Светлана Демидова

Игрушечное сердце

Ей опять снился мальчик с серьезным лицом и длинными, как у девочки, темными локонами. Он прижимал к груди удивительной красоты куклу в соломенной шляпке с перьями и цветами. Из-под смятого детской рукой пышного платья торчали кукольные ножки в изящных красных туфельках. На туфельки спускались многоярусные кружева тонких белоснежных панталончиков. Ей очень хотелось иметь эту куклу. В этом часто повторяющемся сне она обязательно отнимала у мальчика его сокровище. Просыпалась обычно от собственного крика «Отдай!» и неприятного, болезненного щемления в груди.

* * *

Ларисе не нравилось слово «любовник». От него несло пошлостью и скукой. Наверное, потому что мужчины, коих принято именовать этим словом, ей очень быстро надоедали. Оно и понятно: все, что становится постоянным, в конце концов делается пресным и скучным. Ни одного мужчину Лариса не удерживала возле себя долее двух месяцев и всегда сама заканчивала отношения. Резко. Хирургически. Отрезала – и все. Некоторые мужчины сразу соглашались с этим решением и больше никогда не звонили. Другие цеплялись за нее, пытались вернуть, но она всегда оставалась непреклонной. Сигналом к тому, что пора отрезать от себя очередной мужской экземпляр, являлось как-то враз наваливающееся ощущение непроходимой скуки. Лариса вдруг понимала, что при следующей встрече все пойдет по давно отработанному сценарию: ужин, поцелуи, объятия, постель и… все. Завтра снова то же самое: ужин, поцелуи, объятия, постель… И послезавтра то же, и послепослезавтра… Всегда одинаково, однообразно и скучно… скучно… скучно…

Конечно, Лариса читала в журналах и на женских сайтах о том, как разнообразить интимные отношения, чтобы они не приедались, но, представив себя в костюме Евы, на шпильках и в лепестках роз, начинала безудержно хохотать, и желание встретиться с поклонником сходило на нет раньше положенного срока.

Но в любовь Лариса верила. Ее собственные родители, всю жизнь относившиеся друг к другу с трогательной нежностью, убедили ее в том, что она все-таки существует. Но, похоже, не всем выдается. А может, Ларисина душа так давно и прочно устремлена к другому, что на мужчин просто не остается сил. Страстью Ларисы были куклы. В свободное от работы время она ездила по кукольным выставкам, читала специальные книги или искала сведения о них в Интернете. Она висла на сайтах любителей кукольных дел, болтала об этом в чатах и даже планировала записаться на мастер-класс к одной из кукольниц, с которой и познакомилась в Интернете. Художница по имени Женя шила тряпичных (или, правильнее сказать, текстильных) кукол. Они выходили у нее до того красивыми и похожими на людей, что Ларисе хотелось самой попробовать сделать что-нибудь подобное.

Конечно, гораздо больше ее интересовали куклы, которых она сама ни при каких условиях и ни на каком мастер-классе сделать не смогла бы, то есть антикварные, старинные. Лариса была уверена, что улавливает особую энергетику, которая исходит от этих изящных игрушек, когда-то принадлежавших другим людям. Более того, казалось, что каждая кукла из ее пока еще маленькой коллекции молчит до поры до времени, а потом обязательно поделится своей сокровенной тайной, и тогда она, Лариса, станет непременно счастлива и спокойна.

Антикварных кукол у нее было мало. Всего четыре. Очень уж они дороги! Самая любимая, конечно же, Лизи, которую Лариса за очень большие деньги купила у соседки по лестничной клетке, зайдя как-то по осени поинтересоваться, греют ли батареи. Это была немецкая кукла фирмы «Хандверк», крупная, шестьдесят восемь сантиметров, одетая, как барышня девятнадцатого века, в длинное бархатное платье цвета какао, отделанное коричневым шелковым кантом. Очень украшали его кремовые кружевные манжеты и пелеринка. На ногах Лизи были чудные кожаные туфельки в тон платью, с коричневыми лентами, которые крест-накрест перевивали ее изящные лодыжки. В ушках сверкали жемчужные серьги, заколки в прическе тоже заканчивались крупными розоватыми жемчужинками. Фарфоровое лицо куклы с огромными карими очами было томным и загадочным. На подбородке имелась трогательная ямочка, а пухлые губки были слегка приоткрыты, чуть обнажая прелестные белые зубки. Лизи стояла на компьютерном столе в специально сделанной для нее нише и задумчиво глядела вдаль. Вечерами, когда комната освещалась лишь ночником над диваном, Ларисе казалось, что по лицу Лизи пробегает легкая дрожь, она силится что-то сказать, но… никак не может…

Лариса находилась в состоянии непроходимой скуки, в которую ее вверг очередной поклонник по имени Артур. Надо сказать, что нестандартное для русского человека имя было одной из причин, которая первоначально Ларису к нему привлекла, а потом она же и стала служить постоянным раздражителем. Называть полным именем того, с кем лежишь в постели, весьма неинтимно. Уменьшительное же придумать оказалось чрезвычайно трудно. Как Лариса ни пыталась, так и не удалось найти единственно верное. Арик… Рики… Как-то все это было не по-русски и отдавало мексиканским сериалом. Сам Артур ни в какую не желал признаваться в том, как его звала мама. Видимо, мамин вариант был еще более слащав и еще менее мужественен. Да, некоторые женщины любят давать своим сыновьям сюсюкающие имена: Стасик, Владик, Алик… Лариса знавала даже одного мальчика по имени Вика… Но вспоминать о Вике она никогда не хотела. И старалась не вспоминать.

Мобильник издал трель. Взглянув на экран, где появилась фотография Артура, Лариса тяжко вздохнула, повертела изящный аппаратик в руках, а потом все же отключила. Сунув его в карман пиджака и наскоро мазнув помадой по губам, она выскочила за дверь квартиры. У подъезда ее уже должно было ждать такси. До открытия выставки оставалось минут двадцать. Если не попадут в пробку, то успеют.

Недавно выстроенный «Кукольный Дом» выглядел инородным телом среди старых зданий в стиле сталинского ампира. Он ломал ровную линию, выпирая вычурным застекленным крыльцом чуть ли не до самой проезжей части. Вместо изящных лепных кариатид или хотя бы пышнотелых советских колхозниц с серпами у входа стояли две стеклянные Коломбины в юбках-колокольчиках. Обе держали перед лицами маски. Когда кто-то приближался к дверям, куклы вспыхивали изнутри, будто фонари. При этом стеклянные юбочки в синие и красные ромбы так прозрачно-сладко светились, что казались сделанными из леденцовой массы. Внутри Коломбин срабатывали механизмы, легкие движения рук отводили от застывших, но прекрасных лиц маски, и мелодичные голоски произносили: «Добро пожаловать!» И всякий, кто заходил в «Кукольный Дом», с самой довольной улыбкой непременно благодарил симпатичных привратниц.

Жители района не благодарили. Они ненавидели этот дом. Они всеми силами протестовали против его возведения, но, конечно же, ничего сделать не смогли. Владелец «Кукольного Дома» Дмитрий Русаков, по слухам, был богат настолько, что смог бы выкупить у города весь этот район, а не только землю под застройку одного здания. Стеклянные юбочки Коломбин несколько раз были разбиты, а маски – вырваны из тонких ручек с переломами изящных пальчиков, но столько же раз в самом лучшем виде и восстановлены. В конце концов жители сдались, поняв всю бесперспективность борьбы, и даже стали водить детей и внуков смотреть на чудо-кукол. Открылся «Кукольный Дом» месяц назад с большой помпой и при большом стечении приглашенных и неприглашенных лиц. Неприглашенные остались глазеть на Коломбин, которые в честь праздника открытия были принаряжены в островерхие шелковые шапочки с колокольчиками и, будто танцуя, с определенной периодичностью поворачивались вокруг своих осей. О том, как развлекали приглашенных, питерское телевидение сделало подробный шикарный отчет, но никто из обывателей даже не завидовал, ибо с таким же успехом можно было завидовать, скажем, празднеству при дворе английской королевы.

Лариса не ходила на открытие дома. Ее, конечно, никто и не приглашал. Может быть, и удалось бы купить входной билет, но она даже не пыталась этого сделать, поскольку шоу не любила. Она любила кукол. Вот выставка – это другое дело. Народу, конечно, тоже будет много, но прийти надо именно на открытие, потому что сразу же начнется продажа, и в другой день можно не увидеть самые интересные экземпляры. Денег у Ларисы было немного, а потому на какие-то серьезные покупки она не рассчитывала, собиралась просто сфотографировать понравившихся кукол. В компьютере у нее уже создано несколько альбомов с изображениями кукол из Интернета. Теперь-то она, наконец, сможет пополнить их собственными снимками.

Привратниц Коломбин сфотографировать не удалось – их все время заслоняли люди, спешащие на выставку. Лариса не слишком огорчилась. В конце концов, этих стеклянных красавиц можно снять в любой другой день.

На первом этаже была развернута экспозиция современных кукол, но не абы каких, а элитных, очень красивых, которые стоили немалых денег. В залах оказалось чрезвычайно шумно из-за огромного количества детей, которые визжали от восторга, смеялись от счастья или, наоборот, рыдали оттого, что родители не имели возможности купить для них какое-нибудь чудо кукольного искусства.

На втором этаже вместе со своими работами расположились мастера-кукольники чуть ли не со всей России. У Ларисы очень скоро начала побаливать голова от обилия впечатлений, от ярких красок и духоты. Как часто бывает при большом скоплении народа, атмосфера в помещениях «Кукольного Дома» неприятно сгустилась. Ароматы самых разнообразных женских духов перемешивались с запахом красок и материалов, из которых сделаны куклы и сшиты их наряды. Гул множества голосов стоял как на вокзале после прибытия поезда, когда на платформу разом высыпает большое количество народа. Лариса даже убрала в сумку фотоаппарат, потому что здорово устала выбирать ракурсы так, чтобы в кадр не попала чья-нибудь голова или рука. После этого сразу поспешила на третий этаж, где, похоже, спокойнее. Оказалось, что там выставлены текстильные куклы и всяческие кукольные аксессуары. Но Ларисе нужно было не это. Она искала антиквариат. Ей посоветовали подняться выше.

На четвертом этаже расположилась самая шикарная экспозиция. Там были представлены куклы из Европы, особенно много немецких красавиц, лучшими из которых Ларисе показались работы Хильдгард Гюнцель. Настоящие златокудрые принцессы, чуть меланхоличные и этим загадочные. Их фарфоровые лица словно светились изнутри. Понравились куклы Аннет Химштадт – неловкие неуклюжие малыши, растрепанные и не очень аккуратно одетые, а потому очень похожие на настоящих детей.

Отдел антиквариата занимал два просторных зала с застекленными витринами. В одном из них были выставлены необыкновенные красавицы в королевских нарядах из золотистой и серебряной парчи, алого и густо-синего бархата, отделанных старинным тускловатым жемчугом и самоцветами. Несмотря на дороговизну этих кукол, народу в зале было тоже достаточно. Впрочем, многие пришли просто посмотреть. Лариса причисляла себя к ним, так как ни одну из таких кукол купить не смогла бы. Зато их можно сфотографировать. Полюбовавшись и сделав массу снимков, она прошла в следующий зал, где на кукольных барышнях наряды были попроще, но все равно очень впечатляли, будучи сшитыми по моде ушедших веков. У одной из витрин Ларису что-то будто толкнуло в грудь, и она начала пробегать глазами стеклянные этажи. Не то… Не то… Нет, опять не то… И это не такая кукла… А вот эта…

Молодая женщина с трудом сдержала вопль, который готов был вырваться у нее из груди. Она нашла такую, какую давно искала. Ну… или почти такую…

Лариса долго разглядывала куклу, которую ей разрешили взять в руки. Она действительно была очень похожа на ту, что навечно осталась в памяти со времен детства. Многоярусные панталончики красавицы, отороченные тонким кружевом, спускались на красные кожаные туфельки с крошечными помпончиками. Ларисе казалось, что у куклы из детства вместо помпонов были серебристые пряжки, но память, конечно, могла и подвести. Все остальное вроде бы в точности такое же: и глубокие синие глаза, и золотистые локоны, и шляпка с цветами и перьями, и даже платье из шелковистой клетчатой ткани с пышными рукавами, буфами и с сильно насборенной у талии длинной юбкой.

– Сколько стоит эта кукла? – дрожащим голосом спросила Лариса. Она была уверена, что купить ее не сможет, но узнать цену своей мечты все ж хотелось.

Женщина за стойкой назвала цену, которая показалась Ларисе заниженной. С собой у нее, конечно, не было и такой суммы, но ее можно будет набрать. И она спросила снова:

– А почему так дешево?

– Потому что это репликант, – ответила женщина, зорко следя за остальными покупателями и посетителями выставки, которые явились только поглазеть, но так и норовили вцепиться руками в кукол, сидящих на прилавке не под стеклом, помять им платья и чем-нибудь испачкать.

– Репликант… – повторила за ней Лариса.

Женщина решила, что для потенциальной покупательницы это новое слово, и поспешила пояснить:

– Да, репликант, то есть эта кукла – всего лишь точная копия антикварной. А цена невелика потому, что она сделана из современных материалов, наряд не из шелка и батиста, а из акрила, а туфельки – из кожзаменителя.

Лариса почувствовала, как к горлу подкатил комок, а глаза защипало. Ее не смущал акриловый наряд мечты своего детства и даже туфли из кожзама. Все-таки она не настоящая коллекционерка. Для нее важно, что кукла внешне очень походит на ту, какую она давно мечтала найти. Если бы женщина согласилась придержать ее, она непременно набрала бы нужную сумму.

– А вы не могли бы… оставить для меня эту куклу? – спросила Лариса. – У меня сейчас с собой столько нет…

– Ну… если вы успеете съездить за деньгами до трех часов дня, то я, конечно, ее для вас отложу. Но не дольше! Она все же из недорогих, ее обязательно купят, а я не хочу терять покупателей.

Лариса прикинула, где можно перехватить денег до трех часов, поняла, что в воскресный день этого сделать не удастся, и совершенно сникла.

– Нет… до трех я не успею… – проговорила она и добавила: – Впрочем, мне такую сумму надо собирать несколько дней. Простите…

Лариса возвратила куклу хозяйке и повернулась, чтобы уйти, но женщина ее остановила:

– Постойте! Я вижу, что с этой куклой у вас что-то связано, да?

Лариса кивнула.

– Тогда вот что… – Женщина вытащила из аккуратной пачки картонный прямоугольник, протянула Ларисе и сказала: – Это моя визитка. Я могу вам сделать точно такую же куклу, если очень надо. Только с предоплатой. Мало ли что… Раздумаете еще потом…

– Да-да, конечно! – Лариса так обрадовалась и взволновалась, что пересохло во рту. Она достала кошелек и вытряхнула на прилавок все, что у нее было. Женщина взяла пару крупных купюр и сказала:

– Позвоните мне недели через две. Договоримся, когда вы придете забрать свою красавицу.

Лариса, совершенно лишившаяся дара речи, могла только кивнуть. Она быстро собрала оставшиеся деньги обратно в кошелек и быстрым шагом пошла прочь от этой стойки. Казалось, что если она задержится еще хотя бы на минуту, женщина расхочет делать куклу, а она уже придумала ей имя. Она будет звать ее Варварой. Да, только так.

…Когда Ларисе исполнилось пять лет, мама подарила ей свою куклу, на которую до этого знаменательного дня можно было только смотреть. Даже тронуть ее пальчиком не позволялось. Именно ее и звали Варварой. В тот день рождения Варвару наконец достали из розовой картонной коробки и торжественно вручили маленькой Ларисе. Кукла была не такой, как все те, большой компанией сидевшие на спинке дивана, сделанные из пластика или резины. Их волосы торчали из дырочек на головах, как щетина на сапожных щетках. Как Лариса ни пыталась прикрыть эти дырочки, причесывая кукол особенным образом и повязывая вокруг их голов ленты, дырочки все равно оголялись, и куклы тут же теряли половину своей привлекательности.

Волосы Варвары были кудрявыми, мягкими, пушистыми и плотно приклеенными к аккуратной головке. Сейчас уже трудно сказать, из чего мастер сделал кукольную голову, ножки и ручки, но сама Варвара была достаточно тяжелой, несмотря на тряпичное тельце. На лице куклы, покрытом глазурью нежно-розового цвета, маленький носик так задорно торчал из яблочно-круглых щечек, что Лариса, получив вожделенную Варвару, сразу решила поцеловать ее именно туда. В экстазе она провела по носику зубами, на которых почему-то сразу остался глазурный слой, и тут же ударилась в рев, когда увидела результаты своего страстного поцелуя. Нос красавицы Варвары сделался облупленным и грязно-серым. Маленькая Лариса не видела ни раскрытых ран, ни обнажившихся человеческих костей, но решила, что прогрызла кукле нос именно до самой настоящей серой кости, от которой по всему игрушечному телу непременно пойдет гниение, как по клубню картофеля на кухне. Родителям пришлось убрать бедную Варвару обратно в розовую коробку, а потом отдать на улице первой попавшейся женщине с ребенком, поскольку оставить дома ее было нельзя: Лариса впадала в истерику каждый раз, когда видела «откушенный» нос.

Потом, став много старше, Лариса очень сожалела о Варваре, поскольку таких кукол в стране уже не делали. Во всяком случае, она больше никогда подобных не видела. Мама рассказывала, что Варвару купили в 1952 году, когда она родилась, хранили как реликвию и собирались передавать по наследству, но Лариса с этим наследством очень быстро расправилась. Несколько позже она увидела немецкую куклу в клетчатом платье, которой буквально заболела, и образ бедной Варвары почти исчез из ее памяти.

И вот сейчас настал такой момент, когда обе куклы ее детства как бы сольются в одну, и красавица Варвара останется наконец у нее жить навсегда. Лариса была так довольна этим, что тут же утратила интерес к выставке и пошла к эскалатору, ведущему вниз. Теперь, пожалуй, можно и позвонить Артуру, и даже с ним встретиться. В последний раз. А может, и не в последний… Может, она даже потерпит его возле себя еще пару недель…

* * *

Виктор Юсупов шел по улице и никого не трогал, хотя ему очень хотелось тронуть. Даже не просто тронуть, а кому-нибудь въехать в рыло так, чтобы челюсть своротило на сторону без всякой возможности восстановления. Да и к чему восстанавливать? Эти кривые, корявые рожи лучше от этого не станут. Вот навстречу идет мужик. Мужичара смердящий. Морда ржавая, пятнистая, как загаженная и облупленная супная кастрюля. Бабьи пухлые плечи засунуты в утлую пацанскую куртенку, до пояса. Под ней хлебной буханкой висит живот, обтянутый рябенькой, в гнусные точечки рубахой. Одной пуговицы на ней нет, и сквозь образовавшуюся щель виден сизый вывернутый пуп. Под пупом – жидкие китайские треники с белыми лампасами. До чего же Виктору ненавистны эти треники. Неужели нельзя надеть брюки, когда идешь с женой по городу? Хотя… для такой жены особо и стараться не стоит. Ишь, как гордо ступает со своим мужиком под крендель. Глаза бы на нее не смотрели! Тупая, как полено! Сразу видно! И еще уродина! На плоскую голову с крошечным лобиком косо нахлобучена пережженная бесцветная пакля волос. Кое-где паклю прочерчивают самопроизвольно образовавшиеся бессистемные проборы. Отросшие и слипшиеся друг с другом пряди у корней – черные и скользкие, как слизни. А на затылке глупо торчит куцый, почти белый клок, перетянутый детской розовой резинкой. Шеи как таковой у тетки нет. Толстое лицо лежит на бесформенном бюсте, спускающемся аж до пояса и плавно переходящем в живот, который такой же буханкой, как у мужа, висит над джинсами. Спасибо, не над трениками!

Мерзкая пара прошла мимо Юсупова, обдав его кислым запахом несвежего белья и застоявшегося дыма дешевых сигарет. Его чуть не вырвало. И ведь куда ни глянь, везде такие же смердящие рыла. Вон тащится старушенция. Ситцевое мятое платье в зеленых огурцах липнет к красным, шелушащимся ногам, и кажется, что старуха идет в зеленых трико, позабыв надеть юбку. Можно представить, как от нее воняет мочой или чем-нибудь еще похуже.

Полчаса назад Юсупов проходил мимо немецких туристов, которые на Невском проспекте горохом высыпали из экскурсионного автобуса. Все пожилые и, как один, поджарые, в светлых брюках, элегантных плащовках. На тетках серьги до плеч, какие-то бусы, перстни. Никаких хвостов с детскими резинками на затылках. Мужики холеные, красиво остриженные, источающие запах хорошего парфюма.

То, что туристы были немцами, Виктор сразу понял, так как и в школе, и в институте изучал немецкий язык. Нет, он не говорил по-немецки. Ну… разве что слегка… исключительно в объеме программы. Мог бы в нескольких фразах рассказать о себе, но не более того. Но немцами восхищался всегда. Их аккуратностью и педантичностью. А что, скажите на милость, плохого в педантичности – в неукоснительном соблюдении установленных правил? Русские обожают нарушать самими же установленные правила и еще хвалятся этим. Загадочная русская душа! Тьфу! Что в ней загадочного?! Хорошим тоном считается умиляться под водочку с селедочкой собственной забубенности. Лучше бы в лифте не плевали, честное слово! У тех же немцев что перед домами? Клумбы и стриженые газоны! А у нас? Открытые зловонные люки, перевернутые урны и окурки, окурки… Всюду окурки! А еще собачье дерьмо! Особенно много дерьма и окурков, когда сходит снег. Хорошо, что сейчас лето и вся дрянь уже убрана даже с питерских окраин.

Виктор вытащил из кармана легкой куртки сигареты. Да, он тоже курит! Но ему никогда в голову не придет бросить окурок себе под ноги. Даже если рядом нет урны. У него в кармане всегда есть карманная пепельница. Именно на такие случаи. Кстати, курить там, где не положено, он тоже ни за что не станет. Например, в том же лифте. Там ездят дети и беременные женщины. Но эти же беременные женщины его и ненавидят – за приверженность к порядку! Например, сегодня утром он, Виктор, попросил соседа по площадке прекратить складывать на окне подъезда ненужные газеты. Так его беременная жена разоралась на весь дом, что им в почтовый ящик суют всякую рекламную дрянь, которую они себе не заказывают, а кто сует, тот пусть и убирает! Виктор напомнил ей, что собственный мусор, который им никто посторонний в помойное ведро не сует, они никогда не могут донести до мусоропровода, чтобы не рассыпать по всей площадке шкурки от бананов и давленные пивные банки. Тут с беременной соседкой сделалась такая истерика, что она вполне могла родить раньше срока прямо на этих самых шкурках от бананов. Ее муж полез с Виктором в драку и даже порвал ему новую черную рубашку. Пришлось возвращаться домой, чтобы переодеться.

Юсупова передернуло, когда он вспомнил, как крючковатые волосатые пальцы соседа вцепились в его шелковую рубашку. Сам сосед был в заношенной футболке с растянутым воротом и расплывшейся надписью «Зенит – чемпион!». Рви – не жалко. И что за манера ходить дома, как погорельцы?! И ведь не противно! Плебеи! Быдло! Спасибо матери, что она приучила его, Виктора, всегда выглядеть одинаково опрятно и красиво и на людях, и дома. Вообще-то он не любил вспоминать собственное детство и мать, но в такие минуты все же бывал ей благодарен.

У Юсупова сегодня был свободный день, и он собирался провести его в расслабленном ничегонеделании, в неспешных прогулках по родному Питеру, который любил. Он намеренно в такие дни не садился в машину, а ехал на городском транспорте до Невского. Было в подобной прогулке что-то ретроспективное… возвращающее в юность… Вот и сегодня Виктор собирался с большим удовольствием прошвырнуться по Невскому проспекту, выйти на Дворцовую площадь, потом на набережную Невы, а на закуску завернуть в какой-нибудь из музеев. Может, прямо в Эрмитаж, где давно не был. И вот теперь прямо с утра испорчено настроение, а потому раздражает буквально все вокруг. На Невском, конечно, уже не встретишь убогих старух в зеленых «огурцах» – слишком дорогой для них проспект, но зато полно самого кинематографического вида нищих. И как власти их терпят? Стыдно ведь! Перед теми же туристами! Виктор видел этих нищих насквозь. Он очень хорошо представлял, как самые обычные и, возможно, даже уважаемые соседями и собственными детьми граждане переодеваются по утрам в разодранные хламиды, искусно выпачканные чем-то не слишком отвратительным, рисуют на лицах следы «прожитых» жизненных драм и отправляются на службу в строго определенное рабочее место. И он, Виктор Юсупов, должен им всем подавать, как науськивает церковь, чтобы они не скатились до еще более тяжкого греха – воровства? Да никогда! Не дождутся!

Зацепившись взглядом за еще совсем не старую, но как-то по-особенному отвратительную нищенку, привалившуюся к шикарной витрине дорогого ювелирного магазина, Виктор в сердцах чуть не плюнул на красиво выложенную плиткой мостовую. Он совсем уже собрался вскочить в подъезжающий к остановке троллейбус, чтобы ехать домой, раз уж прогулка не задалась, как вдруг услышал:

– Юсуп! Ты, что ли?!

Виктор обернулся. Посреди Невского, мешая прохожим, которые вынуждены были его обходить и потому здорово злились, стоял молодой мужчина с очень знакомым лицом и улыбался. Юсупов хотел пожать плечами, выразив таким образом недоумение, но вдруг в мозгу неожиданно прояснилось. Толкнув стильно одетую женщину и не извинившись, он подошел к стоящему столбом мужику, и они вдвоем окончательно испортили настроение всем, как спешащим по делам, так и бесцельно прогуливающимся.

– Турок? – на всякий случай спросил Юсупов, хотя уже точно знал, что это именно он и есть, его школьный приятель, с которым они не виделись аж с самого выпускного вечера.

– Я! – радостно воскликнул бывший одноклассник.

– И давно в Питере?!

– Давненько! Как только институт закончил, сразу от родителей отпочковался и вернулся сюда, в этот город, как говорится, знакомый до слез! А ты как? Что? Где? Женат?

Обрадовавшийся старому другу, Юсупов начал бы с удовольствием отвечать на вопросы в порядке их поступления, если бы один из прохожих, нелепо зацепившись своим кейсом прямо за ногу Турка, не взвизгнул высоким бабьим голосом:

– В сторону, что ли, не можете отойти, придурки!

В другой ситуации этот хрен с кейсом получил бы в ответ от Юсупова за «придурков» куда более крепко-изысканное выражение, но сейчас он просто потянул приятеля в сторону. Разве посреди Невского поговоришь толком?

– Слушай, может, правда посидим где-нибудь? Пообщаемся… Выпьем за встречу… – предложил он.

– Сейчас никак, честно! – отозвался Турок. – Я на службе… Совещание у нас в фирме через полтора часа… А что, если вечером?

– Ну давай вечером! Где? Во сколько?

Турок вытащил из кармана визитку и ручку, что-то быстро чиркнул на обратной стороне картонки, протянул Виктору и сказал:

– Тут все мои координаты, а на обороте я адрес написал… ну… где сейчас живу… Приезжай часикам к семи вечера. Сможешь?

– Не вопрос! Конечно!

– Только у меня будет… дама… Но ты не смущайся. Похоже, она собралась от меня свалить… При тебе ей будет это удобнее сделать. Без особых объяснений.

– Так… может, мне все ж лучше не сегодня приехать-то? – засомневался Юсупов. – Глядишь, и дама при тебе останется, и мы нормально поговорим…

– Ну… если ты мне все еще друг… – Турок опять улыбнулся, – то приезжай именно сегодня. И все получится, как надо…

– Конечно, друг! – Виктор ответно улыбнулся, легким движением хлопнул его по плечу и закончил: – Ну… до встречи! И непременно сегодня!

Бывший одноклассник кивнул и мгновенно смешался с толпой. Юсупов посмотрел на визитку. На ней было написано: «Самойлов Артур Геннадьевич. Коммерческий директор фирмы «Сатурн». Виктор усмехнулся. Ишь ты – «Сатурн»! Сразу вспомнилось название старого-престарого советского фильма «Сатурн почти не виден». Что-то про разведчиков, кажется… Турок – разведчик! Ха! Впрочем, какой он разведчик. Написано же – коммерческий директор. Кто бы в детстве мог подумать, что Турок станет финансами руководить! В точных науках он никогда не блистал… Контрошки обычно у него, Виктора, списывал. А как имени своего выспреннего стеснялся! Мать звала его Ариком, а сына всегда перекашивало от отвращения, когда на весь двор раздавалось:

– Ари-и-ик! Домо-о-ой!

Именно во дворе Артуру придумали приличное, мужественное прозвище – Турок. От Артурки, естественно, сначала получилась смешная Турка, ну а потом уж – вполне нормальный Турок. Сам Артур из принципа никогда не читал «Овода» Войнич, откуда мамаша вытащила это, по его мнению, куртуазное имя. Юсупов, конечно, с книгой ознакомился и сказал Турку, что вообще-то книжный Артур Риварес – вполне приличный мужик и стесняться его имени не стоит, но приятеля это не убедило, и он всегда представлялся фамилией – Самойлов или прозвищем – Турок. Даже девушкам, которым всякие Артуры и Арчибальды почему-то особенно по нутру. А внешне, надо сказать, Артур Геннадьевич был всегда неплох. Как раз таким, каких девушки любят: высоким, стройным, несколько тонкокостным, а потому очень гибким. Имел темные, чуть волнистые волосы, яркие карие глаза, чувственные пухлые губы и длинные пальцы. Но если в юности он был до боли похож на героев самых романтических поэм, то нынешний коммерческий директор смотрелся вполне мужественно. У него откуда-то взялся твердый волевой подбородок и несколько циничный взгляд. Впрочем, у человека, имеющего дело с деньгами, другого взгляда просто и не могло быть. И подбородка тоже.

Отец Турка, военный, сразу после выпускного вечера увез семью куда-то на Дальний Восток. Все знакомые были обескуражены тем, что папаша не дал сыну возможности выучиться в Северной Пальмире, но тот, наверное, справедливо считал, что из юноши мужчину может сделать отнюдь не столичный вуз, а как раз самый дальний гарнизон, а хорошее образование можно получить везде, коли будет охота учиться. Видать, Турок учился с охотой, коли дослужился до весьма хлебной должности коммерческого директора.

На радостях после встречи с давним другом Юсупов даже поступился принципами и бросил отвратительной, но не старой еще нищенке у ювелирки целый стольник. Пусть бабенция гульнет! Может, свалит с проспекта-то и перестанет оскорблять взгляды прохожих своим нелепым видом.

* * *

Наталья Ильинична состарилась. В какие-то пять лет превратилась в безобразную гротескную ведьму с детских утренников. Это было особенно обидно, поскольку соседка Мария (впрочем, какая там Мария… Машка она, Машка!), бывшая одноклассница, которой, соответственно, лет столько же, сколько и Наталье Ильиничне, выглядела на удивление молодо. У нее даже морщин особо не было. Разве что, когда Машка улыбалась, от глаз во все стороны расходилось множество лакированных лучиков, и тогда казалось, что на лице прищуриваются два веселых сереньких солнышка. А от смешливого рта к ушам сдобно заламывались многочисленные, будто хорошо пропеченные сладкие складки. Когда Машка убирала улыбку, лицо делалось похожим на только что подошедшее тесто: вощано-белым, неровно-бугристым, каким, собственно, выглядело всегда, но отнюдь не страшным.

Зеркала Наталья Ильинична воспринимала странно. Они ей казались ужасающе размножившимися и мерзостно ожившими «портретами Дориана Грея». Вглядываясь в глубину чуть помутневшего от времени большого зеркала в ванной, она видела там ужасающее рыло, будто сделанное из ветхой холстяной половой тряпки, которую бросили сохнуть комком, а потому ее теперь не распрямить никакими силами. Из тряпичных складок посверкивали бесцветные стеклянные глазки, а над ними, как пегая прошлогодняя трава, кустились клочки бровей. Губы, конечно, можно было вывернуть из морщинистых наслоений, но они приобрели такой синюшный болезненный цвет, что лучше им оставаться затерянными между дряблых выпуклостей и впадин.

Каждый раз, смотрясь в зеркало, женщина принималась ощупывать лицо руками в безумной надежде, что старится лишь та, стеклянная, Наталья Ильинична, сжатая облупленной от постоянной влаги деревянной рамой, а сама она, живая и теплая, остается по-прежнему моложавой и привлекательной. Нет, ей вовсе не хотелось каким-то чудом опять стать двадцатилетней или вернуться в сорокалетие. Она согласилась бы и на свои шестьдесят пять, если бы только с ее лица убрали эту навечно приварившуюся к нему ссохшуюся дерюгу. И каждый раз она в ужасе отдергивала пальцы, заново пугаясь того, чего они касались. Да и сами пальцы с распухшими суставами, обтянутыми пятнистой прозрачной кожей, похожей на заляпанную газетную бумагу, доказывали: зеркало говорит правду.

Иногда Наталья Ильинична заставляла себя взглянуть на отраженное лицо бесстрашно. Она искала в обезображенных чертах следы ужасающих пороков. Но кто мог бы ей сказать точно: пороки его морщили или безжалостное время? Она, конечно же, была не порочней других. Не порочней той же Машки, которая в их общие шестьдесят пять меняет мужичье, как юная дива шоу-бизнеса. К чести своей, Наталья Ильинична четко осознавала, что ежели была бы так же сдобна и сладка, как Машка, то, возможно, тоже не отказывала себе в определенных удовольствиях, хотя… если честно, мужчины к ней и раньше-то в очередь не стояли… А уж сейчас, конечно же, вообще никто не польстится на тряпичные складки ее лица и общую костлявость организма. В ее положении удовольствия должны быть другими. Какими? Никому на свете Наталья Ильинична не рассказала бы, что ей начало вдруг доставлять удовольствие. Получилось все неожиданно…

Однажды в магазине, стоя в небольшой очереди в кондитерский отдел, Наталья Ильинична от нечего делать разглядывала продавщицу. Женщину не слишком молодую, но расторопную и на удивление жизнерадостную. Она сыпала прибаутками и не сердилась даже на самых скандальных и злонравных покупателей. Собой она была очень хороша. Под фирменным синим кокошником лучились светло-карие глаза. Расходящиеся от них тонкие морщинки нисколько не портили лица с чистой нежно-розовой кожей. Губы, накрашенные золотисто-оранжевой помадой, не покидала улыбка.

Наталья Ильинична прикинула, сколько лет продавщице. Глядя на лицо, ей можно дать даже и тридцать. Но по рукам, с выступившими венами и слегка опухшими суставчиками пальцев, было ясно, что женщине далеко за сорок. Это Наталье Ильиничне не понравилось. В свои «за сорок» она и выглядела именно глубоко за сорок, а никак не на тридцать, как эта престарелая щебетуха. И чего все щебечет? Чего шутит? Горя, видать, не знала! Еще бы! Какое горе может быть у такой красотки, чью рожу никакое время не берет?! Конечно, у нее и муж есть, и наверняка куча любовников, как у дуры Машки. Понятно, что этой продавалке плевать на то, что расплывшаяся баба из очереди раз пять попросила перевесить ей конфеты, надеясь, что удастся заплатить поменьше. Не удалось. На весах каждый раз выходило ровно триста граммов, а потому баба обложила фигурным забористым матом гнусные весы, всех подлых работников магазина (на всякий случай – вместе с правительством) и гордо удалилась, зажав в кулаке хвост полиэтиленового пакета, на треть заполненного карамелью.

Когда подошла очередь Натальи Ильиничны, продавщица посмотрела на нее теплым взглядом и спросила:

– Что вы хотите, бабушка?

От этих ее слов Наталью Ильиничну здорово перекосило. Бабушку нашла! Может, кто и бабушка, да только не она! У нее и внуков-то нет! Она… пожилая женщина! Женщина! А не бабушка! Где только эту дуру воспитывали!

Конечно же, она ничего этого продавщице не сказала. Более того, Наталья Ильинична даже смогла сладко-прянично улыбнуться и попросить, лицедейски подслеповато глядя куда-то в синий кокошник:

– А мне, доченька, граммов четыреста халвы и полкило зефира, бело-розового. – Потом подумала и кротким голосом добавила: – Будьте уж так любезны… пожалуйста…

Пока «кокошник» взвешивал сладости, Наталья Ильинична исходила злостью. Ей хотелось как-нибудь отомстить поганке за «бабушку», но не матом же обкладывать. Во-первых, это неинтеллигентно и потому не в ее стиле, а во-вторых, видно же, что мат бабы с карамелью продавщицу нисколько не пробрал. Тут явно нужны другие средства… Ну ничего… Наталья Ильинична не в последний раз пришла в этот магазин. Ужо придумает еще, как отплатить злом за зло.

И она придумала!

На следующий день, перебирая закрома своей квартиры, Наталья Ильинична наткнулась на сундучок, доставшийся ей от собственной бабушки, очень тяжелый, поскольку и емкость, и крышку выточил дед из цельных кусков дерева без особых украшений, если не считать кривоватой загогулины возле замка. Это самое дерево сундучка было отполировано временем и человеческими руками до густо-медового цвета. Бабушка Натальи Ильиничны долгое время работала на фабрике елочных игрушек, а потому украшения на елку и для семьи делала сама. Конечно, она не выдувала в домашних условиях стеклянных шаров и сосулек. Во времена ее молодости таких шаров не выдували даже и на фабрике. Игрушки на елку делали из прессованного картона и проклеенной ваты. Наталья Ильинична хорошо помнила ватную снегурочку со свекольным румянцем и ватного же полосатого кота. В детстве она их любила как-то особенно сильно.

Когда Наташа начала ходить в школу, бабушка придумала для внучки и ее подружек кукольный театр. Разумеется, кукол для театра она тоже делала сама. Сначала шила их из обрезков ткани, а лица красиво вышивала гладью нитками-мулине. Потом там же, на фабрике, которая начала расширять свой ассортимент, ее научили делать кукольные головки из папье-маше. Артисты кукольного театра стали еще выразительнее. Три куклы, которых особенно любила маленькая Наташа, так и хранились в этом сундучке. Одной из них была Фея Цветов с веночком на голове. Другой – Пионерка с косичками и алым галстуком на шее. Третьим был Прекрасный Принц из сказки о Золушке. Сама Золушка почему-то потерялась. Но Наталья Ильинична не жалела. Золушка, обряженная в серые некрасивые тряпицы, любимицей не была. Даже когда она превращалась в принцессу, бабушка просто набрасывала на ее рубище белый тюлевый лоскуток. Когда разыгрывался спектакль, маленькая Наташа, конечно, сочувствовала Золушке и очень хотела, чтобы ее, такую серую и замурзанную, полюбил Прекрасный Принц, но когда представление заканчивалось, с этой куклой отдельно никогда не играла. Да и зачем? У нее же есть Фея, Принц и Пионерка. Без серенькой, как мышка, Золушки вполне можно обойтись.

Наталья Ильинична сначала вынула из сундучка Прекрасного Принца, поскольку когда-то любила его больше всех, и ужаснулась. Принц оказался кошмарен! Лицо сохранило первоначальный красно-кирпичный колер, будто у него очень сильно поднялось кровяное давление. Глаза походили на синих пауков с черными махристыми лапами, а крупный кровавый рот сделал бы честь самому злобному вурдалаку. Фея Цветов в паре с Пионеркой выглядели не лучше. Если бы Наталья Ильинична верила в сверхъестественное, то подумала бы, что куклы удивительным образом состарились вместе с ней и лица их стали так же отвратительны, как у хозяйки. На самом деле они, конечно же, такими и были, просто дети умеют любить и безобразные игрушки, наделяя их в своем воображении самыми прекрасными чертами. Этот сундучок Наталья Ильинична не доставала из кладовки с тех самых пор, как… Впрочем, лучше не вспоминать ту самую пору. Она давно запретила себе всякие будоражащие душу воспоминания. В этот день вместо этого сундучка она искала в кладовке старые, но все еще аккуратные бурочки, которые убрала туда с окончанием зимы. В квартирах давным-давно отключили отопление, а на улице завернул такой черемуховый холод, что у Натальи Ильиничны сильно мерзли ноги. Но, вытащив на свет бабушкиных кукол из сундучка, она напрочь забыла про свои холодные ноги, потому что ее вдруг осенила гениальная идея.

Да! С одной стороны, в вульгарно сверхъестественное она действительно не верила. С другой – в определенных ритуальных действиях видела что-то необъяснимо влияющее на судьбу. Возможно, то, что неоднократно повторяется, наслаивая и наслаивая одинаковую энергетику, изменяет действительность, рождает что-то иное, выворачивает наизнанку. Наталья Ильинична опять вспомнила знаменитый портрет Дориана Грея. Такового ей, конечно, никогда не заполучить, но можно попробовать сделать другое… А вдруг получится? Как же не хочется стареть дальше, превращаясь во все более уродливый персонаж… Как хочется помолодеть… хоть чуть-чуть…

Больше не размышляя и забыв про холод на улице, Наталья Ильинична оделась по-летнему и поспешила в соседний книжный магазин, где продавались еще и канцелярия, и разные сопутствующие товары. Там она купила несколько воздушных шариков, стопку самой тонкой бумаги для письма, клей, краски и кисточки. Она отлично помнила, как бабушка делала головки кукол из папье-маше. Возможно, что «папье», которое она купила, не слишком годится для изготовления кукол, но она ж не на выставку собирается нести свое изделие. И не на продажу… В том, что у нее все получится, Наталья Ильинична нисколько не сомневалась.

Весь день она делала кукольную головку. Слегка надула шарик до размера средней картофелины, а потом начала обклеивать его кусочками бумаги, слой за слоем, слой за слоем. К вечеру полученная головка просохла. Наталья Ильинична вытащила из нее сдутый шарик и покрыла ее поверхность белой гуашью. Потом, добавив в белила каплю красной краски, получила нежный розовый цвет. Им она еще раз покрыла кукольную головку и, не без отвращения взглянув на кирпичного Прекрасного Принца, похвалила себя за сообразительность. Кукольное лицо она рисовала с особым удовольствием, и оно получилось куда симпатичнее, чем у Феи Цветов и Пионерки. После этого можно было приступать к самому главному – к паричку!

Наталья Ильинична достала коробку с нитками. С давних времен у нее там хранились моточки шелка для вышивания гладью. Когда-то она этим увлекалась. Голубовато-серебристый шелк показался идеальным! Она настригла ниточек одинаковой длины и приложила к кукольной головке. То, что надо! После этого прошла в ванную и, глядя на себя, старую и уродливую, с таким же отвращением, с каким только что смотрела на Прекрасного Принца, взяла ножницы и отстригла прядь седых бесцветных волос. Вернувшись в комнату, она смешала серебристые шелковые нитки со своими волосами и наклеила их на головку куклы. Получилось не слишком красиво, но Наталья Ильинична не огорчилась. Она сняла почти не поблекший веночек с головы бабушкиной Феи Цветов и приклеила на головку своей куклы. Получилось отлично! Ну, а сшить тряпичное тельце и обрядить его в платье – это сущие пустяки по сравнению с изготовлением головы. Сначала Наталья Ильинична хотела отложить эти «пустяки» на утро, но, чувствуя зуд в пальцах, возбуждение во всем организме и сообразуясь с народной мудростью, решила не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня.

Она провозилась до трех часов ночи, зато кукла вышла на славу. Наталье Ильиничне даже показалось, что та похожа на нее в молодости, что, безусловно, шло ей в плюс. Посадив собственноручно изготовленную красавицу на прикроватную тумбочку, чтобы начать любоваться ею сразу с утра, пожилая женщина рухнула на постель, не раздеваясь, и мгновенно провалилась в тягучий странный сон. Ей долго снились какие-то руины, заброшенные дома, безлюдные улицы. Потом она увидела себя, пытающуюся снять свое лицо, как маску. И у нее это получилось. Она отбросила прочь содранный кусок мерзкой плоти и принялась искать зеркало, в котором можно разглядеть себя, вновь молодую, а потому прекрасную. Но дома стояли пустыми, пыльными и заброшенными. В них не было даже мебели, не то что зеркал. В одном доме перерожденная Наталья Ильинична догадалась зайти в ванную комнату. И там, над сохранившейся, хотя и треснувшей пополам, раковиной наконец сверкнуло вожделенное зеркало. Женщина подошла к нему, намереваясь заглянуть в его серебристую глубину, но… проснулась. Первым, что попалось ей на глаза, была сделанная вчера кукла. Наталья Ильинична вздрогнула, будто и впрямь увидела себя в зеркале из собственного сна. Кукла уже не показалась такой красавицей, как ночью, но она явно похожа на нее. И это куда важнее и нужнее, чем красота лица.

Взглянув на часы, Наталья Ильинична ужаснулась: уже полдень. Она никогда не просыпалась так поздно. Впрочем, ничего удивительного. Полночи работала не покладая рук. Наскоро позавтракав и кое-как приведя себя в порядок, пожилая женщина поспешила в магазин, неся в сумке только что изготовленную куклу. В кондитерском отделе не было никакой, даже самой маленькой очереди. Красотка-продавалка нагло разглядывала яркий глянцевый журнал, вместо того чтобы, к примеру, вытирать пыль с полок в отсутствие покупателей или хотя бы покрасивее расставить коробки с конфетами и сухими тортами. Наталья Ильинична, скроив самую кроткую физиономию, подошла к витринам. Продавщица тут же отложила журнал и, приветливо улыбнувшись, опять спросила:

– Что вы хотите, бабушка?

Наталья Ильинична встрепенулась не только от ненавистного «бабушка», а еще и от того, что, похоже, второпях забыла на кухонном столе кошелек. Она полезла в сумку, пошарила там, но, кроме куклы и очков, ничего не обнаружила. Впрочем, это тоже кстати. Она же только вчера купила себе и зефира, и халвы. Зачем зря тратить деньги!

– Ой, доченька… а кошелек-то я и забыла… – прогнусавила она, потом выразительно махнула рукой, согнув ее как можно более гадким крючком, и добавила, сладко улыбнувшись и намеренно перейдя на «ты»: – Ну ничего… В другой раз куплю… А ты лучше погляди, что я тебе принесла… Ты всегда так добра к нам, пенсионеркам… Я вот тебе куколку смастерила… Возьми! На добрую память!

И вытащила из сумки свою куклу. Продавщица ярко улыбнулась, охнула и, взяв ее в руки, радостно произнесла:

– Какая милая куколка! Очень необычный подарок! Я обязательно буду его хранить и вас вспоминать! Большое спасибо, бабушка!

Проглотив очередную «бабушку», Наталья Ильинична улыбнулась еще слаще:

– Ну вот и ладно! До встречи… Еще приду… с деньгами-то…

Не без труда выдержав неделю, Наталья Ильинична отправилась в магазин. Она сначала купила в молочном отделе сыру и масла, а в хлебном – белый батон и только после этого направилась в кондитерский. Встала в очередь из четырех человек и только тогда подняла глаза на продавщицу. Ее лицо, совсем недавно еще бело-розовое, как зефир, было нездорового лимонного цвета, под глазами набрякли сизые мешки, а от носа к губам пролегли две скорбные складки. Сердце Натальи Ильиничны забилось набатным колоколом, собирающим на пожар. Неужели… Не может быть… Впрочем, почему же вдруг не может… если результат налицо… то есть… без всяких аллегорий – прямо на лице ранее чрезмерно словоохотливой и красивой продавщицы…

* * *

Сидя в такси, Лариса размышляла, сколько денег можно занять у Артура. Вообще-то он вполне может выложить ей сразу всю сумму, необходимую для покупки куклы, но тогда ей придется отрабатывать ее в его постели месяца два, на что еще сегодня утром никак не рассчитывала. Конечно, Артур будет рад, если она вообще не станет отдавать эти деньги, что означало бы закрепление ее, Ларисы, за ним на неопределенное время, если не навсегда. Но она должна отдать, поскольку не хочет быть ему обязанной, и это позволит оставить его при первом же удобном случае.

Лариса посмотрела в окно на проносящийся мимо город и попыталась сообразить, что ее не устраивает в Артуре. Вроде бы все устраивает… И собой пригож, и неглуп, и при деньгах, и при жилплощади, да еще и любовник хороший. И что ей неймется? Вряд ли она найдет кого-то лучше! Тогда, может, перестать кочевряжиться, взять да и связать с ним свою жизнь? А что? Давно пора! Скоро уже тридцать шесть. Еще немного… и ребенка уж не родишь. А нужен ли ей ребенок? Лариса представила, как сопливый и слюнявый ребенок тянется своими замурзанными ручонками к ее любимой Лизи, и ее передернуло. Нет! Она так и не созрела для материнства. А вдруг никогда не созреет? Ну и что? Пусть плодят себе подобных те, кому больше заняться нечем!

Оставаясь в задумчивости, у самых дверей в подъезд Артура Лариса столкнулась с молодым мужчиной и внутренне вздрогнула. Ого! Типаж! Тот самый, с которым она, возможно, и не особенно кочевряжилась бы… Она сразу отвела глаза, потому что этот типаж вряд ли тут же раскошелится на куклу, даже если она прямо в подъезде падет к нему в объятия. Нечего глазеть на типажи, когда ее ждет щедрый и красивый любовник. И Лариса смело сделала шаг вперед. Молодой мужчина тоже шагнул, и они опять столкнулись, при этом Лариса всем телом ощутила исходящий от типажа жар. Да-с! Если бы не кукла… можно было бы… А, собственно, что можно было бы? Лариса не успела ничего придумать на сей счет, потому что услышала:

– Простите… Проходите, пожалуйста. Я только после вас…

Лариса величественно кивнула, вошла в подъезд и остановилась возле лифта. Мужчина, естественно, встал рядом. Зайти в кабинку им пришлось вдвоем.

– Вам на какой? – опять услышала замешкавшаяся Лариса и поспешила ответить:

– На пятый.

Мужчина нужного ей типажа молча нажал на кнопку с цифрой пять.

На пятом этаже он вышел вместе с ней. Когда Лариса подошла к дверям квартиры Артура, за спиной раздался легкий свист. Она жадно обернулась. Типаж улыбнулся и весело сказал:

– Удивительное дело: нам, оказывается, нужно в одну квартиру!

Лариса не успела ответить, потому что дверь отворилась и в проеме показался Артур.

– О! Да вы парой! – воскликнул он. – Уже познакомились?

Лариса отрицательно покачала головой.

– Ладно. Проходите. Сейчас выпьем за знакомство.

В большой кухне Артура стол уже оказался накрыт. По пластиковым контейнерам, из которых он не счел нужным выкладывать яства на тарелки, было ясно, что все куплено в магазине. Но на плите исходила аппетитным паром картошка. Лариса почувствовала, что проголодалась. Она пошла в ванную вымыть руки, одновременно размышляя, хорошо или нет, что она сегодня не единственная гостья Артура. С одной стороны, хорошо. Она как бы отметится у него, а оставаться на ночь не обязательно. Сославшись на какие-нибудь дела, можно будет уйти раньше гостя. С другой стороны, плохо, потому что не поговоришь про деньги. А с третьей… да, есть еще и третья сторона… Уходить раньше гостя ей пока не хочется, потому что он ей явно нравится. Да. Надо себе в этом признаться окончательно и бесповоротно. Незнакомец чрезвычайно мужественен и брутален: яркий кареглазый брюнет со смуглой кожей и подбородком, синим от жесткой щетины, до конца, видимо, не поддающейся никаким бритвенным станкам нового поколения. Артур против него как-то жидковат, хотя так же яркоглаз и темноволос. Но совершенно неизвестно, хорошо или плохо то, что ей понравился его приятель…

Когда все уселись за стол, наконец, выяснилось, что незнакомца зовут Виктором и что он – бывший одноклассник Артура.

Мужчины принялись вспоминать школьные годы, Лариса почти не встревала в их разговор, налегая на картошку с мясными и рыбными деликатесами. Они пытались втянуть ее в свой диалог, но ей разговаривать не хотелось. Она думала о кукле и о деньгах, которые надо непременно на нее насобирать. Встрепенулась она только тогда, когда Виктор назвал Артура Турком.

– А почему вдруг Турок? – с удивлением спросила она, не донеся до рта вилку с наколотой на нее мидией.

– Да… так… долго объяснять… – отмахнулся от вопроса Артур.

Виктор посмотрел сначала на друга, потом на Ларису, что-то, видимо, для себя понял и несколько саркастически усмехнулся. Лариса ответила ему полупрезрительной улыбкой. Что он себе позволяет! Думает, что завел себе синий подбородок, так все женщины прямо свалятся к его ногам! Ага! Как бы не так!

Настроение резко испортилось. Лариса даже не могла разобраться, от чего именно. Ну, не от взгляда же этого Виктора! Может быть, оттого, что из-за него нельзя начать разговор о деньгах? Как-то все нескладно выходит… И зачем она сидит тут, трескает мидии, которые не особенно любит, слушает мужские разговоры и воспоминания, которые ей совершенно не интересны?

Запив очередную мидию минералкой, Лариса отложила вилку и встала из-за стола:

– Пожалуй, я пойду… – Потом перевела взгляд на Артура и добавила: – Только без обид, ладно? Вам надо поговорить, а я только мешаю…

– Какие могут быть обиды! – отозвался Артур и тоже непонятно улыбнулся, а Виктор тут же добавил:

– Вы нам абсолютно не мешаете! И даже напротив…

Он не договорил, потому что Лариса обожгла его гневным взглядом и пошла к выходу. Артур проводил ее до дверей, даже сочно чмокнул в щеку, но уговаривать остаться не стал. «Чтоб вы оба провалились!» – подумала она и сама захлопнула дверь, чуть не прищемив Артуру пальцы. Выйдя из подъезда, задумалась. Что лучше сделать? Поехать домой и забыть на сегодня про все и вся или отправиться к подруге Таньке, чтобы попытаться подзанять денег? Нет… пожалуй, не к Таньке… хватит на сегодня мероприятий. Достала мобильник и вызвала такси, чтобы ехать домой. Машина подошла довольно скоро. Видимо, находилась где-то поблизости. Лариса уже села в салон, когда послышался звук отворившейся двери подъезда. Она хотела назвать свой адрес, но тот, кто вышел из дома Артура, вдруг резким движением распахнул дверцу машины, плюхнулся на переднее сиденье рядом с водителем и назвал совсем другие координаты. Потом Виктор, которого Лариса, конечно, уже узнала, повернулся к ней и сказал:

– Надеюсь, ты не возражаешь?

Она, резко откинувшись на спинку и смерив его свирепым взглядом, решила не возражать. Не разыгрывать же перед таксистом сцены. Ей очень хочется, например, треснуть этого Виктора по физиономии, но не в такси же! Придется ехать туда, куда он собрался ее везти. Но уж там-то он свое получит! Какое он имеет право обращаться к ней на «ты»!

Виктор чуть помедлил, будто выслушивая ее внутренний монолог, потом сказал:

– Я так и думал! – и, обращаясь уже к таксисту, произнес: – Трогай, шеф!

Всю дорогу они молчали, хотя путь оказался неблизким. Кроме того, пришлось два раза постоять в пробках. Лариса сжимала и разжимала кулак правой руки. Она прямо чувствовала колючесть щеки Виктора, которому она непременно влепит пощечину, как только они выйдут из машины и та отъедет.

И когда такси, высадив их, тронулось с места, она с удовольствием размахнулась, но приятель Артура молниеносным выпадом перехватил ее руку и тихо сказал в ухо:

– А вот этого никогда больше не делай!

– Какого черта… – начала Лариса, но Виктор, крепко обняв ее за плечи, развернул к подъезду дома, где, видимо, жил. Можно, конечно, было бы посопротивляться, но на улице это показалось стыдным, особенно перед тремя старушками, которые сидели на лавочке у подъезда и с нескрываемым любопытством и напряжением следили за развитием событий. Лариса решила не тешить их взгляды. Не телевизионное «мыло», поди! Жизнь!

В лифте, который вез Ларису с Виктором на девятый этаж, они, все так же молча и почти не моргая, смотрели друг другу в глаза. Молодая женщина пыталась держать марку, но понимала, что уступит, потому что ей очень хочется уступить… подчиниться… Слишком долго выбирала она… Все выбирала: и мужчин, и качество отношений с ними, и их долговременность. Все всегда зависело от нее, от ее желаний и прихотей. Сейчас ее ни о чем не желали спрашивать, и это, черт возьми, нравилось ей… Как же это ей нравилось!

В квартире Виктор снял сумку с плеча Ларисы, повесил куда-то, а потом без всяких церемоний обнял ее. Она попыталась заглянуть в его глаза, но они уже закрылись веками со смешными ресницами, длинными, но какими-то растрепанными. В поцелуе этого странного человека Лариса задохнулась. Ей не хватило дыхания не столько от его длительности, столько от необычности ощущений. Раньше поцелуи казались ей просто обязательной частью программы, некой разминкой перед более значимыми действиями. Сейчас она вдруг поняла, что поцелуй может быть ценен сам по себе и не менее интимен, чем все остальное. Лариса оторвала свои губы от губ Виктора и теперь уже смогла заглянуть в его глаза. Они были темны и горячи. Они каким-то чудом будто все знали о ней, о ее желаниях и мыслях. А если так, то нет смысла даже пытаться что-то скрыть от этого человека. Лариса захлестнула шею Виктора руками и сама прижалась к его губам. Ей хотелось повторения. Ей хотелось опять почувствовать остановку дыхания и вместе с этим, наверное, и остановку времени. Люди же не могут не дышать… Разве только если мгновение остановилось… То самое, которое прекрасно…

Что происходило дальше, Лариса потом никак не могла вспомнить в подробностях. Все слилось в единое жаркое действо, когда трудно понять, где собственное тело, где мужское, день на дворе или ночь, какое нынче число и надо ли идти на работу. Когда Лариса наконец снова смогла себя осознать, за окном налилась жемчужным светом белая петербургская ночь.

– Что это было? – спросила она Виктора.

– Мне казалось, это называется сексом, – спокойно ответил он и потянулся за сигаретой.

– Ты станешь курить в постели?

– А что такого?

– Я не люблю дым…

– Потерпишь… Я не курил часа четыре… Нонсенс.

– Ты никогда не считаешься с чужими желаниями?

– По-всякому… Сейчас мне просто не хочется отрываться от тебя… Но перекурить надо.

Лариса отстранилась от своего нового любовника и сказала:

– Я же никуда не денусь. Выйди… хотя бы на балкон.

Виктор измерил ее взглядом, усмехнулся, но с постели все-таки поднялся. Как-то прикрыться даже не подумал. Взял со столика зажигалку и как был обнаженным, так и вышел на балкон. Лариса проследила за ним с удивлением. Конечно, на улице ночь, но ведь белая… и стоять на балконе вот так… нагишом… как-то все же это странно… Когда Виктор вернулся и опять лег на постель, она вынуждена была спросить:

– У тебя нет никаких комплексов?

– Мало, – ответил он. – Когда-то… очень давно… я был весь соткан из сплошных комплексов. Ни ступить, ни молвить не мог без того, чтобы не оглянуться на окружающих: что они обо мне подумают. Потом как-то в один день все переменилось, и я ничуть не жалею. Ничто и никто не стоит того, чтобы я комплексовал. Злиться могу, раздражаться – да, но комплексовать – ни за что! Сами комплексуйте, если вам нравится!

– И перед… Артуром ты не испытываешь никакого чувства вины? – опять спросила Лариса. – Вы же вроде старинные друзья…

– Видишь ли… Турок… он когда назначал мне встречу, сразу сказал, что на ужине будет женщина, которая собирается его бросить, и нужно, дескать, облегчить ей уход, – ответил Виктор.

– Что, прямо так и сказал?

– Ну… примерно. Во всяком случае, смысл я передал точно. Кроме того, я не стал скрывать от него, что пошел за тобой и что непременно увезу тебя к себе.

– И что Артур?

– Сказал: «Валяй».

Этим сообщением Ларису будто ударило в грудь. Она посчитала себя униженной и даже раздавленной. Вот так, значит! «Валяй»! А ведь в любви объяснялся! Какие же они все сволочи! А этот… брутальный и голый, похоже, сволочь еще более гнусная, поскольку без комплексов!

Видимо, ее мысли легко угадывались по лицу, потому что Виктор громко расхохотался. Потом, унявшись, но продолжая улыбаться, сказал:

– Ага! Не нравится, что от тебя так легко отказались и другому всучили, как переходящий кубок! А ты думала, Турок будет у тебя в ногах валяться?!

Лариса хотела сказать что-нибудь резкое, но решила больше так явно своих эмоций не демонстрировать и спросила о другом:

– А почему он вдруг Турок?

– То есть тебе уже неинтересно, почему он тебя подложил мне?

Лариса сморщилась от отвращения, села в постели и, тоже уже не стесняясь своей наготы, злобно прошипела:

– Никто и никогда не смог бы меня ни к кому подложить, если бы я сама этого не захотела! Запомни это! Раз и навсегда! Я захотела – и легла с тобой в постель! Не захотела бы – ничего у тебя не получилось бы! А сейчас я расхотела здесь лежать и потому пойду домой! Понял?!!

– С первого слова! – ответил Виктор и опять расхохотался.

Лариса не выдержала и все же отвесила ему звонкую пощечину, о которой мечтала еще в такси. Хохот тут же резко оборвался. На нее смотрели холодные, злые глаза. Под этим взглядом захотелось уменьшиться в размерах, съежиться, стать невидимой или провалиться если и не под землю, то хотя бы под диван, но она, намеренно распрямив плечи и выпятив вперед маленькую, но крепкую грудь, встала с постели и демонстративно начала одеваться.

– Я ведь предупредил тебя, чтобы ты никогда этого не делала, – тихо, но как-то зловеще проговорил Виктор.

– Да пошел ты… – безразличным тоном отозвалась Лариса.

Через секунду мужчина, которого она знала всего несколько часов, был уже около нее. Он захватил рукой ее волосы сзади и резким движением повернул лицом к себе. Ларисе показалось, что еще немножко, и он свернул бы ей шею.

– Никто… слышишь ты… тварь… не смеет так со мной обращаться… – сказал он настолько жестким голосом, что молодой женщине стало страшно. А вдруг он сейчас сам ударит ее в отместку за пощечину. У него такие бицепсы, что голова сразу будет снесена напрочь. А он между тем пояснил, что ждет ее дальше: – И ты… ты… за это ответишь…

Ларисе очень захотелось громко позвать на помощь, но она не посмела. В конце концов, она пришла сюда по доброй воле и с большим удовольствием занималась с этим уродом любовью. Ей ли звать на помощь? Собрав остатки воли и старательно удерживая свой голос от дрожания, она проговорила не менее жестко, чем Виктор:

– И ты имей в виду… козел… что я такого отношения к себе тоже не прощаю! Хочешь войны – пожалуйста! Только… руки убери! Ты, конечно, сильнее, а потому физическая победа над женщиной тебе в зачет не пойдет!

Сказав это, Лариса внутренне напряглась, потому что представила, как ее сейчас будут размазывать по стене. Но Виктор вдруг отпустил ее волосы. Продолжая ожидать удара в любую минуту, Лариса продолжила одеваться. Когда натянула через голову тонкий шелковистый бадлон, услышала за спиной уже вполне миролюбивое:

– Сейчас же глубокая ночь…

– Я вызову такси…

За спиной Ларисы сгустилась тишина, которая по-прежнему казалась зловещей. Теперь она ожидала уже чуть ли не выстрела в затылок. Пожалуй, стоит поторопиться. Молодая женщина вытащила из сумки мобильник и начала набирать номер такси, но Виктор опять подоспел, выхватил трубку из рук, бросил обратно во все еще разверстое нутро сумки и неожиданно заключил Ларису в железные объятья.

– Ладно, прости… – услышала она. – Я погорячился… Не уходи… Мир?

Лариса не без труда высвободилась из его рук и зло сказала:

– Ты думаешь, я смогу простить «тварь»?!

– Но я же собираюсь простить тебе «козла» и даже… рукоприкладство!

Она не успела ничего возразить, поскольку снова оказалась в кольце рук Виктора. Его глаза опять стали темны и горячи, опять готовы были вобрать ее всю, вместе со злостью, обидой и… желанием. Да, опять – с желанием… Задумавшись на минуту, Лариса поняла, что бороться с этим желанием бессмысленно. Она привстала на носочки и обняла его за шею. Поцелуй опять оказался таким долгим и чувственным, что дыхание молодой женщины очередной раз остановилось. Возможно, и время зависло, как неисправный компьютер.

* * *

Дана положила на могилу цветы и тяжко вздохнула. Все же так обидно, когда уходят молодые, жизнерадостные и полные сил люди. Одноклассница Ольга три года назад в каких-то два месяца сгорела от рака. Во время ее похорон слезы смахивали даже парни. Веселую хохотушку Ольгу любили все. Смеясь и сочно сдабривая речь прибаутками, которых знала великое множество, она умудрялась вселить оптимизм в любого самого безнадежного пессимиста, если он ненароком оказывался рядом с ней. Но выяснилось, что хороших людей забывают так же быстро, как и отвратительных. В прошлом году в день ее смерти на кладбище пришли всего трое: она, Дана, Наташка Смирнова и Павлик Петухов, который все школьные и последующие за ними годы был самым безнадежным образом влюблен в Ольгу. Сегодня на кладбище явилась только одна Дана, а Пашка вообще собрался жениться. Как говорится, недолго музыка играла… Прошло несколько каких-то жалких лет, и Ромео Петухов уже клянется в любви другой. Впрочем… живым – живое…

Дана поправила чуть скособочившийся венок на оградке и вышла за калитку. Невдалеке, на соседней аллейке, толпились люди в черном. В этом печальном месте можно толпиться только на погребении. Какое же это тягостное мероприятие… Пожалуй, лучше поскорей уйти, а то вдруг еще заиграет оркестр. Некоторые еще продолжают заказывать для своих усопших похоронные марши. Да, именно для усопших, потому что живые этот марш с трудом выносят. Дане всегда казалось, что от звуков кладбищенских духовых оркестров у нее внутри слипается желудок и скукоживаются легкие. На последних тактах ей всегда хотелось лечь в могилу рядом с почившим и заснуть вечным сном, чтобы только больше не слышать звуков этих труб, валторн и, главное, медного, пробирающего до костей звона тарелок.

Нет, похоже, нынче обойдется без оркестра. И все же лучше побыстрей унести с кладбища ноги. Есть смысл обойти стороной аллейку, где толпятся люди. Напорешься еще на раскрытый гроб! Малоприятное зрелище. Если перебежать мостик через сточную канавку, там будет асфальтированная дорога, ведущая прямо к выходу.

Дана шагнула на мостик и чуть не упала с него прямо в канаву. С трудом удержав равновесие, она остановившимся взглядом уперлась в черную стелу на расположенной рядом и очень ухоженной могиле. По черному мрамору крупными рублеными белыми буквами написано: «Пономарева Дарья Сергеевна». Похороненная под этой стелой была не только полной Даниной тезкой, но даже дата рождения отошедшей в иной мир Дарьи Сергеевны полностью совпадала с ее собственной. Дана с ужасом перевела взгляд на дату смерти – и похолодела. Она очень хорошо помнила тот день в прошлом году, когда на автобусную остановку неожиданно вылетел груженный кирпичом самосвал, пьяный водитель которого не справился с управлением. Три человека погибли, пятеро, вместе с Даной, были госпитализированы с переломами и сотрясениями мозга различной степени тяжести. Дана отделалась очень легко: переломами только двух пальцев левой руки. И вот сейчас выходило, будто она не отделалась… Будто она лежит под этой страшной стелой, а кто-то еще и тщательно ухаживает за ее могилой… А кто же тогда есть она, обеими руками вцепившаяся в единственный столбик, оставшийся от перил мостика?

Дана машинально бросила взгляд на бывшие год назад сломанными пальцы. Не осталось никакого следа от переломов. Может быть, их и не было… Может быть, она на самом деле… Нет!!! Что за ужас? Что за бред? Она, Дана Пономарева, – живая! Живая!!! А эта могила… Это кто-то нарочно… придумал, чтобы ее испугать… Что ж… он своего добился… ей страшно… Ей очень страшно…

Дана с трудом оторвала руки от столбика, попятилась прочь от этой ужасной могилы – и все же оступилась. Одна нога почти по колено погрузилась в зеленую жижу сточной канавки. Равновесие было потеряно, тут же с мостика сорвалась вторая нога, и молодая женщина рухнула в воду. Даже вскрикнуть Дана прочему-то побоялась. Она моментально поднялась, выбралась из канавы и, роняя брызги, бросилась бежать прямо в сторону раскрытой могилы, которую как раз и хотела обойти, некстати ступив на узенький мостик. Толпа людей в черном загораживала ей дорогу. Дана хотела обежать группу с траурно поникшими головами, но зацепилась ногой за прислоненный к дереву венок и опять упала, больно стукнувшись коленом о выступающий из земли корень. При этом она так душераздирающе вскрикнула, что все обратили взгляды на нее. Она услышала, как люди интересуются друг у друга, кто эта девушка, почему так кричит и с какой стати мокрая в такой солнечный и сухой день.

Дана поднялась на ноги, но опять споткнулась, опять упала и разревелась наконец в голос. Наверное, все так подстроено, чтобы она больше никогда не смогла уйти с кладбища, и ее все-таки засунут под стелу с собственным именем-фамилией! Она села возле венка, потирая руками обе расшибленные в кровь коленки и продолжая голосить. Поскольку она это делала явно не в унисон со всеми, на нее рассердились, зашикали, но уняться она никак не могла. Ее уже колотила настоящая нервная дрожь. Очень уж все происходящее было нелепо и страшно.

– Поднимайтесь, пожалуйста… – услышала она тихий мужской голос. Дана и рада была бы ему подчиниться, но ноги ее совершенно не слушались, да и все тело отказывалось выполнять ее желания. Она громко всхлипнула и не тронулась с места. Тогда мужчина попытался сам поднять ее с кладбищенской земли. Дана чувствовала, что он боится испачкаться, а потому пытается держаться от нее подальше, но, чтобы помочь подняться, ему все же пришлось прижать ее к своей рубашке. Он тихо помянул черта и, уже более не стараясь сохранить одежду чистой, рывком поставил Дану на ноги. Она тут же привалилась к нему, как к дереву, потому что идти совершенно не могла. Он попытался оторвать ее от себя, но она начала заваливаться на другого члена погребальной группы. Мужчина прикрякнул с досады, подхватил ее на руки и потащил на другую аллею, где стояла скамейка. Усадив на нее Дану, он спросил:

– Как вы? Вам лучше?

Она ничего не могла ответить, только дрожала всем телом и глотала слезы.

Мужчина бросил быстрый взгляд в сторону похорон. Как ни было Дане страшно, плохо и больно, она понимала, что не имеет никакого права задерживать подле себя этого мужчину. Мало ли, кого он хоронит… Может быть, кого-то близкого… а тут она… мерзкая, грязная, напуганная. От жалости к себе Дана принялась плакать еще горше.

– Та-а-а-а-ак! – констатировал мужчина и спросил: – Идти-то можете?

Дана не знала. Она теперь вообще ничего не знала. Может, ей и идти-то никуда не стоит, коли у нее здесь уже и могилка есть с отвратительной черной стелой. Мужчина, в очередной раз глянув туда, где толпились его знакомые, протянул Дане руку и предложил на нее опереться. Она попыталась. Смогла встать и даже сделать шаг, но ноги сильно дрожали. Мужчина обнял ее за плечи и повел к выходу с кладбища. Дана набралась сил и пробормотала:

– Да вы идите… у вас же там похороны… я сама дойду…

– Дойдете… – повторил он. – Только вот докуда дойдете в таком виде… Давайте-ка я посажу вас в машину, и вы там меня подождете, а потом уж решим, что с вами делать.

– В какую машину? – Дана еще больше испугалась. Если в ту, где возят покойников, так она ни за что не сядет.

– В обыкновенную, в мою, – отозвался он, продолжая тащить ее к выходу. За кладбищенской оградой на стоянке было много машин, но участливый незнакомец посадил ее в самую, как ей показалось, красивую, цвета мокрого асфальта, в новую, блестящую. Ей было немного стыдно, что она испачкает обивку, но сил на сопротивление не осталось.

– Я вас закрою, – сказал мужчина. – Ничего не бойтесь. Я скоро приду и отвезу вас, куда скажете.

Дана вяло кивнула. Мужчина закрыл дверцу и исчез за кладбищенскими воротами, а ее вдруг неудержимо потянуло в сон. Она знала такую способность своего организма – уходить от неприятностей в провальный пустой сон без всяких сновидений.

Проснулась Дана от того, что ее сильно подбросило вверх. Она клацнула зубами и окончательно проснулась.

– Чертовы дороги! – в сердцах проговорил мужчина, сидящий на водительском месте, тут же увидел в зеркальце заднего обзора, что Дана проснулась, и сказал: – Не хотел вас будить, уж больно измученный у вас вид. Что хоть за беда приключилась? Рассказать можете?

– А куда вы меня везете? – вместо ответа спросила Дана.

– Ну… к себе домой…

– Зачем? – испугалась она.

Водитель рассмеялся:

– Да не бойтесь вы! Хуже я вам уже не сделаю. Я вас вообще одну в квартире оставлю, а сам уйду. Рубашку вот только переодену… А вы придете в себя, приведете одежду в порядок… Поесть еще можете, если хотите, а потом уж и идите. Так годится?

– А вы на поминки? – Дана решительно не желала отвечать на его вопросы, задавая свои.

– Да, но ненадолго, я не очень близок покойному. Так… работали когда-то вместе… посчитал своим долгом… Немного посижу, помяну, конечно, а потом на службу. Некогда… Дел много…

Дана промолчала. Домой ей действительно не хотелось. Как она останется одна? Придется думать про эту могилу и бояться… А что, разве в чужой квартире страшно не будет? А в чужой… не столько страшно, сколько интересно… Раз мужчина везет ее в свою квартиру, значит, женщины там нет. А собой он… Дана украдкой посмотрела на того, кто вез ее в свою квартиру. На кладбище она его как-то не разглядела. Мужчина, почувствовав ее взгляд, обернулся, подмигнул и опять стал смотреть на дорогу. Дана подумала, что внешность у него очень даже привлекательная. И машина красивая. А еще есть квартира, в которой нет женщины. Может быть, эту жуткую могилу судьба послала ей как раз для того, чтобы она встретилась с этим человеком? Нет, не может быть! Уж больно странный способ выбрало провидение! А с другой стороны – не хуже всякого другого…

– Ну, хотя бы расскажите, где вы умудрились так вымокнуть? – спросил мужчина.

На этот вопрос вполне можно было и ответить, не задавая встречного. Дана так и сделала:

– Да понимаете… свалилась я с мостков прямо в канаву… нечаянно… испугалась…

– Вы боитесь кладбища? Зачем же тогда пришли одна?

– Нет… тут дело в другом… – И Дана, сама не понимая, почему, вдруг взялась рассказывать незнакомцу про черную стелу, на которой были написаны ее данные.

– Ничего себе совпаденьице! – отозвался мужчина и даже присвистнул.

– Вы думаете, что это совпадение?

– Ну а что ж еще?

– Не знаю… Мистика какая-то…

– Не-е-ет! Я в это не верю!

– Ну… тогда, может быть, кто-то специально…

– Для чего?

– Чтобы напугать…

– Тогда кому-то должно быть это выгодно! У вас есть враги?

Дана на минуту задумалась, потом самым решительным образом отмахнулась и ответила:

– Мне кажется, таких нет… ну… чтобы могилу рыли, стелу ставили и ходили за всем этим хозяйством ухаживать…

– Учтите еще, что могилу просто так… за здорово живешь… не выроешь! Земля нынче дорога, а кроме того, в этой части кладбища уже не хоронят.

– Как же не хоронят, если вы как раз пришли на похороны?

– А у этого человека место уже было. У его семьи там целый пантеон… В общем, не берите в голову… – Мужчина глянул на Дану в зеркальце заднего обзора и улыбнулся: – Как вас зовут-то? Мы ведь так еще и не познакомились! Меня – Артуром!

Дана назвала свое имя. А он, оказывается, Артур… Надо же! А ему идет! Что-то в нем королевское есть. И благородное! Король Артур! Не бросил ее на кладбище, мокрую, грязную, испуганную… Домой вот к себе везет… Накормить хочет… Говорит, что сам уйдет… А может, и не уйдет? А может, как раз у него дома-то и выяснится, чего он на самом деле стоит? Да ну и что? С таким Артуром не грех и… Будет хоть, что в жизни вспомнить!

Именно в этот момент машина остановилась у высотного дома в районе новой застройки. Ступив на асфальт и оглядевшись, местность Дана не узнала.

– Где мы? – спросила она.

– Этот комплекс называется «Серебряные сны», – охотно отозвался Артур. – Пойдемте вон в тот подъезд.

Дана обрадовалась тому, что сны не золотые и не бриллиантовые. Серебро – оно как-то все же попроще…

Квартира Артура имела только одну комнату, зато очень большую. На разные зоны ее делили стеллажи с книгами и дисками. Было светло и чисто, но Дана окончательно утвердилась во мнении, что живет этот человек без женщины. Ну… вернее, без постоянной подруги или жены. Все в помещении устроено как-то неправильно, не по-женски.

– Ну вот… – Артур картинно обвел рукой свое жилище. – Располагайтесь. Все к вашим услугам. Отдохните, успокойтесь. За тем стеллажом – компьютер, если вдруг надо… Рядом – стойка с дисками. У меня много фильмов, музыки… Или телевизор посмотрите. В кресле – пульт. В ванной есть аптечка, в шкафчике – чистые полотенца. Халат махровый есть… правда, мой… я надевал его уже… Но не грязный – это точно! В холодильнике – продукты. Полуфабрикаты, но можно быстренько сунуть в микроволновку – и порядок! Поешьте! Сразу легче станет. Вот увидите!

Еще раз улыбнувшись Дане, он открыл шкаф, вытащил плечики, на которых висела темно-синяя рубашка в тонкую серебристую полоску, и спросил:

– Как думаете, эта подойдет на поминки? Другие у меня больно светлые для такого мероприятия…

– Подойдет, конечно… – Дана кивнула, продолжая стоять посреди комнаты.

– Да вы садитесь! – предложил Артур.

– У меня слишком грязная одежда…

– Ну и что! Отчищу все потом. Но в ванную вперед себя не предлагаю! У меня времени в обрез.

Сказав это, Артур вместе с полосатой рубашкой скрылся за дверями ванной комнаты. Дана так и не смогла заставить себя опуститься на светлую обивку дивана и прошла в кухню. Там села на табурет, с которого действительно легко вытереть грязь, и задумалась. Что же такое происходит? Она неожиданно попала в дом к красивому мужчине. Судьба?! Он, похоже, и впрямь собирается уходить. Может быть, как-то спровоцировать его на то, чтобы задержался… Вряд ли они еще когда-нибудь встретятся, а так… Она, Дана, уже не раз задумывалась над тем, что все-таки сможет родить ребенка. Ей почему-то верилось, что дело было вовсе не в ней… Впрочем, не стоит сейчас думать про Вовку… Да, но если не с Вовкой… то чтобы вожделенного ребенка заполучить, надо же как-то… что-то… с другим… Не на улице же первого встречного отлавливать? А тут вдруг такой случай выпал.

Дана еще раздумывала, как лучше задержать Артура дома, а он уже вышел из ванной, свежий, с чуть мокрыми волосами и в рубашке, очень ему идущей. Бросив быстрый взгляд на часы, висящие на стене, хмыкнул, положил перед Даной на стол два ключа на колечке с брелоком в виде футбольного мяча и сказал:

– Все! Пошел! Дверь у меня такая, что не захлопнешь. Надо закрывать. От верхнего замка ключ длиннее. Будете уходить, закройте как следует… ну а ключи… ну… выбросьте, что ли… например, в Неву… чтобы никто подобрать не смог… Ну, или заходите как-нибудь в гости! Чаю попьем!

Дана не успела ничего сказать, а Артур уже выскочил за дверь, крикнув ей:

– Закройте за мной, пожалуйста!

После ухода Артура Дана сразу прошла в ванную. Хотелось побыстрей смыть с себя кладбищенскую грязь. Хорошо, что на ней сегодня легкое шелковое платье, которое и стирается легко, и высохнет мгновенно.

Чистых полотенец в шкафчике действительно было достаточно, а халат висел на прихотливо изогнутом крючочке один, что тоже понравилось Дане. Конечно же, у такого интересного мужчины женщины бывают, но их вещей он у себя не держит, что говорит о не очень сильных к ним чувствам. Уткнувшись носом в черную махровую ткань халата, Дана почувствовала легкий запах мужской парфюмерии и еще чего-то неуловимого. Наверное, так пахнет чистое тело Артура. Да, уж если заводить ребенка, так только от него! И ничего другого она, Дана, от него не потребует. Исчезнет из его жизни – и все! Да, но ведь его придется ждать здесь неопределенное время… А он может еще и раздражиться, если, вернувшись домой, застанет ее. А может и не раздражиться…

Приняв душ и простирнув платье, Дана закуталась в халат Артура и пошла разглядывать его квартиру. Обстановка была простая, но в этой своей простоте явно дорогая. Одна только огромная жидкокристаллическая панель, висящая на стене, наверняка стоит немалых денег. Включать телевизор Дане не захотелось. Непременно услышишь, как что-то где-то вышло из строя, взорвалось или обвалилось. Пока сохнет платье, лучше посмотреть фильм. Она прошла за стеллаж с книгами и возле экрана компьютера сразу увидела фотографию женщины в элегантной деревянной рамочке густо-коричневого цвета. Дана взяла фотографию в руки и ревниво вгляделась в женское лицо. Оно было красиво. И настолько, что мечта о ребенке, отцом которого станет Артур, тут же померкла. Никакая Дана даже и на время не нужна мужчине, у которого есть такая красавица. Поскольку вещей красавицы в квартире не наблюдается, значит, Артур ее до конца еще не добился, а потому их роман в самом разгаре. В общем, рассчитывать не на что.

Рядом с компьютером лежал фотоаппарат. Дана подумала, что в его памяти могут остаться и другие снимки, по которым можно определить степень близости отношений, которые связывают Артура с этой женщиной.

Отношения оказались достаточно близкими. На всех фотографиях, кроме двух, на которых было какое-то сугубо мужское и явно деловое совещание, красовалась эта женщина. Или одна, или в обнимку с Артуром. Настроение Даны опять испортилось. Совершенно очевидно, что при всей необычности и якобы судьбоносности их встречи ничего в дальнейшем быть между ними не может. Этот мужчина прочно занят смуглолицей кареглазой красавицей с длинными глянцевыми волосами цвета темной меди. Надо сказать себе «нет», попить чаю, убраться восвояси и в этих «восвоясях» продолжать до полного изнеможения думать об ужасной могиле, о которой она уже как-то умудрилась слегка подзабыть.

Дана включила электрочайник и отправилась проверять, насколько высохла одежда, которую она повесила на тонкую струну над ванной. Маленькие летние трусики уже сухие, а у платья мокрым остался только подол. Просушив влажную ткань полотенцем, Дана натянула на себя одежду, решив, что на солнечной улице платье досохнет само по себе. Пить чай расхотелось. Чего его пить-то? Какой в этом смысл?

Дана расчесала волосы, с неприязнью подумав, что они отвратительно короткие, не слишком густые, да еще и самого обыкновенного темно-русого цвета. Может, покраситься? В медный? Ну а что это даст? У той красотки на фото, кроме длинных ярких волос, еще и глаза красивые: продолговатые, карие, с ресницами до бровей. А у нее, Даны, какие ресницы? Самые обыкновенные. Она, конечно, специально покупает удлиняющую тушь, но что-то она не слишком удлиняет… И эта бледная голубизна радужки… Все же карие глаза куда выигрышней смотрятся при любых ресницах.

Дана тяжко вздохнула, повесила на плечо сумочку, взяла со стола ключи с брелоком с виде футбольного мяча и покинула гостеприимную квартиру мужчины со сказочным именем Артур. Кажется, он разрешил ключи выбросить в реку или… занести потом… якобы прийти в гости… на чай… Странный какой… неосторожный… А что, если она, Дана, на самом деле – воровка-домушница? Или наводчица какая? Хотя… может, у него этих квартир столько, сколько у нее неприятностей? Одной больше, одной меньше – без разницы…

Нет, выбрасывать ключи Артура она не будет. Мало ли что… Вот возьмет да и навестит его как-нибудь вечерочком: здрасьте, мол, а вы меня помните?

Дома Дану ждала самая неприятная из всех ее неприятностей – бывший муж Вовка в самой худшей из своих ипостасей, а именно – в чрезвычайно пьяном виде. Конечно, можно лишить Вовку ключей, но он непременно станет дожидаться ее под дверью, а соседей Дана стыдилась.

– Дай триста рублей, – сразу начал Вовка, как только увидел бывшую жену. – Я отдам.

– Знаю я, как ты отдашь… – тихо, чтобы не разозлить его, произнесла Дана и прошла в кухню, потому что вдруг почувствовала, что голодна. Вот осталась бы у Артура какой-нибудь фильм смотреть и чаем запивать, глядишь, Вовка не дождался бы и ушел, а теперь станет выворачивать ей душу.

– Нет, ну я правда отдам, – принялся нудить бывший муж, прошлепав за ней на кухню.

Дана всегда давала Вовке деньги. Во-первых, потому что жалела его, во-вторых, потому что побаивалась. Достаточно спокойный человек в трезвом виде, в пьяном он становился агрессивен и почти неуправляем. Дана раскрыла сумочку, достала три сотенных бумажки, но Вовка уже заметил в ее кошельке пятисотенную купюру и нацелился дрожащими пальцами вытащить ее.

– А ну уйди! – Дана щелкнула замком недавно купленного кошелька, но Вовку уже было не остановить. Он вырвал у нее сумку, вытащил кошелек и попытался его открыть, но у него ничего не вышло. Должно быть, таких замочков он еще не видел. Дана и сама-то не сразу к нему приспособилась.

Бывший муж крутил в ручищах кошелек, а изо рта у него тянулась струйка мутной слюны. Дану передернуло. Был ведь нормальным мужиком: и зарабатывал неплохо, и по хозяйству все умел делать, и любовником был хорошим. Только вот детей у них не получалось. Вовка винил во всем ее и сам обследоваться категорически отказывался. В конце концов ушел к другой женщине, в надежде заиметь потомство, но та, другая, ребенка так и не родив, только обобрала Вовку и, что называется, голым в Африку пустила. Дана принять обратно не захотела, да он и не просился. Жил в комнате коммуналки, которую ему оставила какая-то престарелая родственница, отправившись в лучший мир, и пил день ото дня все сильнее и сильнее. Выглядел уже не на свои тридцать два, а на все сорок. Поседел и скукожился, как сморчок, раньше времени.

Дана хотела отобрать у него кошелек – в нем лежали все деньги, которые она имела за душой. Никаких заначек у нее не было. И если Вовка сейчас заберет весь кошелек, она пропала. Получка была вчера, и ждать аванса придется еще две недели. Бывший муж сдаваться не собирался, несмотря на самую крайнюю степень опьянения. Видимо, остатком ускользающего сознания он понимал, что если в схватке победит Данка, то допиться до такого же блаженства, как сегодня, получится еще очень не скоро. Наверное, именно поэтому Вовка, который ранее руку на Дану никогда не поднимал, в каком бы состоянии ни находился, в этот раз не выдержал и отвесил бывшей жене такую оплеуху, что она отлетела в дальний угол кухни и сильно рассекла губу об угол навесного шкафчика. Зажав рукой кровоточащую ранку, Дана все же попыталась перейти в новое наступление в битве за свою кровную зарплату, но силы были неравны. Почти двухметровый Вовка много сильнее даже в диком опьянении. Он одним взмахом руки в очередной раз отбросил ее от себя и, шатаясь, будто при землетрясении, с победным рыком полного удовлетворения отправился к выходу вместе с ее так и не открытым кошельком. Понятно, что пока не открытым. Очень скоро он его, если так и не сумеет цивильно открыть, просто порвет на части, а все деньги пропьет.

В очередной раз поднявшись с пола, Дана беззвучно заплакала. Оно и понятно: к чему звук, если его никто не услышит. Вот что ей теперь делать? У кого занимать деньги? Что за день такой сегодня?! Она специально взяла отгул, чтобы поискать наряды для грядущего через месяц отпуска. Именно на пятницу, чтобы народу в магазинах было поменьше, да и уик-энд при этом удлинился. Мелочь, а приятно. Вот и поискала наряды… Вот и удлинила уик-энд…

Глотая слезы и шмыгая носом, Дана высыпала на кухонный стол содержимое сумки. Может, хоть какие-то деньги завалялись… Она имела обыкновение сдачу, полученную в магазинах мелочью, ссыпать куда попало. Мелкие монетки действительно дождем посыпались на стол и на пол. Следом с металлическим звяком выпали ключи Артура, потом – проездная карточка на городской транспорт, за ней сочно шлепнулась косметичка, на которую спланировала сторублевка. Дана схватила ее и, улыбнувшись сквозь слезы, прижала к сердцу. Ну хоть что-то!

Когда схлынула первая радость по поводу счастливо найденной купюры, Дана опять расплакалась. Ну и что взять с этого стольника? Уже завтра его не будет! И что делать дальше?

На сторублевку, которую Дана продолжала рассматривать так пристально, будто никогда до этого не видела, капнула кровь. Боясь выпустить сто рублей из рук, Дана прямо с ними поплелась в ванную. Из зеркала на нее глянула помятая, встрепанная блондинка с распухшим носом и по-вурдалачьи окровавленным ртом. Смыв кровь, молодая женщина опять глянула в зеркало. Ранка в углу рта была маленькой, но неприятной. Из-за нее казалось, будто рот перекошен на сторону. Дана хотела опять заплакать, но передумала. Во-первых, пожалеть некому, а во-вторых, в голову пришла неплохая идея. У нее есть ключи Артура. Мужик он вроде чуткий, не жадный и не бедный. Может, стоит поехать к нему (тем более что карточка есть и тратиться на транспорт не надо), объяснить ситуацию и попросить немного денег в долг. Если что, она может оставить ему в залог… хоть паспорт. Счастливая от своей находчивости, Дана выскочила из ванной, достала из секретера документ, удостоверяющий личность, положила в сумку, куда сгребла все, что лежало на кухонном столе, и, боясь передумать, выбежала из квартиры. На автобусной остановке поняла, что стольник оставила-таки в ванной. Ну и что? Она же едет за деньгами! Если получить их по какой-то причине не удастся, она тем же макаром вернется домой, а деньги только целее будут.

Квартира Артура по-прежнему была пуста. У хозяина, в отличие от Даны, отгула не было. Первым делом молодая женщина прошла на кухню. Артур еще несколько часов назад советовал ей поесть. Пора, наконец, это сделать.

В огромном холодильнике еды было полно: всякие мясные нарезки, салаты в пластиковых контейнерах, крупные яркие овощи и даже какой-то странный сыр с синими прожилками и запахом плесени. Видать, давно лежал, испортился… Оно и немудрено. Зачем покупать столько еды? Все ведь не съесть. Что-то неизбежно будет портиться.

Дана с решительным видом вытащила испорченный сыр и выбросила в помойное ведро. Артур еще спасибо скажет. А то весь холодильник провонял бы запахом плесени. После этого она открыла морозильник и достала замороженные котлеты и пиццу. Вообще-то Дана не очень жаловала пиццу, но она, наверное, быстро готовится, а это немаловажно.

Нет, что ни говори, а с домашними котлетами ничего не сравнится, хоть за золотые слитки покупай эти полуфабрикаты. Дана ела котлету с каким-то странным салатом, отдающим рыбой, и вовсю жалела Артура. Видать, эта его медноволосая раскрасавица готовить-то вообще не умеет. Разве можно мужчину кормить покупными котлетами да салатами в пластике?

Пицца тоже была так себе, резиновая какая-то и чрезмерно острая, но за неимением другого пришлось есть ее. Дана налила в красивую кружку с большой розой чаю и пошла в комнату смотреть фильмы. Ей же разрешили. Увлекшись, она посмотрела мелодраму, боевик, фантастику и поняла, что опять хочет есть. Глянув на часы, ужаснулась. Время приближалось к девяти вечера, а хозяин дома так и не появился. Может быть, он у медноволосой? Дана подумала об этом с большой неприязнью, если не с настоящей ревностью. Она так освоилась в квартире Артура, что всякие другие женщины в его жизни уже казались ей лишними. А что, если он приедет домой со своей подружкой, рассчитывая оставить ее здесь на ночь, как уже наверняка бывало неоднократно? Нет, не может такого быть! Он же знает, что у нее, Даны, теперь есть ключи и что она может захотеть занести их ему поздно вечером, а тут другая дама… Получится нехорошо…

Успокоив себя таким образом, Дана опять отправилась на кухню. Может, картошки сварить? И самой можно будет поесть, и Артур, наверное, навернет с удовольствием, с котлетками-то… Только где ж у него картошка? Ага… Вот она… родимая… в корзинке… Надо будет домой тоже купить такую корзинку… Картошка в ней смотрится как какой-нибудь заморский овощ… А может, лучше ее не варить, а пожарить? Ломтиками такими, хрустящими? Точно! Артур вернется, а тут такая вкуснотища! От одного запаха обалдеет!

Дана не только нажарила картошки, а даже поела ее сама, но Артур домой так и не вернулся. Видать, остался у медноволосой… А что же делать ей, Дане? Продолжать ждать до завтра или это неприлично? Но до приличий ли, когда совсем не осталось денег на житье? Тут поневоле станешь поступать не очень красиво… А может, взять да и поступить еще более неприлично? Вон на маленьком столике, который, кажется, называют сервировочным, стоит несколько початых бутылок с каким-то алкоголем. Вот она сейчас возьмет да и выпьет чего-нибудь… А что такого? Вот из этой пузатой бутылки… Разве разберешь, что на ней написано…

Дана отвинтила крышку и понюхала. Похоже, коньяк… крепкий… Ну и что? Когда она еще попробует такого коньяка? Да никогда, если не сейчас!

Нет, все-таки в коньяках она никогда ничего не понимала. Никакого вкуса, одна горечь. То ли дело вино какое-нибудь сладкое… Может быть, вот в этой бутылке вино? Глотнуть, что ли, прямо из горлышка? Кто узнает-то? Она ж, Дана, не заразная…

Да… вино… Вкусное какое… Должно быть, из черного винограда… И еще что-то добавлено… будто корица, что ли… Пожалуй, надо выпить побольше… Артуру наверняка не было бы жалко. Он явно при деньгах. Купит еще…

Когда Дана последний раз смотрела на часы, время приближалось к одиннадцати ночи. Она подумала, что надо бы поехать домой и даже попыталась подняться с кухонного диванчика, на котором расположилась, но ноги ее не слушались. Молодая женщина решила, что сказалось напряжение тяжелого дня, решила еще чуток передохнуть и… отключилась.

…Когда Дана проснулась, первым делом увидела здоровый холодильник и очень испугалась. Почему-то сразу решила, что это происки Вовки. Каким образом он смог бы увеличить их старенькую «Бирюсу» до таких размеров, в голову ей не пришло. Она хотела бежать с ним разбираться, но вдруг все вспомнила. Это же кухня Артура, с которым она познакомилась при весьма странных обстоятельствах на кладбище. Тут же пришла на ум фраза героини фильма «Москва слезам не верит»: «А еще хорошо знакомиться на кладбище…» Ой, хорошо ли… Хозяин квартиры, разумеется, домой так и не пришел, а ей оставаться здесь дольше действительно неприлично. Подождала, пора и честь знать. Занимать деньги, видно, придется в другом месте. Пока, конечно, рановато к кому-то идти в выходной день, семь часов всего… Но транспорт уже работает, так что до дома она запросто доберется.

Дана откинула одеяло и опять испугалась. Она же не брала никакого одеяла! Это уж она точно помнит. В чужом ведь доме… Да и не одеяло это. Плед. Красивый такой, пушистый… А цвет будто у мороженого крем-брюле… И подушка в изголовье… Никаких подушек она тоже не брала. Да и вообще, разве она укладывалась спать на этой кухне?!

Дана напрягла память и вспомнила, что последний раз смотрела на часы поздним вечером и что ноги ее тогда отказывались слушаться… потому… потому что она… напилась чужого вина… А весь день был на нервах, вот ее и развезло… Но тогда выходит, что пледом ее накрыл… Артур… Больше некому. Значит, все же вернулся. Дана отметила, что обрадовалась. Неужели из-за денег? Конечно, из-за денег… ей же совершенно не на что жить…

Она встала с диванчика, одернула платье и в сотый раз порадовалась, что в прошлом году купила стоящую вещь: легко стирается, быстро сохнет, не мнется, хоть ты что в нем делай… А Артур, наверное, еще спит. Поздно же пришел… Глянуть, что ли, одним глазком?

Новый Данин знакомец действительно спал. Он лежал на боку, подложив обе ладони под щеку, как ребенок. Профиль был красив и даже, пожалуй, нежен. Дана удивилась. Днем Артур производил впечатление волевого сильного мужчины, а во сне – прямо как дитя… А что, если напечь ему блинчиков? Впрочем, у него, скорее всего, нет ни молока, ни муки… Живет-то на одних полуфабрикатах…

Дана отправилась на кухню точно таким же образом, каким пришла в комнату, – на цыпочках. Пусть усталый человек еще поспит. Она не станет мешать.

Муку она все же обнаружила в одном из многочисленных шкафчиков, а вместо молока решила использовать кефир, который нашла в бездонном нутре холодильника. Блины у нее всегда хорошо получались. Вовка в хорошие их времена даже шутил, что она может напечь их из опилок.

– Какой за-а-апах! – услышала Дана, когда на тарелке у плиты высилась уже приличная горка блинов. Она вздрогнула, обернулась и почувствовала, что краснеет. Перед ней стоял чужой мужчина в одних трусах. Ну… не совсем, конечно, чужой, но знакомы-то они едва-едва.

– Умывайтесь, – сказала она дрожащим голосом. – Сейчас все будет готово. Теста уже осталось блинчика на три…

– Слушаюсь! – громко отрапортовал Артур, рассмеялся и добавил: – Я не ел домашних блинов уже лет сто, честное слово!

Дана, смутившись окончательно, ничего не ответила, решив вернуться к блинам. А уж он пусть шутит, как хочет. Она и так тут расхозяйничалась без всякого спросу.

Артур вернулся на кухню минут через десять – свежим, душистым, одетым в белую футболку и темно-синие шорты. Одежда делала его похожим на мальчишку. Дана попыталась прикинуть, сколько же ему лет, но так и не определилась. Он все время был каким-то разным.

На блины Артур накинулся с такой жадностью, что пришлось поверить: не едал он домашних и впрямь давно. Дана улыбалась, глядя на это, и подкладывала ему блины один за другим.

– О-о-о-о! – протянул вдруг хозяин квартиры, оторвавшись от еды и подняв вверх указательный палец. – У меня ж есть сырок… упаковочка такая… С блинцами будет просто супер… Ну-ка, где он тут у меня… – Сунул голову в холодильник, порылся на полках и, вынырнув, недоуменно проронил в пространство: – Странно… Позавчера ж купил… даже не открывал еще…

Дана вдруг сообразила, что именно он ищет.

– Ах, сыр… – отозвалась она. – Так он испортился! Стал прямо весь такой… – Молодая женщина неприязненно скривилась. – В черно-синей плесени!

– В плесени… – повторил за ней Артур.

– Ну да! Я и выбросила… Нельзя же такое есть! Отравиться можно… наверное, вам просроченный продали.

Мужчина помолчал немного, потом сказал:

– Ну, вообще-то… он и должен быть в плесени…

– В каком смысле?

– В том смысле… что это сорт такой… с плесенью… Вы что, никогда не ели, например, «Рокфор»? Очень распространенный сыр… Или «Стилтон»?

Дана растерялась. Она вдруг поняла, что сделала что-то непоправимое и Артур прямо сейчас выбросит ее за дверь вместе с недоеденными блинами. Она вспомнила про сыры с плесенью. Конечно же, она про такие слышала и читала, только никогда не ела. И в магазинах не видела. Да и где ж ей их увидеть, если она ходит только в гастроном возле своего дома. Там таких сыров не продают. Все больше «Российский», «Голландский» или, например, «Атлет»… И надо ж ей было взять и без спроса выбросить сыр… особый… деликатесный… Дорогой, наверное… Ха! Вот и попросила денег! Теперь за этот сыр рассчитываться придется…

– Я… я вам куплю другой… или деньги за сыр отдам… только попозже… У меня как раз сейчас нет, но потом будут… Я же работаю. И как только получу зарплату, так сразу и… куплю… – зачастила Дана, потом отвернулась к раковине, чтобы не смотреть ему в глаза, и продолжила: – Вы… вы просто так блины доешьте… без сыра. А я сейчас посуду вымою и быстро уйду… А потом сыр принесу или… лучше все-таки деньги вам отдам, а то вдруг не тот куплю… Я же понимаю, что не должна была выбрасывать, а выбросила…

Она замолчала, не зная, что еще сказать в оправдание, а потому взяла губку для посуды и принялась отмывать от жидкого теста глубокую миску, которую нашла в навесной полке. Теперь казалось, что она и эту миску брать не имела никакого права. И блины не надо было печь. Конечно, Артур, как воспитанный человек, не мог отказаться их есть, но когда выяснилось, что она выбросила его любимый сыр, ему, конечно же, никакие блины в рот не полезут.

Молодая женщина успела только как следует намылить губку, когда почувствовала на своих плечах руки Артура. Она вздрогнула так сильно, что он вынужден был сказать, сжав ее плечи еще сильнее:

– Ничего не бойся… И… и брось ты эту посуду… Есть же посудомоечная машина…

– Я не умею с ней… – пробормотала Дана.

– Ну и не надо, – ответил Артур и развернул ее к себе.

– А как же сыр? – спросила она.

– Да наплевать на этот сыр! Ерунда какая! Другой потом куплю!

– Я вам обязательно отдам деньги… – начала Дана, – и осеклась. Его лицо было так близко, что она зажмурилась, и именно в это время он поцеловал ее прямо в губы своими мягкими губами, еще пахнувшими блинами. Она сжалась от страха в комок, а он продолжал целовать ее лицо, потом шею, потом спустил с одного плеча платье и продолжил свои поцелуи. Дана знала, что с другого плеча спустить платье не удастся, потому что оно очень узенькое, и не могла понять, радуется этому или огорчается. Она вообще не могла определиться, как относиться к его поцелуям. Одно было ясно, как день: денег взаймы у него теперь не попросишь. И даже за выброшенный сыр с плесенью не отдашь…

Через пару минут Дана забыла о деньгах и сыре напрочь, сама обняла Артура за шею и стала отвечать на поцелуи мужчины, которого до вчерашнего дня не видела. Потом и платье как-то все-таки спустилось со второго плеча. Дана не успела этому удивиться, потому что все ее белье тоже каким-то чудным образом съехало с привычных мест, а потом и вовсе куда-то запропало. Незнакомый до вчерашнего дня мужчина тоже вдруг оказался без белой футболки и синих шорт, под которыми, похоже, ничего и не было. А может, и было, но Дана не заметила, куда делось. Зато она четко осознала момент, когда начала прижиматься своим обнаженным телом к такому же обнаженному и горячему телу Артура. Возникла мысль, что поступает она не слишком правильно, но тут же истончилась и растаяла дымкой. Кому какое дело, правильно она поступает или нет! Как хочет, так и будет поступать! А она хочет именно так! Пусть этот человек обнимает ее как можно дольше, а она будет изгибаться в его руках самой податливой лозой, ловить его прикосновения и дарить ему свои. И он будет рад ее ласкам не меньше, чем блинам. А может быть, и больше! Что блины? Их раз – и напек, хоть на кефире, хоть на чем! А так целовать его может только она одна, ведь другой такой Даны не существует в природе. Конечно, есть еще всякие медноволосые женщины, но на них надежда плохая. Если уж они не могут накормить своего мужчину как следует, значит, и ласки у них такие же суррогатные. А она, Дана, знает, что делает. Когда она еще надеялась удержать Вовку возле себя, изо всех сил старалась доставить ему удовольствие в постели. Ну… не получаются дети – пусть любовь будет жаркой, сладкой и неповторимой. Паразит Вовка не оценил и все равно слинял, но Дана изучила мужское тело так, что могла играть на нем, как на музыкальном инструменте. Ох, как давно не было у нее этого инструмента! Какое же ей удовольствие доставляет прикасаться к нему, извлекать звуки. Ага! Вот дыхание Артура уже участилось, а вот и стон… И еще… и еще… Будете, уважаемый, теперь всегда помнить ее, Дану…

Вы хотите отблагодарить? Ну что ж… Она не против… Она сейчас ляжет поудобнее, чтобы тоже сполна насладиться мужскими прикосновениями, такими медовыми, такими пряными… такими жгучими, такими неистовыми… И вот она уже сама вся превратилась в мед, в сладкую патоку, которая закручивается винтом и несется куда-то в поднебесье, подобно торнадо, чтобы там, высоко-высоко, взорваться и раствориться в раскаленном тягучем воздухе. Вот-вот…Сейчас… Еще миг – и ее, Даны, не станет…

– Ну, я, пожалуй, пойду, – проговорила Дана, придя в себя.

– Это с какой же стати? – спросил Артур, приподнявшись на локте и глядя ей в глаза.

– Ну… я и так вам навязалась… – ответила Дана и свои глаза отвела.

– А что, мы разве до сих пор на «вы»?

Она промолчала, слегка пожав плечами. Откуда ей знать, что теперь будет дальше.

– Больше никаких «вы», слышишь! И никуда ты не пойдешь! Мы только-только… можно сказать… познакомились… и вдруг уходить… Нет! Так дело не пойдет! И вообще! Я снова есть хочу! Там есть еще блины?

– Нет, вы… то есть… ты… ты все съел… но… – Дана замолчала.

– И что же мне обещает твое «но»? – смеясь, спросил Артур.

– Ну… вообще-то… я вчера картошки нажарила и котлет еще… только невкусных…

– Вот интересно, и зачем же ты нажарила невкусных?

– Так они ж покупные!

– И что?

– Как это что?! Да их же есть нельзя!

– Ну почему? Я часто ем, и ничего… все еще жив-здоров, как видишь!

– Ну… я вообще-то тоже вчера их ела… и все же… Все же надо покупать мясо, перекручивать на мясорубке и жарить! Это совсем другое дело!

– Так, может, ты мне нажаришь… этих твоих… из мяса…

– Мяса ж нет!

– А я схожу и куплю.

– А эти куда?

– В помойку!

– Ну как же… нельзя же… Деньги же…

– А я еще заработаю!

Именно тут Дана вспомнила про свои финансовые проблемы. Да, котлет она ему, конечно, сможет новых нажарить, из настоящего мяса, а вот денег попросить – никогда!

* * *

Лариса никак не могла понять, почему ее так тянет к Виктору Юсупову. Она заметила, что стала все реже и реже висеть в Интернете. Электронный ящик был полон приглашений на выставки и писем от таких же, как она, любителей кукол, но она не спешила никому отвечать, даже художнице Жене, к которой сама же напрашивалась в ученицы. И на выставки почему-то совсем не тянуло. Все ее мысли занял Юсупов, хотя он совершенно этого не заслуживал. Он был неласков, немногословен и чрезмерно углублен в себя. Она даже не могла назвать его Витей. Вити – они простые, домашние рубахи-парни, а этот – словно сгусток жесткости, квинтэссенция отрицания всего и вся. Ларисе было неуютно в его ауре, но в постели с ним – хорошо. Последний ее любовник, его приятель Артур, был слишком мягок, податлив. Он любил долгие прелюдии, нескончаемые ласки, и Лариса всегда вынуждена была, закусив губу, молить провидение, чтобы этот мужчина поскорей переходил к делу, ради которого они, собственно, и ложились в постель. Виктор времени понапрасну не терял. Он налетал на Ларису вихрем, распинал ее на двуспальной тахте, и все происходило с той стремительностью, которая именно и была ей необходима. В Виктора будто был встроен таймер, настроенный на Ларису. В интимные моменты они совпадали во всем, даже в оргазмический штопор входили одновременно. Такого Лариса не испытывала ни с одним из своих многочисленных любовников.

Все остальное было сложно. Виктор мог, например, забыть о назначенной встрече или прийти на нее мрачнее осенней тучи. В такие моменты все попытки Ларисы разговорить его и настроить на позитивный лад кончались неудачей. Он односложно просил ее помолчать.

– Может, мне вообще уйти? – каждый раз обиженно спрашивала она, когда, привезя ее в свою квартиру, Виктор так и не терял дурного расположения духа.

– Брось, – все так же кратко отвечал он. – Все же хорошо!

– Что-то по тебе не видно! От одного твоего лица кисло делается!

– Ничего. Сейчас тебе будет сладко, – без всякой улыбки отвечал он, заключал ее в свои железные объятия, и ей действительно делалось то ли сладко, то ли больно, а может, и то и другое одновременно. А потом они в унисон вылетали в астрал, а когда возвращались, Виктор засыпал мертвым сном. Лариса тоже дремала рядом, уткнувшись лицом в его железный бицепс, и, несмотря на все, почему-то ощущала себя счастливой.

Виктор никогда о себе не рассказывал и пресекал все ее попытки как-то влезть в его душу. Лариса хитростью пыталась перевести разговор будто бы на Артура. Раз они школьные друзья, то, рассказывая про ее бывшего любовника, Виктор мог чем-то выдать себя, но тот ни на какие ее придумки не велся. Она часто размышляла, что за жизненная драма превратила его в такой бесчувственный кремень. Люди рождаются открытыми миру, готовыми любить все и всех. Что же такое произошло с ее новым любовником, что он ни от кого не ждет и не желает ни любви, ни нежности. Ларисе иногда хотелось приласкать его и назвать каким-нибудь ласковым именем, но она всегда натыкалась на свирепый взгляд – Виктор будто предчувствовал, что она намеревается растопить его сердце, а этого он ни под каким предлогом допустить не может.

А еще Виктор никогда не притворялся. Промолчать мог, но чтобы притворяться – никогда. И это не всегда было хорошо. Да что там говорить, часто это выходило Ларисе таким боком, что она тут же давала себе клятву бросить этого странного человека и забыть его, как страшный сон. Но потом все равно возвращалась к нему. Он никогда не звал ее обратно, будто знал, что она придет и так, принимал ее уходы-приходы как должное. И всегда, возвращаясь к Виктору, Лариса боялась, что непременно застанет его в постели с другой, поскольку ею он, казалось, абсолютно не дорожит. Но этого никогда не случалось.

Однажды, например, Лариса решила порадовать Виктора и сварила ему свежие щи. Готовить она вообще-то не любила, но подумала, что вкусная домашняя еда может как-то смягчить его суровый нрав. Она красиво сервировала стол принесенными из дома салфетками и специально купленными по такому случаю глубокими тарелками знаменитого Ломоносовского фарфорового завода, с маками по ободкам. Сервировку Виктор заметил, но, похоже, не одобрил. Только хмыкнул и все.

Разлив по тарелкам щи аккурат по маки на ободках, Лариса стала ждать хоть каких-то особенных слов в ее адрес – и дождалась.

– Не умеешь – не берись, – сказал он, вылил содержимое тарелки в раковину, с самым невозмутимым видом достал из холодильника колбасу, сделал бутерброд и принялся его есть, запивая чаем, который тоже налил себе сам.

– Какого черта… – дрожащим голосом проговорила Лариса.

– Брось, – спокойно начал он со своего любимого слова и продолжил: – Не умеешь готовить, так хоть бы с кулинарной книгой сверилась. Твой суп есть невозможно.

Лариса опустила ложку в свою тарелку, набрала супу и с осторожностью понесла ко рту. Она же пробовала, когда варила. Вроде было вполне прилично. Может, от усердия два раза посолила?

Щи показались ей абсолютно нормальными. Не как в ресторане, но вполне съедобные.

– Суп достаточно хорош, – произнесла она. – Ты просто очередной раз не в духе, а потому решил сделать мне больно!

– Себе можешь такой варить, никто не мешает. Вкусы у всех разные. А меня этим кормить не надо.

Виктор говорил совершенно спокойно, и именно это стало последней каплей. Лариса подняла со стола свою тарелку и, не выливая капустно-мясной жидкости, запустила ею в стену. Тарелка раскололась на три сектора, а щи художественно заляпали стену, выкрашенную светлой акриловой краской.

Виктор посмотрел на Ларису глазами, в которых закипало бешенство, но сказал все еще спокойно:

– Этой китчевой тарелке туда и дорога. Можешь еще и мою кокнуть. А вот стену тебе придется перекрасить.

– И не подумаю! – крикнула она, схватила его пустую тарелку и грохнула об стену и ее.

Виктор не пошевелился, глядя в пол. Лариса обошла его, как неживой предмет, схватила с журнального столика в комнате свою сумку и выбежала на лестницу, разумеется, смачно хлопнув дверью. Она не плакала, потому что не плакала никогда и ни при каких условиях с нежного детского возраста.

…Ларисе было лет шесть, когда она принесла домой удивительной красоты куклу с розовым фарфоровым личиком, в соломенной шляпке, пышном платье и в кружевных панталончиках. Родители сначала требовали, чтобы она отнесла ее обратно туда, где взяла, потом пытались ее отнять, но только слегка распороли по шву кукольное платьице. А потом Ларису впервые в жизни отлупили ремнем. Во время экзекуции она не плакала, потому что была сосредоточена только на том, чтобы как можно крепче прижимать с трудом добытое сокровище к себе. Потом вместе с куклой она долго стояла в углу. И только тогда, когда она, измученная борьбой со взрослыми, впала в забытье, чужую куклу изъяли и отнесли хозяевам. С тех пор Лариса разучилась плакать.

Родители, очень неплохие люди, явно чувствовали свою вину перед дочерью. Они долго пытались как-то исправить положение. Первым делом Ларисе купили дорогую куклу, чем-то похожую на ту, в соломенной шляпке. Но она была резиновой, все с теми же дырочками на голове, из которых торчали пряди искусственных серебристых волос. Лариса ненавидела эти дырочки. Она хотела куклу, которая была бы во всем похожа на маленькую барышню из старых сказок, и эту, новую, только повертела в руках, потом бросила в кукольный уголок к остальным игрушкам и больше к ней не прикасалась. После этого Ларисе купили кукольный чайный сервиз с удивительно изящными чашечками, расписанными голубыми нежными цветочками. Внимательно рассмотрев маленький пузатый чайничек, девочка и его оставила своим куклам, почти сразу потеряв к нему интерес. После сервиза был куплен велосипед, на чем, собственно, процесс замирения с родителями, наконец, завершился. Лариса с удовольствием гоняла на своем велике, а куклами больше не интересовалась.

Родители успокоились, но теплых, близких отношений с ними Лариса больше никогда не захотела иметь. Закончив школу, она поступила в институт и сразу съехала от них в общежитие. Навещала родителей редко: по праздникам и в дни рождения. У себя, даже купив приличную однокомнатную квартиру, принимала их и того реже. Они стали друг другу почти чужими людьми. По этому поводу Лариса никогда не горевала. Родители ей были не нужны. Ей вообще мало кто нужен. Подруга у нее только одна, Танька, да и та сама прилепилась к Ларисе и отлепляться никак не желала.

И только заимев собственное жилье, Лариса вернулась к куклам. Двух первых красавиц из своей небольшой коллекции она купила в ломбарде, в отделе антиквариата, куда завернула случайно. На улице стоял страшный мороз, и Лариса зашла в первое попавшееся по дороге «присутственное» место, чтобы просто погреться. Две маленькие барышни в кисейных платьицах, кремовом и розовом, сидели рядышком в витрине и глядели на мир ярко-голубыми глазами. Лариса поняла, что они непременно должны переселиться в ее дом. Она отдала за них чуть ли не двухмесячную зарплату, но Бэтти и Кэтти (как она их назвала) теперь так же рядышком сидели в специально освобожденном для них уголке навесной книжной полки. Уже много времени спустя, роясь в интернет-материалах, Лариса определила, что Бэтти и Кэтти достаточно дорогие куклы и она заплатила за них просто смешные деньги по сравнению с теми, каких они действительно стоили. Видимо, ни их прежние хозяева, ни оценщики обычного ломбарда спального района Питера в куклах не разбирались. На фарфоровых затылках барышень оказалась одинаковая выдавленная надпись, говорящая о том, что они изготовлены в Германии на кукольной фабрике Арманда Марселя. Если принять во внимание, что куклы фирмы Марселя были в коллекции игрушек детей Николая II, то становилось ясно, что Бэтти и Кэтти относятся к настоящему антиквариату и стоить должны очень дорого. Но Лариса любила их вовсе не за принадлежность к антикварной кукольной элите. Они были очень милыми, эти две голубоглазые барышни.

После Бэтти и Кэтти в Ларисиной коллекции тоже совершенно случайно появилась любимица Лизи. Соседка, возможно, не продала бы ей куклу, если бы ее непутевый сын как раз в это время не вляпался в какую-то некрасивую историю, из которой его срочно пришлось выкупать.

Четвертая кукла принадлежала французской фирме Готье. Она была наряжена в васильковое шелковое платье и ажурную шапочку, сплетенную из такого же цвета шелковых шнуров. Эту куклу по имени Мари Лариса не очень любила. Она имела странное мягкое тело, как потом выяснилось, сделанное из натуральной белой кожи козленка. Пальчики рук были поверху прошиты нитками, и казалось, что их изуродовал какой-то маньяк-вивисектор. Мари Ларисе подарил Игорь, один из бывших любовников, наотрез отказавшись говорить, где куклу взял и сколько она стоит. Когда они расставались, Лариса хотела вернуть Игорю дорогой подарок, но тот благородно отказался.

И вот теперь в коллекции Ларисы должна была наконец появиться та самая кукла ее детства, из-за которой она практически рассталась с родителями. Нет, конечно же, не та самая… Всего лишь репликант, но дела это не меняло. Порывшись в Интернете, Лариса определила, что настоящая кукла была, скорее всего, немецкой фирмы Бергмана, а изготовлена в начале двадцатого века. Дорогая, а потому даже хорошо, что она будет покупать именно репродукцию: все дешевле…

После истории со щами и битыми тарелками Лариса решила, что никогда больше Виктора не простит и спешить заводить нового любовника ни за что не станет. Ну их, любовников! Одна морока и растерзанная нервная система. Пусть ее любовью останутся одни лишь куклы! Впрочем, что значит «лишь»? Разве кто-то, кроме кукол, смог завоевать ее сердце? Нет! В нем всегда и жили только куклы! Лишь они вызывали трепет и восторг. Разве она любила Виктора? Вряд ли… А Артура? Тоже нет. А того Игоря, который подарил ей Мари? И его – нет! Никого! Родителей и тех особо не жаловала. Подруг не заводила. С единственной Танькой не церемонилась. Неужели она, Лариса, любить не умеет? Неужели вся любовь выплеснулась из нее в ранней юности?

…В выпускном классе к ним пришел новый парень, неуловимо похожий на странного мальчика Ларисиного детства, которому не разрешали играть в их дворовой компании. У нового одноклассника по имени Кирилл были такие же темные волосы до плеч. Они мягко вились в разные стороны, и потому парень всегда казался слегка взлохмаченным. Яркие карие глаза украшали длинные девичьи ресницы, только, в отличие от волос, они были жесткими и не загибались.

Кирилл Смирнов понравился сразу всем девчонкам Ларисиного класса, а ему почему-то приглянулась самая неприметная – Люся Королева. С точки зрения Ларисы, Люся была похожа на бледную поганку: такая же тощая, бесцветно-прозрачная и совершенно невыразительная. Люся никогда не ходила на школьные дискотеки, а только и делала, что одержимо училась, чтобы не провалиться в медицинский институт. И вот такое ничтожество почему-то произвело неизгладимое впечатление на новенького Кирилла. Он сел с ней за одну парту, провожал домой и, похоже, даже в библиотеку за новыми пособиями, насущно необходимыми будущему участковому терапевту.

Лариса страдала долго, а потом решила действовать. Однажды она дождалась Кирилла в подъезде его дома, на подоконнике. От квартиры одноклассника ее отделял один лестничный марш.

– Подожди! – крикнула она Кириллу со своего подоконника, когда он уже хотел вставить ключ в скважину замка. Молодой человек молча уставился на нее в состоянии крайнего удивления. Ларисе даже показалось, что он ее не сразу узнал. Это очень больно задело ее самолюбие. До какой же степени будущая терапевтиха Люська смогла замазать парню глаза, что он, похоже, больше никого в их классе, кроме нее, и не замечает! В таких условиях пришлось действовать самым экстремальным образом. Глядя Кириллу в самые зрачки, Лариса сказала: – Я тебя люблю.

Одноклассник помолчал с минуту, а потом спросил:

– Чем докажешь?

– Ну… я могу, например, тебе поставить градусник… или горчичники… могу – банки… Не кашляешь?

– Не понял… – проговорил Кирилл, но явно заинтересовался.

– Еще можно измерить давление, – продолжила в том же духе Лариса. – У вас дома есть тонометр?

– У меня нормальное давление.

– Сейчас повысится, – пообещала она, обняла за шею и приникла к его губам. Сначала они были холодны и неподвижны, но Лариса целовала их до тех пор, пока они не потеплели и не раскрылись в ответ. У девушки к тому времени не было никакого целовального опыта, но она интуитивно поняла, что надо делать, и молодой человек не смог не откликнуться.

Они целовались и целовались на лестничной площадке до тех пор, пока не дернулся с места лифт. Кирилл оторвался от Ларисы и быстро вставил в скважину ключ, который так и держал в руке. В квартире никого не было, и молодые люди продолжили целоваться в темном коридоре. Скоро Лариса почувствовала руку парня на своей груди, потом вторая его рука стала пытаться приподнять сзади юбку. Эти попытки успехом не увенчались, поскольку юбка оказалась узкой, из плотной джинсовой ткани. Лариса была очень недовольна юбкой. Она понимала, что, сказав «а», просто необходимо сказать «б». Коли призналась в любви, изображать из себя неприступную крепость смысла не имеет, а потому она сама расстегнула молнию и стащила юбку вниз. Переступив через нее и отшвырнув ногой в сторону, сбросила легкую куртку-ветровку и принялась расстегивать мелкие пуговки нарядной блузочки. При этом она старалась не отводить своих глаз от глаз Кирилла, как бы держать его взглядом на привязи. Потом поняла, что не стоит тратить напрасных усилий, ибо парень и так оторваться от нее не может. Тогда она, сбросив блузку, сама стащила с него спортивную куртку и начала расстегивать ему рубашку.

Все, что случилось после на полу коридора, очень не понравилось Ларисе. Было больно, скользко и противно. Кроме того, вся ее одежда оказалась измазанной кровью и спермой. Девушка с радостью сбежала бы из этой квартиры, происшедшее в которой навсегда лишило ее романтических настроений, но пришлось замывать и застирывать уличающие пятна, а потом ждать, пока все высохнет. Проводя необходимые гигиенические процедуры, молодые люди почти не разговаривали друг с другом. Лариса избегала даже смотреть на Кирилла, а он, похоже, был в общем и целом доволен тем, что случилось. Девушка уверилась в этих своих подозрениях, когда он спросил:

– Еще придешь? У меня в это время родителей никогда не бывает дома.

Лариса неопределенно пожала плечами. Как-то все получилась не так, как надо бы… Впрочем, разве она знает, как надо? Может, у всех только так и бывает…

– Но ты ведь сказала, что любишь меня, – продолжил Кирилл. – Врала? Или уже разлюбила?

Лариса честно ответила:

– Не знаю… – Потом, поразмыслив немного, добавила: – Но я приду. Действительно надо во всем этом разобраться…

Вечером дома Лариса с брезгливостью смотрела на родителей. Неужели и у них все происходит так же: мокро, скользко, неэстетично? Неужели она сама появилась на свет в результате именно такого цинично-пошлого действа? Или у родителей все же это как-то иначе? Они ведь трогательно любят друг друга. Это видно всем и каждому, а Ларисе, которая живет с ними бок о бок, – особенно явственно.

На следующий день в школе Кирилл на Ларису не смотрел, а перемены проводил по-прежнему с Люськой. Сначала Лариса даже обрадовалась. Раз он с Люськой, значит, премерзкий эпизод в квартире Смирновых можно похоронить в собственной памяти навсегда. Кто в этой жизни не ошибается? Вот и она ошиблась. Впредь не будет лезть на рожон. Думать будет, прежде чем делать.

На третьей перемене Лариса уже не была настроена столь решительно. В конце концов, давно известно, что первые блины всегда комом, а каждый новый получается лучше предыдущего. Возможно, и у них со Смирновым второй раз все выйдет гораздо лучше, а третий – самым замечательным образом. А блеклая Люська вообще зря трется возле Кирилла. У него с Ларисой уже полный интим, как у взрослых, на который эта заморенная курица никогда не отважится.

В конце школьного дня Лариса уже готова была разорвать заморенную курицу на клочки и пустить их по заулочкам. В гардеробе она намеренно одевалась возле Кирилла с Люськой и, наконец, умудрилась поймать его взгляд. Смирнов глянул на нее с большим значением и одними губами произнес:

– В три часа…

Лариса поняла и кивнула.

Без пятнадцати минут три Лариса уже была на том самом подоконнике, где в прошлый раз ждала Кирилла. Пятнадцать минут надо все же выждать. И она выжидала, представляя при этом, что и как у них со Смирновым получится нынче. К трем часам Лариса вдруг обнаружила, что внутри нее начало происходить нечто странное, что она никак не могла бы определить словами. Это странное было похоже то ли на небывалое ранее томление души, то ли на физическое недомогание. Возможно, то и другое самым тесным образом переплелось в ее организме, в результате чего образовался до того странный пульсирующий комок, что девушка испугалась. Может быть, Смирнов заразил ее какой-то нехорошей болезнью? Она читала, что при половых контактах такое бывает… Впрочем, чего уж теперь… Теперь, как есть… Болеть так болеть…

Когда Лариса зашла в квартиру, Кирилл набросился на нее, будто ястреб на добычу, которую давно высматривал и караулил. Самым странным для девушки было то, что она с большим удовольствием отдалась его рукам, которые тащили ее в комнату, одновременно стаскивая одежду. И то, что произошло дальше на раскинутом на полкомнаты диване, уже не показалось Ларисе таким уж противным. Ей, наверное, даже было бы приятно, если бы чуть не саднило внутри. Видимо, еще не все до конца зажило.

С тех пор они начали регулярно встречаться, и в конце концов оба вошли во вкус. Супружеский диван Смирновых-старших и то, что на нем происходило, являлись Ларисе во снах. Она мечтала об интиме с Кириллом постоянно, вплоть до того, что на уроках стала испытывать то самое чувство смешанного томления – и телесного, и душевного. Только никаких болезней она уже не боялась, поскольку теперь четко понимала происхождение всех этих ощущений. Лариса полюбила своего одноклассника всей своей женской сущностью и не представляла себе жизни без него. А тот, без которого она жизни не представляла, очень хорошо себя чувствовал в ее отсутствие. Он проводил с Ларисой пару часов в будние дни на родительском диване, а по вечерам по-прежнему гулял за ручку с бледной Люськой. На все вопросы и негодования своей интим-партнерши говорил, что, мол, не стоит афишировать их отношения, поскольку они запретные. А если встречаться открыто, суть этих запретных отношений сразу проступит на их лбах, и беды не миновать. А Люська, дескать, является хорошим прикрытием. Никому даже в голову не придет, что у него с будущим медиком есть хоть какое-то подобие секса. Лариса и верила его словам, и не верила одновременно. Иногда ей казалось, что Смирнов всего лишь оттачивает с ней сексуальные навыки, чтобы потом со вкусом и хорошим знанием предмета использовать их наедине с Люськой. Во всяком случае, о любви он ей ни разу так и не сказал, в то время как она, страстно нацеловывая его тело с головы до ног, только о любви и твердила.

В конце концов, как оно и должно было случиться, запретные отношения с Кириллом проступили у Ларисы не на лбу, а совсем в другом месте. Несмотря на свою неопытность в этом вопросе, не понять, что беременна, она не смогла. Одноклассник выслушал эту сногсшибательную новость совершенно спокойно, сказал, что все утрясется, и с Люськой встречаться не перестал. Когда Лариса в категорической форме заявила, что беременность утрястись может только родами его ребенка, Кирилл через несколько дней принес ей приличную сумму денег на аборт.

– Где взял? – испуганно спросила Лариса.

– Отец дал, – все так же спокойно ответил любимый одноклассник.

– То есть ты ему все сказал?!

– Да.

– Зачем?!

– Затем, что он мужик, а потому все понимает.

– Он тебя понял, значит? – уже с сарказмом спросила Лариса.

– Конечно. Он же соображает, что нам сейчас ребенок ни к чему: ни мне, ни тебе… Нам надо в институты поступать… и все такое…

Она смерила его взглядом и опять спросила, хотя ответ знала точно:

– Кирилл, а как же… любовь?

Парень досадливо скривился и ответил:

– Ну какая еще любовь? У нас был секс! Качественный, согласен! Но всего лишь секс!

– Но я же тебе всегда говорила о любви…

– А я тебе никогда не говорил! Разве нет?

– Не говорил…

– Вот и я о том!

– То есть ты меня не любишь? – уже открытым текстом спросила Лариса.

Смирнов опустил глаза, тяжело вздохнул, потер подбородок и начал говорить другим тоном, снисходительно-презрительным:

– Лариска, ты хорошая девчонка… И в постели тебе, возможно, и нет равных, но… Словом, мы поженимся с Люсей, как только нам исполнится по восемнадцать.

Задохнувшись от ужаса, Лариса едва смогла прошептать:

– Так зачем же ты со мной…

– Но ведь ты сама хотела! – крикнул он в ответ. – Сама пришла! Почему я должен был отказываться?!

– Потому что… не любил…

– Не любил… и что? К сексу это отношения не имеет!

– Ты пользовался мной, Смирнов! Тренировался! Опыта набирался…

– А ты мной пользовалась! У тебя тоже опыта не было, а теперь есть, значит, не все так плохо, как тебе представляется!

– У меня, кроме опыта, еще и ребенок…

– Я дал тебе денег! Если будет мало, скажи, отец еще даст. Он не хочет, чтобы эта история выплыла наружу.

– А если она все же выплывет?

– Как? Ты, что ли, расскажешь? Кому? Может быть, нашей классной дуре?

Лариса вздрогнула. Их классная руководительница на дуру никак не тянула. Мария Антоновна была умной и доброй женщиной, и весь класс ее любил. Возможно, Кирилл, который учился с ними первый год, не смог еще ее понять. А может, он шел ва-банк: да, вот такой я крутой! мне все ништяк, вместе с вашей классной дурой! Почему-то именно в этот момент Лариса поняла, что все кончено, все переговоры с Кириллом напрасны. Она рассыпала ему под ноги принесенные деньги и, практически печатая шаг, отправилась восвояси. Заплакать она так и не сумела, хотя очень хотела, чтобы выплеснуть из себя боль. Боль прочно поселилась в ней, как казалось, навсегда, и только увеличивалась и увеличивалась, когда она видела счастливую пару – Кирилла с Люськой.

Аборт она все же сделала. Бесплатно и без наркоза, в обычной районной женской консультации. Обошлось без последствий. Молодой сильный организм справился, и Ларисе пообещали, что дети у нее будут, если она захочет. Но с тех пор детей ей никогда больше не хотелось.

После аборта вид Кирилла Смирнова ассоциировался у нее с такой запредельной болью, что она избегала на него смотреть, и дикая любовь к нему сама собой истаяла до состоянии жалкой тени и однажды исчезла. И больше никогда не возникала. Ни к кому…

И вот сейчас что-то такое, подобное чувству к Смирнову, начало возрождаться в Ларисиной душе по отношению к Виктору Юсупову, но ему она, похоже, нужна в том же самом качестве, что и Кириллу: только как партнерша по сексу. Значит, надо задавить в себе то, что по недосмотру начало опять разворачивать крылья. На что ей любовь? Морока с ней. Ей, Ларисе, ведь ничего не стоит выбросить Виктора из головы, как она выбрасывала всех своих прежних любовников. И искать нового она специально не будет. Найдется достойный человек – хорошо. Не найдется – тоже неплохо. Ей есть чем заняться. Пора возвращаться к куклам. Они никогда не предадут.

Сразу после битья тарелок Лариса созвонилась с мастерицей и поехала забирать куклу, которая давно уже имела имя Варвара.

Игрушечная барышня получилась хоть куда! Она оказалась даже лучше той, которую Лариса видела на выставке в «Кукольном Доме». Молодая женщина в удивлении вертела красавицу Варвару и никак не могла понять, в чем дело. Кукольница насладилась Ларисиным удивлением, а потом объяснила:

– Я ее искусственно состарила. Чуть-чуть. Чтобы вам было приятнее. Ведь у вас с ней связаны какие-то воспоминания, а значит, репликант должен быть сделан как можно ближе к оригиналу. Настоящая кукла была изготовлена, думаю, более ста лет назад…

– Да-да… спасибо… – пробормотала Лариса, потом опомнилась и спросила: – Сколько я вам должна… за старение?

– Нисколько… Вы же меня не просили. Мне почему-то вдруг самой захотелось это сделать.

Дома Лариса долго смотрела на Варвару, сидящую перед ней на столе. Потом резким движением отломила ей слегка оттопыренный мизинчик на левой ручке. Потревоженная кукла, качнувшись, моргнула, потом опять спокойно уставилась на хозяйку ярко-синими и по-прежнему безмятежными глазами. Больно ей не было. А если и было, она благоразумно промолчала. Лариса подумала, что куклы – куда лучше людей. Они готовы вытерпеть все без единой жалобы, и сами в ответ никогда не станут жестокими.

* * *

Наталья Ильинична каждый день ходила в кондитерский отдел, чтобы насладиться эффектом, произведенным ее куклой. Продавщица старела и дурнела на глазах. Веселости в ней тоже поубавилось, и сыпать прибаутками она перестала. Наталью Ильиничну, правда, по-прежнему называла бабушкой. Дома «бабушка» напряженно вглядывалась в зеркало, но в себе никаких изменений к лучшему не находила. К худшему, правда, тоже, что не могло не радовать. Может быть, старение продавщицы пока только замедлило старение самой Натальи Ильиничны, что тоже неплохо, потому что дальше стареть уже некуда. Дальше уже могло идти только разрушение лица как такового: отслаивание кожи, провал носа и прочее, и прочее, и прочее…

Однажды в небольшой очереди все в тот же кондитерский отдел Наталья Ильинична вдруг услышала, как две женщины обсуждают продавщицу.

– Говорят, у нее муж погиб, – сказала одна.

– А что с ним случилось? – спросила другая.

– Поздним вечером домой возвращался, напали, ограбили, сильно избили и в какой-то подвал бросили. Если бы сразу нашли, можно было бы спасти, а так…

– Бедная женщина! Видать, очень любила… Вон как переживает! Прямо на себя не похожа!

– Тут люби не люби… Муж – он почти родственник, хоть какой… А если еще и хорошо зарабатывал…

– Ой, и не говори…

Наталья Ильинична в состоянии крайней задумчивости вышла из очереди. Похоже, дело не в кукле… Кукла с клоком седых волос могла подействовать на внешность продавщицы, но никак не на бандитов, которые решили напасть на ее мужа… С другой стороны, откуда знать, как ритуальные штуки действуют… Ей, Наталье Ильиничне, хотелось, чтобы веселая продавалка перестала веселиться и спала с лица, что и случилось. А каким образом это произошло, не имеет абсолютно никакого значения. Муж продавщицы, конечно, человек, которого должно быть жалко, но… почему-то не жалко… Чего перед собой-то притворяться? Этот мужчина Наталье Ильиничне совершенно не знаком, а потому сожалеть о нем она может столь же долго, сколь, к примеру, о жертвах землетрясения на другом конце земли. А то, что продавщица осталась без мужа, – вообще не трагедия. Она, Наталья Ильинична, существует же как-то без мужа, практически всю свою сознательную жизнь, и ничего… Поначалу у нее, конечно, были муж и даже сын, но потом как-то… все пошло прахом… Но она нисколько не жалеет! От мужей в доме одни грязные носки, пепел и пустые бутылки! От сыновей тоже мало проку, потому что материнскую жертвенность они совершенно не ценят. Наталья Ильинична столько сделала для сына, а что в итоге? Впрочем, она давно запретила себе об этом даже думать. Хватит уже. Напереживалась вдоволь. Может быть, от этих переживаний и увяла раньше времени.

Иногда, правда, приходится вспоминать о Маринке, поскольку рана куда свежее, нежели нанесенные сыном и мужем. Маринка была ее племянницей и, соответственно, дочерью родной сестры Тамары. Два года назад, умирая от рака желудка, Тамара просила присмотреть за дочкой, ибо последнее время тоже жила одна, без мужа. Не очень-то Наталье Ильиничне нужны были чужие дочери, даже и сестринские, но она все же посчитала своим долгом заняться Маринкой. Умерла Тамара летом. Девчонка только-только закончила школу и поступила в педагогический университет имени Герцена. Ездить на занятия с проспекта Славы, где они с матерью проживали, было далеко, и Наталья Ильинична предложила племяннице пожить у нее, на улице Марата. Все ближе к вузу.

Девчонка оказалась славной, милой и доброй. Не привязаться к ней было невозможно, и Наталья Ильинична привязалась, хотя до этого с ней почти не зналась, как, впрочем, и с сестрой, с которой они разошлись уже очень давно по принципиальным соображениям. А уж привязавшись, Наталья Ильинична стала относиться к Маринке как к дочери. Радовалась тому, что у нее теперь опять семья. Есть для кого жить, кому обеды и ужины с завтраками готовить, кого ждать, о ком переживать. Но радоваться довелось недолго. Чуть больше полгода назад Маринка ее бросила. Наталья Ильинична сразу почуяла, что племянница нашла себе какого-то мужика. Она даже хотела девчонку предостеречь кое от чего, совсем ведь молоденькая, но потом передумала. Не мать же она ей, в конце концов. Путь живет, как хочет. Маринка, видать, так и сделала, как хотела: сбежала от старой неинтересной тетки к молодому мужику. Даже за вещами не приехала, даже весточки не прислала. Конечно, поначалу Наталья Ильинична решила, что стряслась беда, в милицию, как положено, заявила, но девчонку так и не нашли. Конечно, во всероссийский розыск не объявляли – не преступница, поди, но в Петербурге Марина Васильевна Дробышева обнаружена не была. Можно было бы считать, что Маринка стала жертвой какого-нибудь маньяка, который не оставляет за собой ни следов, ни изувеченных тел, но Наталья Ильинична в это почему-то не верила. Ее все предают. Вот и Маринка предала при первой же возможности. Может, и не молодого парня нашла себе, а богатенького мужичка во цвете лет. А знать о себе не дает, потому что стыдно сознаваться в родстве с такой старой и уродливой каргой, как она, Наталья Ильинична, да и делиться богатством не хочется… Что ж, понять ее можно… Кому ж захотелось бы делиться?

Возвращаясь из магазина, Наталья Ильинична столкнулась у лифта с соседкой по площадке. Молодую женщину звали Даной. Вообще-то она Дарья, а значит, в просторечье должна быть Дашей, но вот нравится ей, видно, зваться на иностранный манер. Наталью Ильиничну это злило, конечно, но особо не мешало. В последнее время ее стало откровенно раздражать другое, а именно то, что Дана как-то излишне похорошела и стала выглядеть неприлично счастливой. Лет ей явно за тридцать, и пора бы начать стариться, а вовсе не хорошеть, тем более что жизнь у нее складывалась далеко не лучшим образом. Бывшего мужа Даны, алкаша Вовку, все в подъезде знали, презирали и, если удавалось, гнали в три шеи, когда тому вдруг приспичивало соснуть возле мусоропровода или на одном из подоконников. Дану этот Вовка измочалил до самого жалкого бесцветного состояния, а потому Наталье Ильиничне всегда было приятно на нее смотреть. Теперь же лицо бывшей Вовкиной жены порозовело, налилось живительными соками, глаза приобрели ясность и глубину, а движения – закругленность и грацию. Ясно, что не Вовкиными стараниями. Наверняка в ее жизни появился новый мужчина. Наталье Ильиничне оставалось только поражаться, каким образом эти мужланы умудряются так действовать на женщин. Да… Поражаться… или действовать…

В самом деле, почему бы не опробовать еще раз действие ритуальной куклы на этой Данке? Мужа у нее нет (бывший Вовка не в зачет), а значит, если кукла и подействует, то каким-то другим образом. Надо бы проверить. Эта мысль вдруг таким благодатным образом подействовала на саму Наталью Ильиничну, что она как-то особенно приветливо поздоровалась с Даной, сделала ей комплимент на предмет резкого улучшения ее внешних характеристик и даже пожелала счастья. Разумеется, та приняла все за чистую монету, расцвела еще краше и заявила, что и так уже счастлива сверх всякой меры и что быть счастливой более – абсолютно невозможно. Открывая дверь в квартиру, Наталья Ильинична думала о том, что эта девчонка сильно ошибается. Во-первых, потому, что давно Вовка не наведывался и ее существование не чернил, а во-вторых, она вообще забудет о всяком счастье, когда получит в подарок куклу, которую Наталья Ильинична прямо сейчас делать и начнет. Опять же: зачем откладывать в долгий ящик?

Наскоро выпив чая с любимой подсолнечной халвой, пожилая женщина достала все тот же старинный деревянный сундучок с бабушкиными куклами, куда спрятала остатки материалов после изготовления подарка для продавщицы кондитерского отдела, и принялась за работу. В этот раз Наталья Ильинична постановила не торопиться и себя не изнурять, как в прошлый раз. Заготовку головки она положила на просушку, сшила розовое тельце из старого трикотажного чулка, самую интересную отделочную часть решила отложить на завтра, а пока посмотреть очередную серию «Любви и ненависти». Вообще-то Наталья Ильинична стыдилась своего пристрастия к мыльным операм, поскольку считала это уделом женщин с низким интеллектом, и потому ни за что, никому и никогда не призналась бы в этом. Но в собственной квартире она вольна делать то, что хочет, а потому смело включила телевизор. Серия оказалась малоинтересной, если не считать одного момента. Главная героиня, желая извести соперницу, сделала куклу из воска, утыкала булавками с иголками и подкинула ей в машину. Наталья Ильинична саркастически улыбнулась, когда увидела эти кадры, поскольку только в безмозглых сериалах люди оставляют на улице открытые машины. Но вот иголки с булавками ей показались очень кстати. Конечно, она про такое и раньше слышала и читала, но как-то упустила из виду. Пожалуй, стоит взять на заметку. Она собирается вручить свою куклу Данке в руки, как и продавщице, а потому демонстративно тыкать в нее булавки глупо, но можно засунуть что-нибудь внутрь тряпичного тельца… Что-нибудь такое… эдакое… Она пока сама еще не знает какое…

На следующее утро Наталья Ильинична опять принялась за работу. Внутрь тряпичного тельца засунула запонку, каким-то чудным образом оставшуюся от мужа. Запонка была серебряная с яшмовой вставкой. Одно время Наталья Ильинична хотела переделать ее на перстень, но потом, пристальней вглядевшись в свои руки с разбухшими суставами и пятнистой кожей, раздумала. Перстень их не украсит, только привлечет посторонние взгляды к ее старым рукам. А оно ей надо?

Яшмовая запонка неверного мужа, возможно, будет действовать покруче иголок с булавками. Острые предметы вкалываются в кукол для чего? На смерть! Данкина смерть Наталье Ильиничне без надобности. А вот если она спровоцирует нового соседкиного мужика на неверность – это именно то, что надо. Он от Данки слиняет, как собственный муж от Натальи Ильиничны, и краса с соседки сойдет, как талый снег с асфальта.

Когда запонка прочно угнездилась в вате, внутри розового трикотажного тельца, Наталья Ильинична аккуратно зашила прореху и обрядила куклу в сшитое из обрезков серебристой парчи платье. Когда-то, в лучшие времена, у нее самой было такое шикарное вечернее платье, но даже и оно мужа не удержало, а значит, будет действовать вкупе с запонкой подлого мужчины.

Личико куколки опять получилось премиленьким. В шелковые нитки для волос Наталья Ильинична, как и в прошлый раз, вплела свои пряди, но остановиться на достигнутом никак не могла. Хотелось еще как-нибудь усилить негативное воздействие, которое кукла непременно окажет на неприлично счастливую Данку. Пожилая женщина понимала, что соседка вовсе не заслуживает такого наказания, которое она для нее готовит, но колесо было запущено и остановке, увы, не подлежало. Наталья Ильинична собой уже не владела. Она пристегнула к кукольному платью небольшую брошку с жемчужинкой, которую сама носила с парчовым нарядом, а к месту ушей прикрепила маленькие жемчужные серьги-пуссеты. Они остались от Маринки, не менее подлой, чем бывший муж, а потому тоже должны сыграть свою роль.

Данку Наталья Ильинична караулила несколько дней у собственного дверного глазка, поскольку дома ее не было. Видать, жила у своего мужика. Ну ничего… недолго уж осталось… Не съехала ж пока совсем-то!

Бдение у дверей в конце концов было вознаграждено. Дана вышла из дверей лифта и надолго застыла около собственной квартиры. По всему видно, что никак не может найти в объемистой сумке ключи. Наталья Ильинична тут же схватила с крючка свою авоську и выскочила из дверей в чем была: в халате без рукавов и шлепанцах на босу ногу, благо на дворе лето, и ни в чем странном заподозрить ее нельзя.

– Здравствуйте, Даночка! – начала она самым лилейным голосом.

Соседка обернулась и с улыбкой поздоровалась.

– Как вы сегодня прекрасно выглядите! Чудо просто, как хороши! – решила не скупиться на похвалы Наталья Ильинична, а потом на всякий случай еще и спросила: – И что же на вас так благотворно подействовало, Даночка?

Дана улыбнулась еще шире и счастливее и вдруг огорошила:

– Понимаете… у меня, кажется… будет ребенок… Еще, конечно, рано делать выводы, но мне верится, что все, наконец, получится… Так хочется родить… Я уж не девчонка… Уж и не ждала…

Наталья Ильинична подивилась тому, что соседка так разоткровенничалась. Казалось бы, ничего не предвещало. Никогда раньше они, кроме «здрасьте – до свидания», друг другу и ничего не говорили. Да, видать, чрезмерно счастлива эта Данка, что, безусловно, неприятно, и весьма… И ведь не стыдится признаваться! Безмужняя же… Экие нынче нравы…

– Это что ж такое, Даночка, – вкрадчиво начала она, – никак ваш Владимир в семью вернулся?

Дана звонко рассмеялась и ответила:

– Ну что вы, Наталья Ильинична! Разве можно заводить детей от такого алкоголика, как Вовка!

– А от кого ж тогда? Простите мне мое любопытство, но вы ж первая начали рассказывать. Я вас об этом не спрашивала.

Дана смутилась. Видимо, самой стало стыдно за свою счастливую откровенность, но ответить теперь было необходимо. Ее действительно никто за язык не тянул.

– Есть у меня человек… – тихо сказала она и почему-то покраснела. – Хороший очень…

– Женатый, поди? – предположила Наталья Ильинична, потому что ей очень не хотелось, чтобы Данка от неудержимой радости хорошела и дальше.

– Нет-нет, он не женат… Все у нас хорошо, – быстро ответила Дана и уже совсем собралась открыть дверь квартиры, поскольку, наконец, нашла ключи.

– Подождите! Я сейчас! – Наталья Ильинична крикнула таким высоким напряженным голосом, будто ее только сейчас осенила какая-то необыкновенная мысль, и юркнула к себе. Через минуту она уже снова была на площадке с куклой собственного изготовления в руках. Протянула ее Дане и сказала: – Возьмите, Даночка, на счастье! Я сделала эту куколку сама. Поглядите, она такая же прехорошенькая, как вы! Вы просто должны быть вместе!

– Ну что вы… – попыталась отказаться явно смущенная Дана. – Вы сами сделали… так красиво… Ее же на выставку надо!

– Да какая там выставка! – отмахнулась Наталья Ильинична. – Куда приятнее знать, что куколка будет у такой красавицы, как вы!

– Спасибо, – Дана еще раз улыбнулась, прижала куклу к себе и, наконец, открыла дверь своей квартиры.

Наталья Ильинична в это время стояла у лифта, будто намереваясь идти в магазин со своей кошелкой. Когда же за Даной захлопнулась дверь, она вернулась домой. В магазине ей нечего делать. Подсолнечная халва еще не закончилась, и даже осталось три штучки бело-розового зефира.

Пожилая женщина прошла в кухню, тяжело опустилась на табуретку и удовлетворенно подумала, что вовсе не все хорошо у этой Данки. Просто так не краснеют сразу всем лицом, как перезрелый помидор. Врет она, что мужик ее не женат. Видно же, что-то не так! А теперь, наверное, будет еще хуже… Оно и поделом…

* * *

Артур Самойлов ненавидел свое имя. Когда он был ребенком, оно казалось ему слюнявым, немужским. Сейчас – гламурным. Но не менять же? Глупо как-то. Внешностью своей он тоже никогда доволен не был. В лице всегда было что-то от героя сентиментального романа: большие яркие глаза с длинными ресницами, пухлые губы, нежная кожа. Даже волосы и те мягкие, чуть волнистые. Будучи мальчишкой, он несколько раз отстригал проклятые ресницы ножницами, подпаливал спичкой, но они потом непременно восстанавливались и, как ему казалось, назло всем экзекуциям делались еще гуще и длиннее. Имея хороший рост, он, при этих своих ресницах, всегда нравился девчонкам, но ему почему-то казалось, что не тем. Та, о которой он мечтал, не могла купиться на принца из сентиментальной сказки. Той, которая ему нужна, должны быть интересны брутальные мужики. Собственно, словечко «брутальный» не было в ходу в пору его юности, но слово «мужик» и без всякого определения говорило само за себя. Он, Артур Самойлов, в юности на мужика никак не тянул, только на маменькиного сынка, а позже – на вшивого интеллигентишку. Несмотря на очень удачное прозвище Турок, стать довольным собой он так и не смог.

Отец всегда заставлял его заниматься спортом, суровая спартанская жизнь в дальних гарнизонах страны закалила и сделала крепким физически, но вожделенную брутальность он так и не приобрел. Конечно, подбородок окреп, темная щетина на нем тоже работала на сугубо мужской образ, но понравиться себе Артур так и не сумел. Неприятен ему был и собственный характер – такой же мягкий и податливый, как волосы. Он пытался сознательно культивировать в себе жесткость, уверенность и безапелляционность и даже добился кое-каких успехов (в противном случае никогда не был бы назначен на должность коммерческого директора), но в душе оставался чувствительным, романтичным и сентиментальным. Из-за этой самой излишней сентиментальности и романтичности отношения Артура с женщинами никак не складывались. Возможно, дело было в том, что он искал внимания не тех, которые смогли бы составить его счастье. Ему нравились сильные, уверенные в себе женщины. Те самые, которые должны бы, как ему казалось, влюбляться в брутальных самцов. Он корчил перед ними такого брутального самца, сколько мог, но потом все равно срывался на сантименты с чувствительными признаниями, ласковыми словечками и романтическими подарками. Ни одна из его возлюбленных этого неожиданного (как им, возможно, казалось) перелома в нем выдержать не смогла.

Вот и Лариса… В какой-то момент Артур почувствовал, что опять начал делать что-то не так. С одной стороны, она радовалась его подаркам и цветистым признаниям в любви, с другой стороны, чем-то тяготилась. Однажды почти в пиковый, как ему казалось, интимный момент он нечаянно глянул на ее лицо. Оно выражало откровенную скуку. Артур, конечно, постарался, чтобы она немедленно исчезла из глаз Ларисы, но это выражение запомнил. И с тех пор начал ловить его на ее красивом лице все чаще и чаще. И чем больше он старался для этой женщины, тем сильнее она отдалялась от него. При неожиданной встрече с одноклассником Витькой Юсуповым Артур решил проверить свое предположение. Виктор выглядел как раз тем самым брутальным самцом, на которого ему самому так хотелось походить. Что будет, если познакомить его с Ларисой?

Вышло именно то, что он и ожидал. Юсуп понравился Ларисе с первого же взгляда. Оставить равнодушным Витьку Лариса не могла, потому что нравилась вообще всем мужикам без исключения. Предаваясь с другом детства воспоминаниям, Артур чувствовал, что в его квартире происходит переплетение аур Юсупа и Ларисы. Сам он сделался как бы предметом обстановки, на фоне которой начал разворачиваться новый роман. Он нисколько не удивился не только уходу Ларисы, поскольку давно его ждал, но и стремительному старту Юсупа, который не стал скрывать, что отправляется за его женщиной.

После их ухода Артур здорово напился. Винить было некого, кроме себя. Он сам и устроил это свидание Ларисы с Витькой. Кто его заставлял приглашать в гости обоих? С другой стороны, может, и хорошо, что Лариса таким образом смогла порвать с ним разом, не растягивая расставания. Возможно, и в самом деле все, что ни делается, к лучшему?

Дана оказалась совсем другой. Если в Ларисе непостижимым образом переплетались женское и мужское начала, то Дана была стопроцентной женщиной. Таких подруг у Артура еще не было, и он никак не мог понять, нравится ему это или нет. Именно Дана теперь исполняла ту роль, на которую в отношениях с другими своими подругами все время срывался Артур. Она обнимала и целовала его гораздо более страстно, чем он ее. Во время любовной прелюдии обычно Артур зацеловывал Ларису с головы до ног, от губ до каждого пальчика. Теперь он сам царственно лежал перед Даной, а она гладила его тело своими маленькими теплыми ручками, целовала горячими губами, доводя до такого экстаза, какого он не знал ни с Ларисой, ни с другими женщинами. Разумеется, не нравиться это Артуру не могло, но было очень непривычно.

Дана никогда не спорила с ним и почти всегда принимала его точку зрения. Иногда Артуру казалось, что она лукавит, чтобы понравиться ему еще больше, но потом убеждался: эта женщина самым искренним образом верила в то, что ее мужчина во всем прав. Дана была не слишком умна и образованна, зато как-то по-особенному жизненно мудра, и советы, которые она давала без особой охоты, только под его нажимом, всегда показывали единственно правильный выход из создавшегося положения.

А еще Дана прекрасно готовила. Очень скоро Артур уже не мог есть полуфабрикаты, даже самого высокого качества. Он до сонливой сытости объедался ее пирогами, котлетами, пельменями и начал побаиваться, что скоро начнет расти поперек. Дана же на эти его опасения особого внимания не обращала, продолжала печь ему блины и оладьи по утрам, уверяя, что приготовленная ее руками еда натуральная и правильная, а потому принести никакого вреда не может. Артур тут же, не отходя от стола, начинал верить этим ее словам и до отвала наедался очередным кулинарным шедевром.

Именно Дана первой сказала ему о любви и потом повторяла и повторяла это каждую ночь в постели, обжигая его поцелуями и балуя самыми изощренными ласками. Артур о любви молчал. Первый раз за всю свою историю отношений с женщинами. Дана же ничего от него не требовала – ни слов, ни особых действий. Казалось, ей достаточно того, что он с ней рядом только в качестве объекта ее собственной любви.

Артур не раз задавал себе вопрос, любит ли Дану или ему с ней просто удобно и очень комфортно, но ответа не находил. Отношения с этой женщиной развивались по непривычному для него сценарию, а потому обескураживали. Красавицей Дану трудно назвать. У нее было довольно простенькое, маловыразительное личико. Правда, когда она смотрела на него, своего мужчину, ее лицо освещалось такой самозабвенной любовью, что делалось небесно-прекрасным.

Знакомить Дану со своими друзьями Артур пока опасался. Во-первых, она не была такой блестящей женщиной, как Лариса, которой всегда приятно похвалиться. Во-вторых, она вряд ли смогла бы поддержать разговор ввиду своей простоты и какой-то детской наивности. Но самое главное, конечно, не в этом. Главное в том, что Артур действительно сомневался в своей любви к ней. Ему казалось, что он, негодяй и мерзавец, просто пользуется Даной, продолжая заглядывать в лица других женщин в надежде найти и покрасивее, и поумней.

И однажды ему показалось, что такая женщина опять попалась на его пути. Они познакомились в дорогом кафе, куда Артур отправился перекусить перед очередным совещанием. Его прямо повело за столик в углу, где в полном одиночестве сидела женщина. Он видел ее только со спины, но звериным чутьем уловил флюиды, ею испускаемые, – возможно, для него одного.

– Здесь свободно? – спросил он.

– Да, – односложно ответила женщина и подняла голову от тарелки.

Артур понял, что потянуло его за этот столик не зря. Сразу определить возраст этой дамы не удалось. Ей можно было дать от тридцати до пятидесяти, ибо нынче следящие за собой женщины прекрасно выглядят и в пятьдесят. Темные волосы незнакомки коротко острижены, но пышны, а потому прическа все равно выглядит женственно. Помада с губ стерлась, и они кажутся сделанными из розового перламутра. Более всего в женщине привлекали глаза – широко распахнутые, почти круглые, редкого глубокого зеленоватого оттенка, в оторочке умело накрашенных ресниц, а потому казавшиеся очень естественными.

Женщина ела свой салат, не обращая никакого внимания на Артура, которому сразу захотелось действовать. Не притронувшись к своей порции, он спросил:

– Как вас зовут?

Она перевела на него свои чудесные зеленоватые глаза и ответила:

– Светланой.

– А меня Артуром. Будем знакомы?

– Будем.

– А что вы, Светлана, делаете сегодня вечером? – Артур решил ковать железо, пока горячо.

– Прямо вот так сразу вам и сказать? – Женщина рассмеялась.

– А чего тянуть, если вы мне сразу понравились?

– А и правда… Мы же взрослые люди!

– Вот именно! Так чем вы все-таки собираетесь заняться сегодня вечером?

– Давайте сначала рассмотрим то, что вы можете мне предложить, – проговорила Светлана, отодвинула пустую тарелку и налила в чашку чаю из маленького порционного чайничка.

– Я мог бы предложить очень многое, начиная от театров и заканчивая ресторанами, – отозвался он, – но предложу собственную квартиру и романтический ужин вдвоем.

– А вы резвы, Артур! – ответила на это Светлана и опять рассмеялась.

– Я не столько резв, сколько честен. И потом, вы сами сказали, что мы взрослые люди. Мы ведь оба знаем, чем заканчиваются романтические ужины.

Женщина молча смерила его глазами, сделала пару глотков из чашки, потом вытащила из сумочки визитку, шлепнула ее на стол перед Артуром и сказала:

– Если не передумаете, подъезжайте к этому дому часов в семь. – После этого она встала из-за стола и, не оглядываясь, пошла к выходу из кафе. Артур с удовольствием оглядел ее стройную фигуру. Особенно его порадовало то, что на Светлане были надеты не брюки, а юбка, обнажающая красивые сильные ноги. И зачем женщины сплошь и рядом рядятся в джинсы? Потом он перевел глаза на визитку. На ней значилось, что Горяева Светлана Юрьевна является хозяйкой косметического салона «Эдельвейс».

Ровно в семь часов вечера Горяева Светлана Юрьевна вышла из своего салона даже не в юбке, которая так понравилась Самойлову, а в сильно открытом шелковом платье апельсинового цвета и такого же оттенка туфельках. У Артура от восторга, что называется, отвалилась челюсть. Женщина была прекрасна. И для этой прекрасной женщины он купил очень удачный букет из белых роз.

По дороге к дому Артура они говорили о всяких пустяках. Хвалили хорошее и странно сухое для Петербурга лето, огорчались взлетевшим ценам на бензин, а также обсуждали прочие необязательные вещи, о которых говорят только для того, чтобы продемонстрировать свое расположение друг к другу.

Романтический ужин, который Артур обещал Светлане, состоял из приготовленного Даной мяса с грибами и купленных по дороге пирожных фирмы «Север». Артур, конечно, чувствовал себя подлецом, собираясь угощать одну женщину плодами трудов другой, но понимал, что именно так и должны поступать те самые брутальные мужики, к которым он все еще хотел присоседиться. Он сыпал шутками и анекдотами все в том же брутальном стиле, поил новую женщину французским коньяком и приглашал танцевать под любимую музыку, дисков с которой имел великое множество. Светлана охотно пила, смеялась, в танце тесно прижималась к нему, а потому переход к постельным утехам оказался естественным и непринужденным.

Артур вывернулся для этой прекрасной женщины наизнанку, и она почти рыдала от наслаждения в его объятиях. Он, довольный и даже гордый собой, улегся на спину и сказал:

– Ну а теперь ты для меня постарайся.

– В каком смысле? – не поняла Светлана.

– В прямом! Тебе же было хорошо?

– Было. А тебе разве нет?

– Ну… мне тоже, конечно… но есть же еще способы, которыми можно порадовать мужчину!

Светлана помолчала немного, потом села возле него на колени, демонстрируя очередной раз свою грудь очень красивой формы, и сказала:

– Обычно мужчины стараются сделать приятное мне! В мои обязанности доставление мужскому полу удовольствий – не входит!

Артур поднялся с подушки, сгруппировался возле нее и с удивлением спросил:

– И тебе никогда этого сделать не хотелось?

– Никогда.

– Ты, наверное, считаешь, что это как-то унизит твое достоинство?

– Я никогда не думала про достоинство. Просто действительно никогда этого не хотела.

– Но… может быть, стоит попробовать? А вдруг понравится?

– Исключено, – жестко отрубила Светлана, встала с постели и начала одеваться.

– Ты хочешь уйти? – спросил Артур.

– Да, мне пора, – спокойно ответила она.

– Ты замужем? – предположил он.

– Нет, но, конечно, была. И больше не хочу.

– Но, может, останешься на ночь, если тебя дома никто не ждет?

– Ну… во-первых, ждет. У меня есть дочь. А во-вторых, мне кажется, что мы с тобой уже выполнили программу максимум. Разве нет?

Артур понял, что дождаться ласк от этой красавицы ему не удастся, а потому спросил:

– Вызвать такси? Я не могу садиться за руль. Мы много выпили.

– Не надо! – Женщина отрицательно покачала головой с красиво разлохматившимися волосами и добавила: – Я вызову свою машину.

Когда Светлана уехала, Артур остался, как ему казалось, у разбитого корыта. С одной стороны, все, что полагалось, между ним и ею произошло, он испытал не только чувство морального удовлетворения от обладания красивой женщиной, но и хорошего качества оргазм. Что же было не так? Чего ему не хватило? В состоянии глубокого раздумья он уселся за разоренный стол, намереваясь еще выпить, но зацепился взглядом за гриб, оставшийся на одной из тарелок, и все понял. Ему нужна женская любовь. Оказалось, что просто спортивный секс перестал его удовлетворять совершенно. Тут же он вспомнил о Ларисе. Она для него тоже особенно не выкладывалась в постели, но он любил ее, а потому был доволен тем, что имел. После того, что ему дарила Дана, его, пожалуй, больше не устроила бы и Лариса. Он хотел не только любить сам, но и быть любимым. Ему нужна взаимность. Но почему в этой жизни все так несправедливо устроено? Он любил Ларису, а она его – нет. Его страстно любит Дана, а он ее… А что он ее? Нет? Или да? Да кто ж разберет-то!

– Может быть, съездим за город? – предложил Юсуп. – У моего приятеля дача в Дачном. Да, такая вот тавтология! Он дал ключи.

– А как на это посмотрит Лариса? – спросил Артур.

– Я думаю, нормально. Разве ты не в состоянии сохранить дружеские отношения с бывшей любовницей? Тем более что у тебя уже есть другая женщина.

– Ну… я-то смогу, а Ларису все же лучше спросить.

– Брось. Раз она хочет быть со мной, то будет там, где я хочу.

– Ты так в ней уверен?

– Уверен. Она уже пыталась со мной порвать, но выдержала только неделю, потом все равно пришла. Я не звал.

– Ты не любишь ее? – зачем-то спросил Артур.

– Я не знаю, что такое любовь, и, честно говоря, знать не хочу, – отозвался Виктор.

– А может быть, Ларисе хочется любви?

– Перебьется. А не нравится – пусть уходит. Я не держу. Женщин в Питере, как грязи.

Артур ничего не ответил приятелю, но внутренне содрогнулся, вспомнив красавицу Светлану Горяеву. Да, женщин в Питере действительно много и есть удивительно раскрепощенные и готовые на все. Только вот оказывается, что рано или поздно наступает такой момент, когда сексуальная раскрепощенность перестает удовлетворять.

Артур видел, как искренне Дана обрадовалась тому, что он, наконец, решил познакомить ее со своими друзьями. Перед поездкой она долго прихорашивалась перед зеркалом, но особой красоты навести так и не сумела. Правда, она была счастлива, а это состояние души украшало ее куда лучше всякой косметики. Ему почему-то казалось, что Лариса презрительно скривит губы при виде его новой женщины, и это сидело в нем острой занозой. Конечно, куда больше хотелось бы представить ей такую шикарную женщину, как все та же Светлана Горяева, владелица салона «Эдельвейс», чтобы Лариса не думала, что никто из подобных красавиц на него больше не зарится, но все же позвал с собой Дану. Наверное, потому, что после знакомства именно со Светланой он на Дану смотрел несколько по-другому. Артур еще не совсем определился со своими чувствами, но уже понял, что она далеко не проходной персонаж в его жизни.

Как и ожидал Артур, Лариса при знакомстве окинула его новую подругу весьма снисходительным взглядом, сути которого Дана, к счастью, не поняла, поскольку ее переполняло чувство радости от предстоящей поездки. Она сразу защебетала о том, что на Финском заливе не была уже несколько лет и очень рада будет пробежаться босиком по песочку и подышать целительным сосновым воздухом. Быстрый взгляд Юсупа, который тот, естественно, тоже бросил на Дану, Артуру не понравился вообще. Во-первых, он был чрезмерно быстрый, будто Витька боялся, что Дана что-то прочтет в его глазах. Во-вторых, он показался ему несколько похотлив. Не раскатал ли Юсуп губу и на Дану? Ларисы ему, что ли, мало?

Поскольку они ехали двумя машинами, то рядом с Артуром всю дорогу была только Дана, и он пытался себя уговорить, что двусмысленность Витькиного взгляда всего лишь почудилась. Но уже на даче Юсуп так и продолжал прятать глаза. Даже когда Дана с Ларисой ушли на залив, а они принялись за изготовление шашлыков, Виктор глаз от тазика с мясом не поднимал. Артур решил начать разговор сам.

– Как тебе Дана? – спросил он.

– Против Лариски простовата будет, – ответил Юсуп, потом все же поднял глаза на приятеля и добавил: – Но что-то в ней есть… такое…

– Какое?

– Не знаю… Пронизывающее, что ли…

Артур отбросил от себя шампур так, что он копьем воткнулся в горку мяса и зло сказал:

– Ты, Витька, лучше забудь про то, что только что сказал. С тебя и Ларисы хватит!

– Что, так пробрало?

– Не твое дело!

– Ну, почему же вдруг не мое? Мы же друзья! Разве нет?

– Друзья! И что?! – уже в отчаянии выкрикнул Артур. Ему вдруг перестала нравиться эта дача, эти шашлыки, погода и, главное – Юсуп.

– А если мы друзья, то ты позволишь женщинам самим выбрать себе кавалера на этот уик-энд, – совершенно спокойно констатировал Виктор. – Друг – это же не разбойник с большой дороги, а человек проверенный. Плохого твоей женщине не сделает.

– Не понял… – глухо произнес Самойлов, и его руки непроизвольно сложились в кулаки.

– Брось… – Виктор произнес свое любимое слово абсолютно спокойным голосом, продолжая нанизывать мясо на шампур. – Все ты понял.

Артур подскочил к бывшему однокласснику, намереваясь схватить его за грудки, но Юсуп, моментально среагировав, ловко и сильно оттолкнул его плечом и произнес все так же спокойно:

– Я не собираюсь лезть к ней под юбку, но если она сама… ну… назовем это так – переориентируется – сопротивляться не буду.

– Витька, а как же Лариса?! – удивленно спросил Артур.

– Лариска – баба сильная и красивая. Найдет кого-нибудь другого. Может, к тебе снова вернется. Ее ж всю перекосило, когда она увидела, что через какой-то месячишко после расставания с ней ты уже с новой мадамой. Неужели не заметил?

Не отвечая на вопрос, Артур задумался. Хотелось бы ему, чтобы вернулась Лариса? Похоже, что нет… Но как же так? Он ведь был уверен, что любил ее… Неужели Дана… Может быть, именно Дана… Видимо, именно Дана…

В мозгу Артура все рождались и рождались начала мыслей, которые он намеренно обрывал, чтобы не додумывать до конца. Хотя… почему бы и не додумать. Дана… Что для него значит Дана? Новая любовница? Любимая женщина? Кто же она для него? Почему-то никак не разобраться… наверное, зря он так озлился на Юсупа. Именно в этот уик-энд и прояснится, кто есть кто, кто чего стоит, кто с кем останется. Впрочем, с Ларисой он не будет… это точно…

Артур опять вернулся к тазику с мясом. Говорить с Виктором не хотелось и, к счастью, не пришлось, потому что вернулись с залива женщины в мокрых купальниках. Они громко переговаривались и смеялись. Неужели сумели подружиться? Артур взглянул на обеих и невольно начал сравнивать. Обе почти одного роста. Лариса, загоревшая еще с зимы в солярии, имела модельную фигуру с длинными ногами, узкими бедрами и маленькой грудью. Дана была похожа на мраморную античную богиню. Особенно белой ее кожа казалась на фоне почти шоколадной, Ларисиной. На шее и животе Даны жемчужинками блестели капли воды, и Артур почувствовал непреодолимое желание уединиться с ней, собрать эти капли губами, потом содрать яркие тряпочки купальника и целовать, целовать…

Очнувшись, он бросил взгляд на Юсупа. Похоже, ему хотелось того же. Ревность кривым турецким ятаганом полоснула Артура, и он вдруг представил, как вонзает шашлычный шампур прямо в сердце бывшего одноклассника. Почему-то сделалось сладко… Черрррррт! Надо взять себя в руки!

– Мальчики, у нас тут возник спор, – начала Лариса, потом взяла со стола крупный помидор, вгрызлась в его сочную мякоть и, вытирая капли сока с лица, продолжила: – Я сказала, что любовь в этом мире выдается не всем. Некоторым всю жизни приходится довольствоваться только симпатией, привязанностью… привычкой, наконец… А вот Дана утверждает, что чувство любви можно в себе… как бы вызвать… культивировать, что ли… Вот что ты думаешь на этот счет… – Лариса на минуту задумалась, соображая, кому бы адресовать вопрос, и все же произнесла: – Виктор?

– Я не буду в себе ничего культивировать, это уж точно, – ответил он. – Я буду брать понравившуюся мне женщину, если она, конечно, согласится. Я не насильник. А любовь… Мне, например, она не нужна.

– Почему вдруг? – насмешливо спросила Лариса, но Артур почувствовал легкое дрожание в ее голосе и понял, что она волнуется. – Такое красивое, светлое чувство…

– Оно вовсе не красивое и не светлое! – резко бросил ей Юсуп. – Оно эгоистичное, собственническое! Будь таким, как я хочу! Сделай так, как я желаю! Стой там, поди туда! Сделай то, а вот этого не делай, раз меня любишь! Эта ваша любовь превращает человека в раба, а я не хочу им быть! Я свободен и хочу свободным оставаться всегда!

– Вы не правы, Виктор! – с горячностью начала Дана. – Любовь – это самоотречение, жертвенность, если хотите…

– Не хочу! Не надо мне никаких жертв! Но и от меня не стоит их требовать!

– Вам просто не повезло… Иначе вы приносили бы эти жертвы… с удовольствием…

– Жертвы – и с удовольствием?! – Виктор расхохотался. – Жертвы если и приносят, то только с тем, чтобы потом попрекать: «Я тебе все отдала, а ты такой-растакой! Да как ты смеешь таким быть?!» Накушался уже в свое время! Спасибо! Больше не желаю!

Дана опустила голову, начертила на земле прутиком, который откуда-то взялся в ее руках, сердечко и сказала:

– То, о чем вы говорите, это, конечно же, не любовь… Может, я неправильно выразилась… Наверное, надо было сказать, что с любимым человеком о своих желаниях забываешь вообще. Все только для него… одного… наверное, это и не жертва. Естественность…

Артур, который не желал участвовать в этом разговоре, почувствовал, как у него разгораются щеки. Дана говорила о себе и о нем. Она окружила его той самой любовью, которую сейчас приводила в пример, и ничего не требовала взамен. Конечно, она не приносила себя в жертву. Она просто им, Артуром, жила. Но, возможно, она была бы точно такой же с любым другим мужчиной? Душечки, они таковы: «Мы с Ванечкой…», «Мы с Васечкой…» Артур вдруг посмотрел на женщину, которой только что откровенно любовался, с неприязнью. Что ж, посмотрим, насколько ты, милая, любишь. Возможно, тебе захочется растопить ледяное сердце Юсупа… Бог в помощь…

– Хоть с жертвенностью, хоть без жертвенности, эта ваша любовь и есть рабство, о котором я говорил, – продолжал отвечать Юсуп. – И от этого никуда не деться, как ни крути! В этой любви один в качестве вурдалака высасывает жизнь из другого, а этот другой, будто под гипнозом, совершенно не в состоянии противиться!

– А разве не может быть паритетных отношений? – спросила вдруг Лариса.

– Это ж как? – насмешливо спросил Виктор.

– Ну… чтобы оба одинаково любили… Чтобы никто ничем не жертвовал друг для друга или… наоборот, оба были готовы для любимого человека на все…

– А ты такое в жизни встречала, Ларочка? Я – нет!

– Мои родители, мне кажется, именно так и любили друг друга. Впрочем, они и сейчас любят…

– Вполне возможно, что ты идеализируешь их отношения, не знаешь о подводных камнях… А судя по тому, что нечасто их навещаешь, тебе чем-то неприятна эта их, с позволения сказать, любовь.

– Тут совсем другое… Мне кажется, что они всегда гораздо больше любили друг друга, чем меня…

– Вот видишь! С какой-нибудь стороны чем-нибудь эта любовь да чревата! – Виктор надел на шампур последний кусочек мяса и сказал, уже обращаясь ко всем сразу: – И на этом я предлагаю нашу дискуссию о любви считать закрытой, тем более что дел у нас – невпроворот! На вас, красавицы, я возлагаю приготовление салатов и закусок, на Турка – чистку картошки, а также ее варку. Сам же, с вашего позволения, отправляюсь жарить шашлыки.

Перечить ему никто не стал, поскольку распределение ролей было вполне разумным.

Артур чистил картошку и злился. Зря он все-таки согласился на эту поездку. У них с Даной создалось какое-то равновесие, они вполне комфортно сосуществовали, а теперь, того и гляди, все развалится. Этот Витькин цинизм, как ржа, способен разъесть и самое святое, а уж не святое, а обыкновенное – вообще в один присест. Может так получиться, что он, Артур, на этой даче окажется вообще лишним. Обе женщины наперебой будут пытаться доказать Юсупу, что любовь – штука хорошая, сам Витька – пользоваться то одной, то другой попеременно, а ему, коммерческому директору преуспевающей фирмы, придется убраться на службу, ибо только там он на месте и всегда нужен в любой день, хоть бы и выходной.

Все собрались за дощатым столом, вкусно пахнущим деревом. Шашлыки оказались выше всяких похвал, но их все равно хвалили. За богатой едой выпили тоже много, разговорились, но скользкую тему любви больше не задевали. Болтали о всякой ерунде, смеялись над анекдотами, которых Юсуп, как оказалось, знал великое множество. К удивлению Артура, Дана поспевала за мыслями других и не выглядела не только дурочкой, но даже и простушкой. Он заметил недобрые ревнивые взгляды, которые на нее бросала Лариса, и опять подумал, что зря согласился сюда ехать. Ну какой еще идиот, кроме него, догадался бы коротать выходные в компании с бывшей любовницей!

Между тем Виктор сходил в дом и вынес на крылечко колонки то ли от магнитофона, то ли от компьютера. Потом чуть повозился с проводками, и дачный участок накрыла красивая, немножко печальная мелодия. Артур еще доедал салат, когда Виктор уже подхватил Дану и, притянув к себе, начал осторожно кружить ее. Прислушавшись, Самойлов действительно заметил в музыке вальсовый ритм.

– Пошли, что ли, тоже потанцуем? – предложила ему Лариса. – Им назло…

– Неужели ты думаешь, что Витьке можно что-то сделать назло? – спросил Артур, взял ее за руку и, продолжая на ходу дожевывать, повел танцевать. Проглотив, сказал: – Только имей в виду, я вальс – не умею…

– Ну и ладно… На что нам вальс? – отозвалась Лариса и вдруг так тесно прижалась всем телом, что у него в глазах потемнело. – Нам раньше, кажется, и без вальса бывало неплохо.

– То было раньше…

– То есть сейчас тебе было бы со мной уже плохо?

Артур поймал себя на том, что хотел ответить ей в Витькином стиле словом «брось», а потому сказал по-другому:

– Нельзя войти в одну воду дважды.

– Не говори банальностей! – возмутилась Лариса.

– Это не банальность, а перл человеческой мудрости!

Лариса замолчала, как показалось Артуру, обиженно. Он раздумывал о том, что бы сказать примиряющего, но она успела задать вопрос первой:

– Ты в нее влюбился?

Артур задумался. Ответить можно по-разному. Во-первых, сказать «да» и на этом остановиться. Во-вторых, сказать «не знаю» и начать какой-нибудь ненужный нудно-нескончаемый разговор. В-третьих, увести Ларису в дом или на побережье и предаться там с ней эдакому ремейку любви, действительно назло Дане, которая что-то слишком радостно щебечет с Юсупом.

Лариса не выдержала его молчания и ответила за него сама:

– Значит, влюбился… И что в ней хорошего-то?

– Тебя интересует, за что влюбился в нее именно я или за что – твой Юсуп?

– Юсуп не может влюбиться. Он только что развивал перед нами эту тему.

– И ты ему веришь?

– А почему бы мне ему не верить?

– Да потому, что если он не смог влюбиться в тебя, это вовсе не значит, что такое в принципе невозможно. Любовь, она не спрашивает, когда и к кому приходить. Сама является и накрывает с головой. И никакие убеждения и тем более дешевые понты ничем помочь Юсупу не смогут.

Лариса с испугом посмотрела на танцующую невдалеке пару, а потом как-то жалобно спросила:

– И что же нам делать? – Потом, видимо, почувствовав, что голос ее выдает с головой, задала следующие вопросы уже с издевательской интонацией: – Неужели ты так и будешь спокойно смотреть, как он уводит твою женщину? Ты всех своих женщин готов ему подарить за здорово живешь?

Артур оглядел красивое загорелое лицо Ларисы и не нашел в нем ничего из того, что раньше его так привлекало. Его даже слегка раздражил исходящий от нее легкий парфюмерный аромат. Когда-то он сам подарил ей эту туалетную воду. Ларисе она так понравилась, что ее запах с тех пор как бы сросся с нею. Вытерпеть его молчание, даже такое кратковременное, бывшая любовница не смогла и уже по-настоящему зло спросила:

– Ну и что ты молчишь?!

– Мне кажется, что, в отличие от тебя, эта женщина по-настоящему меня любит. Если это так, Юсуп ничего от нее не добьется. А если я все-таки ошибаюсь… – Артур тяжело вздохнул и с неконтролируемой тоской посмотрел в сторону Даны, – то скатертью ей дорога… от меня…

– То есть ты опять легко сдашься?

– Я просто не стану навязываться.

Лариса раздраженно рассмеялась и почти с ненавистью бросила ему:

– Какой ты Турок? Слизняк ты! Не янычар! Женщины любят сильных! Тех, кто может за них сразиться… и… победить!

В ответ на это ее пафосное заявление расхохотался и Артур.

– Ага! Победить! А потом, натешившись, бросить побежденную и пойти побеждать других! – продолжая улыбаться, проговорил он.

Лариса, закусив губу, смолчала, видимо, понимая, что он прав.

Какое-то время они танцевали молча. Артур старался не смотреть в сторону Юсупа и Даны, а потому, когда музыка вдруг закончилась, с удивлением обнаружил, что их рядом нет. Лариса взглянула на него с кривой усмешкой и спросила:

– Ну что? Так и будешь ждать, сдастся твоя Данка Виктору или нет? Имей в виду, у него железная мускулатура. Руки ей как заломит…

Артур, не дожидаясь продолжения этой фразы, бросился к дому. Уже на крыльце он услышал сдавленный крик Даны:

– Артур! Артур! Я здесь!..

Он хотел вломиться в комнату, но предусмотрительный Юсуп, видимо, запер дверь.

– Витька! Открой лучше! – крикнул Артур. – Не смей ее трогать!!!

Ответа не последовало. Даже Дана промолчала. Это Артуру не понравилось. Очень не понравилось. Он еще несколько раз безрезультатно толкнулся в дверь, заковыристо выругался и бросился на улицу. Оглядев домик, прикинул, с какой стороны могут быть окна, за которыми находится Дана, вытащил из колоды топор и обрушил его на стекло. Осколки брызнули во все стороны, и Артур тут же почувствовал несколько уколов в лицо, в шею и руки. Заниматься собой было некогда. Он отбросил топор, вцепился в раму, подтянулся и с трудом протиснулся сквозь оконный переплет, весь ободравшись при этом об осколки, торчащие из дерева, как акульи зубы.

После залитой ярко-оранжевым вечерним солнцем улицы в комнате показалось темно. Артур тихо и протяжно позвал:

– Да-а-ана…

Ответа не последовало. Он потер кулаками глаза, будто это могло как-то помочь разглядеть Дану. Разумеется, светлее не стало, но через пару минут он все же привык к полумраку и увидел два распростертых тела: одно на старинной кровати с блестящими никелированными шариками, второе – на полу, покрытом полосатым половиком, собравшимся в гармошку. Артур опять тихо позвал Дану. Она не ответила. Он бросился к кровати, поскольку тело, собравшее вокруг себя половик, было явно мужским.

Дана лежала, запрокинув голову, и подбородок торчал чуть ли не перпендикулярно потолку. Как же так? Она даже не очнулась от звона разбитого стекла… Артур почувствовал, как у него заныло сердце. Его девочка… Его Даночка… Неужели произошло непоправимое? Лариса была не права: он не слизняк! Он преступник! Он позволил Юсупу… которого не видел сто лет… Господи, да что же этот отморозок сделал с Даной?

– Дана, Даночка… – опять позвал Артур и осторожно приподнял ее голову. Потом коснулся губами прохладного лба, испугался еще больше и принялся нацеловывать лицо женщины, продолжая приговаривать срывающимся голосом: – Даночка… Дана… Очнись, пожалуйста… очень тебя прошу…

Когда он уже собирался собственноручно расправиться с телом Юсупа, веки Даны вдруг вздрогнули, и она открыла глаза.

– Что… что, милая… что произошло… – опять начал говорить Артур без всякой вопросительной интонации, еще не веря, что она сможет ответить.

Лицо Даны напряглось, глаза с выражением полного непонимания ситуации уставились на него.

– Ну… вспоминай… что случилось… – продолжил Артур. – Он… он тебя… домогался… да, милая… Ты не хотела, а он…

Дана вдруг сморщилась, сомкнула веки так сильно, что в складочках кожи практически исчезли ресницы. Через минуту из этих складочек поползли по щекам крупные слезы, оставляя гладкие, будто ледяные дорожки. Потом женщина судорожно всхлипнула и прошептала:

– Я убила его…

После этого она не без труда выпростала из-под собственного тела руку, которая продолжала сжимать тяжелый медный подсвечник в виде питерского Александрийского столпа. Таким убить – нечего делать. Артур непроизвольно охнул, потом повернулся к Виктору, лежащему навзничь. В комнате все же было темновато, и он для начала щелкнул выключателем. В этот момент в дверь забарабанила Лариса, пытаясь кричать, но голос у нее заметно дрожал:

– Откройте немедленно! Чего вы там заперлись?!

Артур сначала не хотел открывать, чтобы ее до обморока не испугало распростертое тело Юсупа, но потом подумал, что одному все равно со всем происшедшим не справиться, и повернул в скважине ключ. Лариса, толкавшая дверь, не ожидала, что она откроется именно в этот момент, а потому по инерции пролетела вперед всем телом, за которым ноги не поспели. Она споткнулась о порог и упала почти подле Виктора, тут же сгруппировалась и, привстав на колени, протяжно и некрасиво завыла – точно так, как обыкновенно в фильмах делают женщины перед воинами, павшими на поле брани. Раньше Артуру эти сцены всегда казались натяжкой, а выходит, что в жизни оно только так и бывает…

– Да п-погоди т-ты з-завывать, – проговорил Артур, заикаясь и зябко ежась. Потом все же взял себя в руки и принялся осматривать тело Юсупова. На его лбу красовался приличный по размерам кровоподтек, но лужи крови под головой не было, что как-то сразу успокоило. Череп явно цел. Кроме того, похоже, можно уловить даже легкое дыхание. Есть ли у Виктора пульс, Артур, которого весьма неприятно потряхивало на нервной почве, никак не мог определить.

Поскольку от женщин толку не было никакого, Самойлов решил сбегать к собственной машине. В аптечке должен быть нашатырный спирт. Иногда он своими отвратительными миазмами как-то умудряется оживлять… В кухне, мимо которой пришлось идти, Артур вдруг увидел стоящую у окна десятилитровую бутыль с водой. Судя по тому, что крышка закрыта фабричным способом, в ней действительно вода.

Он тут же поменял решение и за аптечкой не пошел. Для начала сгодится и десятилитровая бутыль. Ближе находится. Вернувшись вместе с ней в комнату, Артур направил толстую струю воды из широкого горлышка прямо в лицо Юсупа, и через некоторое время бывший одноклассник очень неприятно содрогнулся, а потом сделал такой отчаянно-судорожный вздох, будто только что боролся с водной стихией и наконец получил настоящий глоток воздуха. На всякий случай Артур вылил на него все десять литров. Виктор при этой экзекуции поначалу только мотал головой, но потом начал даже отплевываться. Когда вода закончилась, Самойлов отбросил легкую пластиковую тару в сторону, приподнял Юсупа за грудки и рыкнул ему прямо в лицо:

– А ну, немедленно приходи в себя, сволочь!

Виктор дрогнул ресницами и приподнял тяжелые веки. Взгляд его был бессмысленным, но Артур не собирался с этим мириться и еще раз изо всех сил тряханул податливое тело приятеля. Юсуп проговорил что-то нечленораздельное, потом схватился рукой за кровоподтек на лбу, охнул и даже сумел сесть на полу. Лариса тут же бросилась ему на шею с криком:

– Витечка, дорогой…

Но «дорогой Витечка», несмотря на тяжесть собственного состояния, сумел отбросить ее от себя к самой стене и сфокусировать взгляд на Артуре, который, уже успокоившись, сидел против него по-турецки и ждал момента, чтобы начать разговор.

– Шта? – спросил его Юсуп, как-то особенно шипя и напирая на последнюю «а».

– Это тебя надо спросить «шта?», – отозвался Артур и в сердцах сплюнул прямо на половик. – Что творишь-то, мерзавец?

– Эт-т-то т-т-ты мне? – очень удивился Виктор, которого, видимо, давно никто не называл ни сволочью, ни мерзавцем.

– Тебя, собака! – подтвердил Артур, а потом вдруг взял и выругался трехэтажно, чего ранее никогда не позволял себе при женщинах.

– Кр-р-расиво выр-р-ражаешься… – согласился Юсуп, по-гусиному повел шеей и наконец зацепился взглядом за Дану, которая застыла, сидя на кровати и по-прежнему сжимая в руках окровавленный подсвечник. Виктор, видимо, все вспомнил, потому что усмехнулся, потом отер подрагивающей рукой лицо, на которое все еще текла из раны на лбу кровь, и сказал:

– Крутая у тебя баба, Тур-р-рок… Чуть не ух-хайдак-кала… к ядрене фене…

– Сейчас ты отойдешь чуток, я тебя сам ухайдакаю! – отозвался Артур.

– Брось, – любимым словом ответил Юсуп. – Мне уже достаточно… да и жилье чужое мы уделали – любо-дорого посмотреть… Не расплатиться будет…

– Заплатишь… за все… ты…

– Да заплачу… Нет проблем…

– Ну почему же… Одна проблема все же есть! – не согласился Артур. – И нам ее надо решить немедленно!

– И какая ж это проблема?

– Такая… Или ты сейчас же поклянешься, что больше никогда не приблизишься к моей женщине, или я тебя добью этим же самым подсвечником… – И он вытащил из руки Даны медный Александрийский столп.

Виктор, криво улыбаясь, закрылся сложенными в крест руками и сказал:

– Клянусь… клянусь… Она тут орала, как сумасшедшая, что любит только тебя. На что мне такие бабы… Я ж говорил, что живу без любви и не тужу при этом. Разбирайтесь со своей любовью сами…

– Разберемся, не волнуйся! – Артур, не глядя, отбросил от себя подсвечник. Он угодил в зеркало, висящее в простенке между дверью и шкафом. Зеркало серебряным водопадом очень компактно рухнуло вниз. Самойлов посмотрел на кучу блестящих осколков и сказал Юсупову: – Это тебе до кучи… Заплатишь и за него…

После этого он подошел к дрожащей Дане, взял ее на руки и понес к машине. Оставаться здесь не было смысла. Дана обвила его шею руками и тесно прижалась своей щекой к его. Артур чувствовал, как часто бьется ее сердце, и хотел, чтобы теперь ее сердце всегда билось рядом.

У себя дома Артур не сказал Дане ни слова о любви, хотя очень хотелось это сделать. Что-то все же еще сдерживало его, и он решил не торопиться. К чему? У них впереди целая жизнь. Он завтра купит Дане колечко… не обручальное… нет… просто самое красивое из тех, что найдет в магазине… цветов… шампанское… и прочее… И, может быть, что-то такое скажет… если будет повод. А не будет, так потом… попозже. Дана же никуда от него не денется.

Но она делась. На следующий день Дана не дождалась его с цветами, шампанским и колечком в бархатной алой коробочке в форме сердечка. Исчезла. Артур решил, что она за чем-нибудь поехала к себе домой, ведь он не предупредил ее о том, какие надежды возлагает на вечер. Хотел сделать сюрприз, а вышло все наперекосяк. Ну да ничего… У них и в самом деле впереди целая жизнь.

Но на звонки Дана почему-то не отзывалась. Голос оператора постоянно отвечал: «Телефон выключен или находится вне зоны доступа». Встревоженный Артур вдруг сообразил, что не знает не только адреса Даны, но даже ее фамилии… Может быть, конечно, и удастся пробить адрес по базе данных, по номеру мобильника. А если нет, что тогда? Почему он пожалел для нее слов любви, когда они так и рвались с языка? Ведь только они и нужны были Дане! Она любила его и без колечек с шампанским. Может быть, она как раз вчера, после случившегося на даче, ждала каких-то особенных слов, но так и не дождалась и потому решила оставить его навсегда? Нет! Это невозможно! Как же он теперь будет жить без нее?! Ну, почему он промолчал вчера? Почему?!

* * *

После поездки на дачу Лариса окончательно поняла, что полюбила Виктора Юсупова самым серьезным образом. Сначала она, правда, пыталась называть свое чувство влюбленностью и надеялась, что она, как и все влюбленности, скоро пройдет, стоит только встретить какого-нибудь мало-мальски симпатичного мужчину. Поскольку она собой хороша и при этом замуж не рвется, возможности у нее практически безграничны. И Лариса даже однажды встретила вполне приличного мужчину, который готов был, как выражается молодежь, «замутить» с нею роман. Но она, как оказалось, к этому готова уже не была. Она пыталась анализировать создавшуюся ситуацию. После честного, принципиального препарирования собственных чувств и настроений выходило, что после случившегося на даче в Дачном она должна бы возненавидеть Юсупова, который откровенно собирался изменить ей в ее же присутствии. Да не просто изменить, а чуть ли не изнасиловать даму, которая вовсе не хотела иметь с ним близких отношений. Но вместо ненависти Лариса почему-то испытывала к Виктору самую нежную жалость – абсолютно новое для себя чувство. Ей хотелось обнять, утешить и приласкать человека, который в этом совершенно не нуждался. Она помнила, каким резким движением он отбросил ее в сторону, когда она с криком «Витенька!» кинулась к нему, очнувшемуся после удара, на шею. Наверное, она никогда больше не сможет назвать его этим ласковым именем. Он не позволит…

После того как Артур увез свою Дану, Лариса долго приводила в порядок дачную комнату, хотя никто ее об этом не просил. Все время, пока она возилась, Юсупов сидел на улице за столом, где они до всего случившегося ели шашлыки, и курил. Лариса была уверена, что он чувствует себя униженным не только потому, что испытал поражение, но и оттого, что пришлось перед всеми в этом признаться. Она боялась подойти к нему, чтобы не быть опять отброшенной в сторону уже фигурально, но в конце концов пришлось. Время шло, и надо было выбирать, что делать дальше: готовить какой-то ужин или собираться домой. Лариса решила предложить Виктору последнее. Здесь, на даче, все напоминает ему об испытанном позоре, а потому лучше уехать.

– Виктор, поздно уже, – нейтрально начала она. – Есть хочешь?

К ее удивлению, Юсупов посмотрел на нее совершенно спокойно, как всегда, без тени смущения, и ответил:

– Да, пожалуй, можно и поесть. Возле мангала, на большом блюде должны остаться несколько шашлыков. Сними мясо с шампуров и разогрей в кухне на плитке. Там есть сковородки… ну… и вообще все, что нужно. В навесном шкафчике я видел пачки с сухим пюре. Я вообще-то не любитель концентратов, но здесь можно и поесть, чтобы тебе долго не возиться.

Лариса, до этого избегавшая смотреть на него, все же подняла глаза и ужаснулась. Все его лицо в засохших кровавых потеках. Прямо в центре лба вздулась шишка, тоже украшенная коричневым шлепком запекшейся крови. Полное впечатление, будто он восстал из могилы, в которую его уложили револьверным выстрелом в лоб. Лариса передернула плечами и предложила:

– Давай рану промоем… В аптечке есть перекись, я видела…

– Не надо, – отмахнулся он. – Болячка уже подсохла, грязь не попала. Все в норме, Лариса.

– Но надо же умыться… Ведь страшно смотреть…

– Умоюсь я… – уже довольно раздраженно ответил ей Юсупов. – Шла бы ты… на кухню… Пенелопа…

Этого Лариса уже не смогла вытерпеть. Мало того что она убирала осколки и грязь после того, что именно он натворил, так ее же еще и на кухню выставляют, как обслуживающий персонал. Кажется, он извиняться бы должен, прощения просить, что не только себя перед всеми унизил, но и ее тоже, а он еще и командует. Она, Лариса, ведь приехала сюда в качестве его женщины, а он полез под юбку к другой. Это ж позор! Неужели он этого не понимает? Или просто пытается держать фасон?

– Ну вот что, Юсупов, – начала она. – Не тебе тут командовать. Не захочу, так и не будет тебе пюре. Трескай свои холодные шашлыки!

– Запросто, – спокойно отозвался он и запалил новую сигарету.

Ларисе хотелось вырвать у него сигарету из пальцев, разорвать в клочки, а потом еще и растоптать. Вместо этого она, подбоченясь, спросила:

– Не стоит делать вид, что тебе наплевать на то, что случилось!

– Но мне действительно наплевать… Правда, не на все… – ответил он и в очередной раз глубоко затянулся сигаретой.

– Как говорится, вот с этого места поподробней, пожалуйста!

– Ты уверена, что хочешь это знать?

– Уверена! Я вообще не понимаю, что происходит и в каком качестве я здесь присутствую!

Поскольку Виктор продолжал молчать, жадно затягиваясь чуть ли не десятой сигаретой подряд, Лариса решила учинить допрос с пристрастием, не полагаясь на его добровольное признание:

– Итак, начнем с начала! На что тебе наплевать?

– Ну… например на то, что меня по кумполу шарахнули и что ходить мне с эдакой дурой на лбу придется довольно приличное время.

– И все?

– Пожалуй, нет. Еще мне наплевать на то, что думает по поводу происшедшего твой бывший любовник и… ты… тоже…

– По крайней мере, честно, – ответила Лариса сразу севшим от накатившей душевной боли голосом. Она вдруг подумала, что никогда не сумеет достучаться до этого человека, несмотря на всю близость их отношений. Виктор – будто телефонный аппарат, который все время выключен, когда она рядом, или вне ее, Ларисиной, зоны доступа.

– А я тебе никогда не врал, – отозвался Юсупов. – Я вообще очень редко вру.

– Но почему тебе все равно, как я к этому отношусь? – в отчаянии выкрикнула она. – Неужели я тебе до такой степени безразлична?!

Виктор затушил окурок сигареты о грязную тарелку, смерил Ларису весьма странным взглядом и ответил на ее вопрос своим вопросом:

– Тебе хорошо со мной в постели?

– Хорошо, – отозвалась она без заминки, будто эта ее торопливость могла как-то исправить дело.

– Ну и что тебе еще нужно? Эта постель у тебя будет! Даже сегодня! Вот прямо как поем холодных шашлыков, умоюсь – она и будет! Идет?!

– Нет!!! – звенящим голосом выкрикнула она. – Ты мне не сказал еще, что же тебе тогда не безразлично!

– Сказать? – Виктор не по-доброму усмехнулся.

– Да!

– Мне не безразлично, что женщина твоего бывшего любовника теперь будет думать, что я подлый насильник, и избегать всяческих контактов со мной.

– А ты… а ты… – Лариса задыхалась от возмущения, – хотел бы искать с ней еще контактов?!

– Пожалуй… Она мне очень понравилась. Так, как до этого ни одна другая…

– Да чем же понравилась-то?! Она же… она же простушка из простушек!

– Тебе не понять мужиков, Лариса… Эта Дана… она… она настоящая женщина…

– Ага! Она настоящая женщина… А я какая?! Ненастоящая?! Искусственная?!

– Она – женщина, а ты – гламурная woman! Почувствуйте разницу, мисс!

Лариса необыкновенным усилием воли подавила в себе рвущуюся наружу истерику и спросила как можно спокойнее:

– Чего ж ты тогда начал насиловать эту настоящую женщину, как какую-нибудь гламурную woman?!!

Виктор впервые за время разговора отвел глаза и произнес с совершенно незнакомой Ларисе интонацией:

– Голову совсем потерял… Кое-что почудилось… Давно со мной такого не случалось… Выпил много…

Бедной Ларисе очень хотелось сбегать в дачный домик за подсвечником в виде Алесандрийского столпа и с помощью его уложить Юсупова на месте, как недавно хотелось и Артуру. Потом она подумала, что было бы гораздо лучше, если бы кто-нибудь саданул ее этой медной штуковиной изо всех сил, только чтобы уж насмерть, чтобы не испытывать этой боли, которой она не знала раньше и от которой разрывается сердце.

Виктор, не оглядываясь на нее, пошел к старинному ручному умывальнику убирать следы крови с лица, а у Ларисы подломились ноги в коленях, и она кулем рухнула на то место, где только что сидел этот странный, тяжкий человек, который вымотал ей всю душу. Конечно, можно взять и уехать с дачи. До станции она доберется, недалеко, а уж на электричку до Питера и на метро до дома денег хватит. Но ведь Юсупов не станет ни задерживать, ни догонять. Возможно, после ее отъезда он вообще больше не позвонит и они никогда не встретятся. Разве этого она хочет? Разве она сможет существовать без него?

Хорошо, допустим, она останется на даче как ни в чем не бывало. Между ними даже произойдет интим, который он ей обещал, а потом что? Потом он все же встретит еще одну такую же настоящую женщину, как Дана, которая отнесется, наконец, к нему благосклонно, и ей, Ларисе, дана будет отставка по всем правилам? Что же он имел в виду, когда говорил про настоящую женщину? И почему она, Лариса, вдруг не женщина, а woman, да еще и гламурная? Ерунда какая-то! Она терпеть не может дебильные дамские журналы, розовый цвет, всякие блестючки, сердечки, мягкие игрушки и День святого Валентина! В чем же дело? В чем?

Пока она раздумывала, к столу вернулся Виктор с блюдом, на котором лежали три холодных шашлыка.

– Будешь? – спросил он.

Лариса, не отвечая, взялась за один из шампуров и с жадностью вонзила зубы в мясо. Странно, как при всей этой нервотрепке она умудрилась так здорово проголодаться.

Потом Юсупов пригласил ее на залив искупаться, благо вечер был мягким и теплым. Лариса согласилась. Все равно ведь не уехала. К чему теперь что-то из себя изображать?

Как почти везде на заливе, пришлось долго брести по воде в сторону открытого моря, чтобы дойти до глубокого места, где можно плавать, не задевая животом дно. И Лариса решила отдаться стихии. Уж в воде-то ей точно хорошо. Она сильная, плавать может долго, заплывать далеко. Особенно здорово лежать на воде на спине и смотреть в небо. В белые ночи оно такого красивого жемчужного оттенка. Можно ни о чем не думать, просто быть…

Покачиваясь на легких волнах, Лариса совсем потеряла счет времени, пока вдруг не почувствовала движение воды. Она чуть повернула голову в сторону этого движения. К ней подплывал Виктор. Он не стал ничего говорить, просто начал подталкивать ее к берегу. Лариса принялась чуть двигать ногами, чтобы ему помочь. Но до самого берега они не дотянули. Там, где уже можно было встать на дно, Юсупов прижал женщину к себе. Она с радостью обвила руками его скользкое от воды тело и принялась целовать лицо, стараясь не задевать раны на лбу. Виктор вырвался, чтобы приникнуть к ее губам, и потянулся бесконечный поцелуй. Иногда, забывая о том, где находятся, они уходили под воду, потом выныривали, отфыркивались и продолжали целоваться. Когда Юсупов стянул с Ларисы крошечные трусики купальника, ей даже не пришло в голову, что с берега могут увидеть. Все равно. Она хотела быть с этим мужчиной всегда и везде, где только он захочет, где попросит, потребует или вот так, как сейчас, когда все получается без каких-то просьб или требований. Естественно. Непринужденно. Единственно нужно и правильно.

Запах воды, легкие всплески волн, серебристые краски незаметно подкравшейся северной ночи и тесное слияние с любимым человеком подарили Ларисе такое неземное наслаждение, что захотелось заплакать. Впервые за много лет. И она позволила слезам побежать по щекам. Все равно Виктор не поймет, что она плачет. Ее лицо и так в соленых брызгах. Где тут слезы, где морские капли – не разберешь… А всхлипывать она не будет… Всхлипы, рыдания – это горе. А у нее сейчас счастье. Оно закончится в тот момент, когда они выйдут на берег, но сейчас оно есть, и надо полностью отдаться ему. И Лариса прижималась к Виктору все тесней и тесней, покрывала поцелуями его лицо и шею, ласкала его тело невесомыми в воде руками и улыбалась сквозь слезы. Вот, оказывается, когда просят мгновение остановиться… Когда оно прекрасно так, как сейчас…

Но счастливые мгновения кратковременны, в отличие от несчастливых или будничных, которые и составляют жизнь. Виктор отстранил Ларису от себя и, не оглядываясь, поплыл к берегу. Очень скоро встал на ноги, потому что плыть сделалось бессмысленно, и просто побрел по воде. Лариса наблюдала за его темным силуэтом на фоне мягко-серого неба и откровенно любовалась мужской статью человека, которого полюбила. Именно тогда, стоя по грудь в воде Финского залива, она поняла, что любит его так, как никого и никогда в жизни.

А потом они смеялись, потому что трусики Ларисы уплыли или утонули, и она, прикрываясь руками, вынуждена была долго брести по мелководью к берегу почти обнаженной. Виктор кричал, чтобы она перестала сжиматься в комок, поскольку на берегу, кроме него, никого нет, и хохотал так по-мальчишески заливисто, будто несколько часов назад не было никакой безобразной сцены с подсвечниками и битыми зеркалами. Но она тут же вспомнилась Ларисе, и ночь из нежно-жемчужной сразу вдруг превратилась в черно-белую, контрасно-жесткую. Почти белое небо и черная вода. Светлое чувство и черные поступки. Любовь и страдания. Счастье и беда.

Ночевать на даче, где всего одна комната, оскверненная случившимся, Ларисе не хотелось, и она предложила Виктору вернуться в город.

– Ночь же, – буркнул он, допивая прямо из бутылки остатки вина.

– Тем лучше. Не будет пробок. А завтра еще один выходной… Выспимся… Только…

– Что «только»? – Виктор оторвался от бутылки и очень внимательно на нее посмотрел, будто почувствовал, что она сейчас скажет нечто важное.

И она сказала:

– Только… давай поедем ко мне… ты же еще ни разу у меня не был…

Виктор задумался. Лариса ждала его решения. Похоже, он понял, что она хочет как-то переломить ситуацию. На своем поле играть легче. Дома и стены помогают. Видимо, ему надо понять, сможет ли он держать оборону на ее территории. И нужно ли ее держать. Только что, на заливе, им было вдвоем хорошо, как никогда. Оба смогли раскрепоститься и полностью отдаться друг другу и водной стихии. Ларисе казалось, что Юсупов размышляет, нужно ли ему это, стоит ли так раскрываться, отдаваться женщине. Ведь стоит только начать, и потом не заметишь, как предашься ей весь со всеми своими болевыми точками и станешь перед ней голым и беззащитным. Скорее всего, такое с ним уже было, а потом его предали, и он не хочет повторения. Иначе трудно объяснить сегодняшнее превращение из бесчувственного автомата в страстного мужчину, потерявшего голову из-за понравившейся женщины, а потом – в беззаботного мальчишку, во все горло хохочущего на берегу ночного залива. Похоже, Виктор не так безнадежен, каким кажется. И все будет зависеть от того, что он сейчас скажет. Обострившимся чутьем Лариса понимала, что подстегивать ситуацию бессмысленно, а потому продолжала молчать. Юсупов должен все решить сам.

Виктор походил вокруг стола, на котором так и стояли грязные тарелки и стаканы, несколько раз переставил с места на место бутылки и наконец сказал:

– Ну… мы же не можем все так оставить… Дача чужая… И так дом изгадили…

– В доме все нормально. Половик высохнет. Все кровавые пятна я замыла. Стекло, конечно, придется потом вставить, а пока окно чем-то закрыть… За зеркало надо будет заплатить или купить новое… Скажешь, что один из друзей перепил… Бывает… – Лариса намеренно говорила бесстрастно, самым будничным тоном, чтобы он не подумал, будто она его уговаривает. Просто констатирует.

– Я нетрезв… Не могу за руль… – проронил он, как бы выпустив еще один пробный шар.

– Мы пили часа три назад, если не четыре… – ловко приняла его она. – И всего лишь вино. Думаю, что ты сильно опьянел просто от… волнения… А то, что сейчас допил, – вообще ерунда…

Юсупов на это ничего не ответил, но и не возражал, а потому она уже более решительно продолжила:

– Иди приведи в порядок мангал, а я уберу со стола… Все можно сделать быстро, благо посуда разовая…

И, не давая ему одуматься и что-то сказать наперекор, Лариса принялась складывать тарелки и недоеденные куски в пластиковый мешок для мусора. Юсупов молча постоял около нее, а потом пошел к мангалу. Лариса обрадовалась так, что к горлу опять подступили слезы. Да что ж это такое? И чего ее так разобрало? Подумаешь, согласился разобраться с мангалом! Не замуж же позвал! Стоп! Стоп! А разве она хочет за него замуж?

Вопрос, который вдруг возник в мозгу, так обескуражил, что Лариса плюхнулась на скамейку возле стола и уронила голову в тарелку с размазанным кетчупом. Неужели она хочет за Юсупова замуж? Она же никогда о замужестве не мечтала и была уверена, что ни при каких обстоятельствах не наденет на себя брачное ярмо. А Виктор – вовсе не тот человек, с которым будет сладко сосуществовать. Неужели она действительно хочет за него замуж? Лариса вспомнила поцелуи в воде и окончательно уверилась в том, что хочет. Замуж. Именно за Виктора Юсупова. Но то, что он согласился привести в порядок мангал, еще вовсе ничего не значит.

После мангала Виктор занялся машиной, и Лариса поняла, что они все же возвратятся в Петербург. Она боялась второй раз пригласить его к себе. Как бы не спугнуть… В конце концов, память у него хорошая, а значит, спросит, куда повернуть, если что… А если не спросит и привезет к себе – это тоже неплохой вариант. Все-таки они будут не на даче, где разворачивались отвратительные кровавые события.

На одном из перекрестков Юсупов действительно спросил:

– Теперь куда?

Лариса, старательно сдерживая рвущееся из груди ликование, показала направление. И он повернул туда, куда нужно, а значит, согласился ночевать у нее. Как хорошо, что она пару дней назад поменяла постельное белье не просто на чистое, а еще и на самое нарядное! Как чувствовала, что именно это и понадобится. Сегодня на этом белоснежном белье с красными розами на подушках и кайме пододеяльника им будет хорошо. Очень хорошо. Не хуже, чем в водах залива. Она уж постарается, чтобы было не хуже.

И когда они зашли в ее квартиру, Лариса, проводив Юсупова в душ, бросилась раскладывать диван и устилать его бельем с розами. Окна она прикрыла шторами, чтобы белая ночь, уже намеревающаяся перейти в нежное перламутровое утро, не слишком мешала интиму.

Все, что Лариса задумала, произошло именно так, как она хотела. Она старалась для этого мужчины, как ни для кого и никогда. Он был в эту ночь главным, а она всего лишь одалиской, прислужницей. Она, блистательная Лариса, перед которой послушливо стелились все бывшие любовники, стала рабыней этого мужчины, которого, видимо, и ждала всю жизнь. В ответ на ее ласки и Виктор повел себя совершенно по-другому. Он был нежен и страстен одновременно. Ларисе казалось, что он даже хочет что-то сказать ей, но сдерживается. И она не торопила его. Эту ночь по своему качеству можно было считать первой у них, а потому – впереди будет еще много таких ночей. Впереди необозримо расстилается длинная счастливая жизнь.

Виктор заснул первым. Лицо его разгладилось, а потому казалось умиротворенным, даже несмотря на безобразившую рану. Лариса смотрела на любимого мужчину и опять роняла слезы. Она их не утирала. Он спит. Не видит. Это хорошо. Для него она будет только улыбаться. Ей есть чему радоваться. Он такой красивый, когда с лица уходит жесткость! Оно, его лицо, делается кротким и наивным, как у ребенка. Он сейчас и похож на спокойно заснувшего мальчика. Аллегорического… Мальчика как такового…

Вот какой Юсупов на самом деле: беззащитный, ранимый. Это и есть его естество, а вовсе не безразличие и цинизм. Как же она раньше не замечала, что его равнодушие и даже некоторая жестокость – всего лишь щит, которым он прикрывается, чтобы никто не разглядел тонкости и, возможно, сентиментальности его натуры! Может быть, она вообще первая разгадала его сущность после… После кого? После чего? Что ужасного случилось с этим человеком, после чего он утратил веру в добро и любовь? Кто так надругался над ним? Видно же, что он рожден совсем для другого…

Лариса вздохнула, вытерла рукой слезы, а потом легко, чтобы не разбудить, поцеловала Виктора в щеку и улеглась рядом. Она уткнулась в его плечо, чем, видимо, все же побеспокоила, потому что Юсупов завозился, чуть приоткрыл глаза, потом уткнулся в ее шею носом и мгновенно уснул снова. Лариса боялась пошевелиться, чтобы не помешать ему, и очень скоро заснула сама. День у них был трудный и затянулся… почти до утра.

Был уже полдень, когда Лариса открыла глаза. Через щели между шторами пробивались яркие солнечные лучи. День, похоже, опять жаркий. Молодая женщина осторожно, чтобы не разбудить спящего мужчину, выскользнула из постели и после душа отправилась на кухню. Да, похоже, придется пересматривать приоритеты и начать серьезно изучать кулинарную книгу. Вот ведь ничего она не умеет из того, что бы доставило гастрономическую радость проснувшемуся Юсупову. Блины у нее вообще не получаются, оладьи выходят резиновыми, как подошвы. Кашу же варить возлюбленному просто смешно…

А! Вот что можно сделать! У нее есть старинный тостер. Эти электрические новомодные штучки хлеб просто подсушивают да подрумянивают. Старый тостер сделан совершенно по другому принципу. Он представляет собой две толстые стальные «ладошки» на длинных ручках, за которые их нужно держать, чтобы не обжечься. Между этими «ладошками» помещаются два кусочка хлеба, обильно смазанные маслом с какой-нибудь начинкой внутри, и жарятся на огне. Когда «ладошки» открываешь, из них вываливаются закрытые горячие бутерброды, очень похожие на настоящие пирожки. Она, Лариса, сейчас и «напечет» их для Виктора. С сыром, колбасой и малиновым вареньем. У нее еще осталось полбаночки.

На дивный запах, который источали готовые «пирожки», Юсупов никак не мог не вылезти из постели.

– Чем так вкусно пахнет? – спросил он, пришлепав на кухню босиком и в одних трусах.

– А вот иди умывайся и тогда попробуешь, – сказала она, ясно улыбаясь, и спросила: – Тебе чай или кофе?

– Кофе, – ответил Виктор и удалился в ванную.

Уж что-что, а кофе Лариса варить умела. Этого у нее не отнимешь. Он у нее всегда получался густым и насыщенным. Всегда все хвалили.

Когда с завтраком было покончено, Юсупов, откинувшись на спинку мягкого диванчика и смешно отдуваясь, протянул:

– Ну-у-у-у о-о-очень вкусно! Спаси-и-ибо! – и добавил: – Только я так и не понял, что ел.

– Наверное, это тосты, поскольку утварь, в которой это роскошество готовилось, называется тостером, но я предпочитаю называть горячими бутербродами, – ответила Лариса.

– То есть это всего лишь жареная булка, что ли?!

– Именно! – И она показала ему стальные «ладошки». Виктор с удивлением и даже некоторым уважением покрутил их в руках и сказал:

– Да-а-а… Видать, старая штуковина. Сейчас таких не делают.

– Точно, старая. Когда отделялась от родителей, у них выпросила. Кажется, еще от бабушки осталось. Но у меня… – Лариса посмотрела на Виктора с многообещающей улыбкой, – есть еще кое-что… даже более старинное, чем этот тостер. Когда мы с тобой приехали, было не до этого, а сейчас я тебе покажу свою маленькую коллекцию. Конечно, ты мужчина, но, может быть, все же оценишь… – И она потащила его в комнату.

Там она раздвинула в стороны тяжелые шторы, чтобы дневное солнце лучше осветило комнату, и подвела его к полке, на которой сидели любимые куклы. Первой сняла Лизи и подала Виктору со словами:

– Ты только посмотри, как она хороша! Настоящая барышня! Сделана аж в девятнадцатом веке! Веришь? А ведь будто новая!

Лариса посмотрела на Юсупова, и улыбка ее стала гаснуть. Его лицо выражало нечто, похожее на брезгливость. Он держал куклу так неприятно-осторожно, будто боялся об нее испачкаться или прилипнуть. Лариса взяла из его рук красавицу Лизи и торопливо посадила на место. Похоже, Бэтти и Кэтти лучше и не демонстрировать. Видимо, куклы увлекают все же редких мужчин, хотя по выставкам этого не скажешь. Там полно людей обоего пола. Но Юсупов, похоже, к любителям кукол не относится. Судя по странному выражению лица, он, видимо, даже не понимает, на что они нужны. И все же не показать свое последнее приобретение Лариса не смогла. Он потащила почти упирающегося Виктора к компьютерному столу и взяла из ниши куклу в соломенной шляпке с цветами, в пышном платье и панталончиках, многоярусные кружева которых чуть-чуть закрывали красные туфельки.

– А эту куклу, хотя она немка, я назвала Варварой. С ней у меня связаны воспоминания детства, – сказала она и посмотрела на Юсупова. Его лицо было неестественно бледным. Нос заострился, а глаза подернулись потусторонней дымкой. Казалось, что он сейчас грохнется в обморок.

– Откуда… – еле ворочая языком, проговорил он. – Откуда у тебя эта кукла?

– Купила на выставке… – растерянно сказала она. – Но она не настоящая… Так называемый репликант…

– Что? – не понял Виктор.

– Ну… реплика, репродукция… клон… Подделка, в общем…

– Как же подделка, если у нее даже… – Он замолчал, нервно сглотнув. Потом вырвал у Ларисы куклу, поднес одну ее ручку к глазам, внимательно осмотрел и продолжил: – Если у нее нет мизинца… Он отбился, когда я…

– Не может быть… – задушенно произнесла Лариса, мгновенно прозрев. Она вдруг поняла, почему спокойное лицо спящего Юсупова показалось ей аллегорией мальчиковости. На самом деле Виктор был вовсе не аллегорией, а тем самым мальчиком, который… Она громко охнула и спросила, хотя это было уже и так очевидным: – Ты… ты Вика?

Юсупов вздрогнул и, вглядевшись в ее лицо особенно пристально, спросил в ответ:

– А ты… ты Лорка?!

Лариса смогла только кивнуть. Юсупов болезненно скривился, размахнулся и с силой шарахнул Варвару об стену. Кукольная голова с неприятным звуком раскололась пополам. На пол упало обезглавленное тело с неестественно вывернутыми руками и ногами. Рядом рухнули две половинки головы. На затылке задней части все еще держалась шляпка с задорно торчащим пером. Вторая половинка выглядела куда хуже: с выскочившими из орбит глазами и отколотым носом. Лариса успела подумать, что кукольная Варвара осталась верна себе. У нее не могло быть нормального носа. Похоже, что и головы тоже.

Между тем Виктор сдернул со стула свою рубашку, взял с журнального столика ключи от машины и быстрым шагом покинул Ларисину квартиру.

* * *

Она очень хотела девочку и даже придумала ей имя – Виктория, Вика, то есть победа. Она считала, что ее наследница непременно станет победительницей в этой жизни. Все, что не удалось матери, обязательно удастся ей. Женщина была настолько уверена в том, что родится именно девочка, что других вариантов даже не рассматривала. УЗИ беременным тогда не делали, и потому она могла позволить себе заблуждение.

Когда уже стало окончательно ясно, что плод будет выношен до конца, женщина принялась шить и покупать будущей дочери приданое. Из розовой фланели приготовила массу пеленок, из фланели и ситца в цветочек нашила крохотных рубашечек, чепчиков и ползунков. Она была отличной швеей, чем давно зарабатывала себе на жизнь, а потому после грудничкового приданого совершенно свободно перешла на платьица достаточно сложного кроя. Она шила их из материала, купленного в магазине, и перешивала из своих нарядов. Соединяя в немыслимом сочетании лоскутки, оставшиеся от платьев своих клиенток, она изобретала такие девичьи туалеты, которые сделали бы честь маленькой принцессе.

Игрушки женщина тоже покупала исключительно девичьи. Погремушек, пупсиков-голышей, плюшевых мишек и зайчиков накупила столько, что пришлось для них освободить целую полку в старинном, бабушкином еще, шифоньере. После них пришел черед кукол в нарядных платьицах и с пышными волосами, которые можно расчесывать и заплетать в косы. Конечно, современные резиновые куклы чудо как хороши. Их можно даже купать, а их тельца, в особенности крохотные пальчики, мягкие и податливые, как у настоящих живых детей.

Несмотря на большое количество уже приобретенных игрушек, женщине почему-то очень хотелось где-нибудь найти для будущей дочки куклу из собственного детства, с тяжелой фарфоровой головой и прической в крутых, неразвивающихся локонах. И однажды ей повезло. Разговорившись на улице с постоянной клиенткой, которой часто шила не только платья, но даже и пальто, женщина поведала о своей мечте, и та согласилась уступить по сходной цене куклу, которую давно хотела продать, поскольку та никак не вписывалась в интерьер ее квартиры, отделанной по последней моде. Таким образом у беременной появилась прехорошенькая кукольная барышня в соломенной шляпке с цветами и перьями, в клетчатом пышном платье и в трогательных кружевных панталончиках.

Когда начались родовые схватки, женщина только улыбалась. Она готова была перетерпеть любую боль, поскольку знала: через несколько мучительных часов у нее появится крошечная девочка, которую она сначала будет холить и лелеять, одевать в чудесные наряды и завязывать ей огромные банты, а потом, когда та подрастет, превратит ее в самую свою близкую подругу и поверенную. У них с дочерью никогда не будет никаких тайн друг от друга. Они будут жить душа в душу и, возможно, даже умрут в один день.

Но вместо чудесной девочки, будущей подруги и поверенной, у нее почему-то родился мальчик. Женщина была так огорчена, что сначала даже хотела оставить его в роддоме. Ну, в самом деле, что делать мальчику в ее квартире, набитой игрушками и нарядами для девочек? Впрочем, дело, конечно же, не в куклах и платьицах, которые она шила с таким усердием и надеждой. Ей просто в принципе не нужен был мужчина. Конечно, она кормила малыша грудью, пока находилась в роддоме, но брать его домой не собиралась до тех пор, пока одна из соседок по палате, заглянув ему в личико, не сказала:

– Ну надо же, какой симпатяга! А ресницы-то, ресницы! Прямо девчачьи!! Спички три удержат!

Женщина повнимательней вгляделась в своего сына и с удивлением убедилась, что соседка права. Мальчик был прехорошенький: с тонкими темными бровками вразлет, красивой формы маленькими губками и ясными глазками с длиннющими ресницами, от которых не отказалась бы ни одна девочка. В этот же день все было решено. Она заберет ребенка из роддома, но пока он маленький, позволит себе еще потешиться мечтой. Она будет одевать его как девочку и воспитывать в нем красивые романтические черты, и потому, когда вырастет, он ни за что не превратится в мерзкого грубого мужлана, наподобие того, который грязным бульдозером проехался по ее жизни. Ее мальчик будет похож на благородного принца из старинной баллады, а потому вполне сможет стать ее другом и наперсником вместо дочери, которая, к сожалению, не родилась.

После принятия такого судьбоносного решения женщина совершеннейшим образом успокоилась и начала претворять свой план в жизнь. Даже придуманным именем поступиться не пришлось. Она назвала сына Виктором, Викой, Викусей. Женщина справилась в книгах и удостоверилась в том, что это мужское имя ничуть не хуже женского, поскольку тоже означает «победитель». По написанному в книге выходило, что в характере любого Виктора должны обязательно присутствовать основательность, терпимость, стремление к справедливости, трудолюбие, педантизм и высочайшее чувство долга. Все это женщину очень устраивало, вплоть до педантизма.

Благополучно миновав период младенчества, Викуся вошел в пору малышового детства. Ни в ясли, ни в детский сад мать его не отдавала, поскольку по-прежнему занималась шитьем на дому, и мальчик был все время при ней. Он рос спокойным и послушным, чем не уставал радовать свою родительницу. Вика с удовольствием играл в куклы: пеленал их, катал в колясочке и поил чаем из чашек игрушечного сервизика. Он носил темные кудри до плеч, которые мать каждое утро завивала ему электрической плойкой, и странные наряды, перешитые из девичьих платьев. По ним очень трудно было установить, мальчик это или девочка, что его пока нисколько не беспокоило. Вика точно знал, что он мальчик, но даже не подозревал, насколько отличается от всех остальных представителей своего пола. Иногда на улице он вдруг с восторгом вперивал свой взгляд в какую-нибудь машину или мотоцикл, но мать всегда умело отвлекала его от всяческих грязных и вонючих механизмов, обращая внимание, например, на то, что пупсик, которого он вез в колясочке, совершенно распеленался, отчего запросто может замерзнуть.

Самой любимой игрушкой Вики была та самая кукла, которую женщина купила у своей клиентки и назвала Мартой. Наверное, он так любил ее потому, что она сильно отличалась от остальных и одеждой, и всем своим обликом. Мальчику нравилась и удивительная фарфоровая голова со скользкими холодными щеками, и маленькие ручки, высовывающиеся из рукавов платья, тоже всегда холодные в отличие от рук резиновых кукол, которых у него было великое множество. Марта была красивее всех. Мальчик считал ее царицей своих кукол.

Играть с Мартой женщина позволяла сыну не всегда. Только во время болезни, когда ему не разрешалось вставать с постели. Вывозить ее на улицу она тоже запрещала, потому что коляска могла перевернуться, а Мартины фарфоровые ручки или личико – повредиться от удара об асфальт. Мальчик это очень хорошо понимал, а потому никогда не выпрашивал Марту в необозначенное взаимной договоренностью время.

До шестилетнего возраста Вика жил с матерью в любви и согласии. Почему-то именно в шесть лет он, наконец, заметил, что многие дети гуляют во дворе одни, без сопровождения своих матерей. Они, эти дети, совершенно по-другому одеты, сбиваются в разновозрастные стаи, вместе бегают по каким-то своим делам, играют в мяч или смешно прыгают по нарисованным на асфальте квадратикам. Вике вдруг нестерпимо захотелось в их компанию. Когда он сказал об этом матери, та пришла в совершеннейший ужас. Прежде всего она обратила внимание сына, отличавшегося чистоплотностью и страстью к порядку, на то, как грязны и неопрятны эти дети. Потом, специально проведя его мимо них, дала мальчику возможность послушать, как они отвратительно громко голосят, ссорятся и даже весьма непристойно выражаются. Но Вика, вместо того чтобы испытать чувство омерзения и перестать о них думать, стал говорить о них все чаще и чаще, а потом принялся самым откровенным образом проситься во двор к ним в компанию. Мать не знала, что и делать. Она, конечно, понимала, что нельзя на всю жизнь пристегнуть Вику к собственной юбке, но к тому, что придется отпустить его от себя так скоро, оказалась все же не готовой.

Обдумывая ситуацию, женщина провела несколько бессонных ночей и пришла, наконец, к весьма утешительному для себя решению. Она выпустит Вику во двор в самом нарядном из его костюмчиков, с завитыми волосами до плеч и с куклой в руках. Наверняка эти уличные Гекльберри Финны его высмеют и отторгнут как инородное тело, и сын, униженным и оскорбленным, вернется под ее распростертое крыло, где снова найдет утешение и покой. Но все получилось не совсем так, как она задумывала. Вернее, совсем не так.

Однажды воскресным днем она действительно выпустила Вику одного во двор и прилипла носом к окну, следя за развитием событий. Ее мальчик, наряженный в ярко-синий вельветовый костюмчик с отложным кружевным воротником с шелковым бантом, с большой куклой в руках, сначала долго кружил возле компании дворовых детей, а потом подошел к ним и смело встал в их ряды. О чем они там говорили, слышать женщина не могла, но понимала, что ничего хорошего ее сын от них услышать не должен. Очень скоро она увидела улыбки на замурзанных лицах детей и даже, как ей показалось, услышала их презрительный смех. После этого ее Вика резко развернулся и быстро побежал к дому. Выражения его лица она рассмотреть не успела. Женщина надеялась, что, вернувшись домой, мальчик упадет в ее спасительные объятия, но ошиблась. По его лицу она не смогла прочесть ничего, и это ей очень не понравилось. Ей всегда казалось, что она знает Вику как свои пять пальцев, а уж его лицо вообще читает как открытую книгу. В этот раз Викина книга была от нее закрыта.

– Ну, как прогулялся? – осторожно спросила она.

– Нормально, – абсолютно спокойным голосом ответил сын.

– С ребятами пообщался?

– Да.

– И они тебе понравились?

Женщине очень хотелось услышать «нет», но она услышала:

– Да.

Поджав губы в бессильном неприятии происходящего, она спросила:

– И чем же?

– Всем, – односложно ответил Вика, развязал бант под подбородком и аккуратно повесил атласную шелковую ленту на спинку стула.

Женщине показалось, что это действие было ритуальным, то есть имело какой-то сакральный смысл, и не ошиблась. Больше никогда в жизни Вика не позволил ей повязать на его шее бант.

В этот день на улицу Вика уже не просился. Зато на следующий тоном, не допускающим никаких возражений, заявил, что идет снова гулять один, но без банта и белого воротника. Поскольку он опять взял с собой куклу, женщина очень надеялась, что в этот раз сын получит от дворовой компании сполна и навсегда.

Дети сбились стайкой в углу двора, а потому в поле зрения Викиной матери, которая опять прилипла к оконному стеклу, попадали только отдельные персонажи, которые вдруг выскакивали в самый его центр за мячом или просто так – пробежаться по кругу или проскакать на одной ноге от избытка впечатлений, живой детской силы и восторга перед жизнью. Собственного Вику она не видела вообще. В этот день сын задержался во дворе дольше вчерашнего. Женщина уже начала волноваться, но он пришел с расцарапанной щекой и без куклы.

– Что со щекой? – спросила она.

– Ветка царапнула, – ответил он, и женщина поняла, что совершенно не знает своего сына. Пожалуй, она не догадалась бы в его возрасте выдумать ветку, а просто пожаловалась бы на обидчика.

– А где Маша? – спросила она про куклу.

– Дал поиграть.

– Кому?!

– Одной девочке.

– И она отдаст? – изумилась женщина.

– У меня и без Маши много кукол, – буркнул Вика и пошел в ванную мыть руки.

Мать хотела было сказать, что он денег пока не зарабатывает, а потому не может распоряжаться не только Машей, но даже и бантиком из ее косички, но почему-то смолчала. Ей казалось, что не надо торопить события. Эти дворовые дети все равно никогда не примут в свою расхристанную компанию ее аккуратного сына с его куклами и волосами до плеч. Если бы женщина знала, как ошибалась, увезла бы сына на дачу к приятельнице на все лето. Но она не знала, а потому не увезла.

На следующий день Вика потребовал дать ему с собой во двор красавицу Марту.

– Ты же знаешь, ее легко разбить, – сказала ему мать.

– Знаю, – ответил Вика и добавил: – Но ты все равно позволь мне ее взять.

Женщина хотела сказать, что не позволит никогда и ни за что, потому что за эту куклу заплачено много денег, но не смогла. Маленький Вика, ее кроткий темнокудрый Викуся, смотрел на нее таким тяжелым мужским взглядом, что ей стало не по себе. Она сняла Марту со шкафа и подала сыну.

Вики не было дома так долго, что она уже собралась идти его искать, поскольку и в окно не видела ни его, ни дворовой компании. Выскочила на лестницу и тут же увидела сына, который уже поднимался к квартире. Он был растрепан и грязен так, что Гекльберри Финн, которого женщина недавно вспоминала, похоже, самым отчаянным образом позавидовал бы ему. Она тут же вспомнила про Марту, но кукла, прижатая к растерзанной курточке почти черной ручонкой, была в целости и сохранности. У женщины почему-то отлегло от сердца. Кукла как-то примирила ее с действительностью. Сын все же чувствует ответственность за дорогую вещь, что делает ему честь. Она даже хотела ободряюще улыбнуться Вике, но он протянул ей куклу и сказал:

– Вот… Пальчик отбился…

Встревоженная женщина посмотрела на куклу. На левой ручке действительно не хватало мизинчика, а место скола было темным от грязи. И ее вдруг понесло. Она жестким захватом взяла своего Вику за руку и потянула в квартиру. Там она первым делом посадила Марту обратно на шкаф, а потом вдруг повалила сына на диван и принялась стаскивать с него штанишки. Поскольку она еще довольно часто его переодевала сама, мальчик особенно и не сопротивлялся. Это распалило ее еще больше.

– Похоже, ты не чувствуешь за собой вины? – крикнула она, бросилась к шкафу и вытащила из тяжелой шерстяной юбки тонкий кожаный ремешок.

Вика, которого до этого никогда не пороли, смотрел на мамин ремень даже с интересом, ибо силился понять, каким образом его сейчас будут использовать. Способ был использован старинный, дедовский.

Когда женщина, развернув мальчика на живот, ударила наотмашь ремнем по заголившейся розовой попке, от неожиданности он громко взвизгнул и попытался вырваться, но мать пока еще была сильнее его. Она стегала его ремнем и стегала, не замечая, как краснеет и вздувается тонкая детская кожа. Очень скоро она забыла, что наказывает сына за испорченную дорогую игрушку и испачканную нарядную одежду. Она вымещала на нем обиду за всю свою несложившуюся жизнь: за то, что ее бросил муж, за то, что ни один другой мужчина так и не захотел на ней жениться, за то, что вместо долгожданной девочки родился мальчик, и главное, конечно, за то, что этот мальчик, ее единственная отрада и собственность, вдруг так рано решил вырваться из-под ее крыла и зажить своей, непонятной ей мужской жизнью. Она била его, приговаривая:

– Вот не будешь впредь… не будешь впредь… не будешь…

В какой-то момент женщина вдруг поняла, что ребенок не кричит. Оглядев его красную горящую попку, она по-настоящему испугалась того, что сделала. Она отбросила ремень в сторону и перевернула сына на спину. Он вздрогнул, видимо, от того, что коснулся больным местом покрывала дивана, но глаз не открыл, а только сжал веки еще сильнее до появления чуть ли не старческих складочек. И женщина заголосила:

– Викочка мой! Сыночек мой ненаглядный! Ты должен простить свою неразумную мать! Я не со зла… Просто надо слушаться… Ты понимаешь: просто надо всегда и во всем слушаться свою мамочку…

Поскольку мальчик молчал, мать принялась целовать его лицо и даже грязные ручки. Он морщился и уворачивался, но она целовала и целовала с той же одержимостью, с которой только что порола его ремнем. В конце концов Вика как-то умудрился выскользнуть из ее рук и тут же забился в угол, поскольку выход из комнаты был для него отрезан шкафом, специально поставленным поперек, чтобы выгородить место для кукольного уголка.

– Ну что же ты, Вика! – укоризненно произнесла она и заплакала. Всхлипывая и размазывая слезы по лицу, она вдруг начала рассказывать шестилетнему сыну о том, как несправедливо обошлась с ней жизнь, как много страданий пришлось ей испытать. Она говорила, что он, мальчик Вика, дан ей в награду за все эти нечеловеческие муки, а потому должен быть хорошим и послушным. А если он будет хорошим и послушным, то она больше никогда в жизни не возьмется за ремень. А он, ее сын, конечно же, обязательно будет хорошим и послушным, поскольку он такой и есть. Именно таким она его воспитала по собственному образу и подобию. Она понимает, что дурному его научили гадкие дети во дворе, и потому он больше никогда не будет с ними водиться, не станет пачкать и мять свою красивую одежду и ни при каких обстоятельствах не будет носить во двор свои игрушки и другие хорошие вещи.

– Ведь ты же не будешь, правда? – спросила она в заключение, промокнув заплаканные глаза красиво сложенным чистейшим платочком, который достала из кармана аккуратного халатика.

Вика, затихнув в своем углу, не проронил ни звука. Мать попыталась вытащить его оттуда, но мальчик так сопротивлялся, что она решила этим вечером силу больше не применять. В конце концов, она уже дала ему понять, что будет, если он ее ослушается, и объяснила, что жизнь потечет по привычному руслу, если он больше так поступать не станет. Вполне удовлетворенная собой, она отправилась на кухню, поскольку близилось время ужина, а они с Викой жили по строгому, раз и навсегда отлаженному расписанию.

Но выйти из своего угла даже и на ужин мальчик отказался, несмотря на то что мать приготовила его любимую пищу: пышный омлет, высотой чуть ли не в два пальца, и макароны с сыром. Было похоже на то, что Вика не собирается выходить из угла и на ночь. Это уже не лезло ни в какие ворота. Женщина раздражилась и стала ловить себя на том, что теперь ей очень хочется ударить сына по наглому лицу. Да, именно наглому! Она все объяснила ему, разложила по полочкам, а он делает вид, будто она перед ним виновата. А она не виновата. Учить детей уму-разуму – это родительский долг, а не ее прихоть.

В конце концов женщина заставила себя успокоиться, включила телевизор и даже смогла увлечься художественным фильмом. Когда она обратила внимание на сына, тот спал в своем углу, уткнувшись в стенку носом. С трудом просунув руки под его коленки и руки, она подняла его с пола. Мальчик не проснулся, только открыл рот и тяжело задышал. Она положила его на недавно купленный подростковый диванчик и, не раздевая, накрыла пледом. Ей, конечно, не нравилось, что он спит в курточке, со спутанными волосами, грязным лицом и руками, поскольку это нарушало не только заведенный порядок, но и правила личной гигиены, но почему-то решила больше ничего сегодня уже не предпринимать.

На следующий день все потекло обычным чередом. За завтраком мать с сыном не поминали вчерашнее и, казалось, могли бы забыть вообще, если бы мальчик не сидел на стуле несколько боком. По этой причине женщина чувствовала себя не в своей тарелке и, чтобы как-то загладить вину, сказала:

– А сегодня мы с тобой пойдем в парк, кататься на каруселях. Мы же давно собирались, помнишь?

– Нет, – только и сказал Вика, уткнувшись в тарелку с кукурузными хлопьями, залитыми молоком.

Женщина подумала, что он не хочет, потому что на каруселях ему тоже будет больно сидеть, и решила предложить другое.

– Тогда можем поехать в Петродворец, посмотреть на фонтаны.

– Нет, – опять сказал мальчик.

Мать отложила нож, которым намазывала масло на хлеб для сына, и строго спросила:

– В чем дело?

– Я пойду… гулять… сам… – с некоторыми заминками, но довольно твердо ответил Вика.

– Куда?! – с ужасом спросила она, хотя уже точно знала ответ, который и не замедлил последовать:

– Во двор.

– Зачем?!!

Сын не ответил. Было полное впечатление того, что он в свои шесть лет уже четко понимает: незачем отвечать на вопрос, ответ на который и так ясен.

Женщина закусила губу и подумала, что зря вчера вечером, после того как уложила сына, в припадке самобичевания не без труда изрезала ножом для хлеба тот самый ремень. Похоже, он мог бы еще пригодиться. Возможно, не раз. Возможно, придется купить новый. Все возможно. Да. Но она так просто не сдастся. Еще не хватало, чтобы ею помыкал собственный шестилетний сын!

С того самого момента потянулась бесконечная, изнурительная война матери с сыном. Он хотел гулять во дворе, и больше ничего. Она не пускала. Пыталась запирать дверь, но он так барабанил в нее кулаками и орал «пусти», что она стыдилась соседей и дверь открывала. И Вика шел гулять во двор, где задерживался все дольше и дольше. Грязным приходил не всегда. Но очень скоро отказался носить все, кроме темных шорт и полосатой маечки, то есть спортивной формы, в которой обычно делал утреннюю гимнастику под ее собственным руководством. Надо сказать, что и гимнастику эту он делать перестал. А еще в один, далеко не прекрасный, момент вкривь и вкось и довольно коротко остриг свои красивые густые кудри. Матери пришлось вести его в парикмахерскую, где Вике впервые в жизни сделали мужскую стрижку. Женщина с душевной болью смотрела на коротко стриженную головку сына, на обнажившуюся тонкую детскую шейку и удивлялась силе воли, которая вдруг проснулась в таком еще маленьком мальчике. Она утешала себя тем, что осенью Вике идти в первый класс, а в школе все равно не позволили бы носить длинные волосы. Так что, возможно, и хорошо, что все метаморфозы по превращению бесполого малыша в мальчика произошли именно летом.

А потом пропала Марта. Чтобы добиться у сына признания, куда делась кукла, женщине пришлось пойти в магазин и купить уже настоящий широкий мужской ремень. Когда она показала его сыну, он, не дрогнув, твердо сказал:

– Тогда я убегу.

– Куда? – саркастически спросила она.

Вика не ответил. Она поняла, что он действительно может убежать куда угодно, а потому пошла на попятный, но так, чтобы он об этом не догадался.

– Даю тебе сроку три дня, – сказала она. – Чтобы на четвертый Марта была здесь, или ты… не успеешь убежать…

Она сама не знала, зачем это сказала. Конечно же, она не станет пороть сына до полусмерти за куклу, даже и дорогую. Но как-то ведь нужно проявить твердость. И она ее проявила.

Никому не известно, что случилось бы на четвертый день, если бы уже на второй Марту с извинениями не принесли соседи по дому.

Следующим камнем преткновения стало имя. Вика категорическим тоном потребовал, чтобы она перестала называть его «по-девчонски».

– И как же ты хочешь, чтобы я тебя звала? – спросила она, в полной уверенности, что он скажет: Витей.

– Виктором, – ответил сын.

– По– ьше, тем больше новоявленный Виктор выходил из повиновения. Когда он стал учиться в школе, мать утратила всякую возможность как-то влиять на его поступки. При этом он не делал ничего ужасающего, за что его можно было бы, скажем, поставить на учет в детской комнате милиции. Женщине очень хотелось, чтобы хотя бы закон мог урезонить ее зарвавшегося сына, который ею пренебрег, растоптал материнскую любовь и продолжает припеваючи существовать на те ее деньги, что она добывает нечеловеческим трудом, горбатясь и портя глаза за швейной машинкой.

В общем и целом Виктор многого не требовал, обходился малым и даже учился неплохо, но простить его мать не могла. Более того, чем дальше, тем больше она его ненавидела. Именно в нем, как ей теперь казалось, была причина ее несчастного существования. Она принесла в жертву ему всю себя, не вышла второй раз замуж, а он не только не оценил этого, но еще и вел себя с ней неуважительно, по-хамски, а потому – преступно. А она, вывернувшаяся для него наизнанку, теперь вообще никому не нужна. Ей даже совершенно явственно виделись образы мужчин, которым она якобы отказала из-за маленького сына. Никто и никогда не добивался ее руки второй раз, но женщина плюнула бы в лицо каждому, кто посмел бы ей эдакое сказать. У нее давно не было подруг, потому что ни одна из них не смогла одобрить того, что она превратила мальчика в девочку и наслаждалась этим. Женщина без сожаления рассталась со всеми подругами, поскольку тогда ей было вполне достаточно общения с маленьким темнокудрым и послушным Викой. Теперь она осталась в полном одиночестве и полностью уверила себя в том, что это произошло исключительно по вине сына. Она должна была ему отомстить. И она отомстила.

В подвальчике их дома находился небольшой винно-водочный магазин. Жильцы его ненавидели самым лютым образом, потому что там вечно кучковались подозрительные личности самого непрезентабельного вида. Эти же самые личности, употребив по назначению купленный в подвальчике товар, тут же шли удовлетворять следующую нужду прямо в подъезды дома. Возмущенные жильцы писали во все инстанции, которые отвечали, что если станут караулить у подъездов всех питерских алкашей, то у них не останется времени для других, более важных, дел. А магазин как был открыт со дня сдачи дома в эксплуатацию, так и будет в нем находиться ровно столько, сколько будет стоять дом, поскольку посещают его не только асоциальные элементы, но и вполне приличные граждане и даже сами жильцы в дни общенародных и личных праздников.

Однажды этот ненавистный магазин был лихо ограблен и разорен бандой подростков. Мать бывшего длиннокудрого Вики, а ныне сурового Виктора тут же смекнула, что делать. Она сама донесла на сына в милицию и даже предъявила вещественные доказательства в виде трех бутылок водки «Пшеничная», якобы найденных у сына под диваном. Она точно знала, что Виктор в этом набеге не участвовал, но пусть попробуют это доказать. Если уж сама мать якобы не выдерживает разнузданного поведения собственного сына, то и доказывать ничего не надо, нужно просто принять ее показания к сведению и отправить подростка Юсупова в колонию для малолетних преступников. Женщина предвкушала, как ее отвратительный сын будет томиться в казематах этой колонии, а она даже не подумает его там навещать. Ко всем будут приезжать родственники, а к нему – нет, поскольку никаких родственников у них в Питере не имеется. То есть родная сестра у женщины была, но они уже так давно не общались, что из числа родственников ее смело можно вычеркнуть. Таким образом, ее бывший сын, которого она для себя уже только так и называла – бывший, прочувствует в полной мере, что такое одиночество, и наконец поймет, что сделал с собственной матерью. Может быть, он даже напишет ей из колонии письмо с мольбой о прощении, а она еще десять раз подумает, стоит его прощать или нет.

Женщине казалось, что это замечательный план, но он почему-то не сработал. Их с Виктором, и вместе, и порознь, конечно, таскали в милицию бессчетное количество раз, но сын умудрился найти каких-то свидетелей, которые дали показания в его пользу. Дескать, они были именно с ним в тот момент, когда грабили магазин. Женщина, что называется, кусала локти и ждала от Виктора какой-нибудь ответной подлости, но он и в этот раз не сказал ей ни слова. Они вообще почти не разговаривали. Оно и понятно! Какие разговоры, если он приходит домой только спать. Где он болтается целыми днями, мать не знала. Возможно, грабит другие магазины или даже честных граждан на улицах, а эта милиция, похоже, почивает на лаврах после поимки тех подростков, что разграбили их подвальчик.

Таким образом, после провала акции «Магазин» у женщины оставалась одна надежда на школу. Может быть, Виктора из нее выгонят? Вот когда и где он делает уроки, если дома не бывает? И она пошла в школу. Классная руководительница тут же, с ходу, начала нахваливать Виктора, который, как оказалось, нормально учиться все же как-то умудрялся и даже участвовал в общественной работе. От ощущения полного бессилия женщина расплакалась, сидя за партой перед учительским столом. Потом долго рассказывала классной руководительнице о бессердечии и злонравии сына, который только прикидывается в школе хорошим учеником. Она призвала ее быть бдительнее и не поддаваться на происки Виктора Юсупова, который себя, конечно же, еще покажет. Растерянная училка только круглила глаза и бессмысленно качала головой. Больше ничего добиться от нее было невозможно, и матери Юсупова пришлось почти бесславно покинуть класс, надеясь только на то, что зерно сомнения в бестолковую учительскую голову она все же заронила.

Тем не менее и после ее посещения Виктор продолжал учиться в школе, из которой его так и не выгнали. Правда, после восьмого класса он поступил в какой-то техникум с общежитием, в которое и съехал, не взяв с собой из родного дома почти ничего. Сначала мать тосковала. Ей больше некого было ненавидеть и некому строить козни. Жизнь вообще утратила смысл. Потом женщина попривыкла к своему положению и даже начала находить его выгодным во всех отношениях. Она стала полной хозяйкой в доме, что оказалось очень приятным. Она по-прежнему шила на дому, но не напрягаясь. Одной ей много не надо было. Она вволю смотрела телевизор, гуляла в соседнем парке, ходила по многочисленным питерским музеям и была почти счастлива. С сыном никогда больше не виделась и ничуть не сожалела об этом. Иногда вспоминала хорошенького мальчика с длинными темными кудрями, и внутри что-то странным образом сжималось и трепетало, но она не давала этому душевному трепету разрастись. Вскоре она убедила себя в том, что ее сын, маленький послушный Вика, просто вырос и уехал служить в вечную армию на самый Крайний Север страны, откуда не возвращаются. моему, еще не по чину, – опять саркастически заметила она.

Скорее всего, про чин мальчик ничего не понял, но отчеканил:

– Только Виктором!

Разумеется, она еще долгое время пыталась называть его Викой и Викусей. Сын демонстративно не отзывался. Женщина опять ловила себя на том, что каждый раз при этом хочет его ударить и сдерживается с трудом. Однажды она отнесла на помойку так и не опробованный мужской ремень, потому что вдруг поняла: если пустит его в дело, произойдет непоправимое.

В общем, мать вынуждена была сдаться. Сын вел себя так, что стало совершенно очевидно: его нельзя теперь называть не только Викой, но даже и Витей. Он навсегда стал для взрослых Виктором.

* * *

Виктор Юсупов курил сигарету за сигаретой, сидя у себя дома на диване. Вообще-то он никогда не курил в квартире. Ему не нравился застоявшийся никотиновый дух, который иногда пропитывает до основания жилища холостяков. Но сейчас он специально курил. Еще он специально не снял кроссовки, и они оставили мокрые грязные следы на стильном коврике цвета кофе с молоком. Наверное, и на обивке дивана останутся мокрые пятна от джинсов и джемпера. Он здорово вымок сегодня, потому что забыл зонт. Ему не хотелось бы думать о мокрых пятнах и грязи на коврике, но почему-то все время думалось. И этим, как ни крути, он тоже обязан матери. Он давно о ней не вспоминал, и если бы не Ларисина кукла, не вспоминал бы еще дольше. Воспоминания же были не самыми лучшими. Да что там говорить, они были отвратительными.

Именно мать воспитала в нем доходящую до абсурда любовь к порядку, которая очень часто отталкивала и продолжает отталкивать от него очень неплохих людей. Кому приятно находиться в гостях у человека, который тут же поправляет съехавшие на сторону подушки с дивана, стоит только с него встать? Никому! Кто тут же складывает ровной стопочкой фотографии, которые только что вместе с удовольствием разглядывали? Он, Виктор! Кто во время дружеского ужина, не дожидаясь ухода гостей, тут же моет тарелки по мере их загрязнения, протирает чистым полотенцем и сразу убирает в шкафчик? Тоже только он, сумасшедший Юсупов!

Виктор изо всех сил пытался бороться с собой и собственной страстью к порядку: раскидывал по стульям одежду, бросал на журнальный столик и тумбочку в прихожей всякую мелочовку, но долго созерцать нарушение привычного положения вещей не мог. У него начинала болеть голова, если он видел хоть самое малое изменение раз и навсегда заданного.

Его мать даже не могла представить, как трудно было ему войти в детскую дворовую команду. Не только потому, что он изначально резко отличался от них и внешним видом, и привычками. Ему очень не нравилось пачкаться, но он должен был это делать, чтобы стать своим. Ему было противно откусывать вместе со всеми от одного куска хлеба, сжатого грязной ладошкой, но он откусывал. Ему было неприятно, когда те же грязные руки дворовых пацанов касались его игрушек, но он сам приносил им то, что могло их заинтересовать. У него не было маленьких машинок, пистолетов или солдатиков, зато был большой грузовик, в котором он катал по квартире своих кукол. Этот грузовик своей величиной произвел неизгладимое впечатление на дворовую компанию. Сначала на нем возили песок, камни и комки ржавой проволоки, которые валялись у помойных баков, и у Виктора каждый раз разрывалось сердце, когда он видел, как царапается и гнется кузов его машины. И не от жадности. Грузовик делался неэстетичным, оскорблял своим видом чувство прекрасного. Тогда он, конечно, такими словами не думал. Грязная исцарапанная игрушка просто казалась ему некрасивой. Когда же пацанам надоело возить в грузовике всякий мусор, сверху, прямо на его кузов, кто-нибудь из них садился, отталкивался ногами, чтобы ехать, а другие еще и подталкивали его сзади. Конечно, несмотря на свои внушительные размеры, машина очень быстро сломалась. Виктор не жалел. Если бы не этот грузовик, ой, не скоро бы он стал своим во дворе.

Над ним долго смеялись. Потешались и над его отглаженными костюмчиками, и над длинными волосами, но он терпел, потому что видел: абсолютно все остальные мальчишки одеты совсем по-другому и острижены почти под ноль. Он, Вика, им просто обязан казаться по меньшей мере странным. Поначалу они пытались отторгнуть его как чужеродный элемент. Он им казался засланным взрослыми с какими-то провокационными целями, и, насмехаясь, они его все же несколько побаивались. Они тогда, конечно, тоже не облекали свои ощущения в подобные слова, но скорее всего это было именно так. Иначе они просто порвали бы на куски его кукол и медвежат, а самого изваляли бы в грязи и избили. Его же никто не тронул и пальцем. Он сам в своем нарядном костюмчике садился рядом с ними в песок или ложился прямо на голую землю и ползал по ней по-пластунски, играя в разведчиков.

Именно благодаря тому, что он никогда не плакал и не ныл, когда над ним откровенно смеялись или пытались его унизить, он и смог довольно быстро войти в дворовую компанию. Виктор был для детей будто бы приехавшим из экзотической страны и желающим постичь законы и порядки их двора. Наверное, так же пацаны и девчонки восприняли бы чернокожего туземца в перьях, пальмовых листьях и костяных бусах. Когда же все наконец поняли, что Вика, в сущности, ничем не отличается от них, если не считать дурацкой одежды и длинных волос, насмешки сами собой сошли на нет.

Не переставала его донимать только одна девчонка по имени Лорка. Она сама была похожа на мальчишку: коротко стриженная, тощая, нелепая, с длинными руками и ногами, чем-то похожая на насекомое богомола, которое Виктор однажды видел на картинке в книге. Остальные девчонки были как девчонки: в платьях или юбках, с косами и бантами. Они с удовольствием играли его куклами. Особенно осторожны были с Мартой. Лорка, вечно выряженная в мальчишечьи мятые шорты, всегда норовила то развязать кукле бант, то снять туфельку, которая вполне могла потеряться. Виктор подозревал, что она просто завидует его игрушкам, но показывать этого не хочет. Когда же он первый раз вынес во двор Марту, сдержать своего восхищения Лорка все же не смогла. Ее глаза разгорелись таким огнем, что Виктор поспешил сунуть красавицу куклу в руки другой девочки. Он очень боялся, что Лорка испортит его любимицу. Специально. Раз у нее нет такой куклы, пусть и у него не будет! Он тогда уже понимал, что вообще-то должен любить не кукол, а пистолеты, рогатки и футбольные мечи, и согласился с этим, и даже с большим интересом учился игре в футбол. Но Марта оставалась Мартой. Она была слишком красивой, чтобы ее взять да и разлюбить за здорово живешь. К ней даже пацаны относились с уважением. И только Лорка норовила цапнуть ее за платье грязными пальцами и стянуть с нее соломенную шляпку с перьями. Однажды она так упорно вырывала Марту у него из рук, что он просто вынужден был ослабить хватку, чтобы не вывернуть ей ножки. В этот момент и Лорка почему-то вдруг убрала руки. Марта упала на асфальт. В ужасе замерли все, потому что видели, что от белой фарфоровой ручки откололся крохотный пальчик. Лорка тоже поначалу очень испугалась, а потом начала самым отвратительным образом хохотать. Виктору захотелось ее ударить. Первый раз в жизни. Но он опять сдержался. Мать научила его сдерживать свои чувства.

Именно с отбитого мизинчика Марты в жизни Виктора и начался кошмар, который тянулся около восьми лет, пока он не съехал от матери в общежитие машиностроительного техникума.

За отбитый кукольный пальчик Виктора впервые отстегали ремнем. Это было очень больно. Но гораздо хуже боли было то унижение, которое он испытал. Он сразу понял, что мать не простит его за Марту никогда, но еще надеялся на мирное с ней сосуществование. На мирное сосуществование с Лоркой он даже не рассчитывал. Именно она была виновницей его унижения и страданий. Если бы она вела себя нормально, он давал бы ей Марту поиграть, как другим девчонкам. Но она не хотела, как все. Она все время будто вызывала его на поединок. Он ненавидел ее, потому что никаких поединков не хотел. Он был мирным человеком.

А потом Марта пропала. Она спокойно сидела на скамейке рядом с девчонками, которые продолжали ее любить, несмотря на отбитый пальчик, и вдруг пропала. Виктор сразу понял, что без Лорки тут не обошлось. Не случайно и ее уже не было во дворе. Конечно, он мог бы выдать свою врагиню матери, но не стал. Хотя его никогда не учили, что продавать своих нехорошо, он как-то сам до этого додумался. Конечно, Лорка ему здорово не нравилась, но она была своей именно в этом дворе, где он впервые ощутил себя свободным человеком, а не материнским придатком. И он промолчал. Не выдал. Он уже готовился к тому, что из-за Лорки придется сбежать из дома и жить в подвалах или, например, в каком-нибудь питерском памятнике, как Гаврошу – в слоне, но Марту вдруг принесли к ним домой Лоркины родители. Несмотря на это, отношения с матерью так и не наладились. Они делались день ото дня хуже, потому что Виктор уже никогда в жизни не согласился бы опять обрядиться в кружева с бантиками, отрастить кудри до плеч и позволить завивать их плойкой. Он намеревался стать настоящим мужчиной, как отцы его дворовых друзей, а мать хотела продолжать нянчиться с ним и играть, будто с куклой.

А Лорку после истории с Мартой Виктор уже откровенно ненавидел. Она единственная была ему во дворе поперек горла, как кость, или скорее как жесткая корка с острыми, дерущими рот краями. Лорка… корка… корка… порка… Только при одном взгляде на эту девчонку сразу вспоминался тонкий, но прочный и эластичный ремень от материнской юбки, которым его пороли, как ему потом объяснили знатоки, зверски, с оттягом… Пацаны, с которыми он подружился, ремень пробовали неоднократно, а потому знали все тонкости этой экзекуции. Но их пороли отцы и за настоящие проступки, а это совсем другое дело. Это понимали и сами наказуемые, а потому зла на папаш не держали.

Возможно, взаимная неприязнь Виктора и Лорки перешла бы в стадию настоящих драк, поскольку эта девчонка все время лезла на рожон, но вскоре ее родителям дали новую квартиру, и они увезли свою несносную дочь в другой район. Виктор наконец раскрепощенно вздохнул, а потом крепко подружился с Турком, который со своей семьей въехал на место Лоркиной.

Таким образом, по детской жизни Виктора проехались танками-самоходками две тяжкие женщины: мать и Лорка, а потому очень долгое время он избегал всяческих контактов с представительницами противоположного пола. Даже когда все пацаны вдруг одномоментно свихнулись на почве первой любви, Виктор предпочел свиданиям усиленные занятия спортом, самообразование, чтение справочной и художественной литературы. Потом, конечно, природа взяла свое, и девушки у него начали появляться. Ему очень хотелось убедиться в том, что мать и Лорка – это всего лишь ужасающие исключения, которые только подтверждают правило, выведенное его приятелями, что абсолютно все девушки хороши, но сами девушки постоянно убеждали его в обратном. Они либо были капризны и вздорны, как Лорка, либо деспотичны и эгоистичны, как мать. И Виктор положил себе за правило никогда не прикипать душой ни к одной из них. Только флирт, только секс – и ничего более.

И даже когда приятели один за другим начали жениться, он не только не завидовал, но даже сочувствовал. Он представлял, как друзья корчатся в загребущих лапах женщин, подобных матери, или извиваются под каблучками таких психопаток, как Лорка, и ему делалось их жалко.

Чем старше он становился, тем более убеждался в том, что все женщины скроены по одному фасону. Каждой из тех, с кем он знакомился и проводил какое-то время, хотелось тут же накинуть на его шею петлю, затянуть покрепче, свести на этом поводке в ЗАГС, начать им командовать и переделывать под себя, имея на это полное юридическое основание, подтвержденное штампом в паспорте. Все это Виктор Юсупов уже имел в раннем детстве, с трудом вырвался из-под твердой женской руки и жесткой опеки и повторения ни в каком виде не желал. Надо сказать, что внешность он имел довольно привлекательную, и женщины иногда сами искали с ним знакомства, плели паучьи сети, в которые он порой все же попадался. И даже каждый раз еще надеялся, что попался не случайно – не зря ведь мужики-поэты воспевают любовь. Может, это она к нему и пришла наконец? Но потом нежные, милые создания, которых он хотел полюбить от всего сердца, никогда любви не знавшего, каким-то непостижимым образом вдруг превращались в жадных демонических паучих, и он рвал их липкие сети и вырывался на свободу. После каждой такой неудачи опять говорил себе: «Только секс!» – и в конце концов уговорил. Долгие годы у него не было с женщинами ничего, кроме секса. Некоторые партнерши рыдали у ног Виктора, клялись ему в любви и умоляли о взаимности, но он, фигурально выражаясь, переступал через них и уходил дальше в жизнь.

И лишь однажды произошло непостижимое. То, на что он уже перестал рассчитывать. Он, циничный и неприступный Виктор Юсупов, вдруг без памяти влюбился. И в кого? В девчонку-студентку! Не в шикарную женщину, каких себе только и выбирал, а в неоперившегося толком птенца! Это произошло полтора года назад. Ему было уже почти тридцать пять, а Маришке – всего лишь восемнадцать. Они познакомились на скамейке у Казанского собора, куда Виктор присел во время одной из своих любимых пеших прогулок по Невскому. Он вовсе не устал. Просто любил посидеть у фонтана, послушать шум воды и поглазеть на люд, спешащий по главному проспекту города. Не сразу и приметил тоненькую прозрачную девушку, которая сидела рядом, уткнувшись в толстую книжку. Может быть, он так и не обратил бы на нее внимания и ушел, если бы она вдруг не охнула, длинно и протяжно. Виктор повернулся к источнику неожиданного звука, увидел девушку, которая выглядела сильно испуганной, и спросил:

– Что-то случилось?

Она отрицательно помотала головой. При этом в глазах у нее плескалось такое отчаяние, что Юсупов не мог просто так отвернуться и уйти.

– Но я же вижу, что вы не в себе! – вынужден был сказать он уже на полтона громче.

Девушка вдруг небесно улыбнулась:

– Простите… Я просто волнуюсь… У меня через полчаса вступительный экзамен, а я так и не осилила все, что надо… Видите, какой учебник толстый!

Виктор непроизвольно улыбнулся в ответ и спросил:

– А что сдаете?

– Историю… – ответила она очень просто, без всякого жеманства.

– А в какой вуз?

– Да вот сюда, рядом… – девушка махнула рукой в сторону Мойки. – В Герценовский…

– Педагогом, значит, будете?

– Ну… если поступлю, то буду, конечно…

Юсупов вгляделся в юную особу повнимательней и вдруг понял, что она обязательно поступит и будет самозабвенно учить чужих детей и любить их, как своих. Ее глаза выражали приязнь ко всему вокруг: к городу, к людям и даже к нему, увиденному первый раз в жизни. Это ощущение исходящей от человека готовности любить было для Юсупова новым, тревожащим и даже странно щемящим.

– Вы обязательно поступите, – сказал он.

Девушка рассмеялась, забавно морща носик и щуря глаза, а потом сказала:

– Как там говорится-то? А-а-а… Вот! Ваши бы слова да богу в уши!

– Он обязательно услышит! – пообещал Виктор, а девочка опять охнула, посмотрела на крошечные часики и вскочила.

– Надо бежать! Сейчас начнется! – почти выкрикнула она и начала запихивать в сумку толстый учебник.

– Не спешите! Вы же не одна сдавать будете! Ну… пойдете не в первый заход… Какая разница?

– Вы не понимаете… Я должна в первом заходе, а то…

– А то что?

– А то умру, вот что!

– Ну тогда побежали! – неожиданно для себя предложил Юсупов, будто был не взрослым мужиком, а таким же несмышленым абитуриентом.

– Побежали! – охотно согласилась она, даже не удивившись его предложению.

И они перебежали через Казанскую улицу, юркнули в подворотню – и со всех ног понеслись дворами к старому зданию прославленного института. Девушка успела к началу экзамена и мгновенно скрылась за толстой белой дверью аудитории, а Виктор привалился к стене напротив этой двери и замер в ожидании. Он ни о чем даже не мог в тот момент думать. Его душа будто временно оставила его, чтобы раскинуть свои защитные крылья над этой милой девушкой, сдающей экзамен.

Он очнулся мгновенно, как только она, румяная и счастливая, вылетела из аудитории. Девушка сразу рванулась к нему, словно нисколько не сомневалась, что этот почти незнакомый человек будет ее ждать у дверей.

– Что?! – крикнул он.

– Пять!!! – отозвалась она и бросилась ему на шею, а он подхватил ее за талию и закружил по коридору, испытывая ни с чем не сравнимое счастье.

Уже много позже Маришка говорила, что сразу почувствовала в нем родного человека и действительно нисколько не сомневалась: он будет ждать ее у аудитории.

– Почему? – Юсупов потом спрашивал ее об этом много раз, поскольку ему хотелось, чтобы она вновь и вновь повторяла:

– Потому что я сразу влюбилась в тебя! А ты в меня! Да?!

И он, прожженный циник и даже бабник, почти со слезами на глазах охотно повторял в ответ:

– Да! Да! Да… – и целовал тонкие Маришкины руки, прозрачную шейку, нежные щеки и мягкие податливые губы.

В институт она, конечно же, поступила. Училась серьезно, целыми днями пропадая в библиотеках и на всяких дополнительных лекциях и занятиях. У нее было мало свободного времени, а Юсупов хотел видеть ее постоянно. Все для него оказалось в новинку. Он искал встреч и изнемогал от любви. Впрочем, он понимал, что Маришка – еще никакая не женщина, а невинная девушка. Он до дрожи во всем теле хотел интима с ней и не знал, как к этому подступиться. Боялся спугнуть, обидеть, показаться пошлым и мерзким. Что знала об отношениях мужчины и женщины эта чистая девушка, воспитанная на «Алых парусах» и «Евгении Онегине»? Да ничего! Юсупов долго думал, как предложить ей то, чего в ее жизни никогда еще не было, и вдруг нашел единственно верное решение.

Как-то они отмечали у него дома сдачу Маришкой очередного экзамена. Он купил шампанского, и они выпили целую бутылку. Девушка раскраснелась, развеселилась и была ему так желанна, что он достал из кармана куртки накануне купленное золотое колечко с алмазной насечкой и протянул Маришке. Она осторожно взяла в руки алую бархатную коробочку, открыла – и охнула, как тогда, перед вступительным экзаменом, когда они только-только познакомились.

– Неужели это мне? – удивилась она.

– Конечно, тебе, кому же еще… – отозвался он голосом, который, казалось, отказывался служить. Виктор проглотил неизвестно откуда взявшийся ком в горле и сказал: – Выходи за меня замуж, Маришка…

Девушка сразу стала серьезной, а щеки запылали еще гуще. Она схватилась за них руками и, глядя ему прямо в глаза, сказала:

– Разве я могу тебе отказать, раз люблю…

– То есть… ты выйдешь за меня замуж? – зачем-то решил уточнить Юсупов.

– Я выйду за тебя замуж… – повторила она.

– И будешь моей?

– Я… и так… твоя… – прошептала девушка и сама вдруг принялась расстегивать толстую шерстяную кофту.

Виктор боялся поверить своему счастью. Он думал, что Маришке просто сделалось жарко, но за крупными декоративными пуговицами кофты последовали пуговки тоненькой блузочки. Он понял, что она готова для него на все, и принялся ей помогать. Их руки сотрясались в унисон, хотя у Юсупова никак не должны были дрожать. Он за свою жизнь раздел уже немало женщин. Но эта девочка готовилась отдать себя ему как-то особенно жертвенно, будто совершала ритуальное действо. Ему стало не по себе.

– Если ты не хочешь сейчас, Маришенька, то и не надо… – зачем-то начал говорить он, схватив ее за руки, которые она уже завела за спину, чтобы расстегнуть бюстгальтер.

– Только тебе хочу… – прошептала она. – Только для тебя… одного… Только я ничего не умею… ты должен научить меня… Ты ведь давно уже взрослый…

Последние слова Марина не столько проговорила, сколько продышала. Юсупов понял, что она, ничего не зная о его богатом сексуальном прошлом, обо всем догадалась и сразу простила. Его захлестнула горячая волна признательности. Он готов был покаяться перед этой девочкой и в остальных своих грехах, но она, похоже, ничего подобного от него не хотела. Она принимала его таким, какой он есть, и хотела отдать ему себя тоже такую, какая есть – чистую, непорочную, нежную и любящую.

Юсупов знал, что девушкам первая интимная близость может приносить болезненные ощущения, и потому старался быть предельно бережным, предупредительным и нежным. Возможно, потому, что они так полюбили друг друга, у Маришки сразу все получилось. Ее тоненькое тело выгнулось в его руках, задрожало, и она проговорила новым, на тон более низким, чем обычно, голосом:

– Как больно… и как сладко… люблю тебя…

И с тех пор, встречаясь у него дома, они проводили большую часть времени в постели. Марина очень быстро освоилась с новой ролью любовницы и справлялась с ней тонко и страстно одновременно, и Юсупов ловил себя на том, что уже не представляет своей жизни без этой девушки.

Когда они подали заявление в ЗАГС, Маришка сказала, что пришла пора познакомить его с единственной родственницей, родной теткой, у которой сейчас живет. Конечно, Юсупов согласился. Он купил большой торт, коробку конфет, бутылку шампанского и букет крупных алых роз.

– Надеюсь, я понравлюсь твоей тетке? – шутил Виктор, надевая ради знакомства с родственницей невесты новую жемчужно-серую рубашку.

– Ты не можешь не понравиться, – счастливым голосом отвечала Маришка, и рубашка летела в сторону, потому что они опять сплетались в объятиях, вместо того чтобы ехать знакомиться.

В конце концов они кое-как пересилили свою страсть, которую никак не могли утолить, оделись и поехали. По мере приближения к тому району, где жила у своей тетки Маришка, непонятные ощущения стали беспокоить Виктора. Сначала он никак не мог понять, откуда взялись странная тревога и дискомфорт. Потом догадался. Они с невестой сворачивали и сворачивали к тому району, где на улице Марата прошло его очень несчастливое детство. С тех пор как съехал от матери, Юсупов очень редко бывал там. Даже если его присутствия в данном месте требовали какие-то неотложные дела, он старался управиться побыстрее и уехать, чтобы ничего не вспоминать, ибо воспоминания были слишком тяжки.

Когда Маришка попросила въехать под арку между двумя домами, за которой находился двор его детства, Юсупов по-настоящему испугался до дрожи в руках. Машина вильнула вбок и чуть не въехала в хлебобулочный киоск. Марина истолковала это по-своему и спросила:

– Волнуешься, Витенька?

Только ей одной было дозволено называть его Витенькой. Юсупов особенно остро опять прочувствовал это возле того дома, в котором начал свое существование под именем Вика. Он взял себя в руки и въехал во двор. Совпадения ему здорово не нравились, но ради Маришки он готов был вытерпеть все. Когда же она повела его к знакомому подъезду, он вынужден был спросить:

– Какая квартира?

Марина ответила. Юсупов почувствовал, что взмокли виски.

– Как зовут твою тетю?

– Наталья Ильинична, – сказала девушка.

У Виктора чуть не разорвалось сердце, но он заставил себя задать очередной вопрос:

– А фамилия… Какая у нее фамилия?

– Некрасова, – ответила Маришка.

Юсупов тяжело опустился на скамейку возле подъезда. У него была фамилия отца, которого он никогда не знал и не видел. Мать надеялась, что бывший муж, может быть, все-таки догадается начать заботиться о ребенке, носящем его фамилию, но тот так никогда и не дал о себе знать. Себе же Наталья Ильинична после развода вернула девичью фамилию. И она была именно такой – Некрасова. Все совпадения кончились. То есть они и не были совпадениями. Его, Виктора, мать была родной теткой Маришки, и это означало, что они с невестой – кровные родственники. Но даже не это родство беспокоило сейчас Виктора. Он вдруг страшно испугался за Маришку, которая жила подле такого монстра, как его мать. Ему очень хотелось думать про нее – бывшая, но Наталья Ильинична была настоящей. Еще какой настоящей!

– Мы не пойдем знакомиться, – сказал он твердым голосом.

– Почему вдруг? – искренне удивилась девушка.

Не отвечая, Виктор вскочил со скамейки и потащил ее к машине, невнятно пробормотав только одно слово:

– Поехали…

– Да что случилось-то? – продолжала недоумевать она.

– Я… расскажу… Только не здесь… Здесь я… задыхаюсь…

Когда они отъехали от его родного дома на приличное расстояние, Юсупов нашел место, где можно было припарковаться, и прямо там начал рассказывать ей историю своей жизни. Он намеренно не смотрел на Маришку. Она сама должна сделать выводы из его рассказа.

– Но этого просто не может быть… – проговорила она, когда он закончил.

– Чего не может быть? – спросил Виктор.

– Ну… всего… Тетя Наташа… она нормальная… Мне даже кажется, что она меня любит…

– Поверь, она не умеет любить никого, кроме себя. И тебя она любит как собственность. Стоит тебе заявить о своих правах, как получишь от нее по полной программе. Ты ведь не рассказывала ей обо мне?

– Нет, я хотела сказать, только когда… В общем, только сегодня… Но… теперь вообще получается, что мы… не можем пожениться?

– Почему вдруг?! – вскинулся Юсупов.

– Сам знаешь… Я твоя сестра… двоюродная… – сказала она и тихо заплакала.

– Ерунда! Вон… в девятнадцатом веке аристократы сплошь и рядом женились на своих кузинах… Так что даже не вздумай отказываться… Мы же любим друг друга! Разве нет?!

– Любим… – откликнулась девушка и резко перестала плакать. Она вытерла мокрое лицо ладошкой и с твердостью, которой Виктор раньше у нее не замечал, сказала:

– Я должна подумать обо всем этом… Все взвесить… Дай мне время, Витя…

– И сколько же тебе понадобится времени? – в большой тревоге спросил Юсупов. Ему уже казалось, что он теряет ее навсегда. Свою единственную любовь в этом мире – и навсегда.

– Я позвоню тебе…

– Ты, пожалуйста, уж побыстрей как-нибудь думай, ладно?

– Ладно… – Марина улыбнулась печально и взялась за ручку дверцы.

– Ты куда? – удивился Виктор. – Я довезу!

– Нет… Говорю же, мне надо побыть одной… Не беспокойся. Я доеду на автобусе. Все будет хорошо.

Она сказала это таким бодрым голосом, что у Юсупова сжалось сердце. Он вдруг понял, что хорошо уже никогда не будет. Все, во что вмешивается его мать, разрушается и перестает существовать как таковое. Конечно, она пока еще не расстраивала их свадьбу, но все уже расстроено, и так, как задумывалось, не состоится. Он тогда даже не мог предположить, насколько близок к истине.

Виктор решил, что отъедет с места парковки только тогда, когда Маришка сядет в автобус. Она стояла на остановке и зябко ежилась, хотя апрель был очень теплым, почти летним. Откуда вылетел тот сумасшедший грузовик, Юсупов потом так и не мог вспомнить, хотя его об этом несколько раз спрашивали сотрудники дорожной службы. Зато в мозгу навсегда запечатлелась жуткая картина, как этот груженный кирпичом самосвал влетает на остановку и давит… давит… давит людей… Им, зажатым углом дома и пластиковыми скамейками, прикрепленными к столбам навеса над остановкой, совершенно некуда было бежать…

Со звериным воплем «Мари-и-ина-а-а!» Юсупов выскочил из машины и бросился на остановку, но его невеста была уже мертва. В этом не оставалось никаких сомнений. Ее головка покоилась в луже густой темной крови, а ноги были вывернуты самым неестественным образом. Рядом валялась ее расстегнувшаяся сумочка, из которой вывалились мелкие вещи и документы. Он машинально собрал все, что касалось его Марины. Теперь только это у него и останется.

Что происходило потом, Юсупов помнил смутно. Лишь один раз он очнулся от кошмарного морока, в который погрузился, когда выяснилось, что вместо Марининого паспорта он передал похоронным службам чужой документ, который нашел на остановке и автоматически сунул в сумочку своей девушки. Сначала он хотел все объяснить и переиначить, а потом передумал. Если хоронить Маришку под настоящим именем, то непременно придется столкнуться с матерью, в доме которой наверняка и находятся документы. Этого он не желал совершенно. Он не просто не хотел встречаться с Натальей Ильиничной, он не мог позволить ей ходить на могилу Марины. Она, эта могила, только его, и больше ничья! Других родственников у девушки нет, а подружки – они перебьются. В любом случае, очень скоро забудут безвременно погибшую, особенно в объятиях своих бойфрендов. Пусть Марина лучше считается без вести пропавшей. И его мать забудет ее, даже если вдруг почему-то действительно относилась к племяннице хорошо. Такие, как она, не умеют долго печалиться о других. А он, Виктор, забыть свою единственную любовь никогда не сможет. Пусть на памятнике написано другое имя, он-то точно знает, кто лежит под могильной плитой. Да и там… на небе… разберутся, кто есть кто и почему под другим именем. На Маришке никаких грехов нет. Ей дорога – прямиком в рай… О девушке, чьим паспортом воспользовался, Юсупов почему-то никогда не думал.

Та молодая женщина на даче, новая подружка Турка по имени Дана, была неуловимо похожа на Маришку. Может быть, своей простотой и безыскусностью, тихой женственностью, певучим голосом без жестких командных интонаций. Не случайно ему, Виктору, так сорвало крышу. Он много выпил, и Артурова Дана стала казаться ему вынырнувшей из небытия Маришкой. Ему очень четко представлялось, что им выделили совсем немного времени на свидание, а потому надо все успеть, а то девушка опять исчезнет из его объятий прозрачной дымкой. Кажется, он даже называл Дану именем своей погибшей невесты. Впрочем, кому какое дело до его переживаний. Никогда и никому дела до этого не было, кроме Маришки. Или он просто никого не допускал до себя, кроме нее?

Когда Лариса суетилась вокруг него на даче после отъезда Турка и Даны, ему даже что-то такое показалось… будто и с ней что-то возможно, если бы он поддался. Ему очень хотелось поддаться. Так он думал тогда. Сейчас, докурившись до горечи во рту и головной боли, он понял, что захотел любви. Да! Той самой, которую всегда отвергал, обходил стороной, которую смог принять лишь единожды – Маришкину, и только потому, что сам страстно полюбил эту девушку. Он думал, что больше никогда и ни от кого не захочет принять этот великий дар – любовь, никогда не сможет снова полюбить сам, но что-то вдруг стронулось с привычных мест в его заледенелой душе. Раз существуют такие женщины, как Дана, значит, не все потеряно, значит, можно еще найти похожую на нее… Как? Неужели он, которому так комфортно существовалось одному, будет теперь искать женщину? Да… Пожалуй, будет… Он не хочет больше существовать. Он хочет жить! Не только брать, но и давать! Он хочет о ком-то заботиться… оберегать… любить… и принимать любовь в ответ…

Он чуть не поверил в Ларису, особенно оказавшись у нее в квартире. Она, такая гордая и независимая, сумела простить ему мерзкую историю с Даной. Даже в постели в ту ночь была другой, не такой, как всегда, хотя до этого – такой же, как все женщины, с которыми он имел дело до нее: загребущей паучихой.

И вот теперь оказалось, что эта Лариса, которой он, Виктор Юсупов, уже хотел сдаться со всеми потрохами, и есть та самая Лорка. А ее он давным-давно вычеркнул из своей жизни точно так же, как собственную мать. Теперь он явственно видел в Ларисе черты Лорки. У нее были карие, удлиненные к вискам глаза, которые в детстве казались Виктору всегда хищно прищуренными. Ее большой рот в те времена напоминал ему лягушачий. Сейчас крупные губы Ларису только украшали. У нее и фигура почти не изменилась. В детстве Лорка казалась ему тощим и плоским богомолом, нынешняя Лариса была длиннонога, узкобедра, но вовсе не неприятно тоща. Словом, всем хороша, если бы не являлась мерзкой Лоркой, адовым проклятием его детства!

Раздавив в переполненной пепельнице очередной окурок, Виктор решил съездить на кладбище. Все-таки он нигде так не отдыхает душой, как возле Маришки. Он так и не приклеил к памятнику ее фотографию. Сначала хотел, даже перевел фото, где она красиво и нежно улыбается, на фарфоровую планшетку, а потом раздумал. Во-первых, на памятнике написано чужое имя, во-вторых, нечего на милое Маришкино лицо смотреть всяким зевакам, что таскаются по кладбищу. А сам он всегда может полюбоваться девушкой дома. У него остался маленький альбомчик с фотографиями, которые он сам же и делал.

Купив в цветочном киоске рядом с домом большой букет темно-бордовых роз на длинных стеблях, Юсупов поехал на кладбище.

Уже с дорожки он увидел, что возле памятника стоит какой-то мужчина. Фигура показалась знакомой. Подойдя ближе, Виктор узнал Турка. Его только еще здесь не хватало… Что он тут делает? Подойдя ближе, он так и спросил:

– Ты что здесь делаешь?

Артур вздрогнул, резко обернулся, с удивлением оглядел букет роз и зло спросил:

– А тебе какого черта здесь надо?

– Такого… Это моя могила… – Виктор постарался ответить как можно спокойнее, хотя тоже очень хотелось вспылить. Не глядя на Турка, поставил букет в узкую каменную вазу с длинным лебединым горлышком, в которой всегда была вода. Петербургские дожди каждый раз пополняли ее новой влагой, и она не успевала высыхать даже в теплые дни. Юсупов гордился тем, что придумал для надгробия такой вечно наполненный каменный сосуд. На других могилах он подобных не видел.

– Что значит – твоя? – не унимался Артур.

Поправив цветы, Виктор разогнул спину и повернулся к приятелю:

– Не понимаю вопроса. Моя – значит моя… Мой человек… там лежит…

– То есть ты хочешь сказать, что там… – Турок как-то особо выразительно ткнул пальцем в надгробие, – лежит именно Пономарева Дарья Сергеевна?!

Вопрос Юсупову не понравился. Неужели Артур что-то знает? Нет… Не может быть… Он вообще никогда не был знаком с Мариной…

Турок уловил замешательство Виктора и вдруг резко сказал:

– Слушай, Витька, колись лучше по-хорошему: что это за могила и какое отношение она имеет к моей Дане?

Тут уж пришла пора удивляться Юсупову.

– С чего ты решил, что она имеет отношение к… твоей Дане? – спросил он, криво улыбаясь.

– А с того, что на этом памятнике написано ее полное имя, отчество, фамилия и даже дата рождения. Только вот дата смерти…

Турок вдруг потемнел лицом, схватил Юсупова за грудки и, приблизив к нему покрасневшее лицо, крикнул очень громко для кладбища:

– Что это за мистика?! Куда ты дел Дану? Она пропала! Отвечай, гад, или я тебя сейчас размажу по этому памятнику!

По лицу Турка было видно, что он именно так и сделает, если не получит объяснений. Но какие он, Виктор, может дать объяснения? Он ничего не знает про его Дану. Впрочем… А ведь верно… Не случайно, когда он сильно выпил на даче, Дана показалась ему чуть ли не ожившей Мариной. Он и опьянел-то больше именно от этого, нежели от вина. Они, его Маришка и Дана, чем-то похожи. Не случайно ни у кого не возникло сомнений, что на фотографии паспорта, который он предоставил похоронной службе, именно погибшая девушка. Неужели…

Юсупов не без труда оторвал руки Турка от своей одежды и спросил:

– А твоя Дана… в прошлом году… случаем не была среди пострадавших от дорожно-транспортного происшествия? Ну… это когда грузовик вылетел на автобусную остановку… Тогда человек пять погибло и многие получили ранения.

Артур неопределенно покачал головой и ответил:

– Не знаю…

– Как не знаешь-то?

– Так… Я с ней недавно знаком…

– И она не рассказывала?

– Нет…

– Ну а на ее теле… уж прости за нескромный вопрос… есть какие-нибудь шрамы?

– Вроде нет…

– Что значит «вроде»? Есть или нет?

– Явных нет… А почему ты спрашиваешь? – голос Артура выдавал крайнее нервное напряжение.

– Вот что, пойдем-ка отсюда, – предложил Юсупов. – Выпить надо…

– Да не хочу я с тобой пить! – взорвался Турок. – Я вообще с тобой не общался бы после того, что ты вытворял на даче, но эта могила…

Он замолчал, и Виктор эхом повторил за ним:

– Эта могила… – Потом сказал: – Если ты хочешь, чтобы я рассказал про могилу, надо непременно выпить… причем водки… помянуть… Пошли!

Юсупов вышел за оградку и пошел по аллее к выходу с кладбища. Он не оглядывался, но чувствовал, что бывший одноклассник идет за ним.

– Так что ты прости меня за то, что было на даче, – сказал Виктор после того, как рассказал Турку про Марину. – Меня будто переклинило… Ну вот, Маришка – и все! Мы ж и пили-то одно вино, а опьянел будто с бутылки водки… Прости… Я и у Даны обязательно попрошу прощения…

– Не знаю я, где Дана! Можешь ты это понять или нет?! – отозвался Артур и опрокинул в рот очередную стопку.

– Найдется! Ты домой-то к ней ходил? Соседей расспрашивал?

– Да не знаю я, где она живет! Говорю же, мы не так уж давно познакомились. Встречались у меня…

– А телефон?

– Телефон не отвечает!

– А домашний?

– Не знаю я ее домашнего телефона!

– Ну ты даешь! – поразился Юсупов. – Практически живешь с женщиной – и ничего о ней не знаешь!

– Да! Кретин! Идиот! А может быть, даже сволочь, – согласился Артур. – Понимаешь, я несерьезно к ней отнесся… Думал, так… Временная замена Лариске… А потом вышло все по-другому… Что не временная… Что я жить без нее не могу, а она именно в этот момент взяла да и пропала… Как специально, чтобы я помучился…

– Нет… – Виктор покачал головой. – Такие женщины специально не мучают… Значит, что-то случилось… но… – Он поднял вверх палец. – Но мы будем считать, что не страшное! Хватит с нас всех уже страшного! Знаешь, мне кажется, что эта Маришкина могила, на которой имя твоей Даны, будет спасать твою красавицу от несчастий. Могила-то уже занята! Чего ж умирать? Так что не бойся! Найдется Данка, вот увидишь! Кстати… – Виктор налил себе еще водки и продолжил: – Самый простой способ найти человека – по номеру мобильника! Ты пытался?

– Конечно!

– Ну и что?

– А то, что ее мобильник почему-то зарегистрирован на мужчину.

– На какого еще мужчину?

– А я знаю? На какого-то Козлова Владимира Никитича…

– Ну… если ее телефон зарегистрирован на Козлова, то, скорее всего, этот самый Козлов ей его и подарил, – заключил Виктор. – А такие подарки делают только родственники, мужья или возлюбленные.

– Ну почему – только? – не согласился Артур. – Могут и товарищи по работе… скинуться и подарить, к примеру, на день рождения.

– Да, могут… Но нам с тобой лучше считать, что этот Козлов, к примеру, муж твоей Даны!

– Нет у нее никакого мужа!

– Откуда ты это знаешь, если на самом деле не знаешь о ней ничего! Может быть, она потому о себе и молчала, что замужем!

Артур тоже помолчал немного, обдумывая услышанное, а потом спросил:

– А ты мог бы представить, чтобы твоя Марина скрывала от тебя еще одного мужчину?

– Нет, – уверенно сказал Виктор.

– Вот и я не могу представить, чтобы Дана скрывала от меня мужа. Такие, как она, никогда не изворачиваются. Нет у нее, кроме меня, никого.

– Тогда давай считать, что этот… Никитич… Козлов ей брат! Двоюродный, например…

– И что?

– И то! Найдем его и спросим, где Дана! Только не сейчас…

– Почему?

– Да потому что ты… пьян… в хлам… Я, похоже, тоже…

Владимир Никитич Козлов лежал поперек дивана и храпел так, что настенный календарь с портретом полуголой девицы мог запросто лишиться одной из своих кнопок. Мощный поток воздуха, который Козлов выдувал раззявленным ртом прямо под этот календарь, выгибал его дугой, и казалось, что девица со строгой периодичностью неприлично выпячивает свою грудь.

Юсупов подошел к счастливо спящему, схватил его за полы распахнутой фланелевой рубахи в крупную клетку и резко посадил на диване. Козлов покачался из стороны в сторону и рухнул точно в то же самое положение. Девица на календаре мгновенно выпятила грудь. К Виктору подошел Артур, и они уже вдвоем подняли хозяина комнаты с его помятого ложа и прислонили к стене. Затем Виктор с большим чувством отхлестал Козлова по щекам со словами:

– Да очнись ты, сволочь пьяная!

– Честно говоря, мне кажется, что мы тоже еще не до конца протрезвели после вчерашнего, – буркнул Артур.

– Ну… против него-то мы – как стекла!

Юсупов отвесил Козлову еще один увесистый шлепок, и тот наконец открыл мутные глаза. Он еще явно ничего не соображал, но Артур нетерпеливо спросил:

– Где Дана?!

Мутные глаза уставились на него, но проблеска сознания в них так и не появилось. Виктор схватил стоящий на столе электрический чайник и вылил все содержимое прямо Козлову на лицо. Тот смешно отфыркнулся и слабо отмахнулся от непрошеных гостей рукой, будто от нечистой силы. Поскольку «нечистая сила» сгинуть не пожелала, он нашел в себе мужество спросить:

– Чё надо?

– Дана где? – опять спросил Артур.

– Дана? – удивился вопросу «нечистой силы» Козлов. – А на что она нужна?

– Не твое дело, на что! Говори, где она!

Владимир Никитич потряс мокрой головой, оглядел не менее мокрую постель и сказал вовсе не то, что от него требовалось:

– Чё наделали-то?

Юсупов опять сильно тряхнул его за полы расстегнутой рубашки и опять сказал:

– Если ты сейчас не скажешь, где Дана, я тебя размажу по твоей голой тетке! – Поскольку Козлов явно собрался найти среди них голую тетку, Виктору пришлось гаркнуть во все горло: – Где Дана?!!

– Дык… кто ж знает… – отозвался Козлов, жутко скривился и схватился за голову, которая, видимо, здорово болела.

– А ты-то кем ей будешь, морда?!

– Я-то? Я-то муж… а вот ты… кто?

Юсупов тут же перевел взгляд на Артура и быстро сказал:

– Не верь, Турок! Дана и этот… они несовместимы… Да и фамилии у них разные…

Взгляд «этого» опять потерял осмысленность, и Козлов снова кулем завалился на мокрую, сбившуюся в комок постель. И теперь уже Артур, кусая губы и морщась, начал трясти пьяного, чтобы добиться от него каких-нибудь сведений о Дане. Виктор огляделся по сторонам. Запущенная комната производила удручающее впечатление. На столе, покрытом потертым обрывком обоев, в беспорядке валялись остатки еды, но зато ровным, красивым строем стояли пустые бутылки от самой дешевой водки. Два стула, смешно прижавшиеся друг к другу, были завалены несвежей одеждой. Из-за давно не мытого, серого, в волнистых потеках оконного стекла комната казалась наполненной жидкой дымкой, будто ясный летний день в отдельно взятом жилище Владимира Никитича был тускл, пасмурен и туманен. Лишь сквозь маленькую, непонятно откуда взявшуюся в грязных наслоениях на стекле дырочку пробивался тонкий и удивительно прямой солнечный лучик. Оценив его дерзновенность, Юсупов не смог сдержать улыбки и проследил за живым золотистым указателем. За стеклянным забором бутылок что-то ярко блеснуло. Оставив почти бесчувственного Козлова на Артура, Виктор с интересом заглянул за строй пустой тары и похолодел. Взгляд первым делом выхватил брошку с жемчужиной, которая принадлежала его матери. Конечно, такие брошки выпускались не в одном экземпляре, но все же ему никогда больше не приходилось видеть подобной. Да, конечно, она материнская… Вот же погнутый кончик завитка, окружавшего жемчужину…

Виктор взял в руки странную куклу, обнаруженную на столе Козлова, и вгляделся в нее пристальней. Он узнал и узоры серебристой парчи. У матери было такое платье. Когда он был еще не Виктором, а маленьким Викой с локонами и шелковым бантом на груди, он очень любил это платье, потому что мать в нем казалась ему королевой сказочного Серебряного царства. Сейчас Юсупову захотелось расшибить эту куклу о стену, как он поступил с той, которую ему показала Лариса. Но эту не разобьешь… Тряпичная, мягкая… Чем-то похожа не тех, которые мать хранила в тяжелом деревянном сундучке, оставшемся со времен ее детства.

Виктор хорошо помнил, как мать достала этот сундучок из кладовки, чтобы предложить ему вместо красавицы Марты взять во двор кукол, сделанных руками ее бабушки. Но он, взглянув на Прекрасного Принца с кирпичным румянцем, на поблекшую Фею Цветов и Пионерку с желтыми нитяными косами, наотрез оказался. Их никак нельзя сравнить с Мартой. Он, маленький Вика, тогда должен был принести в жертву двору нечто более важное и значительное, нежели жалкий прабабкин самодел. Тогда он, конечно, вряд ли мыслил такими категориями, как принесение жертвы, но чутьем понимал, что принцы с феями и пионерками ему никак не подойдут. Мать потом убрала деревянный ящичек с куклами обратно в кладовку и больше никогда не доставала. Сейчас Виктор понимал почему. Именно с этого его пренебрежения прабабкиными поделками и твердого решения настоять на своем и началось их с матерью отчуждение. Сундучок ей об этом напоминал бы, а потому самым правильным решением было – опять убрать его с глаз долой.

Но почему эта, тоже явно самодельная кукла в серебристом парчовом платье, так тесно связанная с его матерью, оказалась вдруг в комнате еще достаточно молодого алкаша Козлова? И какое отношение все это имеет к Дане?

Виктор покрутил в руках мягкую, податливую куклу. Откинувшиеся волосы обнажили две жемчужинки, приклеенные к тем местам, где должны быть уши. Сердце Юсупова резко ухнуло вниз. Маришка часто надевала такие сережки. Он их очень любил, маленькие жемчужинки в перламутровых завитках ушек своей возлюбленной… Но нет… Уж с Маришкой эта жуткая кукла никак не может быть связана… Уж жемчужных серег в магазинах покупай – не хочу… С другой стороны… Марина жила у его матери… Тогда что же это за кукла такая странная… жуткая… с материнской брошкой, с серьгами, как у его погибшей девушки… И внутри тельца пальцы чувствуют… твердое… будто что-то в нем зашито…

Покрывшись испариной от необъяснимого страха, Юсупов схватил со стола нож, которым Владимир Никитич, должно быть, давеча резал колбасу, поскольку огрызки и шкурки от нее валялись тут же, и резким движением вспорол кукле живот. На стол со стуком вывалилось нечто, что Виктор сначала принял за перстень с большим самоцветным камнем. Взяв вещичку в руки, он понял – это запонка. И не просто абы какая, а запонка его отца, которого он никогда в жизни не видел. Эти запонки были единственным, что от него осталось. Мать хранила их в шкатулке вместе с жемчужной брошкой, которая сейчас на кукле, и другими немногочисленными украшениями.

Юсупов крутил в руках запонку и не понимал ничего… Почему она в кукле? Почему на кукле парчовое платье, как у матери? Почему на ней еще и материнская брошка, и Маринины сережки? Почему она у алкоголика Козлова? И что все это означает? Ответить на вопросы мог, похоже, только сам алкоголик Козлов, и Виктор бросился к нему. Артур уже несколько привел его в чувство, но на вопрос: «Где Дана?» – тот упорно отвечал: «Наверно, дома», – я а адрес воспроизвести не мог. Юсупов сунул ему под нос полурастерзанную куклу и выкрикнул:

– Где взял?!

Владимир Никитич потряс головой и невнятно произнес:

– Дык… у Данки и взял… дома… Думал, может, кто купит… – Тут у него несколько прояснилось в глазах, и, уперев их в Юсупова, он попросил: – Купи, а… Вишь, какая блестящая…

– Да где Дана живет-то?! Скажешь, или я тебя… – не своим голосом выкрикнул уже окончательно вышедший из себя Артур, который на самом деле, похоже, абсолютно не знал, что сделает с Владимиром Никитичем, ибо опробованы были уже все средства, а тот по-прежнему почти не соображал.

– Брось… – выдавил из себя любимое слово Виктор, которое в данном случае обозначало именно «брось бренное тело Козлова на произвол судьбы», и добавил: – Пошли… Сами найдем…

Не желая ничего отвечать на недоуменные вопросы Артура, Юсупов быстрым шагом пошел вон из комнаты, а потом – из квартиры. Уже в машине он опять отмахнулся от продолжавшего задавать вопросы приятеля:

– Погоди, Турок… Тут нечто странное, но Дану мы наверняка найдем…

Совершенно спавший с лица Артур спрашивать прекратил, в изнеможении после отчаянной борьбы с Владимиром Никитичем откинулся на спинку сиденья юсуповской машины и даже прикрыл глаза.

Во дворе дома, где он провел детство, Юсупову опять стало не по себе. Никогда его сюда не тянуло, и сейчас он с удовольствием дал бы деру. Видеть свою мать он не хотел. И многое дал бы за то, чтобы оказаться сейчас как можно дальше от этого места, но… Но он обещал Турку свою помощь.

Рука Виктора, нажимающая на звонок квартиры, в которую его принесли из роддома и где он прожил четырнадцать лет, заметно дрожала. Он хотел как-то подготовить себя к тому, что скажет, когда увидит мать, но голова была на удивление пуста. Артур молча стоял рядом и тоже выглядел настолько плохо, что, как говорится, краше в гроб кладут.

Наконец послышался легкий лязг открываемого замка, и на пороге появилась женщина, в которой Виктор сразу признал свою мать, хотя за двадцать два года, что он ее не видел, она очень сильно изменилась. Из миловидной, чуть полноватой женщины Наталья Ильинична превратилась в настоящую старую ведьму, костлявую и страшную. Возможно, все старые ведьмы поначалу миловидны, но злоба и недовольство миром, которые они носят в себе, разъедают их изнутри, со временем морщат их кожу, истончая и обесцвечивая ее, заламывая в жуткие и сухие, грозящие треснуть складки. Эти складки, сборясь и набегая друг на друга, окружали тусклые блеклые глазки женщины и сизый узкий рот. И лишь нос, настоящий ведьминский нос с неизвестно откуда вдруг взявшейся приличной горбинкой, торчал из жеваного серого лица неожиданно блестящим птичьим клювом.

– Что вам угодно? – спросила ведьма, и в ее скрипучем голосе Виктор сразу уловил знакомые высокомерные материнские интонации. Стараясь не причинить вреда ее тощему сухому телу, он втолкнул ее в квартиру, зашел сам и за руку втащил за собой слегка упирающегося Турка.

– В чем дело?! – испуганно заверещала старуха. – Я вызову милицию!

– Не стоит… мать… – сказал Виктор и, не глядя, протянул руку к выключателю. Тот оказался на прежнем месте. В коридоре вспыхнул свет, и Наталья Ильинична как-то сразу поняла, что стоящий перед ней мужчина назвал ее матерью вовсе не потому, что молодые так иногда позволяют себе называть пожилых.

– Вика… ты… – прошептала она, поскольку давно позабыла, что сын запретил ей так себя называть. Четырнадцатилетний Виктор, каким она видела его последний раз, напрочь изгладился из ее памяти. В памяти жил только послушный малыш с темными кудрями и прижатой к животу шикарной немецкой куклой. Она старалась не думать, куда этот ребенок делся, и потому жила в полном согласии с собственной совестью.

– Я, – отозвался Юсупов и замолчал. Его со всех сторон окружили воспоминания, поскольку обстановка материнской квартиры почти не изменилась за эти годы. Даже обои в коридоре были все те же: желтые с коричневыми ромбами, внутри которых красовались букетики вычурных роз. Удивительно то, что эти воспоминания вовсе не были отвратительными. Пожалуй, даже как-то щемяще-приятными. Когда он был маленьким Викой, мать любила его. Он вдруг вспомнил ее ласковые заботливые прикосновения, нежный голос. Она ведь даже пела ему песенки на ночь. Что-то такое про утиную семью… потом про девушку Мариулу… а еще про чудака Кадеруселя, который купил домик без крыши… Он, Виктор, особенно любил про чудака, в домике которого хорошо жилось только вольным ласточкам. А потом все пошло прахом… Может быть, он и сам виноват, что все произошло между ними именно так. Наверное, не следовало настолько резко менять свой девичий имидж на дворовый… Но разве он мог знать, как надо и как не надо? Он был слишком мал… А она слишком непримирима… Он, конечно, был прав! А она?

Виктор смотрел на высохшую, страшно подурневшую мать, и на него великанской волной-цунами накатывала огромная вина перед ней. Наверное, он давно должен был ее простить. Все-таки именно ее воспитанию он многим обязан. Мать в детстве прочитала ему уйму книг и привила страсть к чтению. Вместе они обошли все музеи Северной столицы, изъездили парки и курортные зоны. Под ее руководством он стал любознательным, вдумчивым, настойчивым, в чем-то по-хорошему (как он считал) педантичным. Она привила ему хороший вкус, научила аккуратности. Обряжая, как девочку, мать умудрилась посеять в нем ростки настоящей мужской воли, заставляя подниматься с постели рано, делать обязательную зарядку и есть простую полезную пищу. Она никогда не потакала его желаниям, бессмысленно не баловала. Пока он не вырвался из-под ее крыла, у него всегда были обязанности по дому. А вот после того как вырвался, он уже ничего не делал не только для матери, но и для себя. Ни разу не вымыл за собой посуду, не убрался в комнате. Конечно, он старался реже бывать дома, почти не ел у матери, поскольку всегда подрабатывал разными способами лет с двенадцати. Но ей со своих денег никогда не купил даже шоколадки, никогда больше не поздравил не только ни с одним праздником, но даже и с днем рождения. Вычеркнул ее из своей жизни. Теперь Юсупов вдруг понял, что ее вина перед ним абсолютно несоизмерима с тем одиночеством, на которое он ее обрек. У нее ведь никого не было, кроме него. Она не умела дружить. Возможно, это ее порок. Но его она всегда хотела любить. Да, она пыталась сдать его ментам, но такого сына, как он, и надо было сдать.

Сейчас Виктор готов был винить себя во всем. Даже в смерти Маришки. Если бы он не стал кочевряжиться и пришел с ней к матери в тот день, с девушкой просто не могла бы случиться трагедия. Получается, что он сам, увезя Марину подальше от родного дома, бросил ее под колеса грузовика, потерявшего управление!

Юсупов готов был завыть от осознания необозримой громадности своей вины перед этими двумя женщинами, но совершенно потерянный вид Турка, на которого случайно упал взгляд, несколько отрезвил его. Виктор потряс головой, чтобы хотя бы на время освободиться от обуревавших его чувств, выставил вперед куклу, под платьем которой не было видно ножевого разреза на розовом трикотажном тельце, и спросил:

– Что это?

Наталья Ильинична вздрогнула и довольно глупо ответила:

– Кукла…

– Я вижу, что кукла! Почему на ней твоя брошка? А внутри… вот это… – Виктор раскрыл ладонь, на которой лежала яшмовая запонка.

Старая женщина, не отвечая, сжалась у стены. Она даже заслонилась от него руками, будто ожидала удара. И Виктор вдруг понял, что это за кукла. Видимо, Дана, добрейшее, небесное создание, ненароком сделала что-то такое, что показалось матери злом. Возможно, что после ухода сына та стала считать, что вообще весь мир ополчился против нее, и начала всем мстить, как могла… Ох, не случайно на этой кукле брошка женщины с несчастной судьбой, серьги пропавшей Маришки и запонка неверного мужа! Ох, видно, много зла желала мать бедной Дане! И в этом, как ни крути, тоже есть его, Виктора, вина. Стараясь держать себя в руках, он спросил:

– Откуда ты знаешь Дану?

Мать по-прежнему молчала, окончательно сгорбившись у стены. Виктор бросил куклу на столик у зеркала и, как смог, добавил в голос более мягкие интонации:

– Скажи, пожалуйста, где можно найти Дану. Мы ничего… дурного тебе не сделаем. Нам просто… нужна Дана. И все! Клянусь!

Старая женщина стянула у горла ворот старенького, но чистого халата и срывающимся голосом пробормотала:

– Она соседка моя… В квартире напротив живет… Только я не… – Она запнулась, и Юсупов поспешил сказать:

– Ничего больше не говори, прошу тебя. Я после… зайду еще… Непременно зайду… и мы поговорим… обо всем…

Было видно, что Наталья Ильинична хочет только одного: чтобы он ушел, никогда больше не приходил и ничем не смущал ее с трудом обретенного спокойствия. Но Виктор знал, что, разобравшись с проблемами Турка, непременно придет к ней еще. Возможно, не сегодня, но придет, и станет приходить еще и еще до тех самых пор, пока не покинет сердце вина перед этой старой и, похоже, никому больше не нужной женщиной. А может так случиться, что вина никогда и не оставит его, а значит, быть им теперь вместе до самого конца жизни, его или ее. Все же они – мать и сын, самые близкие кровные родственники, и негоже им существовать раздельно. По сути, они оба одинаково одиноки, а потому, возможно, все же станут поддержкой друг для друга.

А что до этой куклы, то он, Виктор Юсупов, не верит ни в какую черную магию. С Даной все должно быть нормально. Но если вдруг даже что-то не так, Турок вылечит ее своей любовью, вытащит с самого дна, подхватит падающей в бездну. Он, возможно, и сам еще не догадался, что любит ее по-настоящему, но ему, Виктору, это уже очевидно.

– Пошли, – сказал он другу и потянул его за собой. Наверняка Турок не понял, что сейчас происходило между ним и старой женщиной, в которой вряд ли узнал его мать, но он расскажет ему обо всем позже. Пусть тот сначала решит свои проблемы, а уж потом… они еще наговорятся. Все же он, Виктор, не совсем одинок. Турок-то теперь никуда не денется. Ясно, что их дружба продолжится. А перед Даной он обязательно извинится, объяснит ей все. Такие, как эта женщина, умеют понимать людей правильно. И прощать умеют. Жаль, конечно, что Дана не встретилась ему, Виктору, раньше, чем Турку… Но что ж теперь… Остается только завидовать другу. По-хорошему…

На их звонок дверь соседней квартиры долго не открывали. Потом, наконец, по ту сторону раздались какие-то звуки, лязгнул замок, и на пороге появилась Дана, которая словно состарилась лет на десять. Конечно, она не стала похожа на безобразную старуху, но бледность ее была неприятной, глаза окружали коричневые круги, а губу украшал засохший кровоподтек. Светлые короткие волосы сбились на одну сторону, халатик был несвеж, из-под него выглядывала мятая ночная рубашка.

Артур при виде женщины охнул, рванул на себе ворот и без того глубоко расстегнутой в летнюю жару рубашки и, нервно сглотнув, запинаясь, проговорил:

– Даночка… что с-случилось?

– Болею, – сказала она и зябко закуталась в свой неказистый халат.

Понимая, что один из всех сохраняет какое-то подобие равновесия, Юсупов пропихнул Турка в квартиру, зашел сам и закрыл за собой дверь. Видно было, что Дана еле держится на ногах. Не дожидаясь от приятеля сообразительности, Виктор подхватил женщину на руки и понес в комнату, разоренную еще страшнее, чем жилище алкоголика Козлова. Опустив Дану на диван и заботливо прикрыв поднятым с полу одеялом, еще раз огляделся и спросил:

– Козлов Владимир Никитич тебе кто?

Дана слабо повела плечами и ответила:

– Муж… бывший…

– То есть ты – Козлова Дарья? – спросил Виктор, все еще надеясь, что к могиле Маришки эта женщина не имеет отношения.

– Нет, я после развода вернула себе девичью фамилию… Пономарева я, – развеяла его сомнения Дана.

Приняв это к сведению, Юсупов обвел рукой комнату, на полу которой вперемешку валялись одежда, книги, какие-то бумаги, раздавленная косметика, битая посуда, и спросил:

– Это твой Козлов сделал?

Женщина неохотно кивнула.

– Деньги искал? – безжалостно продолжил допрос Виктор.

Дана опять кивнула, пытаясь скрыть под одеялом болячку на лице.

– Губу тоже он разбил?

Она не ответила, но плечи ее затряслись, и она заплакала навзрыд. Тут уж Турок вышел из ступора и бросился к ней со словами:

– Даночка… ну что же ты мне не позвонила… и твой телефон не отвечает… Я уж и не знал, что думать…

– У меня больше нет телефона… – прорыдала она. – Вовка забрал мобильник… и вообще все, что мог, забрал… Продаст, наверное…

– Ну-у-у… позвонила бы с домашнего, – опять начал Артур, но Юсупов тут же ткнул его в бок и показал на разбитый аппарат, валяющийся у противоположной стены, и спросил Дану сам:

– Ты давно ела?

– Я не хочу… – еле прошелестела она. – У меня температура… почему-то…

– Врача вызывала? – все так же бесстрастно задавал вопросы Виктор, поскольку Турок только очумело смотрел на Дану, крепко держал ее за руку и, похоже, мало что соображал, довольный одним лишь тем, что ее удалось наконец отыскать.

– Как можно сюда кого-то вызывать? – отозвалась женщина. – Тут такой погром… Да и разве вызовешь, без телефона… Не идти же к соседям в таком виде. К тому же все равно… денег нет… ни на лекарства, ни на что… Вовка все забрал… до последней копейки…

– Понятно, – обронил Юсупов, вышел в кухню, заглянул в холодильник, ничего там не обнаружил, вернулся в комнату, где Турок так и сидел на постели рядом с Даной, держа ее за руку, и сказал, обращаясь к обоим: – Ну вот что: вы тут поворкуйте, а я пока в магазин схожу… а то в доме ни крошки еды. В аптеку еще зайду… Но вы не очень-то… я еще вернусь… будет у вас время… натешиться друг другом…

Эти его слова, которые он сказал специально, чтобы Артур с Даной не вздумали прямо сейчас нырять друг другу в объятия, а дождались бы его окончательного ухода, после того как он принесет лекарства и продукты, почему-то возымели обратное действие. Турок будто очнулся, бухнулся перед Даной на колени, прижал ее руку к своей щеке и заговорил, не обращая никакого внимания на Виктора:

– Даночка… родная… ты меня прости, что я был так невнимателен к тебе… ни адреса не узнал, ни даже фамилии не спросил… Если бы не Витька, не знаю, сумел бы я тебя найти или нет… Ты на него не сердись за дачу… Выпил он много, и вообще… У него своя драма… Но, главное, конечно, на меня не держи зла. Понимаешь, я думал, что у нас все несерьезно… Встретились как-то странно… в таком месте… мягко говоря, необычном… Думал, разойдемся… А вышло все не так… Чуть с ума не сошел, когда потерял с тобой связь… Да ты слышишь ли меня, Дана?!

– Слышу, – кротко ответила она, и он продолжил:

– Это хорошо, что слышишь… Я так много должен сказать тебе… Но главное… оно в том, что я люблю тебя, Дана! Страшно люблю! Я даже не знал, что так могу любить! Я побоялся сказать тебе об этом, когда мы приехали с дачи… Сам не знаю почему… Наверное, еще сам себе не верил… А потом сразу… на следующий же день пошел и купил тебе колечко… Простое такое… А ты вдруг исчезла… А теперь, если захочешь, мы купим другое… самое дорогое… обручальное… Хочешь, Даночка? Ты же выйдешь за меня замуж, ведь правда?

– Выйду… – тихо ответила она. – И ребеночка тебе рожу… Хорошенького такого мальчика… красивого, как ты…

– Да хоть девочку!

– Нет, я почему-то знаю, что будет мальчик…

Дальше Юсупов слушать не стал, поскольку пошел интимный разговор двоих. Третий тут явно был лишним.

Виктор потянул на себя дверь комнаты и плотно прикрыл ее. Пусть обнимаются и милуются, как хотят. Он принесет продукты с лекарствами, сгрузит все на кухне и уйдет. Куда? К матери? Нет, сегодня он к общению с ней все-таки не готов. А когда же к ней? Завтра? Пожалуй, не стоит определяться со сроками. Как получится. Главное ведь в том, что он ее не оставит теперь никогда.

Выйдя из продуктового магазина, Юсупов неожиданно для себя вдруг направился в цветочный. Он выбрал букет темно-красных бархатных роз для Даны с Артуром, ярких, как их любовь, и белые душистые лилии… для матери. Неужели все-таки пойдет к ней сегодня? А почему бы и не зайти? Куда ему торопиться-то? К кому? А лилии она всегда особенно любила…

* * *

Лариса страшно мучилась. То, что произошло между ней и Юсуповым, совершенно выбило из колеи. Она не могла думать ни о чем другом, кроме как о том, что Виктор и есть тот самый странный мальчик Вика из ее детства. Теперь уже можно признаться себе, что только его одного она и любила всю жизнь. Возможно, это показалось бы кому-то смешным, и этот кто-то сказал бы, что так не бывает, но с ней было… Было!

Конечно, она много раз видела Вику во дворе до того, как он самостоятельно подошел к их ребячьей компании. Они с матерью обычно очень быстро проходили по двору и скрывались в неизвестном направлении. Лариса, вернее, смешная и нелепая девчонка Лорка, всегда гадала, куда могут так спешить красивая женщина в нарядном платье и не менее нарядно одетая девочка, которую никогда не отпускают гулять во двор одну. Лариса была уверена, что Вика – девочка. Имя, кстати, тоже казалось ей необычным, королевским. В их большой дворовой компании было две Люды, две Тани, Наташа и она, Лорка. Ни одной Вики не было даже в старшей группе детского сада, куда сама Лорка в то время хаживала. Однажды она спросила у матери:

– А Вика – это кто?

– Не очень понимаю твой вопрос, но если ты об имени, то Вика – это Виктория. В переводе с латинского языка это имя означает «победа».

– А разве можно человека называть победой?

– А почему бы нет? Пусть женщина, носящая это имя, будет победительницей!

– Тогда почему ты меня не назвала Викой?! – справедливо, как ей показалось, возмутилась Лорка.

– Честно говоря, я не задумывалась о значении имени, когда назвала тебя Ларисой. Мне оно просто нравилось – и все, – ответила мать.

– И оно совсем-совсем ничего не значит?

– Ну почему же… Я потом посмотрела в справочнике. Имя Лариса произошло от латинского слова «лярус» – чайка.

– Значит, я – чайка! – очень обрадовалась Лорка. Ей захотелось немедленно рассказать об этом своим друзьям во дворе. Пусть они теперь зовут ее не Лоркой, а Чайкой!

Она и рассказала. Но дворовый народец как-то не проникся, и Лариса так и осталась для всех Лоркой.

И вот однажды девочка Вика вдруг оказалась во дворе одна и даже подошла к детской компании. Тогда-то и выяснилось, что это вовсе не девочка. Лорка зачарованно глядела на необыкновенного мальчика с серьезным строгим лицом, крутым упрямым лбом, темными локонами до плеч, в белом кружевном воротничке, с большим шелковым бантом на груди. Так выглядели маленькие принцы из сказок или эльфы. В Лоркиной жизни таких мальчиков раньше никогда не было. Все ее дворовые и садиковые приятели летом одевались в темные шорты и разнообразные футболки, чаще грязные, чем чистые. На головах носили «ноль с челочкой» или неухоженные вихры, торчащие в разные стороны. В руках, покрытых цыпками и царапинами, они, как правило, держали танки или пожарные машины. В лучшем случае – мячи. Странный мальчик Вика держал куклу необыкновенной красоты, каких в своей жизни Лорка тоже никогда не видывала. Эта кукла в соломенной шляпке стала Лоркиным наваждением. Она виделась ей в мечтаниях и снах, в которых всегда была ее собственностью. Вика не был жадным. Он всем девчонкам давал играть этой куклой. Всем, кроме нее, Лорки. Может быть, потому, что она, единственная из девчонок, позволяла себе насмехаться над длинными Викиными волосами и особенно почему-то над шелковым бантом. На самом деле она восхищалась и бантом, и волосами, которые тоже казались шелковыми, но, разумеется, не могла признаться мальчишке, что просто немеет от восторга, когда его видит. Своими насмешками и придирками маленькая Лорка выражала любовь, которая навсегда поселилась в ее сердце. Конечно, в те времена она об этом даже не догадывалась. Она просто интуитивно все время старалась оказаться рядом с Викой. Тогда она думала, что стремится к этому только для того, чтобы лишний раз ущипнуть его, дернуть за волосы, что-нибудь вырвать из рук. Лорка была уверена, что хочет сделать странному Вике больно или неприятно. На самом деле ее необъяснимым образом тянуло лишний раз прикоснуться к нему.

Лорка чувствовала, что Вика ненавидит ее за бесконечные дразнилки, щипки и тычки, но ничего не могла с собой поделать. Ей необходимо было как-то выражать свои чувства, с которыми во времена дворового детства она, конечно же, точно определиться не могла. А вот кукла в кружевных панталончиках и соломенной шляпке с цветами была, как ей казалось, даже за пределами ее чувства к Вике. Если бы тогда ей, маленькой девочке, предложили выбрать, чего она больше хочет – гулять за ручку с темнокудрым мальчиком, похожим на принца, или получить в полное и безраздельное владение его удивительную куклу, она надолго задумалась бы, а потом, возможно, выбрала куклу. Да, скорее всего выбрала бы ее, но после все равно положила ее обратно к Викиным ногам. Она ведь однажды все же вырвала у него из рук его дивную красавицу в пышном платье и до вечера того дня была безумно счастлива от осуществления запредельной мечты. Потом родители ее выпороли, а куклу отнесли обратно. Лорка так и не смогла до конца простить именно порки. А куклу скорее всего и сама отнесла бы потом Вике. Оказалось, что мечтать об обладании куда прекраснее, чем обладать. А еще выяснилось, что кукла, даже самая прекрасная, – ничто по сравнению с человеком. Девочке хотелось во двор, к Вике, а это было бы невозможно, если бы кукла оставалась у нее.

А потом Лоркиным родителям дали новую квартиру совсем в другом районе города. Они были бесконечно счастливы и радостно паковали вещи. Лорка все предотъездное время находилась в состоянии тягучей тоски. Она не сразу догадалась о ее происхождении, но когда во дворе встретилась взглядом с Викой, все поняла, насколько была в то время способна. Даже этот Викин взгляд, полный негодования и презрения, ей, Лорке, был жизненно необходим. Она готова вести с ним бесконечную и самую непримиримую войну, лишь бы только быть рядом. Она, правда, надеялась, что сможет приходить из нового двора в старый, но вскоре выяснилось, что это невозможно. Особенно ей, девочке, которой только-только исполнилось семь лет. В старый двор с нового места жительства надо было ехать через весь Питер с двумя пересадками. Даже ей, весьма независимой с детства особе, эдакое не под силу, да и денег на транспорт нет.

С тех пор Лорка никогда не появлялась в старом дворе, но образ Вики ее преследовал еще очень долго. Все-таки он был очень необычен, этот мальчик, который на девочку походил только издалека. Несмотря на завитые локоны и обилие кукол в собственности, Вика имел вполне мальчиковое лицо и вел себя почти по-мальчишески. Может быть, именно эта мужская ментальность, которую не смогло убить материнское воспитание, и позволила ему достаточно легко войти в дворовую компанию. Он никогда не ныл, не обижался по пустякам и, что особенно удивительно, никогда не стеснялся своих кукол. Он их любил, и все быстро приняли это как должное, поскольку очень скоро он научился играть в «ножички» лучше всех, быстрее многих бегал и один во дворе мог кататься на велосипеде без рук.

В новом дворе никто уже не называл Ларису Лоркой. Впрочем, она так и не стала в нем до конца своей. Осенью пошла в первый класс и дружила только с одноклассниками. Когда пришла пора влюбляться, она влюблялась, но все ее платонические возлюбленные, а потом и любовники, были чем-то неуловимо похожи на Вику. Они обязательно были брюнетами с чистыми, чуть смугловатыми лицами и большей частью с карими глазами.

Когда Лариса увидела в «Кукольном Доме» куклу, такую же, как в детстве у Вики, она, конечно, вспомнила этого мальчика и свое странно болезненное чувство к нему. Но купила куклу не затем, чтобы вспоминать Вику. Просто еще раз попыталась осуществить мечту детства. Именно поэтому отломила репликанту мизинчик, чтобы сходство с оригиналом было еще более полным. Уж теперь ее, Ларису, никто не сможет выпороть и отобрать игрушечную барышню. Меньше всего она ожидала, что Варвара будет уничтожена именно Викой. Впрочем, теперь Юсупов очень мало походил на Вику. Он носил очень короткую стрижку, был высок, широкоплеч, выбрит до синевы и… слишком независим… слишком…

Теперь же именно то обстоятельство, что взрослый Виктор Юсупов и мальчик Вика ее детства оказались одним и тем же человеком, добавило Ларисе страданий. Она давно поняла, что по-настоящему любит его, а то, что эта любовь, как оказалось, была не новой, а возрожденной старой, а потому – вечной, добавляло чувству особую значимость, сакральный смысл. Лариса думала, что разучилась любить со времен школьной юности, когда бросила все, что имела, под ноги однокласснику Кириллу Смирнову. Теперь же ужасалась при одной только мысли о том, что Смирнов мог бы и ответить на ее любовь взаимностью. И что тогда? Они поженились бы, завели кучу детей, и она, Лариса, больше никогда опять не встретилась бы с Юсуповым? Нет! Все случилось так, как должно было случиться! И никогда не могло быть по-другому. Кирилл Смирнов – всего лишь ошибка юности. Самой судьбой ей определен Виктор Юсупов. Он один!

Правда, додумалась Лариса до этого неутешительного вывода не сразу. Сначала она решила, что страшно, нечеловечески унижена. Юсупов не просто пренебрег ею, он оскорбил ее, бесцеремонно испортил дорогую куклу и даже не попытался за нее заплатить. Дело, конечно, не в деньгах, а в принципе. Она ждала, что он позвонит и хотя бы извинится, но Виктор не звонил. Потом Лариса решила, что ей и не надо, чтобы звонил, потому что простить его она никогда не сможет. После подумала, что, возможно, простила бы, если бы он нашел какие-то особенные слова. Затем вдруг осознала, что уже давно простила его без всяких слов. Но Виктор по-прежнему не звонил. Лариса впала в самую черную меланхолию, никогда ранее ей не свойственную. Окружающим казалось, что она заболела или серьезно переутомилась, и все хором советовали поехать в санаторий, чтобы сменить обстановку, отдохнуть и подлечиться. Понимая справедливость советов друзей, выехать из города, где находится Виктор, Лариса не могла. А вдруг все же позвонит, а она в санатории…

Но время шло, а Виктор не звонил. Надо было что-то делать, но что именно, Лариса не знала. Конечно, можно позвонить самой, но пальцы почему-то каждый раз попадали не на те кнопки мобильника, когда она на это решалась. Должно быть, неспроста. Звонить явно не стоило. Еще можно приехать к Виктору домой, ведь адрес Лариса знает, но она понимала, что не переживет, если он захлопнет перед ее носом дверь, что вполне в юсуповском стиле. После этого останется просто выброситься из окна его подъезда. Никогда ранее не принимавшая Анну Каренину, теперь Лариса готова была взять ее себе в подруги. Броситься под поезд – чем не выход в безвыходной ситуации?

Когда жить стало совсем невмоготу и выходом уже начали казаться проезжающие мимо автомобили, Лариса решилась все же поехать в санаторий. Она взяла две недели за свой счет и купила путевку в Старую Руссу. Часа четыре езды от Питера. Все же недалеко, если вдруг… Она пыталась себя убедить, что никакого «вдруг» уже не будет, но все равно продолжала на что-то надеяться.

В Гостином Дворе, куда Лариса отправилась на поиски приличного чемодана и кое-каких мелочей в дорогу, даже удалось немного расслабиться. Все-таки шопинг действительно врачует. Она вовсе не собиралась покупать никаких платьев, учитывая, что лето почти закончилось, и все же купила шелковый сарафан на тоненьких бретельках. Он был необыкновенно оптимистичной расцветки: золотисто-желтый с крупными оранжево-красными маками. Даже если похолодает, его можно носить с черным креповым пиджачком. А можно и не носить… но он так радует глаз… Потом Лариса купила купальник, взамен погибшего в Финском заливе. В санатории Старой Руссы есть бассейн, где она сможет плавать даже в холодную погоду. Проходя мимо отдела шляп, задержалась, увидев на манекене соломенную шляпку с цветами и перьями, очень похожую на ту, что была на погибшей кукле. Лариса даже рванулась в отдел, чтобы купить, но потом заставила себя пройти мимо. Ей не надо ничего из того, что хоть как-то будет напоминать Вику, то есть Виктора Юсупова. Ей теперь надо привыкать жить без него.

Выйдя из магазина на Невский проспект, Лариса мысленно нахваливала человека, придумавшего прикрепить к чемодану колесики: везешь его за собой и в ус не дуешь. Пожалуй, можно даже считать, что она уже в отпуске. Что такое каких-то два дня, оставшихся до поездки? Она в отпуске… в отпуске… в отпуске… А потому надо расслабиться и отдаться той жизни, которая ее влечет… Куда? Да хоть куда!

– Уезжаешь? – вдруг услышала она знакомый голос, мгновенно остановилась, будто натолкнувшись на преграду, и хваленый чемодан на колесиках по инерции наехал ей на ногу, пребольно расцарапав кожу.

Перед Ларисой стоял тот самый человек, забыть которого она изо всех сил старалась, а именно Виктор Юсупов собственной персоной.

– Да, – еле слышно ответила она, потом подумала, что не стоит демонстрировать растерянность, откашлялась и гораздо громче и уверенней добавила: – Уезжаю.

– Далеко?

– Да.

– Надолго?

– Да.

– Но ведь не на всю жизнь? – зачем-то продолжал ее допрашивать Юсупов.

Ларисе очень хотелось сказать, что навсегда, но она решила преувеличивать в пределах допустимого.

– На месяц.

– Куда?

Молодой женщине показалось, что название провинциального городишки прозвучит несолидно, и ответила:

– В Эмираты.

– Там же сейчас, наверное, слишком жарко… – предположил Виктор.

– Ничего… Купаться буду…

– И это правильно. Когда отбываешь?

Сначала Лариса намеревалась бросить ему в лицо, что уезжает прямо сейчас, потом испугалась этого и хотела сказать, что вообще никуда не поедет, если он найдет для нее нужные слова, но потом вдруг сказала правду:

– Через два дня.

– А чемодан? – спросил он.

– А чемодан я только что купила…

– Большой чемодан… вместительный…

– Мне тоже понравился…

– Дорогой?

Лариса хотела ответить, но поняла, что не в состоянии вспомнить, сколько он стоит. Да и вообще эта глупая игра в вопросы и ответы совершенно ни к чему. На самом деле ему ведь абсолютно все равно, куда и когда она уезжает, а потому лучше побыстрей разойтись в разные стороны.

– Ну… счастливо оставаться, – сказала она и даже нашла в себе силы улыбнуться. Потом оттолкнула от себя чемодан, чтобы тот лег на свои колесики поудобней, и попыталась объехать Юсупова.

– У тебя кровь, – сказал он.

Лариса проследила за его взглядом и действительно увидела на правой ноге набухшую кровавую каплю. Вот вам и колесики! Вот вам и удобства! Чертыхнувшись, она достала из сумки пачку бумажных разовых носовых платков и одним из них промокнула рубиновую каплю. Из ранки тут же показалась новая.

– Пошли! – сказал Виктор.

– Куда? – почему-то испуганно спросила Лариса.

– В машине же есть аптечка. Там перекись, пластырь…

– Да ну… – отмахнулась она. – Такие пустяки… Не нужен мне пластырь…

– Еще как нужен! – решительно сказал он, отобрал у нее ручку чемодана и быстро потащил его за собой. Ларисе оставалось бежать за Виктором и только что купленным чемоданом почти вприпрыжку, натыкаясь на прохожих и поминутно извиняясь. В конце концов это ей надоело. Она остановилась, привалившись к одной из колонн перекрытия галереи. Пусть этот Юсупов пропадет пропадом вместе с чемоданом. Она никогда и ни за что больше не станет ему подчиняться, а чемодан лучше купит новый. Вот и кровь уже почти не сочится, кажется… Да, капля больше не увеличивается в размерах. Подсыхает…

Вздохнув, Лариса повернула в сторону отдела дорожных сумок и чемоданов, но не успела сделать ни шагу. Сильная мужская рука припечатала ее к стене.

– Дуришь, Лариса?! – спросил Юсупов.

– Да… пошел ты… – ответила она, дернулась, чтобы сбросить его руку, но тут же опять оказалась прилепленной к стене. Лицо Виктора неприятно приблизилось. Ох, как же ей не хотелось смотреть в его яркие карие глаза! Хотелось, чтобы он сгинул так же неожиданно, как и появился. Она не желает больше страдать. Ей надо собираться в Старую Руссу. Лариса прикрыла веки – и почувствовала на своих губах его губы. И тут же исчезло все остальное, а Юсупов остался. Осталась и она, Лариса, и даже захлестнула его шею руками, и они долго и страстно целовались на виду у всей Садовой линии Гостинки, будто спятившие от первой любви подростки.

– Ну, теперь ты пойдешь со мной? – спросил он, оторвавшись от ее губ.

Ничего не ответив, Лариса пошла вперед. Юсупов покатил чемодан за ней, потом обогнал ее и, махнув рукой, произнес:

– Машина там…

В машине они тоже целовались, долго и ненасытно. Ларисе казалось, что как-то по-другому, не так, как раньше. Ей непременно захотелось прояснить ситуацию, и она сказала:

– Ты другой…

– Возможно, – уклончиво ответил Юсупов.

– Отчего?

Он невесело усмехнулся, в раздумье потер подбородок и сказал:

– Недавно выяснилось, что я не всегда бываю прав.

– А до этого ты был уверен, что прав всегда?

– Ну… почти всегда…

– И что же вдруг так повлияло на переоценку ценностей?

– Ты непременно хочешь это знать? – спросил Юсупов и улыбнулся так широко и красиво, что у Ларисы захватило дух. Она никогда прежде не видела у него такой улыбки. Несмотря на повадки хозяина жизни, Виктор всегда был несколько скован и зажат. Он как будто постоянно смотрел на себя со стороны и старался соответствовать собственному представлению о том, как должен выглядеть, как поступать, что говорить. Ему словно что-то мешало раскрыться навстречу миру и людям. Ларисе было несколько жаль, что не она повлияла на перерождение, которое явно произошло с Юсуповым, улыбнулась слабо, куда скупее, чем он, и ответила:

– Конечно, хочу.

Виктор слегка притушил яркость своей улыбки и сказал:

– Я все расскажу тебе, Лариса… Только не сразу… Я и сам еще не все понял… Да тебе сейчас, мне кажется, важнее другое…

– Что? – Лариса вдруг испугалась, что непременно услышит от него нечто такое, что заставит ее выйти из его машины и тут же броситься под колеса другой.

Юсупов протянул руки к ее лицу и провел обеими ладонями по щекам, будто пытаясь стереть гримасу страха.

– Например, то, что я очень рад тебя видеть! – ответил он. – Я даже сам не ожидал, что так обрадуюсь.

Даже после этих слов радоваться вместе с ним Лариса еще опасалась. Она полюбовалась его яркими глазами и вдруг поняла, что ее настораживает и не позволяет так же открыто улыбаться.

– А скажи, Виктор, – начала она, – а если бы ты меня сейчас не встретил… то…

Юсупов резко отвернулся, положил руки на руль, уперся в них взглядом и задумался. Молодая женщина боялась пошевелиться. От того, что он сейчас скажет, зависит ее дальнейшая жизнь или… не жизнь… Она уже почти уговорила себя, что вполне может существовать на этом свете и без Виктора Юсупова, а он опять вдруг попался на ее пути и в очередной раз все переиначил. И теперь очевидно, что без него она не может… Совершенно…

Виктор молчал долго. Когда Лариса уже схватилась за ручку дверцы, чтобы выйти в никуда, он, наконец, сказал:

– Врать не буду. Возможно, я больше никогда не искал бы встречи с тобой, если бы мы сейчас не встретились. Если еще честнее, то… – Он вдруг повернулся к ней и буквально пригвоздил взглядом к сиденью. – Я вообще не вспоминал о тебе, Лариса. Но ты… не дергайся… прошу… Все не так, как ты сейчас подумала… Понимаешь… есть у меня такая кошмарная привычка – вычеркивать людей из своей жизни. С кем не получилось, с кем не справился – того вон! Мне казалось, что в этом сила. Я только недавно понял, что все совсем наоборот. Я слаб, Лариса… слаб… Я с детства научился ставить перед собой щит и загораживаться им от людей, от каких-то негативных проявлений жизни, будто их просто нет… Но они есть! И недавно выяснилось, что я хочу быть в самой гуще любых событий. Я устал сдерживать себя, я хочу просто жить…

Виктор опять протянул к ней руку, погладил ее волосы и добавил:

– А еще я хочу любить… Хочу, чтобы меня любили… Ты любила… Я это понял сразу, как только увидел тебя вместе с твоим дурацким чемоданом. В этом смысле наша сегодняшняя встреча – не случайна. Она должна была произойти и… произошла…

Лариса закрыла руками лицо и разрыдалась. И как же это сладко было – рыдать по такому счастливому поводу.

– Ну что ты, дурочка… – ласково произнес Юсупов. И оттого, что эта его интонация была совершенно новой, молодая женщина расплакалась еще горше или… счастливее. Этого было уже не определить. Она всхлипывала, шмыгала носом и чуть взвизгивала. Наплевать на растекшуюся косметику, на то, что на стильный кремовый костюм падают со щек темно-серые капли и расплываются отвратительными пятнами с рваными краями! Лариса могла бы так рыдать еще очень долго, если бы Виктор вдруг не прижал ее к себе и не заговорил в ухо: – Не плачь, моя девочка… Лорка моя непутевая… Все у нас будет хорошо… Вот увидишь… А за куклу ты меня не кори. Она… разбилась… ушла… исчезла… а вместе с ней, возможно, все дурное и нелепое, что нас разъединяло… Мы теперь будем вместе… Лорка… Лорочка моя… Имя-то у тебя какое… удивительное…

И эта «непутевая Лорка» опять обняла его за шею и зашептала в ответ еще горячее:

– Я люблю тебя, Витенька… Тебя одного, всю жизнь… С самого детства… Как первый раз увидела, так и все…

И она говорила и говорила ему всякие глупости, несла ужаснейший вздор, на который так горазды любящие люди, и называла его Витенькой, и он больше не кривился и не требовал, чтобы она величала его Виктором. Он наконец принял ее целиком.

А потом они поехали домой к Ларисе, и все между ними происходило уже совсем по-другому. Они будто впервые соприкоснулись телами, а потому никак не могли насытиться друг другом. И это был не просто секс, не интим для услады тел. Ими обоими двигала любовь. Виктор по-прежнему не говорил Ларисе никаких слов, но она уже знала, что скажет после, и даже замуж позовет. А сейчас она и без слов чувствует, что он тоже ее любит… любит… потому что без любви так нельзя обнимать, так целовать… Она же женщина… она же в этом разбирается…

Когда измученный поцелуями и объятиями Виктор мгновенно заснул, Лариса выбралась из постели и подошла к компьютерному столу, где в нише вместо погибшей Варвары опять стояла Лизи в длинном бархатном платье цвета какао, с жемчужинками в волосах и ушках. По-прежнему круглилось румяное фарфоровое личико с трогательной ямочкой на подбородке, огромные карие глаза были широко распахнуты, а чуть приоткрытые губки улыбались. Лариса вспомнила, что ей часто казалось, будто Лизи что-то хочет сказать и никак не может. Она еще раз взглянула на куклу – из глаз игрушечной барышни заструился свет. Или же просто кукольное лицо осветил луч заходящего солнца, просочившийся сквозь щель в шторах? Лариса улыбнулась лучу, потом кукле и взяла ее в руки. Конечно же, красавица Лизи всегда знала, что ее хозяйка будет счастлива. Именно это она всегда хотела сказать. Вот, оказывается, какую тайну так бережно хранила эта кукла.

Виктор сказал, что вместе с разбитой Варварой исчезло все, что их разъединяло. Да, он прав! Хорошо, что нет больше куклы, которая умудрилась так повлиять на их жизни. Даже ее реплика чуть не развела их в стороны во второй раз. Пусть вместо нее милая Лизи смотрит на их с Виктором счастье и улыбается. И еще Бэтти с Кэтти!

Лариса повернулась в сторону книжной полки, где сидели двойняшки. Они тоже улыбались ей и протягивали ручки, как самые настоящие маленькие девочки. И молодая женщина, никогда не хотевшая иметь детей, вдруг поняла, что у нее непременно родится дочка, которая будет играть в эти куклы и, может быть, даже сможет полюбить странную Мари с ее мягкими ручками и ножками, прошитыми поверху крупными стежками. Они с Виктором обязательно назовут свою дочь Викой, Викторией – победительницей! У нее будут такие же длинные темные волосы, завитые в локоны, как у мальчика с белым отложным воротничком и шелковым бантом на груди, и Ларисины большие, чуть удлиненные к вискам глаза. Она будет настоящей красавицей, их девочка…

Вместе с Лизи Лариса подошла к дивану, на котором спал Виктор с самым умиротворенным выражением лица, и посадила куклу на журнальный столик, стоящий рядом. Потом опять счастливо улыбнулась и осторожно, чтобы не разбудить любимого, скользнула под одеяло. Но Юсупов все же на миг вынырнул из сна, ласково назвал ее дворовым именем, обхватил обеими руками, прижал к себе и тут же опять заснул. Ларисе было не очень удобно лежать на руке Виктора, но она боялась пошевелиться, чтобы его не потревожить. И всякое неудобство исчезло само собой. Лариса поцеловала руку, обнимающую ее за шею, и сама провалилась в глубокий, врачующий и очищающий сон.

Content

Светлана Демидова
Игрушечное сердце

* * *