменных подробностях, он тратит секунды. Другие на его месте только располагаются, а он — рраз! — и уже застегивает штаны.

Женщины (прошу простить, что женщины следуют сразу за сортиром и штанами), по его мнению, прекрасны. Ему нравятся все женщины. Даже откровенные уродины и стервы. Женщина, говорит он, всегда прекрасна. Она прекрасна уже потому, что она женщина. Очень оптимистичный и удобный взгляд на систему эстетических оценок. Он обожает женщин. И делает это бескорыстно. За что все женщины ему благодарны.

Несмотря на любовь Славика к противоположному полу и полную взаимность с их стороны, он ни разу не был женат. В этом он похож на меня. Только мои любовные истории все без исключения заканчивались скандалами и душераздирающими драмами, а у Славика — приятельскими отношениями с легким налетом грусти. Нередко Славика можно увидеть в гостях у его прежних пассий, с мужьями которых он охотно выпивает и ведет продолжительные беседы о погоде, политике и видах на урожай.

Славик — чудо природы. Он ест абсолютно все. О пернатом чудовище я уже упоминал. Повторяю, он есть все. И все ему идет впрок. Как той свинье, что сожрет и мыло, и мочало, и цыпленка, а если подвернется, то и собственного сына.

На моих глазах он однажды сожрал целую банку протухшей сметаны. И ничего, только крепче стал.

Со сметаной дело обстояло так. Лет двадцать назад, под Туапсе, мы снимали на троих хибару с тремя кроватями, телевизором и холодильником, который работал ровно час в сутки. Так вот, Петрунис увидел, как Карл, освобождая холодильник от испортившихся продуктов, обнаружил банку с чем-то молочным. Карл открыл банку, нюхнул и в ужасе отшатнулся. Тут-то и подоспел Славик. Он быстро выхватил банку из рук опешившего Карла.

Обычно нормальный человек в таких случаях проявляет разумную осторожность, и если что-то и пробует, то старается положить это что-то на кончик ложки. Петрунис же не таков: будет он вам размениваться на какие-то крохи! Он зачерпнул полную ложку и отправил ее в рот. Мы замерли. "Ну, как?" — спросил Карл, заглядывая ему в рот. Славик, смакуя тухлятину, сказал: "Строгая сметанка: остроту дала…"

Встает Славик ни свет ни заря. И тут начинаются его мучения. Потому что никто не встает так рано. А ему нужен собеседник, не обязательно активный. Славик удовлетворяется и угрюмым слушателем, главное — чтобы его слушали или хотя бы делали вид, что слушают.

Славик высовывается в окно, в бесплодной надежде увидеть кого-нибудь и заманить к себе, бродит по комнатам, бреется по два раза за утро, меняет очки. Но все напрасно, все спят, а время тянется невыносимо медленно. Славику, подозреваю, открыто что-то такое, что не открыто другим. Возможно, он, как никто другой, чувствует, что жизнь коротка.

Он болезненно чистоплотен. Если Славик изволит отдыхать на летнем курорте, то он меняет шорты по пять раз на дню. Столько же раз принимает душ. И так далее, и так далее…

У него фантастический запас жизненных сил. Славик огромен. У него мощная грудная клетка, вернее, клеть, как говорит он сам. У него осанка гладиатора, которому за многочисленные победы над соперниками дарованы жизнь и свобода.

Мы с Карлом отличаемся внушительной внешностью, мы высоки, да и вес имеем немалый. Но по сравнению со Славиком мы пигмеи. Рядом с ним мы чувствуем себя, как щенки — рядом с половозрелым самцом. Нам нравится беседовать со Славиком, когда мы сидим с ним за столом. Тогда мы не чувствуем своей ущербности.

Однажды мы втроем забрели на Центральный рынок. Покупатели и продавцы провожали нас восхищенными взглядами. Потом я понял, что смотрели они на Славика. Он был выше всех на две головы. Славик плыл над толпой, как памятник, поставленный на колеса.

Славика как-то раз показали по телевидению, и он принимал восторги толпы как нечто само собой разумеющееся. Он вельможно кланялся. "Меня узнает мой народ", — говорил он и сановно улыбался.

Карл, который завидовал славе, — даже такой, когда тебя узнают на улице, — ревниво и ядовито заметил: "Просто ты длиннее всех… Вот на тебя и смотрят. Как на чудо природы. Если бы сейчас из-за угла выкатили урода с шестью ушами, то стали бы смотреть на него…"

Славик природный русак, северянин, родился в Архангельске. Как

известно из учебников по антропологии, одной из отличительных черт славян является слабый волосяной покров. Так вот, Славик полностью разрушает расовую теорию профессора Ойгена Фишера, Славик какой-то странный славянин, он весь покрыт густым жестким волосом. Как якутская вьючная лошадь.

Когда он выходил на пляж в Гаграх, грузинские мачо презрительно отворачивались, скрывая восхищение и зависть.

С его именем связано невероятное количество самых сумасшедших историй. От эпизода с пропавшими штанами, о котором я расскажу ниже, до случая в Мавзолее, когда он, преодолев сильное сопротивление служащих, приоткрыл стеклянную крышку над трупом вождя, чтобы Ильич, дело происходило в конце в восьмидесятых, подышал свежим воздухом демократии.

И — об обещанных штанах. У Славика была любовница. Женщина была замужем. Ее муж, следуя банальным законам классического анекдота, часто бывал в командировках.

Короче, муж застукал свою жену со Славиком. Ранним утром. Когда Петрунис, беззаботно насвистывая мелодию из "Роберта-дьявола", уже осуществлял процедуру одевания. Находясь в почти завершающей ее стадии.

И хотя обманутый муж не обладал физическими возможностями Петруниса, он нашел-таки в себе силы выставить мерзавца за дверь.

Выставить-то он его выставил, но в каком виде!.. Без брюк, трусов, носков и ботинок. Ибо эту часть экипировки рогатый муж в приступе ярости исполосовал садовыми ножницами.

В результате ополоумевший от ужаса Славик оказался на лестничной площадке московского жилого дома в весьма странном наряде.

Вид Славика выше пояса не вызывал нареканий. Славик был в дорогом пиджаке, тщательно отутюженной рубашке и при строгом галстуке в полоску. Что же касается всего остального… Короче, ниже пояса ничего не было. Даже носков. Идти в таком виде по улицам утренней Москвы было невозможно. Но он стиснул зубы и пошел.

Обе истории завершились для Славика печально. Попытка надругаться над трупом гениального продолжателя великого дела Маркса и Энгельса обошлась Петрунису в пятнадцать суток. А прогулка по улицам столицы босиком и без штанов — в месяц Бутырок. Напрашиваются нелестные для Славика и Ильича выводы.

Славик, разбогатев на написании примитивных стихотворных текстов, а песенки с его стишатами распевает половина российских эстрадных халтурщиков, от нечего делать занялся всякими эзотерическими штучками. А заодно и штучками с Востока, то есть всякими астральными телами, упанишадами, кармическими оболочками души, каузальными телами, переселением душ, Кришнамурти и прочей чушью, в которую, думаю, он и сам-то не очень верит. Но надо же чем-то заниматься, когда голова уже ничего не соображает после работы над всеми этими песенными текстами.

Иногда он уединяется на несколько часов, чтобы погрузиться в метафизические воды премудрого Востока.

Каждый раз после этого он впадает в транс и тогда лает, как собака. Причем — очень похоже.

"Вста-а-авлять стекла!" — разносилось во дворе раз в неделю. На четвертом этаже жил композитор, писавший песенки для эстрады. Тонкий слух музыканта уловил простенькую, но четкую мелодию в истошных воплях стекольщика. Вечером композитор пригласил Петруниса, к тому времени уже известного поэта-песенника. И через день родился шедевр, знаменитый шлягер под названием "Голубая мечта".

…Славика, это случилось еще в бытность его геофизиком, отправили в срочную командировку на Полярный Урал.

Пропьянствовав со знакомым начальником геофизической партии пару дней, он с Полярного Урала тайно улетел в Сочи.

Москва с нетерпением ждала возвращения командированного, он же со спокойной совестью нежился на пляже, а по вечерам в шашлычной "Машук" до изумления надирался пятидесятиградусной чачей.

В минуту короткого просветления он решил, что пора выходить на связь. Пусть Москва полагает, что он по-прежнему околевает от холода на Полярном Урале.

Мобильных телефонов тогда еще не было, и Славик отбил телеграмму. В Москве его начальник прочитал: "Аэропорт закрыт. Температура минус пятьдесят. Погода нелетная. Пуржит. С заполярным приветом Петрунис". Внизу стояла круглая почтовая печать. Начальник напряг глаза. "Место отправления телеграммы — город Сочи".

Все были уверены, что его уволят, но ему и это сошло с рук. Его всегда все любили.

Славику никогда не бывает плохо. У него всегда прекрасное настроение. У него превосходное здоровье.

Он не знает, что такое насморк, кашель, больное горло, запоры, тошнота, зубная боль, мигрени.

У него все внутренние органы работают как часы. Сердце, легкие, почки, печень — всё в отменном состоянии. Его можно хоть сейчас заряжать в пушку и отправлять на Луну. Такие люди живут вечно, а если и умирают, то не от банальной болезни или крысиного яда, а от пули или меча.

Даже после недельных загулов я не слышал от Славика ни слова жалобы. Ему нравится жить на свете. Ему вообще всё нравится.

А как он отправляет естественные потребности! О, этому надо посвящать оды, как когда-то императрице Елизавете Петровне на день ее восшествия на престол.

Однажды, еще в старых Сандунах, мне посчастливилось лицезреть и слышать, как Славик справляет большую нужду. Он потратил на все про все не более пяти секунд.

Особо отмечу, что в этой замечательной общественной бане "место уединенных размышлений" представляло собой открытое всем взорам помещение, в котором в ряд располагались примитивные сортиры, а попросту — отверстие в полу.

Славик сел и… раздался треск, как будто взорвалась автомобильная покрышка, и под Славиком образовалась гора, словно это не Славик опростался, а Голиаф.

Стоявший рядом и справлявший малую нужду гражданин интеллигентного вида, бросив на поднимающегося Славика изумленный взор, ошеломленно произнес: "Однако!.." Видимо, интеллигента поразило то, что большую нужду некоторые одаренные индивидуумы справляют в сто раз быстрее малой.

Он спешит жить. Он не может тратить драгоценное время на всякую ерунду вроде отправления естественных потребностей. Вот он и какает с такой феерической быстротой.

Славик радостный, солнечный человек.

И стихи он пишет радостные, жизнеутверждающие: так и хочется хватить стакан водки, запеть, пуститься в пляс и что-нибудь расколотить. Мы с Карлом так бы и сделали, если бы не были по уши погружены в нашу неясную мировую скорбь.

На протяжении всей своей жизни Славик искал приятеля, друга, собутыльника, хотя бы отдаленно напоминающего его самого. Понятно, что его поиски априори обречены на провал: другого такого жизнелюба не было на всем белом свете со времен Гаргантюа и Пантагрюэля.

Что он в таком случае нашел в нас, я не понимаю. Ни Карл, ни я, даже если нас объединить в одно целое, ни в коей мере не отвечаем его представлениям о том, как должен выглядеть идеальный друг. Мы скучны, мы пресыщены удовольствиями, мы постарели. Мы все знаем наперед. Нам скучно. У нас сплин. Мы баюкаем нашу тоску, словно это все, что у нас осталось за душой.

Конечно, у Славика есть недостатки. Он чрезмерно ироничен и тайно тщеславен. Этим он совершенно не отличается от Карла, Да, пожалуй, и от меня.

Я слышал, как он, бодаясь головой и солидно мыча, рассказывал некоей чрезвычайно хорошенькой блондинке какую-то выдуманную историю о своем величии. "Мы, поэты…", говорил он и сверлил барышню червивым плотоядным глазом.

Между Линцем и Зальцбургом в маленькой деревушке, расположенной вблизи озера (опять озеро!) у Петруниса свой дом.

— Что, на дом в Майами грошей не хватило? — спрашиваю я, сочувственно улыбаясь.

— Не хватило, — сокрушенно отвечает Петрунис и добавляет: — Но на виллу в Калифорнии я все же наскреб…

Неплохо живут наши доморощенные Уитмены и Одены!

Кстати, при встрече он не узнал меня. Его взгляд равнодушно скользнул по моей бритой голове, словно это не голова его старинного приятеля, а зеркальный шар под потолком игорного зала.

Узнав же, он категоричным тоном потребовал объяснений. Я сказал, что мне пришлось менять внешность из соображений безопасности. Туманно намекнул на некоего свирепого сицилийца, у которого я отбил любовницу и который поклялся изрезать меня в лапшу.

Эта история, скорее всего, подошла бы Карлу. Но Славик, кажется, поверил.

Итак, Славик прибыл, и идиотское путешествие в никуда продолжилось.

Я замечаю Карлу, что нас, шатающихся по миру русских бездельников, становится все больше и больше.

Если еще учесть, что вот-вот подтянется Аделаида со своим мышиным жеребчиком…

И будем мы шататься по матушке-земле, как шайка разбойников, пока нас не закопают где-нибудь на задворках Европы.

Карл сказал, что такая перспектива его не устраивает. Его нельзя закопать где попало: ведь за ним сохраняется именное место на Даниловском кладбище. Он не простой смертный, а — избранный.

И мой долг, как его лучшего друга, при условии, если я не дай Бог его переживу, доставить его прах в Москву и проследить, чтобы его правильно захоронили.

Я сказал, что прослежу. И не только прослежу, но и по всей форме отдам почести его бренным останкам. Это не будет салют, произведенный десятком солдат. Это будет барабанная дробь, как перед казнью мародера.

"Только, кажется, — припоминаю я, — у тебя забронировано место не на Даниловском, а на Ваганьковском кладбище…".

Карл кивает.

"На Даниловском тоже. Я скупаю участки… э-э-э, под могилы… На прошлой неделе купил участок на Новодевичьем. Рядом с Хрущевым".

Я подумал, что Карла по примеру некоторых святых похоронят в разных местах: голень на Ваганьково, берцовую кость на Новодевичьем, а становую жилу на Даниловском.

Тем не менее, я продолжил допрос.

"Так где же ты все-таки прикажешь себя похоронить?"

Неожиданно он рассвирепел:

"Я еще не определился с датой своей смерти, а ты требуешь, чтобы я назвал тебе место, где будут покоиться мои… мои…" — Карл запнулся.

"Твои мощи, ты хотел сказать?.." — помог я ему невинным тоном.

" Мои останки, дурак ты этакий!"

* * *

…Моя тоска начинает меня беспокоить. Она не только во мне. Ею наполняется все, на что падает мой червивый взор. Стоит мне только посмотреть на любой предмет, одушевленный или неодушевленный, и он сам собой становится воплощением смертельной тоски. Я источаю меланхолию, я ею исхожу. Мне ничего не хочется.

Изредка я обращаюсь к тетради отца. На днях я вычитал у него, что идея мертва, если в ней отсутствует чувство. Находиться в мире мертвых идей — значит находиться в заточении.

"От тоски до депрессии — всего лишь шаг, сделать его — раз плюнуть, сделаешь — и не заметишь, это я знаю твердо", — прочитал я.

…Я нигде не чувствую себя уютно. Мне надоели отели. Не понимаю, как Набоков мог десятилетиями жить в гостинице. Я бы не мог. Я все чаще вспоминаю свою берлогу на Воздвиженке, дом, где я родился, где прошла почти вся моя жизнь. Да, я не был там счастлив. Но сейчас мне казалось, что — был.

Я смотрю на Карла, Беттину, и с трудом "делаю" лицо. Меня хватает только на то, чтобы смыть с лица уксусное выражение. Приходится напрягаться. Занятие непривычное и утомительное. Так можно доиграться до судорог. Перекосит и… Я видел одного такого бывшего оптимиста. У него лицо напоминало разрисованную физиономию клоуна.

Я живу в атмосфере страха. Когда я сказал об этом Карлу, он расхохотался.

"Я чего бы ты хотел? Да половина миллионеров живет так. И не миллионеров — тоже. И время здесь не при чем. Так задумано. Редкие люди живут иначе. Например, Славик. Да и у него… если покопаться в его внутренностях… черт его знает, что мы там найдем".

Не сказать, что Карл меня успокоил. Для этого у меня слишком развинчены нервы.

Половина миллионеров… Ну, какой я миллионер! Я рантье. Банк выдает мне деньги, как зарплату. Я не могу избавиться от ощущения, что банк делает это из милости.

У меня нет ни загородных вилл, ни переделанных из крейсеров яхт, ни офиса с видом на Манхеттен, нет автомобилей за миллион… У меня нет ничего. Кроме Карла и его дружбы… И возможности носиться по миру в поисках самого себя.

Повторяю, у меня нет дорогих игрушек, которыми развлекают себя настоящие миллионеры. Но, по чести сказать, они мне не очень-то и нужны.

У отца я прочитал: "Проживи срок, который тебе отмерен. Проживи от звонка до звонка… Отслужи, отслужи, отслужи свой срок…"

Глава 22

За обедом Славик посмотрел на Карла и сказал: "Ты галит". Тому послышалось — "Главлит". Карл переспросил. Славик повторил: "Галит ты, братец, галит". Карл был озадачен. Слово "галит" слышал впервые. Сначала думал обидеться. Потом преодолел себя и попросил Славика разъяснить значение слова.

Славик охотно разъяснил. Галит — это минерал, он прозрачен и бесцветен.

Сначала Карл успокоился. Но потом, после некоторого раздумья, все-таки обиделся и обиделся по-настоящему.

И в ответ обозвал Славика "коллаборационистом". Теперь пришла очередь Славику крепко задуматься.

"А ну-ка поясни, сукин сын, что ты имеешь в виду?"

Вместо ответа Карл поднялся и отправился на кухню готовить Славику какой-то зверский коктейль с водкой, шерри, кайенским перцем и гранатовым соком.

С приездом Славика мы стали много пить. Этим я не хочу сказать, что до этого мы пили мало. Просто мы стали пить еще больше.

В один из дней Славик пропал. Только что он сидел с нами за столом и, дожидаясь обеда, уныло потягивал виски. И вдруг… Мы с Карлом заметили его исчезновение не сразу, а лишь тогда, когда увидели, что вместе со Славиком исчез и его стакан с виски.

Появился Слакик под вечер, без стакана. Вид у него был озадаченный. Славик пропустил обед, что для него равносильно катастрофе.

На все наши расспросы Славик никак не реагировал и отмалчивался.

И только много позже, когда стемнело и перед отелем на лужайке зажглись светильники, он пробормотал:

— Черт бы ее побрал, эту даму с собачкой…

— Даму с собачкой? — переспросил Карл.

— В том-то и дело, что эта была без собачки… Но с такой же припиздью.

Карл укоризненно покачал головой и глазами показал на Беттину.

Я отметил про себя, что тесное общение с Карлом дурно влияет на Славика.

Славик налил себе водки и нервно выпил.

— Какая-то неведомая сила приподняла меня над стулом… — он замолчал, припоминая.

— Не тяни! Рассказывай живее, — подстегнул его Карл. — Ты говоришь медленно, и от этого твой рассказ теряет половину своей актуальности. Ткань рассказа стареет, истончается и рассыпается. Это тебе и наш писатель скажет, — Карл кивнул на меня. — Пока ты доберешься до конца, совсем стемнеет, и мы забудем, о чем ты говорил вначале…

Славик внимательно выслушал Карла, кивнул и заговорил очень быстро:

— Какая-то неведомая сила приподняла меня над стулом…

— Ну вот, теперь он затараторил, словно за ним кто-то гонится! Беда мне с тобой! Говори членораздельно!

— Ка-ка-я-то-не-ве-до-ма-я-си-ла-при-под-ня-ла-ме-ня-над-ту-лом…

— То-то мы заметили, что ты вдруг куда-то подевался.

— Во-во! Приподняла, значит, меня некая сила, и я очутился на берегу, во-о-н там, — Славик вытянул руку и указал в сторону заброшенного амбара на противоположной стороне озера.

Мы с Карлом навострили уши.

— Представляете, стройная женщина в длинном розовом платье с турнюром, украшенном воланами, лентами и рюшами… С шелковым зонтиком от солнца. На голове шляпка. Глаза грустные, похоже, недавно ревела. Очень красивая. И молодая. Подошла ко мне. И тут из меня полезли слова, которые я, по правде говоря, никогда толком-то и не знал. Какой-то Блок…

"И веют древними поверьями

Ее упругие шелка,

И шляпа с траурными перьями,

И в кольцах узкая рука…" — сказал я и от удивления, потому что больше я из Серебряного века ничего не знаю, уставился на нее, открыв рот. И так, с разинутым ртом, простоял некоторое время, пока не дождался ответа.

— Я знаю, что она сделала в ответ, — сказал Карл, по обыкновению жуя губами. — Она тебя этим зонтиком да по буйной твоей головушке…

— Если бы! Она продолжила из того же Блока. "И странной близостью закованный, Смотрю на темную вуаль, И вижу берег очарованный И очарованную даль…"

Посмотрела и говорит: "Как печально, скоро осень, опадут листья, вы уедете…"

Я подумал, хорошо ей грустить. Она молода… А мне-то что грустить? Мне почти сорок. Можно сказать, жизнь на излете. Для меня грусть — это роскошь, позаимствованная у певцов Озерной школы. Я ей и говорю: "Давайте, девушка, прекратим это безобразие с грустью. У меня своих печальников хоть отбавляй". Это я намекнул на вас. Ну, пошли мы с ней гулять по берегу вдоль озера, там кусты, копны… Думаю, приглашу ее заняться любовью на пленере… — Славик замолчал.

— И что? Дальше-то что?.. — заерзал на своем стуле Карл.

— Дальше? — Славик задумался. — А ничего. Дальше я остался без обеда. Но девушку привел… Любаня! — крикнул он.

Он крикнул еще раз. Потом еще…

Он мог кричать сколько угодно. Никто не появился.

— И где же твоя дама с собачкой и зонтиком? — спросил Карл.

Славик печально вздохнул.

— Наверно, заблудилась.

— Какой же ты, право, растяпа! Если бы не твое разгильдяйство, ты бы сейчас был при даме, я при собачке, а Паша при зонтике… Он давно, со времен Клопайнерзее, мечтает о хорошем зонтике.

Где пропадал Славик, с кем он вел беседы на поэтические темы, в тот вечер мы с Карлом так и не узнали.

В прежние годы Славик не мог долго обходиться без женщины. Сутки — это был для него предельный срок. Дальше следовало помешательство.

Из нас троих только Карл был при бабе.

Правда, ночью ко мне прокралась Ингрид…

Глава 23

Карл продолжает меня удивлять. Ему вздумалось испытать себя в планерном спорте.

— Я мечтал об этом с детства, — пояснил он и поежился.

Накануне он имел со мной продолжительную беседу о загробном мире. Видимо, на всякий случай: все-таки не каждый день, рискуя жизнью, отправляешься на каком-то легкомысленном летательном аппарате парить в облаках.

— Я тут представил себе, что умер. Поскольку я давно заставил себя поверить в существование жизни после смерти, то сделать мне это было несложно. Я подумал, кого бы я хотел там встретить…

— И кого же? Вероятно, родственников?

Карл вытаращил глаза.

— Ну, уж нет!

— Тогда, наверно, Равеля, Мусоргского, Пуччини…

— Ну их к черту! — внезапно разозлился Карл. — Вот если бы мне попался Сальери, — он мечтательно прищурился, — или Паганини. А вообще-то больше всего я хотел бы пообщаться не с композитором, — о чем с ними говорить? — а с Чеховым… А еще лучше — с Пушкиным.

Итак, планерный спорт. Планеризм, одним словом. Австрия тем хороша, что здесь все рядом. И в десять утра мы стояли на летном поле и любовались чистым небом, в котором в страшной вышине парили планеры. Планеры были похожи на распятых мотыльков. Зрелище было красивое и страшноватое.

Я смотрел на Карла и думал. "Что-то, воля ваша, недоброе таится в мужчинах, избегающих вина, игр, общества прелестных женщин, застольной беседы". Слова известные.

К чему это я?.. А к тому, что бездельники всего мира развлекаются на один и тот же манер. Все те же игры, вино, прелестные женщины и застольные беседы.

Ничего принципиально нового в этой области — я говорю об индустрии развлечений — не придумано. Ну, разве что, все стало изощренней, разнообразней, доступней. Были бы деньги.

Круизные теплоходы, похожие на маленькие сказочные города, с супермаркетами, бассейнами, кинозалами, искусственными скалами, банками, саунами, ресторанами, барами, танцевальными площадками.

Тысячи курортов по всему свету…

Для богатых бездельников специальные конторы, которые предоставят вам все что угодно: от деда Мороза в августе до погружения в Марианскую пучину и диких розыгрышей вроде имитации вашей же собственной смерти.

Но если вы всерьез ничем не увлечены, то ваше дело швах. А мы ничем не были увлечены. Ни горными лыжами, ни серфингом, ни яхтами, ни автогонками, ни альпинизмом, ни охотой в африканской саванне, ни покером…

Женщины? Это не увлечение. Женщины — это фатум. Женщины — это наша погибель. Это мы поняли давно, но пытаемся уверить себя, что женщины не погибель, а спасение, наслаждение и отрада.

Может, искусство? Карл делает вид, что пишет музыку. Я делаю вид, что пишу книгу. Оба мы делаем вид, что живем.

Обо всем этом я думаю дни напролет, и это уже стало мне приедаться.

…Подошел инструктор, широкое лицо которого было сплошь покрыто волосами.

Славик, с подозрительным видом изучая лик инструктора, сварливым голосом заметил:

— Копия молодого Маркса, ты не находишь? Если смотреть на него снизу, то он своей бородищей заслонит полнеба. Я бы не стал вверять свою бесценную жизнь марксисту.

— Тебе просто не нравится, что он еще волосатей тебя…

Карл подтянул брючный ремень и, кряхтя, полез в кабину планера.

— Вот они, вздорные забавы миллионеров, — глухим голосом сказал он и перекрестился. Потом снял шляпу с красным пером и передал ее Беттине. — Это тебе на память, радость моя. Если мне суждено погибнуть, преподнесешь ее местному

музею воздухоплавания.

— Ты написал завещание? — спросил Славик озабоченно.

Карл с ненавистью посмотрел на него.

— Написал…

— Заверил?

— А пошел ты…

Волосатый инструктор-планерист угнездился на переднем сиденье и закрыл колпак.

Летчик покосился на инструктора и лениво кивнул головой.

Взревели моторы, и самолет, переваливаясь, медленно пополз по кочковатому полю. Трос натянулся, планер дернулся и повлекся за самолетом.

Я увидел за плексигласовым колпаком сначала бороду марксиста, а затем бледное лицо Карла. Карл смотрел прямо на меня. Но, боюсь, он меня не видел. Его глаза ничего не выражали. Мне показалось, что он боролся с искушением прекратить дурацкое представление в самом начале.

Самолет и планер плавно набрали скорость, оторвались от земли и ушли в направлении синих гор.

— Будут искать восходящие потоки, — с видом знатока провозгласил Славик. Правую руку он держал козырьком у лба и, щурясь, смотрел в небо. — Восходящие потоки, это, брат, такое дело… — он покрутил рукой в воздухе, — словом, без них никуда.

Набрав высоту, самолет отцепил трос и неторопливо пошел на снижение; планер, брошенный на произвол судьбы, вспыхнул в лучах солнца, потом погас и на мгновение слился с одиноким облаком.

Я представил себе, каково сейчас Карлу там, рядом с этим облаком, и меня прошиб пот. Как же быстро Карл вознесся на небеса!

— Самое главное в этом деле — найти восходящие потоки. Повторяю, это самое главное… — бубнил Славик.

— Самое главное в этом деле не восходящие потоки, а чтобы Карл в воздухе не обделался от страха… — напряженно сказал я.

Славик посмотрел на меня, потом нагнулся и поднял с земли соломинку. Сунул ее в рот.

Мы направились в сторону ангаров, где пристроились за столиком, оседлав раскладные стулья.

Беттина потерянно бродила по полю, часто поднимая голову и бросая испуганные взоры в поднебесье. Шляпу с пером она держала под мышкой. Беттину было не узнать. Уж не влюбилась ли она? — подумал я.

Подошел толстяк в шортах и фартуке.

— Не желают ли господа что-нибудь заказать?

Славик угрюмо помотал головой.

Толстяк исчез.

Я посмотрел на Славика. На мой взгляд, он сильно изменился. Постарел, поблек, как-то вытерся. Или, лучше сказать, выгорел.

Славик извлек из внутреннего кармана фляжку с коньяком. Через пятнадцать минут — вторую. Мы пили без закуски.

— Как ты полагаешь, этот сумасшедший вернется? — спросил Славик. Он по-прежнему жевал соломинку.

— Вернется, куда он денется, — сказал я. Я не был в этом уверен, но не мог допустить и мысли, что Карл расстанется с жизнью не в таганской подворотне, а в альпийском небе.

По полю, подпрыгивая и сигналя, несся автомобиль, по виду большой джип.

Я почему-то сразу заподозрил недоброе.

Славик посмотрел в сторону машины и перестал жевать соломинку.

Машина подлетела к нам и, подняв столб пыли, остановилась как вкопанная.

Тонированное стекло опустилось, и в мерцающей глубине салона я увидел сухое лицо Гаденыша. Я похолодел.

— Вы не подскажете, как проехать в Сокольники? — обратился Гаденыш к Петрунису и усмехнулся.

Славик, прищурившись, посмотрел Гаденышу в глаза.

— Соблаговолите повторить вопрос, — сказал он и выплюнул соломинку.

Гаденыш повернул голову и обратился к кому-то, кого я не мог видеть.

— Действуй, — услышал я, — действуй по плану номер один…

Глава 24

"От сумы да от тюрьмы не зарекайся", гласит суровая народная мудрость.

Сума. Тюрьма. Каждая из этих напастей сама по себе ужасна. Но если они наваливаются разом…

С момента событий, развернувшихся на летном поле, прошло, по всей видимости, немало часов.

Я не знал, приземлился ли планер с Карлом на борту или он до сих пор парит в поднебесье. Я не знал, какова судьба Беттины и Славика.

После того как Гаденыш сказал "Действуй по плану номер один", мне послышался слабый звук выстрела, похожий на хлопок. Я ощутил легкий укол в левой стороне груди и тотчас же потерял сознание.

Трудно сказать, как долго я находился в беспамятстве. Я пришел в себя и открыл глаза. Меня окружала почти полная темнота. Только слабая полоска света пробивалась в щель между плотными шторами.

Я лежал на деревянном лежаке. Все тело ныло. Словно после попойки. Или после побоев. Я с трудом поднялся, шаркая, сделал несколько шагов к окну.

Просунул голову между шторами. Ну, конечно, на окне решетка. На уровне глаз я увидел кусты неизвестного растения с крупными белыми цветами. Итак, я находился в полуподвальном помещении.

Судя по цветам, за окном вполне могло оказаться кладбище. Вспомнились слова Карла, которые он произнес, когда мы бродили по Ваганькову меж могильных камней и разглядывали эпитафии.

Он тогда в шутку предложил мне место сторожа, который живет в домике при кладбище и по ночам колотушкой распугивает воров.

Если мне сохранят жизнь, я согласен на колотушку.

…Накануне исторического парения в облацех Карл, как бы между прочим, сказал:

— Если тебя поймают, то и мне наложат по первое число… Кто, спросят, денежки припрятал, кому это вы, герр Шмидт, помогали, какому это такому разбойничку? Уж не Павлику ли Базилевскому, который скрывается от кредиторов под именем Паоло Солари? Не смотри на меня такими страшными глазами! Не бойся, я тебя не брошу. Да и куда мне от тебя деться? Я к тебе привязался. Больше, чем к Беттине…

Я кивнул.

— Можешь быть спокоен: если меня сцапают, я им ничего про тебя не скажу…

Карл засмеялся.

— Когда тебе в качестве аргумента предъявят раскаленный утюг, ты расскажешь им все. Его даже не придется прислонять к твоему волосатому животу. Один вид этого пыточного прибора, и ты расколешься как орех. Разве не так?

Я вынужден был признать, что утюга не выдержу.

— Может, это и к лучшему, — философски заметил Карл. — Повеселились, и будет. Пора и честь знать, пора на покой. Мы напрасно коптим небо. Я ничего не делаю, только трачу деньги на всякую ерунду. Ты соблазняешь девок. Славик обжирается. Беттина живет в поисках богатого олуха, который будет удовлетворять ее непомерные запросы. Возможно, этим олухом стану я. Тебе известно, что я на днях купил ей золотой кулон? Цена заоблачная! Короче, мы лишние люди.

— Ты говорил, что Беттина замужем.

— Она меня обманывала. Оказывается, она свободна… увы. В общем, все ужасно, — Карл коротко застонал.

— Посмотри вокруг, мир прекрасен, — возразил я. Но не очень уверенно.

Карл отмахнулся.

— Идет смена. Она уже топочет, на пятки наступает, локтями работает… Молодые, сильные, напористые и бескомпромиссные… Они сметут нас. Меня не разбирает зависть, избави Боже. Да и чему завидовать? Они не увидят ничего такого, чего не видел я. Все повторится… Люди будут делать карьеру, прелюбодействовать, убивать себе подобных, воровать, совершать открытия, путешествовать… Ничего нового они не сделают и не увидят. Все будет так же, как сейчас, как сто и двести лет назад. Павлик, — Карл посмотрел на меня, и его глаза наполнились слезами. — Скажи, что оплодотворяет жизнь, что наполняет ее смыслом?

Я сказал, что не знаю. И я сказал правду. Вернее, соврал. Тем более что мне не понравилось слово "оплодотворяет".

— А я тебе отвечу. Две вещи. Это высокая цель и любовь. Цель у меня есть. И она высокая. Я всегда хотел стать композитором. Ты спросишь, почему я до сих пор им не стал? Я тебе отвечу. Я много пил. А может, таланта не хватало. И усидчивости. Ведь, чтобы писать музыку, надо дни и ночи напролет вкалывать. А я ленив…

— Моцарт тоже был лентяем…

— Моцарт был Моцартом, — печально сказал Карл и замолчал, словно уснул с открытыми глазами. Он не мигал, уставившись в одну точку. Потом глаза его ожили.

— Сейчас я просто в состоянии эту цель просто купить. И стать таким же популярным, как… как какой-нибудь Крутой или Николаев. Но нужно ли мне это? Вряд ли… Теперь — любовь. Способен ли я еще любить? После всех этих шлюх, которые высасывали из меня деньги, и ненормальных любительниц острых ощущений вроде Аделаиды, я не способен поверить ни во что…

Он помолчал.

— Спроси меня, чего мне хочется больше всего на свете. Я сам задал себе этот вопрос. Дня два назад. И поначалу не мог ответить. А сейчас скажу. Больше всего мне хочется сидеть в пустом доме у телевизора и мелкими глотками пить виски. И чтобы никто мне не мешал!

— Я тут вспомнил, как мы с тобой несколько лет назад гульнули в деревне, у тети Мани. Жара стояла жутчайшая! А мы все равно пили… Помнишь?

— Как не помнить! Ты сидел в бочке с дождевой водой и орал на всю округу, что Россию, дескать, продали иноземцам, что в ней не осталось ни одного настоящего русского, что русских заменили таджики, китайцы и лица кавказской национальности.

— А где мне еще было сидеть? В такую жару только в бочке…

— И еще ты орал, что всю жизнь мечтал поселиться в таком вот деревенском раю, воняющем курятником и коровьим навозом. "Что мне ваш Париж? Да чтоб он провалился сквозь землю! Душа горит! Плесни мне огненной воды!" Я наливал тебе мутного самогону в кружку с облупившейся эмалью, ты закусывал мятым соленым огурцом и продолжал надрываться: "Плевать я хотел на все эти ваши "Баккарди" и "Кальвадосы". Дайте мне…" И тут ты начал чихать как сумасшедший. Я так и не понял, что это такое я должен тебе дать…

— А вечером мы пошли к пруду, сели там на влажную от росы землю, и ты под лягушачье кваканье принялся читать наизусть отрывки из воспоминаний какого-то Киркевича-Валуа…

Карл вытаращил глаза.

— Киркевича-Валуа? А это еще кто такой?

— Откуда мне знать… Скорее всего, Киркевич-Валуа плод твоего разболтанного воображения. Но он настолько прочно застрял у тебя в голове, что принял образ реального литератора. Я кое-что запомнил… "А Жанна не знала больше трепета угасших чувств, только разбитым сердцем и чувствительной душой отзывалась на теплые и плодоносные веяния весны, только грезила в бесстрастном возбуждении, увлеченная мечтами, недоступная плотским вожделениям, и потому ее изумляло, ей претило, ей было ненавистно это мерзкое скотство".

Карл наморщил лоб.

— Мне кажется, это Мопассан.

— И мне так кажется…

— Тогда при чем здесь какой-то Киркевич-Валуа?

Я пожал плечами. Карл подозрительно посмотрел на меня.

— А ты не выдумываешь?

Я честно округлил глаза.

Карл продолжал подозрительно меня рассматривать.

— А какого черта ты вспомнил про все это? — наконец спросил он.

— Про что — про все?

— Про деревню.

— Наверно, потому, что соскучился по березкам…

Вот тут я сказал правду. Одно дело путешествовать, когда знаешь, что в любой момент можешь вернуться домой: стоит зайти в агентство и купить обратный билет. И совсем другое — когда ты лишен возможности вернуться. Вот тогда и начинают сниться родные леса и гробы предков.

Последние слова я произнес вслух.

В этот момент к разговору присоединился Славик. И, как всегда, удачно.

— Березки — это хорошо. Шашлык хорошо жарить на березовых углях… Запах такой, что… — Славик подкатил глаза и сладострастно причмокнул.

…Я обследовал комнату. Диван, столик, пара стульев. Ночник. Я подошел к двери. Стараясь не шуметь, открыл ее. Нащупал выключатель. Яркий свет залил туалетную комнату с умывальником и душевой кабиной. У меня хватило сил недоуменно пожать плечами.

Больше дверей в комнате я поначалу не обнаружил. Я понимал, что выход из комнаты, конечно, был, но искать его не стал (позже выход обнаружился — это был люк над головой).

Я сел на лежак и обхватил голову руками.

Вот и закончился мой анабазис. Если меня ждет смерть, то пусть она придет поскорей. Когда-то я, обращаясь к Богу, легкомысленно сказал, что приму от Него все, что Он мне ниспошлет. Сейчас я не был бы столь прямолинеен, безответствен и опрометчив.

Я подумал, что с деньгами придется распрощаться. Если меня не прикончат, то отныне я буду беден, как церковная крыса. Или как тот бывший профессор структурной и прикладной лингвистики, который по утрам навещал помойку во дворе моего дома. У меня не будет ничего. И — слава Богу!

Больше всего меня беспокоила тетрадь отца… Я не успел дочитать ее до конца. Это было важно. Ведь его записи — это, в сущности, все, что от него осталось. Его записи, его мысли — это и есть он. Тетрадь, записи мыслей, наблюдений, переживаний — это и был мой отец, с помощью пишущей ручки и бумаги пытавшийся остаться в мире живых людей.

Я не мог себе позволить безропотно принять смерть от какого-то ублюдка. Я не мог помереть и таким образом предать память отца забвению. Это было бы предательством. Мне надо было совершить в своей жизни что-то поважнее и посерьезнее кражи двадцати миллионов долларов. Мне предстояло что-то доказать самому себе.

Иногда мне казалось, что я и отец — это один человек. Я даже внешне стал походить на него. Я был уверен, что если умру, то отец исчезнет, как говорится, окончательно и бесповоротно.

Глава 25

В моем правдивом повествовании смешались жанры: детектив, бытовой роман, философское эссе и еще черт знает что, что бывает только в жизни…

А что такое жизнь, как не смешение жанров?

В жизни не бывает чистого детектива, как не бывает и любовной истории в чистом виде. Все перемешано… И романистам, читателям и особенно издателям давно пора это понять.

…Прошло шесть месяцев. Целых шесть месяцев! Убежать я не мог, потому что люк в потолке запирался снаружи. Попытка расшатать решетку на окне привела к тому, что у меня на ладонях появились кровавые мозоли. Я смирился с участью заключенного.

Но спустя полгода меня отпустили. Мне не пришлось ничего никому доказывать. Меня отпустили на все четыре стороны. Гаденыш проявил великодушие. Или не захотел осложнений. Последнее кажется более вероятным. Возиться с трупом, готовить цементный раствор, искать бочку, заметать следы — все это из области кинострашилок об эскападах новых русских.

Я совсем уж приготовился к тому, что меня будут пытать. Меня всерьез пугал раскаленный утюг. По утрам я задирал рубашку и осматривал место возможного приложения пыточного агрегата. По всему выходило, что этим местом будет область пупка. Разглядывая пупок, я вспоминал, что пупок созерцали буддисты в надежде увидеть божественное сияние.

Что ж, если приложат утюг, сияние мне, вернее моему пупку, обеспечено. Будет ли оно божественным? Сомневаюсь.

В реальности все оказалось проще и спокойней.

Разумеется, мне пришлось расстаться с двадцатью миллионами. Но не только. "Блызнула" фамильная квартира-каморка на Воздвиженке. Это было наказание за непослушание.

Шесть месяцев я проторчал в комнате с видом на кладбище. Заточение, как бы оно ни было комфортно обставлено, остается заточением.

Кормежка была однообразной и не сытной. Сплошное пюре из шпината и вялые сосиски оранжевого цвета.

С конца второй недели меня стали мучить эротические сны. С конца третьей к ним присоединились гастрономические. Мне снились нежные восточные женщины. Они сидели за столами с обильной и жирной закуской и неторопливо насыщались. Они ели все ночи напролет и заканчивали только утром, когда я просыпался.

Книг не было. Телевизора — тоже. Не было никакой связи с внешним миром.

Я мог только размышлять.

Например, о том, что двадцать миллионов свалились мне на голову с ведома Господа. И что Господь, вероятно, во мне разочаровался. Он, по всей вероятности, рассчитывал, что я с этими бешеными деньгами завоюю полмира.

А моей фантазии хватило лишь на то, чтобы бездарно тратить время на тривиальные развлечения и разговоры с сумасшедшим Карлом.

С миллионами или без я скользил по жизни, как скользит по поверхности болота бесполезный водяной клоп. А бесполезней водяного клопа трудно что-либо себе представить.

Дело было не деньгах, дело было во мне самом.

Полгода я провалялся на лежаке, так и не привыкнув к его фантастической жесткости. У меня так болело тело, что, казалось, я спал на булыжной мостовой.

Мои просьбы об улучшении условий содержания оставались без ответа. Я орал, что обращусь за помощью к Богу. Или — в Гаагу. И тогда им солоно придется. Никто даже не засмеялся.

Я попросил принести мне писчей бумаги и ручку. С таким же успехом я мог обращаться к кусту с мерзкими цветами.

Почему меня пощадили? Почему меня не прикончили?

Итак, я оказался без дома. И вдобавок за границей. Документы на разные имена у меня изъяли. Оставили только паспорт на имя Паоло Солари. Интересно, как я буду справляться с ролью итальянца, скверно говорящего по-итальянски? Лучше бы мне оставили паспорт на имя Пауля Вернера: все-таки немецким я владею куда лучше.

На прощанье Гаденыш сказал:

— Я бы простил тебе эти двадцать миллионов. Если бы они были мои… — и он вздохнул.

Я-то хорошо знал, что он не простил бы мне и двадцати копеек…

…Несколько раз он приходил ко мне, в мое узилище, похоже, просто чтобы поболтать о жизни.

Вид у него был невеселый. На минуту у меня возникло впечатление, что он очень похож на нас с Карлом, со всей этой нашей неясной вселенской тоской и мыслями о бренности. Еще немного, и я бы его пожалел…

Гаденыш стал откровенней. Рассказал, что пара, которая якобы случайно несколько раз попадалась мне на глаза в Сан-Канциане и Вене, это довольно известные в определенных кругах детективы.

Очаровательная любовница Гаденыша — на самом деле вовсе не любовница. То есть она вроде бы и любовница, но никакая она не невеста. И все они, оказывается, выслеживали меня.

— Она тоже?

Гаденыш кивнул.

— Она тоже. Только делала она это крайне не профессионально. Кстати, как она тебе показалась в постели? Неправда ли, хороша? — Гаденыш ухмыльнулся. — Видно, и ты был не плох, коли она тебя не раскусила. А ты молодец! Наговорил ей с три короба о каких-то своих связях с тайными службами. Даже я поверил, что ты это не ты.

Еще Гаденыш рассказал, что, пока за мной в Австрии охотились одни

детективы, другие вышли на "паспортиста" Зоммербаха. Зоммербах, который изготовил мне десяток паспортов на разные имена, "раскололся", как только понял, с кем имеет дело. Разумеется, он назвал все мои "подпольные" имена и прочее… Сделать это ему было не сложно. Потому что все он записывал. Я спросил Гаденыша, зачем этот дурак все это делал.

— А вот для таких вот случаев, — охотно ответил Гаденыш, — когда серьезные люди интересуются каким-либо непослушным, вышедшим из повиновения индивидуумом.

И, по его мнению, Зоммербах, вовсе не дурак. Наоборот, это очень умный человек.

— На мое счастье, ты оказался на редкость непредусмотрительным и предсказуемым человеком. Как все интеллигенты, ты самый обыкновенный лох, — сказал Гаденыш. — Кое-кто из моих коллег опасался, что ты обзаведешься и другими документами, сделанными где-нибудь в Греции, Польше или Одессе. Тогда изловить тебя было бы значительно труднее. Но ты оказался форменным балбесом, понадеявшись на те документы, которые сфабриковал известный всей Москве Зоммербах. Удивительная беспечность! Она и привела тебя туда, куда привела, — и Гаденыш обвел рукой мое узилище. — Кстати, документики Зоммербах делает что надо, любую экспертизу выдержат. Ах, если бы знал, где он научился всему этому!..

…За полгода у меня отросли волосы, и я приобрел, так сказать, изначальный вид. Из зеркала на меня теперь взирала грустная физиономия, мало изменившаяся с тех пор, когда я зарабатывал себе на жизнь, работая истопником, тапером и

вольным журналистом. Можно было подумать, что время повернулось вспять. Седины не прибавилось, Базилевские вообще почти не седели, даже если они ухитрялись доживать до глубокой старости.

Мне предстояло решать, как и с чего начинать новую жизнь. Впрочем, вскоре выяснилось, что выбора у меня не было.

Полгода прошли, операция по изъятию денег из оффшоров завершилась. Я оказался никому не нужен. Меня, несмотря на прозвучавшие некогда по телефону страшные предупреждения, простили. Меня решено было освободить. Произошло это следующим образом. Меня просто высадили из машины где-то в не очень дремучих лесах Центральной Европы, похоже, на границе с Германией. В последний день заключения, накануне встречи с европейскими лесами, я поинтересовался у Гаденыша, что поделывают мои друзья, Карл и Славик.

Гаденыш пожал плечами:

— Трудятся на благо родины…

Как выяснилось позже, он не врал.

Гаденыш продолжил:

— Они немного попереживали по поводу твоей безвременной кончины… — и, увидев мое изумленное лицо, он довольно ухмыльнулся: — да-да, кончины. Что поделаешь, Павлик, пришлось сообщить им эту скорбную весть, чтоб не мешали. А то бросились бы искать, путаться под ногами… А так им сообщили, что ты погиб за неправое дело. Сейчас они почти успокоились. Жизнь, понимаешь, имеет обыкновение идти вперед, оставляя позади себя трупы, руины и вопросы без ответов.

Гаденыш стоял ко мне спиной и любовался кустом с белыми цветами, от одного вида которых меня мутило.

— А вообще-то я не держу на тебя зла, — сказал он задумчиво. — А мог бы. Хотя бы за то, что ты меня чуть не убил. Кстати, орудие убийства я нашел в твоих вещах. Почему ты меня треснул именно этой книгой, не понимаю… Как нарочно, выбрал самую тяжелую. У меня и сейчас еще голова болит к непогоде. Гад ты после этого, Павлуша. Книгу я, естественно, реквизирую. Вернее, национализирую. То есть возвращаю себе как законному владельцу. Сорок четвертый том Большой Советской энциклопедии, под редакцией академика Введенского.

Как же ты меня тогда треснул, скотина! Как будто целая редакция обрушилась мне на голову…

Кстати, разве ты не знал, что Борис Алексеевич Введенский мой дедушка? Не знал? Это тебя в какой-то степени извиняет… М-да… Павлик, дорогуша, пойми, мы живем в циничное время и в циничном мире. Вот ты считаешь, что я тебя обобрал. Я же считаю иначе. И вот почему. У меня появилась возможность удвоить капитал. И я его удвоил. За твой счет, Павлик, за твой счет.

Открою тебе глаза: ты не деловой человек, вот в чем твоя беда. В любом случае, при любом раскладе тебя ждал финансовый крах. Я был бы первостатейным глупцом, если бы не воспользовался моментом. И я поступил совершенно правильно.

Не воспользовался бы я, воспользовался бы кто-то другой. Ты все равно бы вылетел в трубу. И меня бы утащил с собой. Дело в том, что ты слишком хорошо думаешь о людях. А это ошибка: на самом деле люди — мразь и говно, запомни это. Когда ты это осмыслишь, многое в твоей жизни упростится. Тогда тебе будет легче принимать суровые, жесткие решения, которыми выложена дорога к успеху. Заметь, — к любому успеху.

Гаденыш по-прежнему стоял ко мне спиной и любовался похоронными цветами.

— И последнее. Тебя пощадили. Не последнюю роль в этом сыграл я. Я мог бы тебе этого и не говорить, но ведь мы были когда-то друзьями… И потом, я, вернее мы, намерены продолжить эксперимент, в котором тебе отведена главная роль. Средства для существования — и существования безбедного — тебе будут отпущены. Видишь, сколь гуманны те, кого ты вздумал надуть…

В словах Гаденыша я услышал едва уловимую фальшь. Он, видно, и сам почувствовал это, потому что, слегка помедлив, добавил:

— Эк ты наловчился, — он с одобрением посмотрел на меня, — да-да, есть еще один человек…

Он замолчал, по-видимому, рассчитывая, что я примусь его расспрашивать. Но я затаился и не издал ни звука. Гаденыш передернул плечами. Я опять пригляделся к тому месту, где у него прежде был горб. Я ничего не понимал: горба не было. Гаденыш продолжал:

— Так вот, тебя пощадили. Но с условием. Чтобы духу твоего не было в России. Понял? Ты не должен звонить своим друзьям, не должен иным способом с ними связываться. Для всех ты умер. Ты Паоло Солари. Как ты будешь из всего этого выпутываться, с твоим ужасным произношением и внешностью старорежимного диссидента, не знаю. Это уже твоя забота. Хотя один совет могу дать, я бы на твоем месте привел свою внешность в соответствие с фотографией в паспорте. Могу прислать парикмахера. Кстати, с бритой башкой ты мне нравишься больше, вид у тебя тогда не такой глупый…

Он повернулся ко мне.

— Ответь мне, Павлик, ты когда-нибудь напишешь свою гениальную книгу? Тебе ведь всегда что-то мешало… Мне интересно знать, что тебе помешает создать шедевр на этот раз. Кстати, если ты напишешь что-то стоящее, то тебе будет дозволено вернуться и прильнуть к родным березкам… Решение об этом принималось, как это водится в современной России, в сауне, вернее, в массажной с дамской прислугой. Открою тебе еще один секрет, я поспорил с одним очень влиятельным лицом. В далекие годы он разновременно окончил два института, — Гаденыш сделал паузу, — один из которых театральный.

Я подивился совпадению — мой отец тоже окончил два института и тоже разновременно. И один из них — театральный, причем режиссерский факультет.

— Так вот, — продолжал Гаденыш, — как многие умные и богатые люди, он, устав от бесконечных шести- и семизначных цифр, которые днем и ночью вертятся у него в голове, любит на досуге отвлечься на что-то необычное. Он любит ставить спектакли… Он разыгрывает жизнь, словно колоду карт тасует. А потом фишки ставит. Фишки — это живые люди. Он говорит, что это страшно увлекательно…

Я похолодел.

— По этой причине он не чужд странным выходкам, и вот ему взбрело в голову поспорить на тебя… Вернее, на то, как ты, с твоими непомерными беллетристическими амбициями, распорядишься нежданно свалившейся на тебя свободой, и чего ты, вшивый интеллигентишка и слюнтяй, сумеешь достичь за то время, что отмерено тебе участниками спора…

— Отмерено мне? — я сделал круглые глаза.

— А чего ты бы хотел?! Чтобы мы ждали целую вечность, пока ты родишь роман века, а потом будешь пытаться пристроить его в какое-нибудь издательство, потом будешь тратить время и деньги, если тебе хватит того и другого, чтобы его "распиарить", и прочее и прочее. Тебе даются два года, слышишь, да-да, два года, и ни днем больше! Отсчет пойдет с ноля часов завтрашнего дня. За эти два года ты должен или покорить олимп, или… — он развел руками.

Я не удержался от вопроса:

— А на что поставил ты?

Гаденыш закашлялся. Он кашлял не менее минуты. Отдышавшись, он с сомнением посмотрел на меня и сказал:

— На "зеро". А если серьезно, то я удивлен: странно слышать такое из уст инженера человеческих душ. Ты не инженер, ты даже не техник, ты лаборант человеческих душ. Я думал, что ты меня знаешь лучше, — он удрученно покачал головой.

— Позволь еще один вопрос?

— Только если он не такой же идиотский…

— Никогда не поверю, что этот человек ввязался в спор, не имея какого-то представления о том, на что я способен. Он что, меня знает?

Гаденыш долго смотрел в потолок. Потом открыл рот… но тут же закрыл его и уклончиво улыбнулся.

— И, если можно, последний вопрос?

— Валяй…

— Чего в праве ждать объект спора в случае провала…

Гаденыш перебил меня.

— В том-то вся и соль, что этого не знает никто, — он посмотрел на меня. — Дело

в том, что ты не игрок. У тебя нет этого, страсти победить, выиграть любой ценой. В этой жизни везет только игрокам. Так было всегда. И так будет всегда. Везет только…

— Только игрокам?

— Да.

— А таланту? Гению? Не везет?..

Он скривился и махнул рукой.

— Ну, вот, завел старую песню… И вот еще что, не балуй, не пытайся исчезнуть. И не думай! Тут, брат, такие силы действуют, что субъектам и не с такими конспираторскими талантами с ними не сладить. Ты все время будешь на мушке. За тобой будут постоянно следить. Но ты этого даже не заметишь… Кстати, если тебе это интересно, на кону особняк твоего предка. Да-да, бывший фамильный дом господ Базилевских на Воздвиженке.

От изумления я открыл рот. Гаденыш мерзко захихикал.

— Я не буду тебе всего сейчас рассказывать, но победивший в споре получит этот симпатичный домик. После того как из него выселили выходцев с Востока, он пустует и будет пустовать до тех пор, пока его не передадут мне или моему сопернику.

Я стоял на обочине узкой шоссейной дороги с дорожной сумкой на плече. Еще не осела пыль от машины, которая привезла меня сюда, и держался в воздухе запах отработанного топлива. Некоторое время я слышал затихающий шум мотора, потом все смолкло, и меня окружила тишина. Я посмотрел на часы. Восемь утра. День только начинался.

Перед дорогой меня удостоили завтрака, состоявшего из австралийских бобов с салом и яичницы с беконом, излюбленной пищи золотоискателей и рудокопов, и поэтому я не был голоден. Венчала завтрак кружка крепчайшего кофе и сигара.

Я углубился в лес, нашел кочку, поросшую мхом. Сел. Закурил.

Вот я и на свободе, думал я, задрав голову и глядя в высокое небо. Я отвык от просторов, и бездонная глубина поднебесья одновременно и влекла и ужасала меня.

Я вздохнул полной грудью. После спертого воздуха закрытого помещения лесные запахи опьянили меня.

Если разобраться, все было не так уж и плохо; это было просто чудо, что меня не прикончили. И потом, я был даже рад, что избавился от этих треклятых миллионов, которые не давали мне спокойно спать.

Я не лукавил. Я печенкой чувствовал, что рано или поздно деньги мне придется вернуть. Возможно, именно это мешало мне писать. Литературная писанина — штука тонкая, и черт его знает, какие струны надо тронуть, чтобы они запели не фальшиво.

Я открыл сумку и исследовал ее содержимое.

Помимо документов, белья, бритвенных принадлежностей и тетради отца (слава Богу!), я обнаружил в ней тугой сверток с деньгами. Я пересчитал. Ровно миллион евро. Считать было легко, поскольку деньги были в тысячных купюрах. С пересчетом я справился за четверть часа.

Я был снова богат. Ну, если и не богат, то, по крайней мере, недурно обеспечен, хотя бы на первое время. У меня был миллион. И, судя по всему, этот миллион никто отбирать у меня не собирался… Возможно, мне хватит этих денег, чтобы продержаться на чужбине в течение двух лет.

Похоже, и на этот раз Господь возложил на мою макушку свою десницу. Мне опять предоставлялась возможность начать все сызнова…

Настроение у меня улучшилось.

Миллион никуда пристраивать было не нужно. Живые деньги еще никто не отменял. Смущало лишь то, что купюры были тысячными. В табачном ларьке могли и не разменять… Тысячная купюра вызывает подозрение. Ну, это, положим, если она меченая или фальшивая.

Я взял одну бумажку и обследовал ее со всех сторон. Вроде, настоящая.

Я положил тетрадь отца на колени и наугад открыл страницу.

"Павлик, сыночек мой…" читал я. У меня перехватило дыхание. Буквы поплыли перед глазами.

"…Я почему-то надеюсь, что ты прочтешь это. Найдешь когда-нибудь и прочтешь. Ты понял, как коротка жизнь? Но это не страшно. И сейчас ты поймешь почему. Мне открылось, открылось недавно, открылось ясно и определенно, что с концом земной жизни все не кончается. Я в этом совершенно уверен. Ты скажешь, некая высшая сострадательная сила вкладывает в стареющего и приближающегося к смерти человека вместо страха надежду… Нет, я уверен, что там, за порогом, открывается новая жизнь, чудо и прелесть которой словами не передать. Тем не менее, я попытаюсь… Мне было видение. Вернее, сон-видение… И не одно, а два. Сначала — о первом… "

Дальше стало трудно читать. Отец писал фрагментарно, дерганой фразой и понять его было сложно. Я читал, возвращался к уже прочитанному, снова читал, и постепенно до меня стали доходить смысл и мелодика того, что стремился передать мне отец из своего далекого-далекого прошлого…

"…Передо мной возникло… озеро… или река с ослепительно синей водой… река огибала остров, я видел зелень сочных трав, отягощенных росой, песок, сверкающий как золото… И люди, люди, много людей с сияющими глазами… в глазах счастье и осознание сошедшей на них истины… Истина, которая не давалась на земле, здесь была предъявлена каждому…

И оттого — такое счастье… Когда я понял, что нахожусь среди этих счастливцев, меня охватило чувство любви ко всем, ко всему сущему… и всепрощение…

Да-да, всепрощение! Я прощал, и меня прощали и простили… меня простили даже те, кого я когда-то предал, обидел, унизил или оскорбил… И покой вошел в мое сердце. И радость, которой я не ведал на земле. Наслаждение от осознания, что я вечен и вечна моя великая радость от близости ко всем этим сияющим людям. Я знал, что это радость всеобщая, что все разделяют мое счастье, что они мне рады, рады так же, как я рад им…

Ты понял, сыночек мой, почему…"

Слово было размыто, словно ладонью размазали слезы по бумаге…

Я перевернул страницу.

"Казалось, однажды обрел, догнал, нашел! Мелькнул за углом, я устремился, направился, помчался. А там — никого… Так же будет и с тобой. Цель все время будет ускользать от тебя…"

"Теперь о втором сне. Он был почти копией первого. Это значит, что скоро мы с тобой расстанемся. Не ищи меня. Я знаю, ты не очень послушный сын и еще, не дай Бог, начнешь меня искать. Повторяю, не ищи. Поиски ни к чему не приведут. Я сам тебя найду. Когда придет время. А это время придет… Жди и надейся. А пока живи; живи, как можешь… А я буду за тобой наблюдать. Ты отправился в свободное плавание. Это я тебя отправил. Я возненавидел людей. Я возненавидел свое поколения. Твое — не лучше.

Я решил поставить опыт. Жестокий опыт. Я, добрый и безобидный, в сущности, человек, решил… Нет! Не решил! Я просто всегда знал, что такие субъекты, как я, уникальны, я всегда знал, что родился в единственном экземпляре. Роман, который ты напишешь, это на самом деле мой роман. Мы напишем его вместе. Я знаю в нем каждое слово. Учти это. Повторяю, я знаю в нем каждое слово. Эти слова я давно начал вкладывать в твое сознание. Правда, до сегодняшнего дня без особого успеха. Повинны в этом мы оба.

Я ставлю опыт. Над собой, над теми, кто сейчас рядом со мной. И над тобой. Когда-нибудь я тебе все объясню. Впрочем, нет, я ничего объяснять не буду: за меня это проделает… иная сила, назовем ее Судьбой.

Ты моя плоть, ты часть меня. И ты будешь поступать так, как угодно мне. Я взял на себя роль… Страшную роль… Страшную роль Вершителя судеб… И я знаю, что у меня все получится…

А теперь самое главное. Это ты должен запомнить навсегда. Повторяю, это самое главное. Пусть меня проклянет Бог, но я скажу тебе это. Тебе, как и любому другому дуралею, дана жизнь. Надо ли говорить, что это самое ценное, что может быть на свете? Жизнь принадлежит тебе. Только тебе и больше никому. Только ты один за нее отвечаешь.

Ты умрешь, и вместе с тобой умрет мир вместе со всеми нравственными устоями, выработанными людьми за сотни лет, мировой скорбью, вскормленной всякими сентиментальными немцами, и прочей чепуховиной, которая исчезнет, как только исчезнешь ты.

Ты хозяин своей жизни, ты ее расписываешь, она принадлежит тебе от первой секунды до секунды последней. Дальше ничего нет, дальше пустота, где нет ничего, ни морали, которую ты якобы должен блюсти, ни чести, ни долга перед обществом.

И самое главное вместе со всем этим исчезаешь ты. Когда ты это поймешь, ты сможешь без труда нарушать любые законы, которые установили люди и которые для тебя законами не являются. Потому что ты постигнешь главное. А главное — это ты, твоя жизнь от первой до самой последней секунды. А на то, что будет потом, тебе наплевать. Потому что ты этого не увидишь, а значит, этого "потом" просто для тебя нет! А коли нет для тебя — значит, нет вообще!

Я должен сделать признание. Когда-то мне снился сон. Будто я убиваю человека… В записной книжке я об этом писал. Мне так долго и настойчиво снился этот страшный сон, что он в конце концов перестал меня ужасать.

И тогда я убил по-настоящему. Должен же я был испытать всё, что может выпасть на долю человека! Не скажу, что злодеяние доставило мне удовольствие или удовлетворение: я же не садист и не маньяк. Просто я понял, что могу убить человека.

Я опускаю большинство деталей, ибо они неинтересны. В результате я самоутвердился и доказал самому себе правильность и высшую справедливость сказанного выше. Я воплотил в жизнь тайные мечтания Достоевского, вернее его любимого персонажа — незабвенного Раскольникова.

Я тоже действовал топором. Чтобы не было места постыдному слюнтяйству и ложному раскаянию. Жертва, богатый старик… ах, как хочется сказать, что покойный был сквалыгой и негодяем! Но… если бы это было так, то

мое доказательство выглядело бы заслуженной карой. И идея теряла бы, как говорят экспериментаторы, чистоту.

Мне же нужно было совсем другое. Богатый старик был… словом, это был добрый и чрезвычайно милый человек, добывший свое богатство честным путем: он был удачливым игроком. Поразительно удачливым игроком! Он играл в карты, на бирже, в рулетку. И всегда ему невероятно везло. Повезло ему и со смертью. Ибо умер он мгновенно. Удар я нанес милосердный: короткий и быстрый.

Никто и по сей день не знает, что я убил этого человека. Я разбогател, распустив слух о том, что я невероятно удачлив в игре…"

Глава 26

Прошла неделя. Я приступил к написанию романа. На этот раз я не стал формировать его в голове, разбивать на главы и мучительно подбирать нужные слова… Я хотел писать, не очень-то задумываясь над смыслом. Я хотел въехать в воображаемый мир без предварительной разведки.

Я вооружился перьевой ручкой и стопкой бумаги. Настроен я был весьма воинственно. Начал я с того, что написал: писатель — это пророк, откровения которого столь же целительны, как клюквенный морс в знойный августовский день.

Написал и задумался. Хотя не хотел этого делать.

Разумеется, грубейшая ошибка — начинать с открытого нравоучения. Но я вовремя остановился, кое-что подправил и изловчился обратить нравоучение на себя. Написал и несколько раз с удовольствием прочитал.

"Иногда полезно держать в голове некие банальные истины. Тогда у тебя появляется шанс устоять на мостике, называемом жизнью.

Эти истины придуманы разными людьми и в разное время. Вряд ли это настоящие истины. Но без них не обойтись, ибо они помогают сохранить равновесие на этом шатком мостике, который раскачивают силы, чья природа имеет явно инфернальное происхождение.

Мы знаем, что ложь — это плохо. Это истина. Но есть ложь во спасение. Это тоже ложь. Но ложь во спасение — это хорошо.

К чему это я? А к тому, что все наши рассуждения, чего бы они ни касались, сводятся к одному: к безнадежной попытке уцепиться за убегающее время. И это наша самая страшная ошибка. Надо не цепляться убегающее время, а стойко и хладнокровно встречать время надвигающееся…"

Я отложил ручку в сторону. Поднял глаза и увидел серую крышу "Савоя". Я вновь был во Флоренции. В той же гостинице и даже в том же самом номере. Но на этот раз я был один. И пока мне это нравилось.

Мой скверный итальянский никого не удивил. Так же как не удивил и мой итальянский паспорт на имя Паоло Солари. Казалось, это должно было вызвать если не подозрения, то, по меньшей мере, вопросы.

Но, как и год назад, когда я пребывал здесь с очаровательной подругой, так и сейчас никто ни о чем меня не спрашивал. Интересно вот что: как только я, говоря по-итальянски, запинался, прислуга тут же переходила на английский. Клиент — он на то и клиент, чтобы ему во всем угождать, особенно в страшные времена всемирного финансового кризиса, который многое поставил с ног на голову.

Вчера весь вечер я бродил по городу. Остановился на площади Синьории как раз в том месте, где меня годом раньше поразил столбняк, — это когда я думал о том, что вижу площадь Синьории в последний раз.

Я решил попробовать поиграть с судьбой в жмурки. Вернее, в русскую рулетку. Только без рокового патрона. То есть со стопроцентными шансами уцелеть.

Я решил, что площадь Синьории подходит для этих целей как никакая другая.

Итак, начнем. Можно ли искусственно сконструировать жизненную ситуацию, доверившись не интуиции, а разуму? Помнится, у отца я вычитал что-то похожее.

Как и год назад, я стоял на тех же камнях и рядом с теми же фигурами мраморных и бронзовых богов и пытался заново вызвать в себе смешанное чувство беспредельной тоски и сопричастности ко всему, что жило и живет вокруг меня.

Я простоял как истукан не менее получаса. Ко мне стал подозрительно присматриваться уличный артист, изображавший живую статую Нерона. Он, видимо, опасался, что я намерен покуситься на его примитивный бизнес и лишить его семью пропитания.

Повторяю, я простоял не менее получаса. И никаких острых,

невиданных ощущений не испытал. Ничто в моей душе не откликнулось на вызовы времени, застывшего в недоумении. Я добился лишь того, что у меня отекли колени.

Снявшись с места и влившись в толпу туристов, я спокойно обдумал результаты эксперимента.

Я пришел к выводу, что в шкуре человека помимо души сидит еще и некая посторонняя субстанция, к советам которой не всегда стоит прислушиваться.

Когда-то один отчаявшийся мудрец сказал, что нами и миром управляет либо абсурд, либо высшая сила, понять логику которой не дано никому.

Кстати, о логике. Я вспомнил, как недоумевал один мой приятель, когда в авиакатастрофе погибла его юная жена с годовалым сыном. Он все пытался понять, кому понадобилась смерть невинного младенца (кстати, с женой ему было все понятно). Он так долго размышлял над этим, что свихнулся и закончил свои дни в доме для умалишенных.

Впрочем, обо все этом я уже когда-то читал… Я говорю о попытках людей докопаться до мотивов, до, так сказать, резонов высших сил.

Теперь, на древней площади, утыканной каменными идолами, я пытался продраться сквозь привычные понятия о теле и душе и понять логику силы, которая некогда на этой же площади позволила мне ощутить себя тоскующей частью огромного, вечного и прекрасного мира.

Но я ничего не почувствовал. Не почувствовал — и все тут. И это было главное.

Но мне было легко на душе. После полугодового заточения даже такая малость, как возможность перемещаться в пространстве в любом, произвольно выбранном направлении, представлялась мне сказочным счастьем.

Я посмотрел по сторонам. И тут мне почудилось, что за мраморной колонной возник знакомый с детства острый профиль, я увидел глаза, печально глядящие вдаль… Отец!

В голове зашумело, вместо людей вокруг меня закружились какие-то неясные тени, голоса слились в единый звук, похожий на рокот прибоя.

Наверно, на миллионную долю секунды я лишился сознания. Придя в себя, я бросился к колонне, к призраку, который был для меня дороже жизни. И тут же понял, что делать ничего не следует.

Мрачный и растревоженный, я вернулся на площадь Республики и расположился в американском ресторане, под распылителем холодной воды. Заказал огромную, похожую на призовой кубок вазу с мороженым, кофе и бутылку виски в ведерке со льдом.

Официант посмотрел на меня расширенными глазами, но принес все, что я заказал.

Я сел так, чтобы видеть окна своего номера. Я знал, что напьюсь, и хотел, чтобы это произошло неподалеку от отеля.

Я надеялся на мимолетное знакомство. Женщина бы сейчас не помешала. Но прежней уверенности в том, что приключения всегда рядом, стоит только протянуть руку, — у меня не было.

Мороженое начало таять. Я налил себе виски. Выпил.

Налил еще… Мне стало очень тепло. Жар исходил из недр организма.

Со мной такое уже бывало. В клинике. Накануне обследования, которое должно было установить, сколько мне осталось… Я тогда подумал: Господи, только бы не сейчас, только бы не сейчас! Ах, если бы мне Господь дал еще хотя бы год…

Мне казалось, что год — это не мгновение, растянутое на 365 дней и ночей, а бессмертие. Я лежал на операционном столе… И чувствовал, как зонд, буравя телесную ткань, проходит по сосуду от бедра к сердечной мышце, в которой в этот момент сосредоточилась вся моя жизнь.

Именно тогда я понял, что у меня есть душа и что душа и сердце это одно и то же. Я был в сознании и с надеждой взирал на врача. А он, сосредоточенно смотрел на экран монитора и видел мою душу…

"Не волнуйтесь, — говорил он, — сейчас вы испытаете нечто необычное… Приготовьтесь. Это не больно. Просто это необычно…"

Тут он на что-то нажал, и внутри меня полыхнуло животворное нежное пламя. Жар разлился по телу, потом затих… "Повторяю…" И опять жар!

И тут я понял, что все будет в порядке, что смерть не наступит ни завтра, ни послезавтра, что мне дана отсрочка… А еще вчера мне говорили, что нужна операция… Митральный клапан ни к черту, сердце сдает… Нужна срочная операция, иначе… Да, операция… исход, процент, будь он проклят, невелик… Господи, как же мне было страшно!

Врач, побаловавшись с моим сердцем, выключил монитор и подмигнул мне.

"Ну что, доктор, жить буду?" — спросил я хриплым голосом.

Врач осклабился: "Казнь откладывается".

Я готов был его расцеловать. Хотя поначалу он мне очень не понравился.

Накануне он заходил ко мне в палату. Мне показалось, что у него не все дома. Это случается с медиками, которые каждый день общаются с обреченными.

Он шумно вошел и присел на краешек кровати. Я отложил книгу, которую пытался читать весь день. Я осилил только полстраницы. Трудно читать перед возможным смертным приговором.

"Как бы вы хотели умереть?" — безмятежно спросил он. Я вздрогнул и сглотнул слюну.

"Ну и вопросики у вас, однако".

Он пожал плечами.

"И все-таки, как?"

Я тоже пожал плечами: "Без страданий. Желательно во сне…"

Врач поморщился.

"Пошлая смерть. И покаяться не успеете… Во сне! Кхе-кхе… Это значит, умереть и не спросить напоследок, зачем жил?"

Он взял мою книгу в руки. Взглянул на название. "Мадам Бовари". Врач покрутил головой.

"А вот этого не советовал бы. Вы бы еще "Смерть Ивана Ильича"…"

Я нашел в себе силы грубо возразить:

"Вы что, с ума сошли? Приходите к больному…"

Он мягко улыбнулся:

"Не просто к больному, а к смертельно больному…"

"Еще одно слово, и я… Сил у меня хватит…" — я приподнялся на кровати.

"Вот такой вы мне нравитесь! — он встал. — Мне почему-то кажется, что никакой операции вам не понадобится. По крайней мере, в ближайшие… — он на миг задумался и, прищурившись, посмотрел на меня, — в ближайшие лет пять, даже семь вы можете жить спокойно, а пять лет, уж не говоря о семи, это, батенька, целая жизнь. М-да, таким образом, повторяю, вы можете жить в свое удовольствие, то есть спокойно продолжать вести свой прежний предосудительный образ жизни…

Впрочем, на всякий случай, чтобы окончательно убедиться в том, что с вами все в порядке, завтра утром проведем обследование… мы проникнем в заповедные зоны вашего сердца, вашей души, так сказать, туда, где вы храните ваши постыдные тайны… — он захихикал. — Кстати, до утра ничего не ешьте".

И он степенно направился к двери.

В ночь перед операцией я не спал ни минуты. Несмотря на две таблетки снотворного и слова врача о предстоящих пяти или даже семи годах спокойной жизни. Я ему не верил. Мысль о том, что, возможно, уже недели через две мне будут вскрывать грудную клетку, вынимать сердце, была нестерпима. Стоило мне закрыть глаза, как перед моим взором представал хирург, который резиновыми лапами мял мое окровавленное сердце.

Я не верил, что выживу. Тем более что процент, и вправду, был невелик.

Той ночью я подумал, что если бы еще совсем недавно мне сказали, что мне остался год жизни, я бы сошел с ума от ужаса. А теперь я был бы рад этому году, как бесценному подарку. А уж если семь лет!.. Я молил Бога: Господи, только не сейчас, только не сейчас!

…Я посмотрел по сторонам. За соседним столиком пила кофе тучная женщина лет тридцати. Вид у нее был скучающий. Я мог поклясться, что она ждала любовника, с которым решила расстаться. И к которому она уже не испытывала ничего, кроме вялого интереса.

Женщина заказала кофе, и тут к ней подошел молодой мужчина. Он равнодушно поцеловал ее в голову и сел рядом.

Через короткое время к ним присоединилась еще одна женщина. Дамы защебетали.

Мужчина посмотрел на меня. Вернее, окинул взором меня и мой столик. Увидел бутылку виски в ведерке.

Тут он заметно оживился и даже потер руки. Подозвал официанта. Сказал ему что-то.

Официант уже ничему не удивлялся. Не прошло и минуты, как перед мужчиной выросло посеребренное ведерко с бутылкой граппы.

Граппа весьма серьезный напиток, он требует к себе уважительного отношения. На моих глазах мужчина выдул бутылку граппы менее чем за час, запивая ее минеральной водой.

В его поведении не произошло никаких изменений. Он редко вступал в разговор со своими дамами, полностью сосредоточившись на процессе питья. Я невольно им залюбовался. Обожаю профессионалов.

Я почувствовал, что пьянею. Опять внутри меня возник благотворный жар.

Я перестал отгонять мысли об отце.

…Все случилось ровно десять лет назад. Как-то под утро я вернулся домой с какой-то попойки и нашел квартиру пустой. Так бывало и прежде. Отец ненадолго исчезал. Потом возвращался. Лицо его после этих исчезновений бывало загадочным. Но на этот раз я сразу понял, что отец исчез окончательно.

Отец был замкнутым человеком.

В последнее время у отца появились деньги. Кто-то сказал мне, что отец играет. И играет удачно.

У нас были разные жизни. Мы редко беседовали откровенно. Были ли мы с отцом разными людьми? Не знаю… Но когда я читаю его записи, мне иногда кажется, что это написано мной и про меня.

Я протянул руку, извлек бутылку из ведерка, обтер ее салфеткой. Салфетка стала прохладной и слегка влажной. Открутил пробку, налил себе полстакана. Вернул бутылку на место. Положил в стакан четыре кубика льда. Подождал, с удовольствием наблюдая, как кубики оплывают и становятся гладкими.

Я поднес стакан к губам и стал медленно пить. И тут со мной произошло нечто невероятное. Хмель вдруг полностью вылетел у меня из головы. Будто я выпил не виски, а некое патентованное снадобье, вроде универсального "протрезвителя".

Все предметы, до этого слегка размытые, обрели четкие очертания. Это насторожило меня. Говорят, такое бывает с начинающими алкоголиками.

Я посмотрел по сторонам. Опять мне показалось, что я вижу острый отцовский профиль.

В бутылке еще оставалось виски. Я не стал его допивать. Я расплатился и вышел из ресторана.

Я поднялся к себе и лег спать. Несмотря на то, что с площади неслись шумы ночного города, песни, распевавшиеся истошными голосами, электронная музыка и гвалт подвыпивших гуляк, уснул я сразу.

Проснулся я посреди ночи. От рабского желания подчиняться чужой воле. Мне нужен был совет, от которого я не смог бы отвертеться. Даже если бы хотел. И я знал, где могу найти этот совет. В записной книжке отца. Среди словесного мусора, который отец выдавал за откровения.

Я возжег светильник — вернее ночник, похожий на лампаду в спальне деревенского священника — устроился на кровати поудобней, положил на колени тетрадь и приступил к чтению.

Я лежал на огромной двуспальной кровати, хранившей, наверняка, немало любовный тайн. Окно было распахнуто, и в комнату долетали звуки живой жизни: музыка, смех, голоса. За окном шумела и бурлила Европа, а я читал, читал, читал…

"Я был излишне впечатлительным, романтически настроенным молодым человеком. Мне хотелось верить в идеалы. А идеалы то и дело фальшивили. А уж то, во что верил мой революционный отец, вообще не выдерживало испытаний на прочность, потому с каждым годом все это обесценивалось, рассыпалось, разрушалось от столкновений со здравым смыслом.

Все всё видели. Видел я, видели мои друзья, знакомые. Но нам, по большому счету, было лень задумываться. А задумываться стоило. Но для этого понадобилось бы выворачивать наизнанку свои мозги и души. А это требовало известных усилий, напряжения ума и сердца. А этого-то нам как раз и не хотелось.

Диссидентов и правозащитников среди тех, с кем я пил водку и ухлестывал за барышнями, не водилось. Их таких, как мы, наверно, и состояла большая часть советского общества.

Мы составляли подавляющее, достаточно инертное большинство. Не мы определили и не мы наметили перемены, которые обрушились на страну в восьмидесятые и девяностые двадцатого столетия.

Все это произошло не по нашей воле, а по воле… черт его знает, по чьей воле все вдруг завертелось, преобразовалось, изменилось, встопорщилось, а потом и вовсе развалилось, но вот уже не одно поколение живет в другой стране. Все смешалось: Рейган, Горбачев, Лигачев, Ельцин, волнения в стране, заговоры, приватизация, громкие убийства, миллиардеры, Путин.

Мы живем в другой стране. Мы живем в другом мире. И мы стали другими…"

"Никто не догадывается, каков я на самом деле. Очень многие судят обо мне по моей непривлекательной внешности.

И действительно, если внимательно рассмотреть мое лицо, то первым делом в глаза бросятся апоплексические щеки в суровых сиреневых складках, низкий морщинистый лоб, надменный короткий нос и пресыщено оттопыренная нижняя губа.

Я похож на известный бюст Павла I работы Федота Шубина. Там у императора на лице такое уксусное выражение, словно ему в задний проход вводят клистирную трубку.

У меня ворчливый голос, и часто меня принимают за брюзгу.

И еще, я не терплю возражений, ибо только мне открыта истина. Спорить со мной бесполезно, ибо мои познания практически необъятны: они простираются далеко за пределы обычных представлений о мироздании.

Мои познания настолько широки и глубоки, что меня не могут переспорить не только видные университетские профессора, но и такие мастера полемики, как дворовые чемпионы по игре в домино и завсегдатаи психиатрических лечебниц.

Я не нуждаюсь в оппонентах: я уже всё всем доказал. Но если на горизонте все-таки появляется некий страстный и наивный спорщик, я считаю своим долгом его проучить, то есть уничтожить. Я глубоко убежден, что раздавленный, низведенный до жалкого состояния оппонент — единственно возможный исход любой дискуссии, в которой я принимаю участие.

Для меня главное — это победить соперника. Меня не интересует, прав мой соперник или не прав. Противник должен быть повержен. Я могу спорить по любому поводу. Для меня тема дискуссии не важна. Пусть речь идет о погоде. Или о сельском хозяйстве, в котором я разбираюсь столь же профессионально, как свинья разбирается в марокканских апельсинах.

Словом, всё говорит о том, что я скверный, вредный, злобный, неуживчивый, крайне неприятный субъект.

И только один я знаю, как нежен я внутри, какая у меня целомудренная, ранимая и благородная душа".

********************

"О чем я по-настоящему жалею, что не покончил с собой сразу после смерти жены. Я это делаю сейчас, после стольких лет, принесших мне только страдания. До сих пор меня удерживала надежда, что вокруг все изменится, и я сам изменюсь. А ничего не изменилось, все те же унылые дни, похожие один на другой, как листки календаря. Вот мой сын…"

Я задумался. Не это ли и есть то главное, ради чего я проснулся среди ночи?

***********

"Я старею, я чувствую, как душа постепенно отслаивается, отстает от моей земной телесной сущности. Непривычное, омерзительное ощущение. Словно тебя подвесили на крюк и разделывают тесаком".

************

"Влезть в то стародавнее время… Я и не подумал, насколько сложно воскресить разговоры, которые велись несколько десятилетий назад. А я помню, как много мы тогда смеялись, помню, что шутки были остры, оригинальны… Но вот воспроизвести все это, оживить и положить на бумагу, чтобы у читателя возникло ощущение свежести, сиюминутности, — задача сверхсложная…"

**************

"Имел весьма содержательную беседу в редакции. Некая литературная барышня, небрежно держа в руках мою рукопись и поводя круглыми глазами, наставляла меня:

— Сейчас так не пишут.

Я вежливо осведомлялся:

— А как сейчас пишут?

— У вас слишком много диалогов.

— Раньше это нравилось читателю. Живая речь, и все такое… Дюма на этом строил все свои произведения.

— Дюма! Вы бы еще Козьму Пруткова вспомнили. Сейчас другое время.

— И какое же сейчас время, позвольте полюбопытствовать?

— Время? — она мудро усмехнулась. — Другое сейчас время, вот какое… Оно летит.

Ни у кого нет времени читать о том, что хотел сказать автор. Все должно быть понятно, читатель не должен думать, у него и так ни на что времени нет. Повторяю, читатель не должен думать. За него думает…

— Фюрер?

Она непонимающе уставилась на меня.

— Причем здесь фюрер? За него думает автор. Сюжет должен развиваться стремительно… Время сейчас другое.

— Время зависит от человека. И скорость, с которой время движется — тоже.

— Какая глупость!

— Это не я сказал. Это Бродский…

Она скривилась:

— Тоже мне авторитет…"

***********

"Прочитал вчера книгу автора, пишущего в манере писателей Серебряного века.

Прочитал, и мне показалось, что я выпил стакан дистиллированной воды"

***********

"В сущности, все мы пишем об одном и том же. Об одиночестве. И все эти метания, поиски разнообразных смыслов — все это оттуда, из одиночества".

***********

"Меня страшно не любят дураки. Но они очень часто поверяют мне свои сокровенные тайны. Почему, черт его знает… Может, за своего принимают?

Их вопросы повергают меня в состояние каталепсии. Я столбенею, долго собираюсь с мыслями.

Дурак, ставящий вопросы, всегда опасен. Его вопросы и утверждения неожиданны. Противостоять им бывает просто невозможно. Это как вопросы детей. Почему апельсины круглые? Почему — ветер?.. Ну, как тут ответишь? Ребенок вырастет и перестанет задавать дурацкие вопросы. Дурак вырасти не может, вот он и спрашивает…

Современная наука утверждает, рассказываю я, что вселенная не бесконечна. Дурак надменно задирает подбородок и взирает на меня свысока и покровительственно. Он знает куда больше, чем ты со всей твоей окаянной наукой.

"Как это так — не бесконечна? С чего это вы взяли? Этого не может быть, — отрезает он, — если она конечна, то, что расположено там, за границами конечного?"

Высказывания дурака надо записывать и издавать отдельными книгами, как максимы и афоризмы выдающихся людей. На высказываниях дураков можно хорошо заработать.

"Вот вы пишете книги. И что?.. Кому это надо?" — дурак недоуменно пожимает плечами.

Последний вопрос потряс меня. Я никогда не задавал себе такого вопроса. А тут про себя повторил и задумался. Может, не такой уж он и дурак, этот мой оппонент?.."

Спрашивая, дураки не интересуются ответом. Им ваш ответ не нужен, он им не интересен. Они вас не слушают. И чем убедительней, доказательней и темпераментней вы будете излагать свои мысли, тем скорее увидите кривую улыбку на чистом лице дурака.

Его лицо как бы говорит вам: говорите, говорите, да хоть "обговоритесь", зря стараетесь, вы ничего мне не докажете, потому что я знаю наперед все, что вы мне скажете, и я все равно всегда буду прав.

Если дурак чувствует, что приводимые тобой доводы нарушают стройную и отлаженную систему его взглядов и определений, то он просто отмахивается от твоих аргументов.

Если тот, кто вступает в безнадежную схватку с дураком, пребывает в зрелых летах, то дурак вообще не принимает его в расчет. Потому что считает, каждый старый человек по определению не может мыслить современно. Стар, значит — устарел. Стар, значит — глуп.

Говоришь дураку, что фильмы, которые ему нравятся, созданы пожилыми людьми, книги, которые он читает, написаны никак не молодыми писателями…

Но все твои слова — "это глас вопиющего в пустыне". С тем же успехом ты мог распинаться перед огородным пугалом или бочкой с огуречным рассолом.

Нет опаснее оппонента, чем профессиональный дурак.

Логика дурака не поддается объяснению. Ты ему отвечаешь на один вопрос. Отвечаешь хорошо, грамотно и доходчиво. А он тебе — не дослушав, перебивая — вываливает следующий вопрос, не имеющий к предыдущему никакого отношения.

Дурак заваливает тебя своими выводами и сентенциями, как мусором.

"У Толстого в "Войне и мире" все герои глупые", говорит он.

"И Сталин был глупый", делает он открытие.

Я ненавижу Сталина. Но, как и очень многие его враги, признаю за Сталиным немало достоинств. В частности, ум, стальную волю, умение навязать свое мнение кому угодно, строгую последовательность в действиях, соответствие задуманного и выполненного, феноменальную память…

Рассказываешь, что Черчилль очень высоко отзывался о Сталине.

Дурак, с вызовом: "Да откуда вы все это знаете? Почему я должен всему этому верить? А вы сами-то в это верите?"

Отвечаю, что верю, потому что читал мемуары Черчилля. И прочее. Терпеливо привожу серьезные доводы, ссылаюсь на известных, уважаемых во всем мире авторов.

"Не знаю, не знаю…", — говорит дурак. Говорит и не понимает, что этим самым подвергает сомнению не только достоверность приводимых мной источников, но и мою искренность. Другими словами, не замечая, что наносит мне оскорбление, обвиняя меня во лжи.

Переубедить дурака невозможно. Даже если ты расшибешься в лепешку, дурак все равно останется при своем мнении. И это мнение несокрушимо, как стена Аврелиана.

Дурак любит давать определения. Эти определения незыблемы как мироздание. Дурак все расставляет по своим местам.

Если ему что-то непонятно, — а это иногда случается, — дурак никогда не станет терзать себя долгими размышлениями. Он найдет предельно простое, прямо-таки гениальное объяснение, и предложит его оппоненту как "истину в последней инстанции".

У дурака не может быть авторитетов. Он сам себе авторитет. Если у дурака все-таки возникают некие вопросы, то за советом он обращается к самому себе.

Дурак любит аудиторию. Он обожает поучать. Не редкость встретить образованного дурака. Этот дурак опасен и несносен вдвойне. Потому что дурак, владеющий научной и околонаучной терминологией, способен утопить кого угодно в словесном поносе, выдавая бред за истину".

"Заставлял проституток перед этим самым делом тщательно мыться. Ему казалось, что от них дурно пахнет. Что было, в общем-то, правдой. Проститутки ворчали: "Ну, и дела! И так вкалываешь дни и ночи напролет, без выходных, а тут еще и мойся!"

Я подумал, за иронией, фиглярством отец пытался спрятаться от страха. От страха перед тем, что окружало его с детства. От страха, что вся его жизнь складывалась как-то не так… И еще — от страха перед смертью…

Незаметно для себя я уснул. Приснилось что-то из детства. Лето, прямая аллея, по сторонам столетние березы, аллея уходит вниз, по правую руку пшеничные поля… я еду на велосипеде… Всегда бодр и весел… Хороший сон. Оптимистичный. После таких снов хорошо быстро встать с постели, сбегать на речку, броситься в прохладную воду с высокого берега. Но главное — после таких снов на короткое время возникает чуть ли не уверенность, что все может повториться… И аллея, и речка, и все остальное.

…Я проснулся так же внезапно, как и уснул. Опять взял в руки тетрадь.

"А теперь давайте разберем недостатки, — деловитым тоном сказал я и посмотрел на собеседницу.

Передо мной на стуле сидела хорошенькая барышня.

В руках я держал рукопись, ее рукопись. Помнится, в ней меня заворожили следующие слова: "он огляделся по сторонам и пополз по каменистому склону, помогая себе ногтями". Ну, с ногтями понятно. Это, разумеется, шедевр. Но вот "огляделся по сторонам" непросвещенный читатель может пропустить, ведь "огляделся" не требует "по сторонам", "огляделся" — это уже "посмотрел по сторонам".

— М-да, — продолжил я и слегка смутился. Вернее, даже не смутился, а задумался, притормозив речь перед атакой. А предстояло мне сказать барышне многое, словом, высказать всю правду, высказать честно… Но надо было высказать ее не впрямую, а как-то… помягче, что ли. Все-таки барышня старалась, писала какую-то муру, вот принесла метру на суд.

— Видите ли, милочка моя, — начал я елейным голоском. Я заметил, что собеседница напряглась. Ты смотри, соображает!.. — В вашем произведении хромает композиция, э-э-э, и с лексикой недурно было бы поосторожней… Тема, опять же… В пору моей, теперь уже, увы, — я пожевал губами, — увы, далекой, молодости было такое понятие: "мелкотемье". Это понятие в полной мере применимо к вашему творению…

Барышня открыла рот, вероятно, имея намерение возразить, но я предостерегающе поднял руку.

— Давайте непредвзято посмотрим на вашу героиню. Что она у вас делает каждое утро? А то и делает, что каждое утро встает и полчаса куда-то смотрит.

Барышня заморгала глазками. Я продолжил:

— Все это очень мило, но пишете вы об этом невыносимо длинно, с мельчайшими подробностями, на которых не стоит останавливать внимание читателя.

— Как это у вас там?.. — я заглядываю в рукопись. — "Долго смотрит в окно…", вот видите, долго… Потом полчаса с подругой говорит по телефону. О чем они говорят? Да о всякой ерунде… Но вы приводите разговор полностью, во всех подробностях, словно это не болтовня двух московских дур, а высокоумная беседа ученых мужей, размышляющих об эмпирической теории познания. Наконец, разговор завершен, читатель с облегчением может вздохнуть.

Вздохнул и я. И опять углубился в изучение рукописи.

— М-да, разговор окончен… Но не тут-то было! Она, эта ваша героиня, опять у вас принимается за старое, то есть опять таращится в окно. Таращится еще полчаса. Теперь вы приступаете к описанию того, что она видит за окном. И, действительно, что же она там видит? Да все те же серые тучки, по обыкновению летящие в чужедальние страны. И ни одной мысли! Подчеркиваю, ни одной!

Я укоризненно покачал головой. У меня страшно пересохло во рту, и душа властно требовала пива.

— Потом, — продолжал я зудеть, — она у вас начинает потягиваться. Потягивается, потягивается, потягивается… делает она это столь долго, что так и ждешь: она у вас или вывихнет себе тазобедренный сустав, или, не дай бог, издаст непристойный звук, то есть, пукнет, что, возможно, и будет соответствовать жизненной правде, но уж слишком будет отдавать натурализмом, которым, помнится, еще в девятнадцатом веке французы грешили.

Тут бы мне вспомнить, что передо мной сидит не биндюжник с Привоза, а хорошенькая девушка, но я, что называется, закусил удила и уже не мог остановиться.

— Каждый из нас утром, понимаете ли, встает, а иные действительно, что ж тут скрывать, иногда и пукают, и я не вижу в этом ничего предосудительного. Все мы люди. М-да! Но это не значит, что это как раз то, о чем мы должны во всеуслышание заявлять. Факт пуканья, как таковой, не есть предмет искусства. Всякая чушь или незначительная деталь, если она не является составной частью чего-то важного, не заслуживает того, чтобы о ней много говорили.

Мне пришлось сделать короткую паузу, чтобы отдышаться.

— Вот… А теперь о главном… — я уже устал тянуть кота за хвост и чувствовал, что меня вот-вот прорвет, — с этого, наверно, надо было и начать, но я, видя такую красоту, — я посмотрел на собеседницу, барышня скромно поджала ножки и опустила глаза.

— М-да, видя такую красоту, — я крякнул и непроизвольно щелкнул в воздухе пальцами, — короче, я расслабился, и потом я сегодня вообще не в духе, после вчерашнего… Ах, знали бы вы, сколько было выпито! — я поморщился. — Впрочем, это к делу не относится. М-да, вы уж не обижайтесь, но, повторяю, с этого мне надо было начать. Слушайте внимательно! Слушайте и запоминайте.

Барышня навострила ушки.

— Итак! — я привстал и возвысил голос. — Вы, душа моя, дура! Самая обыкновенная классическая дура! И если вы, милочка моя, не осознАете этого прискорбного факта в полной мере, то есть не выхлебаете сию чашу до дна, вас ждет глубочайшее разочарование. Но если вы сейчас на меня не обидитесь и постараетесь извлечь из моих слов пользу, тогда еще не все потеряно… Вы еще сможете принести пользу отечеству, только вы должны избрать для себя, так сказать, иное поприще. Кстати, в этом я мог бы вам поспоспешествовать, мой добрый приятель держит кондитерскую на Тверской…

Последние слова я говорил в пустоту. Пока я разглагольствовал, барышни и след простыл.

…Истории этой без малого двадцать лет. Барышня давно превратилась в солидную красивую даму. Когда я изредка встречаю ее в редакционных или иных коридорах, она скользит по мне царственным взглядом и… проходит мимо".

"Я обречен. Я это знаю. 20 августа сего года я принял решение покончить со всем еще до вечера. Но вечер наступил, подошла ночь. Короче, день прошел… Наступил новый день, а с ним пришла, пусть и слабая, но — надежда. А вместе с ней — желание жить…"

"Бог дал мне жизнь. "Отслужи свой срок", — сказал мне однажды отец. То есть, живи достойно от звонка до звонка. Ведь жизнь — это весь мир плюс ты, это мир, в котором ты звено между звеном из прошлого и звеном из будущего, и это только так кажется, что жизнь целиком и безраздельно принадлежит тебе.

"Отслужи свой срок". Я тогда снисходительно пожал плечами. Уж больно банально и нравоучительно прозвучали слова отца.

Позже я понял, что судьба или что-то, что мы ею называем, не столько дает, сколько отбирает. Иногда — здоровье. Иногда — удачу, которая, казалось, уже была в руках, но ее перехватил некий шалопай, случайно оказавшийся на твоем месте и не стоящий твоего мизинца.

Но — отслужи свой срок!

Терпи, живи.

Возможно, тебе повезет. Такое бывает. Ты долго терпел, шел к намеченной цели, и, в конце концов, к тебе пришла удача.

Но, скорее всего, ждать ты будешь напрасно. И удача, очень может статься, обойдет тебя стороной.

Но — отслужи свой срок.

Всегда бодр и весел…"

"Опрометчиво ввязываясь в спор с дураком, ты на время спора автоматически сам превращаешься в дурака.

Знавал я одного дурака, но не простого дурака, а короля дураков. Его воздействие на собеседника было столь мощным, что тот становился дураком на всю жизнь".

***************

"Бог несомненно существует. Если бы его не было, то тогда земная жизнь человека потеряла бы всякий смысл. Можно ли найти оправдание существованию человека? Разумеется, можно. Все, что создано гением и руками человека: великие произведения искусства, города, тоннели, мосты, — это прекрасно.

Но…

Представьте себе, что завтра человечество исчезнет, — а это завтра когда-нибудь придет, — и что останется кроме вопроса, который повиснет в пустоте: а зачем?.."

"Я напишу своему сыну письмо. "Я хотел, чтобы ты сумел сделать то, что не удалось сделать мне.

Моя жизнь сложилась неудачно. Я жил отвратительно. Надо сделать так, чтобы смерть выглядела пристойно. Правда, сделать это не просто. Ведь моя последняя мысль будет окрашена злобой и недоумением: зачем родился, зачем жил, зачем помер…"

Из всего того, что я вычитал у отца, мне пришлись по душе только вот эти строки…

Глава 27

…Возможно, загадка смерти решается просто. Но пока до правильного вразумительного ответа никто не додумался.

Я стоял в махровом халате у раскрытого окна и благосклонно озирал обширную площадь Республики, которая с утра выглядела так, словно ее вымыли дамским шампунем и расчесали деревянным гребнем. Площадь благоухала свежестью. Так пахнут пожилые ухоженные женщины.

Гостиницы привлекательны тем, что там часто в голову приходят дельные мысли. Итак, сейчас меня интересовала мысль о загадке смерти и всего того, что произойдет с моей душой после завершающего сокращения моей бесценной сердечной мышцы. Мысль, скажу прямо, не совсем веселая.

Я совершенно уверен, что бессмертие существует. Но оно имеет такие формы, которые меня не устраивают. Отлетев, душа попадает в некое безразмерное вместилище, где хранится общая душа человечества.

Душа почившего индивидуума вливается в громадную общечеловеческую душу, где она обезличивается, как бы растворяясь в густом растворе, замешанном задолго до того, как туда попали грешные души авторов Библии.

По мере надобности Господь разливательной ложкой черпает из этого котла порцию наваристой душевной субстанции и наполняет ею корпус очередного новорожденного младенца.

Попадет туда, в эту метафизическую ложку, частица твоего бессмертного "я" или не попадет, никакой роли не играет. Все равно это уже будешь не "ты", а некий новый человеческий продукт, который проживет свою жизнь от звонка до звонка, и это будет его жизнь и ничья другая. Вот тебе и вся идея бессмертия…

Интересно, до чего бы я додумался, если бы вчера допил остатки виски?..

Пора было сниматься с уже насиженного места и перебираться куда-нибудь подальше, туда, где нет толп туристов, где не горланят песни по ночам и где властвуют покой, воля и надмирные законы, которые помогут мне думать о не написанной еще строке, как о части моего "я". Надо было думать о книге, требовательном читателе и своей совести. Средь фальшивых звуков не родится чистая нота.

Отец последует за мной, куда бы меня ни занес случай. В этом я был уверен.

Даже если привидевшийся мне образ лишь порожденный моим расшатанным воображением символ, он сидит во мне, как застрявшая в горле кость, и он умрет тогда, когда перестанет биться мое сердце.

В середине дня я освободил номер и на арендованном "Пежо" выехал из города. Я ехал наобум. Но мною руководила твердая уверенность, что я все делаю правильно.

Язык дорожных рекламных щитов говорил, что я опять в Австрии. Или — в Германии. Или где-то в пограничной области. Мне было наплевать, где я нахожусь.

Около трех пополудни я свернул с трассы и, проехав несколько километров по местному шоссе, въехал в маленький городок, названия которого потом так никогда и не мог вспомнить.

На центральной и единственной площади располагались три гостиницы. Я выбрал ту, которая на моем пути оказалась третьей, и уже через полчаса сидел в ресторане и за две щеки уплетал деревенский обед, состоявший из куска запеченной баранины с острой приправой и горы жареной картошки. Всю эту красоту я запил литровой кружкой отменного пива.

Я так наелся, что мне стало трудно дышать.

Обслуживал меня сам хозяин. Звали его Аксель Фокс. Герр Аксель сказал, что я буду жить в лучшем номере гостиницы, окна которого выходят на площадь.

Я не удержался и заметил, что предпочел бы, чтобы окна выходили во внутренний дворик. Тогда он сказал, что окна всех номеров выходят на площадь.

Я не нашелся, что ответить, и в замешательстве пожал плечами. Аксель засмеялся.

— Вы русский? — спросил он.

Я на секунду задумался. У меня по-прежнему был паспорт на имя Паоло Солари, и паспорт этот герр Аксель мне еще не вернул.

— Пожалуй, русский.

Аксель удовлетворенно крякнул.

— Я русских определяю безошибочно, — сказал он.

— Как вам это удается?

— Это не сложно. Русские обычно прикрывают свою неуверенность развязностью. Простите…

— И это все?

— Они заказывают слишком много блюд. Потом пытаются все это съесть. И редко кому это удается.

— Очень интересно. Но ко мне это, вроде бы, не имеет никакого отношения: мой обед мог заказать любой немец или англичанин… И, как вы заметили, мне удалось съесть все, что вы подали. А знаете, почему? Обед мне очень понравился.

Аксель расплылся.

— Благодарю. И, тем не менее, я вас распознал.

— Вам бы в полиции работать, герр Аксель.

— А я там и работал. Пока не получил наследство. Я не стал класть деньги в банк, я приобрел вот этот домишко, открыл гостиницу и вышел на пенсию. Думаю, я сделал правильно.

Он принес мне еще одну кружку пива. Я тут же прильнул к ней губами.

— Не сочтите это пустым любопытством, — герр Аксель сделал строгое лицо, -

но мой долг гражданина…

Он запнулся. Я повторил:

— Итак, ваш долг гражданина…

— Да, мой долг гражданина и бывшего полицейского…

— Я вас понимаю, — сказал я и улыбнулся. — Моя жена итальянка…

Он изумился:

— И вы взяли фамилию итальянки?!..

— А что тут такого? Ага, понимаю, вы не любите итальянцев.

Он хитро подмигнул.

— Напротив, я очень люблю итальянцев, можно сказать, я их просто обожаю, особенно — итальянок. У меня у самого жена итальянка. Но! — он поднял указательный палец. — Я бы не советовал никому брать фамилии жен. Вот я, например. Я заставил жену взять мою фамилию. А заодно и поменять вероисповедание. Хотя, если честно, мне было на это наплевать. Я в Бога, если откровенно, не очень-то… Но мне необходимо было настоять на своем. С этого, с расстановки правильных акцентов, должна начинаться всякая супружеская жизнь.

Я оторвался от кружки и внимательно посмотрел на хозяина.

— Я полностью разделяю ваши суровые, но такие разумные взгляды на брак.

— Да-да! — воскликнул он. — Если вы этого не сделаете, жена быстренько сядет вам на шею, вы и заметить не успеете. И ваша жизнь превратится в ад. А если вы хотите, чтобы ваша жизнь с женой была полна гармонии и любви, вы должны все время держать ее в узде. Иногда полезно доставать из чулана арапник и… Это я к тому, что не стоит ограничиваться только демонстрацией… Наши предки в этом отношении могут служить нам примером. Короче, она поняла, что если будет артачиться, то я на ней не женюсь.

— И вы?..

— Я поступил как благородный человек… Она ведь была на сносях. Она была готова на все, только бы выскочить замуж.

— Итак, вы женились…

— Женился. А что мне оставалось делать? Иначе ее братья со мной бы расправились. Безжалостный народ…

— Неужели?

— Да, такие у них, у итальянцев, законы… Они бы меня зарезали. Да и ее заодно… — он хихикнул. — Это же итальянцы, что с них взять: они у нее в роду там все такие: по виду тихони, а чуть что — сразу за тесак. А теперь мы родственники… — добавил он сокрушенно. — А вы, я смотрю, странствуете без жены? Счастливый человек! — он завистливо вздохнул.

— Моя жена умерла, — похоронным голосом произнес я.

— Господи Иисусе! — перепугался он. — Недавно?

Я покачал головой.

— Стало быть, давно?

— Стало быть, да.

Он понимающе кивнул.

А теперь он, наверно, скажет: "Так-так-так, значит, жена ваша померла, а фамилию-то вы оставили. На память, так сказать. К чему бы это?..".

Но он обманул мои ожидания.

— Ваша жена была католичкой? — спросил он после паузы. Я посмотрел на него. Его плутовские глаза были полны участия.

— Да, — твердо сказал я.

— Слава Богу, — успокоился он. — Было бы хуже, если бы ваша покойная… — он опять сделал паузу и, не скрывая лицемерия, поджал губы, — если бы ваша покойная жена была вне вероисповедания. А так, по крайней мере, теперь вы знаете, где она… — он возвел глаза к потолку.

То, что мой хозяин безбожно врет, было ясно как день. Но врал он творчески, вдохновенно. Это, конечно, касалось и его итальянских родственников, этих мифических братьев с острыми ножами и всего прочего. Я даже думаю, — и его полицейского прошлого. И это в нем привлекало. Меня начинал забавлять этот разговор.

— Да, вы теперь точно знаете, где пребывает ее душа, — повторил он, заглядывая мне в глаза.

— Не уверен…

— Но она была, наверно, святой женщиной? Что-то мне подсказывает, что с вами ей пришлось нелегко, и только святая женщина…

Я с удовольствием кивнул.

— Вы правы. Разумеется, она там, — я тоже посмотрел на потолок. — Моя жена была, действительно святой женщиной.

— Это случается… — с сомнением сказал герр Аксель и вздохнул.

— А вы, простите, католик? — спросил я.

— Избави Боже! Протестант, разумеется. Но здесь поблизости нет кирхи, и я вынужден посещать службу в католической церкви. Правда, я хожу туда только летом, потому что зимой меня почему-то не тянет к Богу и больше тянет в сон, а летом в церкви прохладно и мухи не залетают…

— Я смотрю, вы богохульник, герр Аксель.

— Не без того.

Он принес кофе и здоровенный кусок шоколадного торта.

— Дочка печет, — сообщил он с гордостью, — не хуже, чем в Линце. А вы путешествуете просто так или по делам службы? — вопрос был в гоголевском стиле.

— Да как вам сказать… Я писатель.

— Вот как! Вы, наверно, очень умный человек?

Я с достоинством наклонил голову.

Я отправил кусочек торта в рот и поднял брови. Торт был необыкновенно вкусный. Я расправился с ним меньше, чем за минуту.

— Передайте вашей дочери мой искренний восторг и сердечную благодарность. Что там Линц! Если бы за изготовление тортов давала ордена, я бы ходатайствовал перед вашим президентом о награждении фрейлейн Фокс самой высокой государственной наградой.

Хозяин гостиницы покраснел от удовольствия.

— Однако, я заболтался, — сказал я, вставая из-за стола. — Спасибо за превосходный обед. Пойду, вздремну, устал с дороги…

Глава 28

Если все сущее создано Богом, то в этом должен быть какой-то смысл. Мир абсурден. Мир как был, так и остался хаосом. Только мы называем это иначе.

Я думаю, что в хаосе и абсурде должен быть некий смысл. Уловить его — задача не из простых. Думаю, что тот, кто сумеет это сделать, станет величайшим из мудрецов или безумцем из безумцев.

…Я спал не менее двух часов. Кровать была очень широкая, с ровным и мягким матрацем, и я великолепно выспался. Приняв душ и выпив в баре чашку кофе, я отправился на прогулку.

Я сделал круг по площади. Миновал несколько открытых ресторанчиков. Почти все столики были заняты. За ними сидели некие праздные люди и с удовольствием утоляли жажду вином.

Я зашел в церковь. Хотя было около восьми вечера, церковь была открыта. Внутри не было ни души.

Стараясь ступать бесшумно, я прошел по мраморному полу к алтарю и осенил себя крестным знамением. По-православному. Надеюсь, Господь на меня не в обиде.

Ему ведь все равно, на каком языке и в каком храме, католическом, православном или мусульманском, к нему обращаются с просьбами.

Не переставая креститься, я осторожно опустился на колени. Я видел себя со стороны. Вспомнился "Блудный сын" Рембрандта. Моя голова была покрыта коростой, израненные ноги загрубели и опухли. Я замер у ног отца, благодарно прижавшись к его коленям.

Слезы полились из моих глаз…

Я крестился и сквозь слезы жарко просил Господа вернуть мне отца. Мне казалось, он страдает и ждет от меня помощи…

…Я не искал отца, Вернее, искал, но делал это неубедительно. Потому что знал — отца не найти. Тем не менее, я обратился в районное отделение милиции.

— Базилевский? А вы ему кто? Сын? Тогда пишите заявление, — в последнее время участились случаи пропажи евреев. Вы знали об этом?

— О чем, о пропажах евреев? Но мой отец не еврей.

— Все так говорят, — майор тяжело вздохнул. — Да вы не обижайтесь. У меня у самого жена наполовину еврейка.

— Я не обижаюсь: просто он не еврей.

Майор опять вздохнул.

— Информация строго конфиденциальная, — сказал майор вполголоса и потыкал пальцем в бумаги. Мне показалось, что майор был под мухой. — Массово исчезают евреи… Как вы думаете, почему?

— Знать бы… Может, уезжают…

— Возможно, хотя времена теперь не те, — пробормотал майор и странно посмотрел на меня. Потом протянул чистый лист бумаги. — Пишите… Я такой-то, словом, заполните всё и верните мне…

Через месяц я получил извещение, что отца пока не нашли. Но поиски продолжаются, и об их результатах меня будут регулярно информировать в письменной форме. Я получил разновременно три уведомления самого пессимистичного содержания. Я понял, что надежд найти отца у меня нет.

"Господи, — шептал я, стоя на коленях, — что я делаю здесь, в чужой стране, за тысячи километров от родного дома?

Родного дома?! Да ведь я бездомный… Ну, хорошо, не от дома: от родных березок.

Господи, если Ты есть, а я знаю, что Ты есть, спасибо Тебе, что Ты

дал мне жизнь, пусть даже такую непутевую… О, нет! Я не ропщу на свою жизнь, во всем виноват только я один. И было бы куда хуже, если бы я не родился! Спасибо Тебе и прости меня! Я много грешил, и главный мой грех…"

Я вытер слезы и задумался. Какой же мой главный грех? И есть ли он у меня? Ну вот, ляпнул, не подумав… И в добротную, грамотно выстроенную молитву всадил опрометчивый посыл.

Я долгое время верил, что жизнь — это цепь приключений.

А оказалось, жизнь — одно сплошное испытание. Когда я впервые понял это, то страшно удивился. Ведь лет до двадцати я был уверен в своей несомненной везучести.

Мне везло во всем: в карты, в спорах, в играх… Не было случая, чтобы я не успел на последнюю электричку.

Я выигрывал все соревнования, в которых участвовал.

На экзаменах я вытягивал тот единственный билет, который знал назубок.

Однажды зимой я споткнулся, на миг замешкался, пропустив вперед себя пешехода с кожаным портфелем, и несчастного убила громадная сосулька, предназначавшаяся вроде бы мне…

Потом в один день все поменялось, и разовое удивление от неожиданной неудачи сменилось печальной уверенностью, что время тотального везения бесследно кануло в прошлое, и отныне мне будет везти не чаще, чем везет среднестатистическому обывателю.

С этим было трудно примириться. Но я примирился. Но где-то у глубине души продолжал надеяться, что времена везения еще вернутся.

И вот мне повезло и повезло неслыханно: я нашел чемоданы с деньгами. Но — повезло ли? Мне сорок лет, а я еще ничего не успел сделать. И деньги никак не помогли мне избавиться от неудовлетворенности самим собой.

Я только попусту тратил время и увлеченно скорбел об этом. Я и еще Карл. Мы с ним только этим и занимались. Мы пара пустоцветов, родившихся не по воле Всевышнего, а по воле случая. Может, мой главный грех в том, что я родился?

Мудрец сказал, что жизнь дается для того, чтобы человек каждодневно доказывал правомерность своего появления на свет. Звучит излишне нравоучительно и скучно.

И мне так жить не хочется. До того, в чем состоит смысл жизни, мне все равно не докопаться. Так коли уж я родился и пока еще жив, мне надо успеть на этом свете что-то совершить, хотя бы наделать как можно больше ошибок.

…Первую я совершил уже на следующее утро, решив остаться в маленьком городке без названия еще на несколько дней. Я же сказал накануне герру Акселю, что он удостоился чести принимать у себя писателя. Не стоило отступать и разочаровывать милого хозяина с собачьей фамилией. Каково жить под такой фамилией его итальянской жене? Интересно, а какую она носила до замужества?

Итак, поддержим герра Фокса в его заблуждении относительно моего ума и моего писательства. Не будем его разочаровывать. Я попросил принести в номер писчую бумагу и ручку.

Надо было хотя бы приступить к первой главе. А в идеале — в течение недели и закончить ее.

Раздался стук в дверь, и в комнату вошла девушка.

Я посмотрел ей глаза. Это была моя вторая ошибка. Третью мы совершим вместе, двумя днями позже.

А пока я лишь посмотрел ей в глаза. Это "лишь" надо убрать. Потому что я утонул… И понял, что если и выплыву, то это буду уже не я, а кто-то другой…

Глава 29

Все полетело к черту. В дыру между пространством и временем провалился герр Фокс с его итальянской женой, которую я так ни разу и не сподобился увидеть.

Туда же низвергся городок с церковью и моей лживой молитвой. И я сам с моими вялыми амбициями и мировыми скорбями провалился в бездонную расщелину, называемую любовью, страстью, смертельной немочью и полоумием.

…И спустя несколько месяцев я очутился на привокзальной площади Чинквеченто в центре Рима. Без документов, без плаща, хотя по ночам было уже прохладно, без часов, отданных мною накануне за бутылку кока-колы и гамбургер, и самое главное — без желания жить.

Если во мне еще что-то и оставалось, так это туполобое стремление во что бы то ни стало вернуться в Москву. Меня не останавливало предупреждение Гаденыша. Я хотел вернуться и коленопреклоненно просить Карла уступить мне его место на Ваганьковском кладбище. При условии, если сам он жив и место это еще не занято.

Все было очень скверно…

Чудом мне удалось сохранить отцовскую тетрадь. И роман. Хотя его можно было и не сохранять. Ибо я помню его весь — от первой буквы до последней.

Дочь герра Фокса, Мишель, оказалась маленькой дрянью, сорившей моими деньгами с такой умопомрачительной лихостью, что очень скоро от моего миллиона осталось лишь волнующее воспоминание.

То, что Мишель дрянь, мне было ясно почти с самого начала. Но я заболел любовью, и излечить меня могла только пуля, петля или время.

*********

…Описывать свою возлюбленную я не берусь. Таких женщин прежде я не встречал. Много позже я перечел Набокова. Но не "Лолиту", а "Дар". И многое прояснилось.

Мишель была одушевленной копией моих представлений о любви, если рассматривать любовь как болезнь…

Ее душа, если она у нее была, принимала те метафизические формы, какие я хотел в ней видеть. Мишель сходу угадывала любое мое желание. Это было какое-то злобное волшебство, волхвование с привкусом садистского безразличия, которое мой замутненный глаз все же подмечал…

********

…Сначала мы развлекались в Париже, Брюсселе, Амстердаме, Барселоне, Венеции…

Когда ей осточертела Европа, она потащила меня в Лас-Вегас.

Там остатков моего миллиона хватило ровно на неделю.

Мишель бросила меня и исчезла с каким-то худосочным юнцом, который в отличие от меня казино не посещал. Зато у него был лимузин с ливрейным шофером.

Повторяю, все произошло настолько стремительно, что я даже не успел отругать себя за идиотизм.

Но, видно, Господь хранит идиотов. Спас Он и меня. Похоже, Господь иногда помогает тем, кто много и подолгу молит его о помощи. А я так страстно молился, что у меня болели скулы.

И Господь услышал меня. Он послал ко мне ангела. Ангел, пока пронизывал мировое пространство и, преодолевая гравитацию, спускался с облаков, преобразился и явился ко мне в обличье Аделаиды.

Сначала я увидел слугу ангела, ловкого юношу с тонкими усиками. Он с демонстративным усердием толкал перед собой тележку, на которой были аккуратно сложены знакомые красные чемоданы с уголками, сиявшими в лучах утреннего солнца так, словно они были сделаны не из латуни, а из чистого золота.

Потом я увидел Аделаиду, рядом с которой вышагивал гигант в белом колониальном костюме. На голове гиганта помещалась соломенная шляпа с ярко-красным пером. Это был Петрунис. У меня мелькнула шальная мысль. А что если Славик убил Карла и Беттину и присвоил себе замечательную шляпу? А потом, войдя в раж, убил Сильвио, чтобы заодно уж завладеть и Аделаидой?

Я сидел на скамейке и не двигался. Я вдруг почувствовал стыд…

Я был грязен, не брит, не чесан, словом, ничем не отличался от нищего. Каковым, в общем-то, и являлся.

Сонные глазки Аделаида встретились с моими глазами. Полные губы скривила улыбка.

— Я так и знала… — она не закончила фразы, подошла и положила мне руку на плечо.

Глава 30

У Адель под Римом вилла. Откуда?..

— Я сама не знаю, как это получается… — говорит она. — Видно, правда, что деньги липнут к деньгам. Когда я служила в цирке, то… словом, я с трудом сводила концы с концами. Да и какие это были концы? Ты знаешь, как живут артисты цирка? Рассказать? Трешник до получки, да супы из пакетиков, и колбаса с картошкой, и все это на газовой плитке. Стирка каждый день. Руками, хозяйственным мылом. Руки потом такие, что… Мы беспрестанно гастролировали, колесили по стране, колесили по ее необъятным просторам, то есть по просторам нашей великой родины. Вспоминать противно. Да, так вот — трешник у меня почему-то никогда не прилипал к другому трешнику. Он бесследно исчезал…

Мы сидели на берегу небольшого пруда, по которому плавал одинокий лебедь.

— Я его собственноручно выкормила… Принесли мне его совсем крошкой… Да… — она задумалась. Потом кинула взгляд назад, туда, где возвышался трехэтажный дом, построенный уже в наши дни в стиле Позднего Возрождения, — деньги липнут к тому, кто не боится испачкать о них руки…

— Меня передают, как эстафетную палочку… — грустно сказала она. — А их всех люблю, моих кавалеров. Даже Сильвио. Он такой беззащитный… Но все же пришлось дать ему отставку. Я не могла устоять против прелестей господина Петруниса.

Славик расправил плечи и бросил на Адель преданный взгляд.

— Верю, верю, можешь не стараться… — Адель засмеялась. — Петрунис, почему ты на мне не женишься? — она повернулась к Славику. — Может, тебя пугает слишком длинный список моих любовников?

Славик наморщил лоб. Я заметил, что у него на макушке подпалены волосы. Он перехватил мой взгляд и сделал страшные глаза.

— Напротив, радость моя, на мой взгляд, это говорит о твоей незаурядности и успехе у мужчин… Но ты слишком богата, — раздельно произнес он и вздохнул, -

вот что меня пугает. Это грозит мне несвободой. А я ничего в мире не ставлю выше свободы.

— Как знаешь… Предрекаю тебе, — с шутливой угрозой сказала Адель, мне почудились в ее голосе нотки Карла, — предрекаю тебе женитьбу на заурядной потаскушке, которая свяжет тебя по рукам и ногам, и ты забудешь о свободе, вернее, не заметишь, как ее лишишься.

— Я слишком опытен, чтобы попасться.

— Дурачок! — она засмеялась. — Именно таких и ловят…

Адель набросила на нежные плечи прозрачный шарфик.

— Кстати, Павел, — она подмигнула мне, — могу предложить тебе сожительство…

Я возмутился:

— И это при живом-то Славике?! Да он из меня винегрет сделает!

— Не сделает. Он человек широких взглядов. Будем жить втроем. Как Маяковский с Бриками. А что, это даже пикантно. Сейчас многие так делают… И потом, неужели ты не можешь мной увлечься?

— Увлечься тобой не сложно. Ты неотразима.

— Так что ж ты медлишь? Тебя тоже пугает мое богатство?

— Мне-то бояться нечего. А вот тебе… Тебя не настораживает скорость, с какой у меня исчезают деньги? Похоже, я и богатство понятия не совместимые…

Как только я получу доступ к твоим деньгам…

Адель покачала головой:

— Да-а, об этом я и не подумала, — она пососала пальчик, — я к бедности отношусь крайне отрицательно и поэтому снимаю свое предложение о сожительстве. Славик, придется тебе какое-то время меня потерпеть…

*********

…От Петруниса я узнал, что Карл очень горевал, когда до него дошли слухи о моей смерти.

Сейчас Карл безвылазно сидит на своей даче в Новогорске и целые дни проводит у электрооргана. Он корпит над кантатой, которую планирует закончить к Пасхе.

Кантата имеет название. Но какое, Славик припомнить не может. Кажется, что-то церковное. Вроде о чьих-то страстях.

Петрунис уверен, что Карл окончательно рехнулся. В его кантате помимо оркестрового вступления, арий, речитативов и хоров будут задействованы настоящие церковные колокола, которые он намерен на время исполнения снять с колокольни Ивана Великого. Переговоры с комендантом Кремля и Патриархом ведутся, уверил его Карл.

— Я знаю, чем они закончатся, — с печалью сказал Петрунис. — Нашего Карла свезут в Кащенко. Если уже не свезли…

Славик отвел меня в сторону.

— Павел, я очень страдаю.

— Пить надо меньше.

Он закрутил головой.

— Дело не в этом, я должен выговориться. Вернее, признаться… Меня это гложет. Не перебивай меня. Так вот, все мы смелы в речах, а когда доходит до дела… Я как вспомню тот день… Карл парит в небесах на этом своем идиотском планере, Беттина как корова щиплет травку… Вдруг появляется из облака пыли страшная черная машина, какой-то хлопок, ты падаешь, из машины выбираются двое, в полумасках, подхватывают тебя, и машина скрывается…

Все произошло так быстро, что… Я растерялся. Короче, я не оправдываюсь. Я признаюсь в своем преступном малодушии и трусости. И, скажу тебе честно, я не знаю, как повел бы себя сейчас, если бы вся эта история с твоим похищением повторилась…

Видно, я последний трус и предатель, такой вот у тебя друг… Когда Карл приземлился, я не смог ему ничего толком рассказать, так я перепугался… Еще немного, и я наложил бы в штаны…

Кстати, мне пора расставаться с Адель, — он вздохнул, — у нас как-то это все неожиданно произошло. Адель — она… Она как ураган. Все это может печально закончиться. Ты знаешь, что она натворила пару недель назад в Москве?

— Откуда ж мне знать.

— Об этом в газетах писали. Даже "Правда"…

— Не вижу в этом ничего зазорного. Попасть на страницу лучшей газеты страны…

— Ты думаешь?..

— Так что же она натворила?

— Она решила повторить мой подвиг…

— Какой именно?

— Помнишь, мне дали семь суток за то, что я пытался освободить Ильича из его стеклянного плена?

— Адель посетила Мавзолей?!

— Посетила. Но не только. Она там подняла юбку… и оросила мочой постамент, на котором стоит гроб с телом вождя мирового пролетариата.

Чтобы как-то отреагировать на его слова, я равнодушно пожал плечами.

— Я с трудом ее отмазал, — сказал Славик. — Но люди из аппарата Зюганова ее предупредили, чтобы о поездках в Россию она больше не мечтала. Если она там появится, ее прирежут…

Глава 31

На вилле Аделаиды я опять приступил к своему роману. Я знал, о чем буду писать.

Мне никто не мешал. Аделаида все-таки святая женщина! Она мне напомнила ту, о которой я уже говорил: ту, у которой скрывался, когда подыскивал себе в Москве безопасную квартиру.

Я опять скрывался. Теперь от кого?..

****************

По ночам я предавался мрачным воспоминаниям.

…Прилетев в Лас-Вегас, Мишель ни разу не легла со мной в постель. Она по целым дням пропадала в кабаках и, естественно, в игорных заведениях. Сначала в дешевых, а затем, когда приоделась и приобрела лоск, в дорогих, куда подкатывала на арендованном "Кадиллаке" длиной в полквартала.

Я валялся в номере и проклинал свою болезнь…

Рассказывать мне, в сущности, нечего. Кроме… Я опять видел отца. Или мне он привиделся… Или все-таки видел?..

Однажды я заставил себя встать, побриться, принять душ, спуститься в бар, выпить стаканчик шотландского и выйти на улицу.

По улице шли нормальные люди. Сумасшедших, примчавшихся за джек-потом, я среди них не заметил. Возможно, все они уже сидели за зеленым столом и следили за пальцами крупье.

Я остановился. Увидел отца… Но его заслонила толпа. Опять он исчез. Что со мной делается? Я схожу с ума. Если уже не сошел. Нет, на этот раз я был почти уверен, что видел отца. Мне даже показалось, что он улыбнулся мне.

Отец был не одни. Рядом с ним шла женщина. Лицо ее показалось мне знакомым.

Отец преследует меня не только наяву. Он мне снится каждую ночь. Несмотря на все мои страдания из-за дурацкой страсти к Мишель…

*************

Да, мой роман летел к концу. Но тут я почувствовал, что если останусь на вилле еще хотя бы один день, со мной случится что-то ужасное.

Я отложил ручку в сторону и задумался.

Что со мной могло произойти? И тут я совершенно ясно понял, что любая минута промедления могла мне стоить если не жизни, то здравомыслия. То есть я понял, что близок к помешательству. О причинах я не задумывался.

Возможно, это гены. Отцовские гены. Отец исчез так, как исчезают умалишенные.

Можно, конечно, обратиться к психиатру. Так делают на Западе. Или к психоаналитику. Это даже лучше. Психоаналитик выслушает и даст какую-нибудь дурацкую рекомендацию. Например, посоветует купить новую машину или поменять сферу обитания…

Но русский человек расценивает поход к такого рода специалисту как признание своей психической неполноценности. И, естественно, страшно боится, что приятели и соседи будут на него коситься.

Но главное, чего он боится, так это вторжения в свою душу, в ее потаенные места, он боится, что итогом этого доброжелательного, но нескромного вмешательства могут стать необратимые последствия. Он боится, что станет, как все… Потеряет свое "я". То есть, перестанет быть самим собой.

Я русский человек. Поэтому буду следовать тому, с чем сжился и к чему привык.

Вещей у меня было по-прежнему немного. В чулане я нашел старую сумку, положил в нее все необходимое и воспользовался дверью, которая вела из кухни в оранжерею.

Никаких записок я не оставил. Надеюсь, Адель меня поймет. Она умная. Да и Славику не привыкать расставаться со мной при странных обстоятельствах. Для всех я просто бесследно исчез. Будто меня и не было.

Издали я полюбовался видом красивого парка перед белоснежным домом с колоннами. На берегу искусственного озера в креслах сидели мои друзья и вели неторопливую беседу. Меня они не заметили. Так мне показалось. Мне стало скучно…

Глава 32

И вот я снова в Сан-Канциане. С Аделаидой. Неисповедимы пути Твои, Господи!

… Аделаида нашла меня. И опять на вокзале. По ее словам, я сидел на той же скамейке и, уронив голову на грудь, спокойно спал.

Адель отвезла меня к себе на виллу. Вернула в стойло. Я плохо тогда что-либо понимал. Заметил лишь, что Петрунис отсутствовал. Вопросов Аделаиде я не задавал. Она уложила меня в постель.

Меня трясло как в лихорадке. Все казалось отвратительным. Особенно я не нравился самому себе.

Позже прибыл врач. Который нашел, что у меня нервное истощение. Это я знал и без него. Посоветовал переменить образ жизни и обстановку. Я боялся, что он порекомендует мне что-то страшное, например, перебраться жить на необитаемый остров или жениться на Аделаиде.

Меня потянуло на Клопайнерзее. Может, там закончатся мои мучении. Вон сколько там воды…

*************

…Мы с Адель живем в том же отеле. В номере, в котором она жила с Сильвио.

Когда Адель принялась распаковывать вещи, я расположился в кресле напротив и закурил.

Когда же появятся на свет знаменитые булавы? Но булав не было. Адель усмехнулась.

— Я знаю, что наговорил тебе этот дурень… — глаза ее подернулись влагой. Она вздохнула. — Карлуша все придумал. Он мне рассказал, как он пугал себя и тебя этими мифическими булавами. Боже, как же я хохотала!

Я хотел спросить про подпаленные волосы Петруниса, но она и тут меня опередила.

— Это он спьяну… Прикуривал, вот и…

— А картина Сильвио?

— У Сильвио слишком богатое воображение…

Сейчас ранняя весна. Мы гуляем по набережной. И подолгу молчим.

Я думаю о своем романе. Он движется к концу. Медленно, но движется.

Отец мне больше не является. Ни во сне, ни наяву. Не знаю, что прописал мне врач, но таблетки с мудреным названием, которые я пью четыре раза в день, похоже, сделали свое дело.

Я стал спокойней относиться ко всему. И равнодушней. И это уже не заставляет меня печалиться. Ведь жизнь, в сущности, прожита. И нечего тут особенно кипятиться. Все позади. Все упущено. По моей ли вине… По вине ли случая… Черт его знает.

Я понял одно: жизнь коротка. Ужасающе коротка. И ничего мы с этим поделать не можем. Это банально, но это так.

Я еще могу немного позабавиться. Растревожить, так сказать,

сонное царство внутри самого себя. Микроскопическое сонное царство, которое еще совсем недавно казалось мне равным вселенной.

С Аделаидой мы купили шлем конунга. Точную копию того шлема, который был уничтожен шальным мушкетным выстрелом.

Вечером я водрузил шлем на голову. Спустился вниз. Набрался храбрости и, издав боевой клич, ринулся по направлению к набережной.

Но ожидаемого эффекта не получилось. Насладиться триумфом мне не удалось. Аллея, всегда забитая праздным людом, была пуста. Не сезон… Лишь в самом конце я с ужасом увидел могучую фигуру полицейского.

Я летел по аллее, раззявив рот в крике. Я понимал, что представляю собой жалкое зрелище. Но остановиться не мог.

Я добежал до конца аллеи. Полицейский куда-то исчез. И правильно сделал. Возиться с умалишенным в шлеме конунга, вызывать карету скорой помощи, составлять протокол… Я отлично понимаю его, этого привыкшего к покойной жизни сельского полисмена.

Я остановился, содрал с головы шлем и швырнул его в кусты. Я стоял и плакал. Рыдания сотрясали меня. Так я плакал только в детстве. Когда сталкивался с несправедливостью.

Глава 33

И все-таки я улизнул от Аделаиды. Путь в Москву был тернист. Но я был хитер и осторожен. Я действовал безошибочно. Так может себя вести или сумасшедший, маскирующийся под нормального, или нормальный, маскирующийся под сумасшедшего.

Я был естествен, а это как раз то, что свойственно высоким профессионалам, будь то артисты, дурящие публику, или поступающие на работу обладатели фальшивых дипломов.

И что бы там ни говорили о бдительности таможенников и пограничников, я с поразительной легкостью преодолел все препоны и, сменив шесть видов транспорта, в числе коих блохастый дромадер и канонерская лодка, одним прекрасным майским утром высадился из вагона поезда дальнего следования на площади Трех вокзалов.

Я стоял на площади и щурился на солнце. Я снова был на родине. Вокруг меня все говорили по-русски. Правда, с заметным провинциальным акцентом. Матерные слова преобладали. Да, это была Москва…

Мне нужно было позаботиться о ночлеге. Но это потом…

Денег у меня не было. И опять я вспомнил о святой женщине, некогда без лишних расспросов давшей мне приют. Я говорю о той, на чье имя я с помощью Карла положил в банк сто тысяч долларов.

Встречи с Гаденышем я не опасался. Он погиб в автомобильной катастрофе. Это я знал точно. Я был совершенно уверен, что это не мистификация. Он умер. Я даже знал, где покоятся его останки. На Ваганьковском кладбище. Я решил сразу поехать туда.

В кладбищенской конторе мне подсказали, где я могу найти его могилу.

Я узнал это место. Это был участок Карла. Черный обелиск по-прежнему господствовал над местностью. Только он слегка отклонился назад, как человек, готовящийся принять участие в соревнованиях по плевкам в длину.

Латунная табличка, прихваченная по углам четырьмя шурупами, закрывала выбитую по указанию моего друга Карла Шмидта ущербную эпитафию. Я подумал, что теперь никто не узнает не только, когда Карл умрет, но и когда он родился…

Я вгляделся в гравированную надпись. Все на месте: настоящее имя Гаденыша и даты его постыдной жизни. И даже эпитафия. Пошлее которой трудно придумать. Вероятно, постаралась жена Гаденыша. "Жизнь развеялась, как дым… Я с тобой, любимый!" Именно так — с восклицательным знаком…

Глава 34

Через два часа я стоял перед входом в дом благодетельницы и жал пальцем кнопку звонка.

Но встретила меня не святая женщина, а плотный мужчина в спортивном костюме. У него были бархатные глаза и обширная лысина. Он был похож на известного тренера по художественной гимнастике. От него пахло кухней. Я был страшно голоден и непроизвольно сделал глотательное движение.

Мужчина тыльной стороной ладони вытирал губы. Судя по всему, я оторвал его от борща.

Мужчина вопросительно посмотрел на меня.

— Я ищу… — я назвал имя.

В ответ он пожал плечами.

В дом любитель борща меня не впустил. Вероятно, боялся, что я могу отобрать у него мозговую кость.

Так мы и стояли у порога. Где живет прежняя хозяйка, он не знал. У кого он купил дом?

— Я не купил, я снимаю… А вы, собственно, кто такой? — спросил он и прищурился.

Я полез во внутренний карман. Протянул ему паспорт на имя Паоло Солари.

Он взял паспорт в руки. Я подумал, что теперь от паспорта будет долго пахнуть

жареным луком и чесноком.

Мужчина держал паспорт перед глазами и, морща лоб, медленно шевелил губами.

Наконец он вернул мне книжицу и ласково посмотрел на меня. Я подумал, что вот так же он, наверно, смотрит на своих воспитанниц.

Он ничего не сказал мне, развернулся, вошел в дом и прикрыл за собой дверь.

Я услышал, как в замочной скважине поворачивают ключ.

— Идиот! — закричал я. За дверью раздалось глухое ворчание. Я мог, конечно, вышибить дверь. Но зачем? Чтобы с помощью паяльной лампы выведать у него, куда подевалась моя благодетельница? А если я не найду паяльной лампы?

Что мне теперь делать? В кармане ни копейки. Вернее, копейки у меня были. Именно копейки, и ничего более. Я мог вернуться в Москву. Найти Карла. И что бы я ему сказал? Карл, найми меня экономом? Но я даже не знаю, что это такое — эконом.

И тогда я решил ввериться судьбе.

И судьба меня не подвела.

— Паша? — услышал я женский голос. Я обернулся. У калитки стояла моя благодетельница. — Господи, Паша! Как ты изменился!

У меня закружилась голова. Дальше все было, как в тумане… Наверно, я на какое-то время потерял сознание.

Очнулся я в машине, я сидел на заднем сиденье и слушал.

— Какое счастье, какое счастье… — шептала благодетельница. — Господи, я ведь могла и не приехать сегодня.

Но я-то знал, что разминуться мы не могли. Судьба меня хранила. Она будет хранить меня до тех пор, пока ей это не надоест.

— Куда ты… куда вы меня везете? — тихо спросил я.

ЭПИЛОГ

Я живу в деревне. Уже шесть лет. А может быть, десять. У меня отдельный дом. Вернее, изба-пятистенок. Участок. Грядки, которые я ненавижу.

Мой врач говорит, что деревенский воздух это как раз то, что может поставить меня на ноги.

Меня часто навещает моя благодетельница. На мои сто тысяч, точнее на те

сто тысяч, которые я когда-то оставил ей, она открыла несколько цветочных магазинчиков. И дела ее идут совсем не дурно. Она живет в городе. Мое

деревенское бытие — ее изобретение. Она делает мне добро, которое я не заслужил.

Дважды меня посещал отец. Он приезжал на "Ягуаре", очень похожем на тот, который я арендовал в Сан-Канциане. Отец подолгу стоял перед калиткой, не решаясь толкнуть ее и войти. Я понимаю его. У него своя жизнь. Он был не один. Оба раза с ним была женщина. Я узнал ее. Это была та самая женщина, с которой я видел его во Флоренции. Она очень красива. Она похожа на подружку Гаденыша, с которой я провел ночь в венском отеле "Князь Меттерних".

Почему я ни о чем не расспрашиваю отца? Не хочу. Да и зачем расспрашивать? Мне и так все понятно.

Это отец участвовал в игре, где на кону стояли моя жизнь и моя слава.

Я об этом начал догадываться, когда Гаденыш рассказал мне о споре между ним и кем-то, чье имя он не хотел упоминать. Я иногда думаю, а был ли негодяем мой бывший друг и бывший партнер?

Я попросил благодетельницу никогда не пускать отца ко мне. Она странно посмотрела на меня и сказала, что отец никогда и не приезжал ко мне.

"Ягуар"?! — она показала глазами на разбитую тракторами дорогу. — Какой "ягуар", милый?

И теперь я думаю, что отец мне, наверно, приснился. Временами мне кажется, что у меня вообще никогда не было отца.

***************

…Мой роман, мой написанный, мой завершенный роман валяется на чердаке, и когда-нибудь я его сожгу.

Я сделаю это ночью, лютой февральской ночью. Когда стужа будет рваться в дом, когда будет свирепствовать ветер и когда в окне будет видна только одна звезда, и эта звезда будет светить не мне.

Я сожгу свой роман. Я сожгу его тогда, когда мне совсем расхочется жить.

Я брошу книгу в печь, и буду с ужасом и восторгом смотреть, как чернеют и сворачиваются страницы моей жизни — жизни, которая не дорога никому кроме меня. Я буду сквозь слезы наблюдать, как сгорает самая правдивая книга в мире.

Да, я сожгу свой роман. Да, сожгу. Да, да, да. Да.

Content

Меретуков Вионор Восходящие потоки

Меретуков Вионор Восходящие потоки

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава I

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34