Ольга Баскова

Близнецы по несчастью

Глава 1

История, заставившая меня поволноваться и пересмотреть взгляды на жизнь, случилась в августе. Признаться, я давно ожидал, что нечто произойдет со мной и даст хороший толчок моей остановившейся карьере. Два года я корпел в редакции «Вестей Приреченска» в отделе писем, считая: фортуна обошла меня вниманием. Ну посудите сами: как может выдвинуться никому не известный молодой журналист без связей, прозябающий в таком неперспективном месте? Моей ровеснице Катюхе Зориной, с которой мы вместе учились в университете на факультете журналистики, кстати, на дневном отделении, повезло куда больше.

Однажды в конце августа я задержался в редакции дольше обычного. Мать попросила навестить свою сестру, мою тетку, жившую неподалеку от моего места работы. Я тут же созвонился с тетей Валей, и она милостиво разрешила прийти в семь часов. Мой рабочий день кончался в пять. Ехать домой в другой конец города бессмысленно. Я решил задержаться. Чтобы потом, как говорится, не приходя в сознание, отправиться к любимой родственнице. Бросая взгляды на старинные стенные часы, висевшие напротив моего стола, я вскрывал конверты, механически просматривая письма. Все они содержали уже изрядно надоевшие жалобы на неоправданно высокие цены за коммунальные услуги – документы местного значения, на которые, по сути, не стоило тратить времени.

Лишь один адрес на конверте привлек мое внимание. Город Южноморск, Крым. Вот те на! Кому из жителей солнечного полуострова понадобилось писать в редакцию «Вестей Приреченска»? И зачем? Не знаю почему, но мои ладони сразу вспотели. Ножичком для разрезания бумаги я осторожно вскрыл конверт.

На вырванном из тетради листке твердым почерком было написано: «Уважаемый редактор! Наверное, вы удивитесь, увидев мое письмо, но если внимательно его прочтете, поймете: у меня не было выхода. На старости лет я сделался изгоем не только в собственном городе, но и в городах, где меня хорошо знали и считали героем. Впрочем, обо всем по порядку.

В 1941 году мне исполнилось шестнадцать. Вы помните, каким событием ознаменовалась эта дата? Я и мои родители не успели эвакуироваться из Южноморска и остались в оккупированном Крыму. Вскоре я узнал: подобная участь постигла еще двенадцать моих одноклассников. Так получилось потому, что наши семьи до самого последнего дня не верили, что фашисты войдут в наш город. Мы ошиблись. Весной я услышал от ребят, что наш классный руководитель, учитель истории Вячеслав Петрович Котиков, дезертировал с фронта и сотрудничает с немцами. Позже выяснилось – это не так, на самом деле он бежал из плена. Опуская некоторые подробности, которые расскажу при встрече, если вы заинтересуетесь моим письмом, продолжу. Котиков предложил создать в Южноморске подпольную молодежную организацию. Чем она занималась? Пускала под откос вражеские поезда, вешала предателей, устраивала разного рода диверсии. Кроме того, мы наладили связь с партизанскими отрядами, действовавшими в горных районах.

В тот роковой день Котиков отправил меня за линию фронта. Вернувшись, я узнал страшную новость: кто-то выдал нас фашистам, и те, подвергнув моих товарищей жестоким пыткам, всех приговорили к расстрелу и в тот же вечер привели приговор в исполнение. Должен заметить, мы не раз говорили с Котиковым о стукаче в организации. Многие мероприятия, тщательно разработанные и подготовленные, срывались: каким-то образом о них узнавали немцы или полицаи. Представляете, моих товарищей расстреляли, когда до освобождения Крыма оставалось всего три дня! Все это время я находился в отряде лейтенанта Санникова, думая, что из всех подпольщиков уцелел один. Однако вскоре до меня дошла радостная весть: спаслось еще четыре человека. Владимир Коротков, с которым мы оба были отправлены командиром из Южноморска и расстались, решив направиться в разные стороны, Таня Снежкова и Ярослав Черных в тот роковой день отсутствовали и потому избежали страшной участи. О том, что в живых осталась и Света Фадеева, я узнал в далеком Кенигсберге.

Разумеется, мы с Владимиром и Ярославом не покинули ряды Красной Армии, участвовали в освобождении родного города. Судьба хранила нас. Коротков дошел до Берлина, Черных – до Таллина, я – до Кенигсберга. Именно там и произошла памятная встреча со Светланой, работавшей медсестрой в госпитале. Услышав ее рассказ, я чуть не лишился чувств. Она оказалась вместе с остальными в застенках гестапо. Девушку пытали, а затем расстреляли в числе других. К счастью, Свету только ранили. На подступах к Крыму уже шли бои, и гитлеровцы, торопливо засыпав тела землей, скрылись, не проверив качество своей черной работы. Вот почему Фадеева не задохнулась. Придя в себя, она вылезла из рва и, еле держась на ногах, побрела к нашей учительнице биологии, жившей неподалеку от места трагедии. Та, промыв бедняжке раны, спрятала ее до прихода наших солдат. Встретив освободителей и подлечившись (ранена она была легко), Света попросилась медсестрой в один из пехотных полков и дошла до Кенигсберга. Жаль, что наша с ней встреча оказалась последней. Эта отважная девушка больше никогда не давала о себе знать.

С Таней, Володей и Славой мы постоянно поддерживали отношения: регулярно переписывались, ездили на чествование ветеранов Великой Отечественной войны в Крым, а на старости лет и вовсе перебрались в родные края. Следы же Светы затерялись. Никто из нас ее не встречал и ничего о ней не слышал.

Теперь я перехожу непосредственно к тому, из-за чего пришлось вас потревожить. Год назад в нашей местной газете ко Дню Победы напечатали большую статью, посвященную нашей подпольной организации. Начав читать с благоговением, через минуту я покрылся холодным потом. Некто Б. Игнатьев нагло утверждал: предателем, виновным в гибели подпольщиков, являюсь именно я. Автор привел веские, как ему казалось, аргументы. Проведя журналистское расследование, он якобы точно это выяснил. Свету расстреляли вместе со всеми, лишь чудо спасло ей жизнь. Таня, Володя и Слава действительно отсутствовали по веским причинам: девушка бегала к родственникам в деревню Соколовку, откуда всегда приносила свежий творог и молоко, Володю Котиков отправил за линию фронта, Славку – в соседний партизанский отряд. Наши войска подходили к Южноморску, и командир надеялся на помощь: видно, какое-то шестое чувство подсказывало, что всем грозит гибель.

По мнению ушлого журналиста, один я шлялся неизвестно где. «Он говорит, что ходил за линию фронта, – с гневом писал Игнатьев, – однако при проверке выяснилось, что этого никто не может подтвердить».

Клянусь вам, я действительно выполнял задание и влился в отряд лейтенанта Санникова. Уважаемый редактор, я прошу, умоляю: помогите мне восстановить доброе имя. Разумеется, я мог бы и сам, однако возраст и силы уже не те. Это во-первых. Во-вторых, по неизвестной причине мои друзья, с которыми съедено столько пудов соли, отказываются со мной общаться. И Татьяна, и Владимир, и Ярослав не желают объяснить, что произошло. Причины мне до сих пор неясны. Неужели и они уверились в моей подлости?

Мне хотелось бы, чтобы вы разыскали Светлану. В детстве мы с ней были соседями, дружили, и если она жива, то, думаю, поможет вам. С уважением, Григорий Иванович Прохоренко».

Дальше ветеран сообщал два адреса и два телефона. Первые были почему-то приреченские. Я почесал затылок. С одной стороны, ужасно не хотелось никуда тащиться в такую жару, даже в Крым. С другой – какое-то шестое чувство подсказывало: «Это твой шанс, дружок. Можно сделать убойный материал. События Великой Отечественной войны до сих пор интересуют всех, и твоя статья не останется без внимания». Короче, второе перевесило, и я начал набрасывать план действий, так увлекшись, что из головы начисто вылетело посещение тетки.

На следующий день я был на рабочем месте ни свет ни заря, зная: пожилые люди рано встают, днем обязательно совершают прогулки и рано ложатся спать. Вот почему уже в девять я набирал номер телефона Прохоренко. Он словно ждал звонка. Чуть дребезжащий голос бодро ответил:

– У аппарата.

– Здравствуйте, – я старался говорить как можно мягче, – вам звонят из редакции «Вестей Приреченска». Мы получили ваше письмо.

Григорий Иванович вздохнул:

– Да.

– Кстати, что заставило вас обратиться именно в наш город и нашу газету?

Ветеран усмехнулся:

– В вашем городе живет дочь моей родной сестры, которая ни на секунду не поверила клевете. Она и посоветовала: «Дядя Гриша, в нашей газете работает одна журналистка по фамилии Зорина. Распутывала такие истории, что твоя по сравнению с ними просто жалкая выдумка. Кстати, она еще никому не отказывала в помощи. Кроме того, я буду интересоваться, как идут дела». Это первое. Второе: я буду гостить у нее до конца лета». Разумно?

Я почувствовал комок в горле. Только бы старик не потребовал Катерину! Тогда горел синим пламенем мой сенсационный материал.

– Разумно, – я постарался ответить как можно спокойнее. – Есть, правда, одно «но»: Зорина в длительной командировке. Заняться вами попросили меня.

Прохоренко, похоже, не возражал.

– Хорошо.

– Думаю, нам необходимо встретиться, – я боялся, что он откажет. – Когда мне подъехать?

– Такие дела не откладывают, – назидательно заметил Григорий Иванович. – Я начинаю ждать вас с этой секунды.

Я удовлетворенно кивнул:

– Бегу.

Схватив со стола папку из натуральной кожи – подарок якутских коллег ко дню рождения, – я помчался как ветер, чуть не сбив на лестничной клетке Катю Зорину.

– Сумасшедший, – пошатнувшись, она отступила к стене, – куда несешься?

Вот тогда-то мне и следовало все ей рассказать. На журналистских расследованиях Катерина съела собаку, и вдвоем мы бы составили сильный тандем. Однако я не желал ни с кем делиться. Дама уже купалась в славе, в отличие от меня.

– Дела, дорогая, – шепнул ей я, остановившись на секунду, – потом расскажу.

– Ну зайди как-нибудь.

Плавной походкой королевы она продолжила путь. Я же, примчавшись на остановку, с трудом втиснулся в подошедший автобус. Дом автора письма был чертовски далеко. Два автобуса, трамвай и троллейбус – и все приходилось штурмовать. Впрочем, меня это разозлило, но не испугало. Я давно понял: в жизни ничего не преподносится на блюде с голубой каемочкой.

К одиннадцати часам, проклиная всех и вся, я добрался до многоэтажки, стоявшей как столб посреди пустыря. Данный строительный проект просто поражал полным отсутствием логики. Мрачные своды коридоров, переплетенных в причудливом лабиринте, наверняка хранили преступные истории. Квартиры здесь стоили очень дешево. Жить в таком доме я бы не рекомендовал никому, особенно женщинам. Представив, как девушки, сутулясь, шаг за шагом преодолевают метры темноты, я вытер холодный пот. Тем не менее, постаравшись переключиться на будущую работу, я поднялся на второй этаж и позвонил в квартиру номер восемь. За дверью послышались торопливые шаги.

– Иду, иду!

Высокий худой старик возник на пороге через секунду:

– Вы журналист? Заходите.

Я представился. Он протянул мне морщинистую коричневую руку с узловатыми пальцами.

– Очень приятно. Тронут, что моим письмом так быстро заинтересовались.

Обняв меня за плечи, Прохоренко подтолкнул в гостиную с круглым столом и небольшим диваном.

– Присаживайтесь, где вам удобно. Может быть, чайку?

Мысль о горячем вызывала тошноту.

– Спасибо, нет, – выдавил я, – а чего-нибудь холодненького не найдется?

Юркнув на кухню, Григорий Иванович через минуту вернулся с бутылкой минеральной и высоким стаканом.

– Пейте, пожалуйста.

– Спасибо.

Водичка была такой холодной, что стакан моментально запотел. Я жадно начал пить. Старик с улыбкой смотрел на меня, вероятно, оценивая, справлюсь ли я с поставленной задачей.

– Вы больше ничего не хотите добавить к написанному? – я отставил бутылку. Лицо ветерана омрачилось.

– Не знаю даже, как сказать, – жилистой рукой он коснулся лба. – Но, пожалуй, кое о чем надо поведать. Когда я отправился к Володьке и Славе… Должен отметить: с Владимиром мы дружили еще со школы. Он открыл мне дверь, всем своим видом демонстрируя желание поскорее избавиться от непрошеного гостя. Знаете, меня поразил его взгляд, взгляд затравленного кролика. Не поздоровавшись, бывший приятель спросил:

«Что тебе нужно?»

Я оторопел и несколько секунд не мог вымолвить ни слова. Потом, придя в себя, принялся объяснять, что хочу реабилитироваться, рассчитываю на его помощь. Он замахал руками.

«Пусть все останется на твоей совести».

Признаться, я не узнавал старого друга. Его лицо побелело от ужаса. Такого не случалось и в войну, когда смерть подступала совсем близко.

«Григорий, прошу тебя, уйди, – еле выдавил он. – И забудь ко мне дорогу».

Я вздохнул:

«Значит, мы больше не друзья?»

Он силой выпроводил меня за дверь.

«Понимай, как считаешь нужным».

То же самое постигло меня и с Татьяной. Слава гостил в Симферополе у родственников, и я в принципе собирался и к нему, но после разговора с бывшей одноклассницей и соратницей схватило сердце. Я понял: третьего подобного свидания просто не переживу.

– И вы не попытались больше встретиться с ними и выяснить, чем вызвано такое отношение к вам? – спросил я.

– Естественно, я звонил им, – раздраженно заметил старик. – Но они не хотят со мной общаться.

– Позвоните еще раз, – посоветовал я, – предупредите, что расследованием займется независимый журналист. Может быть, узнав, что вы решили до конца защищать свое доброе имя, ваши товарищи осознают свою неправоту?

Он кивнул:

– Попробовать стоит.

Я настаивал:

– Позвоните при мне.

Старик покорно снял трубку, и через две минуты послышался его взволнованный голос:

– Это я, Владимир. Нет, будь добр, выслушай. Скоро к тебе приедет журналист приреченской газеты. Он поможет восстановить справедливость. Что? – Григорий Иванович беспомощно развел руками. – Повесил трубку. Сказал: когда восстановят, тогда и поговорим.

Меня это не смутило.

– Звоните Татьяне.

С ней повезло больше. Выслушав своего одноклассника, женщина заметила:

– Буду рада. Честно. Пусть приходит.

Я снова налил воды в стакан:

– Скажите, у вас никогда не возникала мысль, кто в действительности мог выдать вашу подпольную группу?

Прохоренко пожал плечами:

– В том-то и дело, что нет. Мы все проверены сотнями заданий.

– А с чего мне начать поиски Светланы?

Григорий Иванович с тоской посмотрел в окно:

– Не представляю, куда она делась и почему не пыталась встретиться с нами.

– Но она же не иголка в стогу сена! Зная имя, отчество, фамилию, хотя бы девичью, и год рождения, найти человека не так уж сложно. Постараюсь вам помочь.

Старческие фиолетовые губы задрожали, по морщинистым щекам покатились слезы. Я быстро отвернулся. Мне претит мысль общаться со стариками. Любому известно: пожилые люди страшно разговорчивы и чувствительны, да только в самый неподходящий момент забывают о том, что собеседнику от них нужно. Я уже предвкушал подобные беседы с бывшими друзьями Прохоренко, но выхода не было.

«Передай это дело Зориной, и она быстро его раскрутит, – мысленно подбадривал я себя. – А тебе останутся жалобы на дорогие коммунальные услуги. Правильно говорится, кесарю – кесарево». Встав, я протянул Григорию Ивановичу визитку:

– Здесь все мои телефоны.

Он без эмоций отправил ее в широкий карман старых спортивных штанов.

– Когда вы планируете выехать в Крым?

Я замялся:

– Если наш главный не против, то завтра утром.

Его сморщенное лицо просияло:

– Вы уже уходите? Я еще не показал вам фотографии.

Я решил: это излишне. Его дорогие одноклассники наверняка доконают меня старинными альбомами.

– Извините. Мне пора. Нужно решить еще массу вопросов!

– Понимаю.

К его чести, старик не стал меня удерживать. Желание как можно скорее восстановить справедливость пересиливало остальные. Положив на мое плечо худую руку, он прошептал:

– Передайте им, что я люблю их и ни на что не обижаюсь.

На этой горестной ноте мы распрощались.

Глава 2

Анатолий Николаевич Пенкин, наш главный редактор, выслушав меня, улыбнулся одними уголками губ:

– С чего это ты решил взять отпуск за свой счет?

– Очень надо!

Он повертел в длинных пальцах шариковую ручку:

– Понимаю, Никита, надоело копаться в жалобах. Вижу, парень ты молодой, амбициозный. Наверняка есть веская причина. Далеко собрался?

– В Крым.

Редактор потер переносицу:

– Поезжай. Работы у нас сейчас мало.

Я просиял:

– Тогда бегу на вокзал.

– Подожди, – он серьезно посмотрел на меня. – Если учуял хороший материал, не забывай информировать. А если пахнет журналистским расследованием, посоветуйся с Зориной.

Я замотал головой:

– Как бы не так. Чтобы она играла первую скрипку?

Ему это не понравилось.

– Катерина не такая. Кстати, она не ищет сюжеты для своих книг в редакции.

Меня это не успокоило.

– Зато продемонстрировала нам, как стать известной. Обязательно женюсь на оперативнице.

С этими словами я откланялся. Пенкин не стал меня удерживать.

Утром скорый Москва – Симферополь уносил меня в далекий Крым. По мере приближения к солнечному полуострову в вагонах становилось все жарче и жарче. Разгоряченные проводницы носились по тамбуру, предлагая чай. Находились охотники, с удовольствием глотавшие его целыми стаканами. Я не относился к их числу. Забравшись на верхнюю полку, читал газеты и журналы, которые приобрел на вокзале. Толстая соседка средних лет, сначала попытавшаяся разговорить меня, вскоре поняла бесплодность своих попыток и обиженно умолкла. Мне только этого и надо было. Я знал по опыту: таким дамочкам только дай волю – и они будут трещать всю дорогу, не приходя в сознание, о детях, о родителях и даже о домашних животных, которых не выносит кто-то, живущий в одном с ней подъезде. Мне же хотелось остаться наедине с собой.

Симферополь встретил меня пятидесятиградусной жарой и полным отсутствием намека на порывы живительного ветерка. На мое счастье, автовокзал находился всего в трех шагах от железнодорожного, серого, маленького. На фоне огромного «Макдоналдса» автобусов было почти не видно. Несмотря на толпы разомлевшего от солнца злого народа, мне удалось взять билеты до Южноморска. От столицы Крыма до нужного мне городка меня домчали за два часа. Автобус остановился на маленькой пыльной станции, и я, забрав багаж, отправился на стоянку такси. Шустрые водители машин всех мастей наперебой предлагали свои услуги. Я распахнул дверь старой, видавшей виды «шестерки», небрежно кивнул водителю:

– В гостиницу, расположенную в центре.

Смуглый черноволосый парень уставился на меня:

– Есть частные отельчики на берегу моря.

– Мне надо в центр.

– Слушаюсь, командир. – Сдвинув на лоб кожаную кепку, водитель нажал на газ, и машина понеслась на всех парах. Быстрая езда удивила меня. Я не обещал щедрых чаевых за доставку в срок, вообще ни словом не обмолвился о времени. Следовательно, подражание Шумахеру, стоившее нескольких неприятных минут, похоже, было его фирменным знаком. Несколько раз мне казалось, что мы слетим в кювет, и я хватался за сиденье. На лице шофера не отражалось никаких эмоций. В мгновение ока он доставил меня к пятиэтажному зданию с неоновой вывеской «Гостиница «Морская».

– Сколько я вам должен?

Названная цена не была непомерной для Приреченска, и я расплатился, заметив у парня легкую ухмылку на потрескавшихся губах. Вероятно, те, кто не торговался, не вызывали у камикадзе уважения. Открыв обшарпанную входную дверь гостиницы, я прошел в вестибюль, пахнущий мастикой для полов. За конторкой сидела пухлая блондинка неопределенного возраста. На пышной груди красовался бейджик «Столетова Евгения Павловна».

– Вы хотите у нас поселиться? – дежурная улыбка продемонстрировала все тридцать два зуба, добрая половина которых была оправлена в золото.

– Вы против? – парировал я.

Она расхохоталась:

– Заполняйте анкету.

Еще в поезде я продумал, за кого стану себя выдавать. Извещать встречных и поперечных о своей настоящей профессии, разумеется, не стоило. Именно поэтому в нужной графе я старательно записал: «Менеджер по туризму». Это не могло не понравиться Евгении Павловне.

– Туризм – это хорошо, – задумчиво проговорила она. – Вероятно, вашими стараниями наш отель всегда будет полон. Вам одноместный?

Денег у меня было достаточно: все же я человек холостой, к одежде и развлечениям равнодушный. Да и подругой как-то еще не обзавелся, поэтому решил не скупиться:

– Одноместный. С видом на город.

Ее нарисованные брови поползли вверх, как дождевые черви из консервной банки.

– Побаловать красотами не можем, если вы на это рассчитываете. Стоим не в том месте.

Я поспешил ее успокоить:

– Для меня это не главное.

– Тогда возьмите 517-й.

В небольшой комнате с затхлым воздухом и заляпанными чем-то жирным обоями не было ни кондиционера, ни бара, услужливо наполненного прохладительными напитками. Телевизор, естественно, не работал. Не помогло и то, что я как следует треснул по пластиковому боку. Значки на кранах претенциозно заявляли о наличии как холодной, так и горячей воды, однако из обоих текла не просто холодная, а ледяная. Вероятно, трубопровод брал воду из горной речки и был напрямую подключен к гостинице. Начальство по-своему понимало слово «оздоровление». Разгоряченный жарой, я с некоторой опаской подставил тело под обжигающие струи, но они, надо заметить, меня освежили и взбодрили. Чистая рубашка заставила почувствовать себя человеком. Теперь предстояло ознакомиться с городом. Настоящий турагент обязательно возьмет машину напрокат. Так я и поступил. Единственное в городе агентство предоставляло клиентам такие потрепанные авто, что я расстроился. Впрочем, возможно, владельца сбил с толку мой нереспектабельный вид. Мужик решил: с меня достаточно и «двушки» года выпуска этак восьмидесятого. Зато цена показалась мне непомерной.

– Жара, наверное, свела меня с ума, – поделился я с владельцем или работником (во всяком случае, кроме нас двоих, поблизости никого не было). Он усмехнулся, взъерошив рыжие волосы:

– Че не так?

– Если это «Кадиллак», – я пнул по колесу машины, – то я снежный человек.

Улыбка стала еще шире. Он не повел и бровью.

– Не нравится – найду другого.

– Что-то я не вижу очереди.

Парень махнул рукой:

– Это мое дело. Забирай колымагу и уматывай, пока я не дал тебе пинка. Бродяге твоего типа солидные тачки не по карману.

Я спросил как можно вежливее:

– А вы такие имеете?

Грациозной походкой медведя он пошел на меня.

– Ну, ты…

Я решил стоять на своем.

– Вот моя цена за три дня. – Я вытащил из кармана три мятых бумажки и помахал перед веснушчатым лицом. – Не согласен – расстаемся с миром.

Рыжий поднял глаза к небу, вероятно, подсчитывая прибыль:

– Черт с тобой. Забирай.

– То-то, командир.

Он сплюнул на горячий песок:

– Только не забудь вернуть в срок.

Машина оказалась на удивление юркой. Поднимая уличную пыль, я несколько часов колесил по городу, неплохо изучив его. Разумеется, с Приреченском Южноморск не шел ни в какое сравнение, хотя и от своего родного городишки я никогда не был в восторге. Наверное, мало кто понимал, почему вообще Южноморск считали городом. Здания выше одного этажа, горделиво украшавшие центр, можно было пересчитать по пальцам. Немногочисленные широкие мостовые плавно перетекали в частный сектор, составлявший, пожалуй, большую часть Южноморска. Правда, при выезде за город открывались такие живописные виды, что захватывало дух. Мелкая блестящая галька манила расстелить полотенце, а чистая голубая вода звала окунуться. Недолго думая, я так и сделал. Августовское море приятно ласкало тело, пока я преодолевал расстояние до буйка. Пляж поражал безлюдьем. Аншлага не наблюдалось. Наверное, летние гости постепенно разъезжались. Вытащив из сумки мобильный, я сделал несколько снимков, надеясь, что потом, в ненастные осенние дни, они согреют мне душу. Отряхнув подстилку, я направился к машине. Чей-то пристальный взгляд я почувствовал, когда поднимался по выдолбленным в скале ступенькам. Оглянувшись, не увидел ничего подозрительного. Семейная пара – явно не молодожены – подставляла солнцу и без того темно-коричневые лица. Пацаны лет пятнадцати резвились в море, показывая искусство опытных ныряльщиков. Кто же в таком случае глядел мне в спину? Или все дело в палящем солнце? Отогнав мрачные мысли, я взглянул на часы. Следовало навестить Владимира Егоровича Короткова.

Ветеран войны, подполковник в отставке, жил в двухэтажном доме на Тополиной улице. Высокие стройные каштаны почти скрывали старинный особнячок. Я поднял глаза. Чья-то тень мелькнула в окне второго этажа и сразу скрылась за красными портьерами. По всему видно: меня уже поджидали.

Глава 3

Владимир Егорович Коротков, плотненький старичок небольшого роста с нависшими над глазами седыми бровями, чем-то напоминавший доброго гнома, сначала принял меня любезно.

– Это вы корреспондент? – он улыбнулся, обнажив остатки зубов. – Пожалуйста, проходите. Только не пугайтесь: с тех пор, как умерла жена, я не особенно убираю в квартире.

Тут он не обманул. Едкая пыль, смешанная с песком, так и лезла в нос. В горле запершило. Я сдерживался, чтобы не дать волю кашлю. От самого старика исходил неприятный кислый запах немытого тела.

На кухню хозяин меня не повел, чему я был несказанно рад: она наверняка кишела тараканами. Открыв окно, за что я тоже мысленно сказал ему спасибо, усадил меня на стул, примостившись на диване с полинявшей обивкой.

– Дочь давно уже не приезжала, – как бы оправдываясь, он развел руками. – А мне многое не под силу. Да и что я могу позволить себе на грошовую пенсию?

Я согласился. Коротков, почмокав губами, продолжал:

– Так вы насчет Гришки Прохоренко? По-моему, не о чем говорить – все и так предельно ясно.

Мой рот открылся в виде большой буквы «о».

– Я думал, вы его друг.

– Был. А как бы вы отнеслись к человеку, который предал ваших товарищей?

– И кто-то располагает вескими доказательствами?

Он скривил рот.

– К сожалению, многие доказательства уничтожила война.

Я кивнул, добавив:

– Как против него, так и в его пользу, я думаю.

Это ему не понравилось. Скривившись, он взял одну из газет, лежавшую на белом от пыли столе.

– Вот, почитайте.

Превозмогая отвращение от сальных пятен, я поднес ее к глазам. По-видимому, именно здесь ушлый журналист разнес Прохоренко в пух и прах. Статья оказалась не такой огромной, как я думал. В принципе я и не узнал ничего нового: Григорий Иванович довольно подробно изложил мне содержание. Я швырнул газету на диван:

– Кто такой Б. Игнатьев?

Коротков засуетился:

– Какая разница? Ему следовало сказать спасибо.

– Вы уверены?

Ветеран побагровел.

– Я…

– Ладно, ладно, – я вовсе не желал душещипательных сцен. – Так вы не знаете, кто он?

Подполковник взял себя в руки:

– Человек старался, проводил расследование…

Меня начинал раздражать его скрипучий голос.

– Вы встречались с ним?

Владимир Егорович опустил глаза:

– Нет, но это не имеет значения.

Я присвистнул:

– Откуда же он черпал информацию? Где раскопал сенсационные факты?

– В музее героев-подпольщиков можно многое найти, – просипел старик.

Я с трудом улыбнулся:

– Значит, любой падкий на сенсации проходимец может писать о ваших друзьях что угодно, а вы будете спокойно принимать все за чистую монету, не пытаясь защищать их и не оставив такого права за товарищами?

Поистине позиция хозяина была удивительной.

Теперь сморщенная смугловатая кожа побелела.

– А если Игнатьев меня убедил?

– Интересно, чем? – Я опять взял в руки газету. – Разве он упоминает о каком-нибудь мало-мальски стоящем свидетеле? Впрочем, – я холодно посмотрел прямо в выцветшие голубые глаза, – вы-то сами почему остались живы? Ваше алиби и ваши объяснения, по сути, ничем не подтверждены, равно как и алиби ваших друзей.

Его руки, покрытые старческими коричневыми пятнами, затряслись.

– Какое вы имеете право!

– Имею! – зло выкрикнул я. – Мне непонятно лишь одно: почему Игнатьев сделал козлом отпущения именно Прохоренко. Но я докопаюсь до истины.

Лицо собеседника до такой степени побледнело, что я стал опасаться за физическое состояние подполковника.

– Может быть, есть какие-то другие свидетели, которых мой коллега не упомянул из этических соображений? Тогда следует отыскать и их.

Старик тревожно выпрямился, но в ту же секунду схватился за сердце, резко пошатнувшись. На его счастье, я оказался рядом и вовремя подхватил обмякшее тело. В устремленных на меня глазах я увидел явный страх.

– Вам лучше вернуться в Приреченск, – прошептал он прерывисто. – Бросьте это дело. Прошу вас. Это не кончится добром.

– А ваш друг Прохоренко так и будет жить с клеймом предателя, – констатировал я.

Он судорожно глотнул ртом воздух.

– Сколько нам всем осталось?

– Почему в таком случае вам не взять все на себя? – усмехнулся я. – Может быть, вы умрете раньше своего товарища по подполью.

Мое изречение ему не понравилось.

– Кроме того, – продолжил я, – у каждого из вас есть дети и внуки. Разве вам безразлично их будущее?

– Бросьте это дело, – упрямо повторил Коротков.

Я скривился, как от зубной боли:

– Это все, что вы можете посоветовать?

Он отвел взгляд.

– Кстати, как мне отыскать Светлану?

– Не знаю, – он был рад сменить тему. – Григорий рассказал, как встретил ее в Кенигсберге. Больше о ней никто не слышал.

– А вы не пытались ее разыскать? Обычно фронтовики обращаются во все передачи, которые могут им помочь. Когда товарищей по общему делу остается мало, они пытаются сплотиться и поддерживать друг друга, разве нет?

Старик покачал головой:

– Мы даже не знали, с чего начать.

– Не знали или не хотели знать?

Его высохшая рука потянулась к стоявшей у двери палке:

– Немедленно покиньте мой дом! И чтоб я вас больше не видел!

Я не возражал: ветеран не вызывал симпатий. Но на прощание все-таки бросил:

– Вы спокойно спите по ночам?

В ответ раздалось нечленораздельное проклятие. Только очутившись на улице и глядя на синюю гладь, успокаивавшую глаза и нервы, я понял: запах в квартире Короткова – запах страха.

Глава 4

Татьяна Павловна жила на улице Гоголя. Это название никак не подходило грязной, пыльной, узкой улочке, сдавленной лепившимися вдоль обочины хибарками. Новые русские явно невзлюбили этот район. Во всяком случае, я не заметил ни одного особняка. Старушка оказалась дома, однако дальше прихожей меня не впустила.

– Я уже сказала все, что знала, – вытирая руки передником не первой свежести, поведала женщина. – Больше мне нечего добавить.

– Разговор в коридоре не рождает доверия, – вставил я.

Она пожала плечами:

– О каком доверии идет речь? Я не собираюсь исповедоваться.

– Но вы согласны с тем, что написано в статье?

Она отвернулась:

– У меня нет причин не соглашаться.

Я вспомнил: по телефону старушка разговаривала совсем по-другому. Что же произошло за столь короткий промежуток времени? В широко раскрытых глазах бывшей подпольщицы таился испуг.

– Что вам сказал Владимир? – быстро спросила она.

– Ничего особенного.

– Если он не приказал: уезжайте – то это сделаю я, – тихо молвила старушка. – Давайте оставим все как есть. Неужели вам охота ворошить грязное белье?

– С каких пор истина и справедливость стали грязным бельем?

Повернувшись к ней спиной, я хотел совершить обманное движение и попытаться проникнуть в комнату, но старушка меня раскусила. Пожилая женщина оказалась на удивление сильной, к тому же я не ожидал мощного толчка в грудь. Какие-то доли секунды – и я вновь очутился под палящим солнцем. Тяжелая дверь захлопнулась с сильным грохотом. Мне ничего не оставалось, как направиться к верному другу – «жигуленку». Возле машины, тоскливо переминаясь с ноги на ногу, курил молодой страж порядка. По всей видимости, он поджидал меня.

– Слушаю вас.

Он взял под козырек:

– Ваши документы.

– А в чем, собственно, дело? Не там припарковался?

Для очистки совести я огляделся по сторонам. Возле соседних домов также стояли машины, но они его явно не интересовали. Я протянул паспорт.

– Сегодня угнали такую же машину, – радостно сообщил мне милиционер. – Вам придется проехать в отделение.

Я выпучил глаза:

– Вы подозреваете меня?

Парень хихикнул:

– Подозревать – моя работа. Именно за нее мне платят деньги.

На это нечего было возразить. Пришлось повиноваться.

В маленьком отделении, давно не знавшем ремонта, похожий на пигмея капитан, который, судя по возрасту, уже должен бы побывать майором и, возможно, даже подполковником, недоброжелательно скосил на меня желтые, как у кота, глаза.

– Вы журналист?

– Так точно, – отчеканил я. Скрывать правду от милиции не входило в мои планы.

– Что привело вас в наш город?

Это было уже чересчур. Насколько я помню, никто не обращался ко мне с таким дурацким вопросом. Я скривился:

– Не знал, что для отдыха требуется особое разрешение.

Он прищурился:

– У нас не любят чужих ищеек.

Я расхохотался:

– То есть вы хотете оставаться вне конкуренции?

Мужик сплюнул на грязный пол.

– Заводи свою колымагу – поедем в городское управление. Пусть там определяют, что с тобой делать.

Городское УВД находилось в месте, более пригодном для смотровой площадки. Небольшой двухэтажный коттеджик лепился на верху холма, позволяя оперативникам каждую минуту радовать глаз голубизной открытого моря. Запах кипариса, можжевельника и еще какие-то непонятные мне ароматы приводили в блаженное состояние. Сразу захотелось бросить все к чертовой бабушке, укрыться в спасительную тень акации и заснуть крепким сном. Я непременно так бы и сделал, но бдительный страж порядка постоянно дышал мне в затылок.

– Иди, иди, нечего глазеть.

Начальник УВД, подполковник Геннадий Николаевич Лепко (должность и имя-отчество с фамилией он прямо-таки выплюнул мне в лицо), толстый, похожий на раскормленного борова, с мокрыми от пота рыжими волосенками, сразу, как говорится, взял быка за рога.

– Ты что здесь вынюхиваешь?

Я состроил огорченную мину:

– Насколько мне известно, мы с вами на брудершафт не пили, и тыкать мне не нужно.

Он открыл рот, как сазан, уже изрядно полежавший на солнцепеке. Мысль о том, что какой-то писака осмеливается показывать зубы, была ему явно неприятна.

– Не забывайся! – от собачьего рыка любому стало бы не по себе. – Говори, что вынюхиваешь?

– Здесь, – я нагло обвел глазами комнату с претензией на евроремонт, – ничего. Ваш верный раб напрасно приволок меня сюда.

Лепко нахохлился, как попугай:

– Чтобы завтра тебя тут не было.

Я решил уладить дело миром, рассказав об истинной цели моего приезда и поведав о злополучной статье и письме Прохоренко в редакцию. Чистосердечное признание не облегчило мою участь. Подполковник залез пятерней в остатки волос.

– Игнатьева я знаю, – пробурчал он. – Между прочим, хороший журналист. Раз написано, следовательно, так все и было.

– Григорий Иванович утверждает обратное, – вставил я.

Толстяк усмехнулся:

– Засуетился, когда правда-то выплыла. Ясное дело, кому охота быть предателем.

– Но почему он должен быть им? – я вложил в свой вопрос как можно больше изумления. – Если бы я увиделся с Игнатьевым, я бы задал ему море вопросов. Статья меня не убедила. И вообще, на каких документах он основывался? Насколько мне известно, свидетелей не осталось.

Подполковник встал, и я понял: разговор окончен.

– В отличие от тебя, мы его поклонники, – доверительно сообщил он мне. – Так что можешь сваливать с чистой совестью. Передай старому хрычу Прохоренко, что я не собираюсь заводить на него дело.

– А его дети, внуки?

Он облизал толстые губы:

– Я, знаешь, не «Инкомбанк», чтобы вещать на каждом углу: «Ваши заботы – наши проблемы». О молодом поколении нужно было раньше думать.

Я заартачился:

– А если это все же не он?

Лепко, взяв меня за локоть, подтолкнул к выходу:

– Он, больше некому. И заруби себе это на носу, пока его не сломали. В нашем городе не любят, когда кто-то сует нос в чужие дела. Короче, – он шумно вздохнул, – я тебя предупредил. Решишь задержаться – пеняй на себя.

Быстрый удар в челюсть отбросил меня к стене. Я даже не успел среагировать. Били мои противники профессионально, и любой счел бы правильным не связываться с ними. Тем не менее отступать я не собирался и, потирая ушибленную челюсть, жалобно проскулил:

– И все-таки мне надо что-то написать. Этим делом заинтересовался главный редактор. Если я ничего не привезу, он пошлет другого или приедет сам.

Оперативники переглянулись. По всему было видно, такая перспектива им не понравилась. После недолгого молчания, утерев пот со лба, Лепко выдавил:

– Сейчас я сделаю звонок в музей героев-подпольщиков. Кроме экспонатов, там имеются копии архивных документов. Вот и используй их в своем творчестве. – Подполковник вдруг широко улыбнулся, но я не расслабился. Его улыбка напоминала оскал доисторического чудовища.

– Прощай, – он похлопал меня по плечу кулачищами-кувалдами. – Именно прощай, понял?

– Я тоже хотел бы встретиться с вами только в другой жизни, – вежливо ответил я.

Выйдя на улицу, я зажмурился от яркого солнца. Горячий влажный ветер не освежал, а только выжимал последние капли пота. Сев в машину, я помчался в центр города. Если они вздумали меня напугать такими устаревшими методами, то просчитались. Просто так я не сдамся. К тому же разговор подогрел мое любопытство: с чего это сюда вмешалась милиция? Внезапно в голову пришла неплохая идея. Я притормозил у таксофона и, вынув карточку, купленную в киоске, набрал номер редакции газеты «Морской прибой».

– Вахта, – прошамкал старушечий голос. Я решил, что мне крупно повезло.

– Извините, мне назначил на сегодня встречу журналист Игнатьев, – вежливо начал я. – Однако мне придется ее перенести. Как я могу с ним связаться?

В трубке что-то зашуршало. Вахтерша, по-видимому, к кому-то обратилась. Фамилия Игнатьев ей ни о чем не говорила.

– Так бы и сказали, что к Димке Варнакову, – через минуту ответила бабуля. – Нет его сегодня. Завтра появится, – она вдруг ехидно усмехнулась. – А на встречу ты смотайся, голубчик. Редакция телефонов журналистов не дает.

Я не стал слушать ее кудахтанье, повесил трубку. Мне еще не встречался журналист без телефона, и поэтому, взяв в руки толстый справочник, я принялся перелистывать страницы, ища знакомую фамилию. В городе жило всего двое Варнаковых. По инициалам подходил один, и именно ему я не преминул позвонить. На мое счастье, он быстро подошел к телефону.

– Слушаю?

– Вы Дмитрий Варнаков? – я сразу перешел в наступление. – Мне хотелось бы встретиться с вами.

– Кто вы? – собеседник часто задышал.

– Раскрою карты, – я принял серьезный тон. – Кое-кому в городе Приреченске не понравилась ваша статейка о предательстве Прохоренко. Она ударила не только по старику. Меня послали разобраться в этом деле всеми возможными способами. – Это было не так, но его следовало попугать.

Он вздохнул:

– Я знал: ничем хорошим это не кончится.

– Простите, а на основании чего вы сделали свои выводы? – похоже, он сломался раньше, чем я ожидал. Однако Варнаков неожиданно приободрился:

– Если вы действительно профессиональный журналист, мой вам совет – бросьте это дело. Вы не представляете, какие проблемы свалятся на вашу голову. Пусть все останется так, как было. Объясните это своим начальникам.

– В отношении Прохоренко? – уточнил я.

– Да.

Мои зубы скрипнули, как крышка старых карманных часов:

– Значит, вы поступили бы точно так же со своим отцом?

Вероятно, удар ниже пояса мне удался. Дмитрий засопел:

– Я не мог поступить иначе.

– Интересно, почему? Кто настоял на появлении вашей статьи? Скажите честно, вы ведь не сами раскопали сенсационный материал.

Его молчание, вероятно, являлось знаком согласия.

– Может, назовете имя?

В трубке раздались какое-то шуршание и щелчки, словно на том конце провода отбивали барабанную дробь.

– Все было, как в статье, – ему наконец удалось взять себя в руки. – И прошу вас, уезжайте. Больше вам ничего не нарыть.

В трубке раздались короткие гудки. Меня это не удивило и не испугало. Телефонный справочник любезно сообщил мне адрес Варнакова – улица Боевой Славы, восемь. Найти квартиру – дело времени. Я не сомневался: при непосредственном контакте с этим человеком у меня есть неплохие шансы докопаться до правды.

Глава 5

Ставший уже родным «жигуленок» быстро доставил меня на нужную улицу. Я еще раз похвалил маленькую площадь городка. Все необходимое находилось под рукой.

Двухэтажный домик из белого камня мне понравился. Любезные старушки, сидевшие на скамейке, – неизменная принадлежность любого двора – указали мне квартиру скандального журналиста. Тот жил на втором этаже, что позволяло ему любоваться морем каждый божий день.

– Интересно, он дома? – мне показалось: вопрос задан в никуда. Однако я ошибался. Кумушки тут же откликнулись:

– В одиннадцать утра в магазин ходил. Больше на улице не появлялся.

– А мог он скрыться незаметно?

Подобное предположение их развеселило.

– Да ты что, родимый? Весь дом как на ладони.

Это меня порадовало. Ужасно не хотелось рыскать по городу в пятидесятиградусную жару. Уверенно поднявшись на второй этаж и приняв гордый вид, я нажал на кнопку звонка. Никакой реакции! Никто не спешил мне навстречу с распростертыми объятиями. Я начал волноваться. Бдительные кумушки могли недооценить способности Варнакова исчезать незаметно. После нашего разговора Дмитрий вряд ли стал бы кипятить чайник в ожидании дорогого гостя. Привалившись плечом к двери, я еще раз помучил звонок. К моему удивлению и ужасу, дверь открылась.

– Есть кто? – мой голос дрожал, как тремоло. Я осторожно прошел в большую, со вкусом обставленную гостиную. Стенка из карельской березы, мягкий уголок, обитый кожей, толстый ковер говорили о том, что хозяин явно не бедствовал. Об этом же свидетельствовало колоссальное наличие самой современной аудио– и видеоаппаратуры. Беспокойство росло во мне, как воздушный шар. Хозяин ни за что не оставил бы такую квартиру незапертой.

– Дмитрий, вы где?

Я прошел в кухню. Идеальная чистота неприятно резала глаза. Здесь тоже никого не было. Но какое-то шестое чувство говорило мне: Варнаков не покидал свои хоромы. Через минуту я смог в этом убедиться. Он лежал в ванной, свернувшись калачиком, словно пытаясь остановить кровь, обильно вытекавшую из раны на животе. Одного взгляда достаточно, чтобы определить: «Скорую» вызывать бесполезно. Зато неизвестно откуда взявшаяся милицейская машина, урча сиреной, уже подъезжала к дому. Старый трюк грозил сработать. Если я не проявлю расторопности, мне спокойно пришьют убийство. Именно это заставило меня проявить чудеса акробатики. Бабули на скамейке раскрыли рты, когда я, взобравшись на крышу по пожарной лестнице, бросился к противоположной стене дома. Это меня не спасало: кумушки все равно досконально опишут мою внешность. Впрочем, наверняка менты и не ожидали увидеть на месте преступления никого другого. Спустившись на землю по второй пожарной, я подумал о везении: не пришло бы мне в голову поставить «Жигули» на платной стоянке в ста метрах от дома, мои руки уже сковали бы наручники. А так, спокойно сев за руль, я покинул злополучное место, направился на один из многочисленных диких пляжей, а там быстро стащил с себя футболку и джинсы и с разбегу бросился в чистую теплую воду. Отплыв на приличное расстояние от берега, лег на спину и принялся анализировать ситуацию. Без сомнения, меня подставляли, причем топорно и грубо. Наверняка этот придурок Варнаков после нашего разговора позвонил заказчику, и тот дал необходимые указания. Или – я сделал несколько гребков в открытое море – он находился в квартире? Нет, вряд ли, ведь журналист сначала чуть не сдал позиции. Неожиданно вздрогнув, я стукнул себя по лбу, отчего сразу погрузился по пояс. Щелчок в трубке и непонятные шорохи в квартире – не что иное, как появление незнакомца. Вот тогда-то Дмитрий и заговорил угрожающе, посоветовав мне убраться из города, вот тогда-то я и почувствовал странный испуг в его голосе. Вполне возможно, писака попросил помощи, а пришедший решил этот вопрос по-своему. Вероятно, он слышал наш разговор и пришел к выводу: на Варнакова положиться нельзя. Если Дима чуть не сдрейфил при телефонном звонке, где гарантии, что он не сдаст компанию при более тесном контакте? Итак, судьба журналиста решилась в считаные минуты. Я как нельзя кстати подходил на роль убийцы, и теперь вся причерноморская милиция могла преспокойно сесть мне на хвост. Не было сомнений: в конце концов они доберутся и до отеля, и до меня самого. Кто-то да сообразит, что искать проще всего машину. Я погрузился в воду с головой, надеясь освежить размягченные солнцем мозги. Сейчас у меня есть фора, которой следует воспользоваться. За несколько секунд доплыв до берега и молниеносно одевшись, я бросился в машину. «Жулечка», взвизгнув тормозами, рванула в отель. Там, быстро покидав в пакет вещи, я, стараясь не попасться на глаза администратору, пронесся через холл на улицу. В ближайшем киоске купил газету, так и пестревшую объявлениями о сдаче жилплощади. Продавец любезно ознакомил меня с географией города. Вскоре я мчался на окраину смотреть однокомнатную квартиру. Ее хозяину, молодому парню кавказской национальности, так не терпелось получить деньги и рвануть в Сочи с подругой, что он даже не взглянул на мои документы. Еще за двести долларов добряк разрешил мне пользоваться своей машиной, допотопным «Москвичом». Быстро нацарапав что-то на клочке бумаги, он сунул ее мне в руки:

– Это доверенность. Нотариальная контора моего родного дяди Вазгена находится на соседней улице. Он тебе все оформит.

Я накинул еще пятидесятку, которая исчезла в кармане его потертых джинсов. Похлопав меня по плечу, мужчина растворился в темноте.

Прокат машин работал круглосуточно. Я с сожалением избавился от многострадальной подруги – «Жигули», не забрав заплаченные за следующие два дня деньги. Владелец чуть не расцеловал меня.

– Полагаю, уже уезжаете из города? – подмигнув, спросил он.

Я кивнул:

– Именно так.

– Ну что ж, счастливого пути.

Какое-то шестое чувство подсказало: парень ни за что меня не выдаст, и от этого на душе стало легче. Все-таки со всеми можно найти общий язык.

Вернувшись в квартиру, я первым делом принялся за уборку. Затхлые, кислые запахи вызывали тошноту. В хате царил полный бедлам, что заставило меня предположить: малец получил ее по наследству и постоянно сдавал, причем кому ни попадя. Наряду с остатками еды двухлетней давности, встретившими меня мощной газовой атакой, и бутылками из-под всевозможных спиртных напитков я с содроганием выгреб некоторые предметы индивидуальной женской гигиены. Надраив полы и вывесив на балконе протертые ковры, я принялся за окна. К вечеру хата заблестела. Позволив себе сбегать на дикий пляж, до которого рукой подать, я с наслаждением погрузился в морскую воду и, энергично проплыв двести метров, решил: на сегодня с физическими упражнениями покончено. Голова снова работала в нужном направлении. Во что бы то ни стало следовало отыскать заказчиков грязной клеветнической статьи, а заодно выяснить, зачем она понадобилась. На место подлецов претендовали два человека, причем одного из них, Варнакова, уже принимал городской морг. Правда, за моего коллегу говорил один факт. Из нашего с ним диалога выходило: бедняга кого-то страшно боялся. Люди, напавшие на сенсационный материал и желавшие донести его до читателя, так себя не ведут. Кто-то убедил молодого дурачка взяться за скользкую тему. Часто интересный материал подкидывает главный редактор. Эту версию тоже следовало проверить. Естественно, я не мог напрямую обратиться к нему. Оставалось только отыскать городскую библиотеку, попросить подшивку «Морского прибоя» за несколько лет и попробовать докопаться до истины самому. Так я и решил сделать – утром было чем заняться.

Едва продрав глаза от яркого солнца, бьющего в ослепительно чистые окна, я принял душ, съел два яйца всмятку, открыл шкаф и придирчиво осмотрел свой гардероб. Разгуливать в том же наряде, в котором меня видели старушки, опасно. Синие джинсы я заменил на белые хлопчатобумажные, футболку – на рубашку с короткими рукавами. Шляпа-сомбреро (вообще-то я терпеть ее не мог) позволила скрыть ежик светлых волос и пол-лица. Солнцезащитные очки с огромными, как блюдца, стеклами довершали маскарад. Легкая боязнь быть узнанным осталась, однако делать нечего. Набрав телефон нотариуса, я попросил аудиенции. Старый «Москвич», столь необходимая вещь, неизменный будущий спутник моих поисков, нуждался в оформлении. Парень не обманул: дядя Вазген действительно согласился встретиться со мной без лишних вопросов в 14 часов. Оставшееся время я решил посвятить библиотеке, благо ближайшая находилась всего в десяти шагах от дома.

Яркое крымское солнце, морской воздух и манящая голубая вода расхолаживающе действуют на людей. Наверное, поэтому в полутемной комнате, кроме меня и юркой пожилой библиотекарши, никого не было. Я попросил у нее подшивку газет за последние три года, отказавшись записаться и раскошелиться на пять гривен. Старушка презрительно фыркнула:

– Все командировочные такие. Жалко копейку потратить. Кстати, я не обещала обслуживать гражданина другого государства.

Вытащив купюру, я протянул ей:

– Простите, не знал.

Сухая рука смахнула банкноту в карман:

– Что вам дать, вы говорите.

– Подшивку «Прибоя» за последние три года.

Женщина дотронулась до обвисшего подбородка:

– Архивную литературу следует оплачивать.

– Сколько?

Я вытащил двадцатку. Она кивнула:

– Этого хватит.

Через десять минут я получил нужный мне материал, заодно поинтересовавшись музеями славного города. Музей героев-подпольщиков действительно существовал. Стараниями оставшихся в живых трех членов организации он пережил тяжелые для себя времена, хотя и в данный момент не процветал. Ставшая вдруг необычайно любезной старушка сообщила мне, как туда добраться.

– А теперь работайте, сколько душе угодно.

Стопка старых газет настолько пропиталась пылью, что в горле запершило. Однако я ничуть не жалел о своих действиях. Пожелтевшие страницы рассказали многое. Главный редактор Николай Васильевич Омириди царствовал в несчастном издании с начала девяностых. «Морской прибой» скорее напоминал боевой листок с отчетом обо всех городских событиях. По содержанию статей я сделал вывод: коллективу редакции до смерти надоело сидеть на своих местах, и они «отписывались», лишь бы их оставили в покое. Омириди вряд ли волновала судьба его газеты. Во всяком случае, для того чтобы раскапывать сенсационные материалы, никто не шевелил и пальцем. Значит, редакция ни при чем. Значит, это кто-то третий, мне совершенно неизвестный.

Сунув обалдевшей библиотекарше еще двадцать гривен, я вышел на улицу и с наслаждением втянул в легкие свежий морской воздух. Мой путь лежал в музей героев-подпольщиков.

Глава 6

Небольшая комната с коридором на первом этаже двухэтажного обшарпанного дома – вот и все, что представлял собой музей. Об этом мне с горечью поведала другая хранительница древностей – Клавдия Федоровна, молодящийся экскурсовод и заведующая лет семидесяти, а возможно, и на десяток больше.

– Люди перестали интересоваться прошлым, – поджав губы, сообщила она мне, – совестно и больно глядеть на все это, – Клавдия Федоровна обвела рукой музей. Документы пергаментного цвета явно нуждались в реставрации. Личная одежда героев посерела от пыли.

– Цена экскурсии – пять гривен, – доверительно сообщила старушка. Я дал пятнадцать и был вознагражден небывалой словоохотливостью.

– Сколько мы продержимся без материальной помощи? – закудахтала женщина. – Раньше сюда приходили и приезжали ученые-историки. Они копировали документы. Писали научные работы, статьи. Люди шли к нам толпами. Я уже молчу о том, что и у государства был несколько иной подход к музеям. Теперь же все дышит на ладан. – Ее покрасневшие глаза увлажнились. – В общем, городские власти посоветовали искать спонсора. Я обращалась с экрана телевизора, просила помощи у богатых людей города, да только где там! Теперь подрастающее поколение воспитывается на компьютерах. Да и Кольцов пообещал большую сумму тем, кто сумеет нас отсюда выгнать.

Мои брови поползли вверх.

– Кольцов? Кто это?

– Генеральный директор строительной компании «Алекс и К», – пояснила экскурсовод. – Он спит и видит, как снести это здание и на месте построить крупный торговый комплекс.

У меня вспотели ладони. Кое-что начинало проясняться.

– Почему же он не выделит вам помещение получше и не заберет себе этот сарай с потрохами? – я в недоумении почесал затылок. Клавдия Федоровна усмехнулась:

– Васька всегда был жадным. Ему выгоднее доказать: здесь материал, не представляющий никакой исторической ценности. Ну, существовала в городе подпольная организация. А где их не было? Ну, расстреляли ее членов. Так поставьте солидный памятник – и дело с концом. К сожалению, многие с ним согласны. Лишь оставшаяся в живых горстка подпольщиков высылает последние деньги на сохранение музея и пишет во все инстанции.

– Теперь их пыл поубавится, – вставил я.

Старушка ахнула:

– Почему? Не пугайте меня.

– Разве вы не читали статью Варнакова? – Я поднес к ее лицу ксерокопию, сделанную в библиотеке. – Это спровоцирует раскол.

Экскурсовод отмахнулась от бумажки, как от назойливой мухи.

– Это провокационная ложь! – возмущенно заявила она.

– И тем не менее героев кто-то выдал, – подсказал я.

Дрожащими пальцами женщина надела очки с толстыми линзами.

– Хотите, расскажу вам о них? Мы учились в одном классе, но я не состояла в группе. Мне удалось эвакуироваться.

Я примостился поудобнее на старом стуле. Она уселась напротив – и ее рассказ захватил меня. Из него получилась бы неплохая зарисовка ко Дню Победы. Даже очень неплохая. В ней переплелись бы радость и трагедия. Выпускной вечер 21 июня 1941 года, на котором присутствовали приглашенные девятиклассницы Таня Снежкова, Ия Синицына, Инна Рожнова и Света Фадеева. Словно в подтверждение слов, старушка показывала старые снимки. Высокая изящная темноволосая Таня с модной стрижкой крепко держит за руку десятиклассника Пашу Лебедева, классный руководитель и будущий организатор подполья Вячеслав Петрович Котиков, стройный, сухощавый, обнимает за талию красавицу Инну Рожнову. Света Фадеева получилась плохо. Какое-то расплывчатое пятно вместо туловища, затемненное лицо. Удачно вышли лишь глаза, какие-то очень несчастные. По-моему, она смотрела на Котикова. Впрочем, может быть, я ошибался.

– Выпускники собирались ехать в горы, – звучал дребезжащий голос моей собеседницы, – но поездка сорвалась. А ночью на город сбросили бомбы. Так в Южноморск пришла Великая Отечественная война. Мы переселились в подвалы. Отцы ушли на фронт и воевали под Киевом, матери работали на Морском заводе.

Одноклассники, как могли, помогали городу. Они распределили между собой улицы, на которых собирали бутылки. Эти бутылки потом заполняли горючей смесью, чтобы бросать на танки. Люди гибли не только на фронте. Мамы Тани, Светы и Инны попали под бомбежку, когда шли за продуктами в соседнюю деревню. Снежкову приютила тетя Полина, Свету – знакомая родителей баба Шура, а Инну – сестра отца Надежда Ивановна.

За несколько месяцев десятиклассники, оставшиеся в маленьком приморском городе и потерявшие родных и близких, прожили целую жизнь. Вражеские бомбардировки не прекращались ни днем, ни ночью. Под страшную какофонию рвущихся снарядов они вместе с остальными спешили в убежище, а там, прижавшись к холодным скользким стенам, напряженно прислушивались и облегченно вздыхали, когда обстрел кончался. Потом они выбирались из укрытия и шли домой. Для впечатлительных Ии Синицыной и Инны Рожновой это было самым страшным. На улицах, вспаханных бомбами, сиротливо валялись осколки мирной жизни – детские игрушки, вещи, обломки мебели. Возле них лежали люди. Неестественные позы говорили о том, что им уже ничто не поможет. Ужасная музыка бомбардировки сменялась жуткими стонами раненых. Вот почему десятый класс с радостью принял предложение о начале занятий. Это было напоминанием о той, мирной поре, когда все они чувствовали себя счастливыми. Юноши и девушки с головой погрузились в учебу, несмотря ни на что. Говорят: человек привыкает ко всему, однако к этому ужасу ребята так и не привыкли. Не привыкли и к тому, что на утренних перекличках отзывались не все.

В декабре у многих жителей города появилась возможность эвакуироваться, и они восприняли это как спасение. Давно закрыли продуктовые магазины. Не платили зарплату, продукты выдавали по карточкам, нечем было заменить вконец износившуюся одежду. Десятый «А» покинуло еще пять человек. Из сорока учеников осталось двадцать.

Когда стало ясно, что город придется сдать, корабли и подводные лодки, стараясь не попасться фашистским самолетам, не щадившим даже транспорт с красными крестами, потихоньку вывозили людей. Клавдии Федоровне повезло. Но многие ее одноклассники остались в Южноморске и стали свидетелями, как в него вошли немцы.

Взволнованная экскурсовод закончила свой рассказ:

– Да, так к нам пришла война.

Я посмотрел на часы. Три часа пролетели, как мысль. Это и неудивительно. Хотелось слушать и слушать, не прерываясь.

– А потом? – поинтересовался я. – Вы так и не дошли до подпольщиков.

Клавдия Федоровна усмехнулась:

– Рада, что вам понравилось. Однако мне уже не столько лет, сколько вам. Извините, молодой человек, но я несколько устала. Может быть, встретимся в другой раз?

Не будь такой жары, я раскрутил бы старушку еще на пару часиков разговора. А так подумал: перекусить и отдохнуть не помешало бы и мне.

– Большое спасибо, – она довольно посмотрела на меня. Вероятно, желающих прикоснуться к истории было мало. – Буду ждать вас.

Глава 7

Выйдя из музея, я первым делом осмотрел беднягу «Москвича», сиротливо дожидавшегося меня в тени старого абрикоса, на мелкие и горькие плоды которого не зарились даже мальчишки. Вот почему они (плоды, разумеется) нещадно бомбили машину, оставляя на глянцевой зеленой окраске непривлекательные отметины, впрочем, не сильно меня беспокоившие. Я постучал ногой по колесам, потом, открыв капот, бросил беглый взгляд на внутренности доброго друга. Внешне все выглядело нормально. Помедлив еще несколько минут, я перекрестился и залез в салон. Настоящие убийцы, как правило, не останавливаются ни перед чем. Сюрпризы могли ожидать меня где угодно, и рука, повернувшая ключ зажигания, сильно дрожала. На этот раз, правда, все обошлось. Обдав едкими парами бензина проходившую мимо старушку, «Москвич» сорвался с места, устремившись по тихой улочке к широкой асфальтированной дороге. Откуда вынырнул черный джип, я сразу не сообразил. В одну секунду случилось то, что должно было случиться. На приличной скорости гигант протаранил моего боевого друга. В лицо брызнули осколки лобового стекла, а в голове пронеслась мысль, что мне вряд ли удастся выбраться живым. Стальная махина, тесно прижавшись к «Москвичу», загородила проезд. Стиснув зубы и попрощавшись с родителями, я приготовился к самому худшему. Мокрая от пота и крови рука сжала гаечный ключ, предусмотрительно положенный в бардачок. Каково же было мое удивление, когда из джипа, смущенно улыбаясь, вышла белокурая женщина лет тридцати. Всплеснув руками, она направилась прямо ко мне.

– Эй, вы живы?

Низкий голос свел бы с ума кого угодно. Кобальтовые глаза с участием смотрели на мое залитое кровью лицо.

– Да вам немедленно требуется медицинская помощь!

Вжавшись в водительское сиденье, я молчал как рыба. Тем временем из машины выкарабкались двое здоровенных качков времен девяностых. Я подумал: вероятно, такие женщины до сих пор не появляются без охраны. Да, впрочем, было что охранять. Тот, что потолще, сверкая бритой головой, вежливо осведомился у незнакомки:

– Хотите, я замурую его в этой груде металлолома?

От гангстерских заявочек меня замутило. Дама тоже брезгливо поморщилась.

– Заткни пасть, Амир, и тащи сюда аптечку.

Гориллообразный Амир попытался возразить:

– Какого черта… Этот тип покалечил вашу машину.

Женщина наконец оторвалась от созерцания моей поцарапанной физиономии и повернулась к нему:

– Ты прекрасно знаешь: во всем виновата я. Мне не следовало так гнать по переулку, надеясь на пустынность. Хорошо еще, что я не выжала из джипа максимальную скорость.

Качок фыркнул:

– Раз вы так считаете…

– Вот именно. Помоги ему.

Второй гигант, опередив приятеля, уже доставал аптечку. В том, как он передавал ее женщине, чувствовалось: это отношения хозяйки и подчиненного, причем крутой хозяйки, не терпящей возражений и неповиновения. Если бы она носила хлыст, это бы меня не удивило. Однако в данную минуту рабовладелица собиралась оказать мне помощь. Я скривился от боли, когда смоченная в перекиси водорода ватка коснулась кровоточащих царапин. Гримаса от нее не ускользнула.

– Потерпите, пожалуйста. И, может быть, вы наконец выйдете из машины? Трудно обрабатывать раны через окно.

Уже не опасаясь пакостей со стороны горилл, я покинул водительское сиденье.

– Как вас зовут?

Ее изящные руки, покрытые абрикосовым загаром, мелькали перед глазами.

– Никита. А вас?

– Валерия. Да, угодили вы в переделку, Никита. Ну, ничего. – Она выбросила использованную вату и взяла пузырек с йодом. – Я оплачу все расходы на машину.

Поросячьи глазки Амира зло сверкнули.

– А он оплатит ремонт вам?

Валерия сжала кулаки. Эти двое начинали действовать на нервы не только мне.

– Сейчас вы оба отправитесь на станцию техобслуживания, где я являюсь постоянным клиентом, – безапелляционно заявила она. – Пусть там приведут машины в нормальное состояние. Понятно?

По растерянным лицам горилл было видно: подобный расклад их не устраивал. Не будь здесь Валерии, они давно бы превратили меня в мешок с переломанными костями. Однако вслух приятель Амира лишь покорно произнес:

– Есть, хозяйка.

– Вот и дуйте отсюда поскорее.

– Разве вы не вызовете ГАИ? – ошалело поинтересовался я.

Красавица улыбнулась:

– Шеф ГАИ Полосухин – мой хороший приятель. Разумеется, я позвоню ему сегодня вечером. Поверьте, он не будет в претензии.

Я разинул рот. Вероятно, моя новая знакомая была далеко не последним человеком в этом городе.

– Я так полагаю, доверенность на машину Амиру тоже не нужна. – Качок протиснулся на водительское сиденье «Москвича», явно не рассчитанное для таких габаритов.

Красотка утвердительно кивнула:

– Конечно.

– Тогда разрешите спросить: кто вы, прекрасная незнакомка?

Валерия посмотрела вслед отъезжающим машинам.

– Здесь недалеко есть кафе, – она взглянула на часы – золотую, усыпанную бриллиантами «Омегу». – Наступило время обеда, и я очень голодна. Надеюсь, вы разделите со мной трапезу. Там и зададите свои вопросы.

В моем животе уже давно урчало. Желудок был готов к принятию пищи и назойливо напоминал об этом.

– Если это недорого.

Она рассмеялась, показав ряд ровных сахарных зубов.

– Я угощаю. Идет?

Краска залила мне лицо.

– Я никогда ничего не делаю за счет женщин.

Красавица наморщила точеный носик:

– В другой раз вы пригласите меня. Договорились? – и, видя мое колебание, схватила за руку и потащила по узкой улице.

Кафе «Старая крепость» пряталось среди огромных туй и высоких остроконечных кипарисов. Несмотря на изысканность интерьера (коттедж был выстроен в стиле средневекового замка, а внутреннее убранство просто кричало о том, что отведать здесь блюда, даже самые неприхотливые, – это значит нанести своему бюджету непоправимый ущерб), заведение не пустовало. Более того, когда моя очаровательная спутница, распахнув передо мной дверь, пригласила меня войти, я не увидел ни одного свободного столика. Впрочем, беспокоиться не пришлось. Высокая смуглая девушка, наверное, победительница одного из всевозможных конкурсов «Мисс чего-то», грациозно покачивая бедрами, направилась в нашу сторону. Ее личико приняло то подобострастное выражение, которое я уже сегодня видел у качков.

– Здравствуйте, – промурлыкала она, обращаясь в основном к Валерии. – Сейчас я вам накрою. Как обычно, да?

Моя спутница покачала головой:

– Сегодня я не одна. Принеси, пожалуйста, молодому человеку меню. Пусть сам выберет, что хочет.

На глазах посетителей, как по команде, уставившихся на нее, Валерия прошествовала в небольшую отдельную комнату. Посреди нее стоял небольшой стол, покрытый синей шелковой скатертью. Четыре стула с бархатными, под цвет скатерти спинками так и манили опуститься на них. Огромное окно с потрясающим видом на море украшало одну из стен.

– Какая роскошь! – невольно вырвалось у меня. – Странно, что здесь много посетителей. По-моему, обед в этом райском уголке не каждому по карману, – я рассмеялся, – мне придется ограничиться водой, чтобы иметь возможность как-нибудь пригласить вас.

– Не глупите! – женщина едва заметно улыбнулась. – Разве вы еще не поняли, что этот ресторанчик – моя собственность? Здесь мои гости не платят.

Я иронически поклонился:

– И все же гость не имеет права злоупотреблять гостеприимством.

– Не беспокойтесь.

Я открыл было рот, чтобы сказать очередную любезную чушь, однако не рискнул это сделать при вошедшей с уставленным блюдами подносом официантке.

– Вы так и не взглянули в меню, – укоризненно проговорила Валерия. – Я рискнула заказать мои любимые жареные креветки. Это на закуску. Первое и второе извольте выбрать сами. Рекомендую утку в белом вине. Это наше фирменное блюдо.

– Целиком полагаюсь на вас. – Я отказался от лукового супа – еще одного фирменного блюда. Не люблю наедаться в жару, даже деликатесами.

– Да ешьте же!

Моя спутница ловко орудовала вилкой, расправляясь с овощами. Ее порция креветок была значительно меньше моей.

– Чтобы реже появляться в тренажерном, – объяснила она, заметив мой взгляд. – Как креветки? Я привезла этот рецепт из Китая.

Я отправил в рот один из даров моря. Креветка действительно оказалась восхитительной. Минут пять мы сидели молча, наслаждаясь пищей. Когда же официантка убрала тарелки, заверив, что утка уже готова, женщина спросила:

– Вы приезжий?

Мои брови удивленно поползли вверх:

– Вы знаете в Южноморске абсолютно всех или в курортных городах научились безошибочно определять чужаков?

Она вновь продемонстрировала идеальные зубы.

– Приходится. Я первый заместитель мэра нашего города.

Это был удар ниже пояса. Я уронил салфетку. Незнакомка все же оправдала мои предположения – оказалась далеко не последним человеком в городе. Но первым замом мэра?

– Разве это женское дело? – пролепетал я.

– А вы тоже мыслите стереотипами, – произнесла Валерия. – Впрочем, неудивительно. Даже всегда понимающий меня муж долго не мог смириться с моим уходом в политику. На будущий год выборы, – как бы вскользь заметила она. – Естественно, я одна из претенденток на кресло мэра.

– Однако… – мое дыхание с шумом вырвалось из груди. – А что, ваш муж не политик?

– Борис делает деньги, – просто ответила женщина. – И у него это очень хорошо получается. Он предприниматель, занимается нефтью, и основные предприятия находятся в Тюмени. Он финансирует все мои проекты. Кстати, этот ресторан тоже мой проект. Изысканная кухня, сервис – все для любимых горожан. Вот вас удивило, что ресторан полон, а вы взгляните на цены. Между прочим, у вас пропадет чувство неловкости. Берите, берите, – она протянула мне меню.

Внимательно изучив его, я присвистнул. В Приреченске мне приходилось регулярно обедать в более дорогих заведениях. Если бы в городе открыли такой ресторан, все сотрудники нашей редакции стали бы постоянной клиентурой.

– Жители в восторге, – продолжала Валерия, – я в прибыли, и таких проектов у меня целый воз и маленькая тележка.

– А вы, наверное, уроженка Южноморска? – предположил я.

Она покачала головой:

– Как раз нет. Я родилась в Калининграде, однажды приехала сюда к дальней родственнице и влюбилась в Черное море и этот маленький, но такой своеобразный город. Окончив университет, немного поработала в Калининграде по специальности, а потом перебралась сюда. Муж сначала роптал, он, видите ли, предпочитает мегаполисы, однако куда ему было деваться? Надо отметить, он не пожалел, решив вкладывать в Южноморск деньги. А я подалась в политику, хотя все считали меня неплохим экономистом. А вы откуда будете?

– Вы угадали, я не местный, – я галантно и шутливо поклонился. – Вы когда-нибудь слышали о Приреченске?

Валерия кивнула:

– Средняя полоса России. А здесь вы на отдыхе?

– На работе.

– Вы шутите? В такое время и в таком месте работают только местные жители, – ее удивление было довольно искренним.

– Я журналист, а нас часто посылают вовсе не на прогулку.

Она широко раскрыла глаза:

– Журналист? Уж не хотите ли вы сказать, что в нашем богом забытом уголке произошла история, заинтересовавшая газеты крупного города?

Я скромно потупился:

– Почти угадали.

Ее рука потянулась к бутылке с вином:

– Вы просто обязаны все рассказать мне.

Делая вид, что смакую ароматный напиток, я напряженно думал. Несомненно, дело, доставшееся мне, являлось самым настоящим журналистским расследованием, и тайна, которую мне предстояло раскрыть, была не только моей. Если бы не события, разворачивающиеся с быстротой и силой низвергающегося водопада и грозившие оборвать мою жизнь, я бы смолчал или сочинил бы на ходу какую-нибудь липовую историю вроде тех, какими в изобилии пестрит желтая пресса. Однако именно сейчас я, как никогда, нуждался в сильном покровителе. Без него этот маленький городишко проглотит меня с потрохами. На роль покровительницы моя новая знакомая подходила идеально. Решив, что ничего не теряю, я все рассказал Валерии. Она слушала, не перебивая, – уже хороший признак. Когда я закончил, новая знакомая тихо произнесла:

– Все это очень интересно и необычно. Да, я что-то слышала о подпольной организации в Южноморске. И все же мне непременно следует ознакомиться со всеми документами, знаете, одна голова хорошо… А вы, значит, будете искать настоящего предателя?

– Я обязан, – глоток холодной минералки живительной струей оросил мой пересохший от волнения рот. – В противном случае на семью невиновного падет тень. Я не могу этого допустить.

– Вы правы. – Она подняла бокал с вином и произнесла: – Но вам не обойтись без помощника, – женщина словно читала мои мысли. – Я готова им стать.

Моей радости не было предела. Как я боялся, что она равнодушно отнесется ко всей этой истории!

– Есть один неприятный аспект, – я должен был предупредить ее, – мои благородные порывы нравятся не всем. Со мной уже пытались разобраться.

Рассказ о моих злоключениях красавица выслушала менее спокойно.

– Теперь вы можете взять свои слова назад, – предложил я. – У вас муж, карьера. Я же один как перст.

– Никогда, – она в волнении вскочила со стула, но тут же снова опустилась на него. – Я собираюсь встать во главе администрации города, и помочь выяснить истину – это мой долг, – Валерия перевела дыхание. – Мы должны действовать немедленно. Во-первых, вы съедете с той квартиры. Находиться там опасно.

Я развел руками:

– Но у меня почти нет денег. Я не могу позволить себе делать лишние траты. За квартиру заплачено вперед, хозяин отбыл. Впрочем, если бы я даже и знал его местонахождение, то очень сомневаюсь, что он вернет мои кровные.

– За ту квартиру, где я хочу поселить вас, не придется платить, – кобальтовые глаза заблестели. – Собственно, это даже не квартира, а большая дача. Там вы будете в полной безопасности.

Я наклонился к ней, с наслаждением вдыхая запах дорогих духов:

– Хочу быть с вами предельно честным. Я нигде не буду в безопасности, неужели вы до сих пор этого не поняли? Вот почему эту помощь отвергаю категорически. Если с вами что-то случится…

Она сморщилась:

– Ничего не хочу слушать.

Женщина решительно встала из-за стола, подошла к стоящему на тумбочке телефону и заказала такси.

– Сейчас мы отправимся за вашими вещами, а потом поедем на дачу. И не спорьте, – Валерия заметила мой приоткрывшийся рот. – Делайте, как я говорю. Доверьтесь мне, – добавила она уже мягче. – И поймите: я помогаю небескорыстно. Это мой город. Став здесь мэром, я преподнесу людям вподарок – разгадку старой тайны.

Дача действительно была шикарной. Трехэтажный дом из красного кирпича служил наглядным свидетельством, что дела ее мужа шли хорошо. В моей голове юлой закрутилась мысль: интересно, знают ли жители Южноморска про уютное гнездышко кандидата в мэры? Если да, то как они отнесутся к попыткам Валерии стать во главе города? А впрочем, какое мне до этого дело? Я бы проголосовал за нее обеими руками. Валерия повернула ключ в замке длинного высокого забора, и мы вошли в сад. На большом участке земли росли цветы, молодые абрикосы и персики. Сквозь зеленую листву пробивались спелые плоды. Я посмотрел на фрукты с обожанием. Персики и абрикосы я готов есть целый день. Моя знакомая снова прочитала мысли будущего постояльца.

– Фрукты ваши, – любезно произнесла она. – Терпеть не могу ничего собирать.

Огромный зал первого этажа содержал все атрибуты богатой жизни: домашний кинотеатр, диван какой-то старинной формы, музыкальный центр, шкаф с баром.

– Это столовая, – пояснила Валерия. – Спальня – на втором этаже. Вообще-то их несколько, так что занимайте любую, которая приглянется. На третьем этаже – бильярдная. Вы играете в бильярд?

Я покачал головой:

– Друзья обещали научить, да все как-то не было времени. Теперь очень жалею.

Она как-то загадочно улыбнулась:

– У вас все впереди.

Я растерялся:

– Вы предлагаете слишком много. Как, по-вашему, принять такой подарок судьбы?

Она махнула рукой:

– Не думайте об этом. Здесь сейчас никто не живет. Поэтому никакие возражения не принимаются. Кстати, – женщина хлопнула себя по лбу, – надо поехать на вашу квартиру и забрать вещи. Я бы предложила вам кое-что из одежды мужа, но он гораздо плотнее и выше вас.

При упоминании о квартире я вздохнул. Возвращение туда даже на короткий срок чревато опасностями. Я готов был поклясться, что меня там ждали. Моя хозяйка сразу почувствовала, о чем я думаю.

– Дайте ключи. Я попрошу Амира забрать ваши вещи.

Какого же умного покровителя послала мне судьба!

– Так будет лучше, хотя я не исключаю, что вашего Амира узнают и вычислят мое местонахождение, – я был обязан предусматривать каждый шаг.

– Вы правы, – она задумалась. Гладкий лоб прорезала тонкая морщинка. – Мои накачанные телохранители – не самая удачная идея мужа – знакомы всем жителям. Пожалуй, отправлю туда свою приятельницу. Она живет в пригороде, многим мне обязана и рада будет сделать что угодно. А главное, ее никто из местных жителей не видел. Потом Анжела, так ее зовут, передаст вашу одежду мне.

Я почесал затылок:

– Вполне возможно, нас уже засекли. На вашу дачу в ближайшее время могут заявиться гости.

– За нами никто не следил, – отмахнулась она. – Во-первых, я бы заметила. Во-вторых, охрана сообщила бы. Что касается непрошеных гостей… Дачный кооператив хорошо охраняется. Кроме того, я сейчас подъеду к охранникам и попрошу обратить пристальное внимание на мою фазенду. Вам не о чем беспокоиться, Никита.

Кончиками пальцев она коснулась моей щеки:

– Мой милый, вы тоже должны мне обещать кое-что. Например, не предпринимать ни шагу без моего совета. Видеться с вами каждый день мы вряд ли сможем, хотя я буду очень стараться. Поэтому держите, – она положила на стол серебристый мобильный телефон. – Этот аппарат с новым стартовым пакетом. На нем записан только мой номер. Будем перезваниваться.

Я поблагодарил.

– И еще, – бросила она на прощанье. – Не думайте о плохом. У нас все получится. Приятного отдыха.

Оставив после себя легкий аромат французских духов, моя спасительница исчезла. Я остался один, но уже не чувствовал панического страха. Расслабившееся тело нуждалось в отдыхе. Не раздеваясь, я повалился на диван и через минуту уже спал крепким здоровым сном.

Глава 8

Утром я решил нанести визит в музей. Старушка-экскурсовод Клавдия Федоровна встретила меня с улыбкой.

– А я думала, больше не приедете. Понравилось у нас?

Я усмехнулся:

– Разве может не понравиться? Вы, наверное, как люди привыкшие, и не представляете, как чувствует себя человек у моря. Кажется, все можно отдать, чтобы наслаждаться этим прекрасным пейзажем и каждый день погружаться в чистую волшебную воду. Она и мертвого поднимет.

Клавдия Федоровна усмехнулась:

– Да, пейзаж у нас действительно великолепный, не спорю. Впрочем, и у вас не хуже. У меня сестра в Подмосковье живет. Как приеду к ней в гости, так часами любуюсь березами и речкой. Но, – она резко сменила тему, – перейдем к делу. Признаюсь, я кое-что вспомнила, хотела вас найти, да только вы адреса-то не оставили.

Я похолодел. Обычно такие люди по пустякам не беспокоят.

– И что же вы вспомнили?

– Один ваш коллега уже интересовался этой историей, – пояснила экскурсовод. – Я случайно обнаружила его визитку. Слыхал о таком? – она протянула мне белый картонный прямоугольник, на котором коричневыми буквами, переплетенными в какую-то причудливую вязь, было написано: Артем Петрович Коваленко.

Внутри меня что-то оборвалось.

– Да это же известный киевский журналист!

Хотя я лично незнаком с Коваленко, его скандальная передача «Хотите – верьте», пользующаяся огромной популярностью как в Украине, так и в России, снискала ему славу. Это в своем роде украинский вариант малаховской «Пусть говорят». Правда, надо отдать ему должное, Артем готовил свои выпуски более тщательно. К нему никогда не приходили престарелые граждане, желающие посплетничать, или спившиеся сельские жители средней полосы, совершенно неожиданно ставшие знаменитыми по какой-нибудь смешной причине. Впрочем, как коллега я понимал Малахова. Хочешь заработать – надо крутиться, ежедневно радовать зрителей, а где отыскать такое количество сенсационных сюжетов? Коваленко, в отличие от Андрея, не гнался за количеством и деньгами. В течение месяца он лично рыскал по странам СНГ, выискивая настоящие сенсации, и в конце концов находил. Каждую его передачу я и мои коллеги смотрели с открытыми ртами. Помню, когда приреченское телевидение отключило киевский кабельный канал, мы, журналисты, даже ходили к главе администрации города, объяснившему, что подобными делами он не занимается. С этого момента прошел, наверное, год, и я сильно скучал по Коваленко и его передаче. Сейчас, кажется, выпадала возможность пообщаться с ним.

– Он вам что-нибудь говорил? – осведомился я.

Старушка закивала:

– Разумеется. Артем очень радовался, что наконец напал на настоящую сенсацию. Именно так он и сказал: настоящая сенсация в маленьком городишке Крыма.

Услышав это, я помрачнел. Согласитесь, как порой ни преклоняешься перед более маститыми специалистами в твоей области, все равно обидно, если они успели схватить с неба ту звезду, на которую ты положил глаз.

– Артем, кроме передачи, намеревался написать книгу, – не замечая моего состояния, продолжала экскурсовод, – обещал приехать и подарить, да, видно, закрутился. – Она немного помолчала. – Особенно тщательно он изучал дневник и искал вторую часть.

Мои глаза округлились до такой степени, что стали похожи на пятикопеечные монеты советской эпохи.

– Какой еще дневник?

– Вячеслава Котикова.

Я попытался взять себя в руки, чтобы не обрушить на женщину свой гнев. Надо же, умолчала о самом главном!

– Котиков вел дневник? Почему же вы мне о нем не рассказали? Вы должны были сделать это в первую очередь! – Переведя дыхание, я спросил: – А что там было?

Клавдия Федоровна развела руками:

– Можете посмотреть и сами. Вот первая часть.

Я осторожно взял в руки черную тетрадь.

– Здесь рассказывается об удачах и неудачах подпольной группы, – пояснила старушка. – Коваленко переснял листы, однако не сделал однозначного вывода. К сожалению, все обрывается на самом интересном месте. Хотя у читателя и появляются кое-какие мысли, но… – она помедлила с продолжением.

– Но? – поторопил ее я.

– Они вряд ли верны, – закончила Клавдия Федоровна. – Ходили слухи, что Котиков написал еще. Только куда тетрадочка потом делась – ума не приложу. Во всяком случае, ни немцы, ни наши ее не нашли, – она сморщилась. – Может, это и неправда, во всяком случае, я уже начинала так считать, однако Артем разубедил меня. Он сказал: «Эту часть Котиков отдал кому-то из соратников или спрятал. Но нет ничего тайного, что бы не стало явным. Кажется, я знаю, где ее искать».

– И нашел?

Клавдия Федоровна пожала плечами:

– Не знаю. Мне кажется, да. В последний день своего пребывания он заглянул сюда, позвонил Валерии Ярцевой, нашему заместителю мэра, сказал о какой-то сенсации и назначил ей встречу. В полдень она пришла ко мне и попросила показать материалы о Котикове. Больше я его не видела.

– Пожалуйста, оставьте меня одного, если можно.

Вообще-то я не собирался засиживаться, но ноги отказались слушаться. Черная тетрадь жгла руки. Я примостился в старом кресле и с волнением раскрыл ее. Командир подпольной группы Вячеслав Петрович Котиков описывал все красочно и обстоятельно. Несомненно, он обладал литературным даром, и я представлял картины страшного сражения, после которого оставшихся в живых бойцов немцы загнали в скалы, а те, поняв безнадежность положения, решили сдаться. А потом – долгая дорога, длинной лентой окаймлявшая родной город, драка с конвоирами, удачный побег. Котикову удалось отыскать Инну Рожнову, к которой он испытывал сильные чувства, к счастью, взаимные. Она и Надежда Ивановна спрятали его в полуразрушенном домике.

Вместе они придумали хитрый ход. Вячеслав нашел поручителей, отправившихся с ним в полицейский участок и подтвердивших, что он потерял документы и что перед ними учитель истории, больной туберкулезом и поэтому получивший броню. Немцы поверили. Они выдали ему вид на жительство, зарегистрировали в домовой книге и на бирже труда.

Котиков неоднократно пытался связаться с партизанами, однако это ему не удавалось. И молодой человек решил бороться с гитлеровцами своими способами. Из оставшихся в городе учеников он создал подпольную организацию. Сначала им везло. Все запланированные мероприятия проходили без сучка без задоринки. Что случилось потом? Этого так и не удалось ни понять, ни объяснить. Вне сомнения, в группе появился предатель, сливавший немцам информацию. Каждая тщательно разработанная операция заканчивалась провалом. Один за другим погибали молодые ребята. Растерянный Вячеслав не знал, на кого думать. Он сузил круг доверенных людей, но это ни к чему не привело. Каждый вечер учитель анализировал события и не переставал поражаться. Прежде чем подпольщики шли на задание, они готовились, то есть узнавали все подробности об интересующих их объектах. Никогда их действия не были спонтанными. Как же в таком случае получалось, что их там ждали? Да, именно ждали. Значит, кто-то предупреждал фашистов. Благодаря чьим-то наводкам гитлеровцы проникались уверенностью: данные происшествия – это не дерзкие вылазки одиночек. В городе действует подпольная организация. Однако кое-что не сходилось. «Почему же мы до сих пор не арестованы? Почему предатель, если таковой имеется, не выдал наше местонахождение? Ведь стоило ему намекнуть, и немцы, ворвавшись в домик Рожновых, нашли бы и оружие, и листовки, – писал Котиков. – Кто-то, желавший гибели организации и сообщавший немцам о каждой операции, не хотел сдавать все подполье. Почему? Ответ напрашивается один. Предатель не хотел, чтобы пострадали все. Кого он жалел, кого выгораживал? Если Инна беременна, она беспокоится за меня и ребенка. Допустим, о своей беременности она узнала намного раньше, чем сказала мне, и придумала способ разрушить организацию вот так…»

Я вытер рукой вспотевший лоб. Можно представить, как мучился этот человек.

Если бы я не знал о существовании второй тетради, для меня не составило бы труда определить предателя. Однако вторая часть существовала, и это не давало покоя. Котиков вычислил стукача. Недаром все очевидцы казни были тверды в своих показаниях – командир подпольной группы кричал: «Инна ни в чем не виновата… Это сдела…» Пуля попала ему в сердце. Фраза осталась незаконченной.

Глава 9

Из музея я вышел мрачнее тучи. По всему выходило, Коваленко отыскал просто исчерпывающее количество материала. Теперь моя статья не представляла никакой ценности. На украинском телевидении, несомненно, передача уже прошла, и в данный момент ее автор готовит книгу. Проводить нечто подобное в России – значит заниматься плагиатом. Таких в нашей среде просто не терпят. Оставалось порадоваться за свой журналистский нюх, который не подвел: это дело действительно пахло сенсацией. Но во всем остальном я потерпел фиаско. Надо собирать рюкзак и двигать домой. Я уже хотел позвонить Валерии, поблагодарить за все и откланяться, как вдруг меня осенило: можно поговорить с моим начальником, Анатолием Николаевичем Пенкиным. Пусть тот выяснит, когда Коваленко делал передачу, и постарается, используя все свои связи, получить запись и экземпляр книги. Какое-то шестое чувство подсказывало: это нужно сделать обязательно. Дело в том, что один факт вызывал удивление. Почему известный журналист не привез в Южноморск свою книгу? Он же обещал подарить ее библиотеке и музею. И потом, по словам экскурсовода выходило, что Артем вычислил предателя, а Варнаков написал статью, проведя собственное расследование, уже позже. Как это, спрашивается, понимать? Почему провинциальный журналист проигнорировал мнение маститого коллеги? Или не проигнорировал, а просто не имел о нем никакого представления? Почему? Когда возникает масса вопросов, факты нуждаются в проверке. Не теряя времени, я набрал рабочий телефон Пенкина. От сочного баса содрогнулись барабанные перепонки.

– Слушаю вас.

– Здравствуйте, Анатолий Николаевич, – вежливо отозвался я. К моему удивлению, редактор узнал меня сразу.

– А, блудный сын? Еще не обуглился на крымском солнце? Пролежни не появились?

Мне было не до шуток.

– Скорее преуспел в беге на разные дистанции и собираюсь выставлять свою кандидатуру на Олимпиаду в Сочи, – отозвался я без эмоций.

Он оторопел:

– Что ты говоришь? Неужели все так серьезно?

– Серьезнее, чем вы думаете.

– Чуяло мое сердце… Так и знал: это не просто отпуск… Надо было все рассказать мне… Выслать подмогу? – Он немного помолчал, словно собираясь с мыслями. – А впрочем… Мне дорога твоя жизнь. Бросай-ка все к чертовой бабушке и дуй домой.

– Ну уж нет, – запротестовал я. Зорина никогда бы не бросила все на полпути. – Мне просто нужна ваша помощь. Можете кое-что узнать?

– Если это в моих силах.

– Я надеюсь. – В трубке что-то затрещало, и я поспешил добавить: – Вы знаете Артема Коваленко?

Анатолий Николаевич сразу понял, о ком идет речь:

– Автора «Хотите – верьте»? Лично незнаком, но мой очень хороший приятель – его продюсер. Что же тебе надо от Коваленко?

– Он откопал интересующую меня тему раньше, чем я, – пояснил я, – еще полгода назад Артем пообещал музейным работникам, что вышлет свою книгу. Однако обещания не сдержал. Естественно, мне интересно почему. Кроме того, прочитать его книгу и просмотреть запись передачи – моя святая обязанность.

Пенкин хмыкнул:

– Выходит, ты не первый? Киевляне тебя опередили?

– Они на своей территории.

Главный вздохнул:

– Тогда повторяю: почему бы тебе не послать все к чертям и не вернуться?

– Не все сходится.

Шеф сдался:

– Хорошо. Как с тобой связаться?

– Я сам вас найду. До свидания.

– Тогда не медли со звонком, – брякнул он на прощанье. – Считай, я уже набираю Киев. Самому не терпится пообщаться с украинским коллегой.

Я нажал кнопку отбоя, отложил телефон в сторону и задумался. Еще одна мысль – о том, что Валерия не была со мной откровенной до конца, – постоянно сверлила мозг. Почему моя благодетельница скрыла факт знакомства с Коваленко? Почему разыграла комедию, сказав: мол, почти ничего не слышала о подпольной группе в своем родном городе? А дневник, который вел Котиков? Куда делась вторая часть? Если тетрадь существовала на самом деле, нашел ли ее Артем? При положительном ответе талантливому журналисту ничего не стоило вычислить предателя. Впрочем, хватит гадать на кофейной гуще. Вполне возможно, Коваленко давно поставил в этом деле жирную точку, о чем мне и сообщит мой уважаемый начальник. Наверное, он уже знает ответы на многие вопросы. Я потянулся к мобильному, и тут он неожиданно разразился мелодией «Вечерней серенады». Моя покровительница вспомнила о существовании бедного журналиста из Приреченска.

– Привет, заключенный, как дела?

– И это вы называете заключением? – мое удивление было вполне искренним. – Держу пари, оно стоит баснословных денег. Наверное, условия содержания Гусинского и Березовского были гораздо хуже.

Ее смех зазвенел серебряным колокольчиком:

– Я хотела пригласить вас в свой ресторан, но… – послышался вздох. – Наверное, вам не нужно выходить из дома. Кроме того, нас не должны видеть вместе, вы абсолютно правы.

– Да.

В голосе Валерии снова послышались веселые нотки:

– Однако это не помешает нам по-королевски поужинать. Я набила едой полный багажник. Буду у вас с минуты на минуту. Так что пусть вас не пугает скрип калитки.

– О, под вашим крылом мне ничего не страшно. – Я готов был выплеснуть целую кучу комплиментов, но она меня перебила:

– Готовьтесь к встрече и поставьте, пожалуйста, чайник.

– Будет сделано, товарищ генерал. Или сейчас говорят «ваше превосходительство»?

– Пока. – Она отключилась. Я посмотрел на часы. Если Валерия в ресторане, значит, чтобы добраться сюда, ей потребуется не меньше десяти минут. За это время Пенкин успеет сообщить мне, что узнал. Снова взяв мобильный, я набрал номер. Шеф откликнулся сразу. Вероятно, он с нетерпением ждал моего звонка:

– Привет еще раз.

Я начал без лишних предисловий, молясь, чтобы Валерия в данный момент уже не отпирала калитку.

– Ну как? Удалось что-нибудь узнать?

– Да, – голос Анатолия Николаевича звучал как-то странно. – Скажи, ты действительно ничего не знал о Коваленко?

– Нет, а в чем дело? – по спине пополз неприятный озноб. Вряд ли главный сообщит сейчас нечто ободряющее.

– Артем давно объявлен в розыск, – при этом известии у меня подкосились ноги. – Он не вернулся из Крыма.

Я опустился прямо на паркетный пол:

– Как не вернулся? Куда же он делся?

– Об этом хотим узнать не только мы с тобой.

В нескольких словах Анатолий Николаевич обрисовал ситуацию. Коваленко позвонил своему редактору, сообщил, что стал обладателем сенсационного материала, которого с лихвой хватит для передачи, книги и художественного фильма. Редактор, естественно, раскатал губу, предвкушая грандиозный успех и большие бабки, посоветовал Артему не задерживаться и лететь самолетом, обещая не только встретить его в аэропорту, но и оплатить билет. Журналист отказался. Его любовь к вождению и нарушению правил уличного движения была известна всем. Да и куда, спрашивается, он дел бы свою любимую «Вольво»? Бросил бы на стоянке в Симферополе? В эту дорогую игрушку он вбухал все заработанные за год деньги. Короче говоря, парень отправился своим ходом. Последний раз его видели в татарском ресторанчике «Карадаг», где Артем с аппетитом скушал плов и пару чебуреков. После этого бедняга как в воду канул. «Вольво» нашли в двух километрах от этой забегаловки, на одной из стоянок перед смотровой площадкой. Куда делся владелец, никто не мог сказать. Допустим, решил глотнуть свежего воздуха и полюбоваться морем с высоты тысячи метров. А что произошло потом? Этого не удалось выяснить ни милиционерам Южноморска, ни их коллегам из окрестных городков и поселков. Никто не смог установить, поднимался ли парень на смотровую, ведь ежедневно ее посещают толпы людей, две трети которых – туристы. Понятно, найти свидетелей оказалось делом невыполнимым. Во всяком случае, пока. Сотрудники уголовного розыска, прибегнувшие к помощи военных, прочесали все леса, забираясь даже в непроходимые дебри, водолазы исследовали морское дно, а катера и самолеты пытались отыскать уже всплывшее тело. Все тщетно. Известный журналист исчез. Анатолий Николаевич, рассказав мне об этом, выдержал паузу, словно соблюдая минуту молчания по погибшему коллеге, и добавил:

– Вот почему ты не слышал ни о книге, ни о передаче. Их просто-напросто нет. Продолжай поиски, сынок. Материала тут – воз и маленькая тележка. Эх, запустить бы в Южноморск Катерину!

Я заскрипел зубами. Пенкин вряд ли мог услышать странный звук, издаваемый моими челюстями, но все же добавил:

– Не обижайся на старика. Просто она девка опытная. И квалифицированная помощь у нее всегда под рукой.

Еле сдерживаясь, чтобы не нагрубить Анатолию Николаевичу, я процедил:

– Мне тоже надо набираться опыта.

– Ты прав, Никита. – Он хотел еще что-то добавить, возможно, уже не по делу, но осекся: – Извини, дорогой, тут ко мне пришли. Удачи тебе.

Мне повезло. Разговор с шефом закончился в тот самый момент, когда Валерия в умопомрачительном летнем костюме входила в гостиную. Не сводя с нее восхищенного взгляда, я подумал, что теперь уж точно знаю, как выглядят шикарные женщины в жизни, а не на экране телевизора. Белокурые волосы непослушными завитками ложились на плечи, в маленьких ушах поблескивали бриллиантовые капельки, кобальтовые глаза напоминали о теплой и чистой воде Черного моря.

– Привет, – она поставила на стол корзину, из которой веером торчали листья салата. – Скорее доставайте тарелки. Я специально не стала есть в ресторане, чтобы составить вам компанию. Вы довольны? Сейчас мы с вами накроем королевский стол.

Женщина принялась вытаскивать пластмассовые коробочки, поясняя, что где лежит и какие тарелки наполнять салатами и нарезками. Только унюхав запах жареного мяса со специями, я осознал, как сильно голоден.

– У меня к вам одна просьба, – Валерия насмешливо прищурилась. – Исполните?

Я поклонился:

– Все, что угодно.

– Давайте перейдем на «ты», ладно? А то мне как-то неловко. Мы же с вами друзья, хотя и недавно познакомились.

Я покраснел. Вообще мы, журналисты, народ довольно коммуникабельный и с удовольствием идем на сближение с людьми. Однако Валерия была, как бы это правильнее объяснить, не моего круга. Запросто тыкать такой женщине я не мог.

– Но… Кто вы, а кто я?

Красавица поморщилась:

– Опять двадцать пять! Мы друзья или нет? Впрочем, – ее руки извлекли бутылку «Каберне», – я знаю, как заставить вас согласиться. Мы выпьем на брудершафт. Только не отказывайтесь, а то я подумаю, что неприятна вам.

Пятью минутами позже я уже разливал рубиновый напиток, с волнением думая, действительно ли придется целоваться. Прикосновение ее губ могло свести с ума кого угодно.

– Итак, Никита, – она подняла тонконогую хрустальную рюмку, – за нашу дружбу и сотрудничество.

Я напрасно беспокоился. Наши руки переплелись как-то очень естественно, и последовавший поцелуй был чисто символическим.

– Вот и все, – женщина очень изящно резала мясо. Длинные наманикюренные пальцы являли собою произведение искусства.

– Я могу спросить тебя, Валерия?

Она кивнула:

– Конечно.

– Ты знала Артема Коваленко?

Нарисованные дуги бровей подпрыгнули вверх, но больше на лице не дрогнул ни один мускул:

– Наверное, я знала много людей с такой фамилией. Согласись, она довольно распространена в Украине и даже в России, – она отложила вилку. – Но ты, наверное, имеешь в виду какого-то определенного Коваленко? В таком случае не тяни резину и объясни, почему я должна его знать.

– Ты угадала, – глотнув вина, я, волнуясь в ожидании ответа, даже не подумал предложить тост. – Артем Коваленко – известный киевский журналист и ведущий программы «Хотите – верьте». Недавно мне удалось выяснить: он приезжал в Южноморск, накопал какой-то сенсационный материал, о котором вскользь обмолвился работникам музея, потом позвонил тебе и назначил встречу. Экскурсовод слышала, как парень называл твое имя, – я закрыл ей возможность к отступлению. – На следующий день ты пришла в музей и попросила показать материалы о подпольщиках. – В глазах-озерах ничего не отразилось. – Почему ты скрыла от меня? Почему солгала, что ничего не знаешь о подпольной группе?

Желая услышать правду, я боялся ее. Здесь, в незнакомом, оказавшемся враждебным месте, я обрел друга и не хотел с ним расставаться.

– Все было действительно так, однако я не считала это важным, – женщина виновато улыбнулась. – Видишь ли, я только теперь вспомнила, о чем речь, – она лениво отломила дольку апельсина. – Этот человек звонил мне.

– Ваш разговор очень важен для меня, – я злился из-за ее спокойствия. – Неужели ты этого не поймешь? О чем вы говорили?

– Ни о чем, – огромные ресницы чуть дрогнули. – Он назначил мне встречу в музее, причем даже не объяснил, зачем я ему понадобилась. Я пришла, прождала целый час, чтобы не скучать, попросила музейные документы, но волнение помешало мне вникнуть в их суть. Никакого разговора не состоялось, Никита. Артем, кажется, ты так его назвал, попросту не явился.

– Ты не помнишь, когда это было?

Женщина поправила прическу:

– Новый год уже прошел. Значит, в январе.

Я откинулся на спинку стула. Итак, все совпадало. Беспокоило только одно: почему Артем, назначив встречу, не явился в назначенное время? Если что-то или кто-то помешал предстоящему свиданию, почему не отменил его? Это означало только одно: в роковой январский день Коваленко отправился вовсе не в Киев. Кто-то назначил ему другую встречу, показавшуюся Артему более важной, встречу, ставшую последней в его жизни.

– Ты думаешь, его убили? – Валерия сцепила пальцы. – Но за что? Ты сам говорил: один журналист, кажется, Варнаков, написал целую статью, где недвусмысленно указал на предателя, и его убрали лишь тогда, когда началась раскрутка. А Коваленко еще не успел сказать и двух слов.

– Верно, – встав из-за стола, я подошел к окну. – Хотя как знать?

Открывавшийся из окна пейзаж радовал глаз и согревал душу. Аквамариновое море шептало старую песню. Солнечная дорожка, извиваясь, бежала к горизонту. Одинокая белая яхта плыла на восток. Казалось, никому нет дела до страстей и трагедий. Никому, кроме меня, Валерии и неведомого убийцы. Занятый своими мыслями, я не заметил, как женщина, очутившись рядом, положила на мое плечо прохладную ладошку:

– О чем ты думаешь?

Я повернулся к ней:

– Хочешь узнать, почему убили Коваленко?

Она захлопала ресницами:

– Откуда тебе известно?

– Просто произвел некоторые арифметические действия, – я снова сел за стол. – Сегодня музейный работник Клавдия Федоровна сообщила мне об очень важном документе – второй части дневника Вячеслава Котикова. У учителя была привычка описывать каждый день, анализировать удачи и неудачи. Окажись эта тетрадь в руках человека, умеющего логически мыслить, – и эффект бомбы обеспечен.

Валерия побледнела.

– Значит, он хранился в музее, – высказала она предположение. – Сперва его откопал Коваленко, потом Варнаков. Теперь оба мертвы.

Я покачал головой и вынул из кармана старую тетрадь:

– Вот первая часть. По всей видимости, она не представляет никакой ценности для раскрытия дела. А вот куда делась вторая – задача со многими неизвестными.

Женщина заморгала ресницами:

– А была ли она?

– Несомненно. Оставшиеся в живых соратники Котикова вспоминали: их командир, закончив первую тетрадь, взялся за вторую, которая после ареста не была найдена. Вполне возможно, Вячеслав кому-то отдал ее или где-то спрятал. Если Коваленко напал на след документа, это не всем понравилось. Возможно, журналист поделился как раз с теми, с кем не стоило откровенничать, за что и поплатился жизнью.

Женщина слушала, не перебивая, лишь изредка кивая головой в знак согласия.

– И что ты собираешься делать дальше?

– Прежде всего – нарушить твой запрет и выйти из дома, – сказал я. – Мне понадобится машина. Я хочу отправиться по следам пропавшего коллеги, побывать на смотровой, на стоянке, поговорить с хозяином татарского ресторана и с оставшимися в живых подпольщиками.

Валерия провела рукой по идеально уложенным волосам. Я уже знал: этот жест означал крайнее волнение.

– Это может быть опасным, Никита.

– У тебя есть идея получше?

Она сжала губы:

– Я дам тебе старый «Фиат», на котором учился вождению еще мой муж. Но прошу тебя, будь осторожен.

Подойдя ко мне, женщина обняла меня за плечи. От ее прикосновения закружилась голова. В мозгу мелькнула дерзкая мысль: черт возьми, а не влюбилась ли она в меня? Или моя покровительница относится к числу скучающих богатых дамочек, желающих развлечься не только разгадыванием запутанных историй? Несколько секунд я пребывал в полной растерянности. И что, спрашивается, делать? Заключить ее в крепкие объятия? Впиться в сочные губы? А если ее жест – не более чем дружеский? Вероятно, мое волнение передалось и ей. Валерия вдруг резко отпрянула:

– Через полчаса пригоню тебе машину, а домой вернусь на такси.

Провожая ее глазами, я до крови закусил губу. Как хотелось думать, что я для нее не просто очередной источник развлечения. Ни одну женщину я не желал так страстно, как ее.

– Кончай надеяться на чудо, приятель, – напутствовал я себя. – Когда ты уедешь отсюда, она забудет тебя на следующий же день. И помни: раскрытие этого дела интересует ее так же, как и тебя. Тебя оно прославит как журналиста, ей обеспечит кресло мэра. И вряд ли после всего она захочет продолжать знакомство. Ты и в подметки не годишься ее состоятельному мужу. Так что моли бога, чтобы она хотя бы попросила тебя помочь ей красиво преподнести историю жителям Южноморска.

Меж тем ноги сами принесли меня к зеркалу. В нем отразился высокий стройный парень с прекрасной мускулистой фигурой, правильными чертами лица, светлыми вьющимися волосами и дерзкими зелеными глазами.

– Нет, все-таки в меня можно влюбиться, – сообщил я отражению. – У этой истории обещает быть интересная развязка… Или я ничего не понимаю в жизни…

Пока я предавался волнению, Валерия уже пригнала «Фиат», старую колымагу небесного цвета, угрожающе ревевшую и выпускавшую шлейф сизого дыма.

– А вот и я, – она дружески улыбнулась. – Иди полюбуйся. И никого не бойся. Мои соседи попрятались за железными заборами.

Я фыркнул:

– Если я боюсь, то только за то, что эта старая железка заглохнет на дороге и я стану слишком легкой добычей, – эти слова как-то опрометчиво сорвались с моего языка. В конце концов, моя покровительница не обязана постоянно делать мне подарки. Вот почему я тут же добавил: – Извини.

Краска стыда залила мои щеки. Эта женщина поселила меня во дворце, приносила еду из ресторана, и при этом я еще не потратил ни копейки. Естественно, рассчитывать на навороченное авто, только что из салона – это было бы слишком. Однако Валерия не придала моим словам никакого значения.

– Не беспокойся, – на красивом лице не отразилось ни капли гнева или недовольства. – Да, машинка времен Куликовской битвы, но тебе незачем волноваться. Мой супруг Борис помешан на железках. Купив гаражный кооператив, он заставил его всеми автомобилями, которые у нас когда-либо были, не избавившись ни от одного. Хотя некоторым из них место на свалке, все они дороги ему как память, каждая напоминает о каком-нибудь событии. Эта, например, – о курсах вождения, красная «Ауди» девяностого года – о первой аварии. Мало того, целый штат хорошо оплачиваемых работников автосервиса ухаживает за этими реликвиями. Так что «фиатик» в полном порядке.

Заинтересованный ее рассказом, я внимательно осмотрел машину. Внешне автомобиль выглядел неплохо, впрочем, как и внутри. Валерия сунула мне ключи:

– Попробуй проехаться.

Я послушно сел на водительское сиденье.

– Пожелай мне удачи!

Двигатель дружелюбно заурчал. Коробка передач без хлопот позволяла переключать скорости. Руль с гидроусилителем можно было крутить одним пальцем. «Иномарка есть иномарка, даже столетней давности», – подумал я, плавно выезжая на дорогу.

– Ну как? – Валерия стояла у ворот, дожидаясь моего возвращения.

– Супер.

– Хочешь, я поеду с тобой?

– Это излишне, – я не мог подвергать опасности жизнь человека, ставшего мне дорогим.

– Почему?

Кобальтовые глаза выражали недоумение. Черт возьми, она действительно не представляет масштабов опасности? Или готова на все, лишь бы сесть в кресло мэра?

Я рискнул прикоснуться к ее бархатной щеке.

– Я боюсь за тебя и прошу не рисковать.

Она пожала плечами:

– Я и так влезла по самые уши. Разве нет?

Но я стоял на своем:

– Ну и хватит. Твоя жизнь нужна мне и городу.

Немного помолчав, Валерия кивнула:

– Ладно, кажется, ты прав. Но учти, я не еду с тобой лишь потому, что опасаюсь газетной шумихи. Кто знает, какой поворот примет дело. Перед выборами надо следить за каждым своим шагом.

– Вот и умница, – ее слова принесли мне несказанное облегчение.

Она быстро взглянула на золотые часики, усыпанные бриллиантами:

– Пожалуй, мне пора. Не хочется оставлять тебя одного, но… – женщина всплеснула руками, – мой муженек имеет отвратительную привычку появляться без предупреждения.

Я опасливо поежился:

– А сюда он часом не заявится? У него случайно нет привычки появляться в загородном доме неожиданно для самого себя?

Она усмехнулась:

– Не волнуйся, пожалуйста. Эту фазенду он, кстати, терпеть не может. У нас еще несколько особняков на Южном берегу. Вот там он и тусуется со своими друзьями и подругами.

Мои зубы клацнули, как крышка старых карманных часов.

– Ты сказала – подругами? Мне не послышалось?

Валерия опустила ресницы, длинные, загнутые кверху без помощи всякой супертуши – мечта любой кинозвезды:

– Да, именно так я и сказала.

Крупная прозрачная слеза покатилась по абрикосовой щеке. Достав из кармана платок, я осторожно, словно драгоценный камень, убрал ее. Моя покровительница смущенно отвернулась, стыдясь минутной слабости:

– Все нормально. Не обращай внимания.

Я прекрасно понимал Валерию. Претендентка на кресло мэра должна быть сильной и стойко сносить все жизненные невзгоды, в том числе и измены мужа. Однако даже самые стальные нервы дают сбои. По опыту я знал: в таких ситуациях лучше ничего не говорить, иначе эта женщина, уже, наверное, пожалевшая о минуте слабости, возненавидит человека, ставшего невольным свидетелем проявленных ею чувств, которые она тщательно скрывает под маской железной леди. Минуты две мы молча стояли посреди комнаты. Наконец она произнесла, не глядя в мою сторону:

– Мне пора. Каковы твои планы на завтра?

– Сначала позвоню старичкам, – отозвался я. – Постараюсь выяснить, что им известно о дневнике и посчастливилось ли Коваленко обнаружить вторую часть. Попутно спрошу, о чем говорил с ними мой знаменитый коллега.

Валерия кивнула:

– Я свяжусь с тобой. Удачи.

Глава 10

Валерия

Вернувшись домой, в огромную шестикомнатную квартиру (Борис, купив в свое время две трехкомнатных, превратил их в просторные хоромы), она подошла к шкафчику с лекарствами, достала упаковку успокоительного и проглотила сразу две таблетки. Разговор с Никитой и невольное упоминание о муже привели женщину в то состояние, которого она больше всего боялась. Тягостные воспоминания детства и юности снова нахлынули, как лавина из кратера вроде бы успокоившегося вулкана. Она вспомнила мать Серафиму Григорьевну и отца Виктора Георгиевича Ярцевых, двух неудачников, получивших в свое время профессии инженеров, долгое время сидевших на грошовой зарплате и из-за этого ненавидевших всех, кто сумел устроиться в жизни. Валерия никогда не понимала родителей. Что, спрашивается, мешало им получить второе образование, дававшее возможность хороших заработков? Преданность своей профессии? Гордость? Эти громкие, но пустые слова вызывали смех, как и их дальнейшие действия. Конструкторское бюро, в котором оба честно трудились несколько лет, не то чтобы совсем закрыли, но объявили работникам, что отныне они не будут получать зарплату до определенного времени, пока не нормализуется обстановка, и всех отправили в отпуск без содержания. Однако Серафима Григорьевна и Виктор Георгиевич продолжали каждый день ходить в КБ с каким-то маниакальным упорством, вероятно ожидая чуда. Чуда не происходило. Деньги, накопленные за годы безупречного труда, закончились: они вообще имеют привычку заканчиваться в самый неподходящий момент. Ярцевы очутились на грани нищеты. И в тот момент, когда это было наименее желательно для них обоих, Серафима Григорьевна забеременела. Валерия, слушая рассказы матери, ни капли не сомневалась: если бы та не страдала гинекологическими заболеваниями, мешавшими регулярности некоторых естественных проявлений организма, то обязательно сделала бы аборт, не моргнув и глазом. Однако когда женщина узнала о том, что станет матерью, срок был уже достаточно большим. Лечащая врач категорически отказалась говорить на темы, связанные с прерыванием беременности. По дороге из консультации Серафима Григорьевна пыталась броситься под машину, но опытный шофер, вовремя заметив особу с безумными глазами, рванувшую на красный свет, вовремя затормозил, а потом, усадив истерично рыдавшую самоубийцу на пассажирское сиденье, доставил прямиком в объятия мужа. К удивлению расстроенной супруги, Виктор Георгиевич воспринял новость не столь трагически.

– Когда-нибудь все равно нужно заводить детей, – он погладил жену по животу. – И мы не одиноки на этом свете. Выход есть из любого положения. Конечно, мне, инженеру первой категории, не хотелось бы разгружать вагоны, да, видно, ничего не поделаешь. А ты напиши своим родителям. Пусть высылают все, что уродится на их огороде.

Слыша спокойную и уверенную речь супруга, Серафима немного успокоилась. В самом деле, может, все не так плохо?

На следующий день Виктор, привыкший держать слово, дал жене клятвенное обещание не брать в рот спиртного (ее представления о представителях этой профессии ассоциировались с законченными алкашами) и устроился в овощной магазин грузчиком. Женщина, написавшая по его настоянию матери, тоже решила поспособствовать накоплению денег, которые так скоро понадобятся, и нашла работу продавца в киоске. Правда, продержалась она там недолго. Самолюбивая и завистливая, Серафима не выдержала общения с подругами, подходившими к ней за газетами и взахлеб рассказывавшими о своих успехах.

– Для нас потеря работы означала новый этап в жизни, – тарахтела бывшая коллега Мила. – Муж занялся бизнесом и пошел в гору. Сейчас мы приобрели иномарку и подумываем купить загородный дом. А ты, бедняжка…

В такие минуты «бедняжке» было до слез жаль себя. В конце концов, решила она, пусть работает мужчина. Ссылаясь на плохое самочувствие, она объявила Виктору о том, что уходит с работы. Супруг не сказал и слова. Впрочем, здоровье Серафимы действительно оставляло желать лучшего. Мучительный, изнурительный токсикоз превратил цветущую женщину в скелет с обтянутым желтоватой кожей лицом и тонкими, почти прозрачными ручками и ножками. Анализы крови показывали низкий гемоглобин. Будущая мать нуждалась в хорошем куске парного мяса, да только как его купишь на те копейки, которые приносил муж? Суп из костей – вот что она могла себе позволить. Постоянные мысли о том, как они проживут на нищенскую зарплату с ребенком, довели будущую мать до депрессии. Виктор Георгиевич после работы не хотел возвращаться домой, зная: его встретит болезненно худая, отдаленно напоминающая его жену женщина с вечно мокрыми от слез глазами и постоянными жалобами как на здоровье, так и на проклятую жизнь. Однако он решил держаться до конца и помогать супруге преодолеть кризис. До рождения ребенка оставалось меньше месяца.

Роды начались преждевременно. Сначала Серафиму пронзила сильная боль, потом отошли воды. Поддерживая огромный живот, она доползла до телефона и вызвала «Скорую», успев до ее приезда нацарапать записку на клочке бумаги. Придя с работы, Виктор Георгиевич сразу помчался в роддом, но его не пустили. Роды были трудными и мучительными. Наконец после двух часов непрекращающихся схваток на свет появилась четырехкилограммовая девочка.

– У вас дочь, – хлопнув малышку по белой попке и вызвав пронзительный крик, объявила акушерка. Молодая мать, с облегчением вздохнув, хотела отвернуться к пахнувшей хлоркой стене, чтобы немного вздремнуть. Не за горами были бессонные ночи.

Медсестра подогнала каталку:

– Сейчас мы отвезем вас в послеродовую.

Попытавшись подняться, Серафима Григорьевна снова схватилась за живот и застонала. Сестричка захлопотала вокруг роженицы:

– Что такое?

Подбежал испуганный врач, осмотрел пациентку и закричал:

– Идет второй ребенок! Тужьтесь, дорогая!

От его слов женщине стало не по себе. Какой второй ребенок? Откуда он взялся? Свою дочь она уже родила. Врач, наверное, ошибается. Больше там никого не может быть.

Акушерка обмакнула салфеткой мокрое от пота лицо Серафимы. Доктор повторил уже резче:

– Вы слышите меня? Тужьтесь, вам говорят.

Рот открылся в беззвучном крике:

– Я не хочу!

Седой гинеколог и его ассистентка ее не поняли:

– Потерпите немного, милая.

Она сдвинула ноги:

– Этот ребенок не родится.

Медики переглянулись:

– То есть как? Что вы такое говорите?

Женщина упрямо стояла на своем:

– Его не будет. Он нам не нужен.

Акушерка всплеснула руками:

– Как вы можете?

Врач, сделав ей знак молчать, доброжелательно спросил:

– Но почему? Многие хотят двоих детей и даже идут на риск, рожая второго. А у вас уже готовые детки.

Серафима расплакалась:

– Вы не понимаете… Мне нечем будет их кормить.

– Этого не случится. Тужьтесь.

Изловчившись, роженица ударила себя по животу:

– Я сказала, больше никого не будет.

Гинеколог увидел встревоженные глаза акушерки. Если пациентка не разродится, ей грозят множественные осложнения, не говоря уже о смерти ребенка.

– Не губите дитя, – трагическим шепотом попросил он. – Вы всегда можете отказаться от него. Сотни бездетных пар мечтают усыновить младенцев. Не забирайте его из роддома, но зачем же убивать? Хотите взять на душу смертный грех?

Боль стала невыносимой. Вконец ослабев, Серафима послушно выполнила указания врача, и на свет появилась еще одна девочка, точная копия первой.

– Не говорите мужу, что я родила двоих, – произнеся эти слова, молодая мать потеряла сознание. Хлынувшая кровь заливала клеенку родильного кресла.

Три дня Серафима Григорьевна балансировала между жизнью и смертью. Ей перелили огромное количество крови, запретили подниматься с постели. Несчастный супруг сутками дежурил в коридоре, взяв отпуск на работе. Вот тогда-то акушерка и рискнула сказать ему о близнецах.

– Ваша жена хочет отказаться от младшей девочки, – она изучающе смотрела в лицо молодого отца. Мужчина вздрогнул:

– Как она это объясняет?

– Тяжелым материальным положением, – женщина покраснела. – Она просила не ставить вас в известность, однако в жизни бывает всякое, и я решила…

Он оборвал ее:

– Вы правильно сделали. Никакого отказа не будет.

Акушерка закусила губу:

– Тогда скажите ей это сами.

Виктор Георгиевич ободряюще улыбнулся:

– Не беспокойтесь.

Как ему удалось убедить жену, никто не знал. Наверное, молодой отец нашел веские доводы: мол, городок маленький, тут все и обо всем узнают. Ну кто запретит той же акушерке растрепать о рожденной Ярцевой двойне и об отказе от одной из девочек? Что бы там ни было, Серафима Григорьевна, изобразив на лице радость, через две недели вышла за ворота роддома со счастливым супругом и своей матерью, прилетевшей на несколько дней из далекого города. На пороге дома она бросила супругу:

– Учти, ты мне обещал.

Да, он обещал вытащить семью из бедности.

Но глава пополнившегося семейства не сразу пошел в гору. Помня о данном жене обещании, он, боясь оставить работу грузчика, бегал в свободное время в поисках более высокооплачиваемого места. Добрый приятель мелькнул на горизонте только через полтора года. Об этих полутора годах нищеты Виктор старался не вспоминать. Скандалы с Серафимой, обвинявшей его во всех смертных грехах, вошли в какой-то домашний ритуал. К визгливому голосу супруги примешивалось двухголосье близняшек, и Ярцев в такие минуты мечтал сбежать на край света. Сколько раз у него рождались мысли о разводе. «Да, это подло, – говорил он себе, – Серафима ни за что не проживет одна, однако еще несколько дней – и меня отвезут в психиатрическую больницу. Каково ей будет тогда?» И все же, будучи порядочным человеком и любя своих девочек, он не уходил от жены, пытаясь в который раз убедить ее, что в их семье все не так плохо, как она себе вообразила. Женщина не хотела его и слышать. Виктор не знал: в его отсутствие супруга срывает злость на младшей девочке, Валерии. Если бы чертова девчонка не появилась на свет, ей бы сейчас не пришлось экономить на всем.

С огромной коляской для близнецов женщина рыскала по городу в поисках дешевых магазинов и продуктов и находила их. Ее не смущало, что иногда надо было ехать на троллейбусе или автобусе больше часа. Проснувшиеся мокрые и голодные девочки голосили на весь салон, вызывая недовольство пассажиров. Летняя жара всегда делает людей злее. Молодой матери никто и не думал уступить место или помочь спустить коляску со ступенек. Возвращаясь из магазина, Серафима кое-как пристраивала на коляску огромные сумки, увеличивая тяжесть до веса бронетранспортера. Напрягая силы, чтобы сдвинуть гору с места, женщина беззвучно рыдала, и слезы, смешиваясь с каплями пота, падали на пеленки. Неизвестно как довезя груз до квартиры, Ярцева, накормив орущих девочек и поменяв им ползунки, в изнеможении падала на кровать. В такие минуты ей не хотелось жить, и она еще больше ненавидела Валерию и мужа и просто боготворила Марианночку.

В общем, не сразу, но это удалось. Если человек по своей природе честен и добросовестен, ему по плечу любая работа, за которую он ни возьмется. Старый приятель, заместитель генерального директора строительной фирмы, зная скрупулезность и пунктуальность Виктора, предложил ему вступить в должность заместителя по хозяйственной части, иными словами, завхоза. Ярцев почесал затылок.

– А зарплата? – спросил он.

Собеседник назвал такие цифры, что бывшему инженеру показалось: он ослышался. Это было в десять раз больше, чем он зарабатывал раньше.

– Ты серьезно?

Друг усмехнулся:

– Приходи к начальству.

Так Виктор Георгиевич сделал первый шаг к обеспеченной жизни. Протрудившись пару лет заведующим хозяйством, он, изучив дела фирмы, стал подкидывать такие дельные предложения, что его повысили до менеджера. Семья позволила себе купить машину, а потом и дачу. Однако, как говорится, скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.

Марианна и Валерия были близнецы, самые настоящие близнецы, которых с трудом различают даже родители. Виктор Георгиевич постоянно путал их. Этого Серафима Григорьевна тоже не могла ему простить. Как можно не отличить красавицу Марианну от простушки Валерии?

Когда девочки подросли, ситуация лишь усугубилась. У старшей доченьки все особенное: и глазки голубые, как небо, и пухленькие губки, и розовые щечки, и такая красивая фигурка! Разве можно сравнивать ее с младшей? Да Лерка – просто карикатура на сестру! Старшенькой доставался самый вкусный кусок и самые модные вещи. Младшей – объедки и секонд-хендовская одежонка. Вот почему Марианна с самого рождения захватила лидерство. Под крылышком у матери, любившей ее какой-то нездоровой любовью, жилось очень уютно. Виктор Георгиевич, видя привязанность жены к старшей дочери, пробовал повлиять на нее, но получил в ответ такой скандалище, что раз и навсегда определил для себя место в семье – приносить деньги, и не более.

Так Валерия с малых лет очутилась в одиночестве. Говорят, между близнецами существует незримая связь, делающая их самыми родными и близкими людьми на свете. Начитавшись романтических книг, так считала и Валерия. Было время, когда она просто обожала сестру, во всем ей подражая. Возможно, таким образом бедная девочка хотела обратить на себя внимание родителей, однако ей это не удалось. Если бы не поразительное сходство сестричек, можно было подумать: Марианна – родная дочь Ярцевых, а вот второго ребенка они взяли из детского дома.

Боготворя Марианну, Серафима никогда не думала, какую грубейшую ошибку совершает. Если человека постоянно возносить до небес и с рождения внушать ему, что он особенный, когда-нибудь он почувствует себя равным Богу и уверует в свою непогрешимость. Именно так и случилось с Марианной. Она брала от жизни все самое лучшее, позволяя сестре довольствоваться подачками.

– Ты хочешь пригласить меня покушать мороженого, Игорь? Слушай, сходи с моей сестренкой, выгуляй эту дурочку, – громко разговаривая по телефону с одним из поклонников, не вызывавшим ответных чувств (прыщавый очкарик, но дает списывать контрольные), она не думала о чувствах сестры, стоявшей в соседней комнате. – Разумеется, я не хочу сказать, что Валерка заменит тебе меня. Разве нас можно сравнивать? Но сегодня удовольствуйся ею, пожалуйста.

По разговору чувствовалось за версту: Игорь отнекивался, ломался, как барышня, и это было унизительно. Однако мысли Валерии никого не интересовали.

– Слава тебе господи, – положив трубку, сестра зашла в комнату. – Еле уговорила его пойти с тобой.

Девушка отбросила журнал, который читала:

– Но я тоже не хочу с ним идти. Почему никто не спросил меня? Почему ты не назовешь Игорю истинную причину своего отказа?

Марианна взглянула на сестру как на полную дуру:

– Честно поведать ему, что я еду на дачу вместе с Борисом? Хочешь, чтобы он перестал делать за меня контрольные?

«За меня он ничего не делает, – хотела сказать Валерия. – Я ничего никому не должна, в том числе и тебе». Обида и злость на сестру, копившаяся долгие годы, рвалась наружу. Однако она считала за лучшее промолчать. Марианна непременно нажалуется маме, и вместе они докопаются до ее самой сокровенной тайны. Близнецам почти всегда нравятся одни и те же люди, это точно. Младшая сестра любила Бориса так же, как и старшая, и многое бы отдала, чтобы сейчас быть на месте Марианны. Словно что-то почувствовав, та ехидно прибавила:

– Открою тебе один секрет, дорогая, – ах, как ненавидела Лера это покровительственное слово! – Мы с Борисом поженимся по окончании школы. Ты рада за меня?

Что ей, жалкому отблеску небесного светила, оставалось ответить звезде с самого рождения?

– Конечно, рада, сестричка.

– Разумеется, восемнадцать лет – это очень ранний возраст для брака. – Открыв шкаф, Марианна подбирала платье для предстоящего свидания. – Однако наша любовь так сильна. Короче, дольше мы не вытерпим. – Она натянула черное платье с кружевной вставкой. – А тебе желаю повеселиться с этим недоноском. Надеюсь, не будет слишком скучно.

Валерия сжала кулаки. В этот момент она была готова убить сестру. В голове роем проносились планы мести, один страшнее другого. Но все же, когда за Марианной захлопнулась дверь, девушка позвонила Игорю, чтобы договориться о встрече. Привычка подчиняться сестре опять взяла верх. Отличник ни мычал ни телился, и такое равнодушие выводило из себя.

– Ладно, подходи к «Снежинке», – снисходительно процедил он. – Вообще-то я собирался идти с Марианной…

Леру передернуло.

– А я вообще-то никуда не собиралась, – парировала она. – Если не хочешь, я тоже не горю желанием. Сейчас по телевизору идут интересные передачи.

Ей было глубоко наплевать на чванливого очкарика. В конце концов, ее варианты контрольных работ он не решает, она учится не хуже его.

– Эй, не вешай трубку, – холодный тон Валерии озадачил парня. Сидя за одной партой с ее сестрой, он перенял от Марианны презрительное отношение к однокласснице. – Я уже настроился покушать мороженого. Короче, жду тебя в шесть часов у памятника Ленину.

Ах, как хотелось Валерии послать его ко всем чертям. Однако она не посмела это сделать.

Памятник небезызвестному вождю революции стоял в прекрасном сквере. Вытянув вперед правую руку, он словно хотел обратить на что-то внимание жителей города, наверное, указать дорогу в счастливое будущее. Игорь, пришедший раньше на десять минут, долго переминался с ноги на ногу, решая, потратить ли лишние три рубля на букет ромашек, которые бойкая старушка продавала в ногах Владимира Ильича. Покрутив мятой бумажкой у себя перед носом, он сунул ее обратно в карман: в конце концов, и так придется раскошелиться на мороженое. И вообще, с Леркой свидания он не планировал.

В очередной раз пройдясь расческой по и без того прилизанным волосам, Игорь принялся философствовать на тему «близнецы». Говорят, люди, настолько похожие друг на друга, как его одноклассницы, составляют одно целое. Теперь парень был готов поспорить с учеными. Марианна и Валерия Ярцевы – два разных человека. Одна – красавица и личность, другая же… Умная мысль оборвалась, словно старый канат. Очкарик нервно сглотнул слюну. Выросшая перед ним Валерия была прекрасна: тщательно уложенные белокурые волосы, чуть подведенные кобальтовые глаза, яркие сочные губы…

– Привет, – она взяла его под руку. – Пойдем?

Он немного отстранился:

– Это не розыгрыш? Ты точно не Марианна?

Девушка рассмеялась:

– Странно, что ты об этом спрашиваешь.

Идя рядом, он внимательно рассматривал спутницу. Нет, это действительно не Марианна. Его любовь ярче, интереснее. И как он мог обмануться! Нет, Валерия, конечно, тоже ничего, но своей сестре она здорово проигрывает. К несчастью для себя, эту тему Игорь и принялся развивать в кафе, несмотря на то, что взоры всех посетителей мужского пола, как трезвых, так и не очень, устремились на его девушку.

– Твою сестру я собирался повести в другое место, – ковыряя ложечкой белые кругляшки, разглагольствовал он. – Но для тебя сойдет и «Снежинка».

Лера пожала плечами.

– Вот в следующий раз… – очкарик облизал губы. – Только не вздумайте разыгрывать меня.

– Следующего раза не будет, – Лере надоело постоянное унижение. – Знаешь, где сейчас твоя распрекрасная Марианна? На даче у Бориса. Они совсем одни, и можно пофантазировать, чем там занимаются.

– Ты врешь! – парень чуть не подавился коктейлем. – Она сказала: у нее дела.

– И еще какие! – злобно подтвердила девушка. – Теперь я скажу тебе еще кое-что. Моя сестричка называет тебя очкариком и недоноском и водится лишь потому, что ты даешь ей списывать контрольные работы. – Она встала со стула, швырнув на стол десятку. – Это чтобы ты не жалел о потраченном времени.

С прямой, как палка, спиной, Лера вышла из кафе. Игорь был так огорошен ее признанием, что не пытался остановить. Это была первая месть сестре.

Быстро излечившись от наваждения, называемого «Марианна», отличник отсел от нее за другую парту и перестал помогать в учебе.

– Что ты ему наговорила? – шипела Марианна.

– О, только самое хорошее! – ласково пропела Валерия.

Близняшка верила и не верила:

– Тогда почему же он так переменился?

Девушка ожидала этого вопроса.

– Понимаешь, в кафе он начал признаваться мне в любви, – она скромно опустила глаза. – Однако я не могла тебя предать. Вот он и обиделся на нас обеих, но… – Валерия выдержала театральную паузу, – ты же такая неотразимая и легко найдешь ему замену.

– А ты дура, если не придумала ничего лучшего, как показывать зубы! – голос Марианны сорвался на визг. Завтра намечалась контрольная по химии – самому нелюбимому ее предмету. На крик дочери прибежала взволнованная мама:

– Что случилось, моя девочка?

– Землетрясение! – чуть не выпалила Валерия.

– Марианночка, ты хорошо себя чувствуешь? У тебя все в порядке? Хочешь, я приготовлю тебе чего-нибудь вкусненького?

Лера едва сдерживала слезы. Как ее все достали с драгоценной сестричкой! Интересно, что та ответит дорогой мамаше?

– Я в порядке.

– Вот и отлично, – Серафима Григорьевна бегала вокруг старшей дочери, как наседка. – Сегодня приедет Георгий Матвеевич, ректор нашего университета. Мы с папой все уладим. Ты без проблем поступишь на факультет международного туризма.

«А я? – хотелось крикнуть Валерии. – Какое будущее вы прочите мне?»

– К его приезду надень свое самое красивое платье. – Мать исчезла так же стремительно, как и появилась, не почувствовав настроения младшей дочери. Слезы разочарования закапали из глаз девушки. Ну почему все в семье ведут себя так, будто ее нет на свете?

Заявление Серафимы Григорьевны успокоило Марианну. Если родители договорятся с ректором, оценка по химии ничего не решит. Так что можно посылать взбесившегося очкарика подальше.

– Знаешь, я подумала, – обратилась она к сестре, – ты все правильно сделала. Игорь Тарасов пусть катится ко всем чертям.

Ректор Национального университета Георгий Матвеевич Семихин приехал в восемь вечера, как и обещал. Где и как он познакомился с отцом двойняшек, девушки узнали позже. Строительная фирма, в которой Ярцев продолжал работать менеджером, помогла построить ему прекрасную дачу. Теперь Семихин всем рекомендовал это предприятие, не забывая с теплотой отзываться о его служащих.

– Если вам что-нибудь понадобится… – сказал он как-то Виктору Георгиевичу. Тот не преминул воспользоваться разрешением и просить за одну из дочерей. Пристроить ее ректору ничего не стоило. Сегодняшний его визит был просто данью вежливости. Как отказаться от приглашения поужинать, если отец будущей студентки буквально вцепился в тебя, как клещ? Впрочем, он не пожалел, что пришел. Высокая полная супруга Виктора Георгиевича встретила гостя по-королевски: для нее ректор местного вуза был чем-то вроде наследного принца Англии. Усадив его за стол, уставленный всевозможными закусками, способными удовлетворить любого, даже самого прихотливого гурмана, женщина позвала Марианну. Та не преминула явиться, ослепив стареющего ловеласа (такие слухи ходили о Семихине). Увидев прекрасную стройную блондинку, как ему показалось, без труда сумевшую бы составить конкуренцию любой кинозвезде, ректор поперхнулся салатом из крабов.

– Я и не думал, что у вас такая очаровательная дочь, – откашлявшись, мужчина маслено улыбнулся. – Ее пребывание в стенах нашего университета, я уверен, повысит его рейтинг.

Девушка не поняла шутку. И черт с ней. Старик явно пускает слюни, а это действует ей на пользу. Итак, она может считать себя студенткой. Георгий Матвеевич галантно придвинул ей стул:

– Садитесь рядом со мной. Любоваться на такую красоту – что может быть лучше! Давайте я за вами поухаживаю.

В комнату заглянула Валерия.

– Мама, кажется, у тебя горит пирог.

Серафима Григорьевна всплеснула руками:

– Совсем забыла! Знаете, когда принимаешь человека столь высокого ранга…

Валерия хотела уйти, но ректор остановил ее:

– А это что за прелестное создание? – он переводил взгляд с одной сестры на другую. – Милейший Виктор Георгиевич, только не говорите, что у вас их двое. Находясь в таком цветнике, любой просто сойдет с ума.

Ярцев открыл было рот, собираясь представить Валерию, однако подоспевшая супруга не дала ему этого сделать.

– Дорогая, – ее ласковый тон была фальшив до предела, – ты должна закончить свои дела.

Валерия вспыхнула: ее вежливо выпроваживали.

– Конечно, мама, – как она желала запустить в женщину тарелку с холодцом! – Я все помню. Надеюсь, вы меня извините.

Ректор, осиливший к тому времени несколько рюмок водки, решил: две все же лучше, чем одна.

– Пусть она останется, – попросил он.

– К сожалению, ей пора идти, – родительница была непреклонна. – Когда вы придете в следующий раз…

Кивнув на прощанье Семихину, Валерия, закрыв дверь, притаилась за ней. Интересно, как мать охарактеризует свою вторую дочь?

– Виктор Георгиевич, – ректор первым нарушил молчание, – вы не просили за Валерию. Надеюсь, она тоже хочет поступить на факультет международного туризма?

И опять вовремя встряла Серафима Григорьевна:

– Марианночка у нас – талантливая и умная, – Валерия в который раз убедилась: в матери погибла великая актриса и писательница, – Лерочка – полная ей противоположность. Вы не смотрите, что они похожи как две капли воды. Я, конечно, желаю добра своим детям, но… – она тяжело вздохнула, – Лерочка не потянет университет. Она с трудом осиливает школьную программу. Ей прямая дорога в профтехучилище. Согласитесь, не всем же получать высшее образование, – мать отправила в рот кусок жареной рыбы, – в наше время хороший парикмахер ценится так же, как и хороший юрист.

Что-то в ее тоне подсказывало ректору: мадам Ярцева врет, причем довольно явно. Однако он никогда не считал нужным влезать в чьи бы то ни было семейные дела.

– Вам виднее, – мужчина пожал плечами. – И все же я мог бы вам помочь. Такая приятная девушка. Ничего, что она не успевает в школе. Знаете, у нас учатся всякие.

– За эту вам придется краснеть, – парировала хозяйка дома. – И давайте оставим эту тему. Попробуйте жаркое.

Валерия, притаившаяся за дверью и слышавшая каждое слово, умирала от желания вбежать в комнату и наконец-то, высказав матери все накопившееся за столько лет, вылить ей на голову графин с вином, но не решилась. Семихин все не прекращал разговор.

– А как вы относитесь к сестре? – задал он вопрос Марианне, сидевшей с невинным видом. Та потупила глазки:

– Я согласна с мамой. Приняв Валерию в университет, вы об этом пожалеете.

Младшая сестра задыхалась от гнева. Вернувшись в свою комнату, она тяжело опустилась на кровать. «Я хочу, чтобы Марианна умерла», – отчетливо проговорила девушка. Схватив сумочку, она выбежала на улицу, не предупредив родителей. Впрочем, какое им до нее дело! Какое дело ей до этой чванливой непорядочной семейки, травившей ее много лет! Ах, если бы у нее были деньги! Тогда бы она села в первый попавшийся поезд и уехала бы к единственному на свете другу, которого любила всех душой, – бабушке. В редкие дни ее приездов она утешала внучку:

– Ты такая красавица и умница. На твоей улице обязательно будет праздник.

Девушка и старушка часто перезванивались.

– Переезжай к нам в Южноморск, – умоляла ее Лера. – Продай свою квартиру в Прибалтике. Ведь дедушка умер, ты такая же одинокая, как и я.

Бабушка молчала, словно раздумывала над предложением.

– Нет, – твердо отвечала она. – Я не могу…. Видишь ли, я должна быть рядом с мужем, даже после его смерти.

Девушка не осуждала старушку. Если бы кто-то так же сильно любил ее, как дед бабушку, она тоже бы осталась с дорогой могилой.

– Тогда я буду приезжать к тебе, – заверила она. – Часто.

Однако родители не позволяли и этого. Билеты стоили денег. Приходилось мириться с той жизнью, которую ей устроила мать.

Грубый голос прервал ее мысли:

– Привет, красавица! Куда это мы собрались, на вечер гладя?

В припаркованной у подъезда машине сидел ее сосед Андрей Каретников, чемпион области по вольной борьбе и женским постелям.

– Как поживаешь?

Ей не хотелось ни с кем говорить:

– Лучше всех.

Он усмехнулся:

– Что-то не похоже. Глазки-то на мокром месте. Того и гляди слезы польют фонтаном.

– Тебе какое дело? – она не любила наглых мужчин.

– Такая красотка не должна скучать, – Каретников хмыкнул. – Может, прокатимся?

Девушка задумалась. Андрей никогда не нравился ей, впрочем, он и не претендовал на место ухажера. Однако у него водились деньги. Каждую девушку он водил в шикарный ресторан. Пусть хоть так она заткнет сестру за пояс. Это тебе не прыщавый очкарик! Поймав ее взгляд, борец все понял.

– Садись, – дверца белого «Мерседеса» галантно распахнулась перед ней. – Немного покатаемся, а потом заморим червячка. Ты не против?

Она покачала головой. Посидеть в такой тачке – это уже было ее маленьким триумфом. Однажды Борис, любовь всей ее жизни, как она его называла, встретив ее в супермаркете, где Валерия покупала продукты, предложил подвезти до дома на красной «Мазератти» – подарке родителей, и непременно сделал бы это, но откуда ни возьмись нарисовалась Марианна, отпихнувшая сестру бедром со всей возможной ненавистью. Борис удивленно выпятил губы:

– Ты чего? Нам все равно по пути.

– Ты ошибаешься, – отрезала доброжелательная сестричка, – нам в другую сторону. И вообще, проблем с транспортом в нашем городе не наблюдается. Прощай, дорогая!

Вот уже целый год парень пребывал у нее в рабстве, поэтому даже не пикнул в защиту девушки, в больших кобальтовых глазах которой застыла мольба.

– Как скажешь.

Обдав Валерию серым облаком пыли, гоночная машина, сразу развив сумасшедшую скорость, скрылась из вида. Сдерживая слезы, Лера пошла домой.

– Не обижайся, – сказала ей вечером Марианна, заметившая злое выражение на лице сестры, – выйдешь замуж за какого-нибудь Ваньку, приобретете свой законный «жигуль». Не всем же разъезжать на крутых тачках. Впрочем, – милостиво добавила она, – когда мы с Борисом поженимся, я тебя как-нибудь прокачу на нашей супермашине. А то доведется ли тебе хоть раз посидеть в такой красоте?

Вспомнив этот неприятный для нее эпизод, Валерия поморщилась и тихонько, так, чтобы не расслышал Андрей, сказала:

– Вот и довелось посидеть, сестричка. И без твоей безграничной доброты.

Каретников, пристально осмотрев свою спутницу, присвистнул от восхищения. В суматохе выбежавшая из дома Лера случайно надела черный костюм Марианны, очень шедший обеим близняшкам.

– Вот это да! – парень не замедлил выразить свои чувства. – А ты сегодня шикарно выглядишь! Что, твои предки наконец решили одеть тебя не в «Секонд-хенде»?

Девушка ничего не ответила.

– Слушай, – он вставил ключ зажигания, – а почему твою сестричку они одевают, как куколку? Вы же близнецы! Или ты чем-то провинилась перед старичками?

Валерия хрустнула пальцами:

– Лишь в том, что появилась на свет.

От удивления он попытался сдвинуть с места машину, не сняв с ручного тормоза.

– Что ты сказала?

– Что слышал.

Наконец ему удалось выехать из двора.

– Ты в порядке? Не унывай, ты ничуть не хуже чванливой сестрички, даже лучше.

И тут ее прорвало. Впервые Валерия открывала душу малознакомому человеку. Она рассказала парню обо всем: о бесконечных унижениях, о какой-то ненормальной любви родителей к Марианне и ненависти к ней. Слушая свою спутницу, Каретников, удивленный и смущенный, только крякал:

– Вот это да!

Закончив говорить, Лера с благодарностью коснулась его локтя. Андрей стал первым человеком, выслушавшим девушку и посочувствовавшим ей.

– Сегодня твой день, подруга! – чемпион области лихо вывернул руль. – Загадывай желание. Я его исполню.

Она покачала головой:

– Мечту всей моей жизни заграбастала Марианна. Мы бессильны что-либо сделать.

Андрей притормозил:

– Знаешь, что мы сейчас сделаем? Пошлем ресторан к черту и поедем ко мне на дачу. Я уверен, она не уступает даче твоего Борисика. Холодильник полон всяких деликатесов, – он тепло улыбнулся ей. – Мы сядем в мягкие кресла, выпьем по рюмочке мартини и поговорим обо всем подробно. Я не верю, что выхода нет. Надо только разобрать ситуацию по косточкам.

Дачка чемпиона области и в самом деле была шикарной. Двухэтажный загородный дом наверняка служил предметом разговоров всех, кто когда-либо побывал здесь. Пригласив девушку в гостиную, Андрей усадил ее в мягкое кресло и открыл дверцу бара.

– Что предпочитаете, мадемуазель?

Валерия замялась. Мать строго-настрого запрещала ей пить, никогда не давая таких указаний Марианне. Естественно, гордость семьи – совсем другое дело. До сегодняшнего вечера Валерия не пробовала ничего крепче шампанского, глоток которого ей милостиво позволили сделать на Новый год.

– А можно минералки?

Борец усмехнулся:

– Ты издеваешься?

Она молитвенно сложила руки:

– Мне от родителей попадет.

Усевшись перед ней на корточки, Андрей взял в свои руки холодные ладошки гостьи.

– Наша с тобой цель – не допустить свадьбы Марианны и Бориса, который, как ты изволила выразиться, является любовью всей твоей жизни. Доверься мне – и у нас все получится.

– Но как? – его слова показались ей сказочными.

Чемпион области подмигнул ей:

– Доверься мне. Ты должна овладеть одним искусством, а в решающий момент мы подменим вас с Марианной. Вот увидишь потом: поняв, что перед ним не его ненаглядная, он не переменит решения.

Лера наморщила лоб:

– Что это за искусство?

– Искусство любви, моя милая.

Девушка передернула плечами:

– То есть я должна учиться хорошему сексу? И ты думаешь, Борис на это клюнет? Не смеши меня, ради бога. И потом, мы с Марианной не похожи как две капли воды. Любой человек, который знает нас достаточно давно, отличит меня от сестры. Поверь, Борис сразу заметит подмену. А после этого мне лучше не жить.

Резко поднявшись, Андрей достал бокалы и налил Валерии приличную порцию мартини:

– Пей. Эта штука тебе понравится.

Она попыталась отодвинуть его руку:

– Но я не…

– Пей, я сказал!

Она пригубила мартини и, найдя его нежным и приятным, залпом выпила. Парень усмехнулся. Дурочка пить как следует не умела. Однако одного бокала хватило, чтобы Валерия расслабилась и захихикала:

– Ты фантазер, Андрюшка. Это же надо такое придумать!

Он удовлетворенно кивнул:

– Каждый мужик изнывает от желания жениться на проститутке, – втолковывал борец своей соседке, – но не делает этого лишь по моральным соображениям. Сама знаешь, это не означает, что он не ищет с ними встреч. Ты обратила внимание, как часто произносят фразу: «То, что я выделываю с любовницей, никогда не позволил бы себе с женой»? Есть еще и такое: «Жена должна быть проституткой в постели».

Валерия передернула плечами:

– Борис выше этого. И вообще, я категорически против.

Каретников изобразил на лице мыслительную работу. Действительно, этот хлюпик Борис мог послать ко всем чертям не только Валерию, но и Марианну. Он стал усиленно вспоминать, как в таких случаях поступали герои известных фильмов и книг. Наконец ему удалось кое-что воскресить в памяти.

– Слушай, – он плеснул еще мартини. – Вас с Марианной различают лишь по одежке. Ты одеваешься как падчерица, а она – как королева. Спорим, если вам сделать одинаковые прически и облечь в одинаковые шмотки, ваша мамаша не сможет поклясться, где какая дочь?

Девушка задумалась:

– Не знаю.

Андрей рубанул ладонью воздух:

– Зато я знаю. Кажется, мне в голову пришла неплохая идейка. Скажи, у вас с сестрой есть на теле какие-нибудь знаки? Ну, родинки, шрамы…

Она кивнула:

– У Марианны – маленький шрам на бедре. Когда-то она опрокинула на себя стакан с кипятком. Все зажило, остался лишь небольшой бугристый овал.

– Изобразишь на бумаге?

– Без проблем.

Рисуя контур зарубцевавшегося шрама сестры, Валерия и не подозревала, зачем это нужно ее соседу. Тот, бросив быстрый взгляд на бумагу, заметил:

– Ерунда. Такое изобразит любой гример.

– Что ты этим хочешь сказать?

Он рассмеялся:

– Только одно: мне не придется обливать тебя кипятком. – Видя тревожное выражение лица Леры, чемпион успокаивающе проговорил: – Да расслабься ты, наконец! Мне нужно, чтобы у тебя была светлая голова. Иначе как ты оценишь мой гениальный план?

Каретников плюхнулся на диван и указал на место возле себя:

– Садись ближе.

Находясь под воздействием мартини, Валерия безропотно подчинилась. Он обнял ее:

– Слушай, ты девушка?

Она зло сжала губы:

– Какое тебе, черт возьми, дело?

Он не обратил внимания на ее раздраженный тон.

– Это имеет огромное значение. Сейчас ты все поймешь. Впрочем, могу сказать сразу. Если хочешь, чтобы наш план выгорел и твой Борисик плавно перекочевал из холодных объятий Марианны в твои пламенные, придется тебе, девочка, заняться со мной любовью.

Валерия затряслась от гнева:

– С тобой?

Парень хмыкнул:

– Со мной, и именно сейчас. Как я понял, у них свадьба уже не за горами.

Она оттолкнула его руку:

– Что ты себе позволяешь? Немедленно отвези меня домой.

– Не раньше, чем ты выпьешь еще один бокал. – Он осторожно налил из большой красивой бутылки коричневую жидкость. – Напиток королев. Пей залпом.

Девушка послушно сделала глоток, предвкушая нежный на вкус напиток. Однако ощущения, последовавшие вслед за этим, оказались далеко не из приятных. Горло обожгло огнем. Закашлявшись, она тяжело задышала. Глаза, будто полиэтиленовой пленкой, закрыли слезы. Дрожащие пальцы стали шарить по столу в поисках минералки, хотя больше всего хотелось залить горло пеной из огнетушителя. Андрей засмеялся:

– Жаль, нет апельсинового сока. Это чистое виски. Потерпи, милая. Сейчас тебе станет хорошо.

Он помог ей откинуться на подушки. Несколько секунд девушка лежала без движения, со свистом втягивая в себя воздух. Потом ей действительно стало хорошо и спокойно. «Молодец, Андрей. Не обманул», – в какой-то полудреме подумала она. Семейные проблемы улетучились сами собой. С этой минуты она любила всех: своего соседа-борца, мать, ненавидевшую ее с рождения, и стерву-сестру.

– Тебе правда лучше?

Голос Андрея доносился с другой планеты, и ей вдруг захотелось улететь вместе с ним.

– Поцелуй меня, – попросила девушка. Он послушно прикоснулся к ее губам, сначала нежно, потом все требовательнее раздвигая их. Страстно отвечавшая на его поцелуи, Валерия позволила сделать с собой все. И он сделал, но сначала позвонил по одному номеру.

– Просыпайся, милая. Вот теперь я действительно отвезу тебя домой, – Каретников потряс за абрикосовое плечо свою новую любовницу, отмечая про себя: ах, хороша, чертовка! Тонкие черты лица, стройная фигура, огромные кобальтовые глаза – все при ней, хоть зови Рембрандта. Жаль, он еще долго не женится, спорт прежде всего, а то обязательно добился бы, чтобы она послала к черту своего Борисика. Она не шевелилась, и ему пришлось пощекотать голую ступню:

– Вставай, соня!

Длинные ресницы дрогнули. Поразительной синевы глаза с удивлением осмотрели Андрея:

– Где я?

Увидев себя обнаженной, она инстинктивно прикрылась простыней:

– Что ты со мной сделал?

Он показал тридцать два зуба:

– Ты не помнишь? Тебе было чертовски приятно.

– Мы спали вместе?

Черты ее красивого лица исказились. Сжав кулаки, Валерия набросилась на Каретникова:

– Как ты посмел? Я напишу заявление в милицию.

Он схватил ее за запястья:

– Хочешь сама себя опозорить? Выглядеть как последняя дура? Впрочем, если ты уверена, что докажешь факт изнасилования, тогда ступай.

Ярцева вдруг громко зарыдала:

– Что я скажу родителям?

– А почему ты должна что-то им говорить? – он посмотрел на часы – «Омегу», которой так гордился: – Только десять часов вечера. Насколько я понял, у вас в гостях ректор. Сомневаюсь, что он уже ушел.

Поднявшись, Ярцева стала быстро одеваться. Неожиданно ее рука нащупала бугорок на бедре:

– Что это такое?

От изумления она открыла рот. На гладкой коже красовался шрам – точно такой же, как у Марианны. Длинные ресницы задрожали:

– Что ты со мной делал?

Обняв ее сзади, сосед прошептал:

– Мы с тобой снялись в потрясающем фильме. Поэтому я бы на твоем месте не торопился. Хочешь, поставлю кассету?

Он осторожно взял из ее холодных рук блузку:

– Сядь и не спеши. А шрамик сработан профессионально, верно?

Ничего не понимая, девушка опустилась в кресло. Каретников вставил кассету в видеомагнитофон и включил его. То, что появилось на экране, шокировало Валерию. До сих пор она не видела ни одного порнофильма, и надо же так случиться, что первый был с ее участием. Камера бесстыдно фиксировала все ужасные мелочи. Чаще всего в кадрах мелькал шрам. Все происходящее на экране было настолько жутким, что Валерия закричала:

– Неправда! Это не я! Я не могла делать это!

Губы Андрея скривились в усмешке:

– Кто же говорит про тебя? Судя по шраму, это твоя сестричка Марианна. Как ты думаешь, женится ли Борис на порнозвезде?

Лицо девушки покрылось мелкими капельками пота. Это было слишком даже для нее.

– Но… Это подло! Как ты меня заставил выделывать такие вещи?

Ах, как хотелось двинуть по его глумливой физиономии!

– Да, ты не изъявила желания немного побарахтаться со мной, – Каретников похлопал ее по плечу, – и чуть, между прочим, не испортила все. На мое счастье, у меня еще остался один порошок. В спиртном он не чувствуется.

Валерия тяжело задышала. Значит, этот негодяй опоил ее наркотиками? Так вот почему все выветрилось из памяти! Она сжала кулаки:

– Какой же ты подонок!

– Эй, спокойней, киска! – парень принял обычный развязный тон. – Так-то мы благодарим человека, который хочет сорвать свадьбу твоей сестры, издевавшейся над тобой много лет? Впрочем, очень может быть, ты передумала. Тогда скажи об этом честно. Я не настолько подл, к твоему сведению, чтобы не уничтожить пленочку. Ну, – он взял ее за подбородок, – решай скорее. Возможно, это будет смертельным ударом для нее. Ты к этому готова?

Валерия закрыла глаза. Она ужасно устала.

– Я отвечу тебе завтра.

Он покачал головой:

– Сегодня, моя милая, сейчас. Думаешь, у нас все уже в кармане? Мероприятие потребует дальнейшей подготовки. Ну, смелее, дорогая. Вспомни, как издевалась над тобой твоя семья! Неужели ты такая безответная тварь? – Девушка дернулась, как от удара электрическим током. – Тогда, извини, поделом тебе.

Крупные прозрачные слезы покатились по щекам девушки. В памяти кинопленкой прокрутились все унижения и оскорбления, которые она терпеливо сносила от самых близких людей.

– Я согласна, – прошептала она.

Андрей торжествующе улыбнулся:

– Вот и умница. Завтра вечером буду ждать тебя на остановке. Все детали должны быть как следует продуманы. А теперь пойдем, я отвезу тебя домой.

Когда Валерия вернулась, на нее никто не обратил внимания. Мать и отец, сидя за изрядно опустевшим столом, продолжали петь дифирамбы Марианне. Захмелевший ректор слушал их, явно борясь с дремотой. Наконец он засобирался домой. Подхватив мужчину под руки, Серафима Григорьевна с мужем провели его в коридор. Только теперь они заметили младшую дочь.

– А, вернулась! – в голосе матери всегда слышалось непритворное равнодушие. – Надеюсь, ты не хочешь есть? У нас ничего не осталось.

Марианна торжествующе смотрела на сестру.

– Жаль, – хихикнула она. – Все было так вкусно.

Валерия ничего не ответила. Остатки совести, мешавшей твердо увериться в правоте задуманного, испарились мгновенно. Только что сестра сама подписала приговор своей судьбе.

Встретившись с Андреем на следующий день, Валерия сама предложила отложить акт мести до удобного случая. Она хотела нанести действительно смертельный удар.

Год пролетел как ветер. Марианна стала студенткой факультета международного туризма. Ректор не оставил без внимания и младшую сестру, помог с поступлением на экономический в тот же университет. Страстная любовь Марианны и Бориса не хотела больше ждать. Они назначили дату свадьбы. Лера тут же позвонила Андрею. Он обрадовался. Нужная кассета долго ждала своего часа.

Все это время Ярцева и Каретников оттачивали план до мелочей. Разумеется, судьба могла внести свои коррективы и внесла, однако даже они пошли заговорщикам на пользу. В день свадьбы Бориса и Марианны декан факультета, где училась Марианна, почему-то внес изменения в расписание сдачи курсовых. Существовали минимум две возможности разрешения проблемы, даже три. Во-первых, перенести день свадьбы. Что и собирался сделать Борис. Но Марианна заартачилась:

– Это плохая примета. Мне знакомы миллионы случаев, когда, поменяв дату, супруги не жили вместе и года.

Приметы следовало уважать. Брак – дело серьезное, один раз – и на всю жизнь. Невеста решила было договориться с однокурсниками, чтобы ее пропустили первой, хотя в списке защищавшихся она шла четвертой. Однако гордячка раздумала поступать так. В жизни ей всегда и все давалось легко и просто. Лучше убить сразу двух зайцев.

Вот почему Марианна стояла за третий вариант. Несколько дней ее мучил вопрос: рассказать ли Борису? В конце концов, она решила – да. Правда, щепетильный молодой человек мог не согласиться, не понимая, что это – единственный выход, но она пустит в ход свои чары.

А дело вот в чем. Невеста решила послать вместо себя сестру, снабдив ее своим паспортом. Раз они похожи как две капли, отчего бы не воспользоваться? Еще продумав план действий, она позвала сестру, читавшую на балконе журнал «Натали».

– Лерка, а ну поди сюда!

Валерия скривилась. Грубость переходила все границы.

– Чего тебе? – буркнула она, стараясь подделаться под тон Марианны.

– Есть разговор.

– Вот тогда, будь добра, подойди сама.

На лице Марианны отразилась растерянность. До сих пор она разговаривала с сестрой как хотела, и та безропотно подчинялась. Сегодня с Валерией явно что-то происходило, но это не интересовало невесту. Черт с ней и ее настроением, подуется и перестанет, лишь бы не отказалась помочь.

– Ну иди! – Марианна попробовала еще раз, однако сестрица не шелохнулась. Подавив в себе желание послать ее подальше, уверенная в себе красотка шагнула на балкон. Если гора не идет к Магомету, то Магомет должен идти к горе.

– Ты сегодня не в настроении?

Не отрываясь от глянцевых страничек журнала, Валерия равнодушно полюбопытствовала:

– У тебя дело? – И тут же добавила с сарказмом: – Странно, правда?

Марианна закусила губу, чтобы не обозвать ничтожество.

– Ты могла бы мне помочь?

– Я? – Валерия вложила в это слово столько иронии, что Марианна снова растерялась. Ах, ну почему она не может сказать все матери? Та быстро бы заставила непокорную доченьку сделать так, как хочет сестра. Однако о плане нельзя говорить родителям. Вот почему она покорно ответила:

– Никто, кроме тебя, не сумеет.

– Почему?

Сестра ударила ребром ладони по старой тумбочке, вынесенной за ненадобностью на балкон:

– Потому что мы с тобой близнецы, черт возьми.

Валерия наконец оторвалась от сообщений из жизни звезд:

– Вот как? А не вы ли с мамочкой говорили, что мы совершенно разные?

И снова Марианна пошла на попятную:

– Я была не права. Простишь меня? – Не дожидаясь ответа, девушка добавила: – Близнецы – единое целое. Неужели не поможешь?

Пронизывая сестру, как рентгеновскими лучами, взглядом кобальтовых глаз, Валерия спросила:

– В чем же должна заключаться моя помощь?

Невеста выдохнула:

– Заменишь меня на свадьбе.

Лицо Валерии вытянулось:

– Я не ослышалась? Позволь спросить, где же в это время будешь ты?

– В университете на защите курсовика.

Присев на стул рядом с сестрой, Марианна подробно объяснила, почему она не перенесла бракосочетание. Лера понимающе кивнула:

– А Борис в курсе?

– Пока нет. – Невеста посмотрела на сестру: – Как думаешь, рассказать ему?

Та пожала плечами:

– Не знаю. Впрочем, наверное.

– Действительно, пусть не пускает слюни при виде тебя. Так ты поможешь?

Валерия улыбнулась:

– Ну, конечно, дорогая.

Сохраняя маску полного равнодушия, внутри девушка ликовала. Кажется, настал праздник и на ее улице. Надо срочно позвонить Андрею и попросить совета. Этот шанс нельзя было упускать.

– Конечно, дорогая, – повторила она, послав сестре милую улыбку. – Разве мы не единое целое?

Марианна, успокоенная, поднялась со стула:

– Спасибо тебе.

– Да не за что.

– Нет, есть за что, дорогая, – она снова принимала покровительственный тон. – Сейчас поеду к Борису на дачу.

Лера хмыкнула:

– Передай ему большой привет.

Как только за сестрой захлопнулась дверь, она набрала номер Андрея. Пришло время действовать.

Красная «Мазератти» Бориса подъезжала к даче. Открывая калитку ключом, парень радостно улыбался. Подумать только, завтра брачные узы, о которых они с Марианной мечтали уже несколько лет, соединят их навсегда. Как же ему повезло с женой! И красивая, и умная – довольно редкое сочетание для женщины. Правда, план с подменой казался ему закрученным чисто по-женски, однако он не мог не признать: будущая жена права. Никаких проволочек с бракосочетанием не будет. Благодаря Валерии они зарегистрируются в точно назначенный срок. Открыв калитку, юноша вступил на мощенную серым, специально подобранным булыжником дорожку.

– Дядя, подождите!

Смуглый тонконогий мальчишка лет двенадцати протягивал ему пакет:

– Вам просили передать…

Борис с удивлением взглянул на коробку в оберточной бумаге:

– Кто?

Паренек пожал мосластыми плечами:

– Не знаю. Мое дело – передать.

– Ну хорошо, – жених, улыбаясь, взял сверток. Наверняка очередная хохма его приколистов-друзей, с которыми сегодня он собирался на мальчишник. Войдя в просторную гостиную, юноша потянулся к пульту, включил кондиционер, а потом, разрезав ножницами склеенную в нескольких местах тонкую бумагу, несколько раз обернувшую небольшую квадратную коробку, снял с нее крышку. На дне лежала обыкновенная видеокассета. Парень не замедлил вставить ее в видеомагнитофон.

То, что он увидел, повергло его в шок. Его будущая жена, совершенно обнаженная, выделывала немыслимые сексуальные трюки с каким-то мужиком, пожелавшим остаться неизвестным: оператор превратил его лицо в темное пятно. Любовник был великолепен – стройный, мускулистый, настоящий спортсмен-профессионал. Лицо Марианны, показанное крупным планом, выражало восторг и наслаждение. Камера сфокусировалась на шраме, так хорошо ему знакомом. Нет, перед ним определенно была его невеста.

Закусив губу до крови, Борис изо всей силы ударил по магнитофону, расплющив крышку, потом, выдернув кассету, принялся топтать ее ногами. В эту минуту ему казалось, что целая гора обрушилась на его плечи. Он стонал, выл в дикой, бессильной злобе. Что же делать? Как поступить? Позвонить вероломной девке и отменить свадьбу? А если это монтаж? Такая мысль, неожиданно пришедшая в голову, немного успокоила парня. В самом деле, Марианна – очень красивая девушка, и, наверное, не один он претендовал на ее руку и сердце. Возможно, этот неудавшийся жених и сделал жуткий порнофильм. Вот почему не следует спешить. Ему удалось справиться с гневом и отчаянием, которые вскоре вспыхнули с новой силой. А если на ленте правда и кто-то хочет предупредить его? О, черт! Захотелось позвонить родителям, но он тут же выбросил эту мысль из головы. Предки – прекрасные, добрые, однако старомодные люди. Естественно, они посоветуют только одно – разрыв. Как же в таком случае докопаться до истины? Внезапно его осенило: да, свадьба назначена на завтра, но ведь под венец с ним пойдет не Марианна, а ее сестра. Вот у Валерии он и постарается выяснить про возможного любовника своей невесты. Если она подтвердит измену, еще не поздно отказаться от бракосочетания.

Если бы Марианна знала, какие страсти кипят вокруг нее, она непременно послала бы к черту курсовую и университет вместе с деканом. Андрей, накануне переговорив с Валерией и пообещав не спускать глаз с ее сестрицы, если та вдруг защитится раньше положенного срока, отвез девушку рано утром к владелице салона красоты, обслуживавшего сливки общества, – хорошей знакомой своей любовницы Анжелики. Если бы об этом проведала Марианна, ее хватил бы удар. Стилисты за час с небольшим сделали из Валерии шикарную блондинку: притязания на голливудскую славу не показались бы смешными. Свадебное платье от Ив Сен-Лорана, подаренное женихом, сделало ее… Впрочем, даже у повидавшего разных женщин Каретникова не нашлось слов.

– Жаль, что этот хлюпик Борька заморочил тебе голову, – сказал он с чувством Пигмалиона, созерцавшего Галатею. – Иначе я непременно женился бы на тебе. Такую красотку в городе надо еще поискать. Ну, ни пуха ни пера.

Девушка с улыбкой послала его к черту. Ровно в десять за ней приехала машина – белая «Ауди», украшенная свадебными лентами и кольцами. Жених уже ждал во Дворце бракосочетания. Увидев Валерию, он выронил букет огромных белых роз. Поистине сестра его будущей жены была великолепна. Ни одна из толпившихся в зале невест не могла сравниться с нею.

– Здравствуй, – он не знал, как себя вести. Марианна предупредила, чтобы он и не помышлял прикасаться к сестрице, однако Борис не сдержался и пощекотал губами маленькое ухо девушки. – Ты просто прелесть.

– Правда? – ровные жемчужные зубы – еще одно украшение невесты – сверкнули во мраке зала. – Как приятно слышать это от тебя!

– И тем не менее мне надо с тобой поговорить.

Валерия, казалось, искренне удивилась:

– О чем? – И тут же поспешила добавить: – Ты не волнуйся. Все будет прекрасно. Никто ничего не заподозрит. А Марианка примчится, как только сможет.

Он отмахнулся:

– Знаю. Мне нужно кое-что спросить у тебя. – Юноша быстро оглядел гостей. Его родители были заняты разговором с Ярцевыми, своими будущими родственниками, девушки обсуждали наряды невест, а парни – их достоинства. – Идем со мной. Я уже договорился со сторожем. Здесь есть одна уютная каморка. – Схватив Валерию за локоть, жених потащил ее по узкому длинному коридору, втолкнув в полутемную комнату.

– Вчера мне принесли ужасную вещь, – парень, вспомнив о неприятных минутах, которые пришлось пережить, поморщился. – Видеокассету. На пленке твоя сестра занимается любовью с каким-то типом… возможно, это монтаж, выполненный ради мести. Ты что-нибудь знаешь об этом?

Следуя советам Андрея, девушка опустила глаза.

– Это, наверное, ошибка, – выдавила она. – Ты что-то перепутал… На кассете была другая девушка.

– Оператор схватил крупным планом ее лицо и шрам на бедре, – Борису показалось, что воротник белой рубашки стал вдруг тесен и мешал дышать. – Прошу тебя, не лги мне.

Он опустился перед ней на колени. Валерия отвернулась:

– Не спрашивай меня.

Его руки обнимали ее колени:

– Значит, это была Марианна?

Как бы против воли Валерия кивнула.

– А что за мужчина находился рядом с ней?

– Он… – девушка запнулась. – Он женат. Но они любили друг друга. Марианна рассказала: этот человек попросил ее на прощанье сняться на любительское видео… На память… – она тяжело вздохнула. – Каким же он оказался подлецом! Вероятно, не захотел, чтобы сестра устроила свою жизнь, мечтая навечно оставить ее своей игрушкой. Не суди ее строго, Боря. Марианна все делала ради вашего будущего.

Парень рассмеялся – дико, истерически:

– И спала с ним? Разве я бедный человек? Разве я не купил бы ей того, чего она пожелала?

– Значит, боялась: ты подумаешь, что она с тобой только ради денег, – тихо ответила Валерия.

Борис резко встал с колен.

– Скажи, – он взял девушку за подбородок, – ты ведь тоже любила меня?

Она смутилась:

– Какое это имеет значение теперь?

– Большое, – парень схватил ее за плечи. – Ты принесла свой паспорт?

– Я всегда ношу его с собой, но… – сегодня Валерия играла превосходно, – зачем он тебе?

Юноша снова опустился на колени:

– Я прошу тебя стать моей женой.

Лера резко отвернулась к стене:

– Но ты любишь Марианну…

Его лицо болезненно сморщилось:

– Мне так казалось… Теперь я понимаю, каким был дураком. Ты гораздо красивее ее, добрее, мягче… Выходит, я всегда любил в Марианне тебя.

Она поежилась:

– Я не знаю…

– Только скажи – да.

Словно через силу, Валерия произнесла:

– Да.

Борис взглянул на часы:

– А теперь нам пора. Вперед, к новой жизни?

Ее огромные кобальтовые глаза расширились:

– А родители? Они убьют меня. Кроме того, вдруг Марианна уже пришла…

– Все остальное – мои проблемы, – ответил он уверенно. – Главное – мы хотим быть вместе.

Они появились как раз вовремя.

– Ну куда вы запропастились? – свидетельница, лучшая подруга Марианны Ирина, худая, как жердь, с длинным, вечно потным носом, подбежала к паре. – Сейчас ваша очередь. Интересно, чем вы занимались? – девушка обнажила кривые зубы и бледно-розовые десны. Что ни говори, а Марианна умела подбирать подруг. На их фоне она всегда выглядела великолепно.

– Не твое дело, – грубо ответил ей друг жениха Михаил. – Они без трех минут муж и жена, – он легонько подтолкнул жениха и невесту в зал.

Заиграл традиционный марш Мендельсона. Борис, вдруг резко рванувшись вперед, подбежал к распорядительнице, полной женщине в красном платье, и что-то сказал ей на ухо. Она кивнула. Гости посмотрели на жениха с удивлением. Однако он как ни в чем не бывало галантно подал невесте руку:

– Пойдем, дорогая.

В сопровождении свидетелей и родителей молодая пара прошествовала в зал. Толстая распорядительница, сказав несколько общих фраз, обратилась к невесте:

– Согласны ли вы, Валерия…

Девушка замерла. Ей казалось: сейчас на нее обрушится небесный свод. Как бы подтверждая ее мысли, мать, крепко вцепившись в локоть отца, лицо которого выражало крайнее недоумение, визгливо закричала:

– Невесту зовут Марианна! Работнику загса просто непозволительно делать подобные ошибки!

Женщина еще раз взглянула в документы:

– Но у меня написано: Ярцева Валерия Викторовна.

– Это неправда! – Серафима Григорьевна задыхалась от гнева. Ее толстые губы посинели: – Скажи ей, Борис…

Будущий зять спокойно заявил:

– Все правильно. Не обращайте внимания.

Мать сестер тяжело рухнула на пол. Гости окружили ее плотным кольцом. К молодоженам подошли родители Бориса.

– Если это дурацкая шутка… – толстые щеки отца дрожали.

– Это не шутка, – сын был настроен решительно. – Я все делаю правильно, папа. Потом расскажу, почему так получилось.

Потерявшую сознание Ярцеву-старшую вынесли из зала. Кто-то побежал вызывать «Скорую помощь». Будущие муж и жена словно не замечали суеты вокруг себя. Борис как ни в чем не бывало кивнул распорядителю:

– Продолжайте.

Валерия ликовала. К счастью, свидетельница Ирина не скрылась в неизвестном направлении. Вероятно, она также не питала к Марианне дружеских чувств, поэтому ничто не помешало девушке через минуту стать законной супругой любимого человека. Обернувшись к горстке приглашенных, не разбежавшихся по домам, Борис закричал:

– Ребята, вы, кажется, пришли на свадьбу, а не на похороны! Где поздравления, шампанское и цветы?

Гости подходили к новобрачным с опаской. Их поздравления были скупы, а поцелуи – холодны. Никто так и не понял, что произошло. Впрочем, счастливых молодоженов это не смущало. Крепко обнявшись, они спускались по мраморной лестнице. Валерии казалось: она вознеслась в рай. Только испуганные возгласы гостей вернули ее к действительности. Навстречу новоиспеченной паре, запыхавшаяся, летела Марианна. На ее лице, покрытом капельками пота, застыло выражение удовлетворения.

– Поздравьте меня, – сообщила она сестре и бывшему жениху. – Я защитилась. Дорогой муженек, разве ты меня не поцелуешь?

Не зная, как поступить, Борис переминался с ноги на ногу. Тихая Валерия оказалась решительнее.

– Это теперь мой муж, – спокойно сказала она.

Марианна громко рассмеялась:

– Отличная шутка. Только на приколы нет времени. Мне нужно переодеться. Нас уже ждут в ресторане.

Теперь никто из приглашенных не думал покидать Дворец бракосочетания. До них постепенно начинало доходить: какие-то обстоятельства, заставившие Марианну поменяться с сестрой местами, привели к фатальному исходу. Разумеется, всех интересовала развязка.

– Она не шутит, – Борис отстранил рукой бывшую невесту. – Я действительно женился на Валерии. К сожалению, я только сейчас понял, что любил именно ее, а не тебя. Правда, хорошо, что все-таки понял. Извини, если причинил тебе боль.

Глаза Марианны округлились. Сейчас они напоминали блюдца из тонкого голубого фарфора.

– Значит, это не розыгрыш?

Длинные когти потянулись к нежной коже сестры. Молодой муж вовремя перехватил руку, с раздражением буркнув:

– Приди в себя, пожалуйста. Пойдем, дорогая. Насчет ресторана эта фурия действительно права.

Он снова обнял Валерию за плечи, и они продолжили путь к белой «Ауди», мирно стоявшей у дверей загса. Путь к долгому семейному счастью. Марианна, опустившись на мраморные ступеньки, спрятала лицо в ладонях. Тело девушки сотрясалось от рыданий. Работники загса, уже все, как один, знавшие сегодняшнюю историю, с жалостью смотрели на нее. Они молчали. Для таких ситуаций еще не придумали слова. Домой несостоявшаяся невеста так и не вернулась. Понимая, что не сможет с этим жить, Марианна, выйдя на улицу и дождавшись удобного момента, бросилась под колеса грузовика. Серафима Григорьевна, до исступления любившая свое чадо, пережила ее на два месяца. Свадьба младшей дочери стала для нее таким же ударом, как и для Марианны. После ее гибели рассудок женщины помутился, и она тихо угасла, отказываясь принимать пищу и выполнять предписания врачей.

Похоронив мать и сестру, Валерия впервые в жизни не чувствовала мук совести. Разве они не заслужили такого конца? И вообще, какое ей до них теперь дело? Разве им когда-нибудь было дело до нее? В те дни она не только поняла, но и прочувствовала смысл выражения «идти по трупам».

Глава 11

Никита

Мчась по дороге, я ломал голову, как выудить у оставшихся в живых подпольщиков хоть каплю информации, которая пригодилась бы для расследования, и не придумал ничего лучшего, как еще раз позвонить им из машины и спросить о второй части дневника. Конечно, следовало осмыслить каждое слово. Я понимал: нужен какой-нибудь хитрый ход, заставивший бы их открыться. Несомненно, старички кого-то боялись и потому, как улитки, попрятались в панцири равнодушия и нежелания помочь. Нужно было во что бы то ни стало выманить их оттуда. Первым в моем уже изрядно потрепанном блокноте оказался номер Татьяны Павловны Снежковой. Не медля ни секунды, я позвонил. Бывшая подпольщица оказалась дома:

– Слушаю вас.

Я представился. Она вежливо, но с полным безразличием спросила:

– Как ваши успехи? Узнали что-нибудь новенькое?

Никогда еще я не слышал таких ноток уверенности в своем голосе:

– Разумеется.

Женщина задышала в трубку:

– И что же?

– Вам знакомо имя Артема Коваленко?

Старушка была плохой актрисой. Ей не следовало давать такой поспешный отрицательный ответ:

– Нет. А кто это?

– Известный киевский журналист. Не надо меня обманывать, что он не встречался с вами.

Спазм душил ее:

– Но…

– Так-то вы хотите помочь своему боевому товарищу?

– Приходите, – едва слышно промолвила старушка. – Я отвечу на все ваши вопросы. Постарайтесь, пожалуйста, чтобы вас никто не видел.

Я обещал. На душе сразу стало легче. Как говорил Остап Бендер, лед тронулся.

Глава 12

Татьяна Снежкова

Проводив гостя, Татьяна Павловна достала из верхнего ящика тумбочки записную книжку сорокалетней давности. Перелистывая страницы, она искала телефон, который когда-то помнила наизусть, – он принадлежал генералу Александру Афанасьевичу Свиридову. Перед близорукими глазами мелькали цифры, а в памяти, как кадры киноленты прошлых лет, проносились события ее жизни. В последнее время женщина часто задавала себе вопрос: кто виноват в том, что она осталась одна-одинешенька? Ответ напрашивался сам собой: кого же, как не себя, винить в неудавшейся жизни? Была школьная любовь, Пашка Лебедев… Перед глазами снова встал душный июльский вечер, когда они, обнявшись, гуляли по городскому парку.

– Завтра я уезжаю на фронт, – сказал Павел, и Таня поразилась его голосу: в нем не было страха, даже слышались нотки гордости и нетерпения, словно ему поскорее хотелось проститься с ней. «Наверное, эти чувства испытывает любой человек, которому предстоит защищать Родину», – подумала она тогда. А юноша неожиданно добавил:

– Ты будешь ждать меня?

Снежкова покраснела:

– Мог бы и не спрашивать…

Они дошли до раскидистого миндаля, и Павел потянул ее за руку:

– Иди сюда.

Толстый, словно отполированный ствол надежно скрывал влюбленных от посторонних глаз:

– Здесь нас никто не заметит.

Он притянул девушку к себе и принялся жадно целовать ее щеки и губы.

– Ты такая красивая, такая замечательная, – шептал Лебедев. – Я боюсь подумать: вдруг в мое отсутствие кто-то другой…

– Никто, – твердо пообещала Таня. – Верь: ко мне никто не прикоснется.

Юноша привалился к стволу:

– Мне кажется, эта война не продлится долго.

Снежкова прижалась щекой к его плечу:

– Сколько бы она ни длилась – год, два, три…. Я твоя, Паша. А ты мой…

Он снова прижал ее к себе… А утром поезд увозил его на север вместе с другими одноклассниками.

Кто знает, может, он писал ей с фронта, только затерялись серые треугольники, как и сотни других, или погибли в пламени. Во всяком случае, сам Паша уже ничего не мог рассказать про письма. Как десятки тысяч бойцов, он сложил буйную голову где-то в донских степях. Впрочем, ей тогда уже было все равно. Конечно, жаль одноклассника, мечтавшего стать историком, но все мысли Тани занимал Сашка Свиридов. Сашка! За тридцать лет знакомства она не решилась назвать его так. Может, сыграла свою роль пятнадцатилетняя разница в возрасте, может – ее безграничное уважение и обожание. Да, сколько лет Александр был ее идеалом мужчины! Думая о нем, она продолжала искать телефон. Вот наконец мелькнула знакомая фамилия. Женщина усмехнулась. Стоило истязать всю книжку! Ровные округлые цифры спокойно украшали страницу с буквой С. Да, конечно, это его номер, если он не изменился за столько лет! Она закрыла лицо руками, вспоминая первую встречу. В тот роковой день, вернувшись от тетки с банкой молока и свертком творога, Таня узнала: неожиданный визит к родственникам спас ей жизнь. Всю подпольную группу во главе с Котиковым захватили фашисты, а потом, после мучительных пыток, расстреляли. Тогда девушка считала: в живых осталась она одна. Темной ночью Снежкова попыталась добраться до линии фронта. Ей это удалось. Советские части спешили освободить Южноморск, и измученная Снежкова примкнула к пехотному батальону. По ночам она плакала, думая о том, что ее соратники не дожили до освобождения всего два дня. Когда их тела извлекали из наспех присыпанной ямы, Татьяне стало стыдно, что она не умерла вместе с ними. Потеряв сознание, девушка упала на руки командира одного из партизанских отрядов Димы Осипова. Приведя ее в чувство, парень предложил:

– Оставайся в городе. Для тебя война закончилась. Начинай восстанавливать Южноморск.

Многие женщины на ее месте, наверное, прислушались бы к совету, однако Снежкова наотрез отказалась.

– Есть понятия большой и малой родины, – ответила она Осипову. – Помнишь, как у Есенина? Так вот, малая родина вне опасности, а большой еще требуется моя помощь. Короче, ты понял, к чему я клоню. Я иду дальше.

Дима пожал плечами:

– Как хочешь. Ты права, люди нужны и на фронте. Оставайся в батальоне Свиридова. Недавно он говорил мне, что во время перехода через горы убило медсестру. Я думаю, ты не боишься крови!

Она тяжело вздохнула, думая, что пойдет с кем угодно и куда угодно, лишь бы руины города не напоминали ей о погибших товарищах.

– Верно. Где твой Свиридов?

Ее решительность понравилась Диме:

– С места в карьер? Молодец. Александр Афанасьевич расположился в доме Болотова. Ты вообще знакома с ним?

Таня покачала головой. Возможно, она и видела комбата, однако в суете не представилась ему. Осипов взял ее за руку:

– Пойдем. Он не будет против.

Ах, если бы знал ее боевой товарищ, к чему приведет это знакомство!

Александр Афанасьевич Свиридов, майор, командир пехотного батальона, высокий, стройный, с тонкой полоской светлых усов над вздернутой верхней губой, расправлялся с банкой тушенки. Дружески поприветствовав Осипова и незнакомую девушку, он задержал на Тане взгляд ореховых глаз:

– Значит, эта дивчина хочет дойти до Берлина?

– Так точно, – звонким голосом отчеканила она.

– А почему выбрала в посредники тебя?

Таня быстро ответила:

– Потому что этот молодой человек – мой друг.

Улыбнувшись, Александр Афанасьевич указал гостям на стулья:

– Присаживайтесь. Обедать будете?

Оба отрицательно покачали головами.

– Мы только что поели, – отозвался Осипов, – но все равно спасибо.

Командир понимающе кивнул:

– Тогда идите отдыхать. Завтра у вас тяжелый день. Помните, враг еще не изгнан с нашей территории.

Выйдя из маленького домика, служившего временным пристанищем для Свиридова, Дима подмигнул подруге:

– А ведь он на тебя глаз положил.

Снежкова расхохоталась:

– Ну ты даешь, приятель. Да он ни разу на меня ласково не взглянул.

Осипов продолжал настаивать на своем:

– Вот увидишь.

Так произошло ее первое знакомство с человеком, ставшим ее большой любовью и большим несчастьем. Тогда она не придала значения шутливым словам друга, лишь позже оценив его проницательность.

Ранним утром батальон под командованием майора Свиридова покинул Южноморск. Командир оказался прав, предупредив о трудностях, ожидавших впереди. Идя по пятам за огрызавшимся врагом, бойцы карабкались по отвесным скалам, скользили по краю пропасти. Зажмурив глаза от страха, Таня старалась не отставать от мужчин. Она покоряла вершины, ранее казавшиеся неприступными. Только вечером Свиридов разрешил сделать привал. Его батальон расположился в чахлом крымском лесу. Солдаты разбили две палатки – для медицинского персонала и для комбата, а сами, опустившись на мягкую после дождя землю, тут же забылись сном. Кое-как умывшись в маленьком ручье, Таня зашла в палатку и принялась готовиться ко сну. Ноги, не привыкшие к такой долгой ходьбе, казались налитыми свинцом. Как только голова коснулась подушки, девушка забыла обо всем на свете. Однако ночь, так нужная ей для отдыха, превратилась в кошмар. Трое солдат, постоянно заигрывавших с новенькой симпатичной медсестрой, не поощрявшей их, попытались ее изнасиловать. Один из них, по кличке Шкет, молодой, но с изрядной плешью на голове, зажав Тане рот мокрой от пота рукой, разорвал на ней гимнастерку. Двое стояли у входа на «шухере», в ожидании своей очереди. Измученная длительным переходом через горы, Снежкова слабо сопротивлялась, готовясь к худшему, и лишь пыталась укусить чужую соленую ладонь.

– Лежи тихо, детка, больно не будет, – Шкет уже расстегивал ширинку, когда сдавленные стоны стоявших на страже товарищей заставили его ослабить хватку. Воспользовавшись этим, несчастная громко закричала. Впрочем, помощь подоспела вовремя. Майор Свиридов, гневно сверкая ореховыми глазами, мощным ударом в челюсть заставил насильника растянуться на холодной земле.

– Негодяй! Под трибунал пойдешь!

Он наклонился над лежавшей без сознания девушкой:

– Скоты! Как подумаю, что мог опоздать…

Когда Таня пришла в себя, он объяснил, почему оказался неподалеку: ему понадобилось лекарство от головной боли. Простое недомогание командира спасло девушке честь, а возможно, и жизнь. Придя в себя, Таня с трудом поднялась, запахивая разорванную гимнастерку. Он с жалостью посмотрел на нее:

– Завтра же отправлю их в штрафбат.

Утром насильники боялись поднять на нее глаза, а приехавший в обед грузовик навсегда увез их из ее жизни. В тот день был снова тяжелый поход в горы и снова привал в маленьком леске. С наступлением сумерек к ней зашел Александр Афанасьевич.

– Вы не составите мне компанию? – его белозубая улыбка могла обезоружить любого. – Скучно ужинать в одиночестве.

Сначала Таня решила ответить отказом, но потом передумала. Человек, можно сказать, спас ей жизнь.

– Я сейчас зайду к вам, – она потянулась за теплым платком, который всегда набрасывала на плечи по вечерам.

– Не нужно, – мужчина покачал головой. – Я сам к вам приду.

С этой ночи и начался их сумасшедший роман. Там, на войне (пусть даже они были уверены в победе, как никогда), молодая женщина радовалась: она имеет защитника и покровителя. Когда над твоей головой свистят пули и каждый день может стать последним, хочется жить тем, что судьба дает тебе сейчас, сию минуту. Пусть Александр женат, имеет двоих детей и не раз говорил, мол, никогда не бросит семью, – его молодая любовница не принимала эти слова близко к сердцу. На ее глазах ежедневно разыгрывались сотни трагедий. Еще минуту назад мирно беседовавшие и строившие планы на будущее парни падали замертво, сраженные вражескими пулями. Их руки еще сжимали письма родным и любимым с не успевшими высохнуть чернилами, на губах поблескивали капельки воды. В такие моменты Таня думала, как хрупка человеческая жизнь и как непрочно все в этом мире. Казалось бы, взрослый человек может за себя постоять, однако один удар штыка или метко выпущенная пуля – и вот уже нет на свете тех, кто и не помышлял о смерти. Интересно, а что ждет нас там, на небесах?

Потихоньку влюбляясь в своего командира и обожествляя его, молодая женщина вовсе не думала о продолжении отношений после войны. Александр Афанасьевич, естественно, вернется в свой родной Куйбышев, она – в Южноморск, и оба будут с теплотой вспоминать об искре любви, которая разгорелась среди вражды и ненависти. Возможно, им не суждено больше встретиться на земле. Она выйдет замуж, нарожает детей, а Свиридов к тому времени станет нянчить внуков. В общем, именно об этом и говорили они, сидя на развалинах дома в каком-то маленьком белорусском городке.

– Я хочу записать твой адрес, Таня, – мужчина достал из нагрудного кармана блокнот. – Останемся живы – обязательно приеду к тебе в гости.

Она отрицательно покачала головой:

– Зачем? Саша, пойми, когда наше время кончится, мы оба вернемся к другой жизни. – Помолчав, девушка добавила: – У каждого она будет своя.

Свиридов помрачнел. Ох, как не любят мужчины слышать такие слова первыми!

– Ты хочешь сказать… То, что между нами было, – так, ерунда?

– А что хочешь сказать ты? – Ей хотелось броситься к нему на грудь и никогда больше не расставаться, и Таня изо всех сил боролась с сильными чувствами. – У тебя жена, дети. Я тоже мечтаю о семье.

– Уже есть кто-нибудь на примете? – он спросил с ревнивой ноткой в голосе. Снежкова покачала головой. На длинных ресницах повисли прозрачные, как хрустальные капельки, слезинки:

– Нет.

– Он погиб?

Она ничего не ответила, и Свиридов понял, что угадал. Жестокая война разрушила тысячи судеб. Он привлек ее к себе и поцеловал в глаза:

– Все образуется, вот увидишь.

А потом, вырвав лист из блокнота, что-то нацарапал на нем остро отточенным карандашом:

– Это мой адрес. Напиши мне, пожалуйста.

Она скомкала его, небрежно бросила в карман.

– Не обещаю.

Сколько потом еще они были вместе? Женщина помнила точно: до весны сорок пятого. А потом он уехал в Москву, чтобы узнать о своей дальнейшей судьбе. Таня отправилась в родной Крым. Подъезжая к городу, где она родилась и выросла, девушка с жадностью вглядывалась в знакомый пейзаж. Все лежало в руинах, и лишь только море, сверкающее синее море по-прежнему радовало глаз. Проходя по тихим родным улочкам, она не смогла сдержать слез. Разрушенные дома, глубокие воронки – следы страшной войны – больно ранили душу. Ей казалось: Южноморск пострадал больше других городов, которые она проходила с пехотным батальоном. Наверное, когда в чужих краях видишь то же самое, боль гораздо меньше.

Тетка Полина, все еще крепкая сухопарая женщина, встретила племянницу с распростертыми объятиями:

– Господи, как же я по тебе соскучилась, – шептала она, тесно прижав Таню к могучей груди, и терпкие слезы катились по ее морщинистым щекам. – Одна ты у меня осталась.

С удивлением и ужасом девушка узнала: недавно пришла похоронка на ее двоюродного брата Петю.

– Погибла моя кровиночка, – женщина не знала, куда усадить племянницу, чем ее накормить. – Только ты больше не покидай меня.

На следующий день девушка навестила родную школу. От маленькой крепости на горке, взрастившей не одно поколение выдающихся людей, остались одни стены из крепкого серого камня.

– И тебя не пощадила война, – сорвав красный мак, как алая капелька крови сверкавший на обочине дороги, Таня положила его у зияющей дыры, когда-то бывшей парадным входом, и отправилась на могилу товарищей. На огороженном деревянным забором холмике (здесь планировали поставить большой памятник) стояла обычная фанерная доска, на которой корявыми буквами были выведены имена и фамилии ее соратников. Она еще раз перечитала их, хотя могла безошибочно назвать с закрытыми глазами, и ее черные брови взлетели вверх. Среди героев-подпольщиков не значилось имени Светы Фадеевой. Лишь позже Таня узнала, как повезло ее подруге.

Дни летели, как тополиный пух, а она не находила себе места. Тетя Полина не знала, как угодить племяннице, и расстраивалась, видя ее грустной. Ничто не могло избавить девушку от щемящего чувства тоски и вины. Между тем вернувшиеся с фронта коммунисты и комсомольцы призывали жителей города Южноморска бросить все силы на его восстановление. Девушка решила: это единственный шанс отвлечься от тяжелых дум и в напряженной работе забыть о том, что ей довелось пережить. Однако все оказалось не так просто. Каждую ночь к ней приходили расстрелянные товарищи, бросавшие в лицо ужасные обвинения. Она должна была умереть вместе с ними. Таня понимала: все это расшатанные нервы, но все равно не выдержала. На могиле подпольщиков она вскрыла себе вены. Лишь благодаря вовремя появившейся матери Лили, каждый день носившей цветы единственной дочери, осталась жива. В госпитале Снежкова сделала вывод: здесь она жить не сможет. Извинившись перед тетей и пообещав каждый отпуск приезжать в гости, она собрала старенькие вещи в видавший виды чемодан и уехала на Волгу. Почему именно в те края? Этого Снежкова не могла объяснить. В маленьком городишке, половину которого занимал военный гарнизон, девушка окончила медучилище и стала работать медсестрой в местной больнице, в гинекологическом отделении. Призраки, долгое время не дававшие покоя, постепенно отходили в прошлое. Бывшей фронтовичке дали однокомнатную квартиру, и Таня попыталась перевезти к себе тетю, в последний момент наотрез отказавшуюся бросить хозяйство.

– Я не цыганка, чтобы сниматься на старости лет с насиженного места, – объяснила пожилая женщина. Снежкова не спорила. Жизнь пусть медленно, но налаживалась. Появились подруги, друзья, с которыми она ходила в кино, на танцы, вечерами гуляла по набережной – единственной достопримечательности города. Красивая черноглазая девка нравилась многим юношам и обязательно устроила бы свою судьбу, если бы не случай, перевернувший всю ее жизнь.

Самый важный для страны и дорогой праздник – 9 Мая – городок отмечал в Доме офицеров. Пришедшая туда вместе с подругами Таня уселась на первый ряд. Ее худенького плеча то и дело касались руки знакомых:

– Привет, Танька! На танцы останешься?

– Конечно!

– Значит, после концерта мы тебя ждем!

На нее стали коситься соседи.

– Тише, девушка! Из-за таких, как вы, не могут начать!

Снежкова взглянула на сцену. Высокая белокурая ведущая в концертном платье стояла у микрофона.

– Добрый вечер, дорогие земляки! – почти пропела она низким красивым голосом. – Сегодня наш народ отмечает великий праздник – День Победы. Слово для поздравления предоставляется командиру полка Александру Афанасьевичу Свиридову.

По лицу Тани разлилась восковая бледность. Тоненькая жилка на виске отчаянно пульсировала. Руки дрожали. Человек, которого она любила (только теперь Снежкова смогла себе в этом признаться), стоял на сцене, улыбаясь присутствующим. Что говорил Александр, Таня не слышала. В тот момент девушка испытывала всего лишь одно желание – убежать и спрятаться. Что, если он ее заметит? И зачем она надела эту яркую кофточку? Стараясь не дышать, вжимаясь в кресло, Снежкова боялась посмотреть на своего бывшего командира. А он медленно оглядел передние ряды. Ореховые глаза словно споткнулись о девушку. Таня похолодела. Однако Александр ничем не выдал, что увидел боевую подругу. По-военному чеканя слова, Свиридов – теперь уже полковник – начал поздравлять собравшихся. Девушка повернула голову назад. На секунду мелькнула мысль: надо немедленно скрыться. Но это оказалось невозможным. Небольшой зал Дофа был набит битком. Те, кому не хватило мест, плотной стеной стояли в проходе. Если она попробует прорвать живую стену, станет еще хуже – тогда абсолютно все присутствующие обратят на нее внимание. А Свиридов, тем временем закончив говорить, спускался со сцены. Бронзовое от загара лицо ничем не выдавало волнения. У Тани зародилась надежда: вдруг не узнал? И все же праздник потерял для нее привлекательность. Она уже не слышала, о чем пели, как танцевали творческие коллективы, какие звучали стихи. Еле дождавшись окончания концерта, пулей вылетела из зала.

– Куда ты? – окликнула ее подруга, видя, что Снежкова идет в гардероб за плащом.

– Лида, у меня безумно разболелась голова, – жалобно ответила девушка. – Извинись за меня перед ребятами. Находиться в душном помещении для меня смерти подобно.

Пожав плечами, подруга упорхнула в зал, где шли приготовления к танцам. Таня, накинув белый плащ, быстро пошла к выходу. Ах, если бы она знала, что Александр, собираясь уезжать, стоял у парадной двери в окружении военных. Увидев ее, он закричал:

– Татьяна!

Она вздрогнула и остановилась как вкопанная. Дальнейшее бегство было бессмысленным.

– С этой красавицей мы прошли до Белоруссии, – Свиридов обнял дрожащую девушку. – Какая встреча! А я думал, ты в Южноморске.

Губы Тани с трудом выталкивали слова:

– Так получилось…

Он понимающе кивнул и поинтересовался:

– Домой? Я тебя подвезу.

Попрощавшись с сослуживцами, Александр взял Таню за локоть и повел к машине.

– Почему же ты не позвонила мне? Почему не написала?

Краска залила ее лицо:

– Ты думаешь, я приехала к тебе? Да я забыла о тебе и думать! Просто находиться в родном городе, где все разрушено, где могилы твоих товарищей… – она запнулась и замолчала. – Этот городок я выбрала наугад. Если бы я знала, что тут живешь ты… – Снежкова вдруг сморщилась и заплакала. Свиридов, прижав девушку к широкой груди, успокаивал ее, как ребенка:

– Ну, перестань, перестань. Ты же сильная девочка.

До дома Тани они доехали очень быстро. Полковник проводил ее до квартиры.

– Я хотел бы встретиться с тобой, – он сильно сжимал ее потную ладонь. – Не отказывай мне. Пожалуйста.

Она вырвала руку:

– Зачем, Саша? Разве мы не поставили точку тогда, на развалинах дома?

Он помрачнел:

– Я приду как друг. Просто поговорим и разойдемся. Обещаю впредь не беспокоить тебя.

Девушка молчала. Свиридов увидел в этом знак согласия.

– Приду завтра вечером, – сказал он и растаял в темноте подъезда. Негнущимися пальцами Таня достала ключ из кармана плаща и долго пыталась попасть в замочную скважину. Она уже знала, чем закончится их завтрашняя встреча, боялась и желала этого.

Оборвавшийся военный роман начался с новой силой. Снежкова сопротивлялась до последнего, собирала всю свою волю – и все же упала в объятия бывшего командира. Когда утих приступ страсти, она заплакала, положив голову на его плечо:

– Господи, ну зачем ты опять появился в моей жизни? Уж лучше бы я осталась в Южноморске.

– Я бы все равно разыскал тебя, – он целовал ее душистые волосы. – Никуда бы ты от меня не делась. Знаешь, как часто я думал о тебе? – Посмотрев на часы, Свиридов быстро поднялся: – Мне пора, дорогая. Жена забьет тревогу.

Это замечание больно резануло слух.

– Если ты так о ней беспокоишься, стоит ли изменять? – ехидно бросила она.

Александр потянулся за брюками:

– Когда-то на фронте я сказал тебе: «Если бы не некоторые обстоятельства, я бы на тебе женился». Это чистая правда. Помнится, я даже назвал тебе эти обстоятельства. У меня два парня. Им ни в коем случае нельзя вырасти без отца. Алевтина – больной человек. Мой уход может стать для нее смертельным ударом, хотя мы давно уже не живем как муж и жена. Мы просто два товарища. И все же я не могу расстаться с ней, – Александр дотронулся до щеки Тани, смахнув прозрачную слезинку с нежной кожи. – Давай закроем эту тему. Возможно, когда-нибудь…

Позже Снежкова вспоминала: именно это вскользь брошенное предположение о том, что они соединятся в будущем, и удерживало ее возле Свиридова. После той ночи они стали встречаться почти каждый день, но уже не в ее квартире (все же его там могли увидеть), а на загородной ведомственной даче полковника, вскоре принявшего командование дивизией и получившего звание генерала. Ровно в десять вечера за Таней приезжала машина, и молодой шофер, заговорщицки улыбаясь, вез ее в объятия начальника. Здесь, за высоким забором, который скрывал их от любопытных глаз, они готовили легкий ужин, наспех проглатывали его и спешили в постель. После бурной любви генерал, откинувшись на подушку, рассказывал о семье:

– Мои мальчишки – такие разные, хоть и родные братья. Мишка увлекается спортом, возможно, станет членом сборной по футболу, Сашка – тот книжный червь. Постоянно грызет гранит науки. Следующим летом повезу их на море вместе с матерью. Пусть поплещутся.

Спазмы сжимали Тане горло. С недавних пор мысль о ребенке не давала покоя. Свиридов не знал, что мечта девушки близка к осуществлению, а Снежкова мучилась над вопросом, рассказать ли ему о беременности. Однажды, после очередного разговора о семье и детях, она набралась храбрости:

– А ты бы не хотел еще одного ребенка?

Он отпрянул, точно от удара:

– А почему ты спрашиваешь?

– Потому что я беременна, Саша.

По его красивому лицу пробежала судорога.

– Ты же знаешь, это невозможно.

– Почему?

Он запнулся:

– Потому что я не желаю, чтобы хоть один из моих детей рос без отца. Думаю, в твоем отделении помогут тебе избавиться от плода.

Молодая женщина побелела.

– Я не прошу тебя на мне жениться, – с трудом произнесла она. – Этот ребенок будет только моим и никогда не узнает, кто его настоящий отец.

Свиридов пожал плечами:

– Тогда ты крепче меня. Я могу не сдержаться.

Таня обняла его:

– Ну пойми, мне скоро тридцать. Еще несколько лет – и о детях придется забыть, – она вздохнула. – А после аборта может наступить бесплодие. Не останется даже мечты и надежды.

Но Александр был непреклонен:

– И все же ты сделаешь, как я сказал.

Таня порывисто встала с кровати и, закутавшись в одеяло, вышла на веранду. Несмотря на теплый майский вечер, ее знобило. Большая желтая луна равнодушно взирала с темного неба на страдания молодой женщины. Снежкова подумала: сколько раз, стоя на этом месте, она уже созерцала холодное свечение планеты? Сколько лет? После двадцати пяти годы понеслись, как карусель в детском парке. Ей уже тридцать. Все это время Александр удерживал ее возле себя, не давал устроить жизнь. Что он сделал ей хорошего? Да ничего. Только мешал заводить знакомства с парнями, которые могли претендовать на ее руку и сердце. Таня вспомнила, какой он закатил скандал, узнав, что старший лейтенант и его подчиненный Валя Азаров проводил его любовницу до дома и посмел назначить свидание. Генерал даже не подозревал: ей было доподлинно известно, кто постарался убрать молодого офицера из местного гарнизона, забросив аж на Дальний Восток. Тогда поступок любовника приятно потешил самолюбие. Она даже решила: это настоящая любовь, и в скором времени Свиридов решится на развод. Однако мужчина по-прежнему не помышлял закрепить с ней отношения. Ступая босыми ногами по холодному деревянному полу, Снежкова подошла к креслу и забралась на него с ногами, продолжая напряженно размышлять. Вот она сидит на генеральской шикарной даче, куда, не будучи в таких отношениях с начальником, вряд ли когда-нибудь попала бы. Да, это так, ну и что с того? Какие унижения и мучения ей приходится терпеть, чтобы просто провести здесь ночь? Эта машина с затемненными стеклами, отвозящая ее во мраке на место свидания, его постоянные разговоры о семье, о жене! И никаких мыслей о будущем женщины, которая отдавала ему лучшие годы жизни! Интересно, считал ли Александр ее за человека? Или для бравого военного она оставалась всего лишь игрушкой? Как ни прискорбно, последнее предположение похоже на правду. Это означало: в скором времени ей придется принять судьбоносное решение. И притом в свою пользу. Молодой женщине вдруг стало нестерпимо жалко себя, и две слезы повисли на длинных ресницах. Она отдала ему молодость, а он…

Впрочем, Снежкова тут же осадила себя. А что он? Разве он не был честен с ней? Разве обещал бросить семью и жениться? Нет, об этом не было даже и речи. Значит, и она в равной степени разделяет с ним вину за свою неудавшуюся жизнь. Резко встав с кресла, Таня зашла в дом. В спальне стояла тишина. Генерал спокойно спал, приоткрыв рот. Проблемы любовницы его не волновали. Он сообщил ей свое решение, скорее приказ, который надлежало исполнить, и забыл. Что будет с ней дальше – какое ему дело? Осторожно, стараясь не разбудить Александра и избежать нового, неприятного для нее разговора, Таня расстелила одеяло на полу. Ложиться рядом с этим теперь уже чужим мужчиной ей не хотелось. Так, всю ночь, ворочаясь с боку на бок, она не сомкнула глаз. Если бы не высокий забор, Таня обязательно убежала бы домой, а выйти через калитку означало разбудить спавшего во времянке шофера – единственного человека, посвященного в тайну их любви. Утром Александр как ни в чем не бывало разомкнул веки и пошарил рукой возле себя.

– Татьяна, ты где?

Увидев любовницу на полу, он удивился:

– Это еще что за новости?

Молодая женщина с испугом ждала, когда же Свиридов заговорит о ребенке. Однако он не сказал об этом ни слова, и она лишний раз уверилась, что ей был отдан приказ, которого Таня не могла ослушаться. Изображая сильную головную боль, чтобы не ложиться рядом с генералом, Снежкова попросила его довезти ее до дома, а очутившись в своей маленькой квартирке, легла на жесткий диван и принялась думать, как поступить дальше. До начала рабочего дня она так ничего и не придумала. В больнице ее ожидал сюрприз. В коридоре на прием к ее врачу Евгении Андреевне сидела жена Свиридова, худощавая смуглая дама с высокой прической. Разумеется, ее приняли без очереди. Осматривая пациентку на гинекологическом кресле, Евгения Андреевна изредка обращалась к смущенной Татьяне с просьбами подать тот или иной инструмент.

– Да у вас все в синяках! – выдохнула врач. Генеральша потупилась:

– У меня активный муж, – и тут же добавила: – Вот уже пять лет мы хотим третьего ребенка. Супруг вбил себе в голову мысль о дочери. Возможно, сейчас уже поздно об этом говорить, но мне бы хотелось узнать причины, по которым не наступает беременность.

Услышав это, Таня покачнулась и, чтобы не упасть, схватилась за дверной косяк. Слова любимого о том, что он не живет с женой, оказались ложью. Мало того, он мечтал родить с этой женщиной еще одного ребенка, мечтал, когда уже начал встречаться с бывшей любовницей. О ее же ребенке не хотел и думать. Снежковой показалось: внутри ее что-то оборвалось. В тот же день она написала заявление об увольнении и взяла билет в Южноморск. До ее отъезда генерал так и не позвонил молодой женщине. Он давал своей игрушке время прийти в себя: больная любовница его не интересовала. Через три дня, сев на поезд, следующий до Симферополя, Таня мысленно попрощалась с ним. Попрощалась навсегда. Что ж, если ему не нужны ни она, ни их ребенок, она и сама способна вырастить маленького человечка. Тетка Полина ей поможет. Снежкова еще не знала, что обогнала телеграмму, извещающую о смерти тети. Лежа на верхней полке, молодая женщина вспоминала свой сумасшедший роман и тихо плакала, стараясь не показывать попутчикам опухшее лицо. Какой же она была слепой дурой, не замечая очевидного! Вечером ей стало плохо. Низ живота словно отваливался, и, стиснув зубы, она крепко обхватила его руками, словно это могло уменьшить боль. А потом началось кровотечение, и ее сняли с поезда без сознания. В маленькой деревенской больнице молоденькая врач, запинаясь, сообщила пришедшей в себя Снежковой о выкидыше.

Так Таня осталась совсем одна. Добравшись в конце концов до родного города, она, оторвав доски на заколоченных ставнях дома тетки Полины, отыскала ведро и тряпку и стала с остервенением скрести и намывать полы и окна. На улицу женщина почти не выходила. Соседи видели, как иногда она с хозяйственной сумкой отправлялась на рынок или в магазин, но большей частью возилась в доме или копалась в огороде. Избегавшая сочувственных разговоров и расспросов о прежней жизни, Таня, стараясь как можно реже попадаться на глаза соседям, устроилась дежурной медсестрой на «Скорую», выходила на работу раз в три дня. Остальное время она посвящала запущенному хозяйству тети.

Вычеркнув Свиридова из своей жизни, она все же не смогла его забыть и несколько месяцев ждала, что Александр войдет в перекошенную калитку теткиного дома и будет говорить о любви. Но генерал не приехал за любовницей и даже не позвонил. Вероятно, нашел другую. По вечерам, выходя в сад, молодая женщина усаживалась в старое кресло под большой раскидистой вишней и, глядя на море, такое спокойное и равнодушное ко всему на свете, думала о дальнейшей судьбе. На мечтах о детях и муже придется поставить крест. Ей уже слишком много лет. Это во-первых. Во-вторых, ее одногодки давно разобрали всех свободных парней. Война сильно изменила соотношение мужчин и женщин – не в пользу последних.

А потом в ее жизнь вошел тихий пожилой инвалид из соседнего дома, дядя Семен. Немногим моложе тети Полины, он, вернувшись с войны, узнал, что остался один на всем белом свете: жена и двое детей, пытаясь эвакуироваться, попали под бомбежку и погибли. Вдовец, потерявший на фронте правую ногу, часто просил Снежкову помочь ему по дому или сходить в магазин, а однажды, пригласив ее в комнату, где на стенах висели большие фотографии жены и детей в обрамлении искусственных цветов, достал из шкафа початую бутылку вина и, разлив его по стаканам, произнес, сильно заикаясь:

– Таня, мне некому оставить после себя даже это жалкое добро. Если бы ты согласилась выйти за меня замуж, то стала бы законной наследницей. Клянусь, – добавил он с испугом, – я не прикоснусь к тебе. Хочешь – будешь спать в другой комнате.

Молодая женщина пожала плечами.

– Если тебе надо подумать…

Она тряхнула темной гривой волос:

– А чего думать? Я согласна.

Через месяц они расписались. Это была странная свадьба, без гостей и криков «горько», без веселых танцев и песен. Все понимали, почему Снежкова пошла за дядю Семена. На ее удивление, семейная жизнь с ним не оказалась каторгой. Инвалид держал свое слово. После вечернего чая с молодой супругой он неизменно уходил в другую комнату, ни разу не попытавшись залезть в постель к законной жене. Немного привыкнув к своему положению, Снежкова начала задумываться о детях. В конце концов, ну и что, что муж одноногий и пожилой? Зато она не останется одна пусть даже в родном городе. Смущаясь и краснея, женщина рассказала мужу о своих мыслях, но он лишь горестно покачал головой:

– Я не зря согласился на такие условия, девочка. Думаешь, будь я в норме, дал бы такой красивой женушке спокойно вертеться перед моим носом? – его вздох был тяжелым. – Война не оставила мне такой возможности, милая. Проклятый осколок разворотил мне весь низ.

Больше Таня не заговаривала о детях и даже не мечтала о них. Схоронив мужа через десять лет, она осталась совершенно одна. Изредка встречалась с оставшимися в живых соратниками по подпольной борьбе и одноклассниками. Ее жизнь текла спокойно и размеренно до тех пор, пока в нее вихрем не ворвались два неизвестно откуда взявшихся журналиста.

С их визитов и начались все ее беды и проблемы. Разумеется, она старалась не пускать их в свою жизнь, не раскрывать душу, однако вскоре поняла: этот вопрос все равно придется решать, иначе не видать ей покоя на веки вечные. Вот тут-то старушка и вспомнила о бывшем любовнике, с которым не виделась пять лет. Александр наверняка сделал блестящую карьеру и ушел на заслуженный отдых с какого-нибудь высокого поста, так что, если захочет, он поможет. Оставалось одно «но». Ей уже восемьдесят с лишним, а ему должно быть девяносто с копейками. Вполне естественный вопрос: а жив ли бывший любовник? Впрочем, позвонить ему все равно следовало. А вдруг…

К ее великой радости, Татьяна Павловна получила одни положительные ответы. Свиридовы жили в другой квартире, больше прежней, но сохранили номер телефона. Правнук Александра, взявший трубку, сообщил: прадед сейчас отдыхает в Крыму, в санатории Министерства обороны, совершенно один, так как прабабушка оставила белый свет еще десять лет назад. При желании с ним можно связаться. Радостная Снежкова, как молодая девочка, помчалась на автовокзал смотреть расписание. Интересующий ее автобус уходил в восемь утра. Взяв билет, она стала собираться в дорогу.

Генерал-лейтенант Александр Афанасьевич Свиридов сидел на балконе своего номера и любовался морским пейзажем. Аквамариновая гладь, чуть-чуть испорченная белыми барашками, простиралась до самого горизонта. Суровые горы подступали к воде.

«Сколько лет я не видел море?» – спросил он сам себя и тут же ответил:

– Да лет, наверное, двадцать. Со времени болезни Алевтины.

Проклятая наследственность жены наградила ее рассеянным склерозом, и в последние годы своей жизни женщина передвигалась в инвалидной коляске.

– Не хочется умирать, – говорила она, когда по вечерам он ставил на столик возле ее постели чашку с зеленым чаем, который она так любила. – Но что делать? Я ведь мучаюсь и мучаю всех вас.

При мысли о том, что когда-нибудь придется остаться одному, генерала бросало в дрожь.

– Ты проживешь еще долго, – старался он успокоить супругу. – Врачи обещают…

Женщина капризно перебивала его:

– И жить мне не хочется, понимаешь? Разве это жизнь?

Он гладил скрюченные пальцы:

– Не бросай меня одного…

Со своей болячкой она продержалась до восьмидесяти трех. А потом он остался в пустой огромной квартире. Дети давно разъехались по разным городам, навещая стариков только во время отпуска. Свиридов долго думал, чем бы заняться, чтобы отгонять от себя черные мысли, постоянно лезшие в голову, и в конце концов решил писать мемуары. Слова давались ему с трудом, и старик, хороший рассказчик, недоумевал, почему не может перенести на бумагу ни одного предложения, с таким блеском построенного в устной речи. Его сосед, безденежный журналист, вызвался помочь. Он оставил Александру Афанасьевичу диктофон, в который тот старательно наговаривал эпизоды своей жизни. Так в его память вошла Татьяна, а войдя, уже не уходила. Свиридов с какой-то болезненной скрупулезностью вспоминал каждый день и час, проведенный с этой женщиной, чувствовал свою вину перед нею. Именно из-за него ей пришлось сорваться с насиженного места и уехать в родной город, из которого она убежала на Волгу, именно из-за него Снежкова не познала семейное счастье. Думая об этом, генерал начинал задыхаться и рвал ворот широкой рубашки. Кажется, Таня говорила ему о беременности. Интересно, родила ли она ребенка? Может, молодая женщина потому и сбежала так внезапно? Он ведь отдал приказ (да, только так можно охарактеризовать жестокие слова, сказанные во время их последней встречи) об аборте. Старик точно знал, что в их городишке она его не делала. Выходит, Снежкова все-таки родила? Неужели девочку, дочь, не посланную им с супругой? Много раз сморщенная рука тянулась к телефону. При своих связях Александр Афанасьевич запросто мог узнать номер бывшей возлюбленной и поговорить с ней лично. Однако стоит ли? Что она ему скажет? Захочет ли вообще произнести хоть слово? Промучившись таким образом несколько лет, старик решил: хватит. У нее своя жизнь, и лезть в нее он не имеет никакого права. Самое лучшее – вычеркнуть из памяти все эпизоды, связанные с Татьяной.

Несмотря на прошедшие пятьдесят лет, она сразу узнала в худом старике с белыми волосами, мирно сидевшем в кресле на балконе второго этажа, бравого генерала Свиридова. Время посыпало пеплом его темные волосы, вырезало глубокие морщины на гладком лице, но глаза необыкновенного орехового цвета остались прежними.

Татьяна Павловна чувствовала легкую дрожь в коленях. Как он воспримет ее визит, этот суровый на вид человек? Захочет ли разговаривать? О чем он думал, лишившись любимой игрушки, полвека назад? Замявшись на минуту, она махнула рукой. В конце концов, попытка не пытка. Попробовать поговорить с бывшим возлюбленным стоит. С какой стати Свиридов должен сразу указать ей на дверь? Ведь не она принесла ему столько боли.

– Саша! – негромко позвала женщина. Свиридов медленно опустил голову и вздрогнул. Он сразу узнал Татьяну:

– Ты? Как ты тут?

Снежкова усмехнулась:

– А можно, мы не будем разговаривать в стиле Ромео и Джульетты? Дай, пожалуйста, указания пропустить меня в свой номер.

Его сухая рука заметалась в поисках палки:

– Сейчас. Сейчас, подожди. Поднимайся в двести двенадцатый.

Она с улыбкой наблюдала, как Александр ковыляет к двери.

Сидя на стуле в большом двухкомнатном номере, Татьяна Павловна искоса посматривала на бывшего любовника и думала, как старость меняет человека. Некогда могучие руки высохли, как кора увядшего дерева, густые волосы поредели. Этот человек уже не излучал силу, здоровье и власть.

– Знаешь, Саша, – выдавила она, – я вспомнила фильм «Москва слезам не верит». Главная героиня Катя говорит Рудику: «Сколько раз я представляла себе эту встречу! А встретились – и сказать нечего». Вот так и мы с тобой… Сколько лет были вместе? Больше десяти? А слов найти не можем. Уж лучше бы я записалась к тебе на прием, да ты уже не служишь.

– Тогда начну я, – он, как и прежде, взял инициативу в свои руки. – Как наш ребенок, Таня? Ты ведь из-за него сбежала из города?

Ее морщинистые щеки затряслись.

– Ага, вспомнил все-таки, – Снежкова тяжело вздохнула. – Никакого ребенка не было. Ты всегда отдавал мне приказы, а я безропотно подчинялась. Вот и в тот раз… попыталась ослушаться – и что произошло? Видно, они не подлежали обсуждению.

Александр побледнел:

– Значит, ты…

Она перебила его, стараясь скорее закрыть неприятную тему:

– В поезде у меня произошел выкидыш.

– А-а-а…

Она передернула плечами:

– Это все, что ты можешь сказать? Так я и думала.

Синие губы генерала дрогнули:

– Не считай меня таким уж подлецом. Как только я узнал о твоем отъезде, сразу отыскал адрес и телефон тети Полины в Южноморске. Если бы ты знала, сколько раз я хотел позвонить тебе и силою подавлял в себе это желание. Было время, когда я подумывал развестись с женой и жениться на тебе…

– Было время, когда я тебе верила, – отозвалась Татьяна Павловна. – И давай больше не будем об этом. Я приехала по делу.

– По какому же?

– Когда-то я… – она вдруг засмеялась, и генерал недоуменно посмотрел на бывшую любовницу, только теперь отметив произошедшие в ней перемены. Во-первых, изменился ее смех. Из красивого звучания маленького колокольчика он превратился в скрип старой сосны. Во-вторых… Он внезапно оборвал себя: «Возможно, то же самое она думает обо мне. Годы не прибавляют красоты». – Мне пришла в голову забавная мысль, – пояснила Снежкова приступ неоправданного веселья. – Ты ведь никогда ничего обо мне не знал. Ничегошеньки, кроме того, что сказал тебе Осипов, когда сосватал меня в твой батальон. Потом мы встречались больше десяти лет, а твоих знаний обо мне не прибавилось. Хочешь, скажу почему? – она перешла на шепот. – Потому что я всегда была тебе безразлична. Этакая красивая игрушка. Но не более того. Словом, поиграю – и выкину.

Он замотал головой, протестуя, но Татьяна Павловна не дала ему реабилитироваться.

– Помнишь, чем мы занимались после того, как ты удовлетворял свои желания? Могу подсказать. Мы лежали бок о бок, и ты разглагольствовал о своих достижениях и успехах своих сыновей, не представляя, как мне больно. Твои скороспелые генеральские погоны вскружили тебе голову, и ты перестал видеть кого бы то ни было, кроме себя. А я слушала тебя и… – спазм помешал ей говорить.

– Не надо, – тихо попросил Свиридов и накрыл ее ладонь своей. Она с силой выдернула руку:

– Не бойся, я уже выплакала все слезы. – И, помолчав, добавила: – По стоящим людям. Скажи, тебе ведь не приходила в голову мысль, что рядом с тобой лежит человек, которому ты калечишь жизнь?

Александр Афанасьевич заморгал и отвернулся.

– Разумеется, я тоже была виновата, – ее лицо болезненно скривилось. – Ты никогда ничего не обещал мне, даже наоборот, постоянно подчеркивал, как любишь семью. На что же я тогда надеялась? Почему прикипела к тебе? Наверное, потому, что боялась одиночества. Но оно все же настигло меня. – В уголках ее глаз показались предательские слезинки. – Только когда я поняла: надо жить прежде всего для себя и близких, во мне родился протест. И я уехала.

– Я все понимаю, милая, – надтреснутый голос звучал необыкновенно мягко. – Я виноват перед тобой. Прости… Пусть мое раскаяние запоздало, но…

Снежкова сжала губы, боясь разрыдаться. Огромным усилием воли ей удалось взять себя в руки.

– Послушай, зачем я приехала, – уже спокойно сказала Татьяна Павловна. – Ты ведь не откажешь мне в просьбе. Правда?

Генерал с готовностью кивнул.

– Тогда поставь, пожалуйста, чайник. Разговор будет долгим.

И она начала рассказывать, тщательно обдумывая каждое слово, чтобы не повторять одно и то же несколько раз. Свиридов слушал про подпольную организацию Котикова, про приезд киевского журналиста Коваленко, про статью Варнакова и про молодого корреспондента Никиту Савельева. Когда женщина замолчала, Александр Афанасьевич поинтересовался:

– Тебе действительно хочется узнать, кто предал вашу организацию? Почему же тебя не удовлетворила статья о Прохоренко?

Татьяна Павловна не думала ни секунды:

– Потому что еще до того, как Савельев приехал в наш город, мне позвонили, и незнакомый мужской голос недвусмысленно объяснил: если хочу остаться целой и невредимой – надо молчать и поддерживать газетную версию о предательстве Прохоренко. Звонили и после его приезда. Подумай, Саша, если Григорий действительно предатель, какие могут быть угрозы? И вообще, кто и чего боится?

Генерал пожал плечами:

– Мне надо подумать, как помочь тебе.

Снежкова встала:

– Ну, мне пора. Засиделась я у тебя.

Он встрепенулся:

– Уже уходишь? Но ведь мы не поговорили о нас… Ты ничего не рассказала мне о себе…

Женщина уверенно двинулась к входной двери:

– Тебя это никогда не интересовало. Ой, чуть не забыла. – Она вытащила из потрепанной сумочки листок и бросила на тумбочку. – Здесь мои координаты. Свяжись, когда что-нибудь прояснится.

Проводив бывшую любовницу, так неожиданно снова ворвавшуюся в его жизнь, Александр Афанасьевич долго сидел в кресле. Воспоминания роем теснились в голове. Лишь усилием воли он заставил себя вернуться к вопросу, на который Татьяна попросила ответ. Прокрутив еще раз все события и порадовавшись отсутствию склероза, он набрал номер Петра Огуренкова, сына своего умершего приятеля, работавшего в СБУ.

– Есть у меня к тебе дельце, Петя, – сказал Свиридов. – Приезжай как можно скорее.

Вот уже несколько дней Владимир Коротков пребывал в каком-то оцепенении. Разговор с Никитой Савельевым выбил старика из привычной колеи, заставив пережить неприятные мгновения. Господи, ну почему прошлое не дает покоя? Кому из его товарищей охота постоянно ворошить его и с какой, спрашивается, целью? Первой мыслью ветерана было не предпринимать никаких действий. Пусть все остается по-прежнему. Его, например, это устраивает. Однако потом, подумав, Владимир Егорович решил раз и навсегда поставить точку. В неоконченных делах всегда есть какая-то недосказанность. Рука потянулась к телефонной трубке.

Ярослав Иванович Черных не спал уже третьи сутки. Ему всегда говорили, что он обладает какими-то сверхъестественными способностями предвидения. Во всяком случае, иногда удавалось предостеречь от беды близких и родных. Теперь ему предстояло самому найти выход из создавшейся неприятной ситуации. Если он этого не сделает – кто знает, как все отразится на его семье. Обхватив руками седую голову, старик еле слышно застонал. Вот уже много лет он пытался забыть неприятные моменты. Однако получалось это плохо. А в последнее время, словно сговорившись, погибшие товарищи приходили к нему во сне. Вот Димка Савичев, улыбаясь, демонстрирует ямочки на щеках. Посланный Котиковым ночью на вокзал, чтобы подложить взрывчатку в поезд с обмундированием, парень угодил в лапы полицейского Борматенко, который словно ожидал его в холодном вагоне. Галя Ромова и Артем Куренков… Их схватили, когда они выводили из строя рулевое управление судна… Толик Клочков, воевавший в партизанском отряде и получивший пулю в спину во время встречи с Котиковым… Чуть не погибшая Света Фадеева, с которой им не удалось взорвать эшелон… Кто-то вытащил из мин взрыватели и сообщил о диверсии начальнику узла Виталию Борматенко. Тот чуть не задушил его. Хорошо, в руках учителя оказалась саперная лопата… Вытирая слезы, Черных шепотом просил у них прощения, как будто его могли услышать.

Глава 13

Петр Огуренков не заставил Свиридова долго ждать. Собрать сведения на четырех пожилых людей – ничего не может быть легче. Позвонив генералу утром, он сообщил, что готов к встрече. Александру Афанасьевичу не терпелось узнать новости.

– Как скоро ты сможешь приехать? – спросил он сына фронтового друга.

Тот умел ценить свое и чужое время:

– Если не возражаете, сейчас. У меня интересная информация.

– Жду.

Примчавшись через полчаса, Петр заявил прямо с порога:

– Во-первых, одна из оставшихся в живых подпольщиков – Светлана Фадеева – скончалась пять лет назад.

Начальник кивнул:

– А во-вторых?

Подчиненный выдержал паузу, чтобы ошарашить его ответом:

– Один из оставшихся – не тот, за кого себя выдает.

Генерал выдохнул:

– Прохоренко?

Огуренков покачал головой:

– Нет, Черных. Однако это еще ничего не значит. У старика трудная судьба. Вот что мне удалось раскопать.

Свиридов взял несколько листков бумаги с напечатанным текстом и поднес к глазам.

– Ничего не могу разглядеть, – жалобно признался он через минуту. – Зрение уже не то. Ты не мог бы прочитать мне?

Петр примостился на диване:

– Лучше расскажу. Но не спешите делать выводы.

Глава 14

Черных

Пронырливому эсбэушнику с большими связями, перешедшими в наследство от отца, не понадобилось много времени, чтобы раскопать ту часть биографии Ярослава Ивановича, которую тот надежно скрывал несколько десятков лет. Сын инженера-промышленника Владислава Яковлевича Черненко и графини, ведущей свой род от Радзивиллов, с малолетства не гордился своим происхождением. И, надо признаться, причины этому были. Как ни странно, но его мать, женщина голубых кровей, всей душой приняла революцию. Пламенные агитационные речи часто срывались с ее уст. Отец, более прозорливый, чем жена, морщился:

– Перестань, Маша. Неужели ты не в состоянии посмотреть глубже? – Уверяю тебя: сотрудничество с Советской властью ни к чему хорошему не приведет.

Она пожимала узкими плечами:

– Что ты предлагаешь?

Мужчина обнимал ее:

– Бежать отсюда. Ты знаешь: у меня земля в Заднестровье. Ну, что, поедешь со мной?

Мария Григорьевна отворачивалась:

– Хочешь – уезжай. Тебя никто не держит.

– А вы?

Владиславу Яковлевичу была неприятна мысль, что придется расстаться с любимой семьей хотя бы на время. И все же он принял нелегкое решение:

– Я обустроюсь и пришлю вам весточку. Поверь, нам не дадут спокойно жить, учитывая наше происхождение.

Отцу Ярослава удалось добраться до Кишинева и отправить жене длинное обстоятельное письмо. К тому времени Мария Григорьевна вдоволь хлебнула лиха и была готова ехать немедленно. В революции она разочаровалась.

– Мы уезжаем к папе? – спрашивал маленький Ярик, видя, как мама собирает вещи, готовя некоторые к продаже. Она гладила его светлые волосы:

– Да, мой хороший.

Однако граница уже была на замке. Пришлось нанимать проводника и отдать ему все деньги, вырученные за вещи. Коренастый мужичонка с хитрыми, бегающими глазками обещал организовать переход через границу.

– Ничего не бойся, хозяюшка, – бойко обещал он, когда женщина передавала ему последние сбережения. – И ахнуть не успеете, как попадете в объятия супруга.

Какое-то шестое чувство подсказывало Марии Григорьевне: не верь, попытайся связаться с мужем, возможно, он возьмет проведение опасной операции на себя. Однако женщина этого не сделала. Проводника рекомендовал один знакомый как человека опытного и не раз организовывавшего подобные мероприятия. Итак, с маленьким сыном она пустилась в далекий путь. Чутье ее не обмануло: поздней ночью на берегу Днестра проводник словно провалился сквозь землю. Взяв на руки уставшего Ярика, она попыталась сама найти дорогу, однако грозный окрик «Стой» и последовавший за ним выстрел остановили ее. Из темноты, как привидения, возникли пограничники и схватили полумертвых от страха женщину и ребенка. Позже Мария Григорьевна подумала: проводник наверняка оказался предателем.

После длительной отсидки в КПЗ пограничного отряда и бесконечных допросов Марию Григорьевну с сыном отпустили. Это происшествие породило страх перед Советской властью за единственную кровиночку – Ярика. Страх, от которого она не могла избавиться до конца своих дней. Женщина уничтожила документы и бежала в Среднюю Азию. Опасно было оставаться там, где их знали. Несколько лет Ярик скитался с матерью по грязным аулам. Марии Григорьевне удалось убедить местное начальство, что в поезде у нее украли документы, и получить новые. Она придумала себе и ребенку новую фамилию и новую биографию. Черненко превратились в Черных, в графе «отец» у мальчика стоял прочерк. Естественно, он не мог получить другого отчества, кроме Иванович, однако остался Ярославом. Так его назвал отец, и Мария Григорьевна, вспоминая прошлую счастливую жизнь и украдкой плача и тоскуя по человеку, с которым она никогда больше не виделась, не смогла изменить сыну имя. Поколесив по Средней Азии, женщина решила осесть в Крыму. Выбрав небольшой тихий город, она устроилась машинисткой в жилконтору. И Мария Григорьевна, и Ярослав зажили спокойно. До поры до времени… Сотрудники НКВД умели работать. А может, кто-то узнал в скромной машинистке жену промышленника Черненко, проживавшего за границей. Так или иначе ее арестовали и отправили в лагерь, из которого она не вернулась.

На следующий день после ареста матери Ярослава Котикова вызвала к себе директор Галина Львовна Шубина. Поправляя высокую прическу, делавшую ее похожей на новогоднюю елку, она заявила безапелляционным тоном:

– Вы в курсе ЧП, случившегося в вашем классе. Следовательно, в ближайшие дни должны провести комсомольское собрание. Я буду на нем присутствовать.

Брови учителя поползли вверх:

– Извините… Я вас не понял. И какой вопрос на повестке?

– Не поняли? – выпуклые водянисто-серые глаза ощупывали его лицо, как прожекторы. – Детям членов семьи изменников родины не место в комсомоле.

Вячеслав Петрович поморщился. Исключение из комсомола означало крах для Ярослава Черных. Он не мог этого допустить.

– Мальчик ни в чем не виноват. – От его резкого тона директор вздрогнула. – Мы не вправе осуждать детей за ошибки родителей.

Она демонстративно повернулась к нему спиной, давая понять: разговор окончен.

– День и время назовете секретарю.

Учитель вышел из кабинета директора бледнее мела. В голове штопором крутилась мысль: надо спасать парня. Но как? На дрожащих от волнения ногах он вошел в пустой класс, раскрыл портфель и, достав блокнот, принялся лихорадочно листать исписанные страницы с адресами и телефонами. На одном телефоне он задержал взгляд. Пожалуй, этот человек, Леонид Щепихин, его однокурсник, а теперь заведующий отделом Крымского обкома комсомола, сможет спасти парня, если захочет. Ленька дал ему свои координаты, когда они встретились на областной конференции, просил обращаться в случае чего. И вот этот случай наступил. Котиков поднял Леонида с постели.

– Мне надо спасти одного парня! Потом ему комсомол еще и спасибо скажет.

Выслушав товарища, Щепихин бодро прокомментировал:

– Если все обстоит так, как ты рассказываешь, дело не стоит выеденного яйца. С родным отцом Ярослав не общался со времени его отъезда за границу, так? Мать давно совслужащая, без порочащих связей. Думаю, ее тоже вскоре отпустят, но не проси вступаться еще и за мамашу. Чего же хотят от парня? Давай телефон вашей директрисы.

Итак, собрание не состоялось. Слава Черных остался в комсомоле. А потом стало не до него… Стремительно вторгшись в пределы нашей Родины, немцы уверенно продвигались к Крыму.

Глава 15

Выслушав донесение Петра, основанное на личном расследовании и записях первой части дневника Котикова (предусмотрительная Клавдия Федоровна сделала несколько копий), Александр Афанасьевич почесал за ухом:

– Значит, предатель – Черных. Ловко он все подстроил. Только с Виталием Борматенко вышла неувязочка. Парень никак не ожидал, что его учитель обрушит на голову начальника железнодорожного узла саперную лопату. Знаешь, – с каким-то злым удовольствием констатировал генерал, – я подозревал его с самого начала. Он и взрывчатку дал Светлане уже без взрывателей. И партизанский отряд погиб по его милости. Только Ярослав знал его точное местонахождение. Все сходится.

Огуренков поморщился:

– А я не спешил бы с выводами. Помните старый афоризм: «Ищи того, кому это выгодно»? Ума не приложу, зачем все это нужно было Ярославу.

– А по-моему, все ясно, – уверенно ответил Свиридов. – Советская власть отняла у парня возможность осуществлять свои мечты, и он мстил ей.

Петр в знак согласия наклонил голову:

– Советская власть – да. Но не Вячеслав Котиков. Знаете, – он вдруг широко улыбнулся, – мне чертовски повезло. Отыскивая материал о членах подпольной группы, я, естественно, забрел в старейшую городскую школу, где они учились. Вы в курсе, что ей почти сто лет? Слава тому директору, который предложил создать в ней музей еще в двадцатые годы. Просто не верится, что ему пошли навстречу.

– Почему? – поинтересовался генерал.

– Да потому что ее построили в 1875 году для детей дворян. Ладно, если когда-нибудь захотите узнать побольше, мы с вами поговорим. В годы Великой Отечественной войны школа была полностью разрушена. С ее восстановлением восстановили и музей. Вот тогда он серьезно пополнился.

– Представляю, – кивнул Александр Афанасьевич, – столько учеников храбро сражались и погибли!

– Вы правы, – вскочив, Огуренков принялся мерить шагами гостиничный номер. – Стоит ли напоминать о подпольной группе! Почти все ребята – учащиеся 9-го «А» класса, где классным руководителем был Вячеслав Петрович. А теперь объясняю, почему мне повезло, – он внимательно посмотрел в глаза Свиридову. – Коллега Котикова, молодая учитель географии Ирина Федоровна Тамарченко, придя в школу сразу после университета, страстно полюбила свою работу и решила написать книгу. Понятно, собрать гору материала о гимназистах девятнадцатого века ей не удалось, и она дополнила ее интересными фактами из жизни любимых учеников. Молодая женщина стала делать записи, фиксировала происходившее на уроках и внеклассных мероприятиях. Теперь эти записи у меня.

– Кто тебе их дал? – осведомился генерал.

– Я просто пришел в музей. – Огуренков развел руками. – Разумеется, у Ирины Федоровны до книги дело не дошло. Сами понимаете, война, эвакуация, потом послевоенные годы… В общем, оказавшись в Новосибирске, Тамарченко не вернулась в Южноморск. Устроилась на работу, получила квартиру, вышла замуж, но, надо отдать ей должное, и за тысячу километров помнила о школе и своих первых учениках. В шестидесятые годы Ирина Федоровна приехала в Южноморск с дочкой, побродила по его тенистым аллеям, положила цветы на могилу подпольщиков, заглянула в восстановленную школу и сделала подарок для музея. Ее тетрадь лежит под стеклом на видном месте.

Генерал всплеснул руками:

– Что ты говоришь? Там, наверное, есть что почитать.

– Так точно, – вытянулся в струнку Петр. – Я, разумеется, оставлю ее вам, однако поделюсь, какие предположения родились у меня после прочтения.

Свиридов подался вперед.

– Все, что касается Черных, я взял, естественно, из этих записок, – пояснил Огуренков. – Но ни одна строчка не заставила меня усомниться в его невиновности. Да, Советская власть пыталась отомстить Ярославу за неудачных родителей. Однако не успела сделать этого. И знаете почему? На каждом собрании классный руководитель дрался, как лев, за своего ученика, так и не позволив исключить его из комсомола. Кроме того, Вячеслав Петрович никогда, ни единым намеком не обидел парня и пресекал подобные попытки учеников и учителей. Короче, относительным спокойствием юноша обязан именно Котикову. За что же ему мстить?

– Мстить? – повторил Свиридов.

– Да, мстить. А как иначе назвать все случившееся? – поинтересовался Петр. – Я несколько раз перечитал так называемые хроники подпольной группы, и у меня голова пошла кругом. Просто не могу понять, кому понадобилось играть на нервах этих ребят и их руководителя. Вы обратили внимание? Провокатор бросал немцам, как собаке кость, информацию частями: что и в каком месте собираются предпринять подпольщики, а о месте, где они скрывались, умалчивал. А ведь одно его слово могло положить конец существованию группировки! Спрашивается, по какой причине он или она предпочитали этого не делать?

– И по какой же? – спросил Александр Афанасьевич.

Огуренков вытер потный лоб:

– Сам до сих пор не пойму. Бред какой-то. Единственное, в чем я уверен, – это определенно не Черных. Уж очень многим парень был обязан своему классному. А вот у Татьяны Павловны и у Короткова были причины ненавидеть Котикова.

Генерал захрустел узловатыми пальцами:

– У Татьяны? Ты… Ты… – он задыхался от волнения. – Этого не может быть! Она сама меня разыскала, чтобы…

Огуренков устал шагать по номеру и опустился на стул:

– Сейчас я расскажу вам все, что выяснил, а делать выводы будете сами, – проговорил он. – Сначала это покажется ребячеством. Итак, начну со Снежковой. В школьные годы она считалась самой красивой девочкой в классе. Не только одноклассники, но и парни постарше пытались добиться ее внимания.

В памяти Свиридова всплыла фраза его бывшей возлюбленной: «Если бы Пашка Лебедев не погиб, у меня была бы нормальная семья».

– Об этом она мне рассказывала, – перебил он эсбэушника. – Продолжай.

– Однажды Ирина Федоровна предложила старшеклассникам организовать конкурс «Весна», что-то вроде конкурса красоты в советское время. Кроме соответствующей одежды и прически, девушки должны были прочитать стихи о любви к великой и могучей державе, спеть песню на аналогичную тему, а потом блистать в разных номинациях. Как пишет Тамарченко, Снежкова, сразу вырвавшись вперед, оставила бы конкурсанток далеко позади, – он вздохнул, – в том-то и дело: оставила бы… Вячеслав Петрович, сидевший в жюри, изо всех сил тянул Инну Рожнову, выглядевшую гораздо скромнее, и добился своего. Она опередила Татьяну на полбалла.

Александр Афанасьевич фыркнул:

– И что с того?

– Вы, может быть, восприняли бы все именно так, – рассмеялся Огуренков, – А вот Татьяна Павловна отнеслась к этому по-другому. Она убежала сразу после оглашения результатов, не осталась на танцы, однако дома тоже не появилась. Представляете, пятнадцатилетняя девочка, отвязав рыбацкую лодку от пирса, направила ее в открытое море. Ей повезло. В тот день не было шторма, и рыбаки, найдя ее утром в трехстах метрах от берега, спокойно отбуксировали к причалу.

Генерал улыбался синими губами. Он знал боевой характер бывшей подруги.

– Но на этом дело не кончилось, – продолжал Петр. – Татьяна объявила голодовку и три дня не поднималась с дивана, пропуская занятия.

– А потом? – вставил Свиридов.

– Потом все нормализовалось. Снежкова смирилась с поражением, но, думаю, обиду носила в себе. Кстати, она могла попытаться подставить и Рожнову. Если бы не крик Котикова: «Инна тут ни при чем» – газета писала бы сейчас о ней.

Размышления Огуренкова явно не понравились генералу:

– Снежкова не такая. Она никогда не была мелочной.

– Вы считаете, Татьяна всегда откровенничала с вами? – ехидно поинтересовался эсбэушник.

Старик пожал плечами:

– Вообще-то я редко ошибался в людях.

– Есть еще Коротков, – добавил Петр. – Пять лет он входил в детскую волейбольную команду города, которой с огромными трудностями удалось занять призовое место в области и получить путевку в Москву. Владимир хорошо учился, но, видно, будущая слава вскружила ему голову. Он связался с дурной компанией, начал выпивать, устраивать драки, запорол контрольную по истории. Котиков вошел в его положение, и на первый раз все ограничилось предупреждением. Оказалось, на без пяти минут члена сборной СССР по волейболу уговоры не подействовали. Он был уверен: ничто не помешает поехать в столицу. Классный руководитель просто не посмеет лишить его этого права и, когда потребуется, выдаст отличные рекомендации. Только он просчитался. Вячеслав Петрович не дал ему хорошую характеристику, наоборот, запорол дело на корню. Можете представить, как буйствовал парень?

Свиридов поежился:

– Представляю. А дирекция?

Молодой человек усмехнулся:

– Он убедил и администрацию школы. Двоечникам и разгильдяям не место в сборной страны.

– Ирина Федоровна уверена: ее коллега поступил несправедливо, – проговорил Петр. – Нужно было дать юноше шанс… И, заметьте, неплохому юноше…. Он мог пересдать материал после поездки. Однако Котиков уперся. При нескольких свидетелях Владимир поклялся свести с ним счеты. Поездка в столицу была его заветной мечтой. Во-первых, он всегда хотел там побывать, но родители не имели средств повезти сына. Во-вторых, его лишили возможности выступить за свою команду на серьезных соревнованиях.

– Так-то так, – Александр Афанасьевич нервно потирал подбородок. – Да только и Снежкова, и Коротков люди адекватные. Кстати, парня что, отчислили из команды?

– Нет, что вы! – замахал руками Огуренков. – На следующий год он обязательно поехал бы. Однако следующим был 1941-й…

– Эти двое – очень ответственные люди, – добавил генерал. – Одно дело – ребячьи страсти, а другое – война. Уверен, пустые обиды были забыты ради общего дела.

– Но мы не можем списать со счетов эти факты…. – настаивал Петр.

– Таня сама попросила меня во всем разобраться, – не унимался генерал. – Она ведь знала, каких людей я вовлеку в расследование.

– Возможно, она не знала о существовании этих записей, – парировал Огуренков. – Возможно, женщина думала: свидетелей не осталось.

– Ладно, – нахмурился Александр Афанасьевич. Когда его боевую подругу в чем-либо обвиняли, это ему явно не нравилось. – Теперь перейдем к Прохоренко. Он что, один незапятнанный из всей четверки?

– Про таких говорят «никакой», – подтвердил Петр.

– Почему же в подозреваемые выбрали именно его? – поинтересовался генерал. – Просто ткнули пальцем в небо?

– Я досконально изучил показания Прохоренко, – заметил эсбэушник. – И кое-что мне не понравилось.

Старик встрепенулся:

– Что?

Молодой человек поудобнее уселся на стуле:

– Посудите сами. В тот роковой день четверо избежали ареста, а затем и гибели. Я уверен: Черных действительно побывал на месте стоянки партизанского отряда. Он подробно описал каждую деталь. Позже все подтвердилось. Откуда юноша мог знать, если сам не присутствовал? Из этого следует: Ярослав не лжет. Это первое. Второе. Родственница Татьяны подтвердила: девушка приходила к ней за продуктами. Какие мысли руководили ею, обсуждать не хочу, но показания правдивы. Третье. Владимир Коротков и Григорий Прохоренко отправились навстречу наступающим войскам Красной Армии. На опушке леса они разделились. Коротков встретил отряд под командованием Вавилова. Я отыскал оставшихся в живых бойцов. Один из них вспомнил: действительно, на подступах к Южноморску они наткнулись на встревоженного мальчишку, умолявшего быстрее войти в город. Юноша назвался Владимиром, и по описанию понятно: это Коротков. По словам же Прохоренко, он подвернул ногу, спрятался в кустах, надеясь, что боль утихнет и он снова продолжит путь, однако его подобрали бойцы отряда лейтенанта Санникова.

– Ну и… – генерал нетерпеливо пошевелил пальцами.

Огуренков достал из борсетки маленькую карту.

– Полюбуйтесь, – он ткнул карандашом в нарисованные черным маркером точки. – Здесь ребята расстались. Ярослав пошел на север и встретил Вавилова. Григорий же поковылял на юг, по его словам, прошел совсем немного и получил травму. Отсиживался парнишка вот здесь, – Петр указал на синюю отметину, – или вот здесь, – грифель прошелся по красному штриху. – Отряд лейтенанта Санникова находился в это время далеко от бедняги. Вот тут, – эсбэушник многозначительно посмотрел на бывшего начальника. – К нашему с вами счастью, Евгений Ульянович Санников здравствует и по сей день. На память пока не жалуется. Вы уже чувствуете, к чему я клоню, – он выдохнул, – никакого Гришу Прохоренко с больной ногой они не подбирали.

Александр Афанасьевич захрустел суставами:

– Звони этому прохвосту. Я вытяну из него правду.

Огуренков усмехнулся:

– А как же теория о том, что человек сам обратился за помощью?

Генерал зло рассмеялся:

– Ты видел этого журналишку? Много ли он, по-твоему, сможет сделать? Разве располагает такими возможностями, как мы с тобой? Ладно, звони ему. Не буду тебя отвлекать!

Огуренков достал записную книжку.

– Вот он, голубчик, – тонкие пальцы нажимали нужные цифры. На том конце провода взяли трубку.

– Мне нужен Григорий Иванович, – вежливо произнес Петр. Громкий женский голос что-то объяснил эсбэушнику.

– Понятно, извините, – Огуренков положил трубку. – Он в городе, товарищ генерал. Преступников всегда тянет на место преступления. Теперь его ищи-свищи…

– Я знаю, где он, – Свиридов потянулся к мобильному. – Татьяна? Ты в курсе, что приехал Григорий? Ах, так он у тебя? Пусть берет такси и немедленно мчится сюда. Лучше всего приезжайте вместе. Он пожилой человек и долго будет разыскивать меня. Если нет денег, я оплачу. – Положив телефон на стол, он устало произнес: – Они скоро будут.

Глава 16

Григорий Иванович Прохоренко за последние дни сильно сдал. Сказалось волнение, давал знать о себе возраст. Увидев его, неожиданно появившегося на пороге ее дома, Татьяна Павловна схватилась за косяк двери:

– Гриша?

Он улыбнулся:

– Узнала-таки?

– А почему я должна была не узнать? – женщина изобразила удивление. – Мы ведь виделись после войны.

Прохоренко протянул к ней дрожащие руки:

– Можно тебя обнять?

Она колебалась лишь секунду:

– Конечно!

Он сжал ее полные плечи:

– Ты действительно не веришь всей этой ерунде?

Снежкова указала ему на стул:

– Садись. Хочешь поесть?

Старик покачал головой:

– Ты не ответила.

Татьяна Павловна посмотрела ему в глаза:

– Скоро все выяснится, Гриша. Ты правильно сделал, что обратился в газету, но тот мальчик, Никита, молод и неопытен. В общем, я попросила помощи у Свиридова.

Она не сводила с него глаз: ей была важна его реакция.

– Спасибо, – Прохоренко по-стариковски причмокнул губами. – Я помню, ты рассказывала о своем бывшем и могущественном любовнике. Значит, он еще жив?

– Да, и дослужился до генерала, – пояснила Снежкова. – Поверь, раскрутить это дело ему ничего не стоит.

Григорий опустил голову:

– Дай-то бог. И ты ему все рассказала? Удалось что-нибудь выяснить?

Татьяна хотела ответить, но ей помешал телефонный звонок.

– Извини.

Что-то подсказало Григорию: звонит именно Свиридов. Он сжался, словно ожидая смертного приговора. Женщина разговаривала недолго.

– Ты очень устал? – спросила она, выйдя из комнаты.

Прохоренко вздрогнул:

– Что случилось?

Она пожала плечами:

– Не знаю. Александр в санатории. Это в двух часах езды отсюда. Он хочет нас видеть.

Григорий покорно встал:

– Я готов. Ты не представляешь, как для меня это важно. Даже если бы твой Свиридов находился на краю света, я бы помчался туда.

Снежкова сдержала радостный возглас. Григорий Прохоренко был для нее больше чем одноклассником: выполняя задания подпольной организации, они съели не один пуд соли. Женщине казалось: самое страшное и неприятное в жизни – подозревать близких. Возможно, сегодня Александр поможет Грише обрести покой и возвратить уважение тех, кто поверил грязной писанине.

Глава 17

Александр Афанасьевич дружески кивнул Татьяне, однако не пожал протянутую руку Прохоренко. «Недобрый знак», – подумала Снежкова. Ее словно окатили холодной водой: «Неужели все-таки Гриша?» Она растерянно взглянула на Петра Огуренкова, примостившегося на диване. Лицо эсбэушника ничего не выражало. Скрюченным пальцем с толстым суставом Свиридов указал гостям на кресла возле журнального столика.

– Я полагаю, перейдем сразу к делу, – объявил он. Женщина посмотрела на Григория. Тот был на удивление спокоен.

– Это лучше всего, – услышала она его бодрый голос. – Я полагаю, вы не вызвали бы нас просто так? У вас есть что сказать?

– А вы готовы говорить правду и только правду? – встрял Петр.

Прохоренко развел руками:

– Молодой человек, мне нечего скрывать. Если вы желаете услышать что-нибудь новое…

– Давайте не упражняться в остроумии, – перебил его генерал. – Да, мы желаем услышать новое, тем более у нас есть на это основания. Много лет вы утверждали: когда Котиков отправил вас на линию фронта, вы разделились с Черных и побрели в разные стороны. Так?

– Совершенно верно, – подтвердил Григорий Иванович. – Но почему вы…

– Потому что вы врете, – бросил Свиридов. – Странно, что после окончания войны вам поверили на слово. Никто не удосужился спросить об этом Санникова, в чей отряд вы якобы попали.

Коричневые, с вздутыми венами руки старого подпольщика задрожали:

– Так оно и было… – его лицо побагровело. Татьяне захотелось закричать, чтобы бывший возлюбленный перестал мучить Гришу. Казалось, еще немного – и его сердце не выдержит. Александр и Петр, наоборот, поражали олимпийским спокойствием:

– Так не было, – доброжелательно подсказал Огуренков. – У нас имеются показания Санникова, посланные факсом и заверенные его подписью. Вы поверите на слово или нам придется потревожить пожилого героя войны?

Прохоренко рванул ворот рубахи:

– Не надо. Я все расскажу.

Снежкова закрыла глаза. Ей нестерпимо захотелось убежать отсюда, вернуться домой и никогда не иметь отношения к расследованию. Генерал, заметив, как побледнела Татьяна, кивнул Огуренкову, и тот поднес женщине стакан воды. Она выпила залпом и бессильно привалилась к спинке кресла, простонав:

– Я больше не могу…

– Тебе плохо? – Свиридов попытался встать. – Давай я вызову врача…

– Ничего не надо, – выдохнула она – Не надо никакого расследования. Мы уезжаем… Я не верю…

– Подожди! – не поддержал ее Григорий. – Вы вправе знать то, что я утаил много лет назад. Действительно, я сказал тогда неправду.

Снежкова закусила губу.

– Где же ты был?

Он в волнении теребил платок:

– Я дошел до линии фронта, услышал канонаду и испугался… Да, да, да, испугался и повел себя как последний трус. Впервые над моей головой свистели пули. Вы не представляете, как страшно слышать этот звук первый раз в жизни. Я спрятался в кустах и сидел до тех пор, пока наши не вошли в пределы города.

– И сколько сидели в укрытии? – с насмешкой спросил Огуренков.

– Трое суток, – прошептал Григорий. – Поверьте, это правда. Я не имею никакого отношения к предательству Котикова. И трусость мне удалось преодолеть. Я же дошел до Кенигсберга.

Его голова упала на грудь. Послышались беззвучные рыдания.

– Успокойся, Гриша, – ласково проговорила Татьяна. – Мы верим тебе. Я знаю, ты не смог бы…

Свиридов и Огуренков переглянулись. Снежкова помогла Прохоренко подняться:

– Поехали, Гриша. Саша обещал найти настоящего предателя. И он сделает это, обещаю тебе.

Когда за ними захлопнулась дверь, Петр, достав большой носовой платок, вытер пот, обильно струившийся по лицу.

– Черт знает что такое, – недовольно проворчал он. – То просят помочь, то выбивают из рук доказательства. И как прикажете поступать?

Генерал махнул рукой:

– Оставь их, поверь моему чутью: это не Прохоренко. Конечно, одно другому не мешает, и наш герой мог соврать не единожды, однако это не он. Ну не обратился бы настоящий предатель в редакцию с просьбой о помощи. Поверь, опытные журналисты нарыли бы не меньше, чем мы.

Молодой человек нахмурился:

– Значит, продолжаем искать…

– Вот именно…

Глава 18

Никита

Верный намеченному плану, я, предварительно звякнув Валерии, завел «Фиат» и, обдав сторожа клубами пыли и дыма, выехал из дачного кооператива. Направлялся я по пути следования Коваленко. Небольшая чайхана в восточном стиле выросла передо мной через полчаса. Радушный краснолицый татарин в черной вылинявшей тюбетейке и таком же халате усадил меня за стол и принес пиалу с крепким чаем, сладости и тарелку с лепешками.

– Я уже рассказал следователю все, что знал, – ответил он на мой вопрос. – Вроде ничего не упустил и не вспомнил. А если бы вспомнил, – он порылся в кармане и извлек на свет засаленную визитку, – это телефон следователя, я бы обязательно позвонил.

– Иногда нужные детали всплывают в самый неожиданный момент, – заметил я.

Он захлопал черными ресницами:

– Ну посудите сами: журналист остановил машину, заказал плов, быстро поел, расплатился и убежал. Мы едва перекинулись парой слов. Он спросил, как подъехать к смотровой площадке, где позже нашли его машину, и я объяснил. Это все, клянусь Аллахом.

– Теперь объясните то же самое мне, – попросил я на прощанье. Татарин сделал это с удовольствием. Развернувшись на триста шестьдесят градусов, я задался вопросом: зачем вообще понадобилось Артему возвращаться назад? Это могло произойти только в одном случае: кто-то позвонил моему коллеге, назначив встречу. Кто-то, кто не хотел, чтобы Коваленко добрался до Киева.

Смотровая площадка расположилась в трех километрах от Южноморска, как и на Ласпинском перевале. Если останавливаться на последней стало доброй традицией как крымчан, так и гостей полуострова, то первая представляла лишь ее жалкую копию. Несколько ступенек вели на ничем не огороженный узкий пятачок. Правда, отсюда открывался потрясающий вид на Голубой залив. Быстро взбежав наверх, я подумал: кто-то выбрал для неказистой смотровой удачное место. Зажатый с двух сторон серыми скалами, залив с неправдоподобно голубой водой (во всяком случае, именно такой она казалась сверху) уютно грелся на солнышке, подставив палящим лучам искрящееся брюшко. На узкой полоске пляжа не было ни души, из чего я сделал вывод: попасть туда с берега невозможно. Интересно, поднимался ли сюда Коваленко? Если да, то зачем? Его здесь ждали? Я подошел к самому краю площадки. В траве оглушительно трещали цикады. Видно, из-за их древних как мир песен мое чуткое ухо не уловило никакого шороха, скрипа песка под ногами, и это чуть не стоило мне жизни. Внезапно чья-то сильная рука толкнула меня, и с криком, выражавшим скорее отчаяние, чем ужас, я покатился по каменистому склону к обрыву. Часто говорят: перед смертью жизнь, как кинолента, пролетает перед глазами за считаные секунды. Однако признаюсь честно: никаких кадров из прошлого я не увидел, хотя медленно и верно несся в преисподнюю. Из головы, как под порывом сильного ветра, унеслись мысли, тело послушно, без всякого сопротивления, скользило навстречу гибели. Наверное, осознание скорого конца ввело меня в некий транс, парализовав волю. Вот почему, когда движение к смерти внезапно прекратилось, я удивленно заморгал, не понимая, что произошло. Полежав несколько секунд на склоне горы, я осторожно повернул голову сначала вправо, потом влево. Да, мой убийца подумал обо всем: и о безлюдности места, и о возможности несчастного случая (пятачок не был огорожен перилами). Милиция вполне могла решить: человек любовался пейзажем, вдруг от высоты закружилась голова – и он упал. Ну а так как схватиться не за что, бедняга и спикировал на острые камни. Однако глаза преступника не разглядели небольшой пологий выступ на краю пропасти, достаточно высокий, чтобы приостановить мое падение. Я осторожно пошевелил рукой. Мелкие камешки со сдержанным шепотом посыпались вниз, ничем мне не повредив. Перевернувшись на бок, я неимоверным усилием расстегнул чехол и вытащил мобильный. Теперь оставалось отыскать в памяти телефон Валерии и нажать кнопку. Я не рискнул поднести телефон к глазам. Мне не было известно, насколько крепок выступ и какое время он еще выдержит тяжесть моего тела. Кажется, имя новой подруги шло третьим в списке абонентов. Нажав необходимые кнопки, я добился лишь того, что голос робота попросил перезвонить позднее. Столбняк ужаса сковал мое тело. В разгоряченном мозгу тонкой иглой пульсировала мысль: мне не избежать смерти. Убийца Коваленко все рассчитал точно. Как бы в подтверждение моих мыслей от выступа откололся маленький камень и полетел вниз. Итак, мне предстояло начать путешествие к гибели. Ни на что не надеясь, я собрался с силами и крикнул:

– Помогите!

Мне не ответило даже эхо. Впрочем, это неудивительно. Из пересохшего от волнения горла вырвались какие-то булькающие звуки. Я набрал в грудь воздуха и попробовал позвать на помощь еще раз. К моему удивлению, детский голосок, ойкнув, позвал родителей:

– Смотрите, там дядя!

Стоявшие на площадке мужчина и женщина вскрикнули. Я боялся поднять глаза, чтобы увидеть их. Мне казалось: любое движение оборвет хрупкую нить, которая держала меня на этом свете.

– Вы живы? – спросил звонкий женский голос. Я промычал что-то нечленораздельное.

– Мы вас вытащим, – подключился мужчина и, обратившись к жене, приказал: – Тащи трос. А вы лежите и не двигайтесь. Все будет хорошо.

Его уверенность передалась и мне. Оранжевый канат пощекотал мою потную щеку.

– Быстро хватайтесь за него и упирайтесь ногами в скалу! – человек наверху знал, что делал. Я буквально вцепился в спасительную веревку обеими руками. Ноги, оторвавшиеся от выступа, повисли над пропастью.

– Не смотрите вниз, – советовала женщина. Мои спасатели резко дернули канат, я, как мог, помогал им, карабкаясь наверх. Выбраться отсюда – вот чего я желал больше всего.

– Ну, вот вы и вне опасности.

Только теперь я разглядел людей, так неожиданно оказавшихся в нужное время в нужном месте. Муж, высокий, смуглый, чуть лысоватый, жена, блеклая блондинка, и их сын, мальчик лет двенадцати, смотрели на меня с участием.

– Как вас угораздило?

– Дурацкие туфли, – я сморщился. – Подошва слишком гладкая. Стоило подойти к краю обрыва – и на тебе! Огромное вам спасибо! Если бы не вы…

Они замахали руками:

– Не стоит об этом. Давайте мы отвезем вас в больницу. Вы могли…

– Я на машине, – вежливо перебил я спасителей. – Не беспокойтесь, пожалуйста. Если в дороге почувствую себя плохо… – Я крепко сжал их ладони. – Как жаль, что я ничем не смогу отплатить вам. Вы ведь спасли мне жизнь…

Я давно уже понял: для порядочных людей доброе дело – не из ряда вон выходящий поступок. Семья, давшая мне возможность отложить посещение загробного мира, села в потрепанный «Запорожец» и умчалась, а я еще долго смотрел им вслед. В последнее время хорошие люди редко попадались на моем пути. Я побрел к стоянке, тяжело опустился на сиденье и включил зажигание. Мотор дружелюбно заурчал.

– А ведь мы с тобой могли и не встретиться больше, – сообщил я машине, – двинули отсюда, мой четырехколесный друг.

«Фиат» не возражал. Я медленно поехал в город, подумав: вряд ли удастся сегодня что-нибудь обнаружить. Да и удастся ли вообще? В поисках моего коллеги целые отряды милиции и военных прочесывали окрестности – и ничего. Почему же я решил, что мне улыбнется удача?

Метрах в трехстах от смотровой под большими ветвями старой шелковицы я увидел лоток и притормозил. После всех пережитых событий ужасно хотелось пить. Бойкий веснушчатый парень, словно прочитав мои мысли, выбежал навстречу, расхваливая товар. Видно, с покупателями дело обстояло туго.

Я купил три бутылки минеральной. Он осклабился:

– А сладостей не желаете? Есть засахаренные фрукты.

Мои пересохшие губы растянулись в улыбке:

– Гулять так гулять. Отвесь килограммчик.

Он суетился, как собака, которой наконец бросили кость.

– Давно тут торчишь? – поинтересовался я. Продавец непонимающе захлопал ресницами:

– С самого утра.

– У тебя сезонная работа?

Парень покачал головой:

– В холодные дни я торгую пирожками и шаурмой.

– А вообще сколько твоему лотку?

Веснушчатый наморщил лоб:

– Мы с ним подружились прошлым летом.

– И все время стоишь в одном месте?

Он замахал руками:

– Мое место – возле смотровой. Но сейчас дикая жара. А там не спрячешься. Вот и приходится куковать под шелковицей.

– Именно куковать, – захотелось сострить мне, – местечко-то безлюдное. Покупатели в очередях не толкутся.

Продавец усмехнулся:

– Как сказать… Вы же притормозили.

– Это исключение, – я достал из кармана пятьдесят гривен. – Хочешь, пожертвую на развитие торговли?

Парень не растерялся:

– Откажется только идиот. Да только вы же не просто так оказываете спонсорскую помощь бедному крымскому предпринимателю.

Я хмыкнул:

– Верно. От тебя требуется информация.

Серые глаза зажглись золотыми, как веснушки, искорками:

– Валяй.

– Значит, зимой ты простаивал у смотровой, – начал я.

Молодой человек нахмурился:

– Горячее шло нарасхват.

Я пропустил эту реплику мимо ушей:

– В январе на стоянке нашли машину одного журналиста. А сам он как в воду канул.

Веснушчатый был в курсе дела:

– Белая «Вольво», помню как сейчас. Интересно, что в тот день таких красавиц было три. Первую припарковала пожилая женщина, вторую – крутой качок, а вот третьего водителя я разглядел плохо. Помню бейсболку… Она закрывала лицо. Наверное, это и был пропавший журналист, – он с сожалением взлохматил выгоревшие на солнце вихры. – Меня отвлекли на пару минут. Когда я бросил взгляд в его сторону, никого уже не было. В конце концов, я же не частный детектив. Впрочем, то же самое я рассказал ментам. Вы из их конторы?

– Не бойся, я сам по себе.

Положенные на лоток пятьдесят гривен словно сдуло ветром. Собеседник, видимо, посчитал, что честно заработал бабки.

– Ей-богу, это все, – заговорил он голосом своей совести. – Все выложил, без утайки….

– На всякий пожарный держи визитку. Здесь мобильный, – ему я не побоялся дать номер, к которому прибавил еще десятигривенную купюру.

Денежки уплывали, подгоняемые ветром событий, а дело не двигалось. Может, я действительно не способен на великие дела? Лица Пенкина и Зориной, полные сочувствия, вдруг выросли передо мной, как оазис среди пустыни. Я вздрогнул, а потом расхохотался. Продавец недоуменно уставился на меня:

– Ты чего?

– Да так, не обращай внимания. Пока.

Он позвонил, когда я отъехал от одиноко стоявшего лотка километров на двадцать.

– Слушай, командир, а ведь я действительно кое-что вспомнил. Этот ваш журналист… Он мне показался странным…

Его телефон издал противные пиликающие звуки, предупреждающие о разрядке.

Я едва успел крикнуть:

– Никуда не уходи! Скоро подъеду, – и снова набрал Валерию. На сей раз она взяла трубку.

– Я в курсе, что ты звонил, – начала подруга. – Однако никак не могла ответить: важное совещание. Пришлось отключить телефон. Вот только сейчас хотела набрать тебя.

– Со мной многое произошло, пока мы не виделись, – сразу перешел я к делу.

Ее голос задрожал:

– У меня было плохое предчувствие. С тобой все в порядке?

Воспоминания о недавно произошедших событиях никак нельзя было назвать приятными. С первых же слов меня снова охватил липкий страх, и лишь огромным усилием воли удалось справиться с собой. Женщина внимательно слушала, тяжело дыша в трубку.

– Вот такие дела.

Валерия всхлипнула:

– Дурацкие переговоры! Они чуть не стоили тебе жизни!

– Ты все равно ничем не помогла бы мне, если бы тебя не было рядом, – успокоил я женщину.

– Да, – согласилась она. – Слава богу, тебе оказали своевременную помощь. Как ты себя чувствуешь?

Я рассмеялся:

– Среднепаршиво.

Валерия задумалась:

– Кто же это сделал? Ты ничего не успел увидеть?

– Я смотрел только вниз, к сожалению.

– Ты уверен, что никто за тобой не шел?

Уже собираясь ответить утвердительно, я вдруг запнулся и покрылся холодным потом. Моя недогадливость легко объяснялась недавним шоковым состоянием. А ведь, черт возьми, у меня имелся свидетель! Веснушчатый парнишка, продавец сладостей и прохладительных напитков, не мог не заметить гада, столкнувшего меня с высоты, или его машину. Преступник следовал за мной из города, а не поджидал на смотровой площадке: ведь он же не был в курсе моих планов и не знал, куда понесет меня нелегкая. Эти мысли настолько завладели мной, что Валерии несколько раз пришлось крикнуть в трубку:

– Никита! С тобой все в порядке?

– Извини, – наконец отозвался я. – В который раз убеждаюсь, какая ты умница. У нас есть очевидец двух важных событий – владелец маленького лотка. Я немедленно поворачиваю назад.

– Остановись! – от ее пронзительного крика слегка заложило уши, однако остановить меня было под силу только посту ГАИ. Старый «Фиат» жалобно скрипнул колесами, развернулся на сто восемьдесят градусов и помчался к месту, от которого я еще недавно желал находиться как можно дальше. Красно-белые столбики ограждения рябили в глазах. Равнодушное море продолжало подставлять брюхо безжалостному солнцу. Несмотря на жару, оно меня не манило. При мысли, что еще несколько часов назад я мог обрести в нем вечный покой, тело покрывалось мурашками. Глянцевый аквамарин отталкивал. Стиснув зубы, я мчался, как гонщик «Формулы-1», подгоняемый мыслью: скоро мне станет известно, что за человек захотел отправить меня на тот свет. У поворота в поселок Лазурный мой автомобиль нагнал грузовик, ехавший, как и я, с фантастической скоростью. Дряхлый деревянный кузов сотрясался, как жир на дряблом теле. Я включил левый поворот, намереваясь обогнать колымагу, однако шофер не позволил мне это сделать. Он сместился влево и закрыл всю полосу.

Я раздраженно сплюнул:

– Чертов Шумахер!

Закусив губу, я попробовал проскочить между грузовиком и столбиками ограждений, но мне не удалось и это. Огромная машина резко вильнула в мою сторону. Еще немного – и она ударила бы «Фиат». Что случилось бы потом, угадать несложно: я полетел бы с обрыва, сбив столбики ограждений. Нервы натянулись до предела:

– Мерзавец!

Перед водителем махины стояли две задачи. Первая предельно ясна – по возможности погубить меня. Но почему он несся как угорелый вперед и не давал себя обогнать? Это я понял чуть позже. Поравнявшись с узким тротуаром, где под шелковицей стоял лоток белобрысого продавца, грузовик наехал на него на огромной скорости, смел все на своем пути и, не остановившись, помчался дальше. Преодолевая дрожь в коленях, я нажал на тормоз, выбрался из «Фиата» и на негнущихся ногах подошел к тому, что еще недавно было лотком. При взгляде, брошенном на неподвижно лежавшее тело, к горлу подступила тошнота. Веснушчатый был мертв, и для этого не требовалось проверять пульс. Взвизгнули тормоза, и возле меня остановилась серебристая «Ланос». Вскочившая с водительского сиденья женщина увидела труп и истошно закричала. Я медленно пошел к своей машине. Мне и самому хотелось кричать.

Генерал Свиридов, проводив Петра Огуренкова, еще долго изучал его заметки. Дело явно зашло в тупик. Предателем мог оказаться любой из оставшейся в живых четверки. Чтобы не возвращаться к записям, Александр Афанасьевич набросал на чистом листе бумаги:

«Ярослав Черных. Факты за: мог отомстить за родителей и унижения в школе. Факты против: вряд ли стал бы мстить Котикову. Судя по всему, до места дислокации партизан дошел. Если бы хотел уничтожения партизанского отряда, сделал бы это раньше.

Владимир Коротков. Факты за: затаил обиду на Котикова за то, что тот не разрешил поехать в Москву с волейбольной командой. Факты против: поехать можно было бы и в следующем году, если бы не война. Посланный за линию фронта, до войск Красной Армии дошел.

Григорий Прохоренко. Факты за: до войск Красной Армии не дошел. Факты против: поднял вопрос о своей непричастности к гибели подпольной организации.

Татьяна Снежкова. Факты за: обида на классного руководителя, из-за которого не стала победительницей конкурса «Мисс Весна». Факты против: долго помнить обиды не в ее характере, она не обратилась бы ко мне за помощью, зная, что я могу докопаться до ее взаимоотношений с Вячеславом».

Еще раз перечитав написанное, генерал почесал затылок.

– Да. Трудная задачка! И как прикажешь тебя решить?

Его раздумья прервала телефонная трель:

– Александр Афанасьевич? – в трубке раздался бодрый голос Петра. – Я угробил еще пару часиков на изучение документов. И знаете, к какому выводу пришел? Почему все прицепились к оставшимся в живых? Почему мы не трогаем мертвых? А между тем есть интереснейшие зацепки.

В голове пожилого мужчины словно раздался щелчок. Молнией пронеслась какая-то мысль, которую он не успел поймать.

– Говори, говори, я тебя слушаю, – подбодрил он Огуренкова.

– Я еще раз перечитал первую часть дневника Котикова, вдумываясь в каждое слово. – Петр усмехнулся. – Выводы получились сногсшибательными. И как мы раньше не догадались?

– Выкладывай, – нетерпеливо бросил Свиридов.

– Это не телефонный разговор, – пояснил офицер. – Могу ли я подъехать к вам через час?

– Через час? – генерал недовольно поморщился. Ему хотелось знать обо всем немедленно. – Почему же только через час?

– Есть еще кое-какие дела, – виновато оправдывался Огуренков.

– Ладно, я жду.

Положив трубку, Свиридов тяжело заворочался в кресле. Он вспомнил, какая мысль родилась у него после фразы, сказанной Петром, мысль нелепая и страшная, однако многое объяснившая и помогшая наконец сложить головоломку.

– Действительно, почему мы не коснулись мертвых? – радостно проговорил он. Внезапно картины давно минувших дней стали вспыхивать перед его глазами с необыкновенной отчетливостью, и старик разозлился сам на себя. Как же он сразу не догадался! Ведь Татьяна ему о многом рассказывала! Почему они не обратили внимания на один немаловажный факт? Высохшая рука снова потянулась к телефонной трубке.

– Таня? Мне необходимо немедленно увидеть тебя. Мы с Огуренковым вычислили предателя. Это…

У его собеседницы перехватило дыхание:

– Не может быть!

Он стоял на своем:

– Именно так. Скоро ко мне прибудет Огуренков со всеми доказательствами. Захвати Никиту – и бегом сюда. Если что – не жалейте на такси.

Получив согласие, он поднялся с кресла, вышел на балкон и уселся в шезлонг, заботливо привезенный внуком. Свиридов давно уже никого не ждал с таким нетерпением.

Глава 19

Никита

Домой я поехал в подавленном настроении. Можно представить, что чувствует человек, явившийся невольной причиной гибели невиновного! Эта мысль не давала покоя. После пресловутого «прыжка в пропасть» я настолько занялся своей особой, что начисто выключил соображалку. Вот уже много дней желающие покончить со мной наступали мне на пятки. Я еще топтал грешную землю (извините за избитое выражение) только благодаря Валерии. Все эти хохмочки про блондинок и женскую логику на практике давно показали свою несостоятельность. Вот и сегодня… Я не подумал о свидетеле и тем самым подставил парня под удар, а моя подруга подумала. Любимый рингтон мобильного, раздавшийся в этот момент, вызвал раздражение. Мне ни с кем не хотелось разговаривать, даже с Валерией. А это наверняка она. Придется рассказывать, каким я оказался идиотом. Даже не посмотрев на дисплей, всегда любезно сообщавший, кто на сей раз желает услышать меня, я нажал нужную кнопку.

– Это Никита? – раздался скрипучий старческий полушепот. Не Валерия, и то хорошо.

– Да, я вас слушаю.

– Это Татьяна Павловна Снежкова.

– Снежкова? – вот уж чьего звонка я не ожидал.

Женщина смутилась:

– Извините. Я не вовремя? Однако открылись некоторые обстоятельства нашего с вами расследования.

Меня рассмешила последняя фраза. Оказывается, у меня конкуренты! Этакая мисс Марпл!

– Да? – в моем голосе прозвучала ирония, но Татьяна Павловна не обратила на нее никакого внимания.

– Я всегда знала: Григорий не виноват, – начала Снежкова. – Следовательно, его выбрали наугад… Вы, журналисты, любите копаться в грязном белье и делать сенсации, невзирая на то, что порой ломаете судьбы людей. Чувствуете, к чему я клоню?

Я скривил губы:

– Несложно догадаться. И чего же вы хотите?

– Допустим, вы оправдаете Григория, – продолжала собеседница. – Это выгодно не только ему, но и вам – очередная сенсация. Однако вопрос с предателем останется открытым, и следующей подозреваемой могу оказаться я. Меня ужасает подобная мысль.

– Почему же она посетила вас? – мне хотелось поскорее закончить разговор. Эти старики, особенно женщины, такие разговорчивые!

– У моих оставшихся в живых товарищей есть дети и внуки, – Снежкова явно волновалась. Я слышал ее тяжелое дыхание. – Лишь у меня никого нет, есть только честное имя. И я не желаю быть запятнанной. Вот почему я обратилась к старому знакомому, генералу Александру Афанасьевичу Свиридову, а он привлек к работе сотрудников СБУ.

Я с силой сжал корпус мобильного.

– И они докопались до истины?

– Да, – твердо сказала она. – Мы должны с вами встретиться. Приезжайте ко мне. А потом мы вместе отправимся к Свиридову. Он ждет нас.

Мимо меня с ревом промчался грузовик – тот самый или другой – теперь это не имело значения. Волна леденящего страха снова захлестнула меня. Неведомый убийца задался целью расправиться со всеми участниками этой истории, в том числе и со Снежковой. Причем с ней в первую очередь: я не верил, что, кроме меня, никто не знал о ее обращении к генералу Свиридову.

– Татьяна Павловна, – мой голос предательски дрожал. – Вам опасно находиться дома.

Она искренне удивилась:

– Почему?

– Это долго объяснять. Вы не все знаете. Прошу вас, – я умолял, – вызывайте такси и приезжайте… – я назвал ей адрес дачного кооператива. – Я буду на месте через двадцать минут. Там мы и встретимся.

– Как я вас найду? – судя по всему, Татьяна Павловна нисколько не волновалась.

– Ждите меня в домике сторожа… А впрочем… – сторожу я также не доверял, особенно сейчас. – Спрячьтесь в кипарисовой аллее перед дачами. Я подъеду на старом голубом «Фиате». Никому, кроме меня, не показывайтесь. Увидите машину – помашите рукой. Задняя дверь будет открыта. Прыгайте на сиденье – и мы отправимся к вашему знакомому. Вы поняли?

– Конечно, – женщина повеселела. – За вами охотятся?

– Да, – выдохнул я.

– Я догадываюсь кто. Это будет сенсация, Никита! Радуйтесь, ваша статья произведет эффект бомбы!

– Надеюсь, – я попытался улыбнуться, но в тот момент совсем не чувствовал радости. Закончив разговор со Снежковой и не сбавляя скорости, я позвонил Валерии. По всей видимости, подруга ожидала моего звонка.

– Это ты? – ее беспокойство грело душу. – Как ты? Где ты?

Я прервал шквал вопросов:

– Все в порядке. Есть новости.

Женщина замерла:

– Какие?

– Снежкова считает – сенсационные, – я вкратце передал ей разговор с подпольщицей.

– Очень интересно, – она причмокнула губами. – А можно мне поехать с вами?

– Конечно, – если Валерия подоспеет вовремя, нам нечего опасаться.

– Отлично. Я сейчас буду.

Я прибавил скорость и принялся рассуждать вслух. Интересно, что же имела в виду Снежкова, говоря о сенсационном материале? Что предатель вовсе не из уцелевшей четверки? Только этот факт был еще не изучен. Или сейчас я мыслю слишком масштабно? Возможно, женщина намекала: предатель – не Прохоренко. А кто же тогда? Черных? Коротков? Если эсбэушнику удалось откопать вторую часть дневника, он знает это наверняка. Я потянулся к бардачку и достал пластиковую бутылку с минералкой, купленную у несчастного лоточника. Меня мучила жажда. Голова раскалывалась, словно по ней ударили кувалдой. Захотелось бросить все к чертовой матери и вернуться в Приреченск. Однако возвращаться в родные пенаты рано. Возможно, мне представлялся случай отомстить за гибель продавца и унижения старого ветерана Прохоренко.

До кипарисовой аллеи я добрался раньше, чем ожидал. Притормозив в начале дороги, ведущей в дачный кооператив, я огляделся по сторонам. Никто не махал мне рукой и не торопился садиться в машину. Скрюченным гномом в душу проник страх.

– Почему она должна ждать меня здесь? – я пытался успокоить сам себя. – Она могла притаиться вон в тех зарослях сирени.

Я вышел из машины и направился к зарослям сирени с сиротливо торчавшими палочками, видимо в конце весны усыпанными ароматными цветами. Там тоже никого не было. Я позвал:

– Татьяна Павловна!

В ответ не раздалось ни звука, но это меня не слишком обеспокоило. Вполне возможно, пожилая женщина просто не слышала моего шепота. Опустившись на водительское сиденье, я медленно повел «Фиат» по обсаженной кипарисами дороге. Деревья, как печальные стражи из волшебной страны, взметнувшие вверх остроконечные кроны, хранили молчание. Я ожидал, что из-за стройного ствола в конце концов покажется Татьяна Павловна, однако тишину нарушал лишь треск неугомонных цикад, после рокового падения ассоциировавшийся у меня с траурным маршем. Я взглянул на часы. С момента нашего разговора со Снежковой прошло пятьдесят минут. Пожилая женщина давно должна была добраться до места встречи. Должна была, если только… Внезапно я покрылся холодным потом. Тело начала сотрясать крупная дрожь. Татьяна Павловна не могла опоздать или не прийти. Она хотела меня видеть и сообщить нечто важное. Поэтому… Я снова вылез из машины и бесшумно пошел вдоль аллеи.

– Татьяна Павловна, вы меня слышите?

Сам же я слышал лишь биение своего сердца.

– Татьяна Павловна!

Ноги понесли меня к обрыву. Я молился только об одном: пусть она останется жива! Очутившись у самого края, я собрался с духом и посмотрел вниз. Подпольщица лежала на узкой кромке дикого пляжа, в том же темно-зеленом платье, в котором я впервые увидел ее. Она напоминала сломанную куклу. Крик ужаса вырвался из моей груди, и я опрометью побежал к машине, надеясь найти в багажнике трос и спуститься к Снежковой. Какая-то неведомая сила остановила меня на полпути. В голове мелькнула страшная мысль: ей уже ничто не поможет. Немыслимо упасть с такой высоты и остаться в живых. Тяжело опустившись на сухую траву, я в отчаянии принялся молотить по ней кулаками. В этом состоянии и застала меня Валерия.

– Что с тобой? – она попыталась приподнять меня за плечи, но я вырвался из цепких пальцев.

– Пусти меня!

– Ты ответишь мне, что произошло? – потребовала молодая женщина. Дрожащей рукой я указал на обрыв:

– Там, внизу, Снежкова.

– Она мертва? – моя подруга издала какой-то звериный рык.

– Мертвее не бывает. Хочешь пойти посмотреть?

Ее затрясло:

– Я боюсь.

– Лучше бояться живых, для которых мы с тобой сейчас отличная мишень.

Женщина уткнулась в мое плечо и всхлипнула. Я схватил ее за локоть и потащил к домику сторожа, бормоча что-то успокаивающее, но думая совсем о другом. Итак, Снежкова убита. Спрашивается, кто и когда это сделал? Причина ее гибели ясна: старушке помешали встретиться со мной. Черт, ну почему я сразу не спросил, кто предатель? Сейчас действовать было бы намного проще. Но как убийца узнал о нашем разговоре? Может быть, она проинформировала его сама? Или ее телефон прослушивался? Тогда в опасности еще несколько человек, и прежде всего ее друг – генерал Свиридов. Преступник не оставит в живых ни одного свидетеля. Удивительно, как я сам еще дышу крымским воздухом. Впрочем, это можно объяснить. Без их показаний мои ничего бы не стоили. Меня вообще нужно убирать в последнюю очередь. Случай с Коваленко продемонстрировал: умрет один журналист – приедет другой. Убийцы наверняка в курсе: мне удалось избежать смерти, однако не торопятся повторять попытку. Сначала надо разделаться с участниками давней истории. Мне следовало спешить. Валерия продолжала плакать. Я погладил ее по плечу:

– Иди на дачу или уезжай домой.

Она подняла на меня испуганные глаза:

– А ты?

– Мне надо в Партенит. Свиридов отдыхает там.

Женщина поморщилась:

– Думаю, он в безопасности. Военные – очень осторожные люди.

Я скривился:

– Татьяна Павловна тоже прошла войну. Кроме того, я предупреждал ее.

– Ты прав. Поезжай… – Валерия вдруг смертельно побледнела и покачнулась. Я не успел ее подхватить, и она рухнула на землю.

– Валерия! – я склонился над подругой. Ее лицо напоминало свежевыпавший снег – ни кровинки, губы посинели, дыхание со свистом вырывалось из груди.

Я оцепенел:

– Что с тобой? Тебе плохо?

Она с трудом произнесла:

– Сходи в дом сторожа. Я не держу на даче сердечных лекарств. Он даст тебе что-нибудь. Только не говори, что для меня.

Я удивленно поднял брови:

– Я вызову «Скорую». Не оставлять же тебя в таком состоянии.

– Нет! – ей стоило большого усилия приподняться. – Ты забыл о моих честолюбивых планах? Мэр должен иметь железное здоровье и такие же нервы.

Я кивнул и помчался со скоростью света. Не хватало еще, чтобы мой верный помощник отправился за Снежковой. Добежав до одноэтажного кирпичного домика, я постучал в окно. Сторож, седой сутулый старик, выслушал мой взволнованный монолог и не задал ни единого вопроса, сунув в мои мокрые руки пакет с лекарствами.

Валерия с закрытыми глазами лежала на том месте, где я ее оставил. Длинные пушистые ресницы, слегка тронутые черной тушью, трепетали, как крылья бабочки. Нежная кожа покрылась прозрачными каплями пота. Я осторожно дотронулся до ее руки:

– Как ты себя чувствуешь?

Она с благодарностью посмотрела на меня:

– Я думала, на этом свете мы уже не увидимся. Такого со мной никогда не бывало.

Я дал ей валокордин:

– Это проверенное средство. Так, по крайней мере, говорила моя бабушка.

– Спасибо тебе, дорогой.

Я опустился рядом:

– Думаю, с тобой ничего серьезного. Ты просто переволновалась.

– Я тоже так считаю.

Она попыталась встать, но покачнулась и чуть не упала на меня:

– Как кружится голова.

Я поднял ее и понес к машине:

– Сейчас доставлю тебя домой.

Молодая женщина запротестовала:

– Тебе надо спешить. А мне ничего не стоит вызвать такси.

– Даже не хочу об этом слышать! Если бы ты не свела знакомство со мной, не стала бы помогать, – мой голос звучал как никогда твердо, – у тебя все было бы в порядке. Вот почему доставить тебя домой – мой долг. И не спорь.

Она нервно облизала губы:

– Тогда поторопись.

Я повернул ключ в замке зажигания. Немного пострекотав, мотор неожиданно заглох.

– Это еще что такое?

Распахнув дверцу, я вылез из машины и заглянул под капот. Мне не потребовалось даже открывать его, чтобы определить причину поломки. По асфальту растекалась большая маслянистая лужа. Узкая полоса капель вела к началу аллеи.

– Приехали! – мне никогда не было так паршиво, как в этот момент. – Сегодня какой-то ужасный день. Похоже, такси понадобится не только тебе!

Она широко раскрыла глаза, ставшие похожими на большие блюдца из тонкого голубого фарфора.

– А что случилось?

– Старая машина всегда остается старой машиной, – я пытался острить. – Сегодня мне несколько раз приходилось развивать бешеную скорость, порой по плохим дорогам, – и на тебе – потек бензобак.

Женщина захлопала ресницами:

– Но муж постоянно чинит все наши машины!

– И все же со старушками это иногда случается, – достав из кармана мобильник, я набрал номер радиотакси, сообщил, куда подъехать, и снова расслабился. Однако побыть в спокойном состоянии хотя бы несколько секунд не дала, как бомба, взорвавшаяся в моей голове мысль: «Еще один человек в опасности!» Я озвучил ее.

Валерия вздрогнула и уставилась на меня:

– Кто же?

Я потер подбородок:

– Татьяна Павловна рассказывала: Свиридов обращался к сотруднику СБУ. Именно он откопал какую-то сенсационную информацию. Судя по всему, офицер собирается или уже едет в Партенит.

Валерия улыбнулась уголками губ:

– Ну, этот за себя постоит. Обычно работники этого ведомства чуют опасность за километр. А вот за тебя я переживаю. Тебя никто не защитит, кроме меня.

Я махнул рукой:

– Без показаний эсбэушника я не напишу статью. Преступник это понимает. Если вдуматься, устранять меня сейчас ему вообще нет никакого смысла.

Она усмехнулась:

– Скажи еще, что сам свалился с обрыва на смотровой площадке.

– Не сам. И все же если бы меня очень хотели убить, то давно бы это сделали. Я не раз давал им такую возможность.

Женщина собиралась возразить, но тут подъехало такси – серебристый старый «Опель» с шашечками на крыше. Курносый водитель подмигнул нам:

– Куда прикажете?

Валерия назвала адрес.

– А потом отвезете этого человека на автовокзал, – приказала она, пряча от водителя лицо. Я понимал ее: моя подруга часто выступала по телевизору, ее фотографии печатали все местные газеты. Быть узнанной в такой обстановке – в сумерках на окраине города с молодым парнем в машине – ей не хотелось.

Шофер молча повиновался.

– Приедешь домой – тут же сообщи в милицию о Снежковой, – прошептал я ей на ухо. – Собери информацию об Огуренкове и попытайся предупредить его.

Она кивнула:

– Я об этом думала.

До ее дома мы доехали поразительно быстро. Валерия помахала мне рукой и, покачиваясь, пошла к подъезду. Водитель несколько секунд восхищенно смотрел ей вслед:

– Вот это кукла! И везет же некоторым!

– Везет, – согласился я. – И тебе сегодня повезет, если в несколько минут домчишь меня до автовокзала. Получишь больше, чем ожидал.

Шофер не возражал.

Глава 20

Александр Афанасьевич, нахмурив седые брови, в который раз набирал номер Татьяны Снежковой.

«Какая несправедливость, – думал он. – Фронтовичке еще не поставили телефон и не дали хорошую, пусть маленькую, квартиру. Подпольщица, гордость города, ютится в старом частном доме без удобств и живет не за счет пенсии, а за счет жильцов, которым сдает хибарку на втором участке».

Он вспомнил, как пытался заговорить с боевой подругой на эту тему. Да, он всего лишь генерал в отставке, однако с квартирой мог бы помочь, но Татьяна и слушать не желала.

– По-моему, я даже очень неплохо устроилась, – смеялась она. – И потом, поселив меня в более хорошие условия, ты, получается, отберешь жилплощадь у молодой семьи. Я одна как перст. Это раз. Сколько мне осталось? Это два. Так что скоротаю отпущенное мне время в старых стенах.

Свиридов улыбнулся, глядя на подругу и отмечая про себя: безжалостное время никого не щадит. Темные густые волосы женщины побелели и поредели, на макушке розовели проплешины, гладкую кожу, как трещины на льду, изрезали морщины, прямая гордая спина сгорбилась. От прежней Тани остались только волнующие глаза и забавная гримаса недоумения – чуть вытянутые губы, – так молодившая ее сейчас.

– Эх, Танька, Танька, – с какой-то особенной нежностью произнес генерал. За время, прошедшее с момента их последней встречи, он много и напряженно думал о странной штуке – жизни. Вот свела его судьба с девчонкой на изрытых снарядами дорогах, потом они расстались: фронтовые романы обычно не имеют продолжения, и оба это понимали, а затем – надо же – следующая встреча в маленьком приволжском городке. Зачем? Может, судьба хотела сделать ему подарок? Может быть, хотела подчеркнуть, что с этой красивой молодой и преданной ему женщиной он познает самое настоящее счастье? Хотя нет, вряд ли. Ему пришлось бы оставить Лидию и сыновей, а на чужом горе, как говорится…

Разумеется, перед Снежковой он виноват, и Таня поступила совершенно правильно, оборвав все концы. И сейчас она ни за что не обратилась бы к нему, если бы не обстоятельства, грозившие запятнать честные имена ее друзей. Свиридов мельком взглянул на часы и поморщился. По его расчетам, Татьяна давным-давно должна была встретиться с журналистом и сообщить ему результаты разговора. Почему же она молчит? Почему не звонит?

Он снова взял в руки мобильный и в десятый раз набрал ее номер. Хорошо, что ему все-таки удалось всучить ей телефон для связи.

– Вот увидишь, я обязательно буду нажимать не на те кнопки, – усмехнулась женщина. – С техникой у меня никогда не ладилось.

– Глупая, – он нежно потрепал ее по щеке. – Здесь нет никаких премудростей. Простейшая модель. Такие уже не выпускают.

Снежкова смутилась и бережно положила телефон в хозяйственную сумку из черного кожзаменителя с потрескавшимися ручками. О чем он тогда подумал? Кажется, опять о ее мизерной пенсии.

– Я с нетерпением буду ждать твоего звонка, – сообщил он ей на прощанье. – Интересно, что предпримет Никита?

Он знал: Снежкова позвонила журналисту сразу после разговора, около двух часов, и договорилась о встрече. Парень ждал ее у дачного кооператива. Сейчас стрелки стенных часов показывали пять. Неужели они не наговорились? Почему же… Липкая волна страха охватила генерала. Он по привычке попытался отогнать ее от себя. Ее молчание вполне объяснимо. Татьяна уже далеко не девочка, ей ничего не стоит забыть телефон дома. Это во-первых. Во-вторых, черт знает, где находится дачный кооператив, который они избрали местом для беседы. Вдруг далеко от ее хибарки? Вдруг Снежкова еще не добралась? На такси она наверняка пожалеет денег, а ноги уже не те. Однако эти рассуждения не принесли покоя измученному ожиданием старику. Самое страшное было в том, что Свиридов привык доверять своей интуиции, а вот она таки даже не говорила, а вопила: с боевой подругой случилась беда. Вытерев тыльной стороной ладони крупные капли пота, выступившие на загорелом лбу, генерал задергался в кресле. И как же он сразу не подумал, какой опасности подвергается пожилая женщина! Предатель и убийца (в данном случае неважно, один человек или целая группировка) не спускал глаз с оставшихся в живых подпольщиков. Все говорило о том, что негодяй имел и большие деньги, и связи. Это позволило ему подкупить продажного журналиста, оболгавшего честного человека, и запугать людей, прошедших войну. Вероятно, запугивания выглядели очень убедительно, раз старики поверили и чуть было не бросили Прохоренко в беде. Теперь Свиридов не сомневался: Григория Ивановича оклеветали. Настоящий предатель понесет заслуженное наказание, хотя бы моральное. Лишь бы с Таней было все в порядке. Он снова и снова нажимал мелкие кнопки мобильного, боясь длинных гудков и с надеждой слушая, не прорвется ли сквозь их монотонный вой голос женщины, которую он любил. Да, теперь генерал твердо знал: он всю жизнь любил Татьяну. Безжалостная надпись на дисплее сообщила Александру Афанасьевичу: звонок прерван, абонент не отвечает. Он со злостью бросил ни в чем не повинный аппарат на пол и вышел на балкон. Душный влажный вечер постепенно обволакивал поселок. Цикады не прекращали стрекотать на одной ноте. Нежный запах можжевельника и хвои слегка кружил голову.

– Таня, Танечка, – позвал старик, с наслаждением вдыхая ароматный крымский воздух. Свиридов подумал: если с ней все в порядке и его чутье (ох, как бы он хотел, чтобы так и было) на этот раз подвело его, он обязательно пригласит женщину пожить в санатории. Что может быть лучше, чем, стоя на балконе, любоваться красотой гор и моря! Александр Афанасьевич облокотился на перила балкона и закрыл глаза. Его когда-то чуткий слух не уловил скрежет в замочной скважине и тихий шум шагов по толстому ковру. Выстрел из пистолета с глушителем, похожий на звук лопнувшего воздушного шарика, не испугал даже голубей, мирно ворковавших на карнизе. Метко выпущенная пуля вошла Свиридову в затылок.

Глава 21

Никита

Курносый водитель домчал меня до вокзала в считаные минуты. Вероятно, когда Валерия, внимание которой он пытался привлечь, покинула салон, он потерял ко всему интерес и резко прибавил скорость. Вбежав в здание вокзала, я бросился к расписанию автобусов. К моему сожалению, до Партенита всего два рейса. Утренний автобус отчалил от платформы еще в восемь с копейками, а вечерний пришлось ждать два часа. Бойкие таксисты, наперебой предлагавшие доставить в любую точку Крыма, упорно отказывались от поездки в Партенит, несмотря на деньги, которые я совал в их мозолистые руки. Итак, мне не удалось отвертеться от тоскливого ожидания рейсового, и старый красно-белый «Икарус» с легкой дрожью в тонких стенах, скрипя и фыркая, потащился на юг. Не прошло и трех часов, как я добрался до поселка городского типа. Слава богу, тратить время на поиски санатория, приютившего генерала Свиридова, не было необходимости. Его многоэтажные корпуса виднелись из любой точки. Когда я подходил к высоким, выкрашенным в черный цвет железным воротам, меня со свистом обогнали две машины – милицейская и «Скорая». Противный звук сирены безжалостно ударил по барабанным перепонкам, и меня словно окатило ледяной водой. Я догадался, для кого их вызвали… Полная женщина в белом халате подтвердила мои подозрения:

– Это самое настоящее убийство, – сообщила она стоявшей рядом девушке. – Интересно, кому понадобилось сводить с ним счеты? Такой безобидный старичок, генерал в отставке Свиридов.

Ее собеседница вздрогнула:

– Убийство? Вы уверены?

Женщина в белом халате закатила глаза:

– Кто-то пустил пулю в затылок. Наверное, старые долги. Моя дочь считает: это ограбление, – она горестно усмехнулась. – Тоже придумают! Несчастный жил, как божий одуванчик, сразу видно, нуждался, хоть и генерал. Вон в чем записи делал, – санитарка вытащила из полиэтиленового пакета черную засаленную тетрадь. – Товарищ милиционер попросил выбросить ненужный мусор, – тетрадь полетела в стоявший рядом контейнер. Что-то подсказало: это улика. На мое счастье, женщины, наговорившись, отошли от мусорных баков, заполненных под завязку. Нужный мне документ лежал на самом верху, и достать его не составило труда. Раскрыв тетрадь, я прочитал имя, отчество и фамилию ее бывшей владелицы – не генерал Свиридов, а некая Ирина Федоровна Тамарченко. Первые же строки, написанные круглым почерком, сказали о многом. Я понял: у меня в руках бесценный клад.

Знакомый звук мобильного вывел меня из небытия. Даже не посмотрев на дисплей, я приложил его к уху. Звонить могла только Валерия. Вопреки моему желанию, слух резанул глуховатый мужской голос:

– Никита, это вы?

– А то кто же? – разговаривать не хотелось. – Чем могу служить?

Мужчина произнес всего два слова, заставившие меня вздрогнуть:

– Это Черных.

Я заморгал:

– Где вы находитесь?

– В Южноморске. Рядом со мной – Коротков и Прохоренко. Нам срочно нужно увидеться с вами. Таня умерла не просто так, верно?

Я издал булькающий звук:

– Ах, вот когда вы спохватились? Не поздновато ли?

Он перебил меня:

– Да, мы с Вовкой понимаем: на нас лежит ответственность за гибель Снежковой. Возможно, поговорив с вами, мы сможем предотвратить другие смерти.

– Вы чуть не сказали: свои собственные. – Несмотря на преклонный возраст и бывшие заслуги, подпольщики не вызывали уважения.

– Пожалуйста, давайте встретимся. – Ярослав не говорил: он просил. Я сдался. Оставить в беде беспомощных пожилых людей – последнее дело.

– Где вы хотите встретиться? Вы же знаете: в вашем городе я персона нон грата. Это во-первых. Во-вторых, в данный момент я в Партените. В-третьих, убит знакомый Татьяны Павловны, генерал Свиридов.

В трубке слышалось свистящее дыхание. Ярославу Ивановичу удалось справиться с волнением:

– Тем более наша встреча необходима. Когда возьмете обратный билет, позвоните и сообщите номер автобуса и время выезда. Мы подхватим вас на вокзале. За вами наверняка следят. Пусть это вас не волнует.

На данную реплику мне нечего было возразить. Я помчался на остановку, предвкушая чтение записей Тамарченко.

Глава 22

Высокий желчный старик с пергаментной кожей, Ярослав Иванович Черных, и низенький полноватый Владимир Егорович Коротков ожидали меня в такси. Я примостился на заднем сиденье и с улыбкой оглядел обоих фронтовиков:

– Вы думаете, вам удалось ускользнуть от преследователей?

Черных пожал плечами. Кадык на жилистой шее ходил ходуном.

– Он не рискнет уничтожить сразу четверых.

Я усмехнулся:

– О, вы его плохо знаете.

Коротков, бросив несколько слов таксисту, положил пухлую отекшую руку на мое колено:

– Если у вас другое предложение, мы с удовольствием выслушаем его.

Другого предложения у меня не было, и посему синяя «девятка» с шашечками, петляя по каким-то узким улочкам с немощеными дорогами, доставила нас в частный сектор и остановилась у почерневшего от времени забора. Коротков расплатился с водителем и сунул ключ в ржавый замок. Это меня развеселило. Очевидно, сказывались последствия стресса, полученного мною из-за последних событий.

– Чему вы смеетесь? – недоуменно спросил Черных.

– Может, в этом доме и хранятся сокровища царицы Савской, – мне доставляло удовольствие иронизировать. В том, что произошло, была и их вина. Согласись они сразу не участвовать в афере – и Снежкова осталась бы жива. – Однако чтобы получить доступ к этим сокровищам, достаточно пнуть ногой эту рухлядь, – ноготь моего указательного пальца выразительно постучал по забору.

– В этом доме фашисты убили мою тетку и ее мужа-инвалида, узнав, что я состою членом подпольной группировки, – он схватился за горло, задыхаясь от волнения.

Ярослав Иванович укоризненно посмотрел на меня:

– Если вы не уважаете тех, о которых собираетесь писать, нам не о чем говорить.

Я опустил глаза:

– Простите… Столько событий за один день. А где же Григорий Иванович?

Владимир Егорович взял себя в руки:

– Он внутри. Мы заперли его по его же просьбе. Заходите в дом.

Он быстро прошел по дорожке, выложенной битым кирпичом, поясняя на ходу:

– Когда я вернулся сюда после окончания войны, от дома остался один остов. Я восстановил его. Это память о тех временах. Своеобразный музей. Все думают, я сдаю дом, но ошибаются.

Я вздохнул. Значит, об этом укрытии знали. Однако все было тихо и спокойно, во всяком случае, все казалось таковым. Какая разница, где нам беседовать, в конце концов? Если за нами следят, нам нигде не спрятаться. Тот, кто заварил всю кашу, был мастером своего дела. Старая, обитая дерматином дверь, тихонько скрипнув, пропустила нас в давно не убираемую гостиную. Я увидел темный силуэт человека, сидевшего за столом.

– Это мы, Гриша, – сказал Черных. Жилистый пожилой мужчина среднего роста поднялся и протянул мне руку:

– Рад встрече с вами.

– Садитесь, – Владимир Егорович придвинул ко мне колченогий стул. – И не озирайтесь по сторонам. Все спокойно, уж поверьте бывшим подпольщикам.

– Итак, – начал я.

– Итак, – он взглянул на меня из-под нависших седых бровей, – начнем с самого начала, извините за тавтологию. Вы, естественно, хотите услышать наш рассказ о том, как мы смогли допустить, чтобы нашего товарища обвинили в измене?

Я кивнул.

– Гриша в тот день шел со мной до середины леса, – вставил Черных. – Потом мы разделились. Только сегодня я и Вовка узнали: он не сразу попал в отряд, позднее освобождавший город. Григорий нам все рассказал.

Я закусил губу:

– Где же он был?

– Отсиживался в овраге. Знаете, молодой человек, одно дело – тайная война, другое – явная. Ему нужно было время, чтобы прийти в себя. Но он никого не предавал. И если мы хоть каплю сомневались бы, – его большие руки в старческих пятнах задрожали, – оставили бы все, как есть.

Я махнул рукой:

– Верю. Но меня интересует: кто, по-вашему, и с какой целью заварил всю эту кашу? Насколько я понимаю, имя предателя долгие годы оставалось загадкой.

– Мне, Ярославу и Тане позвонил незнакомый мужчина, – четко выговаривая каждое слово, пояснил старый подпольщик. – Сказал: мол, предатель нашей организации найден: это Григорий Прохоренко. Естественно, мы пытались возражать.

– Бесполезно, – перебил его товарищ. – Незнакомец ответил нам так: «У каждого из вас есть дети и внуки. Если вы ни во что не ставите собственную жизнь, то подумайте о них», – Коротков посмотрел на меня. В уголке глаза притаилась слеза. – Мы все равно сдались не сразу. Думали, человек блефует. Однако… – он тяжело задышал, – на следующий день мой внук не вернулся из школы. Как потом выяснилось, к воротам подъехал серебристый джип. Мы с сыном и невесткой тысячу раз предупреждали мальчишку: не смей общаться с незнакомыми людьми, а уж садиться с ними в машины…. Надо признаться, он нас слушал. Что ему наплели – ума не приложу, – он вытер ладонью губы. – Слава богу, в тот раз все закончилось благополучно. Моего внука, спавшего как сурок, выгрузили в детском парке и положили на траву. Проснувшись, мальчишка ничего не помнил: ни серебристого джипа, оставшегося в памяти только его одноклассников, ни похитивших его негодяев. Надо ли добавлять, что в тот же вечер мне позвонили… – старик стал задыхаться.

– Я уже догадался, – Короткову надо было дать возможность отдохнуть. – Похитители ребенка заверяли: в следующий раз вы найдете его труп.

– Точно, – согласился он.

– Мне позвонили с такими же угрозами, – сквозь темный загар Ярослава Ивановича проступала бледность. – Тогда мы решили: наша хата с краю. И теперь нам ужасно стыдно.

Я попытался их успокоить:

– Вам нечего стыдиться. Если ваш рассказ – правда, нелюди не шутили. Они добрались бы до ваших близких. Для них не существует никаких преград. И у них, в отличие от вас, нет ни совести, ни чести.

На секунду в комнате повисла напряженная тишина, чуть нарушаемая шорохами и постукиваниями – таинственными звуками, которыми всегда полон старый дом. Коротков первым решился нарушить молчание:

– Вы подозреваете меня?

– Вы все под подозрением, – заметил я. – У каждого был зуб на Котикова. Снежкова доказала невиновность своей смертью.

Черных усмехнулся:

– Будете ждать, когда нас всех перебьют?

Я скривился:

– Это не входит в мои планы. Однако мне нужны факты, подтверждающие вашу невиновность. Ничто не мешало вам предать товарищей, а потом отправиться по своим делам.

Скрипнул стул. Григорий Иванович, сжав кулаки, шел прямо на меня:

– Ах ты, негодяй! И зачем я обратился к тебе за помощью!

Сильная рука Владимира Егоровича остановила друга:

– Сядь. Он хочет лишь докопаться до правды. Такие же вопросы нам задаст любой.

Прохоренко вздохнул и закашлялся:

– Я думал, он наш друг.

Ярослав Иванович дотронулся до моего локтя:

– Мы в растерянности. Подскажите, как собрать доказательства, и мы приложим все усилия, чтобы смыть грязь, которая нас запятнала.

Я потер вспотевшие щеки:

– Пока не знаю, черт возьми. Но хочу еще раз предупредить: кто-то очень заинтересован представить эту историю в другом свете. Не представляю, для чего это нужно по прошествии стольких лет, однако… Вы еще можете выйти из игры.

– Ценой сделки с совестью? Оставив Гришку крайним? – усмехнулся Черных.

Я посмотрел на Прохоренко. Его лицо было белым, белее мела, глаза напоминали пустые дырки в простыне.

– Почему они выбрали именно вас? – От моего вопроса он вздрогнул, как от прикосновения тарантула.

– Не знаю.

Мне было жалко старика, однако, чтобы ухватить за хвост правду, которая не торопилась даваться, приходилось быть жестким.

– Григорий Иванович, – начал я, – все ваши соратники смогли доказать, где были в день ареста группы, хотя это еще ничего не значит, – я сделал паузу, – все, кроме вас. Поймите: ваши слова – это всего лишь слова, а мне нужны факты. Неужели никто не может подтвердить, что вы коротали дни в овраге?

Он задумался:

– Наверное, нет.

Коротков сверкнул на меня глазами:

– Может, хватит мучить Гришку? Я ему верю.

Я покачал головой:

– Поймите, этого мало. Тот, кто закрутил всю эту историю, должно быть, в курсе: обвиняемому Прохоренко нечего добавить в свою защиту. Если бы вы сразу сказали мне об этом печальном факте вашей биографии, – я повернулся к Григорию Ивановичу, – я не тратил бы времени на приезд в ваш город, хотя, не перестаю утверждать, он мне нравится.

Старик провел пальцем по длинному хрящеватому носу:

– Когда я прятался в овраге, меня обнаружила одна дивчина. Три дня она таскала мне молоко и хлеб.

Я подался вперед:

– Это уже кое-что. Как ее звали?

– Гулей. Кажется, она была татаркой.

– Описать ее сможете?

– Даже если и сможет, – встрял Черных, – искать эту Гулю, словно иголку в стоге сена, ни один из нас не будет. Мы настаиваем на своем: Гриша не виноват.

– И тем не менее нам всем придется поработать. – Какие же упрямые эти старики! – Необходимо, чтобы кто-нибудь подтвердил: Григорий Иванович действительно сидел в лесу, а не скрывался, прекрасно зная, что немцы не возьмут его как предателя.

Владимир Егорович побагровел:

– Как вы смеете?

Я поднялся со стула:

– В таком случае разрешите откланяться. И продолжайте ждать следующих статей, а они не замедлят появиться.

Ярослав Иванович первым понял правоту моих слов.

– Погоди, Вова, – остановил он приятеля. – Никита дело говорит. Почему бы нам не поднапрячься и не разыскать эту Гулю? Возможно, это не так трудно сделать.

Я закивал головой. Коротков сморщился:

– Хорошо. Я поспрашиваю у старожилов-татар. Вдруг кто-нибудь знает об этой девочке или даже является ее родственником.

– Действуйте, – напутствовал я подпольщиков. Меня вдруг охватила неожиданная легкость. С сегодняшнего дня еще два человека стали моими союзниками и помощниками. Я снова встал со стула, но сильная жилистая рука Черных усадила меня на место:

– Разговор еще не окончен. Мы не коснулись главной темы, – он тяжело вздохнул, – по радио и местным каналам передали, что Татьяна случайно слетела со скалы. Вы слушали радио?

Я покачал головой.

– Естественно, это не так, и вы об этом сами прекрасно знаете, – вступил Владимир Егорович. – Если вы в курсе события и можете прояснить обстановку, прошу вас, сделайте это.

– Татьяну Павловну совесть замучила раньше вас, – начал я. – Она решила обратиться за помощью к своему давнему приятелю – генералу Свиридову, отдыхавшему в Партените.

Оба напряженно слушали. Судя по всему, боевая подруга когда-то рассказывала им о своем романе.

– Александр Афанасьевич поручил дело своему бывшему подчиненному – сотруднику СБУ Петру Огуренкову, – продолжал я. – Вероятно, им удалось кое-что выяснить. За два часа до своей гибели Снежкова позвонила мне и попросила о встрече. Я не отказал, однако, придя в условленное место, обнаружил труп. Разумеется, ни в какой несчастный случай я не верю.

Все трое опустили глаза.

– Вероятно, наш разговор прослушивался, – я старался не смотреть на собеседников. – Убийца, столкнув с обрыва несчастную женщину, прямиком поспешил в Партенит.

Старики в тревоге переглянулись:

– Вы хотите сказать…

Я опустил ресницы:

– Свиридов тоже мертв. Кто-то прострелил ему голову.

Горячая влажная ладонь Черных легла на мой локоть.

– Найдите этого негодяя, – попросил он. – Найдите.

– Это еще не все. – Оба с нескрываемым ужасом уставились на меня, ожидая сообщения еще об одном убийстве, но я заставил себя улыбнуться, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. – Остальные герои этой драмы живы. Правда, мерзавец хотел покончить со мной, пытаясь столкнуть со смотровой площадки, однако, как видите, я цел и невредим. Мой ангел-хранитель и на этот раз не подвел меня, зато мое любопытство стоило жизни мальчишке-продавцу.

Я в трех словах рассказал о грузовике, сбившем хозяина палатки. Коротков нервно потирал щеки:

– Боже мой! Но почему?

Я медленно налил воды из пыльного графина в граненый стакан и залпом выпил:

– Открою вам еще одну тайну. Видите ли, несмотря на то что я прошу Григория Ивановича найти девушку по имени Гуля, которая сейчас наверняка бабушка, то лишь затем, чтобы иметь аргументы для защиты, когда они понадобятся. Сам же я уверен, вернее, почти уверен: никто из вас не причастен к проклятой истории. И вот почему. Полгода назад мой киевский коллега Коваленко объявил: он, дескать, собирается преподнести слушателям своей передачи сенсационный материал. Наш преступник знал, о чем хочет поведать журналист. О Григории Ивановиче? Тогда какой смысл убивать Коваленко? Если только сам Григорий Иванович невиновен, на что я и уповаю.

Прохоренко хотел что-то сказать, но передумал. Черных с такой силой сжал пальцы, что хрустнули суставы:

– Он был убит?

– Я в этом не сомневаюсь, – вода в графине была теплой и не освежала. – Да, труп не найден, но кто-то очень не хочет, чтобы мы либо нашли его, либо узнали, о чем собирался поведать Коваленко. Продавца палатки сбил грузовик, потому что он последний, кто видел журналиста и, возможно, предполагаемого убийцу.

Владимир Егорович откинулся на спинку стула:

– Но вы… На старой машине… Блестящая мишень. И мерзавцы не закончили свое дело?

– Вероятно, они считали иначе, – предположил я. – Мы не знаем, сколько в вашем городе людей, которые касались этой истории. После известных событий они закрыли рот на замок, но наших противников беспокоит: надолго ли? Поскольку я вплотную занимаюсь этим вопросом, то в конце концов постоянно выхожу на свидетелей или на какие-нибудь не для всех желательные факты. Самое неприятное, что веду за собой убийц. Вот почему нам всем следует быть предельно осторожными. Я буквально чувствую, как мою спину сверлят чьи-то глаза.

Ярослав Иванович отвернулся к окну:

– А вы говорили, больше нет трупов.

– Кроме девушки Гули, нам с вами нужно отыскать вторую часть дневника Котикова, за которой и охотится преступная братия, – проговорил я. – И желательно быстрее. После этого молодая татарочка, не давшая умереть голодной смертью подпольщику Прохоренко, может нам не понадобиться. У вас есть предположения, где командир прятал записи?

Григорий Иванович пожал плечами:

– Вторая часть была, это точно. Мы знаем.

– Вот почему вы все в опасности.

– Пойдемте отсюда. – Владимир Егорович резко вскочил. – Я не могу больше находиться здесь.

С каждой минутой его начинало все сильнее трясти. Нервы старика сдавали.

– Разыщите Петра Огуренкова, – Черных крепко пожал мне руку. – Мы, конечно, будем стараться сделать все, что вы просите, однако его возможностями не обладаем.

В его словах была логика. А у меня был человек, который мог бы отыскать эсбэушника.

– Там стоянка такси, – шепнул мне на прощанье Коротков. – Звоните, если что…

Голосуя подъезжающей машине, я в сотый раз спросил себя, действительно ли все три старых подпольщика теперь вне подозрений? И, к своему удивлению, не смог ответить утвердительно. Теория еще нуждалась в проверке.

Глава 23

Валерия

Она дожидалась меня на даче. В серебристой кофточке, черной бархатной юбке и серебристых босоножках Валерия выглядела умопомрачительно.

– Ты шикарна, – отвесил я банальный комплимент. – Извини за расхожую фразу, но перед тобой не Пушкин.

Я действительно был ею очарован.

Она махнула рукой:

– Давай о деле. Мне кажется, у тебя хорошее настроение. Значит ли это…

Я скривил губы:

– Трупов не стало меньше. Просто ты действительно потрясно выглядишь. Ничего, что я так запросто разговариваю с будущим мэром?

Женщина передернула плечами:

– А Свиридов и его подруга?

Только сейчас я почувствовал, как устал. За один день мне пришлось пережить столько, сколько, наверное, переживают в горячих точках. Захотелось упасть на диван и отключиться.

– Они мертвы, – устало ответил я. Ее аквамариновые глаза потемнели.

– И ты спокоен, черт возьми?

– Прости, я очень устал. – Стоило зайти в прохладную гостиную, как ноги сами понесли меня к дивану. Валерия схватила меня за руку:

– Разве ты сегодня ничего не будешь предпринимать?

Я коснулся головой подушки и пробормотал:

– А ты продвинулась с Огуренковым?

Она кивнула:

– Мои люди занимаются им. Думаю, здесь не о чем беспокоиться, если только мы не опоздали. Что ты узнал от стариков?

– Ровным счетом ничего. – Я поудобнее устроился на диване, чувствуя себя выжатым до предела. Не было сил даже принять душ. – Лера, я прошу тебя приступить к поискам прямо сейчас. Это очень важно. Действуй одна, я все равно ни на что не годен. Этой ночью мне так и не удалось поспать.

Валерия покорно вздохнула:

– Хорошо. Конечно, тебе нужно отдохнуть. Я-то отлеживалась целый день, а теперь примчалась сюда и требую объяснений от человека, еле держащегося на ногах, – она сделала шаг по направлению к двери. – Мои подчиненные не звонят, возможно, ничего не выяснили. Значит, я сама позвоню шефу СБУ Крыма. Он хороший приятель моего мужа. Уже сегодня нам станет известно, где Петр Огуренков, и удастся предупредить его.

На пороге Валерия задержалась:

– Ты спросил подпольщиков о второй части дневника?

Я зевнул:

– Они ничего не знают. Однозначно.

– И никаких предположений?

Я снова зевнул, деликатно прикрыв рот:

– Вот именно, никаких. Придется попотеть, разгадывая загадку.

Валерия еще не открыла калитку, а меня уже сморил крепкий здоровый сон.

Глава 24

Петр Огуренков, выйдя из дома, направился к своей машине, на ходу набирая номер генерала Свиридова. Вот уже несколько часов Александр Афанасьевич не брал трубку. Впрочем, возможно, Петр и сам виноват. В полдень, выведя машину из гаража и приготовившись ехать на условленную встречу, он вдруг получил приказ от непосредственного начальника немедленно прибыть в управление. Его продержали в приемной почти четыре часа, и все для того, чтобы сообщить: ложная тревога. Очутившись на улице, Огуренков набрал Свиридова. Телефон не отвечал. Офицер хотел сразу же лететь к Александру Афанасьевичу, однако голод дал о себе знать, и он уступил просьбам жены отправиться к бывшему шефу после обеда и поехал домой. Быстро расправившись с сытной едой, он снова попытался связаться с генералом – снова безуспешно. Теперь, роясь в кармане в поисках ключа, мужчина успокаивал себя. В конце концов Свиридов – очень пожилой человек, состояние его здоровья могло ухудшиться. Тогда родственники, уложившие в постель любимого дедушку, запретили ему отвечать на звонки. Другой бы на месте Огуренкова стал бы дожидаться, пока Свиридов сам выйдет на связь (ведь мобильный зафиксировал все входящие звонки), но, к сожалению, Петр относился к тем натурам, которые доводили до конца начатое дело. Открыв дверь машины – серебристой «Шкоды Октавия», эсбэушник принял решение во что бы то ни стало сегодня повидать старика и повернул ключ в замке зажигания. Сильный взрыв потряс окрестности. Красивый мощный автомобиль, гордость владельца, развалился на куски, словно по взмаху волшебной палочки.

Оперативности Валерии можно было только позавидовать. Вечером она сообщила мне домашний и мобильный Петра Огуренкова и, примостившись рядом, наблюдала, как я нажимал кнопки радиотелефона. Мобильный молчал, домашний раздражал короткими гудками, потом ответила какая-то женщина, вероятно, его жена, которая из-за душивших ее рыданий долго не могла вымолвить ни слова. Наконец мне удалось выяснить: эсбэушника постигла участь генерала Свиридова. Валерия, почувствовавшая мое состояние, с тревогой заглянула мне в глаза:

– Что случилось, Никита?

– Огуренков, – я не узнавал своего хриплого голоса.

Ее тонкие пальцы сжали мое запястье:

– Что с ним? Ранен?

Я покачал головой. Она побелела.

– Убит?

Она вскочила с дивана и стала нервно ходить по комнате:

– Как это случилось?

– Взрыв в машине.

Женщина закусила губу.

– Они не останавливаются ни перед чем. – По ее лицу потекли слезы, и она размазывала их вместе с дорогой косметикой. – Теперь мы никогда не узнаем правду. Правду, которую я хотела преподнести в подарок моему городу.

– Узнаем, – уверенно заявил я. – Вот увидишь.

В тот день наш разговор не клеился, и Валерия, сославшись на срочные дела, вскоре ушла, чему я, честно говоря, был рад: мне хотелось остаться одному, чтобы в тишине большого дома поразмыслить, что делать дальше. Впрочем, вариантов и так немного. Каждый из погибших унес с собой важную тайну.

На город опустились сумерки, лунная дорожка золотила темную поверхность моря, звезды заглядывали в окна большой гостиной, а я все сидел, обхватив голову руками. Что делать дальше, если люди, готовые ответить на мои вопросы, мертвы? Найти семью генерала Свиридова и попросить позволить покопаться в бумагах покойного? Выйдет ли из этого толк? Только теперь я оценил по заслугам своего загадочного врага, всегда опережавшего меня на несколько шагов. Если в номере генерала и были какие-то бумаги, преступник позаботился о них. Обыскать одноместный номер ничего не стоило. А вот побывал ли он в доме Снежковой? Я хлопнул себя по лбу и стал быстро собираться. Преступник вряд ли обшарил каждый уголок, если даже и посетил жилище Татьяны Павловны. Мне могла улыбнуться удача.

После трагических событий следовало быть предельно осторожным. Впрочем, даже наречие «предельно» не характеризовало в полной мере всю опасность моего положения. Неведомый враг обложил меня со всех сторон и наверняка подступил к надежной крепости, укрывшей меня, – даче Валерии. Я уже начал сомневаться, оставалось ли это место безопасным.

– Не беспокойся, – сказал я себе как можно бодрее. – Если тебя захотят убить, найдут множество способов.

Я осторожно покинул хоромы кандидата в мэры и осмотрелся по сторонам. Вроде бы слежки нет. Если честно, я уже ни в чем не был уверен. Ну ладно. Стараясь держаться вблизи кипарисовой аллеи, я упорно продвигался в нужном направлении. За мной никто не шел, если, конечно, подонки не научились летать. Домик Снежковой, скромный одноэтажный старичок с давно не крашенными ставнями, встретил непрошеного гостя зловещей тишиной. Однако он был пуст – и этого оказалось достаточно, чтобы поднять настроение. Перемахнув через почерневший забор, я очутился на грядке с помидорами, поблескивавшими при свете луны золотистыми бочками. Где-то неподалеку астматическим лаем зашлась собака. Осторожно ступая по свежевскопанной земле, я прошел к крыльцу и потянул за ручку входную дверь. Она подалась на удивление легко. Дрожавший от свежего морского ветра, я, представлявший, какая картина предстанет моему взору, юркнул в темный коридор. Здесь явно кто-то побывал. Старенький коврик, прикрывавший дощатый пол, небрежно отбросили в сторону. В большой комнате царил разгром. Визитер вытряс все из черного допотопного шкафа, разбросал содержимое ящиков тумбочки с поцарапанной кое-где полировкой. Пожелтевшие от времени письма смешались со старушечьими платьями, простыми чулками и халатами. Вероятно, искали то же, что было нужно и мне. Вытерев пот, я присел на трехногий табурет. В голове юлой вертелась мысль: нашли? Ответ напрашивался сам, и весьма неутешительный. Либо в жилище Снежковой вообще не было ничего интересного, либо мой визит оказался напрасным. И все же я решил сразу не уходить. Луч моего фонарика цепко обшаривал разбросанные по полу вещи. Если Татьяна Павловна и писала что-либо в последнее время, то только письма. Никаких блокнотов или тетрадей мне не попалось. Обреченно махнув рукой, я собирался уже покинуть развороченный дом, как лента луча осветила пыльную поверхность журнального столика, на котором покоился треснувший корпус мобильного телефона. Я подошел поближе. Внутренности сотового явно унес преступник, но для меня тоже кое-что осталось. Вероятно, разговаривая со Свиридовым или Огуренковым, женщина держала в руках карандаш и на подпорченной полировке машинально вывела фразу: «Искать среди живых и мертвых». Я оцепенел. В голове галопом пронеслись сотни разных мыслей, настолько разных и противоречивых, что ни одна не зацепилась за память. От размышлений меня оторвала соседка, громко закричавшая кому-то в темноту:

– Коля, в доме Татьяны свет! Вызывай милицию!

Меньше всего я хотел видеть Колю и уж совсем не желал попасть в лапы здешних блюстителей порядка. И сделал все, чтобы этого не случилось.

Глава 25

Прибежав на дачу, я быстро включил электрочайник. После прогулки на свежем воздухе, стоившей, наверное, нескольких седых волос, совсем не хотелось есть. Организм просил воды, и я решил побаловать себя огромной кружкой ароматного чая. Мягкий диван заманчиво блестел кожаной подушкой. Однако сон не входил в мои планы. Фраза, случайно начертанная Снежковой, не давала покоя. Что она означает? Как это понимать? Намек на события или просто риторический вопрос? Каких мертвых имела в виду покойная? Тех, которые были расстреляны с Котиковым? Или… Я сделал большой глоток, не чувствуя, как кипяток обжигает рот и губы. Загадочное изречение дрелью буравило мозг. Искать среди живых… Искать среди мертвых… Есть ли здесь вообще какой-то смысл? Мы и так ищем среди живых и мертвых. Нет, остановил я себя, мы как раз ищем среди живых. Ни один казненный подпольщик не был предателем – это утверждают все. Может, в этом и наша ошибка? Я отставил кружку в сторону. Как бы то ни было, на мне лежал тяжелый груз ответственности за жизнь трех пожилых людей.

Ярослав Иванович Черных, севший рано утром на автобус, следующий до села Мускатного, вышел на нужной ему остановке. Толстый смуглый татарин разложил на солнце глянцевые яблоки.

– Извините, – обратился к нему подпольщик, – не подскажете, как отыскать Гульнару? Ей должно быть за семьдесят, фамилии, к сожалению, не знаю.

Продавец сморщил нос, но прежде чем успел что-то сказать, Черных добавил:

– Она носила еду партизанам во время войны.

Татарин хлопнул себя по толстой ляжке:

– Считай, повезло тебе, дед. Гульнар у нас много. Но баба Гуля всего одна.

Ярослав Иванович замялся:

– Вы уверены…

Мужчина перебил его:

– В войну ее отец и брат партизанили. Она им еду носила. Нет, вам однозначно к бабе Гуле. Вон ее домишко.

Сказав «домишко», незнакомец покривил душой. Трехэтажное строение с двумя гаражами и евроремонтом, обнесенное каменным забором, навевало на мысль, что родственники старушки не бедствуют. Как бы в подтверждение этих мыслей на дорогу перед домом заехал черный джип, и спрыгнувший с водительского сиденья молодой смуглый парень, открыв заднюю дверцу, помог выйти сухонькой старушке в черном платке до бровей. Ярослав Иванович, не теряя времени, подошел к ней:

– Гульнара?

Пожилая женщина внимательно посмотрела на него черными глазами:

– Мы знакомы?

– Мне нужно с вами поговорить.

Она обернулась к парню:

– Ставь машину, внучок, и иди домой. А вы проходите в сад.

По дорожке из красного кирпича она повела его к увитой виноградом беседке.

– Чаю?

– Спасибо, не надо.

Гульнара пожала плечами:

– Слушаю вас.

– Мне сказали, – на секунду стушевавшись, он взял себя в руки, – что девчонкой вы носили партизанам еду.

Она улыбнулась, и морщинистое лицо словно озарилось изнутри:

– Было дело.

Он с мольбой взглянул ей в глаза:

– Тогда помогите. Если сможете. Моего друга обвиняют в ужасном преступлении. Сейчас имеет значение любая мелочь. Он утверждает: отправленный на передовую, провел три дня в овраге, потому что грохот взрывов напугал его. По его словам, вы иногда давали ему поесть.

Она не стала жаловаться на память:

– Его звали Гриша, верно? Он рассказал вам правду. Если от меня потребуются письменные показания…

Старый партизан пожал ее смуглую руку:

– Огромное спасибо. Благодаря вам мы сделаем еще один шаг к спасению его чести.

Глава 26

Экскурсовод музея узнала меня сразу.

– Давненько я вас не видела, – улыбнулась она, демонстрируя золотые коронки. – Решили опять посетить наш приют?

Я посмотрел на ворох пожелтевших газет, скромно покоившихся под стеклом:

– Здесь все заметки о группе Котикова?

Женщина кивнула.

– Тогда мне придется задержаться. – Я расположился в единственном кресле, подаренном, вероятно, каким-нибудь спонсором. – Моя задача на сегодня – изучить все, что в них написано.

Старушка взмахнула руками:

– Да здесь работы не на один день.

Я ухмыльнулся:

– А вот спешить мне некуда.

– Прекрасно.

Она выполнила мою просьбу. Пыль времени ударила в нос. Прикрыв его платком, я погрузился в чтение.

«Поистине удача любит расторопных», – повторил я, когда через полчаса нашел нужный материал.

Трое подпольщиков поджидали меня в квартире Ярослава Ивановича.

– Нашли что-то важное? – Черных тревожно заглядывал мне в глаза.

Я протянул ему старую газету:

– Читайте. Этот материал мне любезно предоставила сотрудница музея. Газета посвящена сорокапятилетию Дня Победы. Здесь статьи о вас и ваших друзьях.

На их лицах отразилось удивление:

– Но ведь вчера вы говорили: теперь мы вне подозрений.

Я кивнул:

– И все же некоторые факты мешали мне обелить вас полностью.

Они ничего не ответили.

– Помните, о чем писала ваша подруга Снежкова? – продолжал я. – Татьяна Павловна рассказала, как однажды вы и Вячеслав Петрович нарвались на немецкий патруль. Солдат прицелился в Котикова из винтовки, но вы заслонили его своим телом. К счастью, вышла осечка. Вы с учителем остались живы и сумели скрыться.

Черных пожал плечами:

– И теперь вы верите, что я не предатель?

Я усмехнулся:

– Представьте, хотя ваша кандидатура казалась мне наиболее подходящей.

Старик заморгал ресницами:

– Почему?

Я развел руками:

– Ну, посудите сами. Вы из дворянской семьи, у которой отняли все. Вашу мать репрессировали, и она умерла в лагере. Вас же пытались исключить из комсомола.

– Точно, – подтвердил Ярослав Иванович. – Но не посмели.

– А почему? – не преминул добавить я. – За вас заступился Котиков. По правде говоря, пока я этого не узнал, мне казалось: в вас горит огонь мести. А отомстить можно по-всякому, скажем, сдать организацию немцам. Причем не сразу, а постепенно, с поразительным спокойствием наблюдая гибель одних и страдания других.

Мужчина, покачнувшись, схватился за сердце.

– Вы! Вы! – хрипел он.

Коротков и Прохоренко подбежали к товарищу.

– Что вы себе позволяете?

Я никогда не видел их в таком гневе. Они засуетились, торопливо вынимая нитроглицерин из бокового кармана Ярослава Ивановича, вмиг постаревшего на добрый десяток лет. Я, наблюдавший за их действиями, чувствовал себя последним негодяем. Сколькому же мне придется научиться, чтобы не вводить людей в подобные состояния? Или это невозможно, когда на кону правда, стоящая очень дорого?

– Простите меня, – я попытался пожать его сухую руку. – Однако сейчас все мы просто-напросто выясняем истину. Подозрение с вас снято.

Он вдохнул полной грудью и нашел в себе силы иронически поклониться:

– Благодарю. Только вот как насчет моих друзей? Я не дам их в обиду.

– Не забывайте, сколько нам лет, – чирикнул Прохоренко.

– Не забывайте, кто втянул меня в эту историю, – парировал я. – Разве нельзя было догадаться, сколько нервов будет потрачено?

Я бросил взгляд на Ярослава Ивановича. Он потихоньку отходил от потрясения. Землистые щеки розовели.

– Можно продолжать?

– Сделайте одолжение, – бросил Коротков.

– Итак, отметя кандидатуру Черных, я обратил свои взоры на вас.

Коротков и Прохоренко переглянулись:

– На нас? И что вы скажете? Виновны или заслуживают снисхождения?

Григорий Иванович, как школьник, принялся грызть ноготь большого пальца.

– Как вы изволили заметить, я сам написал вам.

Я пожал плечами:

– Это ничего не значит. Некоторые преступники именно так и поступают. Возможно, вы боялись своих товарищей, которые, копнув глубже, сами пришли бы к такому выводу. Ведь вы долго водили их за нос насчет вашего перехода за линию фронта.

Он вспыхнул:

– Это другое…

– Успокойтесь, – мне вовсе не улыбалась мысль отправить в больницу с сердечными приступами всех троих. – Это сделали не вы. Гульнара Мухамедовна подтвердила ваши слова насчет сидения в овраге, хотя это не доказательство вашей невиновности. Своей реабилитации вы обязаны Снежковой, Свиридову и Огуренкову. Перед нашей роковой встречей Татьяна Павловна сообщила: то, что она собирается мне рассказать, – сенсация. Сенсация Снежковой рознь сенсации Коваленко. Южноморск уже несколько недель считает предателем вас. Если бы генерал подтвердил эту версию, она не стала бы сенсационной и Татьяне Павловне не надо было искать со мной встречи, стоило только сказать пару слов по телефону. Нет, ваша боевая подруга хотела сообщить нечто более важное, мало того, она чего-то боялась – и, выходит, не напрасно.

– Совершенно верно, – Коротков с горечью смотрел на меня. – Значит, дело за мной. Интересно, почему вы и меня записали в подозреваемые?

– Котиков запорол вам участие в играх сборной, – спокойно ответил я. – В записках вашей учительницы и в этих старых газетах я нашел ответ на вопрос. Вячеслав Петрович не пустил вас в воспитательных целях. Вы связались с дурной компанией, стали курить, прикладываться к бутылке…

Старик взвился:

– И что с того? Хотите знать правду? Да, я затаил на него злобу и злился ровно месяц. Месяц, слышите? А потом даже преисполнился чувства благодарности. Эти подонки, с которыми я связался, обязательно втянули бы меня в уголовщину, и тогда большой спорт навсегда захлопнул бы передо мной двери.

– Понимаю.

Он до крови закусил губу:

– Меня реабилитировали?

– Читайте, – я кинул ему на колени газету. – Среди погибших была девушка, ваша одноклассница, Динара Серафутдинова. Вы очень любили ее. Из этого я сделал вывод: захоти вы отомстить Котикову, вы придумали бы что-нибудь такое, что погубило бы только вашего командира. А теперь скажите, что это неправда.

Он сделался пунцовым. Я даже испугался за его самочувствие.

– Вам плохо?

Друзья подались к нему. Словно заслоняясь от нас, он поднял ладони:

– Все в порядке. Вы напомнили о Динаре. Я действительно любил ее. И если бы…. – старик стал задыхаться. Теперь за нитроглицерином полез Черных. Я отвернулся к окну. В тот момент мне не хотелось никаких сенсаций – только желание поскорее покончить с этим делом и помочь несчастным старикам владело мною. Помочь обрести покой, невозможный без согласия с самим собой.

– Вы много выяснили, но… – голос Прохоренко звучал словно из другого мира. – Теперь нам хотелось бы услышать, кто же все-таки предал наших товарищей? Кто принес им смерть? Ведь вы это знаете. Не так ли?

Я опустил глаза:

– К сожалению, пока нет. Думаю, без дневника Вячеслава Петровича все же не обойтись. Надо непременно найти его. Вы утверждаете, что его нет ни у одного из вас, – я пытливо посмотрел на каждого.

Они качали головами:

– Мы все отдали бы, чтобы отыскать этот документ, если он существует.

– Думаю, существует, – ответил я уверенно. – Возможно, Снежкова напала на его след и поплатилась жизнью. Впрочем, возможно, при помощи Свиридова она сразу вышла на убийцу.

Старики растерянно молчали.

– Вам о чем-нибудь говорит фраза, которую она написала на полированной поверхности столика? – поинтересовался я. Три товарища пожали плечами.

– Как можно искать среди мертвых? – недоумевал Прохоренко. – Тут бы разобраться с живыми.

– Не хотела ли Татьяна сказать: предателя уже нет в живых? – предположил Коротков.

– То есть все-таки Инна Рожнова? – подсказал я.

Добродушное выражение на их лицах сменилось на злобное и упрямое.

– Об этом не может быть и речи, – выдавил Коротков.

– Только потому, что ваш учитель и командир перед расстрелом кричал, что она не виновата и ему известен настоящий предатель? – Под моим пристальным взглядом Григорий Иванович опустил глаза.

– Ее могли подставлять с самого начала.

– Вот поэтому нам и требуется вторая часть дневника, иначе мы ничего не узнаем. Кстати, у вас есть фотографии подпольщиков? – обратился я к хозяину.

Черных кивнул:

– Разумеется. В организацию Котикова входили все наши одноклассники, которые не успели эвакуироваться. Да у меня пол-альбома старых снимков. – Он поднялся, его рука стала шарить по пустой, покрытой серебристой пылью книжной полке.

– Там ничего нет, – подсказал ему Владимир Егорович. – Ты, наверное, переложил альбом в другое место.

На лице Ярослава Ивановича отразилась гримаса недоумения.

– Вроде склерозом еще не страдаю, – пробормотал мужчина. – Не помню, чтобы мне приходилось перекладывать фотографии. Вот только если это сделали мои домашние. Вика! – громко позвал он, выглянув в коридор, и через несколько секунд Виктория Ярославовна, стройная статная брюнетка, напоминавшая отца лишь глазами и линиями рта, показалась из кухни, неся поднос с чашками и кофейник.

– Иду, иду, папа! – она дружелюбно посмотрела на нас.

– Это Никита, – представил меня хозяин. – Журналист из Приреченска, я тебе говорил.

Ее рукопожатие было сильным и уверенным.

– Пишет докторскую диссертацию, – не преминул похвастаться гордый отец между делом. – Поэтому мы с женой заняты правнуками и стараемся по возможности помогать. Кстати, дорогая, ты не делала в гостиной генеральную уборку?

Женщина поняла его с полуслова:

– Что-то не можешь найти?

– Старый альбом.

Виктория Ярославовна пожала плечами:

– К сожалению, понятия не имею, где он. Кажется, я его сто лет не видела. Погоди, сейчас спрошу у Антона. Он в последнее время устраивает здесь посиделки.

– Это мой старший правнук, – пояснил Черных. – Однако он не стал бы…

Не слушая отца, женщина набирала мобильный внука.

– Антошка, ты не видел старый дедушкин альбом? Да, с военными фотографиями. В чулане? – на ее усталом, но все еще привлекательном лице появилось удивленное выражение. – Ты ничего не путаешь? Хорошо, посмотрю. – Быстрым шагом она вышла в прихожую и вскоре вернулась со старым альбомом из потрескавшейся черной кожи. – Этот, папа?

Губы Ярослава Ивановича затряслись:

– Как он посмел?

– Если ты об Антоне, он его не трогал, – бросила Виктория. – Мальчик сам был поражен, почему ты вдруг отправил в кладовку снимки фронтовых годов.

– Я… Я… – хозяин не мог подобрать слов. – Впрочем, ладно. На старика можно списать все. Давайте посмотрим фотографии, – сухая, как кора дерева, рука бережно листала страницы. – Никитушка, а мы ведь здесь моложе вас, представляете? – внезапно его лицо стало серым. Толстый альбом едва не выпал из дрожащих рук: я вовремя подхватил его. Старик пытался что-то сказать, показывая на пустые страницы. Кто-то безжалостно вырвал фотографии, оставив лишь следы старого клея.

– Вика! – крик Ярослава Ивановича повис в воздухе лопнувшей струной. – Вика!

Дочь примчалась по первому зову. Бледное, без кровинки, лицо отца напугало ее, и она растерянно посмотрела на нас:

– Что случилось?

– Где фотографии? – спросил Коротков.

Она прищурилась:

– Вы хотите сказать, их нет?

Черных схватился за сердце:

– Мои фронтовые фотографии… Они пропали…

Женщина обиженно поджала губы:

– Мы их не трогали.

– Значит, кто-то их похитил.

Она рассмеялась над моим предположением:

– Да кому они нужны?

– С некоторых пор эти черно-белые выцветшие снимки на вес золота, – заверил ее я.

Коротков нервно дернулся всем телом:

– Вика, вызови такси. Поедем ко мне.

Она покачала головой:

– Хотите, чтобы я отпустила отца в таком состоянии? Поезжайте без него.

Ярослав Иванович умоляюще взглянул на дочь:

– Ну, пожалуйста, дорогая. Ты же знаешь: не будет мне покоя…

Виктория махнула рукой:

– И что мне с вами делать? Ладно, только домой тоже на такси.

Сидя в неубранной гостиной Владимира Егоровича, мы молчали. Впрочем, говорить было не о чем. Я уже знал: и здесь нас постигнет неудача. Фотографии, повествующие о героической молодости друзей, испарились, как снег в жаркий день. Григорий Иванович потянулся к телефонной трубке:

– Я позвоню домой?

Ему никто не ответил. Все понимали: сделать это просто необходимо. Двадцатилетний внук Прохоренко, быстро отыскавший старый альбом, произнес фразу, к которой я был готов:

– Здесь нет снимков, дед, лишь пустые страницы.

Фронтовые товарищи сдавали на глазах, и я стал опасаться за их здоровье. Без этих беспомощных стариков мне не под силу раскрутить сложное и опасное дело, да, именно сложное и опасное – в этом я давно не сомневался.

– Их мог похитить только тот, кто интересовался ими, – констатировал я. – Вспомните, пожалуйста, не приходили ли к вам люди, просившие показать военные снимки?

Пожилые товарищи переглянулись.

– Конкретно за фотографиями не приходил никто, – ответил за всех Прохоренко.

Я покачал головой:

– Вы все понимаете буквально. Попробуем взглянуть по-другому. Вы – ветераны войны, участники подпольного движения. Не сомневаюсь: у вас постоянно берут интервью, приглашают в школы и другие организации. Возможно, кто-то пожелал взглянуть на снимки. Расскажите, пожалуйста, о подобных фактах.

Владимир Егорович заскрипел зубами:

– Их спрашивал ваш коллега, пропавший без вести.

– Точно, – хором подтвердили остальные. Я почувствовал опасность. Сейчас мы могли пойти по ложному следу.

– Коваленко не стал бы воровать, – уверенно сказал я. – И вообще, если бы они ему были необходимы, сейчас не проблема сделать копии. Он попросил бы парочку, но не стал бы прямо-таки выдирать их из альбомов.

– Никита прав, – глухой голос Черных словно подвел черту под нашим спором. – Корреспондент ничего не выносил из квартиры. Он копировал все на цифровой фотоаппарат.

Коротков заулыбался:

– А ведь точно! Чуть невиновного не оговорил!

– Не расслабляйтесь! – я предупреждающе поднял руку. – Вы еще не вспомнили ничего нужного и важного.

Григорий Иванович вдруг хлопнул себя по лбу:

– А ведь нами интересовались еще и другие журналисты. Приходила ко мне в Приреченске одна корреспондентка или писательница… – он в волнении тер подбородок, заросший седой щетиной. – Говорила, что собирает материал для энциклопедии о подпольном движении. Я показывал ей фотографии.

Владимир Егорович не дал ему договорить:

– Высокая, худенькая, с длинными черными волосами? Она сказала мне… в общем, не хочется повторяться…

– Эта дама была и у меня, – сообщил Черных. – Очень приятная девушка. Не думаю, чтобы занималась позорным делом.

– Мне тоже не верится, – достав платок, Ярослав Иванович промокнул выступившие на лбу капли пота. – Я, кстати, сам задал вопрос, не хочет ли она посмотреть старые снимки.

– И все-таки вы вспомнили о ней, – я продолжал гнуть свою линию. – Почему?

– Потому что больше никто из гостей, которые иногда меня навещают, не трогал альбом, – вырвалось у Ярослава Ивановича, но он тут же поправил себя: – Однако это ничего не значит…

– Не значит, – согласился я. – Но мы обязаны рассмотреть все варианты. Итак, к вам приходила сотрудница какого-то издательства. Она представилась?

– Да, очень распространенное русское имя – Маша, – улыбнулся Прохоренко.

– И в ее поведении вам ничего не показалось странным?

Черных рубанул ладонью воздух:

– Черт возьми, а ведь показалось… показалось, что я ее где-то уже видел…

Я вскочил со стула:

– Но…

В следующую минуту старик пошел на попятную:

– Думаю, показалось. Я и жена редко выходим из квартиры.

– Вы могли встретить ее в магазине, – возразил я.

Ярослав Иванович покачал головой:

– Она из Москвы. Помню, как я обрадовался, когда услышал, что нами заинтересовались в Москве и хотят включить в книгу.

– Это она так вам сказала, – не согласился я.

Бывший подпольщик заупрямился:

– И все же я видел ее не в магазине и не на улице. Вам известно слово «дежавю»? – спросил он.

Я поморщился:

– Я не верю в эту заумь. Ну да ладно, кем же, по-вашему, она была?

Он потер затылок:

– До сих пор не могу вспомнить…

– Она не та, за кого себя выдает, – подал голос Прохоренко. – Когда Маша навестила меня, ей открыл дверь мой сын Андрей. Он удивился, когда я сообщил ему, чем она занимается. Видите ли, он предприниматель и вращается в элитных кругах. В этой девушке был шик, класс… Холеные руки с дорогим маникюром, одежда из фирменного магазина, в котором сотрудники издательств не отовариваются…

– Да. – Все потихоньку вставало на свои места, если не считать, что мне еще предстояло найти какую-то Машу, а возможно, и не Машу, причем искать ее там, где она не работает.

– Но зачем ей фотографии? – старики не находили себе места.

Я рассмеялся:

– Да вы боитесь ответа. На ваших снимках есть кто-то, причастный к провалу организации.

– Но, – Коротков беспомощно развел руками, – нас там много. Как мы догадались бы, кто предатель, если по прошествии времени это не было сделано? Ни мы, ни вы не экстрасенсы.

Я пожал плечами:

– Пока не готов ответить. Однако знаю одно: дневник – ключ к разгадке. Коваленко, вероятно, напал на его след и был убит. Меня очень беспокоит судьба каждого из вас. Вы под наблюдением и живы до тех пор, пока преступник не решит, что вы его вычислили.

Лицо Черных стало цвета оконной замазки.

– Когда он решит? – прохрипел подпольщик. – Когда оставит в покое нас и наших детей и внуков?

Я скривил губы:

– Проникнуть в мысли нашего преследователя несложно. Он уверен: мы с вами охотимся за дневником и сами приведем его к цели.

Прохоренко заскрипел зубами:

– Так как же его найти?

Я задумался. Одна мысль, пришедшая в голову, показалась довольно дельной.

– Скажите, есть ли в вашем городе места, которые Котиков любил посещать в одиночестве?

Григорий Иванович кивнул:

– Их немало. Наш классный руководитель увлекался историей города. Он любил бродить по старым траншеям, бастионам, фортам.

Я почесал затылок:

– К сожалению, у нас нет времени и возможности исследовать все достопримечательности. Из всех мест придется выбрать одно.

Старики переглянулись.

– Это сложно, – заметил Владимир Егорович.

– Постараюсь сузить круг поиска, – мне показалось, что я нашел выход. – Это место посещалось и во время оккупации. Не мог же ваш классный руководитель так же свободно, как и в мирное время, бродить по развалинам?

Прохоренко поскреб подбородок:

– Не знаю, поможет ли это… Никто из нас старался не светиться. А вот раньше Всеволод Петрович часто водил нас на экскурсию на улицу Черноморскую. Его интересовал заброшенный форт. Он говорил: «Этот памятник фортификационного искусства скоро перестанет существовать. Мы не должны допустить этого».

– Да, да! – радостно подхватил Черных. – Мы устраивали там субботники. Котиков знал в нем каждый камешек. По-моему, если бы он захотел спрятать важный документ, то сделал бы это там.

– Однако, – вздохнул Коротков, – от него мало что осталось. Никого, кроме Котикова, никогда не беспокоила судьба исторического памятника.

Я почувствовал противную дрожь в коленях:

– Вы хотите сказать, его полностью разрушили?

– Не знаем, – честно признались бывшие подпольщики. – Посещать родные и близкие сердцу места с каждым годом становится все труднее. Мы давно там не были.

– Ярослав Иванович, вызывайте такси, – я вскочил со стула. – Надо ехать туда, и притом немедленно.

Пожилые люди переглянулись.

– Никита, поезжайте один, – смущенно закашлявшись, произнес Григорий Иванович. – Мы старые развалины, много пережившие в последние дни. Вы уж простите, но мы не перенесем этой поездки.

В принципе другого я и не ожидал. Бывшие подпольщики не лгали. За время моего расследования каждый из них постарел на добрый десяток лет. Мне не хотелось окончательно добивать их, пусть даже и воспоминаниями.

– Ну, хорошо, – я направился к двери. – Ждите моего звонка.

– Берегите себя, – мягко сказал Ярослав Иванович.

Глава 27

Прежде чем отправиться в недра незнакомого сооружения, надо все о нем выяснить. Вот почему я направил свои стопы в библиотеку, где меня узнали, обрадовались и сразу принесли нужную литературу. В книге «Каменная летопись Южноморска» я обнаружил описание форта, одна фраза ножом прошлась по сердцу. Автор писал: «Городские власти отвергли предложение Городского исторического общества создать в форте музейную экспозицию, бросив, таким образом, строение на произвол судьбы. Форт потихоньку разрушали и оскверняли. Залезть туда мог каждый желающий». Это означало: старая тетрадь, из-за которой разгоралась битва не на жизнь, а на смерть, спокойно могла окончить свои дни в костре какого-нибудь бомжа. Тягостные мысли прервал неугомонный мобильный. Аккорды «Патетической сонаты» возвестили: звонит Валерия. Мне стало стыдно. Вот уже несколько дней я не общался со своим лучшим в этом городе другом, хотя и по вполне понятным причинам: мне не хотелось подвергать ее опасности. Я постоянно находился под наблюдением отморозков, для которых человеческая жизнь не стоила и ломаного гроша. Такие не щадят никого: ни женщин, ни детей. Вот почему с помощью Черных я снял квартиру на окраине, ни словом не предупредив Валерию, и постоянно отключал телефон. С ней и сейчас не стоило разговаривать, однако женщина наверняка сходила с ума от волнения и беспокойства. Поэтому я ответил на звонок.

– Да?

– Никита! – ее голос был полон радости. – Ты жив! Куда ты пропал! Я не нахожу себе места! Почему ты не берешь трубку? Почему съехал с дачи?

– Ты умная женщина, – твердо начал я. – Ты столько сделала для меня. Понимаешь, в игру вступили опасные люди. Я просто не допущу, чтобы с тобой что-нибудь произошло.

Женщина явно хотела возразить, но в последний момент смягчилась:

– И совершенно напрасно. Я с самого начала представляла, на что шла. И сейчас готова идти дальше. Я должна помочь родному городу разобраться в этой истории и защитить невиновных. Если ты этого не понимаешь, объясню более доходчиво: я с тобой и останавливаться не собираюсь. А теперь расскажи, что произошло за последние дни…

Я вкратце поведал Валерии о ключевых событиях последних дней, умолчав, однако, о том, где сейчас живу. Зная ее характер, мог предугадать последствия: она тотчас же помчится ко мне и поставит под удар нас обоих.

– Значит, ты намерен залезть в форт, – констатировала она.

Я согласился:

– Вот именно. Чутье подсказывает: дневник там.

– Не хочешь взять меня с собой?

– В этот бомжатник? Если я что-нибудь обнаружу, ты узнаешь об этом первая, – я старался говорить как можно убедительнее. – А потом, сидя у камина на твоей даче, вместе погрузимся в тайну, которую предстоит разгадать.

Она вздохнула:

– Возможно, ты и прав. Ну, желаю удачи.

Закончив разговор, я засунул телефон в карман и выглянул в окно. Мягкий нежный вечер опускался на город. Еще пара часиков – и Южноморск погрузится в темноту. Вот тогда и отправлюсь в форт. Жаль, если там уже нечего искать.

Глава 28

Преимущество маленьких городков в том, что практически до любого места можно дойти пешком. Нужное мне сооружение не оказалось исключением. Библиотекарь внятно объяснила, как добраться до брошенного на произвол судьбы памятника истории, и я не блуждал по окраинам Южноморска. При свете полной луны, напоминавшей гигантский абажур, я набрел на жалкие останки некогда величественного сооружения. Время и бомжи сделали свое черное дело. То, что сохранилось, представляло печальное зрелище. Шмыгнув в подземный ход, я почти сразу выскочил, задыхаясь от смрада и еле сдерживая тошноту. Как печально, когда исторические памятники из-за равнодушия градоправителей превращаются в общественные туалеты! Нет, Валерии просто необходимо занять кресло мэра. Она обязательно наведет порядок. Проникнув в крепость через огромную дыру в стене, я осмотрелся по сторонам. В голове роем носились безрадостные мысли. Даже дав волю своей фантазии, я не мог представить, куда Котиков мог спрятать тонкую тетрадь, ценящуюся сейчас на вес золота. Мне показалось: шансы отыскать ее равны нулю, даже если я и вооружусь мощным фонарем. Неужели тайна подполья останется неразгаданной? Я с удовольствием вышел на свежий воздух и побрел домой. Звонок мобильного дрелью ввинтился в мой разгоряченный мозг.

– Я долго искала ваш телефон, – скрипучий старушечий голос, казалось, доносился из далекого прошлого, того самого прошлого, которое не хотело, не торопилось принимать меня в свои объятия. – Вы узнали меня, товарищ Никита? Я директор музея подпольщиков Клавдия Федоровна.

Естественно, я не узнал ее. Правильнее сказать, ее звонка я вообще не ожидал. В суматохе музей Вячеслава Котикова, изученный мною вдоль и поперек, отошел на задний план. В этот момент я совсем не представлял, что нужно от меня старушке.

– Я хотела попросить вас, – продолжала она. – Здравствуйте, – приветствие было адресовано не мне. Вероятно, кто-то вошел в помещение. – Что вы делаете? – ее голос звучал испуганно. – Нет, не надо!

Я услышал короткий, леденящий душу стон, падение чего-то тяжелого, наверное, человеческого тела на пол и короткие гудки, возвестившие о конце разговора. Забыв об осторожности, я опрометью бросился к одиноко стоявшему у обочины старому «Форду» с шашечками на крыше и кинул водителю, здоровенному детине с ястребиным профилем, на ходу:

– К музею подпольщиков. Чем быстрее домчишь, тем больше получишь.

Он не возражал:

– Останешься доволен, приятель. Готовь монетку.

Ветхое здание музея пожирало пламя. Входная дверь оказалась запертой на замок. Трещали старые оконные рамы, лопались стекла. На помощь явно никто не спешил. Возможно, жители близлежащих домов и вызвали пожарную машину, однако мы с таксистом оказались расторопнее.

– Там человек! – крикнул я ему. – Нужно выломать дверь.

Он кинулся к машине и через секунду тащил ломик:

– Попытаюсь сбить замок.

Это ему удалось, и мы влетели в дымное помещение. Я молил Бога, чтобы старушка осталась жива, и Он услышал меня. Она лежала на пороге. Край старенького серого халата уже лизал огонь. Сухая посиневшая рука сжимала пластиковую коробку. Схватив директора музея на руки, я уже хотел швырнуть коробку в огонь, безжалостно уничтожавший стенды, но что-то меня остановило. Водитель потянул меня за рукав:

– Давай на свежий воздух. Я вызвал пожарку и «Скорую».

Очутившись на улице, я вдохнул полной грудью, положил женщину на землю и направил на нее луч фонарика, принесенного парнем. На виске потерпевшей образовалась большая гематома. Вероятно, преступник хотел представить происшествие как несчастный случай и обязательно вернулся бы на место преступления, чтобы добавить еще несколько штрихов к портрету.

Музей подпольщиков перестал бы существовать.

Стоявший рядом водитель потирал потную голову:

– Интересно, кому и зачем это понадобилось?

Я лишь пожал плечами, не отрывая глаз от безжизненного тела и думая: преступник опять перешел в наступление. Значит, в музее было что-то такое, что не сразу бросилось в глаза мне и ему. Директор первая обратила внимание на какую-то важную деталь – и поплатилась жизнью. Водитель протянул мне портсигар:

– Куришь?

Я отрицательно покачал головой. Он жадно затянулся и показал на дорогу:

– Смотри-ка, нас не заставили ждать.

«Скорая» и пожарники подъехали одновременно. Врач, молодой худощавый рыжеволосый парень в голубой униформе, обдав нас с водителем перегаром, пощупал пульс старушки.

– Жива, – коротко бросил он и кивнул санитарам. Двое забулдыг с красными, как у Дедов Морозов, носами, молниеносно уложили женщину на носилки и почти закинули в реанимобиль.

Пожарники, обдав нас брызгами пены, делали вид, что старательно тушат пламя. Впрочем, самое ценное уже погибло.

Водитель дружески положил на мое плечо свою мускулистую руку:

– До дома довезти?

– Спасибо, друг, – я согласился, хотя оставаться наедине с самим собой хотелось меньше всего. – На Цветочную.

Он осклабился:

– Призовая поездка. Денег не беру.

На душе у меня стало тепло. В последнее время я быстро приобретал друзей в этом недружелюбно встретившем меня городе.

Глава 29

Придя в пустую квартиру, я бросился на жесткий диван и обхватил голову руками. С этого момента мы с ветеранами оказались в самом настоящем тупике. Ключ к разгадке тайны, спрятанный в фотографиях, которые безжалостно уничтожал неведомый враг, навсегда утерян. Если я не отыщу старой тетрадки в заброшенном форте, остается признать свое поражение и отправляться восвояси. В расстройстве я не сразу почувствовал острую боль в правом боку и, протянув руку, ощутил твердый предмет. Это была коробка, которую сжимала в руках Клавдия Федоровна и которую я небрежно бросил себе в карман. Разорвав подгнившую веревку, я с волнением открыл крышку. Сложенная вчетверо ученическая тетрадь с пожелтевшей от времени обложкой упала на диван. Я осторожно прикоснулся к ней и бережно отогнул титульный лист. На минуту мне показалось, что сознание покидает меня. Придя в себя, я стал жадно читать, закончив лишь под утро. Истина открылась во всем неприглядном виде. Теперь я знал, кто в ответе за гибель людей в прошлом и в настоящем. Рука потянулась к телефону, операция требовала завершения. Но в последнюю секунду я передумал. Мне предстояло столкнуться с могущественным противником один на один. Шансы на победу были невелики, но были… Поэтому писать завещание не хотелось… Тем более и завещать-то нечего.

На следующий день, дождавшись полуночи, я опять отправился в старый форт, предусмотрительно захватив фонарь и лопату. В старинном сооружении уже кто-то был. Сегодня не спалось не одному мне. Робкий свет фонарика незнакомого визитера лизал замшелые камни. Я притаился у отверстия. Поставив фонарь на усыпанный бутылочными осколками пол, незнакомец ломом бил по стене, ища заветную нишу. Я неслышно вошел в помещение.

– Не старайся, Валерия. Здесь ничего нет.

Она вздрогнула, обернулась, уронив фонарь. Причудливые тени заплясали по каменному потолку.

– Ты? Но ты же сказал, что больше не придешь сюда.

– Верно, – на моем лице играла счастливая улыбка. – Но при этом постарался убедить тебя, что тетрадь покоится именно здесь. Ты оправдала мои ожидания.

Она закусила губу:

– Я хотела преподнести тебе сюрприз. Ведь у меня больше возможностей отыскать дневник.

Я усмехнулся:

– Интересно, ты сожгла бы его прямо здесь или там, куда отправились фотографии из альбомов подпольщиков?

Ее лицо превратилось в гипсовую маску.

– Выбирай выражения. Я не понимаю тебя. Зачем это мне?

Я усмехнулся:

– Да, со вторым журналистом, приехавшим раскапывать старую историю, ты вела себя осторожнее. Это был очень умный ход с твоей стороны – взять меня под свою опеку, поселить на даче и следить за каждым моим шагом.

– Я только хотела помочь, – у нее вырвалось какое-то хриплое карканье. – И помочь своим избирателям.

Я переминался с ноги на ногу. Мне предстояло сказать убийственную для Валерии фразу:

– Вторая часть дневника у меня. Прочитав ее, я все понял.

Странно, как страх портит женщину. Моя подруга на глазах превращалась в какое-то уродливое существо из скандинавских сказок: длинные белокурые волосы потускнели, приняли серый оттенок, глаза ввалились, бледная, с синевой, кожа обтянула череп.

– Ты… Ты нашел ее? Этого не может быть! Ее не существует!

– Существует, Валерия.

Ей не хватало воздуха:

– Но… Но…

– Все очень просто, дорогая. Оказывается, вторая часть дневника была передана Котиковым накануне казни сыну полицая Алексею, его бывшему ученику, с просьбой спрятать, но так, чтобы потом можно было найти. Мальчишка не успел сообразить, куда деть злополучный сверток, так как через два дня после казни подпольщиков пришли части Красной Армии. Его отца расстреляли на месте, а мать отправилась в тюрьму. Ее, правда, вскоре выпустили. Женщина понимала, что ей грозит, если она останется в Южноморске, поэтому взяла сына и увезла к родственникам на Урал. Спустя десятилетия, приехав сюда посетить родные места, молодой человек взял с собой заветную коробку и передал ее директору музея. Почему Клавдия Федоровна сразу не открыла ее и не ознакомилась с содержимым? Почему уникальный сверток валялся в хранилище столько лет? На эти вопросы способна ответить только директор. К счастью, она осталась жива.

Валерия слушала меня, затаив дыхание.

– Мне все время не давала покоя фраза, написанная Снежковой, – продолжал я. – Каких мертвых она имела в виду? Только теперь до меня дошло: это Светлана Фадеева, которую немцы бросили в ров вместе с подпольщиками, та Светлана, которая, оставшись в живых, дошла до Кенигсберга, та Светлана, которая скончалась десять лет назад, благополучно дожив до семидесяти.

Синие губы кандидата в мэры дрогнули:

– И что же? Мы обвиняем человека за то, что он по случайности не стал трупом? А недавние убийства в Южноморске уж явно не на ее совести.

– Да. Она виновата лишь в том, что выдала организацию Котикова, – согласился я. – И за это ей сохранили жизнь. Полицай Гаврилов намеренно промахнулся, лишь легко ранив девушку.

Валерия замотала головой:

– Допустим, это так! Но прошло столько лет! Ее преступление списано за давностью. У нее не было нужды валить все на Прохоренко.

– У нее не было, – согласился я. – Другое дело – ты…

– Я? – она отступила в темноту, и из пропитанного сыростью угла послышался ее деланый смех. – А я-то при чем?

– Тебе уже не хочется поведать избирателям о настоящем предателе организации Котикова? – поинтересовался я. – Впрочем, оно и неудивительно.

Из нагрудного кармана я вытащил фотографию:

– Тебе знакома эта женщина?

Чтобы моя бывшая подруга получше разглядела снимок, я направил на него луч фонарика. Однако это было излишним. Валерия задрожала всем телом. Она знала, чья это фотография.

– Отпираться бессмысленно, – доброжелательно посоветовал я. – Вы похожи как две капли воды. И неудивительно. Она твоя родная бабушка. Повторяю, отпираться бессмысленно. Любой милиционер, покопавшись в документах, подтвердит ваше родство.

Впрочем, Валерия и не думала отступать.

– Да, – глухо сказала она. – Это моя бабушка.

Женщина закрыла глаза и прислонилась к покрытой мхом стене. Она поняла: мальчишка, вначале показавшийся ей придурковатым, все же раскопал факты, которые никак не должны были просочиться в печать. Что написано во второй части дневника, она знала. Знала давно. Прошлое кинолентой мелькало перед ней. Любимая бабушка, самый дорогой человек. Жаль, что она не жила в Южноморске, хотя выросла в этих местах, и категорически противилась просьбам дочери и зятя переехать к Черному морю после того, как овдовела. Однако не это казалось странным Валерии. Приезжая в гости, бабушка старалась не ходить по людным улицам, при встрече со знакомыми переходила на другую сторону и ни словом не обмолвилась, что была членом подпольной организации Котикова. Девушка узнала об этом случайно, когда отправилась на экскурсию в музей со своими одноклассниками. С нескольких фотографий на нее смотрела молодая Светлана Фадеева.

– Почему ты скрываешь свое партизанское прошлое? – поинтересовалась внучка.

Старушка тяжело опустилась на стул:

– Видишь ли, – она погладила девочку по светлой головке, – на моих глазах произошли страшные вещи. Если я буду помнить о них, то не проживу долго. Думаешь, меня не приглашают на встречи ветеранов? – женщина улыбнулась. – Возможно, у моих друзей нервы крепче. Воспоминаний мне не пережить.

Тогда Валерия удовлетворилась таким объяснением и ни о чем больше не спрашивала бабушку. Та сама открылась ей перед смертью. Врачи вынесли неутешительный диагноз: рак. Четвертая стадия.

– Мне некогда ехать, – заявила мать. – Брошу работу – будем голодать. Отец тем более не поедет. Она ему никто.

– Никто? – поразилась Валерия. Марианна молча созерцала эту сцену, не говоря ни слова.

– Да, никто, – подтвердила мать.

Девушка тряхнула волосами:

– Тогда поеду я.

Родители сжали губы:

– А учеба? Все же первый курс…

– Позанимаюсь там. Это не обсуждается.

Впервые они не стали с ней спорить. Впрочем, понятно почему. Для них всегда было важно общественное мнение. Вдруг разнесутся слухи, что Ярцевы отказали в помощи умирающей старушке?

Когда Валерия добралась до Кенигсберга, Светлана Петровна уже не вставала с постели. Увидев родного человека, желтого, иссушенного болезнью, девушка зарыдала. Дрожащая рука, напоминавшая веточку красного коралла, потянулась к ней.

– Не плачь, доченька. Я свое отжила. Жизнь – она для молодых.

Валерия зарыдала еще громче:

– Ах, бабуля, бабуля…

– Смирись, деточка, – шепот умирающей шелестел, как осенняя листва.

– Ты не можешь вот так уйти… Ты такая хорошая…

Эта фраза придала старушке силы. Она попыталась сесть на подушках.

– Возможно, то, о чем я тебе расскажу, изменит мнение обо мне, – сказала Светлана Петровна неожиданно бодрым голосом.

Южноморск. 1944 год… Оставшиеся в живых подпольщики арестованы… Вячеслав Петрович сидит в камере-одиночке, в который раз перелистывает вторую часть своего дневника. Он уже знает: казнь назначена на утро, и сегодня ему предстоит поставить точку в тетради. Больше писать не о чем. Они сделали все, что могли, и если бы не предатель, спокойно существовавший среди них… Учитель жалеет об одном: они так и не узнали имени этого гада. И все же это не Инна. Любимая никогда не совершила бы такой страшный поступок. Легкий стук в зарешеченное окно прерывает его горестные мысли.

– Вячеслав Петрович!

Он встает с соломенного тюфяка.

– Вячеслав Петрович, пожалуйста, подойдите к окну!

Голос кажется знакомым, и это странно. Тюрьма оцеплена полицейскими. Кому же удалось просочиться сквозь плотный кордон?

Мужчина подходит к окну и приподнимается на цыпочки. Его изумлению нет предела.

– Светлана?

– Да.

Ее лицо поражает спокойствием, свежестью и красотой. Как ей удалось избежать побоев и пыток?

– Что ты здесь делаешь? Как тебе удалось выйти из камеры?

Она смеется:

– Очень просто. Я пришла за вами.

– За мной?

– Ну да.

От волнения он не может найти слов:

– Я тебя не понимаю, Света. Тебя отпустили?

– Ну, да, – повторяет девушка. – Я ухожу и хочу забрать вас с собой.

– А остальные?

Светлана смущается:

– Мне нет до них дела.

– То есть… – боль в голове становится невыносимой. В висках пульсирует. Мысль, штопором вонзившаяся в разгоряченный мозг, кажется нереальной.

– Почему тебя отпустили?

– Да какая разница? – ее глаза сужаются, напоминая две темные щелки. Через решетку она протягивает ключ. – Откроете дверь…

Он отталкивает ее руку:

– Значит, тебя отпустили. Но сделать это могли по одной причине. Ты предала организацию?

Учитель пытается найти на молодом лице следы раскаяния, однако их не было. Фадеева как-то обреченно вздыхает.

– Вы никогда не замечали меня, – говорит девушка с каким-то щемящим надрывом. – А между тем я жила ради вас, ради вас рисковала жизнью. Вы были моей первой и самой большой любовью. Признайтесь, это для вас новость…

Он растерян:

– Да.

Бывшая ученица усмехается:

– Конечно, вы никого не видели, кроме Инны. Я давно наблюдала за ней. Скажите, что вы в ней нашли?

– Что бы я в ней ни нашел, я не ошибся, – Вячеслав чувствует, как тяжелый камень скатывается с его измученной души. Инна не предатель! Светлана постоянно подставляла ее. – Ответь мне, почему ты сразу нас не выдала?

Она улыбается:

– Неужели вы не догадались? Я ждала, что вы протянете мне руку, бросите Инну. Сделай вы это, мы бы еще повоевали.

Его лицо искажается от боли:

– Ах ты, дрянь! Значит, ты тайно сообщала немцам или полицаям о планируемых операциях?

Она пожимает плечами:

– К чему отрицать? Я писала печатными буквами, где мы планируем осуществить очередную операцию, и подбрасывала в окно полицаю Гаврилову. Я изображала слежку за вами, чтобы у Инны сдали нервы и вы обратили внимание на меня.

Котиков сжимает кулаки.

– Откуда ты узнала о Толике?

Фадеева задорно хихикает:

– Разумеется, от вашей возлюбленной. Она от меня ничего не скрывала. Ночью я пришла в условленное место. Естественно, мне не хотелось его убивать, но что было делать? Вот когда пригодилось мое увлечение – метать ножи в цель.

Учитель стонет:

– Как ты посмела…

– Я всегда могла сделать больше, чем Инна, – продолжает Фадеева. – Вот и сейчас. Я хочу спасти вашу жизнь.

Вячеслав вздыхает:

– Вот она, учительская неудача.

Света не понимает его:

– Вы о чем?

Он поясняет:

– У каждого учителя есть удачи и неудачи. Там, за стенкой, – он дергает исхудалой рукой, – моя победа. А ты – неудача. Жаль, что тебе этого никогда не понять, девочка. А теперь иди. Спасай свою жизнь. Ты не представляешь, какой страшный суд тебя ожидает – суд твоей совести.

Она подается назад:

– Значит, вы….

Мужчина перебивает ее:

– Наш разговор окончен.

Он отходит в угол. Рука тянется к тетради. Разговор со Светой следует записать. Потомки должны знать, кто предал организацию, и не осуждать невиновных.

Света делает несколько неуверенных шагов, потом падает на землю и горько плачет. К ней спешит полицейский Гаврилов:

– Ты чего? Давай чеши отсюда скорее, пока не заявилось начальство.

Она поднимает на него заплаканное лицо:

– Я возвращаюсь в камеру. Мне незачем больше жить.

Что случилось потом, ей так и не удалось узнать.

Сидя на жесткой кровати, полицейский Клим Гаврилов читал письма своей матери, Ираиды Ивановны. «Надо же, как нами играет судьба, – думал он. – Разве человек может располагать собой? Это просто смешно! Ну почему проклятые письма не попали ко мне до войны?»

Скривив губы, он с ожесточением ударил по холодной спинке кровати. Его родная мать! Сука! Предательница! И столько лет молчала, а ведь видела, как мучается сын!

Клим очень любил отца, Спиридона Никитича, скромного человека и блестящего юриста, которого в один прекрасный день арестовало НКВД, предъявив нелепые обвинения. Через неделю его расстреляли. Интеллигентный, исключительно порядочный, Спиридон Никитич никак не тянул на врага народа, однако чей-то ложный донос сыграл роковую роль. После смерти отца парень затаил злость на Советскую власть, а когда пришли немцы, сделался преданным псом захватчиков. Нет, ему, безусловно, претила жестокость, отношение к неарийцам и евреям как к низшей расе. Но другого способа отомстить за отца он не видел и считал, что все делал правильно. До сегодняшнего дня… Сегодня жена, копаясь в огороде, наткнулась на пакет, полный старых писем. На конверте стояло имя получателя – Гаврилова Ираида Ивановна. Его мать. Осторожно, словно боясь сделать больно старому пожелтевшему листу, он бережно взял его двумя пальцами и погрузился в чтение. Вскоре волна гнева охватила его с ног до головы. Так вот оно что! Значит, донос на отца написала мать! Автор писем, ее любовник, начальник местной милиции, благодарил ее за это, обещая в ближайшее время разойтись с женой и узаконить их отношения. Обещал, однако не выполнил. Вот почему так рыдала мать, когда дядя Коля (так Клим называл негодяя) поставил ее перед фактом: его переводят в Москву, и ни о каком разводе не может быть и речи! После отъезда любовника красивая женщина постарела в одночасье и, разыскав где-то иконку, втихаря молилась в чулане. На ней висел страшный грех. А он ничего не знал и навесил на семью еще один – предательство. Что же делать? Как искупить вину?

Он подозвал к себе двенадцатилетнего сына Алексея.

– Никуда не уходи вечером, – попросил его отец. – Пойдешь со мной в тюрьму. Потом незаметно проберешься к окну камеры Котикова.

Вячеслав Петрович уже заканчивал писать, когда знакомый детский голос тихо позвал его:

– Подойдите к окну, не бойтесь!

Учитель сморщился. Вечер перед казнью явно не выдался спокойным. Алексея Гаврилова он тоже не хотел бы сейчас видеть.

– Чего тебе?

Мальчик растерялся:

– Вы простите нас, пожалуйста. Папа сказал, что все в жизни очень сложно. Он помог бы вам, однако боится за меня и маму. Может, нужно выполнить какое-нибудь поручение? Честное слово, об этом никто не узнает.

Вячеслав Петрович хотел шугануть мальчишку, но неожиданно передумал.

– Вот, – через решетку учитель протолкнул тетрадь в клеенчатой обложке, – постарайся сохранить ее и передай надежному человеку. Здесь все о нашей подпольной группе.

Глава 30

Общество молодой женщины тяготило меня. Надо же, а ведь совсем недавно я был в нее влюблен! Теперь же хотелось поскорее вырваться из душных стен и полной грудью вдохнуть свежий морской воздух.

– Желтая пресса с радостью ухватится за такой факт твоей биографии, – проговорил я. – Бабушка-предательница не добавит тебе голосов. Впрочем, ты это всегда знала. А что, нельзя было решить вопрос при помощи денег?

Валерия покачнулась, зубы сверкнули волчьим оскалом:

– Я не хотела никаких упоминаний. Она предала организацию из-за большой любви. Тебе, сосунок, это чувство вообще знакомо? Или ты предпочитаешь фальшиво распространяться о любви к Родине, о долге и цитировать Тараса Бульбу?

Я пожал плечами:

– Факт остается фактом. Ты же не стала оспаривать свою точку зрения с Коваленко? Он ведь уже собирался публиковать то, что ты пыталась скрыть?

Из темноты донесся свистящий шепот:

– У него оказалось хорошее логическое мышление. Увидев фотографию бабушки на стенде в музее, он сложил два и два, обнаружив сходство со мной. Избирательная кампания в городе шла полным ходом, и мои плакаты украшали каждый дом. Ему удалось связаться с журналистом, оболгавшим Прохоренко, и он пообещал дать больше, чем я, за разоблачение. Если бы тебе все же удалось пообщаться с Варнаковым, ты бы увидел: это продажная шкура и совершенно беспринципный человек. Убрав его, я оказала неоценимую услугу городу. Впрочем, мне еще не встречался порядочный журналист. Вся ваша братия – подонки. Варнаков позвонил мне и прибег к шантажу, – Валерия сделала паузу. – Естественно, я посулила ему гораздо больше. И он поверил. Видишь ли, гад знал, что я располагаю большими финансовыми возможностями. Все, что от него требовалось, – это заманить твоего коллегу в крымский лесок недалеко от смотровой. Я убила его, потом закопала в заранее приготовленную яму, переоделась в его одежду (на мое счастье, он обожал бейсболки), села в машину Коваленко и поехала к смотровой. Мои ребята тем временем подогнали джип, который поставили в нескольких метрах от площадки. Я подъехала, сделала все, чтобы меня заметили, потом шмыгнула в кусты, вернула себе обычный облик, потом пересела в собственный джип. Вот и все.

– Зачем ты поторопилась с обвинением Прохоренко? – спросил я. – Шестьдесят лет эта история мало кого интересовала.

Она вздохнула:

– Ты прав. Я боялась. Мэр должен быть, как жена Цезаря, вне подозрений. Я надеялась, что бабушку не будут трогать, ведь настоящий предатель уже найден и публично осужден. И потом, я не намерена останавливаться на кресле мэра в провинциальном городишке.

Я потер влажные щеки:

– Спасибо за откровенность, подруга. Ты просто помешалась на стремлении к власти. Все же я уверен: можно было избежать кровопролития, особенно с твоими возможностями купить всех и вся. Правда, когда человек психически болен… Вот почему я не надеюсь, что ты предложишь кругленькую сумму мне.

Она расхохоталась:

– Ты знаешь слишком много. Таких не оставляют в живых. – Раздавшийся в темноте щелчок не мог меня обмануть: она взвела курок. – Поверь, мне очень не хочется тебя убивать, и не только потому, что я считаю тебя своим товарищем. У меня нет ни товарищей, ни друзей. Мне просто осточертело проливать кровь. Кроме того, новое убийство повлечет целую цепочку преступлений. Придется убирать старичков. Но ничего не попишешь. У этой истории должен быть достойный финал. Наш город нуждается во мне, и я не обману его ожидания.

Зажмурив глаза, я ждал, когда моя карьера журналиста отправится в небытие с бренными останками, но… Нечеловеческий вопль Валерии, вобравший в себя все несбывшиеся надежды, потряс стены старого форта. Люди в масках, наверное, дежурившие за стенками, вломились в темное помещение. Еще какая-то доля секунды – и на родину я вернулся бы в цинковом гробу. Интересно, Пенкин оплатил бы мои похороны? Человек в камуфляже заковал женщину в наручники, но это не изменило гордого выражения ее лица, и, проходя мимо меня, она сплюнула на пол:

– А ты не такой идиот, как казался.

Я галантно поклонился, пропуская бывшую покровительницу, и тут ноги сами собой подкосились. Я опустился на бетонные плиты форта. Только сейчас до меня дошло: в течение нескольких недель я общался с убийцей.

Один из военных подошел ко мне и дружески улыбнулся:

– В рубашке родился, парень. Хорошо, что среди бумаг покойного Огуренкова мы нашли документ с описанием злодеяний этой дамочки и просьбой следить за ней, если с ним что-нибудь случится.

Я открыл рот, собираясь поблагодарить неожиданных спасителей, но не смог произнести и слова. Мужчина понял мое состояние:

– Выпей сто граммов и ложись спать. Пусть это происшествие покажется тебе страшным сном.

Я согласился, достал мобильник и набрал номер Короткова.

Старички-ветераны, быстро собравшиеся на квартире товарища, встретили меня как героя.

– Спасибо, Никитушка, – они поочередно хлопали меня по спине и плечам, но это не доставляло мне удовольствия. Вероятно, вид у меня был самый что ни на есть дурацкий, и Владимир Егорович, быстро откупорив бутылку водки, налил полстакана и поднес мне:

– Пей до дна!

Уговаривать дважды не пришлось. Вскоре я почувствовал себя довольно сносно.

– Все хорошо, Никита, – приободрил Черных. – Задание выполнено. Теперь домой.

Я замотал головой:

– Думаю пробыть здесь еще несколько дней. С меня передача на местном телевидении. Мы снимем грязное клеймо предателя с Григория Ивановича.

Старики потупились. На их изборожденных морщинами лицах я не видел радости. Прохоренко закашлялся:

– Может, не надо?

Я не поверил своим ушам.

– Не надо что?

Он еще больше смутился:

– Чернить Светку. Мы привыкли относиться к ней как к товарищу. Ты можешь сказать, что изученные факты полностью оправдали меня. Однако про Фадееву лучше промолчать.

– Несмотря на то, что из-за нее погибли люди?

Григорий Иванович ссутулился, состарившись на десять лет:

– Да.

– Зачем тогда мы затеяли весь сыр-бор?

Худощавый полковник милиции, тоже присутствовавший на встрече, пожал мне руку:

– Благодарю, молодой человек. Не сегодня завтра мы начнем дело о коррупции. Вы и не представляете, какая большая мафия царила в маленьком Южноморске. Победа Валерии на выборах лишь укрепила бы положение криминала.

Я кивнул. Сегодня я не чувствовал радости, как и старые подпольщики.

Любую машину стоит только завести – и она пойдет крушить все подряд. Милиция и прокуратура творили чудеса. Валерию увезли в Киев. В том, что ей грозило пожизненное, никто не сомневался. Любящий муж, не успев подать на развод, очутился в КПЗ за ворох нарушений. Расставание стало неактуальным. По всему Южноморску волной прокатились аресты. Благодаря Валерии в городе действовала разветвленная сеть криминала. Вот почему пособники кандидата в мэры могли убрать кого угодно, как угодно и где угодно. Связываясь с ними, женщина отдавала приказания в любую точку Крыма, опережая меня на несколько шагов.

Могилу моего коллеги обнаружили довольно быстро. Командир войсковой части, обеспечивший матросов для поисков трупа Коваленко в крымских лесах, поведал: заместитель начальника милиции города и тот самый толстый гаишник, так нелюбезно встретивший меня, нарочно дезориентировали их. Кстати, именно толстяк толкнул меня со смотровой, и, если бы не случайность, я бы с полным спокойствием взирал на всю эту кутерьму с небес. В общем, в маленьком городишке на Черном море разыгрался настоящий триллер. Мои коллеги из СМИ наводнили его в считаные часы, однако заслуженную славу отобрать у меня не получилось, как не вышло скрыть фамилию предательницы подпольной организации Вячеслава Котикова. Действующий мэр, Геннадий Иванович Быков, объявил меня настоящим героем, и, по правде говоря, этот лысый толстый человечек оказался передо мной в неоплатном долгу. Пробыв на посту главы городской администрации четыре года, он и не собирался покидать его, а ему пришлось бы это сделать, если бы Валерия не влипла в историю. Вот уже несколько месяцев она была самым опасным противником Быкова в борьбе за власть. Передачу я все-таки сделал: Геннадий Иванович уговорил меня. Вот так закончилось мое первое расследование. В родные пенаты я возвращался победителем.

Глава 31

Выслушав мой рассказ, Пенкин и Зорина посмотрели с одобрительными улыбками.

– Молодец! – провозгласил редактор. – Правда, Катерина, он прекрасно справился? Один, не сказав никому ни слова…

Моя коллега согласилась, однако в глазах играли лукавые искорки. Выйдя из кабинета главного, я схватил ее за локоть:

– Тебе кажется, дело было проведено вовсе не блестяще?

Катя погладила меня по плечу:

– Мастерски, Никита! Это если учесть, что у тебя совсем нет опыта.

– А если бы был? – поинтересовался я.

Она расхохоталась:

– Ладно, только не вздумай обижаться. Ну, решительно все указывало на причастность к этой истории влиятельного человека. Деньги для подкупа чиновников, необсуждаемые приказы, торможение поисков трупа, торможение твоей работы, в конце концов, большие возможности… Я бы сразу поставила на Быкова и Ярцеву.

Я медленно покрывался малиновой краской.

– Какой же я идиот! Лошара!

Она посерьезнела:

– А вот это ты зря! Идиот так и остался бы под обаянием Валерии. Ведь именно этого она и добивалась. Так что с прекрасным почином, коллега.

Чмокнув меня в щеку, она исчезла, словно яркая птичка. Я стукнул себя по лбу. А ведь она права, черт возьми! Если я и пускал слюни при виде госпожи Ярцевой, то, во всяком случае, недолго.

Из кабинета Пенкина выпорхнула секретарша Рита.

– Ты обязательно мне все расскажешь, – затараторила она. – Я даже раскошелюсь на обед в ресторане. Старик от тебя в восторге. Уже думает, что бы этакое тебе поручить.

Я почувствовал, как меня распирает от гордости.

Моя карьера обещала пойти в гору.

Заключение

Никита

Я не ошибся. Карьера действительно пошла в гору, и меня назначили начальником большого отдела. Выпущенная в местном издательстве книжка принесла известность. Все-таки такие темы – любовь, ненависть, предательство – вечны.

Прошло несколько месяцев, и меня стали посещать странные мысли. Я вдруг задумался о жизни вообще и о работе журналиста в частности. Мне захотелось поговорить с Катей и задать несколько вопросов: как она себя чувствует после журналистских расследований, которые приводили к смерти пусть даже непорядочных людей? Стоит ли, по ее мнению, жизнь человека установления истины? Сам я пока не мог ответить, но события Южноморска еще долгое время являлись мне во сне.

Content

Ольга Баскова
Близнецы по несчастью

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10 Валерия

Глава 11 Никита

Глава 12 Татьяна Снежкова

Глава 13

Глава 14 Черных

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18 Никита

Глава 19 Никита

Глава 20

Глава 21 Никита

Глава 22

Глава 23 Валерия

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Заключение Никита