Чельгрен Юзеф

Приключения в шхерах

Кто автор этой книги?

Как вы думаете, можно приручить выдру?

И может ли маленький выдренок спасти наткнувшуюся на подводные скалы шхуну?

Оказывается, да. Оказывается, выдра умнее собаки и очень привязывается к человеку. Оказывается, был такой случай в Швеции, когда маленький выдренок спас потерпевшую крушение шхуну и прославился на всю страну.

Прочтите эту книжку о шведском мальчике Симоне Дундертаке — и вы узнаете, как это могло произойти.

Симон Дундертак был, на наш взгляд, удивительный мальчик: он в девять лет охотился на тюленей, ходил под парусами и чувствовал себя в море, как дома. Но самое интересное не это. Самое интересное, что его приключения вовсе не плод писательской фантазии. В шхерах Швеции когда-то на самом деле жил маленький Симон Дундертак, только звали его по-другому — Юзеф Чельгрен. Он родился прямо в рыбачьей лодке, где мать выбирала сети, и с тех пор, можно сказать, не вылезал из нее. Отец его арендовал клочок земли и часто уходил в море. В шесть лет кончилась привольная жизнь — семья переехала в Стокгольм. Юзеф бегал рассыльным, работал истопником, был подмастерьем на текстильной фабрике, но всегда помнил о море. А когда вырос, стал настоящим «морским» писателем и написал много книг о тяжелом труде моряков и их немногословной мужской дружбе. [1]

Став писателем, Чельгрен всегда очень боялся отойти от народа, которому принадлежал душой и телом. Поэтому он часто отрывался от своего рабочего стола и окунался в жизнь. Сначала он с одним своим товарищем, тоже писателем, обошел пешком всю Европу и написал об этом путешествии веселую и остроумную книжку — «Без гроша в кармане и свободный, как птица». Потом он так же путешествовал по Испании, а в годы гражданской войны в Испании, когда много шведских добровольцев отправилось туда защищать Испанскую Республику, Чельгрен посвятил ей свою знаменитую пьесу — «Неизвестный шведский солдат». Потом он долгое время работал кочегаром на морских судах.

На своем недолгом веку (Чельгрен родился в 1907 году, а умер в 1948) он повидал много злого и безобразного. Больше, чем вы можете себе представить. И все-таки он очень любил людей, любил жизнь, потому что обладал зорким глазом и умел видеть ее красоту и многообразие, завидный дар, которым обладает далеко не каждый. Но Чельгрен умел и ненавидеть, он умел драться. Он был, что называется, непримиримый.

Чельгрен всегда мечтал быть похожим на нашего Горького. В его биографии есть такой интересный факт. Однажды — Чельгрену исполнилось в то время одиннадцать лет и он был чем-то вроде «мальчика на побегушках» на морском судне — ему в руки попала книжка без начала и конца, которую он прочитал, не отрываясь, и запомнил на всю жизнь.

Впоследствии Чельгрен говорил, что эта прочитанная в раннем детстве растрепанная книжка без заглавия и автора, оказали удивительно большое влияние на всю его писательскую судьбу.

Лишь много лет спустя он узнал, что неизвестным автором был Максим Горький.

Чельгрен никогда не встречался с Горьким, но он всегда был близок ему по духу. И недаром шведский народ называет Чельгрена: «Наш Горький».

Совсем еще молодым Чельгрен заболел туберкулезом. Он несколько лет провел в санатории, прикованный к постели. Но даже тогда он не сдался, остался самим собой, продолжал писать. Свои «Приключения в шхерах» он написал, уже будучи тяжелобольным. Раньше он почти не писал книг для детей, да и эта книга написана столько же для детей, сколько и для взрослых. Ему захотелось вдруг оглянуться назад, на свое детство. Он, видимо, понимал, что жить осталось недолго…

Чельгрен умер, когда ему был сорок один год. Сколько чудесных книг он мог бы еще написать! Но тем, кто любит жизнь, она отплачивает взаимностью. Когда пришла весть о смерти Чельгрена, близко знавшие его люди не хотели этому верить. А один поэт сел тогда за свой стол и написал:

Нет! Ты не умер!

Среди нас

Ты будешь вечно жить,

Мы твердо помним твой наказ

Бесстрашие хранить.

Мы прошагаем трудный путь,

Намеченный тобой,

И мы клянемся не свернуть

И в бой пойти любой!

Не испугает буря нас,

И не согнут ветра.

Клянемся помнить твой наказ!

Мир изменить пора!

(Перевод А. Эппеля.)

Юзеф Чельгрен был смелый и веселый человек с чистой совестью. Как раз такой человек и должен был вырасти из маленького Симона Дундертака, о котором вы сейчас прочитаете.

Шведские ребята очень любят эту книгу, которая занесена в сокровищницу детской классической литературы скандинавских стран.

В. Мамонова

В шхерах

Мальчика, о котором рассказывается в этой книжке, звали Симон Дундертак.

Этот мальчик жил на одном из самых дальних островов шведских шхер. Балтийские штормы, не встречая препятствий, гуляют над невысокими островами далекого шведского взморья. Когда здешние рыбаки смотрят в сторону открытого моря — а они редко смотрят в другую сторону, — Скандинавский полуостров оказывается у них за спиной, на западе. С одной стороны у них грозное море, с другой — бесконечные, протянувшиеся на много миль леса. В лесах человеку спокойно. А в шхерах не знают, что такое спокойная жизнь. Здесь властвует море.

Пока Дундертак не стал взрослым, он и не подозревал, что на свете существуют автомобили, моторные лодки и самолеты. У него никогда не было игрушек, которые покупают детям больших городов.

Зато у него был ручной детеныш выдры. Как он поймал этого выдренка и еще четырех маленьких лисят, я расскажу вам потом. [2]

Дундертаку вообще часто приходилось иметь дело с животными, и он хорошо знал их повадки. Это очень пригодилось ему много-много лет спустя в Австралии, когда он постигал ковбойское искусство бросать лассо, мчась верхом на лошади.

Первые воспоминания Дундертака были связаны с рыбой и рыболовными снастями. Едва научившись как следует ходить, он уже убегал к морю встречать возвращавшихся с промысла рыбаков. Широко расставляя ноги, засунув руки в карманы, он вразвалочку разгуливал между развешанными на берегу сетями. Под ногами весело поскрипывал белый морской песок, похрустывали сухие водоросли, ракушки.

Потом маленький Дундертак с серьезным видом осматривал улов: две-три корзины поблескивающей голубоватыми спинками салаки, длинномордая щука, несколько серебристых сигов, дюжина-другая окуней. Окуни всегда лежали сверху и отчаянно зевали, широко открывая круглые рты. У них был ужасно глупый вид. Точь-в-точь, знаете, как у людей, когда они увидят что-нибудь и стоят, разинув рот от удивления. Из-за этих вечно разинутых ртов окуней и наградили издевательским прозвищем «зеваки».

Все, что принадлежало сельской общине, Дундертак рассматривал как свою личную собственность. Он так и говорил: «Мое ружье, мои сети, моя рыба!»

Случалось, он заставал врасплох вышедших «на охоту» мальчишек из соседней деревни. Когда однажды они попытались вытащить несколько жердей из изгороди, окружавшей сушившиеся сети, Дундертак пришел в негодование.

— Не смейте трогать — это мое! — закричал он.

— Хо-хо! — ответили мальчишки и назло ему так поддали ногой изгородь, что только щепы полетели. — Что, видишь? А вот и посмеем! Еще как тронем!..

О да, Дундертак видел!

Вне себя от злости он бросился искать, чем бы в них запустить. Что-нибудь потверже. Под руку попался промытый соленой морской водой и высушенный солнцем щучий череп (на него не позарилась бы теперь ни одна кошка). Подходящее оружие. Собрав все силенки, он метнул твердый как камень череп в мальчишек и угодил одному прямо в глаз. Мальчишка заревел, остальные с визгом бросились врассыпную. Отбежав на безопасное расстояние, они снова расхрабрились.

— Ну подожди теперь! — орали они. — Только попадись где-нибудь!

Сунув руки в карманы, Дундертак кинул презрительно:

— Мелюзга сопливая!

Что ж, он вполне мог позволить себе такое выражение, хоть и сам был от горшка два вершка.

— Тресковая башка! — отпарировали мальчишки, грозя кулаками.

— А вот и не тресковая! Щучья голова-то! Щуку не узнали! Эх вы, ерши пузатые, не соображаете даже, где треска, где щука!

— Ну попадись в другой раз!

Дундертак гордо выпятил грудь. Он торжествовал победу.

— А ну, давай! Хоть сейчас! Подойди только!..

Дундертак очень рано научился ходить на рыбачьей лодке и управляться с парусами. Семи лет он впервые отправился с лоцманом Сэвом в ближайший город Трусу.

Раз в неделю с острова, на котором жил Дундертак, в Трусу уходило несколько рыбачьих лодок. Бывало это по четвергам, в базарный день. Рыбаки ездили на базар продавать выловленную рыбу.

В такие дни на острове царило шумное оживление. С раннего утра все были на ногах. Уже часа в два ночи над хижинами рыбаков поднимались первые дымки, а через каких-нибудь полчаса мужчины были на берегу, снаряжая лодки в плавание.

На этот раз день выдался ясный, без ветерка. Все спешили, чтобы пораньше успеть на базар.

В те времена моторов еще и в помине не было, и рыбаки ходили под парусами. Но иногда ветер до того ленился, что не стоило труда ставить парус. А в город надо было попасть во что бы то ни стало. Стоял август, вода была совсем теплая, и как только воздух насыщался грозовыми разрядами, вся рыба, что выловили за неделю и держали в больших садках, дохла и всплывала брюхом кверху. В общем, хуже некуда.

Поэтому, когда из-за безветренной погоды нельзя было идти под парусами, ходили на веслах. Гребли без устали до самого города — до него считалось по воде без малого сорок километров.

Итак, рыбачьи лодки одна за одной отчаливали от острова. Лоцман Сэв тоже торопился. Он разместил в лодке ящики с рыбой, а под скамейку поставил большой кувшин. Уезжали на целый день, так что не мешало запастись водой — будет чем утолить жажду в полдень, когда солнце печет в самую голову.

Дундертак уже сидел на корме. Сэв перелез в лодку, уселся поудобнее и взялся за весла.

— Ну, а теперь посмотрим, — сказал он, окинув испытующим взглядом остальные лодки.

— Что — посмотрим? — спросил Дундертак. Он всегда отличался любопытством.

Сэв приналег на весла.

— Посмотрим, кто у нас лучший гребец, — сказал он. — Кто первый доберется до базара, тот первый все и продаст. Мотай, брат, на ус.

Дундертак поглядел вокруг. Лодка за лодкой отчаливали от острова. А многие уже ушли далеко вперед. Всего лодок было не меньше дюжины. Всем им предстояло пройти сорок километров. И каждый хотел прийти первым, потому что каждый торопился на базар. Почти все везли продавать рыбу, некоторые — кур, цыплят или яйца.

Кто придет на базар первым, первым покончит со всеми делами.

Солнце поднималось все выше.

Сэв снял шапку. Лоб его блестел от пота.

Уключины трещали и скрипели. Гребцы, напрягая спины, глубоко погружали весла в воду.

Прошло немного времени, и лодка Сэва начала обходить другую лодку, отчалившую с острова раньше их.

— Ура! — закричал Дундертак. — Ты гребешь быстрее всех! Мы победим!

В лодке, которую они обогнали, сидели на веслах две женщины. Волосы у них были подвязаны косынками, рукава платьев закатаны выше локтей.

— Нашел чему радоваться, — заметил Сэв. — Ведь это Ида с Утвассена и ее дочка. А двум бабам и за одним мужиком не угнаться. Вот других догнать — еще придется попотеть.

— А почему у них в лодке нет мужчины, чтобы грести? — спросил Дундертак. Он отличался любопытством, но не отличался особым умом.

— Видишь ли, был и у них, само собой, мужик. Но лет четырнадцать назад одной осенней ночкой не стало Калле с Утвассена.

— Не стало?

Дундертак ничего не понимал.

— Ну да! Калле с Утвассена попал в шторм. Это было в норд-ост. Его лодку перевернуло. Неделю спустя старик Сильвер наткнулся на нее. Она валялась на песке килем кверху.

— А этот Калле с Утвассена, он один был в лодке?

— Конечно. Так он и сгинул навек. А вдова осталась без гроша в кармане.

— А потом что?

— Ну что ж потом? Потом Ида с Утвассена сама стала кормиться, как могла. Ловила рыбу, завела птичник, на базар-то ведь надо что-нибудь таскать. Вот и ездит теперь каждый четверг, продает яйца и цыплят.

Дундертак обернулся и еще раз взглянул на двух женщин, сидевших в лодке, которую они только что обогнали.

— Вот каков у нас тут народ на острове! — заметил Сэв. — Держатся до последнего, рук никогда не опускают. Намотай, брат, на ус!

Высоко в небе парила на вздрагивающих крыльях какая-то птица: на головке черный капюшон, а грудка белоснежная.

Птица вертела головой то вправо, то влево, высматривая что-то черными зоркими глазками. Неожиданно она резко метнулась в сторону и, сложив крылья, упала головой вниз. Плюх! Словно брошенный с неба камень, птица врезалась в воду и исчезла в глубине.

— Морская ласточка, — объяснил Сэв. — Подожди, сейчас увидишь, чем она здесь занимается.

Вот над водой показалась черная головка, ласточка взмыла вверх и мгновение спустя была уже высоко в воздухе. В клюве она держала какую-то рыбешку. Еле заметное движение головой — и рыбешка, блеснув чешуей на солнце, исчезла у нее в горле.

— Ага, решила, значит, позавтракать, — заметил Сэв. — Ей-богу, хоть у нас и сети, и невода, и крючки, а мы и в подметки не годимся этим рыболовам!

Не успел он это сказать, как у них на глазах разыгралось интереснейшее зрелище.

Тяжело хлопая крыльями, с моря серой стаей налетели чайки. Словно огромная живая туча надвинулась на бедную ласточку. Чайки кричали и галдели — жадно, зло и угрожающе. Но кто из морских птиц может сравниться в полете с быстрой и гибкой ласточкой! Белой молнией врезалась она в серую массу трепыхавшихся крыльев. Ничего не вышло. Чаек было слишком много. Как ни ловко маневрировала ласточка в этой плотной массе, ей не удавалось отделаться от назойливых преследователей, злобно клевавших ее цепкими клювами.

Эта навязчивость все больше нервировала ласточку — она совсем растерялась. Так ей и не удалось сохранить для себя завтрак, за которым она с таким мастерством ныряла в море — ее просто-напросто вырвало рыбой.

Чайки с криком ринулись к воде. Теперь они дрались друг с другом, раздирая клювами подобранную добычу.

— Гляди-ка! Они вырвали у нее пищу прямо из глотки! Не лучше пиратов, черти! Самим охотиться кишка тонка — куда как лучше жить чужими объедками.

Солнце круто взбиралось все выше и выше.

Над заливами и бухтами сверкало августовское утро.

На лодках гребли с ожесточением, без передышки. С лиц гребцов ручьями струился пот. Мокрые рубашки прилипли к спинам.

Лодки вытянулись теперь в одну линию не меньше километра длиной. Это было настоящее состязание. И не было для мужчины большей чести, чем выйти из него победителем.

Весла поднимаются из воды, забрасываются назад, спины напрягаются:

— Раз…

Весла, погружаясь, разрезают воду, спины с силой распрямляются:

— Два…

Равномерно, безостановочно:

— Раз-два, раз-два, раз-два…

Поскрипывают уключины. Под тканью рубашек играют крепкие мускулы. Босые ноги крепко стоят на упорах.

— Раз-два, раз-два, раз-два…

Набирая скорость, лодки скользят по водной глади мимо маленьких зеленеющих островков. Нельзя отставать. Нельзя сдаться, нельзя признать себя побежденным:

— Раз-два, раз-два, раз-два…

Ого, вон и Большой Сундстрем! Большой Сундстрем — первый силач на острове. Ну и гребет же он — кажется, что лодка отделяется от воды и плывет по воздуху:

— Раз-два, раз-два, раз-два…

Держись, браток. Пусть льется пот. Поплюем на ладони. Возьмемся покрепче:

— Раз-два, раз-два, раз-два…

…Гребут рыбаки с самого дальнего острова на взморье. Пенится вода за кормой. Вздымаются и опускаются весла — будто бегут по морю гигантские длинноногие водяные пауки. Еще раннее утро, а тридцать километров уже позади. Остается еще десять. Они должны быть у пристани не позже того часа, когда дачники отправляются на первую утреннюю прогулку. У них нет времени, чтобы утереть пот с лица и полюбоваться волшебной игрой солнца на морской глади. Гребут без передышки. Пройден еще один залив, еще одна бухта осталась позади… Иногда лодки качает и подбрасывает шальная волна, что забредает в шхеры с Балтийского моря.

— Кто победит?

— Большой, конечно!

— Нет!

— Он!

— Как сказать…

— Посмотрим…

Большой Сундстрем проснулся позже всех. С острова он отчалил последним. Но Сундстрем обладал нечеловеческой силищей. Он обходил одну лодку за другой, пока впереди не остался один Сэв. Дундертак закусил губу. Большой шел на полной скорости. Только весла мелькали, вспенивая воду. Тридцать километров за несколько часов — и как ни в чем не бывало!

— Большой победит!

— Нет!

— Он!

— С Большим не потягаешься!

— Смотрите, он и Сэва обходит!

Но в это самое мгновение Сундстрем сделал слишком сильный рывок, одно весло не выдержало и треснуло пополам, а Сундстрем опрокинулся на спину, задрав ноги к небу. Железные подковки и медные гвозди на подметках смазных сапог заблестели на солнце не хуже серебра и золота. Лодка кружила на месте, весло плыло по волнам.

Все это выглядело очень смешно. Какое-то время Сундстрем оставался в этом странном положении — из лодки торчали кверху только два сапога.

— Ура! — не выдержал Дундертак.

— Нечего смеяться над старыми людьми! — рассердился Сэв.

— Но мы же победим! — сиял Дундертак. — Мы придем раньше всех!

— Да сиди ты тихо! Это просто несчастный случай. Большой Сундстрем — настоящий мужчина. Если бы весло выдержало, он бы всех нас обставил. Ясно? Расти вот поживей, набирайся силенок — тогда будем грести на пару!

— Ладно, — сказал Дундертак. — Обязательно!

— Такого молодчину, как наш Сундстрем, меньше чем вдвоем не обгонишь!

Миновали последний мыс — перед ними лежал город Труса. Одна за одной лодки огибали мол, защищавший город с моря. Гребцы удовлетворенно усмехались. Пускай запарились, зато хоть один раз да обогнали Большого Сундстрема! Даже Ида с дочерью, всегда тащившиеся в самом хвосте, на этот раз оказались предпоследними.

Сегодня все чувствовали себя победителями.

В Трусе

Трусе — самый маленький городок в Швеции. Но на Дундертака, привыкшего к тишине лесных опушек и морского берега, такое множество людей и домов, собранных вместе, произвело просто-таки ошеломляющее впечатление. Он растерялся, голова у него пошла кругом. Первым его побуждением было улизнуть куда-нибудь, скрыться, спрятаться.

Нет, нельзя.

Ведь перед тем, как, закрепив чалку, Сэв собрался уходить, он сказал ему:

— Посмотри за лодкой, пока я не покончу с делами на базаре. Как бы не увели.

Значит, все. Слово лоцмана для Дундертака закон.

Рыбачьи лодки гуськом входили в узкий канал. Последней была лодка Сундстрема. Она шла накренившись, точно подстреленная морская птица. Сундстрем орудовал одним веслом, но, кажется, не очень этим огорчался.

Причалив, рыбаки живо повыбрасывали ящики с рыбой на пристань, торопясь на базар, — дачники ждут! Только Ида с дочкой отстали. Они все копались с яйцами и цыплятами: товар нежный, не то что прочные ящики с рыбой, и обращения иного требует.

И вот Дундертак остался совсем один. Лодки мирно покачивались на воде и терлись бортами друг о друга.

Но одиночество его длилось недолго. Внезапно он заметил на другой стороне набережной стайку мальчишек, осторожно пробиравшихся вдоль сараев и заборов.

Мальчишки вышли на разведку. Убедившись, что Дундертак один, они моментально осмелели и, не скрываясь больше, бросились вниз, к причалу, где стояли лодки. Это не предвещало ничего хорошего.

— Эй ты, вахлак! — заорал один из мальчишек — видимо, предводитель всей банды.

Дундертак не ответил. Он просто не знал, что в таких случаях надо говорить. А уж что такое «вахлак», он не знал и подавно. На острове он этого слова никогда не слышал.

— Ну?! — пошел предводитель в наступление. — Ты зачем сюда явился? Чего здесь потерял? Как-нибудь без деревенщин обойдемся!

Дундертак стоял в лодке и молчал как рыба.

Ребята подошли ближе. Мальчишка в лодке выглядел таким недотепой, что не мешало немножко его поучить.

— Ты вообще-то что делаешь в этой лодке, а? Стащить задумал?

— Поглядите, настоящий морской бродяга!

Наконец Дундертак обрел дар речи.

— Это моя лодка! — сказал он. Он ведь считал своей собственностью все, что принадлежало общине.

Предводитель презрительно ухмыльнулся:

— Твоя лодка?

— Да, — сказал Дундертак.

— Э-э, свисти громче!

— Чего? — уставился на него Дундертак. — Зачем это мне свистеть?

Скорчив презрительные рожи, мальчишки завопили, перебивая друг друга:

— Вот это да! Слыхали?

— Нахал!

— Скажите пожалуйста, его лодка!

— Загибает-то!

— Стянуть хочет!

— И похож-то на ворюгу!

— Смотрите, нож!

— Еще зарежет!

— Ой, страшно!

— Прямо пират!..

Предводитель этих хорошо одетых городских мальчиков подошел к самому краю причала и, широко расставив ноги, крикнул:

— Эй ты, бродяга вонючий! Попробуй только выйти!

Остальные вторили ему:

— Только выйди! Что, трусишь? Мы тебе живо нос на норд-ост свернем!

— Видал? От тебя только мокрое место останется! — с величайшей уверенностью объявил один из них, продемонстрировав Дундертаку свои кулаки.

Все это было ужасно. Дундертак не знал, что делать. Он выскочил на пристань.

— В-в-вот, п-п-пожалуйста! — пролепетал он. От страха он начал заикаться.

— Ого-го! Глядите-ка, глядите! Он весь в рыбьей шелухе, да еще икрой перемазан!

— Замурза!

— Босяк!

— Осторожно, у него нож!

— Дикарь!

— А ну, валяй по компасу! — приказал предводитель. — Живо! Не то плохо будет!

Но Дундертак не двинулся с места. Он так перетрусил, что по спине у него побежали мурашки.

— Сматывай удочки, тебе говорят, — повторил предводитель. — Убирайся, откуда пришел, и чтоб духу твоего здесь больше не было!

— Чего? — изумился Дундертак. — Какие удочки? Мы сетями ловим. Удочки — ерунда!

— Ах ты, малявка несчастная!

— Гляди не задавайся! Остряк выискался!

— Подойди-ка поближе — мы тебе все уши открутим!

Вдруг предводитель пустился вокруг Дундертака в пляску дикаря.

— Фу! — вопил он, зажимая нос. — Фу! Фу!

— Что — фу? — спросил Дундертак.

— Ох, помогите! Так воняет, что задохнуться можно!

— Что воняет? — спросил Дундертак, оглядываясь по сторонам.

— Ребята, — жалобно произнес предводитель, — вы чувствуете, как несет тухлой рыбой?

Теперь и они почувствовали ужасный запах. Зажав носы, мальчишки сделали вид, что им дурно.

— Спасите! Невозможно дышать! Задыхаемся!

— Несет откуда-то отсюда, — сказал предводитель, указывая на Дундертака. — Не подходи ни на шаг, а то так разукрашу, себя не узнаешь!

Дундертак и не думал подходить. Его била дрожь. Но Сэв сказал, чтобы он никуда не отлучался и караулил лодку. Надо держаться до последнего.

Тем временем двое мальчишек натаскали откуда-то груду кирпичей и принялись бомбардировать лодки.

— Фу! — кричали они. — Эти старые, гнилые посудины загадят нам всю воду!

— Скоро такая вонь поднимется, что купаться нельзя будет!

— Давай еще камней!

— Потопим их!

— Правильно! А то вся вода протухнет!

— Имеем полное право! Не хватало еще, чтоб всякий селедочный хвост являлся сюда и пакостил нашу гавань!

Они набирали полные пригоршни камней и швыряли, швыряли… Но тут Дундертак вышел из оцепенения.

— Это моя лодка! — громко и зло крикнул он.

Мальчишки и ухом не повели. Они с увлечением продолжали бросать камни. Давно уже не было у них такой веселой забавы.

Дундертак чуть не плакал. И вдруг он пришел в ярость. Куда весь страх делся! Не помня себя, он налетел на мальчишек и начал лупить кулаками куда попало.

Ну и переполох поднялся! Первым под руку попался предводитель. Сцепившись, они закружились волчком.

А храбрецы, только что с усердием швырявшие камни, пребывали теперь на почтительном расстоянии, горланя:

— Осторожней, Пелле! Он взялся за нож!

— Вот хулиган-то!

— Опасный тип!

— Точно!

Пелле и Дундертак боролись храбро и упорно. Наконец оба покатились по земле. Дундертак оказался внизу. Усевшись на него верхом, предводитель нещадно молотил кулаками:

— Попалась, малявка? Ну, проси пощады!

Дундертак даже не слышал. Да и что он мог бы ответить? Вместо ответа он поднатужился — и перевернулся. Противники лежали теперь рядом на самом краю причала. Их руки и ноги были тесно переплетены. В следующую секунду сверху оказался Дундертак. Теперь он молотил кулаками. Окружившие их мальчишки опять разволновались.

— Осторожней, Пелле! — предупреждали они. — Он всадит в тебя нож!

— Ой, пырнет сейчас!

Вся орава стояла в нерешительности. Затем самые отчаянные ринулись вперед, чтобы помешать чужаку осуществить свой злодейский умысел.

Дундертак поднялся, но его сразу же сбили с ног. Он опять вскочил, и ему удалось крепко захватить шею противника. Однако предводитель сделал ему «ножной захват». Дундертак попытался упереться покрепче в землю, но ничего не вышло — ноги его были в прочном плену. Он оступился и полетел в воду. Противник не успел разжать рук и полетел вместе с ним.

Перепуганные мальчишки подняли ужасный гвалт.

…Вынырнув на поверхность, Дундертак сделал несколько медленных гребков и, подплыв к одной из лодок, взобрался на корму.

— Он хочет потопить Пелле! — вопили мальчишки на пристани.

С Дундертака ручьями текла вода.

В это время на поверхности показалась голова предводителя, но тут же опять медленно погрузилась в воду.

— Пелле плавать не умеет! — кудахтали мальчишки и метались по причалу, как ошалевшие курицы.

— Ой, утонет!

— Этот бандит хочет утопить нашего Пелле!

— Бежим за помощью!

— Зовите полицию!..

Протерев глаза от слепившей воды, Дундертак огляделся кругом. Мальчишка, с которым он дрался, опять выплыл на поверхность. Во второй раз. Под одеждой еще был воздух.

— Помогите, помогите! — орали ребята.

Орать-то они умели. Однако теперь их вопли мало походили на воинственный клич храбрецов. Дундертак перепугался не на шутку. Мальчишка в воде не шевелил ни руками, ни ногами. Может быть, когда они полетели в воду, он ударился головой о край причала или о лодку?

Предводитель начал тонуть в третий раз.

Тогда Дундертак бросился вытаскивать засунутый под скамейку багор. Ему удалось зацепить крючком за пояс спортивной куртки бездыханного предводителя и подтащить его к борту лодки. Но голова свесилась в воду. Господи, может быть, он сейчас задыхается! Дундертак отпустил багор и обеими руками крепко ухватил предводителя за волосы.

Тут он услышал у себя за спиной чей-то голос:

— Спокойно! Главное, спокойно! Держи, не отпускай!

Это был голос всемогущей полиции города Трусы, которую перепуганные мальчишки позвали на помощь. Одним прыжком полицейский очутился в лодке и втащил в нее потерявшего сознание Пелле.

Тем временем на пристани собралась целая толпа. Кто-то побежал за лошадью. Услужливые, ловкие руки подняли мальчика. С его волос и одежды струилась вода. Какие-то мужчины, не растерявшись, быстро положили его на спину, расстегнули рубашку и, подсунув ему под плечи скатанные пиджаки, стали делать искусственное дыхание.

У Дундертака от страха зуб на зуб не попадал. Он приехал с далекого острова в шхерах и никогда раньше не видел полицейского. Он вообще не знал, что такое полиция, что означает это слово. Зато он слышал о короле, а в доме у сапожника даже видел его портрет. Он висел в чистой горнице, в рамке и под стеклом. Теперь Дундертак во все глаза уставился на полицейского. Может быть, это сам король? Может быть, сам король вошел в его лодку и спас тонувшего Пелле?

Ну конечно, это король!

Кто же еще может быть так красиво одет? Сверкающие сапоги чуть не до самых колен, длинная шинель с двойным рядом золотых пуговиц, на голове медная каска с ремешком под подбородком. А на боку нож длиной, наверное, с полметра. Дундертак и не мечтал увидеть когда-нибудь такой огромный нож.

Полицейский положил руку на эфес сабли и повернулся к Дундертаку:

— Ребята сказали мне, что ты собирался утопить их товарища. Но, мне кажется, ты, наоборот, спас его.

Дундертак не осмелился заговорить. Он застыл на месте с открытым ртом. В этот момент явился лоцман Сэв.

— Что здесь происходит? — удивленно спросил он, увидев собравшуюся вокруг лодок толпу.

Полицейский объяснил, что случилось.

Сэв спрыгнул в лодку и положил руку на плечо Дундертаку. Первой мыслью Дундертака было: «Ну, достанется на орехи!»

Но, к его удивлению, об этом и помину не было. Сэв сказал только:

— Тебя, брат, хоть отжимай! Скидай-ка штаны и рубаху, на солнышке быстро высохнет!

И все то время, пока люди на набережной возились с Пелле, Дундертак сидел в лодке в чем мать родила.

Вдруг раздался чей-то голос:

— Румянец появился, отходит!

И через некоторое время тот же голос:

— Дышит!

Стоявшие на коленях над Пелле мужчины поднялись:

— Скорей в больницу!

Предводителя подняли и уложили на телегу, кучер взмахнул кнутом и зачмокал что было силы. Копыта звонко зацокали по булыжнику. Толпа быстро рассосалась, и набережная опустела.

Сэв пощупал одежду Дундертака, разложенную на скамейке. Она уже почти высохла.

— Одевайся, — сказал Сэв. — Пойдешь со мной в лавку. После всей этой истории вряд ли кто явится сюда гробить наши лодки. А вообще-то с городскими ребятами надо держать ухо востро. Они вроде ненормальных — никогда не знаешь, что им взбредет в голову.

Дундертак нырнул в рубашку и проворно натянул брюки. И рубашка и брюки были еще немножко влажные, но разве это имело какое-нибудь значение? Весь его страх как рукой сняло. И вдобавок еще Сэв берет его с собой в лавку. Это совсем здорово. Увидеть вблизи самого короля, а потом первый раз в жизни отравиться в настоящий город!

В лавке у Главного Рынка была толчея и стоял невообразимый шум. Рыбаки только что продали всю рыбу и пришли купить на вырученные деньги разных товаров, которых дома, на острове, не достать. Одному нужны были резиновые сапоги, второму — гвозди, третьему — брезентовая одежда, четвертому — черепица для крыши, пятому — цикорий. Цикорий был черный, как смола, его заваривали вместе с кофе, чтобы был почернее и покрепче. Наконец подошла очередь Большого Сундстрема.

— Мне бы бочку серой сольцы, — попросил он.

— Соли? У тебя что, лошадь с телегой здесь? — спросил продавец.

— Нет, — ответил Сундстрем, подкручивая прокуренные, вечно свисавшие вниз усы, — ни лошади, ни телеги нету.

— Нету? Так как же ты доставишь соль к лодке?

— Э-э, — протянул Сундстрем обычным своим флегматичным тоном. — Возьму бочку на спину и понесу.

Продавец ушам своим не верил.

— Если ты и вправду снесешь бочку соли, даю в придачу бочонок селедки!

Селедку привозили из Гетеборга. Промышляли ее в Северном море, у самых берегов Англии. Для бедного балтийского рыбака, целую зиму сидевшего на салаке с картошкой, селедка была редким и дорогим лакомством.

— Что ты сказал? — изумился Сундстрем, недоверчиво прищурив маленькие глазки под кустистыми бровями. — Говоришь, дашь в придачу целый бочонок гетеборгских мамзелей?

— Да, сказал и от своего слова не отступлюсь.

— А не многовато ли будет?

И с этими словами Большой Сундстрем взвалил бочку с солью на спину.

— Ну, а где ж твой бочонок с селедкой, о котором ты так кричал? Прихватил бы я заодно, чтоб лишний конец не делать.

— Куда тебе! — засмеялся продавец.

— За меня не бойся, — уверил его Сундстрем.

— Только, чур, передышки не делать!

— Идет! — сказал Сундстрем. — Отдыхать буду дома.

— Пожалуй, и мне стоит пойти, чтобы ты, чего доброго, не сжулил, — решил продавец. Очень уж ему не хотелось отдавать бесплатно целый бочонок селедки.

Рыбаки только посмеивались в усы. Кто-кто, а они-то хорошо знали, на что способен Большой Сундстрем. Он выдюживал там, где другой давно бы окочурился.

Продавец перескочил через прилавок и отправился вместе с Сундстремом к пристани. Пошли и остальные. Процессию возглавлял Большой Сундстрем с бочкой на спине и бочонком под мышкой.

— Можешь распроститься со своей селедочкой, — засмеялся один из рыбаков, обращаясь к продавцу. — Ты не слышал, что случилось у нас на острове в прошлом году?

— Нет, — ответил продавец. — С вашего острова до нас не ахти как много слухов доходит.

— Так вот. Прошлым летом Большой надумал обзавестись новой лодкой. А на графской земле как раз росла высоченная ель. Из нее вышли бы отличные доски. Сундстрем решил купить ель прямо на корню, только были у них с управляющим какие-то счеты, и тот наотрез отказался продать ель. Но Большого не так-то просто сбить с толку. Он сказал: «Я все-таки приду после обеда, спилю твою елочку». Как сказал, так и сделал. Приходит после обеда, а управляющий к тому времени поставил у елки стражу. Ну, для Большого это сущие пустяки. Повалил он ель и стал обрубать сучья, чтобы подчистить ствол. Тут к нему подходят и говорят, чтобы срочно явился в графскую контору. Там уж управляющий ему покажет, где раки зимуют. Покончил Большой с работой и пошел прямо в усадьбу, а ель понес на плече. На усадьбе он встретил управляющего. Сбросил дерево прямо ему под ноги и говорит: «Слыхал я, хотели меня взгреть, так захватил с собой палку. Можешь приспособить!» Тут управляющий, понятно, заткнулся и убрался восвояси. Такую «палочку» никто, кроме Сундстрема, и приподнять бы не смог… Так что будь спокоен, Большого голыми руками не возьмешь, — закончил рыбак свою историю.

Тем временем подошли к лодочной пристани.

Продавцу ничего не оставалось, как признать, что все было проделано как полагается, без жульничества.

— Ну что ж, селедка твоя, — сказал он. — А ты знаешь, сколько весит бочонок?

— Нет.

— Двадцать кило. Да на спине ты нес сто пятьдесят три. Всего, значит, сто семьдесят три кило, и ни грамма меньше!

— Ничего не скажешь, подарочек ты мне сделал что надо. Но одному мне двадцать кило селедки не съесть. Надо, пожалуй, с кем-нибудь поделиться… Отдам-ка половину Иде с Утвассена.

Так Сундстрем и поступил.

С делами в городе покончено, лодки доверху нагружены товарами, и рыбаки уселись подкрепиться черствым хлебом и холодным кофе. Первый раз за весь день у них выдалась свободная минутка для еды. А когда был допит последний глоток, рыбаки пересчитали дневную выручку и, устроившись поудобнее на веслах, взяли курс в открытое море.

И тогда случилось чудо. В городе и в порту зажглись фонари. Одна за другой вспыхивали в вечерних сумерках светлые точки, пока наконец вся Труса не осветилась цепочками мерцающих огоньков. Это похоже было на колдовство, на чудесную сказку.

Дундертак сидел на корме, объятый восторгом перед открывшейся его взору чудесной картиной. Он был покорен, ошеломлен, уничтожен. Все мечты тускнели рядом с этим чудом.

Сэв, энергично загребая веслами, вывел лодку из гавани. Отдых предстоял не скоро — от дома их отделяло еще много километров пути. В шхеры неслышными шагами прокрадывалась темнота. Дундертак не мог оторвать изумленного взора от огоньков Трусы, пока они окончательно не скрылись из глаз. У себя дома, на далеком острове в шхерах, он привык видеть лишь тусклый язычок пламени маленькой керосиновой лампы, одиноко светившей им в долгие зимние вечера.

Все это произошло, когда Дундертаку было всего-навсего семь лет. В девять он уже самостоятельно ходил под парусами, и не только в Трусу, но даже в Седертелье и в Стокгольм. Босоногим мальчишкой Дундертак вкусил жизни рыбака, охотника и моряка. Когда он станет старше, он отправится путешествовать в большой мир. Он будет и мореплавателем, и золотоискателем, и ковбоем. Он объездит весь свет и повидает много больших городов на Западе и на Востоке. Но никогда уже не испытать ему того восторга, какой испытал он, увидев яркие ленточки вспыхивающих фонарей, бегущие вдоль набережной маленького городка Трусе.

Охота на выдр

Как-то раз, бродя по острову, Дундертак наткнулся в траве на маленького совенка. Видимо, совенок раньше времени покинул свое гнездо и слишком долго летал — дольше, чем позволяли его слабые крылышки.

Дундертак взял птенчика в руки, размышляя, как же теперь быть. Напрасно он беспокоился. Дело было в сумерки, и мама-сова сидела тут же поблизости, сторожа своего ребенка. Бесшумной тенью ринулась она на маленького человека. Дундертак вдруг услышал у самого уха хлопанье мягких крыльев, чьи-то острые когти царапнули его по лицу.

Он окаменел от ужаса. Нападение было слишком неожиданным. Большие круглые желтые глаза старой совы горели, как начищенная медь. Это было так страшно, что Дундертак даже не пытался обороняться. Сова снова и снова бросалась в атаку. Ее цепкие, крючковатые когти оставляли глубокие царапины. Кровь текла по лицу Дундертака, а он все стоял не двигаясь. Потом, наконец, выпустил совенка и кинулся наутек.

В другой раз у него произошло весьма неприятное столкновение с единственным на острове козлом. У козла был вполне добродушный вид, и Дундертак решил, что ничего не случится, если он дернет козла за смешную бородку клинышком.

— Здорово, образина! — обратился Дундертак к козлу.

Ах, как не к месту это было сказано! И зачем только он это сделал!

Козел нагнул голову, уперся покрепче копытами, и — бац! Дундертак полетел кувырком. Боже, что тут было! Крик, слезы и, наконец, паническое отступление. Отступил, конечно, не козел… Сверкая зелеными глазами, «образина» недовольно тряс головой. Он был весьма оскорблен бесцеремонностью человеческого детеныша. Крепкие ноги вбуравились в землю — попробуй опрокинь! Сам, мол, живо опрокину всякого, кто посмеет еще посягнуть на мое достоинство честного козла!

Так Дундертак учился вежливому обращению с животными — со всеми животными, независимо от того, дикие они или домашние, большие или маленькие. Хочешь по-настоящему дружить с ними — веди себя уважительно. Иначе рискуешь заработать пинки и царапины.

Дундертак испытал это на собственной шкуре. Как он перепугался, когда на него напала сова, защищавшая своего совенка! Никогда в жизни ему не было так страшно. А как болело у него все тело после встречи с козлом! Он долго еще ходил, страдальчески охая и прихрамывая.

Но с каждым разом Дундертак набирался ума-разума и, наконец, набрался вполне достаточно, для того чтобы больше не бояться животных — ни больших, ни маленьких. Он стал им настоящим другом.

Вдалеке от других стояла на острове маленькая, одинокая хижина, в которой жил старик, по прозвищу Серебряный. У старика была большая белая борода, спускавшаяся по самую грудь. Борода была как будто сделана из серебра.

По утрам, чуть только солнышко вылезет из моря, Серебряный выходил на порог хижины. Он выходил босиком, но зато на нем всегда была роба, на которой поблескивали рыбьи чешуйки. Старик частенько промышлял в море, а одежда его стиралась не так уж часто — собственно говоря, только в тех случаях, когда он, вытаскивая сети, нечаянно оступался и оказывался в воде.

Выйдя на крыльцо, старик поворачивался лицом к восходящему солнцу и, прищурившись, смотрел куда-то вверх. Затем тихонько свистел. Тотчас же с ближайшего дерева слетал какой-нибудь зяблик и садился Серебряному на пальцы. Серебряный снова свистел. И к нему слетались один за другим зяблики, синицы, горихвостки, пищухи и щеглы — все бесчисленные маленькие птахи, так оживляющие своим щебетанием рощицы и леса шведских шхер. Все они обязательно хотели пристроиться к старику, садились на пальцы, на руки, на плечи и даже на седую голову. Те же, кому не хватало местечка, летали вокруг трепеща крылышками и стараясь держаться как можно ближе. Голубые стариковские глаза весело поблескивали. Рот растягивался в радостную улыбку. Любовь была взаимной.

В то утро, когда Дундертак впервые увидел Серебряного, солнце над морем взошло большое и красное. Была весна. Цвели груши. Серебряный стоял босыми ногами на пригретом солнышком деревянном крылечке, и со всех сторон к нему слетались птицы. Они садились ему на руки, на плечи и, пытаясь удержаться, взмахивали крылышками и топорщили перышки на груди. Им было хорошо. Серебряный посвистывал. Птахи пели. Солнце сияло. Белобородый старик похож был на старый, засохший пень, вдруг оживший и расцветший под трепетанием птичьих крыльев.

Крошечная каменка уцепилась за его длинную бороду. На голове сидела малиновка. Береговые ласточки, сложив над хвостом крылья, маленькими черными стрелами носились вокруг, разрезая со свистом воздух.

Глядя на все эти чудеса, местные жители только диву давались.

— Не иначе как колдовством занимается, — говорили они. В тех глухих местах в колдовство верили непоколебимо.

— Конечно! — соглашались другие. — Не то откуда у него такая власть над пичугами?

Нет, Серебряный не занимался колдовством. Просто он обладал той неизъяснимой добротой сердца, которая превосходит понимание обычного человека. И птицы это прекрасно чувствовали.

Дундертак и прежде много слышал о чудесном искусстве Серебряного. Теперь он сам попробовал так же свистеть и выводить трели, подманивая птиц. Но, как он ни старался, у него ничего не выходило. Ни разу не случилось, чтобы какой-нибудь зяблик, щегол или малиновка подлетели и сели к нему на пальцы, сколько он их ни растопыривал. Со стороны Дундертак в такие моменты выглядел очень глупо, что, впрочем, бывало с ним довольно часто.

Несмотря на это, он почему-то удостоился вдруг особой дружбы Большого Сундстрема, самого сильного и ловкого охотника среди жителей на островах Сермландского побережья. Когда Дундертаку исполнилось девять лет, Сундстрем обещал взять его как-нибудь с собой поохотиться на выдр. На острове за этим старым лесным бродягой укрепилась слава дьявольски везучего охотника.

— Везение тут ни при чем, — уверял Сундстрем. — Знаю просто, где какой зверь водится, привычки его. И охочусь только для домашней надобности.

Но стоило Сундстрему завидеть на расстоянии выстрела куницу, выдру или хорька, он укладывал их не раздумывая.

— Больно уж много дают за шкурки! — говорил он в таких случаях, словно извиняясь. — И вреда от них на земле очень много. Враги они всей другой живности.

Большой Сундстрем мог бы рассказать сотни самых удивительных историй о куницах, выдрах и хорьках. Он восхищался их мужеством и умом, но в то же время обвинял в жажде убийства, жажде крови.

— Во всем свете не сыскать другого такого умного и храброго зверя, как выдра, — говорил он. — Но нет в мире и зверя кровожаднее. Кусает, только чтобы укусить! Будто зубы у нее чешутся. Уж я-то знаю, что говорю. Видел часто, как она охотится в рыбьих стаях. Так что вы думаете? Нырнет она за рыбой, вытащит, надкусит ей голову, а есть и не подумает. Некогда ей есть, да и неохота. Бросит дохлую рыбу и ныряет за следующей, чтобы и той перегрызть голову. Так и охотится, пока вся стая не уйдет. После такой охоты в том месте сотни рыб плавают брюхом кверху. Выдра будет убивать, пока есть кого убивать, — такое уж это для нее удовольствие.

Большой Сундстрем продолжал, задумчиво пощипывая длинный ус:

— Говорят, мне везет в охоте. Какая там везучесть! Просто наблюдательность и опыт. А прежде всего терпение. Нет терпения — нет тебе и везения! Уж коли на выдру охотишься — сутками иногда приходится караулить. Навряд ли сыщешь еще такого осторожного зверя. Зимой выдра проделывает во льду лунки и время от времени подплывает к ним подышать воздухом. Но, бывает, сидишь-сидишь, караулишь ее, караулишь — и ничего не заметишь. Вот до чего хитрая. Когда она выплывает наверх, чтобы набрать воздуху, то высовывает только самый кончик носа. Даже днем его можно принять за плавающую на воде пробку, а ночью и вовсе ничего не разглядишь. Тут уж приходится надеяться только на удачу. Бывает иногда, что выдра вылезает на лед и отправляется куда-нибудь подальше от берега разыскивать незамерзшую воду. Главное тогда — выдержка. Замри и не двигайся. Чуть шевельнешься — пиши пропало. Ускользнула обратно в лунку. Все твои старания пошли насмарку!

Пощипывая ус, Сундстрем пускался в подробное описание своих охотничьих приключений. Дундертак слушал его, навострив уши, широко раскрыв глаза. Чего бы он не отдал, лишь бы пережить что-нибудь подобное!

И мечта его сбылась. Вместе с Сундстремом ему посчастливилось однажды поймать живьем троих детенышей выдры. Вот как это произошло.

Большой Сундстрем уже несколько ночей подряд сидел в засаде у одной лунки западнее Скалы Раковин. Он знал, что где-то поблизости водятся выдры.

Одна ночь сменяла другую, а выдры не показывались. На этот раз они были как-то особенно осторожны. Или, может быть, Сундстрем ошибся? Вряд ли. Старому охотнику стоило только взглянуть на ледяную кромку, чтобы безошибочно определить, приходят к этой лунке выдры или нет.

Тем не менее выдры заставляли себя ждать. Стоял конец апреля. Март в этом году принес с собой яркие, солнечные, по-весеннему теплые дни. Но чудесная пора длилась недолго. Зима еще не собиралась сдаваться. По ночам термометр показывал до двадцати градусов мороза. Несмотря на пронизывающий холод, Сундстрем не покидал своего поста. Он был уверен, что в конце концов выдра — может, даже и не одна, а две и три — придет к лунке. Уж кто-кто, а Большой Сундстрем перехитрит лукавцев!

Чуть не каждый вечер Дундертак отправлялся вместе с Сундстремом и просиживал с ним в засаде несколько часов. Но оставаться на ночь он не мог — надо было возвращаться домой. И, кто знает, может быть, эти его хождения туда-сюда и настораживали пугливых животных. Как бы там ни было, Большой Сундстрем ему ничего не говорил. Наверное, считал, что парнишке не мешает поучиться терпению и выдержке.

Но всему на свете приходит конец. И наступил момент, когда терпеливые охотники были вознаграждены за свои труды.

В тот вечер светила полная луна. Когда она вылезала из-за туч, становилось светло как днем, и подметенный ветром лед темно сверкал, облитый лунным сиянием. Иногда же луна надолго пряталась — и тогда на землю опускался непроглядный мрак, становилось как-то особенно холодно и охотники крепче укутывались в овчинные тулупы.

Внезапно Сундстрем замер, затаив дыхание. Осторожным движением руки он подал Дундертаку знак не шевелиться.

Дундертак напряженно всматривался в темноту широко раскрытыми глазами. Блики лунного света легли на лед. Ему показалось, что вода в лунке заходила мелкими, легкими волнами, торопливо отражавшими игру лунного света.

Дундертак был весь внимание и все-таки прозевал тот момент, когда из воды вышла первая выдра. Только потом уже заметил он какой-то черный предмет, бесшумно передвигавшийся по темному льду. Очень медленно Сундстрем поднял приклад к щеке. Это длилось целую вечность. Старый охотник целился долго и тщательно.

Дундертак не дышал. Каждую секунду мог грохнуть выстрел. Выдра казалась большой крысой.

Но Сундстрем не выстрелил. Это было так неожиданно… Напряжение спало. Ружейный ствол чуть опустился. Ах, вон оно что! Еще одна выдра!

Сундстрем тихонько, осторожно приподнялся.

Две темные тени направились от лунки в сторону берега.

Ружейный ствол последовал за ними. Сундстрем выжидал. Он хотел выбрать момент, когда обе выдры попадут на мушку, чтобы уложить их одним выстрелом.

Дундертак, весь натянувшись как струна, ждал выстрела. Вот сейчас, сейчас…

Но вместо ожидаемого оглушительного залпа раздался лишь слабый треск. Осечка. Сундстрем вскочил, словно развернулась стальная пружина.

— Порох отсырел, — шепнул он Дундертаку. — Я пошел. Пока я провожусь с одной, другая может улизнуть обратно в лунку. Задержи ее! Не подпускай к воде. Но будь осторожен. Они злые. Может укусить.

И у Сундстрема, и у Дундертака были на ногах коньки. Сундстрем вихрем рванулся в погоню за удирающими выдрами. Дундертаку это было труднее сделать. Он так долго сидел, скорчившись, на льду, что совершенно закоченел. И, когда попробовал встать, у него подогнулись ноги. Колени были как ватные, и он с размаху шлепнулся на лед. Но разбирать, где и что болит, было некогда. Он вскочил. Никогда в жизни не приходилось ему быть участником столь удивительных событий.

Тем временем Сундстрем уже скрылся из виду. Но луна то и дело выглядывала из-за плотной стены движущихся туч, и в ее свете на легком снежку отчетливо видны были следы выдр и пересекавший их свежий след коньков.

Время шло, и Дундертаку становилось все труднее торчать на одном месте и караулить выдру, как велел ему Сундстрем. Вместо этого он поехал по ясно видневшемуся следу. Через некоторое время он наткнулся на черневшую на льду тушку. Это была мертвая выдра.

Дундертак заторопился дальше. След вел прямо к берегу. В лунном свете Дундертак легко различал его. Ветер дул в спину, ехать было легко и приятно. Вдруг Дундертак резко затормозил, подняв столб снежной пыли. Он был уже у самого берега.

Что это там такое на льду?

Какое-то длинное черное тело. Неподвижное. Может быть, уже окоченевшее.

Будто чья-то холодная рука взяла Дундертака за сердце и сжала его. И сердце остановилось. Но в следующий момент кровь бешено застучала в висках, и все тело покрылось испариной.

Ошибки быть не могло. У береговых валунов лежал Большой Сундстрем. Он был без сознания!

После того как прошел первый парализующий приступ страха, Дундертак больше не медлил. Он знал, что надо делать, — он хорошо помнил, как лечили тогда мальчишку в Трусе. Опустившись на колени около Сундстрема, Дундертак прежде всего постарался перевернуть его на спину. Потом окоченевшими, неловкими пальцами стал расстегивать овчинный тулуп и куртку и вдруг увидел на голове старого охотника большую кровоточащую рану. Забыв про искусственное дыхание, Дундертак схватил пригоршню снега и стал промывать рану.

Снег таял. Вероятно, холод и помог Сундстрему прийти в себя. Как бы то ни было, он открыл глаза и растерянно оглянулся вокруг. Видно было, что он не может ничего понять. Длинные русые усы печально свисали вниз. В свете луны он казался очень бледным, как тяжелобольной.

Наконец Большой Сундстрем заговорил.

— Это ты, Дундертак? — спросил он слабым голосом, напоминавшим звук надтреснутой трубы.

— Я, конечно, — ответил Дундертак. — Вы ушиблись?

Сундстрем сморщил лоб, мучительно стараясь что-то припомнить. Мысли его не слушались. Но вдруг дубленое лицо старого охотника осветилось широкой улыбкой.

— Вот так фокус! Стыдно сказать, но я и впрямь, кажется, шлепнулся!

Сделав последнее усилие, Сундстрем вдруг окончательно пришел в себя. Он вскочил на ноги, но так стремительно, что чуть опять не свалился.

— Фу-у! Ох!.. — застонал он. — Бедная моя головонька! Все идет кругом.

Дундертак стоял рядом, испуганно глядя на него.

Сундстрем повернулся к нему. Он сделал это совсем медленно, так как боялся теперь быстрых движений, от которых перед глазами начинали мелькать черные круги.

— Выдр видел?

— Ага, — оживился Дундертак. — Видел одну мертвую. Там, на льду.

— А другую?

— Нет, — признался Дундертак. — Другую не видел с тех самых пор, как она вылезла из лунки.

Сундстрем потер лоб. Он так здорово стукнулся, что до сих пор плохо соображал, что к чему. На лице его застыло рассеянное выражение, какое бывает обычно у людей, которые носят очки.

— Что?.. А-а! Значит, ты не видел, чтобы она возвращалась к лунке? Странно. Когда они идут назад, то всегда держатся собственного следа. А эта, должно быть, здорово перепугалась. Ясно. Тогда могло быть, что назад она пошла другим путем. Но могло быть и так, что она осталась где-то тут, на берегу. Придется нам с тобой решить эту задачку. Только не с наскоку!

В это время Дундертак заметил валявшееся в стороне ружье Сундстрема. Он подъехал к нему и поднял.

— Вот ваше ружье.

— Спасибо, — улыбнулся Сундстрем. — По правде сказать, без тебя, дружок, Большому Сундстрему пришлось бы сегодня туго.

— Ерунда! — смутился Дундертак. Ему было очень неловко — ведь он даже не знал толком, что произошло.

Сундстрем занялся ружьем. Это была старая шомпольная двустволка, и, чтобы ее зарядить, требовалось пропасть времени. Забивая пыж и насыпая потом через дуло полную с верхом мерку пороха, Сундстрем принялся рассказывать, что с ним случилось.

— Можешь ты себе представить, каким образом эта старая посудина умудрилась пойти ко дну?

— Нет, — сказал Дундертак, — ничего не знаю. У меня просто не хватило терпения торчать у лунки и следить за выдрой, как вы мне велели. Я и поехал по следу. И наткнулся здесь на вас. Вы лежали без сознания.

— Ну вот, теперь я чувствую, как проясняется, — сказал Сундстрем, постучав костяшками пальцев по лбу. — Теперь я способен рассуждать не хуже любого профессора.

С этими словами он добавил в заряд щепотку дроби, чтобы уж в следующий раз грохнуло как полагается.

— Да, так вот, — начал он, — я уж их, можно сказать, настиг. Выдра ведь животное водяное, и человека на коньках ей не обогнать. Когда я был совсем рядом, та, что побольше — это был самец, — вдруг повернулась и пошла в наступление. У меня, ты знаешь, было в руках ружье. Оно, правда, было не заряжено, но ей все-таки досталось. Даже больше, чем надо. Я ее здорово пристукнул прикладом. Но все это задержало меня на несколько минут. Вторая, не теряя времени, припустила что было сил к берегу. Я тоже не стоял на месте. Разогнался и мигом оказался в ее кильватере. Когда я подлетел, она уже карабкалась на берег. Лед кончился, я споткнулся коньком о землю и грохнулся на валуны, но, когда падал, успел схватить подлюгу за задние лапы. Я слышал, как она зашипела. Мне даже кажется, что она обернулась и цапнула меня за пальцы.

Сундстрем посмотрел на свои большие руки. Вид у них был самый плачевный: все в царапинах, таких длинных и глубоких, будто их ножом сделали. Выдра, защищаясь, поработала на совесть.

Большой Сундстрем продолжал:

— Должно быть, когда я упал, я расшиб голову. Помню только, что все перед глазами завертелось. И я отдал концы. Больше ничего не помню до того самого момента, как ты сел на меня верхом и попытался воскресить. Спроси тогда, как меня зовут, — не смог бы ответить. Ничего себе заспался!..

Вдруг Сундстрем прервал рассказ и, подняв голову, насторожился, вглядываясь и кромешную тьму. Едва заметным движением руки он сделал Дундертаку знак молчать.

Оба напряженно прислушивались.

Со стороны берега послышался легкий шорох. Хорошо, что Сундстрем успел перезарядить ружье. Держа его на весу, он осторожно заскользил в ту сторону, откуда время от времени продолжали доноситься звуки какой-то возни.

Дундертак следовал за ним по пятам.

На береговые валуны ложился призрачный лунный свет. Было совсем тихо и очень холодно. Шорох шел из норы под сводом из корней развесистого дерева. Нора была большая.

У самого входа они увидели удравшую от Сундстрема выдру. Она стояла на задних лапках, и глаза ее горели злостью.

Сундстрем настолько опешил, что ему даже не пришло в голову выстрелить. Протянув перед собой ружье, он раздраженно, но не без опаски потрогал дулом воинственно настроенное животное. Выдра не колебалась ни секунды. Белые острые зубы хищницы яростно вцепились в дуло.

И тогда он выстрелил. На этот раз осечки не было. Выдра повалилась на землю с простреленной головой. Только теперь охотники увидели, за что она так храбро сражалась. В темноте норы копошились трое маленьких выдрят, беспомощных, как новорожденные щенята.

Сундстрем провел рукой по лицу.

Во второй руке он все еще держал ружье, дымившееся голубоватым пороховым дымком после выстрела, уложившего на землю храбрую выдру. Старый охотник был обескуражен. Он даже немного побледнел. Такого еще с ним никогда не случалось, хоть и исколесил он на своем веку немало лесов и болот.

Наконец он повернулся к Дундертаку:

— Видишь, брат? Чертовски отважные, шельмы!.. — Он потрогал дулом мертвую выдру. — Ей ничего не стоило улизнуть. А она вот осталась защищать детенышей. Она видела, что мы такие огромные — по ее-то меркам мы оба большущие. Но откуда ей было знать, что палка, которую она укусила, может стоить ей жизни?

Дундертак почувствовал, что ему вот-вот станет плохо. К горлу подступил какой-то комок. Сколько раз он видел, как резали кур, цыплят и свиней! Но здесь было совсем другое — это было похоже на убийство.

Сундстрем поднял убитую выдру и положил ее на лед.

— Ну и характерец! — сказал он восхищенно. — Ты видел? Глаза так и сверкали жаждой боя! А как она бросилась на ружье!

— Что же делать с детенышами? — спросил Дундертак.

Сундстрем нагнулся, заглянул в нору и, вытащив оттуда трех беспомощных малышей, поднял их в воздух на больших ладонях.

— Гляди-ка! Да ведь она их еще кормила. Молоко на губах не обсохло.

Сундстрем подумал немного.

— Ну вот что, — решил он наконец: — одного забирай себе в подарок. Ты его заслужил. Помог Большому Сундстрему выправить киль, когда он пошел в бакштаг и перевернулся с закрепленными шкотами. [3]

Сундстрем выбрал самого большого выдренка и положил его в протянутые руки Дундертака:

— Ну, нам пора домой. Возьми-ка. Смотри, какой большой и сильный! Редкий экземпляр, насколько я понимаю. Другие помельче и похлипче. А этот весь в мамашу!

— Но… — замялся Дундертак.

Сундстрем не понял — он подумал, что Дундертаку хочется взять всех трех.

— Я ничего не говорю — можно бы взять и всех. Только, думается мне, вместе им будет плохо. В неволе выдра очень привязывается к человеку и не терпит соперников.

— Но разве я смогу приручить выдру? — усомнился Дундертак.

— Не беспокойся, дружок, это-то как раз сумеешь. Посоветуйся только с Большим Сундстремом. У него есть на этот случай хороший рецепт. Совсем простой, совсем обыкновенный рецепт. Обращайся со своим выдренком, будто это твой младший брат. Будь к нему подобрее. И увидишь, что он будет служить тебе вернее пса. Станет всюду ходить за тобой. Только не убегай слишком далеко от берега. Тогда ему придется плохо.

— Да, но ведь выдры живут в воде, — попытался возразить Дундертак.

Сундстрем добродушно ухмыльнулся в усы. Слова Дундертака его рассмешили.

— Коли не знаешь чего, так уж помалкивай! Ну, подумай сам. Не станешь же ты всерьез утверждать, что выдры живут в воде, после того как сам только что видел, как эти малыши копошились в своей норе. Так вот, запомни, дружок: выдра в воде не рождается и не живет, а только охотится. Между прочим, выдра настолько умное животное, что приспосабливается к любым условиям. В этом отношении она совсем как человек.

Но Дундертак упорствовал. Ему никак не верилось, что дикое животное, взятое прямо с воли, из своей норы, может вдруг полюбить своего хозяина.

— Но ведь они злющие! Я же сам видел. Вон как вас исцарапала старая выдра! А как она кусала ружье!

Сундстрем расхохотался:

— И правильно сделала! Ты забыл, что она защищала свою жизнь и жизнь своих детей. Настоящей закваски был зверюга. Лучше не придумаешь. Если за этим вот молодцом как следует ухаживать — увидишь, какой чудесный вырастет зверь!

— А как за ним ухаживать? — спросил Дундертак, робко косясь на своего малыша. Он уже чувствовал, что не расстанется с ним ни за какие коврижки.

— Как за малым ребенком. Точно так же. Сначала давай теплое молоко. Он ведь к нему привык. Ну, а потом уж разузнаем, что он больше всего любит. Вообще-то они ужасные лакомки. Они любят именно то, чем мы, люди, брезгуем. Мы ведь выбрасываем самое ценное да еще так и называем — отбросы.

Между тем они уже подошли к деревне. Большой Сундстрем повернулся к Дундертаку:

— Ну, спасибо тебе, малыш! Ты принес мне счастье. На рассвете пойду подберу выдр. А ты валяй до дому и живо на боковую. О выдренке я пока позабочусь, а утром получишь его обратно. Только смотри, чтобы ему было хорошо у тебя. Потом ты сам увидишь, какой это удивительный звереныш — резвый, как котенок, верный, как собака, и разумный, как человек!..

Большой Сундстрем оказался прав. Он был стар, умудрен опытом и прекрасно знал животных и их повадки.

Выдренок очень быстро забыл о своей родной норе под деревом и уже через несколько недель бегал за Дундертаком по пятам. Со временем он научился множеству всяких фокусов, в этом искусстве с ним не сравнилась бы ни одна самая умная собака.

Одним из любимых его развлечений были ночные походы за рыбой. Вечером, когда Дундертак лежал уже в постели, выдренок удирал из дома. А наутро восседал на крыльце, облизывая передние лапки. Перед ним красовались разложенные в ряд рыбешки с аккуратно надкусанными головами. Он охотился всю ночь, улов принес домой и ожидал теперь награды за труды. Всему остальному выдренок предпочитал миску парного молока или морковку.

Дундертак назвал своего малыша Христофором. В школе они только что учили про Христофора Колумба, открывшего Америку, а выдренок был мореход не хуже самого Колумба. Так думал Дундертак. Но скоро в этом убедилась вся Швеция.

Вы спросите: как произошло, что маленький выдренок прославился на всю Швецию? Об этом я расскажу вам немножко позже.

Коробейники

(Чистюля-Ниссе рассказывает сказку о молчании)

Скучными осенними вечерами в доме у Дундертака подолгу сидят, не зажигая лампы. Керосин стоит дорого, да и достать его трудно, так что приходится экономить. Впрочем, и в сумерках всегда найдется, чем заняться. Например, можно чинить сети. Это считается мужским делом. А женщины, чуть стемнеет, встают из-за прялок и садятся вязать чулки. Вязать чулки — дело нехитрое. Можно и вслепую.

Так коротают вечера в будни. По субботам же и перед праздниками, отобедав, уже больше ничего не делают, а садятся сумерничать.

После того как набродишься по лесам и полям, после опасных походов в открытом море, что может быть приятнее этих тихих послеобеденных часов?

Дундертак забирается с ногами на широкую деревянную лежанку, а рядом пристраивается Малыш Христофор и затихает, уткнув нос в колени хозяина. За белесыми оконными стеклами раскачиваются черные ветки деревьев. Из открытой дверцы кухонного очага тянет ровным жаром догорающих поленьев. Все вокруг теряет привычные очертания, преображается, меняет свое лицо. В углу, оказывается, стоит не шкаф, а одетый в доспехи рыцарь — страж королевского замка. Подвешенный к потолку хлебный вертел превращается в копье, а насаженные на него круглые хлебы — в проткнутые насквозь рыцарские латы. Это трофеи, взятые в бою у врага. [4]

Дундертак пристально всматривается в сгущающиеся сумерки. Он забывает обо всем на свете. Забывает, кто он такой, забывает, что находится под надежной кровлей родительского дома и что рядом, словно самое безобидное домашнее животное, сладко посапывает во сне Малыш Христофор.

Всего этого больше не существует. В медленно надвигающейся темноте перед Дундертаком разворачиваются картины кровавых битв и самых удивительных приключений. Это не дрова догорают в очаге — это пляшут отсветы пожара горящей крепости. Не деревья качают за окном черными ветками — это мчится в наступление вражеская конница. Рыцарю в доспехах грозит смертельная опасность.

Дундертак вскакивает с лежанки:

— Берегитесь, милорд! Берегитесь!

И в ту же секунду волшебные чары пропадают. Взрослые поднимают глаза от работы и, улыбаясь, глядят на него. На полу барахтается удивленный Малыш Христофор. Пшеничные волосенки Дундертака еще стоят торчком от пережитого волнения, но лицо уже выражает самое горькое разочарование. Никакой вражеской конницы и в помине нет — просто это мотаются за окном ветки деревьев. Рыцарь в доспехах? Но это же обыкновенный посудный шкаф! А горящая крепость обернулась старой кухонной плитой, в которой догорают обыкновенные дрова.

Мама смотрит на сына и ласково спрашивает:

— Ты опять замечтался, Симон?

Христофор зевает, показывая мягкий язык, и недовольно скребет лапой за ухом. Он так сладко соснул — и вот тебе на!

Что тут говорить? Разочарованный и смущенный, Дундертак тихим мышонком забирается обратно на лежанку.

Иногда в дом заходили мастеровые из чужих, далеких мест. Приходил сапожник со связкой березовых колодок за плечами и двумя стеклянными шарами в руках. Шары наполнены водой. Ее, наверное, никогда не меняют, такая она всегда затхлая. Стеклянные шары прозвали лампами сапожников. Их действительно изобрели сами сапожники. Работая, они ставили обычную керосиновую лампу между двумя такими шарами. Вода отражала свет, и сразу становилось так светло, что протягивать шилом дратву не составляло никакого труда.

Заглядывали к ним в дом и другие. Например, портняжных дел мастера. Эти важные господа приезжали обычно в собственных телегах. Пока в доме щелкали их ножницы и стучали утюги, к столу подавались самые изысканные кушанья — свежезажаренный сиг и теплый, только что испеченный хлеб.

Зато коробейники приходили на своих двоих. Их профессия была тяжелой и утомительной. День за днем ходили они по проселочным дорогам. Шаг за шагом, от двора к двору. Они таскали с собой два тяжелых короба, подвешенных на ремнях через плечо. Один спереди, другой сзади.

На остров, где жил Дундертак, чаще всего заходили двое: один — по прозвищу Уноси-Ноги, другой — Чистюля-Ниссе.

Уноси-Ноги был огромный, неопрятный детина, от которого вечно плохо пахло. Он нагнал страху на весь остров, а что до Дундертака, так он боялся его больше всего на свете. Уноси-Ноги умел всех заставить плясать под свою дудку. Никто не осмеливался ему ни в чем отказать, потому что Уноси-Ноги всегда грозился, что придет ночью и подожжет скотный двор и сеновал.

В один прекрасный день, когда Дундертак был дома один, дверь в хижину с треском распахнулась, и ввалился Уноси-Ноги. Постучать или же спросить разрешения войти было не в его обычаях. Увидев, что мальчик один дома, он окончательно обнаглел, направился прямо к окну, где стоял кухонный стол, стукнул по нему кулаком и гаркнул во все горло:

— Эй, щенок, подать сюда жратву и питье! Я, видишь ли, проголодался, а если Уноси-Ноги захотел пожрать — он должен пожрать! Слыхал? Или сказать погромче?

Дундертак от страха начал икать. Малыш Христофор прижался к его ногам, чуя угрожавшую хозяину опасность.

— Ну? — рычал Уноси-Ноги. — Я устал и желаю спать! В кровати и на мягкой перине! Если Уноси-Ноги желает дрыхать, подавай ему помягче! Что?

Дундертак оцепенел. Христофор выгнул спину — блестящая шерсть, встав дыбом, заходила электрическими волнами.

— Пожрать и завалиться! — орал Уноси-Ноги. — Слышишь? Может, еще громче? Я целый день шатался по дорогам! Ясно тебе?

У Дундертака язык стал как деревянный. Он не мог вымолвить ни слова. В голубых глазенках застыл ужас.

— Полный вперед! — командовал Уноси-Ноги. — Руля не слушаться?

Руки и ноги Дундертака налились свинцом, и он не мог пошевельнуться.

Уноси-Ноги не торопясь вытащил из кармана брюк коробку спичек и наклонился над Дундертаком. Дундертак увидел совсем близко злые зрачки и почувствовал зловонное дыхание грязного рта.

Христофор весь подобрался и, приоткрыв верхнюю губу, показал блестящий ряд остро отточенных зубов. Дундертак стоял навытяжку, приготовившись к самому худшему.

— Послушай, парень, — процедил Уноси-Ноги, и волосатый кулак с зажатой в нем коробкой спичек подъехал к самому носу Дундертака. — Ты что, оглох? Да я из тебя котлету могу сделать! Но мы придумаем что-нибудь поинтереснее. Запрем двери и пустим в твоей хибаре петуха. Красивый будет петух — красный да большущий, до самой трубы гребешок! Не простой петух, а особенный — моей работы. До чего ж тебе тепло будет да приятно. Теплее, чем тебе хочется. И я погрею над огоньком свои бедные, промерзшие руки. Ох, и погреюсь же я! Не бойся, уж позабочусь, чтобы горело как следует!

Уноси-Ноги придвинулся еще ближе. С заросшего щетиной лица на Дундертака не отрываясь глядели налитые кровью глаза.

Дундертака трясло, как в лихорадке. Он больше не надеялся остаться в живых. Спина его покрылась холодным потом, колени стали мягкие, как вата, и дрожали. Еще секунда, и он хлопнулся бы без чувств.

Но Малыш Христофор сохранил полное присутствие духа. Мягким движением он сжался в комок, приготовился — и, будто им выстрелили из пушки, прыгнул в лицо великана. Первым на его пути попался нос, торчавший прямо посередине этого огромного волосатого чурбана, — и сильные, острые зубы Христофора защелкнулись.

Нападение было неожиданным. Уноси-Ноги отшатнулся, издав леденящий душу вопль. Ничего удивительного — Христофор умел кусаться! Отшвырнув коробок со спичками, Уноси-Ноги обеими руками пытался оторвать от себя взбесившееся животное. Легко сказать! Христофор висел на коробейниковом носу надежнее любого замка.

У коробейника потемнело в глазах. Видимо, он решил, что в доме поселился сам Нечистый, выпустивший на него всех духов тьмы. Он как сумасшедший выскочил на улицу. Забыл и дверь запереть, и дом поджечь. Ноги у детины были длинные, и его не надо было учить бегать. Бежал он в этот раз, как, наверное, никогда в жизни не бегал. На носу у него мертвой хваткой повис Христофор.

Уже далеко от дома, на проселочной дороге, выдренок разжал зубы. Но Уноси-Ноги продолжал удирать. И удрал так далеко, что с этого дня о нем на острове ни слуху ни духу не было. Никто об этом, кстати, не жалел. Наоборот, все вздохнули с облегченном.

Сколько лет подряд Уноси-Ноги шатался по острову, гремя спичечным коробком под носом у добрых людей и грозя устроить пожар! И никто не решался указать ему на дверь и произнести наконец вслух его имя: уноси ноги!

А вот Малыш Христофор не испугался и натянул-таки зазнавшемуся детине нос. Проклятый коробейник долго будет помнить выдренка Христофора!

Рыбаки посмеивались:

— Натянул нос, говорите? Вот уж истинно так! Теперь не скоро заживет.

Что ж, Христофор честно заработал свою морковку и молоко.

Чистюля-Ниссе был полной противоположностью Уноси-Ноги. Это был маленький аккуратный человечек, обутый в ладные, прочные сапоги. (Ножищи Уноси-Ноги вечно были замотаны какими-то тряпками, издававшими отвратительный кисло-затхлый запах дорожной грязи.) Руки и лицо у Чистюли-Ниссе всегда были чисто вымыты, и от него удивительно приятно пахло душистым мылом. Короче, он вполне заслужил свое прозвище.

Короба Чистюли-Ниссе были до отказа набиты множеством заманчивых вещей, которые он с готовностью выставлял на всеобщее обозрение. Чего тут только не было: разноцветные ленты, перламутровые пуговицы, восковые розы, пачки иголок, бумажные цветы, длинные бруски мыла, цветные открытки, гребенки и щетки.

Как увидел все это Дундертак, так и застыл, не в силах оторвать глаз. И показалось ему, будто светлее стало в их серой, убогой хижине, словно Чистюля-Ниссе принес в своих коробах самые диковинные сокровища земли.

От созерцания столь сказочных богатств у Дундертака закружилась голова. Но не так просто было удивить Малыша Христофора. Он осторожно обошел раскрытые короба, подозрительно принюхиваясь, будто чуя какую-то скрытую опасность. В нос ему ударил странный запах — запах мыла и туалетной воды. Маленький умный звереныш недоуменно почесал лапой за ухом. Но сколько он ни старался, сколько ни принюхивался, так и не мог толком ничего понять!

Когда наступил вечер, вокруг Чистюли-Ниссе собрался весь дом. А потом, когда с деловой стороной вопроса было покончено, гостеприимная хозяйка пригласила старика закусить чем бог послал. Чистюля-Ниссе с довольным видом разгладил свою белую волнистую бороду. Он благодарил, пожимал хозяйке руку и вообще не знал, как выразить обуревавшие его чувства.

— Совсем не везде потчуют хлебом, рыбой да еще добрым словом в придачу, — пожаловался он. — Нет, не перевелись еще на свете глупые и жестокосердные люди, которые презрительно взирают на Чистюлю-Ниссе с высоты своего благополучия. «Цыц, ты, тряпичная душа! — говорят они. Знать тебя не хотим! Проваливай-ка со своим барахлом подобру-поздорову!»

Чистюля-Ниссе жалобно развел руками, обводя слушателей тем непередаваемо печальным взглядом, какой бывает только у старых людей.

Дундертак сидел навострив уши и широко раскрыв глаза, с жадностью глотая все, что видел и слышал. У старого седобородого коробейника висели в ушах сережки, тихонько позвякивавшие в такт каждому движению головы. Дундертак знал, что рыбаки и боцманы часто носят в ушах оцинкованные медные кольца, якобы предохраняющие от ревматизма. Но таких сережек он никогда ни у кого не видел. Впрочем, мало ли чего он еще не видел в своей коротенькой жизни!

— «Цыц, говорят эти господа, — продолжал Чистюля-Ниссе. — Молчи и проваливай!» Все чаще и чаще слышу я эти слова. Конечно, кто хозяин в этом мире, тому нетрудно заставить молчать других. Но, случается, и этим господам приходится туго и кончают они куда как скверно. Уж кому, как не мне, это знать!

Чистюля-Ниссе печально покачал седой головой. Печально зазвенели сережки.

— Много-много лет назад жил на далеком острове в шхерах один барин. Когда-то он был капитаном дальнего плавания и стоял на мостике не одного большого корабля. Звали его Ниссе Норлунд. Этот Ниссе Норлунд выстроил себе далеко от всех дом, похожий больше на крепость. И заперся он в этом доме, чтобы не слышать больше звуков человеческого голоса.

Когда-то этому человеку дана была большая власть. От одного его слова зависела судьба целого корабля. А с ним, капитаном, заговаривать никому не полагалось. Бывало, стоит он на капитанском мостике, поднимет руку, скажет: «Молчать!» — и никто уже не отважится обратиться к нему с советом или разъяснением.

В конце концов он до того зазнался, что вообразил себя властелином мира. Дом его стоял на опушке леса, у самого берега моря. В лесу пели птицы, с моря налетал ветер, волны бились о берег. Но капитана, бежавшего от людской суеты, птицы, ветер и волны только раздражали. Ничто не имело права нарушать окружавшую его тишину. Поэтому, когда ему удавалось поймать какую-нибудь птицу, он залеплял ей клюв смолой и только потом уже отпускал обратно на волю. Птица была обречена на молчание. Она не могла больше петь, не могла клевать зерен и освежать горлышко росой. Но она была осуждена не только на вечное молчание. Приговор был страшнее: медленная смерть от голода и жажды. И наступал момент, когда она умирала этой страшной смертью. Умирала только потому, что Ниссе Норлунд желал тишины.

Но не во власти капитана было заставить молчать ветер и волны. Тогда он заколотил в своем доме все окна и двери и чуть ли не все время проводил взаперти, ибо не осталось у него больше ни капли мужества для того, чтобы принимать мир таким, каков он есть, чтобы с улыбкой внимать тысячам его голосов.

Но время от времени ему приходилось бывать в рыбачьем поселке, чтобы закупить кое-что в лавке. Тогда он затыкал уши большими кусками ваты и старался как можно незаметнее проскользнуть мимо рыбацких хижин, выбирая узкие, обходные тропки и грязные проулочки, где бродили одни свиньи. Он избегал смотреть встречным в глаза.

И вот однажды случилось так, что он возвращался в свою усадьбу позже обычного. Спустились сумерки.

Где-то поблизости заухала сова, предсказывая несчастье.

Капитану стало не по себе. Но он не мог поймать сову и избавить свои уши от ее пронзительного крика.

Он пошел быстрее. Но сова перелетела на другое дерево и опять жутко и угрожающе заухала где-то совсем рядом.

Под ногами у капитана шмыгали, шурша травой, полевые мыши. В придорожной канаве надрывались лягушки. Барсук, встав на задние лапы, тряс у дороги куст орешника.

Капитан прибавил шагу. Скоро его рубашка стала мокрой от пота. Сердце бешено стучало. Он едва переводил дух.

В стороне на пригорке сидела красно-рыжая лиса. Подняв морду к луне, лиса истошно и пронзительно завыла.

Казалось, весь лес преследует капитана. Он побежал.

Но спасения не было. Тысячи разнообразных звуков обрушились на него со всех сторон.

Все, как один, звери и птицы проснулись и о чем-то жалобно кричали ему в самые уши.

Капитан бежал из последних сил. В груди громко колотилось сердце, но остановиться он не смел. Не помня себя от страха, капитан мчался напролом через лес.

Ветки хлестали его по лицу. Камни до крови обдирали ноги. Колючки рвали одежду.

Еще немного, и капитан свалился бы без чувств.

Но, стиснув зубы и собрав последние силы, он все бежал и бежал, подхлестываемый невидимым безжалостным кнутом.

В ушах у него свистело, квакало, кричало, скрипело, смеялось, фыркало и плакало… Все живые твари, какие только есть на свете — на земле, на небе, в полях, лугах и лесах, — мчались за ним вдогонку на мягких лапах и бесшумных крыльях.

Каждый кричал по-своему, и их тоскливые крики раздирали капитану барабанные перепонки.

Капитан споткнулся. Упал. Поднялся. Побежал дальше…

Наконец-то!

Наконец-то дома! Он распахнул дверь — и вдруг свалился прямо на пороге.

Ибо все деревья около дома были усеяны громко кричащими птицами. Это были те самые птицы, которых капитан когда-то обрек на молчание и смерть, залепив им клювы смолой. В птичьем крике изливалась вся скорбь, все страдание и все одиночество живого существа. Словно удар ножом в спину, настиг этот крик капитана и поверг его на землю, прежде чем он успел переступить порог своего дома.

Но, сделав последнее усилие, капитан все же кое-как переполз через порог и трясущимися руками закрыл за собой дверь. Потом улегся тут же на полу и, смертельно усталый, в мокрой от пота одежде, заснул мертвым сном.

Когда он проснулся, завывал шторм и волны глухо бились о берег. Вся природа взбунтовалась. Капитан, надежно защищенный толстыми стенами своего дома, тщетно пытался заткнуть себе уши.

Но сквозь рев шторма и грохот волн услышал он голоса людей, звавших на помощь. Капитан в ярости сжал кулаки. А пронзительные вопли не утихали. В открытом море погибал корабль. Волны, разбиваясь, перекатывались через палубу. Ломались мачты. Людей одного за другим уносило в бушующее море.

Все громче, все отчаяннее кричали несчастные, моля о помощи. А человек, ходивший когда-то капитаном на морских кораблях, лишь плотнее зажимал уши ладонями, только бы не слышать криков. Но ничто не помогало. Вопли погибающих проникали к нему через все преграды. Тогда он бросился в постель и накрылся с головой одеялом. Наконец ему удалось заснуть, в то время как рядом шли ко дну люди, которым он мог бы протянуть руку помощи.

Когда капитан снова проснулся, было уже утро. В окно светило солнце. Шторм пронесся мимо. Море успокоилось. Корабля и людей как не бывало.

Вокруг стояла праздничная, сияющая тишина. Капитан встал с постели. Дом встретил его странным молчанием. Он прошелся по комнате и не услышал звука собственных шагов. Открыл дверь — его встретила глубокая тишина. Он топнул ногой — будто и не топал. Хлопнул в ладоши — ни звука. Тогда он принес ружье и выстрелил вверх — один раз, другой, третий. Словно бесшумно вспорхнули в летнее небо легкокрылые бабочки — и только.

На лице капитана появилась счастливая улыбка. Наконец-то он обрел желанный покой! Отныне никакие звуки не будут терзать его слух. Мир для него умер.

Недели шли за неделями, месяц за месяцем, а капитан по-прежнему жил в своем пустом доме, окруженный бесконечно глубокой, мертвой тишиной. Теперь он не слышал ни рокота прибоя, ни шума ветра, ни птичьего пения. И капитан улыбался улыбкой счастливого человека.

Но шло время — и улыбка застывала на его губах. И настал день, когда, не в силах более выносить эту вечную тишину, капитан ушел из своего одинокого, пустого дома. Он пришел в поселок. Ему хотелось увидеть живое человеческое существо, услышать звук человеческой речи. Он смиренно останавливался на всех перекрестках, искал людных мест. Он пытался вступать в разговор с людьми. Но люди не слышали его. Они видели, как он подходил, но не слышали звука его шагов. Они видели, как он раскрывал и закрывал рот, пытаясь что-то сказать, но не слышали ни слова. Слова умирали, не успев родиться.

Тишина, которой прежде так жаждал капитан, превратилась в страшную кару. Капитан оказался заживо погребенным в огромном склепе. Люди смотрели на него, как на призрак. В его присутствии им становилось не по себе, и они отворачивались, делая вид, будто не замечают его.

Капитан брел от поселка к поселку. Его одежда превратилась в лохмотья. Повсюду он искал общества людей, но они отворачивались, оставляя его наедине с ужасной пустотой одиночества. Все глубже погружаясь в пучину молчания, капитан медленно шел ко дну.

Однажды ночью на море бушевал шторм, и судьба снова привела его к тому месту, где когда-то, в пору расцвета своего благополучия, построил он свою усадьбу. Как и в тот раз, буря разбила о скалы какой-то корабль. Все было точь-в-точь, как в ту ночь, когда он не захотел услышать ни голоса бури, ни криков тонущих людей. Как и в ту ночь, волны бешено кидались на беззащитный корабль, и, пытаясь удержаться, люди отчаянно цеплялись за рубку, которую окатывало водой. Капитан, который столько лет, оборванный и грязный, бродил по дорогам, бросился на помощь. Добрые силы были с ним в ту ночь, и ему удалось спасти весь экипаж от неминуемой гибели…

Так дано было Ниссе Норлунду искупить грех гордыни. Он снова обрел дар речи. Он снова услышал человеческий голос. Он вышел из склепа молчания, и снова зазвучал для него великий оркестр жизни.

Коробейник кончил свой рассказ. Его седая голова тряслась от старости. В ушах тихонько позвякивали сережки.

— Но ведь все это, наверное, просто сказка? — спросила хозяйка.

— Да, — ответил коробейник, поглаживая старческой рукой с распухшими венами свою белую волнистую бороду. — Да, это сказка. И, как все сказки, это правда!

Дундертак, сидевший у ног коробейника, прослушал всю сказку затаив дыхание. Зато Малыш Христофор все время отчаяние зевал, показывая длинный морковно-красный язык. Видимо, ему было скучно. Наконец он не выдержал, положил лапу на нос и закрыл глаза, притворяясь спящим.

Один из слушателей не мог сдержать любопытства:

— Как же это так получается, Чистюля-Ниссе? Ведь тебя тоже зовут Ниссе Норлунд. И говорят, что в молодости ты хаживал в капитанах дальнего плавания. И что когда-то ты был самым настоящим барином.

Чистюля-Ниссе принялся не спеша укладывать в короба ленты и иголки.

— Да, — промолвил он наконец. — Часто случается, что человека от власти и почета швыряет на самое дно, в нищету и унижения. И немало страданий выпадет на долю того, кто сидел когда-то у власти, прежде чем он научится доброте и смирению.

— А почему ты носишь эти серьги?

— Видишь ли, когда человек вечно бродит один по дорогам, он в конце концов начинает бояться молчания. Ему надо, чтобы кто-нибудь с ним разговаривал. Хотя бы такие вот сережки…

На улице было уже совсем темно. Пора было проведать скотину и подбросить ей на ночь свежего сена. Коробейник упаковал свои короба и собрался было уходить.

Но тут вмешалась добросердечная хозяйка:

— Если мы немножко потеснимся, ты, может, не побрезгуешь переночевать у нас?

— Спасибо тебе, — обрадовался Чистюля-Ниссе. — Это просто замечательно! Стар я, знаешь ли, становлюсь, чтобы ночевать по сараям и сеновалам.

Когда кто-то из домашних пошел в хлев, Малыш Христофор воспользовался моментом, скользнул в открытую дверь и отправился ловить рыбу в своих заповедных, ему одному известных, местечках.

В лесу

Если только Дундертак не сидел в классе за партой, он торчал на берегу у своей лодки. А если его не было в лодке, значит, он бродил где-нибудь в лесу — по полянам и рощицам, которых так много разбросано по всему острову.

Иногда он сопровождал Большого Сундстрема, но чаще всего бродил в одиночку. Малыш Христофор, обычно всюду следовавший по пятам за Дундертаком, в этих случаях покидал своего хозяина. Он предпочитал держаться поближе к воде и так и не смог по-настоящему привыкнуть к лесу.

Для Дундертака же лес был полон соблазнов. Он уверенно пробирался между деревьями и поросшими мхом валунами. Он мог часами сидеть не двигаясь, наблюдая за хлопотливой семейной жизнью птиц в скрытых от постороннего глаза зарослях кустарника. Он знал места, где гнездились глухари, тетерева и куропатки.

А однажды, забредя в самую глушь, он наткнулся на утиное гнездо, примостившееся на самой верхушке большого мшистого валуна. Дундертак долго ломал себе голову над этой загадкой. Утка — птица водяная. Зачем же она устроила гнездо в лесу? А когда вылупятся птенцы, как же она перетащит их к морю?

В конце концов пришлось спросить Большого Сундстрема. Но даже тот стал в тупик перед столь поразительным случаем.

А через несколько дней после этого разговора Сундстрем принес Дундертаку полную шапку каких-то яиц и сказал:

— Видишь эти яйца? У вас, помнится, есть одна старая курица, которая уже не несется. Сделай ей гнездо, пусть высиживает их.

Дундертак так и поступил. Клушка радостно закудахтала и, гордо расправив крылья, уселась на яйца.

Сидела она две недели. И вот яйца начали, лопаться одно за другим, и на свет божий выглянули цыплята.

Но сразу было видно, что цыплята какие-то необыкновенные. Едва успев стряхнуть с куцых крылышек остатки скорлупы, они побежали через весь птичий двор к маленькому прудику, из которого обычно пили куры. Но малыши побежали, видимо, не только для того, чтобы попить, один за другим они полезли прямо в воду.

Глядите-ка! Они поплыли легко, как пушинки!

Старая наседка встревожено металась на берегу, хлопая крыльями и испуганно кудахча. А цыплята знай трясли маленькими задиками, ныряли с головой в грязную воду и, судя по всему, чувствовали себя великолепно.

А на следующий день цыплят у пруда не оказалось. Сначала по канаве, а потом по ручейкам и болотцам они пробрались к берегу моря, где сразу же почувствовали себя в своей стихии. Дело в том, что Большой Сундстрем принес Дундертаку яйца водяной курочки-лысухи, которая и гнездится и живет только у воды.

— Теперь ты сам видишь, — сказал Сундстрем Дундертаку. — Пусть даже водяная птица вывелась где-нибудь на суше — она все равно обязательно доберется до воды. Так что за ту утку можешь не беспокоиться. Уж наверняка она знает способ, как доставить своих птенцов к морю.

— Все-таки жалко курицу, правда? — не удержался Дундертак. — Как она перепугалась, когда цыплята бултыхнулись в пруд! Решила, что они обязательно потонут.

— Ты прав, малыш. Не стоит устраивать фокусы и издеваться над природой. Но ведь мы с тобой проводили эксперимент. Так сказать, в научных целях. Больше мы никогда не будем пугать бедную курицу.

В лесу Дундертак больше всего увлекался изучением науки «идти по следу». Обычно он руководствовался такими указателями, как обгрызенная листва, помет, отпечатки следов или же остатки трапез на местах отдыха животных и около их жилья.

А однажды — это было на опушке леса, совсем близко от берега моря, — Дундертак обратил внимание на необычное скопление ворон. Они облепили ветки сосен и сидели тихо-тихо, не шевелясь и не издавая ни звука. Лишь время от времени то одна, то другая вытягивала шею и пристально вглядывалась куда-то вниз.

В тот день Дундертак так ничего и не понял. На следующий день любопытство привело его обратно. Вороны по-прежнему сидели на своих местах, карауля кого-то. Дундертак почесал в затылке, потер кулаком под носом и, заинтригованный, решил, что постарается докопаться, в чем тут дело.

В конце концов ему это удалось.

Он стал методически и тщательно обследовать каждую пядь земли. И вот, наконец, раздвинув в одном месте ивовый куст, он оказался носом к носу с сидевшей на яйцах самочкой гаги. У гаги была почти совсем голая грудка — она выщипала весь пух, чтобы устроить теплое и мягкое гнездышко для своих яиц.

По обе стороны гнезда сидели, прижавшись к земле, две большие вороны. Воришки чуяли поживу. Гага выщипала у себя очень много пуху и была почти голая и поэтому беззащитная. И все же дерзкие грабители не могли не испытывать должного почтения к ее крепкому клюву.

На открытое нападение вороны не решались, но тем не менее бочком-бочком, медленно, почти незаметно придвигались все ближе к гнезду. Они похожи были на двух серых жаб, воровски косящих жадным глазом на гагу-наседку. Их намерение было вполне определенным — вытеснить гагу из гнезда.

Вороны, сидевшие на верхушках сосен, все беспокойнее вытягивали шеи, пытаясь определить, когда же наконец наступит их час.

Таким образом, бедная гага со всех сторон была окружена врагами, от которых не приходилось ждать пощады. При первом удобном случае вся банда, противно галдя, накинулась бы на гнездо.

Однако гагу запугать было не так просто. Сохраняя полнейшее самообладание, она продолжала храбро сидеть на яйцах. Стоило какой-нибудь из ворон подойти поближе, как гага вскакивала, стараясь достать клювом своего мучителя. На какое-то мгновение яйца оставались без защиты. Вторая ворона, не теряя золотого времени, подскакивала к гнезду и клевала гагу под хвост. Напав сзади, трусливый и коварный грабитель старался проткнуть острым клювом те яйца, что лежали поближе.

Сидевшие на деревьях вороны еще ревностнее тянули шеи. Они понимали, что ждать осталось недолго. Скоро эта неповоротливая морская птица выбьется из сил, ее оттеснят — и тогда начнется битва за добычу.

Но тут в дело вмешался Дундертак.

Не успел он вылезти из ивового куста, как его заметили те две вороны, что вели атаку с земли. Совесть у них была нечиста, поэтому они хоть и без особой охоты, но все же поднялись в воздух и, неловко махая крыльями, отлетели к ближайшему дереву. Усевшись на ветки, они широко разинули клювы и устроили оглушительный концерт. Остальные вороны не замедлили дать волю своему негодованию и так загалдели, что хоть уши затыкай.

Дундертак просидел у гнезда до самого вечера, охраняя гагу и ее яйца. Вороны одна за другой покидали свой наблюдательный пост и, недовольные, летели искать другие, более спокойные места для охоты. Когда спустились сумерки, Дундертак отправился домой. На следующий день он поднялся чуть свет, но вороны опередили его. Он их опять прогнал. И так стало повторяться изо дня в день.

Как только у Дундертака выдавался свободный часок, он бежал к гнезду, чтобы убедиться, все ли в порядке. В конце концов он так подружился с гагой, что она даже позволяла ему гладить себя по спине. Он делал это очень осторожно и не слишком часто. И был страшно доволен. Ему казалось, что он достиг почти того же, что старик Серебряный, на свист которого слетались все маленькие птички.

Однажды, лежа, как обычно, за большим валуном в нескольких десятках метров от гнезда гаги, Дундертак наблюдал за большой стаей птиц, плававших у противоположного берега узкого залива. Это были так называемые Поганки Большие. У этих птиц длинная шея, а на голове маленький хохолок из перьев. Поганки ловили на мелководье рыбу.

Они с головой ушли в это занятие и беспрестанно ныряли, показывая над водой тупые, короткие хвостики. Их длинные шеи торчали словно палки. Маленькие головки без устали вертелись во все стороны. Черные глаза были настороже. И все-таки Поганки прозевали тот момент, когда из густого ельника на берегу осторожно высунулся длинный лисий нос.

В ту самую минуту, как Дундертак увидел лису, лиса увидела птиц.

Дундертак наполовину высунулся из-за валуна, чтобы удобнее было наблюдать. Лиса приникла всем телом к земле и замерла.

Дундертак смотрел на нее как зачарованный. Глаза у него были хоть и на редкость маленькие, но зато зоркие. Ему было все хорошо видно.

Хитрая лисица беззвучно поползла вниз по береговому откосу, искусно скрывая меж валунов и кочек свою рыжую шубку. Пышный хвост она подобрала, зажав его между ног. Ее почти совсем не было видно. Только иногда на какую-то долю секунды из-за ветки или из травы высовывался хищный нос и осторожно тянул воздух.

Поганки не подозревали об опасности. Они были всецело заняты своими промысловыми делами. Над водой поочередно показывались то короткие хвостики, то вытянутые шеи с маленькими головками и длинными, тонкими клювами.

Несмотря на то что Дундертак неотступно следил за лисой с той самой секунды, как увидел в ельнике ее нос, он не смог бы потом рассказать, как именно она прокралась к берегу. Ясно было одно: она проделала это неимоверно быстро и почти незаметно для постороннего глаза.

Вдруг лиса вся подобралась, приготовившись к прыжку, Дундертак непроизвольно вскочил на ноги. Пускай Поганки считались в своем мире такими же разбойниками и грабителями чужих яиц, как вороны в своем, но в эту минуту Дундертаку захотелось свистнуть, крикнуть, в общем, каким-нибудь образом предупредить беспечных птиц об опасности. Но было слишком поздно. Лиса уже прыгнула в мелкую воду, где рыбачили Поганки.

Одна из птиц тут же очутилась в лисьей пасти. Остальные либо нырнули в воду, либо пытались улететь. Но и тут лиса проявила удивительное присутствие духа. Когда одна Поганка, порывисто взмахнув крыльями, уже поднялась было из воды, насквозь вымокшая лиса стремительно выбросила вверх лапу, ухватила когтями птицу и рванула ее к себе.

Вся стая, тяжело оторвавшись от воды, с громкими криками и хлопаньем потянулась в сторону открытого моря.

То, что случилось потом, заставило Дундертака забыть и лису и ее дерзкую охоту.

Через залив к берегу летела какая-то большая птица. Она летела с трудом, бесконечно устало, словно отчаявшись долететь.

Дундертак вытянулся в струнку, внимательно следя глазами за полетом этого странного существа. Не прошло и нескольких секунд, как он определил, что это глухарь — самая крупная из всех лесных птиц.

Движения глухаря были неверными, его швыряло из стороны в сторону. Казалось, он вконец измотан.

В какой-то момент он чуть было не опустился на воду. У Дундертака душа ушла в пятки: стоило только глухарю замочить крылья, и ему пришел бы конец.

Но глухарь не успел коснуться водной глади. Словно почуяв подстерегавшую его внизу гибель, он сделал последнее мучительное усилие и поднялся чуть выше. Он героически старался долететь до берега.

Только теперь Дундертак понял, в чем дело. Над лесной птицей нависла смертельная опасность. На шее у глухаря болталась маленькая узкая полоска меха. Но не подумайте, что то был обыкновенный, никому не опасный мех, — это была куница, едва ли не самый наглый и беспощадный лесной хищник. Ее кровожадные челюсти крепко сомкнулись на горле бедной большой птицы. Хватка была мертвой.

Еще несколько смертельно усталых взмахов — и глухарь, изнемогая, добрался наконец до берега. Но на большее сил у него не хватило, и, бессильно раскинув крылья и судорожно хватая грудью воздух, он упал на землю.

Дундертак стремглав примчался к месту катастрофы.

Опять слишком поздно — глухарь был мертв.

Куница, завидев подбегавшего Дундертака, выгнула спину, раздраженно зафыркала и не спеша ретировалась, оставив добычу противнику. Дундертак последовал за ней. У него была с собой только палка, которую он вырезал из орешника. Он попробовал пристукнуть маленькую хищницу, но та слишком ловко умела увертываться. Проворно вильнув меж камней, она одним махом взлетела на сломанную бурей березу, что росла поблизости. На высоте примерно трех-четырех метров от земли виднелось дупло. Юркнув туда, куница тут же снова высунула острую мордочку, выискивая глазами того, кто забрал себе принадлежавшую ей по праву добычу.

Думаете, Дундертак растерялся? Ничуть не бывало. Он не раз слышал, как Большой Сундстрем рассказывал о необыкновенном любопытстве куниц, и не стал терять времени понапрасну. Он огляделся вокруг и увидел росшую на береговом откосе раскоряченную, полузасохшую сосенку. Если взобраться на камень рядом, как раз достанешь до верхушки… Так, годится. План был составлен в мгновение ока: когда имеешь дело с существами вроде куниц, изволь поживее шевелить мозгами! Дундертак сбросил с себя одежду и напялил ее на кривую сосенку. Так… и вот так — получилось замечательное чучело.

Чучело привлечет внимание куницы, и она будет сидеть на месте, как пришитая.

И Дундертак, как был, нагишом, понесся сломя голову, перепрыгивая через камни и кочки, разыскивать Большого Сундстрема.

Он застал его на лодочной пристани, где Сундстрем готовил к отплытию небольшой рыбачий парусник. Запыхавшийся Дундертак попробовал выпалить все единым залпом. Получилось, конечно, неважно. Но Сундстрем понял вполне достаточно для того, чтобы сообразить, что стряслось действительно нечто из ряда вон выходящее. Ружья под рукой не было. Зато он прихватил с собой обломок доски. Ну вот, все в порядке, гвозди и молоток в карманах…

Зачем они им? Дундертак ничего не понимал. Впрочем, ему было не до скучных размышлений. Его в данный момент занимала одна-единственная мысль: удалось ли провести куницу? Сидит ли она в дупле? Заинтересовало ли ее сделанное наспех чучело?

Сундстрем и Дундертак бежали изо всех сил.

Слава богу, куница в дупле!

Сундстрем в восторге хлопнул себя по колену:

— Ох и молодчина! Ты просто загипнотизировал проклятую обжору! А ну, давай мигом залезай в штаны, а то еще простудишься. И приготовься к цирковому представлению!

Дундертак мигом напялил на себя штаны и рубаху.

— Ну, малыш, представление начинается! Давай скорее прыгай, пой, кривляйся — словом, выделывай все, что умеешь. Только держись все время вот здесь, напротив дупла. Теперь понял? Она раскроет рот на твои фокусы, а про меня и забудет.

Дундертак и рад стараться: он крутил сальто, стоял на голове, прыгал вороной — в общем, изобразил все, на что был способен.

Тем временем Сундстрем обошел на цыпочках березу и стал взбираться наверх к дуплу.

Любопытная куница с живейшим интересом наблюдала за всеми фортелями, какие так старательно выкидывал Дундертак.

Тут-то Сундстрем ее и прихлопнул. Доска плотно закрыла вход в дупло.

— Быстрей сюда! — закричал Сундстрем. — Помоги мне приколотить доску!

Дундертак кошкой вскарабкался на березу.

Прибив как следует доску, оба спустились обратно на землю.

— Ай да мы, ай да молодцы! — похвалил Сундстрем. — Теперь мы спилим березу — и куница у нас в руках. Хочешь — продавай ее в Стокгольм, в зоопарк.

— Неужто ее кто-нибудь купит? — удивился Дундертак. — Да их убивать надо, и все тут!

— Еще как купят!

— Да это же разбойник, живодер!

— Ну и что ж. Всяк, брат, по-своему с ума сходит. Они там, в Стокгольме, подбирают всякую чепуховину. От такой гадости нам бы только избавиться, а они за нее еще большие деньги платят.

— А вороны? — Глаза Дундертака заблестели. — Ворон в Стокгольме тоже берут?

Большой Сундстрем задумчиво почесал в затылке:

— Не-ет, ворон-то, пожалуй, не берут. Живых — нет. Ты думаешь, они уж там совсем спятили? Хотя, конечно, иногда похоже на то.

Тут-то Дундертак и рассказал Сундстрему случай с воронами и гагой.

— Теперь уж и птенчики вылупились. Девять штук. Я их тоже охраняю. Воронам и перышка не досталось.

Сундстрем опять хлопнул себя по колену и расхохотался во все горло:

— Ну и умница! Ну и золото-парень! Перехитрил ворон, а? Наставил им носы подлиннее, чем сама мать-природа!

— Ага, — улыбнулся Дундертак. — Я думаю, они теперь у них длиннющие!

— Ну и правильно сделал, дружище! — сказал Сундстрем уже серьезно. — В наших шхерах гага самая красивая птица.

С этими словами Сундстрем нагнулся, поднял уже спиленную березу и взвалил ее на плечо.

В темнице ехала маленькая пленница, прилетевшая с той стороны залива, повиснув на шее глухаря.

Шествие замыкал Дундертак. В одной руке он нес пилу и топор, в другой — большую мертвую птицу.

В школе и на охоте

Но не думайте, что мальчики в шхерах целыми днями только и делают, что скачут по лесам и полям да изучают жизнь птиц и четвероногих. Они ведь должны еще ходить в школу, чтобы хоть немножко научиться хорошим манерам и дисциплине. Что же касается Дундертака, то у него было много и других дел. Зимой он вместе с рыбаками тянул из-подо льда невод, а летом работал у известковообжигательных печей. Когда же кончалось лето и начиналась осень, он ходил под парусами в Трусе, Седертелье и Стокгольм.

Дундертак жил на самом краю острова, так что от его дома до школы было больше девяти километров. В школу он ходил через день, но все равно это было трудно. Бушевала ли метель, хлестал ли проливной дождь, Дундертак должен был отшагать свои девять километров.

С восьми утра и до самого вечера он сидел за партой и терпеливо, с молчаливой настойчивостью старался постичь хоть что-нибудь из того, что писалось на классной доске и говорилось с учительской кафедры. Это было совсем не так просто, как вы думаете. Дело в том, что Дундертак всегда размышлял долго и основательно и не питал никакой склонности к скороспелым мыслям и бойким ответам.

Их учитель был старый сердитый человек. Каждые пятнадцать минут он вытаскивал из кармана деревянную табакерку и закладывал в нос две добрые понюшки табаку. Каждые пять минут он основательно прочищал нос, используя для этой цели большой пестрый платок. Время от времени он чихал. Это было похоже на землетрясение.

— Будьте здоровы! — говорил он, отдышавшись. И, вытирая пестрым платком огромный, грушевидный нос, удовлетворенно добавлял: — Благодарение создателю!

У учителя были серые усы и серые волосы. Из ушей торчали пучки того же цвета. В общем, учительская голова очень смахивала на поросший седым мхом обломок гранита. Когда-то старик муштровал рекрутов, он и до сих пор умел так орать, что дети за партами цепенели от ужаса. На кафедре перед учителем всегда лежал гибкий ивовый прут. И была одна вещь, которую отстающие ученики усваивали гораздо лучше, чем все остальное: старик дрался чертовски ловко и чертовски больно.

Больше всего доставалось, пожалуй, Дундертаку. Видно, книги были не про него писаны. Стоило учителю окинуть свирепым взглядом класс, как все королевские династии и катехизис без остатка улетучивались из его головы.

Высморкавшись в свой огромный пестрый платок, старикан трубил:

— Ну, Дундертак! Расскажи нам, что ты знаешь о восстании Энгельбректа против чужеземного ига.

Дундертак не знал абсолютно ничего. Все мысли сразу разбегались. В голове была пустота. Встав из-за парты, он устремлял взор в пространство — так смотрит обреченный, который до последней минуты надеется на чудо.

— Подойди-ка сюда, дружочек! — говорил тогда учитель так ласково, как только мог.

Дундертак шел, и у него подгибались, колени. Как только он оказывался возле кафедры, учитель быстрым движением запускал пальцы в его волосы. Гарантировав себя таким образом на случай попытки к бегству, он предлагал:

— Ты, конечно, не прочь отведать немножко березовой каши?

И учительская розга начинала отплясывать польку на спине Дундертака. Все то время, пока длилась эта процедура, ни учитель, ни ученик не произносили ни звука. Для обоих она давно уже превратилась в привычное занятие.

Учитель, проведший чуть ли не полжизни в казармах, предпочитал сечь, а не задавать вопросы; а туго соображавший ученик согласен был переносить порку, лишь бы его избавили от необходимости отвечать на вопросы.

Итак, они были квиты — старый учитель и глупый ученик. Это повторялось через день.

А в те дни, когда не надо было идти в школу, Дундертак вместе с другими мужчинами поселка отправлялся в замерзший залив ловить подо льдом салаку.

В тот год зима стояла суровая, морозы прямо-таки лютые. Северный ветер носился, кружа, над ледяными просторами и хлестал в лицо стальным кнутом. Холод и снег царили в мире.

Рано утром на рассвете рыбаки пришли к берегу залива ставить невод. Мерзли сидевшие на верхушках деревьев вороны. Мерзли на льду люди.

Дундертак застегнул на все пуговицы толстую зимнюю куртку и не спеша натянул рукавицы из лисьего меха.

Перед рыбаками простирался длинный белый прямоугольник замерзшего залива. Сундстрем и лоцман Сэв отмерили площадку для невода — двести шагов в длину, сто в ширину.

— Тут у нас рыбка, как в мешке, — заявил, потирая руки, Все-Наверх.

Все-Наверх служил в молодости боцманом королевского флота, и, хотя годы сделали его немощным старикашкой, он все еще любил покомандовать. Итак, бывший боцман его величества поднатужился и отдал приказ:

— Начинай, ребята!

Все разбрелись по площадке, чтобы при помощи топоров и ломов проделать во льду лунки.

— Первоклассная площадочка! — заметил лоцман Сэв.

— Будь спокоен, — отозвался кто-то. — Может, подцепим самого короля.

— Смотри, сглазишь!

Вообще-то они не были суеверны. Но на всякий случай сплюнули трижды через левое плечо. Боцман Все-Наверх бросил на землю свой нож так, что тот лег поперек обуха топора. Это была старая верная примета: хочешь удачи в рыбной ловле — надо, чтобы сталь легла крестом.

— А кто это «король»? — спросил Дундертак.

— Король салак. Он раза в три больше любой обыкновенной салаки. У него дважды раздвоенный хвост, а голова ярко-красного цвета. Похоже на королевскую корону. Король салак идет во главе самой большой стаи во всем Балтийском море.

Не успел лоцман Сэв выговорить эти слова, как все снова дружно сплюнули три раза через левое плечо. От этих сплевываний на усах и бородах уже начала образовываться ледяная корочка.

Через проделанную далеко от берега прорубь предстояло спустить в море невод и растянуть его по лункам так, чтобы крылья невода разошлись по меньшей мере на пятьдесят метров по обе стороны проруби — тогда невод будет устойчиво стоять подо льдом, тихонько покачиваясь на двадцатитрехсаженной глубине. Затем при помощи лебедки невод помаленьку подтягивали через лунки к берегу. Стометровые крылья снова сводились вместе, образуя своего рода мешок, и через вторую, пробитую у берега прорубь, невод вытаскивали из воды.

Чтобы протянуть подо льдом такую штуковину, да еще на такое большое расстояние, требуется попотеть как следует часа четыре. И никогда точно неизвестно, какие будут результаты. Иногда в неводе оказывалось столько рыбы, что вода в проруби кипела ключом. Но, пожалуй, чаще случалось, что в ячейках невода поблескивала лишь темная холодная вода.

На удачу мог рассчитывать только человек с большим опытом за плечами, как свои пять пальцев знавший все подледные течения и все направления ветра за последние сутки. В общем, прежде чем начать выметывать невод, надо было не раз и не два подумать. Но, если уж говорить откровенно, сколько ни рассчитывай да ни прикидывай, подледный лов не что иное, как лотерея, с той только разницей, что труда в него вкладываешь дай боже!

На опушенных инеем березах мерзли, сжавшись в черные комочки, вороны. Жадно вытягивая шеи, они заглядывали вниз, на работающих людей. Время от времени рыбаки останавливались, чтобы подтянуть подборы, утирали потные лица и грозили воронам кулаками:

— Разбойничье отродье!

— Жулье!

— Прохвосты!..

Вороны разевали черные глотки и на все ругательства отвечали голодным и промерзшим: «Карр! Карр! Карр!..»

Они терпеливо дожидались ухода людей, надеясь, что тогда им кое-что достанется.

— Постреляем? — предложил Дундертак.

Как всегда, у Большого Сундстрема было с собой ружье. Без ружья он и шагу никуда не делал. Бывалый охотник, лесной человек, он хорошо знал, что на всякий случай надо всегда быть наготове — сотни раз случалось, что он неожиданно наталкивался на лисицу, выдру или еще какую дичь.

— Ну нет, — ответил он, — я стрелять не буду. Что говорить, вороны — порядочные гадины, но чтоб я только из-за этого расходовал порох на всякую мелочь! Дробь слишком уж дорогая, а премия за ворон слишком маленькая.

— Премия?

— Ну да. За каждую пару вороньих лапок лесничество в Нючепинге выплачивает премию.

— А сколько?

— Шестнадцать эре за пару. Притащишь пару — значит, отправил одну ворону в лучший мир.

— А сколько можно приносить зараз?

— Да сколько угодно! Чем больше, тем лучше. В лесничестве-то хорошо знают, сколько от ворон вреда — и лесу и полям. По ним, так пусть этих самых ворон изничтожат хоть всех до единой. И правда, в природе ведь пользы от них никакой. Некоторые говорят, что и вороны, мол, себя оправдывают — ловят полевок и крыс. Вранье! Так крыса и далась неуклюжей вороне! Нет, брат, больно уж эти твари пугливы и хитры. Вороны только и умеют, что подбирать чужие объедки, таскать яйца и цыплят. А полевок и крыс ловят по ночам совы и филины. Вот кого вороны и впрямь заклевывают насмерть, так это полезных маленьких пичуг, которые поедают гусениц и вообще очищают сады от всякой гадости. Этих-то тружеников они уничтожают… Нет, ворона — это самый настоящий бандит, разбойник с большой дороги! Какой тут может быть разговор!

— А сколько стоит дробь? — спросил Дундертак.

— Двадцать девять эре на один заряд.

Усердно протаскивая свою часть невода от одной лунки к другой, Дундертак взвешивал все «за» и «против». Наконец он собрался с духом:

— Если дробь стоит двадцать девять эре, мне бы хотелось купить на один выстрел. Интересно, сколько я сумею подстрелить…

Большой Сундстрем распрямился, отер с лица пот.

— Ты что, и вправду хочешь поиграть в этой лотерее? Здесь ты за четыре часа работы получаешь шестьдесят эре. Их хватит как раз на два выстрела. Значит, что же? Хлоп — и нет двух часов труда! Не стоит игра свеч!

— Но мне все-таки очень хочется. Хоть один выстрел! — сказал упрямо Дундертак и покосился наверх, на ворон.

У Сундстрема не хватило духу отказать.

— Ладно уж. Другому бы ни за что не дал, а тебе дарю выстрел бесплатно. Ты ведь знаешь, как с ружьем обращаться. Но все-таки скажу тебе, как мне в твоем возрасте отец мой говорил: «Храни, боже, охотника, а вороны и сами не пропадут».

Тогда Дундертак поделился с Сундстремом своим планом, который он разработал для того, чтобы одним выстрелом добиться возможно лучших результатов.

— Ловко, брат, придумано! — похвалил Сундстрем. — Выстрел твой! И денежки тоже — если, конечно, удастся подстрелить сразу несколько штук.

Между тем дело подвигалось к концу — невод подводили все ближе к проруби. И, когда свели крылья, увидели, что прорубь бурлит рыбой. Сплошная каша из салаки, щук, судаков.

— Самое меньшее — пятьдесят кило отличной рыбы! — прикинул лоцман Сэв, удовлетворенно погладив непослушными пальцами обледеневшую бороду.

Все-Наверх, наклонившись, вычерпывал рыбу в большие деревянные ящики. Шея у боцмана была морщинистая, в мелкую клеточку, — такая кожа бывает у старых ящериц.

Дундертак вопросительно посмотрел на Большого Сундстрема. Тот понял его с одного взгляда.

— А не пора ли нам перекусить да хлебнуть горячего кофейку?

Все согласились, что предложение весьма дельное.

Погрузив ящики с рыбой на сани, рыбаки потащили их к берегу.

На льду осталась небольшая кучка рыбешек — подкаменщики и красноперки. Эта рыба ни во что не ценилась, поэтому ее даже не потрудились подобрать.

Вороны беспокойно закаркали. Они чуяли близкое пиршество. Там, где побывали люди, всегда найдется чем поживиться. А у рыбаков шхер был еще обычай — никогда ничего не выбрасывать обратно в море. Ни в коем случае нельзя показывать, что пренебрегаешь хоть каким-нибудь из его даров. Это значило бы оскорбить море и навсегда рассориться с удачей.

Дундертак вытащил из кармана штанов длинную веревку и стал нанизывать на нее валявшихся на льду подкаменщиков, красноперок и плотвичек — примерно на расстоянии метра одну от другой. Покончив с этим, он направился вслед за остальными к берегу, растягивая на ходу веревку так, чтобы она легла посередине следа, оставленного санными полозьями. Веревка была метров тридцати длиной.

Большой Сундстрем приладил тем временем свое ружье к саням, которые стояли последними. Опустившись на одно колено, он проверил правильность прицела. Так. Кажется, все хорошо.

Сундстрем прикрепил к спусковым крючкам веревку, взвел их и насыпал в оба дула по мерке дроби. Веревку он передал подошедшему Дундертаку:

— Изобретение-то твое. Сам, значит, и действуй.

Затем оба зашагали к прибрежным валунам, где уже расположилась вся компания, поедая бутерброды и запивая их горячим кофе из термосов. Дундертак был очень осторожен с веревкой — ведь другой конец ее был привязан к спускам двустволки. Когда он шел, то все время следил, чтобы она совсем свободно скользила в кулаке.

Увидев, что на льду никого не осталось, вороны всполошились. Вот одна тяжело снялась с ветки и несколько раз пролетела туда и обратно над покинутой ледяной площадкой.

Это был высланный вперед разведчик.

Установив, что все спокойно и опасность ниоткуда не грозит, разведчик с хриплым карканьем опустился на лед и заторопился большими прыжками к разбросанным на льду рыбешкам. Черный клюв торчал впереди, как копье. Глаза алчно поблескивали.

Вороны больше не колебались, и большая черная стая с шумом опустилась на лед.

Обычно ворона, быстро ухватив добычу, улетает подальше от остальных и пирует в одиночку.

Не тут-то было! Как только какая-нибудь ворона, схватив рыбешку, собиралась отлететь в сторону, рыбу будто кто-то вырывал из клюва.

Стараясь удержать добычу, вороны попробовали клевать сильнее, но рыба все равно вырывалась из клюва.

Раз за разом повторялось одно и то же. Конечно, ни одной из них не под силу было уволочь за собой всю связку.

Вороны яростно клевали, рвали, раздирали рыбу. Обычно столь осторожные, они забыли от голода всякую осторожность.

Они каркали и кричали. Кончилось тем, что они переругались между собой и, шипя и размахивая крыльями, пошли друг на друга. Забыв о бдительности, о том, что на свете существует человек, вороны вступили в драку.

На место происшествия слетались другие вороны с острова и недолго думая ввязывались в общую свалку.

В конце концов на льду копошился один огромный, черный, пронзительно кричащий клубок.

Внезапно воздух разорвали два трескучих залпа — сначала выстрелило правое дуло, потом левое. По вороньему клубку хлестнул ураган дроби. Последствия его были опустошительны. Вороны покатились кто куда. Большинство, перекувырнувшись, так и остались лежать лапками кверху. Другие беспомощно закружили на месте, кашляя кровью. Те же, кто случайно уцелел, поднялись вверх, спеша улететь подальше от опасного места.

Подстреленных птиц, которые не в состоянии были подняться в воздух, тут же прикончили, свернув им шеи.

Сундстрем пересчитал безжизненные тушки:

— Двадцать три вороны одним выстрелом! Всем рекордам рекорд!

— Мне сразу заплатят за всех? — поинтересовался Дундертак.

— Еще бы! У лесничества денег столько, что нам с тобой считать не пересчитать.

— Двадцать три вороны по шестнадцать эре минус два заряда дроби — это получится… три кроны и десять эре.

— Дробь, считай, бесплатно, — возразил Сундстрем. — Выходит, ты заработал три кроны шестьдесят восемь эре.

Дундертак потрогал ногой мертвых птиц. Перед глазами у него, как живые, встали те две вороны, которых он накрыл в лесу, когда они зажали с двух сторон бедную беззащитную гагу, стараясь согнать ее с гнезда.

— Разбойничье отродье! — процедил он сквозь зубы. — Жулье. Гадины противные!

Но боцман Все-Наверх раздраженно скреб свою буйную щетину.

— Ну вот, распугали своей пальбой всю хорошую рыбу! — проворчал он.

Большой Сундстрем вовсе не собирался молча сносить хныканье боцмана, который только и знал, что распоряжаться да отдавать приказы.

— Помолчи-ка! — сказал он. — Лучше о себе подумай! Вот возьмет ворона и запутается в твоей щетине. А будешь сильно рот раскрывать и орать, так она снесет свое грязное яйцо прямо тебе в глотку!

Дундертак подобрал ворон и аккуратно сложил их в кучку.

Пора было во второй раз ставить невод.

И лоцман Сэв пропел во всю силу своих легких:

— Е-е-ще ра-а-зик по-о-шел!..

— Хорошо, если хоть плотвичку поймаем, — пробурчал Все-Наверх. Старикан искренне переживал, что вся стоящая рыба удрала из этого места.

Снова растянули подо льдом крылья невода. До ужина еще придется как следует попотеть.

Было очень холодно. Низкое, зимнее небо тяжело давило на землю.

А завтра Дундертак снова будет сидеть за партой. И снова учитель будет лупить его ивовым прутом. Что ж, самое обычное дело. В школе Дундертак терял всякую способность быстро соображать и бойко отвечать на разные сложные вопросы.

Летом, когда занятий в школе не было, Дундертак работал на известковом заводе.

В этом не было ничего сложного. Ни думать, ни размышлять не требовалось. Требовалось лишь поднатужиться и везти доверху груженную тачку по деревянным настилам от карьера до обжигательных печей. Острый, как лезвие ножа, известняк оставлял на руках и ногах глубокие порезы, так что тем, кто прокладывал путь в самую глубь белого горного массива, нежная кожа была абсолютно ни к чему. Летнее солнце лило расплавленный жар в огромный «известняковый котел». Пот тек ручьем, ломило спину.

Но Дундертак радовался, потому что до школы оставалось еще целых два месяца. Куда приятнее было слышать гулкое эхо динамитных взрывов, чем эхо ужасных вопросов, задававшихся с учительской кафедры.

Конец лета и ранняя осень приносили с собой новые впечатления. В августе, сентябре и первой половине октября Дундертак ходил на рыбачьей лодке в Трусу, Седертелье и Стокгольм. В его обязанности входило продавать ту рыбу, что наловили на острове за неделю. Первое время он часто ездил вместе с лоцманом Сэвом или же с Большим Сундстремом.

Большой Сундстрем и в лодке не расставался со своим ружьем. Без ружья он чувствовал бы себя как без рук — жалким и потерянным. Но стрелял Сундстрем только в том случае, если был уверен, что попадет, и только для того, чтобы дома было к обеду жаркое. Нередко, подстрелив какую-нибудь морскую птицу, Сундстрем нарочно медлил вытаскивать ее из воды.

— Погляди-ка! — говорил он Дундертаку, указывая на легонько покачивавшуюся на воде птицу с затонувшей головой. — Учись, дружище, пользоваться своими глазами, учись видеть! Видишь эти капельки воды на спине? А какие чистые краски на перьях — смотри, вон на глазках, видишь? Такое все нетронутое, красивое. Не верится, что она уже мертвая, правда? А теперь я ее беру — и капельки скатываются, а перья вон какие сразу некрасивые и взъерошенные. Краски потускнели стали какие-то грязные. Возьми ее в руку — она неуклюжая, тяжелая, одним словом — мертвая. Только когда до нее дотронешься, она становится по-настоящему мертвой. А мертвое всегда отвратительно.

Дундертак слушал в пол-уха. Он смотрел голодными глазами на ружье. Ему смертельно хотелось подержать его в руках, хоть раз выстрелить по-настоящему. Тот случай с воронами в счет не шел. Он ружья даже в руки не брал, оно уже было заряжено. И потом ему ужасно хотелось подстрелить такую птицу, которую можно положить в кастрюлю и сварить из нее настоящую вкусную еду.

Эти мысли давно уже одолевали Дундертака. И вот одним погожим ранним утром, когда они, как обычно, шли под парусами в Трусе, Сундстрем неожиданно причалил у лесистого островка около самого Сермландского побережья, передал Дундертаку свое ружье и сказал:

— Ну что ж, попытай свое счастье, пока я буду ставить перемет. Вон за той грядой валунов стоит высокая сосна. Я давно заприметил там одного тетерева. Подкрадись к нему и попробуй снять, если сумеешь.

Такие вещи Дундертаку не надо было повторять дважды. Проворнее ласки переметнулся он через борт и зашлепал к берегу, держа ружье синевато-поблескивающим дулом вниз.

Дундертак хорошо знал и гряду валунов, о которой говорил Сундстрем, и большую засохшую сосну, что росла там. Он с бесконечными предосторожностями стал пробираться к этому месту, бесшумно погружая босые ноги в шершавый кукушкин лен. Легкой тенью скользил он между стволами сосен. Цель была все ближе. Вот и валуны. Из-за моря медленно выплыло красное, теплое солнце. Солнечный луч упал на сосну — перед Дундертаком сидел огромный тетерев. Да, конечно, это та самая сосна, о которой говорил Сундстрем. Дундертак услышал гулкие удары своего сердца. Он стиснул зубы. Медленно-медленно поднял ружье, выбирая верный прицел. Наконец-то пришел час его первого настоящего выстрела! Дундертак до того волновался, что совсем не думал о том, куда ставит ноги, не видел перед собой ничего, кроме тетерева. И тотчас же был наказан за свою неосторожность. Камень, на который он встал, лежал очень неустойчиво. Вдруг он слегка покачнулся — и Дундертак ткнулся носом в землю.

Он мигом вскочил. И тут из-за валунов поднялся какой-то огромный зверь. Дундертак стоял лицом к лицу с самым настоящим живым лосем. Потревоженный лось сердито тряс царственной головой и фыркал, как разъяренный бык. Судя по всему, он готовился к прыжку, явно намереваясь истолочь врага копытами в порошок. Потрясенный, застигнутый врасплох, до смерти перепуганный, Дундертак, как держал в этот миг ружье у бедра, так и нажал на спуски — раздались один за другим два выстрела.

Пули настигли лося уже в воздухе, и он так и повис, распластанный, на валунах. Длинные передние ноги неловко задергались в воздухе, нащупывая опору, покрытая мохнатой шерстью шея вытянулась, и голова с ветвистой короной бессильно свесилась набок.

Тетерева к тому времени и след простыл.

Но Дундертак даже не взглянул в ту сторону. Отбросив ружье, он пулей понесся к берегу. Сундстрем возился в лодке с переметом.

— Ну как, дружище? Много ли перышек осталось от твоего тетерева? — подразнил он, не отрываясь от работы.

Дундертак никак не мог отдышаться и только кивнул в ответ. Его короткие жесткие волосенки растрепались и стояли дыбом, как только что обрезанный бикфордов шнур. Лицо было белее свежевыстиранного носового платка.

Наконец ему удалось выдавить:

— Я застрелил лося!

— Что-о?

— Честное слово!

Сундстрем вскочил на ноги. Казалось, он испугался не меньше Дундертака.

— Где? Я слышал два выстрела.

— Там, у валунов. Он прыгнул прямо на меня!

Сундстрем не стал слушать объяснений. Он уже бежал к валунам посмотреть, что натворил Дундертак.

Вернулся он расстроенный и встревоженный.

— Фу, черт, как неприятно! Оба выстрела прямо в сердце. Болтается на камнях, как дохлая селедка.

Почесав, по своему обыкновению, в затылке, Сундстрем кратко резюмировал сложившуюся ситуацию:

— Ленсман строго-настрого запретил стрелять лосей! Это разрешено только графу, графине и графским сынкам, что живут в замке. Ты, Симон Дундертак, — несчастнейший из людей! [5]

— Но ведь он чуть не проломил мне голову своими копытами!

— Это никого не интересует. Все равно, придут граф с ленсманом — и тебе крышка. А меня за то, что я дал тебе ружье, посадят в тюрьму на хлеб и на воду, и не видать мне, бедному, ни солнца, ни луны до тех самых пор, пока я не выплачу им весь штраф. А штраф знаешь какой? Я, может, таких денег за всю свою жизнь не имел.

Сундстрем мог бы и не говорить о таких ужасах. Дундертак и без того был несчастен до отчаяния.

Рассеянно пощипывая длинный ус, Сундстрем продолжал размышлять вслух:

— Можно бы, конечно, его потопить. Дотащить до моря, привязать побольше камней — и дело с концом.

Дундертак просиял. Давно уже солнце не светило так ярко и птицы не пели так замечательно, как в эту минуту.

— Но, — продолжал Сундстрем, — на что же это будет похоже, если мы загубим столько вкусной еды? Ида с дочерью мяса в глаза не видят, то же самое Серебряный или, например, боцман Все-Наверх. Да я и сам-то не очень хорошо знаю, что такое кусок мяса зимой. А ведь при мне, как-никак, ружье.

Вдруг на лице Сундстрема появилась довольная ухмылка.

— Ты молчать умеешь?

— Еще бы! — заверил Дундертак.

— Тогда ты, может, и не будешь несчастнейшим из людей только оттого, что ухлопал этого лося. А я, пожалуй, не зачахну в сырой тюрьме.

— А как же все вдруг устроится? — Дундертаку стало любопытно.

— Ну, насчет этого можешь не волноваться! Сейчас мы, не теряя попусту времени, гоним в Трусу, продаем там салаку и покупаем дюжину пустых бочек и кило пятьдесят серой соли. Потом, когда совсем стемнеет, я заявлюсь сюда, и лось исчезнет в бочках, будто его никогда и не было. Граф с семейством, будем надеяться, не помрут с голоду. Ты не станешь несчастнейшим из людей. Я не сяду в тюрьму. Но одно условие: ты нем, как могила. Слышишь? Если учуешь у кого-нибудь зимой запах жаркого, и виду не подавай, что о чем-то знаешь! Ничего нет плохого в том, что лось будет использован по своему прямому назначению. Даже подумать не могу, что он пропадет где-то на дне моря! В конце концов, я действую только на благо отечества и обеспечиваю население едой. Иду с Утвассена, себя и еще кое-кого.

Дундертак торжественно поднял руку:

— Клянусь молчать до последнего своего вздоха!

— Хорошо сказано, дружище! — одобрил Сундстрем. — Теперь смотри держись!

У Дундертака точно гора с плеч свалилась. Большой Сундстрем взял дело в свои руки — значит, все будет хорошо. Ему хотелось только еще раз объяснить, что он, собственно, не так уж виноват.

— Понимаете, я стрелял, чтобы спасти свою жизнь. Он ведь собирался ударить меня копытами по голове!

— В порядке самозащиты или еще как — это меня не интересует! — отрезал Сундстрем. — Но уж ружье я тебе дал в руки в последний раз! Целишь в тетерева на дереве, а попадаешь в лося на земле. Нет, видать, из тебя никогда не выйдет настоящего охотника. Сиди уж лучше в лодке — здесь ты больших бед не натворишь!..

Вот как получилось, что Дундертак стал самостоятельно возить на продажу рыбу в Трусу, Седертелье и Стокгольм — конечно, после того, как мало-мальски освоился с парусами и более или менее прилично изучил все важнейшие фарватеры.

Впрочем, нельзя сказать, что Дундертак выходил в море совсем один. С ним всегда был Малыш Христофор. Они были неразлучными друзьями и никогда не расставались, за исключением тех случаев, когда Дундертак отправлялся в школу или работал в известняковом карьере, где немилосердно пекло солнце, — тут Христофор почитал за лучшее идти своей собственной дорогой.

Зато в лодке им было очень хорошо вдвоем. У Христофора было свое излюбленное местечко: он всегда сидел на корме рядом с Дундертаком, засунув нос дружку под мышку. Так они могли сидеть часами, обдуваемые ночным ветерком, который нес лодку к ближайшей гавани.

Помимо всего прочего, для Христофора эти поездки были удобным случаем заняться любимым видом спорта: походить на рыбку! Выдренок беззвучно соскальзывал через борт, мягко, словно капля масла, опускался в воду и одним резким ударом сильного хвоста уходил вглубь.

Иногда он отсутствовал очень подолгу. А появившись, наконец, на поверхности, почти всегда держал в зубах какую-нибудь рыбешку. Одному ему свойственным движением головы он перекидывал ее через борт в лодку. Дундертаку оставалось только вспороть ей брюхо и почистить. Это была их собственная рыба — Дундертака и Христофора. Она не предназначалась для продажи. Голову и внутренности Дундертак приберегал для Малыша, а все остальное зажаривал себе, предварительно густо посолив. До чего же вкусна бывает жареная рыба в открытом море!

Христофор был совершенно неутомим. Он снова и снова нырял и швырял Дундертаку одну рыбу за другой. Так закадычные друзья коротали время, пока не наступало утро. Но, когда они входили в большой фарватер и Седертелье или Стокгольм были уже не за горами, Дундертак свистал Малыша наверх. Это значило, что веселому охотничьему раздолью Христофора наступал конец. Приходилось вылезать из воды. Дундертак запирал его в рубке, и Малыш вынужден был проводить время в обидном одиночестве, облизывая мокрые усы. На какое-то время Малыш попадал под арест, и длился он ровно столько, сколько лодка стояла на причале у стокгольмской пристани.

Ничего не попишешь. Сойти на берег и посмотреть столицу? Ни под каким видом! С Христофором могла произойти куча неприятностей. Благо, выбор большой. Он мог, например, заблудиться в городской сутолоке. Его мог переехать какой-нибудь сумасшедший автомобиль. А разве не могло ему взбрести на ум, никого не предупреждая, вцепиться в горло какой-нибудь выведенной на прогулку болонке — и только потому, что она слишком высоко задрала нос? В конечном счете пострадала бы торговля, чего Дундертак никак не мог допустить. Ведь это был чуть ли не единственный источник денежных доходов на их острове. Дундертак прекрасно сознавал лежавшую на нем ответственность. Он по опыту знал, что в цивилизованном мире Малыша лучше всего держать в ежовых рукавицах.

В темной рубке Малыш свертывался в мягкий клубок, положив голову на толстый хвост. Он чувствовал себя одиноким и покинутым.

В море

Как-то раз — дело было в самом начале сентября — Дундертак приплыл в Стокгольм продавать салаку и окуня. Торговля шла бойко, и, разделавшись с последней рыбиной, он тотчас же начал собираться в обратный путь.

Было уже около семи часов вечера. На улицах Стокгольма зажглись длинные цепочки фонарей. Когда-то в Трусе Дундертак как зачарованный смотрел на чудесное зрелище, какое являет собой вспыхнувшая во мраке ночи светлая лента фонарей. С тех пор от этого чувства восторженного изумления почти ничего не осталось.

Кроме того, на сей раз Дундертак очень торопился с отплытием. Первым делом он выскоблил и вычистил ящики из-под рыбы и уложил канатные снасти в аккуратные бухты. Затем взялся за фонари — протер стекла, снял нагар и залил керосин. Когда с фонарями было покончено, он укрепил их на прежнем месте, отвязал лодку и оттолкнулся. Тяжело и мерно загребая веслами, Дундертак вывел лодку на свободную воду. Здесь он сунул весла под банку и, отыскав спички, зажег фонари. Затем достал бутерброды и термос с кофе. Наконец-то он мог поесть — в первый раз за весь день! Не мудрено, что он был голоден, как волк. Лодку тихонько покачивало на волнах от проходившего мимо буксира.

Ветер, дувший с севера, крепчал. Дундертак посмотрел на запад, где догорала вечерняя заря. Еще недавно горизонт пылал, словно огромный огненный парус. К ночи ветер, может быть, установится. Хорошо бы. Тогда он уже завтра к вечеру привезет домой вырученные за рыбу деньги. Их ждали, чтобы заплатить за аренду промысловых вод.

Наевшись досыта бутербродов и допив кофе, Дундертак поднялся, вытащил из-под банки мачту вместе со свернутым парусом. Потом вставил мачту в основание, выбрал ванты и тщательно закрепил их. И, наконец, поднял передний парус и поставил шпринтов под большим углом. Устройство было, конечно, примитивным, но другого Дундертак пока не знал. Он научился ходить под парусами именно таким образом, и ходил, надо сказать, на довольно большие расстояния.

Ветер тут же подхватил и понес лодку. Но, прежде чем взяться за румпель, Дундертак открыл дверь рубки. Христофор пулей выскочил оттуда и кинулся другу в объятия. Похоже было, что звереныш рехнулся. Он всхлипывал, фыркал, сморкался и, казалось, не знал, что еще сделать, чтобы с наибольшей убедительностью выразить свой восторг. На всякий случай он проделал все коленца, какие только мог изобрести. Когда же программа была исчерпана, Малыш улегся рядом с Дундертаком, доверчиво сунув нос ему под мышку.

Тем временем Дундертак вытравил шкоты и распустил шпринтовый парус. Ветер дул чудесный — в самый раз для маленького рыбачьего парусника. Если он продержится всю ночь, обратная поездка будет одним удовольствием. Настроение у Дундертака было отличное.

Он сунул Малышу сухарь. Выдренок сел на хвост и, неуклюже держа сухарь в передних лапах, стал грызть его, слизывая с усов крошки. Сухари, морковку и молоко Христофор любил больше всего на свете.

На востоке взошла луна, большая и яркая.

Справа глубоко в море вдавались отвесные уступы Екатерининских Скал. С наветренной стороны лежал остров Бэкхольм и мрачная, похожая на тюрьму, Галерная Верфь.

Лодка вышла за пределы гавани. Мерцающие огни Стокгольма оставались все дальше за кормой, дрожа и расплываясь в темной струе кильватера.

Путь лежал на остров. До чего же приятно возвращаться домой, зная, что с честью выполнил порученное тебе дело. Выручка за салаку была хорошая, и в кошельке у Дундертака лежала весьма приличная сумма. Эти деньги пойдут в счет арендной платы, которую каждый рыбак их острова, совершенно так же, как рыбаки всех других островов Сермландских шхер, должен выплачивать своему графу за право ловить рыбу в воде, которую господь бог сотворил для всех.

Дундертак прекрасно понимал всю важность и ответственность возложенного на него дела. Он знал, что, если в такой-то день, от такого-то до такого-то часа, арендная плата внесена не будет, всю семью тут же выкинут на улицу, лодки конфискуют, сети запрут под замок, а мебель просто-напросто вышвырнут из дома. И граф будет прав, потому что так написано в законе.

Что до Дундертака, так он считал, что это какой-то очень странный закон. Закон он представлял себе в виде огромного меча, который висит на стене в графском замке. Не принес вовремя денег — не жди от него пощады!..

Дундертак еще больше вытравил шкоты и увеличил угол шпринтова. Ему не терпелось поскорее добраться домой и вручить отцу деньги. Графу и на этот раз не понадобится приходить к ним и, размахивая Мечом Закона, угрожать разнести весь дом в мелкие щепы.

Вот о чем размышлял Дундертак, пока плыл домой на свой остров.

Он старался плыть как можно быстрее — луна висела уже высоко над горизонтом и самодовольно ухмылялась оттуда большим глупым ртом.

Христофор, стоя на дне лодки, положил голову Симону на колени и следил умным и преданным взглядом за каждым движением своего хозяина.

Часы медленно сменяли друг друга. По шхерам пробиралась ночь.

У Дундертака были хорошие глаза — он видел в темноте не хуже кошки. Впрочем, было совсем не так уж темно: из-за тяжелых лохматых туч нет-нет да и проглядывала луна. Дундертак распустил до конца шпринтовый парус. Подгоняемая попутным ветром, лодка весело бежала по волнам. Но постепенно луна совсем скрылась за тучами, а тучи опустились угрожающе низко и, косматые и тревожные, потянулись над самой водой, чуть ли не цепляясь за мачту.

Несмотря на то что видимость сразу резко ухудшилась, Дундертак не стал сбавлять скорости. Кругом было темно, как у волка в пасти. Но Дундертак хорошо знал фарватер. Достаточно было ему взглянуть на еле угадываемые контуры покрытого лесом мыска, чтобы более или менее точно определить, где они находятся.

Но тут запел свою песню ветер. За каких-нибудь пять минут он прибавил силы и с норда перепрыгнул на норд-ост.

Дундертак сразу же убрал шкоты. Он ни за что не стал бы рисковать. Старенькая лодка была собственностью отца. Дундертак не имел никакого права пускать ее ко дну.

Ветер запел громче.

Так и есть! Дело пахло штормом. По морю заходили, затолкались куцые волны, то и дело выплескивавшие на лодку лоханку-другую воды.

Говоря по правде, становилось довольно сыро.

Шпринтовый парус Дундертак убрал целиком, а передний оставил, предварительно закрепив шкот. Передний парус был узкий, как простыня, но сейчас его было вполне достаточно, и лодка шла быстро. В темноте за кормой пенился белый след.

Шторм изо всех сил взбивал море. Между упорами на дне лодки все слышнее плескалась вода. Дундертак стиснул зубы. Он уже давно не мог отделаться от тревожного чувства: вдруг он как-нибудь повредил обшивку! Ему пришло в голову, что разумнее всего, наверное, укрыться за каким-нибудь островом и сидеть там до тех пор, пока шторм не надорвет себе глотку. Правда, ему хотелось поскорее привезти домой деньги. Но, с другой стороны, не мог же он рисковать…

Не успел он это подумать, как грянул гром и разразилась гроза.

Хлынул ливень. Струи падали косо, почти горизонтально, и хлестали, словно кнутом. Небо беспрестанно раскалывалось слепяще-белыми, огнедышащими зигзагами. И на все голоса завывал шторм.

Парус трещал по всем швам. В поисках безветренного места Дундертак завернул за ближайший мыс. Немного поодаль возвышались два поросших лесом холма. Повернутые «спиной» к шторму, они принимали на себя его удары, и внизу, у обрывистого берега, было тихо, как в гроте.

На Дундертаке ничего не было, кроме рубашки и штанов, так что он, конечно, промок насквозь.

Он достал весла и подгреб к берегу. Вычерпав из лодки всю воду, он внимательно осмотрел обшивку и паруса. Он выглядел очень смешно, ползая по дну лодки на карачках, словно скряга какой-нибудь, проверяющий, все ли в целости и сохранности. Но он очень хорошо знал, что значит купить новую лодку. Вот почему он хотел, чтобы старая продержалась как можно дольше.

Покончив с осмотром, Дундертак похлопал себя по карману. Кошелек, с деньгами на месте — значит, все в порядке. И за лодку можно не беспокоиться — между этими двумя холмами она укрыта надежнее, чем в сейфе.

Дундертак спрыгнул в воду и зашлепал к берегу. Его знобило, на душе было невесело. Хорошо бы погреться у огонька, да разве разыщешь дров в эдакой темнотище? Но тут он вспомнил про ящики из-под рыбы. Лучшего топлива для костра не придумаешь. Он вернулся к лодке, влез в нее и выкинул на берег с полдюжины ящиков. Спички он хранил в рубке. Они были совсем сухие.

Дундертак подозвал Христофора. Выдренок подошел, осторожно посапывая. И тут Дундертак совершил очень некрасивый поступок по отношению к своему преданному и бескорыстному другу: он быстро выскользнул из рубки и захлопнул за собой дверь. Вот каким предательским способом Малыш был снова посажен под арест.

Но Дундертак знал, что делает. Выдренок не выносил ничего, что горит или хотя бы излучает тепло. Если бы Дундертак развел на берегу костер, Малыш скорее всего пустился бы наутек. А в незнакомом месте с ним могло стрястись все, что угодно.

Дундертак разбил ящики на мелкие щепки и, несмотря на ливший как из ведра дождь, все-таки сумел развести костер. Костер получился замечательный, и Дундертак с наслаждением отогрел над ним замерзшие руки. Потом он стянул с себя рубашку, пытаясь хоть немножко ее просушить.

Стихия неистовствовала с прежней силой. Оглушительно грохотал гром, огненными змеями извивались молнии, и неудержимо бушевал ураган. Казалось, что прямо по булыжникам мчится паровоз, волоча за собой бесчисленные вагоны.

За спиной у Дундертака с громким треском ломались в лесу деревья. В море ходили высокие волны — в темноте ночи далеко видны были их белые гребешки.

Костер затухал, пришлось снова лезть в лодку за ящиками. Как обойтись без пылающего костра, когда кругом мрак, когда хлещет дождь и беснуется шторм? Нет, несмотря на все неудачи, Дундертак должен еще почитать себя счастливым, что отыскал такой тихий уголок для своей лодки.

Перевалило за полночь. Близился рассвет. Неожиданно, как будто захлопнули крышку гигантской бочки, все стихло. Пророкотал и замер где-то за горизонтом гром, побледнели и угасли молнии, дождь перестал, тучи рассеялись — и снова засияла большая яркая луна.

Дундертак с нетерпением ждал этого момента.

Он быстро пошвырял все головешки в море, вскочил в лодку и поднял паруса. Из-за шторма он потерял очень много времени и торопился наверстать упущенное.

Чтобы «поймать ветер», надо было выгрести на открытое место. За это время ветер с норд-оста перешел сначала снова на норд, а потом на норд-вест.

Все складывалось отлично. Настолько удачно, что даже не верилось.

Конечно, волнение на море еще не улеглось, но чудесный попутный ветерок вмиг домчит его до самого дома.

Дундертак открыл дверь рубки. Христофор ртутным шариком выкатился ему под ноги. Может быть, это был немного неуклюжий ртутный шарик, но все-таки шарик.

Часов около двух ночной мрак стал понемножку рассеиваться, рассыпаясь серым пеплом. Солнце готовилось возвестить о начале нового дня. Но на востоке все небо было затянуто тяжелыми, грозовыми тучами, не пропускавшими света. Было холодно и мрачно.

Дундертак все время сидел у руля, продрог до костей и чувствовал себя прескверно. Он поджал под себя босые ноги, но они не согревались, потому что брюки были еще влажными после ночного дождя.

По правде говоря, самым теплым местечком во всей лодке был Христофор. Этот источник тепла Дундертак решил использовать на все сто процентов. Он то брал Малыша на колени, то прижимал к себе, пряча лицо в теплой шкурке, то обертывал им шею вместо мехового воротника. Малыш сносил все это совершенно безропотно, проявляя поистине сверхъестественное терпение.

Лодка, подгоняемая свежим попутным ветерком, резво прыгала по волнам. В сером свете занимавшегося утра все отчетливее проступали очертания скалистых островков и шхер. Несмотря на холод, Дундертака не покидало радостное чувство. Он похлопал себя по карману: деньги в целости и сохранности — значит, все отлично!

Если ему в этот момент чего-нибудь и не хватало, так это чашечки горячего кофе. Но он прекрасно мог обойтись и без кофе — только бы выглянуло наконец солнышко!

Христофор, лежа на дне лодки, служил ему пушистым ковром и грел босые ноги. Кроме того, чтобы как следует согреться, Дундертак время от времени отпускал румпель и колотил себя руками по плечам.

Распустив парус, лодка шла прямым курсом на юг — ее точно несли на себе катившие к югу высокие волны.

Вдруг внимание Дундертака привлекло какое-то странное явление. Из-за ближайших скалистых островков к небу взвилась, описав длинную дугу, голубая звезда. За ней вторая, потом третья…

Что бы это могло быть?

Не выпуская руля, Дундертак вскочил на ноги, но ничего не увидел, кроме голых скал и серой ухабистой равнины моря.

В небо через равные промежутки времени продолжали взлетать голубые звезды.

Они шипели, лопаясь в вышине и оставляя в сером утреннем воздухе черные хвосты дыма.

Но Дундертак довольно скоро убедился, что это не фейерверк и не бенгальские огни, которые, забавы ради, так любят зажигать летом дачники. Ибо стоило ему обогнуть ближайший остров, как он увидел прямо по носу сидевшую на подводной скале шхуну.

Это был двухмачтовый моторный галеас. Через правый борт свешивалась сломанная передняя мачта. Шхуна лежала, неестественно сильно накренившись под ударами волн. В носовой скуле зияла огромная пробоина. Крепления, державшие палубный груз, лопнули, обломки разлетелись в разные стороны и плыли теперь по волнам в сторону юга.

Дундертак как стоял, так и сел.

Но особенно рассиживаться было некогда. Дундертак прекрасно видел, что налетевшая на подводную скалу шхуна находится в критическом положении.

На палубе суетились люди. Это они посылали в небо голубые звезды, сигнализируя о бедствии.

Что же ему делать?

Дундертак шел к шхуне с наветренной стороны. Но подойти вплотную не стоило и пытаться, слишком опасны были громоздившиеся вокруг шхуны волны.

Люди на палубе что-то кричали, отчаянно сигнализируя, но Дундертак их не слушал, ему было не до этого. Уже потом выяснилось, что он все равно не понял бы ни слова. Шхуна шла в Голландию, и матросы были голландцами.

В самый последний момент Дундертаку удалось увернуться от коварной подводной скалы, и ветер, словно чья-то гигантская рука, вынес лодку на подветренную сторону.

На шхуне закричали еще громче. Они, наверное, решили, что маленький рыбацкий парусник так и уйдет, бросив их в беде.

Но Дундертак быстро сообразил, что к чему, и пошел обратно длинными галсами, чтобы снова вывести лодку за скалу на наветренную сторону. При таких волнах это было мучительно трудно.

Дундертак был бледен, как полотно, губы у него посинели. Он с ожесточением поскреб в голове. Думай, голубчик, думай! Настал и твой час выдумать что-нибудь дельное!

В это время шхуну приподняло и швырнуло еще выше на скалу. В обшивке что-то застонало и треснуло. Сломалась вторая мачта. Отверстие пробоины зияло, как распахнутая настежь дверь.

И тут Дундертака осенило.

Малыш Христофор — вот кто может спасти положение!

В рубке хранился уложенный щегольскими французскими бухтами тонкий бросательный трос, по-морскому — линь.

Лодка медленно выбиралась на наветренную сторону. Когда она легла в очередной галс, Дундертак закрепил неподвижно румпель, бросился в рубку и, схватив линь, снова встал у руля. Один конец линя он прикрепил к борту.

Теперь все зависело от Христофора.

Дундертак рассчитывал, что выдренок сумеет доплыть до шхуны, держа в зубах другой конец линя.

Весь вопрос в том, понимал ли умный звереныш всю сложность возникшей ситуации.

Смышленые глазки Малыша, как всегда, настороженно поблескивали. Дундертак сунул ему в зубы конец линя и усадил около борта. Одной рукой он правил, а второй крепко держал Малыша за загривок, чтобы выдренок не прыгнул в море раньше времени.

Затем Дундертак развернулся и пошел к шхуне.

Когда столпившиеся у борта матросы снова увидели маленькую рыбачью лодку, они громко закричали, оглашая воздух восторженными «Ура!».

Дундертак встал на кормовое сиденье. Румпель он придерживал ногой. В одной руке у него был выдренок, в другой — обрывок троса, которым он размахивал в воздухе, давая матросам знак быть наготове.

Убедившись, что матросы поняли его сигналы, он снова уселся на свое место и покрепче взялся за румпель. Теперь надо было смотреть в оба.

Христофора он все еще не выпускал.

Внимание! Наступил решающий момент!

Дундертак подошел совсем близко к месту катастрофы — только-только, чтобы не столкнуться со шхуной. И когда дальше двигаться было уже нельзя, бросил Христофора в море. Затем, проскользнув чуть ли не под самой кормой галеаса, обогнул его и вышел на подветренную сторону. Здесь он моментально поставил лодку по ветру и убрал оба паруса.

На шхуне все пришло в движение.

Удалось ли Христофору взобраться на борт?

Прозвучали громкие слова какой-то команды. Несколько матросов подняли над головами руки.

Все в порядке?

Дундертак не был уверен, правильно ли он понял матросов. Он осторожно потянул за свой конец линя. Все в порядке! Он увидел, как со шхуны травили канат. Он был привязан к линю. Дундертак тянул за свой конец, пока не втащил канат в лодку. Теперь весь вопрос был в том, чтобы как можно надежнее закрепить его. Но где?

Втаскивая через борт канат, он лихорадочно соображал.

В конце концов он захлестнул трос вокруг мачты и завязал его двойным морским узлом у самого основания. Пока существует лодка — существует и основание мачты.

В то время, как Дундертак возился с канатом, матросы тоже не сидели без дела. Они закрепили свой конец каната на барабане лебедки. И, как только Дундертак, раскинув руки вверх и в стороны, просигнализировал «Готово!» — матросы налегли на лебедку.

Вскоре канат показался из воды, натянулся, дрогнул — и лодка медленно, метр за метром, стала подтягиваться к шхуне.

Один из матросов, серьезно пострадавший в момент катастрофы, лежал на палубе без сознания. Самый сильный из матросов поднял его на спину и встал у борта, выжидая, пока подойдет лодка. Двое других вооружились баграми, чтобы удержать ее на месте.

Малыш Христофор, о котором в суматохе никто не вспоминал с той самой минуты, как он появился на борту с концом линя в зубах, тоже следил за лодкой, высунув нос за борт. Он до того волновался, что весь дрожал. Наконец он не выдержал и, благо никто не держал его за загривок, прыгнул в воду и поплыл навстречу своему другу.

Теперь лодка была уже так близко, что ее можно было зацепить баграми.

Первым в нее спрыгнул тот матрос, что держал на спине пострадавшего товарища. За ним последовал еще один, с багром. Третий подскочил к борту и двумя сильными ударами топора перерубил канат.

Оставшиеся на палубе что-то кричали, махая руками в сторону шведского берега.

Дундертак торопился поднять паруса. Ему предстояло оставить рекорд скорости.

Пострадавшего матроса осторожно уложили на дно лодки. Двое других наперебой старались что-то втолковать Дундертаку. Но Дундертак смотрел совершеннейшим дурачком. Из объяснений голландцев он не понял ни слова.

Ну что ж, зато он умел ходить под парусами. Не прошло и сорока минут, как лодка причалила у лоцманской станции Ландсурта.

В обычное время маленькая рыбачья лодка с грязными парусами не может рассчитывать на особое внимание со стороны лоцманов Ландсурта.

Но на этот раз, выслушав рассказ Дундертака обо всем случившемся, видавшие виды моряки зашевелились. Пока заводили мотор большой лоцманской лодки, они уже успели влезть в свои робы и высокие морские сапоги.

Вместе с ними отправился один из голландцев — показать, где застряла шхуна.

Пострадавшего матроса вытащили из лодки и перенесли в дом.

Дундертак вдруг побледнел, а в горле стало так сухо, будто туда натолкали газет. Механически он сунул руку в карман. Порядок! Кошелек с деньгами цел. Он поднялся, собираясь вычерпать из лодки воду и проверить, не порвались ли где паруса.

Но тут в глазах у него почернело и земля под ногами заходила ходуном — он потерял сознание.

Через некоторое время, оказав голландцу необходимую помощь, лоцманы вспомнили о мальчике с рыбацкой лодки и пошли пригласить его на чашечку кофе и заодно поподробнее расспросить обо всем случившемся. Его нашли в обмороке на дне лодки, а рядом сидел выдренок и лизал хозяина в лицо.

Не теряя даром времени, лоцманы окатили парнишку ведром бодрящей морской водицы и отнесли в тот же дом, где лежал голландец. Там с него сняли мокрую одежду и растирали до тех пор, пока он не пришел в себя и не открыл глаза. Тогда его переодели во все сухое.

Потом Дундертак рассказывал, как все произошло.

Вскоре вернулись лоцманы, доставившие на берег остальной экипаж голландской шхуны. Матросы в один голос уверяли, что все рассказанное Дундертаком — святая правда…

Вот как получилось, что маленький выдренок Христофор прославился на всю Швецию!

А старый школьный учитель Дундертака, не раз запускавший пятерню в его чуб и не скупившийся на вполне заслуженные оплеухи, в первое же воскресное утро уселся за свой старый письменный стол и, пододвинув поближе большой лист бумаги, с глубокомысленным видом попробовал перо о ноготь большого пальца.

Итак, его долгом было ходатайствовать о представлении упрямого и строптивого ученика Симона Дундертака к медали и денежной премии.

И старый учитель вывел своим безукоризненным почерком:

В правление Фонда Карнеги [6]

К сожалению, выдрам медали не выдаются. Зато теперь Малыш Христофор за завтраком, обедом и ужином весело хрустел морковкой и по нескольку раз на дню прикладывался к своей мисочке, где для него всегда было налито свежее молоко. Истинный лакомка, Малыш пребывал на верху блаженства.

Польский матрос и черепаха

Время близилось к вечеру.

Дундертак пристроился в своей излюбленной позе на лежанке, рядом посапывал во сне Малыш Христофор. Вместе с сумерками в дом вошла фантазия. Сгущались по углам тени — и фантастические видения Дундертака оживали, приобретали формы и краски. Как всегда в эти предвечерние часы, в доме наступила тишина. Только слышно было, как за окном ветер шевелит голые ветки яблонь. Мама, сидевшая со своим шитьем у большого кухонного стола, придвинулась поближе к окну. По другую сторону стола сидел дедушка — древний, параличный старик с окладистой седой бородой. Как всегда, он вязал чулки. Длинные деревянные спицы, словно тонкие копья, мелькали в его распухших руках.

Быстро темнело. Скоро зажгут лампу. Перегнувшись через стол, мама коснулась дедушкиной руки.

— Дедушка, — сказала она, — пора ужинать. Кончайте-ка. Надо вам наконец отдохнуть!

Старик что-то недовольно пробурчал себе в бороду и продолжал вязать.

Дундертак ничего не слышал. Он уже отправился в далекое путешествие, гораздо более далекое, чем мог совершить наяву в своей неуклюжей, примитивной лодчонке, на которой обычно ходил в Седертелье и Стокгольм.

За окном стало совсем темно. Мама уже достала спички и зажгла висячую керосиновую лампу. Дундертаку это ничуть не помешало. Керосиновая лампа тут же превратилась в клотиковый огонь, вспыхнувший ярким светом в безграничной пустыне океана.

Зато дедушка сразу повернул лицо к свету, сделал недовольную гримасу и сощурил глаза, спрятанные за толстыми стеклами очков.

— Ну и безобразия творятся в этом доме! — проворчал он. — Такой дорогой керосин, а они тратят его почем зря!

Дедушка почти совсем ослеп от старости. Свет ему был ни к чему. Он все равно ничего не видел. Работал он всегда с закрытыми глазами. Руки сами вязали чулки или сети.

— Утомительное дело держать глаза открытыми, — объяснял он в те редкие минуты, когда обычная старческая раздражительность оставляла его. — И, вообще, все, что можно увидеть, я уже видел!

В тот самый момент, когда дедушка снова взялся за чулки, дверь отворилась, и на пороге появились двое мужчин.

Не успев войти, оба сняли шапки. Потом один из них стащил сапоги и в одних носках прошел к столу, где сидела хозяйка дома. Он нагнулся к ней, оперся локтями о стол и начал что-то тихо говорить ей. Он говорил очень долго, а хозяйка внимательно слушала. Видимо, речь шла о чем-то чрезвычайно важном. Тот, что остался у двери, казался очень смущенным и неловко переминался с ноги на ногу.

— Может, конечно, это для вас очень трудно, — сказал тот, что стоял у стола. — Но мы подумали, что не мешает все-таки спросить: нельзя ли это как-нибудь устроить?

Хозяйка долго молчала. Потом она обернулась и пересчитала сушившиеся на хлебном вертеле хлебы последней выпечки.

— Вы не хуже меня знаете, сколько у нас муки и картошки…

— Да, — сказал тот, что стоял у стола. — Двадцать пять мер картошки и сто восемьдесят кило муки. Из них сорок пшеничной.

— А боров…

— Да, — сказал тот, что стоял у стола, — он потянет кило на девяносто.

— И ту рыбу, что засолили, мы еще не трогали.

— Да, — сказал тот, что стоял у стола, — ни одна кадка не начата.

Наступило долгое молчание. Только слышно было, как постукивают дедушкины спицы да тихонько шипит лампа.

Наконец хозяйка сказала:

— Что и говорить, нам и самим маловато. Но, я думаю, как-нибудь выкрутимся.

— Не забывайте к тому ж зимний лов, — напомнил тот, что стоял у двери, теребя в руках шапку. — Одним человеком будет больше — значит, и ловить будем больше.

Мама вопросительно посмотрела на дедушку. Но старик словно ничего не слышал и не видел. Он сидел совершенно неподвижно, спрятав лицо в седую бороду. Глаза за стеклами очков были полузакрыты. Но спицы мелькали в руках, словно спицы хорошо смазанного колеса. Казалось, живые руки приставлены к какому-то неодушевленному предмету.

— Дедушка!

Старик не отвечал. Он только еще глубже спрятал лицо в белую бороду. Он был похож на устрицу, прячущуюся от мира за скорлупой злости и раздражения.

В конце концов хозяйка решилась:

— Ну что ж, подтянем кушаки и дадим еще одному человеку место под крышей.

Рыбак, что стоял у стола, выпрямился:

— Я знал, что вы так скажете!

Хозяйка усмехнулась:

— Никто не имеет права отказывать бездомному в крыше над головой. Вы это не хуже меня знаете.

— Так-то оно так, но как дойдет до дела — получается совсем по-другому, — заметил рыбак.

Хозяйка недоуменно посмотрела на него.

— Нет, жаловаться не приходится, — ответил рыбак на ее взгляд. — Сегодня вечером нам удалось разместить человек четырнадцать. Но не думайте, что везде это было так просто!

— И много еще осталось?

— Нет. К вам мы пришли в последнюю очередь, потому что были уверены, что здесь нам не откажут.

— Где же ваш матрос?

— Ждет на улице. Все его имущество — маленький узелок с вещами да черепаха в кармане.

— Что? Черепаха?

— Ага.

— Скажите же ему, чтобы вошел. Познакомимся, и пусть располагается, как у себя дома.

— Но он знает по-шведски только одно слово «здравствуйте»!

— Вот и чудесно! Значит, поздороваться мы сумеем.

— Да уж это конечно!

— Ничего, потом научится. Тащи его сюда. Интересно, какой он, — сказал один из присутствующих.

— Одну минуточку, — сказала хозяйка и, выйдя в соседнюю комнату, вынесла оттуда смену белья и верхней одежды.

— Кто знает, может быть, у него вши. Проведите его в конюшню и попросите переодеться.

— А куда деть его одежду? Сжечь?

— Нет, зачем же! Оставьте ее пока в конюшне. А придет весна, потеплеет — разложим ее на муравейнике. Уж муравьи-то ее вычистят!

В шхерах муравейники — общепризнанные санитарные станции. Даже лиса, когда блохи начинают очень докучать, приходит покататься по муравейнику. В благодарность она потом съедает хозяев.

Рыбак повернулся и на цыпочках пошел к двери.

Дедушка, во все время разговора не произнесший ни слова, уронил вязанье на пол и схватился за костыли. Это у него всегда было признаком сильного волнения.

— И чего шушукаются, чего шепчутся? Будто яд разъедает мои уши. Не иначе, что-нибудь случилось!

Хозяйка перегнулась к нему через стол и ласково сказала:

— Ну что вы, дедушка! Ничего не случилось. У нас теперь будет жить один бездомный чужеземец — только и всего.

Старик загремел костылями, с трудом пытаясь подняться со своего стула. Его слабые руки тряслись, он был беспомощный и жалкий. Седая борода поднялась и встала торчком.

— Чужеземец? — в ужасе пробормотал он. — Зачем он пришел? Чтобы отнять у меня кусок хлеба и выжить меня из дому?

Хозяйка взяла старика за руки и осторожно усадила обратно на стул. Она уже давно привыкла к его подозрительности.

— Дедушка, ну чего это вы вдруг испугались? Сидите себе спокойно, а не то, чего доброго, упадете и расшибетесь. Ведь вы на ногах-то еле держитесь.

— Ну конечно, меня выживут из дому и выбросят на улицу, как старую тряпку! Я уже никому не нужен, ни на что не гожусь!

Хозяйка продолжала ласково уговаривать старика:

— Напрасно вы тревожитесь, совсем напрасно. Это всего-навсего потерпевший кораблекрушение матрос. Он с той самой польской шхуны, которая два дня назад разбилась около Тюленьего Острова.

Дедушка долго молчал, уставившись в пространство и беспрестанно жуя беззубым, ввалившимся ртом.

— Матрос… — сказал он, наконец, очень тихо, будто вспоминая что-то далекое, давно забытое. — Матрос… а я тут сижу. Больной, беспомощный калека…

Белая борода старика медленно опустилась на грудь и снова стала мягкой и шелковистой.

Забившись в угол лежанки, Дундертак за какие-нибудь две-три секунды проделал тысячи миль. Но вот он вернулся из далекого путешествия по морям и океанам и снова очутился в маленькой хижине, заброшенной среди островов шведских шхер.

Что это? Посреди кухни стоит незнакомый человек. На голове у него старая, потертая фуражка, надетая задом наперед, потрепанным козырьком на затылок.

— Вот и он! — сказал, обращаясь к хозяйке, рыбак в носках. — Тот самый поляк, которого вы обещали приютить на зиму. Остальных мы расселили по всему острову.

Мама отошла от дедушки и направилась к незнакомцу:

— Добро пожаловать!

Дундертак еще глубже забился в угол лежанки и пожирал глазами иноземного гостя, носившего почему-то фуражку задом наперед.

Старик за спиной хозяйки стучал костылями и подозрительным взглядом следил за каждым движением незнакомца.

Перед ними стоял изголодавшийся, замерзший человек. Его худое лицо заросло рыжеватой щетиной. В левой руке он держал узелок — все свое имущество.

— Здравствуйте! — сказал незнакомец и поспешно добавил несколько слов на своем родном языке. Что он сказал — понять было совершенно невозможно.

Все, кроме дедушки, приветливо заулыбались в ответ, смущаясь оттого, что не понимают ни слова. Дедушка свирепо уставился на представшее его взору человеческое существо. Хозяйка указала гостю на стул у стола. Потом она отошла к плите, раздула огонь и загремела кастрюлями и сковородками.

Рыбак в носках тем же жестом, что и хозяйка, указал на стул и прибавил радушно:

— Садитесь! Садитесь, пожалуйста!

Незнакомец нерешительно огляделся вокруг и смущенно пробормотал:

— I can't understand! [7]

Услышав эти слова, старик вздрогнул, словно от удара электрическим током. Казалось, жизнь снова вернулась в его немощное тело.

— Что такое? — Дедушка в волнении схватился за костыли. — Кто-то говорит по-английски?

Рыбак в носках принялся терпеливо объяснять:

— Это польский матрос. По-шведски он знает только одно слово: «здравствуйте»…

Старик не обратил ни малейшего внимания на эти услужливые объяснения. Обрамленное белой бородой лицо повернулось в сторону матроса.

— Do you speak English? [8]

— Oh, yes, I do! [9]

— Ты англичанин?

— Нет, я из Галиции.

— Галиция? Это в Испании?

— Нет, я из той Галиции, что в Польше. Я не испанец, я поляк. Польский подданный!

— Ты моряк?

— Да!

— Потерпел крушение?

— Да!

— Давно на море?

Поляк поднял правую руку и трижды сжал и разжал пальцы:

— Пятнадцать лет!

— Значит, раненько начал?

— Да!

— Должно быть, хаживал Гибралтаром?

— Да!

— И входил в Ла-Плату?

— Да!

— И стоял в бухте Горы Столовой?

— Да!

Старик поудобнее выпрямился на стуле. Искалеченное болезнью тело откликнулось на зов далекой молодости. Он поднял дрожащую, в распухших венах руку и жестом, исполненным достоинства, провел сверху вниз по бороде.

— Так, — сказал он и повернулся к остальным. — Этот человек, который сейчас стоит передо мной, пришел с моря и говорит на языке, который в этом доме понимают.

Все столпились вокруг старика и незнакомца. Дундертак спрыгнул с лежанки и присоединился к взрослым. Хозяйка начала накрывать к ужину.

— Вот что, невестушка, — в дедушкином голосе зазвучали новые, покровительственные нотки: — поставь-ка тарелку и нашему гостю!

Хозяйка улыбнулась своей доброй улыбкой:

— Ну вот и прекрасно, дедушка! И что бы мы без вас делали? Будьте так добры, скажите нашему гостю, чтобы он чувствовал себя у нас, как дома. И спросите, пожалуйста, будет ли он с нами ужинать. Каша уже на столе.

Старик сдвинул очки на лоб. В эту минуту он был в центре внимания всего дома. Он уже не помнил, когда такое случалось. Слова невестки пришлись, как маслом по сердцу, и старик удовлетворенно ухмыльнулся.

— Положи свой узел и снимай шапку… — распорядился он. — Так. А теперь садись вот сюда, не стесняйся. Будем ужинать.

— Спасибо, — сказал поляк. — Я очень благодарен.

Хозяйка помогла дедушке придвинуть стул поближе к столу. Она положила ему каши и сверху налила в тарелку молока. Расселись и остальные. Дундертак пристроился в самом конце стола. Старик отвел бороду в сторону и торопливо принялся опустошать тарелку, с любопытством поглядывая на поляка.

— Что тебя привело в наши края?

— Война.

— Война?

— Мы бежали из Польши. И нам пришлось пробиваться сквозь этот ад.

— Ну и дела!

— Бум… бум… бах! — размахивал руками поляк. — Вокруг грохот, пальба. Но мы плыли в кромешной тьме — и нам удалось скрыться.

— И вот ты в Швеции, в шведском доме. И будешь есть шведскую кашу. Скажу тебе по секрету, что эта каша куда удивительнее всех ваших войн — она выкормила больше людей, чем они погубили.

— По мне, так каша замечательная! — сказал поляк, выскребывая ложкой тарелку.

— А как тебя зовут?

— Вальтер.

— Ты бери еще, бери, ешь как следует! После таких передряг надо подзаправиться. Верно?

— Да!

— А когда поешь, расскажешь мне, что творится на белом свете. Бог знает, сколько времени я носа за порог не высовывал. Сын мой сейчас в море, он тоже моряк. А я вот сижу один на этом треклятом стуле и не могу двинуться!

— Вот разделаюсь с кашей, обо всем расскажу.

— Не бери сразу так много, а то подавишься.

— Хорошо. Очень уж вкусно!

Дундертак во все глаза смотрел через стол на поляка. Он никогда в жизни не слышал другого языка, кроме шведского. И, хотя он каждый вечер, забравшись на лежанку, путешествовал по всему свету, ему никогда не приходило в голову, что, бороздя моря и океаны, надо уметь говорить на особом языке — иначе тебя никто не поймет.

Старик облизал ложку и смахнул с бороды капли молока. Он с достоинством осмотрелся вокруг и громко, чтобы всем было слышно, сказал:

— Слушай, невестка! Если ты или кто другой хочет спросить о чем-нибудь у этого чужестранца, скажите мне, и я поговорю с ним на английском языке и передам ему вашу просьбу.

Хозяйка ласково улыбнулась, но промолчала и принялась убирать со стола. Она была очень довольна, что старик вдруг стал снова похож на прежнего властного хозяина дома. С появлением в доме польского матроса он, казалось, вновь обрел былое достоинство.

И тут из-за стола поднялся Дундертак. Он очень волновался. Его коротко стриженные волосы стояли дыбом и торчали в разные стороны, словно деревянные башмачные гвозди. Хриплым от волнения голосом он произнес:

— Черепаха!

Старик приложил ладонь к уху:

— Ты о чем, дружок?

— У него в кармане черепаха. Мне интересно, какая она из себя.

Все с любопытством посмотрели на поляка.

— У тебя, говорят, черепаха, — сказал старик. — Мальчик хочет посмотреть на нее.

Вальтер полез в правый карман своей куртки.

— Совершенно верно. У меня с собой черепаха. Это мой единственный друг!

Дундертак едва сдерживал нетерпение.

Но предмет, который матрос вытащил из кармана, совсем не был похож на живое существо. Скорее он напоминал кусок грубой коры. И был совершенно круглый. Потому что черепаха втянула голову в панцирь.

Матрос нагнулся к лежавшему у его ног узелку и развязал пестрый платок, в который было увязано все его имущество. Сверху оказались кучка зеленых листьев и пакетик обыкновенных лесных орехов. Взяв несколько листьев и горсть орехов, матрос положил угощение на стол перед черепахой. Потом он осторожно постучал ногтем указательного пальца по жесткому панцирю.

— Как его зовут?

— Это не он, а она. И зовут ее Элиза.

Элиза недоверчиво высунула из-под панциря плоскую головку. Черные глазки с любопытством разглядывали все вокруг. Матрос стал ласково почесывать черепахе голову.

— Не бойся, — приговаривал он. — Тебе нечего бояться. — Мы с тобой в чужом доме, но здесь живут очень хорошие люди.

Черепаха вытянула длинную шею. Она приподнялась на коротких ножках и не спеша, важно отправилась на прогулку вокруг пустой миски от каши, которая стояла посередине стола. Твердый панцирь терся о края миски.

— Смотрите, смотрите! — изумился Дундертак. — Она, оказывается, умеет ходить. Ну совсем как жук-олень!

Жук-олень при малейшей опасности поджимает лапки и притворяется мертвым. Тогда его можно принять за черный камешек. А мгновение спустя камешек высовывает ножки и как ни в чем не бывало пускается в путь. Так и тут: лежавший на столе перед матросом кусок коры вдруг превратился в черепаху.

Матрос легонько постучал костяшками пальцев по краю стола. Черепаха тотчас же поползла на этот звук. Матрос взял орех большим и указательным пальцами и положил Элизе в рот. Потом он снова с нежностью погладил ее по голове.

— Да, просто удивительно, как человек иногда привязывается к животному, — сказал старик. — Я это сам испытал. Когда-то в молодости я плавал на фрегате «Сокол». Уж не знаю как, но на борту оказалась маленькая приблудная мартышка. Все мы ее очень полюбили. Она командовала нами, как хотела. А была совсем крошечная, умещалась в кармане брюк. Мы дали ей имя — Черная Мария. Она была вся черная — от ушей до кончика хвоста. Вокруг круглой мордочки висели длинные седые бакенбарды. А глаза были большие, карие. Умная была бестия, не глупее самого капитана!

Дундертак с изумлением смотрел на своего старого дедушку. Никогда раньше он не слышал, чтобы старик сказал ласковое слово или обрадовался чему-нибудь. Все дни с утра до вечера он проводил в угрюмом, стариковском одиночестве. Но с той минуты, как в дом вошел польский матрос, старик словно переродился.

Вальтер дал Элизе последний орех.

— Мне ее подарил один финикиец, торговавший коврами и драгоценными тканями. Как-то раз, когда он был в Греции, его укусил в правую руку верблюд. Даже самые кроткие животные, если с ними плохо обращаться, могут потерять терпение. А верблюды очень сильно кусаются.

Дедушка важно кивнул, подтверждая справедливость этих слов. Можно было подумать, что он всю жизнь только и делал, что ездил на верблюдах.

— Торговец не позаботился вовремя промыть и перевязать рану. Внезапно у него поднялась температура, и он слег. Это случилось на каком-то жалком постоялом дворе в маленьком портовом городишке Корфе. Когда я его увидел, он был очень плох. Яд проник уже глубоко в кровь. В общем, до смерти оставалось недолго. Но я знал, как лечить такие вещи. Я вскрыл у него под мышкой кровеносный сосуд и высосал испорченную кровь. Надо только, чтобы у тебя самого были все зубы здоровые, а то яд проникнет в кровь, и тогда тебе крышка, потому что если яд попадает в голову — от этого нет спасения. У меня все зубы были в порядке, и мне удалось высосать яд. Через некоторое время этот человек снова был на ногах. И в благодарность подарил мне эту черепаху.

— Немного за такую услугу!

— Так может показаться всякому, кто не знает того, что знаю я. Эта черепаха не простая — она искатель кладов!

Столь неожиданное заявление вызвало на мрачном лице старика нечто вроде улыбки.

— Искатель кладов? Ну, а как же ты определишь, что она нашла клад?

— Ничего сложного. Нужно только смотреть в оба и проследить, куда она положит яйца.

— Ну, а что дальше?

— А дальше ждать, пока солнце не прогреет их как следует и не вылупятся маленькие черепашки.

— Золото, значит, спрятано в яйцах?

— Нет, конечно! Тогда ты подбираешь черепашек и сажаешь их к себе за пазуху. Они любят где потеплее. И начинаешь копать на том самом месте, где осталась лежать яичная скорлупа. На глубине трех локтей должен быть клад.

— А это не вранье?

— Нет, тот финикиец не мог соврать! Он мне показался очень порядочным человеком. И ведь я его, можно сказать, от смерти спас!

Старик с достоинством разгладил седую бороду. Он теперь с новым интересом рассматривал черепаху. Подумать только, что этакое невидное животное может высидеть клад!

— Она уже при тебе клала яйца и доказала, на что способна?

— Нет еще. Она очень дорожит своими яйцами. Не всюду же под землей зарыты клады! Вот она и ждет, пока мы набредем на такое место.

— Нам как раз очень не хватало такой черепахи! Я-то думал, что ты собираешься выжить меня из дому, а ты, оказывается, сулишь нам золотые денечки!

Матрос ногтем большого пальца ласково погладил черепаху по голове.

— Она у меня уже три года. За это время где я только не побывал! Мне-то все равно, куда ехать. Я всегда думаю только об Элизе. Приезжаю на новое место и думаю: «А вдруг ей здесь понравится и она положит свои яйца и высидит детенышей?»

— Ничего себе компас для моряка!

Матрос улыбнулся:

— Я уверен, что он не подведет, когда мы окажемся на нужном месте. Может быть, это случится еще через много лет. А может быть, завтра.

Старик наморщил лоб:

— Если я правильно тебя понял, ты хочешь пожить здесь у нас?

— Да.

— Тогда ты поможешь нам ловить рыбу.

— Очень хорошо!

— Не говори гоп, пока не перепрыгнешь. В здешних местах невод тянут подо льдом. Белоручкам лучше не соваться!

— Все равно, вы поступили очень великодушно. В наше время не везде встретишь такое отношение, можете мне поверить! — Матрос показал на черепаху. — Теперь вы сами видите, что Элиза вполне годится в компасы, — похвастался он. — Этот компас привел меня в дом, где живут хорошие, сердечные люди. Это подороже золотого клада!

Старик снова покровительственно оглядел сидевших за столом:

— Может, вы хотите еще что-нибудь спросить? Я передам ваши слова нашему гостю Вальтеру.

И снова поднялся Дундертак:

— Когда он вошел, у него фуражка была надета задом наперед, козырьком на затылок. Почему так?

— Видишь ли, — сказал поляк, после того как дедушка перевел ему вопрос Дундертака, — так уж оно полагается. Все то время, пока я на пути от дома, фуражка у меня надета задом наперед. Но, как только начинается обратный рейс домой, я снова поворачиваю фуражку козырьком вперед, как оно и должно быть.

— Чудно! И кто это только выдумал!

— Пошатаешься по белу свету — и не тому научишься.

Керосиновая лампа бросает мягкий свет на убранный после ужина стол. За окном спускается ночь. В воздухе кружит первый пушистый снежок. В дальнем ящике комода лежит страшное письмо, ядовитое и опасное, как змея.

Вальтер рассказывает. Дундертак слушает, улегшись грудью на стол, подперев кулаками голову. Дедушкины глаза молодо поблескивают за толстыми стеклами очков.

Зима

Пришла зима.

Повалил снег, торопливо укутывая шхеры в саван. Тяжелая рука холода опустилась на землю. Бухты и заливы замерзли. Все живое искало прибежища и укрытия. Глубоко под землей, положив лапу на нос, старался уснуть в своей норе барсук. На опушке леса тетерка забилась поглубже в снег, а снег все падал и падал, пока она не очутилась в теплой белой пещере, — теперь холод ей не страшен. У изгороди сидел пеньком заяц и дышал на передние лапки, пытаясь согреться. Голодная, отощавшая лиса-проныра пробиралась к заснеженному муравейнику. На самой высокой сосне на дальнем краю мыса сидел одинокий морской орел-белохвост, высматривая добычу, и студеные ветры омывали гордую птицу.

А люди забрались под крыши, поближе к уютному домашнему теплу. Старик сидел на своем обычном месте у окна и чинил старые сети.

— Нас, стариков, врасплох не застанешь! Я эти морозы уж недели две, как чую, — пробормотал он.

Неслись галопом с Балтийского моря снежные вихри. Издалека, из пустынных тундр необъятной, студеной Сибири. Всякая живая тварь дрожала от холода и страха.

В былые времена Дундертак с зимой дружил. Теперь же он угрюмо косился на снег, который все падал и падал на землю, укутывая ее белым покрывалом. Не нравился Дундертаку этот холод. Ведь он прогнал солнце, а польский матрос говорил, что его черепаха кладет яйца только в песок и потом их высиживает солнышко. Теперь же на песок навалило сугробы в полметра вышиной и солнце спряталось надолго. Пройдет еще много-много времени, прежде чем черепаха сможет положить свои яйца. Дундертака очень волновало, что же будет дальше. Он все думал о кладе, который можно найти в песке на глубине трех локтей в том самом месте, где черепаха положит яйца.

Дундертак твердо уверовал в то, что рассказал польский матрос. Он сразу сообразил, что такой клад — чудесное средство против таинственного письма, спрятанного в самом дальнем ящике комода. Сумей они только отыскать клад — и им не пришлось бы уходить из собственного дома. Они отдали бы клад графу. Дедушка часто рассказывал о Мече Закона. Он висел на стене в графском замке. Но, если у графа обе руки будут полны денег, он не сможет снять со стены Меч Закона и выгнать их всех на улицу.

С тех пор как пришло это грозное, страшное письмо, Дундертак, лежа ночью без сна, все чаще думал о том, как бы ему, выбрав ночь потемнее, улизнуть из дому. Он забрался бы через окно в замок, украл бы Меч Закона и зашвырнул его подальше в море. Граф оказался бы безоружным — пусть бы тогда попробовал разнести их дом в мелкие щепы! Но такое могущественное оружие, как Меч Закона, должно быть, охраняют кровожадные псы. Безоружному туда лучше не соваться. Ему ли не знать этого после того, как он однажды встретился с такими псами у Сосновой Горки! Нет, лучше уж отыскать большой клад и насыпать графу полные руки денег. Тогда он не сможет схватиться за Меч Закона.

Дундертак установил над черепахой строгий надзор. Ему было хорошо известно, что куры, например, имеют обыкновение нести яйца в самых неожиданных местах, подальше от чужих глаз. Сейчас, правда, зима и холодно, но кто знает, а вдруг и черепаха возымеет такие намерения?

В канун рождества в заснеженном белом мире, простиравшемся за окном хижины, разыгралась битва не на жизнь, а на смерть.

Морской орел высмотрел со своей сосны зайца, прижавшегося к изгороди и дышавшего на лапки. Не спеша, величаво поднялся белохвост в воздух. Ветер засвистел в оперении могучих крыльев. Орел развернулся, описав широкий круг над морем, устремился к берегу — и вот он уже над изгородью. Зайчишка глубже вдавился в снег. Длинные уши плотно прижал к спине.

Паря на распростертых крыльях, орел проплыл мимо. Казалось, он не видит своей жертвы…

Увы, он вернулся!

Как молния, ринулась на зайца огромная птица. Точно с облаков метнули живую торпеду. Косой подскочил, будто на пружине. Делая огромные прыжки, он попытался спастись в ближней рощице. Орел пронесся над самой землей, широкие крылья почти коснулись снежного наста. Бросок был столь стремительным, что еще немного — и он перевернулся бы. Он ударился головой об изгородь. Сильно ударился и, казалось, совсем одурел. Но каким-то чудом ему удалось поймать крыльями воздух и оторваться от земли.

В роще рыскала лиса-проныра. В кустах мелькала ее рыжая с проседью шуба. Проныру мучил голод, и настроение у нее было скверное. В последнее время она питалась одними муравьями, но разве ими наешься, когда голод разрывает внутренности!

Тут в кусты кубарем влетел косой. Длинные уши прижаты к спине, в трусливых глазенках страх. Проныра давно заприметила этого зайца. И вот теперь смертельные враги очутились лицом к лицу.

Впервые за свою богатую приключениями жизнь лиса так опешила, что не успела даже приготовиться к прыжку.

Заяц же был сплошной страх. Он в беспамятстве повернул назад и стрельнул из кустов. Все произошло невероятно быстро. Лиса едва успела высунуть острый язычок и облизнуться. Вид у нее был преглупый. Однако она не тронулась с места, ибо прекрасно понимала, что состязаться в беге с удирающим зайцем — занятие бесполезное: у косого слишком длинные ноги. В этом проныра давно успела убедиться на собственном горьком опыте.

К этому времени белохвост успел с грехом пополам оправиться от столкновения с изгородью. Он сразу же увидел косого, серым комочком катившего по снежному полю. Дрянной зайчишка?

Белохвост рванулся в погоню. Стремительно взмахивая сильными крыльями, он быстро нагонял зайца.

Но, хотя тот мчался, не разбирая от страха дороги, он моментально заметил страшную опасность, которая все еще угрожала ему сверху. И не успел орел «войти в штопор», как заяц сделал большой прыжок в сторону, повернул и понесся дальше под углом в сто восемьдесят градусов к своему следу.

Проныра, внимательно следившая из своей рощицы за ходом событий, быстренько сообразила, что ей представляется великолепный случай перехватить косого и отправить его в свою собственную глотку.

Однако орел не думал отказываться от вкусной добычи.

Несколько взмахов крыльями — и он снова нагнал зайца. На этот раз косой не успел отпрыгнуть в сторону.

Орел камнем упал вниз и запустил когти в заячью спину. Это был конец. Зайчишка закричал так жалобно, как кричат только перепуганные до смерти зайцы.

Но тут из рощи появилась проныра. Лисе было страшно, но ее терзал голод. И, преодолев свою трусость, она подкралась поближе к месту военных действий. Голод оказался сильнее страха.

Приспустив крылья, орел сидел на спине у зайца.

Волоча брюхо по снегу, лиса подползла еще ближе. Авось и ей перепадет кусочек. Боже, как приятно покушать зайчатины после этой ужасной муравьиной диеты! Кислые муравьи набили лисе оскомину. А заяц сладкий, сочный и вкусный! У проныры аж слюнки потекли.

Орел уже собрался было долбануть зайца крепким клювом в затылок, когда почуял за спиной лису. Она осторожно ползла по снегу, подбираясь все ближе.

Белохвост обернулся, расставил крылья и издал злое, предостерегающее шипение. Но проныра продолжала ползти вперед короткими, осторожными зигзагами. Ее маленькие острые уши встали торчком. Чуткий нос тянул воздух. Глаза блестели. Пушистый, словно взбитая перина, хвост волочился по снегу.

Проныра здорово трусила. Но голод прибавил ей отваги и дерзости.

Незваная гостья все больше раздражала белохвоста. Кто знает, какого подвоха можно ожидать от этого крадущегося по снегу зверя! И белохвост решился. Выпустив зайца, он запрыгал навстречу агрессору.

Косой не преминул воспользоваться случаем, чтобы спасти свою шкуру. Беда только, что орел успел его порядком потрепать. Косой поднялся и тут же свалился. Снова встал и, шатаясь, закружил на месте.

Шипя от ярости и угрожающе размахивая огромными крыльями, орел подскочил к лисе, собираясь прогнать ее прочь. Он желал остаться один на один со своей добычей. Но проныра сразу смекнула, как ей быть. Ловко обогнув грозного противника, она догнала ошалевшего зайца, схватила его — и к роще!

Белохвосту этот фокус пришелся не по вкусу. Прежде чем лиса успела добежать до рощи, где она рассчитывала скрыться под низкими ветвями елей, могучая птица снова взмыла в воздух. Глаза белохвоста зажглись желтой яростью. Он быстро настиг наглого грабителя и круто упал головой вниз. Белохвост целил в зайца, висевшего в лисьей пасти, но угодил прямо в проныру. От этого страшного удара лиса перевернулась и покатилась в снег. Зайца она со страху выпустила. Жесткие крылья больно били ее по голове. Проныра кричала и выла. Сжавшись в комок, она лежала на спине и из последних сил оборонялась тупыми когтями. Белые зубы сверкали в злом оскале.

Оказавшись на свободе, косой несколько секунд лежал неподвижно, оглушенный. Но всего несколько секунд. Вот он пришел в себя и поднялся на ноги. Идти было нелегко. Он протащился несколько шагов, семеня и спотыкаясь, хотел было припустить — и ткнулся носом в снег. Но снова встал — и вдруг как ни в чем не бывало серым комочком покатил наутек через снежное поле прямо к роще.

Когда орел и лиса обнаружили, что добыча, из-за которой они воевали, удрала, было уже слишком поздно.

Орел разжал когти и выпустил кричавшую, дурно пахнувшую лису. Взмахнув могучими крыльями, он полетел к своей сосне, устроился на самой верхушке и принялся чистить перья. Смертельно перепуганная лиса испачкала его напоследок какой-то вонючей гадостью. Он еще не скоро избавится от этого отвратительного запаха.

Проныре здорово досталось от орла. Получив жестокую трепку, она поднялась на ноги, доплелась до ближайшей канавы и поползла по ней домой, в рощу.

Теперь она раз и навсегда усвоила, сколь неразумно пересекать охотничью тропу орла.

А косой был уже далеко от опасных соседей. Одуревший, помятый, потрепанный орлом и лисой, он сидел, съежившись, под сплетенными корнями сосны и дышал на лапки.

Жизнь снова шла своим чередом. В лесном царстве наступил мирный сочельник.

Между рождеством и Новым годом снегу выпало еще больше. Занесло все пути-дороги. Землю укутало плотным белым покрывалом.

В новогодний вечер, едва часы на стене пробили одиннадцать тяжелых, хриплых ударов, Дундертак и Вальтер потихоньку выскользнули из дому. Они решили совершить традиционный «новогодний обход». Оба молчали. Потому что от одиннадцати до часу, в последний час старого года и первый час нового, разговаривать не полагается.

Они трижды обошли вокруг церкви против солнца. Потом отправились к рыбацким хижинам. В каждом окошке горел свет, и, пробегая мимо, они заглядывали в щелки. И молча шли дальше. Потому что, произнеси они хоть слово, это навлекло бы на них ужасное несчастье. В каждой хижине они видели людей, собравшихся вокруг елки или у праздничного стола. Доведись им увидеть за каким-нибудь столом существо в белых сияющих одеждах, но без головы, это значило бы, что в этот дом в новом году придет гостья — Смерть.

Пробродив часа два по заснеженным тропинкам, Дундертак и Вальтер вернулись домой и легли, так и не сказав друг другу ни слова. Они натянули на голову одеяла, стараясь поскорее заснуть и ни о чем не думать.

Дундертаку сразу же приснилась черепаха Элиза и целая куча черепаховых яиц, лежащих в нагретом солнцем песке.

А прямо под ними на глубине трех локтей — невиданный пиратский клад!

…В день святого Канута Датского к ним в гости пришел боцман Якоб Гронберг. Он приходил уже много лет подряд. Всегда в один и тот же день. В этот день можно было и не заглядывать в календарь.

Раздался стук, и сразу же вслед за этим дверь распахнулась, и боцман, не дожидаясь приглашения, шагнул в кухню. От него веяло бодростью и силой, и в кухне сразу стало как будто светлее.

— Канут на порог — рождество за порог!

— А желанный гость — через порог! — приветствовала его хозяйка. Добро пожаловать!

— Спасибо! Для бродяги нет лучше слов, чем «Добро пожаловать». Сколько ни слушай — не надоест!

Боцман снял со спины длинный деревянный ящик и поставил его около лежанки. Ящик был выкрашен в зеленый цвет, на передней его стенке были нарисованы эскимосы, белые медведи и трехмачтовый корабль с распущенными парусами и развевающимися на верхушках мачт шведскими флагами.

Это была знаменитая «Вега», на которой шведский путешественник Адольф Эрик Норденшельд впервые в мире прошел Северным морским путем из Атлантического океана в Тихий.

«Вега» была изображена на стоянке в бухте. На заднем плане вырисовывался в пелене тумана покрытый снегом горный кряж. На переднем — большой белый медведь удивленно рассматривал украшенный флагами пароход. Через всю «Вегу», от бушприта до кормы, шла надпись. Маленькими кривыми буквами было выведено:

«Вега» огибает мыс Челюскин — самую северную оконечность Азиатского материка.

В дни своей молодости, еще матросом, боцман Якоб Гронберг участвовал в знаменитом плавании. Ему ли было не знать, какой была «Вега»! Правдоподобность картины сомнению не подлежала.

На одной стороне ящика была укреплена рукоятка, оканчивавшаяся какой-то необычной, заостренной на конце ручкой. Спереди, примерно на уровне груди, помещалось смотровое окошечко. Чтобы заглянуть через него внутрь ящика и посмотреть, что там такое внутри, взрослым пришлось нагнуться, а Дундертаку встать коленками на стул.

Не в пример большинству жителей шхер, Якоб Гронберг был рослый, широкоплечий детина. Головой он почти касался потолочных балок. Ходил он немного прихрамывая. Ничего удивительного: когда-то он отморозил левую ногу, и ее пришлось отнять выше колена. Теперь у него вместо ноги был деревянный протез.

Все домашние побросали работу и столпились вокруг зеленого ящика.

Но, прежде чем начать «представление», боцман дал Дундертаку потрогать странную ручку.

— Запомни, дружок, хорошенько, что ты держишь в руке! Это штука необыкновенная. Когда-то она красовалась на голове моржа. Моржовый клык. Морж — это такой огромный зверь, который живет в Северном Ледовитом океане.

С внутренней стороны ящика перед смотровым глазком было прикреплено увеличительное стекло. Когда боцман поворачивал рукоятку, перед глазком появлялась картинка. На самом деле она была не больше обыкновенной цветной открытки, но через увеличительное стекло казалась очень большой. Одна картинка сменялась другой, и когда Гронберг быстро крутил рукоятку, то картинки, казалось, оживали: вот Норденшельд машет рукой, отдает честь, на мачту поднимается шведский флаг, «Вега» выходит из Гетеборгской гавани, а люди на берегу машут вслед шляпами, носовыми платками и зонтиками.

— Вдоль побережья Норвегии мы поднялись до города Тромсе, — рассказывал боцман, крутя рукоятку и показывая все новые картинки в своем удивительном ящике. — Там мы взяли на борт все необходимое для кругосветного плавания — нам предстояло побывать в местах, где до нас не ступала нога человека. Приехал Норденшельд, а с ним много шведских морских офицеров и иностранцев — из России и даже из Италии и Испании. Все хотели присутствовать на таком торжестве. Двадцать первого июля, в два часа пополудни, «Вега» снялась с якоря. Взвились флаги на мачтах. Мы покинули Тромсе и взяли курс на север. А уж потом, когда поднялись до самой северной оконечности Скандинавского полуострова, повернули на восток. Погода все время стояла отличная. Никаких льдов. Светило солнце. А ведь мы забрались на север — дальше некуда. Посмотрите на карту. Вот, Коготь большого пальца — только он и отделял нас от Северного полюса, где земная ось вылезает наружу и торчит в воздухе словно флагшток. Косой флагшток, конечно. Но к Северному полюсу мы не пошли. Норденшельд не ставил себе такой цели. Он хотел открыть самый короткий путь из Европы в Японию и Америку. Это для него было важнее, чем сам Северный полюс. И, повторяю, до него ни один человек в мире не отправлялся в такое плавание.

Итак, мы плыли все дальше на восток. Каждый божий день мы открывали новые острова и земли. Норденшельд давал им имена и рисовал карты, нанося на них очертания берегов, мимо которых мы плыли.

Утром девятнадцатого августа 1878 года Норденшельд отдал приказ бросить якорь. Мы находились в маленькой бухте, в которую вдавались узкие языки кос. Со всех сторон нас окружали покрытые снегом горные кряжи. Это было одно из самых удивительных мест на земле — мыс Челюскин. Вот он изображен на передней стенке ящика. Если вы раньше ничего об этом не слыхали, то знайте, что мыс Челюскин — это самая северная оконечность Азиатского материка, самое дикое и пустынное место на всем земном шаре. Нас встретил только большой белый медведь, который стоял на большом камне и с интересом смотрел, как мы поднимали флаг и салютовали пушечными залпами.

Потом мы спустили на воду шлюпки, подгребли к берегу, высадились и соорудили пирамиду из камней высотой в человеческий рост. Норденшельд положил внутрь рапорт о плавании «Веги». Потом он повернулся к нам и сказал:

«Друзья, мы достигли великой цели, к которой в течение столетий безуспешно стремились люди! Нам, шведам, удалось впервые в истории провести судно к мысу Челюскин — самой северной оконечности Старого Света!»

Вот так штука! Тут мы все начали кашлять и сморкаться, и, наверное, не только у меня стоял комок в горле. Потому что, когда мы наконец крикнули «Ура!», получилось довольно-таки невнятно. А Норденшельд! Что это был за парень! После своей речи он начал со всеми обниматься, да так, что даже у самых матерых морских волков все ребрышки захрустели.

Потом мы вернулись к себе на борт, подняли якорь и пошли дальше. Между тем льды становились все плотнее, а густые туманы очень затрудняли наблюдения. Мы продвигались вперед совсем медленно. Но нужды мы ни в чем не терпели. Свежего мяса было хоть отбавляй. Кругом кишмя кишело разной морской птицы. В море появилось множество моржей и тюленей. Были и белые медведи. А захотелось тебе рыбки — пожалуйста! Только опусти трал.

На больших глубинах в этих местах водились сотни пород рыб, которых до сих пор не видел человеческий глаз. Но Норденшельд не хотел рисковать и долго задерживаться из-за научных наблюдений. Был уже конец августа, и нам надо было добраться до Берингова пролива, прежде чем море совсем замерзнет.

Но туманы все сгущались. Иногда мы вынуждены были сутками стоять на якоре. Таких туманов, как в Северном Ледовитом океане, я больше нигде не видел. Густые, как коровье молоко. Попробуйте разглядеть что-нибудь через молоко! Компас тоже не мог помочь — ведь мы плыли по неизведанным местам! Кто знал, где здесь кончается открытое море. Но иногда туманы рассеивались и вокруг все прояснялось. На «Веге» начиналась беготня, мы живо поднимали якорь и запускали машину. Так, с грехом пополам, мы продвигались вперед, пока не наступило девятое сентября. В этот день Норденшельд сообщил нам, что до Берингова пролива остается всего трое суток хода. Берингов пролив — это, каждому известно, незамерзающий свободный проход из Северного Ледовитого океана в Тихий. Если бы нам удалось добраться до Берингова пролива, дальше можно было бы не беспокоиться и идти вперед днем и ночью. Ведь знаменитый датский путешественник Витус Беринг, если здесь этого не знают, еще в 1731 году нанес на морскую карту путь, соединяющий Азию с Америкой. Это известно всему миру, можно бы и не говорить об этом в каждом втором доме!

Значит, это было девятое сентября. Но оказалось, что радоваться было рано. Потому что ночью нашу «Вегу» опять начали затирать льды. Мы все-таки пробились. Через двое суток «Вега» опять попала в плен ко льдам и простояла целую неделю. Потом льды вдруг подвинулись, раскололись — и образовался узкий чистый проход. Наконец-то! Путь к Берингову проливу был открыт! Еще один день — и мы доберемся до свободной воды. Ну, а все остальное — это уж для такого человека, как Норденшельд, детские игрушки!

Хоть мы и торопились, нам приходилось продвигаться очень медленно и осторожно. Иначе мы рисковали сломать в этом узком проходе винт об лед. Тогда уж на кругосветном плавании ставь точку. Норденшельд славился и смелостью и осторожностью. Он был очень отважный человек, но всегда знал, где надо быть осторожным. О, это был старый полярный волк! Для такого плавания лучшего человека тогда и не могло быть. Разве что норвежец Нансен…

И опять мы обрадовались слишком рано. Скоро нас снова затерло. Теперь уж ничего не оставалось, как пришвартоваться к какой-нибудь большой льдине. Мы так и сделали. Льдина была длиной метров сорок, а высотой шесть метров. Раза в три больше этого дома. Всякий понимает, что там все другое — не то что здешняя мелочь!

Ну а потом мы и оглянуться не успели, как все вокруг замерзло. «Вега» оказалась зажатой во льду, как в тисках. Не выбраться! Нам стало ясно, что придется зимовать в этих негостеприимных местах.

Потом пришли морозы. И полярная ночь. Да разве опишешь это людям, которые всю свою жизнь прожили на юге, чуть ли не у самого экватора! Одно могу сказать: как только вспомню те дни — до сих пор дрожь пробирает.

И вот в самый разгар той страшной зимы случилось одно происшествие, которое сначала чуть не стоило мне жизни, а потом навлекло на меня величайший позор. А случилось вот что. Норденшельд как-то намекнул, что ему очень хотелось бы двух белых медвежат и что в долгу уж он не останется. Мы с товарищем поняли его с полуслова. Составили целый план и решили во что бы то ни стало добыть медвежат живьем. Вообще-то белые медведи на редкость любопытны, даже навязчивы. Но своих детенышей они очень оберегают.

Скоро мы заметили, что медведи подходят к нам особенно близко в то время, когда кок возится в камбузе. Их привлекал запах съестного. Мы и решили сыграть на их любопытстве. Мы придумали вот что: время от времени мы поджигали на льду невдалеке от парохода кусочек тюленьего жира. Для белого медведя запах тюленьего жира самый вкусный запах на свете. И вот в один прекрасный день к нам пришлепала большая медведица с двумя маленькими медвежатами в кильватере. Медвежата были такие маленькие, что с трудом косолапили за матерью. Когда медведица подошла поближе, она спрятала медвежат за льдиной, а сама, принюхиваясь, пошла прямо на запах. Мы на это и рассчитывали. Мой товарищ стал пробираться в обход к льдине, за которой сидели медвежата. Я должен был в это время отвлекать внимание медведицы и подкармливать ее кусочками тюленьего жира. Все шло как пописанному. Метрах в тридцати от костра медведица уселась на задние лапы — ну в точности медведь в цирке! — и стала размахивать огромными передними лапами, а сама жадно вдыхала вкусный запах. Когда она начинала вертеть головой и беспокоиться, я бросал ей кусочек жира. Это было все равно что бросать жир в бездонную бочку! Она захлопывала челюсти — и куска как не бывало.

Вдруг я увидел своего товарища. Он пробирался обратно и тащил под мышками ружье и обоих медвежат.

Но медведица его тоже заметила.

Я никогда раньше не знал, что такие неуклюжие существа могут так быстро бегать.

Мой товарищ не стал мешкать и изо всех сил помчался к пароходу. Медведица за ним. Она так страшно ревела, что у меня каждый раз душа уходила в пятки.

Тут это и случилось. Товарищ поскользнулся и грохнулся затылком об лед, задрав обе ноги к небу. Ружье и оба медвежонка отлетели далеко в сторону.

Пришлось и мне взять ноги в руки. Медведица бежала с одной стороны, я — с другой. Цель у нас была одна.

Косолапые медвежата беспомощно топтались на месте.

В тот самый момент, когда медведица, поднявшись на задние лапы, собиралась опустить передние на упавшего человека, я схватил валявшееся рядом ружье. Но я стоял так неудачно, что не решался выстрелить: мог попасть в товарища. От страха я уже не помнил, что делаю. Не глядя, я налетел на медведицу и всадил приклад прямо в широко раскрытую пасть.

От сильного толчка я пошатнулся. Кажется, я попал точно.

Медведица сначала замешкалась, но тут же схватила передними лапами ружье, стараясь вырвать его из пасти. К несчастью, она зацепила когтями за спусковой крючок. Спуск оттянулся назад. Грохнули выстрелы. Что-то толкнуло меня в правое плечо, я перекувырнулся и растянулся на льду.

Медведица в страхе присела. Ружейное дуло она отломала и отбросила далеко в сторону. Но приклад крепко сидел в пасти, застряв между клыками. Медведица била себя лапами по морде, стараясь таким способом освободиться от застрявшего куска дерева. Точно так поступает кошка, когда от жадности подавится рыбьей костью. Хороша кошечка! Одним ударом косматой лапы она могла мигом избавить нас от всех земных забот!

Глаза медведицы сверкали бешенством.

Тем временем мой товарищ пришел в себя и вскочил на ноги. Я попробовал последовать его примеру. Но перед глазами пошли черные круги, и я мешком свалился на лед. В этот момент грохнуло два выстрела. На этот раз стрелял сам Норденшельд. Стоя на палубе «Веги», он послал разъяренному зверю две успокоительные пилюли. Пули вошли прямо в сердце, и медведица упала замертво.

Так Норденшельд спас нам жизнь. Зато потом разделал нас обоих под орех, обозвав жалкими рохлями. Излив свой гнев, он переменил тон и сочувственно спросил меня:

«Ну, тяжело пришлось, Гронберг?»

«Да как сказать, — говорю. — Не особенно приятно дожидаться объятий медведицы!»

Когда все наши болячки были залеплены пластырем и выяснилось, что этим мы и отделались, Норденшельд принялся хохотать как одержимый:

«Сколько нагляделся на своем веку всякой нелепицы, но чтоб медведь держал в пасти ружье и стрелял в охотников — в жизни такого не видел!»

Кончилось все-таки тем, что медвежата оказались у нас на борту. Мы их кормили сгущенным молоком. Они были презабавные и игривые, как щенята. Да что там говорить! Если бы я только умел обращаться с пером и бумагой, я бы об этих самых медвежатах написал целую книжку и еще много газет!

В тех местах, где мы застряли, далеко за Полярным кругом, зима тянется бесконечно долго. Мы встали на зимовку в сентябре, а в июне значит, чуть ли не год спустя — лед был еще толщиной полтора метра. Но, как-никак, солнце поднималось все выше, пригревало все сильнее. Прилетели птицы: полярные совы, воробьи, куропатки.

Восемнадцатого июля вокруг «Веги» начал трещать лед. Наконец-то! Последний раз он трещал десять месяцев назад. Но тогда это была печальная музыка. Тогда лед спаивался и замерзал. А сейчас? Сейчас лед тронулся — и мы последовали его примеру. Подняли якорь, заработал винт — и в путь. А двадцатого июля мы подняли флаг и салютовали из нашей пушки — «Вега» вошла в Берингов пролив. «Вега» первой в мире прошла Северным морским путем!

Самое трудное было позади.

Но нам предстояло еще долгое плавание. От Швеции нас отделяла добрая половина земного шара. По пути домой мы побывали в Японии, на Цейлоне, в Суэце и во многих других местах. Целых десять месяцев мы стояли на месте и мерзли у этой чертовой Колючинской губы. Зато теперь все переменилось! Наше плавание стало сплошным праздником. Всюду нас чествовали, как победителей.

Вообще, кругосветное плавание — интереснейшая штука. Новый год, например, встречаешь несколько раз. В Китае новый год считается не с первого января, а с двенадцатого февраля. В Персии новый год наступает двадцать первого марта. В Сиаме — первого апреля. Мусульманский новый год отмечается двадцать шестого апреля, а александрийский — двадцать девятого августа. Когда плывешь из Китая в Америку, то на широте ста восьмидесяти градусов, недалеко от острова Мидуэй в Тихом океане, становишься на целые сутки моложе. А если это случится в рождественский вечер — считай, что тебе здорово повезло. Представьте себе: вы уже полакомились рождественским ужином, и вдруг, в тот самый момент, когда корабль пересекает линию дат, время возвращается обратно на целых двадцать четыре часа, и оказывается, что рождественский вечер наступит только завтра. Значит, опять предстоит рождественский ужин с жареной индейкой, сливовым пудингом, печеными яблоками и прочими вкусными вещами. Конечно, вам все это так сразу не объяснишь — очень сложно. Но одно-то, конечно, и вы понимаете, хоть, кроме шхер, ничего и не видали на свете: если бы люди плавали по календарю, а не по морским картам и звездам, они бы совершенно запутались, потеряли всякое представление о времени и никогда бы никуда не доплыли. [10]

Но наша «Вега» доплыла!

В десять часов вечера двадцать четвертого апреля, три недели спустя после сиамского нового года и за два дня до мусульманского, «Вега» бросила якорь в Стокгольмской гавани у Большой лестницы королевского дворца.

С острова Кастельхольм грянул пушечный салют. Украшенные флагами военные корабли, яхты, шлюпы, парусники, выстроившись в две кильватерные колонны, сопровождали нас через все шхеры, от острова Ваксхольм до самого Стокгольмского порта.

Когда стемнело, спустили флаги и зажгли фонари. В воздухе взрывались снопы ракет, вокруг всего города запылали факелы и смоляные бочки.

Нас ждали! Нас приветствовали! Это было получше, чем десять месяцев подряд торчать во льдах на самом севере Азии и глотать тюлений жир.

Тысячи людей пели, смеялись, кричали:

«Привет отважным мореплавателям! Ура! С возвращением домой!..»

Вот посмотрите-ка… — сказал Якоб Гронберг, повернув ручку из моржового клыка. Из темноты зеленого ящика появилась перед увеличительным стеклом новая картинка. — Видите, какая масса народу на всей набережной от Стадсгорден до Шепсбрун и потом до самой площади Карла Двенадцатого? Видите, сколько кораблей? А ракеты над военной верфью? Целые каскады! Прожекторы освещают саму «Вегу» и королевский дворец. А на фасаде дворца в тот день сияло имя Норденшельда. И не только Норденшельда, но всех, кто участвовал в далеком плавании «Веги». Даже мое имя сияло и сверкало в тот день всеми огнями. Да, так и было написано: Якоб Юханнес Гронберг!

Когда боцман окончил свой удивительный рассказ, в кухне воцарилось почтительное молчание. Наконец раздался чей-то голос:

— Ногу ты потерял во время этого плавания, да?

— Стыдно признаться, но нет. Это случилось уже здесь, недалеко от Тюленьего Острова.

— Как же так?

— Однажды я лежал на льду и караулил у лунки выдр. Глупо, конечно, но я до того ушел в это занятие, что даже не заметил, как левая нога вдруг онемела и отнялась. А на следующий день пришлось прямым ходом к доктору — вот и все!

Кругосветный мореплаватель Якоб Гронберг провел тыльной стороной руки по черным усам и задумался.

— Насмешка судьбы! — усмехнулся он. — Норденшельд провез нас живыми и невредимыми вокруг всего света. А ведь мы бывали в таких местах, где ртуть в термометре замерзала, а пламя свечи превращалось в сосульку — ложишься, бывало, спать и срезаешь ее ножницами. Во какая холодища была! Да, проторчать целую зиму на самом севере Азии, где и не то еще случается, а потом взять да и прохлопать свою драгоценную ногу в двух шагах от теплой кухни! Срамота да и только!

Подумать, какая жалость!

Боцман отставил в сторону ящик с удивительной ручкой и еще более удивительным содержимым и уселся на лежанку, вытянув перед собой деревянную ногу.

— Вообще-то эта деревяшка меня иногда выручает, — сказал он. — Один раз, например, на меня напала бешеная собака. Мне ничего больше не оставалось, как протянуть ей эту благословенную деревяшку. Она бросалась на нее до тех пор, пока не обломала себе все зубы о медные гвозди.

— У тебя там медные гвозди?

— Да, я взял себе за привычку вбивать в нее гвоздь каждый раз, как побываю где-нибудь со своим ящиком и расскажу всю историю о плавании Норденшельда.

— Хороший способ увековечить ее!

— И не успокоюсь до тех пор, пока вся нога до колена не заблестит! Тогда, значит, хватит!

Хозяйка загремела ножами и вилками, собираясь накрывать к ужину. Она приставила к столу еще один стул.

— Просим отужинать с нами, — почтительно обратилась она к боцману. — Может, не откажетесь и переночевать?

— Спасибо, хозяюшка! — поблагодарил боцман.

— А медвежата? Куда же они потом делись? — осмелился наконец спросить Дундертак.

— А, эти косолапики? Их Норденшельд подарил тогдашнему королю Оскару Второму. А король подарил их Стокгольмскому зоопарку. Так что если они еще не умерли, то и по сей день там!

Охота на тюленей

После святого Канута время потянулось бесконечно медленно. Все дни были как две капли воды похожи один на другой — холодные, серые и хмурые. Солнце точно куда-то провалилось. Ну что это за погода для черепахи, приехавшей из теплых солнечных стран? Элиза забилась под лежанку — там она чувствовала себя лучше всего. Иногда Вальтер тихонько стучал ногтем по ее панцирю — и Элиза высовывала на минутку голову, соглашаясь взглянуть одним глазком на окружающий мир.

Но вот наступила долгожданная пора большой тюленьей охоты. Мужчины взялись за отливку свинцовых пуль и чистку двустволок. Это занимало у них все вечера.

Хозяйка слазила на чердак, вытащила из сундука белые маскировочные халаты и уселась чинить проеденные молью дырки.

Заготовив достаточно боеприпасов, занялись снаряжением обеих лодок, которые брали с собой. Прежде всего обильно смазали жиром шпангоут и киль, потому что до свободной воды лодки приходилось тащить волоком по льду километров примерно десять. Чем больше втереть жира, тем легче будет потом дотащить тяжело груженные лодки к морю.

Даже дедушку захватило общее приподнятое настроение, и он занялся изучением календаря. Правда, он почти ничего не видел, несмотря на очки с толстыми стеклами, но разве это так важно, когда знаешь календарь почти наизусть! Дедушка торжественно переворачивал дрожащими пальцами тоненькие листки маленькой книжки. Читать предсказания Королевской Академии наук о движении звезд и луны — это вам не шутка. Кое-как это делать нельзя!

Тем не менее в тот самый день, как с моря запахло норд-остом, дедушка решительно отложил календарь в сторону. Теперь эта книжка уже ничему не могла его научить. Надо было полагаться только на собственный опыт. И дедушка заявил:

— Чуете, дует? Тюлень идет размножаться!

Наутро, чуть рассвело, мужчины были готовы в путь. Шли четверо взрослых и Дундертак. Его первый раз брали на настоящее дело.

Одну лодку тянул Большой Сундстрем на пару с поляком Вальтером, вторую — двое хуторских рыбаков.

Дундертак одел на ноги самодельные лыжи и побежал вперед по искрящемуся снежному покрову прямо навстречу пламенеющему диску восходящего солнца.

Малыш Христофор носился кругами вокруг охотников, вдыхая родной воздух безграничных ледяных просторов.

Боцман Якоб Гронберг принимал живейшее участие в проводах. Сам он был уже слишком стар, чтобы идти в столь далекий поход. Он стоял возле навеса для лодок и кричал вслед уходящим:

— Сначала берите детенышей! Тогда они все у вас в кармане! Самка никогда не бросит детеныша, даже если ей будет угрожать смерть!

Излишние наставления!

Большой Сундстрем и все остальные знали это не хуже боцмана, а то, может, и лучше. Конечно, сначала надо брать детенышей, только это так же легко сделать, как насыпать трясогузке соли на хвост!

Якоб Гронберг стоял и смотрел вслед уходящим охотникам, пока они не превратились в маленькие черные точки, двигающиеся далеко впереди, на краю красного утреннего неба.

Потом он уперся деревянной ногой в землю, круто повернулся и зашагал от навеса. Он глубоко втянул носом воздух, принюхиваясь к легкому ветерку. Боцман был озабочен и расстроен. Наверное, вдвойне тяжело чувствовать, что ты уже стар и ни на что не годен, когда другим, здоровым и молодым, мужчинам представляется случай показать свою силу. Боцман заковылял вверх по покрытому снегом береговому склону. Пройдя с полпути, он остановился и стал рыться по карманам, разыскивая табакерку. Но, прежде чем заложить свою порцию, он поднял голову и еще раз потянул носом воздух, как собака, учуявшая что-то неладное.

— Все это не предвещает ничего хорошего… — пробормотал он.

Мирно светило солнце, и все вокруг было укутано красивым, чистым покрывалом свежевыпавшего снега, но старик почему-то тревожился.

Гронберг заложил в обе ноздри большого пористого носа по доброй понюшке табаку и блаженно сморщился. Благодать! Несколько коричневых крошек упало на черные усы и бороду. Боцман стряхнул их пестрым платком. Этот платок он получил в подарок от Норденшельда в тот далекий рождественский вечер, когда «Вега» зимовала во льдах на самом севере Азии. Боцман заковылял дальше, тяжело опираясь на суковатую можжевеловую палку. Да, охота на тюленей уже не про него писана. Опасное, полное приключений плавание Северным морским путем осталось где-то в далеком-далеком прошлом. Старость глубоко запустила свои когти в тело старого моряка.

— От восточного ветра хорошего не жди… — бормотал боцман, ковыляя к своему уединенному домику.

Отойдя на несколько километров от берега, охотники решили разбиться на две группы.

Дундертак захотел остаться с Большим Сундстремом и поляком Вальтером. Они пошли на северо-восток. Вторая пара направилась южнее, по направлению движения солнца по небу. Окажись на льду тюлени, они были бы зажаты между лодками, и тогда, может быть, удалось бы отрезать им путь к открытому морю.

Ветер свежел и постепенно, почти незаметно, перешел с норд-оста на ост. Вальтер поплевал на кончики пальцев и поднял руку в воздух.

— Очень хорошо! — довольно сказал он. — Просто отлично! Тюлени только нас и дожидаются. Мы подойдем незаметно. Они ничего не почуют.

Между тем тащить по льду тяжело груженную лодку становилось все труднее. Пошли вздыбленные ледяные торосы. До свободной воды оставалось уже недалеко.

Сундстрем остановился, распрямил спину. Он отер с лица пот и внимательно огляделся вокруг.

— Не выпить ли нам по чашке кофе, а? — предложил он.

— Да, кофе — это хорошо! — согласился поляк. — Мы его вполне заслужили. Лодка тяжелая. Я устал и хочу пить.

— А потом наденем халаты. Мы в любую минуту можем наткнуться на лежбище. Надо быть осторожным.

В белом халате человек становится почти незаметен на снегу. В таком халате опытному охотнику нетрудно подобраться вплотную даже к самому пугливому зверю.

Мама позаботилась и сшила белый халат даже для Симона. Он натянул его еще тогда, когда они уходили из дому. Интереснее всякого маскарада!..

Пока охотники сидели и пили горячий кофе, солнце спряталось за иссиня-черную тучу, которая шла с севера. Похолодало. Оба охотника тревожно посмотрели вокруг. Небо быстро темнело. Это путало все карты. Тюлени любят вылезать на лед и нежиться на солнышке. Если же станет холодно и пасмурно, они преспокойно могут сняться и всей стаей уйти в открытое море. Тогда уж их не достанешь ни из какого ружья!

Темно-рыжие усы Вальтера разочарованно поникли.

— Б-р-р-р! Как холодно! Как нехорошо! Солнца нет! Тюленей нет! Наверное, лучше вернуться.

Нет, еще не все было потеряно, и Сундстрем знал это. Тюлени рожают своих детенышей прямо на льду. Детеныши рождаются слепыми. Плавать они не умеют. В общем, новорожденный тюлененок совершенно беспомощное существо. Поэтому взрослые тюлени их очень оберегают. Вся стая скорее погибнет, чем бросит детенышей.

Большой Сундстрем одним глотком допил кофе и поднялся.

— Идем дальше! — уверенно сказал он. — Отступать поздно. Мы потратили целый день, чтобы добраться сюда.

Для Сундстрема тюлени были не только дичью. Он смотрел на них, как на своих личных врагов. Дело в том, что тюлень порядочный обжора и разбойник. Он рвет рыбацкие сети и разгоняет всю рыбу. Это настоящий варвар. На балтийском побережье Швеции тюлень такой же бич, как в Египте саранча. Для рыбака тюлень хуже пирата. Поэтому, когда представлялась возможность насолить тюленям, Сундстрем шел на любые трудности.

Вдруг Сундстрем замер, прислушиваясь.

— Слышите? — прошептал он. — Слышите? Они там!

Дундертак и Вальтер тоже прислушались.

Где-то очень далеко кричали тюлени. Это был заунывный, первобытный крик — порождение морских туманов и бездонных морских глубин.

Дундертак почувствовал, как у него тоскливо сжалось сердце.

— Дундертак, — сказал Сундстрем, — посвисти-ка Малыша! Нечего ему носиться повсюду. Придется его запереть.

Дундертак свистнул, и Христофор тотчас же прибежал и, встав на задние лапы, прыгнул хозяину на грудь. Малышу хотелось поиграть. Но Дундертак крепко ухватил его за загривок, отнес в лодку и запер в рубке. Не успел Малыш сообразить, в чем дело, как очутился в темнице.

Вальтер озабоченно посмотрел на лодку:

— Она скребет об лед, много шуму!

— Оставим ее здесь, — решил Сундстрем. — Может, тюлени далеко от воды. Тогда она нам не пригодится.

— Я тоже так думаю, — сказал Вальтер.

Налетавший порывами восточный ветер отчетливо доносил крики тюленьей стаи.

Дундертак вдруг почувствовал себя нехорошо. От тоскливого крика тюленей мороз подирал по коже.

— Держись от нас подальше, — сказал Сундстрем, не поворачивая головы. — Надо подходить к ним очень осторожно.

— Ладно, — произнес дрожащими губами Дундертак.

Голос его прозвучал так жалобно и испуганно, что Сундстрем обернулся. В мыслях о тюленях и о том, как незаметнее накрыть их, он совсем позабыл о Дундертаке. Но ему достаточно было одного взгляда, чтобы увидеть, как тот бледен и испуган. Дундертака трясло той нервной дрожью, какая нападает иногда на охотника в момент выстрела.

Тюлени лаяли и кричали, и их крик разносился далеко вокруг над пустынными ледяными просторами. Казалось, они чуют приближающуюся опасность и поэтому тревожатся и боятся.

— Вот что, Дундертак, — сказал Большой Сундстрем, — оставайся-ка тут! Ты окажешь нам большую услугу. Надо покараулить лодку.

— Мальчик хороший, но мальчик еще маленький, — пробурчал поляк.

— Если тебе станет плохо, постарайся, чтобы вырвало. Сразу полегчает. И помни: пока нас не будет, как следует смотри за лодкой!.

Не успел Дундертак выговорить «ладно», как остался один. Заскрипел снег под сапогами уходивших охотников.

Дундертака кинуло в жар. Все казалось бессмысленным и ненужным. Он сам не понимал, как могло случиться, что охота, которой он ждал с таким нетерпением, внезапно потеряла для него всякий интерес. Все пошло насмарку.

Дундертак побрел назад к лодке. Его немного удивило, что лед уже не такой твердый и прочный, каким был несколько минут назад. Казалось, он идет по перине. Или, может быть, это ноги стали такими мягкими и непослушными?

Вернувшись к лодке, он открыл рубку и выпустил Христофора. Как всегда, когда его выпускали из плена на свободу, Малыш стал дурачиться и выкидывать всякие фокусы. Но на этот раз Дундертак был не в силах схватить его за загривок и повертеть в воздухе — в другое время они оба очень любили позабавиться так, шутки ради. Малыш уселся на толстый хвост и с удивлением уставился на своего друга, не желавшего даже поиграть с ним.

Снова закричали тюлени. Они кричали громко и протяжно.

Дундертак изо всех сил старался справиться с подступавшей к горлу тошнотой. Все было как в тумане. Лоб стал липким от пота. Дундертак не мог больше сдерживаться. Он нагнулся, и его вырвало.

Малыш Христофор повесил уши, свернулся в клубок, закрыл передними лапами глаза и жалобно заскулил. Верный Малыш страдал вместе со своим другом.

Когда наконец Дундертак пришел в себя, он почувствовал, что стал настоящим мужчиной.

Он обернулся, вглядываясь в ледяную равнину, но охотники давно уже скрылись за высокими торосами.

Жалобные крики тюленей слышались теперь гораздо ближе. Но Дундертак не испытывал больше того необъяснимого ужаса, который только что так скрутил его.

Все небо покрылось тучами. Становилось холодно. Восточный ветер задувал все сильнее. На какое-то мгновение Дундертака охватило искушение пойти за охотниками. На снегу ясно отпечатались следы их сапог. Но он сдержал себя — ведь Сундстрем велел ему караулить лодку. И Дундертак остался на месте. Он слушал. Теперь он уже прислушивался не к крикам тюленей, нет. Дундертак ждал выстрела. Это означало бы, что охотники добрались до цели.

И вдруг один за другим затрещали беспорядочные ружейные залпы. Звуки были какие-то странные — приглушенные и тяжелые. Кругом потемнело, и воздух наполнился треском, скрежетом и стоном. В какой-то момент Дундертаку показалось, что лед зашевелился у него под ногами. Это было медленное, еле заметное покачивание, и то, что он сейчас чувствовал, было совсем не похоже на ощущение ходьбы по перине, которое он испытал, когда ему стало плохо.

Малыш Христофор моментально почуял что-то неладное и затрусил к берегу. Но стоило Дундертаку свистнуть — и выдренок вернулся обратно, прижав уши и волоча хвост по льду. По гладкой шерсти от затылка до хвоста ходили электрические волны. Весь вид выдренка говорил о том, что он охвачен ужасом перед надвигающейся страшной и неизвестной опасностью.

На востоке, низко над горизонтом, повисла голубовато-серая дымная полоса, похожая на пыль, что поднимается засушливым летом над взрыхленной пашней. Дундертак вскарабкался в лодку. Никогда еще ему не было так страшно.

Вдруг произошло что-то странное. На его глазах большущий кусок ледяной равнины с нагроможденными друг на друга торосами беззвучно ушел вглубь, оставив на своем месте темную зияющую дыру.

Дымная полоса, крутясь, вихрем мчалась прямо на Дундертака.

События развертывались с ужасающей быстротой. Лед трещал. Отовсюду фонтанами била вода. Огромные льдины, высотой в рост человека, громоздились одна на другую и бесследно исчезали в глубине.

Ветер дул резкими, злыми рывками.

И тут Дундертак увидел далеко на льду одинокую человеческую фигуру. То был Вальтер, польский матрос. Он бежал к лодке. Лед темными молниями раскалывался у него под ногами, и Вальтер с ловкостью ласки перескакивал с одной льдины на другую.

Дундертак вскочил на ноги.

— Сядь! — закричал Вальтер. — Держи весла! Не перевернись!

Последний прыжок — и Вальтер перевалился через борт. После сумасшедшего бега с препятствиями он был потный и мокрый с головы до пят.

— Б-болыной Сундстрем… — проговорил, запинаясь, Дундертак. Его голос потонул в грохоте ломавшегося льда и вое ветра. — Где Большой Сундстрем?

— Люди гибнут!.. — выкрикнул Вальтер, простерев руку к морю. Казалось, этот жест наполнил весь мир страхом и отчаянием. Опомнившись, Вальтер проговорил уже обычным, деловым тоном: — Спокойствие, дружище! Лодку надо вывести к воде!

— Понятно!

— Помогай как можешь. Надо ее вытащить! Сундстрема унесло на льдине в море.

— Понятно!

Вальтер упрятал понадежнее ружье на дне лодки, вылез на лед и уперся обеими руками в борт, стараясь протолкнуть лодку к воде. Но в этот момент словно гигантская коса прошлась по льду и рассекла его на две половины, открыв темную воду, широким клином уходящую далеко в сторону берега.

Вальтер не успел вскочить обратно в лодку и ушел под воду по самые брови. Над черной водой торчала только его старая кожаная зюйдвестка.

Дундертак в мгновение ока перегнулся через борт и ухватил поляка за кожаную куртку. Когда лед раскололся, Вальтер не отпустил рук и остался висеть, держась за борт лодки. С помощью Дундертака он подтянулся и перелез в лодку, мокрый с головы до пят.

— Уфф! — Вальтер вытер рукавом мокрые, печально повисшие усы. — Никогда в жизни не опускался так низко!

Тут он увидел, что лодка оказалась как бы в узком канале, уходившем далеко в сторону открытого моря.

— Живо весла! Гребем, пока можно!

Дундертак вставил весла в уключины. Каждый взял по веслу и приналег что было силы.

Малыш Христофор устроился на корме, с озабоченным видом облизывая лапки.

Через некоторое время они нагнали Большого Сундстрема. Он плыл на большой льдине, кружившей на свободной воде. Сундстрем похож был на длинноногого аиста, одиноко торчавшего среди безмолвной водяной пустыни.

Вальтер подогнал лодку бортом к медленно плывшей льдине.

— Смотри-ка, и Дундертак тут! — воскликнул Сундстрем, перепрыгнув в лодку. — Значит, ты уже в норме?

— Ага.

— Отлично! Тогда пойдешь с нами на опасное дело.

— Ага.

— Быстро на корму и ставь руль!

— Ага.

— Смотри в оба!

— Ага.

Вальтер с тревогой взглянул на Большого Сундстрема:

— Где другие?

Большой Сундстрем показал в сторону открытого моря:

— Я следил за ними, пока мог. Но потом мою льдину течением стало относить к берегу.

— Гребем! — сказал Вальтер, берясь за весла.

— Их жизнь на волоске. Как началась эта чертовщина, они сразу очутились в воде.

Большой Сундстрем уселся на весла рядом с Вальтером:

— Держи руль, Дундертак! Глаза у тебя молодые, смотри хорошенько, пока не увидишь парусник!

Проход был почти свободен ото льда. Лишь кое-где течение медленно несло к берегу небольшие льдины. Немного погодя они встретили на пути тюленью стаю. Несколько самцов высунули из воды круглые головы, украшенные длинными, торчащими в разные стороны усами, и с бесцеремонным любопытством рассматривали проходившую мимо лодку.

Вдруг Дундертак вскочил на кормовое сиденье и всмотрелся в даль. Он был без шапки, и короткие волосы ежиком торчали кверху.

— Прямо по носу вижу у большой льдины парусник! — доложил он.

И через несколько секунд:

— У них одна мачта. Кажется, они перевернулись. Большой крен в сторону льдины.

— Ты не видишь, сколько там человек?

Дундертак ответил не сразу. Парусник был слишком далеко.

— Трое, — сказал он наконец.

— Садись, Дундертак! Держи прямо на парусник!

Сундстрем с Вальтером гребли, ни на секунду не сбавляя темпа. Лодка, оставляя за собой пенный след, быстро шла, лавируя между льдами. Дундертак вцепился в руль. Держать прямо на парусник и в то же время избегать столкновений с плавающими вокруг льдинами — не очень это просто!

Через семь минут такой гонки они подошли к паруснику.

Трое мужчин вскочили:

— Ура, мы спасены!..

Дундертак мягко развернулся, и лодка, скользнув к борту парусника, остановилась.

У одного из потерпевших крушение из-под обычной брезентовой робы виднелась форменная одежда. Это был почтальон.

Большой Сундстрем убрал весло:

— Как дела? Пострадавшие есть?

— Нету!

У почтальона были кустистые брови и черная четырехугольная борода, разделенная на две половины.

— Можете взять мои мешки? — спросил он с места в карьер.

— Сколько?

— Семь.

— Сколько весят?

— Тридцать, а может, и сорок кило каждый.

— Невозможно! Мы и так перегружены.

— Это окончательно?

— Да.

— Хорошо, тогда я остаюсь.

— Ни в коем случае! Мы должны доставить вас на берег!

— Нет, я остаюсь здесь. Я проделал весь этот путь не для того, чтобы бросить почту на произвол судьбы.

— Вы ставите на карту свою жизнь, — заметил спокойно Большой Сундстрем.

— Семь мешков, даже если они сделаны из самой лучшей кожи, не стоят человеческой жизни, — сказал Вальтер.

— Если их можно спасти только такой ценой, ничего не поделаешь! Я остаюсь!

Решительный голос почтальона не допускал возражений.

Сундстрем с удивлением посмотрел на рослого человека в робе и зюйдвестке, готового пойти на такой риск.

— Может, эти мешки и вправду стоят человеческой жизни? Что в них за сокровища такие?

— Почта!

— Почта?

— Да, — спокойно сказал человек с разделенной надвое бородой. — Почта из Финляндии в Швецию. И я отвечаю за нее!

— Ага, — сказал Большой Сундстрем и почесал в затылке. — Это, конечно, меняет дело.

Дундертак с почтением посмотрел на смелого почтальона, заставившего Большого Сундстрема изменить свое мнение. Это случалось не каждый день.

Большой Сундстрем не знал, что такое нерешительность.

— У нас в лодке провиант и снаряжение. Мы перекладываем все это в вашу лодку, а мешки берем к себе.

Почтальон просиял:

— Замечательно!

— Вы, конечно, тоже перейдете к нам?

— Да, конечно.

— Вашу мачту и парус мы забираем, попробуем приспособить их на нашей лодке.

— Ага.

— И возьмем парусник на буксир.

— Может, он и пойдет, — поддержал его Вальтер.

— Поступайте как знаете. Мне главное, чтобы мешки были доставлены в целости.

Не откладывая дела в долгий ящик, принялись разгружать лодку и переносить в нее мешки с почтой. Волнение на море очень осложняло дело.

Большой Сундстрем вставил мачту в основание, выбрал ванты, закрепил их и поднял парус.

Из воды то и дело высовывались круглые головы тюленей, с интересом наблюдавших за всем происходящим. Казалось, хитрые животные прекрасно понимали, что люди им в данный момент не опасны.

Наконец все было готово к отплытию.

— Ветер, кажется, не собирается меняться. Можно считать, что нам повезло. Не придется крейсировать. Пожалуй, нам удастся доставить парусник целехоньким!

— Мне идти туда на руль? — спросил Дундертак, все больше начинавший понимать обязанности мужчины на море.

— Даже и говорить нечего! — запротестовал почтальон. — Слишком рискованно. Я пойду.

— Нет уж, — сказал Вальтер, — если я вас правильно понял, ваш долг быть там, где мешки. На парусник отправлюсь я. Вид у него, правда, довольно жалкий, да ведь мне не привыкать идти ко дну. Если понадобится, я плаваю как рыба!

На том и порешили.

Большой Сундстрем осторожно вытравил шкот — парус развернулся и наполнился ветром.

— Все по местам!

Буксирный трос натянулся, и пострадавший парусник медленно двинулся со льдины. На корме у руля сидел Вальтер и прилагал все старания, чтобы избежать резких толчков и поворотов.

Дундертаку Большой Сундстрем приказал:

— Бери багор и лезь на нос! Цепляй льдины и отводи их в сторону. Столкнемся со льдиной — пропадем!

Необычная процессия медленно продвигалась по направлению к острову.

— Вот ведь как бывает, — заметил почтальон, выжимая мокрую бороду. — Никто из нас уже не надеялся остаться в живых. Бац — и мы по горло в воде! А потом увидели, как вы удираете, — решили, что и вам крышка!

— Я и пальцем не успел пошевельнуть, как лед стал трещать и проваливаться, — сказал Сундстрем. — Правда, я слышал тревожные крики тюленей. Но, черт меня возьми, не сообразил, чем дело пахнет!

…Ветер понемногу выдохся и утих. Пришлось снова сесть на весла. Метрах в пятистах от берега свободная вода кончалась. Льдины становились все больше, напирали все сильней и вскоре совсем преградили путь.

Ничего не оставалось, как вылезти из лодок, вытащить их на лед и волочить до новой воды, а потом опять браться за весла, пока путь не преграждали новые льдины.

Так они и продвигались вперед — то волоча лодки по льду, то садясь на весла, то снова вытаскивая лодки на лед, метр за метром преодолевая неустойчивый, подвижный ледяной барьер, отделявший их от берега. К берегу они дотащились, обливаясь потом, смешанным с соленой морской водой: лед то и дело раскалывался, и никому не удалось избежать крещения в ледяной воде.

Когда наконец выбрались на сушу, уже стемнело. Все промерзли до костей, даже привычный ко всяким передрягам Большой Сундстрем.

— Здесь поблизости должен быть старый сарай для лодок, — сказал он, отирая тыльной стороной руки пот со лба. — Другого выхода нет — придется разобрать часть стены на костер. Без огня мы пропадем!

Остальные были того же мнения.

— Убытки я, в случае чего, возмещу из своего кармана.

— Еще чего не хватало! — возразил почтальон. — Уж это предоставьте нам.

Вскоре на берегу запылал большой костер.

Почтальон и его спутники осторожно перенесли на берег мешки с почтой.

Вальтер подвесил над огнем кофейник.

Дундертак от усталости совсем «скапустился». Сундстрем заставил его раздеться догола и встать поближе к костру. Набрав полные пригоршни снега, он начал растирать его с головы до пят. Это было довольно жестокое, но необходимое лечение.

Вкусно запахло кофе. Между камнями плясало жаркое пламя. Глухо шумел темный еловый лес. С моря, вселяя тревогу, доносился треск ломающегося льда.

— Сама весна-проказница напала на нас из-за угла! — сказал почтальон, отогревая над огнем свою бороду.

Вальтер разливал по кружкам дымящийся кофе.

Дундертак стоял голый у костра. Он заснул, так и не дождавшись, пока Большой Сундстрем кончит его растирать.

Вальтер роздал кружки с кофе промерзшим спутникам.

— До чего все неудачно получилось! — огорченно заметил Большой Сундстрем. — Отправиться на охоту за тюленями и так просчитаться! Так прохлопать всем известные приметы ледолома и ничегошеньки не подозревать до той самой минуты, как лед начал крошиться под ногами!

Почтальон откусил крепкими зубами кусочек сахару, с наслаждением отхлебнул несколько глотков обжигающе горячего кофе и повернулся к Сундстрему:

— Мне думается, самое время задать один важный вопрос. Где мы, собственно говоря, находимся?

— В полутора километрах на север от Ландсурта.

Почтальон взглянул на своих спутников и заметил:

— Ого, далеко же мы забрались!

Сундстрем разбудил спавшего стоя Дундертака и велел ему одеться и выпить кружку горячего кофе.

— Это Дундертаку мы обязаны жизнью, — серьезно сказал Вальтер. — Он остался у лодки и, когда начался ледолом, сумел удержать ее на воде. Перевернись он, лодку разбило бы в щепы.

— Да, Дундертак у нас молодец! — согласился Сундстрем. — Дай срок — из него выйдет настоящий мужчина!

Все придвинулись поближе к огню. И вот что рассказал охотникам почтальон, которого они спасли.

— Мы вышли из Оланда вчера рано утром. Обычный почтовый рейс в Грисслехамн. Но только мы выбрались из Сигнильдских шхер, как нас застиг норд-ост. Нам бы плыть по свободной воде, а нас вынесло прямехонько в поток льдин. Парусник подхватило и понесло в сторону юга. О Грисслехамне пришлось забыть, потому что управлять парусами в этой ледяной каше было невозможно. Чтобы нас окончательно не затерло, мы вытащили лодку на льдину, которая казалась надежнее других. Но через несколько часов льдина раскололась. Мы, как могли, держались в этой похлебке. Наконец, мы нашли новую льдину, на которую нам удалось втянуть лодку. Так прошел целый день. Нас тащило на юг. Иногда вдалеке на западе мелькал шведский берег. Но туда нам было не добраться — нас разделял барьер из движущихся льдин. Наша льдина, на которую мы так надеялись, дала трещину. Нам удалось перебраться на другую. За это время мы не раз побывали в воде. Не вам рассказывать, на кого мы были похожи — бороды хоть выжимай. Наступила ночь, дела наши были, прямо скажем, скверные. Хорошо еще, что лодка держалась, хоть и трещала по всем швам. Главное, мешки были в целости. Но холодища стояла такая, что ногти ломались.

Ближе к утру норд-ост задул сильнее, лед разогнало, и мы очутились на свободной воде. Мы решили идти на парусах к берегу. Но не успели подойти к твердому льду, как попали в новую дрейфующую полосу. Это уж была верная гибель. Взошло солнце, норд-ост не унимался. Мы были совершенно беспомощны и не могли даже пальцем шевельнуть, чтобы помешать льдинам раздавить нас. Тут-то мы и увидели вас. Как раз в тот самый момент, когда лед раскололся и стал уходить у вас из-под ног. Вы повернули и со всех ног бросились к берегу. Кто мог тогда подумать, что вы останетесь в живых. В это время вода вокруг нас опять очистилась. Нам удалось зацепиться за большую льдину, которую течение медленно несло на запад. Поднять паруса и идти самостоятельно мы не решались, потому что лодка черпнула воды и мы не знали, какие у нее повреждения. Вот мы и висели на этой льдине до тех самых пор, пока вы не выручили нас из беды.

— С охотой мы, правда, осрамились, потому что плохо почитали старые верные приметы, — сказал Большой Сундстрем. — Но кой-какую пользу все же принесли — подоспели вовремя!

Почтальон, нагнувшись над огнем, отогревал бороду и вытаскивал из нее застрявшие ледышки.

— Что и говорить, мы обязаны вам жизнью. Но самое главное — мешки и лодка в целости! Как только рассветет, поеду в Стокгольм докладывать о случившемся.

Вальтер снова налил кофе в кружки.

— Я много плавал по морям, но то, что вы рассказали, пожалуй, пострашней всего, что мне когда-либо доводилось слышать.

— Ну, это только так кажется! — возразил почтальон. — Правда, вместо Грисслехамна мы попали в Ландсурт, вместо севера — на юг. Но все же переплыли Ботнический залив. Верно? Должны были доставить почту в Швецию — в Швецию и попали! Цель достигнута.

Весело потрескивал костер. Все жались к огню, пытаясь согреться после пережитых опасностей и тревог.

В тишине темной предвесенней ночи далеко вокруг раздавался грохот ломавшегося на море льда.

— Что верно, то верно: сама весна-проказница напала на нас из-за угла! — повторил Вальтер слова почтальона.

Четверо маленьких лисят

Весна!

Снег растаял, уплыли в море льдины, солнце поднималось все выше и выше. Наконец-то кончилась долгая зимняя пора! В шхеры вступала весна, а с ней — тысячи новых приключений.

Однажды утром — солнышко еще только-только высунуло из моря свой подбородок — Дундертак бежал вприпрыжку босиком по шершавому лесному мху. Тут и там между кустами барбариса и можжевельника лежали пятна солнечного света. Дундертак очень торопился на берег к лодке. Легко и неслышно, как кролик, бежал он вниз по лесистому склону. И вдруг с разбегу остановился и замер.

На самом краю берегового откоса лежала поваленная сосна. Под ее переплетенными, вздыбленными в воздух корнями копошилось что-то живое.

Дундертак нагнулся и заглянул под корни. Он не поверил своим глазам: перед ним было целое семейство лисят.

Дундертак стоял совсем тихо — боялся даже вздохнуть — и раздумывал, как бы ему накрыть лисят. Как назло, ничего не шло в голову. Оправившись от первого потрясения, он стал медленно, осторожно обходить сосну, держась против ветра.

Лисята продолжали играть. Их было четверо. Они были совсем крошки и еще с трудом держались на ногах. Когда один поднимался, другой кувырком летел на землю. У самого большого задние лапы были белые. Он был сильнее и напористее остальных, кусал их за уши и опрокидывал передними лапами на землю. Иногда он и сам падал и, лежа на спине, болтая в воздухе всеми четырьмя лапами — тогда казалось, что на задние лапы у него надеты белые чулочки.

Дундертак, соблюдая всяческие предосторожности, подкрался поближе. У него возникла дерзкая мысль: а что если поймать лисят живыми и вырастить их! Четверо малышей превратятся в четырех взрослых лис — этим будет положено начало целой лисьей ферме. Зимой лисий мех ценится дорого.

Поймать во что бы то ни стало! Но как это сделать?

Дундертак подполз еще ближе. Теперь он был так близко, что видел вход в нору между двумя вросшими в землю камнями. Дундертак старался не дышать. Одно неловкое движение — и лисята вмиг исчезнут в норе под землей.

Пока Дундертак лежал, не зная, на что решиться, он сделал удивительное открытие: видел только лисенок с белыми чулками на лапах, остальные трое были еще слепые!

Это не мешало им играть и кусаться, сверкая маленькими, словно крупинки риса, зубами.

Дундертак увидел, как в этой веселой свалке металась ошалевшая от страха лесная мышь. Белый Чулок — так Дундертак прозвал старшего лисенка — вел себя как самый настоящий тиран. Как только мышь пыталась улизнуть, он бросался вперед и хватал ее за загривок. Лисенок встряхивал свою жертву и победно ворчал. Но у отважного охотника не хватало еще силенок, чтобы загрызть добычу. После каждой такой встряски мышь некоторое время лежала, как мертвая. Но стоило ей подняться, как над ней снова щелкали челюсти Белого Чулка. Что и говорить, в приятную компанию попала бедняга!

Глаза Дундертака блестели, мозг напряженно работал: как вытащить лисят из-под корней и завлечь их подальше от норы?

Никакого определенного плана он так и не смог придумать. Он действовал совершенно автоматически. Случайно ему под руку попалась длинная камышинка с пушистым султанчиком на конце. Дундертак дотянулся ею до одного из лисят и стал щекотать ему узкий маленький нос и чувствительные ноздри. Лисенок передернул ушами и поднял лапу, собираясь нанести удар. Он, наверное, подумал, что с ним играет один из братьев. Но лисенок был совсем маленький и слепой, и когда он поднял лапу, чтобы ударить братца, осмелившегося пощекотать его, то потерял равновесие, покачнулся и упал. Теперь он был чуть ближе к Дундертаку. С трудом поднявшись на дрожащие лапы, лисенок уселся на хвост, всем своим видом выражая полнейшее недоумение.

Дундертак воспользовался завоеванным успехом. Он снова протянул камышинку и ласково провел пушистым султанчиком по незрячим глазам малыша. Лисенок опять поднял лапу и опять потерял равновесие.

Когда Дундертак таким способом увел лисенка на два-три шага от норы, он принялся проделывать то же самое со следующим. Это не составило труда. Третьим на очереди был Белый Чулок. Увести его от норы оказалось куда труднее, потому что Белый Чулок твердо решил не спускать глаз с замученной, очумевшей мыши. Но Дундертак не сдавался. Он осторожно помахивал пушистой метелкой около маленького лисьего носа. Такая дерзость разозлила наконец Белого Чулка, и, подняв обе лапы и угрожающе ворча, он перешел в наступление. Его тонкий хвостик и маленькие острые уши встали торчком. Но сколько он ни прыгал, ни рычал и ни бил лапами, ему никак не удавалось поймать пушистую метелку. Она по-прежнему щекотала его ноздри, и это раздражало и возмущало его. Белый Чулок тявкал и огрызался, обнажая белые зубы. Увлекшись битвой со щекочущей метелкой, он очень быстро оказался довольно далеко от входа в нору. Видимо, он совсем забыл про несчастную лесную мышь. А мышь прижалась к земле и притворилась бездыханной. Но прошла еще секунда-другая, и она снова попыталась повторить свой немудреный фокус: подняться на ноги и улизнуть. На этот раз тявкающая лисья пасть не схватила ее за загривок, и, обрадовавшись, мышь кинулась наутек между кустиками черники. Может быть, это была самая счастливая минута в ее короткой жизни!

Дундертак между тем привел к трем лисятам последнего, четвертого. Теперь все семейство копошилось в двух-трех шагах от норы. Надо было увести их еще дальше.

«Лучше бы всего, — думал Дундертак, — до самого откоса, а там бы они скатились вниз по песчаному обрыву и оказались у меня в руках!»

Продолжая эту необычную игру, Дундертак приподнялся на локте и случайно взглянул поверх поваленного соснового ствола. То, что он увидел, заставило его позабыть про лисят. В заливе у берега плавала стайка возбужденно крякавших уток; а чуть выше, на опушке леса, Дундертак увидел мать своих лисят. Дундертак смотрел во все глаза, он никак не мог понять, что с ней такое творится. Что-то странное. Лиса вцепилась в свой собственный хвост и вертелась на месте, как огненное колесо, — не разберешь, где голова, где ноги. Вот ненормальная! Утки, видимо, придерживались тога же мнения. Вообще утки необычайно пугливого нрава, других таких птиц не сыщешь, а уж терпеть поблизости лису — такого с ними никогда не случается. Они хорошо знают коварство лисы. По их мнению, в целом свете нет зверя страшнее. Однако на сей раз они не могли удержаться от искушения посмотреть удивительный танец лисы на лесной опушке. Уток разбирало любопытство. Они подплывали все ближе к берегу.

Лиса, казалось, ничего не замечала. Она все кружилась и кружилась, гоняясь за собственным хвостом. Кружилась, кружилась, кружилась, пока у Дундертака не завертелось все перед глазами. Пришлось зажмуриться. И он хорошо сделал. Потому что только он пришел в себя и оглянулся, как увидел, что его лисята успели проделать немалый путь обратно к норе.

Нельзя терять ни минуты! Если он хочет заполучить всех четырех лисят, надо действовать быстро! Лисе могла в любой момент наскучить игра — и тогда она тотчас вернется к норе. Дундертак испытывал перед ней невольное почтение. Она не раздумывая ринется в бой, обдав его своей вонючей жидкостью. Именно таким способом лиса спасает своих детенышей от нависшей над ними опасности.

Дундертак начал снова щекотать лисятам нос, чтобы сбить их с правильного пути. Они сейчас же, резвясь, последовали за ним. Увлекая их все дальше, Дундертак не переставал ломать себе голову: как их поймать? Не мог же он взять их голыми руками! Сколь они ни малы, все равно они станут кусаться и сопротивляться. Особенно независимый вид был у Белого Чулка. Просто так его не возьмешь!

Время от времени Дундертак поглядывал поверх ствола. Лиса все еще продолжала свою странную карусель. С опушки леса, где она начала свой танец, она постепенно спустилась к самой воде. Утки тоже подплыли к самому берегу и, вытянув шеи, словно загипнотизированные, уставились на лису.

Наконец Дундертаку удалось увести лисят довольно далеко от норы. С быстротой, которой могла бы позавидовать обезьяна, он выскочил из брюк и стянул через голову рубашку. Брюки он сунул в рубашку штанинами в рукава — и перевязал штанины рукавами рубашки. Получился отличный мешок.

Беспомощно ковыляя на своих слабых лапках, лисята продолжали охотиться за пушистой метелочкой, которая так упорно издевалась над ними, щекоча им нос. Они падали и снова поднимались. Новая игра им явно нравилась. Слепые малыши все ближе и ближе подкатывались к Дундертаку. Быстро протянув вперед руку, он схватил одного из них и сунул в самодельный мешок. Лисенок не успел даже пикнуть. В следующее мгновение он был в плену уже не один. Но вот Дундертаку удалось схватить и Белый Чулок. Этот был буян. Он сопротивлялся изо всех сил и пробовал даже кусаться. Но все напрасно. Хочешь не хочешь, а полезай в мешок к братишкам.

Рыжая лиса, меж тем, в погоне за своим хвостом спустилась от опушки леса до самой воды и вдруг неожиданно прыгнула прямо в стайку любопытных уток. Утки закричали, закрякали, захлопали крыльями. Но лиса уже схватила одну птицу за горло. Ничего, что пришлось искупаться и подмокла рыжая шубка, — зато и на этот раз она вышла победительницей. Лиса повернулась и побрела по воде к берегу. В пасти у нее висела загрызенная утка. Завтрак был обеспечен. Делая длинные прыжки, лиса побежала к скрытой под корнями упавшей сосны норе.

А Дундертак уже мчался через лес домой, волоча за собой в самодельном мешке четырех крошечных лисят.

— Ловко, дружище! — похвалил его Большой Сундстрем, когда увидел, что притащил Дундертак. — Устроим их в пустом сарае для сена, что за моим двором. Первое время корми их молоком — они ведь еще совсем маленькие. А потом будут есть все, что угодно. Больше всего они любят рыбу. Ты поручи это дело Христофору — пусть ловит. И все пойдет как по маслу.

Так оно и случилось. Несмотря на заточение в полутемном сарае, лисята росли не по дням, а по часам. Дундертака огорчало лишь одно — лисята никак не желали приручаться. Каждый раз, как он входил в сарай, они забивались в угол. Он подманивал их, ласково разговаривал с ними, но ничего не помогало. Дундертак приносил рыбу, делил ее на четыре порции и уходил. Однажды случилось так, что, выходя из сарая, он внезапно обернулся — и тогда он увидел, как Белый Чулок вылез из угла и стал посередине сарая, раскрыв пасть и высунув язык. Дундертаку почудилось, что лисенок показал ему язык. Он совсем расстроился и пошел жаловаться Большому Сундстрему:

— Им здесь плохо! Может быть, лучше отпустить их обратно в лес?

— Нет, не надо, — сказал Сундстрем. — Они не умеют добывать себе пищу. Если ты их сейчас выпустишь, они в конце концов подохнут с голоду.

— Значит, напрасно я их поймал?

— Совсем нет! — вступил в разговор Вальтер. — От этих хищниц одни только неприятности.

— Одна-две лисицы в каждом лесу — это бы только хорошо, — заметил Сундстрем. — Когда подыхает какое-нибудь больное или изувеченное животное, они тут как тут. Лисы, если можно так выразиться, лесные санитары. Но, когда их разводится слишком много, — это бич для всех других четвероногих…

И Дундертак продолжал кормить своих пленников. Но каждый раз, когда он поворачивался и шел к дверям, у него возникало неприятное ощущение, что лисы показывают ему за спиной язык.

А однажды утром Дундертак вошел в сарай и увидел, что Белый Чулок исчез. Он как-то ухитрился пролезть между двумя неплотно прилегавшими друг к другу досками. Лисенок убежал в лес, предоставив братьям одним сидеть в темном сарае.

— Э, так не пойдет, — сказал Сундстрем. — Он не привык к воле и погибнет в лесу от голода. Надо вернуть его — и чем скорее, тем лучше!

— Но как это сделать?

— Нет ничего проще. Пустим по следу Фрейю. Стоит лисенку учуять, что за ним по пятам идет собака, как он сразу же повернет обратно к сараю. Это ведь единственное надежное убежище, которое он знает. Фрейя, конечно, немного стара, но такую неопытную лису она без труда загонит домой.

Фрейя была испытанная охотничья собака. Бедняга, правда, совсем поседела от старости, но, учуяв свежий лисий след, оживилась и радовалась не хуже молодой. Залившись хриплым лаем, она покружила немного на месте и помчалась прямиком к лесу.

— Ну вот, скоро наш беглец будет дома, — сказал Сундстрем. — Нам останется только открыть дверь и впустить его в сарай.

Но на этот раз старый охотник ошибся. Фрейя скрылась в лесу. Ее отрывистый лай становился все тише и, наконец, замер в отдалении. Лиса и собака словно провалились в пустоту. Дундертак и Сундстрем прождали без толку несколько часов.

— Не может быть, чтобы Фрейя вцепилась ему в горло. Этого за ней не водится. По крайней мере, не водилось.

Наступил вечер, стало темнеть. Ничего не оставалось, как разойтись по домам. Наутро, вместо того чтобы идти на работу — возить известь к обжигательным печам на острове Оаксен, — Дундертак отправился прямой дорогой к сараю. За ночь не произошло ничего нового. Все было тихо и спокойно. С безоблачного неба ярко светило солнце. Дундертак улегся на траву и стал ждать. Он думал о Фрейе. Заблудилась она, потеряв след, или же случилось какое-нибудь несчастье? И куда отправился Белый Чулок? Устав ждать, Дундертак незаметно заснул.

Когда он проснулся, солнце начало уже клониться на запад, дело шло к вечеру. Ни Фрейи, ни Белого Чулка все еще не было. Через некоторое время к сараю явились Сундстрем и Вальтер. Старый охотник в раздумье расправил свои длинные усы.

— Удивительное дело! Будто сквозь землю провалились, — сказал он.

— Может, они проголодались и съели друг друга? — предположил Вальтер.

— Ничего другого не придумаешь!

Но вдруг Дундертак оживился и, схватив Сундстрема за рукав, показал в сторону леса:

— Глядите! Вон они!

Так оно и было. Из лесу вышел беглец лисенок. Не выбежал, а именно вышел, шаг за шагом продвигаясь вперед. В открытой пасти красной тряпкой болтался язык.

Метрах в десяти за ним шла Фрейя. Тоже шла. Оба казались смертельно усталыми.

— Видать, не одну милю сделали этой ночью, — сказал Вальтер.

Лисенок доплелся все-таки до сарая. И в изнеможении опустился прямо в траву. Дальше он идти не мог.

Подошла Фрейя и, увидев лежавшего лисенка, попыталась залаять. Но из горла у нее вырвалось только хриплое бульканье. Тогда она легла на траву рядом с лисенком и положила лапу ему на спину.

Когда Сундстрем подошел к Фрейе и почесал у нее между ушами, у бедняги едва хватило сил слабо махнуть в ответ коротким пушистым хвостом.

Дундертак взял рыжего беглеца за загривок, положил на мешковину, отнес в сарай и осторожно водворил между братьями.

Снаружи послышался голос Сундстрема, ласково разговаривавшего с измученной Фрейей:

— Ах ты, маленькая моя! Не могла его поймать, да? Бедняжка, ты стала настоящей старой, седой дворнягой!

Но тут вмешался Вальтер:

— Это несправедливо. Она ведь пригнала его обратно! Фрейя ни в чем не виновата. Она молодчина! Ее подвели ноги. Видели, до чего она вымоталась? Шла и то с трудом. И все-таки не сдалась.

— Пожалуй, твоя правда! — пробурчал Сундстрем, в глубине души очень довольный похвалами, которые поляк расточал старой Фрейе.

— У нее все лапы в крови. Бедняга бежала, пока не разодрала всю кожу.

Тем временем Дундертак как только мог ублажал вернувшегося беглеца. И лисенок, казалось, понял, что мальчик не хочет ему зла. Во всяком случае, с этого дня Белый Чулок стал совсем другим. Когда Дундертак приносил пищу, Белый Чулок, случалось, даже шел ему навстречу, с любопытством принюхиваясь к еде. Раньше это было не в его привычках. А так как Белый Чулок был самый старший и самый сильный, то остальные очень скоро последовали его примеру. Прежняя враждебность исчезла. Дундертак очень подружился с рыжеволосыми пленниками и целыми днями торчал в сарае, забросив даже свою лодку. Но Христофору эта дружба пришлась не по душе. Он предпочитал быть поближе к морю.

Незаметно пронеслись длинные теплые летние дни. Наступил август. Потом сентябрь. По утрам на траве уже лежал иней.

В свободное время, когда не надо было идти на работу в известняковый карьер или везти рыбу в Стокгольм, Дундертак бродил с Вальтером по лесам и полям. Вольготная жизнь на природе устраивала их обоих. Вальтер был мастер стрелять ворон. А вороны считались в шхерах не последней едой. Чаще всего они устраивали засаду в маленьком еловом шалаше на одном из островков Уттерхольмарна. Здесь было излюбленное место ворон со всей округи.

— Ты на медведя никогда не ходил? — спросил как-то Дундертак своего польского друга.

— Дома, в Польше, случалось. Там у нас большие леса и много разного зверья — и медведи, и волки, и лоси.

— А на орла охотился?

— Нет, орел редкая птица. Его не надо трогать.

Неожиданно Вальтер протянул Дундертаку ружье. У Дундертака радостно подпрыгнуло сердце.

— Когда у тебя в руках ружье, не пори горячку! — строго сказал Вальтер. — Сохраняй хладнокровие и всегда будь уверен в себе. Никогда не калечь животное. Это позор для охотника. Ты бы посмотрел, какими глазами смотрит раненое животное на своего мучителя! Когда стреляешь, сразу убивай насмерть. Это самое милосердное. Только тогда выстрел, так сказать, съедобен. Мы тут в шхерах не настолько богаты, чтобы швыряться выстрелами направо и налево!

— Понимаю, — важно кивнул Дундертак.

— Прежде чем выстрелить, ты должен быть на сто процентов уверен, что попадешь. Чтобы птица не улетела с твоей дробью!

— Конечно.

— Я как-то нашел на взморье одну гагу. Ты ведь знаешь, какие они красавицы! А эта была какая-то чудная, вроде и на гагу не похожа. Я налег на весла и подгреб к ней поближе. Думал, она улетит, а она и с места не сдвинулась. Я подгреб совсем близко. Гага не шевелилась, даже не пыталась улететь. Когда я рассмотрел ее вблизи, то увидел, что у нее не хватает полклюва. Нижней половины. Язык свисал прямо вниз. Она не могла ничего есть с того самого дня, как какой-то бездельник, которых немало бродит здесь по воскресеньям, не целясь выстрелил ей вслед на авось. Бедняга совсем изголодалась, на ней и мяса-то не осталось. Когда я поднял ее и положил в лодку, то не почувствовал в руке никакого веса — одни перья, пух да кости. Удивительно, как она еще жила. Пришлось прикончить ее. Если бы ты видел, как она смотрела на меня своими черными глазами! Такое разве только во сне приснится. В кошмарном сне! Попробуй после этого выстрелить на авось вслед улетающей птице — и тебя вечно будет преследовать этот кошмар.

— Понимаю, — сказал Дундертак.

— Выстрелил — птица должна упасть и больше не двигаться. Вон видишь, как те. — И Вальтер показал на лесную полянку.

Там под большой сосной лежали, согнув лапки, словно приготовившись к битве, шесть ворон.

На сосне сидело чучело филина. Филин — заклятый враг ворон. Завидев его, они яростно бросаются в бой, не думая о последствиях.

Вальтер и Дундертак уже несколько часов подряд лежали в своем охотничьем шалаше. Они пришли, когда была еще глубокая ночь. Время тянулось медленно.

Теперь, сжимая горячими руками ружейный ствол, Дундертак ждал, когда вороны предпримут следующую атаку на чучело.

Ночной мрак понемногу рассеивался. Луна скрылась за горизонтом.

С моря донеслись призывные крики птиц, шумное хлопанье бесчисленных крыльев. Далеко вокруг разнесся шелестящий свист — начался беспокойный полет утиных стай.

В час, когда уходит ночь, тысячи разных птиц снимаются со своих мест и летают над заливами и бухтами шхер, оглашая воздух тревожными, беспокойными криками.

Вот на востоке забрезжил тонкий розовый свет. Он усиливался, разливался все шире, с каждой минутой приобретая иной, все более глубокий тон. Медно-красный… Кроваво-красный… До самой середины неба протянулись бледные лучи. А внизу, у самого горизонта, где небо встречается с морем, красный свет разгорался все ярче и ярче. И, хотя солнце даже не высунулось из воды, было уже нестерпимо больно смотреть на раскаленный горизонт.

И тут на остров прилетела большая стая ворон. Они тотчас же увидели филина и набросились на него.

— Давай! — прошептал Вальтер.

Дундертак медленно поднял приклад к плечу и тщательно прицелился. Это была двустволка. Вороны с громким карканьем носились вокруг чучела. Дундертак нажал оба спуска. Две вороны, сложив крылья, камнем упали на землю. Третья упала не сразу. Ей удалось кое-как долететь до моря. Но там силы ее оставили, и она плюхнулась прямо в воду.

И как раз в это мгновение из моря вылез огненно-красный шар. Потом шар побледнел, стал похож цветом на желтое сливочное масло и превратился в обыкновенное солнце, которое мы в хорошую погоду каждый день видим у себя над головой.

Малыш Христофор лежал у входа в шалаш, уткнув голову в передние лапы и внимательно наблюдая черными блестящими глазами за всем происходящим. Когда подстреленная ворона упала в море, Малыш бросился в воду, чтобы подобрать добычу. Честное слово, по уму выдренок нисколько не уступал собаке! Пожалуй, даже был поумнее.

Остальная стая, беспорядочно сбившись в кучку и тревожно каркая, улетела.

— Молодчина! — сказал Вальтер, пощипывая длинные усы. — Всегда сохраняй спокойствие.

Христофор притащил из моря ворону, перекусив ей горло.

— Девять штук, — сказал Вальтер. — На несколько дней обед обеспечен. А ты слышал историю о воронах, которые затмили солнце?

— Нет.

— Расскажу как-нибудь в другой раз. А сейчас смотри, как надо жарить ворону. Для настоящего охотника лучшего обеда не придумаешь. Я научился этому у индейцев Скалистых гор.

Пока Дундертак разводил на берегу костер, Вальтер облепил ворону глиной. Потом он проткнул глиняный комок деревянной палочкой и стал медленно поворачивать его над огнем.

— Некоторые говорят, что можно есть только весенних ворон. Это чепуха и предрассудки. Молодая осенняя ворона жирнее и гораздо вкуснее мартовских заморышей.

Когда влажный глиняный комок высох и затвердел, Вальтер расколол его пополам. Кожа и перья остались в глине, а между двумя половинками лежала аппетитная, подрумянившаяся тушка.

— Пожалуйста! Кушать подано. Голод — лучший повар!

Плотно закусив, охотники начали собираться домой. Но, прежде чем уйти, Дундертак вытащил из кармана Вальтера черепаху Элизу и положил ее на берегу. Результат был тот же, что и много раз до этого. Элиза насмешливо щурила маленькие черные глазки и, судя по всему, вовсе не собиралась класть яйца.

— Понимаешь, — сказал Вальтер, которому стыдно было за Элизу, — в Балтийском море никогда не было пиратов. А клад можно найти только в тех местах, где побывали пираты. Попади только Элиза в такое место — она сразу положит свои яйца!

Все это было малоутешительно. Дундертак понимал, что для восстановления всеобщего спокойствия нужны какие-то весьма решительные меры. Ибо с каждым днем домашние становились все мрачнее и озабоченнее. И чуть не каждый вечер из комода доставалось злосчастное письмо. Письмо, видимо, обладало какой-то сверхъестественной силой. Дундертак не знал, что в нем написано. Но в первый же день, как только письмо принесли в дом, он понял, что речь шла о чем-то весьма серьезном.

Собираясь теперь вечерами за большим кухонным столом, мужчины осторожно вынимали письмо из конверта, клали поближе к свету керосиновой лампы и внимательно читали. А потом долго сидели, думая каждый про себя.

Но в один из таких вечеров — это было уже в конце сентября — привычное молчание за столом было нарушено.

— Охотничий домик! Ничего лучшего граф не мог придумать!

— К чему в шведских шхерах охотничьи домики и прочие господские забавы?

— Вот если бы телефон — другое дело. Случись что-нибудь, сразу можно созвать народ.

— А еще бы лучше спасательную станцию. Сколько судов напоролось на наши скалы!

— Я никогда не забуду, что здесь мне спасли жизнь, — сказал Вальтер. — И в придачу я выучил шведский язык. Он мне всегда пригодится. Я побывал во многих портах и везде видел суда из скандинавских стран. Теперь, куда я ни попаду, везде найду людей, которые поймут меня.

— Да, тебе повезло. Но теперь всему конец! Если кто и потерпит крушение, некому больше будет послать весточку на остров и позвать на помощь.

Вместе со всеми за столом сидел параличный, полуслепой старик и вязал, как обычно, чулки. Он повернул лицо в сторону говоривших и напряженно слушал. Последние слова не на шутку его испугали. Шелковистая борода, мягко ниспадавшая на грудь, поднялась и встала торчком. Уронив чулки на пол, старик в волнении схватился за костыли.

— Не может быть! — возмутился он. — Или в Швецию снова вернулись средние века?

Хозяйка поднялась со своего места и, подойдя к старику, положила свою мягкую руку на его трясущиеся, слабые руки.

— Дедушка, — сказала она ласково и спокойно, — мы не хотели тревожить вас до времени. Но теперь пора сказать всю правду. Мы не можем больше здесь оставаться. Надо перебираться в другое место.

Старик устремил на нее тусклый взгляд.

— Я давно чую — что-то случилось. Но чтобы такое, не верю! Я своими руками вспахал эту землю, клочок за клочком. Да ведь все это написано в контракте и в других документах!

Один из сидевших за столом сказал тихо, не решаясь поднять на старика глаза:

— Контракт истекает в этом месяце. После этого арендная плата будет удвоена. Потому что в мире идет война. Времена такие, что все дорожает. А нам что делать? Не можем же мы добывать деньги из камней! Ну, а раз не можем платить дороже за аренду — значит, дом этот будет снесен. Так решили в замке. Вместо нашего дома здесь построят охотничий домик для графа. Если, конечно, верить слухам.

Дом будет снесен…

Дундертак забился в угол лежанки и крепко ухватился за спинку. Ему показалось, что весь мир летит куда-то вверх тормашками. Крышу сорвало, стены упали, и все, кто был в доме, очутились под открытым небом. В ушах пел ветер. А из недоступной, холодной Вселенной смотрели на них далекие, загадочные звезды. Дундертак съежился, весь дрожа, и еще крепче вцепился в спинку лежанки. Его знобило. А в мозгу билась одна-единственная мысль: на Элизу надежда плохая, надо пробраться в замок и стащить Меч!

В графском замке

Дундертак хорошо знал графский замок. Он не раз проплывал мимо него в лодке, направляясь в Стокгольм. Это было огромное здание со множеством башен и башенок. Замок стоял на высокой скале, отвесно обрывавшейся к морю, и был неприступен, как хорошо укрепленная крепость.

Оглядев скалу от подножия до верхушки, Дундертак растерянно почесал в затылке. Просто ужас, какая высотища и крутизна! Дундертак сидел в лодке и чувствовал себя мухой, задумавшей взобраться на небо.

В прежние времена замок служил защитой от разбойников и странствующих рыцарей. Вот почему его и построили на высокой, неприступной скале.

С северной стороны в скалу врезался глубокий залив. Туда и направился Дундертак. Раньше он здесь никогда не бывал. Берег залива позади скалы оказался песчаным. Над самой водой рос большой куст орешника. Дундертак убрал парус, сунул мачту под банки и, вытащив на песок лодку, постарался как следует замаскировать ее в ветвях орешника. Весла он спрятал, а увесистый румпель прихватил с собой.

Стояло раннее сентябрьское утро. Круглый диск солнца только-только показался над водой. На земле тонкими белыми штрихами лежала изморозь.

Дундертак довольно хорошо знал весь остров, но близлежащие к замку места были ему незнакомы. Тем не менее он храбро полез вверх по береговому откосу.

«Со стороны моря замок неприступен — значит, придется штурмовать его с тыла, — думал Дундертак. — Надо попасть в него любым путем. Ведь в замке хранится Меч Закона, тот самый, о котором написано в Библии».

Дундертак торопливо карабкался все выше по отвесному склону. Он должен во что бы то ни стало проникнуть в замок и захватить чудодейственный Меч! Стоит только принести его домой, и все будут избавлены от несчастий. Граф лишится своей силы. Дом их будет стоять, как стоял. Дедушке не придется просить милостыню. Тот, кто владеет Мечом Закона, может ничего на свете не бояться! Дундертак вытащит из комода проклятое письмо, разорвет его на мелкие клочки и бросит в печку!

И Дундертак решительно продолжал подъем, цепляясь за кусты терновника и боярышника. Когда он, наконец, добрался до вершины, перед ним оказалась глубокая канава, метров пятнадцать шириной. Ничего другого не оставалось, как лезть в воду. Мешал румпель, который он тащил с собой. Перебросить его через канаву Дундертак не решался — а вдруг упадет в воду? Пришлось плыть, держа его в руке, что отнюдь не облегчало переправу. Раздеваться было некогда, и Дундертак полез в воду как был — в брюках и рубашке.

Канава была не просто канава, а сохранившийся еще от старых времен крепостной ров, такой глубокий, что в нем могла бы потонуть и лошадь. А если бы на спине лошади сидел всадник, то и для него нашлось бы место в этой зеленоватой, заплесневелой жиже. Когда-то ров опоясывал весь замок. Потом его забросали землей и камнями. Остался в неприкосновенности только небольшой кусок с задней стороны замка. Здесь обычно никто не ходил.

Но Дундертака никто не приглашал войти в замок с парадного хода. Он пробирался с черного.

Дундертак выбрался на берег, с головы до ног покрытый зеленоватой слизью. Впрочем, о таких пустяках думать было некогда. Время не ждет! Ползком, через кусты, Дундертак добрался до стены замка. Только теперь он по-настоящему увидел, что это за громадина. Больше самого большого дома в Стокгольме. Задрав подбородок, Дундертак оглядел башню. Самые высокие деревья не доходили ей и до половины. А сам Дундертак почувствовал себя жалкой маленькой букашкой.

Он со страхом представил себе, сколько ему придется проплутать, прежде чем он разыщет Меч Закона. В таком замке можно спрятать не один, а сто тысяч мечей!

«Ну и балбес же я! — подумал он в следующую минуту. — Такую штуку наверняка охраняет целая свора псов. Значит, где собаки — там и Меч!»

Дундертак прислушался и осторожно огляделся вокруг. Подняв тяжелый румпель, он занял боевую позицию. Для того он и тащил с собой румпель, чтобы во всеоружии встретить этих самых собак. Уж как было трудно переплывать с ним ров, а он все равно его не бросил.

Дундертак скользил взглядом с одного предмета на другой. Впервые в жизни он переживал такое приключение. Он ловил каждый звук, подстерегал каждый шорох. Но ничего не было слышно, кроме тихого шелеста опадающей листвы. Так. Снаружи свирепых псов нет. А внутри?

Замок, если смотреть на него издали, имел круглую форму. Но вблизи круг был неправильный — со множеством выступов, углублений, надстроек и углов. Стены густо заросли травой и кустарником. Дундертак стоял в нерешительности, не зная, с чего начать. Окон, окошечек и бойниц было множество, куда ни посмотри. Но все на высоте нескольких метров над его головой. Значит, этот путь отпадал. Дундертак, крадучись, прошелся вдоль всех ниш, выступов и углублений. Но на этой стороне замка все было запущено, двери если и были, то замурованные. Обойти же замок с другой стороны Дундертак, конечно, не решался. Теперь он все чаще поглядывал на те бойницы и окошечки, которые были пониже. Будь здесь хоть одно дерево или же водосточная труба — он бы наверняка забрался. Хуже всего, если придется бросить в траве румпель. С ним Дундертак чувствовал себя гораздо увереннее.

Но лезть наверх не пришлось. За буйно разросшимся у стены кустом бузины Дундертак обнаружил в конце концов узкую, обитую железом дверцу. Ура, вход в замок! Он потянул за ручку — дверь поддалась. Путь свободен! Дундертак быстро скользнул внутрь и закрыл за собой дверь. Громко заскрипели ржавые петли. Дундертак стоял совсем тихо. Сердце билось сильными, глухими толчками. От страха волосы шевелились на голове. В тот самый миг, как за ним со скрипом закрылась дверь, исчезли всякие признаки света. Дундертака обступила непроглядная тьма. Он задыхался от волнения.

Вокруг стояла гробовая тишина. Прошла целая вечность, прежде чем Дундертак осмелился пошевелиться. По-прежнему ничего не было видно — хоть глаз выколи. Он протянул вперед руки, пытаясь что-нибудь нащупать. Пустота. Дундертак прислушался. Как будто никого. Слава богу! Дундертак перевел дыхание. Наконец он в замке. Он пришел сюда по собственной воле. Эта мысль придала ему мужества. Дрожь в ногах прекратилась. Теперь он в состоянии был двинуться дальше.

Но не успел он пройти и нескольких шагов, как вдруг полетел куда-то вниз, в темноту.

Прошли не секунды, а минуты, прежде чем Дундертак опомнился от нового потрясения. Он ведь никогда раньше не бывал в замках и совершенно не представлял, как они устроены. Дундертак протянул руку и ощупал место, на котором лежал. Он понял, что скатился вниз по лестнице.

Он поднялся и, облизнув губы, почувствовал вкус чего-то соленого и горячего. Кровь. Провел языком — одного зуба не хватало. Потом потрогал нос — пальцы попали в липкое.

Хорошо еще, что не сломал себе шею. Надо же быть таким растяпой!

Теперь он стал осторожнее. Лестница вела куда-то глубоко вниз. Потихоньку полегоньку Дундертак добрался до лестничной площадки. Дальше шла еще лестница. Опять площадка. И опять лестница, такая же крутая, как первые.

Дундертак слизнул с губ кровь.

«Все вниз да вниз, так я никогда не доберусь до башни!» — думал он, ощупью спускаясь по бесконечным ступенькам.

Что верно, то верно. Но, если бы Дундертак дал себе труд немножко подумать и посмотреть назад, он сообразил бы, что лестница может вести не только вниз, но и наверх. Даже если она очень крутая.

Чем ниже он спускался, тем тяжелее дышалось. Казалось, лестнице не будет конца. И она была такая узкая, что он обеими локтями касался каменных перил.

— Снаружи замок большущий, а внутри — уже дымовой трубы!

Вдруг Дундертак остановился. Впереди, в кромешной тьме, забрезжило бледное, серо-зеленое пятно света. Дундертак осторожно пошел на свет. В стене было пробито узкое окно, вроде бойницы. Стена была очень толстая, в несколько метров. Дундертак с любопытством заглянул в узкое отверстие и увидел снаружи что-то зеленоватое. Вода. Окно находилось на уровне воды.

«Но ведь замок стоит высоко над морем, на скале, — подумал Дундертак, ощупывая распухший нос. — Значит, лестница идет через всю скалу!»

Дундертак стал спускаться дальше. Все противнее пахло затхлостью и сыростью. Наконец-то последняя ступенька. Дундертак очутился в подземелье.

По влажному земляному полу, попискивая, сновали крысы. Они сразу же бросились к Дундертаку, стараясь укусить его за ноги. В воздухе слышалось хлопанье и шелест чьих-то крыльев. Какое-то маленькое существо с холодными как лед когтями шлепнулось Дундертаку на голову.

«Летучие мыши, — сообразил Дундертак. — Господи, какая масса!»

Продвигаясь вперед, он вспугивал все новых мышей, и они целыми стаями носились вокруг.

Постепенно глаза привыкли к темноте. Дундертак различал очертания большой пещеры. На всякий случай он держался поближе к отвесной стене, ощупывая руками ее холодную, влажную поверхность. Он помнил о первом «полете» и не собирался еще раз разбивать себе нос.

Внезапно рука нащупала железную цепь. Один конец цепи был вделан в скалу, другой заканчивался парой кандалов.

Замковая темница!

Дундертак слышал много рассказов о подземелье графского замка, но никто, даже Большой Сундстрем, не мог бы похвастаться тем, что побывал в нем!

Много сотен лет назад здесь, глубоко под землей, томились прикованные к сырой стене узники.

Дундертак ощупью пробирался все дальше, от одной цепи к другой. То и дело у самого уха раздавалось хлопанье мягких крыльев, между босыми ногами шмыгали голодные крысы.

Вдруг совершенно неожиданно в воздухе с мягким шумом пронеслось какое-то существо с пылающими желтыми глазами и тяжело ударилось о Дундертака. Дундертак от страха шлепнулся на землю, но сразу же вскочил. Ему удалось схватить противника. Это оказалась сова. Дундертак крепко держал ее, а сова кричала и клевала его в руки. Дундертак боялся ее отпустить — он знал, что рассерженная хищница может выклевать ему глаза.

Он побежал в ту сторону, откуда в душное подземелье тянула холодная струя свежего воздуха. Мягко шелестя крыльями, из темноты налетела еще одна сова и бросилась на Дундертака. Пришлось отпустить первую. Но, отбрасывая от себя сову, Дундертак выронил румпель. Только не это! Он опустился на колени и стал шарить руками по полу. Прежде чем он нащупал румпель, крысы успели несколько раз укусить его за пальцы. Снова пошли в наступление совы. Наклонив голову, Дундертак побежал наугад в темноту. Одной рукой он защищал лицо. Он боялся за глаза: нападающая сова прежде всего метит в глаза своей жертве. В другой руке он держал румпель и яростно размахивал им в воздухе, вспугивая мириады летучих мышей.

Наконец ему посчастливилось наткнуться на лестницу, которая вела наверх. Дундертак бросился по ней, ни капли не заботясь, та ли это лестница, по которой он спустился сюда, или другая. Совы долго преследовали его. Им удалось несколько раз как следует долбануть противника клювами. Дундертак не остановился даже тогда, когда совы с шелестящим свистом устремились обратно в подземелье: наверное, там были птенцы, которых они и защищали.

Он мчался, перепрыгивая через две ступеньки. Потом плюхнулся прямо на ступеньки, чтобы немного отдышаться. Он чувствовал себя совершенно разбитым.

— Хватает же здесь всякой дряни!

Дундертак потер ушибленные места и потрогал разбитый нос.

Он еще не нашел того, за чем явился.

На обратном пути Дундертак убедился, что та же самая лестница, которая вела вниз в подземелье, может привести его и наверх.

Он упорно взбирался все выше и выше, пока не наткнулся на дверь, открывшуюся при первом же толчке.

Но что из этого? Дундертак очутился в еще более непроглядной тьме, чем та, которая окружала его на узкой лестнице. Но здесь, по крайней мере, хорошо пахло. До сих пор он вдыхал запах заплесневелой, промозглой сырости. За этой дверью пахло совсем по-иному.

Руки его сразу же попали во что-то мягкое и приятное на ощупь. Ткань. Дундертак стал пробираться дальше. В какую бы сторону он ни поворачивался, он всюду натыкался на развешанную одежду. Видимо, он попал в большую гардеробную. Пройдя ее, он увидел дверь, которая вела в большой светлый коридор.

Не выпуская из рук румпеля, Дундертак пошел вперед. Кажется, он в самом замке. Вот-вот навстречу выскочит свора кровожадных псов. Надо быть наготове…

С замирающим сердцем Дундертак крался по коридору.

В горле пересохло, по спине бегали холодные мурашки. Возле следующей двери он долго стоял, приложив ухо к скважине. Потом тихонько приоткрыл ее и просунул голову в щель. Комната была пуста. Никаких собак. Дундертак на цыпочках переступил порог. Странная комната! Вся мебель белая — и кровать, и стол, и стулья. Как будто ее вынесли в метель на улицу, и мороз на веки вечные побелил ее своей кистью. Впрочем, замороженная мебель не долго занимала Дундертака. Он искал глазами Меч. Но поскольку здесь не было собак, не было, видимо, и Меча. Поэтому Дундертак отправился дальше. Теперь он стал смелее и следующую дверь открыл без долгих колебаний. Собак нет. Мебель на этот раз позолоченная. Ножки у столов и стульев кривые, изогнутые. На стене зеркало. Если Дундертак в своей жизни и видел зеркала, то только совсем маленькие, те, которые стоят две кроны. А это было от пола до самого потолка. Первый раз в жизни Дундертак увидел себя во весь рост — с головы до пят.

Увы, отражение не отличалось красотой!

Окровавленная, грязная, растерзанная маленькая фигурка двинулась дальше на поиски Меча Закона.

Следующая комната была ослепительно голубая. Обои, ковры, картины — все голубое. За ней шла красная комната, потом комната, где не было ничего, кроме книг, потом комната, где висели одни картины, а за ней комната, где были и картины и книги. В одной комнате на полу лежали такие мягкие ковры, что босые ноги Дундертака утопали в них, как во влажном лесном мху. А потом Дундертак увидел комнату, где вообще не было никаких ковров, даже лоскутных или из еловых веток, которые может позволить себе и самый бедный рыбак. И пол не был выскоблен добела, как это полагается, а блестел чем-то коричневым и был твердый, холодный и скользкий как лед. В другой комнате пол был сделан из стекла, а еще в одной — из черных и белых каменных плиток, уложенных в виде звезд. В следующей комнате он увидел две такие огромные кровати, что только они одни были больше самой большой рыбацкой хижины. Потом он попал в комнату, где потолок был в три раза выше, чем во всех остальных. Когда Дундертак посмотрел наверх, он почувствовал себя совсем крошечным.

«Ах ты черт! — подумал он. — Сколько они могут понавесить тут сетей для просушки!»

Открыв дверь в следующую комнату, Дундертак вздрогнул и отступил назад.

Стены были обвешаны щитами и копьями. На полу около стен стояли люди с застывшим выражением лица. Они не шевелились. Подойдя поближе, Дундертак увидел, что это вовсе не люди, а какие-то железные болваны. Он постучал одному по животу. Звук получился гулкий. Ну конечно пустые железные люди.

«Наверно, их ставят вместо пугал в графском саду», — подумал Дундертак и пошел дальше.

И вот он вступил в комнату, в которой на стенах висели головы разных животных, а между ними — пистолеты с длинными дулами, ружья и дробовики всевозможных фасонов и размеров.

Дундертак насторожился. Какого только оружия здесь не было! Он обыскал всю комнату, но Меча, к сожалению, не нашел.

Подавленный и разочарованный, Дундертак побрел дальше. Он взбирался по бесконечным лестницам, шел по длинным коридорам, путешествовал из комнаты в комнату.

Равнодушно открыл он очередную дверь и, пораженный, отпрянул.

В этой комнате совсем недавно были люди. Стоило только войти в нее, чтобы почувствовать это. Значит, в замке живут люди. Этого Дундертак не ожидал. Он приготовился встретить кровожадных псов, охраняющих Меч, но никак не людей. Ведь до сих пор Дундертак не встретил ни души. Замок казался покинутым. Во всех комнатах, через которые он проходил, окна были закрыты и заколочены. А в этой окна стояли распахнутыми настежь. С улицы заглядывало солнце. На письменном столе лежала раскрытая книга. Над столом висело много картинок, и на всех картинках были нарисованы лошади светло-коричневой масти. Дальше Дундертак не стал рассматривать. Быстро и бесшумно притворив дверь, он выскользнул из комнаты.

Ему и не снилось, что замок может быть обитаем.

Вскоре он вышел в холодный каменный вестибюль. Отсюда широкая лестница вела наверх.

Куда он попал? Эта комната была совсем не похожа на все другие. Она была круглая и по крайней мере в четыре этажа высотой. Какой-то гигантский серый каменный цилиндр. Пол выложен шероховатыми каменными плитами. И никакой мебели — ни стола, ни стула, ни даже самой маленькой скамейки. Вместо обычных окон узкие щели в самых разных местах, почти не пропускающие света. Похоже на подслеповатые глаза.

Дундертаку стало не по себе. Казалось, огромный каменный великан смотрит на него сверху вниз множеством полуприкрытых глаз. Дундертак находился в главной замковой башне. До потолка было метров пятнадцать. По голой отвесной стене карабкались наверх железные ступеньки двух узких лесенок. Они вели на маленькую дозорную площадку, обегающую башню с внешней стороны.

Дундертак стал медленно обходить мрачную комнату, внимательно посматривая по сторонам. Пожалуй, это было самое подходящее место для хранения Меча Закона.

Поиски его прервали скрип ржавых петель и стук закрывшейся двери. Он прозвучал для Дундертака громче ружейного залпа. Перед дверью вырос высокий, широкоплечий мужчина в ярко расшитой куртке, черных башмаках, длинных шелковых чулках и пышных штанах до колен. Наверное, сам граф!

В ту же секунду сердце Дундертака рванулось, едва не выскочив из груди. Над ним нависла страшная опасность. Отвага и радость первооткрывателя, только что переполнявшие его, мгновенно исчезли, как исчезает из глаз куцый хвост кролика, улепетывающего от лисы. На какую-то долю секунды он застыл в полной растерянности, а потом бросился удирать. Но, поскольку через дверь выскочить было нельзя, Дундертак взял приступом одну из узких железных лесенок и стал быстро-быстро карабкаться наверх.

Разодетый графский лакей бросился за ним. Но Дундертак оказался проворнее. Не успел лакей добраться и до половины лестницы, как Дундертак уже шагнул на верхнюю площадку. Он не стал дожидаться своего преследователя и стремительным рывком распахнул выходившую наружу узкую и тяжелую дубовую дверь.

Дундертак обомлел. Перед ним разверзлась бездонная пропасть. Дозорная площадка была такая узкая, что ему показалось, будто он шагнул прямо в пустоту. Испуг сжал горло. Никогда прежде Дундертак не знал, что такое страх высоты. Но теперь у него потемнело в глазах и засосало под ложечкой. Неудержимо тянуло броситься вниз.

Но в этот момент он услышал позади себя тяжелый топот ног по железной лестнице.

Ужас перед преследователем пересилил внезапно охвативший его страх перед разверзшейся под ногами бездной. Дундертак нашел в себе силы отвернуться от пропасти и попытался закрыть узкую тяжелую дверь. Преследователь махал ему рукой и кричал:

— Стой! Подожди!..

Но Дундертак не стал ждать. Он снова налег на дверь и закрыл ее. Но запереть ее он не мог, потому что ключ остался торчать изнутри. К счастью, в обе половинки двери были вделаны железные скобы. Дундертак просунул в них румпель. Это было понадежнее любого замка. Лакей дергал и тянул за ручку, но дверь не поддавалась. Переломить румпель было не в его силах.

Дозорная площадка опоясывала всю башню и представляла собой нечто вроде узкого балкончика около метра шириной, окруженного каменными перилами. Когда Дундертак, прочно заперев дверь, повернулся в другую сторону, у него снова закружилась голова. Никогда в жизни он не забирался на такую страшную высоту. Он плотно прижался спиной к стене башни, стараясь держаться как можно дальше от пропасти. Стена не только служила ему прочной опорой, но и защищала от гулявшего на площадке ветра.

Стук и крики за дверью прекратились. Видимо, преследователь понял, что пытаться открыть дверь бесполезно. До тех пор, пока румпель на месте, можно не волноваться. Дундертак прислушался. Может быть, человеку за дверью надоест дожидаться и он уйдет. Тогда Дундертак мигом спустится вниз и удерет.

Дундертак пришел немножко в себя и в первый раз внимательно огляделся вокруг. Бессознательный страх перед высотой постепенно пропадал. Ноги больше не дрожали. Наконец он решился оторваться от спасительной стены и осторожно подошел к низким каменным перилам.

С высоты птичьего полета он увидел раскинувшиеся внизу шхеры. Сверкающие на солнце длинные рукава воды огибали бесчисленные островки и острова. Пароход казался отсюда не больше куриного перышка, а рыбачьи лодки можно было рассмотреть только с большим трудом. Далеко на юге виднелась маленькая белая точка лоцманской станции в Ландсурте, а дальше открывался голубой простор Балтийского моря.

Прямо внизу еле виднелись хижины рыбаков и арендаторов — маленькие и жалкие. Над крышами поднимались деревья, над деревьями — колокольня церкви. Еще выше в воздухе кругами носились черные стрижи. А совсем высоко стоял Дундертак и смотрел вниз на стрижей, церковь, хижины, парусники и длинные голубые полосы воды.

«Ох, сюда бы бинокль! — подумал Дундертак. — Графу хорошо: стой себе сколько угодно и смотри на все, что творится у нас внизу!»

Только он успел это подумать, как прозрачный сентябрьский воздух наполнился адским гулом, от которого, казалось, задрожал весь замок.

Четыре самолета, шедшие со стороны моря, пронеслись над самой башней, обдав Дундертака волной воздуха.

Только самолеты скрылись из виду, послышались шаги. На площадке появился лакей в яркой куртке. Убедившись, что дверь закрыта наглухо, он спустился вниз и поднялся на площадку по второй лестнице.

Лакей тяжело дышал. Он был одновременно рассержен и испуган. Вдруг мальчишка что-нибудь стащил! Да еще, чего доброго, свалится вниз, тогда и костей не соберешь!

Слава богу, хоть этого не случилось! Грязный, оборванный, белобрысый шалопай стоял целый и невредимый, свесившись через перила.

Услышав позади себя тяжелые шаги, Дундертак подскочил, как рыба на сковородке. К нему мгновенно вернулся пережитый недавно ужас.

— Эй! — закричал лакей. — Стой! Мне надо с тобой поговорить!

Лакей никак не мог отдышаться — он кашлял и стонал. Он совсем не привык к таким гонкам.

Вряд ли Дундертак способен был в этот момент что-нибудь соображать. Как только он увидел невесть откуда объявившегося врага, все мысли разбежались, как стая испуганных кур. И меньше всего он думал о том, чтобы стоять на месте.

Куда там! Дундертак припустил во все лопатки вокруг башни. Лакей кинулся за ним по пятам. Так они обежали башню три раза. Только на четвертый Дундертак увидел дверь, через которую его преследователь взобрался на площадку, и шмыгнул в нее. Однако на этот раз у него не оставалось времени закрыть и забаррикадировать дверь. Сломя голову он кинулся вниз по отвесным ступенькам. Лестница была высотой в четыре этажа. Чтобы ускорить дело, Дундертак бросился животом на крепкие деревянные перила и с головокружительной быстротой заскользил вниз. Если бы он случайно выпустил перила, то полетел бы головой вниз и разбился о каменный пол. Лакей остановился на верхней площадке и только стонал от ужаса.

— Господи боже мой! Мальчишка тронулся! Тебе что, жизни не жалко?

Но Дундертаку было не до размышлений о жизни и смерти. Он спешил, спешил, как никогда в жизни, — за ним, подняв кулаки к небу, мчится граф собственной персоной! Дундертак несся через комнаты — мелькало голубое, красное, зеленое, позолоченное и белое. Если бы он хоть на минутку остановился и взглянул в большое зеркало, то испугался бы самого себя. Но ему некогда было смотреться в зеркало. Он вихрем мчался мимо спален, библиотек и гостиных. Вниз по лестницам, из одной двери в другую — прямо на кухню! И не успели поварихи в ужасе всплеснуть руками, как он пронесся мимо и скрылся. Вылетев пулей из огромных ворот, Дундертак обежал вокруг замка, чтобы по знакомому откосу спуститься к воде, где под кустом орешника была запрятана лодка.

Но он был в такой панике, что совсем забыл про крепостной ров, который отделял замок от остального мира, и с разбегу плюхнулся прямо в зеленую воду, кишевшую пиявками и лягушками.

Чепуха! Все равно через него пришлось бы как-то перебираться. Несколько сильных гребков — и Дундертак вылез на другую сторону. Присев в зарослях боярышника, он обернулся и посмотрел на замок. Замок поднимался к самому небу, все такой же величественный и недоступный. Людей совсем не видно. Но что это? Дундертак подскочил как ужаленный, снова охваченный паническим ужасом. Издалека до него донесся собачий лай.

«Граф пустил за мной собак!» — Дундертак не мешкал. Он повернулся и бросился вниз по откосу, пробираясь сквозь кусты боярышника и терновника.

От штанов и рубашки ничего не осталось. На теле болтались, трепыхаясь, как флажки на ветру, какие-то лохмотья.

Не прошло и нескольких минут, как Дундертак был у лодки. Вытащив из-под орешника весла, он перебросил их через борт.

Собаки были все ближе. Они громко лаяли, подвывая и взвизгивая от нетерпения.

Дундертак ухватился за штевень и, напрягая все силы, стал толкать лодку в воду.

Отрывистый, низкий лай собак послышался где-то совсем рядом.

Легкая лодка вошла килем в воду.

Прыгая в лодку, Дундертак увидел торчавший из воды заячий носишко. Заяц сидел в воде, плотно прижавшись к борту, так что наружу торчали одни усы.

Хотя времени было в обрез, Дундертак на ходу подхватил зайца за уши и втащил в лодку. Потом он бросился к веслу и стал изо всех сил отталкиваться.

Только усевшись на весла, Дундертак обернулся и взглянул на собак. Их было две. Они выскочили из леса и, опустив носы к земле, повесив уши, помчались прямо к воде. Тут они остановились в полной растерянности. Куда вдруг пропал след?

Дундертак злорадно ухмыльнулся:

— Что, провели вас? Опоздали!

Собаки метались по берегу, ревностно разыскивая след. Потом скрылись в лесу и снова вернулись назад.

«Но я-то ведь шел не лесом, — мелькнуло у Дундертака, пока он ставил парус. — Выследили, называется! Все шиворот-навыворот. Ну и дурацкие псы! Одно слово, сторожевики!»

Дундертак внимательно пригляделся к рыскавшим у воды собакам. Нет, они не похожи на бестолковых и кровожадных сторожевых псов. Скорее наоборот… Да, пожалуй, это пара чистопородных гончих.

«Но разве можно пускать гончих по следу человека? Для этого нужны сторожевики!»

И тут Дундертака осенило. Да ведь они вовсе не его выслеживали, а зайца! Когда у зайца не оставалось другого выхода, он прыгнул в воду, пытаясь укрыться за лодкой от своих преследователей.

Это заяц, а не он обманул собак, и не было никакой причины трястись от страха, заслышав в лесу обыкновенный заячий гон.

Дундертак состроил кислую мину. Мало того, что он не сумел добыть Меч, так еще до смерти перепугался двух гончих. Что бы с ним было, если бы он столкнулся в замке с настоящими свирепыми сторожевыми псами?

Но, когда Дундертак поглядел на съежившегося, до костей промокшего зайца, он немного успокоился. Кое-что он все-таки сделал — выхватил бедного зайца из-под самого носа у гончих!

Но Дундертак недолго умилялся на самого себя. Поставив парус, он вдруг обнаружил, что румпеля-то и нет. Он совершенно о нем забыл. Румпель так и остался торчать вместо замка в узкой двери, выходящей на дозорную площадку замковой башни.

Пришлось вытащить из уключины весло и приладить его вместо руля.

Освещенный последними лучами заходящего солнца маленький, грязный, оборванный мальчик медленно плыл к себе домой в рыбачью хижину, которую скоро сровняют с землей, потому что так приказал граф из замка.

Прощайте, шхеры!

Прошла еще неделя — и наступил последний день жизни в рыбачьей хижине. День после распродажи с молотка.

Кнут легонько прошелся между ушами быков. Возчик дернул вожжи. Быки налегли широкой грудью на оглобли. Воз тронулся. До пароходной пристани было три километра. Там они сядут на пароход, который отвезет их в Стокгольм.

Дундертак попробовал на язык тяжеловесное, чужое слово и попытался выговорить его про себя «Стокгольм».

Но слово разрасталось во рту, становилось больше головы Дундертака, больше воздушного шара, больше всего самого большого на свете.

У него закружилась голова, он почувствовал стеснение в груди и легкую дурноту.

Воз тихонько покачивался. Колеса скрипели и визжали. Коротко щелкал кнут возчика. Быки с силой налегали мускулистой грудью на оглобли. Копыта тяжело шлепали по подмерзшей дороге.

С каждым шагом Дундертак был все дальше от родного дома и все ближе к Стокгольму.

«Стокгольм!»

Слово было огромно. Дундертак тонул в нем, исчезал, перемалывался в порошок, и на свете больше не было и никогда не будет прежнего Дундертака.

Щелканье кнута, поскрипывание колес, неторопливые шаги быков все это было эхом лишь одного и того же слова: «Стокгольм — Стокгольм — Стокгольм».

Стокгольм — это гигантский водоворот людей, высоченные дома, лошади с повозками и повозки без лошадей. А в домах окна над окнами, окна над окнами. И даже в самых верхних окнах люди. Люди везде — на улицах, на площадях, в лодках, теснящихся у причала вокруг лодки Дундертака.

Люди подходят и трогают рыбу, которую он продает на рынке, и спрашивают, сколько она стоит. Потом еще раз трогают, сжимают двумя пальцами спину и брюхо и открывают ей рот, чтобы убедиться, что рыба свежая и не подкрашена анилином. Потом осторожно приоткрывают кошелек и длинным жадным указательным пальцем перебирают мелочь.

Но вот продан последний килограмм — и Дундертак, выскоблив ящики, чистит и моет лодку, складывает снасть, прочищает фонари и наливает керосин. Он берет весла, отчаливает от пристани, выгребает на свободную воду и там вытаскивает из-под банок мачту со свернутым парусом. Придерживая мачту плечом, он ставит ее вертикально, всовывает в основание и закрепляет ванты. Но, прежде чем поставить парус, он выпускает из рубки Малыша. Потом пьет из термоса горячий кофе, закусывая бутербродами, а Малыш хрустит морковкой.

В городе зажигаются фонари, а в море почти совсем темно, и лодка тихонько покачивается на волнах от проходящих мимо буксиров. И, пока Дундертак пьет кофе и ест бутерброды, в городе зажигаются все новые фонари, и темную бухту опоясывает цепь ярких огней. Но вот все выпито и съедено, и Дундертак поднимает передний парус и ставит шпринтов под большим углом, потому что хочет поскорее добраться домой и привезти в кошельке деньги, вырученные за рыбу, которую он продал тем самым людям, что толпятся на улицах и площадях и живут друг у друга над головами в высоченных домах в огромном городе Стокгольме…

Медленно покачиваясь на ходу, тащится по дороге воз.

Вдруг где-то вдалеке залаяла собака. Отрывистый, резкий лай вдребезги разбил стеклянно-прозрачную тишину раннего сентябрьского утра.

Вальтер обнял Дундертака за плечи и притянул к себе, словно защищая от опасности.

Собака лаяла надрывно, не останавливаясь. И вдруг со стороны сарая за домом Большого Сундстрема раздался выстрел. Потом еще один. Дундертак зажмурился. Он ясно представил себе Большого Сундстрема, облокотившегося на мшистую изгородь около сарая для сена. Вот он скинул двустволку, вытряхнул пустые гильзы и быстра засунул две новые. Снова залаяла собака. И один за другим хлопнули еще два выстрела. После этого наступила тишина. И снова тишина. Тишина. Вальтер все еще держал руку на плече Дундертака, а Дундертак уткнулся носом в его бок. Он не смотрел, куда идет, и, не поворачивая головы, напряженно прислушивался. Но кругом было тихо. Совершенно тихо. Ни лая, ни выстрелов. Большой Сундстрем всегда действовал наверняка. В сарае было четыре лисицы. Сундстрем стрелял четыре раза. Один выстрел — одна лиса. Еще некоторое время Дундертак шел, прижавшись к матросу и вслушиваясь в тишину. Тихо. Все произошло с быстротой молнии. Как только лиса выбегала из открытой двери сарая, она тут же падала замертво. Четыре лисицы — четыре выстрела. Первым выскочил, конечно, Белый Чулок. Фрейя узнала старого знакомого, это слышно было по ее возбужденному лаю. У Большого Сундстрема рука не дрогнула. Не в его привычках было ранить или увечить зверя. Если Большой Сундстрем брался за что-нибудь, он делал это как полагается.

Они прошли еще немного, и Вальтер убрал руку с плеча Дундертака.

— Ну вот и все, — сказал он. — Ты должен только радоваться. Теперь конец их заточению!

Пока Дундертак шел, прижавшись головой к Вальтеру, он не слышал ничего, кроме ружейной пальбы у пустого сарая. И он ничего не видел, потому что шел все время зажмурившись. Теперь он снова открыл глаза и уши. Впереди все так же равномерно покачивался воз с вещами. Дорога была подмерзшая и неровная. Колеса скрипели. Дундертак покидал шхеры. Малыша Христофора, не рожденного для жизни в больших городах, он оставил старику Серебряному, который как никто другой умел ладить с животными. А четырех лисиц пришлось пристрелить — Дундертак доверил это Большому Сундстрему. Парусная лодка была продана с молотка, румпель, должно быть, до сих пор торчит в двери на дозорной площадке замковой башни. Польский матрос Вальтер шагал рядом с Дундертаком. В кармане он нес черепаху Элизу, а фуражка на голове сидела задом наперед, точь-в-точь, как в тот день, когда он впервые вошел в их дом. Вальтер повернет ее козырьком вперед только тогда, когда путь его повернется домой, в Польшу.

Дундертак тоже повернул свою фуражку козырьком назад. Его путь тоже лежал далеко от родного дома.

Стоял чудесный сентябрьский день. В синей безоблачной вышине сияло солнце. На скошенных лугах тлели костры из опавшей листвы и сухих веток. Густой дым поднимался столбом к небу, было тихо и безветренно. Осины роняли в придорожную канаву последние пурпурные листья. На жухлой, траве лежала тонкая белая сетка изморози, а канавы были совсем сухие. Потом вошли в лес. Запахло хвоей и осенью. Над шершавым кукушкиным льном нависла глубокая тишина. Скоро примчится в шхеры красавица зима, в лесу зазвенит пила, потянутся подводы…

Выехав из леса, воз покатил дальше, мимо церкви, усадьбы и замка, к пароходной пристани, где уже стоял пароход, пуская из белой трубы черные кольца дыма.

Так Симон Дундертак против своей воли попал в Стокгольм.

Примечания

1

Шведские шхеры — многочисленные островки и скалы, образующие довольно широкую полосу вдоль большей части побережья Швеции.

2

В оригинале книги используется слово лисенята. (ккк)

3

Бакштаг (морск.) — попутный косой ветер и самый курс корабля с этим ветром. Шкот — снасть, которой натягивается нижний угол паруса.

4

В домах шведских крестьян и рыбаков лежанка род низкого, широкого деревянного дивана без мягкой обивки, который одновременно служит кроватью.

5

Ленсман — в скандинавских странах чиновник полиции.

6

Карнеги Эндрью (1835–1919) — американский миллионер, завещавший часть своего состояния на благотворительные цели.

7

Я не понимаю (англ.).

8

Ты говоришь по-английски? (англ.).

9

Да, конечно (англ.).

10

Линия дат (или линия передвинутых дат) — условная линия на поверхности земного шара, служащая для разграничения мест, имеющих в один и тот же момент времени календарные даты, разнящиеся на один день. Проходит по Тихому океану в районе меридиана 180º.

Content

Чельгрен Юзеф
Приключения в шхерах

Кто автор этой книги?

В шхерах

В Трусе

Охота на выдр

Коробейники (Чистюля-Ниссе рассказывает сказку о молчании)

В лесу

В школе и на охоте

В море

Польский матрос и черепаха

Зима

Охота на тюленей

Четверо маленьких лисят

В графском замке

Прощайте, шхеры!

Примечания