Владимир Данихнов

Девочка и мертвецы

Часть первая

Плач над цифрами

Каждый год в России от рук родителей погибают около двухсот детей.

Собственно, вместо двухсот можно вписать любое число.

Это ничего-ничего.

Никто не плачет над цифрами.

Глава первая

Катенька связала для сокольничего Феди замечательные варежки. С ромбиками. Федя примерил варежки и обомлел:

— Хороши! А где ты вязать научилась?

— Ну-у… — Девочка неопределенно махнула рукой.

— Красавица ты наша, — умилился сокольничий.

В сени вошел злой с мороза Ионыч. Затопал сапожищами, сбивая снег, заухал, словно филин. Увидел варежки, бросил:

— А мне почему не связала?

— Не успела, дяденька… — прошептала Катенька.

— «Не уфпела — не уфпела», — передразнил Катеньку Ионыч и приказал Феде: — Выйди, полей.

— Холодно, Ионыч!

— Водки тяпни для сугрева и иди.

Ничего не поделать: Федя тяпнул водки, накинул на плечи медвежью шубу и вышел наружу. Снега намело порядочно. Федя топнул по снежной корке, оставил глубокий след. Вытащил ногу, а сапог застрял в снегу.

— Непорядочек, — горько усмехнулся сокольничий и в одном сапоге пошел к тарелке. Из снега выглядывал только самый верх непознанного летательного аппарата, этакий серебристый прыщик с тремя лампочками — красной, зеленой и желтой. Горела желтая. Сокольничий открыл дверь в кособокую кладовку, вытащил шланг. Покрутил в руках.

Крикнул:

— Ионыч!

Ионыч распахнул заледенелое окно прямо у Фединого носа:

— Ну чего тебе?

— Вода горячая есть?

— Есть, всё есть, котел с утра как заведенный работает.

Федя протянул ему шланг:

— Подключи, пожалуйста.

— «Подклюфи, пафалуста», — противным голосом передразнил Федю Ионыч, схватил шланг и исчез в доме. В окошке появилась любопытная Катенькина мордашка. Сокольничий подмигнул девочке. Катенька спросила:

— Испечь пирожки на вечер?

— Испеки, родненькая, — попросил Феденька. — К водке пирожки замечательно пойдут.

— С капусткой или с картошкой?

— И с капустой, и с картошкой, а еще с яблочным повидлом испеки.

— Хорошо, дяденька!

— А ну пшла! — рявкнул Ионыч из глубины комнаты. Девочку как ветром сдуло. Ионыч сунул голову в окно и, слизывая с побледневших от холода губ снежинки, вручил Феде шланг.

— Давай быстро, пока я не околел на морозе.

— Ты крепкий, Ионыч, — почтительно сказал Федя. — Не околеешь.

На душе у Ионыча потеплело от такой похвалы.

Федя направил шланг на тарелку и открыл воду. Тонкая струйка теплой воды полилась на серебристый прыщик и рядом, растапливая снег. Федя поливал до тех пор, пока не загорелась зеленая лампочка.

— Ну че? — спросил Ионыч. — Хватит уже! Воду-то экономь.

— Да всё вроде, — сказал Федя, закрывая шланг.

— А тарелка как? — уточнил Ионыч. — Теплая хоть?

Федя снял варежку и потрогал тарелку. Тарелка была теплая. Феде показалось, что внутри что-то или кто-то стучит.

— Теплая, Ионыч!

— Ладно, пошли водки тяпнем, — решил Ионыч и закрыл окно.

Федя, кутаясь в шубу, подошел к двери. Сунул ногу в застрявший в снегу сапог, вытащил. В небе что-то протяжно загудело. Сокольничий поднял голову, прикрыв ладонью глаза от падающего снега. По серому небу медленно ползли два темных пятнышка.

— На юг летят, — пробормотал Федя.

— Федя! — глухо закричал Ионыч из-за двери. — Где ты там? Поторопись, что ли!

Сокольничий поспешно вошел в дом. Разделся, стал накрывать на стол. Ионыч одобрительно кивнул, снял со стены гитару и попытался взять аккорд. Струна порвалась. Ионыч выругался и метнул гитару в угол. С жалобным мявом из-под треснувшей от удара гитары выползла покалеченная кошка Мурка.

— Когда ж ты уже сдохнешь, вредное животное! — в сердцах бросил Ионыч.

Мурка спряталась за комод и стала заунывно мяукать.

Рассерженный Ионыч подошел к Катеньке. Девочка возилась у плиты.

— Работаешь?! — рявкнул Ионыч.

— Малютка наша! — воскликнул сострадательный Федя.

— Работаю, дяденька, — робко ответила девочка.

— Отхлестать бы тебя хворостиной, — сказал Ионыч, — да хворостину жалко!

— Жалко… — грустно кивнула Катенька.

— Как там стол, Федька? — крикнул Ионыч. — Накрыл уже?

Федя как раз закончил устанавливать пузырь самогона. Пузырь стал точно посреди стола — симметрично двум граненым стаканам. Ионыч подошел к столу, подвинул колченогий табурет, сел.

— А огурцы где? Катька-а-а-а!

— Несу, дяденьки! — Девочка тащила к столу здоровенную десятилитровую банку с солеными огурцами.

— Малютка наша! Уронит же! — Федя всплеснул руками и кинулся Катеньке на помощь, но Ионыч схватил его за рукав, остановил.

— Не порть мне девчонку. Пусть сама.

— Эх… — вздохнул Федя.

— А вот и огурчики, дяденьки. — Катенька с трудом водрузила банку на столешницу.

— А крышку открыть? — Ионыч приподнял левую бровь.

Катенька сбегала за открывалкой и, сосредоточенно пыхтя, раскупорила банку.

— Крышку рядом положь, — приказал Ионыч, доставая вилку. — Ну-с, приступим, помолясь. Ты, Катька, ступай. Тебе, безбожнице, никакая молитва не поможет.

Катенька, потупившись, побрела на кухню. Федя шепнул ей на ухо: «Про себя помолись. Ионыч не узнает». Обрадованная Катенька кивнула и убежала.

— Балуешь девку, — заметил Ионыч, грызя огурец.

— Маленькая она совсем. — Жалостливый Федя едва не прослезился.

— Ничего себе маленькая. За последний год как вымахала!

Сокольничий пожал плечами. Налил водки себе и Ионычу до краев, щелкнул пальцем по стеклу — стекло обрадованно зазвенело.

— Я, может, тоже маленький в душе! — заявил Ионыч, хватая стакан. — Но что-то меня никто не жалеет!

— Я тебя, Ионыч, жалею, — сказал сокольничий. — Я-то знаю, что судьба тебя не баловала! Тяжело тебе, Ионыч, в жизни-то пришлось…

Ионыч выпил полстакана, утер бороду рукавом, тут же и занюхал.

— Знаешь о моей жизни суровой, а девку балуешь. Не по-людски это, Федя.

— Да понимаю я! — Сокольничий отмахнулся и опустошил стакан на четверть. — Сердце у меня доброе, всех пожалеть готов. Даже этих, что летают, хотя их-то чего жалеть…

— Что такое? — Ионыч нахмурился. — Опять летают?

— Да вот, только что двоих видал. Порхают, блин, как бабочки. На север упорхнули. В Лермонтовку, это уж наверняка.

— Сволочи, — возмутился Ионыч, от возмущения тыкая огурцом мимо рта. — Значит, завтра-послезавтра опять сюда припрутся.

— Наверняка. — Федя вздохнул.

— Не отдадим мы им нашу Катьку! — Ионыч ударил кулаком по столу. — Или ты против? — Он выпучил глазищи на сокольничего. Федя поморщился:

— Ну что ты, Ионыч, в самом-то деле. Неужели думаешь, я тебя предам, друга моего единственного? После всего того, что ты пережил?

— Пережил я многое, — согласился Ионыч, успокаиваясь. — Нервный оттого стал, озлобленный. — Он допил водку и крикнул: — Катька!

— Да, дяденька! — послышался далекий Катин голос.

— Что ты делаешь, негодница?

— Тесто для пирожочков замешиваю, дяденька!

— Завтра к нам гости придут, вопросы будут задавать. Знаешь, что отвечать?

— Да, дяденька!

— И что же?

— Скажу, что живется мне с вами очень хорошо, что вы, дяди, добрые и меня любите, работать без нужды не заставляете, не сквернословите и не бьете меня!

— Главное, с честностью в голосе говори! — рявкнул Ионыч. — А то до полусмерти исколочу!

— Хорошо, дяденька! — звонко отозвалась девочка.

— Послушная, — умилился Федя, наливая еще водки.

— Еще бы. — Ионыч ухмыльнулся и выпил полный стакан.

Глава вторая

Тонколицый мужчина в длинной черной шубе и шапке-ушанке приехал на белоснежном вездеходе с черной четырехлучевой звездой на выпуклом боку. Вездеход замер у обочины. Тонколицый, путаясь в шубе, вылез из кабины, что-то сказал водителю и побрел к дому. Сокольничий Федя стоял у двери и меланхолично отливал на снег. Тонколицый подошел и отрывисто приказал:

— А ну прекратить безобразие!

— Пардоньте, — извинился вежливый Федя. — Нахожусь прямо посреди процесса. Прекратить не получится при всем желании.

Тонколицый недовольно поморщился, топнул ножкой в изящном бархатном сапожке.

Был он низенький и щуплый, но во взгляде ощущался металл; какой-то текучий, опасный металл, вроде ртути.

— Как ваша мама? — спросил Федя, чтоб хоть как-то завязать разговор.

— Чего это ты моей мамой интересуешься? — Тонколицый с подозрением глянул на него.

Федя написал на снегу букву «Д» и признался:

— Из уважительности спрашиваю. С вашей мамой не знаком.

— Мама в порядке, спасибо, — сказал тонколицый и снова затопал ножкой. Водитель вездехода выпрыгнул из кабины, закурил. Водитель был молодой, прыщавый, с редкими усиками щеточкой, серая вязаная шапка лихо сдвинута набок.

В окошке появилась любопытная Катина мордашка. Сокольничий шутливо погрозил ей пальцем, и мордашка исчезла.

— Вы себе ничего не отморозите? — спросил тонколицый с раздражением.

— Мы, потомки сибиряков, люди морозоустойчивые. — Сокольничий добродушно усмехнулся, дописал букву «Я» и неторопливо, степенно застегнул ширинку. — Вот, пожалуй, и всё. Пройдемте в сени… м-м…

— Владилен Антуанович, — представился тонколицый и шмыгнул носом.

— Давайте водочки тяпнем, Владилен Антуанович, — задушевно предложил Федя, впуская тонколицего в дом. — Вид у вас неважнецкий.

— Это несущественно! — бросил тонколицый, цепко оглядывая комнату. — Где хозяин дома?

— Туточки мы! — С доброй улыбкой на румяном лице в комнату вошел Ионыч. Он вел за руку Катеньку. На Катеньке было новенькое платье в цветочек и добротная теплая шаль. Девочка недоверчиво глядела на тонколицего и жалась к волосатой руке Ионыча.

— Здравствуйте. — Владилен Антуанович протянул Ионычу руку.

Ионыч поклонился тонколицему:

— Пожалуйте к столу!

— Да я как бы…

— У нас, сибиряков, все дела решаются за столом, почтенный Владилен Антуанович, — сказал Федя.

С тонколицего почти насильно стащили шапку и шубу и усадили за стол. Владилен Антуанович с сомнением посмотрел на стакан, заполненный мутной жидкостью. На дне стакана, словно водоросли, колыхались хлебные крошки.

— Что это? — визгливо поинтересовался тонколицый.

— Это, мил человек, божественная амброзия, о который вы так много слышали, — заявил Ионыч, подмигивая.

— Я на службе, мне нельзя, — неуверенно сказал Владилен Антуанович.

— Ну что вы такое говорите! — воскликнул Ионыч и незаметно толкнул Катеньку в бок. Девочка двинулась к тонколицему с тарелкой свежеиспеченных пирожков в дрожащих руках.

— Угощайтесь, дяденька! — сказала Катенька и мило покраснела.

— Лапочка наша! — Сокольничий едва не прослезился.

— С чем пирожки? — смягчившись, спросил Владилен Антуанович.

— С картошечкой и капусткой, — сказала девочка. — И с яблочным повидлом тоже есть, вот эти, румяненькие…

Тонколицый взял пирожок и надкусил. Задумчиво щурясь, пожевал. Вид у него был как у математика, в уме решающего сложную задачу.

— Пирожок удался на славу, спасибо, девочка, — сказал тонколицый и повернулся к Ионычу. — Так вот, я по делу…

— А водочки! Водочки-то! — Ионыч засуетился, подвинул тонколицему стакан мутной жидкости.

— Да какая же это «водочка»? — удивился тонколицый. — Самогон паршивый.

— Зря вы так. — Ионыч обиженно засопел. — Интеллигентный вроде человек, а такое говорите… Мы для вас старались, Катенька пирожки пекла, я выпивку доставал немыслимыми путями…

— Очень немыслимыми! — эхом отозвался сокольничий.

— Хорошо-хорошо! — Владилен Антуанович взял стакан и отхлебнул. Скривился, просипел сквозь зубы:

— А теперь давайте поговорим о деле.

— Точно девку нашу забрать хочет, — шепнул Ионыч Феде и громко спросил: — А как же огурчик?

— Огурчик?

— Катенька, девочка моя, принеси дяде огурчики, — вежливо попросил Ионыч, незаметно щипая девочку за шею. Катенька помчалась на кухню. В комнате стало очень тихо. Владилен Антуанович нервно топал миниатюрной ножкой по деревянному полу. Тикали настенные часы. Наконец, в комнате появилась Катенька. Пыхтя от усердия, она тащила десятилитровую банку. Федя кинулся девочке на помощь, но Ионыч удержал его за рукав и сам забрал банку у Катеньки.

— Спасибо, родная, — сказал Ионыч. — Тяжело было?

— Что вы, дяденька, совсем нет. — Катенька сделала реверанс.

У девочки дрожали коленки.

— Какая милая девочка! — Сокольничий потер рукавом заблестевшие глаза.

— Не обманывай взрослых, лапонька! — сказал Ионыч и погладил Катеньку по голове. — Если тяжело, всегда зови на помощь.

— Хорошо, дяденька, — прошептала девочка.

— Я как бы… — начал тонколицый.

Ионыч насадил огурчик на вилку и сунул пупырчатый овощ в раскрытый рот Владилена Антуановича. Удивленный Владилен Антуанович смачно захрумкал.

Ионыч, Федя и Катенька напряженно смотрели на сосредоточенно жующего тонколицего. Владилен Антуанович тщательно прожевал огурец, достал из кармана надушенный шелковый платочек, промокнул губы.

— Ну как? — с придыханием спросил Ионыч.

— Недурственно. — Тонколицый нахмурился. — Однако ж пора перейти к делу.

— А еще огурчика? — Ионыч метнулся к банке.

— Избавьте! — воскликнул Владилен Антуанович, соскакивая со стула. Ионыч замер с вилкой в руке. — Довольно!

Тонколицый засунул платок в карман поглубже и нервно облизал губы.

— Стало известно, что возле вашего дома, уважаемые, две недели назад потерпел крушение непознанный летающий объект, в простонародье — летучая тарелка. Так ли это? Если так, проведите меня к нему. Я хочу немедленно осмотреть вышеуказанную летучую тарелку.

Федя удивленно крякнул и с надеждой посмотрел на Ионыча. Лицо Ионыча скрывала тень.

Сокольничий радостно спросил:

— Так вы не за девочкой нашей?

— За кем? — Тонколицый удивленно посмотрел на сокольничего.

Федя прикусил язык. Катенька встала на цыпочки и шепнула сокольничему на ухо:

— Дяденька, радость-то какая! Не за мной Владилен Антуанович!

Сокольничий легонько сжал девочкину руку: теперь, мол, всё отлично будет.

— Так что? — Тонколицый, не отрываясь, смотрел на Федю. — Могу я взглянуть на объект?

Ионыч тяжело, словно противотанковое орудие, развернулся и исчез в соседней комнате. Только занавески колыхнулись.

— А куда он? — спросил Владилен Антуанович у Феди. Сокольничий пожал плечами. Ионыч чем-то тарахтел и шуршал — словно что-то искал. Владилен Антуанович заложил руки за спину, качнулся на пятках.

Притопнул ножкой:

— Объект в соседней комнате? Он маленький?

— Небольшой, — уклончиво ответил Федя.

— А что он? Как вообще?

— Тепло любит, — признался Федя. — Если зеленая лампочка горит, значит, хорошо: нужная температура достигнута. Мы его горячей водичкой поливаем.

— Горячей водичкой? А внутри объекта что? — Владилен Антуанович сделал страшное лицо и прошептал: — Или кто?

— Я почем знаю.

— Что, даже не пытались заглянуть?

— Не пытались. Как упала тарелочка, так и лежит под окном.

— Снаружи или внутри?

— Снаружи.

— Если снаружи, тогда что этот ваш Ионыч ищет в…

Ионыч приставил ствол к затылку тонколицего и нажал на спусковой крючок. Полголовы Владилена Антуановича в мгновение ока словно безумный великан отъел. Занавески щедро взбрызнуло темной кровью. Катенька замерла, побелевшими глазами разглядывая шатающийся, притопывающий сапожком труп тонколицего. Девочке показалось, что губы Владилена Антуановича шевелятся, силясь что-то произнести, но только безуспешно царапают воздух. Это длилось ничтожную долю секунды. Тонколицый стал заваливаться прямо на Катеньку. Лишившийся дара речи сокольничий схватил девочку под мышки и оттащил подальше к окну.

Ионыч вышел наружу. Водитель вездехода успел достать пистолет и направил оружие на Ионыча, пытаясь справиться с дрожащей рукой. Ионыч тщательно прицелился, прищурив левый глаз. Водитель выстрелил и промазал. Ионыч выстрелил и попал — не зря целился. Водитель выронил пистолет и схватился за бок. Пошатнулся, сделал шаг вперед и два назад, поскользнулся, упал, проломив тонкую корку снега, и стал проваливаться в холодную белую кашу.

Ионыч подошел к водителю, на ходу перезаряжая ружьишко.

Водитель поднял покрасневшие глаза на Ионыча, спросил, старательно глядя мимо ствола:

— Чем стрелял?

— Жаканом, — сказал Ионыч.

— Больно, — пожаловался водитель. — И обидно как-то. Девке своей сказал, что сегодня пораньше вернусь, в кабак свожу. Годовщина у нас… год как встречаемся.

— Цены у вас, говорят, подскочили, — помолчав, сказал Ионыч.

— Да не так что бы сильно, — сказал водитель. Он погружался в снег всё глубже и глубже. — Бухло, например, вообще не подорожало.

— Это хорошо, — сказал Ионыч. — Ты из Лермонтовки?

— Угу.

— А шеф твой? Владилен Антуанович?

— Они вчерась в Лермонтовку прилетели из Толстой-сити… Важная персона!

Помолчали.

— А че… че ваще случилось? — спросил водитель. — Чего с Владиленом Антуановичем не поделили-то?

Ионыч промолчал.

— С Машкой обидно вышло, — пробормотал водитель. — Нехорошо получилось… я ее пару раз динамил из-за работы, а в годовщину решил сам для себя: хватит девку мучить… хорошая она девка…

— Прости, браток.

— Добей уж, — попросил водитель и отвернулся. — Больно…

Ионыч подумал и не выстрелил.

Был он человек в сущности неплохой, но садист.

Глава третья

— Че это с ней? — спросил Ионыч, глядя на побледневшую Катеньку. Девочка прижималась к стене и всхлипывала.

— Испугалась голуба наша. — Сокольничий вздохнул. Он возил шваброй туда-сюда по полу, собирая кровь и разлившийся рассол. Перевернутая банка с подсохшими огурцами лежала на краю стола.

— Это еще что? — взревел Ионыч. — Кто банку перевернул?

— Красавица наша. — Федя снова вздохнул.

— Так пусть сама и убирает! — Ионыч выхватил швабру у Феди и сунул Катеньке в руки. Девочка попыталась схватить швабру дрожащими ручонками и уронила.

— Ах ты, негодница! — сказал Ионыч и отвесил Катеньке подзатыльник. — Зря харчи наши проедаешь, дрянь такая!

Сокольничий вздохнул.

Настенные часы с кукушкой показали двенадцать часов. Пластмассовая кукушка со скрипом полезла наружу и застряла.

— Что делать-то будем, Ионыч? — спросил Федя, осторожно переступая тело тонколицего. — Как-то ты так… неожиданно.

— Тарелка — вещь чудесная, — заявил Ионыч. — Кому попало ее показывать не след.

— Тут ты прав, конечно, но всё равно… неожиданно.

Ионыч уселся на табурет, взял со стола помятый огурчик, кинул в рот.

Он неотрывно глядел на Катеньку. Девочка наклонялась, хватала швабру, распрямлялась, роняла швабру, снова наклонялась, брала швабру и так далее. Ионыч и Федя некоторое время завороженно наблюдали за круговоротом Катенькиных действий.

— Что неожиданно, это ты прав, — сказал, наконец, Ионыч. — Сам от себя таких действий не ожидал. Если вдруг схватят, можно попробовать наврать, что мой поступок был продиктован приказом из тарелки, телепатической силой зеленых человечков. Как думаешь, прокатит?

— Вышки-то не дадут по любому, — со вздохом отвечал Федя, — а вот на опыты тебя, Ионыч, заберут обязательно. В какую-нибудь секретную лабораторию, чтоб выяснить, как тарелка изменила твой организм.

— Может, и правда из тарелки приказ пришел? — Ионыч задумался.

— Ты главное самого себя убеди, — посоветовал сокольничий. — Тогда врать легче будет.

— Нас еще не взяли, — подытожил Ионыч. — И мы можем сдернуть подальше отсюда. Эти приехали из Лермонтовки, а мы поедем в другую сторону, в Пушкино.

— Далеко, боюсь, не уедем, — сказал сокольничий, забирая из слабых Катенькиных рук швабру. Повернулся к Ионычу, чтоб что-то сказать, но не успел: Ионыч вломил ему промеж глаз. Федя отлетел к стене, роняя швабру.

— Не мужское это дело — со шваброй по дому порхать! — заорал Ионыч. — Девчонку балуешь!

— Дяденьки, не ссорьтесь, — дрожащим голоском попросила Катенька. Сделала пару неловких шажков к Ионычу, схватилась за черенок швабры.

— Я помою полы, дядя Ионыч.

— Сможешь? — брезгливо поморщившись, спросил Ионыч. — Ты ж еле на ногах стоишь.

— Попытаюсь, дяденька. Ей-богу, попытаюсь.

— Ну, с богом.

Катенька взяла швабру, подошла к ведру, опустила тряпку в воду. Искалеченный Владилен Антуанович лежал совсем рядом. Катенька избегала смотреть на него. Наступала как можно дальше от тела. Ей казалось, что если она коснется тонколицего, случится что-то страшное.

Она несколько раз провела тряпкой вокруг трупа, собрала грязь, сунула швабру в ведро.

Макая швабру в воду, Катенька вспомнила, как когда-то отвлекалась от всяческих невзгод: напевала песенку. Раз за разом пела одну и ту же песню, и ей становилось лучше. В самые ужасные моменты жизни эта песенка помогала, вселяла радость в сердце, возвращала жизнь ловким пальчикам; песенка заставляла маленькую Катенькину душу светиться.

Девочка тихонько запела:

— Ай, березка, березка моя…

— Заткнись! — закричал Ионыч и толкнул Катеньку в спину. Девочка упала прямо на труп и тут же отползла назад, зажимая ладонью рот. — Без песен тошно! — Ионыч повернулся к наворачивающему огурчик Феде и небрежно заметил:

— Хороший ты человек, Федя.

— Хороший, — хрустя огурцом, согласился сокольничий.

— Пойдешь со мной? — постукивая пальцами по столу, спросил Ионыч.

Сокольничий вздохнул:

— А куда я денусь, Ионыч? Я с тобой хоть на край света, ты же знаешь.

— А если я попрошу тебя остаться? — глухо спросил Ионыч.

— Остаться? — Сокольничий замер с половиной огурца во рту.

— Остаться. Отход наш маскировать. Сдерживать этих, из Лермонтовки, сколько сможешь.

— Наш отход?

— Мой, Катерины и тарелки.

Сокольничий тщательно прожевал огурец, запил рассолом из большой жестяной кружки, вытер замасленным рукавом рот.

— Ну?

— Если так надо, то останусь, Ионыч.

Помолчали.

— Жалко мне тебя оставлять, — сказал Ионыч. — Да и надо ли? Надолго ты их всё равно не задержишь.

— Я попробую, Ионыч.

— Стрелок из тебя как из говна пуля, — небрежно заметил Ионыч. Глянул через плечо: Катенька, охая и ахая, возила шваброй возле трупа.

— Для начала надо похоронить наших мертвецов, — решил Ионыч. — А то не по-людски как-то.

— Что ж мы, звери, что ли? — согласился Федя, вставая. — Похороним.

Глава четвертая

Похоронили Владилена Антуановича в снегу возле круглого катка за домом. Ионыч снял шапку и пробормотал:

— Ты уж не серчай, почтенный Владилен Антуанович. Не со зла полбашки тебе отстрелил, ох не со зла, а по строжайшей необходимости. Зато смотри, какое место для могилы тебе выбрали: катайся на коньках хоть каждый вечер, пусть и в призрачном бестелесном состоянии.

— А можно мне покататься на коньках, дядя Ионыч? — спросила Катенька, зябко кутаясь в дырявое пальтецо.

— Нашла время, дура. — Ионыч нахмурился. — В такой трагический момент на коньках кататься!

— Не чувствую я момента, дяденька, — призналась Катенька. — В голове будто туман какой-то, плохо очень соображаю. Кажется мне, что смерть моя приходит. Только из глубины сознания мысль выныривает: хорошо бы перед смертью на конечках покататься.

— Лапушка. — Федя шмыгнул носом. — Ионыч! Может, разрешим красотульке нашей на конечках покататься?

— Сбрендил, что ли? — Ионыч толкнул Катеньку в руки сокольничему. — Нет у нас времени на всякие глупости. Идите в дом. Собирайте вещички, скоро выезжаем.

— А водитель?

— Да он и так похоронен уже. Снега сверху чутка накидаю и порядок.

Сокольничий взял Катеньку за руку и повел в дом. Ионыч положил лопату на плечо и грузно потопал к вездеходу. Вездеход порядочно присыпало снегом, и он походил на раненого снежного тура, мохнатого и беспомощного. У обочины в снегу темнела дыра. Ионыч подошел к дыре и заглянул внутрь.

Водителя не было.

Ионыч уронил лопату, схватил ружье, повел стволом, огляделся.

Тишина.

Гладкое белое поле, полоса леса на западе, неглубокий овражек. Поседевший от снега вездеход.

— В кабине прячешься, дружище? — спросил Ионыч громко. — Выходь, не трону!

Тишина.

— Ты пьешь, родной? — спросил Ионыч, осторожно приближаясь к вездеходу. — Хошь самогоном угощу? Отличный самогон, натуральный, не какая-нибудь водочка для хиляков. Настоящий мужик только такое и должен пить, чтоб вкус жизни чувствовать. Жизнь она такая, родной: на вкус дерьмо, но так пьянит, что не захочешь с ней расставаться.

Ионыч открыл дверцу вездехода, сунул в кабину ствол. В кабине было пусто. Нависал над прикуривателем одноглазый плюшевый мышонок. На сиденье лежала консервная банка. Ионыч взял банку свободной рукой и прочитал: «Бычки в томате».

— Бычки любишь? — закричал Ионыч, бросая банку в снег. — Может, ты и с выпивкой не дружишь? Тогда вот такое предложение: кувшин с настоем иван-травы. Мужскую силу увеличивает на порядок! Хочешь? Целый кувшин!

— Хочу, Ионыч, — сказали за спиной.

Ионыч развернулся и чуть не пальнул. Грязно выругался: перед ним стоял сокольничий.

— Чего тут делаешь? — со злостью бросил Ионыч.

— Услышал, как ты шумишь. Думал, помощь нужна.

— Нужна, — буркнул Ионыч. — Водила куда-то сбежал.

— Ты же сказал, что он подох.

— Подох-то подох, да не подох, — замысловато ответил Ионыч, схватил Федю за рукав и потащил к яме. — Ну-ка прочти следы. Куда этот стервец ушел?

— Нету тут никаких следов, Ионыч, — тихо сказал Федя. — Пустая яма в снегу и только.

Ионыч побагровел:

— Ты что хочешь сказать, остолоп?! Что водитель мне приснился?!

— Как можно! — Сокольничий вытянулся, всхлипнул. — Ну как, сам посуди, я мог сказать о тебе такое, Ионыч? Ты ведь друг мой единственный! Это ж ни в какие ворота!

— Ладно… — Ионыч смягчился. — Но куда этот стервец делся?

Федя почесал нос:

— Я подозреваю несколько вариантов развития событий, Ионыч. Быть может, вмешались некие силы, неподвластные нашему пониманию, и…

Сокольничий говорил и говорил, говорил и говорил, а Ионыч смотрел на его варежки с ромбиками, связанные Катенькой, и жутко завидовал. Ему чудилось, будто варежки насмехаются над ним одним своим существованием. Почему Катенька не связала варежки для Ионыча? Она ведь, подлая, живет за его, Ионыча, счет. Именно он обеспечивает еду, горячую воду и самую современную технику для приготовления сложнейших кулинарных блюд. Отчего же такая неблагодарность?

— Варежки… — прохрипел Ионыч.

— Что «варежки»? — ласково спросил Федя.

Ионыч помотал головой:

— Не… ничего. Пошли, Феденька, вещи соберем.

— А водитель как же?

— Ну он-то без варежек был, — загадочно ответил Ионыч и вошел в сени.

Глава пятая

Вездеход, на котором приехал Владилен Антуанович, был вместительнее и удобнее Ионычева «Соболя», и Ионыч решил поехать на нем. Совместными усилиями они с Федей загрузили предметы первой необходимости в кузов, сверху разместили тарелку. На тарелке горела зеленая лампочка.

— Согрелась, милая. — Сокольничий смахнул набежавшую слезу.

Из приоткрытой двери выглянула кошка Мурка. Жалобно мяукнула, тронула снег, отдернула лапку.

— Кошку заберем? — спросил Федя.

— Не отвлекайся на безмозглого зверя, — приказал Ионыч. — Садись за руль.

— Куда едем, Ионыч? — спросил Федя, усаживаясь. Дрожавшая от холода Катенька сидела рядом с ним и дышала на бледные пальчики. Сокольничий ласково спросил:

— Чего дрожишь, лапонька? Боишься?

— Нет, дяденька, холодно мне.

— Ну это не страшно, — сказал добрый Федя и потрепал девочку по кудрявой голове. — Ионыч, шарфик выделим нашей девочке?

— Нет, — буркнул Ионыч. — У нее шапка есть.

Катенька достала из-за пазухи поетую молью шапку, надела. Шапка была маленькая, едва доставала до ушей.

— Ну как, теплее, лапушка? — спросил Федя.

— Не очень, дядя Федя, — сказала Катенька. — Но это ничего, ничего…

Ионыч о чем-то крепко задумался, посасывая папироску.

— Решено, — сказал, наконец, он, приоткрыл дверцу и выкинул окурок. — Едем в Пушкино.

— Через Снежную Пустыню? — уточнил Федя, разворачивая вездеход.

Снежные хлопья устроили хоровод вокруг машины. Катенька залюбовалась зрелищем, захлопала в ладоши, но Ионыч схватил ее за ухо, сильно дернул, и она опустила голову, притихла.

— Через пустыню ближе, — сказал Ионыч. — У Камней с Пяткиным пересечемся. Может, у него и останемся, переждем.

— Вечереет, — заметил Федя. — Ночевать в поле придется. К Камням завтра к полудню выедем.

— Значит, согреться надо, — сказал Ионыч и достал из бардачка стакан лапши быстрого приготовления. Дернул красную ленточку у ободка. Стакан зашипел, нагрелся, из-под крышки повалил горячий пар. Ионыч раздраженно бросил: — Китайская поделка… — и вытащил из-за пазухи большую деревянную ложку.

Федя вывел вездеход в поле, включил автоматику и тоже достал стакан горячей лапши. Катенька с немой просьбой поглядывала то на Ионыча, то на Федю.

Догадливый сокольничий спросил:

— Ионыч, а как же Катенька?

— Чего?

— Ей тоже лапшички хочется отведать! Горяченькой!

— Хрен ей, а не лапшички, — заявил Ионыч и сел к девочке спиной, чтоб даже горячий пар до нее не доходил.

— Хотя бы одну ложечку, дяденька… — слабым голосом попросила Катя, дергая Федю за рукав. Сокольничий едва не прослезился.

— Дашь ей хоть ложку, до полусмерти изобью, Федя, — спокойно сказал Ионыч. — Ты меня знаешь.

— Знаю. — Сокольничий вздохнул и положил в рот ложку горячей, вкусно пахнущей кунжутом лапши. Катенька с тоской посмотрела на ложку и сжала кулачки. Отвернулась к приборной панели и рассмеялась:

— А жить-то хорошо, дяденьки! Разве в лапше дело? В жизни дело!

— Всё равно лапши не получишь, — буркнул Ионыч, с подозрением поглядывая на Катеньку через плечо.

— И не надо, дядя Ионыч! Не в лапше счастье, так ведь, дяденьки? Ну и что, что у меня дырявое пальтишко? Ну и что, что шарфика нет? Подумаешь, замерзла! Зато мы едем незнамо куда, незнамо зачем, но одно точно — едем мы навстречу приключениям! Конец тоске!

— Это ты себя успокоить пытаешься, — произнес Ионыч обеспокоенно.

Катенька улыбалась. Улыбалась настолько честно и открыто, что Ионыч даже отложил ложку. Никогда в своей жизни не видел он такой настоящей улыбки. Те улыбки, что он видел раньше, были или перекошенные, или плаксивые, или угодливые, или злые — много улыбок повидал на своем веку Ионыч, но подобной не видывал. И это его пугало.

— Не по-человечески ты себя ведешь, Катенька, — прошептал Ионыч. — Чему радуешься? Тому, что горячего тебе не досталось? Тому, что убегаем от легавых? Тому, что на нашем счету два жмурика?

Катенька повернулась к Ионычу, и того будто обожгло ее улыбкой.

— Ах ты… — выругался Ионыч. Уронил лапшу на колени, схватил девочку за волосы и впечатал лицом в приборную панель. Повозил по выпуклым кнопкам, с удовольствием ощущая, как пластик царапает кожу. Отпустил девочку, бросил взгляд на мокрые штаны.

— Коза драная… — пробормотал Ионыч. — Из-за тебя полчашки лапши угробил.

Катенька подняла голову. Ионыч избегал смотреть на нее: только мельком, украдкой, и тут же отворачивался, прятал глаза. Катино лицо покрывали кровоточащие царапины. Губы были разбиты. На лбу вздувался фиолетово-синий желвак.

Катенька улыбалась.

— Это ничего, — прошептала девочка. — Ничего, дяденька. Не больно мне. Совершенно не больно.

— Заткнись… — прошептал Ионыч.

— А хотите я песенку спою? — спросила девочка, глотая кровь. — Всяко веселее будет, дяденьки.

— Заткнись! — завопил Ионыч. — Замолчи, а то хуже будет!

— Катенька, — испуганно прошептал Федя. — Помолчи, не заставляй Ионыча нервничать. Ишь, раздухарилась, шалунья! Я-то добрый, всё тебе прощаю, а Ионыч — воспитатель строгий, сама знаешь…

Девочка смотрела на Ионыча, не отводя больших голубых глаз, улыбалась и молчала. Кровь на губах и царапины на лице не могли испортить ее улыбку. Ионыч сжал кулак, подался вперед… Но ударить Катеньку не успел: Федя схватил девочку под мышки и пересадил ее к двери, а сам подвинулся к Ионычу.

Ионыч разжал кулак, просипел:

— Ты чего, Федя?

— А давай, Ионыч, радио послушаем! — с притворной радостью воскликнул сокольничий. — Ехать нам еще ого-го сколько, надо развлечься.

— Ну давай, — буркнул, подумав, Ионыч.

Федя включил радиоприемник, покрутил колесико настройки.

Радиоведущий произнес:

— Радио Снежной Поляны, она же Снежная Пустыня, оно же Снежное Поле, и с вами снова я, ваш бессменный ведущий, К’оля.

— Что еще за К’оля? — с отвращением произнес Ионыч и выплюнул застрявший между зубами кусочек лапши на лобовое стекло.

— По имени видно, не русский человек, — вздохнул Федя.

— Буржуй недоделанный, — подтвердил Ионыч. — Я их, тварей, давил и буду давить. — Он сжал кулак. — Вот этими самыми руками.

— Знаю, Ионыч. — Федя кивнул. — Уж кому, как не мне, знать тебя.

Ведущий прочистил горло и сказал:

— Радио у нас провинциальное, но новости самые натуральные. И от новостей этих, честно вам скажу, у меня волосы дыбом и мурашки по всему телу. Сегодня утром на Снежном Поле были замечены целые полчища серых существ… вы понимаете, о ком я. Эти твари движутся в сторону Пушкино, настроены они весьма решительно и недружелюбно. Жителям Пушкино рекомендуется чистить винтовки и натирать сапоги сазаньим жиром — ночка предстоит жаркая…

— Ох, ты ж… — неопределенно сказал Федя и присвистнул.

— Ничего страшного, — буркнул Ионыч. — Страху только нагоняет. Перестреляют их всех до единого без потерь — не раз уже такое бывало.

— Перестреляют-то перестреляют, — согласился сокольничий. — Но мы на пути в Пушкино, и до ночи туда не успеем. Придется в поле заночевать, а эти, серые, тут как тут.

— Плевать, — заявил Ионыч, сминая стаканчик. — В вездеход они всё равно не пролезут.

— А если…

— Че «если»? Всё пучком будет!

Федя вздохнул.

Ведущий продолжал:

— Но есть и положительное во всем этом: трупы серых обеспечат жителей Пушкино мясом на пару недель вперед, ожидается проведение массовых гуляний на свежем воздухе с танцами и поеданием шашлыка…

— Убери ты этого придурка нерусского! — взбеленился Ионыч. — Поищи, что ли, музыку какую-нибудь.

Федя поспешно повернул колесико настройки.

Глава шестая

Катеньке приснился загадочный сон.

Приснилось ей, будто сидит она за большим дубовым столом перед пустой тарелкой, а напротив восседает кудрявая женщина в синем сарафане и деревянной ложкой ест мясной соус. Ест и смотрит на Катеньку из-под бровей, изучает.

Катенька говорит:

— Пошли скорей, нас папа ждет!

Женщина молчит, продолжает есть. Намазывает на толстый кусок ржаного хлеба сливочное масло, сверху кладет несколько крупных горошин красной икры, и всё это отправляет в рот. Смачно так жует, чавкает.

Катенька просит:

— Ну пойдем, пойдем же!

А женщина ест и ест, смотрит на Катеньку и ест, глядит в тарелку и ест. И не произносит ни слова.

Катенька умоляет:

— Пожалуйста!

Вдруг слышит Катя, за спиной что-то хлопает. Хлоп-хлоп. Точно дождевые капельки по стеклу размазываются. И понимает девочка отчетливо, что теперь можно никуда не спешить. Ей становится очень страшно, и, проглотив страх, как холодную мокрую жабу, она просыпается.

В кабине стоявшего посреди Снежной Пустыни вездехода потеплело. Тлел огонек электрической печки. В углу безмятежно храпел Ионыч. Стекла покрылись инеем. В небе, которое казалось сейчас гораздо ближе, чем днем, холодно мерцали редкие звезды.

Хлоп-хлоп.

Катенька повернулась к дверце и чуть не закричала от страха: из темноты, словно карпы из студеной воды, выныривали бледные безволосые лица. Слабые обмерзшие ладони хлопали по стеклу: хлоп-хлоп, — словно хотели попасть внутрь погреться.

— Ай…

Сокольничий Федя обнял девочку, погладил по голове:

— Не бойся, лапушка. Они нас не тронут, не достанут. Они как снег, слабые, бледные, из снега появляются, в снег и уходят.

— Кто это такие, дяденька? — шепотом спросила Катенька.

Федя вздохнул:

— Мертвецы это, Катя. Снежная Пустыня — место странное, страшное. Люди, которые тут погибли, превращаются в таких вот, сереньких.

— Если они слабые, может, впустим их погреться? — Катенька с жалостью посмотрела на бледные, полные муки некрасивые лица и коснулась пальчиком холодного стекла.

Хлоп-хлоп.

Хлоп-хлоп.

— Не стоит, девочка моя.

— Отчего же? — злым со сна голосом поинтересовался Ионыч. — Если негодница так хочет пообщаться с серыми, может, выпустим ее наружу? Вдруг найдутся общие темы. Ну-ка, Федя, приоткрой дверь…

— Ионыч, как можно!

Катенька недоверчиво посмотрела на Ионыча. Заныли царапины на лице. Неприятно заболело, заскребло в голове — будто внутрь черепной коробки запустили пугливого мышонка.

— Не хочешь? Тогда я сам. — Ионыч перегнулся через сокольничего и Катю, потянулся к ручке дверцы. Посмотрел на Катеньку: девочка дрожала.

— Страшно? — спросил Ионыч почти ласково.

— Дяденька… — По Катенькиным щекам поползли слезы, похожие на брильянты.

Ионыч убрал руку, ухмыльнулся:

— Ну-с? Что-то сказать имеем?

Катенька вскинула голову и заговорила горячо, страстно:

— Не страшно, дяденька! Не боюсь я серых людей, только жалость к ним питаю! По глазам вижу: больно им, страшно, не причинят они мне вреда! — Девочка улыбнулась, открыто и искренне. Как тогда, когда кровь глотала. Ионыч вздрогнул.

— Смелая наша! — умилился сокольничий.

Ионыч разъярился. Распахнул дверь, ногой отпихнул серых, схватил девочку за воротник…

— Ионыч! — воскликнул сердобольный Федя. Ионыч гневно зыркнул на него, и сокольничий немедля умолк и отвернулся.

В кабину проник колючий мороз: подрал, поцарапал Катенькину кожу. Ионыч уставился на девочку. Катенька улыбалась.

— Боишься?

Она помотала головой:

— Нет, дяденька.

Шепча что-то под нос, шурша остатками ветхой одежды, к кабине двигались десятки серых. Катенька видела страшную боль в черных маслянистых глазах существ.

— Уверена? — спросил Ионыч.

— Не боюсь.

— Не боишься?

— Не боюсь, дяденька!

Ионыч вытолкал Катеньку наружу, поставил на снег, сжал сзади за плечи. Катеньку затрясло от холода. Серые приближались. Девочка разобрала шепот одного из них.

— Слава небу в тучах черных… слава небу в тучах черных…

— Ионыч! — Федя едва не рыдал.

— Заткнись!

Серый со шрамом на правой скуле остановился возле Катеньки. Замерзшие губы двигались со скрипом, как створки заржавевших железных ворот.

— Слава небу…

— Это стихи, дяденька? — спросила Катенька ласково.

Серый поднял руку и легонько хлопнул девочку по щеке. Рука у существа была холодная, сухая, словно бумажная. Черные глаза вдруг посерели. Снежинки падали серому на лицо и не таяли.

— Вы забыли продолжение? — стуча зубами от холода, спросила Катенька.

— …в тучах черных.

Серый замолчал. Провел пальцем по Катенькиной щеке, отдернул руку. Нелепо передернул плечами. Повернувшись к девочке боком, сделал шаг назад и провалился в снег — с головой. Только неглубокая черная ямка осталась. Из ямки с треском вылетели голубые искры, а потом и они исчезли.

Остальные мертвецы стали аккуратно обходить вездеход.

— Как это он… — прошептала Катенька. — Взял и растворился…

— В Пушкино идут, — пробормотал потрясенный Ионыч. Втащил девочку в кабину и захлопнул дверь.

— Ионыч… — промямлил Федя.

— Че?

— Ты видел?

— Чай, не слепой, — огрызнулся Ионыч. Он с опаской посмотрел на девочку: Катенька сидела с закрытыми глазами и не двигалась. На Катиных ресницах белели снежинки. Лицо ее побледнело, а царапины наоборот покраснели, словно налились клюквенным соком, стали уродливее.

— Ни разу не слыхал, чтоб серые так просто от добычи отказывались. Думал, конец нашей красавице…

— Ну конец-то ей не пришел бы, — заметил Ионыч. — Серые слабые, только если толпой навалятся что-то сделать могут… но даже в таком случае я б успел Катерину в кабину затащить и дверь закрыть. — Ионыч несильно толкнул девочку кулаком в плечо. — Слышишь, Катюха? Вытащил бы я тебя!

— Спасибо, дяденька… — прошептала Катенька.

— Шутил я так, — Ионыч завозился на месте, устраивая зад поудобнее. — Что, шуток не понимаете?

— Понимаем! — поспешно заверил сокольничий и укрыл Катю краешком своего одеяла. — Мы-то понимаем, Ионыч! А если кто не понимает, то он полный дурак, и в этом его проблема… — Федя вежливо захихикал.

Ионыч с раздражением наблюдал, как Федя укрывает девочку, но ничего не сказал.

— А что он шептал, Ионыч? — спросил сокольничий. — Что-то я не припомню, чтоб серые разговаривать умели…

— Они и не умеют практически. — Ионыч зевнул, обнял себя под шубой, чтоб согреться. — Обычно одну фразу помнят из прошлой жизни. Строчку из стишка или песенки какой-нибудь. Втемяшилась им в голову эта строчка — они ее и повторяют.

— Жуткое дело. — Федя покачал головой. — Что-то аж спать расхотелось. Может, тяпнем для успокоения нервов, Ионыч? У нас тут в бардачке водочка есть…

— А почему бы и не тяпнуть? — живо согласился Ионыч. — После пережитого страха алкоголь не помешает.

— И девочке нашей нальем! — заявил Федя. — Капельку, для сугреву.

— Обойдется, — зло бросил Ионыч. — Одеяла с нее вполне хватит. Даже много будет, пожалуй.

Катенька вздрогнула и открыла глаза. Слабыми ручонками схватилась за край одеяла, стащила с коленок, затолкала сокольничему под зад.

— Не надо мне одеяла, дяденьки, мне и так тепло!

— Правильно, — одобрительно прогудел Ионыч, подставляя жестяную кружку. Федя щедро плеснул ему водки. — Можешь ведь по-человечески себя вести, когда захочешь, Катюха!

— Я пытаюсь… — прошептала Катенька, отворачиваясь к окошку.

— Вздрогнули! — бодро произнес сокольничий.

— Пьем, — кивнул Ионыч. Они стукнулись кружками. Выпили, скривились, занюхали.

— А закусить есть чем?

— Вот, замерзшие полбуханки бородинского в бардачке…

— А консервы где?

— В кузове.

— Лезть неохота. Может, Катерину отправим? — Ионыч хохотнул. — Ты как, Катюха? Полезешь в кузов за хавчиком?

— Полезу, дяденька. — Девочка сжала кулачки. — Раз надо, значит, полезу.

— Ладно, сиди, околеешь еще — возиться потом с тобой. — Ионыч допил водку, кашлянул. Вгрызся в ломоть, который от холода стал будто пластилиновый.

— Водка греет, — заявил сокольничий, сводя зрачки к переносице. — Вот так-то вот…

— Палюбому, — грозно ответил Ионыч и приложился к бутылке.

— Че это ты?

— Горлышко дезинфекцирую, — заявил Ионыч и протянул бутылку сокольничему: — Ныряй с головой.

— Ладушки… — Лицо Феди растопила приторная улыбка; мелькнули желтоватые зубы, серебристая коронка. Сокольничий сделал добрый глоток и вернул пузырь Ионычу.

— Чета мы быстро как-то, — сказал Ионыч, терзая хлеб. — Факуфи.

— Шо?

— Тьфу… закуси, говорю!

Они закусили и выпили. А потом еще выпили и закусили. Нашли в аптечке заначку: полбутылки коньяка и тоже выпили. Хлеб закончился, и они непослушными пальцами собирали крошки с приборной панели и пихали их в рот. Ионыч проглотил последнюю крошку и уткнулся носом в панель. С присвистом захрапел. Федя, совсем обалдевший от алкоголя и духоты в кабине, некоторое время тупо водил пальцем по спидометру, а потом схватился за горло, кашлянул, надул щеки и, закрыв глаза, стал блевать — прямо на Катеньку. Облегчив желудок, он простонал что-то вроде «Красавица ты наша» и рухнул потрясенной девочке на плечо.

Глава седьмая

На рассвете Катенька выбралась из кабины. Cнежное поле щекотали розовые лучи восходящего солнца. Забыв о холоде, о въевшейся в одежду вони, о липких спутанных волосах, Катенька минуту или две любовалась восходом. Но вонь, ставшая ее постоянным невидимым спутником, быстро напомнила о себе. Катя, наклонилась, набрала полные пригоршни снега, натерла голову. Кое-как избавившись от засохшей блевотины, вытерла волосы грязной тряпкой, которую нашла в кабине на полу, поскорее натянула дырявую шапочку. Дрожа от холода и отвращения, сняла пальто и кое-как почистила его. На правом плече осталось большое темное пятно, но пальто и так выглядело отвратительно, поэтому Катенька решила не обращать на пятно внимания. Умыв снегом лицо, она принялась ходить вокруг вездехода и хлопать в ладоши. Постепенно согрелась. На юго-западе, у самого горизонта Катенька увидела серые камни — темные зубчики на фоне белесого неба. За Камнями располагается городок Пушкино, вспомнила Катенька отстраненно. Туда пошли серые. Девочка с горечью подумала, что их, наверно, уже всех перестреляли. А они ведь такие слабые, такие беззащитные…

Из кабины на карачках выполз Федя. Катенька подбежала к нему, помогла подняться. Взгляд у сокольничего был чумной. Он схватил Катеньку за плечо и жарко прошептал:

— Катька, я видел, что ты натворила прошлой ночью… полкабины заблевала, даже Ионычу на штанину попала…

Катенька вздрогнула, удивленно посмотрела на сокольничего.

Федя нелепо размахивал свободной рукой:

— Но ты не переживай! Я всё продумал! Скажем Ионычу, что ты от страха так обделалась. Что он сам виноват: нечего было тебя серым в лапы сувать!

Катенька сглотнула и прошептала:

— Нет, Ионыч не виноват… это я виновата… получается.

Она засмеялась:

— Я виновата! Что уж тут поделать…

— Лапушка ты наша, — просиял сердобольный сокольничий, схватил Катеньку за щеку и ласково потрепал. — Умочка!

— Спасибо, дядя Федя, — прошептала Катенька. — Что б я без вас делала…

Сокольничий сделал шаг к вездеходу, облокотился на дверцу, с какой-то исконно русской тоской уставился на тлеющий восход.

— Вот оно, светило, — прошептал Федя. — Поднимается из снега. Словно тайный град Китеж, что из озера Светлояр поднимется рано или поздно. И сейчас, кстати, можно увидеть маковки церквей в воде Светлояра, но только истинно верующим откроется тайный город… так и светило, не для всех оно… надо веровать, Катенька, и тогда в нашей жизни будет свет, много света!

Катенька мяла борт пальтишка, дергала обломанную перламутровую пуговицу.

— Дядя Федя…

— Да, лапушка?

Девочка вздохнула и решилась:

— Но ведь это не я, а вы… вы на меня… и на дядю Ионыча…

Сокольничий непонимающе смотрел на девочку.

Из кабины донесся рык Ионыча:

— Что за дерьмо тут? Что за… Федор, это ты, что ли, наблевал?!

Катенька втянула голову в плечи. Сокольничий повернулся и закричал:

— Нет, Ионыч, это Катенька! Сама призналась, что от страха так… мол, серых испугалась, вот желудок и не выдержал! — Федя повернулся к Катеньке и незаметно подмигнул. — Не вини ее, не нарочно она!

— Дрянь! — не своим голосом закричал Ионыч, выпрыгивая из кабины. — Убью!

— Да ладно тебе… — пробормотал Федя.

— Где она?! — закричал Ионыч, вращая красными с похмелья глазищами.

— Да вот… — Сокольничий показал пальцем на Катеньку. — Ты только сильно ее не наказывай, Ионыч, не нарочно ведь…

— Я ей покажу «не нарочно»! — взревел Ионыч. Словно дикий вепрь налетел он на Катеньку и отвесил ей могучую пощечину. Девочка зажмурилась. Ионыч хватил ее кулаком по плечу. Катя упала в снег и свернулась калачиком. Ионыч замахнулся ногой, целясь Катеньке в живот, но удар пришелся по рукам, которые девочка выставила вперед. Ионыч плюнул на Катеньку, проворчал что-то матерное и пошел оттирать блевотину со штанины.

Федя подошел к девочке, помог подняться. Катенька закашлялась. Посмотрела на руки: костяшки на пальцах были стесаны до крови.

— Ну что ж ты так, лапонька, — шептал жалостливый сокольничий. — Не волнуйся, и тебе как-нибудь удастся увидеть золотые купола Китеж-града, и ты искупаешься в лучах его славы…

— Не верю я в Китеж-град, дяденька. — Катенька робко улыбнулась разбитыми губами. — Мне мама давным-давно говорила, что это сказка для дяденек и тетенек, которые хотят сбежать от тягот жизни…

— Ничего-ничего, и сомневающиеся рано или поздно уверуют, — спокойно ответил сокольничий и подсадил Катеньку в кабину. — Там тряпочка где-то есть… приберись хорошенько, вытри всё, пока Ионыч не вернулся, ладушки?

— Хорошо, дяденька. — Катенька кивнула.

— Умничка, — сказал Федя, развернулся и расстегнул ширинку.

Стал писать букву «Ф» на снегу.

Глава восьмая

У Камней паслось стадо снежных туров.

Подросток в унтах и пушистой шубе следил за травоядными животинами. У ног хлопца сидел крупный белый пес — полосатый язык наружу. Собака с подозрением наблюдала за чужаками. Ионыч затруднился определить породу собаки, но решил, что это неважно — главное, псина здоровая и опасная да еще и с острыми костяными рогами на лысой макушке. Снежные туры бродили кругами вокруг подростка и его пса. Пухлыми красными отростками они всасывали в могучие мохнатые тела серую травку, росшую у подножия теплых камней, — зачастую вместе с корнями.

Федя остановил вездеход в тени высокого треугольного камня, вышел. Ионыч вытолкал из кабины Катеньку и вылез сам. Развязным шагом подошли к пастуху.

— Где Пяткин? — спросил Ионыч строго.

— Я — Пяткин, — сказал хлопец, рукавом вытирая сопливый нос.

— Марик, ты? Я ж тебя махонького знал! — Ионыч всплеснул руками и похлопал мальчика по плечу. — Вырос сорванец! Радость-то какая!

— Я вас помню, — буркнул Марик, поглаживая рычащего пса по голове. — У вас ферма возле Лермонтовки.

— Да-да! — воскликнул Ионыч, с тревогой поглядывая на собаку. — А дедушка твой где?

— Простудился деда, — сказал Марик. — Дома сидит.

— Мой старый друг Пяткин. — Ионыч покачал головой. — Заболел… беда-то какая!

— Никакой он вам не друг, — заявил Марик. — Вы у деда триста рубликов два года назад в долг на неделю брали, до сих пор не вернули.

— Вот как раз и отдам должок! — нашелся Ионыч. — Верну и мгновенно удалюсь, чтоб зря старика Пяткина не тревожить…

— Не удалитесь, — сказал Марик. — Сами знаете.

Они как по команде посмотрели на восток. Небо на востоке потемнело, клубилось, щедро сыпало жгучими синими искрами.

— Через час бурю сюда принесет, — буркнул Марик. — Пару полных суток из дома носу не высунешь — окатит, снесет.

— Эх… — пробормотал Ионыч.

Федя и Катенька молча стояли в стороне. Девочка смотрела на Марика и завидовала ему: на мальчишке была чистая теплая одежда, на лице — ни следа побоев. К тому же с ним рядом находился замечательный белый пес, с которым у Марика наверняка очень теплые отношения, а Катенькина Мурка осталась дома, голодная и одинокая. Девочка заволновалась; хотела даже попросить Ионыча повернуть обратно, чтоб забрать кошку, но побоялась обеспокоить дядю — он столько пережил, вдруг сердце не выдержит? — и промолчала.

— Садитесь в вездеход, — решил, наконец, Марик. — И тихонько езжайте за нами… Балык, ачу!

Пес помчался вперед.

— Что еще за «ачу»? — шепнул Ионыч Феде.

Сокольничий пожал плечами:

— Какой-то местный диалект. Село, что с них взять!

— Идиоты деревенские! — заключил Ионыч и хохотнул. — Быдло!

Ионыч, Федя и Катенька залезли в вездеход. Сокольничий завел мотор. Стадо двинулось вперед, широкими утиными лапами вминая снег в податливый серозем. Марик подгонял туров гортанными выкриками, пес Балык носился по полю, как лохматая комета, и громким кашляющим лаем возвращал отбившихся животных в стадо.

Ионыч сказал:

— Не доверяю я этому Марику. Как бы ни сдал.

— Прав ты, Ионыч. — Сокольничий вздохнул. — В наше жестокое время никому доверять нельзя.

— Деда его помню, — сказал Ионыч. — Тот еще черт, хитрый. До сих пор о долге помнит и внуку напоминает, ишь ты.

— Им только деньги подавай, — сокрушенно покачал головой Федя. — Буржуи недоделанные.

— Стадо-то какое! Смотри, Федя: голов двести будет, зуб даю. Богач этот Пяткин.

— Богач, а триста рублей взад требует, собака мелочная.

— Верну я ему рубли, — буркнул Ионыч, — ничего не поделаешь. Пусть подавится, пес шелудивый.

— Если бы не ураган, — вздохнул Федя.

— Если бы не ураган, к вечеру были бы в Пушкино. И триста рубликов сохранили бы.

Ионыч достал из-за пазухи фляжку с самогоном, приложился. Бросил взгляд на притихшую Катеньку, со злостью бросил:

— А ты чего молчишь, вертихвостка?

— Просто… — прошептала Катенька.

— Че, оголец понравился? — Ионыч захохотал. — Втюрилась в свиненка?

Катенька вспыхнула, отвернулась.

— Глупости говорите, дяденька.

— Покраснела голуба наша! — по-доброму засмеялся Федя. — Стесняется!

— Выпорю, перестанет стесняться, — пообещал Ионыч, раздражаясь. — Или тяжелой работой нагружу, чтоб стесняться некогда было. А то совсем обленилась, коза драная.

Вездеход приблизился к ферме. Мальчик погнал стадо к круглому длинному зданию, похожему на самолетный ангар. Здание это было теплицей, где снежные туры — полуживотные-полурастения — во время бури закапываются в землю, распускаются и превращаются в подобие пальмы с белой лохматой кроной и красным мясным стволом с пульсирующими синими венами.

Вездеход свернул налево к окруженному полукругом камней двухэтажному дому с множеством пристроек и башенок.

— Хорошо устроился, — заметил Ионыч с завистью. — Прямо у теплых камней дом отгрохал. Не дом, а дворец! У него там, небось, в самый лютый мороз жарко как в печке.

— А что, от камней, правда, тепло исходит? — спросила любопытная Катенька.

— Нечего глупые вопросы задавать, — буркнул Ионыч. — Понятное дело, исходит. Халявный энергоноситель, камни эти.

Вездеход медленно въехал в гараж.

Ионыч приказал:

— О том, что случилось, ни слова. Едем, мол, в Пушкино, Катьку в школу устраивать. Катерина, поняла?

— Поняла, дяденька.

— Вот и отлично. Выходим.

Они оставили вездеход в глубине гаража, между ящиками с охотничьим инвентарем и канистрами мазута и побрели к выходу. У ворот их ждал крепкий небритый мужчина в унтах, как у Марика, в длинной белой шубе с прорезиненным меховым капюшоном. Нижняя часть лица мужчины была замотана шерстяным шарфом.

— Пяткин, старый друг! — радостно закричал Ионыч. — Давно не виделись, приятель!

— Давненько, — согласился Пяткин. Голос из-под шарфа звучал глухо, как из глубокой ямы. — Ты, я слышал, должок, наконец, решил вернуть.

— Со мной твои рублики, — кивнул Ионыч, хлопая Пяткина по плечу. — Давно хотел возвратить, да дел было невпроворот. А тут Катьку наметили в школу отдать — довольно неучем расти — поехали в Пушкино, да к тебе по пути заглянули. Дай, думаю, навещу старого товарища и долг заодно верну, а то стыдно уже задерживать. Хотя ты, конечно, не скупердяй, ты у нас человек широкой души, из-за мелочи переживать не станешь, да только разве могу я спокойным оставаться, когда неоплаченный долг на сердце тяжким грузом висит!

Пяткин мельком посмотрел на Катеньку. Девочка улыбнулась и поклонилась ему. Пяткин взглянул на Федю:

— Друг твой?

— Друг, — представился сокольничий, протягивая Пяткину мозолистую руку. — Зовут Федя. По профессии сокольничий.

— Ну, здравствуй, сокольничий Федя. — Пяткин пожал сокольничему руку, еще раз оглядел компанию и сказал: — Что ж, раз такое дело, пожалуйте в дом, бурю переждете. Через полчаса тут форменное светопреставление начнется.

Глава девятая

Катенька уселась прямо на пол, на белоснежный ковер турьей шерсти. Ковер был теплый и мягкий. Девочка испытала чувство, похожее на счастье. Марик подвинул ей деревянную табуретку.

— Чего на пол-то села? На табуретку, блин, садись.

— Хорошо, дяденька. — Девочка испуганно подскочила и присела на краешек табуретки.

— Деда сказал за тобой приглядывать. Этим и займусь.

— Я буду вас слушаться, дяденька.

— Какой я тебе дяденька? — Марик возмущенно цыкнул. — Ты это оставь! Тебе скока лет?

— Двенадцать.

— Ну а мне четырнадцать. Тоже мне разница, блин!

— Цельных два года! — Катенька выпучила глазенки. — Невообразимая пропасть лет!

Марик почесал в затылке:

— Это оно, конечно, верно, пропасть, но не настока пропасть, чтоб меня дяденькой величать! Так что можешь не величать, — великодушно разрешил он.

Катенька потупилась и украдкой посмотрела на письменный стол, придвинутый к самой стене. У стола было множество ящичков. На столе стоял компутер. По широкоформатному видеоящику вальяжно ползли выпуклые разноцветные полосы.

— Че, нравится? — спросил Марик. — Деда мне компутер в самом Есенине покупал, у тамошних барыг. Со встроенным видеотузом, между прочим! — похвастался он.

— Очень красивый компутер, — сказала Катенька. — А для чего он? Неужто для показывания успокоительных цветных полосок?

Марик плюхнулся в вертящееся кресло возле стола и задумчиво посмотрел на Катеньку.

— Чтоб ты знала, это не простые полоски, а экранохранитель: благодаря ему видеоящик в простое не портится; от постоянной картинки точкели выпаливаются. Вот так: пш-ш! — Марик взмахнул руками, живо изображая, как выпаливаются точкели. — И выпалилась нафиг. Ты что, никогда компутера не видела?

— Я видела наш дом, — сказала Катенька. — Дом на холме и много снега вокруг, сугробы, которые в метель вырастают выше крыши, а еще видела колодец, в котором вода никогда не замерзает, а по ночам жалобно воет Маленький Мертвец; хотя дядя Ионыч говорит, что никакого Маленького Мертвеца нет, сказки это, мол. Еще я видела гараж, серый, пыльный, я вытирала пыль раз в три дня, но он всё равно оставался пыльным и серым, пыль словно вырастала из стен, и еще я видела круглый каток за домом. Дядя Федя часто катался на конечках, а я смотрела, как он катается, как у него это ловко выходит, и тоже мечтала покататься, но дядя Ионыч не разрешал, и было обидно, но справедливо: ведь дядя Ионыч многое пережил и имеет право указывать, что делать можно, а что — нельзя.

— А че…

Марик локтем случайно задел пластмассовый стакан с карандашами. Карандаши посыпались на пол. Катенька слетела с табуретки, кинулась их подбирать. Марик взял девочку за локоть, заставил подняться.

— Ты че это? Ты же не служанка. Я сам соберу…

— Простите, дяденька! — Катенька протянула карандаши Марику. — Это я виновата, я обычно так много не говорю, но иногда на меня находит, тараторю и тараторю, и вот на этот раз из-за моего тараторства вы уронили карандаши… — Катенька понурилась. Марик взял карандаши, поставил в стакан. Посмотрел внимательно на Катеньку. На царапины, засохшую на лице грязь и слипшиеся жирные волосы. И судя по всему, пришел к какому-то важному решению.

— Ты это… — сказал он, кусая губы, и выпалил: — Может, блин, душ примешь?

Катенька вскинула голову.

— Душ?

— Только не думай, что я так говорю потому, что от тебя воня… тьфу, блин! — Марик сконфузился. — Прости, блин, я нечаянно брякнул. От тебя совершенно не воняет, это неправда.

— Воняет?

— Говорю же, это неправда! — Марик отвернулся. — Ну разве что самый чуток.

Катенька спросила, с самым невинным видом сложив ладошки в ковшик:

— А что такое «душ», дяденька?

Марик почесал затылок. Катенька напоминала ему недоброе новогоднее чудо: словно под праздничной елкой наутро вместо подарка обнаруживаешь мертвеца. Марик чувствовал, как в нем растет животное желание избавиться от нее или, коли не получается избавиться, хотя бы отмыть и залечить раны: привести мертвеца в товарный, так сказать, вид. Лишь бы не видеть этих добрых, глупых, мертвых глаз, окруженных толстыми кругами въевшейся грязи, этих бледных щек и худой немытой шеи.

Мальчик взял девочку за руку и отвел к двери в ванную комнату, что дальше по коридору. В самый последний момент вспомнил что-то, буркнул: «Погоди, я сейчас» — и убежал, шлепая босыми ступнями по теплому деревянному полу. Катенька послушно замерла у двери. Девочка втягивала в себя аромат сосны, идущий от стен, и запах горячего вина с корицей, которое подогревали внизу. Еще ни разу в жизни Катенька не была в таком чудесном месте. Она догадывалась, что скоро покинет этот дом, и скорее всего навсегда. Поэтому она вбирала в себя запахи и звуки каждой клеткой, пыталась запомнить всё, самую мельчайшую мелочь, хотя и понимала, что воспоминания очень скоро выветрятся из головы; а может, их выбьет Ионыч, рука у него тяжелая: по одному уху ударит, из другого уха воспоминания и вывалятся.

Вернулся Марик. Вручил Катеньке свернутую в тугой рулон одежду: спортивные штаны, футболку, шерстяные носки и вязаный свитер.

— Это мои старые вещи. Они ношеные, но хорошие и чистые. Я из них уже вырос, а тебе будут как раз.

— Спасибо, дяденька.

— Да не дяденька я, блин. Че непонятного-то?

Катенька смотрела на Марика с обожанием: так смотрит маленький ребенок на новую игрушку, прежде чем сломать ее. Марик покраснел и буркнул, отвернувшись:

— Ну, иди.

— Спасибо, — повторила Катенька. — А как принимают в душ?

— Не «в душ», а душ, — поправил Марик.

— Душ, — послушно повторила Катенька.

— Ванная у вас там на ферме была?

— Была.

— Краны, блин, были?

Катенька прошептала:

— Были. Ржавые, но добротные.

— Это как?

Катенька потупилась:

— Так говорил дядя Ионыч. «Добротные краны», говорил. «Но ржавые», говорил. «Пшла вон», говорил еще.

— Ладно. Душ — это такой, блин, кран с гибким шлангом. Шланг можно поднять над головой и при хорошем прицеливании полить себя сверху.

— Один кран всё время отваливался, и дядя Ионыч заставлял меня вкручивать его на место, — вспомнила Катенька. — И замазывать алебастром. У меня от алебастра сыпь на руках была; но это ничего-ничего.

— Чего «ничего»? — Марик изумленно уставился на девочку.

— Труба под ванной забивалась вонючей жижей, я снимала трубу и чистила. Жижей она забивалась потому, что дядя Ионыч часто сбрасывал объедки прямо в ванну, а кошка Мурка…

— Катя, ты решила рассказать мне о всех своих бедах сразу? — тихо спросил Марик.

— Под-нять шланг над го-ло-вой и при хо-ро-шем при-це-ли-ва-ни-и по-лить се-бя свер-ху, — произнесла по слогам девочка. — Я поняла, дяденька!

— Да не дяденька я, — буркнул хлопец.

— Простите, дяденька. — Катенька поклонилась Марику и вошла в ванную комнату. Мальчишка потоптался перед дверью и побрел к себе.

Катенька вышла через полчаса, свежая, чистая, в новой одежде. Постучалась к Марику. Мальчишка открыл сразу, будто ждал за дверью.

— Не надо стучать, блин… — пробормотал. — Для тебя — не заперто.

— Я свою одежду постирала, — обрадованно провозгласила Катенька. — Где можно посушить?

Марик улыбнулся:

— Бли-и-ин: у тебя волосы, оказывается, русые. А выглядели черными.

Катенька непонимающе смотрела на него.

— Волосы куда оказываются?

— М-м… — пробормотал Марик. Смутился, забрал у девочки мокрую одежду.

— Я отнесу в сушилку. А ты заходи пока в комнату: я скоро вернусь.

— Вы далеко, дяденька?

— Я быстро.

Катя сложила ладошки в ковшик:

— Я буду молиться за вас!

Марик убежал. Катенька зашла в комнату, остановилась возле компутера. Из звучалок компутера лилась странная мелодия. Катенька никогда не слышала ничего подобного. Она закрыла глаза и постаралась запомнить мелодию. Мелодия не запоминалась. Она существовала в Катенькиной голове, пока звучала. Как только она закончилась, Катенька тут же забыла ее. Помнила только что-то приятное и едва уловимое, как сквознячок в напоенной алкогольным духом комнате или как уголок пухового одеяла в промерзшей кабине вездехода.

— Ах, — сказала Катенька. — Тут так прекрасно: как бы я хотела жить в этом доме! — Она понурилась. — Как жаль, что дядя Ионыч скоро захочет уехать, а перед уездом совершит что-то ужасное. — Она схватилась за голову. — Должна ли я предупредить дядю Марика и дедушку Пяткина? Но вдруг я предупрежу, а ничего и не должно было случиться и потому не случится; получается, я наведу черную сплетню на дядю Ионыча, а ведь ему и так в жизни тяжело пришлось! Разве имею я право привносить в суровую жизнь дяденьки еще одно суровое испытание? Не знаю, не знаю! — Она сжала виски. — Туман в голове, пропасть, темнота, и ширится она, и ширится, а я не знаю, что мне делать; не знаю, кто я и зачем и что происходит тоже не знаю…

Глава десятая

Марик пробегал мимо двери в гостиную, где у камина за кружкой горячего красного вина с корицей собрались дед, Ионыч и Федя. Услышал визгливый голос Ионыча:

— А что если твой внук на мою девку полезет?

— То есть как это — полезет? — удивился дед.

— Дык возраст у него подходящий, да и Катерина — девка хоть куда. — Ионыч сложил большой и указательный палец левой руки в кружок и, похотливо ухмыляясь, потыкал в кружок указательным пальцем правой руки. — И он ее тудом-сюдом! — Ионыч захохотал, довольный своей шуткой.

— Хоть и тяжко это признавать, но молодежь в наше время распущенная пошла. — Сокольничий горько вздохнул. — Прав ты, Ионыч, ох как прав…

— Ты плохо думаешь о моем внуке, почтенный, — сухо ответил дед. — Он девочку и пальцем не тронет.

Ионыч смиренно склонил голову:

— Придется поверить тебе, почтенный Пяткин; если тебе не верить, то кому вообще можно верить?

— В бога надо верить! — заявил Федя. — В священный Китеж-град! Тогда и горести уйдут; вера дух укрепляет, как ничто другое.

— Заткнись, Федор, — бросил Ионыч и впился зубами в горький шоколад.

— Не ссорьтесь, господа, — кротко попросил дед.

Ионыч заржал.

«Вот так свинья», — подумал Марик. Он едва сдержался, чтоб не войти в столовую и не высказать Ионычу всё, что он о нем думает. Марик даже схватился за дверную ручку, но повернуть так и не решился. Постоял пару секунд и пошел дальше, в пустой злобе сжав зубы.

Невдалеке, снаружи что-то громко хлопнуло; Марик аж подскочил. Тут же и рассмеялся над своим необоснованным страхом.

— Меньше, блин, всякие глупости думать надо! — сказал вслух.

— Это точно, — ответили из темноты скрипучим голосом: с Мариком будто дерево заговорило. — Меньше думай, больше ешь.

Марик вздрогнул:

— Кто это там?

— Это я там, а зовут меня Маленький Мертвец.

Мальчишка прижался к стене и выдавил:

— Что еще за Маленький Мертвец?

— Тот, про которого тебе Катенька рассказывала; который в колодце живет.

— А что ты тут делаешь? — Марик едва сдерживался, чтоб не застучать зубами — событие, по его мнению, с трудом вписывалось в знакомую реальность дедова дома.

— Невидимое платье шью, — сказал Маленький Мертвец. — Для Катенькиного неслучившегося бала.

— Платье?

— И хрустальные туфельки мастерю. — Маленький Мертвец вздохнул — словно дверью скрипнул. — Вот только умения не хватает: неровные туфельки выходят, с хрустальными заусеницами.

Марик набрался смелости и подошел к шкафу, из-под которого доносился голос. Постоял, собираясь с духом. Лег на живот, заглянул под шкаф: пыль и больше ничего. Хотя нет, постойте: в дальнем углу что-то темнеет, какая-то объемная бесформенная тень.

— Маленький Мертвец, это вы? — позвал Марик.

Маленький Мертвец не ответил. Марик сунул руку под шкаф и дотронулся пальцем до тени: холодная, металлическая. Он залез под шкаф с головой и вытащил старую игрушечную машинку с отвалившимися колесиками. Вот так тень! Не похоже на Маленького Мертвеца.

— Померещилось, блин, — прошептал Марик, откладывая игрушку на полку. — Впрочем, во время бури и не такое случается, — успокоил он себя. — Помнится, как-то тур из ангара выбрался и замерз, в сплошную ледышку превратился; так мертвецы его в качестве детской горки использовали, катались. Вот тогда жуть была, а это разве жуть? Это глюк, а не жуть.

Более не задерживаясь, Марик бегом отнес Катенькины вещи в сушилку и вернулся в свою комнату.

— Тук-тук. Я тут.

Катенька вздрогнула и обернулась.

— Отнес, блин, — буркнул Марик. Подошел к компутеру, стараясь держаться подальше от девочки, — он еще помнил нелепое предположение Ионыча — и спросил: — Нравится музыка?

— Очень нравится, дяденька.

Марик вздохнул:

— Это мне друзья по сети прислали. Очень старая музыка. Классический русский рок. Ты, наверно, не знаешь, что это такое…

Но Катенька знала и поспешила обрадовать Марика:

— Я знаю! Дядя Ионыч играл на гитаре старую музыку. Он говорил, что это классический русский рок.

— Серьезно?

Катенька тонко запела:

— «Я пытался уйти от охотников на мертвецов… я брал острую бритву и правил твой нос… моя жертвааааа… жертвааааааа моя…» Это припев, — объяснила Катенька. — Он повторяется несколько раз, для усиления смысла песни. Правда, смысла я не поняла, — призналась девочка, — но песня всё равно нравится: пусть и без смысла.

— Это Желтый Наутилус или как-то так, — сказал Марик. — Очень старая и жестокая песня, деду она не нравится, а мне — да. Мне кажется, блин, что она о наших серых. Я как-то видел, как мертвяк осколком стекла отрезал… — Марик осекся, виновато посмотрел на девочку. — Тебе это неинтересно, наверно. Мы-то к Снежной Пустыне близко, серые часто попадаются, привыкли к их выходкам. А у вас там, возле Лермонтовки, мертвяков, говорят, вообще нет. Цивилизация!

— Нет. — Катенька кивнула.

— Смотри, у меня Желтого Наутилуса много, тоже по сети переслали…

— А как это — «переслали по сети»? — спросила Катенька.

— Ну мой компутер соединен с другими компутерами посредством проводов и беспроводных сигналов в одну огромаднейшую компутерную сеть. И по этой сети можно пересылать друг другу что угодно: музыку, запахи, игрушки, осязательные эффекты, видюшки с приколами. А можно просто болтать.

— Ты можешь разговаривать с другими людьми через эту штуку? — удивилась Катенька. — Вот так чудо!

— Да какое там чудо, блин! Вот, смотри… — Марик нажал на кнопкодавке пару клавиш. В видеоящике появилось белое окошко в зеленой рамке. Внутри окошка располагалась колонка, состоявшая из разнообразных имен и кличек. — Видишь? Моя знакомая Drakonitsa в сети. Она из Лермонтовки: твоя соседка, считай. Хорошая, блин, девчонка, хоть и заносчивая чутка. Если хочешь, можем с ней поболтать.

— У нее такое странное имя?

— Это не имя, а ложноним. На самом деле ее зовут Оля Тер-Молодцова.

— Оля, — прошептала Катенька, до крови кусая мизинец. — Я запомню. Это, наверно, важно.

— Ну не так уж и важно, — пробормотал Марик. — А если начистоту, то совсем неважно: вся эта болтовня в сети бессмысленна. — Он нажал кнопку:

— Олька? Ты тут?

— Марик! — Катенька вздрогнула и обернулась, пытаясь понять, где прячется неизвестная девочка, голос которой она только что услышала. Но вот что удивительно: рядом не было никаких девочек!

Не сразу Катенька сообразила, что голос идет из звучалок компутера. Компутер каким-то непостижимым магическим образом превратил голос неизвестной девочки в разумное радио, которое не только произносит слова, но и может в прямом эфире отвечать на вопросы.

— Марик, братишко! Че да как? — воскликнула Drakonitsa.

— Намано всё. — Марик усмехнулся. — Вот, показываю знакомой сетку.

— Знакомой? Че за знакомая, почему я как всегда не в курсах? Ну-ка, знакомая, прояви себя!

— Здравствуйте, — вежливо поздоровалась Катенька с девчачьим радио. — Меня зовут Катя.

Drakonitsa захохотала:

— Приветище, подружко!

— Че да как, Олька? — спросил Марик. — И ваще?

— А че ты интересуешься?

— Да, блин, интересно.

— А че я должна отвечать?

— Да ни че!

— А че ты такой дерзкий?

— А вот так!

— И че?

— Вот че!

— Ха-ха!

— Че «хе-хе»?!

— Нихехе! Нихехе!

У Катеньки голова пошла кругом: она совершенно не понимала, о чем говорят Марик и Drakonitsa. Видимо, подумала Катенька, их речи слишком умны для меня; подожду, может, перейдут на язык попроще.

— У нас тут буря, — сказала, наконец, Drakonitsa. — Родаки сидят у телеящика и трясутся от страха, как трусливые мохноклюи. — Она захохотала. — А мне пофигу! Если захочу, паду гулять по крышам, как кошко! И никто меня не остановит, если че!

Марик бросил взгляд на зарешеченное окошко, расположенное под потолком. Снежная буря лепила на стекло символы новой власти — хаотичной власти разбушевавшейся стихии. Среди снежинок вспыхивали и гасли злые синие искры.

— Я б на твоем месте не стал выходить из дома, — сказал Марик. — В такую погоду даже я не рискну — в клочки порвет.

— Ну да, как я забыла про нашего смелого погонщика туров! — Drakonitsa захохотала. — Если ты не падешь, то никто не падет! Куда мне до тебя, п-п-плин!

— Зря ты, Олька, — мягко сказал Марик. — Я ж о тебе забочусь, а ниче-то там.

— Лана, сорьки, — буркнула Drakonitsa. — Я с родителями погавкалась, че-то настроение нулевое… не хотела тя обидеть, Маричек, прости засранку.

— Да ниче.

— А откуда твое подружко взялось? Эй, Катюха, ты откудова такая правильная на Марикову голову свалилась?

Катенька понурилась.

— Не доставай ее, Олька, — поспешно вмешался Марик. — Она жила на ферме возле Лермонтовки, всего боится.

— Ферма? — Drakonitsa задумалась. — Цыплячья, штоле? Че за ферма, почему я как всегда не в курсах?

— Большой серый дом, — прошептала Катенька. — Из северного окна видно черные пятна на горизонте, черные линии и холодные черные огни.

Она обняла себя за плечи:

— Наверно, это и есть Лермонтовка.

Drakonitsa долго молчала.

— Как-то ты странно говоришь, будто не по-русски или чё там, — настороженно сказала она. — А че, ты в Лермонтовке ни разу не была или чё?

— Нет.

— А чё так? Там же, наверно, час езды на драндуплете. Или даже меньше. Или че?

Катенька молчала.

— Але, гараж!

— Олька! — Марик нахмурился. — Девчонка черт знает скока жила без общения. Не доставай ее.

— Тоже мне, прынц на белом коне! — Drakonitsa фыркнула. — Ферма на севере… — Она постучала пальцами. — Чета я слышала недавно про ферму на севере или че там… не знаю тока про твою или че ваще… в новостях чета было. Ща вспомн…

Что-то загремело неподалеку, ударило по ушам ватными молотками и резко стихло — будто радио выключили.

Drakonitsa замолчала.

— Ну вот и всё, — грустно сказал Марик, нажимая клавиши. Катеньке показалось, что кнопкодавка вместе с громом испустила свой маленький пластмассовый дух.

— Случилось что-то ужасное, дяденька? — испуганно спросила девочка.

Марик улыбнулся:

— Ничего особенно ужасного. Буря, блин. Снег вспучило где-то у Камней из-за перепада температур. Искры метров на сто вверх поднялись и зафигачили радиоволны или че там; несколько часов доступа в сеть не будет.

— Очень жалко, — прошептала Катенька. — Мне понравилось слышать голос тетеньки.

— Да какой, блин, тетеньки? — Марик раздраженно ударил манипуляшкой по столешнице. — Ты чего, блин, несешь? Она твоя ровесница, может, чутка старше. Кто тебя научил так говорить? Этот твой грязный турище… как его там… Ионыч?

Катенька покраснела:

— Не говори так про дядю Ионыча! — Ее глаза засверкали ярче драгоценных каменьев. — Ты ничего не знаешь о нем! Дяденька хороший, заботится обо мне!

Марик долго смотрел на девочку, удивленный произошедшей с ней переменой: казалось, еще немного, и она кинется на него с кулаками.

— Ладно, — сказал Марик. — Прости или чё там.

Катенька опустила руки. Марик коснулся ее щеки кончиком пальца. Девочка вздрогнула. Марик провел пальцем по свежей царапине:

— Это тоже твой «хороший дяденька» сделал? — спросил.

Катенька оттолкнула руку:

— Тебе-то какое дело? Али ты мой брат?

— Ты — моя гостья, — сказал Марик. — Гостья, она как родственник. Даже роднее. Так что ты теперь моя сестренка. А если сестренке кто-то или что-то, блин, угрожает, я хочу знать, что именно — чтоб помочь.

Катя отвернулась:

— Я упала, Марик. Упала и ударилась об стену, вот и весь сказ.

— По крайней мере, ты не назвала меня дядей, — заметил Марик. — А про Ионыча мой дед как-то рассказывал. Говорил, он взял из приюта девочку, но не для того, чтоб заботиться, а чтоб она работала у него по дому. Еду готовила, прибиралась и так далее. Такой вот он человек.

Катенька промолчала.

— Еще дед говорил, что девочку хотели забрать обратно в приют, но Ионыч каждый раз откупался от инспекторов посредством самогонной взятки. А еще, блин…

— Замолчи! — Катенька замахнулась.

Замерла на секундочку.

Ударила — звонко, отрывисто.

Марик удивленно потрогал щеку. Катенька сидела рядом, склонив голову, и била себя по руке:

— Плохая, плохая! Что ты натворила, мерзавка такая? — Она заплакала.

— Кать, да ладно тебе, не изводись…

Катенька вздрогнула, медленно сползла со стула на пол и упала перед мальчишкой на тощие коленки.

— Простите, дяденька. Ради всего святого, простите. Иначе я и не знаю, что делать: со скалы в пропасть разве что, да и на том свете покоя, наверно, уже не найду.

— Ты чего? — Марик схватил ее под мышки. — Вставай, не дури! Это я виноват, идиот, наболтал лишнего… это ты меня, блин, прости, Катька…

— Каюсь, дяденька. Я виноватая и нет мне теперь прощенья… проклята я теперь!

— Перестань сейчас же! — Марик приподнял Катеньку, оттащил к креслу, усадил. Катенька упала в кресло, как тряпичная кукла, нелепо раскинула руки. Пустыми глазами уставилась мимо Марика:

— Простите, дяденька…

— Катя… — пробормотал испуганный Марик. Ткнул девочку пальцем в плечо. — Ты чего? Че случилось-то? Ты это… очнись… и не надо извиняться. Честное слово, блин, не надо!

Катя закрыла глаза, будто уснула. Вздрогнула и слабым голосом попросила:

— Простите, дяденька…

Марик засуетился. Открыл шкаф, порылся в аптечке, но ничего кроме бинтов и йода не нашел. Бросился к двери:

— Катя, погоди, я быстро!

Он открыл дверь и чуть не закричал от страха, уткнувшись в выпирающий живот высокой темной фигуры, от которой пахло вином и специями. «Ионыч!» — мелькнуло в голове у Марика. Но это был дедушка. Выглядел он встревоженным. На поясе у деда висела кобура с пистолетом.

— Деда… — прошептал Марик. — Деда, ты чего?

Дед посмотрел в глубь комнаты. Марик проследил его взгляд, вспыхнул и умоляюще зашептал:

— Деда, я ничего… ничего такого ей не сделал, вот те крест… и не собирался, ей-богу!

Дед положил руку мальчику на плечо:

— Успокойся, внук. Я знаю. Ты девочку обижать не станешь.

— Я глупостей наговорил, и ей стало плохо. Тут моя вина, признаю.

— Всё будет в порядке, — сказал дед ласково.

— А чё ты с пистолетом, деда?

— На всякий случай, — бросил старик Пяткин.

Повернулся к девочке:

— Катенька, ты как?

— Спасибо, дедушка, мне уже лучше.

Марик отрывисто выдохнул, резко обернулся. Катенька сидела в кресле, вытянувшись как струнка, бледная, но с живым блеском в глазах, с легким румянцем, быстро возвращающимся к впалым щекам.

Дед подошел к Катеньке, погладил по голове. Девочка потянулась за сухой и теплой морщинистой рукой, словно котенок. Марику почудилось, что она мурлычет.

— Сложно тебе пришлось, кроха, — ласково сказал дед. — Ну ничего: думаю, скоро всё образуется. Есть у меня знакомый инспектор по делам несовершеннолетних, честнейший человек, вот такой! — Он показал Катеньке большой палец. — Не какой-нибудь проходимец. Уж я за тебя похлопочу, будь уверена.

— Деда, а где эти… — Марик уставился на пистолет. — Неужели ты их…

— Не говори глупостей! — грубо приказал дед и чихнул. Достал платок, смачно высморкался и прогундосил: — Почтенный Ионыч с другом Федором пошли спать в комнату для гостей. Кажется, они немного перебрали вина.

Марик скривился.

— Как бы ни было, они наши гости, — сказал дед. — Так что будь добр, учись сдерживать эмоции.

— Прости, деда, — прошептал Марик.

— Девочка переночует с тобой в комнате, — сказал дед, кашляя в шарф. — Надеюсь на твое благоразумие.

— Конечно, деда.

— Запрись на ночь, — подумав, сказал дед. — И никому не открывай, кроме меня. Понял? Что бы ни стряслось, никому не открывай. В случае чего, свяжись с кем-нибудь по сети, пусть вызовут милицию.

— Связи с сетью нет, деда. Буря.

— Тогда будем уповать, что ночь пройдет гладко.

— Ты считаешь, что они… — прошептал Марик, косясь на девочку.

— Я ничего не считаю, — бросил дед, прижимая платок к покрасневшему носу. — Но с такими людьми надо держать ухо востро. — Он наклонился к Марику и сказал очень тихо, чтоб Катенька не услышала: — Ты сам видел, во что они превратили несчастного ребенка. Если до крайности дойдет, разрешаю воспользоваться пистолетом, который лежит у тебя в нижнем ящике стола. Но это только в самом крайнем случае. В самом, слышишь! Ради игры вздумаешь с огнестрелом побегать — вздую. Понял, внук?

Марик кивнул:

— Конечно, деда. Я не подведу.

— Вот и умница.

Дед перешагнул порог.

Замер. Обернулся.

— Спокойной ночи, ребята, — сказал ласково.

— Дяденька! — Катенька подбежала к двери, остановилась, не зная, как выразить словами спутанные мысли. Помяла край футболки в кулаке и прошептала, пряча глаза:

— Дядя Ионыч хороший. Заботится обо мне. — Она радостно вскинула голову. — А дядя Федя как-то купил мне альбом и акварельные краски, и я рисовала картинки, но дядя Ионыч увидел альбом и… — Катенька опустила голову и выдавила: — Дядя Ионыч хороший.

— Конечно, кроха, — нежно сказал дед, погладил Катеньку по голове и вышел. Марик подошел к двери и закрыл на засов. Заныли половицы под дедовыми ногами. Потом дед ступил на лестницу. Марик и Катенька стояли и слушали, как Пяткин грузно спускается по скрипучим ступенькам и иногда сморкается в платок, и Марик подумал, что дедушка уже очень старый. Крепкий, но старый, и ему недолго осталось жить, и скоро Марик останется совсем один, если не считать осточертевших туров и старого пса Балыка — как он там, кстати? А как туры? Вдруг испуганное непогодой животное выкопается из земли и поднимет кого-нибудь из собратьев на рога? А если… Марик помотал головой, прогоняя скверные мысли, и преувеличенно бодро произнес:

— Не волнуйся, всё будет хорошо!

— Хорошо, дяденька.

Марик взял засмущавшуюся Катеньку за руку и подвел к своей тахте:

— Будешь спать здесь. А я — в кресле.

— Но разве удобно спать сидя, дяденька? — Катенька вспомнила ночевку в вездеходе, и ее передернуло.

— Кресло раскладывается. — Марик улыбнулся. — И волшебным образом превращается в кровать.

Катенькины глаза засияли:

— Правда, волшебным?

Марик засмеялся:

— Шучу я, дуреха!

Катенька потупилась.

— Видишь маленькую дверцу в углу, возле секретера? Там ватерклозет и раковина. На полке две зубные щетки, одна совсем новая, в пластике, не распакованная, можешь ее взять. А я почищу зубы старой.

— Почистишь зубы? — Катенька виновато посмотрела на Марика.

— Ты что, блин, зубы никогда не чистила? — спросил мальчишка. Он попытался пошутить: — Даже я, внук фермера, погонщик туров, чищу зубы каждый день…

Катенька улыбнулась. Улыбнулась той самой улыбкой, которая совсем недавно обожгла Ионыча. Марика улыбка заставила покраснеть от стыда — он ощутил смутную вину перед девочкой.

— Я никогда не чистила зубы, — произнесла Катенька.

— Это несложно, — сказал Марик. — Я научу. — Ему пришло в голову, что если Катенька завтра-послезавтра уедет с Ионычем, это умение ей не пригодится. Марику стало тошно от такой мысли, и он кинулся в ватерклозет. Взял с полки щетку и зубную пасту.

— Вот, смотри: выдавливаешь пасту на щетку посредством нажатия пальцами на край тюбика, а потом… — Он провел щеткой по зубам. — Вот так… туда-сюда… ну… понимаешь?

Катенька зажала рот ладошкой и захихикала.

Марик улыбнулся, неловко почесал затылок щеткой.

— Ну а чё… — пробормотал он. — Прикольно…

— Прикольно, — согласилась Катенька с улыбкой. — Очень-очень прикольно!

Марик, обрадованный тем, что удалось развеселить девочку, положил щетку на место и кинулся к компутеру.

— Щас я тебя еще кое-чем удивлю! Ты, наверняка, ничего подобного не видела! Вот смотри, что мне один друг из Есенина понаприслал… видюшки с настоящими смертями от несчастных случаев! Вот дядька в канализационный люк упал, смотри, как подбородком забавно шандарахнулся… идиот, правда? А вот тетка переходила дорогу, на нее чуть велосипедист не наехал, она отпрыгнула и — хрясь! — под машину. Ужас, правда? А вот мужика на стройке катком переехали… или вот еще, мужик скворечник вешал, с дерева упал и спиной прямо на решетку… кошмар, да?

Марик обернулся. Катенька смотрела мимо видеоящика.

«Дурень, — мелькнуло в голове у Марика. — Такие гадости девчонке показывать… тоже мне, удивил».

— Я, в общем-то, не хотел ничего такого… — буркнул он. — Хотел мультяшку включить…

Катенька молчала.

Проклиная себя за проявленную в неподходящий момент кровожадность, Марик прошептал:

— Ты это, блин… прости.

Катенька спросила:

— Дяденька, а почему у вас на картинках только взрослые дяденьки и тетеньки умирают? А дети как же?

— Ну… — Марик почесал нос. — С детьми тоже, наверно, несчастные случаи приключаются… но это как-то неправильно, видюшки с мертвыми детьми смотреть…

— Почему неправильно?

— Ну чё там… — Мальчишка совсем растерялся. — Как это можно так… дети, они ж, блин, маленькие, не выросли еще… а на них смотреть, как умирают. Лучше уж совсем не смотреть. Нельзя смотреть, вот и все дела, и думать об этом тоже нельзя, неправильно. Поняла?

— Поняла, дяденька.

— Ну ладно, — сказал Марик. — Ты иди зубы чисти и там всякое… а я пока за компутером посижу, порублюсь во что-нибудь.

— «Порублюсь»? — переспросила Катенька.

— Ну… пошпилю, в смысле. В «Старпера», например.

— В «Старпера»?

— Ну… это такая компутерная игрушка, клевая. Про сумасшедшего старика, который путешествует по зоне и всех стреляет, и думает, что все в зоне — мертвяки, а на самом деле это обычные люди. По ней, кстати, много книжек написали, фантастических, целую серию. У меня почти все есть! — похвастался Марик. — Вон, на полках стоят. Дед из самого Толстого привозит.

Катенька помялась и тихо попросила:

— Дяденька, вы не выключайте компутер, когда ляжем спать. Мне очень приятно, что он светится рядышком. — Катенькины глаза сами засветились, как крохотные видеоящики. — Пожалуйста!

Марик кивнул.

Глава одиннадцатая

В ночи раздался голос Ионыча, вялый с похмелья, кровоточащий от унылой мысли, терзавшей ржавым саморезом нетрезвый разум:

— Как же мы так, Феденька? Встали на путь разбоя и преступления.

Сокольничий зашевелился под одеялом. Сел на кровати, схватился за голову:

— Тарелка в том повинна, Ионыч, как пить дать. Мы с тобой люди верующие, положительные, по своей воле так бы не поступили.

— Думаешь?

— Недавно проверял тарелку и знаешь, что услышал? Стук какой-то! Точно тебе говорю: то стучали механизмы, предназначенные для управления нейронными сетями наших мозгов!

— Так я и думал… — пробормотал Ионыч потрясенно. — Нейронными сетями управляют, ироды, свободу поступка на корню душат.

— То-то и оно, Ионыч. То-то и оно.

— Ладно, черт с ней, с тарелкой. Мы ведь, если задуматься, не праведников убили, а так, шваль, мерзейших госчиновников, бюрократов.

— Орудия мы с тобой, Ионыч, орудия в руках божиих, по-другому и не скажешь. — Федя сокрушенно покачал головой и почесал заскорузлую пятку через дырку в носке. — Но не всякий праведник нас поймет. И в Китеж-град путь нам уже закрыт.

Ионыч поднялся, заглянул в окно — снаружи бушевала, ломаясь о крепкие стены, непогода. Ионыч заложил руки за спину, прошелся по комнате.

— Праведники не поймут, — согласился Ионыч. — Они, праведники эти, привыкли чужими руками жар загребать.

Федя вздохнул:

— Делаем за них всю грязную работу, а они еще и недовольны.

— Вот, к примеру, старик Пяткин, — продолжил Ионыч. — Праведный вроде старикан. А с меня триста рубликов сколотил самым бессовестным образом. И где, спрашивается, благодарность за то, что мы черную работу за него сделали, чтоб он чистеньким оставался, перед всевышним незапятнанным? Где благодарность, я спрашиваю?

Сокольничий долгое время молчал. Видно было, что со словами Ионыча он не совсем согласен. Старик Пяткин пришелся по душе добросердечному Феде. В конце концов, не так часто встретишь человека, который тебя и накормит, и напоит, и переночевать оставит. А триста рублей… а что триста рублей? Они за вечер наели и выпили хозяйского больше чем на триста; пожалуй, что и на пятьсот. Особенно Ионыч старался, бочонок красного вина с корицей выдул, наверное. А корица — приправа редкая, с самой Земли поставляется.

— Федя, — позвал Ионыч сердито. — Ты не слушаешь меня?

Сокольничий вздрогнул:

— Слушаю, Ионыч, слушаю. Просто задумался: не поджидают ли нас в Пушкино. Вдруг пропажу Владилена Антуановича уже обнаружили?

— Думаешь, Пяткин догадался о чем-то и сдал нас?

Добрый Федя ничего такого не предполагал, но все-таки сказал, чтоб лишний раз не гневить Ионыча:

— Видимо, так.

Ионыч подошел к стулу, взял брюки, решительно сунул ногу в штанину.

— Ты куда, Ионыч? — спросил Федя.

— Надо потолковать с этим Пяткиным. Хочу проверить, правда ли он о чем-то догадывается…

— Дык ночь на дворе! — Сокольничий покосился на будильник. —

— Пол четвертого времени; спит он еще.

— Зато я не сплю, — заявил Ионыч. Сунул под ремень пистолет, а сверху надел теплый вязаный свитер.

Сокольничий молча наблюдал за его приготовлениями.

— Если что, спеши на выручку, Феденька, — сказал Ионыч. — Тут такое дело, сам понимаешь. Мало ли что может произойти!

Сокольничий кивнул закрывшейся двери, примостил голову на мягкой подушке и мгновенно уснул.

Ионыч не успел сделать и пары шагов по коридору, как заметил черный силуэт у окна. Пригляделся: женщина. Красивая. Белокожая, царственной осанки, в черном платье с глухим воротником, в изящных бархатных сапожках с серебряным напылением. Женщина стояла, сложив руки на груди, и смотрела в заледенелое окно. Ионыч подошел к ней, замер, принюхиваясь: от красавицы пахло шанелью. Ионыч давно не разговаривал со зрелыми женщинами и не знал, с чего начать даже самый обыденный разговор. К тому же он совершенно не ожидал, что в доме живет еще кто-то, кроме деда и внука Пяткиных, и оттого почувствовал полнейшее смятение.

— Красиво, — сказала женщина печально. — Смертельно красиво. Танец холодной смерти, ядовитый пляс искрящих снежинок — всё это так завораживает!

— Весьма завораживает, — согласился Ионыч робко.

— Вы знаете, что местный снег губителен для человеческого организма? Что, в отличие от снега на Земле-матушке, этот снег кроме воды содержит вредные для здоровья канцерогенные добавки?

Ионыч почесал макушку. «Дама-то интельгентная попалась!» — подумал он с уважением и некоторой опаской.

Сказал:

— Я что-то читал об этом, госпожа.

— Современные люди так мало читают! — Женщина печально вздохнула. — Это так меня беспокоит! — Она прижала руку к сердцу.

— Вы совершенно правы, уважаемая… — заикаясь, пробормотал Ионыч. — Тут я с вами спорить не буду: не читают; не хотят, собаки, читать.

— Зачем вообще нужно спорить? — Женщина закрыла глаза. — Споры отдаляют людей друг от друга. Почему люди не примут одну точку зрения, единственно верную?

— Простите, почтенная, — вежливо сказал Ионыч, — я — человек простой, в философии не силен, но тут с вами соглашусь на сто процентов: споры нафиг не нужны. Не переношу, когда со мной спорят, убить такого спорщика готов!

— Мы с вами понимаем друг друга, — помолчав, прошептала женщина. — Я ощущаю смутное родство с вашей простой русской душой.

Ионыч почувствовал, что краснеет.

— Как вас зовут? — пробурчал он.

— Ах, разве это имеет значение? Здесь, на чужой планете, вдали от матери-Земли мы нашли друг друга; к чему нам имена? клички? звания? Зачем все эти несущественные символы собственного бессилия перед могуществом природы? Разве мы не можем сойтись в танце страсти без ненужных имен?

Ионыч из слов незнакомки понял, что пора переходить к более активным действиям. Он сделал шаг к красавице, намереваясь заключить ее в сладкие объятья, но в этот момент в коридоре зажегся яркий свет.

— Анна!

Отморгавшись, Ионыч увидел, как старик Пяткин насильно уводит незнакомку. Ноги женщины заплетались, она бормотала под нос: «Это судьбоносная встреча… боги предначертали…», но сопротивляться не пробовала. Пяткин без слов затолкал женщину в пустую сумрачную комнату, запер дверь на ключ. Изнутри послышалось мелодичное пение.

Ионыч почувствовал себя обделенным.

— А чего это вы, почтенный Пяткин? — спросил он с раздражением. — Мы тут, между прочим, беседовали; о высоком, кстати.

Старик повернулся. Шарф, закрывавший нижнюю половину лица, чуть сбился, стало слышно хриплое стариковское дыхание.

— Это моя дочь, — сказал старик. — Анна — мать Марика.

— Ваша дочь? — удивился Ионыч. — Я думал, она умерла.

— Моя дочь не в себе, — сказал Пяткин. — Она больна душой, и я вынужден держать ее взаперти, вдали от посторонних глаз.

— Не кажется ли тебе, почтенный Пяткин, что это несправедливо? — спросил Ионыч, мысленно представляя Анну в интересном виде — в неглиже и на качелях, окруженную желтыми одуванчиками. — Твоя дочь — свободный человек и имеет право поступать, как пожелает.

— Моя дочь в таком состоянии, что кто угодно может воспользоваться ее доверчивостью для удовлетворения самых низменных потребностей, — резко ответил старик. — Не тебе меня судить, почтеннейший.

Ионыч после слов об удовлетворении низменных потребностей чуть не лопнул от похоти. В его мысленных представлениях Анна сидела на качелях совершенно голая и бросалась в него сочными вишенками, а Ионыч в ответ кидал в Анну березовые веточки. Они беззаботно смеялись; пели птички, по деревьям скакали зайчики.

— Простите, уважаемый Ионыч, — пробормотал Пяткин, отворачиваясь. — Я не должен был этого говорить.

Ионыч потянулся рукой за пояс. Пяткин вздрогнул, бросил на него быстрый взгляд.

Они вытащили пистолеты почти одновременно. Черные зрачки огнестрельных чудовищ смотрели друг на друга ехидно и не без предубеждения. Голубые искры плясали на белоснежном стволе Пяткина, а ствол Ионыча оставался черным, холодным и маслянисто поблескивал — как нефтяное пятно.

— Я мог оставить вас выживать снаружи, — медленно произнес старик. — Но я так не поступил. Я знаю, в тебе мало благодарности, почтенный. Но прояви хотя бы каплю благоразумия: в этом узком коридоре сложно промахнуться. И, клянусь богом, даже если ты нажмешь на спуск долей секунды раньше, я успею выстрелить тоже. К тому же…

Ионыч испугался спокойного голоса старика. Испугался до такой степени, что его указательный палец дрогнул и против воли нажал на спусковой крючок. Бах! Старик замолчал на полуслове и, сипло каркнув, завалился на спину. На белой майке в районе тощей груди вспухло темное пятно.

— Соврал, ирод, — пробормотал Ионыч, роняя пистолет на пол. — Соврал, не успел выстрелить… — Ослабевшие ноги не выдерживали крепкого мужицкого тела, и Ионыч опустился на колени. Перед глазами танцевали красно-коричневые пятна. — Но как убедительно набрехал, пес шелудивый: у меня чуть инфаркт не случился…

В коридор выскочил сонный Федя. Охнул, подхватил Ионыча под мышки, поднял и прижал к стене. Ионыч всхлипывал: такое с ним случилось впервые за много лет. Несколько раз в него целились и стреляли, но ни разу Ионыч не испытывал такого звериного ужаса, как после спокойных и уверенных слов старика Пяткина; никто с ним до сих пор так не разговаривал.

— Ну что ты, Ионыч… — бормотал сердобольный Федя, рукавом вытирая Ионычу слезы. — Понимаю, жалко негодяя, чуткое у тебя сердце, но ведь он наверняка первый направил на тебя ствол…

— Первый, — промямлил Ионыч. — А я только в целях самозащиты…

— Какой подлый удар в спину со стороны этого Пяткина! — возмутился сокольничий. — Пригрел, опоил, а потом — гад! — пристрелить пытался.

Ионыч медленно приходил в себя. Поднял пистолет, сунул за пояс.

Сказал:

— Этот Пяткин мало того что убийца, так еще и маньяк. Представь, Федя, он держит взаперти собственную дочь в целях насилия над ее личностью.

— Каков подлец! — выдохнул Федя. — А я его выгораживал… Прости, Ионыч! Да кабы я знал…

— Прощаю тебя идиота. — Ионыч похлопал Федю по плечу. Подошел к старику, пнул в бок.

Кажется, сломал ребро.

Чуток полегчало.

— Он ее насиловал, а я всё видел, — не моргнув глазом, соврал Ионыч. — Такого надругательства над женским телом я стерпеть, конечно, не смог и вломил ублюдку промеж глаз. Мой коронный прием, ты с ним хорошо знаком, Федя. Подлец умолял меня на коленях не рассказывать внуку о факте насилия, предлагал крупную взятку, но разве мог я обещать, что скрою ужасную правду? Тогда шелудивый пес Пяткин стал угрожать мне пистолетом.

Федя перекрестился:

— Каков негодяй! Такие, как он, ни бога ни света не знают, а убить для них, что таракана раздавить — раз плюнуть. Повезло тебе, Ионыч, что вообще жив остался.

— Редкостный подонок, — согласился Ионыч, роясь у Пяткина в карманах. — А вот, кстати, и ключи. Сейчас мы освободим несчастную женщину. — Похотливо тряся ляжками, Ионыч потрусил к двери, за которой тихо пела сумасшедшая Анна.

— Деда?

Ионыч и Федя замерли. В дальнем конце коридора мелькнула резко очерченная тень подростка с пистолетом.

Ионыч растерялся и брякнул:

— О, Маричек, вот и ты! А дедушка твой, как видишь, утомился и заснул прямо на полу. Сейчас мы его разбудим…

— Да-да, разбудим сейчас, — подтвердил сокольничий, прижимаясь спиной к стене, чтоб не попасть под огонь.

— Со мной часто такое бывает, — сказал Ионыч, пытаясь нащупать рукоятку пистолета. — Иду себе по бульвару, никого не трогаю, вдруг раз: спать захотелось. А если хочется, то почему бы и не поспать? Особенно если лето, а день выдался душный, ленивый.

— Всегда надо делать то, что хочется, — дрожащим голосом подтвердил сокольничий. — Иначе ячмень на глазу вскочит или изжога начнется — такая есть русская примета.

Марик медленно поднял пистолет. Ионыч заскрежетал зубами:

— Ты чего это вытворяешь, негодник? Шутить со мной вздумал?

Мальчишка выстрелил в Ионыча, не целясь. Пуля чиркнула по стене, с глухим стуком ударила в дверной косяк. Посыпалась труха, щепки. Запахло чем-то терпким, дурманящим, кисловато-сладким. Ионыч вытащил пистолет, неторопливо прицелился. Мальчик развернулся и побежал.

Пока страх гнал его, он мог бежать очень долго и без устали. Но страх растворялся, а в душу по капле, словно яд, вливалась ненависть. «Эти вонючие турища только что убили деда!» — мелькнуло в треснувшем сознании мальчика.

Марик остановился, повернулся…

Левую руку словно кипятком обожгло. Хлопца развернуло, бросило к стене. Боль прокатилась от плеча к кисти жгучей лавиной. Ионыч приближался к нему с пистолетом в руке. Лицо у него было белое, глаза белые, руки белые и совсем не дрожали — как у робота; Ионыч привиделся Марику меловым отпечатком на черной стене, и мальчишке стало безумно страшно. Он дернулся, побежал. Ионыч нажал на спусковой крючок: осечка. Марик, не обращая внимания на боль в раненой руке, забыв о пистолете, влетел в свою комнату, захлопнул и запер дверь на засов. Без сил опустился на пол, лицом к двери, вспомнил о пистолете, поднял его и прицелился в дверь. Бросил взгляд вправо: перепуганная Катенька сидела на кровати, укутавшись ватным одеялом до подбородка. Глаза у нее были безумные, белые, почти как у Ионыча.

— Сейчас-сейчас… — прошептал Марик, дернул рукой и скривился от боли. Прошептал: — Ты не бойся, выдюжим.

Он поднялся и подошел к шкафу. Скинул с полки на пол бинты, схватил бутылочку йода. Зубами сдернул резиновую пробку, прикусил и вылил йод прямо на рану: пуля пробила руку насквозь чуть ниже локтя. Кровь в ране будто вскипела. Марик закричал и едва не проглотил пробку. Уронил пузырек, и йод пролился на ковер.

«Дед отругает… — мелькнула мысль. И тут же: — Нет, не отругает, не сможет больше отругать».

Марик наглухо перебинтовал плечо. Рыча, зубами разорвал бинт, кое-как затянул узел. Взглянул на застывшую от страха Катеньку: подумал, что надо было попросить ее перебинтовать. Впрочем, Катенька находилась в таком состоянии, что вряд ли смогла бы помочь.

Мальчишка через силу улыбнулся:

— Ты не бойся. Нам бы только до Драконицы достучаться… или еще до кого. — Марик сел за компутер. — Достучимся, блин, расскажем, что тут, и порядок. Возьмут твоих опекунов тепленькими. — Мальчик попытался подключиться к сети. — Важно не паниковать. Дед говорил, что самое главное в напряженной ситуации, успокоиться и найти возможности. — К сети подключиться не получалось. — Ч-черт… — пробормотал Марик, щелкая курсором манипуляшки по кнопке «Соединить». — Ну же! Давай! Давай!!!

В дверь вкрадчиво постучались.

— Мальчик, открой… — попросил Ионыч медовым голосом. — Надо разрешить недоразумение. — И тут же, зло: — Твоему деду плохо, у него случился сердечный удар! Ты что, свиненок, совсем не заботишься о погибающем родственнике?

— Это твой внучатый долг! — добавил сокольничий неуверенно.

— Внучавый, — поправил Ионыч.

— Внуческий. Кажется, так правильно.

— Заткнись, Федор.

— Проваливайте! — закричал Марик, не оборачиваясь. — У меня пистолет! Я выстрелю, если попытаетесь войти!

Он продолжал жать кнопку.

Соединить-соединить-соединить.

«Успокойся, Марик. Подумай».

Соединить-соединить-соединить.

«Важно думать. Проверить, всё ли учел. Убедиться, что поступаешь правильно. Думать».

Соединить-соединить-соединить, блин!

Сзади послышался шорох. Марик развернулся вместе с креслом.

Катенька трясущимися руками двигала засов.

— Катя, — прошептал потрясенный мальчик. — Ты же… — Он направил пистолет на девочку. — Прекрати сейчас же или я… я выстрелю, будь уверена!

Девочка посмотрела на него и улыбнулась. Той своей милой и искренней улыбкой, которая так крепко впечаталась в память мальчика.

— Катенька, девчоночка, открой дверь, — вкрадчиво позвал Ионыч. — Твой дяденька пришел, молока тебе принес.

— Катя, пожалуйста, — прошептал Марик, целясь в девочку. — Пожалуйста, не надо.

Катенька замерла.

— Катя, если это грязное турище зайдет сюда, оно убьет меня… — прошептал мальчик. — И тебя тоже. Ты что, не понимаешь?

Молчала Катенька: не двигала засов, но и не отпускала.

Во второй раз позвал Ионыч:

— Катенька, девчоночка, открывай дверь. Твой дядя пришел, молока тебе принес.

Катя потянула засов.

— Катя, нет!

В третий раз, с особенным психологическим нажимом, позвал Ионыч:

— Катенька, девчоночка, открывай дверь. Твой дядя пришел, молока тебе принес!

— Катя!

— Простите, дяденька. — Девочка обеими руками схватила засов, уперлась ногами в пол и отодвинула. Дверь с грохотом распахнулась, Катеньку отбросило к стене. Марик не верил глазам: она все-таки предала его!

А он так и не выстрелил.

Пуля как оса вонзилась ему в правое плечо: раздробила металлическим жалом кость. Марику показалось, что он ныряет в забвение, как в бочку теплого турьего молока, но тут нахлынула боль: горячим потоком обварила тело и за шкирку втащила в сознание. Мальчик жалобно вскрикнул и повалился на пол вместе с креслом; пистолет выпал из руки и отлетел под тахту.

— Свиненок. — Ионыч вошел в комнату, огляделся: острым, словно заноза, взглядом зацепился за мальчишку. Его глаза как тупые столовые ножи вспарывали Марику душу. Тяжелораненый хлопец попытался встать: Ионыч ударил его ботинком в живот. Марик скрючился на полу.

— Больно, свиненок? А вот будешь знать, как во взрослых стрелять!

— Нехорошо это, во взрослых стрелять. — Сокольничий Федя покачал головой. Увидел на столе наручные часы с кожаным ремешком, украдкой схватил, поднес к уху, послушал и, удовлетворенно причмокнув губами, поглубже затолкал в карман.

— Турища вонючие… — прошептал мальчик. — Чтоб вы сдохли! — Перед лицом смерти он хотел вести себя стойко и невозмутимо, как взрослый мужчина, но у него не получалось: ярость и боль захлестывали с головой.

— Что ты сказал?

Ионыч пнул Марика в бок. Мальчик закричал. Ионыч наклонился, пошарил рукой под тахтой, вытащил пистолет.

— «MARIK». — Ионыч поглядел на рукоятку. — Именной. Дед из тебя убивца растил, штоль?

— Вот они, плоды современного воспитания. — Федя возмущенно покачал головой. — Забывают о традициях, за модой гонятся. Модно из ребенка убивца растить — они и растят. А потом что? Катаклизмы на соседей обрушивать станете?

— По всей стране вспышки насилия из-за неправильного воспитания, — сказал Ионыч, глядя в видеоящик. — Что это у тебя тут? Съемки несчастных случаев? Насмотрелся дряни в тырнете, да, свиненок?

— Это тут не при чем… — прошептал Марик, покраснев. — А дед не растил из меня убивца, он хотел, чтоб я мог защитить дом от таких турищ, как вы…

— «Туфищ как фы», — противным голосом передразнил Ионыч. Подошел к сидящей на полу Катеньке. — А ты чего? Чего смотришь, вертихвостка? Продала дружка, да? — Катенька непонимающе смотрела на Ионыча. — Доносчику — первый кнут, — процедил Ионыч, схватил Катеньку за волосы и потащил в ватерклозет: девочка не упиралась, только на глазах у нее выступили слезы от внезапной боли. Ионыч макнул ее лицом в унитаз. — На, подавись! — Катенька булькнула. — Ну, пей! Иль не по вкусу? — Катенька молчала. Ионыч отпустил ее, прошептал: — Руки об тебя марать неохота, доносчица подлая. — Катенька сползла на пол, закашлялась, хватаясь за горло. На пол полилась вода, пахнущая лимоном.

— Хорошее средство для устранения неприятных запахов, — сказал Федя, принюхиваясь.

Ионыч уставился на него.

— Из унитаза пахнет цитрусом, — объяснил сокольничий. Зашел в ватерклозет, взял с полки банку с чистящим средством. — Надо бы название запомнить. Хорошее, похоже, средство. — Сунул средство в карман. — Потом перепишу название.

— Не смейте обижать Катю! — закричал Марик, поднимаясь. Руки его повисли как мокрые ветошки. Но Марик твердо решил, что сможет забрать у Ионыча свой пистолет и застрелит его. Он даже успел в деталях это представить. Сделал шаг. Сокольничий отшатнулся, прижался спиной к полке, уронив на пол стаканчик с зубными щетками, испуганно моргнул.

Ионыч обернулся.

— Не трожьте ее… — Марик сделал еще один шаг. — Не имеете права! Я вас…

Ионыч захохотал. Пихнул Марика ногой в живот: мальчишка повалился на тахту. Кровь брызнула на простыню.

— Ну-с? — Ионыч навис над хлопцем, прицелился в него из пистолета. — Будешь просить прощения, неблагодарный свиненок?

— Как тебя зовут? — задыхаясь, спросил Марик.

— Что?

— Ты не знаешь как тебя зовут, вонючий турище? Жаль. Я хотел хорошенько запомнить твое имя, чтоб знать, кого проклинать до конца дней после того, как я убью тебя!

— Ты — не свиненок, ты — волчонок, — усмехнулся Ионыч. — У меня нет имени. Зовут меня по отчеству: Ионыч. Со мной верный друг Федя и маленькая девочка по имени Катенька.

— Катенька не с вами, она ни в чем не виновата… — прошептал Марик. — Вы запугали ее.

— Да ну? — удивился Ионыч и выстрелил мальчишке в ногу. Марик дернулся, собрал остатки силы и плюнул Ионычу в лицо. Ионыча накрыло волной ярости: он схватил подушку и несколько раз ударил Марика по лицу. Подушка порвалась, перья взметнулись в воздух. Ионыч бросил подушку хлопцу на лицо и еще раз выстрелил. А потом еще. Патроны кончились, но Ионыч продолжал жать на спусковой крючок.

Сокольничий положил руку Ионычу на плечо:

— Всё, Ионыч, хватит уже.

Ионыч вздрогнул, убрал пистолет и отвернулся, содрогаясь от гадливости.

— Что ты, Ионыч, в самом-то деле? — Федя похлопал Ионыча по плечу. — Ну, не переживай ты так. Страшная вещь, конечно, случилась, но что теперь делать… А я скажу тебе что: жить дальше! Помнить и жить!

— Жуткое это дело, Федя: ребенка убивать, пусть мы ни в чем и не виноваты… — Ионыч усердно прятал глаза. — Давай ради частичной очистки кармы хотя бы спасем ту несчастную женщину, Анну, из заточения.

Федя кивнул, распихивая по карманам карандаши с Марикова стола:

— Дело богоугодное. Только учти, что я в карму не верю, а верю я в святой Китеж-град.

— Что-то совсем тяжко на душе, — пожаловался Ионыч, хватая бледную Катеньку за руку. — Надо срочно какой-нибудь положительный поступок совершить.

— Женщину спасти — самый что ни на есть положительный поступок.

— Твоя правда, Федя.

— Это мудрость во мне русская говорит.

Они ушли. С минуту в комнате было тихо. Потом ожили звучалки включенного компутера; заговорили сердитым голосом девочки по кличке Drakonitsa:

— Ну и? Давай, начинай хихикать, Марик. Я всё слышала и признаюсь: пару секунд даже верила в тот бред, что ты со своими знакомыми разыграл для меня. Убийство в прямом эфире, п-плин… Маричек, неужели ты думаешь, что я не в курсах, что ты обсмотрелся этих своих видюшек?! — Она крикнула надрывно, безумно: — Придурок! — Чуть спокойней: — Если ты не ответишь, удалю тебя из контактов и больше никогда не буду с тобой разговаривать! И е-мейл твой сотру нафиг! Потому что ты поступил фигово! А я, блин, из-за тебя всю ночь не спала, идиотка фигова, волновалась… а ты… шутник фигов! — Она вздохнула — как на излете — и прошептала: — Даю тебе пять секунд, и если не ответишь, удаляю: пять… четыре… три… два… два на веревочке… два на ниточке… один! — Она помолчала для очистки совести. — Вот как! Ну если для тебя шутка важнее, чем я, тогда прощай, тупой вонючий пастух!

За окном в заснеженный воздух поднялись злые синие искры.

С громким шипением из видеоящика выпалился точкель.

Глава двенадцатая

Завтракали в столовой. Сварили картошечки с укропчиком, разнообразных салатов настругали, зажарили огромный кусок сочной турятины. Катенька шоколадный пудинг сообразила, сверху пьяную вишню положила — для эстетической красоты. Ели из глубоких деревянных мисок, плевали на пол косточками и пуляли скатанным хлебным мякишем в массивный гарнитур красного дерева. Катенька носилась из кухни в столовую, таскала еду и выпивку. Выпивки было много, самой разнообразной: сливовые и ореховые настоечки, яблочная наливочка, кисловатое домашнее винцо, водочка государственного образца — всё, как полагается.

Наконец, Катеньке разрешили передохнуть и пожевать сухую хлебную корку с солью.

— Ты за мальчонку сильно не переживай, — сказал Ионыч, тщательно разжевывая кусок туриной ложноножищи. — Наркоман он был.

— Ширялся, — подтвердил Федя, впиваясь зубами в затесавшийся среди благородных блюд простой русский куриный окорочок. — Пастухи ширяются, чтоб с ума не сойти от постоянного общения со скотиной: обычная практика.

— Этот твой Марик в состоянии наркотического опьянения угрожал нам огнестрельным оружием, — заявил Ионыч, перекидывая из руки в руку пышущую жаром картофелину. — Сам не понимал, что творит.

— Так и было, а мы действовали в порядке самообороны. — Сокольничий перекрестился, выдул полный стакан крепчайшей ореховой настойки и закусил щедрой ложкой салата «Оливье». Рыгнул, смущенно хихикнул.

Катенька прошептала, слизывая соль с корки:

— Если вы, дяденьки, так говорите, то, верно, так оно и было.

— Вот именно, — сказал Ионыч, ради шутки прицеливаясь в Катеньку туриным хрящиком. — Так оно и было. Однако мы должны разобраться в причинах произошедшего и сделать нужные выводы, чтоб избежать подобных событий в будущем.

— Да что тут разбираться! — рассерженно бросил сокольничий, выплевывая на пол косточки вишни, вымоченной в коньяке. — Ширнулся, пистолетом угрожал! Чего тут думать-то? Или ты, Ионыч, нарка богопротивного оправдать решил?

— Ты старшим-то не перечь, Федя, — заметил Ионыч, надкусывая сочное белобокое яблоко. — Ишь, разошелся! Сказано разобраться — значит, разберемся.

— Ионыч, ты мужик умный и многое пережил, — сказал Федя, который и не думал успокаиваться и грыз при этом слоеный пирог со щучьей икрой. — Но сейчас я тебя понять не могу: зачем наркомана защищаешь? Им же, наркоманам, палец в рот сунь — руку по локоть отъедят!

Ионыч степенно раскурил папироску, затянулся и, закусив домашней колбаской, выдохнул сизый дым в лицо доброму сокольничему:

— Бездушная ты скотина, Федя. Мальчонка хоть и наркоман, но все-таки еще ребенок. Был ребенком, вернее, пока трагически не помер. А ты недостойные вещи задвигаешь: мол, если наркоман, то и не выпью за упокой души несчастного шкета.

— И не выпью! — заявил сокольничий, отодвигая от себя бутылку вишневой настойки. — Спасибочки, не будем: за наркоманов пить не намерены.

Ионыч схватил бутылку вишневки и выпил через затяг. Довольный собой и жизнью, обтер жирные губы скатеркой. Щелкнул пальцами, запуская в Катеньку вишневой косточкой:

— А я, как видишь, почтил память огольца! Выпил и не жалею! Потому что в отличие от тебя, бессердечного, сердце в груди имею. — Он постучал себя кулаком по животу. — Вот тут оно где-то. И хоть повинен я в смерти мальчонки только косвенно, душа у меня болит по-настоящему. А тебе, истинному убийце, всё по барабану, совсем о сострадании забыл.

— Погоди-ка, Ионыч. — Сокольничий почесал затылок трезубой вилочкой с наколотой на нее рассыпчатой картошечкой. — Как вдруг получилось, что я убийцей оказался? Это ведь ты, ты убил, Ионыч!

— Слушать тебя, бессердечного, больше не желаю, — заявил Ионыч и отвернулся к окну. За окном падали снежинки, с виду — вылитые звезды; где-то в снежной хмари серые следили за падающими снежинками-звездами и загадывали свои однообразные унылые желания.

— А и не слушай, — глухо отозвался Федя и уронил голову на сложенные руки. — Да только не виноват я ни перед тобой, ни перед богом, ни перед святыми, что проживают в священном граде Китеже! — Могучие плечи сокольничего затряслись.

Катенька погладила сокольничего по руке:

— Не плачь, дядя Федя. — Девочка отвернулась и прошептала: — Зачем плакать, болью сердце истязать? Не надо, дяденька… Хочешь, я тебе новые варежки свяжу?

«Мне хотя бы одни связала», — подумал Ионыч и сказал:

— Более всего нам надо разобраться в странном поступке Катюхи: почему она предала своего друга и открыла дверь. Почему ты так поступила, Катерина? Отвечай, не смущайся: люди мы свои, ругать зря не станем.

— Я открыла? — Девочка зажмурилась. — Ничего не помню, дяденьки. Серая муть в голове, страшно мне, знаю, что ужасное что-то ночью случилось, но чтоб открывала — не помню. И друга не помню, нет у меня друзей и не было никогда…

— Забывчивая наша, — вздохнул сокольничий и налил себе водки. — Блаженны забывчивые.

— Не помнишь? — удивился Ионыч. — Что, совсем ничего?

Катенька дожевала корочку и принялась собирать грязную посуду со стола.

— Катерина! Отвечай!

— Не помню, дяденька. Ничего плохого о вас не помню: помню только, что вы обо мне заботитесь, кормите и поите, помню, что жизнью вам обязана, а больше ничего и не помню.

— Помнишь о моем добре, а варежки одному Федьке вяжешь, — заметил Ионыч. — Почему так?

— Варежки вяжу… — повторила девочка и, не слыша окликов Ионыча, побрела на кухню — посуду мыть. Мыла и напевала простывшим голосом: «Я пытался уйти от охотника на мертвецов… я брал остренький ножик и правил тебя — моя жертва… жертва моя…» Что-то ей эти слова напоминали, какое-то недавнее событие, но Катенька не помнила точно какое. Домыв посуду, она вышла в коридор и пошла куда глаза глядят. Шагала по коридору, а кто-то хлопал в ладоши совсем рядом: хлоп-хлоп, хлоп-хлоп, как ребятенок на детском утреннике. Катенька посмотрела влево и увидела за окном серые некрасивые лица. Мертвяки прижимались осунувшимися рожами к замерзшему стеклу и хлопали в ладоши: хлоп-хлоп, хлоп-хлоп.

— За окном буря, шум, вой, не должна я слышать, как вы хлопаете, — пожаловалась Катенька и схватилась за голову. — Но я слышу, слышу! Скажите, серенькие, почему я ничего не помню из того, что недавно произошло? Очень хочу вспомнить, но не получается. — Она подошла к окну и приложила к стеклу ладошку. Мертвяк замер, нарисовал белым пальцем на стекле сердечко. Пририсовал стрелу, протыкающую сердце, и капельки крови — хлоп-хлоп! — потекли к раме.

— Больно сердечку? — прошептала Катенька.

Серый медленно кивнул. Из-под черных глаз вытекла желтоватая жидкость — как слезы; тут же и замерзла.

— Глупенькие мои мертвецы, — ласково сказала Катенька. — Как бы я хотела вас пожалеть, согреть. Хочу впустить вас в дом, но не могу: если впущу, дяденьки рассердятся, побьют вас и снова на мороз выгонят.

— Катька-а-а-а! — закричал из столовой Ионыч. — А ну подь сюды!

Девочка вздрогнула, отшатнулась и нечаянно толкнула дверь, обитую иссиня-черным мехом. Дверь охотно отворилась: Катенька вошла в сумрачную комнату. Зажала ладошками рот, чтоб не закричать от страха: под потолком висела мертвая женщина в изорванном черном платье, с голыми ногами в кровяных потеках. Заунывно скрипела балка, через которую была перекинута просмоленная веревка. В комнате воняло парафином — на подоконнике стояла догорающая свеча; Катенька поспешно вышла, прикрыв дверь. Уперлась ладонью в стену, тяжело дыша и сглатывая: ее чуть не стошнило.

— Домой хочу, — прошептала Катенька. — Это очень страшный дом, зачем я здесь? Что тут делаю? — Она отдышалась и пошла вперед. — Это очень большой дом. Чтоб содержать его в порядке, мне пришлось бы трудиться целый день. Это очень-очень большой дом. Что я ему, зачем он мне?

Катенька поднялась на второй этаж. Тут было темно, из окон сочился серебряный свет, покрывавший стену бледными пятнами, что походили на мертвые лица. Девочка вела рукой по холодным лицам-пятнам и вскоре оказалась у лестницы, спиралью уходившей вниз. Лестница привела ее в переднюю. Катенька подошла к парадной двери, огляделась. У двери штабелями стояли унты и потрепанные зонтики из легкой турьей шерсти. Катенька взяла один такой зонтик, раскрыла. У зонтика была сломана спица: свисала, как металлическая капля.

В дверь поскреблись. Катенька решила, что это серые — добрались-таки. Положила раскрытый зонтик на плечо, схватилась за рассохшийся деревянный засов, отодвинула. Толкнула сбитую из широких досок тяжелую дверь. В лицо сыпануло снежинками, мороз проник под свитер, ущипнул нос и щеки, демонстрируя, что шутить не намерен.

На пороге стоял огромный белый пес, припорошенный снегом. За спиной зверя болтался кусок оборванной веревки. Пес внимательно изучал девочку умными черными глазами. Катенька шагнула назад. Пес переступил порог, оставляя мокрые следы на конопляном коврике у входа. Стряхнул с шерсти снег. Обнюхал пол и Катины ноги, жалобно тявкнул. Катенька улыбнулась и опустилась на колени. Погладила пса по голове, почесала ему подбородок. Она раньше не видела собак так близко и мало знала об их повадках и предпочтениях, но рассудила, что ласка, которая нравится кошке Мурке, придется по душе и псу.

В изъеденной могильными червями памяти всплыло имя: Балык.

— Я пахну твоим хозяином, Балычок? — спросила Катенька, обнимая пса. — Поэтому ты меня не тронул?

Пес гавкнул. Оскалился, посмотрел на лестницу.

— Пожалуйста, не надо… — Катенька покрепче прижалась к собаке. — Дяденьки хорошие, Балычок. Честное слово, хорошие! Бывает, они совершают дурные поступки, но это не со зла, им в жизни тяжело пришлось, вот и…

— Катя!! — заорал Ионыч издалека. — Что там у тебя?!

Пес оглушительно залаял, вывернулся из Катиных рук. Катя упала, но в последний момент успела ухватить собаку за обрывок веревки.

— Балык! Стой!

Пес зарычал, дернулся. Катя вскрикнула: веревка до крови подрала кожу. Пальцы соскользнули, и Балык оказался на свободе. В два могучих прыжка он достиг лестницы и метнулся наверх. Катеньке показалось, что лестничные ступеньки сминаются под тяжелыми лапами взбешенного животного. Она с пола швырнула в зверя зонтик, но промахнулась. Балык исчез в темноте коридора. Девочка поднялась и закричала, пронзительным голосом распугав всех серых в округе:

— Дяденьки, спасайтесь!!

Глава тринадцатая

Ионыч решительно нахмурился и достал пистолет.

— Федя, спорим под интерес, что я попаду в бронзовую ручку на двери с первого раза?

— Не попадешь, — буркнул сокольничий, меланхолично догрызая турью ложноляжку.

— Откуда в тебе взялся этот нигилизм? — Ионыч со злым любопытством посмотрел на Федю. — Если бы я не был так откровенно сыт, я б серьезно на тебя разозлился, Федор. Тебе повезло, что я хорошенько набил брюхо и вместо злости испытываю любопытство.

— С тобой тоже много всяких перемен произошло, Ионыч, — обиженно прогудел Федя. — Например, в последнее время ты что-то больно много умничаешь.

— Глупостью я никогда и не отличался, — заметил Ионыч, прищурив левый глаз. — Или ты утверждаешь обратное?

Сокольничий вздохнул:

— Кому как не мне знать, Ионыч, что мужик ты умный, подкованный. Но не о том я речь веду! Не о том!

— А о чем же?

— О том, что ты используешь свой ум, чтобы провести меня, своего друга. Вот сегодня: слово за слово, и ты обвинил меня в смертоубийстве несовершеннолетнего наркомана. Но ведь это ты жал на спуск! Ты, Ионыч!

Ионыч испытал подобие стыда, но отступать не захотел:

— Может, я и нажал на спуск. Но что с того? Разве я виноват? Вот скажи мне, Федя, только не юли: кто больший убийца — судья, вынесший смертный приговор, или палач, приведший этот приговор в исполнение?

Федя пораскинул умом.

— Судья, знамо дело, больший убийца.

— Вот! — воскликнул Ионыч. Взмахнул рукой с пистолетом и нечаянно нажал на спусковой крючок. Пес Балык как раз в этот момент распахнул рогами дверь и замер на пороге, чтоб трезво оценить обстановку. Пуля раскроила собаке череп, и Балыка откинуло назад. Белая туша заскользила по начищенному паркету и замерла в коридоре, в тени у батареи отопления. Федя Балыка вовсе не заметил, только скривился от шума. Ионыч же решил, что мелькнувший в дверном проеме пес — плод его подстегнутого алкоголем воображения. — Так вот, — продолжил Ионыч, пряча пистолет за пояс — от греха подальше, — в нашем случае я — палач. А судьи кто?

— Я и Катенька, — прошептал сокольничий, уронил голову в яблочно-морковный салат и горько заплакал.

— Не переживай так, — Ионыч похлопал сокольничего по плечу. — Для упрощения ситуации снимем с тебя вину, а главным судией назовем Катеньку. В конце концов, именно она решила судьбу мальчонки, открыв нам дверь. Верно?

Сокольничий захрапел.

Ионыч подвинулся к нему, послушал минутку и, убедившись, что Федя крепко спит, перекрестил его.

— Спи, друг мой Федя. Дурак ты, конечно, но дурак хороший, полезный. Спи и мечтай во сне о граде Китеже.

На пороге комнаты появилась запыхавшаяся Катенька.

— Дяденька! — шептала она, задыхаясь. — Дядя…

Ионыч поднялся, сунул большие пальцы рук под ремень, приосанился.

— Пошли, Катюха, тарелку посмотрим. Может, ее полить надо.

— Там же буря… — Катенька схватилась за сердце.

— «Там фе буфя», — передразнил ее Ионыч, добродушное настроение которого быстро улетучивалось. — У Пяткина есть прямой ход в гараж. По нему и пойдем.

— Как скажете, дядя Ионыч.

Ионыч вышел в коридор. Случайно наступил на хвост мертвому Балыку, выругался. Пригляделся.

— До чего дошел этот наркоман Пяткин, — прошептал потрясенно. — Катюха, видела? Собственную собаку пристрелил и оставил гнить в коридоре. Вот маньяк!

— Бедный Балычок. — Катенькины губы задрожали.

— Ладно, приберись тут, — велел Ионыч. — Собаку на ужин сообрази. А я самостоятельно в гараж схожу.

Катенька кивнула и побежала за шваброй.

Глава четырнадцатая

Тарелку решили согреть в турьем дереве. Сделали глубокий надрез на красном мясном стволе, сунули инопланетный аппарат внутрь. В срочном порядке зашили рану суровой ниткой, пока вся кровь не вытекла. Тур глухо застонал, белая шерсть на верхушке «пальмы» встрепенулась и поникла. Коричневые глазные яблоки, напоминавшие издалека сочные ананасы, помутнели.

— Сдохнет, — сказал Федя.

— Сдохнет так сдохнет, тебе-то что? — Ионыч нахмурился. — Завтра буря утихнет, заберем тарелку и сдернем отсюда.

— Эх, Ионыч, — сокольничий засмеялся, — кажется мне, что в Пушкино ждет нас совсем новая, хорошая жизнь! Предчувствие у меня такое, Ионыч!

— Славное предчувствие, — проворчал Ионыч. — Твои бы предчувствия да богу в уши.

— Так и будет! Точно тебе говорю!

Ионыч добродушно усмехнулся Фединой наивности.

Сокольничий положил Ионычу руку на плечо и задушевно предложил:

— Ионыч, а давай друг другу, как это по-научному, помастурбируем! Но не как гомосеки какие-нибудь, мы ведь не такие, мы — настоящие мужики, а по-хорошему! По-братски!

Ионыч не успел толком осмыслить Федино неожиданное предложение, а уже вломил ему промеж глаз. Сокольничий подобно тяжелому кулю с волчьими ягодами свалился на пол.

— Ионыч, ты чего… — пробормотал сокольничий, испуганно глядя на товарища.

— Щас еще вломлю, — предупредил Ионыч, содрогаясь от ярости и отвращения. — Не могу не вломить, ты уж прости, Федя.

Сокольничий закрыл лицо руками:

— Да пошутил я! Что ты в самом-то деле?!

Ионыч остановился подле него, заскрежетал зубами.

— Вот и я… «пошутил».

— Идем бухать, Ионыч, — предложил Федя робко. — Бухать, как мне кажется, занятие лучшее, в сравнении с битьем морд.

— А вот это давай.

— И песню споем? — с надеждой спросил сокольничий.

— Споем.

Они обнялись и, горланя песню, пошли пить.

За спинами друзей стонала от боли турья пальма.

Глава пятнадцатая

Уезжали рано поутру. Турье дерево издохло, высохло, крепко сжало внутренностями тарелку. Приложив неимоверные усилия, Федя вытащил ее, обтер теплой влажной тряпочкой. Загорелась зеленая лампочка. Ионыч ни с того ни с сего сложил руки ковшиком и упал перед тарелкой на колени. Сокольничий удивленно посмотрел на него.

— Ионыч, ты чего?

Ионыч смутился и проворчал, вставая:

— Я подумал, что раз уж мы притворяемся, будто совершаем смертоубийства из-за тарелкиных приказов, то для вящего правдоподобия надо бы ей, тарелочке нашей, поклоняться изредка…

— Верно подмечено, — согласился Федя. — Светлая у тебя голова, Ионыч!

Они взяли тарелку и перенесли ее в вездеход вместе с награбленным барахлом. Федя подобрал в Аннином гардеробе для Катеньки ношеную, но крепкую шубку, однако Ионыч шубку отобрал и постелил себе под зад вместо коврика. Вездеход тронулся, ломая тонкую ледяную корку. Выехали на заснеженную дорогу, петлявшую в теплых камнях. Камни, отойдя от бури, набрались подземной силы и щедро отдавали тепло в окружающий мир; снег рядом с ними быстро таял, проклевывалась черная травка.

Тем временем с юга к дому Пяткиных подошел мертвяк.

Мертвецу казалось, что он бежит. На самом деле он едва передвигал набухшими от воды ногами. Его одежда местами изорвалась, кожа на лице облетела, как штукатурка в нежилом фонде, а примерзшие к ногам сапоги издалека казались копытами гигантского козлища. Серый вошел в дом. Он не удивился и не испугался царившей здесь пустоты и холода: для мертвяка это было обычное состояние; он и внутри был таков. Мертвец нашел в коридоре мертвого пса, похлопал его по спине. Потом натолкнулся на Марика. Схватил его слабыми руками за ноги, потащил через весь дом к выходу.

Это действие заняло у него почти два часа.

Серый положил Марика на снег и наблюдал, как мертвый мальчишка проваливается в белую рыхлую кашу, как снег высасывает из кожи все цвета, кроме серого и белого, а голубые искры проникают в тело мальчишки и меняют его, преобразуя внутренние органы в пузыри с темно-синей жидкостью.

Наконец, Марик открыл глаза. Новые глаза: иссиня-черные, маслянистые.

— Очнулс? — спросил серый.

— Забыл слово, — признался Марик, лежа на спине и разглядывая небо. Небо было молочно-белое, без единого облачка. В зените кружили скучные черные птицы.

И тишина.

— Прив, — сказал серый. — Как тебя зов?

— Меня зовут Марик, — сказал Марик.

— А меня — Машка. — Cерый ткнул указательным пальцем себя в лоб. Содрал висящий на кровяной ниточке лоскуток кожи, проследил за тем, как он медленно опускается на снег.

Мальчик сел. С удивлением посмотрел на стекавшие с пальцев голубые искры.

— Что это?

— Голубые искры, — объяснил Машка. — Силу дают. Силу отнима. Ты не умира, потому что они.

— Машка? — Марик задумался. — Вы же… забыл слово.

— Муж, — подсказал Машка.

— Мужчина, — поправил Марик.

— Муж, — повторил Машка. — Машка — жен имя. Но это одно имя, котор я помню.

— Это женское… — Марик нахмурился. — Забыл слово.

— Имя, — подсказал Машка.

— Я дам тебе другое забыл слово, — предложил Марик. — Мужское.

— Как хоч. — Машка пожал плечами. Левое плечо опустил, а правое не смог.

— Почему Машка? — подумав, спросил Марик.

— Девк мою так звал, — сказал Машка. — Обещал в клуб своди. Годовщи у нас был.

— Забыл слово, — прошептал Марик. — И что дальше?

— Убили мен.

— И меня убили, — прошептал Марик, чувствуя, как в голове ворочается клубок страшных воспоминаний, да только размотаться никак не может.

В боку закололо.

— Фермеры с холма, — сказал Машка. — Убийц.

— Ты за ними? — спросил Марик. — Забыл слово.

— За ним, — сказал Машка. — Девк в таком виде не покаж. Остается за ним.

— Забыл слово, — сказал Марик. — Забыл слово. Давай я буду звать тебя Сармат Павлиныч.

— Хорош им. — Машка кивнул. — Повтори, пож.

— Забыл слово, — признался Марик, вставая. — Тогда я буду звать тебя Иннокент Винный.

— Хорош им. — Машка повернулся и пошел по дороге на юг. — Идем.

— За убийцами?

— За убий.

Они пошли на юг. Их вело какое-то новое чутье, позволявшее чувствовать убийц на большом расстоянии. Они не смогли бы объяснить, откуда взялось это чутье и каким образом они им пользуются; они в таком состоянии вообще могли объяснить очень немногое, и каждый час забывали что-то из старой жизни. Их память напоминала песочные часы — каждую секунду песчинка-воспоминание проваливалась в нижний сосуд, мистическим образом связанный с ненасытной бездной, и навсегда исчезала там. Они наловчились удерживать часть воспоминаний, используя содержавшиеся в снегу голубые искры. Изредка они, сами не зная зачем, наклонялись и хлопали ладонями по ледяной корке или по камню — хлоп-хлоп, а потом шли дальше.

— Я буду звать тебя Киноген Готовцев.

— Дав.

— Забыл слово.

— Что?

— Хотел забыл слово, но забыл слово.

— Убийц, найд.

У Марика закололо в боку.

Мальчик прошептал:

— Девочка не виновата.

— Для мальч всегда девоч не винова, — сказал Машка и засмеялся-закудахтал: — Подкаблучник! — Объяснил серьезно: — Так звала меня сестр, когд злилась. А я прост люб Машку.

— Девочка не виновата, — упрямо повторил Марик.

Машка задумался.

— Машкой звали мою девк. Она не винов. Я винов.

— Ее забыл слово Катенька, — сказал Марик. — Она забыл слово хорошей девчонкой. Я хотел с ней дружить. Я хотел забыл слово.

Машка поднял голову:

— Я помню, как свою девк целова.

— Це-ло-вал, — сказал Марик. — «Целовал» — хорошее забыл слово.

Они посмотрели друг на друга и засмеялись-закудахтали, старательно и с видимым усилием:

— Ха. Ха. Ха. Ха. Ха. Ха.

Снег таял неравномерно, обнажал сырую, податливую, пахнущую прелой травой землю.

Утопая по щиколотку в грязи, серые шли по разбитой красной дороге меж теплых камней. Шли на юг, в Пушкино.

Часть вторая

Праздник серости

Каждые три секунды кто-то говорит: «Идиот вы, батенька».

Собственно, вместо слова «идиот» можно вписать любое слово.

Это ничего-ничего.

Никто не следит за словами.

Глава первая

Перед въездом в город висел плакат. На плакате было написано крупными буквами: «Праздник серости». Писалось, похоже, от руки, в спешке. Катеньке плакат понравился. Ей и город понравился: так много самых разнообразных домов! Тут тебе и кирпичные, и каменные, и деревянные: над многочисленными трубами вертикально вверх поднимаются струйки молочно-белого дыма. Девочка глазела в окошко, не переставая, и восхищенно ахала.

Другой плакат гласил, что на главной площади славного города Пушкино, затерянного среди снежных холмов и горячих озер, такого-то числа, а точнее — сегодня утром, установят огромные вертела. Поймали невероятное количество серых. Надо бы их так пожарить, чтоб на весь город хватило. Обещали конкурсы на лучшее блюдо из мертвечины, а в качестве подарков — сувениры ручной работы из шерсти или дерева.

Запахи мяса и специй разнесло чрезвычайно далеко. Ионыч даже завертелся на месте, предвкушая мертвячий шашлычок на языке.

Федя остановил вездеход возле платной стоянки. Ионыч выскочил из кабины, кинул пожилому охраннику в бушлате металлический рубль. Охранник куснул рубль прокуренными зубами, буркнул что-то вроде «Спасиб, вашблгрд» и протянул Ионычу стеклянный жетон с выведенным коричневой краской двузначным числом. Нажал сальную от частого употребления красную кнопку; скрипя, поднялся полосатый красно-белый шлагбаум. Вездеход въехал на территорию стоянки, остановился у бетонного столбика с нужным номером. Ионыч засунул жетон поглубже в карман, натянул шапку на уши и пошел к площади. Катенька и Федя выскочили из вездехода и поторопились за ним. Вскоре они влились в толпу спешащих на празднование горожан.

— Хороший город, — заметил Ионыч. — Запах запоминающийся.

— Серых, наверно, целую тыщу убили, — сказал шагавший рядом мальчуган в ушанке. — Это будет самый большой праздник серости!

— Мертвяков жрать собираетесь? — Ионыч добродушно засмеялся.

— Угу…

— Молодцы!

— Дядя, вы добрый… — заканючил вдруг мальчуган. — Дайте рублик, пожалуйста! Папа пьяный, ни монетки на праздник не выделил, такая обида на него взяла, что словами не описать… какой же это праздник, когда без монеток?

— Пьяный, говоришь?

— В стельку. — Мальчик понурился. — Засел на балконе, откуда площадь видно, с пулеметом и пузырем водяры… говорит, если серые нападут, он их всех перестреляет. А как мертвяки нападут в жареном-то состоянии? Бредит мой папка, и рублик из-за бреда своего пожалел выделить, что самое обидное.

— Врешь небось. — Ионыч усмехнулся.

— Нет, не вру! — Мальчик показал куда-то пальцем. — Вон тот балкон, слева! Видите пулемет?

— Не вижу, — заявил Ионыч. — Это палка торчит.

— Да какая же это палка? — удивился мальчик.

— Я почем знаю?

— Дядя, ну дайте рублик, ну пожалста!

— Нахаленок! — Ионыч похлопал мальчишку по плечу. — Как я в детстве. Ладно, держи денежку. — Он протянул пострелу монетку в десять копеек.

— А еще?

— А ну пшел! — Ионыч нахмурился. — Наглеть-то не стоит!

Мальчишка схватился за шапкины «уши», потянул книзу и побежал. Споткнулся, растянулся на снегу. Заревел — зло, пронзительно.

— Ишь ты, — удивился Ионыч и спросил у сокольничего: — Федор, как думаешь, может, тарелочка нам и впрямь помогает? Мальчишке вон наглому пакость устроила, чтоб нам не досаждал боле.

Сокольничий покивал:

— Что-то в этом есть, Ионыч. Поначалу я воспринимал твои идеи насчет тарелки как шутку, но теперь вижу, что так оно и есть: помогает нам инопланетный кораблик.

— А вот и точка празднования, — потирая руки, сказал Ионыч. — С прибытием нас, как говорится, на место.

Ионыч прошелся вдоль мощенной булыжником площади, поглядел на людей, на мясо. Оглянулся: Катенька и сокольничий, не испросив разрешения, завернули в карамельную лавку.

— Балует девчонку, — проворчал Ионыч, отмахиваясь от назойливых снежинок. Подошел к ближнему вертелу, полной грудью вдохнул вкусный дым. И будто шашлыка откушал: такой замечательный, такой нажористый дым попался. Щуплый мужичок с козлиной бородкой, шаманивший над мясцом, улыбнулся Ионычу:

— Приятственный запашок, не находите?

— Приятственный, — согласился Ионыч, разглядывая серую тварь, покрытую аппетитной румяной корочкой.

— Впервые у нас? — деловито осведомился мужичок.

— Был как-то проездом по торговым делам. Всего один день, правда, — признался Ионыч. — Продал накопленные за лето запасы подберезовиков и удалился восвояси.

— Грибочки мы любим, — заявил козлинобородый. — У нас их тут мало, все в лесах подле Лермонтовки сосредоточены. Вы оттуда, уважаемый?

Ионыч подумал, что не следует слишком уж откровенничать, и соврал:

— Нет, в Лермонтовке я одно лето только прожил, да и то не по своей воле. Были кое-какие делишки.

— Бродячий торговец, что ли? — Мужичок приподнял левую бровь.

Ионыч пожал плечами:

— Когда припрет, да. А вообще охотники мы, потомственные.

— Охотник, вот как! Уважаю.

— Благодарствую.

Мужичок протянул Ионычу руку:

— Арзамас Пилонов. Но меня тут дядь Васей кличут.

— Ионыч, — представился Ионыч. — А чего дядь Васей-то? Как оно с Арзамасом-то перекликается?

— А… — Дядь Вася махнул рукой: долгая, мол, история.

Помолчали. Дядь Вася вытащил из авоськи бутылку с терпко пахнущим соусом, полил серому шею.

— И часто у вас этот праздник случается? — спросил Ионыч.

— Раз в три-четыре года примерно, — живо ответил дядь Вася. — Как у серых засвербит в одном месте, так и случается.

— Каннибализм, однако, — заметил Ионыч. — Не смущаетесь мясо мертвых людей есть?

— Какой же это каннибализм, мил человек? — Дядь Вася удивленно посмотрел на Ионыча. — Серые, они ведь не люди, их снег полностью преображает. Ты видел, что у них внутри?

— И чего?

— Прозрачный пузырь, — заявил дядь Вася. — Пузырь, наполненный или газом, или жидкостью. — Дядь Вася понизил голос, огляделся на своих коллег по стряпне. — Говорят, ученые серых исследовали, но так и не разгадали, каким образом они существуют, то есть передвигаются, разговаривают и так далее. Подозревают, что в пузыре дело, но и только: пузырь сам по себе загадка века.

— Странные вещи говоришь, дядь Вася, — сказал Ионыч и с опаской поглядел на зажаренного мертвеца. — Я из-под Лермонтовки, у нас серых нету, мельком только что-то слышим: то они кого-то толпой загрызли, то их кто-то загрыз; на рынок пару раз ваши мясцо привозили, но лермонтовские чаще нос воротят: мы, говорят, культурные люди, мертвецов не едим и баста — культура не позволяет. А по мне вся эта культура-шмультура — просто отговорка. Мяса в Лермонтовке и без мертвяков хватает, вот и не едят; а если б не хватало, то и мать родную съели бы — как пить дать, и никакая культура не остановила бы.

— Счастливые вы люди. — Дядь Вася вздохнул, достал из авоськи большую солонку, обильно посыпал спину мертвяка. Кожица в тех местах, куда попала соль, пошла пузырями и громко полопалась. Запах от зловещей твари пошел очень соблазнительный, особенно для такого любителя халявного шашлычка, как Ионыч.

— Три дня без передыху будем веселиться, — сказал дядь Вася. — Есть, пить, в небо палить — редко такой праздник случается.

Рыжий парень в покрытой масляными пятнами тельняшке, стоявший чуть поодаль, окликнул:

— Эй, дядь Вася! — топнул ногой от нетерпения. — Эй!

— Чего тебе, Мухин? — Дядь Вася притворился, что роется в авоське. — Занят я.

Весельчак Мухин подмигнул мужичкам с ржавыми бидонами, что без особой причины вертелись поблизости, и крикнул:

— Дядь Вася, а че тебе такой маленький серый достался, а? Дохляк какой-то, а не мертвец! Размером с пупок моего! Неужто большего не заслужил?

Мужички с бидонами захихикали, бидоны затарахтели. Ионыч вспомнил, что по старой традиции местные мужички держат в бидонах перламутровые бусики — злых духов, мол, отгоняют.

— Вам всё хиханьки да хаханьки, — пробурчал дядь Вася. — Какой достался, такой и достался, не твой и радуйся! — крикнул он. — Или ты завидуешь, Мухин?

— Конечно, завидую, дядь Вася! — Мухин повернулся к мужичкам и покрутил пальцем у виска. — Как тут не завидовать, такому-то счастию!

Мужички побросали бидоны и захохотали на всю площадь; соседи стали оборачиваться. Послышались вопросы: Что? Что такое? Мухин безобразничает… А, Мухин. Ну, Мухин, это хорошо, это, быть может, даже смешно будет! А над кем на этот раз шутит? Над дядь Васей? О, ну тогда точно — жди развлечения. Дядь Вася, конечно, человек хороший, но вспыльчивый, шутки с ним всегда знатные выходят. Можно, пожалуй, и понаблюдать, как события развиваться будут. Мухин, он ведь такой: горазд на выдумки.

Мухин не выдержал и сам схватился за живот, заржал, упал на спину и задрыгал ножками.

— Юмористы, бляха-муха, — буркнул дядь Вася. — Поубивал бы.

Ионыч понял, что дядь Вася — местный лузер и решил потихоньку отойти от него, чтоб лузерством случайно не заразиться. Но в этот момент он заметил нечто очень странное, нелепостью своей наводящее на душу ужас: Ионыч буквально остолбенел.

Серый, который жарился на вертеле Мухина, опустил руку в костер и кожистой румяной каплей стек в огонь. На пустом вертеле остались болтаться ошметки красного мяса. Мертвяк с треском вывалился из костра, изогнулся, подобно вопросительному знаку, развернулся в знак восклицательный и ткнул в Мухина щупальцем. Щупальце затвердело и проткнуло известного насмешника насквозь. Мухин захрипел, схватился за щупальце, торчавшее из живота подобно гигантской пиявке, и повалился в снег, обильно плеская на белое алым. Мужички не растерялись: похватали бидоны и кинулись прочь. Да не тут-то было! Подобные события происходили по всей площади: серые неопрятными каплями стекали с вертелов и нападали на удивленных поваров. Мертвяки совершенно не походили на тех безвольных, слабых тварей, которых Ионыч наблюдал в Снежной Пустыне; эти серые были быстрые, ловкие и почти неуязвимые.

— Чего стоишь? — рявкнул дядь Вася, подталкивая Ионыча в спину. — Быстрее в библиотеку, там укроемся!

Ионыч покорно толкнул свое грузное тело вперед и потопал по улице. Сзади грянул выстрел. Ионыч обернулся: дядь Вася палил из дамского пистолетика в мертвяка. Тело серого кровоточило тухлой синеватой жидкостью в нескольких местах, но тварь продолжала идти; правда, медленно, неуверенно. Этот факт несколько приободрил Ионыча. Он схватил бесхозную лопату, с криком «Ура!» подскочил к мертвяку и заостренным ковшом, будто всегда так делал, снес уродливую голову. Мертвец скорчился и с шипением — как газированная вода на воздухе — провалился в снег; из ямы полетели вверх голубые искры.

— Что это у нас тут? — закричал Ионыч, грозно размахивая лопатой. — Продолжение праздничка, что ль?

— Какой там праздник, мил человек! — Дядь Вася поспешно перезаряжал пистолет. — Впервые такой беспредел наблюдаю!

— Это всё плохая организация виновата, — заявил Ионыч. — Надо было мертвецов покрепче фиксировать на вертелах, проволокой сильно приматывать!

— И не говори, родной. — Дядь Вася покачал головой. — Уж я их предупреждал: покрепче цепляйте! Проволокой в три слоя обматывайте! Экономят бюрократишки… — Он погрозил кулаком в сторону красивого розового здания с колоннами. — Нашли на чем экономить! Купоны с народа стричь мы умеем, а как защитить этот самый народ от нападения мертвецов, так сразу — моя хата с краю!

На площади творился хаос. Люди оправились от внезапного нападения и взялись за оружие. Отстреливались и рубили серых в капусту — небезуспешно, кстати. Скорости и ярости мертвецам хватало ненадолго, и они очень быстро замедлялись до своего обычного состояния, но их было много, очень много. Из вывернутых наизнанку дверей мясной лавки поползли новые твари: этих и поприжарить-то толком не успели. Мертвецы шли в бой со стихотворными строчками на хладных устах.

С балкона застрочил пулемет. Пули дырявили и своих, и чужих. Люди попадали в снег. Какой-то пьяный мужичок не стал падать: шатаясь, брел поперек площади, терзал зубами шашлык на шампуре и горланил заплетающимся голосом песню «Орленок». Пули обходили мужичка стороной, словно он был заговоренный.

«Везунок, — подумал Ионыч. — Вот бы мне так: под пулями и хоть бы хны. Так нет же, обязательно попадут, да еще и в какое-нибудь неудобное место».

— Заткните пулемет! — закричал кто-то истерически.

— Ща будет, — ответили с соседней крыши и выстрелили: пулемет захлебнулся, с балкона посыпались цветные осколки. В снег воткнулась початая бутылка водки. Мальчик в ушанке выполз из сугроба и, путаясь в ногах, побежал к балкону.

— Сто-о-о-о-ой!

— Папа! — отчаянно кричал мальчик. — Там на балконе был мой папа!

Огольца попытались удержать за полу шубейки — куда там! — дернул что есть мочи, вырвался.

Был он маленький, юркий, любил бегать. Часто падал — не только во время бега по неровному обледенелому снегу, но и на гладком месте мог грохнуться, однако всегда вставал и продолжал бежать. Ревел, злился на собственную неуклюжесть, но всё равно бежал, упрямо, не сводя дерзких глаз с цели. Такой вот это был мальчишка.

— Там мой папа!

Прямо перед огольцом из снега вырос мертвяк. Выкрикнул что-то стихотворное из Блока, замахнулся рукой-щупальцем…

— Вот тебе и рублик, — отворачиваясь, сказал Ионыч. — Хрясь — и толку от твоего рублика.

Они с дядь Васей подошли к библиотеке, поднялись по скользким мраморным ступеням к двустворчатой двери красного дерева. На бронзовой ручке висела картонная табличка с надписью «Технический перерыв». Дядь Вася топнул, стряхивая с валенок снег, сорвал табличку, растоптал ее в клочья и замолотил кулаками в дверь. За дверью зашаркали тапочками, затаились.

— А ну открывай! — прикрикнул дядь Вася. — Непорядок это, людей на морозе держать!

— Катись колбаской, дядь Вася! — ответили изнутри. — Серых напустишь!

— Серые тебе не мухи, чтоб напустить! — возмутился дядь Вася. — Отворяй скорее!

— Не открою и весь сказ!

— Ирод, я ж твоей сестренке работу на лесопилке помог найти! — напомнил дядь Вася. — Я тебе, извергу, водку и фрукты в палату таскал, когда ты с переломом валялся! Забыл, что ли?!

— Дядь Вася, мне очень совестно, видит бог! Тяжкий грех на душу беру, но не пущу, уходи!

— Ах ты… — Дядь Вася едва не задохнулся, испытывая крайнюю степень возмущения. — Вот до чего человека постоянное чтение доводит! За свою жизнь, интеллигентишко, трясешься!

— Не интеллигентишко я, дядь Вася, но стремлюсь!

Перестрелка тем временем сместилась к северу.

Вот по улице побежал мужичок с бидоном: штопаное пальтишко нараспашку, полштанины оторвано, лицо бледное, потное, глаза выпучены, как два бильярдных шара. За мужиком на четырех лапах мчатся серые в количестве две штуки. Ионыч приготовил лопату. Мертвяки, к счастью, не обратили на него внимания: целеустремленно преследовали мужичка. Возможно, их сильно привлекло тарахтенье бусиков в бидоне. Мужичок обернулся, увидел Ионыча, распахнул рот: «Помоги!» Ионыч помотал головой. Мужичок швырнул бидон в мертвецов — промахнулся — и, визжа что-то совершенно непонятное и необъяснимое, скрылся за углом. Мертвецы последовали за ним.

— Что будем делать, дядь Вася? — спросил Ионыч.

— Ко мне пойдем, — решил дядь Вася и крикнул в дверь: — Раз уж так случилось, что неблагодарные ироды захватили власть над литературой!

— Ты к совести моей не взывай, дядь Вася! — откликнулись из библиотеки. — Не тот это случай, чтоб к совести взывать! В городе жесточайший кризис, каждый сам за себя!

— Ну, звиняйте тогда! — Дядь Вася картинно развел руками.

— У меня приятель в карамельной лавке остался, — вспомнил Ионыч. — Надо бы вытащить.

— Там серые на каждом шагу, — буркнул дядь Вася. — А мне умирать не хочется, так-то.

— Ага, дядь Вася! — закричали из библиотеки. — К моей совести взываешь, а сам-то? У самого-то совесть отмерла! Человека отказываешься спасти из-за боязни за собственную шкуру. Чем ты тогда лучше меня?

Дядь Вася сжал кулаки.

— Ладно, — прошептал он, — покажем ироду, что мы из другого теста слеплены! — Он хлопнул Ионыча по плечу. — Пошли твоего друга выручать. — Дядь Вася с решительнейшим видом подтянул поношенные брюки и, наворачивая снежную кашу на сапоги, словно крошечный бульдозер двинул обратно к площади.

Ионыч положил лопату на плечо и пошел за ним.

Из библиотеки закричали:

— Да вы просто выгоды не видите! А выгода в том, что живым быть выгоднее, чем мертвым! Если вы такие умные, почему вы скоро станете мертвыми?!

Ему не ответили. Человек в библиотеке нервно заходил из стороны в сторону. Остановился, топнул тапкой об натертый мастикой паркет:

— Подонки! Совесть разбудили!

Глава вторая

Сокольничий купил в лавке коробку шоколадных конфет с симпатичной розочкой на бумажной обвертке, два кулечка разноцветных карамелек, пару яблок в сиропе и газированный напиток. Уселся за столик в углу, тщательно разложил на льняной скатерке сладости и, перекрестясь, взялся за еду. Катенька стояла возле стола и смотрела.

— Бедная ты моя, горемычная, — сказал сострадательный Федя. — Конфеток хочется?

— Хочется, дядя Федя, — призналась Катенька.

Сокольничий положил в рот клубничную карамельку, с задумчивым видом пососал и вздохнул:

— Все конфеты отдал бы тебе, ей-богу, но Ионыч… что Ионыч-то скажет? Думаешь, одобрит?

Катенька опустила голову.

— То-то же. Сама понимаешь, не одобрит Ионыч. Еще и поколотит! — воскликнул Федя, горстями запихивая в рот шоколадные хрустяшки. — Разве могу я допустить, чтоб мою лапушку наказали, тем более телесно? Нет, не могу я этого допустить, хоть убей, не могу. — Сокольничий покачал головой, запил конфеты газировкой и смачно надкусил яблоко.

— Яблочка бы… — тихо попросила Катенька. — Понюхать хотя бы!

Федя укоризненно посмотрел на нее.

— Понюхать? Это же натурально издевательство над ребенком, который на самом деле есть хочет, а не нюхать! Нет, Катенька, и не уговаривай: не враг я тебе, нюхать не дам.

Девочка потупилась, пробормотала:

— Простите, дядя Федя. — Она сжала кулачки, собралась с силами и улыбнулась. Посмотрела на сокольничего светло, радостно и воскликнула: — Какой вы все-таки добрый! Я, пустоголовая, секунду полагала, что вы от жадности конфетами не угощаете, а вы, оказывается, обо мне заботитесь! Ну как тут не полюбить вас еще больше?

— Теперь-то понимаешь мою заботу? — спросил тронутый такими словами сокольничий и аккуратно положил огрызок яблока в карман шубы — на потом пожевать.

— Теперь поняла и от всей души говорю вам спасибо, дядя Федя!

Сокольничий чуть не прослезился. Шмыгнул носом, собрал шоколадные крошки со стола, кинул в рот, поднялся.

— Умничка ты моя. Пойдем-ка наружу: Ионыч нас уже заждался, небось.

Снаружи зашумели: закричали, затопали. Кто-то выстрелил: раз, другой, третий. Хозяин карамельной лавки обеспокоенно посмотрел на хлипкую дверь, обтер руки об фартук и нырнул под прилавок; извлек ружьецо, протер тряпочкой запылившийся ствол.

— Что там? — спросил Федя. — Чего палят-то? Фейерверк, что ль?

— Хано для пхаздника, — сильно картавя, ответил лавочник. — А фейехвехков у нас отходясь не водилось, мы не пижоны. Вы давайте-ка сюда, за пхилавок, почтенные. На всякий, как говохится, случай.

— Как скажете, родной!

Сокольничий потащил Катеньку за прилавок. Девочка удивленно посмотрела на него, но роптать не стала. Они спрятались за широкой спиной лавочника. Катенька с любопытством разглядывала темные потеки на спине торговца. Подумала, что это удивительно: в лавке прохладно, а он вспотел. Лавочник поднял ружье, с философским смиреньем прицелился в дверь. Шум на улице сместился вправо; застрочил пулемет, потом на него будто великан наступил и тишина — как отрезало.

— Папа! Мой папа там!! — Мальчишечий голос срывался на визг.

— Так, — сказал хозяин лавки. — Че-та вообще непохядок, похоже. Давайте чехез задний ход, двохами уходить…

— А товар как же? — уточнил Федя, украдкой воруя с прилавка ириски.

— Не до товахов сейчас, — буркнул лавочник, роясь в карманах. — Куда этот чехтов ключ подевался? А, вот… — Он вручил ключ сокольничему. — Откхывай.

Парадная дверь скрипнула, надулась, словно живот беременной женщины на последнем месяце, и лопнула. Щепки-доски разметало по лавке. Брызнула колючими осколками витрина. Федю и остальных чудом не задело.

На пороге стоял мертвяк, и Катенька вздрогнула: серый совсем не походил на тех, в Снежной Пустыне. У этого было бугристое тело, покрытое гноящимися язвами; руки-ноги бултыхались, словно резиновые шарики, наполненные гнилой водой; глаза горели ядовитым желтым огнем.

Мертвяк, шатаясь, сделал шаг и просипел:

— Из забывших меня можно составить город…

— Стреляй в него! — закричал Федя лавочнику, азартно размахивая кулаками. — Чего же ты стоишь? Заряди ему в башню!

Торговец опустил ружье.

— Климка Голиков, — прошептал. — Как же так… мы думали, ты в той авахии сгохел напхочь, а ты вот как…

— Из забывших меня… — пробормотал серый. Взял с витрины трюфель, повертел в кривых пальцах, раздавил.

— А мы тебя съесть, получается, собихались. — Лавочник виновато посмотрел на ружье. — И застхелить. Вот такие пихоги. Даже непонятно, как после этого жить. И стоит ли вапче.

Мертвец шагнул к нему.

— …можно составить город.

— Так-то оно так, — виновато сказал лавочник и отвернулся. — Некхасиво. Но ты нас тоже пойми: зимой с мясом напхяженка, а шашлычка хочется, да и как вообще без мяса жить? Без мяса жить совсем никакой возможности. Зимой даже вегетахианцы мясо жхут, сволочи.

Федя понял, что толку от лавочника будет мало, взял Катеньку за руку и потащил к задней двери.

— К твоей маманьке давеча в гости заходил, — признался торговец. — Семидесятый юбилей баба спхавила. Дехжится молодцом твоя стахуха Голикова! — Лавочник поднял голову и замер: мертвяк стоял совсем рядом, руку протяни.

— Го-ри-ко-ва, — тихо произнес серый. — Мо-я фа-ми-ли-я Го-ри-ков.

— Дык я и говохю: Голиков.

— Го-ри-ков!!

— Э-э… Го-ли-ков? Че ты от меня хочешь вапче? Голиков!

Мертвец завизжал, сцапал хозяина за шею, сдавил.

Катенька дернулась, но сокольничий держал крепко.

— Дядя, отпустите! — закричала девочка. — Я помочь хочу!

— Кому помочь, неразумная?!

Девочка уперлась ножками в пол, вырвала руку. Подбежала к прилавку, схватила с витрины горсть конфет…

«Что ж ты так, Катенька… — Сокольничий схватился за голову, — В такой страшный час, когда смерть нам грозит, не обо мне думаешь, а о том, как бы конфетами полакомиться… Бог тебе судья, лапонька…» — Едва сдерживая рыданья, Федя отворил дверь и очутился в проходном дворике. Дворик окружали угрюмого вида угольные склады и аккуратно уложенные поленницы. С заледенелых козырьков свисали толстые сосульки — кривые и острые, как волчьи зубы. Сокольничий перекрестился и побежал, куда глаза глядят, а глядели они строго прямо.

Катенька подскочила к мертвяку, протянула на раскрытой ладони конфеты:

— Угощайтесь, дяденька! — заплакала: — Пожалуйста!

Страшные бугры на лице мертвеца с шипением сдулись, глаза погасли, будто в голове у серого пробки выбило. Мертвяк разжал пальцы, и хозяин лавки упал на пол; перхая, отполз к кассовому аппарату. Мертвец дергающимися узловатыми пальцами осторожно взял конфету с Катенькиной ладошки. Видно было, что он очень старается не навредить девочке — даже случайно.

— Вкусные, — сказала Катенька. — Правда же, вкусные?

Мертвяк сунул конфету мимо рта, попал в щеку, раскрошил. Раскрыл ладонь: шоколадные крошки посыпались на прилавок.

— Это ничего, ничего, — прошептала Катенька. — Вот еще, угощайтесь!

Серый взял другую конфету.

— На самом деле я их не пробовала, — призналась девочка. — Но убеждена, что конфеты очень вкусные. Ведь не может такого быть, чтоб на свете существовали невкусные конфеты!

На подоконнике заработал древний радиоприемник.

— С вами снова ваш любимый предсказатель погоды и цен на черном рынке К’оля и радио «Снежная поляна»! — бодро отрапортовал ведущий и зашелестел бумагой. — Страшные сообщения поступают к нам в студию: выяснилось, что мясо серых содержит канцерогены, о которых санэпидемслужба ранее умалчивала, предательски потакая любителям серятинки. Но теперь, когда нашу любимую планету буквально завалят высококачественными мышиными окорочками, мы можем надеяться, что…

Мертвец взвизгнул и запустил в приемник конфетой. Конфета воткнулась в динамик; К’оля замолчал.

Катенька погладила серого по руке:

— Бедненькие мои, вам, наверно, очень обидно, что вместо того, чтоб встретить хлебом-солью, вас убивают и жарят. — Катя сжала кулачки. — Что мне для вас сделать? Что, подскажи? — Она встала на цыпочки и пальчиком коснулась щеки серого. — Я так хочу помочь, но, глупая, не знаю каким образом! Дай подсказку, умоляю! — Мертвец потянулся за ее рукой, словно котенок. Девочка вздрогнула: что-то это ей напомнило. Кто-то точно так же гладил ее, и она тянулась за рукой, и было здорово, как в редких снах о папе…

— Катерина! Ты чего это? С мертвым ублюдком заигрываешь?

Серый и Катенька повернули головы к двери. На пороге твердо стоял Ионыч с лопатой наперевес. За спиной Ионыча украдкой маячил незнакомый Катеньке щуплый мужичок с пистолетиком в руке.

— Позор! — заявил, багровея, Ионыч. — Ах ты, развратница подлая!

Мертвец завизжал, оттолкнул Катину руку и, загребая лапами мусор, пошел на Ионыча. Ионыч хладнокровно подождал, когда серый приблизится, и обрушил на него всю мощь лопаты: раскроил гнилую черепушку до самого подбородка. Серый оцепенел, борясь с подступающим к горлу забвением. Дядь Вася выглянул из-за Ионычевой спины, поднял пистолетик и, хитро прищурившись, всадил мертвяку пулю под дыхало. Голова мертвеца с чавканьем отделилась от тела, шлепнулась оземь и с фотографической вспышкой сгорела; туловище обмякло, сложилось в гармошку и растеклось серой жижей. Голубые искры вспыхнули и тут же погасли.

— Вот и всё, — удовлетворенно сказал Ионыч, вытирая лопату об циновку. Дядь Вася кинулся к девочке, встряхнул:

— Барышня, милая, вы в порядке? — Катенька молчала, от ужаса не в силах вымолвить ни слова. — Где Светослов?

— Кто? — слабо спросила девочка.

— Светослов! Хозяин лавки!

— Тута я… — пробормотал Светослов, показывая из-за прилавка бледную распушенную физиономию. — Батюшки, чуть не издох. — Он вздохнул. — Климку жалко…

— Это Гориков был? — удивился дядь Вася. — Старухи Гориковой сын?

— Голиков, он самый. — Светослов поперхнулся, закашлялся. Спросил сквозь кашель: — Что случилось-то, дядь Вася?

— Кабы я знал. — Дядь Вася пожал плечами. — Впервые такой момент наблюдаю: жареные мертвецы слезают с вертелов и людей убивают… жуть.

— Надо в мэхию побыстхее, — сказал Светослов, поднимая с пола ружье. — С Есениным свяжемся, у лехмонтовских помощи попросим, там военный аэходхом, может, помогут… обохону в мэхии, опять же, дехжать удобнее.

— Думаешь? — Дядь Вася почесал подбородок.

Ионыч подошел к Катеньке. Оглядел с головы до ног, схватил за ухо, дернул в направлении потолка:

— Федьку куда дела? Умирать оставила, а сама удочки смотала?

Катенька прошептала:

— Дядя Федя сам через заднюю дверь ушел. Не сбегала я, дядю Светослова спасала.

— Не оправдание это, — зашипел Ионыч, сильнее сдавливая ухо. — Чужие дяди пусть сами спасаются, а ты своих дядь спасай, оно для дела полезнее будет. Поняла?

Катенька молчала, только от боли кривилась, но не плакала и не просила Ионыча прекратить.

— Ионыч, в мэрию идем? — спросил дядь Вася. — Ты это, поскорее решай.

— Идем, — решил Ионыч, отпуская Катино ухо. — Глядишь, и Федьку по дороге изловим.

— Дядя Федя мертв, — прошептала Катенька.

Ионыч изумленно уставился на нее:

— Че-его?!

Катенька встряхнулась, наклонилась, чтоб поправить выбившуюся из-под дырявого сапожка истерханную штанину, исподлобья посмотрела на Ионыча:

— Дяденька, простите, что-то нашло, секунду или две в полнейшем тумане была…

— Ты что только что сказала, негодная девка?

— Разве я что-то говорила?

Ионыч с трудом поборол желание ударить ее по лицу.

— Ионыч! — позвал дядь Вася. — Ну чего вы там?

— Идем, — пробубнил Ионыч.

На улице похолодало. Морозный пар клубился в воздухе, оседал на стеклах, ржавеющих трубах, мышиных норах, стриженых ногтях и глазных яблоках.

Уходили дворами, под матерное карканье ворон.

Глава третья

— Антоша! Антошенька! Что за шум? Кто пришел? Неужели мертвые?

— Заткнись, мама! — прикрикнул Антон и шмыгнул припухшим носом. — Вот уж точно: женский словесный фонтан не заткнуть никаким способом!

— Насморк, дорогой? — Сокольничий Федя сочувственно покивал.

Антон пожал плечами. Ружье он не опускал, чуть не тыкал им в Федину усталую от долгой беготни физиономию. Был бы штык, заколол бы меня уже, подумал сокольничий уныло. Ах, как обидно осознавать, подумал он, что тебя готовы заколоть просто так — за то, что ты покусился на махонький кусочек чужой территории.

Укрытая до вялого подбородка женщина, расположившаяся на толстом полосатом матрасе в темном углу чердака, схватилась за край одеяла:

— Антошенька, мне страшно. Мне так жутко, Антоша! Почему ты молчишь? Скажи, кто пришел? Ответь, сынок!

— Мама, закрой варежку… — устало попросил Антон и обратился к Феде: — Зачем сюда залез?

— Внизу бардак, окна расколочены, дверь выбита к дьяволу, — сказал сокольничий. — Мертвяки могут вернуться в любой момент, а я слишком устал от них бегать. Решил вот на чердаке переждать. Тут надежнее.

— Это наш чердак, мой и мамин, — с нажимом сказал Антон. — Уходи подобру-по здорову, добрый человек.

— Я много места не займу, — сказал Федя. Сел, прислонился спиной к холодной стене. Достал из-за пазухи пачку сигарет, стукнул о ребро ладони. Протянул сигаретку парню с ружьем:

— Будешь, родной? Угощаю.

— Не курю, — Антон оглушительно чихнул и прогундосил: — Я высморкаюсь, а ты пока настройся на серьезный лад: не переношу шуточек! — Не сводя с Феди глаз, он подполз к маленькому чердачному окошку, достал из картонной коробки, что стояла под окошком, клетчатый платок в три пальца по диагонали. Сжал платком застуженный нос, трубно высморкался — будто слоняра какой.

Женщина отбросила одеяло, села:

— Антоша, что там? Скажи мне честно, умоляю тебя! Мертвые пришли надругаться над моим телом? Они уже тут?

— Мама, прошу тебя, ложись спать. Здесь нет мертвых! — Антон посмотрел на Федю и буркнул: — Мама слепая. И немного того… этого.

Сокольничий кивнул, чиркнул спичкой и закурил.

— Не курите тут. — Антон нахмурился. — Курение вреднее всего бьет по организму пассивного курильщика, то есть по моему организму и по маминому.

— Приоткрой окошко, — посоветовал Федя. — Чтоб не так вредно било.

— Не могу. Мама простудится.

— Тогда стреляй, дорогой. — Сокольничий пожал плечами. — Я бегал от мертвяков три часа без передыху, некогда было перекур устраивать. Если сейчас не покурю, то окочурюсь от нехватки никотина в ушах. Мне терять нечего, кроме последней затяжки, ради которой я уж точно рискну жизнью.

Антон не двигался, размышлял. Наконец, протянул руку, откинул шпингалет и распахнул окошко. С улицы дохнуло холодом.

— Спасибо, Антошенька, — сказал сокольничий. Он привстал и, согнувшись в три погибели, чтоб в силу своего немалого роста не задеть потолок, подошел к окошку. Крепко и сладко затянулся, выгоняя из мышц накопившуюся усталость. С сочувствием взглянул на женщину, укрытую пуховым одеялом. — Несчастная. Тяжело ей, наверно.

— М-м…

— Антон, — прошептала женщина. — Я знаю, ты меня обманываешь. Ты не хочешь меня пугать, но ложь пугает меня гораздо больше, чем правда, какой бы она ни была. Скажи мне: кто этот человек, который пришел сюда? Он мертвый? Какие у него цели?

— Он не мертвый, мама, — грустно ответил Антон. — И я жалею об этом: в мертвого я бы давно уже выстрелил. Без обид, — бросил Антон Феде.

— Что ты, никаких обид. — Сокольничий подмигнул Антону. — Ситуацию в общих чертах я представляю и твое настроение понимаю.

Женщина повернула голову в ту сторону, где сидел Федя. Сокольничему показалось, что женщина его видит. Но ее слепые глаза целились чуть мимо.

— Скажите, уважаемый, — прошептала Антошина мама, — только скажите честно: вы мертвый?

— Пока нет, — усмехнулся Федя. Досмалил сигаретку, выкинул окурок в окошко. Виновато поглядел на шмыгающего носом Антона, стукнул по пачке пальцем. Зубами жадно сжал кончик сигареты, вытянул как занозу из кожи. Закурил, испытывая наслаждение, близкое к райскому.

— Мой муж, Антошкин отец, пропал в Снежной Пустыне, — прошептала женщина. — Соседи думают, что он стал серым. Они потешаются надо мной. Говорят, что зажарят и съедят моего любимого, если он явится в город; рецепт просят, как лучше приготовить. Скажите, уважаемый, вы знаете моего любимого?

— С вашим любимым не знаком, — признался Федя. — Не имею чести.

— Они просят у меня перец, соль и укроп; говорят, хотят сварить моего любимого. Они хотят приготовить из него фрикадельки по-некрасовски и шницель. Что такое шницель? Я не знаю: не русское какое-то слово. Скажите, уважаемый, вы знаете моего любимого?

— Не имею чести, — сказал Федя.

— Зачем им укроп? Это дорогая трава; они хотят забрать у меня укроп и моего любимого; всё забрать. Мерзкие соседи. Почему у других соседи добрые, отзывчивые, понимающие, а у меня — жестокие и алчные? Откуда такая несправедливость? Скажите, уважаемый, вы знаете моего любимого?

— Не имею чести, — повторил Федя.

— Если вы мертвый, то должны его знать, — упрямо сказала женщина. — У моего любимого каштановые волосы и роскошные казачьи усы. Скажите честно, уважаемый, вы видели его?

— Нет, — терпеливо повторил сокольничий. — Не видел и знать не знаю, как выглядят казачьи усы.

— Они роскошные. По-настоящему роскошные, понимаете? Ну поймите же меня, наконец!

— Мама, засохни! — рявкнул Антон. — Отец давно помер, не тревожь его душу понапрасну!

Федя с укором посмотрел на него:

— Не стоит так кричать, Антошенька. Я с удовольствием послушаю вашу маму.

— У вас приятный баритон, но мертвое сердце, — сказала женщина. — Это так жаль… Вы — мертвец! — закричала она вдруг.

Сокольничий вздрогнул от неожиданности и уронил окурок на ладонь. Чертыхнулся и выбросил бычок на улицу. Пережив нервное потрясение, он даже не почувствовал боли от ожога.

— Скажите, как вас зовут? — спокойным голосом поинтересовалась Антошина мать.

— Федор, — представился сокольничий. — Человек я простой, и имя у меня простое, русское.

Женщина ждала.

— Сокольничий я, — подумав, добавил Федя. — Холостой мужчина без определенных занятий.

Женщина улыбнулась и легла. Антон нервным движением руки захлопнул окно, поспешил к матери и накрыл ее одеялом. Женщина дышала легко, спокойно.

— Уснула, надо же. — Антон почесал затылок. Угрюмо посмотрел на Федю. — Припасов хватит на сутки, не больше: у меня тут полбуханки ржаного хлеба да две консервы, «Бычки в томате». Потом надо будет спускаться.

— Через сутки серым от души наваляют, как раз и спустимся. — Федя кивнул. — Может, и раньше, конечно.

— Вы не понимаете, — сказал Антон. — Этого нам с мамой на сутки едва хватит. Вам есть нечего.

— Я много не ем, — сказал Федя и достал из кармана потемневший яблочный огрызок. — Вот, сочное яблочко погрызу. Хватит до завтрашнего вечера.

Антон протяжно высморкался.

— Что мне сказать, чтоб вы поняли, что вам здесь не место?

— Ничего не надо говорить, — сказал сокольничий, поудобнее устраиваясь под окошком. — Я понимаю твои настроения, Антошенька, но очень хочу спать и поэтому никуда не уйду.

— Если вы приблизитесь ко мне или маме, я пристрелю вас! — заявил Антон. — И суд меня оправдает: скажу, с мертвяком вас в силу близорукости спутал.

— Договорились, Антошенька.

— Давайте хотя бы дежурить ночью по очереди! — в отчаянии предложил Антон. — Боюсь из-за усталости проспать настоящего мертвеца!

— Прости, дорогой. Сон — дело святое, богоугодное, прерывать его ни в коем случае нельзя да и не хочется. Вдруг мне приснится святой град Китеж, как я гуляю по улицам града и беседую с великомучениками. Спрашиваю я, например, великомученика Димитрия давно волновавший меня вопрос: «Каково это, когда тебя копьями пронзают?» Великомученик Димитрий открывает рот, чтобы ответить, а тут ты меня будишь: «Давай, мол, мертвецов сторожи». Ну-с, и как это после этого? — Окончив свою речь риторическим вопросом, Федя закрыл глаза, и мгновенно уснул. Ему приснилась пожилая женщина с худым лицом и слепыми глазами. Она сидела на грязном дощатом полу и кричала: «Антон! Антошенька, кто это? Скажи правду, Антон, это мертвый?» «Что вы, бабулечка, я не мертвый», — хотел успокоить женщину добрый Федя, но обнаружил, что рот зашит капроновой ниткой, и он не может вымолвить ни словечка — это чертовски возмутило сокольничего, не ожидал он такой подлянки, но сделать всё равно ничего не мог. «Он мертвый! — кричала женщина, закатывая глаза. — Ты впустил в дом мертвеца, Антошенька, это плохая примета!» «Какой же он мертвец? — удивленно спрашивал Антон. — Понюхай, как от него приятно пахнет одеколончиком: разве от мертвого может так пахнуть?» Антон повел носом и оглушительно чихнул.

Сокольничий проснулся от холода. Ноги и шея затекли. Федя бросил взгляд за окно: глубокая ночь. В соседнем квартале постреливали. Женщина бормотала во сне. Антона не было слышно. Федя подождал, пока глаза привыкнут к темноте, и увидел его: парнишка мирно спал в углу с ружьем в обнимку. На нижней части Антонового лица возлежал клетчатый платок.

«Забрать у него ружьишко, что ли? — подумал Федя. — А то еще пальнет ненароком…» — Отбирать, однако, не стал — совесть не позволила. Прополз от окна к стене и обратно, чтоб чуть размять ноги и руки. Мороз драл до костей, обнажал горячую плоть и остужал ее. Потолок в чердаке был слишком низким, и хорошенько подвигаться, чтоб согреться, не получалось. Сокольничий дохнул на ладони. «Как там Ионыч? — подумал с тоской. — А Катенька? Она, конечно, негодница, бросила в тяжелую минуту ради конфетного набора, но все-таки очень жалко девчоночку: жива ли? Или тоже в серую превратилась?»

По полу что-то зашуршало. Федя отодвинул ногу, загораживавшую обзор, и увидел процессию черных жуков с масляно поблескивающими надкрыльями. Жуки гуськом двигались к Антону.

«Чудеса да и только! — Сокольничий не успел толком удивиться, но умом понимал, что ситуация странная, и потому начал издавать удивленные возгласы. — Вот те на! Надо же!» Жуки забрались Антону на ногу и оттуда поползли дальше, в направлении Антошиного подбородка. Федя подполз к Антону, послушал; Антон мирно спал.

— Эй… — позвал сокольничий. — Антошенька!

Нет ответа.

Жуки, нагло шевеля телескопическими усами, ползали по Антоновому животу и, встретив сородича, обменивались с ним какой-то информацией. Один особо наглый жук заполз на ружье. Федя не стерпел этого насилия насекомых над человеческим телом и стал смахивать жуков с Антошиной одежды. Но жуков было слишком много. Федя понял, что пора принимать серьезные меры, и стал их давить. Сначала руками. Потом поднялся и принялся топтать Антошин живот тяжелым немецким сапогом. Жуков только больше становилось. Они выползали из своих нор и кидались на Антона. Сокольничий зарычал, опустился на четвереньки и стал ловить жуков зубами, с хрустом разгрызая панцири. В рот полилась теплая густая жидкость: сладковатая, дурманящая.

— Антошенька!

Крик разбудил Федю. В нос ударил резкий запах. Рядом кто-то хрипел. Сокольничий выплюнул жука и протер глаза.

Под ним лежал Антон. Тело парнишки было изгрызено и перепачкано кровью, рядом валялось ружье. Штука, которую сокольничий выплюнул, оказалась вовсе не жуком, а пропитанным кровью куском материи с Антошиной рубашки.

— Мертвый, — прошептала женщина, — ты все-таки убил сыночка.

Сокольничий подскочил, пребольно шваркнулся головой о потолок. Его трясло. Руки были измазаны чем-то липким, и он боялся на них посмотреть, чтоб убедиться, что липкое — кровь.

— Да как же это… — пробормотал сокольничий. — Это не я! Мне сон снился! Тут жуки были, как будто в самом деле, сотни жуков… я Антошку от жуков спасал, не грыз я его! Это сон, а то явь была! — Он закричал: — Я понял: в жуках содержится снотворное вещество, оно усыпило меня или ввело в состояние бреда, и вот я сплю и снится мне такая белиберда!

Женщина встала, замахнулась на Федин голос и ударила его по щеке. Сокольничий упал на колени от неожиданности.

— Я ждала этого, — сказала женщина. — Тебя послал мой любимый, верно? Он стал одним из вас и хочет, чтобы и я, и Антошка…

— Я не мертвец! — Федя пополз прочь от сумасшедшей женщины. — Что вы такое несете, дамочка? Пронесшейся грозою полон воздух…

В тишине было слышно, как стучит сердце старой женщины — нервно, с перебоями, но громко.

— Пронесшейся грозою полон воздух, — повторил сокольничий и зажал рот широкими ладонями. — Что… что это? — просипел. — Что я такое несу?

— Мертвые любят поэзию. — Женщина шагнула к нему. Она была маленькая, сухощавая, и ей не приходилось наклоняться, чтоб не удариться головой о потолок. И она безошибочно, по звуку, определяла, где находится Федя.

— Я — не мертвый, — сказал Федя. — Я…

— Одну строчку, — сказала женщина. — Все вы помните только одну строчку. — Она подошла к сокольничему и схватила его за руки. Зашептала со всей страстью, на которую была способна: — Забери меня к любимому. Христом богом молю: забери. Хочу с ним увидеться, понять, чем он сейчас мыслит, его хочу, пусть и мертвого, — не могу больше терпеть.

— Дамочка, да у вас температурный жар, — пробормотал сокольничий, выворачиваясь из рук сумасшедшей. — Опасная лихорадка! Вызовите терапевта!

— У меня жар, — прошептала женщина. — Остуди его вашим особенным снегом! Верни меня к любимому!

— Я… я не могу! Пронесшейся грозою… — Сокольничий зажал рот, замычал и помчался к лестнице. Распахнул дверцу и кубарем скатился вниз. Пахнущий застарелым потом ужас преследовал его, и от этого ужаса нельзя было ни спрятаться, ни скрыться: Федя опасался сам себя. Он боялся, что в любой момент может убить человека и даже не заметит этого… но когда он успел стать мертвяком? Серые ведь его так и не догнали! Или догнали? Например, в тот дикий для воспоминания момент, когда он упал, споткнувшись о бревно в ремесленном районе, а мертвяки кинулись на него с соседних крыш… Нет, это какая-то ошибка!

Сокольничий выбежал на залитую лунным светом улицу, зашатался и уронил шапку. Наклонился, чтоб поднять ее и увидел свои руки с засохшей кровью под ногтями. Его едва не стошнило. Федя опустился на корточки. Он тяжело дышал и думал о сотне вещей сразу.

— Но кожа у меня не серая. — Сокольничий схватился за воротник, дернул. — Не серая!! — закричал. — Не серая!!! — Добавил спокойнее: — Впрочем, много ли я знаю о мертвяках? Может, не сразу они сереют, а по прошествии какого-то времени…

Вдали залаяла собака. Опять раздался выстрел.

И тишина: глубокая, как заброшенный колодец во дворе, что зарос бурьяном.

— Я понял, как разобраться в ситуации, — сказал Федя, поднимаясь и расстегивая ширинку. — Мертвым не надо ходить в туалет. Серые не ходят в туалет, это я точно знаю. Я напишу на снегу свое имя, и это имя станет безмолвным доказательством моей жизнедеятельности. Вот именно, дорогие мои, станет!

Федя простоял минут пять, но не выдавил из себя ни капли. Сдерживая злые слезы, застегнул ширинку.

— Так. Я просто не хочу. Просто не пришло время. Может же быть такое, что время не пришло? Конечно, может! — Сокольничий захохотал. Оборвал смех, пробормотал что-то несвязное и схватился за голову.

Из чердачного окна высунулась убранная пожелтевшей простыней голова женщины:

— Мертвый, не оставляй меня! Приведи меня к любимому, умоляю!

— Надо найти Ионыча, — решил Федя. Он заткнул уши, чтоб не слышать воплей Антоновой матери, и пошел вверх по улице. — Надо срочно найти Ионыча, он поможет разобраться, что тут творится. Ионыч мужик умный, многое пережил. Он поможет. Точно поможет.

— Мертвый!!!

Федя едва не споткнулся, схватился за столб, обнял. Плечи под шубой затряслись.

— Пронесшейся грозою полон воздух! — крикнул сокольничий в небо, опустил голову и забормотал: — Ах, черт, опять эта строчка… откуда она, что она, зачем? Ведь никакой же пользы от нее, как и от всей вашей поэзии; зачем же я ее произношу? К Ионычу, скорее к Ионычу! Он поможет!

Сокольничий шел, безошибочно определяя направление; шел на человечий запах.

Глава четвертая

До мэрии Ионыч и остальные добраться не сумели: какие-то незнакомые Ионычу люди, которых, однако, хорошо знал дядь Вася, позвали их с крыши двухэтажного детского садика. Спасаясь от серых, Ионыч, дядь Вася, Катенька и Светослов по пожарной лестнице забрались на крышу и скинули лестницу вниз, мертвякам на головы. На крыше им быстро объяснили, что в здании садика укрылись малые ребятишки и несколько воспитательниц и надо бы их защитить, отстреливая мертвяков с высотной позиции. Катенька через чердак спустилась в здание, Ионыч остался наверху. Согласно разработанному ранее плану начали расстреливать наступающих мертвецов. Расстреливали очень бойко, со свистом и гиканьем. Патроны от такой бойкости скоро кончились; пришлось швырять в серых кирпичи, что были свалены грудой возле забора — там что-то строить собирались: тир, что ли, или склад, а может, и рюмошную, но так и не построили, сославшись на отсутствие трудового резерва. Кирпичи были холодные и шершавые. Ионыч перестал чувствовать руки на десятом или одиннадцатом кирпиче. Заботливый дядь Вася вручил ему фляжку с настойкой из вишневых косточек:

— Градус хороший. Согреешься.

— Варежки бы лучше теплые дал, — зло бросил Ионыч.

— Звиняй, дружище, лишних варежек в наличии не имеем.

Ионыч, не думая о вредных последствиях для организма, выдул полфляжки, потер руки и с новыми силами схватился за кирпич. Какой-то особо наглый мертвяк добрался до западного окна и стал стучать по стеклу пухлыми ладонями. Ионыч хорошенько прицелился и кинул кирпич серому в затылок. Мертвяк охнул, выплюнул зубы под давлением кирпича и разлился серой лужицей, а лужа впиталась в снег.

— Я детей раньше не особо защищал, — признался Ионыч Светослову. — Не люблю я детей, если честно, нет в них какой-то взрослой жилки. Может, просто не понимаю их. Вижу в них рабочий инструмент для уборки дома — и только.

Светослов успел напиться в хлам и слова Ионыча воспринимал долго, да так до конца и не воспринял. Зато у него в ружье остался один патрон: он берег его для какого-то особенного серого.

— Стреляй, Светослов! — кричал дядь Вася с восточной стороны крыши. — Чего медлишь?

Его поддержали на юге крыши худой мужик с бидоном и толстая женщина с кочергой:

— Давай, Светослов! Удиви нас точным снайперским выстрелом!

— Нет! — Светослов приложился к бутылке и прицелился в бродивших вокруг садика мертвяков. — Я пулю для особенного мертвяка берегу, вам меня не уговорить!

— Да ты напился, Светослов! — закричали с севера крыши. — Какого, к дьявольской бабушке, особенного? Мы тут детей спасаем, не до твоих пьяных игр!

— А я что, по вашему мнению, делаю? — буркнул Светослов, пошатнулся и чуть не свалился с крыши: Ионыч успел удержать его за воротник.

— А ты, когда пьяный, и не картавишь вовсе, — удивленно заметил Ионыч.

— Твоя правда, Мамоныч, — буркнул Светослов. — Такое вот странное воздействие оказывает на мою речь алкоголь.

— Ионычем меня кличут! — злобно выкрикнул Ионыч. Он уже пожалел, что спас Светослова от неминуемой гибели.

Мертвяки долго не решались зайти за ограждение, что-то обдумывали малоумными своими головами. Двор обильно покрывали кирпичные осколки и голубые искры: зрелище показалось Ионычу завораживающим.

— Не взять вам детей! — закричал дядь Вася, крутя серым дулю. — Выкусите-ка!

— Долго ли мы тут продержимся? — в пространство спросил большеносый рыжий мужик в волчьем полушубке. — Померзнем, ночь скоро. — Рыжий увидел Ионыча и протянул ему руку:

— Велтист, рад знакомству.

— Ионыч, — сказал Ионыч и предложил: — Может, в здание спустимся? Там теплее.

— Там кроме детей воспитатели и еще куча беззащитного народу, — сказал Велтист. — Нам велено нести дозор наверху.

— Нельзя исполнять всё, что велено, — заметил Ионыч. — Иначе получается тоталитаризм.

Велтист постучал по груди:

— Сердцем велено. А это, брат, самое справедливое на свете веление.

Дядь Вася носился по крыше как угорелый: добрым словом да крепкой настойкой подбадривал отчаявшихся. Когда алкоголь во фляжке кончился, дядь Вася через чердак спустился в детский садик и спустя пять минут вернулся с авоськой, полной звонких бутылок размера ноль-пять.

— Живем, ребята! — закричал. — Теперь и ночь протянем запросто!

— Что за садик такой? — возмутился Велтист. — Они там детей спаивают, что ли? Несправедливо это!

— Воспитатели для праздника хранили, — тихо объяснил дядь Вася, вручая рыжему бутылку. — Ты не переживай, Велтистик, дружище, выкрутимся. Мы и с Есениным связались и с Лермонтовкой — помощь через пару часиков прибудет, если не раньше. Главное, крепость духа хранить!

— Да я-то что? — буркнул Велтист, крупными передними зубами откупоривая бутылку. — Я не против: главное, чтоб по справедливости было. Кто там внизу остался? Может, по очереди с ними дозор понесем?

Дядь Вася покачал головой:

— Да что ты такое говоришь, Велтистик? Там бабы одни да хлюпики — не выдюжат они. Мы, в сравнении с ними, древнерусские богатыри.

— Скажешь тоже, — хмыкнул польщенный Велтист.

— Дядь Вася! — позвали с востока крыши. — Тащи бухло, трубы залить надо в самом срочном порядке! Не зальем — смерть!

На юге крыши захохотали.

— Бегу-бегу! — отозвался дядь Вася, хватая авоську. Едва не поскользнулся, но расставил руки и устоял.

— Может, коктейлей Молотова наделаем? — предложил кто-то c севера крыши. — А, мужики? Бутылок-то полно!

Тетка с кочергой подбоченилась:

— Ишь чего надумали! Пожечь инвентарь собрался? А ты пороги инстанций оббивал, чтоб нормальную мериканскую детскую площадку сделали? Ты два дня в очереди стоял, чтоб хорошую тальянскую горку выделили? Ты перед сявками в районо унижался, архаровец желторотый, чтоб ребятишкам было где играть?!

— Дуська, ну тебя! — заорали с севера. — Хорошую идею опорочила!

— Я тебя сейчас кочергой опорочу! — Дуська замахнулась. — Перешибу, мало не покажется!

Мужчины невесело засмеялись. Тут на востоке случился неожиданный прорыв: серые прогрызли забор и полезли во двор. Двигались они, слава богу, медленно: потратили все силы на прогрыз забора, и их без труда закидали кирпичами. Светослов бегал по краю крыши и с самым серьезным видом целился в мертвяков из ружья, но так и не выстрелил.

— Давай, ребяты! — кричал Светослов. — Так их! Так!

— Сам-то че? — злились мужики. — Если не стреляешь, хватай кирпичи и вперед!

Светослов отмахивался:

— Не мешай! Я особенного мертвеца жду! Если кирпичи буду таскать, могу момент упустить!

Захохотали:

— Выкрутился змеёныш!

— Скользкий цукан!

Восток отбили, и тут прорыв случился на юге. Мертвяки поползли на крышу по широкой — в два обхвата — ветке дуба, росшего у самого забора. Дуська орудовала кочергой — любо дорого смотреть. Пятерым головы проломила, десяток с крыши скинула прямо на острые прутья. Ионыч по старинке размахивал лопатой; чуть запыхался, но двух мертвяков зашиб насмерть, отогнал еще нескольких. Светослов и тут выдал: бегал, серым чуть не в лицо целился, но не стрелял. Самый ловкий мертвяк схватил дядь Васю за ногу и едва не стащил с крыши. Ионыч вовремя вмешался: перерубил руку серого лопатой в области запястья. Мертвяк, размахивая покалеченной рукой, словно мокрой тряпкой, покатился к краю крыши, воткнулся головой в водосточную трубу и, с хрустом проломив черепицу, полетел во двор.

— Ай! — крикнули с юга крыши. — Ребятушки, помогите!

Обернулись: мужик с бидоном не уберегся: серые захватили его в полон и волокли брыкающееся тело по ветке.

— Ребятушки! — Безымянный мужик через силу повернул исцарапанное лицо, мутными глазами уставился на убегающую крышу. Выдохнул из последних сил: — Да как же вы так?

— Спасти бы… — пробормотал Велтист, отводя глаза.

Но никто не побежал спасать мужика с бидоном. Все стыдливо прятали глаза или изображали бурную деятельность, швыряя кирпичи вдогонку отступавшим мертвякам.

Ионыч вдруг подумал, что встречи с военными, которые скоро прибудут в Пушкино, хорошо бы избежать. Кто знает: может, его уже объявили в розыск. Эта мысль неприятно поразила Ионыча, и он стал озираться, силясь придумать, как бы незаметно для людей и мертвецов сбежать, но времени долго озираться не оказалось. Мертвяки поползли в сорванную калитку. Их атаку отбили. Серые откатились и пошли в наступление сразу с юга и востока. Велтист, не в силах удержать в поле зрения всех наступавших мертвяков, винтом выжрал поллитру — для успокоения нервов. Отбросил пустую бутылку. Шатаясь, подошел к Ионычу, дыхнул перегаром в ухо и прошептал:

— Какое маленькое предательство, да, братишка? Никто не пошел за Умкой. Никто! Где же справедливость, я тебя спрашиваю?

— Что за Умка? — кричал Ионыч, размахивая лопатой.

— Да с бидоном мужичок, Умкой его кличут. — Велтист захохотал: — Фьють — и нет его! Нету Умки! Какое маленькое предательство — свалить ответственность на кого-то другого… ведь никто не пошел! Никто! Справедливые, ма-ать их…

Ионыч оттолкнул его:

— Да что ты мне в ухо зудишь! Кто ты такой, совесть моя или что? Не знал я твоего Умки, и совесть моя должна быть спокойна, и такой она и является!

— А Умку никто особенно не знал, — буркнул Велтист. — Замкнуто он жил, обособленно. Детишкам оловянных солдатиков в собственноручно изготовленных формочках отливал да продовольственный магазин по ночам сторожил. Дикий был мужик, но справедливый.

Мертвяки пошли одновременно с четырех сторон света. Лезли на крышу, как муравьи; пушкинцы их отгоняли, всё более и более согреваясь.

— Эх! — крикнула Дуся, скидывая шубу. — Давно так жарко не было, а мужички? А ну, размахнись рука, раззудись плечо…

— Дуська, гром-баба! — восхищенно закричали с востока и тут же замолчали, продырявленные насквозь серым щупальцем.

— Ох, тяжко мне видеть, как др-р-рузья погибают! — кричал Светослов, целясь в серых и не стреляя. — Закрыть глаза, штоле?

Ионыч бил лопатой почти наугад; он перепил и окружающую действительность осознавал как коллаж сюрреалиста. Серые двоились и троились, окружали его со всех сторон, падали размытыми каплями с неба, пиявками впивались в тела и предметы.

— Получи! — кричал рядом Велтист, разбивая голову внеочередному мертвецу. — Русские не сдаются! — Он оторвал кусок водосточной трубы и с воплем «За родину!» кинулся на серых: столкнул с крыши сразу троих, и сам нечаянно свалился вслед за ними, воткнулся грузным телом в сугроб. Вяло зашевелил ногами-руками, застонал, откашливая снег.

— Ты как там, Велтистик? — крикнул дядь Вася, охаживавший мертвяка ломом. — Живой ли?

— Я-то че? — глухо отозвался рыжий, поднимаясь на ноги. — Главное, детишек защитить! Это справедливое занятие!

На Велтиста шел низенький красноволосый мертвяк. Остановился возле Велтиста, прошептал:

— В лесу родилась елочка…

Велтист врезал мертвяку по морде справа. Серый упал на тощую задницу, поправил ручонками съехавшую челюсть, прошепелявил:

— На утреннике читал, помнишь…

Велтист добавил мертвяку ногой с размаху: голова серого с громким чпоком отделилась от тела, шмякнулась о детскую горку, подкатилась обратно к ногам Велтиста. Печально посмотрела на него и стала растворяться. Красные волосы плыли в серой лужице и постепенно рыжели.

Велтиста словно током шибануло: узнал.

Узнал!

Велтист упал перед лужицей на колени, опустил пальцы в вязкую жидкость:

— Олежек, ты, что ли? Хулиган ты мой, как же так…

Закрыл ладонями лицо. Пальцы скрючились, нестриженные ногти до крови впились в кожу.

— Помню, Олежек, — прошептал. — Первый твой утренник в садике помню, как ты «В лесу родилась елочка» читал, помню. Всё помню, хулиганишка ты мой… по справедливости сказать, не хотел я на тот утренник идти, на работу спешил, но твоя мамка настояла, чтоб отгул взял, и правильно сделала: справедливо. Ты ведь через три дня после того утренника без вести пропал и вот, видишь как, нашелся…

Мертвяки навалились на Велтиста, воткнули мордой в снег. Рыжий зарычал, как раненый лев, напрягся и раскидал серых. Встал. Сделал шаг, другой, остановился, дернувшись от внезапной боли, посмотрел вниз — из живота и груди торчало сразу несколько щупалец.

— Несправедливо как-то… — прошептал Велтист и умер.

На крыше продолжалась драка. Люди сражались, как дикие звери, и серые даже отступили ненадолго, но быстро вернулись.

— Ну что? — крикнула израненная Дуська со смехом. — Что, Светословчик, не пора ли стрелять?

Светослова окружили, и находился он в шаге от смерти.

— Скоро пора, — прошептал хозяин карамельной лавки, облизывая пересохшие губы. — Почти пора.

— Давай уже, а? — крикнул дядь Вася, спихивая одного настырного серого с крыши. Мертвяк утянул за собой авоську с водкой. Авоська упала на лед, бутылки с погребальным звоном разбились. — Вот незадача… — грустно произнес дядь Вася, стягивая шапку. Перекрестился: — Покойтесь с миром, родные.

— Смотри, Светослов, упустишь момент! — крикнул Ионыч, заражаясь всеобщим сумасшедшим веселием.

— Будь уверен, не упущу, — процедил Светослов.

И немедленно выстрелил в какого-то совсем уж непримечательного серого. Попал тому в бедро: мертвяк упал на колени, но боеспособности не потерял и тут же поднялся. Ионыч захохотал истерически: так долго экономить последний патрон и так бездарно его потратить! Он хотел уже запустить в Светослова кирпичом, но не запустил, замерев от удивления: мертвяки в панике отступали, спрыгивали с крыши и уползали прочь, на запад, совершенно позабыв об атаке на детский садик.

— Победа! — кричал Светослов, потрясая ружьем. — Ну что, теперь-то верите, насмешники? — В пьяном угаре он снова чуть не свалился с крыши, но Дуська удержала его за руку.

— Чудо… — прошептал Ионыч, борясь с желанием повалиться перед Светословом на колени. Дядь Вася подошел к Ионычу сбоку, хлопнул по плечу:

— Да какое там чудо, Ионыч! Ты лучше на северо-восток глянь.

Ионыч обернулся и увидел в небе незначительные серые пятнышки. Пятнышки увеличивались, обретали хищные формы и с прошибающим уши гудением врывались в город: пулеметы наизготовку, выпуклые бока блестят, стальные челюсти готовы рвать мертвяков на куски.

— Геликоптеры, Ионыч, — сказал дядь Вася. — Наши летят. Из Лермонтовки, судя по направлению.

— Наши! — закричала Дуся, и ее поддержали остальные: — Наши!!!

И тут Ионыч не выдержал и все-таки упал на колени.

Глава пятая

Весь вечер и ночь военные гнали серых поганой метлой из города. Ионыч совсем умаялся, хотя основное дело делали молоденькие солдаты с автоматами, а Ионыч просто болтался поблизости театра военных действий: то сигаретку стрельнет, то анекдот расскажет — неслышный из-за постоянной стрельбы, то водки из чужой фляжки хлебнет. Катю таскал за собой, чтоб в садике не затерялась или, не дай бог, не сбежала. Девочка спала на ходу, но безропотно шла за Ионычем. Ионыч просек, что с ребенком легче миновать кордоны, да и солдаты часто жалели девочку: то безвкусную шоколадку ей вручат, то хлебушка, а бывало и кусочек сахарину детству пожертвуют. Ионыч сердечно благодарил бойцов за участие в судьбе несчастной сиротки, отступал в тенек и угощение у Катеньки отбирал.

— Можно попробовать? — спросила однажды Катенька.

— Ты долго голодала, — ответил Ионыч, разгрызая окаменелый сахарин. — Тебе чайную ложечку куриного бульончика надо, горячего. А от сладкой да хлебушной пищи еще кони двинешь нечаянно.

Под утро Ионыч решил, что раз Федю уже не найти — помер, видимо, — то пора возвращаться к вездеходу и из городка в срочном порядке линять. На площади он остановился поглазеть напоследок, как солдатики сгоняют в кучу серых и безжалостно их расстреливают. Сахарин пришелся как раз к зрелищу: Ионыч смотрел на мучения мертвяков и кидал в рот кусок за куском, и не было ничего слаще победы человечества над серой смертью вприкуску с сахарином.

— Дяденька, — прошептала Катя, дергая Ионыча за рукав. — Дайте хоть чуточку! Очень кушать хочется!

— Отстань.

— Дяденька, очень-очень есть хочу! Живот к позвоночнику прилип!

— Отст… — Ионыч замахнулся на Катеньку. Мимо проходил патруль: солдаты с любопытством посмотрели на Ионыча. Ионыч поспешно всучил Катеньке самый крохотный кусочек сахарину, погладил девочку по голове. Прошептал:

— Уж я тебе это потом припомню!

Катенька торопливо сгрызла кусок и рассмеялась:

— Хорошо-то как, дяденька! Вот ей-богу, ничего вкуснее в жизни не пробовала! Огромное вам спасибо!

— Ох, и получишь ты у меня на орехи чутка позже. — Ионыч покачал головой. Спрятал кусок сахарина в рукаве, притворился, что зевает и тайком кинул сладкий кубик в рот.

Солдаты бравым шагом разошлись, вдребезги изничтожив серых. На площади стало тихо, пустынно. Ионыч тоже собрался уходить, но тут двое конвоиров привели еще одного серого. Мертвяк находился в самом начале мертвячьего пути и человеческий облик пока не утратил. Он был без шапки, в распахнутой шубе. Вели серого под руки, зажав с двух сторон.

— Не сдавливай так! — дернулся мертвец. — Человек я, конституционные права имею!

— Иди-иди, — сказал первый конвоир, безусый молодой идеалист.

— Прости, гражданин мертвец, но, померев, прав человека ты лишился, — сказал второй, постарше: бывший фермер, человек основательный, мудрый, обладатель роскошных седых усов. — Вот такие пироги.

— Да что ты у него прощения просишь?! — звонко отозвался безусый конвоир. — Он кучу безвинного народа, наверно, уже положил!

— Не убивал я! — Мертвяк зашелся в продолжительном кашле. Прохрипел, царапая горло: — Дайте сказать!

Молодой конвоир толкнул серого в центр площади, и тут Ионыч узнал его: сокольничий! Мертвяк! Когда успел? Ионыч едва сдержался, чтоб не закричать: «Федя, а ну подь сюды!» Прикусил язык: мало ли, вдруг вместе с мертвяком, как пособника, к стенке поставят. Ионыч отошел в тень, к магазину парового оборудования, а Катеньке велел: «Смотри в витрину». Катенька уставилась на выставленный в витрине люминиевый котел.

Безусый конвоир направил автомат на мертвяка:

— Сейчас ты умрешь окончательно, тварь. Молись, коли умеешь. Это я тебе милосердно разрешаю.

— Погоди, Лапкин. — Усатый конвоир поднял руку. — Ты что-то сказать хотел, гражданин мертвец?

— Да какой он «гражданин»! — горячился безусый. — Не человек эта тварь боле! И гражданином не имеет права называться!

— Потише, Лапкин. — Усатый поморщился. — Забыл о субординации?

Безусый презрительно сплюнул, тягуче, обильно, однако замолчал.

— Братья! Русские! Родные мои! — начал задвигать вдохновенную речь сокольничий. — Разве моя в том вина, что серые убили меня в этом прекрасном городе, и я сам, благодаря губительному воздействию чужеродного снега, стал неупокоенным мертвецом? Можно ли меня в этом обвинить, скажите чистосердечно?

— Вина-то, может, и не твоя, — заметил усатый, опустившись на одно колено, чтоб пока суд да дело натереть сапог рыбьим жиром. — Но теперь ничего не изменишь: ты — серый и вскоре начнешь нападать на безвинных людей и всячески их калечить.

— Снести ему башку и концы в воду! — крикнул молодой конвоир, меряя расстояние торопливым нервным шагом. — Приказ есть? Есть! Право имеем? Имеем и еще какое! Так чего ж не воспользоваться своим правом, подкрепленным приказом?

— Погодь, Лапкин; ишь, раздухарился! Дай дослушать.

— Это неправда, — сказал Федя, нервно облизывая бледные губы. — Не начну нападать! Да что ж вы в самом-то деле! — Сокольничий всхлипнул. — Я ж мухи не обидел! Жил по-христиански, в возрождение града Китежа верил, заветы соблюдал — когда такая возможность имелась, конечно… не хочу я умирать! Не желаю! Не убивайте, пожалуйста!

Усатый покачал головой. Поднял оружие.

— Ты прости, гражданин мертвец, но…

— Дядя Федя… — прошептала Катенька.

— Эй, я велел тебе смотреть в витрину! — зашипел на девочку Ионыч. — А ну поворотись к зрелищу задом, а к котлу — передом.

— Дядя Федя! — закричала девочка, вырвала руку и, проваливаясь в снег почти по колено, поспешила к сокольничему. Подбежала, ткнулась мордашкой Феде в живот, крепко обхватила сокольничего ручонками. Федя неловко обнял девочку, погладил по голове.

Прошептал:

— Живая, удивительно… — Он вздохнул: — А я вот неживой. Странно как-то получилось.

— Дядя Федя, это ничего что неживой! Ничего!

— Ну что ты такое говоришь, Катенька! Я ведь тварь мертвая, лузер, который, померев, проиграл в игре, именуемой «жизнь»…

— Но я всё равно люблю тебя, дядя Федя! Ты — самый добрый! А помнишь, ты мне на конечках разрешил покататься, и я почти покаталась, но дядя Ионыч запретил? Помнишь? Помнишь, жалел меня, когда я испугалась водяного из колодца, жалел и смеялся, говорил «Горемычная ты моя, нету в колодце никакого водяного, помер он три года как…» Помнишь?

— Помню, лапушка.

— Так и какая теперь разница, жив ты или мертв, коли я с тобой поговорить могу? Обнять тебя?

— Так ведь мертвечиной от меня воняет, Катенька…

— Это ничего! Ничего!

Усатый и безусый молча наблюдали за развертыванием человеческой трагедии. Безусый даже перестал нервно ходить.

Девочка повернула заплаканное лицо к конвоирам, закричала:

— Что же вы, дяденьки? За что вы его так? Вы что, не понимаете, почему мертвые разъярились? Да потому что это ваши друзья, родственники, соседи! Мучаются они от вечной боли, к вам за капелькой поддержки и сочувствия приходят, а вы их давай убивать и жарить! Вот и они убивать принялись от такого к ним отношения! Так скажите мне: по-человечески вы поступаете? Нет! Виновны ли мертвые? Виновны, но вы-то виновны в гораздо большей степени! А дядю Федю не троньте! Он никого убивать не станет, у него есть я и дядя Ионыч, мы его в самую трудную минуту поддержим! Дядя Ионыч! Скажи им, умоляю!

Ионыч вышел из тени, подобострастно улыбнулся конвоирам.

— Вы кто? — строго спросил усатый конвоир.

— Ионыч я, простой русский мужик.

Молодой конвоир недоверчиво хмыкнул.

— Ваша девочка? — уточнил усатый.

— Дочурка приемная, — сказал Ионыч. — Умница моя, единственная отрада.

— Светлая девочка, — сказал усатый и положил безусому руку на плечо. — Пошли-ка отсюда, рядовой Лапкин.

— Да как же это, товарищ сержант! — Молодой безусый конвоир расстроенно шмыгал носом. — Неужели в самом деле нарушим приказ и отпустим мертвяка?

— Молодой ты еще, Лапкин, безусый. — Усатый конвоир вздохнул. — Идем, водкой угощу… — Он обернулся, крикнул: — Следите за другом, гражданин Ионыч. И на голову ему что-нибудь набросьте, а то издалека видно язвы и понятно, что он серый.

Ионыч поклонился в ножки:

— Не переживайте, почтенные стражи порядка, сделаю в наилучшем виде.

Конвоиры скрылись за углом. Ионыч мгновенно разогнулся, сплюнул презрительно. Федя обнял его:

— Ионыч, спасибо!

Ионыч оттолкнул мертвого приятеля:

— Ты руки-то не распускай. Смердит от тебя дохлятиной.

— Смердит, — печально согласился сокольничий.

— Лучше поблагодари, что я Катьку тебе на выручку послал, — небрежно заметил Ионыч. — Если б не я, валяться тебе в снегу без башки, а то и без всего остального.

Сокольничий поклонился Ионычу:

— Спасибо, Ионыч. До гроба тебе обязан.

— Шапку где посеял? — спросил Ионыч, задумчиво разглядывая покрытую струпьями Федину макушку. — Ну и урод же ты, Федор!

Сокольничий пожал плечами:

— Уронил шапку, пока бегством спасался.

Ионыч сорвал с Катеньки дырявую шапчонку, натянул Феде на уши. Отошел, осмотрел критически:

— Пойдет. Рожа у тебя покамест не серая, просто бледная, за человека сойдешь.

— А Катенька как без шапочки-то? — спросил сострадательный Федя, оглядывая дрожащую девочкину фигурку. Катенька подняла воротничок повыше, обняла себя и топала на месте, пытаясь согреться. Русые волосы упали на лоб и плечи, кончики волос покрылись седым ледком.

— Ничего, дядя Федя, ничего, — прошептала девочка. — Главное, вы в безопасности. А я уж как-нибудь протяну.

— Вот именно, — сказал Ионыч. — А теперь пойдемте скорее за вездеходом. Надоел мне этот вонючий городишко, в печенках сидит.

— Прав ты, Ионыч, — сказал Федя. — Нечего тут делать: провинция бестолковая, никакого шарму, как в столице, и никакой природной свободы, как в деревне. Да и тарелочку, наверно, пора теплой водичкой полить.

— Давно пора, — согласился Ионыч. — Замерзнет без ухода тарелочка.

Глава шестая

— Папаша, поднимай шлагбаум! — закричал Ионыч, ногой колотя по будке. — За вездеходом хозяева пришли!

Из полосатой черно-желтой будки выглянул дедок. В одной руке он держал чайник с закипевшей водой, в другой — револьвер.

— Ишь, расшумелись, ироды, — пробурчал. — Я уж подумал, серые вернулись.

Мимо проходил патруль, и Ионыч погромче заявил:

— А серых нет уже, папаша, и всё благодаря слаженным действиям наших доблестных войск! — С этими словами Ионыч поклонился патрулю, Катеньку схватил сзади за шею и тоже заставил кланяться, а Федя и без его слов поклонился, чуть на колени не упал. Патруль прошел мимо, на поклон никак не ответил, но было заметно, что бойцы польщены.

Дедок нырнул в будку и спустя мгновение вынырнул с кружкой горячего липового чаю. Отхлебнул, с лукавой улыбкой посмотрел на гостей.

— А чего это вы так рано уезжаете? Неужто смертельная опасность, которую таит в себе форпост человеческой цивилизации, вам не по вкусу? — Было ясно, что дедок не прочь поболтать.

— Что нам по вкусу, а что — нет, это тебе, папаша, знать необязательно, — сказал Ионыч, с тревогой глядя за шлагбаум: какой-то подозрительный тип в неприметном сером пальто вертелся у его вездехода: разглядывал, вынюхивал что-то. — Поднимай шлагбаум!

— Ну коли так, покажьте жетон с нумерацией, — заявил дедок строго. — Иначе ничего я вам не подниму.

— Вчера только машину оставляли; неужели забыл нас?

— Помню или нет, это вам, гражданин, знать необязательно, порядок есть порядок. Предъявите жетон!

— Леший с тобой, — сказал Ионыч и сунул руку в карман шубы. Пусто. Ионыч сунул руку в другой карман: и тут ничего! Ионыча словно студеной водой окатили. Он повернулся к Катеньке:

— Возвращай жетон.

— Какой жетон, дяденька? — побледневшими губами спросила Катенька. Ее волосы побелели от инея, голова словно попала в морозные тиски, и она туго соображала.

— Который ты у меня стащила, паршивка.

— Ничего я не тащила, дядя Ионыч, вот вам крест.

— Не ври!

— Ионыч, может, ты его потерял, жетончик-то? — осторожно поинтересовался Федя. — Оно ведь немудрено, ночь выдалась хлопотная, мог и посеять в спешке.

— Ты бы уж молчал, мертвяк! — рявкнул Ионыч, и Федя со страхом посмотрел на дедка-охранника стоянки, но тот, занятый испитием чая, реплику Ионыча то ли не расслышал, то ли не придал ей значения. Может, решил, что шутка, или, к примеру, кличка у Феди такая — «мертвяк».

Ионыч еще раз проверил все карманы, но жетона не нашел. Со скрежетом зубовным повернулся к дедку:

— Папаша, тут такая незадача: жетон я отдал своей падчерице на сохранение, а она, дуреха, взяла его и посеяла. Может, как-нибудь без жетона обойдемся? — Он подмигнул сторожу.

Дед допил чай, крякнул и, отставив кружку на корытце, прижатое к стенке будки, буркнул:

— Не положено.

— Да как же так… мы ведь и без того пережили за эту ночь столько, сколько иные за жизнь не переживают! — Ионыч сжал кулаки. — Неужели тебе, отжившему свое деду, не жаль нас, несчастных путешественников?

— Не положено, — повторил дед и добавил примиряюще: — А чего спешите-то? Из города всё равно вряд ли уедете, военные на время расследования причин трагедии перекрыли дороги и выпускают из города только в случае крайней необходимости.

— У нас как раз крайняя, — заявил Ионыч. — Да и какая тебе разница, папаша, какая у нас необходимость? Не твоего ума это дело! А ну-ка возвращай вездеход! Или присвоить машину вздумал?!

Дед посуровел и потянулся за револьвером:

— Не положено! — Он замер на полуслове, уставился на Ионыча. — Погоди-ка. Твой вездеход случайно не тот, который с черной звездой на боку?

— Какое тебе дело? — разъярился Ионыч. — Свой вездеход я совершенно честно покупал в Лермонтовке, это всё, что тебе надо знать!

— В Лермонтовке, значит. — Дед снял шапку, задумчиво почесал лысину. Повернулся, громко позвал: — Гражданин Рыбнев! Тут люди пришли, вездеход требуют!

Странный гражданин, что вертелся подле Ионычева вездехода, побежал к шлагбауму, придерживая рукой спадающую меховую шапку. Ионыч заволновался, но бежать не стал: очень подозрительно будет выглядеть.

— Спасибо за содействие, папаша, — сказал Рыбнев, подходя к будке.

— «Папаша-папаша», — буркнул под нос дед, заходя в будку. — У меня имя, между прочим, есть!

Рыбнев усмехнулся. Подошел к шлагбауму, уперся руками:

— Ваш вездеход, уважаемый? — Уточнил: — Тот, что со звездой.

Был он молод, лет тридцати, и имел повышенной колючести взгляд. Рыбнев чем-то напомнил Ионычу покойного Владилена Антуановича.

— А вам какое дело? — Ионыч грубо сплюнул. — Вы хоть знаете, кто я такой? Ионыч я, вот так-то, сударь!

— Рад знакомству, — сказал Рыбнев, доставая из-за пазухи корочку. Раскрыл обитый красным бархатом документ с золотым гербом, небрежно помахал перед носом у Ионыча. — А вот я — майор Рыбнев, федеральная служба дисциплины.

Ионыч чуть в обморок не свалился. «Пропал! Точно пропал!» — мысль билась, как скользкая рыба в сетке.

— Ах, простите, уважаемый майор Рыбнев, не признал в вас государственного человека. — Ионыч противно захихикал. — Да и сами посудите: мало ли какой сброд шатается? Всякому, что ли, отвечать?

— Да, сброда хватает, — сказал Рыбнев. — Так что насчет вездехода? Ваш?

Ионыч замахал руками:

— Нет, что вы! Мой вон тот, маленький да беленький, с березкой на дверце, лермонтовской сборки, а со звездами мы вездеходы не держим, нет у нас таких.

— А в чем проблема? Почему вас не пропускают?

— Вредный старик жетон требует, а жетон падчерица потеряла. — Ионыч развел руками. — Вот такая беда.

Рыбнев прищурил левый глаз; с подозрением посмотрел на Ионыча и прищурил правый. Открыл было рот, чтоб что-то спросить, но тут — большая удача для Ионыча — мимо пробегал румяный от принятой водки дядь Вася с авоськой, полной варено-копченой колбасы и консервированной снеди. Дядь Вася увидел Ионыча, закричал:

— Ионыч, дружище!

Подбежал, похлопал по плечу:

— Ты куда пропал-то?

— Да вот… — Ионыч почесал затылок.

Дядь Вася ему:

— Пошли, — говорит, — бухнем!

А сам, по дыханию понятно, уже на грудь немало принял.

— Прям щас, что ли? — спрашивает Ионыч и на Рыбнева косится.

— А че бы и нет? Али мы не русские люди?

— Ба, да это же сам Арзамас Пилонов! — Рыбнев добродушно рассмеялся. — Давненько не виделись!

«Что еще за Арзамас?» — Ионыч со страхом обернулся, чтоб отыскать взглядом загадочного Пилонова, а потом вспомнил, что так на самом деле кличут дядь Васю.

Дядь Вася почтительно приподнял над головой шапку:

— Прошу прощения, сразу не приметил. Здравия желаю, товарищ майор.

— А, да оставь ты формальности. — Рыбнев поморщился. Кивнул на Ионыча. — Твой знакомец?

— Без малого герой нашего славного города Пушкино! — заявил дядь Вася. — Вчера вечером вместе с самыми отважными гражданами участвовал в обороне детского садика от посягательств серых тварей.

Рыбнев приподнял бровь:

— В самом деле? Уважаю.

— А теперь простите, товарищ майор, но героя мы конфискуем: надо бы выпить за победу и помянуть безвременно ушедших.

— Весело живете, — неопределенно заметил Рыбнев.

— А как еще, мил человек, россиянину жить, когда вокруг одна мертвечина да серость? — удивился дядь Вася. Почесал затылок, спросил: — Может, вы с нами, товарищ майор?

— Извиняюсь, я на службе.

— Понимаю. — Дядь Вася кивнул, не сильно огорченный отказом. Оно и понятно: кто ж любит федеральную службу дисциплины? Да никто почти и не любит, кроме президента и прочих властей; да и они не всегда любят.

— Прощайте, товарищ майор. — Ионыч в ножки поклонился Рыбневу. — Уважу почтенного Арзамаса, может, как раз жетончик отыщу. Дай бог еще свидимся. — Мысленно Ионыч, конечно, надеялся, что видит майора в последний раз.

Дядь Вася обнял Ионыча и, делясь с ним ценами на продовольственные товары, подскочившими в результате зомби-кризиса, повел в направлении веселия и поминок. Федя и Катенька незаметно потянулись за ними. Вдоль дороги толстой змеей ползла, ковыряя снег меховыми лапами, похоронная процессия. Впереди процессии играл на трубе коренастый мужик в потрепанном двубортном костюме и сером пальто, накинутом на плечи. Бабульки в теплых черных платках оплакивали невинно убиенных, важно проплывавших в чреве змеи в наспех обструганных деревянных коробах. Иных жертв серого террора закрыли от постороннего взгляда носовыми платочками и кружевами, чтоб не калечить человеческий разум видом истерзанного тела; других, посимпатичнее, наоборот, напудрили и выставили напоказ, украсив пластмассовыми цветочками. Дядь Вася и Ионыч посторонились, пропуская процессию, стянули шапки. Сокольничий отошел в проулочек, в тень, чтоб не снимать шапку и не шокировать почтенную публику своей мертвячьей сущностью, а на Катеньке шапки и так не было.

— Жестокое зрелище, — прошептал дядь Вася, смахивая украдкой слезу. — Но надо помнить, что умерли люди не зря, а защищая родной город. Помнить надо и двигаться дальше — навстречу светлому будущему.

— Скажи, дядь Вася, — спросил Ионыч, — а отчего они, убиенные то есть, сами в серых не превратились?

— Так, насколько я знаю, мертвяки инициируются только в Снежной Пустыне, а место то загадочное, аномальное: там, говорят, даже один академик инициировался.

— Да почему же только в Снежной Пустыне? — Ионыч удивленно крякнул. — Не только. Вот, к примеру… — Ионыч прикусил язык, вспомнив, что Федю лучше не упоминать.

— Что «к примеру», Ионыч?

— Ничего. — Ионыч почесал затылок. — Перепутал я.

— А вообще, кто этих мертвяков знает. — Дядь Вася покачал головой. — Вот разве позавчера знал кто, что мертвяки в жареном состоянии могут нападать на людей? Никто не знал. А видел кто раньше, как мертвяки после окончательной гибели растекаются в лужицы? Никто не видел, не было такого. Что-то, видно, поменялось в мироустройстве, а мы прошляпили это изменение.

— И кроме одной стихотворной строчки мертвецы раньше ничего не знали; пару слов только, может.

— Ну, это и сейчас так, — заявил дядь Вася.

Ионыч хотел возразить, но снова вспомнил о Феде и буркнул со злостью:

— Наверно, ты прав, дядь Вася.

— Мил человек, знал бы ты, сколько я на своем веку повидал! — самодовольно заявил дядь Вася. — Я всегда прав оказываюсь.

Ионыч едва не пришиб его от злости, но сдержался: заметят еще.

Похоронная процессия взмахнула на прощание хвостом, который состоял из молодых хлопцев, тащивших авоськи с поминальной водкой, свернула за угол и угрюмо поползла дальше на восток, к крестам да могилкам.

— Пошли, Ионыч, — сказал дядь Вася, нахлобучивая шапку на голову.

Рыбнев, который наблюдал за Ионычем, прислонившись к будочке, дождался, когда друзья скроются за поворотом, топнул сапогом и зычно позвал:

— Почтенный Ляпка!

Из будки показался старик-охранник в бушлате.

— Да, товарищ майор?

— Чего это ты бушлат на себя напялил? — удивился Рыбнев.

Дед Ляпка пожал плечами:

— Для солидности. В ходе утреннего эксперимента выяснилось, что заячья шуба оказывает на нарушителей спокойствия меньшее психологическое воздействие, чем бушлат. — И старик приосанился, гордый сказанной сложносочиненной фразой.

Рыбнев засмеялся:

— Не так ты прост, Ляпка, как стараешься показаться. Психолог, етить!

— Да чего уж… — Старик закряхтел, пытаясь скрыть смущение. — При такой работе любой психологом станет. Но — спасибо за комплимент, товарищ майор.

— Давай-ка, дружище Ляпка, липового чаю сообразим на двоих, — предложил Рыбнев. — Надо согреться и обсудить кое-что.

— Пожалте в будочку, — пригласил старик.

Рыбнев зашел в будку. В будке под окошком стоял маленький столик, два колченогих березовых табурета и чугунная печка-буржуйка. На печке стоял чайник, в чайнике булькала вода.

— Скромно живешь, — заметил Рыбнев, усаживаясь на табурет, поближе к печке.

— Да разве мне много надо? — удивился старик, наливая в жестяные кружки чай. — Тепло и ладно.

— А спишь как?

— Сидя у печки, — ответил Ляпка. — Укроюсь пуховым одеялом, из лебяжьего пуха, до самого подбородка, под задницу подоткну и сплю себе. С детства приучен сидя спать; в лежачем положении и не усну, пожалуй. Но это что! Вот мой батя, царство ему небесное, стоя спал. Так, говаривал, я места меньше занимаю и кровати не надо: для семейного бюджета оно полезно. Семейное это у нас.

— А с женщиной твой батя как? — Рыбнев засмеялся. — Уж прости за интимный вопрос.

— Мама у меня знаменитая акробатка была, — гордо ответил Ляпка. — А больше я вам, товарищ майор, на эту тему ничего не скажу: вы, конечно, человек важный, но вопрос слишком личный и к государственным делам отношения не имеет.

— Да я так, из любопытства поинтересовался. Не серчай, почтенный Ляпка.

— Да чего уж там… — буркнул старик, довольный тем, что перед ним извиняется сам майор федеральной службы дисциплины.

Рыбнев подул на кружку, отхлебнул:

— Хорош чаек!

— А сахарину?

— Это не надо, — сказал Рыбнев. — Предпочитаю чистый вкус, без сладких добавок. Где липу-то достаешь?

— У восточной дороги, на дне Махорки у самого берега растет сия водоросль. Я место хорошее знаю, где ее браконьеры не повыдирали еще.

— Махорка — это термальное озеро?

— Так и есть, товарищ майор. У нас тут все озера термальные: хоть всю зиму купаться можно.

— Хорошее у вас место. Если б не засилье серых, можно было бы курорт устроить. Туристы, прибыль. Купил бы себе будочку побольше. — Рыбнев подмигнул старику.

— Если бы не серые. — Старик грустно кивнул. — Среднего сынка похоронил, и внука одного из-за мертвяков проклятых. Старший сынок с женой и внучатами в Лермонтовку уехал, а младший — в Есенине проживает, аспирант в политехническом институте. Ученый он у меня.

— За твоих детей и внуков! — Рыбнев поднял кружку.

— Так, может, водочки?

— На службе нельзя, папаша.

— Правильный вы человек, товарищ майор. Только одна просьба: «папашей» меня больше не зовите, даже в шутку. Не нравится мне это.

— Хорошо, почтенный Ляпка.

— Вот спасибочки.

Рыбнев прищурил левый глаз:

— Так что там насчет вездехода со звездой? Узнал хозяина? Ионыч этот, он?

Ляпка покачал головой:

— Да не помню я, товарищ майор! Старость не радость: память как рваная тряпка стала. Может, он. А может, и не он. Вчера на праздник серости много кто приезжал, разве упомнишь. А потом мертвяки со смертоубийствами учудили — я в будке заперся, револьвер перед собой выставил и от страха трясусь: думал, ночь не переживу. Где уж тут было запоминать.

— Да, ночка тяжелая выдалась. — Рыбнев сочувственно покивал. — А этот Ионыч говорит, что белый вездеход его. Так ли?

Старик снова покачал головой:

— И этого с точностью сказать не могу. — Он бросил со злостью: — А вот пусть жетоны не теряют; без жетона имею полное право не возвращать машину! Мало ли кто, куда и что ставил. Порядок есть порядок!

— Это ты верно подметил, Ляпка. — Рыбнев допил чай, хлопнул себя по коленям, встал: — Что ж, пора мне. Спасибо за угощение, Ляпка, очень у тебя чай вкусный; такого больше нигде не пробовал.

— Чем богаты… — Старик развел руками.

— Вспомнишь что — звони, — напомнил Рыбнев. — Телефон знаешь?

— Знаю, товарищ майор.

— Ну, бывай, — сказал Рыбнев и вышел.

Глава седьмая

Рыбнев поднялся по шаткой лестнице на второй этаж, деликатно постучал костяшками пальцев в дверь квартиры номер пять. Никто не ответил, и тогда Рыбнев открыл дверь своим ключом. Вошел. Саша возилась на кухне, гремела посудой. Рыбнев вздохнул, снял пальто, ботинки, сунул ноги в растоптанные тапочки. Поправил воротник и, собравшись с духом, прошел на кухню.

— Саша, милая, здравствуй.

Девушка мыла посуду в эмалированном тазике и даже не повернулась к нему. Рыбнев подошел к окну, потрогал ладонью оранжевые кактусы на подоконнике: колючие.

— Явился, — пробормотала Саша, стряхивая мыльную пену с рук. — Полгода тебя не было. Думаешь, тебя тут кто-то ждет?

— Не заслужил, — согласился Рыбнев обреченно.

— Еще бы! — воскликнула девушка, снимая фартук. — У нас тут в Пушкино и без тебя мужиков полно! Настоящих, не финтифлюшек!

— Полно. — Рыбнев покорно склонил голову. — Это я в курсе. Даже видел некоторых из них: скала!

— Мертвяки взбунтовались, так наши мужики всем подъездом дом обороняли: ни одна тварь не прошла! Молодцы!

— Смельчаки, — согласился Рыбнев. — Герои!

— Мне, между прочим, Коромысл Петрович из второй квартиры руку и сердце предлагал в прошлом месяце! А он мужчина видный, молодой и капиталец за душой имеет.

— Согласилась? — робко спросил Рыбнев.

Саша яростно зашипела, выхватила из белого шкапчика сковороду, кинула на плиту. Достала из пузатого холодильничка пяток яиц и водорослевое масло. Заскрежетала зубами, чиркая спичкой.

— Яишенку готовишь? — спросил Рыбнев, принюхиваясь. — Неужто глазунью?

— Для себя готовлю! — Саша повернула к Рыбневу красное от гнева лицо. — Вот так-то! Сама приготовлю, сама и съем!

— Саша, ты же яичницу на дух не переносишь!

— А вот полюбила! — заявила Саша, отшвыривая полосатого кота Кузьку, что ластился к ее ноге. — Отстань, зверь!

Кузя поднял хвост и гордо удалился из кухни: не очень, мол, и хотелось.

Рыбнев вздохнул:

— А я думал, для меня.

Саша смолчала. Разбила скорлупу, тюкнула основанием ножа юркий желток, норовивший сбежать, проткнула его насквозь и с острия скинула на сковороду. В остальных яйцах желтки попались полуживые, выпадали на сковороду сами и замирали там, вяло шевеля оранжевыми щупальцами. Даже протыкать не пришлось. Саша аккуратно разместила желтки на сковороде, на одинаковом расстоянии друг от друга, налила в промежутки между желтками водорослевого масла, посолила. У Рыбнева от чудесного запаха слюнки так и потекли. Он украдкой посмотрел на Сашу. Её плечи дрожали. Рыбнев подошел к ней сзади, обнял. Зарылся носом в густые волнистые волосы, пахнущие хозяйственным мылом.

Саша плакала.

— Родненькая, ну что ты…

— Дурак! — Она схватила его за руки, сжала. — Я так волновалась! Когда ты позвонил, что приезжаешь, а тут серые, а тебя всё нет и нет… вдруг ты погиб? Скажи честно: ты с серыми воевал? Воевал, да?

— Пришлось поучаствовать в боевых действиях, — признался Рыбнев. — Но волноваться не о чем: ни царапины не получил. Да и прямых столкновений не было: так, издалека постреливали, с безопасного расстояния.

— Ты мне за полгода только три раза позвонил, — пожаловалась Саша. — Так обидно! Я жутко соскучилась, ждала каждого твоего звонка, как манны небесной, а ты вон как…

— Саша, прости, родная, работой завалили; за полгода ни одного выходного.

— Ты и сейчас по работе приехал, уверена. — Саша выключила плиту. Горько усмехнулась: — Опять кого-то особо опасного преследуешь, верно?

— Верно, — сказал Рыбнев.

Саша всхлипнула. Повернулась, уткнулась лицом в его шерстяной свитер, пахнущий терпко и знакомо. Ударила Рыбнева кулачком в грудь:

— Ненавижу тебя! Ненавижу!

— Еще полгода, Сашечка, родная моя, — сказал Рыбнев, гладя ее по голове. — Еще полгода, и я буду с тобой и только с тобой, обещаю.

— Через полгода мне будет двадцать восемь, Рыбнев! Двадцать восемь! А я ребеночка хочу! Мальчика и чтоб на тебя похож был, умненький и красивенький!

Рыбнев положил руки ей на плечи:

— Саша, торжественно клянусь: через полгода мы с тобой будем вместе, окончательно и бесповоротно. Мальчонку мне родишь, а я для нашей семьи домик на берегу Махорки собственноручно построю. Липу будем рвать, чай вкусный варить. Так всё и случится: клянусь Родиной.

Саша вывернулась из рыбневских крепких объятий, схватила сковороду за ручку, шмякнула на стол:

— Родину больше меня любишь! — Рыбнев хотел возразить, но Саша покачала головой: не надо. — Садись, ешь. Небось, маковой росинки целые сутки не употреблял.

— А чайку приготовишь?

— Липового нет, простите, гражданин хороший. — Саша насмешливо поклонилась Рыбневу. — Зато есть обычный черный и березовое варенье с ляпышами.

— Мое любимое! — обрадовался Рыбнев. Обнял Сашу, словно в капкан взял, приподнял над полом и поцеловал в алые губы. Саша задрыгала ножками, уперлась ладошками в грудь Рыбневу, захохотала как от щекотки:

— Опусти меня на пол, глупый!

Рыбнев покружил ее и неохотно опустил.

— Ай, в голове верчение какое-то!

Рыбнев засмеялся.

Саша чмокнула его в щеку, тихо призналась:

— Я так рада, что ты вернулся.

— Я тоже очень рад, — сказал Рыбнев.

— Я решила поверить тебе и подожду еще полгода, — прошептала Саша. — Но если обманешь: берегись! Терпелка у меня кончилась.

— Не обману.

Саша отвернулась, кусая губу:

— И еще: ты там поосторожнее со своим особо опасным, хорошо?

— Я всегда осторожен, — честно сказал Рыбнев и уселся за стол. — А теперь, если позволишь, приступим к употреблению яишенки.

Глава восьмая

Катеньке приснился загадочный сон. Будто сидит она за широким дубовым столом в большой комнате, а напротив женщина деревянной ложкой щи хлебает. И смотрит на Катеньку выжидательно. А Катенька знает, что из-за этой женщины только что ее отец погиб, но всё равно ей женщину очень жаль, потому что женщина — ее мама. И еще знает Катенька, что сейчас в комнату ворвутся люди в синей униформе, люди с колючими глазами, и заберут маму, как раз по той причине, что отец из-за нее погиб; и вроде бы правильно это, потому что жизнь с мамой стала совершенно ужасная, но человек она для Катеньки все-таки родной. И девочка решает предупредить маму: беги, мол, спасайся! Да только ни словечка вымолвить не может: смотрит, как мама щи хлебает, и помалкивает.

Вдруг за дверью тяжелыми сапогами начинают топать, в свистки дуют, ругаются. Тут бы Катеньке и сказать маме, чтоб в окно прыгала, дворами уходила: может, получится еще сбежать от правосудия, но Катенька молчит, и мама молчит, и обе они смотрят друг дружке в глаза и молчат. И Катенька видит, как в маминых глазах клубится, развертывается страшная бездна, а мама, похоже, видит то же самое — только в Катенькиных глазах.

— Откройте! — кричат за дверью. — Федеральная служба дисциплины!

И Катенька просыпается.

Проснулась, резко села. Желудок свело от голода: едва не заплакала от боли и потянулась к столику за стаканом воды: водой, конечно, голод не утолишь, но хоть как-то живот набьешь. Жадно выпила — до последней капли. Пригляделась к темноте, увидела у окошка Федин силуэт. Сокольничий сидел на подоконнике и смотрел на падающий снег. В соседней, большой комнате пели застольные песни: там уже полночи выпивали и закусывали Ионыч, дядь Вася и еще десяток человек.

— Дядя Федя, — позвала Катенька тихонько.

— Что, лапушка? — печально отозвался сокольничий.

— Это что же, вы в мертвом состоянии и не спите совсем?

— Могу спать, могу не спать, — сказал Федя. — Но на всякий случай спать не буду: во сне могу натворить чего непотребного.

— Чего?

Сокольничий вздохнул и не ответил.

— Я тоже хочу научиться не спать, — призналась Катенька. — И еще — чтоб кушать не хотелось. По-моему, очень полезное умение!

— А я б чего-нибудь пожевал, — задумчиво сказал Федя. — Да только если без шапки пойду застольничать, меня застрелят как мертвеца, а в шапке — засмеют и сорвут шапку, а потом всё равно застрелят.

Катенька вздохнула. Она бы и рада пожалеть дядю Федю, но уж очень устала и обессилела от голода и холода. Решила еще поспать: все-таки во сне время быстрее проходит и кушать не так хочется. Свернулась калачиком возле батареи, закрыла глаза. Спать не получалось: шум в соседней комнате мешал, свет, пробивавшийся сквозь щели в двери, резал глаза даже сквозь закрытые веки. К тому же голоса приближались: пьяные, злые, и самый громкий, пьяный и злой из них — голос Ионыча.

Дверь распахнулась. Катенька открыла глаза. Успела увидеть, как Федя поспешно натягивает на голову шапку.

— Да ладно тебе, не таись! Рассказал я друзьям, что мой друг — трупак вонючий! — взревел Ионыч и захохотал: — Но трупак, в отличие от других, скромный, положительный!

— Не боись! — крикнул дядь Вася, входя в комнату. Стукнул себя по цыплячьей груди. — Ионыч рассказал о твоей жестокой судьбе, Федор, и будь уверен: мы тебе поможем!

В комнату ворвалась ревущая Дуська. Уронила табуретку, отшвырнула с дороги дядь Васю, облапила Федю толстыми ручищами.

— Мужик! — Она вытерла пьяные слезы, хлопнула сокольничего по плечу. — Такое пережить! А? Настоящий мужик! Как мне тебе угодить? Ну хочешь… хочешь, отдамся тебе?!

— Польщен предложением, — скромно ответил Федя, — но вынужден отказаться: не могу знать, как моя мертвячья сущность подействует на вас, почтенная дама; быть может, отрицательно.

— Во! — Дуська повернулась к пьяным мужикам. — Слыхали? Не то что вы: отдайся! Отдайся! А вот фигу вам! — Она скрутила дулю. — Настоящий мужик сам не попросит, да еще и откажет, если предложишь! Потому что внутреннюю силу имеет!

— Дусь, ну мы же не корысти ради, — пробормотал дядь Вася. — А ради того, чтоб кто-то из нас, бобылей, обрел семейное счастье.

— Любви мы хотим, Дуська, — с тоской сказал кто-то. — Любви!

— Это всё неважно! — заявила Дуська. — Пойдемте-ка лучше выпьем с нашим другом-мертвецом!

— А я б на вашем месте его пристрелил! — заявил кто-то за спиной Ионыча.

— Ты что же, Колхозкин, не слушал рассказ героического смельчака Ионыча? — Дуська обиженно замахала ручищами, едва не покалечив Федю. — Ты что же, не видишь, что Федор мертвец не из этих, не из убивцев, а самый натуральный положительный мертвец! Или, может, ты Колхозкин, расист?

— Никакой я не расист, — буркнул низкорослый Колхозкин. — А только Ионыч — герой, кто ж спорит — слишком уж в радужных красках друга своего описал. Вдруг привирает что? А если и не привирает, — добавил Колхозкин, предотвращая возможные возражения, — то ошибается. Мало ли что мертвяку в голову придет: а ну вмиг лишится всей своей положительности и начнет бросаться на людей?

Федя стащил с головы шапку, смущенно заговорил:

— Позвольте и мне высказаться, друзья. Я, конечно, мертвяк и хоть стал таким не по собственному желанию…

— Не по собственному! — заревел Ионыч. — Ох, не по собственному! Его Катька бросила на произвол судьбы!

Почтенное собрание ненавидящими глазами уставилось на девочку, забившуюся под батарею. Катенька закрыла ручонками глаза — до того ей страшно стало.

Сокольничий откашлялся и продолжил:

— Так вот, как бы ни было, я мертвяк и по эволюционной лестнице стою гораздо ниже вас, живых людей.

— Какой умный мертвец! — заметил дядь Вася и толкнул Колхозкина в бок. — Учись!

— А раз так, то вы имеете право делать со мной всё, что хотите, я сопротивляться не буду — не имею права, — сказал Федя. — Однако прошу вас о милосердии, которое присуще живым людям. Мертвяк я спокойный, как тут верно подметили, положительный и никого не трону, клянусь!

Тут уж все заплакали. Ионыч так вообще рыдал, Дуська склонила голову и плакала в Федину жилетку, даже угрюмый карлик Колхозкин чуть не прослезился, но тут же притворился, что это ему соринка в глаз попала и стал невидимую соринку из глаза тщательно выковыривать.

— Пронесшейся грозою полон воздух, — так закончил свою речь сокольничий.

— Еще и поэт! — восхищенно прошептала Дуська.

— Вот такой у меня друг, — похвалился Ионыч.

— Пошли выпьем, Федечка! — заявила Дуська и потащила Федю в коридор. — А если этот Колхозкин начнет высказывать свои расистские предположения, я ему в глаз дам!

— Да я-то что? — буркнул Колхозкин, сторонясь. — Я так только, чтоб бдительность не теряли…

Но о нем уже забыли. Федю обступили со всех сторон, хлопали по плечу и обещали всяческую поддержку.

— А то, что ты жетон потерял, — кричал дядь Вася, — это ты не волнуйся, Ионыч! Мы тебе клятвенно обещаем: завтра же сядешь в свой вездеход и спокойно уедешь из города.

— За Федора я беспокоюсь, — соврал Ионыч. — Как бы тот, Рыбнев, секрет его не раскрыл. Тогда Федьке не жить.

— Я Рыбнева знаю. — Дядь Вася скривился. — Цепной пес олигархов. У него баба тут в Пушкино проживает. Баба гулящая, как говорят. Рыбнев в дверь, а она к соседу в постель!

— Это ты врешь, дядь Вася, — вмешался вредный Колхозкин. — Александра — девушка хорошая, верная. А что о ней плохого говорят, так то брешут завистники, которым она отказала.

— Дядь Вася — известный неудачник. — Дуська захохотала, подталкивая Федю в комнату, где проводилась основная часть торжества. — Она, небось, и ему не дала, вот и врет.

— Не вру! — заявил дядь Вася, откручивая пробку с зубровки. Налил в рюмку ошалевшему от всеобщего внимания Феде, стукнул кулаком об стол. — Не я ли с вами на крыше вчера не на жизнь стоял? Разве стану я врать?

— Это, конечно, правильно, ты с нами до конца стоял. — Дуська задумалась. — Но разве это значит, что ты теперь и соврать не можешь?

— Значит! — заявил дядь Вася.

Всем ни с того ни с сего показалось, что раз дядь Вася стоял не на жизнь, а на смерть, то и впрямь, он, наверно, не врет. Какой толк герою врать? Не по-геройски это.

— Так, может, как-нибудь с его бабой замутим? — уточнил Ионыч. — В заложницы ее возьмем или еще что, чтоб цепной пес отстал от нас хоть на время.

— Это уже насилие получается, — вставил слово Колхозкин.

Дядь Вася опустошил полный стакан зубровки, забрался с ногами на стол.

— Нет, не получается! — закричал он. — Разве Ионыч с нами вчера на крыше не стоял? А? Ну-ка отвечайте!

— Стоял, дядь Вася! — хором ответили Пилонову.

— Во! — Дядь Вася поднял палец. — Так разве станет герой, защищавший детишек от членовредительских посягательств мертвецов, предлагать что-то насильническое?

И всем ни с того ни с сего показалось, что опять прав дядь Вася: раз Ионыч рисковал своей жизнью, защищая детишек, то и впрямь, он, наверно, не может ничего такого предложить, связанного с насилием. Какой толк герою насилием заниматься?

Колхозкин понюхал зубровку и скривился:

— Да погодите вы. То, что Ионыч — герой, это понятно. Но с чего вы решили, что герой не может предложить чего-то отвратительного, пусть и выпивши?

Народ переглянулся. Дуська наморщила лоб, изобразив движение мысли. Дядь Вася спрыгнул со стола, кулаком уперся Колхозкину в подбородок:

— Чего ты тут возникаешь, Колхозкин, а? Ты-то на крыше не стоял вместе со всеми, а в садике позорно укрывался!

— Я детишек успокаивал, — буркнул Колхозкин. — Ты, дядь Вася, прекрасно знаешь, что у меня к детишкам подход имеется, и чтоб не допустить паники среди детского населения я с ними был… Да, черт возьми, ты сам меня к ним и послал! — вспомнил он.

— А мне кажется, что ты просто-напросто струсил, Колхозкин! — заявил дядь Вася. Ионыч активно закивал: так активно, что едва не стукнулся лбом об угол стола.

Гуляки одобрительно зашумели.

— Колхозкин, пентюх плесенный, струсил! Сдрейфил, мамалыга ржавая! Горазд болтать, а сам трус, каких еще поганая метла не выметала! — раздавались выкрики.

Колхозкин так и подскочил.

— Да при чем тут это! — заорал он, покраснев от гнева. — Какая тут разница, струсил я или нет, если мы обсуждаем, подвигает ли предложение Ионыча к насилию или нет?

— Ага! — радостно воскликнул дядь Вася. — Все слышали! Сам в трусости признался, архаровец тучеротый!

— А раз он трус, и нам это стало точно известно, — вставил Ионыч под шумок, — то и слушать его крамольные речи необязательно.

— Правильно! — заявила Дуська.

— А еще бы лучше, — заявил Ионыч, смелея, — выгнать этого Колхозкина из-за стола!

— Точно! Хватит ему нашу водку пропивать! — поддержали Ионыча.

— Жрет на халяву и не краснеет!

— Да вы… — Колхозкин задохнулся от возмущения. — Да я ж вместе со всеми на водку скидывался!

— А нам это неизвестно! — был ответ. — А мы утверждаем, что ты врешь, Колхозкин!

— И фамилия у тебя подозрительная, не русская, — вставил Ионыч и скомандовал: — А ну-ка возьмите его и выкиньте вон!

Два дюжих молодца схватили Колхозкина под белы рученьки и потащили к выходу.

— И поколотить бы еще напоследок! — крикнул Ионыч.

— Это я щас. — Дуська встала, потирая руки. — Подержите-ка! — Дюжие молодцы застыли. Колхозкин тяжело дышал и от потрясения не мог вымолвить ни словечка. Дуська взяла низкий старт и с разбегу врезалась головой Колхозкину в живот. Колхозкин охнул, безвольно повис на руках молодцов. Дуська распрямилась, с презрением посмотрела на Колхозкина и плюнула ему в расслабленную харю. Гуляки заулюлюкали. Ионыч поднялся, хлопая в ладоши.

— Граждане! Позвольте слово, граждане!

— Говори, Ионыч! Говори, герой!

— Граждане! Давайте все аплодировать прекрасной даме!

— Верно! Верно говоришь!

Народ повставал и захлопал в ладоши.

— Молодец, дама! Как ты его, ух!

— Не дама, а просто умница!

Дуська важно раскланялась и величаво проплыла на место, к Феде под бочок. Потерявшего сознание Колхозкина в чем был, в ситцевой рубахе да джинсах, выкинули на крыльцо и заперли дверь.

— Не околеет? — спросил Ионыч у дядь Васи. — Мороз все-таки нешуточный.

Дядь Вася поднял голову из грибного салата и шальными глазами посмотрел на Ионыча:

— Кто?

— Неважно, — буркнул Ионыч со злостью: он был недоволен поведением дядь Васи, который проспал половину его триумфа. — Спи себе дальше.

— Это мы запросто, — сказал дядь Вася и уложил тяжелую голову в холодец.

Гуляние продолжилось.

Катенька, до того тихо слушавшая в своем уголке разговоры, поднялась и подошла к входной двери. Обернулась: на нее никто не обратил внимания. Все были заняты Дуськой, которая забралась на диван и пела русскую народную песню. Катенька накинула на плечи пальтецо, отворила дверь и вышла на улицу. На крыльце, затылком в снег, лежал поверженный Колхозкин. Снежинки печально опускались на перекошенное лицо человека, вырубленного ударом в живот. Катенька подошла к Колхозкину, прошептала:

— Дяденька, проснитесь, пожалуйста, замерзнете! — Она схватила Колхозкина за плечо, затрясла. — Дяденька, быстрее просыпайтесь!

Колхозкин не двигался. В сенях тем временем зашумели, заодевались.

— Сейчас мы этой так называемой Александре зададим! — послышался голос Ионыча, пьяный и похотливый. — Узнает, как с нами связываться!

— Перчить! — взвизгнул, брызгая холодцом, дядь Вася. — Перчить идем!

— Что за вульгарные словечки, дядь Вася? — Дуська захохотала. — Перец-то отрасти для начала!

Катенька вздрогнула, схватила Колхозкина за руки и потащила в тень, чтоб пьяная толпа нечаянно его не затоптала. К счастью, Колхозкин веса был небольшого, к тому же у крыльца оказалось скользко и тянуть жертву пьяного разгула оказалось несложно. Катенька оттащила его под самую стену: дверь как раз распахнулась, и на морозный воздух выбрались разгоряченные алкоголем и предстоящей миссией тела. Дядь Вася поскользнулся, смачно грохнулся и пребольно ударился копчиком об крыльцо. Добрый Федя помог ему подняться; остальные хохотали. Ионыч норовил пнуть упавшего дядь Васю в бок, но сам поскользнулся и чуть не упал; еле успел удержаться растопыренными пальцами за стену — как раз над тем местом, куда Катенька оттащила Колхозкина. Девочка зажмурилась: ей показалось, что Ионыч заметил ее и сейчас последует страшное наказание, но Ионыч не заметил. Пьяная компания, оглашая улицу неразборчивыми криками и удалыми песнями, двинулась по улице на восток.

Катеньку как током ударило: дверь-то! Дверь они заперли или нет? Она поднялась, подбежала к двери. Толкнула: дверь не поддалась. Катенькино сердечко чуть не остановилось: ей стало страшно, но не за себя, а за Колхозкина — а ну как умрет от переохлаждения? Она собралась с мыслями и потянула дверь на себя: дверь с натугой отворилась. У Катеньки отлегло от сердца. Открыла дверь нараспашку, подложила чью-то галошу, чтоб не закрылась, и потащила Колхозкина в сени. Еле дотянула до порога, втащила в прихожую наполовину и упала на пол, обессилев. Упала и схватилась за живот: больно.

— Сил совсем нет, — прошептала Катенька и перекрестилась. — Прости меня господи. — Встала и поковыляла к столу. Взяла со стола кусок жирной колбаски. — Прости, боженька, — повторила, — не ради корысти еду ворую, а ради того, чтоб сил набраться и спасти бедного дяденьку Колхозкина. — Сказала и съела.

Батюшки, вкусно-то как!

Катенька опомниться не успела, как схватила второй кусок. Посмотрела на свою руку с изумлением, выронила кусочек.

— Хватит, — прошептала, — хватит, вдоволь нагрешила уже! — Увидела тарелку грибного салата. Из салата выглядывали склизкие грибные глазки: Катенька взяла и надкусила глазочек. Солененький: м-м, вкуснотища! Схватила ложку и в мгновение ока умяла полмиски. Тут ее и скрутило: Катенька зажала рот и побежала в туалет. Вернулась из туалета бледная, но живая. Взяла со стола корочку хлеба, сунула в рот и, посасывая ее, словно карамельку, отправилась спасать Колхозкина. Затащила его в коридор полностью и поскорее закрыла дверь: в прихожей стало холодать. Уселась рядом с Колхозкиным на пол, медленно дожевала корочку. Спела тихо: «Я резал ремни… я…» — и замолчала, потому что забыла слова.

Колхозкин пошевелился. Застонал, сел. Чумным взглядом уставился на девочку.

Катенька прошептала:

— Счастье-то какое, дяденька. Я уж испугалась, что вы померли.

Колхозкин слабой рукой схватился за полку на стене, вжался в стену ладонью, поднялся. Пошатнулся, упал как-то вбок, плечом к стене и замер. Спросил сипло:

— Это ты меня, что ли, в дом затащила?

— Я, дяденька.

— Сказал бы тебе «спасибо», да что-то не хочется, — признался Колхозкин. — Ты ж с этим пришла, как его… Ионычем.

— Не обижайтесь на дяденьку, — прошептала девочка. — Ему очень многое пережить пришлось: вот и совершает иногда дурные поступки. Но в душе дяденька человек добрый.

— Да уж… — пробормотал Колхозкин и наклонился к Катеньке. — Тощая, бледная… болеешь чем, кроха?

— Нет, дяденька, — был ответ, — не болею. А что бледная и тощая, так это от недоедания: тяжело нам с дяденьками живется, есть часто бывает совсем нечего.

— Уж я смотрю как тяжело, — ехидно заметил Колхозкин, подходя к столу. Нацедил себе в рюмку зубровки, хряпнул. — Ионыч толстый, румяный, рожа от жира так и лоснится: не видать что-то, чтоб он от голода помирал. Да и второй ваш, мертвяк который, поживее тебя выглядит. Они тебя голодом, что ли, морят?

Промолчала Катенька.

— Куда они двинули-то? — поинтересовался Колхозкин.

— К тетеньке какой-то в гости.

— К Александре, значица. — Колхозкин уперся ладонями в стол. — Злое пьяное стадо, и Ионыч во главе этого пьяного стада. Одно утешает: патруль их наверняка задержит и отправит отсыпаться в холодный дом. А если не задержит? — Колхозкин выпил еще зубровки, прошептал: — В милицию звонить надо. Да только незадача: нет тут телефона, отключили дядь Васе за постоянную неуплату. Надо ко мне идти. — Колхозкин, шатаясь, побрел в переднюю. Зашарил рукой по вешалке. — Вот гады! Шубу умыкнули. Ну, надеюсь, дядь Вася не обидится, если я его пальтецо позаимствую. — Колхозкин натянул драповое пальто, отворил дверь. Взглянул на Катеньку: — Идем со мной, кроха. Нечего тебе тут оставаться.

Катенька послушно поднялась. Подпрыгнув, сорвала с вешалки свое пальто, кое-как оделась. Колхозкин снял с полки нутриевую шапку, нахлобучил Катеньке на голову. Шапка налезла девочке на глаза. Она схватилась за шапку, прошептала:

— Дядя, я не могу, это чужое…

— Плевать, — резко бросил вредный Колхозкин, шлепая ее по рукам. — Зато не замерзнешь.

— Да как вы так можете говорить! — Возмущению Катеньки не было предела. — Воровство — это плохо! Неужели дядя Ионыч был прав, когда заставил вас поколотить? Неужели вы и в самом деле плохой человек?

— Дуреха, — ласково сказал Колхозкин. — Вернем мы шапку, не переживай. К тому же нутриевая шапка в Пушкино копейки стоит — у нас тут нутрии водятся в избытке. Вот, смотри. — Колхозкин достал из кармана кошелек, отсчитал несколько банкнот, положил на вешалку. — За эти деньги можно две такие шапки купить. Теперь спокойна?

— Но вдруг эта шапка дорога кому-то как папин или мамин подарок и…

— А ну пошли! — рявкнул грубый Колхозкин и потянул Катеньку за собой.

На улице был легкий морозец: щеки пощипывал, на большее не решался. Скупо горели фонари, вдалеке брехали собаки. На востоке полыхало зарево. Они шли по очищенной от снега и наледи улице и радовались: Колхозкин радовался, что вскоре сможет остановить пьяный поход Ионыча и компании, а Катенька радовалась, что идет снежок, что голове тепло, что она впервые за несколько дней почти не голодна, что ее держат за руку и думать почти не надо — только послушно следовать за вредным дядей Колхозкиным.

— На востоке горит, — прошептала Катенька, в который раз поправляя шапку. — Неужели рассвет?

— Костер зажгли, — сказал Колхозкин. — Серых, что не растворились после бойни, жарят под усиленной охраной. — Он пробормотал: — Это и хуже, кстати. Там, наверно, все патрули: кому ж охота на морозе посреди ночи по городу ходить: в тепле у костра приятнее. Не остановит твоего Ионыча никто.

— Дядя Ионыч хороший… — начала было Катенька, но грубый Колхозкин дернул ее за руку:

— Хватит уже, наслушались твоих сказочек! — Он задумался вслух: — Надо тогда сразу в отделение идти; там точно кто-то будет. — Колхозкин потащил Катеньку в темный переулок. — Тут срежем.

Они сделали всего пару шагов, как вдруг услышали голос:

— Пронесшейся грозою полон воздух…

Колхозкин замер. Катенька сразу узнала голос, радостно воскликнула:

— Дядя Федя! Откуда ты тут?

Сокольничий вышел из тени. Вид у него был сонный. И двигался он странно, как сомнамбула.

Катенька прошептала:

— Дядя Федя… вы спите?

Федя пробормотал:

— Пронесшейся грозою полон воздух… — поднял руки; хотя нет, не руки он поднял вовсе, а щупальца: острые, опасные.

Катенька закричала:

— Дядя Колхозкин, бегите! Бегите!

Но вредный Колхозкин и не думал бежать. Он схватил с земли палку и кинулся на мертвяка; охнул, пробитый щупальцем насквозь, но сделал еще полшага, насаживая себя на щупальце, взмахнул палкой, пытаясь достать дядю Федю, но не достал, уронил палку и обмяк.

Катенька упала на колени. Хотела закричать: воздуху не хватило. Хотела заплакать: не хватило слез. Сокольничий выдернул щупальце из Колхозкина: тот упал. Федя подошел к Катеньке и вяло прошептал:

— А меня Ионыч оставил переулок сторожить на всякий случай. Говорит: раз уж мы тебя покрываем, Федя, так будь любезен пользу приноси.

— Ты не спишь, дядя Федя? — спросила Катенька.

— Не спится что-то, Катенька, — ответил сокольничий. — Хочется спать, да не уснуть никак. А если усну, только хуже станет: во сне жуки. И кто знает, на кого они в этот раз заползут. А кроме меня ведь стряхивать их некому. Некому, лапушка!

Катенька опустила голову и уснула; словно выключили ее.

Сокольничий взял девочку на руки и понес обратно в дом.

Глава девятая

Город накрыли синие сумерки.

— Как красиво, — восторженно прошептала Саша, изящной ножкой приминая снег на черепице. — Как давно мы с тобой не забирались сюда, на крышу!

— Давненько, эт точно, — рассмеялся Рыбнев.

— Закат чудесный. — Саша хитро улыбнулась. — Скажи, Рыбнев: смог бы ты докинуть камешек до заходящего солнца?

— Ты же знаешь, — Рыбнев усмехнулся, — что я — чемпион по метанию учебной гранаты; у меня даже специальный диплом ФСД есть за подписью самого Рикошета Палыча.

— Я так долго тебя не видела, не разговаривала с тобой… — жалобно протянула Саша. — Кажется, я всё о тебе позабыла!

— Ну, гляди…

Рыбнев протянул руку и отломал кусок намерзшего на трубу льда. Взвесил в руке: тяжелый. Поднялся, прищурил глаз: до горизонта далековато будет, да и крыши большую его часть загораживают. Ну да ничего. Саша разницы всё равно не заметит.

— Ты сможешь, Рыбнев! — воскликнула Саша и беззаботно засмеялась.

— Еще бы! — крикнул Рыбнев, с наслаждением вдыхая чистый морозный воздух, размахнулся и кинул.

Полетела ледышка: над черными крышами полетела, над седыми дымками, над промороженными человеческими судьбами — прямо вдогонку за солнцем.

— Ну как? — спросил Рыбнев, плюхаясь на снег рядом с Сашей, обнял ее. — Довольна?

Саша вглядывалась в закат.

— Рыбнев, смотри! Смотри! — Она вдруг подскочила. — Кажется, на солнце была вспышка! Ты докинул все-таки! Докинул!

Рыбнев расхохотался. Саша наклонилась к нему, прижала ладошки к щекам, серьезно заглянула в глаза:

— Рыбнев, скотина ты этакая: как же я тебя люблю!

Рыбнев чмокнул ее куда-то неопределенно, между губами и носом, ближе к левой щеке.

— Ладошки-то у тебя холоднючие. Простуды нам еще не хватало. Пошли-ка горячего чаю сообразим, Сашка.

— Пошли, — счастливо прошептала Саша. — Пошли.

Глава десятая

Посреди ночи раздался телефонный звонок. Рыбнев выполз из-под теплой Сашиной руки, взял трубку.

— Алло!

— Добрый вечер, Рыбнев, — вкрадчиво сказала трубка.

Рыбнев взглянул на часы:

— Утро скоро, Рикошет Палыч.

— Заглянешь на площадь? — деловито осведомилась трубка. — Тут костер. Верхние языки пламени чуть не до неба: красота незабываемая.

— Приду, куда денусь, — сказал Рыбнев. Повесил трубку и в темноте пошел искать штаны.

— Рыбнев, ты уже уходишь? — сонно спросила Саша.

— Начальство вызывает, — признался Рыбнев.

Саша села на кровати, кулачками потерла глаза:

— Рыбнев, не уходи. Побудь со мной до утра: я мечтаю хоть раз проснуться раньше тебя.

— Не могу, родная, — сказал Рыбнев.

Саша в теплой ночнушке проводила его до двери. Обняла Рыбнева, прошептала:

— Не хочу отпускать.

— Надо, Сашенька.

Она надула губки:

— Что с тобой, Рыбнев? Ты какой-то чужой. — Саша охнула. — Неужели ты сегодня уже уезжаешь?

— Нет, не сегодня, — сказал Рыбнев. Он хотел сказать Саше о том, что у него чувство, будто у пропасти стоит. А вокруг темень непроглядная, и неизвестно, в какой именно стороне пропасть, а в какой — твердая земля. Один неправильный шаг — и сорвешься. Но Рыбнев не особо верил в предчувствия и решил не пугать Сашу попусту.

— Скоро буду, — сказал Рыбнев, поцеловал Сашу в щечку и ушел по скрипучей лестнице.

Глава одиннадцатая

Основной костер и вправду был большой; походил на индейский шатер, охваченный прожорливым пламенем. Вокруг расположились костерки поменьше, на которых жарили мертвяков, наглухо примотанных к вертелам. У каждого такого костерка стоял повар и солдат с автоматом. Народу было много, но пили умеренно; бойцы так вообще не пили и с завистью смотрели на хмурых краснолицых гражданских, которые стукались початыми бутылками. Веселых криков и песен, как в прошлую попытку праздника, почти не наблюдалось — в людях присутствовала холодная злая уверенность, что этот ранний завтрак (или поздний ужин) — самая лучшая месть мертвякам и о празднике не может быть и речи: для пушкинских это было продолжением боя.

Рыбнев обошел костер, но Рикошета Палыча не нашел. Нечаянно въехал плечом в молодого парня с залитым кровью лицом. Парень извинился и попросил у Рыбнева сигарету. Рыбнев, сжалившись над парнем, отдал ему всю пачку. Парень вежливо поблагодарил и спросил:

— Как вам погодка?

— Холодно, — честно ответил Рыбнев.

— Весной пахнет, — сказал парень и исчез в глухой подворотне.

— Любезный Рыбнев! Как хорошо, что ты пришел!

Рыбнев обернулся и пожал руку возникшему будто из-под земли Рикошету Палычу. Рикошет Палыч как всегда был одет элегантно, но не по погоде: белое пальто до пят, через плечо перекинут полосатый красно-белый шарф, на голове — изящная фетровая шляпа с гусиными перьями.

— Вам не холодно, Рикошет Палыч? — спросил Рыбнев, с детским страхом и любопытством разглядывая одежду начальства. — Не по сезону вы как-то.

— Главное, любезный Рыбнев, закаляться: не только телом, но и духом, — ответил Рикошет Палыч. Сделал серьезное лицо. — Мне надо с тобой кое-что обсудить.

— Я тоже хочу кое-что обсудить, — сказал Рыбнев, дивясь собственной смелости, и выпалил: — Хочу жениться, Рикошет Палыч. Уволиться из службы и жениться.

— Чудеса да и только! — Рикошет Палыч, кажется, не выглядел удивленным. Он ловко забрал у проходившего мимо мужичка в красной вязаной шапке шампур с ломтями мяса и печеной картошечкой в мундире. Откусил сам, предложил Рыбневу. — Будешь?

— Нет, спасибо, — сказал Рыбнев.

— Эх, Рыбнев-Рыбнев, — сказал Рикошет Палыч, всовывая рассерженному мужичку в руку червонец. Мужичок расцвел, раскланялся и отчалил. Закричал: «Платоныч! Водки налей и поскорее!»

Рикошет Палыч ласково посмотрел вслед мужичку:

— Русский человек! Ради будущего счастья таких людей мы и работаем, Рыбнев, любезный мой друг! — Повернулся к Рыбневу. — Посуди сам: разве могу я отпустить такого ценного сотрудника, как ты, да еще в такой критический момент, когда во время поездки в Пушкино таинственным образом пропал другой мой ценный сотрудник — Владилен Антуанович?

— Считается, что Антуашка попал в бурю и погиб, — заметил Рыбнев.

— Но у тебя другое мнение? — уточнил Рикошет Палыч.

— Я нашел его вездеход, — сказал Рыбнев.

Рикошет Палыч тщательно прожевал самый большой кусок мяса и вкрадчиво поинтересовался:

— И где же он есть?

— На городской платной стоянке.

— Кто на нем приехал?

— Доподлинно неизвестно.

— Подозрения имеются?

— Имеются.

— Подозрения не уедут на вездеходе у нас из-под носа?

— Я поговорил с подполковником Дунаевым: ни один вездеход без моего на то разрешения не выпустят из города. Кроме того, на стоянке работает хороший знакомый: он свяжется со мной, если кто-то попробует проникнуть в машину.

— Прекрасно, — обрадовался Рикошет Палыч и сунул вполовину съеденный шашлык в зубы вертевшейся у ног дикой собачонки. Посмотрел, как животное алчно накидывается на мясо, обрадовался: — Божье создание, вот и у тебя праздник настал! — Достал из кармана белоснежный платочек, вытер жирные пальцы. — Рано тебе об отпуске думать, Рыбнев: сначала с пропажей Владилена Антуановича надо разобраться.

— Я не об отпуске говорил, а об увольнении, — заметил Рыбнев.

— Костер-то какой! — сказал Рикошет Палыч, поворачиваясь к Рыбневу боком, а к костру — передом. — Так и пылает. Все горести и печали в этом огне сгорают. Прав я, Рыбнев?

Рыбнев вздохнул и попросил:

— Рикошет Палыч, для внесения некоторой ясности в дело расскажите, для чего Антуашка в Лермонтовку поехал.

— Никакой особенной причины, в том-то и дело, — Рикошет Палыч покачал головой. — Плановая ревизия, сущая формальность. — Рикошет Палыч поманил Рыбнева чуть в сторону, под навес. — Но есть информация, что у нашего любезного Антуашки был какой-то личный интерес. Правда, где располагался эпицентр этого интереса, в самой Лермонтовке или в окрестностях, доподлинно неизвестно.

Рыбнев закусил губу:

— Выходит, жадность погубила нашего Антуашку.

— Пока неизвестно, погубила ли именно она и погубила ли вообще, — заметил Рикошет Палыч. — В связи с этим переполохом в Пушкино мне сверху велели считать, что Антуашка погиб во время бури. Мне сказали: «Забудь о нем, любезный Рикошет Палыч, и вплотную займись причинами трагедии в городе: народу погибло больше сотни, представляешь, какая цифра для провинциального городка? В самом Есенине в растерянности: что на Землю докладывать?» Я им: «Ну как обычно, число погибших уточняется». Они качают головами: «Не тот это случай, любезный Рикошет Палыч, ох не тот». Шапки полетят в великом количестве, друг мой Рыбнев: важным людям не до бедняги Антуашки. Но я чувствую, что с Владиленом Антуановичем дело важное и забывать о нем не стоит; поэтому поручаю его тебе. У тебя есть нитка: вездеход. Вот и потяни за нее, разузнай, разберись. Высокое начальство тревожить не стоит, оно старается теплые места для своих широких задов сохранить, и я его, высокого начальства, чувства могу понять; поэтому докладывай только мне. Договорились, любезный мой друг Рыбнев?

Рыбнев вздохнул:

— Так точно, Рикошет Палыч.

Помолчали.

— Барышня твоя в Пушкино живет, Рыбнев? — спросил Рикошет Палыч.

— Так точно. — Рыбнев усмехнулся. — Да вы ж, наверно, давно о ней знаете.

— Симпатичная?

— Красавица.

— Жениться точно надумал?

Рыбнев ответил, не задумываясь:

— Да.

Настала очередь Рикошету Палычу вздыхать:

— Ну раз так, ничего не поделаешь; закончим с Антуашкиным делом и поговорим насчет твоего безвременного ухода из службы. Ты, любезный друг Рыбнев, служил мне верой и правдой все эти годы; и я тебе послужу, будь уверен. Уйдешь необиженным; может, и с работенкой на гражданке помогу. У меня связи обширные.

— Спасибо, Рикошет Палыч.

— Потом поблагодаришь. — Рикошет Палыч уставился в костер. — Люблю я на огонь смотреть, друг мой Рыбнев: древнюю силу в нем чую.

Рыбнев пригляделся.

— Смотрите-ка, Рикошет Палыч, там на балкончике, за костром…

— Где?

— Да вон, напротив балкончик, третий этаж, с деревянными русалками.

Рикошет Палыч нахмурился:

— Человек, что ли, повесился.

— Висит, — подтвердил Рыбнев, подходя к костру поближе; руки вытянул, чтоб погреться.

— Может, от нервного истощения самоубился; а может, кто-то родной у человека погиб, и душа боли не выдержала.

— Может, и так, — сказал Рыбнев.

— Дело грешное, конечно, однако висельника по-человечески жаль.

— Жаль.

— Шум не будем поднимать, — решил Рикошет Палыч. — Не хочется людям праздник портить — хоть и грустный это праздник. Ты скажи там, любезный Рыбнев, пускай его аккуратненько снимут…

— Скажу. — Рыбнев кивнул и стал проталкиваться сквозь толпу.

Рикошет Палыч еще минуту посмотрел в огонь, послушал голоса пьяненьких мужиков и злые трезвые голоса их жен, а потом незаметно скрылся в тени, словно его и не было.

Глава двенадцатая

Рыбнев схватил за рукав молоденького безусого солдата:

— Рядовой, мне нужна ваша помощь.

— Еще я гражданским не помогал, — процедил боец. — Рукав-то отпусти, вошь.

Рыбнев сунул ему под нос свое удостоверение. Рядовой побледнел и пробормотал:

— Простите, товарищ майор. В гражданской одежде вас не признал; гражданская одежда уродует человека…

— Отставить, — устало пробормотал Рыбнев и скомандовал: — За мной!

— Есть, товарищ майор!

Протолкались сквозь толпу, вышли к подъезду нужного дома. Рыбнев поднял голову: висельник свисал с балкона прямо над ними; веревка была привязана к одной из балясин. Рядовой проследил за взглядом Рыбнева и буркнул:

— Чертовы гражданские.

— Как фамилия-то твоя, рядовой? — спросил Рыбнев.

— Рядовой Лапкин, товарищ майор!

— Пошли, Лапкин, тихонько снимем самоубивца; пока другие не заметили и лишней паники не развели.

— Слушаюсь!

Они поднялись на третий этаж. Рыбнев на взгляд определил квартиру, с балкона которой свисал самоубивец. Дверь в квартиру была белая, обшарпанная, с английским замком и свисающим на длинном проводе электрическим звонком. Рыбнев постучал для очистки совести: он не думал, что кто-то ответит, и морально приготовился вышибать дверь. Но ему неожиданно ответили молодым женским голосом:

— Кого там несет?

— А ну открывай! — взвился Лапкин. — Не тот у тебя случай, чтоб вопросы задавать!

— Отставить, Лапкин, — сказал Рыбнев и спросил у двери: — Можно войти? У вас там человек повесился, с балкона свисает.

— А то я не знаю, — ответила женщина. — Это мой сожитель; не выдержал он бездуховности человеческого существования на этой планете, вот и свел счеты с жизнью.

— Это, конечно, понятно, — сказал Рыбнев, — но почему он о других не подумал? Мог и дома повеситься, в домашней, так сказать, обстановке. А так не эстетично как-то висит. Надо бы снять.

— А вам какое дело? — крикнула женщина. Чиркнула зажигалкой, закурила: в щель между косяком и дверью потянуло крепким дешевым табаком. — Рудик свободный человек. Был. Висит себе и висит, никого не трогает. Какое вам вообще дело? — Ее голос стал вдруг визгливым. — Вы там мертвецов жрете, и еще смеете что-то говорить об эстетичности?

— А ну заткнулась! — заорал Лапкин. — А ну быстро открыла! Да кто ты такая, чтоб…

Рыбнев врезал рядовому в солнечное сплетение. Лапкин задохнулся.

Рыбнев схватил его за ухо, прошипел:

— Слушай, рядовой: твоя работа в данный момент — молчать и ждать приказа. Всё. Понял?

Лапкин с трудом кивнул, и Рыбнев отпустил его. Боец отполз к стене зализывать душевные раны.

— А как вас зовут? — спросила женщина за дверью.

— Рыбнев, — представился Рыбнев.

— А меня — Симеона. Красивое имя?

— Красивое, — согласился Рыбнев. — Откройте, пожалуйста, Симеона, а то не по-русски как-то через дверь разговаривать.

— Вот скажи, Рыбнев, — Симеона звякнула за дверью в колокольчик, — было у тебя хоть раз такое чувство, что ты стоишь на краю пропасти, а вокруг туман — хоть глаз выколи — и не понятно, в какую сторону надо идти, чтоб не свалиться в бездну?

Рыбнев вздрогнул.

— Похоже, было. Чувствуешь, да? — Женщина тихо засмеялась. — Вот и Рудик чувствовал, что мы на краю, а он чувствовал тонко, художником он у меня был, Рудик мой. И я чувствую. И ты чувствуешь, военный человек Рыбнев: движемся мы к пропасти семимильными шагами и самоубийство в такой ситуации, наверно, не самый худший выбор. Хотя грешно, конечно.

— Я не силен в теологии, Симеона, — признался Рыбнев. — У меня есть задание: снять повешенного человека с балкона, чтоб он не висел на всеобщем обозрении, пугая тем обывателя. Обещаю, мы с Лапкиным только затащим его на балкон и всё: тут же и уйдем. С милицией вам, конечно, придется пообщаться, но это попозже утром, спешить не станем.

— Люди, заселяющие чужие планеты, как икра мандрагорского зайчика, — сказала Симеона. — Знаете, чем знаменит зайчик с планеты Мандрагора, Рыбнев?

— Он не умеет летать? — предположил майор.

Симеона вздохнула:

— В космической зоологии вы тоже не сильны…

— Не силен, — сокрушенно признался Рыбнев.

— Икру мандрагорского зайчика оплодотворяет мандрагорский слоник — совершенно иное существо. Так и люди: вроде и люди, а оплодотворены чужим миром, уже как бы и не люди; на этой планете так вообще превратились черт знает во что.

— Об этой теории я помню. — Рыбнев кивнул. — Ее в корыстных целях используют оппортунисты, желающие отделения своих планет от Земной конфедерации; мол, поселенцы после двух-трех поколений, прожитых в чужом мире, уже не люди, а совсем новый вид. Но теория эта расистская и научной основы под собой не имеет. Мандрагорские зайчик и слоник тут не при чем: у них симбиоз, а мы, люди, симбиоза не приемлем.

— Вы мне нравитесь, Рыбнев, — сказала Симеона. Чпокнула пробкой. — Я вина выпью, не возражаете? — Она сделала добрый глоток из бутылки. — Мы образуем прекрасное трио, Рыбнев: вы, я и дверь. — Она хихикнула. — Любовный треугольник.

— Вы не собираетесь добровольно открыть дверь, Симеона? — уточнил Рыбнев. — Я бы не хотел применять силу, если честно. Вы мне нравитесь.

— Вы симпатичный, Рыбнев? — спросила Симеона.

Рыбнев засмеялся:

— Сложно сказать. Нужно опросить сотню женщин и вывести усредненное мнение.

— Если вы мне понравитесь, а я — вам, как вы думаете, у нас может случиться роман? Военный человек, который любит рассуждать об усредненном мнении, и служительница музы, которая из всего разнообразия алкогольных напитков предпочитает дешевый портвейн, — это так романтично!

— У меня есть любимая девушка, — сказал Рыбнев. — Прошу прощения.

— Увозите ее прочь с этой планеты, — заявила Симеона. Поднялась, щелкнула замком, стукнула шпингалетом. — Эта планета погубит вас. Улетайте вместе с ней и поскорее!

Дверь открылась. Рыбнев вошел и увидел сидящую прямо на полу низенькую брюнетку с раскосыми глазами в толстовке и шерстяных брюках; вся его злость, если и была, исчезла окончательно. Симеона подняла бледное лицо и сказала: — Прямо и налево. Там Рудик висит.

Следом за Рыбневым зашел злой Лапкин. Рыбнев указал ему вперед, и Лапкин побежал на балкон. Рыбнев присел рядом с Симеоной на корточки:

— Вы простите, что так получилось.

— Вы-то в чем виноваты? Рудик повесился, не вы.

— Я на всякий случай прошу, — объяснил Рыбнев. — Многие любят во всем винить нас, слуг закона.

— Просто вас боятся, — сказала Симеона.

— И это жаль.

— Вы симпатичный, Рыбнев, — сказала женщина. — Очень обидно, что вы, как и я, стоите на краю пропасти. Еще обиднее, что вы стоите на краю пропасти не один, а с другой девушкой; но это ладно.

— Откуда взялось это ощущение близкой пропасти? — спросил Рыбнев. — Не знаете?

Она пожала плечами:

— Ниоткуда. Лично я с самого начала вижу пропасть под тонким слоем снега, который на этой планете и не снег вовсе. И Рудик видел. И вы, наверно, видите.

— У вас странный акцент, — заметил Рыбнев.

— Я с Земли, — сказала Симеона. — Тут лет пять живу. Вместе с Рудиком прилетела. Он искал новых впечатлений, вдохновения, а я искала его; и сейчас продолжаю искать, хотя иные посчитают, что уже поздно.

— Товарищ майор! — закричал Лапкин с балкона. — Помогите затащить! Тяжелый, черт!

Рыбнев кивнул женщине и побежал помогать Лапкину. Вместе схватились за веревку, потащили. Рудик был толстый, длиннорукий-длинноногий, тащить было нелегко. Наконец, перекинули тело через перила, сдвинули на край балкона, в сторону от двери.

— А тут жарко, товарищ майор, — сказал присмиревший Лапкин, вытирая пот со лба и животом падая на перила. — Костер почти под нами.

Они встали рядом и принялись смотреть на костер, на мужиков, обменивавшихся шампурами с мясом и бутылками, на гомонящих баб и детишек, на бойцов, со скучными лицами бродивших по площади; смотрели и смотрели, а потом земля дрогнула.

Лапкин, не ожидавший такого подвоха, упал на задницу.

Рыбнев удержался.

— А вот и пропасть во всем своем великолепии! — закричала из прихожей Симеона. — Встречайте, товарищ майор!

— Да что за пропасть такая! — в сердцах крикнул Лапкин. Уставился вниз, сглотнул. — А ведь и правда, похоже, товарищ майор: пропасть.

Рыбнев перегнулся через перила. Кошмар повторялся: мертвецы сползали с вертелов. Только на этот раз людей они не атаковали, а сливались в единую некромассу, выраставшую посреди площади. По некромассе открыли огонь; она поглощала пули, становилась больше и внушительней: этакая распухшая коровья лепешка. Внезапно из неё выдвинулись ложноножки и стали хватать людей и протыкать их насквозь. Люди кинулись врассыпную. Кто-то метнул гранату, но как-то криво, в сторону, и граната залетела в витрину карамельной лавки. Рвануло так, что Рыбнев чуть не свалился с балкона.

— Да что же это такое, — с тоской спросил Лапкин. — Когда же этот кошмар, наконец, кончится?

Пьяный мужичонка шел прямо через площадь с бутылкой водки в одной руке и с шампуром в другой. Пули его не задевали, ложноножки тоже не трогали.

— Везунок, — пробормотал Рыбнев, и тут мужичонка жалобно вскрикнул, распух и взорвался. На снег упали капли серой массы, собрались воедино и поползли к основной лепешке.

Из укрытий раздались крики, отборный мат и плач: повсюду лопались люди. Правда, как отстраненно отметил Рыбнев, взрывались в основном гражданские; и то не все.

— Это шашлык у них из желудков рвется. — Лапкин вдруг захохотал. — Забавно, верно, товарищ майор? А вы, кстати, как, попробовали уже шашлычок?

— Нет, не пробовал, — сказал Рыбнев, проверяя кобуру: пистолет на месте, да только что с него в такой ситуации? Вспомнил к тому же — очень некстати, — что Рикошет Палыч шашлык дегустировал. Неужели и он?..

— И я не пробовал. А сержант пробовал. Говорил: «Тебе, Лапкин, нельзя: молодой ты еще, безусый». — Лапкин схватился за живот. — И где он теперь, усатый наш?

— Отставить, Лапкин, — сказал Рыбнев, возвращаясь в квартиру. — Благодарю за содействие, рядовой. Можете быть свободны. А у меня есть еще дела на окраине города.

— Куда это свободны? — возмутился Лапкин. — Давайте я уж с вами: охранять буду.

— Дезертировать собрались, рядовой? — спросил Рыбнев и протянул руку Симеоне. Та покачала головой и отпила из бутылки: не пойду, мол. — Уговаривать вас у меня времени нет, — сказал ей Рыбнев. — Прощайте.

— До свиданья, военный человек Рыбнев. — Симеона улыбнулась.

— А если и дезертировать, — весело сказал Лапкин. — Уж лучше под трибунал, чем в щупальца этой твари.

— Хорошо, Лапкин, — сказал Рыбнев. — Вас мне тоже уговаривать некогда, а убивать — жалко. До окраины идем вместе, а там разделяемся и действуем каждый самостоятельно.

Они бежали по лестнице под стрекотню автоматов, и Рыбневу казалось, что эта лестница ведет его в пропасть, но через секунду он и думать забыл о пропасти: только о Саше думал.

Успеть предупредить ее, спасти — вот что главное.

Глава тринадцатая

— Как-то нехорошо с девушкой получилось, — расстроился дядь Вася, выходя из парадного. Он почесал в затылке. — Мы ведь ее в заложники собирались брать, а тут такое дело…

— Не переживай, — жестко ответил Ионыч. — С цепными псами олигархии только так и надо поступать; а то и похуже.

— Куда уж хуже, мил человек. — Дядь Вася вздохнул.

— Они-то нас не жалеют! — закричала Дуська не своим голосом, закрыла глаза широкими ладонями и зарыдала. — Олигархи чертовы!

— Да при чем тут олигархи? — поинтересовался кто-то, но ему не ответили.

И Дуська, и дядь Вася, и многие другие были людьми, в общем-то, неплохими. Но вот как-то так у них это всё получилось… нет, пожалуй, они сами не смогли бы объяснить почему и зачем. Вышло и всё тут: хоть и православные все поголовно. Может, водка в том виновата. Да-да, пожалуй, что водка.

Водка всегда во всем виновата — злой продукт, безбожный.

Глава четырнадцатая

Немыслимые преграды пришлось преодолевать Рыбневу и Лапкину по пути на восток; коровья лепешка, состоявшая из мертвяков, разрасталась им вслед, уничтожая в пути постройки и укрепления, пожирая и протыкая ложноножками солдат и гражданских. Над головами наших героев пролетели геликоптеры: разбухшие от осознания своей значимости металлические бульдоги с пропеллерами. Запустили ракеты. Землю тряхнуло. Раздались многочисленные взрывы. Впрочем, ни Рыбнев ни Лапкин не верили в их эффективность.

На одном из перекрестков они увидели ревущего мальчишку лет пяти.

— Мама! — кричал чумазый ребенок. — Мамочка!

Лапкин хотел пробежать мимо, но Рыбнев, не говоря ни слова, подхватил мальчонку и понес с собой под мышкой, как чемодан.

— Товарищ майор, ну зачем? — спросил Лапкин на бегу.

— Пока совесть остается — по-другому не могу, — ответил Рыбнев.

Мальчишка реветь перестал: наверно, от неожиданности.

— Я думал, что в федеральной службе дисциплины одни кровопийцы, — признался Лапкин. — А вы, товарищ майор, человек душевный, хоть и очень несправедливо мне тогда в пузо врезали. Может, притворяетесь?

Рыбнев промолчал: при таком темпе движения у него не получалось соблюдать дыхание. А вот Лапкину хоть бы хны. Молодость, мать ее.

— Вот вы, небось, сейчас не к начальству на доклад спешите, — заметил Лапкин, — а невесту свою спасать или больную мамочку. Что, угадал?

— Угадали, рядовой.

Вот и знакомый узкий домик в три этажа с верандой и овальными окнами; дверь выбита и валяется, бесхозная, у крыльца. Рыбнев опустил мальчонку на снег, холодея от страшного предчувствия. Приказал:

— Рядовой, посторожите мальчишку. Я скоро.

— Слушаюсь, товарищ майор.

Рыбнев сделал шаг и наступил на пушистый труп кота Кузьки; тому свернули шею и выкинули на улицу. Рыбнев поднял голову и увидел, что окно на Сашенькиной кухне распахнуто. Рыбнев сразу перехотел заходить, потому что жутко испугался неизбежности; он впервые позволил себе по-настоящему сблизиться с человеком, и по глупости своей строил уже планы на совместную жизнь с Сашей, а тут такое дело…

Рыбнев всё же поднялся в пятую квартиру. Вышел минут через пять с невесомым тельцем на руках. Опустил Сашу на снег, взял Кузьку и положил рядом. Снял шапку.

— Прости, родная моя, похоронить тебя по-человечески не успею; но если выживу, обещаю, вернусь и похороню на дне Махорки, а по поверхности воды пущу розовые лепестки… — Он замолчал, потому что кроме этих сухих слов, подсмотренных в какой-то книжке, ничего придумать не смог; не научен был, как близких хоронить.

Ему показалось, что Сашины глаза дрогнули; нет, только показалось.

— И даже в серую не превращаешься… — прошептал Рыбнев. — А ведь, наверно, хорошо бы было: хотя бы так.

Лапкин сначала молчал. Но с запада донеслись пальба и разрывы, и он решился поднять голос:

— Ну что, товарищ майор, уходим или как?

— Ты уходи, — сказал Рыбнев. — На озере станция есть: может, там пересидишь. Или уедешь подальше отсюда. Только за мальчуганом проследи, хорошо?

— Прослежу, — пообещал Лапкин, хватая мальчишку за руку. — А вы как же, товарищ майор?

— А мне надо кое-кого навестить, — сказал Рыбнев.

Развернулся и побежал.

Глава пятнадцатая

Сокольничий ухаживал за Катенькой, когда вернулись Ионыч и остальные. Народ в ужасном состоянии духа пошел выпивать, а Ионыч заглянул в комнату к Феде. Увидел, как сокольничий прикладывает холодный компресс к Катенькиной голове и пьяно рявкнул:

— Это еще что за беспредел?

— Заболела наша лапушка, — грустно сказал Федя. — Простудилась: жар у нее.

— Да она симулирует! — заявил Ионыч и чуть не свалился на стол. Кое-как сохранив равновесие, он прижался спиной к стене и пробормотал: — Валить нам надо, Федя, в срочном порядке валить. Дядь Вася, оказывается, сумасшедший: в пьяном состоянии зарезал девушку цепного пса олигархов.

— Беда-то какая! — воскликнул сокольничий, приподнял слабую Катенькину голову и дал девочке попить водички.

— Она, шалава грязная, конечно, заслужила смерти, — заметил Ионыч, — но разве дядь Вася имеет право судить? Кто вообще имеет это священное право?

— Только бог и имеет, — заявил Федя. — Даже святые великомученики не имеют; да и незачем им судить.

— Вот и я говорю. Но теперь девушка мертва, и федеральщик через дядь Васю наверняка выйдет на меня. А разве я виноват? Я пытался остановить этого сумасшедшего, начать с ним серьезный диалог, но его будто подменили — шипел и плевался ядом, словно бешеное животное!

— А что на площади, кстати, происходит? — спросил сокольничий. — Постреливают, что ли?

— Наверно, из пушек в небо палят — праздник серости все-таки, — заявил Ионыч.

Федя вздохнул.

— Надо немедленно уходить, — повторил Ионыч.

— Надо-то надо, но как с Катенькой быть? Кажется, она серьезно заболела.

— Дети выздоравливают быстро, даже заботиться не надо, — заявил Ионыч, но сокольничий покачал головой:

— Боюсь, ты ошибаешься, Ионыч.

— Да как ты смеешь мне возражать? — закричал Ионыч. — Очумел, что ли, скотина?!

— Я… смогу… идти… — прошептала Катенька, поднимая голову. — Только… не ссорьтесь… дяденьки…

— Спи-отдыхай, лапушка, — прошептал Федя. — Не переживай попусту.

— Говорит, сможет идти. — Ионыч нахмурился. — Получается, врет?

Сокольничий покачал головой:

— Ионыч, ты, конечно, знаешь о жизни многое, а я всего лишь покойник без дальнейших перспектив, но тут ты не прав: Катеньке нужно подлечиться, а потом можно и уходить.

— А если этот федеральщик и ее в сырые застенки ФСД кинет? — возмутился Ионыч. — У него ведь по определению сердца нет! Ты, если обо мне не думаешь, то хоть о нашей девочке подумай! Прояви милосердие!

Федя подумал, вздохнул:

— В чем-то ты прав. Тогда сделаем так: закутаем Катеньку потеплее, в одеяльце, и я ее понесу. Вот только с вездеходом я тебе не помощник; сам уж как-нибудь охранника уговори отдать нам его.

— Уговорю, будь уверен, — сказал Ионыч и кинул напоследок: — А Катеньку сильно укутывать необязательно: где-то читал, что против простуды лучшее лекарство — легкий морозец.

Федя укоризненно посмотрел на Ионыча. Ионыч притворился, что не замечает взгляда сокольничего и пошел обуваться.

— А куда это ты собрался, Ионыч? — крикнул дядь Вася из соседней комнаты.

— За сигаретами сгоняю, — соврал Ионыч. Сунул голову в комнату к Феде, прошептал: — Минут через десять-пятнадцать подгоню вездеход. Готовься пока. Линяем быстро и по возможности незаметно.

Сокольничий кивнул, Ионыч ушел. Хлопнула дверь. Федя сам собрался и Катеньку стал собирать: спеленал ее как младенца, закутал в два старых одеяла, найденных в кладовке. В дверь постучались. Федя с трудом удержал руку от превращения в смертоносное щупальце и пробормотал:

— Войдите.

В комнату вошел дядь Вася. Он был мертвецки пьян и даже не заметил, что Федя одет, а кашляющая Катенька закутана в одеяла.

— А я к тебе, мил человек, — сказал и икнул.

Федя ждал.

— Ужас-то какой, — сказал дядь Вася, икая. — Уж не думал, что твой Ионыч такой. И это после героической обороны детского садика!

— Он мне всё рассказал, — заявил сокольничий угрюмо.

— Рассказал? — поразился дядь Вася. — Он же сам нас просил, чтоб никому ничего не рассказывали, даже тебе, а сам всем как на блюдечке, значит… и что же он тебе рассказал, мил человек?

Сокольничий молчал.

— Рассказал он тебе, как безвинному кошаку шею свернул? А о том, как хладнокровно девушку прирезал?

«Подлец этот дядь Вася, — подумал Федя. — Собственную вину на Ионыча перекладывает, нехристь. А так и не скажешь, порядочный с виду, — прав был Ионыч».

— Такое вот дело, мил человек, — сказал дядь Вася, расфокусировал взгляд и рухнул на пол; тут же и захрапел, заглушая далекие выстрелы.

Федя скривился. Наклонился и порылся у дядь Васи в карманах: обнаружил кошелек и сунул себе за пазуху. С улицы посигналили. Федя высунулся в окно: Ионыч на вездеходе подъехал; вовремя подоспел. Сокольничий схватил Катеньку на руки, перешагнул дядь Васю и незамеченным покинул квартиру. Позади остались испуганные содеянным алкоголики; они продолжали пить, чтоб хоть как-то заглушить недавние воспоминания, но получалось плохо. Не пьянели и не забывали. Можно сказать, по-дурацки у них всё это вышло; вот только девушка погибла по-настоящему и сказать «по-дурацки», значит, оскорбить ее память. Поэтому лучше ничего не скажем: промолчим.

Глава шестнадцатая

На бегу Рыбнева часто посещали философские мысли. Вот и тут вдруг начали посещать: вроде бы только что возлюбленная погибла, горевать надо, ан нет: вместо горестных мыслей так и лезут философские. Зачем они, почему?

Неясно.

«Убийство забавно выглядит на большом экране, — философски размышлял Рыбнев, как бы наблюдая себя, бегущего по улице, со стороны, — поэтому на Руси и русских планетах так популярны мериканские блокбастеры. Россиянин с любой планеты на генетическом уровне ненавидит мериканскую культуру и мериканские ценности, но мериканские блокбастеры смотрит с упоением; с не меньшим упоением, чем сами мериканцы, с которыми в космосе мы почти не пересекаемся — и слава богу».

Рыбнев поскользнулся на заледенелом заячьем помете, каким-то образом попавшем на тротуар; упал на колено и выругался.

«Убийство забавно выглядит в детективной прозе, — думал Рыбнев, вставая с колена и отряхивая снег с брюк. — В книжке, которую купил в книжном ларечке на забытом богом полустанке. Убийство в детективной книжке завораживает, особенно если у автора в наличии имеется талант, чтоб максимально красочно описать, как убийца втыкает кухонный нож в спину жертве».

Рыбнев добрался до стоянки, перегнулся через заборчик: вездеход с черной звездой пропал. Рыбнев крикнул в приоткрытую дверь:

— Ляпка!

«Убийство выглядит максимально страшно в реальной жизни, — подумал вдруг Рыбнев. — Если вы не маньяк, конечно. А ведь я не маньяк, — подумал он в отчаяньи. — Всякое бывало, конечно, но нет — не маньяк. Страшно оно: и убивать и видеть убитого. Правда, не сразу страшно. Потом. Со временем. Через пару минут».

Он заглянул внутрь: в темноте угадывался покореженный силуэт бравого охранника; Ляпка умер сидя прямо на стуле.

«Убили Ляпку, — отстраненно подумал Рыбнев и помчался к дядь Васе. Пробежав три квартала, взглянул на часы. — Прошло две минуты. И не страшно. Почему так? Неужто в маньяка превращаюсь?»

У порога его встретила толстая Дуська с огромадным платком в потных ручищах; в платок Дуська изливала горячие слезы. «Как скверно, — подумал Рыбнев с тоской и поднял пистолет. — Ну почему приходится допрашивать женщину?»

Дуська увидела Рыбнева и сузила заплывшие жиром глазки:

— Из-за девки той пришел? Так я ее и пальцем не тронула: только смотрела! — Она промокнула левый глаз углом платка. — Да и смотреть-то противно было, товарищ майор, как она визжала и кровью истекала. Ну точно свинья. Можете арестовать, я виноватая и уже на все согласная…

У Рыбнева после таких слов в голове что-то перемкнуло, и он, не раздумывая, выстрелил Дуське в грудь. Подумал еще «Убийство выглядит…», а больше ничего про убийство и не думал; не было времени думать. Перешагнул корчащееся тело и вошел в комнату, где происходило основное пьяное действо. Его встретили гробовым молчанием. Мужики опустили головы.

— Давай, батюшка, — прошептал один. — Стреляй.

— Не сомневайся, братишка, — сказал другой. — Правильно поступаешь: мы это заслужили.

Кто-то дернулся, с тоской произнес:

— Неохота помирать, мужики…

Ему строго ответили:

— Когда девку резали, о чем думал?

— Как бы властям посильнее насолить, — признался тот, кто не хотел умирать. — Оно ведь правильно: олигархам пакостить…

Рыбнев выстрелил в него. Мужик свалился со стула, хватаясь за простреленный живот, и прохрипел:

— Быстро как всё… ох, быстро!.. не успевает жизнь перед глазами пролететь…

И умер.

Рыбнев закричал не своим голосом и застрелил остальных: кого в голову — сразу насмерть, а кого и добивать пришлось. Один всё никак не умирал: лежал в луже крови и с унынием смотрел на Рыбнева.

— Прости, — говорит, — товарищ майор.

Рыбнев стреляет в него в упор.

— Не со зла, — говорит мужик, — а из-за недостатка культурности: у нас тут всё просто, и жизнь простая, и смерть часто случается, и смертоубийством никого не удивишь…

Рыбнев опять стреляет.

Мужик кашляет кровью.

— У меня сынишка на инженера учится. Умный парнишка: не чета мне. Бывает, что-нибудь философское задвинет и сразу понятно: для него ценнее человечьей жизни ничего нет. Молодец он у меня.

Рыбнев стреляет, стреляет, еще раз стреляет…

— Как-то рыбок завел, цельный аквариум. На практику уехал, а покормить забыл. Ты бы видел, товарищ майор, как он убивался. Целый день с табуретки не вставал: голову руками обхватил и сидит. Мы с матерью к нему и так, и этак: поешь, мол, сынок, попей. А рыбки — да что рыбки! — новых купишь. Но он нам не отвечал и есть отказывался. А потом как встанет — глаза горят, вот ей-богу! — и говорит: мы, говорит, несем ответственность за тех, кого…

Рыбнев схватил табуретку и стал бить мужика по голове, по губам шевелящимся: бил до тех пор, пока рука не устала. Отбросил табуретку, уселся на диван, вцепился в волосы.

— А теперь, как русский офицер… — пробормотал, прижимая ствол к виску.

В соседней комнате застонал спросонья дядь Вася. Он искал чем похмелиться, или чем продолжить запой: тут уж как взглянуть на вопрос. Рыбнев поднялся, прошел к нему. Увидел ползающего на полу в поисках чинарика дядь Васю, пнул в бок. Дядь Вася откатился к стене, обиженно посмотрел на Рыбнева:

— Чего это вы чудите, товарищ майор?

— Я чудю? — Рыбнева едва не перекосило. — А не ты ли, дядь Вася, сегодня учудил: девушку по имени Александра убил?

— Александру… — пробормотал дядь Вася, пятерней сжимая сморщившееся лицо. — Так ты, майор, сюда мстить пришел?

— Разве это месть? — пробормотал Рыбнев, усаживаясь на кровать. — Месть — это когда двое благородных, один оскорбление в лицо кидает, а второй ему в сердце стреляет. А тут не месть, а человеческий суд над мразью: по-другому не назовешь.

— Потому вас и ненавидят, цепные псы олигархов, — заметил дядь Вася злобно. — Простой народ быдлом считаете!

— Когда этот народ зверски убивает мою женщину, я перестаю считать его кем бы то ни было: я просто давлю его, как мерзкого червя, — сказал Рыбнев.

— Может, и прав был Ионыч, когда твою девку резал, чтоб ты от него отстал и вездеход забрать не мешал! — в ярости закричал дядь Вася. — Ты, мил человек, с таким отношением к народу ничего иного не заслуживаешь!

— Ионыч… — прошептал Рыбнев, напрягшись. — Так, получается, на вездеходе он все-таки…

— Да, — буркнул дядь Вася, растеряв вдруг пыл. — И девку твою он, конечно, того… зря, в общем. Ты прости, майор.

— Этот твой Ионыч, получается, опаснейший убийца, — сказал Рыбнев, вставая. Направил оружие на дядь Васю. — За пособничество особо опасному преступнику я приговариваю вас, почтенный Арзамас Пилонов, к высшей мере социальной справедливости: к смертной казни. — Добавил тише: — Прости, дядь Вася. Видит бог, ты мне был в чем-то симпатичен. — И выстрелил. Попал четко: прямо в лоб. Дядь Васю откинуло: головой врезался в тумбочкину дверцу, снес ее, хлипкую, с петель и плотно застрял.

В комнате потемнело.

Рыбнев подошел к окну. За окном с небесных вершин на грешный снег стекала живая коричнево-серая масса, словно болотная жижа или чего похуже. Сквозь щели в окнах в квартиру проникала гнилостная вонь; Рыбнев зажал пальцами нос. Он смотрел на эту жижу, готовую в любой момент затвердеть и выдвинуть из себя щупальца, которые с легкостью снесут стены дома, и жалел о том, что теперь уж точно не догонит Ионыча. Подумал о рядовом Лапкине: как он там? Ушел ли с мальчишкой? Потом мелькнула мысль о бездне, и Рыбнев до рези в глазах уставился в стену жижи. Жижа набухла в одном месте, надулась, как воздушный шарик, тонкая серая пленка лопнула, и в том месте возникло гигантское глазное яблоко; бездна уставилась на Рыбнева, подслеповато щурясь и воняя.

И тогда Рыбнев заржал, словно жеребец, кирпичом пришибленный; и смеялся товарищ майор ровно до тех пор, пока под напором мертвого чудовища не обвалилась крыша.

А потом уснул: на долгих два года.

Глава семнадцатая

Вездеход шел мягко. Сокольничий успевал одной рукой рулить, а другой гладил Катенькину горячую голову. Девочка свернулась калачиком на сиденье и положила голову ему на колени. Ее трясло, и она надрывно кашляла. Ионыч отодвинулся от Катеньки подальше и дышал в сторону, чтоб не подхватить заразу.

Из города выехали без происшествий; чуть, правда, не столкнулись с другим вездеходом, спешно покидавшим Пушкино, но, слава богу, разминулись.

— Куда едем, Ионыч? — спросил Федя.

— А поехали-ка домой, Федор, — решил Ионыч. — Вдоволь мы по свету попутешествовали, но места лучше, чем дом, по-моему, так и не нашли.

— Это ты прав, Ионыч, — сказал сокольничий, вставляя на место вытекший глаз. — Ну а если нас там поджидают?

— А и пусть! — задорно воскликнул Ионыч. — Довольно нам бегать, словно трусливым зайцам: пора встретить опасность лицом к лицу. Поехали домой!

— Смелый ты человек, Ионыч! — Сокольничий чуть не прослезился. — Ну и я тогда смелым буду! Поехали — чего нам страшиться в собственном-то доме! — И он повернул руль.

Ехали молча. Катенька кашляла и тихонечко плакала в лихорадочном полусне.

Ионыч спросил:

— А тарелка как?

— Полил я ее кипяточком из заварочного чайничка, Ионыч. Зеленая лампочка горит.

— Это ты молодец, Федор. Главное не забывай: важнее этого артефакта у нас ничего нет.

— Помню, Ионыч. Как не помнить?

Вездеход тряхнуло.

— Что такое? — возмутился Ионыч. — Откуда на хорошей русской дороге неровности поверхности?

— Это не неровности, это мы серого нечаянно сбили, — ответил Федя. — На дорогу вышел, мертвый придурок.

— Да?

— Кажись, в лепешку его…

Ионыч схватился за живот и засмеялся.

Сокольничий старательно вторил ему: Ха. Ха. Ха.

Тем временем Марик подошел к раскатанному по асфальту Машке. Машка попытался улыбнуться расплющенными губами.

— Убийц… — пробормотал он и стал медленно растворяться.

— Я буду звать тебя Болесвет Хапугин, — прошептал Марик. — Как же так. Столько шли и… забыл слово.

Мертвый мальчишка посмотрел вслед уезжающему вездеходу. Подошел к обочине, наклонился и похлопал ладонью по снегу. Искры входили в мертвое тело мальчика, словно крохотные иголочки. Марик почувствовал небывалый прилив сил; что-то изменилось, и снег зарядил его энергией до отказа. Мальчишка выпрямился и быстро пошел за вездеходом, молясь про себя:

— Забыл слово. Забыл слово. Забыл слово.

Часть третья

Смерть мертвеца

Каждые восемь дней кто-нибудь из моих друзей говорит мне: «Я готов убить ради Родины».

Собственно, вместо «Родины» сюда можно вставить что угодно.

Возлюбленную, друга или сына — это ничего-ничего.

Никто из моих друзей так никого и не убил.

Глава первая

— Вот так, Катерина, и стал наш Федя серым, — по-пьяному добрым голосом сказал Ионыч. — И случилось это ровно год назад. Потому мы сегодня и празднуем этот великий день; в славном городе Пушкино его называли когда-то днем сырости.

— Серости, Ионыч, — поправил сокольничий.

— Заткнись, Федя, — небрежно бросил Ионыч. — И в этот день, Катенька, и в последующий за ним погибла чертова уйма народа.

Катенька хотела спросить, зачем праздновать такой грустный день, но постеснялась испортить торжественный момент.

Сокольничий печально вздохнул, положил в рот добрую ложку гречневой каши с подмерзшим сливочным маслицем.

— Совсем вкуса не чувствую, — пожаловался он. — Отмерли мои вкусовые рецепторы из-за смерти, грусть-то какая.

— Дядя Федя, бедненький! — По Катенькиным щечкам поползли похожие на муравьишек слезы.

— Но хоть наш Федя и стал не такой как все, — степенно продолжал Ионыч, — это не значит, что ты, Катька, имеешь право насмехаться над ним и всячески указывать на его неполноценность.

Сокольничий грустно покивал.

— Что вы, дяденька! — Катенька сложила ладошки ковшиком. — Разве могу я обидеть дядю Федю, пусть даже нечаянно!

— «Фазве мафу я…» — передразнил девочку Ионыч и ударил кулаком по столу. — Не паясничай! Запоминай лучше: в присутствии Федора нельзя произносить такие слова, как «серый», «серенький», «серожопый», «мертвый», «мертвенький», «мертвяк», «мертвец», «мертвожопый»…

— Ладно тебе, Ионыч! — воскликнул сердобольный Федя. — Не будет ничего такого Катенька говорить!

— Заткнись, мертвожопый. — Ионыч нахмурился и продолжал перечислять, загибая на руках пальцы: — Также запрещены все слова, в которых присутствует корень «сер»: например, «сероводород», «ксерокс» и «высерок».

— Я таких слов и не знаю, дядя Ионыч. — Катенька потупилась.

— Теперь-то знаешь, — заметил Ионыч, нацедил в кружку коньяку, заглянцевал сверху водочкой, кинул пару капель перцовой настойки и, перекрестясь, в один присест выдул ядерный коктейль. Собрал глаза в кучу, кое-как сфокусировался на грустном Катенькином лице. Бухнул кулаком об стол:

— И не смей называть Федора нигером, чертовка!

— А что это, дяденька?

— Тебе-то какое дело? Не зови и всё тут!

— Хорошо, дядя Ионыч, — прошептала Катенька.

Ионыч отобрал у Феди початую бутылку пива, как жадная пиявка присосался к гладкому горлышку. Выпил до дна, утер пивную пену с губ.

Сказал с проявляющейся злостью:

— Мы должны уважать национальную принадлежность Федора. Поняла? Пусть у него теперь рожа страшнее, чем моя молодость, а левый глаз почти сгнил — это не причина оскорблять его. Федор сделал свой осознанный выбор: стал мертвожопым. Не нам с тобой винить этого дохлого дебила, Катерина! Не нам! Хоть и хочется, конечно!

— Ионыч, — промямлил сокольничий. — Да разве ж осознанным мой выбор был? За меня серые всё решили…

— Не оправдывайся! — закричал Ионыч и вломил Феде в ухо так, что тот аж со стула свалился. — Это жалко выглядит, Федор… — Ионыч тупо посмотрел на стол. Увидел полную бутылку, обласкал ее мутным взглядом, плеснул в кружку — половину пролил мимо — выпил. — Какие же они все-таки сволочи…

— Кто, Ионыч? — спросил сокольничий, залезая обратно на стул.

— Да серые эти. И ты, тож, кстати, — Ионыч указательным и средним пальцами ткнул Феде в глаза. Сокольничий скривился, но промолчал. — Ути, гнилоглазик ты мой. Мертвечиночка! — Разозлился, шандарахнул кулаком по столу. — Поняла, Катька? Чтоб больше ни слова о серых я от тебя не слышал!

— Так я же и не говорила…

— А ну молчать! — Ионыч кинул в Катеньку соленым огурцом. Девочка ойкнула, схватилась за лоб. — Что ж вы все такие нетакие, — прошептал Ионыч, — относишься к вам по-хорошему, защищаешь вас, заботишься, а благодарность где? Где благодарность, я спрашиваю? — Ионыч поднялся, схватил Катеньку под мышки, поднял. Смотрел на нее с яростью, а она смотрела на Ионыча ласково и улыбалась. — Почему так? — спросил Ионыч.

— Что, дяденька?

— Вижу тебя, улыбку твою дурацкую, и убить хочу. Почему так, Катерина?

Девочка молчала.

— Что-то есть в тебе этакое, и это этакое выводит меня из себя, — пьяным голосом сказал Ионыч и рыгнул, обдавая Катеньку водочным смрадом. — Вон рядом дохлый вонючий козел, а меня из себя выводишь именно ты. Почему, Катерина? — ласково спросил Ионыч.

— Не знаю, дяденька, — прошептала Катенька. — Я всё делаю, чтоб вам угодить, стараюсь, честное слово. Не знаю, почему вы недовольны, но обещаю, — ее глазенки засверкали, словно росинки на изумрудном лугу, — обещаю, что буду стараться еще лучше! Я так хочу, чтоб вы стали счастливы после всех тех бед, что с вами случились, дяденьки! И я попытаюсь изо всех сил, — она закрыла глаза и прошептала: — Я сделаю вас счастливее!

Ионыча передернуло. Он поставил Катеньку на пол, замахнулся кулаком:

— Ах ты, бл… — и покатился по полу. Опрокинул табуретку и замер между треснутыми ножками, выпучив глазищи на сокольничего. Федя потирал зардевшее щупальце и виновато глядел в сторону.

— Ты че? — просипел Ионыч.

— Ты это… — Сокольничий почесал щупальцем гниющий глаз. — Не матерись при ребенке, хорошо, Ионыч? Это единственное, что я не переношу: когда при ребенке матерятся.

Ионыч молчал. Катенька вдруг заревела — по-детски, навзрыд:

— Дяденька, что же вы… зачем? Из-за меня, да? Из-за меня? Христом богом молю, не деритесь больше, уж лучше меня отлупите! Вы ведь друзья, столько вместе пережили, а тут… из-за мелочи ведь! Сущей мелочи! Дяди! Дяденьки! Как же так?!

Ионыч молча смотрел на Федю. Сокольничий виновато глядел в сторону.

Ионыч пробормотал, вставая:

— Радио, что ли, включу.

Подошел.

Включил.

Радиоведущий К’оля бодро напомнил:

— Итак, сегодня минул ровно год с того момента, как исчез город Пушкино, а вместо него образовалась некромасса в несколько километров диаметром, которую не берут ни огнестрельное оружие, ни химикаты, ни специально обученные переговорщики.

Ионыч стукнул кулаком по приемнику. К’оля пискнул и замолчал.

— Врет, — сказал Ионыч. — Врет, собака: завтра годовщина дня, когда город исчез.

— Перепутали Ионыч. — Федя вздохнул. — Никакого доверия средствам массовой информации.

— Спать пошли, — глухо произнес Ионыч. — Спать нам пора.

И они пошли спать.

За окном из-под сине-черного небесного одеяла выпирала сумасшедшая луна. Каплями прокисшего молока свисали звезды. Ухая, полетел филин. Врезался в дерево и упал в туче холодных сухих перьев. Проткнул головой ледяную корку, наглотался снега, еле выбрался и, бурча на птичьем, полез в свою уютную нору. По-шакальи захихикали мертвецы, наблюдавшие за филином с вершины круглого сугроба. Посмеялись и пошли обратно в свою некромассу.

И опять воцарилась тишина: противная, как капли в нос.

Глава вторая

— Как видишь, Катенька, преступников и убийц наказывают далеко не всегда, — сказал Ионыч, посасывая кислое пивко. — Именно поэтому сегодня мы празднуем двухлетие Фединого превращения в мертвяка.

— Я думаю, что нас так и не вычислили из-за нападения на Пушкино, — сказал Федя, ковыряясь ногтем в гниющем глазу. — И буря помогла. Списали, небось, на серых всё: они, мол, и Владилена Антуановича умертвили и вездеход его угнали.

— А я считаю, — с нажимом сказал Ионыч, — что это такая общечеловеческая мораль, урок для всех нас: вот он, мол, как мир устроен. Справедливо, что ни говори, устроен: каждому шанс исправиться дает, даже последнему грешнику!

— Мудрые слова, Ионыч, — согласился сокольничий.

— Мы ведь не обычные люди! — Ионыч распалялся. — Мы как волки, санитары леса. Очищаем лес от дохлятины. Не будет нас, и лес задохнется в собственной вони. Потому сама судьба нас обороняет от злых нападок недоброжелателей.

— Умные вещи излагаешь, Ионыч. — Сокольничий почтительно похлопал в ладоши. — Это потому, что мы с тобой приняли на грудь: горячие алкогольные пары поднялись по жилам и тем согрели разум, который теперь способен выдавать философские сентенции.

— Я и без алкоголя умные вещи задвигать горазд, — заявил Ионыч и мутным глазом уставился на Катю. Девушка покраснела, отвернулась.

— Ишь, вымахала, — пробормотал Ионыч. — Девка — загляденье, хоть завтра на выданье.

— Выросла наша девонька! — Сентиментальный Федя смахнул слезу умиления.

— Выросла-то выросла, да ума не набралась, — заметил Ионыч. — Интересно, однако, что дальше будет.

Катя смолчала. Некогда ей было отвечать: свои длинные волосы костяным гребнем расчесывала, чтоб волосок к волоску лежали.

Глава третья

Пришла весна. Слой снега к концу апреля стал очень тонким, выглянули островки зелени с белыми плевочками-подснежниками. Катя пошла прогуляться и собрала целую корзину весенних цветов. Радостная, прибежала домой, украсила подснежниками старый комод и дубовый пиршественный стол. Из лесу вернулся Ионыч, увидел цветы и вместо благодарности влепил Кате пощечину, а подснежники высыпал на пол и растоптал грязными сапожищами. Катя не унывала: побежала за веником и принялась за уборку. Ионыч угрюмо наблюдал за ней, стоя у порога. Плюнул и пошел пить самогон. Катя прибралась, украдкой посмотрела на дверь в столовую. На цыпочках прокралась в соседнюю комнату, вытащила из-под комода книжицу в дерматиновой обложке, сунула за пазуху. Кошка Мурка с любопытством посмотрела на Катю, мяукнула. Девушка присела на корточки, погладила кошку:

— Мурочка, миленькая, не выдавай меня, хорошо?

Мурка мурлыкнула и побежала на кухню. Катя последовала за ней. Кошка замерла подле блюдца, облизнулась и лукаво посмотрела на Катю.

— Ах ты, хитрюжка! — Девушка улыбнулась и плеснула Мурке молока из крынки. Кошка опустила голову в миску.

— Мурочка, ты не представляешь, как я сегодня счастлива, — прошептала Катя. — И ничто не испортит мое счастье! Ничто!

— Катька-а-а! — зычно позвал Ионыч.

Катя встрепенулась:

— Да, дяденька?

— Глянь, как там Федя! — приказал Ионыч.

Федя болел. Он лежал на кровати в хорошо проветриваемой комнате, у самого открытого настежь окна. Катя взяла ведро, перегнулась через подоконник, набрала в ведро ноздреватого снега и высыпала на сокольничего. Федор поблагодарил ее слабым кивком.

— Всю весну и лето так пролежу, — пробормотал он, моргая почерневшим глазом. — Вот напасть-то.

— На крайний север вам надо, дядя Федя. — Катя покачала головой. — Туда, где мороз круглый год. Мертвое на морозе лучше сохраняется.

— Глупости! Снега мне надо и побольше, — раздраженно ответил Федя и тут же смягчился: — Ты не серчай на меня, Катенька. Болею я, вот и злюсь без причины…

— Это ничего-ничего, — прошептала Катя, набирая еще снега. — Вы, главное, держитесь, дядя Федя. А я буду молиться, чтоб весна и лето поскорее кончились, и холода настали.

Катя наклонила ведро, чтоб высыпать снег на Федю, и книга выпала у нее из-за пазухи сокольничему прямо на живот. Катя замерла и с ужасом посмотрела на Федю.

— Ионыч тебя поколотит, если узнает, — спокойно сказал сокольничий, скосив на книжку здоровый глаз, — прячь скорее.

Девушка схватила книгу и прижала к груди:

— Спасибо вам, дядя Федя! Огромное спасибо!

— Иди уже, — рассердился сокольничий. — Позову, когда снег понадобится.

Катя кивнула и выбежала из холодной комнаты.

— Катька-а-а! — закричал Ионыч.

— Да, дяденька?

— А ну подь сюды.

Катя оправила юбку, потрогала книгу, что лежала за пазухой — не выпадет ли снова? — пятерней расчесала спутанные волосы и вошла в столовую. Замерла возле порога. Ионыч сидел за столом в гордом одиночестве и вилкой болтал в стакане самогон, наблюдая сверху за кругодвижением хлебных крошек. Перед ним стояла тарелка с жареным картофелем и солеными огурцами; в комнате терпко пахло потом и соляркой.

— Как там Федор? — спросил Ионыч, отхлебывая из стакана.

— Болеет. — Катя печально вздохнула. Сложила грязные ладошки ковшиком, умоляюще посмотрела на Ионыча. — Может, в Лермонтовку съездить надо, лекарств каких купить?

— Каких, к чертям, лекарств. — Ионыч скривился. — Думай, что говоришь: какие могут быть лекарства для мертвяка? — Он плюнул на пол. — А если кто-нибудь узнает, что мы у себя серого держим? Это, Катерина, между прочим, уголовно наказуемое преступление.

Катя молчала, валенком ковыряла пол.

— Ишь, вымахала, долговязая, — буркнул Ионыч. — Скоро меня по росту догонишь.

Девушка вспыхнула, отвернулась:

— Простите, дяденька, не умею я рост контролировать…

Ионыч зло посмотрел на нее:

— Конечно, не умеешь. Что я, по-твоему, идиот полный, и не знаю этого?

Катя совершенно смутилась, промолчала. Ионыч потянулся в угол за лукошком, кинул девушке.

— На вот, подберезовиков собери к ужину.

Девушка с готовностью подхватила лукошко; она с утра ждала, когда же Ионыч отправит ее в лес по какому-нибудь неотложному поручению, и с трудом сдерживала радость.

— А может, не посылать тебя за грибами? — Ионыч задумчиво смотрел на Катю сквозь мутное стекло стакана. — Мало ли что в твоей своевольной голове вертится; сбежишь еще.

Девушка вспыхнула:

— Да что вы такое говорите, дядя Ионыч, разве оставлю я вас одного с больным дядей Федей?!

— А вот если б Федор не был болен или, к примеру, помер… — Ионыч в упор посмотрел на Катю. — Сбежала бы?

Девушка помотала головой:

— Ни за что!

— Врешь, небось, — тоскливо произнес Ионыч и залпом выпил стакан. Скривился, прошипел: — Глаза б мои тебя не видели. Ладно, дуй за грибами: одна нога здесь, другая там.

Катя кивнула и быстренько затопала в сени.

Глава четвертая

Гриб затаился подле раскидистой краснобокой березки. Катя приготовила шипастую дубинку и на цыпочках пошла к нему. Под ногой хрустнула веточка. Девушка замерла. Подберезовик насторожился, выпростал из-под снега мохнатые лапки, задрожал, исследуя окрестности усиками-локаторами. Таиться более не было смысла, и Катя кинулась к грибу. Подберезовик подпрыгнул на месте, пискнул и стал улепетывать, но на Катино счастье по неопытности выбрал направление прямо на березу, стукнулся об дерево мягкой шляпкой и упал навзничь. Тут Катя подоспела и со всей дури вдарила подберезовика дубинкой. Гриб обмяк, вытянул лапки.

— Прости, грибочек, — прошептала Катя, цепляя гриб шипом и закидывая его в лукошко. — Не со зла я, а ради приготовления вкусного ужина.

— Катя!

Девушка обернулась. Серая фигура стояла, прислонившись плечом к березке. Мертвец наблюдал за ней и мял в руке полосатую шапку. На голове серого вздувались черные язвы, редкие волосы были рыжие, скорее даже красные.

— Ай! — Катя всплеснула руками и подбежала к мертвецу. Забрала шапку, натянула ему на голову. — Ну что ты, в самом-то деле? А если кто увидит твою голову? Издалека по голове понятно, что ты серенький!

— Катенька… — прошептал мертвец, пряча глаза. — Я… забыл слово.

Девушка погладила его по щеке:

— Ну вот, а в шапке ты — обычный мальчишка. Издалека вообще не догадаешься. — Она улыбнулась и обняла его. — Глупенький Маричек. Ты не представляешь, как я соскучилась!

Марик мягко освободился:

— Не надо… от меня… — Он задумался. — От меня воняет.

— Глупости, — заявила Катенька и вытащила из-за пазухи книгу. — Смотри, что я принесла!

Мальчик улыбнулся сжатыми губами; он боялся показывать девушке свои гнилые зубы.

— Идем в наше место? — Катя взяла Марика за руку.

— За… забы… идем, — с усилием выговорил он.

Они шагали по холодным лесным тропкам. В заснеженных синих кронах березок прыгали белки — мелкие хищники с желтой бородкой и выпирающими треугольными зубками. С крон сыпались выхолощенные шишки. По красным веткам ползали коричневые многоножки: животные глупые, но вкусные и полезные, если весь яд из хвоста выдавить.

— Ты вы… выросла, — сказал Марик, хмуря лоб. — Ты теперь… еще… больше красивая.

— Спасибо, Маричек!

— А я вот не расту. — Мальчик ухмыльнулся. — Ха. Ха. Ха.

— Это ничего-ничего, — прошептала Катя, крепко сжимая его руку. — Ты всё равно мой самый хороший.

— За… забы… спасибо!

Они пришли к тайному месту в глубине леса, разобрали сырой валежник, закрывающий вход в брошенную берлогу, забрались внутрь. Внутри было тепло, сухо и очень тихо. На полу лежала мягкая солома. Катя достала фонарик и подвесила на крючок-веточку под потолок. Они уселись на корточки вокруг светлого пятнышка на полу. Девушка достала книгу.

— Помнишь, где мы остановились?

— Д… да…

— Погоди, тут закладка. А, вот…

Катя откашлялась и стала читать; читала медленно, почти по слогам — по-другому не умела.

«Небо здесь чистое, голубое с проседью, под ногами — нежная зеленая травка, а на березках — рдяные ягодки. Филат Сергеич взял ягодку, кинул в рот: сладкая-пресладкая. В груди Филата поднялась теплая волна. Всё здесь было родное: и поле золотистых колосьев, и березовая рощица у дороги, и добротные бревенчатые дома у прозрачного озерца: то была его родина, планета Земля.

Пушистый зайчик смело подбежал к ногам Филата, принюхался.

— Зайчик ты мой, родненький! — Филат Сергеич добродушно улыбнулся, наклонился и погладил зайчика по маленькой пушистой голове. — Ты ведь тоже часть Земли, часть моей чудесной матери-родины.

Зайчик каркнул, расправил крылышки и взлетел. Филат Сергеич, загородив лицо ладонью от ласкового синего солнышка, с доброй улыбкой наблюдал за полетом зайчика; зайчик был молоденький, неумелый, часто проваливался в воздушные ямы, но было видно, что он очень старается.

— Постараюсь и я ради родины, — сказал Филат Сергеич, затягивая пояс потуже и закатывая рукава. — Не бездельничать я сюды прилетел в конце-то концов!»

— Здорово, правда, Маричек? — Катя аккуратно положила книжку на колени. — Земля — такая чудесная планета. Как бы я хотела хоть одним глазком взглянуть на земные чудеса!

Марик коснулся пальцем Катиной руки, дрогнувшим голосом признался:

— Я очень забыл слово тебя, Ка… Катя! Я очень забыл слово тебя!

Катя обняла книгу, мечтательным взором окинула берлогу:

— На Земле живут такие хорошие, добрые люди! С каким бы удовольствием я работала там, с каким бы удовольствием отдыхала, лежа на зеленой травке, глядя в голубое с проседью небо, любуясь полетом неумелых зайчиков! Ах, Маричек, как я мечтаю полететь на Землю!

Мальчик подвинулся к Кате, взял за руку. Потянулся к ее лицу, коснулся серыми высохшими губами ее бледных губ. Катя вздрогнула — в нос шибануло плотной, почти осязаемой вонью, — но не отстранилась. Марик отодвинулся и пытливо посмотрел на девочку. По Катиным щекам тянулись слезы, оставляли в грязи прямые дорожки.

— П… п-прости, — с трудом сказал Марик.

— Ты меня прости, Маричек, — прошептала Катя. — Прости меня, родной мой. Дура я, идиотка. Из-за меня ты понавыдумывал себе…

Марика словно кнутом перетянули. Мертвяк ухмыльнулся, поднялся и пополз прочь, подволакивая ногу, — быстро, как мог, очень уверенно.

— Маричек, ты куда?

Мальчишка выполз из берлоги, поднялся и поковылял прочь.

— Марик! — Катя вылезла из берлоги. Побежала, уронила книгу, остановилась, чтоб поднять ее, снова побежала, споткнулась о выползший из земли корень, растянулась на холодной земле и закричала отчаянно, умоляюще:

— Марик, остановись!

Мальчик обернулся. Вздрогнул, увидев плачущую Катю; с серого лица мгновенно сползла дикая ухмылка.

— Что же ты, блин… — прошептал.

Подковылял к девушке, помог подняться. Та избегала смотреть на него; хлопала ладошками Марика по груди и шептала:

— Ну куда ты? Куда? Ты ведь друг мой единственный, как я без тебя? Как?

— Не знаю… как. Просто… наверное.

— Не просто! Совсем не просто! Как ты не поймешь, что ты теперь — я, ты — моя половинка, друг мой любезный!

— Ты очень хочешь на… Землю?

Катя подняла голову. Глаза ее сверкали ярче медвежьих звезд в ночь летнего новолуния:

— Очень хочу, Маричек! Если есть на свете мечта, ради которой жизнь не жалко отдать, то вот это она самая и есть!

— Если ты разрешишь мне убить твоих… опекунов, то ты будешь свободна. Я… заб… я отведу тебя в Толстой-сити, где… где… космодром! — Марик говорил горячо, страстно. Схватил Катю за руку. — Позволь мне освободить тебя, Катя!

Девочка закрыла глаза, отвернулась.

— Что ты такое говоришь, Маричек… — прошептала она. — Они мне как родители, заботятся обо мне, холят и лелеют. Дядя Ионыч столько пережил, чтоб…

— Д-да ничего он не забыл слово! — Марик от волнения заговорил быстро. — Он забыл слово! Такие люди, как он, достойны только забыл слово! Он… да что же ты, Катя… как же ты так его… за… защищаешь. Зачем? — Марик закрыл пятерней глаза. — Мне-то уже жизни не будет, не жив я и не мертв, а тебе, Катя, жить еще и жить… Не хочу, чтоб с этими забыл слово жизнь свою закончила!

Катя влепила ему пощечину. Марик провел пальцами по щеке, улыбнулся:

— Прости, Катя, я не чувствую боли.

— Марик, пожалуйста, не говори про моих опекунов гадости, — ровным голосом попросила Катя. — Как ты можешь так запросто судить людей?

— Они ведь м-меня убили. — Голос Марика дрогнул. Мальчик опустил руки. — Я ведь живой был. Хотел забыл слово. Хотел в городе жить, космонавтом хотел стать. Много чего хотел. А ты говоришь — не суди. Как можно не судить — таких?

— Никого нельзя судить, — повторила Катя упрямо. — Никого и никому.

— Даже забыл слово? — Марик криво улыбнулся.

— Даже богу, — ответила Катя и сама устрашилась своих слов. Робко посмотрела на мальчишку, прошептала: — Маричек, ну что ты, родной мой? Обиделся? Ну не улыбайся ты так страшно, пожалуйста, не надо! Ну, хочешь, я позволю себя поцеловать? Хочешь?

— Не надо позволять, — тихо сказал Марик. Развернулся и пошел. Наступал полусгнившими сандалиями в рыхлый снег, оставлял следы. Вот это мои следы, думал. Вот это я прошел. Кто-то увидит следы и удивится: что же это за смелый человек ходит в сандалиях по лесу? И никому и в голову не придет, что это мертвец ходит. Мертвецы ведь возле Лермонтовки не водятся. Нечего им тут делать: они в снежных полях стихи друг другу читают. Или на месте бывшего Пушкино в единую некромассу сливаются, чтоб друг дружку ощутить и понять; да только и в единой некромассе ссоры между мертвяками случаются: слишком разного хотят, превратившись в мысли большой серой твари.

— Маричек, пока! — догнал Марика Катин голос.

Что ж ты так, Катя, за что? Почему каждое твое слово, как удар хлыстом? Почему не догонишь, не пожалеешь? Зачем опять к своим хозяевам побежишь — полы драить, суп готовить, за пьяным Ионычем блевотину убирать. А как же мечты о доброй и справедливой Земле? Где-то в глубине покалеченной души понимаешь ведь: не той жизнью живешь, что должно, неправильной.

— До свиданья, Катя, — тихо ответил Марик. — Спасибо за… книгу.

Он обернулся: Катя бежала по дорожке из леса, на ходу оттряхивая снег с пальтеца. На локте болталось лукошко, доверху наполненное грибами.

— Спасибо, что слова напоминаешь, Катя, — прошептал Марик. И захохотал, старательно выпячивая сухие бескровные губы: — Ха. Ха. Ха.

Глава пятая

Ионыч пришел к Феде в комнату, остановился на пороге. Сокольничий тяжело дышал, переваливался с бока на бок. Приоткрыл глаза и увидел Ионыча; кивнул на стул:

— Чего стоишь-то, Ионыч? Ты сядь, посиди: в ногах правды даже мудрецы не наблюдают.

— Пованивает от тебя, — сказал Ионыч, но сел.

Помолчали.

— Ионыч, будь любезен: снегу на меня насыпь, — попросил сокольничий. — А то в груди словно огонь горит: без снега, кажется, душа выгорает изнутри.

— Катька вернется — насыпет, — буркнул Ионыч. — Не для меня это занятие — у мертвяка на побегушках работать.

— Тяжело мне, Ионыч, — прошептал Федя. — Всё болит. Мертвый, а болит. Обидно.

— Пристрелить бы тебя, — зло бросил Ионыч. — Чтоб не мучался.

— Оно, может, и верно. — Сокольничий кивнул. — Может, и надо пристрелить меня. Или лопатой, как тогда в Пушкино ты мертвецов бил… помнишь, Ионыч?

— Помню.

Помолчали. Ионыч взглянул на часы: полпятого.

Пробормотал, сжимая в кулак штанину на колене:

— Где эта Катька шляется?

— А что?

— Да за грибами ее послал: до сих пор нет.

— Душу мне скребет, Ионыч, — прошептал Федя. — До сих пор стыдно, что Катеньку на верную погибель оставил тогда, в Пушкино; стыдно, как оправдывал себя тем, что она из-за конфет… а ведь не из-за конфет она! Не из-за конфет! Святая наша Катя, чудесная девочка: серые ее не трогают, я на нее смотрю — и в мертвой голове яснее становится. Вот те крест, Ионыч, бог нам ниспослал Катеньку, истинно тебе говорю: бог. И если кто и заслужил видеть золотые купола Китеж-града, то только она, девочка наша.

— Ну, ты не фантазируй-то слишком, — заметил Ионыч, поднимаясь. — Лопатой, говоришь, башку тебе снести, чтоб не вонял тут?

— Давай, Ионыч. — Сокольничий зажмурился. — Сноси. Если решишь так, то сноси, я слова против не скажу.

— Оно-то для хозяйства полезно и выгодно: ты ж на моем иждивении до начала осени пробудешь, если сам раньше не сдохнешь, конечно. — Ионыч схватился за подбородок и выпятил нижнюю губу, сосредотачиваясь на ускользающей мысли. — Но ты мой друг все-таки, закадычный к тому же, как же я тебя так просто — и лопатой? А, Федька?

— Я отработаю, Ионыч, — не открывая глаз, прошептал сокольничий. — Видит бог, отработаю тебе следующей осенью и зимой всё, что за весну и лето наем. Еще и в прибытке останешься.

— Что ж, понадеемся на твою честность и благоразумие, — с недоверием произнес Ионыч. Наклонился, схватил с подоконника горсть снега, размазал Феде по лицу и заржал:

— Ох, ну и потешная у тебя физиономия, Федор!

— Спасибо за снег, Ионыч! Спасибо!

— Это я не ради тебя сделал, — буркнул Ионыч. — Развлекаюсь я так, понял?

Сокольничий угодливо захихикал. Кашлянул, просипел:

— Пронесшейся грозою полон воздух…

— А с поэзией завязывай, — посоветовал Ионыч. — А то поколочу до смерти и не посмотрю, что ты и так уже труп.

— Прости, Ионыч. — Сокольничий закашлялся. — Вырвалось.

Глава шестая

Ионыч навестил тарелочку. Плюнул на блестящую поверхность, протер ветошью. Ласково горела зеленая лампочка: Ионыч тер ее дольше всего, чтоб горела поярче. Уселся на стул рядом с тарелкой, задумчиво посмотрел в приоткрытое окно. Пахло душистыми травами, собрицей да сумятицей, тянуло свежестью.

— Хороша природа, — сказал Ионыч. — А погода-то какая! Может, на свежий воздух тебя вынести, тарелочка?

Лампочка на тарелке мигнула.

Ионыч подошел к окну, широко распахнул его, полной грудью вдохнул прохладный пряный воздух.

— Красота какая! — Ионыч истово перекрестился. — Люблю я Россию-матушку, поля ее бескрайние снежные, леса синие да красные колючие, грибочки резвые вкусные, даже мертвецов твоих люблю, родина моя! — Ионыч повернул голову, подмигнул тарелке. — Вот она, родина наша! — Он задумался. — А ты ведь не зря именно тут упала, верно? Только Россия широкой своей душой могла принять чужеродный разумный организм, заточенный в металлический плен! Только мне, простому русскому мужику довериться ты могла!

Из тарелки не доносилось ни звука.

— Хоть бы пискнула для разнообразия, — зло бросил Ионыч и резко захлопнул окно — аж стекло задребезжало. — Чего я о тебе забочусь-то, о бездушном куске металла? Мало мне мертвожопого и лоботряски на шее? — Ионыч ударил кулаком по столу рядом с тарелкой. Отдышался, опасливо посмотрел на аппарат. — Ты это, не обижайся. Тебя обидеть не собирался, зачем мне? — Ионыч смущенно засмеялся. — Ты ведь, родная, от всяческих бед меня защищаешь, удачу приносишь, да? — Ионыч грохнул кулаком по столу. — Отвечай быстро! — Замер, хихикнул: — Шуткую я! Шуткую! Не обращай внимания…

— Дядя Ионыч…

Ионыч повернул голову. В дверном проеме нарисовалась Катя в красном платочке, с лукошком полным грибов.

— Вот, — Катя протянула лукошко Ионычу. — Глядите, сколько насобирала, дядя Ионыч!

Ионыч утер пот со лба, подошел к девочке, взял лукошко и взвесил в руке.

— А чего долго так? — спросил.

— В подлеске все грибочки подерганы уже, пришлось в чащобу углубляться.

— Смотри у меня, — неопределенно бросил Ионыч и пихнул лукошко Кате в руки.

— Мне их пожарить? — спросила Катя. — Или бульончику сварить?

— А грибочки в подлеске не подерганы, — сказал вдруг Ионыч. — Тут другое. Кто-то спугнул их, вот и ушли они в самую глубь леса. Катька, как думаешь?

Девушка вздрогнула, прижала лукошко к груди:

— Н-не знаю, дяденька.

— Зверь появился в нашем лесу, — заявил Ионыч. — Я давно подозревал. Какие-то странные голоса да звуки из подлеска в последнее время доносятся. Что бы это могло быть? Зверь, другого объяснения не вижу!

— Да откуда зверю взяться, дядя Ионыч? Сроду в лесу никаких опасных зверей не было…

— Взрослым-то не перечь, вертихвостка! — рявкнул Ионыч, замахиваясь. Катя зажмурилась. Ионыч поскреб макушку заскорузлыми пальцами и продолжил спокойнее: — Не было, а вот появился. Надо будет в подлеске капканы расставить: авось, попадется. Завтра бы и заняться, да мне на целый день в Лермонтовку надо, по хозяйственным делам. Придется тебе, Катька, с капканами управляться.

— Дядя Ионыч, я не умею!

— «Не умею-не умею, дура я, тупая дура», — поддразнил Ионыч. — Научим! И не стой тут, глаза не мусоль. Займись жаркой грибов: хватит тунеядничать.

Катя развернулась и побежала. Ионыч с подозрением посмотрел ей вслед.

Пробормотал:

— Знает что-то вертихвостка. Знает, но скрывает. Но ничего-ничего: правда, она рано или поздно наружу полезет; как гной из чиряка полезет правда эта…

Глава седьмая

Рыбнев понял, что настала пора просыпаться, и проснулся.

Как понял? Черт его знает.

Бездна подсказала.

Тело после стольких месяцев обездвиженности было как чужое, и Рыбнев сразу взялся за тренировки; увещевавших его не перенапрягаться доктора и сестричку вообще не слушал. На седьмой день к Рыбневу явился приятный молодой человек в гражданской форме, с красной папочкой под мышкой. От молодого человека пахло дорогим одеколоном и крепким хранцузским табаком. Рыбнев сразу понял, что к чему. Поздоровались вежливо, но сухо. Молодой человек представился:

— Первоцвет Любимович. — Уселся на стул рядом с кроватью Рыбнева. Выпрямился, строго выдерживая осанку. Рыбнев развалился на кровати, изображая нахального больного, и сказал:

— Рыбнев.

— Я знаю, — кротко ответил Первоцвет и открыл папочку. — Два года в летаргической некрокоме, говорите?

— Вам виднее, — заметил Рыбнев. — Доктор уверяет, что даже немногим дольше.

— А выглядите вполне здоровым.

— Вы говорите таким тоном, будто это плохо.

— Это подозрительно.

— Вы считаете, что кому я имитировал? — Рыбнев усмехнулся.

— Слово «кома» напоминает мне о дешевых мексиканских серьялах, которые так любила смотреть моя покойная мамочка, — заявил Первоцвет Любимович.

— В тех мексиканских серьялах героев калечила гигантская некромасса?

— Только в некоторых из них. — Первоцвет Любимович улыбнулся. — Обычно некромасса принимала вид смазливого смуглого мужичка с жидкими усишками.

Рыбнев засмеялся.

Первоцвет Любимович пожевал губами:

— Позвольте задать вам несколько незначительных вопросов. Надо кое-что уточнить.

— Вы из ФСД? — спросил Рыбнев.

— Да. — Первоцвет Любимович кивнул. — Удостоверение показать?

— Нет, спасибо. Можно я вам для начала один вопрос задам, Первоцвет Любимович? Насчет Рикошета Палыча…

— Он погиб во время резни в Пушкино, — сказал Первоцвет. — Невосполнимая потеря для нашей службы.

Рыбнев вздохнул.

Первоцвет Любимович провел пальцем внутри папки:

— Позавчера к вам приходил мой коллега Машкин. Вы ему сказали, что ничего не помните из того, что произошло в Пушкино в тот роковой день.

— Тот роковой день, к сожалению, совершенно истерся из моей памяти, — сказал Рыбнев. Потянулся к тумбочке, взял пачку сигарет и раскуроченную в виде пепельницы алюминиевую банку.

— Тут разве можно курить? — с удивлением спросил Первоцвет.

— Нельзя, наверно, — сказал Рыбнев, закуривая. — Но я лежу в палате один — кому я помешаю?

— Хе-хе, — вежливо засмеялся Первоцвет и спросил, отмахиваясь от табачного дыма: — Вы ничего не вспомнили?

Рыбнев помотал головой:

— Нет, и, признаться, не очень хочу вспоминать. Мне стало известно, что в тот день погибла моя невеста. И Рикошет Палыч, как оказывается, тоже. Простите, Первоцвет, я не хочу ничего вспоминать.

— Вы же боевой офицер, — сказал Первоцвет Любимович, старательно водя пальцем в папке. — Неужели сами не хотите дознаться? Вы — уникальный человек, один из немногих выживших, — израненный, почти мертвый выбрались из города и пешком дошли до станции на берегу Махорки, где вас и подобрали. Без малого подвиг! К тому же, как говорят, шли вы с закрытыми глазами, словно лунатик!

— Шел, шел, а потом на два с лишним года провалился в некрокому, — заметил Рыбнев. — Словно финтифлюшка какая-то; не имею я права после этого боевым офицером называться. Один мне теперь позорный путь: на гражданку.

Первоцвет Любимович катнул ботинком пудовую гантелю, выглядывавшую из-под кровати.

— Однако физическими упражнениями вы занимаетесь. — Первоцвет вздохнул. — Простите, Рыбнев, но мне кажется, что вы вовсе не растеряли боевой дух, а хотите, чтоб мы так думали. — Первоцвет Любимович наклонился к Рыбневу. — И мы знаем, что вы не потеряли память: вы просто что-то скрываете о том роковом дне. Послушайте, Рыбнев, — не дожидаясь возражений, сказал Первоцвет, — эта не живая и не мертвая сущность, некромасса, до сих пор обитает в Пушкино, и мы не можем ее уничтожить; только вы сможете пролить свет на…

— Да никакого света я не пролью! — с раздражением бросил Рыбнев. — Ничего я не помню, прекратите использовать свои глупые уловки!

Первоцвет Любимович захлопнул папку:

— Вот значит как! Вы отказываетесь сотрудничать?

— Я всего лишь говорю, что ничего не помню о том дне, — спокойно ответил Рыбнев. Докурил, вмял бычок в ножку кровати.

— А вы знаете, при каких обстоятельствах погибла ваша невеста? — спросил Первоцвет.

— Вероятно, ее убила эта ваша серая тварь, — со злостью ответил Рыбнев.

— У нас есть данные, что Александра погибла несколько раньше; еще до того, как дохлая сущность добралась до ее дома. Вашу невесту убили люди, Рыбнев, живые люди! — Первоцвет Любимович уставился на него. — Ну, теперь вспоминаете?

— Кто мог ее убить? — прошептал Рыбнев, отворачиваясь. — Кто кроме серого чудовища, противного человеческой природе, мог погубить Александру? Вы знаете, что за девушка она была, Первоцвет Любимович? Она была прекрасная девушка, милее и добрее не найти; никакой человек, даже самый отвратительный и гнилой изнутри, не мог ее убить. Вы что-то путаете.

— Послушайте, Рыбнев, — сказал Первоцвет, вновь открывая папку. — Я знаю, вы были одним из любимчиков Рикошета Палыча, и он доверял вам участие во многих деликатных операциях, поэтому вы, похоже, и возомнили о себе слишком многое. Но сейчас Рикошет Палыч мертв, а вы далеко не в фаворе. Если хотите вернуться на действительную службу в ФСД, вам придется изрядно потрудиться и кое-что вспомнить…

— Послушайте, любезный, — с раздражением бросил Рыбнев. — Проваливайте-ка вы отсюда, пока я вас не выставил: вспомню я или нет, это неважно, в ФСД я возвращаться не собираюсь; теперь у меня несколько иные ориентиры в жизни.

Первоцвет Любимович захлопнул папку, сунул ее под мышку, встал.

— Не обижайтесь, Рыбнев. Работа у меня такая — на людей давить, — сказал он задушевным голосом и засмеялся. — Если вдруг вспомните что-то, звоните… — Первоцвет Любимович сунул Рыбневу визитку. На визитке кроме номера телефона ничего не было.

— Я не обижаюсь. — Рыбнев пожал плечами, принимая визитку. — С вашей работой знаком не понаслышке. Если что вспомню, обязательно позвоню.

— Вы и впрямь не хотите вернуться в службу? — спросил Первоцвет.

— Чистая правда.

На том и разошлись.

Рыбнев почувствовал себя дико усталым, разорвал визитку на мелкие кусочки, выкинул в урну и лег. Закрыл глаза и увидел бездну и гноящийся глаз, выглядывающий из отвратительной серой жижи. «Ну что уставилась? — мысленно спросил Рыбнев. — Выжидаешь? Ну, жди-жди. А я вместо того, чтоб на тебе зацикливаться, лучше найду ту сволочь, которая сотворила такое с Сашенькой. И убью: но не просто убью, а заставлю умирать несколько часов, дней, месяцев, лет, и чтоб рыдала та тварь, чтоб умоляла добить, чтоб кричала от боли, чтоб каждая клетка подонка горела адским огнем, сгорала медленно, но неотвратимо. Я сотру даже воспоминания об этом мерзавце из памяти людей». Рыбнев сжал уголок подушки в кулак и уснул; спал неспокойно, часто вздрагивал и просыпался: всё боялся, не заговорил ли во сне. Подслушивающих устройств в палату понатыкали с лихвой.

В окно ударил снежок. Рыбнев приоткрыл один глаз и уставился на снежную звезду, таявшую на солнце и медленно стекавшую к раме. Тут и второй снежок подоспел; загорелся белым золотом на закатном солнце. Рыбнев поднялся, подошел к окну, распахнул створки.

— Ой, здравствуйте! Подайте, пожалуйста, снежок, сударь!

Внизу стояла худенькая девушка в сером пальто, в полосатой шапке с бубенцом.

Рыбнев улыбнулся, собрал остатки снега, слепил из них снежок и кинул девушке. Она протянула узкие ладони, чтоб поймать, но не смогла, захохотала и подняла испачканный снежок с земли.

— Это последний снег этой весны! — закричала. — Разве можно так разбрасываться последним снегом?

— Что ж вы сами-то разбрасываетесь? — спросил Рыбнев весело.

— Мне можно: снег меня прощает!

— Снег прощает всех.

— Нет, он прощает только тех, у кого шапки с бубенцами!

Рыбнев улыбнулся этой милой незатейливой шутке.

— Меня зовут Наташа! — представилась девушка. — А вас, сударь?

— Рыбнев.

— А имени у вас нет?

— Нет, — соврал Рыбнев.

— Сударь, вы очень загадочный!

— Неужели?

— Мне такие нравятся; выходите гулять!

— Боюсь, меня сестричка не выпустит, — сказал Рыбнев.

— Разве вас, сурового мужчину, остановит слабенькая сестричка?

— Только сестричка и остановит, — буркнул Рыбнев, однако сказал: — Погодите, я сейчас. — И пошел одеваться.

В шкафу он нашел верхнюю одежду, переоделся и направился к выходу. К его удивлению, никто его останавливать не стал. Сестрички, шнырявшие по коридору, вообще не обратили на него внимания, а молодой сержант, дежуривший у входа в отделение, отдал честь и спросил:

— Прогуляться, товарищ майор?

Рыбнев кивнул и вышел. Медсестра в приемной заставила его расписаться в толстой тетради учета и выпустила. Рыбнев оказался в больничном дворе, прошелся по скверику, с наслаждением вдыхая сладкий воздух. Наташа ждала на деревянной скамейке в конце сквера. В руках она вертела пестрый гербарий из листьев, зимовавших в снегу.

— Смотрите, как сохранились, — она улыбнулась Рыбневу. — Снег на нашей планете обладает чудодейственными свойствами, не так ли?

Рыбнев присел рядом, посмотрел на красные, зеленые и синие листья, на листья в крапинку и полосатые, на круглые, овальные и кристаллические листья; улыбнулся:

— Честно говоря, никогда не задумывался об этом. Знаю только, что из-за свойств местного снега случаются… эм-м… неприятности с умершими.

— Вы о серых? — уточнила Наташа и забавно сморщила курносый носик. — Мертвяки в Пушкино, а у нас в Есенине спокойно. Но было бы забавно, — она наклонилась к Рыбневу и загадочно прошептала: — Получается, эти листья, что у меня в руках, — мертвяки!

— Листья-мертвяки? — Рыбнев подивился диковинному движенью Наташиной мысли.

Она захохотала.

Рыбнев улыбнулся.

— А по какой причине вы тут лежите, господин Рыбнев? — лукаво спросила Наташа.

— Мертвяк укусил, — пошутил Рыбнев.

— Ой, правда?

— Шучу.

Она толкнула его в плечо:

— Бессовестный! Будто не знаете, что молоденькие девушки очень доверчивы!

— А вы почему в госпитале службы? — спросил Рыбнев. — Неужели такая прекрасная девушка работает в ФСД?

— Я на обследовании, — уклончиво ответила Наташа. — А еще я — машинистка при полковнике Ермакове, — она зажмурилась. — Не смейтесь, это правда!

Рыбнев и не думал смеяться.

— Сложная работа для девушки.

— Наоборот, женщины лучше справляются, — возразила Наташа и стянула с головы шапку. Сбоку возле виска у нее блестел металлический разъем; чуть выше из-под кожи выпирали зеленый и красный светодиоды. Рыбнев отвернулся, Наташа поспешно натянула шапочку:

— Говорят, мужчине нельзя показывать разъем.

— Почему?

— Потому что вы можете подглядеть мысли честной девушки и использовать их против нее, — заявила Наташа, роняя листья на тротуар. Перегнулась через скамейку, зачерпнула талого снега и кинула Рыбневу в плечо:

— Вот вам!

Рыбнев схватил немного снега, слепил маленький снежок и легонько кинул в Наташу; девушка наклонилась, руками закрывая лицо, и снежок попал ей в лоб.

— Ай, больно! — захныкала Наташа.

— Наташенька, простите, не хотел, видит бог… — Рыбнев смутился, потянулся к девушке, чтоб успокоить.

— Ага, попался! — закричала Наташа, размазывая снег Рыбневу по лицу. — Намылила!

— Вот как! — закричал Рыбнев, наклонился, чтоб взять снега, но тут ему стало дурно, и он чуть не упал. Голову разламывало от боли; мелькали знакомые мутно-красные образы: глаз, покрытый слизью, глядящий из бездны; бездна, глядящая на него.

— Сударь, вам плохо? Ой, батюшки… — Наташа помогла ему сесть на скамейку. — Погодите, я позову врача.

Рыбнев схватил ее за руку:

— Не надо врача, Наташенька. Мне уже лучше. Посидите лучше со мной немного.

— Я так испугалась, — призналась Наташа, усаживаясь. — Вам точно лучше?

— Точно, — сказал Рыбнев.

Некоторое время они сидели молча: наблюдали, как жаворонки строят на соседнем дереве гнездо из окурков. Папа-жаворонок приносил новые окурки, а мама-жаворонок расставляла их по кругу; получалось что-то вроде эскимосской иглу.

— Люди очень много курят, — сказала Наташа. — Это так обидно. Мой дедушка часто курил и умер от рака легких.

— Соболезную.

— Это ничего, он давно умер, я маленькая была. Мне было обидно, что стало некого за бороду дергать. Вы знаете, у моего дедушки была роскошная белая борода, как у деда Мороза.

— А я родился в детдоме, — признался Рыбнев. — Не знаю ни родителей, ни бабушек с дедушками.

— По вам видно, что вы очень одинокий, — сказала Наташа и призналась: — Я за вами уже несколько дней наблюдаю. Вы по утрам зарядку делаете у раскрытого окна.

— Так заметно? — Рыбнев смущенно почесал затылок.

— Не очень. Но я же машинистка: иногда мне кажется, что машина, к которой меня подключают, стала мной самой, и я чувствую себя обязанной замечать всё и всех; вот, вас, например, заметила.

— А почему вы решили стать машинисткой? — спросил Рыбнев.

— Я знаю, что вы думаете. — Наташа сказала баском, пытаясь сымитировать Рыбнева: — «Девушка соглашается на уродливые механизмы в черепе; какая безвкусица!» — вот какая мысль вертится у вас в голове.

— Ничего такого я не думал, — честно ответил Рыбнев.

— Но у меня и без разъема есть уродство, — сказала Наташа, расстегивая пальто. Приподняла свитерок, и Рыбнев увидел, что у нее сбоку, в районе печени растет ручка; вроде как у младенца, безвольная и бледная. Наташа поспешно закрыла ручку свитером, застегнула пальто.

— Уродство вызвано, как говорят доктора, воздействием на человеческий организм чужеродной среды.

— Мне очень жаль, — неловко прошептал Рыбнев.

— Глупости, — заявила Наташа. — Не о чем тут жалеть: у меня очень интересная жизнь. Много друзей.

— Молодой человек? — спросил Рыбнев.

— Молодого человека нет, — призналась Наташа. — Молодые люди, ознакомившись с моей тайной, начинают меня опасаться.

— Идиоты! — уверенно заявил Рыбнев. — Но скажите, Наташа, неужели при современном уровне медицины от вашей маленькой проблемы нельзя избавиться хирургическим путем?

— Дело в том, сударь, что свою маленькую проблему настоящей проблемой я не считаю. С ней я родилась, с ней и умру.

Рыбнев сконфузился:

— Простите, Наташа, я не хотел…

— Ай, да оставьте вы это! — Наташа засмеялась и взглянула на часы: — Ой, через сорок минут ужин! Сударь, давайте перед ужином прогуляемся к прудику; тут чуть дальше во дворе есть совершенно замечательный пруд с лебедями.

— Пойдемте, — сказал Рыбнев, помогая Наташе подняться. Девушка церемонно поклонилась ему:

— Вы — настоящий джентльмен, сударь.

— Ради прекрасной дамы готов на всё, — ответил Рыбнев.

— Ох, так уж и на всё!

Они засмеялись.

Наташа схватила Рыбнева за локоть, и они пошли к прудику смотреть лебедей. Лебеди были самые разные: черные, желтые и синие в крапинку. Наташа достала из кармана бумажный пакетик с колбасными обрезками и кормила лебедей с руки. Птицы хватали обрезки длинными липкими языками и набивали клювы, смешно надувая лохматые щечки.

— Чудесные птицы, — сказал Рыбнев, усаживаясь на скамейку возле пруда. Он наблюдал за хохочущей Наташей и думал, что пока Первоцвет не разберется с его памятью, доступ к архивам ФСД ему запрещен; значит, и Ионыча найти будет сложнее, почти невозможно. А если уж Первоцвет Любимович разберется — тем более Ионыча не достать. Но Наташа машинистка — а это, считай, прямой доступ к сети. Получится ли ее использовать, чтоб добраться до убийцы Сашеньки?

Наташа, словно прочла его мысли, повернулась и, улыбнувшись, помахала Рыбневу рукой. Рыбнев поднял руку и взмахнул в ответ; вспомнил застывшее Сашино лицо, разрезанное платье, темные полосы на белом; слова Рикошета Палыча вспомнил, которые он ему когда-то сказал: «А ты не думай, что труп. Думай: поломанная кукла. Ты же не плачешь над поломанной куклой? Это только дети плачут; да и то не все». «Мне необязательно представлять, что это кукла, — ответил тогда Рыбнев. — Пускай человек: мне всё равно». «Вот вроде хороший человек ты, Рыбнев, — заметил Рикошет Палыч. — К людям подход имеешь, поговорить с тобой о том о сем приятно, выпить тоже, а мертвецов не уважаешь. Почему так?»

— А зачем их уважать, Рикошет Палыч? Они ведь уже и не люди вовсе: куклы, как вы верно подметили.

— Но если эта кукла дорогой для тебя человек?

— Тем более: для куклы место в гробу, а не в моем сердце. В моем сердце живой человек, воспоминанья о нем.

— Что ж ты тогда, друг мой Рыбнев, вынес мертвую Сашеньку из дому на руках и рядом с мертвым ручным котом положил? Почему наверху не оставил, если тебе всё равно было?

— …что это вы спрашиваете, Рикошет Палыч? Откуда про Сашу знаете? Вы в тот момент были уже мертвы!

— Сударь!

Рыбнев вздрогнул и очнулся. Рядом стояла встревоженная Наташа с очистками, сжатыми в маленьком кулаке.

— Вам плохо? — спросила она. — Вы себе под нос что-то бормотали…

— Простите, Наташа. — Рыбнев смутился. — Как-то так нечаянно вышло, задумался, увлекся… — Он поднялся, увидел очистки. Спросил в шутку:

— Это мне?

— Вы же не лебедь, — заметила Наташа и взяла его за руку. — Пойдемте в столовую. Ужин через двадцать минут.

— Пойдемте, — согласился Рыбнев и спросил: — А как это, Наташа, быть машинисткой? Интересно было бы посмотреть на процесс.

— Помогите!

Они обернулись и увидели страшную картину: синий лебедь в туче брызг выпрыгнул из пруда и с шипением кинулся на сутулого очкарика с тросточкой. Очкарик уронил тросточку, упал на задницу и вяло, по-интеллигентному, пытался отбиться от разъяренной птицы мягкими ладошками. Его действия только раззадорили злого лебедя, и он полными губешками буквально засасывал в себя одежду несчастного.

— Позвольте, — сказал Рыбнев Наташе и бросился на помощь очкарику. Подбежал и со всей мочи пнул жестокую птицу в жирный бок. Лебедь кубарем покатился по набережной и плюхнулся в пруд, вызвав извержение холодных водяных брызг. Рыбнев помог очкарику подняться.

— Какое несчастье, — пробормотал очкарик, покрываясь красными пятнами. — У меня аллергия на птиц, а тут еще это…

— Лебеди не любят людей в очках, — в шутку сказал Рыбнев.

— Правда? — с ужасом спросил потерпевший, снял очки и затолкал в карман. — Почему же меня не предупредили по прилету на планету? Я подам на них в суд!

«Не местный», — понял Рыбнев и сказал вслух:

— Может, не знали? Лебедь — птица редкая.

Потерпевший нахмурился; наверно, догадался, что его разыгрывают, и сказал:

— Вы простите, я, пожалуй, пойду. У меня процедуры. — Часто передвигая кривыми ножками, судорожно сжимая бледной рукой тросточку, он удалился в направлении корпуса некроурологии.

— Хоть бы из вежливости поблагодарил, — буркнул Рыбнев.

Подбежала Наташа, схватила Рыбнева за руку.

— Бли-и-и-ин, — сказала.

— Что такое, Наташенька?

— У меня этическая проблема, сударь: не знаю, считать вас героем или подлецом. Вы только что цинично пнули мою самую любимую птицу.

Глава восьмая

Катя не успела еще толком уснуть, как шорох под кроватью разбудил ее. Девушка открыла глаза; на потолке горело дырчатое серебряное пятно — отсвет луны. Катя спросила тихо, чтоб ненароком не разбудить храпящего в соседней комнате Ионыча:

— Кто это шумит?

— Не беспокойся, Катенька, это я, твой старый добрый друг по имени Маленький Мертвец.

Катя вздохнула с облегчением:

— Я уж на Мурку грешила…

— Мурочка спит. Я ей в глаза волшебного песка насыпал.

Катя тихонько засмеялась:

— Ну что ты такое говоришь, Маленький Мертвец. Разве бывает на свете волшебство?

— Бывает, — с гордостью ответил Маленький Мертвец. — И я тому прямое подтверждение. — По одеялу, свисавшему на пол, он забрался к Кате на кровать и завозился, укладываясь рядом. Катя почуяла запах Маленького Мертвеца: от него пахло фиалками и разложением, и отвернулась к стене; от стены несло сыростью.

— Маленький Мертвец, — Катя решила отвлечься от неприятных запахов при помощи разговора, — скажи, почему людям так тяжело приходится?

— Каким-таким людям? — спросила тварь. — Ты в общечеловеческом смысле?

— Нет, я про дядю Ионыча и дядю Федю. Они так стараются увидеть лучик света, начать новую светлую жизнь, а им постоянно не везет; и люди им попадаются всё больше озлобленные, дикие: лжецы да злопыхатели. Почему так?

Маленький Мертвец почесал голову, стряхнул с ногтей волосы и перхоть.

Сказал:

— Тайна та велика, Катенька. И мудрецы отвечают на твой вопрос по-разному. Одни, например, говорят, что испытания хорошим людям подкидывает бог; другие винят слепой случай; третьи — самих людей, которые не могут жить в мире и согласии. Ведь у людей до смешного доходит: вот понравилась, к примеру, двоим одна и та же книга. И что же они, думаешь, вместе мирно ее обсудят, восхитятся талантом автора? Да нет же: они передерутся, разойдясь во мнении, кто из них лучше понял замысел повести или кому повесть понравилась больше! Впрочем, иные мудрецы утверждают, что такое поведение людей для общества полезно: создается здоровая конкуренция, без которой человечество бы зачахло.

— Ты так мудрено говоришь, Маленький Мертвец, — прошептала Катенька. — Я ни слова не понимаю.

— Да что тут мудреного? — раздраженно спросила тварь, заползла Кате на живот и стала прыгать.

— Не прыгайте, Маленький Мертвец, — попросила девушка. — На одеяле и простыне следы остаются. Уже не первый раз так.

— Хотел бы я возразить тебе, — сказал Маленький Мертвец, — но лучше попросту попрошу заткнуться.

— А хотите я вам песню спою? — спросила Катя и, не дожидаясь ответа, запела: — Он резал кожаные ремни на ее бурой спине, их город был мал, а на другой стороне города милиционер слышал, как он режет ее, но так и не помог, потому что смотрел футбол… это припев, — на всякий случай сказала Катя и повторила: — Потому что смотрел футбол…

— Сегодня у тебя каша в голове, — сказал Маленький Мертвец. — Как образумишься, поговорим об этом подробнее.

— Хорошо, — сказала Катенька и уснула. А когда проснулась, никакого Маленького Мертвеца на кровати уже не было. «Приснится же чудь», — подумала Катя и села. «Ой!» — закрыла рот ладошкой: на простыне темнели влажные следы.

Глава девятая

Первоцвет Любимович еще три раза являлся с допросами, но, ничего не добившись, удалялся восвояси. Рыбнева выписали через две недели.

Оказавшись в своей квартире в Есенине, Рыбнев первым делом прибрался: он не терпел непорядка, а однокомнатная квартира за время его отсутствия порядком заросла паутиной и пылью. Рыбнев нашел следы давнего обыска; аккуратного, впрочем, без излишеств, и Рыбнев решил не слишком-то обижаться.

Вторым делом Рыбнев уселся за компутер и попробовал найти упоминания об Ионыче, но ничего не нашел. Доступа к архивам ФСД Рыбнев, понятное дело, уже не имел. Если бы Рикошет Палыч был жив, этой бы проблемы не возникло. Но Рикошет Палыч умер, разорванный изнутри шашлыком из человечины, а Рыбнева после увольнения из службы лишили привелегий, в том числе доступа к секретной базе данных.

Рыбнев откинулся в кресле, достал сигаретку, закурил. За окном подобно елочному шарику висело сочное оранжевое солнце; пели кудрявые птички, сооружавшие гнезда на крышах при помощи сигарет, пыли и помета; визжали непослушные дети в ближайшей песочнице.

— Хорошо-то как! — сказал Рыбнев, ногой распахивая окно. — Май, праздничный месяц!

Сверху закричали:

— Рыбнев, это ты там? Вернулся?

— Я, — сказал Рыбнев.

— Пошел ты в задницу, Рыбнев, представитель кровавой эсдни! — закричали сверху и захохотали. Вниз полились помои. От помоев пахло яблоками. Сквозь серо-коричневый поток ослепительно моргнуло солнце: Рыбнев зажмурился и улыбнулся — соседи, что с них взять. Идиоты, конечно, а всё равно — свои, родные. Всё как прежде: будто и не валялся в бессознательном состоянии. Рыбнев почесал затылок и подумал, что надо бы куда-нибудь пригласить Наташу, в какой-нибудь ресторан; и сделать это, например, завтра: выходной как раз.

Сказано-сделано, Рыбнев потянулся за телефонной трубкой.

Наташа взяла трубку почти сразу.

— Алло!

— Здравствуйте, милая Наташа, — сказал Рыбнев.

— О! — Наташа обрадовалась. — Какими судьбами, сударь?

— Хотел пригласить вас в ресторан — дичью полакомиться, фазанами, — заявил Рыбнев, — но что-то боязно: вдруг откажете?

— А вы рискните! — весело ответила девушка.

— Как можно!

— Ай, сударь, я в полнейшем восхищении! Вы так замечательно придуриваетесь!

— Наташа! — Рыбнев укоризненно покачал головой.

— Шутю я! Шутю.

В милой незатейливой беседе они провели минут десять; Наташа поупрямилась для виду, но на свиданье согласилась. Рыбневу показалось, что она очень рада, и ему стало стыдно, что Наташа для него всего лишь инструмент, чтоб найти Ионыча. Вешая трубку, он подумал, а не забить ли на месть, в конце концов, месть — штука жутко непродуктивная, у него и без нее проблем хватает. Надо в жизни обустраиваться, работу искать, а не ловить ветра в поле; этот Ионыч мог окочуриться еще во время событий в Пушкино. Но подобные мысли были мимолетной слабостью: Рыбнев знал, что не отступится, даже если придется пожертвовать Наташей; да хоть кем. Иначе выходит, что слово, которое он дал Саше, было шуточным, а Рыбнев очень серьезно относился к своим обещаниям.

Рыбнев взял папироску, раскурил и вышел из квартиры. Перешел мощенную булыжником узкую улочку, подождал у витрины лавки электроники, когда освободится банкомат, проверил денежную карточку. Счет был заблокирован. А ведь там оставалась приличная сумма! Рыбнев набрал номер бухгалтерии ФСД.

— Я вас слушаю, Рыбнев, — раздался строгий женский голос.

— Здравствуйте, Арсения Пална, — робко сказал Рыбнев, не боявшийся бандитской пули, но робевший перед бухгалтерами. — Я по поводу своего счета.

— Да-да?

— Он заблокирован.

— В банк звонили?

— Ну, при чем тут банк, Арсения Пална…

Арсения Пална зашелестела бумажками.

«Ты и без бумажек помнишь, карга», — подумал Рыбнев со злостью, но вслух ничего, конечно, не сказал.

— Насколько я знаю, с вашего счета переводились финансы на счет больницы, в которой вы лечились.

— С моего счета переводили финансы? — изумился Рыбнев. — И кто же переводил, позвольте полюбопытствовать?

— Вы и переводили, Рыбнев, — ехидно ответила Арсения Пална. — А после закрыли счет.

— Вот интересно, как я мог это сделать, валяясь в палате в бессознательном состоянии?

— Вы же профессионал, Рыбнев. Вам и не такое по плечу.

Рыбнев заскрежетал зубами:

— Издеваетесь, Арсения Пална?

— Что вы, Рыбнев, как можно!

— Тогда скажите, не юля: зачем переводились деньги на счет больницы? Это больница службы, меня должны были лечить бесплатно.

— Это я уже не в курсе, — сухо ответила Арсения Пална. — Могу связать вас с вашим нынешним куратором Первоцветом Любимовичем — он разъяснит.

Рыбнев вздохнул.

— Спасибо, не надо. До свиданья, Арсения Пална.

— До свиданья, Рыбнев. — Она добавила: — Надеюсь, вы передумаете и все-таки вернетесь в строй.

— Я тоже надеюсь, — буркнул Рыбнев, пряча телефон в карман.

«Девушки так и шьют, — с тоской подумал он, глядя в дальний конец улочки. — По тротуару каблучками — цок-цок, цок-цок! — щебечут чего-то, радуются, а чего радуетесь-то, пигалицы? Тут человек пропадает: я то есть. Родная служба гайки закручивает, не доверяет, хочет заставить, чтоб я рассказал им о том проклятом дне; а если я не хочу говорить? В первый раз — не хочу. В первый раз у меня личное дело, в первый раз хочу об общественной пользе забыть: не смейте своими грязными пальцами лезть ко мне в бессмертную душу!»

— Не смейте! — закричал Рыбнев.

Девушки удивленно на него оглянулись. Румяный карапуз свалился с качелей и протяжно заревел. Нетрезвый парнишка в черной бандане с красным черепом поднял кулак и закричал: «Правда твоя, братишка! Не смейте! Долой!!» Схватил камень и кинул в стену. Рыбнев поспешил прочь, закуривая на ходу папироску. Достал телефон, набрал Наташин номер.

— Сударь, вы минуты не можете прожить без моего голоса?

— Наташа, простите, я не смогу сводить вас завтра в ресторан; давайте лучше в парке погуляем? Лебедей посмотрим: я знаю, вы их любите.

— Что-то случилось? — испугалась Наташа.

— Ничего особенного, сударыня, не затрудняйтесь; мелкие проблемы. Так как? Составите компанию несчастному холостяку?

— Даже не знаю. Я тут уже вся намылилась в ресторан. Хотела к случаю прическу сменить.

Рыбнев заскрежетал зубами: признаться, что он неожиданно оскудел в финансовом плане, было выше его сил.

— Вы знаете, за время пребывания в больнице я подустал от закрытых помещений. Хочется свежего воздуха. А в парке я вас на лодке покатаю. Как вам идея?

— Мне кажется, вы что-то от меня скрываете, — сказала Наташа. Рыбнев испугался, что она откажется от похода в парк, но Наташа рассудила: — Однако это не мое дело; захотите — скажете. Я согласна на парк, а прическа подождет. Вы зайдете за мной?

— Всенепременно. В три, как договаривались.

— Очень жду.

— До встречи, сударыня, — сказал Рыбнев. Остановился на мосту, прислонившись к холодным перилам, посмотрел на воду, загаженную конфетти и обертками: праздновали вчера что-то, знать бы — что. То тут, то там из воды выглядывали грустные рыбьи глаза на зеленоватых стебельках. На дальнем берегу детишки играли с эбонитовой черепахой. Черепаха шипела, пытаясь заползти обратно в воду, плевалась ядом, но для детишек яд был не опасен, — он только на умных слепых рыб и действует, и они продолжали мучить животное, переворачивая его палками и швыряя в мягкий черепаший живот тяжелые комья грязи.

— Хороша водица, — сказал Рыбнев речке, вытащил из-за пазухи модный клетчатый кепарик и натянул на голову. — А ты, Наташенька, прости: так уж получилось, что ты единственная машинистка, услугами которой я могу сейчас воспользоваться. — Он повертел в кармане «краснозубку» — персональное устройство для считывания закрытой информации. Раньше с ее помощью Рыбнев мог войти в сеть ФСД, теперь же она стала бесполезной игрушкой; вернее, почти бесполезной. Вот если у Рыбнева получится подключить «краснозубку» к машинистке во время сеанса и взломать новое кодовое слово…

Рыбнев закурил:

— Весна настала.

Обидно то, что Наташенька умрет, если у него всё получится; вернее всего умрет.

Глава десятая

Наташа, поговорив с Рыбневым, набрала длинный номер.

— Привет. Завтрашнее свидание чуточку изменилось: он меня в парк пригласил.

Из трубки что-то сухо ответили.

Наташа засмеялась:

— Дурачок, я это не ради родины делаю, а ради тебя: так что оставь свои патриотические лозунги при себе, а лучше куда поглубже засунь.

В трубке закашлялись.

Наташа намотала шнур на палец:

— Никакой опасности, он как глупый теленочек, одержимый своей травоядной жаждой мести: может слабо боднуть, но ничего боле. Это ты у меня волчара! — Она засмеялась. — Меня больше интересует наша с тобой поездка в Толстой-сити. И не смей отпираться: ты давно обещал! Я уже вся намылилась!

В трубке уныло хихикнули.

Наташа нахмурилась:

— Смотри у меня! Попробуй только обмануть! А за Рыбнева не переживай: он мне сам всё как на тарелочке с каемочкой выдаст. Люблю. Пока.

Она повесила трубку.

Выбежала в приподнятом настроении на балкон, уперлась руками в перила, закричала умытому теплыми дождями небу:

— Весна настала!

Ей ответили откуда-то снизу:

— Заткнесь, чартовка!

— Сами вы «заткнесь»! — со смехом ответила Наташа и громко хлопнула балконной дверью.

Глава одиннадцатая

Катя по тонкой льдяной корочке дотащила до подлеска санки, утерла рукавицей взмокший лоб. В санках лежал мешок с капканами; их тут было штук сорок. Ионыч когда-то приторговывал охотничьим инвентарем, и вот осталась нераспроданная партия.

Катя принялась тщательно расставлять капканы вдоль границы леса.

— Это на кого? — спросил наблюдавший за ней с пригорка мертвяк Марик.

— Это на тебя, — пряча глаза, робко ответила Катя. Сложила ладошки ковшиком: — Ты уж не серчай, Маричек!

— Вон там, у кустиков ставь, — посоветовал хлопец. — Я там часто беловику срываю, пытаюсь вспомнить как это — вкус чувствовать; могу не заметить случайно и… забыл, как это… попасться!

— Вот спасибочки!

Помолчали.

— Обидно все-таки, — сказал Марик, ковыряясь во влажной землице указательным пальцем. — Обидно так, что аж забыл слово.

— Не береди душу! — воскликнула Катя, прижимая руки к груди. — У самой сердце кровью обливается, но иначе не могу: дядя Ионыч уже не молоденький, у него сердце слабое. А ну как с ним сердечный разрыв приключится из-за моего непослушания. Как я после этого жить-то смогу?

— Я вот жить смог после того, как меня твои опекуны убили, — жестко ответил Марик. — А ты про сердце этого подонка, турища грязного, что-то твердишь.

Катя покачала головой:

— Тут совсем другая ситуация, Маричек. Совсем другая.

— Да чем же она другая? — возмутился Марик.

Катя молча поставила заряженный капкан возле беличьей норки. Из норки выглянула белочка, застрекотала, обнюхала капкан — бац! — капкан сработал у самого хобота зверька; белочка, вереща от страха и надувая мутные пузыри на глинистой шее, молнией метнулась на дерево: все ее восемь ножек так и мелькали.

— Ой, — прошептала Катя, хватаясь за голову. — Чуть невинную белочку не убила. Что же это со мной творится? Что со мной происходит, Маричек?

— Может, лучше книжку почитаешь? — робко спросил мертвяк.

— Не захватила я ее. Не велено мне читать.

— Да кем не велено-то? Этим грязным забыл слово Ионычем?

— А если и им, какое тебе дело?

— Я думал, мы… я думал… — Марик сжал губы.

— Ну что? Что думал?

— Забыл слово, — процедил Марик и отвернулся. Выглянувший из земли толстощекий червь прогундосил: «А сейчас я выполню три любых твоих желания!» Марик подскочил и принялся яростно топтать червя. Топтал до тех пор, пока от него и мокрого места не осталось.

— Ай! — Катя всплеснула руками. — Попугайчика за что убил?

Марик растерянно посмотрел на растоптанного червя. Отвернулся:

— Ничего я его и не убивал. Он сам.

— Да как сам-то! — Катя подбежала к мертвяку, опустилась на колени, погладила червяка по расплющенной голове. — Такой умный попугайчик! Обученный! Фразу знал!

— А вот нечего было его этой фразе учить! Только уныние в душе распаляет!

— Так, может, он подслушал где! — Катя кинулась на Марика с кулачками. — В чем божья тварь пред тобою провинилась? Дурак!

— А вот нечего было на меня капканы ставить!

— Да как он мог ставить? У него и ручек-то нет!

— Я про тебя, глупая! — Марик оттолкнул Катю. Девушка упала на кочку, горько заплакала. Марику стало совестно: он подошел к Кате, пробормотал:

— Не плачь.

— Хочу и плачу! Если хочется, почему не заплакать?

Он сел рядом с ней и обнял:

— Прости.

Она успокоилась в его объятьях; даже на вонь не обратила внимания. Так они и сидели на пригорке и смотрели, как солнце поднимается к зениту, как по звонкому небу носятся в брачных салочках тушканчики и выхлепсты, как вдалеке над Лермонтовкой важно порхают крылолеты и геликоптеры.

— А ты складнее говорить стал, — прошептала Катя. — Почти как живой.

— Я тренируюсь каждый… — Он замолчал.

Катя с тревогой посмотрела на Марика:

— Забыл слово?

Он засмеялся:

— Шучу я. Шучу. А тренируюсь я каждый день.

Они замолчали.

Ионыч опустил бинокль.

— Ах, ты, шваль неблагодарная, — пробормотал. — Так я и думал, что тут что-то не то; не зря проследить решил!

Извиваясь рыхлым телом, как умный червь-попугайчик, Ионыч по дну овражка, ныряя подбородком в жидкую грязь, незаметно пополз к дому.

Глава двенадцатая

Вдоволь нагулявшись по парку и наевшись сахарных промокашек, Рыбнев и Наташа по его просьбе зашли в сеть-клуб и заперлись в отдельном кабинете. Наташа, смущенно улыбаясь, откинула волосы и воткнула кабель в разъем. Замерла в кресле напротив Рыбнева.

«Господи, какая доверчивая», — тоскливо подумал Рыбнев.

«Господи, какой доверчивый», — весело подумала Наташа.

На виске девушки заморгал красный светодиод, забилась синяя жилка на шее: работа с сетью. Рыбнев потрогал кабель, чтоб почувствовать бег электронов под изоляцией; не почувствовал, конечно. Заглянул Наташе в лицо, помахал у нее перед глазами рукой. Наташин взгляд оставался слюдяным. Бродит сейчас в сети, ищет по его, Рыбнева, настойчивой просьбе редчайшую старинную мелодию. Вот только Рыбневу не мелодия нужна; ему нужен доступ в архивы службы дисциплины. «Не отключать кабель во время работы с сетью, рискованно для жизни машинистки», — вспомнил Рыбнев прочтенное в какой-то брошюрке. Чего уж там, «рискованно»: смертельно, а не рискованно. Рыбнев маленькой отверточкой вывернул шуруп, закрепляющий разъем, вздохнул и выдернул кабель. Наташа вздрогнула и, обессилев, опустила плечи.

— Прости, Наташенька, — сказал Рыбнев. — Видит бог: не хотел.

Молчит.

— Только бы сознание раньше времени не утеряла, — пробормотал Рыбнев, вставляя Наташе в разъем краснозуб. Краснозубка тихо запищала: обменивается информацией с Наташиным подсознанием. Наташина душа заблудилась в цифровых лабиринтах и скоро угаснет, как конфорка без подачи газа: у Рыбнева от двадцати до тридцати минут — в зависимости от Наташиных внутренних резервов.

Рыбнев сел перед девушкой, взял ее слабые сухие руки.

Определил задачу:

— Субъект по имени Ионыч. Фоторобот взять из памяти краснозуба. Данные искать в архивах ФСД. Биография, адрес, связи.

— Доступ запрещен, — прошептала Наташа.

— Ты же машинистка, Наташенька, — ласково сказал Рыбнев. — У тебя всё есть для этого: получи доступ, взломай сеть.

Наташа передернула плечами.

Прошептала:

— Зачем вы это делаете, сударь? Мне из-за вас жить осталось полчаса от силы.

Рыбнев вздрогнул: Наташины глаза оставались слюдяными, не видели, но голос у нее был совершенно живой. Может, опять чудится? Рыбнев помотал головой.

— Вы мне так понравились, сударь. Размечталась о всяком, дура. А тут… вот уж никак не ожидала от вас подобного поступка…

Не чудится.

— Простите, Наташа, — сказал Рыбнев. — Это правда, я решил использовать вас, чтоб проникнуть в архивы службы.

— Зачем? — спросила Наташа.

Замерла с приоткрытым ртом, как кукла.

— Мне надо найти одного человека, — сказал Рыбнев, ощущая смутное стеснение в груди. — Он убил мою невесту.

По сухим Наташиным щекам поползли слезинки-шарики:

— Вы могли просто попросить, сударь. Я бы поняла, не отказала… зачем было перетыкать кабель, когда я… сударь, я теперь не выберусь, и мое сознание умрет! Блин, я не хочу, чтоб мое сознание умирало!

Она произносила это совершенно спокойным голосом, но при этом плакала, и Рыбнев поразился: какой невероятной силой обладает девушка, чтоб говорить с ним, находясь в плену цифрового мира. Он испытал жалость, но одновременно и раздражение: нужно успеть использовать ее, чтоб найти Ионыча. Времени осталось на понюшку табаку.

Рыбнев сказал:

— Простите, Наташа.

— Вы ведь даже не раскаиваетесь, — сказала она. — Я для вас теперь кукла: пока еще живой механизм.

«Как тонко чувствует», — удивился Рыбнев.

— Помогите найти Ионыча, — попросил он. — Как только мы его найдем, я вызову доктора: вас еще можно спасти.

— Не выдумывайте, — произнесла она. — Самое большее, что сможет сделать врач, это поддержать во мне жизнь, но не разум; а я не хочу всю жизнь оставаться овощем.

— Я слышал о случаях, когда люди выживали после…

— Не было таких случаев, сударь, — сказала Наташа.

— Но не было и таких случаев, чтоб машинист мог свободно разговаривать во время цифрового сеанса, — заметил Рыбнев.

— Это правда, — помолчав, сказала Наташа. — Однако это не значит, что я обязана искать для вас этого вашего — как его? — Ионыча.

— Наташа, умоляю вас. Вы — моя единственная надежда.

— К чему он вам? Говорите, он убил вашу невесту… пускай так, но ее уже не вернуть!

— Он может убить еще кого-нибудь, — с раздражением бросил Рыбнев. — И поэтому его надо найти и обезвредить!

— Он может убить? Так же, как вы убили меня, сударь? Кто вас-то обезвредит?

У Рыбнева разболелась голова.

— Наташа, послушайте…

— Почему вы не сдали его вашему начальству?

— Они могут оставить его в живых.

— Вы так хотите убивать?

— Я не хочу убивать. Я хочу отомстить.

— Я не из тех барышень, что млеют от мужчин, поглощенных жаждой мести. К тому же я не слышу страсти в вашем голосе, сударь. Наверно, вы не хотите мстить: вы убеждаете себя, что хотите, а сами давно мертвы внутри: как яблоко, сгрызенное изнутри червем-попугайчиком.

Рыбнев сжал виски. Голова будто наполнилась гнилой водой, распухла, и он едва сдерживался, чтоб не закричать от боли. Перед глазами стоял образ глядящей на него бездны; глаз превратился в безобразные серые губы, покрытые струпьями. Губы раскрылись и прошептали:

— Отчего вы молчите, сударь? Скажите честно, как давно вы имитируете горе? Отчаянье? Вы мертвы внутри, сударь. Я не знаю, были ли вы таким и до смерти невесты или стали после, но одно знаю наверняка: вы мертвы, сударь. Я умру минут через десять, а вы уже давно…

Рыбнев до крови расцарапал кожу на висках, щеках, закусил кулак. Смотрел в слюдяные глаза и шептал, сжигая в душе образ бездны:

— Это всё не имеет значения, Наташа. Главное, спасти вас.

— Главное… что? — Она сжала губы.

— Я вам расскажу одну вещь, — сказал Рыбнев, доставая перочинный ножик. — Вы кое-чего не знаете: я работал над одним секретным экспериментом, вплотную связанным с машинистами; вернее, был наблюдателем. — Он сделал узкий разрез под разъемом. По Наташиной щеке потянулась струйка крови. — Вас можно спасти; шанс пятьдесят на пятьдесят, но я попробую.

— А как же ваш Ионыч? — спросила Наташа.

— Плевать, — сказал Рыбнев, пытаясь нащупать под кожей контроллер. — Тогда в Пушкино бездна чуть не поглотила меня. Вы были правы, Наташа, я умер тогда, но теперь возродился. Благодаря вам.

— Вы лжете, — сказала Наташа. — Это какая-то новая уловка.

— Считайте, как хотите, — сказал Рыбнев. Нащупал микросхему, осторожно вытянул из-под кожи, ногтями переставил перемычку. — Так, Наташа. Сосредоточьтесь на каком-нибудь простом, желательно детском воспоминании. Главное, чтоб оно было ярким: вспомните, к примеру, ваш самый любимый подарок на Новогодье или что-нибудь в этом роде.

— Вы хотите меня спасти при помощи воспоминания?

— В том эксперименте, который я наблюдал, машинистов, приговоренных к смертной казни, при помощи внушения заставляли вспоминать событие из детства, и при этом напрямую работали со связью. Многие выжили и вернулись в сознание. Вам я ничего не внушал, но с вами легче: к счастью, я могу общаться с вами напрямую.

— Вы говорите правду? — спросила Наташа.

— Да.

— Такой жестокий эксперимент…

— Это сейчас неважно. Сосредоточьтесь.

— Я вспомню, как кормила лебедей. Это так щекотно, когда лебедь хватает с ладони колбасный обрезок.

— Это не детское воспоминание…

— Какая разница, сударь? Это простое и яркое воспоминание. Как только я закончу говорить, можете начинать. Начинайте.

Она замолчала. Рыбнев подождал две секунды и, зажмурившись, дернул краснозуб из разъема. Наташа ойкнула и упала Рыбневу прямо в руки; он обнял ее и прижал к себе. Наташа не двигалась, и Рыбнев испугался, что она умерла. Но у нее затряслись плечи: Наташа плакала.

— Наташа, простите, — прошептал Рыбнев, гладя ее по голове. — Простите, ради бога. Это лишь бездна: я засмотрелся на нее и шагнул ей навстречу. Но вы забрали меня у нее и за это огромное вам спасибо, Наташа.

— Я вам гадости говорила, а вы меня благодарите, — прошептала Наташа сквозь слезы.

— Я вас чуть не убил, а вы со мной так любезны, — сказал Рыбнев.

— Я в вас чуть не влюбилась, а вы меня чуть не убили, — сказала Наташа. — Это так пошло и обыденно звучит.

— Простите, — повторил Рыбнев.

Наташа подняла голову:

— Вам всё еще надо найти этого вашего Ионыча?

Он кивнул.

— Зачем?

У Рыбнева посерело в глазах:

— Чтобы убить эту тварь.

— Я бы не сказала, что одобряю ваше желание, сударь, — сказала Наташа, избавляясь от его объятий; села обратно в кресло, забрала у Рыбнева отвертку, завернула винт. — Но я помогу вам. Цепляйте краснозубку. Только на этот раз не вынимайте ее, пока горит красная лампочка, хорошо?

— Хорошо, Наташенька, — сказал Рыбнев, вставляя в разъем хищно ощерившуюся краснозубку.

«Господи, — уныло подумал он, глядя в слюдяные глаза, — какая доверчивая: поверила. Впрочем, чтоб заставить поверить ее, я сам на какое-то время поверил…»

«Какой доверчивый, — весело подумала Наташа. — Самое забавное, что его знания о машинистках устарели на пару лет».

И притворяясь, что не видит Рыбнева, она продолжала искать Ионыча, а сама потихоньку выведывала у Рыбнева события того рокового дня.

Глава тринадцатая

— А теперь последние известия с К’олей. Дума единогласно проголосовала за запрет и изъятие из продажи книг Иннокента Балашова, которыми известный автор взбаламутил молодежь. Напоминаю, что Балашов в своих литературных опытах красочно описывает Землю, и многие молодые люди в массовом порядке покидают планету в надежде найти утопическое счастье на далекой родине человечества. Депутат думы, пожелавший остаться в безвестности, заявил нам, что Балашов сам никогда не был на Земле; что «Балашов» — это псевдоним некоего Малюты Фокина, доселе известного среди народа лишь своими брошюрами по огородству. Отчего почтенный семьянин Фокин встал на опасный путь литературного терроризма, вопрос, который тревожит…

Скрипнула дверь, и Ионыч выключил радио. Грузно повернулся.

На пороге стояла Катя.

— Пришла? — угрюмо спросил Ионыч.

— Пришла, — прошептала Катя, ковыряя ботиночком щель между досками. — А вы почему здесь, дядя Ионыч?

— А где же мне быть? — притворно удивился Ионыч.

— Вы же в Лермонтовку собирались…

— Собирался, да что-то передумал, — заявил Ионыч, вставая. Окинул Катю подозрительным взором. — Расставила капканы?

— Расставила, дяденька.

— Это ты молодец, конечно. А вот скажи мне, девочка моя, что это такое? — Ионыч кинул к Катиным ногам книгу Балашова в дерматиновой обложке.

Катя вспыхнула, подхватила книгу, прижала к груди. Ионыч подошел к девушке.

— Это… — прошептала Катя. Ионыч ударил ее по щеке. Катя не издала ни звука. Тогда Ионыч схватил ее за ухо, жестоко выкрутил и потащил девушку за собой.

— Я, значит, горбатюсь, здоровье убиваю, чтоб прокормить ее, а она тут литературным терроризмом занимается! — взревел Ионыч. — Литературные бомбы в подсознание приличных людей подкладывает!

— Это не терроризм, дяденька! — отчаянно закричала Катя, быстро-быстро переступая ножками. — Это книжка о Земле, которая родина всего нашего человечества!

— «Фсефо нафефо фелофефестфа», — передразнил ее Ионыч. — Слушать тебя, козу драную, противно!

— Но я…

Ионыч толкнул Катю в Федину комнату.

— На Федора лучше глянь, как он мучается, бедняга, пока ты тут со своими книжонками развлекаешься! — закричал Ионыч. — Или совсем совесть потеряла?

Катя упала на колени перед Фединой кроватью, уронила голову сокольничему на тяжело вздымающуюся грудь и зарыдала.

Федя погладил слабой рукой девушку по голове:

— Ну что ты, лапушка, не плачь, родненькая…

— Да что ты ее жалеешь?! — разъярился Ионыч. — Ты хоть знаешь, что эта чертовка за нашими спинами заговор плетет? Поганому мертвожопому наши человеческие жизни за гроши продает!

— Катя… — Сокольничий отвернулся. — Неужели это правда? — холодно спросил он.

Девушка вскочила на ноги, закричала:

— Да какой же это мертвяк? Это Марик! Марик! Ой… — Она сжала губы, отвернулась.

Ионыч сузил глаза, подошел к Кате и оттолкнул ее к стене:

— Пяткина внук, штоле, свиненок который? Вот ты с кем связалась, значит, коза рыхлопузая?

— Младший Пяткин за нами все эти годы следил, — охнул Федя и перекрестился. — Не иначе как в сговоре с дьяволом он!

— Я давно понял, что этот свиненок с нечистой силой водится, — небрежно заметил Ионыч. — Поэтому и взял на себя грех детоубийства: иначе могло очень много безвинного народу пострадать. Одно неясно: почему ему наша Катька помогает?

— Неужели обольстил дьяволенок девочку нашу? — выдохнул сокольничий и даже приподнял голову. — Катя, скажи честно: блудили?

Девушка с ужасом смотрела на него.

— Может и так, — брезгливо сказал Ионыч. — Ей еще не хватало от мертвяка приплод заиметь; какого-нибудь мертвожопого свиненка, которого только на корм собакам. Да и те побрезгуют, наверное.

— Да как же я… — прошептала Катя. — Я ведь не знаю, не могу!

— Можешь-можешь, — сказал Ионыч. — Думаешь, я не видел, как ты простыни украдкой от крови стираешь? Месячные у тебя уже с год как, если не больше…

Катя покраснела до ушей:

— Это Маленький Мертвец ко мне по ночам приходит! — закричала она в отчаяньи.

Ионыч удивленно посмотрел на нее и захохотал. Федя угодливо захихикал, подавился слюной и закашлялся.

— Маленький Мертвец, скажешь тоже! — веселился Ионыч. — И вроде не дура, а как сказанет иногда!

— У меня честь девичья, не смогла бы я так!

— Тык-тык-тык, — Ионыч потыкал указательным пальцем левой руки в кружок из среднего и большого правой, — и честь твою на помойку можно выбрасывать, — заметил он. — И вообще, не перечь мне. Ишь, распоясалась!

Катя потупилась.

— Значит, так, — решил Ионыч, — будем твоего дружка на живца брать. Запрем тебя, Катюха, в чулане и подождем, когда мертвяк придет узнать, что с тобой приключилось; тогда-то башку ему и отстрелим, а тело сожжем, чтоб ни малейшего шанса ожить у свиненка не осталось.

— Но как же… — прошептала Катя.

— Заткнись! — прикрикнул на нее Ионыч и приказал: — Федя, отведи негодницу в чулан.

— Слушаюсь, Ионыч… — прошептал сокольничий, пытаясь подняться, но не смог, упал обратно на кровать.

— Тьфу, пропасть! — Ионыч пнул ножку кровати, схватил Катю за руку и потащил за собой. — Всё самому делать приходится!

Сокольничий молча наблюдал за ними; в мертвом мозгу прела мысль: почему этот мальчишка Марик с наступлением тепла не болеет? Как бы у него хитроумно правду выведать, прежде чем Ионыч ему башку снесет…

Глава четырнадцатая

Рыбнев напился. Вдребезги.

Забрался на детскую горку и что-то неразборчиво орал и крутил дули воображаемой бездне. Мимо проходил молоденький милиционер. Поправил фуражку, подошел к горке:

— Зачем буйствуем, гражданин?

— Бездну фигу с маком заставляем выкушать, — сказал Рыбнев, свешивая ноги с горки. Протянул милиционеру бутылку. — Хотите водки, товарищ милиционер? «Столичная», в самом Толстом бутилирована.

— Спасибо, но откажусь, — милиционер провел пальцем по тонким усикам. — А вы не узнаете меня, товарищ майор?

Рыбнев поперхнулся. Пригляделся — не узнал. Выпил водки прямо из горлышка, еще раз пригляделся — узнал.

— Лапкин? Ты, что ли?

— Я, товарищ майор.

Рыбнев спрыгнул с горки, обнял милиционера:

— Усы отрастил! Вот те на!

— Я думал, вы меня забыли, — смущенно сказал милиционер. — Всего один раз только и виделись; правда, так совпало, что случилось это во время очень примечательных событий.

— А ты изменился, — заметил Рыбнев. — Не только наличием усов.

— Поумнел я, товарищ майор. Сына воспитываю — сложно не поумнеть.

— Женился?

— Нет, что вы. Помните мальчонку из Пушкино?

— Ну?

— Усыновил я его.

Рыбнев погрустнел, присел на бортик песочницы:

— А я вот, видишь, бухаю посреди детской площадки… Опустился. — Он горько усмехнулся. — Ну что, арестуешь за нарушение общественного порядка?

— Ночью на весь район орать благим матом — это, конечно, действие преступное, но арестовывать вас не буду, товарищ майор. У вас все-таки заслуги перед Родиной. Вы только потише фигу бездне крутите, хорошо?

— Хорошо, друг Лапкин. — Рыбнев опустил голову. — Прости.

— Да разве ж я не понимаю, что в жизни всякое может случиться? — Милиционер присел рядом. — Хотите, с вами посижу минут десять, товарищ майор?

— Не попадет?

— Пить не буду — не попадет.

Рыбнев кивнул. С отвращением посмотрел на бутылку, но отказать в привлекательности алкоголю не смог и сделал еще один добрый глоток.

— Я думал, погибли вы тогда, — признался Лапкин. — Не ожидал вас больше увидеть. А тут как раз сигнал поступает, мол, кто-то в спальном районе буйствует. Прихожу, а тут вы. Как я обрадовался!

Рыбнев похлопал Лапкина по плечу:

— Я тоже рад, товарищ милиционер. Очень рад, честное слово.

Помолчали.

— Вы ко мне в гости заходите, товарищ майор, — пригласил Лапкин. — С Ефимкой познакомлю: он пацан умный, самостоятельный. В школу недавно пошел.

— С Ефимкой это, конечно, надо познакомиться, — рассеянно сказал Рыбнев. Покрутил в руке бутылку.

— Вы бы завязывали с этим, — Лапкин кивнул на бутылку. — Мало ли, вдруг на патруль наткнетесь, а они вас в холодный дом — и до утра. А хотите… — Он оживился. — Хотите, я вам у себя до утра постелю, тут совсем недалеко, выспитесь… хотите?

— Да я сам тут неподалеку живу, — пробормотал Рыбнев, вставая. Поставил бутылку в песок; подумал, подобрал бутылку и отнес в мусорный контейнер на углу. Лапкин пошел за ним. Рыбнев повернулся к нему, протянул руку:

— Ну, прощай, Лапкин.

— Да почему «прощай»-то? — удивился Лапкин. — Дай бог, еще свидимся.

— Дай бог, — повторил Рыбнев.

Обнялись на прощание.

— Усы тебе идут, товарищ милиционер, — сказал Рыбнев. — Молодец, что отрастил.

— Спасибо, товарищ майор.

Лапкин пошел к ночному ларьку, купил пачку недорогих сигарет с бычьим фильтром. Его окликнул Сявкин:

— Эй, Лапкин, угости сигареткой!

Лапкин подошел, угостил. Поинтересовался у Сявкина:

— А ты почему один тут?

— Лукошкин в парке. Туда многих наших погнали.

— А че такое?

— Мокруха, говорят: молодую девку какой-то маньяк зарезал. Жуткое дело; хорошо, что не в нашем районе случилось, а то ваще.

— Это ладно. А зачем Лукошкина туда было гнать?

Сявкин затянулся, наклонился к Лапкину, прошептал на ухо:

— Пошел слушок, что погибшая девка в ФСД работала.

— Опа, — сказал Лапкин.

— Во-во, — согласился Сявкин.

Докуривали в молчании. Наблюдали, как в зеленоватом свете волчьей луны роится мошкара, как на рекламном щите показывают рекламу барбекю из мертвяка; услышали вдалеке вой дикого хомячка и как по команде вздрогнули — плохая, черт возьми, примета.

Лапкин сказал:

— А я тут человека встретил, который в свое время мне, олуху, здорово помог.

— Деньгами, что ли?

— Да не… не деньгами. Человека он из меня сделал.

Сявкин решил, что Лапкин шутит, и хихикнул, но Лапкин оставался совершенно серьезен.

Тогда Сявкин тоже посерьезнел и спросил:

— И че он?

Лапкин не ответил.

Вдалеке снова завыл хомячок.

Глава пятнадцатая

О смерти Наташи Рыбнев узнал на следующий день из газеты. Он плохо помнил прошлый день, глаза застилал серый туман, поднявшийся будто из бездны, но сомневаться не приходилось: убийство — его, Рыбнева, дело. «Как же так? — подумал сначала Рыбнев. — Я ведь передумал ее убивать; даже спас в результате. Что-то на меня, видать, нашло…»

Ну да ничего: главное, теперь он знает, кто такой Ионыч и где его стоит искать.

Рыбнев собрал минимум необходимых вещей и на попутках стал выбираться из города. Скоро его подобрал водитель-дальнобойщик на «Тургазе». Рыбнев думал, выбираться будет сложно, однако оказалось легко: патруль на выезде из города даже не посмотрел в их сторону. Везет, с тоской подумал Рыбнев. Почему мне так катастрофически везет?

Путь был неблизкий — до Лермонтовки. Водитель попался разговорчивый: тарахтел без умолку, а Рыбнев в ответ больше молчал или что-то неразборчиво мычал. Но водителю было, в общем-то, всё равно, отвечает ему Рыбнев или нет; он наслаждался собственным простуженным голосом и своими незамысловатыми историями. Когда наслаждаться надоело, водитель включил радио:

— Ну-с, шо там новенького?

Радио заговорило голосом К’оли:

— …и ученые фиксируют неожиданные изменения некромассы, ныне занимающей территорию города-героя Пушкино. С чем связаны эти изменения, ученые пока понять не могут…

— Ишь ты, — возмутился водитель. — Изменения! А что за изменения, почему не говорят? Рога у ней, что ли, выросли? — Он хохотнул.

Рыбнев пожал плечами.

— «Мы пока не можем сказать ничего нового, — сказал на встрече с журналистами профессор Матвей Кашка. — Но продолжаем исследовать некромассу и…»

— Не могут, ишь ты! — Водитель обрадовался. — Ученые, а в тупике: не всё вам, ученым, дано узнать. Главное — что? — сам себя спросил водитель и ткнул пальцем в крышу кабины. — Главное там! В бога главное верить, и всё будет пучком!

— А толку в него верить, — со злостью спросил Рыбнев, — коли его нет?

— На всякий случай, — ответил мудрый водитель. — А вдруг есть? А ты в него не верил: то-то смеху будет среди ангельского воинства, когда тебя, такого из себя неверующего, предадут божьему суду. Да боженька сам, пожалуй, больше всех ржать над тобой будет. Скажет: «На, божью бороду потрогай, салага. Да не смущайся ты, не казенная! Чувствуешь? Настоящая! Волос к волоску! А ты — «Не верю-не верю»! Болван! Стыдно мне за тебя, а божий стыд это тебе не хухры-мухры: ступай-ка, братишка, в ад».

— Ну а если его все-таки нет?

— Тогда и смеяться некому, — резонно заметил водитель. И добавил: — И не над кем.

Глава шестнадцатая

Народу в сеть-клуб «Наливное яблочко» набилось как заячьих лапок в консервную банку. В основном это были люди в форме.

— Бедная девушка. — Сержант Захарчук покачал головой. — Такая ужасная смерть! Правда, товарищ лейтенант?

Молоденький лейтенант брезгливо посмотрел на испачканную кровью сумочку, которая валялась на полу.

— Смерть — это всегда ужасно, — философски заметил лейтенант.

— Не всегда, — возразил Захарчук. — У нас, к примеру, в деревне радовались, когда свинья под ножом умирала: полезная смерть, вкусная. Смерть свиньи — это праздник, ибо означает он жареное мясцо с вареной картошечкой, разнообразные соусы и прочие вкусные блюда.

— Я говорю о человеческой смерти, Захарчук.

— А какая разница? — удивился Захарчук, который на гражданке был фермером. — Мертвое существо — это мясо, не более того.

В кабинку зашел рядовой Корпус. Стараясь не глядеть на мертвую, доложил:

— Товарищ лейтенант, прибыли фээсдэшники. Требуют, чтоб мы самоудалились от дела.

— Подонки, — сказал лейтенант; впрочем, без особой злости, привычно так. Ласково посмотрел на красавчика Корпуса. — Как у тебя дела, рядовой, что новенького?

Захарчук топнул ботинком в углу кабинки:

— Товарищ лейтенант, тут из дырки снег лезет.

— Че-че лезет? — уточнил лейтенант.

Корпус охнул: снег повалил из дыры как манная каша. Захарчук упал на пол, а снег, словно живое существо, обладающее свободой воли, повернул вправо и накрыл мертвую с головой. Погас свет, в темноте загорелись злые синие искры.

— Захарчук… — послышался испуганный голос лейтенанта. — Ты тут, Захарчук?

— Тута я, товарищ лейтенант, — откликнулся Захарчук. — Корпус, ты как, живой?

— Господи христосе, — Корпус перекрестился. — Смотрите, что это?

Из снежной горки поднималась изящная черная тень.

— Мертвяк! — истерически закричал лейтенант. — Захарчук, стреляй!

Захарчук поднял автомат и дал короткую очередь. Тень чуть погнулась, но тут же распрямилась и расправила щупальца: по четыре штуки с каждого бока.

— Зачем вы, судари? — спросила мертвячка Наташа, пытаясь совладать с новым телом. — Больно, однако!

Лейтенант выхватил у остолбеневшего рядового Корпуса автомат, загородил его собой и открыл огонь. Полетели осколки, заискрился видеоящик компутера.

— Да чего вы?! — возмутилась Наташа. — Я и так едва сдерживаю новоприобретенную хищную сущность! — Она хихикнула над своей фразой. Впрочем, девушке было не до смеха: умирать она в ближайшее время как-то не собиралась, а тут — на тебе. Хорошо еще снег с оживлением помог, а то совсем труба.

Дверь распахнулась, в кабину проник неоновый свет. Рядовой Корпус очухался и кинулся в общую залу. Сбил с ног зазевавшегося патологоанатома, хлебавшего китайский обед из картонной чашки. Корпуса схватили за плечо:

— Рядовой, ты чего творишь?!

— Девушка с тентаклями! — завопил Корпус, вырываясь из захвата. — Тентакли идут, спасайся, кто может!

Из кабинки вылетел лейтенант, заскользил по гладкому полу на спине, уронил автомат. В дверном проеме показалась смиренная Наташа, прижала щупальца к груди:

— Судари, выслушайте меня, пожалуйста. Не надо криков и пальбы, давайте обсудим положение, как цивилизованные люди!

— Огонь! — закричал лейтенант, скольжение которого приостановилось благодаря ножке стола.

Обмершие от страха люди подняли оружие.

— Вы человеки или бабезьяны? — возмутилась Наташа.

Массированный огонь отбросил ее обратно в кабинку, прямо на снег. Из кабинки закричал Захарчук:

— Люди добрые, поаккуратнее, пожалуйста! Я всё еще тут нахожусь!

Наташа повернула к нему голову. Захарчук пожал плечами:

— Вы уж не серчайте на них, барышня: работа такая.

— Я что, очень страшная стала? — спросила Наташа, окутываясь роем целебных синих искр.

— Отчего же? Весьма симпатичная и прилично одетая барышня, — сказал Захарчук. — Это если не считать щупалец и черных глаз, конечно; еще кожа суховата да бледновата, но это ничего, свежая деревенская пища вернет коже розовый цвет в мгновение ока, вы уж поверьте старому Захарчуку.

— Вы — хороший человек, сударь, — сказала Наташа. — Не какой-нибудь бабезьян.

Захарчук кивнул и спросил:

— Простите, барышня, но почему бабезьян-то?

Наташа пожала плечами:

— Я почем знаю? Моя новая измененная сущность подсказывает мне, что вы не бабезьян, в отличие от тех, кто снаружи. — Она хихикнула и захлопнула рот ладошкой. — Господи, чего я хихикаю-то? Грустить надо — померла, — а меня на хи-хи пробивает.

Снаружи завозились:

— Корпус, обходи слева, Хачикян, cправа. Возьмем чудище в клещи!

— Вишь ты, в клещи собрались брать, — восхитился Захарчук. — Это вам, барышня, не просто так, это военная стратегия и тактика!

— Товарищ лейтенант, как справа-то? Тут дверь одна!

— Отставить! Кидай гранату, Корпус!

— А мнэ можно?

— И ты кидай, Хачикян!

— Какую, к лешему, гранату? — возмутился Захарчук. — А как же я? Бабезьян, что ли?!

В кабинку влетела граната, еще одна… Наташа взмахнула щупальцами, и гранаты полетели обратно.

— А-а-а-а-а…

— Ла-ажись!

— …а-а-а-а-а!

Гранаты взорвались, повалил дым. Наташа, быстро передвигая щупальцами, поползла наружу.

Лейтенант схватил мертвого рядового Корпуса за грудки и давай трясти:

— Рядовой, вставай! Вставай, это приказ! — Лейтенант плакал. — Да как же это? Как? Я ведь любил тебя! Как младшего брата любил!

Из-под стола выполз Хачикян с потемневшим лицом; увидел Наташу, поднял автомат. Наташа махнула щупальцем и выбила оружие у него из рук.

— Зачем вы, сударь? — укоризненно покачала головой.

— Я лучшэ умру от своэй руки, чем от твоэго щупальца, мертвый тварь! — фанатично завопил Хачикян, хватая кусок стекла. Воткнул стекло себе в живот и захрипел, заваливаясь на бок.

— Еще один бабезьян, — возмутилась Наташа и залезла на стол. Открылась парадная дверь, внутрь повалили спецназовцы — как бешеные муравьи. Наташа схватила щупальцами соседний стол, размахнулась и метнула в спецназовцев.

— А-а-а-а-а…

— Ла-ажись!

— …а-а-а-а-а!

Спецназовцев разметало, как плюшевые кегли.

Лейтенант поднял рядового Корпуса на руки и понес к выходу, страшно вращая безумными глазами.

— Держись, рядовой. Мы выживем. Мы еще услышим, как птицы поют по весне, как мамка с коромыслом по полю идет; поет что-то русское, исконное: «Во поле березка стояла… во поле красненька стояла… ох, краснюча-краснюча… ох, краснюча-краснюча…» — Голос лейтенанта дрогнул. — Я люблю тебя, рядовой Корпус!

— Гомик! — закричал кто-то.

— Кто там вопит? — возмутился лейтенант. — А ну выходи, я тебе покажу «гомика»!

— Не могу! Ногу придавило!

— Что за гнилые отмазки?!

Наташа щупальцами выломала часть стены; прищурилась от яркого солнечного света.

— Тварь вышла из-под контроля! — закричали сзади. — Танки! Нам нужны танки!

В ответ стонали раненые.

Здание сеть-клуба взяли в кольцо милиция, военные и ФСД. Подкатил джип с тяжелым пулеметом. Люди с каменными лицами следили за осторожными передвижениями Наташи. Мертвая девушка замерла у фонарного столба и, смущенно улыбаясь, обратилась к почтенному собранию:

— Судари, дайте сказать, не палите зазря! Я не причиню вам вреда! Но и вы мне не причиняйте: вы ж не бабезьяны, в конце-то концов!

— Она нас оскорбляет! — истерически завопил кто-то. — Нас, людей!

Ему влепили пощечину:

— Успокойся, рядовой! Надо выказывать доблесть, нет времени истерить!

Из дверей клуба вышел лейтенант с окровавленным Корпусом на руках:

— Голубчики! — крикнул он, роняя убитого на теплый сырой асфальт. — Посмотрите, что эта тварь сделала с простым русским рядовым!

— Серая дрянь недостойна коптить наше небо, — потрясенно прошептал капитан ФСД Мальчиков и скомандовал: — Огонь на поражение!

— Капитан! Первоцвет Любимович приказал взять тварь живой!

— Беру всю ответственность на себя, — процедил Мальчиков. — Тварь, подобная этой, убила мою бабушку в Пушкино. — Он уверенно повторил: — Огонь!

Плотный огонь заставил Наташу юрким осьминогом забраться на вершину фонарного столба, а оттуда совершить могучий прыжок на крышу частного продовольственного магазина.

— Судари, не будьте бабезьянами! — закричала она с крыши. — Образумьтесь!

Тяжелый пулемет застрочил по крыше магазина; с кряхтением рухнула беременная неоном вывеска. Какой-то молодой рядовой закричал:

— Не сметь! Это семейная собственность!

— Что? Что такое?

— Семейный магазин Ищенко рушат! Вот сволочи!

Рядовой Ищенко забрался на джип, схватил пулеметчика за плечо и закричал:

— Прекрати стрелять!

— Че?!

— Прекрати немедленно!

Мальчиков увидел, что Ищенко мешает пулеметчику, и приказал:

— Арестовать Ищенко! Он заодно с мертвячкой!

— Серые среди нас! — завопил кто-то справа. — Ищенко — мертвяк!

Люди дрогнули: милиционеры направили стволы на военных, военные направили стволы на милиционеров, эфэсдэшники направили стволы на всех.

— Братушки, да что же вы…

— Мочи серых! — закричал лейтенант, пытавшийся сделать непрямой массаж сердца Корпусу. — Всех до единого убить!

— А-а-а-а-а…

— Ма-а-ачи!

— …а-а-а-а-а!

Стреляли, куда попало. Во всеобщем хаосе погиб капитан Мальчиков: его сразили пулей в грудь. Падая на пахнущий пряностями тротуар, он успел подумать, что умирает, как настоящий мужчина.

— С-цуки!

— Серые! Мертвяки вокруг!

Перестрелка продолжалась минуты три. Вскоре перекресток был усеян телами убитых и тяжелораненых. Лейтенант убедился, что Корпуса уже не оживить, достал пистолет, приставил ствол к виску и нажал на спусковой крючок: осечка.

— Тьфу, напасть, — пробормотал лейтенант и опять нажал на спусковой крючок: осечка.

— Видимо, сам бог против моей смерти, — заявил лейтенант потрясенно. — А кто я такой, чтоб противиться божьей воле? — Уверенный, что выстрела не последует и в третий раз, лейтенант снова нажал на спусковой крючок: выстрел, однако, последовал. Лейтенант упал, как тонкая березка, подрубленная злым топором дровосека.

Из сеть-клуба на карачках выполз испуганный Захарчук. Увидел мертвые тела, почесал в затылке:

— Всех убила! — Он вздохнул. — А такой положительной барышней казалась.

Глава семнадцатая

Посреди ночи Рыбнева одолел кошмар. Рыбнев сел на кровати, вращая круглыми глазами, сжимая потными руками простыню. Отдышался. Прислушался: в соседнем номере гулеванили командированные. Подозрительных звуков не слыхать. И всё же Рыбнева не покидало чувство, что за ним следят. Страшная мысль терзала уставший разум: его нашли. Сейчас раздастся стук в дверь. Вот сейчас.

Но стук не раздался.

Рыбнев вышел на балкон — развеяться, покурить. Ночь была звездная. Над провинциальным городком Платоновском курились вонючие дымки. Запах стоял плотный, почти осязаемый: город славился бойнями, мыловарнями и колбасными заводами. Горели красные огни в районе неликвидных проституток. По рельсам тарахтели знаменитые ночные трамваи, которыми так гордятся жители Платоновска.

Рыбнев остановился в гостинице три дня назад. Он не собирался задерживаться, однако сильно простудился и проводил уже третью ночь в номере с окнами, заклеенными пролетарскими газетами. Как надеялся, — последнюю.

Докурив сигарету, Рыбнев метнул окурок в звездную ночь. И тут же заметил человека внизу. Человек прятался в тупичке, в тени мусорных контейнеров, напротив гостиницы. У Рыбнева екнуло сердце: не обмануло предчувствие! Его нашли и установили слежку!

Стараясь не выдать себя, он вернулся в комнату и, не включая свет, быстро оделся. Вышел из номера, огляделся: коридор пустовал. Рыбнев тщательно запер дверь. Остановился на минутку у двери, за которой гуляли веселые командированные. Прислушался.

Пьяный мужской голос надрывался:

— Все подонки, Лёха! Все!

«Вовсе и не все», — обиженно подумал Рыбнев, вспомнив Сашу. Схватился за голову: в виски словно вкрутило два самореза.

— Пр-роклятье… — прошептал Рыбнев и по лестнице спустился в вестибюль. Он старался не думать о мертвой невесте, и голову чуть отпустило. Звякнув в колокольчик, Рыбнев разбудил портье, расплатился с ним и вернул ключи от номера. Портье зевнул:

— Уезжаете?

Рыбнев кивнул.

— Лучше б утра подождали, — заметил портье. — Междугородные автобусы с семи часов ходить начинают.

Рыбнев пожал плечами, и портье вновь уснул.

Рыбнев вышел наружу. Поежился от холодного пронизывающего ветра. Постоял на пороге, наблюдая за обрывками газет, ползущими по асфальту. Краем глаза уловил движение в темном тупике, но виду не подал. Сунул руки в карманы и пошел по улице, мимо тупика.

— Эй, гражданин… — раздалось за спиной.

Рыбнев не обернулся. По тротуару торопливо застучали каблуки.

— Да погоди ты!

Рыбнев сжал рукоять ножа, спрятанного за пазухой.

Мелькнула мысль: человек все-таки…

Потом другая: может, и не соглядатай, может, просто…

И, наконец, третья: после того как убил невинную машинистку Наташу, чего терять?

— Эй, граждани…

Рыбнев развернулся и всадил лезвие в темную фигуру.

Фигура как на автопилоте пробормотала: «Спичек не найде…» — и опустилась на асфальт нелепой загогулиной.

Рыбневу в виски будто цыганские иглы всадили. Он вытащил нож из поверженной фигуры и, пошатываясь, побрел вдоль стены.

Шел и думал: больно. Больно. Больно. Сашенька, как мне больно. Зачем ты покинула меня, радость моя? Почему ушла, счастье мое? Неправильно это. Жутко неправильно. Страшно больно. Ну, посмотри на меня: рассыпаюсь. Душа по капле выходит: скоро совсем не останется. Больно. Больно. Родная моя. Как без тебя больно. Как неправильно, как страшно, как одиноко. А помнишь, любимая, как снежком до заходящего солнца докидывал? Ради тебя докидывал. И сейчас могу. Только зачем? Больно. Ради кого? Больно. Больно. Больно.

Так думал Рыбнев, пока не добрался до автовокзала.

Уселся на пластмассовое сиденье в зале ожидания, опустил голову на грудь.

Ну а что такого? Сидит человек, автобуса ждет.

Утром подошел к кассе, протянул трясущейся рукой мелочь в окошко, купил билет.

И пока в Лермонтовку не приехал, больше ни о чем не думал.

Глава восемнадцатая

— …работники ФСД и милиции учинили взаимный перестрел, в результате которого погибло сорок три человека, включая…

— «Перестрел», ишь ты. — Бомж Егор Артемидыч захихикал, пряча нос под дырявое одеяло. Ветер изменил направление, и в лицо полез мокрый весенний снег. Егор Артемидыч, оставаясь в сидячем положении, переполз на другую сторону бочки: вытянул грязные руки к трескучему огню.

Радиоприемник продолжал вещать из картонной коробки:

— Специалисты утверждают, что неконтролируемый перестрел был вызван впрыском в воздух токсина, вызывающего галлюцинации. Впрыск, как утверждают специалисты, произвело мертвое серое существо, найденное в сеть-клубе «Наливное яблочко»…

— Ишь ты, — сказал Егор Артемидыч. — «Впрыск»!

— Вы ему верите? — спросили из темноты.

— Да не в том дело! — Егор Артемидыч захихикал и замахал руками. — Я в суть-то и не вникаю: мне К’олины тексты сами по себе нравятся, как словесные драгоценности. Иногда такое завернет! Уж очень мне его «впрыски» и «перестрелы» по душе.

— Понятно… — прошептали из темноты.

Егор Артемидыч украдкой повернул голову, напряг подслеповатые глазки: у ржавой цистерны на самом берегу реки виднелась бесформенная тень. Молодая девушка, судя по голосу; а по тени и не скажешь. По тени осьминог какой-то, Ктулху доморощенный.

Егор Артемидыч прикрутил громкость приемника, деловито поинтересовался:

— А что вы у нас под мостом забыли, мамзель?

— Путешествую я, — ответила девушка.

— Вот как! А почему под мостом? — Егор Артемидыч захихикал. — У нас автобусы тут не останавливаются!

— Я пешим ходом путешествую, — сухо ответила тень и чуть изменила положение. Егору Артемидычу показалось, что в напряженном синем воздухе мелькнуло щупальце. Впрочем, он был подслеповат и не доверял своим глазам.

— А зачем вы путешествуете, мамзель? — поинтересовался Егор Артемидыч. — Или секрет?

Девушка долго молчала. В бочке трещал огонь; у Егора Артемидыча замерзла спина, и он повернулся к бочке задом. Уставился на темную реку: ни дать ни взять продолжение ночного неба — темно, сине и звезды. Только вот холодом от этого неба несет; зябко, промозгло.

— Я путешествую, потому что люблю одного человека, — сказала, наконец, тень. — А может, потому, что хочу его убить.

Егор Артемидыч ничуть не удивился: хихикнул, порылся в горе тряпья, что было свалено рядом с бочкой; выудил потрепанное замасленное красное сердце из плюша и кинул девушке. Тень метнулась к сердцу, схватила его.

— Что это?

Егор Артемидыч почувствовал, что засыпает. Денек выдался хлопотным: с паперти пару раз сгоняла милиция, потом от обозлившихся конкуренток с клюками дворами да переулками уходил.

Он пробормотал:

— Это, милая мамзель, сердце.

— Это подушечка для иголок, — сказала девушка и добавила дрогнувшим голосом: — Мне так кажется.

— Видите, мамзель, вы уже сомневаетесь. — Егор Артемидыч слабо хихикнул. — И правильно, скажу я вам, делаете, потому что это не просто подушечка для иголок, а сердешный подарок, который мне когда-то вручила одна милая мамзель — прям как вы — и который со временем превратился в настоящее сердце, пусть и плюшевое.

— Зачем оно мне? — тихо спросила девушка.

— Найдите своего возлюбленного, — сказал Егор Артемидыч, — и подарите ему сердце, если любите его больше, чем хотите убить. Или убейте — если желание убить окажется сильнее.

В реке заплескалась рыбка-циклоп; моргнула из воды желтым глазом.

«Завтра хорошенько порыбачу», — подумал Егор Артемидыч, совсем засыпая.

— А если я сначала подарю ему сердце, а потом убью? — спросила девушка.

— Так у мамзелей почти всегда и выходит, — заявил Егор Артемидыч и заснул. Проснулся под утро от страшного холода. Вяло зашевелился, словно большой муравейник, бросил ленивый взгляд на берег: девушки не было.

— Говорили мне: не пей на ночь растворитель, — проворчал Егор Артемидыч и откупорил бутылочку. — Приснится же чудень! Что я ей там во сне вещал про сердце? Смешно вспоминать.

С этими словами Егор Артемидыч отстегнул накладную бороду и отправился ловить одноглазую рыбу.

Часть четвертая

К вопросу о некромассе

Каждые две сотых секунды кто-то кого-то забывает.

Это ничего-ничего.

Глава первая

Марик ждал Катиного появления с неделю, но так и не дождался. Он стал чаще покидать лес и темными вечерами тайком бродил вокруг фермы, пытаясь разглядеть в желтых окнах Катину изящную фигурку, но девушка в пределах видимости не появлялась. Иногда во двор выходил Ионыч, чтоб покурить или отлить, и Марик едва сдерживался, чтоб не убить его. Удерживало только обещание, которое он дал девушке: не трогать опекунов.

На восьмой день Катиного исчезновения, Ионыч привез из Лермонтовки собаку: здоровенного черного пса с крысиной мордой и красной татуировкой на правом боку. Марик наблюдал за тем, как Ионыч мастерит для лютого зверя кособокую будку, как сажает пса на цепь, как отцепляет поводок с намордником: хитрое устройство позволяло это сделать издалека, чтоб собака не вцепилась в горло хозяину.

— Смотри, Федя, — сказал Ионыч в окно. — Теперь правая половина двора в полной безопасности под охраной лютого хищника.

Собака оглушительно залаяла, сильно дернула цепь.

— Как бы эта безопасность против тебя не обернулась, Ионыч, — посетовал больной сокольничий. — Сдается мне, что псину ты купил для нас неподконтрольную.

— Ничего, — сказал Ионыч, — зато она злая: мертвяка в клочки порвет, если случай выдастся. Продавец знакомый так и утверждал, и у меня нет оснований ему не верить.

— Продавцам верить нельзя, Ионыч, — ответил Федя, — даже знакомым: соврут — недорого возьмут. Такая у них генетическая порода.

— В который раз ты ставишь под сомнение мой поступок! — взревел Ионыч. — Я уж и не знаю, как это назвать: свинство, одним словом.

— А как ты кормить ее будешь? — спросил сокольничий. — И чем?

— Порода у этой псины очень хорошая, нетребовательная, — гордо объяснил Ионыч, — из земли всё, что надо добудет: расходы на кормежку незначительные.

Он заглянул за угол: собака жрала землю как раз у того места, куда был вбит кол с цепью — еще немного и выкопает, а там и до полной свободы полшажка. Гребень на спине адского зверя распух, заалел.

— Твою мать, — сказал Ионыч, хватаясь за голову, и побежал за ружьем.

Марик бы засмеялся, если б не волновался так за Катю.

На следующее утро Ионыч закинул мертвую псину в багажник, завел вездеход и отчалил в направлении Лермонтовки: ругаться с продавцом и требовать назад деньги по гарантии за «дефектного зверя». По крайней мере, так он сказал Феде. Марик понял, что терпеть и выжидать он более не в силах, да и момент выдался удачный, и на цыпочках направился в дом. Серой каплей хлопец протек в широкую щель между досками забора и оказался во дворе. Здесь было сумрачно, сыро, грязно; возле ржавой колонки валялась старая запаска. Марик тронул ее ногой. Запаска отозвалась упруго. Это событие отчего-то очень обрадовало Марика: в последнее время ему очень не часто доводилось прикасаться к вещам, сделанным живыми людьми.

Марик подошел к входной двери, толкнул ее: дверь была не заперта.

«Что за безалаберность», — с раздражением подумал Марик и вошел в сени.

Здесь пахло самогоном, насыщенным мужским потом и звериной кровью. На вбитых в стену гвоздях сохли шкурки зайчиков. Темные стены были в молочно-белых потеках. Марик сделал два шага, оставаясь всё время настороже. Под ногой скрипнула половица, и Марик замер. В дальней комнате возникло шевеление; сокольничий крикнул:

— Ионыч, ты, что ли? Чего рано так вернулся?

«В доме кроме больного Феди никого нет», — понял Марик и решил выведать у него, куда подевалась Катя. Совсем растеряв осторожность, он прямиком направился в Федину комнату. Увидел кровать, накрытую несвежей желтоватой простыней; под простыней кто-то слабо шевелился. В комнате пахло кисло, противно.

«Совсем больной, бедняга», — с проснувшимся сочувствием подумал Марик и подошел к кровати.

Сокольничий резко выбросил руку из-под простыни, схватил Марика за шею, сжал и притянул к себе. Прижал так, что Мариковы кости затрещали, словно хворост в костре. Мальчишка от внезапности события ойкнул, дернулся, но Федя удержал его.

— Спокойно, мальчик мой, спокойно, — жарко шептал сокольничий. — Я тебе не причиню вреда, если ответишь на один простой вопрос: почему ты, серый мертвяк, не болеешь весной и летом, как я; а я болею?

— Я из снега искорок с запасом наелся зимой, — прошептал испуганный Марик. — И так каждый год делаю: наедаюсь и до начала следующих холодов хватает.

— А у меня почему не получается наесться? — прошипел Федя. — Почему вместе с цветением беловодицы из меня вся сила уходит?

— Да я почем знаю?

— Потому из тебя, Федя, сила уходит, что не нужен ты никому: даже здоровью, — раздался чей-то голос.

Марик со скрипом повернул голову: в дверном проеме стоял Ионыч с ружьем наготове.

— Вы же уехали… — прошептал Марик; мертвое сердце ухнуло в пятки.

— Отъехал недалеко и пешком вернулся, — объяснил довольный Ионыч. — Такая вот военная хитрость.

Марик задрожал.

— Знаешь, почему моего дружка сокольничим зовут, свиненок? — спросил Ионыч ласково.

— Н-нет…

— А вот потому и зовут, что кроме сказочных птиц соколов никаких друзей у него нет, — сказал Ионыч, хохотнул и приказал: — Оторви свиненку голову, Феденька. Он не сокол, он тебе ничем не поможет и болезнь твою не победит.

Сокольничий, однако, растерялся:

— Не поможет? — Федина хватка ослабла. Марик, воспользовавшись секундой Фединого замешательства, отрастил щупальца и с диким криком вонзил их в тело сокольничего сразу в четырех местах: Федя жалобно всхлипнул и уронил руки.

— Ах ты, сволочь… — завопил Ионыч, поднимая ружье.

Марик выдернул щупальца и нанес последний, решающий удар.

Полетела-покатилась голова сокольничего Феди по дощатому полу; расплескалась-забилась в щели между досками мерзость, что в нем за взрослые годы накопилась; тонкой паутинкой взлетели над телом детские мечтания о хорошем; одни соколы и остались — чудесные птицы, что как радуга из хрусталя, до отказа набитая цветными огнями и блестками.

— Соколы-соколики, за мной вы прилетели?

— За тобой, Федя, за тобой.

— В святой град Китеж уносите?

— Туда, Федя, туда.

— Но как же это… разве заслужил я?

— А кто заслужил, Федя, кто?

— Спасибо, соколики, спасибо, милые!

— Не благодари, Федя, не благодари: по-другому не умеем, природа у нас такая.

— Вот же зараза! — кричал Ионыч, топая сапожищами; сапоги, однако, свободно проходили сквозь тела полупрозрачных радужных птиц, круживших по комнате. — Улетайте отсюда, чертово племя!

Птицы собрались в стаю и полетели: кто в окно, кто прямо сквозь стену. Пораженному увиденным Марику на миг показалось, будто наблюдает он в небесах золотые маковки сокровенного Китеж-града; а может, то была галлюцинация, вызванная каким-нибудь наркотиком, растворенным в воздухе, — от Ионыча после его обмана с вездеходом можно чего угодно ожидать.

— Лишил ты меня, свиненок, верного друга и соратника, — тяжело дыша, сказал Ионыч. Поднял ружье. — Убить тебя мало, мертвая тварь. Но большего я, к сожаленью, не могу.

Раздался выстрел. Мимо: прицелиться забыл. Марик, оттолкнувшись щупальцами, метнулся в окно. Перекувыркнулся в стылой луже среди колючих льдинок, встал, побежал вдоль стены и свернул за угол, спасаясь от злой пули.

— Стой, свиненок! Не боись, не трону!

— Врете!

— А если и вру: кто ты такой, чтоб взрослого человека не слушать?

— Куда вы дели Катеньку? — закричал Марик.

— Зачем она тебе?

— Верните ее мне!

— Давай условимся: ты мне моего Феденьку возвращаешь, а я тебе — Катюху.

— Как же я вам его верну? Он окончательно помер.

— А ты отправляйся за ним в Китеж-град!

— Вот уж дудки! — сказал Марик. Увидел у сарая лопату, схватил: какое никакое, а оружие. Вкупе с щупальцем, кстати, радиус поражения вырастает вдвое.

Марик собрался: бой предстоял опасный.

Глава вторая

В Лермонтовке ощущались панические настроения. Улицы были забиты отчаянно сигналящими машинами и людьми с котомками да продуктовыми тележками. Рыбнев не сразу сообразил, в чем дело. Встретил юркого разносчика бесплатных газет, забрал у него «Новостной листок». Реклама крупных фирм и предприятий в этой дешевой газетенке отошла на второй план, а на первую страницу выдвинулась мещанская рубрика «Куплю-продам»: покупали и продавали в основном дорогущие билеты на автобусы и геликоптеры из Лермонтовки.

«Пушкинская некромасса после двух лет затишья пришла в движение и двигается на город», — прочел Рыбнев название статьи.

К Рыбневу подбежал молодой парень с залитым кровью лицом, и у Рыбнева приключилось дежавю: видел уже такое. Видел! Парень попросил сигарету, Рыбнев развел руками: кончились, мол.

— Вот и хорошо, — сказал парень. — Давно хотел завязать с курением.

— У вас кровь на лице, — заметил Рыбнев.

— Это ничего, — ответил парень. — А мы с вами раньше не встречались?

Рыбнев пожал плечами:

— Может, в Пушкино?

— Никогда не был в Пушкино, — сказал парень.

— Жаль.

— Чуете, чем пахнет?

— Лето скоро? — вопросом на вопрос ответил Рыбнев.

— Дерьмом пахнет, — сказал парень. — Вы на лошадиную лепешку наступили.

Он убежал, а Рыбнев, шепотом ругаясь, стал обтирать грязную подошву об бордюр. Мимо проходил высокий седой мужчина в плаще и широкополой шляпе, с ведром за спиной. Он вел под уздцы старую подслеповатую лошадь. Седой остановился подле Рыбнева, принялся внимательно его разглядывать.

— Вам чего, уважаемый? — спросил Рыбнев.

Седой махнул рукой, показывая на спешащих прочь из города людей:

— Видите их?

— Вижу, — сказал Рыбнев.

— Они спешат на север и восток, а вы идете на юг, навстречу некромассе.

— Никуда я пока не иду, — заявил Рыбнев. — Я с подошвы дерьмо счищаю.

— Думаю, нам с вами по пути, — сказал седой и протянул Рыбневу руку. — Позвольте представиться: Сергей Судорожный, бывший разнорабочий, а ныне — странник без роду и без племени. Практически русский сказочный персонаж. — Он улыбнулся.

— Вы идете в сторону Пушкино? — уточнил Рыбнев, пожимая руку сказочному персонажу. — Не боитесь некромассы?

— Не боюсь, — смело ответил Судорожный и ласково похлопал лошадку по шершавой шее. — У нас с Огневкой есть важное дело, и оно не терпит отлагательств; неважно, встретится нам некромасса или нет. Вернее, очень даже важно, но…

— Мне тоже надо в сторону Пушкино, — прервал Рыбнев сбивчивую речь Судорожного. — Но боюсь, я покину вас раньше, чем вы думаете: мне надо добраться до фермы, которая находится неподалеку от Лермонтовки.

— Что ж, — философски заметил Судорожный, — и пары часов в компании будет достаточно. Всяко веселее.

Они пошли вместе. Сначала идти приходилось против людского потока, на них часто натыкались, едва не сбивали с ног, ругались, но ближе к окраине города поток иссяк. У самого выезда их остановил патруль в синей милицейской форме; было видно, что ребята нервничают.

— Куда следуем?

Судорожный приподнял шляпу над головой:

— На ферму, что к югу. Надо захватить кое-какие вещички, прежде чем двинуть в бега на север.

— Некромасса, говорят, уже очень близко, — сказал сержант. — Вот вам мой совет: забейте на вещички и дуйте из города.

— Рад бы, но не могу: очень важные вещи остались, — заявил Судорожный. — Среди них подарок покойной матушки: фотокарточка, где я маленький у мамы на ручках, а позади нас — молодые березки.

Рядовой повертел пальцем у виска.

Сержант вздохнул и сказал:

— Что ж, не смеем вас больше задерживать.

Патруль удалился.

— Какие вежливые ребята, — небрежно заметил Рыбнев.

— С людьми по-хорошему надо, они так же и ответят, — заявил Судорожный, хлопая клячу по тощему боку.

Они вышли на пустое шоссе.

— Ваша лошадка едва дышит, — заметил Рыбнев. — Она вам ход не замедлит?

— Это неважно, — сказал Судорожный. — Свою Огневочку я ни за что не оставлю. Как видите, я путешествую без провизии, а путь предстоит неблизкий. Огневочка обеспечит меня пропитанием. Из нее отличный хаш получается.

— Хаш? — переспросил Рыбнев. — Я много слышал о лошадином хаше, пробовал даже как-то, но ни разу не видел, как его готовят. Правда, что лошадь не чувствует боли?

— Совершенно не чувствует, — сказал Судорожный. — А готовить несложно, только долго: берем ведро, — он болтнул ведро, которое висело за спиной, — ставим на огонь, наливаем в ведро воды и ждем, когда закипит. Потом опускаем морду лошадки в ведро, и на слабом огне варим часа два. Можно и больше, но у меня обычно терпения не хватает. Готовый бульончик надо подержать пару часов на свежем воздухе, пока не загустеет; и вот что я вам скажу, дорогой вы мой человек: такая вкусная штука получается! А из моей Огневочки так вообще чудо! — Судорожный похлопал лошадку по шее, та довольно заржала: — Хашик — сытный продукт: на одном ведре можно дней пять прожить, а то и неделю.

— Полезная штука, — похвалил Рыбнев.

— Для странствующего путешственника вроде меня — незаменимая, — заявил Судорожный. — Кстати, хаш у меня кончился: видимо, придется на вашей ферме задержаться, сварить новую порцию. Не возражаете?

— Я-то возражать не буду, — сказал Рыбнев. — Вот только хозяева там больно негостеприимные: вы лучше дальше пройдите, на свежем воздухе сготовьте.

— Что ж, мне не привыкать, — вздохнул Судорожный и спросил: — А какое у вас дело на той ферме?

— Прошу прощения, рассказать не могу: дело очень личное.

Вздохнули, помолчали.

«А ведь этот Ионыч, заслышав о движении некромассы, мог сбежать, — с тоской подумал Рыбнев. — Неужели зря иду?»

— Какое человечество все-таки дурное, — сказал Судорожный. — И я в том числе: хочу человечеству помочь, да не знаю как.

— Какие-то у вас запросы глобальные, — заметил Рыбнев. — Проще надо быть.

— Я ведь на юг иду, чтоб встретиться с некромассой лицом к лицу, — заявил Судорожный. — Не могу по-другому: хочу глянуть, что из наших мертвых получилось, какая-такая масса. Может так статься, что для людей будет лучше с ней слиться.

Он искоса посмотрел на молча шагающего Рыбнева.

— Не одобряете, уважаемый?

— Отчего же? — Рыбнев пожал плечами. — Мне по большей части всё равно: жизнь моя разрушена и чтоб придать ей хоть какой-нибудь смысл, я собираюсь отыскать одного человека и серьезно потолковать с ним кое о чем; цель, конечно, не такая глобальная, как у вас, гражданин Судорожный, но уж какая есть.

— Хотите хаша? — спросил вдруг Судорожный, снимая со спины ведро. — Прямо сейчас?

— Мы же спешим вроде, — вяло возразил Рыбнев.

— А ну и пусть! Потерпит ваша ферма и моя некромасса!

Судорожный отошел к обочине, расставил на мягкой земле солнечную горелку, зажег огонь.

— Есть у меня чувство, уважаемый, что когда бы мы ни пришли, придем мы точно вовремя.

— Интересная мысль, — вздохнул Рыбнев.

Судорожный набрал воды из ручья, поставил ведро на огонь, подождал, когда вода закипит. Погладил Огневочку по голове, подвел к ведру. Лошадь выпучила круглые глаза, однако безропотно опустила голову в кипящую воду; по лошадиному телу прошла судорога.

— Быстрый хашик приготовим, — сказал Судорожный. — Бульончик-с.

— А вы все-таки боитесь, — заявил Рыбнев. — Откладываете встречу с некромассой.

— Не вру, ей-богу: не боюсь. — Судорожный помотал головой. — Просто подумалось, что если сольюсь с некромассой в ближайшем времени, то хашика, может, и не отведаю уже. А это такое объедение! Надо хорошенько вкус запомнить.

Рыбнев присел на дорогу.

— А вы сами-то боитесь? — спросил Судорожный, расчесывая лошади гриву костяным гребнем.

— А я боюсь, — сказал Рыбнев. — Только не фермера: себя боюсь. Пустоты в себе какой-то боюсь…

— Это бывает, — деловито объяснил Судорожный. — Но обычно проходит. Если, конечно, не тяжкий грех на душе…

Рыбнев промолчал, и Судорожный не стал развивать тему. Облизываясь, они ждали, когда хаш сготовится, а лошадь тем временем переступала лохматыми копытами в жидкой коричневой грязи: отдавала жизненные соки наваристому бульончику.

Глава третья

Ионыч тщательно прицелился. Марик прыгнул в сторону, беспорядочно размахивая лопатой: чуть-чуть до Ионычева ружья не дотянулся. Ионыч выстрелил и попал: не зря целился. Марика отбросило к окну, лопата отлетела как-то вбок и вонзилась в гнилую доску. С крыши мальчику на голову полетели тонкие сосульки, дырчатый снег, подгнившие заячьи перья. Марик схватил сосульку зубами, и холодные искры залечили ушибы.

Ионыч неторопливо перезаряжал ружье. Не собравшись еще толком с силами, Марик кинулся на него: бросок получился не ахти какой, Ионыч успел поднять ногу и пихнул Марика в живот. Хлопец отлетел к раскрытому окну и перевалился через подоконник.

— Врешь — не уйдешь! — взревел Ионыч, подбегая к дому и направляя ствол в окно.

«Добегался», — понял Марик. Схватил первое, что попалось, со стола, выставил это перед собой, чтоб защитить лицо. Зажмурился: а вдруг промажет.

Выстрела не следовало.

— А чой это ты? — неожиданно ласково позвал Ионыч. — Отпусти-ка ее. Отпусти.

Марик открыл глаза и посмотрел на то, что схватил: это была круглая металлическая тарелка с тремя лампочками. Горела желтая.

— Отпусти-ка тарелочку, — ласково попросил Ионыч и даже ружье спрятал. — Не навреди драгоценному объекту: он ведь важнее нас с тобой вместе взятых.

— Н-не отпущу, — разбитыми губами прошептал Марик и отполз к стене. — Хоть убейте, не отпущу!

Ионычево лицо в окне исказилось, словно на экране дрянного телеящика.

— Как же это не отпустишь? — шепотом спросил Ионыч. — Невинный объект погубить хочешь в угоду своей славе? Он же тебе ничего не сделал! Отпусти его: давай разберемся, как мужчины!

— Вы мне в голову выстрелите, если отпущу, — сказал Марик, — где уж тут «как мужчины».

— Ну, выстрелю — и что? — Ионыч пожал плечами. — Примешь смерть, как мужчина, а не свиненок. — Он приподнял ружьецо. — Если поточнее прицелюсь, может, и не задену тарелочку.

Марик сжал тарелку в руках, чуть согнул: тарелка жалобно запищала.

— Опустите ствол! Сломаю!

— Сил не хватит! — дрогнувшим голосом заявил Ионыч.

— Я мертвый, мне всего хватит!

— Мертвым преимуществом пользуешься, свиненок неблагодарный? — прошипел Ионыч. — И кто ты после этого?

— Да вы на себя посмотрите сначала! — закричал Марик в отчаянии. — Что вы с Катей делаете!

— Это для ее собственного блага, — отрезал Ионыч. — Чтоб выросла приличной девушкой, а не какой-нибудь проституткой, шалавой подзаборной.

— Вы ее избиваете!

— Я в ее глупую башку знания вбиваю!

— Да пошел ты, грязный турище! — завопил Марик и метнул в Ионыча тарелку. Ионыч схватил тарелку на лету, осторожно положил на подоконник, погладил.

— Спасибо, Маричек.

Хлопец сообразил, что оплошал, и метнулся из комнаты. Грянул выстрел, посыпались деревянные щепки.

— Ну, теперь далеко не уйдешь! — заявил Ионыч, влезая в окно. — За то, что с непознанной тарелкой пытался сделать, я с тебя живьем шкуру спущу!

Марик заметался между стенами. Увидел дверцу в чулан, откинул щеколду, влетел внутрь. В темноте пахло кориандром и пылью. Марик подтащил к двери тяжелый сундук, загородил. В дверь постучались.

— Сам в ловушку забежал? — Ионыч хохотнул снаружи. — Молодец!

— Посмотрим! — дерзко ответил Марик, отступил назад и упал, споткнувшись обо что-то мягкое и белое. Сдирая коленки, подполз к белому и охнул: это была Катя. Миг Марику казалось, что девушка мертва, но она открыла глаза, увидела мальчика и прошептала:

— Маричек, родной мой… что ты тут делаешь? — Катя закашлялась. — Ой, худо мне…

— Ты погоди-погоди, не перенапрягайся… — Марик завозился, помог Кате сесть, прислонил девочку к стене. Катя была страшно избита: лицо и руки в синяках, на ногах красные полосы — похоже, Ионыч ее связывал.

— Катя, ты меня слышишь? — позвал Ионыч. — Открой-ка мне, девочка моя. Открой скорее. Твой дядя пришел, молока тебе принес.

Катя дернулась, чтоб встать, но Марик усадил ее обратно.

— Ну что ты такое творишь, Маричек? — пробормотала девушка. — Дядя Ионыч зовет: разве могу я ему отказать?

— В этот раз сможешь, — заявил Марик и встал. — Я сам ему открою.

Он прижался к стене, зажмурился, собирая остатки сил. Почувствовал, как руки превращаются в твердокаменные щупальца, открыл глаза и с криком «А-а-а-а-а!» бросился к двери. Прыгнул вперед: выломал часть двери, упал на Ионыча и вместе с ним кубарем покатился по коридору: прямо на кухню. Замерли. Кошка Мурка посмотрела на них вызывающе и с рассерженным мявом отошла от тарелки с прокисшим молоком. Ионыч и Марик с пола молча наблюдали, как она — хвост пистолетом — покидает кухню. Потом посмотрели друг на друга. Ионыч схватил ружьецо, Марик пустил ему в бок щупальце.

— М-да, — сказал Ионыч.

Ружье сухо щелкнуло.

— Перезарядить-то забыл, — сказал Ионыч и кашлянул кровью. Утер дрожащие губы рукавом, посмотрел на щупальце, торчавшее из живота.

— Смерть моя типа? — уточнил Ионыч. — Так, что ли?

— Простите, — прошептал Марик, вздрогнув. — Вообще-то я не люблю… мне не нравится убивать.

— Глупо как-то вышло, — сказал Ионыч. — Ведь не хотел я ничего дурного, и Федя не хотел.

— Вот только не надо оправдываться, — пробормотал хлопец, отворачиваясь. — С вашей стороны это жалко выглядит.

— Может, и жалко, — сказал Ионыч. — Но мог бы уважить старика, которому жить осталось всего-ничего, и послушать мою историю.

— Да не успеете вы, блин, дорассказать! — возмутился Марик. — Зачем вообще я должен врага своего выслушивать?! Мне еще мук совести не хватало!

— А ты вот послушай! — с мстительной радостью заявил Ионыч и начал рассказ: — Катерину взяли мы из сиротского приюта грудным младенчиком; ах, какая потешная она была! Агукает, ножками дрыгает! Лапонька! Я ей палец протягиваю, она его в кулачок берет и смотрит на меня, а глазоньки ясные-ясные! Чудо, а не девочка!

— Да что вы врете-то? Даже перед лицом смерти врете! — возмутился Марик. — Кате было четыре годика, когда вы ее забрали. Она мне сама рассказывала! У нее мама с ума сошла, а отец помер…

— Ты взрослым-то не перечь! — рявкнул Ионыч, с головой ныряя в грязноватый сугроб.

— Вы куда меня привели? — Марик в ужасе обернулся.

Ионыч заржал из сугроба, отплевывая снег:

— Не ожидал, свиненок? Уж теперь мы поговорим по моим правилам! Сейчас только, погоди, сдохну окончательно, чтоб вдоволь мертвячьего снега наесться. Вот, уже почти…

Марик схватился за голову. Сугроб зашевелился, взорвался, осыпался серыми рыхлыми комьями.

Мальчишка сделал шаг назад: из сугроба вылезло серое отвратительное нечто, лишь отдаленно напоминающее Ионыча.

— А ведь это хорошо, — хрипя, сказал мертвый Ионыч. — Отчего же это я раньше за жизнь держался, коли снег такую силищу дает? Тут ведь всё просто: главное, знать, что не всё в жизни доделал, и снег тогда тебя обязательно оживит!

Марик согнулся, приготовившись к атаке.

— Вот только силы много не бывает, — заявил Ионыч. — Зачем мне мало силы, когда можно иметь много?! Скажи, свиненок? Ну что, ну что насупился? Думаешь, опять честно драться с тобой, мелким отморозком, буду? Хватит, дрались уже. Теперь я вас сожру, — он развернулся, — чуть позже сожру, зато всех! Единым серым организмом вернусь и сожру вас! — Ионыч с невиданной для него прытью длинными скачками последовал на юг, в сторону бывшего Пушкино.

Марик, обессилев, упал на колени и заплакал.

Он плакал впервые за много-много лет.

Глава четвертая

Марик поспешил Кате на помощь. Девушка выползла из чулана и круглыми от ужаса глазами смотрела на мальчика.

— Маричек, скажи, что там за крики были? Что с дядей Ионычем?

Марик отвел глаза.

— Не скрывай от меня правды, Маричек, — прошептала Катя. — Скажи, дядя Ионыч… умер?

— Умер, — буркнул Марик.

Катя закрыла глаза ладонями.

— Горе-то какое, — заплакала она, — какой он хороший был человек, заботился обо мне, — Катя обняла себя за плечи, подняла голову и закричала страшным голосом: — Это я виновата, я, только я одна! Дядя Ионыч всё о варежках мечтал, чтоб в ромбиках были, а я ему, тварь неблагодарная, так и не связала! Я виноватая и нет мне теперь прощения!

Марик сел рядом с ней, обнял, прижал Катину голову к своей груди.

— Кать, блин… ну чего ты? Ну не переживай ты так…

— Это я виновата, Маричек, — сокрушалась девушка, — я дядю Ионыча не слушалась, я ему наперекор делала… зачем? Ради чего?

— Да не окончательно твой Ионыч умер, — буркнул Марик. — В серого он превратился и убег в сторону пушкинской некромассы.

Катя схватила Марика за рукав:

— Маричек, родненький, правда? Правда же?

— Правда, — вздохнул мальчик. — Клянусь.

— Ох, облегченье-то какое! — Катя прижала ладони к груди. — Слава богу! Есть все-таки бог на этом свете, Маричек, есть!

— Наверно, — покорно согласился мальчишка. — Есть и издевается надо мной.

— Что?

— Ничего, Катенька. Ничего.

Он взял Катю на руки и понес ее, слабую, наружу. Оказавшись во дворе, Катя подняла голову и прошептала:

— Смотри, Маричек, соколики в небе летают, птички ясные. Так радугой и переливаются! Это дяди Феди соколики? Скажи, Маричек, и дядя Федя умер?

— Умер, — пробормотал хлопец. — К сожаленью.

— Вот и хорошо: не грущу я! — заявила Катя. — Потому что дядя Федя, как и мечтал, попал в священный Китеж-град; сбылась его мечта и не о чем тут горевать! — Она вдруг вскрикнула, зажала ладошкой глаз: — Ай!

— Что такое? — встревожился Марик.

— Птичка в глаз пометиком попала…

— Это твой дядя Федя в тебя помет метнул, — сказал Марик. — Он, может, блин, в глубине души и хороший человек; да только всё равно Ионычева шестерка.

— Маричек, как ты складно говоришь и слов не забываешь! — обрадовалась Катя. — Счастье-то какое!

Хлопец вздохнул:

— Святая ты девчонка, Катя. Вот только от твоей святости иногда тошно становится.

— Ну что ты такое говоришь, Маричек? Разве можно так говорить?

— Я уж не знаю, что можно, а что нельзя, Катя. Иногда мне кажется, что ничего нельзя, а иногда, что всё можно. Впрочем, это пыль все, труха: только ты меня на этом свете и держишь, Катя, только ради тебя живу в своем мертвом обличье. А больше мне жить и нет причин.

— Маричек, глянь: Мурка выбежала нас провожать! Чувствует, что опять в дальний путь направляемся!

Марик вздохнул:

— Не слушаешь меня совсем…

Кошка тронула влажную землю, отдернула лапку и мяукнула.

— Боится, за порог не выходит…

— Ой, несчастный ребенок, — засуетился вбежавший во двор Судорожный и поднес к Катиным губам ведро. — Отведай-ка лошадиного хашика, родненькая: он все болезни лечит!

За Судорожным во двор вошел Рыбнев, ведя под уздцы сильно отощавшую после приготовления хаша Огневку.

— Вы кто такие, блин? — вылупился на них Марик.

— Молчи, мертвяк, — посоветовал Рыбнев, цепко оглядывая двор. — Живее будешь.

Марик положил девушку на скамейку, распрямился.

— Я не хочу причинять зла, — сказал он. — Но вы, блин, меня вынуждаете.

— Мне нужен Ионыч, — сказал Рыбнев, заглядывая в дверь. — Он тут?

Ответила Катя, давясь насильно всунутым в рот хашем:

— Ушел дядя Ионыч на поиски личного счастья к своим мертвым друзьям.

— В Пушкино, что ли?

— Да, дяденька.

— Он в серого оборотился?

— Да, — сказал Марик, сконфуженный холодным приказным тоном Рыбнева.

Рыбнев усмехнулся:

— Слыхал, Судорожный? Видать, и его на философию потянуло.

— Так уж люди устроены! — заявил Судорожный. — Всё смысл жизни и смерти ищут.

— Люди, м-да, — сказал Рыбнев, заходя в дом. Быстро обыскал, нашел следы драки, пятна крови и брошенное ружье; обнаружил искаженные следы на подоконнике и дальше — в грязи. На подоконнике также наткнулся на странный металлический объект, похожий на миску с лампочками: зеленой, желтой и красной. Горела желтая. Рыбнев сунул объект за пазуху — на всякий случай. Порыскал еще немного, но ничего интересного не обнаружил. Наконец, решил для себя, что девчонка не врет и вернулся во двор. Судорожный хлопотал рядом с Катей, периодически всовывая ей в рот ложку холодного хаша.

— Вот так, лапонька, вот так, родненькая. Ишь, отощала как! — Он достал фляжку. — На-ка вот, укропного соку отведай. Он для девичьего здоровья ох как полезен! — Катя приложилась к фляжке, отпила, охнула:

— Вкусно-то как, дяденька! Спасибо вам большое!

— Что ж, гражданин Судорожный, — сказал Рыбнев, прислонясь к стене, — придется мне с тобой оставшийся путь до некромассы проделать; других вариантов нет.

— Придется-то придется, — согласился Судорожный. — Но как с ребятишками поступить? Надо бы их в Лермонтовку отвезти, а там в руки властей передать.

— Девчонку-то ладно. — Рыбнев кивнул на Марика. — А мертвяка куда? Его пристрелят, как только увидят.

— Я с вами пойду! — заявила Катя. Сложила ладошки ковшиком. — Умоляю, дяденьки, возьмите меня с собой!

— Куда Катя, туда и я, — угрюмо сказал Марик.

— Зачем тебе некромасса, глупая? — ласково спросил Рыбнев.

— Успокоить ее хочу, пожалеть! — страстно сказала Катя. — Попробую уговорить, чтобы больше людей не ела!

— Думаешь, получится? — усмехнулся Рыбнев и толкнул Судорожного в бок. — Смотри, мил человек, сольешься с некромассой, а девчонка тебя пожалеет. — Он покачал головой. — И откуда вы на мою голову свалились? Что ж, хозяин-барин, идемте с нами.

— Я резко против, — заявил Судорожный, поднимаясь с полупустым ведром. — Не детская это прогулка.

— Дык, они сами хотят.

— Мало ли что хотят! — Судорожный упрямо потряс ведром. — Дети они, ничего в таких делах не смыслят!

Катя встала на дрожащие ноги, схватила Судорожного за узкое запястье:

— Мы смыслим, дяденька. Всё будет хорошо!

Судорожный снял шляпу, промокнул тряпочкой вспотевший лоб. Умоляюще взглянул на Рыбнева: тот пожал плечами. Судорожный подошел к нему вплотную, прошептал:

— Послушайте, уважаемый, это не дело: нам нужно спасти детей. Хотя бы девочку.

— Хаш у вас вкусный, — сказал Рыбнев устало. — Вот бы ложечку.

— О чем вы, черт возьми, толкуете?

— Я хочу сказать, что мне всё равно: если дети хотят, пусть идут с нами.

Судорожный закрыл глаза:

— Помните, вы о пустоте говорили, которая у вас внутри…

— Я ее уже не боюсь, — сказал Рыбнев и отпихнул Судорожного. — На сборы полчаса, — кинул он детям. — Берите всё самое необходимое: аптечку, спички и соль. Еда не нужна. — Он кивнул на лошадку, меланхолично жевавшую забор, — хаша полно. — Рыбнев взглянул на часы. — Время пошло. Ждать никого не будем.

— Ах, — вздохнул Судорожный и вновь засуетился. — Ну тогда хоть потеплее надо девочку одеть, продрогла вся, бедняжка…

Глава пятая

Катю усадили на лошадь. Рыбнев шел в авангарде, Судорожный вел лошадь. Марик держал девушку за руку и подозрительно смотрел в спины взрослых.

Катя вдруг запела:

— Ох, березка-березка моя… — закашлялась и замолчала.

Судорожный вытащил из ведра непромокаемый радиоприемник, включил.

— …стало страшным известием, что некромасса внезапно повернула к Некрасову…

— На восток надо взять, — сказал Судорожный, делая радио тише.

— Скоро поворот на Некрасов, — сказал Рыбнев, хорошо изучивший карту местности.

— Может, у девочки и впрямь получится остановить существо?

— Не говори чепухи, уважаемый Судорожный.

— Мертвые любят Катю и не трогают ее, — сказал Марик.

— И ты ее не трогаешь? — уточнил Рыбнев, не поворачивая головы.

— Я никого не трогаю, — сказал хлопец.

— Я видел в доме следы драки, кровь. Не подскажешь, как умер Ионыч?

Марик сжал губы.

Катя прошептала:

— Маричек, родной мой, неужели ты?..

— Не слушай его! — воскликнул Марик.

— А давайте еще радио послушаем! — бодро предложил Судорожный и повернул ручку громкости.

— Вы не представляете, как оно всё меня задрало, — сказал радиоведущий К’оля. — Мы жрем мертвых, мертвые жрут нас и никакого просвета. Покажите мне хотя бы одного человека, что как лучик света в этой хмари. Покажите мне невинность, дружбу и любовь, и я поверю, что этот мир еще можно спасти. А может, они есть, невинность, дружба, любовь, да только я их не вижу и не замечаю? Как слепой брожу по краю пропасти и вижу только серые лица, искаженные страхом: они боятся ступить за край и поэтому стоят неподвижно, и только лица их движутся, текут, плавятся от внутренней боли…

Судорожный вздохнул.

Марик отвернулся.

Рыбнев зло ухмыльнулся.

Мертвячка Наташа, спешащая на юг в пустом вагоне из-под угля, заплакала.

Бомж Егор Артемидыч постучал по радиоприемнику морщинистой ладонью:

— Эй, а где твой коронный «перестрел»?

Милиционер Лапкин прикрикнул на сына:

— А ну выключи радио! Рано тебе такие вещи слушать!

— Но папа!

— Выключи, я сказал!

— Дашка! — закричали в каком-то доме в Толстой-сити. — Включи радио, тут ведущий фигню порет!

— Что за фигня?

— А ты включи и убедись!

— Петрович, ты только послушай: что несет, оголтелый!

— Совсем рехнулся на своем тепленьком месте.

— Однако ж впервые такое наблюдаю: радиоведущий в прямом эфире рехнулся. Клава Огородникова, что вы скажете по этому поводу?

— К’оля всегда отличался нестабильной психикой, и это не первая его истерика на радио; сейчас, однако, она носит ярко выраженный характер.

— Но то, что он говорит: правда ли это?

— Сударь, о чем вы? Какая правда? Мешанина из текстов разных недофилософов. К’оля слаб духом и не способен принять правила игры, принятые в здоровом человеческом обществе.

— Вы считаете, что он сошел с ума?

— Я считаю, что директор радио «Снежная поляна» принимает на работу дилетантов, и К’оля — один из них, самое худшее проявление дилетантизма в нашем радиопространстве.

— А какое радио вы посоветуете нашим слушателям?

— Вот, пожалста, радио «Петро FM» — прекрасная русская станция, новейшие мелодии, дружелюбные радиоведущие с ярко выраженной харизмой; радио молодое, ему всего два месяца, но оно уже успело зарекомендовать себя с самой лучшей стороны.

— Возвращаясь к К’олиному выступлению… Вы считаете, его уволят?

— Я думаю, это не вызывает сомнений. Даже непрофессионалы из «Снежной поляны» должны понять, что это выступление — последний гвоздь в крышку К’олиного гроба.

Судорожный повернул ручку громкости: радио замолчало.

Катя сложила ладошки ковшиком и прижала к груди:

— Как же им всем больно, — прошептала она. — Как я хочу, чтоб…

— Да не больно никому! — закричал Рыбнев и с силой пнул дорожный камень. — Не больно, плевать всем. А те, кто притворяется, что им не плевать, мне особенно отвратительны!

— Зря вы так, — сказал Марик. — Кате не плевать.

Рыбнев захохотал.

Глава шестая

Некромасса взяла город Некрасов в дурно пахнущее, масляно поблескивающее кольцо. В воздухе кружили геликоптеры: военные пытались эвакуировать горожан по воздуху, но техники не хватало. Кроме того, некромасса успела уже схватить два геликоптера своими огромадными щупальцами и проглотила их со всем внутренним содержимым.

Марик помог Кате слезть с лошади, подвел к краю холма, откуда открывался прекрасный вид на город и некромассу. Судорожный стоял тут же и судорожно крестился.

— Что-то я передумал с этим общаться и сливаться, — прошептал он, отступая. — Как-то оно не по-христиански: надо всё тщательно обдумать.

Рыбнев удержал его за плечо, покачал головой:

— Трусость не к лицу такому замечательному изготовителю хаша, как ты, Сергей.

Судорожный глубоко вздохнул:

— Ты прав, уважаемый. Не знаю, что на меня вдруг нашло…

Катя сказала, глядя на тварь:

— Ему так больно и одиноко. Оно так хочет объединиться со всеми: с друзьями, знакомыми и родственниками, которые живы. — Катя повернулась к Рыбневу. — Оно повернуло к Некрасову, потому что какая-то мертвая девочка попросила повидаться с младшей сестричкой, которая живет тут.

— Бред, — заявил Рыбнев. — И что ты предлагаешь? Пожалеть тварь?

— Это для вас так сложно? — удивилась Катя.

Рыбнев хохотнул, подошел к девушке:

— Слушай, сопля: я пришел сюда, чтоб поболтать с твоим опекуном. Остальное меня не интересует.

— Вы внутри очень хороший человек, — сказала Катя. — Не знаю, зачем вы говорите такие ужасные вещи.

— Откуда ты знаешь, какой я внутри?

— Я чувствую, — сказала Катя. — Я слышу, нюхаю, вижу и… чувствую. Чувствую вас. Вашу боль. Вашу пустоту.

— Чувствует она! — презрительно бросил Рыбнев. — Не смеши меня, сопля.

Катя улыбнулась: немного глупо, но искренне и открыто. Рыбнев вовремя засек вялое шевеление в собственной душе и раздавил его грязными сапогами гордости.

— Что будем делать, уважаемый? — спросил Судорожный.

Прежде чем ответить, Рыбнев бросил взгляд на Марика: мертвый мальчишка смотрел на него с яростью. «Ну чего смотришь? — печально подумал Рыбнев. — Девка твоя не машинистка, использовать ее мне ни к чему. Ты лучше о себе побеспокойся: не переношу мертвяков, а в плохом настроении могу невзначай отстрелить голову».

— Стоять! Кто такие, откуда?

С востока к ним приблизился патруль. Рыбнев с удивлением узнал форму ФСД. Марик поспешно натянул на голову кепку, подоткнул рваные уши под материю, спрятал в шарф острый подбородок, покрытый россыпью гниющих ранок.

— А ну руки вверх! Р-руки!

Патруль заметно нервничал.

— Успокойтесь, ребята: гражданские мы, оружия при себе не имеем.

— Если вы гражданские, почему шли к некромассе, а не от нее? — с подозрением спросил Пехоткин. — Какое-то несоответствие.

— Чего ты рассусоливаешь с ними, Пехоткин! Тащим в штаб: там разберутся, что это за «гражданские».

Их привели в полевой штаб. По штабу туда и обратно носились встревоженные люди в форме. Раздавались отрывистые приказы. Рыбнева и компанию минут на десять оставили совершенно без внимания.

Штаб находился очень близко к серой массе, и отсюда она казалась колоссальной; и запах от нее шел, прямо скажем, пренеприятный. Люди ходили в марлевых повязках и респираторах. Какой-то весельчак забрался на цистерну с горючим в противогазе и показывал сценку из жизни шимпанзе. Весельчака стащили с цистерны, и капитан с роскошными усами приказал: в карцер его!

— Нет у нас карцера, капитан, не предусмотрен.

— Эта страна проклята, — буркнул капитан. — Повсюду беспорядок, даже в среде ФСД.

— Запах-то не слишком вреден для детского здоровья? — шепотом спросил Судорожный у Рыбнева. — Может, для Кати с Мариком выпросим пару противогазов?

— Марику зачем?

— Всё равно ведь ребенок.

Рыбнев пожал плечами.

К ним, наконец, вышли. Рыбнев даже не удивился, потому что чего-то подобного ожидал: из зеленой палатки с эмблемой, белой змеей, обвивающей черный крест, вышел Первоцвет Любимович собственной персоной — с неизменной красной папочкой под мышкой.

— Ба! — сказал Первоцвет, моргая на ярком солнце. — Кого я вижу! Какими судьбами, товарищ майор?

— От некромассы бежим, — соврал Рыбнев.

— Как-то вы странно от нее бежите, в другую сторону, — посетовал Первоцвет Любимович и, не дожидаясь возражений, открыл папочку. — А ведь вас разыскивают, товарищ майор.

— Почему это? — удивился Рыбнев. — Неужели выяснилось, кто опустошил мой счет?

— Не паясничайте, — кротко попросил Первоцвет Любимович и кивнул на некромассу. — У нас есть дела поважнее ваших мелких обид: мы людей спасаем. — Он взглянул на рыбневскую компанию. — Давайте-ка в палаточку зайдем, товарищ майор; там в тишине и побеседуем — у меня палаточка хорошая, с полнейшей звукоизоляцией.

— Спасибо за предложение, но…

— Проклятье!

Они обернулись.

С южной стороны лагеря донеслись крики. Пулеметная очередь прострочила порвавшуюся ткань бытия. Рыбнев сначала подумал, что это некромасса начала атаку на лагерь, но некромасса оставалась неподвижной; да и мелковато для нее — секретно атаковать лагерь с юга. Она бы его просто раздавила.

— Что там такое? — закричал Первоцвет Любимович, заметно нервничая: как заевший механизм, он снова и снова открывал и закрывал папочку.

— Нас разбрасывают! — в ужасе закричал Пехоткин и, смешно размахивая руками и ногами, отлетел в направлении дороги.

Неведомая сила и впрямь подбрасывала в воздух и разоружала федералов.

Вскоре вокруг Первоцвета Любимовича и Рыбнева с товарищами никого не осталось из прямоходящих: люди лежали на земле с переломанными руками-ногами и как-то привычно, задушевно стонали. Землю вспучило прямо между Рыбневым и Первоцветом: из-под земли им под ноги выплюнуло перепачканное плюшевое сердце. Вслед за сердцем полезли щупальца, а потом вылезла сама Наташа.

— Та-да-да-дам! Ты разве не рад меня видеть, любимый?

Рыбнев побледнел:

— Наташа, я…

— Я не тебе, дурачок, — сказала Наташа, подошла к Первоцвету Любимовичу и от души влепила ему пощечину щупальцем. — Я так тебя любила, подонок! Я на такой риск ради тебя пошла, а ты мною, получается, воспользовался и после убил!

— Убил?! — У Рыбнева глаза чуть из орбит не вылезли. — Но как же…

Первоцвет Любимович замахал руками:

— Рыбнев, я надеюсь, ты не веришь этой безумной мертвой женщине?

— Так ты еще и заставил несчастного Рыбнева поверить, будто это он меня убил?! — возмутилась Наташа. — Накачал его наркотиками небось! Верх бесстыдства! Вот уж не ожидала, что ты так радикально промоешь мозги этому несчастному безумцу, который после стольких лет беспамятства мечтает отомстить! — Наташа схватила плюшевое сердце, ткнула Первоцвету в руки. — Вот она моя любовь! Давай! Топчи до конца!

Первоцвет Любимович растерянно посмотрел на Рыбнева. Рыбнев подумал с обидой: «Так Наташа меня и не любила вовсе?»

Потом вспомнил о несчастном из Платоновска, которого принял за соглядатая и убил, думая, что после убийства безвинной Наташи терять уже нечего.

Рыбневу поплохело: в висках будто сверла закрутились. Четверки, не меньше.

Он закричал — натурально, как зверь, — и кинулся на Первоцвета Любимовича.

И в этот момент пришла в движение некромасса.

Глава седьмая

Приблизившись к некромассе, Ионыч стянул с головы шапку, плюнул на ладонь, пригладил жидкие волосенки. Грудь колесом, явился он на прием к мертвому существу: можно сказать, при параде. Вежливо постучал по гнойной корочке; некромасса отозвалась глубоким внутренним шевелением.

— Исполать тебе, некромасса!

Из некромассы выглянула остроносая серая голова:

— Чего разглагольствуешь? Ныряй в наше сообщество и все дела.

— Обсудить кое-чего надо, — скромно ответил Ионыч. — Дело одно.

— Да чего обсуждать? — горячилась голова. — Захотим — щупальцем тебя внутрь затянем и сразу обсуждать нечего станет.

— Дело у меня к некромассе, — упрямо повторил Ионыч. — Важное.

— Что за дело? Говори быстрее, не задерживай!

— Дело к вашему наиглавнейшему начальнику.

Голова нахмурилась:

— Сударь, вы, видно, новенький и кой-чего не понимаете: мы — это единый организм и каждый из нас — и начальник, и слуга. Так что можете спокойно свое дело высказать мне — сильно не ошибетесь.

Ионыч почтительно поклонился:

— Прости, уважаемый, но тебе доложить не могу: только самому главному; дело у меня безотлагательное и крайне важное.

— Твою ж мать, — сказала голова и вернулась в некромассу. После непродолжительного шевеления вынырнула новая голова: большая, солидная, лысая.

— Так устроит? — спросила. — Перед тобой самое наиглавнейшее начальство. Докладывай.

— Ох, не вели казнить, некромассонька! — завопил Ионыч, бухаясь на колени. — Дай слово вымолвить, великая масса некротическая!

— Говори, говори уже, — нетерпеливо бросила голова. — Без тебя забот полон рот.

— Я — человек праведный, — начал рассказ Ионыч. — С малолетства приучен к смирению и посту…

— Ближе к делу! — рявкнула лысая голова.

— Прошу защиты я, о великое существо, — сказал Ионыч. — За мной гонятся люди, приведшие меня в мертвое состояние, но и этого им мало! И мертвого меня хотят изничтожить злодеи!

— И что ты предлагаешь? — уточнила голова.

— Прошу защитить от нападок убийц и контратаковать.

— Мы не знаем твоих убийц.

— Передайте управление некромассой на денек мне, о мудрейшие! Я найду и покараю негодяев, а затем верну вам власть.

— Сударь, как вы себе это представляете? К тому же мы заняты важным делом и отлучиться не можем.

— Позвольте спросить, каким именно делом вы заняты, о великие? — спросил Ионыч.

— Ждем, когда жители Некрасова одумаются и признают нас своими братьями по крови, — сказала голова.

— И выполняем просьбу маленькой мертвой девочки, которая захотела увидеть своих живых родственников! — сказали откуда-то из глубин некромассы.

— Понятно, — с горечью сказал Ионыч, — значит, просьбу мертвой девочки вы удовлетворить в состоянии, а просьбу существа, подвергающегося живительной опасности от живых, вы считаете пустяковой. Что ж, вполне понятная логика: выживает смазливейший.

— Да погоди ты… — буркнула голова смущенно. — Не так оно всё…

— Понятно, — сказал Ионыч, тяжело поднимаясь на ноги, — значит, то, что я слыхал о мертвом братстве, всё, что слышал о том, будто проблема каждой частички мертвой массы — проблема всего великого мертвого существа, было простой болтовней, не имеющей под собой никаких оснований.

— Да погоди ты! — воскликнула голова. — Пойми, черт возьми: процесс передачи управления в руки одной из частиц, нас составляющих, — это долгий процесс. Во-первых, мы должны убедиться, что твои помыслы чисты, а действия не причинят вреда планете как единому организму…

— Понятно, — сказал Ионыч, поворачиваясь к некромассе спиной. — Что ж, я пришел зря: услыхал от вас только общие слова и ни капли конкретики…

— Да погоди ты! — позвала голова, заметно смущаясь.

— Дай ты ему шанс защититься от убийц! — крикнули из глубины некромассы. — Долго, что ли? Особенно для нас, чье время исчисляется миллениумами! Пусть найдет их и покарает.

Ионыч украдкой обернулся.

— Разрешил вам свободно высказываться на свою голову, — буркнула голова. — А если он вам высказываться запретит, а? Абсолютная власть может привести к абсолютному злу!

— Да нормальный он перец! — заявили из глубины некромассы. — К тому же мертвому-то что делить? Протестируй его на знание поэзии и порядок!

Голова откашлялась:

— Слышал, сударь? Мы существо поэтическое и без элементарного знания поэзии собой управлять не разрешим. Расскажи-ка нам стихотворение.

Ионыч приосанился:

— «В лесу родилась елочка» пойдет?

Голова помотала сама собой.

Из глубины некромассы крикнули:

— Да че ты его тиранишь?! Пойдет! Прекрасный образчик невинной детской поэзии, а, значит, и сам он невинен!

Лысая голова вздохнула:

— Ладно, пускай.

— В лесу родилась елочка, — начал Ионыч торжественно. — А кто ее родил? Три лысых пьяных ежика… и Гена крокодил!

Из глубины некромассы захохотали:

— Он еще и юморист! Браво!

— Проходи уже! — раздраженно бросила лысая голова Ионычу.

Из некромассы выдвинулось мощное щупальце, схватило Ионыча за щиколотку и вмиг присоединило к мертвому сверхсуществу.

Сначала было темно. Потом Ионыч почувствовал себя огромным и сильным, и ему это чувство очень понравилось. В разных частях своего обширного сознания он нашел мысли, показавшиеся ему ненужными, а то и опасными, и раздавил их. Мелькнула далекая мысль лысой головы: «Господи, что же мы натворили!» Шмяк! Ионыч раздавил ее как таракана. Почувствовал над собой движение — геликоптер с пассажирами — ради пробы взмахнул щупальцем и расколошматил летательный аппарат вдребезги. Осколки красиво разлетелись в разные стороны. Мелькнула подобострастная мысль:

— Хозяин, мы обычно не взрываем, а присоединяем.

— Наприсоединялись — хватит! — заявил Ионыч. — А будешь перечить, и тебя раздавлю.

Мысль угодливо захихикала:

— Простите, хозяин.

— Где там мысль маленькой мертвой девочки, которая хотела родственничков увидеть? А ну подать ее сюда! — велел Ионыч.

— Сию минуту, хозяин!

— Здрасьте, — испуганно прошептала девочкина мысль и заревела. — Я ничего плохого не хотела! Я ничего плохого не делала!

— Пока Катюху не нашли, будешь у меня заместо нее, — заявил Ионыч и мысленно отшлепал девочку-мысль. — А теперь иди: хозяин, наконец, займется важными делами.

— Погодите! — возникла непрошеная мысль. — Предлагаю изменить решение и созвать думательное собрание для выбора движения! Я вас, конечно, безмерно уважаю, хозяин, но многие — пока тайком — выступают против хода вашей мысли!

— Многие? И где же они? Что-то не слыхать.

— Ребята, проявитесь! — позвал непрошеный.

Мысли не проявлялись.

— Да что же вы боитесь? — воскликнул непрошеный. — Мы же с вами только что всё это обсуждали…

— Брешешь, — удовлетворенно сказал Ионыч. — Никто тебя не поддерживает из благоразумных мыслей; а неблагоразумные да опасные я раздавил силой своего интеллекта.

— Мы за свободный выбор! — пискнул непрошеный. — Долой тирана!

— Какой-такой выбор? — удивился Ионыч. — И как я тебя до сих пор не раздавил? Эй, угодливая мысль!

— Да, хозяин? — послышалось мягкое и интеллигентное.

— Раздавить!

— Так точно, хозяин! — откликнулась мысль и схватила непрошеную за щупальце. — Пройдемте, гражданочка.

— Я требую соблюдать мои права! — пискнула непрошеная мысль обреченно. — Ребята, как же так? Чего же вы боитесь? Он же нас всех поодиночке раздавит! Надо всем вместе! Одумайтесь!!

Пугливая тишина была ему ответом.

Ионыч вернулся к насущным делам. Для начала вырастил глаз и уставился на Некрасов: город был перед ним как на ладони. Ионыч решил испробовать новоприобретенную силушку и ткнул щупальцем в спальный район, с удовлетворением наблюдая за нанесенным ущербом. Люди носились по улицам как блошки: Ионыч попытался вырастить тонкое щупальце и раздавить одну такую блошку: промахнулся и проткнул крышу супермаркета. Пошарил внутри и присоединил к себе мясной отдел — целиком, вместе с сосисочным отделением.

— Ну как? Вкусно? — спросил у угодливой мысли.

— Очень, хозяин, — угодливая мысль захихикала. — Очень вкусно.

— То-то и оно! — радостно заявил Ионыч. — Держись меня и не таких деликатесов отведаешь.

— Спасибо, хозяин! Спасибо!

— Зовут-то тебя как? — спросил Ионыч.

— При жизни дядь Васей звали, — смущенно призналась мысль.

— Дядь Вася?! — Ионыч обрадовался. — Ты ли это, старый черт?!

— Я, хозяин, я, — сказал дядь Вася.

— Ну? Как ты? Как ваще?

— Да вот, помаленьку… — Дядь Вася совсем смутился. — Мы — мысли маленькие, таких вершин, как вы, хозяин, никогда не достигнем…

— Да чего ты как не родной?! Рассказывай давай!

— Мы — мысли маленькие… — начал дядь Вася и умолк. Тишина длилась очень долго, потом дядь Вася сказал: — Имею ли я хоть малейшее право рассказывать о своей никчемной жизни такому сверхсуществу, как вы? Не имею, хозяин. — Он вздохнул. — У вас, хозяин, теперь совершенно иные, божественные заботы.

Ионыч помолчал. На мгновение ему почудилось, что дядь Вася как-то изменился, причем не в лучшую сторону. Чтоб отвлечься от неспокойных мыслей, он повертел глазом и увидел неподалеку лагерь, в котором копошились работники ФСД. Это само по себе разъярило Ионыча, но хуже было другое: взглянув на лагерь, он почувствовал в нем наличие инопланетной тарелочки, которую забыл в доме во время смерти и о которой ныне сильно тосковал.

— Вернуть! — завопил Ионыч и повел некромассу на лагерь.

Глава восьмая

Рыбнев повалил Первоцвета Любимовича на землю и вместе с ним покатился вниз по склону.

— Использовал меня, значит, собака! — рычал Рыбнев.

— Что, башка-то болела? Видения мучали? — ухмылялся Первоцвет Любимович разбитыми губами. — Это психическое оружие мы на тебе испытывали, клоун. Про тебя мне все твердили, что ты крепкий орешек, но при помощи Наташи я тебя все-таки раскусил! Ха-ха!

— Ах ты, подонок!

Они перестали катиться и упали прямо в лужу. Рыбнев схватил Первоцвета Любимовича за шею и окунул в грязную воду. Первоцвет булькнул. Рыбнев позволил ему вынырнуть. Первоцвет Любимович задыхался.

— Бабу свою за что убил-то? — спросил Рыбнев.

— Да! — воскликнула Наташа, изображаясь рядом. — За что? Я тебе такие стихи писала! — Она подергала щупальцем Рыбнева за рукав, жалобно позвала: — Рыбнев! Я ему такие стихи писала! А он… за что?!

— А потому что от сведений твоих толку мало было, — пробормотал Первоцвет, жадно глотая воздух. — Зачем мне информация о каком-то деревенском увальне Ионыче, который якобы убил невесту Рыбнева? Что мне с того? Так опозориться! И эти постоянные требования о свадьбе и переезде в Толстой-сити! Мне, государственному человеку, жениться на вертихвостке из машинного отделения?! Да, я вспылил. Да, приказал убить Наташу. Но ведь я пожалел о своем решении! Раскаялся! Меня ведь совесть замучила! Я же…

— Негодяй! — возмутилась Наташа. — Еще и оправдать свою маниакальную тягу к убийству пытается!

— В-Е-Р-Н-И-Т-Е! — Голос Ионыча пронесся на всю Снежную Пустыню, сбросив с веток белочек и тушканчиков в ближайшем лесу.

Рыбнев поднял голову: некромасса пришла в движение и медленно перемещалась в их сторону. В центре массы возник гигантский слюнявый рот, и именно он произносил слова голосом Ионыча:

— Т-А-Р-Е-Л-О-Ч-К-У М-Н-Е!

— Что еще за тарелочка, черт подери? — возмутился Первоцвет, безуспешно пытаясь выползти из-под разъяренного Рыбнева.

Со склона спустились Катенька, Марик и Судорожный с лошадкой. Огневка меланхолично жевала пачку сухой овсяной каши. Марик сказал:

— Была у Ионыча тарелочка. С лампочками.

— Инопланетная! — заявила Катенька.

— По крайней мере, он так считал, — поправил Марик.

У Первоцвета Любимовича загорелись глаза:

— Непознанный летучий объект у этой деревенщины?

— Помнишь гибель Владилена Антуановича, Первоцвет? — недобро прищурив глаза, спросил Рыбнев.

— Я слыхал об этом деле, — признался Любимович.

— Очень он подобными летучими объектами интересовался: пунктик у него был такой. И тут на тебе: пропал. А чуть опосля у некоего Ионыча обнаруживается во владении вездеход Антуашки. И как это надо понимать?

— Это правда, — прошептала Катя. — Дяде Ионычу так тяжело жилось, что иногда ему приходилось совершать дурные поступки.

— Дурные поступки? — переспросил растерянно Рыбнев.

Девушка опустила голову:

— Дядя Ионыч убил Владилена Антуановича: полголовы ему снес. — Она вытерла слезы. — Но я верю, что Владилен Антуанович, приняв мученическую смерть, оказался в раю! — Катя говорила жарко, страстно, с золотым блеском в ярких глазах.

— Проклятье, — простонал расстроенный Первоцвет. — Сведения об Ионыче, оказывается, были важны! Наташ, ты прости меня, дурака…

— Ах! — воскликнула Наташа, кидаясь на шею к Первоцвету. — Сударь, я во всем вас прощаю! Буквально во всем!

— Идиоты, — прошептал Рыбнев, вставая и отводя глаза от воркующих в грязи голубков: живого и мертвого. Сейчас у него были дела понасущнее: Рыбнев уставился на некромассу, ставшую Ионычем. Надо остановить ее во что бы то ни стало. И дело теперь не в мести. Не совсем в мести, по крайней мере.

— Что ты ей сделаешь? — прошептал Судорожный. — Что мы, слабые люди, можем сделать такому чудовищу?

— Бедный дядя Ионыч, — прошептала Катя, сложив ладошки ковшиком. — Я буду молиться, чтоб для него всё закончилось хорошо.

Марик забрал у Огневки остатки овсяной каши и сам стал жевать.

— Не бойся, Катя! Я достану билет на Землю, и мы вместе туда улетим! — заявил он, роняя хлопья на грудь. — Бли-и-ин, даже в состоянии стресса вкуса не чувствую! Врал брат-мертвец…

Рыбнев в бессильной злобе сжал зубы: он не знал, как противостоять некромассе.

— В-Е-Р-Н-И! У-Б-Ь-Ю! — ревел Ионыч.

Бездна смотрела на Рыбнева посредством рта: жадной, прожорливой, гнилозубой пасти, из которой торчало глазное яблоко.

Рыбнев, совершенно отчаявшись, сунул руку за пазуху и нащупал тарелку. Тарелка вблизи человеческого сердца согрелась и теперь сама излучала тепло. Рыбнев вытащил ее на свет.

Горела зеленая лампочка.

Не просто горела: разгоралась всё ярче и ярче.

Глава девятая

— Мы, — сказал мудрый голос из непознанной летучей тарелки, — прибыли сюда из далекой галактики, чтоб изучить людей и если они окажутся того достойны, подарить им великое счастье.

Рыбнев оглянулся: кажется, кроме него никто голос из тарелки не услышал.

— Чё? — мысленно спросил он.

— Наш летучий корабль, к несчастью, приземлился не очень удачно, случилась авария, и мы могли замерзнуть, но нас согрели сильные чувства вашего сородича по имени Ионыч, — сказал мудрый голос. — Очень он хороший человек.

— Ионыч?!

Рыбнев из-под бровей посмотрел на движущуюся в его сторону некромассу: Ионыч как всегда испытывал сильные чувства и при этом орал:

— А Н-У П-О-Л-О-Ж-Ь Т-А-Р-Е-Л-К-У Н-А М-Е-С-Т-О, К-О-З-Я-В-К-А!

— Если бы наша тарелка замерзла, — сказал мудрый голос, — могло произойти ужасное.

— Что? — уточнил Рыбнев.

— Взрыв страшной силы! Но Ионыч поступил мудро, согревая нас и давая время лучше изучить человечество: он…

— Погоди, — сказал Рыбнев. — А если сейчас тебя заморозить — взрыв будет?

— Хорошо, что ты спросил, человек! Сейчас, после расконсервации экипажа, температуру следует поддерживать еще выше; взрыв может произойти даже после небольшого охлаждения корабля. Поэтому тебе, человек, следует побыстрее доставить нас в теплое место и известить человеческое правительство о том, что… — Мудрый голос закашлялся и возопил: — Ты чего такое творишь, паскуда?!

Рыбнев макнул летучий инопланетный корабль в канаву со стылой водой.

Рыбнев изо всех сил подул на летучий инопланетный корабль.

Рыбнев даже прижал летучий инопланетный корабль к холодному сердцу Первоцвета Любимовича.

Загорелась желтая лампочка, потом — красная. Тарелка противно запищала: люди вокруг заткнули уши. И даже Первоцвет Любимович с любовницей Наташей заткнули уши.

— Ты — сумасшедший! — выдохнул мудрый голос из тарелки. — Достойно ли такое человечество счастья?!

— Не до счастья нам, — пробормотал Рыбнев, размахиваясь. — Выжить бы.

— Не докинешь! — закричал мудрый голос из тарелки. — Далеко до некромассы, не добросишь всё равно!

— Я до закатного солнца ледышку докидывал, — сказал Рыбнев. — А тут разве расстояние? Тьфу, а не расстояние.

И метнул тарелку в некромассу.

— Ла-а-а-а-ажись!

— А-а-а-а…

Взрыв удался на славу.

Когда они поднялись из грязи, от некромассы остались жалкие вяло шевелящиеся останки.

Глава десятая

— Ну не плачь ты, не плачь. Всё хорошо. Умерла тварь…

— Дяденька… дяденька…

— Ну что ты в самом-то деле…

— Они ведь все хорошие, дяденька. Все! Все хорошие! Несчастные, но хорошие. Посмотри в эти глупые злые лица, дяденька: они ведь все дети, были детьми, детьми и остались. Как их можно не любить? Разве возможно такое? Ну посмотри, посмотри им в глаза! Видишь искру? Это та искорка, которая никогда не потухнет. Видишь? Скажи: видишь?

— Не вижу, Катенька. Прости уж.

— А вот я вижу, — сказала девушка, поднимаясь. — Вижу. И надо, чтоб другие увидели. Если каждый увидит, нечего будет бояться; и зло творить незачем будет.

— Не увидят, Катенька.

Девушка помогла подняться Марику.

— Увидят, дядя Рыбнев. Обещаю вам: увидят. У меня способность есть: я могу видеть, когда человеку больно. И других заставлю увидеть.

Марик прошептал:

— Катя… мы полетим на Землю?

— Рано нам еще на Землю, Маричек, рано.

— Почему рано?

— У нас тут дел полно, родненький мой. Пойдем, Маричек. Пойдем. За Мурочкой зайдем и пойдем, куда глаза глядят. Нам нужно изменить людей здесь и сейчас; не на какой-нибудь сказочной Земле, а именно здесь. Нам нужно, чтобы люди изменились. Я не знаю, как их заставить сделать это, но я научусь. Обязательно научусь!

Они пошли прочь.

Рыбнев долго смотрел им вслед, потом поднял голову и закричал: безумно и страшно. Упал на колени, воткнул пальцы во влажную землю…

Рассыпалась душа.

Сгорели остатки.

Одно думал: Сашенька. Радость моя. Саша. Любимая. Сашенька. Прости. Сашечка. Прости. Саша.

Прости.

Больно.

Прости…

— Чего это он? — спросила Наташа. — Из-за меня до сих пор переживает?

— Нет, — сказал Первоцвет Любимович, прищурившись. — Это он землю жрать собирается: старинный русский обычай.

Похолодало. Подул северный ветер.

C неба кто-то хитрый и смертельно больной просыпал тяжелые дождевые капли.

Глава одиннадцатая

За секунду до столкновения непознанной летучей тарелки и некромассы к Ионычу в мысленные покои, украшенные парчой и изумрудами, постучала угодливая мысль. Дядь Вася то есть.

— Входите! — взвизгнул Ионыч, до помрачения рассудка напуганный приближением неминуемого распыления.

Угодливая мысль помялась на пороге, пробормотала:

— Я пришла попрощаться, повелитель… Хочу сказать, что ваше правление хоть и было кратким, зато получилось блестящим! А блестящее правление, мой господин, далеко не у каждого тирана выходит! Эти ваши экспрессивные «В-Е-Р-Н-И!» и «У-Б-Ь-Ю!» выше всяких похвал!

У Ионыча потеплело на душе.

— Ну а че? — промямлил он. — Ну давай тогда бухнем, что ли, в честь нашей крепкой дружбы, дядь Вася. Вспомним старое, погрустим. Имеем ведь право, да?

— Да как же мы бухнем? — удивилась угодливая мысль. — В некротическом состоянии бухнуть сложновато. Я уж не говорю о грядущем взрыве…

— А варежек у тебя нет? — спросил Ионыч с тоской.

Дядь Вася покачал головой:

— Прости, хозяин, лишних варежек в наличии не имеем.

— Они ведь согревают, — сказал Ионыч. — Варежки-то.

Дядь Вася смущенно молчал.

— У меня суровая жизнь была, — прошептал Ионыч, закрывая лицо широкими ладонями. — Папка от нас ушел, когда мне года не было. Мамка работала днем и ночью, чтоб семью прокормить. Меня и моих трех сестренок. Она у меня необразованная была, мамка-то. Но очень старалась, работала… Очень плакала, когда мои сестренки от какой-то заразы померли — денег, чтоб их вылечить, не было. Она мне так говорила: «Всегда должно быть что-то, сынок, что тебя согревает».

Дядь Вася смущенно молчал.

— Зачем я здесь? — спросил вдруг Ионыч.

— А?

Ионыч развел руками, задевая жемчужные нити, свисающие с потолка; хрустальные светильники, вырастающие из пола; золотистых бабочек, порхающих в плотном, напоенном ароматом дорогих духов воздухе.

— Вот это всё… оно ведь не греет.

Дядь Вася смущенно молчал.

И тут раздался взрыв.

Глава двенадцатая

Некрасовские мужики разбили витрину магазина бытовой техники и выносили постирочные машинки и видеоящики.

Какой-то пожилой джентльмен в сером пальто и белом шарфе остановился подле магазина и стал трясти клюкой.

— Одумайтесь, люди! — кричал он. — Ради бога, одумайтесь!

— Да как тут одумаешься, батя, когда на тебя такая хрень ползет? — весело отвечали ему грабители. — Надо деньги зарабатывать, пока шанс есть.

— Это точно! Деньги важнее всего.

— Некромасса! Некромасса идет! — кричал сумасшедший с крыши ювелирного магазина.

— Господи, ботиночек потеряла; дорогие ботиночки, сынку на день рождения купила… — сетовала красивая женщина бальзаковского возраста.

Землю тряхнуло: люди попадали. Молодой грабитель уронил импортный телеящик и разбил. Ему отвесили подзатыльник:

— Ах ты, баклан неуклюжий!

— Смотрите! Смотрите! — закричал сумасшедший с крыши ювелирного магазина. — Не надо больше никуда бежать! Некромасса взорвалась!

— Что, правда?!

— Врешь, собака!

— Вот вам крест!

— Ура!!

И все обрадовались. И даже грабители побросали украденные товары и радовались. Впрочем, тут же прекратили радоваться, похватали остатки продукции, затолкали в фургон и укатили в неизвестном направлении.

— Уничтожена смертельная опасность! — вопил сумасшедший. — Какое счастье!

То-то веселья по всему городу было! Столько нерастраченной доброты из людей высвободилось! Некрасовцы смеялись, обнимались, целовались — и неважно, свой ли, чужой. А потом какая-то женщина в велюре как закричит:

— Граждане, вы что, охренели?! Кто у меня под шумок кошелек свистнул?

И понеслась.

Послесловие

Сергей Судорожный гулял меж остатков некромассы, с детским восторгом тыкая палочкой в хорошо промороженные мясные останки. Верная лошадка Огневка, вздрагивая, уныло плелась за ним.

— Вот так чудо! Мясо после взрыва заморозилось! — Судорожный засмеялся. — Кажется, милая Огневочка, я нашел, что искал! Не единение человечества, конечно, но тоже сойдет. Видишь? Тут можно столько хаша наварить, что на всю планету хватит; голод победим, а заодно и социальное неравенство! Ведь когда у людей еды вдоволь, им друг дружку угнетать без надобности, верно?

Огневка искоса посмотрела на хозяина.

— И тебе спокойнее будет, лошадка моя верная, — сказал Судорожный, хлопая клячу по выпирающим ребрам. — Больше мы из тебя хаш делать не будем. Пора тебе, родная, на заслуженную пенсию!

Огневка радостно заржала.

— Выполним мы наше предназначение, Огневочка, — Судорожный решительно закатал рукава, — обязательно выполним.

И сказав так, он принялся за работу.

Посредством этой фантастической истории автор намеревался разместить рекламу светлого будущего человечества на унылой обложке настоящего.

Но, к сожалению, не преуспел.

Content

Владимир Данихнов
Девочка и мертвецы

Часть первая Плач над цифрами

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Часть вторая Праздник серости

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Часть третья Смерть мертвеца

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Часть четвертая К вопросу о некромассе

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Послесловие