Бидерман Готтлоб Херберт

В смертельном бою

Глава 1

Поход на Восток

30 июня 1941 г. Летний зной царил на бескрайних равнинах Восточной Польши, и лишь движение слегка раскачивавшегося под нами поезда помогало легче перенести жару. Тяжело груженный эшелон медленно шел по беспорядочно разбросанным сосновым лесам и степям. Земля здесь была песчаной и невозделанной. Мы ехали на восток мимо маленьких ферм и деревень, пересекая извилистые реки.

Местное население не обращало на нас внимания, только дети время от времени махали нам с пыльных улиц и обочины дороги. Мужчины и женщины, за которыми мы наблюдали с большого расстояния, растворялись в мерцающем зное, когда колеса поезда оставляли их далеко позади. Мы коротали часы, сидя или лежа под безоблачным небом, расположившись на открытых грузовых платформах между прочно закрепленными на них орудиями и машинами.

Вопреки уставам мирного времени, которым ранее подчинялась наша жизнь, нам разрешили расстегнуть верхнюю пуговицу серо-зеленых мундиров и закатать рукава, чтобы мы могли почувствовать небольшое облегчение в условиях палящего зноя. Первые известия о войне с Россией дошли до нас несколько дней назад, и мы мало говорили о нашем возможном участии в сражениях. Все были уверены, что война с Советским Союзом, как и вооруженные конфликты с Францией и Польшей, быстро закончится.

На закате появились стены и башни Кракова, священного города Польши, где в соборе покоилось сердце Пилсудского. Эшелон, скрипя тормозами, медленно подкатил к полустанку, расположенному близ пыльной узловой станции. Нам разрешили выйти из вагонов. Через несколько секунд нас окружила шайка неопрятных детей, на которых часовые военной полиции, стоящие с каменными лицами неподалеку, не обращали внимания.

— Bidde urn bror, Herr,[1] — жалобно кричали дети, жадно хватая грязными руками куски хлеба, которые мы вытаскивали из сумок и отдавали им.

«Бедная Польша», — подумал я, отдавая кусок хлеба деловитой маленькой девочке в обмен на потрепанную газету. Газета была выпущена днем раньше на немецком и польском языках, и из нее можно было узнать первые новости об операции на востоке: наступали на Лемберг (Львов); Гриднов, Брест-Литовск, Вильно, Ковно и Дюнабург быстро перешли в руки немцев. Броские заголовки гласили, что было уничтожено свыше 2582 советских самолетов и 1297 советских танков. Оккупированная Советами Польша освобождалась от ига большевиков.

Вскоре военные полицейские принялись свистеть и кричать, жестами призывая нас занять свои места в поезде. Мы гурьбой взгромоздились на платформы. Колеса вагонов протестующе заскрипели, и мы медленно двинулись вперед. Я вслух читал газету солдатам нашего орудийного расчета, которые разлеглись на ровной платформе. Я оторвал взгляд от газеты и оглянулся на перрон, где теперь оставалась лишь группа ребятишек. Мы продолжали двигаться навстречу неведомой судьбе.

1 июля мы подъехали к станции, находившейся в десяти километрах к западу от Пелкини близ Ярослава. Здесь мы выгрузились и вновь двинулись на восток длинной пешей колонной (незавидный удел каждого пехотинца). На некотором расстоянии впереди нас «шенилетт», автомобиль на гусеничном ходу, взятый в качестве трофея во время Французской кампании, тащил наше противотанковое орудие.

Внезапно в нос ударил запах дыма и пепла, сохранившийся здесь, и вскоре нашим взорам предстали большие воронки и сожженная техника — поработали немецкие пикирующие бомбардировщики «штука». В конце концов наша колонна подошла к временному пункту питания, где под бдительным оком вездесущей военной полиции сестры Красного Креста, швабки, цедили холодный кофе из полевой кухни на конной тяге и половником разливали его в наши кружки. Они тщетно пытались выведать у нас последние новости из дому.

Наша длинная серая колонна тронулась в путь, оставив сестер Красного Креста позади, и походным строем стала двигаться дальше на восток. Когда нас настигли сумерки, мы укрыли технику и орудия под деревьями редкой придорожной лесополосы. Нам было приказано обеспечить противовоздушную маскировку, и мы попытались замаскировать наши позиции тонкими ветками.

На рассвете нас обогнали части обеспечения, двигавшиеся по магистрали в сторону далекого восхода. Весь следующий день мы шли следом за интендантским подразделением и во второй половине дня впервые увидели противника.

По пыльной дороге навстречу нам двигались бесконечные колонны русских пленных, одетых в потрепанную форму защитно-коричневого цвета. Многие из тех, на ком не было фуражек, привязали к коротко остриженным головам пучки соломы, служившие защитой от палящего солнца; некоторые шли босиком или были полураздеты.

Из-за странной неоднородности их одежды они казались не похожими на солдат. В их внешности воплотились черты белолицых русских, темнокожих кавказцев, киргизов, узбеков, кочевников с монголоидными чертами лица — многих народов с двух континентов, входивших в состав Советской России. Они молча, опустив глаза, прошли мимо нас; время от времени было видно, как некоторые из них поддерживают раненых, больных или тех, кто казался обессилевшим. В школе нас учили, что Европа от Азии отделена Уральскими горами; тем не менее, здесь, как мы считали в центре Европы, мы увидели Азию. Длинная колонна несчастных скрылась из вида за нашей спиной, и, когда нас настигли сумерки, мы расположились на отдых. Под усеянным звездами небом мы завернулись в маскировочные плащ-палатки и проспали до утра. 14-й противотанковой роте была отведена роль передового отряда, и мы выступили ровно в 5.00. Оседающие развалины сожженных домов были безмолвными очевидцами боев, развернувшихся в городе Ярославе во время Польской кампании, которая, казалось, проводилась очень давно, хотя с тех пор прошло всего два года. Когда в Радимо мы перешли через реку Сан, под нашими ногами оказалась уже русская земля.

Мы прошли мимо большого немецкого кладбища, оставшегося со времен Первой мировой войны. Над его воротами висела поблекшая деревянная табличка: «Памяти товарищей, павших в Дубровице». Нашей колонне не разрешили останавливаться надолго, чтобы осмотреть могилы. Мы имели смутное представление о том, сколько наших собственных могил останется возле дорог в глубине России. Вскоре на своем пути мы повстречали свежие могильные холмики с грубыми березовыми крестами, увенчанными стальными касками германского вермахта, которые нельзя было ни с чем перепутать. Эти могилы — первые безмолвные свидетели кровопролития возле дороги, ведущей на восток, — были расположены упорядоченно, рядами и колоннами. Мы пытались отвести взгляд, но могилы постоянно притягивали его. Мы продолжали движение, а безмолвные красно-коричневые холмики, казалось, звали нас к себе. Они будто бы говорили: «Не оставляйте нас здесь… Не бросайте нас в этом незнакомом месте».

Со стороны Лемберга смутно доносились звуки канонады. Дороги становились все хуже и хуже, и пыль обильно оседала на солдатах, лошадях и машинах. Когда оранжевый шар солнца стоял в зените, с трудом пробиваясь сквозь облака удушающей пыли, были видны лишь смутные очертания машины, идущей впереди нашего взвода. Пот и пыль, смешиваясь, придавали очень странный вид лицам под зелеными касками. Возле Краковиц мы вновь провели ночь под тентами, сделанными из плащ-палаток.

Наш поход в никуда продолжался. Мы двигались вперед к неизвестному нам пункту назначения. На пути нам встречались убогие деревушки, расположенные вдоль дороги. Русские женщины и дети пристально смотрели на нас из дверных проемов, вглядывались в нас, скрываясь за оконными стеклами скверного качества. Единственными мужчинами, которых можно было встретить, были престарелые ветераны минувших войн.

Жители деревень, когда мы их расспрашивали, рассказывали нам о большевиках. При этом в их глазах был виден ужас, страх перед сибирскими лагерями. Они говорили нам, что в школах висели портреты Сталина. Когда сельские учителя спрашивали: «Кого вы благодарите за хлеб насущный?» — ученики должны были отвечать: «Сталина». Нас обнадежило то, что сведения о последствиях коммунизма мы получаем из первых рук. То, что мы слышали, нельзя было считать лишь происками нашей собственной пропаганды. Нидермайер заметил:

— Теперь, увидев Россию, мы поняли, какое это счастье — быть немцем.

5 июля мы миновали Лемберг. С начала войны по городу дважды наносились мощные удары, и рано поутру из тумана проступили очертания сожженных заводов, домов, лежащих в руинах, и подбитых танков. От их еще горячих остовов валил жирный черный дым. В одном из тех немногих кварталов города, которые частично сохранились, люди выстроились в длинную очередь возле продовольственного склада. Когда мы проходили мимо, они равнодушно смотрели на нас.

Военный аэродром русских под Лембергом «штуки» привели в непригодное состояние. Повсюду виднелись почерневшие самолеты и вдребезги разбитая техника, и во время привала солдаты бродили среди обломков, фотографировали друг друга на фоне разбитых советских самолетов, с любопытством отыскивали и подбирали сломанные детали, ни на минуту не забывая об инструкциях, строго запрещавших мародерство и несанкционированные реквизиции взятой в качестве трофеев техники противника. Война с Советским Союзом шла всего несколько дней, и мы с интересом рассматривали все, что было связано с Советской армией.

Наш поход продолжался всю первую половину июля. День за днем мы встречали на своем пути огромное количество подбитых русских танков. Вдоль обочин то здесь, то там попадались перевернутые тягачи с прицепленными к ним полевыми пушками. На полях виднелись многочисленные артиллерийские позиции, оставленные русскими. Они оказывались невредимыми — быстрая атака наших войск застала врасплох оборонявшихся советских солдат.

Мы удивились тому, как хорошо была моторизована Советская армия. Наша артиллерия была представлена в основном орудиями на конной тяге, как во времена Первой мировой войны. Могилы немецких и русских солдат теперь оказались вблизи друг от друга: немецкие могилы, отмеченные грубыми деревянными крестами, находились справа от дороги, а русские — слева. Русские могилы остались безымянными. Могилы обозначали лишь винтовки и штыки, воткнутые в рыхлую землю. Немецкие могилы были увенчаны характерными стальными касками, а на некоторых крестах на льняных бечевках висели личные знаки в надежде на то, что их подберут и зарегистрируют.

8 июля, когда подошли к Бродам, на широкой, изрытой глубокими колеями дороге мы обогнали интендантские подразделения и подразделения связи 71-й дивизии 6-й армии. Связисты сообщили нам, что дивизия при взятии Лемберга потеряла 600 человек убитыми и ранеными, и с уверенностью заявили, что война должна кончиться через несколько недель.

Наше наступление остановилось на старой границе между Россией и Галицией. Мы ожидали встретить ожесточенное сопротивление противника, когда 6-я и 17-я армии достигли линии Сталина, представлявшей собой ряд бункеров и хорошо укрепленных опорных пунктов. Мы были разочарованы, когда узнали, что 132-й пехотной дивизии было приказано оставаться в резерве, — большинству из нас хотелось побывать на передовой до неизбежной капитуляции Советского Союза.

14 июля ничего примечательного не произошло. Жизнь наша была скучной: мы видели дороги шириной 100 метров, по которым шел транспорт, пыль, грязь, палящий зной, грозы и бескрайние поля, где лишь изредка попадались негустые скопления деревьев, растянувшиеся до горизонта. Вдали виднелись крытые соломой колхозные постройки, и мы ориентировались по ним, как по пальмам в пустыне, чтобы выйти к незамысловатым колодцам. Нам говорили, что Красная армия, отступая, зачастую отравляла воду в колодцах. Останки лошадей, которые попадались на всем протяжении пути, издавали зловоние. Этот запах всегда будет напоминать нам о «советском рае», куда мы все больше и больше углублялись.

Наступление замедлилось, когда мы миновали Ямполь. Время от времени нам везло, и мы добывали немного лука и моркови в деревнях, через которые пролегал наш путь; реже прибавкой к нашему однообразному походному рациону служила курица или пара яиц. Мы с тоской вспоминали время, проведенное нами в Каринтии и Загребе перед тем, как началось наступление на русских, — там нам давали холодное пиво и сливовицу.

Пехота продолжала идти от рассвета до заката. Запыленные, потные, липкие, при неизменно тяжелых погодных условиях, мы все глубже вторгались в пределы Советской России. Стараясь облегчить груз нашего походного снаряжения, мы вопреки инструкциям реквизировали небольшие тележки, в которых впрягали выносливых русских лошадей. По мере того как цивилизация (в нашем понимании этого слова) отдалялась от нас, оставшись позади, эта практика все больше укоренялась. Немногочисленные жилища были убогими и, скорее всего, кишмя кишели вшами, поэтому ночи мы проводили в палатках, в стогах сена, а чаще всего — на голой земле; спали, завернувшись в пригодные для всех случаев плащ-палатки, которые выдавались каждому пехотинцу. Солдаты тех подразделений, где использовалась конная тяга, просыпались на рассвете от всхрапывания голодных и мучимых жаждой лошадей.

Мы проходили мимо деревянных зданий школ, которых было ненамного больше, чем грубо отделанных помещений, украшенных характерными красными звездами, с выкрашенной в красный цвет кафедрой, предназначенных для политических собраний Коммунистической партии. На стенах висели изодранные, запыленные портреты Ленина и Сталина. Там, где при царском режиме едва знали алфавит, Сталин ввел обязательное образование. Нас удивило то, что многие школьники немного говорили на ломаном немецком, а из пропагандистских материалов, попавших в наши руки, мы узнали, что детям давали в первую очередь политическое образование.

17 июля, впервые с начала наступления, нам доставили почту из дому. Через десять дней дивизия вступила в Украину и, пройдя через Казатин, стала двигаться на юго-восток, по направлению к Рушину. Украинская земля парила от летнего зноя. По широким песчаным и выложенным неотесанным камнем дорогам мы пришли в страну бескрайних горизонтов. Широкие беспредельные степи, нивы и подсолнечные поля окружали дороги, по которым мы шли на восток. Примитивные деревянные ветряные мельницы усеивали горизонт. Для нас они служили местом, где мы могли напиться и отдохнуть во время навевающего тоску похода по этому краю, который оставил нам незабываемое ощущение свободы, контрастирующее со вседовлеющим чувством пустоты.

Мы устроили привал в заброшенной роще акации, которая давала слабую тень посреди океана травы. Рота прошла пешком 60 километров меньше чем за двадцать четыре часа; ссадины на ногах болели, пятки были избиты в синяки. Пыльные, изборожденные полосами от пота лица, загоревшие на ветру и на солнце, из-под тяжелых касок оглядывали наши «владения». Руки, скользкие от пота, сжимали шанцевые инструменты, с помощью которых мы рыли в земле ходы сообщения. Была дана команда окапываться.

Раздетые до пояса, мы молча вгрызались в землю, а жужжание пчел поблизости напоминало нам об их тяжелом, бесконечном труде. Клеменс и Гер, водители тягачей, решили определить местонахождение ульев и найти мед. Вооружившись котелками, экипированные плащ-палатками и противогазами, служившими защитой от пчелиных укусов, они скрылись из вида, направившись к колхозу, расположенному позади огневой позиции орудия.

Поработав в течение часа, я соорудил слева от огневой позиции противотанкового орудия (ПТО) земляное укрепление установленного образца. Его высокая стенка, на которой мы должны были класть наши винтовки и гранаты, была обращена в сторону фронта. Противотанковое орудие, отлично замаскированное с помощью ветвей и травы, стояло на краю рощи. На горизонте была видна песчаная дорога, проложенная через пересеченную местность, лежавшую перед нами, и ведущая в западном и восточном направлениях, а в мерцающем зное полуденного солнца виднелись очертания изб далекой деревни.

Слева от дороги, на краю позиции, ефрейтор Пелль поставил свою полугусеничную машину, спрятав ее за рощей акации, и приступил к маскировке своего ПТО. Корректировщики артиллерийских и минометных подразделений выдвинулись вперед, на свои наблюдательные пункты. На их спинах ремнями были закреплены катушки кабеля связи. Лишь изредка лязг шанцевых инструментов, фляжек и котелков нарушал спокойствие на первый взгляд мирной обстановки.

Сложив свой пыльный китель и подложив его под голову, как подушку, я только начал задремывать на полуденном солнце, когда тишину нарушил винтовочный выстрел. Одним движением я скатился в свежевырытый одиночный окоп, нахлобучил тяжелую стальную каску и приложил карабин к плечу. Вглядываясь вперед, я никого не видел, лишь мягко колыхалась трава. Обучая нас обороняться, нам вдалбливали, что мы должны стрелять во все, что движется, в каждый шелохнувшийся листок или травинку. Теперь мое сердце колотилось, а в сознании мелькали тревожные мысли: придется ли мне сегодня убить другого человека? Кто первым выстрелит, кто первым поразит свою цель — я или он? Должен ли я буду убить кого-нибудь сегодня, чтобы спасти свою жизнь и жизнь своих товарищей? Мне вспомнились ряды могил с аккуратными крестами, на которых висели личные идентификационные знаки, и постарался выбросить эти видения из головы.

Слева от нашей позиции, на расстоянии примерно 600 метров, тишину нарушили звуки винтовочной стрельбы. Поначалу эти звуки были похожи на знакомые нам хлопки карабинов, раздававшиеся на стрельбище, но вскоре пули, выпущенные мимо цели, стали свистеть в воздухе и рикошетить над нами. Горящими глазами мы продолжали смотреть вперед, но ничего необычного перед нашими позициями мы не увидели. На фоне ружейного огня вдалеке отчетливо прозвучал грохот противотанкового орудия.

Через несколько минут инцидент завершился. Пыль и кисловатый запах жженого кардита медленно рассеивались в воздухе, а слева от нас безобразное черное облако поднималось в голубое полуденное небо. Мы оставались под защитой укреплений, прильнули к ним; наши сердца колотились от возбуждения. Приглушенными голосами мы пытались выяснить, что произошло. Спустя немного мы узнали через посыльного, что противотанковое орудие Пелла подбило советскую разведывательную бронемашину и что атака стрелковой роты русских была отбита.

Мы не понимали, что спустя месяцы и годы, которые нам предстояло пережить, эта короткая схватка будет восприниматься как всего лишь случайная и незначительная стычка с противником. Этот первый бой, в котором полк принимал участие, имел мало общего с жуткими сражениями в последующие годы, которые были сопряжены с утратами, скорбью и бесчисленными жертвами. Многие из нас никогда не вернутся из этой страны бескрайних просторов. Но тогда такие мысли никому не приходили в голову.

Я обратился к своему дневнику — небольшой, карманного формата, книжечке, углы которой уже обтерлись, а страницы покрылись пятнами от пота и дождя — и запечатлел происшествие.

Двое водителей вернулись с котелками, с которых капал мед. Мед послужил отличным дополнением к нашему вечернему пайку. Мы ели его с пайковым хлебом, радуясь перемене обычного рациона, состоявшего из консервированной печенки и кровяной колбасы. Мы запили хлеб и мед холодным чаем и стали готовиться к новому переходу, который должен был начаться на рассвете.

30 июля застало нас на бивуаке возле Михайловки. В течение нескольких последних дней эскадрильи советских бомбардировщиков и штурмовиков совершали налеты на отдельные подразделения. Как оказалось, они не могли замедлить наше наступление. Пехотные роты и подразделения на конной тяге двигались всю ночь и покрыли 65 километров, достигнув Каргарлыка 31 июля. Был введен ночной пароль; ходили слухи о том, что в 7.00 следующего утра начнется длительное наступление на широком фронте. Летнюю ночь мы провели завернувшись в плащ-палатки; мы сидели сгорбившись в наших одиночных окопах, замаскированных травой.

Слухи подтвердились, и 1 августа, ровно в 7.00, мы начали энергично наступать на советские оборонительные укрепления возле Мировки. Перед нами лежало огромное открытое пространство, в поле нашего зрения простиралась степь, где почти не было возможности укрыться, кроме как на идущей под уклон площадке с небольшими лощинами, невидимыми неопытным взглядом. Это давало значительное преимущество русским, поскольку, находясь в обороне, они имели возможность надежно окопаться, а перед их укреплениями лежало свободно простреливающееся пространство. Мы заканчивали последние приготовления к тому, чтобы оставить наши позиции и начать движение по открытой степи.

Почти без труда мы притащили ПТО на позицию, расположенную на краю пшеничного поля, которое предоставляло широкий сектор обстрела. Обстрел велся в восточном направлении через колышущееся зеленое море с редкими островками заброшенных картофельных полей. Первые лучи солнца заплясали на колосьях украинской пшеницы, а сквозь утреннюю дымку мы разглядели очертания двух далеких деревень на горизонте. Мы сели на лафет и стали пить теплый кофе, стараясь заглушить в себе чувство «холодка». Все стремились казаться беспечными и говорили о вещах, не связанных с войной. За этими разговорами мы пытались скрыть волнение, которое явственно читалось на обожженных солнцем лицах. Ротные офицеры сбились в небольшую группу в нескольких десятках метров от нас. Они тихо переговаривались и смотрели на позиции противника, время от времени прикладывая к глазам полевые бинокли.

В 6.50 наша артиллерия открыла огонь. Тяжелые снаряды гудели над нами, направляясь к целям в расположении позиций противника. А пехота, неся на себе оружие, боеприпасы, аппаратуру связи, взрывчатку, начала наступать на широком фронте. Казалось, что все передвижения вплоть до мелочей подчиняются какому-то четкому плану. Поэтому сначала создавалось впечатление, что происходит не что иное, как очередные учения в Пфарркиршене или Дуго-Село.

Трофейный французский транспортер с грохотом подъехал к нашей позиции. Взяв на передок наше орудие, мы влезли на транспортер и поехали вперед, оставляя позади себя облако вздымавшейся пыли. Мы проехали мимо разведывательного бронеавтомобиля, подбитого накануне Пеллем; наши взгляды были прикованы к ужасной и все еще непривычной картине — наполовину сожженному трупу с голым торсом, который свешивался из люка.

Два взводных противотанковых орудия, покачиваясь, двигались вперед по холмистой местности, следуя за наступавшими по направлению к Каргарлыку по песчаной дороге частями. Уже вступили в бой пулеметы передовых пехотных подразделений; очереди «MГ-34s»[2] явственно доносились до нас поверх колосьев пшеницы. Позади монотонно бухали минометы и артиллерия, а выстрелы стрелкового оружия, наоборот, звучали пронзительно.

Внезапно вокруг нас засвистели рикошетом отлетевшие сюда пули, и мы бросились в дорожные колеи, ища укрытия.

— В укрытие! — скомандовал капитан артиллерии Гартман.

При нарастающем грохоте орудий всех калибров мы видели, как он жестикулирует вытянутыми руками и как шевелятся его губы. Его команды потонули в грохочущей пальбе орудий. Наконец-то этот миг наступил. Теперь была наша очередь встретить врага лицом к лицу. Несмотря на терзающий нас страх, мы встретили неизбежное с огромным облегчением. Это служило показателем того, как с начала похода изменились наши приоритеты.

Орудийные расчеты приступили к работе автоматически, точно так же, как многократно проделывали это и раньше на учениях. Номера первый и второй расчехлили орудие, заблокировали колеса. Номера третий и четвертый раздвинули передки орудия далеко друг от друга, а наводчик тем временем устанавливал и настраивал прицел, опуская ствол и приводя его в горизонтальное положение. Заряжающий открыл затвор с казенной части, а номера расчета сняли с повозки ящики с боеприпасами. Одним движением первый снаряд с лязгом вошел в открытый казенник ствола, точно встал на свое место, и затвор был закрыт. Орудие было готово вести огонь.

Гартман стоял на коленях возле орудия и смотрел в бинокль. Он руководил действиями наводчика будто бы по учебнику:

— Правая сторона изгороди… прицел четыреста… пулеметное гнездо. Огонь!

Он искусно отдавал команды, и в ответ на них из ствола один за другим, с промежутком в несколько секунд, вылетали снаряды.

Нам было видно, как пехотный взвод 5-й роты был вынужден залечь в неглубокой низине под сильным пулеметным огнем противника. При огневой поддержке ПТО — наши снаряды теперь разрывались непосредственно в расположении вражеских позиций — взвод медленно продвигался вперед. Было хорошо видно тяжело нагруженных снаряжением пехотинцев, медленно наступавших по пшеничному полю. Тонкие струйки дыма показывали, где сухая трава была зажжена трассирующими пулями.

Второе ПТО с расстояния примерно 600 метров вело огонь по колхозу в Клейн-Каргарлыке, который, по донесениям, был занят советскими артиллерийскими наблюдателями. Загорелись колхозные хаты с соломенными крышами; от них в чистое небо повалил густой черный дым.

Мы получили приказ сменить дислокацию и двинулись вперед к перекрестку дорог, в том же направлении, где виднелись горящие дома. Сквозь разрывы падающих минометных снарядов и треск пулеметов мы почувствовали, как из наших пересохших глоток вырываются радостные восклицания при виде русских, оставляющих свои позиции. Когда они попытались спастись бегством с территории колхоза, наши пулеметчики усилили огонь, и вновь скорострельные «МГ-34» («шпандеу») посылали потоки одетых в медную оболочку пуль в скопления убегающих фигур защитно-коричневого цвета. Справа от нас появились первые пленные с поднятыми руками и широко открытыми от страха глазами. С них быстро сняли каски и боевое снаряжение, и они инстинктивно, сцепив руки за головой, поспешили уйти в сторону нашего тыла.

Когда наша гусеничная машина меняла позицию, отлетело одно из звеньев гусеницы. «Шенилетт», описав полукруг, очень не вовремя замер, беспомощно застряв на открытом месте на виду у противника. Водитель с помощником выскочили из машины и стали предпринимать отчаянные попытки провести ремонт, а мы отцепили орудие и впряглись в буксировочные лямки, чтобы тащить его вперед. ПТО № 1, числившееся за нашей ротой, оставило нас позади себя и, подпрыгивая на ухабах дороги, двигалось вперед в направлении звуков стрельбы.

Пот насквозь пропитал серо-зеленые мундиры и оставил полосы на лицах, покрытых пылью и сажей, а украинское летнее солнце раскаляло тяжелые зеленые каски. Измученные, задыхаясь и ловя открытым ртом воздух, мы налегали на буксировочные лямки; раздавался уже знакомый нам треск ружейных выстрелов, вырывавших куски покрытой коркой, сухой поверхности дороги. Время от времени пули, выпущенные из тяжелого пулемета, установленного на восточной окраине Клейн-Каргарлыка, заставляли вырастать вдоль дороги маленькие «грибы» пыли. Под прикрытием щита из брони, обращенного вперед, мы вновь налегли на упряжь, стараясь вытянуть орудие. Наши лица исказили напряжение и страх. Внезапно щит резко зазвенел, когда по нему, как молоток, ударила пуля. Это было страшным напоминанием о том, что мы все еще находились под огнем снайперов-одиночек.

Гартман побежал вперед на разведку, чтобы найти огневую позицию для орудия. На шее его висел автомат, правая рука сжимала гранату. Он приказал нам уйти вправо, на окраину пшеничного поля. Сойдя с дороги, в колеях мы заметили нечеткий узор свежевскопанной земли в виде шахматной доски — здесь русские преградили нам путь наступления похожими на коробки минами. Благодаря рекогносцировке Гартмана мы не напоролись на них.

Мы остановились, чтобы отдышаться в негустой тени стального щита орудия. Не было дерева, куста или здания, которое дало бы нам хотя бы незначительную защиту от палящего полуденного зноя. Тяжело дыша, я на минуту прилег на руки и колени. Остальные свалились в кюветы вдоль дороги, тщетно пытаясь отыскать тень; некоторые просто вытянулись на земле.

Вскоре пули, выпущенные из пулемета «максим», вновь щелкали поблизости. Пока я лежал в грязи, стук моего сердца постепенно замедлялся. Пули, несущие смерть, продолжали щелкать и завывать над нами.

Русские вели огонь и пытались попасть по нашему поврежденному тягачу. Теперь он находился в 100 метрах от того места, куда мы приволокли на себе орудие. В небо взлетали фонтаны земли; «шенилетт» заволокло густое облако серого дыма от разрывов снарядов. Несмотря на шквальный огонь стрелкового оружия — пули свистели в воздухе рядом с водителями, — им удалось выбраться невредимыми и починить гусеницу. Запрыгнув в кресло водителя, Клеменс резко включил сцепление, взревел двигатель, тягач накренился вперед и медленно, нерешительно поехал в нашем направлении по открытой местности.

Второе орудие, находившееся в 100 метрах слева от нас, открыло огонь, пытаясь вывести из строя «максим». Затем оно передвинулось вперед. Транспортер медленно полз по левой стороне дороги, пока она круто не свернула и не перешла в огромное пшеничное поле, простиравшееся до горизонта. Пулемет продолжал вести огонь по тягачу, но пули мелкого калибра нанесли мало вреда бронированной обшивке тягача.

Со смешанным чувством мы приветствовали прибытие нашего водителя и тягача. Мы отчаянно старались передислоцироваться, и сейчас тягач мог тащить тяжелое орудие. Однако мы прекрасно осознавали, что тягач навлек бы на себя дополнительный огонь с позиций противника. У меня в голове мелькнула мысль о том, чтобы бросить орудие и искать укрытия от вражеского огня, но столь же быстро я отбросил эту идею и сильнее налег на упряжь. Через несколько секунд, которые, как нам показалось, длились целую вечность, орудие было прицеплено к тягачу. Двигатель протестующе взревел, когда орудие стало рывками двигаться позади нас, подскакивая на неровностях дороги.

Русские перенесли огонь артиллерии ближе к своим позициям, и тяжелые фугасные снаряды теперь ложились гораздо ближе к нам, взрываясь в расположении наиболее выдвинувшихся вперед подразделений. Прилетавшие снаряды сотрясали землю у нас под ногами, и лишь с большим трудом сквозь звуки взрывов мы могли услышать выкрикиваемые команды.

7-я рота слева от нас вступила в тяжелый бой. По мере того как мы продвигались вперед, русские стали выбираться из своих укреплений и убегать через пшеничные поля в сторону Каргарлыка, находившегося на расстоянии около 500 метров. Наши передние пулеметные расчеты, стоя в траве по пояс, открыли огонь из «МГ-34». Пулеметные стволы упирались в плечи пулеметчиков, чтобы сохранять большой угол обстрела. Русские, которых косили пулеметные очереди, падали на землю и исчезали в колосьях пшеницы.

Наступая, мы попали под беспорядочный винтовочный огонь группы советских солдат, которые позже сдались, приближаясь к нам с поднятыми руками. На их лицах читались страх и усталость.

Задача дня — захватить железнодорожную насыпь, проходившую возле села, — была выполнена. За шесть часов тяжелого боя была захвачена территория в 12 квадратных километров, и я долго думал о том, насколько ничтожны эти 12 километров, — 12 километров необъятной страны, где перед нами от рассвета до заката простираются до горизонта невозделанные поля. Интересно, сколько еще таких «двенадцатикилометровых» битв нам предстоит вынести за время нашего похода в направлении, противоположном закату солнца?

Мы наткнулись на одного из наших убитых, неподвижно лежавшего в пыли на дороге; его каска все еще прочно держалась на голове, а невидящие глаза были устремлены в небо. Русским пленным немедленно нашли занятие — уносить раненых на полевой перевязочный пункт. В сопровождении наших легко раненных, идущих по обочине дороги, скорбная колонна двинулась туда, где располагался II батальон, по направлению к нашему тылу.

Так полк впервые вступил в схватку с врагом; мы понесли также первые потери и не ощущали радости победы. Чувство возбуждения быстро сменилось непреодолимым унынием и желанием покинуть это место. До сих пор мы еще не узнали на собственном опыте истинной сущности продолжительной войны, в условиях которой все былые семейные и культурные узы отходят на второй план; на смену им навсегда приходят узы единения с товарищами, которые сейчас находятся рядом с тобой.

Нашему орудийному расчету было приказано присоединиться к команде, несущей боевое охранение, и на закате мы установили орудие возле линии батальонных окопов параллельно дороге. Эхо одиночных разрывов мин разносилось над пшеничными полями и, казалось, летело вслед за солнцем, которое медленно садилось на западе, в стороне Германии. Мысли наши следовали за заходящим огненно-красным шаром, прорывавшимся сквозь легкий туман к горизонту, — мы думали о своей родине, границы которой лежали за полторы тысячи километров позади нас.

Ночью фронт не засыпал. Разведывательные подразделения обеих воюющих сторон находились в постоянном движении. Они подкрадывались в темноте к вражеским позициям, чтобы определить их расположение. Снова и снова темноту разрывал огонь русских «максимов», которому неизменно вторили пронзительные звуки наших «МГ-34», а в них немедленно вливалась беспорядочная ружейная стрельба. Время от времени над полями раздавались разрывы ручных гранат и резкие звуки автоматных выстрелов, и на долгие мгновения укрепления озарялись сверкающими осветительными ракетами, которые взлетали в небо и, шипя, висели над линией окопов. В ранние утренние часы нас вывели из сектора и разместили на 2 километра южнее, чтобы подготовиться к очередной атаке.

2 августа было примечательно переменой в однообразном полевом рационе — мы сварили выкопанный в безымянной украинской деревушке картофель и курицу, которую уже ощипал рядовой Фер. С вареной курицей и картошкой мы ели огурцы, предварительно очищенные от кожицы.

За несколько сотен метров, на подступах к деревне, на небольшой высотке, стояла сожженная полугусеничная машина унтер-офицера Айгнера. Днем ранее, во время боя, он заехал прямо на хорошо замаскированное минное поле, где трое человек из орудийного расчета нашли свою смерть. Двое солдат расчета погибли мгновенно. Взрывом противотанковой мины Айгнеру оторвало обе ноги, и он умер ночью на передовом пункте сбора раненых. Нам были видны их каски, расставленные вокруг березового креста возле подбитой полугусеничной машины. Их могилы добавились к увеличивавшемуся числу наших потерь, — такую цену платила немецкая армия за войну в Советском Союзе.

Неподалеку от того холмистого места, где находились их могилы, в ряд лежали несколько дюжин мин, выкопанные нашими саперами. Солдаты уже давно нашли подходящее прозвище этим несущим смерть небольшим коробочкам, — «киндерзарге».[3]

Среди пехотинцев распространился слух о том, что дивизионный священник Затцгер рисковал жизнью, чтобы на виду у врага вытащить нескольких солдат, раненных накануне в ходе боя. Нас всегда интересовало, как обращаются с ранеными, поскольку мы все время жили с осознанием того, что в любой момент также можем оказаться среди них.

Многие из солдат, которые до сих пор не слишком тяготели к религии, стали посещать службы. Для нас, все в большей степени осознавших возможность смерти, более значительным становилось и присутствие священника. По мере того как росли наши потери, священник, в германской армии не носивший знаков отличия, играл все более важную роль в нашей жизни. Дело в том, что к очень многим солдатам он обращал последние слова утешения и в последний раз оказывал им поддержку, прежде чем они умирали от смертельных ран.

С каждым днем наступления наши коммуникации становились все более растянутыми, а по мере того, как темп наступления замедлялся до «черепашьего», мы продолжали подвергаться постоянно усиливавшимся беспорядочным артиллерийским обстрелам. Однажды осколком снаряда с меня сорвало противогаз и саперную лопату, мой китель также был изодран, но, не считая синяка на плече, я не получил ранений. Передовые части русских продолжали отступать, стараясь сжечь те немногочисленные хаты, сделанные из глины и соломы, что лежали у нас на пути. Русские всегда оставляли позади себя подразделения вездесущих снайперов, которые ценой собственной жизни постепенно взыскивали с нас смертельную плату.

3 августа большую часть ночи мы провели лежа посреди поля, на котором выращивали репу. Разведывательная группа доподлинно установила, что в до сих пор нетронутом колхозе, который находился на расстоянии около 500 метров от нас, противника не было. В ранний предрассветный час мы вошли в крошечную деревню, состоявшую из нескольких домов. Полевая кухня прислала на передовую кофе и «шмальцброт» (кусочки хлеба, на которые намазывалась богатая белками смесь свинины и жира). Наш орудийный расчет занял одну из небольших хат с крытой соломой крышей. Мы навалили на земляной пол солому и на несколько часов задремали, довольные тем, что уже не лежим в темноте посреди репы.

На следующий день мы продолжали двигаться на восток до тех пор, пока разведывательные подразделения не донесли, что достигли широкой реки Днепр. По нашим представлениям, подавляющей части Советской армии больше не существовало. Когда мы приближались к берегам Днепра, победа почти не вызывала сомнений. В течение недель наша повседневная жизнь состояла из бесконечного движения походным порядком, прерывавшегося лишь отдельными случаями сопротивления небольших разрозненных отрядов русских, застигнутых врасплох нашими передовыми частями. Попадавшиеся время от времени погибшие солдаты и офицеры противника почти не привлекали внимания, обычным зрелищем стали также и пленные, всегда поднимавшиеся с земли и осторожно приближавшиеся к нам с поднятыми руками. Чаще всего их просто разоружали и пешком отправляли в тыл, зачастую без конвоя. Там их подбирали резервные части.

Вечер 5 августа застал нас возле недавно возведенных оборонительных укреплений, на подходе к Великая-Притцки. Безостановочно и зловеще грохотала тяжелая артиллерия, — наши артиллеристы обстреливали противника за горизонтом. Всю ночь мы с беспокойством ждали нашего наступления, которое должно было начаться на следующее утро.

Атака началась в 5.50, целью ее был Днепр. Наши артиллерийские батареи вели огонь по господствующей высоте, обозначенной как высота 197, дымовыми и фугасными снарядами, и с наших позиций мы видели, как многие части противника убегают сквозь облака дыма, заволакивающего поле боя. Позже пленные утверждали, что многие из советских солдат в панике бежали из боязни, что мы обрушим на их укрепления отравляющие газы. Действительно, докладывалось о том, что во время атаки видели вражеских солдат, надевающих противогазы.

За несколько часов пехота взяла высоту с минимальными потерями. В 8.50 противник повел ожесточенный бой с целью выиграть время, отступая к высоте 160. Там русские продолжали оказывать упорное сопротивление, используя с тщательностью возведенные укрепления.

Допросы изможденных пленных показали, что массированный огонь артиллерии является действенным средством подавления воли обороняющихся. Во второй половине дня наши войска подверглись налету нескольких эскадрилий штурмовиков. Они не причинили большого вреда.

Утром 7 августа мы трудились, закапываясь в землю, возводя оборонительные укрепления близ деревни под названием Балыка, расположенной примерно в 100 метрах от Днепра. С наших позиций был виден широкий Днепр. Мы старались закопаться в землю как можно быстрее, опасаясь налетов штурмовиков, а также для того, чтобы защититься от советских речных канонерок.

Через несколько часов тяжелые снаряды с кораблей, маневрировавших по Днепру, стали взрываться на склонах неподалеку от нас. Орудие первого взвода безуспешно попыталось обстрелять одну из канонерок. Наши позиции, расположенные вдоль реки, вскоре были накрыты минометным и артиллерийским огнем противника. Несмотря на наши основательные приготовления, мы вынуждены были оставить позиции, чтобы избежать потерь, нанесенных врагом, который находился вне пределов нашей досягаемости.

На этом участке мы оказались лицом к лицу с врагом, имевшим превосходство в тяжелом вооружении, а наши артиллерийские подразделения были вынуждены беречь боеприпасы из-за того, что наши коммуникации растянулись. Начала пагубным образом сказываться глубина нашего проникновения в Советский Союз, и экономия боеприпасов стала первым признаком их нехватки, с которой мы столкнемся в последующих боях, и результаты этого будут катастрофические.

Отдаленный грохот тяжелых орудий, находящихся на значительном расстоянии от нас, звенел у нас в ушах, и ему немедленно вторил гром разрывающихся снарядов, эхо которого разносилось но здешней непересеченной местности. Вечер принес нам еще несколько налетов «рата»,[4] низко пролетавших над нашими позициями. Мы попытались отогнать их с помощью винтовок и мелкокалиберных пулеметов, но безрезультатно.

Однажды вечером я увидел двоих подносчиков продовольствия из артиллерийской батареи, располагавшейся позади нас. Они шли вдоль нижней части холма по направлению к передовой. Солдат, идущий впереди, нес на спине укрепленный ремнями бидон-термос цилиндрической формы. Они осторожно двигались по пересеченной местности в сгущающихся сумерках, с трудом брели по неровной земле, истерзанной артиллерийскими снарядами, ставшей мягкой и покрывшейся слоем грязи вследствие непрекращавшихся гроз.

Внезапно нас еще раз вынудила нырнуть в укрытие «рата», которая неожиданно начала снижаться над нами с высоты низко зависшей гряды облаков, а два приближавшихся силуэта с трудом добрались до укрытия за стеной одной из глиняных изб, стоявших на краю села. Самолет, набирая высоту, выпустил пулеметную очередь по селу и исчез в серых грозовых тучах так же быстро, как и появился.

Спустя несколько мгновений те двое вновь появились в поле зрения — они проходили мимо наших позиций. Они медленно двигались по топи, один шел вплотную позади другого, в тишине явственно слышались ругательства. Идущий сзади человек повесил карабин на плечо и обеими руками поддерживал стенки бидона, пытаясь спасти оставшуюся часть дневного рациона. Стальной бидон был аккуратно продырявлен пулей, выпущенной из бортового пулемета самолета. Пуля прошла сквозь стенки бидона, и горячее содержимое двумя струйками стекало на землю. Обходя в вечерних сумерках воронки от снарядов, они шли, петляя, по топкой и разбитой снарядами земле по направлению к ожидавшим их на артиллерийских позициях солдатам. Все еще ругаясь и костеря «раты» и Иванов, они медленно, спотыкаясь, ковыляли вперед, направляясь к конечному пункту назначения. Суп, предназначенный для артиллерийской батареи, пришлось в ту ночь жестко экономить, но, как бы ни было его мало, все равно предпочтение отдавали ему, а не однообразному «железному пайку», которым мы зачастую вынуждены были довольствоваться на марше, состоявшему из колбасы и черствого хлеба.

Вечером 9 августа нас кормили жарким из свинины, которое доставили на передовую посыльные с полевой кухни, и на следующее утро нам вновь приказали развернуться в боевой порядок и двигаться вперед. Противник попытался двинуть бронетанковые части через сектор, который удерживала соседняя дивизия, и частям 68-й и нашей 132-й пехотной дивизии было приказано укрепить этот сектор.

Поход был назначен на 8.00. Готовясь к переброске, мы получили кофе и «шмальцброт». Несмотря на то что воздух был пропитан тошнотворным смрадом, издаваемым дохлой лошадью, лежащей на краю дороги, мы получили удовольствие, поев в первый раз после того, как нас кормили жарким из свинины вечером предыдущего дня. Во время короткого привала над нами пролетел отряд «штук», и нам было видно, как распадались их звенья и самолеты, словно хищные птицы, пикировали на невидимую добычу. Вой сирен, установленных на самолетах, сеял панику и смятение в рядах противника, когда «штуки» бросали бомбы в колонны русских танков и скопления войск, находящиеся вне поля нашею зрения, за рельефом местности. Облака черного дыма поднимались в недвижимом воздухе к небу, указывая на местоположение тех танков и машин, которые стали жертвами пикирующих бомбардировщиков.

Вскоре русские нанесли ответный удар, совершив свои налеты. Не имея времени подготовить окопы, мы в поисках укрытия бросались в неглубокие ложбины в земле. Но самолеты противника просто прошли мимо нас. За нашей спиной несколько бомб упали возле пункта сбора раненых. Обошлось без потерь.

12 августа наши летчики сбросили артиллерийские боеприпасы в расположении наших батарей в тылу. Артиллерийские подразделения вели непрерывный огонь, отбивая форсированные атаки русских в течение предыдущего дня, а воздушная разведка донесла, что русские отводят свои войска на восток, переходя Днепр возле Канева. Наши подразделения продолжали, атакуя, наседать, но сопротивление врага ожесточилось, и мы захватили небольшую территорию.

Мое орудие расположилось возле железнодорожной насыпи для защиты железнодорожных путей, идущих в направлении Канева через Днепр. Весь день на передовой в нашем секторе было тихо, и я вместе с Гартманом отправился на рекогносцировку нашего участка.

За железнодорожным полотном, двигаясь в восточном направлении вдоль опушки небольшой рощи, мы внезапно оказались лицом к лицу с дулом пулемета «максим», расстояние до которого не составляло и десяти метров. Скрытая тенью низких ветвей, залитая кровью неподвижная фигура человека в форме цвета хаки свешивалась с пулемета, как будто отдыхая.

Тихо снимая автоматы с предохранителей, мы осторожно приблизились, осматривая развернувшуюся перед нами картину. Мы обнаружили группу мертвых русских солдат, около тридцати человек, лежавших неровной линией вплотную друг к другу вдоль железнодорожной насыпи. Судя по положению их тел, во время боя, происходившего накануне, взвод попал под очередь фланкирующего огня, выпущенную из пулемета танка или самолета, которая мгновенно убила или ранила всех.

Я медленно пробрался вперед, чтобы осмотреть один из трупов, и увидел, что безжизненная рука одного убитого все еще сжимает открытый индивидуальный пакет с бинтом. Тяжело раненный русский тщетно пытался перевязать рану, но, не сумев остановить кровотечение, медленно умер там, где теперь лежал. Его гимнастерка, расстегнутая до пояса, почернела от засохшей крови, которая текла из смертельной раны. Я отвел взгляд от этого человека и задержал его на теле, на котором была надета форма с петлицами сержанта. Сержант сжимал в руке одно из колес «максима». Его невидящие глаза были устремлены вперед, на пулеметную ленту, на то место, где она входила в патронник пулемета. Еще один сжимал винтовку в холодных кулаках. Его голова покоилась на земле, он как будто спал. Его каска оливкового цвета была застегнута под подбородком.

Гартман тихо шел за мной. Он медленно подошел еще к двум русским, лежавшим вплотную друг к другу, бок о бок. Один из них положил руку на другого в последнем объятии, словно пытаясь подбодрить умирающего товарища. Когда Гартман приблизился, поднялся рой мух, как будто протестуя и нарушая мертвенное молчание, и я подался вперед, чтобы вместе с Гартманом увидеть ужасающее зрелище.

Молча ступая по земле, где произошла кровавая бойня, Гартман внезапно повернулся и скользнул мимо меня, направляясь туда, откуда мы пришли. Тщательно избегая взглядов убитых, я быстро последовал его примеру.

В этой обители мертвых лишь деревья, неподвижные и безмолвные, казались выжившими свидетелями произошедшей здесь, на лесной поляне, никем не видимой схватки. Несмотря на то что неоднократно воочию видел смерть за последние несколько месяцев, я, сам того не сознавая, до сих пор оставался новичком, не изведав настоящей жестокости и ужасов войны. Тогда я и представить себе не мог, что в последующие месяцы и годы я стану нечувствителен к смерти на поле боя и что подобные зрелища станут обычными для всех нас. В предстоящие месяцы наша реакция на чью-то смерть, с которой мы столкнемся, станет огрубелой, и мы будем воспринимать смерть как нечто неизбежное. Мы станем обыскивать трупы в поисках документов, подбирать оружие и снаряжение с тем, чтобы самим их использовать. Но на том раннем этапе нашего боевого крещения нас все еще обременяли наивные мысли о сострадании к погибшим и отвращение к физическому контакту с окровавленными и растерзанными телами, лежавшими на земле там, где они пали.

13 августа мы заняли полевые укрепления, ранее находившиеся в руках у русских, примерно в десяти километрах к северу-западу от города Канева на Днепре. Нам достались окопы, выкопанные в глине противником, который занимал эти высотки всего несколько дней назад. Мастера в области строительства и маскировки оборонительных позиций на открытой местности, русские соорудили земляные укрепления, состоящие из круглых ячеек приблизительно по пояс глубиной, дно которых было расширено с тем, чтобы человек мог удобно лежать, и было достаточно пространства для того, чтобы вытянуть ноги. Глина быстро сохла, становилась крепкой и была превосходным материалом для строительства ходов сообщения, поэтому я смело усовершенствовал свой окоп с помощью саперной лопаты. Должно быть, до нашей атаки его занимал русский довольно небольшого роста.

Прохладная земля моего нового жилища показалась мне удобной, несмотря на духоту знойного украинского летнего дня. Здесь я чувствовал себя в безопасности. У меня было ощущение того, что ничего не может произойти со мной внезапно, без предупреждения. Мы осторожно сползали вперед, на открытое место, чтобы набрать травы и соломы, которыми мы замаскировали наше противотанковое орудие. Когда наступили вечерние сумерки, кто-то принес большую охапку сена, которое распределили среди орудийных расчетов. С учетом этого мы могли рассчитывать на то, что мы с комфортом проведем ночь с условием, что нас не разбудит иван.

Когда сумерки превратились во тьму, исчезли вечерние тени; остались неровные силуэты изрезанных холмов и глубоких оврагов, или балок, к востоку от нас на противоположном берегу Днепра. В последующих боях нам предстоит хорошо их изучить.

Противник перенес оборонительные позиции, расположив их в небольшом лесу примерно в 300 метрах от места нашей дислокации. Слева начиналась небольшая долина, вдоль которой росли березы и густое мелколесье. Это создавало бы впечатление мира и уединения, если бы оттуда не раздавались очереди «максимов», беспокоящие наши позиции. Мы оставили одного человека в карауле, который пригнулся за прочным броневым щитом ПТО, чтобы защититься от случайных пуль пулеметов и снайперов. Караульный сменялся каждый час, а мы коротали ночь в наших выложенных сеном окопах.

Внезапный удар — это основное свойство войны. Солдат может на время успокоиться в редкие минуты мнимой безопасности, расположившись в незамысловатом укрытии перед согревающим костром в холодную ночь, или беспробудно заснуть, свернувшись в окопе, и немедленно вслед за этим его могут втянуть в никого не щадящую, сумасшедшую передрягу. Снова наш отдых нарушили двое подносчиков провианта, возникшие из темноты и принесшие неприятное известие о том, что нам вновь надлежит сменить место дислокации и приготовиться к очередной утренней атаке.

Испытывая теперь уже знакомый нам холодок в глубине живота, мы покинули наши уютные окопы незадолго до полуночи и уже вскоре работали под звездным небом, до рассвета сооружая правее новые укрепления. Когда мы работали, случайное приглушенное бряцание шанцевых инструментов было отчетливо слышно противнику, и всю ночь с опушки близлежащего леса, шипя, взлетали к небу осветительные ракеты. То и дело нам приходилось ничком бросаться на землю и лежать неподвижно, чтобы защититься от огня «максимов», нащупывающих наши позиции. В воздухе над нами щелкали пули, а трассирующие пули оставляли за собой оранжево-красные борозды-дуги и рикошетили в темноте.

В ранний утренний час мы получили подкрепление в виде двух самоходных орудий, которые, урча, подкатили к нашим позициям на тяжелых гусеницах. Поначалу мы беспокоились, что звук их двигателей Майбаха привлечет к нашим позициям нежелательное внимание. Несмотря на наши опасения, их присутствие не навлекло на нас дополнительного пулеметного огня, возможно, из-за того, что русские не хотели обнаруживать их расположение самоходкам.

Наша атака началась 14 августа в 15.00. После десятиминутного минометного обстрела, который велся по лесу, передовые подразделения начали наступать и были уже в 100 метрах от лесополосы. В это время русский танк, замаскированный на нашем левом фланге, открыл огонь. Его засекло одно из наших самоходных орудий, и после краткой перестрелки русский танк загорелся. Наши станковые пулеметы и минометы открыли огонь по лесополосе, пытаясь накрыть вездесущих вражеских снайперов, и мы вместе с ними стали стрелять из нашего ПТО осколочными снарядами по верхушкам деревьев.

После того как подбили вражеский танк, мы продолжали стремительно атаковать; мы добрались до поросшего лесом участка, и, несмотря на наши опасения, высказываемые накануне вечером, теперь было отрадно располагать поддержкой тяжелых противотанковых штурмовых орудий. Мы смогли вычислить местоположение подбитого танка за счет облака черного дыма, поднимавшегося из горящей башни. До нас дошли слухи, что одна из рот понесла потери от тяжелого бронеавтомобиля, перед тем как определили его местонахождение и уничтожили.

У нас на пути в Канев лежала последняя линия укреплений. Несмотря на то что цель, поставленная перед атакой, была нами достигнута, нам, после того как мы получили подкрепление, вновь приказали двигаться вперед. Наша атака возобновилась в 18.00.

Наше взятое на передок орудие, подпрыгивая на дороге, двигалось позади тягача по направлению к городу вслед за атакующей ротой пехоты, когда нас внезапно обстреляли с флангов. Огонь велся со стороны полевых укреплений противника. Русские, которые залегли в укрытиях и пропустили сквозь себя наши передовые подразделения, теперь обстреляли взвод огнем стрелкового оружия. Пули ударялись о тонкую обшивку тягача и свистели в воздухе над нами. В это мгновение двигатель «шенилетта» заглох; тягач накренился и остановился.

С бьющимися сердцами мы схватили автоматы и карабины и отчаянно бросились на поиски укрытия. При осознании того, что нас застали врасплох на простреливаемой местности, нас охватил ужас. Наш пулеметчик Роберт, с которым мы вместе служили со времен курсов новобранцев, взял свой «МГ-34», вскочил на ноги и рванул вперед, пригнувшись под тяжестью пулемета. Он быстро побежал по направлению к вспышкам выстрелов, обнаруживавших расположение позиций противника, на бегу выпуская очереди из пулемета, прижав его к бедру.

Застигнутые врасплох его нападением, несколько русских вылезли из окопов и пошли, спотыкаясь, в нашу сторону, подняв руки в знак того, что сдаются. Мы еще раз мельком увидели Роберта, прежде чем он исчез за холмом (местность была холмистой), выпуская пулеметные очереди по скоплениям русских, продолжавших оказывать сопротивление. Мы быстро сняли ПТО с передка и подготовили орудие к бою. Однако, уже не зная, где находился Роберт, вынуждены были не открывать огонь.

С автоматами и винтовками наготове мы продвинулись вперед, на небольшую высоту, и на гребне ее нашли Роберта, лежавшего на своем «МГ» с пробитым пулей сердцем. Пуля прошла сквозь сердце и вышла через спину. Из раны текла струйка темно-красной крови. Гартман опустился на колени возле неподвижной фигуры. Он подтвердил, что Роберт мертв, и аккуратно перевернул его на спину.

Дотянувшись до льняной бечевки, на которую подвешивался индивидуальный опознавательный жетон каждого солдата, Гартман по шву разломил металлический жетон пополам, затем расстегнул китель Роберта и взял его солдатскую книжку и часы. Мы смотрели в вопрошающие глаза, устремленные в предзакатное небо. На его потрясенном лице, казалось, был написан вопрос: «Почему, почему я должен умирать сейчас?»

Когда мы несли тело на наши позиции, на нас спустились сумерки. Мои мысли были поглощены впечатлениями последних недель, и я представлял себе могилы, оставшиеся позади возле дорог. Впервые на моей памяти, будучи взрослым, я заплакал, потеряв очень близкого друга. На следующий день командир роты написал письма родным пяти человек, павших во время наших последних боев с Красной армией.

17 августа неглубокие пещеры, вырытые в балке, служили нам укрытием от налетов штурмовиков. Мы достигли высот западного берега Днепра и теперь оказались под беспорядочным огнем орудий, который велся с позиций, замаскированных на восточном берегу реки. К юго-востоку от нас находился город Канев, а железнодорожный мост вел через реку на восток. Захватив эту железнодорожную ветку, мы перерезали русским последний сухопутный путь отступления. Русские в течение предыдущей ночи пытались отвести войска дальше на восток, а в ранний утренний час отдельные группы вражеских солдат старались спастись бегством на лодках. В течение всей ночи, когда отступающие русские попадали под огонь разведывательных отрядов, время от времени слышались выстрелы стрелкового оружия.

В наши руки попало огромное количество боевой техники и транспортных средств, в том числе множество американских грузовиков «форд». Мы обнаружили два брошенных, но совершенно неповрежденных танка «Т-34», спрятанные возле балки, готовые к бою, с полным боекомплектом. Мы забрались в танки, тщетно пытаясь разыскать что-либо полезное для себя.

В течение нескольких дней меня мучил сильнейший понос, и вскоре я оказался непригоден к исполнению своих обязанностей из-за жестокой головной боли, сопровождающейся головокружением и сильными кишечными коликами. Вскоре у меня развилась лихорадка, и с помощью нескольких легкораненых меня доставили в медпункт.

Направляясь туда, мы шли через поле, где накануне шел бой, и небольшие лощины с растущими вокруг ними кустами и березами, на которые мы смотрели горящими глазами, казались нам спокойными, мирными, имевшими мало признаков тех ранящих душу событий, которые происходили здесь. За исключением отдельных воронок от бомб и время от времени встречавшихся осколков снарядов, следов войны, которая прошлась по этой земле, было видно немного.

Мы прошли мимо трех березовых крестов, украшенных пучками зелени и полевыми цветами, расположенных у подножия холма вытянутой формы. Под поверхностью свежевскопанной земли покоился мой добрый друг Роберт, завернутый в плащ-палатку, лежавший под одним грубым березовым крестом вместе со своими павшими товарищами. Его серо-зеленая каска была надета на крест, чтобы показать его место среди мертвых.

Могилы скоро ушли из моего сознания, когда в голове, где-то позади глаз, усилилась болезненная пульсация. В лихорадочном беспамятстве мы ковыляли по нашим передовым позициям, покинутым три дня назад. Сожженный танк служил нам хорошим ориентиром.

Пройдя еще около 100 метров, мы наткнулись на пошатывающуюся фигуру с болтавшимися руками и раскачивающимся туловищем. Этот «призрак», очевидно, пытался идти по прямой. Двое из нас сняли с плеча карабины и подошли достаточно близко, чтобы под слоем грязи и пыли узнать надетую на нем окровавленную форму русской армии. Гимнастерка без ремня свободно болталась на нем. Я подошел к нему и, взяв за плечо, заглянул в худощавое, пергаментного цвета лицо солдата, которому было около двадцати восьми лет. Он, в свою очередь, посмотрел на меня широко открытыми, немигающими глазами. «Глаза безумца», — решил я. По засохшей у него на шее и туловище крови я определил, что он получил тяжелое ранение в голову, так как серое вещество мозга выступало из коротко остриженного черепа. Туча мух роилась вокруг раны, на которой запеклась черно-красная кровь. Было ясно, что пуля или осколок снаряда снес часть его черепа несколько дней назад. Должно быть, незадолго до нашего прихода он лежал без сознания в мелколесье. Двое из нас взяли его за плечи и повели к медпункту, пытаясь поддержать его, в то время как он шатающейся походкой шел вперед, не имея сил удержать равновесие.

Сквозь легкий туман в голове, вызванный болью, я осознавал, что вблизи нас на привал остановилась артиллерийская батарея на конной тяге, двигавшаяся в облаке пыли, и что несколько пехотинцев помогли нам взобраться на зарядные ящики. Они предложили нам воды из полевых фляг, а солдат в русской форме цвета хаки, плотно зажатый между нами, начал что-то бормотать. Сквозь его хрип я смог разобрать: «Воды!»

Изможденные, мы добрались до медпункта, и сквозь завесу лихорадочного помутнения рассудка я смотрел, как оказывали помощь раненым, с которыми вместе шел сюда, и как перевязывают голову русскому солдату. Мне дали несколько таблеток, а военврач сказал, что термометр показал температуру 39,8 градуса. В походную чашку мне налили горячего чая, а санитар отвел меня в бывшее здание школы и уложил на соломенный тюфяк.

Я проспал ровно восемнадцать часов, до второй половины следующего дня, и почувствовал себя посвежевшим и бодрым. Мне принесли обед, состоявший из хорошей порции горохового супа и черствого черного хлеба, который я жадно проглотил. Оглядевшись, я удивился тому, что место это было почти пустынным; раненых, осаждавших медпункт, здесь больше не было. Их либо эвакуировали, либо сочли достаточно здоровыми для того, чтобы вернуться в свои части. В медпункте оставались лишь несколько больных солдат, за которыми ухаживал молодой санитар, помогавший мне, когда я прибыл. Он сообщил мне, что рано утром тяжело раненных увезли и что военврач тщетно пытался разбудить меня.

На следующее утро моя лихорадка прошла, и меня отправили обратно в роту. После езды на нескольких грузовиках и повозках, в которые были запряжены лошади, мне удалось найти свой орудийный расчет, который в мое отсутствие вновь бросали в бой против частей противника, временно прорвавшихся возле Канева.

Глава 2

Форсирование Днепра

26 августа мы использовали все имевшееся у нас в распоряжении время для укрепления наших позиций. В пределах чрезмерно растянутого сектора, отведенного нашей дивизии, имелось множество участков, где мог высадиться противник. К счастью, наша тяжелая артиллерия в случае атаки была в состоянии блокировать их и обеспечить нам огневую поддержку.

Ночью 28 августа нас переместили в Кодоров на Днепре, чтобы усилить нами артиллерийскую роту, занимавшую важную высоту на передовой. Эта высота господствовала над высотами на обоих берегах реки. Ее занимали разрозненные, малочисленные подразделения. Деревня была расположена вдоль проселочной дороги, где сходились две балки. Стоящие отдельно друг от друга примитивные жилые дома были разбросаны по всей длине небольшой лощины, тянувшейся до реки. С позиции ПТО обзор реки нам затрудняли деревья, неопрятные заборы, деревенские глинобитные дома с крышами, крытыми соломой, и побеленными стенами. Большое, бросающееся в глаза каменное здание служило главным ориентиром. До нашего неожиданного и непрошеного появления в нем располагалась деревенская школа. Под крутым, высоким берегом, меньше чем за 100 метров от наших позиций, река лениво несла свои воды к неизвестным нам населенным пунктам, а на восточной окраине деревни было поле, засаженное помидорами. С края берега были хорошо видны просторы реки, которая в своем течении огибала небольшую группу островов. Восточный берег реки был густо покрыт обильной порослью деревьев и кустов. Плоский островок прямо напротив нас был покрыт густой растительностью, и это хорошо скрывало все признаки присутствия там русских.

Наша артиллерийская рота поддержки, располагавшаяся на господствующей высоте, окопалась возле колхоза, где выращивались помидоры. Отсюда открывался прекрасный вид на территорию, удерживаемую противником. Места скопления вражеских войск можно было вычислить по струйкам дыма, которые вертикально поднимались там, где жгли многочисленные костры и готовили на них пищу. Продолжала работать наша артиллерия, она непрерывно вела обстрел, пытаясь нарушить линии снабжения противника, которые находились вне поля нашего зрения. В остальном на фронте было спокойно.

Вскоре после прибытия мы сели перед одной из хат, и я достал из внутреннего кармана своего кителя (там она обычно лежала) губную гармонику. Когда я стал наигрывать народные песни, меня быстро окружила пестрая толпа местных жителей, которые возникли перед нами, словно тени, выйдя из соседних домов. Мелодия «Небритый и далеко от дома» оживила публику, они похлопали и спели свою народную песню «Стенька Разин». Женщины и девочки покачивали головами в такт мелодии, а старики и мальчишки притопывали ногами на русской глине под песню, которую играла немецкая губная гармоника.

Через час мы получили приказ командира взвода расстелить солому в строении бывшего склада и расквартироваться там. Огорченные тем, что нас не разместят в домах, стоящих в ряду в отдалении друг от друга, мы нехотя подчинились. Многие из нас чувствовали себя так, словно нас загоняют в ловушку, так как в здании был только один выход и находилось оно в центре деревни. Поэтому оттуда местность не простреливалась ни в одном из направлений. В самом крайнем случае мы предпочли бы расположиться бивуаком на открытой местности, к чему привыкли.

Наше орудие оставалось взятым на передок и прицепленным к тягачу в роще на расстоянии 25–30 метров от нас, а возле единственного выхода помещения был выставлен караульный, которому приказали быть начеку. После безоблачного дня наступила прохладная летняя ночь. Нас, расквартированных в этой импровизированной казарме, было около тридцати человек, и вскоре мы погрузились в глубокий сон.

Перед самым рассветом мы проснулись, напуганные внезапными взрывами ручных гранат возле здания, где мы разместились. По задней деревянной стенке здания склада пробарабанила автоматная очередь, а через дверь в темноту здания юркнул караульный.

— Здесь русские, здесь русские! — закричал он.

Я просунул ноги в сапоги, схватил свое снаряжение и подсумки с патронами и бросился вместе с Гартманом и еще несколькими людьми к единственному выходу. Оставаясь верными дисциплине германского вермахта, в первую очередь мы подумали о том, чтобы добраться до ПТО, и, спотыкаясь в темноте, двинулись к нему. Я мельком увидел сверкающие искры, по дуге летящие на нас со стороны берега ручья, инстинктивно нырнул под тягач, и секундой позже граната взорвалась, не причинив мне вреда.

Несколько человек, сумевших сосредоточиться возле орудия Гартмана в начале внезапной атаки, теперь открыли огонь из винтовок и пулеметов, опустившись на колено за тягачом или лежа ничком на земле. После того как я снял с пояса две гранаты и бросил их поверх тягача по дуге в сторону берега ручья, Гартман метнул в лощину еще одну.

Когда мы подавили вражеский огонь, треск автоматов русских приутих, и со стороны реки в нас не летели больше ручные гранаты. Между тем еще несколько солдат взвода выбежали из здания и попытались добраться до нас. По направлению к деревянному мосту, примерно в 100 метрах, разразилась новая перестрелка.

Внезапно мы увидели командира взвода, который промчался мимо нас с криком «Я ранен!» и быстро исчез в темноте у склада. Воспользовавшись паузой в стрельбе, мы отцепили от тягача ПТО и открыли огонь по густому мелколесью вдоль реки, где все еще виднелись вспышки выстрелов русских. Было хорошо слышно, как пули отскакивают от щита нашего орудия. Несколькими дюжинами осколочных снарядов нам удалось подавить огонь противника, и русские прекратили дальнейшие атаки.

Все произошло меньше чем за десять минут. Мы с Гартманом поспешили в здание склада, где лежал лейтенант со сквозным пулевым ранением бедра. Из раны, которую уже перевязывал санитар, обильно текла кровь, хотя санитар и сказал, что артерия не пострадала и что он не обнаружил повреждения кости. Мы оставили с лейтенантом двоих связных и его водителя, а сами возвратились в свой взвод.

Гартман принял командование взводом и приказал нам с Буркхардтом связаться со штабом роты, находившимся в деревне. Мы осторожно взошли на мост и сразу же заметили безжизненное тело русского, лежавшее в нескольких метрах от нас. Очевидно, противник прекратил атаку и отступил. Через несколько минут мы направлялись в штаб роты, расположенный в здании фермы.

В штабе было полно раненых, которым оказывал помощь фельдфебель медицинской службы. Здесь нам рассказали, что в ходе атаки, целью которой был наш штаб, русские одновременно атаковали еще одно подразделение, размещавшееся на восточной окраине деревни. Мы доложились, и, к нашему облегчению, нам разрешено было вернуться во взвод, в знакомую обстановку.

Вернувшись из штаба, мы перевели ПТО на более выгодную позицию, которая располагалась примерно в пятидесяти метрах от складского помещения. С этой позиции мы могли накрыть огнем территорию от края оврага до моста и были способны в случае очередной атаки обстрелять наступающих прямой наводкой. Мы держали овраг и его склоны слева и справа от нас под пристальным наблюдением, но не заметили дальнейшего передвижения противника, и в нас больше не стреляли. Ходили слухи о том, что нападение русских было отбито и что лейтенант получил «хайматшусс».[5]

Мы только начали чувствовать себя в безопасности на нашей новой позиции, когда внезапно при свете восходящего солнца я заметил небольшой отряд русских, взбиравшихся по склону по направлению к зданию школы и тащивших за собой станковый пулемет. Мы бросились на свои позиции и незамедлительно открыли по ним огонь бронебойными и фугасными снарядами, так как осколочные снаряды мы уже истратили. Русские бросились в укрытие, оставив на открытом месте несколько убитых и раненых. Мы обстреляли то место, где они оставались в укрытии, а также заброшенную школу, чтобы не дать им установить пулемет. Дав несколько выстрелов, мы увидели, что некоторые из русских быстро отступают в тыл, сопровождаемые частым стуком нашего «МГ-34».

Внезапно прямо перед нами воздух взорвался огнем автоматов и винтовок. С близкого расстояния нас обстреляли просочившиеся сюда русские, и крики иванов были хорошо слышны из оврага, служившего нам укрытием. Через густые кусты, деревья, небольшие поля, где росли подсолнухи, помидоры и бобовые растения, они подбирались к нашим позициям, бросая ручные гранаты, которые рассекали воздух, подкатывались на расстояние нескольких шагов от нашего орудия и взрывались.

Мы лихорадочно стащили с тягача последний ящик 37-миллиметровых снарядов, а заряжающие сгребли в кучу и отшвырнули ногами стреляные гильзы, пытаясь расчистить огневую позицию орудия. У нас оставалось всего лишь 30 бронебойных снарядов, и, когда я загнал последнюю обойму винтовочных патронов в магазин своего карабина, короткий опрос остальных показал, что у них патроны также подошли к концу. У Гартмана оставалось только полмагазина патронов для автомата.

Русские попытались прорваться через дорогу и добраться до здания склада. Каждому из нас было ясно, что мы должны любой ценой помешать им достигнуть их цели, чтобы не быть отрезанными от оставшейся части роты, что означало неминуемое уничтожение или плен. Около 10.00 последний противотанковый снаряд вылетел из дымящегося ствола нашего ПТО. Пытаясь не дать нам воспользоваться тягачом орудия, русские атаковали непосредственно здание и вскоре его подожгли либо трассирующими пулями, либо «коктейлем Молотова». Мы не имели возможности узнать, успели ли эвакуировать нашу временную казарму; нам оставалось лишь надеяться, что раненого офицера доставили в безопасное место.

Когда мы израсходовали последние боеприпасы, я снял с казенника затвор и швырнул его в поросль кустов, а затем присоединился к Гартману. Мы поползли по оврагу, ведущему в западном направлении.

Время от времени мы падали на землю и ползли по подлеску на животе, а затем кидались из укрытия в укрытие. Через некоторое время мы смогли добраться до глубокой щели, выкопанной в глинистом овраге. Там мы обнаружили несколько жителей деревни, которые боязливо прислушивались к звукам боя. Лица их были взволнованны. Очевидно, население деревни заранее было предупреждено о предстоящей атаке, и жители деревни заползли в щель, чтобы переждать бой.

Не обращая внимания на присутствие напуганных мирных жителей, мы вскарабкались наверх по склону оврага. С этого возвышенного наблюдательного пункта нам было видно, как русские снуют вокруг здания склада на расстоянии около 300 метров. Я тщательно прицелился из-за дерева и дал несколько выстрелов по силуэтам русских из карабина. Вдруг Гартман закричал, что к нам идет подкрепление. Рота пехоты и часть теперь рассредоточившегося подразделения, ранее располагавшегося поблизости к нам, собрались на западной окраине деревни. Мы с Гартманом прорвались через кусты вниз, к дороге, и увидели командира нашей роты, который несся по деревне на своем мотоцикле с коляской.

Было слышно, как русские снаряды рвутся далеко позади нас. Наши тяжелые орудия обстреливали берега Днепра, чтобы отсечь русским путь к отступлению. Наши атакующие роты перешли в наступление. Не прошло и 30 минут, как я, прочесав близлежащую территорию, заново прикрепил затвор на казенник нашего орудия. Через несколько часов нашими контратаками противник был отброшен обратно к реке. Уцелевшие, которые на плотах и лодках пытались добраться до безопасного места на восточном берегу, попали под огонь нашей артиллерии.

Отбив атаку врага, силы которого превосходили наши в четыре или пять раз, мы стали искать раненого лейтенанта. Несмотря на то что мы обыскали все вокруг, мы так и не смогли обнаружить его. Мы нашли только окровавленный офицерский сапог возле сгоревшего склада.

Когда мы искали офицера, в саду возле одного из глинобитных домов с соломенной крышей наткнулись на русского солдата, лузгавшего подсолнечные семечки. Не оказав сопротивления, он высоко поднял руки в знак того, что сдается, и осторожно приблизился к нам, боязливо оглядываясь. После поверхностного обыска он был отправлен в штаб полка для допроса.

На следующее утро солдаты стрелковой роты доложили об обнаружении неопознанного тела при впадении ручья в Днепр. Позже от командира роты мы узнали, что это был труп лейтенанта, казненного (возможно, политическим комиссаром) выстрелом в затылок. Следов двух пропавших солдат одного из пехотных взводов не обнаружили, скорее всего, их взяли в плен и увезли за Днепр. Русский военврач, взятый в плен в Киеве после окружения, показал, что немецкие пленные, захваченные в этом районе, были казнены перед тем, как русские оставили город.

Позднее до нас дошли слухи о том, что в ту ночь, когда была предпринята атака, учитель деревенской школы и комсомолка Ольга (накануне вечером оба они пели вместе с нами «Стеньку Разина») под покровом темноты незаметно убежали через балку и переплыли через широкую реку. Добравшись до позиций русских, они предоставили советским войскам подробную информацию о нашей дислокации и численности, а затем скрытно провели батальон русских через реку. Место нашего ночлега располагалось возле моста, по которому можно было перейти овраг и попасть в деревню.

Бесчеловечный характер войны на Востоке начал себя проявлять. Тем не менее, никто из нас не мог предвидеть или осознавать, что чувство горечи и ярость русских, вызванные нападением на их страну, станут год от года становиться все сильнее. Значительная часть гражданского населения были не согласны с подобными идеями возмездия, особенно в южном секторе Восточного фронта, где к нам относились сравнительно неплохо. Многие русские солдаты, взятые в плен в самом начале кампании, выражали желание воевать бок о бок с нами против Сталина и советского правительства.

С течением времени советское руководство отказалось от призыва жертвовать собой во имя коммунизма и попыталось воззвать к врожденному патриотизму народа. Защищать Россию-мать от вторжения фашистских оккупантов стало патриотическим долгом каждого без исключения. Так конфликт перерос в войну русского народа против германских агрессоров, а не в борьбу за выживание партии.

К сожалению, жестокие действия русских сравнимы с поведением немецких оккупантов в тыловых районах, далеко позади линии фронта. Из-за крайне жестких действий по отношению к русским для обычного русского человека немецкий солдат стал сторонником презренной, кровавой политической организации и борцом за нее. Благодаря этой доктрине, созданной и проповедуемой в далеком Берлине, в отместку солдатам-фронтовикам совершались многочисленные акты зверства, даже несмотря на то, что мы, фронтовики, не подозревали об истреблении тысяч ни в чем не повинных людей верно служащими системе зондеркомандами[6] или о чрезвычайных мерах, которые применяли «золотые фазаны» национал-социалистической партии для «усмирения» захваченных территорий.

Командиры фронтовых дивизий, а также офицеры на уровне командира полка и батальона были в то время ветеранами, принимавшими участие в Первой мировой войне. Их поведение и методы ведения войны характеризовались безупречной честностью, привитой в офицерском корпусе кайзеровской армии. Необходимо добавить, что за всю кампанию на Востоке я не знал ни одного-единственного случая, когда со сдавшимися в плен русскими солдатами обращались бы не должным образом или не оказали бы раненым русским, захваченным в плен, медицинскую помощь наравне с нами. Во время наступления на Канев пленных посылали в тыл без всякого сопровождения, поскольку каждый имеющийся человек был позарез нужен на передовой. Так или иначе, я уверен, что многие коммунисты и русские патриоты, отправленные таким образом в тыл вместе с толпой других пленных, не упустили возможности удрать и через некоторое время пополнить ряды постоянно растущих партизанских отрядов. Хорошо организованные партизанские соединения станут представлять все большую и большую опасность для наших тыловых районов. В ходе войны народ стал в значительной степени доверять партизанам и поддерживать их, и те повсюду могли найти приют и защиту.

Всю первую половину сентября мы продолжали защищать наши позиции на берегах Днепра, а русские пытались отвоевать западный берег. 14 сентября наши передовые подразделения форсировали реку. После проведения рекогносцировки на одном из днепровских островов к северу от Балыки десант успешно осуществил высадку, и советские укрепления на прибрежных высотах были взяты. Несмотря на упорное сопротивление противника, было захвачено много пленных.

Два дня спустя наша рота, оставаясь в резерве, двинулась вслед за передовыми частями и высадилась на противоположном берегу. Используя смятение войск противника, мы успешно захватили широкий плацдарм, который продолжали расширять другие подразделения, переправлявшиеся через реку и вступавшие в брешь. Немецкие артиллерийские батареи непрерывно вели огонь из Кодорова по позициям противника на противоположном берегу, и одновременно линия огня пролегла по притоку Днепра возле Балыки. К ночи передовые подразделения достигли окрестностей Яшников.

17 сентября получивший пополнение 438-й пехотный полк захватил у ослабленного, но оказывавшего упорное сопротивление противника еще один плацдарм возле Балыки и Решишчева, пытаясь войти в соприкосновение с передовыми частями другого корпуса на дороге, ведущей в Ерковцы. Цель наступления была достигнута к вечеру, когда ликвидировали последние очаги сопротивления.

Мы продолжали рваться вперед, приближаясь к имеющей первостепенное значение дороге, ведущей из Киева в район Ерковцей, перерезая таким образом русским важнейший путь к отступлению. Ночью нам почти не удалось отдохнуть, так как мы закапывались в твердую землю, укрепляя наши позиции. Напряженно работая на влажном воздухе до рассвета, мы взмокли. Со стороны вражеских позиций до нас непрерывно доносились громыхание машин и лязг брони.

В течение всего дня 18 сентября мы продолжали укреплять свои позиции, несмотря на то что на укреплениях противника все стихло и не было замечено большого движения. Когда сгустились сумерки, мы чувствовали себя в безопасности, так как знали, что советские части отошли дальше на восток, оставив лишь группы прикрытия, чтобы сдержать наше наступление.

Внезапно стало светло от разрывов артиллерийских снарядов. Вдоль дороги Рогозов — Переяслав в районе Ерковцей, к северо-востоку от них, между 22.10 вечера и 2.50 ночи было отбито одиннадцать вражеских атак. На рассвете стали видны бесчисленные трупы, одетые в защитно-коричневую форму, грудами лежавшие перед нашими позициями. От горящей бронетехники к небу поднимались клубы черного масляного дыма.

До нас дошли сведения, что несколько моторизованных частей противника были полностью уничтожены, а штаб полка с гордостью предоставил нам список захваченной боевой техники: 16 станковых и ручных пулеметов, 6 тяжелых артиллерийских орудий, 9 грузовиков, 2 санитарные машины и 6 тягачей. Было взято в плен 400 человек, а к 19 сентября их число увеличилось до 800. Несколько отрядов 436-го пехотного полка, которым было приказано очистить восточный берег от оставшихся войск противника, также выполнили задание с небольшими потерями.

В течение следующих нескольких дней, прочесывая берега Днепра, мы захватили более тысячи пленных. Убежденные в том, что Советский Союз потерпел поражение в войне, дезертиры угоняли лодки и под покровом темноты переправлялись через Днепр, пытаясь дистанцироваться от Красной армии. Одетые в лохмотья люди, которые в одиночку или небольшими группами приближались к нашим позициям с поднятыми руками, стали привычным зрелищем. Наша уверенность в том, что война закончится до наступления морозов, продолжала расти.

23 сентября крупные силы русской пехоты неожиданно атаковали наш батальон. Мы смогли отбить атаку, понеся небольшие потери, и противник был отброшен, оставив на поле боя несколько легких полевых орудий и множество стрелкового оружия. Мы оставались на наших позициях, пока не поступили сведения о том, что противоположный берег Днепра был очищен от войск противника. Нашей дивизии было приказано выдвинуться в этот сектор.

По окончании боев к югу и юго-востоку от Киева были подсчитаны все возраставшие потери наших войск. Потери каждой роты в среднем составили от 15 до 20 процентов их состава, а каждая пехотная рота 437-го пехотного полка за два предыдущих месяца в среднем потеряла 4 человека убитыми, 2 — пропавшими без вести, 4 — ранеными и 2 — больными, итого — 22 человека. Численность нашей противотанковой роты до начала операции составляла от 100 до 120 человек.

Состояние боевой техники и оружия оставалось относительно неплохим. Сказалось то, что во время прохождения нами основного курса боевой подготовки нам постоянно вдалбливали в голову мысль о необходимости содержать в хорошем состоянии материальную часть. Поставки продовольствия и снабжения из тыла в войска стали весьма условным понятием, поэтому войска учились снабжать себя всем необходимым за счет завоеванной территории и захваченных ресурсов противника.

С началом сезона распутицы фронтовые подразделения быстро уяснили для себя, что русские телеги с запряженными в них лошадьми более надежны, чем тяжелые, рассчитанные на мощеные дороги конные повозки нашей армии. Все больше использовались русские повозки с запряженными в них лошадьми из числа захваченного трофейного имущества или зачастую без разрешения реквизированные, вопреки не допускающим отклонений инструкциям, у гражданского населения.

Наша 14-я противотанковая рота потеряла два тягача «шенилетт», подорвавшихся на минах, двигатели и гусеницы остальных тягачей получили повреждения или были изношены. Несмотря на усилия наших ремонтников, достать запчасти стало невозможно, хотя в поисках их мы обшарили территорию протяженностью до ста километров в тыловых районах армии и корпуса.

Солдаты и офицеры стали мастерами по части самообеспечения. В конце августа и начале сентября наша рота попыталась поставить на ход и задействовать трофейные грузовики. Из огромного количества захваченной боевой техники противника, брошенной отступающей армией, особенно в районе боев возле Канева, наши войска смогли собрать значительное число пригодных к эксплуатации транспортных средств. Командир роты захватил полный горючего топливозаправщик, значительно увеличивший наши запасы «черного», или неучтенного, горючего.

Русские располагали большим количеством надежных в эксплуатации тяжелых грузовиков «форд», а также грузовиков производства ЗИС. Из этих двух типов грузовиков, скорее всего, состоял весь их арсенал, которым располагал противник, и мы всегда по мере возможности предпочитали «форд» американского производства, так как многие запасные части в случае необходимости можно было найти.

За счет того что мы таким образом брали трофеи и использовали их, в состав нашей армии, как оказалось, входили транспортные средства всех типов и разновидностей, собранных с половины территории Европы. Иногда было невозможно разыскать даже простейшие запчасти. Мы все больше завидовали несложной системе снабжения русских. Хотя их арсенал оружия и боевой техники не был столь разнообразным и специализированным, как наш, то, что у них имелось, было надежно, и почти везде могло осуществляться материально-техническое обслуживание.

Как и в любой армии, одной из самых главных тем дискуссий была доступность и качество еды. Наша ротная полевая кухня могла творить чудеса, пока наше снабжение было в состоянии доставлять нам все самое необходимое.

Во время одного из моих визитов на полевую кухню ротный повар с гордостью показал мне пещерку, где на длинных рейках висели сотни колбас и кусков копченого мяса. Я передал повару несколько трофейных советских медалей и пистолетов в качестве подарков для личного состава кухни, и впоследствии нам всегда было гарантировано нечто более существенное, чем стандартный рацион.

25 и 26 сентября основная часть дивизии покинула прежний район боевых действий на западном берегу Днепра. Вновь длинные колонны серого цвета, изгибаясь, двинулись маршем на юг по пересеченной местности. Вражеские войска, упорно сопротивлявшиеся нам в течение последних недель, казалось, исчезли без следа перед нашим наступлением.

В течение октября дивизия наступала на Украине, разукрашенной великолепием осени. Мы двигались в направлении Кременчуга, и это означало для нас, что город Одесса на Черном море все еще не взят. По войскам ходили слухи о том, что нам и румынским частям предписано ее захватить.

17 октября мы узнали, что Одесса пала. Дивизия повернула на юго-восток и получила распоряжение идти на Николаев. По пути мы пересекли район этнических германских поселений, которые были основаны по указу российской императрицы Екатерины Великой около 200 лет назад. Здесь мы легко узнали места, названные в честь Карлсруэ, Вормса, Шпейера, Геленталя и других городов нашей родины. Мы встретили лишь женщин, детей и несколько стариков, так как советские власти депортировали всех мужчин призывного возраста.

В простом, но чистом и крепком доме я увидел жилую его часть и спальню, которую можно было найти где-нибудь в Пфальце 200 лет назад. Там стояла широкая деревянная кровать, увенчанная большим балдахином; на ней лежали разноцветные подушки. Женщины-крестьянки говорили на диалекте, который сегодня можно услышать в Пфальце. Угощаясь свежим молоком и белым хлебом, мы в такой обстановке чувствовали себя совершенно непринужденно.

Через несколько дней по качающемуся понтонному мосту, который с трудом выдерживал течение, мы перешли реку Буг. Я, вместе с ротным командиром и еще несколькими людьми, имел возможность видеть недостроенные военные корабли водоизмещением около тысячи тонн, стоящие в сухих доках.

Перед нами поставили новую цель — Херсон, и поход продолжался. 25 октября мы вновь переправились через могучий Днепр, воды которого впитали в себя нашу кровь и пот где-то за 100 километров к северу отсюда. Было ясно, что части южной армии впереди нас продвинулись до Азовского моря и что мы должны соединиться с ними и послужить им подкреплением. Вскоре оказалось, что мы приближаемся к западным окраинам мрачной, пустынной местности, называвшейся Ногайской степью.

После тяжелых боев, продолжавшихся с 26 по 28 октября, дивизии 11-й армии пробили узкий перекопский коридор и таким образом открыли дорогу для нашего наступления на Крымский полуостров. Как часть резерва Верховного командования вермахта, 132-я пехотная дивизия была придана армии фон Манштейна. Для того чтобы пробить узкий коридор, было возможно задействовать лишь ограниченный контингент войск, так или иначе, теперь было необходимо пополнить армию для дальнейшего наступления на полуостров и оккупации его.

Продвигаясь вперед по могилам татар, древних защитников Крыма от северных завоевателей, мы вступили в новую зону боев. Нашей дивизии, совместно с 15-й пехотной дивизией, приданной LIV корпусу, было предписано упорно преследовать противника в направлении линии Бахчисарай — Севастополь. Также было необходимо одновременно перерезать дорогу на Севастополь. Передовые подразделения моторизованных частей сосредоточились для атаки.

31 октября противник обнаружил признаки повсеместного отступления. Передовые подразделения длинными колоннами быстро продвигались к югу, а части на конной тяге отставали, их продвижение к фронту шло медленнее. В Кара-Наймаке лошадей как пехотного, так и артиллерийского полков пришлось поить из одного-единственного колодца — все остальные источники поды были отравлены отступающими советскими войсками. Огромное количество сбившихся в кучу повозок и скота производило такое впечатление, будто они из какого-то другого времени, будто по степи мчится, сметая все на своем пути, армия завоевателей, пришедших из другого столетия. В Крыму нас преследовало растущее ощущение того, что мы все больше изолируемся от западного мира.

Мы испытывали жестокую нехватку воды, а те немногие глубокие колодцы и водохранилища, которые не были отравлены отступающим противником, содержали солоноватую воду, либо неприятную на вкус, либо вообще непригодную для питья. Солдаты мучились неутолимой жаждой, потому что работали в условиях мучительной жары, а нехватка воды для лошадей стала столь критической, что даже самых сильных и здоровых животных приходилось часто сменять в упряжках.

Ротная полевая кухня попыталась сварить кофе из солоноватой воды, подсластив ее сахарином, но в результате получилась отвратительная на вкус бурда, которую выпить можно было лишь при огромном усилии воли.

Продолжительность суточного марша пехотных рот и подразделений на конной тяге теперь составляла от 50 до 60 километров. Моторизованные разведывательные части и бронетанковые подразделения могли двигаться гораздо быстрее и быстро достигли долины Альма.

С запада на восток, по направлению к Черному морю, Крымский полуостров пересекают три зоны больших долин: Альма, Кача и Бельбек. Северная часть полуострова — это обширная соленая степь. Здесь находились большие залежи промышленной соли. Воды Сиваша легко испарялись, а драгоценная соль оставалась и выстилала котловины. Во многих других областях России соль встречается редко, и ее трудно добывать. Продвигаясь маршем через Украину, мы заметили, что соль использовилась местным населением как средство обмена, и она ценилась здесь больше, чем у нас на родине. Когда мы проходили через деревни, крестьянские женщины преподносили нам блюда с хлебом и солью как знак гостеприимства, и это указывало на высокую ценность, которую придавали этому дорогостоящему продукту.

Центральная часть Крыма — плоская равнина, где почти не встречается деревьев, но, тем не менее, она плодородна и хорошо ухожена. Здесь, как и повсюду в советской империи, хозяйства были поставлены под управление коллективов, образованы колхозы. В зимние месяцы в этом районе бушуют снежные и ледяные ураганы, пришедшие с Восточной Украины.

На юге находятся горы Яйла. Они круто поднимаются от уровня моря до высоты две тысячи метров и резко обрываются у Черного моря, на южном берегу. Эти горы густо покрыты лесом, а долины, тянущиеся с юга на север, покрыты бурной растительностью. Повсюду видны фруктовые плантации, а также живописные татарские деревни.

Вскоре мы достигли участка боевых действий, название которого не будет давать нам покоя в течение многих месяцев: Севастополь. В течение следующих нескольких дней мы осадили его северные и северо-восточные рубежи.

В первые дни ноября мы мало соприкасались с противником; тем не менее, артиллерийские батареи продолжали обстреливать наш незащищенный западный фланг. 2 ноября части 436-го и 437-го пехотных полков покинули район сосредоточения, расположенный в селении Чанишкой, и вскоре, в ранние утренние часы, встретили упорное сопротивление противника. Несмотря на то что русские теснили нас с левого фланга, мы наступали в направлении Адши-Булата и прорвали оборону противника, открыв тем самым путь к дальнейшему наступлению.

С приходом сумерек мощный натиск врага на наш левый фланг стал для нас очевиден. Части противника подавлялись лишь сильным огнем артиллерии. Прошел слух, что из-за нехватки личного состава артиллерийские расчеты противника пополнялись добровольцами из числа заключенных, содержавшихся в русских лагерях.

В течение ночи части советской морской пехоты не прекращали попыток прорыва, но, когда отчаявшиеся советские войска пытались пробиться через наши позиции в направлении Севастополя и побережья, их атаки разбивались о наши мощные оборонительные укрепления.

Чтобы защитить открытый западный фланг и подавить огонь батареи вражеской береговой артиллерии, расположенной на берегу Черного моря и препятствующей наступлению дивизии, подразделения 438-го пехотного полка нанесли удар в западном и юго-западном направлениях. Небольшому ударному отряду позже удалось достичь ложных позиций этой батареи. Здесь были обнаружены деревянные стволы артиллерийских орудий, нацеленные в небо, выглядевшие угрожающе, но беспомощно.

Русские сумели скрыть истинное расположение этой батареи тяжелой артиллерии, которая находилась дальше к югу, возле Николаева. С наступлением темноты после тяжелого боя нам удалось захватить позиции береговой артиллерии. Нам были видны маневры вражеского корабля на Черном море, и наше ПТО открыло по нему огонь. За ночь войска противника оставили береговую батарею, и уцелевшие военно-морские части эвакуировались с полуострова на лодках, а затем их подобрали большие советские корабли, крейсировавшие в открытом море.

Лейтенант Дигль из II батальона 438-го пехотного полка вместе с 20 своими товарищами погиб смертью солдата в ходе этой операции. Нам стало очевидно, что русские полностью контролируют Черное море, так как на горизонте были видны силуэты советских военных кораблей, беспрепятственно крейсировавших вне пределов досягаемости наших орудий. За день до этого, во время боя, мы видели огромное количество самолетов ВВС противника, но вскоре истребительная авиация очистила небо от вражеских самолетов.

3 ноября, в середине дня, передовые подразделения моего полка, состоящие из части 14-й моторизованной противотанковой роты и 9-й велосипедной роты, захватили небольшую татарскую деревушку к юго-западу от Эвель-Шейха, в которой мы обнаружили покинутый вещевой склад, где содержалось довольствие для русской армии, в том числе много ящиков с папиросами.

Мы продолжали наступать по долине Кача. В лучах заходящего солнца пейзаж казался изумительно красивым. Была видна узкая дорога, идущая вдоль насаждений тополей и между фруктовыми плантациями. С расстояния около полутора километров мы смотрели на симпатичные небольшие татарские домики с деревянными террасами и низкими крышами, разбросанные по долине и между гребнями холмов.

Когда мы приблизились к окраине селения, идущее впереди подразделение попало под сильный вражеский огонь, и я немедленно открыл стрельбу из своего ПТО по еще невидимым врагам, находившихся в домах и между них. При огневой поддержке нашего орудия офицер, командир 9-й роты, начал движение вперед. По стене дома, расположенного позади нас, противник вел огонь из стрелкового оружия. Пули оставляли отметины на выкрашенных в землистый цвет зданиях возле позиции нашего орудия, оставляя кружащиеся облачка пыли. В этом хаосе командир нашей роты остался непоколебим и устоял на ногах, не обращая внимания на то, что снаряды били в стену позади него, в то время как мы залегли или укрылись за стальным щитом ПТО.

Сквозь оглушительный грохот пулеметов я услышал пронзительный крик раненого солдата, и кто-то стал кричать: «Ранение в живот!» Расположенный вблизи пулемет стрелял почти непрерывно — пулеметчик посылал очередь за очередью в быстро движущиеся цели. Мы были поглощены тем, что заряжали орудие и вели огонь по отдаленным фигурам, пробирающимся между домов, а пулеметчик переносил огонь по мере передвижения противника.

Мы старались создать впечатление, что бой ведется силами всего полка, а отнюдь не слабого головного отряда, состоящего лишь из пехотной роты и двух противотанковых орудий. Хитрость удалась, и мы увидели группу советских солдат, одетых в облегающие темно-синие морские бушлаты, отступающих по дну долины на запад, к морю.

Раненый пехотинец лежал позади нас, в нескольких шагах, на краю дороги. Его перевернутая каска валялась и нескольких футах от него. Санитар опустился на колени возле него и расстегнул его запыленный китель, чтобы перевязать рану. Через несколько секунд крики лежащего в грязи солдата о помощи превратились в неразборчивое бормотание. Его лихорадочные глаза, выделяющиеся на белом как мел лице, казалось, стали широкими от удивления; он смотрел вперед, в черноту, и на него быстро опустилась тень смерти. Санитар снял часы с безжизненной руки солдата и торопливо стал вынимать личные вещи покойного из карманов изорванного, забрызганного кровью мундира. Мы отвернулись и занялись собственными мыслями и обязанностями.

Мысли тех, кто находился поблизости, были сугубо личными, и никто не мог избавиться от чувства острой жалости к нашему брату в сером мундире, сраженному смертью. Однако, думая об этом, каждый из нас, как оказалось, устремлял свои мысли на себя самого, на то, что, возможно, именно он будет следующим, кто погибнет, следующим, кто найдет свою могилу в России. Такие мысли иногда овладевали нами, и мы были беспомощны перед ними, как и перед смертью, которая так быстро унесла нашего товарища. Так началось осознание того, что эта чужая земля истребляет нас.

Люди стеснялись и старались подавить эти переживания. Во время боя эти подавленные эмоции опутывали каждый нерв и были напряжены до предела из-за того, что мы вновь и вновь сталкивались с чем-то, вызывающим у нас чувство неописуемого ужаса. Лекарством от внутреннего смятения было для нас лишь действие — посильная помощь раненым, манипуляции с оружием и военным снаряжением, ведение огня по противнику. Пехотинцев все больше и больше охватывало чувство беспощадного гнева, и возбужденный разум мог концентрироваться лишь на мщении за павших товарищей, истреблении врага, разрушении. Высшая степень ярости напоминала суицидальные настроения, столь близко друг от друга находились страх и смелость. В часы затишья мы иногда говорили о том, какое влияние на нашу жизнь оказывают утраты и опасность, с которыми мы встречались ежедневно. Все сходились в мысли о том, что простые люди с сильной натурой зачастую лучше справляются с ситуацией, испытывая меньший психологический стресс, чем те, кто в обычных условиях считаются интеллектуалами или чувствительными личностями. Однако не существует правил, которые могли бы послужить ориентиром для подобного рода рассуждений, они применимы лишь к конкретной ситуации, которая никогда больше в точности не повторится. На войне все ситуации отличаются друг от друга; личность солдата со временем, по мере того как он набирается опыта, также меняется.

Часто говорят, что люди к этому привыкают. Человек может привыкнуть к опасности или постоянному присутствию смерти. Тем не менее, в течение всех долгих лет Русской кампании вид тяжело раненных, агонизирующих солдат и мое бессилие им помочь всегда тревожили меня гораздо больше, чем мгновенная и безболезненная смерть товарища. Он встретил смерть, и его не стало, а крики наших раненых или раненых врагов, лежащих на нейтральной полосе, часто были слышны долго после того, как смолкали орудия.

Глава 3

Мекензиевы высоты

В неясном свете раннего ноябрьского утра, неся обязанности часового, я сидел на лафете орудия, как вдруг на очень близком расстоянии раздался треск винтовочных выстрелов и послышались пулеметные очереди, причем пули летели надо мной и сзади. Я спрыгнул с лафета и, обернувшись, увидел много русских, которые не далее чем в пятидесяти шагах от моей позиции быстро перебегали между фруктовыми деревьями. Меня тут же пронзило ледяным холодом, когда я понял, что наше небольшое подразделение отрезано от роты. Рухнув на землю между опорами станины, я нервно подтянул ложу своего карабина к щеке, прицелился в один из темных силуэтов и спустил курок. Легкая винтовка дала о себе знать отдачей от выстрела, и парализующий страх тут же испарился. Пока я вставлял новую обойму в патронник своего карабина, наш пулеметный расчет, разбуженный грохотом перестрелки, примчался к своему пулемету и стал лихорадочно разворачивать ствол пулемета в тыл. Через несколько секунд он уже прочесывал широким веером продольного огня подлесок между деревьями. Расчет моего орудия выбрался из укрытий и ринулся к моей позиции у пушки; однако мы не могли начать стрельбу из своего орудия, не причинив при этом своим огнем прямой наводкой вреда своим же солдатам.

Русским удалось просочиться между нами и татарскими домами, где располагались 9-я и 14-я роты, и мы видели, как наши солдаты выскакивали из домов в отдалении, всполошенные нарастающей интенсивностью перестрелки. Стрельба быстро распространилась между фруктовыми рощами, когда советские войска перенесли на нашу позицию опустошительный огонь, а сами попали под огонь наших основных сил. Когда наши войска обрушили более мощный огонь на противника с обоих направлений, атаковавшее вражеское подразделение было практически уничтожено, а уцелевшие под шквалом огня советские солдаты взяты в плен.

Из допросов пленных стало ясно, что вражеский отряд был частью группы, которая предыдущим днем пыталась прорваться к берегу через наше расположение. Пленные были одеты в морскую форму, похоже недавно изготовленную и все еще остававшуюся безукоризненно чистой. Пленные утверждали, что являются членами элитной части морской пехоты, и на нас произвела впечатление огромная огневая мощь, которую производила такая небольшая группа воинов. Все были вооружены полуавтоматическими винтовками или короткоствольными автоматами, в круглых магазинах которых было до 72 патронов.

Я взял для себя у одного из пленных автомат и несколько круглых магазинов, поскольку уже не доверял карабину «98к» в ближнем бою. Я чувствовал себя увереннее с более мощным автоматом, и он оставался со мной в течение многих месяцев.

Между разрушенными жилищами вдоль узкой дороги тянулась древняя каменная стена, окаймляемая огородами. Мы выбили из нее камни, чтобы сделать амбразуры, глядящие в сторону противника. Позади своей позиции устроили баррикаду из камней для защиты от вражеского минометного и артиллерийского огня. Нам повезло на нашем участке, а позади, в отдалении, продолжали грохотать разрывы фугасных снарядов.

Мы изо всех сил старались укрепить свою огневую позицию, но наше занятие опять прервала вражеская контратака. Советская морская пехота прокралась сквозь густой подлесок среди деревьев на близкую дистанцию, и вдруг перед нами возникли, как скоротечные рассветные тени, безмолвные фигуры, одетые в черно-синее.

Снова загрохотал пулемет, сопровождаемый лаем наших минометов, расположившихся в тылах, за которым через секунды слышались удары, от которых взметались вверх тучи земли примерно в 150 шагах впереди нас. Вражеское продвижение приостановилось, и противник вновь испарился в подлеске, оставив после себя убитых и раненых.

Прочесывая район, мы наткнулись на одного невредимого русского, который заблудился, лежа за искореженным пнем в 50 метрах от нашей огневой позиции. Криком «Стой! Руки вверх!» и «Иди сюда!» я приказал ему приблизиться к нашим позициям. Он, спотыкаясь, двинулся вперед с высоко поднятыми руками и добродушной улыбкой на лице. Мы сняли с его пояса две ручные гранаты, полный подсумок патронов, и посыльный повел его в штаб роты.

Непрекращающийся минометный огонь отравлял наше существование днем, грохот взрывов постоянно слышался в наших окопах. Однажды, изучая через полевой бинокль лежащую перед нами местность, наш ротный командир вдруг откинулся назад, вскинув высоко вверх обе разорванные кисти, кровь хлестала из открытых ран и лилась через рукава. Острый, как бритва, осколок мины разрезал стекла и начисто отсек несколько пальцев на обеих руках. Больше командира нигде не задело, и его радист сопроводил его в полевой госпиталь.

5 ноября дивизии получили приказ овладеть Бельбекской долиной возле Дуванкоя, Гадчикоя и Беюк-Отаркоя. Задание было выполнено вечером того же дня, а последовавшие за этим в течение двух дней атаки обрели форму стреловидного продвижения, в ходе которого был захвачен большой участок внешней обороны и полевых позиций к северо-востоку от крепости Севастополь. Мекензиевы высоты, сам город и возвышающаяся территория, обозначенная как высота 363.5, были взяты и удерживались в тяжелых боях.

В конце дня 7 ноября полк получил приказ установить орудия на линии обороны Мекензиевых высот. Вскоре после этого одна из рот ПТО во время советской контратаки подбила вражеский танк.

Наш тягач подбрасывало на ухабистой дороге, ведущей к месту нового назначения — западной гряде гор Яйла. Лежавшее перед нами высокое плато было покрыто густыми лесами и подлесками; и как было видно издали, плавно поднимавшиеся холмы и неглубокие долины, откуда мы только что продвинулись, были похожи на гладкий зелено-коричневый ковер. Перед нами открывался изумительный пейзаж полей, окружающих Бахчисарай, зазубренные белые известняковые скалы к югу были окутаны легким розовым свечением на фоне заходящего солнца. Вид был безмятежный; однако война грохотала выстрелами наших батарей на высотах, а вражеские снаряды в ответ внезапно рвались на плато Мекензи.

Примерно в двадцати шагах от тропы мы наткнулись на массивную бетонную амбразуру, из которой торчал ствол советской скорострельной пушки, ее стальная плита круто вздымалась в вечернее небо. Совсем недавно брошенная, это явно была одна из пушек, которые принесли нам столько мучений, стреляя в нас несколько дней с этих господствующих высот.

Тяжелая артиллерия скоро перенесла огонь на эти скалы, и нам пришлось искать укрытия от раскаленных добела снарядных осколков в этом оставленном бункере. По конструкции эта гигантская пушка походила на нашу 88-миллиметровую зенитную, хотя и была большего размера, а на тяжелой станине на английском языке была отчеканена техническая информация, а также калибр и год производства — 1938-й. Мы предположили, что ее, должно быть, создали для использования как английское или американское морское орудие.

Через несколько секунд после того, как мы нырнули в этот бункер, Гартман обратил наше внимание на автомашину с боеприпасами, которая медленно взбиралась по крутому склону вслед за нами, и мы приготовились к ее подходу. И вдруг неожиданно в 200 метрах от нас трехосный «форд» взорвался, испуская бешеное пламя, а в небо спиралью поднялся султан черного дыма.

Боеприпасы, нагруженные доверху, стали детонировать, посылая на нас дождем горячие осколки и уцелевшие снаряды. Автомашина, которая, наверно, получила прямое попадание из замаскированной пушки, которым пробило незащищенный топливный бак, несколько часов продолжала поливать территорию искрами. После того как это извержение стало затихать, мы осторожно приблизились к автомашине, и, наконец, пламя утихло настолько, что мы смогли вытащить из горящего грузовика измятое и обожженное тело мертвого водителя.

И вновь на заходе солнца пошел дождь. Под струями воды, стекающими с плащ-палаток, свисающих с усталых плеч, орудийные расчеты стали копать и долбить в каменистом грунте могилу для своего мертвого ефрейтора. В молчании была выкопана неглубокая могила, и каждый погрузился в свои думы, которые неизбежно досаждают, когда теряешь одного из товарищей. Солдаты вцепились в скользкие саперные лопаты, мелкая могила была готова, с трупа сняли личный жетон, и спаленные останки оставили покоиться плотно завернутыми в прорезиненный саван. Мы насыпали на могилу земли и положили сверху на возникший холмик его изношенную и поцарапанную каску.

Трудно было себе представить, что его жизненный путь пришел к концу, и осталась только стальная каска на невысоком холмике земли на склоне крымской горы. Дождь усиливался, смывая почву с крошащихся камней, которые мы навалили на его могилу. В темноте камни выглядели белыми, как мел, отражая свет сигнальных ракет, взлетающих и плавающих вдали над Мекензи.

Холодный дождь лил всю ночь, стекая с краев шлемов нам за воротники, пока мы толкали орудие через вязкую глину до огневой позиции. Когда на горизонте забрезжил рассвет, мы поделились эрзац-кофе с часовым, сидевшим за пулеметом. Он рассказал нам о мощных советских контратаках, которые происходили в этом секторе предыдущие дни. Потом мы вновь вгрызлись в землю, копая глубже и укладывая камни вокруг нашего орудия для защиты от снарядных осколков.

Неожиданно и беззвучно из темноты хлынули волны вражеских солдат. Против нас была сосредоточена отборная советская морская пехота, а ее ряды были укреплены рабочими отрядами, призванными с заводов и доков Севастополя. Они атаковали нас со стороны густого подлеска перед Мекензи с хриплыми криками «Ура!». Кинувшись к своим орудиям, мы из атаковавших превратились в защищающихся и были готовы так же яростно оборонять свои позиции, как несколько дней назад это делали русские на этих же высотах.

Мы открыли в упор по атакующим огонь фугасными снарядами. Грохот боя заглушал крики советских солдат; лихорадочное перезаряжание орудий скрывало ужас, который охватил наши ряды. Рядом тяжелый пулемет прогонял через подающий лоток одну за другой ленты блестящих патронов, бесконечным потоком выбрасывая гильзы из горячего приемника. В 50 метрах перед нашими окопами на каменистой почве стали рваться мины, — это стоявшие позади нас минометные расчеты попытались ослабить навалившиеся на нас волны атакующих. Наступление замедлилось перед нашими окопами. Открытое пространство перед нами было усеяно черными силуэтами убитых и умирающих. Сквозь звон в ушах от близкой стрельбы из сотен стволов можно было различить только крики раненых. Предрассветный воздух оставался тяжелым и почти удушающим от горького порохового дыма, и сквозь дым и пыль с трудом можно было разглядеть очертания раненых вражеских солдат, бившихся в агонии перед нашими позициями.

Спустя несколько минут мы подверглись еще одной атаке, и поднявшееся над горизонтом солнце обнажило весь ужас картины поля боя. Движимые ненавистью и жаждой крови, подогретые щедрой дозой водки, русские, шатаясь, шли впереди угрожающе размахивавших пистолетами комиссаров, их громкие крики «Ура!» опять пропали в оглушительном грохоте взрывающихся снарядов. Сквозь этот рев я услышал крик пулеметчика: «Я просто не могу все время убивать!» Он неотрывно нажимал на спуск, посылая потоки пуль из дымящегося ствола «MG» в массы атакующих. Наши снаряды от ПТО порождали бреши в рядах. Эта атака остановилась в каких-нибудь 50 метрах от ствола нашего орудия.

Мы располагались на стратегически важной высоте, находившейся поблизости от Мекензи, и Красная армия вполне осознавала, что, если допустит наш прорыв к Северной бухте, их жизненно важные коммуникации будут перерезаны. Поэтому, подстегиваемые угрозами, насилием и патриотическими призывами комиссаров, многократными атакующими волнами русские бросались на нас.

К полудню мы насилу сохраняли сознание, двигаясь в плотном пороховом дыму. В ушах стоял звон, мы были физически измотаны напряжением и ужасом боя, с трудом передвигали ноги, пытаясь расчистить свою огневую позицию. Пулеметчики уже не могли распрямить пальцы правых рук; минометные расчеты с трудом поднимали руки от истощения. Стволы пулеметов, которые быстро менялись в короткие паузы между атаками, лежали на земле. Пустые ящики из-под патронов были разбросаны повсюду под ногами.

На наши позиции упала тяжелая тишина. Пулеметчик и заряжающий в изнеможении свалились на свой пулемет, тупо глядя в пустоту. Расчет ПТО бросился на землю, все еще не в состоянии до конца осознать ужас атаки. Позади наших позиций еле-еле слышалось звяканье саперных лопат, а звон в ушах постепенно слабел.

Мне припомнилось из истории, как в Средние века защитники какой-то крепости складывали убитых рядами, чтобы те послужили прикрытием в крайнем случае. Сейчас на ум пришло сравнение. Перед нашими позициями густо лежали убитые и раненые русские. Прикрывавший их во время атаки плотный подлесок был порублен и разорван на кусочки тысячами пуль и осколков снарядов.

С уходящим солнцем мы приветствовали приход темноты-защитницы. Всю ночь нам не давали покоя стоны раненых русских, лежавших на ничейной земле. Мы укрепили позиции и надрывались, перетаскивая ящики со снарядами. Со стороны советских войск не предпринималось никаких попыток убрать своих раненых ни скрытно, ни под защитой белого флага. Спать было невозможно. Перед сектором нашего батальона при риске навлечь огонь какого-нибудь снайпера был проведен поспешный подсчет убитых врагов. Еще долго после этого я слышал во сне слова пулеметчика: «Я уже просто не могу убивать!»

Чудом в расчете моего ПТО никто не был убит, хотя батальон понес многочисленные потери. Советским атакующим волнам удалось прорвать участок нашей обороны перед тем, как в рукопашном бою их отбросили назад. В тот вечер, когда мы перевозили из тыла боеприпасы и продовольствие, по пути оказались возле полевого медицинского пункта, и тут, когда в наших ушах зазвенели стоны собственных раненых, мы, спотыкаясь, пошли в их направлении.

Сквозь темноту мы двинулись за парой носильщиков, которые обходили воронки от снарядов, наполненные мутной водой. Мы прошли ряды наших убитых, завернутых в плащ-палатки, ожидающих своего последнего путешествия в тыл на телегах, запряженных мулами. Однако в ту ночь им пришлось ждать последнего похода с германской армией, поскольку в первую очередь перевозили раненых. Мы видели молодого армейского хирурга, склонившегося над неподвижной фигурой и непрерывно работающего с помощью санитаров, с засученными рукавами в неясном свете полевой лампы.

Плащ-палатки, отяжелевшие от дождя, были раскинуты над ямами, в которых было полно раненых, и в желтом свете шипящей лампы им делали уколы морфина и противостолбнячной сыворотки. Плотно перевязывали ранения в легкие, артерии зажимали скобками, бинтовали конечности и вправляли суставы. Наших раненых укладывали рядами на кучи соломы, к мундирам прикрепляли бирки эвакуации. В грязных, порванных мундирах, перевязанные пропитанными кровью бинтами, они наполняли атмосферу сбивающей с толку мешаниной воплей, стонов, хныканья и каменным молчанием ожидавших своего путешествия в неизвестном направлении. Их увозили в тыл небольшими группами на подводах.

Тяжелая рана действует шокирующе на солдата, независимо от того, сколь он силен и храбр, и он быстро становится травмированным тем, что на него обрушилось.

Нашей единственной мыслью было сбежать из этого кошмара, покинуть это место грязи, страданий и смерти, подальше, туда, где не падают снаряды. Мы поспешили вперед и вернулись к знакомой успокаивающей обстановке у своего орудия, оставив позади эти страдания.

Вторая половина ноября 1941 г. Ночами было морозно. К счастью, в Крыму не бывает жестокой русской зимы, и мы не испытывали тех длительных страданий от температур ниже нуля, какие пришлось пережить нашим товарищам на северных участках фронта. В северной и центральной частях Крымского полуострова зима в основном похожа на ту, что бывает у нас в Германии, с морозом и снегом, но на Южном побережье, на «русской Ривьере», погода остается сравнительно мягкой.

Проведенные дни и ночи дали нам понять, что зимняя форма, выданная согласно положению о службе в германской пехотной дивизии, слишком легкая, особенно для солдат на переднем крае. Во фронтовых условиях мы были вынуждены жить в открытых окопах или за каменными стенами, а крыша над головой состояла из легкого брезента плащ-палаток. В этих примитивных укрытиях мы были открыты стихиям, и еще хуже стало с наступлением морозов и дождей. Тыловые части, включая интендантов и вспомогательный персонал, обычно пользовались возможностью подыскать теплые помещения и устраивались в имевшихся русских домах, несмотря на то что морские орудия большого калибра с советских кораблей и из крепости могли накрыть эти цели далеко позади нас.

Вражеские истребители и бомбардировщики «мартин»[7] ежедневно атаковали места расположения наших батарей, походные госпитали, колонны снабжения, командные пункты и другие цели. К этой нагрузке добавился еще и сезон непролазной грязи. Когда теплело, тропы и дороги превращались в бездонные топи; тяжелые грузовики буквально встали. И опять подвоз материалов к передовой линии фронта оказался в зависимости от неутомимых украинских осликов, тянувших примитивные подводы.

Мы в передовых частях уже закалились, все предыдущие месяцы постоянно испытывая лишения и физическое истощение. Бои, переходы, жизнь под открытым небом, при этом частые страдания от жажды и холода сделали солдат крепкими и выносливыми, без единого грамма лишнего жира на ребрах.

У противника мы научились искусству импровизации и самообеспечения. В холодные ночи мы утепляли свои блиндажи и каменные укрытия синими шинелями, которые стащили с вражеских трупов, лежавших перед нашими позициями. Мертвецы Советской армии также снабдили нас плотными коричневыми фланелевыми перчатками. Откуда-то из тыла до нас дошла инструкция о том, что при ночной температуре ниже нуля в качестве перчаток можно использовать армейские носки. В ясно изложенной четким военным языком рекомендации говорилось, что солдатам на переднем крае надо прорезать в носке два отверстия для большого и указательного пальцев. Кто-то, вероятно, не знал, что наши сапоги вот-вот уже можно будет выбрасывать, а носки почти превратились в лохмотья и в них было так много дыр, что нам было нетрудно найти отверстия для всех пяти пальцев.

Как и грязь, обрушившаяся на нас с холодами, линия фронта застыла и стабилизировалась. Враг беспрерывно пытался отбить Мекензи и южные высоты, а также Дуванкой. Наши собственные войска оставались слишком слабыми, чтобы внезапной атакой захватить грозившую нам приморскую крепость, а ситуация все более осложнялась из-за отсутствия у нас танков и артиллерии. Гарнизон советской крепости сумел выиграть достаточно времени, чтобы укрепить свою позицию и сделать оборону прочной. С советским флотом, обладавшим абсолютным господством на Черном море, крепость была способна без труда получать снабжение и подкрепления с Таманского полуострова и с Кавказа.

Наши собственные артерии снабжения растянулись на немыслимое расстояние по континенту из Крыма до Германии. Механические поломки очень ненадежных германских локомотивов стали уже притчей во языцех в зимних условиях, когда они пересекали Украину при сильных морозах. Когда наступало потепление, моторизованные колонны утопали в трясине на мягких, немощеных дорогах Южной Украины и Северного Крыма. Дороги на глинистой почве становились практически непроходимыми для механизированных соединений, когда те пытались проложить путь в размякшей, пропитанной дождевой влагой земле. Сам вопрос поставок стал критической проблемой для всей 11-й армии.

Из-за ухудшившейся ситуации со снабжением приходилось очень скупо использовать тяжелые снаряды. Дневной паек становился все более однообразным и состоял главным образом из ячменного супа, смешанного со странным варевом из сушеных овощей, которые пехотинцы презрительно называли «проволочным заграждением», к чему добавлялся армейский пайковой сыр, выдавливаемый из тюбиков.

Незадолго до того, как нас на переднем крае в Мекензи сменила 24-я Саксонская пехотная дивизия, нас вновь стала изводить пропагандистская машина большевиков. Мы уже давно познакомились с листовками, которые призывали нас дезертировать, тонны которых сбрасывались на нас во время форсирования Днепра целую вечность тому назад. Ночи часто наполнялись визгом громкоговорителей, извергавших бесконечные политические речи и неуклюжие попытки убедить нас перейти на сторону врага:

«Германские солдаты и рабочие, сбросьте иго угнетающих вас империалистов и фашистской клики! Переходите к нам, в государство колхозников и рабочих. Вас ожидают чистые, удобные постели, красивые женщины, хорошая еда и приятное вино! И вам будет гарантирована жизнь!»

За этим следовал «Интернационал», на который мы обычно отвечали злыми пулеметными очередями. С монотонной регулярностью эта рутина возобновлялась каждое утро.

Через короткое время после отвода с передовой мы узнали, что участок сектора, который держала наша часть, перешел в руки русских. Мы понимали, что это отступление вполне могло произойти и тогда, когда мы занимали эти позиции; тем не менее, наши пехотинцы окрестили тех, кто сменил нас, «дивизией танго» — шаг вперед, два шага назад. Отношения между двумя пехотными дивизиями из-за этих слов стали настолько напряженными, что один из наших обер-лейтенантов и офицер из Саксонии чуть не сошлись на дуэли, которые уже несколько лет как были запрещены в Германии. Этот инцидент смогло предотвратить лишь своевременное вмешательство нашего командира.

В ноябре 1941 г. ротные тылы располагались возле Бахчисарая в какой-то деревне на главной дороге, ведущей на Симферополь. Она состояла из мощенной настоящим булыжником улицы, по которой грохотали колонны с грузами, катившие на Севастопольский фронт. До деревни простиралась открытая местность, по которой мототранспорт шел только на полной скорости, грохотали подводы, запряженные мулами, которые мчались галопом.

Фраза «на виду у вражеских сил» была известна каждому водителю, и они полностью сознавали опасность, которую таил этот отрезок дороги, даже без знаков, предупреждающих личный состав об опасности. Можно было с уверенностью ожидать, что проходящие машины привлекут внимание вражеской артиллерии, стрелявшей с большого расстояния из северного сектора крепости Севастополь. Тяжелые 305-миллиметровые снаряды, посылавшиеся из бронированных башен форта, именуемого «Максим Горький I», оставляли на дороге внушительные воронки. Большинство из моих земляков впервые слышали имя великого русского поэта,[8] когда интересовались источником этих визжащих, завывающих снарядов, которые регулярно сотрясали участок земли перед нашей позицией. Я так и не знал, то ли Советы сами назвали эти огромные орудия в честь поэта, то ли это просто было одно из боевых прозвищ, быстро распространившихся среди солдат, чьи жизни становились жалкими в его присутствии.

Бахчисарай лежал к востоку от этой дороги, искусно разместившись в живописной долине. Это была старая столица крымских татар, и здесь находился ханский дворец со стройными минаретами и деревянными арками, украшенными богатой резьбой. Бахчисарай знаменит 127 своими фонтанами, которые, хотя и полуразрушенные, не утратили восточного досоветского великолепия. На городском базаре нам встречались торговцы, обменивавшие и продававшие товары, которые у нас считаются отбросами.

Когда до нас дошла весть, что скоро нас снимут с передовой, мы быстро отправили своих водителей на поиски подходящего жилья в районе отдыха. Они подыскали небольшой татарский дом с маленькой верандой, со вкусом украшенной резьбой по дереву. В доме было две жилые комнаты, скудно обставленные мебелью. Вдоль стен стояли низкие скамьи, на которых можно было и сидеть, и спать. Нам дали большой медный чан для купания — давно забытой нами роскоши.

Две согбенные морщинистые татарки принялись хлопотать, готовя для нас горячую воду. Несмотря на наши протесты, они настояли на том, чтобы мы сбросили со своих худых тел покрывшуюся коркой грязи потертую униформу, а затем стали старательно соскребать с наших тел слои грязи. В конце концов мы с расслабленными улыбками покорились этому очищению, после чего сбрили щетину с подбородков.

С обитателями этого дома у нас быстро сложились дружеские отношения, и мы меняли у них хлеб и сахарин на табак и свежие овощи. Они ясно дали нам понять, что татарский народ никогда не был другом Советов и что они глубоко возмущены «русификацией» Крыма, в результате которой они стали меньшинством с незавидным общественным положением.

В доме было несколько женщин и детей, а также старик, который редко разговаривал. Вероятно, всех молодых мужчин призвали в Советскую армию во время ее отхода. На скамье все время сидела старуха неопределенного возраста, похожая на мумию, с трубкой в беззубом рту. Единственный раз я увидел, как ее круглое лицо тронула улыбка, когда перед самым Рождеством родился ребенок. Тогда старуха ожила и принялась ковылять взад-вперед, ухаживая за молодой матерью и новорожденным.

За несколько дней до этого беременную женщину заботливо привели в дом, а теперь мы узнали о рождении младенца по его первым крикам в соседней комнате. После этого один из наших медиков дал им чистые бинты, а мы подарили молодой матери несколько конфет.

Так солдаты и русские женщины отмечали рождение новой жизни, а в нескольких километрах отсюда во всю мощь работал деструктивный механизм современной войны, и грохот разрывов эхом проносился по этой пологой местности.

Весь день нас приветствовали крики мусульманского имама, и пять раз в сутки с минарета мечети слышался его поющий голос, призывающий последователей ислама на молитву от восхода солнца до заката.

Во время подвоза к нам грузов в ходе боев за Мекензи двум нашим тыловикам из колонны снабжения удалось перебраться через крутые, кишащие партизанами горы Яйла и достичь прибрежной дороги возле Ялты. С чутьем голодных шакалов они тут же обнаружили русский продовольственный склад. Рядом с бочками квашеной капусты и яблочного пюре находился огромный винный склад. Его опечатали и передали под охрану румынских солдат, под командованием сурового немецкого офицера-интенданта.

Двое наших солдат выпрашивали разрешение взять с собой что-нибудь со склада, но их просьбы и жалобные рассказы о голоде, холоде и жажде на передовой не смягчили сердце офицера-интенданта. И тогда эти двое решили сыграть на симпатии румын и с полевой осветительной лампой и сигаретами отыскали охранника, который пошел им навстречу и ночью помог загрузить на машину несколько бочонков.

Ротный фельдфебель-интендант сделал нам сюрприз — три больших деревянных бочонка крымского вина приехали на самом верху кузова его грузовика. Услышав, что нам можно попробовать вина из бочонков, мы выпили бесценную темно-красную жидкость из жестянок, взятых из столовой, и полевых фляг, напевая при этом «Мельницы долины Шварцвальда». К нашему репертуару позже добавились несколько непристойных песенок, какие солдаты пели с сотворения мира, и, в конце концов, мы опустошили наши помятые сосуды.

Водители придумали хитрую систему транспортировки вина, использовав кусок топливного шланга, который протянули от бочонков через открытое окно прямо к нашему жилью, куда оно поступало не замеченным нашими ротными шпионами. И мы без помех всю ночь пили сладкое крымское вино в лучших традициях Петра Великого и императрицы Екатерины.

На следующий день в ротной канцелярии был подготовлен наградной документ за боевые заслуги, а в обосновании награды было написано и подтверждено: за получение важного военного материала — вина.

Вернулся наш раненый ротный командир. Строгий, но объективный, он всегда командовал ротой с примерной справедливостью, никогда не требуя от солдат того, чего не мог или не сделал бы сам. В полевом госпитале в Бахчисарае ему, ампутировав несколько поврежденных пальцев, подлечили изуродованные руки. С забинтованными руками он обошел ротную казарму, поздоровался с солдатами и поинтересовался их проблемами. Несмотря на раны, из-за которых ему могли бы дать отпуск для выздоровления, он остался на фронте со своей ротой. Санитар Алоиз помогал ему умываться и бриться.

Оружие и техника были тщательно осмотрены. Водители регулярно проверяли состояние своих машин, чтобы быть уверенным, что двигатели немедленно заведутся, даже при температуре ниже нуля. Мы осознавали, что дни отдыха в относительном комфорте сочтены, и не могли избавиться от мыслей, что вскоре возобновятся суровые военные испытания.

В мечети ханского дворца в Бахчисарае дивизионные капелланы обеих конфессий отслужили предрождественскую службу. Согласно распорядку в роте и в строгом соответствии с национал-социалистической политической доктриной, посещение религиозных мероприятий было добровольным, однако почти все подразделение отправилось в мечеть.

Благоразумие, сила и вера оставались лозунгами, ключевыми словами в течение всех дней рождественского поста. Мы нуждались в мире, и начальное возбуждение войной отошло на задний план, его пересилило страстное желание вернуться к нормальной жизни. Мы пытались найти утешение в словах священников и капелланов в сером, но наши мысли сосредоточивались на доме, раненых и погибших. После того, чему мы недавно были свидетелями, едва оставшись в живых, политическая философия и идеалистическая риторика, которые на волне энтузиазма привели нас в эту чужую землю, превратились в бессмысленные осколки.

Перед нами маячила перспектива первого штурма Севастополя. Вместе с 22-й Нижнесаксонской пехотной дивизией мы были должны атаковать северный фланг вражеской обороны. Предстояло преодолеть сложную систему укреплений, инженерных сооружений и крутых склонов северного сектора севастопольской твердыни и пробиваться к Северной бухте.

Отлично зная, что в северном секторе сосредоточены самые мощные оборонительные средства, нам посоветовали быть готовыми «взять быка за рога». После этого удара враг лишится доступа к выходу из гавани и тем самым всякой надежды на эвакуацию морем. Для этого штурма армейское командование привлекло все имевшиеся в наличии силы. Только в районе Керчи была оставлена одна немецкая дивизия, не принимавшая участия в наступлении. В ее задачу входила береговая охрана. Она сменила плохо вооруженную румынскую дивизию сомнительной надежности.

Проблемы снабжения сказывались на укомплектованности нашей тяжелой артиллерии, боеприпасов едва хватало на продолжительное сражение. Нам также отчаянно не хватало бронетанковых войск; но и те немногие, что у нас имелись, сталкивались с огромными проблемами, пересекая труднопроходимую местность, пробивая себе дорогу через сеть укреплений, обороняемых непоколебимыми воинами.

Советы создали систему укреплений всех видов и держали под контролем все поле боя. Защищаемый большими силами, северный сектор береговой крепости за холмами, возвышавшимися над Бельбекской долиной, покрывал огромную территорию к востоку от наших позиций. Всю ночь моросил дождь, но с восходом солнца небо прояснилось.

В 5.00 начался штурм крепости по всему Севастопольскому фронту. Дивизия двинулась вперед основными силами сразу за валом артиллерийского огня и дымовой завесой. Высоты к западу от территории, именуемой высота 319.9, являвшиеся целью первой волны атаки, были взяты. Из-за глубокого эшелонирования вражеских оборонительных позиций дальнейшие участки брались медленно, после подавления упорного сопротивления в отдельных очагах. Несмотря на прекрасные условия для обзора с батарей, атакующим солдатам были видны лишь немногие позиции противника до тех пор, пока они не оказались в смертельной близости от защитников. К радости пехоты, рано опустилась темнота, вынудив штурмовые группы остановиться на ночь после выполнения первой задачи.

18 декабря враг продолжал упорно сопротивляться на позициях, расположенных на рубежах от 217 до 253 и далее на юг. 11-я армия Манштейна продолжала теснить врага, с первым светом дня бросив дивизии в атаку в северном секторе крепости. Примерно в 6.15 враг был выбит со своих оборонительных позиций и Отброшен через ущелья и теснины к югу от Камышлы в направлении высот вдоль рубежей 226–228. К 15.00 почти все цели были достигнуты, и дальнейшее продвижение вперед было остановлено из-за наступления темноты.

В предрассветные часы 19 сентября 132-я пехотная дивизия двинулась вперед с намерением прорвать вражескую оборону и захватить высоты к северо-востоку от Черной и обеспечить безопасность выхода к Северной бухте. Дальнейшее наступление разворачивалось очень медленно по причине сопротивления, становившегося все более упорным. Успешно отражались постоянные контратаки доведенных до отчаяния частей морской пехоты, а наше продвижение тормозилось из-за огня ранее не выявленных минометных батарей и дальнобойных морских орудий, которые обстреливали наши позиции мощным заградительным огнем. Цели, поставленные на тот день, были в конечном счете взяты ранним утром 20 декабря. В правом секторе дивизии 436-м пехотным полком был взят город Камышлы, а после тяжелого боя 438-й пехотный полк захватил высоту 251.

Дивизиям слева от нас по-прежнему мешал густой подлесок и почти непроходимая местность. Наша дивизия совместно с 22-й пехотной дивизией смогла глубоко проникнуть в оборону крепости, штурмовые части оставались нацеленными в направлении Северной бухты.

Враг, зная о наших попытках захватить подходы к гавани, бросал все новые части для обороны рубежей на нашем пути. Наши головные подразделения попали под град атак бомбардировщиков и истребителей, понеся тяжелые потери.

Был канун Рождества 1941 г. Даже в это самое святое, по мнению солдат обеих воюющих сторон, время неумолимый бог войны не устроил праздника-передышки. Мы устроились в воронках и окопах, выкопанных на прежней русской линии обороны. Со склада в тылу грузовики с провиантом доставили каждому солдату особый паек, состоявший из фляги крымского вина и буханки белого хлеба. Они также впервые за много дней привезли почту.

При свете свечи Гинденбурга, съежившись под выцветшей и обветшавшей плащ-палаткой, одеревеневшими и ноющими от холода пальцами я открыл посылку из дому. Она была небольшой, так как разрешенный вес составлял 2 килограмма. Когда я поспешно разорвал мятую обертку и вокруг распространился сладкий запах имбирного хлеба, резко контрастирующий с резким запахом нестираной шерстяной формы, тяжелого кожаного снаряжения, оружейного масла, мною овладела тоска по дому. Мне прислали маленькую свечку на подставке в форме звезды из фольги, кусочек вечнозеленой хвойной ветки из нашего Шварцвальда, небольшую бутылку шварцвальдской вишневой наливки и имбирный хлеб, испеченный моей матерью и упакованный с величайшей заботой для долгого путешествия на восток.

Мороз посеребрил влажную стенку убежища, а мы при дыхании испускали клубы пара, который на мгновение повисал в неподвижном воздухе, перед тем как раствориться во тьме. Тесно прижавшись друг к другу, мы с Вольфом скрючились во влажной пещере, вырубленной в крымской земле, и держали руки поближе к призывному теплу рождественской свечи.

Нас уже больше не беспокоил стрекот русских «максимов» где-то вдали, и мы уже перестали обращать внимание на выстрелы, трещавшие над головой. Наши взгляды из-под ободков стальных шлемов, помятых и изношенных за месяцы постоянного пользования, сейчас были прикованы к пламени свечи. Покрытые пушком щеки Вольфа выдавали его молодость, однако по глазам было видно, что этот молодой человек повзрослел раньше времени. Мы повзрослели вместе, и между нами возникло чувство братства, близости духа и доверия, которого не могут понимать те, кто всю жизнь провел в безопасности.

Вольф вытащил из кармана гармонику и негромко сыграл традиционные песни своей родины: «О, рождественская елка» и «Тихая ночь, святая ночь».

Два солдата из соседнего окопа, услышав гармонику, подползли по промерзшей земле к нашей позиции. Поджав колени, мы тесно сгрудились в укрытии, наши тела излучали слабое, но так нужное друг другу тепло. Дух товарищества, который существовал между нами, понимание, что каждый из нас стремился покинуть это место навсегда, смягчало тоску по дому, которую мы испытывали в эти часы.

Содержимое рождественских посылок было поровну поделено; вино из фляг принесло тепло нашим стиснутым конечностям. Вольф снова сыграл песни на гармонике, и хриплыми голосами мы негромко подпевали в такт музыке.

Снаружи, за пределами лучей нашей свечи, в небо с шипением взлетела ракета, породив на земле жуткие тени, пока медленно плыла над замерзшей почвой. По соседству русский пулемет разорвал тишину, и тут же чуть впереди нашей позиции в ответ прозвучал выстрел из снайперской винтовки. Снова быстро опустилась на рубежи тишина, хотя на земле не было спокойствия.

После полуночи орудийные расчеты, ведомые командирами взводов, собрались в противотанковом рве, который был захвачен вчера нашим пехотным батальоном. С кирками и саперными лопатками мы принялись за работу, расширяя ров, уже не чувствуя холода, пока пробивались сквозь схваченную морозом почву.

Небо вдруг осветилось — примерно в 200 метрах русские послали ввысь ракету. Мы распластались на земле и неподвижно лежали до тех пор, пока ракета, которая, казалось, вечность медленно снижалась к земле, не погасла с яростным шипением.

Мы, покрываясь потом, ползли на солнце, пробившись к своей позиции. Утренний горизонт уже стал светлым, когда последние тяжелые ящики со снарядами оказались на огневой позиции. Мы отдыхали, прислонившись к стенке окопа, завернувшись в плащ-палатки, потяжелевшие на морозе, и в молчании ждали, пока придет приказ выставить караул.

В набирающем силу свете дня Рождества мы разведали свой участок и обнаружили блиндаж возле противотанкового рва. Блиндаж был добротный, построенный из крепких бревен и глубоко закопанный в землю. Враги, хорошо зная о местонахождении этого объекта, который оставили всего лишь несколько часов назад, вскоре обрушили на него огонь. И вновь мы оказались под огнем артиллерии и, как и под прежними бесчисленными обстрелами, покорились необходимости терпеливо переждать град снарядов, падающих на нас.

В углу блиндажа мы нашли небольшую печку, растапливаемую дровами. И занимались выпечкой хлеба до тех пор, пока взрывающиеся снаряды 152-миллиметровой пушки начали подкрадываться ближе к нашей позиции, сотрясая почву и взметая к небу фонтаны грязи и обломков. При каждом взрыве с балок сыпалась земля и песок дождем стекал нам на плечи и шлемы. Инстинктивно мы отошли в дальний угол и прижались к стене. Снарядные осколки и каменные обломки прорывали плащ-палатку, висевшую на входе, и влетали в блиндаж. Артиллерийский обстрел внезапно стих; мы решили, что ливень из снарядов прекратился, но вдруг раздался ужасный грохот. Совершенно неожиданно над блиндажом разорвался огромный снаряд и швырнул нас на землю, отчего мы оцепенели и почти потеряли сознание.

С трудом мы поднялись на ноги, задыхаясь от порохового дыма и тщетно пытаясь пробраться сквозь густой дым, из-за звона в ушах не в состоянии услышать крики наших раненых. Наконец ослепляющая пыль и дым рассеялись настолько, что обнаружилась огромная дыра в потолке, через которую проникал холодный серый свет декабрьского дня. Три толстых бревна были вырваны, как спички, огромным снарядом, и тонны земли, покоившейся до этого на этих бревнах, сейчас грудой лежали перед нами.

Мы начали лихорадочно голыми руками разгребать эту гору грязи, раскапывать плотную глину в попытке освободить наших товарищей. Руками, пораненными камнями и щепками, мы вытащили из-под обломков двоих раненых солдат.

Бур был без сознания, по его лицу текла кровь, а у другого было ранение в обе ноги. Он не мог ходить, и мы подозревали, что у него перебиты кости. Он был словоохотлив и хорошо держался, несмотря на сильную боль.

Через несколько минут после того, как Бур пришел в себя, мы перебинтовали его раны. Из шести находившихся в блиндаже только двое получили серьезные ранения. Большинство из нас избежало ран, а возможно, даже смерти, потому что находились в глубине бункера, и нас спасла мощная опорная стена, когда снаряд ударил прямо в центр этого сооружения. Осматривая повреждения, мы остро осознавали, какая судьба ждала бы нас, находись мы прямо под ударом снаряда, где сейчас покоились развороченные бревна и тонны земли.

Труба и печка были полностью уничтожены, а через развороченный потолок стал проникать холод. Мы положили Бура на носилки, чтобы отнести на медицинский пункт. Снаряды продолжали рваться поблизости, а расположенная на железнодорожной линии зенитная батарея русских стала пристреливаться к нашей позиции для ведения огня прямой наводкой. Понятно, что в таких условиях второй раненый солдат отказался покидать это место, предпочитая дождаться вечера, когда его эвакуируют на подвозчике продовольственных пайков. Я с неохотой позволил ему оставаться с нами, пока не появится возможность эвакуировать его в относительной безопасности.

К концу дня обстрел, нарастая, превратился в равномерный, непрерывный огневой вал, а наша позиция попала под огонь стрелкового оружия и гаубиц. Эвакуацию раненого солдата пришлось отложить до следующего утра. Через несколько дней мы узнали, что он умер в госпитале от осложнений из-за развившейся гангрены. Учитывая характер его ранений, я полагаю, смерти можно было избежать, если б ему была оказана немедленная медицинская помощь. Впоследствии я старался как можно быстрее оказать раненому медицинскую помощь, не уступая его личным пожеланиям, которые обычно высказываются под влиянием ужасной боли.

Ночью 26 декабря мой орудийный расчет пересек противотанковый ров и двинулся вперед. На дне траншеи мы обнаружили несколько наших погибших товарищей и прошли мимо них, отводя взгляды. Счет потерь был огромен, и мы пытались сосредоточиться на других вещах, на том, что судьба уготовит для нас через несколько минут или часов.

Мы лежали перед железнодорожной насыпью, которая шла в сторону Мекензиевых высот. Несмотря на интенсивный вражеский огонь из стрелкового оружия, по краям каждого ПТО два человека окапывали и маскировали орудия, покрывая их травой и ветками. Уже два дня нам не доставляли горячей пищи, и мы с Вольфом добровольно согласились работать подносчиками пайков. Незадолго перед наступлением сумерек мы пробрались в тыл по своим следам, идущим от рва, и поднялись на возвышенность, откуда можно было наблюдать за противником. Позади нас, пока мы пробирались по ничейной земле, перебегая от одного укрытия к другому, слышались пулеметные очереди. Наконец мы оказались в безопасности небольшой рощицы. Когда мы бежали к зарослям, зенитная пушка с железной дороги косила верхушки деревьев над нами, и мы инстинктивно ныряли, когда осколки и ветки падали на землю возле нас. Наши сердца колотились от напряжения, когда мы наконец-то добрались до нашего бывшего блиндажа и отыскали водителей-снабженцев, которые выдали нам термосы с едой, подогревавшиеся еще с прошлого дня.

Пока мы тащили пайки, на горизонте появилось несколько штурмовиков «Ил-2», и мы наблюдали, как они атаковали передовые позиции. Они летели низко и быстро, сбрасывая 50-килограммовые осколочные бомбы прямо на расположение нашей роты, потом делали вираж и возвращались для атаки бортовыми пушками и пулеметами.

В перерывах между воздушными налетами мы пробирались вперед в сгущающихся сумерках с термосами за спиной. А когда добрались наконец до своих позиций, командир взвода обер-фельдфебель Вайс, прежде чем вскочить на ноги, несколько секунд смотрел на нас с изумлением.

На нашу позицию сразу после нашего ухода прибыли двое пехотинцев, и осколочная бомба попала прямо в их наспех вырытый окоп. Они умерли мгновенно, и командир взвода по неведению доложил, что Вольф и я погибли в бою.

Солдаты взвода молча отпраздновали наше воскрешение из мертвых тем, что жадно поглотили горячую пищу. Мы пытались не думать о гибели двух земляков — слишком много понесли потерь, чтобы волноваться о том, чего не избежать.

Численность пехотных рот сократилась с восьмидесяти до двадцати человек. Несмотря на эти потери, роты непрерывно бросали в бой на окружающие Севастополь укрепления, им удавалось прорываться сквозь оборонительные линии и в яростных боях захватить многочисленные опорные пункты.

Ведя в течение месяцев борьбу за выживание, каждый пехотинец продемонстрировал замечательную выносливость, когда приходилось жить под открытым небом в самых суровых условиях, имея для поддержания жизни лишь полевые пайки.

Мой взвод ПТО теперь насчитывал лишь два орудия, которые обычно обслуживал расчет из четырех человек на каждое орудие. Еще с двумя солдатами мы с Вольфом начали обучать еще один расчет.

Вечером 27 декабря пехотные полки готовились к новому наступлению. Часть 501-й пехотной дивизии была придана для укрепления левого сектора. 28 декабря в 7.00 наши войска бросились на штурм. Атаке предшествовал массированный артиллерийский обстрел.

Минометчики выпустили в сторону противника множество снарядов nebelwerfer, которые с пронзительным визгом проносились над нами, оставляя за собой сине-белые хвосты перед тем, как взорваться на вражеских позициях. Пленные подтверждали, что советские солдаты очень боялись этих ракет, которые они прозвали «мычащими коровами». Мы же называли скорострельные русские «катюши» «сталинским органом».

Мы припали к земле в своих окопах, готовясь к броску на врага. Медленно текли минуты; солдаты в молчании нервно курили. В мозгу проносились мысли о предстоящем наступлении, женах и детях, матерях и отцах, холодных трупах товарищей, которые видели прошлой ночью. Тщетно мы пытались сосредоточиться на текущем моменте.

Пулеметчики еще раз проверили работу своего оружия и очистили подающие лотки, убедившись, что на сверкающих пулеметных лентах нет грязи и песка, которые могли бы заклинить запорные механизмы оружия. В кожаные пояса и голенища сапог вставили ручные гранаты. Ефрейтор молча перекрестился в молитве, остальные сделали вид, что не заметили.

Пока приближалась решающая минута, командиры отделений старались воодушевить солдат, стараясь убедить их, что своей потрепанной в боях и ослабленной ротой мы можем совершить невозможное. Огневой вал пополз вперед, и цепи атакующих безмолвно устремились туда же.

После тяжелого боя Мекензиевы горы были взяты. Число солдат в роте было меньше, чем когда-либо. Мы установили свое орудие рядом с железнодорожной станцией Мекензиевы Горы, где рядом с каменной стеной для нас нашлось укрытие от непрестанно летевших артиллерийских снарядов, беспорядочно падающих на наш участок. Ночь мы провели скрючившись под подбитым русским танком. К утру снегопад покрыл истерзанную землю белым покрывалом, как будто стараясь скрыть раны войны, только немногие безобразные черные пятна выдавали места свежих воронок. Полная луна освещала окрестности, точно покрытые серебряной глазурью. Перед рассветом мы с Вольфом реквизировали из брошенного дома белую простыню, которой замаскировали бронированный орудийный щит ПТО.

В сером свете утра 29 декабря мы укрылись в небольшом каменном доме с толстыми стенами из природного камня, сквозь которые глядели разбитые оконные рамы. Потом мы узнали, что раньше это было жилище начальника станции Мекензиевы Горы. Было холодно, и мы растопили печку обломками мебели. Вольф отыскал где-то небольшой мешок картошки, которую мы порезали, чтобы поджарить на плите. Аромат картофеля наполнил эту первобытную местность, а тонкое облачко дыма поднялось из нашего жилья в спокойное, молочного цвета утреннее небо.

Враг продолжал вести мощный, но беспорядочный огонь по пристанционной территории все утро, и на чистом белом снегу резким контрастом выделялись черные круги земли, оставленные разорвавшимися снарядами. Возле угла дома взорвалась мина, но нанесла зданию лишь незначительный ущерб.

Мы устало вытянулись на полу, наслаждаясь роскошью нагретой комнаты. Утолив голод горячей картошкой с луком, мы скрутили сигареты из коричнево-золотых листьев крымского табака, которые смягчили на пару помятого медного самовара. Еще мы нарезали табак для трубок и погрузились в дискуссию относительно лучших методов обработки табака для получения максимального аромата. Один утверждал, что лучше всего замочить его в фиговом соке. Другой убежденно доказывал, что лучше всего — кукурузная водка, хотя ни того ни другого у нас не было. Желая положить конец этому глупому спору, Конрад посоветовал использовать конскую мочу, которая имелась в нашей армии в избытке.

Пока солнце поднималось над горизонтом, плотность артиллерийского огня возросла, достигнув крещендо, когда бог войны стал громить наши позиции. Снаряды, взметая вверх гейзеры земли, выискивали очередные жертвы. Наш часовой укрылся возле невысокой каменной стенки, и недалекий разрыв снаряда покрыл его грязью и обломками. Мы нашли его лежащим ничком на земле, руками он прикрывал голову, а тело и ноги были в кровоподтеках. Мы потащили его к своему укрытию, ныряя вниз и бросаясь плашмя на землю при каждом разрыве снаряда.

Я взял на себя обязанности часового, ведя наблюдение сквозь раму разбитого окна. В небе висели черно-серые шлейфы от рвущихся артиллерийских снарядов, и перед тем как обстрел прекратился, я заметил несколько новых, по форме похожих на гриб облаков, поднимающихся вверх на нашем участке. В 100 метрах отсюда на морозном утреннем воздухе ярко полыхали два дома.

Со своей позиции я увидел, как два солдата с винтовками на изготовку, обходя воронки, перебегают деревенскую улицу. В небо с шипением взвились две красные ракеты — предупреждение для нас о готовности к отражению вражеской атаки.

Вражеский артиллерийский обстрел возобновился, волной перемещаясь вперед, и, казалось, большинство снарядов падало в каких-то 100 метрах от нашей позиции. Пока наш взвод по тревоге выскакивал из дома, чтобы занять свои места на огневой позиции, я услышал резкий выстрел танковой пушки, смешавшийся с бешеным стрекотом винтовочных выстрелов и пулеметных очередей.

Мы бросились к своей противотанковой пушке, находившейся в двадцати шагах от того места, где железная дорога пересекала грунтовую. Присев возле орудия, я развернул его в ту сторону, откуда услышал грохот танка, и выглянул из-за орудийного щита, чтобы без помех осмотреть сектор ведения огня. Мимо промчался батальонный посыльный, отчаянно выкрикивая: «Танк! Танк!» Высунувшись из-за стального щита, защищавшего орудийный расчет, я заметил темный контур башни, медленно продвигавшейся между домами. Прижав правый глаз к резиновому кольцу оптики, я старался не выпускать из виду тяжелую машину, частично спрятавшуюся в боковой улице. С колотящимся сердцем я быстро повернул ствол туда, где в последний раз видел вражеский танк. Дистанция — 150 метров! Сердце почти выскакивало из груди, но я попытался спокойно дождаться, когда танк опять появится в поле моего зрения.

И вот стальной колосс уже угрожающе перемещается в прицеле с повернутой в нашу сторону мощной бронированной башней. Дрожащей рукой я нажал на кнопку выстрела. Орудие слегка отскочило назад, и через прицел можно было проследить траекторию 37-миллиметрового снаряда. В ужасе я смотрел на белый дым, который взвился в небо при ударе снаряда о башню. Рикошет!

— Танк в сорока метрах! — заорал я, не отрывая глаз от оптики.

Наш заряжающий Конрад уже вскрыл ящик с бронебойными снарядами для мощной брони. С быстротой молнии Вольф загнал тяжелый, с красным наконечником снаряд в орудие и с треском захлопнул казенник. Еще до того, как смог еще раз нажать на кнопку выстрела, я ощутил холодный воздух и ударную волну на щеке в тот момент, когда мимо нас просвистел тяжелый снаряд и врезался прямо позади нас в пылающий грузовик, разбросав по всему участку куски металла.

И вновь, прочно удерживая перекрестье прицела на центре контура танка, я нажал на кнопку выстрела. В ушах звенело от выстрелов, и мы были не в состоянии услышать разрыв снаряда на цели. Вольф и Конрад уже заряжали новый снаряд, когда я заметил тонкое облачко дыма, поднимающееся из башни, а через секунды после этого появилась ослепительная вспышка. Огромное черное грибовидное облако поднялось в морозное ярко-синее небо. Мощный взрыв сорвал башню с направляющих, когда внутри танка начали детонировать боеприпасы, она сползла с шасси, и ее длинная пушка неуклюже задралась к небу.

Пулеметная очередь вспорола свежий снег прямо перед нами. Сквозь звон в ушах мы услышали чей-то вопль: «Танк справа!» Четыре солдата ухватились за лафет и с напряжением, скользя по замерзшей земле, развернули орудие стволом в другом направлении. Я разглядел второй танк, медленно разворачивавшийся среди деревенских хат, и он медленно выходил на прямую, чтобы набрать скорость. Пуская клубы дыма из выхлопных труб, он разгонялся в нашем направлении, проламываясь сквозь деревянные заборы между садовыми участками примерно в 80 метрах от нас.

Тяжелый танк, переваливаясь с боку на бок, остановился, и его башня стала поворачиваться в поисках нашей позиции. Я поспешно попытался отыскать цель. Вдруг в перекрестье прицела орудийной оптики увидел круглое черное дуло вражеского орудия. Точно так же, как я уничтожил первый танк, сейчас вражеский стрелок наводил на нас свое орудие. Лихорадочно вводя поправки на снос и дистанцию, я оказался на какую-то долю секунды быстрее. Теперь лишь мгновение должно было решить, доживем ли мы до вечера или будем похоронены в безвестной могиле на позабытом поле боя. Наш первый снаряд с грохотом врезался в тяжелую башню, и мы увидели, как экипаж повалил наружу из задымившего танка.

«Танк справа!» Снова мы развернули ПТО и за горящими останками первого танка разглядели смутный силуэт третьего. Массивная машина, прорываясь сквозь дым, с грохотом двигалась на нас, а за ней бежали несколько русских пехотинцев с винтовками наперевес, громко крича «Ура!». Они быстро заняли самую дальнюю цепочку домов в Мекензиевых Горах. После попадания снаряда в корпус танка, где была толстая броня, он плавно остановился, а башня стала медленно поворачиваться в нашем направлении. Мы послали в танк еще один бронебойный снаряд, и его немедленно охватило пламя. Пока мы обстреливали ряды пехоты осколочными снарядами, Вольф и Конрад с дьявольской скоростью перезаряжали пушку. В защите нашей позиции к нам присоединился одинокий пулемет, и атака была отражена.

На большом расстоянии я заметил четвертый и пятый танки, мы открыли по ним огонь, и мимолетные тени башен исчезли за гребнем холмов. Пехота отступила, чтобы оказаться под заградительным огнем наших минометных расчетов и артиллерийских батарей.

У ПТО мы вскинули руки к небу и кричали друг другу что-то невразумительное в не поддающемся контролю порыве. Мы были вне себя от облегчения, избежав почти неминуемой смерти. После нескольких долгих минут ликования я стал мысленно восстанавливать великолепную слаженность, проявленную солдатами моего расчета. Каждое движение, каждое действие и каждое слово были осознанными и приносили результат. Бесконечные тренировки и упражнения с орудием, проклятия, жалобы и пот, затраченные в прошлые месяцы, в этот день спасли нам жизнь.

Теперь открыли огонь наши артиллерийские батареи, посылая бессчетные снаряды, которые обрушились дождем на спасавшегося бегством врага. Чтобы усилить наш сектор, Пелль со своим расчетом перетащил свое ПТО через железнодорожную насыпь. Мимо нас в направлении советских войск прогрохотало одинокое самоходное орудие, экипаж его не был виден за броней, и в этот момент наш бой прекратился.

В прошлые месяцы за отражением атаки обычно начиналось немедленное преследование противника в контратаке свежими, полностью укомплектованными германскими частями. Свежие войска могли глубоко проникнуть в линию обороны Севастополя, захватить бронированный дот 626, позднее именовавшийся в рапортах как «Сталин». Этот удар привел к прорыву к бухте, в результате которого были расколоты советские войска. При существующих условиях у нас имелись лишь ослабленные боями роты, не имеющие достаточных резервов, чтобы нанести дополнительный удар.

Роты наших пехотных полков слишком истощились за месяцы непрерывных боев, чтобы выполнить такую задачу. Сейчас 9-я рота нашего полка насчитывала только 18 человек; обязанности командира роты исполнял фельдфебель. Неделями солдаты не знали передышки, отбивая русские атаки, а потом снова атакуя. Стресс и боевые потери усугублял и климат — сырые, холодные дни и морозные ночи. В окопах под укрытием изодранных плащ-палаток карманные печки, на которых от свечи можно было нагревать консервированную в банках пищу, давали тепло лишь для того, чтобы отогреть больные суставы и застуженные руки. Мы отлично понимали, что наша легкая одежда вовсе не подходит для русской зимы.

В ответ на призывы к обществу о помощи наших всезнающих лидеров в коричневом, сидевших вдали от боев на Востоке, был организован сбор одежды для солдат Восточного фронта. Теплые лыжные свитера, меховые жилеты, спортивная одежда, плотные одеяла, шерстяные носки и рукавицы, собранные таким путем агентством зимней помощи, впервые поступили к нам в феврале 1942 г.

В сумерках мы с Вольфом поползли на ничейную землю ко второму русскому танку, который мы вывели из строя, единственный из трех, подбитых нами, который не сгорел. Из открытого люка башни свисало тело молодого командира танка. Вместе мы вытащили труп из отверстия в мощной броне, и я расстегнул его ремень и забрал перчатки, пистолет и планшет с картой. Мы разобрали орудийный прицел, и я заметил, что перекрестье было установлено точно на позицию нашего ПТО. Мы открыли казенник орудия и выпустили тяжелый снаряд из камеры, позволив ему упасть на пол, и с содроганием осознали, что это тот самый снаряд, который уничтожил бы весь наш орудийный расчет, не окажись мы на долю секунды быстрее. Танк был поражен одним-единственным нашим снарядом, который пробил башню как раз под боеукладкой, мгновенно убив советского стрелка.

Когда последние солнечные лучи исчезли на горизонте, возросли шумы незатихающего фронта, под прикрытием темноты мы поползли назад к своему расположению в старом каменном доме. На обратном пути мы заметили под насыпью железной дороги идущую на юго-восток дренажную трубу, достаточно большую, чтобы в ней мог идти не сгибаясь десятилетний подросток. Внутри трубы, тесно прижавшись друг к другу, сидели несколько женщин и детей.

Головы и шеи у женщин и девочек были обмотаны плотными шерстяными платками, и фигуры казались большими и коренастыми в толстой стеганой одежде. Испуганные, дрожащими губами они молили «Воды!», и я ответил, что вода будет.

Средних лет женщина, казавшаяся самой решительной из них, пошла за мной с ведром, и я повел ее к колодцу позади нашего каменного дома. Она поблагодарила меня неразборчивым потоком слов, много раз повторяя «спасибо» перед тем, как торопливо зашагать к трубе. Вероятно, эта маленькая группка женщин и детей уже несколько дней сидела согнувшись в этом ограниченном пространстве, где нельзя было ни стоять, ни лежать, вытянув ноги.

К сожалению, это было самое безопасное место для них во время жестокой артиллерийской перестрелки, которая то и дело возникала в этих местах, и мы не могли предложить никакого более надежного убежища. На следующий день взрывом русской авиабомбы завалило вход в этот туннель.

На следующее утро мимо нашей казармы пробежал русский солдат с примкнутым к винтовке штыком, низко надвинутой шапкой и развевающейся длиннополой шинелью. По его хриплым крикам «Ура!» мы не могли определить, был ли он пьян или сошел с ума. На расстоянии двадцати шагов я крикнул ему:

— Стой! Руки вверх!

Он резко остановился и, оглядевшись, наконец остановил на нас свой взгляд. Вместо того чтобы отбросить от себя винтовку и поднять вверх руки, он нажал на спусковой крючок, стреляя в нас с бедра, и помчался на нас со штыком наперевес. Пуля ударила в каменную стену дома позади нас, и, не имея другого выхода, я поднял свой карабин и выстрелил в него в упор.

В полдень к нам в дом в сопровождении двух других офицеров зашел командир нашей роты. В знак признания наших заслуг при отражении вчерашней танковой атаки он наградил каждого члена орудийного расчета Железным крестом, забинтованными руками приколов награду к нашим мундирам.

За рождественские праздники наша дивизия получила подкрепление в виде маршевого батальона. В одном из солдат, прибывших для замены, я узнал Ганса из своего родного Вюртемберга. Мы с детства знали друг друга и были сейчас вне себя от радости, что обоим пока удалось выжить в этой войне. В начальный период Русской кампании Гансу прострелили шею, и после выздоровления ему было приказано прибыть сюда, к нам, для пополнения.

Солдаты из вновь прибывшей части не одну неделю добирались до фронта. На первом этапе они ехали в вагонах для перевозки животных, а огромное расстояние от Перекопа до Крыма они преодолели пешком. Как говорил Ганс, все солдаты были рады тому, что вновь оказались вместе с «массами», потому что только в роте земляков по-настоящему чувствовали себя свободно.

Как-то утром после разведки боем нашей обороны, которую предприняла одна советская рота, мы наткнулись на русского, раненного в живот, лежавшего на железнодорожной насыпи. Держась руками за рану, он шепотом просил воды. Среди его неразборчивых просьб мы разобрали произнесенное дрожащим голосом «Христос». Его бледное осунувшееся лицо было обращено к свинцовому небу, а глаза метались от одного из нас к другому, прося помощи у ненавистного врага, от которого его учили не ждать никакой пощады. Ганс ушел, но быстро вернулся с двумя русскими пленными, которые на носилках, сделанных из армейских шинелей, отнесли тяжело раненного солдата в медицинский пункт.

В роте ходили слухи, что несколько дней назад дивизионный капеллан Затцгер во время посещения фронта случайно оказался вблизи передовых позиций и попал в окружение русских солдат. К счастью, среди них был один, говоривший на ломаном немецком, и Затцгер уговорил десять вражеских пехотинцев сдаться и привел их с собой в штаб роты.

Находясь на поле боя, мы мало что знали о политических и военных событиях в мире. Новости из дома приходили редко, а театр военных действий вокруг нас затмил все остальное, лежавшее за пределами нашей непосредственной сферы существования. Сверхрастянутые транспортные коммуникации напрягались до предела, поставляя нам столь необходимые военные материалы, а личная почта считалась делом второстепенной важности.

Узнав, что Америка вступила в войну с Германией, мы восприняли эту новость спокойно, почти безразлично. Многие из солдат, независимо от образования, теперь считали, что только величайшее военное искусство и удача могут принести нам конечную победу. Однако, несмотря на знание, что нам противостоит мировой индустриальный гигант, в то время мы не представляли полных размеров мощи, которая на нас обрушится.

Я вспоминал, как мой отец рассказывал, что все было потеряно для Германии с вступлением Соединенных Штатов в Первую мировую войну. В кругу близких друзей мы обсуждали наше вызывающее опасения положение. Пехотинцы, жившие в выдолбленных в промерзшей земле ячейках и сражаясь с врагом, который день ото дня становился сильнее, стали понимать, что Германии нечего надеяться на победу в войне против целого мира.

Тем не менее, наши единственные надежды мы возлагали на командование Крымской армией и на проверенные способности генерал-полковника фон Манштейна. В конечном счете он также пошел по пути многих наших самых талантливых офицеров, отказавшись склониться перед невыполнимыми требованиями и абсурдными политическими доктринами диктатора в Берлине. Пока будет тянуться война, у Манштейна отберут его армии, а нам часто придется в бою подчиняться партийным деятелям высочайшего уровня со скромными военными талантами. Некоторым из офицеров удастся получить генеральское звание скорее по политическим мотивам, чем за заслуги на поле боя.

В конце дня 31 декабря мы узнали от посыльного, что фронт будет отходить назад и занимаемый нами участок предстоит оставить. Ночью мы перетащили нашу пушку через насыпь и двинулись по дороге, ведущей на северо-восток в сторону Камышлы. После нескольких часов пути мы прибыли на только что созданные передовые рубежи и к утру были на месте сбора роты возле Бахчисарая.

Вначале мы не понимали, почему понадобилось отдавать такую большую территорию, за которую мы так дорого заплатили кровью своих товарищей. За дни Рождества две штурмовые дивизии проникли глубоко внутрь занятой русскими территории. С наших самых передовых позиций по ночам мы могли расслышать предупреждающие о тумане сирены с русских кораблей в Северной бухте, «дороге жизни» для врага. Эти глубокие клинья оставили наши фланги опасно обнаженными для ударов врага, который продолжал получать подкрепление морем. Поэтому линия фронта была выпрямлена, чтобы исключить возможность быть отрезанными от главных сил.

На подступах к Феодосии, январь 1942 г. Запись в военной хронике дивизии сообщает, что благодаря «экстраординарным событиям в Крыму» возникла необходимость пересмотреть запланированное наступление на Севастополь. Только потом мы узнали об опасности, в которой очутилась сама Крымская армия. 25 декабря русские возле Керчи успешно высадили десант там, где во время боев за Севастополь была размещена лишь одна немецкая дивизия. Организованные партизанские соединения получили приказ от советского Верховного командования перерезать линии снабжения, ведущие в Крым вдоль коридора возле Перекопа, и 29 декабря и первые дни января русские высаживались в Евпатории и в гавани Феодосии. Упорно защищая свои позиции, занимавшая Керчь дивизия успешно остановила вторжение русских. Евпатория была отбита разведывательным батальоном, а партизанские отряды отброшены.

44-я пехотная дивизия в Керчи, чтобы не попасть в окружение, с боями пробивалась на запад, поскольку из резерва в наличии были одна румынская кавалерийская дивизия, тыловые части и ослабленный саперно-строительный батальон. Ситуация для армии в Крыму стала угрожающей. В первые дни января 1942 г. дивизия прошла маршем через главный город Крыма Симферополь на север от Карасубазара. Из-за оттепели, которая превратила все дороги в бездонную трясину, продвижение вперед удавалось только ценой невероятных усилий людей и лошадей. Часто можно было видеть, как по нескольку лошадей в упряжках тянули автомобильную технику. Надежные животные медленно, но верно пробивались через грязь, а механизированный транспорт безнадежно увязал в слякоти. При дальнейшем продвижении боевых частей на восток артиллерия и большинство тыловых соединений смогли хоть как-то двигаться вперед только на твердом грунте дороги Карасубазар — Старый.

Штурм Севастополя стоил дивизии таких потерь, что ее командир, генерал-лейтенант Зенценич, посчитал необходимым расформировать в каждом полку по одному батальону, чтобы довести оставшиеся батальоны до боеспособного состояния. 5 января 1942 г. Зенценич покинул дивизию, его сменил полковник Линдеман, храбрый и талантливый офицер.

Наступление было назначено на 15 января, и перед 132-й пехотной дивизией была поставлена задача прорвать оборону и через высоту 132.3 выйти к Черному морю и заливу Феодосии. Слева размещался усиленный 213-й пехотный полк, а сектор справа от нас был отдан 170-й пехотной дивизии.

Незадолго до наступления сумерек мы получили сообщение о подготовленной русскими линии обороны к юго-западу от высоты 132.13, под прикрытием двух пулеметных расчетов мы перетащили наше ПТО по промерзшей ничейной земле, держа его щитом вперед. Заняли позицию на покатом спуске, откуда был виден Феодосийский залив. Впервые мы увидели Черное море — темно-серую линию на горизонте. Мы открыли орудийный огонь по группе русских автомашин и бронетехники, которые неосторожно расположились в открытой степи на расстоянии 1500 метров от нас.

Русские ответили огнем танков и тяжелых минометов, и снаряды стали рваться на гребне склона позади нас. Во время перестрелки артиллерист другого ПТО нашей роты был убит осколками снаряда.

Я тщательно настроил прицел и навел наше орудие на удаленную цель. Снова мы оказались в ситуации, когда минуты решали вопрос жизни и смерти на поле боя. Если бы вражеские танки обнаружили нашу позицию и оказались быстрее и искуснее нас, мы наверняка нашли бы свою могилу здесь, на этом склоне холма.

Прижавшись воспаленным глазом к резиновому кольцу оптического прицела, я привел в действие спусковой механизм и проследил взглядом за траекторией нашего снаряда, затаив дыхание, когда он пропал из виду на фоне маленькой черной цели в отдалении. Экипаж высыпал из бронемашины. Значит, наш выстрел попал в цель и вывел танк из строя.

Батарея 105-миллиметровых орудий нашей дивизии немедленно открыла огонь, и через несколько минут все занятое русскими поле было окутано плотным слоем пыли и дыма. Мы продолжали стрелять в это облако осколочными снарядами. Советские позиции, которые в ином случае послужили бы плацдармом для контратаки на наши только что созданные позиции, исчезли в шквале артиллерийского огня.

Опустилась спасительная темнота, окутав и друга и врага и положив конец артиллерийской перестрелке. Ночью взвод разведки захватил несколько пленных, которые сообщили о готовящейся на следующий день атаке.

Прилетел пронизывающий ледяной ветер с востока. Мы лежали в окопе рядом с нашей пушкой, тесно прижавшись друг к другу, молясь, чтобы не пошел дождь или снег. Мы провели ночь в замерзшей степи возле Феодосии, укрывшись плащ-палатками и закутавшись в скудные остатки запасной одежды.

Утро принесло мало облегчения, потому что солнце лишь эпизодически проглядывало сквозь серые облака, даря нам слишком мало тепла. К полудню своим ПТО мы обеспечивали прикрытие наших пехотных частей, продвигавшихся на Феодосию. Перед нами лежало открытое поле. По сухой степи пехота безостановочно двигалась к морю, и отсюда солдаты казались маленькими точками, исчезающими за горизонтом.

В первые часы наступления гавань подверглась бомбежкам наших «штук», и мы могли различить горящие дома, склады, нефтяные цистерны и заводские территории на подходах к Сарыголу. А над гаванью Феодосии в чистом зимнем небе висело тяжелое черное облако дыма.

Вдруг с позиций в нашем тылу послышались звуки перестрелки. Одна из машин, приданных к ПТО, стоявшая в ложбине примерно в 100 метрах позади позиций, появилась перед нами, преследуемая беспорядочной винтовочной и пулеметной стрельбой.

Мы развернули орудие в тыл, не видя врага. Доехав до нас, водитель Фер вывалился из кабины и крикнул:

— Русские сзади, они захватили сборный пункт!

Он рассказал, что сумел расслышать шум тревоги, поднятой в штабе полка. Он ничего не знал о судьбе второго шофера, хотя и видел, как тот тоже прыгал в кабину своей машины на виду у приближавшихся русских. Фер предположил, что в грузовик попал снаряд. Позднее мы отыскали этот грузовик и нашли водителя, который лежал на рулевом колесе, убитый единственным выстрелом в голову.

Наконец нападавшие высыпали из ложбины. По меньшей мере сто русских с громкими криками «Ура!» устремились к нашему орудийному расчету из семи человек и одному пулеметному гнезду. Винтовочные выстрелы ударяли по борту автомашины и рикошетили от края орудийного щита. Ганс схватил пулемет. Поставив свой пулемет поперек прицепа для боеприпасов, он дал длинную очередь. Первый осколочный снаряд нашей пушки попал в грудь высокому русскому, и его отсеченный торс отскочил от земли. Сквозь грохот оружия крики «Ура!» стали слышаться тише, перед нами росла груда тел в форме цвета хаки. Несмотря на наше яростное сопротивление, они продолжали идти вперед под прикрытием автоматного и винтовочного огня, точно рой насекомых, не желающих повернуть назад.

Сквозь увеличивающую оптику прицела советские солдаты выглядели большими и ужасными, вспышки очередей из дул их автоматов заполняли весь прицел. Я стал наводить прицел на вражеских солдат по очереди. Те, кто были ближе всего к нам, вскоре лежали неподвижно, но из ложбины продолжали появляться новые призраки.

Вдруг наш пулемет заклинило. Под градом винтовочных пуль наши подносчики боеприпасов выхватывали новые снаряды из зарядных ящиков, а заряжающие, обливаясь потом, несмотря на холод, продолжали один за другим загонять снаряды в горячий казенник нашей пушки.

Лежавший рядом со мной возле колеса лафета унтер-офицер стрелял из автомата короткими монотонными очередями и вдруг откинулся назад, застонав от боли. У нас не было времени помогать раненому. Только стрелять, стрелять, чтобы спасти свои жизни. Очистив заклинивший подающий лоток, Ганс вновь открыл огонь из своего «шпандеу». Гора снарядных гильз позади пушки продолжала расти. Кто-то закричал: «Последний ящик осколочных!» Фугасные снаряды были быстро истрачены, и мы продолжали стрелять по одиноким силуэтам бронебойными снарядами. Подносчики стали на колени с карабинами по правую сторону лафета и открыли огонь в сторону фланга, когда несколько русских попытались окружить нас. Бросая ручные гранаты, которые взрывались, не долетая до нас метров двадцать, русские отчаянно продолжали атаку с целью не допустить, чтобы гавань Феодосии попала в наши руки. Несмотря на их личную храбрость, они погибали напрасно.

Грохот орудий медленно затих, а в это время оставшиеся в живых враги отползали назад, под защиту ложбины. Их потом взяли в плен наши пехотные подразделения, посланные для прочесывания местности.

Раненый унтер-офицер все еще лежал под защитой нашего ПТО. Мы разрезали его сапог и перевязали ногу, в которую пуля попала как раз под коленом. Было видно выходное отверстие: ком окровавленной плоти, выступающей из ступни. Мы перенесли унтер-офицера в единственную уцелевшую автомашину, и Фер отвез его в тыл. Потом мы узнали, что его эвакуировали дальше в центральный госпиталь, где полевым хирургам пришлось ампутировать его левую ногу.

Следующие двенадцать часов мы прочесывали окружающую территорию и привели новых пленных, многие из которых были ранены. Их под конвоем отправили в штаб полка.

Наши пехотные роты прорывались вперед, достигнув берега Черного моря. На острие атаки был I батальон 436-го пехотного полка, его фланг прикрывал 437-й пехотный полк. Поздно вечером Сарыгол, северная окраина Феодосии, находился в наших руках, и все подходы с севера и юга были прикрыты. Этот бой решил судьбу все еще незанятого города Феодосия. В официальном донесении генерал фон Манштейн отметил, что наша 132-я пехотная дивизия возглавила решающий прорыв к морю.

18 января остававшиеся русские части, все еще удерживавшие бухту Ассам, прорвали немецкую линию обороны и стали атаковать боевые части, уничтожая кабели связи и создавая помехи в нашем тылу. Они понесли тяжелые потери под сосредоточенным артиллерийским огнем и после нескольких дней были рассеяны и окончательно ликвидированы как организованная сила. В ходе борьбы под Сарыголом вражеские десантные войска понесли огромные потери, мертвые тела густо усеяли улицы и морской берег. Ночью с 17 на 18 января русские танки попытались прорвать немецкое окружение, но подорвались на противотанковых минах, расставленных нашими саперами на южной окраине Сарыгола. Дивизия направилась на северо-восток, и 19 и 20 января мы достигли рубежей обороны к востоку и северо-востоку. Дальние Камыши было приказано удерживать до начала Керченской операции.

19 января 438-й пехотный полк захватил территорию к западу от прибрежной дороги из Дальних Камышей и прилегающие высоты. Продвижение шло по плану, встречая слабое сопротивление противника. В утренние часы штаб дивизии был передислоцирован в Ближнюю Байбугу. Все передвижения происходили под докучливыми налетами вражеской авиации, несмотря на снегопад и облачное небо.

В результате налетов пикирующих бомбардировщиков «штука» и артиллерийского огня строениям Феодосии и прилегающих районов были причинены очень сильные разрушения. Несколько поврежденных транспортных кораблей лежало в гавани. Враг бросил в оставленных районах много военных грузов.

20 января возросла активность вражеской авиации. Вечером был получен приказ из корпуса: приступить к подготовке оборонительных позиций около Дальних Камышей. 21 января штаб дивизии был переведен в Феодосию. Температура упала до минус 30 градусов. В рапорте вермахта от 19 января о битве за Феодосию говорится следующее: «Германские и румынские войска под командованием пехотного генерала фон Манштейна, координируя свои действия с люфтваффе под командованием генерала авиации Риттера фон Грайма, отбросили советские войска и заняли город Феодосию. В плен взято 4600 человек, захвачено 73 единицы бронетехники, 77 полевых орудий и большое количество военных материалов».

Успешное завершение сражения за Феодосию устранило всякую опасность для армии в Крыму. В обороне на узком Керченском полуострове стоял XXX армейский корпус с 132-й пехотной дивизией в авангарде, слева от нас — XXXXII армейский корпус с 42-й пехотной дивизией, и 18-я румынская пехотная дивизия в резерве. Попытка русских прорваться из сектора Феодосии в направлении Джанкой — Перекоп и обойти основную массу 11-й армии оказалась безуспешной. В итоге постоянных попыток прорыва изолированных сил советских войск был получен приказ сосредоточиться на ликвидации всех очагов вражеского сопротивления, еще остававшихся в нашем тылу.

Глава 4

В Крыму

Был получен приказ остановиться на отдых в Сарыголе. Войска были доведены до крайней степени истощения со времени начала войны с Россией, особенно в ожесточенных сражениях в районе Севастополя и Феодосии. Пехотные роты, а также саперные части, истребители танков, батальоны разведки, передовые артиллерийские наблюдатели и тыловые части неоднократно демонстрировали, как должен действовать в данной ситуации хороший солдат, независимо от мощи противника, если получил нужную подготовку и имеет хорошее командование.

Мой орудийный расчет наслаждался передышкой. Мы расположились возле ротного тылового пункта, в Сарыголе, отведенного для полковых резервов. Сразу же после взятия города мы нашли еще один прочный каменный дом с двумя комнатами, стоявший около железной дороги и очень похожий на наше прежнее жилье. В доме жила Мамушка, полная украинка примерно пятидесяти пяти лет с округлым веселым лицом, ее дочь Маруся тридцати пяти лет и Пан, хозяин дома. Пан, уроженец Крыма, был мужчиной хрупкого телосложения с большими обвислыми патриархальными усами, даже в теплую погоду не снимавший черную каракулевую шапку. Этому неопределенного возраста, маленькому, угловатому человеку могло быть как сорок, так и шестьдесят лет. До того как дорога войны пролегла по земле его родины, он работал начальником станции в Феодосийском отделении железной дороги.

Мы быстро привыкли к трем нашим хозяевам, которые занимали переднюю комнату в доме. У правой стены здания была сложенная из кирпича на известковом растворе печь с железной дверцей, а заднюю часть комнаты занимала огромная широкая деревянная кропать, в которой спали все трое. Во второй комнате стояли две металлические кровати, темно-коричневый платяной шкаф орехового дерева и ночной столик, который оживляло ухоженное домашнее растение. Я позволил себе роскошь спать на одной из металлических кроватей на настоящих матрасах, а другие устроились на полу. Дом был теплый и удобный, и даже ночной гром русских морских батарей большого калибра мало нас беспокоил.

Единственное недоразумение было связано с Мамушкой. Когда мы беспечно забивали гвозди в стенку и переднюю дверцу шкафа для того, чтобы вешать свои фляги, патронные ленты и прочее полевое снаряжение, Мамушка стала быстро бегать взад-вперед, качая головой, повязанной платком, то и дело восклицая: «Никс хорошо! Нет культура!» Мы тут же удалили все гвозди, и она снова успокоилась. В нашем распоряжении была старомодная, еще царских времен, мебель. В доме имелась электропроводка, но электричества не было, поэтому полагались на присущие русским избам старые масляные лампы, дававшие рассеянный, но теплый свет.

Армейские пайки оставались редкими и однообразными; хлебный рацион опять был урезан. С взятием деревни мы получили добавку к своим пайкам, которая теперь состояла в основном из консервированного мяса. Во время осмотра русского грузовика, который был частично уничтожен попаданием снаряда штурмового орудия, мы обнаружили мешки сухого хлеба и длинной копченой колбасы, которая по вкусу была похожей на краковскую, знакомую нам в Германии.

В поисках пищи мы обыскали брошенную хижину возле гавани, где нашли большие картонные коробки, наполненные мылом. В ходе дальнейшего осмотра мы с удивлением обнаружили большие мешки с кукурузой и сахаром, спрятанные под грудой мыла. Получив такие запасы, Гейнц, прежде работавший пекарем в Карлсруэ, приготовил изумительную еду из подсахаренной манной крупы, которую мы с жадностью заедали кусками русской колбасы. Мы наелись, досыта, поделились и с Мамушкой, Марусей и Паном, у которых не было никакой еды.

По роте быстро разнеслась новость о том, как хорошо поживает наш орудийный расчет, и к нам устремился постоянный поток посетителей. Ганс тоже пришел ко мне, и мы сели и поговорили о наших домах в Вюртемберге, который лежал в 3000 километрах от нас.

Мы наполнили едой и сахаром несколько пустых патронных коробок и спрятали сокровище среди штабелей снарядных ящиков. Поскольку у нас имелся дополнительный рацион, рота присвоила нам почетное звание «барахольного расчета».

Во время обыска складов на причале мы наткнулись на две большие цистерны с жидкостью. В надежде отыскать горючее для наших автомашин, мы тщательно обследовали эти емкости. Внутри обнаружили троих дрожащих русских солдат, которые уже несколько дней стояли по плечи в нефти. Будучи уверенными, что при пленении их немедленно расстреляют, они предпочли умереть от мороза или утонуть в ужасных условиях, чем сдаться. Мы отвели их в штаб начальника порта, где им дали другую одежду, а потом оставили во власти неизвестности.

Как-то во второй половине дня мы осматривали заброшенный завод. Едва я вошел в длинный проход и медленно двинулся вперед, из темноты вылетела ручная граната с шипящим запалом и покатилась к моим ногам. Я инстинктивно отбросил ее ногой в темную комнату, в то же время схватив Ганса, который, не ведая о происходящем, подошел ко мне сзади, рванул его за собой в соседнее помещение. В этот миг граната взорвалась, наполнив воздух пылью и обломками. В ушах все еще стоял звон после взрыва, когда мы вскочили на ноги с автоматами на изготовку, так как к нам, спотыкаясь, вышли пятеро русских с поднятыми руками. Ручная граната прокатилась назад через коридор и взорвалась почти у их ног. Ошеломленные, но не раненые, они сдались без какого-либо сопротивления.

Прочесывание захваченных районов не обходилось без риска. Я получал личное удовлетворение от сознания, что, хотя и нес исключительную ответственность за безопасность своего орудийного расчета, мог беспредельно доверять рассудительности и физическим способностям товарищей. Эта вера за месяцы пребывания на фронте окрепла до того, что только смерть или тяжелые раны могли ее поколебать.

После зимних сражений у Феодосии с 15 до 18 января боевые действия на узком Керченском полуострове были низведены до окопной войны. Русские занимали против нас хорошо подготовленные позиции. Их линия обороны состояла из обширной сети глубоких траншей, минных полей и танковых ловушек.

Все попытки прорыва, предпринимавшиеся врагом с конца февраля по начало мая, наша дивизия успешно отражала. Советские войска, особенно при атаках на левое крыло высоты 50.6, несли тяжелые потери. Несмотря на вражеские атаки с использованием танков и значительно превосходящее число стрелковых дивизий, наша оборона продолжала держаться. Были ликвидированы локальные прорывы линии обороны, удерживавшейся 44-й пехотной дивизией слева от нас, и в районе, за который отвечала румынская бригада.

По всему Восточному фронту русские пытались отвоевать территории, отданные германской армии прошлым летом, и тем самым отобрать инициативу у германских войск. Они также воспользовались огромным преимуществом того, что продолжали контролировать Черное море, и наши войска и позиции часто подвергались обстрелу кораблей советского флота, свободно курсировавших по Черному морю.

Освобождение Крыма оставалось первостепенной задачей, поскольку владение им позволило бы советским войскам бросить авиацию против слабого фланга Южного фронта, а также сделать досягаемыми для своих бомбардировщиков румынские нефтяные месторождения. Потеря Крыма советскими войсками должна была стать решающей в определении все еще неясной роли Турции в войне. Позднее мы узнали, что русские оптимистично окрестили свое наступление «сталинским ударом», и у нас не было сомнений, что Советы предпримут все, чтобы отвоевать Крым.

Воздушная разведка выявила, что враг неуклонно наращивает силы на Керченском полуострове. Керченский пролив покрывался льдом на несколько недель в году и был пригоден для транспортных перевозок вплоть до самого Кавказа. Это неожиданное преимущество давало русским возможность доставлять по льду войска и боеприпасы с материка.

И для немецких солдат, и для советской пехоты началась дорого стоившая окопная война. Войска день и ночь копали окопы и возводили заграждения. Нехватка леса затрудняла строительство блиндажей, а бревна приходилось доставлять издалека — из тыла и с гор Яйла.

Саперные части дивизии установили минные поля и построили сложную систему проволочных заграждений. Благодаря неустанным усилиям и физическому напряжению войск враг не добился успеха в своих попытках прорвать наши позиции.

В прошлом году во время наших боев за Севастополь 46-я пехотная дивизия захватила Керченский полуостров и порт. В этот период боевых действий дивизией командовал генерал Шпонек, который, столкнувшись в декабре 1941 г. на фланге с мощной вражеской группировкой, приказал отвести войска с полуострова. Это действие было прямым нарушением гитлеровской политики удерживания захваченного любой ценой, поэтому было приказано провести расследование действий генерала. Из-за независимых действий Шпонека командующий Южным фронтом издал распоряжение, впредь категорически запрещающее какое-либо награждение личного состава этой дивизии. Эта мера массовой мести, которую все мы сочли ошибочной, явно была результатом прямого приказа Гитлера, подчеркивавшего, что войска должны любой ценой удерживать позиции, и запрещавшего отводить войска с любой захваченной территории.

Дело графа Шпонека продемонстрировало нам конфликт принципов, в котором может оказаться военный лидер. В этом случае опытный генерал взял на себя инициативу ради спасения своих войск в гибельной ситуации, не подчинившись огульному приказу, не принимавшему во внимание исключительных обстоятельств. Шпонек знал, что в случае неудачи рискует не только должностью, но и собственной жизнью. По приказу Главного командования сухопутных войск Шпонек был освобожден от должности. Трибунал под председательством рейхсмаршала Геринга после короткого совещания приговорил храброго и одаренного офицера к смертной казни. Позднее этот приговор был заменен пожизненным заключением, генерала Шпонека постигла судьба многих — он сгинул в драконовской национал-социалистической системе правосудия. Хотя его судьба остается неизвестной, скорее всего, он был казнен во время репрессий, последовавших после покушения на жизнь Гитлера 20 июля 1944 г.

Главнокомандующий группой армий «Юг» фельдмаршал фон Бок позднее издал такой приказ по 46-й пехотной дивизии: «46-я дивизия постоянно демонстрировала выдающиеся боевые качества в оборонительных боях с противником с начала января за коридор. По существу, дивизия заслужила особое признание. Будут рассмотрены и немедленно утверждены рекомендации к повышению в звании и награждению».

Пока мы продолжали терпеть лишения суровой войны на Восточном фронте, наши шансы остаться невредимыми становились все более призрачными. Широко распространялись сведениями о судьбе германских солдат, попадавших в руки русских, которые медленно и мучительно умирали в плену. Эти рассказы о жестокости советских войск только укрепляли в немецком солдате волю к борьбе и сопротивлению до последнего патрона и последнего дыхания. Как человеческие существа, мы были способны на великие проявления мужества, но на самоубийство таланта не хватало. Война на Востоке дегенерировала до такой степени, что мы считали сдачу в плен равносильной самоубийству.

В конце февраля расчет ПТО окопал свое орудие на участке местности, официально именовавшемся «Черепаха». Мы искали укрытия от мороза и леденящего ветра в обветшалых сараях, в которых раньше обитали овцы, и устраивались, как могли, между влажными глиняными стенками. Крыша пала жертвой многочисленных осколков снарядов, и мы организовали свою оборонительную позицию с почти круговым сектором обстрела. С этих высот справа виднелось Черное море. На переднем плане располагался город Дальние Камыши с его заводом. Справа на приморских скалах примерно в 1500 метрах был четко виден укрепленный пункт «Ледокол». Кроме Дальних Камышей, «Черепахи» и «Ледокола», были и другие пехотные позиции, например «Кузнечик», находившаяся возле бывшей силосной башни. Слева от нас был виден фронт, протягивавшийся за замерзшим болотом до самого холма, именовавшегося высотой 66.3. В ясный день мы могли разглядеть, как минимум, треть позиции «Парпач».

Мы оборудовали свою огневую позицию примерно в 50 метрах от нашего жилища и построили изогнутый земляной вал для круговой, на 360 градусов, защиты от снарядных осколков и мин. До нашей позиции можно было сравнительно безопасно добраться через сплошную траншею, пробитую нами в каменистом грунте. Мы старались сделать свою позицию максимально безопасной и удобной при имевшихся условиях, но тосковали по простым деревянным избам, в которых размещались на прежнем месте.

22 февраля я побывал в гостях у Ганса. Его огневая позиция находилась на холме Корокель, на берегу Черного моря в береговом охранении.

Спустя два дня он был убит. Взвод истребителей танков фельдфебеля Фалька стоял в 3–4 километрах от передовых линий в системе береговой охраны возле заметного белого дома недалеко от Дальних Камышей. Был отдан приказ составу взводов, сосредоточенных в спокойных береговых секторах, собраться на инструктаж, и утром 24 февраля видимость была ограниченной из-за тумана и дымки, отчего наблюдение за дальними целями было одинаково невозможно как для своих, так и для чужих. Взвод Фалька собрался у белого дома вместе с еще 20 солдатами для получения инструктажа от командира взвода, когда почти у их ног разорвался одиночный снаряд.

Из этого взвода пять человек, включая Ганса, погибли мгновенно или были так тяжело ранены, что умерли через несколько часов. Еще 12 человек получили ранения, оказавшиеся не смертельными. После этого случая вышел приказ, разрешающий проводить занятия только небольшими изолированными группами.

Вскоре после этого произошел второй инцидент, когда было убито несколько передовых наблюдателей, собравшихся вместе на одной водонапорной башне возле завода в Дальних Камышах. Чтобы получить лучший обзор вражеских позиций, наблюдатели из артиллерийской части, пехотных рот и нескольких минометных взводов расположились на незащищенной позиции. Прямым попаданием одиночного артиллерийского снаряда в этот пункт убило и ранило всех наблюдателей. После этого происшествия вышел приказ, запрещающий скопление наблюдателей в такой форме.

Была подготовлена операция «Охота на дроф» с целью изгнания советских войск из Крыма. В противотанковых рвах Феодосии батальоны прошли интенсивную подготовку для запланированного наступления на вражеские земляные укрепления на участке «Парпач». Для ликвидации вражеских проволочных заграждений были приготовлены подрывные заряды, и изготовлены штурмовые лестницы для взятия вражеских траншей.

В 6.30 утра 26 февраля враг открыл мощный артиллерийский и минометный огонь по всему фронту. В 8.30 огневой вал резко иссяк, и на нас пошли пехотные части при поддержке тяжелых танков. Возле высоты Телеграфная намечался прорыв силами девяти танков противника, один из которых был уничтожен 4-й батареей артполка нашей дивизии. Огнем 5-й батареи еще три танка были выведены из строя. Оставшиеся танки отошли. Из девяти атаковавших танков семь были уничтожены или выведены из строя и остались на поле боя. К 10.00 атака была отбита по всему сектору, и враг отступил, понеся тяжелые потери.

Ливень, не прекращавшийся всю ночь и день, дал нам огромное преимущество, пока мы держали оборону. Почва пропиталась водой и размякла до такой степени, что в открытом поле можно было двигаться лишь медленно и с огромным трудом. В 13.00 вражеские войска снова попытались атаковать высоту Телеграфная. Сосредоточенным огнем и эта атака была отражена.

Утром 27 февраля враг ударил по оборонительной линии вдоль «Парпача» всей артиллерией по заранее пристрелянным целям. Наши позиции подверглись налетам бомбардировщиков и эскадрилий истребителей. К непрекращающемуся огню по германским позициям подключились русские канонерские лодки и эсминцы, обстреливавшие траншеи, завод и артиллерийские позиции дивизии в Дальних Камышах и вокруг них.

Превосходящими по численности силами русские пытались прорвать наши позиции. Тонкой полосе немецкого фронта противостояли семь стрелковых дивизий и несколько танковых бригад. Кроме этих войск, непосредственно наступающих на нас, русское армейское командование также держало в резерве шесть или семь стрелковых дивизий, одну кавалерийскую дивизию и две танковые бригады, чтобы использовать их для развития успеха в случае прорыва.

3 марта 1942 г. раннее утреннее солнце осветило чистое небо. Было замечено активное передвижение русских войск в направлении на Зейдшент, при этом узкие дороги были забиты грузовиками, идущими ротами и повозками. Ночью вражеские боевые корабли обстреляли Корокель, а в утренние часы русские выпустили по городу примерно 200 артиллерийских снарядов среднего калибра. Огневой вал прошелся вдоль прибрежной дороги и важных позиций на железной дороге. После короткой паузы, между 12.00 и 14.00, тяжелая артиллерия обрушилась на позиции 5-й и 6-й батарей с направления Москва. На 6-й батарее одно орудие было выведено из строя, погибло несколько номеров артиллерийского расчета. Ночью наши батареи выпустили по 25 снарядов каждая по дороге, пересекающей противотанковые рвы. В утренние часы огонь был обрушен на скопления вражеских войск. На соседний левый сектор враг предпринял мощные воздушные атаки; наша авиация проявляла себя слабо. Эта артиллерийская дуэль привела к тому, что на наших батареях двое было убито и семеро ранено.

Дивизионный сектор скоро раскололся на ряд опорных пунктов, за которые шла ожесточенная борьба, а самые тяжелые бои развернулись вблизи высот 50.6 и 66.3, а также на участках «Черепаха» и «Ледокол», на которые пришлось по дюжине атак в день. Много танков было уничтожено за период с 27 февраля по 3 марта и потом, когда возобновились массированные атаки в этом секторе с 13 по 20 марта. Локальные прорывы па «Ледоколе» и «Черепахе» и по периметру левого соседнего сектора были быстро ликвидированы контратаками.

Позднее нам стало известно, что русские прорвались в секторе, который защищала румынская дивизия, и этот прорыв не смогли остановить ослабевшие германские части на румынских флангах. При таком положении стало необходимо ввести в бой новую танковую дивизию. Эта дивизия была сформирована и оснащена во Франции и в значительной степени была вооружена захваченными французскими танками. Использовать новую дивизию было намечено в весеннем наступлении, но сейчас она была вынуждена месить глубокую грязь, чтобы встретиться с русскими.

Колонна с великолепно экипированными в только что пошитую зимнюю форму танкистами прогрохотала мимо наших позиций, чтобы вступить в бой с врагом, находившимся в отдалении. Мы не могли избавиться от ощущения, что они, проносясь мимо, смотрели на нас с пренебрежением, сидя на верхушке башен своих железных колесниц. Мы завистливо провожали взглядами одетые с иголочки войска, скрючившись в своих окопах, и с трудом пробивались сквозь грязь в форме, которая за месяцы жестоких боев превратилась в лохмотья, покрылась коркой грязи и выцвела.

Танковые части-новички решительно ринулись в атаку. Лязгая гусеницами и ревя моторами в морозном воздухе, они сразу же устремились в лобовую атаку на русские позиции, но застряли в глубокой грязи прямо перед вражескими пушками, полностью уязвимые для противотанкового огня.

В общей сложности было потеряно 40 танков, остальные после этого катастрофического эксперимента были немедленно сняты с фронта и отправлены в тыл для дальнейшей подготовки. Им пришлось учиться, точно так же как это делали мы в предыдущие месяцы, пониманию того, что для возможности выжить на Восточном фронте нужно нечто большее, чем новая форма и страстный натиск.

По суровой традиции пехотинцы впоследствии называли эту часть дивизией «Одеколон», имея в виду, что она прибыла с запада и быстро испарилась. Скоро был издан официальный приказ, запрещающий использование этого оскорбительного термина, и его уже больше не использовали пехотинцы на передовой. Однако неудивительно, что это выражение можно было иногда услышать от солдат, остававшихся в тыловых районах, обычно за пределами досягаемости русских орудий.

23 марта в течение всего дня враг атаковал «Ледокол» силами одного батальона. 437-й пехотный полк поддержали штурмовые орудия, но мощный артиллерийский и минометный огонь противника накрыл всю территорию «Ледокола» и соседнего завода, вынудив пехотинцев прятаться в окопах и блиндажах. В течение ночи наши батареи обстреливали скопления вражеских войск на фронте «Ледокола».

Врагу удалось захватить «Ледокол» после того, как немецкие защитники израсходовали все боеприпасы. Мощный заградительный огонь наших артиллерийских батарей не позволил врагу воспользоваться этим прорывом для дальнейшего продвижения. Советы понесли массовые жертвы и не смогли достичь противотанковых рвов к востоку от завода.

При поддержке огня артиллерийских батарей и самоходных пушек наши пехотные части к вечеру успешно отвоевали «Ледокол». 1600 артиллерийских снарядов, выпущенных нашими батареями, помешали дальнейшему продвижению врага, несмотря на то что Советы могли подбрасывать подкрепления. В течение всех тяжелых наземных боев активность в воздухе оставалась незначительной, и нашим зенитным огнем были сбиты лишь один вражеский бомбардировщик и один истребитель «рата» («И-16»).

В 4.40 утра 9 апреля враг предпринял неожиданную атаку при поддержке огня тяжелой артиллерии, обрушив на наши позиции град снарядов. В 7.00 вражеский артиллерийский обстрел в нашем секторе слегка ослабел, хотя сектор слева продолжал принимать на себя всю тяжесть вражеских атак. В бой были введены ганки, а к полудню атака ослабла. Под огонь наших батарей попали вражеские орудия и многочисленные скопления войск, но, несмотря на мощное давление, враг смог предпринять еще одну атаку на наш укрепленный пункт, официально называвшийся «Зигфрид». После нескольких попыток это наступление было рассеяно огнем артиллерии и пехоты.

5-я батарея обрушила огонь на скопление танков в самой северной оконечности болота. Регулярно наблюдалась вражеская активность в воздухе, причем использовались в основном примитивные самолеты наподобие «И-16». Эти самолеты атаковали все цели подряд посредством легких бомб и пулеметного огня. В 11.30 наши «штуки» предприняли атаку целей на передних подступах к высоте 66.3, а в 15.00 ударили по сосредоточениям вражеской бронетанковой техники. Наша собственная авиация вернула себе господство в воздухе над нашим сектором.

Противник использовал дни с 9 по 11 апреля для последних отчаянных атак с целью прорыва позиций на «Парпаче» и отвоевать Крым в завершающей фазе «сталинского удара». Он пытался занять коридор «Парпач» превосходящими силами полдюжины стрелковых дивизий и с помощью почти двухсот танков. Враг был вынужден прекратить атаки из-за тяжелых потерь — снова в боях против нашей линии обороны Советы израсходовали все свои наличные резервы.

Наша дивизия сыграла главную роль в успешной обороне Парпачских позиций. Получив наконец-то возможность перевести дух, мы с нетерпением ожидал и отдыха вдали от постоянных обстрелов и угроз массовых атак пехоты. Хотя не было возможности отвести с фронта целую дивизию, отдельные батальоны из наших пехотных полков отводились и направлялись для временного отдыха в тылу. Даже для тех, кому повезло воспользоваться передышкой, пауза была недлинной, и после короткого отдыха все скоро вновь оказывались на фронте.

До нас дошли сведения, что нас снимают с фронта на отдых. Мы с трудом волочили ноги сквозь грязь, идя по следам нашего орудийного тягача в направлении поселка Ближние Камыши. Впервые за много дней позади нас стихал грохот далекой артиллерии.

Находясь в Ближних Камышах, один номер нашего орудийного расчета «реквизировал» без разрешения гуся из места квартирования другой части. Несчастная птица была ощипана и быстро съедена нашей прожорливой командой. Вскоре после приема пищи в нашем жилище появился гауптфельдфебель из потерпевшей части с повязкой, обозначающей звание, на рукаве, говорившей о том, что он старший в своей роте, а также с аккуратно вставленной в петлицу ленточкой креста «За военные заслуги». Он также привел с собой на буксире подчиненного, чтобы засвидетельствовать происходящее. Чисто обглоданные гусиные кости, лежавшие рядом со снарядным ящиком, не остались ими незамеченными.

От меня, как командира орудия, потребовали сообщить свое имя и название части. С ворчаньем гауптфельдфебель аккуратно записал эту информацию в свой журнал для рапортов, который все унтер-офицеры носили в левом нагрудном кармане. Мы почти не обращали внимания на его угрозы ответных действий и дисциплинарных мер, пропуская слова мимо ушей. После многих месяцев пребывания на фронте трудно было вообразить нечто худшее, чем то, что мы недавно испытали, и мы хорошо знали, что большее наказание для нас — служба на Восточном фронте.

Штаб полка также находился в Ближних Камышах. Спустя несколько дней я получил приказ явиться на командный пункт полка. Я постарался произвести благоприятное впечатление, прибыв вовремя, в чистом мундире, с правильно застегнутым ремнем и пилоткой, надетой на голову по уставу, как того требовали правила немецкой армии. Ординарец командира роты Алоиз присвистнул, встретив меня, а потом произнес:

— У вас там, парни, еды хватает?

Он прервал свое занятие и опрометью бросился в здание, но скоро появился в дверях, сделав мне знак следовать за ним.

За столом сидел адъютант, сосредоточенно изучавший стопку бумаг, разложенных между несколькими телефонами и картами. Я сделал было нервную попытку щелкнуть каблуками, но она позорно провалилась из-за безобразного слоя грязи, прилипшего к подошвам моих сапог. Тогда я громко произнес:

— Ефрейтор Бидерман явился в штаб полка по приказанию!

Гауптман дал мне постоять в молчании несколько долгих минут, не отрывая глаз от своего стола. Затем он отложил бумаги и взглянул на меня.

— Ефрейтор Бидерман, тут у меня… — он выбрал лежавший на углу стола документ и махнул им в мою сторону, — рапорт о краже. Что было украдено?

— Гусь, — ответил я без колебаний.

— И кто несет ответственность за эту кражу?

— Я, — ответил я.

— И откуда конкретно он был украден? — раздраженно спросил гауптман.

В моей голове вихрем проносились разные мысли. Я не был готов объяснять в деталях то, что считал не более чем незначительным нарушением. По моей заминке с ответом он сделал вывод, что я пытаюсь выгородить солдат своего расчета, которые совершили этот проступок, и принялся читать мне лекцию о добродетели и важности дисциплины и о том, что несоответствие этим критериям не может быть и не будет терпимо. Мне было сказано, что получен рапорт, рекомендующий строгое наказание. Меня охватило какое-то оцепенение. Я не мог и предположить, что кража гуся будет воспринята настолько серьезно. Я попытался выбросить из головы мысли о строгости наказания и попробовал сосредоточиться на его словах, которые он продолжал устремлять в меня с известной четкостью пулемета «шпандеу». Вдруг гауптман резко оборвал речь, позволив молчанию воцариться в комнате на несколько секунд, вскочил из-за стола и улыбнулся.

— Садитесь, ефрейтор Бидерман, — сказал он резко изменившимся, человечным тоном, показав жестом на свободный стул возле его стола.

Немедленно появился Алоиз с тремя маленькими стаканчиками, изготовленными из снарядных гильз. Откуда-то из-под стола он достал бутылку шнапса, наполнил их доверху, и мы выпили за наш старый добрый взвод.

После тоста за выдающиеся личности, знакомые нам обоим, и после ответов на вопросы, касающиеся боевого духа и снабжения войск на передовой, мне пришлось в деталях доложить о последней попытке врага прорвать нашу оборону после захвата «Ледокола», где погиб фельдфебель Ковач. Наконец, после того как мы выпили последний тост, я был отпущен без дальнейших угроз.

Спустя месяцы мне стало известно, что гауптфельдфебель в своем рапорте действительно требовал наказания. Наш гауптман послал рапорт по инстанции, как полагалось. По совпадению с этим рапортом он также направил свидетельство очевидца одного случая, при котором присутствовали несколько солдат роты в тот же самый день, а дело касалось самолета-разведчика «физелер-шторх». Свидетель утверждал, что видел, как на пастбище в тылу дивизии приземлился этот самолет, из самолета выскочили несколько офицеров и быстро загрузили в самолет несколько овец. Самолет тут же улетел. К счастью, был записан номер самолета, и последующее беглое расследование выявило, что этот «физелер-шторх» был приписан к штабу корпуса. По получении этого рапорта, в котором также содержалась рекомендация наказания виновных в краже овец, власти закрыли дело и никогда больше не упоминали вновь.

В апреле мы получили замену на передовой. Роту сняли с позиций на заводе, на «Ледоколе» и на «Кузнечике», и мы стали готовиться к передаче огневых позиций новой команде из родственного полка. Освободив подводу от своих личных вещей и легкого стрелкового оружия, мы оставили ПТО на огневой позиции и отправились на Сарыгол.

Покинув это место, мы почувствовали, будто оставили врагу часть самих себя. Долгие месяцы это орудие верой и правдой служило нам, пока мы тащили его в обжигающей жаре и пыли по Украине. В ожесточенных боях, в которых мы отчаянно полагались на его эффективность в борьбе с наседающими волнами вражеских войск, это орудие никогда не подводило нас. Оно оставалось нашим верным товарищем в эту зиму грязи, снега и льда под Севастополем и Феодосией. Мы проводили бесчисленные часы, чистя и полируя низкий, двухслойный прикрывающий орудийный щит и длинный широкий лафет. Ни крошки пыли не должно было быть в стволе и на лафете. На орудии остались шрамы в виде нескольких глубоких царапин, ран войны, которые были старательно заварены, а правая сторона щита, пробитая множеством осколков, была залатана в роте обслуживания. Несколько белых колец, нарисованных на стволе сразу за дульным срезом, говорили об уничтожении такого же числа вражеских танков.

Я подробно проинструктировал фельдфебеля нового расчета о правилах обслуживания пушки. Чехлы казенника и дула должны всегда оставаться на месте даже на самых передовых позициях, чтобы защитить деликатный механизм от попадания пыли и влаги. Погода становилась теплее, но ночи все-таки были холодными; поэтому, чтобы избежать накопления конденсата в стволе, надо снимать чехол казенной части и оставлять блок казенника открытым на ночь.

Утреннее солнце обогрело наши обнаженные головы, пока мы наслаждались необычной роскошью ходьбы во весь рост под ясным небом, без груза саперного инструмента и противогазов. В конце концов мы дошли до Сарыгола, места нахождения бывшего тылового штаба, где мы опять смогли помыться и отоспаться, посетить солдатский клуб в Феодосии, в котором был кинотеатр. Борьба за выживание на фронте, жизнь в грязи, ползание по мокрым, грязным окопам или сидение, скрючившись, в темных, холодных глиняных блиндажах — все это, казалось, осталось позади навсегда, поскольку мы обрели временную иллюзию мира под весенним солнцем в Крыму. После нескольких дней мы были способны полностью расслабиться без нервного ожидания вражеской ночной атаки, которое барабанило в нашем подсознании.

Двое водителей грузовиков, которые оставались в тылу со снабженцами, приготовили к нашему прибытию теплую воду и свежую одежду. Мамушка, Маруся и Пан приветствовали нас кивками и улыбками. Пан даже снял свою каракулевую шапку в приветствии, и мы в первый раз увидели его серые, свисающие прядями волосы.

Я доложил о местонахождении расчета тыловой группе роты. Гауптфельдфебель Кремер находился в штабе роты, и ротный писарь Кламп объявил мне, что для нас не было предусмотрено ничего, кроме обычной чистки и ухода за оружием, чему мы невероятно обрадовались.

На следующее утро нас разбудили громкие крики поблизости. Гейнц только что привез кофейные рационы и бросился ко мне, чтобы сообщить, что у трех крымских хозяев, предоставивших нам жилье, этой ночью, очевидно, что-то украли. Я быстро натянул на себя мундир и, пройдя по обшитому деревом коридору, оказался под утренним солнцем. Отдельно стоящее небольшое строение перед домом примыкало к древней каменной стене, построенной еще во времена Османской империи, а с задней стороны стены находился небольшой деревянный сарай, дверь в который была открыта настежь.

В дверях стояли плачущие Мамушка и Маруся, а Пан быстро ходил взад-вперед между навесом и дорогой, его грязная каракулевая шапка была низко надвинута на лоб. Когда я подошел к ним, женщины принялись взволнованно жестикулировать, показывая на навес. Заглянув внутрь, я увидел пустое стойло; грязный пол был усеян соломой и навозом недавно ушедшего постояльца.

— Корову украли! — услышал я их восклицания. Меня тут же охватило сочувствие к стоявшим перед мной жалким фигурам. У этих людей наверняка было только это животное, за которым они так старательно ухаживали и которое успешно выкормили за зиму. Мне рассказали, что корова скоро должна отелиться и будет давать молоко. Этой троице удалось спрятать животное от нас; вероятно, они опасались, что захватчики реквизируют их единственную, самую дорогую ценность. Восемь недель назад, когда мы впервые обосновались у них на постой, я ничего не знал о существовании коровы, но смутно припомнил, что видел, как Пан проскальзывал в сарай то с ведром воды, то с пучком соломы. Я попытался успокоить несчастных.

— Корова вернется, — пообещал я, пытаясь утешить их.

Оскорбленные тем, что кто-то заходил в выбранное нами жилище и обокрал наших благодетелей, мы уже до полудня начали поиски. В этом районе у 13-й роты было тыловое подразделение, но расспросы их фельдфебеля ничего не дали. Мы прошли через различные тыловые части и подразделение береговой охраны, обслуживавшее огромное береговое орудие, но опять безрезультатно. Мы безуспешно искали за заборами, в разрушенных домах и различных жилищах, разбросанных по участку. Корова не находилась.

Румынские войска были расквартированы в западном секторе района Сарыгол — Феодосия. Мы признали знакомый земляной вал и танковые ловушки, окружавшие юрод полукругом. Идя вдоль насыпи, мы услышали в отдалении негромкое коровье мычание. Продолжая идти вдоль земляной стены, мы наткнулись на нескольких коров и овец, жевавших редкую высохшую прошлогоднюю траву и старательно выискивавших первые зеленые весенние ростки. Прячась по пути за жилищами, мы обогнули пасущихся животных по широкой дуге, пока не добрались да насыпи. Вырытые окопы стали для нас дополнительным укрытием, которым мы воспользовались, чтобы подобраться к животным на расстояние 100 метров. Покинув прикрытие насыпи, мы поползли возле края забора и подобрались к маленькому стаду примерно из десяти коров и пятидесяти овец, с удовольствием пасшихся под охраной двух безмолвных румынских солдат, скрючившихся над маленьким костром спиной к нам.

Мы быстро составили план нападения. Ганс и Вольф со всех ног бросились к ближайшей корове. Поначалу она продолжала пастись, казалось не замечая нашего присутствия, потом, заметив посторонних, стала проявлять признаки нервозности.

Две пригнувшиеся фигуры осторожно и медленно погнали корову в намеченное место, стараясь не напугать подозрительное животное. Корова сторонилась приближавшихся к ней пехотинцев, выдерживая безопасную дистанцию между собой и двумя чужаками. У края земляной насыпи было несколько луж, которые соблазнили испытывавшее жажду животное подойти поближе; а когда она приблизилась к тому месту, где мы скрывались, и опустила голову над одной из луж, четыре пары рук крепко вцепились в ее рога. Она вяло попробовала освободиться. Кусок русского провода связи был быстро обмотан вокруг шеи, и двое — спереди, а двое — сзади, мы стали лихорадочно тащить и толкать сопротивляющееся животное вдоль насыпи к низине. Тут мы рискнули бросить быстрый взгляд через забор — румыны ничего не заметили. Только оказавшись в безопасности своего бивуака, мы дали волю своему торжеству от такой добычи. Мы гладили волнистую коровью шерсть и обменивались замечаниями о достоинствах замечательного животного, хотя один из солдат нашей группы, выходец из крестьянской семьи, заметил, что корова какая-то маленькая и тощая.

В вечерних сумерках Вольф и Гейнц привели корову к нашему жилищу. Мамушка, Маруся и Пан уже прекратили свои безнадежные поиски и уныло сидели в доме, когда эти двое незаметно ввели корову в сарай и закрыли дверь. Я вошел в дом и изумил хозяев сообщением, что «корова вернулась!». Все трое поспешно вскочили, когда я жестами пригласил их идти за мной, и в изумлении остановились перед полутемным сараем.

Животное подняло морду и осторожно обнюхало новых хозяев. Потом Пан взволнованно объяснил мне, что их прежняя корова была маленькой, а эта — большая. Повторив много раз «ничево» и «карашо», я втолковал ему, что он может оставить себе эту. В глазах старого человека появились слезы, и он попробовал обнять мои колени, и лишь с усилием я смог защититься от неожиданного, нежелательного и стеснительного проявления благодарности.

В тот вечер мы вместе с нашими хозяевами отпраздновали возвращение коровы подслащенным горячим чаем. В предыдущие месяцы мы реквизировали у хозяев цыплят, гусей и яйца, и теперь были более чем удовлетворены, получив возможность отплатить за их щедрость.

Крымская весна началась рано. В середине апреля мы снова переехали на постоянное расположение в домах в Феодосию и Сарыгол, которые все еще были у нас только потому, что наш водитель в наше отсутствие успешно отстоял это место от посягательств других частей, пока мы воевали на «Ледоколе», на заводе и на высоте 66.3.

Сейчас 14-й ротой 437-го полка командовал лейтенант Цолль, профессиональный офицер, который всегда был внимателен к нуждам и проблемам пехотинцев. Каждый в роте мог прямо подойти к нему, когда надо, чтобы поделиться проблемами.

Как-то я слышал, как Давид и Конрад, два коновода нашей роты, проклинали наше берлинское руководство и особенно фюрера в коричневом на своем сильном швабско-баварском диалекте, когда им в очередной раз пришлось покидать теплые квартиры в Сарыголе из-за передислокации войск. Конечно, «швабские приветствия», услышанные от этих двоих, не остались незамеченными, и какой-нибудь тип с сильными национал-социалистическими убеждениями счел бы этот взрыв основанием для доклада о «пораженческих настроениях» или даже приписал бы это к деморализации. Такие проступки наказывались отправкой в штрафные части или еще похуже. Использовалась такая аргументация, что, если позволить подобное злословие, оно породит недовольство и распространит пораженческие настроения в войсках. Наш командир роты, до мозга костей профессиональный офицер, глубоко понимавший жизнь на фронте с точки зрения солдат-окопников, полагал, что если у солдат есть энергия на то, чтобы проклинать свое положение, значит, жизнь в окопах остается нормальной.

Несмотря на то что их «преступное» поведение было результатом прямолинейных и несдержанных характеров, в других отношениях эта пара продолжала проявлять себя как надежные и храбрые парни. Конрад за свои действия, участвуя в моем орудийном расчете в сражении с танками на Мекензиевых Горах, заработал Железный крест. В феврале ему всегда удавалось со своей подводой снабжать нас продуктами и боеприпасами, невзирая на суровые и крайне тяжелые условия, существовавшие на линии «Парпач».

Однажды ночью он приехал к нам на позиции раньше, чем обычно. Когда его спросили о причине такого раннего появления, он дал понять, что, объезжая болото, взял слишком много влево. Он отрицал, что приехал по короткой дороге через русское минное поле, которое было четко отмечено и огорожено маркирующей белой лентой, запрещающей проезд. И тем не менее это была единственная дорога, по которой он мог преодолеть такое расстояние за ограниченный период времени.

Единственно, чем мы могли объяснить успешное пересечение им минного поля, было, что земля над поверхностью мин замерзла или не оттаял лед между нажимными пластинами и детонаторами. В течение всего времени боев на Восточном фронте его, казалось, оберегал личный ангел-хранитель, и этот солдат стал одним из немногих в роте, переживших эту войну.

Снова по ночам наступали заморозки и полная темень. Хотя после разгрузки подводы Конрад настаивал на том, что поедет назад в штаб, я приказал ему остаться с нами до рассвета. Он беспрекословно подчинился и в награду за послушание получил теплый шнапс. Позаботившись о лошадях, укрыв их попонами из старых шерстяных одеял, он, прежде чем вернуться к теплу печки в блиндаже, закрепил телегу на месте, вставив стопор между спицами. Несмотря на ночной винтовочный и пулеметный огонь, когда были видны трассирующие пули, отскакивавшие от препятствий и улетающие по криволинейной траектории в темноту, лошади оставались спокойными. После того как они много месяцев верно прослужили германскому вермахту, эти лошади уже привыкли к ночному шуму фронта. Они лишь слегка переступали в темноте да довольно жевали солому с крыши, которую принес им Конрад. Даже они ощущали последствия излишней растянутости наших транспортных коммуникаций, поскольку все, что мы могли им дать, была грубая солома.

Едва начало светать, Конрад вернулся к лошадям и обнаружил, что их передние копыта вмерзли в глубокую грязь. Пришлось освобождать их, вырубая изо льда с помощью кирки. И солнце уже поднималось позади русских позиций, когда он отъехал, выкрикивая команды своей паре лошадей. Его отъезд был отмечен отдаленным стрекотом пулемета «максим» на передовой, и рядом в землю врезалось несколько пуль. В свете наступившего дня он сделался привлекательной и не очень далекой целью для всегда бодрствующих господ в окопах напротив нас.

На следующий вечер телега Конрада снова прибыла на наши позиции, доставив так нужные нам материалы. Вскоре после приезда он явно вышел из себя, слушая наши жалобы на то, что хлеб пахнет бензином. Нанеся еще большую рану его гордости, я обвинил его в том, что он при погрузке положил хлеб рядом с канистрой солярки.

На следующий день он вернулся без канистры с горючим, и мы провели ночь в темноте, использовав последний запас дизтоплива на то, чтобы подогреть пищу и сохранить видимость тепла в блиндаже. Несмотря на кучу оскорблений, которыми мы вчера завалили Конрада, вкус хлеба по-прежнему был такой, будто его погружали в солярку. Только несколько недель спустя мы узнали, что персонал роты хлебопеков обнаружил в Керченском порту несколько зернохранилищ. Перед уходом русские полили зерно горючим и подожгли его. К счастью, сгорел только верхний слой, а остальное зерно лишь пропиталось дымом и скверно пахло. Но, по мнению интендантов германской армии, эта находка была просто неожиданной удачей, и зерно считалось вполне подходящим к употреблению. Чтобы улучшить критическую ситуацию с продовольственным снабжением, зерно использовали для выпечки хлеба, который вонял дизельным топливом, а на вкус походил на бензин. Мы еще и не предполагали, что до того, как наша одиссея в Советском Союзе завершится, еще будем тосковать по вкусу куска хлеба в два раза хуже этого.

После того как мы передислоцировались на постой в Сарыгол, оставалось выполнить еще один долг перед товарищами. Мы собрали букеты первых весенних цветов с окружающих холмов и отыскали дивизионное кладбище в Феодосии.

Бои в Парпаче, наступление на Керчь и взятие Феодосии дорого обошлись нашей дивизии. Погибшие на поле боя и умершие от ран в госпиталях были похоронены в похожем на парк саду возле здания, построенного еще в царское время. Огромный внушительного вида дом был сооружен в османском стиле и располагался на пригорке, с которого обозревался залив, окруженный соснами и величественными кипарисами. Наше дивизионное кладбище было заложено вскоре после взятия Феодосии, 18 января. Многие из могил все еще были отмечены простыми деревянными крестами с единственной надписью: «Неизвестный германский солдат».

Там покоилось несколько сот наших товарищей, лежавших ранеными в госпиталях, когда в начале января высадился русский десант. Во время высадки, которая вынудила графа Шпонека осуществить фатальный отход, раненые были оставлены на попечении медиков. После того как их захватили русские, многие были немедленно расстреляны там, где лежали. С других, включая и многих из тех, кто не мог ходить, сорвали одежду, протащили к берегу моря, где их поливали водой и оставили умирать на холоде.

Эти жестокости происходили на глазах тех немногих, кто уцелел, и их рассказы подкрепляются отчетами, поступившими от многих солдат дивизии, которые обнаружили эти жертвы после того, как город был вновь отвоеван. Могилы этих неопознанных солдат находились на краю кладбища. В центре были похоронены те воины нашей дивизии, которые отдали свои жизни в предшествовавшие четыре месяца войны. На самом видном месте кладбища стоял массивный монумент, а на его основании из белого известняка были высечены слова: «Они пали за Великую Германию в бою за Феодосию — 132-я пехотная дивизия». Годы спустя я получил фотографию мемориала из личных вещей генерала Линдемана, и на обратной стороне генерал написал: «Стоило ли умирать?»

Мы отыскивали могилы наших товарищей по роте и обозначали их цветами, осторожно укладывая их на недавно потревоженный грунт. До сего дня солдаты лежат в русской земле, погибнув в атаках на Феодосию и Керчь, у Парпача, у белого дома, на высоте 66.3 и на «Ледоколе».

По иронии судьбы, для павших в бою были сооружены внушительные кладбища и впечатляющие мемориалы, а вот у тех, кто скончался в тылу от ран или болезней, не оставляли на ногах даже сапоги. По официальному распоряжению сапоги полагалось снимать с умерших для дальнейшего пользования кем-то еще, потому что кожа стала редким товаром. А с дальнейшим ходом войны редко когда мертвым оставляли хотя бы плащ-палатку, в которую их можно было завернуть. Трупы, расчлененные и разорванные в бою, клали в мелкую могилу и присыпали землей. Пепельного цвета лица, с полуоткрытым ртом и пустыми глазницами, невидяще уставившимися в небо, они, казалось, спрашивали: «Почему я должен был умереть? Я же еще не жил — и перед моим последним путешествием вы даже сняли с моих ног сапоги». Моя верность вам и мои мысли остаются с вами, от этой могилы до вечности; посему оставайтесь в мире, мои дорогие друзья, мои верные товарищи.

Потерпев крупное поражение в Феодосии, русская 44-я армия отошла с остатками основательно потрепанных дивизий на сильно укрепленные Парпачские позиции и с 20 января укрывалась на хорошо спланированной линии обороны. Целью врага было остановить дальнейшее германское наступление на Парпачские позиции и за их защитным барьером переформировать и перевооружить разбитые части, а также разместить новые дивизии для подготовки к новому наступлению. Враг готовился отвоевать любой ценой территорию, которую мы сейчас оккупировали. «Солнечный Крым», жемчужина Советской России, считался стратегически бесценным. План состоял в том, чтобы ударом на Перекоп отрезать 11-ю германскую армию, окружить ее и уничтожить и тем самым заставить зашататься весь германский Южный фронт от удара по обнаженному правому флангу.

Отвоевание Крыма также было вопросом престижа для Советов. Запланированным ударом красные командиры надеялись покончить с угрозой постоянной оккупации Крыма германским вермахтом и помешать его долговременному присутствию на Кавказе и на Черном море. Говоря словами советского комиссара: «Победа в Крыму — ключ к общему разгрому врага». Чтобы покончить с немецким присутствием в Крыму, на Керченском полуострове было сосредоточено много войск и сотни бронемашин; враг был уверен в несомненной победе.

С конца января с Кавказа под Керчь и Камыш-Бурун были переброшены новые дивизии, причем многие перешли по льду в районы сосредоточения. 25 января германские силы состояли из четырех немецких и румынских дивизий, а против них были две русские армии, состоявшие из девяти дивизий и двух стрелковых бригад. К 26 февраля советские войска были увеличены до двенадцати стрелковых дивизий и одной кавалерийской дивизии, а в резерве находились две стрелковые и две танковые бригады.

Напротив сектора XXX армейского корпуса, который удерживался силами всего лишь одной дивизии, располагалась 44-я русская армия из пяти дивизий. Потрепанные немецкие части, имевшие за плечами тяжелые бои за Севастополь и Феодосию, имели перед собой превосходящего по силам противника, который выдвинул свежие, полностью переоснащенные русские дивизии.

Последовавшие за 20 января недели на фронте сохранялась тишина, нарушаемая лишь незначительными вылазками, которые сводились к ограниченной разведке обороны противника, причем соперники несли небольшие потери. В этот период Советы систематически укрепляли свои силы. Крупное русское наступление предсказывалось на 23 февраля 1942 г. — день традиционного праздника Красной армии. И как особый подарок русскому народу надо возвратить ему Крым. Но вот подошла и миновала прогнозировавшаяся дата. Из-за бесконечных дождей и низко стлавшихся облаков наступление было перенесено.

27 февраля началось наступление по всему фронту с невообразимой яростью. Многочисленными цепями на нас шли семь стрелковых дивизий, две стрелковые бригады и две бронетанковые бригады. На позиции XXX и XXXXII армейских корпусов обрушился беспощадный артиллерийский огонь, и основной удар пришелся на последний корпус. Целью наступления было взятие железнодорожного узла в Владиславлевке, важного пункта на маршруте, которым шло снабжение германских войск.

Дальнейшие боевые операции в направлении Феодосии и Джанкоя имели целью уничтожить немецкие войска в этих стратегически важных районах. В итоге наступление трех советских дивизий, имевших 60 танков, 22 батареи всех калибров и мощную поддержку с воздуха, было сорвано одной-единственной немецкой дивизией — 132-й пехотной дивизией. Все атаки были отбиты с тяжелыми для врага потерями. Советы, в конце концов, смогли прорвать северный фланг XXXXII корпуса, но были быстро отбиты, а место прорыва было закрыто.

В ходе атак вражеские войска понесли тяжелые потери в людях и технике, и, чтобы выполнить оставшиеся задачи, эти соединения требовалось прежде всего перевооружить и пополнить их боевой состав. В первую очередь были усилены вражеские позиции к востоку и западу от противотанкового рва. Провал этих атак врага, которые не привели к крупному прорыву, и последовавший спад активности помогли германским командирам прийти к выводу, что вражеская пехота близка к истощению.

Несмотря на неизмеримые потери, советский план отвоевания Крыма не был отменен. К середине марта вражеские войска на полуострове были усилены тринадцатью стрелковыми дивизиями, одной кавалерийской дивизией, тремя дополнительными стрелковыми и четырьмя бронетанковыми бригадами.

Пополненные вражеские силы возобновили наступление на позиции XXX и XXXXII корпусов. Советские войска, ныне состоящие из тринадцати стрелковых дивизий, трех стрелковых и четырех бронетанковых бригад, усиленные мощными артиллерийскими и авиационными соединениями, опрометчиво бросались на немецкие позиции, не достигая успеха. Потрепанная германская линия обороны, хоть и не получавшая подкреплений, продолжала держаться.

Стало очевиднее свежее англо-американское влияние на ход войны. Были замечены в большом количестве новые автомашины американского производства. На медикаментах, захваченных у советских частей, названия и маркировка были на английском. Несмотря на поступающую с того берега Атлантики внушительную помощь, ситуация не претерпевала изменений. Военнопленные и дезертиры неоднократно утверждали, что русские солдаты утратили веру в победу и что задача освобождения Крыма, поставленная лично Сталиным, должна быть решена любой ценой. Поэтому цепи советских солдат продолжали атаковать немецкие окопы, возбуждаемые сочетанием ярого патриотизма и страхом перед политическими комиссарами.

9 апреля враг предпринял новое наступление на германские позиции по обе стороны Кой-Ассау, причем основной удар был нацелен на XXX корпус. Восемь стрелковых дивизий и четыре танковые бригады при поддержке авиации безуспешно атаковали немецкие позиции до 12 апреля. Пленные заявляли, что целью наступления 9 апреля была Феодосия.

132-я пехотная дивизия успешно отразила атаки четырех стрелковых дивизий и двух танковых бригад, включавших примерно сто танков различных типов. Несмотря на мощный артиллерийский огонь примерно тридцати пяти батарей всех калибров вместе с интенсивными воздушными атаками, немецкие пехотинцы удержали свои позиции. Было уничтожено в общей сложности 43 танка, среди них самые тяжелые модели, о чем говорили горящие стальные остовы, несколько дней взрывавшиеся и дымившие перед нашими позициями.

Вновь понеся катастрофические потери — пленные говорили о тысячах убитых, — русские 13 апреля ослабили свой натиск. Как свидетельствуют показания дезертиров и захваченные документы, русские дивизии истекали кровью, что вынудило произвести расформирование и реорганизацию частей, только что всей мощью противостоявших нам.

Невзирая на крупный разгром и бесчисленные потери, русское командование упорно придерживалось своего первоначального плана. На Керченский полуостров были переброшены еще две дивизии; артиллерия на фронте XXX корпуса была усилена тридцатью восемью батареями, которые должны были заговорить 1 мая. По неизвестным причинам этого не произошло. Может быть, они ждали немецкой контратаки, а может, Советы ожидали дальнейших подкреплений.

Все попытки врага, имевшего огромное преимущество в численности войск и вооружении, отвоевать Крым и уничтожить 11-ю армию Манштейна закончились поражением. Немецкий солдат, особенно пехотинец, сражаясь в самых неблагоприятных условиях, одержал победу над врагом, имевшим подавляющий перевес.

В ночь с 7 на 8 мая было начато наступление («Охота на дроф»). Всю ночь бесконечными колоннами двигались на восток артиллерийские орудия, танки, зенитные пушки, подвозчики боеприпасов и пехотные роты, сконцентрированные вдоль немногих мощеных дорог вокруг залива Феодосии. В результате прорыва советской обороны были уничтожены скопления вражеских войск в районах сосредоточения за Парпачскими позициями, и это должно быть использовано любой ценой. Сейчас появился шанс покончить с окопной войной, в которую была втянута армия.

Русская артиллерия вела беспорядочный заградительный огонь. Советский Черноморский флот также залпами со своих кораблей обстреливал наши войска на марше. Можно было разглядеть далеко на юго-востоке вспышки выстрелов, отражавшихся в черной воде, и горизонт время от времени освещался, как при дальней летней грозе. Через считаные секунды после вспышки слышался взрыв в наших районах сосредоточения. Несмотря на ужасающее присутствие тяжелой артиллерии, сосредоточенной против нас, снаряды по-прежнему падали беспорядочно и приносили не много ущерба.

На большой высоте над нашими головами и вдоль побережья продребезжал одинокий русский самолет. Уже привыкнув к этой обычной надоевшей штуке, мы, пехота, окрестили его «железным Густавом», «швейной машинкой на часах», «вороном тумана». Этот самый самолет поливал землю струей трассирующих пуль и мог сбросить несколько бомб, которые, летя к земле, так раздражающе свистели, что могли вывести из себя только что прибывших новичков. «Старые волки» были уже хорошо знакомы с этими примитивными ночными летунами, с этими самолетами, собранными из дерева и брезента с пятиконечной звездой на фюзеляже. Являясь одним из неотъемлемых ночных элементов войны на Восточном фронте, они, похоже, сопровождали нас везде. Старые ефрейторы уже даже не обращали на них внимания, когда слышали гул мотора, сопровождаемый свистом бомб, потому что хорошо знали, что если бомбу слышно, то она упадет, как минимум, в ста метрах.

Наконец пришел приказ о наступлении на Керчь. После этого приказа, который для нас означал долгожданные перемены в позиционной войне, дух войск в окопах немедленно повысился. 8 мая в 3.00 на нас обрушился неожиданный мощный вал русского артиллерийского огня, но он оборвался совсем скоро, в 3.10. В 3.10 были сверены часы, а в 3.15 весь фронт взорвался шквалом артиллерийского огня. Обстрел велся согласно плану в точности до мельчайших деталей. Из-за темноты все еще невозможно было вести наблюдения, и в 3.38 был получен первый ответ от русской артиллерии, обрушившей огневой вал на заводскую территорию в Дальних Камышах. В 3.50 мощный огонь русских минометов на короткое время сосредоточился на «Ледоколе». Вполне очевидно, русские уже были предупреждены о нашей атаке.

С переносом огня к востоку от «Черепахи» стали видны трассы зеленых и красных трассирующих пуль. В 4.02 германские истребители и «штука» уже находились беспрерывно в воздухе, и они пикировали на советские наземные позиции, отрываясь высоко над полем боя от своих групп, и их силуэты с трудом различались в предрассветном небе. В 4.18 появились первые русские «рата» («И-16»), на которые тут же набросились эскадрильи немецких истребителей и уничтожили их. В 4.30 взору предстал уже знакомый вид пленных, которых вели в тыл под конвоем. В 4.44 пришел доклад с 1-й батареи: «Прямое попадание в орудие, 2 человека ранено, пушка вышла из строя». Снова в 5.00: «Видимость позволяет наблюдать стрельбу. Наша пехота преодолела противотанковые рвы и вместе с 436-м пехотным полком создала плацдарм, при поддержке штурмовой авиации». В 3.55 русский огонь с их зенитных батарей стал заметно слабее. В 5.45 весь огонь по пункту «Пекарь» и сосредоточению вражеских войск на высоте 50.6 прекратился. В 6.25 передовые наблюдатели 1-й батареи открыли огонь по вражеским танкам, замеченным на передовой линии.

В 6.30 пришло сообщение, что наблюдатели от 2-й батареи установили свой пост на Ас-Чалуке. В 7.45 для поиска позиций для передового наблюдения и орудийных позиций была послана разведка. С 7.55 до 11.00 передовые наблюдатели из 1-й батареи выявили очаги сильного сопротивления в Песчаной балке, и с огневых позиций 1-й батареи были взяты под обстрел вражеские колонны, направлявшиеся на восток, а также интенсивные передвижения войск к югу от пункта 323. В 11.00 3-я батарея перенесла свои позиции в район к востоку от противотанкового рва. В 12.15 поступило донесение, что нашей пехотой взят пункт 323, опорный пункт «Москва». Одновременно к востоку от пункта 323 1-я батарея вывела из строя танк противника. В 12.20 штаб части обосновался на новом месте. В 13.45 1-я и 2-я батареи также перенесли свои позиции. После этого передовые наблюдатели направили заградительный огонь на высоту 50.2, и с темнотой исчезла всякая видимость.

Глава 5

Враг

Начав свой поход на Советский Союз, мы очутились лицом к лицу с непредсказуемым противником, чьи поступки, сопротивление или преданность невозможно было предвидеть или даже оценить. Временами мы сталкивались с фанатическим сопротивлением горстки солдат, которые сражались до последнего патрона и, даже исчерпав все запасы, отказывались сдаваться в плен. Случалось, перед нами был враг, который толпами сдавался, оказывая минимальное сопротивление, причем без ясно видимой причины. При допросах пленных выяснялось, что эти переменные имеют мало общего с образованием, местом рождения или политическими склонностями. Простой крестьянин отчаянно сопротивлялся, в то время как обученный военный командир сдавался сразу же после контакта с нами. Следующая схватка показывала прямо противоположное, хотя при этом не усматривалась система или явная причина.

Оказавшись в ловушке в старом медном руднике возле Керчи, несколько офицеров и солдат Красной армии продолжали оказывать сопротивление в течение всей оккупации полуострова. Когда в их опорном пункте были исчерпаны запасы воды, они стали слизывать влагу с мокрых стен, пытаясь спастись от обезвоживания. Несмотря на жестокость, которую проявляли их соперники на Русском фронте, у противостоявших им германских военных возникло чувство глубокого уважения к этим уцелевшим бойцам, которые отказывались сдаваться в течение недель, месяцев и лет упорного сопротивления.

На начальном этапе войны перед нами была огромная неповоротливая сила, лишенная профессионального командования, политически вычищенная и воскресшая в коммунистической идеологии. Революция 1917 г. привела политических специалистов в Советском Союзе к вере, что только твердая политическая идеология, вроде той, что господствовала в годы революции, позволит выигрывать войны. Поэтому в предвоенные годы с 1937-го по 1938-й Сталин эффективно избавил Красную армию от профессиональных военных руководителей, заменив их политиканами, которым доверил свою судьбу. Эти политические назначенцы успешно развалили армию, которая создавалась с первых лет существования советской системы. Крупные бронетанковые соединения были расформированы и реорганизованы для применения устаревшей кавалерийской тактики. Дисциплина поддерживалась больше по принципу политической надежности, чем военной эффективности. В 1941 г. эти изменения, вызванные сталинской паранойей, свойственной большевистской системе, обошлись Красной армии в миллионы убитых.

Обширные просторы этой страны, которые надо было преодолеть, суровые морозные зимы и палящие летние месяцы, а вдобавок к этому бесконечные дожди весной и осенью, из-за которых дороги превращаются в непроходимые болота, и, наконец, железная стойкость русского народа перед воротами Москвы и Ленинграда — вот что остановило наше наступление. Эти факторы дали Советскому Союзу возможность получить передышку, несмотря на политику самоуничтожения, которую Советское государство вело в отношении Красной армии. И тут пришла очередь философии.

Советская армия восстановила идеологию офицерского корпуса, изобиловавшего золотыми галунами погон и сапогами выше колен. Для того чтобы привить действующей армии дисциплину, гордость и уважение к традициям, были восстановлены старые офицерские звания. Пришлось отказаться от доктрины, безуспешно пытавшейся побудить крестьян жертвовать и сражаться во имя коммунистического государства, и повсюду стал раздаваться призыв сражаться за Родину-мать и Отечество. Скоро занимавших в Красной армии важные посты комиссаров заменили офицеры с военными талантами и заслугами. Такова была серия огромных перемен, порожденная отчаянием нескольких месяцев ошеломляющих успехов германского вермахта.

После первых успехов на нас навалилась все возрастающая трудность в попытках сохранить мобильность и восполнить свои потери. Напротив, Советский Союз становился все сильнее. Его огромный промышленный потенциал, большей частью эвакуированный под защиту Урала, сосредоточился на выпуске военной продукции в гигантском масштабе. В огромных количествах начали поступать продовольствие и боевая техника. Против такого подавляющего преимущества в людской силе и материалах немецкие солдаты устоять не могли.

Советы переняли тактику вермахта, а те преимущества, что были свойственны нашей военной системе, стали эффективно использоваться Красной армией. В противоположность этому, вожди в Берлине приносили огромное количество солдат в жертву все той же политике «держаться любой ценой», которая почти уничтожила Красную армию в 1941 г. Соперники поменялись местами. Гитлер упрямо отказывался уступать территорию ради улучшения стратегической ситуации, поэтому русские со вновь обретенной силой могли пронзать тонкие линии обороны и окружать крупные группы немецких войск. Руководство армией, отданное на откуп политическим назначенцам, уже негативно сказавшееся на боеспособности Советской армии, стало во все более крупных масштабах проявляться в вермахте. При столкновении с неприятностями и военными неудачами гитлеровская опора на политически верных офицеров в контроле над неумными, а иногда и абсурдными методами начала, как в зеркале, отражать то, что происходило в сталинской армии в предвоенные годы.

Солдаты Красной армии теперь заметно отличались от тех, каких мы встретили вначале. Менталитет русского солдата сменился от апатии и безразличия к патриотизму. Им внушалась мысль о принадлежности к элитной армии, которая одна только может спасти мир от фашизма, и стало развиваться чувство гордости, которое давно отсутствовало в рядах советских Вооруженных сил.

Русский солдат проявил себя крайне трудным противником, который, если правильно мотивирован, может вынести самые тяжелые условия. Стандартная летняя форма состояла из просторной, цвета хаки гимнастерки и брюк, сшитых из легкого материала. Зимой использовался плотный шерстяной стеганый материал, который обеспечивал великолепную теплоизоляцию в холодном климате. Плотную шинель русские солдаты носили с собой в любое время года, используя ее и как одеяло, и как форму в зависимости от ситуации.

Русскому солдату выдавались сапоги на несколько размеров больше, чем его нога, поэтому он мог в суровые зимние месяцы набить их соломой или бумагой. Это служило эффективной и практичной защитой от изнурительных морозов, из-за которых погибло так много наших солдат. В последние месяцы войны войска Красной армии часто экипировались большими валенками, которые обладали отличной изоляцией. К сожалению, наши сапоги выдавались точно по размеру, и на Крымском фронте мы считали себя счастливчиками, что пострадали от суровой зимы куда меньше, чем дивизии на северных участках фронта.

Оружие наших противников было простым по конструкции, но практичным. В ранние месяцы войны пехотные части, с которыми сталкивались наши войска, были вооружены винтовками с затворами, похожими на наши карабины. С развитием военных действий мы начали разрабатывать для использования, главным образом, в ближнем бою новое автоматическое оружие, обладающее значительно большей скорострельностью. Эта тактика также использовалась Красной армией, и скоро короткоствольные автоматы, снабженные магазином большой емкости, стали символизировать русского солдата.

Советский солдат был мастером по части добывания продовольствия и заботы о самом себе. По мере развертывания войны, когда линии, по которым шло снабжение, стали удлиняться благодаря поражениям вермахта и отходу немецких войск, Красная армия снабжала себя в основном за счет территорий, которые занимала в данный момент. Вооруженный автоматом с объемистым магазином, одетый в форму, отвечающую местности, и живущий на скудной диете из того, что было под рукой, русский солдат проявил себя самым умелым противником.

Вермахт пришел на просторы Советского Союза с картами и разведданными, которые оказались весьма неточными. Нередко мы пытались найти дороги на немецких картах по элементам местности, которые не существовали в природе. Четко отмеченная дорога, отнесенная к категории «улучшенных», «магистральных», на поверку оказывалась примитивной проселочной. Стало распространенной практикой использовать захваченные карты Красной армии, как только это было возможно; и эти карты, известные своей точностью, размножались полковым штабом для нашего пользования, часто с географическими названиями на обоих языках (немецком и русском).

Вермахт и Красная армия, вцепившись друг в друга, почти четыре года вели смертельную схватку, и за это время разница между двумя армиями, столь явная вначале, стала постепенно исчезать. Немецкий солдат тоже научился искусству импровизации и из необходимости жил в основном за счет земли, так как система снабжения медленно рушилась. Из практических соображений и по необходимости даже формою противники стали походить друг на друга; то же можно сказать и об оружии и тактике ведения боя. В конечном счете наши окопники легче стали отождествлять себя с врагом, с которым вели жестокий бой, чем с лощеной и утонченной армией, которую они давным-давно знали в Германии.

В начале войны были случаи массового дезертирства из Красной армии, и многие из дезертиров шли добровольно служить в наши войска по самым различным причинам. Известные у нас под названием «помощники», эти служащие до того, как были взяты в плен или дезертировали, служили в Красной армии. Многие из них добровольно служили у нас, желая избежать ужасных условий лагерей для военнопленных, находившихся далеко в тылу, за пределами юрисдикции прифронтовых войск, где они терпели бы невообразимые лишения. Существовало различие между теми помощниками, которые пришли к нам из лагерей для военнопленных, и теми, кто пережил голод и принудительный труд при режиме Сталина, а потому стал ненавидеть большевиков.

Свободолюбивый горный народ Кавказа, бродячие кочевники степей и крымские татары столетиями защищали от русских себя и свой образ жизни. Немалую роль играла и религия, так как исламские крымские татары яростно защищали свою религиозную свободу.

Среди личных вещей генерала Линдемана было несколько писем, написанных русскими «помощниками» своим родственникам, а к этим письмам был приложен официальный перевод, выполненный почтовым цензором, ефрейтором Петером Теслыком.

Алиев Намбед, полевая почта № 17 433.

«Не верь никому, кто скажет тебе что-то другое. Двадцать лет мы были пленниками безбожных Советов, мы голодали и трудились день и ночь. Сейчас мы изо всех сил и от всего сердца хотим помочь германской армии. Всемогущий Аллах даст нам силы, чтобы помочь разбить и уничтожить безбожного врага.

Да поможет нам Аллах».

Сатейров Ветут, пп № 27 076 (сап. бат., 132, 3-я рота).

«С этого времени дела для нас пойдут лучше, чем когда-либо при Советах. Для нас, татар, наступает новая эра. В будущем мы уже будем работать не на других, а на себя».

Исламов Сайд Налил, пп № 29 787В.

«Отец, 4 апреля я приехал в Крым. Здесь хорошо. Мы живем вместе с германскими солдатами, мы едим и пьем вместе. Каждую неделю мы моемся. Солдаты очень дружелюбны по отношению к нам, и здесь никогда не бывает скучно. Когда приходят офицеры, они не такие высокомерные, а очень дружески к нам настроены. Офицеры также дружны с солдатами, а солдаты уважают офицеров. Солдат никогда не мучают, совсем наоборот. Большевики всегда говорили о социализме, но когда сравниваешь, то социализм — у немцев, а не у большевиков. Настоящий социализм — в германской армии: товарищество, равенство, уважение друг к другу, справедливость и дружба. Эти качества обеспечат конечную победу».

Татарин.

«Я могу тебе сказать, что 24-го партизаны с гор напали на деревни Тайган, Район и Карабузар. Потом подошли шестьдесят немцев и пятьдесят добровольцев-татар, которые сражались до следующего утра, чтобы выбить партизан из района. Партизаны украли скот, овец и лошадей».

Куртамелов Вазим, пп № 16 691.

«Я живу для германской армии, и вместе мы уничтожим большевистского врага. Я борюсь за свободу татарского народа и чтобы освободить исламскую религию от большевистского ига. Каждую пятницу мы ходим в мечеть и молимся. Если я выживу в этой войне, я стану деревенским муллой».

Север Натур, пп № 12 963.

«Дела идут хорошо, о нас не беспокойтесь. Мы уже привыкли к этой жизни, мои немецкие товарищи — хорошие люди. Их щедрость трудно себе представить после того, как мы жили при Советах. Офицеры здесь тоже живут вместе с нами. Напиши мне молитву и пришли».

Абламит Метшит, пп № 00 462 (бат. разведки 132)

«Мечеть вновь открыта, и все ходят молиться. Мы опять живем, как в старые времена. Аллах снова благословил нас».

Письмо, написанное женой в ответ на весточку, полученную от «помощника», описывает страдания гражданского населения.

«Здравствуй, муж мой!

Мафрем, я шлю свой привет и желаю тебе доброго здоровья. Твой сын Рослак, твоя дочь Нарья, сестра Айша и племянница Лемара тоже шлют приветы.

Мафрем, твоего брата выпустили, и он сейчас работает в селе парикмахером. От старосты мы ничего не получали. Раз в неделю мы получаем хлеб. Денег нет, и, когда мы просим помощь, староста отказывает. Не надо было тебе возвращаться на службу. Пожалуйста, не спрашивай, как мы живем, слова — ничто. Мы живем плохо. Тебе, может быть, надоело, поэтому ты оставил свою семью. Тогда можешь жить один, потому что, когда ты вернешься, не найдешь ни своей жены, ни детей».

У нас в роте был Алекс, бывший советский солдат кавказского происхождения, взятый в плен в бою одним из наших подразделений. Он никогда не видел лагеря для военнопленных, был у нас конюхом, а также исполнял обязанности повара. До самых последних дней войны он оставался верным и стойким помощником в тыловых частях. К нам также поступало много помощников из лагерей для военнопленных, которые пошли служить добровольно.

Армия делала все, что в ее силах, чтобы улучшить условия жизни пленных, которых из-за отсутствия транспорта нельзя было перебросить в тыл из зоны боев. Наши пайки уменьшали, чтобы прокормить этих пленных, а уровень смертности, пока они были в нашем ведении, не превышал 2 процентов, что просто замечательно, если учесть, что большинство пленных были истощены или ранены при взятии.

Когда русские успешно высадились в Феодосии, захват одного лагеря, в котором находилось пять тысяч пленных, казался неминуем. Пленные в большинстве своем стремились получить разрешение идти на Симферополь к немецкой линии обороны, чем быть освобожденными советскими войсками. Переход был проведен, причем не было нужды использовать конвой, чтобы не допустить бегства. Вероятно, пленные отлично знали о приеме, который ожидал их за то, что они сдались германской армии.

Ряд бывших военнопленных добровольно пожелали сражаться с партизанскими частями в тыловых районах и доказали свою эффективность при защите важных коммуникаций и транспортных маршрутов. Как-то даже сообщалось, что различные партизанские группы и бандиты затевают открытую борьбу между собой за контроль над отдельными районами и географическими участками, что позволяло выявить различие между теми, кто организован и напрямую снабжается советским правительством, и теми частями, которые считают себя независимыми от центральной власти.

На Крымском полуострове тоже существовали партизанские отряды. Действуя с баз в глубине гор Яйла, они вербовали сторонников из числа местных жителей и разбросанных остатков подразделений Советской армии. Такие партизанские отряды были подготовлены и хорошо организованы еще до вторжения, а глубоко в горах находились большие, хорошо обустроенные склады с боеприпасами и продовольствием. В партизанские части входило немало женщин, многие из которых потеряли мужей, сыновей и других членов семьи в боях с нашими войсками в начале войны.

Дорога вдоль южного берега часто подвергалась атакам, временами, чтобы обеспечить тыловым колоннам безопасный проход, было необходимо придавать им тяжелое оружие. Большей частью силы безопасности формировались из румынских войск или добровольных татарских и казачьих рот, поскольку германские войска до последнего солдата использовались на фронте. Для Восточного фронта стало нормой, что партизаны воевали жестоко и без законов, представляя собой постоянную угрозу любому тыловому району.

20 мая 1942 г. Последние двенадцать дней мы шли по полям боев на запад. Прошли мимо Парпачских позиций, за которые шла ожесточенная борьба, миновали район «Москва», высоту 55.6, пересекали противотанковые рвы и англо-индийскую телеграфную линию. В некоторых местах телеграфные столбы были расколоты и сломаны; провода ниспадали с пней, оставшихся от столбов. Войска пользовались возможностью и собирали медные провода на бесчисленные нужды армии в полевых условиях. Телеграфная линия начиналась в Лондоне, тянулась через Северное море, по Крыму, через Кавказ и над Персией в Калькутту. Перед тем как стать жертвой нашей войны, она связывала два континента и десятилетиями служила миру, особенно английской колониальной политике.

На краю узкой долины мы оставили позади редкую, похожую на проволоку траву степей и пришли на сочные зеленые поля, окружавшие небольшую деревню с чистыми домами. Большинство из этих домов было сложено из светлого камня и имело заборы. Тут нас встретил сладкий запах цветов, и скоро мы узнали, что в этой долине выращиваются розы, чьи лепестки потом идут на продажу. На дне долины мы нашли целое море роз, тянувшееся до горизонта. Первыми жителями в этих краях были выходцы из Румынии, которые обосновались здесь во времена российской императрицы Екатерины. В летние сезоны они собирали для переработки миллионы лепестков, и из тысячи лепестков получают один грамм розового масла. При Иосифе Сталине эта отрасль промышленности, которая в основном обслуживала верхние слои общества еще со времен феодалов, эксплуатировалась еще больше, чтобы принести доходы, в которых так отчаянно нуждалось Советское государство. В одной из прошлых атак на Керчь в этом же районе мы захватили небольшой русский автомобиль на гусеницах, брошенный прежними хозяевами в совершенно нетронутом состоянии. Перед тем как идти дальше на Керчь, мы сняли с него генератор переменного тока: простой способ сохранить машину для себя на будущее. Посидев над картой и прочесав район, мы нашли свое транспортное средство, стоявшее целым и невредимым на пологом спуске там же, где мы его и оставили. После установки генератора и небольшой регулировки оно было готово к работе, и мы немедленно его приспособили для буксировки нашего ПТО. Тягач был оснащен тем же двигателем Форд, которых было полно в захваченных автомашинах, и, несмотря на сломанный трак, он показал себя надежным, прослужив нам беспрерывно несколько месяцев. Установив на него, благодаря Советской армии, новые узлы, мы пошли вперед к нашей последней цели в Крыму — Севастополю.

Глава 6

Севастополь

В начале июня 1942 г. 132-я пехотная дивизия оказалась перед самым ответственным за всю войну испытанием. С момента недавних зимних боев враг постоянно готовил и укреплял свою оборону и перебрасывал свежие, только сформированные войска для усиления частей, понесших тяжелые потери, стремясь отстоять Крымский полуостров. Советы, получая мощную материальную поддержку Соединенных Штатов, также перебросили морем в места сосредоточения войск огромное количество военного снаряжения.

11-я армия была обязана взять крепость Севастополя, состоявшую из сложной системы оборонительных сооружений. Потому что, если оставить крепость в руках русских, к Крыму были бы привязаны немецкие дивизии, которые так были нужны в других местах разреженного Восточного фронта. Нельзя было прекращать попытки взять Севастополь, но надо было сделать так, чтобы в будущем Советы не смогли использовать его в качестве плацдарма, откуда могло бы начаться наступление в глубь Украины. А как только прорыв на Украину удастся, Советы тогда смогут прорвать и германский правый фланг и, возможно, перерезать важнейшие коммуникации целых армий, которые продвигались вперед на восток.

С давнего времени русские полностью контролировали весь регион с помощью своего Черноморского флота; так что эта угроза нависала над германской армией в Крыму, как только она обосновалась на полуострове. Регулярные обстрелы из корабельных орудий большого калибра с расстояния двадцать километров от берега стали привычными, а до июля 1942 г. военно-морские силы стран оси в этом районе состояли лишь из небольшого числа итальянских катеров в гаванях вдоль крымской береговой линии.

Географическое положение крепости в Севастополе позволяло ей контролировать весь район полуострова Херсонес. Оснащенная многочисленными современными береговыми батареями тяжелого калибра, из которых можно было вести огонь по наземным целям на полуострове, крепость была защищена с той стороны еще и сложным рельефом местности. На севере Бельбекская долина представляла собой естественную преграду для передней линии обороны. На востоке буйный кустарник и густой лес служили барьером для атакующей пехоты, время от времени прерываясь крутыми ущельями, теснинами и ложбинами, часто с крутыми непроходимыми склонами, делавшими невозможным передвижение войск большими силами.

Перед войсками, которым было предназначено начать финальную битву за сильнейшую и крупнейшую русскую крепость, располагались командные высоты, с которых для защитников открывался широкий обзор и которые создавали для атакующих огромную проблему при прорыве через глубокие долины, крутые ущелья и густые заросли кустарника. Особенно внушительно выглядел северный фас, тянувшийся вдоль Бельбекской долины и включавший в себя бастион I, батарею 305-миллиметровых орудий в броневых башнях «Максим Горький» и форт «Шишкова».

LIV армейскому корпусу, которым умело командовал генерал кавалерии Хансен, была поставлена задача первому броситься на штурм крепости. В него входили 132-я, 22-я, 50-я и 24-я пехотные дивизии. В ходе подготовки были подвезены и размещены батареи тяжелого калибра до 800 миллиметров для содействия атаке, назначенной на 7 июня.

В течение семи дней до наступления шквал артиллерийского огня накрывал укрепленные вражеские позиции, а батарея «Максим Горький» пользовалась особым вниманием германских канониров. 132-й пехотной дивизии, дислоцированной на правом фланге LIV армейского корпуса, была поставлена задача начать фронтальную атаку через Бельбекскую долину, чтобы взять Ольберг и пробиваться на юго-запад, чтобы получить возможность штурмовать командные высоты бастиона I и «Максима Горького» с юго-востока. Соседи на левом фланге, 22-я пехотная дивизия, смогут начать атаку только после захвата нами высот у Ольберга.

В последние дни мая батареи наших артиллерийских полков были переброшены на новые позиции, которые находились в северных секторах. В последующие дни в ущельях и долинах слышался грохот бесчисленных артиллерийских залпов, непрерывно наносивших удары по вражеским позициям, готовя ситуацию к последующей атаке.

Батареи день и ночь стреляли по разведенным целям. 5-я батарея попыталась организовать наблюдательный пункт на Коберберге, откуда можно было вести наблюдение за советскими позициями. Потом в течение всего светового дня воздух заполнял зловещий гул самолетов обеих сторон, рыскавших в поисках живых целей, а в отдалении было видно, как пикирующие бомбардировщики периодически атаковали лежавший под ними город. С помощью огня артиллерии и пикирующих бомбардировщиков были успешно нейтрализованы зенитные батареи противника, хотя это дорого обошлось люфтваффе. Ночами разведсамолеты «физелер шторх» кружили над советскими окопами, а русские безуспешно освещали боевые порядки прожекторами, часто прочесывая территорию на высоте достаточной, чтобы заметить любое передвижение в нашей наземной обороне. Эти самолеты также помогали заглушить шум, производимый нашими моторизованными колоннами, придвигавшимися к линии фронта.

Мы прибыли на свои позиции 5 июня, поспешно окопались всего лишь в 100 метрах от передовых русских постов. Мы воспользовались захваченным русским тягачом, чтобы подтащить орудие к огневой позиции. По пути к этой точке мы прошли мимо тяжелого 600-миллиметрового орудия с особенно коротким стволом и, осмотрев это орудие, пришли к выводу, что оно для нас ново. Нам сказали, что орудие используется на Севастопольском фронте конкретно против «Максима Горького». Во время стрельбы можно было видеть в полете гигантские снаряды, и солдаты-ополченцы немедленно окрестили их «летающими гробами».

Наша противотанковая пушка располагалась справа от крутого утеса, спрятанного в неглубокой низине напротив укрепления «Максим Горький». Всю прошлую ночь мы вырубали мелкий окоп в каменистом грунте, земля уступила только под ударами тяжелых кирок, которые мы возили с собой в нашем автомобиле на гусеницах. Ночи были короткие, давая нам лишь пять-шесть часов темноты, во время которой мы могли трудиться в относительной безопасности до тех пор, когда появлялась опасность быть замеченными вражескими наблюдателями, прятавшимися на небольшом удалении от нашей позиции.

Подготовка к штурму береговой крепости близилась к завершению. Было известно, что сама крепость насчитывает сотни бетонных дотов, бункеров, защищенных броней батарей, глубоких траншей, колючей проволоки и минных полей. Глубоко в скалах находились орудийные установки и минометные позиции, которые нельзя было достать или обезвредить обычным артиллерийским огнем или ударами с воздуха.

Артиллерия, мины, зенитки и штурмовые орудия пять дней до наступления долбили вражеские боевые порядки. 1300 пушек открывали огонь по заранее разведенным целям и полевым позициям. Эскадрильи VIII воздушного корпуса генерала фон Рихтгофена беспощадно бомбили русскую линию обороны. Земля горела и мучилась в этой смертельной увертюре. Никогда до этого и никогда после в войне германские войска не концентрировали артиллерию численностью более тысячи орудий, использованных Монтгомери против Африканского корпуса в сражении при Эль-Аламейне.

В планах штурма реактивным минометам отводилась особая роль. Первый полк тяжелых минометов, 7-й минометный полк и 1-й и 4-й минометные батареи были приданы специальному штабу под командой полковника Наймана. 21 батарея открыла огонь из 576 орудий, включая 1-ю минометную батарею, стрелявшую 28-сантиметровыми и 32-сантиметровыми фугасными и зажигательными минами.

При каждом залпе этого полка вылетало 324 ракеты в направлении целей. Эти огневые валы предназначались для того, чтобы деморализовать вражеские войска, а также физически уничтожать их оборонительные сооружения. И в обоих случаях был достигнут одинаковый положительный эффект. Батарея из шести ракетных установок могла выстреливать 26 снарядов, летевших с разрушающим нервную систему ревом, производя ужасный эффект. Осколки от этих снарядов не производили такого впечатления, как осколки от артиллерийских снарядов, но разрыв снаряда при детонации в ограниченном пространстве или на близком расстоянии приводил к разрыву кровеносных сосудов от ударной волны. Вражеские солдаты, находившиеся в непосредственной близости к месту взрыва, были вскоре деморализованы рвущими барабанные перепонки разрывами, и обычный, инстинктивный страх быстро уступил место ужасу и панике. Русские солдаты-стоики, обычно нечувствительные даже к налетам «штук», часто становились беспомощными под такими обстрелами.

Для участия в боях за Севастополь были присланы три феноменальных артиллерийских бегемота: мортира «гамма», мортира «карл» (также именовавшийся «тор») и гигантская железнодорожная пушка «дора». Все три в то время считались чудо-оружием обычной артиллерии и были спроектированы и изготовлены для специальной цели — уничтожения железобетонных бункеров и укреплений.

Мортира «гамма» была просто возродившейся пушкой «большая берта» Первой мировой войны. Она стреляла 427-миллиметровыми снарядами весом 923 килограмма и имела дальность стрельбы 14 километров. Чудовищных размеров ствол имел длину 6,72 метра, а обслуживала орудие команда из 235 артиллеристов.

При всей своей огромности орудие «гамма» было карликом в сравнении с 600-миллиметровой мортирой «карл» или «тор». Сконструированное для уничтожения бетонных дотов, оно стреляло 2200-килограммовыми снарядами, имевшими мало общего с обычными мортирами. 5-метровый ствол и гигантский лафет производили впечатление какой-то фабрики на колесах, щеголявшей огромной трубой, вырисовывавшейся под углом на фоне небе.

И все-таки «карл» не стал совершенной моделью артиллерии, произведенной нашей технологией. Величайшее орудие было установлено в Бахчисарае во Дворце садов, старой резиденции татарского хана, и было окрещено «дорой». Фронтовики прозвали его «тяжелый Густав», и со своим 800-миллиметровым калибром оно оставалось самым тяжелым орудием в этой войне. Требовалось шестьдесят железнодорожных вагонов для перевозки его отдельных элементов, которые потом собирались на месте, чтобы привести орудие в действие. Из ствола длиной 32,5 метра стреляли фугасными снарядами весом 4800 килограммов, или почти 5 тонн. Снаряд и гильза в длину составляли 7,8 метра. В вертикальном положении боеприпас был высотой в двухэтажный дом. Максимальная скорострельность составляла три выстрела в час. Его постоянно охраняли две зенитные батареи. Орудийный расчет, дополнительная охрана и обслуживающий персонал этого монстра возглавлялись генерал-майором, полковником и насчитывали 1500 человек.

Эта обветшалая военная философия полагалась на традиционных артиллерийских элементах в извращенной, гигантской форме, которые так увеличились в размерах, что стали контрпродуктивными в смысле людских и материальных затрат, требуемых для их содержания и использования. Тем не менее, сообщалось, что единственным снарядом с «доры» пробило 30-метровый слой земли и уничтожило огромный подземный арсенал в Северной бухте под Севастополем.

В глубине за передовыми позициями в удобных местах и под защитой рельефных условий Советы, ожидая прихода наступавших, кропотливо трудились над своими оборонительными рубежами. Крепость обороняли семь советских стрелковых дивизий, спешенная кавалерийская дивизия, две стрелковые бригады, три морские бригады, два полка морской пехоты, отдельные танковые батальоны и отдельные части, общим числом превышая 100 000 человек. В оборонительных порядках находились 10 артиллерийских полков и минометных дивизионов, противотанковый полк, а также 45 батарей тяжелых орудий береговой артиллерии, насчитывая в общем 500 пушек и 2000 минометов. Эти войска представляли собой чудовищной мощности оборону, которую надо было пройти, захватить или уничтожить силам 11-й армии, в составе которой было только семь ослабленных немецких дивизий и две плохо вооруженные румынские дивизии.

Вечером 6 июня мы собрались в штабе II батальона 436-го полка, где нам в краткой форме сообщили, что штурм начнется завтра утром в 3.05. Моему орудийному расчету поручалось подавить огнем советское укрепление, расположенное чуть слева от нашей позиции и слегка повыше по высоте. Цель была ясно видна на расстоянии 300 метров от нашего расположения.

Ночь мы провели скрючившись под плащ-палатками, в узких окопах, вырытых позади нашего орудия. В ранний утренний час, когда все еще было погружено во тьму, мы выбрались из укрытий, оставив тепло наших наспех сколоченных навесов, и в бодрящем ночном воздухе стали готовиться к тому, чтобы ровно в 3.05 начать свой огневой налет.

Через несколько минут я заметил красную ракету, плывущую к земле сквозь дым и тьму слева от нас, сигнал для нас, говорящий о том, что передовые штурмовые части пошли в атаку. Я соответственно скорректировал огонь, чтобы не поразить свои же войска, рванувшиеся вперед к вражеским позициям. Несмотря на наступающий световой день, видимость продолжала ухудшаться, так как дым и облака пыли покрыли наши цели.

Разгневанный враг уже пробудился, и мы оказались под прямым огнем батареи «Максим Горький». Вокруг нас стали рваться снаряды всех калибров, включая морскую артиллерию с боевых кораблей. Не имея возможности ответить, мы могли только сидеть съежившись в своих неглубоких окопах, молясь о том, чтоб уцелеть и переждать этот шквал. Бесчисленные разрывы окружали и, казалось, поглотили наше орудие, воздух был забит шипящей и свистящей над головой шрапнелью. На нас сыпался град из камней и комков земли при взрывах огромных снарядов вблизи нас, выбрасывая вверх черно-коричневые гейзеры, приводя нас от страха в оцепенение. Дрожала земля, в глазах было полным-полно пыли, стало трудно дышать. Мы лежали неподвижно, прижавшись к стенкам траншей, пока камни и грязь поливали наши серо-зеленые шлемы. Руками изо всех сил пытались закрыть уши, крепко сжимали веки изо всех сил, безнадежно пытаясь отогнать неожиданный ужас, обрушившийся на нас.

Один артиллерист из моего расчета, храбро воевавший в прошлых сражениях, вдруг ринулся в дальний угол нашего окопа, сорвал с головы шлем и закричал, заглушая грохот взрывов:

— Я больше не могу!

С пеной у рта и широко раскрытыми от ужаса глазами он вскочил, изо всех сил пытаясь выбраться из окопа. Когда очередной снаряд разорвался возле края нашей насыпи, со свистом посылая вокруг раскаленные добела осколки, я бросился всей своей массой на него и повалил его на землю. Скрипя зубами, царапаясь и бешено сопротивляясь, он пытался вырваться. Быстро поднявшись на ноги, я наотмашь ударил его по лицу и снова обрушился на него. Он лежал без движения, уставившись на меня широко раскрытыми глазами, и я отпустил его, чтобы он поискал себе безопасное место у края окопа. Но он вдруг, будто рехнувшись, одним махом преодолел бруствер, помчался с непокрытой головой сквозь тучи дыма и пыли и исчез в тылу.

Мы опять бросились в укрытие, потому что град снарядов усилился, и уже не ожидали увидеть его живым, пока прижимались к земле, пытаясь спастись от разрывов и осколков снарядов. Потом, тем же вечером, когда пушки умолкли, он опять появился на позиции как ни в чем не бывало, и об этом случае потом никогда не вспоминали.

5-я рота 437-го пехотного полка прорвала оборону врага возле скалы на северной стороне Бельбекской долины. Укрепленные противником, превращенные им в мощную оборонительную точку, ущелья с крутыми стенами обеспечивали врагу защиту от нашего артиллерийского огня. Мой друг Фриц, которого я знал со времени совместной подготовки призывниками в Дармштадте, лежал вместе со своей группой в пункте сосредоточения у скалы. Он вытащил из-за пояса ручную гранату, дернул чеку и швырнул ее во вражеский окоп перед собой. В то же мгновение русский пехотинец дал очередь из автомата, и разрывная пуля пронзила Фрицу руку. Он потерял сознание. Бывшие рядом с ним солдаты рвались вперед сквозь дым и пыль. Придя в себя, Фриц пополз назад, в тыл, чтобы доложить о прорыве вражеской обороны. Его гранатой убило вражеского корректировщика, что позволило пехотинцам в серо-зеленой форме воспользоваться маленькой щелью в советской обороне и стремительно продвинуться вперед, прорывая вражеские оборонительные порядки. Успех в нашем секторе привел к завоеванию нескольких сот метров, а дальше слева наша пехотная рота смогла преодолеть передовые рубежи обороны Бельбекской долины.

7 июня после полудня атака по всему фронту вдоль Бельбекской долины привела к взятию Ольберга, в результате чего наши войска понесли тяжелые потери. Несмотря на это, мы соединились с 22-й пехотной дивизией и стали готовиться к дальнейшему наступлению.

С 8 до 15 июня полк продолжал пробиваться вперед в боях, которые нам дорого обошлись, с жестокими боями брался каждый метр на пути к захвату господствующих Нойхаузских высот. В этот период 213-й пехотный полк получил приказ идти на усиление этой дивизии и вступил в бой на правом фланге. Русские предприняли многочисленные безуспешные попытки прорваться на этом крыле, стремясь отвоевать Ольберг.

На 17 июня было намечено крупное наступление. Артиллерийским батареям были назначены новые цели, и со стороны фронта можно было наблюдать разрывы снарядов в отдельных очагах вражеского сопротивления. В 7.45 дошла новость, что наша пехота взяла опорный пункт «ГПУ». В 8.30 сообщили, что германскими войсками захвачены форты «Сибирь» и «Волга». После часа ожесточенных боев наша пехота прорвала линию обороны, устроенную между примитивными жилищами возле бастиона I, и в 8.45 этот бастион был взят штурмовыми отрядами. В 10.00 также были вынуждены умолкнуть вражеские батареи, располагавшиеся на позициях возле Бартеньевки. В 12.00 наши передовые штурмовые группы продолжали удерживать бастион, отражая мощные контратаки противника. В промежуток времени между 12.50 и 13.15 каждая батарея нашего артиллерийского полка выпустила по «Шишковой» по 80 снарядов. И все равно эти позиции стойко защищались советской пехотой, которая отказывалась уступить даже пядь земли. Солдаты-ополченцы, стремясь удержать бастион, вступали в рукопашный бой в ходе отчаянных советских контратак, и сражение перекатывалось взад-вперед — мы брали позиции, отдавали и вновь отвоевывали. Позиции были устланы телами убитых и умирающих. Ходячие раненые бродили, пошатываясь, ничего не соображая в дыму, охватившего окопы. Отряды противников нераздельно смешались в схватке, стреляя друг в друга, избивая друг друга прикладами и коля штыками. В 14.45 пришло сообщение о том, что форт «Молотов» взят нашими войсками.

641-му дивизиону тяжелой артиллерии было приказано уничтожить форт «Максим Горький I» огнем двух 350-миллиметровых мортир, расположенных в 4 километрах к западу от Ольберга. Их массивные снаряды весом 1000 килограммов каждый доставлялись до казенника орудий с помощью кранов. Мортиры уже применялись ранее во Французской кампании против обороны Люттиха. Снаряды были сконструированы так, чтобы не взрываться при ударе, и оснащены взрывателями замедленного действия, срабатывавшими после того, как снаряд пронзит бетонную стену форта. Вскоре после того, как первые снаряды вылетели из стволов, пришло сообщение от наблюдателей о том, что купол крепости «слетел со своего основания…»Максим Горький» пробит насквозь». Начали взрываться 305-миллиметровые снаряды, хранившиеся внутри этой огромной русской батареи, посылая с бешеной скоростью в небо огромные осколки. Наконец батарея замолкла под покровом облака пыли и дыма.

Саперы и пехотные части штурмовали холм. Внутри бетонного колосса, имевшего в длину 300 метров и ширину 40 метров, его защитники продолжали упорное сопротивление. Когда падение укрепления казалось неизбежным, некоторые защитники предприняли отчаянную попытку прорвать окружение отдельными группами.

Саперы пробивались сквозь оборону с помощью подрывных зарядов, огнеметов и дымовых шашек. После первого разрыва советские войска продолжали отстреливаться из амбразур и щелей в бетоне, но второй взрыв вырвал часть стены. Перед саперами обнажилась огромная пещера, обнажая в деталях сложность структуры крепости. «Максим Горький» уходил вниз на три этажа, это был автономный город со своим водо — и энергоснабжением, госпиталем, столовой и машинными отделениями, с подачей боеприпасов, арсеналами и станками. Все помещения и все входы были ограждены двойными стальными дверями, и, чтобы проникнуть внутрь, надо было вскрывать каждую дверь с помощью подрывных зарядов.

Медленно пробираясь в недра бетонного лабиринта, саперы всякий раз прижимались к стенам, ожидая взрывов. Как только взрывом срывало очередную дверь, они тут же бросали ручные гранаты в дымящую брешь, а потом короткое время дожидались, пока рассеется дым. Вдоль проходов лежали убитые враги, смешавшиеся в беспорядке в темноте и неразберихе, и эта ужасная сцена становилась еще более неестественной при виде противогазов, надетых уже убитыми и умирающими.

В оглушающей близости продолжали рваться ручные гранаты; в замкнутых пространствах трещали пистолетные выстрелы. Врывавшихся в отсек атакующих встречал грохот закрывавшихся очередных комплектов стальных дверей, и все начиналось сначала. И это продолжалось час за часом, пока штурмовые отряды не проникли в глубь крепости и не приблизились к командному пункту.

Советское военно-морское командование приказало защитникам сражаться до последнего человека — никакой сдачи в плен. Вражеский радист передавал вице-адмиралу Октябрьскому в бункер, находившийся возле Севастопольской гавани: «Немцы колотят в дверь, требуя нашей сдачи. Мы уже не в состоянии открывать заслонки для ведения огня, нас осталось лишь 46 человек».

Полчаса спустя русские послали другую радиограмму: «Нас осталось 22 человека, готовимся подорваться и прекращаем связь — прощайте!»

Итак, наступил конец. Сердце крепости уничтожило себя, когда враг был у дверей, и сражение за форт «Максим Горький I» было завершено. Из всего состава более чем тысяча защитников к нам в плен попало только 40 человек со слишком тяжелыми ранениями, чтобы продолжать сопротивление.

Крепость «Максим Горький» пала в 16.45. С взятием этой могучей батареи самая мощная вражеская крепость на северном фронте Севастополя оказалась в наших руках. Становой хребет вражеской обороны был сломан, и этим вечером наши самые передовые части стояли на позиции «Шишкова».

В дневное время видимость на поле боя часто ухудшалась из-за бомбовых налетов нашей авиации. Наблюдательный пункт 1-го артиллерийского батальона находился на высоте 200 метров к востоку от противотанкового рва. 3-я батарея сменила позиции и примерно в 6.00 вновь была готова к бою к северо-востоку от Нойхаузских высот.

Находясь на Ольберге, я заметил «Юнкерс-88», который получил серьезное повреждение, попав под обстрел вражеской зенитной батареи. Один из его моторов был охвачен пламенем, и самолет кругами медленно снижался в северном направлении, прочерчивая черным дымным шлейфом свой курс в небе. Когда самолет все еще находился над вражеской территорией, мне показалось, что из его хвоста выпал и пролетел небольшое расстояние какой-то предмет. Внезапно в небе появилась белая точка, все возраставшая в размерах, пока не стало возможным разглядеть белый парашют, который плавно несло к земле. Он с каждой секундой становился крупнее, пока не стало ясно, что он спускается прямо на нас.

Ветер нес летчика на нас, но вражеские зенитные батареи и советские пехотинцы открыли огонь по медленно снижавшемуся парашютисту. Два наших пулеметных расчета бросились к орудию и стали опустошать ленту за лентой в направлении русских позиций, стремясь подавить вражеский огонь. Направляемые передовыми наблюдателями, мы открыли огонь из ПТО по вражеским позициям бризантными снарядами, а за этим стали стрелять минометы, добавив грохоту, пока летчик спускался с неба. Своим огнем мы заставили вражеские пушки замолчать на 20–30 секунд перед тем, как парашют закачался над нашей позицией, и летчик благополучно приземлился в безопасности позади наших окопов на изрешеченном пулями парашюте. Несколько солдат бросились к тому месту и помогли ему подняться на ноги. Тяжело дыша, он поблагодарил нас в перерывах между вздохами и успокоил своих спасателей, что он не ранен, но невероятно счастлив, что сумел выжить в этой жуткой переделке и избежать пленения, потому что русские сидели в своих окопах всего лишь в 100 метрах отсюда.

В другом случае один из наших офицеров, недавно переведенный в роту на замену, утверждал, что до призыва на службу был профессиональным танцором. Он очень гордился своей физической формой, выправкой и всегда вел себя с крайней осторожностью, стараясь не пораниться или не подвергнуться опасности без нужды. Как-то днем снарядный осколок срезал заметную часть его носа, и, пока я перевязывал его рану, он заявил о намерении добиваться государственной пенсии по инвалидности, потому что был уверен, что с таким обезображенным лицом его карьера танцора кончена.

Мы редко сталкивались с такими случаями, когда только что прибывшие на фронт принимались тайком ползать вдоль насыпей, высовывая руки выше верхнего края бруствера в надежде заработать отпуск с фронта в связи с ранением. В такой обстановке солидные, надежные граждане иногда вели себя непредсказуемым и странным образом, приобретая себе репутацию, о которой невозможно было бы подумать в нормальной жизни.

Ряды пехотных рот все редели. Днем мы изнемогали от духоты и зноя, и ночи приносили мало облегчения. Мы выживали только за счет сигарет, холодного кофе, чая и скудного боевого пайка, который ежедневно выдавался тем, кто находился на передовых линиях. Нечего было и думать о том, чтобы регулярно умываться или бриться. Меловая почва, как губка, впитывала любую дождевую влагу, а там, где в зимние месяцы бежали чистые ручьи, теперь были лишь абсолютно сухие русла из затвердевшей, красно-коричневой потрескавшейся глины.

Требования, предъявляемые к солдатам во фронтовых окопах, достигали нечеловеческого уровня. Во многих случаях мы со своим ПТО не могли вступить в бой с врагом из-за жуткой местности, непроходимой для всех, кроме пехоты, с трудом пробиравшейся пешком вперед. Почти все советские траншеи и оборонительные сооружения приходилось брать в отдельности силами пехоты и саперов, которые медленно прокладывали себе дорогу через местность, изрезанную оврагами, густо заросшую кустами и пронизанную угрозой взрыва вражеских мин. Завяжется бой с врагом, позиция будет взята с потерями для обеих сторон, а солдаты будут штурмовать следующий объект.

Я получил задание оборонять дорогу, ведущую к Мекензиевым Горам позади Нойхаузских высот. В темное время суток, когда продвижение вперед временно приостанавливалось, мы помогали пехотным взводам перетаскивать вперед боеприпасы и относить в тыл раненых.

Ночью с 16 на 17 июня, находясь в штабе II батальона 437-го полка, я в последний раз увиделся с гауптманом Бернхартом. На следующий день он был убит в бою, штурмуя позиции к западу от Нойхаузских высот.

Убитые с обеих сторон во множестве лежали в оврагах, и из-за опасности огня вражеских снайперов их нельзя было убрать для захоронения. Скоро к удушающей жаре добавился тошнотворно-сладкий запах разлагающейся плоти, и всего через несколько дней трупы раздуло до такой степени, что стали рваться швы на мундирах. Лица и руки погибших стали черными, руки неподвижно простирались в небо, придавая трупам еще более жуткий вид.

Армейский санитар сновал между окопами, посыпая хлором трупы в доблестной попытке заглушить вонь и оттянуть вспышку инфекционных заболеваний. Несмотря на то что многие месяцы жил под постоянной угрозой смерти, я никогда не мог пройти мимо оврагов с подветренной стороны, чтобы к горлу не наступала тошнота.

19 и 20 июня наши пехотные полки были отведены с боевых позиций, поскольку части стали небоеспособны.

В одной роте осталось только два фельдфебеля, и лишь немногие солдаты выжили, а многие командиры рот были убиты или ранены, причем замены им не было. Передовые артиллерийские наблюдатели также несли тяжелые потери, а многие артиллеристы погибли от ответного огня высокоэффективной русской артиллерии. К этому неуклонному сокращению численного состава надо добавить потери среди связистов, саперов и разведчиков из 132-го разведбатальона.

По ночам гул «ПО-2» продолжался без перерыва, и часто нас засыпали листовками, напечатанными в неуклюжей попытке соблазнить солдат на дезертирство. Одна советская листовка июня 1942 г. внушала следующее:

«Прочти и передай товарищам:

СОЛДАТЫ 50-й, 24-й, 132-й, 170-й, 72-й И 28-й ПЕХОТНЫХ ДИВИЗИЙ!

Вот уже семь месяцев ваше Верховное командование пытается взять Севастополь. Эта попытка стоила вам восьмидесяти тысяч убитых, но цель не была достигнута.

И она не будет достигнута!

Только за четыре дня ваше июньское наступление на высоты 64,4, 192,0, 104.5 и в других районах Севастополя стоило вам четырнадцати тысяч человек убитыми, ранеными или пропавшими без вести, а вам все еще не удалось прорвать русскую оборону.

И вам не удастся это сделать!

Русские моряки и гвардейцы будут по-прежнему защищать свои дома и продолжат усеивать подступы к городу могилами их врагов.

ГЕРМАНСКИЕ СОЛДАТЫ!

В то время как ваша кровь продолжает литься потоками с высот Севастополя, ваши города дома ежедневно подвергаются налетам тяжелых британских бомбардировщиков. Кельн, Бремен, Эмден, Росток, Любек и другие немецкие города превращаются в груды дымящихся развалин.

Через несколько дней англо-американские войска высадятся на континент, и будет развернут Второй фронт и Европе. Войска маршала Тимошенко продолжают наносить уничтожающие удары по гитлеровской армии в южном секторе, и скоро настанет день, когда единственный путь к бегству с Крымского полуострова будет перекрыт.

Но для вас не будет дороги для отступления!

У вас все еще есть выбор: либо бессмысленное уничтожение и смерть ради преступной и бесчеловечной политики Гитлера, либо сдача в плен защитникам Севастополя для того, чтобы спасти свои жизни.

СОЛДАТЫ 11-Й ГЕРМАНСКОЙ АРМИИ!

Отказывайтесь от участия в любых дальнейших атаках. Дезертируйте с передовых позиций: Сдавайтесь и вы сохраните себе жизнь!

Верховное командование Красной армии».

18 июня 436-й пехотный полк занял позиции в северной части крепости Шишкова, а 437-й пехотный полк отвоевал юго-западную окраину Бартеньевки, Этот полк, понесший большие потери в личном составе, был снят с передовой и придан 46-й пехотной дивизии для охраны побережья Керченского полуострова.

19 июня крепость была взята полностью, а 97-й пехотный полк продвинулся дальше к юго-западу от нее. 20 июня под атаками этого полка пал опорный пункт «Ленин», а на следующий день вся цепь батарей была в руках 97-й дивизии. После достижения этого успеха Северная бухта была во власти 132-й пехотной дивизии.

По выполнении боевой задачи в районе к северу от Северной бухты дивизия получила приказ переместиться на левый фланг L1V армейского корпуса и нанести удар в южном направлении через пересеченную местность в направлении Гайтаны. Штаб дивизии, ранее располагавшийся в Доме моряка, был переведен в Серпантин, а 22 июня — в ущелье Мельцера к северу от Камышей. 436-й пехотный полк из-за тяжелых потерь был снят с передовой и переброшен на Керченский полуостров для береговой обороны. Его заменил 72-й пехотный полк. К 27 июня атакующие части успешно преодолели район густых кустарников и после ожесточенных боев с пехотой противника захватили высоты Гайтаны. Потом они развернулись влево на 90 градусов с целью захвата холма Длинный. После этого маневра боевые порядки дивизии расположились с востока на запад вдоль восточного берега реки Черной. Соседом справа была 50-я пехотная дивизия, а слева — 4-я румынская горная дивизия. 27 июня штаб дивизии был перенесен на северо-запад в Черкес-Кермен.

На 29 июня вновь было назначено наступление, в котором приняли участие войска LIV и XXX армейских корпусов. Из штаба передовой дивизии на бастионе II можно было наблюдать ход атаки через Черную. Преодолев упорное сопротивление противника, германская пехота смогла захватить высоты с крутыми склонами к западу от Черной. При хорошей видимости перед наблюдателями предстало впечатляющее зрелище наступающей пехоты при поддержке штурмовых орудий и саперов, и с этой точки можно было видеть убегающих русских, которых поражал огонь гаубиц. А их моторизованные части несли урон от налетов «штук».

День 30 июня принес новые завоевания в боях со слабеющей вражеской обороной, а к полудню отдельные части дивизии пробились к южным подступам к Севастополю. После этого прибавления в территории штаб дивизии перебрался в Южный Инкерман.

1 июля в 12.30 осажденный город подвергся артиллерийскому обстрелу и бомбардировкам с воздуха. Было намечено, что основные силы LIV армейского корпуса возьмут восточный сектор, а 132-й пехотной дивизии было приказано нанести по обороне города удар с юга и захватить южный сектор.

Целью наступления с юга было взять в первый день южную треть Севастополя, а остальную часть города — во второй. В 9.00 из штаба дивизии, ныне находившегося на высоте 73.0, мы увидели артиллерийский обстрел и бомбежки люфтваффе. Казалось, весь город исчез под мощным покрывалом дыма и пыли.

В случае если будет встречено слабое сопротивление, командир дивизии запросил добро на продвижение к южной оконечности гавани через центр города, что позволило бы взять город в один день. Этот резервный план был одобрен. Планом наступления 42-му пехотному полку предписывалось наступать на правом фланге, а 72-му пехотному полку — в центре; а левый фланг, охватывающий западные подходы к Севастополю, был отдан 97-му пехотному полку.

В 12.30 стало видно, как передовые части пехоты взламывают внешнюю оборону города, и артиллерийский огонь по южному сектору был прекращен, чтобы не накрыть наши собственные войска. В 13.13, пока пехота встречала небольшое или вообще никакого сопротивления, быстро продвигалась вперед, боевой штандарт рейха был поднят над господствующей над городом высотой «Панорама». В 14.00 командир дивизии получил рапорт от командира 42-го пехотного полка оберста Майзеля о том, что его войска прорвали оборону противника, продвигаются через город и достигли Артиллерийской гавани. По получению этого сообщения город официально оказался в наших руках.

Этот рапорт был передан командиру корпуса, немедленно заверен и передан для специального оповещения через немецкое радио. Точно в 21.00 миру было сообщено, что германские войска взяли Севастополь. Командир дивизии удостоил оберста Майзеля титулом «первый немецкий командир Севастополя».

Немецкие войска пробивались вперед через центр города, большей частью лежавший в развалинах. Во многих районах пламя от горящих зданий и прорванных линий газоснабжения оказалось столь интенсивным, что было трудно даже проезжать по опустошенным улицам.

На возвышенных местах высоты «Панорама», господствовавшей над заливом, стоял мемориал графу Тотлебену — защитнику города во время Крымской войны 1853–1856 гг. Несмотря на то что он был поврежден артиллерийским огнем, от чего была снесена голова памятника, дивизия демонтировала его и отправила в Берлин для показа как трофея в Цейхгаузе.

Жители города медленно выползали из подвалов, погребов и подземных убежищ, чтобы приветствовать своих завоевателей. Тревожно поглядывая на немецкие войска, которые двигались черепашьим шагом длинными колоннами сквозь развалины, уцелевшие жители тут же бросились грабить продовольственные склады, избежавшие уничтожения от огня артиллерии. Для восстановления порядка в измученном городе сразу же, как стало возможно, было введено военное положение. Были взяты под охрану продовольственные склады и важнейшие городские узлы жизнеобеспечения. В попытке восстановить жизнь после разрушений, обрушившихся на их мир в прошедшие недели, в городе были созданы рабочие отряды.

После недель тяжелейших боев и жестоких потерь самая мощная российская сухопутная и береговая крепость твердо перешла в немецкие руки. В течение нескольких следующих дней солдаты и советские военнопленные были заняты захоронением тысяч убитых русских, все еще лежавших повсюду в местах, где шли упорные бои.

В некоторых местах было оказано фанатичное сопротивление. Во время штурма Инкермана был обнаружен огромный склад военного имущества, устроенный в скале. Огромное помещение до войны вмещало в себя завод для производства и разлива крымского вина, и Советы для защиты тысяч раненых солдат и гражданских лиц, искавших убежища, разместили их в этом массивном комплексе.

Когда немецкие войска приблизились, сдетонировали подрывные заряды, ранее помещенные в основание утеса. С громовым грохотом рухнула тридцатиметровая стена длиной 300 метров, запечатав вход и похоронив всех, кто находился внутри, под многотонной массой земли. Среди жертв оказались и солдаты германской разведывательной группы, которые подобрались к этому сооружению и уже достигли входа, когда взорвались эти заряды.

Беспощадное солнце жгло Севастополь, с каждым восходом принося изнурительную жару. От продолжительных бомбардировок и артиллерийских обстрелов город понес ужасные разрушения, но и сквозь руины была видна та красота, царившая здесь прежде. После разрушений в результате Крымской войны в 1860-х гг. царь перестроил город в позднеклассическом стиле. Многие из впечатляющих фасадов домов пережили эту войну и все еще возвышались в своей изысканной красоте.

Портовые сооружения были уничтожены, а полузатопленные корабли лежали в воде, и то нос, то корма высовывались над поверхностью воды, забитой обломками и покрытой нефтью. Кругом бушевали пожары, а на улицах русские пленные раскапывали проходы в развалинах.

Сражение за Крым ни в коей степени не было завершено. Советская армия утратила Севастополь, но большая часть сил ускользнула на новые позиции к западу от города на полуострове Херсонес. По приказу Сталина, если эвакуация становилась невозможной, они должны были сражаться на этих рубежах до последнего человека. Торпедными катерами было успешно эвакуировано небольшое число высокопоставленных командиров и комиссаров, включая бывшего командующего обороной Севастополя генерала Петрова.

Тяжелые бои на полуострове Херсонес происходили до 4 июля 1942 г. Русские войска продолжали свои попытки прорвать немецкий фронт, стремясь соединиться с партизанскими отрядами в горах Яйла. Большими группами, с взаимно связанными руками, чтобы не дать возможности трусам оставить строй и отступить, волны атакующих накатывались на наши окопы так же, как и это бывало в Мекензиевых горах. Среди атакующих самоубийц было много женщин и девушек-комсомолок. Эти плохо обученные войска несли крайне высокие потери, и последние оставшиеся группы сдались 4 июля после безуспешной попытки избежать окружения через овраги и узкие ущелья. На одном полуострове Херсонес во время прочесывания было взято в плен 30 000 человек.

В побежденном городе оставалась серьезной опасность заболеваний, потому что мириады мух покрывали трупы и образовывали черно-серые кружащие тучи над ранеными. Стены жилищ были покрыты насекомыми — переносчиками болезней, и принятие пищи стало утомительным, потому что надо было очищать каждый кусочек еды от полчищ червей. Несмотря на то что мы старались избежать употребления в пищу этих насекомых, много мух было съедено без видимых болезнетворных последствий.

Даже в мирное время чума, принесенная в Крым кораблем из Константинополя и в кавказские порты, обрушивалась на город. Во время нашей собственной осады расплодились крысы — носители бацилл, но, к счастью, болезнь удалось сдержать. Без предупреждения или объяснения скоро миллионы мух подохли от какой-то эпидемии, охватившей район, и летающие черви загадочным образом были уничтожены.

Английское кладбище служило мемориалом Крымской войны 1853–1856 гг. Советы использовали это место в качестве командного центра, и мраморные памятники, сооруженные в честь павших английских солдат, были разрушены и раскиданы посреди останков мертвых, выброшенных из своих могил в результате артиллерийских обстрелов.

Среди виноградников под беспощадным палящим солнцем лежало много раненых русских. Лишенные возможности утолить жажду, они ожидали смерти на открытом месте. Германскому медицинскому персоналу стало необходимым попытаться спасти их, и из лагерей для военнопленных были доставлены российские врачи и медсестры, чтобы помочь в прочесывании холмов в поисках раненых русских солдат. Русским врачам пришлось приложить немало усилий, чтобы убедить легко раненных больных пойти в медицинские пункты. Иногда приходилось прибегать к помощи выдернутых из земли кольев на виноградниках, чтобы принудить раненых двинуться в направлении медпунктов.

Устало опираясь друг на друга, усеянные мухами и перевязанные окровавленными бинтами, раненые, спотыкаясь, парами или небольшими группами медленно брели в указанном направлении. Скоро длинные, вызывающие жалость колонны стали пробираться под пылающим солнцем к колодцам и отведенным для военнопленных загонам, и для многих это путешествие становилось последним.

После падения этого города на дивизию были возложены обязанности сторожевой службы на Керченском полуострове, где мы оставались до тех пор, пока 27 августа 1942 г. не пришел приказ передислоцироваться на север.

На морском побережье, откуда были ясно видны Кавказские горы, дивизия смогла после нескольких месяцев смертельных боев вернуться к относительной роскоши. Там можно было поплавать и организованно отдохнуть, что время от времени прерывалось несением охраны и тренировками. В Ялте на Южном берегу Крыма, которую часто называли «русской Ривьерой», было создано место для отдыха. Здесь, в тепле летнего солнца и вдали от разрывов снарядов и треска выстрелов снайперских винтовок, солдаты могли часами сидеть, играя в скат. Два года спустя в этом приятном городе Черчилль, Рузвельт и Сталин устроят конференцию, которая определит судьбы миллионов.

Был отменен запрет на отпуска, и определенному числу солдат было разрешено воспользоваться заслуженной отлучкой с фронта. Я с радостью узнал, что и меня отобрали для этой передышки, и скоро я сел на переполненный отпускной поезд, идущий в Германию. После отпуска я вернулся в штаб полка в Керчи. Там мне сообщили, что благодаря моему участию в боях, в которых я уничтожил три советских танка, меня рекомендовано направить на учебу в военную школу в качестве кандидата на офицерское звание.

Эти беззаботные дни в Ялте оказались короткими. Перемещение германской расы на восток и победы восточных богов достигли зенита, или так утверждалось пропагандистами. Подразделения пропаганды объявили, что наконец-то мечта, идея о мировом господстве, теперь становится реальностью.

Но тут «победоносные восточные воины» взяли передышку. Из стерильного окружения на фронте они отправились в родные места, где ознакомились со слухами о сомнительных акциях, совершаемых рейхом, и порой фантастические истории о политике и политиках стали ходить далеко позади линии фронта на оккупированных территориях. Часто солдаты возвращались на фронт недовольные и иногда разочарованные, когда начинали понимать, что их военный опыт изменил их навсегда. Они поняли, что в Германии они больше уже не будут чувствовать себя свободно, что друзья и товарищи в их боевых частях стали их семьей, что война стала их жизнью.

Летом 1942 г. германские армии пробивались вперед от Дона и Кубани до Кавказа. Они достигли берегов Каспийского моря и берегов Волги. Стало часто произноситься название «Сталинград», и ничто не намекало на то, какое будущее ожидает 6-ю армию на Волге.

Первоначально планировалось, что 11-я армия пересечет Керченский пролив, пробьется к Кавказу и развернется на север, чтобы начать намеченное наступление в координации с германским южным флангом. Гитлер, человек, возглавлявший наше командование в Берлине, которого сейчас иногда именовали «величайшим полководцем всех времен», изменил этот план. Взятие Севастополя дивизиями 11-й армии породило в Гитлере идею об использовании этих дивизий при штурме Ленинграда. Так был приведен в движение абсурдный план, нацеленный на то, чтобы снять основные силы крымских дивизий с самой южной точки германского продвижения и перебросить их в самую северную часть России. Была проигнорирована острая нужда в том, чтобы закрепить эти войска на южном фланге Восточного фронта. Кто знает, может быть, 6-й армии удалось бы избегнуть своей участи в Сталинграде, если бы опытные крымские дивизии остались на южном фланге.

Глава 7

Гайтолово

Близился к концу август, и большая часть 11-й армии уже покинула позиции на Керченском полуострове. Различные части дивизии погрузились в эшелоны для долгого путешествия на север и провели в пути в среднем от восьми до десяти дней, пока не высадились на Ленинградском фронте. Дивизия укомплектовалась и стала готовой к боям к середине сентября.

Ходили слухи, что нам предстоит штурмовать Ленинград. Летом 1941 г. с добавлением вновь прибывших дивизий еще можно было взять город; но тогда посчитали, что население Ленинграда вымрет от голода и сдастся, избавив тем самым вермахт от многих жертв. Русские проявляли исключительное мужество и неизменную стойкость, доказав ошибочность этой идеи, и им удалось снабжать город летом кораблями и зимой с помощью железной дороги, проложенной по толстому льду Ладожского озера. Хотя в осажденном городе многие тысячи людей умерли от голода, русский народ выстоял это испытание и удержал фронт. Для немецкой стороны Ленинград стал дорогостоящей войной на истощение, тупиком, который выкачивал из нас все уменьшающиеся резервы.

Враг быстро понял, что перед ним на Ленинградском фронте появились новые дивизии. Советы немедленно предприняли наступление на наши позиции в попытке прорвать блокаду с суши, и этой атакой русские сорвали планировавшееся для взятия города наступление. Вместо того чтобы завязать последний бой с целью захвата Ленинграда, крымские дивизии были вынуждены ликвидировать глубокий русский прорыв, заняться операцией, которая переросла в открытую схватку на южном берегу Ладожского озера.

Каплевидный по форме выступ протянулся вдоль фронта примерно на 8 километров в ширину и на 12 километров в глубь немецкой линии обороны там, где ее держала 18-я армия. С целью нанесения удара по выступу с юга было намечено контрнаступление, и наша 132-я пехотная дивизия была послана в бой с задачей атаковать на север и пробиться к Гайтолову. Мы должны были запечатать выступ с запада для предотвращения попыток вырваться из него и создать новую линию обороны к востоку в качестве защиты от дальнейших атак на нашем фланге.

Утром 5 сентября передовые подразделения смогли пробиться к Тосно. Враг предпринимал атаки крупными силами на восточной оконечности узкого коридора к востоку от Мги и сумел прорваться в нескольких местах. Эти прорывы были отражены вновь прибывшими дивизиями из Крыма, причем 132-я пехотная дивизия оставалась в резерве и сосредотачивалась в районе Мга — Саблино — Шапки.

И уже на следующий день ситуация изменилась, и дивизия вновь была подчинена 11-й армии. 8 сентября части 436-го пехотного полка и II батальона 132-го артиллерийского полка были переброшены на передовую. Каждый второй день грузилось в среднем от семи до десяти эшелонов, и к вечеру 16 сентября дивизия была целиком готова к бою с противником.

Тем временем вражеский прорыв был остановлен в районе Мги, а затем прорвавшиеся войска были закупорены ударом с севера и юга, в результате чего советские части были взяты в клещи, которые сомкнулись в районе Гайтолова.

Поначалу атаки 170-й и 24-й пехотных дивизий имели незначительный успех, и в бой в направлении Сологубовка — Мга была введена 132-я дивизия. По почти непроходимым дорогам добирались до своих районов сосредоточения с 17 по 19 сентября. Каждое движение требовало невероятных усилий. Блиндажи и оборонительные позиции располагались в болотах, где почти негде было укрыться, а войска постоянно подвергались воздействию насквозь промокшей земли и липкого холодного воздуха. Зимнего обмундирования по-прежнему не хватало, и войска страдали от холодов, каждой ночью опускавшихся на дрожащих пехотинцев.

Приказ готовиться к наступлению был получен 21 сентября. Было необходимо идти всю ночь по дороге, сложенной из грубо отесанных бревен, чтобы добраться до исходных районов, и опять продвижение было серьезно затруднено из-за узких, илистых проходов сквозь непроходимые леса. Только после рассвета полки, в конце концов, добрались до места назначения — Апраксина. В 8.00 начальник штаба провел заключительный инструктаж.

Расстояние от бивуака до места атаки составляло всего лишь 2 километра, но из-за плохих дорог и условий местности переход потребовал двух с лишним часов. Начало атаки намечалось на 12.00, и 436-му и 437-му полкам сразу стало известно, что в назначенное время атака не состоится и вряд ли будет возможна до 14.00. Штаб изменил график, насколько это было возможно, перенеся атаку на 13.00. Несмотря на все усилия, солдаты не смогли соблюсти график, и атака вновь задержалась. То, что атака на Черную состоялась вообще, надо отнести на счет личных усилий солдат. А неизбежная неудача наших войск, не сумевших продвинуться на север и захватить больше территории, может быть связана только с отсутствием времени на подготовку к атаке.

Из-за плохой подготовки потери в этой атаке были необычно велики. 22 сентября в полках было убито в бою 510 человек, включая 7 офицеров, а еще 8 офицеров было ранено, и один пропал без вести. Численность четырех батальонов упала до тысячи человек в общей сложности, что говорит о том, что первая атака на Черную стоила нашим войскам 30 процентов потерь.

23 сентября новая атака была назначена на 10.00. Приданные в поддержку танки и штурмовые орудия быстро застряли в болотистой местности и не смогли переправиться через Черную, чтобы действовать на другом ее берегу. Из-за непроходимой местности и плохой связи между полком и батальонами снова оказалось, что немногих утренних часов не хватило для подготовки к атаке, и после продвижения на какую-то сотню метров войска сообщили, что не в состоянии пробиваться вперед.

Спустя три часа, в 13.00, было приказано повторить атаку. Рывок через густо заросшую болотистую местность к Гайтолову должен быть совершен любой ценой, но опять атака сорвалась. В 15.30 под сильным прикрытием артиллерии вновь была предпринята попытка атаковать. Артиллерийский огонь был интенсивен, поскольку все корпусные и дивизионные батареи вели непрерывный обстрел в течение тридцати минут, полностью накрыв район по длине участка атаки. Несмотря на этот расход наших последних запасов, ослабленные войска понесли слишком тяжелые потери и были слишком истощены для того, чтобы пробиться вперед. Атака снова захлебнулась.

25 сентября под руководством командира батальона была предпринята атака, которая пробила брешь в советской обороне и позволила соединиться с частями к северу возле Гайтолова. В 12.30 батальон вошел в Гайтолово. Гауптман Шмидт, командир батальона, совершил этот подвиг благодаря сочетанию своих исключительных командирских качеств с личной храбростью перед лицом превосходящих сил противника. За этот подвиг его представили к награждению Рыцарским крестом, и 8 октября он получил эту высоко ценимую награду.

Взятие Гайтолова породило в наших рядах ощущение, что нам вновь по силам чуть ли не любой требуемый от нас подвиг. Широко было распространено мнение, что между дивизией и передовыми частями 437-го полка не осталось неразбитых вражеских подразделений. Однако 25 сентября противник сумел прорвать выступ между правым флангом полка и 436-м пехотным полком, и эту брешь не удалось закрыть из-за слабости 436-го полка. К этому времени дивизии уже нельзя было давать дальнейшие боевые задачи; потому что войска достигли такой степени истощения, при которой никакие операции уже не были мыслимы. Советы явно были в такой же ситуации, и, несмотря на все попытки отвоевать два километра, удерживаемых нашим полком, им не удалось.

26 сентября дивизия получает новый приказ о наступлении. Было приказано отбросить противника за Черную и удерживать этот сектор, чтобы создать плацдарм, откуда наши войска смогли бы залатать любую прешь, пробитую в нашем фронте. И вновь ослабленные части не смогли выполнить задания против глубоко окопавшегося врага.

27 сентября была совершена еще одна попытка, и 437-му пехотному полку удалось достичь прежнего командного пункта русских в пятистах метрах к востоку от моста через Черную. Там наши солдаты окопались и стали дожидаться неизбежной контратаки. Без поддержки соседей полк был не в состоянии помешать советским войскам проскользнуть мимо себя на запад. Полк продолжал удерживать позиции против мощных советских сил, в то время как русские части обтекали этот остров сопротивления и атаковали немецкие позиции. 30 сентября 3-я горно-стрелковая дивизия перешла в наступление, которое вдохнуло надежду в осажденный 437-й полк, восстановила линию фронта на флангах и предотвратила окружение полка.

Потери, понесенные в эти дни, были исключительно велики, причем до такой степени, что у полка сил было достаточно лишь на то, чтобы держать оборону. На то, чтобы прорвать даже незначительную оборону русских, у нас сил не было. Официально с 5 октября полк находился в обороне, а 11 октября пришел приказ на его замену частями 24-й пехотной дивизии. Измотанные войска передали свои позиции подошедшим частям и отправились в тыл для отдыха в районе Вырицы.

В боях у Гайтолова наш дивизионный католический священник заслужил имя «священника с рюкзаком». Он постоянно был в движении, неся на лямках за спиной свой изношенный рюкзак, в котором то и дело доставлял солдатам на самые передовые посты незамысловатые продукты, которые там считались за роскошь. Он всегда был готов помочь раненым, а однажды лично отыскал и спас тяжело раненного солдата, которого поразила пуля снайпера на открытом участке фронта. Его постоянная подверженность фронтовым и физическим опасностям ради солдат довела до безвременного конца, когда он получил серьезное ранение осколком в руку, в результате минометного обстрела русскими из густого леса, находившегося в нескольких сотнях метров. Рана была настолько серьезной, что понадобилась ампутация конечности. Так дивизия потеряла ценного солдата и товарища. Командир дивизии пытался официально отметить его многочисленные смелые поступки и преданность, представив его к награждению; но это представление было отклонено в свете типично национал-социалистической философии, которая отказывала присвоение столь высокой награды, если священник не согласится отказаться от своей сутаны.

За период между 22 сентября и 7 октября наш батальон в общей сложности потерял 62 человека убитыми, 280 ранеными и 30 пропавшими без вести. Примерно 20–30 легко раненных и больных оставались при батальоне, так что боевая численность батальона составляла примерно 50 бойцов.

Во время короткого отдыха в Вырице с октября до декабря были приняты экстренные меры для восстановления боеспособности полка. В поисках пополнения, пригодного для службы в пехоте, были прочесаны тыловые части, саперные взводы, транспортные и другие части, считавшиеся не столь важными. Дорогой ценой достались отчаянные бои, которые недавно велись к югу от Ладожского озера, а других источников для пополнения не было. До 28 октября, когда пришел приказ передислоцироваться в новый сектор Восточного фронта в районе «мешка» у Погостья, наши доморощенные подкрепления прошли либо небольшую подготовку, либо вообще никакой. В последовавшие за этим зимние месяцы интенсивность боевых действий упала, откуда появилась возможность до февраля заниматься обучением только что укомплектованных частей и восстановлением боевой мощи. Уже в феврале 1943 г. стало ясно, что, несмотря на отсутствие полноценной пехотной подготовки, все эти части восстановили полную боеспособность.

Вскоре после этого наша дивизия была послана в бой в возобновившемся наступлении, и меня снова ранило. В мою левую ступню попал осколок от снаряда и насквозь пробил плотную кожу сапога, оставив выходное и входное отверстия с рваными краями. К счастью, при этом не была задета ни одна кость, и рана оказалась относительно поверхностной, что предполагало быстрое выздоровление и не требовало эвакуации. Находясь на лечении в полковом медицинском пункте, я получил извещение, что меня наметили для немедленного отъезда в офицерскую школу. Точно так же, как и в Первую мировую войну, уровень потерь среди младших офицеров был крайне высок, как следует из прусского девиза: «Жизнь лейтенанта — первым жить и первым умереть!» В нашем полку на фронте не было офицеров на уровне батальона или роты, которые не были бы ранены, а многие пали в бою.

Было крайне неудобно ощущать себя снова на родине. Мне было приказано прибыть в Люневилль, а оттуда в Шатон-на-Марне, где находилось командование резервных войск. Далее мне было приказано явиться в офицерскую школу в Миловице, возле Праги. Являясь резервистом, которые в германской армии традиционно держатся в стороне от регулярных, или «профессиональных», солдат, я оставался лояльным, но не питал излишнего энтузиазма от перспективы предстоящего продвижения в офицерский корпус.

Скоро я стал принимать участие в напряженных лекциях в классе и полевых занятиях, и благодаря моему свежему фронтовому опыту инструкторы считали нужным обращаться ко мне с просьбой ознакомить кандидатов в офицеры с различными ситуациями, с которыми можно встретиться на Восточном фронте. Вдруг без каких-либо внешних причин открылась рана на ноге, и я был вынужден провести три недели в местном военном госпитале, где врачи попытались подлечить мою рану.

В то время в германской армии, в отличие от американской, пенициллина не было, и даже в самой незначительной ране могла развиться инфекция, грозившая оказаться фатальной, если ее не обуздать. В самом деле, даже в тот период медицинских достижений рана в живот в общем случае была смертельной, и поэтому перед тем, как идти в бой, солдатам часто советовали как можно меньше есть, потому что полный желудок увеличивал осложнения и приводил к гибели, если в него попадала пуля или осколок.

Весь период, пока я лежал в госпитале, меня часто навещал кандидат в офицеры фон Мольтке, потомок нашего знаменитого прусского фельдмаршала, который приносил мне планы занятий и задачи, которые давались классу, чтобы я оставался в курсе того, что преподают в школе. Как-то после полудня наш классный командир майор Рихтер во время обхода госпиталя остановился у моей кровати, чтобы поговорить со мной. Я с удивлением услышал от него вопрос о том, как поживает оберст Киндсмиллер, с которым он прежде служил. Просматривая личные дела кандидатов в офицеры, майор обратил внимание на то, что я прибыл из части под командованием Киндсмиллера. После Первой мировой войны во время политического переворота в 1920-х они вместе служили во Фрайкорпусе.

При первом своем посещении он выразил беспокойство, что из-за долгого отсутствия на занятиях мне могут не разрешить закончить учебу с моим курсом. И тут я стал показывать ему то, что успел сделать за время своего выздоровления. Он остался удовлетворен и, уходя, заверил меня, что попытается помочь, чтобы рана не повлияла на мое окончание учебы и последующее повышение в звании.

1 декабря я стал фельдфебелем и лейтенантом в один и тот же день. 17 декабря кандидатов в офицеры 11-го класса военного училища привезли в Берлин, где мы собрались в Шпортпаласт, чтобы прослушать выступление рейхсмаршала Германа Геринга. Около двух тысяч свежеиспеченных офицеров всех родов войск уселись в порядке старшинства своих боевых наград. Как одному из слушателей, награжденных ранее Железным крестом 1-го класса, мне была предоставлена честь сидеть в первом ряду, лишь в нескольких метрах от трибуны.

Вдруг под оглушительные звуки бравурной военной музыки появился рейхсмаршал и направился к трибуне. Его тучное тело было облачено в великолепный ослепительно белый мундир. На шее висели Большой Железный крест и орден «За заслуги», которые он получил в Первую мировую войну за подвиги, совершенные им в качестве летчика-истребителя. Поскольку он был единственным кавалером недавно воскрешенного Большого креста,[9] этот нарочитый порядок намеренно заслонял кайзеровский орден «За заслуги». Грудь его была покрыта сверкающими медалями и знаками, отражающими его впечатляющие подвиги в другой, давно закончившейся войне, а также, в некоторых случаях, мощное политическое влияние более недавнего прошлого. В правой руке он твердо сжимал массивный, украшенный драгоценным камнями маршальский жезл.

Вначале он говорил на политические темы и в итоге дошел до вопроса Восточного фронта, в конце обратившись к происходившей катастрофе в Сталинграде. В руинах Сталинграда на Волге остатки 6-й армии фон Паулюса еще не сдались превосходящим по силам советским войскам; поэтому он пока еще говорил с убежденностью и авторитетом. Он остановился на своем обещании снабжать осажденную армию с помощью люфтваффе, — обещании, которое, как мы потом узнали, так и не сдержал. Спокойным уравновешенным тенором он говорил о жертвах, которые нам, молодым офицерам, предстоит принести, о грядущих потерях, о сопротивлении, с которым мы столкнемся, и о том, что, если враг обойдет нас справа и слева, мы должны вспомнить мудрость древних: «Путник, когда придешь в Спарту…»

Итак, мы слушали его речь до изнеможения. Чтобы подчеркнуть свои слова, рейхсмаршал начал стучать по трибуне жезлом, да притом с такой силой, что я решил, что в любой момент в меня могут полететь отколовшиеся драгоценности.

Сталинград! Зашоренный политической доктриной, которая злоупотребляла понятиями чести и охраной интересов страны, и упрямо настаивавший на том, что надо удерживать территорию любой ценой, Великий Полководец Всех Времен, то есть наш фюрер в Берлине, предал армию мучительной смерти на Востоке.

С дальнейшим ходом войны готовность немецких солдат принести себя в жертву стала общепринятой нормой. Поскольку порочное руководство стало проявляться все больше и больше, желание солдат умереть за политические идеи стало ослабевать, что, в свою очередь, привело к общему уменьшению шансов для солдат выжить в этой катастрофе на Восточном фронте. Однако кодекс чести, издавна присущий немецкому солдату, вставшему с оружием в руках на защиту отечества, оставался в его сознании. Солдаты продолжали жертвовать жизнью не ради членов партии, но ради отечества.

Система все больше отдалялась от гуманного стиля ведения войны. Мы не знали о полном размахе приказов о ликвидации и депортировании евреев и других этнических групп, считавшихся нежелательными с национал-социалистической точки зрения, но хорошо знали о тех храбрецах, которые верно служили своей стране и которые из-за разногласий в вопросах идеологии попросту исчезали из наших рядов.

Речь рейхсмаршала в Шпортпаласт официально завершила нашу офицерскую подготовку, и после ряда формальностей и получения новых приказов нам предоставили несколько недель увольнения на Рождество. В тот же самый вечер я и еще двое выпускников офицерской школы решили ненадолго остаться в Берлине, чтобы отметить наши только что полученные звания. Три ночи спустя мы сели в поезда, которые увезли нас по различным маршрутам. За несколько ночей беспечного разгула нам, к сожалению, удалось растратить весь аванс на офицерское обмундирование, доходивший примерно до 1500 рейхсмарок на человека. Утомившись от бессонных ночей, я оправился в свой родной Штутгарт, куда приехал опустошенным и все еще в старой форме с только что купленными офицерскими эмблемами, на скорую руку пришитыми к мундиру.

Пару дней спустя в качестве подарка от родителей и близких родственников я получил несколько офицерских мундиров, дополненных парадными мечом и кинжалом, а также многими аксессуарами, все еще требуемыми от офицеров вермахта на этом раннем этапе войны. Германия достигла зенита военных успехов. Наши войска удерживали громадную территорию в Советском Союзе; победа казалась неизбежной. Несмотря на значительные проблемы, Роммель все еще одерживал победы в боях против британцев в Африке. Мы оставались уверены, что 6-я армия победит в Сталинграде и в конечном счете мы выйдем победителями в крестовом походе против большевизма. Как офицер с боевыми наградами, я оставался в центре внимания семейного круга. Несколько вечеров я провел со своим дядей Кристианом, который настаивал на том, что его молодого племянника, только что с поля боя на Востоке, надо представить всем родственникам. Несколько лет спустя, в сентябре 1944 г., когда на нас лежала тень неминуемого разгрома, дядя Кристиан умер мучительной смертью от ран, полученных в ходе американского воздушного налета на Штутгарт.

В первых числах января 1943 г. я появился в Саарбурге, Лотарингия, где находился запасной батальон моего полка. Когда я проходил через массивные ворота из камня и железа, часовой у ворот встрепенулся и подал мне руку. Будучи только что произведенным в лейтенанты, я был несколько смущен таким приветствием и поспешно ответил на него до того, как вдруг остановился и вгляделся в часового. Лучше его рассмотрев, я понял, что это мой старый друг Обулус Майснер из 14-й роты. В германской армии все еще существовала традиция, по которой молодые лейтенанты отдают честь солдату, который первым поприветствует его после присвоения звания, и мы договорились о встрече в местной пивной, чтобы поговорить о недавних и прошлых делах.

После того как отметился у командования гарнизона, я отыскал несколько товарищей из 14-й роты. К моему удивлению, тут были Йозеф Фогт, Зепп Клеменс, фельдфебель Вайс и лейтенант Хубер. Также был здесь мой старый ефрейтор из рекрутов Якоб Гохнадель. Все друзья оказались вместе из-за ран, полученных на фронте, и прибыли в запасной батальон из различных военных госпиталей, находящихся в этом районе.

Нам раздали неизбежные задания и планы тренировок. Во второй день по расписанию полагалось организовать круговую оборону для противотанковой позиции, включая создание танковых ловушек и рвов. Являясь офицером, ответственным за это упражнение, я попросил выдать необходимые лопаты и кирки со склада и узнал, что в наличии нет ни одного шанцевого инструмента. Не хватало даже самых элементарных вещей. Чтобы выполнить задание, мы занялись поисками и отыскали в подвале здания гарнизонной администрации огромный тайный склад с новыми, неиспользованными инструментами, ровными рядами висевшими на стене. Теперь, подготовленные к проведению тренировочного занятия, мы с уверенностью взялись за инструменты и, одетые в боевую форму, пошли строем на учебную площадку, находившуюся неподалеку.

По возвращении в тот вечер я получил приказ немедленно прибыть в штаб части. Там я представился какому-то дородному офицеру-тыловику, которого застал сидящим за массивным столом, заваленным документами. Я был вынужден выслушать нелепую тираду об использовании без разрешения инструментов, прибереженных строго для противовоздушной обороны. Тыча толстым пальцем в воздух, чтобы подчеркнуть каждое слово, он прочитал мне лекцию о важности инструментов и категорически заявил, что при любых обстоятельствах указанный инвентарь должен оставаться в подвале в ожидании неизбежного воздушного налета на наш гарнизон.

Кирки и лопаты были возвращены в подвал, чтобы без пользы висеть на стене. Может, они висят в холодных помещениях этого французского гарнизона до сего дня, медленно ржавея, все еще выполняя функции, для которых они были получены вермахтом.

Прослужив столько месяцев на фронте среди друзей и товарищей, я уже не удивился, что мои дни в резерве были менее приятными. Это могло быть вызвано частично моим разрывом с армейскими традициями мирного времени, выразившимся в общении с моими бывшими друзьями-солдатами. Вместе с еще двумя недавно получившими звание лейтенантами — Хорстом Линхардтом и Гансом Дюрмайером — я пригласил нескольких коллег из старой группы в 14-й роте в бывшее жилище какого-то французского офицера на вечер, чтобы выпить и попеть.

Вечером разговор неизбежно коснулся других друзей, оставшихся на Восточном фронте в нашем старом полку. Все мы испытывали чувство отчуждения в этой тыловой среде. Это уже не было нашей армией, нашей средой.

Сразу же после получения звания я написал своему бывшему командиру полка письмо с просьбой разрешить мне вернуться в 437-й полк. И в середине января 1943 г. пришел приказ явиться в мой старый полк. Вместе с Хорстом Линхардтом я поехал в переполненном поезде с отпускниками, возвращавшимися на фронт, через Дрезден, Кенигсберг, Ковно, Плескау (Псков) и далее на Тосно.

Пока последние остатки 6-й армии фон Паулюса подвергались ударам судьбы в Сталинграде, стал приоритетным и начал привлекать все внимание ввиду политической значимости еще один театр военных действий. Для коммунистического государства и Сталинград, и Ленинград воплощали в своих именах огромное политическое, экономическое и духовное значение. Этим городам свои имена дали Ленин, отец и духовный лидер революции в России, и Сталин — железный правитель, который с кнутом и пистолетом правил Советским Союзом, как красный царь. Поэтому захват этих громадных, густо населенных территорий имел значение, далеко превосходящее простую стратегическую необходимость. Они стали скорее символом сопротивления, который нашим вторгнувшимся армиям требовалось разгромить, невзирая ни на какие потери.

Ленинград с осени 1941 г. оставался окруженным немецкими войсками. 24 сентября того же года Гитлер снял танковые корпуса и пехотные соединения, которые находились в резерве для последнего штурма города. После этого планы успешной атаки просто испарились; и никогда больше не удалось собрать войска в таком количестве и такой мощи для финального наступления на ослабленного и неподготовленного врага, удерживавшего город.

Решающая ошибка в задержке наступления на город воплотилась в последовавшей за этим 900-дневной битве за Ленинград. Бои южнее Ладожского озера и на Волховском фронте, в которых с сентября 1942 г. по ноябрь 1943 г. участвовала наша дивизия, привели только к истощению крайне необходимых ресурсов, от чего вермахт так никогда и не оправился.

На суше Ленинград был полностью отрезан только в летние месяцы. Поскольку город расположен на западном берегу Ладожского озера, многочисленные суденышки могли доставлять в осажденный город грузы в ограниченном количестве. От западного берега озера до восточного, тоже бывшего в руках Советов, всего 30 километров, то есть примерно такое же расстояние, что и ширина Английского канала (Ла-Манша) в районе Кале. Это озеро так и осталось пробелом, в котором все наши усилия организовать блокаду пропадали впустую.

Немецкая 18-я армия удерживала 14-километровый коридор вдоль южного берега. Краеугольными камнями, на которых держались наши фланги, оставались города Шлиссельбург и Липка. Этот узкий опасный коридор, прозванный «бутылочным горлом», тянулся по Синявинским высотам и был окаймлен непроходимыми болотами. Вся южная часть фронта располагалась вдоль Невы, и осажденные Советы совершали неоднократные попытки прорвать это кольцо, заблокировавшее их город, а поэтому постоянно оказывали давление на наш Восточный фронт. На южной оконечности этого «горла» проходила Кировская железная дорога, связывавшая Ленинград с Уралом.

Ленинград умирал. От голода, который принесло им наше окружение, погибали солдаты и гражданские лица — женщины, старики и дети. Те, кто не строили укреплений и не работали на заводе, продуктовых пайков не получали. А кому полагался дневной паек, получал два куска хлеба в день. Все, что могло гореть, было использовано для обогрева жилищ и рабочих мест. Все съедобное исчезло. Даже обои срывали со стен и вываривали, чтоб извлечь мизерное количество еды из бумаги и клея. Военный и политический командующий Ленинграда Жданов беспощадно гонял население в своих неутомимых усилиях спасти свой город и страну. Женщины, старики и подростки были вынуждены посменно работать на рытье противотанковых рвов. Кто не мог работать, автоматически обрекался на смерть от голода; все имевшиеся продукты требовались тем, кто был способен помочь в обороне города. Неимоверными усилиями продолжался выпуск оружия и военных материалов. Танки сходили с ленты конвейера почти на виду у германских войск, которые оставались на своих позициях на самых окраинах города.

Немецкие стратеги явно недооценили зимних особенностей Ладожского озера. Огромный водоем замерзал на расстоянии более 30 километров. Вопреки предсказаниям, была успешно построена дорога по ледяному покрывалу толщиной 1–1,5 метра, Дорога жизни для Ленинграда. Всю долгую зиму в темные часы в город катили тяжелые грузовики, доставляя самые необходимые военные материалы. Продовольствие по важности находилось на самом последнем месте. Бензина почти не стало. Потом Жданов под прикрытием темноты проложил по льду железную дорогу. После оттепели Советы по дну моря провели трубопровод для доставки горючего и электричества. Электроэнергия с Волховской станции на реке Свирь поступала на военные заводы, ни на минуту не прекращавшие выпуска продукции.

В сентябре 1942 г. наша 132-я дивизия играла главную роль в прорыве к Гайтолову в ходе первой битвы на юге от Ладожского озера. Наступление, в котором Советы пытались прорваться к Мге с целью освободить Ленинград по суше, обернулось для Красной армии катастрофическим поражением.

Вторая большая битва южнее Ладожского озера началась 12 января 1943 г., когда наша дивизия располагалась далее на юг в «мешке» у Погостья и Волхова. На этот раз бои дошли до нас 11 февраля. Городу на Неве, культурной жемчужине России, городу, до революции носившему имя Петербург в честь величайшего царя, было суждено освободиться от немецких тисков с помощью огромного двойного охвата, проведенного Красной армией. Свыше двух с половиной лет город с 3 миллионами жителей, второй в России по величине, выдерживал кольцо немецких войск на северном фланге Восточного фронта. Как и Сталинград, город, носивший имя одного из основателей большевизма, имел первостепенное политическое значение и должен был быть освобожден.

В феврале 1943 г. Советам удалось прорвать наш фронт и создать угрозу окружения для немецких войск в Ораниенбаумском «котле». Столкнувшись с этой опасностью, воины 132-й пехотной дивизии отстаивали свои позиции с упорнейшим сопротивлением и тем самым предотвратили катастрофу, размеры которой могли бы сравниться со сталинградским разгромом.

Когда я вернулся в свой старый полк, многих из моих прежних товарищей уже не было; однако скоро я вновь почувствовал себя как дома. Меня немедленно направили на две недели на Волховский фронт командиром взвода, а в этом секторе фронта активность советских войск все возрастала.

Климатические и боевые условия, в которых мы находились в районе к югу от Ленинграда, значительно отличались от тех, к которым привыкли воинские части из Крыма. Местность была болотистая, изобиловавшая густым подлеском и березами, перемежаемыми невысокими холмиками, на которых можно было организовать очаговую систему обороны. При потеплении отовсюду начинала сочиться вода, из-за чего было просто невозможно углубиться в грунт для оборудования укрытий. Вместо окопов наша оборонительная линия была составлена преимущественно из баррикад, сложенных из грубо отесанных бревен, которые сверху заваливали землей и ветками; эти позиции можно сравнить с примитивными палисадами, которые когда-то строили римские легионы.

Чтобы осуществлять снабжение различных участков фронта, через болото была проложена узкоколейка. А позиции Клостердорф и Вассеркопф стали доступными благодаря гатям через болота, сложенным из бревен, нарубленных в этих густых лесах. По таким узким, но эффективным путям снабжение войск шло телегами на конной тяге, и в темное время суток то и дело слышалось, как животные надрывались, перетаскивая свой груз по потрескивающим бревнам. Каркасы телег были модифицированы, и к ним были пристроены оси и ободья, снятые с вышедших из строя военных автомобилей, и в результате получилась миниатюрная железная дорога.

Воодушевленные победами в Сталинграде и на южном фланге Восточного фронта, русские предпринимали энергичные усилия для организации наступления на севере. В суровые зимние месяцы их бронетанковые части могли продвигаться по замерзшим болотам, и мешали им лишь толстые стволы берез, не позволявшие развернуть танковые атаки в широком масштабе.

Когда на нас обрушились злые холода, русские бросились в атаку прямо на Смердинью. Эта вторая битва на юге Ладожского озера началась в январе. 437-й пехотный полк был придан XXXVII армейскому корпусу на Волховском фронте для усиления обороняющихся дивизий. После того как ситуация в этом секторе вновь стабилизировалась, полк вернули в дивизию, где он занял позиции на правом фланге дивизии в секторе, отведенном боевой группе Вебера. На дивизии лежала задача защиты едва удерживаемого сектора, тянувшегося на 40 километров по фронту.

В конце января вражеские силы в районе «мешка» у Погостья стали более активными. Многочисленные разведгруппы и налеты силами до одной роты указывали на то, что давление оказывается в координации с боевыми действиями, которые ведутся советскими войсками к югу от Ладожского озера. Из-за плохой видимости до 9 февраля никакая воздушная разведка не велась, а после этого поступили сообщения о том, что крупные сосредоточения войск противника движутся по дорогам в «мешке» Погостья. В ночное время замечены многочисленные огни костров в районе Сенина.

Стали более очевидны перемены в самих вражеских солдатах, поскольку многие участки фронта усиливались в больших количествах свежими войсками, экипированными в новую под цвет снега камуфляжную форму и вооруженными автоматами недавнего выпуска с круглыми дисками. В дивизии подтвердили, что в противостоящем нам вражеском секторе происходит замена войск и что в ближайшие день-два следует ожидать новых атак.

И атака состоялась 11 февраля. В секторе 436-го полка на передовой измотанные подразделения попали под атаку отряда, состоявшего из 10 танков в сопровождении пехоты. Потрепанный в боях, уставший полк был не в состоянии удержать фронт под концентрированным танковым ударом, и противнику удалось прорваться. Вражеские войска продолжали это наступление и на следующий день, получив ночью свежие подкрепления, они проникли в район на юго-запад от Клостердорфа, исключив все возможности для быстрой контратаки.

Изнуренные боями войска, занимавшие оборону, сумели ценой нечеловеческих усилий остановить прорыв у Клостердорфа; однако этот выступ до 13 февраля удерживался противником. В последующие два дня враг перерезал дорогу на Клостердорф и укрепил только что завоеванные позиции. Русские атаковали позиции 6-й батареи 132-го артиллерийского полка танками, и наши войска были вынуждены перед отходом с позиций уничтожить свои орудия.

Орудия попали в руки врага, и, хотя стволы были повреждены, отчего враг никак не мог ими воспользоваться, это была невосполнимая для дивизии и полка потеря, и это был первый случай за всю войну, когда дивизия оставляла тяжелые орудия врагу, пусть даже временно.

16 и 17 февраля все усилия закрыть брешь в обороне оказались тщетными. Попытки батальонов с южного и западного флангов прорвать советскую оборону не принесли успеха, поскольку враг теперь усилил оборону танками, которые были размещены вдоль дороги. До 18 февраля русские с успехом отражали все атаки, но тут частям 96-й пехотной дивизии удалось очистить эту дорогу. При поддержке частей 132-й дивизии они смогли вернуть артиллерийские позиции с теперь уже бесполезными пушками, все еще находившимися на своих местах.

Горячее дыхание боя опускалось, неся свое возмездие, на тех, кто изнемогал в лесах, болотах и рощицах между Волховом и Ладожским озером. С первыми утренними лучами, проникающими сквозь снег, вставал бог войны, и начинался еще один день смерти. Дремавшие болота просыпались от морозного сна, чтобы ворваться в жизнь, и, как днем раньше, над всей этой белой пустотой воцарялся грохот сражения. Как будто туча, извергающая огонь и сталь, вставал утренний туман и разбрасывал свои семена смерти. Почти две недели призрак смерти крался по покрытым снегом болотам.

Каждый восход солнца приносил с собой интенсивный артиллерийский обстрел, который обрушивался на немецкие позиции. Знаменуя начало дня, непрерывно вели огонь минометы, тяжелые орудия и противотанковые пушки. Когда разрывы снарядов прекращались, солдаты ползли к своим окопам, чтобы встретить коричневые, под цвет земли, волны пехоты, выныривавшей из зарослей в сопровождении танков, которые крушили широкими траками вечнозеленые сосны и ольхи.

Превосходящие силы Советов позволили им пробиться на нескольких ослабленных участках обороны и прорвать основной фронт. Разгорелось яростное сражение за эту транспортную артерию. Целью противника было обойти изолированные группы защитников и нанести удар в глубь территории; однако решимость германских гренадеров, сражавшихся до последнего патрона, позволила им выстоять.

Русская атака завязла в густом подлеске на болоте. Черно-коричневые воронки выделялись на снегу. Оборванные ветки и пни мешали всякому передвижению. Невозможно было понять, где же разместить наше тяжелое оружие для поддержки пехоты. Перемежавшиеся ледяные топи, грязь и густые леса не позволяли выяснить, где устроить оборонительные сооружения перед новой атакой врага.

Ночью Советам опять удалось прорваться в нашем секторе и даже пробиться сквозь эту глухомань до самой дороги, но тут их остановила хорошо замаскированная батарея ПТО. На снегу четко выделялись грязно-коричневые воронки от артиллерийских снарядов, деревья в густом лесу были переломаны и утратили свою зеленую хвою. Поваленные сосны мешали продвижению по болотистой местности. Так куда же выдвинуть тяжелое вооружение пехоты? Откуда может быть предпринята контратака?

Вновь танки противника прорвали нашу оборону, стремясь нанести удар по позициям нашей артиллерии. Четыре огромные стальные машины остались гореть; остальные отошли под защиту советских окопов. После этой неудачной попытки они уже не стали двигаться по узкой дороге, а предпочитали пробиваться через глухомань, а не брать на себя риск быть уничтоженными на открытой местности.

Наши противотанковые части дали соответствующий ответ. Расчеты разобрали пушки, перетащили их через болота на спинах солдат и лошадей и разместили их на пути наиболее вероятных атак. Часто проваливаясь по пояс в ледяную воду и сугробы, пехотинцы углубились в лес, чтобы встретить и отразить врага. Каждый шаг давался с трудом. Каждый метр земли высасывал из солдат энергию. Простой отдых превратился в роскошь; сон был возможен только в периоды затишья между советскими атаками.

Каждый второй день враг бросал в атаку свежие силы. Они казались бесконечным потоком. Оцепеневшие гренадеры, шатаясь, поднимались на ноги, собирались вместе в кучу, как еж, и ждали до последней секунды, когда можно будет открыть ответный огонь. На их ноющих телах грязно-серые камуфляжные костюмы висели, как промокший картон, оттаивая только днем, чтобы снова затвердеть от мороза с наступлением ночи. Между перестрелками измученные солдаты ложились на снег, прижавшись к промокшей земле своими иссушенными, бесцветными лицами и воспаленными глазами. Темная болотная вода проникала сквозь истрепанную форму и леденела на коже. С появлением луны возвращался мороз. Изо дня в день ситуация не менялась: без сна, без блиндажа или укрытия, без роскоши простого огня, чтобы отогреть отмороженные конечности. Мускулы деревенели и не реагировали, болели ноги; в перерывах между боями руки безвольно болтались по бокам.

И вновь пришел приказ, взметнувший нас на ноги. Выскочив из нор после нескольких часов сидения на корточках в снегу, мы рванулись сквозь полумрак в ответ на приказ атаковать. Летя волной вперед, мы были охвачены стремлением убить врага, где бы он ни находился, убить как можно больше солдат, одетых в круглые белые шлемы, уничтожить как можно больше тех врагов, которые ежечасно грозили нанести нам удар и отнять наши собственные жизни. С этой контратакой мы обрели новую жизнь, пока наше наступление, как и вражеское, не остановилось в глубине леса. С каждым шагом приходилось преодолевать снег и грязь. В непроходимых замерзших зарослях были невозможны свободные стремительные удары, в результате которых появлялась возможность схватить врага за горло. Нас затолкали в ад, откуда не было обратного пути. Сдаться означало немедленную смерть. Выжить — значит просто отдалить неизбежное. Наш искореженный мир стал сюрреалистическим и неясным; надвигающийся подлесок, эти сугробы и расколотые стволы деревьев молчаливо хранили секреты, которых они были очевидцами.

Всякий раз, как большевистское неистовство обрушивается на нашу оборону, атака захлебывается, налетев на безымянные ряды гренадеров. Фронт продолжает стоять. Советские атаки неоднократно прорывали истощенные, замерзшие и обескровленные ряды солдат из Восточной Пруссии, Вестфалии, Баварии и Рейнланда.

Когда в ходе одной из советских атак, поддержанной танками, были прорваны позиции у леса и враги устремились к штабу батальона, какой-то прусский фельдфебель попытался подтащить противотанковую пушку к окопам защитников, но не смог установить орудие из-за толстых сучьев и пней. Преследуемый очередями советского пулемета, он побрел сквозь глубокий снег к соседнему орудию, расчет которого погиб за несколько мгновений до этого. Фельдфебель никогда не прикасался к такому оружию, и два гренадера бросились к нему на помощь. Быстро установив прицел, он выстрелил. Ведь это должно сработать! И это сработало. Первый танк резко встал и вспыхнул пламенем, а вскоре за ним — и второй, и на короткое время советская атака запнулась.

Сейчас советские цепи почти полностью окружили ослабленный и выдохшийся немецкий батальон, который находился, как островок, глубоко во вражеском тылу. Батальон успешно отбивал натиск атакующих русских и сумел удержать дорогу, по которой велось снабжение. Почерневшие остовы подбитых вражеских танков вдоль периметра обороны были немым свидетельством тяжелых боев, которые велись в узких границах этого сектора.

Однажды ночью штурмовая группа добилась успеха, уничтожив четыре вражеских блиндажа и одну вражескую противотанковую позицию, но была отрезана от своих и рассеяна в последующей перестрелке. После девяти дней и ночей позади вражеских окопов, без отдыха под безжалостным морозным небом два измотанных в боях ефрейтора на рассвете добрались до наших окопов, неся с собой раненого товарища. Они завернули его в плащ-палатку и, просунув шест через связанные концы, несли его вдвоем, передвигаясь среди врагов в часы темноты, а днем прячась за снежными заносами.

Добравшись до своих, они рухнули от усталости, и понадобилось несколько часов, чтобы они пришли в сознание. Отказавшись от предложения переправить их в тыл для отдыха, они поднялись и побрели в расположение своей роты. Следующую ночь их рота атаковала и захватила вражеский опорный пункт вместе с этими двумя бойцами в своих рядах, уничтожив последний вражеский бастион в своем секторе.

Недели боев в болотах к северу от Смердиньи потребовали последних запасов сил и духа. Пожирающая время неторопливая лесная война выразилась в непрерывных боях против значительно превосходящего нас противника, силы которого были нескончаемы. За стремление вынести наихудшие из всех возможных условий безжалостной природы гренадерам, артиллеристам, саперам и зенитчикам пришлось платить огромную дань.

Главная линия фронта продолжала тянуться вдоль выступа в обороне, удерживаемой нашим полком. 7-я рота была размещена на левом фланге, протягивавшемся с севера на юг в пределах узкой впадины русла Лесны. Затем хрупкая линия загибалась вправо, обращаясь фронтом на юг к краю леса. Потом эта линия исчезала в густом лесу, идя несколько сот метров по прямой, а далее опять поворачивалась вправо фронтом на запад и юго-запад. Внутри этого растянутого выступа, примерно в 30 метрах позади окопов, располагался штаб роты, состоявший всего лишь из окруженной окопом хижины, покрытой землей и снегом. Две ночи назад была произведена корректировка в линии обороны, в результате чего правый фланг был отведен назад, сокращая тем самым линию и уменьшая растущую угрозу окружения и уничтожения. Между окопами была ничейная земля с густыми чащами и хвойными деревьями.

15 февраля вдоль линии фронта царило спокойствие. С наступлением этой тишины беспокойство охватило взводы, удерживающие хилый фронт. Редко можно было услышать лишь роковой шепот зимнего ветра, проносившегося в верхушках деревьев. Этот фронт почти всегда выдавал признаки жизни, будь это редкий треск снайперской винтовки или методичная дробь пулеметов «максим», пробовавших нашу оборону.

Днем раньше Советы провели разведку боем выступа по всей длине. Где бы они ни появлялись — видны были лишь призрачные силуэты сквозь густую чащу и глубокий снег на расстоянии, в лучшем случае, менее пятидесяти метров, — их либо уничтожали, либо отбрасывали. Несмотря на внешнее отсутствие врага, вовсю чувствовалось, что Советы подбираются к нам.

Наш выступ был укреплен за счет левого и правого флангов. В линии обороны были установлены и тщательно замаскированы два тяжелых пулемета. Сектор, где эта линия простиралась за пределы окопов, резко поворачивая вправо, был усилен в течение ночи, для чего мы срубили деревья и сложили тяжелые бревна перед окопами. В этом месте я приказал на изгибе линии установить тяжелый пулемет, поскольку тут можно обеспечить максимальный сектор обстрела, а отделение под командой обер-ефрейтора разместило легкий пулемет в центральном секторе.

Гренадеры, два дрожащих от холода солдата, окопались, заняв снежные норы в 15 метрах друг от друга. После дня напряженного труда в снегу ночь была жестоко морозной; их ноги задеревенели в промерзших сапогах, гренадеры все более цепенели от холода и истощения. Стиснутые в отсыревших и промерзших пределах примитивных земляных укреплений, их жильцы были вообще не защищены от холода, который воцарился в снежных норах, чтобы мучить их.

Вдруг тишину рвущим барабанные перепонки грохотом разорвал тяжелый пулемет «MG», за чем последовал крик: «Тревога! Иван!» Капрал нажал на спуск «MG-42», стреляя быстрыми, короткими очередями в сумерки, а к нему присоединился тяжелый «MG» на окраине леса. Между очередями «MG» слышался треск винтовочных выстрелов. В ответ раздалась негромкая барабанная дробь советских «максимов», к которым подключились пронзительные выстрелы вездесущих советских автоматов. Пули свистели в хвое, сбрасывая нагруженные снегом ветки на землю, и высверливали длинные борозды в снегу, наваленном перед окопами защитников. Фельдфебель у тяжелого «MG» лежал ничком рядом с пулеметом, держа винтовку, быстро работая затвором и посылая одну обойму за другой.

Лес кишел большевиками. Сперва мы заметили их в 30 метрах перед своими позициями, отчего через подлесок доносился треск ветвей и хруст льда под ногами десятков, а может быть, и сотен тяжелых русских сапог. Грохотали пулеметы, к которым присоединились автоматы и винтовки, заглушаемые треском выстрелов и разрывами гранат.

В коротких перерывах от грохота пулеметного огня можно было расслышать крики «Ура! Ура!», а после нескольких секунд стрельбы эти крики сменились стонами, пока убитые, раненые и умирающие падали в снег перед нашими окопами. Перед нашими пулеметными позициями громоздились горы тел, одетых в светло-коричневую и белую камуфляжную форму, и новые русские заполняли бреши, которые вырывали наши горячие стволы в атакующих массах. Лес перед нами превратился в стрельбище, полное мишеней. Не было нужды выискивать цели, потому что русские сами бросались на наши окопы. Прыгая, увертываясь, стреляя, крича, они рвались вперед. Несмотря на охвативший их безграничный ужас, гренадеры оставались на своих позициях, не поддаваясь панике. Как на учебном полигоне, солдаты поддерживали темп стрельбы, имея возможность видеть сектор обстрела прямо перед собой, но не зная, что творится справа или слева от них. Несколько винтовок замолкло; ситуация стала еще более опасной, когда советская атака захлебнулась всего лишь в шести метрах от стволов наших пулеметов.

Около часа отдавался эхом в лесу грохот боя. Не видя конца волнам атакующих, я в отчаянии приказал нашему последнему резерву, маленькому отряду из четырех человек, готовиться к бою. В этот момент ко мне пришла просьба о помощи от взвода на левом фланге. Его позиции грозил неминуемый крах, хотя легкий пулемет продолжал непрерывно стрелять длинными резкими очередями, сопровождаемыми нескончаемыми разрывами гранат, которые доведенные до отчаяния гренадеры швыряли в атакующих.

Убитые и раненые заполнили лес. Наши собственные потери оставались относительно незначительными — двое убитых и трое раненых. Наши потери были легкими в сравнении с тем, что мы нанесли противнику, но тем не менее были невосполнимыми. Стрельба на нашем правом фланге ослабела и окончательно утихла, когда советская атака заглохла. Защитники, четыре-пять усталых гренадеров, оставались настороже, не снимая пальцев со спусковых крючков оружия, медленно остывавшего на морозном воздухе.

Вдруг среди русских возникло движение. Какой-то исключительно высокого роста русский вырос из покрытого снегом леса на расстоянии 30 метров, прокричал неразборчивую команду и махнул поднятой рукой влево. В указанном направлении полезла новая волна атакующих. Ряды набегающих русских рассыпались под огнем тяжелого пулемета, их тела падали на землю, и среди них — высокий русский.

Атака была окончательно сорвана. Большевики застряли на своих местах и стали вести огонь из снежных нор, из-за скошенных ветвей и рваных пней, из скрытых позиций в лесу. Постепенно их огонь стал слабеть, уступив место в воздухе стонам их раненых, которые кричали и бились в агонии перед нашими окопами. Более двух часов они бросались на слабую позицию, защищаемую гренадерами из Восточной Пруссии, Рейнланда, Баварии, Пфальца, Бадена и Вюртемберга.

Я заметил, что тяжелый пулемет замолк и что винтовочная стрельба медленно затихла. В пулеметном гнезде расчет лежал, растянувшись возле своего оружия. Капрал лежал, как будто уснув, за своим дымящимся оружием, изогнутый приклад пулемета все еще был твердо прижат к плечу. Голова наклонилась вперед; тяжелый белоснежный шлем остался прислоненным к дымящемуся питающему лотку пулемета, где патроны поступали в патронник. Он был последним в своем расчете.

Медленно затихли стоны раненых, и тишину прерывали лишь приглушенные шумы: русские пытались отползти назад к своим окопам. Начал падать снег, и я с удивлением заметил, что уже вторая половина дня. Во время атаки лес вокруг нас приобрел иной вид. Огнем из стрелкового оружия были скошены целые деревья. Земля была перекопана и изуродована воронками; с искореженных пней свисали ветви и сучья. Вечнозеленые деревья на линии огня остались без хвои и были похожи на голые столбы, выпирающие из-под снега. Единственный цвет, бросавшийся нам в глаза на фоне этой вымерзшей пустыни, — алая кровь, покрывавшая убитых и умирающих, лежавших перед нашими пушками и пулеметами.

Советы начали вести минометный огонь; в лесу эхом отдавались глухие разрывы. Их атака была отражена лишь за несколько мгновений до того, как наши позиции рухнули бы под напором волн атакующих. В эти последние минуты они прорвали бы нашу оборону, но дело в том, что их силы также были истощены. Расстояние примерно 80 метров нашей обороны удерживалось только густым лесом; из его глубины уже больше не была слышна винтовочная стрельба. Мы отбили атаку советского батальона, из которого в свои окопы вернулись немногие.

Потом мы под риском пасть жертвой снайпера обследовали небольшой интервал перед своей линией обороны, чтобы оценить последствия побоища, а гренадеры подсчитали убитых. Перед нашими окопами лежали более 160 трупов; большинство лежало перед тяжелым пулеметом, установленным в земляном укреплении на окраине леса, а также было разбросано перед пулеметом, за которым находился старший ефрейтор.

Лежащим в снегу нашли также и высокого русского, который возглавлял эту последнюю, фатальную атаку. За пояс у него был воткнут казацкий кинжал, вероятно прошедший вместе с солдатом сквозь многие прошлые бои. На кинжале виднелся тонкий слой ржавчины, а лезвие и ножны были липкими от свежей крови. На ручке имелось двенадцать зарубок, значение которых было очевидно.

«Танк справа, танк спереди, танк слева!» Со всех трех направлений советские танки, главным образом «Т-34», пытались сокрушить оборону дивизии. Не обращая внимания на то, сколько стальных гигантов уже взорвалось и горело под смертоносным огнем наших замаскированных противотанковых пушек, всегда еще больше их катилось вперед, чтобы заменить вышедшие из строя машины. Фронт прерывался, проходя сквозь густые леса между Клостердорфом и Смердиньей. Грохот сражения возрос до крещендо.

Небольшая боевая группа из гренадерского полка Дрекселя продолжала держаться между пнями деревьев, скрючившись в снежных норах, позади сооруженных наспех бревенчатых баррикад. Ее поддерживало ПТО обер-ефрейтора Кирмайера из 14-й противотанковой роты 436-го гренадерского полка, одного из полковых ветеранов.

Сквозь грохот сражения его опытное ухо уловило звук танковых выстрелов, доносящийся справа. Со своей позиции им был виден лишь непроходимый лабиринт пней, груд промерзших бревен, путаница ветвей и корней, при столкновении с которыми захлебнется любая атака. Фермерский сын из Нижней Баварии продолжал ожидать с терпением охотника, вперяясь в лес рысьим взглядом из-за стального щитка противотанковой пушки. К нему подошли другие солдаты из расчета, и они неподвижно застыли на снегу, пытаясь проникнуть взором в эти замерзшие джунгли.

Наконец местонахождение надвигающихся советских войск выдало перемещение стального колосса, проламывавшегося сквозь деревья. Кирмайер жестом приказал остальным прекратить стрельбу, чтобы дать врагу возможность подобраться поближе, пока приближавшиеся ряды атакующих, не зная об этом, вступали в зону огня. За первым танком немцы увидели второй, потом третий, четвертый, сопровождаемый шеренгами русской пехоты, которые, как привидения, пробирались между деревьями. Кирмайер не двигался на своей позиции за щитком орудия, прильнув к резиновому окуляру прицела. Он навел перекрестье на последний танк и твердо нажал на спуск.

Из ствола ПТО вырвался снаряд, ударил по танку и разбросал внутри башни огонь и раскрасневшуюся сталь. Когда с грохотом стали взрываться горючее и снаряды, из горящего танка поднялся густой столб дыма. Стальной корпус фактически заблокировал путь отхода для передних танков, в это же время осыпая окружающий лес осколками и горящим топливом. Кирмайер уже перевел прицел на следующую цель, и после еще двух выстрелов ярко вспыхнул и второй танк. Остальные танки открыли огонь из пушек и пулеметов, слепо стреляя в густой подлесок, будучи не в состоянии отыскать источник вражеского огня. Начали гореть и взрываться третий и четвертый танки. Еще один выстрел из спрятанного ПТО уничтожил гусеницу пятого танка, а его экипаж покинул машину и, избегая обстрела из стрелкового оружия, сбежал в тыл вместе с отступающей пехотой. Этот орудийный расчет потом уничтожил еще три танка — в общей сложности восемь за день.

Когда полковой командир получил рапорт об уничтожении танков и отражении вражеской атаки, он представил командира орудия к награде Рыцарским крестом. К сожалению, в то время боевой группе разрешалось выдавать только один Рыцарский крест, и награда была вручена какому-то генералу, воевавшему к северу от Смердиньи под началом генерала Линдемана. Позднее Кирмайер был награжден Железным крестом за уничтожение танков, что способствовало отражению атаки противника.

20 февраля 405-й и 408-й пехотные полки атаковали противника с севера с намерением отрезать его части, прорвавшиеся по гатям. В ходе тяжелых боев, стоивших нам больших потерь, вечером полкам удалось залатать брешь в обороне и разделаться с очагами сопротивления русских. От точки 38.9 до Клостердорфа путь был свободен, но у наших войск уже не было достаточных сил на то, чтобы отрезать и ликвидировать очередной русский прорыв. За десять дней жестоких боев враг понес такие серьезные потери, что было предпринято наступление на север в направлении Смердиньи, и эта успешная атака позволила нам стабилизировать линию обороны, а изрядно потрепанные дивизии снять с фронта. 28 февраля группа Линдемана, побитая и ослабленная потерями, была временно заменена свежими частями.

Нам объявили, что пехотные полки будут переименованы в гренадерские. Возможно, Верховное командование пожелало продемонстрировать, что через использование ручных гранат в рукопашном бою название «гренадер» покажет признание особых заслуг или способностей в сражении. Нам было все равно, называют ли нас гренадерами или пехотинцами, потому что наше умение пользоваться гранатами не изменится, будут ли нас звать гренадерами или нет.

После отчаянного сражения, в котором советский удар на Гайтолово был отражен, нас сменила на позициях 12-я авиационная дивизия, а мы были переведены на спокойный участок фронта. Длинными колоннами новокрещеные гренадеры отправились с бревенчатых баррикад по гатям, которые вели в тыл. Стало необходимым постоянно менять расположение свежевыструганных дорог и троп, потому что они попадали под частый обстрел находившегося неподалеку противника, когда тот их обнаруживал. Солдаты шли гуськом, неся на своих плечах тяжелое вооружение, а иногда им в этом помогали крепкие сибирские лошадки, которые у нас всегда имелись.

Штаб дивизии был передислоцирован в Попрудку, и новый сектор был ей отведен вокруг района Моордамм. Там мы оставались в спокойствии, приходя в себя после ужасных испытаний в Гайтолове, до 30 июня, когда нас опять сменила 225-я пехотная дивизия. На этом этапе войны мы оказались в районе Любань — Шапки — Ушаки, где мы смогли сосредоточиться на обучении нашего пополнения. После периода подготовки дивизию опять послали на передовую, снова в относительно спокойный сектор на Северо-Западном фронте у «мешка» Погостье.

В остальной период июля 1943 г. командир полка Киндсмиллер пребывал со штабом в маленьком домике с верандой синего цвета. Среди крошечных разбросанных деревень с домами из грубо отесанных бревен крашеное жилище представляло исключение, и небольшой, но привлекательный домик в лесу стал местом вечерних встреч офицеров полка.

Полковник Киндсмиллер, пятидесяти лет от роду, в Первую мировую войну молодым лейтенантом получил ранение, превратившее его в инвалида: его левая рука не сгибалась в локте. Вследствие этого ранения он обычно держал эту руку в жесткой позе, чем-то напоминающей портреты нашего прусского предка Фридриха Великого.

В один из вечеров в середине лета отмечался день рождения командира, и младшие офицеры полка приготовили для него сюрприз. Мы заранее договорились с солдатской радиопрограммой «Урсула», чьи передачи в этом секторе фронта мы слушали каждый вечер, пожелать через нее полковнику счастливого дня рождения и посвятить ему специальную передачу. Когда мы собрались на импровизированное торжество, программа вдруг объявила, что «лейтенанты одного из наших гренадерских полков шлют свои наилучшие пожелания своему командиру в его день рождения, и по этому случаю они попросили сыграть в его честь следующую песню». После этих слов зазвучала навязчивая мелодия популярной песни «Der Nacht-Gespenst» («Ночное привидение»).

Поначалу командир попробовал скрыть свое удивление от этой передачи и нашего выбора, и он типично для себя попытался создать вид, что ему это совсем не по нраву. Конечно, на него произвело впечатление то, что мы постарались оказать ему такое уважение; однако было видно, что наш выбор не отвечал его вкусу. Он открыто заявил, что ему больше понравился бы «Fehrbelliner Reitermarsch» («Кавалерийский марш»). Но тем не менее мы были польщены его реакцией.

В течение следующего дня активность врага в нашем секторе возросла. Советская авиация вновь стала невыносимой помехой, круглосуточно совершая налеты на наши позиции, сбрасывая множество бомб и обстреливая из бортового оружия машины и сосредоточения войск. При нарастающем гуле авиационного мотора солдаты инстинктивно бросались в окопы или искали укрытий под деревьями. Каждый вечер заметно возрастал грохот артиллерии, и над верхушками деревьев проносился отдаленный звук рвущихся снарядов.

Однажды июльским вечером после совещания в штабе полка я заметил полковника Киндсмиллера, одиноко стоявшего на краю синей веранды. Вглядываясь вдаль, на север, откуда нарастал по интенсивности грохот артиллерии, он обратил внимание на цепочку белых ракет, медленно плывших на горизонте по темнеющему небу. Хотя и то, что он произнес, было трудно разобрать с того места, где я стоял, но я услышал, что он тихо произнес про себя, что «богемский капрал» определенно проиграет свою войну.

Я не счел это за осуждение и не воспринимал это как отражение пораженческого настроения моего командира. Его слова просто подтвердили мне то, о чем все мы начали серьезно подозревать. Полковник был прекрасным профессиональным офицером и хорошим солдатом. Он был, как многим из нас на фронте пришлось это признать, абсолютным реалистом. Четыре недели спустя его не стало.

До наших позиций дошел слух, что в штабе дивизии находятся несколько членов фронтовой театральной бригады, совершающей поездку для развлечения солдат. Среди театрального персонала было несколько женщин — новость, которая немедленно завладела всем нашим вниманием. Командир 436-го гренадерского полка полковник Дрексель согласился взять на себя полную ответственность за безопасность и охрану членов театральной труппы, а взамен разрешить им представить свою программу в его полку.

Адъютанту дивизии майору И.Г. Гейеру вовсе не хотелось отпускать из виду дам, за которых он нес ответственность. Майор Гейер тонко чувствовал, что в непосредственной близости от штаба дивизии находились наши боевые части, включавшие в себя три гренадерских полка, один артиллерийский полк, различные батальоны и административно-хозяйственные части, а также масса других частей, требуемых для выполнения армией своих обязанностей. Как хороший штабной офицер, каковым он и являлся, Гейер хорошо понимал проблемы, которые могут возникнуть при принятии этого предложения.

Когда младшим офицерам стало известно, что театральная труппа уже превысила отведенное ей время и что до сих пор предложение полковника Дрекселя не имело успеха, был разработан и представлен «дядюшке Зеппу Дрекселю» план освобождения двух дам из лап штаба дивизии. Ночью была послана штурмовая группа, надлежаще снаряженная копьями и мечами, с обычными бородами и в привлекательных костюмах, отвечавших духу этого случая. Впереди всех шагал «дядюшка Зепп», а сразу за ним охрипший отряд ландскнехтов, которые рвались вперед, как дикая армия Вотана и Флориана Гейера, полностью готовая к спасению девиц любой ценой. Отряд вступил во вражеское логово, развернул пергамент, которым провозглашалось официальное освобождение девиц, и под аплодисменты, размахивая широкими мечами, препроводил девиц через лесную тьму в безопасное расположение своего лагеря. Освобождение девиц подарило нам ночь общения, сопровождаемого выпивкой и песнями, а потом дам возвратили в расположение дивизии.

Спокойный сектор фронта скоро обрел иной характер. Утром 22 июля наша оборона в двух с половиной километрах к юго-западу и трех с половиной километрах к северо-западу от железнодорожной станции Погостье подверглась мощному артиллерийскому обстрелу. После длительной бомбардировки «сталинскими органами» и минометного огня враг нанес сильный удар по участку, удерживаемому III батальоном 437-го гренадерского полка.

Как показал допрос пленных, захваченных после этой атаки, враг планировал скоординировать эту атаку с крупным наступлением на Северном фронте с целью окружения наших войск. Это предполагалось достигнуть путем обходного маневра с востока, после чего наступление бы развернулось на юг, чтобы отрезать выступ, в котором располагались наши основные силы. Этот участок немецким штабом официально именовался «Sappenkopf» («Сапная голова»).

Невзирая на мощный огонь нашей артиллерии, который велся по рубежу атаки, к 12.15 враг смог добиться прорыва шириной 250 метров и глубиной 400 метров к западу от железнодорожной станции Погостье. Этот прорыв, достигнутый благодаря огромному численному превосходству, был нацелен на позиции, которые удерживала 3-я рота 437-го гренадерского полка. На участках двух других рот в этом секторе атака не имела успеха. С помощью резерва мы сумели отбросить советские войска на левом фланге «мешка» и к 15.35 восстановить главную линию обороны, и к этому времени враг был вынужден бросить на поле сражения многочисленных убитых и раненых.

В то же время 3-я рота 437-го гренадерского полка успешно контратаковала противника на правом фланге. Несмотря на интенсивный вражеский артиллерийский огонь, которым он пытался блокировать участок к югу от зоны советского прорыва, оставшиеся части противника были вынуждены либо отойти, либо были окружены и уничтожены.

Враг произвел перегруппировку. Во время затишья, пока он готовил новую атаку, гренадеры поспешно эвакуировали в тыл своих раненых. На передовые позиции на телегах были подвезены ящики с ручными гранатами. Пулеметчики заправляли блестящие ленты с патронами и чистили оружие от песка и грязи. Кто-то появился с термосом холодного кофе и большим брезентовым мешком, полным черного хлеба, который был в спешке проглочен. Медики перевязывали легко раненных, после чего те брали свое оружие и возвращались во взводы.

Приближающиеся взрывы мин оповестили об окончании временной паузы на поле смертельной битвы. И опять Советы предприняли упорную атаку на обоих флангах участка «Sappenkopf», вновь целясь на станцию Погостье, и после полутора часов ожесточенного сражения сумели в 18.00 прорвать позиции на участке «Sappenkopf».

И вновь наши поредевшие резервные части были брошены в контратаку и вновь сумели в течение нескольких часов во второй раз ликвидировать прорыв. Несмотря на сосредоточенный артиллерийский огонь и залпы «сталинских органов», 3-я рота 437-го гренадерского полка к 20.45 отбросила врага от линии наших окопов на расстояние 2 километра к западу от станции Погостье. Благодаря этой успешной контратаке главный удар русских не состоялся. Вражеский план был раскрыт и подтвержден допросами захваченных в плен вражеских солдат, а также многочисленными картами и вспомогательными документами, найденными на поле боя.

Враг понес относительно тяжелые потери, и рапорт полка о текущей ситуации содержал также перечень вражеских потерь: 20 пленных (в том числе 2 офицера), 69 подтвержденных убитых в наших окопах (в том числе 15 офицеров), 100 подтвержденных убитых перед окопами, 270 предположительно убитых перед позициями, а также захваченные амуниция и вооружение: 5 тяжелых пулеметов, 12 легких пулеметов, 2 пистолета, 6 винтовок, 63 автомата, 2 противотанковых ружья и 3 полевых телефона.

После отражения последней атаки перед наступлением темноты, окутавшей бойцов, на фронте воцарилась тишина. В течение ночи можно было расслышать приглушенные голоса из советских окопов, пока тем временем мы готовились к суровым испытаниям, которые нам наверняка придется пройти с рассвета. Когда солнце поднялось над верхушками деревьев, фронт оставался подозрительно спокоен; не поступало сообщений о каких-либо перемещениях противника. К нашему облегчению, более уже не было вражеской активности до тех пор, пока нас на передовой не сменила 121-я пехотная дивизия.

30 июля с советской «вороны» над расположением 437-го пехотного полка были сброшены вражеские пропагандистские листовки такого содержания:

«Для нас война уже закончилась!

Товарищи!

Мы, фельдфебель Людвиг Герберт, обер-ефрейтор Карл Беер, ефрейтор Густав Гольце, солдат Ойген Гизер, солдат Август Бартель, солдат Эмиль Кюлен из 10-й роты 437-го пехотного полка попали в плен во время русской атаки 22 июля 1943 г. Офицеры и солдаты Красной армии обращаются с нами вежливо. Раненым была немедленно оказана медицинская помощь. Русские солдаты даже поделились с нами сигаретами.

Для нас война закончилась. Нам уже не надо бояться русской артиллерии.

Мы теперь знаем, что все, что нам говорили командир батальона майор Шмидт, командир 9-й роты капитан Линднер, командир 10-й роты лейтенант Милка, фельдфебели Бинов и Айнленер о жестокостях и плохом обращении, которое мы испытаем, если попадем в руки русских, было совершенной ложью. Эти нелепые утверждения опровергаются отличным обращением с нами с тех пор, как мы стали пленными Советского Союза.

Передайте привет нашим родным и друзьям.

(Подписи) фельдфебель Людвиг Герберт

обер-ефрейтор Карл Беер

ефрейтор Густав Гольце

солдат Ойген Гизер

солдат Август Бартель

солдат Эмиль Кюлен

А-100. 24.7.43 30 000».

В конце июля 1943 г. я командовал резервной группой полка на позиции Малукса. Как-то днем меня вызвали на командный пункт, где мне сообщили, что приговоренный к смерти солдат будет казнен командой, назначенной для проведения расстрела. Получив ужасный приказ на проведение казни, я попросил адъютанта батальона ввести меня в курс дела. Если на меня возлагается ответственность за смерть одного из наших, для облегчения собственной совести я хотел знать, почему солдата приговорили к такому жестокому наказанию.

Мне объяснили, что один солдат из 5-й роты заметил, как другой солдат украл ящик из груза почты на пути во взвод, откуда он для себя лично вытащил сигареты и продукты. В наших рядах было хорошо известно, что кража такого рода представляет собой серьезное преступление в германской армии, за которое может последовать суровое наказание.

Потом, оказавшись на посту вместе с преступником, солдат, видевший кражу, заявил виновному, что он все видел и что тому следует немедленно вернуть все украденное, иначе об этой краже будет доложено. Вор, очевидно опасаясь последствий своего преступления, быстро бросился к пулемету, развернул его на станке и выпустил в очевидца очередь в упор. Затем швырнул несколько ручных гранат, всегда лежавших наготове на расстоянии вытянутой руки от пулемета, и сымитировал ложный бой с русской разведкой, якобы появившейся перед окопом.

Раненый солдат умер не сразу, его доставили на медицинский пункт с тяжелыми ранами в груди и животе, которые оказались смертельными. Однако, придя на время в сознание, он сумел рассказать военному врачу о сути происшествия. Убийцу арестовали, был срочно созван военный суд. В результате преступника приговорили к смертной казни через расстрел. Для исполнения приговора не было недостатка в добровольцах, и взвод из роты, где служил убитый, обеспечил нужное количество стрелков для приведения решения суда в исполнение.

На следующее утро я начал тщательные приготовления к казни. Из штаба полка я получил инструктаж о том, как это должно быть проведено. Армейские правила требовали установить вертикально и закрепить в земле двухметровый столб, подпираемый сзади. Если есть возможность, за столбом на коротком расстоянии должна находиться стена для улавливания пуль. Неподалеку от штаба полка я построил небольшой песчаный бруствер, напротив которого была установлена невысокая опорная стена.

Спокойно собралась расстрельная команда в сопровождении фельдфебеля с пистолетом «люгер» в правой руке. В случае если осужденный не умрет сразу, фельдфебель должен был произвести смертельный выстрел. Как предписывалось правилами, присутствовал военный врач. Я кратко ознакомил расстрельную команду с тем, как должна происходить казнь. Говоря с солдатами, я в поисках каких-либо признаков нервозности или колебания скользил взглядом по лицам тех, кому придется нажать на спуск. Солдаты выполняли мои приказания и молча стояли в строю на отведенных им местах, отставив винтовки.

Казнь была назначена на 15.00. За несколько минут до указанного времени прибыл военный юрист с несколькими чинами из полевой жандармерии. Спотыкаясь и шатаясь, среди них шел осужденный, с пепельным лицом, все еще одетый в серую полевую форму, но без знаков отличия.

Без колебаний жандармы вывели осужденного вперед, где его быстро привязали к столбу руками за спиной, связанными в запястье. Без каких-либо слов на глаза ему была надета повязка и туго завязана на затылке. Затем конвой отошел от осужденного, и капеллан дивизии шагнул вперед и тихо заговорил с ним.

В воздухе повисла тягостная тишина. Осужденный, казалось, напрягся под веревками, которыми был привязан к столбу; его голова упала на грудь, пока капеллан прошептал ему слова, неслышимые расстрельной командой. С фронта, находившегося в нескольких километрах отсюда, до нашего слуха доносились привычные разрывы снарядов и отдельные винтовочные выстрелы. Несмотря на неоспоримую вину осужденного и необходимость выполнения приказа, нами владели смешанные чувства, когда мы оказались перед немыслимой обязанностью стрелять в одного из своих, стрелять в униформу, которую так долго носили все здесь присутствующие.

В моем мозгу проносились разные мысли. Я хорошо понимал, что в другом месте и в другое время этот человек, скорее всего, жил бы полной и продуктивной жизнью и что эта жизнь была у него украдена, как и у миллионов других, прихотью и безрассудством тех, кто находится вне нашей власти. Мои мысли переключились на его семою, его мать, отца, родственников. Я задавался вопросом, узнают ли они вообще об истинной судьбе дорогого им человека, о том, как встретил он свой конец в России. Фронтовые законы суровы и жестоки, и в этом случае приговор мог считаться только справедливым.

Расстрельная команда оставалась напротив связанного солдата. Я обвел взглядом присутствующих и заметил, что все свидетели и участники происходящего устремили свои взоры на человека, которому было суждено умереть. У людей в расстрельной команде были мрачные, усталые лица, лишенные всяких эмоций. Юрист и медик стояли в отдалении, наверняка вне линии огня, сцепив руки за спинами, стерев всякое выражение с лиц. Только фельдфебель с пистолетом в руке выжидающе смотрел на меня.

Я заметил, что смотрю на часы. Ровно в 15.00, как на парадном плацу, из моего горла вырвалась команда: «Винтовки на изготовку — прицелиться залпом — огонь!»

С грохотом пули разорвали грудь осужденного; его отбросило назад к столбу, из ран брызнула кровь. Он рухнул, повиснув на веревках, когда сознание покинуло его, и несколько секунд висел на столбе. Подошел врач, чтобы осмотреть неподвижное тело. Несмотря на тяжесть ранений, он обнаружил пульс и посмотрел сначала на меня, потом перевел взгляд на фельдфебеля, дав ему знак приблизиться.

Фельдфебель шагнул вперед, поднял руку и в упор выстрелил в голову осужденного, чуть позади уха. Снова подошел медик, осмотрел теперь безжизненное тело и позвал жандармский конвой. Два человека отвязали тело от столба. Подошли еще люди и уложили тело в деревянный ящик. Без слов они исчезли в облаке пыли, поднявшемся вслед за ними на дороге.

Излагая это незабываемое воспоминание словами, я также должен заявить, что этот случай был единственным за все мои годы пребывания на Восточном фронте. Никогда более я даже отдаленно не слышал о подобном инциденте воровства среди фронтовиков.

В августе 1943 г. наша дивизия сменила 121-ю пехотную дивизию, понесшую тяжелые потери в боях на Неве на фронте длиной 10 километров. Со 2 августа 436-й гренадерский полк перешел в подчинение 5-й горно-стрелковой дивизии, которой пришлось выдержать многочисленные атаки врага, усиленного большим количеством танков, и которая потеряла много своих солдат.

Дни, предшествовавшие прибытию 132-й дивизии на фронт, были относительно спокойными; однако 11 августа враг предпринял крупное наступление. Атакуя плацдарм Поречье силами до одного полка, Советы сумели прорваться сквозь слабую оборону, но потом нашей контратакой были отброшены с тяжелыми для себя потерями. Начатая вечером вторая атака вновь была отбита при поддержке нашей тяжелой артиллерии. Ночью войска готовились к продолжению сражения. Стараясь наладить снабжение измученных подразделений, фронтовики постоянно попадали под бомбовые атаки, когда советская авиация совершала налеты. Хотя «раты» («ПО-2») в темноте невозможно было разглядеть, их гудение быстро нарастало; потом они делали разворот и проносились над нашими позициями, сбрасывая множество бомб и поливая землю очередями из своих пулеметов.

12 августа в 9.00 враг начал наступление по всему фронту всей боевой мощью. Его силы состояли из многочисленных цепей пехоты, одетой в коричневую форму, при мощной поддержке артиллерии, танков и значительной воздушной поддержке.

Эти атаки силами до роты, батальона и полка, которые длились весь день, были отбиты либо в ходе жестокого рукопашного боя, либо в сочетании со всеми имеющимися огневыми средствами. За ликвидацию отдельных прорывов отвечала сборная резервная группа. В секторе, который удерживал 437-й пехотный полк, врагу удалось прорвать передовую траншей, и он смог расширить захваченную зону прорыва на юг с общей длиной 300 метров. Контратака резерва оказалась бесполезной по причине массированной огневой поддержки, которую врагу оказывала артиллерия и танки.

За эту ночь в ближнем бою было уничтожено 19 вражеских танков. Отличился фельдфебель Рейн из 7-й роты 436-го гренадерского полка, лично уничтоживший два вражеских танка, а потом взявший на себя командование ротой после того, как командир был тяжело ранен. Поведя роту в бой на превосходящего силами врага, он отбил советские попытки прорвать линию обороны и вбить клин между двумя полками. Его мужество и умение были бесценны, потому что не позволили окружить и, возможно, уничтожить полки.

13 августа в 4.30 русские вновь нанесли удар по нашей обороне и после первоначального успеха, когда они смогли оттеснить немецких защитников, не сумели прорвать далее фронт, удерживаемый уцелевшими гренадерами. В 6.00 мы при поддержке тяжелой артиллерии контратаковали превосходящего нас врага, но смогли лишь незначительно потеснить противника. Когда наша атака выдохлась, противник нанес удар с новой силой и прорвал нашу оборону с помощью танков с одновременной поддержкой тяжелой артиллерии. Пока поле сражения перемещалось то вперед, то назад через леса и болота, Советам удалось прорваться к югу и занять район к северо-востоку от Поречья.

И опять наш полк был брошен в бой. В жестоком, длившемся весь день сражении мы, в конце концов, смогли остановить советское наступление в 17.00 и вернули сектор Поречья. Понеся многочисленные потери, русские остановились у гребня холма, отмеченного как высота 54.1, что примерно в 200 метрах от озера Барского. Это усилие потребовало от нас расходования последних людских и материальных резервов и завершилось успехом только после тяжелого боя, затянувшегося до вечера.

На следующий день II батальон 1-го гренадерского полка, 132-й разведбатальон, 132-й саперный батальон и части III батальона 437-го гренадерского полка были отведены с передовых позиций. Тут же переформированные в боевую группу Шмидта, они были брошены в бой, чтобы восстановить положение в районе, именовавшемся в боевых донесениях как Сандкауле. Несмотря на плотный заградительный огонь советских батарей, атака имела успех, и подразделения, наступавшие на левом и правом флангах, скоро выполнили свои задачи. Русские контратаковали при поддержке авиации, артиллерии и танков. Несмотря на первоначальный успех, из-за подавляющего превосходства наступавших возникла необходимость отвести назад боевую группу Шмидта, тем самым оставив высоты Сандкауле противнику.

После полудня на отход группы Шмидта враг ответил новой атакой. Хотя наша группа весь день вела бои, она смогла отразить вражеский удар и отбросить советские войска. Во время боя группа почти непрерывно подвергалась атакам неприятельских штурмовиков, которые сбрасывали осколочные бомбы и обстреливали атакующих гренадер из бортового оружия. К вечеру главная линия обороны все еще оставалась в наших руках, хотя советские войска и дорого заплатили за свои попытки прорваться и окружить наши части.

Враг воспользовался ночью для переформирования своих сил. По лесу разносился шум из их расположения: вой «фордовских» моторов, сопровождаемый громыханием танков «Т-34», продвигавшихся вперед через советские позиции. На позиции подвезли боеприпасы, солдаты стали перевязывать раненых, а особо тяжелых переправлять в тыл, а сами выжидали того, что, как им подсказывал инстинкт, принесет следующий день.

В ранние утренние часы на огромные лесные пространства пала тишина. Измученные солдату лежали за самодельными баррикадами и теснились в наспех выкопанных стрелковых ячейках, пытаясь заснуть. В серых рассветных лучах вперед выползли снайперы и принялись изучать призрачный ландшафт сквозь оптику своих винтовок в поисках каких-либо намеков на перемещения. Прильнув опытным глазом к резиновому кольцу, защищающему оптику, они медленно осматривали свой сектор обстрела слева направо и справа налево, следуя уложившейся в мозгу сетке, не оставляя без внимания ни ветки, ни расколотого дерева, ни перевернутого кусочка. В это утро снайперские винтовки остались безмолвными: ни одна разведгруппа противника не осмелилась выдвинуться вперед, ни один караул не был выставлен. И ни один советский снайпер не откликнулся и не вступил с нашими в смертельную дуэль. Тишина, опустившаяся на фронт, для наших войск, застывших в ожидании за баррикадами, являлась неоднозначным, возможно, зловещим сигналом. Русские на своих позициях не окапывались.

Солнце поднялось над верхушками деревьев, когда в 9.00 на наши позиции обрушилась авиация. Бомбы рвались посреди окопов, а за ними последовали резкие разрывы мин, разрывавшихся на заранее выбранных целях. Солдаты червями уползали, чтобы спрятаться в глубине своих баррикад, прижимались к земле и дожидались прекращения артиллерийского налета. После долгих минут взрывы затихли, и началась атака. Серо-зеленые фигуры выскочили из своих стрелковых ячеек, держа в руках пулеметы и винтовки, вставили запалы, сложили в кучки свои запасы ручных гранат и встретили атаку.

Густыми рядами советская пехота прорвалась через слабо защищенную линию траншей в двух секторах. Стремясь совершить охватывающий маневр, они ударили в направлении Шлоссберг, Баракен и Еврейское кладбище. Несмотря на артиллерийский обстрел и налеты штурмовиков, гренадеры смогли остановить это наступление.

2-я рота 437-го гренадерского полка отличилась в отражении этой атаки противника, который прорвался в секторе Насья к западу от Гейстервальдхена и пытался нанести удар в южном направлении. Тем не менее, мы понимали, что сейчас необходимо отвести наши войска с высот Сандкауле. Ночью с 14 на 15 августа гренадеры были отведены и спешно усилены резервным батальоном. После этого маневра стало очевидно, что плацдарм Поречье надо эвакуировать во избежание окружения войск, все еще удерживавших свои позиции на этом участке. Ночью с 15 на 16 августа начался отвод, и позиции, кроме стометрового участка к востоку от Насьи, были оставлены.

После этого отхода на участок, который лучше подходил для обороны, угроза прорыва временно была устранена, несмотря на то что мы сдали часть территории. В секторе, удерживаемом дивизией, основная позиция оставалась сохраненной, а многочисленные попытки Советов прорвать оборону не привели к успеху.

В ходе отвода 132-й пехотной дивизии с линии фронта 1-я пехотная дивизия в ранние утренние часы 16 августа сменила изрядно потрепанный 437-й гренадерский полк. Тем вечером 132-я пехотная дивизия начала отход с позиций, а ее официально сменила 254-я пехотная дивизия. Поредевшие числом и измотанные до невероятности, гренадеры успешно защищали фронт в течение почти семи дней и ночей непрерывных боев против значительно превосходящего противника. После этого последнего отступления роль 132-й пехотной дивизии в обороне Поречского плацдарма завершилась.

В ходе этого сражения враг ввел в действие следующие дивизии и танковые части: 364-я стрелковая дивизия в составе трех полков, 374-я стрелковая дивизия в составе двух полков, 165-я стрелковая дивизия в составе двух полков, 378-я стрелковая дивизия в составе двух полков, 311-я стрелковая дивизия плюс один полк, 256-я стрелковая дивизия плюс один полк, 503-й танковый батальон в составе 14 танков, 35-й танковый полк в составе 15 танков, 50-й танковый полк в составе 15 танков, 77-й особый инженерный батальон.

По нашим данным, понесли тяжелые потери от двенадцати до пятнадцати вражеских батальонов. Уничтожено 24 танка, 10 из которых были подбиты в ближнем бою. В ходе яростных советских попыток прорвать линию обороны неприятель понес крайне тяжелые потери. После отвода нашей дивизии сражение к югу от Ладожского озера подошло к концу.

18 августа в 8.00 генерал Линдеман сдал командование 132-й пехотной дивизией своему преемнику генерал-майору Вагнеру. Одновременно удерживаемый этой дивизией сектор официально перешел к 254-й пехотной дивизии. Генерал Линдеман обратился к своей дивизии с прощальным письмом:

«132-я пехотная дивизия

Командующий генерал

Штаб дивизии

18 августа 1943 г.

Солдаты 132-й пехотной дивизии!

Призываемый к другим обязанностям и долгу, сегодня я сдал командование дивизией, которую имел честь возглавлять с 5 января 1942 г. Я мысленно обращаюсь к этому периоду времени с огромной гордостью и удовлетворением. Из каждого боя, из каждого сражения мы выходили с победой. В своих атаках мы громили вражеские войска, часто до их полного уничтожения. В обороне мы оставались хозяевами положения, никогда не отдав врагу ни одного орудия. Спаянная после битвы за Севастополь в шесть батальонов дивизия вновь ударила по врагу в январе 1942 г. и, сражаясь в снегу и во льду, сквозь грязь и дождь, разгромила врага в зимней битве за Феодосию и сбросила его в море. После многих побед в оборонительных боях с февраля по апрель 1942 г. в районе Дальние Камыши 8 мая дивизия прорвала фронт на позиции Парпач и быстро пробилась через Камыш Бурун в гавань Керчи, где мы застали последние транспорты противника, убегающие от нас.

7 июня 1942 г. дивизия была переброшена на север от Севастополя для штурма Ольберга. Нойхаузские высоты были взяты в отчаянной схватке в самых тяжелых условиях. После штурма бастиона, бронированной батареи «Максим Горький», считавшейся на то время самой современной и укрепленной батареей, и взятия форта «Шишкова» вся северная система крепостных укреплений оказалась в руках наших войск. После нашего прорыва через «батарейный язык» на северной окраине гавани дивизия ударила на запад через реку Черную и 1 июля захватила город невиданным и смелым ударом с юга. После этого успеха в специальном сообщении было объявлено о падении могучей крепости.

Затем дивизия была переведена в Северную Россию, где храбрые полки тут же вступили в бой с семью советскими дивизиями в жестокой схватке в течение всего сентября 1942 г. в болотах и лесах Гайтоловского «мешка». На этом этапе кровопролитной битвы все советские попытки прорыва были успешно отражены.

В оборонительных боях под Смердиньей в феврале 1943 г. значительно превосходящие силы противника из пяти дивизий, двух танковых бригад и двух стрелковых бригад рухнули перед железной защитой нашей дивизии. Вражеские потери составили 75 танков из-за упорной обороны, организованной смелыми воинами дивизии, противостоявшими неприятелю, который значительно превосходил по численности.

В последние дни моего командования дивизия успешно отбивала все попытки врага прорвать главную линию обороны в ходе третьей битвы южнее Ладожского озера.

Невзирая на интенсивный артиллерийский и минометный обстрел, несмотря на бесконечные атаки вражеской авиации, происходившие днем и ночью, храбрецы из всех подразделений дивизии с успехом отражали каждую вражескую атаку, нанося превосходящим вражеским силам огромные потери. Когда бы к ним ни обратились, младшие офицеры и унтер-офицеры успешно справлялись со всеми проблемами, отбивая и часто полностью уничтожая вражеские силы, противостоявшие им.

Железный занавес защиты, обеспечиваемый нашими артиллерийскими частями, никогда не подводил нас в разгар сражения. И благодаря своему умению и профессиональным качествам мы смогли отразить атаки самого агрессивного врага, включая танковые соединения. Часто вражеские войска бывали деморализованы или уничтожены нашей артиллерией еще до того, как оказывались в пределах действия оружия нашей пехоты, тем самым оберегая нашу пехоту от многочисленных жертв, которые она понесла бы без этой поддержки.

Наши противотанковые подразделения путем умелого использования различных видов вооружения добились успеха и уничтожили 24 танка противника, семь из которых были подбиты пехотой в ближнем бою. Этот подвиг заслуживает моей особенной признательности! И в этих примерах победа в обороне также была на нашей стороне.

Солдаты! На марше по безводным степям Южной России, в боях на покрытых льдом или горящих высотах Севастополя или на равнинах Керченского полуострова, в грязи и болотах Гайтолова, по пояс в снегу в Смердинье и на испещренных взрывами территориях южнее Ладожского озера и в Насье — везде вы достигали почти невозможного.

Хочу выразить свою бесконечную благодарность и особую признательность моим образцовым командирам, чьи имена будут навечно запечатлены в истории дивизии, а также офицеров и унтер-офицеров, стойких бойцов, которые упорно сражались, невзирая на перевес врага, и чьи бесчисленные подвиги часто оставались незамеченными и нерассказанными, но имели решающее значение для нашего выживания и наших последующих побед.

Я благодарю все рода войск за вашу выносливость и ваше бескорыстное товарищество. Сейчас я покидаю дивизию, которая спаялась в единое целое в огне сражений, пережитых на просторах России, и мои мысли остаются с нашими 4520 убитыми, которые спят вечным сном на берегах Днепра, на полях сражений Крыма и в лесных боях к югу от Ладожского озера.

Я знаю, что заключительные слова, которые я как-то произнес в моем самом боевом приказе в качестве командира дивизии, «вера в заслуживающих доверия», многократно повторялись. Я покидаю свою старую дивизию с неразрывными узами товарищества и единством духа. Я желаю дивизии и каждому ее воину самой лучшей солдатской удачи и заканчиваю с признательностью:

Ура 132-й пехотной дивизии!

Все для Германии!

(Подпись) Линдеман

генерал-лейтенант и командир дивизии».

Глава 8

Дятлы

Август 1943 г. Насья-Грунд, Сандкауле, Еврейское кладбище, Гейстервальд, Поречье, Вороново — вот названия мест небольших сражений, оставшиеся выжженными в памяти тех, кто выжил. Проносясь взад и вперед, смертельные схватки бушевали днями, неделями и месяцами по лесам и болотам под Ленинградом. Это был просто расстрельный полигон, где многие тысячи людей и машин дрались друг с другом, солдаты убивали без сожаления и пощады на этой яростно оспариваемой, искореженной местности. Незначительные перекрестки дорог защищались до последнего патрона; невысокий бугор на болотистой местности вдруг обретал огромное значение и становился цитаделью, где бойцы отчаянно бились до конца. В этих труднопроходимых лесах полегло несчетное число храбрых душ, навечно затерявшееся в безымянных могилах.

Когда-то здесь был густой зеленый лес с частым подлеском и величественными соснами. Воздух наполняло пение птиц, доносившееся из обильно разросшегося кустарника и с верхушек березовых и ольховых рощ. Но тут пришли армии. Землю разорвали на куски и переворошили бесчисленные потоки бомб и артиллерийских снарядов. Свежая зелень лесов уже не осмеливалась показываться на свет, чтобы вновь не оказаться уничтоженной. Природа в страдании отвернула свое лицо от этой картины воронок от гранат и снарядов, мощных стволов деревьев, расколотых пулеметными очередями, лесных просторов, подожженных трассирующими пулями, где остались одни почерневшие стволы, между которыми солдаты рвутся в бой, согнувшись под тяжестью военного снаряжения: винтовок и автоматов, холщовых сумок со смертельным грузом ручных гранат, стальных серо-зеленых коробок с лентами пулеметных патронов, противотанкового оружия и мин. В бесшабашном отчаянии они увертываются от разрывов снарядов и ищут малейшего укрытия, где можно отряхнуться от земли. Рваные конечности умирающих деревьев в агонии тянутся к небесам, лишенные каких-либо ростков и жизни в этом аду, сотворенном человеком. В небе, затянутом дымом и пылью сражений, солнце видится лишь как оранжевое зарево, пытающееся проникнуть сквозь воздух, забитый обломками и осколками.

Когда-то тут был ручей, кристально чистый, пробивающий себе путь к реке Волхов и в конце концов впадающий в Ладожское озеро. В прежние годы сюда приезжала интеллигенция и зажиточные люди из Петербурга, чтобы насладиться этими буйными лесными навесами, где можно найти убежище от августовской жары и духоты города. И вот земля Насьи раздавлена и разорвана, когда-то чистый стремительный ручей засорился и забит грязью, взбаламучен и отравлен трупами, этими ужасными осколками войны, которыми забиты леса. Зеленые луга, питавшиеся чистой водой, превратились в грязные болота, перемешанные и отравленные злом, которое обрушилось на эти места. Воздух насыщен и пропах зловонием, исходящим от мертвых солдат и лошадей, нелепо распухших от летней жары.

Прежде здесь стояла деревня, примечательная своими живописными домиками с черепичными крышами, покрытыми слоем мягкого мха. Окна обрамлены тщательно подогнанными ставнями и стеклами, украшены тонкой резьбой стилизованного русского орнамента, сделанной давным-давно. У домов, как правило, крытый вход, окаймленный скамейками. Здесь вечерами сиживали Григорий и Иван с Дуней и Тамарой, покуривая папиросы и посматривая в вечернее небо, то самое небо, столь изумительно описанное Николаем Гоголем в «Мертвых душах».

Но пришли солдаты. Вначале были уничтожены жилища — от них остались лишь черные безобразные кучи пепла, из которых неуклюже и вызывая боль в душе вздымалась труба. Вскоре разрывной снаряд, пущенный далеким русским орудием, снес эту трубу и печь, добавив к чернеющим руинам эту груду обожженного кирпича и известки.

Потом эти руины заняли полдюжины гренадер. Они поспешно вытащили из-за своих поясов шанцевый инструмент и врубились в грунт, закапываясь под почерневшие бревна и пепел. Затем они сложили кирпичи из разрушенной трубы и притащили несколько сломанных стволов деревьев, чтобы укрепить свою боевую позицию. Используя умение и опыт, обретенные во многих прежних боях, они построили свою крепость, обращенную на восток, и оборудовали огневую точку в руинах. Удовлетворившись результатами своего полудневного труда, они установили свой пулемет и приготовили ручные гранаты, сняв предохранительные колпачки с основания деревянных ручек, потом сложили их рядом в аккуратную пирамиду. Солдаты открыли коробки с боеприпасами, проверили и зарядили ракетницы. Потом стали ждать темноты, когда придется отбивать новую атаку.

Ночью тьму внезапно разорвали взрывы, вспышки от стрельбы осветили ряды похожих на привидения фигур, быстро продвигающихся по лесной поляне. Гренадеры схватились за ручные гранаты и скрючились за своим пулеметом; сердце бешено колотилось, ужас сковал конечности. Вдруг над их шлемами защелкали и засвистели пули русских автоматов. Одним махом солдаты пулеметного расчета выдернули чеки ручных гранат, швырнули гранаты в темноту и застыли в ожидании. Над маленькой группой пронеслись взрывные волны, а вслед за ними — стоны раненых русских. Схватив пулемет, старший расчета стал стрелять в темноту короткими очередями. Остальные присоединились к нему, открыв огонь из винтовок и автоматов. Крики стали слабеть, и послышался жуткий шум тел, проламывающихся сквозь кустарник, — это отступал вражеский патруль.

В неясном свете магниевых вспышек силуэты атакующих растворились в темноте; разведка была временно отброшена. Гренадеры пригнулись в своих стрелковых ячейках и приготовились к новому налету, а над искореженной местностью поплыл безошибочный пульсирующий шум моторов. Шли танки. Немецкие артиллерийские батареи начали стрельбу залпами по вражеским позициям через головы солдат в руинах; разрывы снарядов крупного калибра заглушали рев моторов и грохот тяжелых стальных траков. Русские танки притормозили, заколебались и застыли в ожидании.

С рассветом начался артиллерийский налет, обрушивший снаряды из более чем тысячи орудийных стволов неприятеля. Русские господствовали в небе, и советская авиация сбрасывала противопехотные бомбы и поливала немецкие позиции из пулеметов и пушек. Гренадеры изо всех сил вжимались в землю. В воздух летели огромные куски кирпича и камня; глиняные стенки огневой позиции рухнули на тяжелые грязно-серые шлемы гренадер. Земля тряслась и дрожала в агонии. Какой-то солдат надвинул свой шлем на лицо, бесполезно стараясь спрятаться от этого кошмара — ничего не слышать, ничего не видеть и ничего не чувствовать.

В этот момент заряжающий Григорий Богаткин, Балтийский фронт, загнал еще один 152-миллиметровый снаряд в уже раскалившийся казенник своей гаубицы. Это наступление велось 364-й гвардейской дивизией и 35-й танковой бригадой. Снаряд прогрохотал в воздухе, врезался в землю и взорвался, похоронив четырех съежившихся солдат в серо-зеленом под кучей земли и обломков. Там, где эта четверка пряталась, пригнувшись, на своей позиции, осталась одна воронка. Из земли торчала одинокая рука, на которой тускло поблескивало золотое обручальное кольцо.

Когда этот град артиллерийского и ракетного огня переместился вперед, двое из шести, зарывшихся глубоко в землю, оставшиеся в живых, пришли в себя и зашевелились. Они очутились рядом со своим «MG», наполовину засыпанные песком и камнями. Их крошечный окоп обвалился под этим обстрелом. Сквозь лесную чащу они отчетливо различали жуткий и знакомый шум грохочущих двигателей. Шли русские. Танки «Т-34» в сопровождении пехоты.

Неясные силуэты стали появляться на поляне из края леса. Эти двое попытались открыть огонь из своего «MG», того самого оружия, которое так верно защищало их в прошлых сражениях. Но вместо быстрой, резкой очереди, столь характерной для германского автоматического оружия, раздался лишь одиночный выстрел, потом тишина — заклинило подачу ленты. Командир расчета развернул пулемет, и оба отчаянно принялись высвобождать затвор. Налегая всем весом на оружие, они безуспешно пытались очистить патронник и своими тяжелыми армейскими ботинками заставить рукоятку затвора отойти назад. Механизм остался замершим, без движения.

Громыхание танковых траков приближалось: враг подходил; все ближе слышались крики «Ура!» атакующей пехоты. Один из гренадер вскочил на ноги и бросился к другой позиции в поисках другого пулемета, но нашел там только пустую воронку, на краю которой из земли высовывалась лишь одинокая рука. В этот момент сержант-артиллерист Иван Черников в головном танке 35-й советской механизированной бригады нажал на спуск своей 76-миллиметровой пушки. Осколки перерубили обе ноги гренадера ниже колен. С криком гренадер упал на землю и стал звать на помощь. Но никто не услышал этих криков, и он пополз в тыл, таща за собой обрубки своих ног.

Танк подошел к уже беззащитной позиции. Под тяжелыми траками взорвались две связки гранат, не причинив никакого вреда. Танк наехал на пулеметное гнездо «MG», постоял и, взревев двигателем, развернулся на гусеницах, сокрушая ячейку, скрыв из виду все следы отчаянно обороняемой позиции.

«Т-34» рванул вперед и громил немецкую линию обороны до тех пор, пока не повстречался со своей судьбой. 88-миллиметровый снаряд с замаскированного «тигра», поджидавшего под густыми ветвями и листвой, пробил башню русского танка, сорвав ее с корпуса, и огромная машина загорелась. Лес задрожал от сердитого грохота стрелкового оружия, который постепенно затих. Еще одна атака была отбита.

Первый батальон уже не отзывался. На штаб дождем обрушились снаряды и похоронили командира батальона капитана Гузеля и адъютанта лейтенанта Фогеля вместе со всем штабом. Радиостанция была разбита вдребезги; радисты убиты. Множество раненых побрели, или поползли в тыл, или были доставлены на плащ-палатках солдатами, которые, ковыляя, под градом артиллерийского огня и минометным обстрелом из «катюш» устремились к полевому госпиталю.

Наспех я собрал маленькую группу гренадер и подготовил их к атаке вместе с полковым резервом, который теперь состоял всего лишь из объединенного пехотно-саперного взвода. Быстро двигаясь сквозь оглушительный грохот боя, мы перебегали из одной воронки к другой, пуская в ход автоматы и ручные гранаты, пока не добрались до Сандкауле. Там мы захватили в плен несколько оцепеневших русских, многие из которых были ранены и неспособны к отступлению.

Ночь не принесла отдыха. В небе шипели ракеты, освещая серебряным светом искореженную землю, показывая дорогу русским бомбардировщикам, куда доставить их смертоносный груз. Еврейское кладбище защищала небольшая группа солдат под командой капитана Шекенбаха, и ей в тыл просочились русские штурмовые группы. Ночью наши связные и подносчики боеприпасов попадали под спорадический огонь из темноты.

Я отобрал с собой две группы старых вояк, имена которых мне были хорошо знакомы, людей, которые, я знал, никогда не подведут: Каммермайер, Герфельнер, Обермайер, Юкель, Макльсдорфер, Файерштайн, Вагнер, Ганзер, Мартин, Гольцман, Курц, Дозер, Гах, Гип и другие. Мы быстро приготовились к бою, набив голенища сапог и пояса ручными гранатами и запасными магазинами для автоматов. Было взято три пулемета. В последний момент мы пустили по кругу несколько фляг, безнадежно пытаясь утолить нервную жажду.

Мы погрузились в темноту и двинулись по испещренному воронками полю, перебегая от укрытия к укрытию, стреляя в окопы и стрелковые ячейки, крича и разбрасывая перед собой, направо и налево ручные гранаты. Перед нами возникали ускользающие тени в защитной коричневой форме, фигуры в оливкового цвета круглых шлемах с небольшими вещмешками за спиной, типичными для советских солдат. Они разбегались в темноту, как кролики в ночи, и мы взяли семь пленных.

За нами следовала группа со снабжением, и она отыскала нас на Еврейском кладбище. Там мы с жадностью набросились на термосы с пищей, молча поглотили скромный рацион, состоявший из холодного бутерброда с колбасой.

Бой бушевал семь дней и ночей. Окровавленные и измотанные полки враждующих сторон отказывались отступить или взять передышку. Отход означал разгром. Остановиться означало погибнуть. Для переживших этот ад эти болота и леса, эти искореженные пни и истерзанная земля остались жгучими воспоминаниями о сражении, из которого многие ушли только через смерть.

В конце концов 16 августа из-за тяжелых потерь основная часть дивизии была снята с фронта к югу от Ладожского озера. На передовой остался 437-й полк, а 17 августа командование 1-й Восточно-Прусской пехотной дивизией, все еще занимавшей передовые позиции, принял полковник граф Шверин фон Крозиг.

Ночью полковник Киндсмиллер, командир моего полка, прибыл на передовую в расположение командного пункта 11-й роты. Подразделение все еще отчаянно цеплялось за свои позиции на Еврейском кладбище. За семь долгих дней ожесточенных боев и под прямым огнем бронемашин, артиллерийским обстрелом и тоннами бомб, сброшенных бесконечными волнами советской авиации, капитан, прозванный Упрямым Фердинандом, отказывался уступить превосходящему по силам противнику, атаковавшему высоты Еврейского кладбища. После советского прорыва в левом секторе его позиция стала опорным пунктом и главной силой в отражении волн атакующих, чем помогла избежать крушения всего левого крыла. Хотя советской пехоте и удалось проникнуть в тыл его позиции и окопаться посреди артиллерийских и бомбовых воронок, 11-я рота продолжала держаться.

Той же ночью капитан Шекенбах вызвал своих связных. Девятнадцатилетний посыльный из 2-го взвода ефрейтор Флек пополз по перекопанной земле и, где возможно, побежал от своего взвода к штабу роты. Хотя ландшафт постоянно менял свой вид под непрекращающимися обстрелами, он инстинктивно находил дорогу в темноте. Бросаясь на землю и неподвижно лежа, пока шипящие ракеты освещали небо, Флек в конце концов прибыл в штаб, с трудом переводя дыхание, взмокший от пота. Перебросив через плечи и на шее, он принес четыре русских автомата, которые собрал по пути с убитых русских, разбросанных по залитой луной местности, пока пробирался через ничейную землю. Это оружие особенно ценилось как предмет торговли со снабженцами из тыла, и опытный гренадер никогда бы не прошел мимо такой возможности.

«Из-за русского прорыва наши линии снабжения оказались перерезанными», — объяснил Упрямый Фердинанд. Было дано задание пяти связным: пробраться сквозь русские окопы и вернуться с запасом продуктов на два дня.

За это время полковник Киндсмиллер закончил свой инструктаж, и пятерым связным было приказано сопроводить его назад в штаб полка. Связные несли по два термоса с едой на человека, подвесив один на груди, а другой — закрепив вожжами на спине. Кроме немецкого «МР-40» или трофейного советского автомата «ППШ», они взяли с собой гранаты, засунув их за пояса и в голенища сапог. Так что нагруженные своим имуществом, они погрузились в темноту. Полковник шагал в центре группы, держа свою застывшую руку в характерной позе за спиной.

Пока группа пробиралась во тьме по истерзанному ландшафту, ориентироваться становилось все труднее. Пройдя несколько сот метров, передовой связной едва успел приблизиться к краю большой снарядной воронки, как чуть ли не в упор застучал тяжелый пулемет. Одновременно с шипением в небо взлетела и взорвалась ракета, осветив местность. Ефрейтор Флек инстинктивно бросился на землю, и в то же мгновение над головой затрещали пулеметные очереди. Он освободился от термосов с пайком и скатился в воронку, где обнаружил четырех готовых к бою солдат, стволы их оружия уже выглядывали из-за края воронки, а с ручных гранат уже были сняты предохранители. Они тут же предположили, что попали в засаду, и приготовились отдать свои жизни подороже.

В последовавший за этим короткий миг тишины они признали приглушенные немецкие голоса: со стороны пулеметного гнезда во тьме донесся шепот. Один из связных крикнул:

— Не стреляйте, мы — свои!

Пулемет молчал. В воронке солдаты бегло пересчитали себя. Кого-то недоставало. Спустя несколько секунд связной из 2-го взвода нашел неподвижное тело Киндсмиллера, лежавшего в десяти шагах от воронки. Связной подтянул тело вперед за плечи и обхватил неподвижного офицера за грудь. Руки полковника оказались липкими и теплыми. На помощь связному тут же пришли другие. Они расстегнули мундир Киндсмиллера и обнаружили рану прямо напротив сердца.

Девятнадцатилетний ефрейтор взвалил тело своего командира на плечи и побрел к пулеметному гнезду «MG». Этот пулеметный расчет из соседнего полка никак не мог себе представить этой катастрофы и от ужаса потерял дар речи, когда узнал, что своей очередью убили своего командира.

Положение в этом секторе фронта было настолько шатким, что все часовые были вынуждены оставаться настороже, не снимая пальцев со спусковых крючков в ожидании очередной атаки. Всего лишь за несколько часов до этого несчастного случая в этом же самом месте был отбит проникший за передовую русский разведывательный отряд, и всякий шум и передвижение перед линией фронта воспринимались как вражеская активность.

Этот трагический инцидент стоил нашему полку его самого талантливого и уважаемого командира. Полковник Киндсмиллер прошел со своими солдатами с момента формирования полка в Нижней Баварии через Балканскую кампанию и все боевые действия в России. Его смерть явилась тяжелым ударом как для полка, так и для дивизии. Спустя два дня он был погребен среди своих солдат на кладбище в Сологубовке. Говорят, что похороны были проведены в присутствии командира дивизии и армейского корпуса с отданием всех военных почестей.

Это кладбище служило для дивизии местом погребения в течение двух сражений на Ладожском озере, а рядом с ним располагался дивизионный медпункт. На кладбище в тени хорошо сохранившейся греческой ортодоксальной церкви был воздвигнут большой березовый крест. Несколько месяцев спустя германская армия покинула этот район, и на солдатских могилах не было оставлено ни одного креста. Часто, чтобы не снабжать советскую разведку информацией в отношении воинских соединений, воевавших в этих краях, а также чтобы скрыть от врага имена и количество павших воинов, с военных кладбищ при отходе удалялись любые признаки захоронений и метки. После войны советское правительство приложило дополнительные усилия, чтобы уничтожить всякие оставшиеся отметки или монументы, которые захватчики могли воздвигнуть в честь своих погибших. Сейчас те, кто пал на обширных просторах на Востоке, лежат в безымянных могилах.

Пока армия продолжала свои попытки удовлетворить на полях сражений неослабевающий аппетит своих военных лидеров, фельдфебели и унтер-офицеры стали играть все более важную роль в руководстве боевыми силами. Но становой хребет армии составляли вечные «старики-ефрейторы», многие из которых стали унтер-офицерами.

Бытовала шутка, отражавшая общую атмосферу и место, которое занимали фронтовики на Русском фронте. Предположим, победоносные армии возвращаются с Востока, и по этому случаю в Берлине устраивается грандиозный парад. За марширующими колоннами наблюдают тысячи зрителей, выстроившихся вдоль Унтер-ден-Линден, и под Бранденбургскими воротами проходят великолепные ряды войск во всем своем величии. Впереди всех едут генералы и их штабы в ослепительно сверкающих штабных автомашинах с развевающимися полковыми знаменами. Сразу за ними следуют командиры соединений, сопровождаемые своими штабистами, с блестящими наградами на груди, с форменными саблями на боку. Позади них катят грузовики связистов, снабженцев. Потом выходят батареи полевой артиллерии, тяжелые пушки тащат вездеходы и упряжки выхоленных лошадей, у которых вся сбруя начищена до блеска и находится в совершенном порядке. Всю процессию возглавляет рейхсмаршал Геринг, одетый в великолепный белый мундир, окантованный малиновым цветом и золотом. С шеи на грудь свисает Железный крест с дубовыми листьями. Все его окружение для большего эффекта посажено в вездеходы.

Парад заканчивается, музыка в конце концов стихает, и толпа, получившая надлежащее впечатление, начинает расходиться. И тут на отдалении от величественного парада в поле зрения появляется оборванный солдат — один из извечных ефрейторов. Его потрескавшиеся и изношенные сапоги свидетельствуют о расстоянии, которое он прошагал из степей России. В изорванной и выцветшей форме, дополненной кусочками русского военного снаряжения, он щеголяет недельной давности щетиной и нагружен противогазом, шанцевым инструментом, котелком, плащ-палаткой, винтовкой и ручными гранатами. Потертые и измятые боевые ленточки, приколотые к мундиру, говорят о многочисленных боях и ранениях, им полученных. На подходе к Бранденбургским воротам его останавливают и спрашивают, какой вклад он внес в победу. Он качает головой, лицо выражает замешательство, и следует ответ: «Никс понимаю!» Он, единственный уцелевший из разбитых пехотных полков, сражаясь в течение долгих лет на Восточном фронте, забыл немецкий язык.

Старые ефрейторы в случае ранения или, реже, выхода из строя по болезни изо всех сил стараются избежать отправки в запасную роту или в другую, вновь формируемую часть. По своему опыту они знают, что у них больше шансов выжить в своей старой части, где все знают друг друга и знают, от кого зависит их жизнь. Отдельные части были укомплектованы из офицеров и унтер-офицеров, вместе за долгие годы на фронте испытавших лишения и страх, и для них то, что они вдруг оказались оторванными от привычного окружения и знакомых лиц, могло произвести травмирующий эффект. При каждой потере испытанного в сражении бойца часто эту брешь можно заполнить лишь персоналом из тыловиков, штабистов или частей люфтваффе, у которых либо малый, либо вообще никакого боевого опыта службы в пехоте. И когда сокращались ряды старых ветеранов-ефрейторов, соответственно, росли потери среди молодых солдат.

Как-то вскоре после того, как нас сменили на передовой, к нам прислали группу резерва. Какой-то фельдфебель привел солдат в их новую роту, и, как обычно, я побеседовал с новичками, спросив у каждого из них имя, профессию, чем занимался в прошлом и т. д. Среди них было четыре солдата из Эльзаса, и один, невысокий крепкий ефрейтор, смутно показался мне знакомым. До меня вдруг дошло, что это тот самый «кухонный бык» из запасного батальона, где я получил основную подготовку, будучи новобранцем.

Я спросил его, служил ли он когда-либо в противотанковой роте в Дармштадте, и он с радостью ответил: «Да, господин лейтенант!» Далее я попросил его зайти потом ко мне в штаб роты. Он прибыл в назначенное время, одетый по полной боевой форме, включая противогаз и шлем. Поначалу я дал ему расслабиться, заведя легкий разговор, а потом поведал ему, что в прошлом я был рекрутом под его командой. Он тут же превратился весь во внимание, а на лице появилось выражение боли, когда я стал вспоминать о многочисленных случаях преследований и устных оскорблений, которые мы с товарищами испытали во время его опеки.

Я особо упомянул один интересный инцидент, когда он заметил две маленькие засохшие капли кофе на большом алюминиевом бидоне из-под кофе, который мне довелось чистить. После этого он стал меня поносить, оскорблять, и я узнал обо всей важности чистоты для благополучия армии. Остаток дня я был вынужден провести за чисткой кухонной утвари до тех пор, пока он не удовлетворился состоянием каждого предмета. Тут я похлопал его по плечу, доставив ему огромное облегчение, и обратил внимание на то, каким невероятным испытаниям приходится подвергаться, прежде чем стать солдатом. Он проявил себя смелым и очень надежным бойцом этой роты.

22 июля русские превосходящими силами атаковали Заппенкопф, и нас бросили в бой как полковой резерв, чтобы залатать брешь от прорыва. В ходе суровых боев один двадцатилетний эльзасец был тяжело ранен, отчего потом скончался, пока его несли в полковой госпиталь. Тем же вечером его взводный фельдфебель собрал все личные вещи солдата. Уже установилось правило, что надо отделять вещи, которые следует отправлять родственникам погибшего, от тех, которые семье не потребуются. Выполняя эти неприятные обязанности, этот фельдфебель подошел ко мне и попросил разговора наедине. И вручил мне письмо, написанное матерью погибшего солдата:

«Наш дорогой сын, вот тебя отправили в далекую Россию как немецкого солдата. Придет во Франции для нас время, когда солнце вновь засияет. Мы слышали, что русские очень хорошо обращаются с эльзасцами. Соседка мне рассказывала, что написала своему мужу, умоляя его сдаться в русский плен. Бросай свою винтовку и уходи к русским. Наверняка они с тобой хорошо обойдутся».

Далее шли слова, какие пишут обезумевшие матери своим сыновьям, воюющим вдалеке от дома. Оставив это письмо на мое попечение, фельдфебель молча удалился. Моим долгом было передать это письмо вверх по команде. Но я этого не сделал, хотя было совершенно очевидно, что автор письма не верила и не желала «окончательной победы» для Германии. Также было совершенно ясно, что мать солдата была готова рисковать даже собственной жизнью, чтобы спасти своего сына от судьбы, которая выпала столь многим на Восточном фронте. Я принял сознательное решение не добавлять дополнительных трудностей семье солдата. Тот факт, что недовольная мать в Эльзасе не поддерживала военных усилий Германии или нашу политическую систему, наверняка не решал вопроса нашей победы или поражения в этом воюющем мире. Потеряв сына, она уже пострадала куда больше, чем может вынести мать.

28 августа 1943 г. я отмечал свой двадцать третий день рождения на операционном столе полевого госпиталя. В верхнюю часть левой руки попал осколок от снаряда, пущенного русской артиллерийской батареей южнее Ладожского озера. Несмотря на поверхностную медицинскую обработку, в рану проникла инфекция, и возникло подозрение, что зазубренная сталь занесла вместе с собой в рану кусочки моей формы. Осмотрев рану, полковой хирург доктор Хегер распорядился сделать операцию, для которой использовал анестезию. Эта анестезия, как утверждали, вводит пациента в транс, в котором тот честно отвечает на все задаваемые ему вопросы.

Придя в себя, я узнал, что собралось много моих товарищей по полку — Фриц Шмидт, Буке, Дойшель, Рех и другие, — желавших лицезреть эффективность сыворотки правды. Доктор Хегер поддакивал, а они выглядели очень убедительно, рассказывая мне невероятные вещи, которые я говорил, находясь под воздействием этого средства. Неудивительно, что большинство задававшихся вопросов касалось некоторого опыта в обращении с женщинами. Во избежание таких обычных последствий анестезии, как тошнота и рвота, мне дали бутылку вишневой наливки с расчетом, что я поделюсь ею со всеми присутствующими. Вечер выпивки и пения прерывался лишь новыми шутками и слухами, которых сейчас было множество — конечно, на мой счет, — касавшихся моей предполагаемой общественной жизни, как это выявилось во время операции.

Несмотря на боль и повышенную температуру от ранения, я оставался в своей части до того момента, пока несколько дней спустя не пришел приказ на отпуск. Скоро я поехал домой в сопровождении доктора Хегера и капитана Деделя. В конце нашего отпуска мы встретились, как и намечали, в Любани, где сели на поезд, который увез нас обратно в наш полк в глубине Советской России.

Плацдарм Волхов — Кириши

Части 132-й пехотной дивизии, снятые из районов к западу и югу от Поречья, были переброшены в район Драчево для проведения операции в секторе, который до этого удерживался 81-й пехотной дивизией на плацдарме Волхов — Кириши. За исключением отдельных стычек между разведгруппами обеих воюющих сторон да отдельных перестрелок по периметру плацдарма, отведенный дивизии район оставался спокойным. 27 августа полковник Альтман, командир 438-го гренадерского полка, был убит во время осмотра передовой Киришского плацдарма.

11 сентября без предупреждения было приказано подготовить план предстоящей эвакуации плацдарма 81-й, 132-й дивизиями и частями 96-й дивизии. Также полагалось оставить позиции в районе Кусинка и Миаграй.

14 сентября началась подготовка к эвакуации. Весь излишний материал, не нужный для боевых частей в ближайшее время, был либо вывезен, либо уничтожен, включая резервное артиллерийско-техническое оборудование и топливо. Перевозка материалов была произведена за пять дней, а по выполнении завершающих работ все имущество, представляющее ценность для врага (мосты, дороги, железные дороги, жилища и колодцы), было подготовлено для уничтожения саперными частями. Небо затянулось густым черным дымом, когда солдаты, готовясь к отходу, стали методично сжигать все материалы и оборудование, оставшееся на месте.

По плану для эвакуации и отвода боевых частей требовалось пять дней. Для того чтобы не дать возможности противнику догадаться об отступлении, некоторые узлы были превращены в опорные пункты, которые надлежало оставить только в заключительный этап операции. В числе этих опорных пунктов были некоторые районы в пределах Киришского плацдарма и важные позиции вдоль железной дороги.

Приказ об эвакуации стал выполняться в ночь с 1 на 2 октября с выводом 2-й роты 437-го гренадерского полка, которая считалась на плацдарме резервом. Для вывода целой дивизии, ныне состоявшей в основном из артиллерии на конной тяге и пехоты без автотранспорта, в наличии была только одна железная дорога. Тем не менее, эвакуация была проведена безукоризненно, без помех со стороны противника и без потерь в людях и технике.

Тем временем линию фронта удерживали еще двадцать четыре часа, пока гренадеры не покинули в полночь свои позиции. Вскоре после того, как последние взводы отправились в путь из «мешка», враг начал осторожно разведывать пустые немецкие позиции силами разведпатрулей и частей легкой пехоты.

Однако до полудня 5 октября не было никаких крупномасштабных перемещений войск противника, когда были замечены облепленные пехотой танки, двигавшиеся в район Ирса — Дуброво, и они вскоре были накрыты артиллерийским огнем. После того как ночью со 2 на 3 октября последние изнуренные боями солдаты перешли Волхов, сработали подрывные устройства, полностью уничтожившие железнодорожный мост, ставший непригодным для использования его противником.

К полуночи 5 октября дивизия занимала новые позиции в Кусинке и завершила приготовления к обороне. С отводом последних арьергардных частей 437-го гренадерского полка и 132-го разведывательного батальона к утру 6 октября операция «Hubertusjagd» («Охота в день святого Губерта») подошла к концу.

В тот месяц мы еще получили пропагандистские листовки от Красной армии:

«К солдатам 7-й роты 437-го пехотного полка 132-й пехотной дивизии!

НЕМЕЦКИЕ СОЛДАТЫ!

Гитлер привел вас к катастрофе. В попытках скрыть этот факт ваше Верховное командование ведет речь о «гибкой обороне» и «сокращении линии фронта».

Гитлеровская клика ведет войну на Восточном фронте в течение двух лет, в которой убиты миллионы молодых немцев, а еще больше миллионов стали вдовами и сиротами, и только ради так называемого «сокращения линии фронта».

Вы сами можете судить о завоеваниях «гибкой обороны», в то время как Красная армия уже отбросила немцев за берега Днепра. Заняла город Запорожье, отрезала Крым, а сейчас успешно воюет в пригородах Киева и Гомеля. Германская армия умирает от потери крови на Восточном фронте.

Фашистские диктаторы уже заявляли, что вы должны пожертвовать собой ради победы «блицкрига». Теперь они заявляют, что вы должны сражаться до последнего человека ради успеха «гибкой обороны». Вы легко можете заметить ложь фашистов. Но какую цену должны вы продолжать платить? Вот несколько фактов из трагической истории вашей роты:

2–7 ноября 1941 г.

Во время сражения под Бахчисараем (в Крыму) рота потеряла не менее 62 солдат из общего состава 180 человек. Роту усилили и после короткого перерыва бросили в бой за Севастополь. После этой фазы боев осталось лишь 16 человек.

В сентябре 1942 г. рота была переформирована, ее потери восполняли на Волховском фронте, и она вступила в бой у Гайтолова на Мге. После этих боев из 100 человек осталось лишь 15.

11 октября 1943 г.

7-я рота уже была отведена в тыл, когда ей снова было приказано в спешном порядке оказать поддержку 121-й авиаполевой дивизии. Ваши командиры без нужды на то бросали вас в контратаки, которые стоили вам тяжелых потерь при поражении. 7-я рота была отбита и оставила лежать на поле боя треть своих солдат.

СОЛДАТЫ!

Вы проливаете свою кровь за Гитлера, приносите жертву, от которой нет пользы ни вам самим, ни немецкому народу. Ничто не может спасти вас от этого побоища.

Бросайте эту армию гитлеровских поработителей, иначе будете уничтожены.

26 солдат 1-й роты вашего полка, которые вместе со своим командиром роты обер-лейтенантом Рудольфом Кремером сдались русским 12 марта 1943 г., могут показать вам путь к спасению. Для них ужасы войны уже позади. После войны они вернутся к себе на родину целыми и невредимыми.

Вернетесь ли вы к своим семьям или как фашистские захватчики будете уничтожены на русской земле, целиком зависит от вашего решения.

Решайте, пока еще не поздно».

Часто пропагандистские службы русских использовали грубые фотомонтажи, составленные из фотографий и имен, взятых из личных документов, конфискованных у немецких военнопленных или взятых у погибших. В нашем секторе, как и на всех других фронтах, советская авиация сбрасывала над нашими окопами тонны подобных листовок. Солдаты с энтузиазмом собирали их для использования в сортирах, поскольку бумаги для этой цели постоянно не хватало.

Подразделение связи в дивизии имело в своем составе особый взвод разведки и перехвата. Он рассылал специально обученные группы за линию фронта для подслушивания наземных линий связи; тем самым часто можно было перехватывать и подслушивать телефонные разговоры противника. Таким способом мы могли подслушивать сообщения русских офицеров, и нередко сквозь грубую речь мы догадывались, что женщины играют все большую роль во вражеских штабах в качестве техников-связистов или снабженцев.

Мы также перехватывали русскую пропаганду. Как-то мы перехватили боевой приказ, направленный стрелковому полку, стоявшему прямо против нас. В приказе детально излагались план и график времени взятия важного железнодорожного узла в Киришах и крупнейшей в Советском Союзе спичечной фабрики. Потом в еще одном перехвате до мельчайших деталей описывался план наступления на Кирищи против сильно укрепленного противника и их последующего взятия храбрыми советскими солдатами. В реальности Кириши были планомерно эвакуированы нашими войсками еще до наступления даты данного приказа.

В другом случае мы подслушали, как полковой командир распекал какого-то младшего офицера за то, что тот не захватил добычу во время боя. «Да как же я мог взять что-нибудь, — оправдывался раздраженный офицер, — если фрицы все дерьмо забрали с собой!»

Как-то ночью через нашу передовую проникло около 50 советских солдат. С большим умением и хитростью они успешно пробрались через укрепления с редкой цепью часовых, не произведя ни одного выстрела. Обнаружив диверсантов за спиной у себя, солдаты стали расстреливать с левого и правого флангов из двух пулеметов район, куда проник враг. Несколько советских солдат было убито и ранено, а остальные удрали в темноте под прикрытие своих окопов. Во время схватки не прозвучало ни одного ответного выстрела, а на рассвете, осматривая тела русских, погибших под пулеметным огнем, мы обнаружили, что у них с собой не было стрелкового оружия. В окостеневших руках они все еще сжимали раскрытые бритвы, которыми собирались перерезать горло нашим часовым.

К западу от Невеля

4 декабря мы вновь наступали. Вместе с резервным подразделением полка я прибыл на небольшую речку, пробивавшуюся через лесной участок, имевший форму треугольника. На нашем левом фланге батальон Шмидта вел тяжелые бои, а прямо напротив нас в нашем направлении выдвигались танки. Я приказал в своем секторе соблюдать абсолютную дисциплину, не шуметь и стрелять только по четко видимым целям, когда и если это необходимо. Я тут же запросил подкреплений в виде одного противотанкового орудия с расчетом, еще не зная, когда следует ожидать прибытия этого столь отчаянно требовавшегося оружия.

Впереди нас и слева располагалось отделение Файерштайна, удерживавшее командные высоты над полем боя и пространство вперед по реке. Вдруг с позиции Файерштайна заговорил пулемет. Уже была видна русская рота, двигавшаяся вдоль речки и обеспечивавшая поддержку двум танкам «Т-34». Попав под огонь, Советы ретировались под защиту танков, один из которых тут же резко остановился и развернул свою массивную башню в сторону замаскированного пулеметного гнезда «MG». Прямым попаданием из мощного орудия пулеметное гнездо было уничтожено, при этом был мгновенно убит Файерштайн, который честно служил много месяцев под моим началом.

Другие танки тут же открыли огонь с опушки леса напротив нас. Стоя в неглубоком окопе вместе с Юкелем и Зеппом, мы следили за ними в бинокли, когда танковый снаряд ударил в соседнее слева от нас дерево, обрушив его на землю. Юкель медленно повернулся лицом ко мне, и я увидел, что лишь небольшой обрубок остался от трубки, неизменно торчавшей у него во рту. Осколок снаряда снес ободок его шлема и чисто срезал головку его трубки. Негромко пробормотав: «Он меня достал», он медленно опустился на землю.

Его левая рука была красна от крови, просачивавшейся сквозь ткань его камуфляжной накидки, и я расстегнул его рубашку и мундир и тут увидел, что большой осколок чуть ли не ампутировал его левую руку чуть пониже плеча. Ремешком от котелка я плотно стянул его руку немного ниже подмышек, пока не перестала идти кровь. Во время всего этого Юкель не произнес ни звука, но теперь он слабо улыбался и заметил, что, похоже, он, наконец, получил свой долгожданный отпуск с поездкой на родину. Я помог ему встать на ноги, и он исчез, направившись в тыл, твердо шагая без чьей-либо помощи.

Несколько недель спустя я получил письмо из госпиталя в Вене, которое начиналось словами: «Мой дорогой лейтенант». Юкель писал, что за исключением потерянной левой руки он остался цел. Он также добавлял, что у него нет табака для трубки, поскольку в госпитале табак не считается предметом первостепенной важности. Этот пассаж я подчеркнул красным маркером из своего планшета и передал письмо Хартелю, полковому офицеру-интенданту, с просьбой отправить ему немного табаку. К моему огромному удовлетворению и удивлению, примерно через четыре недели я получил еще одно письмо Юкеля с благодарностью за то, что выполнил его просьбу.

На следующий день мы приветствовали прибытие 75-миллиметрового ПТО и его расчета. Получив орудие, мы испытали огромное облегчение, потому что иначе у нас не было бы эффективной защиты от советской брони, расположившейся напротив нас. Вновь я оказался у давно забытого противотанкового орудия и, знакомясь с пушкой, поговорил с ее расчетом. Мы аккуратно установили пушку и залегли в ожидании, но ни один танк не появился перед нами в роли цели.

На следующий день перешли через мост, построенный из надувных лодок и переброшенный через приток, который отделял нас от III батальона. Враг заметил прибытие подкреплений и попытался выдвинуться со своими танками, два из которых стали жертвой нашего 75-миллиметрового ПТО. Остальные спешно отошли в укрытие.

Ночью два танка с пехотой, облепившей броню, прорвались через окопы, занятые Шмидтом. Некоторые наши роты были сброшены со своих позиций, и я контратаковал с резервом, состоявшим из усиленного саперного взвода 437-го полка. Мы пробились до небольшой ложбины в 150 метрах от того места в окопах, где русские осуществили прорыв. Отобрав два отделения для контратаки, остальным, то есть примерно шестидесяти солдатам, я приказал залечь в ложбине примерно в 200 метрах позади нас. План состоял в том, чтобы с целью сокращения потерь взять в первоначальную атаку как можно меньше людей. Остальные должны были последовать за нами после нашего первого удара.

По заранее обговоренному световому сигналу передовые наблюдатели передали нашей артиллерии приказ открыть огонь, и через несколько секунд наши снаряды уже молотили землю в 30–50 метрах впереди нас. Как только разрывы переместились вперед и покрыли вражескую систему окопов, мы продвинулись вперед и вскоре попали под спорадический огонь русских. Где-то совсем рядом с нами из замаскированного окопа начал стрелять автомат, и одного из пулеметчиков ранило в плечо.

Уже не теряя времени, мы бросились в атаку на вражеские позиции, стреляя в упор и забрасывая окопы гранатами. Я бросился к краю окопа менее чем в метре подо мной, из которого отчетливо доносились приглушенные голоса русских, где они притаились в темноте. Со страхом сидя в своем окопе, они не осмелились выглянуть за бруствер, а иначе они бы просто затащили меня в свой окоп. С колотящимся сердцем я выдернул чеки с двух ручных гранат и подождал до последней секунды перед тем, как катнуть их через бруствер в окоп подо мной.

Гранаты взорвались, подняв облако пыли и дыма, и, выставив пистолет под краем окопа, я выстрелил несколько раз в невидимые цели. Раздались крики раненых врагов, и я скатился в окоп, упав прямо на раненого русского. Крикнул солдатам приказ следовать за мной, и Шорх ворвался в окоп, прикрывая наш левый фланг, стреляя очередями с бедра из своего «MG-42».

Зепп, Гумперт и другие ринулись за мной в окопы русских. С нашего места нам была видна группа русских справа, которые вскочили с земли и опрометью бросились вдоль окопов сквозь наш огонь далее в тыл, к танку, зловеще притаившемуся в темноте. Его силуэт был виден на фоне вспышек наших рвущихся артиллерийских снарядов. В течение нескольких минут русские были выбиты из окопов, и некоторые из них стали искать убежище в овраге. После того как мы перегруппировались и приготовились к контратаке, Зепп Штурм взял связку гранат и, побежав к краю окопов, дернул шнуры и швырнул гранаты в овраг одну за другой. Русские оставили позади себя несколько убитых и раненых, а мы взяли двенадцать пленных.

После этой атаки нашей маленькой группы русские утратили инициативу и в течение последующих дней уже не проявляли намерения атаковать. Я немедленно представил Зеппа Штурма к награждению Железным крестом, и эта награда была ему вручена на следующее утро командиром полка.

14 ноября 132-ю пехотную дивизию в ее секторе фронта Кусинки сменили части 92-й пехотной дивизии и 12-й авиаполевой дивизии. А нас по железной дороге перебросили в армейскую группу Лоха на укрепление фронта к западу от Невеля возле Пустошки.

В этом месте дивизию не сразу послали в бой, а оставили в резерве для обороны и усиления дивизий, оказавшихся под угрозой. За исключением частей, остававшихся в районе Исакова, все ее батальоны использовались для поддержки 85-й и 329-й пехотных дивизий.

Было намечено, что 132-я пехотная дивизия будет атаковать в западном направлении с позиций к югу от озера Неведро для поддержки наступления 16-й армии в конце ноября. Это наступление планировалось с целью окружения советских войск, которые прорвались к югу от Пустошки. Это наступление, в результате которого была бы очищена жизненно важная трасса Щеглово — Лопатово, с использованием 436-го гренадерского полка и частей 16-го и 9-го полицейских полков, было намечено на 29 ноября. Перед лицом превосходящего по силам противника части продвигались к намеченным целям (Васильевка, Пустки и высота 192.7), но из-за тяжелых потерь, понесенных в предыдущие месяцы, когда взамен не было получено ничего, наступление заглохло.

Второе наступление планировалось на 10 декабря после завершения строительства другой линии снабжения, доходящей до районов Идрицы, железнодорожной станции Нищая, Люши и Лопатова. Для возобновляющихся атак дивизия намечала использовать 436-й и 174-й гренадерские полки. Однако планы эти так и не осуществились, потому что дивизия была передана в боевую группу Вагнера и вместе с 3-й эстонской добровольческой бригадой СС и латвийским полицейским полком из Риги получила задачу усиления сектора между Дриссой и озером Ясным. Ожидалось, что вражеское наступление из района Невеля пойдет через этот сектор и что враг ударит в направлении Полоцка. Эта ожидавшаяся атака угрожала всему правому флангу группы армий «Север».

Новый сектор дивизии, простиравшийся на 50 километров, до января оставался спокойным, за исключением мелких стычек разведгрупп. Все эти недели части усиленно трудились, укрепляя и строя оборонительные сооружения, дороги и мосты. Из-за роста партизанской активности в густых лесах, которыми так отличается Северная Россия, из тыловых районов было эвакуировано все гражданское население.

12 января 1944 г. враг нанес ожидавшийся удар. В первые дни нового года вражеская активность наблюдалась в районах озер Нещедрое, Ясное и Неведро. Советы атаковали в северо-западном направлении, имея целью освобождение Идрицы в северной части дивизионного сектора.

Враг быстро добился успеха на позициях, слабо обороняемых иностранными соединениями и полицейскими частями, и прорвался к Пустой, озерам Могилино и Свибло. Латвийский полицейский полк из Риги, действуя дальше на юг между озерами Ясным и Гусином, смог образовать заградительный рубеж по линии Пушарица — Избища — Сагатья — Шулятино — Дятлы. Вечером 12 января советское наступление было остановлено, и полицейский полк укрепил свои позиции, получив помощь техникой и людьми со стороны 132-й пехотной дивизии.

14 января дивизия получила приказ от 16-й армии вступить в бой с противником, прорвавшимся на линии от южной окраины Дуброва до Александрова. Эта атака началась в 20.00 и несколько сдержала врага. 15 января в 6.30 враг нанес контрудар силами восьми-девяти батальонов по нашему слабому сектору, который сейчас оборонялся тремя недоукомплектованными ротами. Вражеские войска при мощной поддержке авиации, артиллерии и множества гвардейских минометов нанесли удар по линии Пушарица — Избища — Сагатья — Шулятино — Подберезье. Местные прорывы в районе Пушарицы, Сагатьи и Шулятина были остановлены контратаками, а в районе к северу от Чайки и Люши произошло тяжелое сражение, переходящее в ближний бой, в котором полевая артиллерия вела огонь прямой наводкой.

Весь день 16 января неоднократные атаки на Дятлы и позиции к северо-востоку были успешно отбиты, и 120 гренадерам, защищавшим Дятлы, было приказано перейти в контратаку в 18.00. Этой контратакой вражеские силы были отброшены назад, и был срезан клин к западу от Сагатьи. 19 января 1944 г. дивизия передала свой сектор только что прибывшей 290-й пехотной дивизии.

Январь — февраль 1944 г., в районе Дятлов. Термометр показывает минус 20 градусов. Советы вновь прорвались сквозь редкую линию немецкой обороны. Ослабленные охранные батальоны — многие из них состоят из иностранцев — были вынуждены оставить свои позиции под натиском мощных вражеских сил.

В зимнюю ночь я со своими людьми шел вперед по хорошо укатанной дороге. Гренадеры настороженно двигались, держа винтовки на изготовку. Пока колонна пробиралась вперед, слабо посвечивали в темноте грязно-белые маскировочные костюмы. В помощь себе мы впрягли лошадей в трое саней, которые доверху нагрузили оружием и вещами. Была абсолютно темная ночь, и, хотя наши глаза уже давно привыкли к темноте, можно было с трудом различить идущего впереди тебя в нескольких шагах солдата. Я старался точно придерживаться намеченной трассы, временами прибегая к помощи измятой карты, для чего рассматривал ее в смутном свете полевого фонаря, спрятавшись под плащ-палаткой.

После нескольких часов марша мы прибыли в штаб иностранного охранного батальона и привели всех в замешательство после того, как мы попытались получить информацию об этом районе. После нескольких безуспешных попыток связаться с теми, кто занимал эти позиции, был найден немецкий офицер, который смог дать нам немного сведений о ситуации и местонахождении фронта, так что мне оставалось полагаться на свой инстинкт.

Мы отправились дальше по узкой тропе, которая вела нас на юго-запад. Несколько часов назад командир полка приказал мне занять новую линию обороны на небольшом приметном участке этой местности. Нашим конечным пунктом была небольшая высота, именуемая на карте деревней Дятлы. Как только мы подошли к этой деревне, то вдруг оказались под огнем автоматов и пулеметов с левого фланга. Мы стали отстреливаться, и вражеское оружие тут же умолкло.

В лучах занимающейся зари я стал отыскивать в бинокль какие-нибудь избы и здания, которые выдали бы нам присутствие деревни. Когда на горизонте посветлело, до меня дошло, что мы в темноте обошли эту деревню, остатки которой виднелись сразу же позади нас. Оказавшись жертвой войны, эта деревня теперь состояла лишь из нескольких почерневших труб, возвышающихся среди едва узнаваемых руин сожженных изб. Я заметил в бинокль низкий забор и колодец, свидетельствовавшие о месте нахождения бывшего жилья, остатки которого были теперь накрыты тонким снежным покрывалом.

Быстро отдавая команды, я послал фельдфебеля Штаффена с его взводом на правый фланг. Фельдфебеля Бернхардта оставил на том месте, где мы находились в тот момент. Пока мы оборудовали огневые позиции для пулеметов посреди деревенских руин, в свете приближающегося дня раздались винтовочные выстрелы.

С наступлением рассвета мне стало легче оценить окружающую обстановку. Деревня располагалась на господствующей высоте, со всех сторон которой был пологий спуск. На расстоянии примерно одного километра на другой возвышенности находился взвод Штаффена. Выполняя мой приказ, один незнакомый мне командир взвода пал жертвой спрятавшегося в лесу советского снайпера, который с одного выстрела поразил его в голову.

Потом утром к нам осторожно пробрался какой-то офицер, чьи красные канты на воротнике, ясно видимые под его полевым кителем, выдавали в нем артиллериста. Капитан представился передовым наблюдателем батареи, расположенной в каких-то двух километрах в нашем тылу, и заявил, что пушки полностью готовы оказать нам огневую поддержку. После этого успокаивающего сообщения мы продолжили подготовку к неизбежной русской атаке.

Остаток дня лес провел в молчании. Когда мы занялись переоборудованием врытой глубоко в земле бани под штаб, к нам присоединились и передовые наблюдатели. Поскольку с надвигающейся темнотой температура продолжала понижаться, я позволил солдатам менять часовых, чтоб дать им возможность обогреться. Разведение костра немедленно бы вызвало огонь со стороны противника, а потому оно было строго запрещено. Я уже давно знал, что как можно более частая смена часовых позволяет им сохранять бдительность, и они меньше подвержены влиянию холода и усталости.

Еще до нашего прибытия Советы намечали атаку на иностранные охранные части, занимавшие этот район. С натянутыми нервами мы лежали в своих заснеженных стрелковых ячейках и ждали, пока на нас вновь опустится темнота. Перед самой полночью мы услышали звуки команд и шумы, которые ни с чем не спутаешь, доносившиеся с русских позиций. Затем раздался топот тяжелых сапог, ступающих по сугробам. Мы застыли в ожидании, пока перед нами открыто не появились смутные фигуры, и «MG-42» рядом со мной открыл огонь длинными, режущими очередями.

В небо полетели ракеты, воздух наполнился взрывами и криками боя. В темноте летели трассирующие пули. С оглушительным грохотом и с безошибочной точностью стали падать среди атакующих снаряды артиллерийской батареи. Враг был отброшен посреди рвущихся снарядов, но перед этим погиб мой друг и командир отделения Герфельдер.

На следующий день противник вновь атаковал и вновь был отбит. На рассвете третьего дня мы все еще цеплялись за свои разбитые позиции. Снова и снова ряды орущих войск противника пытались захватить наши позиции, теперь уже при поддержке минометов и артиллерийских батарей, которые перед каждой атакой обрушивали на нас огневой вал.

Мне требовалось удержать линию фронта длиной 1 километр — и всего лишь с 40 бойцами. На соседнем справа от нас участке фронта зияла брешь длиной 500 метров, которая, как говорили, удерживалась в часы темноты какой-то разведгруппой.

В ночь с 16 на 17 января русские вновь стали проявлять активность. Под прикрытием темноты они окружили деревню слева от нас крупными силами, бесшумно прорвавшись в район, где у нас не было охранения, и ударив по небольшой группе, расположенной в этом секторе. С наших позиций были видны вспышки у дул и взрывы гранат. Примерно через час появился Зепп Штурм, ползя в темноте на четвереньках к нашей позиции. У него было касательное ранение в плечо, и его маскировочная куртка, котелок, фляга и даже шанцевый инструмент были изрешечены пулевыми отверстиями от советских автоматов. В вечерние сумерки русский отряд захватил наш левый фланг, и Зепп прятался в овраге, пока вокруг него трещали пули, изрешетившие его костюм и снаряжение. Он дождался того времени, когда наверняка его уже не увидят, и вернулся к нашим позициям.

Мы усилили сократившийся периметр вокруг бани. Я стоял во тьме в окопе по грудь, когда чуть слева заметил световой сигнал позади остова сгоревшего танка. Свет позади нас помигал несколько секунд, потом примерно минуту его не было, а затем сигнал повторился.

Пока я собирался послать группу и выяснить, что это за сигналы, я заметил в каких-то двадцати шагах от себя примерно 20–30 силуэтов, быстро двигавшихся по направлению к сигналу. Я моментально открыл огонь из автомата по фигурам, теперь смутно выделявшимся на снегу, и на наших позициях поднялась тревога.

Все наши станковые пулеметы были обращены к фронту, и их нельзя было сразу развернуть на диверсантов. Мы открыли огонь из стрелкового оружия и забросали ручными гранатами. Я с трудом различил тлеющий запал русской гранаты, пролетевший мимо меня из темноты, а потом меня поглотило ощущение мягкого падения, и больше я ничего не помнил.

Сознание возвращалось медленно. Кружилась голова, и я не мог ориентироваться. Ноги просто излучали боль, и я чувствовал себя парализованным, неспособным пошевелить никакой из частей тела. Постепенно до меня дошло, что мой комбинезон накинут мне на голову. Когда я вновь попробовал двигаться, каждую частицу тела пронзила боль. Дрожа от холода, я потянулся и сдернул костюм с головы. Ко мне вернулась способность видеть, и я с радостью различил сквозь темноту склонившихся надо мной Зеппа и Юкеля, их знакомые глаза, глядящие из-под четких контуров белоснежных шлемов вермахта. В разгар атаки им удалось вытащить меня из-под прямой линии огня и от русских, рвущихся сквозь снег.

Русские забросали баню бутылками с зажигательной смесью. Опорный пункт слева от нас пал, а в нашем секторе нас осталось лишь десять человек. Когда на горизонте заалел рассвет, к нам подошло подкрепление в виде фельдфебеля в сопровождении 25 солдат, которых к нам послали из силезской дивизии. С помощью этого подкрепления мы вновь заняли правую окраину деревни, в каких-то ста метрах от которой русские удерживали небольшую ложбину, где они могли укрыться и уберечься от огня нашей артиллерии.

Мы атаковали с наступлением сумерек. Мы ринулись в атаку и захватили вражескую позицию без артиллерийской поддержки, и вместе с Зеппом и Юкелем я приблизился к ложбине, в которой скрылся русский с противотанковым ружьем. Только я успел в сгущающихся сумерках разглядеть скрюченное тело, как он нажал на спуск, и зажигательная пуля пролетела мимо меня, отчего вспыхнул мой комбинезон и мундир между рукой и бедром. Я ударил его в грудь своей винтовкой, и он откинулся назад, а в это время Юкель бросился вперед и наставил ствол автомата ему в лицо. Перепуганный русский глядел на нас расширившимися от ужаса глазами и лежал не двигаясь. Подняв его на ноги, Юкель приказал радисту отвести его в тыл.

Русские быстро контратаковали нас, выскакивая из темноты и швыряя ручные гранаты. Фельдфебель из группы подкрепления, действовавший при нас с огромным мужеством и надежностью, был ранен пулей в брюшную полость, при этом силой удара его, перед тем как упасть, развернуло назад. И опять мы отбили атаку и против превосходящего по силам противника отвоевали и удержали деревню Дятлы.

С наступлением дня мы, рискуя погибнуть от пули снайпера, осмотрели свое небольшое поле боя. В подбитом танке в своем тылу мы обнаружили теплое убежище, устроенное из соломы, и решили, что либо партизаны, либо диверсанты использовали этот танк в качестве ориентира для проведения атакующих войск через нашу слабо защищаемую линию обороны. Было бы очень просто проникнуть сквозь бреши в обороне и сосредоточить в нашем тылу массу атакующих, которая нас легко бы уничтожила. Только световой сигнал выдал место и план действий, и это открытие предотвратило нашу неминуемую гибель.

В другом случае какой-то одиночка с отличительным знаком германскою офицера на униформе и красным артиллерийским кантом на петлицах вдруг появился среди нас. Его неожиданное присутствие здесь на передовой без обычной боевой формы и то, что он был вооружен только пистолетом, немедленно вызвало у меня подозрения. Когда я потребовал остановиться и сообщить свое имя и часть, он вдруг повернулся и лихорадочно произвел два выстрела в моем направлении. Я ответил огнем из своего автомата, однако он погрузился во тьму и исчез.

Стало очевидно, что диверсанты проникают через нашу оборону, одевшись в захваченную форму, и ходили слухи, что в некоторых секторах атакующие отряды русских возглавляли люди, одетые в нашу форму и прекрасно говорившие по-немецки. Было известно, что иногда наши часовые слышали жалобные призывы о помощи со стороны советских окопов, произносимые на безупречном немецком. Это были явно попытки воспользоваться естественным для солдат чувством сострадания к своим товарищам, чтобы выманить наших солдат на их погибель.

В феврале с усиленным пехотно-саперным взводом и резервной ротой я принял на себя командование участком к северо-западу от Дятлов. Первые несколько дней мы несли большие потери в убитых и раненых. Русские окопались вдоль линии, тянувшейся по всей длине залесенной высоты, и их позиции находились в 150 метрах от наших. Мы постоянно находились под угрозой снайперского огня и тут же подвергались автоматному обстрелу, как только враг замечал нас из своих окопов. Пытаясь избавиться от этого источника беспокойства, мы вызвали минометный огонь на позиции, расположенные напротив нас; однако русские упорно цеплялись за свои окопы и продолжали вести смертоносный снайперский огонь.

Я поставил тяжелый пулемет на передовой и аккуратно установил станок, чтобы можно было точно навести оружие в ту точку, где я в последний раз видел голубые вспышки выстрелов снайперской винтовки в ранние утренние часы. В дополнение к пулемету мы навели свою противотанковую пушку точно на вероятную позицию вражеского снайпера. Когда наступили вечерние сумерки, мы вновь оказались под огнем, и пулеметчик по команде начал стрельбу, а к нему присоединилось и ПТО. В приемный механизм «MG-42» уходили лента за лентой 7,92-миллиметровые пули, а орудие стреляло фугасными снарядами прямо по советским окопам. Мы тут же повторяли эту процедуру, как только нас кто-то обстреливал, и в течение недели нам говорили, что у нас самый спокойный участок во всем полковом секторе. И в самом деле, наши собственные разведчики сообщали, что во вражеском секторе напротив нас используется ограниченное количество снайперов и пулеметчиков, да и те работают только в темное время суток. На рассвете они немедленно отходят назад, в свои тыловые районы. И следующие несколько недель мы не несли никаких потерь в своем секторе обороны.

Как-то вечером в середине февраля я проводил осмотр передовой и какой-то пулеметчик доложил мне, что примерно в 30 метрах от наших позиций замечена какая-то крупная собака. Я поинтересовался, был ли на собаке ошейник и был ли к ее спине привязан какой-нибудь груз. Солдат ответил, что вполне возможно. Однако из-за плохой видимости он не мог этого утверждать. И тогда я приказал расстреливать всех подобных животных без предупреждения. В предыдущих боях русские подсылали к нашим позициям собак с привязанными к их телу минами. Этих животных обучали искать пищу под танками и автомашинами с работающими двигателями, и взрыватели срабатывали от соприкосновения с корпусом машины. Пользуясь этой тактикой, Советы также посылали животных сквозь колючую проволоку перед нашими окопами, открывая проходы в нашей обороне или уничтожая танки и другую незаменимую технику. Взрывчатка убивала всех в радиусе нескольких метров, а шрапнель могла нанести серьезные раны даже на еще большем расстоянии.

На следующее утро я осматривал участок перед нашей позицией и заметил что-то похожее на следы большой собаки. В тот вечер одно из этих животных было подстрелено между нашими окопами в месте, откуда его нельзя было вытащить. Вечером следующего дня, когда я через наши позиции возвращался в штаб роты, в каких-то 10 метрах от меня вскочило крупное животное и понеслось стрелой в сумеречную тьму в направлении вражеских окопов.

Я открыл стрельбу с бедра из автомата, животное кувыркнулось и замерло в снегу без движения. Тут же стрельба из «максима» неподалеку вынудила меня и ближних ко мне часовых нырнуть в снег, чтобы укрыться от огня, но потом смогли вытащить мертвое животное из нейтральной полосы. Это оказался матерый волк, который, вероятно, пировал среди многочисленных трупов, лежавших между русскими и германскими позициями.

Животное было крепко сложено, с острой мордой и мощными челюстями. Уши были короткие и круглые, густая зимняя шерсть была серо-бежевого цвета по бокам, выцветшего до светло-коричневого на брюхе и почти темно-коричневого на спине. Зепп снял с волка шкуру, прикрепил к стенке нашего укрытия проволочными скрепками, чтобы высушить после обработки ее солью и березовым пеплом. Через несколько дней, несмотря на несколько резкий запах, она была признана чистой, и доктор Дозер свернул ее и захватил с собой в отпуск в Германию. В течение недели Вайсгербер в Штутгарте профессионально ее обработал, и она осталась одним из немногих сувениров, которые сохранились у меня от всего пережитого на Восточном фронте.

С 11 до 12 марта дивизия, а вместе с ней и полки, приданные 120-й пехотной дивизии, продолжали вести тяжелые бои возле Швары. С 13 по 19 марта части дивизии были переданы в распоряжение 32-й и 83-й пехотных дивизий. Сражение в выступе продолжало оставаться отчаянным и жестоким, и осажденные гренадеры упорно защищали каждый метр земли. С 29 марта по 4 апреля дивизия продолжала вести оборонительные бои вдоль линии от озера Нещедрого до Лобова. Красная армия неоднократно предпринимала попытки прорвать немецкую оборону, но они не принесли успеха, несмотря на подавляющее превосходство в танках, артиллерии и авиации.

Снег и лед медленно отступали. На Пасху 1944 г. русская рота атаковала по замерзшему озеру Нещедрому, но была отбита, оставив лед усеянным телами убитых. Взятые в плен русские сообщали, что Советы считали, что западный берег озера слабо защищен, а некоторые из них пытались убедить нас в том, что озеро уже непроходимо из-за недавней оттепели. Мы хорошо знали, что на озере толщина льда достигает 1–1,5 метра и что оно может быть проходимым до конца апреля или начала мая.

На утро Пасхи после того, как я ушел из штаба, пройдя инструктаж по боевой обстановке, бойцы моей роты преподнесли мне пасхальную корзину, сделанную из всяких предметов, которые можно найти у нас на передовой. На слое мягкого мха была аккуратно разложена дюжина круглых, оливкового цвета русских ручных гранат, которые были собраны с трупов атаковавших. Так мы отметили Пасху 1944 г.

Глава 9

Надвигающийся конец

23 июня 1944 г. русские нанесли удар по группе армий «Центр» на фронте шириной 400 километров. Весь Центральный фронт от Витебска до Киева был охвачен пламенем. Красная армия, имея полностью укомплектованные, хорошо оснащенные дивизии при мощной поддержке бронетанковых войск, авиации и внушительной помощи со стороны Соединенных Штатов, перешла в наступление против истощенной немецкой обороны у Ржева, Смоленска и далее на юг.

Сейчас русские наносили урон германской армии точно таким же образом, как мы делали это с ними в 1941-м и 1942 гг. в периоды наших великих побед. Из-за упорства Гитлера наши генералы не могли предпринять меры, столь необходимые для того, чтобы избежать окружения целых армий. Наступление столь огромного масштаба перерезало наши передовые линии, противник проник в глубокий тыл и отрезал колоссальное количество людей и военной техники, вынудив к массовой сдаче в плен или уничтожению пойманных в ловушку соединений.

В Бобруйском котле далеко к югу от нашей позиции в Юхнове окруженные дивизии были разгромлены и ликвидированы. Уцелевшие в этих гигантских котлах, которые образовались в первые дни июля, очутились на своем горьком пути в ГУЛАГе и лагерях для военнопленных.

Причины крушения Центрального фронта очевидны. У нас просто было слишком мало солдат, танков и резервов, чтобы удерживать огромные территории на Востоке, а наш Верховный главнокомандующий в Берлине отказывался смириться с этой реальностью. Уже не было в наших войсках дивизий той мощи, которые одерживали победы ранее. Полки, которые обычно состояли из трех батальонов, сейчас содержали только два значительно ослабленных батальона. Саперные части и артиллерийские полки точно так же были ослаблены, понеся потери либо лишившись части состава, переданного в пехоту.

В Германии в пределах самого рейха вновь и вновь формировались дивизии в попытке удержать многочисленные фронты против все усиливающегося врага, но старые дивизии, воевавшие на фронте с самого начала, никогда не получали полного возмещения значительным потерям, понесенным за годы боев. Одна из наиболее серьезных проблем, с которыми сталкивались солдаты на уровне подразделений, заключалась в том, что самые опытные офицеры и унтер-офицеры были либо убиты, либо получили на фронте серьезные ранения, и их с нами уже не было.

Кроме того, вермахт никогда до конца не разрабатывал и не изучал тактику и методы отступления. Германского солдата учили рассматривать отступление единственно как поражение, не сулящее никаких преимуществ. Даже в ранние годы в рейхсвере изучение отступления, которым часто можно было бы пользоваться к нашей выгоде, не поощрялось. После 1936 г. из учебного расписания были вычеркнуты даже планы занятий по обучению отхода с боем. «Атаковать» и «стоять» — вот единственные методы ведения военных действий, которые вдалбливались в нас. В этом смысле вермахт вступил в эту войну неподготовленным.

Крушение группы армий «Центр» в июне и июле привело к хаосу. Это четко проявлялось в том, как на дорогах и мостах наблюдалось бесчисленное количество частей, бегущих в тыл, похоже, без командования и без управления, а в это время другие ослабленные части стремились пробиться сквозь эти толпы в направлении фронта, чтобы вступить в бой с атакующим противником. Некоторые разбитые соединения поддались панике и устремились на запад пешком и на автомашинах всевозможных типов. Замешательство, охваченные паникой солдаты, заторы и помехи всякому движению на проходимых дорогах ранее считались бы немыслимыми вещами, но развал дисциплины и порядка стал реальностью.

Русские получили возможность увеличить беспорядок и замешательство, осуществляя постоянные воздушные налеты, в которых авиация бомбила и расстреливала всех на грунтовых и железных дорогах, в результате чего разбитые, деморализованные остатки когда-то гордых полков разбегались на своем пути в разные стороны. Стратегические резервы не могли пробиться через этот хаос к фронту и оставались скованными в мешанине автомашин и людей. Стало невозможным передвижение целых соединений. А самый высокий командир, на совесть которого следует отнести эту катастрофу, здесь не присутствовал, чтобы увидеть, до чего довели его решения. Как всегда, основная тяжесть этих ошибок падала на плечи солдат на фронте, которые за это платили своей жизнью.

Развал Центрального фронта оказал сильное воздействие как на группу армий «Север», так и на XXX армейский корпус на юге. В конце июня правый фланг войск противника прорвал нашу оборону в районе высот перед Полоцком. 132-я пехотная дивизия удерживала широкий сектор фронта перед Юхново-Москачево и на участке Великая. Ночью с 28 на 29 июня выдвинулся вперед полицейский полк для того, чтобы сменить потрепанных гренадер, удерживавших позиции I батальона 437-го гренадерского полка. Во 2-й роте нас осталось 60 человек, и мы отползли от своих окопов по болотистой местности, которую мы неделями удерживали под натиском превосходящих сил противника. Мы прошли мимо танка, подбитого еще в зимних боях, его борта уже покрылись ржавчиной, а люки были раскрыты настежь, как зияющие раны, и мы медленно двигались через болото по извилистой расщепленной и обожженной гати. Котелки, саперные лопатки и прочие вещи тихо позвякивали о стальные шлемы, висевшие на наших поясах, а иваны посылали пули вслед нам, уходящим.

В 5 километрах позади линии фронта батальон собрался на краю небольшой рощи, которая создавала видимость укрытия от вездесущей авиации. Наш ротный фельдфебель Новотны накормил нас горячей едой и снабдил некоторыми мелочами, которые мы были не в состоянии получить за недели, которые находились на передовой. Несколько часов мы просто сидели на обочине дороги или лежали под истерзанными соснами, наслаждаясь первыми теплыми лучами раннего утреннего солнца. Это было просто роскошью вновь иметь возможность стоять во весь рост, ничего не опасаясь, снова наслаждаться свободой передвижения, не боясь встретиться с пулей снайпера.

Обязательная бутылка шнапса совершала свои круги. Молодые и менее опытные гренадеры, недавно прибывшие в поредевшую роту, немедленно отказывались от обжигающего самодельного напитка, оставлявшего непривычное покалывание в горле. Этой редкой прелестью мы были обязаны таланту фельдфебеля Рорера, который умело соорудил перегонный аппарат из разбитой русской полевой кухни, которую мы захватили во время Крымской кампании. Печь он переделал для нашего пользования с помощью сложного сплетения медных трубок и кусочков резиновых топливных шлангов, а загружал он ее порциями картофеля и ревеня, подобранными в брошенных деревнях или захваченных в партизанских тайниках.

Передавая друг другу бутылку, мы ощущали подсознательную связь, которая знакома только уцелевшим. Вместе мы познали и ветер, и жару, жизнь и смерть. Мы пережили грады бомб и снарядов. Мы ухаживали за своими ранеными, хоронили погибших и шли вперед навстречу новой схватке, зная, что в конечном итоге придем к концу своего пути. Большинство из нас было обязано жизнью умению и самопожертвованию других бойцов из нашей роты, многих из которых уже не было с нами. Мы, оставшиеся в живых, лежали на русской земле, запах которой и прикосновение к которой стали такими знакомыми, и дремали под летним солнцем.

Пока мы спокойно лежали маленькими группами, поглощая шнапс и погрузившись в дискуссию о вещах, не связанных с войной, нашу идиллию прервал ритмичный храп приближающихся лошадей. Сидя прямо, я заметил, что к нам подъезжает недавно прибывший в дивизию обер-лейтенант Кайман вместе с несколькими офицерами штаба полка. Он остановил свою лошадь в нескольких метрах от места, где я сидел. Поднявшись и застыв в стойке «смирно», я собрался и отдал ему честь, стараясь оказать ему уважение, насколько это было возможно в данной обстановке.

— Добрый день, господин обер-лейтенант! — произнес я, отдавая честь.

Он, перед тем как ответить мне, пристально посмотрел на меня некоторое время, сидя на лошади.

— Лейтенант Бидерман, вы пьяны! — громко произнес он.

— Так точно, господин обер-лейтенант! — ответил я. — Пьян.

Пока я продолжал стоять, возможно не совсем, ровно для положения «смирно», офицеры штаба стали упрекать меня за мое состояние. После нескольких долгих секунд гневной тирады я заметил, как фельдфебель Пинов поднимается на ноги и направляется к нам, держа в уголке рта длинную горящую сигару.

— Что здесь происходит? — резко произнес он, причем на его обычно четкие и безукоризненные манеры явно повлияло излишнее количество шнапса, потребленное у обочины дороги. — Никто не смеет разговаривать с нашим лейтенантом в таком тоне!

Внезапно он ринулся мимо меня и подошел к конному обер-лейтенанту, воскликнув:

— Мы никому не позволим обращаться с нашим лейтенантом как с рекрутом!

Я, не задумываясь, бросился вперед, пытаясь схватить его за плечо, чтобы прекратить словесные нападки, а Кацман сидел в своем седле, полный возмущения, поочередно переводя взгляд с меня на приближающегося фельдфебеля. Еще до того, как я смог остановить его, а Кацман — произнести членораздельный ответ, Пинов схватился за уздечку у мундштука. Быстро наклонившись, будто что-то негромко говоря лошади, он подтянул большое животное к себе, держа за узду. И вдруг зажженная сигарета коснулась чувствительного носа лошади Кацмана. Животное вздыбилось, вырвалось из рук Пинова. Захваченный врасплох обер-лейтенант вылетел из седла и приземлился на песчаную почву, которой примечательны все обочины русских дорог. К нему бросился какой-то гренадер, схватил за узду перепуганную лошадь, другие солдаты подошли, чтобы помочь офицеру подняться. Отвергнув их предложения, Кацман встал с земли и успокоил свою возбужденную лошадь. Пристально на меня поглядев, он отвернулся, вскочил в седло и, сопровождаемый своим эскортом, проехал мимо притихших солдат.

Ефрейторы собрали оставшиеся порции шнапса, чтобы обменять их на сладости и сигареты. Ощутимое количество огненной воды нашло дорогу к Фаволи, Эйнеру, Бинову и другим командирам рот, где его потребили от души. Некоторые бойцы нашей роты оказались настолько щедры в распределении излишка, что в конце концов был прослежен источник этого нарушения порядка, а я получил устное порицание от командира полка. Я больше ничего не слышал об этом придорожном инциденте, хотя и с ужасом в душе ожидал вызова для дисциплинарного наказания. Скорее всего, обер-лейтенант Кацман, хотя и отличавшийся несдержанностью и бестактностью в своих решениях в различных ситуациях, хорошо понимал, что раздувать этот инцидент не сулило ничего хорошего при данных обстоятельствах.

Командир батальона капитан Шмальфельд вызвал в штаб батальона командиров рот для ознакомления их с текущей ситуацией. Он торжественно объявил нам, что вдали на юге враг прорвал наш фронт, а нам дана задача защитить открытый фланг группы армий «Север» от огромных скоплений русских войск, текущих потоком мимо нас на запад.

Батальон в спешном порядке погрузили в автомобили, и мы направились на юг по дорогам, забитым облаками пыли. К концу дня мы уже находились к югу от Дюны. После короткой паузы, отведенной для сбора батальона, мы двинулись на юг, а затем сошли с автомашин. Гренадеры приготовились к бою, затянули ремешки своих стальных шлемов, проверили фляжки с водой, убедились, что автоматные магазины заряжены полностью и что оружие вновь действует без отказа. Были розданы брезентовые подсумки с ручными гранатами, и гренадеры поделили между собой бремя запасных пулеметных лент. Вдруг к нашим позициям подъехал открытый вездеход, и сидевший на переднем месте пассажира обер-лейтенант Кацман перекричал рокот работавшего двигателя «фольксвагена» с воздушным охлаждением:

— Лейтенант Бидерман! А теперь покажите нам, на что вы способны!

Я приложил руку к краю своего шлема в знак согласия, и он исчез в клубах пыли.

Мы нанесли удар на юг, не имея артиллерийской поддержки, прорвались через заградительный огонь советских гаубиц и вскоре после этого попали под сосредоточенный минометный огонь, но чудом не понесли потерь. Я повел роту вперед, и, как только мы очистили маленькую высоту, мы вдруг очутились на дороге, заполненной русскими саперами, усердно занятыми минированием в вечерних сумерках. Русские бросились в укрытия, в то же время открыв огонь из автоматов в попытке защититься, но их подразделение попало под пулеметный огонь, который открыл Эйнер, стреляя с бедра.

Враг был рассеян, и мы под прикрытием своего стрелкового оружия и ручных гранат захватили две телеги и грузовик. В течение нескольких секунд все было кончено, и оружие замолчало. Мы немедленно принялись обыскивать трупы, которыми была усеяна дорога, и на пассажирском месте изрешеченного пулями грузовика я обнаружил умирающего русского полковника. Я быстро обыскал его и при последних лучах заходящего солнца нашел забрызганный кровью планшет и рядом с приятно пахнувшими брусками мыла и коробками папирос нашел документы и карты. Затолкав содержимое обратно в кожаную сумку, я повесил ее на плечо и присоединился к гренадерам, которые были заняты обыском телег в поисках дополнительных трофеев. В данный момент наибольшую ценность для голодных гренадеров имело то, что они нашли несколько картонных коробок, надписанных карандашом по-английски, и они энергично набили свои карманы и продовольственные сумки консервированным мясом, обнаруженным в этих коробках.

Офицер разведки дивизии впоследствии подтвердил, что документы, найденные у смертельно раненного полковника, содержали детальный план боевых действий 3-го Белорусского фронта, и по картам можно было определить основные точки прорыва нашей обороны. В документах также содержатся основные принципы новой системы наступления, которая будет использована против нас: наступление будет предваряться мощной артиллерийской подготовкой, за которой последует заградительный огонь на флангах коридора прорыва. А за этим внутри двух стен рвущихся снарядов в район, часто не более 100 метров шириной, входят танки и пехота. Снова враг использует нашу тактику.

На оставшуюся часть ночи мы не дали врагу возможности пользоваться этой дорогой, а на следующее утро мы снова двинулись на юг и прибыли на место, где находилась брошенная советская гаубичная батарея. Десятки гильз были разбросаны посреди груд пустых и брошенных коробок с маркировкой «Оскар Майер — Чикаго».

К югу от нас в это же время сражался другой батальон нашего полка. Из-за заградительного огня этой русской батареи он понес тяжелые потери, а командир батальона майор Шнепф, его адъютант лейтенант фон дер Штайн и многие другие пали на поле боя.

В результате этой атаки мы углубились на 30 километров в открытый фланг русской армии, чьи соединения в этом районе были нацелены прямо в часть нашей родины, Балтийское море и Восточную Пруссию.

«Вперед на Берлин!» было лозунгом Советов. «Отец Сталин приказал, и патриотический фронт рвется вперед, чтобы уничтожить ненавистных германских захватчиков. Вы должны идти на запад, отомстить за ваше Отечество, страну рабочих и крестьян. Женщины врага будут вашими; там вода течет из стен, и вы сможете мыться и пить из фарфоровых сосудов». Мы инстинктивно чувствовали несчастье, которое лежало впереди, но даже самые скептически настроенные среди нас не могли даже вообразить себе ярость, с которой наши противники с Востока обрушатся на нашу Родину.

Державший позиции с юга полк был обойден, и возникла угроза окружения. В течение ночи с 30 июня на 1 июля мы получили приказ двигаться на юг в направлении Миория. Батальон разделился на две группы. Я был назначен командиром группы в составе боевой группы Амброзиуса, в которую вошли две гренадерские роты, резервная рота, две самоходные зенитки и тяжелое противотанковое орудие. Полковник Амброзиус недавно командовал курсами унтер-офицеров в Риге, а потом среди бела дня был выдернут оттуда вместе со своим штабом и курсантами и брошен в бой.

Этот фронт, как и многие другие, на которых мы побывали, можно было оборонять лишь слабыми силами, но даже в этом случае оборона была ограничена отдельными стратегически важными секторами. Нашей боевой группе было поручено защищать участок примерно 2 километра длиной. Я установил на левом фланге противотанковое орудие и 20-миллиметровые зенитки, чтобы прикрыть дорогу, которая проходила через наши позиции на юго-восток. Остальную территорию предстояло защищать пехотными ротами. Четыре тяжелых пулемета и два 80-миллиметровых миномета усиливали правый фланг.

С рассветными лучами солнца русские предприняли разведку боем, введя в действие роту. К обеду в нашем секторе стали падать тяжелые артиллерийские снаряды, и скоро мы очутились под ливнем снарядов, который стих только тогда, когда враг вновь попытался прорвать нашу оборону. Мы держали свою линию обороны вплоть до 4 июля, когда русские углубились в нашу оборону к югу от нашего правого фланга. Удерживавшая правый фланг 1-я рота была вынуждена контратаковать, пытаясь ликвидировать вражеский прорыв, и командир роты оказался среди других убитых в этом бою.

В 14.00 замолчало наше радио. Мы уже не могли установить связь с полковником Амброзиусом и его штабом в Миории. С целью установить с ним связь в направлении правого фланга был послан взвод разведки моей старой роты, и это подразделение, вернувшись, смогло лишь сообщить, что они выяснили, что город занят русскими.

Наша боевая группа продолжала удерживать свои позиции, несмотря на неоднократные попытки русских прорваться сквозь наш левый сектор пехотой, усиленной танками. В вечерних сумерках, когда гренадеры находились на своих боевых постах, я, припав к земле, был рядом с радистом, который, склонившись над рацией, безуспешно пытался установить связь на старой частоте: «Мина, Мина, пожалуйста, выйди на связь… Мина, пожалуйста, ответь».

Сгустились сумерки, ко мне поступило указание, переданное через передовых наблюдателей батареи 150-миллиметровых орудий, отойти на 5 километров к северо-западу. Мы лихорадочно подготовили отход и под прикрытием темноты оставили свои позиции. Путь прокладывали наши самоходные зенитки, на шасси которых было полным-полно солдат из пехотной роты. Остатки роты шли сзади с противотанковым орудием, еще одной зениткой, а в арьергарде находились другие две роты. Я присоединился в замыкающих рядах к двум группам 2-й роты. Лаконичный приказ требовал, чтобы мы отошли точно в 20.00, не оставляя арьергарда на позициях для прикрытия. Перед нашим отступлением вновь произошла перестрелка, в которой из винтовок и автоматов, а также тяжелых пулеметов в темноту посылались трассирующие пули. Когда мы отошли, русские минометные взводы посылали спорадические залпы, поражавшие участок, оставшийся позади нас. Их обстрел ответа не получил.

Мы шли через густой лес по тропе, которая в конце концов повернула на север. Передовой дозор остановился, и я поспешил вперед. Оценив ситуацию, мы поняли, что находимся в окружении и что, если хотим уцелеть, никак не можем терять времени. С нашего места была видна деревня, которая кишела русскими, чьи силуэты мелькали на фоне пожаров, освещавших весь район жутким багровым светом. Я стоял рядом с наводчиком 20-миллиметровой пушки на краю леса, примерно в 100 метрах от первого горящего дома. Эйнер установил свой пулемет на крыле автомашины и готовился к стрельбе. Остальная часть нашей группы держалась позади нас, укрытая тенью леса. После минутных колебаний мы двинулись вперед, обойдя деревню с востока, а пламя горящих хижин отбрасывало призрачные тени среди деревьев. Несмотря на рокот мотора самоходной зенитки, русские, которых мы оставили позади себя, так нас и не заметили, и мы в итоге добрались до покрытого лесом болота.

В рассеянном свете полевой лампы я разглядел, что на моей карте изображен северный край этого болота, а за ним — пустой квадрант, то есть никакой информации, которая нам так была нужна. Тем не менее, я понимал, что даже эта плохо составленная карта содержит больше информации, чем имели бы многие наши части об этом районе. Мы шли через лес, пока не оказались на поляне под покровом могучих деревьев. С небольшого возвышения я посмотрел на север и северо-запад, и примерно в 10 километрах можно было разглядеть несколько ракет, молчаливо висящих в небе. Это русская авиация пустила их, готовясь к заходу на цель для бомбежки. Там находилась линия фронта; и также она была нашей целью. Я сказал бойцам о нашей цели, и мы двинулись в темноту.

По-летнему свежий рассвет обозначил новый день, 5 июля 1944 г. Мы вышли из леса, когда первые утренние лучи танцевали на лугах и пшеничных полях слегка холмистого пейзажа. Через каких-то 100 метров пути в поле зрения появился какой-то холм, на котором громоздился примитивный деревянный сарай. Вместе с передовым дозором я осторожно приблизился к этому сооружению, намереваясь проинформировать своего заместителя о нашем следующем действии. И вдруг в каких-то 30 метрах от нас из пшеницы высотой по пояс выскочил какой-то русский майор с пистолетом в руке и закричал на ломаном немецком:

— Фрицы, сдавайтесь! Вы окружены!

Только миг царила тишина, внезапно очередь из автомата нашего фельдфебеля перерезала майору грудь.

Мгновенно воздух наполнился грохотом перестрелки. Русские автоматы стреляли в нас почти в упор, а мы пытались отстреливаться, лежа на открытой местности. Первая 20-миллиметровая зенитка, все еще спрятанная в лесу всего в 100 метрах позади нас и невидимая русскими, открыла огонь, и ее снаряды с ужасным треском проносились над нашими головами. При разрывах в поле впереди нас мы отчетливо видели небольшие клубы серого дыма. Скоро вступила в действие и вторая 20-миллиметровая зенитка, и, будучи захвачены врасплох тем, что вдруг посреди их боевых порядков появилась такая ошеломляющая огневая мощь, русские в количестве примерно ста человек бежали от нас в поисках укрытия в овраге.

Пехотные роты заполонили левую и правую обочины дороги, пробиваясь вперед через зеленые побеги пшеницы. С зенитными пушками и противотанковым орудием на буксире, грохотавшими по дороге, мы лихорадочно пробивались на север. Серьезность нашего положения, усугубленная нашими ограниченными боеприпасами, была очевидна каждому члену нашей группы. Я крикнул через плечо солдатам, торопившимся вслед за мной:

— Кто хочет сдаться, может оставаться здесь. Остальные будут прорываться!

Не было необходимости оглядываться назад, чтобы убедиться, что никто, пока мы торопливо продвигались вперед, не остался позади.

В середине дня мы подошли к селению, расположенному на небольшом холме, господствовавшем над округой. Исключив возможность того, что деревня занята врагом, я молил Бога, чтобы это место оказалось лишь в нескольких километрах от Дюны, где должны располагаться наши войска.

Поселение оборонялось двумя устаревшими, но все еще грозными танками «Т-26», которые, испуская клубы черного дыма, выбирали позицию, чтобы встретить нас огнем из вращающихся башен при нашем приближении. Проявив огромное умение и храбрость, фельдфебель Бинов сумел подобраться поближе и уничтожить один из них кумулятивным снарядом. Одна из наших зениток получила прямое попадание в двигатель, и я пригнулся возле дымящегося шасси, пока стрелок продолжал молотить врага непрерывным огнем, алый ручеек крови вытекал из рукава его кителя. Второй русский танк застыл на месте, и, пока его экипаж пытался покинуть машину, танкисты падали на землю под ливнем огня наших стрелков. Мы поднялись со своих позиций и ринулись в деревню, у нас из горла вырывались крики, пока мы вели огонь и забрасывали гранатами дома.

Пулеметчик, которому едва исполнилось двадцать, получил ранение в плечо. Выждав момент, чтобы схватить «MG-42», я заорал ему, чтобы он пробивался к противотанковой пушке, где его смогут взять на борт самоходного орудия. Стреляя с бедра, я помчался впереди остальных, и мы прорвались на противоположную сторону деревни.

Мы рвались вперед, оставляя позади себя горящие жилища, и вскоре добрались до следующего поселка. Там не было видно советских солдат, но жители уже целиком подготовились праздновать свое освобождение Красной армией. И мы вдруг оказались среди них еще до того, как они успели опознать нас в нашей истрепанной форме и украшенных маскировкой шлемах. Они повысовывались из коридоров и окон своих жилищ, выкрикивая приветствия и размахивая кусками белой и красной ткани. Женщины готовились встретить своих освободителей с кувшинами со сладкими сливками, а дети стояли рядом с деревянными ложками. Ужаснувшись, они вдруг поняли, что вооруженные до зубов пришельцы — вовсе не бойцы Красной армии, а враги. Истощенные, голодные, в изорванной форме, перепачканной грязью и пропитанной потом, мы быстро проглотили еду и питье, предназначенные для наших противников, не обращая внимания на перепуганных жителей.

Пока солнце спускалось к горизонту, мы двигались к своей цели. Внезапно с нашего правого фланга прозвучала пулеметная очередь, просвистевшая над головой, не принеся вреда, а на удалении вдоль края дороги мы разглядели наши характерные шлемы расчета тяжелого пулемета, пригнувшегося за своим оружием. С колотящимися от возбуждения сердцами мы осторожно подобрались ближе, крича им по-немецки. Когда мы подошли к ним, они смотрели на нас широко раскрытыми от удивления глазами.

Пытаясь пробиться назад к своим, солдаты пехотных рот реквизировали или захватили подводы, на которые сейчас мы погрузили пулеметы и раненых. Некоторые из бойцов передвигались босиком, повесив изношенные сапоги на спины лошадей. Униформа у всех была в клочьях, белые бинты, запачканные в красное и бурое, выделялись как яркое свидетельство боев, в которых мы побывали.

Измотанная группа добралась до места расположения полковника, у которого был приказ защищать Миорию. Он стоял в опрятной, без единого пятнышка форме в окружении офицеров своего штаба рядом со столом у перекрестка проселочных дорог. В глубине была поставлена палатка. На ногах, дрожащих от усталости, я доложил о возвращении своей части. На столе была разложена большая карта, и я попробовал показать ему наш путь отхода. Три дня и три ночи мы были в постоянном движении, не имея ни минуты для отдыха, и мои веки отяжелели, пока я объяснял ему ситуацию по карте. Вдруг совершенно неожиданно полковник заорал на меня так, как я не слышал со времен офицерской школы.

Я мгновенно очнулся. Пока он поносил меня за мой внешний вид и осанку, я еле сдерживал себя от желания швырнуть стол вместе с картой в него и окружающих офицеров, некоторые из которых зловеще посматривали на меня, а других, похоже, смутила эта вспышка эмоций. Полковник закончил свою тираду просьбой, что если для рапорта о нашем пути отхода нужна его карта, то чтобы я убрал с нее свой грязный палец. Я резко оборвал свой доклад и, не произнеся ни слова, как можно быстрее покинул их любезную компанию. Я вернулся к колонне оборванных гренадер, стоявших у пыльной дороги, и мы двинулись дальше. Несмотря на огромное чувство облегчения от того, что мы вернулись к своим, нас переполняла тоска по своему старому полку, нам так хотелось вновь оказаться в своей семье. Мы занимались поисками дороги в свою часть, когда заметили артиллерийский лафет с круглой боевой эмблемой нашей дивизии, и мы поняли, в каком направлении надо шагать.

На следующее утро, 6 июля, мы заступили на охрану передовых рубежей в районе Друйя, и в течение последовавших нескольких дней меняли позиции для прикрытия линии длиной 10 километров к югу от Друйя — Антоновка — Сосновка — Малиновка. 12 июля мы залегли возле Красногорки на озере Снуди перед тем, как вновь броситься в атаку на юг, чтобы нанести удар по открытому русскому флангу. Это наступление с 13 по 19 июля мы нацелили на озеро Штрусто и Дунделе возле Плюсы.

12 июля полк располагался в 50 километрах к юго-западу от Дюнабурга перед возвышенностью, которая предоставляла нашему противнику отличные возможности для обстрела наших войск. Я находился вместе со 2-й ротой в овраге, который простреливался с близлежащих позиций советских войск. В дневное время стоило нам только высунуться из глиняных нор, в которые мы зарылись, как тут же навлекали на себя минометный и стрелковый огонь. Мы не раз обращались с просьбой о поддержке артиллерии и штурмовых орудий, поскольку без этого подкрепления было почти невозможно заставить замолчать пушки, которые терроризировали нас. Мы отлично осознавали, что даже попытка проделать подобное приведет к катастрофе.

К нам на помощь пришел полковник Зепп Дрексель со своим 436-м полком. Ему было дано задание закрыть брешь между нашей дивизией и нашим южным соседом к юго-западу от Плюсы. К моему скорому облегчению, дядюшка Зепп взял на себя командование обоими полками, и, имея два штурмовых орудия, опытный командир врезался глубоко во вражеский фланг. После этого удара мы смогли пойти на штурм высот с наших нижележащих позиций, захватить советские окопы и пробиться далеко на юг в направлении озера Штрусто.

Эта атака обеспечила армейскому командованию кратковременную передышку, во время которой правое крыло группы армий «Север», за несколько дней до этого сражавшееся за западные высоты перед Полоцком, можно было отвести в менее угрожаемый район. За свою инициативу и действия, предпринятые для стабилизации ситуации на южном фланге, полковник Дрексель был награжден Рыцарским крестом, который он полностью заслужил.

29 июля мы передислоцировались в Акниста. Неделю мы удерживали свои позиции, и за это время был убит капитан Шмальфельд, и я принял на себя командование батальоном. Затем нам было приказано переместиться на юг, и длинные колонны потрепанных гренадер устремились в Штокмансхоф на Двинском плацдарме. И там мы оставались, удерживая тонкую линию обороны, в течение почти двух недель, пока не были переброшены вновь на север и не переправились через Двину по понтонному мосту. Переправившись через реку, мы атаковали в северном направлении в район Эргли.

20 июля 1944 г. граф Клаус фон Штауфенберг подложил бомбу в штабе фюрера с целью ликвидации коричневого диктатора. Репрессии в результате этого покушения на Верховного главнокомандующего вермахтом и величайшего полководца всех времен ощущались даже на передовой на Восточном фронте.

Начиная с 30 июня 1944 г. наши обескровленные роты вели непрерывные бои. Заснуть, сомкнуть глаза и на короткое время уйти от ужаса удавалось на час, на минуту или на секунду. Мы были измотаны и истощены. Окружающая среда разрушала ополченцев и физически, и морально; фронт вынуждал каждого ежеминутно сражаться за выживание. А потом, вдобавок к бедствиям и потерям, которые мы испытывали, пришла весть о попытке покушения.

Простыми словами невозможно выразить мысли, возникшие у нас при новости о покушении на жизнь Гитлера. Годами мы продолжали отчаянно сражаться за судьбу наших домов и наших семей, но когда слухи об истинной ситуации в тылу стали множиться наряду с увещеваниями политических лидеров, находившихся вдали от пушек, мы стали все больше подвергать сомнению честность нашего руководства в Берлине. С болью в душе мы стали понимать, что наши жертвы, годы постоянной подверженности страданиям, лишениям и смерти оставляли этих руководителей равнодушными и бесчувственными ко всему, кроме того, что было им выгодно и обогащало их лично. Мы начали молить небо положить конец этому разрушительному пожару, в который было ввергнуто столь много миллионов людей.

Спустя неделю я узнал от передовых наблюдателей артиллерийского полка, что фельджандармерия арестовала сына генерала Линдемана. Он служил в артиллерийском полку в 132-й пехотной дивизии, и, когда была объявлена новость о покушении на Гитлера, кто-то подслушал, как он будто бы сказал: «Очень плохо, что он не убит». И на него донес один из его же солдат.

Подтвердилось, что наш бывший командир генерал Линдеман являлся членом группы Сопротивления, и вполне возможно, что арест его сына был результатом так называемой «семейной ответственности», которая столь ревностно и беспощадно насаждалась и осуществлялась партийной кликой.

Генерал Линдеман был офицером старой школы, великолепным военным руководителем, отличавшимся типичными аристократическими манерами. На посту командира дивизии он всеми силами старался достичь того, чтобы войска были обеспечены максимально возможной заботой, и он демонстрировал самый совершенный профессионализм во время наступления на Феодосию, Керчь и Севастополь. Он всегда стремился к тому, чтобы артиллерия, люфтваффе и все средства боевой поддержки были организованы и действовали максимально эффективно, чтобы снизить людские потери.

Несколько раз в течение боев под Гайтоловом он рисковал своей репутацией и карьерой, настаивая после тщательного изучения ситуации на необходимости задержки или переноса наступления, сталкиваясь при этом с сильным сопротивлением со стороны Верховного командования. Это могло стоить генералу Линдеману потери престижа в Берлине; однако такие меры, определенно, уменьшили размеры потерь, которые могли случиться, при этом были достигнуты такие же успешные результаты. Также под его командованием было отбито массивное советское наступление под Смердиньей и у Ладожского озера.

А сейчас нам заявили, что генерал Линдеман являлся членом группы Сопротивления. С этого момента навсегда подвергнуты сомнению все причины для самопожертвования, верности Родине и национал-социалистической власти, все мотивы, вдохновлявшие нас на жертвы на фронте. Один этот факт куда сильнее, чем всякие другие, сказал нам, что эта война проиграна. Осознание того, что целая группа наших самых талантливых и проверенных военных командиров пыталась убить нашего главу государства, хотя и жестокого, доказало нам, что в военном отношении мы не в состоянии победить огромную объединенную мощь союзников.

Единственное, что заставляло нас еще упорнее сражаться, было понимание того, что наш советский враг, если вторгнется в наше Отечество, не проявит никакой приверженности к неписаным законам гуманности и человечности. Другим результатом покушения на жизнь фюрера стало (и это нельзя отрицать) то, что, несмотря на все усилия по его оправданию, Гитлер, когда-то идол миллионов, стал в глазах многих не чем иным, как диктатором в коричневом, способным принять любые жестокие, садистские меры против своих политических противников. Среди его жертв оказались и наши собственные полевые командиры, кому мы доверили свои жизни и которые управляли нашей судьбой. В глазах солдат аура Гитлера была уничтожена. Взрывчатка, подложенная полковником графом фон Штауфенбергом, не убила диктатора, но подорвала, если не уничтожила, то обожествление, которое так тщательно насаждалось и взращивалось властями в нашей молодежи.

Некоторое время существовал институт политических офицеров из национал-социалистов, приданных к военным частям. В предыдущие годы и месяцы в солдатской среде на фронте их воспринимали всерьез. Поначалу это были обычно опытные, надежные ветераны войны, которые из-за тяжелых ранений уже не были способны физически служить в войсках. Однако, когда военная фортуна стала отворачиваться от нас, нам стало очевидно, что они все больше и больше становятся похожими на своих коллег в Красной армии, и солдаты стали звать их между собой «политруками».

После покушения 20 июля была изменена форма военного приветствия. Отныне было запрещено общепризнанное традиционное приветствие: поднесение руки к козырьку фуражки или ободку стального шлема. Самый высокий по званию в нашей стране рейхсмаршал Герман Геринг счел более подходящим для проявления верности вермахта правящей системе приветствие нацистской партии. Это партийный салют, то есть вскидывание вперед правой вытянутой руки, воспринимался с недовольством и презрением солдатами, уважавшими военные традиции, и этот приказ был воспринят как оскорбление теми, кто ценил высокие стандарты и характер. И действительно, в глазах солдат обязательное использование этого приветствия служило для того, чтобы объединить их с теми экзальтированными членами партии, развившими в себе таланты отсидеться в военное время дома, и такой салют олицетворял тех, к кому сейчас испытывалось такое презрение. Даже до появления этого приказа в военной среде такое приветствие считалось смешным и непрактичным. После приказа нередко можно было видеть, как целые роты несли котелки в правой руке, чтобы избежать вынужденной демонстрации своей «верности партии».

Наши тревоги по поводу события покушения в связи с обстановкой на фронте были недолгими. Рядовой солдат на фронте был настолько погружен в проблемы собственного выживания, что у него оставалось мало времени на размышления над последствиями покушения. В более поздние годы в кругу друзей мы рассказывали друг другу, что ни у одного из нас не пролилась слеза по этому поводу. Всякие симпатии к политиканам, несмотря на ситуацию, иссякли за годы лишений и страданий на фронте и в бесконечные годы и месяцы плена, который за ним последовал. Однако прежде всего мы были связаны клятвой, которую мы дали как солдаты Германии; мы клялись с оружием в руках защищать свою страну даже ценой своих жизней. И даже смена командования или политики не могла освободить нас от этой клятвы. Покушение вовсе не обязательно считалось солдатом актом предательства, поскольку в естественном течении событий на фронте мы стали отождествлять нашу верность с самими собой, и тем самым проводили различие между вооруженными силами и коричневорубашечным руководством в Берлине.

Пятнадцать лет спустя мне стала известна история смерти нашего генерала, который, по моему мнению, был исключительно смелым и талантливым командиром дивизии, прекрасным офицером и незабываемым руководителем в воспоминаниях тех, кто знал его и служил у него. Описание того, что с ним произошло, было любезно предоставлено мне его сыном и вдовой, которые получили эту информацию в письме от доктора Шарлотты Поммер из государственной клиники в Берлине.

Генерал прятался в доме одного архитектора в Берлине — поступок, за который и этот человек, и его жена поплатились жизнью. Правительство рейха объявило награду 500 000 рейхсмарок за информацию, которая позволила бы его поймать, и гестапо устремилось за ним в погоню.

Как говорит бывшая медсестра германского Красного Креста Гертруда Люкс, генерал Линдеман был ранен выстрелом одного из сотрудников гестапо, который доставил его в государственный полицейский госпиталь по адресу: Берлин, СЗ 40, Шарнхорстштрассе, 3 сентября 1944 г. Этот гестаповец носил кольцо с инициалами А.Т. или Т.А. Ей сказали, что эти работники службы безопасности, выполняя обязанности под руководством советника криминальной полиции Зарде, вошли в дом на Рейхсканцлерплац, где прятался генерал Линдеман. После их прибытия генералу удалось запереться в комнате на верхнем этаже, а потом он попытался выбраться из окна на крышу. Гестаповец сумел выбить часть досок двери, и он успел сделать два выстрела в фигуру, пытавшуюся выбраться через окно. И тут генерал, очевидно, рухнул, и, когда гестаповец спросил его, ранен ли он, Линдеман ответил:

— Да, полагаю, дважды.

В 14.30 генерала доставили в госпиталь с пулевым ранением в брюшную полость и в мякоть. Персоналу госпиталя было поручено заняться лечением ран, которые он получил в ходе ареста, а обслуживание пациента было строго засекречено с вытекающими последствиями. Пока шли приготовления к обработке ран, полученных им при аресте, его посадили на табурет, а потом поместили на операционный стол, к которому привязали его правую руку. Он попросил было перевязать ему эту руку, но ему объяснили, что это обычная мера предосторожности, принимаемая перед хирургической операцией. Затем было внутривенно введено анестезирующее средство, и, впав в бессознательное состояние, генерал громко произнес:

— Я — генерал Линдеман… Я не виновен… Я умираю за Германию!!! Пожалуйста, передайте моей жене.

При операции, длившейся 1 час 40 минут, выяснилось, что толстая кишка была прострелена дважды, а это привело к заражению, которое стало причиной воспаления внутренних органов. Также было уделено внимание ранению в мякоти верхней части бедра. После операции его поместили в палату 116 хирургического отделения, возле которой для охраны постоянно находились два гестаповца. Пока он все еще был под наркозом, обе его руки были привязаны к краям кровати. Было договорено, что следствие будет проведено, когда его состояние это позволит и у него хватит сил, чтобы выдержать допрос.

На следующий день состояние пациента значительно улучшилось. Ночная сестра Гертруда Люкс объяснила сотрудникам СД, что, пока руки больного будут привязаны, ему нельзя обеспечить подобающий уход, и ей удалось убедить их освободить узлы на время утреннего и вечернего умывания, которое длилось примерно полтора часа.

4 сентября была сделана попытка через фрау Александру Ролофф и доктора Марию Даален известить родственников о состоянии пациента. 5 сентября с его запястий были сняты узы, и при послеоперационном осмотре выяснилось, что начался перитонит, из-за чего не рекомендовалось устраивать какой-либо немедленный допрос. Невзирая на тяжесть его раны, кровообращение и кровяное давление оставались сравнительно приемлемыми.

Во время многочисленных предупреждений о воздушной тревоге, которые досаждали Берлину в тот период, его перевели из палаты в операционный бункер, и он обратил внимание, что сотрудник СД изо всех сил и всегда старается поместить его в самое безопасное место, возможно, ради как безопасности персонала СД, так и безопасности самого генерала. Как-то раз, когда охранник из СД, чтобы немного отдохнуть, на минуту оставил его на попечение медсестры, генерал Линдеман спросил ее:

— Сестра Гертруда, каково положение на фронте? Ввиду недавних событий сестра не знала, как ей ответить на этот тонкий вопрос, и, колеблясь, спросила:

— А разве вы не знаете, что случилось с вами?

— Конечно, знаю, но это не важно, потому что умирает так много людей, — ответил он. В другом случае он поблагодарил ее за заботу о нем и упомянул, что у него два сына на фронте.

Местный перитонит перерос в общее заражение брюшной полости, и состояние генерала стало ухудшаться. 11 сентября было назначено переливание крови. В полдень того же дня сотрудникам гестапо кто-то позвонил и предупредил, что, возможно, разрабатывается план освобождения генерала. В течение нескольких последующих дней работники СД спали, положив рядом с собой на ночной столик заряженные пистолеты.

13 сентября главный хирург государственного госпиталя профессор Хох осмотрел пациента в хирургическом отделении. Когда он представился, генерал Линдеман просто закрыл глаза и не стал отвечать. Профессор вскрыл рану и удалил опухоль без применения обезболивания. Генерал не сказал ни слова и не произнес ни звука как в ходе осмотра, так и после него.

Завершив осмотр, профессор Хох связался с советником криминальной полиции Зардом по телефону и объяснил тому, что состояние больного очень тяжелое и что допрос надо провести как можно скорее, если полиция желает получить от генерала какую-либо информацию вообще. После этого разговора доктор Шарлотта Поммер связалась с директором внутреннего отделения госпиталя доктором Титце. Было решено, что вместо того, чтобы всю ночь пациенту регулярно вводить лекарства, улучшающие циркуляцию крови, ему дадут большую дозу пантопона. Это решение так и не было исполнено, потому что примерно полчаса спустя появились гестаповцы и в течение примерно двух часов допрашивали генерала.

Вечером 13 сентября новость о его аресте была передана по сети радиовещания, а на следующее утро сообщение об этом происшествии впервые появилось в газетах. 21 сентября во второй половине дня его опять допрашивали в течение короткого времени, и в тот вечер его состояние резко ухудшилось. Около 3.00 22 сентября кровяное давление упало, а примерно через 2 часа 15 минут он потерял сознание и так и не очнулся.

Во время допросов и пребывания в госпитале под охраной он никогда не проявлял внешних признаков физической боли. После смерти его тело забрало гестапо, и последнее место успокоения так и осталось неизвестным.

Последнее отступление

В июле и августе, несмотря на отсутствие официальной подготовки в этом виде искусств, мы стали мастерами по отходу и отступлению. Старые солдаты играли роль станового хребта батальонов. Разбитые на небольшие боевые группы, мы уже не принадлежали, как прежде, своей собственной дивизии, а постоянно перемещались из одной части в другую, причем внешне это казалось почти не запланированным или организованным. Мы в смысле снабжения и поддержки большей частью стали опираться на собственную находчивость и поняли, что любая ситуация способна внезапно измениться. Ранее при занятии частью новых позиций организация нормального снабжения и поддержки была обязательной вещью, что включало в себя установку орудий и доставку продовольственных пайков всем военнослужащим, а также продуманный план ухода за ранеными. С развалом обычного боевого порядка такое систематическое планирование уже не было возможно, и нам все чаще приходилось самим беспокоиться о себе, не ожидая и не рассчитывая на поддержку со стороны Верховного командования.

Мы создали чуткую, уверенную в своих силах разведывательную сеть, которая информировала нас об общем состоянии дел на фронте. В крупных масштабах отсутствие почты длительными периодами стало надежным признаком того, что произошла еще одна серьезная катастрофа. С наших фронтовых позиций не всегда можно было разобрать, что происходит в нескольких километрах от нас; но гренадеры, эти закаленные в боях ветераны, быстро оценивали ситуацию вокруг себя и инстинктивно догадывались о надвигающейся беде. На удалении мы слышали мощную артиллерийскую канонаду, когда противник готовился к нанесению удара на каком-нибудь участке фронта, а по отдаленной перестрелке и привычным звукам грохочущих моторов и громыханию траков, связанному с тяжелой техникой, мы могли определить, что справа или слева от нас совершается прорыв, и тем самым получали несколько драгоценных минут, чтобы спешно приготовиться к отходу, хотя приказ на это неизбежно приходил в самый последний возможный момент.

В ранние утренние часы я прибыл на наш новый участок обороны в районе Дюнабурга и принялся обустраивать линию обороны и инструктировать остатки боевой группы и I батальона 437-го полка. Со мной было несколько унтер-офицеров и ефрейторов. В нескольких сотнях метров позади нашей позиции мы обнаружили склад, где фельдфебель-снабженец охранял крупные запасы провизии, которые еще не успели перебросить дальше в тыл.

Мы спросили его, можно ли взять кое-что для гренадер, и как бы невзначай намекнули, что через несколько часов это самое место превратится в передовую, и добавили, что, по нашему опыту, первые мины начнут падать сюда примерно в полдень. Он ответил, что готов всей душой открыть нам склад, если еще есть время, чтобы раздать все наличное по боевым частям, но прибавил, что ему было приказано дожидаться транспорта для эвакуации, как он признался, огромных запасов муки, спиртных напитков и сигарет.

Я тут же доложил о ситуации в штаб боевой группы и запросил указаний в отношении этого склада, но ничего в ответ на получил. Тем временем стала прибывать наша 2-я рота, намеревавшаяся занять позиции перед складом, и среди солдат, как огонь, распространились слухи о сокровищах, ожидающих своей участи.

Появился командир 2-й роты в окружении своих гренадер. Пока фельдфебель-интендант увиливал от прямого ответа и колебался, стали подходить взводы пехотинцев в выцветшей, истрепанной форме и побитых маскировочных шлемах, прикрывающих их небритые, обожженные солнцем лица. Надвигались серо-зеленые колонны солдат, изнуренных боями, с гранатами на поясах, с автоматами, болтающимися на бедрах. А вот и пулеметчики с длинными, блестящими на солнце патронными лентами калибра 7,92 и фаустпатронами, переброшенными через плечо. Вдруг фельдфебель, похоже, догадался о совершенной серьезности ситуации. На него надвигался фронт. Он немедленно вскочил в свою машину и исчез в направлении тыла в клубах пыли, бросив на нас склад и все его содержимое.

Быстро нашлись телеги с лошадьми, и солдаты пулеметной роты вошли в склад, чтобы приступить к эвакуации запасов. Были вынесены в огромном количестве сигареты, продукты и напитки, и все это было разложено на обочине, чтобы солдаты других частей могли, проходя мимо, позаботиться о себе. Большая часть запасов была распределена до конца дня, когда склад оказался под неизбежным обстрелом со стороны русских артиллерийских батарей и в конце концов был уничтожен.

В течение следующих нескольких дней ефрейтор Гогенадель, мой бывший командир в рекрутский период, уничтожил свой девятый советский танк в ближнем бою, командуя взводом в 14-й противотанковой роте. В конце дня ему было приказано взять с собой трех человек с фаустпатронами в дорогу на машине. Эта дорога обозначала как бы разграничительную полосу между ними и соседней дивизией, и перед нами стояла задача блокировать этот путь для вражеских танков, которые могли попытаться ею воспользоваться. Примерно на полпути до намеченного пункта они натолкнулись на большую группу пехотинцев соседней дивизии, отходивших в направлении тыла, и те предупредили гренадер, что дальше идти нельзя, потому что приближается колонна русских танков.

Приняв во внимание это предупреждение, бойцы стали подыскивать хорошую позицию, как вдруг у грузовика отказала коробка передач. Взяв с собой два человека, Гогенадель пошел вперед пешком. За поворотом дороги они вдруг очутились перед несколькими русскими танками на расстоянии нескольких сотен метров. В вечерней полутьме ефрейтор смог разглядеть, что на броне танков полным-полно вооруженных до зубов пехотинцев, и гренадеры тут же нырнули в придорожную канаву, моля Бога, чтобы их не заметили. Когда колонна подошла поближе, ефрейтор с фаустпатроном на плече тщательно прицелился в первый танк и добился прямого попадания.

Вся колонна моментально остановилась, и пехотинцы попрыгали с танков и бросились в густой подлесок примерно в двадцати шагах от места засады, где затаился Гогенадель. И Гогенадель открыл огонь по группе русских из своего автомата. Огонь почти в упор, под которым вдруг оказались русские, в сочетании с густеющей темнотой породил кратковременный хаос во вражеских рядах. Они стали отстреливаться, но в темноте противотанковая группа перебежала на другую сторону дороги, где их дожидались другие солдаты, и ручные гранаты, брошенные русскими, без всякого ущерба взорвались в месте, покинутом несколькими секундами ранее.

Гренадеры быстро вновь сменили позиции и нырнули в укрытие в придорожном кювете. Через несколько секунд колонна опять двинулась вперед, и бойцам был дан приказ пропустить первые два танка, а по третьему открыть огонь. Несколько минут был слышен грохот приближающейся колонны, а когда танки противника подошли, один из наших солдат выстрелил фаустпатроном и поразил головной танк, который немедленно охватило пламя.

Остальные танки попятились и стали держаться подальше, а с ними по-прежнему было много пехоты. Многократно уступая врагу в численности, группа Гогенаделя, тем не менее, открыла огонь из автоматов и винтовок и выскочила на дорогу. И русские бежали в панике, несмотря на подавляющее преимущество перед гренадерами.

Тем временем солдаты расслышали шум надвигающихся на них новых танков, которые были примерно в 100 метрах от их позиций, и следующий танк, который они заметили в отблесках пожара на уже подбитом танке, был из серии «Сталин» — 64-тонный колосс, материализовавшийся из покрова ночи.

Еще раз выстрелил фаустпатрон, и, к ужасу солдат, снаряд ударил по танку, но не смог пробить броню. К счастью, этот танк остановился, дал задний ход и отступил в темноту. Гогенадель пошел за ним, держась поближе, с фаустпатроном наготове, заметив, что после первого попадания пехота его покинула. Подобравшись на несколько метров к вражеской машине, он выстрелил фаустпатроном в упор. Снаряд пробил толстую сталь и вызвал взрыв внутри танка. Он быстро загорелся, а вскоре взорвались топливный бак и снаряды внутри танка.

Несколько наших пехотинцев прибыло в эту группу для подкрепления, и она удерживала дорогу до следующего утра. Это предоставило достаточно времени саперам, чтобы уничтожить важный мост позади этого крошечного отряда, и этим была сорвана вражеская попытка вбить клин между двумя нашими дивизиями вдоль этой дороги.

Середина лета 1944 г. В ходе боя к югу от Дриссы — Друя мы пытались соединиться с 3-й танковой армией группы армий «Центр» ударом, в результате которого мы оказались в 30 километрах за Двиной. Несмотря на все усилия, эта попытка не удалась. 10 июля между группой армий «Север» и разгромленной группой армий «Центр» возникла брешь шириной 25 километров. В бобруйском котле Красная армия уничтожила 20 германских дивизий. Эта катастрофа сравнима только с разгромом 6-й армии в Сталинграде; но немецкая пропагандистская машина почти не упоминала о страшном несчастье, стараясь убедить население, что этот позорный разгром на самом деле есть даже своего рода победа, хотя в результате вражеского наступления на Восточном фронте погибли тысячи германских солдат.

Одержав эту великую победу над группой армий «Центр», Советская армия провела триумфальный марш в Москве. Позднее, находясь в заключении в качестве военнопленного, я встретился с некоторыми солдатами, свидетелями этого разгрома, которые уцелели и впоследствии вынесли поход в заточение. Немецкие солдаты — те, кому удалось остаться живыми после сдачи в плен, — были перевезены в Москву. На этом долгом пути многие умерли от жажды и истощения или, не имея сил идти из-за ран или болезней, были в массовом порядке расстреляны на тех местах, где они падали во время бесконечного марша. В конце концов пленных собрали в больших лагерях под Москвой для подготовки к победному шествию. Для того чтобы прибавить изголодавшим пленным сил после суровых испытаний, их кормили жирным супом, который они жадно поглощали.

Затем их заставили колоннами по 24 человека в ряду продефилировать через Москву. Они шагали мимо советских генералов, стоявших на трибунах для зрителей, а городское население тысячами выстроилось вдоль улиц. В качестве почетных гостей присутствовали представители посольств союзников и высокопоставленные лица, а победный марш был заснят на пленку журналистами со всех концов света. После недель лишений система пищеварения военнопленных не выдержала режима питания, который им был установлен в последние дни, и во время прохождения через город потрепанные колонны охватил острый приступ дизентерии, которая вынудила их справлять нужду даже острее, чем обычно. Тысячи военнопленных не смогли контролировать свои желудки во время победного парада, и позднее в Соединенных Штатах был выпущен фильм, показывающий экскременты «фашистских захватчиков», смываемые с улиц Москвы как пример «агонии разгрома».

В древние времена для победителей было общим правилом прогонять своих пленных через Рим или Карфаген. Пленные становились рабами победителей, но, тем не менее, часто существовало подобие их защиты посредством законов и основных прав. В XII веке пленные часто пользовались слабой или вообще никакой защитой и полностью зависели от настроения победителей. Их можно было бить, заставлять трудиться до смерти или просто морить голодом.

Среди воевавших на Востоке бытовало общепризнанное мнение, что лучше смерть на поле боя, чем неизвестная судьба в советском лагере для военнопленных. Этот менталитет часто сказывался во многих актах проявления мужества, демонстрированных отдельными воинами и целыми подразделениями. В заключительные дни войны нередко бывало так, что целые роты, батальоны и боевые группы сражались до последнего человека, а уцелевшие попадали в плен только тогда, когда не оставалось боеприпасов, а раны были слишком тяжелы, чтобы продолжать дальнейшее сопротивление.

В июле мощная группировка из 29 русских пехотных дивизий и танковых корпусов 1-го Прибалтийского и 3-го Белорусского фронтов прорвалась сквозь брешь в обороне группы армий «Центр» и устремилась на запад к Балтийскому морю. После этого прорыва судьба группы армий «Север», состоявшей из 23 немецких дивизий, была предрешена. Эти обреченные, изолированные и полностью отрезанные от Германии дивизии были позднее переименованы в группу армий «Курляндия» и держались, несмотря на огромное неравенство, до последнего конца.

Эргли

В июле 1944 г. фронт группы армий на юге проходил к западу от Шаулен до Митавы. Советам удалось прорвать эту линию силами 20 дивизий, и 29 июля они появились в Туккуме и, таким образом, вышли на побережье Балтийского моря. Хотя германские дивизии отчаянно сражались под Акниста, на Двинском плацдарме у Штокмансхофа и в районе Эргли, они все-таки оказались отрезанными от единственно возможной сухопутной дороги в Германию.

В августе генерал граф Штрахвиц с помощью своей танковой группы попытался вернуть Туккум, находившийся позади нас. 20 августа ему удалось захватить этот стратегически важный участок, и на какое-то время нам стало легче дышать. Эта победа считалась ошеломляющим достижением не только для графа Штрахвица и его танкистов, но и для моряков крейсера «Prince Eugen» и сопровождавших его эсминцев и торпедных катеров, которые обстреливали с моря русские позиции в Туккуме.

21 и 22 августа мы атаковали город Эргли ослабленным I батальоном 437-го полка. У берегов реки Огре мы захватили передовые позиции и атаковали русских через кладбище Эргли. Попав под минометный и артиллерийский обстрел, мы прятались между могилами, пока осколки с шипением ударяли по каменным надгробиям, рядом с которыми мы залегли. Понимая, что оставаться в этом месте было равносильно тому, что дожидаться неминуемой смерти или ранения, Фолле и я стреляли на бегу из автоматов, пока мы со штабом батальона продвигались под обстрелом. На небольшом расстоянии впереди нас виднелся кустарник, где вроде бы можно было укрыться, и я бросился бежать зигзагами между мемориальных плит к укрытию, когда вдруг в каких-то двух шагах от себя с изумлением увидел пару широко раскрытых глаз, уставившихся в меня из-под круглого русского шлема.

Наверно, наши взгляды застыли друг на друге на целую вечность. Инстинктивно мне удалось резко крикнуть «Стой!», и автомат русского сержанта звякнул у моих ног. Фолле, бывший от меня в нескольких метрах, быстро отшвырнул в кусты упавшую рядом с ним гранату и захватил какого-то русского солдата, который брел вперед, спотыкаясь и держа руки над головой.

Поспешный осмотр места выявил, что у сержанта был полевой телефон, спрятанный в кустах, и младший ефрейтор Трайбер из штаба батальона забрал его себе, но перед этим связался с советской частью на другом конце провода и прокричал в трубку:

— Да, здесь фрицы!

Телефонный провод исчез в подлеске, подсказав нам направление, в котором нам следовало продвигаться. Русский сержант управлял огнем минометов и артиллерии, который угрожал сорвать нашу атаку, и после его пленения его часть уже не могла получать информацию о наших передвижениях и местонахождении.

Мы потребовали открытия огня 80-миллиметровых минометов, а также 150-миллиметровых орудий 13-й артиллерийской батареи по господствующей над местностью высоте к юго-востоку от Эргли и под прикрытием этого огня атаковали холм силами 50 человек. Фолле, бывший артиллерист, служивший в Крыму в 132-м артиллерийском полку, установил связь между нашей позицией и двумя нашими дивизионными батареями, которые ночью разместились позади Эргли.

Для удержания высот под натиском превосходящего по силам противника мы разработали новую, но опасную тактику. Имея лишь слабые средства усиления, было очевидно, что мы не сможем удержать свои рубежи без надежной артиллерийской поддержки.

Ночью мы разместили два пулеметных гнезда перед гребнем холма. Как только начало светать, мы оставили эти позиции, отведя солдат на обратный склон холма примерно в 200 метрах ниже гребня. Как и предполагалось, Советы пошли вслед за нашими отходящими частями, и, как только мы заметили первые русские шлемы, появляющиеся на гребне холма, я приказал начать обстрел 150-миллиметровыми снарядами прямо по нашим прежним позициям. Такой огневой налет неизменно приносил успех, и мы отбрасывали врага назад к его окопам, а при вечернем свете мы опять занимали эти позиции.

Таким способом нам удавалось удерживать свои позиции на высоте «Яйцо» перед Эргли в течение примерно двух недель. В последние дни августа к нам для усиления батальона прибыл лейтенант Штайнхардт с 80 солдатами из люфтваффе. Они были приданы 438-му гренадерскому полку и быстро освоились в новой для них роли пехотинцев, показав себя надежными и храбрыми бойцами. Весь этот период мы поддерживали отличные отношения с командиром полка полковником Зирцем и его адъютантом капитаном фон Даймлингом.

В завершающие дни августа нас отвели в тыл в полковой резерв в какое-то старое имение под Эргли. После долгого периода боев мы наконец-то оказались снова в составе нашего старого полка. Им сейчас командовал один из старых «рубак» из 436-го полка майор Окснер. Он слышал о нашей обороне высоты «Яйцо» и подъехал к нам, когда мы вместе со 120 солдатами из батальона лежали, отдыхая, во дворе церкви в Эргли. Он тепло поздоровался со мной, обнял меня за плечи, и мы вкратце вспомнили старые времена, когда мы вместе служили в нашем полку. Это не говорилось вслух, но мы оба отлично понимали, что, по всей вероятности, мы приближаемся к нашему последнему, и решающему, сражению. Говоря о том, как много наших товарищей уже похоронено в русской земле, он замолкал, чтоб получше разглядеть истощенных, немытых уцелевших бойцов, лежавших на земле, измотанных, и со слезами в уголках глаз он вдруг отвернулся и ушел.

В ходе облав тыловой персонал во все больших количествах сгоняли в пехоту. Солдаты из люфтваффе, все еще в своей сине-серой униформе и без единого дня подготовки в качестве пехотинцев, проходили скоропалительный инструктаж по пользованию автоматическим оружием, прибывали к нам, совершенно не готовые противостоять все набирающему силы врагу. Для лиц в тылу, вдали от русских орудий, фраза «перевести в пехоту» обрела новое, зловещее значение. Угроза службы на передовой, где рвутся мины и артиллерийские снаряды, где снайперы считают убийство неосторожного человека полезным, но смертельным спортом и где люди убивают друг друга почти на расстоянии вытянутой руки — всего этого было достаточно, чтобы кровь стыла в венах многих тыловиков. В войсках все чаще слышалась фраза «штрафной перевод». Этот термин воспринимался с отвращением и презрением старыми пехотными ветеранами и теми, кто пережил многие сражения, а использование в качестве наказания за необдуманный или настоящий проступок порождало недобрые чувства между батальонными ветеранами и теми бойцами, кто был переведен к нам по дисциплинарным причинам. Все чаще и чаще старые пехотинцы задавались вопросом: неужели годы, проведенные на передовой, перенесенные лишения и пережитые ужасы считаются не чем иным, как дисциплинарной мерой?

В частности, был некий генерал-полковник, чья высокоценимая нашивка о звании в представлении тех, кто лично столкнулся с его особым стилем руководства, могла появиться только благодаря золотому партийному значку, который он носил, и его философии, в которой он национал-социалистическую партию ставил выше своей верности войскам, чьи жизни ему были доверены. Генерал-полковник Шернер ввел в практику наказание солдат, унтер-офицеров и офицеров путем немедленного их перевода в пехоту за малейшее нарушение. Все сходились во мнении, что этот высокопоставленный господин явно ничего не понимал в кодексе чести, существовавшем в немецкой пехоте. Посылая провинившихся в пехоту в виде наказания, он способствовал упадку желания солдата пожертвовать собой во имя того, что преподносилось ему как правильное и справедливое.

Как-то вечером какой-то фельдфебель, прошедший подготовку как оружейник, явился ко мне из штаба батальона для исполнения обязанностей. Он сообщил мне, что прибыл по приказу генерал-полковника, понижен в должности и отправлен на передовую. На следующий день мы получили рапорт о наказании, аккуратно отпечатанный в виде официального документа на бланке группы армий «Север», подписанный генерал-полковником: больших размеров буква «S» как заглавная буква фамилии «Шернер».

Этот отлично подготовленный солдат был по профессии мастером по точным инструментам, учился в армейской оружейной школе и в таком качестве мог считаться незаменимой ценностью в своем батальоне. Но, как он объяснил, генерал-полковника интересовало не то, как батальон будет заниматься ремонтом своих пулеметов и винтовок, а то, что необходимо поддерживать дисциплину и что надо сурово наказывать нарушения.

Это самое нарушение произошло, когда этот фельдфебель находился в дороге к тыловому складу, чтобы получить срочно потребовавшиеся запасные части к оружию его подразделения. Он ехал в кузове полковой автомашины, когда заметил на перекрестке какого-то высокопоставленного генерала, и, как и положено, соскочил с машины, чтобы отдать рапорт. Левой рукой он вынул трубку изо рта и, отдавая положенную честь, держал ее, прижав к боку. Он не мог положить трубку в карман кителя, поскольку она была раскурена и прожгла бы ему мундир. Когда он отдал честь, генерал потребовал показать, что за предмет он держит в руке. Фельдфебель показал офицеру с малиново-золотой нашивкой на воротнике свою трубку, и ему было приказано немедленно выбросить ее.

Тогда фельдфебель послушно постучал трубкой о подошву своего ботинка и быстро сунул ее в карман мундира. Такое действие было бы вполне спокойно воспринято любым разумным офицером. За этот серьезный проступок его полагалось наказать. Несколько дней он находился при штабе батальона, где нашел себе дело, занимаясь ремонтом и подновлением поврежденного в боях оружия.

Почти неделю спустя ко мне прибыл какой-то однорукий штабной офицер, неожиданно появившийся в нашем штабе. Этому лейтенанту была дана незавидная задача выяснения, действительно ли солдат, замешанный в этом инциденте, отбывает положенное наказание. И вот тут впервые за всю свою военную службу я сделал ложный доклад. «Этот человек погиб в бою… два дня назад».

Офицер после этого исчез, и я никогда не сожалел о совершенной мной лжи. Долг каждого офицера — позаботиться о благе своих солдат, а я считал, что мастерство фельдфебеля и его умение поддерживать наше оружие в наилучшем боевом состоянии на войне куда более ценны, чем простое подчинение этому абсурдному приказу.

В течение последних недель дивизия была отведена за русско-балтийскую границу, и вновь под нашими ногами оказалась европейская почва. Эта территория столетиями служила географическим буфером между Центральной и Северной Европой, а также между Востоком и Западом. Случайному наблюдателю казалось, что на этой слабо волнистой местности царит мирная атмосфера. Верхушки холмов венчали редкие сосны, клены и дубы. Неглубокие долины покрыты травой, сырыми торфяниками и небольшими озерами, окруженными березами. Местность была усеяна маленькими быстрыми ручьями, текущими к Двине, которая, в свою очередь, впадает в Балтийское море у Риги.

Население было в основном занято сельским хозяйством или лесоводством. Земля здесь плодородная, а для Восточной Европы сравнительно мягкий климат. В изобилии разводятся скот, свиньи и овцы, а люди живут в деревянных домах с большими комнатами, ванной и прочно построенными сараями для животных. Просторные, добротно сделанные погреба обычно строятся вблизи от домов. Во время боев в районах Штокмансхофа, Акниста и Эргли, а также от Риги до Курляндии мы использовали погреба, когда это было возможно, для штабов батальонов и рот. Местные имения, несколько поменьше размерами, чем их прусские соседи на западе, разбросаны по местности, а деревни располагаются вдоль примитивных дорог, которые создавались скорее для повозок на конной тяге, чем для автотранспорта. Хотя фермы и деревни несут отличительные черты восточной архитектуры, более крупные сооружения в больших и малых городах имеют определенно готический характер. В городах есть церкви и общественные здания стиля нижнего германского барокко Средних веков.

Мирный ландшафт с его чистыми домиками, деревнями и городками напоминал нам о нашей собственной родине до такой степени, что было даже немного легче переносить нынешнюю ситуацию, будучи отрезанными и изолированными от своего обычного семейного круга и привычного окружения. Полевые кухни радушно принимали поступления свежих овощей, молодого картофеля и свинины, а офицеры-снабженцы и ротные фельдфебели вовсю старались улучшить свою репутацию, соревнуясь друг с другом, кто лучше снабдит солдат на фронте.

В последние дни августа батальоны и полки 132-й пехотной дивизии вели бои к западу от Модони и возле Эргли с врагом, значительно превосходившим в людской силе и технике. После этих тяжелых боев пришлось расформировать 437-й гренадерский полк из-за огромных потерь и при отсутствии надежд на пополнение. 14 сентября последний командир 437-го полка, майор Охснер, кавалер Рыцарского креста был убит в бою под Эргли. Во время войны в России он был ранен не менее восьми раз и, не успев оправиться от самых последних ран, встретился со своей судьбой на поле боя.

В начале сентября командование батальоном принял на себя капитан Дедель. Это был настоящий баварец с чувством юмора и атлетически сложенный мужчина. Он был известен своей короткой трубкой, которую называл своей «носогрейкой». Я оставался при штабе, исполняя обязанности адъютанта батальона, а Фолле был офицером-снабженцем. Нашим офицером-медиком был Герд Пирнер, а пулеметной ротой командовал капитан Фред Фушиус, которого мы прозвали Пер Гюнт.

Немногие уцелевшие из друзей нашего старого круга стали неразлучны, и только раны или смерть могли разорвать узы нашего товарищества. Надо сказать, что это было единственным позитивным аспектом, который мы испытали во время нашей «тотальной войны». После расформирования 437-го полка его подразделения были переданы штабу, 13-й пехотной роте, 14-й противотанковой роте 436-го гренадерского полка и 438-му пехотному полку. Только один гренадерский батальон остался нетронутым, и ему было разрешено носить название II гренадерский батальон 437-го пехотного полка, хотя он уже был придан 436-му пехотному полку. Те из нас, кто принадлежал 437-му, гордился тем, что продолжал носить старое численное название полка.

Командир 436-го полка, кавалер Рыцарского креста полковник Зепп Дрексель был одним из немногих командиров, прошедших обе мировые войны и уцелевших. У него была безукоризненная репутация за абсолютную справедливость и верность, которые он постоянно демонстрировал перед своими войсками. Это был командир с редким талантом знания, когда ситуация требовала строгой дисциплины, а когда можно было что-то позволить. В войсках его называли по-дружески папаша Дрексель, а те, кто был с ним в более близких отношениях, часто позволяли себе называть его дядюшка Зепп. У новичков-офицеров и солдат немедленно устанавливались с ним отличные отношения.

Как-то раз мы вновь едва ускользнули от беды. 14 сентября вражеские силы при мощной поддержке танков прорвались на нашем правом фланге. Они рвались вперед и 16 сентября обошли Эргли, тем самым отрезав нас от главных сил на запале. После этого серьезного события уже было невозможно удерживать наши позиции, так что мы вновь прорвали кольцо окружения и заняли высоты к западу от Эргли. И эти позиции мы удерживали несколько дней.

Листья на деревьях стали принимать осенние краски. Длинными колоннами мы шли на запад по мощенным булыжником дорогам, «захватывая территории дальше на западе», как шутливо называлось наше отступление солдатским юмором висельников. Несмотря на потери, понесенные нами при прорыве советского кольца окружения, недавно смыкавшегося вокруг нас, мы продолжали организованное отступление, приближаясь к морю, откуда дальнейший отход уже был невозможен.

Далеко на севере в конце сентября русские начали свое наступление между Нарвой и Плескау (Псковом). Это наступление вызвало отход всех германских войск к северу от Двины, и был приведен в движение план эвакуации Риги. Начался долгий поход, отметивший наше последнее отступление в Курляндию.

Рига — древняя столица ордена ганзейских рыцарей. Нам пришлось принять сомнительную награду: лицезреть когда-то прекрасный город за спиной у себя, ныне переживающий смертельную агонию. Примитивные дороги были забиты пылившими колоннами грузовиков и танков. День и ночь через латвийскую столицу шли беженцы с нескончаемыми подводами и ручными тележками, доверху набитыми скарбом. Воздух наполнялся ревом утомленных и обезумевших стад скота, которые гнали на запад по брусчатке рижских улиц. Зловещий вид русских штурмовиков стал постоянной чертой нашей жуткой ситуации, когда они грохотали над черепичными крышами, демонстрируя четкую пятиконечную красную звезду на сверкающих серебром фюзеляжах.

Осень 1944 г. принесла с собой ветра, дожди и холодные ночи. Как часто бывало, везде, где мы воевали, многие дороги вновь стали непроходимыми трясинами. Измотанные, постоянно голодные и всегда замерзшие солдаты, как машины, переходили с одной позиции на другую линию обороны. Единственная передышка от преследований врагом наступала с заходом солнца, когда подкрадывающаяся тьма укрывала нас от недремлющих глаз смерти. Вражеские войска, быстро занимавшие наши позиции после отхода, заполняли пустоту, неисчислимыми тучами проходя через города и деревни. Кучи солдат, плотно усевшихся на броне гигантских танков «Т-34», разбушевавшаяся артиллерия и летающие на бреющем полете самолеты накатывали на наш следующий рубеж обороны, и вновь мы останавливались и поворачивались лицом к своим неутомимым преследователям.

Октябрь 1944 г. Операция «Гром» — последний отход немецких войск в Курляндию и эвакуация Риги — была тщательно спланирована штабом группы армий «Север». В начале октября 1944 г. генерал-майор фон Нацмер подписал приказ, по которому производилась перегруппировка германских войск, оставшихся в Балтийском регионе, на последнем поле брани.

5 октября началась операция «Гром». Когда она велась, 132-я пехотная дивизия удерживала свои позиции к юго-востоку от Риги. Начиная с 6 октября позади нас вся армия потянулась на запад и двинулась колоннами через город и по мостам через Двину. Группа армий была в состоянии удержать лишь узкий коридор длиной 45 километров и шириной 6 километров между Ригой и Шлоком, являвшийся единственным проходом в Курляндию. Все беженцы и военные части, отступавшие перед красными ордами, были вынуждены переправляться через Двину и Аа на этом клочке территории. Как сквозь строй, ежедневно должны были проходить две дивизии, да еще мешанина из различных воинских частей через узкую полоску земли, находившуюся в пределах досягаемости стрельбы советской артиллерии с закрытых позиций, начиная с первых дней октября. Эта операция была шедевром с точки зрения планирования и организации, и планирование было осуществлено талантливым генерал-майором Франкивицем из 215-й пехотной дивизии. Его части выделили тысячу офицеров и солдат для организации и управления колоннами, которые медленно, но методично прокладывали себе дорогу к Курляндии.

Несколько офицеров из резерва было придано для поддержания контроля во время эвакуации, и Густль Хикль потом мне рассказывал, что были приняты строгие меры для регулировки движения и спасения как можно большего количества жизней. Все автомашины, независимо от того, были ли их пассажирами штабные офицеры высокого ранга или потрепанные солдаты, если они останавливались на дороге из-за обстрела авиацией или артиллерией или просто из-за отсутствия горючего, бесцеремонно сбрасывались с дороги и тонули в болотах, окаймлявших обочины. Всякая брошенная военная техника уничтожалась, чтобы не позволить врагу ее использовать, а подводы, доверху нагруженные ранеными вперемешку с гражданскими беженцами — обломки кораблекрушения войны, — медленно скрипели по направлению к морю в безнадежной попытке ускользнуть от Красной армии.

На солдат, занимавших пулеметные и стрелковые позиции в пригородах Риги, опустилась холодная и мрачная ночь с 12 на 13 октября. Когда начался моросящий дождь, через горящий город пошли последние пехотинцы наших батальонов, которым выпала сомнительная честь быть в арьергарде.

На подходе к большому мосту через Двину молчаливо стоял генерал Вагнер, командир 132-й пехотной дивизии, вместе с папашей Дрекселем. Они без слов смотрели на проходившие мимо колонны в серых полевых мундирах под мерный стук изношенных сапог по булыжнику, прерываемый лишь случайным клацаньем автомата о котелок или шлем, подвешенный на прочном кожаном ремне. В черном небе танцевали отблески пламени, взлетавшие в центре города над зданием оперы, отбрасывая мрачные тени на серые колонны, шагающие по древнему мосту, пока когда-то побеждавшая армия отступала, разбитая на кусочки.

Ровно в 0.30 моя колонна подошла к Двинскому мосту, перекинутому через реку, казавшуюся черной и отталкивающей в ночи. Находясь во главе этих солдат, вверенных мне для охраны отхода батальона, я знал, что мы представляем последние силы германского вермахта, которые пересекают Двину в Риге с востока на запад. Приблизившись к двум одиноким фигурам, чьи смутные силуэты виднелись на мосту на фоне мерцающего света умирающего города, я остановился и отдал честь. После короткой паузы, во время которой мы смотрели на проходившую мимо нас неровную колонну, на ту сторону перешли последний генерал, майор и лейтенант. До меня вдруг дошло, что на этом самом месте двадцать пять лет назад стоял Шлагетер со своей пушкой в благородной борьбе, стремясь не допустить, чтобы красная революция пронеслась через древний Орденслянд.

В 5.00 с рассветом пришел сырой и холодный день. Пока солнце пробивалось сквозь плотный серый горизонт, офицер из саперной части повернул ручку взрывмашинки, подключенной к подрывным зарядам в Двинском мосту. В небо над рекой поднялся гигантский огненный шар, и раздался колоссальный взрыв, от которого мост в конце концов рухнул в Двину, еще раз отрезав нас от Советской армии.

Где-то в 100 метрах отсюда паром с последними остатками арьергарда пересек реку и причалил к берегу. Пока мост с грохотом падал в быстрый речной поток, большие куски камня падали дождем на судно, ударив и серьезно ранив отступавших солдат. Так операция «Гром» пришла к своему зловещему концу.

Глава 10

Курляндия: последний фронт

Мы дошли до своего нового и финального поля битвы — Курляндии. Три с половиной года почти без передышки 132-я пехотная дивизия противостояла противнику на Восточном фронте. Этот последний фронт не только стал географическим местом нашего последнего сопротивления превосходящему по силам врагу, но также стал и финальной кульминацией наших боевых действий. Пока в эти последние месяцы войны наша родина вдали рушилась в огне и смерти, группа армий «Курляндия» продолжала удерживать рубежи, хотя и неуклонно слабея от потерь.

Не хватало боеприпасов. Нашим артиллерийским батареям позволялось расходовать только ограниченную норму снарядов в день. Пулеметам разрешалось вести стрельбу только короткими очередями. Расход целой пулеметной ленты дозволялся лишь тогда, когда отражалась атака. Наши новейшие винтовки, недавно созданные и поставлявшиеся в войска в последние месяцы войны, иногда оказывались бесполезными, если заканчивались патроны к ним. Часто солдатам приходилось полагаться на тщательно замаскированные тайники с оружием, устроенные на всякий случай. Эта система касалась не только боеприпасов, но и горючего и продуктов. Запасливые водители всегда держали в резерве несколько заботливо упрятанных канистр с горючим. Лишний мешок ячменя или сушеного ревеня всегда откладывался для лошадей. Все чаще прерывались наши пути снабжения, иногда передвижение целых рот зависело от запасливости отдельных солдат.

В подразделениях на конной тяге всегда обращали серьезное внимание на состояние животных. Во всех докладах требовалось сообщать состояние как лошадей, так и солдат. Как и с солдатами, ряды лошадей, от которых сейчас зависело любое передвижение войск, становились все реже. Зачастую подводы на конной тяге преодолевали расстояние до фронта в 20 и больше километров в день, и в это время им приходилось увиливать от разрывов снарядов и проходить под кинжальным огнем эскадрилий истребителей.

В заключительные месяцы войска в курляндском «мешке» получали мало мяса для своего питания, и много лошадей, страдавших от подтачивавших силы ран от осколков, были переданы поварам на мясо. После таких отчаянных мер наше безнадежное положение стало для нас совершенно ясным.

Повара научились готовить печеную конскую печень с луком. Прибавился гуляш из конины, принесший временное облегчение при нашем тощем и щадящем рационе. В первые дни января 1945 г. мне был дан редкий отпуск за доблесть, и из своей роты я забрал 10 килограммов копченой конины в качестве пайка на время дороги на родину. Мясо было темно-красного цвета и сладкое на вкус, но, тем не менее, воспринималось с большим удовольствием.

После эвакуации Риги у нас вновь появилась возможность насладиться свежей колбасой, которую спасли со склада в латвийской столице. Рассаживаясь по грузовикам и вагонам вермахта перед отправкой в путь к нашему новому месту назначения, мы набивали свои продуктовые мешки этим деликатесом. Чтобы досадить наступающим русским, мы забрали с собой все содержимое водочного завода.

Уже несколько дней мы были на ногах; наш отход осуществлялся по ночам, а перед началом каждого дня мы окапывались, чтобы воспрепятствовать любому неожиданному нападению Советов со стороны нашего открытого тыла, если враг вдруг вознамерится нанести массивный удар в направлении Балтики. Перед нашими отступающими войсками дороги были забиты беженцами, спасавшимися от красной угрозы, которая шла за нами по пятам. Повозки с запряженными быками и фермерские телеги, женщины, дети и старики, бредущие по промокшим дорогам гуськом в колоннах страдания и печали.

Полк занял новые позиции на литовской земле далеко на юг от Фрауенбурга. 2-я рота 437-го полка занимала город Пикеляй. В центре города возвышалась древняя деревянная церковь, а примерно в 100 метрах находилось меньших размеров деревянное святилище, также минимум двести лет возрастом.

Пока мы оборудовали свои позиции, я осмотрел дома в этом маленьком поселении и выбрал небольшое бревенчатое сооружение позади святилища, в котором расположился наш узел связи. Здание не впечатляло, но было прочно построено из толстых бревен, имело несколько комнат, которые могли служить нам административными помещениями. Рядом с нашим узлом связи я обнаружил маленькую комнату размером примерно 3 на 4 метра. Свет поступал через одно небольшое окно, а на грубо обструганной противоположной стене висела масляная картина с изображением Мадонны в изъеденной червями деревянной рамке. Большая старая деревянная кровать занимала угол комнаты рядом с картиной, дополненная потертым, но соблазнительным матрацем. Все остальные предметы обстановки унесли прежние постояльцы. Мягкий бриз вплывал через открытое окно; на полу под зияющей оконной рамой валялись осколки стекла.

Отстегнув автомат, я повесил его на крюк, выступавший из стены под картиной, и в полной форме растянулся для минутного отдыха на кровати, чтоб хотя бы на время насладиться непривычной роскошью. Издалека доносился шум, — это солдаты занимались оборудованием и укреплением своих позиций. Я попробовал сосредоточиться на нашем отступлении и арьергардных боях, происходивших в предыдущие дни, и, уставившись в потолок в смутном свете комнаты, я скоро заснул.

Проснулся я, когда на поселение возле Пикеляя опустились сумерки и рассеянный золотистый свет заходящего солнца проникал через одинокое окно в комнате. Слегка приподнявшись на матраце, я с трудом различил чьи-то тихие шаги. Кто-то быстро, но негромко шел меж домами. Меня резко подбросило от разрывов нескольких ручных гранат за стеной моего бревенчатого дома, и в неясном свете я с трудом поднялся на ноги и стал искать свое оружие. Я ринулся вперед, судорожно разыскивая свой автомат «МР-40». Уголком глаза я уловил движение какой-то фигуры в шлеме и защитном костюме, появившейся в окне. Мгновенно в окно просунулся узнаваемый с первого взгляда ствол советского автомата, и автоматные очереди заполнили комнату оглушительным грохотом.

Бросившись на пол, я изо всех сил пополз к своему оружию, висевшему надо мной, а пули вовсю долбили стену. Не сводя глаз с окна, за яркой вспышкой из ствола, под которым виднелся четкий контур круглого магазина, разглядел круглый шлем советского пехотинца. Пока я отчаянно стремился добраться до своего оружия, очереди вражеского автомата продолжали молотить по стене прямо надо мной, наполняя закрытую комнату дымом, пороховым газом, медными гильзами и деревянными щепками.

В конце концов я схватил свой «МР-40», инстинктивно опрокинулся на спину и выстрелил в сторону вспышек вражеского автомата. Моля Бога, чтобы тут не последовала русская граната, я удерживал спусковой крючок и опустошил весь магазин прямо в окно. За секунды у меня кончились патроны, и, пока я доставал еще один магазин, я почувствовал, что на комнату опустилась тишина. В рассеянном свете медленна улеглись дым и пыль, а вдалеке послышались частая стрельба из автоматов и отдельные взрывы ручных гранат, сопровождаемые криками солдат, защищавших свои позиции от советской атаки. Вынув пустой магазин и вставив заряженный в автомат, я подполз к окну и осторожно выглянул через разбитую раму на деревенскую улицу.

В течение нескольких секунд все было кончено. Вражеский солдат, стрелявший в мою комнату, исчез; единственными следами его присутствия были десятки гильз от пуль калибра 7,62 миллиметра, которыми были усеяны почва возле окна и пол в комнате. Потрясенный, я осмотрел наши позиции и с облегчением узнал, что у нас нет потерь. Советы оставили своих двоих убитых и нескольких раненых. Я вернулся в бревенчатое здание, намереваясь покинуть свое обманчиво привлекательное место пребывания, чуть не оказавшееся для меня смертельной ловушкой. Осматривая свое помещение, я заметил, что по картине, написанной маслом, прошлась целая очередь из вражеского автомата; рама была разбита и уничтожена. Было видно, что вражеский солдат, быстро проходя мимо моего окна, заметил движение в тот самый момент, когда я сидел на своей кровати. Второпях он инстинктивно сунул ствол автомата в окно и открыл огонь по силуэту, видимому в неясном свете. В разгар решительного момента этот силуэт на картине полностью привлек его внимание, и он сосредоточил огонь на нем с близкого, убойного расстояния в ограниченном пространстве. Только это дало мне жизненно важные мгновения для того, чтобы схватить свое оружие и защититься.

Несколько дней спустя деревня оказалась под интенсивным артиллерийским обстрелом, в результате чего здание загорелось. Я снял изрешеченную пулями картину со стены и вынул ее из изуродованной рамки, решив прекратить дальнейшее уничтожение Мадонны, чье нарисованное лицо спасло мою жизнь. Потом я развернул картину, чтобы внимательней рассмотреть ущерб, нанесенный холсту, чей возраст составлял несколько веков. И вот тогда я заметил, что, несмотря на длинную очередь, выпущенную в упор, ни одна пуля не попала в лицо или тело Святой Девы. Многочисленные пули пробили фон картины, образовав смертельное гало огня, но лицо осталось нетронутым. Эта картина постоянно была со мной до моего последнего отпуска в Германию, где я предпочел оставить ее на хранение в своей семье в качестве напоминания о том, что, каким бы ни был исход войны, меня будет хранить эта картина.

Двести лет назад духовенство в Пикеляе служило проводником германской культуры в Литве. И в доме из грубо отесанных бревен я обнаружил церковные книги XVII и XVIII веков, а также пространный манускрипт доктора Иоганна Гаспара Элленрайдера с описанием искусства химии, являющейся «источником всех знаний», напечатанный в Гамбурге в 1723 г. Я воспользовался временным спокойствием на нашем участке фронта и проводил ночи за чтением при свечах. Свечи эти были местного производства, их делали из чистого пчелиного воска, и они испускали приятный аромат. Позднее мы перенесли эти свечи вместе с прекрасно выполненными канделябрами в подвал, надеясь, что, по крайней мере, эти произведения искусства уцелеют в огне артиллерийских обстрелов, которые, как мы знали, были неизбежны.

Как-то вечером один из солдат сидел за старинным органом — понадобилась помощь двух человек, чтобы накачать его массивные кожаные меха, — и играл хор и романс Марии, и звуки музыки доносились даже до солдат на передовой. За весь этот концерт ни с одной из сторон не было произведено ни одного выстрела. Несколько дней эту маленькую часовню русские артиллерийские снаряды облетали стороной, словно из уважения к этой святой красоте. В конечном счете она также пала жертвой жестокого обстрела, и скоро пламя поглотило ее целиком.

В тот же самый день на наших позициях появился какой-то гражданский и с видимым мучением представился священником этой часовни. Когда мы вернули ему обрядовые чаши, канделябр, покрывала и другие предметы духовной ценности, он выразил свою радость и облегчение оттого, что удалось возвратить вещи, столь дорогие ему и его пастве. Он впоследствии много раз под артиллерийскими снарядами приходил к нам, чтобы забрать то, что мог унести в безопасное место.

Жители городка искали спасения в окружающих лесах, ожидая советское наступление и неминуемый захват городка русскими. Священник позволил нам сопроводить их до местечка относительной безопасности, но только дав нам предварительно свое благословение. Учитывая очень неопределенную и зловещую ситуацию, мы были ему благодарны за эти слова утешения.

Если не считать вражеских атак силами до одной роты в первой битве за Курляндию и систематических артиллерийских налетов, наш участок фронта оставался зловеще спокойным. Только в середине октября русские танки появились под Полангеном, к северу от Мемеля (Клайпеды) на Балтике, находившегося к западу от нас, и нам сразу же резко напомнили, что наша жизненная артерия, связывающая с родиной, перерезана. Среди солдат вовсю ходили слухи и новости из самых сомнительных и неподтвержденных источников: «Мы пойдем на прорыв на юг и будем пробиваться к своим, как движущийся «котел»… нанесем удар по русскому флангу, чтобы оказать на них давление, выбросить их из Восточной Пруссии… мы вытолкнем Красную армию назад, за границы рейха, чтобы удержать Центральную Европу свободной от господства и рабства красной советской звезды».

И действительно, к концу октября в самом деле в некоторых частях, дислоцированных к югу от Либавы, вынашивался отчаянный план прорыва. Но еще до того, как он пришел в действие, Советы нанесли удар с такой свирепостью, что уцелевшие соединения могли считать себя счастливчиками, что выжили под такими атаками и продолжали занимать свои оборонительные позиции.

Приказом командующего группой армий «Север» было запрещено пользоваться выражением Курляндский котел. Ходили даже слухи, хотя по моим данным не подтвердившиеся, что любому из солдат может быть вынесен смертный приговор, если будет услышано о нашей безнадежной ситуации в этом «котле». Со времени уничтожения 6-й армии в Сталинграде это слово несло зловещий скрытый смысл неминуемой и неизбежной катастрофы. С выходом, однако, этого приказа даже самые оптимистичные среди нас, те, кто продолжал цепляться за веру в «окончательную победу», теперь поняли безнадежность нашего положения. Тем не менее, надо сказать, что стремление к сопротивлению Советам, боевой дух в рядах воинов Курляндии оставались несломленными.

Официальным названием для пойманной в ловушку армии стало выражение «Курляндский плацдарм». Со стратегической точки зрения этот плацдарм рассматривался как стартовая площадка для начала наступления. Этот термин применялся с сомнительной целью создать впечатление, что наши позиции впоследствии будут использованы в качестве плацдарма для нового наступления, которым будет освобождена Восточная Пруссия, а отсюда и требование, чтобы мы продолжали упорно цепляться за свои сокращающиеся позиции.

В октябре некоторые части подготовились к отправке из Курляндии на кораблях для переброски на фронт в Восточной Пруссии; однако эти планы были отменены, когда стало ясно, что сильно потрепанным дивизиям с немногими оставшимися танками не хватит сил для мало-мальски стоящего наступления. А потому войскам в Курляндии было суждено оставаться на своих рубежах и подчиниться принципу «борьба до последнего патрона».

Сила и решительность солдат в окопах ни в коей мере не зависела от генерал-полковника с золотым партийным значком. Такие отличительные черты, как воля к сопротивлению, готовность к пожертвованию, стали врожденными у солдат за три с половиной года войны, которые дивизия провела на полях сражений в Южной и Северной России. Для проявления этих качеств мы не нуждались в руководстве со стороны политических офицеров.

Истинный смысл нашей операции в Курляндии мы четко видели в одном — в защите европейской культуры. Мы верили, что наше присутствие на северном фланге Советской армии сможет помешать красным танкам прорваться к самому сердцу Европы. Возможно, не за горами был час рождения Европы, и это зависело исключительно от нашей воли к сопротивлению Советской армии до последнего момента. Мы слишком мало знали о том, что западные политики закрыли глаза на трагедию, разворачивающуюся в Восточной и Центральной Европе. Коммунизм обрушился на всю культуру, когда западные армии демобилизовались и практически прекратили боевые действия. Давно замолкли пушки, а уцелевшие в Курляндии гнили в российских лагерях для военнопленных, окруженных четырьмя вышками на высоких столбах, а высокая колючая проволока опоясывала эту зону смерти.

Начальник Генерального штаба генерал-полковник Гудериан отчаянно пытался уговорить Гитлера эвакуировать войска из Курляндии и использовать их для защиты Берлина. Советская пропаганда ясно дала знать за годы своей деятельности с помощью тонн листовок, сброшенных на наши окопы, что конечной целью Красной армии является взятие Берлина. Это стало еще более наглядным по напечатанным кадрам атакующих советских солдат, штурмующих Бранденбургские ворота, дополняемым танками и колышущимися знаменами.

Вместо того чтобы следовать стратегическому смыслу и смотреть в лицо реальности, Гитлер настаивал на выполнении своего приказа удерживать все позиции в Курляндии. Генерал-полковник Шернер поклялся в невозможном — удерживать фронт на рубежах октября 1944 г. Хотя флот подготовил детальный план, по которому была возможна эвакуация, Гитлер твердо держался за свою веру в то, что позиции в Курляндии потребуются для будущего наступления. В Шернере он нашел генерала, склонявшегося перед любым его требованием, готового пообещать чудо. Мнение профессионалов вроде Гудериана и других высших офицеров в расчет не принималось, при этом нередко имели место вспышки истерического гнева, а Гитлер вновь начинал строить идеалистические планы новых наступлений, используя дивизии и людей, давным-давно поверженных на просторах России. Давались обещания, что новое революционное оружие изменит ход войны и стратегические решения, хотя в это время германская индустрия рушилась под ударами неисчислимых бомбардировщиков. В декабре 1944 г. наступление в Арденнах заглохло, и неминуемая катастрофа стала очевидна всем реалистам.

Таким образом, 132-я пехотная дивизия группы армий «Север», ныне именуемая группой армий «Курляндия», стояла до самого конца на этом последнем фронте. Почти семь месяцев полки на Балтике сражались против врага, невероятно превосходившего в людской силе и технике. Мы были полны решимости не сдаваться ни при каких обстоятельствах, и войска в Курляндии должны были нести на себе грозную отличительную черту: они остались единственными в германской армии боевыми частями, никогда не терпевшими поражений в открытом бою.

В ноябре 1944 г. последний фронт в Курляндии простирался от отмелей Балтики в 30 километрах к югу от Либавы в общем направлении на восток, проходил мимо Можейкина и заворачивал на север от Туккума к Балтике в районе Рижского залива. Положение дивизии очень походило на то, в каком находились части 18-й армии во время сражения за Ленинград, в том смысле, что Красная армия стремилась достичь дороги в Либаве, по которой шло снабжение, и таким образом разрезать наш «мешок» пополам. Весь фронт имел общую длину около 200 километров, а наша дивизия с конца 1944 г. занимала в нем центральное положение, располагаясь к юго-востоку от Фрауенбурга. Река Вента, или Виндава, как ее называли по-немецки, в общем, повторяла конфигурацию оборонительных рубежей дивизии. На 1 ноября 1944 г. дивизия занимала позиции на Виндаве, и за несколько дней наш сектор был усилен некоторыми ротами. Несмотря на прибытие новых резервных частей, 19 ноября ситуация стала настолько критической, что нам пришлось оборонять сектор фронта протяженностью 11 километров. Получалось примерно два солдата на 100 метров фронта, который приходилось нам защищать.

Как-то после обеда в один из дней в начале ноября я получил депешу из II батальона 437-го полка об ожидаемом прибытии генерал-полковника Шернера. Этот страшный, внушавший ужас генерал проводил осмотр наших позиций, и, понятно, полагалось кратко по его прибытию проинформировать его о текущей обстановке на участке. Шернер имел дурную славу за свою страсть к проверке состояния связи. Также было широко известно, что если он найдет что-нибудь такое, что ему не по нутру, то немедленно последует град выговоров, понижений в должности и аналогичных наказаний. Иногда он понижал или повышал в звании чисто импульсивно, как ему было удобно. Ходили слухи, что в прицепе его шофер держал три различные военные формы и что несколько раз он начинал день фельдфебелем, потом за малейшее нарушение переводился в рядовые, но после обеда вновь повышался до фельдфебеля. Каждая поездка на фронт сопровождалась угрозами, и те, кто служил в тыловых частях, могли ожидать наказания в виде немедленного перевода на передовую.

Генерал горных частей (егерей) Дитль, профессиональный до мозга костей офицер, как-то сказал о Шернере, что тому было бы лучше служить фельджандармом (которых солдаты именовали «цепными псами»), чем генералом. Это мнение широко разделялось в войсках, которые все еще были восприимчивы в том, что касалось их руководителей. Любопытно, что этот же самый генерал, не проявивший никакого понимания своих войск на фронте и бессердечно осудивший их на смерть своими приказами любой ценой удерживать неудерживаемые позиции, в конце войны попал в плен к американцам в одной альпийской хижине, куда он бежал в попытке уйти от ответа за свои дела после сдачи Германии. Когда он попал в плен, на нем был традиционный баварский альпийский костюм, который он выменял на свою униформу и золотой партийный значок. Лишь за несколько недель до этого он подверг массовым казням немыслимое количество своих солдат за подобные проявления трусости.

Генерал-полковник на самом деле появился для осмотра наших позиций. Его автомобиль с укрепленным на нем флажком, напоминающим шахматную доску, прибыл в конце дня, и я, как положено, приветствовал его, отрывисто ему отсалютовав, когда он подошел. Он ответил мне угрюмым, безличным отданием чести, после чего не протянул руки. У меня тут же возникло ощущение, что он приехал сюда специально, чтобы создать для нас проблемы.

Я тщательно готовил свою роту к этому визиту. У входа в блиндаж стояли двое часовых, как положено, одетых в полную полевую форму, со шлемами и винтовками. Фельдфебель-связист Штайницер лично сидел за полевым столиком, чтобы видеть, что все идет как и планировалось. Радисты то и дело осматривали и настраивали свою аппаратуру заранее. Все контакты с группой связи у артиллеристов и передовыми наблюдателями были в безупречном состоянии.

Генерал попросил представить ему краткую информацию о положении на нашем участке, которую я приготовил заранее. Я взял на себя смелость изобразить ситуацию именно так, как она мне представлялась, и я обрисовал ему эту картину искренне и честно. Ежедневно на горизонте поднимался в небо русский аэростат с наблюдателями. Несмотря на наши неоднократные просьбы, не появился ни один немецкий самолет, чтобы положить конец активности вражеских наблюдателей; посему советская артиллерия беспрерывно вела огонь по избранным объектам, какие ей нравились. Кроме того, мы полагали, что ряд позиций вдоль Виндавы в нашем секторе взят под обстрел с целью подготовки к танковому удару, который, как мы ожидаем, произойдет в течение нескольких дней. Количества наших войск слишком мало, чтобы удержать вверенный нам участок; наша оборона слишком редка на этом отрезке фронта. Отсутствие тяжелого вооружения, прежде всего противотанковых средств, угрожающе. Полученные партии противотанковых мин использованию не подлежат из-за отсутствия у них взрывателей.

Уважаемый генерал-полковник явно не получил удовольствия от такого негативного доклада со стороны младшего офицера. Он внезапно ушел, оставив нас с определенным ощущением, что совсем не удовлетворен происшедшим. Потом ходили слухи, что во время посещения позиций в тылу он выпил вместе с Шонцки из артиллерийского батальона несколько бутылок вина и стал открыто тому жаловаться на поведение пехотных частей на передовой. Он определенно не укрепил мое доверие и мою веру в его руководство, а только подтвердил ранее слышанные нами рассказы о его особенном стиле командования. Не было произнесено ни одного ободряющего слова ни мне лично, ни даже тем бойцам, которые ради него стояли с оружием у плеча в окопах. Я привык к другому типу немецкого генерала. Более того, он поднял на смех мою оценку ситуации, подверг критике мое предсказание надвигающейся танковой атаки, заявив, что если атака и состоится, то далеко на западе, в направлении Либавы.

Великий стратег ошибся. 20 ноября русский артналет обрушился на наши позиции и на полк слева от нас, и большие группы советских танков ринулись через Виндаву. В ходе так называемой второй битвы за Курляндию русские прорвали наш фронт в нескольких местах, включая и сектор, удерживаемый нашей дивизией. Только благодаря подкреплениям из различных частей это наступление было остановлено несколько дней спустя возле Фрауенбурга.

Как и наши танковые удары в начале войны, стандартной тактикой русских стала атака по фронту в различных его местах, и, когда фронт был прорван, в этом секторе сосредоточивались все дополнительные резервы для завоевания плацдарма, через который в брешь устремлялись все наличные силы. Временами предпринимались ложные атаки, а в другом секторе наносился мощный удар с целью прорыва обороны, когда резервы защитников подходят к концу. Чтобы захватить контроль над ситуацией, часто было необходимо перебрасывать целые дивизии в течение нескольких часов в слабые точки фронта, где происходил прорыв или считался неминуемым. Это осложнялось еще тем, что в течение сезона дождей дороги становились ужасными, превращались в трясину под колоннами тяжелых автомашин и бесчисленных солдат и лошадей.

Во время второй битвы за Курляндию нашим частям удалось сдержать натиск русских, но сразу же после этого начались дожди, и всякое передвижение, вне зависимости от его важности, осуществлялось с огромными затратами сил. Местность вдоль линии фронта превратилась в обширное болото, перед которым отступали даже русские с их многочисленными моторизованными соединениями.

Германские разведчасти сообщали, что советские танковые соединения отошли на юг и сосредоточиваются вблизи Вайноде — Пикеляя. Это означало конец второй битвы за Курляндию. Войска были измотаны и изнурены. Фронт состоял в основном из неглубоких грязных ям, наполовину залитых водой от таяния снега и льда, в которых солдаты поочередно несли дежурство, пытаясь сохранить физическую способность и далее оказывать сопротивление врагу. Снабжение, когда вообще было возможно, стало спорадическим из-за непроходимости дорог и постоянных перерывов из-за вражеских артобстрелов и нескончаемых расстрелов с воздуха, когда в сером небе вдруг из ниоткуда возникали вражеские самолеты. Лошади часто падали из-за отсутствия фуража, а для солдат, сидевших в окопах, горячая пища стала редкой роскошью.

Штедини и Пампали

В начале декабря я был шокирован новостью о том, что на меня наложен двухнедельный домашний арест. Очевидно, генерал-полковнику Шернеру не понравилась моя негативная, хотя и честная и точная оценка нашей ситуации, и он потребовал этого наказания для меня по результатам своей проверки передовых позиций. Также было возможно, что ему не понравился мой швабский диалект, из чего он понял, что я из Виттемберга, что ему напомнило, в свою очередь, о Лисе Пустыни — генерал-фельдмаршале Роммеле, чьей славе и репутации он, возможно, завидовал и которой возмущался. Командир дивизии генерал Вагнер прибыл в штаб нашего батальона, чтобы сообщить мне лично о наложенном на меня наказании. Этот исключительно профессиональный и ответственный офицер сообщил мне, что этот рапорт ни при каких обстоятельствах не повлияет негативно на мою службу в армии и что он после огромного сопротивления исполняет, как приказано, это распоряжение. Далее он заявил, что моя служба, подкрепленная годами боевого опыта, крайне нужна за линией фронта.

Тогда я явился к начальнику оперативного отдела штаба полка майору Дешампу, сообщившему мне, что в глубине центральной части нашего котла собираются строительные батальоны и различные части других соединений. Во время затишья на фронте необходимо приступить к строительству оборонительных сооружений в тыловых районах. Прошлый опыт доказал, что в случае прорыва такие находящиеся в тылу части, как артиллерия, становились ценным средством для создания преграды на пути вражеского вторжения. А потому мне было поручено разработать план и построить вторую и третью линии обороны. Они должны были включать в себя глубокие, связанные между собой танковые ловушки, траншеи, орудийные позиции и объединенную воедино систему земляных сооружений, протягивающуюся между позициями на тысячу метров.

Далеко в нашем тылу существовала сеть укреплений, которые предстояло подготовить на случай окончательной эвакуации курляндских дивизий морским путем, если придет на то приказ Верховного командования. В умах солдат созрело относительно простое решение: «Лучше копать траншеи, чем могилы!» Моя задача была облегчена наличием траншеекопателя, буксируемого трактором, способным выкопать за одну ночь траншеи до 80 сантиметров глубиной и 500 метров длиной.

В дневное время мы были заняты тем, что обдумывали и разрабатывали планы создания дополнительных оборонительных позиций, а в темное время суток, когда можно было трудиться, не подвергаясь опасности со стороны вездесущих штурмовиков, мы строили множество блиндажей и окопов в ожидании последнего, мощного советского удара через нашу оборону к Балтике.

В середине сентября наши работы были внезапно приостановлены из-за сильных морозов. Земля замерзала до состояния камня. Вязкие дороги вновь стали проходимыми, и над армией сгустилась атмосфера ожидания. Роты на переднем крае и артиллерийские наблюдатели сообщали о доносившемся со стороны вражеских окопов шуме, сопровождающем крупные перемещения техники. По ночам было четко слышно лязганье танковых траков. Наша артиллерия оставалась неспособной вести стрельбу по закрытым целям, так как боеприпасов становилось все меньше, и их строго нормировали.

Время от времени над нами пролетали стаи истребителей и эскадрильи бомбардировщиков с пятиконечными красными звездами на фюзеляже и крыльях. Совершенно безнаказанно они совершали ежедневные полеты в эти ясные, морозные дни декабря, направляясь на бомбежку гаваней в Либаве и Виндаве, через которые шло снабжение, стремясь перерезать наши тонкие тыловые артерии. Зенитные части и немногие истребители, оставшиеся с группой армий, доблестно сражались с бесчисленным количеством вражеских самолетов. Нашими истребителями командовал генерал люфтваффе Пфлюгбейль, и только за 15 и 16 декабря наши летчики сбили над Курляндией 25 советских самолетов.

Чтобы облегчить решение моей задачи строительства и планирования оборонительных сооружений, полковой врач 438-го полка доктор Шлип пригласил меня разделить с ним его жилище на латвийской ферме. Часть здания продолжали занимать две женщины и пожилой мужчина, а самая младшая из женщин, дочь, совсем неплохо говорила по-немецки. На вопрос, почему они не попытались уйти подальше в тыл в поисках спасения от ежедневных артиллерийских налетов, они отвечали:

— А куда? Там дальше нет дома, только море.

Они нагревали для нас комнату для умывания и жарили картошку, пока рядом в сарае старик колол дрова. Всю жизнь он провел здесь, на этой земле. Как-то он произнес:

— Сейчас у нас, латышей, на нашей земле собаки… но скоро придется подружиться с волками.

Смысл этих слов не требовал объяснения.

Мы прозвали его Доктор Польди, а его работа никогда не кончалась. К нему часто под покровом темноты на подводах привозили легионы раненых, лежавших на куче соломы. Эти солдаты были перевязаны грязными, с запекшейся кровью бинтами, ослабевшие, небритые и грязные, без всякой надежды или едва хранившие искорку оптимизма. Польди брал их под свою опеку, и под ненадежной защитой флага Красного Креста он ухаживал за ранеными, менял бинты, делал болеутоляющие инъекции, сшивал разорванную плоть и накладывал шины на сломанные кости. Тяжело раненных грузили на санки и везли на операцию на сборный пункт дивизии в нескольких километрах позади линии фронта. Такие помощники измученным и уставшим — доктора и медицинский персонал, носившие на своих плечах жезл Меркурия и скальпель в карманах мундиров, — в будущем много раз доказали свою необходимость и в будущем, в период заключения в России.

В бараке у Польди мы имели немало содержательных бесед. Я глубокой ночью приходил со своего строительства оборонительных рубежей, садился рядом с камином, чтобы оказаться поближе к огню. В мерцающем свете он со своим помощником-медиком подсаживался ко мне и провозглашал тост в честь моего благополучного возвращения. Тут было тепло и уютно, тут была частица дома, который излучался не только из камина, но и из сердца. Польди был темноволосым, очень серьезным доктором с темно-коричневыми глазами. Я часто воображал его каким-нибудь потомком римских или галльских легионеров, оккупировавших места Кастель-Майнца, которые он называл своим домом. Мы часто вспоминали свои дома и спрашивали себя, придется ли нам вновь стоять перед древними монументами на нашей родине, войдем ли мы опять в полутемный Майнцский собор для молитвы.

И всегда над нами вставал и во время каждой беседы маячил призрак нашей судьбы — как все это кончится? Будет ли принесена Курляндская армия в жертву неодолимому натиску коммунизма, поддерживаемому огромной индустриальной мощью объединенных сил союзников? Будет ли потом произнесено над нашими могилами, как это делалось после Сталинградского разгрома, что Курляндская армия «выполнила до последнего патрона свой долг перед страной и народом, сражаясь против превосходящего по силам врага, чтобы дать возможность создать новые оборонительные рубежи, способствуя защите своей отчизны»? Мне на память приходила участь войск, практически изолированных и брошенных далеко на юге, на Крымском полуострове, нашем бывшем поле битвы. Сообщалось, что, когда лодки и паромы устремлялись в открытое море, беря курс на Одессу, оставшиеся защитники, которых бросили на произвол судьбы, кричали вслед уходящим судам: «Мы — почетные граждане нации!» А потом они отправились в длинное горестное путешествие в плен.

За несколько дней до начала ожидаемого наступления возле штаба полка был подготовлен новый бункер-госпиталь, что позволило доставлять раненых в безопасное место. Латышская ферма в Штедини, где мы с Польди пользовались временным комфортом, позже была изрешечена в ходе танкового обстрела. Мы уже не видели ее обитателей и так и не узнали об их судьбе.

Твердая проезжая дорога вела через участок нашей дивизии от Пампали на Штедини, а потом раздваивалась. Одна дорога вела на северо-восток на Фрауенбург, а другая — на Либаву. И вот на этой развилке русские попытались прорваться, чтобы расколоть Курляндскую армию и взять Либаву.

Третья битва за Курляндию

21 декабря 1944 г. ровно в 6.00 на наш участок фронта обрушилась огненная буря. Горизонт ожил, светясь вспышками выстрелов бесконечного числа тяжелых орудий. Было подтверждено, что только в секторе 438-го гренадерского полка более восьмисот стволов — состоявших из смертоносной комбинации тяжелых орудий, реактивных установок и минометов — выпустили множество залпов по нашим позициям.

На окопы обрушился ливнем огненный шторм невероятной силы. Пулеметные гнезда, окопы, блиндажи и укрепленные огневые позиции на передовой рушились в облаках пыли и дыма. Земля дрожала, грохотала, дыбилась и рушилась. Обрушивались блиндажи, сравнивались с землей окопы. Три долгих часа невидимая сила с бешенством набрасывалась на землю, выискивая наше последнее убежище во мраке битвы. Сперва мощный огонь был нацелен на наши передовые позиции; потом он сместился на высоты Штедини, после чего переместился вперед на лесистый район в нашем тылу и обрушился на полковой штаб. Верхушки деревьев разлетались в щепки, целые деревья взлетали в воздух, снаряды били по железобетонным блиндажам и полностью покрыли своими разрывами все вокруг нас. Минуты казались вечностью.

Появились первые раненые, спотыкающиеся, бесцельно снующие, часто без касок, в залитой кровью форме. Тех, кто не мог двигаться самостоятельно, солдаты, напрягаясь под тяжестью, доставляли завернутыми в плащ-палатки. Раненые стонали в агонии и в ожидании врача дико колотились о землю. Лихорадочно трудился Польди со своими помощниками. Я попытался помочь им, накладывая герметичный бинт на грудную рану. Некоторые из раненых, способных связно говорить, рассказали, что иван прорвался в соседнем слева секторе фронта и были замечены сосредоточения танков.

Вдруг артобстрел наших позиций прекратился. Вдали, слева и справа от нас, продолжали падать снаряды и ракеты с неописуемой яростью. Я взглянул через самодельный операционный стол на Польди и почувствовал, что затрепетали нервы в моей шее от ожидания. Он бросил на меня взгляд, оторвавшись от дела, понимающе кивнул, а потом молча стал вновь зашивать раны своего пациента. Молчание на нашем участке фронта было зловещим признаком, с которым я сталкивался в прежних боях. Советская артиллерия перестала нас обстреливать и перенесла свой огонь на наши фланги. Мы занимали коридор, через который вражеская бронетехника попытается пробиться в наш тыл.

Я уронил рулон бинтов и бросился к двери медицинского блиндажа, захватив по пути карабин. У входа я услышал звуки грохочущих моторов и скрежет гусениц, сопровождаемые оглушительными разрывами. Над лесом проносились красные штурмовики, сбрасывая бомбы и обстреливая нас из пулеметов и установленных в крыльях пушек. Рев моторов становился все громче, и сквозь накатывающийся грохот взрывов я безошибочно узнал грохотанье советских «Т-34». Из руин штаба я заметил нескольких солдат, в панике бегущих мимо нас с карабинами в руках. Несясь напрямую к блиндажу, они рухнули на землю, задыхаясь от бега, визжа: «Танки! Танки!»

Я выбежал наружу и тут же споткнулся о расколотые ветки больших деревьев, оторванных от обнаженных, вертикально торчащих пеньков. Повсюду рвались снаряды, а рядом с блиндажом связистов я наткнулся на своего старого друга лейтенанта Реша, сына пастора из Саарбрюккена. Взрывом танкового снаряда ему разорвало брюшную полость, и, когда он опустился на колени, я подхватил его и медленно положил на землю. Глядя в его умирающие глаза, я почувствовал, как меня переполнило бешенство, такое бешенство, какое мне редко приходилось испытывать в прежних боях и при виде других смертей, — всепоглощающая ярость, которая лишь изредка делает различие между врагом и другом, непомерное чувство гнева, не знающего пределов, которое превосходит границы простых эмоций смелости или страха. Смелость и страх — эмоции нормального человека и не имеют места в самоубийственном кошмаре, в который нас ввергли. Тебя охватывает простая, примитивная страсть мщения.

«Мстить… мстить, — молотом стучало в моем мозгу. — Уничтожить нападающих, убить их, тех, кто уничтожил близких тебе людей. Коль так много людей погибло, почему я должен выжить? Лучше умереть сейчас, убивая врага, чем дожидаться неизбежного».

Я с трудом поднялся на ноги и слепо ринулся вперед. Я смутно осознавал, что рядом со мной бегут еще два бойца. Когда мы добрались до штаба 14-й роты, я заметил несколько человек из противотанковой части, яростно готовивших свои фаустпатроны к ближнему бою. Несколько фаустпатронов стояли прислоненными к стене, возле двери в блиндаж.

— Давайте! — во весь голос закричал я. — Идем! Идем! Они приближаются!

Я схватил одну из длинных серо-зеленых труб, заряженных тупыми, напоминающими луковицу снарядами, и сквозь деревья преодолел расстояние примерно в 50 шагов до окраины леса, ориентируясь на шум тяжелых бронированных машин. Воздух вокруг меня наполнился пронзительным свистом пуль, а снаряды продолжали взрываться в верхушках деревьев, посылая на землю раскаленные добела осколки, которые со свистом устремлялись к земле и тяжело бухались в нее.

Вдруг примерно в 20 метрах от себя я заметил сквозь подлесок длинный ствол «Т-34», медленно, но безостановочно двигавшегося вперед. Отлично зная, что обычно танк сопровождает, как минимум, взвод пехоты, я отступил назад, сделав длинную дугу через лес, и стал подбираться к этому массивному силуэту, укрываясь за деревьями. Выскочив на опушку возле огромного танка, я опустился на колени между грудами снесенных ветвей, сердце было готово выскочить из груди, и отсюда, с 30 шагов, можно было хорошо разглядеть этого стального колосса, на котором рядом с красной звездой было нарисовано несколько крупных цифр.

Я быстро снял предохранитель с фаустпатрона и прильнул к прицелу. Я сдерживал дыхание, безуспешно стараясь успокоить колотившееся сердце, кровь, казалось, пульсировала от напряжения в самом горле.

Поместив мушку прямо в середину нарисованной на башне огромной красной звезды с белой каймой, последним усилием воли заставил себя сохранять спокойствие и удерживать прицел прямо на цели. Медленно, но твердо нажал на спуск. С шумным взрывом позади меня в направлении леса вырвался огненный язык. Снаряд, четко видимый невооруженным глазом, с ревом полетел вперед и ударил прямо в башню. Безошибочно сработал заряд, разметав внутри вооруженной до зубов машины пламя и раскаленную добела шрапнель.

Тут же открылся большой круглый люк, и в небо из танка поднялась тонкая струйка дыма, а затем последовала невероятная тишина. Плотно прижавшись к земле, я следил за вторым танком, ранее не видимым, в каких-то 50 шагах задним ходом проламывавшим себе путь сквозь чащу, отходившим от своего уничтоженного спутника. Он пробился через полосу деревьев и выбрался на открытое место, где на виду, прижавшись к земле, лежала русская пехотная рота. Двое моих спутников из противотанковой роты уничтожили этот танк так же, как я покончил с ведущей машиной.

Из укрытия за деревьями мы втроем открыли огонь из карабинов по русской роте, лежавшей в 200 метрах от нас на промерзшей земле. Мы обменялись короткими очередями, и русские стали отходить, таща за собой своих раненых. Мы рухнули на землю, физически и морально опустошенные пережитым. Мы успешно отбили усиленную роту противника… и остались живы.

Прибыли самоходные орудия капитана Брандтнера. Одно из них получило по пути прямое попадание, другое было в состоянии двигаться и открыть огонь по колонне русских танков, надвигавшихся на высоты Штедини. В первый день боя у Штедини русские из-за 438-го полка потеряли более двадцати танков во время схватки у какого-то перекрестка дорог, которые вели во Фрауенбург и Либаву.

Мой фаустпатрон уничтожил ведущий танк в голове атакующей группы, а второй был подбит двумя солдатами из 14-й противотанковой роты. Еще три танка были в ближнем бою уничтожены другими гренадерами, а на долю самоходки пришлись остальные из тех, что сейчас догорали и взрывались на поле боя. Таким образом, в первый день острие атакующей группы оказалось сломанным, а крупная катастрофа предотвращена. 10 декабря кавалер Рыцарского креста капитан Цолль, командир 14-й роты 436-го полка, получил задание направиться к Пампали в качестве командира боевой группы численностью примерно 100 человек. Она состояла из двух пехотных взводов, одного взвода тяжелых пулеметов, одного расчета ПТО из пяти человек, небольшого количества саперов и одного или двух передовых артиллерийских наблюдателей.

День 12 декабря выдался спокойным, небо оставалось пасмурным, по нему низко плыли облака, когда боевая группа Цолля принялась за строительство оборонительных рубежей. Они ожидали русской атаки; день за днем они лихорадочно укрепляли свои позиции. 16 декабря на земляные сооружения обрушился огонь тяжелой артиллерии, вынудив солдат искать убежища в узких траншеях и самодельных блиндажах. Артиллерийский огонь продолжался с перерывами в течение нескольких дней, обстрелы начинались неожиданно, прекращаясь лишь на несколько часов, чтобы начаться вновь. 21 декабря русские пошли в атаку, предварительно подвергнув наши позиции мощному артиллерийскому обстрелу, из-за которого какое-либо передвижение было невозможно. К полудню сквозь нашу оборону возле Пампали прорвались пехота и танковые части, и во второй половине дня осажденные гренадеры были отрезаны и окружены. Продолжало расти число убитых и раненых, мертвые лежали в окопах там, где их застала смерть, раненые получали только поверхностный уход под непрекращающимся огнем превосходящего по силам противника. Боеприпасы, медикаменты и продовольствие были быстро израсходованы. Радиосвязь с полком или дивизией уже была невозможна; последние полученные приказы неоднократно настаивали на том, что мы должны любой ценой удержать позиции.

Наш мешок продолжал сокращаться в размерах. Оказавшись перед угрозой полного уничтожения в пределах часов, был намечен прорыв и отступление к расположению дивизии. Боеприпасы для тяжелого вооружения были израсходованы, и из-за отсутствия тягачей пушки надлежало уничтожить и бросить. Была быстро организована перевозка раненых. Несмотря на все усилия, неоднократные попытки связаться с дивизией кончались неудачей, поэтому официальное подтверждение отступления отсутствовало. Решение прорываться на рассвете было принято без команды сверху. Были сформированы колонны для транспортировки раненых на санках или на плащ-палатках, используемых в самодельных носилках. Измученные бойцы, оставшиеся в живых, готовились к прорыву к своим войскам.

22 декабря в 3.30 был дан приказ к выводу войск. Час спустя колонны двинулись к немецким окопам к западу от Пампали через незанятую ложбину и взяли северное направление. Потрепанная колонна была неравномерно рассредоточена: головной дозор шел впереди, раненые — в середине, а за ними — арьергард. Продвижение было медленное, но успешное, и, не заметив никакого движения со стороны врага, колонна добралась до германских окопов. Войдя в соприкосновение с основными силами армии «Курляндия», головной дозор попал под обстрел, будучи не в состоянии назвать правильный пароль, но их скоро опознали, и в 7.00 главная колонна прошла через немецкую передовую. Уцелевшие бойцы боевой группы оказались в секторе, занятом II батальоном 436-го пехотного полка, и их быстро провели в штаб полка, где тепло встретили. Там они отметили успешное спасение и получили возможность поесть и немного отдохнуть до того, как их отправили на передовую.

Бои бушевали вплоть до конца декабря. Это шестое, и последнее, военное Рождество осталось для войск безмолвным и угнетающим. Наши мысли постоянно были связаны с жалкой, если не безнадежной ситуацией, в которой мы очутились. Мы получали утешение, только находясь среди своих, рядом с товарищами, с кем разделили столь много пережитого за недели, месяцы и годы. В канун Рождества, 24 декабря, пехотный батальон из другой дивизии проходил мимо нас на передовую для укрепления этого участка, и был слышен только мерный топот изношенных, запачканных солдат по мерзлой земле. Когда колонна медленно тянулась мимо окопов, над строем измученных солдат можно было различить негромкие звуки «Тихой ночи, святой ночи». Не осталось мира на земле.

В последних боях дивизия понесла тяжелые потери, многие солдаты пали жертвами артогня и пулеметов, и мы во избежание полного уничтожения были вынуждены оставить Советам часть территории. В конце декабря дивизия была сменена и передислоцирована в более спокойный сектор к югу от Либавы. Третья битва за Курляндию стала еще одной проверкой способности войск выстоять перед лицом намного превосходящего противника, и снова мы выдержали это испытание, хотя победа была пиррова.

В официальных докладах ОКВ наша последняя битва 1944 г. описывается так: «Группа армий «Курляндия» уничтожила 513 танков, 79 полевых орудий и 145 самолетов». В центре самых кровопролитных сражений находилась не только наша дивизия, но и 225-я северогерманская пехотная дивизия, удерживавшая участок слева от нас.

В общей сложности двадцать усиленных дивизий врага было брошено против позиций 24-й, 205-й, 215-й, 290-й, 329-й пехотных дивизий и 31-й Народной гренадерской дивизии. 912-я армейская бригада штурмовых орудий, полк из 12-й танковой дивизии и батальон мотопехоты на бронетранспортерах 5-го полка, возглавляемый капитаном Гауссом, на многих участках фронта известным просто как «человек в каске с козырьком», — все эти части постоянно посылались в контратаки. Без подкреплений из самоходных орудий и немногих оставшихся в Курляндской армии танков оборонительные сражения никогда не могли закончиться успехом в плане отражения атак врага. Во второй и третьей битвах за Курляндию наша уже ослабленная дивизия потеряла сверх этого тысячу незаменимых воинов убитыми, ранеными и пропавшими без вести.

Глава 11

Горький конец

Январь 1945 г. Наша родина рушится в огне и дыму. Волны бомбардировщиков союзников затмили небо над городами и промышленными центрами. Дома и улицы горят по ночам текущими потоками светящегося асфальта. Невинные женщины и дети умирают тысячами, их тела превращаются в горящие угольки в этом фосфоресцирующем Мальстреме. Известные нам до сих пор границы родины сокращаются из-за непрекращающихся атак могущественных врагов; уничтожение и разгром, которые мы так долго отказывались признать, становятся реальностью.

2 января нового года я стоял рядом с четырьмя другими воинами дивизии, которых также отметили за уничтожение вражеских танков в ближнем бою. В штабе 18-й армии один из командиров, генерал-лейтенант Эренфрид Боге, вызвал нас в свой штаб в знак признания наших заслуг.

Штаб генерала располагался в старом живописном имении со старым особняком, построенным в стиле крепости XVIII века, окруженной прекрасным парком. Ветви огромных деревьев, окаймлявших внушительное здание, были покрыты толстым слоем снега. Во время подготовки к встрече с генералом штабной парикмахер подстриг и побрил нас в маленьком жилище по соседству. Адъютант терпеливо дожидался, пока парикмахер справится со своей задачей, а затем нас быстро провели в зал крепости.

Открылась массивная, сколоченная из панелей дверь, и мы напряглись в ожидании, когда было объявлено о прибытии нашего командира. Нас представили седовласому господину, в чьих глазах можно было легко разглядеть тяжелый груз ответственности, особенно в эти прискорбные дни, которую он нес за столь многих в нашей осажденной Курляндской армии. Он тепло пожал руку каждому из нас, сделал паузу перед тем, как задать обязательные вопросы, награждая каждого члена нашей группы серебряно-черным значком за уничтожение танков. Потом он угостил нас небольшим количеством коньяка и табака, снова поблагодарив нас за службу Отечеству, а затем сообщил нам о дополнительной награде — отпуске, и нас отпустили по своим частям.

С летних месяцев вступил в силу широко распространенный запрет на отпуска. Поездка в Германию уже не разрешалась, возможно, по причине массового уничтожения наших городов и индустриальных центров бомбардировщиками союзников, что было очевидно во всех плотно заселенных районах. Этот запрет действовал в Курляндской армии, но исключение составляли бойцы, имевшие особые заслуги, включая уничтожение вражеского танка средствами ближнего боя. Последние по определению были ограничены специальными противотанковыми кумулятивными зарядами, минами и фаустпатронами. В этих особых случаях мог быть разрешен домашний отпуск.

На следующий день, 3 января, в сопровождении четырех бойцов — фельдфебеля, двух ефрейторов и младшего ефрейтора — я взошел на борт рыболовного судна, которое было мобилизовано на службу военно-морскому флоту в порту Либавы, и скоро мы поплыли по Балтике на запад, на родину. В моем альпийском рюкзаке были немногие личные вещи и кусок копченой конины в качестве моего дорожного пайка на время путешествия. Я также аккуратно уложил написанную маслом картину моей защитницы-Мадонны, которая оставалась со мной с момента отступления из Пикеляя.

Мы шли в древний портовый город Данциг, куда прибыли после восьмичасового перехода через Балтику, обошедшегося без происшествий. Там ночью мы сошли с судна и, устроившись в гостинице «Штеттинер-Хоф», на следующее утро начали свой путь домой в Южную Германию и к Рейну. По дороге мы своими глазами видели уничтоженные города и заводы; мы ощутили безнадежность народа, невинных людей, которые страдали за безрассудство других, боль женщин и детей, кого нам полагалось защищать в окопах Курляндии. Осознание того, что наши родные и другие люди живут в ежедневном ужасе бомбежек, не оставило в нас места радости от возвращения домой. Мы ускользнули из одного ада, чтобы очутиться в другом, в иной форме чистилища, где наш личный риск столкновения с врагом был незначителен; однако мы были бессильны остановить эти волны бомбардировщиков, безнаказанно пролетавших над нами. Тут не возьмешь в руки фаустпатрон или винтовку и не отбросишь врага. Можно было лишь безнадежно ожидать.

Было мало радости в пребывании вдали от привычного окружения. Навестив своего отца, я получил представление о размахе дьявольских действий, которые наши лидеры творили с миром. Мой отец, служивший чиновником в полиции, поделился со мной своими вопросами и предположениями о судьбе наших сограждан, считавшихся нашими руководителями в коричневом «нежелательными». Он рассказывал о многочисленных справках о смерти людей, которых правительство лишило свободы, полученных в прошлые месяцы из различных правительственных учреждений, иногда сопровождавшиеся скудными личными вещами умершего человека.

— Просто невозможно, — говорил он мне доверительно, — чтобы так много людей могло умереть от сердечной недостаточности. Происходит что-то ужасное.

Это наблюдение вместе с более неуловимыми признаками, случайно замечаемыми в нашей повседневной жизни, помогало раскрывать преступления, совершенные правительством, которые оно не могло отрицать.

Я был потрясен при виде разрушений, выпавших на долю города Штутгарта. Привыкнув на Восточном фронте к зрелищу сожженных деревень и уничтоженных заводов, я все-таки с болью смотрел, как целые жилые массивы были превращены в чернеющие груды развалин. Приняв на себя особенно тяжелый удар в серии бомбежек сентября 1944 г., большая часть Штутгарта лежала в руинах. Резиденция бывшей королевской фамилии Вюртембергов, Новый дворец, был полностью разрушен, и сквозь зияющие, разбитые окна были видны когда-то элегантные занавеси, теперь колышущиеся под ветром, свистевшим посреди мрачных руин. По всему городу занимались расчисткой улиц и сооружений рабочие отряды, состоявшие из военнопленных, групп гитлерюгенда и мобилизованных иностранных рабочих. На зданиях и перекрестках были развешаны плакаты с предупреждениями, что грабители будут расстреляны. Фотографирование каких-либо разрушений было строго запрещено и сурово каралось. Город, знакомый мне по дням моей юности, исчез в ужасной груде пепла и обломков.

Я съездил в город Дорнштеттин, чтобы увидеться с дедушкой и бабушкой, и был рад тому, что отдаленные города и деревни все еще целы, относительно не затронуты катастрофой, обрушившейся на большие города. Довольный тем, что увидел родственников, я сел на пригородную электричку, направлявшуюся в Мулакер. По пути нас атаковал одинокий американский истребитель-бомбардировщик, который расстрелял весь медленно двигавшийся беззащитный поезд. Своим огнем самолет вывел из строя локомотив, который со скрежетом медленно остановился, пуская огромными клубами к небу пар и дым. Охваченные паникой пассажиры бежали из вагонов в поисках укрытия на местности, а в это время самолет лег на крыло и с ревущим мотором пошел на второй заход, продолжая обстрел. Я пытался помочь нескольким пассажирам сойти с поезда, но сам бросился на землю, когда над головой пронесся самолет, грохоча пулеметами. И на бреющем полете самолет снова безнаказанно нанес удар по локомотиву.

Через несколько секунд налет завершился. Я пережил свою первую и единственную встречу с американским неприятелем и на своей родной земле. Чудом лишь немногие из пассажиров получили легкие ранения, и через несколько часов мы могли вновь продолжать свое путешествие.

В первые дни февраля я явился в штаб, который из Штутгарта был переведен в Людвигсбург. Надо было отметить свое возвращение из отпуска и тем самым обеспечить возвращение в часть в Курляндии. За первым столом в дежурной комнате меня встретил штабс-фельдфебель, хорошо отозвавшийся о моих наградах. Узнав, что я возвращаюсь из отпуска и поеду назад в свою дивизию в Курляндию, он заметил, что мой фронтовой опыт, особенно ближнего боя против вражеской бронетехники, нашел бы здесь более подходящее применение. Он добавил, что собираются инструкторы с таким опытом для использования обучению членов гитлерюгенда обращению и тактике ведения боев с фаустпатронами, поскольку неизбежно вторжение западных союзников в Германию.

Предложение обучать пятнадцати — и шестнадцатилетних юнцов бою с вражескими танками заставило похолодеть мою кровь. Я придерживался твердого убеждения, что, несмотря на нашу военную ситуацию, посылать детей на верную смерть в ближний бой с фаустпатроном на плече бессмысленно и равносильно убийству. Кроме того, такие меры не повлияют или почти не повлияют на продвижение танков решительного и закаленного врага.

Должно быть, штабс-фельдфебель почувствовал мое возмущение от этого предложения и добавил, что я могу понадобиться и на Западном фронте, где англо-американские войска прорывают оборону рейха. Я поинтересовался ситуацией на Востоке, и он мне сообщил, что Советы уже прорвали оборону Одербрюха. И тогда я ответил, что мне нужна моя дивизия в Курляндии и что я должен вернуться в свою часть.

8 февраля отец проводил меня на Штутгартский вокзал, где перед тем, как сесть в поезд, какой-то молодой сотрудник Красного Креста угостил меня чашкой кофе. Поезд вез меня через разрушенную страну с периодическими остановками, отчего вся поездка затянулась примерно до 20 часов. В Берлине меня чуть не задержали офицеры из штаба военного округа V и не отправили на фронт на Верхнем Рейне, где была крайняя нужда в подкреплениях, чтобы остановить американское наступление. Другие офицеры приказали мне отправиться на Одерский фронт. Решив вернуться в свою дивизию, я отказался подчиниться этим приказам. Я хотел закончить эту войну вместе с теми, с кем я так много пережил, со своими старыми друзьями и товарищами.

На станции Ангальтер я заметил офицеров и полевых жандармов, останавливавших всех людей в форме и тщательно проверяющих документы. Несколько солдат было отобрано в разные группы, где они стояли под охраной, а другие стояли строем, ожидая дальнейших приказании. Благодаря наградам меня пропустил военный патруль; однако ко мне скоро подошел старший офицер СС в сопровождении нескольких жандармов и вежливо, но твердо приказал мне явиться в городскую комендатуру возле Потсдамерплац. Я отыскал комендатуру посреди руин центрального Берлина, где почерневшие, обваливавшиеся стены зловеще тускнели на фоне ночного неба. В различных местах возле штаба стояли толпы солдат, построенных рядами; пока воздух был насыщен ревом сирен воздушной тревоги, видны были появлявшиеся и уходившие офицеры. Посреди этой суматохи какой-то офицер сообщил мне, что русские всего лишь в 70 километрах от Берлина и уже достигли Франкфурта-на-Одере и что мне будет поручено командовать отрядом, отправляемым на фронт. Мне вернули мои документы и приказали явиться в центр ПВО возле Берлинской радиобашни, откуда автобус доставит до места назначения.

Уходя из импровизированного штаба, я обратил внимание на присутствие большого военного автобуса, на котором мне было приказано ехать в центр ПВО. Примерно в 50 метрах позади ожидавшей машины я заметил неясный синий свет и с трудом различил слово «S-bahn». Быстро и не поворачивая головы, я прошел мимо автобуса, устремился к трамвайной остановке и исчез на лестнице, ведущей в метро. С колотящимся сердцем я скоро сел на машину, шедшую в берлинский пригород Целендорф-Вест, где жила моя кузина Гертруда Брозамль. Целендорф понес очень незначительные потери от бесконечных бомбежек, я провел ночь, обсуждая события со своей кузиной. В соседнем доме жил актер Тео Линген.

На следующий день Гертруда проводила меня на Штеттинский вокзал, откуда мне предстояло продолжить свой путь назад в Курляндию. На этом вокзале, как я это уже видел на вокзале Ангальтер, патрули методично проверяли документы у военных. Стремясь избежать контакта с собаками и патрулями СС, мы с Гертрудой шли рука в руке, изображая из себя романтическую парочку, глубоко занятую эмоциональным разговором, типичным при прощании, и избегали зрительного контакта с окружавшими нас людьми. Как ни странно, уловка сработала, потому что у нас не возникло проблем с властями.

Прошло несколько минут, и мы увидели, как появился генерал в сопровождении фельдфебеля, и я инстинктивно стал держаться поближе к нему, надеясь, что его присутствие сможет оберечь меня от групп военной полиции, которые, похоже, больше обращали внимание на одиноких персон в военной форме. Я приблизился к генералу, поприветствовал его и представился. Затем объяснил, что пытаюсь вернуться в свою часть в Курляндии, и спросил, разрешит ли он мне оставаться рядом с ним короткое время.

— Конечно, сынок! — воскликнул он. — Понимаю, как, должно быть, для тебя важно вернуться к своим товарищам.

Тогда я попрощался с Гертрудой, и она быстро покинула это гнетущее место. При такой безупречной позиции рядом с генералом меня уже не задерживали полицейские патрули, а когда поезд тронулся, генерал пригласил меня остаться у него в купе. Он был любезен со мной и сообщил, что его зовут Мюллер и что он направляется в Данциг на место коменданта города. Нас сопровождал фельдфебель, его адъютант, прибывший вместе с ним. На следующее утро я приехал в Штеттин без каких-либо задержек. Годы спустя мне рассказали, что после взятия Данцига Советами генерал Мюллер был повешен в этом городе.

Приехав в Штеттин, я устроился в отеле «Данцигер-Хоф», находившемся в ведении флота. Несколько дней я наслаждался жизнью так, как мне редко приходилось в армии, что меня убедило в правильности расхожего мнения, что наши флотские проявляют максимум заботы о своем личном составе. Пищи было полным-полно, и она была очень вкусной, а по вечерам нас развлекала какая-то театральная труппа, состоявшая главным образом из привлекательных молодых женщин из Вены. Несмотря на внешнюю роскошь в этих местах, мы, к несчастью, хорошо знали о надвигающихся русских, которые стояли сейчас на небольшом расстоянии от гавани. Город был забит беженцами, бежавшими под натиском Красной армии. Повсюду можно было видеть многочисленные сборные части, составленные из смеси людей, призванных из зенитных частей и трудовых бригад или выписанных из военных госпиталей.

Каждое утро я приходил в администрацию Штеттинского порта, и через четыре дня был сформирован конвой на Курляндию с заходом в Данциг. В свое последнее утро по дороге в порт я обратил внимание на пожилого человека, одетого в уже вышедшую из моды форму СА, который, вероятно, был мобилизован в фольксштурм. Согнувшись под тяжестью висевшей за спиной винтовки еще времен Первой мировой войны, он тащил на плече единственный фаустпатрон, которым он намеревался воевать с Советской армией. Нашим силам пришел конец.

Различные рыболовные суда, эсминец, торпедные катера, тральщики и две подводные лодки составляли эскорт, все еще стоявший на якоре в Данциге. Там мы стали свидетелями того, как боевые корабли оказывали огневую поддержку частям, воевавшим на подступах к гавани. Когда мы вышли из акватории порта, потребовались тральщики для траления фарватера по нашему курсу, поскольку были сообщения, что британцы этой ночью заминировали подходы; в полдень мы были в открытом море на траверзе Мемеля.

Много раз на конвой совершали налеты эскадрильи советских штурмовиков. Бомба попала в рулевое отделение нашего транспорта, бывшего прежде грузовым судном, а сейчас оказавшегося самым медленным транспортом в конвое. Один из транспортов получил прямое попадание в кормовую часть по правому борту, и в течение 15 минут судно исчезло под хмурыми волнами. Из солдат, поднявшихся на борт этого корабля, только половина была выловлена из воды и спасена.

За время моего отсутствия между 24 января и 3 февраля произошла вторая битва за Курляндию. Моя дивизия не принимала активного участия в этом сражении, так как советский удар был нанесен в районах Прекульн и Шрунден. Солдаты 132-й пехотной дивизии продолжали томиться на своих позициях к югу от Либавы. Во время моей последней за войну поездки домой наш сектор фронта оставался относительно спокойным.

С наступлением февраля погода стала мягче и запахло весной, синеве небес и солнечному свету сопутствовал лишь легкий морозец в утренние часы. Промокшая насквозь земля на наших позициях и улицы стали подсыхать, а дороги вновь стали проезжими на короткий период. Идиллическая погода, однако, скоро завершилась теплыми ветрами с юга и с запада, которые принесли с собой мрачное облачное небо и нескончаемые грозы. Солдаты из фермерских семей предсказывали «стабильные морозы», как утверждалось в «Столетнем календаре» на февраль и март 1945 г., но даже специалисты ошибаются, и в этом году природа не проявила желания следовать прогнозам календаря.

Закаленные в боях солдаты Курляндии, особенно те, кто пережил зимы еще дальше на востоке, где климат был куда суровей, чем у Балтики, сохраняли хорошее здоровье. Заболеваний было зарегистрировано немного, а получившие легкие ранения возвращались как можно скорее к своим частям в старые подземные жилища. Немногие оставшиеся на фронте «старички» прикалывали к мундиру под знаком участия в рукопашном бою серебряные или золотые значки ранений, свидетельствующие о пяти и более ранениях, полученных в ходе нашей одиссеи.

Позиции к югу от Либавы, на которых располагался мой старый 438-й полк, были хорошо оборудованы. Остатки I батальона 438-го полка, сейчас сократившиеся до размеров чуть больше боевой группы, размещались почти у самой Балтики. Находясь в болотистом, низменном районе, солдаты соорудили низкий частокол, внутреннюю часть которого засыпали песком, так что получился участок чуть выше окружающей местности. Рядом с самой линией фронта были построены теплые блиндажи, а те, у кого не было железных печек, смастерили дымоходы и камины из камня и глины. На месте оставалось море дров, и в войсках предпочитали жечь березовые поленья, потому что они создавали меньше дыма, выдающего наше место пребывания. Солдаты старались производить как можно меньше дыма, по которому враг мог бы догадаться о нашем присутствии, но мы ежедневно видели много столбов дыма, выдающих наличие вражеских костров в окопах и лесах на стороне противника.

При своем первом осмотре позиций я заметил, что жилища были более чем просто теплые. Когда входишь в блиндаж с холодного и влажного воздуха, то как будто вступаешь в какую-то духовку. Тем не менее, в войсках такие жилища считались приемлемыми, и солдаты громко шумели, когда входная дверь в блиндаж или висящая плащ-палатка вдруг оставались открытыми. В шумных криках протеста обычно слышалось, что солдаты «скорее провоняют, чем замерзнут», и я уважал их желания.

Наш опыт строительства оборонительных сооружений на Восточном фронте нашел тут хорошее применение. Всегда было интересно наблюдать, как в течение всей войны, в которой всеми воюющими сторонами использовались самое современное оружие и техника, в блиндажах и на позициях, проходивших через болота и леса, применялись примитивные системы, бравшие свое начало сотни и тысячи лет назад. Строившиеся в войсках бункеры и палисады были внешне похожи на те, что использовались на границе во время американо-индейских войн. Бомбы, мины и артиллерийские снаряды среднего калибра, поражавшие фланги или углы позиций, были способны принести определенный ущерб, но сердцевина укреплений оставалась нетронутой. Осколки снарядов и пули обычно не могли пробить толстые бревна. Взамен недостававшей ныне колючей проволоки, чтобы помешать продвижению штурмовых отрядов противника, в войсках в болотистых лесах перед окопами устанавливались острые колья и бревна.

20 февраля русские снова атаковали наши позиции усиленными ротами. Мы попали под средней силы обстрел со стороны артиллерии, «катюш» и минометов. Снаряды рвались внутри наших позиций и на открытой местности перед нами. За утро обстрел усилился, пока разрывы не достигли стабильного крещендо.

Полагая, что обрушившегося на нас шквала огня будет достаточно, чтобы вывести из строя самые передовые линии обороны, стрелки советской дивизии пошли в атаку на наши позиции, массой ринулись на нас, когда огневой вал прошелся над нами. В лесном секторе они дошли до нас на расстояние 20 метров, пока не наткнулись на огонь нашей обороны. Атакующих встретил смертельный перекрестный огонь пулеметов и винтовок, ручных гранат и фаустпатронов. Наша артиллерия открыла огонь по русским позициям в тылу атакующих, и, находясь под огнем, я управлял стрельбой нашего минометного взвода по местам наиболее ожесточенных схваток. Немногие, удержавшие передовые линии, поднялись и, встав на колено за разрушенной баррикадой, стали стрелять по бегущим коричневым фигурам, которые теперь бросились бежать в болота и леса.

По пути их отхода следовали разрывы мин, а когда на передовую опустилась тишина, я обошел их, стремясь оценить ситуацию. С горсткой пехотинцев я шел вперед между окопами, осматривая разбросанных вокруг убитых. Когда сгустились сумерки, мы вернулись на свои позиции, неся с собой документы и многочисленное оружие убитых солдат противника.

Среди вражеских погибших было несколько офицеров, на которых были надеты новые кожаные ремни и кобуры для пистолетов. Мы извлекли документы из новых, похожих на наши планшеток. Униформа состояла из стеганых курток и брюк отличного качества, а стальные свежевыкрашенные каски имели матовую поверхность. Мы собрали много пистолетов и автоматов, на которых был выбит 1944 г. выпуска. На телах вражеских солдат были связки гранат и бутылок с зажигательной смесью, которыми они надеялись уничтожить наши укрепления, как только будет прорван периметр.

Перед нашими позициями лежали несколько раненых русских, которые притворялись убитыми или, потеряв ранее сознание, сейчас пытались вернуться назад к своим окопам в сгущающейся темноте. Наши патрули и разведчики доставляли их в наши окопы, и эти солдаты оказывались крепкими, здоровыми на вид и упитанными. Наши солдаты в сравнении с ними выглядели потрепанными огородными пугалами, измотанные и отощавшие из-за тяжелых условий жизни, но боевой дух курляндских войск оставался неколебим. Однако не проходило ни одного дня без столкновений, а противостоявшие нам вражеские силы становились все мощнее.

Точно так же, как это делала наша армия, Красная армия перебросила многие воинские соединения на фронт в Восточной Пруссии, считая этот район наиболее приоритетным. А на Балтике перед нами появились новые части. Потерпев такое поражение на нашем участке, они уже не пытались прорвать оборону нашего батальона, а продолжали вести разведку наших позиций с помощью разведгрупп и вести спорадический артиллерийский огонь. Продолжалось строительство оборонительных сооружений; строились новые и укреплялись старые. Вражеская активность была незначительна, но иногда наши недремлющие снайперы могли подстрелить какого-нибудь высунувшегося отчаянного или безрассудного русского.

Продолжали всплывать на поверхность новые и все более впечатляющие слухи. Многие слышали, что группе армий «Курляндия» будет приказано прорываться на юг в направлении Восточной Пруссии. Другие прознали откуда-то, что нас собираются послать в Либаву и Виндаву, два порта снабжения Курляндии, чтобы отойти с подготовленных позиций и погрузиться на корабли, идущие в Германию.

В каждом разговоре начинали преобладать неизбежные вопросы. Чем все это кончится? Как все это кончится? Будет ли это бесконечный ужас, из которого нет выхода? Министр пропаганды Геббельс постарался, чтобы мы все узнали о предлагаемом плане Моргентау. Германия будет расколота, разделена на несколько феодального типа территорий и станет чисто сельскохозяйственным пастбищем — неким «козьим полем». Говорили, что офицеры и интеллигенция будут ликвидированы. Уровень жизни населения станет ниже, чем у русских крестьян при большевиках. Сталкиваясь с этими мрачными предсказаниями, какое будущее уготовано для Германии, солдаты в окопах оставались тверды в своей решимости сражаться до самого конца. Потом, в день капитуляции, некоторые солдаты и офицеры предпочли покончить с собой, чем жить в этом будущем, не таящем никакой надежды.

Города и деревни под ливнем бомб погрузились в пепел. Десятки тысяч беженцев из Восточной Германии и Восточной Пруссии хлынули бесконечными колоннами плачущих людей, бегущих на запад перед натиском Советской армии, неутомимо рвущейся к Берлину.

С началом 1945 г. ситуация продолжала ухудшаться от недели к неделе. Армия в Курляндии продолжала голодать в тисках врага, чьи резервы в людской силе и технике были неизмеримо выше и постоянно усиливались. Войска как на передовых позициях, так и в тылу хорошо понимали безнадежность положения. Они слишком хорошо знали этого врага, угрожавшего разгромом, и каждый понимал, что за спиной у нас и на флангах только через Балтику лежит спасительный путь в Германию.

Редкие новости из Германии стали еще более отрывочными. Начиная с первых дней марта мы не получали почты. Приходилось полагаться лишь на сообщения вермахта как на единственный источник информации, и случайно можно было услышать новости о положении в Германии, тщательно выдержанные в оптимистических тонах, через «Солдатскую программу» из Либавы. Иногда делились короткими новостями, публиковавшимися на фронте. Наконец, поскольку мы уже не доверяли полностью своим источникам информации, в небольших группах друзей делились новостями, тайно подслушанными по шведскому радио. И вот через такие обрывки новостей мы оставались в курсе событий о продолжающихся воздушных налетах англо-американских авиационных армад, а также о новом советском наступлении между Одером и Вислой.

Оказавшись с оружием в руках в курляндской ловушке, мы ничего не могли поделать, чтобы предотвратить катастрофическую участь, выпавшую на долю нашей страны. Несмотря на безрадостные новости, которые день ото дня становились все хуже, армия «Курляндия» продолжала, как приказано, отстаивать свои позиции: «Связать вражеские силы на Балтике, облегчить задачу обороны границ рейха».

Для войск, державшихся в Курляндии, была учреждена специальная награда в виде повязки с надписью «Курляндия», крепившейся к рукаву. Эта повязка изготавливалась на небольшой мельнице в Голдингене, а латвийские женщины были наняты для того, чтобы доделывать эту последнюю немецкую военную награду вручную, сидя у себя дома маленькими группами. Полоса была 38 миллиметров шириной, и на ней был вышитый герб — Тевтонский рыцарский орден и балканский крест на серебристо-сером фоне — и голова лося, позаимствованная из герба города Митавы. Между этими двумя гербами были строгие черные буквы, образующие слово «КУРЛЯНДИЯ».

В марте и апреле не было большой активности. Лишь в пятой битве за Курляндию вновь начались тяжелые бои. Мы сменили сильно поредевшую 126-ю пехотную дивизию на участке к западу и северо-западу от Прекульна, и этот район на реке Вартайя стал нашей последней боевой позицией вплоть до дня капитуляции.

В левом секторе перед Бункой Красная армия вновь сосредоточила крупные силы для наступления на германском фронте и прорыва к Либаве. Атака завершилась крупным разгромом, и Советы отступили под плотным огнем 70-го полка реактивных минометов и 276-го зенитного дивизиона. 14-я танковая дивизия вместе с 21-й авиаполевой дивизией усилила этот сектор фронта, и Советы отошли лишь после того, как понесли тяжелые потери, оставив на поле боя перед немецкими позициями большое количество убитых и раненых. Красная армия так и не оправилась полностью после разгрома на этом участке, и после 28 февраля враг уже не пытался прорваться в этом ограниченном районе, атакуя крупными силами.

Середина марта принесла оттепель, превратив улицы и дороги в почти непроходимые болота, которые можно было преодолеть лишь ценой огромных усилий. Серо-черная грязь как будто пожирала окопы и пулеметные гнезда, и даже активность советских войск почти прекратилась, так как непроходимые дороги срывали все планы дальнейших атак.

18 марта наши позиции подверглись короткому, но мощному артиллерийскому обстрелу, как будто тем самым объявляя о начале последней великой битвы за Курляндию. В бой были посланы части нашей дивизии, чтобы отразить советскую атаку в районе Фрауенбурга и Шрундена, пока вражеское наступление не заглохло, а вражеские танки и другая техника увязли в болотистой местности. Неблагоприятные для удерживавших фронт солдат условия стали неописуемыми, и нельзя выразить словами жертвы и страдания войск в эти последние дни. После еще одного прорыва советской 8-й гвардейской дивизии русские были отбиты дивизией на нашем левом фланге, расположенной к югу от Шрундена, и враг понес тяжелые потери. Были взяты в плен 500 человек, захвачено 249 пулеметов, 185 полевых орудий, 29 минометов и 27 самолетов, что подчеркнуло решимость солдат стоять до конца.

В середине апреля 18-я армия ожидала нового крупномасштабного наступления. I батальон 438-го полка был сменен на фронте и отправлен в резерв для отдыха перед боем. Но бой не начинался. Враг стал прилагать все усилия и использовать все резервы в битве за Центральную Европу и не желал больше приносить тяжкие жертвы в бою против стойкой немецкой обороны между Ригой и Либавой.

Так что мы тоже были вынуждены ждать. Фронт оставался относительно спокойным, но не спящим. Русские разведгруппы постоянно проникали через нашу передовую, проявляя огромное умение проскользнуть мимо нашей редкой охраны, которая по-прежнему составляла в среднем два человека на 100 метров обороны. Эти группы разведчиков неизменно пробирались в наш тыл, встречались с многочисленными партизанскими соединениями, активность которых с каждой неделей росла. На Курляндском фронте не было покоя, и просто лежать и спать стало чуждой нам роскошью, поскольку мы боролись за то, чтобы выжить. Гренадеры на передовых позициях вряд ли заметили, что уже пришла весна.

Вечером 1 мая 1945 г. мы узнали о том, что умер Гитлер, величайший полководец всех времен. В общем, новость о смерти Гитлера была встречена в войсках с безразличием; однако, надо сказать, некоторые восприняли ее со вздохом облегчения. Вскоре после этого одной из ночей разразилась стрельба в русских окопах, а после короткой паузы послышался хриплый голос русского пропагандиста, загремевший из громкоговорителя: «Берлин наш!» Рано утром следующего дня в неясном свете всходившего солнца я увидел на краю леса в 400 метрах от нас крупные буквы из дерева или картона, прикрепленные к шестам, из которых слагалось: «Русские в Берлине!» Перед наступлением сумерек расчет крупнокалиберного пулемета открыл огонь по этому оскорбительному сообщению и разнес его на кусочки.

5 мая батальон получил приказ послать разведчиков для захвата «языка», чтобы выяснить, какое соединение русских располагается перед нами. Я отобрал нескольких надежных солдат, и с наступлением ночи мы покинули свое расположение. Перед рассветом мы вернулись с двумя перепуганными русскими, которых переправили в дивизию для допроса.

При выполнении этого задания мой переводчик Курт получил сомнительную честь быть последним бойцом роты, раненным в этой войне. Его плечо по касательной задела пуля, выпущенная из советского автомата, и поверхностная рана потребовала лишь противостолбнячного укола и перевязки. Он настаивал на том, чтобы остаться на передовой, несмотря на мои усилия отправить его в тыл.

8 мая 1945 г. выдалось ослепительно солнечным. Все предыдущие дни и недели ходили упорные слухи в отчаянной надежде, что нас пощадят. Говорилось, что в конечном итоге армия «Курляндия» будет эвакуирована. Предполагалось, что западные союзники стоят, отдыхая, на Эльбе, а остатки германского вермахта проходят переформирование и сосредоточение для того, чтобы отбросить русских за старые границы рейха и выкинуть из сердца Европы. Американцы, англичане, французы наконец-то поняли, что большевистский рывок на запад несет угрозу всей Европе. Нас не должны предать и, прежде всего, передать в руки Красной армии. В других сообщениях говорилось, что для эвакуации войск из Курляндии были направлены флоты Англии и Америки и даже что мы соединимся с американцами, которые ведут сейчас открытую войну с русскими на Эльбе.

Скоро мы по надежным каналам узнали о еще одном решении, и от этой страшной новости потухла всякая надежда на эвакуацию в ближайшем будущем. Британский фельдмаршал Монтгомери принял в северогерманской зоне условия капитуляции адмирала фон Фридберга, но эти условия относились только к Западному фронту. Оставалась единственная надежда на то, что Верховный главнокомандующий союзников генерал Эйзенхауэр также согласится с этими условиями и что они будут распространяться и на армию в восточных секторах. Это помогло бы избавить длинные колонны беженцев от ужаса, обрушившегося на них в обличье Красной армии, а также спасти войска, все еще сопротивляющиеся Советам, от невыносимой участи мучений годами в ГУЛАГах и лагерях для военнопленных.

Мы с опозданием узнали, что 1 мая командующий армии «Курляндия» обнародовал коммюнике о состоянии дел, которое устно обошло все позиции вплоть до передовой:

«Продолжение военных действий на Западе потеряло всякий смысл и потому прекращено. Война на Востоке должна продолжаться с тем же упорством, которое мы всегда демонстрировали. Командование армии и Отечество, хотя и истекающее кровью от многочисленных ран, искренне надеются, что солдаты Курляндии выполнят свой долг до конца. Офицеры и солдаты обязаны верить! потом группа армий будет послана воевать на Эльбе, и план эвакуации армии «Курляндия» остается в силе».

Наша 132-я пехотная дивизия удерживала участок к западу от Прекульна в южной части Курляндского фронта, что примерно в 30 километрах от Либавы. Пока мы продолжали отбивать русские войска, которые вели разведку боем наших передовых линий, позади нас шли маршем к Либаве 11-я и 24-я пехотные дивизии. Последние дни корабли военно-морского флота всех классов в Либаве и Виндаве брали на борт максимально возможное число пассажиров. Флотские командиры получили по радио следующее сообщение Верховного командования вермахта:

«В Хела, Либаву, Виндаву и Борнхольм: 5 Мая в 8.00 вступает в силу прекращение огня против соединений фельдмаршала Монтгомери. Все находящиеся в море транспорты продолжат операции по спасению немецкого персонала на востоке. Не вступать в боевые действия, не уничтожать, не топить какие-либо корабли. Безопасность прежде всего».

Флотские радисты на кораблях и судах получили эту радиограмму из штаба Кригсмарине 6 мая:

«Всем кораблям на Балтике: Ввиду неминуемой сдачи все морские и обеспечивающие безопасность силы, а также сухогрузы, должны покинуть порты Курляндии и Хела не позднее 0.00 9 мая 1945 г. Главный приоритет должен даваться транспортам с востока с гражданами Германии».

Немецкие моряки пытались спасти то немногое, что осталось. 5-я флотилия сторожевых кораблей провела последний морской бой с русскими торпедными катерами и одержала верх, потопив в бою один из них.

Но решивший нашу судьбу жребий был брошен. Генерал Эйзенхауэр признавал прекращение огня на Западном фронте лишь в том случае, если также сложат оружие остатки немецких войск, все еще воюющие с Советами на Востоке. Союзники обладали неизмеримым превосходством в авиации, танках и артиллерии, а потому вполне были в состоянии полностью уничтожить остатки германских войск. Сообщалось, что для того, чтобы положить конец сопротивлению немецких частей, упорно державшихся в Курляндии, русские уже перебросили танковые полки из Берлина, чтобы использовать против нас.

7 мая командующий группой армий «Курляндия» обратился по телеграфу к русскому командованию с предложением о сдаче. Советы согласились на это лишь с условием, что капитуляция будет проведена лично Гильпертом. Они хотели придать своей победе в последний час максимально большую политическую ценность. Тем самым пользовавшийся уважением курляндских воинов генерал прошел самый трудный отрезок своей жизни, своими последними приказами обрекая своих солдат на капитуляцию перед неописуемой участью. Ему было суждено уже никогда не увидеть Германию, ибо в 1946 г. он погиб за колючей проволокой советского лагеря для военнопленных.

В ночь с 7 на 8 мая наша дивизия получила следующий приказ:

«Всем войскам: Маршал Говоров согласился прекратить боевые действия, начиная с 14.00 8 мая 1945 г. Всем частям немедленно принять во внимание этот приказ. На всех позициях должны быть вывешены белые флаги. Верховное командование всех войск ожидает полного повиновения при исполнении этого приказа. Судьба всего состава войск в Курляндии зависит от строгого соблюдения этого приказа».

За два дня до капитуляции каждому батальону было разрешено отобрать двенадцать солдат — отцов многодетных семей — для отправки в Германию. Отобранные солдаты в полном походном обмундировании явились в штабы батальонов, чтобы получить последнее задание.

Никакого ропота не раздалось среди тех, кому суждено было остаться. До последней минуты среди рядового состава царили дисциплина и чувство товарищества. Чтобы взять на борт этих людей, из Норвегии в Курляндию прилетели 35 «Ю-52». Солдаты погрузились в самолеты. Когда самолеты с ревущими моторами отрывались от полосы аэродрома Гробин, оставшиеся на земле солдаты следили за отлетом со слезами на глазах. Никто не мог себе вообразить, какая судьба постигнет этот последний воздушный мост из Курляндии. Вскоре после отлета на самолеты налетели русские истребители и сбили 22 тихоходных беззащитных самолета. Это были последние самолеты германского люфтваффе, которые со всеми эвакуируемыми на борту рухнули, охваченные пламенем, найдя свою могилу на чужой земле и в холодных водах Балтийского моря.

Другие лишающие присутствия духа события происходили 8 мая на причалах портов Либавы и Виндавы. Солдаты 11-й пехотной и 14-й танковой дивизий, этих двух «пожарных бригад» Курляндской армии, поднялись на борт спешно собранных судов 9-й сторожевой флотилии ВМФ. Чтобы создать как можно больше места для людей, моряки, управлявшие тральщиками, рыболовными судами, паромами и портовыми катерами, выбросили все лишнее оборудование и грузы.

Солдаты, терпеливо ожидая отплытия, еще раз продемонстрировали железную дисциплину. Не было никакого недовольства, паники, толкучки под смертоносным огнем русских истребителей и под взрывами бомб. Когда загрузка человеческого материала на борт кораблей достигла опасного уровня, морские офицеры остановили колонны солдат, направив их на суда с малой осадкой. Некоторые молодые солдаты, видя, что уже нет больше места, добровольно отказывались от своих мест на борту и покидали корабли, чтобы дать возможность спасти более возрастных, семейных солдат. Отдав швартовы, корабли медленно устремились в открытую Балтику. Командующий 18-й армией генерал-лейтенант Боге обратился к покидающим Либаву: «Передайте привет родине от всех воинов Курляндии».

Погружая носы в пенные, высокие волны Балтики, корабли шли в западные порты. Вдруг в небе появились советские штурмовики и, как хищные птицы, обрушились на медленно идущие суда. В первые налеты некоторые эвакуируемые погибли под пулеметным и пушечным огнем с самолетов, но в строгом согласии с приказом в защиту не был произведен ни один выстрел. Однако, когда самолеты легли на крыло и пошли на второй заход, их встретила смертоносная стена заградительного огня, и тогда самолеты отвернули и исчезли за горизонтом.

Три корабля с солдатами 44-го Восточно-Прусского гренадерского полка на борту не могли идти вместе с конвоем и зашли в Треллеборг. Несмотря на внешний нейтралитет, проявлявшийся шведами в течение всей войны, эти солдаты впоследствии были отданы Советскому Союзу.

Несколько отплывших из Виндавы кораблей были в открытом море перехвачены советскими торпедными катерами. Головной корабль «Rugard» развернулся и встретил нападавшие катера, тем самым давая возможность двум сопровождавшим тральщикам оторваться и попытаться уйти. Тысяча триста человек на борту судна, затаив дыхание, ожидали худшего. Моряки «Rugard» собрали демонтированный казенник 88-миллиметровой палубной пушки. Поскольку вражеские катера продолжали приближаться, стали очевидными их намерения остановить судно. Орудие произвело первый выстрел, и тут же по радиотелефону штаба флота пришел приказ держаться прежнего курса вперед. Этим выстрелом головной советский катер получил прямое попадание и, сопровождаемый остальными, повернул и отошел, позволив «Rugard» продолжать свой путь. Так завершился последний морской бой в Европе, а более 25 000 человек из Курляндской армии добрались через Балтику до германских портов в Гольштейне.

В начале мая солдаты на передовых позициях не все знали о событиях, происходивших далеко в тылу 132-й пехотной дивизии. Они не слышали слов последней сводки вермахта, посланной 9 мая 1945 г., которой было суждено стать последним официальным приказом из Германии:

«Наша группа армий в Курляндии, месяцами успешно выдерживавшая атаки танков и пехоты превосходящего по силам противника, в шести крупных сражениях продемонстрировала несравнимые мужество и выносливость».

В ранний утренний час я вышел из блиндажа 4-й пулеметной роты в русле Вартайя и сощурился на приятном холодном воздухе нового весеннего дня. В редких прогалинах, где земля была не тронута месяцами бушевавшей вокруг нас войной, природа начала показывать новые ростки, ярко-зеленые побеги стали пробиваться сквозь черную почву. Даже на молодых деревцах и на кустах, изломанных шрапнелью и осколками снарядов, появились крошечные почки, как будто желая показать, что, несмотря на безумие, до которого довело себя человечество, жизнь продолжается. От этих чуждых мыслей меня оторвали удары нескольких мин, разорвавшихся невдалеке одна за другой с короткими интервалами.

В роте на передовой все еще было шесть крупнокалиберных пулеметов, четыре 80-миллиметровых миномета и два тяжелых 120-миллиметровых миномета. И никто не был ранен с тех пор, как Курт был ранен в плечо два дня назад.

На минометной позиции, которую я расположил в овраге в 200 метрах позади штаба, мы услышали отдельные винтовочные выстрелы со стороны противника. Используя два крупнокалиберных пулемета в глубине линии окопов, я открыл огонь по противоположной полосе деревьев, где наблюдалась наибольшая активность врага. Русские ответили огнем артиллерии; наши артиллеристы стали отстреливаться. Примерно в 9.00 группа штурмовиков пролетела над позициями батальона и сбросила бомбы.

За минометной позицией разорвалось несколько осколочных бомб, не принеся ущерба. Передовые наблюдатели сообщили об интенсивных передвижениях противника в глубоком тылу стоявшей против нас стрелковой бригады. Связисты доложили мне, что наземная связь с батальоном временно прервана из-за обстрела, и мы приготовили оружие и стали ожидать атаки. Ровно в 12.00 по радио поступило донесение из полка, грянувшее как гром среди ясного неба:

«В 14.00 начнется капитуляция Курляндской армии. По всей линии фронта должны быть вывешены белые флаги. Весь личный состав должен оставаться на позициях с оружием. Оружие должно быть разряжено, магазины извлечены и стволы очищены. Офицеры продолжают командовать своими частями».

В 13.00 я услышал в последний раз по полевому телефону голос капитана фон Даймлинга, полкового адъютанта. Он открыто посоветовал мне не предпринимать никаких неразумных действий, немедленно прекратить стрельбу и проявить ответственность в гарантировании выполнения приказа о капитуляции, который он повторил устно. Он подчеркнул, что строгое соблюдение определит «судьбу целого участка фронта».

Новость о приказе о безоговорочной сдаче пронеслась среди солдат. Годами мы беззаветно сражались, хороня своих убитых и отказываясь капитулировать перед жестоким врагом, которому мы все еще открыто и искренне сопротивлялись.

Я несколько раз обошел наши позиции, разговаривая с солдатами о неизвестной судьбе, лежавшей впереди нас, и пытаясь успокоить их нервы. Нас уже не пугала перспектива смерти, потому что мы жили рядом с ней и имели с ней дело уже сколько лет и до такой степени, что смерть на поле боя на Востоке была возможностью, которую следовало ожидать, что нашей неизбежной участью было найти место успокоения в безымянной могиле в России. Нами владел страх неизвестности, незнания того, что станет с нами и, еще важнее, с нашими семьями в Германии. Мы давно знали о том, что произошло в Катыни в Польше, где русские ликвидировали тысячи польских офицеров, и у нас не было оснований не ожидать, что в руках врага мы подвергнемся той же участи. Философия сражения до смерти настолько укоренилась в нас в течение прошедших лет, что капитуляция, которая нам сейчас предписывалась приказом, была просто немыслима.

Опустившаяся на фронт тишина была прервана сообщением о пистолетном выстреле невдалеке от нас. Расследуя происшествие, я выяснил, что один из наших офицеров, узнав о приказе о капитуляции, вытащил свой «люгер» из кобуры, положил его на планшетку и написал в своем блокноте: «Без армии нет чести». Потом спокойно приставил дуло пистолета к виску и нажал на спуск.

Ко мне прибежал командир роты, бешено размахивая пистолетом и крича: «Я не сдамся!» Я приказал ему положить пистолет в кобуру и вернуться в свою роту, на что он ответил угрозами. Тогда я вынул свой пистолет, и он исчез в зарослях русла Вартайя, продолжая кричать: «Долой капитуляцию! Я отказываюсь сдаваться!» Потом я узнал, что он помчался в тыл, где столкнулся с командиром самоходки и все еще с пистолетом в руке попытался заставить офицера выдвинуться с орудием к передовой, все так же крича: «Они сдаются на передовой!» В конце концов один из солдат сбил его ударом приклада, и офицер упал без сознания на землю. В конечном итоге он пошел в плен; однако, находясь в лагере для военнопленных, он воспринимался русскими как несколько помешанный человек.

Враг предпринял последнее наступление на соседний нам полк, 436-й пехотный, в последнее утро войны в Европе. Во время атаки дядюшка Зепп получил приказ о капитуляции, и ему пришлось использовать все искусство убеждения, чтобы добиться от командира батальона прекращения огня.

В тот же день полковник Дрексель принял генерала Родионова, командира дивизии, противостоявшей ему. У русских напротив позиций Дрекселя была сосредоточена артиллерия и целая пехотная дивизия, и об этом было дано четко знать полковнику. Советского генерала сопровождал его офицер разведки, который сравнил свои карты с немецкими штабными. Просто удивительно, до какой степени они были информированы о наших позициях. За несколько недель до капитуляции офицер разведки пробрался сквозь наши слабо охраняемые позиции, переодевшись в штатскую одежду, и изучил все тылы за нашим фронтом. Полковнику Дрекселю пришлось лишь посмеиваться, читая заметки незваного гостя, в которых он часто упоминался как дядюшка Зепп. Офицер-разведчик также знал, что блондин Фред, командир I батальона 436-го пехотного полка, был не прочь при случае опрокинуть стаканчик.

Русские выразили удивление, что оборона нашей линии была такой редкой. Одной из причин их удивления был факт, что в Советской армии на каждые три человека на передовой приходился один в резерве. В германской армии было все наоборот.

Затем русских офицеров доставили к генералу Демме для принятия официальной капитуляции дивизии. Основная часть дивизии была собрана вечером 8 мая возле штаба дивизии, откуда солдаты отправились в многодневный путь в сборный лагерь для военнопленных в Тельшай.

В 14.00 наши позиции расцветили изношенные рубашки, носки и бинты, привязанные к концам винтовочных стволов. При этом сигнале сдачи с опушки противоположного нам леса возникли солдаты в форме цвета хаки. Русские заполонили наши позиции, их новая форма и упитанные тела являли резкий контраст нашему потрепанному внешнему виду, истощенным от плохого питания телам и бледным лицам от многомесячного житья под землей в блиндажах.

Советы не обращали внимания на оружие и технику и бегали среди солдат, все еще стоявших на своих позициях, срывая с них награды и эмблемы и снимая часы и кольца с поднятых вверх рук. На мне поверх мундира все еще был надет маскировочный костюм, а потому я избежал этого грабежа.

Я тут же приказал всему наличному составу собраться у ротного командного пункта и расставил примерно через каждые 10 метров по солдату с винтовкой с открытым затвором и без магазина. После этой меры русские прекратили хватать трофеи и разошлись в поисках добычи.

В штабе моей роты появился молодой русский лейтенант-артиллерист. У него был безупречный вид, чистая, хорошо сидящая форма. Тонкое лицо, большие голубые глаза смотрели на меня безотрывно, пока я подходил к нему. По виду он мог бы быть одним из многих немецких студентов из Гейдельберга или Тюбингена. Мы поприветствовали друг друга, и он вынул из толстой кожаной планшетки карту, заявляя, что должен получить информацию о наших артиллерийских позициях. Я мог представить ему только приблизительную информацию, и он удивился тому, что наши батареи были расположены так глубоко в тылу.

Он продолжал задавать вопросы:

— Почему? Почему вы продолжали стрелять? Гитлер давным-давно капут!

Вновь появились бродячие банды русских солдат, и они танцевали посреди неподвижных рядов гренадер, напевая:

— Гитлер капут! Гитлер капут!

Пока они танцевали и пели, на их круглых лицах светилась детская наивность. Из их сознания стерся кошмар войны. Ряды солдат могли отвечать лишь каменным молчанием, лица их отражали горечь и разочарование от происходящего.

Наконец победители ушли, а мы так и не получали приказов из своего полка, а последний должен был оставаться на своих позициях. Примерно в 15.00 перед нашими блиндажами появилась телега и остановилась возле командного пункта. В телеге на корточках сидел советский майор с восточными чертами лица и помеченным оспой лицом. Он спрыгнул на землю и подошел ко мне на согнутых ногах, на кителе висел ряд медалей. Мы приветствовали друг друга традиционным военным салютом, его угольно-черные глаза украдкой обшаривали окружающую обстановку.

Из того, что раньше было упаковкой для минометных взрывателей, он вынул клочок бумаги от газеты «Правда» и щепотку махорки и предложил мне сигарету. Я вежливо отказался и протянул ему немецкий «Экштейн», который он принял с кивком. Потом я вызвал Лемана, одного из наших солдат, свободно говорившего на русском, чтобы служить нашим переводчиком. Когда он перевел то, что говорил майор, стало ясно, что нам предстоит маршировать через советские позиции. Он добавил, что для поддержания дисциплины офицеры могут оставить при себе личное оружие. Я объяснил ему, что не могу подчиниться этому приказу, так как последний был оставаться на этих позициях, и никакого другого приказа не поступало. Он задумчиво кивнул, взобрался на телегу и вернулся на свои позиции.

Примерно тридцать минут спустя он появился вновь и опять через переводчика приказал мне вести людей через передовую. Я повторил, что никакого приказа из нашего полка не поступало, и тогда он вынул свой пистолет из кобуры и ответил, что, если я отказываюсь, он застрелит меня, а солдаты пойдут за ним. На это я мог только ответить «да, да» в знак согласия; затем я отдал приказ солдатам построиться в колонну и повел батальон вперед.

Мы прошли несколько километров по дороге через лес в направлении Прекульна и с удивлением увидели, какое огромное количество русских противостояло нам. Лес был полон танков «Т-34», толпились тыловики со «студебеккерами», припаркованными бампер к бамперу. Идя по дороге, мы встретились с идущей навстречу колонной «Т-34», плотно обвешенных ветками деревьев для маскировки и защищенных от нашего противотанкового оружия толстыми бревнами, привязанными к корпусу. Ведущий водитель танка резко свернул на колонну пленных, и мы сошли с дороги и прошли мимо советских танковых экипажей, глядевших на нас сверху из темных башен.

Скоро мы подошли к небольшой опушке в лесу, где русский полковник собрал свой штаб. Офицеры штаба стояли полукругом, среди них было несколько женщин в опрятной, плотно пригнанной форме, глаза их были широко раскрыты от удивления, когда они разглядывали нас из-под широких меховых шапок. До нас донесся незнакомый и давно забытый аромат духов. Колонна остановилась, и я вышел вперед, чтобы официально сдать врагу I батальон 438-го полка. После нескольких долгих секунд молчания я услышал негромкий голос из рядов советских офицеров:

— Хорошая дисциплина!

Полковник приветствовал меня отданием чести, после чего пожал руку, чего я не ожидал. Он то и дело задавал один и тот же вопрос:

— Почему? Почему вы продолжали воевать? Ведь Гитлер давно мертв.

На это я ответил просто:

— Потому что мы солдаты.

Затем ко мне подошел какой-то офицер штаба в фуражке с голубым кантом НКВД, спросивший нас о судьбе двух русских, которых мы захватили в плен несколько дней назад. Я объяснил, что их передали в полк в хорошем состоянии, и он ответил на ломаном немецком: «Если это не так, то…» — и угрожающе похлопал по своей кобуре.

Потом меня спросили, все ли оружие сдано. Я расстегнул свой ремень с пистолетом в кобуре и вручил его одному из офицеров, затем обернулся и спросил у солдат, безмолвно стоявших в строю, не осталось ли у кого оружия. Вперед шагнул один фельдфебель и попытался отдать русскому офицеру пистолет «Р-38», на что офицер ответил: «Нет, нет!» — энергично мотая головой. Тогда я взял предложенное оружие, извлек магазин, очистил патронник и швырнул пистолет на обочину дороги.

Мне объяснили, что с нами будут вежливо обращаться и что нас скоро освободят и отпустят по домам. Я безрассудно ухватился за эти слова с тусклым проблеском надежды, что, может быть, этот долгий кошмар на самом деле заканчивается.

Затем меня отвели недалеко от колонны и пригласили сесть за стол, на котором было полным-полно еды. Я поразился, увидев всевозможные кушанья и приправы, включая консервированную пищу, где на банках виднелась знакомая этикетка «Oscar Mayer — Chicago». Я вежливо отказался от приглашения, объяснив, что германский офицер не может есть, пока его солдаты не накормлены. Полковник, похоже, удивился, услышав этот ответ, и меня бесцеремонно отвели назад к ожидавшей колонне пленных.

Потом нам придали в качестве эскорта конного казака, и он то и дело скакал взад-вперед вдоль колонны, без седла, но на бешеной скорости. Только мы отошли от опушки, как на нас снова нахлынули из леса толпы русских и стали отбирать у пленных обручальные кольца, часы и военные награды.

Я обратился к казаку, который мчался на меня, резко остановив коня передо мной. Я снял свои часы и предложил их ему, объясняя, что на него была возложена ответственность поддержания порядка, что в нарушение этого приказа солдат грабят и лишают личных вещей. Он мрачно кивнул и, соскочив на землю, выбрал на опушке крепкую дубинку и запрыгнул на коня. И поскакал прямо на толпы грабителей-русских. Размахивая дубинкой, как саблей, он бешено раздавал удары по толпе, ударяя по рукам, кистям и спинам, пока нападавшие не отступили под защиту леса.

Когда солнце уже садилось, мы подошли к сборному пункту пленных у старого кладбища, а когда опустилась ночь, русские начали праздновать свою окончательную победу. Бешено стреляя в небо над нашими головами из автоматов, винтовок и пистолетов, они танцевали при свете костров, а мы были вынуждены лечь на землю, чтобы избежать трассирующих пуль, отскакивавших и рикошетивших среди могил. Советы собрались вокруг нас, торжествуя свою победу, отмечая ее жутким танцем и напевая нескончаемым хором «Гитлер капут! Война капут!», скача и прыгая в экстазе и не переставая стрелять в воздух.

На рассвете офицеров отделили от рядовых. Началось чувство боли от поражения. Солдат остригли, согнали в большие колонны, чтобы гнать, как скот, на восток. Перед нами появились небольшие группы немецких солдат, попавших в плен ранее и представлявших антифашистскую организацию (национальный комитет «Свободная Германия»), и стали рассказывать о преимуществах коммунизма. Само присутствие и слова этих коллаборационистов курляндскими ветеранами были встречены холодным молчанием.

После нескольких часов передышки мы были снова в пути. Через три дня неизменной ходьбы мы получили свой первый паек: жидкий суп, в котором плавали кусочки капустных листьев. Это был лишь намек на то, что нас ждало в будущем. Скоро испарились иллюзии о хорошем обращении, в чем нас уверяли, поскольку тыловые части не признавали справедливости, соблюдавшейся солдатами на передовой. Начались бесконечные переходы по примитивным дорогам через болота и леса. Колонна с трудом двигалась на восток меж вооруженной до зубов охраной, сопровождавшей нас вдоль обочины, через погребальный обряд тотального поражения к заключительному финалу войны и к неизвестности.

Эпилог

8 мая 1945 г. уцелевшие солдаты Курляндской армии шли в плен. Так началась финальная фаза войны, борьба, так существенно отличавшаяся от тех сражений, что нам приходилось переносить прежде. Началась отчаянная борьба за выживание, война, в которой существовало мало средств защиты.

Согнанных, как стадо, нас вначале держали в открытом поле или на лесной опушке. Когда голод усилился, мы отчаянно пытались добыть пропитание в поле, жевали кору деревьев, стараясь отогнать терзающую боль голода, пожиравшего и ослаблявшего нас.

В конце концов мы пришли в большой лагерь, расположенный на бывшем бумажном комбинате в городе Слока, на берегу Рижского залива. Тут мы получили первый скудный паек, в придачу к которому выдавалась дюжина папирос и десять граммов сахара. Нам объяснили, что папиросы и сахарный рацион — такие же, какие полагаются младшему офицерскому составу Советской армии, и мы были удивлены, узнав о таком неравенстве в «армии рабочих и крестьян». В германском вермахте все звания всегда получали один и тот же рацион.

С нами не раз беседовал один офицер-зенитчик, попавший в плен в Сталинграде в январе 1943 г. Этот лейтенант, член Национального комитета германских офицеров, возглавляемого другим, более известным из уцелевших в Сталинграде генералом фон Зейдлицем, получил подготовку «политрука» в московском лагере для военнопленных. Он умолял нас принять ленинско-коммунистическую идеологию, без устали рассказывая о новом мире, в котором мы должны жить, о мире, который может стать лучше только через коммунистическую систему. Его высказывания курляндскими солдатами чаще всего воспринимались с безразличием; однако эту политическую риторику некоторые личности встречали с энтузиазмом, некоторые из них, может быть, воспринимали как лучший шанс на выживание в этом ужасном испытании полное сотрудничество с властями, в чьих руках находилась наша судьба.

В течение нескольких следующих дней распространялись пропагандистские документы. Чтобы избавиться от скуки, некоторые солдаты начали учить русский язык. Другие пробовали заштопать изношенную одежду, а некоторые из кусков униформы изготавливали грубой работы нарукавные повязки «Курляндия».

Наконец нам разрешили писать письма. Из-за отсутствия письменных принадлежностей и конвертов мы писали на любом клочке бумаги и на всяких обрывках, которые могли отыскать в своих скудных личных вещах. Письма, написанные заранее припрятанными огрызками карандашей, потом сворачивались в плотные треугольники, на которых надписывался детальный адрес членов семей. Так со всем старанием было написано более тысячи писем, чтобы сообщить членам семей, что мы пережили последние месяцы войны; однако ни одно из них не дошло до родины. Они снабжали информацией офицеров НКВД, без ведома пленных конфисковавших их письма и прочитавших содержимое, тщательно выбирая информацию для обстоятельных, всесторонних досье, которые будут неотступно преследовать нас весь период заключения.

Как-то нас поставили без рубашек в строю с поднятой вверх левой рукой, а советские офицеры-контрразведчики выискивали татуировку группы крови, что было характерно только для членов войск СС. Тех пленных, у которых обнаруживали отличительную метку на левой подмышке, быстро уводили из строя, и они просто исчезали в пустоте Советского Союза.

Однажды утром в середине июля нам было приказано готовиться к переходу. Мы построились в длинные серые шеренги по шесть человек, а нас по бокам оцепили советские солдаты в длинных, несмотря на летнюю жару, плащ-накидках. На груди у многих конвоиров висели автоматы с круглыми магазинами, ставшими нам так знакомыми за время войны. Другие охранники несли винтовки на изготовку с примкнутыми штыками, угрожающе поблескивавшими на солнце.

Мы направились длинной колонной к железнодорожной станции Слока. Среди нас были слухи, что большое число рядовых из соседнего лагеря было занято изготовлением вагонов для перевозки скота, в которых нас повезут на восток. По прибытии на сортировочную станцию была опять проведена перекличка, и нас разделили на группы для посадки в эшелон. Тревога охватила наши ряды, когда мы поняли, что начинается новый, более ужасный этап нашей жизни.

Безнадежно оглядываясь вокруг, я понял, что не удастся ускользнуть от необходимости забраться в темный проем в стене вагона, и я с неохотой поднялся в вагон для скота, а пара вооруженных конвоиров вместе с офицером методично проверяли каждое имя по списку. После того как в вагон поместили отведенное число пленных, задвинулась большая дверь, оставив нас в полутьме. Слабый свет проникал через узкое отверстие в стене вагона возле двери, где находился временный туалет, сколоченный под прямым углом из двух грубо отесанных досок, содержимое которого опорожнялось прямо на рельсы.

Мы стояли в тесноте внутри вагонов до наступления ночи. Медленно тронулись вагоны; их обитатели, прижатые друг к другу, молча раскачивались в такт движению поезда, каждый был погружен в свои мысли о доме и о том, как выжить. Мы ехали всю ночь, и, когда поезд стал тормозить, чуть ли не двигаясь ползком, через трещину в двери я смог различить увеличивающуюся рассветную полоску на горизонте. В ранние утренние часы я смутно узнал Ригу, ее силуэты на фоне неба. Мы медленно пересекли Двину, поскрипывая на спешно отремонтированном железнодорожном мосту, где в ночь с 13 на 14 октября 1944 г. я недолго постоял вместе со своим командиром перед тем, как мост был взорван позади нас во время нашего отхода в Курляндию.

Мы продолжали двигаться на восток. Поезд шел в направлении Витебска, и наше путешествие прерывалось многочисленными необъяснимыми остановками различной длительности. Во время поездки нам выдавали паек из одной соленой селедки и кусочка хлеба на человека. Иногда в дверь вагона на остановках подавали маленький бачок с водой. Поскольку мучения от жажды возрастали, сплошь и рядом мы пытались подкупить охрану на остановках. В обмен на маленькую кружку воды предлагались золотые обручальные кольца, тщательно спрятанные от вражеских солдат во время первоначального обыска. Эти страдания были особенно мучительны в задних отсеках вагонов, куда скудная доза воды часто не доходила до сотоварищей, поскольку бачок к тому времени уже пустел. На этом этапе путешествия моя «солдатская удача» меня не покидала, потому что я находился неподалеку от вагона, отведенного для конвоиров. Поэтому я смог обменять при случае несколько тайно хранимых папирос на кружки воды, когда нам командовали «на выход!».

Наконец мы доехали до пункта привала далеко к востоку от Волхова, где мы в предыдущие годы вели жестокие зимние бои к югу от Ладожского озера. Тут для размещения нам выдали просторные американские палатки. Раздали паек — большие деревянные бочки с соленой рыбой и ящики с капустой. Старший немецкий офицер поручил мне организовать полевую кухню для распределения и приготовления рыбы и капусты. К нам были подключены несколько рядовых пленных из соседнего лагеря в качестве поваров и рабочих по кухне.

Вскоре было приказано снять с мундиров и фуражек отличительную нацистскую эмблему вермахта — орла, держащего в когтях сплетенную свастику. Продолжались обычные грабежи пленных конвоирами и советскими контрразведчиками. Было отобрано все, имевшее денежную ценность, любой предмет, который можно было рассматривать как сувенир. За нашивкой-кокардой своей офицерской фуражки с козырьком я спрятал маленькие наручные часы, которые избежали отъема. Власти тут же конфисковали все бумажные деньги, обнаруживаемые при обыске. Из-за отсутствия туалетной бумаги некоторые пленные пользовались уже бесполезными военными платежными чеками, и этой валюты было полным-полно у пленных, поскольку уже ничего не было возможно купить на поле боя. Однажды утром некоторые из нас с удивлением наблюдали, как какой-то советский лейтенант вместе с сержантом прокрались в уборную в узкой траншее, служившей нам туалетом, и стали вылавливать оттуда эти банкноты и отмывать их в ручье неподалеку. Потом мы услышали, что существовала прибыльная торговля, основанная на обмене этой немецкой валюты на рубли, чем и был вызван их энтузиазм в сборе этих банкнот.

Мной быстро овладела идея побега. Несмотря на скудный паек из рыбного супа и кусочков хлеба, мне удалось припрятать достаточно сухарей, чтобы накопить маленький запас на крайний случай, который я прятал на дне своего сухарного мешка, выданного вермахтом. Я был уверен, что в 100–200 километрах отсюда находится Финский залив, и стал обдумывать план бегства на север. Но эти надежды скоро развеялись, когда я посоветовался со своим другом Вольратом, который служил топографом при штабе Курляндской армии. Он сообщил мне, что наше место находится, как минимум, в 800 километрах от моря, и напомнил, что скоро наступит зима. Несмотря на свое горячее желание бежать, я трезво оценил, что любая попытка преодолеть такое расстояние зимой, без необходимой еды и одежды, неминуемо приведет к смерти из-за голода или после того, как тебя поймают.

Палаточный лагерь просуществовал до конца лета, и тут пленные офицеры были разбиты на группы для перевода в различные места заключения. Большинство было отправлено в Боровичи, включая и моего давнего друга и товарища по плену доктора Леопольда Шлиппа, энергичного штабного доктора из Майнца, который впоследствии, отбыв срок лагерным врачом, поддерживал во мне жизнь в периоды тяжелой болезни из-за недоедания. Для нас остался загадкой принцип, на основе которого пленных делили по группам, и меня зачислили в небольшую группу из 40 офицеров в звании от лейтенанта до капитана, включая врача из люфтваффе.

Многие военнопленные уже были вынуждены носить грубые деревянные сабо взамен своих офицерских сапог, за которыми охотились русские солдаты, и часто сапоги пришлось отдавать конвоирам под прицелом или в обмен на продукты. Мы надели просторные сабо для долгого перехода через болотистую местность до железнодорожной станции, откуда нас везли в новые лагеря. Мне уже пришлось отрезать верх моих доходивших до колен сапог, чтоб использовать эту отличную кожу для штопки износившихся на коленях брюк, и тем самым удалось сохранить нижнюю часть своей обуви для перехода. После нескольких часов изнурительной ходьбы мы прибыли на узловую станцию одноколейки, где нас погрузили на поезд, состоявший из допотопного паровоза, к которому было прицеплено несколько вагонов. Началось наше дальнейшее путешествие на восток.

В поезде также ехало несколько бедно одетых граждан — мужчин и женщин разного возраста. Когда поезд тронулся на восток, какой-то мужчина лет сорока с полным металлических зубов ртом начал энергично нас поносить. Ругательства, обращенные к молчащему строю пленных, скоро перешли в жесты и угрозы, которые возрастали по интенсивности, пока его не прервал сержант охраны и не заставил умолкнуть.

ГУЛАГ «Гоцци»

В конце пути нас привезли на лесную опушку, на которой стояло несколько деревянных бараков, сложенных из грубо отесанных бревен. После построения к нам обратились молодой светловолосый лейтенант и политрук, сопровождаемые группой солдат. Рядом с политруком, который был узнаваем по зеленой остроконечной фуражке, всегда была какая-то молодая женщина. Нам объявили, что наша обязанность — строить лагерь для военнопленных, а самые важные элементы строительства — четыре сторожевые вышки. Вышки поддерживались четырьмя столбами из бревен и были примерно восемь метров высотой. На верху каждой вышки была небольшая площадка, накрытая необструганной дощатой кровлей. Потом мы поставили на место ограду из колючей проволоки, что стало завершением строительства этого топорного места заключения.

Через несколько дней после нашего прибытия в этот лагерь мы увидели, как возле нас остановился длинный поезд, и с него сошли примерно 200 немецких пленных. Угрюмо шаркая, нестройными рядами они прошли через ворота лагеря. Апатия была четко запечатлена на их лицах. Это были старые военнопленные, солдаты, попавшие в плен в 1944 г., когда Советы взяли остров Эзель возле Финского залива на Балтийском море. Немногие из них сдались на границе с Восточной Пруссией.

Когда колонна пленных подошла ближе, я поразился, в каком состоянии они находились, их коротко остриженным черепам и впалым щекам. Их безжизненные остекленевшие глаза смотрели прямо перед собой из пустых серых лиц. Эти ряды прошаркали мимо нас, на большинстве были знакомые, грубо выделанные деревянные башмаки, их истощенные тела, казалось, тонули в остатках формы, превратившейся в лохмотья.

Скоро была построена баня, которая считалась необходимой для того, чтобы защитить пленных от тифа. Нам постоянно угрожала эта болезнь, приносимая вшами и распространявшаяся среди населения лагеря. Вши непрестанно досаждали нам, откладывая кучки небольших серых яиц на головах и в местах тела с волосяным покровом. Сорок офицеров, поселенных в отдельный барак, были вынуждены сбрить все волосы с головы и тела, чтобы пресечь заражение паразитами. Баня использовалась как место для дезинфекции, так и для мытья, и нам дозволялось ходить туда посменно примерно каждые четырнадцать дней.

Были организованы трудовые отряды, и было так спланировано, что рабочие команды по рубке леса возглавлялись людьми из офицерских бараков под надзором вооруженной охраны. Этот план скоро был изменен, когда какой-то профсоюзный деятель из Вены, носивший на своей фуражке красно-белую полосу, собрал рядовых и произнес зажигательную речь. Вместе с самозваными коммунистами из Гамбурга они неутомимо стремились объединить и настроить рядовых пленных против офицеров.

7 ноября 1945 г., в годовщину красной Октябрьской революции, советский офицер НКВД объяснил нам через переводчика, что германский вермахт прекратил существовать. Далее он заявил, что с этих пор среди нас не будет офицеров и что впредь мы возместим через свой труд военный ущерб, причиненный России фашистами. В соответствии с этим заявлением с нас потребовали убрать с формы все офицерские знаки отличия, включая погоны и пластинки в углу воротника. Подлежали конфискации все медали и значки, был отдан приказ собрать и передать властям все предметы, способствующие «прославлению фашизма». Этот приказ вряд ли был нужен, потому что все медали и значки уже были давным-давно отобраны у пленных советскими солдатами в их бесконечной погоне за сувенирами и вещами для торговли. После этого последнего приказа убрать все знаки отличия стало ясно, что нас лишили всяких прав и что мы целиком зависим от милости наших поработителей. Любая ссылка на права военнопленных по Гаагской конвенции была бессмысленна.

Вместе со старыми военнопленными были Кристиан Буркхард из Ворнесберга, Эмиль Глатц из Эбхаузена и другие люди из моих родных мест. Как-то воскресным утром я попробовал организовать из этих людей небольшую хоровую группу. Это пришлось не по душе антифашистской группе в лагере, которые сочли эту попытку за угрозу их власти, а я был заявлен как личность, способная к побегу. В ходе последовавшего обыска среди моих вещей русские нашли маленькую иглу компаса, запрятанную глубоко в клубок из носков.

Теоретически эту иглу можно установить на маленькую деревянную щепку, и она покажет север в попытке бегства через болота, и в наказание за это нарушение я был помещен в карцер на неопределенное время. Проход через офицерский барак был разделен стенками, отчего образовалось пространство два метра на два. Вход в эту камеру закрывался широкой дверью, сколоченной из толстых досок, которая снаружи запиралась на металлический засов. При задвинутом засове дверь изнутри открыть было нельзя.

Однажды меня вывели из камеры, чтобы дать кусок сырого хлеба и чашку жидкого капустного супа. В связи с приближением зимы становилось все холоднее, а в камере было холодно что днем, что ночью, несмотря на наличие большой железной печки, у которой недоставало дверцы. Этот очаг, возможно, использовался для обогрева бараков до того, как был оборудован мой карцер; тем не менее, нам его запрещалось использовать для обогрева.

В одну из моих коротких отлучек из камеры Кристиан Буркхард встретил меня возле уборной и украдкой передал несколько щепок на растопку вместе с кусочком трута, кремнем и куском стали, с чем я смог бы разжечь маленький костер. Я затолкал все это во внутренний карман брюк, что не привлекло внимания охранника, поскольку у меня отобрали ремень, и мне приходилось поддерживать штаны на поясе. Так у меня появилась возможность разжечь небольшой огонь в моей печке без дверцы. После нескольких минут в роскошном тепле я разомлел и уснул на полу рядом с печкой. Спустя короткое время я проснулся, задыхаясь от дыма, заполнившего камеру, и стал ловить ртом воздух. Дело в том, что небольшая горящая щепка вылетела из печки и подожгла пол в камере, и теперь мне грозила опасность задохнуться. К счастью, мимо меня в уборную и назад постоянно ходило много пленных, страдавших от дизентерии. Я подкатился к двери камеры и через щель в двери глубоко вдохнул свежий воздух; потом стал кричать «Пожар!». Скоро меня вытащили без сознания из заполненной дымом камеры в обгоревшей одежде и с небольшими ожогами, а пожар потушили, забросав пламя снегом.

Когда я пришел в себя в полдень, то удивился, оказавшись на своей старой койке в бараке. Внутри было пусто, так как его обитателей забрали в трудовой отряд. Один из охранников, которого мы прозвали «одноглазый» из-за его косины, скоро отвел меня под штыком к коменданту. В слабо освещенной комнате меня мрачно приветствовали два человека из антифашистской группы, заключенный немец польского происхождения, служивший переводчиком, и немецкий и русский лагерные врачи. Последний был евреем из Ленинграда. Также присутствовал политрук и его постоянная спутница.

Разбор проходил под председательством коменданта, и мне было сказано, что меня обвиняют в поджоге, саботаже и намеренном уничтожении советской собственности и что меня ожидает суровое наказание за эти серьезные преступления.

Моя ссылка на Гаагскую конвенцию и соответствующие условия содержания военнопленных с соблюдением международных прав позволили мне объяснить коменданту, что произошло. Я сказал ему, что лишение сна вместе с одиночным заключением в холодную погоду без тепла или теплой одежды считается нечеловеческим обращением. Поэтому я решил развести небольшой огонь, чтобы не замерзнуть до смерти. Я сказал об отсутствии еды у пленных, а в заключение заметил, что если моя смерть уже предопределена, то как военный офицер я предпочел бы пулю.

После этой фразы среди присутствовавших поднялся громкий шум. Переводчик подробно объяснил мне, что комендант заявил, что «ни один немецкий офицер больше не умрет в русских лагерях!». Меня немедленно отвели под охраной в лагерную столовую, где дали двойной паек супа и хлеба.

Рабочие бригады посылались в занесенные снегом леса, где они валили деревья вручную. Вся работа в лесу велась без применения машин: деревья рубили топорами и пилили поперечными пилами; потом стволы расщеплялись с помощью киянки и клиньев. Скудный паек не мог нам дать достаточно калорий, чтобы заниматься таким требующим усилий трудом, и скоро в наших рядах произошли первые потери.

Земля по периметру лагеря промерзла до состояния бетона, и приходилось тащить тела умерших к болоту, где грунт был мягче для захоронения. Там мы соскребали покрывающий снег и клали умершего в месте его вечного успокоения; во время таких похоронных работ я отыскивал клочки земли, где подо льдом находилась дикая клюква, служившая нам источником необходимых, хотя и редких витаминов.

Среди умерших был и Саротти. Это не его родовая фамилия, но он был из хорошо известной ганзейской деловой семьи и управлял шоколадной фабрикой Саротти в Северной Германии. Его койка в бараке находилась прямо подо мной, и однажды утром я, проснувшись, обнаружил, что он лежит со вскинутой головой, а на подбородке уже высохла маленькая струйка крови. Мы оттащили его на болото для захоронения вместе с другими умершими этой ночью.

Ряды покойников продолжали расти, и среди них был учитель Герман из Онстметтингена, молодой Дрешер из Эндрингена и другие. За зиму 1945/46 г. каждый третий из военнопленных нашего лагеря совершил последний путь на это импровизированное кладбище.

В один из теплых весенних дней капитан Гермштрувер, обер-лейтенант Гек и обер-лейтенант Шрайбер вместе еще с двумя сотоварищами, несмотря на свое плохое физическое состояние, попытались бежать. Мы ранее обсуждали возможность проскользнуть через глубокие колеи, оставленные грузовиком, которые вели под ворота, прямо на глазах у охранников. Эта маленькая группа проскользнула под воротами и забралась в склад, чтобы захватить с собой еще пайков для побега, а потом бесшумно скрыться в лесу. Земля все еще была покрыта снегом, и их попытка была явно актом отчаяния. Все мы хорошо понимали, что в таких условиях мы скоро умрем от истощения, болезни или недоедания в этом заброшенном лагере.

Спустя три дня вернулись Гек и Шрайбер. Их, жестоко избитых и залитых кровью, выставили перед строем военнопленных. Изношенная форма висела клочками на их изнуренных телах. «Так будет с каждым, кто попытается бежать!» — было объявлено нам. Капитану Гермштруверу при побоях проломили череп, и через несколько дней он скончался. Обер-лейтенант Гек, в конце концов, много лет спустя был освобожден из ГУЛАГа, и я встретился с ним в 60-х гг., когда он уже стал доктором Вальтером Геком, капитаном порта в Келе на Рейне.

Одной из причин высокой смертности в нашем лагере было полное отсутствие хлеба в течение примерно шести недель. Это произошло в середине суровой зимы, когда потребность организма в калориях особенно высока при морозе. Ходили слухи, что расположенная в нескольких километрах от нас пекарня не работала. Поэтому нам выдавали маленькую порцию хлеба, смешанного с теплой водой, в результате получался жидкий, похожий на молоко суп, почти лишенный калорий. Также говорили, что нас заставляют страдать в порядке наказания за лишения, пережитые населением Ленинграда, где во время осады умерли тысячи жителей.

В один из последних дней марта 1946 г. серая колонна утомленных людей отправилась на железнодорожную станцию, причем мы шли из последних сил, наши похожие на скелеты фигуры качались, когда мы стояли в ожидании посадки на транспорт. Хорошо зная, что наша единственная надежда на то, чтобы избежать смерти, — в переводе в новый лагерь, мы молили Господа, чтобы эта перемена принесла нам лучшие условия, чем те, что имеем ныне.

По очереди мы забрались в вагоны для однодневного путешествия в новом направлении.

Боровичи

Большой главный лагерь с примерно двумя тысячами пленных располагался на холме. Он состоял из двадцати бараков, выкопанных в земле. Ранее эти землянки использовались как рабочий лагерь и для хранения картофеля.

Там были многочисленные землянки для рядового состава, а также «испанские бараки», в которых жили испанские офицеры из Испанского добровольческого легиона. После какого-то времени, проведенного в мед-части, меня прикрепили к офицерскому бараку II. Была создана комиссия для проверки состояния здоровья и работоспособности пленных. Пленные быстро окрестили эти комиссии «мясными витринами». От нас требовалось предстать обнаженными перед русской комиссией, и во время осмотра врачи щипали плоть на наших ягодицах, чтобы определить потерю веса, которая бы указывала им нашу способность выдержать тяжелую или легкую работу. Была категория «рабочая группа III», предназначенная только для легкого труда, и «рабочая группа IV», в которую включались те, кто может выполнять самую черную и легкую работу. Последняя группа — «дистрофики» — обозначала пленных, совершенно нетрудоспособных от дистрофии и часто страдающих водянкой.

После осмотра комиссией было решено, что я страдаю от особого вида водянки, называемого отеком. При этом осмотре моя удача меня не покинула, поскольку нашему бывшему штабному медику, доктору Шлиппу, было поручено помогать советской женщине-врачу. Эта необычайная женщина делала все, что в ее силах, чтобы улучшить жизнь немецких пленных, и мы прозвали ее Куколка. После Первой мировой войны она работала педиатром во Франкфурте и свободно говорила по-немецки. По рекомендации этих двух врачей меня направили в лагерный госпиталь, где мне давали по маленькому кусочку белого хлеба. Впервые с того времени, как я оказался в плену.

Из-за ослабленной системы пищеварения и месяцев голодания в прежнем лагере «Гоцци» я страдал от постоянной дизентерии. Доктор Шлипп назначил лечение в виде чая из древесного угля, смешанного с тмином и тысячелистником или другими травами, которые имелись под рукой. После нескольких недель такого лечения я выздоровел настолько, что мог быть зачислен в «рабочую группу III», и был выписан из госпиталя.

Я делил свою кровать в офицерском бараке с моим давним другом доктором Густелем Хиклем. Мы спали на двух ярусах из досок, на которые стелили истрепанную зимнюю одежду, сейчас в основном состоявшую из ватных русских телогреек. Ватная одежда защищала от холода, но ее можно было использовать как матрас, а если необходимо, мы выдергивали кусочки ваты из куртки на растопку, чтобы тайно развести костер. Разведение костров в бараках для обогрева строго запрещалось, поэтому мы спали, прижавшись друг к другу, чтобы сохранить тепло в суровые морозные ночи.

С нами был и молодой лейтенант по имени граф фон дер Шуленбург. Советам был хорошо известен этот древний титул прусский аристократии, а до начала этой войны его дядя был германским послом в Москве. Однажды лейтенанта графа фон дер Шуленбурга под охраной увели из барака, и больше он там не появлялся. Говорили, что его забрали в Москву для «специального лечения».

Лагерные власти организовали трудовые отряды, которые использовались по различным назначениям. Пленных направляли в качестве рабочей силы на фабрику, выпускавшую черепицу и бетонные трубы. Другое рабочее место — соседняя бумажная фабрика. В летние месяцы многие пленные трудились на заготовках торфа в близлежащих болотах. Меня посылали на резку торфа, и мы врезались в болото квадратными лопатами и складывали торф штабелями для сушки. В этом торфяном колхозе были картошка и репа, из которых готовился суп. Несмотря на каторжный труд, мы радовались редкой возможности насладиться большой порцией супа.

В конце концов, стали использовать большую паровую установку с фрезой для нарезки борозд на болотистом участке, а пленные тогда стали нарезать и складывать штабеля черно-коричневого торфа для сушки и сбора. Также стала использоваться очень непроизводительная машина времен еще царской России. Эта машина приводилась в движение паром, а топливом для нее служил торф, ранее часами готовившийся ценой напряженного труда пленных. Чтобы выкроить перерыв в тяжелой работе, мы иногда находили нетронутые ветви деревьев и пни, захороненные под торфом, подбрасывали их куски в работающую машину, отчего ее механизм заклинивало. Так иногда выигрывался час или около этого нужного отдыха, пока шло время на устранение плотно застрявшей помехи.

Мы стали получать ежедневно офицерский паек из 10–15 папирос и 5 граммов сахара. Рядовой состав получал махорку. Сейчас внутренние лагерные власти состояли из немецких коммунистов, а пленные оставались под контролем этих групп коллаборационистов как внутри, так и вне лагеря. По пути на работу нас эскортировали эти привилегированные личности, носившие особые знаки отличия на рукаве. Мы называли этот эскорт «конвоем». Их сразу можно было заметить по лучшей одежде и здоровому внешнему виду, и среди других привилегий им выдавался щедрый паек. Их сотрудничество с Советами в надежде на раннее освобождение имело обратный результат, поскольку оно было важно для советских властей в пропагандистских целях и для управления крупными массами пленных. В некоторых случаях, к большому их неудовольствию, им было суждено выйти на свободу вместе с последними пленными.

Пленные получали свой суп в деревянных мисках, и при выдаче пищи строго следили, чтобы каждый пленный получил одинаковую порцию из десятилитровых ведер. Одно ведро супа полагалось на каждый организованный отряд из десяти пленных. Для взвешивания каждого кусочка черного хлеба использовались небольшие весы, а получение сухарей было распределено по сменам, и каждый человек получал по очереди сухари. Мы знали, что сухари содержат больше калорий; отсюда эта порция хлеба высоко ценилась. В офицерских бараках дисциплина, которую они вели у себя, строго поддерживалась, потому что мы знали, что наша самодисциплина и сотрудничество друг с другом помогут нашим шансам на выживание.

Фабрика Ромашки — бумажная фабрика

С наступлением зимы нашу трудовую бригаду перевели на бумажную фабрику. Прекратились утомительные ежедневные переходы пешком на расстояние нескольких километров до торфяных разработок. Теперь мы получили возможность ездить на бумажную фабрику и назад, и каждое утро мы забирались в кузов разбитого «форда», чтобы начать очередной десятичасовой рабочий день. Теперь нам позволялось отдыхать по воскресеньям, хотя эта пауза в работе на фабрике прерывалась тем, что нас требовали в трудовой отряд для извлечения бревен из соседней реки.

Меня неизменно посылали в бригаду на ловлю бревен. Реку уже покрыл тонкий слой льда, нарушенный лишь в тех местах, где срубленные на севере и донесенные течением до нас тяжелые бревна извлекались из воды, чтобы далее переправлять их по суше. Для этой работы нам выдавали холщовые чулки длиной до бедра, которые не были водонепроницаемыми, и скоро из-за того, что часами находился в ледяной воде, я подхватил воспаление почки, сделавшее меня инвалидом. Мне разрешили провести в постели несколько дней с высокой температурой, так как лагерный госпиталь был переполнен больными.

Мы продолжали нести потери в своем лагере, однако уровень смертности не достиг прошлогоднего. Один из пленных, которого обычно посылали копать могилы, всегда выделялся своими большими впечатляющими усами и совершенно лысой головой. Однажды он заболел и умер от закупорки кишечного тракта, вызванной перееданием. После вскрытия выяснилось, что перед погребением он выломал у одного из умерших золотой зуб и обменял его с охраной или с кем-то из гражданских на продукты. Он принялся поглощать все, что получил за золото, и быстро заработал фатальное осложнение.

Работая в бригаде на бумажной фабрике, я близко сошелся с Гансом Гольцкнехтом, шахтером из Тироля. Там же вместе со мной был и Густель Хикль. Нам было поручено подносить на деревянных носилках на двоих человек глину к транспортеру. Как-то я разглядел на этом транспортере табличку с датой производства этой машины: «Voith-Heidenheim-1898». После окончательного возвращения в Германию я сообщил эту новость своему дяде Брюнингеру из Гайденхайма, который много лет работал в компании «Фойт». Он работал главным инженером у этого интернационально признанного производителя турбин и винтов. Во время ученичества в Эсслингене ему как молодому, бесплатно работающему добровольцу было поручено разобрать оборудование на бумажной фабрике в Кирхгайм-Тек, которое надлежало заменить более современным и производительным оборудованием. А потом его (дядю) отправили в царскую Россию для установки техники на бумажной фабрике возле Боровичей. Мой дядя провел добровольцем несколько месяцев, строя ту же самую фабрику, где много лет спустя мне пришлось работать в качестве военнопленного.

Прошли недели и месяцы. После почти двух лет заключения мы получили первые письма из дому. Наши ответы на эти безнадежные письма стали для наших семей первым свидетельством того, что мы уцелели в войне и все еще живы в плену. В конечном итоге наши товарищи из Австрии и пленные из Эльзаса были выпущены из лагеря и вернулись домой. Искусно проводимая Веной международная политика оказала влияние на наших поработителей. Ходили слухи, что и пленные из Германии тоже освобождаются. Также улучшился паек, но все равно оставался значительно ниже минимальных здоровых потребностей.

В этом лагере я также повстречался с последним офицером штаба нашей дивизии майором Дешампом. От него я узнал о судьбе других бойцов моей части. Во время нашей капитуляции в ночь с 8 на 9 мая 1945 г. капитан фон Вахтер из нашей дивизионной артиллерии сумел подняться на борт парома, который достиг с пассажирами берегов Швеции возле Мальме. В июне 1945 г. между шведским правительством и Советским Союзом было достигнуто соглашение о том, что эти солдаты будут возвращены советским властям. Шведские военные круги выразили по этому поводу энергичный протест, но оказались бессильны помешать передаче интернированных солдат. Узнав, что его выдадут в руки Советов, фон Вахтер перерезал запястья и был найден в бессознательном состоянии. Его поместили в госпиталь в Мальме, где он вылечился и впоследствии был выдан Советскому Союзу.

Как-то ранним летним утром, работая в своей бригаде, мне выпала неожиданная удача, когда я разгружал бревна с телеги, которая ранее использовалась для перевозки на фабрику маковых цветов, где их перерабатывали на корм свиньям. В уголках и в трещинах деревянного дна телеги я нашел цельные твердые семена, которые, если отделить от шелухи и жевать, давали столь необходимые организму калории. Также нам удавалось извлекать кукурузную мякоть из сырья на фабрике, которое использовалось для обработки грубой бумаги.

Капитан Вальтер Шахтерле в курляндской армии был офицером связи. Однажды утром Шахтерле в знак протеста против плохого питания вместе с испанскими офицерами отказался выйти на работу. Также намечалось, что в этом протесте примут участие и рядовые; однако последние оказались под огромным давлением антифашистской группы и не присоединились к офицерам.

Взбешенная солдатня ворвалась в бараки и с автоматами наперевес заставила нас построиться снаружи. Потом из строя вывели Вальтера Шахтерле и двух испанских офицеров и отправили в одиночки. Их приговорили к пожизненному заключению — обычно это двадцать пять лет — за саботаж и скоро перевели в другой лагерь далеко на востоке в киргизской степи. В последний момент перед их отправкой мне удалось поговорить с ним, и он попросил меня сообщить его родителям о том, что произошло. Впоследствии я смог выполнить это обещание. Отец Вальтера был генеральным директором немецкой фабрики по производству линолеума в Битигхайме и затратил еще два года на то, чтобы через шведского посредника выяснить местонахождение своего сына. В конечном итоге он сумел добиться освобождения Вальтера, тайно заплатив советским властям крупную взятку в американских долларах. Мы с Вальтером вновь встретились в 1950-х гг. и отметили это в славящемся вином уголке Германии возле Фельбаха.

Для нас перестали быть неожиданными допросы, которые происходили без системы и без предупреждения. Особенно частыми объектами советской контрразведки являлись бывшие офицеры полиции, служащие полицейского полка из Риги и немногие уцелевшие солдаты из войск СС. В результате таких допросов многие пленные просто исчезали из наших рядов, переводились в другие лагеря, где подвергались дополнительным наказаниям. В числе выделяемых пленных были командиры полков, офицеры штаба и генералы. Эти лица, пережившие мучения в России, в конце концов были выпущены на свободу в 1955 г. благодаря неутомимым усилиям немецкого канцлера Конрада Аденауэра.

Меня обычно допрашивали в присутствии двух советских армейских офицеров, женщины в форме непонятного звания и двух антифашистов, а также неизменного переводчика. Меня всегда просили повторить мое звание фашистского офицера и места, где я служил во время войны. Допрашивавшим была известна боевая история 132-й пехотной дивизии. Один из главных вопросов, похоже, концентрировался на персональном:

— Что вы ели?

— Консервы! — всегда отвечал я.

— Консервы, да, Берлин? — задавала вопрос комиссия.

— Да, да, Берлин! Из Управления снабжения сухопутных войск! — отвечал я.

Heereszeugamt — это отдел, отвечающий за поставку военной формы для армии; однако этот ответ, кажется, всегда создавал в них чувство удовлетворения, может быть, потому, что они полагали, что получили от меня информацию об официальной организации, и при повторных допросах я никогда не отклонялся от этого ответа. Комиссия пыталась вынудить меня признаться, что иногда я питался конфискованной свининой, говядиной или курятиной.

Я упорно отвечал:

— Консервы.

После одной из очередных серий моих допросов комиссия вызвала танкиста обер-лейтенанта фон Постеля. Под давлением он в конце концов признался, что однажды зарезал свинью, за что был немедленно обвинен в «краже советской собственности» и приговорен к двадцати пяти годам трудовых лагерей усиленного режима. В итоге благодаря усилиям Аденауэра он был освобожден в 1955 г.

Переезд

В апреле 1947 г. трудовая бригада подготовила вагоны для перевозки скота на станции Боровичи, оборудовав их нарами и самодельными уборными. В один из теплых дней после полудня были собраны пленные из «рабочей группы III» и посланы на станцию для переезда. Среди них был и я, и наши сердца стучали в надежде, что вот-вот начнется наше последнее путешествие к свободе. Когда поезд тронулся, я по положению солнца определил, что мы едем на юг в сторону Москвы.

1 мая поезд заскрежетал и остановился на узловой станции возле Москвы, и мы очутились на путях на западном берегу реки Москвы. Присмотревшись сквозь щели в стенках вагона, мы с удивлением увидели, как синее небо пересекают в различных направлениях незнакомые самолеты, оставляя за собой следы дыма в виде звезд. На расстоянии примерно 2 километров мы разглядели красные флаги, развевавшиеся над стенами Кремля, поскольку жители праздновали Первое мая.

Нам разрешили выйти из вагонов и оставаться между путями. Ни у кого не было и мысли о побеге, и мы были полны надежды, что наша поездка будет продолжена в западном направлении. После того как мы провели бессонную ночь, поезд тронулся, но, к нашему разочарованию, на юг, в конце концов пересек мосты через Дон и направился в глубь Кавказа. Сейчас пошли слухи, что нас везут в восстановительный лагерь, после чего можно ожидать освобождения.

ЛАГЕРЬ «ГАГРЫ»

Пока мы летним днем катили на юг, перед нами открывался плоский бескрайний ландшафт. Колонну вагонов для скота сейчас тянул за собой большой красный дизельный локомотив американского производства. По прибытии на станцию Сочи нам приказали покинуть поезд, и перед нами открылся простор белых домов, угнездившихся между кипарисами, которые тянулись до самого серо-зеленого Черного моря на горизонте.

После нескольких часов пешего марша мы пришли в лагерь из больших, обмазанных глиной бараков. Наше новое жилье обращало на себя внимание с первого взгляда, окруженное по периметру колючей проволокой и знакомыми высокими сторожевыми вышками, вознесенными в каждом углу. В лагере уже было какое-то количество пленных. Эти несчастные были перевезены из лагерей для военнопленных в Соединенных Штатах в свои родные города в русской зоне оккупации Германии, где после освобождения их тут же задержали Советы. В Соединенных Штатах эти пленные жили в заключении, существенно отличавшемся от наших мучений в ГУЛАГах. Их хорошо кормили, они отличались хорошим здоровьем, а бывших танкистов по-прежнему можно было заметить по их отличительной черной форме танковых войск, даже без нашивок.

Я прислонился к стене барака и устремил взгляд на запад, где раскаленный солнечный шар опускался за горизонт. Долгое время до нашего приезда этот лагерь был необитаемым, и скоро мы почувствовали укусы многочисленных блох, которые набросились на вновь прибывших жертв. Мы обнаружили, что наше новое жилье кишмя кишит от блох, и как только я попробовал заснуть, то на меня тут же накинулись тучи паразитов. Первую ночь я спал под открытым небом, а не на грубых досках, из которых были сделаны наши кровати. На следующее утро нам вместе с Рольфом Кайнцем, пожарником из Эсслингена, удалось раздобыть у русских немного керосина, который мы влили в трещины в глиняных стенах и подожгли. Послышалось тресканье блох, раздувшихся от крови пленных, пока мы уничтожали этих насекомых.

И в этом лагере мне выпал наиболее терпимый период жизни как пленного. Там был мягкий климат, а охрана не стремилась показать свою жестокость, как это было у нас раньше. Нам предоставлялось больше, чем прежде, свободы передвижения, а гражданское население в этом районе редко проявляло враждебность по отношению к пленным. Приютившиеся под скалами крупные растениеводческие фермы были окаймлены зелеными фиговыми деревьями и зарослями цитрусовых. Табачные плантации и кукурузные поля манили нас, и мы могли тайно выскользнуть из лагеря, чтобы собрать немного растительности для улучшения своего рациона. Хоть это и было необходимо для того, чтобы не умереть от голода, такие действия предпринимались на грани риска — кража советской собственности влекла серьезные последствия.

«Смертельная зона» между двумя рядами колючей проволоки, обозначающими границу лагеря, имела ширину примерно 5 метров. Предназначенные для легкого труда пленные работали посменно, чтобы поддерживать песчаное покрытие в этой зоне в нетронутом, разглаженном состоянии, чтобы можно было заметить любые следы ног, указывающие на то, что пленные попытались ночью сбежать из лагеря. Мы считали, что это вряд ли стоит делать, потому что было нетрудно попасть в трудовой отряд, работающий вне лагеря. Кроме того, двухметровая канава, сухая под пеклом южного солнца, вела под колючую проволоку и была перегорожена лишь грубым препятствием из спутанной колючей проволоки. Этот барьер легко было отодвинуть в сторону и выскользнуть по дну канавы из лагеря, что и позволяло совершать временные походы в деревню. Тем самым мы могли добывать немного фруктов и зеленой кукурузы, из которой мы потом варили в бараках суп.

На строительство дороги по гребню соседних гор была укомплектована рабочая бригада, а так как дорога прорубалась сквозь неровности местности, то для укрепления откосов требовалось сооружение высоких поддерживающих стенок. Я заявил русским, что имею опыт в отделочных бетонных работах, и был зачислен в эту строительную бригаду под началом венгерского капитана-кавалериста.

Однажды какой-то русский охранник решил запретить пленным покидать непосредственное место работы. Он строго потребовал, чтобы мы все время оставались у него на виду, тем самым уничтожая всякие наши надежды побродить по ближайшему колхозу, выращивающему овощи. Как-то в конце дня на стройплощадке появилась гадюка и быстро заскользила к посту охранника. Когда конвоир увидел змею, она была уже между ним и его винтовкой, которую он прислонил невдалеке от себя к корням огромного тутового дерева. Услышав крики «Змея! Змея!», он вскочил на ноги и в панике удрал.

Пленные быстро расправились со змеей, забросав ее камнями, а во время суматохи Рольф схватил винтовку и спрятал ее в густых зарослях где-то в 100 метрах от этого места. Вернувшись, охранник обнаружил пропажу своей винтовки и сердито потребовал нас вернуть оружие. Требования, встреченные нами с безразличием, быстро смягчились, и уже скоро он умолял со слезами на глазах вернуть его оружие. Было ясно, что его ожидало суровое наказание и, вполне возможно, грозило заключение, если об этом инциденте станет известно властям. Несмотря на его просьбы, мы продолжали работать, не обращая внимания на его проблемы, пока Рольф не извлек винтовку и не возвратил ее солдату. После этого он стал очень снисходителен в своем обращении с нами, а мы могли покидать лагерь на короткое время.

С помощью обломка ножовочной пилы я вырезал небольшие шахматные фигуры из обломков кедра. Когда я готовил этот грубый инструмент, мне пришлось проводить бесчисленные часы на затачивание лезвия на камнях, чтобы получить острый резец из маленькой полоски стали. Хранение ножей было строго запрещено, и этот инструмент я многие месяцы прятал в пришитом вручную внутреннем левом кармане брюк.

Меня снова охватил острый приступ поноса, и мне приказали пойти в глинобитные бараки, служившие лагерным госпиталем. Доктор Колер из Гейдельберга, позднее описанный в фильме «Доктор Сталинграда», предписал древесный уголь. И тут также впервые я увидел большие коробки с леденцами, поставлявшиеся благотворительной организацией «Карита». В коробках, надписанных по-английски, были таблетки с витамином В. Меня также удивили ежедневные посещения госпиталя неким русским майором — лагерным терапевтом. Я обращался к нему «господин майор» вместо обычного «товарищ». Титул «господин» пришел из старого русского языка, где означал «хозяин», «властитель», и использование такой формы обращения вместе с маленьким подарком из резных фигур доставило ему огромное удовольствие. Я также подарил ему написанный углем пейзаж, который его восхитил.

После лечения от поноса, который, кажется, мучил меня постоянно, я снова оказался в «рабочей группе III». В предрассветные часы трудовые отряды отправлялись на работы, а мне разрешалось покидать лагерь без охраны и идти небольшое расстояние до русских бараков, где была комната этого майора. В этой просто обставленной комнате мне разрешалось копировать иллюстрированные наставления из медицинской книги, напечатанной в 1900 г. в Вене. Я изготовил из конского волоса с соседней фермы кисти и перья. Майор доставал мне тушь в маленьких сухих кубиках, которые перед использованием надо было смешивать, а с бумажной фабрики получали немного густой краски, отчего я мог раскрашивать рисунки. Потом господин майор раздавал эти рисунки медикам ближайших политических клиник, устроенных для отдыха и восстановления сил советским рабочим классом.

На Новый, 1948 г. советским правительством была проведена денежная реформа. Шахтеры из района Кавказа собирались толпами на вещевых рынках, приезжая туда на мелкорослых лошадях и ослах, чтобы обменять огромные пачки банкнотов там, где раньше они покупали табак и разные товары. Многих из них арестовывали и задерживали за нелегальную торговлю валютой, несмотря на то что они не ведали, что совершают какое-то преступление. Рабочих, неумышленно совершавших серьезное преступление, часто приговаривали к лагерям усиленного режима и отправляли в Сибирь. Эти меры, принимаемые правительством в далекой Москве, еще более отчуждали от него население, ценившее свою независимость от центральной власти.

Среди пациентов лагерного госпиталя был Зепп Карцер, бывший кассир из Аугсбурга. В конце концов он умер от недоедания, но перед его кончиной из Москвы пришло распоряжение, требующее в будущем тщательного расследования каждого случая смерти военнопленных. Скорее всего, эта мера была принята под давлением со стороны международного Красного Креста.

На утро смерти Карцера мне с несколькими другими пленными было приказано погрузить его тело в кузов «студебеккера». Немецкий лагерный врач и господин майор заняли свои места в кабине машины, а нам сказано сидеть в кузове рядом с телом усопшего. Водитель повел машину по ухабистой дороге в направлении Сочи, и приходилось крепко удерживать Карцера, чтобы его тело не выскочило из открытого кузова.

Конечным пунктом нашей поездки была клиника в форме подковы, расположенная в покрытой травой местности. У здания было три этажа больших деревянных веранд, и было видно, как на верхних этажах собирался медицинский персонал в белых халатах глазеть, как мы выгружаем из автомашины тело Карцера. Мы занесли тело в здание и положили его на столе, где нас немедленно окружили доктора и медсестры, собравшиеся свидетельствовать, как доктор Колер будет проводить вскрытие. Во время этой процедуры доктор комментировал свои выводы, которые записывались одним из присутствующих.

Во время этого осмотра я выскользнул наружу и стал изучать территорию госпиталя, скоро при этом обнаружив кухню. Мне удалось получить порцию каши, которую я наложил в мой неразлучный котелок. Возле входа на кухню был большой колодец, а в саду по соседству я нашел чеснок и красный перец. Я пригоршнями заталкивал все эти деликатесы в продуктовую сумку рядом с котелком, когда услышал крики: «Бидерман, сюда! Надо воды!» В ответ на призыв я схватил ведро воды, стоявшее прямо на полу в кухне. Господин майор и доктор Колер стали мыть руки после «операции», а потом доктор Колер передал это ведро медицинскому ассистенту, ждавшему рядом. Ассистент пошел к кухонной двери, вылил воду в саду, наполнил ведро из колодца, не полоща, и вернул его полным на кухню без какой-либо чистки.

Скоро мы уехали, увозя обратно тело Карцера. На обратном пути посреди белой простыни, покрывавшей тело, появилось розовое пятно. После приезда его отнесли на небольшой холм, где находилось лагерное кладбище, и похоронили среди других наших товарищей, умерших уже пленными. Местные жители говорили нам, что в 1917 г. в этом лагере жили пленные, строившие дороги через горы, и их могилы также находятся на этом кладбище.

Вслед за переменами в политике из Москвы пришло распоряжение указывать на могилах имена пленных, там похороненных. От господина майора я получил список имен недавно умерших пленных, и мы сколотили грубые кресты, на которых я написал их имена из списка краской, смешанной с мелом и керосином. Потом я сумел украсть и увезти в Германию список из примерно пятнадцати имен, спрятав его в подошве своих деревянных башмаков, и имена были переданы в Красный Крест. Так было обеспечено финальное разъяснение судьбе ничтожного числа тех, кто числился среди пропавших на Востоке.

ГАГРИЛОВО

Господин майор постарался, чтобы я попал в маленький специальный лагерь возле Гагрилова. В этом лагере, за который он также отвечал, содержалось около пятидесяти больных пленных. Раньше в тени Кавказских гор неподалеку располагался крупный трудовой лагерь, и лишь недавно он был расформирован. Намечалось, что здесь будут собраны пленные как рабочая сила для строительства огромной плотины гидроэлектростанции. Лишь недавно от этих планов отказались после консультации с группой немецких пленных, состоявшей из инженеров и техников соответствующей специальности, включая геолога Вольрата из моего родного города. Осмотрев площадку, они заявили русским, что объема воды в сочетании с уровнем испарения в этом теплом климате не хватит для выработки нужного количества энергии для привода в движение турбин. На место была прислана высокая комиссия из Москвы, и тут русские выявили ошибку в проекте; так что гидроэлектростанцию пришлось строить в другом месте. В соседних горах были большие склады оборудования, которое намечалось использовать для строительства дамбы.

Как-то днем я сидел перед бараком, превращая кусок алюминия в расческу, поскольку я вновь стал отращивать волосы, которые когда-то по требованию Советов требовалось коротко стричь. Мимо меня прошел господин майор и, как обычно, спросил, как я поживаю.

— Ничего, плохо, — ответил я.

— Почему плохо? — спросил он. — Да вы очень больны. Скоро поедете домой!

Так и случилось. Летом 1948 г. мне было разрешено подняться в вагон, в котором было около сорока пленных; говорили, что это будет наше окончательное путешествие к свободе. Также говорили, что дорога займет примерно одну неделю; однако меня опять поразили острый понос и высокая температура. Пока я лежал без сил в мрачном вагоне, мое состояние, казалось, ухудшалось с каждым часом, и скоро я настолько ослаб, что мог стоять не более нескольких минут. Из-за завесы лихорадки я едва отличал день от ночи и с трудом осмысливал происходящие вокруг меня события. В конце концов мы доехали до границы.

Нас перегнали из вагона на парадный плац какого-то гарнизона на берегах Одера возле Франкфурта, где мы построились. Озноб от раннего утра проникал через обрывки разнотипной, теперь уже устаревшей формы, которая болталась на наших истощенных телах. В воздухе повисло напряженное молчание, пока мы стояли неподвижно, болезненно ощущая, что от свободы нас отделяют часы, а может быть, и минуты. Воспаленными глазами я смотрел, как советский офицер, сопровождаемый охранником с неизменным автоматом, медленно шел вдоль строя пленных. Нам было приказано положить на землю перед собой все личные вещи. Офицер, проходя мимо строя, тщательно осматривал каждого пленного, затем переводил взгляд на его тощие пожитки, положенные сверху на изношенные вермахтовские ранцы и продуктовые мешки. Я непроизвольно дрожал от лихорадки, но моментально забыл о своей слабости, когда его ничего не выражающий взгляд сместился с моего лица на одежду, а потом остановился на моих скудных личных принадлежностях, лежавших стопкой у его ног. Мной овладело чувство облегчения, и я попытался успокоить свое сердцебиение, когда он отвернулся и шагнул к следующему пленному.

Рядом со мной стоял обер-лейтенант Ганс Хирш из Рейхенбаха, маленького городка возле моего дома в Штутгарте. Советский офицер тщательно оглядел Ганса, потом взглянул на сложенные перед ним вещи. Он повернулся на каблуке, как будто намереваясь идти дальше, но заколебался и остановился. Наклонившись, он поднял маленький, грубо вырезанный деревянный ящичек, который Ганс смастерил в лагере из кусочков кедра. Внимательно осмотрев ящик, он вдруг швырнул его на землю и наступил каблуком, отчего коробочка раскололась, и ее содержимое выпало наружу. Под вторым дном находился Железный крест, который Гансу удалось скрывать в течение более чем трех лет обысков и осмотров в заключении. Офицер подобрал награду, медленно поднял ее и осмотрел, а затем взглянул на Ганса.

— Фашист! — громко воскликнул он.

Вдруг из оцепления отделились два конвоира с винтовками; офицер отдал команду, не отводя взгляда с Ганса. Они встали по обе стороны, вытолкнули его вперед, уводя с толчками и грубыми окриками. Ганс оглянулся на меня через плечо, его осунувшееся лицо побелело от ужаса.

— Расскажи моим родителям, что произошло! — с отчаянием крикнул он мне.

Обер-лейтенант Ганс Хирш выжил и, в конце концов, был освобожден спустя много лет.

Путешествие продолжалось. С высокой температурой меня провезли через Саксонию, и возле Хоф-ан-дер-Зааль мы покинули советскую зону оккупации и въехали в Баварию. Так закончились мои 1080 дней советского плена. Без сил, с отеком легких, я едва сохранял сознание, проведя несколько дней в бывшем военном госпитале в Ульме. Центральная часть этого древнего города жестокими бомбардировками была превращена в развалины, а гребни изуродованных стен были помечены деревянными крестами, обозначавшими места, где под руинами покоятся мирные жители.

Под присмотром сестер из Красного Креста я постепенно выздоравливал, пролежав много часов под кровом этого госпиталя. В мир я вернулся все еще разорванным на части, и я был намерен оставить позади, расстаться со своим прошлым, с его многими ужасами. Несмотря на свои усилия, я оставался блуждать в неделях, месяцах и годах прошлого, которые я вознамерился забыть. Мои мысли возвращались к товарищам, лежащим в безымянных могилах, убитым врагам и огромным проблемам, которые стоят перед изменившимся миром. По-прежнему было невозможно осознать, что это долгое мучение было позади и что при всех смертях и уничтожениях, которые повидал наш мир, я как-то уцелел. Вопреки моим давним ожиданиям, всплеска эмоций не произошло. Я не чувствовал восторга от медленно усваиваемого чувства выживания, только всепоглощающая пустота, когда подумаешь о жертвах, принесенных этому апокалипсису.

Из двенадцати солдат противотанкового расчета Готлоба Бидермана, вошедших маршем в Россию в июне 1941 г., выжило и вернулось домой три человека.

Капитан артиллерии — рядовой Бидерман, двадцати двух лет. Многочисленные ранения (7). Сдался 8 мая 1945 г.

Укладчик — рядовой Олер, двадцати одного года. Потерял один глаз под Гайтоловом в сентябре 1942 г. Уволен с тяжелыми ранениями.

Заряжающий — рядовой Альберт, двадцати одного года. Многочисленные ранения. Погиб в бою под Двинском, 1944 г.

Подносчик снарядов 1 — рядовой Шпинлер, двадцати одного года. Многочисленные ранения, убит в бою к югу от Ладожского озера, 1943 г.

Подносчик снарядов 2 — рядовой Эйхлер, двадцати одного года. Дважды ранен, убит в бою на Северном фронте, 1943 г.

Подносчик снарядов 3 — ефрейтор Кренц, двадцати девяти лет. Тяжело ранен в бою под Смердиньей, ампутированы рука и нога, 1943 г. Уволен с тяжелыми ранениями.

Подносчик снарядов 4 — рядовой Вакер, двадцати двух лет. Убит в бою под Гайтоловом, 1942 г.

Командир расчета — рядовой Хафнер, двадцати одного года. Ранее ранен, убит в бою на позициях «Парпач», февраль 1942 г.

Наводчик 1 — ефрейтор Брендель, тридцати двух лет. Убит в бою к югу от Ладожского озера, 1943 г.

Наводчик 2 — ефрейтор Эйгнер, девятнадцати лет. Убит в бою на Северном фронте, 1944 г.

Водитель — ефрейтор Фер, тридцати пяти лет. Убит в бою под Двинском, 1944 г.

Подносчик снарядов — рядовой Фальтейх, тридцати пяти лет. Убит в бою на Северном фронте, 1943 г.

Мы научились презирать смерть,

Но страстно любить жизнь.

Приложения

Хронология боев 132-й пехотной дивизии, 1940–1945 гг.

Октябрь 1940-го — март 1941 г.: формирование, организация и обучение дивизии, штаб находится в Ландсхуте.

28 марта — 9 апреля 1941 г.: охрана германо-югославской границы.

6–9 апреля 1941 г.: прорыв югославских пограничных укреплений.

10–12 апреля 1941 г.: бои, связанные с захватом Аграма и Белграда.

13–18 апреля 1941 г.: взятие Белграда; завершающие бои в Сараево.

18 апреля — 9 июня 1941 г.: обеспечение безопасности на территории бывшей Югославии.

10–27 июня 1941 г.: учеба в Карнтене в районе Виллах-Клагенфурт.

28 июня — 31 июля 1941 г.: передислокация и первые бои в Русской кампании.

1–5 августа 1941 г.: завершающие бои на Днепре.

6–20 августа 1941 г.: бои за взятие западного берега Днепра в районе Канев — Триполье.

6–16 августа 1941 г.: бои под Киевом и Богуславом.

21 августа — 27 сентября 1941 г.: бои под Киевом.

21 августа — 15 сентября 1941 г.: охрана западного берега Днепра в районе Триполье — Ржищев.

18–27 сентября 1941 г.: бои в районе к востоку от Киева.

28 сентября — 28 октября 1941 г.: поход на Крым.

29 октября — 4 ноября 1941 г.: завершающие бои в Крыму. 5–6 ноября 1941 г.: бои за внешние оборонительные сооружения Севастополя.

17ноября — 16 декабря 1941 г.: бои с целью окружения Севастополя.

17–31 декабря 1941 г.: штурм Севастополя.

1–2 января 1942 г.: бои, связанные с осадой Севастополя

5–7 января 1942 г.: отражение попытки высадки советского десанта возле Евпатории.

3–18 января 1942 г.: бои в Феодосии.

3–15января 1942 г.: оборонительные бои к западу от Феодосии.

15–18 января 1942 г.: битва за Феодосию и взятие города.

16–28 января 1942 г.: отражение советского десанта возле Судака.

19 января — 7мая 1942 г.: оборонительные бои на Парпачских позициях и береговая охрана.

8–20 мая 1942 г.: повторное взятие Керченского полуострова.

8 мая 1942 г.: прорыв Парпачских позиций.

9–20 мая 1942 г.: завершающие бои на Керченском полуострове.

15 мая 1942 г.: взятие Керчи.

19 мая 1942 г.: штурм Бурну.

25 мая — 1 июня 1942 г.: береговая охрана в Саки — Мамашай.

2 июня — 1 июля 1942 г.: штурм и взятие Севастопольской крепости.

2–6 июня 1942 г.: артиллерийская подготовка перед штурмом.

7–30 июня 1942 г.: штурм крепости.

7июня 1942 г.: прорыв первой линии обороны; штурм Ольберга.

9 июня 1942 г.: штурм Нойгаузских высот.

17 июня 1942 г.: взятие бастиона I и «Максим Горький».

18 июня 1942 г.: уничтожение русского плацдарма в Любимовке.

19 июня 1942 г.: взятие форта «Шишкова».

20 июня 1942 г.: взятие форта «Ленин».

21 июня 1942 г.: взятие форта «Нордфронт».

27 июня 1942 г.: взятие Лангер Берга.

28 июня 1942 г.: захват плацдарма в Инкермане.

29 июня 1942 г.: взятие высот к югу от Инкермана.

30 июня 1942 г.: прорыв южного периметра города Севастополя.

1 июля 1942 г.: взятие города Севастополя и гавани.

2 июля — 28 августа 1942 г.: береговая охрана по Керченскому проливу.

28 августа — 10 сентября 1942 г.: переброска дивизии по железной дороге на Ленинградский фронт; маршрут проходил через Херсон, Николаев, Бердичев, Ровно, Ковель, Брест, Белосток, Лик, Инстербург, Тильзит, Шолен, Митаву, Ригу, Волк, Псков, Лугу, Лисину.

11–21 сентября 1942 г.: сосредоточение дивизии в районах Мги, Сологубовки и Шапок.

Следующие записи взяты из тетради штабе-фельдфебеля Штеницера и из дневника, который велся автором во время службы в 436-м и 437-м пехотных полках. Из-за неполноты имевшихся записей бои, в которых в эти периоды участвовала вся дивизия, не могли быть описаны целиком, особенно во время второй половины 1944 г.

22–30 сентября 1942 г.: первый бой к югу от Ладожского озера; штурм и взятие Гайтолова; 3-я рота 437-го пехотного полка замыкает кольцо окружения.

1–13 октября 1942 г.: атака на р. Черной и возле Гайтолова к западу от Мги; прочесывание тыловых районов с целью ликвидации отдельных очагов сопротивления.

Октябрь 1942-го — январь 1943 г.: бои в восточной части «мешка» у Погостья.

Январь 1943 г.: частичное участие 437-го пехотного полка в боях на Волховском фронте.

11–28 февраля 1943 г.: начало второго сражения к югу от Ладожского озера; оборонительные операции и контратаки возле Смердиньи.

Март — июнь 1943 г.: оборонительные операции в районе мешка у Погостья, Клостердорфа и на позициях в Тигоде.

Июнь 1943 г.: отдых и обучение в районах Любани, Шапок, Ушаков.

Июль — август 1943 г.: оборонительные бои на позициях в Малуксе возле Погостья.

10–17 августа 1943 г.: третье сражение к югу от Ладожского озера; оборонительные бои у Штихдамма и Воронова; контратаки с целью восстановления главной линии обороны.

Конец августа — сентябрь 1943 г.: бои на Волховском фронте и плацдарме Кириши.

1–4 октября 1943 г.: эвакуация плацдарма в Киришах.

5 октября — ноябрь 1943 г.: переброска на автомашинах и по железной дороге в район боев Пустошка к западу от Невеля; также велись бои для поддержки 32-й, 81-й, 83-й и 290-й пехотных дивизий.

Ноябрь/декабрь 1943-го — середина января 1944 г.: оборонительные бои и контратаки в районах Пустошки, Идрицы, Дриссы и Ясного озера; оборона правого фланга группы армии «Север».

12–18 января, февраль 1944 г.: оборонительные бои в районах Сагатьи; Шулятина и Дятлов.

11–13 марта 1944 г.: наступательные операции и оборонительные бои возле Швары.

13–19марта 1944 г.: наступательные операции и оборонительные бои возле Рога.

19–21 марта 1944 г.: переведена в резерв в районе Мутовосова.

Конец марта 1944 г.: удержание позиций возле Баравуша.

29 марта — 14 апреля 1944 г.: оборонительные бои возле озера Нещедрого.

14–19 апреля 1944 г.: оборонительные бои в районе Пушкинских Гор для усиления 13-й авиаполевой дивизии.

19 апреля — 24 июня 1944 г.: бои на позициях в Сороти, Юхнове, Кусельских высотах и пункте 96.0.

24 июня — 1 июля 1944 г.: 436-й гренадерский полк для усиления 83-й пехотной дивизии; плацдарм на Великой, атаки и оборонительные бои в районах Нового Пути, Катценбукеля (Кошачья Спина), Ступинских высот.

Июнь 1944 г.: 437-й гренадерский полк вместе с 132-й пехотной дивизией; бои в районе Коскачева.

29–30 июня 1944 г.: сняты с позиций и переброшены в Дисну и Миорию.

1–3 июля 1944 г.: контратаки и оборонительные бои возле Миории.

4 июля 1944 г.: I батальон 437-го полка и боевая группа отрезаны и окружены к юго-востоку от Миории.

5 июля 1944 г.: прорыв к Друйе; самостоятельный марш и бои в ходе операции прорыва.

6 июля 1944 г.: оборонительные бои возле Антоновки, Сосновки, Малиновки.

12–19 июля 1944 г.: бои у Красногорки.

20 июля 1944 г.: передислоцирование в Дюнабург.

Конец июля 1944 г.: атакующие и оборонительные бои в районе Дюнабурга, Заразей.

Конец июля — середина августа 1944 г.: переброска на север; переброска на Двинский плацдарм к югу от Штокмансхофа.

20 августа 1944 г.: переброска на север.

21 августа 1944 г.: проведение атак и оборонительные бои возле Эргли; оборонительные бои на позициях у Двины.

22 августа — 14 сентября 1944 г.: оборона Эргли и высоты «Яйцо».

15–16 сентября 1944 г.: контратака с 14-й танковой дивизией.

17–25 сентября 1944 г.: бои в тылу и к западу от главной дороги на Ригу: переброска па позиции в лесах Сега.

5 октября 1944 г.: переброска на позиции Зуптаци.

6 октября 1944 г.: переброска па линию В.

11 октября 1944 г.: переброска на линию F перед Ригой. 12–13 октября 1944 г.: с 21.00 марш через Ригу, переправа по мосту через Двину.

14 октября 1944 г.: переправа через реку Аа в Курляндии.

15 октября 1944 г.: первое сражение за Курляндию; оборонительные бои к юго-западу от Фрауенбурга.

17–30 октября 1944 г.: 437-й полк в оборонительных боях в районе Пикеляя, Литва; 436-й полк в оборонительных боях в районах Лози. Батайчяя, пункт 89.3.

1–19 ноября 1944 г.: спрямление главной оборонительной линии к Виндаве.

19–27 ноября 1944 г.: второе сражение за Курляндию к югу и юго-западу от Фрауенбурга.

28 ноября — 20 декабря 1944 г.: оборонительные бои на позициях в Курляндии.

21–31 декабря 1944 г.: третье сражение за Курляндию в Пампали, Штедини, у Фрауенбурга.

Январь — февраль 1945 г.: четвертое и пятое сражения за Курляндию к югу от Либавы возле Прекульна.

Март 1945 г.: шестое сражение за Курляндию.

Апрель — 7мая 1945 г.: оборонительные бои к юго-востоку от Либавы, к западу от Прекульна.

8 мая 1945 г.: 14.00, капитуляция перед Советской армией, уцелевшие солдаты дивизии взяты в плен.

Лагеря для военнопленных: Прекульн, Слока, Тельшау, Рига, Новгород, Мемель, Дюнабург, Нарва, Псков, Полоцк, Боровичи, Валдайхонен (?), Москва, Минск, Ленинград, на Урале, в киргизских степях, на Волге, в Сибири, на Кавказе возле Сухуми и Тбилиси. Полная информация об остальных лагерях и их расположении отсутствует.

Воинские кладбища 132-й пехотной дивизии, 1941–1945 гг.

Капеллан дивизии Е. Вундерер зарегистрировал следующие места нахождения воинских кладбищ 132-й пехотной дивизии. Кладбища стали создаваться с кампании в Югославии и до боев к югу от Ладожского озера. После запись была сделана капелланом 16 августа 1943 г.

Примечания

1

1. Пожалуйста, хлеба, господин (искаж. нем.).

2

2. Официальное название немецкого пулемета модели «Machinen-gewehr 1934». Это оружие производилось в нескольких вариантах и могло модифицироваться для использования в качестве станкового или ручного пулемета. Этот пулемет часто называли «шпандеу».

3

3. Детские гробики (нем.).

4

4. «Рата» — «крыса» (исп.) — неофициальное название истребителя «И-16», оставшееся с испанской войны.

5

5. Сленговое выражение немецких солдат, буквально означающее «ранение для отправки на родину», — ранение, недостаточно серьезное для того, чтобы быть навсегда признанным негодным к службе, но достаточно серьезное для того, чтобы потребовать эвакуации с передовой.

6

6. Зондеркоманды — определенные немецкие и иностранные части СС, действовавшие в тылу, на оккупированных Германией территориях, особенно на Восточном фронте. Зондеркоманды устраивали облавы и ликвидировали местных жителей, считавшихся неугодными правительству нацистов.

7

7. Автор, скорее всего, имеет в виду советские бомбардировщики «СБ».

8

8. Ошибка автора, A.M. Горький — русский, советский писатель.

9

9. «Восстанавливался» трижды: в 1870, 1914 и 1939 гг.

Content

Бидерман Готтлоб Херберт
В смертельном бою

Глава 1 Поход на Восток

Глава 2 Форсирование Днепра

Глава 3 Мекензиевы высоты

Глава 4 В Крыму

Глава 5 Враг

Глава 6 Севастополь

Глава 7 Гайтолово

Глава 8 Дятлы

Глава 9 Надвигающийся конец

Глава 10 Курляндия: последний фронт

Глава 11 Горький конец

Эпилог

Приложения

Примечания