Ольга Арсентьева

Испытание верностью

2000 год, где-то на cеверо-западе

1

– Да, такие вот дела, – сказал с тяжелым вздохом Борис Федорович Шереметьев, отставляя подальше пустую кружку с эмблемой пива «Невское» и придвигая к себе полную.

Его собеседник молчал. Он знал, что время удивляться, задавать вопросы и выражать сочувствие еще не пришло, поэтому ограничился тем, что издал неопределенно-подбодряющий звук.

На тарелке у собеседника горкой высились пустые рачьи доспехи.

– И, что самое главное, она ничего не хочет слушать, – продолжал Борис, – а ведь всегда была такая разумная женщина… за что я ее и ценил. Вот ты мне скажи как врач: может, все же это по вашей, медицинской, части? Может, ей таблетки какие попить надо или уколы поделать… а? Может, это все нервы? – И он посмотрел на собеседника с робкой надеждой.

Тот пожал плечами.

Это профессионально отработанное движение собеседника выглядело особенно впечатляюще потому, что был он основателен, широк и к тому же носил правильно сшитые, подложенные в плечах пиджаки.

– Вряд ли, – наконец изрек он. – Впрочем, надо бы посмотреть. Приведи ее ко мне на прием. Скажем, в среду, в шесть вечера, у меня найдутся свободные полчаса…

– Приведи! – с горькой усмешкой повторил Борис. – Ты что, меня не слушал? Как я могу ее привести, если она от меня ушла! Совсем, понимаешь ты это, Кашпировский?

Собеседник на Кашпировского не обиделся, так как был выше подобных вещей. К тому же Борис оказался прав – он действительно его почти не слушал.

К чему? И так все ясно.

Старая как мир история. Женщина, прожившая тишайшую и скромнейшую (читай – нудную и неинтересную) супружескую жизнь, в сорок семь лет влюбилась.

Разумеется, серьезно. Разумеется, навсегда. Разумеется, пойдет на все, лишь бы сберечь чувство, пробудившее ее от вялого, тягучего сна к настоящей жизни.

Собеседник знал множество таких историй, потому что работал психоневрологом в городской больнице. Психоневролог – это психиатр плюс невропатолог, два, что называется, в одном флаконе… и ставок, соответственно, тоже две. Ну, и еще он подрабатывал психотерапевтом в частном медицинском центре.

Звали собеседника Леонид Сергеевич Шаховской. Он был старинным приятелем и однокашником Бориса Федоровича.

В данный момент Леонид Шаховской испытывал к своему старинному приятелю жалость, смешанную с легким презрением. Брошенные, сетующие на жен мужья всегда вызывали у него именно такие чувства.

Сами виноваты. Женщина – существо, которое нельзя оставлять без внимания, особенно на длительный срок.

Вот его Светка никогда даже не задумывалась о самой возможности чего-либо подобного. Имея в мужьях Леонида Сергеевича Шаховского, ей это просто-напросто ни к чему.

Да и он не дает жене закиснуть, постоянно держит в тонусе.

Женщину держат в тонусе две вещи: необходимость зарабатывать мужнину ласку и страх мужа потерять – вон сколько вокруг свободных охотниц.

В обращении с женщинами, как и с животными, необходимо разумно сочетать строгость и ласку. Требовательность и обходительность. Кнут и пряник.

2

Кто-кто, а он постиг эту науку в совершенстве.

Что же касается Бориса… едва ли тут чем-нибудь поможешь.

Леонид Сергеевич, прожевав последний кусочек розового рачьего мяса, промокнул салфеткой пышные, подковой, как у солиста «Песняров», седые усы и откинулся на спинку стула.

– Боюсь, что медицина тут бессильна, – сказал он сочувственно.

Борис как-то криво дернул щекой, поднялся и, не попрощавшись, двинулся к выходу.

Леонид Сергеевич некоторое время смотрел, как приятель ковыляет к двери – сгорбившись, неприкаянный, в несвежей сорочке и с «бахромой» на брюках, – потом принял решение.

– Ладно, я подумаю, – пообещал он, когда окликнутый им Борис, не скрывая радости, вернулся на свое место, – может, что и придет в голову…

* * *

– Леонид Сергеевич, вы просили напомнить – через десять минут конференция. – Звонкий голосок молодой ординаторши вырвал Шаховского из приятных размышлений, связанных с вечерним приемом во вторник.

Леонид Сергеевич Шаховской заработал тогда пятьсот рублей, что составляло примерно половину его месячного жалованья. Треть полученной суммы, правда, пришлось отдать медицинскому центру, но тем не менее…

Если так пойдет и дальше, с нудной и бесперспективной, в общем-то, работой в больнице можно будет распрощаться.

Самую доходную часть клиентуры психотерапевта Шаховского составляли женщины элегантного возраста – старше сорока. Скучающие жены бизнесменов, неудавшиеся (а бывало, что и удавшиеся) актрисы, озабоченные подростковыми проблемами мамаши и свои же коллеги – врачи, мающиеся от личной неустроенности и застарелых неврозов.

Попадались, правда, и молоденькие, но нечасто. Смотреть на молоденьких и беседовать с ними, учить их жизни было, конечно, приятно, но строить на них долгосрочные расчеты ни в коем случае не следовало.

Женщин элегантного возраста Леонид Сергеевич пленял импозантной внешностью (седая львиная грива до плеч, ухоженные усы, костюмы, сшитые у хорошего портного, и обязательный шелковый шейный платок вместо галстука), глубоким, хорошо поставленным голосом театрального трагика, а также внушительными манерами и строгостью обращения.

Леонид Сергеевич никогда не заискивал перед клиентками, даже самыми многообещающими.

Принцип «чем меньше женщину мы любим…» претворялся им в жизнь неуклонно и почти всегда приносил достойные результаты. Клиентка получала желаемое облегчение душевных страданий как истинных, так и воображаемых, а психотерапевту доставались солидный гонорар, другие различные проявления благодарности и, что самое главное, уверенность клиентки в том, что и в будущем за советом и помощью следует обращаться исключительно к Леониду Сергеевичу.

В общем, дела Шаховского шли в последние месяцы все лучше и лучше, так что он и думать забыл о Борисе Шереметьеве и его семейных неурядицах.

3

Отсидев положенное время на конференции и выступив пару раз в прениях по поводу участившихся случаев «игровой зависимости», Леонид Сергеевич покинул больницу с приятным и спокойным чувством выполненного долга.

Было еще рано, часа четыре пополудни, и он решил заехать на своей новенькой «Тойоте» в медицинский центр.

Порадовав регистраторшу плиткой дорогого финского шоколада «Фазер», Шаховской спросил журнал записей на прием.

– К вам, Леонид Сергеевич, уже на середину июня записываются, – льстиво заметила женщина.

Шаховской дернул холеным усом и погрузился в изучение журнала.

От этого увлекательного занятия психотерапевта отвлек звонок по мобильному.

Постоянная клиентка, одна из немногих, имевших право звонить ему на мобильный, просилась на прием, ссылаясь на неотложные обстоятельства.

Пока Шаховской мычал в трубку, соглашаясь, пока откручивал колпачок байеровской перьевой ручки, чтобы лично записать клиентку на завтра, мимо регистрационной стойки, опустив голову, быстро прошла высокая темноволосая женщина.

Шаховской проводил ее озадаченным взглядом до самой двери и по ошибке записал клиентку на следующую неделю.

Так, это уже становится интересным… Что она тут делала?

Судя по всему, вышла из гинекологического кабинета. Перелистнем-ка страничку…

Ну да, точно, Шереметьева А.М., 20 мая, 15.30, гинеколог Литвинова Л.Д.

Так-так… И почему же это, позвольте спросить, Шереметьева А.М. не воспользовалась бесплатными услугами у себя, в женской консультации, а приехала в Город, на дорогостоящий частный прием?

Дверь гинекологического кабинета отворилась, и оттуда вышла Лида Литвинова, последнюю неделю огненно-рыжая, а сегодня, для разнообразия, платиновая блондинка. Свернула налево, в курилку.

Шаховской, пару секунд поразмыслив, положил журнал на стойку и двинулся следом.

Литвинова, которую Леонид Сергеевич предусмотрительно угостил сигаретой «Pall Mall», в разговор вступила охотно.

Шаховской сделал удачный комплимент новому имиджу гинеколога (Литвинова, одинокая женщина, трогательно зарделась), побеседовал о погоде, о возврате моды на расклешенные юбки и узкую остроносую обувь и, как бы между прочим, поинтересовался:

– А скажите, Лидочка, что это за молодая красивая женщина только что была у вас на приеме?

– Молодая?! – фыркнула тридцатипятилетняя Лидочка. – Ну вы и шутник, Леонид Сергеевич! Да ей же сто лет в обед! И при этом, представьте себе, она беременная!

– Едва ли такое возможно в сто лет, – выразил вежливое недоверие Шаховской.

– Ну, не в сто, в пятьдесят… без малого, – сбавила обороты Лидочка. – Да я сама своим глазам не поверила! Пенсия на носу, а туда же! Беременность, восемь недель!

– Скажите, какие чудеса бывают на свете, – продолжал удивляться психотерапевт.

– Ну! Я ей так и сказала: женщина, вы что, с ума сошли? Немедленно записывайтесь на аборт!

– Ну а она? – Психотерапевт был весь внимание.

– А что – она? Мотнула головой и ушла, не сказав ни слова! Точно вам говорю, Леонид Сергеевич, у нее не все дома!

– Ай-ай, что делается… – Шаховской предложил Литвиновой еще сигаретку. – Хотя, вы знаете, Лидочка, в Латинской Америке одна перуанка родила в шестьдесят…

Переключившись на Латинскую Америку и дикие перуанские нравы, Шаховской изящно закруглил разговор, не дав Лидочке осознать, как она только что, походя, выболтала врачебную тайну.

Вернувшись к регистрационной стойке, Леонид Сергеевич набрал номер Бориса.

4

– Ребенок, если я правильно понимаю, не твой, – сказал Шаховской приятелю, когда тот перестал багроветь и давиться пивом от услышанного.

– Не мой, – подтвердил Борис, – у меня с ней уже месяцев пять ничего не было.

Шаховской выразительно посмотрел на него, покачал головой, но ничего не сказал.

Подошел хозяин заведения Тарас, плотный, краснолицый, в переднике, с шестью полными кружками в руках.

– Погода-то, а? Может, съездим на выходные? – предложил он.

Шаховской пожал плечами и вопросительно посмотрел на Бориса.

Тот дернулся.

– А, – произнес проницательный Тарас, – ну, тогда в другой раз.

И удалился.

Шаховской проводил его внимательным взглядом.

– И как это у него получается?

– О чем ты? – буркнул Борис.

– Да вот, кружки… я пробовал с пустыми – по две могу, а по три уже нет.

– Мне бы твои проблемы…

– Не горюй, – Шаховской легонько хлопнул его по плечу, – еще не все потеряно. Наоборот, я считаю, что у тебя появился шанс.

– Шутишь? Издеваешься?..

– Отнюдь. Слушай меня внимательно.

* * *

Уйдя от мужа, Аделаида Максимовна Шереметьева поселилась у своего заместителя по хозяйственной части, Екатерины Алексеевны Романовой. Аделаида Максимовна сделала это потому, что завхоз не просто «была в курсе» истории, произошедшей в школе перед весенними каникулами, но и принимала в ней самое непосредственное и горячее участие. Ну и еще потому, что больше Шереметьевой идти оказалось не к кому.

Началась же вышеупомянутая история с того, что в школе появился неожиданный гость – немецкий профессор из Швейцарии, которого почему-то очень интересовало, как обстоят дела со школьным образованием в России. Возможно – потому, что, кроме занятий наукой, он еще и руководил престижным гуманитарным лицеем в Цюрихе, возможно – по другим каким-либо причинам; до конца это так и осталось невыясненным.

Профессор на удивление быстро вошел в школьную жизнь, причем не как турист, наблюдатель или, хуже того, иноземный захватчик, а легко и непринужденно, вызывая симпатии, а то и покоряя сердца истосковавшихся по нормальному общению учительниц. Даже завхоз – человек по природе подозрительный и недоверчивый – в конце концов признала зарубежного гостя своим, достойным уважения и признания.

Это случилось после того, как она попыталась использовать его для достижения некоторых своих, сугубо личных, можно сказать, политических, целей (о чем мы подробно и не без удовольствия уже рассказали в первой части нашей истории). А вышло так, что это он использовал ее и именно с ее помощью и при ее содействии получил здесь, у нас, все, что хотел.

Впрочем, возможно, он получил бы все и так.

Профессор, кроме прочего, оказался неплохим шахматным игроком.

Завхоз никогда всерьез не увлекалась шахматами, ей гораздо интереснее было манипулировать не покорными деревянными фигурками, а живыми людьми (для их же блага, разумеется); в этом она проявила себя настоящим гроссмейстером. Екатерина Алексеевна умела ценить подобные качества и в других.

Особенно в мужчинах.

5

Мужчины ведь в большинстве своем стоят гораздо ниже женщин на той лестнице интеллектуального развития, которая не имеет ничего общего с философией, наукой, управлением государством и прочими абстрактными, не имеющими практической значимости, вещами, однако напрямую связана с тем, что принято называть житейской мудростью и знанием человеческой природы.

Когда завхоз поняла, что по части человеческой природы иностранец, пожалуй, не так уж сильно ей и уступает, она стала относиться к нему со всем возможным для нее уважением и дружелюбием.

Когда же профессор вернулся к себе в Швейцарию, а Аделаида объявила, что уходит от Бориса и собирается замуж за немца, то завхоз, ни минуты не колеблясь, предложила ей временное пристанище в своем доме.

* * *

Аделаида после ужина мыла посуду.

Поселившись у завхоза, Шереметьева настояла на том, чтобы выполнять хоть какие-то домашние обязанности. Завхоз поначалу возражала, но потом, когда Аделаида заявила, что мытье посуды успокаивает нервы, уступила.

Против этого аргумента Екатерине Алексеевне нечего было возразить – сама она перестала мыть посуду в тот день, когда ее старший сын привел в дом свою первую жену.

Завхоз сидела на табуретке и смотрела, как ловко Аделаида управляется с оттиранием большой чугунной сковородки, на которой младшая невестка жарила сегодня цыплячьи окорочка по-мексикански. Аделаида старательно терла застывший жир проволочной губкой, поливала дно моющим средством и снова терла, добиваясь от сковородки идеальной гладкости и чистоты.

Завхоз одобрительно кивала – она сама была педантом по части чистоты и неукоснительно требовала того же от всех своих домашних.

Однако, когда Аделаида подняла руку, чтобы вытереть со лба пот, завхоз спросила, не тяжело ли ей.

Аделаида, удивившись, ответила: нет, нисколько.

Завхоз перевела взгляд на ее талию и повторила вопрос.

Аделаида вспыхнула.

– А он знает? – спокойно поинтересовалась завхоз.

Аделаида, теребя завязки от фартука, помотала головой.

– Я не хотела говорить об этом по телефону.

– Тогда напишите ему, – предложила завхоз, забирая у Аделаиды фартук и придвигая ей табуретку.

– Я не могу, – тихо сказала Аделаида, – он вчера уехал в очередную экспедицию, в Гималаи. На целый месяц…

– Хорош директор лицея, – усмехнулась Екатерина Алексеевна, – там, наверное, скоро забудут, как он выглядит… Зачем его в Гималаи-то понесло?

– Я и сама толком не поняла, – медленно ответила Аделаида, – кажется, там были найдены следы древней индоарийской цивилизации… предков всех европейцев, и славян в том числе.

Завхоз задумалась. Потом с важным видом покачала головой:

– Он ищет Шамбалу.

Аделаида неуверенно посмотрела на нее:

– Конечно, Шамбалу. Что еще может искать археолог в Гималаях?

Екатерина Алексеевна неспешно поднялась, проследовала из кухни в кабинет и через несколько минут вернулась, держа в руках восемьдесят девятый том энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона.

Аделаида схватила тряпку и тщательно протерла кухонный стол.

6

– Сейчас посмотрим, – проговорила завхоз, надевая очки и бережно раскрывая книгу в благородном, красном с золотом, переплете, – ага… вот оно! Шамбала – мифическая страна блаженных и праведников в Тибете, которая упоминается во множестве древних текстов. Концепция Шамбалы первоначально была частью классического индуизма и связывалась с рождением царя Калки, будущей аватары Вишну… Последующее переосмысление… эзотерическая концепция Блаватской… предмет неудачных поисков множества научных экспедиций… ну, еще бы!

Аделаида уселась рядом с Екатериной Алексеевной и, нахмурив брови, принялась разбирать мелкий старинный шрифт.

– Ну надо же, – бормотала завхоз, – смотрите, что еще пишут… Первое упоминание о Шамбале встречается в тексте Калачакра-тантры (десятый век), который, как утверждают, сохранился со времен царя Шамбалы Сучандры, получившего учение Калачакры от самого царевича Шакьямуни… Будды, значит, – и завхоз наставительно подняла палец. – Что тут дальше… В десятом веке Шамбала сделалась невидимой для человеческих глаз, и теперь только чистые сердцем могут найти к ней дорогу.

Так вот, значит, почему до сих пор ее никто так и не отыскал!

Что еще… в недалеком уже будущем – лет этак через пятьсот-шестьсот – в Шамбале должна произойти великая битва между силами добра и силами зла. Если силы добра одержат верх над силами зла, это будет означать окончательную победу мудрости над невежеством, духовности над косностью, самоотверженности над эгоизмом…

Ну, это понятно, – заключила завхоз, закрывая книгу. – Неясно одно: что для нас лучше – чтобы он нашел Шамбалу или чтобы не находил? А то станет еще одним из этих… воинов добра, и будете вы ждать пятьсот лет, пока он не навоюется…

Аделаида слабо улыбнулась и покачала головой.

– Что ж, будем надеяться, что он недостаточно чист сердцем, – усмехнулась Екатерина Алексеевна. – И, насколько я понимаю, позвонить ему в Гималаи вы тоже не сможете?

– Нет, – вздохнула Аделаида. – Он предупредил, что в Гималаях не будет связи. Попросил, чтобы я не беспокоилась. А еще пообещал, что, когда вернется, сразу станет заниматься моей визой. А я к тому времени должна успеть развестись…

Завхоз некоторое время смотрела в окно, за которым из-за разросшихся кустов шиповника и сирени стояли вечные зеленые сумерки. Потом поставила на стол чистые чайные чашки, налила чаю и достала из буфета банку облепихового варенья.

– Полезно для плода, – сказала она, и Аделаида послушно положила себе несколько ложек.

* * *

– Вы бы все-таки подумали хорошенько, – говорили Аделаиде в ЗАГСе, принимая заявление о разводе, – муж-то вас любит, раз не хочет разводиться… А тот, другой, возьмет да и передумает. Мало ли таких случаев? И останетесь на старости лет ни с чем…

– Не передумает. Не останусь, – спокойно отвечала Аделаида.

В ЗАГСе пожимали плечами, советовали прийти еще раз, вместе с мужем, через недельку или, лучше, через две.

Развод, впрочем, обещали оформить в течение месяца.

Детей несовершеннолетних нет, имущественных споров – тоже, почему не оформить? Оформить можно. А только лучше бы она еще раз хорошенько подумала.

От предложений хорошенько подумать Аделаиду, при всей ее выдержке и терпении, уже начинало тошнить.

7

Особенно в этом направлении усердствовала дочь – она собиралась завести ребенка и очень на Аделаиду рассчитывала. Кто, в самом деле, с ним будет сидеть?

Аделаида решила пока не говорить дочери о том, что да, с ребенком она сидеть будет, и с удовольствием, только со своим собственным.

Да и никому она об этом не говорила, даже завхозу – та догадалась сама, хотя никаких поводов для таких догадок Аделаида не подавала.

Она крепко спала по ночам, у нее был прекрасный аппетит, легкий румянец не покидал посвежевшие щеки, в общем, чувствовала Аделаида себя хорошо и выглядела прекрасно.

Никакого раннего токсикоза, никакой тяги к солененькому, а если когда и тошнило, то по другим, как мы уже упомянули, причинам и скорее в переносном смысле, нежели в прямом. Она даже немного похудела.

Совсем, в общем, другие ощущения, чем были, когда она носила Ленку.

Мальчик, неизвестно почему уверилась Аделаида.

Хорошо-то как! Подарю ему сына.

Аделаида по-прежнему, как ни в чем не бывало, ходила на работу, выполняла директорские обязанности. Это не тяготило ее, наоборот, она старалась, в преддверии близкой уже разлуки, выполнять эти обязанности с удвоенным рвением и с удвоенным же вниманием относиться к людям.

Люди же, если и догадывались о ее намерениях, вида никакого не подавали. Да и разговоров и сплетен за ее спиной было на удивление мало – завхоз постаралась.

* * *

Накануне последнего звонка в школе появились крепкие молодые люди с рулетками и планшетами, из городской ремстройконторы.

Мэр держал свое слово насчет спортзала.

Аделаида, усмехнувшись, вспомнила, сколько времени ей пришлось обивать различные пороги, сколько прошений составить в различные инстанции, вплоть до областного Министерства финансов, чтобы получить средства на ремонт, – и все напрасно.

Причем напрямую ей никто не отказывал, просто отвечали, что ваша, мол, заявка принята к сведению и будет рассмотрена в ближайшее время.

Когда в школе появился иностранный гость, завхозу даже пришлось запереть спортзал, повесив на двери табличку «Ремонт», чтобы не позориться.

А получилось так, что именно благодаря гостю вопрос был решен наконец в пользу Аделаиды.

Только и надо было профессору выпить с мэром на одной административной тусовке и искренне, от души, посмеяться над его анекдотами. Ну и еще пообещать, что в следующем году он приедет снова и привезет с собой всю лицейскую баскетбольную команду – для соревнований в стенах школы и дальнейшего укрепления дружеских международных связей.

Нет, мужчинам, даже директорам школ, живется несравненно легче, чем женщинам!

Аделаида, вздохнув, убрала в нижний ящик стола давно уже подготовленное заявление об уходе и вместе с завхозом спустилась вниз.

Молодые люди держались надменно, на скудный спортивный инвентарь посматривали с нескрываемой усмешкой; один из них, отковырнув со стены кусочек краски, тут же брезгливо вытер пальцы бумажным платком, другой, присев на корточки перед самой крупной щелью в полу, осведомился, как же можно было дойти до жизни такой.

Аделаида, смутившись и покраснев, собралась, по старой памяти, объясняться и оправдываться, но тут вперед выступила завхоз.

8

– Вас прислали сюда не для того, чтобы болтать языком, – уперев руки в бока, грозно произнесла она, – вас прислали работать. Вот и начинайте. И имейте в виду, к июлю все должно быть закончено.

Молодые люди в растерянности переглянулись.

Потом решили, что, видимо, эта узкоглазая говорит с ними таким тоном потому, что имеет право.

На Аделаиду они сразу же перестали обращать внимание, чему она была только рада. Благодарно улыбнувшись завхозу, директор покинула спортзал, а Екатерина Алексеевна осталась вести дальнейшие переговоры.

Большое окно в холле первого этажа было распахнуто настежь, две технички сбрызгивали его жидкостью «Секунда» и оттирали насухо старыми газетами.

В холл беспрепятственно лился майский свет и аромат цветущей сирени, такой сильный и буйный, что временами он забивал даже запах «Секунды», от которого у техничек слезились глаза и щипало в носу.

Аделаида вышла на крыльцо и глубоко вдохнула этот чудесный аромат близкого лета и неминуемого, несмотря ни на что, окончания учебного года.

Аромат свел ее с крыльца и потянул вправо, за угол, туда, где у самых окон школьной столовой гнулись под тяжестью белой и сиреневой пены тонкие зеленые ветви.

* * *

Сирень – магическое растение. Если зарыться носом в цветущие грозди и закрыть глаза, то достаточно ничтожно малого мысленного усилия, чтобы очутиться в Сиреневой стране.

Из Сиреневой же страны можно попасть куда угодно, в любое место, где цветет сейчас хотя бы один, пусть чахлый и слабый, кустик сирени. Но, конечно, туда, где сирени – целое море, попасть гораздо легче. Миг – и ты уже там.

В Питере, например, больше всего сирени на Марсовом поле.

После каждого сданного в летнюю сессию экзамена Аделаида с подругой ходили туда – отдохнуть, поесть мороженого (сливочный пломбир в вафельном стаканчике за девятнадцать копеек!) и помечтать о будущем.

У них на Марсовом поле появилась своя, любимая, скамейка с видом на Неву и примета – если скамейка свободна, то и следующий экзамен пройдет успешно.

Если же скамейка оказывалась занята… ну, в конце концов, кто же верит в приметы во времена разрядки международной напряженности, покорения космоса и всеобщего неуклонного продвижения вперед?

Подруга, фантазерка и мечтательница, развлекала Аделаиду сочиняемыми на ходу историями про будущую, интересную и такую непохожую на нынешнюю, жизнь.

Она в любом случае должна была быть прекрасной и неповторимой. И романтичной, потому что главное в жизни – это любовь.

Лучше всего выйти замуж за ядерного физика и уехать с ним в Дубну или Серпухов, говорила подруга, ученые там вот-вот откроют термоядерный синтез и тем самым произведут переворот в мировой науке и экономике.

Или за астронома и отправиться с ним в Крым – тоже очень интересно и перспективно.

Говорят, они там ловят разные сигналы со звезд и вот-вот вступят в контакт с иными цивилизациями (подруга, учившаяся на филологическом, обожала братьев Стругацких и сама собиралась стать писателем-фантастом).

Про Сиреневую страну тоже она придумала и рассказала Аделаиде.

Сиреневая страна понравилась той гораздо больше, чем байки про управляемый термояд или голоса неба.

Было в этой истории что-то трогающее душу.

Не мощные катаклизмы в мире элементарных частиц, наблюдаемые бесстрастным интеллектуалом с холодными голубыми глазами, и не звездные дороги, на которых заблудился взъерошенный, ошалевший от бессонницы астроном, мечтались ей на сиреневой скамейке…

9

А маленький домик на берегу реки или озера, синий лес, тишина… Сирень, конечно же, вокруг, а еще – яблони, груши, кусты малины…

И кто-то с удочкой, сидящий на краю длинных деревянных мостков.

Облик рыбака виделся неясно, но домик, кусты, солнечные блики на безмятежно-ленивой воде представлялись двадцатилетней Аделаиде совершенно отчетливо.

Потом она вышла замуж за Бориса, и Сиреневая страна постепенно забылась вместе с другими мечтами (хотя чего-чего, а сирени в нашем городке всегда росло предостаточно).

С подругой-фантазеркой, не ставшей писателем, зато успешно защитившей диссертацию и согласившейся работать на кафедре филологии, Аделаида пару раз в год обменивалась поздравительными открытками.

Иногда ей приходило в голову, что вот, хорошо бы встретиться, поболтать, вспомнить молодость… но все как-то руки не доходили позвонить и договориться, были какие-то мешающие обстоятельства. Да и Питер не близко, просто так туда не выберешься.

И каждый год, в конце мая – начале июня, в пору цветения сирени, Аделаида шла на работу мимо буйно разросшихся кустов, испытывая лишь легкое томление от запаха и заботу о том, что надо бы их подрезать, чтобы не заслоняли солнце и не мешали открывать окна в столовой.

* * *

Теперь же Аделаида стояла под окном, наклонив к себе самую тяжелую, пышную кисть, и с упоением искала в ней пятилистники. Она нашла уже три, и все их, как полагается, съела.

Жаль, что там, где он сейчас, не растет сирень.

Но, может быть, она растет у его дома в Цюрихе?

Аделаида прижала кисть к щеке и закрыла глаза.

Перед глазами завертелись пышные бело-розовые и сиреневые смерчики. Земля под ногами на мгновение исчезла, потом появилась снова, но гораздо более твердая.

Аделаида, вздрогнув, посмотрела вниз – под ногами был камень. Брусчатка. Аделаида видела такую в Хельсинки, во время единственного за свою жизнь выезда за границу. Это было ранней весной, Хельсинки оказался весь окутан серым туманом и оттого не произвел на Аделаиду большого впечатления, а вот брусчатка под ногами вместо привычного растрескавшегося асфальта почему-то запомнилась.

Аделаида решила, что такая брусчатка должна быть во всех известных европейских городах.

Темная, шершавая, древняя на вид, она и сейчас оказалась у нее под ногами. Аделаида подняла глаза – в двух шагах от нее была стена дома: большие квадратные плиты темно-серого со светлыми волнистыми прожилками, похожего на мрамор камня.

Аделаида пришла в восторг и оглянулась – а сирень-то где?

И тут же земля под ногами ушла снова, а над головой с треском распахнулось окно, и чей-то визгливый голос прокричал:

– Аделаида Максимовна, что с вами?

Аделаида закрыла лицо руками.

Школа, подумала она. Здесь и сейчас.

– Аделаида Максимовна! – продолжала надсаживаться повар Алиса, наполовину высунувшись из окна.

– Да слышу я, – нехотя отозвалась директор, нагибаясь и стряхивая с туфель налипшую землю, – что вы так кричите, Алиса Павловна?

10

– И после этого, – взахлеб рассказывала Алиса, – повернулась и пошла себе, как ни в чем не бывало! Представляете?!

На лицах слушателей было написано некоторое недоумение.

– Ну и что? – спросил наконец трудовик. – Погода хорошая, вышла подышать свежим воздухом… тоже ведь человек, хотя и директор.

– Да она сирень ела, я сама видела! – выкрикнула Алиса.

Медсестра улыбнулась.

– Я тоже иногда ем, – сообщила она, – это для здоровья полезно, если в небольших количествах.

– Да она… она… – Алиса чувствовала, что ей никак не удается донести до слушателей важность момента, – она стояла там, застыв, как статуя, с закрытыми глазами… и вообще, у нее было такое лицо, словно она не здесь, а где-то совсем в другом месте!

– Ну все, Алиса, успокойся, – сказала завхоз, поднимаясь.

Вслед за ней поднялись и остальные.

– Ничего особенного не произошло. Иди вон лучше за котлетами присмотри, а то опять половина сгорит, как вчера.

Нейтрализовав таким образом Алису, Екатерина Алексеевна приступила к изучению предварительной сметы на ремонт спортзала, составленной крепкими ребятами.

Через некоторое время брови ее иронически поползли вверх, а на полях появилась первая карандашная пометка – началась привычная работа с финансовым документом.

И все же что-то не давало ей полностью сосредоточиться на этом процессе; рядом с главным, мощным и основным ходом мыслей тек слабенький ручеек, не относящийся к делу, мешающий и даже тревожный.

– Не нравится мне все это, – размышляла завхоз, вычеркивая из сметы финскую краску «Тиккурила» и заменяя ее недорогой отечественной. – Совсем не нравится.

Положим, Алиса половину приврала, не без этого, но ведь дыма без огня не бывает.

Всякие там выключения сознания беременной женщине совершенно ни к чему. Надо будет уговорить ее сходить к врачу. К хорошему. Только вот где бы его взять?..

* * *

– Нет, – произнесла Аделаида, когда они с завхозом подходили к дому, – спасибо, Екатерина Алексеевна, но – нет. Я прекрасно себя чувствую.

Тут Аделаида вспомнила свой визит в частный медицинский центр и добавила:

– К тому же я наперед знаю, что они мне скажут. Возраст, скажут, у вас. Опасно. Делайте аборт, пока не поздно. А я не хочу. Я ребенка от него хочу.

– Врачи разные бывают, – возразила завхоз, но Аделаида лишь улыбнулась и покачала головой.

У дома Екатерины Алексеевны сидел на скамейке и читал газету Борис Федорович, муж Аделаиды.

Аделаида остановилась. Завхоз, кивнув Борису, поднялась на крыльцо и загремела ключами.

– Здравствуй, Ада, – сказал Борис.

– Здравствуй, – отозвалась Аделаида.

С тех пор, когда они виделись последний раз (примерно неделю назад), Борис явно изменился к лучшему. Подстриг бороду и остатки волос на затылке, был чисто и опрятно одет, и в лице его и манерах держаться снова стала заметна уверенность человека состоявшегося, можно даже сказать, успешного.

Ну и слава богу, подумала Аделаида.

– Хорошо выглядишь, – непринужденным тоном проговорил Борис.

– Спасибо, – ответила Аделаида, – ты тоже неплохо.

– У меня к тебе есть одна просьба.

11

Аделаида внимательно посмотрела на него.

Вроде бы сегодня Борис не собирается уговаривать ее одуматься и вернуться к нему. А тогда что же, послушаем…

– Да? – подбодрила его Аделаида.

Оказалось, что на этот раз Борис просит ее сходить с ним в субботу на встречу одноклассников. Она будет не простая, а юбилейная – 30 лет выпуска, и придут туда практически все. С женами (или мужьями). И Шаховской будет со Светкой, и Лопухин с Клавдией, и сестры Оболенские со своими боксерами….

– А самое главное, придет Феликс со своей финкой – помнишь Феликса, длинный такой, как жердь, с эспаньолкой, похож на Дон Кихота? Так вот, Феликс теперь у нас декан. И ему нужен заместитель.

– Это хорошо, – серьезно сказала Аделаида, – только я-то здесь при чем?

– А при том, – ответил Борис, – Феликс ко мне хорошо относится, и у меня есть все шансы занять эту должность. Но у Феликса такие странные взгляды на мораль, что он ни за что не возьмет себе в заместители человека разведенного. Понимаешь, Феликс не станет разбираться, я тебя бросил или ты меня. А среди наших уже пошли слухи… В общем, если бы ты согласилась… просто пойти со мной туда, ничего более…

– Хорошо, – кивнула Аделаида, подумав. – Я вовсе не хочу портить тебе карьеру. Но ведь потом так или иначе все станет известно…

– Потом, – произнес Борис с усмешкой, – это будет уже неважно. У нас в институте уволить человека с должности гораздо труднее, чем на нее взять. Да и когда еще произойдет это «потом»…

– Не позднее чем через месяц, – твердо проговорила Аделаида.

– Так я заеду за тобой в субботу, – попрощался Борис, сделав вид, что не расслышал ее последних слов.

Может, не надо было соглашаться, подумала Аделаида, проводив его взглядом.

Странное какое-то чувство осталось после этого разговора, непонятное и тревожное – хотя с чего бы?

То, о чем Борис просит, ведь мелочь, пустяк.

Почему бы ей не сделать этого для человека, который как-никак двадцать пять лет был ее мужем и перед которым она виновата?

А потом пусть Борис сам разбирается со своим Феликсом…

К тому же она пообещала, что пойдет. А слово свое Аделаида держала всегда.

* * *

В тот же день, только пятью часами раньше и шестью тысячами километров юго-восточнее, небольшая группа людей и вьючных животных устроилась на привал в заброшенном буддийском монастыре, последнем человеческом жилье на пути из населенной и гостеприимной долины Катманду к холодным и грозным вершинам Канченджанги.

Канченджанга, красивейший горный массив в Гималаях, пять вершин которой именуются также «сокровищами вечных снегов», одно время оспаривала первенство по мировой высоте у самого Эвереста-Джомолунгмы.

В Непале существует легенда, что Канченджанга – гора-женщина, и оттого она убивает всех женщин, которые пытаются подняться на ее вершины. В подтверждение этой легенды приводятся и факты: одной-единственной женщине, англичанке, удалось в 1998 году подняться на главную вершину Канчи и даже спуститься обратно, но отважная альпинистка все равно погибла полтора года спустя при восхождении на более низкую и безопасную Дхаулагири.

12

Вопрос о мировом первенстве по высоте решился окончательно в пользу Эвереста (географы-топографы оказались сплошь мужчины), а женщины всё продолжали штурмовать Канченджангу – надо полагать, из чистого упрямства.

Однако среди наших путешественников не было женщин.

Да и не собирались те, о ком мы говорим, подниматься на саму Канченджангу.

Они расчитывали найти то, что им было нужно, до того, как «сокровища вечных снегов» нависнут над ними всеми своими нестерпимо сверкающими вершинами и из дымчатых, обманно-молчаливых теней спустят на них смертоносные лавины.

По крайней мере, так обещал людям их предводитель.

Предводитель, немецкий профессор из Швейцарии, не бывал раньше в здешних местах, но, по-видимому, знал о них нечто такое, что оказалось неизвестно местным жителям, профессиональным носильщикам и проводникам.

Но это не имело для них такого уж большого значения.

Важно было, что всем им хорошо заплатили вперед, а кроме того, профессор пообещал: они ни в коем случае не полезут на опасные участки.

Обнадеживало также то, что ни у самого профессора, ни у его ассистента, тоже немца, не оказалось с собой никакого альпинистского снаряжения.

Кроме двоих немцев, в маленьком отряде было пятеро туземцев (двое коренных непальцев и трое китайцев из провинции Тибет) и три пони местной, особо выносливой породы, которые несли на своих широких мохнатых спинах почти весь груз экспедиции.

Люди покамест тащили только личную поклажу.

Самое ценное (ноутбук Sony последней модели с мощным, усовершенствованным, часов на двенадцать автономной работы аккумулятором) нес лично начальник экспедиции, а его ассистент тащил в рюкзаке коробку спутникового телефона.

Начальник, профессор Роджерс, еще в Катманду говорил ассистенту, что данная часть Большого Гималайского хребта традиционно является «белым пятном» для всех видов радиосвязи, но ассистент, свято веривший в достижения прогресса, не воспринял это всерьез.

Теперь тяжелая, громоздкая и совершенно бесполезная вещь болталась в плохо уложенном рюкзаке ассистента, при каждом подъеме или спуске больно ударяя его по копчику.

На привале ассистент решил наконец переложить телефон в поклажу одного из пони, но тут профессор подозвал парня.

– Клаус, – сказал он, разворачивая к ассистенту экран включенного ноутбука, – что ты об этом думаешь?

На экране была крупномасштабная карта местности, по которой им предстояло пройти. Вдоль дороги то тут, то там возвышались цветные пирамидки, обозначающие религиозные статуи, часовни и другие культовые сооружения.

– Очень уж их много, – недовольно заметил Клаус.

Он говорил по-немецки, чтобы местные (Клаус всех их, независимо от происхождения, называл шерпами) не поняли, о чем идет речь.

Профессор, настаивающий на том, чтобы любые разговоры велись на языке, хотя бы отчасти понятном каждому из присутствующих, то есть на английском, на этот раз промолчал и не сделал Клаусу замечания.

Ободренный ассистент продолжил:

– Если у каждой точки мы будем останавливаться хотя бы на десять минут, то…

– Не на десять, – возразил профессор на том же языке, – вот здесь, здесь и здесь – изваяния Авалокитешвары, а Панди у нас индуист… Полчаса, по меньшей мере, на каждую…

Самый старший из шерпов, смуглый и морщинистый, как грецкий орех, услыхав свое имя, вскочил и вопросительно посмотрел на них. Профессор улыбнулся и успокоительно махнул рукой – сиди, мол, и тот немедленно плюхнулся на прежнее место, одарив профессора, в свою очередь, широченной улыбкой и преданным взглядом.

13

– Вы что, помните их всех по именам? И даже знаете, кто есть кто? – недоверчиво осведомился Клаус.

Профессор, не отрывая глаз от экрана, рассеянно кивнул.

– Ну хорошо, – не унимался парень, – а как зовут того, что сидит прямо у вас за спиной, с головой, обмотанной желтой тряпкой, и в ужасном вонючем бараньем жилете? Судя по его виду, он готов молиться по часу каждому камню на нашем пути!

– Не думаю, – отозвался профессор, понизив голос и не оборачиваясь, – видишь ли, Лай-По – приверженец конфуцианства, а конфуцианцы, как ты знаешь, практически атеисты… если не считать культа предков.

Ассистент надулся и замолчал.

– И еще у нас на пути будут две статуи Будды Шакьямуни, – продолжал профессор, – а значит…

– Пойдя по этой дороге, мы рискуем задержаться на целый день! – выпалил Клаус.

– Совершенно верно. Следовательно, по этой дороге мы не пойдем.

– А… как же иначе?

– Мы пойдем здесь. – Клаус проследил взглядом направление, указанное на экране профессором, и негодующе воскликнул:

– Здесь же нет никакой дороги! Узенькая, едва заметная тропочка, забирающая круто вверх! Пони же тут не пройдут!

– Пони нет, – согласился профессор.

Ассистент некоторое время смотрел в безмятежные глаза профессора (раньше они были серыми, серьезными, хорошего стального оттенка, но здесь, в горах, в них появилась некая легкомысленная синь).

– Но, герр Роджерс, вы же не собираетесь…

Профессор ободряюще похлопал его по плечу и встал.

– Рано или поздно это должно было случиться. Займись багажом.

* * *

Спутниковый телефон Клаус по-прежнему тащил с собой – не отправлять же его назад в Катманду вместе с пони, которых увел улыбчивый индуист Панди, бывший у шерпов за главного.

За это Панди, видимо, и заплатили, как всем, хотя вместо тяжелого и непредсказуемого пути в горы с грузом за плечами ему предстояло легкое и приятное возвращение домой.

Клаус был не против того давно установившегося в мире факта, что начальник получает больше за меньшую работу, но возражал против расточительной щедрости профессора. По мнению Клауса, оказалось бы вполне достаточно и половины суммы, и уж тем более не стоило платить этим шерпам вперед.

Сгибаясь под тяжестью рюкзака, в котором прибавилась палатка и спальный мешок, ворча и оскальзываясь на каменной крошке, Клаус плелся следом за профессором.

Профессор же, несмотря на то что был почти вдвое старше двадцатидвухлетнего Клауса (хотя по виду никак не скажешь, старик неплохо сохранился), вышагивал себе, насвистывая и любуясь окрестностями, словно на spazier’е в родном Цюрихе.

Вдобавок он, похоже, без всяких усилий нес за спиной не только ноутбук, но и тридцать шесть килограммов консервов, и надежды Клауса, что профессор скоро выдохнется и объявит привал, следовало признать напрасными.

Лишь когда пять вершин Канчеджанги, весь день горевших вдали нестерпимым для глаз ледяным блеском, окрасились мягким золотом заката («Хорошо сказано, – подумал Клаус, – надо будет обязательно записать»), профессор остановился.

14

Шерпы, по виду нисколько не уставшие, тут же скинули с плеч груз, уселись в кружок прямо на камнях и принялись набивать свои короткие глиняные трубочки.

– Эй, а костер кто будет разводить? – прикрикнул на них Клаус.

Шерп по имени Лай-По, тот самый, в желтой тряпке на голове и противном жилете, коротко глянул на Клауса и что-то пробормотал остальным. Те засмеялись.

Клаус подлетел к профессору.

– Вы слышали, что он сказал?!

Профессор, рывшийся в самом большом рюкзаке, издал какой-то неопределенный звук. Потом повернулся к разъяренному ассистенту и совершенно спокойно ответил:

– Слышал. Он сказал, что вокруг нет ни кустов, ни деревьев, вообще ничего, что могло бы гореть, – только камни. И знаешь, Клаус, я думаю, он прав.

Парень потерянно замолчал.

– Мы ведь уже на высоте четыре тысячи пятьсот метров, – словно извиняясь, добавил профессор, – здесь ничего не растет, кроме кое-какой травы и мха.

– Ладно, – горько промолвил Клаус, – я понял. Горячего ужина не будет. Когда я умру, просто сбросьте меня в ближайшую пропасть. Спутниковый телефон, компас и дневник с путевыми заметками завещаю вам…

– Ну-ну, – успокоительным тоном возразил профессор, – все не так страшно. Я не говорил, что горячего ужина не будет.

И протянул Клаусу пакет с углем.

* * *

Все и в самом деле оказалось не так страшно.

Профессор быстро и ловко (где только научился) соорудил из камней очаг.

Шерпы сходили за водой к невидимому в сгущающихся сумерках, но хорошо слышимому ручью. Когда угли, спрыснутые горючей жидкостью, хорошо прогорели, в котелке с толстыми стенками и дном была сварена похлебка из говяжьих консервов, лука и пшена.

Чтобы подвесить котелок, профессор в мгновение ока воздвиг хитроумную конструкцию из металлических стержней – Клаус, маявшийся в это время с двухместной палаткой, только диву давался.

Когда же после кратких переговоров с Лай-По профессор всыпал в свое варево какие-то китайские травки и корешки, запах от котелка пошел такой, что Клаус сразу перестал сражаться с противомоскитным пологом (да и откуда тут москиты!) и побежал к рюкзаку за ложкой.

После ужина Клаус взялся вычистить котелок, надеясь, что за это время с палаткой разберется кто-нибудь другой.

Так оно и вышло.

Когда он вернулся от ручья, усталый и довольный собой (котелок заблестел, как новенький), профессор сидел в одиночестве перед входом в полностью готовую палатку и что-то читал при свете карманного фонаря. Шерпы удалились на покой в свою большую палатку, и оттуда уже доносился их храп.

Клаус с блаженным вздохом уселся рядом с профессором. Профессор сложил то, что читал (Клаус успел заметить, что это было письмо с какими-то стихами), убрал под свитер в нагрудный карман рубашки и спросил ассистента, как он себя чувствует.

– Ну, – ответил Клаус, подумав, – я, пожалуй, не отказался бы сейчас от баночки пива «Хейнекен»… И посмотреть матч «Ливерпуль» – «Бавария», его как раз сегодня по RT2 транслируют… И чтобы Эльза пришла и сделала мне массаж ступней, а утром приготовила бы мне капучино и омлет с ветчиной и грибами.

15

– Да, – отозвался профессор сочувственно, – я тебя понимаю. Нет в мире совершенства.

После чего пожелал Клаусу спокойной ночи.

Клаус просунул голову в палатку и спросил, чего (или кого) самому профессору не хватает для полного счастья, но тот уже упаковался в спальный мешок и сделал вид, что спит.

А может, и правда заснул, кто его знает.

* * *

На вечеринке Аделаида первым делом постаралась отыскать себе минеральную воду или сок. Однако несколько графинов с мутной розоватой жидкостью, специально заказанные для тех, кто «за рулем», были к их с Борисом приезду уже практически пусты.

А все потому, что Шереметьевы опоздали. Борису вздумалось по дороге заскочить на автозаправку, там оказалась очередь, а в очереди знакомые…

В общем, когда супруги приехали, веселье было уже в самом разгаре.

Для юбилейной встречи Борисовы одноклассники сняли банкетный зал кафе «Аист» – кухня, интерьер и винные запасы убогие, зато дешево и сколько угодно места для танцев под стереосистему.

Выпивку, впрочем, по большей части принесли с собой, на закуску же никто особенного внимания не обращал.

Люди пришли сюда не для того, чтобы выпить и поесть, а чтобы пообщаться.

Блуждая с пустым бокалом и несколько напряженной улыбкой по залу, Аделаида увидела долговязого Феликса и его финскую жену, сидящих за отдельным столиком.

Финская жена в полном молчании и сосредоточенности кушала красную рыбу, а сам Феликс, отвернувшись от супруги, вполголоса беседовал с придвинувшим свой стул и почтительно изогнувшимся Лопухиным – главным, как уже знала Аделаида, конкурентом Бориса.

Феликс поздоровался с подошедшей Аделаидой вежливо, но без малейшего интереса. Она оглянулась по сторонам в поисках мужа, но тот, как нарочно, куда-то исчез.

«Зря я сюда пришла, – подумала Аделаида. – Пить нечего, есть, в общем-то, тоже».

От одного запаха дешевого майонеза, который они кладут в свой фирменный салат «Столичный», пропадает всякий аппетит. А горбуша в тарелке финской жены такого интенсивного оранжевого цвета, будто ее специально выкрасили – горбушу, разумеется, не жену…

– Ада! Какая приятная неожиданность!

Аделаида обернулась. Радостно улыбаясь и широко раскинув руки, на нее надвигался Леонид Шаховской.

Он был один, без Светки, и это несоответствие уверениям Бориса кольнуло обострившуюся чувствительность Аделаиды.

Впрочем, поразмыслить над этим ей так и не удалось, потому что Шаховской осуществил свое намерение – обнял ее и прижал к обширному, обтянутому модным вельветовым жилетом животу.

Когда же она деликатно высвободилась, Шаховской отобрал у нее пустой бокал и заявил:

– Да, с выпивкой здесь не очень. Пойдем-ка со мной, у меня есть то, что тебе нужно.

Удивленная Аделаида позволила отвести себя в уголок, к дальнему концу банкетного стола. Там из своего дорогого, натуральной кожи, хотя и несколько старомодного кейса Шаховской извлек две небольшие бутылочки импортного виноградного сока.

16

– Достал по случаю, – похвастался он, отвинчивая крышку одной из бутылочек и переливая содержимое в бокал Аделаиды, – и, предвидя ситуацию, захватил сюда. Я ведь тоже не пью, за рулем… У меня, кстати, теперь «Тойота Королла», серебристый металлик…

Аделаида выразила сдержанное восхищение.

Шаховской расплылся в довольной улыбке.

– Да, вот решил поменять!

Аделаида выразила уверенность в том, что дела у Леонида идут хорошо.

– Нормально… У Светки тоже все в порядке, спасибо! Да, конечно, передам… А ты сок-то пей, настоящий, немецкий, сплошные витамины, не то что наши подделки!

* * *

Аделаида потягивала прохладный и в самом деле очень вкусный сок и чувствовала, что все ее недовольство куда-то улетучивается.

Хриплый вой из раздолбанной стереосистемы сменился вполне приемлемыми для слуха звуками, и танцующие прекратили бессмысленно и нелепо дергаться, а стали прислушиваться к ритму; освещение в зале приобрело приятный для глаз, слегка приглушенный оттенок, и даже запахи от банкетных блюд больше не казались ей такими уж тошнотворными.

Она отломила корочку ржаного хлеба и принялась жевать, то слушая Шаховского (тот, склонившись к Аделаиде и щекоча ей ухо пушистым надушенным усом, делал всем присутствующим иронические характеристики), то удивляясь своим внутренним ощущениям.

Они были довольно необычные, но приятные.

В ней словно нарастала волна радостного, легкого восприятия жизни, когда светлое делается еще светлее, серое и невзрачное окрашивается в яркие, радужные тона, а темное просто исчезает.

Неожиданно для себя Аделаида обнаружила, что смеется – не то чтобы громко, во весь голос, а так, хихикает, словно ее щекочут.

Шаховской, видимо, приняв хихиканье на свой счет, придвинулся еще ближе.

Аделаида отмахнулась от собеседника, задев его по носу, что вызвало у женщины новый приступ смеха. Несмотря на шум и гвалт в банкетном зале, ее услышали. Ближайшие соседи по столу обернулись и посмотрели на Шереметьеву.

В прежние времена Аделаида, оказавшись в центре внимания, засмущалась бы и попыталась улизнуть из этого самого центра как можно скорее, но сейчас ей было все равно.

Ослепительно улыбаясь, она подняла бокал и нараспев провозгласила:

– Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!

Соседи тоже заулыбались, понимающе переглядываясь.

Некоторые протянули свои бокалы и рюмки, чокаясь с ней. Какие милые, приятные люди, подумала Аделаида, как хорошо, что я все-таки пришла сюда.

При этом некий тревожный звоночек, давно уже дребезжавший где-то за левым ее ухом, тренькнул последний раз и замолчал.

Это толстый бандит Шаховской, протянув волосатую руку, украшенную массивными золотыми часами «Ролекс» и топазовым перстнем, оборвал его и бросил за спину.

Аделаида кокетливо погрозила ему пальчиком.

– А почему бы нам с тобой не пойти потанцевать? – внезапно вдохновился Шаховской.

Аделаида, улыбаясь, покачала головой.

– Ну и ладно, – мирно согласился Шаховской, – посидим так. За тебя!

И он вылил в ее бокал остатки сока.

17

– Понимаешь, Леонид, – слегка заплетающимся языком говорила Аделаида, – понимаешь… мне не очень хочется танцевать. Ты, главное, не обижайся… Мне вообще ни с кем сейчас не хочется танцевать, кроме одного-единственного человека… А его сейчас нет здесь, он очень далеко, он в этих… как их… Гималаях… понимаешь?

Шаховской рассеянно кивнул и зачем-то посмотрел на часы.

– Ну вот, ты все-таки обиделся…

Шаховской покачал головой и положил свою влажную мясистую ладонь на ее обнаженную до лопаток спину.

– Давай-ка выйдем на воздух, – предложил он, поднимая свалившуюся с ее плеча бисерную сумочку и подавая ей, – по-моему, тебе пора освежиться.

Аделаида согласно закивала головой и встала, хотя пол под ногами так и норовил вздыбиться. Путь до двери показался ей очень долгим.

На улице вечерняя свежесть, лунный серпик, повисший над водосточной трубой, и близкий запах сирени почти привели Аделаиду в чувство. Голова ее прояснилась, но почти сразу же женщина почувствовала страшную усталость.

Ноги Аделаиды подогнулись, и, чтобы не упасть, она уцепилась за Шаховского.

Тот ловко ухватил ее за талию и повел куда-то в сторону.

– Куда? – слабо спросила Аделаида.

– Сюда, – сказал Шаховской, останавливаясь перед новенькой, сверкающей в лунном свете «Тойотой» и распахивая перед Аделаидой заднюю дверцу, – я отвезу тебя домой.

Аделаида хотела возразить, что это ни к чему, Борис отвезет, надо только его подождать, но лишь пролепетала что-то невнятное. Язык не слушался, и глаза закрывались сами собой.

Радужные волны полностью захватили ее и унесли прочь от берега. Она упала на широкое заднее сиденье, не замечая, что с левой ноги свалилась туфелька, свернулась клубочком и погрузилась в глубокий сон.

* * *

Шаховской некоторое время постоял, глядя на спящую Аделаиду, потом нагнулся и резко провел ладонью перед ее лицом.

Потом еще раз.

Затем крепко ухватил ее за нос, зажав ноздри, и позвал по имени.

Аделаида не шевелилась, на его действия не реагировала.

Удовлетворенный Шаховской подобрал туфельку и захлопнул дверцу.

– Можешь выходить, – сказал он, обращаясь к сиреневым кустам.

* * *

Борис сидел на переднем сиденье рядом с Шаховским. Шереметьеву очень хотелось обернуться и посмотреть назад, но он боялся.

– А то, что ты ей дал… вполне безопасно?

– Абсолютно. Отлично выспится и проснется через восемь часов свежая, бодрая и отдохнувшая. Кстати, ты об этом уже спрашивал.

Борис помолчал.

– А… для ребенка это тоже безопасно? – спросил он, когда машина уже сворачивала с проспекта к больнице.

– Тебя интересует здоровье ее ребенка? – удивился Шаховской и притормозил. – Вот что, Борис. Еще не поздно. Садись за руль и вези ее домой. А там разбирайся с ней сам как знаешь. Машину пригонишь завтра к больнице.

18

И Шаховской протянул ему туфлю Аделаиды. Эта изящная безобидная вещица из черной замши, на тонком каблуке (у Аделаиды, несмотря на высокий рост, был всего-навсего тридцать седьмой размер обуви) почему-то повергла Бориса в ужас. Он отшатнулся и замахал на Шаховского руками.

Тот пожал плечами и сунул туфлю в бардачок.

– Леонид… подожди… – Борис, мученически сдвинув брови, смотрел прямо перед собой, на алый, горящий в белом круге больничный крест, ясно видимый в конце обсаженной темными кленами аллеи, – подожди… неужели ты не понимаешь, как мне трудно?

Шаховской снова пожал плечами.

– А ты уверен, что она нас не слышит? – понизив голос и воровато оглянувшись, проговорил Борис.

– Об этом ты тоже уже спрашивал, – ответил Шаховской, доставая сигареты.

Старая добрая «Стюардесса». «Pall Mall» и прочие ароматические сосалки – это для женщин, в них и табака-то почти нет. А ему, Шаховскому, сейчас нужно хорошенько взбодрить мозги, иначе они превратятся в студень.

И что он все мямлит?

Нет, ну в самом деле?

Все же за него и без него будет сделано. Не мужик, а кисель какой-то в штанах…

Правильно Аделаида поступила, уйдя от него, такой ли ей нужен!

– Все, – сказал Шаховской, – я пошел. Машину пригнать не забудь.

– Нет! – Борис с неожиданной силой ухватился за него и не дал открыть дверцу. – Нет. Я согласен. Только… объясни мне еще раз, хорошо?

Шаховской завел глаза к обтянутому светлой кожей потолку (Вот дьявол, уже пятно… Откуда?), тяжело вздохнул, промокнул лоб белоснежным носовым платком с вышитыми алым шелком инициалами и принялся объяснять.

* * *

Труднее всего оказалось обходиться без горячей воды для умывания.

Профессору что – он преспокойно брился каждое утро ледяной водой из ручья безо всякого ущерба для своей загорелой физиономии, а нежная кожа Клауса, которую он берег, холил и лелеял, моментально покраснела и покрылась какими-то прыщиками. Клаус решил отпустить бороду, хотя и сомневался, что это ему пойдет.

Клаус был очень высокого мнения о своей наружности.

А что, не худой и не толстый, хорошего мужского роста – метр восемьдесят, не такой дылда, как профессор, с вьющимися темными волосами и небольшими, но яркими голубыми глазами, которые обычно так нравятся девушкам.

Профессор, конечно, тоже неплохо выглядит, и в его светлых волосах совсем не заметна седина, но все же непонятно – почему, когда они рядом, девушки смотрят не на него – молодого, красивого и веселого Клауса, – а исключительно на пожилого и серьезного герра Роджерса.

Когда они вернутся домой, он, пожалуй, не станет знакомить профессора с Эльзой – береженого бог бережет…

Размышления на эту тему развлекали Клауса во время долгого и утомительного подъема на плато, где профессор планировал осмотреться и внести в дальнейший маршрут необходимые коррективы.

* * *

Клаус никогда раньше не бывал высоко в горах (если не считать катания на лыжах в Альпах, на престижных горнолыжных курортах Порт-Дю-Солей) и мог бы, невзирая на трудности пути, отметить для себя много нового и интересного, хотя и недружелюбного.

19

Ничего общего с глянцевой роскошью курортов не предлагали ему суровые Гималаи.

Серые и черные камни, скользкая каменная крошка под ногами, по которой очень трудно подниматься, но еще труднее спускаться. Редкая, чахлая, вымирающая из-за высоты, перепада температур и разреженного воздуха зелень. Тусклые зеркала ледников и обманчиво мягкие, пухлые снежники, манящие легкостью прохода, а на деле скрывающие под собой коварные трещины – узкие, но достаточные, чтобы провалиться туда вместе с рюкзаком, по шею, а то и еще глубже.

Никакой живности – только промелькнет изредка орлиная тень или попадется полный растаявшей воды след яка.

Холод. Тишина. Пустота.

Холодный резкий ветер и в то же время – палящее в безоблачном небе солнце. Но раздеться нельзя – обгоришь мигом, да к тому же стоит попасть в тень, как температура падает на десятки градусов, и моментально покрываешься «гусиной кожей» и начинаешь мучительно стучать зубами.

Это Клаус знает точно, он один раз попробовал.

Вершины гор, конечно, великолепны, но не больно-то на них полюбуешься – стоит во время пути предаться созерцанию того, что впереди и над головой, а не того, что прямо под ногами, и ты уже катишься кубарем вниз, а потом на тебя падает тяжелый рюкзак.

Это Клаус тоже пробовал. Мазь от ушибов и ссадин, которую, после первого падения, подарил ему профессор, уже практически кончилась.

И, наконец, воздух – холодный, разреженный, стерильный какой-то, абсолютно лишенный привычных запахов и почему-то отдающий жестью. Профессор говорит, это пахнет чистейший в мире горный снег, который лежит тысячелетиями и не тает.

Герр Роджерс вообще знает о здешних горах на удивление много и, похоже, чувствует себя тут как дома. Все ему нипочем: и холод, и слепящее солнце, и тяжкий груз за плечами, и постоянно учащенное из-за разреженного воздуха сердцебиение.

Клаус завистливо вздохнул, сунул руки за спину и попытался устроить чертов рюкзак хоть немного поудобнее.

* * *

Тропа, по которой они поднимались на плато, была достаточно крутой и частенько вилась по самому краю разнообразных пропастей, трещин и ущелий, таких глубоких, что звук от случайно сброшенного в них камня достигал ушей Клауса с неприятной задержкой (или вообще не достигал).

Поэтому Клаус, наученный горьким опытом, благоразумно переобулся в тяжелые туристские ботинки с шипами и шел очень осторожно, глядя исключительно под ноги.

По этой причине девушку первым заметил не он, а профессор.

Герр Роджерс резко остановился, так что Клаус ткнулся лбом в его рюкзак, да еще и сделал рукой нетерпеливый жест охотника, наткнувшегося на дичь, – тише, мол, спугнешь!

Клаус завертел головой.

Сначала он увидел внизу, по правую руку, какие-то черные мохнатые пятна на снегу. В крошечной долинке, где еще зеленел на камнях мох, паслись яки.

Потом Клаус заметил среди них тоненькую фигурку в туго перехваченном цветастым кушаком овечьем тулупчике и цветастом же платке на голове. Судя по длинным черным косам, свисающим из-под платка, и золотым искрам серег, это была именно девушка, и, вероятно, молоденькая.

Может быть, даже хорошенькая.

Клаус приосанился и выпятил грудь, насколько позволил рюкзак.

Но девушка не смотрела на них – то ли не заметила (что сомнительно), то ли делала вид, что не заметила.

Пришлось развернуться на узкой тропе, иначе в долину было не спуститься.

20

Спуск оказался более тяжелым и утомительным, чем подъем.

Пока они шли, Клаус надеялся, что девушке не придет в голову перекочевать со своим стадом куда-нибудь в другое место. Ему очень хотелось рассмотреть ее поближе.

К тому же где-то поблизости, вероятно, находится ее жилище (юрта, чум или что-то в этом роде), а Клаус был совсем не против переночевать в тепле, не в спальнике, а под одеялом, и под нормальной человеческой крышей.

И чтобы хорошенькая китаянка (тибетка, непалка, какая разница!) подала ему в пиале горячий чай с ячьим молоком, а он, в свою очередь, угостил бы ее шоколадом из «неприкосновенного запаса» – настоящим швейцарским, от фирмы «Lindt».

После чего в подробностях рассказал бы ей о тягостях пути, о пережитых приключениях и о трудной мужской жизни. То, что хозяйка юрты, скорее всего, не говорит по-английски, не смущало Клауса – сам он в совершенстве владел понятным любой женщине языком жестов и не сомневался, что дело в конце концов дойдет до массажа ступней.

Профессор же, продолжал мечтать Клаус, известный любитель свежего воздуха, с удовольствием переночует в палатке один.

О шерпах и говорить нечего – в юрте они не поместятся.

* * *

Девушка и впрямь оказалась достойной внимания. Глазки, разумеется, раскосые и узкие, но гладкая смуглая кожа, короткий точеный носик и алые, словно пион, губки были очень даже ничего.

Путешественники выстроились перед ней в ряд; шерпы слегка поклонились, а профессор, протянув руку в приветственном жесте, сказал несколько слов на местном, неудобопроизносимом для белого человека, наречии – вероятно, что-то типа «не бойся нас, мы пришли с миром».

Девушка неторопливо обвела всех взглядом и молча, приоткрыв хорошенький ротик, уставилась на профессора.

Похоже, она и не думала бояться.

Профессор, исчерпавший весь свой гималайский словарный запас, оглянулся на Лай-По. Тот важно выступил вперед и заговорил.

Он говорил долго, с убедительными воркующими интонациями, делал плавные жесты руками, показывая то на горы, то на своих спутников, то на себя, но тоже не добился успеха.

Девушка даже не подала виду, что понимает, о чем ей говорят. Не обращая никакого внимания на разглагольствующего китайца, она продолжала смотреть на профессора – только на него одного.

Ну вот вам пожалуйста, расстроился Клаус, и здесь начинается то же самое.

Похоже, ночевать в палатке придется именно ему.

Профессор также вглядывался в девушку с напряженным вниманием и, как показалось Клаусу, с удивлением.

Внезапно девушка тяжело вздохнула (крылья носика затрепетали, тень от густых ресниц легла на порозовевшие щеки, сердце Клауса дрогнуло – да она не просто хорошенькая, она красавица!) и сделала рукой резкий отстраняющий жест.

Лай-По, слегка осипший, сразу же замолчал. Шерпы взволнованно зашептались.

По-прежнему не говоря ни слова, девушка повернулась и стремительной неженской походкой зашагала прочь. Клаус заметил, что она почти не проваливалась в снег, идя по нему с той же легкостью, что и по камням, не оставляя следов.

За девушкой, обдав путешественников густым кислым запахом, двинулись и яки.

21

Эти-то следы оставляли, да еще какие, один детеныш провалился по брюхо в снеговую проталину и жалобно замычал, но стоило хозяйке обернуться и нахмурить густые черные бровки, как теленок прекратил скандалить и, выбравшись из ямы со всей возможной поспешностью, кинулся догонять стадо.

– Ну что, подождем немного и двинемся за ней? – азартно предложил Клаус.

Профессор медленно покачал головой.

– Вернемся на плато, – произнес он по-английски.

Шерпы сразу перестали шептаться, с облегчением, как показалось Клаусу, подняли на плечи свою поклажу и один за другим полезли по тропе вверх.

* * *

На плато было ветрено, холодно и неуютно, но все же решили заночевать именно здесь. Профессор сказал, что утром нужно будет хорошенько осмотреться по сторонам, а с плато открывался чудесный вид как раз на нужное им северо-западное направление.

Клаус обмотал горло толстым шарфом, облачился в вязаную шапочку и пуховик, по секрету от герра Роджерса глотнул из фляжки с неприкосновенным запасом коньяка и пошел прогуляться.

Вокруг плато лежала бархатная, непроницаемая для глаз темнота. Смотреть было особенно некуда, разве что на небо. Огромное, иссиня-черное, усыпанное таким количеством звезд, какое Клаус видел только в детстве, в планетарии. Правда, там это были просто разноцветные светящиеся кружочки, а здесь звезды казались живыми. Они лучились, переливались всеми цветами спектра, подмигивали друг другу.

Клаус некоторое время гадал, что за крупная красноватая звезда зажглась точно посредине расстояния между ближайшими горными вершинами, но потом это занятие ему наскучило, и он подсел к профессору.

На самом деле Клаусу очень хотелось поговорить с герром Роджерсом о встреченной сегодня девушке.

Профессор, чтобы лучше видеть небо, разлегся на вытащенном из палатки спальном мешке и закинул руки за голову. Его правильное загорелое лицо в звездном свете казалось совсем молодым. И почему-то печальным.

– Вам что, совсем не холодно? – осведомился Клаус.

Профессор покачал головой.

– У меня есть запасной шарф, – сообщил Клаус.

Профессор снова покачал головой. Он был явно не расположен к беседе.

Немного помолчав, Клаус решил зайти с другого бока.

– Что-то Антарес сегодня особенно ярок, – произнес он, делая изящный жест рукой по направлению к красноватой звезде.

– Это Марс, – наконец разомкнул уста профессор. – Антарес в другой стороне неба, и отсюда мы его видеть не можем – горы мешают.

– Все-то вы знаете, – проворчал Клаус.

И снова воцарилось молчание.

Огненной дугой прочертил небо метеорит. Потом еще один. И еще.

– Красиво! – восхитился Клаус.

– Ужасно, – возразил профессор.

– Почему? – поразился Клаус.

– Ну, как почему… сам подумай, звезды все падают и падают, скоро ни одной не останется… И будет над нами небо – без звезд…

– А, – облегченно вздохнул Клаус, – это вы так шутите?

– Шучу, – после некоторой паузы отозвался профессор.

– А в самом деле… о чем вы думаете?

– О быстротечности жизни.

22

Звездное небо заслонила лохматая, с длинными болтающимися ушами голова Клауса. На лице ассистента присутствовало выражение крайней озабоченности.

Профессор вздохнул, приподнялся на локте и внимательно посмотрел на Клауса своими темными, то ли серыми, то ли все-таки синими, глазами.

– А, это у тебя шапка…

– Профессор, а вы… хорошо себя чувствуете?

– Да. Все в порядке. Так о чем ты хотел поговорить?

Клаус неуверенно заерзал.

– Насчет той девушки…

– А, да. Конечно. Насчет той девушки. Ну и что ты о ней думаешь?

– Она красивая. Привлекательная. Я бы не отказался…

– Я не об этом. Разве ты не заметил в ней ничего необычного?

– Ну… молодая девушка, одна, высоко в горах, пасет яков… Это само по себе достаточно необычно. У нее тонкая талия, маленькие ножки и, наверное, красивая грудь…

Профессор покачал головой и посмотрел на Клауса с сожалением.

Этот взгляд был хорошо знаком Клаусу. Многие смотрели так на него, когда он строил свои умозаключения относительно женщин. А некоторые еще и высказывались в том смысле, что и о женщинах нужно думать головой, а не другим местом.

Хотя профессор ничего такого не сказал, Клаус на всякий случай решил обидеться. Что это он, в самом деле? То впадает в ненужные и несвоевременные философствования, то делает вид, что в женщинах его интересует нечто иное, отличное от их женской сути…

– Подумаешь, – заявил Клаус, делая вид, что вот сейчас встанет и уйдет, – вы в моем возрасте тоже, скорее всего, больше внимания обращали на талию и грудь… нежели на что-то другое…

Профессор сел, обхватив руками колени.

– В твоем возрасте, – возразил он, – у меня уже была жена и трое детей.

* * *

Клаус присвистнул.

– Круто! Рассказали бы, а?

– Как-нибудь в другой раз.

– Ну пожалуйста! Я никому не скажу!

Клаус придвинулся к профессору.

Тот пошевелил крыльями короткого прямого носа и пробормотал, глядя в пространство перед собой:

– Кажется, я чувствую запах коньяка. Откуда бы это?

Клаус поспешно отодвинулся.

Ну и ладно, решил он, о личной жизни профессора поговорим как-нибудь потом.

Клаус знал, конечно, что у профессора есть дети (со старшей, Лаурой, он учился в одном классе), а раз есть дети, значит, должна быть и жена.

Просто все в лицее – и преподаватели, и ученики – давно привыкли, что герр Роджерс – один, что за ним не водится никаких интрижек и что даже секретаршей у него работает шестидесятилетняя фрау Лембке.

– Завтра нам предстоит еще один подъем, – произнес профессор, по-прежнему не глядя на Клауса, – а чем выше мы поднимаемся, тем разреженнее воздух. А чем разреженнее воздух, тем сильнее вредное воздействие алкоголя на организм…

Клаус опустил голову.

– Ну ладно, – смягчился профессор, – вернемся к девушке.

– Да! – с жаром подхватил Клаус.

23

– Ты заметил, что было у нее на лбу?

– Кажется, пятно, – неуверенно сказал Клаус, – да, точно, пятно! Синее, овальной формы, начиналось на переносице!

Профессор одобрительно кивнул.

– А посредине синего пятна еще что-то… не успел рассмотреть, да и далеко было…

– Маленький золотой кружок. В синем небе – золотое солнце. Так из какого же она племени?

Клаус засопел.

– Она… она… сейчас вспомню… она из народа лимбу!

Профессор снова кивнул, и Клаус облегченно перевел дух.

Но экзамен по этнографии Непала на этом не закончился.

– Ну и что же мы знаем о народе лимбу?

– Что они… почти все вымерли? – рискнул Клаус.

– Плохо, – огорчился профессор, – и чему только я тебя учил?

– Так это когда было, – возразил Клаус, – еще в лицее. А теперь нам читает лекции профессор Бах. Сплошной Древний Египет и Месопотамия. Третьекурсники его так и называют – Месопотам. Так что не вините себя, вы здесь ни при чем.

– Гм, – улыбнулся профессор. – Ладно. А что было у нее в ушах?

– Как что? Серьги. Золотые, кажется. В виде колец.

– Это были не кольца. Точнее, не совсем кольца.

– Да… пожалуй. Но я не успел рассмотреть…

– Это были змеи, кусающие себя за хвост.

– Ну и глаза у вас, – проворчал Клаус.

Профессор продолжал смотреть на него с выжидательным любопытством.

– Лимбу, лимбу… – бормотал Клаус.

Чтобы удобнее было вспоминать, он улегся на спальник рядом с профессором и закрыл глаза, надеясь, что все нужные сведения вдруг вспыхнут и отпечатаются на внутренней стороне век.

– Лимбу… ну, они это… древнейшие коренные жители Непала. Селятся в основном в провинции Лимбуван. Называют себя яктхумба – пастухи яков… Ну, это понятно… чего тут еще, в горах, делать – не ананасы же выращивать… Религия у них – буддизм, индуизм и… как его… даосизм…

От мучительных усилий вспомнить что-нибудь еще, относящееся к делу, Клаус завозился на спальнике и вытащил из-под него острый камень, похожий на наконечник копья древних людей. Некоторое время Клаус рассматривал его с вниманием, которого редко удостаивались камни и более интересной формы, а потом проговорил:

– А еще молодые лимбу могут заключать браки без разрешения родителей, что вообще является нетипичным для народов Непала. Невеста просто является к родителям на следующее утро и сообщает им, что вышла замуж…

– Очень интересно, – согласился профессор. – Продолжай.

– Однако, – в полном отчаянии произнес Клаус, – не все лимбу рисуют синие пятна себе на лбу и носят золотые украшения в виде змей… Да и Лимбуван этот далеко отсюда, на восточной границе Непала…Что же тогда получается, она…

И тут что-то щелкнуло в мозгу: отдельные, беспорядочно разбросанные куски информации вдруг вспыхнули чистейшим золотым светом и моментально сложились в удивительной красоты и стройности логическую картину.

Клаус отбросил камень в сторону и вскочил на ноги, подобный распрямившейся пружине.

– !..

– Я попросил бы тебя воздержаться от подобных выражений, – невозмутимо заметил профессор, – но, по сути дела, ты совершенно прав. Мы почти у цели.

24

Клаус перестал метаться и размахивать руками.

– Тогда почему мы не пошли за ней? – почти спокойно спросил он, догадываясь, впрочем, какой будет ответ.

– Потому что она не хотела этого, – сказал профессор, и Клаус кивнул.

– А еще потому, что она ушла на юг, а нам надо на северо-запад.

– Почему вы в этом так уверены?

– Я отвечу тебе потом. Когда мы будем на месте. Если у тебя еще останется желание спрашивать.

В устах любого другого человека, размышлял Клаус, доставая дневник, подобное заявление отдавало бы наглым и неоправданным самомнением. Любого другого, но не профессора.

Герру Роджерсу почему-то все и всегда верят, что бы он ни говорил. Даже шерпы, местные жители, которые в этих горах должны знать каждую тропинку и каждый камень, верят ему и беспрекословно идут туда, куда он их ведет.

А там, может, и нет ничего.

Нет Долины Предков, куда удаляются мудрые и достойные, чтобы вкусить заслуженного блаженства, нет страны, где на небывалой высоте воздух мягок и чист, а прямо на снегу цветут розы и куда с незапамятных времен не ступала нога простого смертного.

А может, все-таки есть? Скептик и атеист Клаус заглянул себе в душу и честно признался, что и он, пожалуй, верит профессору.

* * *

Утром Аделаиду разбудил солнечный луч, такой мощный и яркий, словно солнце успело уже набрать полуденную силу.

Совсем как тогда, в тот их первый, незабываемый мартовский день, наступивший после долгой, полной тревожного ожидания ночи.

Вот сейчас Аделаида повернется, откроет глаза и увидит рядом с собой смятую подушку, еще хранящую королевский аромат (солнце – грозовая свежесть – полынь).

А потом она встанет, соберется и пойдет в школу – не для того, чтобы работать, а чтобы встретить там его.

Аделаида повернула голову, открыла глаза и увидела прямо перед собой выкрашенную светло-зеленой масляной краской, с неопрятными белесыми разводами стену.

И сразу же, будто отворили заслонку, в нос Аделаиде ударил запах. Смесь вареной капусты, засох-ших пятен крови и плохо отмытых от мочи суден.

Вот еще, подумала Аделаида, все еще улыбаясь, приснится же такое.

Сзади кто-то деликатно кашлянул.

Аделаида резко повернулась и села в кровати, прижав к груди ветхое, в застиранном пододеяльнике одеяло.

У противоположной стены на стуле расположился Шаховской, в белом халате, со стетоскопом, торчащим из нагрудного кармана. Он сидел, переплетя пальцы на животе, и ласково улыбался Аделаиде.

– Зачем тебе стетоскоп, если ты психиатр? – хриплым, низким, не своим со сна голосом спросила она.

– Я – психоневролог, – мягко поправил ее Шаховской, не переставая улыбаться, – а стетоскоп мне и впрямь не особенно нужен. Годится любая другая блестящая вещь. Но тебя, вероятно, больше интересует, что с тобой случилось и где ты находишься?

– Догадываюсь, – буркнула Аделаида, осторожно ощупывая себя под одеялом.

25

Кажется, все в порядке. Она по-прежнему была в своем платье, белье и чулках, черные ее выходные туфли стояли на полу рядом с кроватью, а бисерная сумка лежала на тумбочке у изголовья.

Шаховской наблюдал за манипуляциями Аделаиды с выражением полнейшего понимания и сочувствия.

Она, опустив ноги, влезла в туфли и попыталась встать, но тут же ее качнуло, и пришлось опуститься на кровать.

Аделаида сжала ладонями виски (в голове гудело, но не очень сильно, а так, предупреждающе) и крепко зажмурилась.

Потом открыла глаза и зажмурилась снова. Не помогло – больничные стены, Шаховской и запахи пребывали на прежнем месте.

– Ну, ладно, – сдаваясь, произнесла она, – что со мной?

– Это связано с твоим нынешним состоянием, – охотно объяснил Шаховской, – ничего страшного, все совершенно естественно.

– С каким еще состоянием? – взвилась Аделаида. – Ты что, осматривал меня?

На благообразном лице собеседника появилось выражение легкой обиды.

– Я? А зачем это мне? Я, милочка моя, врач, и, смею заметить, неплохой. Мне не нужно укладывать даму в гинекологическое кресло, чтобы определить беременность, восемь-девять недель, не так ли?

Аделаида молча опустила голову.

– Вчера на встрече одноклассников тебе стало плохо, – продолжал Шаховской, – ты потеряла сознание, и мы с Борисом отвезли тебя в больницу.

Нет, это не гинекологическое отделение, – добавил он, отвечая на немой вопрос Аделаиды, – там все переполнено, и я покамест устроил тебя к себе, в неврологию. У нас, как видишь, относительно свободно… ты одна в палате.

– Покамест? – остро взглянула на него Аделаида. – Что ты этим хочешь сказать? У меня много дел, и я не намерена здесь задерживаться!

«О, лошадка показывает норов, – с удовольствием подумал Шаховской. – Задача становится еще более интересной».

– Разумеется, – мягко сказал он, – тебя никто не собирается здесь задерживать. Можешь встать и уйти прямо сейчас.

Аделаида поднялась снова, но на сей раз ее движения были медленными и осторожными. Ее все еще слегка пошатывало, но ноги уже держали.

Она подошла к двери и взялась за ручку.

– Можешь уйти прямо сейчас, – повторил Шаховской ей в спину, – если, конечно…

– Что? – напряглась Аделаида.

– Если, конечно, не боишься потерять ребенка, – четко и раздельно проговорил Шаховской.

* * *

– Я думаю, вы поступили правильно, – сказала завхоз, вручая Аделаиде пакет с халатом, тапочками и прочими необходимыми для больницы вещами. – Здесь вы будете под присмотром. Ничего страшного, многих женщин укладывают на сохранение чуть ли не с первых недель беременности, я вот тоже лежала с младшим, Михаилом, до самых родов… хотя мне было всего… позвольте-ка… тридцать два.

– До самых родов? – с тоской переспросила Аделаида.

– Ну да. А за школу не беспокойтесь, мы там и без вас справимся.

– Но я надеялась, что буду рожать в Швейцарии…

Завхоз задумалась.

– В Швейцарии рожать, наверное, лучше, чем у нас, – с неохотой признала она. – Но ведь туда нужно еще попасть. В общем, спустится Карл со своих Гималаев, вы тогда с ним и решите, что и как делать.

26

– А пока вам лучше остаться здесь, а то, не дай бог, и правда случится выкидыш. Да и о своем здоровье нужно позаботиться, не тридцать ведь вам и даже не сорок…

Завхоз, как всегда, была права, но от этой правоты у Аделаиды на душе стало совсем тяжело.

После того как Екатерина Алексеевна ушла, Аделаида, переодетая в халат, долго еще сидела, теребя завязанный аккуратным узлом пояс (живот под ним уже начал несколько выдаваться, или ей просто так казалось), и думала.

Всего пару дней назад она была совершенно счастлива и беззаботна.

Она вычеркивала дни в настольном календаре (красным карандашом – оставшиеся до развода и сиреневым – до его возвращения из экспедиции). Она мечтала о том, как в начале… в середине… ну, не позже, чем в конце июля, он встретит ее в аэропорту и она сразу же скажет ему… или нет, не сразу, она скажет ему в день их свадьбы.

Он будет рядом с нею (никаких больше экспедиций!), он будет любить ее, заботиться о ней, носить ее на руках, и в положенный срок она родит ему крепкого, здорового малыша.

А теперь – что же получается?

Ей даже позвонить ему не удастся, когда он вернется с гор, – по висящему в коридоре больничному автомату со скрученным в спираль, словно искаженным страданием, проводом, можно разговаривать только с местными номерами.

Придется просить завхоза.

А развод? Позвольте, да ведь если Аделаида не явится в назначенный срок, ее с Борисом не разведут.

Решат, в самом деле, что она передумала.

Две тяжелые, как ртуть, и соленые, как морская вода, капли скатились по ее щекам, проложив дорогу остальным.

* * *

А может, она сама накликала беду, послав Карлу в последнем письме свои любимые стихи?

А ведь писала то письмо в совершенно лучезарном настроении… Тогда она не знала точно, что беременна, хотя кое-какие подозрения на этот счет у нее, разумеется, уже появились.

Когда же узнала, писать о радостной вести было уже поздно – почта в Швейцарию из России идет долго, дней десять, а то и две недели, и он просто не успел бы получить письмо до своего отъезда.

Стихи же она нашла чудесные, нежные, теплые, каждое слово казалось нанизанным на шелковую нить сверкающей жемчужиной. И Аделаида совсем не чувствовала тогда звучавшей в них трагической ноты.

Они были очень старыми, эти стихи, и написал их персидский поэт Хайям – не тот Хайям, который Омар Ибрагим Абуль-Фатх Хайям ан Нишапури, горький пьяница и мизантроп, а нежный, чувствительный и верный своей возлюбленной Гиясаддин Абуль-Фатх Хайям ан Нишапури.

* * *

Это было давно, это было давно

В королевстве приморской земли.

Там жила и цвела та, что звалась всегда,

Называлася Анабель-Ли.

Я любил, был любим, мы любили вдвоем,

Только этим мы жить и могли.

И, любовью дыша, были оба детьми

В королевстве приморской земли.

27

Но любили мы больше, чем любят в любви, —

Я и нежная Анабель-Ли.

И, взирая на нас, серафимы небес

Той любви нам простить не могли.

Но любя, мы любили сильней и полней

Тех, кто мудростью нас превзошли…

Но ни ангелы неба, ни духи пучин

Разлучить никогда б не смогли,

Не смогли б разлучить мою душу с душой

Обольстительной Анабель-Ли…

* * *

– …ни ангелы неба, ни духи пучин разлучить никогда б не смогли, – всхлипнула Аделаида, успокаиваясь.

Наплакавшись вдоволь, она почувствовала некоторое облегчение. Умылась холодной водой из находящейся здесь же, в палате, раковины и принялась обследовать помещение.

Палата как палата, двухместная (хотя при желании сюда можно втиснуть еще одну или даже две кровати). Вторая кровать, которая ближе к окну, пуста, на ней голый, ничем не прикрытый, видавший виды полосатый матрац и подушка без наволочки, вся в вылезших перьях.

Кроме кроватей и раковины, в палате имелись еще два стула и две тумбочки.

Аделаида открыла скрипнувшую дверь и осторожно выглянула в коридор.

Он был низкий, прямой, слабо освещенный, такой длинный, что Аделаида плохо различала его дальний конец. Коридор делился надвое заваленным бумагами письменным столом с зажженной настольной лампой. Здесь, по-видимому, находился сестринский пост, который сначала показался Аделаиде пустым.

Потом в отдалении появился силуэт какого-то больного в длинном сером халате, ковыляющего с палкой вдоль стены к посту; мгновенно над залежами бумаг поднялась голова в белом колпаке и что-то строго произнесла.

Больной (Аделаида так и не успела понять, мужчина это или женщина) испуганно дернулся и поспешно ушел прочь.

Бред какой-то, подумала Аделаида.

А может, я все-таки сплю и ничего этого нет? Вот хорошо бы было…

Она вернулась в палату и подошла к окну.

Окно было довольно большое, двустворчатое и относительно чистое, так что сквозь него хорошо просматривались часть больничной аллеи, обсаженной темными кленами, скамеечка для больных и (сердце Аделаиды радостно дрогнуло) заросли кудрявой персидской сирени.

Ничего, подбодрила себя Аделаида, не без труда открывая тяжелую раму, как-нибудь… Как-нибудь обойдется.

Вот вернется Карл, и все изменится. Он что-нибудь обязательно придумает. Надо просто подождать, и ни в коем случае нельзя расклеиваться, а то что же получается – когда он рядом, я смелая и сильная, а когда его нет, я не могу даже набраться терпения и подождать?

Нет уж, чего-чего, а терпения мне не занимать. Терпения и умения ждать. Что-что, а это я умею. Хотя, может быть, это единственное, что я умею.

И потом, здесь же больница, а не тюрьма, продолжала успокаивать себя Аделаида.

Она провела пальцем по холодной и склизкой от ржавчины оконной решетке.

Ну решетка, так ведь первый этаж – как же без нее?

28

Захочу, и уйду отсюда в любой момент.

Мало ли что Шаховской говорит, он же не гинеколог.

Вот дождусь завтрашнего осмотра (Шаховской обещал, что осматривать будет сам заведующий гинекологическим отделением) и уйду.

Скорее всего, уйду. Может быть, уйду…

* * *

Аделаида собиралась после обеда погулять, посидеть на скамейке под сиренью, но вместо того задремала, свернувшись клубочком на жесткой кровати и натянув на голову одеяло.

Не то чтобы в палате было холодно – солнечные лучи, беспрепятственно проникая сквозь приоткрытое зарешеченное окно, согревали убогую больничную обстановку ничуть не хуже, чем импортный кожаный диван в кабинете главного врача. Просто Аделаиде казалось, что так оно безопаснее.

Проспать бы все это тяжелое, неприятное, муторное время!

И чтобы потом его рука откинула бы одеяло с ее головы!

А пока – не думать ни о чем неприятном! Не вспоминать ничего грустного и страшного!

И, словно повинуясь заказу, сон пришел к Аделаиде, до того приятный и легкий, что она радостно засмеялась. Перышко от подушки, встревоженное ее смехом, поднялось над кроватью, покружилось в ленивом солнечном сквозняке и медленно уплыло за окно.

* * *

Снова был холодный, ветреный, с пробивающимся сквозь тучи солнцем мартовский день. И снова она стояла в своем директорском кабинете, опираясь на край стола, и ждала, что вот сейчас, в следующую минуту, к ней приведут знакомиться иностранного гостя.

Теперь и вспомнить странно, какая она была тогда хмурая и недовольная и как ей хотелось улизнуть от этого знакомства.

Вдруг оказаться дома, одной… и чтобы Лена приехала сама, без Вадима своего…

Телефон выключить, дверь никому не открывать… Муж пусть будет в командировке дней шесть… И никаких футболов по телевизору до двух часов ночи. Двоечников, техничек, штатного расписания, разбитых стекол, поломанных парт, родителей второго «А» – все и всех побоку!

Знала б она тогда, кто стоит перед ее дверью, успела бы если не переодеться, то хотя бы причесаться и подкраситься.

Теперь же она знает. Тонкие пальцы в радостном волнении переплетены под высокой, обтянутой узорчатым шелком любимого лилового платья грудью.

Мимолетный взгляд в висящее на стене овальное зеркало – все в порядке! Лицо и шея над глубоким, прикрытым кружевом вырезом отливают нежной белизной. У нее всегда была великолепная кожа, белая и гладкая, как драгоценный старинный фарфор, с едва заметным розоватым отливом.

И губы хороши и свежи, и глаза – большие, мягкие, словно серый бархат, и длинные темно-пепельные волосы свободно, красивыми волнами падают на плечи, и нет в них ни единого седого волоска.

Входи же, я жду!

29

Пока англичанка Ирина Львовна с секретаршей Манечкой шепотом препирались в приемной, кому из них представлять гостя, тот, услыхав «Войдите!», спокойно открыл дверь кабинета и шагнул через порог. Секретарша с англичанкой ахнули и устремились следом.

Гость приблизился к стоявшей неподвижно Аделаиде Максимовне.

– Карл Роджерс, – представился он приятным низким голосом.

– Аделаида Максимовна Шереметьева, – ответила Аделаида, пытаясь вспомнить, принято ли сейчас при знакомстве с иностранцами подавать руку; ничего не вспомнила, но решила на всякий случай подать. Гость принял руку бережно, словно драгоценность, слегка пожал и на мгновение накрыл другой ладонью, сухой и очень горячей.

– А-де-ла-ида, – повторил он задумчиво, словно имя было совсем уж трудно произносимое, – Аделаида… Делла… Вы позволите мне называть вас Делла?

Покосившись на замерших у двери Манечку с Ириной Львовной, Аделаида Максимовна смутилась окончательно и в просьбе отказала. Гость, впрочем, нисколько не обиделся и не огорчился, лишь внимательно посмотрел на порозовевшую директрису, и в темных глазах его на миг вспыхнули лукавые золотые огоньки.

Но на сей раз Аделаида и не думала отказывать.

– Да, конечно, – она подняла свободную руку и нежно провела по его густым светлым волосам, – конечно…

Какой он все-таки красивый!

Высокий, стройный, загорелый… и молодой – всего сорок два, а выглядит и вовсе на тридцать пять. И нисколько не похож на профессора и директора школы. Скорее его можно принять за артиста в роли директора школы.

Вот только глаза у него не такие, как у актера, лицедея, притворщика. Они темные, то ли серые, то ли синие, как море в грозу. В них глубина, философские размышления, в них затаенная печаль.

А иногда в его глазах прыгают лукавые чертики… или разгораются золотые солнца.

Аделаида могла бы смотреть в них вечно. И теперь она не собирается терять ни одного дня – как тогда, в марте, потеряла целую неделю… все раздумывала… переживала… сомневалась.

Стоило ей об этом вспомнить, как декорации сменились.

Теперь была мартовская ночь, холодная, ясная и лунная, они вдвоем стояли у подъезда дома, где жила Аделаида.

Козырек над подъездом бросал на входную дверь густую бархатную тень, и Аделаида принялась на ощупь набирать комбинацию кодового замка.

Где-то рядом послышался телефонный звонок. Аделаида вздрогнула от неожиданности и выпрямилась, не успев нажать последнюю кнопку.

Карл вытащил мобильник, посмотрел на высветившийся номер и энергично произнес что-то короткое по-немецки.

– Да! – затем рявкнул он в трубку по-русски, взглядом попросив у Аделаиды прощения. – Слушаю!

В трубке поспешно забубнили что-то высоким и довольно противным, но, без сомнения, мужским голосом. Слов говорившего Аделаида, как ни старалась, разобрать не смогла; пару раз ей показалось, что звонивший произнес слово «филин», но почему Карл проявляет такое внимание к этой птице, было совершенно непонятно.

– Хорошо, – ответил Карл своим привычным, спокойным, тоном, – я сейчас приеду.

30

Он повернулся к Аделаиде, взял ее за плечи, но не приблизил к себе и не поцеловал, а лишь посмотрел на нее своими темными глазами, в которых горели и сыпали искрами целые золотые созвездия, и сказал:

– Жди. Скоро вернусь.

– Не пущу! – решительно заявила Аделаида сегодняшняя сразу же после того, как раздался звонок. – Даже и не думай!

Никуда не пущу! – продолжала она, уже просыпаясь под звон телефона, доносящийся из открытого окна, – ты нужен мне и нашему ребенку!

Ты нужен мне, – повторила она, садясь в кровати и прижимая подушку к груди, – где бы ты ни был сейчас… ты мне очень нужен! Услышь меня… возвращайся!

* * *

Утром профессор послал осматриваться Клауса, а сам уткнулся в ноутбук. Клаус побродил туда-сюда, вглядываясь в молочное море внизу (за ночь вокруг плато легли облака, и увидеть что-либо не было никакой возможности), и вернулся к профессору с известием, что спуститься получится лишь по той самой тропе, по которой они вчера поднялись.

Профессор неохотно оторвался от экрана.

– А зачем нам спускаться вниз?

Клаус задумчиво поскреб отросшую щетину.

– А зачем нам подниматься наверх?

Профессор сорвал росшую между камнями короткую невзрачную колючку. На конце ее белел крошечный цветок – звездочка с желтой сердцевинкой.

– Это эдельвейс, – сообщил профессор, нежно поглаживая колючку длинными музыкальными пальцами.

– Не может быть! – огорчился Клаус. – Я всегда думал, что эдельвейс – это крупный, роскошный цветок, вроде розы! О его красоте сложено столько легенд…

– В самом деле?

– Ну да, – заторопился Клаус, видя, что шерпы уже собрали свою большую палатку и нерешительно топчутся около их двухместной, – вот, например, такая. Жили-были двое влюбленных, которые почему-то не могли пожениться. Не помню точно, что им мешало… В общем, они решили прыгнуть со скалы, чтобы никогда больше не расставаться. И горы покрылись прекрасными белоснежными эдельвейсами в знак скорби, печали и торжества любви.

– Надо же!

– А вот еще одна… – Клаус краем глаза следил, как шерп Лай-По умело и сноровисто вытаскивает дуги из тента, и молился, чтобы профессору не вздумалось обернуться. – Про принцессу, которая решила выйти замуж только за того, кто принесет ей эдельвейс…

Профессор закрыл ноутбук.

– И, представляете, все женихи взяли и разбежались… Эдельвейсы ведь растут высоко, на неприступных скалах, вот никто и не захотел париться…

– Да ну?

– Точно! Только один и нашелся – добуду, мол, эдельвейс, чего бы мне это ни стоило!

– И как? Добыл?

– Да. Только, пока он ходил за эдельвейсами, прошло очень много времени. Принцесса успела состариться. Так что, когда он, грязный, оборванный и заросший, явился к ней со своим букетом, то даже и не узнал ее сначала. А когда узнал, то сам передумал на ней жениться.

31

– Клаус, – улыбнулся профессор, – ты отличный рассказчик. Но не трать больше сил – Лай-По уже разобрал нашу палатку и уложил ее в твой рюкзак. Мы можем отправляться в путь.

– А я как раз собирался это сделать, – пожал плечами Клаус, – да, знаете еще что?

– Ну? – вздохнул профессор, прилаживая рюкзак.

– Еще говорят, что духи гор охраняют эти цветы. И сорвать эдельвейс могут только мужественные, сильные духом и чистые сердцем. Вроде нас с вами…

* * *

Непривычно тихие и молчаливые шерпы уже стояли со своей поклажей у края плато и ждали указаний.

Профессор подвел спутников к совершенно отвесной и неприступной на вид скале.

Там он в очередной раз сверился с ноутбуком, а затем повел себя странно – прижал ладони к гладкому камню, закрыл глаза и замер в неподвижности. Клаус в смущении оглянулся на шерпов – те, присев на корточки, наблюдали за профессором с легкой тревогой, но безо всякого удивления.

Наконец правая рука профессора двинулась вверх. Его пальцы зашевелились, словно нащупав на гладком камне что-то не различимое зрением.

Профессор глубоко вздохнул, открыл глаза, и, обернувшись, поманил Клауса к себе.

– Что-нибудь видишь?

Клаус приподнялся на цыпочки.

– Не-а… а чего видеть-то? Камень как камень.

Профессор нагнулся, зачерпнул пригоршню ноздреватого синего снега и старательно растер его по скале.

– А теперь?

От желания увидеть Клаус сощурился так, что из глаз потекли слезы.

И – увидел.

На потемневшем от влаги камне проступили округлые линии.

Кто-то, кому явно некуда было девать время, высек (или вырезал) на высоте двух метров изображение змеи, кусающей себя за хвост. Оно оказалось выполнено очень тщательно, с мельчайшими подробностями: вроде чешуек, зигзагообразного рисунка на спинке и злобных щелевидных зрачков.

Этот «кто-то» должен был быть очень высоким, сдедуктировал Клаус, если предположить, что изображение высечено на уровне глаз.

Гораздо выше профессора, настоящий баскетболист.

Однако насечка выглядит очень старой, почти совсем стершейся из-за всяких там горных эрозий. Возможно, ей сотни или даже тысячи лет. В те времена люди еще не играли в баскетбол.

Или играли?

Клаус представил себе очень высоких узкоглазых людей с кожей цвета шафрана, бритоголовых, в длинных холщовых одеяниях, азартно бегающих по плато, перебрасывающихся тяжелым, сшитым из обрезков ячьей кожи мячом и подбадривающих друг друга гортанными криками.

Клаус отрицательно покачал головой – что-то в этой картине было явно не так.

Оглянулся на профессора – тот, не отрываясь, смотрел на змею, словно ждал, что вот сейчас она оживет, легкой тенью соскользнет со скалы и уползет в нужном им направлении. Клаус тоже стал пристально таращиться на изображение и догляделся до того, что змея подмигнула ему.

Разошедшаяся вконец фантазия Клауса дала пинка его ленивой, дремлющей памяти, и та в считаные секунды выдала правильный ответ.

32

– Арии! Этот рисунок оставили здесь древние арии!

– Молодец! – похвалил его профессор.

Клаус покраснел от удовольствия. Господин Роджерс отнюдь не был склонен разбрасываться подобными оценками для своих учеников.

Но хорошее настроение Клауса продержалось недолго – до того момента, когда профессор, обогнув скалу, остановился на самом краю обледеневшего козырька над залитой молочными облаками пропастью.

– Нам туда, – сказал он.

Снял рюкзак, положил его на козырек и, повернувшись спиной к пропасти, уцепившись за каменный выступ, ухнул вниз. Через секунду пальцы профессора разжались, и наступила тишина.

* * *

Хотя Клаус и написал в своем дневнике, что все это время сохранял полное спокойствие и самообладание, на самом деле он здорово испугался.

Сначала Клаус подумал, что профессор спятил; потом – что профессор спятил и решил покончить жизнь самоубийством, еще позже – что профессор спятил, решил покончить жизнь самоубийством и ему, Клаусу, придется объясняться по этому поводу сначала с шерпами, а затем и с местными властями.

Однако додумать столь неутешительные мысли до конца Клаус не успел, потому что откуда-то снизу и сбоку, совсем близко, явно не со дна пропасти, послышался голос.

Клаус опустился на четвереньки и, вытянув шею, осторожно посмотрел вниз.

Господин Роджерс, живой и невредимый, стоял на краю довольно широкой каменной полки. Она обвивала скалу какими-то двумя метрами ниже козырька и при этом была совершенно невидима сверху.

Синие глаза профессора сияли, вышедшее из облаков солнце играло и переливалось в его густых платиновых волосах. Он радостно улыбался белыми, как снег, и ровными, как на рекламе зубной пасты «Колгейт», зубами и звал Клауса к себе.

Клаус в растерянности оглянулся на шерпов. Те сбились в кружок и, опасливо посматривая в их сторону, о чем-то совещались вполголоса.

Клаус собрался с духом, лег на живот и очень осторожно сполз с козырька.

Все было уже в порядке, он твердо, обеими ногами, встал на каменную полку, почему-то совершенно не обледеневшую, и даже обменялся с профессором крепким рукопожатием, как вдруг нечаянно посмотрел вниз.

Профессор тут же схватил его за шиворот.

Клаус всхлипнул, зажмурился и, повернувшись, уткнулся носом в колючий шерстяной свитер профессора.

От господина Роджерса шел привычный запах грозовой свежести и нагретой солнцем полыни. Глубоко вдохнув его, Клаус немного успокоился.

Профессор ободряюще похлопал его по спине.

– Ну-ну, сейчас все пройдет. Просто не делай резких движений.

– А что это у вас за парфюм? – спросил Клаус, стараясь оттянуть момент, когда придется развернуться, выйти из-под надежной защиты профессорской руки и бесстрашно взглянуть в лицо своему ближайшему будущему.

Но господин Роджерс не успел ответить, потому что из-за козырька высунулась голова Лай-По и о чем-то возбужденно застрекотала.

Профессор сразу же перестал улыбаться.

– Они не хотят идти дальше, – сообщил он Клаусу, – и не хотят, чтобы мы туда шли.

Клаус облегченно вздохнул.

– Они считают, что это смертельно опасно, – продолжал переводить профессор.

«Надо же, какие умные ребята, – про себя восхитился Клаус, – я тоже так считаю…»

– И поэтому они собираются, пока не поздно, вернуться назад. С нами или без нас. В последнем случае они готовы возвратить нам половину денег.

– Э… – Клаус вопросительно посмотрел на профессора, – а мы… то есть я хотел сказать, какая щедрость с их стороны!

33

– Ты тоже можешь вернуться, – спокойно, словно речь шла о возвращении с обеда в учебный корпус А, предложил профессор.

– А вы?

В этот момент Клаус испытал крайне неприятное ощущение, гораздо более неприятное, чем несколько минут назад, когда по неосторожности заглянул вниз и увидел, что находится там, под разошедшимися на минуту облаками.

– Я иду дальше, – будничным тоном ответил профессор.

Он повернулся к Лай-По и сказал ему несколько слов по-китайски. Лай-По сокрушенно зацокал языком, спустил профессору его рюкзак и протянул руку Клаусу.

– Нет! – неожиданно для себя воскликнул тот.

Его губы и язык перестали слушать мозг и понесли опасную и вздорную отсебятину:

– Подождите! Я хочу немного подумать!

* * *

Да о чем тут думать, взвыл мозг, давай китайцу руку и поднимайся наверх!

Через какие-нибудь пять-шесть дней вернешься домой, в Цюрих…

Примешь горячую ванну, побреешься, наконец, как белый человек.

Потом ляжешь в постель с настоящими, белыми, накрахмаленными простынями и будешь спать, спать, спать, сколько душе угодно!

Сосед по квартире, студент-медик Вильгельм, как раз уехал на каникулы к родителям, так что никто не станет зубрить над ухом латынь и требовать, чтобы ты гасил за собой свет в уборной и плотно прикрывал дверцу холодильника.

Проснувшись где-нибудь под вечер, наденешь на чистое, отдохнувшее тело новую стильную футболку с эмблемой Rammstein, кожаный пиджак, новые белые джинсы и легкие замшевые кроссовки. Никаких больше тяжелых туристских ботинок и шерстяного нижнего белья! На шею повесишь цепочку с кулоном в виде мертвой головы.

Выйдешь на улицу под легкий вечерний моросящий дождичек – огни плывут и отражаются в мокром асфальте, поникшие от дневной жары цветы оживают в глиняных вазонах, запах бензина упоительно смешивается с ароматом свежеиспеченных булочек с корицей и свежемолотого кофе… Цивилизация!

Зайдешь в торговый центр на Бетховенштрассе, в павильон игральных автоматов, замочишь там дюжину-другую монстров. И уж совсем под вечер отправишься в пивной бар на набережной Баннхофштрассе, под крылышко к Эльзе.

Эльза, пухленькая, румяная, с золотистыми кудряшками, в свежайшем кружевном фартучке, для начала подаст тебе у стойки первую – прекрасную, запотевшую – стеклянную кружку с пивом. А уж потом можно и засесть по-хорошему за любимый столик у окна с двойной порцией охотничьих колбасок по-баварски…

* * *

– Да ну их, эти охотничьи колбаски, – вздохнул Клаус. – Лучше айсбанн с тушеной капустой.

– Айсбанн лучше, – согласился профессор. – Но что…

– Я иду с вами, – сказал Клаус. – Нельзя оставлять вас без присмотра. Но когда мы вернемся, вы угостите меня айсбанном. С капустой и пивом. А на сладкое я предпочитаю яблочный штрудель по-венски. И чтобы официантка была непременно блондинка.

– Договорились, – улыбнулся профессор, – в первом же пабе исполню ваше желание.

34

Воскресенье оказалось весьма насыщенным событиями не только для главных героев, но и для прочих персонажей этой правдивой истории. В частности, для того, кого мы уж никак не можем оставить без внимания в такое напряженное время, – психотерапевта Шаховского.

От него в нашей истории зависит многое, и мы нисколько не сомневаемся, что он приложит все усилия для того, чтобы развернуть события в свою пользу.

Это воскресенье Леонид Сергеевич отработал в частном медицинском центре: принял четверых посетителей в первой половине дня и еще троих ближе к вечеру. Воспользовавшись во время обеденного перерыва отсутствием психотерапевта, мы можем заглянуть в его кабинет.

Он оснащен всем необходимым: диван и два мягких кресла для обычных консультаций, кушетка для занятий психоанализом, строгий и солидный письменный стол, на зеркальной поверхности которого нет ничего лишнего. То есть на столе нет вообще ничего, кроме стильного и очень современного телефонного аппарата «Panasonic». Все бумаги, досье больных и блокноты для записей психотерапевт держит или в запирающихся ящиках стола или, как полагается, в сейфе.

На стенах висят в рамках многочисленные дипломы, сертификаты и личная лицензия на право осуществления медицинской деятельности. Кроме этого, здесь имеется несколько толково подобранных под цветовую гамму кабинета психоделических акварелек.

Только один предмет немного выбивается из общего стиля – репродукция малоизвестной картины Николая Рериха «Учитель Дэнкэй» в благородной, темного дуба, золоченой раме. В смуглых чертах знаменитого учителя дзэн угадывается определенное сходство с внешностью самого Леонида Сергеевича – если, конечно, избавить последнего от седой шевелюры и усов, слегка сузить ему глаза, а заодно и состарить лет на двадцать.

Есть и другие причины, по которым кабинет психотерапевта украшает именно этот портрет. Пролить на них свет нам поможет одна из историй о Дэнкэе.

(Всего одна, хотя, вообще-то, их существует великое множество. Любой последователь дзэн охотно расскажет их вам в любой момент времени и в любом количестве, если только вы запасетесь терпением, едой на несколько суток и, желательно, спальным местом.)

* * *

Беседы учителя Дэнкэя привлекали не только учеников дзэн, но и посетителей других религиозных и философских школ. Его популярность вызывала серьезное недовольство наставников этих школ, так как число их последователей уменьшалось, а число последователей дзэн росло.

Однажды наставник секты Нитирэн пришел на беседу учителя Дэнкэя, чтобы поспорить с ним.

– Эй, дзэнский учитель! – позвал наставник. – Оставь этих слабых и несмышленых, поговори со мной! Все они готовы следовать твоим словам, но не я. Я не уважаю тебя! Можешь ли ты заставить меня повиноваться?

– Подойди ко мне ближе, и тогда мы посмотрим, – сказал Дэнкэй.

Наставник величественно приблизился к учителю и стал прямо перед ним. Тот улыбнулся:

– Лучше стань слева от меня.

Наставник сделал это.

– Пожалуй, – произнес Дэнкэй, – нам будет удобнее разговаривать, если ты станешь справа. Перейди сюда.

Наставник с достоинством перешел направо.

– Ну! Так я жду – заставь меня повиноваться себе!

– Я уже сделал это, – улыбнулся Дэнкэй.

35

…Данная история во многом помогает понять сущность психотерапевтов. Конечно, не всех, а успешных, востребованных, к числу которых Леонид Сергеевич и относился.

* * *

…Шаховской провел ладонью по своей гладкой, волосок к волоску, идеально уложенной седой шевелюре и посмотрел на часы.

Клиентка заторопилась.

– …и ведь совсем не хочет меня слушать! А я ему постоянно говорю – не надо тебе на ней жениться, не пара она тебе, вертихвостка она, говорю, и ничего хорошего у тебя с ней не выйдет! Потом попомнишь, говорю, материны слова, да поздно будет!

Вот ведь овца, подумал Шаховской, вежливо кивая и с сосредоточенным видом рисуя в блокноте ухмыляющихся чертиков. Не слушают ее, видите ли.

Клиентка, замолчав, уставилась на Шаховского выпуклыми, желтыми, цвета спитого чая, глазами. Тот захлопнул блокнот и в ответ уставился на нее.

Переглядеть психотерапевта клиентке оказалось явно не под силу.

– Леонид Сергеевич, – жалобно проблеяла она, отводя глаза и сморкаясь в платочек, – что же мне делать-то? Ну почему меня никто никогда не слушает?

На ключевые слова «никто» и «никогда» Шаховской среагировал мгновенно, не раздумывая, – он уже научился этому за долгие годы практики.

В какие-то десять минут клиентка была выведена на финишную прямую и любезно препровождена к выходу из кабинета.

При этом в руках доверчивая дама имела счет за оказанные ей психотерапевтические услуги, а в голове – легкий сумбур от услышанного и ощущение того, что в ней таится новый человек, обладающий не вполне еще ясными, но привлекательными возможностями.

Что и говорить, Леонид Сергеевич – гений!

Какой он чуткий, грамотный, понимающий специалист!

Как легко, быстро и правильно он уловил самую суть ее проблемы! Она-то, оказывается, аудиал, то есть воспринимает информацию преимущественно на слух и передает также в устной форме, а единственный сын, кровинушка, наоборот, визуал, а то и вовсе кинестетик.

И ей, стало быть, не говорить нужно, обращаясь к нему, воспитывая его, наставляя несмышленого на путь истинный, а писать ему письма.

Или рисовать картины.

Или лепить (все равно из чего – из теста ли, глины или пластилина… из теста, впрочем, предпочтительнее – можно потом испечь и скормить ребенку для усиления воздействия).

И вот тогда до него наконец дойдет! Тогда уж он не сможет оставаться глухим к стонам наболевшего материнского сердца!

И клиентка заспешила к регистрационной стойке, чтобы, во-первых, уплатить по счету, а во-вторых, записаться на следующий прием.

Леонид Сергеевич, правда, сказал, что в повторной консультации нет необходимости и что она, клиентка, без сомнения, справится теперь сама, но… вдруг ей понадобится задать врачу кое-какие вопросы или просто поделиться своими успехами?

36

После ухода овцы у Шаховского было еще двое посетителей – мужчина с эрективной дисфункцией и молодая особа истероидного типа, полагавшая себя неизлечимо больной неизвестной науке болезнью.

Мужчину Шаховской, не мудрствуя лукаво, уложил на кушетку, подсунул под голову клиенту подушечку и надел ему наушники, подсоединенные к магнитофону с последними записями Льва Щеглова.

Убедившись, что голос знаменитого сексопатолога звучит из магнитофона без помех и с должной интенсивностью (не слишком громко и не тихо), Шаховской посоветовал мужчине закрыть глаза и расслабиться, выключил верхний свет и вышел из кабинета, заперев за собой дверь.

Затем Леонид Сергеевич направился в курилку, где застал хирурга-ортопеда Сашу Безруких и этого нового молодого офтальмолога… как его, Слепцов, вроде бы… со свежим выпуском «Футбольного обозрения».

Обсуждалась последняя встреча ярославского «Шинника» с московскими торпедовцами, виды мадридского «Реала» на победу в Ливерпуле, а также очередная смена состава в питерском «Зените».

При этом хирург ругал питерцев за хроническую неспособность к игре, а офтальмолог, по молодости лет, горячился и доказывал, что «Зенит», в принципе, ничуть не хуже «Реала», надо только найти подходящего тренера. Желательно, иностранца.

Шаховской, равнодушный к футболу, молча курил, улыбался, вежливо кивая обоим спорщикам, думал о своем.

Из курилки он по служебной лестнице спустился на первый этаж и отправился на улицу.

Не спеша обошел по периметру голубоватое одноэтажное здание медицинского центра, с ухоженными клумбами и фонтанчиком перед главным входом и кучами забытого строительного мусора с тыльной стороны.

В холле выпил стакан кофе из автомата, поболтал у стойки с хорошенькой регистраторшей и лишь после этого вернулся в свой кабинет.

Мужчина с застывшей улыбкой по-прежнему лежал на кушетке.

Шаховской взглянул на часы и привернул звук магнитофона, вернув клиента к реальности.

Придя в себя, тот восторженно захлопал глазами и пожелал немедленно поделиться с психотерапевтом всем пережитым во время сеанса, но врач легко и изящно пресек его, просто предложив приобрести эту кассету (прямо здесь и сейчас, по сходной цене!) и слушать ее дома в свое удовольствие, в одиночестве или с подходящей компанией.

Не успел окрыленный мужчина, прижимая к груди кассету и шагая словно по облакам, покинуть кабинет, как туда ворвалась истероидная молодая особа.

* * *

Шаховской, едва взглянув на клиентку, решил проставить в ее чеке двойную сумму. Несмотря на это, мысленно вздохнул (воскресенье… шесть часов вечера… в заведении у Тараса – очередное заседание Клуба любителей пива).

Мысленно же засучил рукава и принялся за работу.

Скрупулезно записал мелким аккуратным почерком все жалобы молодой особы на боли в груди и невнимательность врачей.

Тщательно прослушал ее, велев обнажиться до пояса, послушал стетоскопом и даже простучал грудину и под тощими, рвущими бледную, покрытую веснушками кожу ключицами.

Снова долго писал в карте, озабоченно качая головой и время от времени бросая на замершую молодую особу сочувственные взгляды.

– Да, положение серьезное, – наконец изрек он.

Молодая особа немедленно залилась слезами.

В то же время в глазах ее мелькнул и некий торжествующий огонечек – все-таки она оказалась права! Она, а не они! Она действительно очень больна, может быть, неизлечимо или, что скорее всего, даже смертельно!

37

Как они будут раскаиваться в своей черствости, как они будут рыдать над гробом, как будут жалеть ее, такую молодую, непонятую, такую безвременно ушедшую!

А она будет лежать вся в белом, с распущенными волосами, прекрасная, холодная и равнодушная к этим запоздалым проявлениям чувств…

Но психотерапевт не дал клиентке в полной мере насладиться столь печально-сладостными картинами.

– Есть средство, – сказал Шаховской.

Молодая особа перестала плакать и зачарованно уставилась в гипнотически мерцающие, круглые, желто-зеленые, как у кота, глаза психотерапевта.

– Есть средство, но оно не для всех. Далеко не для всех. Это средство не купишь ни в одной аптеке. Его вообще невозможно достать за деньги.

Но ей повезло, просто исключительно повезло, продолжал Шаховской; буквально на днях один его друг, занимающий солидную должность в закрытом медицинском институте (они там, знаете ли, разрабатывают лекарства для членов правительства и космонавтов), дал ему, Леониду Сергеевичу, упаковку из новой серии.

Эти пилюли изготовлены по старинным рецептам тибетских монахов из трав, растущих в одном-единственном месте всего Тибетского нагорья, а именно, на северном склоне Хан-Тенгри, знаменитой Горы Духов, и собранных исключительно в полнолуние весеннего месяца нисан (тут опытный психотерапевт прервался, почувствовав, что его несколько занесло, – слабость, простительная для истинного художника и мастера своего дела).

Впрочем, ей совершенно ни к чему знать, из чего в точности приготовлено средство; главное – принимать его в строгом соответствии с составленной им, Шаховским, терапевтической схемой и не сомневаться в успехе.

И Леонид Сергеевич отсыпал десяток пилюль прямо в ее подставленные ладошки.

Пилюли были очень красивые, крупные, нежно-золотистого цвета, и каждая завернута в прозрачную бумажку.

Молодая особа благоговейно положила лекарство в сумочку и сделала попытку всучить психотерапевту деньги, однако Шаховской величественным жестом отказался (моя дорогая, эти пилюли бесценны… а платой для меня, как для врача, станет ваше полное выздоровление).

Оставшись наконец один, Шаховской снял белый халат, повесил его в шкаф и потянулся, немилосердно треща суставами.

* * *

Кажется, на сегодня все.

Хотя нет. Чуть не забыл…

Шаховской достал мобильный телефон и позвонил знакомому фармацевту, который изготавливал для него тибетские пилюли, с просьбой пополнить запас.

Сырьем для пилюль служил обыкновенный отечественный аспирин (95 копеек за упаковку) и немного кондитерской абрикосовой глазури, которая и придавала им дивный золотистый цвет и тонкий, изысканный аромат.

Леонид Сергеевич Шаховской, как истинный психотерапевт, всегда считал, что лучшим средством от вымышленной болезни является вымышленное лекарство.

Вот теперь действительно все.

Наконец-то можно идти к Тарасу и там, в практической дискуссии о преимуществах немецкого нефильтрованного пива «Эдельвейс» над российскими аналогами, по-настоящему расслабиться и забыть о тяготах трудового воскресенья.

38

А впрочем (Шаховской потянулся еще раз и подмигнул Дэнкэю), это был не такой уж плохой денек.

Подсчитав в уме сумму, которую получит сейчас у хорошенькой регистраторши, выполнявшей также функции кассира, Леонид Сергеевич довольно усмехнулся.

Это у них, в частном медицинском центре, поставлено грамотно: заработал – получи. Наличными. Прямо по окончании рабочего дня.

И потом – Аделаида. Адочка. Смущенная, напуганная, тоскующая, оказавшаяся вместо вожделенной Швейцарии в палате неврологического отделения, где сам он, Шаховской (какое совпадение!), временно исполняет обязанности главного врача.

Губы его дрогнули, окончательно расползаясь в улыбке, тяжелые веки легли на заблестевшие молодым блеском глаза, и стал психотерапевт окончательно похож на солидного, сытого, довольного, но встрепенувшегося-таки при виде кринки со сметаной кота.

Аделаида всегда нравилась Шаховскому, но жена друга – это святое.

Теперь же другое дело.

Теперь, как бы ни повернулись события, ей вскоре понадобится надежный друг, советчик и утешитель.

Он, Шаховской.

Добрый доктор Леонид.

Мурлыча себе под нос популярный мотивчик, Леонид Сергеевич покинул кабинет и отправился получать честно заработанное.

* * *

Когда у Клауса окончательно прошло головокружение от увиденных прямо под ногами острых скалистых пиков, он почувствовал облегчение и особую, печальную, гордость.

Шерпы удалились восвояси. Они с профессором остались одни, высоко в горах, черт знает где, черт знает на сколько, и все же Клаус не сомневался, что решение было принято правильное.

Он лишь слегка поворчал на профессора за то, что тот отдал шерпам половину оставшегося угля и консервов. Меньше нести, возразил ему профессор, и Клаус вынужден был признаться, что тот в очередной раз прав.

Идти по гладкой каменной полке, плавно уводящей вверх, оказалось нетрудно – главное, не приближаться к краю и не смотреть вниз. Полка была удобной для ходьбы – шершавая, без малейших следов снега или льда, и у Клауса возникла мысль, что за ней, возможно, кто-то присматривает.

А хоть бы и так, сказал себе Клаус, поправляя рюкзак на натруженной спине.

Лично мне это подходит гораздо больше, чем ползать по скалам, цепляясь всеми пальцами за малейшие выступы, или проваливаться по пояс в снежниках.

К тому же здесь было очень тихо.

Ни одного звука, кроме их шагов, не доносилось ни снизу, из глубин, о которых Клаус старался не думать, ни сверху, где небо приобретало все более и более фиолетовый оттенок.

Мировые вершины сияли своими ледяными коронами в безопасном отдалении, и лишь иногда с их склонов в полной тишине и безмолвии скатывались белые язычки лавин.

Постепенно Клаусу начало казаться, что он слышит музыку.

Где-то неподалеку, в вечных снегах, на органе торжественно и неспешно исполняли хоральную прелюдию фа минор Баха.

39

Ну разумеется, подумал Клаус, что еще могло бы звучать здесь, на Крыше Мира, откуда ближе всего к космосу, – только орган. Только Бах.

Звук был негромкий, но такой качественный, глубокий и чистый, что Клаус негодующе замахал руками на профессора, когда тот обратился к нему с каким-то вопросом.

А потом Клаус неожиданно для себя очутился на самом краю. Тут же музыка грянула громче, и Клаус, прекрасно зная, что делать этого ни в коем случае не следует, не удержался и посмотрел вниз.

Его правая нога плавно, как по маслу, съехала с полки и повисла над зовущей, гримасничающей, подмигивающей пустотой.

Перед глазами поплыли яркие фиолетовые круги. Клаус истерически захихикал и отмахнулся от протянутой руки профессора.

В следующее мгновение Клаус, вяло болтая ногами, висел над звучащей в полную силу пропастью, а господин Роджерс держал его одной рукой за лямку рюкзака, а другой за кисть правой руки.

– Спокойно, Клаус, – произнес профессор сквозь стиснутые зубы, – сейчас я тебя вытащу…

– Не хочу, – капризно заявил тот и сделал попытку высвободиться.

Тогда профессор, не тратя больше времени на разговоры, отпустил рюкзак, коротко размахнулся свободной рукой и врезал ассистенту по скуле.

* * *

Когда Клаус пришел в себя, оказалось, что он лежит на спине на безопасном расстоянии от края полки, что на лбу у него снежный компресс, а в носу сильный запах нашатырного спирта.

– Ты как? – хмуро осведомился профессор, пряча пузырек с нашатырем в верхний карман рюкзака.

Клаус стащил с головы подтаявший компресс и осторожно ощупал себя. В ушах немного звенело, но никакой музыки больше слышно не было.

– Ничего, – отозвался Клаус и попытался сесть. С третьей попытки у него получилось. – Профессор! Неужели это все из-за вчерашнего коньяка?

Профессор медленно покачал головой.

– А что тогда со мной было?

– Я очень виноват перед тобой, – сказал профессор.

Клаус, потирая распухшую, ноющую щеку, уставился на него налитыми кровью глазами.

– Я совсем забыл, что ты впервые в горах и у тебя может начаться горная болезнь, – продолжил профессор, – но ведь до сих пор ты так хорошо держался…

Клаус приосанился.

– Что за горная болезнь? – спросил он небрежно. – Никогда о такой не слышал!

Профессор объяснил.

– Надо же! – поразился Клаус. – Надо же… Да, я чувствую себя именно так, как вы говорите… А почему у вас нет горной болезни?

– Потому что я заработал иммунитет, – сказал господин Роджерс, невесело усмехнувшись.

Клаус подумал, что об этом тоже надо будет порасспросить профессора – не сейчас, конечно же, а потом, когда они вернутся в обитаемый мир с найденными здесь доказательствами существования легендарной Шамбалы, овеянные славой величайших археологов всех времен и народов.

– Клаус!

– А… что? – Он неохотно вынырнул из мечтательно-полуобморочного состояния.

– Нам нужно идти, – произнес профессор, поднимая рюкзак Клауса и пристраивая его спереди.

40

Клаус медленно, цепляясь за каменную стену, поднялся на ноги.

Горы плыли и качались перед глазами, но это было не страшно, а, наоборот, даже приятно.

На Клауса накатил приступ безудержного веселья.

– Ну и видок у вас, – радостно заявил он обвешанному рюкзаками профессору, – вы похожи на…

– Я понимаю, как тебе трудно, – мягко прервал его господин Роджерс, – но все же постарайся взять себя в руки. Мы обязательно должны уйти с этой полки до наступления темноты.

Должны так должны, мысленно согласился Клаус, в чем проблема-то?

Здесь так легко и приятно идти… бежать… лететь…

– Если вздумаешь полетать, мне придется снова тебя ударить, – предупредил его профессор.

А, так вот почему у меня так болит щека, сообразил Клаус. Ну и удар у него, спасибо, хоть зубы не выбил.

Через некоторое время полка стала ощутимо забирать вверх.

Несмотря на это и на увеличившийся груз, профессор шел прежним, ровным, размеренным, шагом, держась ближе к краю и не подпуская туда Клауса.

Он же плелся осторожно, по стеночке, время от времени останавливаясь и прижимаясь раскаленным лбом и щекой к восхитительно холодному камню.

* * *

Уже совсем стемнело, когда скала, вдоль которой они поднимались, неожиданно расступилась, открыв слева узкий, едва заметный проход.

Профессор заметил его потому, что давно ожидал чего-то в этом роде, а Клаус, окончательно выбившийся из сил, – потому что именно в тот момент решил снова прислониться к гладкой каменной стене и немного передохнуть.

Клаус тихо ойкнул и исчез в темноте, более темной, чем окружающие их сумерки.

Потом из щели показались его ноги, видимые благодаря толстым белым носкам, купленным у уличного торговца в Катманду и якобы обладавшим многочисленными целебными и защитными свойствами.

Ноги слабо шевелились.

Профессор снял с себя поклажу, нагнулся и заглянул в щель.

– А здесь неплохо, – услыхал он голос Клауса, – уютненько и не дует. Тесновато, правда…

– Встать можешь?

– Попробую.

Из темноты послышалось сопение, кряхтение, потом в щель втянулась левая нога.

– Быстрее!

Что-то в голосе профессора заставило Клауса поторопиться.

Он подобрал под себя обе ноги и встал.

Профессор тут же протиснулся к нему и принялся тянуть за собой рюкзаки.

– Отойди подальше! – велел он Клаусу, и тот снова послушался, ворча:

– Не так-то это просто – отойди, правильнее сказать – отлезь… или отползи.

– Тихо! – воскликнул профессор и замер.

Клаус замолчал.

Сначала ничего не было слышно, потом, через несколько секунд, раздался тихий свист. Через минуту он стал выше, тоньше, пронзительней, поднялся до такой высоты, что у Клауса заныли зубы, и наконец оборвался.

Вслед за этим послышался грохот. Скалы, обступавшие их, задрожали, стало совсем темно, и в воздухе резко запахло свежим снегом.

– Лавина, – пояснил профессор, когда Клаус перестал зажимать уши и открыл плотно зажмуренные глаза. – И камнепад.

41

Господин Роджерс повернулся, перешагнул через рюкзаки и, вытянув вперед руку, исчез в темноте.

Клаус судорожно вздохнул.

Одно хорошо – голова наконец перестала болеть и кружиться.

– Иди сюда, – позвал его профессор.

Клаус заторопился, споткнулся о рюкзаки, но каким-то чудом удержался на ногах. Сделал пару осторожных шагов и нащупал руку профессора.

– Смотри, – сказал тот.

Может, лучше не надо, мысленно взмолился Клаус, ясно же, что ничего хорошего я там не увижу… Может, я лучше так постою, а вы мне потом все расскажете…

Профессор, смутно видимый в темно-сером, сочащемся непонятно откуда освещении, посторонился.

Клаус мужественно преодолел слабость, приблизился к нему и посмотрел.

Полки, по которой они пришли сюда, больше не было.

Точнее сказать, не было пути наверх – налево, прямо перед ними, высилась ровная, словно обрезанная ножом, снеговая гора.

Та же часть полки, что вела назад и вниз, оказалась совершенно свободна от снега и камней и заманчиво поблескивала в свете звезд и молодой луны, обещая спокойное возвращение, отдых и безопасность.

Клаус с усилием отвел взгляд.

– Интересно, правда? – небрежным тоном обратился он к профессору. – Лавина обрушилась там, где мы должны были пройти.

Профессор не ответил – задрав голову, он смотрел на вершину снеговой горы. Вершина терялась в темноте.

– Такое ощущение, – продолжал Клаус, – что кто-то очень хочет нам помешать.

Он замолчал, от души надеясь, что профессор возразит ему, развеет его опасения, скажет, например, что это совпадение… мало ли что в горах бывает… и что здесь, кроме них самих, никого нет… В общем, утешит и успокоит, как всегда.

Но профессор ничего такого не сказал.

Просто развернулся и нырнул назад, в ущелье. И Клаусу ничего другого не оставалось, как пойти следом.

* * *

Закутавшись в спальные мешки, они сидели, прижавшись спинами друг к другу, и ждали восхода луны. Не было видно ни зги, и к тому же перестал работать карманный фонарь – наверное, сели батарейки. Небо над головой тоже оказалось абсолютно черным, почему-то без единой звездочки, и полностью сливалось с окружающими скалами.

Ни костер развести, ни ужин приготовить, ни развернуться толком – и вдобавок становится все холоднее и холоднее. Клаус попытался вспомнить, до какой отметки может опуститься температура ночью на такой высоте, но потом решил, что лучше ему этого не знать.

Пробираться вперед в темноте было бессмысленно – а вдруг там обрыв какой или трещина? Возвращаться назад… вроде бы как-то даже стыдно. Клаус теперь и сам чувствовал, что цель близка. Может быть, уже завтра они увидят ее.

А пока… Клаус нашарил в кармане своего рюкзака последнюю плитку шоколада и предложил профессору. Тот отказался, заявив, что не голоден, и Клаус с удовольствием съел ее сам.

– Ну, и что делать будем? – бодрым голосом спросил он, чувствуя, как из наполненного шоколадом желудка по организму растекаются новые силы. – Может, не станем ждать эту луну? Пойдем так, при свете спичек? Или включим ваш ноутбук, и пусть своим экраном освещает нам дорогу…

42

В порыве энтузиазма он даже вскочил, но тут же, ударившись головой о невидимый горный выступ, опустился обратно. Черт, ведь не было же здесь никакого выступа! Клаус сам видел стены ущелья, гладкие и ровные, как колонны!

– Хотя, наверное, лучше пока остаться здесь и подождать, – сказал он, осторожно ощупывая быстро вздувающуюся на макушке шишку.

Профессор не ответил, и Клаус встревожился – какой-то он в последние часы стал скучный. Может, болит чего? Или просто устал?

Чтобы развеселить профессора и развеяться самому, Клаус принялся рассказывать анекдоты. Судя по шевелению лопаток господина Роджерса, тот слышал его, но никак иначе не реагировал даже на самые смешные места.

– Ну и ладно, – обиженно заявил Клаус, – тогда спокойной ночи!

– Спать нельзя, – наконец отозвался профессор, – замерзнем…

– В таком случае вы что-нибудь расскажите, – потребовал Клаус, – а то у меня уже в горле пересохло… Что-нибудь этакое, легкое, веселое, – например, о смысле жизни…

– О смысле жизни? – задумчиво повторил профессор. – Ладно. Знаешь историю об Обезьяне, Крокодиле и Тигре?

* * *

Однажды Обезьяна из многочисленного, известного хитростью и разумной осторожностью (которую некоторые обитатели Джунглей ошибочно принимали за трусость) племени Бандар-Логов прогуливалась по берегу могучей и полноводной Реки.

Эта Обезьяна, выделявшаяся умом среди прославленных мудростью соплеменников, имела обыкновение бродить в одиночестве по освещенным солнцем тропинкам и спокойно, не опасаясь появления Хищников, спящих в такое время в тенистых зарослях Джунглей, размышлять о различных отвлеченных предметах.

Последнюю же неделю нашего мудреца особенно занимали мысли, которые не свойственны вообще-то обитателям Джунглей и даже большинству Обезьян из племени Бандар-Логов.

Эта Обезьяна ломала себе голову над вопросами: к чему она?.. к чему Джунгли?

Зачем она, Обезьяна, каждое утро просыпается, ест, купается в Реке, если поблизости нет Крокодилов, и по мере сил своих воспроизводит себе подобных? И для чего тем же самым занимаются все прочие обитатели Джунглей?

Вопросы, что и говорить, были не из легких не только для Обезьяны, пусть и самой мудрой в своем племени. Неудивительно, что, размышляя над ними, она брела рассеянно по высокому и обрывистому берегу Реки, ничего вокруг не видела, не слышала и не замечала.

И случилось так, что в этот неурочный час из чащи Джунглей вышел старый Шер-Хан, хромой на левую переднюю лапу, голодавший уже несколько дней по причине неудачной охоты. Голод выгнал его из логова при ярком свете дня, и он, конечно, сразу учуял, а затем и увидел беспечно гуляющую Обезьяну. Шер-Хан в душе возблагодарил Великого Бога всех Хищников, пославшего наконец ему легкую и вкусную добычу.

Старый Тигр выждал время и прыгнул, и это был великолепный, сильный и красивый, прыжок, но… все же недостаточно точный.

Лишь кончик хвоста настигли клацнувшие челюсти, и, громко вскричав от боли, Обезьяна вырвалась. Не видя ничего перед собой, она тоже прыгнула, высоко и далеко, и – начала падать вниз.

Однако ей удалось ухватиться за хилое молодое деревце. Обезьяна повисла на нем, а капли ее крови принялись скатываться в Реку вместе с песком и комочками земли.

В Реке, как раз под этим местом, в уютной тине дремал большой Крокодил. Когда камешки и песок стали сыпаться в воду, он проснулся и посмотрел вверх. Потом медленно и очень широко раскрыл свою огромную пасть, чтобы Обезьяна, когда свалится, поместилась в ней целиком.

43

Деревце же, за которое ухватилась Обезьяна, было слишком тонким, и корни его плохо держались в глинистой почве.

Под тяжестью Обезьяны, хотя и небольшой, оно стало клониться вниз. Обезьяна опустила голову и увидела разверстую бледно-алую пасть; глянула вверх и содрогнулась от страха: оскаленная морда Тигра и лапы с могучими когтями, нетерпеливо скребущими землю, были совсем близко.

Посмотрела на деревце – и заметила, что ветки его усыпаны мелкими ярко-желтыми ягодами, которые, как было известно Обезьяне, очень вкусны и обладают очищающим желудок действием.

Обезьяна, с трудом оторвав одну из вцепившихся в деревце лап, протянула ее за ягодами, сорвала несколько штук и сунула в рот. А деревце со зловещим шорохом почти полностью вылезло из земли под грозное рычание Шер-Хана и алчное сопение Крокодила.

Обезьяна ела ягоды и наслаждалась их нежным, мягким, бесподобным вкусом, ведь ничего более сладкого ей не попадалось никогда в жизни…

* * *

– Ну? – нетерпеливо спросил Клаус, когда профессор умолк. – А дальше-то что было? Обезьяна спаслась или ее сожрали? И если сожрали, то кто – Крокодил или Тигр?

– Ну конечно, спаслась, – успокоил его профессор, – иначе от кого бы мы узнали эту историю – не от Шер-Хана же, который двух слов связать не может, и уж тем более не от Крокодила…

– Здорово, – кончив смеяться, сказал Клаус, – очень оптимистично. Похоже на Киплинга, но не Киплинг. Сами сочинили?

– Нет, – честно признался профессор. – Я не умею так сочинять.

– И все же, – некоторое время спустя произнес Клаус, – я так до конца и не понял – а в чем смысл жизни-то?

* * *

В понедельник утром Аделаида, пунцовая оттого, что впервые в жизни подверглась осмотру гинеколога-мужчины, сидела на краю жесткого стула, напряженно выпрямив спину, сжимая и разжимая тонкие пальцы.

Заведующий гинекологическим отделением строго глядел на нее из-под кустистых, обильно разросшихся на крупном начальственном лице бровей.

– Неосторожно, ах, как неосторожно, – говорил он, постукивая по столу шведской авторучкой, на которой от встряхивания то появлялось, то исчезало изображение роскошной блондинки в бикини, – как же это вы так? В вашем возрасте… как дети, честное слово!

Брови шевелились, как живые, независимо существующие, нагло лезли вперед, обвиняли; блондинка на ручке презрительно усмехалась – уж с ней-то никогда не могло бы произойти подобной неожиданности.

Аделаида опустила глаза, чтобы не видеть ни бровей, ни блондинки, и уставилась на носки своих больничных тапочек, плотно прижатых друг к другу.

– Но, к счастью, еще не поздно, – смилостивились брови, наверное, тронутые ее смирением, – завтра с утра сдадите все анализы, а в четверг избавим вас от этой неприятности. Операция простая, в воскресенье будете уже дома, с мужем.

О чем он говорит, растерялась Аделаида, о какой операции?

Ах, ну да, она же не сказала, что хочет оставить ребенка…

Не поднимая головы, голосом тихим и решительным Аделаида произнесла это.

Брови не расслышали и попросили повторить.

44

– Я не буду делать аборт, – повторила Аделаида, – я хочу оставить ребенка.

Брови замерли в изумлении. Потом заведующий отделением откинулся в кресле и грозно засопел.

– Вы хорошо понимаете, на что идете? Чем рискуете?

– Я хочу оставить ребенка, – в третий раз сказала Аделаида.

Заведующий развел руками и посмотрел на замершую у раковины молодую медсестру. Та возвела к потолку густо накрашенные глаза и покрутила пальцем у виска.

Аделаида заметила эту выразительную пантомиму. Губы женщины сжались в тонкую жесткую полоску, но потом она решила, что не стоит обращать внимание на такие мелочи. У нее сейчас более важные заботы.

К тому же молодость – это недостаток, который быстро проходит. В отличие от наглости и глупости – те, верные и неизменные спутницы, остаются с нами навсегда.

– Вы не могли бы объяснить мне, – все так же тихо, вежливо и сдержанно продолжала Аделаида, – есть ли сейчас какая-нибудь угроза для меня или ребенка?

– Ну… непосредственной угрозы нет, – вынужден был признать заведующий; однако сразу же, вспомнив утренний разговор с коллегой Шаховским, добавил: – Но, учитывая эти ваши обмороки, ручаться ни за что нельзя. Особенно, – подчеркнул он, – если вы сейчас самовольно покинете стационар.

– Понятно, – произнесла Аделаида, поднимаясь.

* * *

В палате ее ждала передача от мужа.

Апельсины, большие, идеально круглые, красно-оранжевые, как на рекламе дорогого сока «Ты». И кислые, как недозрелая клюква.

Ничего, думала Аделаида, старательно выжимая сок в больничную алюминиевую кружку, чем кислее, тем лучше – больше витамина С. Моему малышу он очень нужен, да и мне не помешает. А то я какая-то вялая после этой вечеринки (будь она неладна!)…

Я не сдамся, продолжала Аделаида, сжимая несчастный апельсин тонкими нежными пальцами с такой силой, что брызги разлетались по всей палате, ишь, чего удумали, аборт делать! Да ни за что!

* * *

О муже, позаботившемся о ней и приславшем передачу, Аделаида в то время не думала совсем. А вот Борис Федорович о ней думал, и чем дальше, тем больше. Можно даже сказать, что за последние дни он думал о ней чаще, чем за последние десять лет безмятежной и беспечальной супружеской жизни.

Он хотел навестить ее в больнице в понедельник утром, перед лекциями, но его не пустили – сказали, что можно только в приемные часы, с пятнадцати до семнадцати. Борис, впрочем, не очень расстроился – он не представлял, что говорить во время встречи и как теперь вести себя с Аделаидой.

Он попытался передать жене сетку с апельсинами и букетик ее любимых пестрых тюльпанов, но и это удалось ему лишь наполовину.

Апельсины приняли, а цветы завернули – не положено.

45

К тому же Шаховской уверил приятеля, что ему, Борису, никаких действий по отношению к Аделаиде предпринимать не стоит, нужно только ждать. Время от времени напоминая о себе ненавязчивыми знаками внимания.

Ну вот, он и напомнил.

К Шаховскому Борис относился с полным доверием.

Ему просто повезло, что у него такой друг – чуткий, понимающий, толковый специалист – и что он согласился помочь в таком сложном и деликатном деле, причем бескорыстно.

Правда, иногда, вспоминая слова Шаховского, Борис испытывал нечто вроде легкой внутренней дрожи, но тут же объяснял себе, что приятель совершенно прав и к его логическим построениям не подкопаешься.

Сначала Борис думал, что у Аделаиды в больнице, в силу абсолютно естественных причин, случится выкидыш; но Леонид легко и просто, как дважды два, доказал ему, что этого ни в коем случае произойти не должно.

Пусть лучше Аделаида примет решение об аборте.

– Видишь ли, – объяснял Шаховской Борису, – после того, как она это сделает, ее станет мучить совесть. Она решит, что недостойна швейцарца, которого, судя по тому, что ты мне рассказал, считает идеальным, и вернется к тебе. Вернется, вернется, куда ей еще деваться…

– А если… ее не будет так уж сильно мучить совесть? – выразил сомнение Борис.

– Если не будет… – Шаховской сделал вид, что задумался, – …что ж, другие женщины, как правило, легко прощают себе этот грех. Другие, но не твоя. Она ж у тебя ходячая добродетель…

– Была, – мрачно закончил Борис.

Шаховской пожал плечами.

– Даже если ее не будет очень уж сильно мучить совесть, – продолжил он своим спокойным менторским тоном, – то она все равно не сможет уехать к нему. Почему? Да потому что он ее бросит.

Бросит, это же очевидно. Вот скажи, как бы ты поступил, узнав, что женщина, которую ты любишь и на которой собираешься жениться, убила во чреве твоего ребенка?

Борис поежился.

– Но ведь тогда надо, чтобы швейцарец об этом узнал…

– Полагаю, это можно будет устроить, – усмехнулся Шаховской. – Ты ведь говорил, что она познакомилась с ним у себя в школе?..

Школа… – тут Шаховской мечтательно улыбнулся, – множество пылких одиноких женщин с нерастраченными чувствами и романтическими иллюзиями… Знаешь, Борис, я даже жалею о том, что вынужден брать за свои услуги столь высокую плату! Из-за этого бедные учительницы не могут позволить себе обратиться ко мне за советом и помощью…

Борис дико посмотрел на него, и Шаховской, кашлянув с нарочитым смущением, закруглился.

– Короче говоря, найдутся люди, сообщат, – сказал он. – Если у твоей жены до последнего времени и не было в школе активных «доброжелательниц», то теперь они наверняка появились. Всего-то и надо – намекнуть… пустить слух об аборте…

Борис поежился снова.

– Или, может быть, – возвысил голос Шаховской, – ты предпочитаешь, чтобы она все-таки от тебя ушла?

Борис решительно помотал головой.

46

Он был готов простить Аделаиду и никогда не напоминать ей о случившемся. Он даже, если хотите знать, решил впредь уделять жене больше внимания… ну там, в театр с ней раз в год сходить или взять с собой на футбольный матч…

Лишь бы только она вернулась и их благополучная, такая удобная и привычная для него жизнь потекла бы по-старому.

И потому, несмотря на легкий озноб, пробегавший по спине, когда он размышлял о нынешних неприятных обстоятельствах, Борис согласился с Шаховским и предоставил ему полную свободу действий.

Борис вовсе не был человеком глупым или злым, просто больше всего на свете он ценил собственный комфорт и благополучие.

* * *

Клаус проснулся с ясной головой, но с совершенно онемевшим телом.

Сегодня понедельник, подумал он и обрадовался – не тому, конечно, что началась новая неделя, а тому, что смог так легко и сразу же сориентироваться во времени.

Сориентироваться в пространстве оказалось сложнее.

Прямо над ним пламенел кусок ярко-фиолетового неба, втиснутый в рамку из темного, почти черного, камня.

Такой же камень сдавливал с двух сторон его бедное тело.

С усилием приподняв голову, Клаус увидел профессора.

Тот спал или просто лежал неподвижно на боку (ему, как и Клаусу, было не развернуться в узкой щели), выбросив вперед руку и уткнувшись лбом в локтевой сгиб.

Его пальцы почти касались Клаусовой обуви. Ветер слабо шевелил светлые волосы.

* * *

Н-да… А что, собственно, было-то?

Вроде бы ночью они сидели в этом самом ущелье, куда загнала их лавина, и отчаянно пытались не замерзнуть. То есть сначала оказалось не так уж и холодно – они надели на себя все имеющиеся теплые вещи, завернулись в спальники и ждали, пока взойдет луна. Темнота была в ущелье – хоть глаз выколи.

Попытки разжечь уголь ни к чему не привели – только зря истратили полкоробка спичек. Куски угля, сложенные в кучку прямо на дне ущелья (дно оказалось совершенно гладким, словно вычищенное, никаких мелких камней, не говоря уже о крупных, из которых можно бы сложить примитивный очаг), даже обильно политые горючей жидкостью, нипочем не желали разгораться.

Но в общем было терпимо. Остатки коньяка из неприкосновенной фляжки решили пока не трогать – оставить на самый уж крайний случай. Чтобы скоротать время, что-нибудь друг другу рассказывали.

Клаус вспомнил профессорскую историю об обезьяне, вовремя наевшейся слабительных ягод, и улыбнулся. Кажется, там была еще какая-то философская подоплека, но какая? Клаус не мог вспомнить. Ну и ладно, неважно сейчас это… А вот что случилось дальше?

Значит, сидели они спиной к спине, Клаус лицом ко входу в ущелье, а профессор – лицом к неизвестному будущему.

И вдруг это самое будущее обрушилось на них. Примчалось, налетело, завыло ледяным ветром.

47

В затылок Клауса, к счастью, защищенный шерстяной шапочкой и меховым капюшоном, швырнуло целой лопатой колючего тяжелого снега. Перед глазами в кромешной темноте закружились и замерцали белые звездочки.

Стало так холодно, что зубы Клауса начали выбивать дробь. Чей-то голос, ледяной, тонкий и злобный, несколько раз явственно провыл ему прямо в уши: «Уходи… уходи… уходи…»

При этом ногам Клауса, вытянутым в сторону входа, было почему-то несравнимо теплее, чем голове. И ветер, не ослабевая, дул в ту сторону, словно намеревался вышвырнуть путешественников из ущелья, туда, откуда они пришли, на каменную полку, где (Клаус почему-то в том не сомневался) совсем не было снега и над которой давным-давно появилась луна.

Клаус хотел обернуться и посмотреть, что с профессором – ему-то злобные духи ущелья дули прямо в лицо, – как получил очередную снеговую затрещину и медленно поплыл куда-то по темной, с белыми кружевными завихрениями ледяной реке.

И унесло, утянуло бы Клауса в неведомые черные пропасти, в самый ад, если б мощная рука профессора не развернула парня к себе и не прижала к его губам флягу со спасительным жидким огнем. Клаус, всхлипывая, присосался к фляге и почувствовал, что сковавшие тело ледяные кольца распались. Почти сразу же теплой волной накатила дремота, и Клаус, хотя и повторял себе слова профессора, что спать нельзя, только не здесь, только не сейчас, поддался ей.

Вместе со сном неизвестно откуда явилось убеждение, что все кончится хорошо. Пока Клаус с профессором, просто-напросто не может случиться ничего плохого. Потому что профессор – вечен и непоколебим, как скала.

* * *

И что же – Клаус оказался прав. Он проснулся. Он жив, не обморозился, не замерз.

И пришло утро. Новый день – новая надежда.

И даже, если разобраться, не так уж холодно…

Клаус тронул носком ботинка ладонь профессора. Потом еще раз.

Тот пробормотал что-то невнятное, тяжело вздохнул и сделал попытку повернуться на другой бок.

Когда же это не удалось, профессор, видимо, смирился с неизбежным, потому что открыл глаза, поднял голову и посмотрел на Клауса.

Тот ободряюще улыбнулся ему и сказал:

– Доброе утро, профессор! Чашечку кофе?

Профессор провел ладонью по лицу и отрицательно покачал головой.

Было очень странно видеть непоколебимого господина Роджерса небритым, взлохмаченным, с глубокими тенями под глазами. Почти так же странно, как и просыпаться раньше его.

– Не знаю, как вы, а я отлично выспался, – солгал Клаус.

– Хорошо, – проговорил профессор, поднимаясь, – однако же, странно…

– Что странно? – удивился Клаус. – То, что я выспался?

– Вот именно. Мы с тобой попали в настоящий снежный буран, так?

Клаус согласно кивнул.

– К тому же на этой высоте температура ночью опускается до двадцати градусов мороза, верно?

Клаус пожал плечами – мол, вы профессор, вам виднее.

– Следовательно, к утру мы должны были просто-напросто замерзнуть. Или погибнуть под грудой снега…

48

– Вы так говорите, словно недовольны тем, что этого не произошло, – усмехнулся Клаус.

Профессор потер правый бок, слегка поморщился и сказал:

– Значит, ты хорошо выспался?

– Ага, – подтвердил Клаус.

– И голова не болит?

– Нет, – гордо ответил Клаус, – ничего не болит.

– Тогда бери свой рюкзак, и идем дальше.

«Ну, я, конечно, не рассчитывал, что вы, герр Роджерс, и дальше будете тащить мой рюкзак, но уж завтрак-то – святое, – возмутился про себя Клаус. – Еще неизвестно, сколько нам пробираться вверх по этому ущелью.

Здесь, конечно, не самое комфортное место для завтрака и сесть толком негде, но уж по ломтю солонины с галетой и по глотку воды из фляги запросто можно было бы организовать!»

– Мы скоро выберемся из ущелья, – отозвался на его недовольные мысли ушедший вперед профессор.

* * *

– И там нас встретят мудрые старцы в белых одеждах, – ворчал Клаус, волоча рюкзак по земле. – Мудрые старцы – хранители Шамбалы. Они накормят нас сытным завтраком (ячий творог с салатом из эдельвейсов), проводят в Долину и торжественно вручат необходимые документы, сувениры и артефакты…

– А знаешь, – отозвался профессор, останавливаясь, – не исключено, что все будет именно так.

Клаус открыл рот.

– Вот мы и пришли, – сказал профессор.

Клаус закрыл рот и сглотнул.

Они стояли перед совершенно гладкой стеной, перегородившей путь и превратившей ущелье в тупик.

* * *

Она была высотой метра два – сущие пустяки.

Клаус, опираясь на руки и плечи согнувшегося профессора, легко взобрался наверх.

Профессор передал ему рюкзаки, а потом и сам очень быстро оказался рядом, ухватившись за край стены и просто подтянувшись на руках.

Клаус завистливо фыркнул и отвернулся.

– Что-то я не вижу мудрых старцев с завтраком, – сообщил он, щурясь на ослепительно сверкающий под солнцем снежник, – вообще ничего и никого не вижу.

– Надень очки, – посоветовал ему профессор.

– Герр Роджерс!..

– Надень темные очки, – терпеливо повторил профессор, – иначе не только ничего не увидишь, но и заработаешь ожог сетчатки.

Клаус испуганно зажмурился.

На ощупь отыскал в наружном кармане рюкзака очки и очень осторожно водрузил их на нос.

– Ух ты! – восхитился он, открыв глаза. – Красота-то какая!

Под ясным, ярким, густо-фиолетовым небом лежало ровное, пушистое, голубое снежное поле. То есть снег был, конечно же, белым, но такой невероятной чистоты и белизны, что помраченное блеском сознание воспринимало его голубым.

49

– Как на другой планете! – продолжал восторгаться Клаус. – А в самом деле, какая тут высота? Может, мы уже в космосе?

– Пять с половиной тысяч метров, – отозвался профессор.

Он тоже надел темные очки, и теперь солнце отражалось в их металлической оправе, мешая рассмотреть выражение его лица.

– Хорошо, что не шесть, – глубокомысленно заметил Клаус, – а то нам, чтобы идти дальше, понадобились бы кислородные маски.

Поле было, как показалось Клаусу, размером с футбольное.

Его ровная гладь так и манила пробежаться (или, скажем, погонять мяч), но Клаус медлил – оставить на пушистой голубой поверхности цепочку своих следов было в равной мере и заманчиво, и пугающе.

По краям поле окаймляли короткие синие тени скал.

Прямо напротив Клауса, в самой большой скале, лучившейся мягким серебристым светом, темнели круглые отверстия.

– Там что, пещеры?

Профессор кивнул.

Похоже, он был не очень доволен.

– Их слишком много, – помолчав, расстроенно покачал головой профессор.

Клаус напрягся.

– Шестьдесят четыре, – произнес он две минуты спустя.

Профессор за это время успел вытащить ноутбук и теперь, сидя на рюкзаке, увлеченно стучал по клавишам.

– Ничего, – сообщил он наконец, – хотя, погоди-ка… ты говоришь – шестьдесят четыре?

Он вскочил и сунул Клаусу ноутбук.

– Ну да, – удивился Клаус, – шестьдесят четыре. Четное число. Восемь в квадрате. Шестнадцать умножить на четыре…

– Гм-гм…

* * *

Профессор и Клаус обернулись так стремительно, что последний чуть было не выронил компьютер.

Позади них стояли два снежных человека.

Точнее, два снежных великана – ростом метра по два с половиной, не меньше.

Высокий профессор рядом с ними казался маленьким, тонким и хрупким, а уж он, Клаус, – и вовсе ребенком.

Такие вполне могли бы высечь ту змею на скале, подумал Клаус, чувствуя, как его охватывает истерическая дрожь; только, наверное, не очень удобно держать резец лапой с когтями.

Великаны, двигаясь медленно и бесшумно, обошли Клауса и профессора по дуге, оставляя в голубом снегу широкие следы. Теперь неизвестные существа стояли против солнца, и Клаус, присмотревшись, облегченно вздохнул: это были люди, просто очень высокие и могучие, одетые в длинные белые меха, белые меховые шапки и белые же рукавицы с черными полосками.

К тому же йети вряд ли могли бы сказать «гм-гм», сообразил Клаус.

Он широко, дружелюбно улыбнулся, протянул руку тому, кто стоял напротив него, и сказал по-английски:

– Привет! Я – Клаус.

Гигант внимательно посмотрел на протянутую руку.

На его огромном круглом лице отразилось недоумение.

50

Черные брови, между которыми синело овальное пятно с золотым кружком посредине («Это не солнце в небе, – вдруг подумал Клаус, – а третий глаз! Какой я молодец, сам допер!»), сошлись в тяжком раздумье.

– Ну? – настаивал Клаус.

– Клаус, – произнес профессор, – лучше не надо. Молчи и не двигайся.

Сам он стоял напротив своего великана, опустив руки, спокойно глядя ему в глаза. Клаус тоже посмотрел на великана профессора и без особого удивления отметил, что тот похож на своего спутника как две капли воды.

Наконец тот, кто стоял напротив Клауса, принял решение.

– Ты, – он поднял белую мохнатую руку толщиной с бревно и легонько ткнул парня в грудь, – ты – уходить отсюда!

Клаус от толчка сел на снег и разозлился:

– С какой это стати?

Профессор и его великан по-прежнему играли в гляделки.

Помощи ждать было неоткуда.

На Клауса внезапно накатил приступ дикой отваги.

Закусив губу, он поднялся на ноги и, пригнувшись, выставив вперед кулаки, бросился на снежного грубияна.

Тот от неожиданности отступил на шаг, и под его широкой тяжелой лапой что-то жалобно хрустнуло.

Ноутбук! Профессор меня убьет!

Не помня себя от ярости и отчаяния, Клаус изо всех сил боднул противника в живот.

Услыхав вопли ассистента, профессор наконец разорвал зрительный контакт со своим великаном. Тот вздрогнул и неуверенно провел рукой перед затуманенными глазами.

Гигант Клауса держал его в воздухе, высоко подняв руку с зажатой в ней левой ногой жертвы. Близоруко прищурившись, великан спокойно наблюдал, как лицо парня наливается кровью.

– Отпусти его! – крикнул профессор.

Великан не отреагировал.

Тогда профессор, без предупреждения, безо всяких там боевых стоек и воплей «кия-а-а» (без чего, по мнению Клауса, не могла обойтись ни одна драка), нанес гиганту серию великолепных молниеносных ударов по жизненно важным точкам.

Тот пошатнулся и выпустил Клауса, который упал вниз головой в пушистый, но не мягкий, а почему-то твердый снег и на какое-то время лишился сознания.

* * *

На сей раз он пришел в себя без нашатырного спирта.

Когда, выплюнув снег и откашлявшись, он сел, оказалось, что солнце успело несколько сдвинуться вдоль скал и теперь они находятся в тени. Оба снежных человека куда-то исчезли, и Клаус от души понадеялся, что навсегда.

– Я долго был в отключке? – небрежным тоном спросил он у профессора.

Тот сидел на рюкзаке и прилаживал оторванный рукав куртки.

Под левым глазом господина Роджерса багровел свежий кровоподтек. Из уголка рта сочилась кровь. Разбитые темные очки валялись рядом на снегу.

– Да не особенно, – весело отозвался профессор, – хотя, не спорю, ты пропустил самое интересное.

Он даже попытался подмигнуть Клаусу, но из-за подбитого глаза это не очень хорошо получилось.

– Вы бы умылись, что ли, – посоветовал Клаус, шаря в карманах куртки. – Черт, где-то здесь у меня был пластырь…

51

– А, пустяки, – беспечно махнул рукой профессор, – до свадьбы заживет…

– До чьей? – тут же полюбопытничал Клаус.

Профессор, по своему обыкновению, пропустил личный вопрос мимо ушей и поинтересовался, что он, Клаус, думает по поводу шестидесяти четырех пещер.

Как найти среди них ту, единственную?

Исследовать все подряд или есть другие, более конструктивные предложения?

– Да погодите вы с пещерами! – возмутился Клаус. – Лучше скажите, куда эти-то подевались? Что, они просто слегка побили вас и ушли?

– Ну, не совсем так, – скромно заявил профессор. – Им тоже досталось.

– Кто бы сомневался, – проворчал Клаус.

– Видишь ли, у нас с ними возникла патовая ситуация…

– Да ну? В самом деле?

– Да. В какой-то момент они осознали, что могут остановить нас только одним способом – убив.

– Спасибо, конечно, за «нас», – буркнул Клаус, – но я все равно не понимаю…

Профессор удивленно посмотрел на него.

– Это же лимбу.

Клаус вздохнул, такого объяснения ему явно было недостаточно.

– Лимбу никогда никого не убивали, – продолжил профессор. – Никого. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Даже защищая собственную жизнь. Вероятно, поэтому их и осталось так мало…

– Ух ты! – поразился Клаус. – Да, верно, теперь я вспомнил! Значит, они ушли, и теперь никто и ничто не помешает нам войти в Шамбалу!

Он вскочил на ноги, но тут же, вскрикнув от боли, опустился назад.

– Что с тобой? – встревожился профессор. – Голова?

– Нет, – сердито всхлипнул Клаус, – нога! Хотя я точно помню, что упал вниз головой!

Профессор снял с его левой ноги ботинок и носок и ощупал лодыжку тонкими чуткими пальцами. Она была красная и опухшая.

– Перелома нет, – наконец сказал профессор, – вывиха тоже. Похоже, ты ее просто подвернул, хотя я ума не приложу, когда и как.

– Я тоже, – мрачно кивнул Клаус. – И?

– Тебе нужен покой. Сутки или двое покоя.

* * *

– Все, – проговорил профессор, кончив бинтовать эластичным бинтом Клаусову лодыжку, – теперь остается только ждать.

Клаус вздохнул.

– Знаете что, – произнес он тихо и серьезно, – а я ведь понял, в чем смысл…

Профессор недоумевающе глянул на него.

– Ну, смысл вашей сказки про обезьяну…

– А я и сам его не очень понимаю… – мягко сказал профессор.

– Да бросьте вы, все же предельно просто! Даже оказавшись между крокодилом и львом, надо наслаждаться дарами жизни… жить так, будто впереди миллион лет!.. И знаете еще что… Идите туда один! Подождите, выслушайте меня! Шамбала рядом, нужно только выбрать правильную пещеру. Я уверен, вы уже знаете какую, а меня спрашиваете просто так, чтобы я не чувствовал себя полным придурком! И всю дорогу вы так! Ну и правильно, конечно! Я и есть придурок, от меня одни неприятности, а вы все равно пытаетесь меня хоть чему-то научить!

52

– Не перебивайте! Я слушал вас, а теперь вы послушайте меня! Идите туда! Мне все равно с больной ногой не взобраться к пещерам, я до них и не доковыляю! Просто сходите туда, убедитесь, что Шамбала там, а потом вернетесь! Ничего тут со мной за несколько часов не случится!

Профессор некоторое время испытующе смотрел на Клауса.

Потом перевел взгляд на гору с пещерами. Затем снова на него.

Наконец кивнул и протянул ему руку.

Клаус горячо сжал ее.

– Идите, и удачи вам.

– Я скоро вернусь, – пообещал профессор.

– Конечно, – улыбнулся Клаус. – И возьмите мои очки. Я обойдусь, а вам они наверняка пригодятся.

* * *

Покончив с апельсинами, Аделаида несколько успокоилась и решила прибраться в палате. Смочила в раковине застиранное больничное полотенце и тщательно, как дома, стерла пыль (а заодно и брызги от апельсинов) со всех доступных поверхностей. Полотенце у нее имелось свое, принесенное завхозом вместе с другими вещами, так что ветхую больничную собственность можно было не жалеть.

Затем она постояла немного посреди освеженной комнаты, размышляя, не вымыть ли заодно и пол. Решила, что не стоит – должны же санитарки хоть что-то делать… Или нет?

Она никогда раньше (если не считать роддом) не лежала в больнице и поэтому слабо представляла, как тут положено себя вести.

Аделаиде больше не хотелось сидеть в палате, и она решила прогуляться по больничному парку.

Несмотря на теплую, ясную погоду, больных в парке не было. Наверное, все, кроме нее, выполняли свои таинственные больничные обязанности. Изредка попадавшиеся врачи спешили по делам и не удостаивали Аделаиду вниманием, чему она была только рада.

Больничная аллея, обсаженная густолиственными кленами с очень темной, почти черной, листвой, оказалась короткой; не успела Аделаида приступить к очередному серьезному обдумыванию своего положения, как очутилась перед воротами.

Они были распахнуты, и путь наружу, к свободе, преграждал лишь хлипкий шлагбаум, который ничего не стоило обогнуть.

Аделаида остановилась перед ним и оглянулась по сторонам.

Никого. Даже в будочке сторожа, который, по идее, не должен никуда отлучаться, было пусто, только у открытого окна грелся на солнышке толстый рыжий кот.

Аделаида подошла ближе, протянула руку и осторожно почесала кота за ухом.

– Хорошо тебе, – позавидовала она, – лежишь тут, и никаких забот… Небось и мышей ловить не надо, и так кормят…

Кот окинул незнакомую женщину сытым равнодушным взглядом, задрал пушистую заднюю лапу в белом носочке и начал вылизываться.

– Ну ладно, – сказала Аделаида несколько минут спустя, обращаясь к нагло развалившемуся коту, темным кленам и больнице в целом, – так и быть, я останусь здесь, у вас, еще на некоторое время. Раз так лучше для ребенка… Останусь и буду думать только о хорошем.

53

Аделаида устроилась на присмотренной еще вчера скамейке под кустами сирени. Тихий, укромный уголок, почти полностью скрытый от посторонних глаз; даже когда на аллее появятся больные и их близкие, здесь Аделаиду никто не увидит.

Размышлять о хорошем можно, вспоминая прошлое (например, их с Карлом знакомство) или мечтая о будущем (их свадьбе, рождении малыша и счастливой совместной жизни).

Персидская сирень над скамейкой как нельзя лучше располагала к грезам.

А все же удивительно это: она, Аделаида, почти никогда никуда не выезжавшая, будет теперь жить далеко отсюда, в другой стране. В Европе. Странно, заманчиво, волнующе… А впрочем, что волноваться – ведь она будет там с ним.

Собственный опыт знакомства с Европой (и с заграницей вообще) ограничивался для Аделаиды трехдневной туристической поездкой в Хельсинки три года назад. Они с мужем тогда полностью выполнили обязательную туристическую программу: прогулялись по Сенатской площади и по Эспланаде, посетили памятник Сибелиусу и скальную церковь, провели пару часов в самом большом в Северной Европе аквапарке «Серена» и купили Борису хороший шерстяной выходной костюм – со скидкой и без очереди.

Все их передвижения совершались в составе туристской группы, вокруг русские лица, в гостинице, магазинах и у достопримечательностей почти всегда русская речь, так что у Аделаиды просто не оказалось возможности познакомиться с жизнью и бытом финского народа.

Аделаида решила почему-то, что Швейцария – это, скорее всего, та же Финляндия, только южнее, и говорят там на другом языке. Стало быть, если ей удастся вспомнить другие подробности своего финского путешествия, то она сможет представить себе и Швейцарию…

Что-то же она видела, когда экономящие время экскурсоводы гнали их группу по выложенным гранитными плитами или мощенным брусчаткой улицам, что-то привлекло ее внимание, что-то запомнилось, кроме памятников и огромных освещенных витрин торговых центров…

Ну, хотя бы то, что почти все время моросил дождь, а луж под ногами не было. Вода куда-то девалась с чистых, незамусоренных улиц. Как это здорово, свободно глазеть по сторонам, не опасаясь поскользнуться или промочить ноги!

Дороги оказались хороши и чисты даже у центрального железнодорожного вокзала, куда их группа прибыла из Санкт-Петербурга фирменным поездом «Иван Репин». Едва сойдя с поезда, Аделаида удивилась, почувствовав сильный аромат свежемолотого кофе. Дело в том, что других запахов, как правило, присутствующих на вокзалах, здесь просто не было.

И воду в гостиничном номере Аделаида пила прямо из-под крана, и на вкус она оказалась ничуть не хуже, чем та, что продается у нас в бутылках.

А когда они всей группой гуляли по набережной, вдоль пирсов с огромным количеством катеров, моторных лодок и яхт, то своими глазами видели белых лебедей. Птицы беззаботно покачивались на темной воде среди яхт, подплывали к набережной, вытягивали сияющие белизной шеи, клянчили у прохожих хлебные крошки.

Аделаида вспомнила, как некоторые туристы из их группы просились сплавать на крытом паромчике к историческому острову Свеаборг – погулять, полюбоваться древней шведской крепостью, – но экскурсовод не пустила их, сказав, что по плану сейчас аквапарк, и нечего тут отбиваться от коллектива. Борис тоже был за аквапарк, он тянул за руку медлившую Аделаиду, которой так хотелось немного постоять на причале, провожая взглядом отходящий паром…

54

А еще им все улыбались и говорили по-фински «здравствуйте», «спасибо», «до свидания» – и администраторы в гостинице, и горничные, и уборщицы, и даже кассирши в супермаркетах.

– Ты, Ада, главное, им не верь, – наставлял Аделаиду более опытный в зарубежных делах муж, – улыбки им положены, вроде формы, а вовсе не потому, что они так уж рады тебя видеть. На самом деле, им на тебя глубоко наплевать. Эгоисты они, эти финики. Как, впрочем, и все иностранцы…

– Да мне тоже от них ничего не нужно, – слабо возражала Аделаида, – просто приятно, когда тебе улыбаются… хотя и непривычно, конечно.

Вечером накануне отъезда Аделаиде захотелось еще раз погулять по городу – вдвоем с мужем, без группы, – но Борис решительно отказался.

– Нам, русским, надо держаться своих, – буркнул он тогда и ушел в соседний номер, где чисто мужская компания как раз собиралась неторопливо и обстоятельно ознакомиться с местными марками пива «Karhu» и «Lapin Kulta».

Надо будет еще раз съездить в Хельсинки, подумала Аделаида, улыбаясь.

С Карлом. Уж он-то не бросит ее одну в номере ради пива. Уж с ним-то она будет гулять, сколько душе угодно, где угодно и безо всяких там ограничений и экскурсоводов.

Надо съездить с ним в Хельсинки. И в Париж. И в Лондон. И в другие города.

Но не раньше, чем они нагуляются по его родному Цюриху.

Цюрих, Лёвенштрассе, что означает Львиная улица… И где-то на Львиной улице – утопающий в сирени двухэтажный особняк, облицованный темно-серым, с прожилками мрамором… Его дом, который скоро станет и ее домом.

Аделаида представила себе, как под руку с Карлом спускается по мраморным ступеням в тихий, полный волнующих ароматов сиреневый вечер, и у нее сильно и сладко защемило сердце.

* * *

Шаховской, хорошо знакомый со всеми укромными уголками больничного парка, нашел Аделаиду очень быстро.

Она сидела на скамейке неподвижно, с закрытыми глазами, и по ее бледному лицу скользили легкие зеленые тени.

Неужто и впрямь обморок, встревожился Шаховской.

Но тут ветер раздвинул низко нагнувшиеся под сиреневой тяжестью ветки, и он увидел, что Аделаида вовсе не бледная. Наоборот, тоны лица очень чистые и свежие, а губы нежно-розового цвета и даже улыбаются.

Она просто-напросто задремала тут, в тенечке, и ей явно снятся очень хорошие сны.

Шаховской осторожно, чтобы не скрипнула скамейка, присел рядом и прикоснулся к руке Аделаиды. Она легко вздохнула, улыбнулась и, не открывая глаз, взяла его кисть и поднесла к губам.

Шаховской, радостно заурчав, обхватил ее за плечи.

Но, наверное, он сделал это как-то не так, потому что Аделаида вздрогнула и пробудилась.

Взгляд, брошенный ею на Шаховского, полный ужаса и недоумения, мог бы обескуражить любого, но не психотерапевта.

Шаховской мягко удержал отшатнувшуюся от него и попытавшуюся встать Аделаиду и предложил ей об этом поговорить.

Не как психотерапевт с клиенткой, боже упаси, а как старый, верный и преданный друг… которому к тому же многое известно и который очень хотел бы ей, Аделаиде, помочь.

55

– Что ты знаешь? – спросила она.

– То, что ты полюбила и ждешь ребенка от любимого человека, – ответил Шаховской, – и то, что собираешься развестись с мужем и уехать в Швейцарию.

Аделаида слушала его молча, отведя глаза, щеки ее пылали. Она больше не делала попыток встать.

– Хотя Борис мне и друг, но я должен сказать, что понимаю тебя и в чем-то даже восхищаюсь тобой, – продолжал Шаховской, искусно играя интонациями своего хорошо поставленного, глубокого, бархатного голоса. – Ты мужественная, смелая женщина. Так резко повернуть свою жизнь… в таком возрасте… далеко не всякая на это способна.

– Значит, ты не будешь убеждать меня, что я совершаю большую ошибку, и настаивать, чтобы я еще раз хорошенько подумала? – подняла голову Аделаида. – А то все вокруг только этим и занимаются в последнее время.

Шаховской энергично затряс головой.

– Ни в коем случае, и даже наоборот! Я всячески готов помочь тебе.

– Вряд ли ты сумеешь, – вздохнула Аделаида. – Вот, если только…

– Сделаю, что попросишь! – с жаром заверил ее Шаховской.

– Тогда объясни мне, как врач, почему все настаивают на аборте? И гинеколог в медицинском центре, и заведующий отделением здесь… Я крепкая, здоровая женщина! Да, мне сорок семь лет, но ведь в крайнем случае можно сделать кесарево сечение…

Шаховской, казалось, был в затруднении.

Он отвел взгляд от Аделаиды, оборвал неосторожно склонившуюся к его носу сиреневую гроздь, рассеянно смял ее и бросил под скамейку. Его лицо приобрело задумчивое и печальное выражение.

Аделаида терпеливо ждала.

– Дело не только в тебе, – наконец произнес он, – не только и даже не столько. Дело в ребенке.

Аделаида побелела и прижала руку к груди.

– А… что с ребенком?

Шаховской засопел.

– Ну… понимаешь…

– Леонид! – резко сказала Аделаида. – Не тяни! Говори все, как есть!

– Хорошо. Когда ребенок зачат в столь позднем возрасте, велика вероятность различных отклонений.

Аделаида непонимающе посмотрела на него.

– Это значит, что ребенок может родиться слабым, больным или вообще инвалидом, – объяснил Шаховской, – или даже… ты уж меня прости… слабоумным.

Аделаида ахнула и закрыла лицо руками.

– На здоровье ребенка могут также пагубно повлиять стрессы, переживаемые в этот период матерью, употребление крепких спиртных напитков… – продолжал Шаховской.

– Ничего я не употребляла, – глухо донеслось из-под прижатых к лицу рук.

– Ты, возможно, и нет, – согласился Шаховской, – а его отец? Ты абсолютно уверена в том, что он ничего не пил в течение трех суток до момента зачатия?

Под сиреневыми ветками повисла тяжелая пауза.

Надо же, подумал Шаховской, как это он угадал; а ведь он и вправду гений!

Ну все, на сегодня хватит. Пусть посидит тут, подумает в одиночестве.

– Леонид, – произнесла Аделаида, словно прочитав его мысли, – я хочу побыть одна.

Шаховской кивнул и поднялся, на ходу коснувшись ее руки жестом, исполненным понимания и искреннего дружеского участия.

56

Леонид Сергеевич был действительно прав, поздравляя себя с догадливостью.

Аделаиде и в самом деле вспомнился тот день в марте (кажется, это была среда… ну конечно, среда!), когда она спросила Карла, отчего у него красные глаза, а тот честно ответил ей, что накануне несколько перебрал.

В среду днем она не знала и не подозревала даже, что всего через несколько часов он станет для нее самым близким, нет, единственным мужчиной, средоточием ее горя и радости, ее первой и последней настоящей любовью.

В среду днем она еще пыталась держаться от него на расстоянии. Но все же, уступив его настояниям, отправилась с ним в кафе, и там, маскируя свой искренний к нему интерес и сокровенные желания под обычное дамское любопытство, стала задавать ему кое-какие вопросы. А он, видя ее насквозь, отвечал на них так же откровенно, как и на вопрос о глазах (что далеко не всегда приходилось ей по вкусу).

Когда же Карл сказал ей, что накануне выпил лишнего, Аделаида решила, что он просто посмеивается над ней (ведь это же невозможно представить – он, и вдруг перебрал!).

Про события же, происходившие в школьной столярной мастерской во вторник вечером, она, разумеется, так и не узнала. Ни завхоз, ни тем более трудовик, имевший все основания опасаться немедленного увольнения, ничего ей об этом не сказали.

В общем, тогда Аделаида не придала тому разговору никакого значения, а вот сейчас о нем вспомнила.

Что там еще говорил Шаховской? Стрессы? Ну еще бы!..

Да стоит лишь вспомнить ту бессонную ночь со среды на четверг, когда она только-только начала ощущать себя пробужденной к жизни, а он покинул ее у подъезда дома, когда к ее губам поднесли желанную чашу и тут же отняли, не дав сделать ни глотка, когда она до утра металась по пустой квартире и почти потеряла надежду, что он когда-нибудь здесь появится.

А воскресенье? А разбившийся самолет Санкт-Петербург – Цюрих?

А те последние, страшные минуты, когда она совсем уже собралась идти топиться и даже захватила с собой его единственный, бесценный подарок – учебник немецкого, и лишь явление мужа спасло ее от этого рокового шага?

Внутренние голоса, которые она не слышала вот уже больше двух месяцев, потому что жила наконец-то цельной, осмысленной жизнью, в полном согласии с самой собой, вдруг проснулись и загомонили разом.

Неужели и вправду все это наложило пагубный отпечаток на ребенка?

На ее малыша, который пока еще не больше незрелого яблока? Кто ей ответит, кто сможет сказать, так это или нет?

«Ох, Карл, как же мне было хорошо всего час назад, на скамейке под сиренью!

И как тяжело теперь…

Ну почему тебя нет рядом, когда ты так нужен?! Почему я должна думать об этом одна?..»

* * *

Тот, о ком она тосковала, кого мысленно звала и упрекала за то, что он ее не слышит и не может ей помочь, тот, кто был причиной ее нынешнего состояния и совершенно об этом не подозревал (мужчины почему-то редко задумываются о возможных последствиях), профессор, директор лицея, спортсмен и просто красавец – словом, Карл Роджерс, – и сам оказался в то время в весьма затруднительном положении.

57

Элементарных медицинских познаний, полученных им еще в молодости, было достаточно, чтобы поставить себе неутешительный диагноз.

Боль, донимавшая его последние сутки, не имела ничего общего с приступом в области печени или нытьем сломанных когда-то, но благополучно сросшихся ребер.

Это был банальный аппендицит, безопасный в условиях цивилизации, но чреватый серьезными неприятностями в сотне километров от ближайшей операционной.

Когда профессор общался с Клаусом, вытаскивал парня из пропасти, тащил его рюкзак, лечил, согревал, подбадривал, и после, когда вел боевые действия против двоих Стражей, боль, загнанная волей в крошечный темный уголок сознания, вела себя тихо и помалкивала.

Теперь же, когда он остался один и ушел в тень скалы, так что ассистент при всем желании не мог его видеть, она вырвалась на свободу и вонзила в свою жертву зубы с утроенной силой.

Карл пошатнулся и опустился на снег, прижав руку к животу.

Темные отверстия в скале, одно из которых, как господин Роджерс надеялся, вело прямо в Долину, дрожали и подмигивали ему радужными искрами.

Карл переждал приступ, несколько раз крепко зажмурился и открыл глаза. Дрожание прекратилось.

Ты все равно не найдешь нужную пещеру, заявила боль, проведя огненной ладонью по его кишкам, просто не успеешь. Ты – мой.

Почему бы тебе не остаться здесь?

Просто лечь на этот восхитительно пушистый и прохладный снег и успокоиться? Тогда будет легче, намного легче, поверь мне…

А может, и в самом деле… Чего зря мучиться-то…

Хорошо, что он сейчас один, наедине с болью. Можно сколько угодно корчиться и стонать, можно грызть снег и не прятать вскипающих в уголках глаз слез.

Хорошо, что сейчас рядом с ним нет Клауса.

Парень, конечно, повзрослел за последние несколько дней, но не настолько, чтобы, не противясь и с достоинством, принять неизбежное и дать любимому учителю спокойно умереть.

…А все-таки жаль, что у него, у Карла, не было сына. И не будет…

Боль согласно кивнула и в предвкушении потерла ладошки.

Значит, уже все?

Ну конечно. Сам подумай – у тебя нет никаких шансов. А я, в награду за смирение, награжу тебя сладким предсмертным сном. Кого ты хочешь увидеть? Дочерей своих? Деллу? Старых друзей?

Я покажу тебе все, что захочешь!

* * *

Я хочу жить. И найти Шамбалу.

Как там говорил мальчик – жить миллион лет? Нет, не так – на грани смерти жить и наслаждаться этим так, словно впереди у тебя миллион лет…

Воистину – устами младенца… Молодец Клаус!

А я чуть было не сдался…

Я пойду дальше, заявил Карл, скрипнув зубами и поднимаясь с колен. Я буду идти, пока меня держат ноги, а когда они откажут мне, поползу.

Боль в изумлении смолкла и отступила.

Недалеко. Ненадолго. В сущности, ей некуда было спешить.

58

Карл вытер пот со лба и уставился на темные отверстия пещер, как на врагов.

Их слишком много! Погибший смертью храбрых ноутбук утверждал, что проход может быть только один.

Какой же? В которой из них? В которой из шестидесяти четырех?

Что-то ведь еще полезное говорил тогда Клаус…

– Ну да, – удивился Клаус, – шестьдесят четыре. Четное число. Восемь в квадрате. Шестнадцать умножить на четыре…

Вот оно, усмехнулся Карл.

Конечно же – восемь в квадрате! Восемь – священное число в Индии, Китае, Непале и у других народов Востока!

Так, посмотрим… Время – около полудня, солнце – слева, значит, восток – там! Отсчитаем восьмое отверстие с восточной стороны…

Восьмых отверстий здесь оказалось четыре. Одно над другим, как соты.

Тут уже Карл перестал рассчитывать и положился на интуицию.

Нужная ему пещера должна быть на самом верху.

* * *

Она там и оказалась.

Карл облегченно вздохнул – сил на то, чтобы спуститься по гладкой отвесной скале и обследовать три остальные пещеры, у него не было уже никаких.

Осторожно, по стеночке, на подгибающихся ногах, он выбрался из короткого туннеля навстречу мягкому рассеянному свету и неожиданно теплому, пахнущему травой и цветами воздуху. Навстречу самой серьезной опасности, которая поджидала Карла в этом путешествии.

Она подошла к нему, широко раскинув руки, ослепив блеском жемчужной улыбки, золотыми бликами серег и радостным сверканием агатовых, слегка раскосых, но прекрасных, осененных длинными, черными, как ночь, ресницами, глаз и сказала по-английски:

– Ты все-таки пришел!

После чего обняла Карла и, привстав на цыпочках, крепко поцеловала в пересохшие губы.

Боль, ухмыляясь и подмигивая, выступила из-за его плеча и нанесла короткий, точно рассчитанный, сокрушительный удар.

Карл едва успел ощутить на губах вкус свежего меда и лишился чувств.

* * *

Заведующий гинекологическим отделением, к которому Аделаида прорвалась сквозь кордон из дежурной ординаторши и двух медсестер, не спешил с ответом.

За кустистыми бровями и высоким лбом кипела интенсивная мыслительная работа: мигали лампочки, щелкали переключатели, кое-где искрила перегревшаяся от напряжения проводка, и вовсю пахло озоном.

Если ей сказать, что шансы пятьдесят на пятьдесят (хотя и за это, разумеется, нельзя поручиться), она, чего доброго, и впрямь решит оставить ребенка. Тогда придется класть пациентку на сохранение (в ее возрасте и с ее давлением он просто обязан это сделать!) в свое и без того переполненное отделение и потом еще возиться с ней целых семь месяцев.

Не говоря уже о родах. Кто будет их принимать?

Лично он вовсе не собирается брать на себя такую ответственность. Отослать ее перед родами в Питер?

59

Ага, как же, так ее там и приняли…

Говорят, за границей научились уже на ранних сроках определять наличие отклонений у плода… анализы какие-то на генном уровне, говорят… не то что наше УЗИ.

У нас если такое и делается, то в столице, и наверняка за большие деньги.

Сказать ей?

А если это не так? Или – она возьмет и поедет по его направлению в столицу, а с ней по дороге случится выкидыш?

Кто тогда будет отвечать?

И ведь не девчонка сопливая, случайно залетевшая, никому не нужная и не интересная, а солидная, оказывается, дама, с положением, директор школы!

Внук самого товарища Белого, говорят, у нее учится.

Очень нехорошо может получиться, если что.

И чего она, спрашивается, дурью мается? Зачем ей это надо?

Дети у нее, говорят, есть, дочь взрослая, замужем, внуки скоро пойдут, ну и нянчилась бы себе на здоровье…

Нет, правду говорят, что все бабы – дуры.

– Риск достаточно велик, – произнес он вслух, – и для ребенка, и для вашего здоровья. Что касается ребенка, то сказать что-нибудь более или менее определенное мы сможем лишь после ультразвукового обследования… Где-то через месяц-полтора, а тогда делать аборт уже поздно.

Да и зачем вам это надо, в вашем-то возрасте? – спросил он со всей возможной мягкостью, заметив, что у больной задрожали губы. – А операцию мы вам сделаем в лучшем виде, не сомневайтесь. Ничего и почувствовать не успеете, а через два дня будете уже дома. И живите себе в свое удовольствие, радуйтесь жизни, безо всяких помех!

Больная пробормотала что-то так тихо, что он снова не расслышал, но угадал – по бледности низко опущенного лица, по дрожанию пальцев.

– Ну конечно, подумайте, – согласился он великодушно, – у нас есть еще в запасе несколько дней.

* * *

– Отец, а почему он так долго спит?

– Он не спит. Он без сознания.

Этот разговор происходил в пещере, вполне, впрочем, благоустроенной и по гималайским понятиям даже уютной.

Пол был устлан полосатыми тибетскими ковриками, темные стены украшали китайские свитки из шелка и рисовой бумаги, а с каменного потолка свешивался на цепи старинный бронзовый масляный светильник тонкой и изящной работы.

Его оконца из цветного стекла и пламя очага давали достаточно света, чтобы мы могли рассмотреть пещеру и находящихся в ней во всех подробностях.

Прямо под светильником, посредине пещеры возвышалось каменное ложе, устланное белыми меховыми шкурами, такими же, как и одеяния встреченных нашими путешественниками снежных людей.

Оно, вероятно, играло роль стола, потому что было округлым и широким, но сейчас на нем лежало тело Карла.

Сам Карл где-то отсутствовал.

Но даже если бы он и находился в этом пещерном «здесь и сейчас», то все равно не понял бы ни слова, потому что говорили на неизвестном ему языке, и едва ли смог бы что-нибудь изменить или чему-либо помешать.

60

У изголовья ложа сидела на меховом табурете молодая, очень красивая девушка, смуглая, с черными глазами и длинными, черными же, косами.

В одной руке она держала миску с какой-то дымящейся жидкостью, а другой протирала смоченным в ней куском мягкой ткани лицо и шею Карла. Запах от жидкости шел очень сильный, так что щипало глаза, но в то же время довольно приятный. Она явно обладала лечебными свойствами – царапины, синяки и ссадины Карла исчезали на глазах.

Девушка отставила миску в сторону, поднялась и потянулась, разминая затекшую от долгого сидения спину.

– Отец, а почему он не приходит в себя?

Старец, тоже закутанный в меха, но не белые, а золотистые, сидевший в глубине пещеры на некоем подобии трона и куривший короткую глиняную трубочку, пожал плечами.

– Отец, разбуди его! Пожалуйста! Я хочу увидеть его глаза и услышать голос!

Старец нехотя слез со своего седалища и, шаркая ногами, всячески изображая старческую немощь и бессилие, подошел к ложу.

Он был маленького роста, смуглый, сухонький, сгорбленный и очень морщинистый.

Судя по внешнему виду, старец годился девушке в прапрапрадеды.

Однако, когда она называла его отцом, он не возражал.

* * *

Мы с вами уже видели и эту девушку, и этого старца.

Девушка была та самая, что пасла яков в укромной долинке, мимо которой пролегла тропа наших путешественников, и, безусловно, та самая, что недавно встретила Карла у выхода из пещеры.

Старца же мы видели на портрете, украшающем кабинет Шаховского. Конечно, скорее всего, это был не сам Дэнкэй, но кто-то весьма и весьма похожий на него. Близкий родственник. Потомок. Например, прапраправнук.

Подойдя к ложу, старец простер над головой Карла тонкую, худую, испещренную синими венами руку.

Потом медленно провел ею вдоль всего его тела, задержавшись над сердцем и над правой стороной живота.

– Гм, – наконец изрек старец, – я думаю, лучше оставить его так. Для его же блага. Через шесть часов он умрет – быстро и без лишних мучений.

Девушка ахнула и прижала ладони к груди.

– Но… я думала, что он просто устал! Он же столько прошел, преодолел столько препятствий, он дрался с близнецами и победил! А ты говоришь, что он умирает! Как такое может быть?! Почему?!

Старец пожал плечами и повернулся, чтобы уйти. Девушка схватила его за рукав:

– Отец!

Старец мягко отвел ее руку.

– Отец!

Он вздохнул, покачал головой и возвел глаза к потолку.

– Отец! Спаси его! Ты ведь можешь!..

– Чего ради я должен менять его судьбу? Он получит то, зачем пришел, – хмуро возразил старец, отводя глаза от горящего взгляда девушки.

Она упала на колени и умоляюще простерла к нему руки.

61

– Ну-ну, что ты… – сдался старец. – Хорошо… посмотрим, что тут можно сделать…

Он снова повернулся к ложу и медленно обошел его, постукивая пальцами по краям и что-то бормоча себе под нос. Девушка, успокоившаяся и повеселевшая, смиренно присела в уголке.

– Н-да, занятный тип, – задумчиво изрек старец, закончив обход и остановившись у изголовья. – Спокойный. Упрямый. Очень упрямый. Целеустремленный. Очень целеустремленный.

Девушка энергично закивала.

– И сильный, очень сильный, – продолжал старец. – Паджангу пришлось унести Раджанга на руках. А я не припомню, чтобы кому-либо когда-нибудь удавалось хотя бы… н-да, задача!

– Вот! – Девушка, не утерпев, подскочила к старцу. – Вот, ты сам видишь, какой он! Разве такой не достоин жизни?

– Гм, – сказал старец.

Прошло еще несколько томительных для девушки минут.

Наконец старец вытащил из-за пояса короткий узкий нож и критически осмотрел его лезвие. Потом попробовал остроту подушечкой большого пальца. Недовольно нахмурился и потребовал у девушки, чтобы та принесла его точильный камень.

– Давненько я этим не занимался… Да, еще мне понадобятся ножницы, иголка и шелковые нитки. И вскипяти побольше воды!

– Хорошо, отец. А что ты собираешься с ним делать?

– Я собираюсь посмотреть, что у него внутри, – важно промолвил старец.

Он распрямился, его глаза под сморщенными сухими веками сверкнули молодым блеском.

– А также я собираюсь отрезать ему кое-что лишнее. Поэтому усыпи его. Так глубоко, как только сможешь.

– Но зачем? – удивилась девушка. – Он ведь и так без сознания!

– Этого недостаточно. Сердце может не выдержать. Потому что ему будет больно. Очень больно. Невыносимо. Ты же не хочешь, чтобы он умер у меня под ножом?

Девушка отчаянно замотала головой и бросилась исполнять приказания.

Когда все было приготовлено, а старец тряс в воздухе свежевымытыми руками, она подошла к Карлу и стала гладить ему виски.

Ее движения, сначала медленные, осторожные и плавные, постепенно становились быстрыми и сильными; наконец она сжала указательными пальцами две точки напротив глаз.

Карл тяжело вздохнул, по его телу пробежала дрожь. Девушка, положив длинную узкую ладонь ему на шею, сосчитала пульс.

– Ну? – спросил старец, не оборачиваясь.

– Готов, – ответила девушка.

Бросив вороватый взгляд на спину отца, она быстро нагнулась и поцеловала Карла в лоб.

Старец горько усмехнулся и взял из разложенных на куске чистой белой ткани инструментов еще горячий после стерилизации нож.

* * *

– Так. Хорошо. Убери это. Зажим. Тампон. Еще тампон. А теперь вытри лоб. Да не ему, а мне!

62

– Очень хорошо. Так. Еще немного. Не дрожи! Если собираешься упасть в обморок, выйди наружу! Вот молодец, хорошая девочка…Так, ну и где этот чертов отросток?

* * *

– Ага, ага, нашел, вот он, маленький мерзавец… Иди сюда, ты мне нужна! Немедленно вытри сопли, вымой руки и иди сюда! Умница! Дай-ка мне ножницы! Вот так, вот так и вот так! А теперь подержи здесь… Да! Хорошо! Просто замечательно!

* * *

– Ну все. Можешь зашивать. Что значит – как? Обыкновенно! Вот смотри, берешь иголку с ниткой и… ну представь, что зашиваешь ему карман на штанах! Кстати, как он там?.. Как это – не дышит? И пульса нет?!

* * *

– Ну ладно, ладно, хорошо, Я делаю ему непрямой массаж сердца, а ТЫ – искусственное дыхание. Давай! На счет «три»!

* * *

– Так, парень, держись! Тебе туда еще рано! Когда-нибудь ты умрешь… и, скорее всего, от инфаркта… но не сейчас! Нет, сэр, не сейчас! Я ведь так хорошо… удалил тебе… аппендикс! Это будет… просто… невежливо с твоей стороны!

* * *

– Отец, он дышит! И пульс есть!

– Ну и хорошо. А то я, признаться, уже немного устал.

* * *

Во вторник утром Аделаида сдала анализы.

Это, сказали ей, ни к чему ее не обязывает и все равно сделать придется, какое бы решение она ни приняла.

Потом, после завтрака (овсяная каша на воде, без соли и жидкий чай без сахара), она долго стояла в коридоре у телефона-автомата для больных, решая вопрос – позвонить завхозу, чтобы та сегодня приехала, или нет.

Решила, что не стоит.

В этом деле даже завхоз ей не советчик.

Да и никто не советчик, кроме одного-единственного человека. Как он ей велел бы, так она б и сделала, ни минуты не раздумывая.

Но его нет, и связаться с ним невозможно.

Аделаида, вздохнув, поплелась в парк, на облюбованную скамейку под сиренью.

Может, там ей удастся принять правильное решение?

Но скамейку кто-то занимал.

Разочарованная Аделаида повернула обратно, однако ее окликнули. Это был Шаховской, без белого халата, в новом светлом костюме; он-то на скамейке и сидел.

– Я ждал тебя, – улыбнулся он, протягивая ей руку.

Аделаида из вежливости подала ему свою и села рядом.

– Зачем? – спросила она.

63

– Думал, может, ты захочешь поговорить, посоветоваться…

Аделаида молча покачала головой.

– День-то сегодня какой! – нимало не смутившись, продолжал Шаховской. – Солнышко, птички… Благодать!

Аделаида неохотно подняла голову и обвела благодать тусклым, безрадостным взглядом.

А между тем день и впрямь был хорош – солнечный, теплый, даже немного знойный, весь насыщенный цветами, стрекотанием кузнечиков и тонкими, волнующими, плывущими неизвестно откуда запахами.

День был полон жизнью, которая не знала и знать не хотела никаких душевных страданий и неразрешимых проблем.

Она хотела просто быть, существовать, кипеть и переливаться через край маленького фонтанчика в обветшавшей каменной чаше, перекликаться в темных кленах веселыми птичьими голосами и радостно сиять в вышине.

– В такой день, – говорил Шаховской, благодушно щурясь на сквозившее сквозь листья солнце, – хорошо гулять с другом сердца по цветущему альпийскому лугу, ни о чем не тревожась, ничего не боясь, легко и беззаботно, как в юности. Гулять, зная, что впереди – только хорошее, что отныне вы всегда будете вместе и никакая тень, боль, сомнение никогда не лягут между вами.

И совсем уж не нужно и ни к чему в такой день терзаться неизвестностью, – голос Шаховского звучал тихо, мягко, убедительно; на Аделаиду Леонид Сергеевич не смотрел и вообще, казалось, рассуждал сам с собой: что будет да как? Как пройдут роды? Каким родится ребенок – здоровым или больным? И не изменятся ли его чувства ко мне, если я принесу ему инвалида?

Аделаида дернулась, но Шаховской не обратил на это внимания.

– Он – совершенство, идеал, воплощенная мечта… Его любовь для меня – все…

– Инквизитор! – Аделаида вскочила. – Что тебе надо, зачем мучаешь меня?

– А разве я не прав? – крикнул Шаховской вслед убегающей Аделаиде.

* * *

Двумя часами позже Шаховской, покончив на сегодня со всеми делами в больнице, стоял над витриной ювелирного магазина и выбирал жене подарок на годовщину свадьбы.

Перед ним суетились сразу две продавщицы, наперебой вынимая из бархатных футляров и раскладывая перед солидным клиентом кольца, цепочки, серьги из самого высокопробного золота и платины – серебра психотерапевт не признавал.

Женщины возбужденно щебетали, восхищаясь изысканным вкусом покупателя. Шаховской, роясь толстыми пальцами в сверкающей куче, благодушно мычал в ответ.

Наконец он выбрал витой золотой браслет с изумрудиками и такие же серьги – отлично подойдут к Светкиным зеленым глазам и длинным светлым волосам.

Вечером он сводит ее в хороший, дорогой ресторан (кстати, не забыть заказать столик!), а потом займется с ней любовью – все, как положено.

Шаховской никогда не пренебрегал своими супружескими обязанностями. Жена – это жена. А другое – это другое.

Мужчина, по сути своей, существо полигамное (хотя, к сожалению, сию истину понимают лишь на мудром старом Востоке!).

Крепкий, полный сил, уверенный в себе, состоявшийся во всех отношениях мужчина (такой, как Леонид Сергеевич) не может и не должен ограничивать себя одной женщиной.

64

Главное, соблюдать приличия и чтобы официальная жена не оказалась от этого в убытке.

Пряча во внутренний карман нового замшевого пиджака футлярчик с подарком, Шаховской вернулся мыслями к Аделаиде, которая вот-вот, совсем уже скоро, должна, подобно созревшему плоду, упасть в его подставленные руки.

Если бы кто-нибудь, кого Леонид Сергеевич в принципе удостаивал разговора на подобные темы, спросил его, отчего он в этом так уверен, психотерапевт, как знаток человеческой и в частности женской природы, ответил бы следующее.

Во-первых, после аборта (а Шаховской теперь уже не сомневался, что она его сделает) Аделаида останется одна.

Это случится по причинам, которые он недавно излагал ее дурачку мужу: или ее замучает совесть, и она сама не позволит себе уехать в Швейцарию и быть там счастливой, или она не уедет потому, что швейцарец, узнав обо всем, не захочет больше иметь ничего общего с убийцей своего неродившегося ребенка.

Во-вторых, женщина, как она, с пробудившейся в зрелом уже возрасте страстью, оставшись в одиночестве, неизбежно обратит свои взоры на первого попавшегося, более или менее подходящего, мужчину.

А таких рядом с ней будет всего двое: он, Шаховской, и Борис.

Ну, последнего мы считать не станем по причинам более чем очевидным… Значит, бороться с соперником не придется.

Швейцарец разбудил ее, разогрел, расшевелил (скажем ему за это спасибо), после чего удивительно вовремя исчез (за что скажем ему спасибо тоже).

Греться же у разведенного швейцарцем костра, пламя которого, своеобразно окрашенное страданием и душевными муками, обещает стать чем-то удивительным по силе и яркости, будет он, Шаховской.

Истинный знаток, ценитель и умелец, он станет ухаживать за этим пламенем, подкармливать его или, когда нужно, остужать – до тех пор, пока ему, Шаховскому, сие занятие не перестанет доставлять интерес и удовольствие и его не потянет к другим кострам.

* * *

…Карл снова очутился на том поле, где оставил Клауса. Только теперь профессор оказался там один.

Поле, прежде снежно-голубое, теперь было красным, оттенка густой киновари. Не ледяные кристаллы – огненные иглы обжигали и впивались при каждом шаге в босые ступни Карла. Величественные серебристые скалы, окружавшие поле, превратились в темные, цвета глубокого ожога, дышащие жаром каменные обломки. Небо, высокое, прозрачное, фиолетовое, как чистейшей воды аметист, стало низким и угольно-черным.

В нем не было и не могло быть ни солнца, ни луны, ни звезд.

Сначала Карл решил, что умер и попал в ад. Учитывая окружающую обстановку, это было вполне логичное предположение; к тому же наш герой совершенно искренне считал себя большим грешником.

Однако потом, немного поразмыслив, он понял, что все еще жив, просто, скорее всего, у него начался перитонит и, как следствие, – жар, лихорадка и галлюцинации.

Да, он был жив, хотя и ненадолго. Перитонит развивается быстро, а он, Карл, к тому же в последние дни здорово перенапряг свой организм.

Ему осталось часа четыре, максимум – шесть.

65

Карл пожал плечами, вздернул подбородок и, не обращая внимания на жар, окутавший его со всех сторон, зашагал к дальнему концу поля. Туда, где днем была большая, ровная, серебристая скала с шестьюдесятью четырьмя круглыми и совершенно одинаковыми на вид отверстиями, а сейчас сплошной стеной высилась упирающаяся в угольное небо тьма.

* * *

Ему казалось, что он идет к темной стене уже много часов, суток или даже месяцев, – а она не приближалась, наоборот, уплывала от него, дразня вспыхивающими время от времени световыми пятнами.

В какой-то момент идти стало легче – сверху просыпался дождь из голубых капель с сильным и резким, хотя и довольно приятным запахом, вызывающим слезы в и без того воспаленных глазах. Капли стекали по его пылающей коже, принося облегчение и успокоение, а там, где они падали на землю, огненные иглы гасли и снова превращались в снег.

Карл воспрянул духом и заспешил.

Тьма впереди изогнулась крыльями и сомкнула их над его головой.

Карл перестал что-либо видеть. Все погасло: и пылающие киноварью скалы, и огненный ковер под ногами, и багровые сполохи в темном небе.

Первым при агонии отключается зрение, вспомнил он страничку из своего старого медицинского учебника.

(Сколько лет прошло с тех пор, как он, Карл, учился в полицейской академии Мехико и должен был, помимо всего прочего, сдавать экзамены по анатомии, физиологии и оказанию первой медицинской помощи? Двадцать два, двадцать три года?.. А кажется, что это было только вчера…)

Но он по-прежнему слышал звуки – шорохи, шелесты, движение горячего воздуха.

Он чувствовал запах гари, запах голубых капель и их кисло-лимонный вкус на губах.

Он по-прежнему ощущал жар и острые камни под ногами.

– Иди сюда, – позвал его тихий, как шелест, голос остывающего камня. – Направление – на прохладу. Где совсем нет боли.

И Карл поспешил туда.

Постепенно иссякли и звуки, словно на уши ему, как и на глаза, надели плотную непроницаемую повязку.

И потому когда Карл, оступившись на краю невидимой щели, вместе с мелкими камешками заскользил вниз, то не услышал их падения, а лишь почувствовал, как они проносятся мимо.

Он уцепился кончиками пальцев за острый каменный край и повис. Внизу была пропасть – Карл все еще ощущал токи воздуха, но теперь они оказались ледяными. Дыхание Непостижимой Пустоты, вспомнил он, вот как это называют буддисты, последователи школы дзэн.

Они правы.

Очень точное название.

И, хорошо понимая, что это бесполезно, что Непостижимая Пустота затягивает его, а из всех чувств у него осталось лишь осязание, Карл тем не менее попытался в последний раз подтянуться на руках.

* * *

И тут кто-то схватил его за цепенеющие кисти и рывком выдернул из пропасти.

66

Во вторник утром Карл проснулся полностью отдохнувшим и в превосходном настроении.

Некоторое время он с любопытством разглядывал высокий каменный потолок и светильник с забавными цветными оконцами, с удовольствием вдыхал чистый, сухой, прохладный воздух пещеры, в котором витал незнакомый ему довольно сильный, но приятный запах, и радовался полному отсутствию боли в теле, завернутом, судя по ощущениям, во что-то мягкое и теплое.

Эти ощущения были настолько приятны, что Карл не торопился с выстраиванием привычной логической цепочки, заключающей в себе ответы на такие, например, насущные вопросы, как «где я?», «который час?» и «как я здесь оказался?».

То есть он помнил, конечно, что оставил на снежном поле Клауса с поврежденной ногой, что долго искал нужную пещеру и ему очень мешала боль от острого приступа аппендицита, но, несмотря на это, пещеру Карл все-таки нашел и поднялся в нее… А вот что было потом?..

От бредовых ночных видений в памяти не осталось и следа.

Ничуть от этого не расстроившись, Карл решил повернуться на бок и еще немного поспать.

* * *

К его удивлению, процесс переворачивания занял некоторое время.

Не то чтобы тело совсем не слушалось команд, посылаемых мозгом, просто оно стало относиться к ним критически.

Попутно выяснилось, что он, Карл, совершенно голый, лежит на чистом, мягком, белом меху, а сверху укрыт одеялом из тонкой и легкой шерсти, которое кто-то заботливо подоткнул со всех сторон.

Обнаружился и источник приятного запаха – пластырь на животе, сделанный из тонкого холста и пропитанный какой-то голубоватой жидкостью.

Карл, давно привыкший ощущать себя сильным, абсолютно здоровым, уравновешенным и полностью контролирующим свои телесные функции, и сейчас не собирался потакать всяким там минутным слабостям. Первоначальное намерение – поспать еще часок-другой – было отставлено.

Он сел на своем покрытом мехами ложе и оглянулся по сторонам в поисках одежды.

Здесь было много занятных вещей, но никаких следов его одежды и обуви не наблюдалось.

Легкая бамбуковая занавеска, прикрывающая вход в пещеру, зашелестела.

В пещеру стремительно вошла девушка с агатовыми глазами и длинными черными косами, одетая в овечий тулупчик, перехваченный цветастым кушаком, и в цветастом же платке на голове. В маленьких ушах важно покачивались массивные золотые серьги в виде змей, кусающих себя за хвост.

В руках девушка несла какой-то сверток. При виде сидящего Карла ее смуглое лицо озарилось радостной улыбкой.

– Я так и знала, что ты сейчас проснешься!

Карл инстинктивно подтянул сползшее одеяло.

– Кто ты?

– Я – Саддха, – снова улыбнулась девушка, – на твоем языке это значит Эдельвейс…

Придерживая одеяло, Карл осторожно слез с ложа и выпрямился. Голова немного кружилась, но с остальным все было вроде бы нормально.

– Я принесла тебе одежду. – Саддха развернула сверток и протянула ему длинный тибетский халат и что-то вроде войлочных туфель без задников.

– Спасибо, Саддха. У тебя очень красивое имя. Извини, не могла бы ты… э… отвернуться?

67

Девушка рассмеялась весело и звонко.

– Я помогала отцу о-пе-ри-ро-вать тебя, – с гордостью заявила она, по слогам произнося новое и сложное английское слово, – и зашивала твою рану. Так что можешь не стесняться.

– А где твой отец?

– Ты скоро увидишь его. А пока… тебе, наверное, что-нибудь нужно?

Карл, повернувшись к ней спиной, быстро облачился в халат и затянул пояс на узкой, как у юноши, талии.

– Ты, наверное, хочешь… э… выйти на воздух?

– Да. А еще умыться, побриться, почистить зубы и поесть.

– Есть тебе еще нельзя, – произнесла Саддха с сожалением, – отец сказал – только пить. Что же касается прочего, я постараюсь что-нибудь придумать…

Когда Карл, совершив краткую прогулку по окрестностям, вернулся к пещере, на большом плоском камне у входа уже были приготовлены кувшин с горячей водой, миска с чем-то напоминающим взбитую мыльную пену, достаточно острый на вид нож, кора баньянового дерева для чистки зубов и старинное серебряное зеркало на подставке.

С правой стороны находился большой, девственно-чистый снежный сугроб.

Карл вспомнил свои вчерашние ощущения и несколько удивился.

Как и положено на такой высоте, здесь было холодно, очень свежо и запаха травы и цветов не наблюдалось.

Карл пожал плечами, решив, что накануне это ему просто привиделось (точнее, принюхалось), скинул халат, обвязав рукава вокруг пояса, и с наслаждением принялся растираться снегом.

Сзади послышался легкий вздох, но, когда Карл обернулся, там никого не оказалось.

Тем не менее к предметам, разложенным на камне, прибавилось полосатое махровое полотенце со свежей этикеткой «Made in China».

* * *

В пещере Саддха с самым что ни на есть строгим и скромным выражением лица заваривала в медном чайничке чай.

За столом, на котором теперь была постлана пестрая индийская скатерть, сидел маленький сморщенный узкоглазый старец в золотистых мехах и курил трубку.

Карл сложил ладони у груди и низко поклонился.

– Карл Роджерс, ваш недостойный ученик, – представился он по-китайски.

– О, не утруждай себя формальностями, – усмехнувшись, на чистом английском языке ответил старец.

– Садись. Можешь называть меня Дэн-Ку.

– Вы так хорошо говорите по-английски, Дэн-Ку, – заметил Карл, усаживаясь напротив старца и принимая из рук Саддхи чашку.

– Если хочешь, я могу перейти на немецкий, – предложил старец, – но тогда моя дочь не будет нас понимать. Из всех европейских языков она выучила только английский, да и тот с грехом пополам.

– Нет, нет, зачем же, – поспешил возразить Карл, поймав умоляющий взгляд Саддхи, – пусть будет английский. Но как вы…

– Как я догадался, что ты – немец? – снова усмехнулся старец. – Очень просто. По некоторым внешним признакам. По произношению. Должен признать, что немцы в наших краях – редкие гости. Все больше французы и англичане, ну и американцы, разумеется, куда ж без них… Хотя в тебе чувствуется сильная примесь другой крови, кто-то из твоих близких предков был, вероятно, родом из Восточной Европы?

68

– Да. Моя бабушка по материнской линии. Она была русская.

Старец удовлетворенно кивнул.

– Славянка. Это хорошо. А ты знаешь, что у лимбу и славян общие предки?

– Да. Это одна из причин, по которой я пришел сюда.

Старец молча выпустил кольцо дыма.

– Значит, здесь, у вас, часто бывают гости? – спросил Карл, надеясь, что светская часть беседы на этом закончится и они перейдут к существу дела.

– Здесь – нет, – отчего-то развеселился старец. – Большинство не доходит даже до той скалы со змеей. Кстати, тебе известно, что означает змея, кусающая себя за хвост?

– Конечно. Это древний арийский символ вечного знания.

– Очень хорошо, – одобрил старец.

– А также этот знак указывает путь, ведущий в Шамбалу…

Старец посмотрел на Карла долгим внимательным взглядом и жестом велел Саддхе налить еще чаю.

– Я хочу, чтобы ты рассказал нам о себе.

– Да, конечно… но что именно вы хотите узнать?

– Все, что ты сочтешь нужным сообщить, – улыбнулся старец.

– Хорошо. Но прежде… на пути сюда я оставил мальчика с больной ногой…

– А, этого, твоего бестолкового ученика? С ним все в порядке. Его нога зажила, у него достаточно угля и еды, он даже сам смог поставить себе палатку. И он ждет тебя, хотя, конечно, несколько беспокоится.

* * *

И Карл принялся рассказывать.

Делал он это, по своему обыкновению, лаконично, сухо, без лишних, на его взгляд, деталей, так что навострившей уши Саддхе приходилось разочарованно вздыхать всякий раз, когда разговор уходил в историко-археологические дебри.

Справедливости ради надо заметить, что если бы Дэн-Ку задал Карлу тот самый вопрос, то Карл, честно и не задумываясь, ответил бы: пока нет, но собираюсь.

Но старец ни о чем таком не спрашивал, его гораздо больше интересовали научно-исторические и философские воззрения Карла, нежели подробности его сугубо личной жизни.

Единственным исключением была та часть рассказа Карла, которая относилась к Мексике. Дэн-Ку очень заинтересовался ацтеками («О, древние цивилизации Центральной Америки, здесь мои знания несколько поверхностны…») и принялся дотошно расспрашивать о деталях.

При этом он настаивал, чтобы Карл, ничего не утаивая, опирался на свои, личные, впечатления («Я хочу увидеть все твоими глазами, почувствовать, с твоей помощью, страну, в которой никогда не бывал…»).

И Карл добросовестно вспоминал: выжженную мексиканскую равнину, пыль, жару, ящериц, белесое небо, кактусы в человеческий рост до самого горизонта – и себя молодого в их жидкой зеленой тени. Ему исполнилось тогда девятнадцать, он был бледным и худосочным студентом-археологом, а в Мексику приехал на раскопки древнего ацтекского города Теночтитлан.

И там, неизвестно почему, на него обратила свое благосклонное внимание девушка из очень древнего и почтенного рода ацтеков, можно даже сказать, царского рода, – прямых потомков Монтесумы II.

69

– Я вижу, знакомство с принцессой ацтеков дорого стоило тебе, – заметил Дэн-Ку, указав на узкий, едва заметный шрам на шее Карла, – след старого, двадцатипятилетней давности, удара ножом.

Саддха, сидевшая рядом с отцом, порывисто вздохнула и подперла разрумянившуюся щеку изящной смуглой ручкой, унизанной браслетами.

– Так я очутился у ацтеков, – продолжал Карл. – Три месяца я прожил в их деревне, высоко в горах, и там…

* * *

Слушая о ежедневных десяти часах работы в каменоломне, об обязательном купании в ледяном водопаде или плавании в горном озере, вода в котором была ничуть не теплее, о дыхательных упражнениях, охоте или рыбалке в качестве вечернего отдыха, о философских и нравоучительных беседах с наставником – пожилым ацтеком, старец одобрительно кивал головой.

Слушая легенды и мифы ацтеков о сотворении и конце мира, Дэн-Ку особенно оживлялся и требовал от Карла их дословного воспроизведения.

Когда шел рассказ об индейских боевых и охотничьих искусствах, которые составляли львиную долю обучения молодого Карла, старец покачивал головой и снисходительно усмехался.

– А потом мне пришлось бросить археологию и поступить на государственную службу, – сказал профессор, – в полицию.

Старец бросил на него вопросительный взгляд.

– Чтобы кормить семью, – объяснил Карл. – И я работал в центральной префектуре Мехико четырнадцать лет, до самого возвращения в Европу…

Старец хмыкнул и одним лаконичным жестом показал, что про полицию ему слушать неинтересно.

– Им все-таки удалось сделать из тебя воина, – заявил Дэн-Ку, когда Карл прервался, чтобы выпить чаю, и неожиданно, так что тот едва не выронил чашку, ударил его по плечу, – крепкого и сильного воина. Но им не удалось привить тебе любовь к войне и сделать тебя кровожадным.

Профессор улыбнулся – да, не удалось.

– Тебя научили быть хладнокровным, – добавил старец, пристально вглядываясь в лицо Карла, – но не равнодушным; твердым, но не жестоким; тебя научили терпеть собственную боль, но чужая все еще может вывести тебя из равновесия. Ты умен, но сдержан и не чванлив; от природы ты щедро наделен умением нравиться людям и подчинять их своей воле, но почему-то не пользуешься этим даром в полную силу…

Карл пожал плечами – а зачем?

– И ты потерял близких тебе людей, – завершил старец, – давно, лет десять назад… но до сих пор винишь себя в их смерти…

Карл помрачнел. Вот это уж точно никого не касается…

– Может, вернемся к Мексике? – предложил он.

– Нет, – возразил Дэн-Ку, – я уже узнал от тебя все, что хотел. Так что мне незачем возвращаться к Мексике. И тебе не советую. Знаешь, как говорят? Пусть мертвое прошлое хоронит своих мертвецов…

Саддха, все это время, как зеркало, ловившая меняющиеся выражения на лице Карла, взгрустнувшая и помрачневшая, как и он, в последнюю минуту ожила, всплеснула ладошками и радостно закивала головой.

70

Дэн-Ку плеснул в две пиалы теплого ячьего молока из принесенного Саддхой кувшина. Одну пиалу пододвинул Карлу: «Отдохни, а потом продолжим».

Последний час они снова говорили исключительно на историко-философские темы.

У Дэн-Ку оказался весьма оригинальный взгляд на исторические факты, которые Карл считал давным-давно известными. Например, старец утверждал, что знаменитые египетские пирамиды никак не могли быть построены пять тысяч лет назад.

– Это же полный бред, – говорил Дэн-Ку, – это противоречит всякой логике. Ну сам подумай – откуда в бронзовом веке взяться орудиям и технологиям, позволяющим поднимать многотонные глыбы и с точностью до миллиметра подгонять их другу к другу? Или, может, ты скажешь, что это сделали пришельцы из космоса?

Ничего такого Карл говорить не стал.

Он не был согласен с точкой зрения старца, но и спорить с ним не собирался.

Даже если Дэн-Ку просто испытывал подобным образом его выдержку и терпение, профессор намеревался это испытание выдержать.

Соскучившаяся от заумных разговоров Саддха принесла откуда-то куртку Карла и принялась пришивать оторванный рукав.

* * *

Потягивая молоко, профессор деликатно осматривался по сторонам.

В пещере находилось множество любопытных и не подходящих друг другу по времени изготовления, стилю и качеству предметов.

Серебряное зеркало, светильник, свитки на стенах, расписной шелковый занавес, видимо, делящий пещеру на две части и в настоящий момент задвинутый, были старинной работы и обладали несомненной художественной ценностью.

Чашка, из которой он пил чай, была тончайшего китайского фарфора пятисотлетней давности. А вот глиняная пиала с молоком явно покупалась в недорогом универсальном магазине.

Меховые шкуры, циновки на полу, его халат из шерсти яка были сработаны людьми, которые отдавали предпочтение не внешней привлекательности вещей, а их носкости, прочности и удобству.

Вдоль стен пещеры шли устланные мехами каменные скамьи, достаточно широкие для того, чтобы не только сидеть на них, но и спать.

На одной из скамей, у самого входа, куда падал прореженный бамбуковой занавеской дневной свет, и устроилась Саддха со своим шитьем.

Длинные черные косы девушки, переплетенные шелковыми лентами и золотыми шнурками, свешивались ей на грудь и мешали работать. Саддха резким движением откинула их назад, подняла голову, встретилась взглядом с Карлом и заулыбалась. Ее агатовые глаза радостно сверкнули, алые, как лепестки пиона, губки приоткрылись, явив ряд совершенных по форме и белизне зубов. Не залюбоваться девушкой было невозможно.

Карл улыбнулся ей в ответ и с некоторым усилием отвел глаза.

– Относительно же великого переселения народов, которое якобы началось в девятьсот пятидесятом году христианской эры, – внушительно откашлявшись, произнес Дэн-Ку, – я могу лишь сказать тебе, что…

71

День неспешно клонился к вечеру.

Саддха уходила и приходила, неслышно скользила по пещере с метелочкой из перьев для стирания пыли. Золотые змейки в ушах девушки подмигивали Карлу крошечными рубиновыми глазками.

Его снова поили чаем, молоком, чаем с молоком, а вечером – дали какой-то травяной отвар, глотнув которого Карл чуть не подавился – таким крепким, густым и горьким оказалось зелье.

Дэн-Ку, откровенно наблюдавший за гостем, тут же поинтересовался: как?

– Очень вкусно, – ответил Карл, справившись со жжением во рту, – а можно еще?

– Отчего же нет, – усмехнулся Дэн-Ку и засунул в рот очередную рисовую лепешку.

Сам он во время беседы с Карлом пообедал, несколько раз плотно закусил, а теперь, судя по всему, собирался ужинать.

Саддха, бросив на Карла виноватый взгляд, поставила перед отцом кувшинчик с подогретым вином, большую миску с дымящимся, политым ароматным соусом мясом и несколько мисок поменьше – с бурым рисом, лапшой, травами и какими-то сушеными оранжевыми ягодами.

* * *

– Все, – произнес Дэн-Ку, – на сегодня хватит. Спать будешь здесь.

И он широким жестом указал на лавку у входа.

– Нет, не все, – возразил Карл, вставая, – я еще не поблагодарил вас за свое спасение…

Дэн-Ку небрежно махнул рукой:

– Благодари мою дочь. А что касается остального, то об этом мы поговорим завтра.

Он вынул трубку изо рта и подул на светильник.

Хотя тот висел достаточно высоко над головой, а выдох старца был довольно слабым, пламя задрожало, заколебалось, бросая на стены пещеры скачущие тени, и с легким шипением погасло.

«А у старика страсть к эффектам», – сонно подумал Карл, вытягиваясь на жесткой скамье.

Шелковая занавесь в глубине пещеры раздвинулась, и оттуда появилась Саддха с меховой подушкой и одеялом.

– Доброй ночи, Саддха, – пробормотал Карл, когда она, подложив ему под голову подушку, присела на его скамью, – и спасибо тебе…

Девушка тихонько рассмеялась и приложила пальчик к его губам.

Потом нагнулась к уху (черные косы скользнули по лицу Карла, оставив ощущение прохладной шелковой гладкости и тонкий нежный аромат) и прошептала:

– Спи. Отец говорит, завтра ты будешь совсем здоров и силы вернутся к тебе. Тогда и поблагодаришь меня.

«О чем она», – погружаясь в сон, как в глубокую темную воду, удивился Карл.

Однако додумать эту мысль не успел, потому что темная вода сомкнулась над его головой, и почти сразу же ему начала сниться женщина.

Не Саддха.

У женщины были пепельные волосы до плеч, тонкое, нежное, очень белое лицо и особенные глаза – большие, мягкие, словно выстланные изнутри светло-серым бархатом. Она, прижав руки к груди, смотрела на Карла печально, кротко, с безграничной любовью, но почему-то виновато. За что-то она хотела попросить у него прощения и не смела.

72

Уходила, растворялась в озерной глади, а он пытался удержать женщину за руку и не мог, потому что сам был в чем-то виноват перед ней, и это «что-то» сковывало и не пускало его.

Тогда он рассердился, потому что не терпел ощущения собственной беспомощности никогда и ни в чем, а рассердившись – проснулся.

И оказалось, что нет никакого озера, никакой темной воды, а есть лунный свет, пещера высоко в Гималаях, и до цели осталось не более чем полшага.

Все хорошо. Он жив и здоров. С ней тоже не должно было случиться ничего страшного.

Завтра он войдет в Шамбалу.

А потом вернется оттуда.

И сероглазой женщине уже не придется тосковать в одиночестве.

* * *

Она лежала, свернувшись комочком, на больничной кровати, натянув одеяло на голову и время от времени тихонько всхлипывая. Левый бок немилосердно колола сломанная пружина, но Аделаида этого не замечала.

Здесь, под старым вытертым одеялом, она, по крайней мере, была в безопасности.

Здесь можно ни о чем не думать и не принимать решений.

Никакая сила, никакой Шаховской, никакие врачи и медсестры со своими скальпелями и прочими орудиями не смогут вытащить ее отсюда.

Она останется здесь, пока… пока не случится какое-нибудь чудо.

И не говорите, что чудес не бывает! Это не так!

Жаль, конечно, что нельзя пойти на скамейку (а вдруг там еще сидит страшный Шаховской!) и скрыться от надоевших врачей в Сиреневой стране…

Как хорошо, как здорово все получилось в последний раз!

Она сразу же очутилась у двухэтажного особняка на Лёвенштрассе, окруженного цветущими сиреневыми кустами. Их аромат, густой и весомый, казался почти видимым в прозрачном летнем воздухе.

И она не просто увидела брусчатку под ногами и стену дома, облицованную серым с прожилками мрамором, она сделала несколько шагов вдоль этой стены, касаясь ее (стена была теплой, гладкой, отполированной до шелковистого ощущения в пальцах), и вышла к крыльцу.

Высокие узкие двери, в одном стиле с высокими узкими окнами, обвитыми диким виноградом, оказались распахнуты и отражали солнце.

Замирая от счастья, прижимая обе ладони к бьющемуся сердцу, она ступила на первую ступень, такую же гладкую и шелковистую на вид, но не скользкую, а безопасную.

И тут кто-то сзади положил руку ей на плечо.

Уверенная, что это Карл (а кто же еще?), она обернулась (солнце ударило в глаза и ослепило ее) и бережно, двумя руками, приняла тяжелую кисть стоявшего перед нею мужчины и поднесла к губам.

И вдруг все исчезло: и дом, и лестница, и отражение солнца в распахнутых настежь дверях. И оказалось, что это вовсе не Карл, а Шаховской.

73

И снова была скамейка, и многооконный больничный корпус за спиной, и руки Шаховского на ее плечах, и совсем рядом – его потное, разгоряченное лицо и запах мерзкого одеколона (хоть Леонид и уверял, что признает только «Hugo Boss»).

А впрочем, бог с ним, с одеколоном, и с этими признаниями в вечной дружбе и навязчивыми предложениями помощи. Ей, Аделаиде, важно лишь то, что он сказал о ее ребенке.

Если это, конечно, правда.

Последними же словами он причинил ей невыносимую боль, потому что озвучил, вытащил на свет божий ее потаенные мысли, которых она боялась, стыдилась и которые ни за что на свете не посмела бы озвучить сама, даже наедине с собой.

Но вот теперь они прозвучали из уст чужого человека, и ничего особенного не произошло – не обрушилось небо и не разверзлась земля, чтобы поглотить изверга и святотатца.

Ни на минуту не затуманилось солнце, не прекратился лепет фонтана, и даже последняя мелкая букашка в траве не остановила свое такое важное для всей Вселенной продвижение вперед.

А может, Шаховской прав?

Ведь самое важное – нет, единственное, что имеет значение, – это его любовь…

* * *

Что Аделаида имела в своей жизни, чувствовала ли себя когда-нибудь, до встречи с Карлом, по-настоящему счастливой?

Многие женщины на ее месте, без сомнения, ответили бы утвердительно. С точки зрения житейской, у нее было все: муж, дочь, квартира-машина-дача, приличная работа, положение в обществе и даже яркое романтическое приключение на старости лет.

Но, вместо того чтобы остаться приятным воспоминанием, греющим душу долгими зимними вечерами, приключение переросло в любовь. Первую и последнюю в ее жизни.

Многие говорят, что любят, а спроси их, что они разумеют под этим словом, пожмут плечами, ухмыльнутся или посмотрят на спрашивающего смущенно-настороженным взором: издеваешься? Ясно же что… Это самое.

Кроме этого самого, людей связывают дети, общее материальное благополучие и устоявшийся, налаженный быт. В лучших, но довольно редких случаях еще интерес друг к другу и взаимное уважение.

Аделаида в двадцать два года тоже вышла за Бориса из интереса, потому что подкатил он к ней этаким Индианой Джонсом, заморочил голову байками про исторические загадки и ожидающую его в будущем мировую известность. И физически он казался в то время привлекательным: невысокий, но крепкий, коренастый, ладный такой живчик с буйными каштановыми кудрями и ласковым, жадным до женщин взглядом ярких зеленых глаз.

К тому же многие Аделаидины подруги к концу пятого курса повыходили замуж – считалось, что пора, самое время.

А может, и на роду ей было написано связывать свою жизнь исключительно с археологами…

Через несколько месяцев после того замужества начались будни. Борис очень быстро потерял интерес к жене – да, красивой, да, привлекательной, но вялой какой-то, без огонька, – и в экспедиции во всякие романтические места ездил уже без нее.

74

В вялости жены он, разумеется, винил ее самое. Ему и в голову не приходило, что она-то была готова любить и по-настоящему привязаться к нему, что это он сам не смог (не захотел? не сумел?) затронуть некие чувствительные стороны ее натуры. Так, скользнул по зеркальной поверхности озера, не интересуясь и не вникая, а что же в глубине? Может, там и лежат сокровища, да ведь за ними еще надо нырять… надо доставать их… трудиться…

И она, смирившись, зажила этой полусонной-полупробужденной женской жизнью. Смириться Аделаиде было легко и по складу своего ровного, спокойного, терпеливого характера, и потому еще, что она была стыдлива, разговоров с подругами об эротических наслаждениях не вела, фильмами и книгами на эту тему не интересовалась.

Да и забеременела она быстро. Беременность была тяжелой, Аделаиду вопреки всяким правилам тошнило не один, а все три триместра, а еще отекали ноги, поднималось давление, томили тяжелые предчувствия…

(Не то что сейчас, подумала Аделаида, и у нее немного отлегло от сердца. Этот малыш ведет себя совсем не так, как Ленка; иногда она, Аделаида, даже сомневается, что беременна… Вот-вот, тут же отозвался один из наиболее вредных ее внутренних голосов, в том-то все и дело! Неправильная какая-то беременность, совсем без мучений. Это, наверное, тоже знак того, что далеко не все в порядке с ребенком…

«Нет, взмолилась Аделаида, не надо! Не хочу!»)

Тогда же предчувствия обманули ее – все кончилось хорошо. Правда, роды были очень тяжелые, и Лена родилась слабой и болезненной, но ведь родилась же! И она, Аделаида, осталась жива!

Маленькая, тощая рыжая егоза (родилась с огненными волосиками и ресничками) плохо ела, орала напропалую все дни и ночи, и у Аделаиды не оставалось ни времени, ни сил на тоску и отвлеченные размышления. Она думала – вот подрастет немного ребенок, и будет полегче.

Но легче не становилось. Очень быстро, еще в детском саду, обнаружилось, что Ленка по характеру – вылитая отец. Такая же шустрая, непоседливая, капризная и с выраженным интересом к противоположному полу. Играть в куклы, читать книжки, помогать матери в домашней работе было ей совершенно неинтересно, а вот гонять мяч во дворе с мальчишками, драться с ними, лазить по чердакам, подвалам и прочим запретным местам – это да, это то, что надо.

У Аделаиды просто руки иногда опускались. А муж только посмеивался, трепал Ленку по рыжим вихрам, которые упорно не желали заплетаться в косички, звал своим сорванцом и поскорее уходил из дома – на работу в музей, или на футбол, или «посидеть с друзьями», или по другим каким важным делам.

Между прочим, ничего удивительного в том, что у педагога Аделаиды опускались руки. Учителя редко бывают хорошими воспитателями собственных детей – так устают в школе и дома, за проверкой тетрадей, что на своих чад не остается ни сил, ни времени.

Потом еще со свекровью случился инсульт, и Аделаида, на которую свалились все тягости заботы о пожилой лежачей больной, вообще перестала интересоваться чем-либо, выходящим за рамки работы и дома, – стала, как выразились бы некоторые ее знакомые, рабочей лошадью, нетребовательной, выносливой и покорной.

Даже удивительно, как ее сделали сначала завучем, а потом и директором школы. Вероятно, это произошло благодаря свекрови, до болезни занимавшей должность заведующей всем городским образованием и – редчайший случай! – относившейся к своей мягкой и терпеливой невестке с симпатией и искренним доброжелательством.

Так Аделаида и жила, забыв сиреневые мечтания, до весны нынешнего года. Когда же в школе появился великолепный и неотразимый немецкий профессор, жизнь щелкнула пальцами перед самым носом женщины, стащила с нее теплое одеяло да вдобавок вылила ей на голову целый ушат бодрящей родниковой воды.

75

Надо заметить, что одного внешнего великолепия и неотразимости оказалось бы, конечно же, недостаточно, чтобы разбудить такую женщину, как Аделаида. Не было в городке, где она жила, да, возможно, и во всей области, женщины более спокойной, надежной, уравновешенной, лишенной разных бабских слабостей. Верность собственным принципам и постоянство убеждений являлись ее второй натурой.

Поэтому Аделаида и сопротивлялась профессору – точнее, не ему, а своему внезапно возникшему чувству – ни много ни мало, целую неделю.

Ну а если серьезно, во всем виновато было стечение обстоятельств. Любовь – это всегда магия, чудо, что-то иррациональное и необъяснимое; это – когда какие-то молчавшие годами струны вдруг начинают звучать, петь.

Никогда раньше Аделаида не испытывала ничего подобного. Она и не подозревала даже, что с ней может случиться такое: вдруг явится на сорок седьмом году ее жизни мужчина, красивый, обаятельный, добрый, сильный, и скажет ей: «Оставь все и иди со мной», – и она пойдет.

Она оставит мужа, дочь, свой дом, работу, привычки. И уедет к нему – в чужую, незнакомую страну, где говорят на другом языке, где живут совсем иначе.

Да какая разница – хоть на другую планету! Лишь бы быть рядом с ним…

Лишь бы он не оставил, не разлюбил…

* * *

Аделаида вытерла заплаканное лицо и без того мокрым, хоть выжимай, носовым платком.

Положим, и даже наверное, Карл обрадуется, узнав о ее беременности…

Но будет ли он любить ее по-прежнему, если она принесет ему хилого и слабого ребенка… или, страшно сказать, инвалида?

Ведь это же невозможно, немыслимо, просто не укладывается в голове: его ребенок – инвалид?! Или даже – слабоумный?!

Шаховской, и этот бровастый заведующий гинекологическим отделением, и, наверное, та рыжая стерва из частного медицинского центра считают, что очень даже возможно. А они ведь врачи, не станут же они просто так, без достаточных оснований, посылать ее на аборт?

Аделаида застонала и, испугавшись собственных громких звуков, прикусила уголок одеяла.

А с другой стороны… если бы ничего не было?

Если бы ничего не случилось в те три дня, которые, кстати сказать, по всем правилам считались практически безопасными в смысле зачатия?

Да она сейчас сидела бы у себя на работе, занималась бы текущими делами: экзамены, ремонт в спортзале, то-се… Думала бы о том, как в понедельник пойдет в ЗАГС разводиться с Борисом, – хватит уже проволочек, на этот раз она добьется своего!

А еще – еще Аделаида с радостью учила бы столь нелюбимый ею раньше немецкий язык.

А потом она, закончив все свои дела, со всеми попрощавшись и возвратив все долги (впрочем, долгов у нее не имелось, разве что моральные), улетела б в Швейцарию и там гуляла бы с Карлом по альпийским лугам, как и предсказывал искуситель Шаховской, ни о чем не заботясь и не тревожась, не зная и не подозревая даже, что и у любви бывает мрачная, темная сторона.

76

Аделаида села в кровати, прижав подушку к груди.

Дождавшись, пока высохнут слезы, она полезла в тумбочку и достала оттуда пакет с привезенными завхозом вещами. Так и есть: на самом дне пакета лежала заботливо обернутая в белую бумагу книжка.

Завхоз, как всегда, ничего не забыла.

Водя пальцем по строчкам немецкого алфавита и старательно шевеля губами, Аделаида гнала прочь все посторонние, не относящиеся к заданному самой себе уроку, мысли.

* * *

Во вторник вечером заведующего гинекологическим отделением на месте не было.

Зам. главного врача, Леонида Сергеевича Шаховского, – тоже, как услужливо сообщили Аделаиде, хотя про него она и не спрашивала.

Аделаида вернулась в свою палату и взялась за уборку. На этот раз она не только стерла пыль, но еще медленно и тщательно вымыла пол.

Ей необходимо было чем-то занять себя, а читать учебник немецкого она больше не могла – от непривычного напряжения разболелась голова и заслезились глаза.

Несмотря на эти занятия, вечер тянулся очень долго.

Аделаида даже поднялась на второй этаж, там, в холле, стоял черно-белый телевизор, и больные смотрели по нему бразильский сериал «Бедные тоже смеются».

Аделаида села в последнем ряду, честно стараясь следить за тем, что происходит на экране. Но у нее не очень-то получалось. Бурные бразильские страсти никак не могли отвлечь ее от собственных переживаний.

Когда же Анна-Мария на экране принялась жаловаться, что этот сволочь Рауль не хочет признавать себя отцом ее будущего ребенка, Аделаида окончательно поняла, что и здесь не найти ей покоя.

А ведь покой – это все, что ей сейчас нужно.

Не думать. Не чувствовать. Просто дожить до завтрашнего утра, когда ей сделают операцию.

Все снова станет так, как прежде, словно ничего не было, и она перестанет наконец мучиться неизвестностью.

И хорошо, на самом деле, очень хорошо, что Карла сейчас нет рядом. Иначе он тоже бы переживал из-за всех этих «может быть» и «весьма вероятно».

Страдать – ему, после того, что он пережил, да мыслимое ли дело?!

Это хорошо, что его нет.

Хорошо, что он ни о чем так и не узнает.

Что это целиком ее решение и ее боль.

А потом – ах, как хочется верить! – все пройдет и забудется.

Аделаида уедет к нему, и ее переживания исчезнут, развеются, как туман.

И она еще сможет быть счастливой, честно и открыто глядя любимому в глаза.

* * *

Карл довольно хорошо умел определять время – по солнцу, по звездам, по внутренним ощущениям – и потому редко пользовался часами.

В данном случае ему это и не удалось бы, потому что часы остались в рюкзаке, а рюкзак был у Клауса.

77

Выйдя из пещеры и взглянув на солнце и тени на снегу, Карл решил, что сейчас половина десятого утра. Среда.

Определенно, среда.

Никак не четверг, и уж тем более не пятница.

Хотя его операционный шов выглядел так, будто прошла целая неделя. Чистая, безо всякого раздражения, кожа, мелкие, ровные, аккуратные стежки.

Умница Саддха, рассеянно подумал Карл, облачаясь в свою вычищенную, выстиранную и починенную одежду.

Вот только куда-то подевались письма от Деллы, до сего момента бережно хранимые в нагрудном кармане рубашки.

Ну и ладно, все равно он помнит их наизусть.

В пещере он был один. На столе стоял завтрак – ячий творог, политый медом.

Карл облизнул ложку – мед оказался настоящим, ароматным, тимьяновым, с характерным горьковатым привкусом.

Очередное доказательство того, что обитатели пещеры поддерживают регулярные отношения с нижележащим миром, что бы там ни утверждал Дэн-Ку.

Карл усмехнулся и принялся за творог.

Не успел он доесть, как вход в пещеру заслонила легкая тень. Он обернулся, но никого не увидел.

Карл неторопливо закончил завтрак.

Вышел из пещеры, сполоснул тарелку с ложкой оставшейся от умывания теплой водой.

Вернулся в пещеру.

Поставил чистую посуду на стол.

Не спеша прошелся вдоль полок, уставленных бесценным фарфором династии Мин, статуэтками Будды из нефрита и слоновой кости и ничего не стоящими безделушками из непальских сувенирных лавчонок. Достал из парчового футляра китайский рукописный свиток, украшенный красными шелковыми кистями, и, по-прежнему стоя спиной к входу, углубился в его изучение.

Сзади кто-то нетерпеливо откашлялся.

Потом еще раз.

Потом чьи-то неумелые, но старательные пальцы взяли несколько аккордов на цитре.

Тогда Карл отложил свиток и повернулся.

За бамбуковой занавеской мелькнул алый, расшитый золотом подол.

Карл взял свою куртку и вышел наружу.

* * *

– Разве я не красива?

– Ты ослепительна.

Это была сущая правда. Алое одеяние Саддхи горело и переливалось под ярким, почти космическим солнцем так, что смотреть на нее незащищенным взглядом оказалось практически невозможно.

Этого Саддха, долго и тщательно готовясь к сегодняшней встрече с Карлом, не учла. Девушка не подумала, что он будет ослеплен и потому не сумеет рассмотреть все детали ее наряда, подобранные, составленные и прорисованные в полном соответствии с древними канонами.

Платье Саддхи из праздничного ярко-красного атласа оказалось расшито золотыми драконами с жемчужными глазами. Высокий ворот с множеством яшмовых пуговок-хризантем сзади подпирал классическую прическу – «тучу». Тяжелый узел волос на затылке был стянут сеткой из золотых нитей и украшен жемчугом и бирюзой.

78

Вдоль нежно рдеющих персиковым румянцем щек были пущены две длинные, слегка подвитые черные пряди. Шесть больших золотых шпилек – фениксов с иероглифами «здоровье» и «долголетие» – и множество маленьких, в виде лотосов, горели и переливались на солнце так, что голова красавицы казалась объятой золотым пламенем. Агатовые глаза, подведенные черной тушью, сияли под тонко прорисованными бровями еще ярче шпилек.

Красавица улыбнулась замершему на последней ступени Карлу, кивнула головой – одна из шпилек вылетела и золотой искрой вонзилась в снег. Саддха, грациозно подобрав подол над расшитыми жемчугом туфельками, присела и подняла шпильку, и от этого движения воздух наполнился нежным серебристым звоном и тонким, волнующим ароматом изысканных благовоний.

Карл неосторожно глотнул этого воздуха, и на ледяном ветру его бросило в жар.

* * *

Карл нашел Саддху очень быстро, в двух шагах от пещеры.

Он проходил здесь и вчера, и сегодня утром и почему-то не видел в гладкой серебристой скале никакого прохода, а вот теперь он появился – узкая каменная лестница, уводящая на площадку, открытую небу и ледяному, как и положено на такой высоте, ветру.

И на площадке этой – Саддха, разодетая, как королева, стоит и сверкает нестерпимым для глаз блеском, от которого у него учащенно бьется сердце и звенит в ушах. И, что самое главное, путаются мысли.

А может, это все – последствия операции, сделанной неизвестно как и неизвестно под каким наркозом? Или горная болезнь, доставшая его с некоторым опозданием?..

Хорошо бы, если так…

Ненужная больше цитра лежала у ног красавицы. В руках она держала золотую чашу с чем-то сияющим, отбрасывающим огненные радужки на голубой снег и дрожащий, весь в переливах и тончайших звонах, воздух.

Красное с золотом платье Саддхи было традиционной одеждой тибетской невесты, а в руках она держала чашу с приданым.

Карл отступил на шаг, оперся о скалу и зажмурился.

* * *

– Иди ко мне, – приказал ему голос, отразившийся от скал и наполнивший окружающее пространство диковинными гармониками.

Не повиноваться ему было невозможно. Любой мужчина, услыхав этот голос, опрометью кинулся бы на зов и припал к ногам красавицы и королевы, ни о чем другом не мечтая, как положить свое сердце у ее сверкающих туфелек.

Карл, однако же, был не любой и потому удержался. Скрипнул зубами, отступил еще на шаг и машинально сунул руки в карманы куртки.

А там, в правом кармане, очень кстати обнаружились солнечные очки Клауса.

Карл надел их и взглянул на Саддху сквозь толстые затемненные поляризованные, очень качественно обработанные и безумно дорогие стекла.

Саддха по-прежнему сверкала и переливалась, ее голос звучал так же повелительно, но Карл больше не ощущал ни жара, ни дрожи, ни смятения в мыслях.

– Здесь очень холодно, – сказал он спокойно, – давай спустимся вниз.

Саддха, несколько помедлив, величественно кивнула.

79

– Я не могу быть твоим мужем, Саддха. У меня уже есть невеста.

– Я знаю! – Саддха гордо вскинула голову. – Отец говорил мне, что в мыслях у тебя – другая женщина. А я ответила ему – если только в мыслях, то пусть. Я же буду у тебя здесь.

И Саддха положила узкую горячую ладонь ему на сердце.

Карл покачал головой и мягко отвел ее руку.

– Сними эти стекла! – потребовала Саддха. – Или ты боишься меня?

Карл тут же снял очки. Серые глаза, спокойные и непроницаемые, встретились с буйными и неистовыми черными.

– Отдай их мне! – потребовала Саддха, и Карл послушался. Саддха, сильно размахнувшись, тут же разбила их о ближайшую скалу.

– Вот так! Что ты теперь скажешь?

Карл вздохнул.

– Я не могу сказать тебе то, что ты хочешь услышать.

Саддха, задумавшись, закусила пухлую темно-алую, как пион, губку.

– Я не понимаю! Почему у такого, как ты, не может быть несколько жен? Возьми ее и меня! Возьми еще кого-нибудь, я не стану возражать! А я стану твоей любимой женой!

«Ну я и попал, – в смятении подумал Карл. – Похоже, у нее на все есть ответ».

– Конечно же, будет несправедливо, – продолжала Саддха, – если ты достанешься только одной женщине. И от тебя должно родиться много сыновей, таких же сильных, храбрых и красивых, как ты!

Пока Карл думал, что бы такого возразить убедительного (за последнее время он несколько подзабыл навыки безопасного поведения с молодыми влюбленными девицами), некая, небольшая, впрочем, часть его сознания разглядывала Саддху и слушала ее с сочувственным интересом и вниманием.

Она потрясающая девушка, бурная и непосредственная в своих чувствах, как стихия.

И она спасла тебе жизнь.

И вдобавок ты в двух шагах от цели, от величайшего открытия всей твоей жизни, а она, возможно, является ключом.

И она так разумно рассуждает…

– Все, – поинтересовался Карл у этой, впавшей в опасные разглагольствования части своего сознания, – или еще что скажешь?

Часть сознания развела руками – а что, разве сказанного не достаточно?

– Нет, – ответил Карл.

– Нет, – обратился он к Саддхе. – Прости меня, но это невозможно.

* * *

Ты все испортил. Ты глупец.

Может быть. Но таким уж я уродился и меняться не собираюсь.

– Добрый день, – услышал он голос Дэн-Ку.

Старец вышел из пещеры и присел на камень рядом с Карлом.

– Поговорим? – предложил Дэн-Ку, доставая трубку.

– О чем? – не глядя на него, спросил Карл.

– Ну, например, о том, зачем ты сюда пришел. О Шамбале.

– О Шамбале! – Карл вскочил. – О Шамбале! Вы действительно собираетесь говорить со мной о ней?!

– Ну да, а о чем же еще, – пожал плечами старец. – Я считаю, что ты это заслужил. И пока, – добавил он со значением, – я своего мнения о тебе не изменил…

Ты лучше сядь, – сказал старец, глядя снизу вверх на вытянувшегося в струну Карла, – это займет некоторое время.

80

В среду утром, когда Аделаида после тягостной, бессонной ночи явилась к заведующему отделением, тот сначала не узнал ее.

Вместо красивой, цветущей женщины со слегка припухшими, впрочем, от слез глазками и нежной бледностью на щеках к нему явилось растрепанное, непричесанное существо с запавшими, обведенными синюшной тенью глазами.

– Нет, сегодня не получится, – произнес заведующий, стараясь не смотреть на ее осунувшееся, обтянутое кожей, с торчащими скулами лицо, – сегодня у нас неоперационный день. Завтра, прямо с утра. Сегодня ничего не ешьте на ужин, а завтра – на завтрак.

Аделаида растянула бледные губы в усмешке (она и так ничего не ела уже сутки, мысль о еде была противна и вызывала спазм) и ушла.

Заведующий вздохнул с видимым облегчением – наконец-то он избавится от этой психованной особы! – и, вызвав дежурную медсестру с операционным листком на завтра, собственноручно вписал туда Аделаиду.

* * *

Протекла мутная, невнятная среда.

Аделаиду слегка мутило, скорее всего, от голода и волнения, но она снова отказалась от обеда (хотя был вполне съедобный гуляш с картошкой).

После обеда погода испортилась, подул северный ветер, из низких туч начал накрапывать дождь, а потом и вовсе полил как из ведра.

Из больничного парка смылись все больные, и даже врачи, выходившие на крыльцо покурить, делали это в куртках и плащах, накинутых на халаты, и гораздо быстрее, чем всегда.

Аделаиду же, смотревшую в парк через открытое окно (холода она не чувствовала, а на дождь ей было наплевать), вдруг неудержимо потянуло туда, в безлюдье, на потемневшую от влаги скамейку, над которой ветер рвал сиреневые кисти и листья, и, забавляясь, расшвыривал их по аллее.

…Сиреневая ветка больно хлестнула ее по лицу, но Аделаида прижала ее к щеке, словно руку старого доброго друга.

Ветер мгновенно облепил намокший халат. Аделаида съежилась на скамейке, обхватив себя руками. По лицу ее из-под плотно сжатых век, смешиваясь с дождем, текли слезы.

Ну, по крайней мере, в такую погоду сюда никто не придет, с мрачным удовлетворением подумала Аделаида. И Шаховской тоже не будет ее здесь искать.

Никто не остановит ее, никто не помешает сбежать сейчас в Сиреневую страну.

* * *

В Сиреневой стране тоже шел дождь, только гораздо сильнее.

Это был настоящий ливень.

Он низвергался с темного неба на почерневшую от влаги брусчатку, шипя и пузырясь, крутил в водоворотах сорванные листья и мелкие сиреневые соцветья. Он окружил Аделаиду сплошной водяной стеной, не давая ей приблизиться к дому.

Она даже не сразу смогла увидеть дом сквозь дождевую пелену, а когда увидела, то сердце ее горестно сжалось.

Готические окна, оплетенные диким виноградом, который сейчас бил и трепал дождь, не светились и были плотно закрыты. Закрытой оказалась и высокая узкая дверь над крыльцом из семи мраморных ступеней, на которые Аделаиде так и не довелось подняться.

Ей почему-то сразу стало понятно, что дверь не просто закрыта – заперта. Заперта именно для нее и из-за нее.

81

Где бы ни был и чем бы ни занимался сейчас хозяин дома, Аделаида была ему больше не нужна.

Она без сил опустилась на нижнюю ступень.

Что толку гадать? Другая женщина… или новая захватывающая идея… Поиск сокровищ, доказательство какой-нибудь умозрительной концепции или очередная схватка в вечной и неизменной борьбе добра со злом…

Мужчины вечно носятся с какими-то абстракциями, словно что-то в жизни может оказаться важнее собственного крова, семьи, любви и тепла…

Так было, и так будет всегда.

Женщинам остается только ждать, пока они наиграются в свои мужские игры и вернутся в родной кров. Женщинам остается надеяться, что когда-нибудь это все же произойдет.

Может, и у нее есть надежда?

А что у нее вообще есть, кроме надежды?

Дождевой поток, сбегавший по ступеням вниз, с холодным упорством омывал сидящую Аделаиду, не в силах столкнуть ее, но и не давая подняться.

Она, мокрая насквозь, дрожащая от холода, но не сломленная, все же сделала это.

Каждый шаг, каждая ступень давались ей с огромным трудом; несколько раз ветер пытался бросить ее на колени, и ей приходилось, чтобы не упасть, хвататься за высокие узорчатые перила. Тогда Аделаида прижималась к ним щекой и отдыхала, опустив голову, а дождь стекал по облепившим лицо длинным прядям.

Спустя дни, месяцы, а возможно, и годы она все-таки поднялась на верхнюю ступень.

Обеими руками крепко взялась за дверные ручки.

Медные, ярко начищенные львиные морды были ледяными на ощупь и наотрез отказывались поворачиваться.

Тогда Аделаида подняла руку и постучала.

Сначала тихо и неуверенно, потом сильнее, и наконец забарабанила кулаками, задыхаясь, выкрикивая что-то жалкое, просящее, угрожающее – мол, если не откроет сейчас же, немедленно, то она, Аделаида, тут же и умрет.

Истечет слезами, растворится облаком у его порога…

* * *

Правую ее руку пронзила резкая боль.

Оказалось, что Аделаида снова на скамейке в больничном парке и в ладони торчит длинная, узкая, отщепившаяся от древней, давно не крашенной доски заноза.

И тут Аделаида сдалась.

Она вытащила занозу и поплелась в свой корпус.

Спросила у дежурной медсестры йоду. Та окинула оставляющую после себя на чистом полу мокрые следы Аделаиду негодующим взглядом, но йод все-таки выдала.

Очутившись в палате, Аделаида скинула мокрую одежду прямо на другую кровать, достала из пакета спортивный костюм, натянула его и залезла под одеяло, укрывшись с головой.

А за открытым окном, в окончательно сгустившейся тьме, гремела первая летняя гроза.

Ее тяжелые удары и лиловые вспышки, озарявшие сумрак больничной палаты, так отвечали настроению Аделаиды, что она даже несколько успокоилась.

Вот, не одна она страдает; природа тоже бьется и кричит, пытаясь достучаться до кого-то, самого главного. Природа тоже женщина, тоже рвется туда, куда ее не пускают, грозится все разнести на пути к своему счастью. И тут же опускается без сил в мягкие летние облака и плачет, как маленькая обиженная девчонка.

82

Под вечер природе надоело безумствовать. Она сдула грозовые тучи на юг, приоткрыв в усталом умиротворении золотые закатные глаза, и к измученной Аделаиде тоже снизошел покой.

Может быть, завтра, думала Аделаида, сворачиваясь под одеялом в свою излюбленную безопасную позу – клубком, может быть, завтра, когда она освободится от всех своих невыносимых «если» и «вдруг», когда она станет прежней, легкой и свободной, Сиреневая страна примет ее по-другому и ее впустят в жилище льва?

А там – пусть поступает с ней, как хочет… Только бы впустили.

* * *

Две фигуры, черные на пылающем голубом снегу, неспешно прогуливались вдоль пещеры.

Одна из фигур была высокая, стройная, широкоплечая и узкая в талии, другая – низенькая и приземистая, но именно на нее чаще обращался с надеждой взор прячущейся в пещере Саддхи.

Может быть, отцу удастся уговорить светловолосого упрямца?

Саддха из своего укрытия прекрасно слышала голоса, но, к сожалению, говорили мужчины по-немецки.

Язык философов и поэтов, как называл немецкий отец, был сейчас ненавистен Саддхе. Резкий, грубый, воинственный и, что самое главное, совершенно для нее непонятный.

Впрочем, он зазвучал бы музыкой в устах любимого, если бы тот хоть раз произнес ее имя. Но этого так и не произошло до полудня.

Саддха, горестно вздохнув, сняла с себя праздничный наряд и украшения, смыла тушь с ресниц и румяна со щек и отправилась готовить обед.

* * *

– Время трапезы, – сказал Дэн-Ку, глянув на солнце, и решительно повернул к пещере.

Карл вежливо посторонился. До сих пор он не услышал от Дэн-Ку ничего конкретного, одни общие философские рассуждения, но надеялся, что после сытного, с обильными винными возлияниями обеда старец станет немного откровеннее.

– Идем со мной, – проговорил Дэн-Ку, – сегодня тебе можно все.

Карл решил не задумываться над промелькнувшей в словах старца двусмысленностью.

В пещере их ждал плотно уставленный блюдами, бутылками и кувшинами стол, над которым витало облако острых, пробуждающих аппетит горячительных ароматов.

Саддхи не было.

Старец, не обратив на это обстоятельство никакого внимания, азартно потер сморщенные ладошки и сделал широкий приглашающий жест.

Карл уселся напротив Дэн-Ку и положил себе в тарелку немного риса и оранжевых ягод.

– Нет-нет, – улыбнулся старец, – диета тебе ни к чему. Ты совершенно здоров и в отличной форме. Лучше отведай этого мяса, такого ты не пробовал никогда в жизни!

Карл поблагодарил и положил в рот маленький кусочек. Проглотив его, наш герой сразу же почувствовал зверский голод и не заметил, как опустошил всю тарелку.

– Выпей этого вина, – предложил Дэн-Ку, отодвигая от Карла чашу с водой и протягивая ему чарку с темно-золотым, густым, как сливки, искрящимся напитком.

Карл начал отказываться, говоря, что желал бы сохранить ясность рассудка, дабы в полной мере воспринять те великие истины, которые сочтет возможным сообщить ему учитель, но старец только усмехнулся.

83

– Для постижения великих истин, – произнес он, основательно прикладываясь к собственной чарке, – не нужно ясного рассудка. Его, знаешь ли, вообще лучше выключить. Или основательно опустошить. Как можно влить что-то в чашу, когда она и так полна?

Карл задумался.

– А, вы имеете в виду, что нужно очистить свой разум от посторонних мыслей?

– Именно! Так что не спорь со мной и пей! Вот молодец, хороший мальчик!

Выпитое радостно загудело в голове Карла, словно вечерний колокол.

Карл решил быть осторожным и, когда старец вновь наполнил его чарку, лишь сделал вид, что пьет.

Дэн-Ку между тем, не теряя времени, выпивал и закусывал за двоих.

И куда только все это девается в таком маленьком сухоньком тельце?

Интересно, кто он такой, думал Карл, что здесь делает и откуда взялся?

Кого угодно он ожидал здесь встретить: буддийского монаха, йога-отшельника, космических пришельцев, своего брата археолога, свихнувшегося на эзотерической почве и решившего стать хранителем Шамбалы, – любого из них, только не этого сморщенного, как чернослив, хитреца, доморощенного хирурга и охотника до хорошей выпивки и закуски, балующегося на досуге альтернативной историей.

Снежные люди, которых они встретили по дороге сюда, – они, вероятно, у него в услужении.

Вещи, окружающие его, – причудливая смесь ничего не стоящих безделушек и редчайших культурных ценностей. Золотистый мех неизвестного зверя, который он носит так же небрежно, как какой-нибудь полотняный балахон, и о который вытирает после еды жирные пальцы… Это вино, ни на что не похожее, забористое, почище абсента…

…В общем, не похож Дэн-Ку на аскета. Совершенно.

* * *

К тому же и дочь у него имеется. Милая, очаровательная девушка, но опять-таки совсем не монашеских взглядов и воспитания.

Какие у нее глаза – жгучие, как огонь, и косы, как шелк, и губы…

Тут Карл резко развернул свои мысли, пришпорил их и направил назад, к старцу.

Выяснилось, что Дэн-Ку уже разделался с мясом и вином, достал оправленную в золото зубочистку из слоновой кости (семнадцатый век, Индия или Цейлон – определил профессор) и принялся обстоятельно ковырять ею в зубах.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – сообщил он Карлу.

Тот вежливо улыбнулся.

– И о чем же?

– По-твоему, более правильно было бы питаться одним рисом, запивая его родниковой водой, целыми днями бормотать мантры, сидя лицом к стене, и считать весь внешний мир иллюзией.

– Ну… насчет внешнего мира…

– Вот именно. Кстати, если бы я так делал, то ты со мной сейчас бы не разговаривал.

– Поверьте, я…

– Да ладно, – отмахнулся старец, – я уже говорил тебе – благодари мою дочь. Если уж не можешь совсем обойтись без благодарностей…

Выпьем, – предложил Дэн-Ку, – за мою дочь!

84

И Карл под пристальным взглядом старца выпил.

– Я-то знаю, что внешний мир реален, – сказал Дэн-Ку. – Я очень хорошо это знаю. Просто в нем есть вещи важные и неважные.

– Вот это все, – он сделал широкий жест рукой, невзначай смахнув рукавом пару мисок, – неважно. И это. И это тоже.

И это, – он перевернул кувшин и вылил остатки вина себе в чарку, – тоже не имеет никакого значения…

Тут Карл подумал, что старец уже в достаточной мере очистил свой разум. Как бы теперь не уснул…

«Значит, говорите, у меня дар подчинять других людей своей воле? Что же, попробуем…»

Карл перегнулся через стол и, пристально глядя старцу в глаза, произнес:

– Я знаю, что это все не имеет значения. Единственное, что имеет здесь значение, – Шамбала. И вы сейчас укажете мне путь к ней.

– И я сейчас укажу тебе путь к ней, – послушно повторил Дэн-Ку.

– Да. Говорите. Я слушаю.

Старец закрыл глаза и рассмеялся.

Он смеялся долго, вздрагивая всем своим сухоньким тельцем, и в конце концов у Карла появилось желание взять Дэн-Ку за меховые отвороты и хорошенько встряхнуть.

Желание было успешно преодолено.

Вместо этого Карл взял в руки отставленную Дэн-Ку чашу с водой и поднес к трясущейся, покрытой редким седым пухом макушке старца, намереваясь вылить воду ему на голову и таким образом прекратить истерику.

Но сделать это профессору не удалось, потому что старец внезапно перестал смеяться и схватил его за запястье.

* * *

Хватка у Дэн-Ку оказалась отнюдь не старческой.

– Поставь воду на место, – велел Дэн-Ку, и Карл повиновался.

– Ты позабавил меня. Давно я так не смеялся…

– Рад, что доставил вам удовольствие, – парировал Карл.

– Значит, ты хочешь в Шамбалу, – задумчиво проговорил Дэн-Ку, – а все, что я говорил до этого, для тебя не важно и не интересно тебе?

– Нет, отчего же, очень важно и очень интересно, – вежливо возразил Карл, – но моя цель…

– Цель! Цель! Вы, европейцы, никак не можете уразуметь, что главное – не цель, главное – путь…

Карл недоумевающее посмотрел на него. Дэн-Ку возвел глаза к потолку и тяжело вздохнул.

– Как бы тебе объяснить, чтоб ты понял… Вот смотри, когда, почти десять лет назад, погибла твоя жена, тебя обвинили в двойном убийстве. Тебя посадили в тюрьму и должны были казнить. Но ты же не умер, правда? А какие у тебя в тот момент могли быть цели?

– Ну… – Карл задумался, – выйти из тюрьмы. Найти настоящего убийцу. И потом – дети, о них надо было заботиться…

– Хорошо, – сказал старец, – пусть так. Из тюрьмы ты вышел, убийцу отыскал, детей вырастил. Цели достигнуты. Почему ты до сих пор жив?

– А с какой стати мне умирать? – удивился Карл. – У меня появились иные цели…

85

– Появились иные цели, – передразнил его Дэн-Ку, – ну, предположим. Ты встретил другую женщину, как две капли воды похожую на свою детскую мечту. Какое-то время твоей целью была эта женщина, но теперь-то – нет, потому что ты ее уже получил… Не надо на меня так смотреть, я знаю, что ты собираешься и дальше жить с нею! Я сейчас обращаю внимание на то, что и эта цель тобой достигнута. А ты продолжаешь жить. Зачем? Теперь – чтобы найти Шамбалу? А если все-таки ты ее не отыщешь?

– Я понимаю, что вы пытаетесь донести до меня какую-то мысль, – медленно и очень терпеливо произнес Карл, – но, поскольку сейчас все мои мысли действительно о Шамбале…

– Хорошо! – Дэн-Ку резко взмахнул рукой и встал. – Пусть будет по-твоему. Иди сюда!

* * *

Старец велел профессору опуститься на колени у входа в пещеру, лицом к снижающемуся солнцу, и закрыть глаза.

– Что-нибудь видишь? – спросил он, возложив ладони на голову Карла.

– Багровое зарево. Наверное, потому что солнце бьет мне прямо в глаза.

– Что-нибудь слышишь?

– Только ваш голос.

– Что-нибудь чувствуешь?

– Я не… хотя постойте… да!

– Не торопись. Доверься своим чувствам.

– Я слышу… шумит дождь. Я чувствую его капли. Они холодные. Ветер шелестит в листьях. Кажется, надвигается гроза. Я вижу… темные деревья, аллею, большой пятиэтажный дом, красный крест в белом круге на входе. И я чувствую… сильный запах сирени.

Старец удовлетворенно кивнул и опустил руки.

Карл пошатнулся и сжал ладонями виски.

– Что это было? И где?

– Шамбала, – будничным тоном ответил старец и уселся на лавку, – твоя Шамбала. А где – тебе лучше знать.

– То есть… вы хотите сказать… Шамбала – это не долина? Не место на карте? Это… это… внутри меня? То, о чем я думаю? Состояние души? Судьба? Предначертание?

– И заметь, ты сам это сказал, – улыбнулся старец.

* * *

Карл, по-прежнему сжимая голову руками, сел рядом с ним.

Старец дружески похлопал его по плечу.

– Да не расстраивайся так! Ты прошел долгую дорогу, чтобы узнать истину, а она всегда была у тебя за плечами, но не это главное.

Главное – как ты шел, через какие трудности и кого взял с собой по дороге. Главное – путь, – сказал старец. – Жизнь – это путь, – добавил он. – Ты еще не прошел свой путь и потому жив.

А цели – что, их было и будет множество. Стоит достичь одной, подняться на сияющую вершину, на краткий миг ощутить себя победителем, как видишь перед собой вторую… и третью… целую горную цепь.

Теперь понимаешь, о чем я?

Карл кивнул.

– Но я не понимаю, для чего тогда вы? Что вы-то тут делаете?

Это прозвучало не очень вежливо, но Карлу в тот момент было все равно.

86

– Ну как же для чего, – ласково, словно несмышленому ребенку, начал объяснять ему старец, – я здесь для таких, как ты.

Для ищущих и беспокойных.

Для тех, кто прошел и пришел.

Для тех, кто заслужил.

Для смертельно усталых, избитых и израненных, но не потерявших надежду. Для тех, чей час еще не пробил.

Ну, и еще потому, что здесь самый чистый на планете воздух, самая прозрачная горная вода, самые красивые закаты, а моя дочь Саддха отлично умеет готовить ячье мясо.

Карл повернул голову и увидел, что старец улыбается.

– Я… мне, наверное, пора уходить.

– Да, – кивнул Дэн-Ку. – Тебе пора. Солнце склоняется, но ты вполне успеешь спуститься до темноты. Иди. Твой ученик заждался тебя. И не только он.

– Передайте Саддхе, что я… А впрочем, не стоит.

– Не стоит, – согласился Дэн-Ку.

Карл встал.

– Рад был познакомиться. – Дэн-Ку тоже поднялся и протянул ему руку. – А теперь иди и не оглядывайся.

* * *

Карл и не думал оглядываться.

Это получилось само собой.

Он был уже у входа в пещерный туннель, на другом конце которого его ждал короткий и необременительный для сильного здорового мужчины спуск к снежному полю, как вдруг услышал тихий плач.

В нем не было надрыва и истерики, требования и злобы – лишь бесконечная печаль.

Так мог плакать ребенок, потерявший что-то очень важное, но уже смирившийся с этим, так плачет женщина, почти лишившаяся надежды на встречу.

Еще два шага, и своды туннеля сомкнутся над его головой, отрезав все внешние звуки.

Просто иди и не оглядывайся. Не сворачивай со своего пути.

Еще один шаг.

Плач смолк, завершившись коротким всхлипом.

Карл оглянулся.

И увидел Саддху.

Девушка, сменившая роскошное утреннее одеяние на привычный овечий тулупчик, сидела на очищенном от снега камне и старательно сморкалась в платочек.

– Я ни о чем тебя не прошу, – сказала она подошедшему Карлу, – просто посиди со мной немного, прежде чем уйдешь. Это ты можешь для меня сделать?

– Конечно, – ответил Карл.

Камень, на котором сидела Саддха, оказался на удивление теплым.

– Если бы ты остался со мной, я открыла бы для тебя Шамбалу, – после долгого молчания произнесла Саддха.

Карл горько усмехнулся и отрицательно покачал головой.

Саддха придвинулась ближе и положила черноволосую головку ему на плечо.

– И отцу ты понравился, – продолжала она, перебирая тонкими, нежными, но сильными пальцами его пальцы, – он сказал, что при других обстоятельствах из тебя получился бы хороший отец для его внуков… А вот я не понимаю и не хочу понимать, что это за обстоятельства такие… что может быть сильнее любви… Я же чувствую, что нравлюсь тебе!

87

Карл не стал ее в этом разубеждать, чтобы еще больше не обидеть и не ранить. Он сделал типичную ошибку всех мужчин – попытался объясниться с ней (а заодно и с самим собой) на рациональном уровне.

Но его объяснения – долг, верность, честь – ничего не значили для влюбленной Саддхи. Она по-прежнему не видела в них никакого противоречия своим совершенно естественным и оправданным желаниям и не понимала, отчего светловолосый красавец так упрямится.

– О, если бы ты согласился остаться со мной, – пела она нежным, хрипловатым от недавно пролитых слез голосом, – хотя бы ненадолго… на день, на вечер, на час!

Тепло от камня и от ее тела поднималось в морозный воздух невидимой струей и окутывало его ленивой, расслабляющей истомой.

Все, сказал себе Карл, надо уходить. Прямо сейчас.

И встал.

– Подожди! – встрепенулась Саддха, – поцелуй меня на прощанье! Оставь мне на память хотя бы один поцелуй!

Помедлив, он взял в ладони ее заплаканное личико и коснулся губами девичьего лба.

Две сильных и гибких, как змеи, руки взметнулись вокруг шеи Карла.

– О нет, не так, – зашептала Саддха, пригибая его голову к себе, – совсем не так…

* * *

«Благородный муж может быть легко уловлен сетью собственной доброты», – говорил Дэнкэй. Хотя, вероятно, эти слова принадлежат не ему, а Конфуцию или еще кому из великих… неважно, в конце концов!

А важно, что именно так и произошло с нашим героем.

Повторимся – Карл жалел Саддху и ни в коем случае не хотел ее обидеть или огорчить.

Она была ему симпатична.

Он ей сочувствовал. Он ее понимал.

Ну, в самом деле, какой здесь была жизнь у молодой пылкой девушки?

Ее отец, философ и мудрец, мог сколько угодно восторгаться чистотой горного воздуха и золотыми, в полнеба, закатами, но она-то наверняка чувствовала себя одинокой среди этого замороженного великолепия. Отец, яки, снежные люди и – крайне редко, если верить Дэн-Ку, – фанатики-альпинисты составляли все ее общество.

И тут появляется он.

Карл никогда не был склонен к завышенной самооценке, но понимал, что на фоне яков, снежных людей и альпинистов представляет собой достаточно привлекательный вариант.

Кроме того, профессор привык полагаться на собственную выдержку (незаурядную от рождения и подвергнутую жесткому тренингу в молодости) и оттого считал, что в деле утешения Саддхи всегда сможет остановиться, не перейдя известных пределов.

* * *

Таковы были причины, по которым он все еще находился здесь, по эту сторону тоннеля, хотя солнце уже закатилось и небо украсила первая пригоршня ярких и крупных, как угли, звезд.

Тем более не стоит спешить – лучше подождать, пока взойдет луна.

Вполне можно будет спуститься и при ее свете.

88

Так рассуждала та часть его сознания, которая еще утром охотно и не без удовольствия внимала уговорам Саддхи.

Сейчас эта часть, не встречая должного отпора со стороны разума, а, наоборот, подпитываясь сочувствием к девушке и не до конца выветрившимися винными парами, как-то быстро и незаметно разрослась.

Подчиняясь ей, Карл тихо гладил прильнувшую к нему Саддху по ароматным шелковым косам и бормотал что-то по-немецки, непонятное для девушки, но явно утешительное.

Когда же Саддха снова попыталась дотянуться до его губ, а он, впавший в полную самонадеянность, позволил ей это, часть окончательно вырвалась на свободу и немедленно осуществила захват всей территории.

* * *

Как-то раз Дэнкэй решил навестить своего друга, тоже мудреца, философа и наставника молодежи. Была глубокая ночь, валил снег, и ученики уговаривали Дэнкэя отложить поездку.

– Поеду! – сказал он и отправился в путь.

Под утро, весь облепленный снегом и замерзший, он прибыл к усадьбе друга, но у самых ворот вдруг развернулся и поспешил назад.

– Почему вы так поступили, учитель? – спросили ученики, когда он возвратился домой.

– Было настроение ехать – и я поехал, – объяснил им Дэнкэй, – настроение исчезло – и я вернулся.

* * *

Кому из нас, скованных по рукам и ногам внешними условностями и внутренними установками, не хотелось бы иногда пожить настроением? Совершенно свободно следовать капризам и велениям своей души, не тревожась о последствиях? Ну хотя бы изредка – куда уж нам до Дэнкэя?

Кто из нас не хотел бы снова стать молодым? Беспечно пробовать на вкус мир, нырять в его глубины и возноситься к небесам, делать многие вещи в первый раз и так, словно никто никогда не делал этого раньше…

Кто из нас устоял бы, если б ему навстречу, раскрыв объятия, поспешила сама Юность – прелестная и свежая, будто утренний цветок в капельках росы, не знающая сомнений и настойчивая, словно бегущая с гор вода?

О, смотрите-ка, один поднял руку! Еще один, и еще!.. И вы, мужчина? Вы уверены, что устояли бы?..

Что ж, прекрасно. Но только, глядя на этих достойных господ, нам почему-то сразу вспоминается сцена из известнейшей пьесы А. Н. Островского «Бесприданница»:

– А я вот не таков! Я взяток не беру!

– Да ведь вам никто и не предлагает… Чин у вас больно уж незначительный, для взяток-то… Вот ежели б вам предлагали, а вы не брали, тогда другое дело.

Ну, а вы, милые дамы?

Вы-то отчего сурово поджимаете губы, глядя на нашего героя? Вы ведь уже отнеслись с пониманием и даже сочувствием к героине, решившейся сделать аборт, так проявите немного снисхождения и к нему!

Тем более что там, внизу, на сцене, ничего особенного и не произошло.

Пока.

89

Ну что же, после антракта все вернулись на свои места в зрительном зале: и достойные господа, и добродетельные дамы. Женщины возбужденно шушукаются, шелестят программками («Ах, милая, вы не знаете исполнителя главной роли?» – «Нет, я его никогда раньше не видела… до чего хорош!») и с нетерпением ждут начала последнего действия. Мужчины с нарочито скучающим видом разглядывают золоченую лепнину потолка и огромную хрустальную люстру в его центре.

В театральном буфете выпито все шампанское, съедены все бутерброды с икрой и все, до единой, шоколадные конфеты.

В общем, все готовы и все готово.

Чтобы не пропустить ни одной детали из предстоящей любовной сцены, тщательно протерты стекла лорнетов и подкручены колесики театральных биноклей.

Свет! Занавес!

* * *

…Карлу казалось, что он летит – не над снежной равниной, а над цветущей, теплой, обласканной лунным светом землей, – и что белые эдельвейсы, огромные, как деревья, роняют на него прозрачные душистые лепестки.

Касаясь его кожи, лепестки тают, оставляя сильный, дурманящий аромат.

Касаясь губ, они оставляют медовую сладость и вызывающую жажду пыльцу.

Волны ароматов, как невидимые ленты, обвивают его тело и мягко, но настойчиво влекут куда-то вниз.

Ему хочется взмыть над землей, устланной белыми лепестками, хочется подняться над гигантскими, покачивающими своими кронами эдельвейсами в лунный простор, в прохладу звездного света – но волны не пускают.

Белые лепестки затевают вокруг него настоящий хоровод, мягкой тяжестью ложатся на плечи. Запах становится сильным до одури, а жажда от сохнущей на губах пыльцы – непереносимой.

И есть одна-единственная возможность утолить эту жажду – там, внизу, под белыми лепестками, бежит горный ручей.

Из него никто никогда не пил.

Он бежит здесь только для Карла.

Глоток воды из этого ручья – и все прочие источники перестанут для него существовать. Навсегда.

Туда, к ручью, и тянут Карла ленты запахов. И, похоже, скоро утянут совсем.

Это Саддха, ее руки, обнимающие его, одна на спине, другая на затылке, это ее поцелуи на его губах и шее.

И он сам, он тоже обнимает Саддху за тонкую, под овечьим тулупчиком, талию, а другой рукой ласкает нежную обнажившуюся плоть над бешено стучащим сердцем. Они стоят, прижавшись друг к другу, а потом Карл легко, словно в девушке нет ни грамма веса, один лишь лунный свет и аромат эдельвейсов, поднимает ее на руки.

* * *

И все же отчего-то он медлит, стоит здесь, среди холодных камней и снега, вместо того чтобы унести Саддху в более подходящее место и там дать ей все то, чего она так сильно желает.

Он поднимает затуманенные глаза и смотрит в темное небо – а зачем?

От него уже ничего не зависит, так пусть все идет, как идет…

И тут сверху (небывалый случай в этом месте, на этой высоте и в это время года) на него падает капля дождя. Потом еще одна. И еще.

90

Капли холодные и почему-то соленые, как слезы.

А еще они немного отдают сиренью.

Слезы…Сирень… Делла…

Карл запрокинул голову и жадно выпил их, как лечебную настойку, как снадобье, отрезвляющее, горькое, но возвращающее разум и приводящее в чувство.

Мне не нужны эдельвейсы, заявил он темному небу, горам, Саддхе и самому себе. Мне нужна сирень.

О, Делла! Прости меня! Помоги!

Дождь прекратился так же внезапно, как и начался, но Карл уже пришел в себя.

Трепещущая Саддха была бережно поставлена на ноги.

И ей Карл тоже сказал: «Прости». После чего, не дожидаясь ответа, не разбирая в темноте дороги, кинулся в туннель.

* * *

Клаус проснулся оттого, что в палатке кто-то шумно возился.

Он решил, что это снежные люди посетили его в надежде поживиться имуществом или с иными, еще менее благовидными, намерениями. Затаив дыхание, Клаус вытащил из-под подушки складной нож.

В темноте кто-то вполголоса выругался по-немецки.

Обмирая от облегчения, Клаус выронил нож и стал шарить вокруг себя в поисках карманного фонаря.

– Профессор, вы! Какое счастье! Вы нашли Шамбалу? А почему вы такой мокрый? Что вообще с вами было?!!

– Ты все равно не поверишь.

Карл достал из своего рюкзака сухую одежду.

Клаус расширенными глазами следил, как тот переодевается и вытирает полотенцем мокрые волосы.

– Я провалился в трещину, – объяснил профессор. Правда, смотрел он при этом не на Клауса, а куда-то в сторону. – У тебя остались сигареты?

– Профессор! Вы же не курите!

– Дай.

Клаус ущипнул себя за бицепс. Было больно.

Дрогнувшей рукой он протянул профессору последнюю пачку «Кэмел» и спички.

Тот сел у входа в палатку, подобрав под себя длинные ноги, и глубоко затянулся.

Клаус, волоча за собой спальник, подполз к нему и примостился рядом.

– И не называй больше меня профессором, – неожиданно резко обратился к нему герр Роджерс, – я такой же неуч, как и ты. А в некоторых вещах и вообще болван. Кретин самонадеянный…

– Хорошо, как скажете, – неуверенно произнес Клаус. – Буду называть вас по имени и на «ты».

Он опасливо покосился на профессора, но тот лишь согласно кивнул.

Тогда Клаус облегченно вздохнул, отобрал у Карла сигареты и закурил сам.

– То есть Шамбалу ты так и не нашел? – на всякий случай спросил он.

Карл отрицательно покачал головой.

– Ну и ладно, в другой раз, – успокоительно произнес Клаус.

Он еще ни разу не видел профессора, то есть Карла, таким мрачным. Следовало немедленно что-то предпринять. Как-то развлечь его и отвлечь.

– Еда у меня почти кончилась. И уголь тоже, – жизнерадостно поведал Клаус. – И моя нога… она, конечно, поджила, но ползать с ней по скалам я пока не могу.

– Что-нибудь придумаем, – безразличным тоном отозвался Карл.

– Но есть и хорошие новости!

– Да? Какие же?

91

– Ты не поверишь, но мой спутниковый телефон заработал! Взял и ни с того ни с сего включился вчера вечером! Я просто так, интереса ради, набрал номер спасательной службы – так вот, за скромную сумму в десять тысяч долларов они готовы прислать сюда вертолет. Всего-то и надо – сообщить им номер твоего банковского счета…

– Ничего не выйдет. Вертолеты так высоко не летают.

– Это «Ми-восемь» не летают, – гордясь своими аэродинамическими познаниями, возразил Клаус, – а вот у них есть один «Ирокез», так тот очень даже летает. У него динамический потолок как раз шесть тысяч метров!

– Значит, – Карл зевнул и широко потянулся, – позвоним им утром и закажем два билета до Катманду.

* * *

Когда успокоившийся Клаус отполз в свой угол палатки и мирно захрапел, профессор долго еще сидел перед входом с погасшей сигаретой в зубах, глядя невидящими глазами в ночную темноту, и занимался самобичеванием.

Он больше не лгал себе, что поддался (или почти поддался) юному очарованию Саддхи только из сочувствия, понимания или, скажем, из благодарности за спасенную жизнь. Сейчас его освободившиеся от дурмана мысли текли, как всегда, холодно, отчетливо и ясно.

В тот момент она понравилась ему, он ее хотел, и плевать ему было на последствия. Потом он, конечно, не бросил бы Саддху – Карл никогда не поступал как подлец, – но это означало, что ему пришлось бы или оставить Деллу, или вести двойную жизнь.

И то, и другое было для него одинаково неприемлемым.

Мысль о Делле вызвала жгучую боль – он действительно любил эту удивительную женщину и ни в коем случае не хотел ее терять.

С другой стороны, и бедняжка Саддха не виновата, что влюбилась в него. Да и он сам, в общем-то, не виноват, он для этого ничего такого не делал…

Нет! Нечего искать себе оправданий! Не надо было засматриваться на эту девушку.

У нее своя судьба, у него своя.

Надо было просто уйти, не оглядываясь, как говорил старый мудрый Дэн-Ку. Не следовало оборачиваться на ее плач, тоже мне, утешитель…

Если бы он вчера не пришел в себя – в самый, можно сказать, последний момент, – потом никто из них не был бы счастлив.

Не две, а три жизни могли по его вине оказаться разбитыми.

Жизнь Саддхи, потому что она очень быстро поняла бы, что по-настоящему он не любит ее. Жизнь Деллы, потому что он не смог бы ее обманывать, а она едва ли простила бы измену. И, наконец, его собственная жизнь, потому что он не только потерял бы Деллу, но и навсегда утратил уважение к самому себе.

Теперь Карл понимает это очень хорошо. Странно, что такая очевидная мысль не пришла ему в голову вчера – вероятно, оттого, что в тот момент он думал отнюдь не головой…

И он еще смел свысока смотреть на легкого и незатейливого в обращении с женщинами Клауса! Да чем он, Карл, лучше?! Наоборот, это Клаус лучше – проще, честнее, откровеннее…

* * *

Карл помотал головой и заскрипел зубами от душевной муки. Сигарета упала на снег, и профессор подобрал ее – нечего тут мусорить, он и без того достаточно наследил на этом чистом, нетронутом снежном поле…

А виной всему его, Карла, самонадеянность. Уверенность в том, что он всегда, в любой ситуации, при любых обстоятельствах, полностью владеет собой, и никаким первобытным инстинктам никогда не удастся взять верх над его холодным, чистым, незамутненным (в общем, почти совершенным) разумом.

92

И ведь он действительно это умеет.

Много лет назад его учили контролировать свои чувства и не давать поблажки всяким там телесным потребностям. Причем методы обучения далеко не всегда были мягкими, гуманными и педагогически допустимыми, но он оказался хорошим учеником.

Самообладание всегда являлось сильной стороной его натуры, и он привык полагаться на него во всем, даже и (особенно!) в отношениях с женщинами.

После трагической гибели первой жены, с которой в последние годы супружеской жизни его связывали довольно-таки сложные отношения (то, о чем мы уже говорили: долг, общие дети, порядочность, принципы – все, кроме любви), он решил, что эта сторона жизни для него закрыта навсегда.

Он решил, что вообще не способен любить. По крайней мере, не способен на то высокое, светлое, всепоглощающее чувство, которое определял так же, как и мы.

Он очень четко разделял Это Чувство и мимолетно возникавшие, обусловленные естественными потребностями своего физически совершенного, полного сил организма желания – словом, был законченным и безнадежным романтиком.

Для удовлетворения желаний он искал и легко находил таких же, ищущих коротких и ни к чему не обязывающих отношений женщин, но втайне стыдился этих связей, скрывая их ото всех.

В первую очередь, разумеется, от подраставших дочерей.

Жениться он ни на ком больше не собирался и даже постоянной подруги не заводил, хотя желающих занять это место дам в его окружении всегда было достаточно.

И со временем число их все увеличивалось.

Может, оттого, что с возрастом он возмужал и стал еще интереснее (хотя и в молодости был весьма хорош собой).

Может, потому, что женщины чувствовали в нем нечто особенное, отличавшее его от других красивых и привлекательных мужчин, – некую отрешенность, утонченность, некое, почти средневековое, благородство.

В общем, женщин влекло к нему. Даже будучи отвергнутыми (очень деликатно и тактично, без обид – это он умел), они сохраняли свое душевное к нему расположение и старались не упускать его из виду.

Так Карл и жил, занимаясь наукой и руковод-ством лицея, воспитывая трех дочерей и нимало не заботясь о том, что является средоточием интересов множества женщин как свободных, так и замужних, мечтающих изменить свою жизнь или просто ищущих приключений.

* * *

А потом он взял и приехал в Россию, на родину своей бабушки по материнской линии, урожденной графини Безуховой.

Приехал в первый раз, чтобы отыскать остатки родового дворянского гнезда, но так ничего и не нашел.

Зато встретил женщину, которая оказалась точной копией его детской мечты, его подростковой влюбленности.

Она была гораздо старше, чем та Дама в сером, которую он помнил.

Она оказалась старше его самого.

Она была тиха и скромна и не только не проявила к нему интереса, который он привык читать на лицах у женщин, но и явным образом избегала общения с ним.

93

Но это все ничего не значило – потому что в нем запели, отзываясь на кроткий взгляд ее светлых, словно выложенных изнутри серым бархатом глаз, те самые струны, которые он считал давным-давно запертыми на ключ или вовсе не существующими.

И почти сразу же он с удивлением и радостью почувствовал, что женщина его мечты, несмотря на длительное замужество и взрослую дочь, похожа на спящее безмятежным сном заснеженное озеро, что душа ее, по сути, осталась этим замужеством почти не затронутой.

Она пребывала в спячке многие годы, не зная и не надеясь, что и ее час придет. Она хранила себя – для него, хотя сама об этом не подозревала.

И он пришел и разбудил ее к жизни, и дал ей имя – Делла, и сделал ее своей.

Он будил ее нежно и осторожно, чтобы не испугалась и не убежала. Он дал ей время присмотреться к себе и убедиться, что он – именно тот, кого она так долго ждала во сне.

Он пустил в ход все свое обаяние, которое никогда раньше не считал нужным осознанно тратить на женщин (просто в этом не было нужды, скорее наоборот – требовалась маска… барьер… защита).

Он дразнил ее любопытство, он заставлял ее ревновать, он играл на всех ее женских струнах. И только когда она, уже по уши влюбленная, терзаемая сразу всеми пробудившимися чувствами – любовью и страхом, надеждой и отчаянием, стыдом и неодолимым влечением, – сама привела его в свой дом, лишь тогда он взял ее.

И понял, что не ошибся, – близость с ней доставила ему острую, небывалую, не испытанную с другими радость.

И, если она не солгала ему, ей тоже.

* * *

Он решил, что отныне они будут вместе, и она с радостью согласилась. Согласилась оставить свой дом, семью, работу, свою страну и уехать к нему.

Но тогда, два с половиной месяца назад, они расстались. На время.

Ей нужно было уладить в России свои дела (в частности, развестись с мужем), а он хотел сделать то, что давно уже собирался, – съездить в Гималаи, не без основания полагая, что после женитьбы его возможности свободно и в любое время разъезжать по всему миру сильно уменьшатся.

И вот он добрался до Гималаев.

Шамбалу не нашел, зато сам чуть не умер. И едва не совершил чудовищную, непоправимую ошибку.

Как такое могло случиться?

Наверное, думал Карл, меряя шагами утоптанный перед палаткой снег и поглядывая на светлеющее предрассветное небо, дело еще и в том, что после встречи с Деллой он тоже изменился.

Не только он разбудил ее, но и она растревожила в нем некие дремавшие чувства.

Он сбросил маску невозмутимости и хладнокровия, которую так долго носил и за которой чувствовал себя в полной безопасности, и открылся миру.

И мир не замедлил заметить его и потребовать дани. Или дара. Или и того, и другого вместе.

А Карл был совершенно к этому не готов. Он мнил себя сильным и невозмутимым, а оказался податлив и слаб. Он считал, что надежно защищен, что шутя справится с любой щекотливой ситуацией – раньше-то ведь справлялся. Он полагал, что его пробудившиеся чувства будут направлены исключительно на одну Деллу, а если вдруг устремятся в другом направлении, то он легко, одним волевым усилием, это исправит.

А оказалось, что все не так просто.

И нечего искать себе оправданий, говоря о совершенно особой ситуации, о невероятном стечении обстоятельств, о месте, времени и поразительной красоте девушки, – факт остается фактом. Карл чуть было не предал Деллу.

94

А теперь – нужен ли он Делле такой, какой есть, а не тот, кого она нарисовала в своем воображении? Должна ли она узнать о случившемся? Так ли уж необходимо тревожить и расстраивать ее?

Ведь он все же не перешел черту, остановился в самый последний момент, преодолел, хоть и с грехом пополам, одно из сильнейших в своей жизни искушений…

Между тем над горами взошло солнце.

Так и не додумав ничего до конца и не придя ни к какому решению, Карл вернулся в палатку и принялся будить Клауса.

* * *

Утром, подоив яков, Саддха пришла к отцу и спросила:

– Отец, что мне делать? Он все-таки отверг меня!

Дэн-Ку недовольно покосился на нее. Хотел было сказать: «А ведь я тебя предупреждал», но передумал.

Девочка и без того выглядела очень расстроенной.

– Я сделала все, что могла. Я пыталась уговорить его. Пыталась зачаровать и подчинить своей воле. Я пробовала подкупить его, обещала открыть ему Шамбалу… – При этих словах старец укоризненно покачал головой.

Я даже просила его остаться со мной, – продолжала Саддха, ничего не замечая, – и все равно он меня не пожелал…

– Гм, – произнес Дэн-Ку, – ну, насчет последнего… если тебя это немного утешит… В общем, когда он спустился вниз, то упал ничком в снег и довольно долго лежал так.

– Отец, – после некоторой паузы заговорила Саддха, – а зачем он лежал в снегу? Было же очень холодно, он мог простудиться…

Впервые за свою долгую, очень долгую жизнь Дэн-Ку растерялся.

– Иди-ка сюда, – пробормотал он, чтобы выиграть время, – сядь. Выпей молока. Возьми варенья. А теперь скажи мне: как ты вообще представляла себе вашу свадьбу?

Саддха облизнула молочные усы.

– Сначала была бы церемония. Ты знаешь, я ведь все подготовила: и платье сшила, и нашла бабушкины драгоценности, и отлила из красного воска свадебные свечи… А еще я послала Паджанга вниз, за статуэтками трех будд: Шакьямуни, Гуан-инь и Майтрейи, а Раджанга вверх – за водой из священного источника.

Старец одобрительно кивнул – молодец, ничего не забыла.

– Мы вместе помолились бы буддам: Шакьямуни – о прощении прошлых грехов, Гуан-инь – о чистоте помыслов в настоящем, Майтрейе – о даровании счастья, любви и потомства в будущем. А потом ты, отец, соединил бы наши руки алой шелковой нитью, окропил головы священной водой и призвал на нас благословение предков…

Дэн-Ку снова кивнул.

– А после церемонии?

– После церемонии был бы свадебный пир. Мы ели бы «суп брачного согласия», мясо птицы луань, рисовые колобки с предсказаниями, плоды личжи… – добросовестно перечисляла Саддха.

– Все верно, – согласился Дэн-Ку, когда она остановилась, чтобы перевести дух и выпить еще молока, – а что было бы после пира?

Саддха непонимающе посмотрела на него.

– Ну, когда вы остались бы вдвоем? – подсказал Дэн-Ку.

95

Саддха опустила голову. Щеки ее заалели.

– Целовались бы… – тихим, едва слышным голосом произнесла она.

– А потом? – Старец был само терпение и деликатность.

– Потом у нас родились бы дети…

– Что, вот так сразу? От поцелуев?

Саддха беспомощно развела руками.

– Вот видишь, – сказал Дэн-Ку, искренне надеясь, что на этом все и закончится, – рано тебе еще замуж…

– Отец!

– Что? Ну что?!

– Так объясни мне!

Впервые за свою долгую жизнь… вернее, за ее жизнь, Дэн-Ку пожалел о том, что дочь совершенно не общалась со сверстниками.

Разумеется, это могло бы привести к возникновению ряда проблем, но отвечать на подобные вопросы ему бы точно не пришлось.

Медленно, осторожно, подбирая слова и используя образы и аналогии, знакомые ей и доступные ее пониманию, он принялся объяснять.

Саддха выслушала его с самым невозмутимым видом.

Когда же Дэн-Ку закончил и откинулся на спинку покрытого мехом каменного кресла, весьма довольный своими педагогическими способностями, она спросила:

– Отец, а для чего ты мне это рассказал? Какое мне дело до того, как все происходит у яков?

Старец тяжело вздохнул и возвел глаза к потолку.

– Взяла бы ты лучше еще варенья…

– Отец!

– Ну…понимаешь… как бы тебе это сказать… в общем, у людей – то же самое.

– О!

– Да.

Прищурившись, Дэн-Ку наблюдал, как на перемазанном вареньем личике Саддхи выражение ужаса и отвращения сменилось удивлением и интересом. Потом ее взгляд, словно магнитом, потащило в сторону выхода из пещеры.

– Нет-нет, – поспешно произнес старец, – они уже улетели, на вертолете!

Саддха, шмыгнув носом, со вздохом допила молоко и доела варенье.

– Короче говоря, рано тебе замуж, – повторил Дэн-Ку. – Поживи-ка еще немного со стариком отцом. Которому как раз сейчас очень захотелось… ну, скажем, персиков.

Саддха кивнула, вылезла из-за стола и, подойдя к ближайшей стене, ткнула в нее пальцем.

Стена мгновенно расступилась.

В проем хлынула волна теплого, пахнувшего травой и цветами, воздуха. В пышно-зеленых зарослях, где сквозил мягкий солнечный свет, щебетали крошечные и яркие, как драгоценности, птицы.

В пещеру влетела крупная золотистая пчела, сделала вокруг старца круг почета, обдав его пыльцой и густым запахом меда, и, не обнаружив ничего для себя интересного, поспешила назад.

Из зеленого проема появилась Саддха, несшая в переднике дюжину свежих, румяных, покрытых росой персиков.

Шамбала закрылась за ее спиной.

– Отец, – сказала Саддха, – я хотела бы выучить немецкий язык. Так, на всякий случай…

– Почему бы и нет? – благодушно отозвался Дэн-Ку, принимаясь за персики. – Начнем прямо сейчас. Для начала тебе надо запомнить одно очень важное выражение: Jedem das Seine.

– И что оно означает?

– Оно означает – каждому свое.

96

Аделаида резко проснулась, словно над ухом запел невидимый трубач.

Всю ночь она провела в размышлениях, а задремала только под утро, и то на несколько минут.

В палате стоял зеленоватый предрассветный сумрак. Гомонили птицы. С улицы в открытое окно тянуло свежестью, и на полу натекла здоровенная лужа.

В коротком предутреннем сне Аделаида увидела своего ребенка. Своего сына.

Он был еще совсем крошка, но уже заметно, что вылитый отец. Овал лица, глаза, нос, губы – все его; даже в строении младенческого тельца, в форме груди, в развороте плеч, в абрисе маленьких кистей с длинными пальчиками уже угадывался Карл. От нее, Аделаиды, малышу достались только темные волосы и белая, как молоко, нежная кожа.

Ребенок смотрел на мать серьезными, как у отца, глазами, то ли темно-синими, то ли серыми, как море в грозу, пристально и испытующе, словно спрашивал: что это ты, мама, собираешься со мной сделать?

Аделаида не выдержала его взгляда и заплакала. Хотела приблизиться к малышу, взять его на руки, прижать к груди – и не смогла пошевельнуться. Все ее тело оказалось будто склеенным, опутанным невидимой, но прочной паутиной.

И где-то здесь находился невидимый паук. Его присутствие ощущалось по натяжению нитей, то сжимавших пойманную Аделаиду, то ослаблявших путы (однако не настолько, чтобы жертва могла пошевелить хотя бы пальцем плотно спеленатых рук), и по состоянию гадливости и страха, который держал ее не менее прочно, чем сама паутина.

Аделаида, сколько себя помнила, до смерти, до тошноты, до головокружения боялась пауков.

Паук перемещался по паутине – неторопливо, с достоинством и явным ощущением полной своей власти над жертвами. Аделаида почти видела его, ясно представляя медленно перебиравшие по паутине суставчатые конечности, чудовищные жвала с комьями застывшего яда, омерзительное белесое брюхо под хитиновым панцирем, поросшим толстым, как колючая проволока, ворсом.

Но самое ужасное было не это.

Паук подбирался вовсе не к ней. Он собирался закусить ее ребенком, а Аделаиде предоставлялась роль зрительницы. И, словно этого оказалось недостаточно, чтобы привести ее в состояние полного, невыразимого ужаса, ей в голову вдруг пришла мысль, что она сама принесла сюда своего ребенка и собственными руками положила его в паутинную колыбель.

* * *

Но, вместо того чтобы впасть в оцепенение (сделать-то все равно ничего было нельзя), вместо того чтобы терзаться страхом и угрызениями совести, вместо того чтобы плакать, молиться или просто закрыть глаза и подчиниться неизбежному, Аделаида разозлилась. Здорово разозлилась. По-настоящему.

В реальной жизни это случалось с ней очень редко. Зато уж если случалось, то всем оказавшимся поблизости ничего не оставалось, как побыстрее спасаться бегством.

Или, по крайней мере, надевать каску и бронежилет.

– Ты, тварь! – крикнула Аделаида пауку, напрягая и расслабляя мускулы. – Оставь моего сына и иди ко мне!

Паук от неожиданности застыл. Потом, видимо, поразмыслив и взвесив все «за» и «против», продолжил движение к ребенку. Аделаида уже видела смутную восьминогую тень, нависшую над беспомощным, шевелящим ручками и ножками младенцем.

97

И закричала снова, заорала, захлебываясь собственной яростью, так громко, что у паука должны были лопнуть к чертям все его барабанные перепонки – если, конечно, они у него имелись.

– Сволочь! Гад! Урод восьмиглазый! Иди сюда! Ко мне! Что, боишься с женщиной не справиться?!

Тут уже паук повернулся на зов. А ее ребенок, ее малыш, ее умница, нисколько не испугался пронзительных маминых воплей, а, наоборот, успокоился и заулыбался.

Паук двинулся к ней. Аделаида, опасаясь, что злодей передумает, продолжала кричать и осыпать его всеми известными ей ругательствами и оскорблениями.

Паук наконец весь оказался в поле ее зрения.

Выглядел он еще хуже, чем Аделаида предполагала.

Но это ее уже не беспокоило. То ли от ее криков, то ли оттого, что она напрягала мускулы, часть паутины, прижимавшей ее правую руку к телу, немного ослабла.

Еще несколько рывков и судорожных движений, и паутина порвалась.

Аделаида выдернула руку из кокона и изо всех сил, не примериваясь, врезала кулаком прямо по нависшей над ней мерзкой хитиновой харе.

* * *

Аделаида была готова к взрыву боли в кулаке, к тому, что отбитая рука повиснет бессильной плетью, что паук тут же и перекусит ее огромными жвалами. Она не думала об осмысленности своих действий, она вообще ни о чем не думала, подчиняясь инстинкту, она собиралась сражаться до последнего – если не руками, то зубами.

Она не была готова лишь к тому, что от ее удара голова паука треснет и развалится, как яичная скорлупа.

Весь паук сложился, как зонтик, и рухнул к ногам Аделаиды.

Аделаида очень быстро выпуталась из ослабевшей паутины и пошевелила ногой останки. Они были легкие, как картон, и распадались на глазах.

Не было никакого паука. Он существовал лишь в ее воображении, помраченном собственным страхом и врачебными угрозами.

А вот ребенок – был. Он был реальностью.

Аделаида перешагнула через свернувшуюся кольцами тающую паутину, подбежала к своему малышу, взяла его на руки и прижала к груди.

* * *

А потом она проснулась, все еще чувствуя в руках восхитительную тяжесть теплого детского тельца. Бурлящая в крови адреналиновая волна сдернула ее с кровати и заставила тут же, немедленно, умыться холодной водой.

Глядя на свое отражение в прикрепленном над раковиной треугольном обломке зеркала и энергично орудуя зубной щеткой, Аделаида ощущала себя уверенной и сильной как никогда.

И с чего это я вообще решила, что кто-то может что-то решить за меня, вынудить меня сделать то, чего я не хочу?

Я не хочу делать аборт и не буду.

Мне все равно, что они говорят.

Я буду любить своего малыша и заботиться о нем, каким бы он ни родился.

Даже если двери дома в Сиреневой стране никогда не откроются для меня…

Тут Аделаида вытащила изо рта зубную щетку и нахмурилась.

98

Дура, обругала она себя, какая же я была дура!

Какое я имела право сомневаться в нем? Как я могла подумать, что он забыл, бросил, предал меня? Как мне могла прийти в голову мысль, что он не станет любить нашего сына, если вдруг случится непоправимое?

Да ничего и не случится, сердито перебила она себя, вновь засовывая щетку в рот, все будет хорошо.

Ее ребенок, ее крошка, ее малыш во сне выглядел совершенно здоровым и не по возрасту смышленым.

Так что все будет хорошо с нашим мальчиком. Вот увидите!

Откуда я знаю? Чувствую. Верю.

Я теперь ничего не боюсь, сообщила Аделаида взошедшему и брызнувшему золотом на подоконник солнцу.

И делать мне здесь больше нечего.

Прощайте, страждущие, прощайте, болезные, прощайте, обделенные силой, мужеством и любовью, – я ухожу!

Прощай, больница, дом скорби и слез, я покидаю тебя навсегда.

Аделаида свернула в комок мокрую одежду, запихнула ее в пакет вместе с туалетными принадлежностями, а сверху осторожно, чтобы не замочить, положила учебник немецкого.

И, как была, в спортивном костюме, с пакетом, шлепая не просохшими за ночь тапочками и решительно выдвинув вперед нижнюю челюсть, вышла из отделения и отправилась в административный корпус – выписываться.

* * *

Завхоз, в силу своего значительного жизненного опыта, редко чему-либо удивлялась и еще реже выказывала удивление.

Тем не менее, когда в четверг, около восьми часов утра, она увидела на пороге своей квартиры худую, взлохмаченную начальницу в мятом спортивном костюме и мокрых домашних тапочках, то на какое-то мгновение потеряла дар речи.

Впрочем, уже в следующую минуту, отложив сумку (работа подождет, тут дела поважнее), она ставила на кухне чайник и разогревала в духовке вчерашние пироги.

А еще через пять минут, когда вымывшаяся и переодевшаяся Аделаида явилась на кухню, завхоз уселась напротив, подперев рукой круглую желтоватую щеку, и приготовилась слушать.

– Надо же, – удивлялась она, когда начальница прерывалась ради очередного куска, – кто бы мог подумать… а вы, значит… н-да-а…

– А ведь я собиралась к вам сегодня приехать, – пробормотала завхоз, когда Аделаида сообщила, что ее не хотели выписывать раньше одиннадцати и отказывались выдать ее одежду.

Тогда она, Аделаида, решила плюнуть на это и просто-напросто сбежала из больницы в чем была.

Денег у нее с собой не оказалось, так что добиралась из Города на попутках – долго, конечно, но все-таки добралась.

– Вот, и варенье уже в сумку положила, ваше любимое, – продолжала свое завхоз, но, взглянув повнимательнее в лицо Аделаиды, непринужденно признававшейся в таких вещах, которые, с точки зрения завхоза, были для нее совершенно невозможными, взглянув в ее потемневшие, с появившимся стальным каким-то оттенком глаза, замолчала.

Аделаида пила, прихлебывая, горячий чай и спокойно смотрела на завхоза.

– Ну, что же, – произнесла наконец та, – говорят, что ни делается – все к лучшему. А варенье мы с вами и дома съедим.

99

Аделаида улыбнулась и встала из-за стола.

– Схожу-ка я сегодня на работу, – сказала она, – посмотрю, как там и что. А за вещами в больницу завтра съезжу.

– На работу так на работу, – согласилась завхоз. – Пешком или поедем?

– Пешком, конечно, – отозвалась Аделаида. – Мне нужно больше ходить.

* * *

А вечером позвонил Карл.

Это произошло, когда Аделаида после ужина уселась с шитьем на кухне, напротив хозяйки, смотревшей сериал по маленькому черно-белому телевизору и лузгавшей семечки.

По большому цветному телевизору мужчины завхоза смотрели в гостиной футбол.

– Нипочем он на ней не женится, – сообщила Аделаиде Екатерина Алексеевна, – такие никогда не женятся, я-то знаю.

Та пожала плечами. Происходящее на экране больше не трогало ее, но из вежливости она согласилась с завхозом.

Адреналин, стремительно несший Аделаиду по событиям прошедшего дня, вернулся к нормальной отметке, и женщина снова находилась в свойственном ей созерцательно-задумчивом состоянии.

Вернулись и заняли свои привычные места старые знакомые: внутренние голоса, тревоги и надежды, общая, глубоко запрятанная неуверенность в себе и мучительные сомнения – не в том, оставить или не оставить ребенка, этот вопрос был решен ею окончательно и бесповоротно, а в том, достойна ли она, трусливая и слабая женщина, такого мужчины, как он.

…И нечего искать себе оправданий, говоря о совершенно особой ситуации, о стечении обстоятельств, о ее возрасте, о реальности угроз и всяких там негативных вероятностях – факт остается фактом. Она чуть было не предала Карла. Чуть не убила его ребенка.

А теперь – нужна ли она Карлу такая, какая есть, а не та, какую он нарисовал в своем воображении? Должен ли он узнать о случившемся? Так ли уж необходимо тревожить и расстраивать его?

Ведь она все же не перешла черту, остановилась в самый последний момент, преодолела, хоть и с грехом пополам, один из сильнейших в своей жизни страхов…

* * *

Тут-то, в рекламную паузу, и зазвонил телефон.

Аделаида уронила иголку.

– Кому понадобилось в половине одиннадцатого вечера? – проворчала завхоз и пошла в прихожую.

Аделаида поспешно привернула громкость телевизора.

– А, привет, Карл, – услышала она и уронила нитки, ножницы и все остальное, – что-то вы рано звоните, обещались через месяц… Или, может, нашли уже то, что искали?

Карл, надо полагать, ответил отрицательно, потому что завхоз сказала:

– Ну, стало быть, в другой раз. Да, у нас все хорошо. Сейчас я ее позову.

Аделаида, ползавшая по полу в поисках рассыпанного, замерла, прижав к груди катушку ниток.

Завхоз принесла на кухню телефонный аппарат, заботливо поправила длинный шнур, чтобы тот ни за что не цеплялся, и вышла, прикрыв за собой дверь.

100

Клаус захлопнул дневник и с довольным видом потянулся.

– Я тут такую историю сочинил, – поведал он Карлу, – такую историю… про тебя и прекрасную горянку.

Карл не отозвался.

Он сидел, оседлав стул, положив руки на спинку и опустив на них голову, перед журнальным столиком, на котором лежал мобильный телефон.

– Ты же мне так ничего и не рассказал, – несколько обиженно продолжал Клаус, – вот я и вынужден был сочинить. Хочешь послушать?

Снова никакого ответа.

Авторское самолюбие Клауса оказалось серьезно задето (ничто, даже отрицательная критика, не огорчает писателя так, как равнодушие к его произведению).

В то же время Клаус был не из тех, кто легко и быстро сдается.

Он с важностью откашлялся, поправил несуществующий галстук-бабочку, раскрыл дневник, возложил его на несуществующий пюпитр и небрежным жестом руки отмел несуществующие аплодисменты.

– Называется – Рыцарь Сирени, – провозгласил Клаус. – Рыцарь – это ты, а Сирени – потому что ее полным-полно вокруг твоего дома в Цюрихе; даже непонятно, как ты летом не задыхаешься от запаха, у меня, например, от него голова болит…

По-прежнему игнорируя реакцию аудитории (вернее, отсутствие таковой), Клаус начал читать.

Он читал долго, не меньше часа, повышая и понижая в нужных местах голос, делая идеологически обоснованные, тщательно выверенные паузы и скупые, но необходимые по ходу повествования жесты.

И все это время, кроме особенно драматических моментов, когда у него самого захватывало дух от безбрежного полета собственной фантазии, он наблюдал за Карлом.

* * *

Если верить наблюдениям, Карл дернулся дважды.

Первый раз это произошло, когда Клаус описывал встречу Рыцаря с Принцессой Эдельвейсов, живущей высоко в горах. Принцесса, понятное дело, сразу же и бесповоротно в него влюбилась – он явился к ней этаким израненным, покрытым кровью врагов героем, в одиночку сразившимся с целом войском сарацин и освободившим от них ее горное королевство.

Но Рыцарь, храня верность своей Даме, живущей очень-очень далеко на севере, в озерной стране, и оттого прозывающейся Леди Серебряного Озера, сразу же и бесповоротно отказал Принцессе – отчего та, ясен перец, жутко расстроилась и прыгнула с самой высокой скалы в самое глубокое ущелье.

– Да все с ней в порядке, с принцессой, – утешил Клаус дико взглянувшего на него Карла, – она же не просто так прыгнула, а с парашютом. Хобби у нее было такое – чуть что не по ней, сразу прыгать. Да и папаша-король подсуетился, подарил любимой дочке пару замков и целую ораву трубадуров – чтобы не слишком расстраивалась…

Читая этот эпизод, Клаус сам давился от хохота, до того все с принцессой вышло прикольно, а Карл только губы скривил в усмешке и снова уставился на свой телефон.

Второй раз господин Роджерс среагировал, когда Клаус описывал жизнь Озерной Леди.

Ей, между прочим, тоже досталось. Муж проведал про ее шашни с Рыцарем и заточил красавицу в башню. Не то что сбежать к возлюбленному – весточку передать ему было нельзя, потому что муж отобрал у Дамы мобильный телефон, отключил в башне доступ к Интернету и вдобавок свернул шеи всем ее почтовым голубям.

Да еще и наврал бедной женщине, что Рыцарь как отправился в крестовый поход, так там, в сарацинских землях, и сгинул. Одни говорят, что убили его, другие – что, наоборот, женился он на сарацинской красотке и та уже нарожала ему кучу детей.

101

Так что ей, Даме, ничего не остается, как вымолить у мужа прощение и вернуться в законные супружеские объятия…

Тут Карл снова взглянул на Клауса. Ага, сказал себе Клаус, значит, есть все-таки Дама.

– Да ты не волнуйся, с Дамой тоже все в порядке, – заверил его Клаус. – Вернется она к мужу, как же… Зачем ей это надо, после Рыцаря-то…

– А я и не волнуюсь, – ответил Карл.

– Ну да, ну да, конечно… только, я смотрю, ты все время на телефон пялишься. Гипнотизируешь его, что ли? Позвони мне, позвони. А что, самому позвонить слабо?

Карл бросил на него косой взгляд.

– Учить меня вздумал?

– А почему бы и нет? – проникновенно произнес Клаус. – Почему бы и нет? То есть великого и недосягаемого профессора Роджерса, конечно же, ни за что, никогда в жизни… а вот болвана и кретина самонадеянного почему бы и не поучить?..

Карл, перегнувшись, схватил с кровати подушку и зашвырнул ею в Клауса.

То-то же, подумал тот, глядя, как профессор, сдвинув брови, набирает номер.

Клаус не спеша нагнулся, поднял подушку, отряхнул ее и положил на место.

Закрыл дневник (потом как-нибудь, в другой раз дочитаю) и убрал его в чемодан (наконец-то цивилизация! Чтоб я еще хоть раз в жизни надел рюкзак…).

После чего, вздернув подбородок, неторопливо и с достоинством удалился на балкон, который, как и положено приличной непальской гостинице, охраняли два глиняных, покрытых голубой и зеленой мозаикой дракона.

Ковырнув пальцем отстающую мозаику и кинув снисходительный взгляд на звезды (ничего особенного, видали мы и поярче, и покрупнее), Клаус навострил уши.

К сожалению, Карл стал говорить не на немецком, не на английском и даже не на китайском, который Клаус почти уже начал понимать, а на каком-то совершенно незнакомом языке.

Тут Клаус вспомнил, что профессор весной ездил в Россию и в лицее поговаривали, что вернулся он оттуда каким-то другим.

Ага, сказал себе Клаус.

Его вконец разошедшееся воображение мигом нарисовало пышную синеглазую красавицу в сарафане и кокошнике, с длинной русой косой, припавшую к старинному телефонному аппарату, а вокруг красавицы – огромных бородатых казаков, танцующих в обнимку с бурыми медведями «Калинку-малинку» и пьющих прямо из горла знаменитую русскую водку «Stolichnaja».

* * *

Аделаида схватила трубку.

– Ты… Ты вернулся… Господи, как я рада!..

– Делла… Я еще в Катманду, но скоро вернусь. Как ты?

Аделаида, в конце своих размышлений твердо решившая не расстраивать и не беспокоить его, по крайней мере, по телефону, хотела сказать в ответ что-нибудь легкое, похвастаться, например, своими успехами в немецком – Alles, мол, ist in Ordnung. Но вместо этого, неожиданно для себя, сразу же и выпалила:

– Я беременна!

В шести тысячах километрах от нее Карл уронил трубку.

102

– Профессор! Что с вами!? То есть с тобой?! Черт, где-то же здесь был нашатырь!

Не найдя нашатырного спирта, Клаус подскочил к впавшему то ли в оцепенение, то ли просто в глубокую задумчивость профессору и схватил его за плечи.

Тот машинально отмахнулся – легкое, почти незаметное движение рукой, от которого тем не менее Клаус попятился и сел, разгромив хрупкий, инкрустированный мозаикой столик.

Вопреки опасениям товарища с Карлом ничего плохого не случилось.

Наоборот, впервые за последние несколько дней он почувствовал себя удивительно спокойным.

Это было спокойствие совершенно особого рода.

Подобное ощущение испытывает человек, который… который, ну, скажем, после затяжного полета в вертикальном направлении, навстречу стремительно разворачивающемуся ландшафту, вдруг почувствовал мощный рывок раскрывшегося за спиной парашюта.

Или человек, который после многочасового плавания по морю с обломком доски и по соседству с хищными треугольными плавниками неожиданно осознал, что его колени ударились о песок.

Или человек, который долго, очень долго брел впотьмах по незнакомому топкому болоту и внезапно увидел впереди свет от костра, людей, еду и средство от комаров.

Это было ощущение правильности происходящего.

Только теперь Карл понял до конца, о чем ему говорил старец.

Только теперь осознал – не только безупречно функционирующим, холодно-логичным, тренированным, отточенным рассудком, но и сердцем, и каждой клеточкой своего тела, – в чем для него заключается смысл.

Не обращая внимания на барахтающегося в обломках столика и изрыгающего проклятия Клауса, он поднял с пола телефонную трубку и сказал:

– Ты должна приехать ко мне как можно скорее.

* * *

Аделаида терпеливо ждала.

Вместе с ней, затаив дыхание, готовые в любой момент разродиться воплями радости или негодования, ждали и все ее внутренние голоса.

Мужчине, даже самому лучшему, самому благородному и умному, нужно время, чтобы переварить подобное известие, объяснила Аделаида голосам.

Подождем.

Не может же он молчать до бесконечности.

И они дождались.

Сначала в трубке послышались какие-то невнятные восклицания, грохот, треск, а потом и голос Карла, такой близкий, будто он находился рядом.

– Ты должна приехать ко мне как можно скорее.

– Почему – как можно скорее? – невинно поинтересовалась Аделаида.

– Потому что моя жена и сын должны быть рядом со мной, – ответил Карл. – Иначе я сам приеду и заберу тебя.

Аделаида, хотя клялась и божилась самой себе, что нисколько ничего не боится и ни капельки не сомневается в Карле, все же перевела дух.

– А почему ты думаешь, что будет сын? – улыбаясь, спросила она, перехватывая трубку левой рукой, а правой вытирая неизвестно откуда набежавшие слезы.

– Не знаю, – помедлив, произнес Карл. – Не могу объяснить почему.

103

Ох уж эти мужчины, все-то им нужно объяснять логически, нет, чтобы откровенно признаться: почувствовал… догадался…

Тут Аделаида не выдержала и вопреки своему решению рассказала ему… не о том, разумеется, что чуть было не сделала аборт, а о врачебных угрозах.

– Чушь, – коротко отозвался Карл, выслушав ее до конца.

– Да? Ты тоже так считаешь? А если все же…

– Это наш с тобой ребенок, – перебил ее Карл, – и неужели ты думаешь, что я не смогу… что мы с тобой не сможем сделать так, чтобы ему было хорошо?

– Да, – бормотала Аделаида, отбиваясь от снова вонзившей в нее зубы совести, – да, конечно, сможем…

Маловерная, как ты могла усомниться?

Из-за сомнений своих, из-за слабости и неверия, из-за недостатка любви, из-за пустого страха ты чуть было не стала убийцей.

И ты мнишь себя достойной стать его женой, ты, ничтожная, трусливая, глупая женщина?

Может быть, я и в самом деле такова, отвечала Аделаида своему разошедшемуся внутреннему судье, наверное, я глупа, труслива и недостойна. Но я все равно буду с ним. А он будет со мной.

Тут влюбленные почувствовали, что эмоций по телефону на сегодня уже достаточно, и перешли к делу.

Карл принялся диктовать Аделаиде инструкции, а та, схватив бумажную салфетку и заложенный в поваренную книгу завхоза карандаш, старательно их записывала.

– Да, Карл, я все поняла, – сказала она наконец. – В Петербурге… позвонить в швейцарское консульство по этому телефону… спросить господина Отто Шульца… назвать свое имя и сказать, что от тебя. Да, я смогу приехать в Питер не позднее чем через неделю. Нет, не нужно, мне есть у кого там остановиться… И денег на дорогу не надо. Не беспокойся, милый, я все сделаю!

Попрощавшись с Карлом, Аделаида открыла дверь из кухни в прихожую, где завхоз с чрезвычайно сосредоточенным видом изучала показания электрического счетчика, улыбнулась и предложила:

– Давайте, Катерина Алексевна, еще чайку попьем.

* * *

– Я женюсь, – сообщил Карл, положив трубку.

Клаус тут же перестал чертыхаться.

– Ты?! Не может быть! А на ком? На Озерной Даме или на Принцессе?

– На матери моего ребенка.

– Круто! То есть я хотел сказать… да… надо же! Хотел бы я ее увидеть!

– Твое желание сбудется, – пообещал Карл, протягивая ему руку и помогая встать. – Можешь считать себя приглашенным на свадьбу. Ты не порезался?

Клаус, стряхнув с себя осколки мозаики, помотал головой.

– Она, наверное, потрясающая женщина, – мечтательно произнес он. – Русская, да? Блондинка с голубыми глазами? Фотомодель? Самая красивая женщина России?

Карл пожал плечами и тихо, серьезно ответил:

– Она просто моя женщина.

И добавил к этому что-то совсем уж для Клауса непонятное:

– И ни ангелы неба, ни духи пучин…

104

Вечером следующего понедельника Леонид Сергеевич Шаховской стоял у окна своего кабинета в неврологическом отделении городской больницы и смотрел, как подсобный рабочий в парке подрезает не в меру разросшуюся сирень.

Трудовой день Леонида Сергеевича уже закончился, но психотерапевт не спешил покидать больницу. Он размышлял на тему, где, как и с кем провести вечер. Жена его уехала на три дня в гости к матери, так что Леонид Сергеевич в своем выборе был совершенно свободен.

К настоящему моменту предложений, о которых стоило поразмыслить, поступило два.

В обед ему позвонил Борис Шереметьев и скорбным голосом сообщил, что сегодня развелся с женой. Сбежавшая из больницы Аделаида как с цепи сорвалась: ничего не желала слушать, ни о каких отсрочках больше знать не хотела и чуть не силой потащила его утром в ЗАГС. Там все оказалось очень быстро, и он, Борис, даже не сильно опоздал на работу, но вот теперь, отчитав лекцию первокурсникам, почувствовал себя как выжатый лимон. Шереметьев спрашивал, что ему теперь делать, и предлагал встретиться вечером в заведении у Тараса.

Шаховской ответил, что, вероятно, будет занят, но обещал подумать.

Бегство Аделаиды не особенно смутило привыкшего ко всему психотерапевта – скорее даже позабавило. Проблема отнюдь не стала неразрешимой, просто теперь ее нужно будет рассматривать под другим углом. Немалое значение имел и сам факт развода – с такой женщиной, как Аделаида, проще иметь дело, когда она в юридически свободном состоянии.

Обо всем этом хорошо бы спокойно поразмыслить и выработать дальнейший план действий, но не в присутствии же Бориса, который целый вечер будет ныть, жаловаться – короче говоря, плакаться ему в жилетку. С другой стороны, от покинутого мужа можно получить кое-какую дополнительную информацию. К тому же Борис ему как-никак друг, а обижать друзей без крайней необходимости не следует.

Однако существовало и второе предложение, которое, при ближайшем рассмотрении, представлялось Шаховскому все более и более заманчивым. Блондинка Лидочка Литвинова, гинеколог по специальности и коллега Шаховского по работе в частном медицинском центре, одинокая женщина, последнюю неделю постоянно попадалась психотерапевту на глаза.

Сегодня они обедали вместе в кафе неподалеку от центра – встретились там, разумеется, совершенно случайно.

Шаховской взял себе мясо по-бургундски, и, вопреки обыкновению, оно оказалось приготовленным более чем прилично. Психотерапевт блюдо одобрил и даже попросил подбежавшего официанта передать благодарность новому шеф-повару, а Лидочка, захлопав густыми, тяжелыми от туши ресницами, тут же сообщила, что и она готовит не хуже.

Кроме мясных блюд, у нее отменно получается пирожное наполеон (все в медицинском центре знали, что Шаховской – сладкоежка и питает особую слабость к слоеному тесту), так что, если Леонид Сергеевич не занят сегодня вечером… она могла бы угостить коллегу и даже передать для его супруги рецепт.

Шаховской совсем уже собрался ехать к Лиде и достал трубку, чтобы позвонить ей и узнать адрес, как вдруг мобильник сам завибрировал в его руке.

Это был Борис.

– Приезжай, а? Я тут уже столик занял наш любимый, у окна… Пожалуйста, Леня, очень тебя прошу!

И Леонид Сергеевич, гордясь собственным благородством, поехал к Борису.

105

…О чем начал жалеть почти сразу же по прибытии.

Конечно, пиво, как всегда у Тараса, оказалось отменное, раки свежайшие, в приоткрытое окошко дул легкий ветерок – то есть вечер мог бы пройти просто замечательно, если б не Борис.

Он то и дело шмыгал носом, много пил, но еще больше, к сожалению, говорил: то обвинял жену, то Шаховского – обещал ведь все устроить, а оно вон как вышло, только хуже стало, – то жаловался на несправедливость жизни вообще.

Хорошо еще, что сидели за маленьким столиком не рядом, а друг напротив друга – иначе Борис обмочил бы ему слезами лацкан нового замшевого пиджака.

Шаховской пил пиво, разделывал раков и хранил мудрое молчание, окрашенное подобающей моменту легкой грустью.

Еще кружечку – и пойду, решил Шаховской. Он просил меня посидеть с ним – я это сделал. Может, еще и к Лидочке успею, время-то детское…

Однако надо же сказать ему на прощанье что-нибудь утешительное. Например, что ни делается, все к лучшему. Или: баба с возу – кобыле легче… Хотя нет, это не подходит. А, вот, вспомнил: если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло!

Шаховской уже раскрыл уста, чтобы поделиться со страдающим другом кстати пришедшей на ум житейской премудростью, а заодно и заказать себе еще одну, последнюю, кружку пива, но тут увидел за окном свою жену.

* * *

Это, без сомнения, была она, его Светка, которая в данный момент должна бы находиться за пятьдесят километров отсюда, в деревне у матери.

Мало того, что жена оказалась здесь, в городе, она еще напялила на свои пышные телеса самое дорогое и красивое шелковое платье, то самое, с волнующими малахитовыми переливами, которое Леонид Сергеевич сам, лично, приобрел для нее в Питере, в одном из бутиков на Невском проспекте.

Зоркий глаз Шаховского различил также зеленые искорки – изумруды – в ее маленьких ушах под высоко подобранными светлыми волосами и на гладкой, полной, белой руке, благоухающей (обманутый супруг знал это!) другим его подарком, безумно дорогой «Шанелью № 5».

А другую руку Светки держал – нет, тискал, прижимал к себе! – наглого вида молодой брюнет, косящий под латиноамериканца: тонкий, высокий, оливково-смуглый, с тончайшими усиками над бесстыже оскаленными белоснежными зубами.

Леонид Сергеевич мог хорошо рассмотреть и жену, и наглого брюнета оттого, что эти двое, ничего и никого не замечая, остановились на противоположной стороне переулка, прямо напротив окна пивной, и принялись целоваться.

– Эй, ты чего? – Борис наконец отвлекся от своих переживаний и обратил внимание на то, что друг его сидит в полной неподвижности, с открытым ртом, весь багровый, и молча пучит глаза на что-то происходящее за окном.

Шереметьев привстал со своего места и, отодвинув занавеску, тоже посмотрел на улицу.

– Надо же, – пробормотал он некоторое время спустя, – Светка… А, все они…

Но, взглянув еще раз на неподвижного Шаховского, ничего больше говорить не стал.

Как и всякий страдающий человек, внезапно узнавший, что ближнему его в данный момент хуже, чем ему, Борис почувствовал некоторое облегчение.

С сочувственным вздохом он отставил подальше пустую кружку с эмблемой пива «Невское» и пододвинул к себе полную.

106

По традиции такие истории должны оканчиваться свадьбой главных героев.

Некоторые добросовестные авторы еще и прилагают подробное описание нарядов и украшений, а также праздничное меню.

Мы также поступили бы в полном соответствии с традициями, рассказав и о лиловом, с отделкой из аметистов, платье невесты, и о белом смокинге жениха, и о том, как трепетал от важности и ответственности молодой шафер.

Отметили бы мы и прекрасную безоблачную июльскую погоду, внезапно перекинувшуюся в сильнейшую грозу, отчего все званые и незваные гости разбежались из парка на берегу Цюрихского озера, где, в соответствии с новомодными веяниями, проходила главная свадебная церемония.

В результате грозы новобрачные остались, к огромному своему удовольствию, одни, хотя и вымокли до нитки…

Мы рассказали бы об этих и о многих других вещах – но, к сожалению, не были мы на свадьбе. Как-то не довелось нам тем летом погостить в Швейцарии.

Зато мы можем описать события, произошедшие в школе, где раньше работала Аделаида, семью месяцами позже.

И уж об этом-то мы расскажем охотно и во всех подробностях, ибо сами являлись непосредственными свидетелями и участниками случившегося.

Началом (или отправной точкой, как кому больше нравится) завершающей части нашей правдивой истории можно считать декабрьский педсовет по поводу окончания первого учебного полугодия, когда завуч по воспитательной работе, женщина пышная и громогласная, несколько похожая на народную артистку Нонну Мордюкову, поднялась и сказала…

Вместо эпилога, или Новогодняя сказка

2000 год, где-то на cеверо-западе

1

…Итак, на декабрьском педсовете по поводу окончания первого учебного полугодия завуч по воспитательной работе, многозначительно приподняв соболиную, с гордым изломом, левую бровь, сказала:

– А вы знаете, что дети вместо обычной новогодней дискотеки затевают какой-то карнавал?

Все промолчали. Никто не хотел признаваться в собственной неосведомленности, особенно завуч старших классов – дети-то были ее, девяти-, десяти– и одиннадцатиклассники.

Одна завхоз, нимало не смутившись, кивнула.

– А что тут такого? – осведомилась она, глядя на временно исполнявшую обязанности директора Марию Александровну. – Карнавал – дело хорошее, веселое. Глядишь, и безобразий поменьше будет, чем на дискотеке.

Мария Александровна, в недалеком прошлом – завуч по начальной школе, хотя и исполняла после отъезда Аделаиды Максимовны в Швейцарию директорские обязанности, все же настоящим директором не являлась и не ощущала себя таковым.

Гороно в любой момент могло прислать в школу человека со стороны (как это чаще всего и делалось), и оттого Мария Александровна не хотела брать на себя какую-либо ответственность, не посоветовавшись предварительно с коллективом.

Коллектив же после слов завхоза оживился, радостно зашумел и задвигался.

– И молодцы, и пусть делают! – поддержала Екатерину Алексеевну старшая англичанка Ирина Львовна. – А мы можем устроить среди них конкурс на лучший костюм… и на лучшее театральное выступление… например, на английском языке!

– Разрешить, разрешить! – загомонили все. – Пусть хоть каким-то полезным делом займутся! А костюмы девочки могут на трудах сшить…

– Ну, хорошо, – сказала Мария Александровна, выслушав всех желающих выступить по данному вопросу, – раз никто не возражает, давайте разрешим. Под вашу, Анна Николаевна, персональную ответственность. – Последние слова адресовались завучу по воспитательной работе.

Вопрос был решен, но настроение у присутствующих сделалось какое-то нерабочее, легкомысленное.

– Вот бы и нам… – тихонько произнес кто-то.

Мария Александровна, кашлянув, перелистнула страничку директорского ежедневника.

– Вот бы и нам тоже… – не унимался кто-то.

– Что – тоже? – строго спросила Мария Александровна.

– А почему бы и нет? – снова взяла слово завхоз. – Что мы – хуже детей? Не сможем устроить себе праздник? Или мы с костюмами не справимся? Или сценарий не напишем? Да с нашими-то талантами… А, Ирина Львовна, золотое вы наше перо, напишете нам сценарий?

Англичанка, не готовая к лобовой атаке, захлопала было ресницами, но под давлением всеобщего энтузиазма согласилась.

– Значит, сценарий у нас, считай, есть, – начала загибать пальцы завхоз, – костюмы делаем себе сами… Можно кабинетом домоводства воспользоваться – зря мы, что ли, туда новую швейную машинку поставили! Да и материалы там кое-какие найдутся. Угощение… Ну, на него можно собрать рублей по пятьдесят, а лучше своими силами, кулинарный конкурс, к примеру, устроить.

2

– Э… – усомнилась Мария Александровна.

Завхоз посмотрела на нее и твердо проговорила:

– Надо, Мария Александровна. Нам тоже нужен праздник. Мы его заслужили.

– А то как-то скучно нам жилось последние полгода, – произнес кто-то, еле слышимый из-за радостных возгласов и аплодисментов.

– Ну, хорошо, – согласилась Мария Александровна, – раз никто не возражает…

– Никто! Все за! Давайте! Что мы, в самом деле, – детям можно, а нам нельзя?

– Ничего не выйдет, мужиков-то у нас нет… Что мы, друг перед дружкой костюмами трясти будем?

– Кто это сказал? – грозно спросила завхоз в наступившей внезапно тишине. – Как нет мужиков? А Степа с Андреем? А Привалов Александр наш Игнатьевич – из него ведь тоже не весь песок пока высыпался? А…

Тут завхоз замолчала, потому что список школьных мужчин закончился, а педагоги так и остались смущенными репликой предыдущего оратора.

И тут ей в голову пришла Идея.

Именно так – Идея. С большой буквы.

– Слушайте! – воскликнула она. – Слушайте! – хотя все слушали и так. – А давайте приведем своих!

– Кого – своих? – не поняли завхоза.

– Кого-кого, мужей… Ну там, знакомых, родственников, троюродных братьев… Какая разница, лишь бы мужского пола. И пусть тоже в костюмах и масках придут, чтобы интереснее было!

Некоторое время коллектив молча обдумывал Идею. Потом засветились глаза, зашелестели бумаги, кто-то зашептался и захихикал.

– А у кого совсем никаких мужиков нет? – не унимался скептик.

Мария Александровна с тревогой взглянула на завхоза.

– Или есть, но не захотят прийти?

Завхоз пожала плечами.

– Лично я, – гордо произнесла она, – приведу не только мужа, но и сыновей, и племянника. Нечего им дома киснуть. И вы постарайтесь…

– Ну, хоть будет с кем поплясать, – мечтательно вздохнул кто-то.

– Культурно пообщаться, – строго поправила Мария Александровна и встала.

* * *

На день рождения, который завхоз отмечала девятнадцатого декабря, домашние подарили ей мобильный телефон. Дорогой, самой последней модели «Sony Ericsson», и даже с цветным дисплеем.

Завхоз подарок приняла сдержанно (нечего их баловать), но в глубине души была очень довольна.

Первое время на работе, когда никто не видел, она только тем и занималась, что исследовала все возможности новой игрушки, подбирала подходящие мелодии для звонков и SMS-сообщений, картинки для дисплея и заполняла телефонную книжку.

Обнаруженная встроенная цветная игра «Тетрис» вначале показалась Екатерине Алексеевне скучной, но потом, когда владелице телефона удалось успешно выложить пару слоев, захватила ее так, что и на телефонные звонки она теперь отвечала не всегда, и на стук в предусмотрительно запертую дверь кабинета не отзывалась без крайней необходимости.

В этот раз, однако, стучали особенно долго, негромко, но настойчиво, с некоей просительной интонацией.

Потом тихо позвали завхоза по имени.

Екатерина Алексеевна, чертыхнувшись, остановила игру (чуть-чуть недотянула до пятого уровня!) и пошла открывать.

За дверью обнаружилась секретарша Манечка с мокрыми глазами и мокрым же носовым платком в руках.

3

– Опять он меня не пускает! – Манечка проскользнула мимо завхоза в кабинет и поскорее, пока та не передумала, уселась на стул для посетителей.

Екатерина Алексеевна посмотрела на Манечку.

Потом на зажатый в руке мобильный телефон, где истекали последние секунды дозволенной в игре паузы.

Затем снова на Манечку.

– Ну, может, теперь и не самое подходящее время, – заметила завхоз, со вздохом усаживаясь в кресло напротив, – у них вот-вот ребенок родится. Вряд ли им сейчас до гостей.

– Почему – вот-вот? – всхлипнула Манечка. – В середине января же…

– Не в середине, а в начале, – поправила ее завхоз, – календарь возьми да подсчитай.

– И на осенние каникулы он меня тоже не пустил…

Завхоз кивнула. Она была в курсе семейных проблем Манечки, как, впрочем, и вся школа.

Секретарша вышла замуж за физрука еще летом. Узнав, что Карл женился на Аделаиде, она с горя уступила физруку, а потом и вовсе переехала из своей коммуналки в его однокомнатную квартиру. И в ЗАГС с ним пошла.

В семейной жизни физрук подчинился Манечке, старался ни в чем ей не прекословить и выходки ее сына Лешки, пребывавшего в то время в подростковом негативизме и критическом отношении ко всем взрослым вообще, а к новоявленному мужу матери в частности, переносил стоически.

Но когда Манечка решила поехать в Швейцарию, он неожиданно проявил твердость и неуступчивость, сказав, что одну Манечку (в смысле, с Лешкой, но без себя) туда не отпустит.

Она и силу пыталась применить, и угрозы, и даже пробовала мужа убедить, что нечего тому беспокоиться, потому как у них, у Манечки с Карлом, чисто братские отношения.

Ничего не помогало, муж оказался тверд как кремень – или все вместе, или никто никуда.

Завхоз в глубине души такую позицию физрука одобряла.

Хотя хорошо понимала и Манечку. Та привыкла к свободной холостой жизни, а тут такая возможность, за границу съездить, и не в какую-то там бывшую братскую республику, а в нормальную европейскую страну. И тратиться ни на что не надо, на всем готовом. В общем, хочется развлечься, по магазинам побегать, с Карлом хоть и под присмотром Аделаиды, но пообщаться…

Ну а с мужем под боком какое же развлечение и общение? Так что завхоз Манечке, конечно, сочувствовала, но помочь ничем не могла.

– Нет, могли бы, – горячо возразила секретарша, перестав всхлипывать, – могли бы, Катерина Алексевна! Если б только вы согласились…

– Что такое? – с неудовольствием спросила завхоз и посмотрела на часы.

Манечка заторопилась.

– Если б вы согласились, он меня бы отпустил…

– Да на что согласилась-то бы? – потеряла терпение завхоз.

– В Швейцарию поехать… ну, пусть не сейчас, пусть на весенние каникулы! Карл ведь вас тоже к себе звал? Звал, звал, я знаю! И Аделаида Максимовна наверняка будет рада вас видеть, после всего того, что вы для нее сделали! Ну, Катерина Алексевна, миленькая, ну поедемте! Неужели вам не хочется побывать в Швейцарии?

– Представь себе, не особенно, – усмехнулась завхоз. – Что мне там делать?

– А с Карлом повидаться? – коварно поинтересовалась Манечка.

4

Завхоз отреагировала как положено: и плечами пожала, и бровью дернула, и указала секретарше на дверь – иди, мол, некогда мне тут с тобой о пустяках разговаривать.

Но сама ощутила внутри какое-то теплое чувство и даже не сразу после Манечкиного ухода принялась за «Тетрис», а просидела несколько минут в раздумье и воспоминаниях.

Да, интересное было время.

Насыщенное. Полное событий.

Завхоз вспомнила, как кипела и бурлила школа в те последние дни перед весенними каникулами, как горячо обсуждали происходящее в ее, Екатерины Алексеевны, «каморке под лестницей», не говоря уже об учительской, как горели глаза у всех молодых и незамужних (да и у некоторых немолодых и замужних) женщин при виде красивого и окутанного некоей таинственностью иностранца, который – случается же такое! – тоже работал школьным учителем.

Несмотря на сугубо гражданскую, тихую, миролюбивую профессию, иностранец почти сразу же по приезде оказался замешанным в одну криминальную историю, выпутаться из которой ему помогли три наши дамы (незамужние и имеющие к немцу особый интерес) – Манечка, старшая англичанка Ирина Львовна и преподаватель немецкого Татьяна Эрнестовна.

Завхоз с одобрительной усмешкой вспомнила ту необычайную дипломатическую ловкость, с которой Карл обошелся со своими спасительницами: он не дал им того, чего они желали, но и не обидел.

Наоборот, господин Роджерс заявил, что они, все три, теперь ему как сестры, что он их должник отныне и навсегда – в общем, заморочил головы, задарил подарками (кстати, очень хорошими, дорогими и нужными), так что женщины остались польщенными, довольными и даже готовыми в любую минуту повторить для него свой подвиг.

Кстати, насчет подарков – завхоз, снова улыбнувшись, вспомнила подарок, который Карл сделал лично ей. Подарок находился в надежном месте, у нее дома, за шкафом в кабинете, надо бы поменять в нем батарейки.

Ничего не скажешь, в обращении со школьными женщинами Карл был тактичен, благороден и щедр – наверное, натура такая, хотя вообще-то немцы, как известно, люди экономные и прижимистые.

Вот если бы и нынче, под Новый год…

Но дело, конечно, не только в подарках.

Ей на самом деле хочется его увидеть. Очень.

Аделаиду, конечно, тоже. Но его – его больше.

Черт знает что, привязалась она к нему, что ли?

Очень может быть – личность-то обаятельная. Во всех отношениях.

Кстати! Аделаида с Карлом не знают, что у нее появился мобильный телефон!

Всех она вспомнила, всем свой номер сообщила, а им забыла. Ну ничего, мы это сейчас поправим, сказала себе завхоз, доставая из сумки порядком уже замусоленную визитку господина Роджерса. Пару минут разговора со Швейцарией наш баланс как-нибудь выдержит, а потом можно попросить Карла перезвонить.

5

Единодушным решением педсовета ученический карнавал назначили на двадцать седьмое декабря, а учительское празднество – на двадцать девятое.

В швейной мастерской последние декабрьские дни было не протолкнуться – на уроках, переменах и даже после окончания первой смены там азартно орудовали старшеклассницы. Молодая учительница труда для девочек (или, по-современному, технологии и домоводства), принятая на работу в этом году, сбилась с ног, помогая кроить, шить, клеить, низать бисер и обучая по-быстрому основам грамотного макияжа.

Когда же ученицы освобождали мастерскую, туда сразу, по одной или небольшими группами, таясь друг от друга, просачивались педагоги.

Вечером двадцать шестого декабря Ирина Львовна и Татьяна Эрнестовна, не имевшие друг от друга секретов, сидели в швейной мастерской вдвоем и сплетничали. Точнее сказать, сплетничала Татьяна Эрнестовна, костюм которой («Фея Ночи», роскошное творение из черного бархата, шелка, кружев, жемчуга и серебряных блесток) был благодаря швейной машинке, подаренной Карлом (с программным управлением и встроенной функцией вышивания), давно уже готов.

Ирина Львовна, собиравшаяся появиться на карнавале в костюме цыганки, старательно раскрашивала белые пластмассовые клипсы в виде больших колец похищенной в кабинете рисования золотой краской. Та нипочем не желала ложиться на гладкую пластмассу; англичанка нервничала и злилась.

– А как твой сценарий, продвигается? – участливо, желая отвлечь Ирину Львовну от ее бесполезного занятия, поинтересовалась Татьяна Эрнестовна.

– Какое там! – махнула рукой приятельница, и капли золотой краски веером разлетелись по рабочему столу. Татьяна Эрнестовна на всякий случай отодвинулась подальше. – Сама подумай, какой может быть сценарий, если никто не хочет говорить, что у него за костюм!

– Ну да, ну да… – посочувствовала Татьяна Эрнестовна. – А у завхоза ты не пробовала спрашивать? Она-то наверняка знает…

– Пробовала. Не говорит. Намекает только, что Дедов Морозов и Снегурочек, а также зайчиков и белочек будет более чем достаточно.

У завхоза давно завязалось тесное знакомство с местным самодеятельным театром-студией, поэтому даже в горячие предновогодние дни ей удалось договориться об аренде костюмов по сходной, необременительной для педагогов, цене.

Тут Ирина Львовна, видимо, вспомнив о чем-то забавном, посветлела лицом и отложила в сторону кисть.

– А ты знаешь, Танюша, что наша Манечка тоже берет костюмы напрокат?

– Да что ты? – удивилась Татьяна Эрнестовна. – Какие же?

– Костюм Деда Мороза сорок шестого размера на рост сто шестьдесят и костюм Снегурочки пятьдесят четвертого на рост сто девяносто.

Татьяна Эрнестовна прыснула и замахала на Ирину Львовну ладошкой.

Тут дверь мастерской отворилась, и вошла завхоз.

– Екатерина Алексеевна, – обратилась к ней Ирина Львовна, – правда ведь, что Манечка заказала костюм Снегурочки пятьдесят четвертого размера на рост сто девяносто?

– Не только заказала, – подтвердила завхоз, – она его уже и забрала, полчаса назад. Им, в театре, женские костюмы таких размеров не особенно нужны. А что это вы тут делаете? Ага, вижу, вижу… только вы, Ирина Львовна, зря стараетесь. Давайте я лучше посмотрю у себя, может, и найду что-нибудь для вас подходящее.

– Надо же, – задумчиво произнесла Татьяна Эрнестовна, когда завхоз, забрав банку с краской, ушла, – какая она сегодня добрая…

– Зайцы, Деды Морозы… – бормотала, не слушая ее, Ирина Львовна, – ну какой же тут может быть сценарий?

– А что, устроим конкурс на лучшую пару – Дед Мороз со Снегурочкой… или там зайчик с белочкой, – улыбнулась Татьяна Эрнестовна.

6

Ирина Львовна возвела глаза к потолку.

– Необычная она какая-то сегодня, – вернулась к прежней теме Татьяна Эрнестовна, – все суетится, всем помогает… намеки делает непонятные… мол, этот Новый год в школе вы запомните надолго, так что давайте, не ленитесь…

Ирина Львовна пожала плечами.

– А по-моему, такая же, как и всегда, – отозвалась она, застегивая сумку и собираясь уходить, – энергию девать некуда, вот и суетится. Сама подумай, ну что у нас в школе может произойти необычного, хотя бы и на Новый год?

– Наверное, ты права, – вздохнула Татьяна Эрнестовна, – ничего…

* * *

Вот если бы здесь был Карл, тогда Новый год точно запомнился бы надолго.

Он притягивал как магнит не только восхищенные женские взгляды, но также слухи, приключения и различные, забавные для зрителей, ситуации.

Те десять дней в марте, что он провел в школе, оказались точно незабываемыми – во всяком случае, для них трех.

Теперь даже странно вспомнить, что до приезда Карла они терпеть друг дружку не могли, просто на дух не переносили.

Ирине Львовне приходилось делить с Татьяной Эрнестовной кабинет иностранных языков. Гламурная Татьяна Эрнестовна презрительно фыркала, глядя на Манечку, которая предпочитала те же модели одежды, что и Татьяна Эрнестовна, но покупала их не в дорогих магазинах, а на вещевом рынке. Манечка, науськиваемая завхозом, распространяла в школе сплетни о постоянных неудачах сорокалетней Татьяны Эрнестовны в поисках престижного замужества. Наконец, и Манечку, и Татьяну Эрнестовну дико раздражала холодная интеллектуалка Ирина Львовна – в первую очередь своим высокомерием, пристрастием к шахматной игре и демонстративным пренебрежением к обычным женским слабостям.

Когда же на горизонте появился высокий блондин подходящего возраста, очень интересный, свободный и вообще иностранец, у трех дам возник и более серьезный повод для взаимной неприязни.

Правда, соперничали они друг с другом недолго. Как-то раз, случайно, вероятно волею судьбы, дамы зашли вместе с Карлом в один ресторан, где оказались втянутыми в некие криминальные разборки.

И хотя красавец-профессор явно не вчера на-учился драться, учитывая соотношение сил и злобные, отвратительные намерения противоположной стороны, ему пришлось бы худо (а возможно, и очень худо), если б не своевременное вмешательство женщин.

Оно произошло совершенно неожиданно как для сражающихся, так и для самих дам и, наверное, поэтому немедленно дало положительные результаты.

* * *

Они победили.

Карл признался дамам в вечной благодарности и преданности и назвал их своими сестрами – им это было очень приятно, несмотря на то что каждая ожидала для себя несколько иного.

Но самым удивительным и поразительным оказался тот факт, что с того дня они и правда стали относиться друг к другу как сестры.

Видимо, ничто не сплачивает людей, даже женщин, так сильно, как совместные боевые действия – особенно если они ведутся за правое дело.

7

Что же касается Карла, то он тоже успел проявить себя как любящий и заботливый брат.

Господин Роджерс даже звал их к себе в Цюрих. Но сначала у них не оказалось времени – четвертая четверть, конец учебного года, то-се, а потом и у него – то он уезжал в Гималаи, то женился на их бывшей директрисе.

Ирина Львовна с Татьяной Эрнестовной с легким сердцем простили ему эту женитьбу. Если уж ни на одной из них, то какая разница на ком – пусть будет Аделаида. Она, кстати, неплохая тетка и всегда относилась к ним адекватно – приветливо и доброжелательно.

– Понимаете, – говорила по этому поводу разумная и практичная Ирина Львовна, – положение сестры в чем-то даже выше положения жены, не говоря уже о любовнице. Жену можно разлюбить, с ней можно развестись, а вот сестра – человек, который дорог всегда…

Татьяна Эрнестовна кивала головой, соглашаясь, хотя и вздыхала при этом, а Манечка лишь молча и упрямо поджимала губы.

Однако время шло, Карл не только не собирался разводиться с Аделаидой, но, наоборот, в школе стало известно, что они ждут ребенка.

И Манечка тоже смирилась, вышла замуж за физрука, и, по крайней мере внешне, у них все было в порядке – за исключением спорного вопроса о поездке в Швейцарию.

Ирина Львовна с Татьяной Эрнестовной в Швейцарию не просились – понимали, что Карлу сейчас не до того. С пониманием они отнеслись и к тому, что он в последнее время не писал им и почти не звонил, – разве что в ноябре, ко дню своего рождения, Татьяна Эрнестовна получила от профессора поздравительную открытку.

Но с приближением Нового года им все чаще становилось грустно.

Та мартовская история, уходя в прошлое, покрывалась туманом. Чтобы этого не произошло окончательно, Ирина Львовна (чьи литературные опыты Карл, как вы, вероятно, помните, похвалил, одобрил и даже подарил англичанке ноутбук, чтобы творить можно было с комфортом) прилежно записала все с ними происходившее и подумывала о том, чтобы сделать из своих записок роман и отослать его в какое-либо издательство.

Воспоминаний незамужним сестрам, безусловно, хватило бы на множество долгих зимних вечеров. Однако обе они были женщинами далеко еще не старыми, можно сказать, в самом соку, – а в этом случае воспоминания греют душу, лишь когда есть надежда на встречу.

Но произойдет ли она? Будет ли им когда-либо еще так же потрясающе интересно, интригующе, захватывающе, как было тогда с Карлом?

Этого сестры не знали.

Если Татьяна Эрнестовна, обладавшая более мечтательным и восторженным, нежели Ирина Львовна, характером, и питала какие-то иллюзии насчет будущих, в том числе новогодних, чудес, то Ирина Львовна твердо решила ни о чем таком не думать и ни на что особенное не надеяться.

* * *

Надо сказать, что большинство педагогов и учеников не поддержало бы Ирину Львовну в ее пессимистических настроениях, потому что практически все рассчитывали получить от школьных празднеств весьма многое.

Взять, к примеру, нашего старого знакомого Сашу Горчакова – двоечника, лодыря и известного нарушителя школьной дисциплины, – переведенного-таки, стараниями отца-бизнесмена, в десятый класс.

Учеба десятиклассника Сашу интересовала не больше, чем в прошлом учебном году, а вот Настя Ягужинская, длинноногая и длинноволосая одноклассница-блондинка, – гораздо, гораздо сильнее, чем раньше.

8

За лето Настя окончательно вытянулась в фотомодель, оформилась в нужных местах и начала более активно пользоваться маминой косметикой. Вдобавок она (совершенно уж, по мнению Саши, ни к чему) прочла две книжки – «Ночь перед Рождеством» Гоголя и еще какую-то толстую, совсем без картинок – и теперь доставала Сашу своей образованностью и капризами не хуже, чем Оксана – кузнеца Вакулу.

Нет, одноклассница не приказывала Горчакову достать царицыны черевички и не обещала, в случае успеха, выйти за него замуж – да Саша ей этого и не предлагал. Все обстояло гораздо хуже.

Черевички Саша с папиной помощью достал бы какие угодно.

Но Настя не жаждала от него ни материальных ценностей, ни физических подвигов. Она хотела, чтобы Саша явил свой интеллектуальный уровень. Чтобы Саша доказал всем – публично! – что, кроме компьютера и флешки последних моделей, у него имеются и собственные мозги.

Саша сначала не догадывался, зачем ей это понадобилось, но, поразмыслив, понял с горечью и досадой, что она выбрала для него самое, по ее мнению, трудное задание.

Добрая половина педагогов, да и учеников тоже, считала, что, если бы Горчакову пришлось писать тест на определение уровня интеллекта, результат оказался бы примерно таким же, как у стула, на котором он в то время б сидел. Другая половина категорически с этим не соглашалась, полагая, что стул в данном случае подвергается совершенно незаслуженному оскорблению.

А между тем Саша был далеко не глуп (в компьютерных играх он, например, соображал исключительно), просто школьная муть, как говорил сам Горчаков, не интересовала его совершенно.

Несколько раз Саша давал себе твердое обещание плюнуть на все и забыть про Настю. В самом деле, мало, что ли, других симпатичных девчонок, попроще, без закидонов?

Но стоило ему прийти в школу, как глаза, минуя доску, разложенные учебники и тетради, расхаживающую между рядами и бубнящую себе под нос училку, приковывались к золотистому сиянию над передней партой в среднем ряду.

Ничего не мог Саша с собой поделать – слишком уж хороша была Настя, ее голубые глазки, чуть вздернутый носик, пухлые губки, длинные вьющиеся волосы цвета отцовской кредитной карты Visa Gold. И даже розовые пластмассовые заколки – бабочки в золотых локонах одноклассницы – обладали совершенно неотразимым для Горчакова очарованием.

Саше, как бедному гоголевскому кузнецу, оставалось либо идти топиться, либо выполнить Настино требование.

И вот примерно за неделю до ученического карнавала Горчакову пришла в голову Мысль. Именно так – Мысль. С большой буквы.

С этой Мыслью он сначала пошел в школьную библиотеку, но там нужной книжки не оказалось. То есть на русском языке – пожалуйста, а на английском, видите ли, нету…

А Саше непременно нужно было на английском. Пришлось скрепя сердце идти кланяться к Вобле.

– Зачем тебе? – вытаращила на него глаза Ирина Львовна, прозванная Воблой за общую сухость телосложения и взглядов на мелкие ученические слабости. – Да еще такая сложная вещь? Ты же по-английски, извини за прямоту, и двух слов связать не можешь!

9

Саша, который вовсе не собирался называть истинную причину, был к ответу готов.

– Все из-за Карла Генриховича, – непринужденно объяснил он зардевшейся при звуках этого имени учительнице. – Помните, он у нас урок давал и читал нам Шекспира? Так вот, Карл Генрихович говорил, что очень полезно учить стихи на английском языке. Ну я и решил попробовать – вдруг, думаю, и мне это поможет…

Тут уж, естественно, Вобла отказать Саше не сумела – и книжку выдала, и пообещала дополнительно поработать с ним над произношением.

* * *

Излишне говорить о том, что в эти последние дни уходящего года всем, и ученикам, и педагогам, было как-то не до учебы. И учителя, и старшеклассники находились в страшнейших, но приятных хлопотах, а ученикам средних и младших классов, с их заранее подготовленными утренниками и хороводами вокруг елки, оставалось лишь тихо завидовать.

Елок в этом году планировалось установить много и в самых разных местах. Одна, большая, самая главная, живая, вся в смоле и изморози, как всегда, красовалась посредине столовой и до времени была защищена загородкой из перевернутых скамеек.

Три искусственные елки, поменьше, извлеченные завхозом из школьных запасников, разместились в директорском кабинете, в учительской и в холле третьего этажа, что перед библиотекой. Перед последней сразу же встал на страже дежурный десятиклассник с алой повязкой на правом рукаве.

Четырех елок явно недоставало для задуманного грандиозного празднества, но отпущенные на декабрь скудные школьные средства давно уже кончились, и купить новые елки было совершенно не на что.

Завхоз, немного поразмыслив, вызвала к себе трудовика, после чего и в столярной мастерской так же, как в швейной, закипела работа. Мальчики из обрезков дерева и фанеры мастерили елочные каркасы, а девочки опутывали их принесенной из дома золотой, серебряной и зеленой мишурой.

Завхоз вообще в этот раз проявляла чрезвычайную, даже по ее масштабам, энергию и изобретательность. Екатерина Алексеевна была везде, и ни одна деталь подготовки к учительскому празднику не могла укрыться от ее пытливого взора.

Она даже выполнила обещание, данное Ирине Львовне, – достала для нее большие цыганские кольца. Они оказались из желтого металла, огромные, тяжелые (у завхоза дома на таких кольцах висели гардины); не то что носить, вдеть их в уши не было никакой возможности, но сам факт выполнения обещанного произвел на англичанку глубокое впечатление.

Да и не только на нее – любой педагог, столкнувшийся в эти дни с проявлением заботливости завхоза, удивлялся и недоумевал: с чего вдруг наша Екатерина Алексеевна, которая, как известно, и шагу лишнего не сделает без достаточно веских оснований, так суетится для общего блага? К чему ее туманные намеки насчет необыкновенности предстоящего школьного празднества?

Ну, 2001 год, который некоторыми принимается за истинное начало третьего тысячелетия, ну и что? Нам-то какое дело, в нашей-то жизни что от этих цифр изменится в лучшую сторону?

Но вслух подобных вопросов завхозу никто не задавал, а, наоборот, все старались выполнить ее указания – кто-то из-за могучего инстинкта самосохранения (с Екатериной Алексеевной спорить – себе дороже!), а кто-то из-за проснувшегося любопытства: вдруг и в самом деле произойдет что-то интересное и необычное? Новый год – время чудес, да и завхоз не имеет привычки просто так болтать языком.

10

– Ну не знаю, не знаю, – задумчиво произнесла завуч старших классов, поигрывая номенклатурным «Паркером» над номенклатурным же бюваром в сафьяновом переплете с золотым обрезом (подарок родителей выпускников к последнему Дню учителя), – мне больше всего понравилась Мальвина.

– Бэтмен с Женщиной-Кошкой тоже неплохо смотрелись, – возразила завуч по воспитательной работе, Анна Николаевна, – этак, знаете ли, стильно, по-современному…

– Да-да, давайте выберем Бэтмена, – горячо поддержала ее Манечка, – у него такие бицепсы и грудные пластины…

Тут все замолчали и косо посмотрели на секретаршу, которую и пригласили-то лишь потому, что кто-то решил, что в жюри непременно должно быть нечетное число.

Остальные сотрудники, в том числе и завхоз, судить детский конкурс отказались по причине крайней занятости в связи с подготовкой к собственному празднику.

– Это ведь костюм, – мягко объяснила Манечке Ирина Львовна, – надень его, к примеру, на Степу, и у того тоже будут грудные пластины…

Пятый член жюри, молодая учительница музыки, не удержавшись, прыснула в ладошку.

– Да и вообще, коллеги, не будем спешить, – продолжала Ирина Львовна, – у нас в программе после перерыва еще один номер.

– Это Сашка-то Горчаков? – удивилась завуч старших классов. – Да господь с вами, Ирина Львовна! Ну что мы от него хорошего можем ожидать? Разве только выйдет и сыграет нам на компьютере?

– Или на синтезаторе, одним пальцем, «Владимирский централ»? – подхватила, хихикая, музыкантша.

– Не будем спешить, – повторила, сохраняя полное спокойствие, Ирина Львовна.

Несмотря на эти мелкие разногласия, и все члены жюри, и наблюдающие за порядком физрук с вахтером, и даже сами дети, которым не дали, естественно, веселиться по собственному усмотрению, а навязали дурацкий конкурс на звание Короля и Королевы карнавала, считали, что праздник удался.

Огромная, с четырьмя окнами в ряд столовая превратилась в новогоднюю лесную поляну. Точно посредине ее возвышалась главная школьная елка, упирающаяся в потолок, увешанная игрушками и оплетенная мишурой и серпантином так, что не видно было зелени, а вдоль стен стоял ряд самодельных елочек, за которыми прятались длинные деревянные, специально выкрашенные в зеленый цвет скамейки для желающих присесть-отдохнуть и столики для фуршета.

Из угощения были бутерброды с сыром и любимой молодежью копченой колбасой, фрукты – апельсины и яблоки, – шоколадные конфеты, бутылки с фантой и пепси-колой (родительский комитет расстарался). Школа внесла свою лепту пирожками с повидлом, которые сегодня, в виде исключения, получились у повара Алисы вполне съедобными.

Дети поначалу, хихикая и стесняясь своих костюмов, кучковались у столиков с угощением, оставляя середину зала и пространство перед импровизированной сценой пустыми.

Но позднее, когда свет в зале приглушили, а на ярко освещенной сцене принялись выступать конкурсанты, зрители, заинтересовавшись, подошли ближе.

На жюри, сидящее перед сценой на самых удобных, доставленных из директорского кабинета, мягких стульях, начали сыпаться конфетные обертки и крошки нелегально пронесенных в школу чипсов.

Завуч по воспитательной работе, обернувшись, сделала ребятам замечание, и они отошли на пару шагов назад, но когда на сцене появились Бэтмен с Женщиной-Кошкой (Лешка Оболенский с Ленкой Карамзиной, чуть ли не с детского сада занимавшиеся вместе бальными танцами), приблизились снова.

11

Бэтмен – Оболенский был, несомненно, хорош – тонкий, высокий, гибкий, в бархатной маске и нагруднике с рельефными мышцами, черный шелковый плащ изящно обтекал статные плечи и послушно развевался при каждом отточенном танцевальном движении.

Великолепно смотрелась и Женщина-Кошка – ее костюм из блестящей черной кожи, отороченный мехом, мягко лучился в свете рампы, подчеркивая красоту и стройность тренированной девичьей фигурки и притягивая все мужские взгляды.

Общее впечатление от грациозной пары было несколько подпорчено тем, что во время танца у партнерши отвалился хвост.

Бэтмен своим бальным сапожком пытался отпихнуть нагло развалившийся на сцене пушистый, как метелка для стирания пыли, атрибут, но тот нипочем не хотел слушаться и лип к ногам танцующих.

Ученики, затаив дыхание и позабыв жевать и сыпать крошки на прически сидящих впереди учителей, следили за безнадежным единоборством Оболенского с хвостом, а потом, когда танец кончился, разразились дружным одобрительным свистом и аплодисментами.

Успех (по крайней мере, у мужской части публики) имели также Мальвина (Настя Ягужинская в голубом парике, кружевном мини-платьице и кружевных же, торчащих из-под платьица панталончиках), спевшая тонким голоском старинный русский романс «Не уходи, побудь со мною», и ее подружка Даша Лыкова с цыганским танцем.

Понравился зрителям и белый клоун Пьеро (Серега Ланской, в прошлом – лучший друг, а ныне соперник Саши Горчакова), сначала аккомпанировавший Мальвине на пианино, а затем исполнивший собственную композицию на синтезаторе.

Удостоились одобрения благодушно настроенной публики и другие соискатели – певцы и певицы, декламаторы, фокусник, еще одна танцевальная пара и даже читатель мыслей на расстоянии.

Жюри предстояло сделать нелегкий выбор.

* * *

Во время перерыва жюри, подкреплявшееся сидя за отдельным, спрятанным за сцену столиком, вновь попыталось затеять обсуждение.

Ирина Львовна, в принципе, не возражала против Мальвины, как Королевы, но обсуждать кандидатуру Короля категорически отказалась. Заинтригованное жюри, доев бутерброды с красной рыбой и допив белое вино (особые знаки внимания со стороны родительского комитета), вернулось на свои места и с любопытством уставилось на пустую сцену.

Повинуясь знаку Ирины Львовны, физрук совсем погасил свет в зале (девочки радостно захихикали), а на сцену направил одинокий луч театрального прожектора, который также был позаимствован завхозом у театра-студии. И в этом свете неслышно возник Саша Горчаков – весь в черном, как и Бэтмен, интересный до невозможности.

Он был в черном свитере-водолазке, черных джинсах и черных, начищенных до зеркального блеска ботинках. Шею его украшала широкая золотая цепь, позаимствованная у отца, которая очень красиво переливалась на черной ткани и играла багровыми огнями. Черные волосы Саши были художественно взлохмачены.

Для полноты образа Горчаков собирался еще одолжить у Бэтмена черный шелковый плащ, но в последний момент передумал.

Стоя в круге света перед замершим залом, Саша скрестил руки на груди, сверкнув отцовским же золотым перстнем на указательном пальце правой руки, и суровым голосом произнес:

12

To be, or not to be, that is the question;

Whether ‘tis nobler in the mind to suffer…

По наступившей затем паузе было понятно, что все присутствующие в зале дружно пытаются привести в надлежащий вид отвалившиеся челюсти.

Ирина Львовна невозмутимо перелистнула страничку лежащей перед ней самодельной концертной программки.

* * *

Слухи, ходившие впоследствии об ученическом карнавале, были, как и положено слухам, красочны, разнообразны, противоречивы и обрастали при каждом пересказе все новыми и новыми подробностями.

Королем и Королевой бала единодушно признали Сашу Горчакова и Настю Ягужинскую.

Некоторые утверждали, что Саша, он же Принц Гамлет, весь вечер танцевал с покоренной и восхищенной Настей – Мальвиной, угощал ее чипсами и лимонадом подозрительно темного цвета и густого запаха, а потом пошел провожать домой, так что бедному Пьеро оставалось только вытирать нарисованные слезы рукавом своего белого балахона.

Другие считали, что ничего подобного не было, что покоренная и восхищенная Мальвина сама липла к Гамлету, но тот показал себя гордым и равнодушным, чипсы съел сам, ни с кем не танцевал и вообще в половине двенадцатого отправился домой, заявив, что завтра учебный день, и поэтому надо пораньше лечь спать. Пьеро же, про которого Мальвина, даже отвергнутая датским принцем, так и не вспомнила, оставалось только вытирать нарисованные слезы рукавом своего белого балахона.

Вранье, возражали третьи, все было совсем не так. Никаких слез Пьеро не вытирал, а пил вместе с Гамлетом пиво (ой, просим прощения, лимонад), спрятавшись от физрука за елками.

Потом Гамлет с Пьеро пошли на школьный двор взрывать петарды и запускать фейерверки. Одна из зажженных ребятами ракет угодила через раскрытую форточку в кабинет литературы, но так удачно, что попала в забытое после уборки ведро с водой и оттого никакого ущерба не причинила.

Мальвина же с Цыганкой Дашей и Женщиной-Кошкой весь вечер увивались около Бэтмена, но безуспешно, потому что его, как истинного бального танцора, девушки интересовали не особенно.

Мальвина даже забросила на елку свою королевскую корону, сделанную из золотой фольги, но и это не помогло – Бэтмен не полетел, раскрыв широкие крылья, доставать украшение красавицы, а демонстративно отвернулся и зевнул, деликатно прикрыв рот узкой ладонью с тщательно обработанными ногтями.

Разные, в общем, ходили слухи.

Достоверно известно было лишь одно: то, что Ирина Львовна поставила Саше Горчакову четверку по английскому за полугодие.

* * *

И вот наступило двадцать девятое декабря.

Давайте заглянем на новогоднюю поляну, в обычные времена выполняющую скромные функции школьной столовой, часа за два до начала учительского праздника и посмотрим, как идут последние приготовления.

Разумеется, прежде всего мы увидим там завхоза – она стоит на стремянке и поправляет мишуру и серпантин на главной елке, которая несколько пострадала за время детских праздников.

Эту ответственную работу, требующую тонкого художественного вкуса, Екатерина Алексеевна не может доверить никому.

13

Устойчивость стремянки с двух сторон контролируется техничками.

Завхоз пока в своем рабочем костюме и синем халате, но на голове уже сделана прическа, а на лицо наложен грамотный, более яркий, чем обычно (праздник все-таки!), макияж.

В таком же виде, то есть в повседневной одежде, но при макияже и прическе, и повар Алиса, руководящая сервировкой столов и раскладыванием принесенной учителями снеди.

Повар, хотя и изображает легкую обиду оттого, что ее не привлекли к приготовлению праздничных блюд, в глубине души довольна – больше времени осталось на окончательную отделку костюма, который, без сомнения, должен затмить все другие.

Алиса собирается на карнавале быть королевой и покорять мужские сердца.

Главное, чтобы нашлось достаточное количество этих самых сердец: молодых, старых, женатых или холостых – не имеет значения. Алисе нравится сам процесс.

Она это любит. Ей это доставляет удовольствие.

А вот готовить – нет, спасибо, не особенно.

Еще одна группа обслуживающего персонала под руководством трудовика чистит и подправляет самодельные елочки, выстроившиеся в ряд вдоль стен.

Немного позже эти деревца будут в художественном беспорядке расставлены между столиками для создания непринужденной атмосферы пикника. А затем, когда официальная, банкетно-концертная, часть закончится и народ потянется танцевать, елки снова более или менее аккуратно (уж как получится) оттеснят к стенам.

Трудовик мрачен, потому что находится в состоянии «до». Но иногда лицо его проясняется – видно, что и он возлагает на этот вечер определенные надежды.

Убедившись, что все идет нормально (полы тщательно подметены, спусковой механизм елки работает исправно и снеди на столах достаточно – в отличие от выпивки, но ее ведь никогда не бывает слишком много), мы с чистой совестью можем покинуть столовую и занять свои места в зрительном зале, предварительно запасшись кока-колой, попкорном и шоколадными шариками «М&M».

Нам нужно поторопиться, потому что время в этой, заключительной, части нашей истории течет очень быстро.

Скоро уже прозвенит звонок, в зале погаснет свет, и по ту сторону экрана начнут происходить события.

* * *

– Новый год к нам мчится, скоро все случится… – напевал трудовик, расхаживая между столами и натыкаясь на елки.

Он нарядился в костюм Пирата (старая тельняшка, закатанные до колен рабочие штаны и черная бархатная повязка на левом глазе, художественно выполненная молодой коллегой, учительницей труда для девочек), что позволяло ему на полных основаниях прикладываться к висевшей у пояса фляжке с ямайским ромом.

Был ли там на самом деле ром, тем более ямайский, в точности неизвестно, хотя трудовик в достигнутом им наконец жизнерадостном расположении духа и предлагал убедиться в этом каждому встречному-поперечному.

Чаще всего, видимо, из благодарности, он обращался с подобными предложениями к той самой молодой коллеге, одетой в костюм Белки (рыжая мохеровая кофточка, изящная полумаска с пушистыми ушками и рыжий хвост, который мешал сидеть и оттого периодически отстегивался и аккуратно вешался на спинку стула). Но та, смеясь и стреляя глазками сквозь прорези маски, болтала с Ксюшей Бельской из начальной школы и музыкантшей (обе – Снегурочки) и трудовика игнорировала.

Тогда он перемещался за другой столик, где не было мужчин, – там Белки, Снежинки и Снегурочки охотно хихикали в ответ на шуточки Пирата и кидались в него хлебными шариками и конфетти.

14

Заглядывал он и к Ирине Львовне и Татьяне Эрнестовне, также сидевшим вдвоем за уютным угловым столиком. Тут Пират был тих, скромен и почтителен, беседовал о погоде, выражал сдержанное восхищение их костюмами.

Фея Ночи угощала трудовика селедкой под шубой, копченым мясом и мандаринами, а Цыганка Ирина Львовна, когда ей не надо было на сцену, исполнять обязанности конферансье, гадала ему по руке.

На сцену, впрочем, никто особого внимания не обращал. В зале стояло ровное гудение: негромкие реплики, смех, стук столовых приборов. Иногда провозглашались тосты, но время настоящего веселья еще не наступило. Впрочем, в конце каждого выступления публика отвлекалась от тарелок и разговоров и вежливо хлопала.

Ирина Львовна наконец махнула на это рукой, вернулась на свое место уже окончательно и занялась остатками селедки.

К тому же не все пока прибыли, да и представителей сильного пола оказалось до обидного мало.

Из школьных мужчин наличествовал один трудовик, физрук с Манечкой еще не пришли, а вахтер Игнатьич как-то очень быстро набрался и теперь тихо дремал в уголке, так что на него рассчитывать не приходилось.

Присутствовали, правда, чьи-то мужья, но все до тошноты скучные, непрезентабельные, без костюмов и масок. Вдобавок эти мужчины сидели как приклеенные рядом со своими женами и не поднимали глаз от тарелок.

* * *

А между тем здесь было на что посмотреть.

Не одни только фабричного изготовления Белки-Снежинки-Снегурочки хихикали и переглядывались за праздничными столами в ожидании чего-то более интересного, нежели выпивка и закуска.

Сверкала серебряной вышивкой и покачивала черными перьями на шляпе великолепная, вся в шелку и бархате, Фея Ночи. Искрилась золотыми и рыжими искрами натурального меха Лиса Алиса. Бренчали мониста на плоской груди Цыганки Ирины Львовны, то и дело поправлявшей жаркий и неудобный вороной парик, покрытый алым шелковым платком с прицепленными к нему тяжелыми металлическими кольцами.

Очень симпатично и естественно смотрелась завхоз в своем коротком оленьем тулупчике, расшитом замшевыми шнурками и бисером, без маски, но с тяжелым шаманским бубном, прислоненным к стенке за ее спиной.

Екатерина Алексеевна была одна за столиком, рассчитанным на шесть персон. Она невозмутимо пила и закусывала, не обращая никакого внимания на то и дело устремляемые в ее сторону вопросительно-ожидающие взгляды – как же так, обещала ведь привести четверых мужчин, а сидит в одиночестве, даже и без мужа. Время от времени завхоз доставала из недр своего оленьего одеяния новый мобильный телефон и вполголоса, так что никто не мог ничего разобрать, отвечала на звонки или звонила сама.

Первыми не выдержали нервы у учителей младших классов.

Пошептавшись, коллектив начальной школы выдвинул из своих рядов известную бесшабашным и рисковым характером Оксану Георгиевну Бельскую.

Она почтительно приблизилась к столику завхоза. Получив разрешение, присела на краешек одного из свободных стульев и, волнуясь, задала вопрос.

Завхоз, не торопясь с ответом, подцепила на вилку соленый гриб, внимательно осмотрела его со всех сторон, понюхала и только потом положила в рот.

– Н-да, – сказала она, тщательно прожевав гриб и налив себе еще рюмку клюквенной, – моим рыжикам это и в подметки не годится. И кто, интересно знать, их принес?

– Не я, – быстро отозвалась Бельская.

– Знаю, что не ты, – кивнула завхоз. – Разве вы, молодежь, умеете грибы солить? Или, скажем огурцы… Да и ничего вы не умеете и не хотите уметь, лень-матушка прежде вас родилась! Вон, даже костюм не соизволила сама себе сшить.

И завхоз дернула Снегурочку – Бельскую за пришитую к шапочке льняную косу.

15

– А чего было стараться-то? – голосом, звенящим от обиды, возразила Оксана Георгиевна. – Ради кого? Мужчин-то и нет совсем, один Степа…

– Будут, – выпив, успокоила ее завхоз, – ждите. Еще не вечер.

* * *

И, словно бы в подтверждение слов завхоза, в зал вошел ее муж. Он был в турецком костюме – длинном махровом халате, на который Екатерина Алексеевна собственноручно нашила длинные разноцветные полоски шелка, и скрученной из вафельных полотенец чалме, сколотой дамской брошью. Его появление встретили восторженными криками и аплодисментами.

– Ну вот, – сказала завхоз, – один уже здесь. А будут еще четверо.

Бельская немедленно произвела мысленный подсчет.

– А… кто четвертый? Вы же говорили, двое сыновей и племянник…

– Все правильно, – снисходительно кивнула завхоз, накладывая мужу в тарелку салат оливье, – просто мы ожидаем приезда еще одного нашего родственника.

– Вашего родственника? – переспросила Бельская.

– Родственника… еще одного родственника… – прошелестело по залу.

– Ну да, – ответила завхоз, – родственника Михаила Ивановича из Вологды.

И она пихнула мужа локтем в бок.

– Ага, – подтвердил Михаил Иванович, подбирая слетевший с вилки кусок колбасы, – моего родственника. Из Вологды. Троюродного брата, типа того…

– А вот, похоже, и они, – произнесла завхоз, и все обернулись к входным дверям.

Но это были не они.

Совершенно точно.

Хотя бы потому, что их оказалось всего двое.

И один из них определенно был женщиной.

* * *

– Ну вы даете! – продолжал восхищаться трудовик, когда все остальные уже успокоились и приступили к горячему. – Приз за лучшую карнавальную пару – точно ваш.

– А что за приз-то? – оживился, сверкнув жемчужными зубками, Дед Мороз. – Тостер? Фен? Микроволновка?

– Ага, щас, – мрачно прогудела Снегурочка, – а настенный календарь с видами школы не хочешь?

Трудовик расхохотался и хлопнул Снегурочку по могучему плечу.

Другой рукой он обнял и притянул к себе миниатюрного, в атласной шубке, раскрасневшегося Деда Мороза.

– Ну ты, Андрюха, веселый сегодня!

– Руки убери, – посоветовала Снегурочка.

– Да ну, не обращай внимания! – Дед Мороз, отпихнув трудовика, игриво погрозил ему пальчиком в расшитой белыми снежинками перчатке.

– О, музыка! Андрюш, пошли танцевать!

– Что, прямо в этом? – ужаснулась Снегурочка.

– Конечно, тебе идет, – ухмыльнулся трудовик.

Снегурочка сжала кулаки и одарила его таким взглядом, что, будь трудовик хоть капельку потрезвее, он сразу понял бы, что мимо спортивного зала ему теперь лучше не ходить. Особенно в темное время суток.

– Пошли, – Дед Мороз вскочил и решительно потянул Снегурочку за голубой парчовый рукав, – а не то я пойду со Степой.

– Легко, – подтвердил трудовик, – я еще никогда не танцевал с Дедом Морозом!

Спустя некоторое время все наконец устроилось.

16

Чужие мужья (кроме мужа завхоза, естественно, пользовавшегося правом дипломатической неприкосновенности) были с корнями выдраны из своих насиженных гнездышек и пошли по рукам, точнее, по лапам, Белочек-Кошечек-Зайчих.

Трудовик в центре зала крутил Лису Алису так, что во все стороны летели золотые и рыжие блестки и клочки меха.

Блестки, смешиваясь с конфетти из хлопушек, дождем осыпали высокую фигуру главной Снегурочки, мрачно топтавшейся с маленьким, юрким и от души веселящимся Дедом Морозом.

Остальные Снегурочки, обнявшись и синхронно взметывая ногами, танцевали на сцене канкан.

Фея Ночи, воспользовавшись временным отсутствием завхоза, подсела к ее столику и о чем-то томно и нараспев начала рассказывать Михаилу Ивановичу. Тот охотно кивал и со всем, что говорила Фея, соглашался, не отводя, впрочем, пристального взгляда от сцены.

Цыганке же Ирине Львовне снова стало грустно.

Она выбралась из-за стола, подошла к окну и спряталась там ото всех за свисающей с потолка занавеской из мишуры и серпантина. Прижала разгоряченный лоб к оконному стеклу, которое, вопреки ожиданию, тоже оказалось теплым.

Ирина Львовна с неудовольствием отстранилась. Глазам ее, справившимся с разницей в освещении, показалось, что во дворе, как раз напротив окна, что-то стоит.

Темно-серый автомобиль удивительно знакомых очертаний, едва выступающий из сумерек в свете единственного фонаря, уже слегка припорошенный мягким, сыпавшимся в полном безветрии, предновогодним снежком. Ирина Львовна крепко зажмурилась.

Когда же она снова открыла глаза, фонарь зашипел, обсыпался ворохом лиловых искр и погас. Двор окончательно погрузился во тьму.

Ирина Львовна покачала головой и глубоко вздохнула.

Ну вот вам пожалуйста, упрекнула она себя, уже начались видения.

Не-ет, на сегодня хватит. Пора домой. Там принять пару таблеток аспирина – и спать. Может, хоть приснится что-нибудь приятное (или кто-нибудь приятный).

Все равно делать здесь больше нечего. Свои общественные обязанности она выполнила, концерт провела.

Шампанское и красное вино выпила, виноград, мандарины, селедку под шубой и шницель по-министерски с гарниром из цветной капусты съела.

А плясать и болтать дальше с подвыпившими коллегами у нее нет никакого желания.

Вот если бы… А, что об этом говорить!

* * *

Ирина Львовна намеревалась тихо, по-английски, проскользнуть вдоль стенки к входным дверям и исчезнуть.

Но тут начали разносить сладкое, и она решила еще раз, буквально на пять минут, подойти к своему столику. Брусничный пирог завхоза, знаете ли, не такая вещь, которую можно легко проигнорировать.

За столиком уже сидела Татьяна Эрнестовна, которую вернувшаяся завхоз турнула со своего места, и, обиженно оттопыривая губку, пила травяной чай без сахара.

Сама Екатерина Алексеевна в это время поднималась на сцену и, судя по всему, собиралась произнести речь.

Глухо прогудел шаманский бубен. Публика перестала чавкать и заинтересованно уставилась на сцену. Завхоз не увлекалась ораторским искусством, напротив, она относилась к людям, считавшим, что телеграфный стиль общения, обходящийся существительными, глаголами и небольшим количеством местоимений и наречий, – самое то.

17

Возможно, именно поэтому Екатерину Алексеевну всегда слушали крайне внимательно.

– Ну что, у всех налито? – осведомилась со сцены завхоз.

В зале возникло легкое замешательство.

Налито было далеко не у всех. Собственно говоря, из напитков остались только початая двухлитровая бутылка с минеральной водой «Ессентуки» и пакет томатного сока.

Завхоз понимающе усмехнулась и еще раз ударила в бубен.

И тут за спинами сидящих, возле входных дверей, раздался ни с чем не сравнимый по прелести в любую праздничную ночь звук открываемых бутылок с шампанским.

Учителя завертели головами.

У дверей, действуя грамотно и слаженно, словно бригада официантов, вскрывали и разливали шампанское в новые, тонкие, с ледяной искрой, невиданные в школе бокалы три Деда Мороза и один Санта-Клаус.

– Вау! – восхитился коллектив начальной школы. – Они настоящие!

– В смысле, мужики настоящие, – пояснила Бельская удивленно поднявшей брови музыкантше, – а не переодетые секретарши…

Лиса Алиса томно задышала и спихнула со своей талии руку трудовика, который совсем уж было приладился немного соснуть на плече коллеги.

Деды Морозы, шагая степенно и осторожно, глядя под ноги, чтобы не запутаться в вышитых подолах длинных и тяжелых тулупов, принялись разносить между столиками подносы с шампанским. Санта-Клаус в своем коротком кафтане легкого сукна двигался, наоборот, легко и свободно.

Острый, наметанный глаз учителей сразу опознал в Дедах Морозах молодых людей – сыновей и племянника завхоза. Что же касается Санта-Клауса, то это, по всей вероятности, и был тот самый родственник Михаила Ивановича из Вологды, которого ждали.

Острый, наметанный глаз учителей сразу заметил, что, несмотря на подложенную к животу подушку и мешковатые штаны, у Санты прекрасная фигура, что, несмотря на попытки сутулиться, он высок и строен и что те части его лица, которые можно рассмотреть между низко надвинутым на лоб красным колпаком и окладистой снежно-белой бородой, покрыты великолепным естественным загаром.

Учителя-женщины пришли в полный восторг – еще бы, не каждый день им подносят шампанское молодые, интересные и замаскированные мужчины.

Снегурочка-физрук помрачнела еще больше и не сводила с пришельцев настороженного взгляда. Трудовик, отчаянно зевая, изо всех сил пытался понять, где он и что вокруг происходит. Чьи-то мужья, которых временно оставили в покое, пожали плечами и занялись десертом. Вахтер Игнатьич продолжал мирно похрапывать в уголке.

* * *

Завхоз, стоя на сцене, наслаждалась произведенным ее мужчинами эффектом.

За ближним к сцене столиком начальной школы нарочно тянули время и не сразу брали бокалы с подноса, чтобы получше разглядеть склонившегося к ним Санта-Клауса. Но Санта, обладавший, видимо, сверхъестественным чутьем, быстро разместил последние бокалы возле тарелок и исчез в тот самый момент, когда Бельская вознамерилась дернуть его за бороду.

У столика Татьяны Эрнестовны и Ирины Львовны он задержался сам.

Хотя из-за этого маскарада ничего нельзя было сказать наверняка, Фея Ночи почти не сомневалась, что, прежде чем отойти, Санта улыбнулся и даже подмигнул им.

18

– Ира, ты видела? Видела? – С обтянутых черным шелком, задрожавших от волнения плеч Татьяны Эрнестовны градом посыпался серебряный бисер. – Это же… Не может быть!

– Не может, – согласилась Ирина Львовна, – сама подумай, как он сумел бы сейчас здесь оказаться? Это у нас с тобой галлюцинации. У тебя хоть в первый раз, а мне десять минут назад почудилось, что я вижу во дворе его машину…

Трудовику наконец удалось вылезти из-за стола, и он бочком, по-крабьи, вдоль стеночки, пробрался к громоздившимся у дверей ящикам из-под шампанского.

– Ни фига себе! – поразился одноглазый Пират, вытащив из ящика пустую бутылку. – Че мы пьем-то…

– Вот я и говорю, – продолжила Ирина Львовна, строго глядя на Татьяну Эрнестовну сквозь опустевший бокал, – надо всегда точно знать, что может быть, а чего нет… Потому что это очень важно…

Татьяна Эрнестовна, лихорадочно пудрившая носик, собралась было ответить, но тут на весь зал раздался пронзительный визг Манечки.

Фея Ночи вздрогнула и уронила на пол пуховку, почти совсем новую и очень дорогую. Это здорово разозлило Татьяну Эрнестовну, которая подумала о Манечке в не очень приличествующих культурной женщине выражениях.

Ирина Львовна медленно обернулась и сфокусировала взгляд на высокой фигуре Санта-Клауса, стоявшего рядом со сценой и протягивавшего бокал завхозу. Маленький ярко-алый вихрь, на ходу сдирая с себя дед-морозовские атрибуты и продолжая восторженно вопить, налетел на Санту и повис на его шее.

– Подумаешь, – заметил трудовик, убирая в ящик пустую бутылку с этикеткой «Асти Мартини» и доставая полную, – а вот я сразу же, как только увидел эту буржуйскую шипучку, догадался, что он – это он.

* * *

– Ну, с Новым годом, что ли? – провозгласила наконец улыбающаяся завхоз, и над залом поплыл хрустальный перезвон.

Санта-Клаус, больше известный присутствующим как Карл Роджерс, кивнул Екатерине Алексеевне и щелкнул тумблером на главном пульте управления всей новогодней техникой.

Свет в зале погас. Стоявшая в центре зала елка жарко полыхнула разноцветными огнями. Где-то далеко, на Дворцовой, а может, и на Красной, площади, и в то же время до странности близко тяжело и гулко начали бить часы. За окнами взвыла и взвихрилась новогодняя метель.

Учителя, потрясенные и очарованные, завертели головами, следя за полетом крошечных, светящихся в воздухе золотых и серебряных бабочек. Санта-Клаус пригоршнями доставал их из кармана и, дуя на ладонь, отправлял в короткое странствие над столиками. Покружившись немного, бабочки с легким звоном таяли, оставляя после себя тонкий хвойно-апельсиново-шоколадный аромат.

Манечка, изловчившись, поймала одну и попробовала ее на вкус – точно капелька росы с чуть заметным привкусом праздника.

Секретарша восторженно ойкнула и попыталась выскочить из-за столика, чтобы снова выразить волшебнику Карлу все свои чувства по поводу его приезда, но муж мягко удержал ее:

– Подойдем вместе, я тоже хочу с ним поздороваться.

Манечка скрипнула жемчужными зубками, но сдержалась.

– Хорошо, – пропела она, – пойдем вместе. Только шапочку свою с косами захвати, Снегурочка.

Физрук жалобно посмотрел на нее, но Манечка была неумолима.

19

Между тем, пока они препирались, пространство вокруг Санта-Клауса оказалось уже заполненным.

Быстрее всех опомнилась от магии и подскочила к нему Ирина Львовна. Вслед за нею, шурша костюмами и толкаясь, подлетели Фея Ночи, Лиса Алиса и Снегурочки из начальной школы, а потом и остальные.

Санта со всеми здоровался, кланялся, улыбался, сверкая белоснежной улыбкой на загорелом лице, целовал дамам ручки. С него тут же стащили бороду и колпак, так оно привычнее.

Санта выпустил в воздух последнюю партию бабочек, после чего снял свой алый кафтан с подложенной к животу подушкой и отдал на хранение трудовику.

Тот с важным видом принял кафтан, кивнул и включил школьную стереосистему. Учителя, готовые к акустическому удару, на всякий случай отступили на шаг; но вместо диких криков и завываний, вместо хриплого воя или тошнотворного мяуканья они услышали Музыку.

Это оказалась настоящая Музыка, негромкая и нежная, такая, что учителям-женщинам вдруг захотелось оправить складки длинных, со шлейфами открытых платьях и обмахнуться веерами из страусиных перьев. У каждой возникло желание, скромно и застенчиво улыбаясь, потупя глаза, протянуть руку кавалеру во фрачной паре. Под эту музыку можно было танцевать, медленно, томно и плавно, закинув на плечо партнеру обнаженную руку, можно было вполголоса обмениваться любезностями, признаваться в пылких чувствах или просто болтать, смеясь, о всяких милых пустяках. Эта музыка, минуя уши, проникала прямо в спинной мозг и сладостной волной стекала в кончики бальных туфелек.

Санта-Клаус, он же Карл Роджерс, улыбаясь, склонился перед Ириной Львовной, приглашая ее на танец. И, хотя вместо фрачной пары на нем была белая рубашка и модные вытертые джинсы (от красных санта-клаусовских штанов размера на четыре больше, чем следовало бы, он тоже успел избавиться, непонятно, когда и как), англичанка с радостью приняла приглашение.

– Танцуют все! – провозгласила завхоз и потащила из-за стола своего Михаила Ивановича, который только-только положил себе на тарелку четвертый кусок сладкого пирога.

* * *

Ну, все не все, но многие действительно танцевали. Самое главное, ни один мужчина, за исключением спящего вахтера, на месте не сидел.

Сыновья завхоза, понукаемые ее грозными взглядами, старались не наступать дамам на ноги и неумело бормотали комплименты. Племянник Екатерины Алексеевны, отличавшийся более живым, подвижным характером, приглашал одну за другой самых молодых и хорошеньких учительниц и пытался держаться с ними свободно и непринужденно.

У него не очень-то получалось, но это не имело особого значения.

Приведенные мужья танцевали только с собственными женами, но это тоже не имело значения.

Потому что в одном конце бального зала галантно, изящно и непринужденно ухаживал за дамами Карл, не оставляя без внимания даже самых пожилых и некрасивых, давно приклеившихся к стульям, а в другом конце пиратствовал взбодрившийся трудовик.

Подходцы его не отличались ни изяществом, ни оригинальностью. Всем своим партнершам он говорил что-то вроде: «Зайка моя, ты сегодня прекрасно выглядишь, а не покинуть ли нам на минутку этот душный зал?» – но внимание есть внимание, женщины хихикали и трогательно краснели, и, хотя никто не соглашался напрямую и сразу на такие его предложения, трудовик, к своему удивлению, чувствовал, что ему доставляет немалое удовольствие сам процесс.

20

Карл же никаких предложений не делал и никаких двусмысленностей не говорил, но любая дама, потанцевавшая с ним или хотя бы перекинувшаяся несколькими фразами за бокалом шампанского, какое-то время ощущала себя освеженной, помолодевшей и странно, беспричинно счастливой. И дело было не только в рыцарских манерах господина Роджерса, а в том, что он, всегда такой вежливо-изысканно-сдержанный в учительском обществе, сегодня решил откинуть забрало и весь светился любовью и счастьем.

Когда мы видим такое выражение на лице у другой женщины, даже самая добродушная и независтливая из нас испытывает смутное желание как-нибудь… ну… спустить ее с небес на землю. Для ее же блага, разумеется.

Когда же такое выражение несет на своем челе мужчина, да еще очень красивый и бесконечно обаятельный, то нам хочется не пригасить это сияние, хотя оно вызвано вовсе не нами, а, наоборот, погреться в нем, приблизиться к нему, получить и для себя кусочек тепла и света.

От той, которая вызвала сияние, ведь не убудет. Солнце, как известно, светит для всех: и для розы в роскошном саду, и для васильков в поле, и для придорожной травы. А розе об этом и знать не обязательно, пусть себе думает, что солнце греет и ласкает только ее.

Так или примерно так думала Манечка, закусив губку и пристально наблюдая за всеми перемещениями Карла (в данный момент тот танцевал с Марией Александровной, и неуклюжая толстуха словно сбросила с себя полтора десятка лет и столько же килограммов).

Физрук, несколько успокоившийся, после того как Карл очень просто и дружелюбно поздоровался с ним, ни словом, ни намеком не выказав своего отношения к его костюму Снегурочки, тоже пошел танцевать. Супруга даже разрешила ему снять голубую шубку и позорную шапку с косами.

Конечно, на самом деле физрук гораздо охотнее остался бы за столом, подле жены, да и поесть он толком не успел, но Манечка сказала: иди пригласи вон хотя бы музыкантшу – и он пошел.

* * *

Неожиданное появление Карла на новогоднем празднике секретарша восприняла как подарок судьбы – компенсацию за неудавшиеся попытки съездить в Швейцарию. И как знак того, что профессор не забыл своих сестричек… ее… что по-прежнему питает к ним… к ней… определенные теплые чувства. Да, грех этим не воспользоваться.

Карл приехал один, без жены. За то время, что Манечка не видела его, он стал еще красивее и привлекательнее – может, потому что был очень счастлив, а может, и оттого, что искренне радовался их встрече.

Так или иначе, при виде профессора в секретарше разом вспыхнули все ее прежние желания. Манечка уже, по понятным причинам, не рассчитывала выйти за Карла замуж, ей просто хотелось хоть однажды испытать чувство близости с ним.

Наблюдая за тем, как он деликатно и осторожно вел в танце ненавистных школьных старух, поддерживая их изящными, с длинными музыкальными пальцами, но сильными, очень сильными – Манечка знала это! – руками, она размышляла о том, как здорово было бы, если б его руки обняли ее и прижали к себе (не в танцевальном зале, разумеется, а в другом, более укромном месте).

О своем муже и жене Карла секретарша не беспокоилась совершенно, решив сразу же, что то, о чем они не узнают, не может принести им никакого вреда или огорчения.

И без того пусть скажут спасибо, что судьба подарила им таких невероятных, потрясающих, великолепных спутников жизни.

21

После полуночи минул час, и Манечка решила больше не ждать у моря погоды. Она подошла к стереосистеме в тот самый момент, когда кончилась музыка и Карл усадил свою партнершу за столик в центре зала, щелкнула кнопкой и в наступившей тишине громко и радостно объявила:

– А теперь – белый танец!

Щелкнула кнопкой снова, и, пока народ соображал, что к чему, подлетела к Карлу.

– Андрюша, иди-ка сюда, – подозвала физрука к своему столику все подмечавшая завхоз. – У меня тут много чего осталось, поешь.

И налила непьющему физруку водочки.

Тот, сев, осторожно понюхал рюмку.

– Ничего-ничего, сегодня немного можно, – сказала завхоз, накладывая ему копченого мяса, грибов и салата, – для пищеварения и здоровья…

Муж Екатерины Алексеевны дружелюбно улыбнулся физруку и чокнулся с ним.

– Холодец сегодня исключительный, а вот к нему и хренок, и горчица…

У физрука затрепетали ноздри. Он глубоко вздохнул, кинул последний взгляд на беззаботно танцующую с Карлом супругу, и погрузился в кулинарный рай.

Манечка, при всех ее неоспоримых женских достоинствах, совершенно не умела готовить.

* * *

– Ну, так вот, – завхоз, хлебнув еще шампанского, приготовилась отвечать на вопросы тех, кто был не в курсе и недоумевал: как это Карл решился оставить беременную, уже на сносях, жену и приехать в Россию.

Слушатели, облепившие столик Екатерины Алексеевны, придвинулись еще ближе.

Физрук заворчал и прикрыл от них рукой блюдо с остатками холодца.

– Все было в порядке, – начала завхоз, – роды ожидались шестого-седьмого января. Аделаида вообще чувствовала себя прекрасно (на диво легкая оказалась беременность, просто удивительно, в ее-то возрасте!). Так что они решили двадцать четвертого декабря поехать в Гроссминстерский собор, тот самый, что на правом берегу Цюрихского озера (завхоз небрежно махнула рукой куда-то себе за спину), и послушать там рождественскую мессу в исполнении этого, как его… ну, в общем, знаменитого органиста. И тут у Аделаиды начались схватки.

Завхоз сделала драматическую паузу и принялась чистить мандарин.

– Ну? – не выдержал кто-то.

– Что – ну? – удивилась завхоз. – Я разве не сказала? Ребенок родился, что же еще. Ровно в полночь. Крепкий, здоровый мальчик, вес – четыре килограмма, рост – пятьдесят четыре сантиметра.

– Парень, значит, предпочел, католическое Рождество православному, – пошутил кто-то.

– Назвали Александром, – продолжала завхоз. – Аделаида с малышом чувствовали себя хорошо, а у Карла оставались важные дела в России, которые необходимо было завершить в этом году, вот он и приехал. А заодно решил наведаться к нам. Завтра он вернется домой, тридцать первого заберет жену с ребенком из роддома, и они вместе встретят Новый год. Вот и все.

Хотя нет, не все. Аделаида Максимовна просила передать вам привет и новогодние поздравления…

– Что ее муж сейчас и делает, – хмыкнул кто-то. – Кстати, что-то его в зале не видно…

– И Манечки тоже нет!

Физрук, подняв глаза от тарелки, тяжело заворочался.

22

– Да сиди ты! – завхоз с силой надавила ему на плечо.

– А вы все… – Она выразительно посмотрела на слушателей, самые сообразительные из которых уже отодвинулись на безопасное расстояние, – можете вернуться на свои места!

– Тебе совершенно не о чем беспокоиться, – сказала физруку завхоз с несвойственной ей мягкостью, – ты уж мне поверь.

Он посмотрел на мужа Екатерины Алексеевны.

Тот ответил ему сочувственным взглядом и чуть заметно пожал плечами.

Физрук посмотрел на завхоза.

– Может, вы ей и доверяете, но я…

– Не ей, – усмехнулась завхоз, – за ней тебе нужен глаз да глаз. И еще долго будет нужен. Ничего не поделаешь – ветер в голове, сам знаешь. Я доверяю ему.

– Почему? – искренне изумился физрук. – Да любой нормальный мужик, оказавшись с ней наедине…

– Конечно, конечно, – снисходительно кивнула завхоз, – но ты не учитываешь одного обстоятельства. Для него, несмотря на девять уже месяцев близкого знакомства с нашей Аделаидой, другие женщины просто-напросто не существуют. По крайней мере, в этом смысле. По крайней мере, сейчас. Бог мой, да это же видно невооруженным глазом!

– Ну да, не существуют, – возразил физрук, – а чего он тогда танцует со всеми и улыбается всем подряд?

– А, – произнесла завхоз, – так это оттого, что он, чувствуя себя счастливым, хочет, чтоб окружающим тоже было хорошо. Альтруист потому что. Вот мы, женщины, на такое не способны. Нам обязательно надо в первую очередь урвать что-нибудь лично для себя…

– Катенька! – Муж завхоза погрозил ей пальцем.

– Я знаю, что говорю, – отрезала она. – Зато мы более практичны и не выпускаем того, что уже попало нам в руки. Такой, сякой муж… неважно. Главное, свой. Понял, Андрюшенька?

– Вы… шутите? – упавшим голосом спросил физрук.

Завхоз долго смотрела на него.

Потом положила руку на плечо своего невозмутимо жующего Михаила Ивановича и сказала:

– Конечно, шучу. Не переживай. У тебя с Маней все наладится.

* * *

Важным делом, из-за которого Карл в конце декабря приехал в Россию, был судебный процесс над Филином.

Филином звался известный в городе криминальный авторитет и вообще крайне неприятная личность. Майор милиции Пронин, светило городского и даже областного сыска, много раз пытался поймать бандита с поличным, расставляя ему различные ловушки (в том числе с учетом его противоестественных наклонностей), но все было тщетно.

Филин легко уходил от любого преследования. Так было до тех пор, пока, совершенно случайно, в любимое место отдыха преступника – ресторан «Пещера» – не забрел Карл Роджерс в сопровождении трех школьных дам.

Тогда-то и произошло то самое знаменитое побоище, после которого Манечка, Ирина Львовна и Татьяна Эрнестовна подружились, а Карл стал вести себя с ними как любящий и преданный брат.

23

Филин тогда еле унес ноги, а после велел своим подручным разыскать немца, похитить и привезти к нему – причем живым и невредимым. То ли он положил на Карла свой извращенный глаз, то ли хотел лично отомстить за испорченный вечер и выход из строя самых верных и надежных сообщников – в точности неизвестно.

В общем, вся преступная бригада Филина была в ближайшие же часы поставлена на уши, о чем незамедлительно проведала городская милиция во главе с майором Прониным. Тот благодаря собственному профессионализму и некоторым благоприятным обстоятельствам быстро вычислил господина Роджерса, встретился с ним как бы невзначай в одном футбольном пабе, где тот собирался смотреть с приятелем исторический матч «Зенит» – «Бавария», и уговорил помочь российским правоохранительным органам.

Приятель, тоже немец, известный скрипач, приехавший на гастроли в наш знаменитый областной оперный театр, всячески отговаривал Карла от этой авантюрной затеи. Но тот, движимый профессиональной солидарностью (он в свое время тоже отслужил в полиции, ни много ни мало – пятнадцать лет) и свойственным ему в иные моменты обостренным чувством справедливости, на просьбу майора откликнулся.

Чтобы поймать Филина, Пронин разработал простую и элегантную операцию под названием «Ловля на живца». Роль живца, естественно, предназначалась Карлу.

Филина, жадно заглотнувшего наживку, наконец-то взяли с поличным и для начала предъявили ему обвинение в покушении на убийство.

Бандит почти сразу, после первых же минут общения с доставленным в его загородный дом Карлом, понял, что никакого проку от немца ему ни в каком смысле не будет. Он разозлился и решил заколоть шпагой безоружного, со скованными руками пленника, не подозревая, что весь процесс снимается миниатюрной видеокамерой и что ему ни в коем случае не удастся опустить занесенную для смертельного удара руку.

Да Карл и сам не позволил бы Филину убить или хотя бы ранить себя, потому что уже разобрался со своими оковами и лишь изображал беспомощную жертву, чтобы не портить майору праздник и чтобы доказательства на пленке вышли наиболее убедительными.

В общем, преступник был взят, помещен в следственный изолятор, и началось обстоятельное, без излишней спешки, следствие.

Тем не менее через полгода оно закончилось и пришло время судебного процесса.

С начала ноября господина Роджерса одолевал международными телефонными звонками майор Пронин – просил приехать и выступить на суде, уверяя, что у Филина хорошие адвокаты и что без его, Карла, публичного свидетельства бандиту могут дать слишком маленький срок, а то и вовсе оправдать за недостаточностью улик.

Звонили профессору и секретарь суда, и помощник прокурора, и сам прокурор; но Карл, учитывая состояние жены, приехать категорически отказывался; он вообще в то время старался не отходить от нее ни на шаг.

* * *

Выручил всех малютка Александр, которому, вероятно, тоже хотелось совершить первое важное дело своей жизни именно в 2000 году.

Когда немного утихли первые восторженные чувства по поводу того, каким сын родился крепким, здоровым, красивым, умным и до чего он похож на отца, и счастливые родители потихоньку начали осознавать окружающую их за стенами родильного отделения лучшей частной больницы действительность, Аделаида сама сказала Карлу – поезжай; заодно и наших проведаешь.

24

И он согласился.

В своем нынешнем состоянии души не то что в Россию – на Луну полетел бы, не задумываясь, если б Аделаида вдруг выразила желание получить в качестве новогоднего подарка камешек из кратера Тихо Браге.

Тем не менее показания на суде Карл дал четкие, подробные, грамотные.

Сбить его с толку адвокаты не сумели, и утром двадцать девятого декабря Филину был вынесен достойный обвинительный приговор.

Все наконец вздохнули с облегчением, и сам преступник тоже.

В колонии, где ему предстояло провести определенное (Филин надеялся, что не слишком большое) время, условия были вольготнее, нежели в переполненном следственном изоляторе.

Вечером же двадцать девятого декабря Карл приехал в школу, где с помощью завхоза, на короткий, правда, срок, ввел в заблуждение все учительское сообщество. Да уж, сюрприз Екатерины Алексеевны удался на славу!

А ведь это было еще далеко не все.

Праздничная ночь едва перевалила за середину.

* * *

Манечка, танцующая с сияющим, словно самый дух праздника, Карлом, сначала увлекла его за елки, окружавшие сцену, а потом, через пустую, темную и холодную кухню – в коридор и наверх по боковой лестнице, в директорский кабинет, который отперла своим ключом.

Здесь она усадила профессора на новый кожаный диван (подарок родительского комитета к последнему Дню учителя), длинный, широкий и мягкий, села рядом и крепко взяла Карла за руки.

Он вернулся мыслями из палаты в светло-пастельных тонах, где в маленькой кроватке сопел и причмокивал его сытый и довольный сын, а рядом, застегивая халат на полной груди, стояла Делла, все еще немного усталая и бледная после родов, и улыбнулся Манечке.

– Карл, я тебя люблю! – твердо и решительно заявила Манечка.

– Я тоже тебя люблю, – удивился он, – но…

Манечка сжала его ладони, закрыла глаза и потянулась к нему.

* * *

И ничего не произошло.

Карл молча смотрел на нее своими темными глазами, самыми прекрасными и выразительными из всех, виденных Манечкой в жизни, то ли синими, то ли серыми, как грозовое море, и в его взгляде была нежность, была теплота и было понимание.

Но не было страсти и не было к ней, Манечке, желания.

А ведь она в этот праздничный вечер оказалась хороша и привлекательна как никогда.

Любой мужчина при виде ее легко и с удовольствием потерял бы голову и дал бы выход своим первобытным инстинктам – прав был физрук, глубоко прав!

Но, с другой стороны, права оказалась и завхоз.

Не то чтобы Карлу совсем не были свойственны первобытные инстинкты, этого мы не можем и не станем утверждать – да вы бы нам и не поверили.

Просто они оказались надежно, и теперь уж навсегда, укрощены волей.

Карл отнюдь не забыл историю с юной Саддхой, а он ведь не из тех, кто дважды наступает на одни и те же грабли.

25

Самое же главное заключалось в том, что ему сейчас не нужны были никакие другие женщины.

Карл чувствовал себя счастливым с женой, которая родила ему сына и которую он упорно называл Деллой. Аделаида оказалась достаточно умной женщиной, чтобы не спорить с ним ни по этому, ни по другому какому поводу, и господин Роджерс просто не желал для себя ничего лучшего.

В общем, у первобытных инстинктов, даже искусно маскирующихся под симпатию, теплоту и понимание, не было никаких шансов.

* * *

– Но почему? – горько спросила Манечка, отвернувшись от Карла. – Жалко тебе, что ли?

– Ты сама знаешь почему.

– Я – не знаю! – буркнула заупрямившаяся Манечка. – Ты – мужчина, я – женщина, мы нравимся друг другу, и мы здесь одни! Почему нет? Назови мне хотя бы одну причину!

Теперь уже не Манечка держала его за руки, а он ее – ласково, осторожно, успокаивающе поглаживая длинными музыкальными пальцами ее запястья и одновременно удерживая на безопасном расстоянии от себя.

– Я могу назвать тебе три, – предложил Карл.

Манечка негодующе фыркнула и попробовала вырваться.

С тем же успехом она могла бы попытать счастья с камнем или железом – если можно представить себе, что камень или железо обладают способностью удерживать ваши руки столь мягко и бережно.

Манечка тяжело вздохнула и приготовилась слушать. Ничего другого ей просто-напросто не оставалось.

– Я люблю свою жену, – сказал Карл.

– Но ведь она далеко, а я – здесь, рядом! – воспрянула было духом Манечка, но он невозмутимо продолжил:

– А к тебе – помнится, я однажды уже говорил об этом – я отношусь, как…

– Да знаю, знаю! Как к сестре! Вот выдумал тоже…

– Не совсем так, – мягко возразил Карл, и Манечка снова подняла голову.

– Я говорил о том, что ты очень похожа на мою старшую дочь…

Манечка снова сникла.

– И, наконец, последняя по списку, но не по значению, как говорят англичане, причина – твой муж.

– Муж? – Манечка непонимающе взглянула на Карла.

– Ну да. Ты, понимаешь ли, замужем. Кстати, Андрей прекрасный человек. И он очень любит тебя.

– С чего ты взял? – хмуро поинтересовалась Манечка.

– Ну, как же? – удивился Карл. – Это же очевидно. Хотя бы потому что ради тебя он не только согласился надеть нелепый женский костюм, как его… ах да, Снежной Девы…

– Снегурочки, – машинально поправила Манечка.

– Да, спасибо, Снегурочки. Не только согласился надеть этот костюм, но и высидел в нем целый вечер на глазах у всех…

– Ты говоришь так, будто он совершил какой-то подвиг, – фыркнула Манечка.

– Ну, в какой-то степени, да, – кивнул Карл. – Можно расценить это и как подвиг. Такому человеку, как Андрей, очень нелегко поступиться собственной гордостью и выставить себя смешным на всеобщее обозрение.

Манечка задумалась.

26

– Я очень рад за тебя, – серьезно сказал Карл. – И за Андрея тоже. У тебя с ним все будет хорошо, можешь мне поверить. И, раз уж так получилось… вообще-то я собирался отдать это позднее, но…

Он отпустил Манечкины руки и встал.

– Никуда не уходи. Я быстро.

И исчез.

* * *

Манечка в полном недоумении осталась сидеть на диване.

Ей и в голову не пришло воспользоваться моментом и смыться, чтоб хотя бы таким образом отомстить Карлу за его неподатливость.

Второй определяющей чертой Манечки всегда было любопытство.

Карл и в самом деле вернулся быстро.

Скрип двери в приемной, тихие шаги, и вот он уже стоит перед ней и протягивает ей большой конверт из плотной дорогой бумаги с мраморными разводами и золотым обрезом.

Манечка, гордясь собственной выдержкой, взяла с директорского стола ножницы и неторопливо, аккуратно вскрыла конверт.

– Ой, а тут все по-французски… – разочарованно протянула она, пожрав взглядом выпавший из конверта лист, зеленоватый с золотом и с маленькой золотой короной в углу.

– На другом листе есть полный русский перевод, – улыбнулся Карл.

Манечка схватила второй лист.

– Это… это что же… господину и госпоже Голицыным… Париж… Отель «Ройял Мажестик»… с 13 по 15 февраля… Карл!.. Это что же, мы с Андреем на День всех влюбленных поедем в Париж?

Манечка подняла голову.

В полумраке директорского кабинета плыли и кружились бульвары Монмартра, кафе на Елисейских Полях и, конечно же, легкая кружевная игрушка – Эйфелева башня. На малиновом парашюте спускался с башни и что-то тихо напевал себе под нос Джо Дассен. Внезапно ветер принес вкусный резкий запах – должно быть, пахло жареными каштанами с площади Этуаль.

Манечке всю жизнь хотелось попробовать жареные каштаны.

– Карл!!!

Его не было.

Он исчез, оставив Манечку наедине с Парижем.

Она еще раз вздохнула, но уже гораздо легче и свободнее, и вновь погрузилась в изучение листка.

– Так, посмотрим, что тут еще… ага, все включено, это надо же! И даже… даже оплаченный авиаперелет из Санкт-Петербурга в Париж и обратно!

Ох, Карл!..

Манечка прижала листок к груди и уставилась в темноту перед собой просветленными увлажнившимися глазами.

* * *

Татьяна Эрнестовна пряталась за елками в дальнем от сцены углу зала и тосковала. Причиной ее расстройства была обтянутая черным бархатом и расшитая бисером пряжка, удерживающая в нужном положении перья на шляпе. Самая важная деталь пряжки – толстая металлическая игла – погнулась неизвестно отчего, и Татьяне Эрнестовне, с ее тонкими нежными пальчиками, никак не удавалось ее распрямить.

А ведь совсем уже скоро должен был состояться финал конкурса на лучший карнавальный костюм, где Фея Ночи твердо рассчитывала занять первое место.

Да и с Карлом она еще не танцевала, только и успела что перекинуться парой слов.

27

Ну а теперь, без перьев на шляпе, какая же может быть победа на конкурсе? Какие танцы? Без пряжки перья нипочем не желали держаться, а без них шляпа сразу потеряла всякую красоту и элегантность, стала выглядеть как-то куце и даже подозрительно.

Татьяна Эрнестовна сделала еще одну попытку выпрямить иглу, но лишь ободрала дорогой акриловый ноготь, отчего расстроилась уже окончательно и даже всплакнула.

Теперь к шляпе и ногтю прибавились распухший нос и покрасневшие, измазанные подтекшей тушью глаза. Путь назад, на новогоднюю поляну, был отрезан.

Зажимая в кулачке злосчастные перья и вытирая нос черным шелковым платочком, отделанным кружевом (ах, сколько времени и сил пришлось потратить на отработку мельчайших деталей образа!), Татьяна Эрнестовна устремилась к выходу из столовой.

* * *

По дороге несчастная Фея Ночи споткнулась – то ли о забытую детскую скамейку, то ли о коварно протянутую еловую лапу – и непременно в довершение всех бед упала бы, если б ее не подхватили в последний момент чьи-то мужские руки.

Татьяна Эрнестовна глубоко вдохнула знакомый запах (солнце – грозовая свежесть – полынь), затрясла головой и, не в силах сказать ни слова, спрятала заплаканное и перепачканное тушью лицо на груди у Карла.

В ответ на участливый вопрос профессора Фея Ночи лишь горестно всхлипнула и протянула ему сломанную застежку и перья.

Умница Карл сразу все понял. Не тратя времени на разговоры, он вывел огорченную Фею в коридор, к расположенному неподалеку учительскому туалету, а сам устроился напротив, на подоконнике. Когда же Татьяна Эрнестовна, освежившись и приведя себя в порядок, вернулась в коридор, пряжка была уже починена. Карл с видом глубокой задумчивости вертел в руках бархатную шляпу.

Его размышления закончились тем, что он взял удивленную Татьяну Эрнестовну под руку и повел мимо новогодней поляны к запасному выходу, в холод и темноту заднего двора.

В лицо Феи плеснула снежная волна, и Татьяна Эрнестовна, схватившись свободной рукой за шляпу, жалобно пискнула.

– В снежном ореоле твой наряд особенно хорош, – улыбнулся Карл.

Татьяна Эрнестовна тут же перестала дрожать и горделиво выпрямилась. Карл достал из багажника «Опеля» фотоаппарат «Canon», раздвижной штатив и компактную, но мощную фотовспышку.

– Так я и знал, что понадобится, – сообщил он Татьяне Эрнестовне. – Иди-ка сюда, к этой елке…

Татьяна Эрнестовна безропотно подошла к одетой в снежный чехол елке, одиноко возвышавшейся на фоне таких же заснеженных кустов сирени, и повернулась к Карлу.

– Очень хорошо, – одобрил он, – превосходный контраст!

Татьяну Эрнестовну ослепила первая вспышка.

– Так, а теперь повернись направо и подними голову… еще немного! Теперь налево. А сейчас встань прямо и посмотри на меня! Нет-нет, не надо открывать рот, просто стой прямо и улыбайся!

Татьяна Эрнестовна считала себя женщиной терпеливой, но всему же есть предел.

– Карл! Объясни мне, для чего это?.. То есть мне, конечно, очень приятно, что ты меня снимаешь, но все же – зачем? Я ведь не фотомодель какая-нибудь…

Перья, облепленные сверкающими под вспышкой снежинками, кокетливо и выжидательно шевелились.

– Я фотографировал твой костюм, – ответил Карл, и Татьяна Эрнестовна вздохнула несколько разочарованно.

– А снимки я собираюсь передать одному знакомому, который работает арт-директором цюрихского филиала компании «Quelle».

И Татьяна Эрнестовна восторженно ахнула.

28

– Они разрабатывают сейчас новое перспективное направление – карнавальные костюмы, – продолжал Карл, сворачивая свою технику и убирая ее в багажник.

Татьяна Эрнестовна заметила, что багажник весь заставлен разной формы и величины коробками и что верхние коробки помечены звездами, солнцами, кометами и прочими космическими знаками.

– Думаю, твой костюм их заинтересует. В любом случае он примет участие в конкурсе непрофессиональных проектов, который будет проводиться в центральном офисе компании, расположенном в двух кварталах от моего дома, и как раз во время весенних каникул. Так что, если ты не против, вместе со снимками я передам им и твои координаты…

– Против?! Я? Ох, Карл, я даже не знаю, что и сказать!

И Татьяна Эрнестовна, решив, что словами все равно не выразить нахлынувших чувств, привстала на носках намокших от снега замшевых туфелек и, грациозно изогнувшись, поддерживая одной рукой шляпу, обняла его за шею.

– Шеф, я готов! – послышался сзади, от двери запасного выхода, веселый голос трудовика, и Фея Ночи в испуге отпрянула.

– Ой, – растерялся невольный свидетель интимной сцены, – извините!

В руках он держал большую коробку каминных спичек.

– Ты замерзла, – сказал Карл Татьяне Эрнестовне, – вернись пока в школу.

– А что вы тут со Степой собираетесь делать? – спросила Фея, испуг и досада которой мгновенно сменились жгучим любопытством.

– Это пока секрет, – важно заявил трудовик, – так что шли бы вы, Татьяна Эрнестовна, и в самом деле в столовую… А вот когда услышите со двора разнообразные громкие звуки, тогда и возвращайтесь вместе со всеми…

* * *

Ирина Львовна сидела за столиком, крутя в пальцах бокал с недопитым шампанским, и рассеянно смотрела на танцующих. Отслужившие свое вороной парик и цыганская шаль были небрежно брошены на соседний стул.

Сияющей и окрыленной Татьяне Эрнестовне Ирина Львовна показалась какой-то скучной, и ей захотелось немедленно это исправить. Ну в самом деле, разве можно грустить в такой вечер?

– Ты знаешь, Ира, Карл сделал мне такой подарок! – пылко заговорила она, усаживаясь напротив сестры и невзначай смахивая своей широкой юбкой ее парик. – Такой подарок! Ой, извини, я сейчас подниму…

Ирина Львовна медленно повернула голову в ее сторону, и Татьяна Эрнестовна застыла в изумлении – глубоко посаженные, невзрачные, цвета бутылочного стекла глаза англичанки горели совершенно тем же огнем, что и ее собственные, большие, яркие и небесно-голубые.

– Ира! Значит, и ты… Значит, он и тебе…

Ирина Львовна улыбнулась и так же медленно кивнула. Потом отобрала у Татьяны Эрнестовны парик, безжалостно свернула его и засунула в сумку.

– Так что же ты молчишь! Рассказывай!

– Сначала ты!

Сестры воззрились друг на друга.

– Ну хорошо, – уступила Татьяна Эрнестовна, – знаешь, Ирочка, я весной все-таки поеду в Швейцарию…

– Я тоже, – сказала Ирина Львовна.

– Но я поеду не просто в гости к Карлу, а по важному делу, – добавила Татьяна Эрнестовна.

– Я тоже, – кивнула Ирина Львовна.

– И это дело, – возвысила голос Татьяна Эрнестовна, чтобы до сестры наконец дошло, что ни о каких «тоже» не может идти и речи, – вероятно, будет связано с работой в компании «Quelle» – если, ты, конечно о такой слышала…

29

– Видишь ли, Ира, – сказала Татьяна Эрнестовна, – они для начала приобретут некоторые мои дизайнерские идеи, а потом, думаю, предложат мне и постоянное сотрудничество… Так что я рассчитываю на широкие международные связи, которые, надеюсь, появятся в скором времени… Ну и, разумеется, буду регулярно посещать Швейцарию.

– Я тоже, – снова произнесла Ирина Львовна.

Выведенная из себя тупым упрямством сестры, Татьяна Эрнестовна гневно воскликнула:

– Что – тоже?! Тоже пошлешь им свои эскизы? Вот уж не знала, что ты тоже занимаешься моделированием женской одежды…

– Не эскизы. Рассказы. И рукопись романа о наших мартовских приключениях. Рассказы пошлю по электронной почте сейчас, а рукопись – когда закончу, – спокойно объяснила Ирина Львовна. – Карл дал мне время до весенних каникул и сказал, чтобы роман я привезла сама, – возможно, для переговоров с переводчиком и издательством понадобится мое личное присутствие…

* * *

В общем, как выяснилось, Ирина Львовна первой из сестер получила свой новогодний подарок.

Еще во время танца у них с Карлом начался этот увлекательный разговор, а продолжился после, когда профессор присел за их столик, чтобы выпить чаю и отведать брусничного пирога. Татьяны Эрнестовны в то время рядом не оказалось – Фея Ночи удалилась подправить макияж, – а Манечка препиралась с физруком, так что несколько свободных минут у них было, и они обо всем успели договориться.

Вот, собственно, и все.

– Что значит – все? – возмутилась Татьяна Эрнестовна. – Нет уж, ты, Ира, изложи подробности!

Убедившись в том, что Ирина Львовна ни в каком смысле ей не конкурент, Татьяна Эрнестовна готова была слушать сестру со всем искренним и доброжелательным интересом.

– Ну, сначала он меня просто огорошил, – усмехнулась Ирина Львовна, доставая сигареты.

– Ира, ты что!

– Ах да, совсем забыла, что нахожусь в школе…

– Да, я тебя понимаю, – кивнула Татьяна Эрнестовна, – я сама с трудом вспомнила, на каком свете.

– В общем, танцую я с ним, а он вдруг и говорит: Ирина, я жду!

– Чего?!

– Вот и я спросила: «Чего?» А он этак спокойно, в своей обычной манере, мне и отвечает: «Рукопись твою жду». Представляешь, он узнал, что я пишу роман. Хотела бы я знать, от кого…

– Понятия не имею! – быстро откликнулась Татьяна Эрнестовна.

– Я ему еще весной давала почитать пару рассказов, – скромно опустив глаза, сообщила Ирина Львовна, – и он сказал, что ему нравится, как я пишу.

– Потому он и подарил тебе ноутбук…

– Да, именно поэтому. А теперь выяснилось, что один из рассказов – ну, ты помнишь, про обезьяну – он отдал перевести на немецкий и показал знакомому книжному издателю…

– И откуда у него такие разнообразные знакомства? – задумчиво протянула Татьяна Эрнестовна. – Модельеры, переводчики, издатели…

– А по вторникам он играет в теннис с бургомистром, – усмехнулась Ирина Львовна. – Ты что, Таня, серьезно спрашиваешь? Это же родители учеников. В его лицее небось учится весь цюрихский бомонд…

– Да, что ни говори, а в нашей профессии есть свои преимущества, – улыбнулась Татьяна Эрнестовна. – А что же сказал издатель?

30

– Он сказал, что, в принципе, интересно, но хотелось бы ознакомиться с более крупными формами автора… Ну там, повесть или роман, – объяснила Ирина Львовна недоуменно поднявшей брови Татьяне Эрнестовне. – Так что я должна закончить рукопись до весны. А Карл обещал найти самого лучшего переводчика художественной литературы и полностью оплатить его работу.

– Да, – вздохнула Татьяна Эрнестовна, – а мы-то думали, что он совсем про нас забыл… А он, оказывается… Ира, у меня просто нет слов!

– У меня тоже, – отозвалась Ирина Львовна. – Выпьем?

– Выпьем, – согласилась Татьяна Эрнестовна, – за него!

– За него!

* * *

Когда Манечка вернулась на новогоднюю поляну, там уже вовсю шла раздача призов.

Первого приза – блендера от «Мулинекс» и короны из золотой фольги – удостоилась, под единодушные практически аплодисменты, Татьяна Эрнестовна.

Лисе Алисе достались титул вице-мисс, серебряная диадемка и карманная поваренная книга в качестве приза.

Алиса надула губки и попыталась забыть приз на столе жюри, но завхоз не позволила:

– Бери-бери, глядишь, и пригодится когда-нибудь.

– А вот приз за лучшую карнавальную пару получают…

Завхоз оглянулась по сторонам, увидела Манечку и поманила ее к себе.

– Андрюш, шапочку-то с шубкой надень… Ну, в последний раз!

Хмурый физрук в льняных косах подошел и встал рядом с женой.

Зал разразился бурными аплодисментами.

Манечка прижимала к груди конверт с приглашением и рассеянно улыбалась.

Приз – большую банку бразильского кофе – приняла спокойно и с благодарностью. Не микроволновка, конечно, но, с другой стороны, и не настенный календарь.

Да и какая разница, хоть коробок спичек…

Она уже получила свой главный подарок, такой, о котором все здесь присутствующие могли только мечтать.

Карл, по своему обыкновению, смылся, но оставил вместо себя Париж.

Манечка нащупала потную ладонь мужа и сжала ее.

Физрук, недоумевающий и не верящий собственному счастью, покосился на жену.

Манечка улыбнулась ему.

Потом спустилась со сцены и отправилась к столику Татьяны Эрнестовны и Ирины Львовны – ей не терпелось похвастаться. Сестры, судя по их довольному и счастливому виду и по тому, как они заговорщически переглядывались, тоже не остались без подарка.

– Привет! – сказала им Манечка и завертела головой. – А где он сам-то? Неужто уже отбыл? Совсем? И с нами не попрощался?!

– Он во дворе, – ответила Манечке Ирина Львовна, – готовит со Степой фейерверки. Только ты потише, это сюрприз.

И хорошо, что Ирина Львовна предупредила секретаршу, потому что, когда во дворе вдруг бабахнуло так, что зазвенели стекла, Манечка не стала издавать свой знаменитый пронзительный визг, а лишь вздрогнула и рассмеялась.

Пришедшее в себя после акустического удара учительство рванулось к окнам и прилипло к ним носами.

31

Во дворе творилось нечто невообразимое.

Не жалкие трехцветные шары рассыпались и тут же таяли в темном небе; озаряя низкие облака всеми цветами радуги, распускались лучистые хризантемы и плясали золотые саламандры. По двору, крутясь и шипя, носились алые, зеленые и голубые «жуки» размером с футбольные мячи. По углам, словно стражи, горели и сыпали искрами огненные фонтаны в человеческий рост.

Посредине всего этого великолепия, осыпаемый золотыми искрами и серебряными лепестками, невозмутимый и величественный, словно бог огня, стоял Карл. В руках он держал нечто, весьма напоминающее средних размеров базуку. Подле него, накинув красный кафтан Санта-Клауса, суетился со связкой «римских свечей» трудовик.

Учителя отхлынули от окон и бросились к дверям. Сметя по дороге несколько неудачно расположенных елочек, после двух кратковременных заторов – в дверях столовой и запасного выхода – все высыпали во двор. Некоторые, наиболее сообразительные, прихватили с собой оставшиеся бутылки.

– Вау!

– Круто!!

– Нехило зажигают!!!

Мария Александровна грозно завертела завитой головой, отыскивая в толпе осмелившихся употребить подростковую лексику, но завхоз сунула начальнице в руки стакан с согревающим, и та несколько расслабилась.

Карл наконец установил свою базуку, зарыв ее по самое жерло в сугроб, и, махнув рукой веселящимся педагогам, поспешно отошел на несколько шагов в сторону и зажал уши руками. Некоторые, наиболее сообразительные, последовали его примеру.

– Ложись! – крикнул кто-то.

– Ой, а они нам школу не подорвут? – вновь забеспокоилась Мария Александровна.

– Не думаю, – не совсем уверенно ответила завхоз, отступая за угол школьного здания и увлекая за собой начальницу, – они все же…

И тут базука выстрелила.

Вместо оглушительного грохота и звона вылетающих стекол послышался деликатный, не очень громкий, скорее даже музыкальный, свист, и в небо взметнулась тонкая и гибкая, словно удочка, струя зеленого пламени. В зените она сгустилась в шар, потом сжалась в точку и погасла.

Не успели разочарованные педагоги выразить вслух свое отношение к столь грандиозному надувательству, как в том же самом месте вновь разгорелась огненная точка. От нее во все стороны, разрезая небо, протянулись золотые и зеленые лучи, имеющие плавный изгиб полуовала. Спустя несколько секунд школьное здание и прилегающая к нему территория оказались под куполом из огненных нитей, которые разгорались ярче и ярче, так что перед глазами педагогов поплыли радужные пятна, наконец слилившиеся в сплошную сверкающую полусферу.

И всем показалось, что они слышат пение ангелов.

Всем почудилось, что вдруг стало тепло.

Что темная, холодная зима кончилась, из оттаявшей земли поднялись крокусы, нарциссы и одуванчики (кое-кто впоследствии утверждал, что совершенно определенно почувствовал цветочный запах) и что вместе с ушедшей зимой сгинули прочь неприятности, денежные затруднения и болезни.

И что все это было на самом деле.

А потом завхоз, одна из первых пришедшая в себя, осторожно выглянула из-за плеча застывшей с улыбкой на устах Марии Александровны. Небо было пусто, пуста оказалась и середина двора, если не считать почерневшего снега и трудовика, сидевшего в сугробе в обнимку с останками базуки. И дальний угол двора, где прежде стоял темно-серый «Опель», пустовал.

32

Завхоз улыбнулась, подошла к трудовику и легонько ткнула его ногой в расшитом бисером оленьем сапожке.

– Вставай, Степа, – сказала она, – простудишься.

Зашевелились приходящие в себя педагоги.

Завхоз сама откупорила последнюю бутылку шампанского, налила себе в стакан, а бутылку пустила по кругу.

– Вы знаете, – проговорил кто-то, нерешительно откашлявшись, – а у меня такое чувство, что Новый год мы уже встретили. Ну… по-настоящему, понимаете?

Завхоз кивнула. Она понимала.

– Но, если мы его уже встретили, что же будет потом?

Завхоз пожала плечами.

– Будет Новый год.

– А… тогда ладно.

– Ну что, с Новым годом, что ли? – спросила завхоз.

– Подождите, а где же Карл? Он что, уехал? Вот так, не попрощавшись?

Завхоз неторопливо, со вкусом, выпила свое шампанское, а стакан (обычный школьный, граненый, девять коп. за штуку) не глядя бросила за спину. Он, впрочем, упал на снег и не разбился.

– Санта-Клаус никогда не ждет благодарностей за подарки и никогда не прощается.

– Значит, уже все? Праздник кончился?

Завхоз внимательно посмотрела на взгрустнувших после пережитой радости педагогов: на обнявшихся Татьяну Эрнестовну с Ириной Львовной, на физрука, которого за руку держала Манечка и который пребывал от этого в блаженно-оцепенелом состоянии, на моргающего спросонья трудовика, на взволнованную Марию Александровну, которой как раз передали бутылку с шампанским и которая, по-видимому, решала мучительной сложности вопрос – уместно ли ей, и.о. директора, пить из горла на глазах у всего коллектива? – и произнесла:

– Думаю, еще не совсем.

– Там, в углу столовой, – пояснила Екатерина Алексеевна, – если кто не заметил второпях, остались кое-какие свертки, коробки и пакеты. На некоторых из них есть фамилии и имена, а на самой большой коробке во-о-т такими буквами написано: ДЛЯ ВСЕХ.

– Ух ты! – восхитились наиболее сообразительные. – А что в этой коробке?

– Не знаю, – совершенно искренне ответила завхоз. – Пойдем посмотрим.

Content

Ольга Арсентьева
Испытание верностью

2000 год, где-то на cеверо-западе

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

Вместо эпилога, или Новогодняя сказка 2000 год, где-то на cеверо-западе

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32