Левандовский Анатолий Петрович

Сердце моего Марата (Повесть о Жане Поле Марате)

Я видел сердце Марата.

Я держал это сердце в руках и думал, что, в сущности, видел его уже сотни раз.

Оно ничем не отличалось от множества других, от тех, которые нам демонстрировали когда-то на уроках анатомии, от тех, с которыми я потом возился во время вскрытий.

В нем не было зияющей раны, которую столь живописали: нож убийцы точно рассек аорту и ушел вглубь, почти не оставив наружных следов.

Оно не испускало сияния.

И оно — о, бренность человеческой природы! — уже было сильно тронуто тлением.

Это произошло в слишком жаркое время.

Июль 1793 года буквально сжигал столицу. Увядали цветы. Сохли и опадали листья. Смолк обычный гомон детей. Все задыхались и обливались потом. Даже депутаты Конвента сникли, и речи их, казалось, потеряли всю свою остроту.

В подобную погоду труп не может долго сохраняться. Мы приступили к делу всего день спустя после смерти и тут же воочию убедились в этом.

Давид торопил нас. Художник задумал программу похорон в античном духе — Марат должен был предстать перед народом оголенный по пояс. Но ткани деформировались слишком быстро, и откладывать погребение еще на два дня было совершенно невозможно. Именно поэтому мы трудились как каторжные. Начали бальзамирование на квартире Марата, затем перебрались в сад Кордельеров — там был простор и воздух. И работали целую ночь.

Как хорошо я помню эту ночь!

Душную, томящую, которой, казалось, не будет конца.

Все шло при свете факелов. Мы делали молча свое дело, а вокруг жгли ароматические травы.

И странно, я не испытывал ничего.

Будто меня это уже не касалось вовсе. Будто не в тело самого близкого человека вонзал я свой скальпель. Я был словно в трансе, в продолжительном, бесконечном полусне: разверзнись сейчас земля, взлети на воздух обитель Кордельеров или посыпь густой снег с ясного июльского неба, я, вероятно, не очень бы удивился и даже, быть может, не обратил бы внимания.

Мы с Эмилем Барту действовали как механизмы: слаженно, ровно и бездумно. Все было кончено, прежде чем на востоке заалело небо. Набальзамированное тело покоилось в свинцовом гробу, а сердце — на дне драгоценной урны, взятой из бывших королевских кладовых.

И только теперь, немного взбодренный предутренней прохладой, я стал постепенно приходить в себя.

Появились мысли.

Тягучие, безрадостные.

То, что тайно сверлило мозг и душу все эти дни, начало проясняться.

Ведь я не просто любил Марата. Он был для меня всем, и с его уходом все кончилось для меня, кончилось навсегда. Это я почувствовал сразу. Раньше, чем Робеспьер произнес речь у Якобинцев, протестуя против почестей Пантеона для покойного; и даже раньше, чем сам я прочитал декрет Коммуны, поручавший вскрытие Дешану, главному хирургу Дома милосердия; нет, это я почувствовал еще в тот момент, когда, находясь в соседней комнате, услышал его предсмертный крик — дикий, нечеловеческий крик, от которого остановилась кровь в жилах.

Природа не наделила меня качествами борца. Я самый заурядный человек — уж мне ли не знать этого! И я мог быть годен на что-то, пока существовал тот, другой, которому я подчинился и с которым связал свою судьбу. Сам он хорошо понимал это и не находил нужным скрывать. II теперь я должен был стушеваться вовсе не потому, что Робеспьер не благоволил ко мне — это я знал всегда, а декрет, назначавший Дешана, лишь подтверждал это; если бы Робеспьер даже обожал меня, все равно ничего бы не изменилось — ведь Марата уже не было, а для меня Марат воплощал совесть революции.

Нужно отдать справедливость Дешану: он был более чуток, чем другие. Прочтя декрет, он подошел ко мне и сказал:

— Буглен, помогите! Мне поручили это вскрытие, а вас и Барту дали в ассистенты. Но я совсем занемог — скальпель падает из рук. Проведите все сами, а я подпишу документ…

Больше он ничего не прибавил, но выразительно посмотрел на меня; я крепко и благодарно пожал его руку. Честный Дешан! Он знал, чем рискует, и все же поступил так потому, что, видимо, иначе не мог. И я ведь на его месте сделал бы точно то же!..

Я руководил вскрытием и бальзамированием, я лично обрабатывал сердце Марата. Я участвовал в погребальной процессии и своими глазами видел народные любовь и горе.

А затем я ушел.

Моя профессия могла меня прокормить в любом месте — я был независим, и я расстался с политикой и людьми, которых знал раньше. Кто осудит меня за это? И что могла значить моя особа перед лицом надвигающихся событий?..

Впрочем, речь не обо мне.

Первое время сердце Марата оставалось предметом восторженных поклонений. Народные общества боролись за честь обладать им, но Клуб кордельеров взял верх над другими и присвоил драгоценную реликвию. Подвешенная на массивных цепях урна с сердцем стала украшать зал заседаний Клуба.

А потом?

Потом прах Марата, вопреки всем недоброжелателям, все-таки поместили в Пантеон.

Я не сомневался, что будет именно так. И не сомневался, что вскоре его уберут оттуда.

Действительно, прошло совсем немного времени, и останки Друга народа вышвырнули из Пантеона, а бюст бросили в парижскую клоаку.

Так и должно было все окончиться.

Ибо победили жестокие и злые, те, кого он ненавидел всей силой своего сердца. Победили богачи и интриганы, душители народа. Могли ли они оставить в покое прах того, кто был известен как Друг народа?..

Однако не так уж и важно, как люди обойдутся с прахом. Моя специальность сделала меня атеистом — я не верю ни в бога, ни в загробный мир. Когда человек умер, тело его — всего лишь распадающаяся оболочка, и, в сущности, не все ли равно, что с ней станет.

Гораздо страшнее другое.

Все эти звери вцепились в память Марата, в его дело, в его самоотверженную и чистую жизнь. Его превратили в убийцу и злодея. На него ушатами лили помои. Продажные писаки безудержно клеветали на того, одно слово которого могло погрузить их в небытие.

Но он был мертв. Он не мог ответить.

Именно это побудило меня наконец выйти из многолетней спячки и взяться за перо.

Я видел сердце Марата.

Я видел его, когда оно жило и трепетало, жарко билось в груди и горело тем неугасимым пламенем, которое освещало всю Францию.

Я был другом Марата на заре юности, всего неполные четыре года. Но этого достаточно для целой жизни. II правда, подлинная жизнь моя вполне может быть сведена к этим четырем годам, все же остальное, с его мизерными радостями и горестями, не имеет ни значения, ни интереса.

И если мне суждено оставить что-либо после себя, то это будут воспоминания о беспокойных днях моей молодости.

О Великой революции. И о сердце Марата. Моего Марата.

Часть первая

Глава 1

Жан Буглен — родителям. Орлеан,

9 сентября 1789 года

Мои дорогие!

Путешествие близится к концу, а боль от разлуки с вами не только не убывает, но, напротив, все время растет, и, что бы я ни разглядывал, с кем бы ни вел беседу, я все время думаю о вас. Боже, зачем так устроен мир, что самые близкие и любящие существа должны расставаться?.. Когда, когда я вновь обниму вас и орошу слезами радости ваши родные лица?..

Но избавлю вас, дорогие мои, от всех этих бесполезных излияний — вам, я знаю, не легче, чем мне. Я обещал подробно писать обо всем, начиная с дороги, и, как видите, держу слово. Это мне нужно не меньше, чем вам: когда я описываю приключения свои, то испытываю весьма отрадное чувство, словно беседую с вами, слышу ваши голоса, возгласы удивления, ободряющие слова. Но не бойтесь: я уже взрослый и вполне сумею справиться с любыми обстоятельствами, в какие бы меня ни ввергла судьба!..

Признаюсь вам, это бодрое предуведомление я делаю лишь для того, чтобы затем сказать: увы! Эпопея моя началась с происшествия несколько неожиданного и неприятного. Едва я успел, дорогой папа, расстаться с вами на почтовой станции в Кубзаке и наш дилижанс пошел полным ходом, как вдруг, при въезде на мост через Дордонь, все мы были напуганы резким толчком, страшным грохотом и внезапной остановкой. Подумайте, что же оказалось! У самого начала моста кучер резко сбавил ход, и мой дорожный сундучок, который вы, бесценная моя маменька, собрали с такими любовью и заботой, сорвался с империала и с шумом полетел в воду!.. По счастью, у берега было мелко, сундук быстро извлекли, но, когда я стал проверять его содержимое, оказалось, что гардероб мой потерпел непоправимый урон. Вы помните, рассчитывая продолжать уроки живописи в столице, я захватил с собой из дому краски; так вот, они растворились в воде и окрасили мои дивные рубашки голландского полотна всеми цветами радуги!.. Пассажиры выражали мне горячее сочувствие и всячески старались успокоить. Я и сам внешне бодрился, не желая показать, как я огорчен.

К счастью, обилие последовавших впечатлений скоро заставило забыть об этой неприятности. Необыкновенно красивые виды открылись нашим взорам, едва мы перебрались через Дордонь; особенно поразил меня сказочный замок Рено Монтобанского, великого рыцаря Рено, которым я грезил в детстве; а сколько еще подобных поэтических руин лежало на нашем пути!..

Наш маршрут был рассчитан так, что в крупные города мы попадали преимущественно к ночи, которую проводили в местной гостинице; поэтому я, например, совершенно не успел рассмотреть Ангулем. Зато Пуату, область голую и монотонную, мы переползали в течение почти целого дня; она показалась мне очень бедной: крестьянские хижины производили на меня не менее тягостное впечатление, чем люди, встречавшиеся по дороге, — оборванные и грязные, они снимали шапки и долго провожали нас взглядом.

По-моему, Турень весьма справедливо называют «садом Франции». Наша дорога шла вдоль Луары, и мы видели много деревушек и замков, утопавших в зелени ранняя осень кое-где уже позолотила листья, и это усиливало роскошь красок. К сожалению, земледельцы одеты здесь так же бедно, как и в Пуату, и вид их столь же жалок. Ужинали и ночевали мы в Туре, и до наступления полной темноты я успел прогуляться по главной улиц города, которая показалась мне широкой и очень чистой по бокам мостовой здесь есть даже специальные тротуары для пешеходов. Очень красив старинный мост через Луару; правда, в настоящее время вид его несколько под порчен тем, что бурный ледоход прошлой весны разбил крепления у трех крайних арок, и теперь это место заложено простым тесом.

Ночь в Туре я провел худо. Было очень душно в крохотном номере стояли две кровати, а сосед мой жаловался на простуду и потребовал, чтобы закрыли окно. Но, главное, пожалуй, это впечатлении, которые полностью овладели бедной головой моей и долго не давал уснуть.

Тронулись дальше чуть свет и завтракали в Блуа. Там я успел побывать в ратуше и осмотрел главный зал в котором, как вам известно, по приказу Генриха III бы; убит герцог Гиз. Ратуша в Блуа хороша, а мост еще более великолепен, чем в Туре.

В Орлеане мы остановились надолго, и я использовал это время, чтобы написать вам письмо». Поэтому город пока не успел рассмотреть хорошенько, но с прискорбием заметил одно: статуя Жанны д'Арк, о которой я столько слышал, гораздо примитивнее и грубее, чем можно была ожидать от мастеров, посвятивших свои усилия столь достойному предмету; мой спутник, господин Достье, вполне разделяет это мое наблюдение.

Ба! Только сейчас спохватился, что до сих пор еще ничего не рассказал вам о пассажирах нашего дилижанса, а ведь вам, конечно, хочется о них узнать, ибо в окружении этих людей я нахожусь уже пятые сутки и пробуду еще почти двое, до самого конца путешествия. Спешу успокоить: все это люди достойные, внимательные и заботливые. Они отнеслись ко мне, учитывая мою молодость и в особенности ту невзгоду, о которой я подробно рассказал в начале письма, как родные: их попечения сильно скрасили мелкие неприятности путешествия, а их рассказы в какой-то мере подготовили меня к тому, что предстояло увидеть.

Впрочем, когда я говорю о молодости, то забываю, что господин Аржанто, один из моих спутников, всего лишь на два года старше меня. Но вы бы посмотрели, какая разница между нами! Какой у него гордый вид! Какая осанка, какие манеры! И недаром: он очень много видел и очень мною знает. Это прирожденный путешественник; именно он останавливал мое внимание на всех тех достопримечательностях, о которых я вам только что сообщил. Господин Мейе также весьма молод, хотя, видимо, и старше Аржанто. Это коренной парижанин, служитель муз, артист и поэт. Он ездил в наши края, чтобы проведать старую тетку (родителей его давно нет в живых). Сколько интересного рассказал он нам о недавних событиях! Ведь он лично участвовал в штурме Бастилии! Он видел многих знаменитых людей — депутатов Ассамблеи, журналистов, политических деятелей! Он, правда, не в восторге от великого Мирабо — он почему-то больше восхищается Барнавом. И вообще он очень, очень демократичен!..

И все же самым замечательным из моих спутников является упомянутый мною раньше господин Достье, депутат от третьего сословия Беарна, избранный по дополнительным спискам и только сейчас едущий присоединиться к своим коллегам в Версале.

Господин Достье — человек зрелый; затрудняюсь решить, сколько ему лет, но уж во всяком случае сильно за сорок. Он очень скромно одет, и по внешнему виду о нем ничего не скажешь. Он совершенно чужд самомнения и тщеславия; первое время он все молчал и слушал наши разговоры, иногда лишь вставляя слово. И только на вторые сутки, да и то случайно, мы узнали о его высоком звании. А затем, ближе познакомившись с его внутренними достоинствами, мы оценили его еще больше. И поэтому во время остальной части пути до Орлеана картина изменилась: теперь мы трое помалкивали, лишь иногда задавая вопросы, а он говорил, объяснял, предсказывал…

Господин Достье считает, что наша славная революция сделала почти все, что должна была сделать, и настала пора ее завершить. И, однако, он уверен, что нам предстоят еще всевозможные испытания, что впереди много встрясок и бурь. И все это из-за невежественности черни и вследствие дурного окружения короля. Ведь его величество — мы все знаем это — бесконечно добр и великодушен. Он желает лишь счастья своему народу и справедливости. Не он ли открыл государственные амбары для бедноты в голодный год? Не по его ли приказу были созваны Генеральные штаты и не он ли санкционировал все завоевания революции?.. Но вот в чем беда — господин Достье подробно рассказал известное нам лишь по слухам — у короля плохие советчики. Королева, ее свита и монсеньер, граф Прованский, очень скверно влияют на короля. Они совращают его с прямого пути, удаляют от верного ему народа; они плетут сети заговоров, стремясь разогнать Ассамблею и вернуть нас к прежним временам рабства; они коварны и жестоки, а их интриги — на руку всем этим смутьянам, которые хотели бы превратить нашу славную революцию в бессмысленный бунт с его пожарами, убийствами, грабежами и анархией!..

Господин Достье очень порицает крайних депутатов Учредительного собрания, а также их подголосков из парижской толпы. Что же касается Демулена и Бриссо, то их имен он просто слышать не может без возмущения. Он считает, что от этих журналистов — половина зла. Ибо они — подлинные нарушители спокойствия, бунтари, будоражащие простой народ и не дающие революции окончиться как нужно. На этой почве господин Достье даже повздорил с моим милым артистом: тот взял было под свою защиту политику левых, но депутат с гневом возразил, что человек, осмеливающийся восхвалять эти отбросы, сам не заслуживает доброго слова и компании порядочных людей! Мы с Аржанто потратили много сил и стараний, пустив в ход весь запас нашего такта и человеколюбия, чтобы хоть как-то примирить противников. Но примирение не удалось. Господин депутат в дальнейшем даже не поворачивал головы в сторону артиста, последний же лишь пожимал плечами и награждал своего противника саркастическими улыбками!..

Вот так-то, мои дорогие. Таковы мои первые впечатления от «самостоятельной жизни». Как видите, с первых же шагов — этическая проблема. Кто прав?.. Хотя сам я в описанных спорах не участвовал и даже не вставил ни слова, душа моя все время раздваивалась, становясь попеременно на сторону то одного, то другого спорщика. Не скрою, аргументы господина Достье были очень убедительны, он даже чем-то напоминал мне вас, дорогой папа: ведь все его рассуждения были так близки тому, что я неоднократно слышал от вас! И все же я солгал бы вам, если бы скрыл, что артист мне был чем-то ближе!.. Вы обвините меня в противоречии? И будете совершенно правы! Но что есть — то есть, и здесь ничего не поделаешь!..

Впрочем, к этому разговору мы еще вернемся. А сейчас, дорогие мои, приходится кончать. Письмо и так слишком затянулось, а тут ровно через двадцать минут от орлеанской станции уходит почтовый дилижанс в Бордо — более удобной оказии мне, вероятно, в ближайшее время не представится. Итак, до свидания, родные! До скорой встречи в наших письмах! Крепко-крепко обнимаю вас и целую, проливая все слезы сыновней нежности, накопившиеся с момента отъезда. Буду писать вам как обещал, много и часто, но и вы не забывайте обо мне!

Всегда ваш Жан.

…Пожелтевшие листки дрожат в моих руках. Сколько лет прошло с той счастливой поры! А кажется, будто все это случилось совсем недавно, всего несколько дней назад. Такова сила воспоминаний. Они обволакивают, они застилают все, и словно бы живешь сейчас исключительно ради них!..

Я отчетливо представляю себе мое тогдашнее состояние: семнадцатилетний юнец, робкий, нелюдимый, до сих пор совершенно не знавший темных сторон жизни и вдруг пустившийся в неизведанное плавание, без кормчего, даже без провожатого!

И вот открытия на каждом шагу.

Оказывается, не всем хорошо живется в этом мире. Оказывается, крестьяне бедны и несчастны. И даже первые результаты революции можно понимать по-разному!..

Сколько нового открывается сентиментальному и пылкому подростку! Такого, о чем он никогда не подозревал, о чем не мог подозревать!..

Странная смесь восторгов, сомнений и печали!..

Открываю следующую страничку.

Жан Буглен — родителям.

Париж, 12 сентября 1789 года

…Ну вот я и в столице! Вы, конечно, ждете моих первых впечатлений? Их почти нет. Право, не знаю, что вам сказать, в душе моей нет ни радости, ни покоя, словно бы долгие ожидания вовсе и не оправдались! По видимому, это неизбежный результат того, что довелось мне пережить и передумать за последние недели…

Во время пути я не упускал ни единой мелочи, все меня занимало, все казалось удивительным. Ах, до чего же велик, до чего разнообразен мир божий!.. Теперь же, когда все позади, я начинаю еще сильнее ощущать боль утраты, ибо самое дорогое осталось за добрую сотню лье от меня и словно бы закрылось непроницаемой мглой… Впрочем, я ведь гасконец. Мне нельзя раскисать, и я утешаю себя словами нашего великого соотечественника, Генриха IV, который, как известно, запрещал унывать своим землякам. Я и не унываю. Мало того, вы сейчас увидите, дорогие родители, каким деловым стал ваш обожаемый сын.

Но — все по порядку.

На центральной станции я расстался с двумя из своих попутчиков — господами Достье и Аржанто. Представьте себе мое сожаление по этому поводу. Зато господин Мейе, который после Орлеана оставил беседу на политические темы и больше расспрашивал меня о моем прошлом и видах на будущее, теперь, совершенно неожиданно, предложил руку помощи. Он жил на улице Ансьен-комеди и знал, что хозяйка соседней квартиры сдает комнату; а ведь это совсем неподалеку от Хирургической школы, где я, вероятно, буду проводить большую часть своего времени! Как вы понимаете, я с восторгом ухватился за это предложение.

На деле все оказалось еще лучше, чем можно было ожидать. Мадам Розье сдавала не одну, а целых две комнаты, составлявшие отдельную маленькую квартирку, — теперь ваш сын располагает собственным кабинетом для занятий и небольшой спальней с чудесной кроватью!

Без долгих размышлений я дал задаток этой доброй женщине и тут же отправился с Жюлем Мейе, чтобы отметить бокалом шампанского эту необыкновенную удачу и нашу укрепившуюся дружбу.

Теперь я, дорогие мои, сообщу вам, что я узнал, так сказать, oculata fide[1] о стоимости жизни в столице.

В нашем квартале много маленьких ресторанчиков и кафе, посещаемых обычно студентами; только на площади Одеон я насчитал их три. Так вот, «бедный» студент может здесь простоловаться за 30–40 су в день; слово «бедный» я поставил в кавычки, ибо, на худой конец, можно ограничиться и одним обедом, который обойдется всего в 10 су! По-моему, это очень дешево. Судите сами, вот вам мое меню. За завтраком я выпиваю чашку кофе с бриошью, на обед беру суп, жаркое, десерт и стакан вина, ужинаю дома холодной телятиной, и все это обходится мне немногим более 40 су! Так что, поверьте мне, ваш сын не разорит вас!..

Жюль, правда, называет меня богачом, и он, конечно, имеет для этого основания. Сам он, насколько я заметил, живет очень скромно. По видимому, материальные дела его оставляют желать лучшего: он исполняет маленькие роли во Французском театре на площади Одеон, а стихов его никто не печатает. Жюль успел рассказать мне, что для человека со скромным достатком жизнь в столице очень дорога. Оказывается, рабочий получает в среднем всего 20–30 су в день, а только хлеб и мука на его семью забирают ежедневно до 18 су! Выходит, эти бедные люди терпят голод! А ведь здесь всего так много!

Но возвращаюсь к началу моего письма. Вас удивило, наверно, когда я заметил, что у меня почти нет впечатлений? Вернее сказать, впечатления не те, которых я ожидал. Я ведь столько наслышался о Париже, что думал о нем невесть что. Мы уже побывали на Новом мосту и в Люксембургском парке. И что же? Я совершенно не испытываю восторга. У Нового моста страшная толчея — только и знай, что держись за карманы; лошадь статуи Генриха IV не идет ни в какое сравнение с конем Людовика XV на памятнике в нашем Бордо, а Самаритянка оказалась всего лишь водонапорной башней. Но главное — это улицы, тесные, грязные, не лучше, чем у нас в городе, они буквально насквозь простреливаются бесчисленными каретами, фиакрами, тюрготенами и караба, запряженными то шестеркой, а то и восьмеркой лошадей. Все это летит с таким грохотом и такой быстротой, что, если тебе лишь забрызгали грязью платье, ты должен благодарить создателя, ибо здесь ничего не стоит потерять руки, ноги, а то и голову!..

Конечно, может быть, все эти мрачные впечатления усиливал дождь, почти не прекращавшийся в последние сутки и превративший обычную уличную грязь в непролазную слякоть? Не знаю. Очень может быть. Но повторяю еще раз: я чувствую сейчас, как не чувствовал еще ни разу с тех пор, как уехал из дому, насколько все вы далеки от меня!..

А вот и третье из писем той поры. Оно особенно дорого мне живостью восприятия увиденного в те дни. И еще тем, что здесь впервые упомянуто его имя…

Жан Буглен — родителям.

Париж, 15 сентября 1789 года

…У меня к вам настоятельная просьба, мои дорогие: порвите мое предыдущее послание — мне стыдно за него!..

Сейчас я не понимаю даже, как мог писать такое!

По видимому, погода создает настроение. И сегодня, когда светит яркое солнце, на душе у меня также ярко и светло. Не подумайте только, ради бога, что я стал меньше любить вас и меньше тосковать по дому: эти чувства во мне не изменились. Но если бы вы знали, каким я вижу теперь Париж! Какие краски и формы! Поистине Париж — центр вселенной, обитель избранных счастливцев!..

В субботу дождь окончился, и мы с Жюлем пошли в Пале-Рояль. Хотя вы, папа, много раз там бывали, однако дальнейшее мое повествование может показаться вам небезынтересным, потому что с июля здесь многое изменилось. Но я живописую в первую очередь для милой маменьки, которая не видела всей этой красоты и очень, очень много потеряла, уж вы мне поверьте!..

Если Париж — сердце мира, то Пале-Рояль — сердце Парижа. Здесь собраны все богатства столицы, все, что в силах пленить воображение и чувства посетителя.

Правда, посещать это место может не каждый.

Меня поразила надпись у арки главного входа: «Солдатам, лакеям, собакам и рабочим вход запрещен».

Видя мое изумление, Мейе со смехом заметил, что в июльские дни этого года лакеи и рабочие пренебрегали запретом и собирались сюда, чтобы услышать пламенные речи Лусталло и Демулена; зато солдаты боялись нарушить волю властей… и потому не могли помешать революционным призывам…

Сейчас сентябрь, июльский порыв давно позади. И когда сегодня проходишь по парку Пале-Рояля, кажется, будто никакой революции не было и в помине. Действительно, мы с Жюлем не встретили здесь ни одного простолюдина, но зато видели важных аристократов, чопорных иностранцев, элегантных щеголей и нарядных дам. Именно эта публика заполняет деревянные галереи, толпится у лавок, театров и кафе.

В лавках Пале-Рояля вы можете купить все, что пожелает душа. Витрины ювелиров ослепляют драгоценными камнями и искусно выполненными украшениями, а рядом продают посуду, всевозможную утварь и красивые материи.

Мы посидели в знаменитом кафе Фуа, где, как вам известно начиналась революция, посетили маленький театр Божоле, где прослушали короткую музыкальную программу, и заглянули в кабинет восковых фигур г. Курциуса. Вы помните, конечно, что именно отсюда повстанцы извлекли бюсты Неккера и герцога Орлеанского, с которыми дефилировали по Парижу днем 12 июля. Сегодня этот салон принял обычный вид. У дверей стоит зазывала и громко приглашает:

— Медам, месье, просим зайти, и вы на момент почувствуете себя в Версале! Вы увидите королевский завтрак и всех членов августейшей семьи!

И правда, главной достопримечательностью заведения г. Курциуса является комната, в которой за большим столом сидят король, королева, принцессы, дофин, все повязанные салфетками и совсем как живые!

Из Пале-Рояля мы отправились к Лувру и Тюильри.

Признаюсь вам, я с некоторым трепетом взирал на дворец, жилище стольких поколений французских монархов. В настоящее время в Лувре обитает Французская Академия, а также академии изящной словесности, живописи и архитектуры. Кроме того, здесь, как и в Тюильри, проживает много частных лиц — художников, артистов, королевских пенсионеров и прочих случайных обитателей. Тюильрийский дворец даже почти не виден из-за обилия различных пристроек, опоясавших его со всех сторон.

Тюильрийский парк превосходен. Подобно Пале-Роялю, он закрыт для простого люда, и по его широким расчищенным аллеям, вдоль бассейнов и мимо мраморных статуй, чинно прогуливаются добрые буржуа да пробегают нарядные дети, спасаясь от рачительного надзора своих нянь.

Но особенно сильное впечатление произвела на меня королевская сокровищница. Этот музей, расположенный в прекрасном здании постройки Габриэля, является настоящим дворцом из «Тысячи и одной ночи».

Внизу, у лестницы, на лафете длиною почти в шестьдесят дюймов стоит огромное орудие, инкрустированное золотом и серебром. Эта старинная пушка — рассказал мне Жюль — знаменита, между прочим, тем, что 12 июля ею овладел народ, а потом она участвовала в штурме Бастилии!

В первом зале нашим вниманием завладели старинные ружья — пищали и кулеврины, некоторые из них достигают пятнадцати дюймов длины. Там же я видел две шпаги Генриха IV и парадные доспехи Франциска I, мечи, щиты и пики, относящиеся к временам крайне отдаленным, найденные при раскопках заброшенных городов и крепостей. Второй зал, занятый гобеленами и художественным шитьем, мы осмотрели очень бегло — день был уже на исходе — и поспешили в третий, самый главный. Вот теперь-то я понял, что такое богатство! Перед нами на больших стеклянных витринах сверкали дары иностранных послов нашим государям. Чего только я тут не увидел! Перечислять все нет никакой возможности, замечу лишь, что больше всего поразила меня огромная ваза, украшенная бриллиантами, стоимость которой, как сказал мне служитель, приближается к восьми миллионам ливров!

Впечатлений было так много, что я едва мог их осмыслить, не говоря уже о том, что падал от усталости.

В воскресенье спал до полудня, а вечером был в театре. Смотрел г. Ларива в расиновской «Андромахе». Вы, папа, еще не видели нового здания Французского театра; оно построено всего несколько лет назад и очень импозантно, как снаружи, так и внутри. Его фасад, украшенный мраморными колоннами, величествен, зрительный зал обширен и великолепен, а ложи в шесть ярусов расположены таким образом, что отовсюду хорошо видно и слышно. Я думаю, мои дорогие, рассказывать вам о игре этого волшебника не нужно. Все мы упивались ею во время прошлогодних гастролей Французского театра в Бордо. И все же не могу сдержать слез восторга при воспоминании о божественном вечере…

Помните то место, когда Гермиона (ее играла м-ль Сенваль) покидает Ореста и Пилад сообщает о ее смерти? И вот Орест (г. Ларив) произносит свои знаменательные слова:

«О, что за потоки крови бурлят вокруг меня!» Боже, как он их произнес! Казалось, своды театра не выдержат мощи его крика! А каким жестом сопровождал он свои слова! Точно низверг утесы в эти воображаемые потоки, дабы отвести от себя их русла!..

Обо всем можно говорить и говорить, и все-таки ничего не передашь…

Но довольно. Всему есть предел.

Читая мои излияния, вы, конечно, уже решили, что сын ваш занят лишь удовольствиями, зря сорит деньгами и совершенно забыл, для чего приехал в столицу. Знайте же, что это не так. Развлечениям я уделил субботу и воскресенье, но уже днем в понедельник отправился по делам.

Господина Дезо я застал дома, однако он собирался уходить, и визит мой не доставил ему удовольствия. Но ваше письмо произвело на этого господина прямо-таки магическое действие. Лицо его подобрело, он снял шляпу и предложил мне сесть. Короткий экзамен, учиненный тут же, кажется, вполне его удовлетворил. Из слов г. Дезо я понял, что вы, дорогой папа, в оценке медицинского факультета были совершенно правы. В настоящее время он находится в полном упадке и студенты покидают его, не желая слушать схоластической болтовни надутых педантов, величающих себя профессорами. Другое дело — Хирургическая школа г. Дезо, занимающий там должность проректора (кроме того, он еще главный хирург госпиталя Отель-Дьё), весьма лестно отозвался о ней и пообещал позаботиться о моем приеме. На прощание он заметил, что, если все обойдется благополучно, два дня спустя я смогу приступить к занятиям.

Вот видите, как хорошо!

Воодушевленный и ободренный, я немедленно по возвращении домой сел за это письмо.

Ну, кажется, все.

Впрочем, еще одно.

Дорогой папа, сообщите, пожалуйста, в какой связи у нас в Бордо упоминалось имя господина Марата? Дело в том, что Мейе все время твердит мне об этом человеке, одном из журналистов столицы. Я, правда, еще не читал ни строчки его писаний и, по чести говоря, не имею охоты этого делать, но Жюль буквально замучил меня с Маратом. Так вот, не напомните ли, почему это имя вертится в моей голове?..

Глава 2

Документ — единственный верный друг путешественника в историю.

Документ, как и вещь, сохраняет аромат прошлого.

Но если вещь — лишь немой свидетель, то документ — очевидец и рассказчик, страничка навечно ушедшего времени, не прочтя которую никогда его не поймешь и не восстановишь.

Я не могу пожаловаться на память. Даже сейчас отлично помню, что происходило более полустолетия назад, например, знаменитое наводнение 1774 года, а ведь мне-то тогда не исполнилось и двух лет! Я помню даже страх моей воспитательницы м-ль Мими и удовольствие, с которым пускал бумажные кораблики в бурном потоке, неожиданно пронесшемся вдоль нашей улицы. Нечего и говорить о событиях, которые были так близки моему сердцу и которые не потускнели в памяти за гранью нескольких десятилетий.

И, однако, я никогда не взялся бы за этот труд, если бы не сохранилось моих дневников и писем. Только в них черпаю я полную уверенность современника и участника великих дней революции. Только они позволяют отвлечься от нынешних убеждений и оценок моих и ясно представить, как понимал и думал я тогда, не будь же этого, все мои самые пылкие заверения не имели бы никакого веса перед лицом строгой и нелицеприятной матери-истории!..

И правда, мог ли бы я ныне так рассказать о моих первых днях пребывания в столице, как делают это письма мои, отосланные сразу, по свежим впечатлениям, под наплывом неподдельного юношеского энтузиазма?

Мог ли бы я сейчас так изложить начало моих раздумий о Марате?..

* * *

Марат… Отец ответил на мое письмо, и я сразу вспомнил все.

Были два обстоятельства, которые связывали имя Марата с Бордо.

В начале шестидесятых годов Марат был воспитателем детей весьма уважаемого в нашем городе г. Нерака. Отец хорошо знал этого господина. Поль Нерак придерживался крайне умеренных политических взглядов и позднее стал депутатом правого крыла Национального собрания.

Разумеется, всего этого я знать не мог, ибо в шестидесятые годы меня еще не было на свете.

Но о втором обстоятельстве я мог забыть только потому, что в то время для меня оно не имело никакого значения.

В 1785 году Бордоская академия объявила конкурс на литературную тему, и среди прочих из Парижа был прислан трактат некоего «доктора Марата» под заглавием «Похвала Монтескье». Трактат, конечно, премии не получил. Прежде всего, в глазах официальных лиц Монтескье был вовсе не той фигурой, чтобы похвалу ему следовало поощрять премией. Кроме того, академическое начальство заблаговременно устроило розыск относительно личности автора трактата, и розыск этот дал материалы, весьма неблагоприятные для г. Марата. Отец мой, близко знавший президента академии, проведал обо всем один из первых и вот что рассказывал у нас дома. Выяснилось, что «доктор Марат» — не кто иной, как бывший воспитатель детей г. Нерака. Теперь неудавшийся гувернер превратился в псевдоученого. Согласно отзывам из столицы, это был аферист, спекулирующий на науке. Он поносил заслуженных академиков, а сам старался протащить в науку какие-то бредовые теории и шарлатанские эксперименты. Кроме того, долгое время проживая в Англии, он будто бы занимался и там какими-то темными делами и спасся от каторги только поспешным бегством на континент!..

В то время, слыша отцовские разговоры за столом, я не вникал в них совершенно, но имя Марата отложилось в памяти.

Вот почему и теперь это необычное имя не давало мне покоя.

Однако, чтобы правильно было понято как предшествующее, так и последующее в этой повести, именно теперь пора сказать несколько слов о моем происхождении и о людях, которым я обязан жизнью.

Я родился и провел детские годы, как уже мог догадаться читатель, на родине Монтескье и Монтеня, в солнечном Бордо. Семья моя была очень состоятельной: отец, крупный арматор, вел торговые операции с иностранными государствами, имел солидный вклад в банке и один из лучших в городе домов. Это был человек с твердыми жизненными принципами, не злой, но и не безвольный, умевший подчинять себе других и всегда знавший, чего хочет. Я любил его, хотя и не во всем понимал. Зато мы с матерью глубоко понимали друг друга. От нее, пожалуй, я и унаследовал свою духовную организацию. С детских лет я оставался восторженным мечтателем, полным какой-то неосознанной любви к людям. Мне всегда хотелось чем-то помочь другим, как-то облегчить их горести и тяготы. Вероятно, именно поэтому я и избрал медицину делом своей жизни.

Мне могут возразить, что суждение это выглядит парадоксом: как же примирить повышенную впечатлительность с кровавыми операциями и какое отношение мечтательность имеет к рассечению трупов? Разве не должен медик, напротив, быть трезвым, расчетливым и холодным? Все это, конечно, так, и, уж если признаваться сразу, скажу, предвосхищая события, что на первых порах, едва приступив к практической медицине, я разочаровался в ней и даже ее возненавидел. И все же стал врачом, и, как считают многие, врачом неплохим, причем в первую очередь врачом-хирургом. Таков парадокс. Но разве не из парадоксов соткана вся наша жизнь? Просто любовь к людям оказалась во мне сильнее отвращения к крови. Так ведь случается иногда…

Мое домашнее воспитание было изысканным и не уступало дворянскому. У меня, как и у младшего брата Ива, имелись опытные наставники. Нас учили рисовать, петь и играть на клавесине. Я превосходно знал греческий и латынь, читал в оригиналах Плутарха и Тацита, учил наизусть стихи Овидия, Вергилия и Лукреция и чувствовал себя на короткой ноге с великими героями античности, понимая их не хуже, чем героев нашего национального эпоса. Вслед за французской литературой я обратился к иностранной, и вскоре Чосер и Шекспир стали для меня настольными книгами в равной степени, как творения Данте и Петрарки.

А в четырнадцать лет я познакомился с просветительной философией.

У отца была превосходная библиотека, и он никогда не прятал ключей от книжных шкафов: для наших занятий литература нужна была постоянно. В раннем возрасте я с восхищением смотрел на золоченые корешки фолиантов «Энциклопедии», потом стал рассматривать иллюстрации — именно тогда меня впервые поразили гравюры к статье «Хирургия» — и, наконец, обратился к текстам. Не все и не сразу оказалось понятным. К счастью, наш учитель, мэтр Девьенн, был сам в плену у новых веяний и с охотой удовлетворял мое любопытство; мало того, вскоре он стал приносить потрепанные томики Монтескье, Руссо, Вольтера, и передо мною раскрылся воистину новый мир!..

Кто-то верно заметил, что революция раньше всего начинается в умах.

Философы заставили нашу мысль работать напряженнее; они выдвигали такие идеи, которые не могли не волновать. В салонах только и слышалось: естественное равенство… свобода… сопротивление гнету… представительство… Добрые буржуа щеголяли только что обретенными понятиями, но каким еще все было покрыто розовым флером!.. Милый Девьенн, вразумляя нас с Ивом, старательно сглаживал острые углы и предостерегал от «крайностей»; и все же именно просветительная философия придала мне смелости и окончательно укрепила в принятом решении: узнав, что воля моя свободна, что нет такой тирании, которая могла бы одолеть силу разума, я наконец отважился высказать вслух то, что до сих пор таил про себя.

Отец не жалел денег на наших учителей, поскольку считал, что настоящий коммерсант должен быть широко образован. Каковы же были его изумление и гнев, когда, в пятнадцать лет, я безоговорочно заявил, что никогда не стану коммерсантом, но буду только врачом!

К чести родителя моего, следует заметить, что он, неожиданно для меня, оказался человеком широких взглядов. Когда прошли первые порывы негодования и он понял, что решение мое твердо, насиловать мою волю он не стал, тем более что у него оставался второй, любимый сын, которому можно было передать дело — рассудительный Ив подходил для этого больше, чем я. Мало того, он договорился с местным светилом, и я получил прекрасного репетитора, который года полтора готовил меня к университетскому экзамену. После этого мне надлежало ехать в столицу, где у отца были большие связи, и поступать либо на медицинский факультет, либо в Хирургическую школу.

Начавшаяся революция не нарушила наших планов.

Сейчас, глядя назад, я поражаюсь, сколь недальновидны были люди старой эпохи, в том числе даже такой, казалось бы, опытный делец, как мой родитель. Все они абсолютно не понимали глубины и размаха поднимавшегося движения и не видели, чем все это может для них обернуться. Во всяком случае, отец, как и другие крупные собственники Бордо, встретил созыв Генеральных штатов и даже взятие Бастилии с определенным сочувствием, видя в этом выигрыш для своего дела, а народным бунтам не придал никакого значения, считая их чисто преходящим эпизодом. Так или иначе, он не счел нужным нарушить задуманное и сделал для меня все, что мог: купил билет до Парижа, снабдил солидной суммой денег, дал рекомендательные письма и благословил на дорогу. Труднее было расстаться с матерью; но я выдержал и это испытание, ибо иначе поступить не мог.

И вот, семнадцатилетний маменькин сынок, стеснительный и замкнутый, привыкший к респектабельной жизни и никогда не покидавший родительского крова, я совершенно один отправился в неведомый путь. Вспоминая свое душевное состояние в те далекие дни, не могу удержаться от улыбки. Но тогда мне было не до смеха. Я испытывал дикий, почти патологический страх перед будущим!

Страх этот сохранился и в первые дни моего пребывания в столице. Только дружба Мейе, так неожиданно проявившаяся, помогла справиться с тяжестью этих диен. Но потом учеба захватила все мое существо, подчинив себе все мои помыслы.

И тут я снова услышал о Марате, при обстоятельствах довольно своеобразных.

* * *

Господин Дезо оказался замечательным человеком.

Внешне несколько суховатый, сосредоточенный и молчаливый, он обладал добрым сердцем, чистой душой и великим талантом. Его ученая карьера была поистине поразительной. Начав ассистентом при госпитале Бельфора, он в двадцать лет переехал в Париж и уже два года спустя читал самостоятельный курс анатомии. Бешеная зависть, с какой коллеги встретили успех молодого профессора, заставила Дезо расстаться с затхлой атмосферой факультета и перейти в Хирургическую школу. В тридцать три года он стал членом Академии хирургии, а еще через несколько лет — главным хирургом госпиталя Отель-Дьё.

Распорядок дня Дезо никогда не менялся.

Владея собственным домом, он почти не бывал у себя на квартире и часто ночевал в госпитале. В восемь часов утра закончив обход больных, он читал лекции по общей медицине в большом амфитеатре тут же при Отель-Дьё. Затем шли операции, перевязки, вскрытия — до самого обеда. В шесть часов вечера Дезо возвращался в госпиталь и не покидал его уже до следующего дня — второй обход больных сменялся вечерними лекциями по анатомии и оперативной хирургии.

Для меня встреча с этим человеком была большой жизненной удачей: все, что я имею как врач, я получил от него.

Дезо отнесся ко мне, словно отец. Он много занимался со мною помимо официальных лекций, я помогал ему во время перевязок, наблюдал за больными, присутствовал при сложных операциях. Короче говоря, я сделался его ассистентом.

Вот тогда-то мне и пришлось вплотную познакомиться с Отель-Дьё.

Госпиталь этот, бывший главным медицинским учреждением столицы (в годы революции он стал называться Отель-Юманите), расположен в самом центре Парижа, на острове Сите, близ Нотр-Дам. Снаружи, если не считать обгоревших во время пожара ворот, он выглядел довольно импозантно. Но, боже мой, что делалось внутри!

Когда я пришел в этот «ноев ковчег» впервые, мне показалось, что я лишился рассудка.

Всего в госпитале насчитывалась тысяча кроватей, из них шестьсот двойных и четыреста одинарных, а больных в конце сентября 1789 года было около пяти тысяч. Практически это значило, что на каждой двойной кровати помещались четверо, пятеро, а то и шестеро больных, причем только что заболевшие, выздоравливающие, умирающие и даже мертвые лежали вперемежку друг с другом! Палаты были тесные, с низкими потолками, лишенные воздуха и света. Выздоравливающие, одетые в лохмотья, ходили босиком по каменному полу и даже на прогулку выходили необутыми. Палаты из-за недостатка помещений были расположены так, что к больным астмой или воспалением легких приходилось пробираться через комнату оспенных и тифозных, а рядом находились умалишенные, вопли и завывания которых не давали покоя соседям даже ночью.

Но самой страшной была хирургическая палата.

Эта «комната пыток», как ее называли больные, имела довольно внушительные размеры. На середине ее стояли шесть операционных столов, по стенам располагались два десятка кроватей. На кроватях лежали дожидавшиеся операций, а также те, кто был только что оперирован.

И вот представьте следующую картину.

В центре работают хирурги. Один трепанирует череп, другой вскрывает брюшину, третий отнимает руку или ногу. Несчастные пациенты дико кричат и стонут. Все это, леденея от ужаса, видят и слышат десятки бедняг, ждущие своей очереди, которым некуда укрыться от страшного зрелища. А рядом в изнеможении те, кто уже все претерпел и вынес и кому, казалось бы, сейчас полный покой нужен больше всего на свете!

Таков был этот знаменитый госпиталь для бедных в 1789 году.

Дезо и его помощники, люди редкой самоотверженности, делали все, чтобы улучшить положение больных. Но что можно было сделать, если не хватало помещений, кроватей, оборудования, одежды, если правительство отказывало в субсидиях и отклоняло любые прошения и проекты, касающиеся здоровья бедных людей.

* * *

Я уже около недели занимался одним стариком, которого поручил мне Дезо.

Это был маленький, сгорбленный, белый как лунь человечек с добрыми слезящимися и совершенно выцветшими глазами.

История его оказалась довольно ординарной.

Мелкий ремесленник, он рано лишился жены и сам вырастил двоих детей. Теперь дочь вышла замуж и уехала в Лион, а сын завербовался в армию. Старик, почти ослепший, не мог заработать на хлеб и жил случайными подачками. В довершение всего как-то вечером он оступился на мостовой и сломал ногу — последнее обстоятельство и привело его в наш госпиталь. Ногу мы ему почти вылечили — Дезо блестяще накладывал повязки, но тут стало сдавать сердце старого человека.

Я старался, как мог, облегчить состояние бедняги.

Мы часто беседовали с ним: я понял, что ему нужно отвести душу, и всегда был внимательным слушателем.

И вот однажды он, между прочим, сказал:

— Да, сейчас не могут больше так лечить, как лечил доктор Марат.

Я насторожился.

— Доктор Марат? А он разве занимался врачеванием?

Старик посмотрел на меня со снисходительной улыбкой.

— Дай вам бог, сударь, чтобы вы когда-нибудь сделали десятую часть того, что сделал доктор Марат. Простите, но я говорю, что думаю.

Слова эти весьма меня удивили. Я знал, что Марат — революционер и публицист, я знал, что когда-то он занимался какими-то опытами и писал трактаты, но медицина… Такое, признаться, не приходило мне в голову. Я полагал, что «доктор» — это самозваный ярлык, который принял лжеученый, чтобы проталкивать свои псевдооткрытия. А тут вдруг…

В течение дня я несколько раз заговаривал со стариком о Марате. И вот что он мне поведал.

Лет восемь назад доктор Марат был известен чуть ли не всему Парижу. Он занимал большой дом на улице Бургонь, имел учеников и обширный круг пациентов. У него лечились многие представители знати. Он вылечил одну аристократку, от которой отказались все врачи, и после этого его стали называть «врачом неисцелимых». Аристократка так влюбилась в своего спасителя, что ради него даже бросила мужа… Но доктор Марат лечил не только аристократов. Среди его пациентов были бедняки, причем с них он никогда не брал денег…

Вспоминая об этом, старик проливал слезы.

— О, это был великий человек. Его доброта ни с чем не сравнима. Как он вникал во все наши нужды! И помогал не только лечением…

Старик задумался и долго молчал. Потом лицо его снова оживилось.

— А знаете, как лечил он? Сейчас его способ никому не известен, никто не может его повторить. Почему? Потому что доктор Марат лечил этим, как его… электричеством! Трудное слово, не правда ли, сударь? На его сеансах присутствовало до тридцати человек! Сеанс длился более получаса, и, чтобы пациенты не утомлялись, доктор развлекал их музыкой… Да, замечательным врачом был доктор Марат!..

— Почему «был»? Вы говорите о нем постоянно прошедшем времени…

— Да только потому, что его нету больше.

— Вы ошибаетесь.

— Нет, сударь, я не ошибаюсь. В один прекрасный день, когда я пришел на улицу Бургонь, оказалось, что ставни особняка доктора закрыты, а на дверях висит огромный замок. И с тех пор о докторе Марате больше ничего не известно…

Я не стал разуверять моего больного. Он бы все равно остался при своем, и где-то он был прав: ведь врача Марата действительно больше не существовало! Я спросил:

— Ну и что же, вылечил он вас?

— Сударь, я бы не боготворил его так, если бы было иначе. Ведь недаром его называли «врачом неисцелимых»! После нескольких сеансов я стал другим человеком!.. Потом, после значительного перерыва, курс лечения надо было повторить. Но когда через несколько месяцев я снова пришел на улицу Бургонь… — И старик принялся опять с подробностями и деталями рассказывать о закрытых ставнях, замке на дверях и о том, что теперь никто ничего не знает о славном докторе Марате…

* * *

Разговор этот глубоко меня поразил. Целый день находился я под впечатлением слов старика. И, покидая госпиталь, заглянул в кабинет Дезо.

Мэтр оторвался от своих записей.

— Это вы, мой милый. Что привело вас в столь неурочное время?

Я ответил вопросом на вопрос:

— Сударь, что вы знаете о докторе Марате?

Дезо удивленно поднял брови. Некоторое время молча смотрел на меня. Потом улыбнулся:

— Чем это так заинтересовал вас доктор Марат?

— О нем вспоминают больные.

— Я никогда с ним не встречался и знаю о нем только понаслышке. Несколько лет назад о Марате, действительно, говорили. Он был известен как терапевт и, по видимому, обладал познаниями в области патологии и физиологии. Лечил он также глазные болезни.

— Что скажете о его лечении электричеством?

— Ничего не скажу. Это слишком сложная область, которой, возможно, принадлежит будущее. Но я никогда не занимался электролечением.

— А как же с «исцелением неисцелимых»?

Дезо лукаво подмигнул:

— Так вам известно и это! Ну, случай маркизы а'Обепин — случай особенный. Можно сказать, случай уникальный. Она была больна туберкулезом легких и врачи, действительно, от нее отказались, а он вылечил…

Мэтр помолчал.

— Случай уникальный… Но я не уверен, что она была так уж безнадежна. А может быть, у нее был вовсе и не туберкулез? Может быть, она сохла и увядала совсем на другой почве, и врачевание было, так сказать, sua generis [2].

Дезо громко рассмеялся.

— Но ведь он исцелял и других? — настаивал я.

— Этого я не знаю. И вообще ничего большего вам рассказать не могу. К тому же сей господин полностью распрощался с медициной. Не смахиваем ли это на поражение или же просто на отступничество? О нем ведь вообще много чего говорили. Сейчас, как будто, бросил все свои старые увлечения и занялся политикой, а политика не наша область. Мы должны думать о другом…

Я понял, что разговор окончен и раскланялся с мэтром.

Поздно вечером я заглянул к Мейе. Мы не виделись несколько дней, и артист приветствовал меня словами:

— А, синьор Телемак! Ну что, вы все еще познаете столицу?

Мне было не до пустых разговоров. Я с укоризной спросил:

— Почему же ты не сказал мне, что он лечил людей?

Жюль расхохотался:

— Любопытство все-таки разобрало! Почему не сказал? Да просто не пришлось к слову. И кроме того Марат ведь давно уже никого не лечит! Или, будем более точными, раньше он исцелял человека, теперь думает о исцелении человечества. Что же важнее, по-твоему?..

Я сел на продавленный диван. Вероятно, у меня был достаточно глупый вид.

Мейе положил мне руку на плечо:

— Устал, старина? Измучил тебя твой дражайший Дезо. Приготовить кофе?

Я посмотрел ему прямо в глаза:

— Жюль, ты говорил мне что-то о его газете. Принеси, пожалуйста, номера, какие у тебя есть. Я хочу наконец разобраться во всем этом…

Глава 3

Я часто думаю о предыстории моих отношений с Маратом.

Казалось бы, что общего между нами? И почему я должен был встретиться и сблизиться именно с ним — человеком совершенно иного круга, иных взглядов и привычек, да к тому же и жившим так далеко от моего родного Бордо?

Но нужно было случиться именно так, чтобы я, слышавший о Марате еще ребенком, отправился в Париж в начале революции; нужно было, чтобы в пути я познакомился с человеком, близким Марату, чтобы этот человек устроил меня на квартиру и стал моим другом!

Это — одна линия.

А вот и другая.

Нужно было, чтобы я увлекался медициной — прежней страстью Марата, чтобы я попал в Отель-Дьё и там столкнулся с больным, который возбудил во мне интерес к Марату-врачу!

Но, заинтересовавшись Маратом профессионально, я не мог оставаться равнодушным к разговорам Мейе о нем как о публицисте и политическом деятеле, не мог не обратиться к его газете.

Газета открыла мне мир во многом неведомый, непонятный и противный моему воспитанию, среде, меня породившей, всем моим прежним взглядам. У меня ежечасно рождались вопросы, ответить на которые мог только он.

Отсюда — неизбежность встречи.

Встретившись же с этим удивительным человеком, я, при своем характере и склонностях, должен был неизбежно попасть к нему в духовный плен.

Так разворачивалась цепь событий, важнейшие звенья которой определились осенью 1789 года, а исходным рубежом стали газетные листы, захваченные мною у Жюля Мейе.

* * *

Я бережно храню их долгие годы.

А когда умру, они перейдут в Национальную библиотеку.

И много лет спустя историки снова будут читать и перечитывать их, пытаясь воссоздать образ того, чей неутомимый труд вызвал к жизни эти неровные, плохо обрезанные, желтовато-серые листы. И будут спорить: почему они такие разные, почему на некоторых столько ошибок, на одних так прыгает шрифт, а на других он и вовсе стерт? И никому не придет в голову совсем простая разгадка: ведь временами, и довольно часто, газету делал всего один человек, бывший и автором, и редактором, и типографом, и издателем, человек гонимый, преследуемый по пятам, скрывающийся на чердаках и в подвалах и все же регулярно дающий читателям очередной номер в назначенный день!

— Чудо! — воскликнете вы.

Но каких чудес не делала революция?..

Вот как изложил Марат свой символ веры в номере от 23 сентября:

«…Истина и справедливость — единственное, чему я поклоняюсь на земле. Я различаю людей исключительно до их личным качествам; я преклоняюсь перед талантами, почитаю мудрость, ценю добродетель; но в то же время я усматриваю в почестях, оказываемых великим мира сего, лишь плоды преступления или игру счастливого случая. Я всегда презирал кумиров удачи и никогда не стану льстить идолам власти. Какими бы титулами ни был изукрашен какой-нибудь вельможа, он, будучи лишен заслуг, мало что значит в моих глазах; и до тех пор, пока он будет лишен добродетели, он в моих глазах всегда будет достоин лишь презрения…»

Но особенно поразили меня следующие слова в том же номере:

«…Я буду беспощадно выступать против мошенников, разоблачать лицемеров и изобличать изменников; я буду стремиться удалить от общественных дел людей алчных, только прикидывающихся их ревнителями, а также людей подлых и непригодных, неспособных служить отечеству, а также людей подозрительных, которым оно не должно доверять. Какой бы строгостью ни отличалось мое перо, оно будет опасно лишь для одних пороков…»

Такими словами в то время еще не рисковал говорить ни один писатель или оратор.

Да, сила этой газеты заключалась прежде всего в неустанном стремлении редактора и автора открыть глаза людям. И не потому ли Марат называл себя «оком народным»?..

Понял я все это, конечно, далеко не сразу. Но вот что помню отчетливо: проникновенный тон газеты, ее глубокая искренность, ее удивительная страстность захватили меня с первых же страниц…

Меня очень интересовало, как доктор Марат стал журналистом.

Мейе старался удовлетворить мое любопытство.

Он хорошо знал Марата, многое слышав из его уст, а кое-что видел и собственными глазами.

Оказалось, Марат давно уже писал на политические темы, даже в годы, когда увлекался медициной и физикой. Он, между прочим, предложил свой проект Декларации прав человека и гражданина. В первые дни революции бывший медик был избран членом комитета дистрикта Карм. Он предложил предоставить ему типографию, дабы он мог как писатель и публицист бороться за дело свободы. Комитет уклонился от этого. И тогда неутомимый Марат решил собственными силами осуществить задуманное. Он снял типографию, соблазнил материальными выгодами книгопродавца г. Дюфура и приступил к выпуску газеты. Первые пять номеров были проникнуты «благоразумием»: журналист еще не потерял надежды на Учредительное собрание. Но начиная с шестого…

Я давно хотел прервать Мейе и тут не выдержал:

— Но все, о чем ты говоришь, это не ответ на мой вопрос, или, во всяком случае, ответ формальный. Меня интересует другое. Объясни, почему врач и ученый, казалось бы целиком погруженный в науку, вдруг порывает со своим призванием и уходит в политику?

— Да только потому, что видит стезю, на которой может полнее себя раскрыть. Марат всегда считал своей главной задачей облегчение участи людей и эту задачу он лучше всего смог разрешить как публицист и политический деятель!

— Не понимаю.

— А что, собственно, здесь понимать? Разоблачая интриганов и врагов революции, не делает ли он больше, чем любой физик или хирург? И не в правде ли главное, без чего невозможно счастье людей? Впрочем, я уже не в первый раз говорю с тобой об этом…

* * *

В то время я не знал еще очень многого, и слова Жюля мне ничего не объяснили. Правда… Но какая же это правда? Разве в том состоит правда, чтобы сеять всеобщее недоверие и стравливать бедняка с богачом?..

Да, начав читать «Друга народа», я почувствовал себя на первых порах сбитым с толку.

Как же понимать все это? Журналист словно не видит, что наша революция закончена. Он постоянно толкует о каких-то заговорах двора, а сам проповедует смуты! И что самое главное, он апеллирует не к депутатам Ассамблеи, не к государственным мужам, прославленным добродетелью, а к простому народу, к бедноте, призывая ее к неповиновению и бунту!..

Что мог знать я тогда, сынок обеспеченных родителей, привыкший к безбедной жизни и вполне уверенный, что к утреннему кофе у меня ежедневно будет бриошь!

А ведь большая часть парижан осенью 1789 года этой бриоши не имела. И не только бриоши.

Постепенно, не без помощи моего друга, я начал обращать внимание на то, к чему раньше не присматривался. И увидел, что Париж вовсе не так благополучен, как мне показалось на первых порах.

Отправляясь рано утром в Отель-Дьё или на лекции в Хирургическую школу, я каждый раз замечал какие-то скопления людей в одних и тех же местах. Эти места были булочными.

Длинные очереди к ним не иссякали долгими часами. Продавец отпускал хлеб через узкое окошко, счастливец, получивший булку, быстро, пока не вырвали из рук, заворачивал ее и еще быстрее бежал домой.

Иногда, простояв целый день, ремесленник возвращался с пустыми руками; но если даже он и приносил четырехфунтовый хлеб, то хлеб этот обходился ему в 3 ливра 12 су, из которых 12 су — цена хлеба, а 3 ливра — стоимость потерянного трудового дня!

Все это мне усердно растолковывал Мейе. Он объяснял:

— Вот почему в конце сентября опустели мастерские!..

В бесконечной очереди люди думали о многом. Но всех сверлила одна и та же мысль: если нынче ночью у булочника не будет муки, то завтра они не получат хлеба!

Муки не хватало все чаще.

Но почему?

Однажды неподалеку от центрального рынка Жюль увидел такую картину.

Толпа остановила пять возов, нагруженных большими мешками. Толстый человек, сопровождавший кладь, заявил, что в мешках соль, которую нужно вывезти из столицы. Вдруг молодая девушка подскочила к одному из возов и проткнула мешок острой палкой.

Из отверстия хлынула мука.

Осыпаемый проклятиями, толстый человек беспомощно замахал руками и, смятый, исчез в толпе. Подводы доставили на рынок, и муку быстро роздали людям.

Вряд ли это был единичный случай.

Кругом говорили: мука есть, но предназначена она совсем не тому, кто испытывает в ней острую нужду!

* * *

Мейе утверждал:

— Марат прав. Повесили бы нескольких спекулянтов у дверей булочных, и, глядишь, дело сдвинулось бы с мертвой точки.

Я возмущался. Я не понимал, как можно быть таким жестоким: повесить каких-то несчастных. Да и что от этого изменится?..

Жюль упал в кресло и хлопнул себя по колену. Он долго хохотал.

— Эх, простота… Святая невинность! Ну да ладно. По видимому, однообразные занятия слишком сужают кругозор. Хватит твоей хирургии и пустой болтовни. Сегодня вечером я свожу вас, сударь мой, в одно местечко, и, быть может, вы кое-что наконец поймете. Мой взгляд выразил недоумение.

— Мы пойдем на сходку дистрикта. И тогда ты почувствуешь, что жить у славных Кордельеров — это большая честь, но честь, которая обязывает…

Дистрикт… В 1789 году слово это значило многое.

Накануне созыва Генеральных штатов столица была разделена на шестьдесят избирательных округов. Эти округа — дистрикты — не прекратили деятельности и после выборов, а их граждане объявили свои заседания непрерывными.

Мы с Жюлем Мейе, проживая на улице Ансьен-комеди, входили в дистрикт Кордельеров, названный так по имени средневекового францисканского монастыря, расположенного в центре округа. В церкви при монастыре происходили ежедневные собрания граждан. Туда-то 3 октября меня и потащил мой друг.

По дороге он рассказывал о Кордельерах: — Про наш дистрикт недаром говорят: он обладает своим Демосфеном в лице Дантона, своим Тацитом в лице Демулена, своим Гракхом в лице Марата… Наши люди были в первых рядах в день взятия Бастилии, они в первых рядах и сегодня… Кордельеры показывают пример не только столице, но и всей стране!.. Ты спрашиваешь, о чем они говорят и что решают на своих собраниях? Об этом двумя словами не скажешь. Достаточно отметить, что они борются с контрреволюционерами и бдительно следят за действиями городских властей, защищают свободу прессы и делают все для того, чтобы Декларация прав не оставалась пустым звуком… Кстати, именно здесь ваш покорный слуга чувствует в себе человеческое достоинство: дистрикт, вопреки Ассамблее, наделил всех артистов, проживающих на его территории, гражданскими правами, которых они все еще не имеют в других местах… Впрочем, мы пришли. Сейчас ты сам кое-что увидишь и услышишь…

Мейе был прав. Мы находились у ограды монастыря. Я и не заметил, как оказался в гуще толпы. Смеркалось. Кое-где в окнах соседних домов начали зажигаться огни.

Утверждают, будто время — неумолимый разрушитель.

Это верно. И все же самый страшный разрушитель — человек.

Человек разрушает, даже создавая.

В один прекрасный день архитектор прочерчивает на плане города прямую линию и говорит:

— Это будет здесь.

И тут же рушатся дома, исчезают улицы, рассыпаются в прах величавые памятники прошлого!

Новые поколения уже не увидят массивной ограды, высоких ворот под золоченой цифрой «1673», обозначавшей год закладки церкви, не увидят и самую церковь — одно из наиболее прославленных мест революционного Парижа, где собирались Кордельеры с 1789 года и где позднее возник их знаменитый клуб…

Я очень люблю свою Alma mater — Хирургическую школу. Я знаю, что она остается одним из красивейших зданий столицы. Мне вполне понятна нежность архитектора Гондуина к своему удавшемуся детищу: будь я на его месте, вероятно, я испытывал бы то же самое. Но чего я никак не могу понять — это спокойной совести, с которой зодчий добился разрушения Кордельерской церкви вскоре после революции по той лишь причине, что колоннада школы рельефнее выделялась на фоне пустой площади…

Теперь в распоряжении историка имеются лишь описания да пожелтевшие гравюры.

Но в дни моей юности церковь стояла на месте, и, закрывая глаза, я снова вижу ее такой, как увидел впервые в октябре 1789 года.

Потом я много раз бывал у Кордельеров, но никогда уже не испытывал подобного тому, что испытал в этот вечер.

…В сгущающихся сумерках разобрать отдельные лица было трудно. Народу оказалось много, люди были одеты по-разному: черные фраки судейских и клетчатые рединготы буржуа перемешивались с рваными куртками ремесленников и блузами рабочих. Шли молча, и только стук каблуков гулко отдавался по каменным плитам двора обители.

Обогнув церковь, мы очутились перед большой чугунной дверью, ведущей в одну из пристроек. Сюда-то и устремлялся многоликий людской поток, подхвативший нас у главных ворот. Вслед за Мейе я нырнул в темноту.

Если снаружи дневной свет угасал, то внутри было и вовсе темно: помещение, в которое мы вошли, освещалось десятком тусклых светильников, и глазам пришлось привыкать, прежде чем я смог различить отдельные предметы. И по мере того как они прояснялись, меня охватывало все большее изумление.

Я увидел просторный, довольно низкий зал со сводами и стрельчатыми окнами; на стенах кое-где остались следы религиозной живописи; вдоль потолка тянулись гирляндами массивные заржавленные цепи. Впрочем, этим и ограничивались свидетельства прошлого; всем остальным зал полностью отвечал своему новому назначению.

Он имел форму эллипса, усеченного с одного конца председательским бюро, с другого — кафедрой оратора. На стене, позади бюро, висело полотнище с текстом Декларации прав, увенчанное двумя скрещивающимися кинжалами. Гипсовые бюсты Брута и Вильгельма Телля, расположенные по бокам декларации, казалось, были поставлены там, чтобы служить ей охраной. Напротив, за ораторской трибуной, возвышался такой же бюст Руссо, по обе стороны от него — бюсты Мирабо и Гельвеция. Вдоль длинных сторон эллипса шли амфитеатром пять рядов скамей; на них рассаживались люди, пришедшие с нами. Мы с Мейе заняли места в нижнем ряду, у самой трибуны.

Между тем количество светильников утроили, и в зале стало светлее. Увеличилось и оживление. Я заметил, что многие из присутствующих, собравшись группами в разных концах зала, что-то горячо обсуждают. От одной из таких групп отделился молодой человек с длинной шевелюрой и направился в нашу сторону. Когда он проходил мимо пас, глаза его скользнули по моему лицу и остановились на Жюле. Длинноволосый хлопнул Мейе по плечу:

— А, артист! Рад тебя видеть. Сегодня здесь будет жарко: Дантон собирается разоблачить заговор двора!..

Мейе встал:

— Привет, Демулен. Не менее рад тебе. О каком заговоре ты толкуешь?

— Сейчас услышишь. — Демулен улыбнулся и кивнул на трибуну.

— Ты не видел Марата?

— Он будет позже. Прости, спешу.

И Демулен, быстро пройдя вдоль нашего ряда, исчез за трибуной.

Я хотел было обратиться к Жюлю с вопросом, но тут вдруг раздался звон колокола. Кордельеры поспешили к своим местам. Над председательским бюро возникла огромная кряжистая фигура. Взглянув в лицо гиганту, я отпрянул: так оно было уродливо.

Он поднял руку:

— Господа, я прошу вашего внимания всего лишь на несколько минут. Я хочу сообщить вам кое-какие полезные сведения о причинах общественных бедствий…

Голос гиганта был необыкновенно громким и сильным; хотя мы сидели на противоположном конце зала, мне казалось, будто он кричит у самого моего уха.

Мейе толкнул меня локтем:

— Дантон, председатель дистрикта.

Я с вниманием слушал оратора.

Вопреки своему предупреждению, он говорил довольно долго. Речь его была образной, цветистой, наглядной: слушая его, я словно видел картины, которые он рисовал притихшему собранию.

Дантон рассказал о событиях самого недавнего прошлого, слухи о которых уже ходили в народе.

1 октября в большом зале Версальского дворца король дал банкет в честь офицеров Фландрского полка. Банкет превратился в контрреволюционную манифестацию. Приветствуя короля, королеву и маленького наследника престола, лейб-гвардейцы топтали трехцветные кокарды революции и выкрикивали проклятия по адресу «мятежного Парижа». Подверглось оскорблению и национальное знамя. Переполненные вином и роялистскими чувствами, офицеры громко и хвастливо кричали о своих планах…

Оратор очень умело связал версальский спектакль с голодом, царившим в столице. Он доказывал, что это части одного дьявольского заговора, составленного знатью и королевой. Он утверждал, что, пока король будет находиться вдали от Парижа, среди наших врагов, контрреволюция не отступит и хлеб не появится. А значит, следует немедля вырвать национального пекаря из враждебного народу окружения!

Последние слова Дантона, которых не мог заглушить гром аплодисментов, звучали как заклятие:

— Пекаря, пекариху и пекаренка — в Париж! Добудем короля — будем с хлебом! А опоздаем — не только останемся без жратвы, но и погубим дело революции!..

Что тут произошло, и сказать не могу. Люди вскакивали с мест, поднимали руки, сжатые в кулаки, кричали, словно давали клятву; многие бросились к бюро, чтобы приветствовать Дантона; из-за трибуны вновь появился Демулен с растрепанными волосами и горящими глазами, а вслед за ним вдоль нашего ряда пронеслось несколько человек с саблями и пистолетами в руках…

Неожиданно для себя я попал в общую суматоху. Один из вооруженных, толстый и неловкий, проходя мимо нашей скамьи, так наступил мне на ногу, что отдавил все пальцы. Вскрикнув от боли, я вскочил. Толстяк стал оправдываться. Пока происходила эта перепалка, я, естественно, потерял из виду ораторскую трибуну, и только голос, вдруг оттуда раздавшийся, вернул меня к обсуждаемым событиям.

Голос, хотя и не такой громкий, как у Дантона, был мужественным, звучным, раскатистым.

Оратор говорил:

— Господин председатель сорвал маски со злодеев и показал, откуда грозит нам опасность; но он не сделал одного: он ничего не сказал о тех мерах общественного спасения, которые необходимо принять немедленно!..

Мейе сжимал мою руку:

— Да посмотри же, несчастный! Это он!..

Я поднял глаза и увидел Марата.

Глава 4

Среди свежих документов моего архива есть вырезка из газеты «Век» от 6 ноября 1841 года. В ней значится следующее: «Вчера, на чердаке, на улице Барильери, в возрасте восьмидесяти трех лет, скончалась сестра знаменитого Марата. Эта дама, напоминавшая своего старшего брата чертами лица, жила на то, что зарабатывала, изготовляя часовые стрелки; в ремесле этом, говорят, она была замечательно искусна. Четверо друзей и соседей проводили ее прах до кладбища. Один неизвестный заплатил 6 франков за право поставить крест на ее могиле…»

Этим «неизвестным» был я.

И, правда, кому я был ныне известен, кто помнил обо мне в эти годы?..

Живя далеко от столицы, я узнал о болезни с опозданием и успел только к похоронам. Вместе с консьержкой, бакалейным торговцем и соседкой, закрывшей глаза покойной, я проводил ее в последний путь.

Мне было грустно, как бывает грустно всегда, когда теряешь близкого человека; хотя я и был много моложе ее, теперь приближалась моя очередь… И кто знает? Не эта ли смерть явилась событием, подвигнувшим меня на мысль о настоящих записках? Ведь отныне на всем белом свете не оставалось никого, кто был близок ему и знал правду…

Я познакомился с Альбертиной Марат много спустя после смерти ее брата. Так уж угодно было судьбе, что мы ни разу не встретились прежде, хотя я и знал о их дружбе и о том, что они жили в одном доме; впрочем, в то время Альбертина часто бывала в отъезде, отсутствовала она и в день трагедии. Тем большим оказалось желание мое встретиться с ней, когда Марата не стало: теперь мне был дорог каждый, кто раньше был дорог ему. Однако многие обстоятельства, о которых говорить здесь не место, мешали выполнить это намерение, и только в 1825 году, когда я после большого перерыва вновь очутился в Париже, мне удалось ее разыскать.

Помню подробности нашей первой встречи.

После смерти брата Альбертина переселилась в дом № 52 по улице Барильери — он и сейчас стоит на своем месте.

Через низкую дверь я проник в узкий и мрачный коридор. Прочитал надпись на стене: «Консьерж во втором этаже» — и добрался до швейцарской.

Когда я спросил, здесь ли живет мадемуазель Марат, консьерж и его жена переглянулись.

— Да, сударь, — ответил он после некоторой заминки, — в пятом этаже, направо.

— Она дома?

— Всегда дома, сударь. У нее больные ноги.

Консьержка, до сих пор оглядывавшая меня с головы до пят, прибавила со вздохом:

— Да, эта барышня не из молоденьких.

Я поднялся по крутой лестнице, казавшейся бесконечной, созерцая грязную известку некрашеных стен} наконец, достигнув самого верха, остановился перед плохо прикрытой дверью и постучал.

Пришлось подождать несколько минут.

Когда наконец дверь отворилась, я невольно отступил и чуть не пересчитал своими ребрами ступени пяти этажей.

Передо мной стоял Марат.

Я был подготовлен: мне говорили о сходстве. Но оно оказалось настолько необыкновенным, что можно было поверить в привидения и загробный мир! Иллюзию увеличивал неопределенный костюм женщины; голова ее была повязана чем-то белым, почти скрывавшим волосы, — точь-в-точь так же Марат обыкновенно повязывал голову!..

Немного оправившись, я задал совершенно излишний вопрос:

— Дома мадемуазель Марат?

— Да, войдите.

Мы миновали темный закуток и очутились в бедной, по опрятной комнате. Вся мебель ее состояла из стола, трех стульев и грубо сколоченной книжной полки. На стене висела клетка, где распевали два чижа; большое стекло окна было разбито и заклеено промасленной бумагой, через которую в этот дождливый день проникало лишь тусклое подобие света.

Сестра Марата опустилась на один из стульев и указала мне на другой. Взгляд ее проницательных черных глаз был недоверчив и насторожен.

Я рассказал ей о себе, о моей дружбе с Маратом и о цели этого визита.

Взгляд оставался настороженным: женщина явно не верила мне. Я задал ей несколько вопросов, она отвечала односложно и говорила больше о революции вообще, нежели о своем брате. Интонации ее речи показались мне удивительно знакомыми. Я узнавал многие обороты, выражения, слова, которые так часто слышал раньше — они принадлежали покойному трибуну…

В этот раз мы так ни до чего и не договорились.

Но я решил не сдаваться.

Я приходил снова и снова, показывал письма Марата, говорил о том, что мог знать только он. Я даже как врач постарался завоевать расположение Альбертины и, осмотрев ноги ее, оказал ей посильную помощь. И лед постепенно растаял. Она поверила мне. Поверила настолько, что позднее передала мне многие из его рукописей, которые иначе так никогда бы и не увидели света.

Потом, всякий раз по приезде в Париж, я обязательно приходил к ней. Альбертина рассказала мне многое о своей семье, о характере и привычках брата; а я, возвратившись к себе в гостиницу, тотчас же записывал услышанное…

— Вы интересуетесь жизнью Жана Поля, милый Буглен? Вряд ли я полностью удовлетворю ваше любопытство, так как сама знаю не много. Отца, правда, помню хорошо: этот суровый человек прожил до восьмидесяти.

Родом он был с Сардинии, из Кальяри, и фамилия наша тогда писалась Мара… В Швейцарию отец прибыл незадолго до рождения Жана Поля, своего второго ребенка. Отец хорошо чертил и рисовал, преподавал иностранные языки и немного занимался медициной. Хотя семья наша была большой, мы жили в то время безбедно. Отец даже смог дать всем своим детям прекрасное образование!..

Альбертина улыбнулась, на лице ее появилось необыкновенно мягкое выражение.

— Наша мать всегда казалась мне ангелом. Я знала многих добрых женщин, но такой уже не встречала больше. Она была француженкой, но жила в Женеве, где и познакомилась с отцом. Отзывчивая и милосердная, она помогала нуждавшимся и воспитывала в нас чувства справедливости и любви к ближнему. Жан Поль нежно любил мать. Ее преждевременная смерть была для него глубоким горем, с которым душа его никогда не смогла примириться…

Я говорила уже, что семья наша была большой: у меня было четверо братьев и две сестры. Жан Поль, старший из братьев, как вы, наверно, знаете, появился на свет в Будри 24 мая 1743 года; затем отец переехал в Невшатель, где родились я и два других моих брата.

В Невшателе нам пришлось туго. Отец придерживался демократических взглядов и за это терпел постоянные утеснения от властей; то же продолжалось и в Женеве, куда он вернулся в 1768 году. В своей вере воспитал он и второго моего брата, Давида. Юноша талантливый и горячий, Давид писал радикальные политические памфлеты, побывал в Ферне у Вольтера и участвовал в восстании женевских демократов в 1782 году. Разгром этого восстания заставил Давида покинуть родину. Он отправился в далекую Россию. Тогда ему было лет двадцать восемь…

— А Жан Поль?

— Он не участвовал в этих событиях, поскольку еще в 1760 году уехал из дому. Но послушайте, что было дальше с Давидом. Сначала он поступил гувернером в семью русского аристократа Салтыкова, потом преподавал французский язык в различных домах Москвы и Петербурга и, наконец, стал профессором знаменитого Царскосельского лицея! Он воспитал многих известных людей, в том числе поэта-вольнодумца Александра Пушкина. На русской службе Давида неоднократно награждали и даже произвели в чин коллежского советника, а это очень высокий чин! Недаром Бриссо когда-то говаривал, что Давид не менее оригинален, чем его старший брат… Он умер совсем недавно — всего четыре года назад!..

Женщина замолчала и задумалась. Я подождал некоторое время и, видя, что она забыла обо мне и не собирается продолжать, повторил свой вопрос:

— Ну, а Жан Поль?

Альбертина очнулась:

— Жан Поль?.. А что я могу сказать о нем? Меня соединяла с ним тесная дружба, но это относится ко времени революции — тогда у нас оказались общие взгляды.

Впрочем, об этом времени вы все знаете не хуже меня — ведь вы были его другом. А я… Я оказалась вдали от него даже в день его ужасной смерти… Никогда не прощу себе этого…

Женщина снова замолчала. Ее сухие губы словно сжала скорбь, она ушла в себя…

Я не счел себя вправе больше ее тревожить и поспешил удалиться. Мне вспомнилось: люди считали, что и замуж она не вышла, желая сохранить имя «мадемуазель Марат» — в честь своего великого брата…

— К сожалению, я почти ничего не могу рассказать вам о детских годах и отрочестве Жана Поля, — сказала она в одну из следующих встреч наших. — Ведь между нами большая разница в возрасте: в год, когда я родилась, он уехал из дому, уехал навсегда. Я помню лишь, что говорили о нем в семье: его считали необыкновенно добрым и чутким, справедливым и великодушным, но упрямым до безрассудства в случаях, когда он считал себя правым…

…Ребенок слабый и хрупкий, он часто болел. Но это спасало его от обычного мальчишеского озорства и приучало к усидчивости, вдумчивости, самоуглубленности. Он прекрасно учился и в школе Будри, и в коллеже Невшателя. Отец мечтал, что он будет ученым. А сам Жан Поль мечтал — о чем бы вы думали?.. О славе! Да, о славе. Он говорил мне: «С раннего детства я был объят любовью к славе, страстью, которая часто меняла свой объект, но не покидала меня ни на минуту. В пять лет я хотел быть школьным учителем, в пятнадцать — профессором, в восемнадцать — ученым, в двадцать, точно так же как и ныне, я добиваюсь славы — принести себя в жертву отечеству».

Слава… Он часто говорил о ней. Она владела всеми его помыслами… Но это была совсем не та слава, которой жаждут честолюбцы — никто сильнее Жана Поля не осуждал тщеславия сильных мира, — это была слава в самом возвышенном смысле, как понимали ее Плутарх и Корнель, слава великих дел и героических поступков… «Принести себя в жертву отечеству» — как верно и точно выразил он мысль свою, как пророчески предсказал свою судьбу…

А что касается непримиримости, это верно. Он был беспощаден к лицемерам, подлецам, тиранам и бесконечно добр к страждущим и угнетенным…

…Я слушал эту женщину, смотрел на нее и чувствовал в ней ту же доброту и ту же непримиримость. Я знал, что она жила в страшной бедности, но умудрялась помогать другим. Пока глаза ее видели, она занималась своим ювелирным ремеслом и зарабатывала на хлеб. От денег, которые я от чистого сердца пытался ей предлагать, она отказывалась решительно… И — любопытная подробность: после ее смерти не осталось долгов! Напротив, она еще умудрилась кое-что завещать своему соседу-бакалейщику!..

Как они были похожи друг на друга, брат и сестра! И физически, и духовно! И ведь вспомнил я здесь обо всем этом, как только заговорил о первой встрече с Маратом: то же точно лицо, ту же белую головную повязку, то же недоверчиво-настороженное выражение глаз увидел я в первый раз в зале собрания Кордельеров вечером 3 октября 1789 года.

* * *

О наружности Марата писали много и почти всегда — с чувством ненависти. Писали враги и бывшие друзья, кто знал его и кто ни разу не видел, писали, желая заклеймить его политические взгляды, его программу, его борьбу. И естественно, делая из него чудовище в смысле нравственном и моральном, они старались и внешне наделить его отталкивающими чертами.

Все эти описания его облика — гнуснейшая ложь.

Во внешности великого трибуна не было абсолютно ничего отталкивающего, хотя еще в меньшей мере он мог сойти за салонного красавца.

Рост Марата едва ли превышал пять футов. Держался он очень прямо, ходил, высоко подняв голову и слегка закинув ее назад, быстрой походкой. Стоял обычно в спокойной позе, скрестив руки на груди; зато, когда говорил, сильно жестикулировал, часто притопывал левой ногой, а иногда даже поднимался на носках. Голос его, как я уже упоминал, был громкий, звучный, очень высокого тембра. Однако я сразу уловил дефект, присущий его речи: Марат плохо выговаривал звуки «з» и «с», которые иногда у него получались почти как «ж»; дефект этот, правда, был заметен, когда он говорил спокойно; при бурном же темпе речи он скрадывался, исчезая в пылких тирадах оратора.

Лицо Марата… Описать его не легко. Ясно представляю это лицо, вижу его, но, когда стараюсь изобразить в словах, чувствую свое бессилие…

Из всех известных мне портретов Марата лучший — его бюст, стоявший в Клубе кордельеров (ныне он находится в коллекции полковника Морена). На этом портрете точно схвачена диспропорция лица: верхняя половина его добра и прекрасна, нижняя — сурова и способна внушить трепет. Под широким покатым лбом светятся одухотворенные, искристые глаза, обладающие природной мягкостью и уверенным взглядом — взглядом пророка. Не могу точно определить цвет этих глаз; кто-то назвал его «пивным», скорее можно сказать, что он серый, с желтоватым отливом. Нижняя часть лица костиста и суха: под орлиным, к низу приплюснутым носом скрываются тонкие губы, левый уголок которых часто подергивается. Губы Марата обычно плотно сжаты: они отражают твердость и непреклонность характера, строгость и даже беспощадность к врагам. Обращал внимание цвет его лица: он казался серым, землистым. Позднее я узнал, что причиной тому было плохое здоровье Марата, а также его вечная неустроенность, его слишком неправильный образ жизни.

Много писали о его костюме. Трибуна обвиняли в нарочитой небрежности одежды и даже в нечистоплотности. Это такая же ложь, как и все прочее в устах его «критиков». Когда-то, в бытность свою врачом и ученым, Марат очень следил за своим костюмом, потом перестал, считая это не главным, второстепенным; если его одежда теперь не блистала изяществом и не выглядела новой — в этом не было ничего нарочитого: преследуемый и вечно бездомный, мог ли он быть щеголем…

Так выглядел знаменитый трибун в годы революции.

Конечно, все это я разглядел не вдруг: в тот вечер было слишком темно, да и занимала меня в первую очередь не его внешность, а его речь.

…Если Дантон объяснил ситуацию, то Марат сразу заявил, что главное — не упустить времени. Слишком многое брошено на чашу весов. Нельзя откладывать спасения революции ни на день, ибо каждый день может стать роковым для свободы. Что же следует делать? В первую очередь — вооружаться. Все граждане должны раздобыть Оружие, какое попадется под руку: пусть это будут ружья, пистолеты, сабли, шпаги, тесаки, кинжалы, топоры или пики. Нужно захватить пороховой склад; нужно взять пушки из ратуши, выпотрошить оружейные магазины и музеи; нужно создать народную армию. И затем — на Версаль! Народная армия, не веря офицерам национальной гвардии, не подчиняясь главнокомандующему маркизу Лафайету, по собственной воле должна провести этот поход, уничтожить происки контрреволюционеров и овладеть исполнительной властью!..

Люди снова повскакали с мест.

Кто-то закричал:

— Мы готовы начать, но кто разбудит Париж?

Марат улыбнулся:

— Это не ваша забота. Пусть Кордельеры начнут, а я завтра подниму столицу!

— Но если офицеры Национальной гвардии окажут сопротивление?..

— Они будут разоружены и уничтожены!..

Теперь уже в зале не было и тени порядка. Члены дистрикта столпились у ораторской трибуны, некоторые, громко споря, бежали к выходу.

Поднялся Дантон. Его голос мгновенно перекрыл шум и заставил прислушаться всех:

— Нам предложили полезные и своевременные меры. Но как же полагает господин оратор, они, эти меры, будут осуществлены — сами по себе или под чьим-то руководством? А если верно последнее, то кто же будет руководить?..

В вопросе Дантона звучала ирония. Марат поднял глаза на председателя. Его взгляд был серьезен.

— Народ найдет себе вождей. Но если опасность станет смертельной и окажется необходимым — следует назначить единого вождя, подлинного народного трибуна!..

Марат пристально смотрел на Дантона. Дантон не выдержал, опустил глаза.

— И этим трибуном, — медленно продолжал оратор, может стать только Дантон!..

На секунду воцарилось молчание, тишина настолько глубокая, что стало слышно дыхание людей. Затем своды вала потрясли бешеные рукоплескания.

Рябое лицо Дантона побагровело. Он взмахнул председательским колоколом, требуя тишины. Потом совершенно спокойно сказал:

— Господа, сейчас я предлагаю разойтись. Нам предстоит о многом подумать. Завтра уйма дел, и главное из них — связаться с дистриктами. А вечером соберемся и примем окончательное решение…

* * *

…Мы догнали его почти у самого выхода.

— Дорогой мэтр!..

Марат обернулся.

Жюль держал меня за руку и тихонько подталкивал вперед.

— Вот, позвольте замолвить словечко за вашего нового почитателя. Он воистину бредит вами…

Я почувствовал, что краснею до ушей, и благословил слабую освещенность зала.

Взор Марата был настороженным. Он долго, испытующе смотрел на меня. Потом сказал:

— Ты знаешь, артист, что я люблю молодежь. Это очередной искатель истины, не так ли?..

Я представился.

— Ну так я и думал, сынок богатых родителей, но идеалист и правдолюб в душе… Ну Что ж, будет случай — поговорим. А впрочем, заходите завтра с ним вместе в типографию.

Марат подмигнул Жюлю:

— А ты, Мейе, честно стараешься увеличить число наших приверженцев… Это хорошо. Ладно, друзья, до завтра.

* * *

И Марат быстро вышел.

Весь обратный путь я корил Жюля за его бесцеремонность; я был искренне возмущен — уж слишком многое он себе позволял.

— Бессовестный! — повторял я. — Когда это я был почитателем твоего кумира?.. Когда бредил им?..

— А что, разве не бредил? Ведь ты прожужжал мне все уши о нем!

— Но я только спрашивал!.. Я ведь вовсе не разделяю его убеждений!..

— Чьи же убеждения ты разделяешь в таком случае?

— Зачем чьи-то? У меня, слава богу, есть свои!..

— Ну, положим, это ты врешь. Пока у тебя есть лишь прекраснодушие, но не убеждения. «Своих» убеждений у тебя быть не может. Душа твоя — tabula rasa [3]. Вот жизнь и начинает потихоньку делать на ней свои записи. А Марат поможет тебе во всем разобраться много лучше, чем я…

Я надулся и замолчал. Я почувствовал себя настолько обиженным, что категорически решил не ходить завтра ни в какую типографию…

Утром 4 октября, когда я отправился в Хирургическую школу, то невольно обратил внимание на большую, чем обычно, оживленность улиц. У площади Одеон толпа была настолько густой, что едва удалось пробиться…

В этот день занятия как-то не клеились. Я раньше обычного покинул Отель-Дьё и, вопреки вчерашнему решению, поспешил к Мейе. И опять увидел ту же запруженность улиц…

Жюль уже ждал меня.

— Ну вот и славно. Нечего обижаться на правду. Пойдем, сейчас самое время, а то как бы не было поздно… Кстати, не знаю чем, но ты понравился ему: иначе подобного приглашения он не сделал бы…

* * *

Марат жил совсем неподалеку от нас, на улице Вье-Коломбье, в доме номер 47. Его небольшая типография, арендуемая у некой вдовы Эриссан, находилась там же, в полуподвальном этаже. Это была продолговатая, слабо освещенная комната шагов в двадцать по диагонали. В ней помещались два печатных станка, стол, несколько табуретов и вместительный стенной шкаф, заполненный бумагой. Когда мы вошли — дверь была лишь неплотно притворенной, — то сразу увидели журналиста, сидевшего за столом рядом с каким-то пожилым человеком, который передавал ему небольшие исписанные листки.

Марат удивленно посмотрел на нас, но тут же вспомнил о своем приглашении.

— Господин Дюфур, — указал он на своего собеседника.

Мы раскланялись.

— Вот, подсчитываем квитанции за последний месяц, — продолжал Марат, — и господин Дюфур видит, что не промахнулся — число подписчиков почти утроилось и достигло двух тысяч!..

— Да, но риск, — проворчал Дюфур, — риск, который не окупится никакими доходами… Берегитесь, сударь, еще раз повторяю: если вы не прекратите ваших штучек, сидеть нам обоим в тюрьме!..

— Ладно, старина, Бастилия разрушена, — Марат обнял за плечи Дюфура. — Не будьте старым ворчуном, не брюзжите, а радуйтесь, что мы оба делаем благое дело. А впереди ведь, — Марат лукаво нам подмигнул, — ждут еще большие прибыли…

— Прибыли… — вздохнул журналист, едва лишь закрылась дверь за Дюфуром. — Как бы не так, держи карман шире… Вчера пришлось взять еще одного помощника; не знаю, как дотянем этот месяц!..

Бросив квитанции в ящик стола, Марат взглянул на Мейе. В его взгляде отразился шутливый ужас.

— Боже мой! Как взвыл бы этот старик, если бы мог догадаться, что содержит завтрашний номер!..

Чувствуя себя крайне неловко, как чужой, присутствующий при разговоре двух сообщников, я отошел в сторону и стал разглядывать станки; потом занялся отбракованными газетными листами…

— Ну и что же, мэтр, — спрашивал Жюль, — выпустите этот номер завтра днем?

— Ты шутишь, дорогой Мейе! Днем он уже никому не будет нужен. Днем люди будут в пути. Газета выйдет рано утром — до начала работы, и тогда, быть может, рабочий день не начнется!..

— И вы уверены, что народ пойдет на Версаль?

— А что еще остается делать народу?.. Впрочем, я уверен только в женщинах и рабочих. Они страдают в десять раз больше других и пойдут наверняка. Что же касается остальных… О, парижане, легковерные и легкомысленные дети!.. Если бы они лучше слушали тех, кто желает им добра и видит чуть-чуть дальше собственного носа, скольких опасностей и ошибок они сумели бы избежать!..

Эта тирада вывела меня из равновесия. Я не выдержал:

— А не можете ли вы сказать, сударь, что это за опасности и ошибки?

Марат внимательно посмотрел на меня:

— Это очень серьезный разговор. Готовы ли вы к нему, молодой человек?..

— Более чем готов. Мне нужно слишком многое понять и уяснить. Я должен понять, что произошло и что происходит. Я должен понять, зачем нужно будоражить людей, хотя революция давно закончилась, и закончилась победой. Я должен понять, в чем же обвиняют нашего доброго короля, Национальное собрание, Парижскую коммуну? Я должен понять, наконец, кто заводит пружины и до каких пор все это будет продолжаться?..

Видимо, я не владел собой. Но страстность моего выпада отнюдь не произвела дурного впечатления на Марата. Он не рассердился, не закричал и не указал на дверь. Напротив, морщины на челе его разгладились, и он смотрел на меня почти с нежностью. И когда он заговорил, его тихий, спокойный голос представил странный контраст моему надрывному воплю.

— Кто заводит пружины?.. Хорошо сказано… Но люди не механические игрушки, и заводить их не надо; они действуют по своей воле, а толкает их нужда, горе, несправедливость — все непомерное бремя невзгод… Впрочем, начинать нужно не с этого. Скажите, Буглен, как вы представляете себе, что такое революция?..

— Революция?.. Да кто же этого не знает? Это — великое, всеобщее усилие, поддержанное желанием короля прийти на помощь своим подданным; это изменение всех прежних устоев просвещенной верховной властью, которая поняла, что должна служить не кучке себялюбцев, но всему великому народу!..

— Прекрасно. Так я и думал. Вас хорошо обучили ваши глубокомысленные наставники и ваши драгоценные родители. Но, к сожалению, все обстоит значительно сложнее… Кстати, что такое, по вашему, взятие Бастилии, народные восстания в городах, бунты в деревнях и великий страх, охвативший всю знать?

— Неизбежные, хотя и неприятные эксцессы!..

— Так… Эксцессы… Ведь это слова вашего доброго папаши, не правда ли?.. А вам никогда не приходило в голову, что эти эксцессы и составляют существо революции?..

Я чуть не расхохотался.

Мне показалось, что и сам Марат готов улыбнуться. Но тут же брови его нахмурились. Тем же спокойным, ровным, удивительно убеждающим тоном он продолжал:

— Послушайте, что я скажу вам, Буглен. Слушайте внимательно, не перебивая. А потом можете спрашивать сколько угодно.

«Все люди рождаются и остаются свободными и равными в правах» — так гласит первая статья нашей Декларации прав человека и гражданина. Но для того чтобы француз смог высказать эту очевидную истину, должно было пройти более тысячи лет тирании!.. Наконец истина высказана. Она декретирована, узаконена; ее отольют в бронзе, вырежут на мраморе и… и отложат в сторону! Ее и теперь будто нет и в помине! О ней забыли!.. Как это могло получиться, спросите вы?.. Слушайте, слушайте все по порядку.

Люди рождаются свободными и равными… Но общество сразу же нарушает этот принцип. В обществе господствуют жадные и богатые, которые держатся за привилегии своего рождения и положения, а государство блюдет и охраняет их привилегии, поскольку государство создано ими… Если бедняк украдет булку, чтобы накормить голодную семью, то его повесят как преступника, угрожающего обществу и государству; но если богатый вельможа украдет миллион, чтобы построить себе еще один дворец, то государство даст ему орден, а общество благословит как работодателя и отца народа! Вот в чем штука. Таков парадокс, который тысячелетия правит нами. И все же не в парадоксах соль жизни. Парадокс действует до тех пор, пока народ терпит и не вникает в существо дела. Но ведь иногда, когда терпеть уж вовсе невмоготу, народ может и прозреть!

Вот он и прозрел!

Вы думаете (не вы, а ваш бесценный папаша), что революция началась, когда король созвал Генеральные штаты?.. Ничуть не бывало. Генеральные штаты нужны были сильным мира для того, чтобы, сыграв представительную комедию, протащить свои планы нового ограбления народа. И если лидеры Генеральных штатов вдруг заговорили языком античных мудрецов, то лишь потому, что чувствовали: время парадоксов прошло!..

Нет, это была не революция; это был лишь пролог к ней. Революция началась не 5 мая, а 14 июля, когда парижский народ взял Бастилию, спас Ассамблею и показал, кто является подлинным хозяином страны!.. О, если бы восставший народ-властелин довел тогда дело до конца! Если бы он вывел из состава Собрания своих врагов, если бы он расправился со своими поработителями и передал власть в руки достойных!.. Если бы все произошло именно так, то, конечно, революция на том бы и закончилась. Но этого не произошло. Как всегда, народ обманули. Бедняков заставили таскать каштаны из огня для других, тех, кто много разглагольствовал, еще больше обещал, а втайне держал камень за пазухой! В Национальном собрании стали хозяйничать изменники вроде Мирабо или Мунье, в ратуше окопались лицемеры типа Байи, а во главе Национальной гвардии очутился сомнительный либерал маркиз Лафайет… А что получили победители Бастилии, те, кто, не жалея своей крови, начал это великое движение? Голод и еще более страшную нищету!.. Но раз так, можно ли сказать, что революция окончилась? Конечно нельзя. Она не могла так окончиться. Она только начинается. А наша задача состоит в том, чтобы указывать людям правильный путь, предостерегать их от ложных посулов, раскрывать заговоры, которые плетутся за их спинами…

Так-то, мой милый, обстоит дело с пружинами…

Я чувствовал себя ошеломленным. В голове моей, казалось, не было ни единой мысли.

— Но позвольте, — воскликнул я, — ведь Национальное учредительное собрание, выросшее из Генеральных штатов, это же наш оплот! Ведь именно оно приняло Декларацию прав, статью из которой вы только что процитировали! Ведь именно Собрание занято выработкой конституции, которая всем откроет путь к свободе и счастью!..

Марат переглянулся с Мейе:

— Путь к свободе и счастью, говорите вы?.. Это звучит красиво. Но, к сожалению, это всего лишь красивая ложь. Собрание, которым вы так восторгаетесь, издало Декларацию прав под влиянием славных июльских дней, когда очищающий ветер народного восстания еще веял над страной. А что касается конституции… Помяните меня, молодой человек: когда она будет составлена, в ней не останется ничего от принципов Декларации прав… Впрочем, не поймите меня ложно. Я не говорю, будто вся Ассамблея состоит из аристократов и безнравственных субъектов. В ней есть добродетельные депутаты, которые борются за правду. Достаточно назвать таких неподкупных законодателей, как Барнав, Сийес, Дюпор или Петион; последнее время внимание наше все чаще привлекает молодой аррасец Робеспьер. Но беда в том, что ведь это единицы! Они тонут в массе продажных дельцов и плутов! Поймите меня правильно: Учредительное собрание не следует разгонять — именно это и пытаются сделать аристократы. Его надо очистить и превратить в подлинный орган народовластия. Вот почему мы и придаем такое значение новому подъему народа и этому походу на Версаль…

Марат задумался. Затем вдруг, словно забыв обо мне, обратился к Мейе:

— Увы! Сегодня я почти не надеюсь на то, в чем был уверен вчера: по видимому, и это восстание не приведет революцию к доброму концу!..

— Почему вы так думаете, учитель?

— Да потому, что слишком многое увидел и понял за последние часы… Кстати, я побывал в Версале!

— Не может быть! Когда же вы успели?

— Сегодня утром. И я понял, что народ снова не доведет дела до конца: он слишком тяжел на подъем. А у врагов народа все еще достает демагогии…

— Так, может, отменить?..

— Да вы, право, словно Буглен с его пружинами… Что мы можем отменить, когда это стихийный поток? Наша задача — лишь по возможности регулировать и направлять его движение…

Марат снова посмотрел на меня:

— Так-то, мой юный друг. Хочу надеяться, мы действительно будем друзьями: интуиция говорит мне, что у вас доброе сердце и чистая совесть, а это — главное в нашей борьбе… Ну что же, разобрались вы в том, о чем мы говорили сегодня? Если не вполне — спрашивайте, у нас есть еще время…

Мне нечего было спрашивать. Я горел, точно в огне. Столько новых мыслей и понятий сразу не могло уложиться в бедной голове моей. Я молчал.

Марат, видимо, представлял мое состояние.

— Ладно, друзья. Желаю вам приятного вечера и доброй ночи. А мне предстоит ночь довольно беспокойная.

Через час мы начнем…

И уже у самой двери прибавил:

— Разговоров, милый Буглен, у нас еще будет много. Но лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Мой совет вам — используйте завтрашний день! Смешайтесь с толпой, идите с ней вместе в Версаль, и тогда, быть может, для вас многое прояснится!

Глава 5

Я приступаю к описанию событий, имевших для меня важность чрезвычайную: то было первое приобщение мое к революции, приобщение не в мыслях или разговорах, а, так сказать, de facto, приобщение всей своей персоной; и, безусловно, глубоко прав был Марат, рекомендовавший «один раз увидеть». Только став невольным участником борьбы, я начал понемногу осмысливать ее сущность.

Рассказ мой о событиях 5–6 октября — это, прежде всего впечатления очевидца; но я использовал здесь и иные материалы, дополнившие мои первоначальные записи. Учитывая двойную значимость нижеизложенных фактов — для меня лично и для истории, — я постараюсь дать читателю более или менее цельное представление о них.

* * *

Рано утром 5 октября появился номер 25 «Друга народа».

Газетчики кричали:

— Новый заговор против честных граждан! Оргия контрреволюционных офицеров в Версале! Разоблачения и советы редактора!..

На улицах появились первые прохожие. Газета передавалась из рук в руки. На площадях и перекрестках ее читали вслух:

«…Версальская оргия вызывает тревогу. Но если враг окажется у ворот, что сможем мы ему противопоставить? Столица оставлена без боеприпасов — это государственное преступление. Нельзя терять ни минуты. Все граждане должны собраться с оружием в руках. Нужно послать сильный отряд, чтобы захватить порох в Эссоне. Каждый дистрикт должен взять пушки из ратуши…»

Выводы из прочитанного делались тут же.

В квартале Сент-Эсташ к рынку спешили женщины. Одна из них, молодая девушка в рабочем платье, ворвалась в кордегардию, схватила барабан и с криком «За мной!» устремилась вдоль улицы. Барабанная дробь, точно боевой сигнал, увлекала встречных. Вскоре ручей превратился в реку, с грохотом покатившуюся по улицам Сен-Дени, Сен-Мартен и Монмартр.

Не все понимали, что происходит.

— Куда мы спешим, товарка?..

— А ты думаешь, я знаю? Идем, куда все…

— Эх вы! А еще женщины! Мы идем в ратушу!

— Зачем?

— За хлебом!

— Нет, врешь! Откуда в ратуше хлеб? Мы идем, чтобы вздернуть господ советников да забрать пушки!..

— А на что нам пушки?..

— Вот и видно, что дура! А как же мы пойдем на Версаль без пушек?..

— На Версаль?

— А то куда же? Или не знаешь, что пишут в газете?..

Поток затопил Гревскую площадь.

Национальные гвардейцы, дежурившие у ратуши, чувствовали себя крайне неловко: они не могли противостоять подобной массе разъяренных женщин и предпочли стушеваться.

Между тем пробуждался весь Париж. На башнях многих церквей ударили в набат. Колокольный звон поплыл над столицей. Звуки набатного колокола разбудили и меня, мирно спавшего на мягком ложе своем…

Мейе влетел, точно пуля.

— Ты что, рехнулся, спать в такое время?! Разве не слышишь, что происходит?..

— Слышу. — Я протирал глаза.

— Одевайся, быстро!

— Но мне сегодня в Хирургическую школу только к одиннадцати!

— Какая, к черту, школа! Ты посмотри, что делается на улице!..

На улице, действительно, происходило что-то невообразимое. Мы чуть ли не оглохли от криков. В общий концерт вступили мужчины; они были вооружены пиками, ломами или окованными железом палками.

Жюль пояснял:

— Вот идет Сент-Антуанское предместье. Все это проверенные бойцы. Видишь того рослого, с черной шевелюрой? Это Гюлен, один из руководителей штурма Бастилии.

А вон тот, в темной одежде, знаменитый Майяр, главный герой дня 14 июля!..

Он знал всех: ведь и сам он был героем 14 июля!

Мы влились в нестройную колонну ремесленников и рабочих. К Гревской площади едва прошли: она была целиком во власти женщин. Я с любопытством смотрел на них. Здесь были дамы рынка, державшиеся с известным кокетством, были молодые девушки весьма недурные собой; но большинство их состояло из бледных, изможденных, одетых в лохмотья хозяек, убитых нуждой и горем, преждевременно состарившихся. Впрочем, все они были настроены весьма решительно и подбадривали сильный пол:

— Ну что, проснулись, кавалеры?..

— Будьте героями, покажите себя!..

— Тем более, дорогу мы вам проложили!..

И, правда, к десяти часам женщины полностью оттеснили конную стражу, стоявшую у ограды ратуши, и заставили солдат отойти на улицу Мутон. Тогда мужчины захватили склад оружия на антресолях ратуши и быстро разобрали ружья, пистолеты, патроны. Аббат Лефевр пытался оказать сопротивление; его окружили и увели на часовую башню. Я с ужасом увидел, как старика подхватили под руки, на шею ему набросили веревку и мигом подтянули несчастного к перекладине, на которой висели колокола. Но тут одна из сердобольных женщин, к моей великой радости, ударом сабли перерезала веревку, и спасенный аббат под дружный хохот рухнул на кровлю ратуши…

Я отвернулся: мне было худо. Я чувствовал здесь себя чужим и ничего не понимал. В ушах у меня звенело. Со всех сторон неслись крики:

— Нашли кого вздергивать! Дурачье!..

— Подать сюда Байи!..

— Одного Байи? Как бы он не соскучился!..

— Конечно, тащите Байи и Лафайета!..

Я с удивлением вслушивался в эти слова. При чем здесь Байи? Почему нужно «вздергивать» Лафайета? Ведь оба они — весьма почтенные люди: мэр Парижа и главнокомандующий национальной гвардией! Первый из них, насколько мне было известно, достойный ученый, член трех академий, а второй — либерал и сторонник реформ, получивший свой генеральский чин в американской войне за независимость!..

Но когда я поделился своими сомнениями с Мейе, он энергично выругался:

— Тоже, нашел «достойных людей»! Разве забыл, что говорил о них Марат в твоем присутствии? Да, Жан Байи, конечно, ученый; но лучше бы он занимался своей астрономией, а не лез в политику! Этого аскета с постной физиономией купили богатые избиратели, купили со всеми его потрохами, и беднякам, поверь мне, есть за что его ненавидеть!..

— Ну, допустим. А Лафайет?

— Тебе известно его полное имя?

— Откуда же я могу его знать?

— Так слушай. Его зовут Мари-Жан-Поль-Ив-Жиль-бер-Матье маркиз де Лафайет. Понял? Это уже говорит о чем-то. Его честолюбие вполне отвечает количеству его имен и блеску его эполетов. Когда-то он действительно слыл либералом. Но теперь этот аристократ, став начальником национальной гвардии, превратился в некоронованного короля Парижа и давит народ не хуже, чем его напарник господин Байи…

Подобные характеристики повергли меня в трепет. Я чувствовал себя сбитым с толку, не зная больше, чему верить и что думать.

К нам подошел высокий человек в черном, молодой, но не по летам серьезный, с задумчивым, грустным лицом. Я узнал его: это был Майяр. Он поздоровался с Жюлем, взял его под руку и отвел в сторону. Я уловил обрывки фраз, из которых понял, что Майяр, собираясь вести женщин на Версаль, просит Мейе оказать ему помощь и взять на себя руководство второй колонной. Жюль согласился. Майяр пожал ему руку и пошел к ратуше. Когда он поднялся на несколько ступенек, женщины, видимо решив, что это один из «трехсот», преградили ему дорогу. Однако он был тут же узнан, и ему устроили восторженную овацию.

— Это Майяр! — кричали со всех сторон. — Это победитель Бастилии! Честь и место ему, пусть руководит нами!..

Майяр повернулся к толпе и, протянув вперед руку, призвал к тишине.

В это время на пороге главного входа показался военный в форме офицера национальной гвардии; вид у него был довольно жалкий, сзади его подталкивал какой-то оборванец.

— Вот, — заявил оборванец Майяру, — хотел отсидеться, но мы его выкурили!..

— Кто вы? — громко спросил Майяр задержанного.

— Я капитан Дермини, дежурный по ратуше… А по какому, собственно, праву вы допрашиваете меня?..

— По праву, данному мне народом. Капитан, не храбритесь: ваше положение плачевно, и, должен сказать, заслуженно плачевно. Вы достойны того, чтобы с вас сорвали этот мундир…

Несколько заскорузлых рук тотчас же потянулись к эполетам офицера.

— Стоп! — крикнул Майяр. — Прочь руки! Мы не разбойники, чтобы творить самосуд! Мы державный народ, народ-повелитель!..

Он снова обратился к Дермини:

— Капитан, вы, как и все ваши, поставлены у власти революцией. В данном положении вы можете поступить двояко: либо исполнить свой долг, либо изменить ему; в первом случае вы заслужите доверие утвердившего вас народа, во втором — будете уничтожены. Выбирайте сами, как вам поступить…

— Что я должен делать? — пролепетал офицер.

— Я уже сказал вам: выполнять ваши прямые обязанности. Вы не хуже меня знаете, что произошло в Версале. Вы дадите нам пушки, порох и ядра, и мы отправимся туда. После нашего ухода вы соберете национальных гвардейцев, расскажете им об антинародном заговоре двора и мобилизуете все для поддержки народа. Задача у нас с вами одна: сорвать заговор и не допустить торжества контрреволюции!..

— Но я не властен распоряжаться: я не главнокомандующий!

— Зато вы дежурный, и власти у вас достаточно. Когда сюда явится господин Лафайет, вы все растолкуете ему, А пока — пушки!..

Нетвердым шагом Дермини спустился с лестницы, чтобы сделать распоряжения. За ним устремились вооруженные люди.

Майяр снова подошел к нам:

— Мейе, мы уходим. Помни о том, что порешили. Жалею, что не могу взять тебя с нами: мне очень нужен помощник — представляешь, каково будет с этими крикунами, но и здесь нельзя бросить все на произвол судьбы — ты видел этого слизняка Дермини…

— Ни о чем не беспокойся, все будет сделано: мы придем! А помощник у тебя есть.

Жюль неожиданно схватил меня за руку и подтащил к Майяру:

— Вот познакомьтесь: Жан Буглен, патриот и человеке редких моральных качеств!

Я был ни жив ни мертв. Мне показалось, что земля зашаталась у меня под ногами… Майяр посмотрел мне в глаза.

— Ты в нем вполне уверен? — тихо спросил он у Мейе.

— Как в себе самом. Майяр протянул мне руку:

— Тогда пойдем. Получите оружие. Жюль обнял меня и шепнул в самое ухо:

— Не злись и не обижайся, старина. Так нужно. Это послужит тебе на пользу.

Словно во сне, не думая и не рассуждая, я последовал за Майяром.

* * *

Когда сегодня, более полустолетия спустя, я вспоминаю об этой минуте, то и сейчас остро переживаю весь ее ужас.

Мною попеременно овладевали то злоба, то страх. Я проклинал свое безрассудное любопытство, проклинал Мейе, проклинал Марата. Мне хотелось плакать, я чувствовал себя совершенно потерянным. И был момент, не скрою, когда меня подмывало юркнуть в толпу и убежать.

Но я не сделал этого. Стиснув зубы и сжав кулаки, я дал себе слово держаться до последнего. Приняв из рук рабочего пистолет, я запихнул его за пояс с таким видом, точно все это было мне не в новинку. Высоко поднял голову (вспомнил о Марате) и придал своей поступи некоторую твердость. Одним словом, сделал все возможное, чтобы войти в роль.

И, кажется, сумел войти в нее.

Сумел настолько, что она перестала быть ролью.

* * *

Путь наш лежал через центр. У калитки Лувра произошла неожиданная задержка.

Навстречу нам часто попадались телеги и экипажи. Им обычно давали дорогу. Но одна карета выглядела особенно роскошно, да и кучер ее, надо отдать должное, вел себя весьма бесцеремонно. Это не могло не рассердить наших женщин, и они прижали экипаж к ограде, а пассажиров заставили выйти. Ими оказалась довольно авантажная пара, особенно дама: она была разряжена, напудрена, в высоком парике и драгоценностях. Сначала господа не испугались и даже вели себя надменно. Супруг довольно нагло заявил, что они спешат в гости, и потребовал освободить дорогу.

С нашей стороны раздались брань и угрозы.

— Чертова шлюха, аристократка! Мы покажем тебе гостей!..

Господин поспешил скрыться в глубине кареты. Дама проявила большую смелость и попыталась что-то отвечать.

— Да о чем разговаривать с этой куклой? Пусть отправляется с нами, и никаких отговорок! А если боится замарать свои туфельки, то мы сдерем с нее парик и плюнем ей на плешь!..

Такого дама выдержать не могла. Она разрыдалась, и слезы, стекая по щекам, смывали краску, пудру и белила… К сборищу спешил Майяр.

— Что здесь происходит?..

Дама ревела в три ручья. Супруг притаился в экипаже.

— И вам не стыдно? Нашли с кем связываться! На что она вам? Тратим время на глупости, когда впереди такое дело!

— И правда, — воскликнула одна из женщин, — бросьте ее, милые, пусть катит своей дорогой!..

Этого оказалось достаточно. Колонна двинулась дальше.

— Они наивны и грубоваты, но добродетельны! — с улыбкой шепнул мне Майяр.

* * *

Пройдя Елисейские поля, мы очутились за пределами города. Погода стояла мрачная: собирался дождь. Поскольку перед этим он моросил уже три дня, дороги были размыты, и нам пришлось месить жирную грязь.

Опережая других, вслед за Майяром я поднялся на холм Пасси, откуда вся наша цепь разворачивалась как на ладони. Авангард ее составляли несколько тысяч женщин. Многие из них были вооружены; упряжные лошади везли две пушки. Далее шли победители Бастилии под командой Гюлена, за ними — добровольцы предместий, также в сопровождении пушек.

Майяр, знавший всех наперечет, указывал мне на некоторых:

— Барабанщица, не правда ли, милашка? Пьеретта Шабри, работница мастерской лепных изделий… Вон та, рыжая, — Рена Одю, прозванная «королевой рынка», весьма строптивая и голосистая девица, с ней буквально нет сладу…

— А амазонка в красной накидке и шляпе с султаном, так искусно управляющая лошадью?

— О, это самая горячая и страстная из всех, уроженка Льежа, Теруань де Мерикур. Вы правы, она держится в седле как богиня, и, будь здесь не упряжная кляча, а лихой скакун, она бы себя показала… Революция отвлекла Теруань от любовника, и теперь она уже не любит ничего, кроме свободы…

Мы шли.

До Севра никаких происшествий не случилось. Встречных мы пропускали, но курьеров, спешивших в Версаль, задерживали из опасения, как бы они не предупредил силы двора.

В Севре сделали привал.

Майяр нервничал.

Время летело как на крыльях, не за горами был вечер, а до Версаля еще идти да идти… Между тем нужно было многое выяснить и подготовить. Разместить прибывших, всех накормить и избежать кровавых столкновений. Установить связь с Ассамблеей и местной национальной гвардией. Причем сделать все это надлежало до нашего прихода!

Было над чем задуматься.

Но тут помог случай.

Сторожевой пикет задержал карету, направлявшуюся в Версаль. В карете сидел маленький человек в черно фраке и очках. Он показался подозрительным.

— Это шпион из Сен-Жерменского предместья, — уверяли сторожевые.

Женщины окружили карету. Какой-то патриот, прыгнув на подножку, спросил, по каким делам неизвестный спешит в Версаль в столь неурочное время.

Маленький горячился:

— Но я депутат! Депутат из Бретани!

— Депутат? Ну, тогда другое дело. А как ваше имя?

— Ле Шапелье.

Патриот отдал честь.

— Гражданки, это один из истинных депутатов народа!

Со всех сторон раздались рукоплескания и крики восторга. Ле Шапелье был известен как левый. К карете подошел Майяр:

— Гражданин депутат, спешите в Национальное собрание, мы пожелаем вам доброго пути. Но небольшая просьба: возьмите с собой одного из наших!

Майяр обернулся ко мне:

— Буглен, вы самый подходящий для этой миссии. Поезжайте в Версаль, разыщите полковника Лекуантра — это человек, близкий Марату, — и поведайте ему о всех наших заботах. Вы опередите нас часа на полтора, а этого вполне достаточно, чтобы подготовить нам встречу.

Я кивнул Майяру, сел в экипаж против маленького депутата и уткнул нос в воротник своего камзола.

Часть пути мы ехали молча. Ле Шапелье держался настороженно и лишь временами посматривал на меня. По видимому, физиономия моя внушила ему доверие, и он наконец стал задавать вопросы, которых я давно ожидал.

Я вкратце обрисовал положение.

Ле Шапелье нахмурился:

— Конечно, по-своему вы правы, по это рискованный шаг. Может произойти непредвиденное, вплоть до кровопролития.

— Но каковы контрреволюционные силы Версаля? Депутат задумался.

— Трудно сказать. За последние дни были созваны отборные части, в том числе пресловутый Фландрский полк. Эта королевская челядь пойдет на все.

— А национальная гвардия?

Ле Шапелье посмотрел на меня, как мне показалось, с сомнением.

— Я думаю национальная гвардия выполнит свой долг.

Я хотел было поинтересоваться, в чем этот долг состоит, но не сделал этого. Я задал совсем другой вопрос:

— Сударь, вам известен полковник Лекуантр?

— Конечно. Это один из главных офицеров национальной гвардии Версаля.

— И вы поможете мне его найти?

— Это нетрудно.

Наш разговор иссяк и больше не возобновлялся.

* * *

Начал накрапывать дождь. Затем он усилился, ручейками заструился по стеклам кареты, так что я ничего не мог видеть вплоть до той минуты, когда экипаж остановился и кучер распахнул дверцы.

Мы вышли на широкий проспект.

Депутат раскрыл большой черный зонт, под которым он выглядел, точно гном под грибом.

— Вот, мой милый, смотрите и запоминайте. Мы находимся на главной магистрали, связывающей Версаль со столицей, на Авеню-де-Пари. Прямо перед вами — Оружейная площадь, Двор министров, боковые павильоны и задняя стена большого королевского дворца; слева — дворец Малых забав, где заседает Собрание, куда я сейчас и отправлюсь; справа — большие казармы, куда предстоит отправиться вам и где вы, без сомнения, отыщете полковника Лекуантра. А сейчас — прощайте, и пожелаю успеха вашей миссии…

Депутат ушел.

Я минуту стоял, точно столб, и мок под дождем.

Я смотрел вперед и не видел ничего: королевское жилище скрывалось в тумане; смотрел налево и удивлялся, почему такое небольшое здание называется «дворцом» и при чем тут забавы, малые или большие; наконец повернулся направо и зашагал к казармам, где должен был обретаться мифический полковник Лекуантр.

Я шел широким шагом, смело расплескивая грязь версальских луж и гордо подняв голову. И должен сознаться, настроение мое, по сравнению с тем, каким оно было часов пять назад, изменилось настолько, что даже дождь и слякоть не были властны над ним. Не могу сказать, чтобы я все понял и признал из того, что увидел. Не могу утверждать, будто так вот сразу я стал борцом. Но я уже больше не трусил, я был уверен в себе. Брошенный силою обстоятельств на путь, вчера мне чуждый, еще не зная конца этого пути и даже не осознавая четко его направления, я не мог оставить его, отойти в сторону, уклониться от своего, так неожиданно указанного судьбою жребия. Словно могучий поток подхватил и увлек меня за собой, не спрашивая о моем согласии, не интересуясь моею волей. И теперь, оказавшись в толще этого потока, не имея возможности его преодолеть и вырваться из него, я вдруг неожиданно обрел уверенность и твердость. Быть может, то была уверенность слепца, почувствовавшего руку опытного поводыря; быть может, то была твердость приговоренного, решившего встретить смерть достойно, все может быть — в то время я не анализировал своих чувств и поступков. Но что абсолютно несомненно — и это я представляю себе много лет спустя так же отчетливо, как представлял тогда, — я не испытывал больше ни малейших сомнений, ни тени колебаний. Я остро чувствовал, что приобщился к какому-то большому и важному делу; я был уже не белой вороной среди всех этих мужчин и женщин, а человеком, облеченным доверием, лицом ответственным, на которое возложена весьма важная задача, касавшаяся интересов многих тысяч граждан.

И, гордый этим доверием, я больше ничего не боялся. Ибо знал твердо: задачу надо выполнить, и я выполню ее.

Глава 6

Ле Шапелье не ошибся: полковника Лекуантра я нашел без затруднений. Это был человек высокого роста, живой и энергичный. Меня он встретил без особой радости и конечно же с недоверием. Лишь после того как я представил ему доказательства своей миссии, проявив известную осведомленность, он стал более общительным и рассказал мне о том, что происходило в Версале.

Оказалось, все предосторожности, принятые нами в пути, не привели ни к чему: весь Версаль знал о нашем походе. Об этом говорили на улицах, в Ассамблее, во дворце. Министр внутренних дел граф Сен-При уже в 11 часов был исчерпывающе осведомлен об этом благодаря своему лакею, примчавшемуся из Парижа. Сен-При составил дьявольский план. Он предложил послать Фландрский полк и другие отборные части в Севр, чтобы внезапно атаковать парижан; если бы атака не увенчалась успехом, король должен был бежать в Рамбуйе, куда еще раньше следовало удалиться королеве…

Все это Лекуантр знал из достоверных источников: у него были свои люди среди королевской прислуги. Я, естественно, осведомился о настроении национальной гвардии. Полковник ответил не сразу.

— Я знаю, почему вы об этом спрашиваете, — сказал он наконец. — Вы, очевидно, считаете, что парижская национальная гвардия недостаточно предана народу? Я и сам того же мнения. Но у нас, в Версале, все обстоит иначе. Здесь, поскольку наших постоянно провоцируют, они настроены гораздо решительнее. Особенно после недавних событий.

— А их численность?

— Она невелика. Но если учесть идущих сюда парижан, можно твердо сказать: дело двора обречено. Кстати, вероятно, понимая это, господин Неккер и другие министры всячески отговаривали короля от принятия плана Сен-При.

— И он отказался его принять?

— Он, как всегда, проявил полную нерешительность.

— А королева?

— Она плакала и говорила, что не покинет короля. Это понятно: она знает, как ненавидит ее народ, и чувствует, что без короля ей несдобровать…

Продолжая беседу, мы вышли на Авеню-де-Пари. Вдруг Лекуантр чертыхнулся и указал направо.

В рассеявшемся тумане я увидел боковые павильоны версальского дворца. А шагов на двести ближе к нам, у дворцовой ограды, выстроилась шеренга воинов с поднятыми штыками.

— Так я и знал, — проворчал Лекуантр, — они готовятся к встрече… Вот что, Буглен, — добавил он, подумав, — давайте разойдемся. Я пойду хлопотать насчет продовольствия и помещений, вы же поспешите навстречу Майяру и расскажите ему обо всем. Главное, пусть умерит боевой пыл своей армии — надо избежать столкновений, пока я не выведу из казарм моих людей!..

* * *

Майяра и передовой отряд женщин я встретил западнее Вирофле, на последней возвышенности перед Версалем. Прежде чем я успел сказать слово, Майяр схватил меня за руку и воскликнул:

— Буглен, обернитесь!

Я обернулся и замер, потрясенный зрелищем, вдруг представившимся моему взору.

Впервые за сегодняшний день вышло солнце; не вышло, а выглянуло из-за сплошных туч. И в лучах этого заходящего, неяркого солнца открылась картина божественной красоты, словно написанная кистью великого мастера Возрождения; впрочем, какая кисть может передать неподражаемую прелесть натуры?..

Сразу против нас начиналась прямая как стрела Авеню-де-Пари, обсаженная по краям развесистыми вязами; она упиралась в Оружейную площадь, вдоль ограды которой, точно оловянные солдатики, выстроились голубые лейб-гвардейцы; дальше шли павильоны дворца, остроконечная кровля королевской капеллы и сам дворец с его мраморным двором, обращенным к парку; и далее парк с фонтанами, бассейнами, аллеями, белыми статуями, сверкающими озерами, цветниками, большим и малым Трианонами и великолепными лесами, простирающимися налево до Марли и Сен-Жермен-ан-Лэ и вдаль до самого Рамбуйе; и все это — в мягких отблесках уходящего дня, в чуть размытых пастельных тонах влажного воздуха, превращающего пламя осенних листьев в червонное золото, а серо-зеленую темь воды — в нежную бирюзу…

Восхищенный, смотрел я на эту совершенную красоту, и что-то дрогнуло во мне, и на момент появилась мысль, что вижу все это я в первый и последний раз, ибо стоим мы у великой грани: старый мир с его блеском, изяществом, вековыми традициями раскинулся перед нами в исчезающем луче своего прошлого, а будущего у него уже нет — его отнимут эти изможденные женщины и мужчины в рваных одеждах и с пиками в руках, люди, которые, как и я, еще ничего не знали о результатах своего шага, вызванного голодом и отчаянием, но смутно догадывались, что теперь последняя остановка, что назад ходу нет и, как бы все ни обернулось, они должны, пренебрегая усталостью, идти дальше и дальше, покуда хватит сил…

Мы стояли молча, словно зачарованные.

Но миг прошел. Солнце снова скрылось за тучами, и сразу все померкло…

Местные жители, высыпавшие на Авеню-де-Пари, встречали нас радостно. Отовсюду слышалось:

— Да здравствует народ!

— Слава парижанам!

Сопровождаемые тысячами новых друзей, мы подошли к дворцу Малых забав. Внутрь удалось пройти нам с Майяром и четырнадцати женщинам, составившим депутацию от парижан.

Признаюсь, я не без трепета входил в этот зал, где, как известно, произошло столько знаменательных событий. Он освещался сверху через стеклянный потолок, затянутый белой кисеей. Прямо перед нами было возвышение, на котором 5 мая красовался трон, а ныне помещалось председательское бюро. Ниже стоял длинный стол, покрытый лиловым бархатом, за которым сидели секретари. Вдоль стен вплоть до колонн, поддерживающих архитрав, высились амфитеатром три ряда депутатских скамей. Но значительная часть их была пустой: законодатели, вместо того чтобы сидеть на своих местах, собрались в центре зала и оживленно спорили; впрочем, заметив нас, они сразу притихли. Несколько сотен лиц повернулись в нашу сторону.

Женщины, переступив порог дворца, приумолкли, да и сам я чувствовал себя не очень ловко. Тем больше поразил нас Майяр: не теряя присутствия духа, он твердым шагом подошел к ограде и громким, ровным голосом начал речь.

Яркими красками обрисовал Майяр картину голода, царившего в столице. Он заявил, что народ, доведенный до отчаяния, требует наказания провокаторов, а также права преследовать скупщиков, усугубляющих бедствие. Он рассказал о неком аббате, члене Учредительного собрания, который заплатил 200 ливров мельнику, чтобы тот не производил помола…

Поднялся шум.

— Вполне ли вы уверены в том, что утверждаете? — спросил оратора председательствующий Мунье.

— Да, безусловно!

— Да, да! — закричали женщины, стоявшие у барьера, их поддержали несколько граждан с галерей.

— Если так, назовите имя! — строго сказал Мунье.

Майяр запнулся.

Вдруг среди общей суматохи поднялся худощавый депутат в белом парике и вместо Майяра ответил председателю:

— Имя, конечно, может быть названо, но как бы вам после не пожалеть об этом!

— Почему, господин Робеспьер?

— По той простой причине, что сейчас этот случай расследует специальная комиссия во главе с депутатом Грегуаром…

Мгновенно воцарилось молчание.

По узким губам Робеспьера скользнула улыбка.

— Я предлагаю, — заметил он, — больше не прерывать оратора…

Лисья физиономия Мунье словно еще более заострилась…

…Я слушал речь Майяра, и мне чудилось, будто Марат присутствует среди нас и вселяет во всех нас уверенность и силу оставаться непреклонными перед этой разношерстной публикой, этими слугами государства и закона, большинство которых были глубоко чужды нам. И быть может, именно поэтому где-то в душе моей вспыхнуло сомнение: то ли говорит оратор, что нужно? Не размельчил ли он главную задачу? Разве все дело в провокаторах и лейб-гвардейцах? И разве одними разговорами чего-нибудь добьешься? Ведь Марат-то надеялся совсем на другое! Быть может, как раз сейчас следовало сделать это и, используя нашу силу и внезапность удара, отделить предателей от достойных?..

Мысль эта мелькнула на мгновение, как тень воспоминаний о Марате.

Оратор кончал. Он предложил создать смешанную комиссию из женщин и депутатов с председателем Собрания во главе и направить ее к королю.

Мунье согласился.

Майяр сжал мне руку:

— Буглен, вы пойдете с ними и проследите, чтобы все шло честно. Я вынужден остаться здесь, ибо боюсь, как бы наши женщины, которые продолжают сюда проникать, не причинили бы ненароком худого кое-кому из господ депутатов…

* * *

Еще в зале заседаний мне казалось, что за мной настойчиво наблюдают. Теперь, на улице, я сразу узнал эти глаза: они принадлежали моему соседу по дилижансу господину Достье! Да, несомненно, это был он, депутат от Беарна, так поразивший меня на пути из Бордо своей эрудицией. Сейчас он находился в числе депутатов, сопровождавших председателя.

Достье понял, что его узнали, и подошел.

— Какой сюрприз, дитя мое, увидеть вас здесь и при таких обстоятельствах!..

Слова «дитя мое», сказанные столь невпопад, сильно покоробили меня. Депутат, казалось, этого не заметил. Он взял меня под руку; голос его был полон теплоты и сочувствия, почти ласки, хотя все дальнейшее он произнес очень тихо:

— Ради бога, объясните мне, что значит сей сон? Почему вы с этим сбродом и даже чуть ли не во главе его? Кто мог втравить вас в такое? Значит, медицину побоку?

Да отдаете ли вы себе отчет в том, соучастником чего стали?..

В первый момент я опешил и даже почувствовал, как краска заливает лицо. Мне стало мучительно неловко. Что мог ответить я этому господину?.. Что знал я сам?..

Мое достоинство спас один на первый взгляд весьма незначительный нюанс: я заметил, что Достье говорил шепотом, а следовательно, боялся! И это сейчас же придало мне смелости. Сам удивляясь себе, я громко ответил:

— Осторожнее, сударь! По-моему, это вы не вполне отдаете себе отчет в происходящем! Сейчас перед всеми общая цель — спасти революцию, и каждый должен приложить все усилия во имя этой цели!..

Беарнский депутат отшатнулся, словно от прокаженного…

* * *

Мы шли по мокрой мостовой, окруженные надежным эскортом. Наша армия провожала нас до самого дворца. Невзирая на протесты Мунье, тысячи женщин и мужчин хотели убедиться, что пришли сюда по размытым дорогам, голодные и холодные, поливаемые дождем и осыпаемые проклятиями, вовсе не для того, чтобы остаться в дураках: они желали не только видеть, но и участвовать, не только надеяться, но и твердо знать.

Но не успели мы подойти к решетке Двора министров, как в наши ряды врезались конные гвардейцы… И что же?..

О, француженки, мои соотечественницы, кто лучше вас понимает и знает мужские сердца?.. Нежными речами не в меньшей мере, чем трогательными рассказами о своих бедствиях, молоденькие работницы сумели растопить лед лейб-гвардейских душ. Женщины заставляли солдат прятать сабли в ножны, опускать ружья, отбирали у них патроны, расстраивали их ряды. Особенно красноречива и деятельна была прекрасная Теруань де Мерикур — она открыла нашей делегации беспрепятственный проход во дворец. Я знаю, впоследствии некие борзописцы заявляли, будто она раздавала солдатам деньги… Какой несусветный вздор!.. Да будет известно потомкам, что золотыми монетами, которые Теруань так щедро бросала в этот день, были ее гордый взгляд, ее осанка богини, ее искренность и горячность — плоды неиссякаемого сердечного пыла!..

Наши провожатые отстали и заполнили нижние галереи дворца. Мы же по широкой лестнице, вдоль которой стояли две шеренги швейцарцев, поднялись к приемным покоям. Было решено, что к королю войдут депутаты, возглавляемые Мунье, и пять наших женщин, от которых выступит расторопная Пьеретта Шабри.

* * *

Ждать нам пришлось довольно долго. Вдруг дверь из приемной отворилась и появились наши, довольные, ликующие. Они кричали:

— Да здравствует король! Завтра у нас будет хлеб!..

Сдержать поток оказалось невозможным ни нам, ни швейцарцам. Снизу хлынула толпа и затопила лестницу.

— Ну что же? Не тяните, рассказывайте подробнее!..

— Вы видели короля?..

— Чего вы добились? Что нам обещано?.. Женщины едва успевали отвечать.

— Король нам обещал все, чего мы просили!

— А доказательства?..

О, доказательства, разумеется, были… Когда они вошли в приемную, то онемели от изумления. В зале было светло, как в солнечный день, кругом прохаживались блестящие царедворцы, король же сидел в высоком кресле. Он поманил Пьеретту и спросил, что нужно женщинам. Но смелая девушка на этот раз так взволновалась, что не только не могла вымолвить слова, но почувствовала себя дурно. Король тут же поднялся, обнял Пьеретту за талию и, вынув из кармана флакон с эссенцией, дал ей понюхать; когда же бедняжка пришла в себя, Людовик при казал, чтобы ей поднесли кубок вина, и поцеловал ее…

— Да, да, — лепетала Пьеретта, — его величество нашел меня хорошенькой и сказал, что я стою поцелуя!

Видимо, этот факт казался бедной девушке самой важной частью их миссии и самым убедительным доказательством успеха.

Но толпа на лестнице судила иначе.

На какой-то миг воцарилось гнетущее молчание.

Первой опомнилась Рена Одю. Она подбежала к Пьеретте и грубо схватила ее за локоть.

— Ну, а бумага?.. Вы получили бумагу, подписанную королем?..

Увы!.. О бумаге никто не подумал…

А кругом уже бушевали.

Безмозглые, кого они отправили к королю! Смазливенькую девчонку, у которой блажь на уме! Она не оставила в Париже полумертвого от голода ребенка и не знает, что такое отчаяние матери! Она и не подумала о деле — королевский поцелуй лишил ее разума!..

Несколько разъяренных женщин окружили Пьеретту.

— Шлюха, тварь!.. Сколько дали тебе за твою подлость?..

— К черту ее, мерзавку, пусть сгинет, проклятая!..

Прежде чем я успел понять, что происходит, две дюжие рыботорговки набросили на шею помертвевшей Пьеретты подвязку. Еще секунда, и несчастная была бы задушена!..

Я врезался в толпу. На помощь мне спешил пожилой швейцарец. Нам удалось предотвратить расправу. Я обратился к женщинам и стал их укорять. Как можно быть такими свирепыми! Разве забыли они, что эта девушка первой подняла тревогу и повела их на Версаль? Может ли такая стать изменницей?.. А ошибка ее легко исправима — надо лишь вернуться к королю и потребовать бумагу!..

Мои слова, видимо, убедили женщин. Ярость утихла так же мгновенно, как и возникла. Пьеретта, уже считавшая себя погибшей, смотрела на меня благодарным взглядом. Рена Одю сказала:

— Все это верно, но нам нужен другой оратор. Вы сами должны возглавить нашу группу.

Рену поддержали. Мне оставалось только повиноваться. Я выстроил свою делегацию и открыл дверь приемной.

Салон «Ойль-де-Бёф» [4], названный так из-за эллиптического окна, действительно напоминавшего глаз какого-то чудовища, принадлежал к наиболее пышным покоям дворца: он словно горел от обилия хрусталя и золота. Я не сразу отвел взгляд от двух огромных картин кисти Веронезе, расположенных по обе стороны большого венецианского зеркала. Посреди приемной возвышался стол, покрытый зеленым бархатом. За столом сидели и стояли несколько человек; полный мужчина с благообразным лицом сидел на бархатном табурете поодаль; он непрерывно стирал пот с лица. Короля в комнате не было.

Наш приход явно всполошил присутствующих.

— Что вам еще угодно? — воскликнул господин надменного вида. — Ведь его величество выполнил все ваши просьбы!..

Я коротко изложил цель нашего визита. Надменный господин был раздражен до крайности.

— Хлеба! — язвительно повторил оп, обращаясь к придворным. — Им, видите ли, нужен хлеб, и король должен выдать документ, гарантирующий изобилие хлеба!..

Он нервно рассмеялся; воскликнул со злобой:

— Прежде у вас был один король и в хлебе недостатка не ощущалось; теперь у вас тысяча двести[5] королей — просите хлеба у них!

Полный вельможа вскочил с табурета:

— Остановитесь, Сен-При! Не подливайте масла в огонь! Король ведь обещал им и не откажет в формальном подтверждении!

Сен-При с саркастической улыбкой посмотрел на говорившего:

— Конечно, вам виднее, господин Неккер, ведь вы же их поля ягода!..

Неккер оставил без внимания эти слова, подозвал лакея и что-то шепнул ему. Лакей вышел. Я собирался с мыслями, чтобы дать Сен-При достойную отповедь, но тут дверь из внутренних покоев распахнулась и на пороге появился король.

Я смотрел на него и не верил глазам.

Конечно, это был он, Людовик XVI; об этом говорили его одежда, орден святого духа, украшавший камзол, и почтительные позы придворных, склонившихся при его появлении. Но как он был не похож на образ, живший во мне! Ведь я видел десятки его изображений и отчетливо представлял себе светски изящного принца с умным лицом и добрыми глазами; передо мной же стоял толстый, неуклюжий молодой человек невысокого роста, с бесформенным, одутловатым, невыразительным лицом. В его облике было что-то жалкое и одновременно отталкивающее. Взгляд его казался тусклым и апатичным, лишенным ума и воли. Капризно надув губы, Людовик обратился к Неккеру:

— А, это опять они… Но чего же им надо, ради бога?..

Вместо министра ответил я. Король недоуменно поднял брови:

— Так напишите… Напишите немедленно все, что я обещал им… Напишите и отдайте, пусть они будут довольны!»

По знаку Сен-При секретарь застрочил пером по листу гербовой бумаги. Неккер снова склонился перед королем.

— Ваше величество! Не будет ли вам угодно, в сопровождении кого-либо из этих женщин, выйти на балкон, чтобы показаться вашему доброму народу? Это успокоит его…

Сен-При возмущенно пожал плечами. Король, помедлив с минуту, нерешительно пробормотал:

— Ну что ж… Я могу… Я готов…

Он протянул руку знакомой ему Пьеретте и, сопровождаемый несколькими женщинами и придворными, вышел из комнаты.

Я продолжал следить за рукой секретаря, писавшего под диктовку Сен-При…

* * *

Когда мы спустились на Мраморный двор, начало смеркаться. Шел дождь. Кое-где у ограды еще стояли лейб-гвардейцы с примкнутыми штыками, хотя строй их уже давно рассыпался. Кругом блуждали толпы голодных, усталых и насквозь промокших людей. Среди них мелькали мундиры национальных гвардейцев. Я подумал о Лекуантре, и тут же, словно по мановению волшебного жезла, он предстал предо мной…

Храбрый полковник соскочил с коня и отдал поводья ординарцу. Пересыпая речь отборными ругательствами, он поведал мне о всех злоключениях дня. С того момента, как мы расстались, Лекуантр оставался на ногах; ему удалось, выведя своих гвардейцев, противопоставить их силам двора, а в освободившихся казармах разместить на ночь женщин. Но этим его успехи и ограничились. Раздобыть продовольствие он не смог — отцы города категорически отказали. Тогда толпы голодного люда хлынули в город в поисках съестного…

Лекуантр безнадежно махнул рукой:

— Вы бы видели, что здесь творилось. Уже произошли первые стычки. Уже кое-где лейб-гвардейцы начали стрелять по толпе, а парижане занялись прилаживанием фитилей к пушкам… Каких нечеловеческих усилий стоило добиться хоть видимости порядка! Кстати, они — я разумею королеву и придворных — все же попытались осуществить план бегства; репетиция, во всяком случае, была проведена…

— Каким образом?

— Около шести часов к ограде Дракона подъехало несколько карет. В одной из них сидела фрейлина мадам Сальвер в наряде своей повелительницы. Кучера и форейторы были без ливрей, а небольшой эскорт — в штатском. Часовой поднял тревогу, сбежались люди и водворили кареты обратно в сараи, а дам и кавалеров — во дворец. Так что номер не прошел!..

Лекуантр расхохотался. Потом взглянул на меня:

— Ну, а вы-то чего добились? И куда направляетесь?

Я хотел было тоже начать с жалоб. Я хотел сказать, что едва стою на ногах, что душа и тело мои измотаны и мне хочется плакать. Но вместо этого я рассказал о своих успехах и заметил, что иду в Ассамблею известить обо всем Майяра.

Лекуантр свистнул.

— Черт возьми, что же вы молчали! Значит, не зря я барахтался здесь, во дворе, пытаясь успокоить разгоряченные умы! Ведь это уже почти победа! Я думаю, вы завтра увезете короля в столицу. Так поспешите же, а я останусь на своем посту и при своих заботах. Спешите, а то, видите, у здания Ассамблеи собирается какая-то новая толпа!..

Действительно, вокруг дворца Малых забав все было черно, и со стороны Вирофле наплывала сплошная темная масса. Я распрощался с Лекуантром, но не успел сделать и десяти шагов, как чья-то рука опустилась мне на плечо.

— Ну как, сударь мой, вошли в курс дела?..

— Жюль!..

Я бросился в объятия Мейе. Все накопившееся за день вдруг прорвалось. Грудь мою сотрясали рыдания, из глаз хлынули потоки слез… Мой друг успокаивал меня, точно ребенка. Его голос был нежен, как голос матери.

— Плачь, плачь, мой милый, не надо стыдиться этих слез. Ведь вместе с ними уходят в прошлое твои иллюзии, твоя прекраснодушная вера в объективность добра. Теперь ты наш. О, как был прав учитель, подвигнув тебя на этот эксперимент!..

* * *

Мы шли обнявшись, точно братья, и, оживленно беседуя, незаметно приблизились к дворцу. Стало совсем темно. Кое-где разожгли костры. Мне бросилась в глаза группа оборванных людей, жаривших убитую лошадь, в то время как кругом собиралась толпа, готовая принять участие в пиршестве… Мурашки пробежали у меня по спине. И тут же впервые вспомнилось, что сам я с утра не имел маковой росинки во рту…

Когда мы вошли в Собрание, я не поверил своим глазам: большинство депутатских мест было занято «гостями» из Парижа, которые оживленно разговаривали и, казалось, были готовы к тому, чтобы совсем вытеснить законодателей. Даже на председательском месте спокойно восседала какая-то матрона из рыбных рядов!..

Майяр поднялся нам навстречу. Вид у него был усталый и далеко не столь самоуверенный, как несколько часов назад. Кивнув Мейе, он пристально посмотрел на меня:

— Ну что, Буглен, разве я не был прав? Вы видите, даже мое присутствие не помогло. Теперь здесь новые депутаты!..

Мейе рассмеялся:

— А может, это и не так уж плохо? Они-то, пожалуй, лучше знают подлинные нужды народа. И не кажется ли вам, что теперь мысль Марата более близка к своему осуществлению?..

Майяр оставался мрачным.

— Полно шутить, артист. Сейчас не до зубоскальства. Ну, говорите, Буглен, говорите! Чем увенчалась ваша миссия?..

Узнав все, Майяр поспешно схватил королевскую бумагу.

— Нужно немедленно сообщить им об этом. И прибавить, что король изъявил желание отправиться вместе с ними в Париж!..

— Но этого не было!

— Неважно, будет. Теперь главное — успокоить их.

Когда Майяр объявил с трибуны о результатах наших переговоров, со всех сторон раздались ликующие возгласы!

— Мы победили!

— У нас будет хлеб!

— Король добр и великодушен, он с нами!..

Восторг был столь сильным, новость Майяра так всех захватила, что никто не заметил, как в дверях появились новые лица. Но тут голос необыкновенной силы разом покрыл весь шум и овладел вниманием людей, присутствующих в зале:

— Что здесь происходит? Кто это потерял уважение к сим священным стенам настолько, что осмелился диктовать свою волю высокому Собранию?..

На мгновение все смолкло. Раздался одинокий выкрик:

— Граф Мирабо!..

Да, это был он, высокий и грузный, с обнаженной шпагой под мышкой. Рядом с ним переминались с ноги на ногу Мунье и другие члены официальной делегации.

Воспользовавшись секундой затишья, Мунье воскликнул:

— Господа! Вы можете ликовать! Король удовлетворил ваши требования!

— Знаем, знаем! — понеслось со всех сторон.

— Знаете, да не все! Его величество утвердил Декларацию прав и первые статьи нашей будущей конституции!

Новые рукоплескания и крики радости. Но тут Мунье вдруг заметил нечто, разом испортившее ему настроение: председательское кресло по-прежнему занимала рыночная торговка! Он в нерешительности сказал Мирабо:

— Вы видите, какая наглость!

— А вы ожидали иного?

— Но что же делать?

— У вас нет штыков, чтобы разогнать их, поэтому лучше всего — постарайтесь их накормить!..

Мунье довольно галантно обратился к толстухе, восседавшей на его «троне»:

— Мадам, не будете ли вы так любезны освободить мне мое место?

На это пышнотелая дама рынка ответила не менее учтиво:

— А вы, сударь, не будете ли так любезны приказать, чтобы ваши холуи выдали нам жратву? Или же вы хотите, чтобы мы, сидя у вас в гостях, подохли с голоду?

— Ну, что я вам говорил? — залился жирным смехом Мирабо.

Председатель подозвал приставов и сказал им несколько слов, после чего те стремглав кинулись из зала. И тут оказалось, что этот маленький человек с лисьей физиономией обладает гораздо большим влиянием на версальский муниципалитет, нежели атлет Лекуантр с его решительными манерами и полковничьими эполетами. Прошло немного времени, и появились тачки, корзины, подносы, на которых запыхавшиеся булочники и колбасники тащили произведения своего искусства в таком изобилии, что можно было накормить целую армию!

«Гости» присмирели, но вскоре, опомнившись, пустили все это по рядам. Неизвестно откуда появились бутылки и кружки…

И тут снова загремели аплодисменты. Все кричали:

— Да здравствует наш добрый король!

— Да здравствует Учредительное собрание!

— Слава нашему Мирабо! Торжествующий Мунье поклонился и с достоинством занял освободившееся кресло. Мирабо же потряхивая львиной гривой и с циничной ухмылкой наблюдал, как голодные рты разрывали хлеб и вгрызались в жесткие колбасы.

Водворился порядок и покой, слышно было лишь чавканье да плеск вина. Трапезе были рады и проголодавшиеся депутаты. Только один из них плотно сжал тонкие губы сложил руки на груди и низко опустил голову. Я узнал его: это был Робеспьер. И тут я вспомнил о тысячах людей, скитавшихся там, на улицах, в поисках пристанищ и куска хлеба; и я вспомнил голодные лица в отблеска багрового пламени костра, на котором жарилась лошадь. Мне стало больно и стыдно. Очевидно, Майяр и Мейе думали о том же; во всяком случае, когда один из молодцов подбежал к нам со своею корзиной, мы, как по команде отвернулись и не притронулись к дарам Мунье…

Майяр пробормотал, ни к кому не обращаясь:

— Они предельно использовали момент… Царь-голод еще раз протянул им руку помощи…

— Этого и опасался Марат, — тихо добавил Жюль.

* * *

Часы на галерее пробили двенадцать. Почти одновременно с последним ударом раздался четкий военный шаг и в зал вошел генерал в мокрой накидке, сопровождаемый свитой. Это был Лафайет. Слегка поклонившись Собранию, он направился прямо к председательскому бюро.

Мунье встал. Лафайет по-военному отдал честь.

— Зачем вы прибыли, генерал?

— Чтобы охранять вас и обеспечить порядок в Версале.

— Кто вам сказал, что мы нуждаемся в охране?

— А разве нет? — с улыбкой произнес Лафайет и указал на трибуны.

— Много ли с вами солдат?

— Достаточно, чтобы обеспечить безопасность его величеству и этому высокому Собранию!

Кто-то воскликнул:

— А кто же обеспечит безопасность народу?..

Казалось, ни генерал, ни председатель не расслышали этого возгласа.

— Тогда, — продолжал Мунье, — благословляю вас, генерал. Отправляйтесь во дворец, там вы много нужнее, чем здесь.

Лафайет продолжал ухмыляться.

— Вполне с вами согласен, сударь. Здесь, кажется, уже завершился процесс насыщения, а сытость приводит к сну.

Он резко повернулся на каблуках и направился к выходу.

Майяр преградил ему путь:

— Генерал, на каком основании оскорбляете вы народ, который поставил вас во главе национальной гвардии?

Лафайет удивленно поднял брови:

— Я никого не оскорбляю, а вот вы, кажется, пытаетесь оскорбить меня. Кто вы такой и почему вмешиваетесь не в свое дело?

— Дело народа — мое дело, дело нас всех. И мы требуем, чтобы вы ясно ответили, что намерены предпринять!

Лафайет пожал плечами:

— Требовать от меня вы не можете ничего, а о том, что я намерен предпринять, я уже сказал. Прошу освободить дорогу!

Подскочил возмущенный Мейе:

— Сударь, вы унизили нацию, а сейчас пытаетесь унизить ее представителей!

Лафайет прищурился:

— А ведь я уже где-то вас видел, любезный!

— На Гревской площади, генерал. Но что же вы ответите мне?

— Отвечу, что драться с вами не собираюсь. Во-первых, сейчас это не принято, во-вторых, мы не имеем чести принадлежать к одному кругу и, в-третьих, я должен исполнять свои обязанности.

С этими словами Лафайет быстро прошел мимо нас. Мейе хотел броситься за ним, но я удержал его. К нам спешил Мунье:

— Господа, господа, к чему столько горячности! Разве вы не видите, что все улажено! Король удовлетворил все ваши требования, а Версаль теперь в полной безопасности! Сейчас же необходимо известить парижан о наших победах: ведь они в полном неведении, и столица продолжает кипеть! Я предложу вам несколько карет, и вы в сопровождении группы женщин немедленно отправитесь в Париж, в ратушу, чтобы успокоить господина Байи и наших добрых сограждан. Не отказывайтесь, подумайте о мире, который будет восстановлен вашими усилиями!..

— Это ловушка!.. — шепнул мне Мейе.

Мунье, казалось, услышал слова моего друга.

— Это единственный выход, лучшее, что мы можем сделать, чтобы удовлетворить всех, и скорейшим образом!

— Хорошо, — сказал Майяр, — допустим, мы, человек тридцать, уедем отсюда. А что будет с тремя тысячами, остающимися здесь?

— О них, право же, не беспокойтесь. Они будут на кормлены и превосходно выспятся. А завтра вернутся в столицу так же, как и пришли сюда, но уже не просителями, а триумфаторами!

— Ловко врет, собака! — снова шепнул Мейе.

Майяр пребывал в нерешительности.

— Ну что ж, — сказал он наконец, — быть может, во всем этом и есть доля истины. Давайте отправим в Париж депутацию с благою вестью.

— И ты поедешь во главе ее? — спросил Мейе.

— А почему же я?

— Да потому, что уж коли ехать, то лучше тебя никто не справится с этим делом. А заодно прихватишь и его! — Жюль подтолкнул меня.

Я сделал протестующий жест. Мейе положил мне руки на плечи.

— Посмотри на себя, несчастный. Ты едва держишься на ногах. Для первого раза это слишком много…

Я не стал возражать: действительно, я изнемогал от усталости и безумно хотел спать…

— Ну что же, господа, вы обо всем договорились, — заключил Мунье, с нетерпением ожидавший конца наших препирательств. — А теперь — доброго пути!

Он подозвал двух приставов и приказал проводить нас и двадцать восемь женщин к каретам, тем самым каретам, на которых несколько часов назад двор пытался прорепетировать отъезд августейшей четы в Рамбуйе…

* * *

Выйдя на улицу, мы погрузились в кромешную тьму. Дождь продолжал моросить. Огни везде потухли. Ночь была холодная и промозглая. Люди кое-как разместились по сараям и конюшням, под воротами и даже под выступами кровель домов. Кто не нашел пристанища под крышей, расположились, скорчившись и прижавшись друг к другу, на площадях, вокруг погасших костров. Люди спали глубоким сном, изнуренные невзгодами и напряжением дня.

— Вот удобное время, чтобы начать всеобщее побоище, — задумчиво произнес Мейе.

— Да, — ответил Майяр, — если бы у королевских каналий хватило сообразительности, им не найти лучшего момента. Что стоило бы им, сытым и отдохнувшим, осуществить план Сен-При! Не так уж трудно перерезать измученных, безоружных и спящих голодным сном женщин, будь их хотя бы пять тысяч!

— Неужели это возможно?! — в ужасе воскликнул Рена Одю.

— Все возможно в мире, где мы окружены врагам! По моему глубокому убеждению, Лафайет — предатель. Он способен на любую подлость, и, если бы началось что-либо, он со своими сатрапами наверняка оказался бы не на стороне народа.

— Уж не потому ли так старался нас выжить эта лис Мунье? — снова высказал свое давешнее предположение Жюль.

— Это не исключено. Но здесь, к счастью, остаются настоящие люди: ты, Гюлен и многие честные патриоты, знающие дело со времен Бастилии. Держитесь. Забудьте об усталости. Свяжитесь с Лекуантром и его штабом. Повсюду выставьте пикеты. И тогда, хочется верить, в обойдется. Завтра же вы доставите короля в столицу…

* * *

…Копыта сочно хлюпали по грязи. Экипаж трясло. Я примостился на задней скамье между двумя женщинами. Тоненькая Пьеретта Шабри доверчиво склонила голову на мое плечо и крепко спала. Посапывали и другие дамы. Только Майяр, сидевший против меня, словно бы сделан из железа. Временами он бросал мне какие-то слова, на которые, казалось, не ждал отклика. Я мычал что-то невнятное, и голос моего спутника как бы растворялся и исчезал. Я чувствовал, что теряю четкость мысли и падаю в черную бездну, мрак которой поглощает все окружающее и все, чем я жил эти долгие часы этого бесконечно долгого дня. А потом мне приснился сон. Я увидел родной Бордо, дорогую маменьку и отца, который почему-то смотрел на меня с печалью. И брата Ива, с которым мы бегали взапуски по зеленому лугу. Я уже не слышал ни голоса Майяра, ни храпа моих соседок. Я был в стране грез… И я, конечно, не мог знать, что Жюль Мейе оказался глубоко прав в своих опасениях, что там, в Версале, уже раздались первые выстрелы, которые грозили стать роковыми для всего дела 5 октября…

…Я очнулся днем, и не в карете, а в своей постели в квартире доброй мадам Розье. Как я туда попал, не знаю до сих пор. Впрочем, я не слишком интересовался этим. Я полагал, что для меня версальская эпопея закончилась.

Мог ли я знать тогда, что она станет началом моей подлинной жизни?..

Глава 7

Вчера вечером я буквально умирал от усталости, голо» да, холода и под конец дошел до состояния прострации настолько, что не помнил даже, как очутился дома. Но достаточно было лишь нескольких часов крепкого сна, легкого завтрака и чашки кофе, заботливо приготовленных моей хозяйкой, чтобы все точно рукой сняло. И я, как обычно, хотя и с опозданием, помчался в Хирургическую школу.

Последнего, конечно, делать не стоило. Как и предвидел Мейе, школа второй день была на замке, и сторож, потягивавший свою неизменную трубку, оглядел меня с головы до пят, точно пришельца из иного мира:

— Что вы, сударь, какие занятия! Вы поглядите только, что творится вокруг!..

И, правда, только слепой или слишком ушедший в себя мог не обратить внимания на происходившее.

Улицы были полны народу, как и накануне, но настроение толпы совершенно изменилось: она казалась не только весьма возбужденной, но даже праздничной, причем никто и не думал скрывать своей радости, проявляя ее довольно громко и бурно. И погода была под стать: светило яркое солнце и небо было ослепительно голубым — вчерашней серости не осталось и в помине.

Влившись в общий поток, я сразу уловил, что публика следует в одном направлении — к центру. Вскоре я вместе с другими прибыл на Карусельную площадь и здесь сделался свидетелем событий и разговоров, не увидев и не услышав которых потом бы, очевидно, очень жалел.

Основательно поработав локтями, я кое-как протиснулся в первые ряды и тут понял причину странных звуков, на которые уже давно обратил внимание. По краям и в центре площади шла дружная работа: каменщики и плотники рушили и разбирали пристройки, окружавшие Тюильрийский дворец; сломанные доски, кирпичи, дверные и оконные рамы — все сваливалось на большие фуры, в то время как другая партия рабочих спешно укладывала мостовую на освободившихся местах. Треск и грохот, сопровождаемые криками и воплями, раздавались и из глубины дворца.

Я удивленно оглядывался, ничего не понимая и не решаясь к кому-либо обратиться за разъяснениями, но в тот же момент услышал у самого уха незнакомый голос:

— Изумляетесь, молодой человек?..

Рядом со мной стоял седенький старичок, с приятным, словно из детской книжки, розовым пухлым личиком, в белом парике и круглой шляпе.

— О да, сударь, — ответил я, — вы правы, изумляюсь, да и как можно не изумиться, видя такое?

Старик покачал головой:

— Вы, должно быть, из провинции?

— Да, с юга. Но объясните, ради бога, что здесь происходит?

Это был весьма эрудированный господин, к тому же любивший поговорить. Не прерывая своих наблюдений и ставя по ходу кое-какие вопросы, я с интересом слушал его необычайный рассказ.

— Да, — начал мой собеседник, — трудно представить себе более затруднительное положение, чем то, в котором очутился сегодня утром мой старый знакомый господин Мик.

— Но кто такой господин Мик?

— Вы не слышали о нем? Господин Мик — архитектор-смотритель дворца Тюильри.

— Так почему же он, как вы утверждаете, очутился в столь затруднительном положении?

— Ах, вам и это непонятно? Да, разумеется, потому, что сегодня утром к нему примчался из Версаля курьер и сообщил, что вечером сюда прибудет король со всем своим окружением и, следовательно, дворец нужно подготовить к их приему!

«А! — подумал я про себя. — Значит, Мейе и его товарищи довели дело до конца!»

Старик ложно истолковал мое молчание.

— Вы поражены этим известием? Стало быть, вы настолько не осведомлены, что даже не знаете о походе черни на Версаль и о цели этого похода?

Я чуть не крикнул моему собеседнику, что несколько больше, чем он, знаю о деяниях этой «черни» и мог бы рассказать ему об этом такие подробности, что у него наверняка заныла бы поясница. Но я, само собой, ничего подобного не сказал и лишь заверил, что о походе и его цели мне известно.

— Так вот, — продолжал старик, — представьте, сударь, себя на месте господина Мика! Как бы вы поступили?

— Я приказал бы подмести пол, почистить ковры и расставить мебель.

Приятель господина Мика захохотал. Оп смеялся заразительно и так долго, что рабочие за это время почти успели разрушить деревянный барак, примыкавший к павильону Марсан.

— Послушайте, мой милый, наивный юноша, — заговорил старичок, вдоволь насмеявшись, — послушайте, что я вам расскажу. Это будет небольшой экскурс в историю, но вам он наверняка принесет пользу. Итак, дворец Тюильри, как вы, очевидно, знаете, служил королевской резиденцией во времена Екатерины Медичи, но утратил эту роль уже в годы Людовика XIV, после постройки Версаля. С начала царствования предшественника нынешнего короля двор больше не появлялся в Тюильри, и замок мало-помалу стал заселяться новыми жильцами. Прежде всего, сюда въехали некоторые придворные, чья служба требовала их постоянного присутствия в Париже. Потом, когда Лувр оказался переполненным артистами и художниками, которым король еще раньше уступил этот дворец, многие из них тоже переместились в Тюильри. Затем сюда начали проникать всякие случайные квартиранты: вельможи, проигравшие в карты свои отели, знатные дамы, брошенные мужьями, заслуженные инвалиды и пенсионеры короля. Так как вскоре для всего этого скопища жильцов помещение оказалось слишком тесным, начались интриги и склоки. Один жаловался, что у него нет кухни, и захватывал соседнюю комнату, другой прорубал свою лестницу, чтобы не спускаться через квартиру соседа, третий разворачивал часть крыши, чтобы осветить свою мастерскую. Таким образом, под бесконечные крики и ссоры возводились новые перегородки, проделывались коридоры, устраивались антресоли, чуланы и погреба. Тюильрийский дворец превратился в настоящий шестиэтажный город, завоеванный пестрым и шумным войском, не прекращавшим баталий и стычек и после завоевания. Впрочем, поверьте мне — а я бывал там неоднократно, — Тюильри не представлял собой завидного местопребывания. Поскольку скученность была невероятной, летом люди задыхались от зноя и отсутствия воздуха, зимой замерзали в неотапливаемых квартирах. И вообще дворец руинировался на глазах, словно дожидаясь часа, когда он сможет рухнуть. Стены, перекрытия и кровлю никто не ремонтировал. В конце семидесятых годов остановились башенные часы центрального павильона; они не починены и по сей день. В довершение всего дворец оброс уродливыми деревянными пристройками — лавками, конюшнями, складами, которые в совокупности совершенно загородили Тюильри со стороны Карусели — их-то сейчас, как вы видите, и доламывают… Надеюсь, теперь вы понимаете, почему господин архитектор-смотритель сегодня утром имел все основания для того, чтобы лишиться рассудка…

— Понимаю… Но как же он вышел из этого невозможного положения?

— Действуя радикальными мерами, мой милый. Свирепо радикальными, которые вы, кстати сказать, застали лишь на их последнем этапе. А если бы вы пришли сюда часа на два раньше, то увидели бы и услышали другое… Впрочем, слышите крики из дворца? Так это последние вспышки сопротивления, остаточные явления, как говорят врачи… Боже!.. Какой здесь стоял гвалт, какие стопы и вопли, какие проклятия раздавались еще совсем недавно!..

— Почему?

— Да потому, что за несколько часов нужно было выселить несколько тысяч человек! Вы бы видели, как это проделывалось! Вооруженные жандармы попросту выбрасывали ревущих обитателей дворца, точно так же, как и весь их скарб, а в это время столяры снимали перегородки, штукатуры заделывали изъяны степ, маляры белили закопченные потолки, а паркетчики чинили и выравнивали испорченные полы!

— Куда же, однако, девались все выселенные из дворца?

— Кто куда. Одним, более высокопоставленным, пообещали квартиры, других отправили в пустые казармы, третьим выплатили деньги, ну а четвертым, наиболее голосистым, предоставили бесплатное жилье в ближайших тюрьмах!..

Я узнал, что хотел и что мог узнать. По правде говоря, все это произвело на меня такое удручающее впечатление, что оставаться здесь не захотелось, да и к тому же непрерывный грохот раскалывал мне голову. Я поблагодарил старика и представился ему. Он вежливо приподнял шляпу и назвал свое имя:

— Франсуа Гослен, главный архивариус Тюильри…

…Протиснуться обратно сквозь толпу было не легче, чем пробраться на площадь. Но я проделал это довольно успешно и, лавируя во встречном потоке, кое-как добрался до улицы Ансьен-комеди. Мейе, конечно, дома еще не было. Я поднялся к себе и снова упал на постель. Вероятно, я проспал довольно долго; во всяком случае, когда Жюль разбудил меня, солнце уже клонилось к закату.

* * *

Прежде чем я успел вымолвить слово, мой друг воскликнул:

— Умираю от голода! Если не хочешь созерцать мой хладный труп, ставь на стол все, что есть!..

Я позвонил, и мадам Розье весьма расторопно выложила наши дневные запасы. Мейе с жадностью набросился на них. Страдая от любопытства, я молча ждал.

Только покончив с кофе, Жюль откинулся на спинку дивана, перевел дух и удостоил меня взглядом.

— Все кейфуешь, бездельник! Сколько же, однако, можно нежиться?..

— Да не томи душу, рассказывай!

— Рассказывать?.. Было бы что… Мы как в воду глядели: если бы не удалось принять всех мер, сейчас бы я наверняка не сидел рядом с тобой, а революция, возможно, справляла бы свои похороны…

— Так они все же осмелились?..

— И еще как! Лафайет отправился к королю, затем говорил с национальными гвардейцами и народом, всех заверил в полной безопасности и… отправился спать! Недаром отныне народ величает его «генералом Морфеем»: он проспал все, проспал вполне добросовестно. Первые выстрелы начались в шесть утра. Эта сволочь, лейб-гвардейцы, стреляли из окон дворца и с балконов, в то время как два их отряда, выйдя через боковые двери, рассчитывали напасть врасплох на спящих. Но, к счастью, уже никто не спал. Толпы народа, национальные гвардейцы Лекуантра, все, кто был во дворе и на прилегающих улицах, кинулись на врагов… Вот тогда-то положение радикально изменилось. Двое мерзавцев были убиты тут же, и головы их водрузили на пики. Остальные в панике кинулись во внутренние покои дворца. Мы — за ними… Что тут началось, и сказать тебе не могу. Ясно одно: всем бы им крышка, если бы не офицеры национальной гвардии, выступившие посредниками. Вот тогда только и изволил ««проснуться» Лафайет, чтобы призвать к «спокойствию» и «порядку».

Мейе громко засмеялся:

— Ты бы видел, как они дрожали, негодяи! Сама Антуанетта и придворные дамы, выскочившие в ночных рубашках, орали как полоумные! Они думали, что народ пришибет их всех…

Мейе вдруг стал мрачным.

— И может быть, это и следовало бы сделать. Всех их. И самого толстяка, трясшегося как в лихорадке и готового от ужаса залезть под пеньюар своей австриячки…

Меня ударило в пот.

— Жюль, милый, опомнись! Подумай, о ком ты говоришь, на кого посягаешь!..

Мейе долго молчал. Потом опять налил себе кофе.

— Успокойся, мой прекраснодушный друг. Не волнуйся и не отчаивайся. Никто из них не погиб. Ни королю ни королеве, ни прихвостням их не причинили ни малейшего вреда. И даже лейб-гвардейское отребье, стрелявшее в народ, пощадили… Таковы мои великодушные соотечественники. Слишком великодушные — на свою же голову!..

— Жюль, милый Жюль, не надо так!..

Мейе смерил меня взглядом.

— А я-то, глупый, думал, что вчерашнее научило тебя кое-чему… Ну что ж, проливай слезы всепрощения, но запомни: мы простили, но нам не простят! Это слова Марата, слова пророческие. Он уверен, и я полностью согласен с ним, что не пройдет и дня, как обнаружатся первые результаты нашего благодушества.

— Но ратуша ведь санкционировала поход на Версаль!

— Санкционировала… Как бы не так! Вот увидишь, тот же господин Байи, по подсказке свыше, и начнет новый акт трагедии!..

Я попробовал сострить, чтобы смягчить смысл сказанного Жюлем:

— Ты, как трагический актер, во всем видишь трагедии!

Мейе не улыбнулся. Некоторое время мы оба молчали. Мне было жутко: я не хотел верить его словам!

— Ну, что ж ты не спрашиваешь, как было дальше? А дальше все было как в сказке, доброй рождественской сказке. Его величество вышел на балкон и заявил, что, уважая желание своего доброго народа и отвечая ему всем сердцем, хочет быть с ним неразрывным и отныне будет дать только в Париже. Добрый народ аплодировал и кричал «ура». А затем на балкон вышла Антуанетта и тоже что-то мямлила, и ей тоже аплодировали и кричали «ура». И наконец, на балкон вышел лейб-гвардеец, один из тех негодяев, что стреляли в народ, и стал махать своей треуголкой, на которой была приколота трехцветная кокарда, и растроганный до слез народ снова аплодировал и кричал «ура».

— И что же, ты считаешь, что это плохо?

— Отлично… Лучше не придумаешь… И волки сыты, и овцы целы… Но только еще раз замечу тебе: цыплят по осени считают…

Мейе закрыл глаза и словно погрузился в сон. Я подождал, затем тихо сказал другу:

— Ты бы прилег…

Он вздрогнул, мгновенно очнулся и посмотрел в окно.

— Какое там «прилег»! Одевайся! Или ты не хочешь увидеть конца фарса?

— То есть?

— Солнце заходит, значит, с минуты на минуту они будут здесь. По моим расчетам, король со своим эскортом должен прибыть в Париж часов в восемь…

* * *

Кто видел этот кортеж, никогда его не забудет.

Впереди на белой лошади шагом двигался Лафайет.

За ним шли национальные гвардейцы Парижа, каждый нес на штыке каравай хлеба.

Затем, причудливо перемешавшись, следовали люди с пиками, рабочие из предместий, женщины — одни в латах, верхом на пушках, другие — на гвардейских лошадях и в гвардейских треуголках с национальными кокардами.

Далее следовали возы с мешками муки, захваченными в Версале.

В центре шествия тянулась берлина, в которой сидели король, королева, их дети, гувернеры и гувернантки.

Шествие замыкали драгуны, швейцарская сотня, народ и лейб-гвардейцы, лишенные своих коней и головных уборов, словно пленники в древнем триумфальном марше.

Парижане-встречающие, стоявшие шпалерами вдоль улиц и Гревской площади, восторженно приветствовали прибывших. Люди кричали, пели, поздравляли друг друга, обнимались и плакали слезами радости. Женщины, сопровождавшие кортеж, показывая на повозки с мукой и на королевскую карету, кричали встречающим:

— Радуйтесь, друзья! Мы больше не будем сидеть без хлеба! Мы привезли вам пекаря, пекариху и пекаренка!..

Самым мрачным среди этого всеобщего веселья оставался «пекарь». Лицо Людовика XVI перекосила брезгливая гримаса. Он старался ни на кого не глядеть и не отвечал на приветствия.

Байи и некоторые из «трехсот» в почтительных позах ожидали у входа в ратушу.

Когда король, выйдя из экипажа, начал подниматься на крыльцо ратуши, Лафайет, труся за ним, постарался заглянуть ему в лицо.

— Ваше величество, — угодливо прошептал генерал своему монарху, — умоляю вас, скажите несколько слов, объявите сами народу о своем решении остаться в столице!..

Людовик остановился и со злобой громко ответил генералу:

— Боже мой, сударь, до чего же вы мне надоели! Довольно! Хватит издевательств! Больше я ничего не скажу!..

— Кажется, слуга двух господ попал впросак! — со смехом бросил мне Жюль. — Ну хорошо, — прибавил он затем, — теперь мы и действовали, и видели, и слышали. И так как дальнейшее представляет мало интереса, давай-ка отправимся спать: мы ведь это честно заслужили, не правда ли?..

На следующий день ликование продолжалось.

Очереди у булочных исчезли.

Парижане, улыбаясь друг другу, кивали в направлении Тюильри, как бы говоря: «Он с нами, и все изменилось!»

Днем королева с маленьким дофином вышла на прогулку в Тюильрийский парк. Мальчик бегал и резвился, захваченный новыми впечатлениями. Граждане и гражданки, находившиеся в парке, умилялись до слез и отвешивали церемонные поклоны Марии-Антуанетте.

Студенты и профессора Хирургической школы разделяли настроение жителей столицы. Занятия 7 октября шли через пень колоду, и даже всегда безразличный к политике Дезо не смог не поддаться общему напору: он был весел, на лекциях острил и несколько раз лукаво мне подмигнул; по всему его поведению мне показалось, что великий хирург кое-что прослышал о моих версальских подвигах и не был слишком уж недоволен ими, хотя, впрочем, верный своей обычной сдержанности, он и словом не обмолвился на эту тему.

Большинство утренних и дневных газет откликнулись на события в восторженных выражениях. Оттенки, конечно, имелись разные, но тон был общим как у правых, так и у демократов.

Казалось, наступала эра общего примирения и благоденствия.

Вечером у Кордельеров Жорж Дантон разразился большой речью, в которой, живописно изобразив версальский поход и определив его результаты, кончил заявлением, что следует немедленно выделить депутацию, которая отправится благодарить Людовика XVI за его мудрое и великодушное решение остаться в Париже.

И в этом общем хоре восторгов и славословий диссонансом звучал лишь один-единственный голос.

7 октября Марат писал в своей газете:

«Друг народа разделяет радость своих сограждан, но ни на момент не поддается их сладким сновидениям».

День спустя эта же газета выразилась куда более определенно, и слова редакционной статьи живо напомнили мне то, что недавно я слышал в типографии Марата:

«О мои соотечественники! Люди легкомысленные а беспечные, непостоянные как в своих мыслях, так и в поступках, вы, действующие под влиянием аффекта и не доводящие дела до конца, вы, милующие своих врагов, которые завтра перегрызут вам горло, будете ли вы когда-нибудь разумными и счастливыми, или ваш защитник, безуспешно ратуя о вашем благе, понапрасну падет под ударами своих преследователей?..»

Это была прощальная статья публициста своим читателям. Уже несколько дней назад против него и его компаньона Дюфура было возбуждено судебное преследование. И именно в день выхода этого номера, 8 октября, королевский прокурор подписал ордер на арест «господин Жана Поля Марата, парижского литератора»…

* * *

Вечером 9 октября мы сидели у Мейе.

Друг мой был в подавленном состоянии. И впервые со дня нашей встречи я видел его пьяным. Он сидел в своем потертом кресле, опустив голову на руки, и долгое время не желал поддерживать разговор.

Я всячески допытывался причин.

Он молчал. Молчал долго. И наконец разразился:

— Какого черта, собственно, тебе надо? Ведь все идет хорошо, можно сказать, отлично, журналисты трубят победу, члены Учредительного собрания заявляют о своей «неразрывности» с королем, гвардейцы нацепили трехцветные кокарды величиной с чайное блюдце, а парижане лобызают друг друга. И сегодня их все еще кормят хлебом. Правда, что будет завтра — этого никто не знает, но это уже другой вопрос…

Мейе поднялся, достал из буфета бутылку и два стакана. Налил.

— Пей!..

Он залпом осушил стакан и снова налил.

— Что, не желаешь?.. Блюдешь трезвость и чистоту?..

Я слегка пригубил свое вино и задал вопрос, с самого начала вертевшийся на языке:

— Ну, а как же он?..

— О нем не беспокойся. Марат в безопасности — у этих господ руки коротки, чтобы взять такого человека. За ним стоят тысячи патриотов, и он всегда найдет убежище…

— А где он сейчас?..

Мейе посмотрел на меня мутным взглядом.

— Пей и молчи, это лучшее, что ты можешь сделать. А потом поедем к девкам, и пусть все катится к чертовой матери…

Я не унимался. Понимая, что он будет извергать ругательства, я все же продолжал допытываться:

— Но скажи мне хотя бы, в чем дело? Почему его решили арестовать?

— Почему, почему… Да потому, милый мой дурачок, что понимают: он видит их насквозь, а они все — прожженные подлецы и стараются всеми силами приукрасить свою подлость, скрыть ее от народа…

— Кто «они»?

— Кто?.. Имя им — легион. Я не говорю об августейшем толстяке — это пустышка, хотя и отравленная. Его супруга и монсеньер граф Прованский — штучки похуже. За ними — свора головорезов, готовых на все. Но и не в них главное. Все это — явные враги, а явные всегда не так страшны, как тайные… Наиболее опасны подлецы из Ассамблеи, подлецы из ратуши, негодяи из министерства во главе с господином Неккером… Опасны потому, что они лгут и извиваются, словно гадюки, обманывая простаков, грабя страну и жаля при каждом удобном случае…

— Позволь, но Неккер…

— Самый подлый из всех подлецов, потому что самый лживый и лицемерный… Но я вижу, ты ничего не пьешь… И какого дьявола ты меня все расспрашиваешь? Ведь все равно ничего не поймешь, как не смог понять до сих пор… Лучше уж поедем к моим актрисам — это славные девушки, они покладисты, добры и, главное, не лгут в любви, как вся эта шваль лжет в политике…

Я не унимался.

— Что он успел сказать тебе?

— Немного… Ты ведь читал его последнюю газету… Он сказал, что революция опять провалилась, народное дело снова на мели…

— Но почему же?..

— Что?.. Опять заладил свое «почему»? Пей, несчастный, и давай нальем снова… Потому, что мы сосульки и ротозеи, потому, что народ еще не понял главного, потому, что мы не сумели использовать выгодной ситуации, дабы очистить Ассамблею от предателей, взять в свои руки ратушу и превратить мирный поход во всеобщее восстание…

— Какое еще восстание? Ведь теперь-то революция уж закончена!..

— Закончена для негодяев, толстосумов и таких наивных мечтателей, как ты. А на самом деле — хочешь знать истину? — она лишь едва началась!..

Дрожь охватила меня. Я делал скидку на то, что мой собеседник пьян, и все же не мог освободиться от охватившего меня чувства ужаса… Так, значит, это еще не все?.. Значит, еще будет литься кровь, еще будут новые смертельные схватки и потрясения?.. Выходит, главное — впереди… Но выдержу ли я все это?.. И нужно ли мне оно?..

Мейе точно угадал мои мысли. Ткнув меня пальцем в грудь, он изрек:

— Ты прекраснодушный барчук, сын богача и сам богач. Ты никогда нас не поймешь, даже если будешь честно сотрудничать с нами. Ибо знай, что сказал мне Марат при расставании: «Я утверждаю, что класс неимущих, которых наглые богачи позорят именем каналий, — наиболее священная часть общества, единственная, которая в век грязи любит истину, справедливость и свободу». Понял?.. Вот за подобные-то мысли он и останется вечно гонимым, пока сволочь вроде Неккера, Мунье или Байи будет сохранять власть в своих руках… Кстати, представь себе: Мунье и некоторые из его собратьев уже покинули Собрание и взяли заграничные паспорта!.. Почуяли крысы, что их судно дало первую течь!.. За это стоит выпить!..

Мейе расхохотался и снова взял бутылку. Я попытался отобрать ее. Он не сопротивлялся.

— Не желаешь?.. Ну и черт с тобой. Тогда — едем.

Глава 8

Всякий, недостаточно осведомленный, мог бы, очевидно, подумать, что власти решили обрушить кары на голову Друга народа, прежде всего за его роль в организации и подготовке похода 5 октября. Так оно и было в действительности, но признаться в этом открыто преследователи не пожелали. Напротив, они измыслили предлог, шитый белыми нитками.

Некоторое время назад, критикуя деятельность муниципальных властей Парижа, Марат избрал основной мишенью некоего чиновника ратуши, господина Жоли. Как вскоре выяснилось, обвинение явилось результатом неточной информации. Марат тотчас же на страницах своей газеты объяснил ошибку, принес извинения Жоли и счел инцидент исчерпанным. Но господин Байи и триста советников ратуши судили иначе: они использовали промах журналиста и заставили Жоли подать жалобу о диффамации. Теперь, сразу же после версальских событий, был издан указ, запрещавший продавать не апробированную официально печатную продукцию (иначе говоря, запрещался «Друг народа»), а генеральный прокурор, дав ход обвинению Жоли, подписал ордер на арест издателя и редактора этой газеты.

Марат, вовремя обо всем извещенный, успел покинуть свою квартиру на улице Вье-Коломбье, прежде чем туда пожаловали жандармы; одновременно перестала выходить и его газета.

День проходил за днем, а читатели «Друга народа», в том числе и я, не имели ни малейшего представления, что сталось с ее редактором. И по видимому, именно это обстоятельство особенно сильно сказалось на моем настроении в ближайшие недели.

Все, что я делал 5 октября — читатель может проследить по моим предыдущим заметкам, — я делал в состоянии великого душевного подъема, не всегда осознанного, но искреннего до предела. В те часы мне казалось, что я участвую в важном общем деле, служу революции как ее верный солдат и этим искупаю все свои колебания и ошибки. Теперь наступил как бы спад. Горькие и грубые истины, высказанные Жюлем Мейе, высказанные слишком прямолинейно и на время даже охладившие нашу дружбу, нанесли удар по моим идеальным, чистым и несколько отвлеченным представлениям о революции. И я, уже вступивший было на определенный путь, вступивший в силу не зависевших от меня обстоятельств, но всем сердцем поверив в правильность этого пути, теперь вдруг усомнился и был готов повернуть назад. Назад я не повернул, но на какое-то время охладел, стал почти равнодушным к тому, что еще недавно так привлекало и казалось чуть ли не самым важным в жизни.

Не спорю, что на мои чувства повлияло письмо, полученное мною от отца около середины октября. Достье, депутат от Беарна, возмущенный тем, как я его отделал в Версале, не замедлил узнать адрес моих родителей и известил их обо всем в негодующих тонах. И вот отец мой счел своим долгом подробно изложить свои взгляды. Он не ругал меня, не упрекал за мои слова и поступки — отец был всегда выше этого. Он просто и спокойно высказал отношение делового человека к настоящему и будущему революции и категорически предостерег меня от дальнейшего вмешательства в ее ход и участие в ней. Я знал родительские взгляды и раньше. Но теперь, вновь провозглашенные и уточненные в дни моих тяжких раздумий, они, несомненно, содействовали перелому в моем настроении.

Окажись в эти дни рядом со мною Марат, единственный человек, который оставался для меня эталоном добродетели и к каждому слову которого, после нашего разговора в типографии, я чутко прислушивался, настроения мои, пожалуй, все же не дошли бы до того градуса равнодушия, который определился вскоре после октябрьских событий, но Марата не было, и подробности о всех его злоключениях я узнал лишь много позднее.

Наконец, определенные сомнения вселило в меня и все то, что я увидел в ближайшие дни в столице.

* * *

Первые две недели после 6 октября в Париже продолжалось ликование. Хлеб и другие продукты продавались все так же свободно, народ бурно выражал свою радость и монархические восторги. Под окнами Тюильрийского дворца постоянно теснились люди, горевшие желанием увидеть Людовика XVI, и, когда он появлялся, его приветствовали громкими криками.

Власти в свою очередь пытались задобрить парижан. Национальные гвардейцы были милы и любезны, а беднякам официально пообещали выдать носильные вещи, белье и одежду, заложенные в ломбарде на сумму не свыше 24 ливров. Правда, городское управление сумело на ходу переформулировать эти посулы, в результате чего женам и дочерям зажиточных горожан выдали их драгоценности, а бедняки так и остались без своих заложенных лохмотьев. Кое-кто из здравомыслящих журналистов попытался поднять скандал вокруг этой аферы, но скандал быстро замяли…

А в целом отдельные эпизоды не меняли атмосферы безоблачности.

Демулен продолжал восторгаться:

«Король в Лувре, Национальное собрание в Тюильри, пути сообщения очищены, рынки переполнены мешками, национальная касса наполняется… изменники бегут, попы повержены во прах, аристократия умирает… патриоты победили…»

Говоря о том, что «изменники бегут», Демулен намекал на новую волну эмиграции. Действительно, после пленения короля парижанами многие депутаты, вожаки правых, ударились в бегство. Вслед за Мунье, который сначала попытался поднять мятеж в своей провинции, а затем, когда это не вышло, укатил в Женеву, откуда посылал проклятия, этим же путем пошли и его единомышленники. Только во время последних дней пребывания Ассамблеи в Версале (она перебралась в Париж через одиннадцать дней после короля) было подано ни много ни мало как пятьсот заявлений об отпуске, причем в большинстве случаев депутаты ссылались… на свое расстроенное здоровье!

Впрочем, бегство врагов отнюдь не ухудшало настроения народа. Наоборот, парижане веселились как дети, провожая своих неудавшихся избранников.

— Скатертью дорога!..

— Только запомните: обратного пути не будет!..

* * *

В эти дни я неожиданно подружился с интересным и милым человеком, имя которого уже было упомянуто: я имею в виду архивариуса Тюильри господина Гослена.

Наша первая встреча, видимо, породила в нас обоюдную симпатию. И поэтому, когда несколько дней спустя я снова увидел его на Карусели — старик имел обыкновение там прогуливаться, — мы опять разговорились; он пригласил меня к себе: жил он рядом, в древнем доме близ Фельянского монастыря; я в свою очередь притащил старика на свою квартиру и угостил его чашкой кофе.

После этого мы часто встречались, и у него, бывшего кладезем различных познаний, я почерпнул множество интересных сведений.

По своим взглядам Гослен был честным роялистом, но роялистом иронического склада. Ко всему, что касалось дней его молодости и зрелости, он относился с какой-то лирической грустью; новое же воспринимал и критически, и с сожалением, и со свойственной только ему беззлобной насмешкой. В целом это был умный и добрый собеседник, гуманист в самом высоком смысле слова, человек в чем-то очень близкий мне по духу, особенно в те критические для меня дни.

Бывая ежедневно во дворце, архивариус, рассказывая мне о том или ином примечательном событии дня, обычно глубоко вздыхал.

— Ныне положение королевской семьи ужасно, — говорил он. — Согласившись приехать в Париж, Людовик XVI пошел на самоубийство.

Я не понял и попросил Гослена пояснить свою мысль.

— Видите ли, чтобы исчерпывающе ответить на этот вопрос, надо начать издалека. Наша великая монархия со времени Людовика XIV, короля-солнца, привыкла к изысканности и пышности, причем пышность эта буквально стала основой всей ее жизни. Нельзя представить эту монархию без ежедневных торжественных процедур вставания короля и его отхода ко сну, без поездок всем двором в Марли, Фонтенбло или Рамбуйе, без театрализованных празднеств и королевской охоты. Правда, наш новый монарх лишен многих привычек и запросов своих блистательных предков, но все равно он привык к определенному окружению и установившемуся веками порядку; я не говорю уже о его молодой, прелестной и своенравной супруге, выросшей среди лести и поклонения. Чтобы вы имели возможность хоть отдаленно представить себе все это, скажу лишь несколько слов о штатах версальского двора. Штаты эти и в прежнее время, и ныне состояли и состоят не из сотен, а из тысяч человек: это целая армия. Так, например, имеются «пажи, находящиеся при дамах принцессы», и этих пажей, как вы догадываетесь, не один десяток, ибо у принцессы не менее дюжины дам; есть «служанки, дежурящие у печи королевы, для согревания принцессы» — не правда ли, мудреная должность: сразу не запомнишь! А перечислим лишь некоторых должностных лиц, обслуживающих особу монарха: «главный камердинер короля», «второй камердинер короля» и просто «камердинеры короля» — их до полусотни; «кравчие короля», «повара, готовящие королевское жаркое», и просто «повара короля» — их почти столько же; «состоящие при кубке короля», «мороженщики короля», «булочники короля» и так далее; не забудем, что все эти же должностные лица есть у королевы, у принцесс и у принцев крови; чрезвычайно велико число врачей, располагающихся по рангам: «первый хирург короля», «второй хирург короля», «третий хирург короля» и следующие ниже: «первый врач короля» — не буду продолжать перечисления, замечу лишь, что все эти категории врачей и хирургов имеются также у королевы, королевских детей, принцев и принцесс крови; то же самое можно сказать о многочисленной армии рангированных парикмахеров, «столовых слуг»? «контролеров столовых слуг», «конюших двора» и так далее и тому подобное, без конца.

В Версале все это было на месте и, главное, скрыто от посторонних взоров.

Теперь представьте, как это выглядит в Тюильри, в центре Парижа, на виду у простонародья и честных буржуа! Тем более, что разместить во дворце всю эту челядь невозможно — в Тюильри помещается лишь малая ее часть; и вот на глазах у обывателей придворная администрация вынуждена снимать для служащих двора целые дома — на Карусели, на улицах Септ-Оноре и Дофины, на Вандомской площади… Представляете, что это значит?

Это значит, что Париж увидел воочию, кто же столетиями его угнетал, пил его соки и пожирал его хлеб. Это значит, что парижанин понял, кто был этот гигантский Гаргантюа, этот ненасытный Молох, вдруг водворившийся у него на глазах в его же амбары!

Вы понимаете меня? Показывая изумленным гражданам эту армию бесполезной челяди, двор, сам того не желая, обнаружил живучесть прошлого, считавшегося давно похороненным, и этим ускорил настоящие похороны!

— Чьи?

— Свои, разумеется!..

Мы оба замолчали, и молчали долго. Каждый думал об одном и том же.

— И поэтому, — заключил Гослен, — видимое повсюду умиротворение иллюзорно. Никакие попытки промежуточных инстанций, будь то Ассамблея, будь то ратуша, не спасут положения: они лишь озлобят и двор, и народ и ускорят развязку…

Как часто впоследствии я вспоминал мудрые слова этого старика!..

И — самое интересное: как оказались близки в своих пророчествах и в своем приговоре старому порядку эти двое таких разных, таких противоположных по положению, среде, взглядам и устремлениям людей — слуга уходящего режима Гослен и глашатай нового общества Марат!..

* * *

В последующие дни «промежуточные инстанции», действительно, выбивались из сил, чтобы укрепить свои позиции и предупредить новый взрыв. И ратуша, и Ассамблея только тем и занимались, что насыщали злобу двора против героев октябрьских событий, тем более что сами боялись и ненавидели этих героев, не без основания считая их своими врагами.

Марат и его газета оказались лишь первой жертвой репрессий.

Вскоре откровенно заговорили о «мятеже», который чуть ли не стоил «свободы» французской монархии. Стали искать главных «виновников». Герцог Орлеанский, в котором подозревали «либерального» претендента на престол, согласно решению королевы, поддержанному генералом Лафайетом, был срочно отправлен в Лондон якобы для «разыскания виновников смуты», а в действительности в ссылку.

Суд Шатле, архиреакционная организация, всегда готовая к услугам трону, стал подбирать материалы и составлять досье на отдельных лиц, подозреваемых в подстрекательстве, чтобы в положенный час начать против них «дело». Вероятно, подобное досье было заведено и на меня.

Было замечено, что на отдельных домах появились кресты, начертанные мелом, — совсем как накануне Варфоломеевской ночи…

Всюду какими-то темными личностями разбрасывались листовки, в которых октябрьские события изображались как оргия убийств, якобы совершавшихся на деньги герцога Орлеанского… Наемные бандиты чуть ли не подожгли Пале-Рояль, резиденцию герцога…

Национальным гвардейцам были даны такие наставления, которые превратили этих «солдат народа» в свирепых жандармов. Ночные патрули сновали по всем улицам города, отыскивая «заговорщиков». Не проходило и дня, чтобы граждан не арестовывали по самым ничтожным поводам. Какого-то человека схватили в кафе Фуа за то, что он роздал несколько экземпляров написанной им брошюры; на следующий день осадили кафе Прокопа, подозревая, что там засели «изменники». Чуть только обыватель показывался на улице с газетой, ее немедленно проверяли, и, если она не имела официального грифа ратуши, несчастного тащили в тюрьму. Прохожие неоднократно жаловались городскому управлению, что национальные гвардейцы хватали их без всякого повода, избивали и кололи штыками; нечего и говорить, что подобные жалобы оставлялись без последствий…

Тот самый Демулен, который еще недавно вещал о «победе патриотов» и восхищался «общим благополучием», сегодня писал:

«Каждый, обладающий ружьем, дает мне чувствовать свою власть. Когда я возвращаюсь домой в 11 часов, мне кричат: «Кто идет?» «Милостивый государь, — отвечаю я, — пропустите благонамеренного патриота!..» Но он допрашивает меня и угрожает штыком. Горе немым! «Идите правой стороной!» — приказывает мне часовой. Прохожу десять шагов, и слышу новый окрик: «Идите левой стороной!..» А вот на улице Сен-Маргерит двое закричали одновременно: «По правому тротуару!..», «По левому тротуару!..» Так что я не нашел ничего лучшего, как пойти посередине улицы!..»

В своей обычной игривой и остроумной форме Камилл Демулен точно выразил суть.

— Париж лихорадит, — говорил Гослен. — Вы видите, эти господа, стремясь якобы навести порядок, в действительности провоцируют народ… Подождите, то ли еще будет!..

Старик оказался прав.

Через несколько дней после этого разговора произошли события, которые вновь вырвали меня из того внешне спокойного состояния, которое я пытался себе создать.

* * *

Известно, что чудес не бывает.

«Хлебное изобилие» оказалось недолгим.

В свое время, чтобы успокоить народ, столичные власти собрали все запасы зерна и бросили их голодающим. Но любой запас имеет предел. Прошла неделя, другая со дня всеобщих восторгов, и все постепенно вернулось в исходное положение. Мука снова исчезла, а у булочных опять стали выстраиваться «хвосты», с каждым днем становившиеся все более длинными. Пошли толки о попытках уничтожения и порчи муки, и, действительно, в водостоках, на улицах, даже в сетях Сен-Клу стали находить груды хлеба, брошенного туда провокаторами или обманувшимися в расчетах скупщиками…

Воздух столицы накалился настолько, что достаточно было малейшего повода для нового взрыва…

* * *

21 октября на рынке Палю, у булочной Дениса Франсуа, шумели недовольные. Все это были люди, которым не досталось хлеба и которые собрались, привлеченные слухами, будто Франсуа утаивает хлеб с целью спекуляции. Народ ворвался в лавку, стал искать и, действительно, обнаружил несколько караваев; это был дневной запас для семьи пекаря и его служащих. Но голод быстр и слеп в своих решениях. Франсуа схватили и поволокли в ратушу, а слух о его мнимом преступлении мгновенно облетел весь город, собрав на Гревской площади многотысячную толпу.

В ратуше пекаря допросили; его невиновность была сразу установлена. Но, якобы с целью укрыть от народной ярости, его решили препроводить в Шатле.

Однако, как видно из всего последующего, спасение бедного булочника не входило в планы «трехсот». Еще 14 октября Мирабо внес в Учредительное собрание законопроект против «сборищ», который требовал репрессивных мер против любых «незаконных демонстраций», вроде тех, которые подготовили версальский поход. И теперь подручные господина Байи, видимо, решили провести наглядный урок для скорейшего утверждения намеченного закона… Говоря иными словами, Франсуа был обречен.

Его вывели из ратуши, почти без конвоя, прямо в объятия ревущей толпы. Разъяренные люди овладели им, не встретив сопротивления, и на глазах у равнодушных представителей власти несчастный был повешен на ближайшем фонаре.

Все это произошло настолько быстро, так спазматически, что большая часть граждан, находившихся на площади, даже не разобралась в сути дела и теперь оторопело стояла в полном молчании, словно не понимая, что произошло…

Но «триста» прекрасно понимали, что можно извлечь из инсценированной ими драмы.

Не теряя времени, они отправили депутацию в Учредительное собрание с просьбой немедленно вотировать военный закон. И Ассамблея, 14 октября рукоплескавшая предложению Мирабо, не нуждалась в особенно сильных настояниях.

Только один депутат осмелился горячо возразить против этого закона в последующих прениях: это был Робеспьер.

— Народ нуждается в хлебе, — заявил он, — а вы хотите послать солдат, чтобы перебить народ… Ничего не скажешь, мудрое предложение!.. Нет, господа, не заблуждайтесь: не насильственные меры, а всесторонне продуманные решения нужны для того, чтобы прекратить источник наших бедствий и расстроить заговор, который, быть может, не оставляет нам другого средства, кроме преданности делу… Нужно не избивать голодных, а учредить истинно национальный суд!..

Робеспьера поддержал Бюзо.

Но, оставив их слова без внимания, Ассамблея единодушно декретировала пресловутый военный закон.

Сущность его состояла в следующем.

В случае «опасности для общественного спокойствия» в окне ратуши вывешивался красный флаг; после этого сигнала всякие «сборища» становились «преступными», и городские власти, отправив против них солдат, имели право, вслед за кратким предупреждением, открыть огонь по непокорным, а зачинщики подлежали смертной казни…

Этот ужасный закон был обнародован под звуки труб и барабанного боя, с мрачной торжественностью. Приставы ратуши в церемониальном одеянии разъезжали верхом по Парижу, громко оглашая текст декрета среди общего гробового молчания, в то время как национальные гвардейцы оттачивали свои сабли…

На следующий день был арестован убийца пекаря и вместе с ним какой-то бедняга, заподозренный в том, что раздавал листовки с призывом к бунту. Оба были тотчас же повешены.

Кругом продолжала царить тишина.

Молчала и пресса.

Только один из левых журналистов, Лусталло, отважился написать в своей газете:

«Военный закон принадлежит к тем ужасным мероприятиям, которые, если достигают цели, наносят глубокую рану обществу. Мера эта была задумана давно. Г. Мирабо заявил о ней, чтобы подготовить умы, и, может быть, пекарь и двое казненных были тремя жертвами, которые должны были своими жизнями оплатить подготовку этого бесчеловечного закона…»

Справедливое предположение Лусталло осталось гласом вопиющего в пустыне.

День проходил за днем.

И утром, когда я отправлялся в госпиталь, и ночью, когда иной раз возвращался домой, столица была одинаково мрачной и немой; даже хозяйки в очередях, обычно столь болтливые, словно воды в рот набрали.

Париж оцепенел. Оцепенение было долгим.

И вдруг неожиданно раздался могучий голос, который прогремел на всю столицу и на всю страну:

«Какая адская фурия отравила своим ядовитым дыханием представителей Коммуны? Безумцы! Уж не думаете ли вы, что этот клочок красного полотна укроет вас от общественного негодования? Не думаете ли вы, что несколько ваших приспешников защитят вас от справедливого гнева сограждан?..»

Голос этот принадлежал Марату.

И грянул он со страниц 34-го номера «Друга народа», неизвестно откуда и непонятно каким образом вновь появившегося в руках читателей после месячного перерыва!..

* * *

Я не выдержал и побежал к Мейе.

Жюль сидел с газетой в руках. Выражение лица его было сосредоточенно.

Он едва взглянул на меня.

— А, пришел все же! Скажу по правде, боялся, что уж никогда не увижу тебя в этой берлоге. Ну, теперь убедился Фома неверный: нашего брата голыми руками не возьмешь! Читай!

Я сел рядом с вновь обретенным другом и погрузился в неровные, прыгающие, местами смазанные строки:

«Робкие граждане, заботящиеся лишь о собственном спокойствии, баловни удачи, сосущие кровь из жил государства, и все мошенники, живущие за счет общественных злоупотреблений, ничего так не страшатся, как народных мятежей. Мятежи эти, ведущие к новому порядку вещей, грозят их благополучию.

…Но чему мы обязаны свободой, если не этим мятежам?

…Ведь это народный мятеж… привел к падению Бастилии, к сохранению Национального собрания, только он разоблачил заговор врагов народа, помешал разграбить Париж и потопить его обитателей в собственной крови.

Ведь это народный мятеж предупредил осуществление второго заговора в Версале, помешал бегству королевской семьи и предупредил гражданскую войну, несомненно явившуюся бы их следствием…»

Я не верил своим глазам. Это писал преследуемый, писал открыто, и имел смелость внушать это в такой момент!..

— А теперь прочти вот это! — Жюль передал мне другой номер.

«…Революция была бы навсегда завершена и свобода утверждена, если бы на следующий день после взятия Бастилии, 15 июля, десять тысяч парижан направились в Версаль с целью очистить Национальное собрание от дворян и прелатов, не имеющих никакого права заседать в нем.

Революция была бы доведена до конца и свобода установлена без малейшего насилия, если бы 6 октября патриотически настроенные члены Собрания, обличив аристократов, готовящихся в страхе перед расправой к бегству, не совершили бы промаха, отказав этим аристократам в паспортах.

Вместо того чтобы воспользоваться этим моментом страха с целью устранить аристократов навсегда, они дали им время перевести дух и в конце концов сами оказались порабощенными. Чтобы наложить цепи на народ, внушивший им ужас, чтобы укрепиться против него и двинуть национальную гвардию, враги общества прибегли к закону о военном положении, к кровавому закону…

…Черные заговоры вызовут ужасающую бурю, гром уже гремит над нашей головой. О, мои сограждане! Удвойте бдительность, будьте начеку и, если какое-нибудь непредвиденное событие приведет к новому всеобщему восстанию, используйте, наконец, стечение обстоятельств!..»

— Ну, что скажешь на все это? — спросил Мейе, следивший за моими глазами и заметивший, что я прочитал лист.

Что я мог сказать?.. Я был настолько потрясен, что лишь пробормотал:

— Где он? Где печатается его газета?..

Мейе вздохнул:

— Этого не знает никто. Но, судя по всему, учитель в Париже. Что с ним будет? Я думаю, народ не даст его в обиду!

— Да, ты совершенно прав, мой милый, — раздался вдруг громкий голос за нашими спинами. — Народ в обиду меня не даст. А что касается всех этих отцов-сенаторов и их подголосков из ратуши и Ассамблеи — они не посмеют. Теперь они боятся меня больше, чем когда бы то ни было, и готовы заигрывать со своим обличителем всеми силами и средствами!..

Мы вздрогнули и обернулись. Мы не слышали, как вошел он, но это был он. Скрестив руки на груди и высоко подняв голову, Марат улыбался нам улыбкой победителя.

— Ну, друзья, хватит изумляться. Перед вами не призрак, а ваш сосед. Ныне я действительно проживаю в Париже, на улице Ансьен-комеди, в доме 39… Кстати, у меня сильное желание съездить в Итальянскую оперу… Не хотите ли отправиться туда вместе со мной? У дверей ждет карета. По дороге кое-что объясню. А серьезный разговор оставим до завтра, сейчас, ей-богу, хочется отдохнуть и ни о чем не думать… Так поехали?..

У подъезда нас действительно ожидала карета с гербом… мэра города Парижа!..

— Ого! — воскликнул Мейе. — Одно из двух: или вы собираетесь везти нас не к Итальянцам, а в Шатле, чтобы не скучать в тюрьме одному, или же вы в фаворе у господина Байи!

Марат рассмеялся:

— Ты умница, Мейе, ты верно взвесил шансы; но второе из твоих предположений ближе к истине, чем первое: я и правда в фаворе, но только не у господина Байи, а у господина Лафайета!

— Не шутите так пошло, учитель!

— А я вовсе и не шучу. Впрочем, садитесь, друзья, обо всем поговорим по дороге…

* * *

Рассказ Марата был удивителен.

Утром 9 октября, спасаясь от жандармов, он укатил в Версаль, где его надежно скрыл Лекуантр. Марат написал в Учредительное собрание, требуя справедливости, требуя оградить его от преследования ратуши, сам побывал на заседании Ассамблеи, в то время еще остававшейся во дворце Малых забав, но все это не имело успеха — лидеры Собрания отнюдь не стремились прийти на помощь Другу народа. Понимая, что отныне его убежище может быть открыто, Марат оставил Версаль и вернулся в Париж, где поселился у одного своего друга в районе Монмартра. Здесь он узнал, что его типография и станки конфискованы, а издатель и компаньон его, Дюфур, убоявшись ответственности, поспешил от него отречься. Однако Марату удалось выпустить два новых номера — те самые, которые мы читали в момент его прихода.

— Я жил весьма уединенно, — продолжал Марат, — не тратя, впрочем, как вы видели, времени даром, пока мое новое местожительство не открыли и в один прекрасный момент не появился отряд вооруженных стражей порядка, чтобы препроводить меня в ратушу… Должен вам заметить, что к этому времени я успел завершить переговоры со славным дистриктом Кордельеров, с которым меня связывала старая дружба. Еще из Версаля я писал председателю дистрикта Жоржу Дантону, и теперь бесстрашные Кордельеры не побоялись предоставить мне жилье и типографию, находившиеся под их охраной, на улице Ансьен-комеди. Таким образом, отправляясь под конвоем в ратушу и не сомневаясь, что меня направят в одну из тюрем, я не слишком трусил, будучи уверен, что найдутся люди, которые меня оттуда вызволят…

И что же вдруг оказалось? Меня и не подумали арестовывать! Советники ратуши встретили своего обличителя довольно почтительно, а один из них, мой старый знакомый, даже раскрыл объятия!.. Я не успел прийти в себя от изумления, как вдруг появился сам господин Лафайет во всем своем генеральском величии. Он любезно поклонился и не менее любезно пригласил меня в отдельный апартамент и там имел со мной конфиденциальную беседу…

Марат откинулся на сиденье кареты и замолчал, явно упиваясь впечатлением от своего рассказа.

— Ну и что же, — не выдержал затянувшейся паузы Мейе, — о чем он толковал с вами?

— О многом, — с деланным равнодушием промолвил Марат и даже зевнул, — Не вдаваясь в подробности (сейчас нет охоты, да и, кроме того, мы подъезжаем), замечу, что сей муж расшаркался передо мной, и я понял, что вся их компания трепещет, прочитав два последних номера «Друга народа»… Да, представьте себе, я четко уловил, что «герой двух частей света» попросту боится меня!.. Забавно, не правда ли?.. Как только я понял это, я тут же догадался и о другом: сегодня они не посмеют арестовать меня… Я сделал несколько комплиментов генералу, генерал мягко попросил меня в дальнейшем воздержаться от резкостей, на что я ответил уклончиво; видимо, мой ответ был принят за согласие; мне пообещали вернуть конфискованные станки и предложили этот экипаж, дабы я не утрудил своих драгоценных ног после столь утомительной беседы… У меня хватило наглости принять предложение. Когда ливрейный кучер спросил, куда меня везти, я ответил, что к Итальянцам, а перед этим — к вам. Вот, собственно, и все. Кажется, мы приехали, и даже умудрились не опоздать… Насладимся музыкой, друзья! А завтра заявляйтесь ко мне пораньше — не забудьте: номер 39! — и там поговорим о деле…

* * *

Ровно в девять утра мы были на новой квартире Марата. Журналист уже сидел за столом и писал. Принял он нас сердечно и сразу же перешел к цели своего приглашения.

— Итак, друзья, будем говорить серьезно. Вчера я понял, что они меня боятся, боятся сильнее, чем остальных публицистов. Если бы я намекнул, мне предложили бы деньги, должности, не знаю, что еще… Я был настолько политичен, что, поняв все, сделал вид, будто не понял ничего, и отделался полуобещанием, — это, как вы понимаете, дает нам передышку. Ее необходимо использовать в максимальной степени: нужно быстро и точно нанести главный удар. Вы догадываетесь кому?

Марат пытливо посмотрел на нас. Мы молчали.

— Раньше я по преимуществу бил аристократов, двор, весь старый порядок, не желавший сдавать позиций: это была главная опасность. Версальский поход несколько ошарашил этих господ: в данный момент субъекты типа Сен-При не представляют непосредственной опасности — понимая это, многие из них пустились в бега. Не так опасна и ратуша с господами Байи и Лафайетом — это подголоски, враги второго порядка. Кто бы, вы думали, в настоящее время является самой зловещей фигурой?

Мы молчали.

— Господин Неккер, министр финансов, по существу, первый министр государства, — ответил за нас Марат.

Мене понимающе кивнул головой.

Я был ошеломлен. Господин Неккер, этот толстый симпатичный мужчина, который помог нам в Версале и которого Сен-При оскорблял у нас на глазах!.. Это казалось диким.

— Не может быть! — не сдержался я.

Марат словно не расслышал моего возгласа.

— Как Неккер в прошлом — крупнейший банкир Женевы. Он составил огромное состояние на всевозможных спекуляциях, на игре канадскими цепными бумагами, на сомнительных махинациях с акциями Ост-Индской компании и на многом другом. В настоящее время это богатейший человек Франции, лидер самых крупных собственников страны. Ему нельзя отказать в уме и знаниях; беда в том, что свою просвещенность он употребил не на пользу народу, а во вред ему. Поняв слабое место двора, страдавшего хроническим банкротством, Неккер, точно пиявка, присосался к монархии. Его пытались прогонять, но потом неизменно снова возвращали. Неккер выделился на королевской службе еще до революции. Но если до 14 июля он стремился предотвратить революционный взрыв, то после падения Бастилии все его помыслы были направлены на то, чтобы ограничить результаты этого взрыва и по возможности свести их на нет.

Вы удивляетесь, почему народ голодает? Каждый отвечает на этот вопрос по-разному. Сен-При винит Учредительное собрание, члены продовольственной комиссии — плохой урожай, ратуша — «безумства черни».

Но подлинный главный виновник голода и всех наших бедствий — Неккер.

Это он, используя так называемую «свободу торговли», набивает карманы спекулянтам, а заодно и самому себе.

Это он потакает грязным заговорам, оплачивает продажных пасквилянтов, чернящих дело народа и революции.

Это он отдает приказы господам Байи и Лафайету, своим борзым, а при надобности — заплечных дел мастерам.

И при всем этом — отсюда и сила сего господина — он играет в либерализм, проливает крокодиловы слезы по поводу народных бедствий, корчит из себя чуть ли не героическую фигуру…

О, я прекрасно раскусил его.

В самом начале борьбы я имел наивность честно предупредить министра в личном письме, что буду с ним биться открыто — без уловок и коварства и от него попросил того же.

К кому я взывал! На чье благородство надеялся! Результатом этого письма была травля, завершившаяся пресловутым «делом Жоли» и моим арестом.

Теперь он, видимо, перетрусил: версальский поход и моя дальнейшая деятельность показали ему, что «Друг народа» не бросает слов на ветер. И по здравым размышлениям он решил временно выпустить меня из своих цепких лап, уповая на мое «благоразумие».

Ну что ж, он оцепит его, и в самом скором времени!.. Мы стояли подавленные, лишенные дара речи.

— Надеюсь, вы поняли меня, друзья? — Марат снова испытующе посмотрел на нас. — Сегодня я еще лишен издателя и типографских работников, ко у меня есть станки, есть защита славных Кордельеров и есть вы — а с такими силами можно добиться многого! Главное — не терять времени и максимально использовать передышку!..

Я не утерпел:

— Почему вы второй уже раз говорите о «передышке», учитель?

Марат улыбнулся:

— Потому что через две-три недели, поняв, что я не внял их призывам, подручные господина Неккера начнут все сызнова, и тогда…

Он замолчал.

— Что же «тогда»? — спросил Мейе.

— Что будет завтра, это мы увидим завтра, а сегодня, засучив рукава, за работу — вот единственное, что я могу вам ответить!.. Кстати, вас, вероятно, удивляет, почему я уверен в двух-трех неделях, а не всего, скажем, в двух-трех днях?.. Так вот, милые мои, последний секрет, который сегодня вам поведаю: из разговора с господином Лафайетом я уловил, что он не был бы слишком недоволен, если бы я разок-другой легонько боднул господина Неккера!.. Не верите?.. Напрасно!.. По видимому, генерал завидует министру, точнее, его популярности и не прочь ее несколько поубавить… Это не значит, конечно, что ратуша будет долго сносить мои «бесчинства»; но это вселяет в меня уверенность, что она не станет и особенно торопиться, — следовательно, мы располагаем некоторым запасом времени, и уж от нас зависит, чтобы не растратить его зря!..

Дня четыре спустя армия добровольных глашатаев с пачками серых листов под мышкой пронеслась вдоль улицы Ансьен-комеди, крича на весь Париж:

— Читайте!.. Читайте очередной номер «Друга народа», выпущенный сегодня господином Маратом!.. Читайте, и вы узнаете, какими средствами министр финансов Неккер привел Францию к государственному банкротству!..

И Париж, два месяца молчавший, дружно откликнулся на призыв своего трибуна.

Как и накануне октябрьских дней, газету читали вслух, читали повсюду: на площадях и в парках, у подъездов домов и на террасах кафе…

Глава 9

В моих дневниках периода революции несколько дат подчеркнуты красным цветом; к их числу относится и 22 января 1790 года. Впрочем, если бы день этот не был выделен в дневнике и если бы даже вовсе не было дневника, я все равно помнил бы о нем как об одной из важнейших вех моей жизни: ведь именно этот день заложил основы нашей дружбы с Маратом! А потому считаю непреложным долгом своим — и перед памятью Марата, и перед читателем — поведать о 22 января столь же подробно, как и о моем версальском революционном крещении: оба события для меня, а следовательно, и для повести этой вполне равноценны.

* * *

Пожалуй, никогда до времени Конвента Марат-журналист не был столь благополучен, как в начале 1790 года: он располагал превосходной типографией, надежной защитой, преданными помощниками и благодарными читателями; работа спорилась, перо было острым, и «Друг народа» гремел по всей Франции, точно канонада близких побед.

С середины декабря, по договоренности с Дантоном и другими вожаками Кордельеров, журналист утвердился в обширных апартаментах отеля Лафотри на улице Ансьен-комеди; здесь помещались его квартира, редакция и типография. Поскольку отель Лафотри принадлежал военной комиссии дистрикта, он денно и нощно охранялся тридцатью солдатами.

В бюро Марата ежедневно собиралась редакционная коллегия, состоявшая из шести человек; производством заведовала мадемуазель Виктуар Нуа, сухощавая блондинка, дама весьма энергичная, хозяйственная и расторопная; мы с Жюлем выполняли функции секретарей (Мейе работал с учителем в течение дня, так как был занят в театре лишь по вечерам, я же, напротив, поглощенный учебой утром и днем, мог уделять газете вечера); наконец, журналист располагал несколькими типографскими рабочими и мальчиком-курьером.

Откуда Марат брал средства для содержания подобной махины?

Подписка стоила 12 ливров в три месяца; собранных с подписчиков сумм едва хватало на бумагу и краску. Кроме того, журналист, прервавший в октябре — ноябре 1789 года издание газеты вследствие обрушившихся на него гонений, задолжал своим подписчикам и теперь погашал задолженность (чтобы скорее покрыть ее, он выпускал иногда по два номера в день!). Небольшие личные сбережения Марат израсходовал полностью еще на первом этапе своей публицистической деятельности. Что же оставалось? Величина с отрицательным знаком!

Враги Марата заявляли, будто журналиста тайно субсидировала коллегия парижских булочников! Трудно придумать более несуразную ложь. Общеизвестно, что в эти дни Друг народа, обличая скупщиков и спекулянтов, нанес не один удар владельцам столичных пекарен и хлебных лавок, не без оснований подозревая многих из них в сговоре с аристократами. Нужно обладать поистине извращенным воображением, чтобы утверждать, будто недруги революции давали средства на разоблачение собственных проделок!

Не выдерживает критики и другое, весьма распространенное мнение, будто бы деньги на газету давал Дантон. Председатель Кордельеров, действительно, в то время был полностью солидарен с Маратом; но состоятельны человеком он стал много позже, а сейчас, выплачивая огромный долг, при всем желании не мог сделать крупного займа своему единомышленнику.

Ныне считаю себя вправе сказать наконец то, о чем стоически молчал много лет: пусть узнают господа пасквилянты, что одним из многих кредитодателей Марата в те месяцы был не кто иной, как пишущий эти строки!..

Да, именно я, Жан Буглен, сын бордосского арматора, финансировал славные дела, совершенные Другом народа в январе 1790 года! И — надеюсь, читатель поймет меня, — когда сегодня я вспоминаю об этом, чувство заслуженной гордости поднимается в старой и слабой груди моей…

Решение созрело мгновенно, едва я понял, что журналист сидит на мели (понял же я это в середине декабря 1789 года). Я прикинул всю свою наличность; она была не так уж велика, но и не слишком мала. Рассчитав, сколько мне понадобится при самой строгой экономии (пришлось, между прочим, оставить чудную двухкомнатную квартиру и перебраться в крошечную каморку у той же мадам Розье), я остальное тут же предложил Марату.

Журналист принял мой дар без ложной щепетильности и обычных в подобных случаях словоизлияний. Он крепко пожал мою руку, пристально посмотрел мне в глаза и вдруг расхохотался:

— О, если бы ваш добрый папаша узнал об этом, воображаю его радость!

Я, хотя и покраснел до ушей, твердо ответил:

— Учитель, мой отец и я — далеко не одно и то же, и вы, кажется, должны бы это знать. Верьте, что и впредь Жан Буглен будет делать все от него зависящее, чтобы помочь общему делу!..

Действительно, начиная с этого дня я принялся отчаянно забрасывать родителей письмами. Оказалось, что расходы бедного студента неуклонно возрастают! Нужно-де было покупать и то и это — не мог же я своим костюмом и предметами обихода позорить нашу семью! Оказалось, что жизнь дорожает с каждым днем — а мне надо хорошо питаться; что повышается квартирная плата — а мне по роду своих занятий следует иметь достаточно просторное помещение! Кроме того, не мог же я вести жизнь аскета! Да еще приходилось постоянно делать цепные подарки господину Дезо и другим профессорам — уж так положено в столице! И чего только еще я не придумывал, на какие уловки не шел, требуя денег и денег!..

Бедные родители мои! Не знаю, верили они мне или нет, но просимые суммы высылали исправно. Боже, каким отчаянным мотом я, вероятно, им представлялся! Разумеется, конец этой комедии рано или поздно должен был наступить, и он наступил. Но об этом после. Пока же я имел возможность исправно поддерживать моего обожаемого мэтра и нести ответственность за то, чтобы газета выходила регулярно.

* * *

В качестве секретаря Марата я проник в «тайны» успеха его газеты. Собственно, никаких тайн и не было. Просто бюро «Друга народа» оказывалось постоянно открытым для жалоб и просьб всех обездоленных и угнетенных, и не было ни одного из них, кто бы не получил моральной, а то и денежной помощи и поддержки от редактора.

За несколько недель передо мной прошли сотни людей.

Это были ремесленники и рабочие, лакеи важных господ и крестьяне из пригородов Парижа, судейские клерки и подмастерья пекарей, монахи и монахини различных орденов, мелкие разносчики и поденщики, обманутые батраки и обыватели, избитые национальными гвардейцами.

Каждый приходил со своей бедой.

Но каждый при этом приносил какие-то сведения. В девяти случаях они не представляли большого интереса. Но в десятом… Правда, для меня и этот десятый прошел бы незамеченным. А вот Марат видел все.

Великое, неповторимое искусство Марата — искусство его сердца и головы — заключалось в том, что, выслушивая рассказы тысяч клиентов, бедняков, наводнявших редакцию, он умел выявить малейшую крупицу, ничтожнейшие данные, на которые иной журналист просто не обратил бы внимания, но которые для его необыкновенного чутья становились надежным строительным материалом. Эти крупицы будоражили его сознание, вызывали деятельную работу мысли, наталкивали на определенные заключения, и вот из-под его пера выходила новая статья — новый сигнал тревоги, отдававшийся гулом набатного колокола по всей стране.

Современники удивлялись: как, исходя из чего, Марат почти точно предсказывал тот или иной политический ход правящей партии, откуда он знал наперед о каждом новом катаклизме, угрожавшем народу?

Но не все знали, что предсказания его опирались на твердые положительные данные, которые он умел найти лучше, чем кто-либо другой, и в которых его чуткое сердце разбиралось глубже, чем профессиональный нюх многочисленных соперников по славе.

* * *

Вот и сейчас, в начале 1790 года, Марат бил прямо в цель.

Он не разменивался на мелочи, в отличие от других редакторов столичных газет. Он каждый день наносил удары главному врагу — министру финансов. Марат находил особенно уязвимые места в политике Неккера и поражал их со всей силой своего страстного темперамента.

Господин Неккер понял, с каким противником ему приходится иметь дело.

Он принял энергичные контрмеры.

Прежде всего он попытался устрашить журналиста, отправив к его дому четыре десятка национальных гвардейцев.

Но гвардейцы господина министра встретили заслон из гвардейцев Кордельеров, а общее собрание дистрикта немедленно взяло журналиста под свою защиту и объявило, что он не может быть арестован без санкции местных властей.

Тогда господин Неккер мобилизовал свору продажных пасквилянтов, и Париж наводнился анонимными брошюрами, разного рода «Анти-Маратами», с помощью которых всесильный министр рассчитывал опорочить противника и свести его влияние на нет.

Результат оказался обратным. Парижане смеялись над «Анти-Маратами» и с еще большим вниманием прислушивались к голосу своего глашатая; последний же, вместо того чтобы «образумиться», лишь усилил выпады, используя лживые наветы и тактические промахи своих «обличителей».

Наконец господин Неккер решил прибегнуть к испытанному средству, никогда ранее не дававшему осечки: раз неуемного журналиста нельзя было устрашить, его следовало купить!..

В одно прекрасное утро в бюро Марата прибыл весьма вежливый кавалер, предложивший, после многих поклонов и реверансов, мир, забвение и новый курс. Говоря от имени его пославших, он намекнул, что, если Друг народа его правильно поймет и направит силу своего пера в другую сторону, речь может идти ни много ни мало как о миллионе…

Миллион!.. Воистину по-королевски!..

Марат всем своим видом изобразил благожелательное изумление и поспешил вежливо выпроводить своего обходительного гостя.

А на следующий день, 18 января, он дал публичный ответ на выгодное предложение.

Этим ответом было «Разоблачение господина Неккера, первого министра финансов, направленное в народный трибунал господином Маратом, Другом народа» — самый яркий и страстный из всех его антиправительственных памфлетов этих лет.

«Разоблачение господина Неккера» — пятьдесят страниц убористого текста — произвело огромное впечатление на современников. Почти все газеты — как враждебные Марату, так и солидарные с ним — откликнулись на новый памфлет.

Авторитет первого министра, еще недавно весьма высокий, был поколеблен до основания.

Теперь всполошились все: правительство, Учредительное собрание, ратуша.

Господин Неккер понимал, что, не уничтожив своего хулителя, он никогда не сможет подняться в глазах населения страны: любой его самый хитрый шаг будет неизменно раскрыт и осмеян.

Господин Байи, давно ненавидевший Марата, почувствовал, что на этот раз серьезно задет престиж ратуши: нужно было наказать не только смутьяна газетчика, но и непокорный дистрикт, осмелившийся присвоить себе власть муниципалитета.

Господин Лафайет, где-то в глубине души довольный ударами, посыпавшимися на его соперника, вместе с тем видел, что дело зашло слишком далеко и оставлять безнаказанным его нельзя.

Все трое объединились и сделали представление суду Шатле.

Генеральный прокурор Шатле господин Фландр де Бренвиль, которому неоднократно доставалось от Марата, все же не сразу принял решение: он трусил.

Но Учредительное собрание не замедлило прийти ему на помощь. 20 января от имени конституционного комитета депутат Сиейс обрушился на «зажигательные писания» и предложил законопроект «относительно поступков, могущих быть совершенными через злоупотребления печати». Доклад Сиейса был восторженно принят большинством Собрания.

И вот с благословения Ассамблеи господин Фландр де Бренвиль наконец решился: 21 января он подписал окончательный приказ о взятии под стражу Марата.

На следующий день были мобилизованы все военные силы Парижа, чтобы привести этот приказ в исполнение.

Марат прекрасно понимал существо происходящего, хотя все приготовления эти происходили в глубокой тайне, которая мне открылась лишь много лет спустя.

Номер «Друга народа», вышедший в день проведения операции, содержал в редакционной статье знаменательные слова:

«…Не будем обманываться: мы в состоянии войны с нашими врагами…»

Да, это была война, настоящая война.

Ночь на 22 января я провел дурно.

Мне снился страшный сон…

Закончилось сражение, и наши войска были разбиты. Остался маленький отряд, возглавляемый мною. Мы бежали по полю, устланному трупами наших братьев, а сзади, гремя оружием, наступал противник.

Картина была настолько яркой, что запомнились подробности: сочно-зеленая трава под ногами, свинцовые облака над головой, оскаленные лица мертвых…

Как странно!.. Потом, два с половиной года спустя, это все повторилось, но повторилось наяву: отступая о пехотной бригадой вдоль полей Шампани, я видел ту же зеленую траву, и те же облака, и тот же оскал мертвых, и до боли хотел проснуться. Но проснуться не мог, ибо то был уже не сон…

Но тогда, 22 января, когда грохот подков и скрежет железа достиг предела, я проснулся. И некоторое время лежал с закрытыми глазами, ничего не понимая: сон исчез, но звуки его остались…

Наконец я открыл глаза.

В комнате была предутренняя мгла. За окном слышались все те же звуки и временами выкрики:

— Направо, вперед!..

— Становись!..

— Ружья к ноге!..

Я быстро оделся и вышел.

Мадам Розье стояла со свечой в руке и мелко крестилась. Увидев меня, она воскликнула:

— Бог мой, да что же это?.. Неужели война?..

Я пожал плечами и захлопнул дверь. Отовсюду выглядывали встревоженные лица.

Я постучал к Мейе, но мне никто не ответил.

На улице, несмотря на раннее время (было ее позже начала восьмого), оказалось полно людей: мостовую занимали вооруженные гвардейцы в голубых мундирах, на тротуарах толпились обыватели.

Пройдя несколько шагов, я столкнулся с нашим мальчиком — курьером Жако. И вот что он мне рассказал.

Большую часть прошедшей ночи Марат провел в типографии. Затем под утро, отослав Жако с корректурными листами к мадемуазель Нуа, он отправился спать; после попытки господина Неккера организовать вторжение в его квартиру журналист из осторожности обычно ночевал не дома. Едва Жако успел отнести корректуру (еще не было семи), как на улицах началась кутерьма. Мальчик, увертливый и ловкий как кошка, за какие-нибудь полчаса обследовал почти весь квартал и везде видел одно и то же: территория дистрикта наводнялась национальными гвардейцами. Они шли из округов Сен-Рок, Септ-Оноре, Варнавитов и Генриха IV. Солдаты перекрыли проходы из Сент-Антуанского и Сен-Марсельского предместий, оцепили мосты, расположились пикетами на главных магистралях. Это была облава!

Однако кого же так упорно разыскивали холодным январским утром, кто мог вызвать против себя целые легионы национальных гвардейцев?..

Жако посмотрел на меня с сожалением.

— Как, неужели, сударь, вы не догадываетесь?

Я не догадывался.

— Тогда взгляните вон туда, и вы увидите, где собираются главные силы.

Главные силы собирались вокруг отеля Лафотри.

Тут я сразу все понял. Сделав знак мальчику следовать за собой, я направился к дому номер 39.

* * *

Мы прибыли вовремя, чтобы увидеть весьма выразительную картину.

У подъезда сгрудились национальные гвардейцы дистрикта, как обычно охранявшие отель Лафотри. Толстый офицер в белых перчатках, по видимому возглавлявший один из легионов вторжения, вел переговоры с начальником пикета, хорошо знакомым мне сержантом Ле Ружем.

Толстяк горячился:

— Но разве вы не видите, сержант, кто перед вами? Я капитан Пленвиль, и вы обязаны мне повиноваться!

Ле Руж отсалютовал офицеру:

— Господин капитан, я к вашим услугам!

— Тогда, черт возьми, почему же вы не хотите пропустить нас?

— Господин капитан, я на посту и исполняю приказ своего начальства. Прошу извинить, но вам следует обратиться к руководству дистрикта!

— Однако я имею полномочия, подписанные генералом Лафайетом!

— Господин капитан, я надеюсь, вы, как военный и офицер, не захотите, чтобы мы нарушили присягу!

— Дьявольщина! Вы ведь как раз и нарушаете ее, отказывая мне в повиновении!

Но Ле Руж был непреклонен. Снова самым почтительным тоном он предложил Пленвилю обратиться в комитет дистрикта.

Толстый капитан колебался. Конечно, ему ничего не стоило прорвать ряды малочисленных стражей и силой овладеть входом в отель; но, по видимому, его смущала молчаливая толпа, возраставшая с каждой секундой и явно не сочувствовавшая его планам. Он отошел от Ле Ружа и стал тихо беседовать о чем-то с двумя господами в черном, сопровождавшими его отряд.

Я понял, что нельзя терять ни мгновения.

Шепнув Жако, чтобы тот оставался у подъезда и внимательно наблюдал за происходившим, сам я почти бегом, переулками и задними дворами, бросился к Кордельерскому монастырю.

Близ ограды церкви стояла группа людей.

Это были комиссары дистрикта; я узнал председателя Дантона, а также его коллег Фабра д'Эглантина и Паре. Здесь же находился и мой пропавший друг Мейе. Почти одновременно со мной к монастырю подошел военный в форме офицера национальной гвардии — начальник сооруженных сил дистрикта Ла Вийет.

Дантон громко говорил Жюлю Мейе:

— Это покушение на права человека! Клянусь честью, мы этого так не оставим!..

— А по-моему, — возразил Ла Вийет, — мы обязаны повиноваться властям!

Дантон побагровел. Но прежде чем он успел ответить, я, обращаясь к нему, рассказал о происходившем у отеля Лафотри.

— Вот видите! — криво улыбнулся Ла Вийет. — Они действуют по закону, и мы должны уступить, если не хотим оказаться мятежниками!

— Уж лучше быть мятежниками, чем уступать всякой сволочи! — воскликнул Дантон. — Да к тому же разве ты не видишь, что они первые нарушают закон!..

Комиссары словно набрали в рот воды и нерешительно переминались с ноги на ногу. Ла Вийет пожал плечами и заявил, что будет сохранять нейтральную позицию — он не может выступать против своего начальства.

— Впрочем, объясняйся с ними сам, — махнул он рукой. — А вот, кстати, и они!..

Действительно, к нам направлялся уже знакомый мне капитан Пленвиль в сопровождении двух судейских, одетых в черное.

Дантон выпрямился. Было заметно, что он волнуется, хотя и желает казаться спокойным. Лицо его оставалось багровым, и чуть дергалось левое веко.

Он холодно ответил на приветствие Пленвиля и осведомился, что ему нужно.

Толстый офицер объяснился и предъявил приказ. Дантон развел руками.

— Сожалею, господа, но подобному приказу Кордельеры подчиниться не могут. Вы понимаете, чего требуете? Арестовать журналиста в свободной стране только за то, что журналист высказывает свои взгляды!.. И это после недавнего утверждения закона о свободе слова в печати, изданного Национальным собранием!..

Пленвиль презрительно усмехнулся и кивнул одному из приставов. Тот принялся монотонно объяснять:

— Пусть господа комиссары дистрикта тщательно обдумают свои слова и поступки. Неповиновение судебным и муниципальным властям — это бунт. Ссылки на Учредительное собрание ничего не меняют, ибо законодатели и Коммуна — единое целое, и невыполнение приказа ратуши означает отказ от повиновения Ассамблее! К тому же, — пристав указал рукой на соседние улицы, — все кругом занято национальными гвардейцами, их не менее десяти тысяч, и всякое сопротивление бесполезно. Так что, господа, если ваш комитет заупрямится, приказ будет выполнен с помощью силы!..

При последних словах краска вдруг схлынула с лип Дантона. Я видел, что он едва сдерживается. Его голос принял зловещий оттенок.

— Ваши войска собрались здесь незаконно, — прорычал он. — На беззаконие мы можем ответить беззаконием. Вы угрожаете силой? Но еще неизвестно, чьи силы больше. Если Кордельеры ударят в набат, нам на помощь придут предместья. Вы говорите, что привели сюда десять тысяч солдат? Мы сможем выставить, если потребуется, двадцать тысяч!..

Представители власти переглянулись. Капитан Пленвиль больше не смеялся. Вся его важность вдруг словно испарилась. Сняв перчатку, он вытер пот со лба. Ла Вийет отчаянно делал Дантону предостерегающие знаки.

Председатель дистрикта даже не взглянул в его сторону. Теперь его голос был подобен грому.

— Жаль, что приходится иметь дело с трусами. Если бы батальон Кордельеров был так же мужествен, как я, всех вас давно бы вышвырнули отсюда!..

Ла Вийет подошел к Дантону, схватил его за руку и быстро проговорил:

— Опомнись! Соображаешь ли ты, что несешь? Это же черт знает что такое!..

Председатель осекся. Совершенно другим тоном он добавил:

— Разумеется, это мое частное мнение. Как свободный гражданин, я волен говорить, что думаю.

И тут же, не обращая внимания на остолбеневших стражей порядка, подхватил под руку меня и Жюля и увлек в сторону.

— Слушайте, друзья мои, что я скажу, — шептал Дантон. — Вероятно, нам не осилить этих негодяев: их слишком много. Но я могу поручиться за некоторое время: часа три-четыре, во всяком случае, я буду их держать. Не теряйте же времени, идите и спасайте Марата — его нужно скорее увести отсюда, увести, используя любые средства, иначе ему несдобровать…

— Но, господин председатель, — попробовал возразить Мейе, — ведь вы же сами сказали, что можете поднять двадцать тысяч! Почему бы не попытаться дать отпор?..

Дантон помрачнел.

— Сказал… Да, сказал, но, определенно, хватил через край! Уж больно вывели из себя эти наглецы! Но взгляните, кто меня окружает! И такие — повсюду. А это значит, что, если даже допустить, будто Кордельеры могут выгнать солдат с территории дистрикта, это все равно лишь привело бы к гражданской войне, в которой мы с вами не имели бы шансов на победу… Но хватит пустых разговоров! Поспешите!..

Мы быстро завернули за угол. И все же успели услышать слова Дантона, обращенные к представителям власти:

— Терпение, господа! Мы не вправе решать это дело сами. Через час-другой соберутся граждане дистрикта и решат; я думаю, их решение будет в вашу пользу!..

— Ну и хитрюга! — пробормотал Мейе. — Однако давай соображать, что будем делать!..

* * *

План составили на ходу.

Поскольку Жюль был слишком известен в квартале, он побоялся взять на себя спасение Марата — его могли задержать у входа в дом, и тогда бы все провалилось. Мейе решил дежурить у отеля Лафотри, чтобы своими глазами проследить за судьбой редакции и типографии.

Главная роль поручалась мне.

Самое трудное заключалось в том, как незаметно провести учителя через ряды гвардейцев. Вот тут-то Жюлю и пришла на ум блестящая идея.

Мы с Маратом были одинакового роста и сложения. А это значило, что он мог переодеться в мое платье!..

Я должен был выбрать свой лучший костюм и доставить его журналисту (провести меня к нему мог наш Жако). После того как Марат достаточно изменит свою внешность (шелковые чулки, длинный редингот, жабо, белый парик и шляпа, надвинутая на глаза, сделали бы его почти неузнаваемым), свободный выход ему будет обеспечен. Что же касается меня… Об этом мы много не размышляли: это было не так уж и важно. Я мог пройти вместе с ним, после него или же остаться на какое-то время у его хозяев — смотря по обстоятельствам.

Ну разве это не был гениальный план?..

Когда мы с Жако подошли к нужному дому, я чуть было не отказался от осуществления гениального плана.

Переулок был буквально наводнен солдатами. Они дежурили у каждого подъезда и внимательно следили за входящими и выходящими, а у иных даже спрашивали документы. Впрочем, входящих и выходящих было очень немного: кто раньше из любопытства спустился вниз, теперь стоял и глазел, кто же остался дома, продолжал там оставаться и не высовывал носа на улицу.

Мы смешались с толпой. Я чувствовал себя как нельзя хуже: огромный сверток под мышкой жег мне руку, ноги подкашивались. Я понимал, что, если меня остановят у подъезда и начнут проверять содержимое свертка, все пропало. Пусть правильно поймет меня читатель: боялся я, разумеется, не за себя…

Люди вели себя сдержанно, но в этой сдержанности чувствовалась немая угроза.

Когда офицер грубо толкнул и оскорбил рабочего, стоявшего рядом со мной, тот спокойно ответил:

— Ничего не выйдет, дружок. Ты хотел бы нас спровоцировать, я это вижу. Но мы сохраним спокойствие до тех пор, пока это будет нужно, и пусть лопнут от ярости все аристократы, которые прислали тебя сюда!..

А одна из женщин крикнула с гневом и презрением, обращаясь прямо к гвардейцам:

— Мой муж тоже солдат! Но если бы он был так подл, что пожелал бы арестовать Друга народа, я сама раскроила бы ему череп!..

Мы стояли, смотрели и слушали. Однако нужно было на что-то решаться. Жако понял причину моих сомнений и предложил:

— Сударь, давайте, я отвлеку этих господ, а вы пройдете незамеченным!

О, сорванец Жако! Парижский мальчишка, как часто я потом думал о тебе! Твоя находчивость спасла наш план, бывший под угрозой крушения…

Мальчик подошел вплотную к подъезду.

Засунув руки в карманы, он стал насвистывать как то песенку и при этом довольно нагло посматривал на гвардейцев.

Один из стражей не выдержал:

— Эй, тебе чего надо?..

Этого только и ждал Жако. С самым невинным видом не вынимая рук из карманов, он спросил:

— Не можете ли вы сказать, добрые господа, за кем это вы охотитесь?

Все пикетирующие подъезд обернулись к мальчику.

— А ну, марш отсюда! — гаркнул гвардеец.

— Зачем так грубо, господин соглядатай? Ведь я ж вас только спросил!..

— Вот я тебе сейчас и отвечу! — крикнул взбешенный гвардеец и бросился на Жако. Мальчик проворно юркнул в толпу. Я, не менее проворно, никем не задержанный, юркнул в подъезд…

* * *

…Пришлось долго стучать, прежде чем за дверью послышались шаркающие шаги. Когда я назвал свое имя, дверь открылась, и пожилой человек в рваном халате предложил мне следовать за ним.

В комнате, куда мы вошли, были двое.

Старая женщина ломала руки и тихонько причитала.

Марат, сдержанный и мрачный, пытался ее успокоить:

— Будет вам, мадам Мишо! Ей-богу же, нет ничего страшного; во всяком случае, волноваться абсолютно нечего!

— Да как же нечего! — стонала женщина. — Ведь вы, да и все мы, в западне!

— Ну, до западни, положим, еще далеко. Подумаешь, какие-то там несколько сотен гвардейцев… А вот и Буглен — он все сейчас уточнит!..

— Не несколько сотен, а десять тысяч, учитель! — с ходу выпалил я.

— Ого! А не многовато ли ради одного человека?.. Поневоле проникаешься уважением к себе и чувствуешь себя сказочным гигантом!.. Впрочем, откуда у вас эти сведения?..

— Я только что виделся с Дантоном!

— И он сказал?..

— Он сказал, что сможет удержать поток в течение трех-четырех часов!

— Стало быть, сказочный гигант-то не я, а он. Три-четыре часа! Да за это время можно уйти на край света! Слышали, мадам Мишо! Да вытрите же слезы, наконец, и познакомьтесь с моим юным другом прославленным патриотом Жаном Бугленом!..

Мадам Мишо на минуту прекратила стенания, чтобы ответить на мой поклон. Марат отвел меня в угол комнаты и тихо попросил:

— Пожалуйста, как можно подробнее!..

Я рассказал все, что знал.

Марат задумался.

— Все это отлично, — рассуждал он сам с собой. — За три-четыре часа можно уйти на край света… Допустим… Но как я выйду отсюда? Мой облик слишком хорошо известен, и меня схватят тут же…

— Это предусмотрено, учитель! — Я радостно протянул ему свой пакет.

— Предусмотрено?.. Интересно… А ну-ка, разверните!..

Я развернул.

— Мой бог! — воскликнул Марат. — Да вы просто молодец! Здесь все необходимое для того, чтобы я выглядел как порядочный человек! Чудесно! Но чья же все-таки это выдумка?..

— Моя и Жюля, — скромно ответил я.

— Узнаю почерк артиста… А ведь ты-то сам настоящий герой! Дай же я обниму тебя, мой мальчик!..

Горячая волна поднялась от груди к самому горлу… Марат впервые сказал мне «ты»!.. Он верил мне!.. Он считал меня близким человеком!..

Я упал к нему на грудь, омывая ее слезами…

Журналист не дал моему восторгу слишком затянуться.

— О, — вдруг воскликнул он, — я тоже придумал нечто!.. А ну-ка, мадам Мишо, поройтесь-ка в вашем гардеробе, не найдете ли вы там нарядного женского платья?..

— Конечно, и не одно!

— Тогда вот что. Поглядите на эту детскую мордашку, — Марат указал на меня, — она ведь может сойти за девичью, не правда ли?..

— Что вы задумали, учитель? — краснея, воскликнул я.

— Разумеется, сойдет, — улыбнулась наконец мадам Мишо, — да еще какую хорошенькую девушку из него можно сделать!

— Так вот, пожалуйста, сделайте, и поскорее! Если я, добропорядочный буржуа, выйду под руку с молодой девушкой… Действуйте же, мадам, а я пойду переоденусь в соседней комнате!..

* * *

Я не стану описывать моих нравственных мучений, мучений настолько сильных, что они чуть ли не убили радость предшествующих минут; скажу только, что уважение к Марату и преклонение перед ним помогли мне вытерпеть пытку. Замечу еще, что мадам Мишо поработала на славу, и когда я взглянул в зеркало после всех ее манипуляций, то, право же, не узнал себя…

И потом, когда мы очутились на улице, я убедился в правоте Марата: несколько гвардейцев заглянули мне в лицо, один даже подмигнул, но никому не пришло в голову обратить внимание на моего респектабельного спутника! И только громкий смех, вдруг раздавшийся из толпы и заставивший меня похолодеть, чуть не испортил все дело; то хохотал негодник Жако, упивавшийся нашим маскарадом!..

Что можно к этому прибавить?

Мы благополучно миновали все посты и, никем не потревоженные, вышли из запруженного гвардейцами дистрикта. Наш путь лежал в Гро-Кайо, где обитал друг Марата, уехавший на несколько дней из столицы и оставивший ему ключи от квартиры.

В Гро-Кайо все прошло совершенно спокойно.

Консьержка, принявшая нас за влюбленную пару, проводила на третий этаж, указала искомую квартиру и, получив от Марата изрядные чаевые, лукаво пожелала господам хорошего отдыха.

Очутившись за закрытой дверью, я прежде всего сбросил постылые дамские доспехи и переоделся в свое платье, которое унес из дома мадам Мишо в большой шляпной коробке. Мы помылись, перекусили и… улеглись спать. Да, сколь это ни покажется парадоксальным, усталость, моральная и физическая, пересилила беспокойство, и мы оба точно провалились…

Вечером раздался звонок, вернувший нас из забвения.

Это был Мейе, приведенный вездесущим Жако.

Мой друг рассказал последние новости.

Дантон, верный данному слову, сделал все для того, чтобы оттянуть развязку. Он созвал сходку Кордельеров, где выступил с проникновенной речью и добился решения, согласно которому стороны должны были послать делегацию в Ассамблею и подчиниться ее арбитражу. Понятно, это соломоново решение откладывало неизбежный финал не на три-четыре часа, как было обещано, а по крайней мере часов на семь-восемь… Между тем улица продолжала свою молчаливую борьбу. Только к шести вечера, догадываясь, что Марату ничто более не угрожает, люди, дежурившие у отеля Лафотри, стали расходиться. Национальные гвардейцы тотчас же проникли в дом. Не найдя Марата, разгромили типографию, подняли все вверх дном и опечатали бумаги…

Последнее сообщение привело Марата в ярость. Этот удивительный человек, казалось, забыл о всех угрожавших ему опасностях — опасностях, которых он так счастливо избежал; теперь он только и говорил о том, что очередной номер «Друга народа» не выйдет в положенное время, и он, Марат, по милости всех этих разбойников и интриганов невольно обманет своих читателей…

Мы молчали, ибо ничем не могли его утешить.

Потом Мейе ушел, пообещав вернуться завтра утром.

Мы снова остались вдвоем. Впереди была долгая ночь. Спать больше не хотелось. Мало-помалу Марат успокоился. Тишина ночи настроила его на лирический лад. Он погрузился в воспоминания и поведал мне о том, что вряд ли известно еще кому-нибудь из ныне живущих.

Я почти дословно записал его рассказ, которому посвящаю следующую главу этой повести.

Рано утром мы проводили Марата в другое, более безопасное убежище.

Потом он уехал в Англию, где пробыл до лета 1790 года.

А у дома номер 39 на улице Ансьен-комеди гвардейцы господина Лафайета продолжали круглосуточно дежурить, рассчитывая взять журналиста по его возвращении.

Глава 10

— Так о чем же ты хочешь, чтобы я поведал тебе, мой мальчик? О моем прошлом? Гм… Трудную задачу задаешь ты мне. Здесь есть над чем подумать. И быстро об этом не расскажешь. Хотя, впрочем, у нас в запасе целая ночь и торопиться некуда — вряд ли еще в скором времени представится такая возможность… Ну, хорошо. Ты будешь первым и, вероятно, единственным, услышавшим исповедь Друга народа…

Марат замолчал и устремил взор на тлеющие угли камина. Потом перевел его на меня. Он смотрел долго и пытливо, словно желая проникнуть мне в душу…

— Скажи, как ты думаешь, сколько мне лет?

— О, учитель!..

— Мне сорок шесть лет. Точнее, через четыре месяца будет сорок семь.

— Но вы выглядите гораздо моложе, учитель!..

— Не льсти мне, я этого не люблю. Я знаю, что выгляжу гораздо старше. Да и как может быть иначе? Я пережил столько, что хватило бы на три жизни. И иногда мне кажется, что я действительно уже не первый раз живу на этой грешной земле…

Посмотри на мой лоб. Ты видишь справа бледный шрам? Сейчас он едва заметен. Это след раны, которую я получил в детстве, прыгнув со второго этажа нашего дома. Таким способом я выразил свой протест против несправедливого наказания, наложенного на меня отцом… Да, сейчас этот шрам едва заметен, рана зарубцевалась и почти не оставила следа… Другая рана, в сердце, не зарубцуется никогда! Напротив, жизнь бередит ее и растравляет, она кровоточит все сильнее с каждым годом, и именно от нее я, вероятно, умру в конце концов…

Не делай такого страдальческого лица. Поверь мне, лучше умереть от раны в сердце, чем от нечистой совести. Моя-то совесть чиста, и это делает меня всесильным владыкой и богачом. Не удивляйся: я обладаю большими богатствами, нежели короли и принцы, владетели роскошных замков и сундуков, набитых золотом.

Ты обращал внимание на девиз, который стоит после заголовка на каждом номере моей газеты?

— Да, учитель.

— Тогда назови его.

— Vitam impendere vero, учитель.

— Что означает в переводе…

— …«посвяти жизнь правде».

— Молодец. Ты наблюдателен и начитан, ты знаешь латынь и помнишь старый девиз Жан-Жака, заимствованный им у Ювенала. Но знаешь ли ты, что такое правда? Не смущайся, ответ на этот вопрос не так уж прост. Современные софисты скажут тебе, пожалуй, что правду можно понимать по-разному, так же как добро или зло. У бедняка, скажут они, правда одна, у богача — другая. Это, однако, верно лишь при поверхностном взгляде. Действительно, угнетенный и угнетатель понимают правду по-разному. И все же она одна. И критерий ее — интересы большинства. Истинно и справедливо только то, что отвечает благу многих людей, благу народа. Жалкая кучка тиранов не может претендовать на господство в обществе, ибо это противоречит интересам подавляющей части членов общества. Великий Руссо прекрасно показал, как жадные и жестокие нарушили общественный договор, ликвидировали естественное равенство людей и захватили то, что ранее принадлежало всем. Они растоптали правду, изуродовали, распяли ее. Но правду убить нельзя. Ее можно искалечить, но не убить. Она продолжает жить под самым тягчайшим игом, в ярме рабства, в безмолвии темницы, на плахе под топором палача. И рано или поздно она разорвет оковы, низвергнет тюрьмы, уничтожит эшафоты, одержит победу над ложью, откроет всем людям свои лучезарные, животворящие лучи. И тогда наступит царство справедливости и счастья. Рано или поздно. А мы должны добиваться, чтобы это произошло возможно раньше…

Марат помешал угли в камине и снова испытующе посмотрел на меня.

— Ты думаешь, Буглен, что я отклонился от темы, ушел в сторону, забыл, о чем обещал тебе рассказать? Ничего подобного. Просто я должен открыть тебе несколько мыслей моих, без чего рассказ мой не будет понятен. И главная из этих мыслей состоит в том, что правда далеко не всегда выступает в своем парадном одеянии. Правда бывает невзрачна и даже уродлива, точно так же как ложь — красива. Правда бывает жестока, в то время как ложь напускает на себя личину доброты. Но горе тебе, если поддашься обману! Горе, если на видимость мягкости ответишь мягкостью и благодушием! Бойся красивых одежд и красивых фраз не меньше, чем красивых женщин — с их помощью зло и несправедливость тысячи раз одерживали победу над истиной и добром!..

Теперь о жестокости.

Некогда находились люди, называвшие меня извергом и живодером. Дело в том, что, занимаясь медициной, я производил опыты на животных. Мясники поставляли мне быков и прочую живность, и я с помощью скальпеля исследовал взаимодействие нервов и мышц, а также другие физиологические процессы, проходившие в живых тканях. Скажи мне, мой мальчик, это была жестокость? Стой, ничего не говори, скажу я сам. Знай же, Буглен, что я и сейчас без сердечной боли не могу видеть страданий мельчайшей букашки. Знай, что мои опыты на животных стоили мне многих мук. Но зато потом я имел уникальные факты, которые дали возможность спасти жизнь людям! И я спасал жизни! Много жизней!.. Вот она, моя жестокость. Вот об этом-то и забывают господа критики, проливающие крокодиловы слезы над жертвами «изуверств» Марата.

Ты ведь хирург, Буглен. Скажи мне, жестоко ли ты поступаешь, оперируя своего больного? Ты доставляешь ему много страданий, ты режешь и удаляешь живую плоть его! Это жестокость? Нет, тысячу раз нет, ибо, погружая нож в тело пациента, ты спасаешь его, ты даешь возможность ему наслаждаться жизнью со всеми ее благами, наслаждаться, быть может, еще долгие годы! Да, ты даришь ему жизнь!.. Вдумайся в это!..

Кстати, знаешь, за что я полюбил тебя с первого взгляда? Я понял твою природу, твою сущность. Ведь ты не живешь для себя, ты любишь людей и готов пожертвовать во имя их своим покоем, благополучием, даже жизнью! Ведь именно поэтому ты стал хирургом! Как мне понятно это! И я ведь когда-то, в юные годы, избрал профессию врача, чтобы облегчить участь человека! И самым сильным из воспоминаний детства моего были те слезы благодарности, с которыми люди приходили к отцу, сумевшему помочь им своими медицинскими познаниями…

Но вернемся к жестокости.

Что верно по отношению к одному человеку, верно и по отношению к человеческому обществу. Общество это больно, и диагноз болезни поставлен: его поставили философы нашего века, прежде всего Монтескье и Руссо. Итак, общество пожирает раковая опухоль неравенства и привилегий, опухоль, которая медленно прорастает во все его ткани. Спасти человечество может лишь своевременная и радикальная операция. Такой операцией во Франции стал революционный взрыв прошлого года. Ланцет хирурга-народа вторгся в пораженные ткани и вырезал очаг поражения: в славные дни 14 июля и 5 октября повстанцы сорвали планы аристократов и помещали реваншу двора. Спрашивается: что это, жестокость? Нет, тысячу раз нет, это неизбежная и благодетельная операция, это спасение целого за счет отсечения части, и несколько капель крови защитников старого режима — это испорченная, отравленная кровь. Но ты хирург, Буглен, и ты знаешь: операция помогает радикально, если она сделана на раннем этапе и если опухоль удалена целиком. Если же из ложной гуманности, боясь сделать пациенту слишком больно, хирург оставил ростки, то, значит, он не сделал ничего: опухоль разрастется — и болезнь пожрет твоего пациента, и никакие запоздалые попытки его не спасут. Ты, может быть, удивлялся, почему я с таким жаром клеймил Неккера, Лафайета, Байя, правых лидеров Учредительного собрания и их пособников? Верь мне, что я лично ничего не имею против всех этих господ как частных лиц. Но я понимаю, что их общественная деятельность — это бич для народа, это ростки раковой опухоли, которая грозит пожрать революцию. И поэтому я абсолютно уверен: они должны быть как можно скорее исторгнуты из сферы политической жизни — иначе гибель грозит всему делу. Если мы будем медлить, опять-таки исходя из чувства ложной гуманности, революция потерпит поражение, и все жертвы прошлого и предстоящего окажутся принесенными напрасно!..

Ты следишь за моей мыслью? В ней — мои принципы, мой символ веры, итог размышлений и опыта всей моей жизни! И я говорю тебе об этом сейчас, чтобы после, когда пойдет рассказ о прошлом, мысли сегодняшнего дня, подобно факелу, осветили перед тобой все этапы моего многотрудного и непростого жизненного пути.

Я родился и провел свои юные годы в весьма достойной семье. С детства я обладал душой чувствительной, был наделен от природы живым воображением, характером вспыльчивым, свободным и упрямым, сердцем — всегда открытым для любви и добра. Благодаря счастливым обстоятельствам, выпадающим на долю далеко не каждого, я имел возможность получить примерное воспитание в родительском доме; я избежал порочных привычек детства, миновал заблуждения юности и пришел к истине, минуя соблазны и неистовства страсти: душевное равновесие всегда сочеталось во мне со склонностью к кабинетной работе. Мать моя, женщина необыкновенная, рано поняла особенности моего характера и способствовала развитию во мне добрых задатков; моими руками оказывала она помощь страждущим и убогим, и то, как она говорила с ними, передавало мне чувства, которыми была охвачена сердобольная женщина. Сострадание к людям — основа справедливости, ибо идея справедливости не меньше развивается под влиянием чувства, нежели благодаря разуму. К восьми годам я имел уже высокие нравственные убеждения; я не мог терпеть злых поступков, направленных противу ближнего; жестокость зажигала во мне негодование и воспринималась юным сердцем как горечь личной обиды. Теперь ты понимаешь, почему так поразила меня несправедливость горячо любимого мною отца по отношению ко мне, его сыну! Я не смог примириться с нею и в возрасте пятнадцати лет покинул родной дом.

Правды ради следует, впрочем, заметить, что не только эти соображения заставили меня пуститься в неизведанные края; я давно хотел увидеть мир, познать и понять, чем живут люди, проверить на опыте мои нравственные открытия; мне требовалась несравненно более широкая арена, чем Будри или Невшатель, чтобы ответить на вопросы, которые у меня зародились. Но, обрати внимание, как прихотлив случай! До чего сходны наши судьбы! Ведь и ты, почти в том же возрасте, покинул родительский кров — ты, как никто, можешь понять мои переживания тех далеких лет! И еще одно: я начал свои странствия именно с того города, где ты родился и вырос, — с Бордо!..

Нет нужды описывать тебе Бордо; замечу лишь, что хорошо известное тебе чудовищное неравенство, коренящееся в самой природе этого торгового города, дало незаурядную пищу моему рассудку и обострило прежние мои филантропические умонастроения. Впрочем, сам я в Бордо был устроен неплохо: меня приняли в большой дом некоего коммерсанта в роли воспитателя его детей. Жена этого господина, женщина строгая и богобоязненная, разделяла ту же веру, что и моя мать: она была кальвинисткой. Дама эта относилась ко мне с большой добротой и весьма ценила мои скромные способности. Должен сказать тебе, я смотрел на свои обязанности исключительно серьезно: я старался вложить в доверенных мне малюток не только знания, но и чувства, которыми горел сам. Я воспитывал их в духе великого Руссо; в то время он, правда, еще не создал своего «Эмиля», многие характерные черты которого я как бы предугадал. Мои посевы обещали прекрасные всходы, как вдруг я стал замечать, что кто-то упорно мешает моему эксперименту и старается свести на нет все мои усилия педагога. Вскоре я понял: то было делом рук хозяина дома… Ты заметил, конечно, я не отличаюсь долготерпением. Разразился скандал, и мне пришлось оставить богатый дом, а также навсегда распрощаться с профессией гувернера… Не знаю, какова была дальнейшая судьба моих подопечных; что же касается их отца, то он сейчас заседает в Учредительном собрании и творит свое черное дело бок о бок с аббатом Мори, Казалесом, Малуэ и другими крайними реакционерами…

Я не удержался:

— Вы имеете в виду господина Нерака, учитель? Марат удивленно вскинул брови:

— Да… Но откуда тебе может быть это известно?

Я постарался принять загадочный вид.

— Меня интересует все, что касается вас, учитель!

Марат засмеялся и хлопнул себя рукою по лбу.

— Ба, я и забыл, что папаша вашей светлости также бордосский коммерсант и, может быть, друг господина Нерака… Но оставим господина Нерака и вернемся к моей одиссее. В 1762 году, имея девятнадцать лет от роду, я покинул Бордо и перебрался в Париж. Ты, если не ошибаюсь, познакомился со столицей семнадцатилетним? Но какая огромная разница была в нашей встрече с ней! Я прибыл в Париж без денег, без связей, без видов на будущее! И если бы не мой извечный оптимизм, не знаю, что бы со мною сталось… А должен тебе заметить, что в Париже начала шестидесятых годов жизнь била ключом и соблазнов было хоть отбавляй. Мадам Клерон, пленившая зрителей в «Танкреде», становилась звездой первой величины и украшением Французского театра; в опере господствовал Перголези, в живописи — Шарден и Грёз, в скульптуре — Гудон. Посещение выставок и театров выпотрошило мой тощий карман с неимоверной быстротой, и, прежде чем успел опомниться, я оказался на дне, на самом дне Парижа! В общем, когда я смотрю на это сегодня, я аплодирую своей судьбе: не будь подобного антраша в моей жизни, я вряд ли знал бы все то, что знаю сейчас. Но тогда, как ты понимаешь, я не мог дойти до столь глубоких философских обобщений, и нищета моя, равно как и весь ужас моего окружения, готовы были свести с ума! В то время покойный король только что проиграл европейскую войну, и это с неимоверной силой ударило по народу. Казалось, в воздухе стоит непрерывный вопль. Казалось, вот-вот разразится всеобщее восстание, которое пожрет блестящий двор и блестящих господ, ради процветания которых столько людей терпели неслыханные бедствия. Но ничего этого не произошло: в то время народ еще не дошел до мысли, что может сам, своими руками сбросить ярмо рабства… Как я жил в то время? Не буду утомлять тебя скучными подробностями. Главное — выжил и многое увидел. И еще одно. Ты не поверишь, но среди всех моих бедствий я еще находил время, чтобы читать! Точнее, чтение было единственной роскошью, которую я мог себе позволить. В те годы я проштудировал все старые и новые труды по вопросам философии, права, экономики, истории искусства. О, сколько бессонных ночей, подобных нынешней, было на моем счету! Как я ценил эти сладкие минуты, когда в ночной тишине душа созерцает с восторгом величие явлений природы или прислушивается к самой себе, как бы взвешивая на весах судьбы тщетность человеческой гордыни перед величием истины!.. Я не был поклонником, так называемой изящной литературы: пошлость Буало и Расина, этих королевских лизоблюдов, претила мне в той же мере, как и их выспренние сентенции. Гораздо больше увлекала меня философия. И, изучая ее, я вскоре понял, что не господин Вольтер с его скептицизмом и угодничеством по отношению к сильным мира, не Дидро с его фривольностями и не избалованный Гельвеций будут моими наставниками. Нет, только Монтескье, великому Монтескье и Руссо открывалась душа моя, только в их творениях чувствовал я правду жизни и им одним был готов поклоняться как кумирам… Но я вижу, мой мальчик, ты хочешь меня спросить о чем-то?..

Я, вероятно, не умел скрывать своих чувств. Я действительно хотел спросить и теперь, пользуясь разрешением, задал вопрос:

— Учитель, мне понятно ваше преклонение перед Руссо. Но почему вы так восторгаетесь Монтескье — а я заметил, вы ставите все время его на первое место, — этого я понять не могу. Ведь именно он-то принадлежал к числу тех угодников, «лизоблюдов», как вы их величаете, которые жили милостями монархии!..

Марат вскочил. Лицо его побледнело. Я сказал что-то, с его точки зрения, непозволительное. Секунду казалось, что он обрушит на мою голову град упреков. Но этого не произошло. Он сдержался и через минуту сказал довольно спокойно:

— Ты еще не все понимаешь, мой милый. Нужно хорошо изучить Монтескье, чтобы судить о нем. Монтескье — самый великий философ, которого породил наш век и который прославил Францию. Чем только не обязаны ему мы! Он первый дерзнул обезоружить суеверие, вырвать кинжал из рук фанатизма, потребовать прав человека, выступить с нападками на тиранию. А что касается угодничества… Да, я знаю, поверхностные умы часто упрекают Монтескье, что он не был так же бесстрашен и принципиален, как Руссо. Но подумай сам: Руссо нечего было терять — он оставался нищ и свободен, слава его могла лишь возрасти от преследований. У Монтескье же было состояние, он принадлежал к именитой семье, у него были жена и дети — сколько различных пут. И все же он не боялся выступать против основанной на произволе власти, против порочности правительства, против расточительности государя. Его не устрашили изгнание и ордер на арест, он не побоялся поставить под угрозу свой покой, свободу, наконец, жизнь!.. Вот тебе и лизоблюд!..

Марат посмотрел на меня с укоризной. Затем он долго молчал. Я не рискнул нарушить его задумчивость.

— На чем же мы, однако, остановились? — наконец встрепенулся он. — Да, на Монтескье… Кстати, именно Монтескье, преклонявшийся перед британской конституционной системой, возбудил во мне впервые интерес к Англии. И я решил, что мне там необходимо побывать! К этому времени я был уже далеко не тем наивным, сентиментальным, восторженным и не вполне уверенным в себе юнцом — точная твоя копия, — каким прибыл в столицу три года назад. Я многое уяснил, составил мнение по вопросам, казавшимся мне ранее неразрешимыми; мои философские и политические взгляды почти сложились. И когда представился случай воплотить зародившуюся мечту, я не стал мешкать. Один знакомый отправлялся по делам в Лондон — он пригласил меня.

И вот в середине шестидесятых годов я впервые переплыл Ла-Манш. Отправляясь в Англию на несколько дней, я пробыл там более десяти лет. Почему? Сейчас увидишь.

Марат прищурился, как бы прикидывая, затем стал отсчитывать по пальцам:

— Во-первых, Англия пленила меня своими туманами, меланхолической старомодностью и какой-то спокойной устойчивостью, о которой на континенте не приходилось и мечтать. Правда, потом я убедился, что эта устойчивость в значительной мере иллюзорна… Но это уже было потом. Во-вторых, жители Британии гораздо терпимее наших милых соотечественников. Каждый из них поглощен своими заботами, никто не лезет тебе в душу и не навязывает своих рецептов. Даже лондонские бобби намного симпатичнее наших столичных стражей и пользуются известным уважением народа. Так или иначе, в Англии можно относительно спокойно заниматься своими делами и знать, что тебя не оторвут от них из-за пустяков. В-третьих, политический климат этой страны гораздо теплее, чем наш. Его величество Георг каждый раз, когда пытается слишком далеко протянуть свою королевскую руку, получает по пальцам. Английский парламентаризм — в этом, как и во многом другом, Монтескье был прав — не такая уж плохая вещь… И политическая борьба ведется там в гораздо более благоприятных условиях, чем на материке: идейная терпимость как бы вытекает из личной терпимости британца. В-четвертых… Впрочем, и сказанного достаточно, чтобы ты понял, почему туманный Альбион стал на долгие годы моим пристанищем. За все эти десять лет я выезжал лишь в Голландию по издательским делам, но это были кратковременные поездки. Все остальное время я прожил в Лондоне и Эдинбурге. Чем занимался я эти годы? Я выбрал медицину — она влекла меня с детства. И в этой сфере я постепенно кое-чего достиг. Я стал успешно врачевать людей, совершенствовался в своем искусстве на основе солидной практики, и вскоре Эдинбургский университет присудил мне степень доктора медицины. Я ее вполне заслужил. Не будет нескромным заметить, что фешенебельные кварталы Лондона вряд ли знали в те годы другого врача, пользовавшегося такой известностью, как доктор Марат. В моей приемной постоянно толпились представители знати и дельцы Сити. Я стал жить безбедно и даже смог заняться изданием моих медицинских трудов. Впрочем, ты был бы неправ, подумав, что успех вскружил мне голову. Я не стал сухим и черствым, как иногда случается в аналогичных обстоятельствах. Беднякам я помогал больше, чем богатым, лечил их бесплатно и употреблял на их благо немалую часть своих средств. И главное, именно любовь к обездоленным толкнула меня на то, чтобы посвятить досуги свои деятельности, имеющей на первый взгляд мало общего с медициной. Меня всегда занимала судьба человека. Человек, его положение среди себе подобных, его борьба за счастье и перспективы этой борьбы — вот что казалось мне самым важным, единственно достойным глубоких размышлений. Еще в Париже я убедился, что знаменитые философы — за исключением все тех же Монтескье и Руссо, слегка коснувшихся этой темы, — не только не разрешили этой проблемы, но даже, по существу, и не подошли к ней. И теперь я возымел в глубине души моей гордую уверенность, что этот гигантский труд предназначен мне… Пошли напряженнейшие дни, месяцы, годы. Я резко сократил практику и сел за письменный стол. В результате невероятных усилий появились два труда: «О человеке» и «Цепи рабства». Один из них был произведением доктора и естествоиспытателя, другой — философа и политика. Ничего не скажу тебе сегодня о первом из этих исследований — оно требует особого и при этом специального разговора. Относительно же второго замечу, что здесь я, исследуя структуру современных государств и населяющих их групп людей, пришел к выводу о непреложном праве народа на восстание против угнетателей и тиранов. Да, милый друг, в «Цепях рабства» я, по существу, предвосхитил и обосновал нашу революцию!.. А кто еще в это время догадывался о ней?.. Обе мои книги, хотя и изданные анонимно, произвели большой эффект. О них заговорила пресса. И тут же поднялись все темные силы, чтобы не допустить их широкого распространения. Приведу для ясности лишь один пример. Согласно моему распоряжению, амстердамское издательство направило часть тиража в Руан, откуда книги должны были развезти по городам Франции. Но на руанской таможне тюки из Амстердама провалялись тринадцать месяцев, пока наконец, получив письмо от моего встревоженного книгопродавца, я лично не занялся этим делом. Запрошенный мною чиновник торговой палаты прикинулся дурачком и только разводил руками. Я упорно обращался в разные инстанции и в конце концов выяснил, что труды мои во Франции запрещены и тюки, не пропущенные таможней, возвращаются обратно в Голландию!.. Ну, каково?.. Однако, несмотря на все предосторожности властей, несколько экземпляров все же проникло в Париж. Они вызвали восторг всех порядочных людей, но одновременно создали против меня легион врагов в высших политических и ученых сферах. Разумеется, иначе и быть не могло: как должны были откликнуться те, с кого я столь безжалостно срывал маски? Именно с этих нор клеветники начали поливать меня грязью. Именно с этих пор доктора Марата превратили в шарлатана, темную личность, чуть ли не в преступника. Чтобы парализовать происки врагов, я вынужден был покинуть Лондон и вернуться во Францию. Сначала меня вызвали туда лишь заботы о книгах и моем добром имени, но потом, убежденный друзьями, я решил окончательно осесть в Париже. На остатки средств, убереженных от издательских дел, я снял большой дом на улице Бургонь и снова занялся медициной: я хотел показать парижанам свои возможности, свое подлинное лицо, да и, кроме того, эта отрасль знаний все еще продолжала властно меня привлекать. Обыватели, сбитые с толку газетной шумихой, сначала шли ко мне с оглядкой и поодиночке, но несколько исцелений, казавшихся чудесными, дали доктору Марату репутацию врача-волшебника, и народ валом повалил на улицу Бургонь. Прошло короткое время, и слава моя в Париже превзошла ту, которая некогда гремела в Лондоне и Эдинбурге. Мною заинтересовались при дворе, и, несмотря на вопли высокородных обскурантов, сам королевский брат, граф Артуа, пригласил меня на должность врача в своем доме. По зрелым размышлениям я принял предложенный пост: он давал полную обеспеченность и большие досуги для научных исследований, И тут начался самый блистательный период моей жизни…

Марат улыбнулся какой-то застенчивой улыбкой и опустил глаза, словно рассматривая в арабесках ковра причудливые повороты своего прошлого.

— Сейчас я говорю «блистательный» и вкладываю в это понятие немалую долю иронии. Но в то время, вероятно, все обстояло несколько иначе. По видимому, в жизни каждого, даже самого серьезного человека наступает время, когда отдаешь дань суетности. Мне было немногим более тридцати лет. Позади — вдоволь тяжких трудов, бедствий, скитаний. А тут вдруг пришли деньги, положение в обществе, фимиам. Я имел успех у женщин, в великосветских салонах меня встречали аплодисментами, знатные вельможи искали моей дружбы. О, посмотрел бы ты в те годы на блестящего доктора Марата! Мой костюм не уступал в изысканности платью маркизов, мой экипаж вызывал зависть придворных, и я в своем тщеславии дошел до того, что стал проводить генеалогические розыски, стремясь установить свое дворянское происхождение!..

Он рассмеялся. Но тут же вдруг стал серьезным, даже суровым. Пристально, испытующе посмотрев на меня, он продолжал:

— Не пойми меня ложно. За новым фасадом скрывалась старая сущность. Галантный доктор Марат, отдав известную дань своему высокому положению, остался прежним тружеником и исследователем, пытавшимся проникнуть в природу вещей, чтобы лучше понять природу человека. Большая часть комнат моего дома на улице Бургонь была превращена в лаборатории. Чего бы ты только не увидал в них! Если бы вдруг туда нагрянула полиция, меня, вероятно, арестовали бы как алхимика и чернокнижника. Но я искал не философский камень. Придя к выводу, что настоящий врач должен быть не только физиологом, но и физиком, я занялся прежде всего светом и электричеством. Но скажи, не скучно ли тебе?.. Не очень ли я утомлю тебя, вкратце изложив суть моих научных достижений?.. Нет?.. Тогда слушай.

Природа огня давно волновала ученых, но больших успехов в ее разработке достигнуто не было. Когда Академия наук объявила конкурс на этот предмет, три европейских светила, Эйлер, Бёрхаве и Бернулли, предложили три разные гипотезы. И что же ты думаешь? Почтенные академики, забыв, что истина одна, и не зная, на чьей она стороне, присудили премию всем троим!.. Меня и раньше занимало взаимоотношение огня и света. Из ряда наблюдений я вывел, что материя огня более плотна, чем материя света, и, следовательно, может быть видима. И вот теперь я применил для этого один из инструментов, который уже целый век под рукой каждого физика, но который до сих пор не был оценен по достоинству. Год спустя после начала эксперимента я его завершил, и результаты своих исследований изложил в маленьком томике. Мой труд произвел фурор: за шесть месяцев весь Париж, включая придворных, побывал у меня на квартире, поражаясь опытом, демонстрируемым мною и моим ассистентом господином Филисье. А я тем временем шел дальше.

Оптикой занимались более всех других точных наук. Правда, до Ньютона она была в колыбели; но, сделав ее объектом своего изучения, он создал теорию, казавшуюся незыблемой. Действительно, время, которое вносит большие коррективы в человеческие взгляды, здесь ничего не изменило: самые выдающиеся физики ограничивались повторением опытов Ньютона, не имея возможности что-либо прибавить к его выводам. И вот являюсь я и посягаю на одну из самых прекрасных жемчужин в короне этого гения: используя свои достижения в области природы огня, я разлагаю теорию оптики на основные элементы, отбрасываю одни, добавляю другие и, главное, осязательно доказываю свою правоту. Применяя метод наблюдения в темной комнате, я раскрываю перед глазами изумленных учеников Ньютона огромное количество феноменов, анализирую каждый из доводов их учителя, доказываю ошибочность этих доводов и заставляю традиционалистов либо молчать, либо признать свое заблуждение. Открытия эти я излагаю в маленьком томике, по, заметь, сей томик — канва для целого трактата по оптике, новой науке, откуда противники мои вскоре будут вынуждены брать уроки! Я же не остановился на оптике и стал применять свой опыт в новой сфере.

Все то, что появилось в области изучения электричества до меня, представляло кучу разрозненных и запутанных опытов, рассеянных по пятистам томам. Нужно было извлечь науку из этого ужасного хаоса. Я запираюсь в темной комнате, прибегаю к своей аппаратуре, делаю видимой электрическую жидкость, сравниваю ее с материей огня и света, с которыми смешивали ее до сих пор. Я наблюдаю ее свойства, явления, которые возникают от воздействия на нее воздуха, света, огня. И с этого момента нет более гипотез, нет предположений — все становится на свои места, наука формируется! Я публикую свои выводы в маленьком томике, но, учти, томик этот стоит прежних пятисот томов!.. Но я не ограничиваюсь изучением электричества. Я думаю уже об его использовании.

Электричество неоднократно пытались применить в медицине. Среди тысяч неудачных опытов несколько счастливых результатов заставили ощутить, какую пользу эта стихия может принести человеку. Но беда в том, что медицина всегда находилась в руках ограниченных эмпириков. Подобно тому как физики не знали медицины, врачи никогда не знали физики. Я первый удачно соединил в себе оба рода указанных познаний — не мне ли следовало и заняться этим делом? И вот я исследую все старые труды, критикую их, не оставляю камня на камне. Я указываю не только на ошибки, но и на опасности неправильного подхода к проблеме. Я устанавливаю принципы и выясняю возможности. Я отделяю случаи, где помощь электричества может быть действенной, от тех, когда употребление его не только бесполезно, но может оказаться вредным. Я переношу результаты моих теоретических изысканий на практику и добиваюсь чудес! Свои достижения я описываю в маленьком томике, который станет настольной книгой врачей будущего!..

Я очень коротко рассказал тебе суть того, что было сделано мною за несколько лет. В целом я опубликовал восемь томов научных исследований, совершил около двадцати открытий в разных областях, причем часть этих открытий и на сей день остается неопубликованной и хранится в моих папках. Слава обо мне распространялась не только во Франции, но и в Европе. Обо мне писали в сотнях газет, труды мои удостаивались премий научных учреждений. Несколько иностранных держав, в том числе Россия, величайшая из стран мира, делали мне заманчивые предложения. И только те, кто, казалось бы, должен был первым откликнуться и пригласить меня в свою среду, молчали. Я имею в виду наших французских философов и ученых, членов Французской Академии, столпов официальной науки. Ты удивлен?.. Слушай дальше, и ты поразишься еще сильнее.

Еще в то время, когда любопытные стекались толпами к моему дому, чтобы увидеть опыты, я представил свои открытия на суд Академии наук. На первом сеансе я продемонстрировал несколько экспериментов, вызвавших восхищение господ академиков. Но уже перед вторым сеансом они попросили показать им только основные опыты, нимало не смущаясь тем, что выборочный показ ослабит убедительность демонстрации. Подобный подход крайне удивил и заставил меня заподозрить моих арбитров в намерении задушить в зародыше открытия, которые, видимо, породили в их душах страх и неприязнь. Так и оказалось в действительности. Семь месяцев потребовалось академии, чтобы констатировать мои опыты; три месяца — чтобы составить по ним доклад; пять месяцев — чтобы после моих напоминаний и настойчивых требований этот доклад произнести. Результат был отрицательный — в правосудии мне отказывалось…

Я этого, впрочем, ожидал. Нужно сознаться, что задача сиих господ была весьма затруднительной и щекотливой, ибо принять истинность моих исследований значило признать также, что на протяжении многих десятилетий они работали, исходя из ложных принципов!.. Но дело не только в этом. Враждебное отношение ко мне со стороны официальной науки лишь продолжало кампанию клеветы, начавшуюся со времен «Цепей рабства». Я был чужд всем этим псевдоученым по своим политическим и общественным взглядам, я был непримиримым врагом их косной кастовой системы; могли ли они не вредить мне?.. Итак, против меня был организован ужасный заговор. После опубликования моих работ преследование стало еще сильнее, хотя и приняло новые формы: не будучи в силах опровергнуть мои труды, гонители позорили меня заглазно, в своем кругу, мешали моей работе и пытались окружить меня стеной молчания. Но сами они пробивали эту стену всякий раз, как только появлялась возможность меня ущемить, изуродовать публикацию о моем очередном открытии, дать злопыхательскую рецензию. Они выпускали на меня своих шавок, которые тявкали довольно громко, а иногда и кусались. Так, некий господин Шарль, физик, псевдоученый, живший на пенсию от короля, публично поносил меня в своем курсе, который читал на дому весьма разношерстной аудитории. Я узнал об этом и явился на очередную лекцию. Великий боже! Этот негодяй, не заметив меня, принялся издеваться над моими экспериментами, представляя их в заведомо извращенном виде! Он лгал без зазрения совести под веселое одобрение своих слушателей!.. Я, конечно, не выдержал, протиснулся в первый ряд и громко назвал его именем, которое он заслужил. Господин Шарль в первый момент онемел, затем с яростью бросился на меня. Я схватился за шпагу. Нас разняли. Должна была состояться дуэль, но вмешательство властей ее предотвратило. После этого случая клеветник прекратил свои инсинуации… Я рассказал тебе всего лишь об одном инциденте; а сколько их было!..

Ты знаешь мой характер и темперамент. Возмущенный до глубины души, я уже не владел собой и не мог заниматься делом: я был просто взбешен, ярость одолевала меня. Понимая, что мне не совладать с этой шайкой, я, в целях самосохранения и возможности работать, стал подумывать о том, чтобы снова покинуть Францию. Я хотел вернуться в Лондон, но тут один из моих ученых-друзей, переехавший в Мадрид, сделал мне от лица испанского правительства заманчивое предложение: создать в этой стране Академию наук и возглавить ее в качестве президента. Суди сам, в какой восторг привел меня этот проект! Я разом избавлялся от всех врагов, получал полную независимость, обеспечивал себе на всю жизнь средства для любых экспериментов и, главное, помог бы целому народу выйти из мрака невежества, в котором коснел он много веков! Скажи, мог ли я найти более славное поприще и более благородную цель для своих научных усилий?.. Одно время казалось, что проект близок к осуществлению. Обнадеживало и то, что во главе испанского правительства стоял один из замечательных людей, министр-реформатор Флоридобланка, который подвигал короля Карлоса на многие великие дела; именно Флоридобланка, благодаря моему другу широко осведомленный в моих научных заслугах, и был заинтересован в том, чтобы я занял пост президента новой академии… Увы!.. Все рухнуло, точно карточный домик!.. Марат замолчал. Лицо его было мрачным.

— Но почему же, учитель?

Он ответил не сразу, словно вновь пережив про себя все эти события, вдруг поднявшие со дна души его горечь и разочарования далеких лет.

— Почему?.. Да все потому же, по вине все тех же злодеев, французских академиков, которые не могли простить мне моих заслуг и моего пренебрежения, которые зорко следили за моими действиями и не желали допустить моего взлета! Едва узнали они о наших планах, как принялись забрасывать испанский двор доносами!

Конечно, их попытки дезавуировать меня в научном отношении были не страшны — им я мог противопоставить восемь томов плюс сотни экспериментов; да и Флоридобланка был не такой человек, чтобы поверить голым наветам. Нет, тут имелось совсем другое обстоятельство…

— Какое, учитель?

— Как бы тебе яснее сказать… «Цепи рабства», мой первый политический труд, — я уже говорил тебе — были изданы анонимно, и здесь ко мне придраться официально не было возможности. Но как раз около 1780 года вышло в свет мое новое сочинение, развивавшее основные идеи первого, — «План уголовного законодательства». Это была конкурсная работа, которую я затем имел неосторожность издать. В ней, между прочим, я рисовал историю человечества как цепь насилий богатых над бедными и рассматривал эти насилия в духе Руссо, как нарушение естественного права, из чего делал логический вывод о праве угнетенных и бедных силой же добиваться освобождения от гнета… Ты понимаешь?.. Именно этот труд мои гонители и представили испанскому королю как самый веский аргумент против моего назначения… Это был беспроигрышный ход, и никакой Флоридобланка помочь мне уже не мог. Переговоры были прерваны. Но это еще не все. За первым ударом последовал второй. Почти одновременно мой августейший хозяин, граф Артуа, отказал мне от должности, которую я занимал. Формальным предлогом были мои переговоры с Испанией, традиционной соперницей Франции, но фактически здесь также основную роль сыграл «План уголовного законодательства»: королевский брат не желал иметь дела с тем, кто осуждал строй, давший ему богатства и власть. По-своему он, конечно, был прав, но, суди сам, в каком положении я вдруг очутился! Я никогда не умел копить деньги, и теперь, потеряв выгодное место, сразу стал нищим. Дом на улице Бургонь, лаборатории, ассистенты, экипаж, элегантные костюмы, кредит в фешенебельных магазинах — все испарилось в одно мгновение. Высокопоставленные друзья от меня отвернулись, двери салонов закрылись перед моим носом, вчерашние почитатели перестали меня узнавать. Итак, враги мои торжествовали: мне шел пятый десяток, а я, как и в пятнадцать лет, был нищим, гонимым, бесприютным… Некоторое время я сохранял силу духа. Я пытался собрать средства, необходимые для отъезда в Англию, опубликовав кое-что из моих открытий. Это, разумеется, не принесло плодов. Жить становилось все труднее. И наконец наступил момент, когда я потерял надежду, а вместе с ней и энергию…

Марат снова замолчал. Казалось, он колеблется, следует ли говорить дальше. Но затем, овладев собой, продолжал:

— …Да, это был самый страшный кризис в моей жизни. Я потерял веру в справедливость, веру в добро. Все, что звало меня вперед, что вселяло силы в грудь мою, внезапно исчезло. Впереди была непроглядная ночь. Дело всей моей жизни оказалось мифом. Крайний упадок духовных сил совпал с физическим надломом. Я заболел. Болезнь была тяжелой, она не только свалила с ног, но и приоткрыла могильный вход перед угасшим взором моим. Я написал завещание, передал инструменты и бумаги единственному оставшемуся другу и приготовился кончить счеты с жизнью. С каждым днем мне становилось хуже. И тут вдруг я уловил, что в воздухе повеяло чем-то новым. Словно дыхание весны проникло в мою смертную келью и коснулось моего холодеющего чела. Это и впрямь была весна. Шел 1789 год, и король издал указ о созыве Генеральных штатов…

Древние говорили: «В здоровом теле — здоровый дух»! Это, конечно, верно. Но нельзя отрицать, что бывают случаи, когда оздоровление духа может победить болезнь тела. Так получилось и со мной. Едва я начал понимать, что возвещенная мною долгожданная и благодетельная революция грядет, становится явью, а понял я это сразу же, узнав о проекте созыва Штатов, я почувствовал, что стоит жить, что жить нужно, необходимо. И в болезни наступил благодатный кризис. Душа моя ликовала, и с каждым днем я чувствовал, как прибывают силы. Короче говоря, я выздоровел. Выздоровление, конечно, протекало медленно, я долгие дни был еще прикован к постели, но уже знал, что поднимусь, и уже писал лежа. Я писал свой новый труд — «Дар отечеству». Этот труд знаменовал коренной перелом в моей жизни. Позади остались колбы, реторты и научные трактаты, впереди была служба Революции. Но постой…

Марат повернулся к камину и воскликнул:

— Ого! Пока я тут разглагольствовал, едва не убежал наш кофе! А это было бы весьма трагично. Давай-ка сделаем перерыв, я ведь рассказал тебе почти все, что мог, а горячий кофе в нашем положении будет лучше самых содержательных разговоров. Возьми-ка в буфете чашки, и займемся делом…

Я подчинился, но был иного мнения, чем мой собеседник. Кофе я пил без всякого удовольствия, с нетерпением ожидая продолжения рассказа. Для меня многое оставалось неясным, и этого, видимо, я не мог скрыть.

— Ну хорошо, — сказал Марат. — Ты не удовлетворен, я это вижу. Впрочем, мне остается сделать всего лишь несколько логических обобщений и вернуться к тому, с чего мы начали этот разговор. Я понимаю, что вызывает твое недоумение. Ты знаешь меня сегодня и только что узнал, чем я был вчера. И ты, конечно, никак не можешь увязать одного с другим. А как же науки? Физика? Медицина? То, чему был отдан весь пыл души, посвящено несколько десятилетий творческой жизни? Что все это? Мираж? Самообман? Но если так, то враги Марата оказались не столь уж и не правы — может, доктор Марат был дутой фигурой, легковесной личностью, может, его следовало уничтожить, и это стало бы общественным благом?..

Ты молчишь, ты ничего не скажешь, но червь сомнения проник и в твою душу. Ничего не отвечай мне, не надо, лучше слушай.

Все те, кто говорит о раздвоенности Марата, о том, что Марат авантюрист, что он ренегат, бросивший науку ради политических интриг, сами не более чем интриганы или, в лучшем случае, ослы!

Если ты внимательно выслушал мой рассказ, ты должен был уловить, что никакой раздвоенности во мне не было, нет и быть не может. С детских лет горел я желанием помочь людям, облегчить их непомерно тяжелую участь, принести себя в жертву человечеству. И если личные мои склонности увлекли меня в область медицины и физики, то, с одной стороны, на стезе этих наук я думал прежде всего о людях, а с другой — никогда не оставлял, из тех же соображений гуманизма, проблем философских и политических. Если это ты можешь назвать раздвоенностью, ты такой же осел, как все мои, так называемые критики. Для меня же это единство — единство органическое, которое должно быть присуще каждому человеку, единство, без которого немыслимо подлинное полноценное общество. От времени «Цепей рабства» и до «Плана уголовного законодательства» я оставался доктором Маратом, ученым Маратом, гуманистом Маратом.

Что же произошло затем? Единство нарушилось?

Ни в коей мере!

В ту благословенную весну, которая подняла меня с ложа смерти, после глубочайшего внутреннего кризиса на меня нашло озарение. Я понял: человек, который хочет сделать нечто для себе подобных сейчас, должен заниматься не физикой или медициной, но только политикой. Я понял: в нашем необыкновенно скверном обществе, где все идет шиворот-навыворот, где злодеи правят миром и душат честных людей, каждый из которых мог бы стать Колумбом, Галилеем, Ньютоном, но никогда ими не станет в цепях рабства, наложенных на него с юных лет, — в этом обществе, перевернутом вверх ногами, заниматься естественными науками, чистыми науками может только дурак или подлец. Непонятно? Сейчас станет понятно. Представь себе на момент гениального физика. Он создает небывалые машины, его изобретения могли бы изменить лицо Земли. Но что получается в нашем скверном обществе? Сильные используют плоды его ума, чтобы еще ловчее душить слабых! Его машины обращают на угнетение рабов, его изобретения, сделанные ради человечества, обращаются против человечества!.. Или великий врач. Он побеждает болезни, его искусство могло бы спасти миллионы жизней. В нашем же скверном обществе искусство это спасает жизни тунеядцев и негодяев, тех, кто обладает властью и тиранит бедняков. Но, спасая жизни сильных мира, врач наносит страшный удар миру, укрепляя те самые цепи рабства, не уничтожив которые люди не увидят счастья!

Все это я постиг весной 1789 года. И у меня хватило силы воли, чтобы сделать практический вывод.

Помнишь, о чем я говорил тебе в начале нашей беседы? Хирург, желающий спасти жизнь больного, должен оставить ложную жалость и, смело вонзая нож в пораженные ткани, удалить их целиком. Так я и поступил с самим собой. Отбросив ложную жалость, я разверз собственную грудь, вынул сердце и целиком удалил ту его часть, которая звала меня в туманные дали науки. Я навсегда отказался от того, чем жил до сих пор, от медицины и физики, ради того же, чем жил до сих пор, но что оказалось несравненно более важным, — ради политики и политической борьбы…

Марат грустно улыбнулся:

— У науки большое будущее. Наши дети и внуки, которые будут жить в свободном и счастливом обществе, смогут спокойно ею заниматься и достигнут величайших ее вершин. Мы же должны проложить им путь и поэтому обязаны жертвовать своими увлечениями и интересами ради высших целей…

Вот, собственно, и все.

А теперь скажи мне, есть ли здесь раздвоенность? Может, ты усмотришь здесь авантюризм? Или ренегатство? Что ж, в таком случае брось в меня еще один камень — я привык к их граду…

Марат замолчал, и на этот раз, по видимому, не собирался возобновлять разговор. Молчал и я, что мог я ему ответить?..

Ночь окончилась. Сквозь легкие шторы уже отчетливо просвечивал бледный четырехугольник окна. Новый день готовил новые заботы.

* * *

Исповедь Марата глубоко потрясла меня.

Проходили дни, недели, месяцы, сам Марат давно уж находился в Англии, а я среди всех моих будничных, повседневных дел продолжал обдумывать его слова. Чем больше думал я о них, тем сильнее западали они в душу мою. И наступил момент, когда мне показалось, будто я наконец понял учителя. Все, что я знал раньше, что выпытал у Мейе и что услышал сейчас, сошлось.

Отныне нерасторжимые узы навсегда связали меня; с этим удивительным человеком.

Я знал уже, что последую за ним до конца.

Иного быть не могло.

Глава 11

Жан Буглен — родителям.

Париж, 16 июля 1790 года

Мои дорогие!

Несколько дней назад я отправил вам довольно длинное послание, в котором описал свое монотонное житье-бытье. Настоящее же письмо имеет совсем иную цель: прямо по свежим впечатлениям хочу рассказать вам, как проходил праздник Федерации в столице. Я знаю, что у нас в Бордо тоже торжественно отмечали славную годовщину взятия Бастилии, и надеюсь получить от вас подробности об этом. Но, должен сказать, то, что я видел и участником чего был сам в Париже, по величественности и силе не знает равного; во всяком случае, мне на своем веку ничего подобного наблюдать и испытывать не приходилось. Я понимаю, слова бессильны выразить подлинное величие, подобное только что пережитому мною, и все же постараюсь в меру слабых способностей своих дать хотя бы приблизительное представление о нем — вам оно, надеюсь, будет небезынтересно.

Вы помните, конечно, как зарождалась наша Федерация: французы, воодушевленные победой над деспотизмом, пожелали быть отныне единой семьей. И Национальное собрание, идя навстречу адресам из различных провинций, постановило, чтобы 14 июля сего года представители департаментов явились в столицу для заключения с парижанами священного договора национальной Федерации. Декрет Собрания установил, что все части национальной гвардии королевства пришлют по одному депутату на каждые двести человек, составив всего около двадцати тысяч федератов.

Правые политические деятели находились в большом беспокойстве. Их пугало ожидаемое наводнение столицы огромной разношерстной толпой, за намерения которой нельзя было поручиться. Чего только не предпринимали эти господа, чтобы затруднить и замедлить исполнение декрета! Они сеяли слухи о темных заговорах, о предательски подготовляемой резне, новой Варфоломеевской ночи для священников и дворян. Обрадовавшись удобному случаю уклониться от ненавистной им присяги, роялистские депутаты Ассамблеи, как и в октябре прошлого года, требовали увольнения в отпуск и вместе со своими семьями спешили покинуть столицу. Напротив, друзья Федерации не жалели сил, стремясь достойно подготовить праздник. Появились горы брошюр, авторы которых выдвигали различные проекты, внушенные благородными чувствами. Один советовал, чтобы в день 14 июля каждый приготовил свой обеденный стол посреди улицы; второй предлагал организовать «клуб Федерации», где по прибытии в Париж жители различных провинций могли бы обменяться мыслями друг с другом; третий провозглашал необходимость создания союза журналистов-патриотов, чтобы дать дружный отпор проискам аристократов…

А время шло, день праздника приближался. Поскольку главным театром его должно было служить Марсово поле, потребовалось проделать значительные земляные работы на пространстве не меньшем трехсот тысяч квадратных футов. Нужно было с каждой стороны этой обширной арены поднять землю в виде насыпей, способных выдержать великое множество зрителей; между амфитеатром и рекой предполагалось соорудить триумфальную арку, равную по размерам арке у ворот Сен-Дени; надлежало, наконец, посреди Марсова поля воздвигнуть грандиозный алтарь Отечества, на котором делегации и официальные лица давали бы установленную законом присягу. Муниципальное начальство, явно не сочувствуя празднику, отрядило на все эти приготовления около пятнадцати тысяч рабочих. Это была смехотворно малая цифра. Уже к 7 июля стало ясно, что работы невозможно закончить к сроку, если не произойдет чуда. И чудо произошло. Все население города — мужчины, женщины, дети, старики, пренебрегая официальным запретом, устремились к Марсову полю, увлекаемые одним из тех непреодолимых порывов, на которые способны только французы. Вообразите себе триста тысяч добровольных работников разного возраста, разного звания, одетых в самые разнообразные костюмы, с утра до вечера — в сладком опьянении общим желанием, в той гармонии, которая родится сама собой из согласия душ, при звуках песни, — копающих, катящих, вываливающих землю. На Марсово поле отправлялись, как на торжество или праздник. Шли ремесленные цехи с развевающимися знаменами, шли национальные гвардейцы с мирным оружием — лопатой или заступом на плечах; их сопровождал оркестр, наигрывающий веселую, всех уравнивающую песенку «Са ira!»[6], созданную самим народом в эти дни. Что было особенно трогательно, так это святое рвение рабочего, поденщика, ремесленника, приходивших после долгого тяжелого трудового дня внести свою долю в общий патриотический вклад.

Я видел многих депутатов Учредительного собрания, не погнушавшихся взяться за лопату. Не обошлось без острых шуток. Поскольку вождь правых аббат Мори, верный своим антинародным принципам, отказался от участия в работах, угольщики, нарядив одного из своих в духовное облачение, связали ему руки и под крики: «Смотрите! Это Мори!» — со смехом повели позади своего знамени. Нужно ли говорить, что к труду примешивалось удовольствие? Все балагурили, смеялись и словно не замечали усталости. На глаза попадались то солдаты, закутанные в монашеский капюшон, то монахи в касках кирасиров; телеги, отправлявшиеся с грузом земли или песку, возвращались украшенные ветвями и нагруженные смеющимися молодыми женщинами, которые перед этим помогали тащить землю. Артисты столичных театров не отставали от других. Они изобрели специальный костюм, не боящийся пыли. Блуза из серой кисеи, шелковые чулки и сапоги того же цвета, трехцветный шарф, соломенная шляпа — такова была рабочая форма артиста. Шел дождь — не беда: он вызывал только остроты; элегантнейшие женщины, вероятно впервые в жизни, жертвовали своими цветами и тонкими полотнами; ливень называли «слезами аристократов» и продолжали работать под дождем.

Между тем стали прибывать федераты. С челом, покрытым пылью и потом, пройдя пешком половину страны с ружьями и багажом на спине, стекались они по разным дорогам, проникали в столицу через все заставы. Париж одинаково гостеприимно встречал лотарингцев и нормандцев, бургундских пахарей и виноделов Шампапи, бретонских рыбаков, овцеводов солнечного Лангедока, горцев Юры и моряков Марселя. Где разместить столько людей? Чем накормить их? Казалось бы, эти вопросы должны были расстроить жителей столицы, но они нимало не волновали парижан. «Наши дома, — говорили они, — будут открыты для наших братьев, как и наши сердца». И в этих словах не было преувеличения. Всем федератам оказали прием, достойный героических времен: богатые и бедные соперничали в радушии. Сотни гостей завтракали и обедали у Лепельтье Сен-Фаржо, сотни были приняты Бомарше, но и любой скромный ремесленник радовался, принимая у себя гостя издалека; в общем можно сказать, что в Париже в эти дни был только один стол и один кров.

Наконец к 13 июля все оказались в сборе. Король принял депутацию федератов, представленную ему генералом Лафайетом. В тот же день в соборе Нотр-Дам произошла внушительная церемония, на которой я присутствовал и которую поэтому могу вам подробно описать. После торжественной мессы, в присутствии огромного стечения народа, здесь была впервые исполнена замечательная кантата «Взятие Бастилии». Вещь эта, сочиненная Дезожье, специально разучивалась в течение недели артистами парижских театров, причем сольные партии исполнялись мадам Русселуа и господином Шероном, а дирижировал Рей, капельмейстер Оперы. Невозможно описать всю прелесть этой пьесы и выдающееся мастерство ее исполнителей — такое может быть, лишь когда и автор, и певцы одинаково воодушевлены святыми и возвышенными чувствами любви к родине и свободе. Кантата началась увертюрой, написанной в лирических и скорбных тонах, перешедшей незаметно в речитатив, вызвавший страшные воспоминания; за этой частью последовал хор инструментов и голосов, потрясший своды храма и оледенивший все сердца; ужас достиг апогея, когда зазвонил зловещий колокол. Все переглядывались с беспокойством, всем казалось, что снова вернулись уличные бои июля 1789 года. Но вскоре послышался иной речитатив, он изменил настроение душ и мало-помалу вознес их на ту степень энтузиазма, которую должен был внушить завтрашний праздник. Все утверждают, что это великолепное произведение укрепит репутацию Дезожье и поставит его в один ряд с Филидором, Жиру, Госсеком и Монсиньи, нашими знаменитейшими композиторами.

Таков был пролог. Он сулил нечто необычайное главному действию завтрашнего дня.

Но вот наступил и этот день. Он был пасмурным и дождливым. И, однако, плохая погода совершенно не отразилась на характере и размахе праздника.

Что поражает в нем, мои дорогие, так это счастливое сочетание общей широты замысла со спартанской простотой исполнения.

Сборным пунктом федератов был назначен бульвар Тампля. Оттуда они выступили, построенные по департаментам, под восьмьюдесятью тремя знаменами, большими белыми квадратами, на каждом из которых был изображен дубовый венок. Знамена несли старейшие делегаты; и, словно в знак грядущего упразднения армий, каждый из штатских следовал с саблей наголо, в то время как военный нес саблю в ножнах. Пройдя улицы Сен-Мартен, Сен-Дени, Сент-Оноре, кортеж направился через Круа-ля-Рен к плавучему мосту, наведенному через Сену. На пути непрерывно раздавались крики радости; мужчины выбегали навстречу федератам и с восторгом пожимали им руки, женщины угощали их вином и фруктами. На площади Людовика XV к кортежу присоединилось Национальное собрание, заняв место между батальонами стариков и батальонами детей — живой образ лакедемонских праздников, о которых рассказывает Плутарх. Шествие двигалось довольно медленно: выступили в восемь утра, а прибыли на Марсово поле только к половине второго.

Теперь опишу вам, как выглядело Марсово поле в тот день. Превращенное в огромную арену, оно представляло, картину столь же грандиозную, сколь и гармоничную в: своих пропорциях. Насыпь с амфитеатром для народа обрамляла его широким эллипсом; за нею волнистой линией зеленели деревья. В глубине, перед Военной школой, была задрапирована голубыми и белыми тканями трибуна для членов Учредительного собрания и представителей власти; в центре ее помещался королевский трон. Напротив, на берегу Сены, возвышалась триумфальная арка с тремя сводчатыми пролетами; орнамент ее, в античном вкусе, напоминал римские памятники императорского периода. На противоположном берегу виднелись зеленые холмы Шайо и Пасси с хорошенькими виллами, кое-где мелькавшими среди деревьев. Широкое пространство, от набережной до другого края Марсова поля, осталось без украшений, поскольку украшением ему служила масса федератов и национальных гвардейцев Парижа. Но в центре, куда, естественно, устремлялись взоры, высился в гордом одиночестве алтарь Отечества. Основанием ему служил огромный квадратный постамент. С четырех сторон широкие лестницы в два марша вели на открытую площадку; углы ее представляли четыре больших квадратных массива, поддерживаемые треножниками античных форм. Наконец, посередине площадки круглые, постепенно суживающиеся ступени вели к алтарю, венчающему сооружение. Он был прост и строг, по бокам его располагались античные барельефы и шли надписи: «НАРОД, ЗАКОНЫ, ОТЕЧЕСТВО, КОНСТИТУЦИЯ».

Между тем кортеж, дефилировавший более пяти часов по парижским улицам, стал размещаться вдоль Марсова поля. Вскоре огромное пространство заполнилось кишащим людским муравейником. Ряды батальонов выделялись на серой земле четкими и правильными линиями. Вокруг алтаря поместилось столичное духовенство; солдаты же стояли шпалерами на его ступенях. Военный оркестр Госсека занял сторону площадки, обращенную к Дому инвалидов; на другой стороне стояли триста барабанщиков.

Я устроился довольно неплохо на одной из трибун, расположенной прямо против трона, и видел все в подробностях. Король восседал с каким-то апатичным, даже обреченным видом. Он был в штатском платье и не имел ни одного атрибута монаршего достоинства — ни мантии, ни скипетра, ни короны. Королева выглядела недовольной; она старалась ни на кого не смотреть. Одета она была довольно просто, а на шляпе ее красовались перья национальных цветов. Среди других высоких особ я узнал епископа отенского Талейрана, возглавлявшего священников в ризах, перепоясанных национальными шарфами.

Талейран, видимо, был в хорошем настроении: он все время улыбался.

Церемония началась не сразу. Наперекор дождю, лившему в долгие часы ожидания, народ цел и танцевал: гости исполняли танцы своих родных провинций, солдаты импровизировали фантастические военные пляски. В толпы танцующих вливались и парижане; наконец все взялись за руки и образовали огромные веселые хороводы вокруг алтаря. «Посмотрите-ка на этих французов, — говорили пораженные иностранцы, — они способны плясать даже под проливным дождем!..»

Но вот торжественный час пробил: все затихло, выглянуло солнце; и вот, словно посылая свои поздравления собравшимся людям, оно засверкало над их огромным скоплением, над трибунами, над троном, над алтарем Отечества. После мессы, которую служили при звуках военного оркестра, Талейран благословил восемьдесят три знамени. Грянул пушечный выстрел. Лафайет четким военным шагом поднялся к алтарю. Лицом к народу, касаясь обнаженной саблей алтаря, он произнес присягу на верность Федерации от имени всех полков национальной гвардии и французской армии. Под грохот барабанов, перекрывая пушечный залп, вознесся протяжный крик восторга, исходивший из четырехсот тысяч грудей!.. Солдаты повторили слова генерала, ударяя ружьями о землю; взвились знамена, загремели трубы, вновь забили барабаны и грохот пушек, казалось, должен был донести до границ священную новость. Присяга была повторена трижды: после Лафайета — президентом Собрания, потом королем. И трижды единодушные крики неслись в небо. Вдохновленные одним чувством, все протягивали руки к алтарю. Вдали зрители, толпившиеся у окон, присоединялись, к этому порыву. Рассказывают, что один парижанин поднял ручку своего лежавшего в колыбели ребенка в знак участия его в священном обязательстве…

Благодарственное песнопение явилось естественным и необходимым завершением столь единодушного акта. Музыканты начали Те Deum. Выражение великой радости должен был слышать весь народ. И, надо сознаться, Госсек сумел достигнуть этой цели самым искусным образом. Он написал свой хорал в духе одновременно и религиозном и народном. Выражая с исключительной яркостью наши общие настроения, его Те Deum явился подлинным гимном революции. Но вот кончается последняя мелодия: хор уступает место инструментам, и в это мгновение, как бы дополняя музыкальную фразу, последний артиллерийский салют заканчивает официальную часть праздника.

Однако никто и не подумал расходиться. Вновь начались танцы: оживленные фарандолы, пляски Оверни и Прованса, и даже вдруг возобновившийся дождь не мог их остановить. Вода стекала ручьями со шляп, платьев и мундиров, но это лишь доставляло лишний повод для веселья! «Жара задушила философа Фалеса на Олимпийских играх, — воскликнул мой сосед, — но дождь никогда никого не убивал!..»

Да, все в этот день были охвачены замечательным единением, и праздник удался на славу. Единственной теневой стороной его оказалось странное поведение короля, на которое нельзя было не обратить внимания. Народ ждал от него речи — Людовик не произнес ее. Читая формулу присяги, король даже не подошел к алтарю! Это выглядело как пренебрежение к празднику и к революционному закону. «Он словно боится промочить ноги, — заметил мой сосед. — А посмотрели бы вы, как в былые времена галопировал он под дождем на охоте!..» Впрочем, великодушный народ старался не останавливать своего внимания на этом досадном штрихе. Все сердца были настолько переполнены счастьем, что омрачить его было невозможно.

Вечером несколько тысяч превосходно сервированных столов ожидали федератов в садах Ля Мюэт. Парижане не хотели слишком скоро расставаться со своими братьями из провинций и удерживали их, сколько могли. Ночью веселье продолжалось. Главным бальным залом стала площадь, где ранее стояла Бастилия. Пересаженные туда восемьдесят три дерева имели почти на каждой из своих ветвей лампионы различных цветов, образовавшие обширный световой свод. На том месте, где были найдены скелеты узников, сделали вход в пещеру, в которой находились закованные цепями мужская и женская фигуры, опиравшиеся на глобус: это были фигуры, так долго украшавшие циферблат башенных часов Бастилии. А на пороге бывших темниц, превращенных в рощицы, виднелась надпись высокой простоты: «Здесь танцуют». И вы бы видели, как танцевали! Причем ваш скромник сын не отставал от других!..

Сейчас, когда я пишу эти строки, на дворе белый день, второй по счету от начала праздника. Но праздник словно бы еще не кончился: федераты по-прежнему в Париже, улицы по-прежнему полны народу, и прямо под моими окнами веселая толпа проносит бюст бессмертного Жан-Жака, украшенный венком из дубовых листьев!..

Вы видите, дорогие мои, я переполнен впечатлениями. Все пережитое стремится наружу, мысли бегут впереди пера, и я мог бы еще много и много рассказать вам! Но следует соблюдать меру и поберечь ваши глаза. Остальное — в следующем письме. Не забудьте и вы черкнуть мне о том, как все прошло у вас. Я же остаюсь вашим неизменно нежным и любящим сыном, тоскующим от того, что не могу прижать вас к своему сердцу,

всегда вашим Жаном.

…Это письмо, написанное на едином дыхании, я привел, забегая несколько вперед. Да не посетует взыскательный читатель! Оно дорого мне своим искренним энтузиазмом, своей чистой верой. И пожалуй, самое главное: оно довольно точно воспроизводит общее настроение последнего светлого дня революции, когда стихли все бури и неумолимая вражда словно перестала существовать. Это был только момент, но момент замечательный: всеобщие братство и счастье, казалось, захлестнули Францию!..

14 июля все пели: «Cа ira!»

Не было политического деятеля, писателя, журналиста — друга или сторонника революции, который не разделял бы этого общего настроения, этой общей веры…

Не было, за исключением одного.

Как и в октябрьские дни прошлого года, Марат не поддался иллюзиям.

«К чему эта необузданная радость? — писал он. — К чему эти глупые проявления веселья? Ведь пока революция все еще только мучительный сон для народа!.. Чтобы вернее заковать вас в цепи, они забавляют детскими играми… Они венчают жертву цветами!..»

И на все голоса возмущения в его адрес он, пожимая плечами, отвечал одно и то же:

— Меня ожидает участь Кассандры…

Да, он был прав. Его ожидала участь Кассандры. И не был ли он в самом деле Кассандрой революции?..

Все его пророчества сбылись.

И все же, разве не сладко было хотя бы на миг отдаться счастью надежд, поверить в свершившуюся мечту свободы и братства!..

Глава 12

Марат был поистине удивительным человеком.

Даже когда он отсутствовал, общество ни на миг не могло забыть о нем.

Находясь в Англии, он умудрился напечатать, а затем и переслать в Париж две политические брошюры. Одна из них, под заглавием «Призыв к нации», особенно обеспокоила меня своим началом:

«С берега, куда меня выбросила буря, нагой, помятый, весь в ушибах, обессиленный и полумертвый от усталости, я со страхом обращаю взоры свои к этому бурному морю, по волнам которого беспечно носятся мои ничего не ведающие сограждане…»

Я содрогнулся, читая эти строки. Конечно, Марат выражался фигурально, но, очевидно, ему было очень плохо на чужбине…

Но не только вести с чужбины напоминали об изгнаннике «ничего не ведающим согражданам». Вскоре после его отъезда я услышал, как газетчик выкрикивает очередной номер «Друга народа».

Купив номер и просмотрев его, я с сожалением убедился: это была подделка. Не те мысли, не те слова. Но примечательно: «Друг народа» стал настолько популярен, что находились желающие наживы ради идти на подлог!..

* * *

Он, как всегда, появился внезапно. Был теплый майский вечер. Я только что закончил свой нехитрый ужин, как раздался голос мадам Розье:

— Вас спрашивают, мосье Жан!

В следующую секунду я сжимал в объятиях Марата.

После первых приветствий и восторгов я спросил, как рискнул он, зная, что декрет Шатле остается в силе, вернуться во Францию?

Марат расхохотался:

— Слушай, мой мальчик, я не такой ведь дурак, чтобы лезть к дьяволу в когти. Я зорко следил за тем, что тут у вас происходит, и, по видимому, знаю несколько больше, чем ты.

— То есть?

— А дело Дантона? Этот мужественный человек чуть ли не пострадал за меня. Против него, как известно, тоже был издан обвинительный декрет. Я ожидал, чем кончится дело. И что же? Дантон всех их оставил с носом. На пнях вопрос был обсужден в Ассамблее. Патриоты, единомышленники Робеспьера, сумели защитить председателя Кордельеров, и Учредительное собрание оказалось вынужденным отложить этот вопрос, иными словами, сняло его с повестки дня и упрятало под сукно… Но если Дантон может сегодня свободно разгуливать по Парижу, почему не могу делать этого я?.. Короче говоря, отцы-сенаторы, предвидя разного рода празднества и юбилеи, временно подобрели — и ваш покорный слуга получил нечто вроде амнистии.

— Откуда вам это известно, учитель?

Марат хитро подмигнул:

— Мне всегда известно то, что меня интересует и что связано с делом свободы, иначе бы я не был Другом народа. Итак, мы снова обладаем передышкой, которую нужно использовать как можно эффективнее… Но что я вижу?..

Бездумно перебирая газеты на моем столе, Марат наткнулся на фальшивого «Друга народа». Лицо его посерело. Если до сих пор он говорил веселым, оживленным тоном, то теперь голос его дышал яростью.

— Мерзавцы, гнусные пасквилянты, разбойники, достойные виселицы! И ты держишь у себя это дерьмо! Подумай, что они творят! Как позорят мое доброе имя, как извращают идеи! Наемные пачкуны, готовые продаться всякому, кто им заплатит, они заставляют меня краснеть перед моими подписчиками! Но не на такого напали. Я уже предпринял кое-какие шаги. Если понадобится, взбудоражу общественное мнение, обращусь к официальным лицам, даже к полиции, но сотру их в порошок! Они еще попрыгают у меня!..

— Учитель, почему вы говорите «они»? Разве их действительно несколько?

— По крайней мере трое. И один из троицы, представь себе, мой бывший издатель Дюфур! Вот и верь после этого людям… Я облагодетельствовал этого вздорного старика, а он вообразил, будто может тягаться со мной!.. Второй — бывший парикмахер… Недурно?.. Третий — какой-то бездарный адвокат… Но довольно об этом, иначе у меня будет разлитие желчи, или я просто лопну от ярости… Переменим тему. Почему ты не спросишь, как провел я время в Англии?

— Я как раз собирался это сделать, но ведь вы не даете мне вставить слово!

— Поди ты, какой гордый!.. Ну слушай. Поначалу мне было очень плохо… Хуже и быть не может… Тут я, кстати, должен рассказать тебе одну историю к вопросу о непрочности людских отношений. Только что ты услышал о Дюфуре; а теперь узнай нечто не менее вопиющее.

Тебе известно имя Бриссо? Конечно, ты не можешь о нем не знать. Сейчас этот господин пошел в гору, он модный журналист и делает политическую карьеру. А я знал его, когда он был наг и бос в буквальном смысле слова. Я вытащил его из дурной компании, обогрел, накормил и даже думал сделать своим секретарем. Надо признать, что это человек не без таланта; ему недостает лишь устойчивости и честности. Так вот, в те далекие времена Бриссо смотрел мне в рот, называл себя моим учеником и готов был ради меня разбиться в лепешку. Уезжая из Лондона, я доверил тогда ему продажу моих сочинений, с тем чтобы вырученные деньги он положил на мой текущий счет. Поэтому, отправляясь в Англию теперь, я был уверен, что у меня окажется кое-что на первое время. Какое разочарование меня ожидало!.. Когда я на следующий день по приезде в Лондон отправился в банк, оказалось, что для меня там ничего нет, хотя книгопродавцы мои показали расписки Бриссо, из которых следовало, что все деньги за мои труды этот господин получил… Да, милый друг, денежки он получил, но и не подумал положить их на мое имя!..

Марат ответил горькой улыбкой на мой возглас возмущения.

— Я понимаю, всякое может быть; но этот растратчик по крайней мере хоть бы предупредил меня! Теперь же, обманутый в своих расчетах, я очутился в отчаянном положении. Плохо пришлось бы мне, не обнаружь я в британской столице одного старого верного друга, того само го, которому когда-то оставил свое завещание. Это часовщик Бреге, мой земляк, человек голубиной души. Он и теперь помог мне, дал комнату, стол и духовную поддержку, столь необходимую на чужбине! А потом я постепенно возобновил связи с местными патриотическими обществами. Я встречался там с разными людьми и понял, что рядовые англичане сочувствуют французской революции — почти все они увлечены нашими идеями и нашей борьбой против абсолютизма. Понял я также и то, что, если господин Питт сделает глупость и попробует выступить против нас, общественное мнение Англии окажется не на его стороне. Учти, это не просто мои домыслы, но результат заверений, полученных в недрах тех самых патриотических обществ, где в 1776 году я был свидетелем сбора денег и отправки людей на помощь Филадельфии и Бостону.

Именно они помогли выпустить и переправить во Францию известные тебе политические памфлеты и обеспечили средствами на возобновление «Друга народа». Именно от них я узнал, что Испания угрожает Англии войной и Франция, как союзница Испании, должна будет принять участие в этой войне… Тут я бросил все и возвратился в Париж…

Голос Марата становился все более громким. Мой друг словно забыл, что перед ним один скромный слушатель…

— Я должен бить в набат, чтобы не допустить этой войны. Сейчас всякая война, в которой мы приняли бы участие, оказалась бы на пользу врагам революции и во вред ее друзьям. Если же говорить о конкретной, предполагаемой войне, то мы в ней никоим образом не должны выступать на стороне Испании. И именно для пользы самой Испании. Для этой страны было бы лучше, чтобы англичане ее разбили: тогда нынешний кабинет был бы опрокинут, и испанцы, сильные в своей слабости, смогли бы разорвать свои цепи, сбросить иго, перестроить правительство и утвердить конституцию, способную сделать их свободными и счастливыми!

Я с удивлением смотрел на этого необыкновенного человека. Он уже не думал ни о себе, ни обо мне… Он думал о судьбах британского и испанского народов, о политических комбинациях на карте Европы, но в первую очередь о революционной Франции и о том, что следует сделать во благо ее успехам на пути к свободе, равенству, братству.

* * *

Таким был Марат весной 1790 года.

Таким он оставался всегда.

Бог мой, что же натворил он в ближайшие дни!

Он расшвырял своих соперников, точно щенков! Причем этот гонимый, сам находившийся под угрозой не отмененного декрета Шатле, действовал «по закону»!

Он со смехом рассказывал мне о своих похождениях:

— Сначала я написал в Учредительное собрание с просьбой о правосудии. Конечно, безответно. Но я другого и не ожидал от отцов-сенаторов: мне было нужно отметиться у них. Затем я обратился в полицейский трибунал. Прикинувшись кроткой овечкой, я «уповал на неподкупных судей» и просил «национальной охраны». И что же ты думаешь? Мне пошли навстречу! Тогда я стал действовать. Во главе внушительного отряда жандармов я вторгся в типографию, снятую одним из этих прохвостов, поймал его с поличным, захватил вещественные доказательства, а самого парикмахера отправил в тюрьму — пусть-ка посидит на хлебе и воде да основательно задумается над своей подлостью!

Мой бывший единомышленник Дюфур струсил сразу, как только я у него появился. Он просил пощады и клялся, что выйдет из игры; я его простил.

Что же касается третьего, адвокатишки Водена, то, испуганный до смерти, он пустился в бега и сменил вывеску: теперь он издает уже не «Друга народа», а «Прокурора народа», не указывая местоположения своей типографии! Ну и бог с ним, пускай его «Прокурор» подыхает собственной смертью!..

Марат долго смеялся. Его забавлял сам факт: официальные власти добровольно оказывали содействие ниспровергателю властей! Разве не было это парадоксальным?..

* * *

Да, очень скоро им пришлось пожалеть о своем легкомыслии. Марат был Маратом. Он снял типографию на улице Фуан-Сен-Жак, открыл бюро, восстановил связи с патриотами, и вот «Друг народа» возобновил свой победный марш.

— Надо брать врага за глотку сразу обеими руками, — говорил журналист.

Тираж его газеты быстро вырос до четырех тысяч экземпляров. Марат выпускал также ежедневный листок «Молодой француз», рассчитанный на бедноту предместий. Он установил тесные отношения с Демуленом и Фрероном, давая обширные статьи для их газет. Вследствие этого злободневный материал, собранный и оформленный Маратом, парижане могли в один и тот же день прочитать в двух, трех, а то даже и в четырех различных органах!..

Так было в первую очередь со статьями, посвященными правам и нуждам трудящихся классов общества; им в эти дни Марат уделял особенное внимание.

«Нация состоит из 25 миллионов человек, — обращался он от лица неимущих к лидерам Учредительного собрания, — мы составляем больше двух третей этого числа, а нас в государстве не ставят ни во что, и если даже вспоминают в ваших высоких декретах, то только для того, чтобы мучить и утеснять.

При старом порядке подобное обращение не казалось бы странным; мы жили под властью господ… в их глазах мы были ничто, и они вспоминали о нас только для того, чтобы присвоить плоды наших трудов или еще сильнее приковать нас к своей колеснице.

Времена эти миновали; но что же мы выиграли от этого? В первые дни революции, которые так вскружили всем головы, вызвали такие крики восторга и столько молебнов, которые столько раз превозносили до небес в на которые столько дураков по сию пору дивятся, — в эти дни сердца наши на мгновение открылись для радости; мы убаюкивали себя надеждой, что наши бедствия закончились, что судьбы наши переменились. Однако, какие бы изменения ни происходили в государстве, все они — в интересах богача: для бедняка небеса всегда являлись и останутся немилостивыми».

Никто лучше Марата не видел язв, разъедающих Францию, никто их лучше не показал. Впрочем, он никогда не ограничивался разоблачением. Так и теперь в его словах звучала реальная угроза, и, если всей силы ее «отцы-сенаторы» понять не смогли, тем хуже оказалось для них.

«Мы пришли в движение, и движение это не остановится до тех пор, пока путь не будет пройден до конца. Размышление неизбежно должно привести людей к мысли о равенстве естественных первоначальных прав, о котором вы давали нам лишь смутное представление и относительно которого вы стремитесь обмануть нас. Когда плотина прорвана, волны непреодолимо рвутся на берег и не остановят свой бег, пока вода не достигнет определенного уровня. Ведь мысль о равенстве прав влечет за собой и мысль о равенстве в области пользования жизненными благами, а это составляет единственное основание, от которого может отправляться мысль. И кто знает, долго ли пожелает француз ограничиваться тем кругом идей, за пределы которого ему давно уже следовало бы выйти?..»

Вы понимаете, конечно, о чем идет речь? Да, уже летом 1790 года Марат четко представлял, что революция не удержится в границах, которыми бы хотели ее очертить богатые буржуа. Он думал не только о равенстве прав, но и о равенстве благ.

Он всегда шел впереди своего времени.

И то, что он говорил сегодня, исполнялось завтра, день спустя, через неделю, месяц или год.

Но исполнялось обязательно.

* * *

Если господа из Ассамблеи и ратуши не желали понимать тех угроз, которые Друг народа делал им в общей форме, то он, разумеется, как и прежде, не останавливался и перед персональными уточнениями, нанося удары главным столпам и авторитетам новой власти.

В эти дни он оставляет в покое Неккера и сосредоточивает огонь прежде всего на двух лицах: на Лафайете и Мирабо.

Особенной яростью отличались его атаки против главнокомандующего национальной гвардией.

— Я уже уничтожил министра финансов, — пояснял Марат свой демарш, — и теперь господин Неккер больше не фигура: не сегодня-завтра он уйдет в отставку. Другое дело — честолюбец и лицемер Мотье, этот паяц двух частей света (Марат намекал на участие генерала в американской войне). Ты видишь, сейчас он входит в зенит славы, могущество его растет день ото дня, и, кто знает, не грезится ли ему уже близкая верховная власть на обломках революции?.. Но нет, до этого нельзя допускать, и я не допущу, пока жив…

Что же касается Мирабо, «вероломного Рикетти», то Марат, внимательно следивший за каждым его жестом с начала революции, шел впереди общественного мнения и видел в словах и делах знаменитого оратора то, чего пока еще не разглядел никто.

— Учти, — говорил он мне, — его фамилия — Рикетти происходит из Флоренции, от тамошних торгашей. И этот промотавшийся аристократишка всю свою жизнь ведет себя, как подлый торгаш. Чтобы завоевать при выборах в Генеральные штаты голоса третьего сословия, он открывает суконную лавку… Ты вдумайся только: «благородный» — суконную лавку!.. А потом? Потом пошел дальше. Он торговал уже не сукном, а собственной совестью. Поразительная метаморфоза: два года назад он нес в ломбард последние штаны, а сегодня приобретает поместья, купается в роскоши и содержит трех любовниц! На какие средства, спрошу я тебя?..

Я, конечно, промолчал, зная манеру Марата обращаться ко мне с вопросами, ответы на которые он давал сам,

— Он продался двору, против которого якобы выступал накануне революции, продался со всеми своими потрохами — об этом твердят не только его непомерные траты, но и все его политическое поведение — поведение пройдохи и лицемера!..

«Продался двору»… Какое прозрение! Ведь слова эти были произнесены летом 1790 года — месяца через три после того, как Мирабо вступил в тайную сделку с двором и стал платным агентом Людовика XVI! А все мы узнали об этом только два года спустя, после падения монархии и обнародования секретных документов, найденных в железном шкафу!..

Кстати, именно противоположное отношение к Мирабо было одной из причин размолвки между Маратом и Демуленом, о чем речь ниже. Восторженный Камилл, преклонявшийся перед «факелом Прованса», не мог простить Марату его статью в апрельском номере 1791 года по породу смерти Мирабо, начинавшуюся словами:

«Народ, возблагодари богов, твой самый страшный враг пал под косой Парок. Рикетти больше нет: он пал жертвой своих многочисленных измен…» и так далее.

Это писалось в дни, когда Франция была в трауре, Учредительное собрание издало декрет о почестях Пантеона для покойного, и даже неподкупный Робеспьер, хотя и сквозь зубы, произнес несколько хвалебных фраз в адрес «великого человека»…

* * *

Но я слишком предвосхитил события. Все это произойдет почти год спустя, а пока Мирабо был жив, здоров, строил свой грандиозный план сворачивания революции а не догадывался, откуда его поджидает удар…

* * *

Марат всегда умел выбрать момент для начала атаки.

Вот и сейчас он взорвал петарду, когда этого меньше всего можно было ждать — утром 14 июля, в самый праздник Федерации.

В этот день парижане и находившиеся в столице делегаты провинций читали его памфлет «Адский план врагов революции».

Из оппозиционных кругов Марат получил материалы о тайных совещаниях между Мирабо, Лафайетом и еще кое-кем из умеренных; «благородные представители французского народа» договаривались о распределении правительственных постов. Свергнув нынешнее министерство, Мирабо должен был занять место Неккера, а Лафайет — должность военного министра. Это значило, что власть сосредоточится в руках тех, кто мечтает о диктатуре короля и его единомышленников в Национальном собрании. Захватив ключевые позиции в государстве, Мирабо, этот «рыхлый Сарданапал», и «дьявольский Мотье», «лукавейший из карьеристов», смогут осуществить свой план удушения революции…

Обращаясь к участникам праздника, Марат спрашивал: неужели они допустят, чтобы Национальное собрание, движимое кучкой проходимцев, использовало против народа свои права, добытые революцией? Неужели гражданская власть подчинится военщине? Не проснется ли, наконец, народ от своей летаргии? Не призовут ли граждане к ответу своих депутатов за декреты о военном законе, о марке серебра, о правах короля?..

Это был завуалированный призыв к восстанию.

В своем летучем листке Марат не поскупился на краски. Со жгучей насмешкой, с уничтожающим сарказмом обрисовал он личность и роль каждого из режиссеров задуманной пьесы.

Злоба разоблаченных не знала границ.

Их приверженцы побили окна в типографии «Друга народа», организовали несколько нападений на разносчиков газеты и публично требовали нового ордера на арест «мерзкого клеветника» и «поджигателя».

Они были бы не прочь физически расправиться о Маратом.

Но Марат вдруг исчез.

А две недели спустя он издал еще один памфлет, где отбрасывал вуаль, памфлет, бесспорно являющийся вершиной его революционной и публицистической деятельности в 1790–1791 годах.

* * *

Я часто думаю: как несправедливы к нашей революции!

Нас не устают проклинать за ярость борьбы, за террор, за переполненные тюрьмы и эшафоты, поглотившие тысячи жертв. Нас объявляют извергами, злодеями, не ведающими жалости, маньяками, замыслившими утопить страну в море крови.

Но почему же?

Да, верно, потом были и ярость, и кровь.

Но не показала ли себя революция поначалу беспримерно великодушной и безгранично кроткой? Не оставила ли она своим врагам, из уважения к свободе, полную возможность строить козни против себя? Разве не наделила она короля властью, достаточной, чтобы вести против нее планомерный подкоп? Разве, отняв у дворян титулы, гордость которых умаляла человеческое достоинство, не сохранила им первые места в политике, администрации, армии? Разве, с поразительным терпением протягивая руку своим противникам, не предлагала им забвение и мир?

Так кто же виноват, если наконец это терпение истощилось?..

Памфлет «С нами покончено» никогда не может быть ни понят, ни оценен по достоинству, если не вспомнить всей сложности и остроты политической обстановки, в которой мы находились летом 1790 года.

Я говорил уже устами Марата об опасности войны с Англией; старания Друга народа, направленные на то, чтобы ее предотвратить, не остались безуспешными: поддержанный в Ассамблее Робеспьером и Петионом, он с удовлетворением приветствовал декрет, перечеркнувший надежды врагов мира. Но тем сильней разгоралась их злоба, тем неумолимей становилась контрреволюция, отыскивающая новые лазейки для своих непрерывных козней.

* * *

Вечером 13 июля, когда все умы были заняты праздником Федерации, в тюрьму Аббатства явились два субъекта, одетые национальными гвардейцами. Они вручили коменданту приказ, подписанный членами Комитета розысков и скрепленный печатью города Парижа. Приказ предписывал немедленно выдать предъявителям заключенного по имени Бонн-Саварден. Тюремщик повиновался. А через три дня обнаружилось, что Комитет розысков никакого приказа не отдавал. Схватились за бумагу; она оказалась подложной, равно как подписи и печать города Парижа…

Но кто же такой был этот Бонн-Саварден?

Офицер штаба Лафайета, и даже одно время его личный адъютант, арестованный на савойской границе два с лишним месяца назад. Было известно, что он совершал частые прогулки между Парижем и Турином — местом, где обосновался граф Артуа, возглавлявший контрреволюционную эмиграцию. При аресте были захвачены бумаги, которые Бонн частично сумел уничтожить. Среди имен, фигурировавших в его письмах весьма подозрительного содержания, в одном из которых, между прочим, были слова «заговор под угрозой», обнаружились имена Мунье, Сен-При и Майбуа.

Имя графа Майбуа было известно Комитету розысков совсем по другой причине. Еще за месяц до ареста Бонн-Савардена в комитет поступил донос секретаря графа, некоего Гран-Мезона, который представлял копию мемории, составленной Майбуа для Бонна перед его поездкой в Турин.

Это был тщательно продуманный план разгрома революции.

Заговорщики рассчитывали создать союз Испании, Сардинского королевства и немецких княжеств, направленный против нас, организовать армию вторжения, захватить и провозгласить столицей Франции Лион, доставить туда короля и, наконец, осадить и держать в блокаде Париж, пока жители его не были бы доведены голодом до необходимости сдаться.

Что же сделал Комитет розысков с этим поразительным документом?

Ничего. Записка графа Майбуа была упрятана под сукно.

И вот теперь полицейские власти столицы умудрились выпустить одного из главных участников заговора…

Марат не верил, чтобы бегство Бонн-Савардена могло произойти без санкции свыше. Он подозревал ратушу и начальника национальной гвардии.

— Надо быть простофилей, чтобы не разглядеть здесь руки коварного Мотье, — говорил он. — Недаром преступник был его адъютантом, да и освободили Бонна люди в мундирах национальной гвардии. А потом, подумай-ка хорошенько, откуда они могли достать точные копии подписей и гербовую печать?..

Этот разговор наш, как сейчас помню, происходил вскоре после праздника Федерации, буквально накануне того, как Марат ушел в подполье. Именно во время этой короткой встречи и рассказал он мне о деле Бонн-Савардена все те подробности, с которыми только что познакомился читатель. И еще сообщил, что благодаря одному из своих постоянных корреспондентов, секретарю Комитета розысков, он давно уже имеет копию доноса Гран-Мезона. До сих пор журналист выжидал, интересуясь, что предпримут официальные власти, но теперь его терпение иссякло: он решил опубликовать меморию Майбуа.

— Сейчас, после истории с Бонном, это более чем своевременно, — внушал он мне. — Притом, вот увидишь, я дам к документу такую приправу, что все предатели запрыгают, точно рыбы на сковородке. Я выложу все. И если на сей раз народ не поднимется, значит, расшевелить его невозможно!..

Эти слова я вспомнил 26 июля, когда вместе со всеми парижанами читал памфлет «С нами покончено», неизвестно где отпечатанный и неизвестно каким образом вдруг очутившийся на стенах домов столицы.

* * *

«Я знаю, что за мою голову негодяи, стоящие у кормила правления, дают определенную цену. Пятьсот шпионов разыскивают меня и днем и ночью. Ну что ж! Если они меня найдут и схватят, то я умру как мученик свободы. Сказать, что отечество погибло, а Друг народа трусливо молчал, тогда будет невозможно…»

Такими словами, не оставляющими сомнения в личности автора, начинал Марат свой листок. Изложив бесстрастным тоном содержание письма Майбуа, раскрыв двусмысленное поведение членов Комитета розысков и нарисовав угрожающую картину — Людовик XVI готовится к бегству, эмигранты только ждут сигнала, чтобы начать резню, Лафайет стягивает артиллерию, а народ тем временем держат в дурмане опьянения, отвлекая его пустыми празднествами, — он переходил к основной части памфлета — «Обращению ко всем гражданам».

«Граждане, враги у наших ворот, министры открыли им наши границы под предлогом разрешения свободного прохода по нашей территории; возможно, что в настоящее время они уже быстрыми шагами двигаются против нас…

Граждане всех возрастов и всякого положения, меры, принятые Национальным собранием, не способны предотвратить вашей гибели: с вами будет покончено навсегда, если вы не возьметесь за оружие и если не найдете в себе тех героических качеств, которые в дни 14 июля и 5 октября дважды спасали Францию. Спешите в Сен-Клу, если еще не поздно, возвратите короля и дофина в свои стены, держите их под хорошей охраной, и пусть они отвечают вам за развитие событий; арестуйте австриячку и ее зятя, чтобы они не могли более плести нитей заговора; арестуйте всех министров и их приспешников и посадите в тюрьму арестуйте главу муниципалитета и его заместителей; бдительно следите за генералом; арестуйте представителей военного командования; захватите артиллерийский парк на улице Верт, а также все пороховые заводы и склады; пусть пушки будут распределены между отдельными дистриктами; пусть все дистрикты заседают непрерывно; пусть они заставят уничтожить пагубные декреты. Спешите, если еще не поздно, или скоро многочисленные легионы врагов обрушатся на вас, и вы увидите, как снова встают на ноги привилегированные сословия, а отвратительный деспотизм воцарится вновь, более могущественный, чем когда-либо.

Пятьсот — шестьсот отрубленных голов обеспечили бы вам покой, свободу и счастье; фальшивая гуманность удержала ваши руки и помешала вам нанести удар; она будет стоить жизни миллионам ваших братьев: стоит только врагам восторжествовать хотя бы на миг, кровь потечет ручьями. Они будут убивать вас без всякого сожаления, будут вонзать кинжалы в тела ваших жен и, чтобы навсегда затушить в ваших сердцах любовь к свободе, будут окровавленными руками вырывать сердца из груди ваших детей».

* * *

Здесь я не могу удержаться, чтобы не дать по ходу изложения историческую справку.

Вот уже много десятилетий, как этот последний абзац из памфлета «С нами покончено» стал притчей во языцех. Десятки раз приводился он в исторических работах как доказательство «холодной кровожадности» Марата. Даже для большинства современных ему демократических органов требования Марата казались чрезмерными. Так, Камилл Демулен, еще недавно во всем следовавший Другу народа, написал в номере 37 своих «Революций»:

«Господин Марат, вам придется плохо и вы будете вынуждены вновь поместить море между собой и судом Шатле. Пятьсот или шестьсот срубленных голов! Да вы, право же, драматург среди журналистов! Не слишком ли это много?.. Уж не хотите ли вы бороться с Суллой на манер Мария?.. По крайней мере, вам следовало бы перечислить этих пятьсот или шестьсот бездельников, чтобы не распространять ужаса во всех семействах… Простите, что я при всей своей зеленой молодости даю вам совет, но вы отрываетесь от друзей и заставляете их порвать с вами!..»

Я вернусь еще к ссоре между Маратом и Демуленом, а сейчас лишь замечу, что если уж «главный прокурор фонаря» так отозвался на призыв «Друга народа», то что же говорить о других?..

Скажу откровенно, что и меня эти «пятьсот — шестьсот отрубленных голов» смутили до крайней степени. Я не мог представить себе, чтобы мой учитель требовал их всерьез. Я не поверил этому требованию, как не верил и многим другим аналогичным призывам Марата.

Время показало, что я был прав.

Позднее Марат и сам сознавался в своей склонности кое-что преувеличивать ради достижения нужного эффекта. Он заявил мне как-то, что «пятьсот — шестьсот», цифра сугубо условная, что он возвышался в своих памфлетах до весьма крупных цифр, желая произвести впечатление на умы читателей и окончательно рассеять в них опасную доверчивость. Творческий темперамент журналиста, его чрезмерная страстность увлекали его подчас в своем вихре весьма далеко и приносили ему в глазах общества больше вреда, чем пользы — так было, между прочим, и во время его свидания с Робеспьером, о чем речь впереди.

Учитель мой именно в силу своей страстности был часто нетерпим и не желал считаться ни с кем и ни с чем. Уверенный в своей правоте, он требовал в этом памфлете, чтобы не останавливались перед соображениями ложной гуманности и наказывали, не считаясь с сословием и положением, всех явных и тайных врагов, пособников возможных интервентов; видя глубокие противоречия, разъединявшие французов, он полагал, что революции еще предстоит переправиться через многие реки крови. И говорил себе, что лучше, избрав благоприятный момент, подавить сопротивление с малыми жертвами, чем дать ему созреть для борьбы, которая впоследствии потребовала бы крови в сто, в тысячу раз больше. В революционной эпопее он видел войну не на живот, а на смерть между двумя армиями, стоящими одна против другой; и противник немедленно использовал всякую снисходительность, всякую уступчивость, свидетельствующую о слабости.

Что же касается «холодной жестокости» Марата, то можно было бы привести сотни примеров его «кровожадного» поведения в повседневной жизни. Приведу лишь один.

Как-то, уже в девяносто третьем году, мы брели по улице, оживленно беседуя, и вдруг увидели толпу разъяренных людей. Это были санкюлоты, поймавшие «предателя». «Предателем» оказался сутулый господин, одетый в черное и в пудреном парике. В это время подобный маскарад означал игру со смертью. И, правда, уже отовсюду неслись крики: «Повесить его!», «На фонарь аристократа!» — а какой-то забулдыга даже полез на кровлю ближайшего дома, чтобы спустить оттуда веревку. «Подожди-ка», — сказал Марат мне и протиснулся сквозь толпу. Его встретили радостными приветствиями. «Что вы собираетесь делать с этим несчастным?» — «Да ведь это же аристократ!» — «Какой там аристократ, это просто дурак, я его знаю!» Марат дал пинка человеку в черном и обернулся к толпе. «Вот и хватит с него. А ну, раздайтесь, пропустите!» Кругом зааплодировали, а аристократ бросился бежать, не веря в свое спасение… «Вы что, правда, знаете его?» — спросил я Марата. «Конечно нет, — ответил он, — но я не выношу подобных спектаклей. Надо ведь отличать врага от шута!»

Таким-то был «жестокий» Марат. Общеизвестно, что он собственными руками спас много врагов своих, в том числе и тех, на ком лежит моральная ответственность за его страшную смерть…

Но я слишком отвлекся. Всему свое время и место, а сейчас пора возвращаться к событиям 1790 года.

* * *

Я до сих пор не могу понять, серьезно ли рассчитывал Марат, будто его памфлеты вызовут новое народное восстание? Разве не видел он, что обстановка этому вовсе не благоприятствует, что народ скован, что многие слишком верят еще в Учредительное собрание, в Мирабо, в Лафайета, даже в короля, что отсутствует организованность и нет руководства, которое могло бы сплотить людей? Быть может, именно поэтому в очередном номере «Друга народа»! он вновь заговорил о народном трибуне, вожде, способном возглавить движение? А с другой стороны, может быть, как это часто с ним случалось, он требовал большего, чтобы добиться чего-то? Может быть, он призывал к восстанию, чтобы обезоружить врагов революции, чтобы предупредить их выпады? Если последнее предположение верно, то он добился своего: памфлет «С нами покончено» попал прямо в цель.

В первые дни после появления этого листка правительство и Собрание находились как бы в параличе; затем были приняты срочные меры, имеющие целью доказать обывателям, что Друг народа не прав, что нет никаких заговоров и еще меньше оснований для паники.

Полиция, вдруг проявившая неожиданную расторопность, арестовала Бонн-Савардена и вновь водворила его в тюрьму.

Союз контрреволюционных сил, намеченный графом Майбуа, заключен не был, и вся авантюра потерпела крах.

Реакционные министры, возглавляемые Сен-При, стушевались, и было ясно, что не сегодня-завтра они сойдут со сцены.

Мирабо в Ассамблее заговорил вдруг таким революционным языком, что потом вынужден был оправдываться перед своими повелителями.

Король отказался от немедленного бегства из Франции, отсрочив его ровно на год.

Итак, планы врагов революции были раскрыты и тем сорваны.

Могли ли сильные мира простить тому, кто оказался главным виновником этого?..

Первым опомнился Лафайет.

Прежде всего по его приказу были арестованы четырнадцать разносчиков «Друга народа»; но они не знали ничего о местонахождении редакции газеты и ничем не помогли полиции.

Затем, 29 июля, провели облаву, живо напомнившую день 22 января: оцепили квартал, вторглись в заподозренные дома, завладели типографией.

Все было тщетным. За исключением нескольких бумаг второстепенного значения, жандармы ничего не обнаружили. Владелица типографии госпожа Менье, подвергнутая тщательному допросу, так и не назвала убежища Марата — она его не знала…

След Марата исчез.

Тогда власти решили по крайней мере громогласно известить о своем возмущении и объявить ненавистного журналиста вне закона.

31 июля на трибуну Учредительного собрания поднялся Малуэ, ставший после бегства Мунье одним из главных ораторов правых. Взволнованным голосом, с театральным жестом он сообщил депутатам о «бесчинствах» демократической прессы. Направив основной удар против Марата, которого он щедро цитировал, Малуэ решил заодно прихватить и Демулена, предоставившего свою газету для дублирования статей из «Друга народа». Стараниями правых Ассамблея вынесла декрет:

«Национальное собрание, выслушав доклад о прокламации «С нами покончено» и о последнем номере «Революций Франции и Брабанта», декретирует, чтобы немедленно был призван королевский прокурор… и чтобы ему был дан приказ преследовать как виновных в оскорблении нации авторов, типографов и разносчиков означенных сочинений, возбуждающих народ к мятежу и ниспровержению конституции».

Демулен, впрочем, вышел сухим из воды. Он подал в Ассамблею заявление, написанное в смиренном тоне, прося не приносить его в жертву и хотя бы предварительно ознакомиться со всей его деятельностью на благо революции.

О том, что произошло вслед за этим на заседании 2 августа, нам не без юмора рассказывал Фрерон, сидевший в этот день на трибунах для публики рядом с Камиллом.

— Мы сидели тихо, как мыши, пока Малуэ с торжествующим видом не произнес слов: «Пусть Камилл Демулен осмелится оправдаться!» Камилла точно кто подхлестнул. Забыв всякую осторожность, он воскликнул: «Да, осмелюсь!» Тут, конечно, поднялся невообразимый шум. «Арестовать его!» — кричит один. «Четвертовать его!» — надрывается второй. «Повесить!» — хором вопят все «черные» [7], подыскивая глазами крючок на потолке. Тем временем приятель наш успел ускользнуть на соседнюю трибуну. Его друг Робеспьер, еще больший друг справедливости и разума, не покинул его в эту минуту. «Господа, — сказал он, — если это посторонний, требую, чтобы он был наказан; но если это Камилл Демулен, прошу Ассамблею принять во внимание, что тут был крик оскорбленной невинности и что, видя себя столь тяжко оскорбленным, обвиняемый мог требовать, чтобы ему позволено было оправдаться». Эти мудрые слова заставили депутатов перейти к порядку дня. Поправки Петиона нанесли последний, решительный удар Малуэ, и декрет оказался исправленным в том духе, что из него были изъяты слова о газете «Революции Франции и Брабанта». Так вот, друзья мои, Камилл был извергнут на берег аристократическим китом!..

В жертву был принесен один Марат: за него в Собрании никто не счел возможным заступиться, видимо считая это делом бесполезным.

Но Марат и не подумал отчаиваться.

В ближайшем номере своей газеты, продолжавшей выходить вопреки всему, он писал:

«…Друг народа был свободным до появления Национального собрания; он останется свободным, несмотря на гнусный декрет, и до тех пор, пока будет считать свое перо полезным для спасения народа, ничто в мире не остановит его перо. Во все времена он открыто заявлял, что презирает угрозы тиранов. Уверенный в справедливости своего дела и в своей невиновности, он презирает в равной степени и скипетр монарха, и меч суда Шатле, и молнии сената…»

Это были смелые, гордые слова.

И сила их казалась тем большей, что звучали они из подземелья.

Июль 1790 года обозначил важную грань на революционном пути Марата.

До сих пор, несмотря на все свои выступления против аристократов, двора, Байи, Неккера, революционер-публицист в основном оставался на почве законности, и если ему иной раз приходилось скрываться и даже покидать Францию, то это были эпизоды, временно нарушавшие его легальную жизнь; недаром, даже преследуя его, власти были вынуждены прибегать к предлогам вроде пресловутого «дела Жоли».

Теперь положение радикально менялось.

Марат объявил войну, смертельную, беспощадную войну двору, министрам, Ассамблее, ратуше, главнокомандующему, всем новым господам, выплывшим на волне революции. Он открыто призывал к восстанию, призывал в таких словах, которые не оставляли надежды на примирение.

Это значило, что в глазах Ассамблеи, ратуши, министров, командования он стал мятежником, врагом общества, поставившим себя вне закона.

Это значило, что отныне ему предстояла жизнь изгнанника, только изгнанника.

Но теперь он не мог уехать, поскольку должен был продолжать борьбу.

Оставалось уйти в подполье.

И он ушел в подполье, ушел надолго, без надежды когда-либо его покинуть.

* * *

О подполье Марата сложились легенды.

Когда после его трагической гибели был создан культ Друга народа, нашлись многие мужчины и женщины, которые рассказывали удивительные повести о том, как они прятали журналиста и обеспечивали ему достойную жизнь. Если послушать их, выходило, что гонимый никогда ни в чем не нуждался: он спал на мягких перинах, ел вкусную пищу и чувствовал постоянную заботу, предупреждавшую его любое желание.

Если бы оно было так…

Я не могу похвастать, будто знаю особенно много об этом периоде жизни моего друга: сам я почти не бывал в его убежищах, а он в разговорах никогда не распространялся на эту тему. И, однако, даже то немногое, что мне известно, полностью разбивает сказки и живописные историйки, созданные современниками и потомками.

Первое время Марат укрывался в катакомбах монастыря Кордельеров, среди сырости, зловонных нечистот, в непроглядной тьме. Привратник рассказывал, что спал он прямо на земле, накрывшись старым рединготом, а писал при огарке свечи, сидя на камне и держа бумагу на коленях…

Вскоре полицейские ищейки начали следить за монастырем. Тогда журналиста приютил мясник Лежандр, верный его почитатель. Лежандр позднее показывал мне погреб под домом, где проводил Марат свои дни и ночи. Это было складское помещение, заполненное бараньими тушами и кадками со льдом; на стенах его выступала селитра…

Лежандр, близкий приятель Дантона и один из ведущих кордельеров, был на примете у полиции, и долго оставаться у него Друг народа не мог.

А потом пошло и пошло…

Где только не побывал оп в эти годы! Иногда очередное убежище служило ему лишь одну ночь, иногда он задерживался там на месяцы. Но затем все равно наступал момент, когда приходилось срочно ретироваться и искать новое укрытие…

О тайна людской природы! О священный огонь сердца! На какие жертвы способен человек ради идеи, какие чудеса в силах творить ради счастья себе подобных! Вряд ли можно представить сейчас все страдания Марата-изгнанника — они превышают доступное нашему воображению. Да, он спал на мягких перинах, если перинами можно назвать сырую землю или каменный пол подвала; да, он ел вкусную пищу, неделями не имея ничего, кроме заплесневелых сухарей и тухлой воды… Он отвык от света, работая при ночнике, — не отсюда ли его ослабленное зрение и постоянные мигрени, вызвавшие привычку стягивать голову влажным платком? Он месяцами не мог помыться, забыл, что такое белье, — не отсюда ли та страшная болезнь кожи, которая изводила его в последние недели жизни? Он почти не видел людей, проводя время в полном одиночестве, — не отсюда ли горечь, которая чувствуется во многих его статьях?..

Его статьях…

Да, при всем этом он напряженно работал, сохранял связь со своими корреспондентами, откликался на злобу дня!

Не успевало событие произойти, а он уже предсказывал его результаты! Сегодня он клеймил новое покушение «черных» против свободы печати, завтра разоблачал подоплеку кровавых событий в Нанси, послезавтра срывал новую попытку бегства короля…

Лафайет, Комитет розысков, полицейское управление буквально сбивались с ног, пытаясь обнаружить его типографию. Но типография была столь же неуловимой, как и редактор: она кочевала с места на место, каждый раз успевая вручить подписчику свежий номер нелегальной газеты, запрещенной добрым десятком специальных декретов!

Сейчас читателю трудно поверить, чтобы такое могло быть, но ведь оно было! И оставило глубокий след в истории, след, который не исчезнет никогда…

Я виделся теперь с Маратом редко: раз в два-три месяца. Марат запрещал появляться в его тайниках. Встречались мы иногда в маленьком кафе на улице Каннет. Здесь по пятницам мальчик Жако, оставшийся верным Марату, получал корреспонденцию; отсюда же доставляли пишу в убежище журналиста.

Шло время.

Я завершал свои практические занятия по хирургии, а Марат в глубине подземелья тщательно готовил новый тур революции, терпеливо ожидая, когда можно будет разрешить на практике то, что давно им продумано и отработано в теории.

Часть вторая

Глава 13

С тех пор как я закончил первую часть этих записок, прошло почти два года. Признаюсь, я не думал, что снова вернусь к ним. Обстоятельства моей жизни и, главное, внезапно вспыхнувшее сомнение в том, смогу ли я успешно завершить начатую повесть, привели к перерыву в работе, чуть ли не ставшему для нее роковым. Роясь в моих дневниках, я вдруг обнаружил, что в них имеются весьма существенные пробелы. Если до лета 1790 года я записывал события и впечатления мои непрерывно, почти изо дня в день, то затем стали возникать пропуски, иногда в два-три месяца, иногда и большие. Чем это вызвано? Начинаешь вспоминать и почти каждый раз находишь объяснение: то экзамены, то был в отъезде, то личные дела отстранили от внешнего мира. Но от этого не легче: пропавшее пропало, и восстановить его невозможно! Когда я полностью осознал это, то решил было все бросить. И бросил. А потом, в спокойную минуту, подумал: нельзя быть таким малодушным. Нельзя бросать дело жизни при первом встретившемся препятствии. Ведь пишу-то я не историю революции и не биографию Марата — этим займутся историки и биографы. Для того же, чтобы раскрыть сердце моего Марата, показать его душу, его роль в революции, как я их видел, материалу мне хватит. И нет беды, что повествование идет сгустками: каждый из них приходится на хорошо познанное, прочувствованное и отложившееся.

Так же как и первую часть, вторую я начну письмами; но письма эти весьма отличаются от тех, что я приводил ранее, — и по стилю своему, и по мыслям и чувствам, в них содержащимся. Да и в повести моей я их использую иным, нежели ранее, способом. Читатель может упрекнуть меня за то, что глава по складу своему выпадает из повести. Не возражаю. И, тем не менее — даю, как задумал.

Ведь я говорю о письмах Марата!

* * *

Итак, письма. Ничто не раскрывает его душу в такой мере, как письма: в каждом из них обнаруживаешь какой-то штрих, дающий больше для выяснения его внутреннего облика, чем десятки рассказов о нем.

Но если перед тобой целая переписка…

Вот они, перевязанные цветными ленточками пачки разной толщины; на каждой этикетка с пояснительной надписью: «Мейе», «Бутлен», «Фрерон», «Бриссо»… Здесь собрано все, что осталось; часть писем принадлежала мне, многое я получил от него позднее, еще больше — от Альбертины, его сестры. Здесь и подлинники, и черновики, и не отосланные письма. Когда-нибудь найдется литератор, который обработает эпистолярное наследие Марата и воссоздаст целое. Мне это не под силу, да и не в этом моя задача. Но я хочу и могу сделать вот что: взяв одну линию переписки, продемонстрировать ее читателю.

Какую же выбрать?..

Вряд ли стоит останавливаться на моей — я и так слишком щедро использовал ее для настоящей повести. То же относится и к корреспонденции Мейе. Может быть, поднять переписку Марата с Дантоном? Но вожак кордельеров не любил «пачкать бумагу», и похвастать большим количеством его автографов я не могу. Бриссо, Фрерон… Письма их слишком разрозненны и часто имеют в виду предметы, не представляющие интереса.

Так что же взять?..

Я пересматриваю пачку за пачкой. И вдруг останавливаюсь.

Ба!.. О чем же тут думать!.. И как я сразу не принял решения?..

Его переписка с Демуленом!.. Конечно же!..

Я вспоминаю облик Камилла, которого знал так близко. Не могу отрешиться от последней встречи нашей, на углу площади Революции, когда он, в позорной колеснице, связанный, в изодранном платье, с исцарапанным до крови лицом, кричал срывающимся голосом:

— Народ, тебя обманывают! Убивают твоих лучших защитников!..

Он, видимо, забыл в тот момент, что давно уже не числился в народных защитниках…

А Марат предрекал мне за три года до этого:

— Бедный Камилл! Он слишком легкомыслен для такого времени, как наше; он может плохо кончить…

Это пророчество сбылось.

Бедный Камилл! Как был он не похож в свой смертный час на того блестящего, искрившегося остроумием щеголя, каким я знавал его в начале девяностых годов…

Я как-то упоминал, что впервые увидел Демулена в церкви Кордельеров накануне событий 5 октября; познакомились же мы с ним только год спустя, встретившись в домашнем кругу Дантона. Тогда Демулен буквально пленил меня. Пылкий и неуравновешенный мечтатель, небрежно, но изящно одетый, с длинными волосами, спадавшими на плечи, всегда занятый новой идеей, всегда восторженный и шумный, он казался апостолом свободы. Его газета «Революции Франции и Брабанта» была популярна в столице, а редактора ее, шутя, величали «главным прокурором фонаря». И еще одно расположило меня в то время в пользу Демулена: он преклонялся перед Маратом. Называя его «божественным», Камилл восхищался его стойкостью и бесстрашием, которые, как я узнал позже, отнюдь не были присущи самому Демулену.

Но вернемся к переписке.

Она тянулась неполные два года — с июня 1790 по май 1792. В ней не так уж много писем, но каждое значительно и открывает духовный мир как Демулена, так и Марата.

Судите сами.

* * *

Первое из посланий Марата датировано 24 июня 1790 года. Письмо кратко — Друг народа говорит с «собратом по оружию» о высоких целях своих газет. Вспомним: это было время, когда Марат решил «брать врага за глотку сразу обеими руками».

«Поверьте, — пишет он, — что для торжества свободы, для счастья нации нет ничего более важного, чем знакомить граждан с их правами и формировать общественное мнение. Я призываю вас без устали работать над этим, посвящая в наших газетах избранные статьи вопросам Конституции, — это лучший способ достойно оценить труды наших представителей.

Я открываю поприще».

И он открыл его статьей, которая стоила много желчи господам Малуэ, Мирабо и их присным.

* * *

Следующее письмо, черновик которого я бережно храню, было отправлено Маратом вскоре после праздника Федерации. Поводом послужил слух, будто Камилл, оскорбленный и напуганный угрозами в его адрес, раздавшимися в этот день, решил бросить профессию журналиста и уехать за границу.

Марат успокаивает и увещевает его:

«…Мне хочется верить, что собрат мой по оружию, Камилл Демулен, не покинет родины и не подумает отказаться от служения своей славе, утратив мужество в самый разгар борьбы… О друг мой, есть ли для слабого смертного более блестящий жребий, чем возвыситься на земле до уровня богов? Почувствуй свое достоинство будь убежден, что среди твоих преследователей есть тысячи оскорбленных своим ничтожеством, своей низостью есть тысячи завидующих твоей судьбе…»

Здесь Марат в гордой позе, которую он принимал всякий раз, когда ему было особенно плохо. Словно задрапировавшись тогой, стоит он на форуме среди направленных на него кинжалов; отсюда и «боги», и эпическое обращение на «ты» (в действительности Марат всегда был с Демуленом на «вы»). И с высоты своего философского величия, приведя несколько подробностей из своей скитальческой жизни, трибун сравнивает свое положение с положением Демулена:

«…Я вовсе не хочу воскурять фимиам самому себе; но мой друг, насколько ваша судьба далека от суровости моей! Осужденный на лишения, изнуренный трудами, бессонными ночами, подавленный усталостью, я подвергаюсь тысячам опасностей, окружен… убийцами и, вынужденный спасать свою жизнь для отечества, перехожу и одного убежища в другое, часто не проводя двух ночей одной и той же постели; и все же никогда я не был боле доволен: величие защищаемого мною дела поднимает мою отвагу выше страха; сознание добра, которое я стремлюсь делать, зла, которое стараюсь предупредить, утешает меня в невзгодах, а надежда на торжество наполняет душу сладостью удовлетворения…»

И в конце — бодрый совет:

«…Милый Демулен! Ты так хорошо умеешь развлекать своего читателя — учись смеяться вместе со мной. Но продолжай борьбу с врагами революции и прими предсказание победы».

* * *

Марат любил Демулена. Любил даже после того, как Демулен его предал. Поэтическая внешность Камилла, его непринужденное остроумие, порой такое язвительное, видимая сердечность по отношению к тому, кто нравился ему в эту минуту, — все это привлекало Марата.

— Что бы там ни было, у этого мальчишки, в сущности, доброе сердце, — повторял он.

Я был склонен судить иначе. Когда я ближе узнал Камилла, я понял, что в нем есть все, кроме сердечной доброты. Недаром Робеспьер, его старый друг, называл Демулена «испорченным мальчишкой»; в нем было много от ребенка, но ребенка эгоистичного, капризного, с порочными наклонностями, без устали ломающего игрушки и причиняющего боль тем, кто о нем заботился. И здесь — это показало будущее — Марат, который так тонко разбирался в людях и который правильно предсказал судьбу Демулена, дал ошибочную оценку (как и в случае с Фрероном), поддавшись личной склонности. Впрочем, он не закрывал глаза на слабые стороны Камилла и мог его отстегать, как никто. Он говорил мне, например, в 1791 году:

— У Камилла отсутствуют убеждения, нет теплоты в словах. Его статьи так мало отделаны, что зачастую представляются собранием анекдотов, ворохом не переваренных новостей из кафе…

Так же думал Марат и год назад, причем не скрывал этого от самого Демулена. Достаточно посмотреть письма Марата, связанные с делом о памфлете «С нами покончено».

Я упоминал, что появление этой прокламации потрясло Демулена.

В своей газете он сообщил, будто, придя в ярое негодование, тут же побежал к Марату заявить ему, что он крушит доброе дело, что он губит нас неумеренным своим патриотизмом, что впредь его уже нельзя будет называть божественным Маратом и далее в том же духе. Марат якобы сказал, что откажется от авторства прокламации. «И хорошо сделаете», — будто бы ответил Демулен, чем и закончился разговор.

Нужно ли пояснять, что на самом деле подобного разговора не было? Легкомысленный Камилл, верный своим авторским приемам, ради красного словца придумал все от начала до конца: он вовсе не встречался в эти дни о Маратом и никогда не произносил своего дидактического монолога!..

Марат тут же ответил на выпад.

Он начал с того, что пожурил своего неустойчивого «ученика» и показал возможные последствия его необдуманного поступка:

«…Несмотря на весь ваш ум, дорогой Камилл, в политике вы все еще новичок. Быть может, милая веселость, составляющая сущность вашего характера и брызжущая из-под вашего пера даже в самых серьезных случаях, не допускает глубокого размышления и основательного обсуждения, из него вытекающего. Я говорю с печалью, — посвящая перо свое отечеству, насколько лучше служили бы вы ему, если бы походка ваша была твердою и выдержанною; а вы колеблетесь в своих суждениях, сегодня порицаете то, что завтра будете одобрять; у вас, по видимому, нет ни плана, ни цели; и в довершение легкомыслия вы задерживаете своего друга в движении, вы ослабляете его удары, когда он бешено борется на благо общего дела…»

С легкой иронией высмеяв недостойный прием Демулена, Марат продолжал:

«…Я старательно перечитал якобы крамольную статью, появившуюся под моим именем, я взвесил каждое положение ее и нашел, что она вполне отвечает принципам самой здравой политики, скажу даже, продиктованной справедливостью и человечностью: ибо справедливо и человечно пролить несколько капель нечистой крови, чтобы избежать широких потоков крови чистой… Наши с вами точки зрения расходятся, я это знаю; но я не думаю, чтобы нашелся хоть один хулитель среди здравомыслящих патриотов, если бы им предоставлено было суждение по этому вопросу…

Предложите эту альтернативу мудрецам, которые хвастают своим милосердием, и посмотрите, окажется ли хоть один колеблющийся. А пусть только враг приблизится к нашей границе, и все самые спокойные граждане взапуски начнут превозносить автора, — и вы сами, дорогой Камилл, горько пожалеете о том, что изменники не были казнены…»

На это письмо Демулен не ответил, и переписка прервалась вплоть до мая 1791 года.

Она возобновилась в связи с тем, что в одном из номеров «Друга народа» Марат поместил заметку… Впрочем, предоставляю говорить Марату.

«…Озадаченный тем, что в момент тяжелого кризиса Камилл теряет время на пустяки, вместо того чтобы разоблачать Мирабо и поднимать народное мужество; изумленный тем, что он молчит насчет бессовестных козней главнокомандующего, направленных на развращение победителей Бастилии, вместо того чтобы помочь мне в подрывном ударе, искусно мною задуманном, я позволил себе сделать ему в № 339 несколько маленьких братских упреков за это пренебрежение. Вы думаете, великий Камилл постарался исправить свои ошибки? Нисколько; он целиком отдался мелочному чувству досады и в конце одного из своих номеров поместил заметку, где сблизил меня с подкупным писакой Горзасом, чье мужество он превозносил за то, что тот свободно разгуливает по улицам; а чтобы сильнее обесценить мою преданность общественному делу, он объясняет трусостью мое скитание по подземельям, вызванное на самом деле желанием ускользнуть от наемных убийц и сохранить свою жизнь для отечества».

Какую боль причинил изгнаннику тот, кого он считал своим единомышленником и другом!

«…Вы знаете не хуже меня, — отвечал он Демулену, — все подробности посыпавшихся на меня гонений, вплоть до событий 22 января, заставивших меня покинуть Францию. Но вы гораздо лучше меня знаете, что во время отсутствия моего мужество писателей-патриотов поостыло; что на другой же день по возвращении из Лондона вы торопили меня взяться за перо, чтобы придать им смелости; что несколько дней спустя я возобновил открытую войну против всех заведомых врагов свободы, продолжая показываться на людях, хотя все еще находился под угрозой двух приказов об аресте; что вы же, в восторге от моего разоблачения главнокомандующего, расточали в № 32 по моему адресу титулы «божественного», «подкопных дел мастера среди журналистов», «всегда первого в опасных схватках». И вы же, Камилл, озадаченный моим отношением к Национальному собранию, пред которым вы склонились после декрета об оскорблении нации, целиком павшего на мою голову, вы вдруг называете меня в № 37 «погибшим детищем журналистов-патриотов» и объявляете себя с явной издевкой «недостойным соревнователем» моим! Задетый принятым мною решением ради спасения родины вести подпольную жизнь, словно опасаясь возможных сопоставлений, вы ставите вопрос: имеет ли писатель-патриот, не заключенный под стражу, право на погребение себя заживо, как это делает Марат? И вы, брат мой по оружию, притязающий на звание римлянина, вы собираетесь сорвать лавры, которыми меня венчали, и объявляете трусостью такой образ жизни, идею которого вы не в силах даже понять! О Камилл! Я знал вас человеком неуравновешенным, легкомысленным, поверхностным; по можно ли было себе представить, чтобы пустячное столкновение заставило вас отказаться от всякой совести?..»

* * *

Я полагаю, письмо это должно было сильно разъярить самолюбивого Камилла; он снова ничего не ответил, но зато на страницах своих «Революций» не преминул поднести Другу народа отравленную, хотя и слегка подслащенную, пилюлю.

В ближайшем номере он объявил, что «бесстрашный Марат… впадает в уныние и хлопочет о паспорте, чтобы совершать апостольское служение свободе среди другой, менее развращенной нации…».

Эта заметка (не говоря уже об издевательском ее тоне) была, по существу, ударом в спину. Ее тотчас же перепечатали все газеты, и, хотя утверждение Демулена было ложным — Марат никуда не собирался уезжать, да и как мог требовать паспорт человек, находящийся вне закона, — кругом заговорили о его отступничестве, о том, что, впав в отчаяние, он прекращает борьбу…

Марат был беспредельно возмущен таким предательством со стороны своего вероломного ученика и ответил длинным письмом, из которого привожу небольшие отрывки: это одно из интереснейших писем моей коллекции.

* * *

«…Как это случилось, Камилл, что любовь к отечеству ныне влагает мне в руку перо против вас?

…Вы хотите казаться соучастником тайны, вы утверждаете, будто я хлопочу о паспорте, и вы словно не сознаете, что раз за голову мою обещана награда вожаками контрреволюционеров, подобное легкомыслие с вашей стороны в силах лишь способствовать тому, чтобы я попал в их руки и сделался печальной жертвой их бешеной злобы. Вы можете представить участь, которую они мне готовят: если меня захватят тайно, то посадят в горящую печь, а если возьмут открыто, то изрубят в котлету.

Тот оборот, который вы придаете вашему заявлению, быть может, продиктован вовсе не зложелательством, но от этого он не становится ни менее несправедливым, ни менее жестоким…»

Как ни зол Марат на «мальчишку», он все же в чем-то пытается если не оправдать, то объяснить его поступок! И снова горечь оттого, что Демулен не понял его:

«…Неужели же вам следовало выставлять отступником именно Друга народа, единственного из писателей-патриотов, который ни на момент не изменял своим принципам, оставаясь верным своим взглядам, образу действий, поведению? Того, чье мужество никогда не колебалось во время кризиса и чья энергия увеличивалась с ростом опасности? Того, кто двадцать восемь месяцев жертвовал отечеству здоровьем, спокойствием, свободой? Того, кто для спасения родины похоронил себя заживо и вот уже целый год защищает права народа, когда голова его лежит на плахе?

Молодой человек, знайте, что после истины и справедливости свобода всегда была моей излюбленной богиней, что я постоянно приносил жертвы на ее алтарь, даже при господстве деспотизма, и что я был глашатаем и мучеником ее раньше, чем вам стало знакомо ее имя. Откройте труд, изданный мною в 1774 году в Лондоне под заглавием «Цепи рабства»; пробегите предисловие, и вы увидите, что шестнадцать лет назад я играл в Англии роль, которую выполняю во Франции с начала революции…»

Марату очень тяжело, что именно Камилл, к которому он всегда испытывал любовь и доверие, не желает понять главного. И, воздав должное своей стойкости, своим делам и идеям, он ясно определяет принципы, положенные в основу своих политических статей, и истоки своих прогнозов.

«…Раз уж я коснулся этой темы, приходится дать вам еще несколько пояснений. Заявление о мнимом моем отступничестве вы сопровождаете следующим отзывом. «Несмотря на ложь, которою сплошь и рядом переполнена газета Марата, поскольку иные корреспонденты изо всех сил старались присылать ему явным образом лживые заметки с целью уронить в общественном мнении те истины, которые провозглашал он один, Марат полезен даже своими ошибками». Для осведомительной газеты, как ваша, подобное обвинение, разумеется, было бы очень серьезно, но для моей, чисто политической, оно сводится на нет. Почем знаете вы, может быть, то, что вы принимаете за ложные новости, является текстом, который был мне необходим, чтобы отклонить какой-нибудь зловещий удар и достигнуть своей цели? Вам ли, не имеющему никаких взглядов, притязать на то, чтобы свести меня к ограниченному вашему кругозору? Для суждения о людях вам всегда нужны положительные факты, вполне ясные, вполне точные; с меня часто достаточно одного их бездействия или молчания при значительных обстоятельствах. Чтобы поверить в заговор, вы нуждаетесь в юридических доказательствах; с меня достаточно общего хода дел, сношений врагов свободы, хлопотливой суеты известных агентов власти. Обстоятельства постоянно принуждали вас отдавать должное правильности моих взглядов, называть мою предусмотрительность пророчеством, и неужели же вы все-таки никогда не научитесь воздерживаться от необдуманных выпадов? Неужели мысль о неоднократно допущенных вами промахах и опасение за новые опрометчивые шаги не сделают вас более сдержанным? Неужели вы и впредь будете нагромождать противоречие на противоречие, потом отрекаться, а минуту спустя допускать тот же нонсенс?..

…Бедный мой Камилл! Мания быть остроумным изводит вас настолько, что из желания показаться колким вы не боитесь показаться сумасшедшим и предпочитаете быть паяцем свободы, вместо того чтобы стать ее апостолом!..»

Демулен не заставил себя ждать.

Он ответил коротким посланием в эпических тонах, очень тонким и остроумным, но полным жестокого сарказма.

«…Марат, ты пишешь в подполье, где окружающий воздух не способен вызвать веселые мысли и может обратить Ваде [8]в Тимона[9]. Ты прав в том, что присваиваешь себе старшинство надо мною и презрительно называешь меня молодым человеком, так как минуло уже 24 года с тех пор, как Вольтер поднял тебя на смех. Ты прав, называя меня несправедливым за то, что я сказал, что из журналистов ты лучше всех послужил революции. Ты прав, называя меня недоброжелательным, так как из всех писателей один только я осмелился тебя хвалить. Прав ты, наконец, и в том, что зовешь меня дурным патриотом, поскольку в один из моих номеров вкралась опечатка, впрочем, настолько явная, что никого не может ввести в заблуждение… Но сколько бы ты ни ругал меня, Марат, — что ты исправно делаешь уже полгода, — я заявляю, что до тех пор, пока буду видеть крайние выходки с твоей стороны в духе революции, я буду по-прежнему хвалить тебя, ибо полагаю, что мы должны защищать свободу, как город Сен-Мало, при помощи не только людей, но и собак…»

* * *

Какое впечатление это письмо могло произвести на Марата?

Демулен был коварным соревнователем.

Он, действительно, нащупал формально слабые стороны своего соперника, удар его был короток и беспощаден.

Там, где Марат затрачивал страницы на пространные объяснения, он ограничивался строчками, но какими!..

…Я встретился с Маратом, как обычно, на улице Каннет.

Он был мрачен и подавлен.

Вместо приветствия он пробурчал:

— Все меня предают…

Когда он говорил о письме Демулена, в глазах его стояли слезы.

— Ты подумай, над чем он издевается! Над моим подпольем! Над нечеловеческим существованием моим ради блага общего дела! Да разве он понимает, о чем говорит?

И есть ли у этого негодяя что-либо святое?..

Я старался успокоить учителя, но безуспешно.

— Теперь все копчено, — повторял он. — Такого я ему не прощу…

Перед расставанием он вручил мне несколько смятых листков.

— Вот, перепиши это и отдай ему… Я работаю почти в полной темноте — здесь много описок, да и неразборчиво… И бумага дрянная — лучшей не было… Ты знаешь мой почерк, перепиши, пожалуйста, пусть этот изменник получит достойный ответ в достойном оформлении…

И я переписал. Переписал, как уже бывало много раз, и вручил письмо лично Демулену.

Он прочитал при мне. На лице его сначала блуждала улыбка, потом она исчезла. Он развел руками, показывая, что ответа не будет. Мы не сказали друг другу ни слова.

А драгоценный черновик лежит с тех пор в этой пачке, перевязанной розовой лентой.

Вот несколько отрывков из этого письма Марата.

* * *

«…Не в упрек будет сказано вашему веселому нраву, но, Камилл, вы не всегда умеете сердиться, сохраняя изящество и достоинство…

…Дружеские мои представления вы оттолкнули, обозвав их оскорблениями и приписав их удушливой атмосфере моего подземелья. Я мог бы спросить вас, уж не поступили ли вы так в оправдание поговорки, что правда глаза колет; позвольте вам заметить, что ваше раздражение против меня, когда я раздражаюсь так мало, является злоупотреблением с вашей стороны своими преимуществами: ведь вы от природы человек веселый и остроумный, вы дышите таким чистым воздухом, в вашем распоряжении запасы отличного вина, вы окружены такой прелестной обстановкой…

…Несправедливость свою вы проявили не тем, что выразились, будто из всех журналистов я лучше всего служил делу революции, а тем, что унизили мою преданность общественному делу. Напрасно вы думаете, Камилл, что вы единственный писатель, осмелившийся хвалить меня. Если бы я вел счет восхвалениям, я мог бы вам возразить: а Бриссо, а Фрерон, а Одуэн, а Робер, а Леметр, чьи стихи вы так ловко урезывали?.. Я мог бы назвать вам также не одного журналиста из числа тех, кто долго меня поносил, а потом, устыдившись, воздал мне по заслугам. Неужели же с тех пор, как вы стали большой особой, Камилл, вы во всем мире только себя и признаете? Не смешно ли это? Как бы то ни было, похвалы ваши по моему адресу никоим образом не могут равняться с теми, какие получили вы от меня, и они должны были стоить вам тем меньших усилий, что, по видимому, были вполне искренни. Возьмите отдельные номера вашей газеты, и вы увидите, что похвалы эти продиктованы явной симпатией, чтобы не сказать больше.

Вы призываете меня меньше клеветать против должностных лиц. Мне казалось, что я не сделал это своей профессией; но раз вы мне делаете подобный упрек, то сами-то уж вы никак не заслуживаете извинения, в свою очередь повторяя — только неделей позже — почти все мои клеветы. Где же… ваша способность суждения? Ну что ж, вы разрешаете мне говорить о вас дурное, вы очень сговорчивы. Но неужели же, Камилл, вы, действительно, думаете, будто все, что ни скажи о вас, окажется злословием и что вы совершенно неуязвимы?

…Как вы жестоки, Камилл! Чтобы заставить меня сильнее почувствовать мои годы, вы напоминаете мне, что Вольтер издевался надо мной уже 24 года назад. Действительно, припоминаю, что в 1776 году, задетый тем, что я поставил его на место в сочинении моем «О человеке», фернейский маркиз сделал попытку позабавить публику на мой счет. А почему бы и нет? Он позволял себе то же самое по отношению к Монтескье и Руссо. Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что нас задевают не столько обида и ирония, сколько сознание, что они вполне заслуженны. Судите сами после этого, как легко я примирился с пасквилями Вольтера, видя, что ему стыдно было в них признаться и что он вынужден был изуродовать мою книгу, чтобы позабавить дураков… Во всяком случае, Камилл, хотя у меня и больше вашего причин смотреть мрачно на все, я добрее вас: вы напомнили мне, что Вольтер один раз посмеялся надо мной, ну а я не стану напоминать вам, сколько раз вас ошикали в Якобинском клубе.

Но каково великодушие! Пока я буду допускать даже крайности в духе революции, вы соизволите все же похваливать меня; и в доказательство вашего благорасположения ко мне вы выразились, что защищать свободу по примеру города Сен-Мало следует не только людьми, но и псами. Хотя намек и не из очень деликатных, вы и не подумали, Камилл, что делаете мне, в сущности, комплимент, и притом комплимент, которого я вполне достоин, ибо псы — символ бдительности и верности. Если в избытке учтивости вы готовы приписать им только свирепые наклонности, то вы бы могли по тому, что происходит с вами, признать, что сии животные кусают лишь врагов отечества, щадя остальных граждан, хотя бы последние и обращались с ними гнусно; это доказывает, что они не так кусливы и более великодушны, чем кое-кто из популярных писателей, патриотов-компиляторов и даже мнящих себя римлянами рассказчиков всякого вздора…»

Как это было сказано!

Марат, когда очень хотел, мог обуздать свой темперамент, сдержать свой гнев и на едкий сарказм ответить мягким остроумием, но так, что последнее слово оставалось за ним!

Как я уже упомянул, на это письмо Демулен не ответил, и переписка прервалась на целый год.

Но вот что интересно отметить: взаимные нападки и упреки не мешали обоим публицистам действовать в одном и том же направлении! Именно весной 1791 года благодаря их дружному натиску Лафайет не выдержал и подал в отставку, что вызвало одинаковую радость у Марата и Демулена!..

* * *

Последнее письмо моей коллекции, связанное с именем Камилла, относится к весне 1792 года.

В это время Демулен и Фрерон основали новую газету «Трибуна патриотов». Марат, в распоряжении которого как раз не было печатного органа («Друг народа» из-за отсутствия типографии не выходил), отправил Камиллу следующую записку:

«19 мая 1792 года

Так как враги отечества снова поставили меня под топор тирании, я пересылаю вам два письма, для которых прошу отвести место в первых номерах «Трибуны патриотов». Для свободы чрезвычайно важно, чтобы журналисты, изменяющие ее делу, были разоблачены, а посему я надеюсь, что вы придадите этому некоторое значение. Письма мною подписаны, чтобы с формальной стороны обеспечить вас на всякий случай.

Мой патриотический привет вам и Фрерону, вашему и моему собрату.

Марат, Друг народа».

Словно бы никакой размолвки и не бывало!

Не помню уже сейчас, выполнил ли Демулен просьбу своего бывшего учителя, но Марат до конца дней своих сохранял теплые чувства к Камиллу, не уставая повторять мне при каждом удобном случае:

— Что бы там ни было, а у этого мальчишки, в сущности, доброе сердце…

И ничто не могло его разуверить в этом убеждении.

Глава 14

Революция распространялась вглубь и вширь.

Проследите дорогу, которой шла она в августе — сентябре 1790 года по всему королевству, — что за зрелище!..

Тулон, Авиньон, Марсель, Ниор живут лихорадочной жизнью; мой родной Бордо не уступает им; в Лангедоке контрреволюция волнует умы призраком близкого голода…

Куда бегут эти бедняки через весь Сент-Этьенн? Они осаждают тюрьму, укрывшую барышников, и вот новый муниципалитет уже выступает с требованием понизить цену на рожь!..

В Анжере рабочие-каменщики вступают в бой с пикардийским полком, терпят поражение и оставляют на виселицах тела своих предводителей…

А бунт моряков Бреста?.. А кровавая бойня в Нанси?..

Каждый день газеты приносили новое — страшное, потрясающее, неизбежное…

Особенное впечатление произвели на всех события в Нанси.

Избиение революционных солдат и мирных жителей; по приказу слуги старого режима, бывшего маркиза Буйе, избиение, формально одобренное королем и Собранием, возмутило Францию[10].

Марат из своего подполья, подробно комментируя происшедшее, вновь пригвоздил к позорному столбу Ассамблею и Лафайета.

— Но при чем же здесь Лафайет? — не мог понять я.

Мейе хитро улыбнулся.

— Марат ничего не говорит и не делает зря. Поживем — увидим. Ты оглянись-ка хорошенько по сторонам. Разве не замечаешь, что происходит?..

* * *

Замечал-то я, положим, многое. Да и как было не заметить? Только слепой мог не видеть, что происходило вокруг. Достаточно было просмотреть отчеты о сессии Учредительного собрания. Высокая Ассамблея превращалась в сумасшедший дом. Что за странные сцены становились ежедневно достоянием досужих наблюдателей!..

То Мори с пеной у рта звал своих на приступ рядов, занимаемых левыми, то Казалес, охваченный бешенством, бросался с кулаками на председателя; «Мирабо выражается точно каторжник и убийца!» — воскликнул однажды в разгар заседания некий ультраправый; в другой раз старший брат того же Мирабо, когда его одернули за грубую клевету на Робеспьера, силою овладел ораторской трибуной, резко оттолкнув своих противников и обозвав их подлецами…

Стало модным провоцировать дуэли; разумеется, делали это правые. Еще раньше Казалес дрался с Барнавом, теперь Кастрие вызвал по пустому поводу Шарля Ламета и тяжело ранил его… На следующий день возбужденный народ разгромил квартиру Кастрие, причем — это должно быть отмечено — ничего украдено не было…

Что и говорить, даже в нашей Хирургической школе происходило неладное: и профессора, и студенты распались на две партии, усиленно колющие друг друга; и даже сам бесстрастный Дезо, недавно проповедовавший мне, будто политика не наш удел, вдруг тоже ушел в нее с головой…

* * *

— Так-то, мой друг, — продолжал улыбаться Жюль, — а теперь послушай, что я тебе расскажу…

Мы, как обычно, сидели в его каморке на продавленных стульях. Подлив вина в стаканы, он начал:

— В прошлую пятницу в нашем театре обсуждался репертуар ближайшего месяца; собственно, обсуждалась одна пьеса репертуара — «Карл IX» Мари Жозефа Шенье; и уж если до конца быть точным, то даже не эта пьеса сама по себе (ее, как ты знаешь, еще осенью прошлого года разрешили к постановке), а игра в ней нашего юного таланта, по которому и ты сходишь с ума, — Жозефа Тальма…

Ты помнишь, как бурно встретили патриоты его игру? Помнишь бешеные аплодисменты, которыми публика встречала его выход? А крики: «На фонари попов и аристократов!», которые оглашали площадь в момент театрального разъезда?.. Несомненно, эти-то крики и ускорили развязку.

Так вот, в пятницу все наши «аристократы» появились во всеоружии. Сюло, первый комик царедворцев, принес с собой колокольчик, чтобы «призывать к порядку», иначе говоря, затыкать рот своим врагам. Флери прибыл весь в черном и в перчатках. Госпожи Коита и Рокур выглядели царственными вдовами. Наш почтенный обскурант Ноде заявил, что пьесу Шенье давать не следует, «поскольку она будоражит чернь», и что ему лично нравятся только произведения, «полные любви королей к народам и народов к королям». Флери ухватился за эту реплику и начал обвинять Тальма. «Вся моя труппа, — заявил он, — убежденная в том, что господин Тальма изменил ее традициям, единодушно решила порвать с ним всякие отношения». Тальма хотел ответить, но Сюло тут же загремел своим колокольчиком. Поднялся шум. Патриот Дюгазон, у которого, ты знаешь, луженая глотка, стукнул кулаком по столу и, перекрывая все, закричал: «Я обвиняю весь Французский театр! Это ложь, будто Тальма изменил труппе; его преступление вы видите в том, что он показал, как следует играть короля-тирана!» Потом он напомнил разрешение парижского муниципалитета на постановку «Карла IX» с Тальма в главной роли и заявил, что не в компетенции какого-то Флери отменить этот декрет. Наши «аристократы» и «аристократки» подняли остервенелый вой. «Пусть меня разрежут на куски, если я стану играть в паре с ним!» — кричит госпожа Флоранс; «Нам помогут шведский король и граф д'Артуа!» — вторит ей госпожа Копта, бывшая любовница графа; «Объявляйте хоть военное положение, а я не выступлю больше в этой пьесе», — стонет госпожа Рокурфлери и Ноде старались перекричать друг друга. Дорваль вызвал на дуэль Дюгазона. «Принеси-ка мне, — ответил тот, — удостоверение от твоих кредиторов, что я могу тебя убить, и ты умрешь ровно через десять минут!»

— Ну и чем же все кончилось? — спросил я, поскольку мой собеседник замолчал.

— А чем же могло кончиться? Ничем, конечно. Но мы теперь, по крайней мере, точно знаем, кто наши враги и чего от них можно ждать…

* * *

Мейе был прав: с каждым днем мы лучше узнавали своих врагов. Пропасть между аристократами и патриотами ширилась и углублялась.

Прошло короткое время, и Французский театр, называемый теперь Театром Нации, распался: 3 апреля 1791 года Тальма, Дюгазон и другие артисты-демократы покинули «гнездо аристократов». «Красная эскадра», как их презрительно величал Флери, основала свой новый театр на улице Ришелье. Нечего и говорить, что мой друг ушел вместе со своими единомышленниками.

Правительство и ратуша изо всех сил стремились «навести порядок». Вслед за военным законом появились декреты об избирательном цензе, превратившие большинство народа в «пассивных граждан», лишенных политических прав. Опасаясь независимости дистриктов, ратуша сумела подавить их; новая реформа, принятая Собранием, заменила дистрикты секциями — округами, созданными из осколков дистриктов. Однако все это ничего не дало новым властям.

Деление граждан на «активных» и «пассивных» лишь усилило общую вражду, открыв бедняку глаза на сущность революции богатых, а новые секции оказались не менее грозными форпостами борьбы, чем прежние дистрикты.

Мы входили теперь в секцию Французского театра. Старый Кордельерский монастырь по-прежнему оставался ее центром, только собрания дистрикта превратились в постоянный Клуб кордельеров, где голос Дантона гремел еще громче, чем прежде.

Кстати: именно в это время, все реже встречаясь с Маратом, я невольно сблизился с Дантоном.

Я говорил, какое ужасное впечатление произвела на меня его внешность при первой встрече нашей, в церкви Кордельеров.

Это был могучий, кряжистый великан с лицом, напоминавшим античную маску; изъеденное оспой, с необыкновенно глубокими глазницами, разорванными губами и перебитым носом, оно невольно вселяло в каждого отвращение и страх.

Но вот примечательно: при дальнейшем общении с гигантом это чувство исчезало, уступая место симпатии, которая становилась тем большей, чем лучше вы его узнавали. Проходило время, и человек, еще недавно говоривший о Дантоне с неприязнью, оказывался его горячим приверженцем, а иной раз и рабом: трибун Кордельеров умел, как никто, привлекать сердца.

После дела, 22 января мы часто с ним встречались. Он подолгу беседовал со мной, расспрашивал о Марате, обо мне самом. Видимо, я понравился ему; он стал давать мне кое-какие поручения, а затем и пригласил к себе домой. Мейе, давно друживший с вожаками кордельеров, был у Дантона завсегдатаем. И вот как-то в очередную субботу мы отправились на квартиру экс-председателя дистрикта.

Дантон жил неподалеку от нас, на Торговом дворе. Он располагал обширными апартаментами, и, как я сразу понял, несмотря на вечные материальные затруднения, вел барский образ жизни. Стены его комнат, оклеенные дорогими тиснеными обоями, были увешаны зеркалами, мебель орехового дерева, инкрустирована перламутром, а в буфетах громоздились дорогие сервизы. Мейе, уловивший мое удивление, шепнул с улыбкой:

— О, это тебе не Марат, этот умеет жить! Сам-то в долгу, как в шелку, а все повадки большого вельможи… Впрочем, ведь это Дантон!..

Впоследствии я узнал много подробностей о его частной жизни и кое-что о его прошлом.

Жорж Дантон происходил из семьи небогатого провинциального юриста и сам, без чьей-либо помощи, сделал свою карьеру. Когда двадцатилетним юношей он прибыл в Париж, у него не было ни средств, ни связей, ни места. Он сумел получить адвокатский диплом, выгодно же пился и купил в кредит денежную должность адвоката при Королевских советах. В революции Дантон быстро нашел свое место. Он сразу же стал одним из популярнейших ораторов улицы, принял участие в июльских событиях, а затем был избран председателем дистрикта Кордельеров. Его одинаково боялись в Тюильри и в ратуше. Громовые выпады против двора, парижского мэра и господина Лафайета не могли не сблизить его с Маратом. Вскоре я уловил присущее Дантону свойство: он необыкновенно ловко ориентировался в обстановке дня. Разглядев слабое место врага, он наносил удар в наиболее подходящий момент и всегда, сколь бы тяжелым ни казалось его положение, выходил победителем из борьбы. После дела Марата, в котором он так ярко себя проявил, над ним тяготел судебный декрет Шатле, а он, казалось, и в ус не дул, ожидая подходящего случая, чтобы сломать шею своим гонителям… И сломал, ей-богу, сломал, хотя и… чужими руками!.. В начале 1790 года Дантон был избран в Парижскую коммуну, потом — в Департамент; это не мешало ему, впрочем, оставаться почетным председателем Кордельеров…

По субботам и воскресеньям у Дантона собиралось кроме нас человек шесть — восемь ближайших друзей. Все это были люди молодые, веселые, воодушевленные революцией и надеждами юности.

Встречала гостей радушная хозяйка.

Габриэли Дантон в то время было лет двадцать пять. Она не отличалась строгой красотой, но была миловидна и располагала к себе. Меня с первой же встречи покорили ее внимательность, спокойное и ровное обращение, почти материнская заботливость, с которой она вникала в мои дела и планы.

Габриэль любили и глубоко уважали все посетители квартиры Дантонов.

Не меньшим успехом пользовалась ближайшая подруга хозяйки дома, жена нашего ветреного Демулена Люсиль.

Кокетливая, грациозная блондинка, очень своенравная, переменчивая, полная контрастов, Люсиль была вполне под стать своему неустойчивому супругу. Она вела себя как королева общества и все невольно подчинялись ее диктату. Некоторые из наших мужчин были к ней неравнодушны и пытались ухаживать. Дантон постоянно отпускал в адрес Люсили грубоватые комплименты, элегантный Станислав Фрерон не скрывал своих видов на жену друга, и даже сам недоступный мирским соблазнам Максимилиан Робеспьер опускал в ее обществе глаза долу и, если она заговаривала с ним, терялся, словно школьник, не выучивший урока.

Разумеется, Демулен видел все это, но и не думал закатывать сцен ревности своей супруге. Упиваясь смущением Робеспьера, он с хохотом похлопывал его по плечу и приговаривал:

— Ну, где же твое красноречие, мой милый однокашник?..

Позднее я узнал, что Робеспьер действительно был однокашником Камилла по коллежу Луи ле Гран, где они оба когда-то учились. Их детская дружба укрепилась политическим единомыслием. Неподкупный был шафером Демулена на его свадьбе с Люсилыо. Именно Демулен ввел Робеспьера в дом председателя Кордельеров. Впрочем, Робеспьера я здесь встречал всего раза три-четыре: замкнутый и несколько чопорный, тяжело сходившийся с людьми, он как-то не слился с этой веселой компанией.

Компания же и правда была веселой.

Шутки ради мы даже отказались от собственных имен и во время сборищ называли друг друга вымышленными кличками. Так, Дантон прозывался Марием, Фрерон — Зайцем, Камилл — Були-Була, Мейе — Артистом, а меня величали пи больше ни меньше, как Эскулапом!

Теплыми весенними днями мы отправлялись за город, благо поехать было куда: у тестя Дантона была уютная ферма в Фонтенуа, а у тестя Демулена — целое поместье в Бур-ля-Рен. И там и там нас принимали точно родных, не зная, где усадить и чем накормить. Особенно тороват был старик Дюплесси, отец Люсили: вкус его отличного вина я помню до сих пор.

Загородные прогулки доставляли нам много радости. Мы резвились, словно дети: бегали взапуски, купались, катались на лодках, устраивали пикники прямо на открытом воздухе.

Обо всем этом вспоминали потом целую неделю, вплоть до нового воскресенья.

И это хоть на какое-то время отвлекало от политики.

Но политика все же становилась главным нашим занятием, да и как могло быть иначе в такую пору?..

Я побывал наконец в Ассамблее.

Признаюсь, по всему, что я слышал, меня не тянуло туда, и, кроме того, занятия в Хирургической школе, как правило, совпадали по времени с ее заседаниями. Но вот однажды ко мне зашел мой добрый знакомый, почтенный архивариус Гослен. Взглянув на меня своим детским, взглядом, он сказал:

— Я замечаю, сегодня вы свободны, мой юноша.

— Вы не ошиблись, сударь.

— Ну и отлично. Не теряйте времени, одевайтесь, а мы отправимся в Манеж. Сегодня там будет нечто интересное.

— А стоит ли? Ведь все знаешь наперед!

— Стоит. Чтобы верно судить, надо увидеть и услышать самому. И хотя вы абсолютно правы — все известно наперед, но, мой милый друг, ведь есть же тонкости, нюансы, детали — разве это не самое занятное в нашей жизни?..

— Пожалуй…

— Тогда в путь.

Мы могли попасть к Манежу прямо через Тюильрийский парк или же через Карусельную площадь; старик избрал более длинный путь, через улицу Сент-Оноре: он находил во мне благодарного слушателя, и ему хотелось все показать и рассказать, не упуская малейшей подробности.

— Вам известна предыстория вселения господ депутатов в Манеж? — начал он. — Нет? Ну, тогда слушайте.

Поскольку Национальное собрание объявило себя неотделимым от короля, оно сразу же, после памятных вам октябрьских событий, последовало за ним из Версаля в Париж: поток речей не должен был прерываться ни на час! И тут-то, представьте себе, оказалось, что в столице нет помещения, подходящего по размерам и оборудованию, чтобы принять такую махину. О Тюильри думать не приходилось — там, как я уже говорил вам как-то, не мог разместиться полностью даже двор; Лувр был занят академиками и артистами; Пале-Рояль оставался резиденцией герцога Орлеанского; Люксембургский дворец слишком далеко от центра… Правда, архиепископ парижский радушно предоставил депутатам большой епископальный зал; там они и осели 19 октября. Но вскоре выяснилось, что долго пребывать здесь невозможно. Действительно, зал этот был слишком узок, чересчур длинен, неудобно расположен и, в общем мал. Депутатов, как вы знаете, было около восьмисот человек. Некоторым приходилось стоять за недостатком сидячих мест; кто расположился у окон, страдал от холода и сквозняка, остальные же задыхались. Однако оказалось кое-что и пострашнее: стропила, поддерживавшие галерею для публики, шедшую вокруг зала, не были рассчитаны на тяжесть, их обременившую, и начали трещать с первого заседания, что, как вы понимаете, вселяло немалый ужас в сердца депутатов, сидевших под галереями. И что же? Неизбежное произошло: в понедельник, 26 октября, рухнули подпорки под правой галереей! Что тут было, вы можете представить. Зрители, доски, лепные украшения — все посыпалось на депутатов. Один из них, Виар от Лотарингии, оказался тяжело раненым, трое других получили серьезные ушибы. Но даже этот несчастный случай ничего не изменил: после него еще десять дней Ассамблея продолжала заседать в архиепископском дворце, и именно здесь — о ирония судьбы! — приняла декрет о конфискации церковных имуществ! Замечательно, что постановление это прошло 2 ноября, в день церковного праздника, по предложению епископа Талейрана, под председательством адвоката церкви Камюса!..

Мой спутник горько улыбнулся и махнул рукой, словно подчиняясь капризу судьбы, затем продолжал тем же ровным, спокойным голосом:

— Итак, только через девятнадцать дней по приезде из Версаля высокое Собрание наконец переместилось туда, где продолжает заседать и по сей день: в здание тюильрийского Манежа; именно оно показалось специальной комиссии, выделенной на этот предмет, наиболее подходящим. Но знаете ли вы, что это за Манеж и какова его история?

К полному удовольствию старика, я, конечно, не знал.

— Знайте же, что Манеж был построен в детские годы Людовика XV, специально для обучения юного короля верховой езде. Когда в 1743 году монарх вернулся в Версаль, Манеж отдали во владение королевского конюшего, господина де Ла Гериньера, который устроил там конную школу и выхлопотал разрешение пристроить к Манежу конюшни, каретные, склады и кладовые. Через несколько лет де Ла Гериньер продал свое заведение господину де Круаси. С той поры школа верховой езды переходила последовательно к нескольким лицам. Так продолжалось до 1789 года. В этом году Манежем владел некий господин Виллемот; Национальное собрание напомнило ему, что он не имеет никаких прав на это имущество, принадлежавшее короне, и выселило его в два счета, несмотря на все его вопли и протесты… Но вот мы и пришли…

Поражаясь необыкновенной памяти архивариуса, я внимательно слушал его, и только последний возглас заставил меня поднять глаза. Но вместо Манежа я увидел перед собой две высокие стены монастырских построек.

Гослен уловил мой удивленный взгляд.

— Вернее сказать, почти пришли. Сейчас мы на улице Сент-Оноре. Позади осталась — видите высокий шпиль? — церковь Якобинцев, где сейчас хозяйничает наш знаменитый Якобинский клуб, а прямо перед нами, справа, — монастырь Капуцинов, слева — монастырь Фельянов; мы пройдем как раз между ними…

С этими словами старик взял меня под руку и увлек в узкий извилистый проход, продолжая свои объяснения.

— Этот переулок до революции был собственностью монастыря Фельянов; со времени Людовика XV, который часто ходил слушать обедню в церковь Фельянов, королевская казна взялась поддерживать его за свой счет, и с тех пор он стал общим входом в Тюильрийский парк. Теперь же оба монастыря, как и проход между ними, собственность нации…

Мой спутник вздохнул и замолчал. Мы были у цели.

Собственно, разглядеть тюильрийский Манеж целиком оказалось невозможно: он со всех сторон был затерт и закрыт окружающими зданиями и пристройками. Большинство из них, кое-как сбитые из досок и обтянутые полосатым тиком, имели сходство с палатками. В них, как и в служебных строениях Фельянского монастыря, располагались различные бюро и комиссии Ассамблеи. Главный вход в Манеж был окружен своего рода частоколом, вдоль которого тянулись гауптвахты. Мы предъявили дежурному гостевые билеты, предусмотрительно заготовленные Госленом, и вместе с пестрой толпой таких же любопытных устремились внутрь Манежа. Пройдя широкий вестибюль и боковой коридор, мы поднялись на второй этаж и очутились на галерее для публики. Дошлый архивариус, проталкивая меня вперед, сумел протиснуться к первому ряду, где было еще несколько свободных мест; мы заняли два из них, у самой загородки, и я смог осмотреть гудевший внизу зал.

Он показался мне огромным; по всей длине его тянулись расположенные амфитеатром семь рядов депутатских скамей, обитых зеленой материей; на противоположном от меня конце зала возвышались председательские бюро и стол, покрытый зеленым сукном, за которым сидели секретари; подо мной находилась ораторская трибуна. Согласно обычаю, установившемуся с первых дней Генеральных штатов, депутаты выбирали себе места соответственно своим политическим убеждениям, справа иле слева от председателя. В скобках замечу, что в начале 1792 года, из-за плохой акустики зала, бюро председателя и ораторскую трибуну поменяли местами, в результате чего правые оказались на левых скамьях, а левые — на правых! Эта перемена внесла путаницу в прения и отчеты, и поэтому мало-помалу термины «правая» и «левая» заменились более живописными названиями — «Гора», «Равнина», «Болото», окончательно закрепившимися к эпохе Конвента. Под галереями находились ложи для привилегированных зрителей: министров, членов Коммуны, гостей из других городов.

Пока я рассматривал зал, депутаты понемногу занимали места. Величественные приставы в форменных костюмах водворяли тишину. Председатель, поднявшись на свое место, зазвонил в колокольчик. Заседание началось.

* * *

Едва все стихло, раздался стук.

Пристав открыл решетку центрального входа.

В зал вошли шесть человек и торжественно направились к председательскому бюро. Первый из вошедших держал в вытянутой руке большой конверт, запечатанный красным сургучом.

— Это послание короля, — прошептал мне на ухо Гослен. — Его несет хранитель печати…

Председатель встал и принял из рук министра конверт. Медленно распечатал. Прочитал.

— Господа, — воскликнул он с умилением в голосе, — его величество изволит пожаловать к нам через час и просит, чтобы его приняли без церемоний!

Со всех сторон грянули аплодисменты. По указанию председателя была выделена делегация, отправленная навстречу монарху. Двое служителей принесли большой чехол из фиолетового бархата, усеянный золотыми лилиями. Им задрапировали председательское кресло, преобразив его в трон; председатель же стоя ожидал прибытия царственной особы…

Время тянулось бесконечно долго.

Чтобы убить его, я присматривался к депутатам и находил знакомые лица; занятие оказалось довольно бесплодным, я насчитал лишь троих — Робеспьера, Барнава и Шапелье, когда общее оживление в зале засвидетельствовало, что час ожидания кончился. Предшествуемый несколькими пажами и сопровождаемый министрами, появился Людовик XVI.

Он был таким же, каким я видел его в Версале и на празднике Федерации: нескладный, надутый, с хмурой физиономией; черный фрак несколько скрадывал его полноту; я не увидел на нем ни лент, ни орденов — король не желал «церемоний»…

Раздались крики восторга; депутаты, вскочив со своих мест, приветствовали монарха, а затем так и остались стоять в почтительных позах во все время его присутствия. Словно не желая оставаться в долгу, Людовик тоже не сел на подготовленный ему «трон», а произнес речь стоя, держа шляпу в руке.

Речь, искусно составленную кем-то из министров, он выучил плохо — постоянно сбивался и заглядывал в текст. Тем не менее, смысл ее был вполне ясен.

После нескольких скорбных намеков на происходящие в стране раздоры, «порожденные нововведениями», король воздал хвалу конституции, составляемой Национальным собранием, и подчеркнул, что всякие попытки ее поколебать будут направлены в равной мере и против монархии, и против народа. Напомнив о «древности заслуг почтенных родов» и «жертвах», понесенных ими, Людовик выражал надежду, что бывшее дворянство окажется «достаточно великодушным», чтобы примириться с этим.

Особенно любопытна была последняя часть речи, которую привожу дословно.

— Я тоже мог бы считать понесенные мною потери, если бы среди величайших интересов государства желал остановиться на личных расчетах, но я нахожу полное вознаграждение в увеличении счастья нации и выражаю здесь это чувство из глубины сердца. Поэтому я буду защищать, поддерживать и охранять конституционную свободу, принципы которой освещены общим желанием, согласным и с моим желанием. Я сделаю больше, и, в согласии с королевой, которая разделяет все мои чувства я буду с детства приготовлять ум и сердце моего сына к новому порядку вещей, к которому привели обстоятельства. Я буду приучать его с детских лет быть счастливым счастьем французов!..

Эти слова привели собравшихся в полное исступление. Депутаты и публика устроили бешеную овацию королю. Отовсюду раздавались крики:

— Да здравствует король!

— Да здравствует наш добрый король!

— Да здравствует великодушнейший и добрейший из королей!

Многие плакали. Один депутат, обливаясь слезами, воскликнул:

— Ах, какой добрый король! Да ему следует воздвигнуть золотой, усыпанный алмазами трон!..

Я обратил внимание на характерное лицо этого депутата и впоследствии узнал его имя. То был Бертрап Барер, в недалеком будущем проголосующий за республику и смертный приговор этому «доброму королю».

Вся описанная сцена вновь встала перед моими глазами несколько месяцев спустя, когда я оказался невольным свидетелем другой, на этот раз уличной сцены…

Мы с Госленом имели обыкновение раза два-три в месяц прогуливаться по Парижу, причем старик каждый раз сообщал мне кучу сведений о тех местах, по которым мы шли, и о людях, которые здесь жили когда-то.

18 апреля, около полудня, мы брели по Тюильрийскому парку и я, как обычно, слушал архивариуса. Вдруг необычный шум, увеличивающийся по мере того, как мы приближались к Карусели, привлек наше внимание. Мы ускорили шаг и стали свидетелями следующей картины.

Вся площадь, вплоть до дворцовой ограды, была заполнена возбужденными людьми. Помимо обывателей-парижан разного возраста, здесь толпились национальные гвардейцы и солдаты; у ограды шпалерами выстроилась швейцарская охрана короля. Когда с невероятными усилиями мы протиснулись поближе, то увидели самого господина Лафайета на его знаменитом белом коне, переговаривающегося с кем-то из своих адъютантов. По ту сторону ограды стояла большая берлина, запряженная шестеркой лошадей. Присмотревшись, мы различили за стеклами экипажа королевскую чету с детьми и еще нескольких человек. Форейтор, находившийся на первой лошади, что-то громко кричал. Национальный гвардеец, придерживающий ворота, показывал ему кулак…

— Все понятно, — сказал мне Гослен. — Этого следовало ожидать…

И он рассказал, что накануне король принял решение провести пасху в Сен-Клу. Мэр Байи почтительно пытался удержать монарха от этого шага, указывая на возбуждение, царившее в Париже. Но Людовик заявил, что он гарантировал свободу передвижения своим подданным и было бы странно, если бы только он один не мог пользоваться ею…

— И вот он пожинает плоды, — закончил архивариус. — Конечно, ни его, ни королеву не выпустят отсюда!

— Еще бы! — воскликнул человек в поношенной куртке, прислушивающийся к нашему разговору. — Попробуй выпусти их! Ведь Друг народа писал, что из Сен-Клу они махнут в Компьень, а из Компьеня два шага до границы!.. Гослен выразительно посмотрел на меня и промолчал. Между тем шум вокруг увеличивался. Национальные гвардейцы переругивались со швейцарцами, из толпы народа сыпались угрозы, сдобренные солеными словечками.

— Ишь ты, обрадовался, толстый кабан! Так мы в поверили тебе и твоей шлюхе!..

— Чертов король, дерьмовый аристократ! Долой его с трона, пусть царствует наш друг, герцог Орлеанский!

— Дурачина! Нужен тебе Орлеанский — того же поля ягодка!

— Долой жирного Капета!.. Долой всех Капетов!.. — Гослен наклонился ко мне и тихо прошептал:

— А ведь это ваш возлюбленный Марат все им растолковал! И он первый назвал короля Людовиком Напетом!..

Я неопределенно пожал плечами.

— Да, — продолжал старик, — и всю королевскую семью он теперь величает не иначе, как Капетами, вытащив из забвения родовое имя основателя династии Капетингов,

подобно тому как Мирабо он окрестил Рикетти, а Лафайета — Мотье!..

Я снова пожал плечами — что мог я ему ответить?..

…Лафайет возвысил голос, стараясь перекричать толпу. Он доказывал, что только враги конституции могут вести себя подобным образом; ведь сделав короля пленником, они свели на нет все санкционированные им декреты!..

В ответ раздались сочные ругательства. Кто-то воскликнул:

— Ты такой же дерьмовый аристократ, как и он!..

Потеряв терпение, генерал крикнул во всю силу легких:

— Открыть ворота!

Национальные гвардейцы, стоявшие у ворот, не пошевельнулись. Толпа улюлюкала.

Еще более громко, явно срывая голос, Лафайет заорал:

— Примкнуть штыки!

Это был глас вопиющего в пустыне. Солдаты оставались недвижимы. Один из них, подойдя к главнокомандующему, взял его лошадь под уздцы и сказал:

— Спокойнее, мой генерал! Мы обязаны вам повиноваться и не нарушим присяги. Но ничто не заставит нас пустить в ход оружие против честных граждан!

В это время дверца берлины распахнулась, и король, спустившись с подножки, подошел к ограде. Мы, пробившиеся к этому времени почти к самым воротам, услышали его слова, обращенные к Лафайету:

— Не надо крови. Во всяком случае, пока я не уехал. А потом вы можете применить любые средства, чтобы вернуть их уважение к закону.

Те, которые, как и мы, стояли у ограды, немедленно откликнулись:

— Ты никуда не уедешь!

— Прочь, предатель, прочь, жирная свинья!..

В швейцарцев, которые сомкнули ряды, полетели камни…

Король отпрянул от ограды.

На глазах Лафайета появились слезы бессильной ярости.

— В отставку! — хрипел он. — Немедленно в отставку! Я не могу оставаться с этими изменниками!..

Замечу, что именно после этого случая, да еще взнузданный как следует Маратом и Демуленом, генерал действительно подал в отставку, но вскоре «по желанию народа» взял свое заявление обратно, за что получил от Марата прозвище «генерал Тартюф»…

…Давно уже король и его семейство вернулись во дворец, давно разошлись швейцарцы и Лафайет со своей свитой покинул площадь, а народ продолжал стоять, и во всех взорах светилась одна и та же упрямая мысль: «Не уйдет! Не пропустим!..»

Мой старик был бледен и угрюм. Он протянул мне руку:

— Пойдем, милый друг, нам здесь больше нечего делать. Только что вы увидели результаты попустительства, сдобренного лицемерием… Чего можно ожидать от такого короля и такого народа!..

Эти слова я вспомнил, когда утром 21 июня три пушечных выстрела известили нас о том, что Людовик XVI тайно бежал из столицы…

Глава 15

Сегодня, взвешивая все строго и беспристрастно, твердо могу сказать: первыми людьми из числа мне известных, кто разгадал лицемерную игру короля, были Марат и Гослен.

Правда, старик архивариус, преданный слуга старого режима, констатировал это с грустью.

Марат же, как обычно, придя к определенной мысли, отнюдь не пытался смягчить ярости и гнева.

— Король играет в простодушие, смахивающее на глупость, — говорил он мне еще летом 1790 года. — Он ведет себя как дурак или отпетый негодяй, но если он слабоголов — ему место в сумасшедшем доме, а если негодяй — в другом, специально предназначенном для подобных субъектов заведении…

Осенью того же года Марат был еще более решителен:

— Да, я заявляю перед лицом земли и неба, что, если бы французы пожелали установить республику, не нашлось бы силы, которая смогла бы им помешать… Вдумайся: сегодня король Франции не более чем пятое колесо в телеге!..

Это уже были слова республиканца.

Кровавые события в Нанси обострили отношение Марата лично к Людовику XVI.

— В моих глазах, — говорил он сразу же после расправы Буйе, — король, покрывающий заговорщиков, сам заговорщик; запятнавший себя кровью народа и аплодирующий палачу, он сам становится палачом. Пока я жив, я не прощу ему его преступлений!..

Я полагаю, что именно тогда Марат вынес смертный приговор Людовику Капету, приговор, за который он проголосует в Конвенте на январском процессе 1793 года…

Что же касается предполагаемого бегства короля, то Марат твердил о нем непрерывно. Мне уже приходилось упоминать, как он впервые сорвал это бегство в августе 1790 года; он подготовил его срыв во второй раз, в день 18 апреля 1791 года, о чем я только что рассказал; он предсказал его и в третий раз, причем номер «Друга народа», посвященный этому событию, вышел именно утром 21 июня. Но было уже поздно: беглец находился в пути…

* * *

Я до сих пор не могу понять, как это все произошло…

Как могла королевская семья покинуть Тюильри, если были приняты все меры, чтобы ее оттуда не выпустить?..

Дворец охранялся отрядом национальных гвардейцев в шестьсот человек. Два всадника неотлучно дежурили у наружных дверей; у каждых ворот дворцового сада стояли часовые; вдоль террасы, выходящей на Сену, также были расставлены сторожевые посты на расстоянии ста шагов друг от друга. Наконец, — это не было ни для кого секретом — за королем и его семьей зорко следили все, имевшие с ними общение, от старших камеристок до лакеев.

Как же могло это произойти?..

Невольно склоняешься к мысли, что Марат, твердивший о преступном попустительстве, имел для этого все основания.

Впоследствии стало известно, что мэру Байи, Лафайету и его адъютанту Гувиону за несколько дней до побега был сделан донос о приготовлениях, происходивших во дворце, но Байи счел за лучшее сохранить это в тайне, а Лафайет и Гувион заявили, что усилят надзор.

И надзор был усилен…

* * *

Вечером 20 июня я, Мейе, Дантон и еще несколько наших возвращались домой из Якобинского клуба. Заседание затянулось: Дантон, выступавший последним, спустился с трибуны в одиннадцать часов. Через Тюильрийский парк мы направлялись к Королевскому мосту. Ночь была очень темной, и пять освещенных окон дворца выглядели настоящей иллюминацией. Кругом разгуливали часовые; мимо нас прошел офицер, кажется сам господин Лафайет…

Все мы думали об одном и том же. Высказался Фрерон.

— А знаете ли вы, что завтра появится номер «Друга народа», в котором наш Марат опять толкует о бегстве короля! Кстати, он предсказывал его именно на сегодня, но вот сегодня прошло, и, слава богу, ничего не случилось!

— И не случится, — заметил Демулен. — Смотрите, как охраняется Тюильри! И потом, после апрельского-то конфуза…

— Сегодня еще не прошло, — сквозь зубы процедил Дантон.

Мы смолкли, точно остановленные каким-то предчувствием…

Кто мог знать, что именно в это время несколько чело век, закутанные в плащи, выйдя из боковой калитки дворцового сада, усаживались в экипаж, ожидавший их на улице Эшель?..

* * *

Три пушечных выстрела, разбудившие меня утром 21 июня, лишь официально подтвердили то, что уже было известно большинству жителей столицы.

С рассветом дворцовая прислуга, обнаружив исчезновение своих хозяев, подняла тревогу; и вот, переходя из уст в уста, роковая весть облетела весь Париж. Мы с Мейе убедились в этом воочию, присоединившись к несметной толпе, катившейся по направлению к Тюильри.

Люди были встревожены, раздражены, ожидали ужасного. Что мог означать этот внезапный отъезд? Неужели последует вторжение? Неужели Франции предстоит погибнуть в междоусобной и внешней войне? Эти вопросы мучили всех. Слышались восклицания: «А ведь он все-таки нас покинул!», «Вот как короли держат слово!», «Значит, Лафайет изменник!», «Друг народа говорил нам Правду!» Сообщали о том, что клубы объявили свои заседания непрерывными, что заставы закрыты, выезд из Парижа запрещен и патриоты готовятся к борьбе. И, правда, на Гревской площади мы увидели отряд добровольцев, вооруженный знаменитыми пиками 14 июля, а у госпиталя в Гро-Кайо к нам присоединились люди, выбегавшие прямо в лазаретной одежде, чтобы идти на защиту отечества…

Когда мы подошли к Тюильри, оказалось, что толпа, предшествующая нашей, уже овладела дворцом. Из главного подъезда выносили различные принадлежности королевского гардероба, портреты и скульптурные изображения короля и королевы. При громких криках собравшихся платья Марии-Антуанетты рвали в клочья, фарфоровые бюсты разбивали о панель, портрет Людовика XVI повесили над воротами вверх ногами…

В этот момент справа от нас раздались громкие аплодисменты. Оглянувшись, я увидел группу, возглавляемую Дантоном и направлявшуюся к Манежу; это были советники Департамента, вызванные Учредительным собранием. Народ аплодировал Дантону. Подняв руку, трибун крикнул своим громовым голосом, обращаясь к толпе:

— Вы совершенно правы: ваши вожди — предатели и обманывают вас!

В ответ раздались возгласы:

— Да здравствует Дантон!

— Слава Дантону!

Мейе улыбнулся:

— Наш громовержец в своем репертуаре… В Ассамблее его за это по головке не погладят!..

* * *

В течение дня настроение народа изменилось; тревога уступила место презрению. В парке Пале-Рояля кто-то во всеуслышание предложил: если короля даже поймают и привезут, выставить его дня на три для публичного осмеяния, а затем выдворить с позором! Женщины оспаривали у мужчин охрану застав, говоря: «Мы доставили короля в Париж из Версаля, вы же допустили его побег!» На что мужчины возражали: «Не слишком-то хвалитесь, голубушки, невелик подарок, который вы сделали столице, привезя сюда изменника!»

Уже распевали антироялистские песенки, сочиненные на злобу дня досужими рифмоплетами; помню одну из них, которую пели с особым воодушевлением на мотив знаменитого «Мальбрука»:

Толстяк в поход собрался,

Миротон тон-тон, миротен,

Он с нами не остался,

Но грянет судный день!

Зачем ему корона?

Миротен тен-тен, миротон,

Он сам скатился с трона,

А мы разрушим трон!..

Да, царственные беглецы и не ведали, что своим поступком они пролагают дорогу к республике. Действительно, в течение каких-то полутора суток мысль о ней проникла в тысячи сердец. И уже Клуб кордельеров составлял петицию к «отцам-сенаторам», требуя ее провозгласить!..

* * *

Утром 22 июня парижане с улыбкой говорили друг другу:

— Короля у нас нет, а спали мы очень хорошо!..

Вышли утренние газеты.

Демулен писал в своей обычной игривой манере:

«Король прицелился в народ. Он стрелял долго. Теперь очередь стрелять за нацией. Нет сомнения, что она презрительно откажется мериться силами с одним человеком, и я первый выстрелю в воздух, но нужно, чтобы нападающий вымолил у меня жизнь…»

Бонвиль выражался яснее:

«Заметили ли вы, какие братские чувства в вас подымаются, когда раздается набат, бьют сбор и короли обратились в бегство? Не нужно больше ни королей, ни диктаторов, ни императоров, ни протекторов, ни регентов! Не надо Лафайета, не надо Орлеанского!.. Вы непременно хотите формулу присяги? Примите такую: «Граждане, либо я погибну, либо вы будете без повелителя!..»»

«Друг народа», как обычно, давал парижанам практические советы:

«Пришло время снести головы министрам и их подчиненным, Мотье, всем злодеям главного штаба и всем антипатриотическим батальонным командирам, мэру Байи, всем контрреволюционным членам Коммуны, всем изменникам Национального собрания…» О формах государственной власти Марат не говорил ничего, но заканчивал неожиданным призывом:

«…Трибуна нам! Военного трибуна, или все безвозвратно погибло!..»

В этот день я встретился с ним, как обычно, на улице Каннет.

* * *

Марат был бледен и сосредоточен.

Он не ответил на мое приветствие и, подняв отсутствующий взгляд, продолжил вслух то, о чем, видимо, только что думал:

— Ну, теперь главное — не упустить время.

Я удивленно посмотрел на него.

— Да, — продолжал он, — прошлым летом я переоценил революционный накал федератов — проклятый Мотье держал их слишком крепко, да в Капета они верили, как в святыню… Но сейчас они увидели и поняли многое… Толстый Капет сыграл нам на руку… И теперь в Париже достаточно патриотических обществ, к созданию которых я столько призывал, да и смелых людей хватает… Словом, если не упустить время и использовать растерянность отцов-сенаторов, можно довести дело до конца…

— Вы имеете в виду установление республики, учитель?

Марата передернуло.

— Республика, республика… Заладили, точно попугаи… понимаете ли вы все, о чем идет речь?..

— О чем, учитель?

— А о том, что если республики добивается господин Бриссо и иже с ним, то об этом следует очень и очень призадуматься…

— Но ведь вы же сами еще так недавно говорили, что республика — наилучшая форма государства, и Франция должна ею стать!

— Говорил. И могу повторить снова. Это ясно младенцу. Но столь же ясно и другое: важно, в какое время и при каких обстоятельствах республика будет объявлена, ибо эта форма правления может стать ширмой в руках ловких мошенников! Вспомни: англичане в 1649 году провозгласили республику. Но к этому времени они уже находились под пятою тирана Кромвеля, и он построил на обломках республики новое единодержавие! Разве не попытается ныне повторить тот же трюк паш Тартюф — Мотье? Робеспьер — умница, он понял это лучше других; сейчас речь должна идти не о том, чтобы устанавливать республику, а о том, чтобы спасать народ от его злейших врагов!

— Но как же понимать это?

— Очень просто: нам нужна диктатура. Только благомыслящий патриот, достаточно просвещенный, мудрый и решительный, может, взяв на короткое время верховную власть, поднять народ против угнетателей и навести порядок в стране. Только так можно покончить с контрреволюцией быстро, одним разом и навсегда. А потом уже будем говорить о республике…

— И вы знаете такого патриота?

Марат пристально посмотрел на меня. И твердо сказал:

— Знаю. Военным трибуном мог бы стать Дантон. Или — теперь я думаю об этом все чаще — им мог бы стать Робеспьер.

Помедлил еще секунду. Снова посмотрел на меня.

— Или же, наконец, им мог бы стать я…

И, уловив в моих глазах вопрос, продолжал еще более твердо:

— Я пошел бы на все ради спасения народа. Неужели ты до сих пор не понял этого?..

Когда я, полный противоречивых мыслей, возвращался домой, уже начало смеркаться. Хотя и погруженный в себя, я не мог не уловить чего-то нового, что носилось в воздухе: люди были странно возбуждены, о чем-то оживленно переговаривались…

— Вы не скажете, что происходит, сударь? — обратился я к одному из прохожих.

Он уставился на меня, как на сумасшедшего:

— А вы ничего не знаете? Да ведь он арестован!..

* * *

Вечером мы сидели у Мейе.

— Итак, — говорил мой друг, — комедия окончена. Ведь подумать только: вся рать господина Лафайета не могла сделать ничего, вся администрация господина Байи оказалась бессильной, а простой народ и опознал и задержал преступников!

— Простой народ?

— Ну ясно же! Ведь узнал короля в Сен-Мену скромный почтовый чиновник Друэ! Узнал и поднял крестьянство окрестных мест… Королевскую карету задержали в Варение, а против контрреволюционных войск господина Буйе, который должен был принять беглецов в свои объятия, устроили такой заслон, что роялистский сброд и не пошевельнулся!..

— Теперь положение осложнилось…

— Да, осложнилось. Осложнилось и для нас, и для них. Ведь бежав за границу, Людовик очистил место для республики… Впрочем, господа из Ассамблеи сделали все для того, чтобы не дать народу прийти в волнение; вот какими афишами заполнили они Париж сразу после бегства короля.

Мейе показал мне скомканный лист бумаги, сорванный им со стены; на листе было напечатано:

«Приняты строжайшие меры, чтобы открыть участников побега; граждане должны полагаться единственно на народных представителей в деле охраны общественного порядка; всякое движение, клонящееся к возбуждению смуты, всякая угроза отдельным лицам, всякое покушение на собственность являются преступным оскорблением нации».

— Ты видишь, — продолжал Жюль, — как они сразу насторожились, как задрожали, озабоченные «охраной порядка» и возможным «покушением на собственность». Впрочем, тогда еще они говорили о «побеге»; сегодня, вопреки всему, несмотря на личный манифест Людовика, в котором он расписался в своей ненависти к революции, они твердят уже не о бегстве, а о «похищении»…

— О похищении?..

— Ну конечно же. Вот увидишь, все дело будет представлено так, будто короля «украли» некие «злодеи». Наши правители сделают все, чтобы удержать народ. Людовик преподнес им горькую пилюлю; они проглотят ее, не поморщившись, и восстановят Людовика на престоле!..

— Как, разве короля не будут судить?..

Мейе усмехнулся:

— Судить будут, но только не короля. Судить будут тебя, меня, Марата, Робеспьера — словом, всякого, кто не проявит достаточной почтительности к его величеству. Вот поэтому-то Марат и прав: сейчас нельзя терять ни минуты! Если мы не предупредим их сегодня, завтра они уничтожат нас!..

* * *

Три дня спустя столица встречала оскандалившегося монарха.

Я присутствовал на всех стадиях церемонии; она живо напомнила мне увиденное два года назад: возвращение Людовика XVI из Версаля. Но как за эти годы изменилась обстановка!..

Накануне стены зданий столицы были оклеены плакатами:

«Кто станет рукоплескать королю, будет бит палками; кто осмелится его оскорбить, будет повешен».

Господа из Ассамблеи и ратуши волновались напрасно. Народ не желал ни приветствовать, ни оскорблять Людовика. В силу одного из тех внезапных, но твердых решений, на которые способны только парижане, народ дал себе слово быть спокойным. Ибо в эти часы он считал себя олицетворением правосудия, и Бонвиль точно выразил общую мысль, написав в своей газете: «Смирно! Но снимайте шляп. Предатель будет отдан под суд».

Стояла удушливая жара. Воздух, насыщенный раскаленной пылью, которую поднимал необозримый кортеж, раздражал горло и легкие. Королевская карета, встреченная главнокомандующим, остановилась у Пантенской заставы: Людовик XVI, то ли почувствовав дурноту, то ли желая подкрепиться ввиду слишком сильного волнения, потребовал стакан вина и осушил его залпом… Весь мокрый, бледный, обводил он толпу полубезумным взором. Мария-Антуанетта держалась в глубине берлины; дофин плакал у нее на коленях…

…Король и его эскорт проезжали по Парижу среди гробовой тишины. Национальные гвардейцы стояли по обе стороны мостовой двумя неподвижными шеренгами, держа ружья наперевес, словно в день траура. За ними, спокойные, но мрачные, со шляпами на голове, несмотря на адскую жару, теснились люди; и при малейшем шуме они кричали: «Закон! Закон!» Позади кареты короля, этой подлинно погребальной колесницы монархии, двигалось нечто вроде триумфальной колесницы, увитой пальмовыми ветвями; на ней находился патриот Друэ, сдержанно принимавший знаки почтения от парижан. А дальше шла нескончаемая армия людей, вооруженных чем попало: это были добровольные стражи «толстого Капета», сопровождавшие берлину в течение долгих часов…

…Проехав площадь Людовика XV и Тюильрийский парк, королевский экипаж остановился у центрального павильона дворца. И здесь произошел инцидент, единственный за этот день: группа простых людей, будучи не в силах сдержать чувство гнева, набросилась на лейб-гвардейцев, сидевших на козлах… Началась потасовка, стоившая кое-кому нескольких синяков и разодранной одежды. Но национальные гвардейцы быстро восстановили порядок. Король, королева и их окружавшие, выйдя из кареты, проследовали во дворец. Дверь закрылась; около нее стали двое часовых.

— Ну вот и слава богу, — пробормотал мой сосед, добрый буржуа, снимая шляпу и вытирая лицо платком. — Теперь, наконец, он арестован. Что ж, будем ждать суда!..

* * *

Но Мейе оказался прав: суда не было.

Хотя Учредительное собрание и приставило к возвращенной королевской семье двойную стражу, вопрос о будущем Франции был уже решен: буржуазные законодатели как огня боялись перемен, которые могли бы содействовать революционному взрыву. Поэтому все семь комиссий, выделенных для решения королевского дела, пришли к единому выводу, давно уже подсказанному Собранием: король ни в чем не виновен — его особа священна и неприкосновенна; к ответственности же следует привлечь «похитителей».

Против такого решения в Ассамблее дерзнул выступить только один человек: Максимилиан Робеспьер.

Робеспьера объявили сумасшедшим…

Выразителем стремлений большинства стал Антуан Барнав, еще недавно слывший вожаком левых, а теперь все более уверенно занимавший место покойного Мирабо.

— Подумайте, господа! — изрекал Барнав. — Подумайте о том, что произойдет после вас. Вы совершили все, способное благоприятствовать свободе и равенству… Отсюда вытекает та великая истина, что, если революция сделает еще один шаг вперед, она сделает его не иначе, как подвергшись опасности. Первое, что произошло бы вслед за этим, была бы отмена королевской власти, а потом последовало бы покушение на собственность… Таким образом, господа, все должны чувствовать, что общий интерес заключается в том, чтобы революция остановилась…

«Общий интерес»! Что понимали эти господа в интересах родины, интересах своего народа! Они лишь желали остановить революцию и, как показало ближайшее будущее, были готовы пойти на все ради этой цели.

Но хотела ли революция останавливаться? И была ли сила, способная ее остановить?..

* * *

Прения по вопросу о невиновности короля проходили в Собрании 13–15 июля.

А уже с 9 июля Марат вышел из строя: он тяжело заболел.

В эти дни, в обстановке общей сумятицы, мой друг перестал скрываться. Помню, как он пришел ко мне, пылающий, изможденный, с потным челом и лихорадочно сверкающими глазами. Он сел на кровать и долго не мог отдышаться. Потом прошептал:

— Видимо, сказываются мои мытарства… Вот они, следы подземелья…

Я схватил его за руку; она горела.

— Учитель, дорогой, вам плохо?.. Марат силился улыбнуться.

— Я солгал бы, сказав, что хорошо… После этих слов он потерял сознание.

Я кое-как уложил его, сбегал за Мейе, потом привел Эмиля Барту, товарища по Хирургической школе. Поставить диагноз оказалось нелегко. Больного трясла злая лихорадка. Он бредил. С его запекшихся губ срывались слова и фразы, показывающие, что и в беспамятстве этот удивительный человек не расставался ни на мгновение с тем, что волновало душу его:

— …Держите их!.. Только не упустите… Не упустите Капета… Не упустите время… Народ!.. Поднимайте народ!.. Поднимайте народ, или прольется его кровь!.. Кровь… Кровь…

Он проваливался в небытие, из которого не могли извлечь его наши компрессы и снадобья. Всю ночь бодрствовали мы у его ложа. Особенно плохо стало после двенадцати: казалось, он умирает. Потом наступил благодетельный сон. Утром Марат пришел в себя. Жар по-прежнему был сильный, больной жаловался на голову и глаза. К вечеру ему опять стало хуже…

Так продолжалось несколько дней. Мы совершенно сбились с ног и даже отвлеклись от событий. А события между тем принимали все более зловещий характер.

* * *

Решение семи комиссий Ассамблеи, хотя оно еще и не претворилось в декрет, вызвало ярость и уныние парижан. Ярость и уныние? Да, как ни противоположны названные чувства, именно они в это время наполняли сердца многих тысяч людей. Столица демонстративно оделась в траур. Ее поддержали все восемьдесят три департамента. Вечером по требованию народа все зрелищные предприятия были закрыты. Предместья кипели. Там действовали верные помощники Марата — Майяр, Лежандр, Верьер.

Клубы, переполненные до отказа, заседали бурно.

Кордельеры объявили Барнава изменником.

Якобинцы стремились свести на нет решение комиссий.

Вечером 15 июля Мейе, побывавший в Якобинском клубе, рассказал нам следующее.

В разгар прений клуб осадила толпа. Около четырехсот человек, пришедших из Паде-Рояля, прорвались в вал заседаний. Оратор депутации заявил, что завтра, 16 июля, народ отправится на Марсово поле, чтобы дать торжественную клятву никогда не признавать Людовика XVI королем. Председатель заверил, что члены клуба будут вместе с народом…

* * *

Мы удобно расположились в креслах и на диванах в большой гостиной Фрерона. Мейе говорил вполголоса: за пологом спал больной Марат, которого мы два дня назад, как только ему полегчало, перевезли сюда из моей клетушки; здесь ему было много просторнее и удобнее.

— Так вот, друзья мои, — продолжал Жюль, — якобинцы решили составить петицию в подобном духе, с тем, чтобы завтра огласить ее на Марсовом поле. Тут же были избраны комиссары, ответственные за составление: Дантон, Бриссо и Лакло…

— Ого! — прервал рассказчика Демулен. — В отличную компанию попал наш Марий, ничего не скажешь; господин Бриссо, это звучит пошло… Я уже не говорю о Лакло…

— Да, — пробормотал Фрерон. — Лакло — это платный агент его светлости герцога Орлеанского…

— В том-то все и дело, — подхватил Мейе. — Я полагаю, что именно поэтому Дантон сразу же отказался участвовать в этом предприятии и ушел. Лакло же, сославшись на головную боль, передоверил все дело Бриссо, потребовав, однако, чтобы, говоря о низложении Людовика, Бриссо обязательно указал, что тот будет замещен «конституционными средствами»! Вы понимаете, чем это пахнет?..

— Герцогом Орлеанским в качестве регента! — выпалил Демулен.

— Действительно, — заметил Фрерон, — по конституции, в случае отказа короля от власти регентом должен стать его ближайший родственник, а так как оба брата Людовика бежали…

Он не договорил: раздался душераздирающий стон. Мы вскочили и кинулись к ложу Марата. Он полусидел на подушках. Его сверкающий взор был устремлен на нас.

— Предатели… Негодяи… — Он с трудом говорил. Бледный от ярости, он, казалось, готов был броситься на нас.

— Кого вы так, дорогой друг? — спросил Фрерон.

— Вас… Всех вас, ротозеев и пустомель!.. О, зачем только родился я на свет божий, зачем жить среди подобного дурачья…

Марат зарыдал.

Мы окружили его кровать и старались, как могли, успокоить.

— Но что же вас так взволновало? — продолжал Фрерон. — Ведь все идет отлично! Мы добьемся желаемого мирными средствами!

— Мирными средствами… Идиоты!.. Я слышал все, что сейчас балабонил артист… Моя болезнь погубила дело. Вы не способны его выполнить, вы способны только болтать языками… Но Робеспьер, Дантон?..

— Они тоже за мирные средства!

— А я-то, старый дурак, думал, что каждый из них способен быть вождем, военным трибуном!.. О, если бы я мог встать, я побежал бы сейчас в Тюильри, я поднял бы народ, я заколол бы подлого Мотье и его властелина, я выпустил бы кишки всем этим подлым холуям и спас свободу!..

— Успокойтесь, учитель, вам нельзя волноваться, — вмешался я.

— Мне следовало подохнуть, чтобы не пережить это дьявольское наваждение… Я готов отдать по капле собственную кровь, лишь бы предупредить пролитие крови многих патриотов… Но теперь это уже бесполезно!..

С большим трудом мы уложили его, и Эмиль принялся за свои компрессы. Марат продолжал говорить, но теперь более спокойно и логично.

— Неужели же вы не понимаете, что упущена единственная возможность завершить революцию? Вы проморгали ее и скоро поймете это сами. Трепещите, несчастные: вы не уничтожили их сегодня, они уничтожат всех вас и многих других завтра!..

Мы с Мейе переглянулись; я вспомнил слова своего друга, сказанные три недели назад…

— Но, мой милый Марат, — воскликнул Камилл, — мы не хотим провокаций!

Марат снова попытался сесть.

— Вы попали в точку… Именно: вас спровоцируют… Вернее, уже спровоцировали… Какой будет ваша петиция — безразлично; потребует она республику или Орлеанского в качестве регента — все равно. Ее используют, чтобы пролить кровь… Потоки крови…

Он простер вперед руки. Его лицо исказила гримаса боли.

— Так вот почему мне все время мерещится кровь… Я вижу ее… Вот она… Она прольется… И уже ничто не в силах предотвратить это… Это будет кровь сотен, а то и тысяч людей… Это будет…

Что-то заклокотало у него в горле, он упал, и веки его сомкнулись.

Мы стояли, пораженные громом…

О Кассандра — Марат! В этот вечер ты высказал одно из самых замечательных пророчеств своих.

И оно сбылось.

Сбылось, как сбывались все твои предсказания.

Сбылось день спустя.

Глава 16

Утром 16 июля мы прибыли на Марсово поле.

Народ уже ждал.

Люди, вставшие чуть свет, пренебрегли всеми делами, чтобы прийти сюда и прослушать петицию.

Ждали комиссаров Якобинского клуба.

Вот они появились.

Впереди шествовал Дантон.

Мрачный, но спокойный, поднялся он на алтарь Отечества. Его фигура атлета резко выделялась на фоне неба. Он простер руку, в которой был сжат текст петиции.

Толпа восторженно кричала.

Трибун начал читать. Каждое слово звучало отчетливо и веско. Голос Дантона неудержимым вихрем пронесся над полем. И этот вихрь словно захлестнул голоса трех других, читавших от трех углов алтаря.

«Нижеподписавшиеся французы, члены державного народа, исходя из того, что по вопросам, с которыми связано общественное благо, народ имеет право выражать свои желания…»

Все затаив дыхание слушали.

Это была величественная, строгая картина.

Но вот оратор подошел к решающим словам:

«…требуют формально и категорически, чтобы Национальное собрание именем нации приняло отречение, заявленное Людовиком XVI 21 июня, и озаботилось заместить его всеми конституционными средствам и…»

Как только эти слова были произнесены, начался шум.

Сначала тихий, он все нарастал, превращался в гул, в громкий вопль и, наконец, стал заглушать голос громовержца…

Дальше читать было невозможно.

Дантон сник. Он растерянно озирался по сторонам.

— А ведь, действительно, он не подходит для роли диктатора, — шепнул мне Мейе.

Люди поняли двойную игру авторов петиции.

Отовсюду раздавались возмущенные крики протеста.

Номер орлеанистов не прошел.

На Дантона никто не обращал больше ни малейшего внимания, и он молча спустился с алтаря. Следом за ним удалились и остальные комиссары.

Марсово поле опустело.

* * *

Я возвращался домой в довольно скверном настроении.

Вчерашние слова Марата не давали мне покоя. Сегодняшний спектакль усугублял их тревожный смысл. Я не мог представить себе, чтобы Дантон полез в орлеанистскую интригу; что он — не понимал сути дела? Или действовал как простой статист? Все это казалось невероятным, по крайней мере, странным…

С этими мыслями я открыл дверь своей квартиры и увидел улыбающуюся физиономию мадам Розье.

— А вас тут ожидают… И довольно давно. — Она поклонилась кому-то и исчезла.

Я вошел в комнату и обмер: передо мной был отец.

Движимый первым чувством, я бросился к нему на шею.

Он отстранил меня. Во взгляде его мелькнула какая-то брезгливая улыбка.

По обыкновению, он был щегольски одет и источал тончайшие ароматы столичной парфюмерии. Демонстративно оглядев мою конуру, которую без меня успел конечно придирчиво рассмотреть, отец процедил сквозь зубы:

— Так вот они, роскошные апартаменты, которые обходятся столь дорого вашим близким…

Я почувствовал, как краска залила мои щеки. Я ничего не ответил, и молчание продолжалось довольно долго. Отец почувствовал себя вынужденным нарушить его.

— Вы можете ничего не объяснять. Я знаю все до мельчайших подробностей, и знаю очень давно. После письма уважаемого господина Достье мои люди внимательно следили за вами…

Я не выдержал:

— Значит, вы шпионили за мной?

— Можете называть это так… Я, впрочем, не знаю, хуже ли это, чем прямой обман и вымогательства, к которым вы столь щедро прибегали…

На это мне нечего было возразить. Я заметил про себя, что отец называет меня на «вы». Это был плохой признак…

— Итак, — продолжал он, — не будем тратить времени на выслушивание ваших оправданий…

— А я и не собираюсь оправдываться.

— Тем хуже: значит, вы совсем закоснели. И, однако, прежде чем мы с вами расстанемся, я выскажусь до конца — в этом я вижу свой долг…

…Я почти не слушал его длинный обвинительный акт, помню только общее впечатление: он был тщательно продуман и составлен. Отец не упустил ни одной из моих «вин» и каждую рассматривал обстоятельно и со знанием дела. Это была пытка, но прекратить ее я не мог. Я хорошо знал отца и понимал, что он не успокоится, пока не выложит мне все.

Но вот металлический оттенок в его голосе стал гаснуть. Я насторожился.

— Не думайте, будто я каменный столб и ничего не желаю понимать. Я ведь тоже был молодым и тоже безумствовал, хотя и в совершенно иной сфере. Я тоже умел мотать деньги и под разными предлогами тянул их из родителей — это в своем роде неизбежное состояние, болезнь роста, длящаяся, пока не перебесишься, пока не станешь зрелым человеком и не поймешь окончательно, что к чему и где твое место…

Ого! Уж не примирением ли запахло? Но, к прискорбию, я знал, что будет сказано дальше…

— Учитывая все это, мы с вашей матушкой готовы были бы забыть прежнее, забыть окончательно и бесповоротно, — одним словом, полностью простить вас, но при одном условии…

Ну конечно! Так я и знал!..

Он выразительно посмотрел на меня.

Я не пошевельнулся.

— При условии, что вы немедленно все порвете с этой шайкой и станете на путь добродетели…

Так и есть: добродетели… Я продолжал молчать.

Отец, видимо ложно истолковав это, пустился в объяснения… О, лучше бы он не делал этого!..

— Как вы, юноша образованный и принадлежащий к избранному кругу, не можете понять, насколько ущербно положение, в которое вы попали! Вы защищаете революцию? Но здесь с вами никто не спорит. Революция благо, великое благо. Она покончила со злоупотреблениями, она установила свободу и равные возможности для всех граждан. Однако к революции пристроились, как это обычно бывает в годы потрясений, разного рода уголовники, отверженные, опасные маньяки и честолюбцы. Эти отбросы общества, сами не имеющие гроша медного за душой, обрушиваются на честь и собственность достойных граждан. Они бы хотели перевернуть все вверх дном, чтобы грабежами и разбоем удовлетворить свое честолюбие и свои животные страсти; они ведут нас к гибели, но при этом, точно сирены, поют сладкие песни о «естественном праве» и «истинном равенстве», повторяя бредни философов и улавливая в свои сети прекраснодушных юнцов и доверчивых простаков…

Отец еще более выразительно взглянул на меня.

— Вы понимаете, в какую компанию попали? И чего можете ожидать от нее? А в особенности от вашего свирепого Марата, негодяя из негодяев, полоумного пророка и садиста, готового утопить в крови весь мир?..

Напрасно он так сказал. Он, конечно, не знал, как мне дорог Марат, и все же ему не следовало так говорить, если он был хоть немного сердцеведом, а он им был…

Я не мог слушать такое. Я не мог сдержаться. Я сделал непоправимое. Я закричал:

— Замолчите! Еще одно слово, и я уйду отсюда! Вы не имеете никакого права порочить достойного человека! Вы не стоите его мизинца!

Последние слова мои тоже были непростительно жестокими. И все же я их сказал. Скорее всего, я не думал в этот момент, и эти слова сами сорвались с моего языка. Но сорвались. И это было все.

Отец потерял дар речи. Он зашатался и побледнел. Несколько минут мы молча смотрели друг на друга. Наконец чуть не шепотом он промолвил:

— Ах так… Ну тогда мое присутствие здесь бесполезно. Я даром тратил время…

Он все еще не мог прийти в себя.

Затем, подойдя ко мне вплотную и пронизывая меня ненавидящим взглядом, он повысил голос:

— Но знайте, вы, рыцарь панели, что ваша эпопея близка к завершению. Вы обложены со всех сторон. У меня есть друзья в высоком Собрании, и от них мне известно, что с вашей бандой будет покончено в ближайшее время… И будьте вы прокляты…

Он круто повернулся и пошел к выходу. У самых дверей остановился.

— Само собой разумеется, что все наши отношения, в том числе и материальные, на этом кончаются. Не трудитесь писать в Бордо. Отныне вы лишились не только отца, но также матери и брата…

Все это отец проговорил, не глядя на меня. И лишь при последних словах взглянул. В его глазах больше не было ненависти. Я уловил в них что-то почти мягкое, почти просительное.

Секунду он ждал моего ответа. Сердце мое бешено колотилось.

Но я не ответил.

Он вышел. Все было кончено.

* * *

Я рухнул на постель и погрузился в какое-то забытье.

Одно за другим вспыхивали и исчезали видения прошлого. Наш дом в Бордо… Улыбающееся лицо матушки… Ее привычный жест — правая рука, прижатая к груди… Брат Ив… Опять матушка… И что-то еще… И что-то еще…

Не знаю, сколько я пролежал в этом оцепенении.

Когда вернулся рассудок, я вдруг со страшной болью ощутил весь ужас происшедшего, свое неожиданное сиротство, полный разрыв с тем, что было мне всегда так дорого…

Я задыхался от слез…

О, зачем так все получилось? Зачем?.. Ведь я же не хотел этого, не мог хотеть… Почему я не побежал за отцом, не упал перед ним на колени, не вымолил прощения?..

Но, быть может, еще не поздно?..

Ведь это можно сделать и через несколько дней или, скажем, через месяц?..

Утешая сам себя, я, как человек слабый, стал проникаться верой, будто ничего страшного, в сущности, но произошло и все как-то наладится, если не через месяц, то через год…

Я прятался от самого себя: ведь жребий был брошен давно, и сегодня не случилось ничего неожиданного — просто оборвалась тонкая нить, которая должна была оборваться не сегодня, так завтра. И я не поверил бы тогда, что никогда уже больше не увижу своей семьи: как я мог знать, что родители год спустя эмигрируют и погибнут на чужбине, а брат мой Ив, который вернется из Германии после термидора, никогда не пожелает встретиться со мной, считая меня виновным в их смерти?..

* * *

Погруженный в свои переживания и мысли, я не заметил, как прошел день. Вечером прибежал Мейе.

— Так ты дома отсиживаешься… Хорошо!.. А я сбился с ног… Да что с тобой такое? Почему мрачен?..

Я рассказал о своей беде. Жюль свистнул.

— Значит, ты остался без средств?

Я, возмущенный, вскочил. Меньше всего сейчас я думал о средствах!..

— Ладно, ладно, — успокаивал меня друг. — Я ведь знаю, что ты и так почти все отдавал Марату. Ты умеешь ограничивать себя. К тому же ведь ты уже врач и можешь сам кое-что заработать…

Он засмеялся и, по обыкновению, хотел сострить, но, взглянув мне в лицо, поперхнулся на полуслове. Мы помолчали.

— Я понимаю тебя, мой милый, — промолвил наконец Жюль, — все это очень горько и больно. Это пройдет не сразу. Но отвлекись. Узнай, как развиваются большие события…

И он рассказал такое, что действительно меня отвлекло.

В день 16 июля в Париже происходили какие-то странные маневры. Здание Манежа окружили два ряда солдат. По улицам маршировали национальные гвардейцы. Господин Лафайет составил преторианский отряд из крючников рынка… К вечеру причины этих действий стали понятны: Учредительное собрание издало декрет, полностью оправдывающий Людовика XVI и восстанавливающий его на престоле. Якобинцы заволновались; было ясно, что законодатели поспешили с декретом только для того, чтобы выбить почву из-под ног петиционеров: теперь всякое выступление народа против монарха можно было трактовать как мятежный акт.

— Болезнь Марата все осложнила, — продолжал Мейе, — да и не знаю, удалось бы восстание даже в самом лучшем случае. Робеспьер, Дантон и другие слишком много надежд возлагали на мирные средства; но теперь и эти надежды потерпели крах…

— Почему?

— Да разве ты не понял? Ведь петиции не будет!

— Но народ завтра снова придет на Марсово поле, чтобы ее подписать!

— В том-то и беда. Теперь никого не предупредишь, завтра к полудню соберется многотысячная толпа, и тогда может произойти разное…

Я вспомнил слова Марата.

— Неужели они осмелятся?

— А почему им не осмелиться? Ты читал речь Барнава. Теперь господа из Ассамблеи и ратуши только и думают о том, чтобы закончить революцию и закрепить свою победу. И король-то им нужен прежде всего как символ этой победы!

Я поинтересовался, что думают об этом наши. Мейе пожал плечами:

— Дантона нигде не видно; после сегодняшнего конфуза он вряд ли придет завтра. Демулен и Фрерон не придут наверняка: поскольку завтра воскресенье, они, как всегда, собираются за город.

— За город в такое тревожное время?

— Демулен с обычным для него легкомыслием не считает, что есть основания для тревоги.

— А Марат?

— Марату сегодня хуже. У него снова жар, и притом больший, чем позавчера. Было бы нелишним, чтобы вы с Эмилем утром навестили его.

— Обязательно навестим, но как быть дальше?

— Я думаю, мы-то уж с тобой не станем уклоняться, как Фрерон и Демулен. Мы должны быть завтра на Марсовом поле к полудню; что делать — увидим по ходу событий…

* * *

Эту ночь я почти не сомкнул глаз.

Сожаления, связанные со вчерашним днем, и тревога за завтра распинали мне мозг и сердце. Только к утру я немного забылся и потому проснулся поздно. Вскочил в десятом часу и бросился за Эмилем.

К Фрерону мы прибыли около десяти.

Хозяин дома спешил: они с Демуленом собирались к Дантону, а от него — в Фонтенуа или в Бур-ля-Рен. Фрерон бросил мне ключи и убежал.

Марат чувствовал себя лучше. По видимому, вчера был кризис. Жар прошел, но больной был очень слаб. Он почти не отвечал на наши вопросы и лежал с закрытыми глазами.

Вдруг встрепенулся:

— Жан, ты знаешь, сколько времени?

Было половина двенадцатого.

— Иди же туда, будь с народом… Иди, не медли, со мной останется Эмиль…

Я и сам уже собирался в путь. Еще раз взглянув на больного и снова подумав, что его болезнь уже не должна внушать опасений, я простился с Барту.

На Марсово поле я отправился в первом часу.

* * *

Мне предстоит рассказать о событиях, которые я, как и трагическую гибель Марата, считаю самыми страшными в моей жизни.

Потом я много повидал и перечувствовал. Был на войне и отступал с нашей армией. Делал безнадежные операции и принимал последний вздох десятков, если не сотен, умирающих. Боролся с последствиями тяжелых ранений и сам был ранен. Но все это никогда не внушало мне и тени ужаса — это казалось чем-то естественным, проистекавшим из какой-то внутренней закономерности, логической последовательности событий. Действительно, допустим, объявлена война; человек идет на войну; он может быть ранен; рана может оказаться опасной, даже безнадежной; результатом может стать смерть — это единая цепь, одно вытекает из другого. То же приходится сказать о людях, умиравших в Отель-Дьё, у меня на руках.

Но здесь…

Здесь, несмотря на все пророчества Марата, я не видел логической закономерности, последовательности, неизбежности — я осознал их лишь много позднее. Здесь все представлялось мне в то время каким-то кошмаром, одним из тех помрачающих ум видений, которые могут представиться лишь в бредовом сне. Здесь как бы сосредоточилась вся злая воля людей, явившаяся результатом черных помыслов, направленных не против иноземного врага, коварного завоевателя, а против своих же соотечественников, своих сограждан. Здесь показала себя во всей красе своей подлинная жестокость, тем более страшная, что она была глубоко обдуманной жестокостью непримиримого врага. Короче говоря, здесь наглядно проявилось то, о чем я много раз слышал от моего учителя, но чему до этого случая внутренне сопротивлялся. И в этом смысле события на Марсовом поле стали для меня одними из важнейших жизненных уроков. Они завершили мою идейную трансформацию, подобно тому как поход на Версаль впервые открыл мне глаза на жизнь. До сих пор я считал себя учеником Марата; теперь же стал им.

* * *

Не хочется упустить пи малейшей подробности, связанной с этим днем.

Помню, когда я шел на Марсово поле, мне вдруг стало удивительно спокойно. Я всматривался в прохожих, в веселые лица детей и думал о том, сколь напрасны все наши опасения. И даже немного позавидовал Фрерону и Демулену: как хорошо, вероятно, сегодня на лоне природы! И с чего это Мейе поднял панику?.. Можно было бы и нам отправиться в Бур-ля-Рен. Можно было бы даже вывезти туда Марата — ему сейчас так необходимы свежий воздух и покой!..

…Марсово поле с его алтарем, трибунами и триумфальной аркой, ярко освещенное полуденным солнцем, невольно вернуло мысль мою к празднику Федерации, проходившему здесь же примерно год назад. С особой отчетливостью вспомнил я тот момент, когда из-за туч вдруг выглянуло солнце и единодушный крик восторга вырвался из десятков тысяч уст… А ведь в этом году юбилей взятия Бастилии был скомкан из-за бегства короля… Ну что ж, сегодняшний день тоже торжествен, почти как праздник Федерации: столько же народу и такое же светлое настроение… Даже более светлое, ибо тогда присягали на верность королю-изменнику, а сегодня пришли для того, чтобы потребовать отречения этого изменника… Я еще раз произнес про себя две строки, не дававшие мне покоя, две строки, которые были начертаны на колеснице с прахом Вольтера, катившей из Сельерского аббатства в Пантеон шесть дней назад:

Тираны гнут тебя — сбрось с тронов их долой,

Свободным ты рожден, сам управляй собой.

Сам управляй собой… Ведь только этого и хотели все люди, собравшиеся здесь сегодня, как год назад, в день Федерации. Они желают управлять собой сами, все эти Жаки и Марианны, Жаны и Жанны, Эмили, Пьеретты и Пьеры; им осточертел тысячелетний груз монархии, нескладный привесок, нарушающий центр тяжести целого, уродливый нарост, высасывающий жизненные соки нации… И неужели же они не добьются своего?..

Тем более что действуют они мирно, по праву, гарантированному конституцией?..

С такими мыслями блуждал я среди пестрой толпы, отыскивая моего Жюля. Близ алтаря Отечества встретил много знакомых кордельеров и наконец столкнулся нос к носу с ним.

Вид у Мейе был весьма озабоченный. Его удивила моя довольная физиономия.

— Чему ты так радуешься, Эскулап?

— А от чего мне плакать, Артист?

— Что ж, может, еще и будет от чего…

Новости, которые он мне поведал, были двоякого рода, С одной стороны, все шло как будто хорошо. Накануне, желая избежать обвинений в незаконном сборище, двенадцать уполномоченных от народа явились в ратушу, чтобы договориться о сегодняшнем дне. Прокурор-синдик принял их заявление, выдал расписку и произнес напутствие: «Закон покрывает вас своею неприкосновенностью». Так что, казалось бы, с этой стороны беспокоиться было нечего. Мейе прибыл на Марсово поле в начале двенадцатого. Народ уже начал собираться. Настораживало, что повсюду стояли войска. Но национальные гвардейцы держались в общем мирно, и парижане не обращали на них внимания. Вскоре появился посланец Якобинского клуба. Он заявил, что клуб взял обратно ожидаемую здесь петицию, чтобы тщательно отредактировать ее. В толпе раздались крики протеста. Кто-то предложил тут же, на месте, разработать новую петицию, которую подпишет весь собравшийся народ. План этот был одобрен, после чего избрали четырех комиссаров, которые составили и написали новый текст. Затем, выстроившись цепочкой, люди подходили к алтарю Отечества и один за другим ставили свою подпись. Уже подписались несколько тысяч человек, когда прибыли посланные ратушей три должностных лица в сопровождении военного эскорта. Они были приятно поражены тем, что увидели. У алтаря их приветствовали трогательными проявлениями патриотизма. Один из них торжественно заявил: «Господа, нам говорили о волнениях на Марсовом поле. Нас обманули. Мы очень обрадованы, узнав ваше подлинное настроение. Мы дадим отчет об увиденном и не только не станем препятствовать вам, по, если возникнет нужда, поможем общественными средствами. Мы бы и сами подписались под вашим заявлением, если бы не были при исполнении служебных обязанностей».

— Они ушли, — закончил свой рассказ Жюль, — как раз перед твоим приходом. Ушли и увели войска.

Я осмотрелся по сторонам и действительно не обнаружил синих мундиров.

— Чего же лучше! — воскликнул я. — А ты еще говоришь, что придется плакать!

— Я не все сказал, — задумчиво произнес Жюль. — Есть два обстоятельства, которые внушают живейшую тревогу…

И он сообщил мне о них.

Рано утром, когда Париж спал, один подросток отправился на Марсово поле, чтобы скопировать патриотические надписи с алтаря Отечества. Находясь на алтаре, он услышал подозрительный шум у себя под ногами, словно кто-то буравил доски настила. Он сообщил об этом в ратушу, и военный отряд, посланный на Марсово поле, сняв доски, обнаружил под алтарем двоих неизвестных с дневным запасом пищи. Что делали они в столь необычном месте? Кого поджидали? Зачем сверлили доски? Этого установить не удалось. Их отвели в Гро-Кайо и вместо того, чтобы как следует допросить, повесили.

— Этот самосуд, — заметил Мейе, — происшедший внезапно и без установления истины, удивительно напоминает мне расправу с булочником Франсуа, явную провокацию, приведшую к изданию военного закона; как бы теперь наши верховные не сочли предлог достаточным, чтобы этот закон применить.

— Помилуй, но какое отношение все это имеет к нашей петиции и собравшимся здесь гражданам?

— Никакого. Но при слишком большом желании можно сопоставить и сблизить все, что угодно. Уже говорят о том, что на утреннем заседании Ассамблеи было объявлено, будто «петиционерами убиты двое национальных гвардейцев, павших жертвами своего усердия». Звучит, не правда ли?..

— Какая чушь!

— Вот именно чушь, но чушь, способная разжечь мстительные чувства национальных гвардейцев; однако подожди, слушай дальше…

И Мейе рассказал, что около полудня, когда начали собираться граждане, вместе с войсками на Марсово поле прибыл Лафайет. И тут с насыпи в генерала прицелился какой-то неизвестный. Он выстрелил, но ружье дало осечку. Его схватили. Однако вместо того, чтобы отвести злоумышленника в тюрьму или, по крайней мере, допросить, Лафайет в приливе «великодушия» приказал, чтобы его немедленно освободили…

— Странное великодушие, — вздохнул Мейе, — так мало присущее нашему «паяцу двух частей света». А между тем это событие также можно представить как покушение петиционеров на честь и славу национальной гвардии…

— Ты все-таки преувеличиваешь, — возразил я.

— Дай-то бог, дай-то бог, — снова вздохнул Мейе. — Но мы слишком заговорились. Иди, подписывай документ.

Я стал в очередь и от нечего делать снова принялся разглядывать Марсово поле.

* * *

Да, сегодня здесь собрался весь Париж. И не только Париж.

Любопытство и отличная погода привели сюда жителей ближних деревень. В своих домотканых одеждах они держались небольшими группами и с изумлением следили за происходящим. Нарядно одетые парижане вышли целыми семьями.

Продавщицы пряников и нантерских пирожков весело переходили от одной толпы к другой, бойко торгуя своим товаром.

Молодежь, верная себе, организовала танцы.

Мне казалось, что я попал на летний праздник, воскресное гулянье нескольких тысяч семейств, ибо как еще можно было назвать происходившее?

Но тут очередь моя подошла, и один из комиссаров вручил мне перо.

Я закрываю глаза и вижу перед собой текст петиции: он отпечатался в памяти. Правда, я видел еще раз этот документ, много позже и при других обстоятельствах, и тогда я смог рассмотреть его в подробностях и деталях. Но даже и не видя вторично, я бы запомнил его; запомнил этот помятый, не очень чистый лист бумаги и слова, написанные наспех, со многими помарками, но искренние и сильные в своей бесхитростности.

«На алтаре Отечества, 17 июля III года. Народные представители, вы были близки к завершению ваших работ… Совершилось большое преступление: Людовик XVI пытался бежать, он недостойно покинул свой пост… Вы, господа, предрешили, что он неповинен и неприкосновенен, объявив это во вчерашнем вашем декрете… но декрет недействителен, как по форме, так и по существу: по существу потому, что он противен желанию самодержавного народа, по форме потому, что он вынесен 290 неправомочными депутатами. Эти соображения, все соображения общего блага, настоятельное желание избегнуть анархии, в которую ввергло бы нас отсутствие гармонии между представителями и их верителями, — все это обязывает нас требовать, чтобы вы отменили означенный декрет, приняли во внимание, что преступление Людовика XVI доказано и что король этим отрекся от престола; требовать, чтобы вы приняли его отречение и созвали специальное представительство для открытия истинно национального суда над преступником и для замены и организации новой исполнительной власти.

Пэр, Вашар, Ровер, Демуа».

И дальше, вслед за подписями комиссаров, шли листы, листочки, наспех сшитые тетрадки, все покрытые подписями.

Я поставил свою и спустился с алтаря.

Празднество было в разгаре. Люди улыбались друг другу — даже на лице моего Жюля появилась улыбка.

— А что, Эскулап, разве мы хуже других? Пошли танцевать!

Мы протиснулись в толпу веселившихся. Мейе уже подхватил какую-то бойкую особу в кружевном платье, Я обратился к молоденькой блондинке, державшей за руку мальчика лет семи.

— Позвольте, сударыня!..

О да, было очень весело…

Я смотрел в ее большие серые глаза, вдыхал аромат ее чудесных рыжеватых волос и чувствовал себя счастливым…

— Как ваше имя?

— Луиза…

— А мальчик?

— Это мой брат, Жан.

— И меня зовут Жан!..

Она рассмеялась чистым, серебристым смехом. Мы беззаботно танцевали. Очередь у алтаря не иссякала. Празднество было в разгаре. И вдруг произошло это.

* * *

Не помню точно, когда раздался пушечный выстрел: в пять или в начале шестого. Стреляла сигнальная пушка у ратуши.

— Слышите, как нас приветствуют? — засмеялся юноша, танцевавший рядом.

Ему ответили хохотом.

Веселье продолжалось.

…Барабанная дробь застучала одновременно с трех сторон: у Военной школы, у Сены и у главного прохода, по направлению от Гро-Кайо.

Танцующие остановились.

Люди у алтаря с любопытством озирались по сторонам.

С любопытством, но не со страхом.

И правда, чего им было бояться?

На устах Луизы продолжала искриться улыбка.

Кто-то сзади толкнул меня.

— Похоже, все-таки решились, — сказал Мейе.

— Ну что ты, — весело ответил я, хотя сердце мое упало.

…Синие мундиры пестрели во всех проходах.

А народ все еще не догадывался.

Народ был так уверен в защите закона и в своей безопасности, что бросился навстречу национальным гвардейцам, разворачивающимся вдоль Сены.

Солдаты взяли ружья наперевес.

С флангов показались отряды конницы, спешившие занять боковые части поля. Поднялись густые тучи пыли, на мгновение окутавшие нас и скрывшие арену действий.

Барабанная дробь усилилась.

Основная колонна шла через деревянный мост со стороны Гро-Кайо. Во главе ее можно было различить аскетическую фигуру Байи.

— Ты видишь красный флаг? — спросил Мейе.

Я пригляделся и увидел небольшое красное полотнище, которое несли почему-то не впереди колонны, как полагалось, а где-то сбоку… Так, значит, действительно решили вспомнить военный закон!..

Еще не было паники. Люди не могли поверить самому худшему. С недоумением оглядывали они строившиеся войска и обменивались тревожными репликами.

— Подумайте, неужели они хотят нас прогнать?

— Прогнать? Но тогда зачем же оцепляют все проходы? Ведь мы не выйдем отсюда!

— И впрямь. Они, кажется, собираются устроить нам мышеловку…

— Зачем?

— А кто их знает… Наверно, попугать думают…

— Гляди, за мэром-то красный флаг!

— Какой еще флаг? Тебе померещилось!

— Нет, правда…

— Верно, верно… Значит, военный закон? Но при чем же здесь военный закон?..

Появился Лафайет на своем белом коне. Байи скомандовал: «Стой!» Солдаты остановились и взяли ружья на изготовку. Вперед выступили два члена муниципалитета с текстом закона в руках. Но прочитать его они не успели…

Люди стоявшие близко к Байи и его молодцам, не осознавая остроты положения, решили действовать. Раздались яростные крики: «Долой штыки!» — и несколько камней полетели в национальных гвардейцев.

И тут грянул залп.

Толпа оцепенела. Кто-то крикнул:

— Не трогайтесь с места! Стреляют холостыми!

Действительно, национальные гвардейцы выстрелили в воздух; это был «залп милости». Кто-то потребовал:

— Пусть объявят закон! — требовали люди.

Но закон так и не был объявлен. Грянул второй залп. И когда дым рассеялся, стало ясно, что здесь о «милости» не могло быть и речи…

* * *

Все мы, находившиеся на Марсовом поле, были так благодушны и не приняли абсолютно никаких мер для своего спасения потому, что не знали и не могли знать о событиях, происшедших в Ассамблее и ратуше в течение нескольких последних часов.

Мы не знали и не могли знать, что около часу дня законодатели приняли роковое решение и сразу же направили гонцов в ратушу, а председатель Ассамблеи Шарль Ламет после консультации с Барнавом отослал личное письмо Байи, требуя немедленно свести счеты с народом.

Мы не знали и не могли знать, что в пятом часу ратуша уже объявила военное положение и вывесила красный флаг; именно тогда и выстрелила в первый раз сигнальная пушка.

Мы не знали я не могли знать, что должностные лица, побывавшие на Марсовом поле около двенадцати и заверившие петиционеров в своей поддержке, честно выполнили свое обещание: они рассказали мэру о полном спокойствии, царившем среди петиционеров. Но кровавая десница уже была занесена над народом. Байи даже не стал слушать уполномоченных.

Мы не знали и не могли знать, что тут же, на Гревской площади, солдатам приказали заряжать ружья, и Байи, подойдя к каждому из офицеров, сообщил на ухо, что придется открыть огонь по «мятежникам».

Мы не знали и не могли знать всего этого и поэтому действительно оказались в ловушке, откуда не было выхода, и дали проклятым убийцам пролить народную кровь.

Не знали и не могли знать?.. Верно. Но предполагали возможность этого? Предполагали. Внезапное озарение Марата, точно предсказавшего трагедию Марсова поля, должно было открыть нам глаза. И все же мы ограничились разговорами, пустой болтовней. Мы были еще неважными революционерами. Нам не хватало опыта, умения претворять слова в действия. И поэтому какая-то доля вины за пролитую кровь лежит на нас, якобинцах, кордельерах, тех, кто был на Марсовом поле в этот трагический день, и тех, кто уклонился от прихода туда. И поэтому вечером 17 июля Луиза обнаружила у меня, девятнадцатилетнего мальчишки, прядь седых волос — они появились в этот день.

* * *

…Над Марсовым полем стоял сплошной вопль.

Люди метались, падали, давили друг друга, поднимались и снова падали. Алтарь Отечества был наполнен окровавленными телами. Кровь, стекая по настилу, пропитывала землю. Участки кровавой земли разрастались с каждым залпом, а залпы следовали с математической точностью, один за другим, через равные промежутки времени.

Из общего страшного крика вырывались отдельные слона, призывы, проклятия, мольбы;

— Мама, мамочка!..

— О мой Пьер!..

— Спасите, ради бога, спасите!..

— Да что же это такое? Боже милостивый!..

— Мама, мамочка!..

Мое казалось, что я схожу с ума. Голова не вмещала всего ужаса, всей чудовищности происходившего. Я смотрел и не видел, слышал и не понимал; чтобы убедиться, что это не сон, я исщипал себе руки…

Мейе исчез — толпа оттеснила и поглотила его.

Но рядом были Луиза с малышом, и это меня спасло. Я опомнился.

Чувствуя ответственность за двоих беспомощных детей, которых узнал всего лишь несколько часов назад, япроявил чудеса расторопности и сметки. Прижав к себе маленького Жана, схватив за руку его сестру, я стал продираться сквозь море смятенных людей. Куда? Разве бежать в любом направлении не значило приближаться к смерти?

Нет. По каким-то признакам, в которых трудно было дать отчет, вероятно прежде всего потому, что оттуда не стреляли, я узнал в национальных гвардейцах, стоявших у Военной школы, если не друзей, то сочувствующих. И я бросился туда. Оказалось, это поняли и многие другие петиционеры. К Военной школе устремился сплошной поток.

Интуиция нас не обманула. У Военной школы стояли люди, отнюдь не разделявшие кровавого опьянения крючников рынка и прислужников из аристократических кварталов. То были гвардейцы Сент-Антуанского предместья, старые французские гвардейцы, которые некогда соединились с народом под стенами Бастилии, поддержала патриотов в октябрьские дни и отказались стрелять по приказу Лафайета 18 апреля. Они и сегодня не стреляли.

Вот только бы добраться до них…

Между тем залпы прекратились. Неужели все? Я вздохнул с облегчением и ускорил шаг.

Увы! Успокаиваться было рано. Закончилось только первое действие кровавой драмы, чтобы подготовить сцену для второго.

До сих пор конные гвардейцы спокойно стояли по углам поля. Но кровавый зуд не давал покоя их рукам, В общей вакханалии убийств они должны были взять свою долю. И теперь пехотинцы галантно уступали им поле деятельности.

Действительно, едва прекратилась стрельба, как эти доблестные герои с криками и свистом, обнажив сабли, бросились в толпу беззащитных.

Я не хочу и не могу описывать дальнейшее. У меня и сейчас нет сил для этого. Скажу лишь, что это было еще страшнее, чем начало. Люди кружились по полю, плохо соображая, что происходит и что их ждет. Сабли свистели в воздухе. Удар, крик, и все… Конные гвардейцы дошли до такого остервенения, что гонялись за теми, кому удавалось вырваться из общего клубка, а если жертва избегала копыт их лошадей — швыряли сабли в ноги…

Я с упорством отчаяния тащил моих подопечных к цели. Она была уже близка, когда мимо нас промчался гвардеец. Все решали доли секунды. Я увидел, как сабля сверкнула в луче заходящего солнца, и понял, куда она опустится. Я заслонил Луизу своим телом. Удар пришелся по руке, и гвардеец полетел дальше. Не почувствовав боли, я сделал последнее усилие. Солдаты у Военной школы расступились перед нами. Вместе с потоком счастливцев, избежавших смерти, мы бросились в открывшуюся брешь…

* * *

…Тишина, царившая вокруг, казалась неестественной. Я сидел на каменной приступке полуразвалившегося здания, а Луиза тщательно перевязывала мне руку куском полотна, оторванным от ее нижней юбки. Маленький Жан сидел рядом; он устал, зевал и просился домой. Спокойная, мирная картина, почти буколическая идиллия. Девушка чуть-чуть улыбалась и укоризненно покачивала головой.

Вы тоже улыбаетесь, мой милый читатель?

Улыбайтесь на здоровье. Ведь трагическое и трогательно-нежное часто находятся рядом.

Да, вы угадали, я полюбил Луизу.

Я проводил ее до дому и познакомился с ее близкими.

Потом мы часто встречались.

А еще потом она стала моей женой.

Но это произошло много позже. И это не имеет ни малейшего отношения к моей повести о Марате.

* * *

Я застал его сидящим у окна. Его голова была туго стянута белой косынкой. У рта залегла складка скорби. Он едва взглянул на меня.

— Ты ранен?..

— Пустяки, учитель.

— А Мейе?

— Я потерял его в толпе.

Мы замолчали. О чем было говорить? Вероятно, он все знал. Я хотел было спросить его о здоровье, но понял, что сейчас это будет неуместным. Мы сидели молча, пока не спустилась тьма.

Тогда пришел Мейе.

Он был цел и невредим. Ему удалось выбраться немного позже, чем нам, и после того он побывал еще кое-где.

Света мы не зажгли, и только уличный фонарь бросал тусклые блики на стены.

— Они решили напоследок применить артиллерию, — рассказывал Жюль. — Была бы яркая картина, представляете, алтарь Отечества, развороченный ядрами национальных гвардейцев?.. Но господин Лафайет не допустил этого. Как всегда, он кончил красивым жестом: когда канонир зарядил орудие, генерал заслонил жерло корпусом своего коня…

— Тартюф! — пробурчал Марат.

— Все кончилось около восьми. Потом они хотели разгромить Якобинский клуб. Робеспьеру удалось скрыться — его приютил один патриот…

— А Дантон, а все наши? — спросил я.

— Они еще днем укатили в Фонтенуа, к тестю Дантона… Ничего не скажешь, благоразумные молодые люди…

— Подлые трусы! — отрезал Марат.

— А вы помните, что писал в своем «Ораторе» Фрерон 15 июля? — Мейе вытащил из кармана скомканный листок и, подойдя к окну, прочитал: — «…Верьте, если Лафайет прикажет расстреливать безоружный народ, его солдаты — солдаты отечества — тотчас же сложат оружие, как сделали это 18 апреля. Кроме того, кто не умеет умирать, тот недостоин быть свободным…» — Мейе бросил листок: — И после таких-то речей?

— Жалкий паяц! — припечатал Марат и своего любимца, хозяина квартиры, в которой мы находились.

Он встал.

Тут я рискнул спросить:

— Учитель, зачем вы покинули постель?

Он ничего не ответил, только посмотрел на меня, и, если бы было светло, я прочитал бы, наверно, в его взгляде: «Сгинь, ничтожество!»

Потом он медленно прошелся по комнате. И сказал!

— Ну, вот и все. Вы не верили мне. Вы убедились. Но какой ценой?..

Еще раз прошелся и сказал:

— Не станем проливать бесполезных слез. Негодяи будут наказаны — ни один из них не избегнет справедливого возмездия. А народ станет благоразумным. Несмотря на все мои предупреждения, он верил этим лицемерам и пройдохам. Что ж, теперь его вера расстреляна на Марсовом поле, расстреляна навсегда. Это не пройдет бесследно. Теперь народ — или я ничего не понимаю в революции — поднимется и будет бороться до тех пор, пока кровь его матерей, отцов, братьев, сестер и детей не окажется отмщенной!..

Он стоял у окна, скрестив руки на груди. В отблеске уличного фонаря его глаза сверкали. Он казался в этот момент подлинным библейским пророком.

Глава 17

Французский народ обладает свойством, которое часто вводит в заблуждение и, по видимому, еще не раз обескуражит тех, кто стремится управлять им.

Это свойство — не знаю, порок или добродетель — состоит в способности резко, я бы сказал — мгновенно, переходить под воздействием полученного толчка из одного состояния в другое.

Созерцая этот народ, с дикой горячностью несущийся по пути свободы, можно подумать, что он одарен избытком силы; но вот удар — и он уже барахтается у ног властелина! Впрочем, властелин этот не должен обольщаться кажущейся прочностью своей власти, ибо под призраком смерти кипит жизнь, под оледенелой корой таится вулкан; необузданная идея Франции идет своим путем, и, когда она вновь проявится, поражаешься, насколько она двинулась вперед за время, пока ни один видимый признак, пи один слышимый звук не выдавал ее движения!..

После бойни на Марсовом поле свойство это проявилось с особенной яркостью.

Общественная жизнь, казалось, замерла.

Еще вчера такой возбужденный, Париж впал в мрачное оцепенение.

Движение в клубах напоминало рокот моря после пронесшейся бури.

Революционные очаги покрылись пеплом.

Актеры театра Мольера спешили вычеркнуть стихи по поводу бегства Людовика XVI, вставленные Ронсеном в пьесу «Лига тиранов»; патриотические намеки в «Карле IX» уже не вызывали аплодисментов, и новый театр на улице Ришелье стал объектом постоянных нападок со стороны все более правевшего Театра Нации.

Красное знамя, казавшееся еще более покрасневшим от народной крови, было заменено в окне ратуши, но не трехцветным, а белым, причем ни один крик возмущения не нарушил этих верноподданнических манипуляций господина Байи.

18 июля мэр выступил с трибуны Учредительного собрания с подлейшей речью, где ложь перемешивалась с кощунством. Он сказал, в частности: «Были совершены преступления, и пришлось применить закон. Смеем уверить, это было необходимо… Мятежники провоцировали силу; они стреляли по представителям муниципалитета и по национальным гвардейцам, но на их преступные головы пала кара…» И так далее, и тому подобное…

Байи аплодировали: председатель Собрания поздравил его, а Барнав тут же запел о храбрости и верности национальных гвардейцев…

…Я часто задаю себе вопрос: вспомнили эти двое о своих лживых словах и кровавых делах в декабре 1793 года, когда по приговору революционного трибунала они один за другим взошли на эшафот?..

…Извращая суть происшедшего, Байи убеждал, будто число жертв невелико; оно якобы не превышало двадцати четырех убитых «мятежников». Спрашивается, почему же тогда в течение двух дней Марсово поле было оцеплено и трупы сбрасывали в Сену?.. По уверениям людей сведущих, всего было расстреляно и зарублено до шестисот несчастных.

Начались проскрипции.

Преследованиям подверглись многие патриоты, в первую очередь кордельеры и вожаки предместий; в числе арестованных оказались Верьер и Эбер. Были выправлены ордера на арест Дантона, Демулена и Фрерона. Но здесь господа каратели опоздали. Из Фонтенуа Дантон укатил к себе на родину, в Арси, а оттуда — в Англию, Фрерон стушевался, передав свою газету другому лицу, Камил также исчез, успев выпустить последний номер «Революций», который заканчивался двустишием:

Мы просчитались — это слишком ясно.

То ваши ружья доказали нам прекрасно.

Мы с Мейе, не тронутые рукой буржуазное Фемиды, погрузились каждый в свои дела; он сражался с аристократами Театра Нации, я весь отдал себя медицине, тем более что необходимо было искать заработок.

Хуже всего было Марату.

Едва успев выздороветь, он снова ушел в подполье. В ближайших номерах «Друга народа» он беспощадно разоблачал виновников кровопролития 17 июля. Но потом шпионы Лафайета выследили его типографию. Она была разгромлена, а издательница Марата, славная госпожа Коломб, весьма энергичная и преданная делу патриотка, была арестована и брошена в тюрьму.

Журналисту снова пришлось менять убежища и прятать свои печатные станки Он писал, что его газету разносят венсенские и сен-мандские молочницы, его же самого преследователи «отыщут только мертвым».

Бесстрашный Марат продолжал бить в набатный колокол среди всеобщего уныния.

* * *

Я пересматриваю номера его газеты этой поры.

Их не так много.

Между 20 июля и 7 августа их нет вообще: Марат не мог найти типографию, которая согласилась бы печатать его газету.

Но в каждой строке каждого номера — напоминание, призыв, ярость борца, не желающего склонить голову.

«…Кровь стариков, женщин и детей, убитых вокруг алтаря Отечества, еще дымится, она призывает к отмщению, а подлые законодатели осыпают похвалами и голосуют благодарность жестоким палачам, трусливым убийцам…»

«…Что касается Друга народа, вы знаете: он всегда рассматривал ваши декреты, противоречащие Декларации прав, как годные лишь для подтирки. О, если б он мог поднять две тысячи энергичных людей!.. Праведное небо! Если бы он мог вдохнуть в души своих сограждан пламя, которое его пожирает! Тираны мира задрожали бы от народной мести!..»

«…Поскольку наше единственное спасение в гражданской войне, необходимо, чтобы она вспыхнула как можно скорее!..»

Это поразительно!

Тем более что условия жизни Друга народа становились все тяжелее.

Именно в это время неожиданно умер его честный приверженец, державший кафе на улице Капнет, штаб-квартира Марата, где проходили его встречи со многими нужными людьми, прекратила существование. Он уходил все глубже в подполье, теряя связь с внешним миром, замыкаясь в четырех стенах, проводя в полном одиночестве дни и недели.

* * *

В августе — сентябре я видел его всего два раза.

Первая встреча произошла в темной комнатушке, на задворках полупокинутого дома, в глубине квартала Марэ. Я принес журналисту последнюю сумму, которую удалось выкроить из остатков моих сбережении.

Он долго отказывался:

— Тоже богач нашелся… Вероятно, сам все туже затягиваешь пояс?

— Дорогой учитель, у меня есть все необходимое!..

— Ну, ну. Раньше ты врал родителям, теперь будешь врать мне? Ни к чему это. И разве спасут меня твои крохи?

— Спасти не спасут, но помогут, пока вы выкрутитесь из этого положения.

— По видимому, я не выкручусь никогда, — со вздохом сказал Марат. — Но оставим это. Бываешь у якобинцев?

— Когда мне, учитель? Да ведь вы знаете, что в связи с событиями на Марсовом поле клуб фактически распался: господа конституциалисты покинули его и организовали свое новое пристанище у Фельянов…

— Знаю, знаю. Так и должно было получиться. Горько другое. Некоторые патриоты — из самых чистейших — повесили носы и заговорили о примирении…

— Вы о ком, учитель?

— О Робеспьере. Вот, взгляни, я только что получил от одного из моих постоянных корреспондентов копию письма этого неподкупного патриота к Фельянам. Слушай: «Кровь пролилась. Мы далеки от обвинения наших сограждан… Мы не намерены упрекать их. Мы можем лишь проливать слезы. Мы жалеем жертвы. Но нам еще больше жаль виновников резни…» Ну, каково? А вот его же послание к Ассамблее: Представители, ваша мудрость, ваша твердость, ваша бдительность, ваша внепартийная и неподкупная справедливость…» Дальше можно не читать. Что скажешь? Это справедливость Малуэ, бдительность Барнава, внепартийность Ле Шапелье, их он имеет в виду?!

— Учитель, может, это тактический прием?

— Плохой прием. Это растерянность. Пройдет несколько дней, и ему станет стыдно за себя, за всю эту галиматью…

— А ты знаешь, — сказал он через некоторое время, я прихожу к выводу, что из всех революционеров только мы с тобой, безнадежные идеалисты, держим один и тот же курс… Посмотри, что делают перипетии жизни с великими людьми, прославленными лидерами: небольшое изменение обстановки, маленький просчет в ожиданиях — и они готовы. Вот возьми, святой Мирабо. Когда-то его считали Зевсом-громовержцем, на него молились как на самого пылкого защитника свободы. И, правда, накануне Бастилии он громил двор и аристократов. Но вот революция началась, он убедился, что она может ударить его по карману, — и он поет уже другую песню, он защищает тех, в кого вчера еще метал стрелы, он стал оборотнем! В это время левые позиции занимает Ле Шапелье. Он грозит Мирабо, он срывает аплодисменты галерей, он патриот из патриотов. Но вот революция двинулась чуть-чуть дальше, он испугался, что его интересам буржуа, друга предпринимателей, будет нанесен материальный ущерб, — и он уже поет другую песню, он добивается антирабочего закона, против которого боролся один я; он закономерно отступает вправо, он становится оборотнем. Затем приходит очередь красавчику Барнаву. Он возглавляет демократию. Он распинает Мирабо и Ле Шапелье! Ему аплодирует вся Франция! Но революция продвигается чуть-чуть дальше, встает вопрос о колониях, о правах цветного населения, и демократ Барнав, у которого, как и у его друзей Ламетов, есть рабы на Сан-Доминго, сдает позиции; он кричит революции «Остановись!», он превращается в оборотня и расстреливает тот самый народ, который вчера ему рукоплескал!

— Нечто подобное вы теперь хотите сказать и о Робеспьере, учитель?

Марат возмутился:

— Подумай, что ты городишь! Вот уж этого от тебя никак не ожидал. Робеспьер… Робеспьер — совсем другое дело. В этом паршивом Собрании нет более чистой и возвышенной души, чем он. Я сразу его разглядел и понял. Он честен, он предан революции, он никогда не станет ренегатом, как другие. Но он… как бы тебе сказать поточнее? Он всегда немного запаздывает. Он может поддержать, но не начать. То ли беда в том, что он принадлежит к презренному племени юристов, то ли таков его темперамент, особый склад его характера. Он всегда поначалу робеет. Он не умеет дерзать. Он слишком часто оглядывается. Ему трудно принять решение. В конце концов, он его примет, и решение будет правильным, но он примет его с некоторым опозданием, а опоздание иной раз становится роковым…

* * *

Я не могу не вспомнить одного свидания Марата с Робеспьером, единственного, на котором я присутствовал. Оно произошло несколько месяцев спустя после только что описанного разговора, но об этой встрече следует рассказать именно сейчас.

Было самое начало 1792 года. Марату жилось немного свободнее, он временно вышел из подполья.

Уже поговаривали о войне.

У Марата и Робеспьера, как и почти во всех других случаях, складывалось единое мнение по этому вопросу, И вот однажды журналист сказал мне:

— Жан, нужно встретиться с Неподкупным. Отправимся сегодня к нему.

— Будет ли это удобно, учитель?

— Теперь не время рассуждать об «удобно» или «неудобно». Кроме того, я обо всем договорился. И наконец: ты ведь мой alter ego [11], мой непременный секретарь. Кто же, кроме тебя, увековечит наш разговор?..

Мы посмеялись и отправились.

В то время Робеспьер уже покинул улицу Сентонж и жил на улице Сент-Оноре, возле церкви Вознесения, в доме номер 366, у господина Дюпле, который приютил депутата-якобинца после событий на Марсовом поле. Мы прошли широкий двор, преследуемые визжанием пил и стуком топоров (Дюпле держал столярную мастерскую). Дверь нам открыла высокая, стройная девушка с простоватым лицом; это была, как я узнал позднее, одна из дочерей Дюпле, Элеонора, которую Дантон прозвал Корнелия Стружка и которую в народе окрестили «невестой Робеспьера». По узкой скрипучей лестнице Элеонора провела нас на второй этаж и пропустила в комнату Робеспьера, который поджидал своего гостя.

Комната Робеспьера представляла собой подлинное жилье мыслителя-аскета: маленькая, тесная, почти лишенная мебели, с одним окном, выходившим во двор, она казалась настоящей конурой. Робеспьер слегка поклонился Марату, подозрительно оглядел меня с головы до ног, хотел что-то спросить, но не спросил; после секундного колебания он указал нам на два грубо сколоченных стула, сам же сел на постель, покрытую одеялом в цветочек.

К этому времени я знал уже многое о Робеспьере.

Сын аррасского адвоката, круглый сирота с раннего возраста, он прожил тяжелые детство и юность. Упорный и трудолюбивый, он получил юридическое образование в Париже, после чего занимался адвокатурой в Аррасе. В те годы он прославился на всю Францию нашумевшим делом о громоотводе, которое выиграл и в котором — о парадокс истории! — его главным оппонентом был… доктор Марат!.. Избранный в Генеральные штаты от третьего сословия провинции Артуа, Робеспьер показал себя рыцарем без страха и упрека: часто в полном одиночестве, иногда с одним-двумя попутчиками, он неустанно бился за народные права; именно по его инициативе Ассамблеей был принят декрет, запрещавший членам Учредительного собрания переизбираться в новое, Законодательное, чем выбивалась почва из-под ног Ле Шапелье, Барнава, Ламетов и прочих буржуазных лидеров Клуба фельянов.

До сих пор я никогда не видел Робеспьера вблизи.

Он произвел на меня не очень приятное впечатление.

Маленький, хрупкий, тщедушный, он держался с подчеркнутым достоинством. Движения его были размеренны, но размеренность эта нарушалась частым непроизвольным подергиванием плеч. Лицо его, бледное и несколько испитое, покрытое следами оспы, тоже временами подергивалось, что указывало на болезненную впечатлительность и нервозность. Впрочем, Робеспьер больше ничем не выдавал этих своих качеств. Его светлые глаза пристально смотрели на собеседника, ничего не выражая, абсолютно не давая возможности понять его внутренних чувств и впечатления от ваших слов; только бледность его, от волнения, увеличивалась еще больше. Одет Робеспьер был весьма опрятно и даже с некоторым щегольством. На голове его красовался белый парик, тщательно завитый и напудренный.

Я тогда же подумал, что этому аккуратному и несколько чопорному господину, вероятно, не понравились растрепанные волосы Марата и его сильно потертый костюм.

Разговор поначалу никак не мог завязаться. Робеспьер говорил мало, Марат выражался междометиями.

После обмена несколькими репликами о деятельности Законодательного собрания и о позициях разных фракций, Робеспьер как бы вскользь заметил:

— Вас упрекают в невоздержанности, и, нужно отдать справедливость, основания для упреков есть.

Марата точно подхлестнуло. Он вскочил:

— Что вы имеете в виду?

— Так, ничего особенного… Ваша деятельность заслуживает всяческих похвал, и в вашей газете проповедуются тысячи полезных истин, но…

— Но?..

— Но вы сами ослабляете их резонанс…

— Каким же это образом?

— А таким, что вы слишком резки в своих суждениях, вы постоянно призываете к насильственным действиям, к всевозможным крайностям…

— К крайностям?

— Да, вроде, например, пятисот — шестисот срубленных голов аристократов…

— Вы считаете это крайностью?

— Разумеется.

— Значит, вы предпочли бы, чтобы были убиты пятьсот — шестьсот лучших патриотов, как произошло недавно на Марсовом поле?

— Не передергивайте, господин Марат. Я этого не говорил.

— Но это с неизбежностью вытекает из ваших слов!

— Не думаю.

— Вы можете думать все, что вам угодно, но истина от этого не меняется: если не одно, так другое!..

На это Робеспьер не стал отвечать. Воцарилось неловкое молчание. Через некоторое время Неподкупный попытался исправить дело:

— Я всегда полагал и сейчас уверен в этом больше, чем когда бы то ни было, что вас в значительной мере обвиняют напрасно. Ведь когда вы так упорно твердите о веревках и кинжалах, точно обагряя свое перо в крови врагов революции, это всего лишь риторические прикрасы, которые должны подчеркнуть главную мысль вашей статьи…

Тут мой учитель взорвался окончательно:

— Риторические прикрасы?.. Да подумайте, что вы говорите! Риторические прикрасы!.. Значит, вы изволите думать, будто все призывы мои не что иное, как слова, брошенные на ветер?..

И Марат разразился страстным монологом, напоминавшим внезапный порыв бури:

— Так знайте же, что влияние моей газеты на революцию вызвано вовсе не объяснением недостатков гибельных декретов, как вам угодно думать; нет, оно вызвано страшным скандалом, распространяемым ею в публике, когда я беспощадно разрывал завесу, прикрывавшую вечные заговоры; оно вызвано мужеством, с которым я попирал все предрассудки моих хулителей, порывами моего сердца, бурными протестами против угнетения, неистовыми выходками против угнетателей; оно вызвано моим выражением горя, негодования, ярости против злодеев, злоупотребивших доверием народа для того, чтобы обмануть, ограбить его, заковать в цепи, увлечь в пропасть! Знайте же, что никогда из сената не исходил какой-нибудь декрет, покушающийся на свободу, никогда ни одно должностное лицо не позволяло себе проступка против слабых и обездоленных без того, чтобы я не попытался поднять народ против этих подлых нарушителей долга! Возгласы тревоги и ярости, которые вы принимаете за слова, брошенные на ветер, были только самым наивным выражением того, чем было взволновано мое сердце. Знайте и то, что если бы я мог рассчитывать на народ в столице, то после отвратительного декрета против гарнизона Нанси перебил бы каждого десятого из числа варварских депутатов, издавших его! Будь моя воля, после следствия Шатле о событиях 5–6 октября я сжег бы на костре несправедливых судей этого гнусного трибунала, а окажись после резни на Марсовом поле две тысячи человек, воодушевленных чувствами, раздиравшими мою душу, я бы во главе их заколол кинжалом мерзкого Мотье посреди батальона его разбойников, сжег деспота в его дворце и посадил на кол наших отвратительных представителей на тех самых местах, где они изволили заседать!..

По мере того как Марат говорил, лицо Робеспьера бледнело все сильнее и наконец его нельзя уже было отличить от побелки стены. В ужасе, который он не мог скрыть, Неподкупный молчал еще долгое время после того, как Марат закончил свою тираду. Наконец с видимым усилием он сказал:

— Однако, мне кажется, мы отвлеклись и ушли в сторону. Вернемся к вопросу, ради которого встретились, господин Марат.

— Вернемся, господин Робеспьер, — как ни в чем не бывало ответил Марат…

…Уже на улице он сказал мне:

— Эта встреча лишь укрепила мнение, которое всегда было у меня о нем. Робеспьер, бесспорно, соединяет в себе знания мудрого сенатора с честностью подлинно добродетельного человека и рвением настоящего патриота, но ему в равной мере не хватает дальновидности и мужества государственного деятеля…

Да, это мнение сложилось у Марата давно, и, по существу, он высказал мне его в других словах еще в августе 1791 года, во время встречи, о которой я говорил перед этим. Робеспьер и Марат делали общее дело, сражались против общих врагов, но так никогда и не нашли общего языка. Марат и раньше и позднее всегда поддерживал Робеспьера, всегда защищал его и его мнения, будь то в клубе, в Конвенте или в частном разговоре; Робеспьер же продолжал относиться к Марату с опаской, держал его на расстоянии и при каждом удобном случае подчеркивал, что он и Марат — далеко не одно и то же. Они не нашли общего языка, и это было печально, ибо давало козырь в руки их врагам.

* * *

Второй раз я встретился с Маратом примерно месяц спустя, в сентябре. И эта встреча произвела на меня впечатление исключительно тягостное.

Даже внешне он меня поразил.

Бледный, необыкновенно худой, с глубокими складками у рта, он казался только что перенесшим тяжелую болезнь. Мокрая косынка туго стягивала виски. Глаза были потухшими.

— Ты извини, Жан, — начал он, и это было уже худым предзнаменованием: Марат не любил извиняться, — ты извини, но я должен был тебя вызвать, ибо обстоятельства сложились так, что мне придется уехать и я должен проститься с тобою и высказать несколько печальных истин.

Я кинулся к Марату и схватил его руку:

— Что с вами, дорогой учитель? Вы опять больны?

— Я здоров, черт побери, абсолютно здоров. А если меня мучит мигрень, то это стало обычным делом, и волноваться из-за этого не стоит. Вот, прочти. — И он протянул мне лист бумаги, на котором было написано:

«Привет мой высокому Собранию.

Благодаря величественной конституции, которую вы, милостивые государи, дали Франции, теперь не имеет смысла быть хорошим человеком, и так как, защищая права народа, того и гляди попадешь на каторгу, а говоря печальные истины господам Капетам, только и бойся веревки, Друг народа имеет честь поставить вас в известность, что он собирается отказаться от безумного предприятия приносить себя в жертву общественному благу, чтобы заняться исключительно поправкой своего состояния, поскольку он довел себя до сумы, занимаясь сим бессмысленным делом… Ему советуют теперь посвятить себя профессии маклера по отправке товаров, а посему он просит вас почтить его соответствующими заказами. Они непременно дойдут до него, если посылать их по адресу гостиницы утраченной свободы…»

— Что это такое? — в недоумении воскликнул я.

— Об этом после… Каков, однако, стиль?.. Письмецо это я помещу в ближайшем номере «Друга народа»… Но не об этом я хотел сейчас тебе сказать…

Словно собираясь с мыслями, Марат закрыл глаза, и лицо его стало сосредоточенным.

— Послушай, друг мой, тебе не приходило в голову, каким, в сущности, фарсом является наша славная революция?..

— Фарсом?..

— Ну да, фарсом. Обрати внимание: если изъять несколько дат, величественных и печальных, как 14 июля, 5–6 октября, недавнее 17 июля, то все остальное превращается в сплошное паясничание, в дикий, непристойный маскарад… В первые четыре месяца по взятии Бастилии мы видели батальоны граждан, которые, гордясь своими мундирами и подражая, как обезьяны, настоящим войскам, каждый день маршировали, чтобы заставить вновь полюбоваться на себя, и, окруженные девушками, шли в собор, чтобы освятить свои знамена. За три недели до праздника Федерации мы видели, как все обыватели столицы в праздничных одеждах среди невообразимого хаоса вскапывают землю, везут тачки, оскорбляют аристократов сатирическими куплетами и затем пляшут под любимый припев «Cа ira, Ca ira». Но самые уродливые маскарады проходили в Национальном собрании. Вот уже три года мы видим там многочисленные депутации, являющиеся из всех частей королевства, чтобы принести благодарность за бессмертные заслуги Ассамблеи: за мудрость ее решений, которыми она в установленном конституцией порядке разоряет страну, за сладостные дары свободы, которых в действительности никто не отведал, за процветание государства, которое на самом деле является добычей раздоров, нищеты, голода и анархии…

Я слушал и не мог не согласиться, хотя и с внутренним содроганием, с правдивостью этой на первый взгляд утрированной картины… Он же продолжал с нарастающей горячностью:

— Стоит только бросить взгляд на возникновение и ход революции, и мы придем к горькому убеждению, что никогда не сделаемся свободными. Мы — единственная в мире нация, которая предается иллюзиям, будто революцию можно укрепить пустозвонными речами, парадами, празднествами и гимнами. Единственная нация, которая, чтобы привести своих угнетателей к всеобщему равенству, допустила их до того, что они хитростью овладели народными собраниями, захватили все важные должности, созданные ими самими, все дающие власть места, все обеспечивающие влияние посты в государстве, в местном самоуправлении, в армии и, таким образом, опять стали господствующими! Какой фарс! Неужели вы могли обманываться хоть на секунду? «Все мы братья! — ликовали вы, когда плясали на празднике Федерации. Неужели же вы действительно думаете, будто нравственными назиданиями можно изменить склонности и привычки, нравы и страсти сильных мира? Я рискнул спросить:

— Кто это «вы»? К кому вы, собственно, обращаетесь, учитель?

Марат почему-то принял мой вопрос болезненно. Он посмотрел на меня, как мне показалось, с ненавистью и вдруг закричал диким, истошным голосом:

— К тебе, дурак, в тебе!.. К нему, к нему и к нему! — он тыкал пальцем в пустые места. — Ко всем доверчивым простакам и идиотам! Быть может, из всех народов земли французы меньше всех любят свободу. Мало того: вы даже не знаете, в чем ее смысл! Вы постоянно смешиваете ее с произволом! Вы предпочитаете ей богатство, знаки отличия, чины и жажду повелевать! Вы состоите из крикунов, трусов, слабых, жадных, эгоистов без добродетели и энергии, с душой из дерьма, не заслуживающих того, чтобы быть свободными, достаточно ничтожных, чтобы продать себя всякому, кто пожелает вас купить, и настолько трусливых, что лишь из трусости вы еще не разорвали на части друг друга!..

Слушая этот вопль, я чувствовал, как кровь все сильнее била мне в голову; меня возмущала его несправедливость, в частности, по отношению ко мне. Неужели он забыл, как я старался для него, для революции, как мне было трудно, чего стоило все это?

— Прощайте! — сказал я, не в силах более выносить эту сцену, и повернулся к выходу.

Он вдруг подскочил ко мне, обнял, крепко прижал к груди. Из глаз его брызнули слезы.

— Прости, прости меня, мои милый мальчик! Прости, мой самоотверженный, великодушный друг, прости меня, ради бога… Я говорил не о тебе… Ты — исключение из тысяч, из миллионов, ты достоин, чтобы стать перед тобой на колени… — и он действительно попытался это сделать.

Напрягая все силы, я удержал его на ногах:

— Учитель, дорогой, я же говорил, что вы больны! Вам надо лечь!..

Он выпрямился:

— Нет, я не болен, еще раз повторяю тебе. Но душа моя словно выжжена. Ее нет. Эти проклятые три года сожрали ее, сожрали без всякой пользы…

— Учитель, одумайтесь, что вы говорите? А народ?..

— Народа тоже нет. Он умер после Марсова поля. Оглянись вокруг: ты видишь его?.. Тщетно я, в самых невероятных условиях, вот уже два месяца пытаюсь его разбудить. Но мертвого не разбудишь…

Он постепенно успокаивался. Голос его приобрел оттенок тихой грусти.

— Я потерял здоровье на службе революции. Я не в силах дальше нести свой крест, тем более что проку от этого все равно не будет. Мне остается уйти, чтобы не видеть позора, предотвратить который я не могу.

Ты прочитал мое послание отцам-сенаторам? Там я неточно указал адрес, по которому собираюсь отправляться. У меня есть профессия — я врач и, как раньше считали мои пациенты, не совсем бездарный. Я уеду в Англию, единственный тихий уголок, который мне известен, и там буду спокойно доживать свои дни, занимаясь медицинской практикой; этим я заработаю на хлеб и принесу пользу людям, единственную пользу, которую могу еще принести…

Я молчал. Я не мог спорить, опасаясь нового взрыва. Марат повременил немного, словно ожидая моих возражений, и, не дождавшись их, зорко взглянул мне в глаза. Он точно угадал мое состояние.

— Молчишь… Боишься, что я снова не сдержусь… Не бойся, больше подобного ты никогда не увидишь и не услышишь. Но я хочу — за этим я и позвал тебя — совершенно спокойно преподнести тебе несколько небесполезных истин. Я уезжаю, ты остаешься; тебе жить в этой обстановке, и тебе следует ясно представлять ее. Быть может, слова мои кое в чем тебе и помогут. Ну слушай. Во Франции, как и во всех государствах, граждане делятся на разные классы с различными интересами, Я имею в виду дворянство, духовенство, чиновничество, финансистов — словом, состоятельных граждан, с одной стороны, а с другой — угнетенную массу — рабочих, ремесленников, мелких торговцев, крестьян — словом, низший слой, бедноту, которую богачи называют сволочью, а римское бесстыдство окрестило пролетариатом. Беднота, то есть низшие классы нации, которым в борьбе против высших классов приходится рассчитывать только на самих себя, в момент восстания благодаря своей массе все опрокидывают, но опрокидывают только затем, чтобы в конце концов оказаться побежденными: ведь у этих классов нет дальновидности, знаний, богатства, вооружения, вождей, нет даже плана действий. Так и в нашей революции. Неверно, будто вся нация восстала против тирании: опорой и защитой деспотизма остались дворянство, духовенство, сословие юристов, финансисты, предприниматели, ученые, литераторы. И если некоторые образованные, состоятельные люди из высших слоев сначала выступили против тирана, то это длилось недолго: они тотчас же обратились против народа, едва овладели его доверием, и использовали его силу для того, чтобы самим стать на место тех привилегированных сословий, которые были свергнуты ими. Таким образом, на нашей государственной сцене изменились только декорации. Актеры, грим, интриги — все осталось тем же самым. Не изменилось ничто и в государственном механизме. И так будет до тех пор, пока у народа не наступит прозрение, пока он не положит конец игре тех обманщиков, которые надувают его. Но можно ли ожидать этого в ближайшее время? Вчера я верил этому, сегодня — не верю. Слишком много мертвецов — их не поднять ни мне, ни кому другому…

Я с напряженным вниманием слушал Марата и поражался его логике, той простоте и точности, с какими одно вытекало у него из другого. Так подробно об этом предмете он никогда еще не говорил со мной; никогда, если не считать одного раза — там, у него в типографии, в самом начале нашего знакомства.

И снова этот ясновидящий прочитал мою мысль: — Ты помнишь, некогда в типографии на улице Вье-Коломбье мы рассуждали с тобой о многих вещах, в частности о Декларации прав и будущей конституции. Помнится, ты что-то говорил о том, будто конституция нас осчастливит; я утверждал обратное. Тогда мы не закончили спор — его можно продолжить сейчас: ведь теперь конституция стала явью, она обсуждена и принята; сам вероломный Канет подписал ее. Давай же попробуем подытожить.

Марат прищурился и по мере того, как разбирал то или иное положение, загибал очередной палец.

— Каковы принципы, на которых построена Декларация прав и которые соответственно должны были лечь в основу конституции? Их всего три: свобода, равенство и братство. Рассмотрим же, как эти нетленные принципы действительно отразились в конституции.

Свобода… Что может быть первоочереднее, важнее для государства в целом и для каждого отдельного член общества? К сожалению, всякий не предвзятый наблюдатель вынужден будет отметить, что в конституции наше от свободы осталось одно воспоминание.

Политическую свободу имеют члены сената, чтобы издавать свои превосходнейшие законоположения. Политической свободой обладает деспот, имеющий право налагать на эти законоположения свое вето. Ею, наконец, располагают в той или иной мере несколько тысяч государственных пиявок, высасывающих соки народа. Что же касается самого народа, то он сегодня дальше от свободы, чем во времена рабства; более половины населения Франции, получившее позорную кличку «пассивных граждан», обладает единственным видом свободы — свободно помирать с голоду; участие же их в делах политических примерно то же, что участие зрителей в пьесе, — они не могут высказать своих требований, ни тем менее добиться претворения этих требований в жизнь. Так обстоит дело с политической свободой.

Хорошо, скажешь ты, но ведь есть же еще свобода гражданская, гарантированная всем жителям Франции! Ну что ж, посмотрим, как она гарантируется. Гражданская свобода, как известно, в значительной мере зависит от высшей и низшей администрации. Однако нынешняя ваша администрация не лучше, но хуже, чем была при прежнем строе. Ныне обыватель в сто раз больше терпит обид от гнусных альгвазилов и сбиров Байи и Мотье, чем терпел их от приспешников деспота, и при этом не знает, кому жаловаться, у кого искать защиты. В новой администрации нашей находишь большинство лиц, входивших в состав прежней, но к ним добавлены тысячи новых интриганов, честолюбцев и плутов, еще хуже прежних и таких же слуг старого порядка, которые обдирают и грабят, утесняют и прижимают сколько им угодно, чиня все новые злодейства совершенно беспрепятственно и безнаказанно. Так обстоит со свободой гражданской. Остается свобода домашняя. Но к чему она тем, у кого нет дома? А если он даже и есть, те же сбиры могут в него ворваться средь бела дня или под покровом ночи и бесчинствовать в свое удовольствие, насильственно отрывая несчастных от их очагов и присваивая под видом конфискации последние жалкие их пожитки…

Ничего, скажешь ты, пусть со свободой у нас не все в порядке, зато живем мы теперь в состоянии полного равенства — не им ли в первую очередь были озабочены составители конституции? Ну что ж, поговорим о равенстве.

Во имя равенства разрушили наследственные привилегии и конфисковали имущества церкви. Но это лишь подравняло гражданское состояние бывших привилегированных сословии, а народ и здесь остался с носом. Национализированные имущества ушли на нелепые затеи правительства, на мотовство, мошенничество и разбой государственных вампиров. Намеревались устранить злоупотребления духовенства, но жезлоносцы и митроносцы удержали огромную долю — им платят большое жалованье из кармана бедняка; бедняк же лишился и той минимальной помощи, которую когда-то имел от церкви, — вот к чему привело конституционное «равенство» уже на первом его этапе.

Нам было объявлено, что все люди равны по своей природе, что при занятии должностей следует считаться лишь со способностями и нравственными качествами кандидатов. Ничего не скажешь, отличный принцип. Но приемами фокусников законодатели свели эти положения на нет, поскольку в конституции было прибавлено, что без уплаты прямого налога в марку серебром граждане не могут быть представителями нации; без уплаты прямого налога в десять ливров они не могут стать выборщиками; без уплаты прямого налога в три ливра они не могут быть «активными» гражданами. Так путем мелких оговорок был найден искусный способ закрыть перед народом двери Законодательного собрания, судов, директорий, муниципалитетов. Малоимущих и неимущих граждан объявили неспособными отправлять какую бы то ни было из должностей, на которые их призывали во имя равенства прав, им запретили избирать на эти должности, их лишили самого звания граждан. Знаменитая наша Декларация прав была, следовательно, пустой приманкой на потеху дуракам, пока отцы-сенаторы боялись их раздражения, ибо в конечном итоге она сводится к передаче в руки богатых всех преимуществ, почестей, всего нового порядка. Таковы отменные плоды нашего равенства.

Остается братство. Но стоит ли после сказанного много о нем распространяться? Какое может быть братство между «активными» гражданами, которые обворовывают бедняка, и «пассивными», которые являются обворованными? Между буржуа, одетыми в форму национальных гвардейцев, и жертвами их расстрелов? Между жителями метрополии и цветным населением колоний, которых конституция приговорила к вечному рабству? Братство… Да само слово это звучит сейчас как насмешка, как издевательство над священным принципом, во имя которого пролито столько крови…

Так-то, мой друг. Это лишь магистральные направления. О частностях можно было бы наговорить в сто раз больше, но я думаю, и сказанного достаточно. А теперь подумай: как же я, без устали, без сна и покоя боровшийся все эти годы во имя светлых принципов, могу жить, если вижу эти принципы втоптанными в кровь и грязь? Как могу продолжать я служение народу, если он не сделал малейшей попытки не то чтобы сбросить, но хотя бы ослабить иго, если он в лучшем случае позволил расстреливать себя, как стадо баранов, на Марсовом поле?

— Но, учитель, народ еще может подняться!

Марат свистнул.

— Покуда травка подрастет, лошадка с голоду умрет… Нет, это не для меня. Я болен, я не молод. И если бы я хоть на что-то был нужен им… Но я не нужен. Я ухожу, и да будут они счастливы. Мне не надо ни сожалений, ни благодарности. Единственно чего я хочу: если когда-нибудь непредвиденный поворот судьбы все же даст им победу, пусть вспомнят они добрые советы человека, который жил среди них только ради установления царства справедливости и свободы…

Слезы душили меня, рыданья сотрясали грудь.

В его глазах тоже стояли слезы.

Мы простились. Он запретил мне явиться еще раз, чтобы проводить его, и лишь дал адрес своего старого соратника, Буше Сен-Совера, с которым тесно работал последние месяцы и которому оставил газету.

* * *

Слова учителя произвели на меня неизгладимое впечатление.

Я вновь и вновь возвращался к ним мыслью.

Сколько в них было глубины, трезвости, ясности; его анализ событий, его оценки казались неоспоримыми.

И все же…

Все же я чувствовал горечь и боль.

И не только потому, что Марат уезжал, не только потому, что он даже не разрешил себя проводить.

Сразу же после этой встречи меня начал грызть червь сомнений, и чем дальше, тем сильнее.

Неужели же, думал я, все сделанное пропало зря? И если даже пропало, как мог он, мой учитель, мой кумир, мой бог, человек чистейшей души, редкого сердца, мужественный, бесстрашный, одержимый идеей добра, вдруг поступить таким образом: бросить общее дело на произвол судьбы, уйти в сторону и отыскивать тихое пристанище? Зачем же в таком случае он сбивал меня с толку, постоянно наводя на то, в чем разуверился сам? Ведь только благодаря ему я отдал все революции, променяв на нее былые привязанности, идеалы, наконец, семью. Выходит, это было сделано зря и жертвы оказались напрасными? Наконец, где же его последовательность? Еще недавно он упрекал Робеспьера в отступничестве, а теперь отступает сам?..

О, юношеская непосредственность и прямота! Как мало тогда представлял я себе жизнь во всей ее сложности, с ее непредвиденными поворотами и скачками! Как примитивно судил о людских помыслах и поступках, как прямолинейно определял их! Я не допускал даже мысли о том, что он мог безумно устать, что ему были присущи и простая человеческая боль, и минутная непоследовательность, и кратковременное отчаяние!..

* * *

Мейе не мог полностью рассеять моих сомнений. В это время ему было не до бесед со мной: бедняге приходилось туго. Работа в новом театре не могла его прокормить, и он все время искал случайных заработков. Что же касается Марата, то Жюль только пожимал плечами:

— Не вижу здесь ничего удивительного. Оглянись-ка получше кругом. Впрочем, не верю, чтобы это было окончательным. Как и все другое. Сейчас, правда, все словно в летаргии, но ведь так не будет вечно: сам Марат говорил, что кровь Марсова поля вопиет о мщении… Дантон-то ведь тоже уехал, но он вернется. И Марат вернется, увидишь…

Примерно то же говорил мне и Буше Сен-Совер.

В те скорбные дни я сблизился с этим спокойным, молчаливым и очень деловым человеком. Я понял, почему Марат так ему доверял, хотя и не знал еще в полной мере, чем он был обязан Буше; об этом позднее рассказал Лежандр, называвший Сен-Совера «главным квартирмейстером Марата». Я интуитивно чувствовал к нему симпатию и часто его навещал. Когда я жаловался вслух, Буше посмеивался:

— Не беспокойтесь, он далеко не уйдет. Не такой человек Марат, чтобы исчезнуть при нынешних обстоятельствах…

* * *

Благодаря Буше я был точно осведомлен о всех перипетиях путешествия Марата: он регулярно посылал с дороги материал для газеты.

Марат покинул столицу 14 сентября. Путь его шел через Клермон. 15-го он ночевал в Бретейле, на следующее утро отправился в Амьен. Но в Амьене при выходе из дилижанса он обнаружил, что его узнали: какие-то подозрительные личности следовали за ним по пятам. Пытаясь уйти от преследователей и покинув пределы Амьена, Марат заблудился в лесу. Сидя на камне, «как Марий на развалинах Карфагена», безмерно усталый, он размышлял. И тут-то у него вдруг блеснул «луч надежды»: какой-то пастух-патриот, указавший ему дорогу на Вове, поведал о том, что происходит в соседних деревнях…

— Так что, — заключил Буше, — есть много оснований для надежды на скорую встречу с господином редактором здесь, в Париже.

— Почему вы так думаете?

— А вы не думаете? Посмотрите на карту: Бове ближе к нам, чем Амьен, и человек, отправляющийся в Англию, не поедет в этом направлении. Да и из общего тона его последнего письма все ясно…

И, правда, день спустя ликующий Буше протянул мне сложенный вчетверо листок бумаги:

— Это специально для вас, Жан…

Дрожа от нетерпения, я развернул его и прочел:

«Мой мальчик, ты оказался более прав, чем я, старый солдат революции. Мое путешествие тем не менее было благом для меня: оно доказало, что я не бесполезен Франции и моему народу. Пет, неправда, народ не умер. Здесь, в городах и деревнях, я увидел то, что под слоем пепла плохо различимо в Париже. Представь себе, люди полны решимости идти дальше, они будут бороться, пока не уничтожат деспотизм и его приспешников. Здесь много свежих сил, с которыми можно добиться победы. И мы добьемся ее. Итак, милый Жан, я пока не поеду в Англию: думаю, она обойдется без моей врачебной помощи; здесь я нужнее. Надеюсь в ближайшее время заключить тебя в свои объятия.

Всегда твой Марат».

Я с изумлением и радостью смотрел на Буше. Тот улыбался.

— Завтра он будет с нами. Для Марата его революционная профессия, как туника Деяниры: ее можно сорвать с себя только с собственной кожей!..

Глава 18

Марат не был больше одиноким.

Наконец-то появилось существо, готовое следовать за ним в его скитаниях и жертвовать для него всем, на что мы, грешные, при самой пламенной любви своей к учителю были — увы! — не способны.

Вы догадались, мой читатель: речь пойдет о женщине.

И признаюсь честно: как я ни радовался за него, я все же немного ревновал; такова уж, по видимому, особенность нашей природы. Хотя, по сути дела, чего мне было ревновать? Ведь у меня же была моя Луиза!

* * *

А у него появилась Симонна — только и всего.

Нет никакого сомнения, что пройдут годы и найдется историк (да простят меня благородные историки), который напишет книгу под претенциозным заглавием: «Марат и женщины». И конечно же, эта книга пойдет нарасхват. И конечно, как и все, написанное о Марате, она окажется букетом лжи. И конечно, мои любезные соотечественники, читая ее, будут смаковать сочные детали, упиваться рискованными подробностями — таковы, к сожалению, мы, потомки Брантома и Лабрюйера, истинные дети Франции.

Именно поэтому я считаю долгом своим остановиться на данном предмете, хотя поначалу и не собирался этого делать. Дабы предотвратить ложь, нужно выявить правду. И если я не могу похвастать, будто знаю об этой стороне жизни моего друга особенно много — Марат не принадлежал к числу мужчин, любящих афишировать свои связи, — я все же льщу себя надеждой, что знаю здесь несколько больше, чем другие, и поэтому читатель может отнестись к моим словам с большим доверием, чем к фривольным измышлениям настоящих и будущих пасквилянтов.

Жизнь Марата ярко подтверждает истину, которую так часто пытаются оспаривать: женщину привлекает в мужчине отнюдь не его внешность. Марат далеко не был Адонисом, это известно всем. А между тем как его любили! Скажу сильнее: как его обожали дамы, в том числе в изысканные красавицы, щедро одаренные, с безукоризненным вкусом, с блестящими манерами, с тонкой душой… II просто женщины, без всяких манер, но с единственным дарованием — любить и быть любимыми…

У меня хранится четверостишие, написанное рукой Марата — единственный образец его юношеской поэзии; это мадригал в честь одной из невшательских красавиц, некой госпожи д'Андре. Вот он:

Ваша поступь граций сконфузит,

Ваша прелесть Венеру затмит,

Сам Амур-победитель струсит,

Стрелы вам отдать поспешит…

Неважные стихи — скажет читатель. А я и не хвалю их; я хочу лишь показать, что в определенном возрасте Марат отдавал дань тому же, чему отдаем все мы. И на любовь, естественно, он отвечал любовью: его мечтательный, несколько сентиментальный склад той поры, равно как и его огненный темперамент, давал для этого все необходимое.

Первый серьезный роман Марата относится к годам его странствий. Находясь в Лондоне и будучи уже известным врачом, он познакомился с Анжеликой Кауфман… Кто не знает ныне этой блистательной художницы, умершей в годы империи, художницы немного вычурной, но очаровывающей изысканным колоритом своих картин, их тонким чувством? Достаточно вспомнить ее «Возвращение Германика», «Иисуса и самаритянку» или «Прощание Абеляра с Элоизой»…

Анжелика была на два года старше Марата. Его соотечественница (она родилась в Хуре), Анжелика переехала в Лондон из Швейцарии почти в одно время с Жаном Полем. Здесь она восхитила высший свет в равной мере своей красотой и своим талантом. Самые высокопоставленные лица спешили заказать портрет у модной художницы. Она была принята при дворе и удостоена звания члена королевской академии искусств. Общеизвестна грязная интрига, жертвой которой художница стала в 1768 году. Один богатый лорд долго и безуспешно добивался ее любви. Встретив решительный отказ, он познакомил ее со своим негодяем камердинером, выдав его за шведского графа Горна. Самозванный граф, искусно ведя свою роль, пленил девушку; она приняла его предложение и стала мнимой графиней Горн… Все, конечно, тут же раскрылось. Произошел страшный скандал, разом уничтоживший репутацию и успех молодой художницы… Именно тогда-то с Анжеликой и встретился доктор Марат. Он оказал ей душевную поддержку и помог добиться развода.

Благодарность обманутой переросла в любовь. Натуры страстные, увлекающиеся, артистичные, они были созданы друг для друга; во всяком случае, Марат не мог вспоминать об этом времени без глубоких вздохов, и, может быть, именно память об Анжелике так тянула его в туманную Англию… Они расстались в 1775 году; Марат возвратился во Францию, Анжелика уехала в Рим. Больше встретиться им уже не довелось…

Не менее поэтичным был второй роман Марата, уже в Париже, в самую блистательную пору его жизни. В начале настоящей повести я упоминал об одном эпизоде, рассказанном мне стариком больным в Отель-Дьё и положившем начало моему профессиональному интересу к Марату: я имею в виду исцеление маркизы а'Обепин. Потом я узнал все в подробностях.

Она принадлежала к старинному аристократическому роду, давшему известных полководцев и дипломатов во времена Генриха IV и Ришелье. Судьба не обидела ее ни знатностью, ни богатством, ни красотой. Нежная и утонченная, она блистала в свете и обладала редкой способностью привлекать сердца. Но, вопреки всему этому, маркиза а'Обепин была глубоко несчастна. Ее муж, картежник, волокита и человек бесчестный, сумел превратить ее жизнь в ад. Быть может, потому и началась ее болезнь, которая в 1776 году едва не свела молодую женщину в могилу. Это был туберкулез легких, который лечить в то время не умели, как, впрочем, не умеют и в настоящее время. Болезнь развивалась быстро, и вскоре все врачи отказались от маркизы: она была признана безнадежной. И тут появился доктор Марат…

Я не знаю, какими способами лечил он свою пациентку и как долго ее лечил. Важно одно: он ее вылечил! Это казалось невероятным. Случай маркизы а'Обепин стал достоянием прессы и пересудов. Марату присвоили почетный титул «врача неисцелимых», и его успех достиг феноменальных масштабов. Что же касается маркизы… Естественно, она влюбилась в своего спасителя. И чем еще, кроме любви, могла она выразить свою благодарность человеку, который подарил ей жизнь, здоровье, счастье?..

Роман маркизы а'Обепин прогремел на весь Париж. Сплетни и домыслы о нем продолжали ходить много лет спустя, когда для самого Марата, ушедшего в революцию, все это давно уже стало прошлым…

Впрочем, какие только сплетни не ходили о докторе Марате, потом о публицисте Марате! Достаточно сказать, что все искренние патриотки, владелицы его типографий, его издательницы и распространительницы его газеты — а таких было великое множество, от госпожи Нуа до госпожи Коломб, — все они стараниями соперников и врагов Марата числились в его любовницах, причем о каждом новом его «романе» рассказывались вещи необычайные…

Были ли эти «романы» в действительности? Те из моих читателей, которые внимательно отнеслись к предшествующим главам этой повести, уже получили ответ: вечно гонимый, с головой ушедший в дело, требующее всей жизни, дело, временами казавшееся безнадежным, мог ли он думать о чем-то еще? Многие женщины — сотрудницы, товарищи, единомышленницы в борьбе — были весьма преданы Марату, до полной готовности к самопожертвованию ради общей цели; возможно, что некоторые из них испытывали к нему более интимные чувства. Это подчас давало желанную пищу словоблудию парижан. Приведу лишь одну из подобных историй.

Незадолго до бегства короля, в мае 1791 года, убежище Марату предоставил один из сочувствующих, некий гравер Маке. Этот господин жил безбедно. Он располагал обширной квартирой и имел сожительницу, тридцатишестилетнюю госпожу Фулез, даму, увлеченную революцией. Она читала «Друга народа», восхищалась стойкостью его редактора, и, когда вдруг сам этот редактор оказался под ее кровлей, она была в полном восторге. Марат очаровал госпожу Фулез. Она стала выполнять разные его поручения, играла роль связной с типографией, с кафе на улице Капнет и наконец как-то в отсутствие Маке, уехавшего на несколько дней из Парижа, призналась своему кумиру, что жизнь ее с гравером очень тяжела, что Маке мучит ее и утесняет и что она желала бы с ним порвать. Марат, чуткий ко всякой несправедливости, горячо принял сторону обиженной и обещал ей помощь. Когда приехал Маке, разразился страшный скандал. Разъяренный гравер выгнал госпожу Фулез (не говоря уже о Марате), оставив ее без средств к существованию. Марат, которому и своих дел в это время было по горло, выступил на страницах «Друга народа» в защиту госпожи Фулез, а досужие интриганы не преминули создать вокруг этого случая очередную амурную историю…

Однако всем историям и сплетням разом наступил конец, как только появилась Симонна. До рокового дня 13 июля 1793 года она была безупречной подругой, верным помощником, преданным соратником-борцом. А потом, еще долгие тридцать один год, до самой смерти, она достойно носила гордое звание «вдовы Марата», и никакие личные соображения, никакие политические катаклизмы, перемены правительств и режимов, которыми так щедро баловала нас судьба в послереволюционные годы, не могли лишить ее этой гордости и верности человеку, остававшемуся для нее единственным и вечным.

* * *

Их было три сестры: Симонна, Катерина и Этьеннетта.

Они выросли в Турню, без матери. Рано овдовевший отец, простой плотник, заботился о них, как умел, и, несмотря на постоянную нужду, сумел всех троих обучить грамоте. Когда он умер, девушки уехали на заработки в столицу. Свою самостоятельную жизнь Симонна начала в прачечной, потом устроилась на часовую фабрику. Катерина вскоре вышла замуж за рабочего-печатника. Все жили вместе, дружной трудовой семьей, в доме номер 243 по улице Сент-Оноре.

В 1790 году муж Катерины работал в типографии, печатавшей «Друга народа». Тогда-то Марат и познакомился с сестрами. Они разделяли его взгляды, стремились помочь, чем могли; когда же началась его жизнь изгоя, он часто находил убежище и стол в их доме.

Симонна рассказывала мне, что полюбила с первого взгляда. Но она долго старалась не выдать своего чувства, Марат же ничего не замечал или опасался поверить тому, что замечал: ему, уже немолодому, больному человеку, так мало следящему за своей внешностью, бездомному, гонимому нуждой и врагами, казалось невероятным, чтобы красивая молодая девушка, которой он годился в отцы, могла испытывать к нему что-либо, кроме брезгливой жалости…

Но так уж получилось, что, когда он отдал себя целиком делу народа, его полюбила дочь народа, своей юностью, красотой, преданностью ему и его делу сумевшая скрасить горечь и боль последних лет его жизни…

…Она пришла, поняв, что настало ее время, что она необходима ему, ибо сейчас никто ее не заменит.

* * *

Марат возвратился из своего неудавшегося путешествия 27 сентября.

Он был полон энергии и хороших предчувствий. II когда 1 октября Законодательное собрание приступило к своим трудам, он, как бы вспомнив настроения лета 1789 года, приветствовал новых «отцов-сенаторов» и напутствовал их добрыми словами. Иллюзии рассеялись быстро.

Уже после третьего заседания новой Ассамблеи, когда депутаты дали торжественную клятву полностью соблюдать цензовую конституцию, созданную прежним Собранием, журналист с горечью констатировал в очередном номере «Друга народа»:

«…Эта комедия означает, что свободу похоронили. Цена вновь избранным законодателям совершенно такая же, как и прежним…»

Чтобы оценить смелость этих слов, замечу, что почти одновременно Дантон, неустрашимый Дантон, заявлял в Коммуне:

— Я буду всеми силами поддерживать конституцию, только конституцию, поскольку это значит защищать равенство, свободу и народ…

А неподкупный Робеспьер начал издавать газету, которую назвал «Защитником конституции»…

Да, Марат ни при каких условиях не желал стать житейски-благоразумным. И поэтому, хотя новое Собрание амнистировало всех политических деятелей и журналистов, проскрибпрованных после дела 17 июля, на Марата эта амнистия фактически не распространилась: легионы ищеек вновь шли по его следам, заставляя несчастного по-прежнему петлять и перебираться из убежища в убежище. В этих условиях «Друг народа» стал выходить все реже, а затем, после 15 декабря, его издание и вовсе прекратилось: у Марата иссякли силы и средства, он не имел больше ни типографии, ни помощников.

И тогда пришла Симонна. Она оставила прежние колебания: его нужно было спасать. Вместе с теплотой и любовью она принесла ему свои небольшие сбережения, отложенные за годы тяжелого труда. Марат принял щедрый дар своей великодушной поклонницы; и эти терпеливо собранные гроши оказались ценнее золотых слитков, ибо они пришли вовремя: они помогли Марату перевести дух и дождаться более существенной помощи от патриотических обществ.

Читатель, конечно, может, и вполне резонно, заинтересоваться: а где же в это время были мы, его единомышленники, ученики и помощники? Почему одной слабой девушке пришлось заменить когорту здоровых и сильных молодцов? И куда же девались эти молодцы?

Спешу ответить на все вопросы.

Во-первых, извините, читатель, но вы должны бы знать, что в некоторых случаях слабая девушка может оказаться сильнее Геракла. А во-вторых, нашей славной когорты практически больше не существовало. Правда, Фрерон, Демулен и другие после амнистии начали понемногу возвращаться, но каждый из них был но горло занят собственными делами и бедами. Мейе тщетно толкался в двери театров в поисках заработка. Ваш же покорный слуга на время вообще оставил политику: я как раз закончил свой курс, успешно сдал все экзамены, и Дезо отправил меня на несколько месяцев стажировать в госпитале города Мо. «Хватит прятаться за чужой спиной», — ворчал он, намекая на мою ассистентуру в Отель-Дьё, где без него я не провел еще ни одной самостоятельной операции. Отказаться от этого поручения я не мог, когда же принял его, новая работа в чужом городе, среди чужих людей поглотила меня целиком. В течение ближайшего полугодия я лишь несколько раз побывал в Париже, и то, исключительно из желания хоть мимолетно повидаться с моим учителем и Луизой…

Да не посетует на меня мой любезный читатель, если многие события капитальной важности с конца 1791 года ускользнули от моего внимания, а об остальных я могу рассказать не очень подробно, и не всегда как очевидец.

Но закончу о Марате и Симонне.

* * *

Их союз оставался свободным, он никогда не был оформлен ни церковью, ни мэрией.

— Мы венчались в необъятном храме природы, — говорил мне Марат, — и единственным свидетелем нашим стала Вечность!..

Он забыл прибавить, что была еще и бумага…

В моем архиве хранится копия записки, оставленной Маратом Симонне перед новым предполагаемым путешествием в Англию (опять не состоявшимся), записки в полушутливом маратовском стиле:

«Прекрасные качества девицы Симонны Эврар покорили мое сердце, и она приняла его поклонение. Я оставляю ей в виде залога моей верности на время путешествия в Лондон, которое я должен предпринять, священное обязательство — жениться на ней тотчас же по моем возвращении; если вся моя любовь казалась ей недостаточной гарантией моей верности, то пусть измена этому обещанию покроет меня позором.

Париж, 1 января 1792 года,

Жан Поль Марат,

Друг народа».

* * *

Это обязательство осталось невыполненным.

Долгое время, находясь на нелегальном положении, Марат не мог его осуществить по чисто формальным причинам, а потом оба супруга пришли к выводу, что это им и не нужно: они были счастливы и не испытывали необходимости в юридической скрепе своего счастья — их верная любовь и совместный труд являлись лучшей гарантией законности их брака.

* * *

Симонна не только доставила Марату средства, необходимые для возобновления газеты. Она помогала ему, все еще не рисковавшему выходить из дому, встречаться с людьми. Именно она свела Марата весной 1792 года с Жаком Ру, священником церкви Сен-Сюльпис, одним из самых энергичных патриотов секции Гравилье. Жак Ру, называвший себя «маленьким Маратом», был рад что-то сделать для «Марата большого». Он поднял в Клубе кордельеров вопрос о положении Друга народа, и клуб, остававшийся цитаделью свободы, принял решение поддержать публициста и обеспечить выход его газеты. «Сегодня, — писал председатель клуба Марату, — больше чем когда-либо, чувствуется необходимость энергичного выступления, чтобы разоблачить бесконечные заговоры врагов свободы и будить народ, заснувший на краю пропасти… Мы надеемся, что Друг народа откликнется на призыв родины, когда она особенно нуждается в нем…»

И Друг народа откликнулся — мог ли он поступить иначе?

Тем более что в воздухе вновь запахло войной…

Война… Когда я произношу про себя это слово, немедленно вспоминается еще одна женщина, сыгравшая роль в жизни Марата. Но она не любила — она ненавидела. Ненавидела, как и та, последняя, которая пришла потом…

Глава 19

Существует мнение, будто Манон Ролан была очень красива.

Это доказывает лишь, что женщина может внушить желаемое: мнение о себе усиленно создавала сама Манон.

Я видел ее много раз и отнюдь не пал ниц. На меня она не произвела впечатления. То есть впечатление было просто скверным. Я не выношу позеров, а она позировала всю жизнь, с детства до эшафота; об этом свидетельствуют и ее мемуары, опубликованные после термидора одним из ее друзей.

По происхождению мадам Ролан вовсе не была знатной дамой: ее отец, гравер и резчик по камню, имел крохотную мастерскую и ничтожный доход. Но дочь не собиралась следовать путем отца. Еще совсем крошкой, найдя на чердаке несколько старых книг, она без посторонней помощи научилась читать. В девять лет она уже штудировала Плутарха, в одиннадцать — упивалась Дидро и Вольтером. И по мере того как Манон росла, в душе ее зрела ненависть к мизерному существованию, которое ей определила судьба. Она ненавидела аристократов, придворных, князей церкви, и не потому, что ей был отвратителен блеск света, а потому лишь, что блистать было суждено не ей, такой талантливой и утонченной. Честолюбивая Манон страстно стремилась стать чем-то большим, нежели допускали ее происхождение и среда. Для женщины путь был только один: поймать достойного жениха. И после долгих поисков, многих надежд и разочарований, она поймала. В двадцать шесть лет она вступила в брак с человеком вдвое старшим ее. Но зато он был «господином», имел репутацию философа и ученого, и его вычурно-длинная фамилия Ролан де ла Платьер звучала почти по-дворянски… Впрочем, начавшаяся революция уничтожила дворянские привилегии. Но к тому времени Манон уже обнаружила совсем иные устремления.

Я встречал господина Ролана во время его уединенных прогулок и слышал его выступления в Конвенте. По правде говоря, он всегда представлялся мне чопорным и невероятно скучным. Говорил он монотонно и только о себе самом; одевался нарочито небрежно — его старая куртка с продранными локтями, выцветшие шерстяные чулки и башмаки с длинными тесемками были достоянием пересудов. Что нашла юная Манон в этом старце с постной физиономией и плешивой головой? Был ли он ею любим? В это никто не верил, тем более что вскоре стал известен подлинный объект ее нежных чувств. Но серьезный господин Ролан, пользовавшийся известностью в определенных сферах, мог проложить ей дорогу к успеху…

В 1791 году супруги приехали в Париж и остановились в отеле «Британик», неподалеку от площади Дофины. Манон поспешила в Законодательное собрание и встретилась с Бриссо, с которым уже состояла в переписке. Видимо, она произвела на депутата неизгладимое впечатление, и в ответ на ее несмелую просьбу господин Бриссо пообещал ей в ближайший же вечер привести в «Британик» своих единомышленников и друзей… И привел…

Так была заложена основа салона мадам Ролан. Так складывалось ядро будущей Жиронды.

Манон мнила себя второй Аспазией; для нее всегда образцами служили знатные афинянки и римлянки, вокруг которых собирались философы и политики. Но Франция девяностых годов восемнадцатого века мало походила на античные Афины или Рим. Наша революция не признавала политических салонов и интриг — она требовала от своих доверенных лиц прямоты и гласности их действий. И новая Аспазия с ее тайными раутами вызывала лишь насмешки и подозрения патриотов. Вскоре о ее салоне стали открыто злословить.

Не могу удержаться, чтобы не привести выдержки из «Отца Дюшена» Эбера. Хотя этот номер и относится к более позднему времени, когда Ролан уже стал министром, он весьма точно передает отношение парижан к Роланам.

«…Несколько дней назад депутация санкюлотов явилась к этой старой развалине, рогоносцу Ролану. К несчастью, они попали туда во время обеда. «Што фы хотите?» — спросил у них швейцарец, остановив их в дверях. «Мы желаем поговорить с добродетельным Роланом». — «Сдесь софсем нет топротетельных», — ответил толстый страж, протягивая руку для смазки. Наши санкюлоты прошли по коридору и очутились в прихожей; они никак не могли протолкаться через толпу слуг, наполнявших ее. Двадцать поваров, нагруженных самыми изысканными фрикасе, кричали во все горло. Одни: «Пропустите, пропустите соуса добродетельного Ролана!»; другие: «Дорогу жаркому добродетельного Ролана!»; третьи: «Дайте пронести закуски добродетельного Ролана!»; четвертые: «А вот пирожные добродетельного Ролана!» «Чего вам надо?» — спросил лакей. «Мы хотим поговорить с добродетельным Роланом!»… Лакей идет сообщить эту свежую новость добродетельному Ролану, который появляется нахмуренный, с полным ртом и салфеткой в руках. «Наверное, государство в опасности, — говорит он, — раз вы осмелились беспокоить меня во время обеда»… Ролан провел прибывших в свой кабинет; он помещался рядом со столовой, где находилось более тридцати лизоблюдов… Один из членов депутации хотел пройти по темной лакейской и уронил десерт добродетельного Ролана. Узнав о гибели десерта, жена добродетельного Ролана в гневе сорвала с головы свои фальшивые волосы…»

Фальшивые волосы! Это оскорбление должно было показаться Манон особенно тяжким: если что и было у нее красивого, то именно волосы… Когда через год после появления этой статьи она предстала перед трибуналом, то продемонстрировала судьям самую кокетливую из своих причесок, которую затем должен был непоправимо испортить палач…

Слова Эбера, конечно, гротеск. Мне случилось дважды побывать на приеме у Роланов, второй раз уже в министерский период. Там принимали скромно, и, хотя стол был сервирован со вкусом, обед состоял всего лишь из одной перемены блюд… Конечно, и это голодному Парижу представлялось непозволительной роскошью — отсюда все эти «фрикасе, пирожные и подливки…»

Желая окружить себя знаменитостями, мадам Ролан приглашала не только будущих жирондистов, но и деятелей крайнего демократического направления. Робеспьер заставил себя просить, но затем появился и несколько раз посетил новый салон. Марат, приглашенный через Дантона, категорически отказался. Вместо него, движимый любопытством, за столом Роланов очутился я…

Справедливость требует заметить, что ненависть Манон Ролан к Марату возникла далеко не сразу. Сначала жирондистская львица была настроена довольно благожелательно и к «Другу народа», и к его редактору. Она живо интересовалась судьбой журналиста, сочувствовала ему, подробно расспрашивала меня о его жизни изгнанника, выражала неодобрение его гонителям. По видимому, отношение мадам Ролан изменилось после того, как он решительно пренебрег ее салоном. А потом… Потом Марат радикально разошелся со своим бывшим учеником Бриссо. Начались дискуссии о войне. Марат никогда не стеснялся в выражениях, говоря о том, кого считал отступником. Мадам Ролан все более поражалась его статьям и памфлетам. Удивление сменилось неприязнью, неприязнь — враждой, вражда — ненавистью. А в ненависти такая женщина была страшна: она превращалась в дьявола.

* * *

Собственно говоря, если присмотреться внимательно, можно сказать без преувеличений: Манон непрерывно подогревали двое, и на них-то лежит основная вина за силу ее чувства к Марату. Одним был Бюзо, ее возлюбленный, другим — Бриссо, ее политический наставник.

Франсуа Бюзо всегда представлялся мне загадкой. Мне кажется даже, что он был не вполне нормальным. Человек с резко повышенной впечатлительностью, до предела нервозный, то нежный, то резкий до грубости, он поминутно бросался из крайности в крайность. На заре революции лидер левых Учредительного собрания, единомышленник и соратник Робеспьера, он кончил тем, что стал душой Жиронды. По видимому, контрасты этой неустойчивой натуры больше всего и пленили Манон — слишком уж был не похож экспансивный, вечно подвижный и противоречивый Бюзо на медлительного и ровного старика Ролана… Я не знаю почему, но Бюзо ненавидел Марата лютой ненавистью. Не вспомню ни одного из врагов публициста, кто отзывался бы о нем так ядовито и желчно. Бюзо буквально скрежетал зубами, и на губах его появлялась пена, когда он говорил о Марате. Было ли виной тому ренегатство Бюзо, его зависть к человеку, оставшемуся верным своим идеалам? Или же его раздражала резкость Марата по отношению к врагам, в чем, кстати говоря, они были очень похожи друг на друга?.. Повторяю, мне не вполне ясны истоки злобы, но злоба достигала размеров невероятных, и, если учесть, что для мадам Ролан Бюзо был самым близким человеком, нетрудно понять, какую роль здесь могли сыграть его внушения.

Что же касается господина Бриссо, то в нем, как и в поведении его, не было ничего загадочного, хотя в общем он тоже казался натурой незаурядной.

В первой части настоящих записок, мне помнится, имя Бриссо называлось в смысле не очень лестном для его обладателя. Впредь, к сожалению, придется продолжать в подобном же духе, и вовсе не потому, что Бриссо был врагом Марата: я стараюсь по мере сил оставаться справедливым в своих оценках, но фактов переделывать не могу и не желаю. А факты все, как один, против него.

При старом порядке этот человек именовал себя «Бриссо де Варвиль», словно кичась своим дворянским происхождением. Потом, когда дворянские фамилии были упразднены и слово «аристократ» стало обозначать врага народа, Бриссо принялся пространно объяснять каждому встречному, что он прирожденный плебей, а Варвиль — название деревни, места его рождения, и присоединил он это название к своему имени якобы лишь для того, чтобы не быть смешанным с каким-либо другим Бриссо!.. Все было в нем противоречиво, ни в чем не сходились концы с концами.

Он пел гимны постоянству, а сам менял убеждения, словно одежду; превозносил науки, оставаясь неучем; исповедовал чистоту и связывался с грязными компаниями, молился как богу Руссо, пресмыкаясь перед Вольтером; восхищался Маратом, но постоянно предавал его, пока не предал окончательно.

Бриссо во всем искал выгоду.

Не следует думать, что под выгодой он разумел только деньги. Это не так. Нет, не богатства волновали этого маленького, некрасивого человечка с прилизанными черными волосами и беспокойным взглядом. Он был честолюбив, и честолюбие с ранних лет жгло ему душу. Именно из честолюбия он готов был пойти на многое, далеко не всегда достойное порядочного человека.

— Господин Бриссо, вы бриссотинец! — бросил ему как-то Дантон.

С тех пор «бриссотинцами» стали называть друзей мадам Ролан, а глагол «бриссотировать» получил смысл «интриговать». Да, Пьер Жан Бриссо был выдающимся мастером интриги. Он умел сталкивать политиков и ссорить друзей, создавать хитроумные комбинации и использовать любые обстоятельства. Но именно на стезе интриг ему пришлось встретиться с человеком, который не выносил интриг и немедленно разоблачал их, коль скоро они зарождались. Этим человеком конечно же был Марат. Отсюда роковая неизбежность вражды между Бриссо и Маратом, вражды, увеличивающейся тем более, чем дальше шла революция.

В повести мне приходилось уже говорить о первых разногласиях между прежними единомышленниками, равно как и о бесчестном поступке Бриссо в Англии. Позднее, в 1790 году, Бриссо согласился на тайные субсидии из ратуши, а год спустя вступил в сговор с покровителем Мирабо, графом Ла Марком. Марат не мог не узнать обо всем этом, а узнав, не мог остаться равнодушным. На страницах «Друга народа» появились упреки Бриссо, тем более понятные, что тот продолжал петь дифирамбы Лафайету и обнаружил полную непоследовательность в своих суждениях о цветном населении колоний. Вражда между обоими литераторами особенно обострилась осенью и зимой 1791 года, когда Бриссо наконец нашел мост, который мог привести его партию к власти, а Марат стал деятельно подпиливать стропила у возводимого моста.

* * *

Этим мостом была война.

Призрак войны угрожал нашему отечеству с самого начала революции.

Государи Европы не собирались прощать Франции происшедших перемен, поскольку перемены эти затрагивали их спокойствие. На первых порах, правда, недруги наши надеялись, что революция иссякнет сама собой. Этого не произошло. Тогда монархи зашевелились. Призрак войны оброс плотью после пильницкого свидания летом 1791 года: австрийский император и прусский король подписали декларацию о совместных действиях против Франции, а в феврале 1792 года эта декларация превратилась в военный союз. И, однако, союзники не пошли на немедленное объявление войны. Должны ли были мы проявить инициативу в этом вопросе?

Идея революционной войны была популярна среди многих наших патриотов. Видя основное ядро контрреволюции в Кобленце — главном средоточии эмигрантов, зная о настроениях и мерах враждебных Франции держав, они полагали, что победоносная война покончит с международной контрреволюцией и упрочит положение нашего государства. Эта мысль широко популяризировалась в народе. Патриотов должно было бы насторожить, что правительство Людовика XVI также стремилось к войне, но это обстоятельство насторожило лишь наиболее дальновидных революционеров — Марата и Робеспьера.

Что же касается Бриссо и его друзей, то они быстро рассчитали все выгоды создавшегося положения: пропагандируя войну, льстя и народу и королю одновременно, они превращались в образцовых патриотов и вместе с тем могли рассчитывать, что будут приглашены в правительство. И действительно, упорство, с которым жирондисты почти полгода били в одну точку, не пропало даром: Людовик XVI пригласил их сформировать министерство.

Можно представить себе радость Манон, когда 21 марта, в одиннадцать часов вечера, Бриссо объявился в отеле «Британик» и бросил оторопевшему Ролану:

— Ликуйте, вы министр внутренних дел!

Конечно, хитроумная супруга новоиспеченного министра постаралась ничем не выдать своих чувств; она, вероятно, приняла известие сдержанно, словно само собой разумеющееся. Но в характере ее чувств нельзя сомневаться. Еще бы! Превосходились самые смелые грезы юности. Ее почитатели прорвались к верховной власти, а муж стал главой правительства! [12]

Но бочку меду отравляет ложка дегтя.

Среди всеобщих поздравлений раздается один скептический голос.

В очередном номере «Друга народа» Марат берет под подозрение новое правительство:

«…Все публицисты рассматривают образование якобинского министерства как добрый знак. Не разделяю подобного взгляда; в моих глазах опозоренные министры менее опасны, чем министры, пользующиеся доброй славой, но обманывающие общественное доверие…»

И еще:

«…Двор рассчитывает подкупить всех членов нынешнего кабинета и не сомневается в том, что своими преступлениями они восстановят против себя общественное мнение, как и все их предшественники…»

Но самый страшный удар — тем более страшный, что нанесен в присущей Марату саркастической манере, — оставлен на конец. И получил его почтенный супруг патронессы жирондистов:

«…Ролан де ла Платьер, бывший член зараженного лионского муниципалитета, кажется славным малым… Однако не может быть, чтобы его поставили к рулю управления министерством внутренних дел, не уверившись в его преданности монарху, о благополучии которого он так ревностно печется. Ждите, что он окажется вторым Делессаром…»

Всем было слишком хорошо известно, что Делессар, прежний министр внутренних дел, из-за своих интриг только что угодил в тюрьму…

Как можно было пережить такое?

Тем более что вскоре последовал новый дерзкий вызов.

Это произошло уже после объявления войны. Поскольку война началась с поражений, а Робеспьер, самый последовательный враг войны, эти поражения предсказал, Бриссо и его друзья, раздраженные до крайности, набросились на Неподкупного в Якобинском клубе.

Марат, как обычно, стал на защиту своего соратника. В одном из апрельских номеров «Друга народа» он дал сокрушительную отповедь «клике Бриссо — Ролана».

На этот раз особенно досталось «куму Бриссо».

До сих пор Марат ограничивался репликами и укорами в адрес своего бывшего ученика.

Теперь он поставил на нем крест.

Марат не просто повторил ранее известные факты. Он очень умело сгруппировал их и сделал выводы. Он доказывал, что Бриссо был законченным предателем, сначала платным агентом полиции, потом одним из заговорщиков, повинных в голоде столицы, и, наконец, сообщником изменников-генералов, работающим на благо «австрийского комитета», то есть, попросту говоря, врагов родины!

Должен сказать изумленному читателю, что в те времена партийные лидеры считали модным обвинять друг друга во всех смертных грехах; взаимное ожесточение заставляло терять чувство меры, и бриссотинцы недавно обличали Робеспьера почти в тех же преступлениях, в каких Марат обличал сегодня Бриссо. И все же это было «почти»… Марат превзошел своих врагов и заставил их в первый момент смолкнуть и оторопеть.

Теперь «Друг народа» не был одиноким.

Статья Марата стала сигналом к общему выступлению противников новой «клики». Эбер разразился яркой статьей на страницах своей газеты, Демулен выпустил памфлет «Разоблаченный Бриссо», каждая фраза которого была подобна удару кинжалом.

Так начиналась борьба Горы и Жиронды.

Она сотрясала Францию больше года, и в огне ее погибла большая часть тех, кем она была развязана, в том числе Манон Ролан, Бриссо и Марат.

* * *

Когда Бриссо и чета Роланов опомнились от первого шока, они пришли к единому выводу: ответный удар нужно было нанести только главному врагу, и нанести так, чтобы добить его сразу. Не стоило сейчас трогать Робеспьера или Демулена; надо было сокрушить Марата.

Верный своей обычной манере, Бриссо вложил отравленный стилет в руки подставного лица.

3 мая депутат Лассурс обрушился в Законодательном собрании на журналиста Марата, автора «братоубийственной» статьи против «проверенных патриотов». Умело цитируя одиозный номер «Друга народа», он заявил, что подобной газете нет места в обществе, а ее редактор заслуживает каторги. Лассурса поддержал злобный и едкий Гюаде. Чтобы сделать свои выступления неопровержимыми, оба депутата одновременно набросились еще на одну газету, на «Друга короля» Руайю. Чудовищное сопоставление «Друга короля» и «Друга народа» было встречено Ассамблеей с полным сочувствием и пониманием. Законодатели вынесли декрет о запрещении «Друга народа» и немедленном аресте Марата.

Итак, Законодательное собрание точно повторило демарш Учредительного. Теперь вместо Малуэ витийствовал Лассурс, но и аргументы, и результаты были одни и те же.

Но и Марат, как в прежние дни, не терял времени даром.

Когда жандармы попытались выполнить приказ об аресте, оказалось, что арестовывать некого. Марата не нашли ни у Симонны, ни в Кордельерском монастыре и ни в одном из других его прежних убежищ, известных полицейскому управлению.

Он исчез, буквально растворился в воздухе.

Только Симонна да еще несколько верных лиц знали, где скрывается Марат. С тысячью предосторожностей проводила меня подруга журналиста на улицу Омер, к дому, где снимал квартиру священник церкви Сен-Сюльпис Жак Ру.

Это было почти единственное свидание мое с Маратом в течение весны 1792 года. Судя по моим записям, оно состоялось 8 мая — 9-го я уезжал в Рейнскую армию и не мог не проститься с учителем, не зная, увижу ли его еще когда-либо.

* * *

…Мы шли узкими и темными переулками, почти не встречая прохожих; правда, было то время дня, когда мужчины трудятся в своих конторах и мастерских, а женщины заняты домашними делами, и все же мне показалось, будто я попал в какой-то провинциальный городишко. Улица Омер, продолжавшаяся до Страсбургского бульвара, была такой же узкой и безлюдной. Мы поднялись на второй этаж старого и грязного дома, и Симонна постучала особым образом. Через некоторое время дверь отворилась, и на пороге показался человек среднего роста в духовном облачении. Окинув меня испытующим взглядом, он улыбнулся Симонне и предложил войти. Миновав небольшой коридор, мы очутились в комнате, окна которой были завешены густой кисеей. Марат, что-то писавший за столом, вскочил и бросился нам навстречу…

…Симонна и Ру (а это был он) не задержались у Марата. Оставшись одни, мы долгое время молчали и смотрели друг на друга. Я внимательно изучал черты лица учителя и с болью думал о том, как он изменился за последний год, сколько прибавилось морщин, какие глубокие складки залегли у рта… Он, безусловно, выглядел много старше своих лет…

Марат, по обыкновению, прочитал мои мысли.

— А ты чего же хотел?.. От забот не молодеют…

И продолжал, не дождавшись ответа:

— Сейчас это надолго… И главное — нет никакой возможности продолжать газету… Приходится действовать через других… Хорошо еще, что у меня такие помощники.

О Симонне не говорю — ты ее знаешь… А этот долгополый ухаживает за мной, точно за малым ребенком, и держит в курсе всех событий…

Я с горечью в голосе высказал вопрос, который мучил меня все последние месяцы:

— Учитель, зачем вы так?.. Марат улыбнулся:

— Как всегда…

— Но ведь раньше-то враги действительно были, а теперь вы создаете их сами!

Улыбка не сходила с его лица.

— Славные ребята, не правда ли?.. Один кум Бриссо чего стоит! О даме я и не говорю — ведь само совершенство, не так ли?.. Что твоя маркиза или герцогиня!.. Ты-то, дамский угодник, естественно, у ее ног!..

Совсем не желая того, я покраснел.

— Учитель, к чему этот тон? Я говорю серьезно. Вы закусив удила бросились в бой на защиту Робеспьера, а Робеспьер поспешил отмежеваться от вас. В результате и он, и Камилл, и другие ходят на свободе, а вы должны погибать…

Лицо Марата стало серьезным.

— Ну, до гибели еще далеко. Характер Робеспьера мне хорошо известен, и тем не менее я никогда не перестану защищать его. А что касается этих милашек, всех этих государственных мужей и дам, то придется снова кое-что тебе разъяснить…

Он задумался, словно собираясь с мыслями.

— Из всех злодеев, подлинных врагов народа, самые опасные те, кто говорит его языком. Разоблачить Неккера или Мотье было сравнительно легко: эти господа сами делали все возможное для того, чтобы народ их раскусили возненавидел. Но взгляни на нынешних апостолов Ассамблеи, всех этих прихвостней Бриссо и жены Ролана.

Что им присуще? Страшная демагогия. Они кичатся своим санкюлотством. Они называют свое министерство «министерством патриотов». Они ввели в моду красные колпаки, чтобы, надев их на себя и на народ, показать, как они близки к народу… Да что там говорить! Они из кожи лезут вон, чтобы показать свою «народность», свою революционность, свою приверженность к принципам свободы и равенства. А на деле?..

Марат посмотрел на меня, словно и впрямь задал вопрос мне.

— На деле они такие же подлецы, как их предшественники, с которыми они сейчас всячески заигрывают. Что я? Они во много раз хуже. Богачи, плутократы и адвокаты богачей, мечтающие ограбить родину и разорить народ, лицемеры, играющие священными понятиями, словно бильярдными шарами, и одновременно готовые лизать пятки монарху. Они, если мы только допустим, втопчут в грязь нашу революцию не хуже, чем это делали фельяны, и все с единственной целью — туже набить свой карман… Кстати, ведь многие из них с юга, из департамента Жиронды, из твоего родного Бордо — уж не поэтому ли они так милы тебе?..

Я сдержался и ответил спокойно:

— Они вовсе не милы мне, учитель, просто я хочу и силюсь понять, что к чему. А мое отношение к Бордо и даже к собственному родителю, уроженцу Бордо, вы знаете достаточно хорошо, чтобы делать мне подобные упреки…

Марат схватил меня за руку:

— Что за чертовщина, никак не могу отделаться от моей проклятой иронии, равно как и ты никак не можешь к ней привыкнуть… Нет, если говорить серьезно, они очень хитры и могут пустить пыль в глаза, как никто… Помнишь, во время одной из наших последних бесед я говорил тебе, что на государственной сцене только декорации сменились? Сегодня беру свои слова обратно — изменились и актеры. Но учти: изменились к худшему. Они ведут свои партии более уверенно, но и более фальшиво. Они могут обманывать публику в течение целых трех первых актов, но затем все равно откроется обман… Каждый из них в своем роде уникум. Верньо — говорильная машина, Кондорсе — лжеученый, Гюаде — ведьма в штанах… Конечно, какие-нибудь там Лассурс или старик Ролан — пустые места… Но зато Ролана… И в особенности мой старый приятель и почитатель, заика Бриссо…

— Учитель, неужели все, что вы о нем написали, правда? Неужели он был платным шпионом Ленуара?..

Марат ответил не сразу.

— Видишь ли… Конечно, это не так просто. Я не уверен, что он был полицейским шпионом, — об этом ходили слухи. Но я должен был собрать все, буквально все, чтобы поразить его насмерть или, во всяком случае, уничтожить его репутацию. Служил он у Ленуара или нет, он все равно ужаснейший подлец, и в том, что он предает родину и народ, у меня нет ни малейших сомнений. Взять хотя бы эту войну. Почему я так возмутился их нападками на Робеспьера? Потому что Неподкупный первым понял бриссотинцев в этом смысле и первым начал их разоблачать. Он показал, что их стремление развязать войну с Европой — акт честолюбия и корысти, что, желая нажить политический и фактический капитал, они готовы заискивать перед монархией, хотя и понимают, что монархии война нужна лишь для того, чтобы с помощью союзников восстановить абсолютизм, и одновременно они готовы льстить народу, чтобы затем предать его и бросить в пучину неслыханных бедствий…

Марат вдруг остановился и зорко взглянул на меня.

— Ба, только сейчас сообразил… Ведь ты приехал попрощаться со мной, не правда ли?.. Ты уезжаешь на фронт?..

Я кивнул.

Марат крепко обнял меня. Голос его задрожал от волнения:

— Какой же я, право… О чем тебе говорю… А ты… Милый, дорогой мой мальчик, сынок мой… Ты поступаешь правильно. Сейчас каждый, у кого бьется сердце в груди и достаточно сил, должен быть там, только там… Война началась вопреки нашим усилиям, началась благодаря интриге, но, коль скоро она началась, надо спасать родину…

Однако расскажи же мне, как это все получилось…

И я рассказал ему все по порядку.

Я уже две недели хлопотал об отправке на фронт. Господин Дезо сразу после объявления войны вошел в состав Совета здоровья армии и стал подбирать людей для походных лазаретов. Узнав об этом, я бросил свой госпиталь в Мо и сейчас же подал рапорт Дезо. Мэтр не стал меня отговаривать, понимая, что это дело бесполезное. Он познакомил меня с Ларреем, замечательным хирургом, собиравшимся руководить медицинской помощью в Рейнской армии, и Ларрей согласился взять меня с собой…

Марат, не снимая рук с моих плеч, смотрел на меня, словно видел в последний раз…

Теперь я выступил в роли отгадчика его мыслей.

— Учитель, вы думаете, что мы видимся в последний раз?..

Он отрицательно покачал головой:

— Нет, не угадал. Я думал не об этом. Мы еще увидимся много раз и будем продолжать наше общее дело. А думал я вот о чем. Энтузиазм тысяч, десятков тысяч, сотен тысяч таких молодых людей, как ты, спасет положение. Нам сейчас очень плохо, будет еще хуже, и все равно мы выстоим. Выстоим и отбросим прочь клику Бриссо — Роланов.

— Учитель, вы опять о том же…

— Что у кого болит… Да, мой мальчик, теперь я уверен, что дело пойдет на лад. Ты вселил в меня бодрость. Война началась не вовремя, ее развязала интрига, но она откроет глаза многим людям, которые все еще слепы. И хотя это может показаться парадоксальным, война сломит шеи тем, кто ее вызвал, подобно духу из бутылки: она уничтожит монархию и нанесет смертельный удар бриссотинцам… Впрочем, это в будущем. А сейчас поговорим о настоящем. Поговорим о тебе и твоих планах…

…Я засиделся на улице Омер допоздна, пока не вернулся хозяин квартиры. Прощаясь, Марат снова обнял меня и, крепко пожав мне руку, отвернулся, словно желая скрыть слезы…

* * *

На следующее утро я отправился в путь.

До сборного пункта меня провожали трое: Мейе, который записался в волонтеры и должен был уходить через день, Луиза, принесшая мне медальон со своим портретом, и наш почтенный Гослен. Мейе был задумчив. Славный архивариус на прощание перекрестил меня и сказал с чувством:

— Да хранит вас всевышний!..

Потом они ушли, и я долго следил за тремя удаляющимися фигурами таких разных и таких дорогих моему сердцу людей… Мог ли я знать в тот момент, что двоих из них больше никогда не увижу?..

А потом началась моя военная эпопея.

* * *

Война… Сколько сокровенного смысла в этом коротком зловещем слове! Сколько ужаса, слез, крови, безнадежности… Разрушенные города, сожженные деревни, не скошенные поля, голодные семьи, лишенные кормильцев… Горе, смерть, уничтожение повсюду сопутствуют роковому призраку войны и остаются там, где этот призрак прошел…

Думали ли мы так в день 20 апреля, когда стараниями жирондистов Ассамблея торжественно объявила войну австрийскому императору? И позднее, когда толпы добровольцев повалили на фронт? Догадывались ли, что, начиная с этих дней, война более четверти века будет потрясать Францию и Европу?

Увы, мы так не думали и ни о чем не догадывались. Мы были опьянены звуками фанфар, пламенными призывами ораторов, победными речами лидеров партий, а, за исключением Робеспьера, Марата и еще очень немногих провидцев, все лидеры расточали победные предсказания.

Правда, опьянение оказалось недолгим.

Оно прошло с первыми поражениями, понесенными от врага, с первыми трудностями, которые нам пришлось испытать.

Что и говорить, моя военная эпопея была долгой, тяжелой и полной разочарований. Но об этом коротко не расскажешь. Это могло бы составить содержание целой книги, другой книги, которую я, быть может, когда-нибудь и напишу. Сейчас же лишь замечу, что на фронте я узнал и о восстании 10 августа, сломившем наконец хребет монархии, и о сентябрьских событиях, и о созыве Конвента.

А потом пришло письмо.

Единственное письмо, которое я за эти полгода получил от Марата.

Я берегу его как святыню.

Смятое и почти протершееся от долгого ношения в нагрудном кармане мундира, оно является одним из самых дорогих сокровищ моей эпистолярной коллекции.

Привожу его целиком.

Глава 20

Марат, Друг народа — Буглену.

Париж, 26 сентября 1792 года.

Дорогой мой Жан!

Сколько прошло времени с тех пор, как я последний раз беседовал с тобой, и сказать не могу: то ли год, то ли век; во всяком случае, дни по наполненности событиями таковы, что стоят столетий. И не сетуй, ради бога, мой мальчик, на своего бедного учителя: все твои письма я получал исправно, но ответить удосужился лишь сегодня, и то потому, что недомогание уложило меня в постель; дела общественные до сих пор не оставляли в сутках и получаса, которые я мог бы истратить по собственному усмотрению. Да, сейчас мне приходится бить в набатный колокол еще чаще, чем прежде, почти непрерывно. Ты удивлен? Читай дальше, и удивление твое либо рассеется, либо возрастет еще больше — в зависимости от того, насколько глубоко постиг ты сущность презренной клики Бриссо — Ролана.

Я знаю о всех твоих бедах. Это общие наши беды. Боже, а как могло быть иначе, если во главе правительства и армии стояли негодяи? Я не говорю уже о Лафайете — наконец-то после всех своих художеств Тартюф — Мотье кончил тем, что бежал к врагу. Теперь все наконец убедились, что он бесстыдный лицемер, отпетый злодей, наемник деспотизма, а ведь я трублю об этом без малого три года! Не лучшим оказался и подлый лакей двора Люкнер — и здесь меня, как водится, не послушали, когда я смело сорвал с него маску, а ведь сделал я это вскоре же после объявления войны! Да что там говорить! Разве все предатели — министры, лжепатриоты, продавшиеся двору по примеру своих предшественников, не оставили наши крепости беззащитными, наши военные лагеря без снаряжения, батальоны без оружия, без одежды, без хлеба, без командиров? Теперь-то все понимают, что эти поражения были запланированы в Тюильрийском кабинете, что Капеты решили свалить на французскую нацию неудачу первых схваток, дабы обесчестить наше оружие в глазах врагов, вызвать упадок мужества у наших войск и тем самым облегчить свои преступные замыслы. Ведь именно в Тюильри был составлен пресловутый манифест герцога Брауншвейгского, грозивший страшными карами революции и обещавший испепелить Париж! Свидетель всей этой подлости, Национальное Законодательное собрание молчаливо наблюдало, озабоченное лишь тем, как бы сгладить или предать забвению козни врагов, вместо того чтобы разоблачить их. Итак, при попустительстве отцов-сенаторов и муниципальных властей мы были на краю гибели. В то время как австрийцы без боя овладевали нашими крепостями, осмелевший двор вооружал и собирал в Тюильри свою челядь. Уже Капет и австриячка считали дни до своего полного торжества, уже готовились открыть ворота столицы врагу, чтобы на наших костях станцевать свою сарабанду, когда население Парижа в содружестве с федератами департаментов, вняв наконец моим призывам, сорвало происки деспотизма.

О мой милый друг! Как жаль, что тебя не было 10 августа в столице! Как жаль, что ты не стал свидетелем и участником этих славных событий! Ибо словами не передашь всего ужаса и величия, происшедшего в этот день, благодаря которому все мы сегодня живы и можем продолжать нашу борьбу и нашу революцию. Я не сомневаюсь: у вас в армии обсуждались события, связанные с падением монархии. И все же не могу удержаться, чтобы не сообщить кое о чем, может быть тебе неизвестном, что не попало в печать или не получило должного освещения. Да, я еще раз утверждаю, что отвратительный заговор двора должен был погубить всех патриотов столицы. Бывший монарх, клятвопреступник и изменник, решил заманить под окна дворца, подстрекнуть к нападению и предать их огню и железу наемников, предусмотрительно собранных и вооруженных. Утром 10-го после совещания с командующим гвардией Людовик произвел смотр швейцарцам и гренадерам, несколько раз прокричавшим «Да здравствует король!». После этого солдатам роздали боевые патроны, которыми те должны были стрелять в народ, а продажные администраторы департамента издали приказ силой разогнать граждан.

Но планы двора оказались сорванными на самом корню.

Накануне вечером патриоты столицы организовали новую муниципальную власть и заставили прежнюю Коммуну уступить себе место. Они вызвали предателя-командующего, и по приказу Дантона он был расстрелян. Это спутало все карты двора. Ты знаешь, что было потом. Воздадим же хвалу трусости контрреволюционеров, глупости и вялости Людовика Капета, смелости народа, доблести федератов и парижских гвардейцев-санкюлотов! Тюильрийский дворец был взят патриотами. Победа увенчала справедливое дело; она ниспровергла деспота и его приспешников, привела в замешательство прогнившее большинство сената, приостановила дерзкие интриги, упрочила влияние новой Коммуны, подорвала значение департамента и судей, продавшихся двору, уничтожила контрреволюционный штаб, повергла в ужас врагов революции, вернула свободу честным гражданам и дала возможность народу показать свою силу, срубив мечом правосудия головы злоумышленников.

И однако… Однако народ не использовал этой возможности. В конце концов случилось именно то, о чем я толкую с начала революции: как и 14 июля, как и 5 октября, дело не было доведено до полной победы. Победа над деспотизмом стоила патриотам больших усилий и большой крови, но эти усилия не увенчались успехом, а кровь, как и в день резни на Марсовом поле, осталась неотмщенной. Вместо того чтобы немедленно овладеть сенатом и расправиться с предателями, вместо того чтобы разоружить контрреволюционеров и казнить изменников генералов, народ отнесся с непростительным доверием к своим врагам, а последние, использовав это, сумели быстро и ловко перестроиться, с тем чтобы присвоить первые плоды народной победы.

Суди сам. Еще утром 10 августа отцы-сенаторы показали себя бесстыдными угнетателями народа и приспешниками тирана. Когда трусливый Людовик, покинув Тюильри до начала сражения, отправился с семьей искать убежища в Ассамблее, пройдоха Верньо, бывший в этот день председателем Законодательного собрания, сказал ему: «Ваше величество может рассчитывать на стойкость Национального собрания. Его члены поклялись умереть на своем посту, защищая установленные власти». Ну, каково? И только когда народ взял дворец, только когда санкюлоты с руками черными от пороха появились на пороге Манежа, тот же Верньо, подчиняясь силе вещей, провозгласил короля низложенным. Но в какой форме! Людовик низлагался временно, и для жительства монаршей семьи предназначался Люксембургский дворец! Иначе говоря, подлые бриссотинцы, накануне 10 августа судорожно пытавшиеся спасти короля, и теперь не отказались от этой мысли! Понадобилась вся твердость Коммуны, чтобы парализовать их усилия; слово «временно» было выброшено, и низверженных Капетов поместили в Тампльскую башню, где они, как государственные преступники, будут» дожидаться суда и наказания. Но пока все это происходило, бриссотинцы не теряли времени даром: они захватили верховную власть, распределив между собой министерские портфели, и только портфель министра юстиции согласились уступить патриоту Дантону, одному из главных организаторов дела 10 августа…

Я, как ты понимаешь, тоже не терял времени. Едва выйдя из своего подполья, я принялся печатать листовки и оклеивать стены домов афишами, в которых разъяснял народу сущность происшедшего и определял ближайшие задачи революции. Я усиленно доказывал необходимость кратковременной диктатуры, состоящей из трех лиц, для скорейшего наказания изменников и закрепления победы. Дантон, Робеспьер, Панис или же, наконец, я сам казались мне наиболее достойными кандидатами на должность триумвиров. Но я, как в дни бегства короля, не встретил сочувствия ни у Дантона, ни у Робеспьера: первый был членом правительства, второй — членом Коммуны, и им казалось, что на этих постах они могут чего-то добиться. Тогда я согласился на призыв патриотов и принял должность члена Наблюдательного совета Коммуны, чтобы иметь хоть какую-то возможность вмешаться в ход событий. Я неоднократно призывал правительство и сенат к созданию компетентного суда, который карал бы врагов революции, предотвращая народный самосуд и народную расправу. Это было тем более необходимо, что враг стоял у ворот: вслед за Лонгви пал Верден, и не сегодня-завтра австрийцы могли подойти к столице. Но отцы-сенаторы и правительство лицемера Ролана не сделали ничего, чтобы удовлетворить мои справедливые требования. Ролан, подстрекаемый своей мегерой женой, уже давно отказывал мне во всех моих просьбах денежного характера, хотя он, как министр внутренних дел, был обязан выделить средства на возобновление «Друга народа». А так называемый Чрезвычайный трибунал, наконец учрежденный, вместо того чтобы карать политических преступников, оправдывал их. Да и могло ли быть иначе? Могла ли согласиться клика Бриссо — Ролана по-настоящему судить преступников, если главными преступниками являлись они сами? И тогда произошло то, что неизбежно должно было произойти: отправляясь на фронт добровольцами, во имя спасения отечества, санкюлоты не пожелали оставлять в тылу у себя непримиримых врагов, которые расправились бы с их женами и детьми. 2–3 сентября народ учинил стихийный суд над аристократами, швейцарцами, защищавшими Тюильри, фальшивомонетчиками, священниками, не присягнувшими конституции, и прочей нечистью, забившей парижские тюрьмы. Я считаю и всегда буду считать, что это был справедливый акт возмездия: там, где молчит суд законный, народ вправе учинить свой, стихийный суд. Но я с презрением отвергаю клевету бриссотинцев, утверждающих, будто этот акт возмездия был вызван Другом народа! Нет, уважаемые господа, не вызывал я, да и не мог вызвать сентябрьских событий; я только предвидел их и, предвидя, предупредил вас, а вы не пожелали сделать выводов! Народ поступил правильно, но народ, как обычно, не смог найти главных преступников и расправился лишь с второстепенными. Я попытался исправить эту ошибку. В качестве члена Наблюдательного совета Коммуны я подписал ордер на арест презренного Ролана. И веришь ли? Все сорвалось из-за министра юстиции. Дантон, бесспорно, превосходнейший патриот и родина многим обязана ему, но этот титан революции способен проявить совершенно непостижимую минутную слабость. Так было и на этот раз — он силой своего авторитета сумел спасти Ролана. Он спас также злодеев Дюпора и Ламета, главных интриганов Учредительного собрания, причастных к делу Марсова поля, спас, позволив им уйти из-под меча Немезиды. Я устроил ему бурную сцену в ратуше, в присутствии Петиона…

Между тем приближались выборы в Конвент. Бойцы 10 августа, уничтожившие монархию, не желали больше терпеть ее прихвостня — оскандалившееся Законодательное собрание. Новый орган власти избирался всем населением страны, без деления на «активных» и «пассивных» граждан, но выборы оставались двухстепенными, что сохраняло лазейку для клики Бриссо — Ролана. 5 сентября я выпустил листовку, в которой призывал парижан голосовать за проверенных патриотов, верных защитников свободы, оказавших важные услуги отечеству. На первые места в своем рекомендательном списке я поставил Робеспьера, Дантона и Паниса. Парижане вняли призыву Друга народа. Все двадцать два кандидата-патриота, выдвинутые мною, равно как и сам пишущий эти строки, были избраны в Национальный Конвент. Но провинция послала на скамьи новой Ассамблеи людей случайных, сумевших подольститься к избирателям или подкупить их.

Такие депутаты, естественно, стали подголосками бриссотинцев. Их много. Это печально, но это факт, с которым ничего не поделаешь. Небезынтересно тебе узнать, что на первом же заседании депутаты сгруппировались согласно своей политической принадлежности: патриоты заняли верхние скамьи амфитеатра Манежа, и поэтому нас теперь называют монтаньярами, сторонники Бриссо — Ролана, среди которых много депутатов от Жиронды и западных департаментов, устроились в середине, партер же оккупировало неустойчивое большинство, которое остроумные парижане прозвали Болотом.

Впрочем, первое заседание Конвента прошло при общем единодушии; депутаты провозгласили Францию республикой и приняли новый порядок летосчисления, считая 21 сентября первым днем новой, республиканской эры.

Учитывая, что, несмотря на победу при Вальми, наше военное положение продолжало оставаться тяжелым, монтаньяры решили пока воздержаться от партийной борьбы и не разжигать страстей, полагая, что только общие усилия всех депутатов могут спасти республику. Я не верил этому, но все же вынудил себя подчиниться общему мнению. В этих целях я даже изменил заголовок своей газеты, бывший одиозным для трусов и колеблющихся, и стал называть ее «Газетой Французской республики». В первом же номере я дал редакционную статью «Новый путь автора», в которой заявил, что постараюсь задушить в своем сердце порывы негодования и принесу в жертву отечеству свои симпатии и антипатии, предубеждения, вражду, гнев, лишь бы республика была свободной и счастливой!..

Тщетные потуги. Следующие заседания Конвента доказали, что попытки умиротворения не принесут пользы. Чем больше мы будем стремиться ублажать наших врагов, тем увереннее они станут творить свои козни и рыть могилу республике и свободе. Не буду голословным. Приведу тебе в сокращенном виде отчет о последнем заседании Конвента, состоявшемся 25 сентября и потребовавшем от меня столько энергии и выдержки, что именно после него я и слег в постель.

День этот был заранее выбран бриссотинцами для того, чтобы опозорить парижскую делегацию, сокрушить Робеспьера, Паниса, Дантона и уничтожить меня мечом тирании. Заранее были распределены роли. И, как обычно, злодеи воспользовались подставным лицом: первым выступил Мерлен, пожаловавшийся, что он слышал вчера от Лассурса о существовании партии, рвущейся к диктатуре. Воспользовавшись этой затравкой, на трибуну взобрался Лассурс. После всякого рода иезуитских уловок он заявил, что партия действительно существует, что Конвент окружен убийцами и вынужден ожидать из провинции охраны, которая спасла бы его от деспотизма Парижа…

Пока что ничего существенного, кроме подлых намеков. Поднимается Дантон, но не для того, чтобы опровергнуть клеветников, сорвать их козни и высмеять обвинения, а лишь затем, чтобы отмежеваться от Марата, «человека, ожесточенного долгим подземельем», писателя, с которым он, Дантон, не желает иметь ничего общего, — как будто кто обвинял его в том, что он креатура Марата! Поднимается Робеспьер и не лучше справляется с задачей: он перечисляет свои заслуги и также предупреждает, чтобы его не смешивали с Маратом.

Поднимается Панис, желая защитить от обвинений Наблюдательный комитет Коммуны, но ни словом не вступается за Марата, одного из активнейших членов этого комитета.

Вот так-то, мой мальчик. Мне становится ясно: в погоне за мифическим единством монтаньяры готовы бросить врагам искупительную жертву, и этой жертвой будет Марат!

Враги также начинают понимать. Они смелеют. Они окружают меня тесным кольцом. Камбон, Гупийо, Ребекки и другие толкают меня локтями и размахивают кулаками возле самого моего носа. Фальшивый Буало, держа в руках номер «Друга народа», но умалчивая о дате его выпуска, устремляется к трибуне и начинает декламировать статью, в которой я якобы угрожаю членам Конвента; он вопит, что Марат — подкупленный заговорщик, готовый предать нацию и ее представителей в руки разбойников.

При этих словах в Собрании поднимается невероятный шум. Отовсюду раздаются крики ярости. «На гильотину!» — орут какие-то неизвестные, к ним присоединяются голоса бриссотинцев и многих честных депутатов, не разобравшихся в сути дела.

Я понимаю, что настал мой час: я должен выступить немедленно, или все погибло.

Расталкивая стоящих на моем пути, среди невероятных угроз и выкриков я поднимаюсь на трибуну. «Долой! Долой с трибуны!» — кричат вокруг. Я спокойно дожидаюсь тишины…

Дорогой Жан, можешь ли ты понять мое состояние в эти минуты? Учти, что я раньше почти не выступал перед большой аудиторией, тем более аудиторией, враждебно настроенной. Но поверь мне, я не трусил. Я весь словно сжался в тугую пружину, готовую распрямиться и нанести ответный удар. И при этом, самое странное, я был абсолютно спокоен, словно все визжавшее и крутившееся вокруг меня не имело ко мне никакого отношения!

Наконец стало тише, и я сказал:

— Господа, у меня в этом зале много личных врагов…

— Все! Все! — дружно закричали в разных концах Манежа.

Словно не слыша, я повторил:

— У меня в этом зале много личных врагов… Я призываю их устыдиться!..

И тут вдруг воцарилось жуткое молчание — все были ошеломлены таким поворотом. Я продолжал:

— Не криками, не угрозами, не оскорблениями доказывают обвиняемому его виновность; не бурным негодованием докажут защитнику народа, что он преступен…

Все молча слушали — я мог говорить беспрепятственно.

Я поблагодарил преследователей за то, что они дали мне возможность излить душу. Я объяснил, что мысль о диктатуре, трибунате или триумвирате принадлежит исключительно мне — ни Робеспьер, ни Дантон в ней неповинны, напротив, мне приходилось не раз ломать с ними копья по этому поводу. Я напомнил, что мое мнение о трибунате изложено в произведениях, печатавшихся и распространявшихся публично в течение почти трех лет, что я никогда не скрывал его, и, если оно ошибочно, пусть это докажут серьезными доводами. Напомнив о событиях 14 июля, 5 октября, 10 августа и 2 сентября, событиях, спасших Францию, я указал, что, если бы они были направлены искусными руками трибуна или триумвиров, они дали бы несравненно больший эффект несравнимо меньшей кровью, в этом и состоит моя основная идея. В заключение я призвал депутатов не растрачивать время на сведение личных счетов, а поскорее заложить основы справедливого и свободного правительства, которое должно определить судьбу Франции и обеспечить благосостояние народа, ради чьего счастья я готов в любой момент пожертвовать жизнью.

Поскольку возразить на это было трудно, бриссотинцы оставили вопрос о диктатуре и снова вцепились в номер «Друга народа», якобы угрожавший членам Конвента. Пройдоха Верньо, выступивший с этим обвинением, выразил ужас, что ему приходится сменить на трибуне человека, над которым тяготели декреты об аресте. Это была неосторожность. Один из монтаньяров тут же напомнил оратору, что указанные декреты, изданные свергнутым ныне правительством, можно рассматривать как почетные грамоты… Но бриссотинцы не унимались — они решили меня погубить во что бы то ни стало. Извращая смысл моей статьи, они потребовали для меня отмены депутатской неприкосновенности и немедленной тюрьмы.

Я снова пробился к трибуне. Я без труда доказал, что статья, о которой идет речь, действительно принадлежит мне, но опубликована она десять дней назад! С тех пор положение изменилось — достаточно прочитать «Новый путь автора» в первом номере «Газеты Французской республики»!

«Новый путь» был тут же прочитан — моя правота блестяще подтвердилась. Тогда я, чувствуя, что пружина раскрутилась до конца, выхватил из кармана пистолет и, приставив его к виску, спокойно сказал:

— Считаю долгом заявить, что, если обвинительный декрет будет принят, я немедленно пущу себе пулю в лоб здесь, у подножия трибуны. Таковы плоды трех лет мук и страданий, перенесенных ради спасения отечества! Таковы плоды моих бессонных ночей, моей работы, нужды, опасностей, которых я избежал! Прекрасно! Я остаюсь среди вас и безбоязненно встречу свою участь!

На галереях для публики раздались аплодисменты.

Я победил своих врагов. Обвинительный декрет был немедленно снят с повестки дня.

Но одновременно я понял: мир невозможен. Нет, напрасно тешили себя Робеспьер, Дантон и другие; война, жестокая, беспощадная война ждет нас впереди.

И еще я понял…

Мальчик мой, ты наблюдателен и умен, задумайся над событиями 25 сентября. И если я неожиданно паду от руки убийцы, в руках твоих будет нить. Она приведет к источнику.

Прощай. Обнимаю тебя. Твой Марат.

Это письмо я перечитывал без конца, как до гибели Марата, так и после нее, и каждый раз одинаково поражался ясности его мысли, твердости, целеустремленности и прозорливости.

Но в тот день, когда, разыскивая адресата, оно пришло на нашу полевую почту, прочесть мне его не довелось: я был без сознания. Незадолго до этого, во время двухдневного перехода, я был тяжело ранен и едва не испустил дух. Пролежав много недель в походном госпитале, возвращенный к жизни искусством и заботами великого Ларрея, я был уволен из армии по состоянию здоровья в начале апреля 1793 года и, естественно, поспешил в Париж.

Письмо Марата по-прежнему было со мной. Но сколько воды утекло с тех пор, как он его написал!..

Глава 21

Читатель легко может представить себе нетерпение, с каким я ожидал прибытия в столицу. Мне казалось, что почтовая карета тянется необыкновенно медленно, что стоянки чересчур продолжительны, что пассажиры удивительно бесчувственны. Впрочем, поглощенный своими мыслями-ожиданиями, я почти не разговаривал с соседями. Я думал о Луизе, о Марате, о моем друге Жюле, о розовом старичке Гослене — ведь теперь, после разрыва с семьей, эти четверо были самыми дорогими для меня людьми, а не виделся с ними я как-никак почти год…

…Ну вот наконец и все. Я снова в Париже. Будто никогда и не покидал его. Но что это?.. Я иду по знакомым улицам и словно бы не узнаю их… Где же они, мои первые ориентиры, конные статуи Людовика XV, Генриха IV? Их нет и в помине. Королевская площадь сегодня называется площадью Революции, Пале-Рояль — дворцом Равенства, Карусель — площадью Воссоединения, и в центре ее стоит двуногая химера — страшная машина, на которой публично казнят осужденных Чрезвычайным трибуналом… Я оглядываю прохожих, и изумление мое возрастает. Вспоминаю пеструю, нарядную толпу былых времен… Где они, дамы с панье и высокими прическами, где изящные кавалеры в белых париках и шитых золотом кюлотах?.. Кюлотов нет и в помине — теперь все «санкюлоты»… Нет в помине и париков, зато появились бороды, о которых раньше никто и не слышал. Бородачи в красных колпаках, рваных куртках, длинных брюках и с трубками в зубах — вот они, санкюлоты первого года республики…

Но куда же направить мне свои стопы?

Еще не придя к окончательному решению, еще не оправившись от полученного шока, я попадаю в пренеприятнейшую историю…

* * *

Как догадывается читатель, прежде всего я горел желанием зайти к Луизе, с Маратом же рассчитывал встретиться позднее, в перерыве между дневным и вечерним заседаниями Конвента. Но когда он, этот перерыв? Я обратился к одному из бородачей, который показался мне наиболее симпатичным.

— Простите, сударь, не скажете ли вы мне…

Я на момент замолчал, поскольку бородач вдруг уставился на меня с таким видом, словно разглядывал привидение.

— Не скажете ли вы мне, — продолжал я, глотая слюну, — в какие часы бывает перерыв между заседаниями Национального Конвента?..

Он продолжал округлившимися глазами разглядывать меня. Затем крикнул:

— Эй, ребята!..

Подошли несколько человек.

— Хватай его и веди в кордегардию… Это шпион!..

Прежде чем я успел опомниться, несколько пар сильных рук подхватили меня и поволокли. Я не сопротивлялся. В голове моей вертелись обрывки каких-то мыслей. Я вдруг вспомнил, что когда в дилижансе, обратившись к соседу, сказал ему «сударь», он также выпучил глаза…

…Человек, сидевший за столом, поднял бледное лицо.

— Вот, — кипятился бородач, — арестуйте его и поскорее допросите! Это австрийский шпион! Он сказал мне «вы» и обозвал «господином»! А после этого стал расспрашивать о Национальном Конвенте…

Человек за столом тихо произнес:

— Документы!.. Я не сразу понял.

— Документы! — повторил он, не меняя тона.

Я вытащил из кармана удостоверение личности и свидетельство об увольнении.

Бледный долго изучал обе бумаги, вертя их во все стороны и даже смотря на просвет. Потом снова взглянул на меня:

— Почему не исполняешь постановления?

— Какого?

— Разве тебе неизвестно, что указ Коммуны запрещает употреблять слово «господин», придуманное аристократами?

— Но когда же он был принят?

Бледный смотрел на меня с любопытством.

— Да ты что, с луны свалился? Когда принят? Незадолго до казни тирана! Именно с тех пор граждане перестали называть друг друга на «вы», чтобы не возвращаться ко временам деспотизма…

Я объяснил чиновнику, что как раз в то время, тяжело раненный, находясь при смерти, я, возможно, пропустил этот указ… Кроме того, в армии, среди маршей, битв и ухода за ранеными, не до указов…

Последних слов, очевидно, произносить не следовало.

Бледный насупился.

— Ты говоришь не дело, — вдруг отрезал он, — распоряжения властей следует знать в любой обстановке… Ну да ладно, иди и впредь старайся быть более осторожным.

Он повернулся к стоявшим рядом санкюлотам:

— Спасибо, граждане, вы сознательные патриоты. Но этот ни при чем. Он возвращается из армии после ранения.

Затем, наклонившись к столу, он пробурчал про себя, но я расслышал:

— Проклятие, третий за сегодняшний день…

Я вышел, сопровождаемый моими незадачливыми стражами. Должен заметить: как только они узнали, что я не австрийский шпион, их словно подменили. Они бурно поздравляли меня, пожимали мне руки, обстоятельно ответили на все мои вопросы и даже пригласили выпить с ними стаканчик вина. Я поблагодарил и, сославшись на занятость, покинул их.

* * *

Поскольку дорожный сак, хотя и не слишком тяжелый, стал натирать мне руку, я решил несколько изменить маршрут и прежде всего забежать на мою старую квартиру.

Улица Ансьен-комеди была все той же и даже не изменила названия. Прежде чем подняться к себе, я постучал к Мейе, хотя и не очень надеялся застать его.

Действительно, дверь открыл какой-то молодец с припухшим лицом, который заявил, что ничего не знает о моем друге. Ничего не знала о нем и моя квартирная хозяйка, мадам (виноват! гражданка) Розье. Я постарался вежливо прервать ее причитания и расспросы, узнал, что она сдала мою каморку другому лицу, оставил у нее свои пожитки и снова очутился на улице.

Направляясь к дому Луизы, я вдруг вернулся мыслью к словам бледного чиновника. «Незадолго до казни тирана»… Ну конечно же! Ведь 21 января по приговору Конвента был гильотинирован Людовик XVI — вот почему уничтожили статуи всех королей и переименовали места, связанные с воспоминаниями о королевской власти! В памяти моей возник толстый человек с апатичным лицом, которого я так близко видел в Версале, а затем два раза здесь, в Париже… Сколько же времени прошло с тех пор!.. Учитель прав — сейчас дни стоили веков…

* * *

У Луизы я, разумеется, задержался много дольше, чем думал. Потом она отправилась меня провожать, потом я провожал ее, и так до тех пор, пока не стало смеркаться. Теперь в Конвент идти не было смысла. Как же мне, однако, найти учителя? Я помнил, что сестры Эврар жили где-то на улице Сент-Оноре, но номер дома, естественно, забыл. Пойти к якобинцам? Но Марат там бывал не так уж часто. К Кордельерам? Но его могло и там не оказаться. И тут мне вдруг пришел в голову удивительно простой выход. Я подозвал извозчика и, сев в экипаж, сказал безапелляционным тоном:

— К Другу народа, на дом!..

Кучер даже не обернулся в мою сторону и стегнул лошадь. Значит, я рассудил правильно: местожительство Друга народа знал весь Париж! Весь Париж, за исключением одного человека — самого горячего почитателя и друга…

Мы ехали очень недолго и остановились на улице Кордельеров, возле дома под номером 30. Возница четко объяснил мне, как найти квартиру Марата, и на прощанье заметил:

— Видишь, вон там, на углу улицы Паон, старинное здание с башней? Так вот, многие простаки считают, что это и есть дом Друга народа. Оно и понятно — ведь это самый красивый дом на улице Кордельеров! Но патриоты знают, что Друг народа не гонится за красотой и богатством и поэтому живет именно здесь в самом обычном доме, в самой обычной квартире, — ты в этом убедишься сам.

Я расплатился со словоохотливым почитателем Друга народа и нырнул под арку ворот, расположенных между двумя лавчонками. Пройдя маленький дворик, в одном из углов которого был вырыт круглый колодезь, я свернул направо и очутился в широком проеме. Наверх вела каменная лестница с коваными железными перилами. Поднимаясь и описывая полукруг, она привела меня на площадку с двумя окнами во двор. Здесь была дверь в квартиру Марата, а рядом — небольшое окно, через которое свет с площадки проникал на кухню. Вместо шнура для звонка висел железный прут, согнутый на конце.

Я позвонил.

* * *

Остановимся на несколько минут, мой читатель.

Эта квартира была последним пристанищем Марата. Сюда он пришел из подземелья, здесь познал счастье разделенной любви, здесь жил во время своего триумфа, здесь нашла его смерть.

Я часто бывал в этой квартире, а иногда даже по нескольку дней жил в ней. Мне были знакомы и близки не только ее обитатели, но и все ее убранство, каждый предмет обстановки. Между тем о квартире Марата ходили всякие толки, и мемуаристы имели дерзость расписывать ее, никогда не видев.

Все может быть. Дома, как люди, не вечны. Пройдет время, и дом номер 30 по улице Кордельеров исчезнет [13]. И никто из интересующихся жизнью Друга народа, никто из грядущих биографов его уже не сможет описать его жилище. А потому это сделаю я, и да будет прощено мне новое отступление, которое, в сущности, отступлением не является.

Квартира, снятая Маратом на имя девицы Симонны Эврар за 450 ливров в год, была довольно обширной. С лестничной клетки вы попадали в темную прихожую. Налево шла кухня, направо — узкая столовая с окнами, выходившими во двор, потом квадратный зал и, наконец, маленькая комната с кирпичным полом, служившая ванной (здесь-то и произошла трагедия). Размеры этой комнаты были таковы, что шесть-семь человек едва в ней развернулись бы. Она была оклеена светлыми обоями с изображением витых колонн. Значительную часть одной из стен ее закрывала большая карта Франции, разделенной на департаменты; около карты висели два пистолета, а над ними можно было прочитать надпись, сделанную большими буквами: «СМЕРТЬ». Спешу тут же заметить, что такой вид ванная комната приняла в последние месяцы жизни трибуна, когда он стал проводить в ней большую часть суток; до этого же и карта, и пистолеты висели в его кабинете над письменным столом. Комнаты, выходившие окнами на улицу, были большими и лучше обставленными, хотя вся их меблировка выглядела простой и не новой. Здесь располагались кабинет, гостиная, оклеенная трехцветными обоями с эмблемами революции, и спальня, сообщавшаяся с описанной выше ванной. Имела ли мадам Ролан в виду гостиную, когда говорила о «роскошно обставленном, в изнеженном вкусе салоне» Марата? Надо думать, то был чистейший плод ее фантазии. Единственной роскошью гостиной и спальни были высокие окна из цельного богемского стекла, дававшие много света.

Если квартира Марата казалась большой, то не следует думать, что она пустовала. Трибун любил людей и, когда обстоятельства позволяли, окружал себя ими. Кроме него и Симонны в квартире жили еще трое. По дому Симонне помогала бойкая девица по имени Жаннетта Марешаль. Любимые родственники супругов не покинули их на улице Кордельеров: незамужняя сестра Симонны Этьеннетта делила одну из комнат с Альбертиной Марат, сестрой моего учителя, которая, правда, подолгу отсутствовала; сейчас она находилась на родине, в Швейцарии.

Почти ежедневно навещала Симонну и вторая ее сестра, Катерина, со своим мужем, рабочим-печатником, с которым Другу народа было о чем поговорить. Часто здесь появлялся комиссионер, ведавший продажей газеты, невысокий, тщедушный человек по имени Лорен Ба. Наконец, постоянной посетительницей квартиры была консьержка дома, Мари Обен, пожилая женщина с вставным глазом, которой Марат давал работу — складывать газетные листы.

Именно Мари Обен и открыла мне дверь, когда я позвонил вечером 5 апреля.

…Я нашел Марата почти не изменившимся с нашей последней встречи — семейная жизнь была ему явно на пользу. Зато в состоянии Симонны улавливалось нечто новое; пожалуй, это были какая-то неуверенность, беспокойство. Тревога и любовь светились в ее глазах, когда они останавливались на муже, тревога чувствовалась даже в ее движениях… Что-то, не сразу понятое мною, волновало молодую женщину, волновало постоянно.

Учитель встретил меня так, словно мы расстались вчера, и тут же принялся говорить о делах. Симонна остановила его:

— Подожди же ты, ради бога, узнай хотя бы, как мальчик себя чувствует и как добрался сюда.

— Все это я знаю, — нетерпеливо пробурчал Марат, — он мне писал чуть ли не ежедневно. Впрочем, поведай-ка о своей встрече со столицей, это будет любопытно.

Я рассказал о своих первых впечатлениях, не утаив и уличного происшествия, закончившегося моим не совсем добровольным визитом в кордегардию.

Марат долго смеялся. Потом сказал серьезно:

— Народ бдит. Это хорошо. Ты не представляешь, сколько агентов засылают к нам враги. Кстати, как ты разыскал мою новую квартиру?

Я сообщил о патриоте извозчике и моем хитром трюке. Марат снова рассмеялся. У Симонны этот рассказ, однако, не вызвал веселья.

— Подумай, — сказала она, — если к тебе знает дорогу каждый, сюда легко проникнет и злоумышленник!

— Э, дорогая, кому нужен твой старый, больной муж, кроме тебя? — махнул рукой Марат и тут же прибавил: — К тому же знай: кинжал убийцы отыщет жертву везде, на форуме или в постели, с одинаковой легкостью…

(В скобках, предвосхищая события, замечу: опасение Симонны сбылось — убийца Марата, не знавшая, где живет ее жертва, в точности повторила мой прием с извозчиком!)

Пока мы болтали, я уловил, что Марат нервничает; от моего взгляда не укрылось также, что он одет, будто только что пришел или собирается уходить.

Я спросил:

— Учитель, вы спешите?

— Да так, ничего особенного… Сегодня будет что-то у якобинцев… Может, пойдешь со мной?..

— С вами хоть на край света!..

Увещевания бледного чиновника из кордегардии принесли мне пользу только наполовину: я отказался от обращения «сударь», но не научился называть на «ты» старших по возрасту, равно как и женщин любого возраста.

В этом смысле я так и остался «плохим патриотом».

* * *

Дорога от улицы Кордельеров до Якобинской церкви была неблизкой, и мы успели поговорить о многом. Он начал с вопроса:

— Что говорят в армии о Дюмурье?

Дюмурье… В эти дни он был у всех на устах. Это казалось непостижимым: прославленный полководец, генерал-патриот, победитель при Жемаппе — и вдруг… В это не верили до последнего момента…

Что говорили в армии о Дюмурье?.. Да армия боготворила его, боготворила, как и вся Франция. В нашем представлении Демурье и победа были нераздельны, Я видел его несколько раз, и он представлялся мне подлинным героем. Его мягкий взгляд, бархатный голос и непоколебимая твердость в решениях, его дар внушать любовь и вести за собой превращали его в волшебника. Все знали: в сентябре прошлого года он спас республику, А затем Аргонны, Жемапп, Брюссель… Вслед за освобождением Бельгии наши войска вступили в Голландию… И вдруг Неервинден… И отступление, когда мы покатились не только из Голландии, но и из Бельгии… И венец всего — история 2 апреля, о которой я узнал уже в дороге, — выдача врагу нашего военного министра и должностных лиц Конвента…

Марат прервал мои размышления вслух.

— По последним данным, он кончил так же, как Мотье: бежал к австрийцам. Впрочем, что же еще ему оставалось делать?

Я повторил:

— Это непостижимо!

Марат пожал плечами:

— Что значит непостижимо? Это непостижимо для его сообщников, всех этих государственных людей, которые поставили на него, как на призовую лошадь, и проиграли больше, чем ставку. Но это вполне постижимо для подлинных друзей истины. Достаточно будет сказать, что ровно год назад, когда Робеспьер лобзался с Дюмурье у якобинцев, я уже предвидел измену этого прохвоста!

Я не скрыл удивления:

— Полно, учитель! Год назад никто не мог этого предвидеть!

— Ты возмущен моей похвальбой? Ну что ж, возьми завтра на полке один из апрельских номеров «Друга народа» за прошлый год и там прочтешь, как автор предлагает патриотам пристально следить за Дюмурье. Эх, Фома неверный! Ты разве забыл, чем обернулись все мои предсказания? Я как-то подсчитывал для смеху, и набралось около трехсот моих пророчеств, сбывшихся в ходе революции. Я первый указал на Мирабо, как на предателя, подкупленного двором. Надо мной тогда посмеялись, а прах великого оратора поместили в Пантеон. И что же? Недавно на процессе тирана всплыли документы, которые не оставляют ни малейших сомнений в моей правоте: он действительно продался! Я первый указал на Байи, как на изменника; все же прочие в то время восхищались этим «превосходным администратором». Да, тогда мне никто не поверил, а потом бывший мэр блестяще подтвердил мои слова, расстреляв народ на Марсовом поле, и недавно народ повесил его чучело! Я первый стал обличать Лафайета. В то время многие были со мной не согласны, а потом, бежав к врагам после неудачной попытки поднять мятеж, он сам расписался в своей измене! Я думаю, можно не продолжать? Не вспоминать святого Неккера и иже с ним? Не буду. Но вернемся к Дюмурье, Если впервые я заподозрил его еще в прошлом апреле, то окончательно убедился в своей правоте в октябре, когда для всех прочих он был в зените славы.

— Как это произошло, учитель?

— Ты не знаешь? Впрочем, откуда же тебе знать! Ладно, слушай. Он приехал с фронта, чтобы разнюхать, как обстоит дело с Капетом. Все в столице расшаркивались перед ним, а государственные люди буквально из кожи вон лезли, чтобы выразить герою свои умиление и любовь. Я один понимал, что «герой» интригует и готовит капкан свободе. Но мне хотелось увидеться с ним лично, чтобы посмотреть в его подлые глаза. Я нашел предлог и вместе с двумя патриотами отправился в особняк на улице Шантерен, где в честь генерала устроили пышный праздник. Ты не знаешь, что такое особняк на улице Шантерен? Это роскошное жилье нашего друга Тальма, который, к сожалению, очень сблизился с бриссотинцами. Так вот, мы ввалились к этим господам незваными гостями. Боже, какой поднялся переполох! Полуобнаженные нимфы, визжа, разбежались по углам. Верньо и компания чувствовали себя шокированными в высшей степени… Я обменялся всего несколькими фразами с Дюмурье, и он тотчас же опустил глаза… Что и следовало ожидать. С тех пор я уже не давал ему покоя. Я бил в набат непрерывно, вплоть до сего дня. Что толку? Все закончилось, как обычно, — спохватились, когда уже было поздно. Вся беда в том, что этот авантюрист потянул за собой кое-кого из патриотов. Робеспьер, правда, разобрался в нем довольно быстро, но вот Дантон… Да, наш экс-председатель Кордельеров что-то стал сдавать. Он слишком часто оказывается между двумя стульями. Ты, вероятно; не знаешь: он крупно разбогател за последнее время, а большие деньги никогда не ведут к добру. Пришлось вызволять его из трясины. Теперь он снова наш, но надолго ли?.. В целом история с Дюмурье — еще один удар государственным людям.

— А кого это вы все время величаете «государственными людьми»?

— Ты не понял? Да все их же, наших друзей-бриссотинцев. Во время суда над Капетом они хорохорились: «Мы, как государственные люди, должны сказать…», «В качестве государственных людей мы не потерпим…» и тому подобное. Вот я в насмешку и прозвал их государственными людьми, а теперь эта кличка пристала к ним, словно вторая кожа… «Не потерпим…» Ничего, потерпели… Они сначала судорожно пытались спасти Людовика, а затем выдали его с головой — в этом они все. Да, на суде тирана они оскандалились в первый раз, проморгав Вандейский мятеж — во второй, а теперь, с Дюмурье, — в третий. Я думаю, еще один-два подобных просчета, и их песня спета…

— Учитель, почему вы так ненавидите их?

Марат покачал головой:

— Ты ошибаешься. Я вовсе их не ненавижу. Клянусь тебе, я готов простить им всю их травлю, все зло и горечь, какие они доставили мне лично. Но я не могу простить им демагогию, то, как они измываются над народом и обманывают его, втайне готовя ему новые цепи. Все они богачи или адвокаты богачей, а богачи по самой своей природе не могут быть друзьями народа. Богатые всегда утесняли и всегда будут утеснять бедняков. Поэтому-то, кстати сказать, я так обеспокоен новым положением нашего Дантона. Государственные люди только и думают о том, чтобы закончить революцию и наслаждаться награбленным, а подлинные патриоты стремятся продолжить революцию до тех пор, пока не будут удовлетворены интересы большинства, всех тех, кто страдал при старом порядке и продолжает страдать сегодня. Вот мой символ веры. Вот почему я борюсь против клики Бриссо — Ролана.

Пока мы, беседуя таким образом, шли по темным улицам, я, несколько раз невольно оглядываясь, заметил человека, который упорно следовал за нами. Сначала не обратив на него внимания, я, в конце концов, начал тревожиться: преследователь, отличавшийся огромным ростом, и не собирался отставать! Я поделился своими сомнениями с Маратом. Он поначалу насторожился, но, рассмотрев нашего преследователя, вдруг начал хохотать.

— Ну, этот нам не страшен. Это мой добровольный телохранитель. Славный человек, богатырь с душой ребенка, бывший сапер Роше. Он давно питает ко мне особые чувства. А тут как-то я чуть было не подвергся нападению неких молодчиков — государственные люди не брезгают ничем. Так вот, один из шпионов едва унес ноги, другому же Роше так вправил кости, что вряд ли ему поможет больница… С тех пор честный сапер следует за мной повсюду, а я, к стыду своему, большей частью этого и не замечаю… Эй, Роше!..

Человек подошел. Это был бородач атлетического сложения. Марат познакомил нас, и в клуб мы вошли уже втроем.

* * *

Клуб, окрещенный Обществом друзей свободы и равенства, хотя в разговоре его по-прежнему называли Якобинским клубом или просто Якобинцами, давно уже покинул библиотеку монастыря, ставшую тесной и переданную Братскому обществу; друзья свободы и равенства теперь заседали в самой якобинской обители — в несравненно более обширном помещении с несколькими рядами скамей и большими галереями для публики. Впрочем, «публике» проникнуть в клуб было нелегко. По новому регламенту вход на галереи допускался только по особым билетам, которые выдавались с большой осмотрительностью. Иностранец, сколь бы уважаем он ни был, не имел права получить билет более чем на одно посещение; члены филиальных обществ по представлении своих мандатов наделялись контрамаркой, годной на три педели. Для того чтобы не пускать зрителей с галерей в зал заседаний, было установлено, что каждый действительный член на все время пребывания в зале должен прикреплять свой билет к петлице фрака.

Мы явились в самый разгар заседания. Какой-то патриот витийствовал с трибуны. В воздухе звучала брань по адресу Дюмурье. Но едва мы показались на пороге, все стихло. Оратор умолк, и сотни голов повернулись в нашу сторону. Затем зал огласился восторженными криками:

— Это Друг народа!

— Слава Марату, слава нашему вождю!

— Да здравствует Марат!

— Да здравствует Друг народа, защитник наших прав!

Учитель сделал протестующий жест. В этот миг из-за председательского бюро к нам навстречу бросился человек. Он обнял Марата.

— Друг и брат, твой коллега Дюбюиссон приветствует тебя. Разреши поздравить от имени Общества: ты избран нашим председателем!

Все встали и бурно — аплодисментами и радостными возгласами — приветствовали нового председателя.

Марат пожал плечами, посмотрел на меня с извиняющейся улыбкой и вслед за Дюбюиссоном пошел к председательскому бюро. Подняв руку, он ждал, пока восстановится тишина. Потом сказал:

— Братья, я тронут вашим доверием. Я всегда старался честно служить народу, буду и впредь отдавать себя общему делу. Не ждите от меня «тронной речи» — не нужно лишних фраз. Будем продолжать наше заседание.

Новый взрыв аплодисментов был ответом на эти слова.

Я оглядывался вокруг. Повсюду знакомые лица. А вот и наши «старики»: Фрерон, Демулен, Робер… Камилл заметил меня, помахал рукой и несколько минут спустя очутился рядом. После первых приветствий он сказал, указывая на Марата:

— Видал? Теперь он самая популярная личность в нашей среде. Представляешь, затмил Неподкупного, и тот с досады даже перестал ходить на заседания… А что было здесь 31 марта, когда он утюжил Дантона! Какую овацию ему устроили! А затем Общество в полном составе отправилось провожать его до дому…

Я и сам поражался. Такого я не видел и не предполагал — ведь к Марату до сих пор многие патриоты относились очень двойственно. Марат в былые времена пользовался популярностью у кордельеров, но у якобинцев… У якобинцев после ухода фельянов любимым вождем и оратором оставался Робеспьер… В чем же тут дело?.. Что произошло?..

Занятый подобными размышлениями, я почти не следил за ораторской трибуной. Но затем движение, происшедшее в зале, заставило меня насторожиться.

На трибуну поднялся Приер с несколькими листами бумаги в руках. Он начал читать. Это, как объяснил мне Демулен, был циркуляр для департаментов, составленный еще 3 апреля и отредактированный Комитетом корреспонденции клуба. Я прислушался.

— «Друзья, — читал Приер, — мы преданы. К оружию! Наши враги наконец завершили свое гнусное предательство, и Дюмурье, их сообщник, идет теперь на Париж, чтобы осуществить их замыслы…»

Опять Дюмурье! По правде говоря, мне уже осточертели все эти разговоры о Дюмурье. Ну ясно: Дюмурье изменил, но теперь-то что можно с этим поделать? И ведь он же не идет на Париж: войска не откликнулись на его призыв, и он, как сказал мне Марат, подался к австрийцам!..

Приер продолжал. Некоторые фразы просто поражали меня.

— «Но, братья и друзья, это еще не все наши опасности, они гнездятся и в нашей среде… Да, контрреволюция проникла в правительство, в Национальный Конвент. Вот куда должен быть нанесен удар! Вперед же, республиканцы, восстанем, арестуем всех врагов нашей революции и всех подозрительных лиц! Безжалостно уничтожим заговорщиков, если не хотим, чтобы они уничтожили нас!..»

Я не мог прийти в себя от изумления. Это было безрассудно! Открытый призыв к восстанию против Конвента!..

Я смотрел на Марата. Мне казалось, что он слушает без внимания. У него был утомленный вид. Опустив голову на руки, он уставился взглядом в одну точку.

Приер закончил чтение.

— Друзья, одобряете ли вы этот циркуляр?

Раздались крики «Да!» — и новая волна рукоплесканий.

Приер наклонился к столу, за которым сидел Марат.

— Подпиши, председатель, а потом и мы приложим свои руки.

Марат обмакнул перо в чернила и минуту помедлил. Он обратился к Дюбюиссону:

— Послушай, но ведь изменник бежал к Кобургу! Наш призыв от 3 апреля несколько устарел!

— Чепуха. Не следует терять народный энтузиазм. К тому же слух о бегстве Дюмурье не проверен.

— И то правда.

Марат подписал. Затем поставили подписи Дюбюиссон, Приер и еще двое, мне не известных. Вскоре после этого Марат поднялся:

— Братья, вы мне простите, но неотложные дела призывают меня покинуть вас. Не будем прерывать заседания. Дюбюиссон займет мое кресло.

* * *

Когда мы, сопровождаемые верным Роше, очутились на улице, он сказал:

— Ей-богу, нет сил. А впереди еще столько работы — завтра важное заседание…

Некоторое время мы шли молча. Затем я сказал:

— Учитель, зачем вы подписали? Ведь циркуляр ваш бьет мимо цели, поскольку Дюмурье бежал, а в руках ваших врагов эта бумажка может превратиться в отравленное оружие!

Марат пожал плечами:

— Бежал Дюмурье, не бежал Дюмурье, какое, в сущности, это может иметь значение? Теперь Дюмурье — политический труп. Важно, что он дает нам возможность еще раз лягнуть государственных людей и сказать о их подлости народу. И это нельзя не использовать. А об опасностях, мне грозящих, ты не печалься: я пережил их так много, что теперь, право же, меня ничто не пугает. Но оставим это. Где ты намерен ночевать?

Я рассказал ему о неудачном посещении моей старой квартиры.

— Ночуешь у меня, — резюмировал Марат.

Тут я задал вопрос, который весь вечер вертелся на языке:

— Учитель, вы ничего не знаете о Мейе?

Марат долго молчал, и я почувствовал, как дрожь охватывает меня. Я вдруг понял. Когда он начал говорить, мне все уже было ясно.

— Ты не увидишь больше Мейе. Его нет. Он пал смертью храбрых еще тогда, под Верденом. Он один из тех, кто спас родину и республику. Слава о нем и ему подобных не умрет никогда. Дай бог и нам такую же прекрасную участь.

Глава 22

Эту ночь я провел без сна и ушел очень рано, пока в доме, приютившем меня, все еще спали. Мне не хотелось видеть ни Марата, ни Симонну — я желал остаться наедине с моим горем; даже Луиза утром 6 апреля казалась далекой и чужой — разве могла она понять, чем был для меня Жюль Мейе?..

Я бродил по улицам, утренним и почти безлюдным, я отыскивал места, где мы когда-то гуляли с ним вместе, и думал о превратности судеб человеческих, о непонятности и случайности всего сущего… Почему он, а не я?.. Бедный Артист!.. Искренний, честный, талантливый… Первым протянувший мне руку помощи, когда я один, без друзей, без поддержки оказался в чужом огромном городе… Первым познакомивший меня с революцией, научивший доискиваться до сущности вещей… Я вспоминал, вспоминал все: его каморку с продавленной мебелью, наши горячие споры и первый номер «Друга народа», который получил из его рук… И еще: мой версальский поход, которым я был обязан ему, который открыл мне глаза и сблизил с Маратом…

О Жюль, мой друг дорогой!.. Неужели же это правда и я никогда не увижу тебя больше?..

Днем меня ожидал еще один удар.

Отправившись на квартиру Гослена, я узнал от консьержки, что славного архивариуса тоже нет в живых: утром 10 августа он оказался среди тех, кто защищал опустевший Тюильрийский дворец, и погиб под пулями патриотов… Честный старик, рыцарь без страха и упрека!.. Он не верил в прочность монархии, он видел, во что превращается любимый им старый порядок, и все же до конца остался верным долгу, как он его понимал… Кто же теперь расскажет мне о прошлом, о истории этих домов, этих церквей и парков, которые знал в совершенстве только он один во всем Париже?..

Они ушли почти одновременно, один — сражаясь за новое, другой — защищая старое…

Это было слишком много для бедной головы моей, И я пошел к Луизе: куда еще теперь мне было идти? И она утешила меня. Нежной, любящей рукой коснулась она моей раны, и боль стала глуше. Весь вечер мы пробыли вместе, и, вероятно, именно в этот вечер я понял, что не могу жить без нее…

Так получается иногда: теряешь одно и находишь другое, и это другое неожиданно оказывается главным в жизни…

* * *

Следующие несколько дней прошли в суете.

Я остро почувствовал разницу между фронтом и тылом: там было все просто и понятно, ты отступал и наступал, тебе приносили раненых, и ты, если мог, ставил их на ноги, но в общем там за тебя думали другие, и поэтому заботиться было не о чем; здесь же обо всем приходилось думать самому. Прежде всего мне было необходимо искать работу — ведь не мог же я жить как птица небесная, тем более что пособие, полученное при демобилизации, быстро растаяло.

Я кинулся к Дезо. Но моего мэтра не оказалось в Париже — он инспектировал армейские лазареты. К счастью, меня еще ценили в медицинском мире как преданного делу хирурга, и великий Сабатье, к которому я имел дерзость обратиться за помощью, направил меня с письмом к Дешану, главному хирургу Дома милосердия. Профессор Дешан был очень славным человеком. Внешне он походил на плюшевого зверька, его маленькие глазки казались бусинами, но в них светились ум и доброта. Мы встречались с ним раньше неоднократно, и теперь он принял меня как родного. Я немедленно был зачислен на место, получил три дня отпуска и сверх всего бесплатную квартиру: Дешан распорядился, чтобы мне выдали комнату при госпитале.

Среди всех этих забот и треволнений я не мог уделить и часа, чтобы забежать на улицу Кордельеров. Но днем 12 апреля, выходя из кафе Манури, я нос к носу столкнулся с Фрероном.

Журналист удивился моему исчезновению. Я начал было объяснять, но он, меньше всего интересуясь моими делами, тут же перебил меня:

— Ты много теряешь, старина, что не появляешься в эти дни в Конвенте: такое увидишь не часто!

— Что именно?

— Бедлам, друг, бедлам, совершеннейший бедлам… Доходит до рукопашной. Секции взялись за дело ретиво, и депутации их чуть ли не каждый день являются к решетке с требованием обвинительного декрета против Бриссо, Гюаде, Лассурса и компании; таково действие нашего циркуляра от 5 апреля. Это, как ты понимаешь, здорово щекочет нервы господам жирондистам и подвигает их на всякие каверзы… А тут еще призыв секции Хлебного рынка, жаждущей эшафота для Ролана; когда добродетельный Петион читал его Конвенту, то чуть не задохнулся от злобы…

— Позволь, но Петион же всегда оставался соратником Робеспьера!

— Сразу видно, что тебя не было здесь вечность. Соратник Робеспьера! Подумаешь! Когда-то ведь и Бюзо шел вместе с Робеспьером. Однако эта пара давно уже продалась клике: Бюзо — за ласки Роланши, Петион — за ее жирные обеды. Теперь наш добряк Петион — один из самых злобных бульдогов Жиронды… Но позавчера Неподкупный всыпал им здорово: он прочитал настоящий обвинительный акт, где, как всегда у него, все было разложено по полочкам и каждый из государственных людей получил свою порцию.

— А сегодня?

— Сегодня, как видно по всему, они возьмутся за Марата.

— Почему ты так думаешь?

— Ну ясно же: Дантон им сейчас не опасен, Робеспьер только что показал свою силу. Остается Марат, который подписал пресловутый циркуляр в качестве председателя Якобинцев и которого наши государственные ненавидят люто.

Я не мог не согласиться с логикой Фрерона, бросил все и побежал в Конвент, успев как раз к началу вечернего заседания.

* * *

Конвент доживал в Манеже последние дни.

Вскоре после восстания 10 августа было решено, что законодатели перенесут свои заседания в Тюильри. Однако для этого в старом королевском дворце нужно было предварительно провести большие строительные работы. Архитектор Жизор предполагал закончить их к 1 ноября 1792 года, но они не были закопчены и на сей день. Пока что только некоторые бюро и комитеты Конвента переехали во дворец, Национальное же собрание рассчитывало перебраться туда лишь в начале мая.

Я поднялся на галерею Манежа и увидел тот же самый зал, который довелось мне в последний раз наблюдать накануне бегства короля. Как будто бы ничего не изменилось с тех пор, только не было больше кресла в чехле из фиолетового бархата да народ на галереях стал более шумным…

Пока я искал свободного места, куда можно было не то чтобы сесть, но хотя бы встать, внизу крепла перепалка между Робеспьером и Петионом.

Неподкупный был мастером доводить противника до изнеможения, дразня его репликами и коварными вопросами, точно тореадор быка; кто хочет убедиться в этом, пусть прочтет его два открытых письма к Петиону. Сегодня Максимилиан действовал в подобном же стиле.

Петион требовал, чтобы одному из депутатов Горы (по ничтожному поводу) был сделан парламентский выговор.

— А я требую, — сказал Робеспьер, — чтобы был сделан выговор тем, кто покровительствует изменникам.

Петион бросился к трибуне:

— Я действительно буду настаивать, чтоб изменники и заговорщики были наказаны!

— И их сообщники! — добавил Робеспьер.

— Да, их сообщники, и ты сам в их числе! — злобно уточнил Петион. — Пора покончить со всеми этими гнусностями, нора изменникам и клеветникам сложить головы на эшафоте, и я принимаю на себя обязательство до смерти преследовать их!

— До чьей смерти? — невинно спросил Робеспьер.

— До твоей, мерзавец! — надрывался Петион. — Именно тебя я буду преследовать за твои подлые поступки и речи!

— Давай факты, — спокойно сказал Робеспьер.

— Факты?.. — взревел Петион. — Я покажу тебе факты!..

Но он уже ничего показать не мог: на губах его выступила пена, а лицо стало мертвенно-бледным.

— Довольно! — закричал с места Марат. — Спускайся с трибуны, не то тебя хватит кондрашка!..

— Гнусный злодеи! — вопил Петион, повернувшись к Марату. — Ты опошляешь все, к чему прикоснешься!..

Жирондисты поняли, что нужно спешить на помощь Петиону.

На трибуну поднялся едкий и злой Гюаде, один из самых заядлых бриссотинцев. Он назвал Робеспьера сообщником принца Кобургского, а Дантону напомнил, что тот сидел в театральных ложах рядом с Дюмурье.

— А, ты обвиняешь меня? — зарычал Дантон. — Ты не знаешь моей силы…

Не обращая внимания на эти слова, Гюаде продолжал. Он честил одного за другим всех видных монтаньяров — напал на Фабра, прошелся насчет Сантера… Все это была прелюдия. Гюаде подбирался к Марату. И вот в руках оратора появился долгожданный циркуляр Якобинцев от 5 апреля. Гюаде принялся зачитывать наиболее рискованные фразы — призыв к восстанию против Конвента, требование расправы с сообщниками Дюмурье и тому подобное…

— Правда! — закричал с места Марат. — Все чистая правда!..

Эти слова переполнили чашу.

Три четверти членов Конвента вскочили на ноги. К жирондистам присоединилось Болото. Шум поднялся невообразимый.

— В тюрьму его!

— В Аббатство!

— Издать немедленно декрет о привлечении его к суду!

Торжествующий Гюаде спустился с трибуны. Его место занял Марат. Невзирая на крики возмущения, он заговорил спокойным, даже несколько презрительным тоном:

— К чему, для какой надобности вся эта пустая болтовня? Вас хотят уверить в существовании химерического заговора, чтобы скрыть заговор реальный…

Он подтвердил, что подписал циркуляр, поскольку полностью согласен с его содержанием.

Дантон попытался исправить дело.

Он предостерег Ассамблею от опасного прецедента: депутаты собирались покуситься на парламентскую неприкосновенность одного из них, своего же коллеги. К чему это могло привести в будущем? Не расшатывало ли это Конвент как орган верховной власти народа?

Напрасные старания.

Все уже было решено.

— Вся Франция обвиняет Марата, — воскликнул один из жирондистов, — мы же будем его судьями…

Среди несмолкающего шума большинство декретировало немедленный арест Друга народа, требуя, чтобы обвинительный акт против него был заслушан и утвержден на следующий день.

Галерея, на которой я стоял, казалось, должна была рухнуть от топота ног, Зрители аплодировали Робеспьеру, Марату, Дантону, освистывали Петиона и Гюаде, а когда было вынесено решение об аресте, устремились в зал заседаний. Когда я очутился у входа, глазам моим представилось следующее зрелище.

Марат гордо стоял посередине зала. С верхних рядов спускались монтаньяры, чтобы защитить его. Марат заявил, обращаясь к председательскому бюро:

— Я не намерен подчиняться вашему гнусному декрету. Моя голова нужна еще отечеству — я не собираюсь подставлять ее под меч тирании!..

В сопровождении тесно сгрудившихся вокруг него монтаньяров он двинулся к выходу.

Гвардеец, дежуривший у решетки, преградил ему путь.

Навстречу шел офицер с бумагой в руке.

Все понимали: это был ордер на арест.

Офицер протянул декрет Другу народа. Тот внимательно его прочитал, саркастически ухмыльнулся и вернул обратно.

— Пойди и отдай это твоим господам, пусть подотрутся им!

— Гражданин, ты арестован! — твердо сказал офицер.

— А кто же подписал ордер на мой арест? — насмешливо спросил Марат.

Стоявшие рядом увидели то же, что первым разглядел обвиненный: жирондисты слишком поторопились и, полагая, что враг у них в руках, забыли формальность — на декрете отсутствовали подписи министра юстиции и председателя Собрания…

Смущенный офицер стушевался.

Марат уверенной поступью прошел мимо часовых и покинул зал заседаний. Монтаньяры и зрители, спустившиеся с галерей, запрудили вход и не пропустили агентов Жиронды, бросившихся было вслед за ним.

Я нагнал его только на улице.

* * *

Было темно: вечернее заседание Конвента затянулось дольше обычного.

Марат шел быстрым шагом — я едва поспевал за ним. Он упорно меня не замечал. Я не выдержал:

— Учитель, говорил же я вам!

— Что, собственно, ты мне говорил?

— Да что этот циркуляр…

— Навлечет на меня неприятности? Это я знал и без тебя. Но я плевал на них. Польза, полученная от нашего призыва, значительнее, чем вред. Да и вред я сумею обратить на пользу.

— Вы говорите загадками.

— Подожди, скоро ты разгадаешь все загадки. Вспомни: декрет о моем аресте дважды издавало Учредительное собрание. Ну и что оно получило? Ничего, кроме общественного презрения, я же вышел из борьбы более сильным, чем был до этого. Потом такой же декрет приняло Законодательное собрание. Ну и чем завершилось дело? Оскандалившееся Собрание вынуждено было покончить самоубийством, а я стал членом Конвента. Теперь меня хочет арестовать Конвент, вернее, кучка злодеев, которая там господствует. Боюсь, как бы их декрет не стал для них бумерангом. Причем я и пальца к этому не приложу: они уничтожат себя сами своей безмозглой политикой. Ты знаешь восточную пословицу: собака лает, а караван идет своей дорогой.

— Караван — это вы?

— Это все мы. Это народ. И народ одержит победу, а история с моим предполагаемым арестом лишь ускорит ее.

— Но каким образом?

— Я же сказал: подожди и увидишь все сам. А сейчас, если ты мне друг, беги на улицу Кордельеров и отнеси Симонне эту записку; тут всего два слова, но она поймет. Я же, во избежание непредвиденных обстоятельств, скроюсь у одного верного человека…

— Снова подполье?

— Последнее.

— Может быть, мне проводить вас?

— У меня найдутся провожатые. Ну же, не теряй времени.

Мы расстались. Свернув в переулок, я заметил человека, следовавшего в отдалении за Маратом. Это был верный Роше.

На душе у меня стало спокойнее.

Симонна встретила меня настороженно: она почуяла недоброе.

Прочитав записку Марата, она всплеснула руками:

— Боже, я догадывалась об этом… Сейчас ему только не доставало новых скитаний…

Я старался успокоить ее, напомнив, что такое Марату не впервые.

— Уж кому не знать этого, как не мне, — рассеянно промолвила Симонна, — но ведь раньше было все по-иному…

Я выразил удивление, Симонна пристально посмотрела на меня:

— Он тебе ничего не говорил?

— О чем?

— Ну, значит, не говорил… — Она помедлила мгновенье и затем, продолжая смотреть мне в глаза, тихо сказала: — Ведь он очень болен, Жан…

Я недооценил ее слов. Пожав плечами, я заметил:

— Он болен все время, сколько я его знаю. Но это никогда не мешало ему делать свое дело.

— Нет, — возразила Симонна, — здесь не то. Ты даже не представляешь всего ужаса положения.

Я готовился слушать дальше. Но она не сказала больше пи слова.

— Что же это? — спросил наконец я.

— Он сам тебе ничего не говорил? — снова повторила она.

— Да я уж сказал тебе, что нет.

— Следовательно, не считает нужным. — Она вздохнула. — Сейчас соберусь и побегу. Но как мы справимся со всем этим — не представляю.

Я уловил в ее глазах то особенное выражение, которое поразило меня при первой встрече. Значит, болезнь мужа делала ее такой встревоженной…

— И все же, — сказал я после паузы, — раз ты начала, нужно сказать все. Я ведь друг ему. Что же это за болезнь?

— Не спрашивай, Жан, я сама ничего не знаю… И врачи не знают… И сам он не может ничего понять, а он ведь, тебе известно, разбирается в болезнях. Его постоянно одолевает жар, треплет лихорадка. У него почти непрерывные мигрени…

— Так бывало и раньше.

— Но не так часто. И при этом… — Она вдруг заплакала.

Я чувствовал, что больше она ничего не скажет. Стремясь унять ее слезы, я уверял, что все это не так страшно, хотя сам ровно ничего и не понял.

Мои утешения были не нужны: слезы ее мгновенно высохли, она сделалась сосредоточенной и спокойной.

— Прости, мне надо идти. Он сам расскажет тебе обо всем. Хочешь — оставайся у нас.

Я поблагодарил ее и сказал, что у меня еще много дел. Я не мог в таком состоянии ни спать, ни сидеть. Меня тянуло на улицу.

Мы вышли вместе.

* * *

Слова Симонны взволновали меня. Но потом, трезво все взвесив, я решил, что она преувеличивает. Что это за мифическая болезнь? Ведь Марат показался мне совершенно здоровым — он выглядел лучше, чем год назад, да и энергии у него хоть отбавляй. Нет, Симонна, как любящая женщина, слишком все драматизировала. Нет, сейчас опасность в другом. Неугомонный Друг народа сам накидывал себе петлю на шею. Зачем ему понадобился этот проклятый циркуляр? Зачем он так неразумно вел себя в Конвенте? Он думает, что если сумел уйти от гнева Учредительного и Законодательного собраний, то, значит, он вообще неуязвим? Неужели он не понимал разницы? Ведь ныне борьба шла не на жизнь, а на смерть, и враги, начав грязное дело, не успокоятся, пока не доведут его до конца. Он надеется на свою популярность? Но популярность не спасает того, чье дело попадет в Чрезвычайный трибунал!.. Мороз пробежал у меня по коже — я вспомнил страшную машину там, на площади Воссоединения… Да, теперь время было иным, чем при фельянах: на карту ставилась жизнь. А он, словно не понимая этого, лез прямо на рожон… Кто защитит его? Кто спасет от мести Роланши и ее своры? Робеспьер? Дантон? Или, может быть, Демулен?..

Расстроенный и смущенный, я не знал, куда деваться. Нужно было поговорить с кем-то, обсудить положение, подумать о защите. Но с кем? К Фрерону идти не хотелось, к Демулену — тем более.

Я побежал к Якобинцам и встретил всю компанию в сборе.

* * *

В клубе накал страстей, казалось, достиг своего апогея. Галдеж стоял невообразимый. Я понимал, что здесь дело не только в личности Марата, весьма популярного у якобинцев, но и в том, что бешеная атака жирондистов против председателя клуба ощущалась якобинцами как удар по Обществу в целом.

Когда я вошел, Дюбюиссон только что дал слово Робеспьеру, и тот, стоя на трибуне, ожидал, пока стихнет шум.

Неподкупный был очень утомлен — это угадывалось по его позе, по иссиня-бледному лицу, по дрожащему уголку рта. Он, впрочем, не скрывал своего состояния, сказав, что чувствует себя крайне скверно, но тем не менее счел своим долгом явиться прямо сюда из Конвента, желая предупредить смертельную опасность, угрожающую Обществу. Он довольно точно обрисовал картину, свидетелем которой был и я. Затем сказал несколько добрых слов о Марате. Я уже начал было корить себя за излишнюю недоверчивость, но тут вдруг Робеспьер сделал неожиданный поворот. Он заявил, будто жирондисты, издав указ об аресте Марата, «имя которого еще не освободилось от тумана клеветы», рассчитывали спровоцировать парижан на выступление в его поддержку, а затем, объявив о «мятеже», с помощью департаментов удушить свободу. Отсюда следует: нужно сохранить спокойствие и доказать врагам, что никакие провокации не могут заставить подлинных патриотов устраивать беспорядки.

Якобинцы были поражены не меньше моего. Кто-то даже рискнул спросить:

— А что же будет с Другом народа?

Сделав вид, что не расслышал вопроса, Робеспьер предложил составить адрес департаментам, в котором бы члены Общества объяснили своим братьям существо дела.

Я поднялся и, не оглядываясь, выбежал на улицу.

* * *

С утра 13 апреля я дежурил на своем наблюдательном посту в Конвенте.

Я знал: сегодня Законодательный комитет представит обвинительное заключение против Марата.

Но началось не с этого. Председатель объявил, что есть письмо от Друга народа, и со всех мест посыпались требования, чтобы оно было оглашено.

«Прежде, чем принадлежать к составу Конвента, — писал Марат, — я принадлежу отечеству; я должен служить народу, оком которого являюсь». Свое нежелание отдаться под стражу он объяснил тем, что подлинные преступники — Бриссо, Верньо, Гюаде и другие — находятся на свободе…

Это письмо лишь подхлестнуло ярость режиссеров спектакля, и они потребовали немедленного перехода к обвинению.

Депутат Делоне, мотивируя обвинительный акт, сослался на пресловутый циркуляр от 5 апреля, подписанный Маратом у Якобинцев.

Многие монтаньяры потребовали, чтобы циркуляр был прочитан с трибуны полностью.

Вот тут-то у государственных людей и произошла осечка.

На прошлом заседании, стремясь во что бы то ни стало свалить ненавистного врага, Гюаде привел из циркуляра лишь те «зажигательные» места, которые лили воду на его мельницу. Теперь же, прочитанный полностью, документ произвел совершенно иное впечатление — он выглядел патриотическим призывом, направленным к спасению республики, и нет ничего удивительного, что галереи сопровождали каждую фразу его криками восторга.

На скамьях Горы начался ропот.

Вскочил Дюбуа-Крапсе. Он воскликнул:

— Если этот циркуляр преступен, декретируйте обвинение и против меня, ибо я полностью его одобряю!

Художник Давид прибавил:

— Пусть документ положат на трибуну и все патриоты подпишут его!

Эти слова отозвались в душах монтаньяров словно призыв боевого горна. Раздались крики:

— Мы все одобряем его! Мы его подпишем!

Галереи ответили дружными аплодисментами.

И вот монтаньяры, вставая один за другим, потянулись к трибуне, чтобы поставить свои подписи вслед за подписью Марата. Среди них, кроме Дюбуа-Крансе и Давида, я узнал Бентабола, Демулена, Ромма и Огюстена Робеспьера, младшего брата Максимилиана; всего подписалось около девяноста человек.

Кое-кто проявил нерешительность.

Робеспьер встал, сделал несколько шагов, пожал плечами и вернулся на свое место.

Дантон остался недвижим.

Жирондисты, неприятно пораженные потоком подписей монтаньяров, дрогнули, но устояли.

Делоне вернулся к обвинительному акту.

Марат обвинялся в призывах к грабежам и убийствам, в покушении на народный суверенитет и даже в намерении уничтожить Конвент; обвинения эти, помимо циркуляра от 5 апреля, опирались на два старых номера газеты Друга народа…

Тщетно Шарлье требовал отложить обсуждение декрета, тщетно Робеспьер заявлял, что в отсутствие обвиняемого нельзя голосовать обвинение, — ведя на поводу послушное Болото, противники настояли на немедленном голосовании.

Единственно, чего добились монтаньяры, — это поименной подачи голосов, при которой каждый депутат должен был мотивировать свое решение. Подобный порядок применялся в Конвенте всего дважды: первый раз — на процессе Людовика XVI, второй — теперь, на «процессе» Марата…

Голосование проводилось шестнадцать часов подряд, и я, естественно, не дождался его результатов. Однако, сидя на своей галерее и прикидывая шансы, я понял, что рассчитывать на благоприятный исход не приходится; не случайно жирондисты проводили свой демарш именно в эти дни: около сотни монтаньяров находилось в командировках, и государственные люди знали, что большинство у них в руках.

Я вновь полетел на улицу Кордельеров.

* * *

Только что вернувшаяся от Марата Симонна слушала меня рассеянно. Я осторожно пытался подготовить ее к самому худшему.

Она вдруг рассмеялась:

— Зря стараешься, Жан. Какое значение имеют все эти декреты и прочая мышиная возня наших врагов в Конвенте?

Я опешил:

— Позволь, а что же имеет значение?

— А то, что народ полностью за него. Я, представь себе, кое-что увидела, кое-что услышала и теперь в этом абсолютно уверена. И еще я уверена: отсутствие Марата не будет продолжительным. Скоро он вернется домой…

Я выпучил на нее глаза; она говорила вполне серьезно. Ну, чем бы дитя ни тешилось…

Все же я спросил:

— Так ты не очень расстроена?

— Совсем нет. Скоро и ты все поймешь. Вот только здоровье…

Она вздохнула.

Я чувствовал себя неловко, не зная, о чем еще говорить.

Она поняла мое молчание по-своему.

— Слушай, мой милый, на тебе лица нет. Поди, опять прошатался целую ночь? Знаешь что: ложись-ка ты спать!

И я лег спать. Кстати говоря, это было самое разумное, что я мог сделать.

А утром стали известны результаты голосования — их принес Лорен Ба.

За то, чтобы предать Марата суду, высказались двести двадцать депутатов, против — девяносто два, семь человек голосовали за отсрочку и сорок восемь воздержались.

Этого можно было ждать — на заседании присутствовало менее половины членов Конвента!..

Я быстро собрался, простился с Ба и Жаннеттой — никого больше дома не оказалось — и поспешил на новое место службы: мой трехдневный отпуск кончился.

Дом милосердия отличался от Отель-Дьё, где я начинал свою медицинскую практику, меньшей скученностью и большим порядком. Правда, нужно учесть, что пришел я сюда в военное время, когда госпиталь в основном обслуживал армию. Кроме того, в годы революции муниципальные власти стали больше заботиться о лечебных заведениях. Так или иначе, новая работа далась мне легко, и с первых же дней я уверенно вошел в свою роль. Дешан во многом напоминал мне Дезо: столь же пунктуальный и аккуратный, так же преданный своему делу, он, как и мой прежний мэтр, большую часть суток проводил в госпитале. Особенно порадовало меня, что среди ассистентов Дешана я встретил кое-кого из старых знакомых, в том числе Эмиля Барту, имя которого уже упоминалось на страницах этой повести.

Работа на первых порах занимала у меня весь день. Вечера я проводил или у Луизы, или у Симонны. За жизнью общественной следить почти не мог; впрочем, она сама ежедневно напоминала о себе.

Я вскоре начал понимать мысль Марата о том, что история с якобинским циркуляром и обвинение в Конвенте содействовали подъему революции. Никогда еще но видел я такого оживления в столице, как в эти апрельские дни. Повсюду собирались толпы людей, мужчин и женщин; ораторы, словно в октябре 1789 года, выступали в парках и на площадях. Они доказывали народу, что борьба против богачей, за хлеб, за прогрессивное обложение и за Марата — это одно и то же. Среди прочих меня поразил один, я видел его несколько раз у парка Тюильри; он выступал с передвижной трибуны и требовал немедленного восстания против Конвента с целью свержения господства Жиронды. Этот человек собирал несметную толпу слушателей. Я узнал его имя; его звали Жан Варле.

15 апреля тридцать пять секций Парижа, поддержанные Коммуной, подали Конвенту петицию против двадцати двух жирондистов во главе с Бриссо, Верньо и Гюаде. Петиция, подписанная мэром Пашем, требовала изгнания и ареста жирондистов.

Адреса в поддержку Марата шли из Братских обществ разных районов страны.

Но особенно знаменательным было то, что сам Марат ни на день не прекращал своей деятельности. Его газета продолжала регулярно выходить, он засыпал Конвент и Якобинский клуб посланиями, в которых обличал своих врагов и требовал незамедлительно назначить день суда.

И вот наконец этот день настал.

23-го утром общественный обвинитель Фукье-Тенвиль объявил, что судебное заседание, посвященное делу Марата, будет происходить завтра, 24 апреля.

Пожалуй, это был единственный в судебной практике случай, когда назначалось к слушанию дело, а преступник вместо того, чтобы находиться в руках правосудия, гулял неизвестно где…

Но Марат не собирался больше скрываться.

23-го вечером, сопровождаемый толпой верных соратников и почитателей, он сам явился в Аббатство и потребовал, чтобы его заключили в тюрьму.

Даже находясь в тюрьме, он оставался под бдительной охраной народа. У здания Аббатства всю ночь дежурили верные люди, следившие за тем, какую пищу тюремная прислуга доставляла необычному узнику, и требовавшие, чтобы бутылки с питьем были запечатаны.

Чрезвычайный трибунал по уголовным делам (позднее переименованный в Революционный трибунал) заседал в том самом зале Дворца правосудия, который раньше назывался Большой палатой парламента и где некогда Людовик XIV провозгласил свою самодержавную власть, произнеся знаменитую фразу: «Государство — это я!». То была продолговатая комната с четырьмя окнами, выходившими во двор. Лишенная каких-либо украшений, она заканчивалась возвышением в одну ступеньку, на котором стояли длинный стол и резное бюро; налево от них помещалась скамья подсудимых, направо, под окнами, стояли два ряда кресел для присяжных. Высокая балюстрада отделяла суд от мест, отведенных публике.

Все это я успел весьма подробно рассмотреть, ибо в моем распоряжении были несколько часов перед началом. Если бы мы с Симонной не направились во Дворец правосудия чуть свет, мы бы остались без мест: народу было столько, что, казалось, яблоку упасть негде. Люди приходили с ночи; вслед за нами прибывали новые и новые толпы. Народ занял не только весь отсек для публики в зале суда, но и все коридоры, комнаты и прихожие, прилегавшие к Чрезвычайному трибуналу, а также близлежащие улицы и набережную вплоть до Нового моста. Патриоты были настроены решительно. Я слышал, как представитель секции Четырех Наций заявил: «Ни один волос не упадет с головы Друга народа, или же роялисты пройдут по телам всех санкюлотов нашей секции».

Около десяти часов жюри заняло свои места. Председатель суда Монтане, общественный обвинитель Фукье-Тенвиль и четверо судей, одетые в черные фраки и шляпы с плюмажами, уселись за столом. Я, словно предчувствуя будущую известность Фукье-Тенвиля, внимательно вглядывался в него. Это был высокий, плотный человек лет под пятьдесят, с круглой головой, очень черными волосами и полным рябым лицом, Когда он смотрел пристально, под его взглядом опускались глаза. Когда он говорил, то морщил лоб и хмурил брови, черные и необыкновенно густые. Голос у него был громкий и повелительный.

Ровно в десять шум усилился, и патриоты, стоявшие близ дверей, расступились: в зал вошел Друг народа, сопровождаемый своим эскортом; в числе прочих я заметил и верного Роше.

Марат, по обыкновению, был одет небрежно. Четким шагом, высоко подняв голову и скрестив руки на груди, прошел он зал и остановился у возвышения. Его маленькая, тщедушная, но гордая фигура резко выделялась на фоне стены. Я почувствовал, как слезы подступают к горлу; никогда еще не был он так дорог мне, как в этот момент…

Прежде, чем кто-либо из жюри успел произнести слово, подсудимый, попирая все регламенты, сам обратился к судьям:

— Граждане, не преступник предстал перед вами, но Друг народа, апостол и мученик свободы. Уже давно его травят неумолимые враги отечества, и сегодня его преследует гнусная клика государственных людей. Он благодарит своих преследователей за то, что они дают ему возможность со всем блеском показать свою невиновность и покрыть их позором. Если я появился перед судьями, то лишь затем, чтобы снять пелену с глаз людей, все еще заблуждающихся на мой счет, да еще для того, чтобы лучше служить отечеству и обеспечить победу делу свободы. Полный доверия к просвещенности, справедливости, гражданственности этого трибунала, я прошу внимательно и всесторонне разобраться в поднятом вопросе, без снисхождения, но строго и нелицеприятно.

Эта спокойная, полная достоинства речь вызвала бурю восторга. Казалось, стены зала не выдержат грома аплодисментов и выкриков зрителей. Несколько минут никто не мог сказать слова. Марат выждал и обратился к публике:

— Граждане, мое дело — это ваше дело, это дело свободы. Я прошу вас соблюдать полное спокойствие, чтобы подавать преследующим меня врагам отечества предлога клеветать на вас и обвинять в воздействии на решение суда…

…Нет, это был не суд, это был триумф. Никогда еще не видел я своего учителя и друга таким спокойным, уверенным, полным чувства собственного достоинства и пренебрежения к врагам. Никто бы со стороны не сказал, что это обвиняемый: он вел суд, направляя ход разбирательства, он не оправдывался, а просто отметал обвинения и оборачивал их против тех, кем они были выдвинуты.

Один небезызвестный писатель, присутствовавший на заседании, точно заметил:

«…Марат, сев, где хотел, отвечал, как хотел; он задавал даже вопросы судьям. Все, что он ни делал, было сделано хорошо, все, что он ни говорил, было сказано умно…»

Так обвинительный акт «государственных людей» рассыпался, словно карточный домик…

Казалось, дело можно было кончать. Но тут произошел неожиданный инцидент, подготовленный жирондистами в последнюю минуту; словно утопающие, они попытались схватиться за соломинку.

Общественному обвинителю передали письмо. Фукье-Тенвиль прочитал его про себя и затем огласил суду.

То была заметка из «Французского патриота» Бриссо, в которой сообщалось, что некий англичанин, «отрекшийся от своего отечества из-за презрения к королям», 16 апреля вдруг покончил самоубийством. Перед смертью он якобы оставил записку, в которой написал: «Я явился во Францию ради свободы, но Марат убил ее. Анархия более безжалостна, чем деспотизм. Я не могу вынести горестного зрелища торжества глупости и бесчеловечности над талантом и добродетелью».

Это был удар в спину.

Конечно, он не мог изменить решения суда, но, подлив каплю яда, отравлял победу Друга народа и оставлял под сомнением его репутацию.

К счастью, оказалось, что это одна из обычных уловок бриссотинцев, и опрос свидетелей показал всю ее лживость. Молодой самоубийца, живой и невредимый, сообщил, что в записке, переданной им Бриссо, был указан не Марат, а Горза, один из публицистов Жиронды…

Председатель суда немедленно вызвал Бриссо.

Но Бриссо не явился.

Жиронда расписывалась в своем бессилии: игра была проиграна.

Эта интрига, значительно удлинившая заседание и вызвавшая не один крик протеста со стороны публики, в конечном счете лишь усилила сияние славы Марата.

Присяжные удалились.

Они совещались ровно сорок пять минут.

Затем в настороженной тишине прозвучали слова приговора:

«Трибунал признает невиновным Жана Поля Марата в предъявленном ему обвинении и постановляет, что он должен быть немедленно освобожден».

* * *

Я, кажется, оговорился: я назвал судебное заседание триумфом Марата.

Нет, то не был триумф, то была лишь его прелюдия.

Настоящий триумф ждал впереди.

Едва лишь добрая весть достигла ушей собравшихся в зале суда, как поднялся подлинный шквал аплодисментов, постепенно достигший соседних помещений и оттуда затем перекинувшийся на набережную.

— Оправдан!..

Это слово раздавалось повсюду; оно летело, как птица, оповещая новые толпы людей на улицах, залетая во дворы, в дома, в кафе и магазины, и там, где оно проносилось, крики любви и восторга поднимались с новой силой.

Еще бы! Ведь люди понимали: победа Марата — это их победа, победа всех страждущих и угнетенных, всего французского народа!

А он…

Он стоял все на том же месте, немного растерянный, оглушенный приветствиями, еще не вполне осознавший весь смысл происшедшего.

Но ему не дали долго раздумывать. Несколько патриотов бросились к нему, чтобы заключить в свои объятия; тысячи рук потянулись, желая хотя бы коснуться его; Марата благословляли, осыпали цветами, а голову его тут же увенчали венком триумфатора.

Желая уберечь Марата от напора толпы, муниципальные должностные лица, национальные гвардейцы, канониры и жандармы выстроились шпалерами от зала суда до большой лестницы. Когда он появился на верхней площадке ее, раздались крики: «Да здравствует республика, свобода, Марат!» Дружеские руки подхватили его, и в кресле, увитом гирляндами из цветов и листьев, он поплыл над волнами голов и знамен…

Я полагаю, что вдоль нашего пути от Дворца правосудия до Конвента находилось не менее двухсот тысяч человек, не считая многочисленных зрителей в окнах домов, также аплодировавших и кричавших в честь Марата. Особенно много народу собралось на улице Септ-Оноре. В толпе, сопровождавшей наш кортеж, можно было заметить десятки испуганных лиц противников Друга народа, подхваченных общим потоком и не имевших мужества вырваться из него…

Признаюсь, я был потрясен всем этим. Я никогда не предполагал, что мой учитель настолько обожаем народом. Симонна крепко сжала мне руку и сказала:

— Ну что, теперь понимаешь?..

Я ответил на рукопожатие и кивнул; глаза ее сияли счастьем…

Между тем у Конвента несколько муниципальных чиновников отделились от шествия, чтобы доложить депутатам о случившемся и возвестить о приближении Марата.

В Конвенте, как я узнал позднее, в этот день шло обсуждение проекта новой конституции. Уже Робеспьер произнес свою прекрасную речь об условном характере права собственности, уже Сен-Жюст после своего выступления спускался с трибуны, как вдруг жандарм, вошедший в зал, наклонился к председателю (им по иронии судьбы в этот день был Лассурс, один из самых жестоких врагов Марата) и что-то шепнул ему. Председатель изменился в лице. Депутат Давид потребовал, чтобы Лассурс доложил Собранию о сказанном ему, и тот вынужден был объявить о приближении народа и Марата. При этом известии, несколько депутатов быстро поднялись и вышли из зала, другие стали требовать закрытия заседания, третьи же всем своим видом выражали радость…

Но вот топот многих ног и крики засвидетельствовали, что народ уже в Конвенте.

К решетке подошел бородатый гигант (это был наш добрый Роше) и громким голосом заявил:

— Мы привели к вам славного Марата. Он всегда был Другом народа, а народ всегда стоял за него. И если над ним вновь нависнет угроза, то тот, кто захочет получить голову Марата, раньше получит мою голову…

А затем появился Марат.

Увенчанный лавровым венком, окруженный должностными лицами и простыми гражданами, спокойный и величественный, он казался подлинным античным героем. Многие члены Горы бросились ему навстречу, на галереях кричали и подбрасывали вверх шляпы и колпаки.

Марат, поднятый множеством рук на трибуну, сказал:

— Законодатели! Свидетельства патриотизма в радости, вспыхнувшие в этом зале, являются данью уважения к национальному представительству, к одному из ваших собратьев, священные права которого были нарушены. Перед вами гражданин, который был обвинен, но теперь совершенно оправдан. Его сердце чисто. Со всей энергией, данной ему небом, он будет продолжать защиту прав человека, гражданина и народа.

Вновь шляпы полетели в воздух. Зал огласился криками:

— Да здравствует республика!

— Да здравствует Гора!

— Да здравствует Марат!

И толпа, только что доставившая своего избранника, продефилировала через весь зал.

Что еще можно прибавить к этому?

Да, то был, бесспорно, момент величайшего торжества Марата, его апофеоз.

Семь месяцев подряд, с 25 сентября по 24 апреля, Жиронда травила Марата, пытаясь нанести ему смертельный удар.

Но сегодня удар нанес он.

И теперь Жиронде оставалось жить всего немногим более месяца.

Но и он, примерно через такой же срок, должен был последовать за ней…

Глава 23

Муха жужжала совершенно непереносимо.

Я внимательно прислушался.

По видимому, она проникла в кухонное окно, а теперь подбиралась к спальне.

Наверное, уже в спальне.

Она разбудит Марата, а ведь он так плохо спал этой ночью!

Я поднялся и хотел было пойти расправиться с нарушительницей тишины, как вдруг она смолкла. Улетела?..

Я снова сел к столу и, пододвинув дневник, написал:

«13 июля 1793 года.

Сегодня, с утра, началась та же дикая жара. Не знаю, как пройдет день, — вчера Марату было хуже, а жара действует на него губительно. Слава богу, он еще спит…»

Муха снова начала свою нудную песню, уже где-то совсем близко.

В ту же секунду я услышал:

— Жан… Милый Жан…

Я бросился в спальню.

Марат лежал неподвижно, глаза его были широко раскрыты. Я никак не мог привыкнуть к его белому пеньюару, к этой чистоте и к запаху лекарств…

— Милый Жан, где Симонна?..

— Ушла в булочную.

— Кто дома?

— Жаннетта и гражданка Обен.

— Попроси, чтобы мне приготовили воду… Совсем плохо…

* * *

…Да, было совсем плохо, хуже некуда…

И они все почувствовали, что плохо: стали ходить, навещать, ободрять; поодиночке и целыми делегациями… Позавчера — от Кордельеров, вчера — от Якобинцев…

Вчера здесь были Луи Давид и Мор. Потом Мор выступил в клубе. Он выразил надежду на улучшение состояния больного. И произнес знаменательные слова:

— Это не просто болезнь. Это — много патриотизма, втиснутого в маленькое тело… Неистовое напряжение патриотизма, возбуждаемого со всех сторон, убивает его…

Убивает его… Какое уж тут улучшение!..

Но, слава богу, сам он верил.

Он был уверен, что выздоровеет.

Прощаясь с делегацией Кордельеров, он сказал:

— Буду ли я жить десятью годами больше или меньше, для меня совершенно безразлично. Мое единственное желание, чтобы я мог сказать при последнем вздохе! «Я умираю довольным — отечество спасено!»

Значит, он надеялся прожить долго: ведь до спасения отечества было так далеко! Ибо никогда еще от начала революции не испытывала Франция таких неимоверных трудностей, как в это жаркое лето.

Судите сами.

Пять иностранных армий теснили нас на всех фронтах. Жирондисты, бежавшие на юг и на запад, подняли мятежи: шестьдесят департаментов из восьмидесяти трех готовились задушить Париж и Конвент. А в Париже усиливался голод: люди часами простаивали в «хвостах», чтобы получить немного хлеба или горсть гороху…

Но он верил, что доживет до спасения отечества, и это было хорошо, это помогало ему бороться с болезнью…

* * *

Я открыл дверь в ванную комнату.

Теперь она стала рабочим кабинетом Марата. Большую часть ее занимала медная ванна, весьма странной формы, напоминающей башмак; ее удалось взять напрокат у одного торговца старьем. Казалось, она была сделана специально для нашего случая: закрывала тело больного и сохраняла долгое время нужную температуру воды, а в другой ее части было вделано нечто вроде низкого медного табурета, на котором можно было сидеть. Марат клал поперек доску, точно пюпитр, пристегивал ее крючками и мог работать, как за письменным столом…

Да, теперь он работал здесь.

Только теплая вода давала облегчение его мукам…

Я наполнил ванну водой, подложил угольев в жаровню и затопил…

* * *

Бедный Марат!..

Зачем он молчал так долго, зачем скрывал? И от кого скрывал!..

Началось это, насколько я мог судить по его рассказам, еще в феврале. Но тогда он не обратил внимания на свою болезнь: подумаешь… пройдет…

Еще бы! До того ли было ему, когда борьба с Жирондой была в разгаре, когда нужно было биться в Конвенте, составлять стратегические планы в клубе и снова биться…

Так прошли февраль, март, начался апрель. Марат занимался самолечением. Только Симонна знала о его беде; ей же он запретил рассказывать кому бы то ни было…

Самолечение не помогало.

Однако вплоть до 2 июня — дня падения Жиронды — Марат продолжал терпеть, собрав всю свою волю.

А потом не выдержал.

Правда, держаться дольше было уже невозможно.

Когда он распахнул передо мной полы своего халата, я обмер. Ничего подобного в своей жизни я не видывал, хотя повидать мне пришлось довольно много.

Вся нижняя часть его тела — живот, бедра, ноги — представляла сплошную рану…

Я тут же поставил диагноз: запущенная экзема.

Потом были консилиумы, совещания светил. Чего только не наговорили эти господа! Один даже утверждал, будто перед ним проказа…

Так мог сказать только невежда — с проказой болезнь Марата не имела ничего общего.

Подобного же взгляда придерживался и доктор Субербиель, опытный терапевт и приятель Марата, которому тот открылся раньше, чем мне. Субербиель считал болезнь Друга народа порождением его подполья. По мнению Субербиеля, это была экзема, вызванная резким и длительным нарушением обмена веществ…

Любую экзему лечить трудно, запущенную — вдвойне!

Когда мы дружными усилиями взялись за дело, с болезнью было уже почти невозможно бороться — она прогрессировала.

По моей просьбе Дешан отпустил меня специально для наблюдения за Маратом. Теперь я проводил на улице Кордельеров почти все время.

* * *

…Симонна вернулась. Она о чем-то громко разговаривала на кухне.

Я заканчивал возню с ванной: добавил серы, определил температуру воды.

В тот момент, когда часы в столовой пробили девять, резко задребезжал дверной звонок.

Это не могли быть Катерина или Этьеннетта: свои так не звонили. Это был кто-то чужой.

Пока я загасил угли, прикрыл ванну простыней и вышел в прихожую, входная дверь уже захлопнулась.

Передо мной стояла Симонна. Вид у нее был несколько встревоженный.

Я поинтересовался, кто это был.

— Какая-то девушка, — медленно, словно погруженная в свои мысли, ответила Симонна.

— Что ей нужно?

— Да спрашивала Марата… Она какая-то странная, Жан.

— Чем же?

— Как тебе сказать… В общем, не похожа на патриотку. Взгляд отчужденный, холодный…

— И ты?

— Я, конечно, не пустила. Она настаивала. Говорила, что у нее очень важное дело…

— У всех у них важные дела.

— Вот я и подумала. Марат ведь плох. А потом, еще так рано… А в общем, она мне не понравилась…

— Плюнь и забудь. Мало ли сюда наведывалось! После твоего «ласкового» приема она больше не явится.

— Надеюсь. Пойдем поможем Марату, слышишь, он опять зовет…

Мы провели больного в ванную комнату, погрузили в теплую воду. На лбу его выступила испарина. Симонна набросила ему на плечи пеньюар. Я прикрепил доску.

Марат потребовал бумаги и чернил, затем отпустил нас. Мы еще не успели выйти, а он уже, отринув свои беды, витал мыслью в иных сферах…

* * *

…Воистину это был удивительный человек.

Другой на его месте давно бы лежал пластом и не интересовался ничем, кроме своих болячек.

А он, уже в тяжелом состоянии, не только терпел, не только скрывал от всех свою беду, но находил в себе силы целыми днями организовывать, направлять, произносить речи…

А как он сделал день 2 июня!

Именно сделал: лучше не скажешь.

Если Дантона называют «человеком 10 августа», то Марата с гораздо большими основаниями следует считать «человеком 2 июня».

Он давно осудил Жиронду. Он понимал, что без ее устранения путь вперед остается закрытым. В этом отношении он был вполне солидарен с Робеспьером. Но если Робеспьер полагал, что удаление жирондистов из Конвента следует провести мирными средствами, то Марат с самого начала возлагал все надежды на народное восстание.

Он только ждал, пока плод созреет; он не хотел непредвиденного.

Еще 1 апреля он сказал у Якобинцев:

— Когда час наступит, я дам сигнал!..

В течение апреля — мая он, точно опытный стратег, осуществлял свой план по частям. Он предоставил государственным людям полную возможность запутаться в собственных сетях. Он показал всей Франции существо их политики, их цели и средства. Именно для этого он провел и собственный процесс в Чрезвычайном трибунале — нужно было раскрыть их крапленые карты. Он обеспечил время парижским санкюлотам, чтобы собраться с силами, организовать свой Революционный комитет в Епископстве, создать свои вооруженные отряды.

А потом он подал обещанный сигнал.

31 мая он сам поднялся на башню ратуши и ударил в набат.

И все же, как генерал, уверенный в победе, как вождь, который твердо знает, что последнее слово за ним, в этот день он предоставил поле боя в Конвенте Робеспьеру.

— Ты хотел добиться победы мирными средствами? Что ж, попробуй…

Неподкупный попробовал. Он произнес свою блистательную тираду против Верньо и его сообщников. Он потребовал обвинительного декрета против вожаков Жиронды. Тщетно. Стараниями лукавого Барера, будущего термидорианца, которого Марат в это время уже раскусил совершенно, победа остановилась на полпути. «Мирные средства» не принесли плодов…

И тут Друг народа подал новый сигнал.

Я видел его в день 2 июня, когда весь Париж кишел, точно потревоженный муравейник. Я наблюдал за его коренастой фигурой, появлявшейся то там, то тут. Я слышал, как санкюлоты, чувствуя в нем гения революции и своего страстного защитника, умоляли его:

— Марат, спаси нас!..

Я слышал его знаменитую речь, произнесенную в ратуше, пламенную речь, начинающуюся словами:

— Поднимайся, народ-суверен!..

А потом, в Конвенте, он руководил последним туром борьбы. Он отдавал распоряжения, повелительным тоном указывал, кого внести в проскрипционный список, кого выбросить из него. И никто не подумал спорить. Никому из членов Конвента, этих великих мужей, в числе которых были и Дантон, и Робеспьер, и десятки других, даже в голову не пришло, что можно ослушаться Марата!..

Да, это был его день.

И он закончился так, как должен был закончиться.

Жиронда пала.

Ее лидеры были выведены из состава Конвента и арестованы.

Но, вложив в этот день все свои силы, всю энергию, Марат израсходовал последнее.

И слег — это было неизбежно.

* * *

…Тихо тикают часы.

В доме мир и покой.

Марат неслышно работает в своем необычном кабинете.

Симонна и Жаннетта возятся на кухне.

Гражданка Обен шелестит газетными листами.

Мир и покой.

Я снова берусь за свой дневник и просматриваю предыдущие записи…

* * *

…Первое время больной Марат был очень разговорчив. Никогда еще он столько не говорил со мной, как в эти июньские дни. Никогда, если не считать его исповеди в ночь на 23 января 1790 года…

Он был совершенно не удовлетворен результатами дней 31 мая — 2 июня.

— Ты думаешь, — говорил он мне, — мы завершили революцию? Ошибаешься, мой дорогой. Все меры, принятые до сих пор, были непродуманными, обманчивыми и случайными, если только принимались они с чистыми намерениями. Можешь ты сказать, что уничтожены голод, нищета, анархия, рабство гражданской войны? Я не могу. Каким было положение три года назад, таким оно осталось и сегодня, таким оно останется и впредь, пока небу не будет угодно даровать французам зерно здравого смысла, чтобы положить конец своим бедствиям…

Он считал, что сейчас главное — добиться полного единства между Горой Конвента и санкюлотами. Он требовал этого в своей статье от 8 июня и в своих многочисленных письмах Ассамблее.

Но Конвент не был склонен идти навстречу его призывам.

После 2 июня Конвент повернул назад. Депутаты, напуганные силой народного движения, обнаруживали крайнюю нерешительность. Болото диктовало свои условия Горе. Гора словно застыла в оцепенении. И все отвернулись от человека, который заставил их повиноваться своим приказам в день восстания.

Мало того. Его снова начинали обвинять в стремлении к диктатуре!..

— Дурачье, — возмущался Марат, — они ничего не понимали раньше, они все еще ничего не понимают и сейчас. Они словно не видят, что мне их диктатура нужна так же, как корове седло.

— Но ведь вы всегда проповедовали эту идею в ваших статьях и памфлетах! — напомнил я.

— То было давно, сейчас я на многое смотрю другими глазами.

— И вы не настаиваете больше на триумвирате?

— Триумвират?.. Не смеши меня, мой мальчик. Я очень люблю и уважаю своих товарищей по «триумвирату», по они могут быть носителями неограниченной власти еще меньше, чем я… Робеспьер не предназначен для того, чтобы быть вождем партии: он избегает шума и бледнеет при виде обнаженной сабли! Горе республике, если он когда-либо окажется у власти…

— А Дантон?

— О, этот человек объединяет в себе таланты и энергию — он мог бы многое сделать. Но он не сделает ничего. Его естественные наклонности увлекают его так далеко от какой бы то ни было идеи господства, что он стульчак предпочитает трону…

Мы оба рассмеялись. Потом я спросил:

— Так, значит, вы полностью отказались от идеи диктатуры?

Марат стал серьезным.

— Нет, не отказался. И никогда не откажусь. Без диктатуры мы не сломим врага и никогда не увидим свободы, равенства и счастья. Но сейчас я думаю о диктатуре иначе, чем год назад. Она непосильна для одного человека. Или даже для троих. Диктатура должна быть коллективной. Как ты думаешь, почему я с таким упорством ратовал за организацию Комитета общественного спасения? Я надеялся, что он станет подобным органом коллективной диктатуры и спасет страну от врагов…

Марат тяжело вздохнул.

— К сожалению, вышло не то. В комитете сидят не те люди. Там хозяйничает негодяй Барер, а Дантон пляшет под его дудку. И вот первые результаты: многие государственные люди бежали из-под ареста и поднимают мятежи в департаментах. А Лион?.. Они проморгали Лион, они не спасли от ареста Шалье, хотя я и бился за него… Теперь отвоевать Лион будет очень трудно… А генералы-дворяне, которых они ставят во главе министерства и армии? Они забыли о Лафайете и Дюмурье! Им надо, чтобы Богарне, Кюстин или Бирон раскрыли все свои таланты на поприще измены, тогда они, быть может, опомнятся?.. Да, друг мой, нынешний Комитет общественного спасения можно назвать скорее Комитетом общественной погибели…

Он терзался. Он забрасывал письмами Конвент. Но братья-депутаты не отвечали на его призывы. Трудно поверить, но в середине июня, поднявшись с ложа страданий, он нашел в себе силы отправиться в Конвент, чтобы там с трибуны изложить свою программу действий. Два дня, 17 и 18 июня, превозмогая мучения, он держался на ногах…

Это было в последний раз.

Но и потом, уже не поднимаясь с постели, он продолжал доказывать, предупреждать, предостерегать, настаивать.

И газета его выходила все так же регулярно…

* * *

…Около полудня раздался снова тот же чужой, дребезжащий звонок.

Симонны не было дома.

Я хотел выйти открыть, но услышал, что уже открыли.

В этот момент Марат позвал меня, прося передать ему последний номер газеты, лежавший на табурете. Когда я вошел в прихожую, то увидел гражданку Обен, что-то ворчащую себе под нос и разглядывающую сложенный вчетверо листок бумаги. — Кто это был?

— Да шляются здесь разные… Какая-то потаскушка… Требовала Марата… Я отругала ее как следует и выставила за дверь, она же оставила вот это…

Консьержка передала мне письмо. Поскольку оно не было запечатано, я развернул и прочел:

«Я приехала из Кана. Вы, руководясь любовью к народу, безусловно найдете желательным ознакомиться с подготовляющимися там заговорами. Я ожидаю ответа».

Эта короткая записка, написанная корявым почерком, не понравилась мне. Конечно, приходила утренняя посетительница. Что ей нужно? Почему такое упорство? Всем известно, что в Кан бежали многие жирондисты, в том числе Петион и Барбару. Всем известно, что они заговорщики и готовят мятеж на западе. Что еще может она сообщить по этому поводу? А может, она маньячка?..

Я спрятал письмо в карман.

Когда вернулась Симонна и я рассказал о случившемся, она нахмурилась.

— Вот видишь, а ты говорил, не придет… Пришла…

— Как быть с письмом? — спросил я. Симонна посмотрела на меня удивленно.

— Отдать Марату, разумеется. Ведь мы не можем от него это скрыть. Да потом, если она пришла два раза, то все равно придет и в третий…

Я отдал письмо Марату.

И был, конечно, изруган за то, что не впустил просительницу.

Я не стал объясняться. Да и что я мог объяснить?..

* * *

…Я часто задумывался над одной и той же проблемой. Мне хотелось выяснить для себя: чем же отличался Марат от других вождей Горы, в первую очередь от Робеспьера? Внутренне я чувствовал это различие, но никак не мог облечь его в четкую форму.

Мне помог неожиданный единомышленник.

После термидора в моих руках случайно оказалось несколько донесений агента-наблюдателя жирондистскому министру внутренних дел. Они относились ко второй половине мая 1793 года. И что же я вычитал в них!..

Агент Дютар писал:

«…Якобинцы распадаются на две партии, очень различные и обособленные друг от друга. С одной стороны, это люди образованные, собственники, которые думают больше о себе, чем о других; к их числу относятся Сантер, Робеспьер и большая часть членов Горы. С другой стороны, это вожаки низов, которые частично господствуют в Якобинском клубе и, главным образом, у Кордельеров их вождь — Марат».

И дальше:

«Очень часто, читая статьи Марата, я ловлю себя на том, что думаю: «А ведь он прав!» Слишком часто уж паши великие умники, погрязая в метафизических отвлеченностях, забывают о реальном народе. Марат единственный остается с народом, всегда с народом… И, ей-богу, мне, подлинному патриоту, трудно не стать маратистом…»

Честный Дютар! Что сделали с тобой твои хозяева, я не знаю, но вряд ли им подошел агент, говоривший от глубины сердца и вовсе не то, что им хотелось.

Но ты прав, Дютар, тысячу раз прав.

Робеспьер и многие из его соратников были отвлеченными резонерами. Они говорили о добродетели, однако не знали живого народа, да и не очень-то хотели его узнать, а народные восстания приводили их в ужас…

«Робеспьер избегает шума и бледнеет при виде обнаженной сабли» — как это точно было схвачено!

Марат же был совсем другим. Он жил интересами обездоленных и угнетенных; когда-то они скрывали его от сильных мира, теперь же видели в нем своего друга и вождя. И он помогал им не высокопарными тирадами, но делами, подчас самыми простыми делами…

В дни болезни он продолжал принимать всех, нуждающихся в нем. И никто не уходил из квартиры на улице Кордельеров с пустыми руками. А если Марат сам не мог помочь, он направлял туда, где можно было рассчитывать на доброе отношение и поддержку.

Это очень хорошо показал Огюстен Робеспьер, человек простой и сердечный, в одном из своих частных писем, написанных уже после смерти Друга народа:

«…Вы должны знать, что Марат жил как спартанец, он ничего не тратил на себя, отдавая все, что имел, обращавшимся к нему за помощью. Он не раз говорил мне и моим коллегам: «Мне больше нечем помочь этим несчастным, я пришлю к вам кое-кого из них», и он много раз так делал…»

Удивительно ли, что после смерти Марата в семье осталась одна ассигнация, достоинством в 25 су?.. Это был весь капитал, нажитый им за годы революции…

Сопоставим, дорогой читатель.

Дантон умер помещиком — после него остались дома, угодья, пахотные земли. Собственность Робеспьера по посмертной оценке равнялась примерно тысяче ливров.

А Марат в день смерти имел 25 су, и это было все, ибо квартира бралась внаем, а мебель — напрокат.

Я не могу говорить об этом без слез. По-моему, ассигнация в 25 су характеризует его лучше, чем десятки томов исторических исследований!..

* * *

…После обеда Марат не пожелал отдыхать. Он заявил, что ему нужно закончить для завтрашнего номера статью об изменнике Кюстине, а тут с минуты на минуту должны принести корректуру. С ним никто не спорил — это было бесполезно.

Жара, казалось, достигла своего предела. Мы были словно вареные, и я удивлялся Марату, который мог при этом еще сидеть в почти горячей воде. Я взглянул в его страдальческое лицо. Мокрое, набрякшее и белое, оно напоминало тесто, но темные зрачки глаз были такими же пронизывающими и пытливыми, как всегда. Мог ли я думать, что вижу его живым в последний раз?..

Симонна занялась приготовлением лекарства. Это была микстура, прописанная доктором Субербиелем, состоявшая из миндального молока с разведенной в нем глиной; строго определенную дозу глины нужно было предварительно очень мелко растолочь. Лекарство не помогало, но Симонна тщательно готовила его каждый день в одно и то же время.

Пробило семь. Пришел гражданин Пилле, принесший корректуру. Вместе с Пилле зашел и Лорен Ба; словно в объятиях, он нес обеими руками кипу бумаги, только что купленной в магазине Бушара. Передав бумагу гражданке Обен, комиссионер остался в столовой, Пилле же прошел к Марату. Я слышал их разговор: они обсуждали последние события. Между прочим, Пилле заметил:

— Жак Ру сдал в типографию брошюру — ответ на твою статью от 4 июля.

Марат, казалось, пропустил эти слова мимо ушей…

* * *

…Жак Ру… Я ничего не знаю об этом человеке, да и видел-то его всего раз в жизни, при обстоятельствах, о которых было рассказано выше.

Но я знаю, что в былые времена Ру помогал Марату и что Марат нашел безопасное убежище в его доме. Мне известно, что Марат всегда хорошо отзывался о Жаке Ру и всего полгода назад с благожелательностью упоминал о нем в одной из своих статей. Мне известно, наконец, что Ру, так же как Варле и Леклерк, принял деятельнейшее участие в подготовке и проведении дня 2 июня.

Поэтому, когда 4 июля я прочитал статью, где Марат взваливал на плечи Жака Ру какие-то весьма странные преступления, я, чрезвычайно удивленный, предстал пред учителем.

— Ты насчет Ру и компании, — кисло процедил Марат, едва взглянув мне в лицо.

Я молчал.

— Ну говори же, возмущайся, ругай меня, называй неблагодарным… Говори же, черт возьми, что-нибудь…

Я молчал.

Тогда заговорил он сам. Заговорил с горячностью.

— Вот уже четыре года толкуем мы о свободе и не имеем о ней ни малейшего представления. Знай же, что свобода создана не для безумцев, не для бешеных, не для злых, но для добродетельных людей, которые не хотят ею злоупотреблять…

«Не для бешеных»?.. Я знал, что жирондисты называли Ру и Варле «бешеными».

Марат продолжал:

— Свобода мнений должна быть неограниченной, но для пользы отечества, а не для его гибели. Все должно быть разрешено для его блага, но не во вред ему. Патриотическая партия должна уничтожить вражескую клику или сама будет уничтожена…

— Но ведь государственные люди сброшены со счетов…

— Нет, не сброшены. А Лион? А Вандея? А Кальвадос?.. А кроме всего, есть еще и эти неистовые «лжепатриоты», которые страшнее, чем аристократы, ибо пользуются патриотической маской, чтобы ввести в заблуждение добродетельных граждан…

— Учитель, к чему вы все это мне говорите? Вы могли бы подобное с успехом изрекать в Якобинском клубе, но мне-то зачем? Я ведь знаю, что эти «лжепатриоты» боролись плечом к плечу с вами, а их требования — разве это не ваши требования? Не вы ли утверждали, будто скупщиков и спекулянтов нужно вешать у дверей их лавок? Не вы ли требовали, чтобы неимущим отдали достояние бежавших богачей? Не вы ли всегда крушили тех, кто утеснял санкюлотов?.. А тут вдруг «добродетельные»… Да вы, право, заговорили языком Робеспьера!..

Он не ожидал от меня такого выпада. Он молчал и отдувался, и мне стало жаль его. Потом он сказал:

— А хотя бы и Робеспьера?.. Сейчас, друг мой, запомни это, нельзя раскалывать единства. Я уже столько дней твержу о единении Горы и санкюлотов! Только в этом случае мы справимся с врагами и будем свободны…

Он снова замолчал, словно тщательно обдумывая то, что собирался мне сказать. И потом заговорил уже совсем иным, тихим и проникновенным тоном.

— Видишь ли… В чем-то ты прав. В чем-то и они правы. Но они выступили в самый неподходящий момент. Надо знать, когда что говорить и когда что требовать.

Пока они подрывали могущество Жиронды, это было хорошо. Но сейчас, сейчас что они подрывают? Новую демократическую конституцию, вдохновленную учением великого Руссо!.. Республику, одолеваемую врагами, изнывающую под тяжким бременем голода и контрреволюции!.. Вот во что они бросают камень!.. Робеспьер понимает это и борется с ними уже больше месяца. Я долго молчал. Но я должен был в конце концов помочь ему!..

Обессилев, он упал на подушки.

Больше нам уже не довелось беседовать на эту тему. Во время его последней встречи с Ру я, к сожалению, отсутствовал.

Но ведь известно, что «бешеные» остались верны памяти Марата, а Ру даже продолжал выпускать его газету, издаваемую якобы «тенью Марата»…

* * *

…Третий за этот день дребезжащий звонок раздался в то время, когда Марат заканчивал свой разговор с гражданином Пилле.

Все последующее так четко запечатлелось в моем мозгу, что и сейчас, много лет спустя, я помню точно, кто где стоял, какое движение сделал, какие слова сказал…

Солнце, заходя, ярко освещало прихожую через открытую кухонную дверь.

Девушка среднего роста, в светлом платье и темной шляпке, стояла на пороге. Она держалась уверенно и спокойно. Гражданка Обен, только что открывшая ей дверь, пыталась что-то ей доказать, по девушка не обращала на нее ни малейшего внимания. Взгляд ее внимательных голубых глаз скользнул по моему лицу.

Гражданин Пилле, простившийся с Маратом, шел по коридору к входной двери. Симонна провожала его. Лорен Ба выглядывал из столовой.

Увидя уже знакомую ей посетительницу, Симонна чуть побледнела и спросила, что ей нужно.

Девушка уверенным тоном потребовала, чтобы ее пропустили к Марату.

Симонна пожала плечами:

— Но надо, по крайней мере, спросить, может ли он вас принять!

Поскольку Пилле, уходя, не закрыл дверь ванной, Марат услышал эти слова и крикнул:

— Могу, конечно, могу! Пропустите ее!..

Симонна провела посетительницу через столовую и плотно закрыла за ней дверь.

Прошло около четверти часа.

Симонна продолжала размешивать лекарство. У нее вдруг вырвался возглас:

— И что можно делать там так долго!.. Я улыбнулся:

— Ревнуешь?..

Симонна вспыхнула:

— Этого уж я от тебя не ожидала, Жан. Подобная шутка выглядит кощунством…

Я и сам понимал, что шутка не очень удачная. Я хотел было извиниться перед Симонной, но в это время она, рискнув нарушить беседу, вошла к Марату, чтобы спросить, довольно ли глины на одну порцию. Я слышал, что Марат ответил утвердительно.

Выйдя из ванной и снова закрыв дверь, Симонна направилась в кухню, чтобы поставить на стол тарелку. Но едва она успела это сделать, как из ванной раздался какой-то звук, похожий не то на бульканье, не то на хриплое рыдание.

Затем отчаянный, нечеловеческий голос закричал:

— Ко мне, мой друг!..

Это был конец.

Глава 24

Вероятно, отец мой был прав: напрасно я занялся медициной.

Я, конечно, неплохой хирург-практик, но никаких Америк в своей специальности не открою — я не Дезо и не Дешан.

Чем заметнее ускоряется бег времени, чем быстрее проходят годы, тем явственнее охладеваю я к хирургии; и если бы не нужда в хлебе насущном, ей-богу, давно бы расстался с ней.

А между тем у меня есть иная, возрастающая страсть: уже много лет, начиная со встречи с милым старичком Госленом, я поклоняюсь музе Клио…

Даже читая произведения литературы, я смотрю на них взглядом историка. Листая труды кое-кого из моих современников, скажем Ретифа или Мерсье, претендующих на внимание будущих поколений, я удивляюсь, как мало использовали эти писатели свои возможности очевидцев и участников.

Поэтому-то я и рассказал вам, мой любезный читатель, много такого, что на первый взгляд может показаться не строго обязательным для создания образа Марата, но без чего не будут понятны условия, в которых мой друг действовал, и, главное, чего вы сами не увидите никогда.

Поэтому-то сейчас мне и хочется рассказать о той, вокруг которой сложилось уже в мое время так много легенд, что подлинный ее облик, равно как и истинные причины ее поступка, совершенно в них растворился. Эти легенды освещают ее фигуру ложным светом мифического и бескорыстного героизма.

Должен заметить, что преступление Шарлотты Корде ошеломило обывателей Франции девяносто третьего года.

Эта молодая девушка, связанная родством с великим Корнелем, получившая религиозное воспитание, явилась в Париж с обдуманным намерением убить человека и совершила убийство хладнокровно и без колебаний, а потом так же бестрепетно встретила ужасную смерть, которую мужественно ждала целых три дня. Не превосходит ли это Цинпу и не бледнеет ли перед этим поступок Брута?.. Так полагал несчастный Адан Люкс[14], так думали и многие другие; во всяком случае, в результате деяния Шарлотты Корде у нас чуть ли не возник культ убийства. После революции поэты воспевали ее; имя ее сделалось синонимом героини, ее преступление вдохновило многих артистов, живописцев и скульпторов; и если статуя ее до сих пор не воздвигнута на одной из наших площадей, то только потому, что каждая новая власть опасается сделать это официально, ибо убийство всегда остается убийством, и канонизировать его — значит рисковать собственной шкурой перед клинком злоумышленника…

Должен признаться, что она поразила и меня.

Сколь ни сильно было мое личное горе, как ни раздирала меня естественная ненависть к ней, отнявшей жизнь у самого близкого мне человека, я не мог, не изумляясь, смотреть на то олимпийское спокойствие, ту нарочитую бесчувственность, которые она старалась придать каждому своему движению и слову.

Она была величественна, когда на один из вопросов Фукье-Тенвиля ответила: «Чудовище, он принимает меня за убийцу!» Она внушала трепет, когда заявила: «Мне не понадобилось ненависти других, достаточно было моей собственной». Она казалась необычной, когда, желая отблагодарить адвоката, поручила ему заплатить свои маленькие тюремные долги. Она, впрочем, необычна во всем: в бесстрашии перед эшафотом, в своих письмах, в своей ясной и простой манере держаться перед судьями. Я думаю, что, если бы ее предок Корнель написал для нее роль, он при всем своем гении не смог бы придумать таких речей и жестов, которыми она щеголяла перед зрителями.

В чем же тут дело? Откуда в этой преступнице столько самоуверенности и твердости, которых не смогла поколебать даже рука палача?..

Меня сразу насторожила одна подробность.

При аресте Шарлотты у нее нашли спрятанные на груди две бумаги, сколотые булавкой. Одна из них была довольно выспренным обращением к французскому народу, другая — выпиской из метрического свидетельства. Что побудило убийцу, идущую на свое черное дело, запастись этим последним документом? Только одно: боязнь остаться неизвестной, в случае если бы народ расправился с ней на месте преступления.

Стало быть, она заботилась, чтобы потомство узнало о ней; она искала славу, пусть даже славу Герострата; она шла на преступление в надежде остаться в веках!..

Только оценив по достоинству эту предпосылку, можно было понять ее поведение на суде и многое другое. Во всяком случае, это был ключ, и, имея его в руках, я попытался проникнуть в тайну души этой страшной женщины.

Я перекопал множество документов и говорил с разными людьми; я побывал в Кане и усердно мерил шагами те улицы, по которым ходила она; я смотрел на заброшенный дворик сквозь маленькое оконце из цветных стеклышек в свинцовых переплетах, которое освещало ее крохотную комнатушку; одним словом, я проделал все то, что мог выполнить пытливый и заинтересованный современник, чтобы затем выступить в роли историка.

Результаты моих изысканий я и доверяю нижеследующим страницам этой повести.

Она родилась 27 июля 1768 года в маленькой деревушке Линьери, в семье хотя и дворянской, но едва сводившей концы с концами. Родовое имя Мари Шарлотты — де Корде д'Армон — происходило от названия поместья, принадлежавшего другим людям и находившегося в Аржантейском округе. Она рано лишилась матери; два брата ее, заядлые роялисты, эмигрировали в начале революции, а отец, Жак Франсуа д'Армон, был известен как автор единственной брошюры, выпущенной им в 1790 году против майората, по вине которого он остался без средств.

Итак, первое, что бросается в глаза при взгляде на семью Шарлотты, — благородство происхождения и бедность. Подобный сплав порождал тип человека-отщепенца, замкнутого в своей фамильной гордости и живущего иллюзиями, которые он сам себе создавал.

Шарлотта воспитывалась в монастыре. Потом, когда революция уничтожила церковные корпорации, она нашла убежище в Кане, у дальней родственницы, госпожи Кутелье де Бретвиль. Эта старая дама не отличалась человеколюбием и общительностью. Она заперла девушку в одну из самых скверных и отдаленных комнат своего дома и почти не интересовалась ее жизнью.

Впрочем, все это вполне устраивало юную затворницу. Она была бедна и, следовательно, не могла вращаться в том кругу, к которому принадлежала по рождению. Ей оставались одиночество и пыльные книжные полки, на которых можно было найти нечто созвучное настрою ее души. Известно, что уединение как нельзя больше способствует усиленной работе мысли. В тиши своего укромного жилья Шарлотта переживала волнения внешнего мира, не растрачивая в соприкосновении с ними того пламени, которое пылало в ней самой и которое еще сильнее разгоралось под влиянием книг.

Революция всколыхнула душу юной аристократки. Она чего-то ждала. Она полагала, что воскреснут античные образы, столь любимые ею, что герои-дворяне своими подвигами преобразуют страну и поставят на должное место обиженные роды. Ожидания не оправдались. Вместо прекрасного принца на сцену вышел пропахший луком санкюлот. Презренная чернь уничтожила то немногое, что оставалось священным для девушки: гербы, титулы, сословные традиции, а король, последняя опора дворянства, ползал на коленях перед этими чумазыми, пока не дополз до ступенек эшафота. Провозглашение республики окончательно похоронило надежды Шарлотты Корде…

* * *

Прервем на минуту наш рассказ.

Я прекрасно знаю, какой вопрос давно уже вертится у вас на языке, любезный читатель.

Что ж, сейчас самое время ответить на него.

Итак: была ли красива девица Корде?..

Вы бы, разумеется, желали, чтобы я ответил безусловным «да».

Это естественно — героиня должна быть красива, даже если это героиня демонического склада.

Таковой и сделали Шарлотту все последующие легенды и многочисленные живописные портреты. Ее красоту воспели в стихах и в прозе, и ныне было бы дурным тоном в этой красоте сомневаться.

Но вот два словесных портрета, сделанные непосредственно в дни рокового события.

Арман из Мёза, депутат Конвента, якобы присутствовавший на первом допросе Шарлотты, описывает ее такими словами:

«…Небольшого роста, сложения скорее сильного, чем нежного, с овальным лицом, прекрасными, хотя и крупными чертами, проницательными голубыми глазами, с несколько строгим выражением. Нос у нее был хорошо очерчен, рот красив и зубы великолепны; волосы каштановые, руки и кисти рук могли служить образцом художнику; ее манеры и движения дышали грацией и достоинством, а то, что я увидел лишь благодаря ее несчастью (когда ее корсаж расстегнулся), было достойно резца Праксителя…»

А вот как рисует ее реестр Революционного трибунала:

«…Эта женщина не была красивой. Лицо ее казалось скорее мясистым, нежели свежим, оно было грубо и безобразно. Лишенная грации и нечистоплотная, как почти все философы женского пола, она имела мальчишеское сложение и мужеподобные манеры. Ее полноты и молодости было достаточно, чтобы ее сочли интересной, но ведь ей оказалось двадцать пять лет, то есть, по нашим понятиям, она была почти старой девой. Она не знала, что такое чувство стыда и скромность…» и так далее.

Ну как, читатель? Вы удовлетворены?..

Истинность первого из приведенных портретов, считающегося классическим, должна быть подвергнута серьезному сомнению. Я лично уверен, что этот целомудренный распутник Арман из Мёза не видел ни того, что «было достойно резца Праксителя», ни всего прочего, что он описывает, поскольку взято оно из вторых рук. Арман утверждает, что допрос, на котором он присутствовал, происходил в Комитете общественной безопасности, а в действительности допрос этот происходил на квартире Марата и никакого Армана там не было…

Вот так-то познается историческая истина!

Но не отчаивайтесь. У вас, слава богу, есть нелицеприятный свидетель, который наблюдал преступницу неоднократно, как на квартире Марата, так и в трибунале, наблюдал внимательно и жадно, словно догадываясь, что ему предстоит все описать подробно и беспристрастно. Этот свидетель — ваш покорный слуга.

Истина находится где-то посередине. Возьмите характеристику Армана, сложите с описанием реестра трибунала и разделите пополам — вы получите довольно верное представление о наружности Шарлотты Корде.

Она не была безобразной, но еще менее может быть названа красивой. Ширококостная и приземистая, она ходила тяжелой поступью; в ней было больше мощи, чем грации, — отсюда и тот поразительный по силе удар, который вызвал удивление Дешана и других, обследовавших рану Марата. Лицо ее было правильным, но неприятным, оно не вызывало симпатии. Симонна точно подметила уже при первой встрече холодность ее глаз. И вообще от нее веяло холодом; странный контраст с внутренним жаром, жаром ненависти и честолюбия!..

Шарлотта Корде могла вызвать удивление, но не любовь.

В ней не было ничего, что пленяет мужчину.

Людям, не допускающим мысли, чтобы женщина вошла в историю, не пройдя сначала сквозь страсть, было угодно создать для нее кое-какие романтические историйки. Так, утверждали, что у нее была связь с графом Бельзенсом, убитым народом в 1790 году, и воспоминание об этой связи осталось якобы в душе Шарлотты вместе с мрачными мыслями об отмщении. Говорили также, будто ее преследовала тень Буажюгана де Менгре, захваченного в 1792 году с оружием в руках и расстрелянного как изменника родины. Я не нашел ни единого факта, способного подтвердить эти версии. Конечно, весьма вероятно, что народные расправы с теми или иными представителями старого порядка укрепляли ненависть Шарлотты к революции, но отсюда до приписываемых ей романов целая пропасть; они не только недоказуемы, но полностью противоречат самой натуре преступницы.

Именно постоянное уединение, сосредоточенность в себе, одиночество, грозившее ей и в будущем, — все это воспитало подлинную девицу Корде.

Она стала мономанкой.

Не имея иного выхода, ее внутренние помыслы сосредоточились на одной навязчивой идее. Она понимала, что ей не по силам сокрушить ненавистную революцию. Но она вполне бы могла устранить одного человека, вождя революции. Вот единственное направление, которое приняла ее мятущаяся мысль ко времени установления республики.

Оставалось решить: кого же именно?

* * *

Странно, бесконечно странно на первый взгляд, почему ее выбор остановился на Марате.

Конечно, о Друге народа в провинции ходило много россказней, но ведь и было известно, что Марат тяжело болен; многие считали даже, что он умирает. Между тем заслуженной славой вожаков Горы пользовались такие люди, как неподкупный Робеспьер или Дантон, «человек 10 августа». Эти двое обладали прекрасным здоровьем и могли прожить долго: они ведь были молодыми, не в пример Марату. Почему же не на них остановила свой холодный взор маньячка, решившая стать новой Юдифью?..

Я постоянно держу в мыслях фразу из письма, отправленного мне Маратом вскоре после первой стычки с Жирондой: «И если я неожиданно паду от руки убийцы, в твоих руках будет нить. Она приведет к источнику».

Нить привела меня к событиям, последовавшим за днем 2 июня.

* * *

Если установление республики вызвало гнев и отчаяние девицы Корде, то это длилось недолго. Вскоре она о радостью заметила, что республика не так уж едина, как об этом твердилось в декретах. Во Франции оказалось как бы две республики. Одна явилась воплощением мечты порядочных людей, не чуждых философии, прежде боровшихся за спасение короля, а ныне дающих образец добродетельной умеренности. Другая же была исчадьем анархии и злобы низов, достоянием презренных санкюлотов, стремящихся все перекроить и переиначить, ступая по крови и грязи вслед за свирепым Маратом…

Так представлялась разгоряченному мозгу Шарлотты сущность борьбы Горы и Жиронды.

И поэтому, когда после победы Горы многие видные лидеры Жиронды, бежав из якобинского Парижа, прибыли в Кальвадос и очутились в Кане, она потянулась к ним всей силой своей души. Она слушала их речи, она ходила за ними по пятам и наконец стала появляться в здании интендантства, где государственные люди разместили свою штаб-квартиру.

Из числа беглецов особенно выделялись Петион, Бюзо, Барбару и Луве; именно с ними чаще всего встречалась Шарлотта.

На первых порах они не заметили горевшего в ней фанатизма, а Петион, иронически величавший ее «прекрасной аристократкой», все время подтрунивал над ней. Она хотела играть роль Эгерии жирондистов, но эти господа, познавшие утонченность бесед Манон Ролан, не принимали всерьез невзрачную провинциалку.

Только один из них отнесся к ней с известным вниманием.

Это был марселец Барбару, в прошлом ученик Марата, сейчас же — самый яростный из его врагов.

И здесь молва стала искать романтическую подоплеку.

Говорили, что Барбару, красоту которого некогда прославляла мадам Ролан, пленил Шарлотту и сам ответил на ее страсть. Но это вряд ли соответствует истине. Красота Антиноя жирондистов к этому времени сильно потускнела: он ожирел, страдал одышкой и отнюдь не искал любовных встреч. Просто, найдя прилежную слушательницу, он произносил перед пей свои диатрибы против монтаньяров и главного их чудовища — Марата.

Слова эти падали на благодатную почву.

В своих публичных выступлениях им вторили другие жирондисты. Все они в равной мере ненавидели Друга народа и не делали из этого секрета.

Его ненавидели больше, чем Робеспьера.

Значительно больше, чем Дантона.

Ведь именно он был тем «человеком 2 июня», из-за которого они потеряли власть и теперь должны были уносить ноги.

Вот куда привела меня нить.

Вот кто несет действительную ответственность за страшную смерть моего друга.

* * *

…Утром 9 июля 1793 года Шарлотта Корде покинула дом госпожи Бретвиль. В руках у нее была папка с рисунками. Встретив маленького Люнеля, сына столяра, которому она иногда дарила картинки, Шарлотта вручила ему на этот раз всю папку со словами:

— Возьми ее, будь послушным мальчиком и поцелуй меня: больше мы никогда не увидимся.

Уже четыре дня сундук ее стоял в бюро дилижансов, поскольку было решено, что она с подругами уедет в Англию. В действительности же, получив вчера от Барбару письмо к члену Конвента, единомышленнику жирондистов, Шарлотта собиралась в Париж. Ровно в десять она отбыла.

Если судить по ее запискам об этом путешествия, составленным четыре дня спустя, то оно проходило довольно весело: соседями ее были «добрые монтаньяры», оказывавшие ей различные знаки внимания, а один из них даже якобы предложил ей руку и сердце.

В четверг, 11 июля, она наконец покинула дилижанс и отправилась в гостиницу, которую ей рекомендовали еще в Кане; то был отель «Провиданс», расположенный на улице Вье-Огюстен, в доме номер 17. Она спросила комнату; швейцар, записав ее имя, кликнул коридорного и обратился к нему с трафаретной фразой: «Проводи гражданку в седьмой номер».

Удостоверено, что весь этот день она не выходила из комнаты.

Это уединение большинству историков представляется многозначительным: они изображают героиню рисующей себе картину своего преступления, сомневающейся, решающей — словом, философствующей монологами, точно героиня из старой трагедии. Действительность была проще: утомленная двумя ночами, проведенными в дилижансе, Шарлотта свалилась как убитая и проспала целый день. Только вечером она спустилась в контору гостиницы и, как истая провинциалка, уверенная, что в городе все знают все обо всем, спросила у гражданки Гролье, владелицы «Провиданса», каждый ли день Марат бывает в Конвенте. Не получив удовлетворительного ответа, она, впрочем, не настаивала и снова удалилась к себе.

На другой день, 12 июля, девушка отправилась к члену Конвента Дюперре, на улице Сен-Тома дю Лувр. Дюперре обещал провести ее в Конвент. Однако в ходе разговора девушка узнала, что Марат, вследствие усилившейся болезни, не появляется в Конвенте, и поэтому ее первоначальное намерение «поразить чудовище на самой вершине Горы» отпало. Прощаясь с Дюперре, Шарлотта не открыла ему своей тайны, но бросила многозначительные слова:

— Бегите, бегите еще до завтрашнего вечера… Вы бессильны в Конвенте — соединитесь с друзьями в Кане…

В субботу, 13 июля, она вышла из дому в шесть утра и направилась в Пале-Рояль. Обойдя галереи, она села на каменную скамью и стала ждать. В семь часов владельцы начали открывать ставни своих магазинов. Шарлотта вошла в один из них и купила за 2 франка большой кухонный нож в футляре из бумаги, выделанной под шагреневую кожу.

Выйдя из Пале-Рояля, она направилась по улице Круа-де-пти-Шан к площади Национальных побед, где еще раньше заметила стоянку извозчиков. Подойдя к одному из них, девушка сказала: «К Марату». Кучер, не знавший, где живет Друг народа, справился у своих товарищей и тронулся в путь…

…Читатель знает уже о трех ее посещениях квартиры Марата. Замечу лишь, что на случай, если ее снова не впустят, она заготовила новое письмо. Вот его текст.

«Я писала вам, Марат, сегодня утром. Получили ли вы мое письмо? Не могу верить этому, так как меня не допустили к вам. Надеюсь, что завтра вы дадите мне свидание. Повторяю вам, я приехала из Капа; мне нужно открыть вам важнейшие для спасения республики тайны. Кроме того, я подвергаюсь гонению за дело свободы, я несчастна; этого достаточно, чтобы я имела право на ваше покровительство».

В этой записке поражает последняя фраза: значит, убийце было известно, что Друг народа покровительствует всем несчастным! Она пользовалась этим, чтобы вымолить у него прием; и она шла, чтобы убить его!..

Воистину, бездонна глубина сердца человеческого и бесконечны извивы совести его…

…Что происходило в течение той четверти часа, когда там, в ванной комнате, за закрытой дверью, она осталась наедине с Маратом?

В своем послании к Барбару убийца рассказывает об этом.

Она заговорила о контрреволюционном заговоре восемнадцати жирондистских депутатов в Кальвадосе. «Назовите мне имена заговорщиков», — возмущенно сказал он и взял перо, чтобы записать их. Тогда она перечислила хорошо известных ей жирондистов. «…Записав все ваши фамилии, — продолжает Шарлотта, — он сказал мне в утешение, что через несколько дней добьется гильотинирования вас всех в Париже. Эти-то последние слова и решили его участь».

Мне представляется все это сплошной ложью.

И не в том дело, что Марат не мог сказать подобных слов, — он наверняка сказал их; но невозможно поверить, чтобы именно эти слова решили его участь! Выходит, если бы он не произнес их, убийца сохранила бы ему жизнь?.. Вспомним к тому же, что Шарлотта пробыла у Друга народа более пятнадцати минут — время не маленькое — и только после вторжения Симонны нанесла свой удар. Неужели нужно было потратить четверть часа на то, чтобы обменяться двумя-тремя фразами?..

Нет, никак нельзя верить словам женщины, провозгласившей во всеуслышание, что «никто не обязан говорить тиранам правду» и что «при известных обстоятельствах все средства хороши», женщине, которая во время судебного процесса лгала даже тогда, когда правда не угрожала ее жизни.

Взвешивая все это, я составил свою версию, в которой твердо убежден и которую ныне предлагаю читателю.

…Когда девушка вошла в эту крохотную душную комнатушку, наполненную серными парами, когда увидела бледное, распухшее, искривленное мукой лицо больного, сидящего в ванне, ее не мог не объять трепет…

Нет, совсем не так представляла она все это себе…

Я совершенно уверен: какой бы злодейкой она ни была, сколь бы бесчувственной ни казалась, она не могла взирать на это спокойно: ведь она все-таки принадлежала к людскому роду! И чувство не то чтобы жалости, но хотя бы изумления перед этим несчастным страдальцем не могло не возникнуть в ее сердце.

Она, несомненно, в нерешительности остановилась, и воля, еще минуту назад такая несгибаемая, должна была покинуть ее.

Убить Цезаря на Форуме, когда тебе угрожают тысячи его телохранителей, — это героизм… А убить полутруп, смотрящий на тебя искаженным от боли взглядом? Не то же самое ли это, что убить ребенка?.. Вспомним: даже наемные злодеи, не верившие ни в бога, ни в дьявола, остановились в нерешительности перед кроватками племянников Ричарда III; могла ли молодая женщина бестрепетно вонзить нож в это измученное тело, открывшееся взору ее и такое доступное для ее удара?..

Вероятно, беседа была вялой. Вероятно, она мямлила что-то плохо слушающимся языком и заставляла Марата переспрашивать по нескольку раз одно и то же. Быть может, она даже забыла о цели своего визита… Еще момент, и она, быть может, так и ушла бы, не выполнив своего черного замысла…

Но нет. Судьбой было решено иное.

Вдруг дверь без предупреждения открылась, и вошла Симонна. Она, вероятно, смерила посетительницу нетерпеливым взглядом. Затем, задав вопрос мужу и взяв тарелку с подоконника, она удалилась.

Но этого было достаточно.

Убийца точно встряхнулась. Она вдруг поняла, что свидание сейчас окончится, что эта, другая, не допустит ее длительного пребывания здесь. И тогда с проснувшейся решимостью, оставив недавние колебания, она достала нож, спрятанный на груди, и быстро вонзила его в эту бледную, трепещущую плоть…

* * *

…Все дальнейшее было как в кошмаре.

Утратив дар речи, я стоял на одном месте, и ноги мои точно приросли к полу.

Я видел, как Симонна, чуть вскрикнув, побежала в ванную и как вслед за ней устремились остальные.

Убийца спокойно покинула комнату и, наверное, никто бы не задержал ее, ибо я превратился в соляной столб, а другие хлопотали над Маратом. Но Лорен Ба, который по-прежнему находился в столовой, понял все и бросился навстречу. Маленький и слабосильный, он схватил стул и ударил ее. Пошатнувшись, она рванулась к выходу; тогда он, точно клещ, вцепился в нее и повалил на пол.

— Буглен! — заорал он. — Ты что, не видишь?.. Скорей сюда!

Но я продолжал стоять точно истукан, а они молча катались по полу, а из ванной слышались надрывные женские вопли…

Однако, поскольку входную дверь после ухода Пилле не успели закрыть, в квартиру уже начали проникать люди, привлеченные шумом и криками.

Первым прибежал хирург-дантист Дельфонде, главный арендатор дома. Взяв на руки умирающего, он перенес его в спальню. Марат был еще жив: чуть шевеля губами, он делал тщетные усилия что-то произнести; последние биения сердца извергали из раны потоки крови…

Кровь… Кровь — вот что застилало мне глаза.

Она была повсюду. Вода в ванне стала темной. Кровью измазали стены, когда переносили Марата. Кровь разносили на башмаках по всей квартире, а ручеек ее, начинающийся у замершего тела, уже достигал кухни…

…Теперь квартира была забита народом. В прихожей два человека держали преступницу, казавшуюся спокойной и покорной. Когда явился полицейский комиссар, ее втолкнули в гостиную, чтобы приступить к допросу.

Я же все стоял и словно бы ни о чем не думал, и никому не было до меня ни малейшего дела. Я смотрел на учителя, и мне казалось, что вот он сейчас встанет и своим убеждающим голосом все объяснит мне…

А потом… Впрочем, я уже говорил, что было потом.

На этом можно было бы и кончить. Но я хочу поделиться открытием, сделанным мною 15 июля 1793 года. И еще так, двумя-тремя мыслями.

Прежде всего, я должен пояснить, почему для меня было необходимо самому провести это вскрытие.

Вы не догадываетесь?

Да потому, что я должен был своими глазами увидеть его сердце. Я должен был узнать, остался бы он жить, если бы предательский клинок внезапно не разорвал это сердце.

Вспомним: ведь считали, что он умирает.

А теперь я с полной уверенностью могу заявить тем, кто хоронил его при жизни:

— Нет! Сердце его было здоровым! Он мог бы прожить еще годы!

Вы понимаете, почему я это говорю?

Потому что в нашей революции годы стоили веков.

Потому что немедленно возникает вопрос: как бы развивалась она дальше, если бы рука убийцы не достигла своей цели? Смог бы тогда Марат что-то предотвратить, чему-то помешать?..

Некогда на подобный вопрос я отвечал сам себе с жаром и однозначно.

Теперь мой жар поубавился. Умудренный жизнью, пережив две революции и множество политических приливов и отливов, я стал много более осторожным и воздерживаюсь от однозначных ответов. Я понял, в частности, сколь трудно утверждать, что было бы, если бы…

История состоит из великого множества фактов и процессов, ускользающих от внимания современника и доступных анализу лишь далеких потомков. Когда-нибудь они сгруппируют все данные и поймут подлинные соотношения причин и следствий.

Я же могу утверждать только одно: смерть Марата оказала огромное влияние на дальнейший ход событий.

В каком направлении?

Ответ дают сами события.

Не ставя целью узнать, что было бы, если бы он остался жить, посмотрим, что произошло без него.

За два дня до удара Шарлотты Корде Комитет общественного спасения изменил свой состав: в него не был переизбран Дантон, в нем получил место соратник Неподкупного, Сен-Жюст.

Не будет преувеличением сказать, что основную роль здесь сыграли резкие нападки Друга народа на Дантона и его «Комитет общественной погибели».

Через четырнадцать дней после смерти Марата в Комитет вошел и сам Робеспьер, ровно на год ставший фактическим его главой.

К осени 1793 года Комитет оказался ведущим органом революционного правительства.

Идея Марата осуществилась: Комитет общественного спасения превратился в орган коллективной диктатуры.

Всем известны славные дела, совершенные этим «Комитетом Робеспьера». Всем известно, что именно он, очистив армию от контрреволюционных генералов, одержал блестящие победы на фронтах, нанеся сокрушительные удары внутренней контрреволюции, отвоевал Лион и Тулон, возвратил Кальвадос и другие мятежные департаменты, замирил Вандею и разрешил проблему голода.

Робеспьер — и в этом его историческое величие — в конце концов понял притягательность революционных лозунгов Марата для народных масс и напряг все силы, чтобы воплотить их в жизнь.

И он почти воплотил их.

Почти…

Я помню, как говорил мне Марат в августе 1791 года:

«Робеспьер… Он честен, он предан революции, он никогда не станет ренегатом, как другие… Но он… всегда немного запаздывает… Ему трудно принять решение, В конце концов он его примет, и решение будет правильным, по он примет его с некоторым опозданием, а опоздание иной раз становится роковым…»

Робеспьер, осторожный и осмотрительный законник, тихоня, бледневший при разговорах о диктатуре и в ужасе отшатнувшийся от Марата из-за требования отрубить пятьсот преступных голов, вынужден был стать во главе диктатуры. Он отрубил тысячи голов, но…

Контрреволюция, надевшая новую личину, пустила глубокие корни и дала густые побеги.

Робеспьер издал жестокий закон прериаля.

Но и этот закон заговорщики использовали против него.

Бертран Барер, на которого Марат с упорством указывал еще летом 1793 года как на главного врага, не был исключен из Комитета общественного спасения и стал одним из главарей нового заговора против революционного правительства.

Робеспьер метался; он ожесточенно рубил головы, но это были далеко не всегда головы врагов революции; зато силы его врагов росли.

И грянул гром термидора…

Неподкупного и его соратников не только физически истребили.

Их память предали анафеме.

Их дело окрестили преступлением.

А от Робеспьера вернулись к Марату, главному вдохновителю и идеологу революционного правительства и всей нашей революции.

Его прах выбросили из Пантеона, а славу втоптали в грязь.

Вплоть до сего дня он остается в представлении моих сограждан самым ужасным из «триумвирата», кровавым извергом, мифическим чудовищем, свирепым маньяком.

Но я уверен, что наступит день, когда люди поймут, кем был подлинный Марат и в чем его неоценимая заслуга перед ними.

Я убежден: завеса клеветы спадет, и он явится потомству в ярком ореоле своей неувядаемой славы.

И если моему бесхитростному рассказу удастся стать хотя бы крупицей в фундаменте будущего справедливого суда истории, то большей награды я и не требую у жестокой судьбы моей.

Примечания

1

Наглядным образом (лат.).

2

Своего рода (лат.).

3

Чистая доска (лат.).

4

«Бычий глаз» (франц.).

5

Сен-При имеет в виду депутатов Учредительного собрания.

6

«Все пойдет на лад!» (франц.).

7

«Черными» называли врагов революции — аристократов, носивших в это время черную одежду.

8

Ваде (1720–1757) — французский поэт, автор шуточных мадригалов и пьес.

9

Тимон (IV век до н. э.) — афинянин, известный своим человеконенавистничеством.

10

Волнения в трех полках гарнизона Нанси (август 1790 года), к которым примкнула местная городская беднота, были вызваны злоупотреблениями офицеров-дворян, регулярно обкрадывавших солдат.

11

Второе «я» (лат.).

12

Министр внутренних дел считался главным в кабинете министров.

13

Буглен не ошибся: дом Марата, как и дом Дантона на той же улице, исчезли в 1876 году в связи с прокладкой бульвара Сен-Жермен, который поглотил большую часть улицы Кордельеров.

14

Адап Люкс — депутат, очарованный убийцей Марата, опубликовал брошюру, прославлявшую преступление Шарлотты Корде; по приговору Революционного трибунала он был казнен.

Content

Левандовский Анатолий Петрович Сердце моего Марата (Повесть о Жане Поле Марате)

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть вторая

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Примечания