Сергей Кулаков

Всемогущий

Презентация

Молодой мужчина в сером, с полоской костюме неброского, но изысканного кроя, который так выгодно отличает стиль Armani от всяких других стилей, шел по улице, держась ее внутренней стороны и глядя строго перед собой. Казалось, он прижимается к домам, словно пытаясь затеряться на их фоне, хотя по внешнему виду никак нельзя было заподозрить его в такой несовременной черте характера, как стыдливость.

Порой, будто пересиливая себя, он бросал из-под бровей быстрый, но необычайно пристальный взгляд, отчего проходящие мимо особы женского пола чувствовали замирание в груди, и шаг их замедлялся сам собой – что, впрочем, никак не отражалось на поведении мужчины в сером костюме. Другие мысли снедали его, и они же, по всей видимости, заставляли его торопливо отводить взгляд от прохожих и впериваться в пространство бледного сентябрьского неба – туда, где сходились крыши домов и где его взору было не в пример спокойнее, чем на оживленных городских тротуарах.

Перейдя улицу на переходе, мужчина свернул направо и двинулся по улице Малая Бронная в направлении Патриарших прудов. На ходу он покосился на часы, следствием чего явилось некоторое прибавление шага. Но взгляд его все так же блуждал где-то в отдалении, и юные красавицы по-прежнему оставались вне сферы его внимания, равно как и все прочие встречающиеся на пути граждане.

По дороге ему попалась молодая мамаша, катившая перед собой коляску с упитанным, кудрявым чадом, самозабвенно сосущим через трубочку ананасовый сок из яркой тетрапаковской упаковки. Мужчина, бросив взгляд на препятствие, обогнул было его и двинулся дальше. Но тут шаги его вдруг замедлись, и через несколько метров он остановился. Потерев себе лоб и что-то неразборчиво пробормотав, он повернулся и, с усилием переставляя ноги, как будто за ними тянулась пара чугунных люков, догнал мамашу и тронул ее за руку.

– Простите…

– В чем дело? – резко обернулась та.

Взгляд ее зеленоватых, слегка навыкате глаз был тревожен и выражал готовность к отпору. И сама ее невысокая, круглая фигура, обтянутая белой кофточкой и нелепыми голубыми джинсами, подчеркивающими широту деревенских бедер, говорила о том, что всякий желающий зла ей и ее ребенку получит как минимум удар по барабанным перепонкам, а как максимум – разодранные щеки и отшибленные тестикулы. Внешний вид незнакомца, весьма респектабельный (как на картинке в глянцевом журнале), несколько ее успокоил, но то, как она инстинктивно закрыла собой коляску, яснее ясного давало понять, что бдительности она не потеряет ни при каких обстоятельствах.

– Я вообще-то… – замялся мужчина, отступая назад и отводя глаза.

Его поведение показалось женщине странным, и она тоже попятилась, вслепую отталкивая коляску крепким бедром.

– Что вы хотите? – спросила она.

Ее голос напрягся, и она бросила вокруг себя ищущий взгляд, выбирая, на кого из окружающих можно будет опереться в случае возможного столкновения.

– Я хочу только сказать вам… – начал мужчина еще более нерешительно.

Вдруг выражение лица молодой женщины сменилось с настороженного на заинтересованное. Она окинула незнакомца более внимательным взглядом, поправила волосы и улыбнулась, в одно мгновение постройнев и похорошев.

– Да? – особым грудным голосом спросила она.

Ребенок сзади подал голос, но она не обратила на него внимания, лаская незнакомца прищуренным взглядом, выражающим скорее игривость, нежели враждебность.

– Я только хотел сказать вам… – снова начал мужчина.

Он осекся и потер себе лоб, явно не решаясь сказать то, что побудило его остановиться и догнать эту женщину, до которой, в сущности, ему не было никакого дела.

– Ну, говорите уже, – с фамильярностью, дающей ему право на развитие ситуации, потребовала все более стройнеющая мамаша.

Для большей убедительности она выпятила грудь, и без того прекрасно обрисованную тесной кофточкой.

– Дело в том, что ваш ребенок скоро умрет, – быстро и как бы в сторону проговорил мужчина.

Образ незнакомца настолько не вязался с его словами, что женщина вначале не услышала сказанного. Затем ее глаза наткнулись на пристальный, виноватый и одновременно соболезнующий взгляд, который мужчина в сером костюме отважился на минуту задержать на ее лице, и до нее наконец дошло то, что он произнес.

– Как? – тихо выдохнула она. – Я не…

– Вы только не волнуйтесь, – тихо заговорил незнакомец, выдавливая бровями мученическую складку на переносице. – Это от ананасового сока. У него сложная аллергия на ананасовый сок, которая приведет к опухоли… Но это можно предотвратить. Перестаньте поить его ананасовым соком и сводите к врачу, и я уверен, что он сумеет помочь вам…

– Откуда вы знаете? – прошептала женщина.

Мужчина осекся и замолчал, глядя на ее побледневшее лицо.

– Прошу вас, не волнуйтесь…

Его внешность все еще продолжала действовать на нее, поэтому она, сдерживая дрожь подбородка, робеющим тоном спросила:

– Вы врач?

Ее вопрос поставил незнакомца в тупик.

– Н-нет, – покачал он головой. – Я не врач. Но я знаю, что говорю. Поймите, это от ананасового сока…

– Так вы не врач?

Голос женщины отвердел, но мужчина не уловил разницы в ее тоне и пустился в объяснения:

– Нет, но это совершенно неважно. Дело в том, что я точно знаю, в чем причина смерти вашего ребенка. То есть, я хотел сказать, возможной смерти…

– Кто вы такой? – вдруг громко спросила женщина.

Весь воздух из нее вышел, она разом погрузнела и набычилась. Ее лицо заострилось, подбородок опустился, а одно плечо выдвинулось вперед, как у боксера в стойке. От игривости не осталось и следа. Теперь это была готовая к драке самка, тем более злобная, что за ее спиной находился младенец, только что по непонятному произволу приговоренный этим странным человеком к смерти.

– Не поднимайте шум, пожалуйста, – умоляющим тоном проговорил незнакомец. – Я не хочу причинить вам боль. Я только хочу помочь вашему ребенку.

Очарование от его внешности окончательно растворилось в гневе, охватившем женщину. Ее глаза сверкнули.

– Иди отсюда, ненормальный! – сказала она и даже сделала наступательное движение, топнув ногой.

– Я пойду, – не стал спорить незнакомец. – Но вы должны мне поверить. Это от ананасового сока. Вашему ребенку нельзя давать ананасовый сок. Пожалуйста, проконсультируйтесь с врачом…

– Я милицию позову! – взвизгнула молодая мать.

На ее крик отозвался испуганным плачем младенец, кое-откуда уже начали коситься любопытные.

Мужчина в сером костюме явно переживал не лучшие мгновения в своей жизни. Он видел, что еще немного – и дело примет скверный оборот, ибо угроза молодой матери призвать на помощь милицию отнюдь не казалась пустословной. Напротив, она была преисполнена решимости, и вид остановившихся в отдалении фигур, привлеченных возможностью развлечься, мог только подтолкнуть ее к осуществлению своего намерения.

Мужчина понял, что надо уходить. Но, понуждаемый некоей силой, превышающей инстинкт самосохранения, он рискнул сделать еще одну попытку.

– Пожалуйста, – сказал он, сложив в умоляющем жесте руки, – не оставьте мои слова без внимания. Я сейчас уйду, и больше вы меня никогда не увидите. Но ради вашего ребенка…

– Отстань от меня, маньяк! – выхватив плачущего ребенка из коляски, грубым голосом заорала женщина. – Люди, прошу вас, вызовите милицию! Это какой-то ненормальный!

Плач малыша удвоил ее ярость, и теперь она готова была обрушить на голову незнакомца все имеющиеся в ее распоряжении карательные санкции.

Бросив взгляд на юнца-переростка, подносившего зачарованным жестом мобильный телефон к глазам, и уловив, что круг любопытствующих густеет и сужается, мужчина повернулся и быстро пошел прочь.

Его не задерживали, поскольку в ситуации мало кто разобрался, а внешность незнакомца не позволяла причислить его к субъектам, терроризирующим среди бела дня беззащитных женщин. Все благоразумно сочли, что стали свидетелями семейной сцены, и через пару минут пространство вокруг молодой мамаши рассеялось.

Лишь один человек задержался возле коляски дольше других. Это был мужчина лет пятидесяти, невысокий, плотный, с линялым лицом администратора средней руки и обширной загорелой лысиной. Одет он был в кремовый костюм и светлую сорочку, и вид у него был до того добродушный, что, когда он заговорил, молодая мать не почувствовала и тени беспокойства.

– У, какой бутуз, – сказал обладатель загорелой лысины, делая ребенку «рожки» короткими толстыми пальцами. – Богатырь будет!

Женщина, чья вера в светлое будущее своего младенца было только что так жестоко попрана, благодарно ему улыбнулась.

– Как зовут?

– Тимофей.

– Тимоша, значит. Что хотел от вас этот человек? – поинтересовался мужчина, играя с малышом.

– Да ненормальный какой-то, – сказала мать, перекидывая сына с руки на руку. – Я шла, а он привязался…

– Он вам угрожал? Я слышал, вы звали милицию.

– Не мне…

– А кому? Неужели вашему ребенку? Ай-ай-ай…

– Да… Нет, он не угрожал. Только говорил всякое.

– А что? – понизил голос мужчина. – Не купить, случайно, предлагал?

– Нет, что вы, – ужаснулась мать. – Он говорил только, что Тимке не надо пить ананасовый сок. Что у него сложная аллергия и это может вызвать опухоль…

– Ах, вот что, – выпрямился мужчина. – Ну, это точно какой-то псих. Поди, насмотрелся телевизора – и туда же. А выглядит прилично, и не подумаешь так-то…

– Да… – вздохнула молодая женщина, оглядываясь.

– Ну, ладно, – заторопился мужчина, – всего вам хорошего. Забудьте это, как дурной сон, и живите спокойно.

– Спасибо вам…

Мужчина в кремовом костюме кивнул и быстро направился в ту же сторону, куда ушел незнакомец. Но тот уже давно исчез.

Ребенок успокоился, и женщина, усадив его в коляску, продолжила путь. На ходу она достала из кармана коляски новый пакетик с ананасовым соком, воткнула в него трубочку и вручила малышу, с улыбкой любуясь на то, как он выпячивает губы и втягивает щеки, становясь похожим на рыбку.

Между тем мужчина в сером костюме подходил к зданию в Малом Козихинском переулке, у которого наблюдалась некоторая, похожая на праздничную, суета. Судя по всему, его ждали. Едва он вошел в ограду, к нему ринулась группа фотографов, восторженно требуя, чтобы он посмотрел в тот или иной объектив.

– Егор, пожалуйста, сюда! – раздавался призывный крик. – Улыбнитесь!

Мужчина, вымученно улыбаясь и, похоже, сам чувствуя эту свою вымученность, на секунду поворачивался к объективу, чтобы затем попытаться пробиться к дверям парадного. Но его не отпускали, окружив плотным кольцом, и жадно щелкали кнопками.

– Господин Горин, сюда! Егор, пожалуйста… Шире улыбку, господин Горин! Отлично! Еще…

К нему решительно пробился рослый мужчина в белом костюме; его голову украшали остатки смоляных кудрей, вьющихся вокруг его широкого затылка – очень живописно и тем более смело из-за их небольшого количества. Он вырвал Егора из кольца журналистов и потащил к дверям.

– Ты что, пешком шел?! – прошипел он возмущенным голосом, когда они оказались в холле.

– Да, решил немного пройтись…

– Егор, ну как так можно! Все уже собрались, народ нервничает, а ты где-то ходишь! Я чуть с ума не сошел!

– Но я же вовремя, Альберт, – слабо возражал Егор, ища кого-то глазами.

– Слава богу, что вовремя! Ты почему не отвечал на мои звонки? Я раз сто тебе звонил.

– Мобильный дома оставил.

– Безобразник. Давай быстрее!

– Жанна здесь?

– Здесь, изволновалась вся. Быстрее же ты, ну!

Альберт Эдуардович Плоткин, издатель и, волею необходимости, друг знаменитого писателя Егора Горина, только что явившегося на презентацию собственной книги, стремительно взбежал с ним на второй этаж и втолкнул его в распахнутые двери зала, где уже вертела головами избранная публика.

– А вот и виновник торжества! – провозгласил он несколько дрогнувшим голосом.

Появление «виновника торжества» было встречено благодушным гулом. Его последняя книга, ради которой и собрались нынешние гости – все люди известные, с вкраплениями великих, – получила самые лестные отзывы и грозила стать гвоздем сезона. И литературные критики, и собратья по цеху, и почитатели, и ненавистники – все сошлись во мнении, что на сей раз Егор написал нечто выдающееся. Удача одинаково манит всех, а большая удача, как гигантский алмаз, еще и ослепляет, поэтому сегодня нашли нужным явиться даже те, кому по рангу вроде бы не полагалось дарить своим вниманием автора, относящегося – в силу возраста, не таланта – к разряду молодых. Поэтому-то Альберт Эдуардович был так возбужден, и поэтому голос его вздрагивал вполне натурально, хотя кто-кто, а уж он-то был искушен в подобного рода мероприятиях, как никто другой.

– Давай на сцену! – прошипел Плоткин, толкнув Егора в спину.

Тот неуверенно направился к сцене, чувствуя на себе взгляды собравшихся и более всего опасаясь встречи с этими взглядами. Он смотрел строго перед собой, а встав за трибуну, устремил взор куда-то поверх голов, щурясь и мигая, точно в глаз ему попала соринка.

– Добрый вечер, дорогие друзья, – начал он негромко.

Перешептывания, сопровождавшие его перемещения, затихли. Все хотели услышать, что скажет очередной кандидат в бессмертные. Как знать, не станет ли его речь манифестом новой русской литературы?

Однако же ничего «такого» сказано не было. Егор поблагодарил собравшихся за внимание к своей персоне, произнес несколько благопристойных острот, улыбнулся и сошел со сцены.

Впрочем, провала не было. Его поведение легко было объяснить переутомлением, а бледность, заливавшая его щеки, только подтверждала слухи о небезопасности литературного труда. Ему скорее посочувствовали, нежели осудили, а это было лучшее из того, чего он мог дождаться в ответ на свою более чем скромную речь.

Но Егора мало занимало происходящее. Кинув во время своего выступления взгляд со сцены в зал, он с облегчением увидел ту, которую искал. Изящная брюнетка с гордо посаженной головой, гладко причесанной на прямой лад, сидела в первом ряду, расположившись для удобства несколько боком, и внимательно смотрела на него. На ней было изумрудное платье, нитка белого жемчуга и белые туфли на высоком каблуке. Подчеркнутая безыскусность наряда словно оттеняла ее оригинальную, во французском стиле, красоту, а матовое сияние плеч с равной силой притягивало взгляды и мужчин и женщин, сидевших за ее спиной. Но она, казалось, ни на кого не обращала внимания и держала себя так, будто в зале никого, кроме нее, не было, что невольно внушало мысль о некоем особого рода опыте, берущем начало не столько в преимуществах воспитания, сколько в качествах, заложенных самой природой.

Поймав взгляд Егора, она ответила ему ободряющей улыбкой, а когда он сел рядом, прошептала с искренней тревогой в голосе:

– Что с тобой?

– Нам надо поговорить, – сказал Егор.

На сцене в эту минуту выступал с хвалебным словом маститый писатель – в патентованных сединах и бородавчатых брылах, столь хорошо известных стране, – и Егор рисковал оказаться неучтивым. Но ему, казалось, было безразлично, что о нем подумают.

– Жанна, я так больше не могу, – сказал он, не скрывая своего отчаяния.

– Егор, прошу тебя, потерпи, – прошептала Жанна. – На нас смотрят. После поговорим.

Егор посмотрел в ее голубые глаза и, как всегда, поддался их спокойной, как речной поток, власти. Он перевел дух и в течение следующего получаса, опустив веки, молча выслушивал все, что говорили выступавшие, аплодируя или же сохраняя почтительное внимание, – в зависимости от того, что делала в ту или иную минуту Жанна. Мыслями же он был далеко, и, возможно, об этом ему следовало пожалеть, ибо выступавшие не скупились на краски и излили на него дождь из славословий и изъявлений дружбы и желания сотрудничать – естественно, едино лишь во благо российской культуры.

Все это Егор перенес с полнейшим спокойствием, тем более удивительным, что предложения исходили из уст людей, имеющих немалый вес в тех сферах, которые они представляли. Реакция виновника торжества была замечена окружающими, но, как это иногда бывает с явлениями, которым придается исключительное и, увы, зачастую неверное значение, ее интерпретировали как наличие колоссального творческого потенциала и безграничной веры в собственные силы. Это только добавило уважения к молодому писателю, и ему тут же напророчили великую славу, где Нобелевская премия была не милостью судьбы, а лишь одной из данностей.

– Еще немного терпения, – шепнула Жанна Егору.

Вышедший с заключительным словом Альберт Эдуардович тонко польстил окружающим, намекнув, что только истинные таланты способны различать себе подобных, рассмешил всех старой одесской шуткой и пригласил закусить, чем бог послал.

Гости начали подниматься и без околичностей потянулись к столам, расставленным вдоль стен.

К одному из столов подошел и Егор с Жанной. Их по пятам сопровождал Плоткин, следивший за тем, чтобы Егор не отколол какой-нибудь номер. Ибо, по тайному замечанию Альберта Эдуардовича, его подопечный в последнее время стал каким-то странным и внушал своим поведением серьезные опасения. В глубине души Альберт Эдуардович надеялся, что Егор вложил в свой последний роман, действительно великолепный, слишком много сил, что некоторым образом сказалось на психике, и, должно быть, со временем это пройдет. Но пока следовало быть начеку – особенно в присутствии таких персон.

За столом, вперемежку с питьем и жеванием, шел легкий, полусветский, полуинтеллектуальный разговор. Тон задавал Андрей Врангель, выходец из династической актерской семьи, молодая питерская звезда от телевидения и юмора, прочно обосновавшаяся в столице и чувствовавшая себя здесь как рыба в воде. Андрей был высок, статен, смугловат и действительно талантлив, и его шуткам с удовольствием внимали как ровесники, так и люди более консервативного поколения. Находясь за этим столом, он отнюдь не тушевался от близости светил культуры и не умолкал ни на минуту.

– А позвольте вас спросить, уважаемый Егор Егорович, – хорошо поставленным баритоном спросил он, – трудно ли написать роман?

Его лицо было абсолютно серьезным, тон – отменно предупредительным, и эта-то способность синтезировать безукоризненные манеры с умением разражаться обоймой первоклассных шуток выделила его из сонма записных остряков, рвущихся к славе, и поставила на ту ступеньку, которую он теперь занимал столь уверенно и столь блистательно.

– Смотря какой, – ответил Егор, поневоле втягиваясь в разговор.

– Да, я слышал, что каждый человек может написать книгу, – под одобрительные улыбки окружающих продолжал Андрей. – Это правда, Егор? Скажите мне, как писатель писателю. Будущему, само собой.

Известная писательница, немолодая тучная дама с тяжелыми кренделями волос, зачесанными на уши, прыснула в ладошку, как школьница. Она была внучкой знаменитого писателя, олицетворяла собой целое направление в литературе и, конечно, не могла остаться равнодушной к теме, походя затронутой молодым юмористом. Тем не менее ответа Егора она ждала с интересом, обратив на него красивые черные глаза и тая усмешку в чувственных губах, доставшихся ей от деда, известного ловеласа и сибарита.

– Почему нет? Как мне представляется, одну плохую книгу действительно может написать каждый, – сказал Егор, не стремясь пошутить, а лишь высказывая то, о чем думал раньше.

Но известная писательница неожиданно рассмеялась.

– Браво, – сказала она.

– Ага! – воскликнул Андрей. – Даже так?

Было видно, что он нащупывает подходящую шутку, как скрипач нащупывает мелодию, и все с готовой улыбкой ждали результатов его поисков.

– Вроде того, – подтвердил Егор, тоже улыбаясь.

На этом крепком парне его измучившийся взгляд как бы получил передышку, и он не спешил отвести глаза от его круглощекого, поросшего густой щетиной лица.

– Тогда мне никогда не стать настоящим писателем, – понурившись, сказал Андрей. – Не исполнится мечта моего детства.

– Почему же, Андрюша? – с улыбкой обратилась к нему писательница.

– Потому что все, на что я способен, по словам господина Горина, это написать одну-единственную плохую книгу, – печально и серьезно ответил тот. – А с этим даже Оксаной Робски не станешь.

Все радостно рассмеялись; молодой юморист, блестя глазами, но сохраняя серьезную мину, молча переждал очередной триумф и перенес свое внимание на стоящую рядом с ним телеведущую, приземистую девицу с пышными формами и бантом в распущенных волосах, на пару с которой они принялись так веселить окружающих, что те забыли про шампанское и омаров.

Никто не заметил, что лицо Егора в эту минуту при взгляде на пышнотелую телеведущую исказилось, и он быстро отвел глаза, вновь устремив их куда-то вверх. Одна лишь Жанна уловила изменение в нем и незаметно взяла его за руку.

Егор благодарно ответил на ее пожатие, но взгляд его блуждал где-то далеко.

– Должна вам сказать, Егор, как профессионал, – шагнув ближе к нему и понизив голос, сказала известная писательница, – что ваша последняя работа просто великолепна. Мне удалось достать сигнальный экземпляр, и я была в восторге.

– Благодарю вас, – пробормотал Егор, с трудом заставив себя взглянуть в ее чуть выпуклые, блестящие глаза.

Но то, что он там увидел, заставило его немедленно потупиться.

– Не знаю, отчего у меня сложилось такое впечатление, – продолжала между тем его собеседница, – но вторая часть книги разительно отличается от первой. Если бы не ваш стиль, который ни с чьим другим не спутаешь, я подумала бы, что это писали два разных человека.

– Да, – сказал Егор с трудом, – вы правы. В процессе работы над книгой произошли некоторые события, которые заставили меня взглянуть на многие вещи по-иному. И, наверное, это отразилось на содержании.

– Если и отразилось, то только в лучшую сторону, – улыбнулась писательница. – Вы знаете, я была поражена некоторыми откровениями. В особенности, вы написали о том, что произошло буквально на днях. Этот конфликт с Евросоюзом, и дальнейшее подписание договора… И война на Ближнем Востоке… Причем все изложено с исключительной точностью, как будто вы смогли заглянуть в будущее. Мне даже страшно стало. У вас что, есть свои информаторы на небесах?

– И не только там, – побледнев, вымучил улыбку Егор.

– В таком случае поздравляю вас. Вы умеете работать.

– У меня были прекрасные учителя, – поклонился ей Егор.

Писательница поблагодарила его ласкающим взором, в котором промелькнула не одна только благосклонность автора, получившего свою долю признания. Но Егор был мыслями уже не с ней, и писательница, по-своему истолковав его рассеянный взгляд, лишь тихо вздохнула, оглядев не без зависти стоящую рядом с ним Жанну.

А Егора уже тащил из-за стола Плоткин.

– Дорогие дамы, прошу меня простить, но наш дорогой писатель нужен всем гостям! – объявил он шутливым, но непререкаемым тоном и тут же шепнул на ухо Егору: – Хватит прожигать жизнь, пора заняться делом.

Он усадил его за стол, на котором высились штабеля выделенных на презентацию книг, и Егор, машинально улыбаясь, начал подписывать подходившим гостям дарственные экземпляры.

Плоткин потирал руки. Все шло как по маслу. Явились телевизионщики от светской программы на НТВ, и мероприятие, таким образом, получило официальный статус. Под глазком телекамеры гости принимали скульптурные позы и, подойдя к столу, старались встать так, чтобы выглядеть как можно более выигрышно.

Вот, похлопывая себя по бедру, зал неторопливо пересек Владислав Карлович Широковский, именитый политик, лидер одной из оппозиционных партий, известный в первую очередь своим скандальным поведением именно в близости объектива. Он был, как всегда, элегантен в своем отлично сшитом сиреневом костюме и небрежно повязанном галстуке, прекрасно сознавал значительность своей фигуры и держался как человек, бесспорно, первый в присутствующем обществе.

– Говорят, ты там и по мне немного прошелся? – спросил он небрежным тоном, указывая на книги.

Впрочем, смотрел он зорко, ибо был прирожденным бойцом и мелочей для него не существовало.

– Совсем чуть-чуть, Владислав Карлович, – сказал Егор. – Я думаю, вам понравится.

– Ну, смотри, смотри, – косясь в глазок видеокамеры, сказал Широковский, – я проверю. Если что не так, поедешь на Колыму.

Те, что стояли поблизости, подобострастно засмеялись. Егор подписал книгу, вручил Широковскому. Тот прочитал написанное: «Выдающему деятелю имярек от скромного автора», одобрительно кивнул, протянул руку.

– Молодец, Егор, молодец! Так держать. Пока у страны есть такие люди, она не пропадет.

Егор не понял, кого он имел в виду, но, в сущности, это было и неважно. Главное, что все получили, что хотели, а это значило, что в ближайшее время его оставят наконец в покое и у него появится возможность разобраться с изводившей его ролью Кассандры, неожиданно свалившейся на него три месяца назад и начисто изменившей его жизнь, до того вполне ровную и далекую от каких-либо потрясений.

Продолжая подписывать книги, он издали поймал взгляд Жанны. Она ободряюще ему кивнула, давая понять, что все отлично понимает, что она с ним и что скоро все будет кончено, – разумея, конечно же, этот помпезный прием. В том же, что Егор сумеет покончить с той ситуацией, в которую попал, она не могла быть уверена, да и вряд ли того желала, как он подозревал в глубине души. Истинная подоплека ее появления в его жизни как с самого начала была, так и оставалась для него абсолютной тайной, несмотря на ряд объяснений, полученных с ее стороны и со стороны того, кто называл себя ее воспитателем. Он и хотел бы ей верить, но не мог, поскольку всякий раз, как начинал анализировать и сопоставлять ее слова с ходом тех событий, что-то, почти незаметное, неуловимое, не сходилось – как если бы в пазле, в котором сложилась вся картинка, цветовой тон в некоторых фигурках чуть заметно отличался от других. Вроде бы все так, а вот что-то да не то.

– Ну что ты сидишь с такой кислой физиономией, – прошипел ему в затылок Плоткин, делая вид, что говорит о наиприятнейших вещах. – Улыба-айся…

– Да не могу я, Альберт, – простонал Егор, повернувшись к нему так, что взвизгнули ножки стула. – Не могу, понимаешь?

– Понимаю, Егор, очень хорошо понимаю, – закивал Альберт Эдуардович. – Но надо потерпеть. Ты смотри, какие люди собрались ради тебя!

– Они собрались ради твоих бутербродов, – огрызнулся Егор, досадуя, что должен, вопреки своему состоянию, участвовать в этой комедии.

– Не говори глупостей, – спокойно возразил Плоткин. – Бутербродов у них своих хватает. А вот ты, кажется, просто неблагодарный тип, если не ценишь очевидного.

– Да, я неблагодарный тип, – согласился Егор. – А теперь можно я пойду?

– Куда это?

– Домой.

– Что? – ужаснулся Плоткин. – Какое домой? Ты видишь, еще все гости здесь? Сиди и не рыпайся.

– Да надоело мне…

– Тихо, умоляю тебя, тихо, Егор, – зашипел Плоткин, растягивая губы в умилительную улыбку. – Степанков идет. Егор, прошу тебя, не подведи, будь паинькой. Потом делай что хочешь, слова не скажу. А сейчас…

Он сделал большие глаза и поднял голову, больно сдавив Егору плечо.

– Ну, – послышался сипловатый тенорок, – господа литераторы, а для меня найдется экземплярчик?

Егор повернулся и увидел перед собой знаменитого кинорежиссера Сергея Степанкова, рослого, седоусого, мощного, настоящего барина – и по родословной, и по образу жизни. Повеяло настоящим: мехами и дуэлями. Егор с удовольствием обозрел погрузневшую, но все еще атлетическую фигуру Степанкова и без трепета взглянул ему в глаза. Отец режиссера, один из главных поэтов страны, переживший смену всех советских вождей, скончался лишь недавно, самую малость не дотянув до векового юбилея, и Степанкову, точной копии отца, в ближайшие двадцать лет ничего не грозило.

– Конечно найдется, Сергей Михайлович, – еще шире улыбнулся Плоткин.

Степанков оперся одной рукой – красивой, с перстнем на мизинце – о стол, а другую сунул в карман. Одет он был подчеркнуто просто, в какую-то полуспортивную черную куртку на «молнии» и ношеную голубую тенниску, но в этом и заключался своеобразный шик, дающий возможность подчеркнуть, во-первых, свое отличие от простых смертных, вынужденных подчиняться общепринятым нормам и ходить на официальные мероприятия в строгих костюмах, а во-вторых, лишний раз напомнить о своей принадлежности к творческому миру, имеющему свои особые привилегии.

– Егор, а что же ты ни разу ко мне в гости не зайдешь? – промурлыкал Степанков в усы.

– Э-э… – замялся Егор. – Вы как-то не…

– А ты по-простому, – подмигнул Степанков. – Взял да и зашел. Адрес, думаю, знаешь.

Предложение было таким неожиданным и заманчивым, что Егор на время забыл свои переживания. Степанков был маршалом российской режиссуры и, как ни странно, большим и самобытным художником. Просьба зайти означала, ни много ни мало, предложение о совместной работе, о чем мечтает каждый автор, от начинающего до прославленного, и пренебречь ею было бы немыслимо.

– Знаю, конечно, Сергей Михайлович, – выпалил Егор.

– Ну и славно, – кивнул Степанков. – Буду рад угостить тебя нашей семейной настойкой. Посидим, побалакаем о том о сем. Ты как, принимаешь?

– Конечно…

– Значит, договорились.

Егор подписал книгу, вручил Степанкову. Тот, не читая, сунул книгу под мышку, сощурил карие, с бесовскими огоньками глаза. Сбоку надвинулась камера, и он на минуту о чем-то задумался.

– А что это ты бледноват? – спросил он вдруг Егора. – Не болеешь, часом?

– Нет, – отозвался Егор. – Заработался немного, оттого, наверное…

– Дорогой мой, – задушевно и нараспев сказал Степанков, – помни: здоровье прежде всего! Оно, конечно, древние правильно говорили: через тернии к звездам. Но ведь можно до них и не долететь, сорваться на полпути. Так что береги себя, ты нам всем еще понадобишься.

– Спасибо, Сергей Михайлович, – сказал Егор. – Я обязательно учту ваш совет.

– Учти, учти. А с визитом не тяни. Я на той неделе в Италию собираюсь, так что имей в виду.

– Да, я все понял.

– Ну и прекрасно, раз понял. Надеюсь, так будет и впредь. Альберт Эдуардович, как там моя книга?

– На выходе, Сергей Михайлович.

– Угу, – внушительно уронил Степанков, кивнул и отошел от стола.

– Ты видишь, как поперло? – прошептал Плоткин, надавив Егору на плечо. – А ты – домой? Говорю тебе, это твой звездный час. Пользуйся, пока есть такая возможность.

– Пользуюсь, – отозвался Егор, все еще находившийся под обаянием личности Степанкова, будто облившей его солнечным светом в непогожий ноябрьский день.

– Завтра же чтобы был у него!

– Буду.

К столу подошел молодой мужчина, и Егор перенес свое внимание на него. Это был Валерий Храмов, знаменитый хоккеист, звезда НХЛ. Его обожали и в России, и в Америке за скромную мужественность в жизни и феноменальную игру на площадке. Называть себя его другом почитали за честь звезды Голливуда и президенты, но ему всего дороже была его семья и возможность хоть пару дней провести на загородной даче с мамой, женой и двумя маленькими дочерьми.

– Вообще, читать у меня нет времени, – простодушно сказал он, – но ваши книжки я люблю.

– А я – вашу игру, – улыбнулся Егор. – Хотя я не большой любитель хоккея.

Он взглянул Храмову в глаза – и внезапно побледнел до синевы.

– Что с вами? – воскликнул хоккеист.

Он наклонился над столом и протянул руку, готовясь поддержать Егора, если тот начнет падать.

– Егор, что с тобой? – перепугался Плоткин. – Тебе нехорошо? Дайте воды!

Их поведение начало привлекать внимание, и со всех сторон на них устремились любопытные взгляды. Блеснул зрачок видеокамеры, ловя выражение лиц. Кто-то побежал за водой. Момент был щекотливый. Егор пересилил себя и выдавил улыбку.

– Все хорошо, – сказал он.

Храмов недоверчиво посмотрел на него.

– Точно?

– Абсолютно. Вот, держите ваш экземпляр.

Он размашисто расписался на форзаце, поднялся и вручил книгу хоккеисту. Легкая краска, благодаря тому, что он опустил голову, вернулась на его щеки, и, хотя он и оставался бледным, все-таки выглядел уже чуть лучше, чем покойник.

– Можно вас на минуту? Хочу кое о чем спросить.

– Да, конечно, – кивнул Храмов.

– Егор, ты в порядке? – спросил Плоткин, приняв у кого-то стакан с водой и не зная, что с ним делать.

– Все хорошо, – твердо повторил Егор. – Я сейчас.

Он взял Храмова под руку и повел за собой, в дальний угол, свободный от гостей. Хоккеист, несколько удивленный, шел за ним, явно не понимая, какого рода разговор ему предстоит.

Егор остановился за колонной и, оглянувшись, с мольбой посмотрел на Валерия.

– Прошу вас, только отнеситесь серьезно к тому, что я вам сейчас скажу, – тихо и быстро проговорил он.

Хоккеист, парень с упрощенной и потому весьма надежно устроенной психикой, кивнул, хотя и был несколько сбит с толку.

– Ладно.

– Вы завтра утром собираетесь ехать на дачу? – спросил Егор.

Он так волновался, что вынужден был опереться на колонну. Храмов, начиная о чем-то догадываться, едва заметным, инстинктивным движением отстранился от него, как от человека, от которого всякого можно ожидать.

– Да, собираемся, – сказал он.

– Вы хотите ехать на машине вместе с женой? – допытывался Егор.

– Ну да.

– И она сядет за руль, правильно?

– Ну, ясно, – улыбнулся Валерий. – Я сегодня маленько у вас тут клюкнул, еще ребята вечером в сауну позвали… Так что кому же завтра за руль, как не жене? А что вы спрашиваете? Хотите с нами? Так милости просим, мы будем только рады…

– Прошу вас, не делайте этого, – перебил его Егор.

– Чего? – удивился Храмов.

– Не пускайте жену за руль. И вообще, лучше поезжайте на поезде… на автобусе, на такси, хоть пешком идите, только не на своей машине.

Храмов покраснел.

– Да почему, вообще? – грубовато спросил он.

В разгар беседы оба не заметили, как за соседнюю колонну зашел невысокий плотный мужчина в кремовом костюме. Каким-то волшебным образом слившись с колонной и став практически невидимым, он весь обратился в слух.

– Потому что ваш автомобиль завтра утром попадет в аварию и вы с женой погибнете, – сказал Егор.

Храмов вытаращился на него:

– Что?

– Я понимаю, это звучит странно и, наверное, страшно. Но прошу вас поверить мне. Я точно знаю, что завтра утром вы с женой попадете в аварию…

– Это что, розыгрыш такой? – спросил Храмов.

Его прочные нервы справились с волной паники, последовавшей за услышанным сообщением, и теперь он пытался понять, где кроется подвох. Он даже оглянулся в поисках телеоператора, но ничего не обнаружил и с недоверчивой улыбкой уставился на Егора.

Мужчина в кремовом костюме незаметно отлепился от колонны и отошел к гостям. Все, что нужно было, он узнал. Частности его не интересовали.

– Нет, Валерий, это никакой не розыгрыш, – между тем пытался убедить хоккеиста Егор. – Как бы вам сказать… Вы про экстрасенсов слышали?

– Это те, что пропавших ищут? – ухмыльнулся Храмов.

– И не только. Так вот, у меня есть такие способности. И я увидел вашу гибель, понимаете? То есть увидел аварию, которая завтра произойдет, если ваша жена сядет за руль. И поэтому прошу вас отказаться от поездки на автомобиле.

Храмов с сомнением посмотрел на Егора:

– Как это – увидел?

– Ну, при взгляде на вас это возникло в моем сознании. Понимаете?

Хоккеист наморщил гладкий лоб.

– Так это не прикол?

– Да нет же, я говорю совершенно серьезно. Завтра утром ваш автомобиль попадет в аварию. Поэтому будет лучше, если вы поедете другим транспортом.

– Может, мне вообще дома сидеть? – нахмурился Храмов.

Его начало тяготить происходящее. Отвлеченные материи были не его стихией, и не привычный к сложной работе мозг принялся решительно отторгать влагаемые в него чуждые и оттого враждебные понятия.

– Нет, подождите, – умоляющим тоном сказал Егор. – Вы напрасно сердитесь. Я вовсе не хочу вас обидеть. Я прошу лишь поверить мне.

– Считай, что поверил, – бросил Храмов.

Он повернулся с намерением уйти.

– Подожди, – остановил его Егор. – У тебя моя книга. Прочти ее, и ты поймешь, что я говорю правду!

– Вот эту?

Хоккеист взвесил книгу на руке и скептически оценил ее толщину.

– Эту, – кивнул Егор.

– Это мне что, сейчас весь день сидеть и читать? – спросил с возмущением Храмов. – А пацаны будут в сауне балдеть?

– Но это же ради тебя! – разозлился Егор, видя, что ничем не пробьет этот заслон косности и недоверия. – Ради твоей семьи. Как ты не поймешь?

– Что ты ко мне прицепился? – взорвался Храмов. – Я думал, писатели люди как люди. А тут – чистый псих…

Он решительно вышел из-за колонны и направился к гостям, неся книгу Егора кончиками пальцев и на отлете, как нес бы пакет с мусором или дохлую змею.

Егор выскочил за ним и вцепился ему в рукав.

– Да подожди ты, идиот! – заорал он. – Ведь на кону стоит твоя жизнь.

Он забыл, что имеет дело с лучшим нападающим НХЛ. Храмов каким-то скользящим движением сдвинул свой литой корпус вбок, вырвал рукав из руки Егора и толкнул его ладонью в грудь. Тот отлетел, как пушинка, и не упал лишь потому, что успел ухватиться за колонну.

– Отвали от меня, придурок, – мрачно выговорил Храмов, нависнув над ним грозовой тучей.

Постояв, он презрительно бросил книгу на пол, возле Егора, и тяжелой поступью двинулся к выходу.

Егор выпрямился, забыв о книге, посмотрел в спину Храмову, понимая, что любой его последующий шаг встретит самое грубое сопротивление, и только тут почувствовал, как тихо стало в зале.

Он медленно обернулся – и перед ним предстала немая сцена. Некоторые из гостей застыли живописными группками у столов, другие в одиночестве стояли там, где их застал крик Егора, – и все молча смотрели на него.

«Что я натворил?» – ужаснулся он.

Увидев выпученные глаза Плоткина, Егор понял, что прощения ему не будет.

Махнув рукой на приличия, он поворотился к двери, чтобы попытаться догнать и вразумить Храмова. Но того уже и след простыл.

«Опять у меня ничего не вышло, – подумал Егор. – Не надо было и пробовать».

Тошнотворная тяжесть навалилась на него, и ему захотелось сесть прямо на пол. Гости постепенно оживали, Плоткин кошачьей походкой плыл к нему.

– Что это было? – спросил он, приблизившись и подняв брошенную Храмовым книгу.

– Так, – вяло сказал Егор.

Он заметил, что его слушает не один только Плоткин, и, желая выручить издателя, попытался найти объяснение своему поступку. Хотя не было сомнений, что увиденный всеми конфликт, частично запечатленный на пленку, уже завтра будет раздут в громкую и нелепую историю.

– Не сошлись во взгляде на российский хоккей, – во весь голос сказал он, едва не морщась от усталости и отвращения к самому себе.

– А что так? – подыграл ему Плоткин, догадываясь, что Егор на ходу пытается сочинить удобоваримую версию для наставивших уши зевак.

– Ну, я говорил, что канадцы сильнее нас, а Валерий доказывал обратное. В общем, обычный мужской спор.

– Только очень горячий, – заметил Плоткин.

– Да, очень, – кисло согласился Егор. – Но ведь и тема подходящая.

Он увидел, что к нему идет Жанна, и ему сразу стало легче. И сложнее одновременно.

– Альберт, – сказал Горин, поманив издателя в сторонку, – мне что-то сегодня нехорошо.

– Да, я заметил, – сказал тот с нотками осуждения в голосе.

– Я пойду, если ты не против. А то вдруг еще что-нибудь не так сделаю.

Плоткин шагнул ближе к Егору и перешел на шепот:

– Что не поделил с хоккеистом? Бабу небось?

«Так даже лучше», – подумал Егор.

– Ты, как всегда, смотришь в корень, – сказал он.

– Будто я тебя не знаю, – самодовольно ухмыльнулся Плоткин. – Ладно, главные гости разошлись, а с остальными я сам разберусь. Иди отдыхай. Но только завтра будь у Степанкова, я тебя прошу.

– Обязательно буду, – кивнул Егор, подавая Жанне руку. – Ну, пока.

– Пока, донжуан…

Жанна улыбнулась на прощание Плоткину, но Егор уже тащил ее к выходу. Разговор с издателем заставил его напрячь все силы, и он разве что криком не кричал, бросая ему эти идиотские реплики.

Подумав, что, возможно, он еще сумеет застать Храмова на парковке, Егор оставил Жанну в холле и бегом выбежал улицу. Он промчался вдоль ряда стоящих автомобилей, заглядывая в окна, но вскоре понял, что напрасно теряет время. Хоккеист уже уехал, и вряд ли имело смысл разыскивать его по городским саунам. Все возможное Егор сделал, и теперь оставалось только надеяться, что его предупреждение не постигнет та же участь, что и многие другие.

«А может, – подумал он, – попытаться предупредить жену? Женщины по природе более осторожны, и они склонны проявлять здравый смысл там, где мужчины кидаются в амбиции и начинают размахивать кулаками».

Но тут он вспомнил молодую мамашу – и сник. Скорее всего, его и там сочтут сумасшедшим, и Храмов точно сделает из него отбивную. А потом они сядут в машину – и будет то, что будет.

Егор закрыл глаза и тихонько застонал.

– Что с тобой, Егор? – спросила Жанна, подойдя к нему.

Он посмотрел на нее, словно не узнавая.

– Тебе плохо? – спросила она.

– Очень.

Легкая тень пробежала по ее нежному лицу – как будто зыбь от порыва ветра прошлась по поверхности воды.

– Поедем домой.

– Не хочу, – покачал Егор головой.

– Что же ты будешь делать?

– Мне надо… побыть одному.

– Ты хотел поговорить, – напомнила Жанна.

Егор заколебался. Стоило ли сейчас пускаться в откровения? Он и в самом деле чувствовал себя неважно и не был уверен в том, что, начни он говорить, это принесет ему хоть какую-нибудь пользу.

Но Жанна ждала. Она смотрела так заботливо и с таким ожиданием в глазах, что Егору стало совестно пренебрегать ее участием. К тому же их столько связывало, что она имела право быть посвященной в то, что его мучило особенно сильно.

– Да, хотел, – сказал он. – Пойдем куда-нибудь.

– В сквер? Или в кафе?

– Лучше в сквер.

Они вошли в сквер и сели на лавочку.

– Жанна, то, что со мной происходит, – начал Егор, – не дает мне жить.

– Я понимаю, Егор, – мягко сказала Жанна.

– Нет, – резко сказал он. – Не понимаешь.

Она не обиделась, но и попытки заговорить больше не делала.

Егор вздохнул. Он не знал, как ей сказать. Как не сделать так, чтобы она заподозрила его в желании нарушить данное им профессору Никитину слово? Ведь тогда она наверняка поставит того в известность, а это может плачевно отразиться на дальнейшей участи Егора, и без того незавидной. Какие действия предпримет профессор, Егор не знал, но догадывался, что это будет нечто малоприятное, если не сказать хуже.

Все же он решил рискнуть. Жанна многое знает, она может дать хороший совет; а в чем, как не в добром совете, он сейчас нуждался? Ему казалось, что он запутался до последней степени и рад будет любому слову, способному вернуть ему веру в себя и, главное, объяснить, как жить дальше.

– Самое страшное в том, что я никому не могу помочь, – глухо сказал он, глядя на снующих под ногами воробьев.

– Этому парню ты тоже пытался помочь? – спросила Жанна, немного помолчав.

– Да. И ты видела, что из этого вышло. А до этого я пробовал убедить мамашу, что ее малышу нельзя пить ананасовый сок. И дождался того, что она пригрозила вызвать милицию и назвала меня сумасшедшим. Они все считают меня сумасшедшим. И знаешь, я не могу ходить по улицам и вообще находиться среди людей. Я вижу, кто и от чего умрет или погибнет; я пытаюсь им помочь, но, похоже, делаю только хуже. И себе и им.

– Но как ты можешь им помочь? – спросила Жанна. – И потом, это не входит в твою задачу…

Жанна осеклась, увидев, как изменилось лицо Егора.

– Что? – выкрикнул он. Воробьи с треском разлетелись из-под его ног. – Что входит в мою задачу?!

– Егор, успокойся.

– Нет, ты ответь. Что входит в мою задачу? Я очень хочу знать.

Жанна положила руку ему на предплечье, тихонько погладила.

– Хватит уже на сегодня. Поедем домой.

– Домой, – сказал Егор, немного успокоившись, как всегда, когда она держала его за руку и смотрела ему в глаза. – И что там? Сидеть и бояться?

– Чего бояться?

– Всего! – снова выкрикнул он, отнимая руку и отворачиваясь. – Бояться своих мыслей, бояться телевизора, бояться завтрашнего дня… Я не могу так больше, понимаешь. Не могу!

– На нас смотрят, – сказала Жанна.

Егор не ответил. Некоторое время он сидел неподвижно, глядя перед собой. Затем неловко поднялся:

– Пойдем, я провожу тебя до стоянки.

– Ты не поедешь со мной?

– Нет.

– Но… тебя ждать сегодня к ужину?

Жанна остановилась и с мольбой посмотрела на Егора.

Он через силу улыбнулся ей:

– Конечно. Конечно, ждать.

– Хорошо.

Жанна пошла дальше. Через минуту она села в машину и уехала. Егор остался один.

Постояв на месте и проводив взглядом машину Жанны, скоро затерявшуюся на шоссе, он огляделся и быстрым шагом направился в ближайший переулок. Казалось, у него появилась цель, благодаря которой на смену нерешительности пришла уверенность, столь необходимая ему сейчас, которая на время встряхнула его и придала сил. Однако же, идя, он по-прежнему старался глядеть мимо прохожих и поднимал взгляд повыше, скользя им по кронам деревьев, стенам домов и наливающемуся предвечерней синевой небу.

Но даже если бы он внимательно смотрел по сторонам, вряд ли он обратил бы внимание на идущего в полусотне шагов за ним коренастого лысого мужчину в кремовом костюме. Тот был так безличен, что даже голуби – и те не спешили уступить ему дорогу. И не отражайся он в витринах магазинов, можно было бы принять его за призрак, плывущий над теплым асфальтом.

Отец Кирилл

Через полчаса Егор подошел к небольшому православному храму, белому, с золотыми куполами, стоящему в окружении исполинских тополей чуть в стороне от улицы. Двери, ведущие в храм, были уже заперты, но Егор обогнул храм и подошел к дверям жилой пристройки.

Чуть поколебавшись, он позвонил и принялся ждать, когда откроют дверь.

Ждать пришлось недолго. Через минуту после его звонка послышались тяжелые шаги, звякнул замок и дверь открылась.

На пороге стоял пожилой священник в серой поношенной рясе. Это был представительный человек, грузноватый, с покатыми широкими плечами, красным лицом и жидкой седой бородой. Глаза его глядели несколько насупленно из-под густых бровей, но это было скорее выражение постоянного и привычного внимания, нежели настороженности или боязни.

Увидев Егора, он улыбнулся ласковой улыбкой, вмиг преобразившей его лицо и придавшей ему что-то детское, и отшагнул назад.

– Давненько тебя не было, Егор. Проходи.

Егор вошел в дверь, остановился на пороге.

– Здравствуйте, отец Кирилл…

– Будь здоров и ты, – отозвался тот, закрывая дверь. – Ну, с чем пожаловал на этот раз?

– С тем же, – тихо сказал Егор.

– Ага.

Отец Кирилл пытливо посмотрел на него – и улыбка сошла с его лица.

– Пойдем-ка в дом. Думаю, ты не просто поздороваться со мной зашел.

– Если не прогоните…

– Когда это я тебя прогонял? – спросил священник. – Обычно ты сам все куда-то торопишься.

– На этот раз я никуда не тороплюсь.

– Ну, ну…

Они прошли в глубь пристройки и оказались в жилой комнате, скромно и мило обставленной и обихоженной. Единственным предметом роскоши, если можно так выразиться, была ваза с цветами, ромашками и ирисом, растущими здесь же, в церковном саду. Все остальное напоминало корабельный кубрик, с той только разницей, что на стене висело большое, в половину человеческого роста, распятие, и повсюду – на столе, на полках, в головах кровати – лежали церковные книги.

– А у вас все по-прежнему, – заметил Егор.

– Слава тебе, Господи, жаловаться не на что, – отозвался отец Кирилл. – Да ты садись, не стой.

– Спасибо, – сказал Егор, опускаясь в старенькое низкое кресло, покрытое расшитым шерстяным чехлом.

Он удивился, как хорошо помнит его тело особенности этого кресла; и он, как старого приятеля, погладил деревянную шишечку на ручке, отлакированную тысячами прикосновений, не одна сотня из которых принадлежала и ему.

– Чаю моего выпьешь? – спросил отец Кирилл.

Егор кивнул.

Пожилой священник принялся наливать чай, будто не замечая беспокойства гостя.

– Это с липой и смородиновым листом, – сказал он, подавая Егору кружку. – Очень хорошо потом спится после него. И освежает.

Он улыбнулся своей ласково-детской улыбкой и первым сделал несколько глотков, приглашая гостя последовать его примеру.

Егор отпил чая, не чувствуя вкуса, поставил кружку на стол. Затем через силу сделал еще пару глотков. И снова поставил кружку. Взглянул вопросительно на священника, не зная, можно ли начинать разговор или следует дождаться разрешения.

– Терпением душу смиряй, Егорий, – произнес отец Кирилл, улыбаясь. – Терпением и верой.

– Какой верой, отец Кирилл? – вырвалось у Егора.

– Как какой? – удивился священник. – Божьей.

Он слегка покачал головой, как будто недоумевая, что у взрослого, умного человека могут быть сомнения в таком простом деле.

Егор позавидовал ему. Дорого он дал бы, чтобы найти в своей жизни столь же твердую опору.

– Вера есть, – сказал он. – Но только…

– Что – только? – спросил отец Кирилл.

Его лицо снова приняло насупленное выражение, и он готов был ловить слова гостя со всем вниманием, дарованным ему его небесным отцом. Сколько знал отца Кирилла Егор – а их знакомство длилось уже лет десять, – он всегда помнил у него это выражение высочайшей концентрации, призванной к исполнению наилучшим образом своего долга пастыря и духовника.

– Не все ей подчиняется, – сказал Егор.

– Вот как? – поднял брови священник.

Он поставил кружку и откинулся на спинку кресла.

– И что же ей не подчиняется? – спросил он. – Твой талант сочинителя?

– Нет, – покачал головой Егор. – С этим, кажется, все в порядке. Даже чересчур.

– Как это? – еще выше поднял брови отец Кирилл.

Егор подумал, что напрасно он пришел. Если он сам в себе не может разобраться, то чем поможет ему этот старик, безусловно, преисполненный мудрости и знания жизни, но вряд ли имеющий представление о тех стихиях, которые не имеют отношения ни к религии, ни к мирской жизни и которые подвластны лишь уму таких людей, как профессор Никитин и ему подобные. Они все были точно изгоями в человеческом обществе, и Егор с тоской в сердце подумал, что теперь до конца дней своих ему придется вести жизнь отверженного, хочет он того или нет.

– Видите ли, отец Кирилл, я не совсем тот, за кого вы меня принимаете, – избегая взгляда пожилого священника и стыдясь этого, сказал Егор.

– Вот как, – не удивился отец Кирилл. – Ну что ж, мы все не совсем те, за кого нас принимают. Главное, чтобы мы сами знали, кто мы есть.

– В том-то и дело, что я сам этого не понимаю! – воскликнул Егор.

– Ну, расскажи, попробуем понять вместе. Если ты этого хочешь, конечно.

– Очень хочу, – пробормотал Егор.

– Тогда слушаю тебя.

Егор посмотрел в его сосредоточенное, окрашенное красивой стариковской печалью лицо – и решился. Все равно кто-то должен узнать. Почему не этот старик, который имеет право на оказание ему помощи как в силу своего возраста, так и в силу своей профессии? Когда-то Егор, начинающий литератор, бездомный, нищий, одинокий в большом неприютном городе, нашел в лице отца Кирилла единственного человека, выслушавшего его и давшего возможность поверить в себя и утвердиться в своем призвании. И после, когда Егора ноги сами приносили в этот храм, отец Кирилл всегда находил время, чтобы выслушать его, успокоить и примирить с собой и с действительностью. Потом-то к Егору пришла настоящая, большая слава, и он забыл о старом священнике, лишь изредка чувствуя неудобство из-за кратких угрызений совести. Но, как обычно, он легко находил себе оправдание, и дорога в храм была на добрых лет пять забыта. И вот теперь, когда он был растерян еще больше, чем в молодые годы, когда он не знал, что ему делать и как справиться с тяжелейшей, грозящей раздавить его ношей, он снова пришел сюда. И снова дверь перед ним открылась, и старый его друг снова готов был сочувственно внимать его словам.

Немного помолчав, Егор собрался с мыслями и приступил к рассказу.

– Только хочу вас предупредить, – сказал он, – что я сам узнал обо всем лишь три месяца назад.

Отец Кирилл кивнул, давая понять, что верит ему и ни одно произнесенное им слово не будет подвергнуто сомнению или, паче того, осуждению.

Следующие полчаса говорил один Егор. Священник выражал свое участие в разговоре только короткими кивками, когда Егор взглядывал на него особенно горячо или когда хотел дать понять, что догадывается, о чем идет речь, а так сидел без движения и без звука. Если он и был удивлен, то не подавал виду. Это лишь придало Егору бодрости, и он выложил все без утайки, сожалея лишь о том, почему не пришел раньше и не доверился тому, кому доверялся на протяжении стольких лет и кто ни разу не подвел его ожиданий.

Из рассказа Егора отец Кирилл узнал следующее.

Двадцать пять лет назад над группой детей, обладающих экстрасенсорными способностями, был проведен эксперимент. Эксперимент этот имел целью сделать из детей провидцев, поставив их способности на службу советскому государству, которое, усиленное столь грозным оружием, должно было подняться на невиданную высоту. Проводили эксперимент профессора Никитин и Константинов, используя изобретенный ими прибор. В короткие сроки были получены потрясающие результаты. Дети прогрессировали очень быстро и буквально творили чудеса. Но из-за интриг завистников и недоброжелателей эксперимент пришлось свернуть. А далее в связи с развалом страны о нем и вовсе забыли. Детям на всякий случай провели коррекцию памяти и отправили по детдомам, откуда производился набор.

Все тем и закончилось бы, если бы год назад старое дело не всплыло на поверхность. Нашлись люди, которые узнали об эксперименте с детьми-провидцами, и эти-то люди, нечистые на руку дельцы, если не сказать бандиты, привлекли на свою сторону профессора Никитина, как раз вернувшегося из-за границы, и начали розыск бывших участников эксперимента, сопровождаемый неблаговидными и откровенно кровавыми событиями.

Большая часть детей-провидцев к тому времени умерла – сказалась проведенная чистка памяти, а возможно, и несовершенство прибора. Но трое остались живы и даже сумели добиться определенного успеха в тех областях, которые они представляли. Один стал известным художником, второй – писателем (в этом месте отец Кирилл кивнул, понимая, о ком идет речь). Третьей выжившей оказалась женщина. Она пошла прямо по пути, предначертанном ей судьбой – или участием в эксперименте, а скорее всего, и тем и другим. Она стала экстрасенсом и пользовалась большой популярностью среди столичной знати. Впрочем, она погибла после встречи с разыскавшими ее дельцами, как погиб до нее и художник.

Остался один Егор Горин – писатель, и на его долю выпали поразительные и ужасные испытания. Пройти их ему удалось с помощью Жанны – воспитанницы и еще одной подопечной Никитина, обладавшей способностями усиливать чувственные восприятия человека.

Благодаря Жанне к Егору вернулся его дар, и он начал предвидеть некоторые события – от выигрышного номера в рулетке до предстоящей катастрофы. Это помогло ему расправиться с негодяями, вознамерившимися сделать из него своего раба и без малого завладеть миром (и их притязания отнюдь не были лишены оснований), и обрести свободу. Но дар вернулся к нему лишь частично; он скорее изводил Егора, нежели служил ему. И он, Горин, всерьез подумывал то ли о самоубийстве, то ли о какой-нибудь помощи извне, способной снова лишить его так некстати появившегося дара.

Но все изменила встреча с профессором Никитиным. От него Егор узнал, что он не безродный подкидыш и что у него были отец и мать. Более того, его отцом являлся профессор Константинов, напарник Никитина. Фанатик от науки, Константинов начал проводить опыты над сыном, когда тому не было и трех лет, поэтому Егор во время массового эксперимента демонстрировал просто фантастические способности. Возможно, если бы эксперимент дали довести до конца, Егор стал бы выдающимся ясновидцем на службе государства, а его отец – выдающимся и, главное, признанным ученым.

Но эксперимент закрыли, отец пропал, и место его нынешнего обитания знал только профессор Никитин. Мать же Егора умерла еще во время родов. Егор познал все кошмары жизни в детдоме, после чего много лет влачил жалкое существование начинающего писателя, пока не стал известным и востребованным романистом (тут отец Кирилл снова кивнул). Эта жизнь его вполне устраивала, и он прямо сказал об этом Никитину, спросив, не может ли тот избавить его от беспокойного и не столь уж нужного ему дара. Но Никитин предложил другое. Он помогает Егору усовершенствовать и усилить его дар, и тот становится одним из избранных, по точности предсказаний превосходящим всех когда-либо живущих на земле ясновидцев. И, конечно, использует свою силу исключительно в интересах добра, в чем искренне заинтересован сам профессор Никитин и что, кстати, и являлось целью его эксперимента.

Егор после недолгого размышления принял предложение Никитина. Тот снова применил свой прибор, и через короткое время Егор начал видеть людей и события как бы насквозь. Он мог, только взглянув в глаза человеку или на его изображение в телеэкране, с легкостью увидеть, что с ним произойдет в ближайшие дни или годы. То же было и с событиями. Стоило ему начать смотреть новости по телевизору, и он видел сходящие с рельсов поезда, падающие самолеты, наводнения, взрывы и войны. Он мог предсказать падение валютных курсов, разрыв дипломатических отношений, крах на фондовой бирже или развод в королевской семье. Мир словно уместился в его голове, как записная книжка в кармане, и для него не осталось тайн ни на одной из страниц в этой книжке.

Поначалу Горин радовался обретенной силе. Шутка ли, ведь он начал знать то, чего не знает никто! У него голова шла кругом от открывшихся возможностей. Часть из этих возможностей была воплощена им в последней книге, что тут же поставило ее в один ряд с мировыми шедеврами. Он был преисполнен горделивой радости и готовился перевернуть мир, сделав его добрым, уютным и безопасным для всех.

Но Егор быстро понял, что глубоко заблуждается. Его желание предотвратить гибель человека встречало самое ожесточенное сопротивление, ибо кто готов поверить, что завтра, или через неделю, или через год ему вдруг предстоит погибнуть? Потерпев несколько раз жестокую неудачу, он начал понимать, что его желание облагодетельствовать человечество, похоже, обречено на провал.

Егор пытался сообщать о предстоящих катастрофах в соответствующие ведомства, но вскоре понял, что, кроме неприятностей и новых осложнений, он ничего не достигнет.

Но дар уже жил в нем, мощно и неотступно. Каждый день он встречал тех, кого ждала скорая гибель, и ничем не мог им помочь. Егор словно стал пособником смерти, а ведь он хотел быть носителем жизни!

Горин не знал, что ему делать. Обращение к профессору Никитину ничего не дало. Тот советовал поменьше обращать внимания на окружающих и побольше уделять времени их занятиям. По его словам, Егору еще следовало немного подучиться, после чего он укажет, как именно тому следует применить свои способности. Но каких-либо конкретных сроков он не называл, и Егор начинал подозревать, что Никитин всего лишь желает длить эксперимент как можно дольше, оставаясь прежде всего ученым, замкнутым в своей квартире-лаборатории и мало интересующимся внешним миром.

Но жизнь Егора уже превратилась в сплошную муку! Он чувствовал постоянный страх при виде людей. Его до такой степени угнетало, с одной стороны, видение смерти ближнего, а с другой – невозможность ему помочь, что в голову ему снова начали приходить сакраментальные мысли. В самом деле, надо ли ему существовать, раз он обречен на эту бесконечную пытку? Есть ли какой-нибудь смысл в его даре, если он способен делать его носителя лишь несчастным существом, вынужденным молча наблюдать, как одно за другим, как сцены в фильме ужасов, сбываются его самые мрачные предсказания?..

Тут Егор замолчал, понурившись, и отец Кирилл не сразу нарушил его молчание. Они как будто думали каждый о своем, хотя не было сомнений, что старый священник уже начал перерабатывать в своем уме и сердце рассказ Егора.

– И что ты намерен делать? – спросил негромко отец Кирилл.

Егор поднял на него глаза.

– То есть… вы верите мне?

Отец Кирилл пожал плечами:

– А почему я не должен тебе верить?

– И вы не считаете меня сумасшедшим? – недоверчиво спросил Егор.

Отец Кирилл улыбнулся.

– Я видел много сумасшедших, – сказал он. – И знаю, что это такое. И поверь, к тебе это не имеет никакого отношения.

– Спасибо! – с чувством сказал Егор.

– Да вроде бы еще не за что, – ответил отец Кирилл.

Егор порывисто сдвинулся на край кресла.

– Но тогда вы понимаете, что со мной происходит? – спросил он.

– А что с тобой происходит? – спросил отец Кирилл.

– Как! – воскликнул пораженный Егор. – Но я же вам только что…

– Да, я все слышал. И что с того?

– Как что с того? – растерялся Егор.

– Что с того? – спросил отец Кирилл. – Да, ты наделен особым даром. Но ведь много кто наделен особым даром. Пусть не таким, как у тебя, пусть другим. И что дальше?

– Я даже не знаю, что вам сказать, – пробормотал сбитый с толку Егор.

– И прекрасно, – кивнул отец Кирилл. – И не говори. Ты и так много сказал. Ты лучше подумай.

– О чем?

– О своей слабости.

– Слабости?

– Именно. Господь послал тебе испытание, а ты, еще не пройдя его и наполовину, уже готов сломаться и пасть на колени. Разве это не слабость?

– Но ведь я говорил вам, как мне трудно…

– Всем трудно. Бабушке с клюкой трудно, инвалиду-колясочнику трудно, человеку с обостренной совестью трудно; а ведь таких, слава богу, немало. Если я начну перечислять тебе всех, кому трудно, у нас с тобой пальцев на обеих руках не хватит. И что? Все живут, ибо надо жить. И надо терпеть. А как же иначе?

– И все?

– Ну почему – все? Терпи, но дело свое делай. Так я разумею. И раньше именно это тебе и говорил. Ты разве не помнишь? Ведь благодаря этому ты стал тем, кем хотел стать. Разве не так?

Егор почувствовал, что краснеет.

– В общем, да…

– Что же ты сейчас вопиешь о своем якобы несчастье? – строго спросил отец Кирилл. – Ты получил от Господа бесценный дар и полагаешь себя самым несчастным человеком на земле. Не понимаю.

– Но ведь я говорил вам! – воскликнул Егор. – Дар я получил, но что толку? Никто не слышит меня, сколько бы я ни кричал…

– А ты не кричи, – перебил его отец Кирилл. – Кричать – это гордыня непомерная. Не надо пытаться возвыситься над себе подобными.

– Но ведь я… – снова растерялся Егор. – Я только хотел помочь.

– Изменять промысел Божий не значит помогать, – возразил отец Кирилл.

– Промысел Божий?..

– Именно. А ты как думал? Все, чему суждено сбыться, – сбудется. И нечего мучить себя, пытаясь разрешить эту задачу. Не по плечу она тебе, Егор. И никому не по плечу.

– Но если ребенок… – тихо начал Егор.

– Ребенка жалко, не спорю, – кивнул отец Кирилл. – И всякого другого жалко. Но тебя одного на всех не хватит. Вот что ты должен понять. Поэтому и не рвись напрасно, а лучше слушай свое сердце.

– Сердце?

– Да. Оно подскажет. Будет и твой час, не сомневайся. И дар твой поможет там, где должен помочь. Но только так, а не иначе. Поэтому не сетуй на судьбу, а смирись и неси свой крест, как несет его всякий другой.

– Это ваш совет?

– А ты чего ждал? Чтобы я посоветовал тебе сигануть с моста? Нет уж, милый. Люди и не с таким справлялись, поверь мне. Попей-ка лучше еще чаю и выкинь свою дурь из головы.

Егор машинально взял кружку, сделал глоток, ощутил терпкий приятный вкус. Ему вдруг словно стало дышать полегче, и глаза будто шире открылись.

– А может, – поднял он голову, – мне на время куда-нибудь спрятаться? Подальше от людей.

– Куда, например? – поинтересовался отец Кирилл.

– Ну, не знаю… В монастырь какой-нибудь.

– По-твоему, монахи не люди?

Отец Кирилл улыбнулся, улыбкой сглаживая грубость вопроса.

– Нет, – осекся Егор. – Я не то хотел сказать. Я думал, может, в лес, как жили отшельники, чтобы совсем никого. Может, мне там станет легче?

Отец Кирилл покачал головой, как качают головой взрослые люди, слушая речи ребенка, рассуждающего о том, о чем он имеет самое далекое представление.

– Кажется, Аристотель сказал: «Чтобы жить в одиночестве, надо либо во многом походить на Бога, либо во всем – на скота». На последнего ты, безусловно, не похож, но и схима не для тебя. Не думаю, что ты смог бы жить в изоляции. Да и зачем? У тебя свой путь, Егор, и не стоит его менять ни на чей другой. И пото€м – ни себя, ни Бога не обманешь. Поэтому смири сердце и живи среди людей. Авось тут и найдешь свое счастье. Один раз ведь уже нашел. Будет и второй.

Лицо старого священника осветилось улыбкой, в которой одинаково присутствовали доброта и лукавство. Он взял свою кружку и принялся допивать чай с видом человека, сделавшего свою работу и заслужившего право на маленькое удовольствие.

– Как у вас все легко, – сказал Егор. – Я думал, вы станете призывать меня к покаянию.

– Каяться тебе пока не в чем. Разве что в небольшой забывчивости.

Егор снова покраснел:

– Простите, отец Кирилл.

Священник поднял руку:

– Не винись. Лучше приходи еще. Ты знаешь, двери мои всегда для тебя открыты.

– Да, знаю, – пробормотал Егор. – Спасибо.

– А книги твои последние я читал. Сору много, но писано сильно. Молодец. – Отец Кирилл одобрительно кивнул.

Только Егор собрался ответить, как дверь открылась и в келью заглянула не старая еще женщина, туго повязанная платком вокруг худого, большеглазого лица.

– Я там убралась, батюшка, – сказала она, коротко и ласково поклонившись Егору. – Пойду домой.

Егор вздрогнул, и отец Кирилл быстро глянул на него.

– Хорошо, Настасья, ступай.

Женщина еще раз поклонилась и затворила за собой дверь.

– Что? – повернулся отец Кирилл к Егору.

Тот замялся.

– Увидел что? – спросил священник.

– Да…

– Что?

– Может, не надо? Все равно без толку.

– Говори, – спокойно потребовал отец Кирилл.

– Эта женщина, Настасья… Ее муж ночью будет курить пьяный в постели, уснет, подожжет матрас, и начнется пожар. Их дом сгорит, и они оба погибнут.

– Когда это произойдет? – спросил отец Кирилл.

– В следующую ночь.

– Хорошо, я скажу ей.

– И все?

– А что еще?

– И вы не спросите подробности? Откуда я это знаю, как я это увидел? Может, я все просто сочинил, а вы взяли и поверили.

– Ты и так сказал все подробности, – возразил отец Кирилл.

– Какие?

Отец Кирилл покачал головой.

– Во-первых, – загнул он палец, – Настасья живет вдвоем с мужем, их дети разъехались кто куда. А ведь про погибших детей ты ничего не сказал, верно?

Егор кивнул, чувствуя, как долгожданное облегчение входит в его душу.

– Во-вторых, – продолжал священник, загибая пальцы, – муж у нее и вправду пьет горькую, частенько без меры. В-третьих, у них дом в подмосковной деревне, и они иногда туда приезжают. Ничего этого ты знать не мог, но увидел все в точности. Как же я могу тебе не поверить?

– Да, действительно, – вынужден был согласиться Егор.

– Говорю тебе: не мучайся напрасно. Там, где твоему дару суждено примениться, он применится. Ибо и на это есть воля Божья.

– Возможно, – пробормотал Егор.

Он посмотрел на отца Кирилла с каким-то новым чувством, в котором явственно забрезжил лучик надежды.

– А вам она поверит? – спросил он, сделав ударение на слове «вам».

– А как же, – удивился отец Кирилл наивности его вопроса. – Кому же ей еще верить, как не мне?

И столько в его словах было уверенности, прежде всего не в себе, а в своей прихожанке, что Егор не нашелся, что ответить. Да и что он мог сказать? Отец Кирилл владел одним из величайших даров – даром убеждения. Без видимых усилий, казалось, одной только добротой души, он менял ход мыслей человека и давал им совершенно иное направление. Егор вспомнил, каким раньше он приходил к отцу Кириллу: встрепанным, больным, загнанным, а уходил спустя час или того меньше с полной уверенностью в том, что все идет как надо, и он сумеет добиться своего. Как это удавалось отцу Кириллу, он не пытался понять. Ему достаточно было того, что тот выслушивал его и возвращал ему утраченную надежду. И, похоже, сейчас происходило то же самое. Егор еще не покинул стен храма, а уже чувствовал, что выйдет на улицу без былого страха и, возможно, сумеет противопоставить своим сомнениям некую иную суть, основанную прежде всего на новом понимании хода вещей. И на знании той отрадной истины, что где-то на земле живет скромный священник, который всегда примет его, обогреет и поймет.

– Что будешь делать, Егор? – спросил отец Кирилл, видя, что посетитель задумался.

– Терпеть, – улыбнулся тот. – Как вы велели.

– И дело велел, – отозвался отец Кирилл. – Смирение есть самое лучшая защита от всех бед. А то ведь и так можно посмотреть, что беда – и не беда вовсе, а радость великая. Надо только себя меньше жалеть и обращать внимание на частное, сиюминутное. А там, глядишь, и откроются глаза-то, и повернутся в нужную сторону. Ты только верь, Егор, и слабости не поддавайся.

– Это легче на словах бывает… – заметил Егор.

– А ты о молитве не забывай. «Отче наш» читаешь на сон грядущий?

– Редко, – признался Егор.

– А ты читай, читай. Слово Божье силу имеет, когда ты с ним к Господу обращаешься. Не забывай, Егор, что всё – от Бога. И земля, и люди, и звезды на небе, и твой дар, и дар Эйнштейна с Бетховеном, и сон разума, который рождает чудовищ, и болезни, и рождение, и смерть – все! Поэтому ничему не противься и принимай случившееся как должное, ибо это и есть воля Божья. Поймешь сие – получишь успокоение и подлинную силу. Так-то.

Священник говорил, и Егору становилось все покойнее и покойнее на душе. Как будто самые ее дальние углы осветились яркими лучами, и от них бежали скопившиеся там страхи и сомнения, подлинные и надуманные. Она, его душа, как будто становилась легче и чище, и каждое слово отца Кирилла падало на освобожденную в ней почву полновесным зерном.

– Ну, – спросил отец Кирилл с прямотой, когда-то удивившей и обезоружившей Егора, – полегчало тебе?

– Кажется, да, – кивнул Егор.

– Вот и хорошо. Зайдешь еще… чайку попить?

– Обязательно.

– Я тебя другим угощу, с душицей и горечавкой. Это, я тебе скажу, нечто. У меня прихожанки есть травницы, так они все меня балуют. А чего? Я не против. Иной раз выпьешь чашечку – и никакие лекарствия не нужны. Все болезни как рукой снимает.

– А молитва как же? – улыбнулся Егор.

– А молитва для души, – улыбнулся и отец Кирилл, видимо, радуясь оживлению своего гостя. – Тут ведь одно второму не мешает.

Он поднялся, тяжело опершись на подлокотники кресла, и Егору только сейчас бросилось в глаза, как постарел и одряхлел его духовник. «Не зря про болезни заговорил, – подумал он с жалостью, – должно быть, одолевают».

– Может, помочь вам надо чем-нибудь, отец Кирилл? – спросил Горин.

– О чем это ты? – наморщил лоб священник.

Егор смутился:

– Ну, деньгами, например. На лекарства…

– Имеешь лишнее – пожертвуй храму, – серьезно сказал отец Кирилл. – А мне достаточно того, что есть. Авось Господь не оставит своей милостью.

Он широко перекрестился на распятие, и Егора умилила искренность этого жеста.

Он тоже поднялся.

– Пойду я.

– Как знаешь, – не стал задерживать отец Кирилл.

Он молча проводил его до дверей, выпустил на улицу.

– А славный сегодня вечер, – сказал священник, нюхая воздух, в котором угадывались запахи цветов и размякших от солнца тополей. – Совсем как в моей молодости.

– Да, хорошо… – отозвался Егор.

Он с жадностью осмотрел улицу, стволы деревьев, пробегающие автомобили, силуэты прохожих. Все это внезапно показалось ему родным и понятным, и он искренне удивился, что мог находить пугающее в таких простых вещах, как шагающие по улице люди.

– До свидания, отец Кирилл, – сказал Горин, стараясь голосом выразить всю глубину своей благодарности.

– До свидания, Егор, – ответил, ласково кивая, старый священник. – Иди с миром.

Он перекрестил Горина, повернувшегося к нему спиной, и постоял в дверях, глядя ему вслед.

И только когда батюшка закрыл дверь, с лавочки неподалеку поднялся плотный лысый мужчина, бросил в урну обертку от мороженого и неспешно двинулся вдогонку за Егором.

Ультиматум

Егор между тем шел по улице и осторожно приглядывался к людям.

Солнце уже закатилось, но было еще достаточно светло, чтобы он мог ясно видеть лица встречных пешеходов. Нескольких человек он встретил и проводил спокойным взглядом, но вот молодой мужчина, мускулистый, рослый, заставил его вздрогнуть и отвести взгляд. На лице Егора возникло замешательство, шаг его замедлился, и руки беспокойно задвигались, теребя пуговицы на рубашке. Но вслед за тем он вспомнил недавний разговор – и внутри точно что-то разжалось. Не оборачиваясь, он прибавил шагу, и когда впереди возникла парочка средних лет, идущая ему навстречу, он не стал отводить взгляд, как делал это раньше, а твердо посмотрел в глаза сначала мужчине, потом женщине. И легко прошел мимо них, и даже ответил на мимолетную улыбку женщины, польщенной его вниманием.

Разминувшись с ними, Егор улыбнулся шире и пошел свободнее. Его руки расслабились и легче заходили вдоль тела, плечи распрямились и подняли голову. Он начинал понемногу понимать, о чем говорил отец Кирилл, и подумал, что до самых простых вещей человек иногда не в состоянии дойти, хотя и может прочесть сотни умных книг, написать пару десятков романов и прослыть записным интеллектуалом, чьи выражения подхватываются и цитируются направо и налево.

Еще несколько встреч прошли с разной степенью напряжения, но все закончилось благополучно. Один раз, правда, Егор едва не задержал девушку-подростка лет четырнадцати, раскрашенную всеми цветами радуги и одетую весьма вызывающе. Но он заставил себя пройти мимо, хотя сначала побледнел и снова начал выписывать восьмерки на асфальте.

Впрочем, на этот раз Горин справился с волнением довольно быстро. Он просто заставил себя подумать о том, что все это ему снится, – а ведь нет ничего более бессмысленного, чем реагировать на сон какими-либо действиями. Да, что-то привиделось, пускай даже сверхотчетливое, поражающее ясностью последовательно меняющихся событий. Ну и что? Как это можно изменить? Оно уже есть, и надо примириться с тем, что ничего с этим поделать нельзя. И чувства здесь – самый плохой советчик, ибо, поддавшись им, единственное, чего добиваешься, это очередного болезненного разочарования и, как следствие, душевной смуты и целого букета разнообразных страхов. Другими словами, ты не только не помогаешь людям, бросаясь к ним со своими советами, а лишь действуешь во вред себе.

Повеселев, хотя девушку-подростка и нелегко было забыть, Егор подошел к станции метро.

В последнее время он избегал общественного транспорта, особенно метро. В ярком освещении подземки лица обреченных людей особенно ярко бросались ему в глаза, и он чувствовал себя среди них и палачом, и жертвой, не зная, как рассказать им всем о том, что их ждет, и не попасть при этом под волну их гнева, вполне объяснимого.

Но сейчас он решил, что надо себя испытать. Прогулка по улице показала ему, что с единичными явлениями он может справляться. Стоило ему лишь направить мысли в другое русло и несколько раз пересилить себя – и через четверть часа он начал глядеть на людей гораздо свободнее, а главное, без того чудовищного напряжения, с которым смотрел на них до сих пор.

Но то – на улице, где встречи проходят одна за другой, с перерывами, и дают возможность перевести дух. Другое дело – метро, где скопище людей и десятки направленных на тебя глаз. Там даже спрятать взгляд некуда, разве что сидеть, зажмурившись, или делать вид, что читаешь газету. Тогда не лучше ли не начинать эти мучения и сесть в такси, где единственный взгляд, который он встретит, это взгляд таксиста, который можно легко и безболезненно игнорировать?

И все-таки Егор решился. Он чувствовал, что сейчас ему все удается. Разговор с отцом Кириллом окрылил его и если не изменил кардинально (такое все же невозможно проделать за один раз со взрослым человеком), то дал ему оружие, способное, как он уже убедился, защищать его от самого себя.

Егор вошел в вестибюль станции, купил разовый билет, прошел вертящиеся рога турникета и встал на ступеньки эскалатора. Пассажиров было еще довольно много, хотя час пик уже прошел. На каждой ступеньке стояло по человеку, а мимо него, прижимая к себе сумки и портфели, непрерывной цепочкой бежали вниз молодые люди и крепенькие мужчины без возраста. Их затылки ничем ему не угрожали, и Егор принялся всматриваться в лица подымающихся пассажиров.

Это оказалось нелегким испытанием. Уже на первых двух десятках разнообразных физиономий на Егора навалились такие вереницы видений, что он резко повернул голову и начал разглядывать рекламные щиты, чувствуя, что задыхается и что его страх растет по мере того, как он спускается все ниже.

«А что будет в вагоне? – подумал он с ужасом. – Я этого не выдержу. Надо доезжать до конца эскалатора – и сразу же ехать обратно. Может, в другой раз, в другой раз… Но только не сейчас».

Испытав некоторое облегчение от этого решения, Егор почувствовал вслед за тем стыд. Что же, он так и будет шарахаться от своих страхов дальше? Стоит ему раз оказаться в плену своих сомнений, и он опять не найдет дорогу к выходу. И что, снова бежать к отцу Кириллу, получать новую порцию успокоения, растрачивать ее в один присест, оказавшись на улице, возвращаться в церковь – и так без конца? Но отец Кирилл сказал ему все, что хотел сказать, и вряд ли ему есть что добавить. И теперь дело за ним, Егором. Хочешь стать сильным – стань им, а не прячься за умение находить оправдания своим слабостям.

Егор коротко прочел слова молитвы, положил на себя крест где-то в области живота и покосился на встречный поток пассажиров. Одно лицо, второе, третье… И снова в глазах вспыхнул калейдоскоп видений.

Вот тот крупный, с животом, вытянулся на больничной койке – синий, хрипящий, на последнем издыхании, и врачи бессильно опустили руки…

А тот, что ехал через четыре человека за ним, приземистый, черный, с беспокойным взглядом вечного скитальца, – ломая доски, полетел со стропил вниз, и череп его раскололся о бетонный выступ, как сырое яйцо…

Егор вздохнул, задерживая эти видения, замедляя их и как бы отстраняя от себя.

Это будет, или было, или, по воле Божьей, этого никогда не произойдет – все равно он знать всего не может. А значит, зачем все это брать на себя? Не проще ли, не разумнее, как советовал отец Кирилл, положиться на то, что стоит выше всех нас, и снять с себя ненужную ответственность, раз и навсегда избавившись от пустых, бесконечных, как жизнь человека на земле, страданий? Он ведь и в самом деле не Господь Бог, а всего лишь его слуга, как и каждый живущий. И не значит ли это, что надо всего лишь ждать Его повелений, а не заскакивать наперед со своей инициативой и воображать себя тем, кем себя воображать вообще не позволено?

Обуреваемый новым потоком мыслей, в котором он как-то перестал обращать внимание на выплывающие снизу лица, Егор достиг конца эскалатора.

Постояв немного возле будки диспетчера и глядя, как сквозь пелену тумана, на огибающий его и нетерпеливо толкающий поток пассажиров, он сориентировался по указателю и направился к посадочной платформе.

Желание подняться наверх, убежать, скрыться – снова в первую очередь от самого себя – ослабело, как слабеет боль от сильнодействующего лекарства. Он понял, что, приложив еще какое-то количество усилий, сумеет побороть в себе эту зависимость от последствий его дара и, возможно, взглянет на него с другой стороны. Конечно, на это потребуется время и переосмысление прежних воззрений, в том числе и тех, которые казались до сего дня незыблемыми. Что ж, он готов к переменам. Он видел, что стоит на верном пути, и был счастлив, что не свернул с него минуту назад.

С гулом подлетел поезд, распахнул двери, выпуская порции пассажиров и заглатывая новых.

Егор вошел в вагон, встал у противоположных дверей. Вагон был полон, пассажиры стояли в проходе и плотной группой толпились у выхода. Тут же началась обычная перекидка взглядами, от пещерных времен позволяющая людям идентифицировать друг друга.

Егор не без внутреннего трепета вступил в эту перекидку, для многих, занятых своим мыслями, почти не обременяющую их сознание и проходящую на подсознательном уровне. Но его сознание работало с неистовой силой.

Точно вспышки молнии, то тут, то там начали возникать знакомые картинки.

Вон та женщина…

А тот юноша…

А тот пожилой мужчина…

Но Егор уже начал понимать, как с этим можно бороться.

Первое: не думать, что все это ложится мертвым грузом на его совесть. На это есть другая инстанция, и с ней в первую очередь надо считаться и соотноситься.

Второе: начиная воспринимать все чуть спокойнее, Егор вдруг осознал, что не так уж много обреченных он видит вокруг себя. Да, были в вагоне те, кому судьба уготовила страшный сюрприз. Но таких несчастных на вагон было всего несколько человек. И несчастными, они, естественно, себя не чувствовали, что еще раз убедило Егора в том, что не подобает ему, ничтоже сумняшеся, вмешиваться в постороннюю жизнь, привнося в нее только тревогу, но отнюдь не избавление от того, чему суждено свершиться.

Третье: он вдруг подумал о том, что виденные им смерти во многих случаях стали лишь закономерным исходом не совсем праведной жизни, и, значит, снова не ему решать, кому жить, а кому умереть.

Думая об этом, он почти окончательно успокоился. Глаза его перестали лихорадочно метаться по лицам пассажиров, и он наконец смог ощутить, что является одним из многих, но не единственным и особенным.

Да, он знает то, чего не знает никто. Но и он не знает того, что ему не позволено знать. А значит, они все здесь равны, и это, в свою очередь, дает ему право освободиться от взваленной на себя ответственности – если не целиком, то хотя бы в отношении своего стремления непременно навязывать ничего не подозревающему ближнему свое желание спасти его любой ценой. Он мог наконец среди себе подобных дышать полной грудью и не переживать по поводу того, что он чем-то этого не заслуживает. И он мог наконец спокойно подумать о собственном будущем.

Тут он не мог не улыбнуться. Да, он без труда видел будущее любого человека и мог предвидеть самые невероятные события. Но знать наперед то, что произойдет с ним самим, ему было, увы, не дано. Он мог коррелировать свое будущее лишь в связи с появлением в своей жизни того или иного человека, судьбу и действия которого он мог предугадать, или с событиями, которые он смог предвидеть и в которых мог принять участие. Но только исключительно таким образом ему было позволено управлять своей жизнью, не иначе. И в этом тоже он ясно увидел ограниченность своего дара, отнюдь не уравнивавшего его с высшими силами, но ставившего на одну доску с обычными смертными.

«Впрочем, – подумал Егор, – может, Всевышнему тоже не дано знать, что через квинтильоны лет произойдет с ним самим? И в этом как раз мы с ним равны».

Мысль его позабавила, хотя она явно отдавала святотатством и вряд ли понравилась бы отцу Кириллу. Но она уже тем была хороша, что Егор получил возможность рассуждать отвлеченно и оригинально, то есть в своей привычной, ставшей уже знаменитой манере, и это лучше всего иного подтверждало его возвращение к себе прежнему.

Задумавшись, Горин отдался ритмичному покачиванию вагона и перестал обращать внимание на окружающих. Люди выходили, входили, но паника не одолевала его, как прежде, и если перед ним чередой ярких вспышек возникало очередное видение, он лишь покорно опускал веки – и через минуту снова мог спокойно глядеть вокруг себя.

Устроившись на уголке сиденья в самом конце вагона, за ним внимательно наблюдал мужчина в кремовом костюме. Для этого ему не надо было прятаться за газету, или за чье-то плечо, или прибегать к иным уловкам. Он просто выбрал идеальную позицию, как тигр выбирает место для засады, и спокойно разглядывал то, что его интересовало. А когда Егор направился к выходу, доехав до станции «Красные Ворота», он также спокойно встал и вышел вслед за ним.

Через пять минут Егор подошел к жилому дому на улице Чаплыгина. Открыл своим ключом кодовый замок подъезда и по высокой мраморной лестнице поднялся на второй этаж.

Здесь было тихо и сумрачно, невзирая на исправно работающие светильники; казалось, в этом старинном доме никто не живет. Но дом был населен, а тишина объяснялась циклопической толщиной кирпичных стен, сквозь которые не проникал ни один звук.

Егор отпер дверь квартиры слева и вошел в прихожую. Включил свет, мельком огляделся.

Как и подъезд, эта квартира казалась необитаемой. Высокие потолки, того и гляди, готовы были ответить эхом на самый тихий звук. Из мебели здесь были только настенная вешалка и шкафчик для обуви, оставшиеся от эпохи брежневского социализма. Но паркет был натерт до зеркального блеска, и из коридора тянуло запахом недавно сваренного кофе и табака.

– Егор? – послышался сильный, глуховатый голос.

– Да, – отозвался тот.

Дверь одной из комнат открылась, и из нее вышел высокий, очень худой – кожа да кости – человек. Он был сед и иссечен морщинами, но от его желтых глаз исходила мощная магнетическая волна, а движения были хотя и несколько замедленны, но уверенны и точны.

– Почему так поздно и без предупреждения? – строго спросил он, закрывая за собой дверь комнаты.

– Извините, профессор, – сказал Егор, – надо было поговорить.

– До завтра это не могло подождать?

– Нет.

Некоторое время профессор Никитин – а это именно к нему пришел Егор – с сомнением, к которому примешивалось недовольство человека, вынужденного оторваться от более важных дел, смотрел на гостя. Затем он улыбнулся, обнажив желтые крепкие зубы, и толкнул дверь соседней комнаты.

– Ну что ж, проходи.

Егор вошел в комнату, оказавшуюся гостиной. Обои в полоску, диван-книжка с деревянными спинками, низкие неудобные креслица на деревянных же ножках, столик между ними с бронзовой пепельницей в виде лаптя и старыми журналами, стенка красного дерева, телевизор «Рубин», ковры на полу и на стене, громадная люстра на шесть плафонов, из которых сейчас горели только два.

Профессор уселся в одно из кресел, достал из кармана сигареты «Космос», прикурил от спички, загасив ее резким выдохом.

– Чего стоишь? – обратился он с нотками раздражения к Егору. – Садись.

Егор сел в жесткое кресло, затрещавшее пружинами, и вдруг подумал о том, что не знает, как начать разговор. До этого он бывал здесь только на правах ученика, и новая роль – равноправного партнера – была ему непривычна.

«Что ж, – подумал он, – сегодня день перемен. И вообще, сегодня мой день. Так что – смелее».

– Ну, что за срочность? – проворчал Никитин, выпуская струю дыма.

– Скажите, – начал Егор, – зачем вы сказали мне три месяца назад, что находитесь при смерти? Насколько я знаю – а я знаю – в ближайшие годы вам ничего серьезного не грозит.

Он покосился на сигарету профессора.

Тот, словно не услышал его слов, стряхнул пепел в пепельницу и вытянул свои худые ноги.

– Это хорошо, что не грозит, – сказал он.

– Лгать было зачем? – напрямую спросил Егор.

Никитин покосился на него. В его взгляде – орлином, немигающем – просквозила мимолетная растерянность, и это почему-то встревожило Егора. Вообще он ожидал подобной реакции. Но профессор был растерян сильнее, чем думал Горин, а его молчание служило тому лишним подтверждением. И чем он мог ответить, будучи прижат лопатками к полу, Егору оставалось только догадываться.

– Я знал, что ты рано или поздно об этом спросишь, – сказал спокойным тоном Никитин.

Он сделал паузу, хорошенько затянувшись раз, другой. И оба раза неторопливо и длинно выпустил струю дыма.

Егор молча ждал продолжения.

– Суть не в том, Егор, лгал я или нет, – произнес так же спокойно профессор, и Егору даже почудились нотки облегчения в его голосе. – Суть в том, что ты решился продолжить эксперимент. Мой эксперимент! А ради этого, поверь, я готов был на все.

– Верю, – усмехнулся Егор.

Никитин испытующе посмотрел на него. Казалось, он хочет проникнуть в его мысли, и Егор с веселой злостью подумал, что как раз это-то у профессора не выйдет. Может, он и сумел настроить его мозг на волну приема информации самого непостижимого свойства, но заглянуть ему в мозг профессор не сможет, как бы он того ни желал.

– Ты напрасно смеешься. Знаешь, я часто думал о том, что ты до конца не понимаешь всей важности нашей с тобой работы.

– Велика важность! – возразил Егор. – Знать, когда кто умрет или где рухнет очередной самолет… Честно говоря, я мог бы прекрасно жить и без этого.

– Вот видишь, – грустно покачал головой Никитин. – А я положил на это всю жизнь. И твой отец, между прочим, тоже.

Егор нахмурился, точно от прикосновения к больному месту.

– Кстати, об отце. Я хочу его видеть, – сказал он.

– Но…

– Вы обещали! – повысил он голос. – Вы сказали, что, когда я буду готов, вы дадите мне возможность встретиться с ним.

– А ты готов? – спросил Никитин, с сомнением глядя на него.

– Думаю, что да.

– А я думаю иначе.

– А мне все равно, что вы думаете.

– Даже так?

– Именно так.

Никитин сильным движением раздавил окурок в пепельнице, подтянул рывком ноги.

– Что с тобой произошло, Егор? – спросил он. – Ты кого-то видел сегодня?

Он уставился на Егора своими немигающими глазами, но тот и не подумал отвести взгляд.

– Я много кого видел сегодня, – сказал он. – Вы разве забыли, что у меня была презентация?

– Ты что-то хочешь скрыть от меня, – сказал Никитин, проигнорировав его ответ.

– Не больше, чем вы от меня, – отпарировал Егор.

Никитин поморщился – ответ Егора прозвучал откровенно грубо, и в нем ощущался вызов.

– Хорошо, – сказал профессор, – не будем пререкаться.

– Не будем, – кивнул Егор.

– Я так полагаю, что если ты пришел на ночь глядя, то у тебя есть какие-то предложения. Верно?

– Верно.

– Слушаю тебя.

– Одно предложение вы уже слышали, – сказал Егор. – Я хочу встретиться с моим отцом. В противном случае я отменяю встречи с вашими клиентами.

– Звучит как ультиматум, – заметил профессор с улыбкой.

– Можете считать это ультиматумом, – кивнул Егор. – Как вам угодно. Так вот, я должен увидеть своего отца.

– Это я уже понял, – с легкой досадой сказал профессор. – Что дальше? Или это все?

– Не все, – сказал Егор. – Я заканчиваю участие в вашем эксперименте.

– Вот как? – удивился профессор. – Можно узнать, почему?

– Можно.

Егор поднялся и подошел к окну. Он отвел краешек гардины и выглянул на улицу. И вдруг почувствовал себя точно в клетке в этой застывшей в прошлом веке комнате, с сидевшим посреди нее иссохшим, похожим на мумию человеком, с которым его связывали некие на первый взгляд ни к чему не обязывающие, не стоящие на поверку даже честного слова, но тем не менее прочные, как стальные нити, отношения. И ему так захотелось немедленно разорвать эти нити, вытащить их из своей плоти и души, что он едва не ударил изо всех сил по оконной раме, желая как можно быстрее оказаться по ту сторону клетки, – там, где видны были сиреневые силуэты людей, спешащих по своим, самым обыкновенным, и потому бесценным делам, где бесшумно катились машины, мигая красным, оранжевым и белым, и где он совсем еще недавно был так беспечен и счастлив.

Егор вздохнул и повернулся к застывшему в позе воплощенного терпения профессору Никитину.

– Я устал, – сказал он тихо. – Вероятно, все это было задумано с прицелом на какие-то великолепные планы. Вероятно, вы в самом деле желали осчастливить человечество. Но мне с вами не по пути. Я устал быть приёмником чужих бед и страданий. Мне хочется думать и действовать самому.

– Но в чем же дело… – воскликнул профессор.

Егор властно поднял руку – и профессор затих.

– До сих пор я только и делал, что исполнял все ваши распоряжения.

– Они, кажется, пошли тебе на пользу, – пробормотал Никитин.

– Возможно, – согласился Егор. – Я стал владеть своим даром гораздо искуснее, чем прежде. Я вижу то, что мало кому суждено увидеть. И иногда я чувствую себя так, словно работаю заместителем у Бога. Но только дело в том, уважаемый профессор, что сделать мне ничего не суждено. Ни спасти от скорой смерти человека, ни предотвратить аварию, ни отвести тайфун – ничего!

– Ты хочешь слишком многого, – сказал задумчиво профессор. – Хотя от тебя требуется так мало…

– Да? – иронически спросил Егор. – И что же? Давать прогнозы вашим клиентам?

– Почему ты называешь их клиентами? – поморщился Никитин. – Это участники эксперимента, не более.

– И вы хотите сказать, что ничего не получаете от этих участников? – саркастически спросил Егор.

Никитин только пожал плечами.

– Я получаю лишь то, что требуется для продолжения эксперимента…

– А-а-а! – закричал Егор. – Сколько можно слушать про ваш эксперимент? Я больше не желаю про него говорить! Понимаете? НЕ ЖЕЛАЮ!

– Хорошо, – не стал спорить профессор. – Если ты считаешь, что нашей работе пора положить конец, я не стану тебя разубеждать. Но у меня есть последняя просьба, которую ты должен исполнить.

– Только в том случае, если вы скажете, где мой отец, – тут же заявил Егор.

– Договорились, – кивнул профессор. – Итак, завтра ты встретишься здесь с одним человеком и расскажешь мне, что его ждет. Я даю тебе адрес твоего отца – и далее можешь действовать так, как считаешь нужным.

Егору почудилось неладное в том, что профессор так быстро согласился с ним. Пытаясь вызнать, что тот задумал, Егор направил на него «антенны» своего дара, надеясь, что сумеет в случае возможных осложнений увидеть их и предпринять меры предосторожности. Но все, что он смог уловить в расплывающихся картинках, – это лицо профессора и какого-то смутно знакомого человека, полного и немолодого. Это, скорее всего, был завтрашний посетитель, с которым предстояло встретиться Егору. Но больше ничего не просматривалось. Никитин оборудовал свою квартиру специальными, им же изобретенными, экранами, препятствующими распространению сенсорных волн. И благодаря им он мог скрывать от Егора некоторые тайны своего будущего, нажав спрятанный где-то тумблер.

– Хорошо, – сказал Егор. – Я согласен.

Он решил, что встреча с профессором и его гостем ему ничем не грозит, независимо от того, удалось ему что-то разобрать в течение последующих дней жизни Никитина или нет. Он заедет на четверть часа, сделает прогноз, возьмет адрес – и на этом их сотрудничество закончится.

– Во сколько мне быть у вас? – спросил он.

– Как обычно, в девять, – ответил профессор.

Он поднялся с кресла, худой, собранный, похожий на сильно тронутый ржавчиной, но еще годящийся в работу гвоздь, вздернул насмешливо голову.

– Значит, решил бросить старика? – спросил он.

– Профессор, я устал, – повторил Егор. – Мне нужен перерыв.

– Или свобода? – усмехнулся Никитин.

Егор снова ощутил легкое беспокойство. Профессор если и был выбит из колеи, то не подавал вида. Хотя можно было только догадываться, какую потерю для него представлял уход подопечного.

«Возможно, – подумал Егор, – у него есть на примете кто-то еще, на ком он может испытывать свой прибор. А возможно, он сам понимал, что расставание близко, и сумел подготовиться к этому. Как бы там ни было, завтра для нас обоих все кончится».

Он так и не ответил на последний вопрос Никитина, задумавшись и выходя вслед за ним из гостиной.

Тот и не настаивал, также погрузившись в свои мысли. Они немного постояли в прихожей, пытаясь найти подходящие для расставания слова, но не нашли, и ограничились сухим «до завтра».

Егор вышел на улицу и вздохнул.

– Ну, вот и все, – проговорил он вслух.

Некоторое время Горин шел по тротуару, не обращая внимания на прохожих. А если его взгляд и натыкался на кого-нибудь, то сразу же уходил в сторону. Но уже без паники, а так, словно его хозяин был слишком поглощен своими переживаниями и не хотел ими ни с кем делиться.

На этот раз Горина никто не сопровождал. Коренастый мужчина в кремовом костюме довел его до дома профессора и после этого исчез в одном из переулков. Егор за весь день ни разу его не заметил. Впрочем, заметь он его, этот человек вряд ли сохранился бы у него в памяти.

Дойдя до стоянки такси, Горин сел в одну из машин и поехал домой.

Он был доволен собой. Он заставил профессора принять все выдвинутые им условия – и это почти без всякой борьбы. Легкое недовольство не в счет. Понятно, что никому не хочется терять курицу, несущую золотые яйца. А Егор подозревал – хотя прямых доказательств у него и не было, – что профессор взимает с «участников эксперимента» немалую мзду за полученные ими предсказания относительно их ближайшего будущего. По виду, профессор жил крайне скромно. Но чувствовалось, что в средствах он не только не стеснен, но, напротив, при желании мог бы жить на широкую ногу, а живет так лишь потому, что ему выгодно создавать видимость затворника от науки. Какие он на самом деле преследовал цели, Егор не знал, да и не хотел знать. Он желал лишь одного: обрести свободу, от кого бы то ни было.

Горин еще не думал, как распорядится своим даром, оставшись наедине с ним и с самим собой. Но разговор с отцом Кириллом вернул ему веру в возможность оказания помощи людям без боязни напугать их или оттолкнуть от себя. Он сумеет найти способ достучаться до их сердец. Высшие силы помогут ему в этом, так сказать, опосредованно, а отец Кирилл при надобности укажет более конкретный путь. Так или иначе, он, Егор, выполнит свое предназначение, и путеводной звездой ему в этом будет служить собственная воля, а не туманные и подозрительные цели фанатика-ученого.

Вскоре Горин подъехал к дому – новенькой высотке на Кутузовском проспекте. Он занимал в ней просторную квартиру-студию на последнем, сорок пятом этаже. Правда, выхоленное им – с помощью немалых средств – холостяцкое жилище недолго обслуживало его прихоти. Не прошло и года, как он сюда вселился, как в его жизни произошли те изменения, которые не только отразились на всем укладе его жизни, но в корне изменили его самого. Порой ему не верилось, что когда-то здесь больше одной ночи не задерживалась ни одна из его ветреных, зачастую случайных, подружек. Он словно стал лет на двадцать старше и с трудом представлял себе, чтобы он мог совсем недавно приводить сюда сомнительных красоток – одну за другой.

А кроме того, здесь теперь обитала Жанна, и ее присутствие обязывало его совсем к иному взгляду на свое местоположение в жизни.

Жанна встретила Егора, как заботливая жена. Помогла снять пиджак и даже разула, усадив на пуфик.

Поначалу Горин пытался протестовать против некоторых ее привычек, идущих вразрез с его взглядами на поведение красивых женщин, обладающих к тому же мощным интеллектом. Но вскоре он привык к некоторым ее странностям, тем более что странности эти были не лишены приятности и осязаемо льстили его мужскому самолюбию.

– Закончил дела? – спросила Жанна.

Ее лицо было безмятежно и дышало тихой радостью – как всегда, когда она видела его. Казалось, девушка начисто забыла разговор в сквере и их нескладное расставание.

– Да, – кивнул Егор, улыбаясь. – Закончил.

Он потянул носом.

– Что у нас на ужин?

– Ты голоден? – обрадовалась Жанна.

В последнее время Егор выказывал мало интереса к таким вещам, как кухня и гардероб, и ей приходилось чуть не силой кормить его и заставлять ходить по магазинам.

– Еще как! – подтвердил Егор.

– Мясо, – сообщила Жанна. – Телятина под белым соусом. Как ты любишь. И спаржа.

– Отлично. А вино?

– Ты хочешь вина?

– Очень.

– В таком случае, выбери сам.

Она с улыбкой указала на бар, сооруженный в дальнем конце студии.

– С превеликим удовольствием.

Егор отправился в бар и после недолгих раздумий остановился на бутылке токайского.

– Это праздничное вино, – заметила Жанна, когда он вернулся к столу.

– У меня сегодня праздник, – ответил Егор, наливая себе и ей.

– Большой?

– Очень. – Он засмеялся. – Давай выпьем за нас. И поедим…

– Давай, – согласилась Жанна.

Пока Егор насыщался, она потихоньку потягивала вино и смотрела на него, не докучая расспросами и вообще словно бы существуя на изрядном удалении от этой комнаты. Но Егор все время чувствовал на себе ее взгляд – изучающий, несколько удивленный, – и его радовал этот взгляд, как радовал вкус токайского, еда и вид огромного города из окон его вознесенного под облака жилища. Давно ему не было так хорошо, и он подумал, что четверть года – не слишком большая цена за то, чтобы почувствовать острую радость бытия и заново оценить то, что на время перестало приносить удовольствие и превратилось лишь в досадный привесок к великой миссии, назначение которой было для него тайной за семью печатями. Парадокс, но он, человек, превыше всего ценящий ясность цели и логическое обоснование всех своих поступков, целых три месяца блуждал в потемках, доверившись первому встречному и начисто удалив себя из числа вершителей своей судьбы.

Но теперь этому пришел конец, и, сознавая это, Егор с тем большим удовольствием пил вино, дающее, по верному замечанию Жанны, ощущение праздника, и глотал мясо, будя в себе то полузабытое, что некогда составляло основу его существа. И взгляд его все дольше задерживался на ногах Жанны, одетой в короткий шелковый халатик, и ее губах, всегда таких пухлых, как будто она только что проснулась.

– Вкусно? – спросила Жанна.

– У, – промычал Егор с набитым ртом. – Обалденно!

Его студенческая похвала вызвала у нее улыбку.

– Я рада.

Он вытер губы, отложил салфетку.

– Огромное спасибо. Давно я так не ел.

Жанна ответила лишь движением век, пряча лицо за бокалом.

Егор вдруг высоко поднял свой.

– Хочу выпить за тебя, моего ангела-хранителя!

Вино отуманило голову, и он бросал слова все с той же студенческой легкостью, не слишком вдумываясь в их значение, а лишь отдавая должное их уместности и созвучности его внутреннему настрою.

– А я – за тебя, – отозвалась Жанна.

– Давай, – засмеялся Егор.

Он допил бокал до дна и вылил в него остатки вина из бутылки.

– Можно узнать, какой у тебя праздник? – спросила Жанна.

– Можно, – кивнул Егор. – Освобождение!

Он значительно посмотрел на Жанну, ожидая, какой эффект произведет в ней это заявление. Но Жанна лишь поставила недопитый бокал и улыбнулась.

– Никогда не могу понять, – признался Егор, – о чем ты думаешь?

– О тебе, – коротко ответила Жанна.

– Да? И что же ты обо мне думаешь?

– Думаю, что после этого бокала ты уснешь в кресле, – сказала она.

Егор взглянул на бокал и поставил его на стол. Он не мог оторвать глаз от ее дрожащего горла, раздвинутых губ и полоски ровных, белых зубов за ними.

– Ошибаешься, – слегка утрированно шевеля ноздрями, сказал он. – На этот вечер у меня совсем другие планы.

– Какие же? – поинтересовалась Жанна невинно.

Он вдруг так резко подался к ней, что она взвизгнула.

– А ты догадайся!

– Егор! – воскликнула Жанна.

Но он уже обхватил ее тело, такое тонкое на вид и такое полновесное, зрелое на ощупь, вскинул на руки и, зарываясь ей губами в шею, в раскрывшуюся ложбинку грудей, в смеющийся рот, в живот, в сильные гладкие бедра, понес в спальню.

Западня

Егор уже подъезжал к месту, когда обычный, полный безалаберной жизнерадостности треп радиоведущего был прерван экстренным сообщением.

– Как только что мы узнали, – торопливо и жадно, словно только он один имел право на эту весть, затараторил новостной редактор, – примерно полчаса назад автомобиль, в котором находились известный хоккеист Валерий Храмов и его жена, попал в аварию. Оба пассажира погибли. По предварительным данным, автомобиль направлялся на дачу спортсмена. За рулем находилась его жена. По всей видимости, она не справилась с управлением, и автомобиль марки «Мерседес» на полной скорости вылетел с шоссе и врезался в столб…

Толчком пальца Егор выключил радио и съехал на обочину, сам едва не получив удар от идущей сзади машины, давшей ему вслед долгий негодующий гудок.

Какое-то время он сидел без движения, тяжело дыша и не слыша своего дыхания.

«Я ведь его предупреждал, – билась в его голове одинокая и жалкая, как пойманная птица, мысль. – Я ведь его предупреждал…»

Он почувствовал, что задыхается, и открыл окно до упора.

Мимо катил поток машин, сверкая равнодушным металлом, гремя музыкой, ревя моторами.

Егор загляделся на этот поток, и ему стало немного легче. Постепенно в голове начали всплывать вчерашние события и мысли. Вспомнилась поездка в метро, давшая ему чувство освобождения от его самодовлеющего отношения к своему дару и направившая волну отчаяния, едва не доведшего его до самоубийства, в русло надежды и уверенности в себе. Что ж, теперь все это надо забыть? Оттого, что еще один человек не послушался его или, вернее, не дал себе труда ему поверить? Но это не повод для новой вспышки отчаяния. Он должен помнить, что ему далеко не все под силу исправить из того, что предрешено высшими силами. А если что-то ему и удастся, то это как раз с позволения тех самых сил, но отнюдь не вопреки им. И впадать в панику из-за невозможности изменить предопределенное – даже не наивно, а преступно, учитывая, против чего он пытается восставать.

«Чему быть, того не миновать, – сказал себе Егор, включая двигатель. – Я сделал все, что мог. А дальше не мне решать. Господи, на все воля твоя. Аминь».

Вскоре он входил в дом профессора Никитина. Новое испытание, пришедшее вместе с вестью о гибели Храмова, странным образом укрепило его решимость развязаться с Никитиным. Он чувствовал себя твердым, как кремень, и если где-то в глубине души у него и оставались сомнения в целесообразности этого разрыва, то теперь он знал точно, что по-другому быть не может. Он должен получить полную автономию на свою жизнь и на право распоряжаться своим даром. Возможно, он наделает массу ошибок, но это будут его ошибки, и он сам, без чьей-либо помощи – которую можно без натяжки назвать вторжением – постарается свести последствия этих ошибок к минимуму.

Перед дверью он посмотрел на часы. Без двух минут девять. Он явился точно в срок.

Сразу же после его звонка дверь открыл профессор Никитин.

– Доброе утро, – сухо и деловито, то есть как обычно, точно ничего не произошло, сказал он. – Проходи.

– Доброе утро.

Егор прошел в прихожую, где, как всегда, пахло свежим кофе и табаком.

– Как настроение? – поинтересовался Никитин, глядя на него своими пронзительными орлиными глазами.

Егор вспомнил Храмова, и на миг его дух омрачился. Но он не позволил себе сбиться и бодро кивнул:

– Все в порядке.

– Ты не передумал? – спросил Никитин.

– Нет.

– Хорошо. Пойдем.

Егор вслед за Никитиным вошел в кабинет, служивший одновременно лабораторией.

Собственно, лабораторией его делала спрятанная в шкафу установка, которая извлекалась на свет божий лишь в часы занятий Егора с профессором, а в обычное время была совершенно незаметна.

Сейчас здесь сидел полный немолодой мужчина в очень дорогом костюме, с бриллиантом на поросшей черным волосом руке. Он был полон той нездоровой полнотой, в которую облекаются дорвавшиеся до денег выскочки из низов, и глаза его таращились на вошедших с мольбой, в которой не было ни выдержки, ни элементарной воспитанности.

За его спиной высились два телохранителя, которые уставились на вошедшего так, словно он собирался выхватить пистолет и превратить их драгоценного патрона в решето.

– Здравствуйте, – холодно сказал Егор, не обратив внимания на телохранителей.

Он видел вчера этого господина в открывшихся ему видениях и не удивился этой встрече. Единственное, что добавилось к уже сложившемуся образу, это то, что Егор при виде этой круглой, лоснящейся физиономии отчетливо вспомнил, кем является новый клиент Никитина. Клиент, ибо теперь Егор не сомневался в истинных взаимоотношениях Никитина и его гостей, что бы там профессор о них ни говорил.

– Здравствуйте, – простонал толстяк, еще больше выпучив глаза при виде Егора.

Горин был в маске, которую он надел в коридоре и которая скрывала почти все его лицо. Эта мера предосторожности была предпринята им по настоянию Никитина с самого начала их работы с посетителями. Егор, поначалу протестовавший против этой «театральщины», как он называл подобные ухищрения, вскоре понял, что Никитин прав. Мало того что он сам был известным человеком в московском обществе, так еще и на прием к Никитину зачастую являлись те, кто регулярно в этом обществе мелькал – как, например, этот толстяк, известный бизнесмен и покровитель искусства. Быть узнанным Егору отнюдь не улыбалось, и потому маска стала постоянным атрибутом при его общении с гостями профессора.

Егор кивнул и сел на стул, стоящий напротив гостя. Все действо было отрепетировано до мелочей, поэтому он не тратил времени на подготовку, а непосредственно переходил к сути.

– Что? – спросил неуверенно толстяк, оглянувшись на застывшего в дверях профессора.

– Сидите спокойно, – посоветовал тот.

Толстяк замер, глядя в прорези маски, из которой на него смотрели серые пронзительные глаза.

Минута прошла в томительном молчании, отметившейся крупными каплями пота на лбу толстяка, которые, подобно каплям в клепсидре, отсчитывали истекающие секунды.

Затем Егор поднялся и молча вышел в коридор.

– Это все, профессор? – спросил толстяк, растерянно проводив Егора взглядом.

– Думаю, да, – отозвался профессор.

– Что мне делать?

– Ждите, – сказал профессор и вслед за Егором вышел в коридор.

Тот с отсутствующим видом стоял у стены. Снятая маска болталась у него в руке.

– Идем, – сказал профессор, забирая у него маску.

Он ввел Егора в гостиную и закрыл дверь.

– Что ты увидел?

– Он умрет через две недели, – сказал Егор.

– От чего?

– Что-то с мозгом, – пожал плечами Егор. – Я не смог понять что.

– С мозгом? – спросил Никитин. – Не с сердцем?

– С мозгом, – повторил Егор. – Он упадет прямо на совещании директоров. До больницы не довезут.

– Похоже на инсульт, – сказал Никитин.

– Похоже, – согласился Егор.

Никитин пристально посмотрел на него.

– Ты сегодня так спокоен, – заметил он. – Обычно ты реагируешь иначе.

– Да, – отозвался Егор. – Обычно, но не сегодня.

Никитин хотел что-то сказать, но промолчал.

– Подожди меня здесь, – распорядился он. – Я скоро.

Оставшись один, Егор не стал садиться в кресло, как было у них заведено, а встал у окна. Он так торопился покинуть эту квартиру, что не мог больше выносить вида ее стен и мебели. Все, что ему хотелось, это выйти туда, на залитую солнцем улицу, и раствориться в толпе прохожих. Он догадывался, что просто раствориться ему не удастся, что ноша, возложенная на его плечи, все равно выделит его из числа прочих и возведет на то место, которое ему причитается. И, прислушиваясь к себе, он понимал, что ничего не имеет против этого возведения. Но ему нужно было время на осознание того, где находится его место и каким образом он может его занять. И чем быстрее он покинет квартиру Никитина, тем раньше сможет начать поиски.

И потом, Горин ждал, что профессор выполнит свою часть договора и даст ему адрес отца. Егор не знал, в какой точке мира скрывается его отец, – на все его предыдущие расспросы Никитин отвечал молчанием. Но где бы ни находилась эта точка, Егор готов был отправиться к ней немедленно. Помимо прочих соображений, ему особенно крепко засело в голову одно: только отец способен все объяснить и помочь ему определиться с выбором единственно верного пути. А значит, найти отца было первостепенной задачей.

Вопреки обещанию, профессор явился не скоро. Должно быть, утрясал дела с клиентом. Егор старался не думать об этом: это все его не касалось. Он здесь лишь посторонний, волею судьбы задержавшийся на некоторый промежуток времени. Соответственно, он должен вести себя как посторонний, ничем не выказывая своей близости ни к профессору Никитину, ни к его занятиям.

Скрипнула дверь – вернулся профессор.

– Извини, – сказал он торопливо, – дела.

– Ничего, – сказал Егор.

Они встретились взглядами, и профессор отвернулся.

– Итак, – сказал он, падая в кресло и закуривая, – ты не изменил своего решения.

«Он словно насмехается надо мной», – подумал Егор.

Не поддаваясь овладевавшему им раздражению, но и не садясь в кресло, на которое кивком головы указал Никитин, он покачал головой.

– Не изменил.

– Жаль, – сказал профессор. – А я надеялся…

– Напрасно надеялись, – перебил его Егор.

– По-видимому, – согласился профессор.

Он с силой выпустил дым и улыбнулся, обнажая свои крепкие, коричневые по краям зубы.

– Что ж, мы с тобой хорошо поработали. Надо это признать.

Егор промолчал, косясь на его худые, жилистые руки.

– Надеюсь, мы будем видеться.

– Не в этой жизни, – вырвалось у Егора.

Профессор с удивлением посмотрел на него, и Егор тут же выбранил себя за свою вспышку. Нельзя давать волю чувствам! Чего доброго, Никитин сочтет его желание получить свободу за слабость и попытается уговорить его остаться. Что его попытка ни к чему не приведет, Егор был уверен. Но он не был уверен, что сумеет сохранить спокойствие во время новых словопрений, и потому ему следовало удалиться как можно быстрее, а не увязать в сетях обещаний, а возможно, и угроз Никитина.

– Ладно, – кивнул профессор. – Вижу, ты настроен решительно. Что ж, это твой выбор. Не смею мешать.

Он сунул два пальца в нагрудный карман клетчатой рубашки, вытащил вырванный из блокнота листок.

– Вот, – сказал он, положив листок на стол. – Адрес, который ты просил.

Егор взял листок и, не глядя на него, положил во внутренний карман куртки.

– Спасибо.

– Не за что, – усмехнулся профессор.

Что-то мефистофельское опять промелькнуло в его улыбке, и Егор почувствовал легкое беспокойство. Но напрасно он пытался разглядеть свое будущее, соотнося его с будущим профессора. Тот наверняка включил защитные экраны, и все, что Егор мог видеть, – это какие-то символы, плавающие в отдалении и имеющие частично цифровое, частично графическое выражение. Так, он разглядел две девятки, потом рельсы железнодорожного пути, что все это могло означать, он не смог разобрать, а на гадания у него не было времени.

– Я пойду, – сказал он.

– Иди, – кивнул профессор. – Отцу поклон от меня.

– Спасибо.

Егор вдруг почувствовал себя маленьким мальчиком, которого по болезни досрочно отпустили с урока, хотя и не поверили ни единому его слову.

Он бросил последний взгляд на Никитина.

Тот смотрел перед собой немигающим и словно неживым взглядом; жесткие, изрезавшие лицо морщины застыли, будто в камне, и весь он создавал впечатление какой-то машины, лишенной души и плоти, но зато снабженной стальным скелетом, нейлоновыми жилами и мощным, ни перед чем не останавливающимся разумом. Он сидел перед Егором воплощением непреклонной воли, тем более жуткой, что у этой воли не было конечной цели, а, стало быть, вся она была устремлена в бесконечность. А там, где начинается бесконечность, начинается страх.

Содрогнувшись от соседства этой мумии, которая уже не смотрела на него, уже потеряла к нему интерес, точно и он был чем-то неодушевленным, вроде бронзового лаптя или занавески на окне, Егор вышел из комнаты и через минуту оказался на улице.

– Господи, спаси и сохрани, – пробормотал он, садясь в машину.

Захлопнув дверцу и для чего-то оглядевшись, Горин достал из кармана листок с адресом, развернул и положил на поперечину руля.

На листке четким почерком было написано следующее: «ул. Ходынская, д. 20, кв. 99».

– Так это в Москве! – воскликнул Егор.

Вот те на! Он-то полагал, что придется ехать за тридевять земель, а тот, кого он так страстно желал увидеть, находится, оказывается, совсем рядом, едва ли не в пределах Садового кольца. А если так, то их встреча состоится очень скоро.

Егор увидел, что пальцы его рук заметно вздрагивают. Что ж, немудрено. Отец. Его отец. Человек, которого он не помнил, но которого тем сильнее мечтал увидеть. В каких-то сорока минутах езды от него.

Фантастика!

Он перевел дух и еще раз взглянул на записку. Прочел адрес внимательнее и заметил то, чего не заметил сразу.

Две девятки. Те самые, которые он разобрал в туманных видениях вокруг профессора Никитина. Видимо, тому эти две девятки были хорошо знакомы, и он не раз посещал квартиру отца.

Но что за люди! Один не признается сыну, где прячется его отец, второй, не видя сына много лет, почему-то не стремится к встрече с ним. Впрочем, чему удивляться? Если он подверг трехлетнего ребенка своим безжалостным опытам, то как он может относиться к нему взрослому? По рассказам Никитина, его отец ради науки готов на все, он буквально одержим своим делом. Есть ли у него интерес к тому, кого он сознательно и планомерно превращал в урода, или… он предпочел бы никогда с ним не встречаться?

А может, мелькнуло в голове Егора, отец ничего о нем не знает? Может, Никитин все это время скрывал свои связи с ним?

Но зачем?

И в таком случае – как встретит его отец?

От подобных мыслей потянуло морозцем, и только сейчас Егор подумал о том, что он совершенно не готов к этой встрече. До сих пор она виделась исключительно в радужных тонах, где взаимные объятия и задушевные разговоры были логичной наградой за долгую разлуку.

Но теперь возникал вопрос: а будут ли объятия?

«Разберемся на месте, – решил Егор. – Во всяком случае, стоит мне на него посмотреть, и я буду знать, как себя вести дальше».

Оставалось понять, что означают железнодорожные рельсы из его видений.

Но это – вторым порядком. Сейчас он должен ехать на Ходынскую.

Отстояв положенное в пробках и обогатившись еще парочкой неутешительных мыслей, Егор вскоре подъехал к дому номер двадцать на Ходынской улице.

Оказалось, это совсем рядом с железнодорожными путями. Проходящие мимо составы монотонно погромыхивали под самым боком дома номер двадцать – красного монолита в десять этажей, и Егор понял, откуда взялись виденные им рельсы.

«Пока все просто, – подумал он. – Посмотрим, что будет дальше».

Он нашел нужный подъезд и поднялся на пятый этаж. Дом был старый, постсталинской постройки, и квартиры здесь были раскинуты привольно, по две на лестничную клетку. Стиль был узнаваем, и Егор подумал, что Никитин и его отец, словно динозавры из мезозоя, имеют схожие привычки и, должно быть, схожую внешность.

Горин позвонил в дверь и принялся ждать, испытывая сложные чувства. На его губах трепетала улыбка, но сам он чувствовал, что она несколько натянута и выражает скорее сомнение, нежели радостное ожидание.

Он перестал улыбаться, и, так как к дверям никто не подходил, позвонил еще раз, уже дольше придавив пуговку звонка.

Тишина.

«Надо было предупредить, – подумал Егор. – Но как я мог предупредить? Никитин не дал телефона».

Вдруг он увидел, что между дверью, обитой истертым дерматином, и косяком есть небольшой зазор. Дверь закрыта не до конца!

Подождав еще немного, Егор осторожно толкнул дверь. Она неожиданно легко отворилась, явив его взору пустой коридор и его собственное отражение в огромном зеркале.

Увидев это отражение в полутемном коридоре, Егор сперва принял его за какого-то человека и застыл на месте, пригвожденный его пристальным взглядом. Сообразив после секундного замешательства, что это он сам смотрит на себя, Егор вошел в прихожую и закрыл дверь.

Висящее напротив зеркало нервировало его, но он не сразу решился пройти в глубь квартиры. Поначалу попытался на слух определить, один он здесь или же поблизости есть кто-то из жильцов.

Но в квартире стояла абсолютная тишина. Только глухо стучали колеса составов, но это лишь подчеркивало царившее в стенах безмолвие.

Егор рискнул и осторожно двинулся дальше, стараясь не смотреть на зеркало, хотя ему все время хотелось в него посмотреться, что было, учитывая обстоятельства, никчемным кокетством и к тому же затягивало время.

Миновав зеркало, Егор заглянул в кухню. И увидел стоящую на столе чашку с недопитым чаем. Потрогал. Чашка была еще теплая. Значит, совсем недавно здесь кто-то был.

Это открытие взволновало Егора. Кто-то был, но сейчас его нет. И дверь не заперта. Словно тот, кто здесь обитал, прямо перед его появлением срочно покинул квартиру. Судя по температуре чашки, не более десяти минут назад.

И куда он девался?

«Он – это отец, – сказал себе Егор. – Мой отец только что был здесь – и пропал. Почему? Кто-то предупредил его о моем приезде, и он бежал, не желая встречаться со мной? Чепуха. Судя по рассказам Никитина, он человек с твердым характером, и подобные выходки вряд ли ему свойственны. Быть может, узнав о приезде сына, он помчался за шампанским? Хм, сомнительно. И потом, от кого он мог узнать? От Никитина? Если бы Никитин хотел предупредить его о моем приезде, он сделал бы это раньше. А кроме Никитина, никто не знал. Или… знал? Что, если кто-то третий узнал о моем визите и этот третий не желал нашей встречи с отцом? Что, если он… похитил отца?»

Добравшись до этой мысли, Егор ощутил сильнейшую тревогу. Он превозмог желание незамедлительно покинуть квартиру и произвел беглый осмотр всех трех комнат, из которых, впрочем, одна пустовала, а во второй стояла лишь одна тахта, тщательно застеленная стареньким покрывалом.

Через пять минут он выяснил – по одежде в шкафу и по предметам в ванной, – что здесь действительно жил один мужчина. Судя по седым волоскам на бритве, немолодой. Образ жизни у него был самый скромный, хотя стоящие в баре бутылки с коньяком и вином, а также коробка сигар – настоящих, кубинских – говорили о том, что мужчина этот не чужд некоторых не совсем монашеских привычек. Тут Егор не мог не улыбнуться: он невольно узнал себя в этом старом эпикурейце.

Каких-либо приборов, знакомых ему по работе с профессором Никитиным, обнаружено не было. Также не нашлось ни фотографий, ни документов. Зато Егор нашел несколько книг по ясновидению и современным научным разработкам на эту тему. А это уже кое-что значило.

Проводя осмотр, Егор все время прислушивался – вдруг подаст голос исчезнувший жилец? Прошло более десяти минут его пребывания здесь, и тот, кому срочно понадобилось выйти, должен был бы вернуться. Иначе зачем бы он оставлял дверь открытой?

Но нет, никто не возвращался.

Задерживаться более в квартире не имело смысла. Нужно было уходить. Но Егор не осмотрел прихожую, в которой чувствовал себя крайне неуютно из-за того большого зеркала. Прихожая мало что объясняла, но ему была важна любая зацепка. Поэтому, включив свет и избегая смотреть на зеркало, Горин начал осматривать пол и стены. И почти сразу же увидел, что ковровая дорожка завернута одним углом. Казалось, кого-то вели – или тащили – и он, упираясь, ногой зацепил дорожку, отчего угол и завернулся.

Никаких других следов насилия обнаружено не было, но Егор вдруг уверовал, что его отца похитили. Кто? Это предстояло выяснить. Но он был твердо убежден, что тот, кто здесь жил, покинул свое жилище не по своей воле. А то, что это совпало с его приездом, могло быть либо случайностью, либо цепью каких-то последовательно совершающихся событий. Учитывая, что и его отец, и он были так или иначе вовлечены в один и тот же круг интересов, можно было сделать предварительный вывод, что те, кто лишил его встречи с отцом, питают определенный интерес к нему самому.

Но в таком случае почему они не трогают его и, более того, дают ему возможность провести осмотр, сделать анализ ситуации или сбежать, в конце концов? Кто, черт возьми, эти люди и что им нужно?

Раздумывая, Егор повернулся к зеркалу – и вдруг, словно на экране, перед ним пошли мелькать одна за другой отчетливые картинки. Он увидел идущую по улице Жанну, одетую в короткий темно-синий плащ и голубые джинсы. Она осматривала витрины магазинов, а возле одной, парфюмерной, задержалась чуть дольше. Затем Егор увидел, что она подходит к машине и поднимает руку с ключами. И вдруг из соседнего мини-вэна выскочили двое мужчин, схватили ее под руки и запихнули в салон своего автомобиля. Затем сели сами, захлопнули дверцу и тут же тронулись с места…

Дальше все расплылось, причем так стремительно, что у Егора потемнело в глазах. Ухватившись за стенку, он сохранил равновесие, но все же еще несколько минут вынужден был приходить в себя.

И первая мысль, когда к нему вернулась способность соображать, была о Жанне.

Ее похитят! В этом не могло быть сомнений, потому что похищение Егор видел так же ясно, как фильм на киноэкране. Все было видно до мелочей. И темно-синий плащ Жанны, который у нее действительно был, и ее голубые джинсы, и машина, спортивная «Ауди», и ее манера подымать руку с ключами, хотя сигнал можно было давать, и не подымая руку… Все совпадало в точности. Но кто были эти люди? И что им от нее нужно?

Нет, не может быть…

Егор вытащил мобильный и набрал номер Жанны. Надо ее предупредить! Возможно, он сумеет опередить похитителей.

Жанна не отвечала.

Понимая, что все увиденное им – правда, Егор все же набрал и домашний номер. Вдруг она мирно посиживает с книгой на диване, а мобильный разрядился, и сейчас она разом снимет все его сомнения…

Домашний номер тоже не отвечал.

Значит, все произойдет так, как он увидел.

«Но как?!» – только сейчас опомнился он. До этого ему не удавалось проделывать ничего подобного с отсутствующим человеком. Он мог предвидеть его будущее, только посмотрев ему в глаза. А сейчас ему удалось сделать это в одиночку.

Зеркало!

Егор поворотился к зеркалу и, стоя от него сбоку, чтобы не видеть своего отражения, постарался отыскать в его конструкции какие-то особенности, дающие такой эффект. Но ничего не нашел. Зеркало как зеркало. Если бы не размеры, оно ничем не отличалось бы от тысяч других зеркал.

И все же в нем что-то было. Не зря Егор почувствовал неладное, едва только заглянул в коридор.

Набрав воздуха, он снова встал перед зеркалом и посмотрел себе в глаза. Быть может, он сумеет увидеть, куда повезли Жанну?

Нет, видения не появлялись. Напрасно он изо всех сил пялился на себя, стараясь не моргать. Он видел лишь свое напряженное лицо, выпученные глаза и краешек приоткрытой двери, в которую так никто и не зашел.

«Все, – решил Егор, – пора уходить. Шутки эти зашли слишком далеко. Либо это были мои галлюцинации, либо я должен немедленно что-то предпринять. Что? Сложный вопрос. Если Жанну похитили, то это, несомненно, имеет какую-то связь с профессором Никитиным. А значит, мне снова надо к нему вернуться. Не хочется… Но другого пути нет. Ради Жанны я готов еще разок встретиться с ним. Последний».

Он подосадовал, что не может позвонить Никитину. Но старый отшельник мобильных телефонов чурался, а домашний номер он Егору не давал, сам назначая встречи и давая указания. Причем телефон его был засекречен, поскольку определитель номера выдавал лишь неизменную строчку нулей.

Придется ехать. Другого выхода нет.

Егор вышел из квартиры, оставив дверь в том же положении, в котором он ее нашел, и спустился вниз, все время опасаясь, что его перехватят по дороге. Но все обошлось, и через минуту он уже сидел за рулем своего автомобиля.

Тревога овладевала им все сильнее. Похищение Жанны могло означать что угодно. Егор не знал, чем она живет, несмотря на то что они вот уже три месяца делили ложе и стол. Она ежедневно куда-то уходила, на вопросы Егора отвечала уклончиво, и он не имел ни малейшего представления о ее занятиях вне стен его дома. Быть может, она попала в какую-то дурно пахнущую историю?

Жанна обладала удивительным и редчайшим даром: путем тактильного или визуального контакта могла резко повысить в человеке его внутренние, скрытые даже для него, возможности, извлечь их и заставить работать. Вдруг она попыталась как-то применить свой дар – с целью заработка, или ради интереса, или для каких-то других целей, по поручению Никитина, например, ее опекуна и наставника? Тот мог толкнуть ее на какой-нибудь опрометчивый шаг ради своих экспериментов, ни секунды не задумываясь над опасностью, которой она подвергалась. Или она сама, по доброте душевной, коей у нее было с избытком, попыталась извлечь пользу из своих способностей?

«Вопросы, вопросы, – думал Егор, гоня машину вперед. – Получить бы ответ хотя бы на один из них».

Чтобы не стоять в пробках, он мчался по объездным путям, оставляя позади зигзаги переулков и пулей проскакивая перекрестки. Это было рискованно – он легко мог врезаться в таких же спешащих автовладельцев, а то и подставить бок под чей-нибудь сокрушительный бампер. Но что-то внутри него подсказывало, что ничего с ним в этой гонке не произойдет, и он только добавлял газу, видя перед собой хотя бы стометровый просвет.

«И отец пропал, – вспомнил он. – Столько лет я ждал этой встречи и вот дождался. Хотя бы записку оставил или какой-то знак. Ничего. Видно же, что только что был. Чай недопит, дверь открыта, тапочки в коридоре… Стоп! Тапочки на месте. Значит, он был обут. Когда похищают людей, их не обувают. Хотя… что я в этом понимаю? И тем не менее. Он обулся. Не значит ли это, что он вышел по своей воле? Тогда что же получается? Что он действительно сбежал от меня? Ерунда какая-то. Нет, здесь что-то не то…»

Обуреваемый потоком мыслей, сбитый с толку этими злосчастными тапочками, испытывая острый страх за Жанну, Егор подлетел к дому профессора Никитина и гигантскими прыжками взбежал на второй этаж.

«Сейчас он мне расскажет, – мстительно подумал Егор, вдавливая кнопку звонка и не отпуская. – И про Жанну, и про отца, и про все остальное. Он должен знать, что с ними случилось. И я заставлю его говорить».

Дверь не открывалась.

Может, звонок не работает? Егор прислушался, не отпуская палец от звонка.

Нет, звонок работал. За двойными дверями едва слышно, но все же улавливалось слабое дребезжание. Видимо, профессор ушел по своим делам.

В спешке Егор об этом как-то не подумал и теперь растерялся, не зная, что ему делать. Вся его надежда внести ясность в происходящее была на профессора Никитина. Но того нет, и неизвестно, когда будет.

У Егора остались ключи от его квартиры, и при желании он мог бы попасть внутрь. Но входить без профессора было бы дурным тоном, а кроме того, это могло изрядно его разгневать. Будь они в прежних отношениях, подобный поступок сошел бы с рук. Но теперь, когда их вроде бы ничего не связывало, Егор не имел никакого права вламываться в дом постороннего, как он сейчас воспринимал профессора Никитина, человека.

Стоя под дверью, Егор ломал голову над ситуацией. Быть может, старик скоро вернется? Он был не охотник до пустого времяпрепровождения и всему другому предпочитал возню со своим прибором и записями. Должно быть, что-то важное отвлекло его от дел и вызвало из дома.

Что?

Не похищение ли Жанны? Быть может, похитители потребовали выкуп и профессор поехал на переговоры?

Нет, это исключено. Во-первых, Жанна не дочь олигарха, и похищать ее с целью выкупа – нонсенс. Во-вторых, вряд ли кому-нибудь известно финансовое положение Никитина. Что-что, а конспирироваться профессор умел, этого у него не отнять. Разве что кто-то из его клиентов решил порастрясти старика? Но после недолгого раздумья Егор отверг этот вариант. Клиентура подбиралась профессором лично, и вряд ли он мог позволить себе связаться с человеком, который позарился бы на его деньги. Нет, здесь что-то другое. Скажем, кто-то пожелал воздействовать на Никитина и с этой целью похитил Жанну. Но зачем воздействовать на профессора? Чтобы тот в свою очередь воздействовал на него, Егора; ибо что, кроме Егора, есть у Никитина такого, что могло бы заинтересовать похитителей? Быть может, им нужен прибор Никитина? Это логично. Прибор в обмен на Жанну. Но что стоит прибор без его создателя? Ровным счетом ничего. Только Никитин способен оживить его и дать желаемый эффект. Значит, потребуется и прибор и профессор. В обмен на Жанну.

Это уже похоже на истину.

Но если это так, то почему все случилось именно сегодня, спросил себя Егор. Почему не раньше? Что произошло именно сегодня?

А сегодня, вспомнил он, я ушел от профессора.

Вот оно!

Тот, кто планировал этот удар, наверняка учел, что его не будет поблизости. Иначе Горин смог бы предугадать недобрый замысел и предотвратить его. Но ничего такого он не смог сделать – по той простой причине, что бросил профессора. Егор вспомнил, что тот был вчера грустен и держался только потому, что привык никогда не выказывать своей слабости.

У Егора сжалось сердце. Значит, все произошло по его вине? И пропажа отца, и похищение Жанны, и исчезновение профессора…

Но почему он ничего похожего не заметил вчера во время разговора с Жанной? Ведь он мог предвидеть это похищение, стоило ему лишь повнимательнее присмотреться к ней, а не наливаться токайским.

Впрочем, Егор почти никогда не видел ее будущего. Девушка умела так воздействовать на него, что его дар как бы замирал в ее присутствии. И он ничего не имел против этого, поскольку полагал, что видеть ее будущее сродни тому, как если бы он стал подсматривать за ней в замочную скважину. Они часто шутили по этому поводу, и ни разу Егор не подумал о том, что, помимо всего прочего, обязан заботиться о ее безопасности. Но он возложил эту заботу на нее и профессора Никитина – и вот что из этого вышло.

Егор посмотрел на часы. Жанна в плену, и чем больше проходит времени, тем меньше у него шансов помочь ей.

Решившись, он достал ключи и открыл дверь. Вошел в прихожую и прямиком направился в кабинет профессора, горя желанием найти способ связаться с ним и сообщить о Жанне.

Но то, что он увидел, поразило его.

Все комната была перевернута вверх дном. Книги, бумаги, вещи лежали вперемешку на полу, дверцы шкафов были открыты, ящики стола торчали наружу.

Егор замер, ошеломленный увиденным. Он всякого ожидал, но такого!..

Вдруг позади него послышался какой-то шорох. Горин стремительно обернулся, но успел увидеть только черный силуэт. Вслед за тем ему брызнули в лицо какой-то жидкостью, он порывисто вздохнул, отпрянул назад – и потерял сознание.

Правила игры

Это было довольно большое, примерно десять на пятнадцать метров, помещение. Потолки достигали высоты не менее пяти метров. И все – пол, стены, потолок – было отделано ноздреватыми звукоизолирующими панелями. Дверь была обита сталью и, должно быть, соответствовала по прочности двери банковского сейфа. Окно на всю стену было наглухо забрано жалюзи, так что помещение освещалось только посредством люминесцентных ламп.

Егор сидел точно посреди этого помещения. Его поместили в стоматологическое кресло, прихватив руки широкими кожаными хомутами. Все остальное, правда, могло двигаться и шевелиться беспрепятственно, но проку от этого было немного.

– Зачем вы меня привязали? – спросил он.

– Для вашего же спокойствия, – ответил стоящий перед ним мужчина.

Он был высок, строен, жилист и обладал режущей глаз офицерской выправкой. На нем были непроницаемые зеркальные очки, скрывающие пол-лица, но Егор определил, что лет ему никак не меньше пятидесяти. Говорил он отрывисто и точно, голосом, привыкшим отдавать команды. Руки держал преимущественно по швам, изредка засовывая левую в карман. На безымянном пальце правой руки тускло блестело потертое обручальное кольцо, выдавая семьянина со стажем. Строгий гражданский костюм смотрелся вполне уместно, хотя Егору все время казалось, что к этому костюму недостает хромовых сапог. Назвался мужчина Курбатовым, ни больше ни меньше.

Егор очнулся десять минут назад и обнаружил себя сидящим в этом кресле. У него ничего не болело, не кружилась голова, его не тошнило, и, если бы не привязанные руки, он с удовольствием встал бы и прошелся по комнате. Но руки были привязаны, а это означало, что по своей воле ему пока не гулять.

– Это вы похитили Жанну? – спросил Егор.

– Какую Жанну? – удивился Курбатов.

Очки прятали его глаза так же надежно, как если бы он находился за железобетонной стеной.

«Они все предусмотрели», – подумал Егор, тщетно пытаясь пробиться сквозь этот заслон.

Он улыбнулся:

– Вы знаете, о чем я говорю.

Курбатов помолчал:

– Допустим, знаю. Вам от этого легче?

– Действительно, – согласился Егор. – Не легче.

– В таком случае перестаньте задавать вопросы и слушайте, что я вам скажу.

– Хорошо, – не стал спорить Егор. – Но позвольте еще один вопрос.

– Да?

– Профессор Никитин тоже у вас?

– У нас, – отрезал Курбатов. – Теперь слушайте меня.

Егор в знак внимания приподнял брови.

– Вы должны выполнить для нас некоторую работу, – сказал Курбатов.

– Я догадываюсь какую, – усмехнулся Егор.

– Тем лучше, – кивнул Курбатов. – В зависимости от того, как вы будете выполнять эту работу, мы будем строить наши взаимоотношения с вами.

– Во-первых, кто такие эти «мы»? Во-вторых, о взаимоотношениях можно поподробней?

– Мы – это мы, – в лапидарной армейской манере заявил Курбатов. – И это вас не касается. По поводу взаимоотношений могу сказать следующее: чем лучше вы работаете, тем больше свобод у вас появляется.

– О, как интересно, – поднял бровь Егор. – И какие же это свободы? Вы позволите мне самостоятельно почистить зубы? Или дадите покататься на роликах – не выходя, само собой, за пределы этой милой комнатушки?

– Перестаньте, – резко оборвал его Курбатов.

Под черными дугами очков вспухли и опали острые, как радиаторы отопления, желваки.

«Поддается эмоциям, – подумал Егор. – Учтем».

– Тогда объясните, какие свободы вы имеете в виду? – спросил он миролюбивым тоном.

– Вас не будут связывать, – отчеканил Курбатов. – Вы сможете беспрепятственно перемещаться по этажу. Вам дадут смотреть телевизор, позволят пользоваться компьютером, вы сможете писать.

– Какая роскошь! – воскликнул Егор. – Вы меня просто осчастливили. А прогулки? Забыли? Я без свежего воздуха не могу, прошу это учесть.

– Этот вопрос также будет решен, – сказал Курбатов.

– Вот спасибо!

– Теперь о работе.

– Валяйте, – вздохнул Егор.

Курбатов помедлил, собираясь с мыслями.

– Мы будет показывать вам определенных людей, а вы будете говорить нам, что их ждет, – сформулировал он свое пожелание. Точнее, не свое, учитывая его предыдущие обмолвки о неких загадочных «мы», инкогнито которых Егору очень хотелось бы раскрыть.

«Пора позлить этого дурака, – подумал Горин. – Вдруг что-нибудь да откроется».

– Что именно вы хотели бы узнавать из того, что их ждет? – спросил он с самым вежливым выражением лица, на какое только был способен.

– Как? – удивился Курбатов. – Всё.

– Что – всё? Их кулинарные пристрастия через пять-десять лет, сексуальные интересы, манеру скрывать пускание ветра в присутствии окружающих, карьерный рост, старческие болезни – что?

Егор смотрел так простодушно, что Курбатов не смог сразу понять, говорит тот серьезно или издевается над ним. Он озадаченно молчал, глядя на Егора, и молодой человек решил, что сейчас самое время нанести первый удар.

– А хотите, я скажу вам, когда умрет ваша жена? – спросил он вдруг таким тоном, от которого Курбатов вздрогнул. – Это произойдет очень скоро. И если вы хотите помочь ей, вы должны помочь мне.

Говоря это, Егор смотрел прямо в лицо Курбатову, в черную перемычку очков.

Тот, загипнотизированный его взглядом и особенно словами, молчал, не зная, что предпринять. В другое время Егор пожалел бы его, его чувства к жене – видимо, очень сильные и нежные, как это бывает у подобного сорта людей, сцементированных годами совместной жизни, которые не предполагают жизни одного супруга без другого и вызывают глубочайший шок при вести о возможности близкой кончины самого дорогого на земле человека. Но сейчас Горину было не до жалости. Его бесила эта огромная бетонная клетка, бесило кресло, в которое его засадили, бесил этот солдафон, который высился над ним и отдавал приказы, точно новобранцу, лишенному права голоса; бесила сама мысль о том, что он должен подчиняться чьей-то воле, в то время как все должно было происходить отнюдь не по такому сценарию.

«Стоило уходить от профессора, чтобы попасть в лапы к каким-то таинственным негодяям, – мелькнула в голове несимпатичная мысль. – Ну, ничего. Сейчас товарищ Курбатов уяснит, что я ему сказал, и быстренько меня отпустит».

– Так мы договоримся? – спросил он. – Или вы дадите своей жене досрочно умереть?

Лицо Курбатова окаменело.

– Откуда вы знаете? – выдавил он.

– А вы думаете, раз на вас эти очки, я ничего не вижу? – улыбнулся Егор. – Ошибаетесь, любезный. Давайте-ка, снимите с меня эти хомуты, и пойдем отсюда…

Он пошевелил руками и подался вперед, как бы собираясь встать.

Но тут ему на плечо опустилась чья-то совершенно непомерная по весу рука и вдавила его в кресло, как лягушонка.

– Он блефует, шеф, – послышался над головой Егора негромкий, но такой густой голос, что стены помещения наполнились тяжелым гулом.

Егор поднял глаза и увидел стоящего за своей спиной великана с выпуклой, как у першерона, грудью и бритой до синевы нижней челюстью, выступающей так далеко, что верхней части лица не было видно. Оставалось только удивляться, как это до сих пор Егор не ощутил присутствия такой махины. Видимо, тот умел делать так, что его громоздкое тело распадалось в пространстве на компоненты, которые без прямого зрительного контакта не определялись.

– Это что еще за горилла? – спросил Егор, тщетно пытаясь сбросить с плеча руку великана.

Тот слегка склонился над ним, и Егор увидел над устрашающим выступом челюсти точно такие же очки, как на Курбатове.

– Меня зовут Дикий, – послышался гулкий ответ.

– Оно и видно, – кивнул Егор.

Он заметил, что Курбатов уже пришел в себя и теперь сверлит своим зеркальным взглядом Дикого, – судя по сжатым губам, с большим неудовольствием.

– Не вмешивайся.

– Но, шеф… – зарычал было Дикий.

– Я сказал, не вмешивайся! – повысил голос Курбатов. – Я в состоянии сам разобраться, кто и когда блефует. А ты лезешь без команды и мешаешь мне работать.

Над Егором послышался отдаленный гул, напоминающий камнепад, но оформить этот гул в словесную форму Дикий не посмел.

– Отпусти его, – приказал Курбатов.

Рука Дикого снялась с плеча Егора, что тот воспринял не без внутренней радости. Ибо когда эта коряга придавила его к креслу, он, хотя и был не робкого десятка, на минуту крепенько струхнул, понимая, что этой дикой, иначе не скажешь, силе ему совершенно нечего противопоставить.

Курбатов отступил на шаг в сторону, затем снова встал перед Егором. Его лицо разгладилось и стало совершенно невозмутимым, и Егор понял, что предварительные выводы, сделанные им в отношении своего визави, были не совсем точны, а вернее, они были совсем не точны.

– Итак, вы все поняли? – спросил Курбатов.

– А что я, собственно, должен был понять? – пожал плечами Егор. – Что меня захватили в плен какие-то люди и эти люди требуют от меня услуг, ценность которых трудно переоценить. Вы со мной согласны?

Курбатов поморщился:

– Не понимаю, к чему вы гнете.

– А гну я к тому, что и у меня есть условия. Условия, вы понимаете? А ваши, как вы их назвали, свободы оставьте себе. Я на них чихать хотел, видите ли.

Тут Егор сделал небольшую паузу, ожидая, что его снова придавят к креслу. Но Курбатов слушал бесстрастно, а его одернутый громила-ассистент снова будто растворился в пространстве.

– И пока мои условия не будут приняты, – продолжил Егор, – я с вами никаких дел иметь не собираюсь. Поэтому либо принимайте решение сами, либо передайте мои слова своим хозяевам – на ваше усмотрение. Но только будет именно так, а не иначе.

Курбатов едва заметно кивнул.

– Хорошо, – сказал он. – Говорите ваши условия.

Егор усмехнулся.

– Вы хотели сказать, назовите. Впрочем, это неважно. Главное, что вы готовы их выслушать. Слушайте же. Первое: вы немедленно меня развязываете. Второе: я должен поговорить либо с профессором Никитиным, либо с Жанной. Третье: я должен знать, на кого работаю. Четвертое: если хотя бы одно из трех первых условий не выполняется, считайте, что вы напрасно трудились, доставляя меня сюда. – Горин повертел вокруг себя головой. – Эй, господа! – закричал он. – Вы меня слышите? Либо раскрываем карты, либо отпускайте меня!

– Напрасно кричите, – заметил Курбатов. – Вас никто не слышит.

– А я думаю иначе, – возразил Егор. – Где здесь установлены камеры? Там? Или там? Хотя вы правы. Это не имеет значения. Мои условия вы слышали, а теперь я жду ответа.

Курбатов медленно засунул руку в карман.

– Вы же понимаете, – сказал он, – что ваши условия приняты не будут.

– Тогда и работы не будет, – ответил Егор. – Он дернул привязанными руками. – Черт! Что за средневековые манеры. Вы что, собираетесь сверлить мне зубы, пока я не дам согласия? Имейте в виду: я очень хрупкий инструмент и при грубом обращении могу сломаться. Поэтому применять какого-либо рода пытки не советую. Вам же будет хуже.

– Разберемся, – улыбнулся Курбатов. – Он медленно прошелся перед Егором. – Как я понимаю, доброго согласия мы не достигли?

– А мои условия? – спросил Егор.

Курбатов отрицательно покачал головой.

– Значит, не достигли, – подытожил Егор. – Можете завозить свою бормашину. – Он с отсутствующим видом вытянулся в кресле. – Но если вы сломаете меня, я не смогу вам помочь. Не забывайте об этом. И подумайте о вашей жене.

Его слова как будто оставили Курбатова равнодушным. Но Егор успел заметить вздрогнувшую у виска кожицу.

«Еще немного, и он поплывет», – подумал он.

Но Горина ждало неожиданное разочарование.

– Вы напрасно этим спекулируете, – спокойно заметил Курбатов. – Моя жена давно умерла.

Он улыбнулся, вновь остановившись перед Егором.

– А как же кольцо? – спросил тот.

– Память.

Егору оставалось только промолчать.

– Последний раз спрашиваю: вы даете согласие на сотрудничество? – ровным тоном спросил Курбатов.

Егор отвернулся:

– Идите к черту.

– Как знаете. – Курбатов посмотрел поверх его головы. – Уходим.

В сопровождении Дикого он направился к дверям.

Только сейчас Егор разглядел, что за чудище стояло за его спиной. Одетая в безразмерный, мятый на спине и под коленями коричневый костюм, уменьшенная копия Кинг-Конга – вот было самое лучшее определение для Дикого. Плечи его были так велики, что голова на них казалось детским кулачком. Однако двигался он абсолютно бесшумно, лишь самую малость сотрясая пол и кресло, в котором бессильно распластался оставленный в одиночестве пленник.

«Что они со мной сделают? – подумал Егор, испытывая вполне объяснимое беспокойство после того, как дверь за Курбатовым и Диким закрылась. – Применять насилие поостерегутся. Слишком ценный я экспонат. Тогда что?»

Он огляделся, пытаясь оценить возможности применения камеры в качестве пыточного орудия. Будут травить газом? Вряд ли. Может, устроят пытку холодом или жарой? А возможно, к креслу подведен ток, и его сейчас начнут медленно поджаривать, благо воплей его никто не услышит?

Но нет, проводов не видно. Да и не станут они применять ток, опасаясь, что это повредит мозг.

Что же они затеяли?

Егор дернул руками, пытаясь вытащить их из петель. Пустые усилия, его привязали крепко. Все, что он мог делать, это слабо пошевеливать пальцами.

Горин уже совсем было решил, что его просто оставили на неопределенное время, надеясь, что он не выдержит этой неопределенности и, посидев часок-другой в гнетущей тишине, сам выразит желание к сотрудничеству. Что ж, способ известный, безболезненный и очень действенный. Только они не учли одного: по роду своей профессии ему не то что часами – днями приходилось просиживать в одиночестве, и для него подобная «пытка» была лишь привычным способом существования.

Он начал перебирать в уме стихи Ахматовой, готовясь с пользой провести время, когда вдруг послышался такой звук, что все в нем перевернулось и волосы поднялись дыбом.

Господи, что это? Какая тварь может издать такой чудовищный вой, похожий одновременно на крик раненого кита и скрежет оседающего здания?

Не успел Егор ничего понять, как послышался новый звук, низкий, вибрирующий, невыносимый. Егора буквально свернуло в кресле, и он, забывшись, потянулся руками к ушам, чтобы избавиться от этого звука. Но руки были привязаны, и только сейчас до него дошло, с какой целью это было сделано.

Его пытали одной из самый современных и самых эффективных пыток. Никто не стал сверлить ему зубы или пропускать через него ток. Был просто включен аппарат, распространяющий низкочастотные звуковые волны, спасения от которых не могли дать ни заткнутые, ни хоть отрезанные уши. Чудовищные звуки пронизывали все тело, сотрясая его до самых глубин, и выносить это не было никакой возможности, обладай ты хоть самой устойчивой на земле психикой и самыми замедленными рефлексами.

Подергавшись, Егор понял, что надо сдаваться. Он был слишком чувствительным и слишком умным человеком, чтобы не понимать невозможности долгого сопротивления этим отвратительным звукам. Ни привыкнуть, ни укрыться в глубинах сознания от них было нельзя. Они просто завладевали всем твоим существом и превращали тебя в один страдающий сгусток протоплазмы, которому хотелось лишь одного: любым путем остановить это ужасное давление.

– Хватит! – закричал Егор, корчась в кресле, точно оно раскалилось под ним. – Довольно!

Ему пришлось добрую минуту взывать о милости со своего стоматологического трона. Положение было крайне унизительным, а ведь меньше всего ему хотелось оказаться в униженном состоянии. Должно быть, они и это учли, позволяя ему осознать всю ничтожность своего противостояния.

Наконец сводящие с ума звуки оборвались тишиной, чистой, как ручей, и Егор обессиленно затих. Он перестал дергать руками и вообще шевелиться, а только сидел и слушал, как блаженно тихо стало в комнате. Он даже не уловил, как вошли Курбатов и Дикий, и вздрогнул, когда перед ним возникла чья-то фигура.

– Развяжи его, – приказал Курбатов.

Над Егором склонился Дикий, и тот испугался, что гигант сломает ему руки своими громадными лапами. Но тот действовал с ловкостью опытной медсестры, и через несколько мгновений руки Егора были свободны.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Курбатов.

Егор погладил натертые кисти рук, поочередно подул на них.

– Уже лучше, – сказал он.

– Прекрасно, – констатировал Курбатов.

Он помолчал, давая Егору возможность самому найти нужные слова для завершения своей сверхкороткой речи.

Егор усмехнулся.

– Да, – сказал он.

– Я верно вас понял? – уточнил Курбатов.

– Вернее некуда.

– Хорошо. Тогда давайте сразу к делу.

– Ну нет, – запротестовал Егор. – Я должен после всего пережитого выпить рюмку коньяку, чашку кофе…

– Дикий, привяжи его, – бросил Курбатов.

Над Егором, как поднимающийся парус, начала разрастаться тень гиганта.

– Ладно, – сказал он, убирая руки. – Я понял.

Курбатов пристально посмотрел на него, сделал жест Дикому. Тень исчезла.

– Давайте договоримся: вы избавляете меня от провокаций различного рода, я не использую против вас вверенные мне меры внушения, – сказал он. – По-моему, это разумно.

– Идет, – согласился Егор. – Тем более что я просто горю желанием работать.

– Рад это слышать. Идемте.

Егор поднялся и вслед за Курбатовым перешел в соседнее помещение. Здесь обстановка была чуть менее скудной, хотя и она глаз не радовала: телевизор, пара шкафов, стол, стулья, графин с водой, серый ворсонит. Типичный кабинет для заседания. Окно, впрочем, тоже было наглухо забрано жалюзи.

– Садитесь, – сказал Курбатов.

Егор сел в указанное кресло. Позади, как он уже теперь безошибочно чувствовал, высился Дикий.

Курбатов взял пульт, включил телевизор и DVD-плеер. На экране пошла запись.

Егор присмотрелся. Шло какое-то совещание. Не в этом кабинете, в гораздо более роскошном: мягкие кожаные кресла, стеклянные столы, пальмы в кадках, картины абстракционистов… Звука не было. Камера попеременно останавливалась на лицах участников, и когда она выхватила лицо председательствующего, худощавого мужчины с топорными чертами лица, но с тщательно уложенной прической, Курбатов остановил запись.

– Что вы можете сказать о том, какое будущее ждет этого человека? – спросил он.

Егор вгляделся чуть внимательнее.

– Его уже ничего не ждет, – сказал он. – Он умер.

Курбатов будто бы чуть заметно кивнул. Впрочем, это Егору могло и показаться.

Запись пошла дальше, после чего Курбатов остановился на следующем участнике совещания.

– Этот?

Егор пожал плечами:

– Никаких проблем со здоровьем. Проживет лет сто.

Курбатов, уже не скрываясь, наклонил голову.

– Я вас пока не разочаровал? – спросил Егор.

– Нет, – отозвался Курбатов. – Пока вы были точны.

– В таком случае, может, я заработал стакан воды?

– Дикий, – приказал Курбатов.

Дикий налил стакан воды и подал Егору.

– Спасибо, – улыбнулся тот, глядя в зеркальные очки гиганта.

На секунду Горин отразился в них, с приплюснутыми плечами и раздутой головой, и это навело его на одну мысль.

«Что, если мне снова посмотреться в зеркало на Ходынской? – подумал он, глотая теплую воду. – Вдруг я смогу увидеть Жанну или еще что-нибудь?»

Мысль была неплохой. Только как выбраться из этой мышеловки? С Курбатовым не прошло. Дикий? Ну, с этим, что с камнем, бесполезно и заговаривать.

– Напились? – ворчливо спросил Курбатов.

– Да, – сказал Егор, отдавая стакан Дикому. – Спасибо.

– Продолжим.

Тест – а это был пока не более чем тест, как без труда догадался Егор, – продолжился.

Ему показали еще ряд лиц, которые он сопровождал либо краткими, либо пространными – в зависимости от интереса к ним Курбатова – комментариями. В основном преобладали мужчины, хотя среди них встретились и несколько женщин.

– У нее обнаружится рак груди, – сказал Егор, когда Курбатов включил запись с изображением молодой, не старше тридцати лет, привлекательной женщины. – Через год ей удалят грудь.

– С этим возможно как-то бороться? – поинтересовался Курбатов.

– Она слишком много пользуется дезодорантами. Ей об этом скажет врач, но будет слишком поздно.

– Понятно, – сказал Курбатов.

По его тону Егор понял, что молодая женщина имела какое-то отношение лично к нему. Возможно, она была дочерью, или женой, или любовницей кого-то из его боссов; возможно, он решил поэкспериментировать с одной из своих родственниц.

– Я устал, – заявил Егор, отворачиваясь от экрана. – Я хочу есть и спать. И у меня болит голова.

Он зевнул прямо в лицо Курбатову, нимало не заботясь о том, что тот может уличить его в дурных манерах. О каких манерах может идти речь, когда с ним поступили исключительно по-хамски, похитив с помощью усыпляющего газа и притащив неизвестно куда? А то, чем его заставили заниматься, уж подавно не имело под собой высоких целей. Скорее всего, речь шла о возможности манипулирования чужим наследством, или интересами в бизнесе, или политическими постами, или еще какой-нибудь гадостью, имеющей отношение к большим, а скорее всего, к очень большим деньгам. И чем отчетливее Егор это понимал, тем противнее ему было во всем этом участвовать.

Курбатов раздумчиво посмотрел на пленника. Тот выглядел неважно. А вдруг у него и вправду начались головные боли? С этим шутить нельзя. Пленник должен делать свои предсказания исправно, а с больной головой всякое может быть.

– Ладно, – кивнул Курбатов. – На сегодня закончим. Можете отдыхать.

– А спасибо за работу?

– А спасибо за то, что вы еще живы? – вырвалось у Курбатова.

«О, – подумал Егор. – Даже так?»

Он внимательно посмотрел на Курбатова. Пустая угроза? Или за этими словами что-то кроется? Что, если его используют на каком-то определенном этапе, а потом уберут, дабы не оставлять возможному сопернику столь ценную гадальную колоду? Или чтобы не оставлять свидетеля, особенно если вследствие его предсказаний ситуация зайдет слишком далеко? Но зеркальные очки Курбатова были непроницаемы, и все, что оставалось Егору, это сделать вид, будто он не расслышал сказанное.

Дикий препроводил Егора в соседнее помещение, напоминающее номер в гостинице, и объявил своим замогильным голосом, что обед сейчас доставят. Перед тем как уйти, он немного потоптался у дверей, и Егору показалось, что тот хочет его о чем-то спросить. Однако гигант скрылся за дверью, и на этом все сношения с внешним миром были прерваны.

Оставшись один, Егор вздохнул и невесело огляделся. Несмотря на день, шторы были задернуты, и свет лился из потолочный люстры – плоской матовой полусферы из пластика, намертво прикрученной к потолку. Видимо, здесь принимались особые меры к тому, чтобы постоялец не нашел, чем взрезать себе вены или глотку. Телевизор был с плазменной панелью, вода стояла в пластиковой бутылке, рядом стоял пластиковый же стакан. Даже мебель была с мягкими, скругленными углами – на тот случай, если кто-нибудь особо изобретательный захочет приложиться виском об острый угол.

«Ну, этого они от меня не дождутся, – подумал Егор. – Я выпрыгну в окно».

Он подошел к окну и отдернул шторы. Перед ним была ровная кирпичная кладка.

Побег

Принесли и унесли обед, обильный, но невкусный, от которого Егор отъел едва треть, – и день потянулся дальше, неуверенно, но неуклонно переходя в вечер.

Чтобы скоротать время, Егор пытался смотреть телевизор, но это занятие ему быстро прискучило. Только раздражало обилие миров, предлагаемых экраном и казавшихся особенно изощренной издевкой по сравнению с его нынешним положением.

Горин не мог не усмехаться, сам чувствуя неуместность своих усмешек, и все же будучи не в силах остановиться. Он прекрасно помнил, как еще утром мечтал о свободе, об открывающихся перед ним возможностях, великих, чудных, полных сложной творческой игры, в которой он путем системы скрещивающихся координат – высшей инстанции и собственной душевной чуткости, идущей от сердца, от интуиции, от искреннего сострадания – изыскивал бы способы помощи нуждающимся и тем самым осуществлял бы свою миссию. Кого не вдохновят подобные мысли, кто не почувствует себя всесильным и беспредельно щедрым от таких перспектив?

О, здесь крылось такое, о чем простому смертному невозможно и мечтать, будь он даже первейшим среди первых – Александром или Чингисханом, Наполеоном или Цезарем, Сталиным или Гитлером. Там речь шла всего лишь о власти над жизнью человека – или народов, – но эта власть ограничивалась взглядом непосредственно перед собой, на лежащую на столе карту, на список, на выстроенные войска или на поверженного врага; далее глаз того, кто возомнил себя богом, этот взгляд не шел. Да и кто были эти первые? На поверхности – комок воли, невиданное честолюбие и куцый, многотиражный талант администратора, внутри же – сжигающая зависть, страх и неуверенность. Не зря же они так истово и поголовно прибегали к услугам всякого рода проходимцев, называющих себя астрологами, колдунами, магами и прочей мечтающей о славе не меньше их самих нечисти.

Егор же мог видеть невидимое, как, например, смерть этих первейших – задолго до того, как они вообще могли поверить в возможность собственной смерти, или гибель армий, отправленных за победой, или превращение городов в руины, или воскресение забытого гения, или будущность человечества. И вот со всем этим богатством он заперт в тесной комнате и вынужден тратить свой дар на службу каким-то негодяям, которые не посчитали даже нужным представиться ему, а предпочли использовать его посредством своих слуг, что только подчеркивало смехотворность его положения.

«Объявить голодовку? – размышлял он, глядя в потолок. – Бесполезно. Они раньше сломают меня этим кошмарным звуком. Да и какой смысл голодать? Только ослабею. И потом, я не политический узник и не жажду широкой огласки. Напротив, мне надо потихоньку выбраться отсюда, найти Жанну, профессора Никитина и расправиться с тем, кто устроил нам эту чехарду».

Егор вздохнул и повернулся на бок.

Как выбраться? Увы, он не обладал даром проникать сквозь стены, хотя это сейчас пригодилось бы ему больше всего.

Любопытно, а где бы они стали держать того, кто проникает сквозь стены? Под водой, не иначе. Или под землей, в компактном, но пригодном к проживанию гробу. Придумали же они надевать зеркальные очки – и неплохо придумали. А может, им кто-то подсказал?

Размышления Егора, смесь сарказма и пессимизма, были прерваны звуком открываемых дверей. Он лениво скосил глаза на вход – и вдруг против воли вскочил.

В дверях высилась громадная фигура Дикого, и то, что он не двигался и не говорил ни слова, показалось Егору недобрым предзнаменованием.

«Душить прислали, – мелькнуло в голове. – Быстро…»

Но в следующую минуту стало ясно, что он поддался панике, возникшей от долгого сидения в этих стенах, ибо Дикий не торопился набрасываться на него, а как раз наоборот, сам был чем-то явно смущен.

Егор вспомнил, что гигант так же смущенно топтался у входа перед тем, как оставить его здесь одного.

– Что-то случилось? – спросил он.

– Угу, – прогудел Дикий.

– Что?

Дикий шагнул ближе, сунул руку за пазуху. Его очки попеременно отражали предметы, находящиеся в комнате, пуская их по кругу, как на карусели.

Егор попятился.

Но Дикий достал смартфон и показал его Егору:

– Вот.

Егор удивленно посмотрел на черный, навороченный гаджет, весьма курьезно смотревшийся в первобытной лапище Дикого.

– Я не умею чинить телефоны, – сказал он.

– Не надо чинить, – возразил Дикий. – Посмотри только. Одну минуту.

Егор догадался, в чем дело.

– Сними очки, – потребовал он.

Дикий застыл с протянутой рукой.

– Ну, чего таращишься? – разозлился Егор. – Или сними очки, или чеши отсюда.

– Нам не положено, – прогудел Дикий.

– А разговаривать со мной положено? – усмехнулся Егор.

Довод был резонный. Какое-то время Дикий колебался, затем снял очки. И Егор едва не расхохотался.

Глаза у Дикого, вопреки ожиданию, были испуганные, как у мальчишки, залезшего в чужой сад и застуканного сторожем. Правда, утоплены они были глубоко в глазницы и в другое время наверняка вызвали бы у Егора другую реакцию. Но сейчас Дикий был уязвим и, как показалось Егору, несчастен, и потому взглядом своим он внушал скорее жалость, нежели страх.

«И этому нужно то же», – подумал Егор.

Оставив веселье, он посмотрел на гостя внимательнее. Через минуту лицо Горина помрачнело. Он отвернулся и сел на кровать.

– Ты погибнешь, если немедленно не уйдешь отсюда, – сказал он.

Дикий помолчал.

– Ты посмотришь запись? – спросил он глухо.

– Ты не боишься погибнуть? – удивился Егор.

Дикий пожал плечами.

– Какая разница, когда мы умрем, – проговорил он. – Это в любом случае произойдет.

Егор с интересом посмотрел на него.

– Ты фаталист?

– Фаталистом я был, – возразил Дикий. – До того, как убил первого человека. А сейчас я просто хочу, чтобы ты посмотрел эту запись.

– Хорошо, – кивнул Егор. – Показывай.

Дикий включил видеозапись и подал смартфон Егору. Тот увидел на экране совсем молоденькую девушку, почти девочку, с лицом, искаженным страданием. Она пыталась улыбаться в камеру, но это у нее плохо получалось, и она все время боролась с желанием заплакать, храбро растягивая рот в подобие улыбки.

– Это твоя сестра? – спросил Егор.

– Да, – тяжело задышав, точно ему сдавило грудную клетку, выдохнул Дикий.

– Запись сделана в больнице?

– Да.

– Ты хочешь узнать, от чего она умрет?

Дикий замолчал. Хрустнул сжатый кулак.

«Имею ли я право? – прислушиваясь к себе, думал Егор. – Тот ли это случай, чтобы поспорить с волей Всевышнего? Или это просто хорошая возможность исправить человеческую беспомощность?»

Он уже увидел все, что интересовало Дикого. И теперь только сомневался, допустимо ли его вмешательство, или он должен отступить и не заходить за черту.

«С другой стороны, – подумал он, – это ли не указание выхода, единственно возможного в моей ситуации? И не значит ли это, что мне дается разрешение?»

– Что скажешь? – спросил Дикий. – Только не ври.

– А если совру?

– Убью.

Простота сказанного не оставляла сомнений в решимости намерений говорившего.

– Тогда не лучше ли мне помолчать? – осведомился Егор.

– Говори, прошу! – взмолился Дикий.

Егор прищурился:

– А на колени встанешь?

Дикий засопел, и в его сопении послышался стон загнанного в угол животного.

– Встану, – выдохнул он.

«Это уж слишком, – подумал Егор, – прав я или нет, а этому бедолаге я не могу не помочь».

– Зря ты ко мне пришел, – вздохнул он.

– Говори! – зарычал Дикий.

Теперь его глаза были глазами того, кем он был всегда – машиной, созданной для убийства. Но Егора уже не мог напугать этот взгляд, пускай даже он мог вызвать трепет у шайки уличных отморозков. Он видел другие глаза, и они-то были для него теперь главной принадлежностью этого огромного человека, такого страшного, такого могучего – и такого, как оказалось, уязвимого.

– Ее можно спасти, – сказал он, возвращая смартфон владельцу. – Если срочно сделать операцию. Ее подвздошную кишку – там, где она переходит в слепую, – пробил обломок зубочистки. Приборы не могут его обнаружить, но это обнаружится при вскрытии. У нее уже начался гнойный абсцесс, так что поспеши…

Дикий бросился к дверям. Но на ходу повернулся и гулко бросил:

– Спасибо!

– После скажешь, – усмехнулся Егор.

Дверь захлопнулась.

«В сущности, я могу остаться ни с чем, – подумал Горин, снова заваливаясь на кровать и предаваясь самому распространенному развлечению всех узников мира, а именно разглядыванию потолка. – То, что мне привиделось, не обязательно произойдет именно в связи со мной. Себя я, по крайней мере, там не разглядел. Но парень погибнет, в этом нет сомнений. Правда, сестру спасет, и это уже неплохо. А такому душегубу жить больше и не стоит… О Господи, о чем это я? Прости, прости… Ну, заносит, хотя я все время должен помнить, что не мне решать подобные вещи. Кстати, я предлагал ему уйти. Он не согласился. Значит, это его выбор, а не мой. А я всего лишь послужил орудием в Твоих руках. Стало быть, все по справедливости?»

Вопрос повис в воздухе, и ответа не последовало. Да и кто должен был дать ответ? Где тот горящий куст, из которого Егор, подобно Моисею, услыхал бы нужные слова? Дождется ли он чего-нибудь подобного или ему не стоит и связывать свой спорный, обреченный вместе с ним на смерть дар – с вечностью, заключенной в слове Божьем? Кто он – порождение дерзкой, но бессильной перед силой небес науки или уникальное творение, созданное по воле и желанию Творящего? К кому он причислен – к избранным и имеющим право или к самозванцам, имя которым легион?

Чувствуя, что его начинает заносить в сферы, трогать которые не следует, и что не одиночество, к которому он привык и которое любил и искал, а изоляция действует на него не лучшим образом, Егор поднялся и начал бродить по комнате, декламируя стихи и думая о чем угодно, только не о том, что переворачивало все его существо и лишало не то что покоя, а способности принимать решения, последствия чего могли отразиться на его здоровье самым пагубным образом. Ничто так не разрушает мозг, как он сам. И вспомнив об этом, Егор понял, что надо остановиться и не терзаться тем, что когда-нибудь само откроется ему.

А если не откроется, то это тоже будет знак, благодаря которому он сможет понять, как глубоко заблуждался относительно своего места на лестнице, уходящей ввысь, – и тогда он смирится, успокоится, и никто никогда больше не услышит от него ни слова, ни полслова.

Ужин принес тот же человек, что приносил обед: среднего роста, среднего возраста, с пустым, будто стесанным рубанком лицом, с манерами истукана, без голоса и, казалось, без плоти. Егор поел, думая о том, что силы ему пригодятся, и принялся ждать. Чтобы скоротать время, он включил телевизор, выбрал канал о животных и под его невинное бормотание задремал, найдя наконец отдохновение от снедающих его мыслей, которые упорно прорывались сквозь все заслоны, возводимые им на их пути.

Но дремать пришлось недолго.

Почувствовав, что в комнате стало как будто темнее, Егор открыл глаза – и снова инстинктивно вжался в постель. Над ним нависала глыба Дикого. «Без очков», – отметил Егор, на всякий случай не шевелясь.

Какое-то время они смотрели в глаза друг другу, затем Егор разлепил губы:

– Как сестра?

Дикий улыбнулся, и оказалось, что улыбка у него вполне человеческая и даже приятная. Только было видно, что делать он это не очень привык и что это был отсвет от того, что грело его глубоко упрятанное сердце и что составляло суть его беспросветной жизни обреченного быть бездушной машиной.

– В порядке, – прошептал Дикий.

Он погасил улыбку, но в его глазах осталось выражение ласковости и какой-то безграничной нерассуждающей преданности, которую Егор уже целиком мог отнести на свой счет и которая несколько его озадачила.

«Только этого мне не хватало, – подумал он. – Собственный Кинг-Конг в качестве телохранителя – что может быть лучше? Но как потом от него отвязаться? Ах да, он же погибнет…»

У Егора сжалось сердце. Но выбор был сделан. И сделан не им.

– Операцию сделали? – спросил Егор, подымаясь.

– Сделали. Было все, как ты сказал.

Егор кивнул и отвернулся. Его смущал взгляд Дикого.

– Врачи сказали, что это чудо, – сказал Дикий. – Ну, когда достали зубочистку.

– Они могли тебе не поверить, – заметил Егор.

– Ну! – возразил Дикий. – У них не было выбора.

Он похлопал себя по пиджаку.

– Понятно, – кивнул Егор. – Но ты рисковал, поверив мне.

– У меня тоже не было выбора. Сестра умирала. Они сказали, что у нее нет шансов.

Дикий покрутил своей крошечной головой, хотя крошечной она казалось скорее из-за громадности плеч.

– Эта зубочистка… Она пропиталась водой, и приборы ее не видели. Они не могли понять причину, а все было так просто. А она едва не умерла. – Дикий посмотрел на Егора. – Но ты как увидел?

В голосе Дикого было столько же недоумения, сколько и благоговения, и Егор ощутил, как в нем подымается неведомое прежде чувство. Но он тут же придавил его и бодро перевел разговор на другое:

– Неважно. Говори свое «спасибо» и проваливай. Мне пора готовиться ко сну.

Дикий замер.

– Ты что, – сказал он.

– А что? – спросил Егор, садясь на постель.

– Не надо так. – Голос Дикого дрогнул. – Я не животное. И все знаю. Ты ведь не врал, когда говорил, что я погибну?

Егор понял, что уже ничего не изменит. Чему суждено сбыться, то произойдет. И все же он хотел точно знать, что не он стал виновником грядущей смерти – еще одной, увиденной и обозначенной им.

«В сущности, я всего лишь обменял одну жизнь на другую, – подумал он. – В знаменателе остается та же цифра. Возможно, именно это от меня и требовалось».

– Нет, – сказал он, – не врал.

– Хорошо, – наклонил Дикий голову.

Он замолчал.

– Если ты погибнешь, кто позаботится о твоей сестре? – спросил Егор.

– Моя смерть стоит ее жизни, – проговорил Дикий, словно в унисон мыслям Егора. – Она в безопасности. И о ней будет кому позаботиться.

Он снова улыбнулся, открыто и просто, как улыбнулся бы другу.

– Идем?

Егор поколебался еще мгновение, невольно любуясь им.

– Идем.

Улыбка канула куда-то в глубины души Дикого – он словно наглухо спрятал ее от посторонних. И движения изменились, будто в нем что-то переключили.

– Держись за мной, – бросил он, мягко ступая к двери.

– Хорошо, – откликнулся Егор.

Дикий отворил дверь, выглянул в коридор и поманил его за собой:

– Пошли.

Егор, прячась за спиной Дикого, как за вставшим на дыбы автомобилем, вышел в коридор и двинулся вслед за ним. На ходу Дикий произвел короткое движение, и Егор увидел, как в его громадной руке повис пистолет с навинченным на дуло длинным, в две длины ствола, глушителем. Пистолет был прижат к бедру, прячась в складках брюк, и со стороны не был заметен.

Они прошли с десяток шагов, затем рука Дикого, на которую поневоле косился Егор, взметнулась вверх, и послышались два металлических щелчка. Одновременно его другая рука протянулась назад и приостановила Егора.

Тот услышал впереди какой-то шум и выглянул из-за спины своего провожатого. На полу впереди лежали два трупа в одинаковых серых костюмах. Охранники.

– Идем, – сказал Дикий, убирая руку.

Они двинулись дальше.

На ходу Дикий обернулся, двигаясь так, чтобы все время прикрывать собой Егора. Он был словно линкор с плывущим под защитой его бортов катером. Последовал новый взмах руки, щелчок затвора – и Егор, глянув назад, увидел еще одно сползающее на пол тело в сером костюме.

– За мной.

Дикий мог бы этого и не говорить. Егор теперь и сам нипочем не отстал бы от него. Правда, ему несколько претили методы Дикого. Но выбирать не приходилось, и плену он предпочел некоторые моральные издержки, решив, что потом разберется с укорами совести, если таковые станут его донимать особенно сильно.

Дикий между тем быстро продвигался вперед. Они прошли мимо двух убитых охранников и свернули налево.

– Ты куда это? – послышался возглас впереди.

Несколько стремительных шагов, за которыми Егор едва поспевал, взмах руки – и знакомые щелчки. Но на этот раз Дикий немного сплоховал. Послышался вой сигнализации, и со всех сторон замигали красные фонари.

– Бежим! – рявкнул Дикий.

Они припустились бегом. Добежав до будки охраны, из которой вывалился мертвый охранник, Дикий подхватил левой рукой его автомат системы «Скорпион» и двинулся дальше.

Егор понял, что сейчас здесь будет жарко.

– Лифты блокированы, – сказал Дикий. – К лестнице!

Они побежали к лестнице черного хода. И почти сразу раздались выстрелы. Пули зашлепали в стены, полетела штукатурка, послышался визг рикошетов.

Дикий спиной вдавил Егора в дверной проем и взметнул обе руки в стороны. Загрохотал автомат убитого охранника, в котором едва различались щелчки пистолета. Дикий быстро поворачивал голову вправо-влево, стреляя по невидимым Егору целям. Впрочем, тот и не смотрел, стараясь стать как можно меньше, а в идеале превратиться в одно целое с дверями, к которым его прижимала туша Дикого. Он уже прощался с мыслями о свободе, поскольку не представлял себе, что такая огромная мишень, как его провожатый, может долго оставаться непораженной.

Но через несколько секунд все стихло, а Дикий все еще стоял на ногах. Видимо, он делал что-то чуть более правильно, чем стреляющие в него охранники, ибо, выйдя из дверной ниши, Егор увидел с обеих сторон лежащие трупы общим числом не менее шести, в то время как на Диком не было ни царапины.

– Вперед, – послышался приказ.

Егор молча повиновался, начисто забыв об угрызениях совести. Ибо в этой мясорубке они запросто могли стать покойниками, и только невероятное мастерство Дикого позволило им избежать сей незавидной участи.

Впрочем, праздновать победу еще было рано.

Они выбежали на лестничную клетку и устремились вниз. Причем Дикий так быстро перебирал своими слоновьими ногами, что Егор, как ни проворен он был, не говоря уже о двойной разнице в весе, не мог угнаться за ним и все время отставал.

– Быстрее, – изредка поворачиваясь, просил Дикий. – Быстрее. Они сейчас будут здесь.

Егор молчал, стараясь изо всех сил.

Вдруг внизу что-то застучало.

Дикий так резко остановился, что Егор со всего маху влетел ему в спину. Но тот этого даже не заметил.

– Стой здесь, – сказал он, отстраняя Егора к стене.

Тот, уже пообвыкнув, вжался в стену, в то время как Дикий осторожно придвинулся к перилам.

Топот снизу приближался. Егор закрыл глаза, вспоминая свои видения.

– Их пятеро, – подсказал он Дикому.

Тот кивнул, не поворачивая головы, и вдруг бегом кинулся вниз.

Через несколько секунд застучали выстрелы, одиночные и очередями, в которых Егор уже не мог разобраться. Кажется, кто-то закричал, но этот крик был тут же перекрыт еще более ожесточенной стрельбой. Если бы Егор не знал, что Дикий найдет предсказанную ему участь несколько позже, он бы нипочем не поверил, что тот останется в живых в такой бойне.

Но вот в образовавшейся тишине колоколом прогудел знакомый голос:

– Сюда!

Егор бросился вниз.

Дикий перезаряжал оружие. Увидев Егора, он улыбнулся и указал стволом на нижний пролет:

– Можно идти.

– Хорошо, – кивнул Егор.

Он видел, как вспыхнули глаза Дикого при виде его. Такой взгляд ко многому обязывал, и Егор не позволил себе проявить слабость, когда ему пришлось переступать через трупы валяющихся на ступеньках – кто выше, кто ниже – охранников. Дикий как будто радовался тому, что смог оказать ему эту услугу, и было бы неправильно его разочаровать.

Они спустились вниз и вышли в подземный гараж.

– Сюда, – сказал Дикий.

Они двинулись к стоящему в отдалении внедорожнику фирмы «Мазда», огромному, с усиленной подвеской агрегату, как нельзя более подходящему такому объемистому седоку, как Дикий.

– Откуда ты знал, что их пятеро? – спросил Дикий.

– Видел, – просто ответил Егор.

Дикий искоса глянул на него и покачал головой.

– Ты Бог, – сказал он убежденно.

– Никому этого не говори, – попросил Егор.

– Не скажу, – пообещал Дикий.

Они уже подходили к джипу, когда Егор снова кое-что припомнил.

– Сейчас сзади выбегут трое, – сказал он.

Ничего не говоря, Дикий с силой пригнул его к полу, развернулся и поднял автомат. И когда из-за угла выбежали трое вооруженных людей, открыл прицельный огонь.

– Как ты это делаешь? – спросил он, закончив стрелять.

Егор выпрямился и глянул ему в глаза. Спокойные, будто их хозяин камешками побросался. А позади – полтора десятка трупов. Видимо, у каждого свое призвание.

Дикий ждал ответа, полный детского любопытства – самого чистого и самого неотвязного любопытства в мире.

Егор усмехнулся:

– А ты как это делаешь?

– Что? – не понял гигант.

Егор выставил и согнул указательный палец.

– Это.

– А, это!

Дикий задрал голову и расхохотался так, что вздрогнул и Егор, и стоящий рядом с ними джип, и в дальних углах послышалось рокочущее эхо.

– Это… – немного успокоившись, повторил гигант. – Это всего лишь работа. Берешь пушку, наводишь и жмешь курок. Невелика хитрость.

– Те тоже так думали, – заметил Егор.

– Да, – согласился Дикий. – Только я думал быстрее.

Он снова засмеялся, открывая машину.

– Хочешь, научу?

Егор покачал головой:

– Нет, спасибо.

Внезапно лицо Дикого изменилось, по лицу его пробежала легкая судорога, он выпрямился перед Егором во весь свой огромный рост и замер, как человек, чувствующий непростительную вину.

– Да, – промолвил он глухо. – Не надо, чтобы на тебе была кровь. Прости.

– Ничего, – сказал Егор. – Все нормально.

Он обошел машину и сел на переднее сиденье:

– Куда едем?

– Куда скажешь, – последовал ответ все еще стоящего с поникшим видом Дикого.

– Тогда на Ходынскую, – сказал Егор. – Знаешь такую?

– Знаю, – отозвался гигант.

– Тогда пошевеливайся, – заметил Егор. – А то скоро сюда слетится весь рой.

– Это верно, – согласился Дикий, вновь обретая свойственную ему решительность.

Он сел за руль, завел двигатель, и через минуту они покинули гараж.

Зеркало

«Зачем я туда еду? – думал Егор, разглядывая проплывающие за окном улицы, затопленные огнями витрин и неоновых вывесок. – Что я хочу? Узнать, куда девались Жанна с профессором? Или я хочу обрести себя? Нет, это выражение годится скорее для студенток литинститута. А мне не до того, мне нужно дело делать. Возможно, там будет мой отец? Свежо предание… Я отлично знаю, что отца там нет и быть не может. Он пропал – так же, как пропал Никитин. И тот, кто их забрал, одно и то же лицо. Или группа лиц. Группа несимпатичных лиц, которые будут охотиться за мной так долго, как того потребуют их мерзкие планы. А значит, я должен быть на шаг впереди и ударить первым. Да, ударить… В том, что придется бить, сомнений нет. Они превратят меня в дойную корову, выжмут до дна и пустят в расход, если я не уничтожу их. Каким образом, не знаю. К тому же трудно сражаться с тем, чьего лица ты не видел, чьего имени не знаешь и чьи мысли для тебя темны, как ночь. Но я могу видеть то, чего не могут видеть они. И это мое главное оружие».

– Кто эти люди? – спросил Егор Дикого, когда они остановились на перекрестке.

– Где? – живо отозвался тот, вертя головой.

Егор усмехнулся. Телохранитель у него что надо.

– Те, что похитили меня.

– А, эти, – успокоился Дикий. – Не знаю.

– То есть как?

– Я работал на Курбатова, – пожал плечами Дикий. – А под кем ходил он, понятия не имею. Извини.

– Значит, ни имен, ни фамилий?

– Похоже, что так, – подтвердил Дикий.

Загорелся зеленый, и они поехали дальше.

«Оно и понятно, – размышлял Егор, – организация слишком серьезная, чтобы узнать о ней что-нибудь путное от простого исполнителя. Ну, Дикий не простой исполнитель, не зря Курбатов нанял его. Но все-таки информацией он владел в минимальной степени».

– Что на Ходынской? – спросил Дикий.

Машина свернула на Пресненский Вал. Скоро они будут на месте, и Дикий хотел знать, что ему предстоит делать по прибытии.

Егор поначалу хотел, чтобы его спутник оставался в машине, пока он будет навещать квартиру номер девяносто девять. Пробудившаяся осторожность заставляла его не доверять никому, даже человеку, который рисковал жизнью – и по-прежнему рискует – ради него. Но затем Егор вдруг подумал, что на квартире может оказаться засада. Это вполне логично. Те, кто похитил его отца, наверняка не оставят это место без присмотра. Побег уже поднял всех на ноги, и беглецов будут ждать во всех известных им точках. Конечно, маловероятно, что Егор отправится на квартиру, в которой он никого не нашел. Но все-таки людей могли оставить – просто для страховки. Следовательно, присутствие такого виртуоза, как Дикий, не помешает.

– Надо побывать в одной квартирке, – сказал Егор. – Пять минут, не больше. Но там нас могут ждать.

– Ясно, – кивнул Дикий. – Разберемся.

Машинальным движением он погладил ствол пистолета, лежавшего возле рычага переключения передач, то есть непосредственно под рукой. «Скорпион» пока был убран под сиденье, но Егор не сомневался, что в случае необходимости он будет извлечен оттуда с похвальной быстротой.

– Какой дом? – спросил Дикий.

– Двадцатый, – ответил Егор. – Сейчас направо.

– Есть.

«А парень из военных, – подумал Егор мимоходом, услыхав это «есть». – Должно быть, навоевался в свое время. Хотя таким войны всегда мало».

– Какой подъезд? – спросил Дикий, когда они подъехали к двадцатому дому и медленно покатили вдоль него.

– Следующий.

– Понял.

Дикий проехал мимо подъезда и остановился возле следующего. Предосторожность была нелишней: если сверху следят за двором, то остановившаяся возле подъезда машина, особенно такая броская, как этот громадный внедорожник, может привлечь внимание.

– Пошли? – спросил Дикий, засовывая свое длинноствольное оружие куда-то в бездонную глубь подмышки.

– Пошли, – кивнул Егор.

Они вышли из машины и направились к подъезду.

Стояла тихая, с легким ветерком ночь. Успокоительно погромыхивали поезда. Ветерок приносил ни с чем не сравнимый запах креозота, будя романтические мысли, где в одно мешались вокзальные кассы, плывущие за окном мосты, чай в стаканах с витыми подстаканниками и молчаливая девушка напротив.

Егор на минутку задержался, прикрыл глаза. Хорошо. Так бы стоять и стоять, отдаваясь во власть этого ветерка, думать о девушке и о мостах и к чертовой бабушке забыть то, ради чего он сюда явился и что стало неотъемлемой и, увы, доминирующей частью его жизни.

– Ты чего? – спросил Дикий.

В случаях, когда требовалось не поднимать шум, он переходил на шепот, не доверяя своим голосовым связкам. Хотя и от его шепота Егор вздрогнул.

– Ничего, – отозвался он. – Все в порядке. Пошли.

На двери подъезда стоял кодовый замок. Днем Егор вошел вместе с пожилой дамой. А как войти в этот поздний час, он не представлял. Но Дикий отнюдь не был озабочен подобными мелочами. Достав из кармана какой-то прибор, он ткнул им в кодовую панель – и дверь, приглашающе запищав, открылась.

– Какой этаж? – поинтересовался Дикий, заглядывая в подъезд.

– Пятый.

– Угу. Держись за мной.

Это Егор уже и так знал.

Они вошли в подъезд и начали подниматься по лестнице. Пролеты были широкие, ступеньки местами сильно выщерблены. Стены крашены в ядовито-синий цвет, на котором всласть отвела душу местная молодежь. Цветными красками, маркерами и просто мелом была написана энциклопедия жизни нынешнего поколения. Шагая следом за Диким, который крался совершенно бесшумно и все время посматривал наверх, Егор, всегда с повышенным интересом изучающий все, что написано, нарисовано и даже нацарапано, неважно где и кем, будь то хоть в милицейском «обезьяннике», пещере древних людей или общественной уборной, быстро просматривал творения местных Ван Гогов и Маяковских. Ничего, нарисовано было с душой, и писали не без искры, смело используя идиоматические выражения и – кто бы сомневался – вездесущий мат. Но были и очень милые вещицы. Так, например, Егор не мог не отметить следующий шедевр: «Иньчик + Таньчик + Ольчик =?» Оставалось только надеяться, что заключающий фразу символ выражает не более чем сердечное приятие всех трех подружек и не имеет ничего общего с тем, что они могли видеть в мерзких и развращающих молодые души фильмах.

Дикий между тем поднимался все выше и выше. Вот он остановил Егора, прислушался.

– Четвертый, – шепнул он, доставая пистолет. – Побудь пока здесь.

– Хорошо, – отозвался шепотом же Егор.

Его добровольный помощник в одиночку двинулся наверх. Глянув ему в просторную, ровно в ширину лестницы спину, Егор хлопнул себя по лбу и бросился следом.

– Что такое? – резко обернулся Дикий.

Он услышал топот Егора, взбегавшего по лестнице, и испытал вполне понятное недовольство.

– Там зеркало, – прошептал Егор. – В прихожей. Надо, чтобы оно осталось целым.

Дикий только кивнул, не рискуя даже шептать. Указав движением бровей Егору на место у стены, он продолжил путь наверх. Егор остался ждать, ориентируясь в ситуации исключительно на слух.

Какое-то время было тихо, потом послышался негромкий стук, кто-то подал голос, затем послышались знакомые щелчки, и сразу стало тихо.

«Дикий стрелял, – подумал Егор. – Значит, нас ждали. Хорошо, что я не пошел один».

Он посмотрел наверх.

Где же его всемогущий напарник?

Волновался он напрасно. Сначала Егор ощутил, как задрожала лестница, а следом за тем и сам виновник дрожи непринужденной походкой сбежал вниз на полпролета.

– Чисто, – сказал он. – Можно идти.

И в голосе его, и в позе сквозило легкое самодовольство. Человек был горд тем, что хорошо сделал свою работу – единственное, что он по-настоящему знал и умел. И, надо полагать, любил, поскольку нельзя хорошо делать дело, к которому не лежишь душой.

– Молодец, – не мог не похвалить его Егор. – Что бы я без тебя делал?

– Сидел бы на киче, – вполне резонно ответил Дикий.

Егор промолчал, не видя необходимости разъяснять ему сложный порядок взаимодействий, где их побег явился не прямым следствием помощи Дикого, а всего лишь отголоском несчастного случая, произошедшего с его сестрой и открывшего дверцу прихотливой, но последовательно точной цепи событий. Все это было лишним, учитывая ситуацию, к тому же Егор догадывался, что Дикий и сам неплохо различает подоплеку происходящего, и слова его – не более чем попытка шуткой разрядить обстановку.

– Зеркало цело? – спросил Егор.

– Все цело, – обиделся Дикий. – Пошли.

Егор поднялся на пятый этаж и вошел в квартиру.

У стены лежал труп мужчины, аккуратно повернутый лицом к плинтусу. Это Дикий постарался, очистил путь. Егор ничего не имел бы против того, чтобы на его глаза вообще никто не попадался. Но ничего не поделаешь, всякая работа имеет свои издержки. Итак, у стены лицом к плинтусу лежал труп, а ноги еще одного – крупного, судя по размеру ботинок – мужчины торчали из кухни.

– Всего двое было, – пояснил Дикий, по-своему истолковав взгляд Егора. – Детский сад.

– Угу, – кивнул Егор.

Он огляделся. Зеркало висело на прежнем месте, целехонькое.

Егор вдруг поймал себя на мысли, что не очень бы расстроился, если бы оно оказалось разбитым. Это удивило и огорчило его. Значит, ему все-таки в тягость его дар, если он не желает лишний раз прибегать к его услугам? Или здесь крылось что-то другое? Быть может, он подспудно понимает важность того, что ему сейчас откроется, и, прежде чем принять новую меру ответственности, ищет отсрочки для себя, хотя и сознает, что у него нет на нее ни времени, ни прав?

– Что мне делать? – прервал его мысли Дикий.

– Уйди, – глухо пробормотал Егор.

– Угу, – отозвался Дикий.

И столько почтительности было в его голосе, что Егор застыдился своей минутной слабости. Если этот человек так верит в него, что безоговорочно исполняет любые его команды, почему он сам то и дело подвергает свои действия сомнениям?

Время идет, пора действовать. Или что-то будет, или он уедет ни с чем.

Дикий скрылся в кухне и затих, будто пропал. «Кинг-Конг спрятался в джунглях», – подумал Егор.

Горину никто не мешал. Он подошел ближе к зеркалу, остановился перед ним, прикрыл глаза и несколько секунд слушал свое дыхание. Затем, решившись, поднял голову и посмотрел в зеркало – прямо себе в глаза.

Сначала ничего не было. Егор видел только свое невероятно напряженное лицо и черные точки зрачков, окруженные желтоватой каемкой. Он уже подумал, что напрасно приехал и что фокус не повторится. Видимо, днем он был в каком-то особом состоянии, что позволило ему заглянуть внутрь себя и увидеть похищение Жанны. И зеркало здесь совсем ни при чем, он переоценил его значимость…

Вдруг по зеркалу словно пробежала рябь, как будто его поверхность превратилась в воду. Лицо Егора расплылось и стерлось; вместо себя он увидел каких-то людей, стоящих в отдалении на крыше здания и что-то оживленно обсуждающих.

Он всмотрелся внимательнее.

Одним из этих людей был… профессор Никитин. Он стоял вполоборота, но Егор хорошо различил его характерный профиль и высокую посадку головы. Никитин что-то говорил стоящему возле него человеку, а тот изредка, но согласно кивал.

Собеседника Никитина Егор видел впервые. Это был плотный мужчина средних лет с волевым и властным лицом. Шитый у портного костюм, серебряный ежик волос, манера слушать так, как обычно слушают докладчика. Вот он прервал речь профессора энергичным движением руки и заговорил сам.

Стараясь услышать, что он говорит, Егор придвинулся ближе к зеркалу, хотя в этом вряд ли был большой смысл.

– Как хотите, – услышал он, – но только он должен на нас работать. Это наше основное условие, и оно не терпит обсуждения. Мы достаточно долго давали вам возможность обучать его – и, кстати, платили вам немалые деньги. Теперь пора отдавать долги.

– Да, вы правы, – ответил профессор. – Он готов к работе. Но только я боюсь, что вы слишком сильно загрузите его и он может не выдержать…

– Должен выдержать, – перебил его человек с седым ежиком волос. – И потом, это будет недолго. Сделаем дело, и пусть отдыхает. До поры до времени, конечно… А пока давайте обсудим некоторые аспекты нашего сотрудничества.

Он кому-то приглашающе махнул рукой, и Егор, к своему изумлению, увидел Жанну, которая подходила к ним с улыбкой на устах.

Кажется, она что-то проговорила, адресуясь к человеку с седым ежиком волос, но тут Егор, не выдержав напряжения, моргнул, и картинка распалась на мелкие части, как стеклышки в калейдоскопе.

Он помотал головой, перевел дыхание – и снова уставился в свое отражение, надеясь дослушать заинтересовавший его диалог до конца.

Но тщетно Горин напрягал силы. Видимо, произошедший сбой что-то нарушил и не дал ему возможности вернуть утерянное изображение. Картинка, которую он тщетно вызывал в своем воображении, растворилась бесследно, и он не мог отыскать даже ее отголосок в хаосе мелькающих образов.

Зато он увидел другое!

Вдруг поднялся и встал на дальней оконечности раскрывшегося перед ним окоема мерцающий громадный гриб. Ножка его поднималась все выше и выше, и шапка разрасталась на глазах, переливаясь розовыми и голубовато-зелеными красками. Зрелище была ужасное и прекрасное одновременно, и отчетливость его была такова, что Егор невольно подался назад, когда от «гриба» отделился плоский мутный круг и начал быстро расширяться в разные стороны, гоня перед собой тучи пыли и щебня. В этой пыли различались обломки зданий и машин; вдруг разинул в ужасном крике человек в накрученной на голову чалме, и тут же его сдуло, как пылинку; дрогнули и рухнули башни минаретов; подпрыгивая, как большой мяч, покатился по земле купол мечети. Затем от ножки гриба отделилась огненная вспышка и погнала перед собой алое зарево, в котором плавилось все – и небо, и земля, и все, что находилось между ними. В один миг превращались в факел и пропадали бегущие женщины, дети, солдаты… Ничего не могло выжить в этом адском котле, и последнее, что увидел Егор, – это черноту, остающуюся вокруг замершего в непостижимой высоте «гриба».

Он застонал, отгоняя ужасное видение, и, когда оно пропало, снова вперился в зеркало, в свои глаза, пытаясь найти то, что было для него жизненно важно и ради чего он явился к этому загадочному, сделанному неизвестно кем и для чего зеркалу.

Но на этот раз он увидел улицы Москвы, брусчатку Кремлевской площади, павильоны ВДНХ, сверкающие «карандаши» высоток, какие-то новые, не виданные им прежде, удивительно красивые здания. И вдруг все это, на секунду точно зависая в воздухе, начало отламываться – и кусками, как нарезанный торт, проваливаться под землю. Стройные проспекты и широкие улицы, полные машин, людей и всего того, что составляет полнокровную столичную жизнь, рушились на глазах, громадными пластами уходя в бездну и унося с собой целые кварталы и районы. Кое-где, как на горных пиках, оставались стоять одинокие здания, но все вокруг них превращалось в один невиданный по своим размерам каньон, в который потоками лилась грязная вода, рушились здания и десятками, сотнями тысяч падали люди. Все огромное пространство, веками занимаемое городом-государством, внезапно стало гигантской ямой, страшной дырой на теле земли, общей могилой для миллионов и миллионов…

– Господи, – прошептал Егор, отстраняясь от зеркала и водя вокруг себя бессмысленным взором.

Он хотел отойти – и не смог, захваченный раскрывающимися перед ним видениями. А им не было конца.

Он увидел, что африканский континент стоит белый, словно покрытый слоем льда. И вслед за тем, словно кто-то резко нажал приближение, перед ним возникли пустынные просторы, по которым ветер носил ледяные поземки и где скудными цепочками брели чернокожие люди, закутанные в тряпье, обмороженные, искалеченные, обреченные на голод и умирание…

Он увидел, как огненный смерч прочертил небо, после чего громадная воронка возникла в центре Тихого океана, вспухла до облаков – и вдруг полезла во все стороны, захватывая материки и превращая их в одну колышущуюся, мертвую поверхность…

Он увидел, как перед ним разверзлись черные просторы космоса, и далекие звезды вдруг стали ближе и обрели каждая свой цвет. Он увидел города-тоннели на красной планете; он увидел, как во все стороны разлетаются странной конструкции аппараты; он увидел колонны марширующих роботов; он увидел, как в прах рассыпался голубой шарик, бывший когда-то его планетой. И Егор увидел то, что потрясло его больше всего – глаза того, кто придет на место слабого, изжившего и уничтожившего самого себя человека. Глаза были круглые, без верхних век и бровей, и в их ледяных глубинах, уже постигших тайны космоса, было столько злобы и отчаяния, боли и тоски, что Егор вздрогнул, закричал и изо всех сил ударил кулаком в эти невыносимые глаза, такие жалкие и такие знакомые.

Что-то треснуло и зазвенело прямо возле него. Еще ничего не успев сообразить, он успел тем не менее отскочить, и зеркало осыпалось мелкими осколками прямо ему под ноги.

– Ты что! – крикнул Дикий, выскакивая из кухни.

Егор тупо посмотрел на него, на руку, из которой должна была хлестать кровь, но на которой не было ни царапины, и снова перевел взгляд на Дикого.

– Я разбил его?

– Разбил, – подтвердил тот.

Он осмотрел руку Егора, разбитое зеркало, хмыкнул.

– Какой-то специальный состав. Видишь, в крошки. А рука целая, ни одного пореза.

Присмотревшись, он ковырнул пальцем стену.

– Смотри, тут какая-то хреновина. Сдается мне, по твоей части.

Егор, пребывавший под впечатлением увиденного, не сразу понял, о чем говорит Дикий. А тот старательно исследовал стену, на которой висело зеркало.

– Что ты говоришь? – спросил Егор.

– Зеркало, говорю, непростое, – ответил Дикий. – Кто-то подвел к нему вот эту штуку.

Только сейчас Егор заметил укрепленную на стене, на том месте, где было зеркало, плоский сетчатый экран, занимающий площадь, равную площади зеркала.

– Ты знаешь, что это? – спросил Дикий.

– Догадываюсь, – ответил Егор.

Он все понял.

Этот экран имел прямое отношение к эксперименту профессора Никитина. Или, правильнее, к эксперименту, который проводили отец Егора и Никитин. Но поскольку здесь жил только отец Егора, то и экран, и зеркало были установлены, скорее всего, им. С какой целью? Трудно сказать. Возможно, здесь проводились опыты с людьми, обладающими схожими с Егором способностями. Возможно, отец ждал Егора и готовился подвергнуть его воздействию зеркала, которое Егор, кстати сказать, ощутил, едва переступив порог квартиры. Если это так, то подобную встречу трудно было назвать теплой, но Егор уже привык к странностям, связанным с этим экспериментом, и не был готов судить отца только потому, что тот собирался снова использовать его в своих целях. Каждый человек живет во имя чего-то, и если кто-то одержим наукой и это приносит весомые результаты – а себя, учитывая только что увиденное, Егор не мог не отнести к «весомым результатам», – то судить его может только равный ему, но никак не тот, кто является всего лишь его порождением.

– Что будем делать? – спросил Дикий, не дождавшись разъяснений по поводу экрана и сообразив, что их не последует.

– Думаю, – отозвался Егор.

– Предлагаю подумать в машине. Сейчас сюда может прилететь группа захвата, так что…

– Конечно, – кивнул Егор. – Уходим.

Они спустились вниз и сели в машину. Егор молчал.

– Едем? – спросил Дикий.

– Да, – рассеянно отозвался Егор.

– Куда?

– Не знаю… Поехали.

Дикий, не удивившись, завел машину и взял курс обратно, к центру города. Он видел, как напряженно думает над чем-то Егор, и, возможно, решил, что вид знакомых мест придаст его мыслям нужное направление. А скорее всего, из простого здравомыслия решил держаться ближе к центру, чтобы в случае поступления команды не наматывать лишние километры.

Впрочем, Егора все это не интересовало. Он смотрел перед собой расширенными глазами, но видел не дорогу, улицу и фонари, а мелькающие перед ним видения. Он думал о том, что все это – правда: прогнозы ученых, страхи обывателей, библейские пророчества. Можно не верить предсказаниям гибели Земли и человечества, можно смеяться над голливудскими фильмами-катастрофами, можно молиться и соблюдать строжайший пост, выпрашивая прощение себе и своим ближним. Но грядущего не избежать. Все, чему суждено сбыться, – сбудется, теперь Егор в этом не сомневался. Он не знал, как далеко смог заглянуть и через сколько сотен лет города-тоннели и марширующие роботы станут реальностью. Но он знал, что гриб атомного взрыва, развязавший новую войну, встанет над землей очень скоро, и что еще в этом веке на человечество обрушатся бедствия, которых оно доныне не знало.

– Слушай, а что это было за зеркало? – спросил Дикий, которому показалось, что Егор слишком мрачен и что его не мешает, для пользы дела, немного отвлечь.

– Зеркало? – переспросил Егор, уловив только последнее слово. – Так…

Он замолчал, снова проваливаясь в свои видения, но Дикий был настойчив.

– Ты там видел что-то, да? – спросил он.

– Видел, – нехотя сказал Егор.

– А что?

Егор вздохнул и покосился на своего спутника. Тот смотрел ясно, как ребенок, который спросил, почему вода мокрая, и искренне ждет ответа. И попробуй ему не ответь.

– Мало хорошего, – проговорил Егор, отворачиваясь.

– Что, совсем? – встревожился Дикий.

– Да…

Дикий помолчал.

– Война? – спросил он.

Егор кивнул.

– Ядерная?

Так как Егор не ответил, Дикий тоже замолчал. Но через несколько минут не выдержал.

– Скоро? – спросил он.

– Раньше, чем хотелось бы, – буркнул Егор.

– Черт! – вырвалось у Дикого.

– Ты чего? – удивился Егор.

– Сестра!

Егор только сейчас спохватился и понял, что ему не стоило так откровенничать. Если у Дикого и было что за душой, так это сестра, ради которой он, ни секунды не раздумывая, пожертвовал собственной жизнью. И вот теперь оказывалось, она в любом случае обречена.

– Если ты о сестре, то не бойся, – сказал Егор. – Свою жизнь она прожить успеет.

– Отвечаешь? – спросил Дикий.

«Шпана», – подумал Егор.

– Отвечаю, – твердо сказал он.

– Ну, тогда все в порядке, – повеселел Дикий.

Он сел поудобнее, отчего джип заходил ходуном, и грубое лицо его осветилось нежной улыбкой.

– Она у меня классная, – сообщил он. – Отличница и все такое. А как поет! Соловей. В консерваторию хочет поступать. Хочет быть второй Каллас.

– Здорово, – отозвался Егор.

Дикий покосился на него:

– Слушай, а ты не мог бы как-нибудь заехать к ней? Ну, потом, когда я… В общем, после всего.

– Ты уверен, что тебе этого хочется? – спросил Егор.

Он глянул прямо в глаза Дикому, и тот вздрогнул.

– Да, – сказал он. – Ты прав. Лучше не надо.

Он помолчал.

– А мне много осталось? – спросил он.

– Немного, – жестко ответил Егор.

Дикий только кивнул, но на лице его по этому поводу не отразилось ровно никаких чувств.

Они ездили по городу уже около часа. Надо было принимать решение. Но то, что видел Егор перед последовавшими за тем картинами будущего, было так болезненно, что он никак не отваживался к этому прикоснуться. Предательство всегда страшно. К нему невозможно привыкнуть, оно поражает в самое сердце. Недаром Цезарь перестал сопротивляться, когда увидел среди своих убийц Брута.

Но нерешительность Егора ставила под сомнение возможность расправы над теми, кто его похитил и принудил к сотрудничеству. А пока он не избавится от тех, кто претендует на роль хозяина его жизни, он не сможет обрести свободу, даже если окажется далеко отсюда. Люди, подобные человеку с седым ежиком волос, от своих планов не отказываются. Они идут по следу так долго, как того требует их врожденная натура хищника, и им в нынешнем мире не преграды океаны и законы других стран. Поэтому надо решать проблему здесь, и чем быстрее, тем лучше.

Итак, что стало известно Егору?

Профессор Никитин предал его. И Жанна предала его. И оба они были заодно с человеком на крыше. Они обсуждали возможность эксплуатации Егора так же спокойно, как если бы речь шла о кухонном комбайне или компьютере. Никитин, правда, пытался напомнить об опасности чрезмерной нагрузки. Но это была всего лишь забота механика о механизме, не более. Жанна и вовсе светилась радостью. Зная, что Егор в плену, что он превращен в безличную куклу, она вела себя так, как будто никогда не знала о его существовании. А ведь они были близки и между ними существовало то доверие, та теплота, которые характеризуют только самые прочные чувства. Оказалось, он заблуждался. Он, взрослый мужчина, опытный сердцевед, дал провести себя, как потерявший голову юнец. Он догадывался, что она со своим даром как-то воздействует на него. Но чтобы она внушала ему любовь, а за его спиной занималась гнусными делишками, – об этом он и подумать не мог.

Напрасно не мог, вот в чем штука.

Его использовали – надо было сказать себе это прямо и без сантиментов. И сделать соответствующие выводы. И действовать.

Итак, они все против него. Это даже к лучшему. Змей легче уничтожить в клубке, чем поодиночке.

Алгоритм действий таков.

Первое: выяснить, кто тот человек на крыше.

Второе: найти его и узнать, для чего в конечном итоге ему понабился Егор.

Третье: сделать так, чтобы он навсегда исчез. А заодно исчезли вместе с ним те, кто ему помогал.

Называя последний пункт, Егор ощерился так, что у него вздыбились волосы на затылке. Он не предполагал у себя такой ненависти и невольно подумал о том, как порой человек мало о себе знает и как быстро вскрываются некоторые гнойники его натуры, стоит им только дать пищу для роста.

Закрыв глаза, Горин еще раз припомнил разговор на крыше. При этом он постарался простереть взор чуть дальше, за пределы пятачка, на котором стояли профессор и интересующий его человек.

Ему удалось заметить крыши соседних зданий, одно из которых ему показалось очень знакомым. Егор сосредоточился, весь уйдя во внутреннее зрение, и постарался припомнить, где он видел этот ребристый выступ крыши, эту квадратную ротонду наверху…

Ну, конечно! Это же филармония. Просто он привык смотреть на нее снизу и оттого не сразу узнал, глядя как бы сверху.

Но теперь сомнений быть не могло. Никитин и человек с седым ежиком разговаривали на крыше здания, стоящего справа от филармонии.

– Поехали! – скомандовал Егор. – На Тверскую.

– Есть! – откликнулся Дикий. – А где на Тверской?

– Здание филармонии знаешь?

– Ну так сестра же! – напомнил Дикий.

– Ах да, – кивнул Егор.

Неожиданная встреча

Спустя двадцать минут они были возле филармонии, чьи колонны мягко отражали льющийся на них оранжевый свет.

– Что дальше? – спросил Дикий.

– Останови, – приказал Егор.

Дикий затормозил у бровки.

Егор внимательно посмотрел на здания, стоящие с правой стороны от филармонии. Ночью обзор был неважный, фонари освещали только нижнюю часть фасадов, а верхние этажи и крыши были погружены во мрак. Но полная луна, вставшая на небе, освещала город, как тусклое солнце, и видимость была достаточной для того, чтобы Егор мог провести осмотр местных строений.

Вон то, узнал он через минуту, тяжелое, квадратное, с плоской крышей, устроенной под террасу. Там стояли Никитин и человек с ежиком, и туда же подошла Жанна.

Горин пересилил волну ненависти. Надо делать дело, сказал он себе. Эмоции потом.

– Ты не знаешь, что это за дом? – спросил Егор, указав Дикому на квадратное здание.

– Понятия не имею, – отозвался тот. – По виду – какая-то контора. Солидная. От нее деньгами так и тянет.

– Сейф напоминает, не находишь?

– Точно.

Да, здание походило на банк, и скорее всего им и было. Тогда кем мог быть человек на крыше? Директором банка? Держался он, во всяком случае, по-хозяйски.

– Подъедем ближе, – сказал Егор.

– Легко, – тут же отозвался Дикий.

Он проехал вперед, свернул налево и покатил по улице, на которой стояло квадратное здание.

– Смотри, – сказал он, – на втором этаже окно открыто. Может, зайдем?

– Шутишь? – глянул на него Егор.

– Нисколько, – отозвался тот. – Зато ты узнаешь, кто здесь кто. Понадобится – возьмем языка.

Егор понял, что Дикий отнюдь не шутит.

«А что? – подумал он. – С таким напарником можно нанести визит. Нас никто не ждет, окно и вправду открыто… Чем не удобный момент? Лучшего может не представиться».

– Хорошо, – сказал он. – Зайдем.

– Класс! – обрадовался Дикий.

– Только никакой стрельбы, – предупредил Егор. – Возможно, я ошибаюсь, и незнакомые люди не должны пострадать.

– Ясно, – откликнулся Дикий с некоторым разочарованием в голосе.

Он свернул на боковую, затемненную уличку, припарковался, развернувшись передним бампером к выезду, и заглушил двигатель.

– Пошли?

– Пошли.

Прячась в тени кустов и деревьев, они подобрались под открытое окно.

Сделав Егору знак сохранять неподвижность, Дикий совершенно бесшумно начал карабкаться наверх по выступам в стене. Трудно было поверить, чтобы такое громадное тело было способно так легко передвигаться, не производя при этом никакого шума.

Однако Дикий через минуту был наверху, заглянул в окно и спустился вниз, бесшумный, как кошка.

– Никого, – сказал он, пригибаясь к Егору.

– Может, ловушка? – спросил тот.

– Тем лучше, – ответил Дикий. – Постреляем.

Он улыбался. В темноте глаза его грозно сверкали.

Егор поспешил отвернуться от них. То, что он там видел, его отнюдь не радовало. Но Дикий догадался.

– Скоро? – спросил он.

– Скоро, – ответил Егор, не видя возможности врать в такой обстановке.

Дикий покивал.

– Хоть повеселиться перед смертью. Ну что, пошли?

– Пошли, – решился Егор.

В самом деле, какая здесь могла быть ловушка? Окно открыто на втором этаже, залезть туда сможет не всякий. О том, что он вычислил это здание, также никому не известно. Худшее, что его может ждать, это пустые коридоры и встреча с охранником. Но для этого под рукой был Дикий, для которого такая проблема, как охрана, попросту не существовала.

– Давай по мне, – прошептал Дикий, видя, что Егор замялся, глядя вверх. – Как по лестнице. – Он сложил перед собой руки ступенькой. – Ну!

Егор встал на «ступеньку», которая даже не прогнулась под ним, затем на плечо – и оказалось, что он уже может держаться за подоконник. Но и этого было мало. Снизу поднялась рука, уперлась ему в пятку и буквально взнесла его наверх. Миг – и Егор сидел на подоконнике.

Он еще не спрыгнул на пол, а Дикий уже вскарабкался следом.

– Ну как? – спросил он, с трудом помещаясь в раме.

– Нормально, – отозвался Егор.

Они попали в чей-то кабинет с большим столом, компьютером и шкафами, забитыми разноцветными папками.

– Почему здесь горит свет? – спросил Егор.

Дикий указал на компьютер.

– Работает.

Да, компьютер был включен. Должно быть, какой-нибудь бухгалтер зашивался с отчетом и остался на ночь, чтобы доделать работу.

– Ну, что дальше? – спросил Дикий.

– Ты мне скажи, – возразил Егор.

– Предлагаю попотрошить комп, – тут же сказал Дикий. – С паролем возиться не надо, комп включен. И вся база в нем забита. Что-нибудь нужное найдешь.

– А войдет хозяин?

– Ну, поспит маленько. – Дикий указал на кожаный диванчик в углу. – А я его покараулю.

– Ладно, – согласился Егор. – Только поаккуратней.

– Само собой.

Дикий встал у дверей и замер, превратившись в статую.

– Давай! – прошептал он.

Егор присел к компьютеру и двинул мышкой.

На экране сразу же возник какой-то документ. Не терпевший всякой казенщины Егор едва было не закрыл его, собираясь поискать что-нибудь более интересное, как вдруг его внимание привлекла следующая фраза: «Исключительная одаренность объекта». Эта стилистика, как показалось Егору, несколько выпадала из круга интересов обычного бухгалтера, и он начал читать дальше.

И в следующую минуту понял, что читает собственную биографию!

Горин онемел от изумления. Вся его жизнь была изложена точными, краткими фразами, и тот, кто это писал, не пропустил, кажется, ничего. Чего стоило, например, замечание о том, что он «часто плакал в детдоме, прячась под лестницу», или что ему «претили картежные игры, принятые среди его сверстников, и он предпочитал им чтение художественной литературы».

– Что это? – проговорил, как во сне, Егор, дочитав до того места, где была описана вчерашняя презентация. – Кто это написал?

– Что там? – отозвался Дикий.

Егор махнул рукой. Он не знал, что ему обо всем этом думать.

И тут послышался стук каблуков. Кто-то подходил к кабинету.

Дикий сделал знак Егору: оставайся, мол, там. Тот кивнул, пригнувшись на всякий случай за монитор.

Ручка двери опустилась, дверь начала открываться – и Дикий чуть подался вперед. И в этот миг Егор увидел входящую Жанну.

– Стой! – вскочив, воскликнул он.

Дикий остановил движение руки и вопросительно посмотрел на него.

Так же вопросительно на него смотрела Жанна.

– Егор? – спросила она, делая неуверенный шаг вперед.

– Закрой дверь, – приказал Егор Дикому.

Тот исполнил приказ, но на лице его застыло несколько странное выражение.

Жанна обернулась на Дикого, обозрела его необозримую фигуру и шагнула к столу.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она.

Егор с восхищением повел головой. В самообладании ей не откажешь.

– Ты удивишься, но у меня такой же вопрос, – ответил он, выходя к ней навстречу.

– Я работаю, – сказала Жанна, плавно огибая его.

Он почувствовал запах ее духов и повернулся на этот запах, как стрелка компаса поворачивается к полюсу.

Жанна заглянула в экран.

– Читаешь чужие письма?

– Вообще-то, трудно назвать его чужим, – съязвил Егор, – поскольку речь в нем идет обо мне.

– Да, – подтвердила Жанна, садясь в кресло. – О тебе. О ком же еще?

Казалось, она не была ни удивлена, ни смущена. Хотя появления Егора она не ждала – он видел, как изменилось ее лицо, когда она вошла. Но, как всегда, она быстро брала себя в руки.

– Это кто? – спросила она, указав подбородком на стушевавшегося Дикого.

– Друг, – ответил Егор.

– А, слышала, – улыбнулась она. – Отличная работа, друг.

– Спасибо, – прогудел Дикий.

– Послушай, Жанна, – вмешался Егор. – Ты можешь мне объяснить, что происходит?

Она подняла на него глаза, и только сейчас Егор заметил, что у нее усталый вид, а под глазами залегли глубокие тени.

– Не могу, Егор, – сказала Жанна. – Прости.

– Я видел, что тебя похитили. И профессор пропал. Я думал, вы в плену. А ты здесь…

Жанна покачала головой.

– Ничего не могу тебе сказать. Не сейчас.

– А когда?

– Не знаю. После. – Она грустно усмехнулась. – Да ты и сам все узнаешь. Неужели ты еще этого не понял?

Егор потряс головой:

– Что я должен понять?

– Прости, Егор.

Он понял, что она ничего ему не скажет.

– Хорошо. Тогда скажи, кто тот человек, которого я видел?

Жанна удивленно подняла брови.

Вдруг он догадался, что она его не понимает. Ну да, не могла же она знать, кого именно он видел.

– Хороший костюм, седой ежик, властные манера, – напомнил он.

– А где ты нас… – вскинулась было Жанна, но тут же прикусила язык.

– Могу ответить, – сказал Егор. – Здесь. Вернее, там.

Он потыкал большим пальцем вверх.

– Понятно, – сказала Жанна. – Смотри.

Она пощелкала клавишами, повернула к нему экран.

– Он?

Егор взглянул на экран.

– Он.

– Читай.

Придвинувшись к экрану, Егор, пропуская сведения о рождении, учебе и этапах карьерного роста, прочел следующее: «Ожогин Николай Ильич… занимает должность заместителя министра внутренних дел и курирует финансовую политику МВД».

– Ого, – сказал Егор. – Все так серьезно?

– Очень, – подтвердила Жанна.

Егор отошел от компьютера. Его волновал запах ее духов, а он хотел сохранять хладнокровие.

– И что ему от меня нужно?

Жанна улыбнулась наивности вопроса.

– Того же, что и всем. Денег и власти.

– А вы с Никитиным помогаете ему? – спросил, с трудом сохраняя спокойствие, Егор.

– Не ему, Егор, – возразила Жанна.

– А кому же?

– Тебе.

– Что? – поразился Егор.

Он посмотрел в глаза Жанне, пытаясь найти там ответ на свой вопрос, но, как всегда, она была для него непроницаема. Ее голубые глаза отражали его напор, как зеркальные линзы, и он видел только ровное, сероватое мерцание, в котором ничего нельзя было разобрать.

– Я тебя правильно понял? – спросил он.

– Правильно, – кивнула Жанна.

– А профессор…

– Все, Егор, – отсекла она его попытку разузнать что-нибудь еще. – Тебе пора уходить.

– Никуда я не пойду! – возмутился он. – Или ты сообщаешь мне все подробности, или я…

Жанна, не глядя на него, снова пощелкала клавишами. Вдали что-то загудело.

– Что ты сделала? – спросил Егор.

– Вызвала охрану, – сообщила Жанну.

– Но…

Егор не знал, что и думать.

– Сюда идут, – подал голос Дикий. – Человек десять, не меньше.

– Больше, – бесстрастно вставила Жанна.

– И что нам делать? – спросил Егор.

– Отобьемся, – выхватил из-под пиджака пистолет и «Скорпион» Дикий.

Оказалось, у него при себе целый арсенал.

– Вряд ли, – сказала Жанна. – Их здесь слишком много. Бегите.

Она указала на окно.

– Она права, – прислушиваясь, сказал Егору Дикий. – Надо уходить.

– Но… зачем? – спросил ее Егор.

– Так надо, – сказала Жанна.

Она встала, шагнула к нему и коснулась его щеки. Легко, как веточка вербы.

– Помни: тебя ищут везде, – едва слышно сказала она.

Егор хотел съязвить по этому поводу: мол, могла бы сообщить что-нибудь более утешительное, а то и просто куда-нибудь спрятать; поди, возможности есть, не зря такой кабинет занимаешь, – но Дикий уже тащил его к окну, и его оружие снова было под пиджаком.

– Давай быстрее, – торопил он. – Я поддержу.

В дверь, которую Дикий запер на задвижку, застучали.

– Откройте! – послышался властный окрик.

– Давай, – шепнул Дикий.

Егор свесился наружу, повис на подоконнике, вспомнил свое детство и лазание по чужим огородам, стиснул зубы и отпустил руки.

Полет был коротким и удачным. Он ловко приземлился на ноги, благо под окном был разбит упругий английский газон, и поспешно отскочил в сторону, чтобы не стать жертвой летящего сверху груза.

«Груз» тяжело шлепнулся рядом с ним, но тут же замер и поднял руку, призывая Егора к вниманию.

– Слушай.

Егор прижался к стене рядом с Диким.

– Что у вас случилось? – послышался мужской голос.

– Мне показалось, что кто-то лезет в окно, – ответила Жанна.

– В окно? – переспросил мужчина.

На прямоугольнике света, падающем из окна, показалась чья-то широкоплечая тень.

– Уходим! – шепнул Дикий.

Они метнулись вдоль фасада прочь. Но их заметили.

– Стоять! – послышался властный окрик.

– Быстрее, – прибавил ходу Дикий, сокрушая кусты и волоча за собой Егора.

Наперерез им метнулись две быстрые тени. Не снижая скорости, Дикий снес их, как кегли. Егор услыхал только глухие удары, стоны и шум падающих тел, но задержки в движении не почувствовал.

– Давай! – рявкнул здоровяк.

Вдруг что-то глухо и часто застучало по деревьям и железной ограде, точно кто-то бросил горсть железного гороха.

– Ложись, – крикнул Дикий.

Егор плашмя брякнулся на землю.

А Дикий уже открыл огонь из пистолета. Стрельба с обеих сторон велась исключительно тихим оружием, так как привлекать широкое внимание никому не хотелось. Лежа вдоль бордюра, Егор слышал только шлепанье пуль вокруг себя и щелканье затвора Дикого. Куда он стрелял, Егор понятия не имел. Но он привык доверять умению своего телохранителя, и потому заботился лишь о том, чтобы не схлопотать случайную пулю, для чего старательно прижимался к земле и даже не помышлял о том, чтобы поднять голову и оглядеться. Пускай уж работают профессионалы, а у него другие заботы.

В темноте Дикий подался куда-то в сторону – и пропал. Но Егор верил, что тот не оставит его, и ждал, чем закончится дело. Вера в Дикого у него было такова, что он готов был бы оспорить собственные предвидения, если бы не знал их прискорбную способность сбываться со стопроцентной точностью. Одно он знал наверняка: это произойдет не сейчас, там были другие декорации, и Дикий обязательно вернется.

Вдруг на той стороне кто-то вскрикнул, шлепанье пуль прекратилось, через несколько секунд подбежал слегка запыхавшийся Дикий и рывком поднял Егора на ноги.

– Вперед.

Они добежали до джипа, прыгнули внутрь и тут же рванули прочь.

Только теперь Егор оценил предусмотрительность Дикого, поставившего машину кормой к тротуару.

Какое-то время они молчали, ожидая погони. Дикий гнал машину вперед, то и дело меняя направление, сворачивая без предупреждающего сигнала и делая хитрые петли по переулкам.

– Чисто, – наконец резюмировал он.

Егор перевел дыхание.

– А молодец твоя подружка, – заметил Дикий.

У Егора было иное мнение на этот счет.

– И нас не сдала, и от себя отвела подозрение, – продолжал Дикий. – Толково.

Егор покосился на него. Шутит? Нет, Дикий был серьезен.

«А может, он прав? – подумал Егор. – Может, она действительно на моей стороне?»

Но тут он вспомнил о своих видениях, в которых Жанна улыбалась Ожогину. Вспомнил, как его подвергли пытке низкочастотным звуком. Вспомнил, что ни Жанна, ни Никитин не сочли нужным повидать его. А ведь они могли хотя бы намекнуть, как он должен себя вести. Он подумал о том, что Жанна давно водит дружбу с этим Маркушиным, не просто же так у нее свой кабинет в здании на Тверской. И что она играет в какую-то странную игру, где точно не учитываются его интересы, что бы там она ни говорила. Она сказала, что вместе с Никитиным помогает ему. Но где эта помощь? В чем выражается? В том, что она не стала отвечать на его вопросы? Или в том, что она вызвала охрану? Хороша помощь! Пусть не морочит ему голову. Жанна вместе с Никитиным отдала его в руки какой-то секретной службы, которая, учитывая ее методы работы, недалеко ушла от махровой уголовщины, хотя, конечно, атрибутику имела весьма респектабельную и наверняка легальную. И как он ей после всего этого может верить? Да ни одному слову. Дикому, конечно, она понравилась: красавица, уверенная в себе, быстро соображающая, холодная, но с приступами минутной нежности – совсем как в кино. Когда-то и Егор купился на ее эффектную внешность и на еще более эффектную манеру держаться. Но теперь хватит. Он узнал ей цену и не собирался повторять свои ошибки.

– Куда теперь? – спросил Дикий, видя, что Егор не расположен к разговору.

– Надо бы где-нибудь пересидеть до утра, – сказал Егор. – Он вспомнил слова Жанны о том, что его ищут везде. – У тебя есть надежное место?

Дикий покачал головой:

– Так, чтобы рядом, нету. Если только на Белое море махнуть, к моим дружкам.

– Далеко, – сказал Егор.

– Не близко, – согласился Дикий.

Егор раздумывал недолго. Если за него взялась спецслужба, деваться ему некуда. Все его привычки и места обитания известны. И везде его будут ждать, это и без Жанны понятно. Людей у Ожогина хватает, весь штат МВД к его услугам. Так что остается один вариант.

– Давай на Малую Дмитровку, – сказал он Дикому.

– А что там? – поинтересовался тот, разворачиваясь.

– Одно тихое место.

– Оно-то нам и нужно, – кивнул Дикий. – А там кормят?

– Как на убой, – усмехнулся Егор.

Дикий покосился на него:

– Вообще-то выбирай выражения.

Егор спохватился:

– Извини. Забыл…

Он и в самом деле забыл, что его телохранитель должен погибнуть. Дикий был наполнен такой силой, такой энергией, что трудно было ассоциировать его с трупом. Скорее всех, кто попадался ему на пути, можно было считать потенциальными трупами, но только не его. Да и не выглядел он как без пяти минут мертвяк. Прогноз Егора столь же мало действовал на его самочувствие, как состояние погоды или выход луны. Вот и сейчас Дикий думал о том, как бы заморить червячка, и, судя по выражению лица, отводил этому в своих мыслях самое важное место. А погибнет – не погибнет, все это слова, не больше. Он столько раз мог погибнуть, что одним разом больше, одним меньше, не суть важно.

«Все настоящие воины философы, – подумал Егор. – Постоянная близость смерти приучает их не думать о ней, как обычный человек не думает о кровати, на которой спит. К тому же всегда есть вероятность ошибки. Вдруг я обманулся, и Дикий проживет соответственно тому запасу здоровья, который в нем хранится? Хотя… я видел это слишком явно».

– Кто там у тебя на Малой Дмитровке? – спросил Дикий.

– А что? – отозвался Егор.

– Ну, если девушка или товарищ, лучше не ехать. Их наверняка пасут.

– Я это учел, мой заботливый друг, – сказал Егор. – Не волнуйся. Там, куда мы едем, нас никто не ждет.

– Ну, смотри, я предупредил.

– Ты мой хороший.

– Не нарывайся, – покосившись на него, пробасил Дикий.

– Не буду, – пообещал Егор, глянув на руку Дикого, размерами и формой в точности напоминающую буханку хлеба.

Под сенью Господа

Через двадцать минут они подъехали к церкви, в которой служил отец Кирилл.

– Церковь? – удивился Дикий.

– Ага, – кивнул Егор. – Не подходит?

– Вообще-то ничего. Только как тут насчет поесть?

– Будет тебе поесть. Пошли.

Они оставили машину в квартале от церкви и пешком, прячась в тени тополей, вернулись к церкви.

Ночь стояла прелестная. Над деревьями серебрилась полная луна; листья от налетающих порывов ветра шелестели, срывались с веток и, тихо вращаясь, падали на землю; желтые и голубые тени под ногами делали пейзаж сказочным и волнующим. Оба путника притихли, каждый по своим причинам. Дикий изучал обстановку и подходы к церкви. Егор же думал о том, что отец Кирилл может не обрадоваться его визиту.

Но он его плохо знал.

Лицо старого священника просияло, когда он увидел, кто стучится к нему в дверь среди ночи. И даже громоздкая фигура Дикого, высившаяся за спиной Егора, не уменьшила его радости. Он тут же повел гостей к себе, не спрашивая, по какой причине явился в неурочное время Егор.

– А я знал, что ты скоро меня навестишь, – ласково говорил он, хлопоча возле чайника. – Думаю, ушел от меня с тяжелым сердцем, до конца всего не понял. Снова придет. Так и вышло.

– Ничего, что ночью? – спросил Егор.

– Мне все равно не спится, – кивнул отец Кирилл на неразобранную постель. – До утра читаю. Так что мне от вашего визита только веселей.

Он взглянул на Дикого, едва уместившегося в кресле.

– Это мой друг, – сказал Егор.

– А как зовут друга? – спросил старик.

Егор запоздало спохватился. А ведь он не знает имени своего спасителя! Какой позор. И перед отцом Кириллом неудобно: назвал человека другом, а имени не знает. Не представлять же его Диким, в самом деле. Отец Кирилл может не так понять.

– Э… – замялся он, растерянно глядя на священника.

– Андрей, – подал голос Дикий.

– Андрей! – торопливо кивнул Егор. – Мой друг.

– Понятно, – улыбнулся отец Кирилл. – Похоже, вы познакомились не очень давно?

– Не очень, – пробормотал Егор.

Он увидел, что Дикий с юмором посматривает на него, и разозлился. Еще издевается!

– Может быть, ты и твой друг хотите поесть? – спросил отец Кирилл.

– Да. Немного…

Дикий закряхтел, и отец Кирилл улыбнулся, глянув на его громадное тело и детскую головку, из которой на него смотрели жалобные глаза человека, испытывающего все муки голода.

– Сейчас принесу. Но у меня негусто, пирог и вареные яйца. Вы пироги едите, Андрей? – обратился он Дикому.

– Все едим, – кивнул тот.

– Отлично.

Отец Кирилл вышел из комнаты.

– Можно поскромнее? – спросил Егор.

– Хорошо тебе, легковесу, – возразил Дикий. – А я, если не поем, озверею.

– Надо было гамбургеров набрать.

– Не-а, – покачал головой Дикий, – я домашнее люблю.

– Неженка, – усмехнулся Егор.

– Не неженка, а разбираюсь в жизни, – поднял палец Дикий. – А гамбургерами пусть давятся недоумки и педики. Я их, сколько живу, терпеть не могу.

– Кого, педиков?

– Гамбургеры. Хотя и педиков тоже.

– Хоть в чем-то мы с тобой похожи, – резюмировал Егор.

– Вот, – заворковал, вернувшись с полными руками, отец Кирилл. – Это пирог, с грибами. Белыми.

– Класс, – выдохнул с восторгом Дикий, глядя на снедь.

Пирог был, как на выставке, пышный, с золотистой корочкой, с печеными плетушками. Даже Егору захотелось есть при виде этого пирога. Дикий же не мог дождаться, когда ему позволят в него впиться.

– Это яйца, домашние, одна прихожанка мне носит. Я-то их почти не ем, все больше раздаю тому, кто победнее. Но бывает, и я вареное скушаю. Это булочки с медом. Подсохли уже, но к чаю хорошо. Ну, режьте пирог, ешьте на здоровье. А то я вас совсем заговорил.

Хоть Дикий и сдерживался, но через десять минут от пирога остались крошки. Были съедены и яйца, и булочки, и, будь на столе что-нибудь еще, он бы подмел и это, виновато поглядывая на отца Кирилла. Однако больше ничего стоящего ему под руку не попадалось, и он принялся пить чай, который насластил сверх всякой меры и, по мнению Егора, превратил в сироп. Но Егор не трогал своего нового друга. Пусть себе отводит душу, жизнь так коротка.

– Ты попал в беду? – спрашивал между тем Егора отец Кирилл.

– Попал, – признался Егор.

Он с трудом одолел кусочек пирога и заставил себя выпить чашку чая. Отец Кирилл заметил, что он находится в подавленном состоянии, сопоставил это с его ночным визитом и сделал несложный вывод.

– Не расскажешь? – осторожно спросил он.

– Я думаю, вы и сами можете догадаться, какого рода беда со мной может случиться, – ответил Егор.

– Твой дар?

– Да. Хотя я уже не знаю, чей он. Слишком многие хотят им воспользоваться.

Отец Кирилл покивал, подняв брови «домиком». Его лицо было исполнено сочувствия. Взгляд его был направлен в сторону и как бы в глубь себя, и это делало его еще более печальным, чем он был обычно.

– Этого следовало ожидать, Егор. Ты обладаешь тем, за что многие готовы отдать все, что имеют.

– Да, – согласился Егор, – чтобы получить еще больше.

Они обменялись невеселыми улыбками.

– И что ты будешь делать?

– Думаю, – ответил Егор. – Но у меня совсем нет времени на раздумье. За мной охотятся, и мне совершенно некуда податься.

– Оставайся здесь столько, сколько тебе понадобится, – тут же предложил отец Кирилл.

– Спасибо, – кивнул Егор.

– И твой друг тоже. Он охраняет тебя?

Егор посмотрел на Дикого, уминающего булочки с непостижимой быстротой.

– Он спас меня, – сказал он. – Хотя…

Он замялся, не решаясь сказать о том, что Дикому суждено погибнуть. Но отец Кирилл о чем-то таком догадался и ласково кивнул:

– Ничего. Даст Бог, обойдется.

– Даст Бог, – задумчиво повторил Егор.

– Поспи, отдохни, – посоветовал отец Кирилл. – Утро вечера мудренее. Смотришь, что-нибудь придумается. Выход всегда есть, надо только поискать его хорошенько.

– Точно, – вставил Дикий.

Он уже перешел на чай и потому мог принимать участие в разговоре.

– Наверное, – согласился с ними Егор. Посмотрел на отца Кирилла. – А ваши советы помогли мне. И я ушел от вас отнюдь не с тяжелым сердцем. Наоборот, смог нормально смотреть на людей. Даже в метро проехал и не выскочил на первой же остановке.

– Это хорошо, что ты кое-что понял, – ответил отец Кирилл. – Не страшно, если ты не разберешься во всех сложностях своей новой жизни. Но если ты поймешь главные принципы и перестанешь понапрасну себя мучить, у тебя все наладится. Вот увидишь.

Он ободряюще заглянул Егору в глаза.

Тот посмотрел на священника долгим взглядом – первым долгим взглядом за весь этот вечер, – пытаясь с его помощью выразить свою благодарность за вчерашний разговор и за то, что отец Кирилл сделал для него в предыдущие годы, и вдруг с изменившимся лицом вскочил с кресла, увидев то, что он меньше всего хотел бы увидеть.

– Что? – мгновенно поднялся Дикий.

Отец Кирилл, как ни привычен был к роду человеческому, с невольным страхом посмотрел на него. Еще бы, бугай едва не прошиб ему потолок.

– Они здесь, – сказал Егор.

Дикий только кивнул, и сейчас же в его руке блеснул пистолет.

– Нет, нет, – остановил его отец Кирилл, приходя в волнение, но сдерживаясь усилием воли. – Не смейте! Вы находитесь в храме Божием!

– Батюшка, – возразил Дикий, – этим людям все равно. Вы их не знаете.

– Я поговорю с ними, – твердо сказал священник.

Егор в ужасе шагнул вперед.

– Отец Кирилл, – заговорил он, – не надо с ними разговаривать. Это бесполезно, и это…

Он замялся, глядя в доброе лицо старика.

– Это очень опасно, – закончил он. – Я видел…

Он снова замялся.

– Что ты видел? – спросил отец Кирилл. – Мою смерть?

– Да, – выдохнул Егор.

– То известно только Господу, – возразил отец Кирилл. – А я выйду к ним и потребую удалиться.

– Нет, прошу вас! Это ничего не даст. Им нужен я. Лучше мне выйти и сдаться.

– Чтобы служить злу? – возмутился старик. – Нет, Егор, ты не должен попасть им в руки. Слышишь? Не должен.

– Верно, батюшка, – вставил Дикий. – И я так думаю.

Он держал свое оружие наготове, хотя и спрятал его за спину, подальше от глаз хозяина.

Вдруг послышался какой-то отрывистый удар.

– Что это? – так и застыл отец Кирилл.

– Они взломали дверь храма, – определил опытный в таких делах Дикий.

– Святотатцы! – воскликнул с негодованием старый священник. – Ну, сейчас я им задам.

– Я с вами, – двинулся за ним Дикий.

Но старик, чей облик внезапно принял необычайно величественный вид, властно махнул рукой.

– Оставайся с ним, – приказал он. – Я сам разберусь.

Дикому ничего не оставалось делать, как повиноваться.

Отец Кирилл скрылся в дверях.

– Нельзя отпускать его одного, – сказал Егор.

– Может, он их прогонит? – вынес несмелое предположение Дикий, сам в него не веря.

– Они его убьют, – возразил Егор. – Идем.

Они побежали следом за отцом Кириллом, но сразу же запутались в дверях. Горин хорошо помнил, где находится выход из пристройки на улицу; но он никак не мог найти дорогу в храм, хотя помнил, что из пристройки можно попасть в полуподвальное помещение, из которого ведет лесенка в один из приделов храма.

– Куда здесь? – вопрошал, перейдя на шепот, Дикий, тычась в узких коридорах.

Егор лихорадочно искал нужную дверь, но в спешке и в потемках не находил ее.

– Сейчас, – говорил он, бегая взад и вперед по коридору и дергая ручки дверей. – Сейчас. Там лестница…

Вдруг Дикий сжал ему плечо.

– Тихо! – Егор скривился от боли, но послушно замер. – Слышишь?

Вдали послышались голоса.

– Где это? – прошептал Егор.

Дикий уже сориентировался по звуку, подался влево и толкнул одну из дверей за углом.

– Сюда!

Это был тот самый полуподвал, который искал Егор. Голоса отсюда различались уже вполне отчетливо.

– Вот лестница, – узнал Егор. – Наверх!

Они поднялись по короткому узкому пролету и сквозь невидимую в алтаре дверь вышли в левый придел, где было темно и пахло свечами, огарки которых густо мерцали перед иконами и перед аналоем.

Егор остановился за колонной; рядом с ним, бесшумный, как всегда, встал Дикий.

Они увидели отца Кирилла, стоящего посреди храма, и четырех человек, взявших его в полукруг. Но это был только передовой отряд. Возле распахнутой двери, несколько перекошенной, выделяясь на освещенном фоне, виднелись две крепкие фигуры. И во дворе наверняка были еще люди, и, надо думать, немало, учитывая их опыт знакомства с Диким.

Егор понял, что здесь их зажали крепко. И даже Дикий ему не поможет.

«Сдаться? – подумал он. – Спасу отца Кирилла, Дикого – хоть их крови на мне не будет. Но Дикого вряд ли простят… А отца Кирилла, возможно, не осмелятся тронуть. И если я сдамся, он первый меня осудит. Нет, надо подождать. Вдруг все обойдется. Старик все-таки умеет убеждать, вдруг они ему поверят?»

– Я прошу вас немедленно покинуть храм, – говорил между тем негромко, но чрезвычайно требовательно отец Кирилл.

Егор и не слышал у него таких интонаций.

«Зачем он так? – подумал он со стесненным сердцем. – Надо было не пускать его».

– Покинем, батюшка, – отвечал стоящий перед ним Курбатов.

Несмотря на полутьму и на то, что он снял очки, Егор узнал его. И поразился, до чего без очков у него неприятное лицо – как будто сжатый кулак.

– Только найдем, кого нужно, и сразу покинем, – продолжал Курбатов. – Или вы сами укажите нам, где он скрывается. Это избавит нас всех от лишних хлопот.

– Никого здесь нет! – возвысил голос отец Кирилл.

Слишком мягкий в своей старенькой рясе перед этими людьми в угловатых костюмах, явившимися сюда, точно гробовщики, он стоял перед ними, как живой заслон, и было видно, что никакая сила не стронет его с места.

– Нехорошо врать, батюшка, – сказал вкрадчивым тоном стоявший рядом с Курбатовым невысокий плотный мужчина с обширной лысиной.

– А вы кто такой, чтобы уличать меня во лжи? – накинулся на него отец Кирилл. – Я говорю, здесь, – он повел вокруг себя рукой, – никого нет, кроме вас и меня. И я вообще не понимаю, о ком вы говорите.

– Вчера человек по имени Егор Горин заходил к вам в девятом часу, – сказал лысый. – Он ведь ваш старый друг, верно?

– Вам нет никакого дела до того, кто ко мне заходил, – ничуть не смешался отец Кирилл, а напротив, ощутил только что-то вроде дополнительного толчка для своего гнева. – И я еще раз повторяю: немедленно покиньте храм. В противном случае я вызову милицию.

– Вы и так ее вызовете, – возразил Курбатов. – Но позже. А сейчас прошу вас указать место, где вы прячете господина Горина.

– Никого я не прячу, – сказал старый священник. – И не думайте, что ваше самоуправство останется безнаказанным. Я хорошо вас запомнил и сообщу ваши приметы куда следует.

«Зачем он это сказал?» – подумал Егор, кусая губы.

Курбатов переглянулся со своим лысым помощником, и оба будто задумались. Казалось, заявление отца Кирилла поставило их в тупик.

– Напрасно вы так, – сказал Курбатов.

Было в его негромко произнесенных словах что-то такое, что заставило Егора задрожать от страха – не за себя, за отца Кирилла.

– А вы меня не пугайте, – сказал старый священник, тоже уловив угрозу, но и не подумав идти на попятный. – Если вам не страшна власть государства, то подумайте о гневе Божьем. Вам придется ответить за то, что вы сделали!

Он указал на свороченную дверь.

– Может, да, а может, нет, – ответил Курбатов. – Он покосился на своих людей. – Пошли!

Те начали обходить священника, но он внезапно расставил руки и шагнул к ним навстречу.

– Стойте! – крикнул он.

По храму разнеслось раскатистое эхо. Вид старика, вознесшего руки в широкой черной рясе, был до того грозен, что налетчики на секунду смутились.

– Ни шагу дальше! – приказал отец Кирилл. – Иначе прокляну.

– Вряд ли успеете, батюшка, – равнодушно ответил Курбатов.

Отец Кирилл что-то хотел сказать, но, подчиняясь кивку Курбатова, лысый крепыш поднял руку – и вдруг послышались два приглушенных хлопка. Старик вздрогнул, взмахнул, как крыльями, рукавами своего одеяния, попятился – и рухнул на землю, издав глухой, поразивший Егора, стук.

Егор рванулся вперед, но его обхватила могучая рука, зажала ему рот и потащила обратно за колонну. Он было забарахтался, но рука была слишком сильна.

– Вперед! – послышался приказ Курбатова. – Найти его. Брать только живым. Дикого в расход.

– Пятый докладывает, что у старика в каморке их нет, – сказал лысый. – Но недавно кто-то был.

– Это они, – сказал Курбатов. – Узнали про нас и где-то спрятались. Давайте ищите их. И повнимательнее за алтарем.

Послышались торопливые шаги. Люди Курбатова бросились обыскивать алтарь.

Еще немного – и они найдут беглецов, стоявших за колонной. Дело решали секунды.

Егор не мог оторвать глаз от лежащего посреди храма старика. Отец Кирилл принял мученическую смерть, чем-то уподобившись своему Учителю, и можно было не сомневаться, что в небесной жизни он займет подобающее ему место. Но Егору, который слишком хорошо знал его живым человеком, чья доброта не знала границ, с быстрым, легким умом, с улыбкой, которая всегда была у него наготове, со словом, которым он утешал и врачевал, – было дико видеть его неподвижное тело, раскинувшееся на полу храма с какой-то ужасающей фамильярностью, чуть ли не непристойностью, как будто батюшка был пьян и улегся спать. Вины его в этом не было и быть не могло, – и тем омерзительнее были те, кто сделал с ним это, в один миг оборвав прекрасную жизнь и передав ее подлым объятиям смерти.

Егор так был поражен, что не мог сойти с места и, наверное, был бы скоро обнаружен, если бы Дикий не начал действовать.

Выставив руку с автоматом, он вышагнул из-за колонны и открыл огонь.

– Не здесь! – простонал Егор.

Но кто его мог услышать? Стены храма наполнились таким грохотом, что замигали все свечи возле икон, и уши Егора точно забились ватой.

Он все еще смотрел на отца Кирилла, а Дикий уже ухватил его за руку и потащил за собой.

– Вперед! – послышался его рев, от которого зазвенели окна.

Понимая, что у него ни единого шанса справиться с людьми Курбатова, Дикий предпринял отчаянную попытку прорваться через главный вход. Он почти не охранялся, все силы были пущены на то, чтобы искать беглецов в глубинах храма, поэтому на дверях оставили всего двух человек, правда, отлично вооруженных. По ним-то и открыл стрельбу Дикий и побежал к выходу, увлекая за собой Егора.

Расчет был верный. Двух человек он снял одной очередью, как в тире, освободив таким образом выход.

Отбросив автомат с опустевшим магазином, он домчался до дверей, поднял автомат одного из убитых, снабженный глушителем, и обернулся к Егору.

– Давай туда! – Он махнул рукой в сторону церковного сада.

Рискуя переломать себе ноги, Егор сбежал по высокой мраморной лестнице и опрометью бросился к саду.

Сзади слышался топот Дикого, который не забывал на ходу обернуться и дать очередь по быстро прибывающим преследователям.

– Сколько их здесь? – бормотал он. – Как грязи.

Егор никого не видел. Ему было не до того. Он смотрел только себе под ноги и слышал только свое дыхание. Они отбежали метров на сто от церкви, и ему начало казаться, что, возможно, они смогут уйти от погони. Надо только добраться до тех темных кустов, потом проскочить на улицу и запрыгнуть в машину. Смогли же они убежать на Тверской. Смогут и здесь. Тем более что по ним не стреляют, опасаясь попасть в него.

Вдруг Дикий рыкнул, споткнулся и покатился по асфальту.

Егор по инерции пробежал несколько шагов, затем, не слыша топота, остановился и вернулся назад.

– Ты чего? – присел он возле своего телохранителя.

– Ранен, – прошептал тот каким-то новым свистящим шепотом. – Снайпер, собака…

Он держался за грудь пониже плеча.

– Достали-таки.

В свете луны его грубое лицо стало белым, как молоко. Егор пригнулся ниже и различил оскал улыбки.

– Это ведь здесь? – спросил Дикий.

Егор в один миг вспомнил свои видения.

– Здесь.

– Хорошо, – сказал Дикий. – Красивое место. И в церкви побывал.

Он вдруг зашелся кашлем, и Егор увидел, что губы у него окрасились темным.

– Вперед, – сказал Дикий. – Надо торопиться, пока они нас не окружили.

Он поднялся и короткими перебежками, пригибаясь и прячась за кусты, побежал дальше. Егор последовал за ним.

Но надолго Дикого не хватило. Рана была слишком серьезна, и он быстро терял силы.

– Все, – упав на землю, сказал гигант. – Я остаюсь здесь. А ты уходи. Я прикрою.

Он положил возле себя автомат с полупустой обоймой и пистолет.

– Нет, – покачал головой Егор. – Я тебя не брошу.

– Дурак! – разозлился Дикий. – Дед зря погиб? Ты что, хочешь работать на этих гадов?

– Не хочу, – растерялся Егор от такой трактовки своего желания. – Но…

– Тогда уходи, – оборвал его Дикий. – Туда, где кусты и ограда. А потом прячься во дворы. Понял меня?

– Понял, – кивнул Егор.

Вдруг сбоку и впереди послышались короткие возгласы. Это переговаривались преследователи.

Дикий заскрежетал зубами:

– Поздно. Они все перекрыли.

Он дышал все тяжелее. В груди хрипело, как в поврежденном динамике.

– Сейчас, – шептал он. – Сейчас.

Внезапно он потянулся к карману и достал нож. Блеснуло острое лезвие, на миг отразившее свет луны.

– Ты что? – спросил Егор.

– Сейчас…

Дикий перекатился на бок, поддел ножом край канализационного люка, возле которого они лежали, и, напрягая оставшиеся силы, сдвинул его сантиметров на сорок.

– Лезь.

Егор заглянул в зияющую черноту, почуял тяжелую вонь и ощутил прилив отвращения. Туда? Ни за что.

– Ну! – поторопил его Дикий. – Чего ждешь?

– Не могу, – сказал Егор.

Разные чувства обуревали его. Черная неизвестность люка внушала ему отвращение лишь в малой степени. Больше всего ему претило прятаться, как крысе, под землю, от Курбатова и его подручных. Это попахивало откровенной трусостью, а ведь совсем рядом лежал мертвый отец Кирилл, и тут же хрипел раненый и обреченный на смерть Дикий. Бросить их, забиться в грязную дыру и сидеть там, боясь шевельнуться? То-то по-мужски. И потом, он не должен так себя вести. Он избран, и не пристало ему искать спасение в поиске щелей, в которые можно забиться. Ему следует выйти на открытый бой и уничтожить тех, кто посчитал его слабым и не умеющим постоять за себя. А лезть под землю, бросив истекающего кровью друга, – чем-то это попахивало откровенно жалким, после чего вряд ли будешь уважать себя и думать, что ты не такой, как все, и имеешь право на нечто большее.

«Если только не сделать это частью игры? – подумал Егор. – Моей собственной игры. Поскольку пора мне открывать свой фронт. А для этого я как минимум должен выиграть один пункт. Один крошечный шаг, который позволит мне быть впереди. И, похоже, мне придется туда залезть».

– Давай, – прохрипел Дикий, заходясь кашлем.

Егор задом сполз в щель и нащупал ногой скобу, опасно шатнувшуюся под ним.

«Грохнусь вниз и сломаю шею, – сказал он. – Тоже выход».

Но скоба удержала его, и он полез вниз, нащупывая подошвами ботинок другие скобы.

Дикий между тем поднял автомат и дал вокруг себя длинную очередь, заставившую преследователей, медленно сжимающих кольцо, залечь и на время прекратить движение.

Егор уже целиком скрылся в щели.

Дикий взялся за люк, чтобы задвинуть его на место.

– Подожди, – прошептал Егор, выставив голову.

– Что? – отозвался Дикий.

– Зачем ты сделал это? – спросил Егор.

Лицо Дикого, искаженное от боли, на миг осветилось улыбкой.

– Должен же я был в жизни сделать хоть что-то хорошее, – сказал он. – И потом, ты спас мою сестру. А я дал себе слово: если она выживет, я с тобой. До конца. Такие дела, брат.

Егор взглянул ему в глаза, но увидел только темные тени глазниц.

– Прощай, Андрей, – сказал он.

– Прощай, Егор. И порви этих гадов в клочья.

Егор кивнул и опустился вниз, и сейчас же Дикий задвинул люк на место, употребив все силы на то, чтобы сделать это без шума. Вслед за тем он отполз в сторону, до окончания кустов, которые закрывали его от преследователей, поднялся и, зажимая рану одной рукой и стреляя другой, побежал, куда глаза глядят.

Егор, прислушиваясь из-под люка, не понимал, куда он бежит, но хорошо слышал удаляющийся топот и характерное пахканье автомата. Потом в отдалении раздался рев, который могла издать только одна знакомая Егору глотка и которая выражала все возможные оттенки чувств, подпадающие под категорию «ярость», после чего все стихло.

Упираясь ногами в закругляющуюся стену колодца, Егор сидел на шаткой скобе, скорчившись в три погибели из-за упирающейся ему в спину верхней скобы, и невидящими глазами смотрел в окружающую его тьму. Хоть бы фонарик какой был при себе. Так ничего, даже зажигалки. Единственный орган, который оставался в его распоряжении для определения происходящего вокруг, были уши. Да еще нос, но он ничего, кроме острой, специфической вони, не чувствовал, и Егор не отказался бы, чтобы напрочь его отключить. Но сделать этого было нельзя, нос – не утюг, и потому пришлось смириться с вонью, равно как и с осклизлыми стенами, которые нащупывали вокруг себя суетливо мечущиеся руки.

Где-то внизу, на неясной глубине, журчала вода, но Горин поклялся себе, что ни за что не полезет вниз. Хватит с него того, что он сидит на этом ржавом насесте. Нырять в глубины канализации – нет уж, увольте.

Хотя что-то подсказывало ему, что, явись такая необходимость, он полезет хоть в нечистые воды, хоть во что-нибудь похуже.

Какое-то время было тихо. Только журчала вода и быстро стучало сердце, стук которого заглушал для Егора все другие звуки.

«Может, ушли? – думал он. – Дикий увел их в сторону, дав им последний бой. Меня никто не видел. Было довольно темно, к тому же мы все время перемещались. Вряд ли снайпер, подстреливший Дикого, мог все время следить за нами обоими. Они могли подумать – и, скорее всего, подумали, – что Дикий отвлек внимание, а я тем временем ускользнул. Такая возможность была, особенно сразу, как только мы выбежали из церкви. Значит, они побегут искать меня во дворы, а про сад забудут. Я посижу еще полчаса и вылезу наружу… Нет, минут пятнадцать, больше в этой вони я не выдержу. За пятнадцать минут они уйдут достаточно далеко, и я беспрепятственно уйду…»

Вдруг он услыхал чей-то голос. Сердце его упало. Возвращаются… И возвращаются, несолоно хлебавши. То есть, убив Дикого, главного задания они не выполнили – не взяли Егора. И значит, будут искать его, пока не найдут. Напрасно он подумал, что ему удалось провести их. Даже если часть людей Курбатова разбежалась по дворам, кто-то все равно вернется, чтобы прочесать сад до последнего кустика.

Но все-таки оставалась надежда, что это не люди Курбатова, а кто-то посторонний, возможно, привлеченный шумом погони, любопытных в Москве хватает даже среди ночи, или просто случайная компания, проходящая мимо, мало ли кому захотелось срезать дорогу через сад?

– Там посмотри! – вдруг услыхал Егор совершенно отчетливо голос лысого помощника Курбатова.

Он покрылся холодным потом.

Нет, это не случайная компания. Это все та же компания, и ему с ней не по пути.

– Ну что? – крикнули уже чуть не над самой его головой.

– Никого, – послышался возглас вдалеке.

Видно, сад прочесывали по всему фронту.

«Откроют люк? – лихорадочно думал Егор. – Или не обратят внимания? Он лежит на своем месте, кому придет в голову заглядывать под него?»

А руки его уже искали опору, и нога осторожно, чуть дрожа, опускалась вниз, нащупывая скобу.

– Может, его здесь нет, Пронов? – спросил Курбатов над головой Егора.

– Должен быть, – отозвался лысый. – Я это печенкой чую, товарищ полковник.

– Куда ж он девался? Мы все прочесали.

Пронов помолчал, видимо, соображая, куда мог спрятаться беглец на таком ограниченном пространстве, каким был церковный сад.

– Может, на дерево залез? – наконец подал идею он.

– Что он, обезьяна, что ли? – возразил Курбатов. – Да и деревья тут высокие. Смотри, какие тополя! Под небо. И ни одного сучка. Скорее он уж под землю полез, чем на дерево.

Егор понял, что отсидеться не удастся. Он повернулся и начал спускаться вниз, стараясь не шуметь. Курбатов и Пронов стояли всего в нескольких шагах, отделенные от него живой изгородью. Издай он хоть один неосторожный звук, и его тут же вытащат за шиворот наверх.

– А что, товарищ полковник, – подумав, согласился Пронов, – может, нашел какую-нибудь дырку и залез в нее?

– Ну так поищи эту дырку, – распорядился Курбатов.

Егор, приноровившись к расстоянию между скобами, быстро спускался вниз. Если они начали искать «дырки», то очень скоро найдут люк. И, как уже понял Егор, не поленятся поднять его. А там он, тепленький. Вряд ли он сумеет отбиться от людей Курбатова, даже если они не будут применять оружие. Драться он умел, детдом всему учит, но одно дело – драться с равными себе, другое – противостоять обученным бойцам. К тому же их в распоряжении Курбатова добрый десяток. «Как грязи», по верному замечанию Дикого.

Скоро скобы закончились. Вода журчала совсем близко, и от нее несло так, что у Егора появились спазмы в желудке.

Опасаясь, что его сейчас вывернет, он задержал дыхание и постарался думать о другом. И потом, что он, в конце концов, канализации не видел? Ну, текут отходы человеческой жизни в водичке, ну что тут такого? Дело обычное, еще древними римлянами освоенное. К тому же ситуация несколько облегчалась тем, что Горин ничего не видел, то есть недостаток вдруг обернулся преимуществом, избавляя его от зрелища, которое точно исторгло бы из него угощение отца Кирилла. А так – шумит себе вода и шумит. Даже приятно.

Ободряя себя подобными мыслями, весьма сомнительными, но хоть какими – на худой конец, сойдет и это, – Егор постоял на последней перед водой скобе, затем погрузил ботинок в холодную, ударяющую его быстрыми толчками в подошвы воду, повисел еще немного – и опустился на дно, более всего опасаясь, что погрузится с головой.

Нет, было неглубоко. Вода, по ощущениям, дошла всего до середины голени. А совать руку и устанавливать глубину точнее Егор не решился. Хватит с него и того, что он ногами стоит в куче дерьма.

Щупая руками мокрый, скользкий потолок, он сразу же сместился в сторону от колодца, чтобы, если сверху ударит луч света, его не заметили. И весь обратился в слух. А ну как лез напрасно? То-то будет обидно.

Но уже через минуту Горин понял, что мера предосторожности, предпринятая им, была не напрасна, и вонь канализации – не самая большая плата за то, чтобы сохранить свободу и возможность действовать.

– А вот люк, товарищ полковник! – послышался голос одного из бойцов. – Может, он туда залез?

– Дикий был на этом месте, – согласился кто-то. – Долго тут лежал.

– Один? – спросил Курбатов.

– Не знаю, товарищ полковник. В темноте не видел. Но где-то тут, под этими кустами, точно.

– Посвети!

Над головой Егора послышались шаги нескольких человек и какая-то возня. Он понял, что вот-вот к нему пожалуют гости. А раз так, надо уходить еще дальше, поскольку вряд ли они ограничатся профилактическим осмотром колодца.

Егор огляделся – но что он мог увидеть? Его по-прежнему окружала непроглядная тьма, и передвигаться он мог только на ощупь.

«Прямо хоть кричи, чтобы фонарик сбросили», – в отчаянии подумал он.

– Кровь, товарищ полковник! – послышалось сверху.

– Точно, – сказал Пронов. – Много крови. Это с Дикого натекло.

– Вижу, – отозвался Курбатов. – А это что на люке? Тоже кровь?

– Кровь, товарищ полковник.

– А ну, подымите люк!

В чугунную крышку что-то ударило.

Егор, не дожидаясь, чем закончится военный совет, побрел по коридору, двинувшись вниз по течению. Он рассчитал, что так будет легче идти, да и шума от шагов меньше. Шел он наугад, но быстро водил обеими руками по стенам, надеясь найти отвод коридора или еще один колодец. Он помнил, что канализация – система сообщающаяся, и поблизости должны быть другие ходы. Только бы не пропустить.

Позади заскрежетало и брякнуло.

Сняли люк и отбросили в сторону, понял он. И прибавил скорости, отчаянно шаря по стенам и потолку.

Черт, ничего!

Он обернулся. На воде стоял ярко-желтый сноп света, но дальше колодца не шел. Вода мерцала и переливалась под лучом фонаря, и кусочки, проплывающие в освещенном круге, вдруг начинали блестеть, как драгоценные камни.

– Никого, товарищ полковник! – послышался голос Пронова, гулко разносясь по тоннелю.

– Вижу, что никого, – ответил Курбатов.

Он помолчал.

«Ну, – подумал Егор, – посмотрели и хватит. Идите себе подобру-поздорову».

– Может, кровь Дикого случайно на люк попала? – предположил кто-то из бойцов.

– Может, случайно, а может, нет, – сказал Курбатов. – А ну, полезай вниз!

Егор понял, что времени у него остается совсем немного. Через минуту-полторы боец Курбатова будет внизу. Фонарь у него мощный, он осветит коридор на сотню метров вперед. А Егор ушел всего-то метров на тридцать. Значит, шансов никаких.

Но он не хотел сдаваться. Отец Кирилл и Дикий погибли во имя того, чтобы он получил свободу. Что же, допустить, чтобы их смерть оказалась пустой жертвой? Дать пленить себя, и пусть Ожогин и присные торжествуют, бросив его в свои комфортабельные застенки? Ну нет, только не это. Лучше уж захлебнуться в этой зловонной жиже, и дело с концом.

И только Егор всерьез подумал о таком исходе, как о самом приемлемом в его положении – хотя, конечно, и не очень эстетическом, – как вдруг его рука, скользившая по потолку, прыгнула вверх, не найдя опоры.

Он добрался до очередного колодца!

Торопливо, косясь себе за спину, где все еще стоял столбом луч фонаря, пересекаемый тенью спускающегося бойца, Егор принялся отыскивать скобы.

Есть!

Он уцепился обеими руками за шершавую, холодную арматуру, торчащую из стены, и полез наверх.

Вдруг одна из скоб одним концом выскочила из гнезда, и он едва не полетел вниз. Но он успел выставить ногу и, ободрав голень, уперся в нижнюю ступеньку. Хоть он ничего не видел, но чувствовал, что ноги его свисают в водосток, и он отчаянным усилием постарался подтянуть их к себе.

– Никого! – послышался гулкий крик.

На счастье Егора, спустившийся боец посветил сначала в противоположную сторону. А потом повернул фонарь в ту сторону, куда ушел Егор. Но тот последним усилием успел подобрать ноги и замер, прижавшись к стене. Он увидел, как под ним ярко осветился белый бетонный тоннель и вода, бегущая по нему, как горная река. Свет был так ярок после сплошной темноты, что он зажмурился.

– Ну? – крикнул сверху голос Курбатова.

– Пусто, товарищ полковник.

«Если они начнут обыскивать тоннель, я пропал, – подумал Егор. – Я не успею подняться наверх, открыть люк, вылезти и закрыть люк. На это нужно время, а у меня его нет. Зря я не утопился».

Секунды, которые ушли на то, чтобы Курбатов принял решение, показались Егору бесконечными. Вдобавок неожиданная и резкая вспышка света, блеск бегущей воды и тяжелый, все подавляющий смрад подействовали на него не лучшим образом. У него сильно закружилась голова, и ему пришлось изо всех сил уцепиться за скобу, чтобы не упасть в воду.

«Ну же, – шептал он, – быстрее, скотина».

– Что делаем, товарищ полковник? – не выдержал и стоящий внизу боец.

– Вылезай, – распорядился Курбатов.

– Есть, – повеселел боец.

Егор выдохнул, впрочем, совершенно бесшумно. Он услышал, как стекает вода с ботинок поднимающегося наверх бойца, и понял, что спасен. Вонь вдруг перестала его беспокоить, и кружение головы унялось как по волшебству. А узкий прут, на котором он сидел, показался ему самым удобным сиденьем на свете.

– Должно быть, через ограду ушел, – послышался голос Пронова. – Когда Дикий сюда побежал, они разделились. Он в ограду и пролез, пока этот дурак тут отстреливался.

– Ничего, – ответил Курбатов. – Долго он не пробегает. Ночи не пройдет, наш будет.

– Так точно, товарищ полковник, – подтвердил Пронов. – Куда он денется, соколик? Через час возьмем, как пить дать.

Голоса начали затихать. Как видно, старшие, потеряв интерес к люку и к саду вообще, начали удаляться.

Вот грохнул закрывшийся люк, и вокруг Егора сразу сгустилась тишина, в которой монотонно журчала вода – но как журчала! Она словно пела гимн спасению, и Егор готов был запеть ей в унисон – так он был счастлив, так поддался минутной эйфории от того, что хоть и в вони, тесноте и темноте, а не достался негодяям, смог отстоять себя и хотя бы таким образом отомстить за убитого Дикого, который, уж конечно, как никто другой, сумел бы оценить его усилия.

Но следующая мысль заставила его отрезветь.

«Они хитры и опытны, – подумал он. – Вдруг оставили в саду людей – на всякий случай? Вдруг они думают, что я где-то отсиживаюсь, и рассчитывают, что я рано или поздно вылезу и попадусь им в руки? Такое очень может быть, это как раз в духе всех этих спецслужб. Значит, надо сидеть тихо, и не меньше часа. Ничего, что воняет. Потерплю. Хоть до утра буду тут висеть. А до утра они не останутся, это бессмысленно. Подумают, что я ушел, и снимут наблюдение. А мне того и надо».

Следуя этим соображениям, Егор сидел на своем насесте так долго, как мог вытерпеть его измученный организм. Иногда он менял положение, когда сильно затекала рука или нога, но старался делать это как можно тише. Он стал очень осторожным. Свобода далась ему слишком дорогой ценой, чтобы он мог потерять ее по какой-то своей небрежности.

«Отныне никаких мелочей, – говорил он себе. – Хватит ходить в розовых очках, всем доверять, думать, что я так всесилен, что от меня ничего не скроется. Очень даже скроется! Смог же я ничего не заметить, в то время как Никитин и Жанна готовили самый настоящий заговор. Уткнулся в свои переживания, ничего знать не хотел, бегал от людей, искал выход, рефлектировал, мучился… А эти не мучились, эти действовали. Искали покупателя, чтобы продать меня подороже… Поди, немалые деньги сорвали. Ах, что бы мне стоило присмотреться к ним внимательнее? И необязательно было вглядываться в их глаза, выведывать их будущее. Да оно меня и не интересует. Но можно же было обратить внимание на поведение Жанны, понаблюдать, с кем она водит знакомство; может быть, проследить за ней… Хотя они меня бы сразу засекли. Но все равно надо было действовать, а не замыкаться в себе. Я теперь слишком ценный товар, и надо все время об этом помнить. Тем, кто меня заполучил, начихать на мою внутреннюю жизнь, на мои проблемы и переживания. Они хотят выжать из меня информацию, и выжмут, если я снова попадусь им в руки. Поэтому, для того чтобы не попасть, надо изменить тактику. Все, хватит партизанщины! Надо пускать в ход тяжелую артиллерию. Не хочется, конечно, поскольку придется сознаваться во всем. Но иного выхода нет. Один я против целой организации ничего не сделаю. Надо привлечь столь же мощную организацию, и тогда она, укрепленная мною, сможет потягаться с Ожогиным. Только так, и не иначе. Но… надо как-то добраться до артиллерии».

Под «артиллерией», призванной его спасти и помочь восторжествовать над врагами, Егор разумел своего давнего знакомого, генерала милиции Аркадия Борисовича Чернышова, который питал большое уважение к его литературному таланту, был его давним поклонником и всегда изъявлял готовность помочь ему в любом деле, будь то по его части или по любой другой. Связями он обладал обширнейшими, натурой был чистый русак, но с толстым налетом западной культуры, превыше всего ценящий мужскую дружбу и песни группы «Любэ», но знающий Берроуза и Кундеру, Паланика и Джойса и находивший, что Егор пишет по-русски, но в западной манере. Егор, пару раз обращавшийся к нему с какими-то бытовыми проблемами, действительно получал от него немедленную и безвозмездную помощь. Горин по мере сил поддерживал это, во всех смыслах, полезное знакомство, потому что с генералом можно было не только порыбачить и попариться у него на даче, но и поговорить о литературе, обсудить французский кинематограф и посплетничать на великосветские и приближенные к Кремлю темы, в которых Чернышов, что называется, собаку съел. Одним словом, это был свой человек, и Егор мог быть спокоен, доверяясь ему.

Но тут было одно препятствие, помешавшее Егору сразу отправиться к Чернышову. Препятствием этим был как раз дар Егора, разглашать тайну которого ему жуть как не хотелось. Понятно, что для нормального человека, каковым являлся генерал, это прозвучит странно. Что за дар такой? И потом, откуда он взялся? Не с неба же свалился. Придется все объяснять, пускаясь в подробности своего детства, рассказывать прошлое дело, в котором Егор не был, положа руку на сердце, кристально чист перед законом. А генерал хоть и друг, но в первую очередь блюститель этого самого закона, и признания Егора могут вызвать в нем некоторый напряг, а возможно, и резкое охлаждение чувств. Но это понятно, с этим можно смириться. Пуще же всего Егора беспокоило то, что генерал станет относиться к нему не как к старому приятелю, славному малому и виртуозу пера, дружбой с которым он гордился перед знакомыми, а как к объекту, представляющему интерес для государства. Кстати сказать, генерал являлся патриотом до мозга костей, и все, что касалось благополучия страны, было для него свято и непререкаемо, как истина о том, что Москва – самый лучший город земли.

Но у Егора уже не было выбора. Либо он доверится Чернышову, либо, рано или поздно, окажется в лапах Курбатова. И скорее всего рано, ибо поиски беглеца ведутся так интенсивно, что долго в одиночку ему не продержаться.

Но сначала – выбраться из колодца.

По представлениям Егора, он сидел в канализации уже добрый час. Время здесь ощущалось иначе, чем наверху, и монотонное журчание воды вкупе с темнотой начинали смазывать представление о реальности. Но Егор вел отсчет времени по ощущениям собственного тела, а они ему подсказывали, что, не выберись Горин наверх, он вот-вот свалится вниз, ибо и руки, и ноги онемели до крайности, и он едва сидел на своем насесте.

Что ж, пора.

Егор поднялся выше, чувствуя, как с трудом двигаются его суставы, и уперся руками в крышку люка. Передохнув, он попробовал в нескольких местах приподнять люк, нащупывая, где подымается легче. В одном месте как будто люк сразу пошел наверх. Егор уперся посильнее, наддал плечом и сверзил его набок. Но, не рассчитав усилия, слишком сильно толкнул люк, и тот загремел на всю округу.

Перепугавшись, Горин едва не спрыгнул вниз. Ведь если поблизости находятся люди Курбатова, они наверняка услышали этот грохот и вот-вот будут здесь.

Но прошло несколько секунд – все было тихо.

Егор вдруг расслышал, как шелестят ветки тополей. Какая прелесть! Он и не знал, до чего это красиво.

Поняв через минуту напряженного ожидания, что никто не прибежит, он сдвинул люк еще немного и вылез наружу.

Последняя схватка

Стояла тихая ночь. Луна уже сошла со своего места, но по-прежнему ярко сияла в вышине.

Опираясь о землю, Егор выпрямился, чувствуя, как дрожат ноги, задеревеневшие от долгого, неудобного сидения. Ночь была по-осеннему свежа, и он быстро начал зябнуть.

Оглядевшись, Горин понял, что находится за церковной оградой, недалеко от проезжей части. Позади сверкали купола храма, в котором остался лежать отец Кирилл. Первым побуждением Егора было вернуться, чтобы позаботиться о своем старом друге. Но потом он решил, что это очень опасно, что он уже ничем не поможет отцу Кириллу, а лишь затянет время, которое играло не в его пользу. К тому же в церкви могла остаться засада, так что надо было уходить, и как можно быстрее.

«Я сообщу об этом генералу Чернышову, – решил Егор, – и он сделает все, что нужно».

Не совсем верной походкой он направился через дорогу. Нужно было связаться с Чернышовым. Сделать это непросто. При пленении из его карманов изъяли абсолютно все, не оставив ни мобильного, ни денег. А взять у Дикого бумажник он как-то не догадался – не до того было. Поэтому для начала нужно было разжиться деньгами, хотя бы в минимальном размере.

На этот счет у Егора были некоторые соображения. Надо было только найти подходящий объект. Что в ход придется пускать свой дар, его в данный момент не особенно волновало. Он использует его ровно настолько, насколько это потребуется для того, чтобы получить некоторую, крайне скромную, сумму. И вряд ли он прогневает этим Господа. Тут ведь не меркантильные стремления, а вынужденная мера. Не грабить же ему прохожих в подворотне, в самом деле! Хотя в его положении и это был вариант.

Идя по улице, Горин посматривал по сторонам. Вряд ли по улицам колесили многочисленные патрули, посланные Курбатовым на его поиски. Он все-таки не опасный преступник, чтобы пускать по его следу всю милицейскую рать. Да и Ожогину вряд ли на руку подымать шум. Но элементарной бдительности терять не следовало. И при первом же возникновении в конце улицы патрульной машины Егор счел за лучшее спрятаться в переходе и подождать, пока машина проследует дальше.

Объект попался ему на глаза через двадцать минут. Интернет-кафе, работающее круглосуточно. То, что надо.

Горин вошел в кафе, кивнул оператору и двинулся в сторону столов, вытянутых в два длинных ряда и разделенных невысокой перегородкой.

– Вам что нужно? – не поддался на его кивок оператор, крепкий мужчина с профессионально цепким взглядом.

– Приятеля ищу, – отозвался как можно непринужденнее Егор. – Должен быть у вас.

Он доверительно улыбнулся, стараясь обезоружить оператора и внушить ему, что опасаться его не стоит.

– Какой он из себя? – спросил оператор.

– Такой… – замялся Егор. – Такой немного странный. На меня чем-то похож.

Оператор посмотрел на его грязные понизу джинсы и ботинки, на измазанную ржавчиной куртку, хотел что-то сказать, но, наткнувшись на его взгляд, промолчал и кивком головы указал на зал.

Егор, не теряя времени, двинулся на поиски «приятеля».

Посетителей было не очень много, учитывая четвертый час ночи, но человек десять сидело. Оставалось только найти подходящего.

Вскоре Егор такового обнаружил.

Молодой, истощенный парень, сутулый, с черными спутанными волосами, в поношенной футболке и стоптанных кроссовках, сидел в конце зала и смотрел в экран монитора с таким напряжением, что казалось – от того, что происходит на экране, зависит его жизнь. В отличие от остальных посетителей, погруженных в мир игры или ведущих в Сети оживленные разговоры, он не лупил азартно по клавишам, а нажимал время от времени отдельные кнопки, и затем надолго замирал в ожидании. На экране перед ним вертелось колесо рулетки – к нему-то и был прикован его горящий взор.

Егор незаметно встал за его спиной. Игрок не обратил на него внимания, думая о том, куда сделать очередную ставку.

Шарик пустился по кругу, замигала надпись с приглашением делать ставки. У парня осталось совсем немного фишек, и он тянул до последнего, высчитывая в уме верный шанс.

– Будет зеро, – негромко сказал Егор.

Парень, не сразу разобрав, кто это говорит, повернул к нему затуманенный взор.

– Будет зеро, – повторил Егор.

Парень скривился, как от боли.

– Делать вам нечего… – пробормотал он жалобно, как обиженный ребенок.

Повернувшись к экрану, он поставил фишку в двадцать долларов на первую дюжину, и замер, дожидаясь выигрышного номера.

Повертевшись, шарик застыл на зеро.

Парень, подняв руку к затылку и потрепав для начала свою и без того истрепанную шевелюру, медленно повернулся к Егору. В его глазах появилось выражение крайнего замешательства.

– Откуда вы… – начал он медленно.

– Не думай об этом, – перебил его Егор. – Делай ставку.

– Куда? – с видом лунатика спросил парень.

Колесо снова пригласительно завертелось. Егор несколько секунд смотрел на него, затем уверенно сказал:

– На пятнадцатый номер.

Парень помедлил.

– На один номер? – уточнил он.

– Да, – сказал Егор. – На пятнадцатый. Быстрее.

Он огляделся, боясь, что может привлечь внимание. Но поздние посетители были слишком увлечены своим занятием, к тому же многие из них сидели в наушниках, так что на него никто не смотрел. Один лишь оператор косился из-за своего пульта, и Егор, чтобы развеять его сомнения, оперся рукой на стул и склонился над своим мнимым приятелем, имитируя дружеский разговор.

Дотянув до последнего, парень все-таки рискнул и поставил десятидолларовую фишку на пятнадцатый номер. И не смог сдержать удивленного восклицания, когда выпал именно он.

– Как вы это делаете? – спросил он, таращась на Егора, как на инопланетянина.

– Потом расскажу, – сказал Егор. – Хочешь выиграть еще?

– Конечно, – на глазах начал оживать парень.

– Подбрось немного наличности, – сказал Егор. – Небольшие финансовые трудности, сам понимаешь. У джентльменов иногда такое случается.

– Конечно! – воскликнул парень и торопливо вывернул карманы. – Только у меня негусто, всего рублей пятьсот.

– Давай половину, – сказал Егор. – И делай ставку.

– Ага, – заторопился парень. – Берите…

Он протянул пачку мелких купюр, из которых Егор взял ровно половину.

– Ставь весь выигрыш на двойку, – сказал он, глянув на вертящийся круг.

– Весь выигрыш? – поразился парень, забыв положить деньги в карман.

– Весь, – подтвердил Егор.

Предыдущая ставка позволила черноволосому игроку заработать триста пятьдесят долларов. И теперь он быстро подсчитывал в уме будущий барыш.

– Быстрее, – шепнул Егор ему в ухо. – Время!

Парень вздрогнул и поставил триста пятьдесят долларов на двойку. И окаменел в ожидании.

Но волновался он напрасно. Шарик послушно лег на двойку, и выигрыш недавнего без пяти минут банкрота составил двенадцать тысяч двести пятьдесят долларов.

– Фантастика! – простонал он, не веря своим глазам.

Он повернулся, чтобы выразить свалившемуся невесть откуда спасителю свои восторги, но увидел только его спину.

– Всего хорошего, – бросил Егор оператору.

– Нашли приятеля? – поинтересовался тот, глядя на черноволосого парня, в растерянности привставшего из-за стола и глядящего очумелыми глазами вслед Егору.

– И снова потерял, – сказал чистую правду Егор.

Он вышел из кафе и быстро двинулся по улице.

Не хватало еще, чтобы игрок и этот дошлый мужик скооперировались и организовали свою собственную погоню за удивительным предсказателем.

Пройдя через несколько темных дворов и положив между собой и интернет-кафе пару кварталов, Егор увидел небольшой уличный ресторан, окруженный плетеной изгородью. Это тоже было круглосуточное заведение, и оно как нельзя лучше подходило для его дальнейших планов. Горин огляделся и направился к нему.

Ресторан пустовал. Тихо и сонно доносилась музыка из приемника. За стойкой, едва удерживая дрему, сидела ярко накрашенная блондинка в розовой форменной пилотке и, зевая, листала глянцевый журнал.

Увидев посетителя, девушка с трудом поднялась, хлопая тяжелыми ресницами.

– Добрый вечер, – с фальшивой бодростью произнесла она, заученно улыбаясь.

– Скорее, утро, – поправил с улыбкой Егор. – Мне, пожалуйста, двойной кофе и телефон.

Девушка хотела что-то сказать, но он выложил на прилавок все деньги, которые честно заработал в интернет-кафе, и доверительно понизил голос:

– Один короткий разговор. Очень короткий разговор. Сдачи не надо.

– Вообще, нам запрещается давать телефон посторонним, – нашла все же нужным сообщить блондинка. – Но раз вы просите…

Она достала из-под стойки телефон и поставила его на угол, подальше от глазка видеокамеры.

– Только недолго!

– Пару минут, уверяю вас, – улыбнулся Егор.

Деньги с прилавка исчезли. Официантка занялась приготовлением кофе. Егор набрал номер, который, к счастью, надежно хранился в его памяти, и, чтобы не нервничать, начал считать гудки.

«Раз… Время самое сладкое для сна, – думал он. – Два… Генерал может и обидеться. На презентацию его не пригласил, а надо было. Три… Он, поди, прознал, будет дуться. Четыре… Сейчас пошлет меня подальше, и будет прав. Пять…»

– Я слушаю, – раздался четкий голос генерала.

– Аркадий Борисович, это Горин, – косясь на официантку, придушенно сказал Егор. – Простите за поздний звонок, но так вышло, что я не мог ждать до утра…

– Что случилось, Егор? – спросил Чернышов без обиняков.

Егор вспомнил, что генерал не всегда был генералом и в молодости отпахал свое «на земле», то есть был и участковым, и оперативником, и сохранил привычку в любое время суток адекватно реагировать на любую информацию.

– Меня преследуют, – перешел он сразу к сути.

– Кто?

– Не могу сказать наверняка. Но это очень опасные люди. И очень серьезные.

– Бандиты?

– Хуже.

Генерал на секунду задумался.

– Что я должен делать? – спросил он.

– Забрать меня. И увезти в безопасное место.

– Сейчас пришлю человека.

– Э-э… – замялся Егор.

– Что такое?

– Аркадий Борисович, будет лучше, если за мной приедете вы лично. И не один.

Еще несколько секунд молчания.

– Все так серьезно? – с едва различимыми нотками напряжения в голосе спросил Чернышов.

– Более чем. Иначе я вас не побеспокоил бы.

– Еду. Говори адрес.

Егор продиктовал адрес и название ресторана.

– Аркадий Борисович, – перед тем как положить трубку, сказал Егор, – если это слишком сложно для вас, забудьте про мой звонок…

– Не говори ерунды, – отрезал Чернышов. – Жди. Через полчаса буду.

Егор повернулся к девушке, поставившей перед ним чашку с кофе, улыбнулся:

– Вот и все.

Видимо, она слышала часть разговора, потому что посмотрела на него как-то странно и молча вернула телефон на место.

Егор взял чашку и устроился за дальним столиком, в тени плетня. Надеясь, что в ближайшие полчаса тут его никто не потревожит, он принялся за кофе, обдумывая произошедшее и готовя объяснительную речь для Чернышова.

Но думалось плохо, несмотря на кофе и перенесенное возбуждение. Стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь шуршанием блондинкиного журнала. Соседние дома были погружены в темноту, машины почти не ездили по этой тихой улице; казалось, все вокруг погружено в мертвый сон. В глазах Егора временами начинала возникать серая, в мелкие мушки, пелена, и тело цепенело, просясь лечь грудью на стол или хотя бы уткнуться подбородком в ладонь. Он через силу боролся с дремой, жалея, что бросил курить, и нехотя допивал кофе.

В один из моментов голова его сама собой клюнула вниз, довольно-таки глубоко, и он, чтобы привести себя в чувство, начал растирать мочки уха и рассматривать звезды. Нехорошо получится, если Чернышов приедет и увидит его дрыхнущим на столе. Скорее всего, подумает, что Егор все насочинял с пьяных глаз и поднял его с постели по дурацкой прихоти, а вовсе не для спасения от каких-то «опасных людей».

Егор посмотрел на часы над баром. Прошло двадцать минут. Генерал обещал быть через полчаса. До его приезда оставалось десять минут.

Немного взбодрившись, Егор поднялся из-за стола, чтобы прогуляться перед рестораном и встретить генерала на ногах.

И тут же сел на место.

Прямо на него, сопровождаемый Проновым, шел Курбатов.

– Добрый вечер, господин Горин, – криво улыбаясь, сказал он.

На нем снова были очки с зеркальными линзами, и точно такие же очки были на Пронове.

«Камера наблюдения, – запоздало сообразил Егор. – Однако, у них размах…»

Он бросил незаметный взгляд на часы.

Осталось семь минут. Надо продержаться.

– Добрый вечер, – произнес он равнодушно, хотя внутри у него все задрожало.

Курбатов, продлевая торжество, сел за стол напротив него. Пронов встал за стулом шефа, ослепляя Егора вспышками света, отражавшимися от его непроницаемых линз.

– А вы не промах, – сообщил Курбатов, все так же улыбаясь.

– Спасибо, – наклонил голову Егор. – Не могу сказать того же о вас.

– Как это вы от нас ушли? – не обратил внимания на его сарказм Курбатов. – Мы прямо оббегались, разыскивая вас.

– Зачем же такие хлопоты? – возразил Егор. – Оставьте меня в покое, и дело с концом.

– Оставил бы, – вздохнул Курбатов, – если бы не приказ.

– Чей? – спросил Егор. – Ожогина?

Курбатов вдруг перестал улыбаться, посерьезнел и даже глянул себе за плечо.

– Выражайтесь осторожнее, – процедил он сквозь зубы.

– А то что? – спросил Егор.

– А то, что эта милая блондинка, которая была с вами так услужлива, узнает лишнее и неожиданно исчезнет. Вы этого хотите?

Егор вдруг почувствовал такой приступ ярости, что едва не запустил кружкой ему в голову.

– Послушайте, – едва сдерживаясь, сказал он, – не трогайте девушку. На вас и так слишком много крови, неужели мало…

– Это вы о вашем дружке, этом идиоте Диком? – перебил его Курбатов. – Так и он не ангел.

– Вы знаете, о ком я, – сказал Егор. – И вы, и этот скот, – он указал на Пронова, – ответите за то, что вы сделали в церкви.

– Слышишь, Пронов, он нам угрожает, – сообщил через плечо своему помощнику Курбатов.

– Слышу, – отозвался Пронов, погано улыбаясь. – Надо уходить, товарищ полковник.

– Да, – согласился Курбатов. – Хватит разговоров.

Он встал и сверху вниз, по-хозяйски, оглядел Егора. «Как кусок мяса», – передернуло того.

– Идите тихо и не вздумайте шуметь, – предупредил Курбатов. – А тем паче бегать. Это бесполезно. И помните о блондинке.

Егор начал подниматься, глядя на часы. Три минуты.

«Перевернуть стол и затеять драку? – подумал он. – Минуту, наверное, продержусь, хотя этот Пронов глаз с меня не спускает. Да и Курбатов настороже. Нет, это не выход. Подставлю девушку. И они наверняка уберут ее. Им свидетели не нужны. А я не имею права рисковать еще одной жизнью».

Он вышел из-за стола и двинулся за Курбатовым. Сзади шествовал Пронов, едва не наступая ему на пятки.

Егор кивнул на прощание девушке и, пользуясь моментом, бросил последний взгляд на часы.

Две минуты. Однако генерал излишне точен. Мог бы немного и поторопиться.

Они вышли из ресторана и направились к стоящему метрах в двадцати черному «БМВ».

«А ведь они сейчас меня увезут, – подумал Егор, разглядев машину и застывшего возле нее крепкого парня в черном костюме и черных очках, ощутив секундную слабость и желание куда-нибудь спрятаться – в темный шкаф или под лестницу, неважно куда, только бы подальше от этих людей, от их зеркальных глаз и хищных, по локоть покрытых кровью рук. – И я ничего не сделаю».

– Вы как «люди икс», – сказал он насмешливым тоном, – все в черном. Очки не мешают, господин Курбатов?

– Не мешают, – буркнул тот.

Егор внезапно остановился:

– Ой!

Тут же ему в локти железной хваткой вцепился Пронов.

– Какого черта? – возмутился Егор, дернув, впрочем, безуспешно, руками. – Мне надо сходить в туалет.

– Сходите после, – обернувшись и быстро шагнув к нему, сказал Курбатов.

– До «после» я не выдержу, товарищ полковник, – возразил Егор. – Больно тут, знаете, кофе был хорош.

Курбатов едва заметно поморщился:

– Потерпите. Тут недалеко.

Сообщение «тут недалеко» прозвучало так зловеще, что у Егора в самом деле заныло в животе.

– Вам же хуже будет, – пригрозил он.

– Идемте, – приказал Курбатов.

Они в прежнем порядке направились к машине, только сейчас Пронов уже придерживал Егора за локти.

«Все пропало, – думал Егор. – А Чернышов, должно быть, попросту завалился спать, как всякий нормальный человек. И мне остается одно…»

Крепкий парень в черном распахнул заднюю дверцу «БМВ», и Курбатов первым нырнул в глубину салона.

– Теперь вы, – подтолкнул Егора Пронов.

Тот вдохнул последний раз чистого ночного воздуха, глянул на низко повисший ковш Большой Медведицы – и отшатнулся назад, чтобы со всего маху шарахнуться лбом о край дверного проема. Это был его единственный шанс не подвергнуться обработке Курбатова, так как сотрудничать с ним он не собирался. И если он не убить себя хотел, то надолго вывести из строя точно, и пользоваться затем полученной травмой, как способом отрицания у себя каких-либо возможностей, которых так вожделел стоящий за всем этим Ожогин. План был рожден скорее отчаянием, нежели рассудком, но ничего другого Егор в эти минуты не придумал, а лучшего момента у него не будет.

И тут послышался гул мотора и визг тормозов.

– Стойте! – послышался гневный окрик.

Окрик был так густо насыщен повелительными нотами, эдакая басовая струна в контрабасе, что даже Егор, сугубо гражданский человек, ощутил несвойственную ему почтительность и начисто забыл о своих суицидальных планах. Что касается Пронова, души насквозь казенной, тот так и застыл на месте.

Они оба обернулись, а из салона, как кукушка из часов, выпрыгнула голова Курбатова.

Навстречу им шел среднего роста, уже в годах, но с прекрасной осанкой и очень развитыми плечами мужчина. Он был одет в цивильный костюм, темный, но не черный, в белую рубашку без галстука; был чисто выбрит, несмотря на ночь, и волосы его лежали в раз и навсегда устроенном то ли природой, то ли искусным мастером косом проборе, что делало его похожим на актера Георгия Жженова. Он так властно ставил ногу, неторопливо, но четко печатая шаг, и так пристально смотрел перед собой, не переводя взгляд с предмета на предмет, а как бы вбирая в себя все сразу, что в первую минуту даже наглости Курбатова не хватило на то, чтобы каким-либо действием оспорить его требование.

«Генерал! – с каким-то ребячьим, давно забытым восторгом подумал Егор. – Наконец-то…»

– Генерал-лейтенант ФСБ Чернышов, – представился, подойдя, тот, ткнув Пронову в лицо удостоверением. – Этот человек едет со мной.

Он, не глядя на Пронова, взял Егора за руку и потянул к себе.

Пронов машинально отпустил локти Егора и, не зная, что ему делать, растерянно посмотрел на шефа.

– Идем, Егор, – сказал Чернышов, увлекая его в сторону своей машины.

Курбатов, осознав, что дело приобретает весьма нежелательный оборот и что пленника, уже спутанного и подготовленного к погрузке, уводят из-под носа, выскочил из машины и бросился вдогонку за Чернышовым.

– Вы не имеете права, – громко заявил он.

Чернышов резко обернулся.

– Что такое? – спросил он, вновь включая свои басовые нотки. – Вы кто? Ваше звание? Должность? Представьтесь.

– Полковник Курбатов, Министерство внутренних дел, – поневоле вытянулся тот. – Товарищ генерал, этот человек не может идти с вами.

– Это еще почему? – вздернул подбородок Чернышов.

– Он занят в важной операции. И мне приказано немедленно доставить его в Центр.

– Кто приказал?

– Я не могу вам этого сказать. Операция секретная, не подлежит разглашению…

– В таком случае, честь имею, – сказал с легкой насмешкой Чернышов.

Он тронул Егора за руку, и они двинулись к машине генерала, длинному бронированному внедорожнику, в котором могло разместиться восемь человек.

Курбатов увидел, что вот-вот потерпит поражение. Страх перед своим начальством пересилил страх перед чужим, и, набравшись решимости, он забежал Чернышову наперед.

– Он уедет с нами, товарищ генерал!

Чернышов остановился и какое-то время молча сверлил его изучающим взглядом.

– Нет, полковник, – негромко сказал он. – Он уедет со мной.

Курбатов ощерился и покачал головой. Он напоминал кота, который шипит и выгибает спину перед волкодавом, хотя отлично знает, что, начнись схватка, он будет растерзан в считаные секунды. Но инстинкт самосохранения заставляет его принимать боевую стойку. Как знать, вдруг волкодав испугается и убежит?

– Вы делаете ошибку, товарищ генерал! – заявил он. – У вас будут большие неприятности. Это дело на контроле в Кремле, и если вам дорога ваша должность…

– А ну заткнитесь, полковник! – рявкнул Чернышов. – И проваливайте, пока я и вас не увез с собой.

– Напрасно вы так…

– Молчать! Вечно ваше министерство распускает свои кадры. Завтра же я доложу о вашем хамском поведении.

– У меня приказ!

– Идите вы с вашим приказом.

– Что ж, не хотите по-хорошему…

Курбатов чуть отступил в сторону и махнул рукой.

Из «БМВ» выскочил еще один молодец в черном костюме и встал возле первого. Оба они держали руки за пазухой. В такой же позиции стоял и Пронов. Таким образом, расклад сил был двое против четырех, учитывая, что у Чернышова имелся водитель. Себя Егор за боевую единицу не считал, хотя при необходимости мог заехать кому-нибудь в челюсть. Но пока он, понятное дело, не встревал. Взрослые дерутся, дети не лезь.

– Что это значит? – спросил Чернышов, едва взглянув в сторону людей Курбатова.

– Это значит, товарищ генерал, что он поедет со мной. Так-то, – внушительно сказал Курбатов. Он взял Егора за руку. – Идемте.

Егор сильно ударил его по руке:

– Оставьте меня в покое!

Тот не ожидал, что Егор способен оказать физическое сопротивление, и отдернул руку.

– Вот видите, – улыбнулся Чернышов, – вам с ним не совладать.

– Это мы еще посмотрим, – проговорил со сжатыми зубами Курбатов и снова потянулся к Егору.

Чернышов сделал какой-то знак, и из его броневика высыпали шесть человек в черной форме, вооруженные автоматами. Они быстро подошли и встали по обе стороны от генерала. Парни были как на подбор, с литыми подбородками, с холодными, ничему не удивляющимися глазами, и оружие они держали так, что сразу было видно – обращаться с ним они умеют.

Курбатов растерялся. Его рука повисла в воздухе.

– Ну что, всего хорошего, полковник? – улыбнулся Чернышов.

– Вы за это ответите, – выдавил Курбатов фразу, которая лишь подчеркивала степень его унижения.

– Обязательно.

Генерал вместе с Егором направился к броневику. При этом Горин едва удержался, чтобы не показать Курбатову язык. Стена вооруженных парней тут же сомкнулась за ними, отрезая Курбатову все надежды на обращение ситуации вспять. Он лишь тупо посмотрел в спину Егора и поплелся к своим людям.

В броневике Егор с генералом уселись на заднее, третье по счету сиденье, парни устроились на двух передних, и провожаемая взглядами побитого курбатовского воинства машина поехала прочь.

– Значит, ФСБ? – спросил Егор, с удовольствием вдыхая запах кожаной обивки салона.

– Понимаешь, Егор, так проще, – сказал Чернышов. – К нам отношение особое, а скажи – милиция, и все вопросы сняты. Извини, что скрывал.

– Ничего, – ответил Егор.

– И я так думаю, – кивнул Чернышов.

Машина, быстро набрав ход, катила в сторону Кольцевой. Парни молча сидели впереди, оружия из рук не выпускали.

– Куда мы? – поинтересовался Егор.

– Тут недалеко, – сказал его сосед. – Не беспокойся. Место тихое, проверенное, под охраной. Эти до тебя не доберутся.

Он посмотрел на Егора долгим взглядом. Тот, по привычке, чтобы не увидеть лишнего, едва не отвернулся. Но, подумав, что генерал может расценить это как проявление неискренности, заставил себя выдержать его взгляд.

– Не понимаю, – сказал Чернышов, – что мог натворить писатель, чтобы им так плотно заинтересовалось МВД? Какие-то секретные операции… Ты что, Егор, решил на своей шкуре испытать, каково приходится твоим героям, и влез в какую-то историю?

– Не совсем так, – сказал Егор. – Хотя некоторая доля истины в ваших словах, Аркадий Борисович, есть.

Он вздохнул, не зная, с чего начать свое повествование, и думая о том, стоит ли начинать его вообще.

– Выпить хочешь? – вдруг спросил генерал.

– Очень, – признался Егор.

– Чего ж молчишь?

– Стесняюсь.

– Это старого-то друга? Зря.

Аркадий Борисович открыл мини-бар, вделанный в спинку переднего сиденья.

– Что будешь?

– Виски, – сказал Егор.

– Одобряю.

Генерал налил ему на треть стакана, себе плеснул на донышко.

– Ну, за встречу? – провозгласил он, совсем как тот киношный генерал, что прославил новую русскую комедию. По глазам было видно, что сказал так нарочно. Пытался развеселить Егора, который хоть и спасся, но чувствовал себя явно не в своей тарелке.

– За встречу, – кивнул Егор, осторожно чокаясь с генералом.

Он выпил весь стакан залпом и зажмурился, чувствуя, как оживают омертвевшие нервы.

Заместитель бога, вспомнилось ему. Какое! Слабый, испуганный человек, нашедший спасение в смрадных глубинах канализации. Близко к небу, ничего не скажешь. И аромат подходящий. Там ему самое место. Поскольку ни на что, ни на что он не способен. Отца Кирилла не спас, чистого, святого старика! И зачем тогда ему этот дар, если он способен только, как заурядный шулер, выуживать деньги из азартных игр, но никак не быть спасителем человечества? Да, он заглянул в глубины грядущего. Но для чего? Что это дает? Все равно ему никто не поверит, а поверив, какие выводы сделает? Уничтожит атомное оружие? Закроет отравляющие атмосферу заводы? Призовет людей к единой спасительной вере? Да ни за что. Все как было, так и останется. И все, что он видел, сбудется. В таком случае зачем ему это предвидеть, если оно все равно произойдет? Замкнутый круг. А он лишь останется бегающим по этому кругу кроликом, не знающим, где найти нору побезопаснее и кого призвать в свои очередные защитники. Жалкий удел, жальче не бывает.

– О чем задумался? – спросил Чернышов.

Егор открыл глаза, увидел его внимательный взгляд.

– Так… О разном.

– Со мной поделишься?

«Начинается», – мелькнуло в голове невеселое.

– Конечно. Только не знаю, с чего начать.

– С начала, – посоветовал генерал.

– Очень долго получится. Вы лучше спрашивайте, Аркадий Борисович.

– Хорошо.

Генерал поставил стакан, переплел на колене сильные пальцы.

– Для начала – где это так загваздался?

Егор улыбнулся:

– В канализации.

– Бывает, – не удивился Чернышов. – Долго сидел?

– Порядочно.

– Почему сразу не позвонил?

– Возможности не было.

– Или не хотел? – прищурился генерал. – Не сразу же тебя в канализацию загнали?

– Не сразу, – признался Егор. – Думал, сам выпутаюсь.

– Из этого? – Чернышов покрутил головой. – Ты вроде не вчера родился. Из такого обычные люди сами по себе не выпутываются.

– Иногда бывает, – возразил Егор.

Чернышов присмотрелся к нему внимательнее.

– Ты это о чем?

– После расскажу, – уклонился Егор. – Дело прошлое.

– Ладно, после так после, – не стал давить генерал. – Этим что от тебя надо было?

– Того же, что и всем, – сказал Егор.

Он вспомнил свой разговор с отцом Кириллом. Совсем недавно еще было. Сидели, пили чай, разговаривали. А старика уже нет в живых, и никто его не вернет. А ведь все могло быть иначе…

«И надо было мне к нему ехать?» – с острой ненавистью к себе подумал Егор.

– Аркадий Борисович, там, в храме на Малой Дмитровке, недалеко от посольства…

– Ну, знаю, – кивнул Чернышов. – Что там?

– Там лежит отец Кирилл, настоятель. Мертвый. Убитый… Надо его забрать.

– Дела-а, – протянул Чернышов, искоса глянув на него.

Он протянул руку, взял телефон и коротко передал кому-то сообщение Егора.

– Кто его? – спросил он, положив трубку.

– Эти, – мотнул Егор себе за спину.

Виски обогрело и успокоило его уставший организм, он заговорил и задвигался свободнее. Хотя в горле встал непрошеный комок и захотелось выйти из мчавшегося на полной скорости автомобиля.

– И… ты видел? – спросил генерал.

– Видел, – кивнул Егор. Он криво усмехнулся. – Своими глазами. Вот этими вот.

Он покачал у себя перед лицом растопыренными пальцами.

– Этот, Курбатов, приказал, а тот… жук навозный, Пронов, который был при нем, выстрелил. Прямо в церкви, представляете?!

Егор уставился на генерала, что было не очень-то вежливо, учитывая его положение. Но Егору уже было все равно. Что-то будто прорвалось в нем, сломалась какая-то сдерживающая перемычка, и из него рвануло наружу все то, что накопилось за эту проклятую ночь.

– Ведь могли бы не трогать! Что мог им сделать этот несчастный старик? Да он мухи не обидел! Нет, убили, потому что свидетеля не хотели оставлять. Они, видите ли, профессионалы, к гребаной их матери. Их не волнует, что душам их после этого гореть в аду, да они и не знают, что такое ад. Приказ – вот что для них самое главное…

Егор уловил взгляд Чернышова, брошенный на него, и спохватился. Все его слова в равной мере касались и генерала, и тот мог, в конце концов, обидеться.

Но он забыл, с кем имеет дело.

– Свидетеля убирали? – переспросил Чернышов. – Гм. Значит, дело и вправду серьезное.

Он задумался, видимо, сопоставляя слова Егора с тем, что увидел возле ресторана. Замолчал и Егор, думая о том, что напрасно он пил; виски – штука коварная, вот и развязался язык, а хотел быть посдержаннее, похитрее. Он ведь давал себе слово, сидя на насесте, стать дальновидным, вдумчивым, больше присматриваться к окружающим и никому до конца не доверять. И что же? Утро не наступило, а он расщебетался, как птичка. А кто сказал, что у Чернышова нет своих особых соображений, что он станет биться за Егора, как за родного сына, а не сбросит его с рук долой, как только узнает всю его подноготную? Они, эти чертовы спецы, все из одного теста сделаны и если протягивают руку помощи, то лишь потому, что думают, как тебя получше использовать.

– Можно еще виски? – спросил Егор.

– Сколько угодно, – рассеянно сказал Чернышов.

Егор взял бутылку, налил полстакана. Чернышов лишь покосился, но ничего не сказал.

Егору внезапно стало стыдно за свои мысли. Человек примчался среди ночи, вырвал его из рук Курбатова, а он поливает его грязью, лакая при этом его же виски. Хороша благодарность. Как раз в духе того, кому пристало отсиживаться в канализации.

Заместитель бога.

А иди ты!

Желая прекратить мучительный поток мыслей, Егор приложился к стакану и тянул до тех пор, пока в нем не осталось ни капли. Он еще не допил, а хмель уже тупой волной ударил в голову и разом лишил тело ощущения того, что в нем есть кости, сочленения и такая мелочь, как центральная нервная система.

«То, что мне сейчас нужно, – думал Егор, – напиться и обо всем забыть. А там – будь что будет».

– Полагаю, тебе на сегодня хватит, – заметил Чернышов, забирая у него стакан.

Егор только мотнул тяжелой головой. Он все прекрасно видел, понимал и слышал. Но говорить что бы то ни было ему не хотелось, и Чернышов понял это и больше его не трогал.

Проехав по Кольцевой, они минут через пять свернули на незаметный проселок, тянувшийся среди унылого редколесья, и вскоре остановились перед шлагбаумом. Короткая проверка – и они двинулись дальше – до высоких железных ворот. Здесь последовала еще одна проверка, после чего ворота разошлись, и машина на небольшой скорости продолжила путь.

Егор, с усилием сохраняя способность трезво мыслить, увидел расходящееся пространство, четко разграфленное и уставленное разномастными, но очень аккуратными постройками. Ровные дорожки, спортивные площадки, яркий свет фонарей, стройные ряды жилых модулей.

– Это одна из наших баз, – пояснил Чернышов, увидев обращенные к нему глаза Егора.

– То есть рыбалки не будет, – констатировал тот.

– Ну почему? – улыбнулся генерал. – Всему свое время. Поживешь пока здесь. Тихо, спокойно, будет время осмотреться и принять решение.

– Ясно, – отозвался без воодушевления Егор.

Ему было все равно, куда его привезли. Главное, подальше от людей Ожогина. И потом, ему ли капризничать? Он хотел помощи – и получил ее; стало быть, принимай все как должное.

Броневик остановился возле двухэтажного плоского здания, напоминающего силикатный кирпич.

– Выходим, – скомандовал Чернышов.

– Ага, – кивнул Егор, выбираясь из машины на квадратную асфальтовую площадку.

Они вошли в здание, где их встретил вышколенный, как солдат из роты почетного караула, дежурный в форме капитана пограничных войск.

– Прошу сюда, товарищ генерал.

Вслед за дежурным они поднялись на второй этаж, и Егору показали его комнату.

– Располагайся, – стоя в дверях, сказал Чернышов. – Все необходимое здесь есть. Если что-то понадобится, обращайся к капитану. Все понятно?

– Так точно, товарищ генерал, – неловко пошутил Егор, брякаясь на постель. – А ничего, мне здесь нравится, – сообщил он с пьяной откровенностью.

– Утром увидимся, – продолжал Чернышов, делая вид, что не замечает его состояния. – Все, отдыхай.

– Спасибо… – вырвался у Егора последний спазм сарказма.

– Не за что, – улыбнулся несколько натянуто Чернышов и вышел.

Вместе с ним вышел капитан и затворил дверь.

Егор остался один.

Некоторое время он сидел без движения, слушая то накатывающийся, то утихающий шум в голове. «Как морские волны», – вяло подумал он. Затем, не вставая, разделся, кое-как сложил одежду, вытянулся на постели, так и не разостлав ее, и мгновенно уснул.

Новые обстоятельства

Спал он недолго. Восьми еще не было, когда он поднял голову с подушки и уткнулся взглядом в оглушительно тикающий циферблат.

«Нарочно поставили, чтобы тикали, – подумал он. – Чтобы спать не давали. Правильно, нечего залеживаться. Здесь не то место. Кстати, о месте. Куда это меня занесло?»

Он некоторое время полежал, прислушиваясь к тому, как функционирует организм. Тот функционировал очень даже хорошо. Голова была ясной, тело – легким и таким свежим, что хотелось вскочить и сделать зарядку.

«Знает генерал толк в напитках», – одобрительно подумал Егор.

Он свесил ноги с постели, качнулся взад-вперед и рывком встал. Подошел к окну, прикрутил стального цвета жалюзи и выставил голову к самому стеклу, пытаясь охватить взглядом побольше. Но увидел только стриженный под солдатскую голову пустырь и замыкающий его забор с колючими завитками поверху.

«А местечко гнусное, – промелькнуло в голове. – Впрочем, наплевать. Главное, что под охраной».

Он оставил неутешительное окно и прошелся по комнате. Ровно восемь шагов. В поперечнике было примерно пять, но он не стал утруждаться. И так понятно, что хоромы знатные. Чернышов, поди, в таких не один год провел. ФСБ! Вот откуда Паланик и Джойс, Берроуз и Уэльбек. И вся трудноскрываемая любовь к Западу. Попробуй скрой такую любовь, когда она с младых ногтей сидит в самом сердце. А то карасей он уважает, «Любэ» ему подавай… А сам втихую тащится от «Нирваны», и на обед предпочитает тушенную в винном соусе форель или, на худой конец, бифштекс с кровью, а не жареную картошку с луком и салом.

«От бандитов попал к шпионам, – подумал Егор с пугающим его самого равнодушием. – Славно. Хорошо, что не наоборот. Впрочем, все в этой жизни обратимо».

Он походил по комнате и, уловив что-то необычное, будто бы изменившееся со вчерашнего вечера, остановился возле стула, на котором была ровно сложена его одежда. Озадаченно ее перебрав, Егор убедился, что ее не только сложили, но предварительно выстирали, высушили и выгладили.

Ну, если дружеская опека Аркадия Борисовича простиралась так далеко, то можно было только догадываться, что он потребует в оплату!

Тут у Егора возникла одна заманчивая мысль. Она, собственно, будировала его сознание всю ночь, но за лазанием в канализацию и поисками убежища ему было некогда браться за ее осуществление. Сейчас же было самое время.

Он огляделся, якобы в задумчивости, а на самом деле хитро – как ему казалось – изучая обстановку.

Где у них камера? В углу? Незаметно. Вмонтирована в решетку вентиляции? Очень может быть. Или в люстре, на вид чудовищной, но для такой цели вполне подходящей? Ну и ладно. Пускай себе наблюдают. А ему надо уединиться.

Санузел был совмещенный, но со всем необходимым. Полный жиллеттовский набор, зубная щетка в упаковке, стопка полотенец, для чего-то оставленный в держателе над унитазом порнографический журнал. Для чего, спрашивается? Чтобы тем, кто наблюдает, было нескучно? Забавные здесь ребята. Стирают вот, гладят…

Полистав на унитазе журнал и разочаровав наблюдателей, Егор взялся за бритье. Не спеша размягчил щетину горячей водой, для чего не менее пятнадцати раз сполоснул и подержал в ладонях лицо. Затем наложил пену, причем так густо, что стал похож на Санта-Клауса. И начал приставлять к ножке бритвы головку с пятью лезвиями – последний писк знающей все о мужском лице фирмы.

Выполняя эти процедуры, он смотрелся в зеркало лишь мельком, не застревая взглядом на отражении своих зрачков. Камера могла быть и здесь, и он не исключал возможности, что зеркало было прозрачным. Не хотелось, чтобы следующие его действия разгадали или хотя бы отметили, как необычные. Все должно казаться таким будничным, рутинным, чтобы даже предвзятому глазу нечем было поживиться. И если у него ничего не выйдет, все останется в нем, – и ни в ком больше.

Вот он, будто невзначай, задержал взгляд на своем отражении. Подождал пять секунд, десять, двадцать… Ничего. Он уже начал думать, что его эксперимент обречен на неудачу, и нечего на себя пялиться, надо бриться и идти завтракать – где здесь, кстати, завтракают? – как вдруг по зеркалу словно прошла рябь, и следующие полминуты он, не отрываясь, рассматривал то, что перед ним возникало.

Сначала он увидел лицо генерала Чернышова, смущенно обращенное к нему, и услышал его слова… Затем перед ним возник ряд статуэток, человек с седым ежиком волос, его непроницаемый взгляд… Потом, словно из распавшегося сгустка воздуха, появилась Жанна и взглянула на него нежно и как-то отстраненно, и Егор услышал ее голос, прокатившийся в нем бусинками жемчуга. Потом он увидел профессора Никитина, и то, что он от него услышал, было неожиданно и ожидаемо одновременно…

Это было новое и странное ощущение, Горин еще к нему не привык – хотя, с учетом посещения квартиры на Ходынской, он заглядывал в свое будущее уже в третий раз. Именно в свое, а не в чье-нибудь чужое. До сих пор, если он смотрел в телевизор, или стоял перед рулеточным столом, или заглядывал кому-нибудь в глаза, он видел коридор (своеобразный атавизм его детства), в котором возникали картины будущего. Но чтобы вот так, глядясь в зеркало, он смог наконец увидеть свою жизнь – до такого уровня он еще не доходил. Как это у него стало получаться? Здесь, конечно, сыграло роль зеркало в квартире его отца, оборудованное сенсорным экраном. Оно словно послужило катализатором к химической реакции, придав мощный толчок его способностям. Он преодолел с помощью этого зеркала какой-то барьер, внутренний зажим, и теперь мог, заглянув в любое другое зеркало, увидеть то, что ждет его в ближайшее время. Правда, далеко он видеть не мог, максимум на несколько дней. Но можно было надеяться, что со временем его дар станет еще сильнее и он сумеет увидеть себя и мужчиной в годах, и глубоким стариком, и…

«Нет, – улыбнулся про себя Егор. – Этого я, пожалуй, видеть не хочу, какой бы красивый гроб мне ни купили. Пусть хоть что-то останется тайной».

Он брился и думал о том, что в квартиру на Ходынской был послан Никитиным именно для того, чтобы встретиться с зеркалом. Не с отцом, а с зеркалом. Да и не было никакого отца! Егор и раньше подозревал, что Никитин водит его за нос. Теперь же он убедился в этом доподлинно.

Новые знания придали его мыслям и новое направление.

Итак, отца нет. Вернее, он есть, но как-то назвать его отцом у Егора язык не поворачивался. Ладно, одной заботой меньше. Все равно он настолько привык считать себя сиротой, что обретенный родитель никак не ассоциировался им со своей жизнью. Если бы лет на десять раньше, когда Горин был моложе, ранимее и добрее. А теперь он бывалый циник, трепаный чердачный кот, для которого право на одиночество ценнее всех благ, даримых самой заботливой семьей.

Лучше подумать о том, как ему вести себя с генералом Чернышовым. Он привезет скверные вести. Что ж, этого можно было ожидать. Простая логика подсказывала именно такой ход событий. Правда, Чернышов – человек благородный, и он исполнен решимости действительно помочь Егору. Остается только этим воспользоваться, не отвечать же генералу черной неблагодарностью за его благие деяния.

И еще. Жанна. О, как он вдруг по ней заскучал! Даже ощутил легкую боль, когда вспомнил ее улыбку, ее глаза и губы. Очутиться сейчас с ней далеко отсюда, на жарком пляже, среди пальм, дюн и молчаливых смешных крабиков… Как бы он ее любил! Он не выпускал бы ее из объятий круглые сутки. Но что проку мечтать? Она – не с ним, и надо привыкать и к этой мысли тоже. В жизни все конечно. А отношения – такая хрупкая вещь…

Егор добрился, принял душ и вышел из ванной обновленным в буквальном смысле слова. Даже в двух смыслах. Но второй он хотел бы сохранить при себе на как можно более долгий срок.

Дверь в комнату оказалась незапертой. Приятно. Но он уже об этом знал.

Горин спустился вниз и увидел давешнего капитана.

– Проснулись? – после короткого приветствия спросил тот.

– И очень хочу есть, – признался Егор.

– Прошу за мной.

Капитан проводил Егора в небольшую уютную столовую, где его накормили до отвала. Был уже десятый час, в столовую никто не заходил. И вообще Егор пока никого, кроме капитана-дежурного и повара, не видел.

– Когда приедет Аркадий Борисович? – спросил он капитана, подойдя к нему после завтрака.

– Уже едет, – последовал ответ.

– Я могу пройтись по территории?

– Там дождь, – ответил капитан.

Егор расценил это как вежливый отказ. Он поднялся наверх и лег на кровать. Но не прошло и четверти часа, как в комнату ворвался Чернышов. Именно ворвался, с силой отворив дверь. И выражение лица у него было такое, что Егор, не знай он всего заранее, испытал бы не лучшие чувства.

– Доброе утро, – бросил Чернышов. – Идем.

Он резко повернулся и вышел из комнаты, искоса поглядывая на Егора, идущего за ним. Но не открывал рта до тех пор, пока они не оказались в небольшой комнате с одним столом посередине и двумя стульями.

– Садись, – приказал Чернышов.

Егор сел на один из стульев.

Генерал устроился напротив и какое-то время изучающе смотрел на Егора. Затем глаза его дрогнули и морщинки в углах обозначились резче. Ему было не по себе, хотя он всячески старался это скрыть.

– Ты даже не представляешь, что я сейчас услышал, – сказал он.

– Почему же, – усмехнулся Егор, – это-то как раз я хорошо представляю.

Он спохватился. Нельзя давать генералу понять, что ему известно больше, чем должно. Тот хочет повести свою игру, которая во многом совпадала с той игрой, которую намеревался вести Егор. А сбей он его, и тот начнет излишне осторожничать, что только затянет дело. Нет, пускай говорит он.

– Относительно, конечно, – добавил Егор.

Чернышов покивал:

– Оказывается, ты у нас феномен. Гений, в некотором смысле.

– Это вы мне и раньше говорили, – заметил Егор.

– Говорил. Но по другому поводу.

– Первый мне нравился больше.

Генерал невесело улыбнулся:

– Понимаю. Но тут уж ничего не попишешь… Прости за каламбур.

Егор пожал плечами.

– Слушай, а как ты это делаешь? – вдруг подался вперед генерал. – Ну, предвидишь? Или как там оно?

– Не знаю, – сказал Егор. – Само получается.

– Врешь, – погрозил пальцем Чернышов. – Я читал твое дело. Эксперимент профессора Никитина! Тогда о нем у нас много шептали. Большие надежды возлагали. Я тогда только пришел в Комитет, но хорошо помню эти слухи. Правда, закончилось все неважно…

– Да, было дело, – пробормотал без охоты Егор. – Я не люблю об этом вспоминать, Аркадий Борисович.

– Понимаю, – кивнул Чернышов. – Извини.

В его глазах застыл вопрос, без труда расшифрованный Егором.

– Если вам хочется меня проверить, – сказал он, – могу сообщить, что через пять минут вам позвонит жена и скажет, что вы стали дедом.

– Шутишь? – не поверил генерал.

– Через пять минут, – повторил Егор.

Чернышов, озадаченный, замолчал, глядя на Егора.

– Черт, ты не шутишь, – сказал он. – Гм, дочка должна рожать, верно. Но через неделю примерно. А ты говоришь, через пять минут… Ладно, проверим.

И вдруг он так и подскочил.

– То есть она, получается, уже? – воскликнул он.

– Уже, – улыбнулся Егор.

– А… как роды?

– Нормально.

– А кто? Мальчик, девочка?

– Мальчик.

– Внук, значит. Угу… Угу…

Генерал нахмурился, точно пытаясь что-то понять и никак не находя, что именно он хочет понять. Он даже начал тереть лоб, словно пытаясь извлечь из него недающуюся мысль. Затем с досадой махнул рукой.

– Слушай, Егор, ну его к бесу! А то мне не по себе. Чувствую себя, как под рентгеном. И потом, что-то я в это не очень… Ты только не обижайся, но все это попахивает телешоу. Тебе не кажется?

Он с надеждой уставился на Егора.

– Я бы очень хотел, чтобы оно так и было, Аркадий Борисович, – ответил Егор. – Но это не шоу.

– Но…

Егор постучал себя по тому месту, где обычно носят наручные часы.

– Ладно, – сдался Чернышов. – Ты прав. Подождем. А пока давай о деле.

– Давайте.

– Перейду сразу к сути. Крепись.

Егор сделал напряженное лицо: именно так он должен реагировать на подобное заявление.

– Они требуют твоей выдачи, – сказал Чернышов, на миг отведя глаза.

Он был хорошим человеком, и ему было неловко говорить это тому, кого он обязался защищать. За эту неловкость Егор мысленно пожал ему руку.

– Кто? – помолчав, упавшим голосом спросил он. – Ожогин?

– Ожогин – фигура значительная, – заговорил Чернышов, невольно косясь на часы. – Но не главная. Над ним стоят такие люди, что их имена произносить вслух не принято. Но именно от них поступила команда выдать тебя Ожогину.

Егор сделал вид, что с трудом удерживает себя в руках.

– Что ж, – сказал он тихо. – Этого следовало ожидать. Там какая-то сложная игра, и я им нужен для того, чтобы эта игра сложилась.

Чернышов покачал головой.

– Не понимаю, – сказал он, – для чего ты понадобился таким людям? Хоть режь меня, не понимаю. С их возможностями – обращаться к обыкновенному человеку…

Вдруг зазвонил его мобильный.

Он посмотрел на дисплей, потом бросил на Егора остолбенелый взгляд.

– Жена… – Поднес телефон к уху. – Да, Наташа… Да ты что?! – Снова посмотрел на Егора – с таким выражением, что тот едва не рассмеялся.

– Мальчик? – спрашивал генерал, не отрывая глаз от Егора. – Вот это радость! Ну, поздравляю, мать. Вернее, бабушка. Ну, привыкай, куда теперь деваться? А как Аня? Хорошо? Ну, слава богу. Поздравь за меня Игоря. Голос странный? Нет, нормальный голос. Просто такая весть, не в себе немного. Ну да, не каждый же день внуки рождаются. Да, вечером заеду, конечно. Все, дела. Пока, родная. Целую…

Генерал положил трубку, по-прежнему глядя на Егора.

– Теперь понимаете? – спросил тот.

Чернышов набрал носом воздух, медленно выдохнул.

– Теперь понимаю. – Он посмотрел на телефон, на часы, на телефон, затем поднялся и снова сел. – Но… как ты это делаешь? Это же непостижимо.

– Непостижимо, – согласился Егор. – И для меня в том числе.

– Понимаю… – протянул генерал.

Он поднялся и прошелся по комнате, заложив руки в карманы брюк. Затем остановился и покачался на носках – жест, свидетельствующий о сомнении. В чем? В себе? Это вряд ли. Более уверенных в себе людей, чем генерал Чернышов, трудно было представить. В Егоре? Ну, тут были некоторые затруднения в привыкании к нему в его новой роли, но это был лишь вопрос времени. Тогда в чем? А скорее всего в том, что генерал намеревался предложить Егору. Он уже обдумывал свой план по дороге сюда, но его смущали мнимые способности Егора, о которых до сего дня он ничего не знал. И вот теперь он получил подтверждение этим способностям и думал, как лучше использовать их в своей игре.

– Получается, – сказал он, не глядя на Егора, – что ты можешь рассказать все о моей дальнейшей жизни?

– Почти все, – поправил Егор.

Чернышов медленно повернулся, оглядел его быстрым взглядом, явно стараясь не встречаться с ним глазами надолго.

– Но это же… – не мог он найти нужных слов, – это же…

– Фантастика, – подсказал Егор.

– Точно! – подхватил Чернышов. – Чистая фантастика.

– Наука, – возразил Егор. – И только.

– Наука?

– Да. Спросите об этом профессора Никитина. Кстати, он сейчас представляет интересы Ожогина.

– Да? – заинтересовался генерал. – Откуда ты об этом знаешь?

– Знаю, – коротко ответил Егор.

– А, ну да, – покивал Чернышов. – Ну да…

Он снова сел за стол, переплел по привычке пальцы.

– Черт, – вдруг рассмеялся он, – я теперь боюсь смотреть тебе в глаза!

– Не бойтесь, – сказал Егор, – я отключился. Сейчас я обычный человек.

– Угу, – пробормотал генерал. – Понятно.

Он посмотрел в глаза Егору, и выражение его лица снова отвердело и обрело свой обычный уверенно-непроницаемый вид.

– Получается, что с твоей помощью можно сделать что угодно? – спросил он.

– Что вы имеете в виду под словом «что угодно»? – улыбнулся Егор.

– Ну, не знаю. Например… э-э… ты можешь узнать курс валют в ближайшем будущем?

– Да.

– А… предсказать чью-нибудь смерть?

– Да.

– А погоду?

– Да.

– А…

Генерал не знал, о чем бы еще спросить, и оторопело уставился на Егора.

– Значит, ты можешь все? – тихо спросил он.

– Могу я немного, – сказал Егор, – ведь я всего лишь человек. Но некоторых тайн для меня не существует, это правда.

– Обалдеть! – только и сказал Чернышов.

Какое-то время он оценивающе смотрел на Егора, как бы прикидывая, стоит или не стоит говорить ему то, что открывало доступ к его уязвимости. Спокойный, несмотря на все вышесказанное, вид Егора, должно быть, успокоил Чернышова, потому что оценивающее выражение постепенно исчезло с лица генерала, и на его место пришел деловитый интерес.

– Значит, так, Егор, – осторожно начал генерал. – Не отдать тебя я не могу. Я человек военный, надо мной начальство, сам понимаешь, и приказ есть приказ. Обязан выполнять.

– Понимаю, Аркадий Борисович, – сказал Егор.

– Но у меня есть к тебе предложение…

«Наконец-то», – подумал Егор.

– Да, я вас слушаю?

Чернышов внезапно остро глянул на него.

– А… ты еще не узнал, какое? Ну, своими этими возможностями?

– Я же сказал, что отключился, – спокойно напомнил Егор.

– Ах да, – кивнул генерал. – Ну, тогда вот что… Но это между нами!

Егор наклонил голову в знак согласия.

– Не нравится мне, Егор, то, что затевает Ожогин, – признался доверительным тоном, в котором сквозила озабоченность государственного мужа, Чернышов. – Я, правда, не знаю, что именно, но нюхом чую – какая-то пакость готовится. Задействованы большие силы, а за ними – большие деньги. Понимаешь, о чем я?

– Примерно, – ответил Егор.

– Вот именно, – сказал Чернышов. – Примерно. А нам, – он сделал ударение на слове «нам», – надо знать точно. Ты как, можешь помочь?

– Каким образом? – сделал непонимающее лицо Егор.

– Прямым, – рубанул генерал. – Я отвезу тебя к Ожогину, и ты станешь работать на него. Деваться-то тебе некуда, защиты нет, стало быть, надо принимать их условия. Но, – тут генерал немного замялся, – попутно будешь передавать информацию мне.

– Это что же, вы из меня своего шпиона делаете, Аркадий Борисович? – усмехнулся Егор.

Он мысленно ликовал. Пока все шло именно так, как он предвидел. А это значило, что он действительно может видеть свое будущее независимо от того, где это происходит. Ради подобного приобретения можно было потерпеть пытки звуком и лазание под землей. Правда, отец Кирилл погиб, и Дикого не вернешь. Но ему ли устанавливать цены в этом странном эксперименте под названием «его жизнь»? Попробуй, ответь. Если тот, кто наделил его этим даром, захотел, чтобы все шло именно так, мог ли он что-либо изменить? Вряд ли. Это лишь бесконечное беганье от самого себя, но в конечном итоге ты все равно придешь к начальной отметке. Значит, надо идти, не сворачивая, туда, куда тебя направляет всемогущая рука, и принимать случившееся со смирением и благодарностью. Об этом говорил и отец Кирилл, и ради его светлой памяти не надо ни в чем себя винить, а надо помнить и верить. И делать, что положено.

– Ну, не шпиона, – сказал Чернышов с нотками смущения, – а…

– Подельника, – подсказал Егор.

– Ну, это слишком! Мы же с тобой не уголовники.

– Сексота?

– Звучит, конечно, не очень, – улыбнулся Чернышов, – но что-то в этом роде…

– Тогда резидента?

– Вот же писатель! – начал терять терпение Чернышов. – Разошелся.

– Значит, резидент, Аркадий Борисович?

– Ну, пускай резидент, – сдался генерал.

– Хорошо, – кивнул Егор. – Я согласен. Тем более что у меня с ними свои счеты.

– Это ты о чем?.. А, – вспомнил Чернышов, – священник?

– Отец Кирилл, – кивнул Егор.

– Да, старик был застрелен. Прямо в церкви, как ты и говорил. Ты что там, кстати, делал?

– Он меня прятал. Пока эти не нашли.

– Ясно. А ты давно его знал?

– Давно. Очень давно. Он был мне как…

Егор не произнес последнего слова, но Чернышов понял.

– Ну, ничего, Егор, – сказал он. – Крепись… Только прошу тебя: никакой мести.

Егор вопросительно поднял голову.

– Они ничего не должны заподозрить, – продолжал генерал. – Ты просто сломлен и хочешь выжить. Понимаешь меня?

– Понимаю, – кивнул Егор.

– Твоя задача: затаиться и выжидать. Они тебя сразу к основному делу не подпустят, захотят проверить. Делай, как тебе скажут. Рано или поздно они раскроются. Даже если ты не поймешь всей задачи, кое-что мы узнаем. А там будем действовать по обстоятельствам.

– Хорошо, – сказал Егор, – я вас понял.

– Ну а если узнаешь, что они там затевают, сразу сообщай мне.

– Как? – спросил Егор.

– Это мы обсудим отдельно. А пока давай решим, как ты должен держать себя с Ожогиным. Он человек опытный, я знал его по одному делу. И если что-то почует, тебе несдобровать. Понимаешь меня?

Егор кивнул.

– Тогда слушай…

Через полчаса они сидели в служебной «Волге» генерала и держали курс на Москву. Все, что нужно было сказать, генерал Егору сказал. И теперь, судя по выражению его лица, он спрашивал себя, не забыл ли чего и не ошибся ли, предложив Егору работать на себя? Ведь тому ничего не стоило взять сторону Ожогина, преподнеся ему, как бонус, желание Чернышова сделать из него своего агента. Так бы он сразу заработал себе авторитет у новых друзей и, возможно, упрочил бы свое положение среди сильных мира сего. Мщение – стимул преходящий, им можно и поступиться – особенно если твою жажду крови удовлетворят каким-то другим равноценным способом. А жить без проблем всем хочется, и провидцам в том числе.

– Ты, главное, веди себя спокойно, Егор, – напомнил в сотый раз Чернышов. – Не торопись сразу все узнать, не навлекай на себя подозрение. Лучше немного выждать и действовать наверняка, чем поспешить и все испортить.

Егор улыбнулся – и его улыбка успокоила Чернышова. Нет, этот не предаст.

– Я все помню, Аркадий Борисович, – сказал Егор. – Не волнуйтесь.

– Это ты, вообще-то, должен волноваться, – заметил тот, отворачиваясь к окну.

– Я волнуюсь, – ответил Егор. – Только незаметно.

Теплый прием

Они приехали к тому самому зданию на Тверской, где Егор побывал минувшей ночью и где он так случайно и романтично встретился с Жанной. Но только тогда он был в компании Дикого и чувствовал себя совсем по-другому.

– Это банк? – спросил он Чернышова.

– Нет, – отозвался тот. – Но денег здесь хватает.

Они вышли из машины и в сопровождении охранника вошли в здание.

– Как ты? – одними губами спросил Чернышов.

– Нормально, – кивнул Егор.

– Держись.

К ним навстречу уже вышел Курбатов – правда, без своего кровавого подмастерья Пронова. Зато за его плечами высились два амбала с чугунными скулами, и Егор понял, что отныне вольной жизни ему не видать. На всех троих были зеркальные очки, как напоминание о том, что бдительность не утеряна и пленнику отнюдь не следует полагаться на свои хваленые способности. Один раз ушел – второго не будет.

– Добрый день, товарищ генерал, – проговорил с поджатыми губами Курбатов.

Чернышов едва заметно кивнул.

– Я же вам говорил… – начал Курбатов, явно желая взять реванш за ночное унижение.

– Проводите нас к Ожогину, – оборвал его своим повелительным тоном Чернышов.

Курбатов только ухмыльнулся в ответ:

– Сначала одна небольшая процедура.

Он кивнул своим людям. Те подошли к Егору, заставили его поднять руки и обыскали. Затем прошлись по нему специальными датчиками, отыскивая спрятанные жучки. Чернышов молча стоял в стороне.

– Чисто, – доложили амбалы Курбатову.

– Хорошо, – бросил тот. – Идемте.

По пустынной лестнице они поднялись на второй этаж. Кабинет Ожогина располагался в торце коридора.

В приемной их встретила немолодая, поджарая секретарша. Умудрившись ни разу не взглянуть на вошедших, она указала на полированную дверь.

– Вас ждут, – сухо сообщила она.

За дверью оказался огромный кабинет, уставленный бронзовыми античными бюстами и статуэтками. Хозяин кабинета сидел за столом черного дерева и сосредоточенно просматривал бумаги. При виде вошедших он бросил бумаги в стол и быстро поднялся.

– Добрый день, – прозвучал его сильный, приятный голос. – Рад вас видеть, Аркадий Борисович.

– И я рад вас видеть, Николай Ильич, – отозвался Чернышов.

Они обменялись рукопожатиями, после чего Егор увидел перед собой протянутую руку.

– Добрый день, господин Горин, – сказал с улыбкой Ожогин.

Егор посмотрел на его серебристый ежик, подумал и подал ему руку.

– Добрый день.

– Вот и славно, – сказал Ожогин, энергично встряхивая ему ладонь.

– Вы без очков? – спросил Егор.

– А что? – поинтересовался хозяин кабинета.

– Ну, некоторые считают, что это опасно.

– Только не я, – засмеялся Ожогин.

Он демонстративно глянул в глаза Егору, и тот, к своему удивлению, ничего не увидел. Это было странно, поскольку Ожогин вряд ли обладал способностями Жанны ставить блок на проникновение в себя. Разве что Никитин оборудовал его кабинет защитными экранами, догадался Егор. Ну, если так, то понятно, откуда взялась эта смелость.

– Вы что-то хотели мне сказать, Аркадий Борисович? – спросил Ожогин Чернышова.

– Только то, что я поручился господину Горину за его безопасность, – сказал Чернышов. – Надеюсь, Николай Ильич, он больше не будет искать у меня помощи среди ночи?

– Ни в коем случае, – поднял руки Ожогин. – Даю вам честное слово, что с нашим дорогим писателем мы будем обращаться как с китайской вазой. Кстати говоря, он сам захотел поискать приключений, мы его на это не подбивали. Не так ли, господин Горин?

– Так, – ответил Егор.

– Вот видите? – воскликнул Ожогин. – Так что повода для претензий я не нахожу.

Он выжидательно уставился на Чернышова.

– Хорошо, – кивнул тот. – Тогда мне пора.

– Не буду вас задерживать.

Избегая смотреть на Егора, Чернышов откланялся и ушел, четко печатая шаг.

– И вы пока можете быть свободны, – сказал Ожогин Курбатову. – Я позову.

Он подождал, когда закроются двери, указал Егору на стул.

– Прошу вас, господин Горин.

– Можно просто Егор.

– Прекрасно. Люблю общаться запросто, особенно с представителями культуры. Это, знаете ли, придает какую-то значимость в собственных глазах. Помните, как у Гоголя Хлестаков был с Пушкиным на короткой ноге?

– Это с большим-то оригиналом? – подхватил Егор.

– Вот-вот, – засмеялся Ожогин. – Так и я, грешный. Люблю быть с нашими Пушкиными на короткой ноге.

– Только на Хлестакова вы не очень похожи.

– Похож, похож, – махнул рукой Ожогин. – Мы все на него похожи. Разве не так?

Егор пожал плечами:

– Все, с кем мне доводилось иметь дело, – точно.

– Вот, видите, – снова засмеялся Ожогин. – Классики оттого и классики, что знают суть человеческую. Кофе хотите? Отличный, колумбийский, прямо оттуда.

– Не откажусь.

– Прекрасно.

Ожогин нажал кнопку связи и отрывисто распорядился насчет кофе, на секунду сменив тон и став тем, кем был на самом деле. Затем снова продолжил разыгрывать перед Егором роль добродушного любителя искусства.

– А вы над чем сейчас работаете, Егор? Если это, конечно, не секрет.

– Не секрет, – сказал Егор. – Над собой.

– Ха-ха, – засмеялся одними губами Ожогин. – Это неплохо прозвучало. Нам бы всем над собой работать побольше; смотришь, меньше было бы на свете несовершенных творений. А все-таки, Егор? Есть какая-нибудь тема, которая вам особенно близка?

– Подлость человеческая, – подумав, сказал Егор.

– Вот как? – чуть откинувшись назад, будто бы удивился Ожогин. – Замечательная тема. В сущности, под нее можно подвести все, что угодно.

– Вот именно, – кивнул Егор.

– А вы мне нравитесь, господин писатель, – серьезно заметил Ожогин.

– Что я должен сказать в ответ? – осведомился Егор. – Что и вы мне нравитесь тоже?

– По правилам хорошего тона – да, – засмеялся Ожогин. – Но для меня это необязательно. Я вполне удовлетворюсь подобным признанием, так сказать, в одностороннем порядке.

Поджарая секретарша принесла кофе, разлила по чашкам и торопливо вышла, держа спину так прямо, что казалось, под блузкой у нее привязана доска.

– Пейте, – пригласил Ожогин. – Не пожалеете.

Егор попробовал кофе, но допивать не стал и со стуком отставил чашку. Не за тем приехал, чтобы кофе распивать – так и должен был истолковать этот жест хозяин кабинета.

– Как вам? – спросил Ожогин, будто ничего не заметив. – Хорош? Это из горных районов, самое отборное зерно…

– Может, перейдем к делу? – спросил напрямую Егор.

– Торопитесь? Напрасно. Мы так мило беседовали. Я хотел показать вам свою коллекцию скульптур. Кстати, вон та статуэтка гладиатора сделана самим Церетели. Никогда не подумали бы, верно? Корифей больших форм – и вдруг способен на такое чудо. А вот тот бюст Наполеона я нашел в одном парижском антикварном магазине. Лежал в куче хлама, я едва узнал…

– Зачем вы меня пытали? – спросил Егор. – Почему сразу не встретились со мной и устроили эту идиотскую проверку с просмотром видеозаписи? Быть может, я не сбегал бы, будь все иначе.

– Согласен, – вздохнул Ожогин, с показной неохотой оставляя тему о скульптурах. – Был неверный посыл, извините. В нашей работе, к сожалению, случаются досадные недоразумения. Но теперь, я надеюсь, это в прошлом, и мы сможем все исправить.

– То есть вы готовы отпустить меня домой? – спросил Егор.

Вместо ответа Ожогин принялся неторопливо допивать кофе, скользя взглядом по своим скульптурам.

– Есть одно небольшое дело, – сказал он небрежным тоном. – Если вы согласитесь нам помочь, я думаю, все в вашей жизни очень быстро наладится.

– Терпеть не могу эти расплывчатые формулировки, на которые так горазды наши спецслужбы, – заметил Егор.

– Я тоже предпочитаю твердые категории, – согласился Ожогин. – Но вы же писатель, вы знаете, как изменчива канва жизни. Называть что-либо своим именем не всегда предпочтительно, порой лучше оставить некоторый зазор, знаете ли, чтобы детали легче ходили.

– Как в автомате Калашникова?

Ожогин улыбнулся:

– Забавное сравнение. Но вы поняли меня правильно. Не хотите больше кофе?

– Нет.

– Как знаете.

Ожогин поставил чашку и надавил кнопку вызова.

Явилась секретарша и унесла чашки. Взгляд ее неизменно был направлен в противоположную от Егора сторону, из чего тот заключил, что она получила на его счет четкие и весьма строгие инструкции.

– Скажите, – спросил Ожогин, – Чернышов вам предлагал работать на него?

– Естественно, предлагал, – сказал Егор сердитым тоном.

– И чем вы ответили?

– Естественно, согласием.

– Прекрасно, – кивнул Ожогин. – Не будем его разочаровать. Пускай думает, что вы верны ему.

– Как его в этом убедить? – спросил Егор.

– Просто. Вы сообщите ему то, что порекомендую вам я. Это будет почти точная информация, за исключением небольших деталей.

– Понятно, – кивнул Егор. – Теперь я хотел бы поговорить о том, что получу от сотрудничества с вами.

– А что обещал вам Чернышов? – спросил Ожогин.

– Защиту. Возможность пользоваться информационной базой своего ведомства, включая архивные документы. Как вы понимаете, для меня, как для писателя, это золотое дно. Обещание рационального использования моего дара.

– Все это я также могу обещать вам, – ответил Ожогин. – И даже больше.

– Что вы имеете в виду под «больше»? – спросил Егор.

Ожогин загадочно улыбнулся:

– Жизнь – очень сложная штука, Егор. И иногда в ней хочется попробовать чего-то такого, что не позволительно людям, ограниченным рамками морали или Уголовного кодекса. Так вот, если вам иногда захочется выйти за эти рамки, я могу вам обещать, что никакого наказания не последует.

– Хм, – усмехнулся Егор. – Такого Чернышов мне не предлагал…

– Вот видите! – сказал со значением Ожогин.

– И как далеко я смогу выйти за эти рамки? – поинтересовался Егор.

– Так далеко, как вам того захочется, – последовал немедленный ответ. – Вы только представьте, какие возможности перед вами откроются! Никаких ограничений, никакой ответственности, никакого страха. Вы сможете делать все, что захотите, – абсолютно все. И, согласитесь, если вы поделитесь этим с читателем, вас обожествят при жизни.

Егор помолчал, делая вид, что предложение Ожогина ввергло его в предмечтательное состояние и он уже мысленно набрасывает соблазнительный рисунок своих будущих безумств.

– Да, это интересно, – сказал он. – Это очень интересно.

– Welcome[1], – сказал Ожогин, пригласительно разводя руками. – У нас не соскучишься.

Егор согласно покивал, оглядывая кабинет уже как бы по-новому, как тот, кто принимает сделанное ему предложение и начинает смотреть на мир глазами человека, который ему это предложение сделал.

– Итак, ваше слово, – сказал Ожогин.

– Я согласен, – сказал Егор. – Но и у меня есть некоторые условия.

– Слушаю вас.

– Не знаю, бывали ли вы под арестом, но нет ничего ужаснее, чем тюремная камера…

– Понимаю, – кивнул Ожогин. – Обещаю вам, что строгого надзора за вами не будет. Охрану я не сниму, уже извините, – по крайней мере, до конца нашей операции. Но вы сможете передвигаться свободно, и руки вам никто заламывать не будет.

– Также я хотел бы встретиться с Жанной. Только не говорите, что не знаете ее.

– Не скажу, – улыбнулся Ожогин. – Хорошо, вы получите такую возможность.

– И с профессором Никитиным.

Лицо хозяина кабинета затуманилось.

– К сожалению, – сказал он, – профессор плохо себя чувствует, и его поместили в больницу.

– Что с ним? – спросил Егор, ощутив мгновенное беспокойство.

– Ничего опасного, – ответил Ожогин. – Но он нуждается в медицинском уходе. Позже вы его обязательно увидите. Что-то еще?

– Да. Я хотел бы знать, в чем конкретно я участвую.

– Зачем вам это?

– Не хочется быть статистом в деле, которое будет осуществляться с моей прямой помощью.

– Неразумно, – покачал головой Ожогин. – На вашем месте я не стал бы обременять свое существование лишней информацией. Меньше знаешь – легче спишь; надеюсь, вы слышали эту поговорку?

– Слышал. Но мне больше нравится другая.

– Какая же?

– Либо в стремя ногой, либо в пень головой.

Ожогин рассмеялся.

– Прекрасно, – прокомментировал он. – Такой я еще не слыхал. Я подумаю. Все?

– Пока все.

– Пока? А будет что-то еще?

– Жизнь покажет. Мы ведь не завтра расстаемся?

Егор пристально посмотрел в глаза своему собеседнику. Но снова ничего не увидел.

«Экраны, – подумал он. – Никитин их установил, и его временно изолировали, чтобы он не мог помешать им в их играх. Бедный старик».

– Не завтра, – подтвердил Ожогин.

– Ну и хорошо, – словно бы с облегчением сказал Егор. – Значит, мы договорились?

– Думаю, что да.

– Вы чего-то не договариваете.

– Мы договорились, – сменил тональность Ожогин, – но прошу вас: без фокусов. Как только я пойму, что вы ведете двойную игру, если таковая будет иметь место, я вынужден буду принять соответствующие меры. Чем они для вас обернутся, вы уже имели возможность узнать.

– Это угроза? – с возмущением спросил Егор.

– Это предупреждение, – поспешил успокоить его Ожогин. – И апеллирование к вашему здравому смыслу. Надеюсь, он вас не подведет.

– Я тоже на это надеюсь, – серьезно сказал Егор, имея в виду отнюдь не то, что имел в виду Ожогин.

Хозяин кабинета поднялся и подошел к своему столу.

– Сейчас мы с вами пройдем в другое помещение, – сказал он, нажимая кнопку. – Это будет ваш рабочий кабинет. Там я объясню вам, каким образом будет проистекать наше сотрудничество.

– Как я понимаю, отказ не принимается? – спросил Егор, увидев в дверях Курбатова и двух его амбалов, вошедших на вызов шефа.

– Мы же пришли с вами к полюбовному соглашению, – заметил Ожогин. – И у нас не так уж много времени. Поэтому давайте займемся делом – к нашей обоюдной пользе.

– Давайте, – согласился Егор.

Проверка

«Рабочий кабинет» Егора оказался на третьем этаже. Это было просторное помещение, обставленное в добром английском стиле, где имелся даже аквариум для морских рыбок. Ничего пугающего типа зубоврачебного кресла, ничего шокирующего вроде десятков мониторов на всю стену. Один компьютер с экраном на семнадцать дюймов, телевизор, встроенный в шкаф и почти незаметный, – вот и вся техника.

Егор ожидал чего-то другого, и то, что здесь было уж как-то слишком все мирно, сразу насторожило его. Значит, игра пойдет действительно по-крупному. Ожогин не намерен размениваться на мелочи, заставляя его играть в тотализатор или в рулетку. Тут задумано что-то другое – чутье Чернышова никогда не подводило.

Что? Это Егору предстояло выяснить.

Но сделать это будет нелегко. Ожогин, выйдя из своего кабинета, оборудованного защитными экранами, сразу же нацепил на себя очки с зеркальными линзами, пресекая любую возможность заглянуть в его будущее. Курбатов и его люди вообще очков не снимали, как будто и спали в них. Где брать информацию? Вопрос.

– Пока мы не стали близкими друзьями, я поношу эти очки, – с улыбкой сказал Ожогин.

Егор промолчал, сочтя за лучшее оставить свои мысли относительно невозможности их дружбы при себе.

– Ну, как вам? – спросил Ожогин, когда они вошли в кабинет.

– Неплохо, – осмотревшись, сказал Егор.

– Я старался, – сказал Ожогин, внимательно наблюдавший за Гориным. – Надеюсь, вам здесь ничего не будет мешать.

Егор покосился на Курбатова и его людей, застывших у входа.

– Это временная мера, – тут же сказал Ожогин. – Не обращайте внимания.

– Хорошо, – пробормотал Егор.

«Скорее всего, экраны установлены только в кабинете Ожогина, – думал он. – Здесь их, конечно же, нет, поскольку это помешало бы мне работать. И по этой же причине – потому что здесь нет экранов – Ожогин надел очки. Он меня боится. Вернее, боится того, что я узнаю его тайну, посмотрев на него. Но ведь я и так многое узнаю, и ему это известно. Значит, он хочет скрыть от меня главное и, возможно, попытается запутать меня. Ни о каком доверии речи не идет. Он просто хотел своим обхождением меня успокоить, чтобы не пришлось снова применять ко мне меры воздействия и терять время… Так, время! Он тоже о нем упоминал. Что-то, что я не должен узнать, или должен, но в неверном свете, произойдет очень скоро. Сегодня? Нет, не сегодня. Они должны провести проверку, и серьезную. Завтра? Возможно. Или послезавтра…»

Ожогин включил компьютер, но садиться за него не стал. Он жестом приказал Егору занять место за столом. Егор сел, глядя в экран, на котором, кроме стандартных значков, не было больше ничего. Это был очень унылый экран, сугубо рабочий, и даже фон был не графический, а однотонно-синий.

– Для начала вы пройдете небольшое тестирование, – сказал Ожогин. – Если все будет в порядке, это послужит самым лучшим подтверждением вашего желания честно сотрудничать с нами.

– Что я должен делать? – спросил Егор.

– Смотрите.

Ожогин, наклонившись над столом, последовательно открыл несколько окон, и Егор увидел картинку биржевой сводки, бегущую по экрану.

– Вы знаете, что это такое? – спросил Ожогин.

– Это биржевые котировки, – ответил Егор. – Но я не специалист в этой области…

– Вам и не нужно быть специалистом, – перебил его Ожогин. – Попробуйте дать прогноз изменения стоимости котировок на сегодняшний вечер, на двадцать ноль-ноль по Москве. Это в ваших силах?

– Всех? – спросил Егор.

– Нет, вот список.

Ожогин положил перед Егором листок с названиями компаний и фирм.

– Это то, что нас интересует. На остальные можете не обращать внимания.

– Хорошо.

Егор положил перед собой список.

– Я могу сообщить вам об изменении котировок уже в ближайшее время, – предложил он.

– Не нужно, – сказал Ожогин. – Только на вечер. Впрочем, – подумав, добавил он, – отметьте и несколько промежуточных показаний.

– Хорошо, – кивнул Егор. – Сделаю.

Посматривая то на листок, то в экран, он вскоре отключился от действительности и погрузился в мир бегущих цифр и меняющихся значков, означающих либо повышение, либо падение курса акций. В сущности, это было для него простейшей задачей, ибо, едва Горин только взглянул на экран, он увидел происходящие с цифрами изменения. Курс акций колебался не очень сильно, но по мере того как менялось время на циферблате часов, менялись и котировки.

Егор начал покрывать записями листок, ставя числа и время напротив указанных фирм. Он не следил за тем, в какую сторону они меняются, он просто механически переносил свои видения на бумагу.

Вскоре весь листок был покрыт цифрами.

Ожогин, стоя за его спиной, внимательно следил за тем, как двигается его перо, и иногда с интересом сличал записи Егора с бегущей строкой на мониторе. И всякий раз его лицо выражало удивление.

– Вот, – примерно через полчаса сказал Егор. – Это показатели на сегодняшний вечер. На двадцать ноль-ноль по московскому времени.

– Быстро вы управились, – заметил Ожогин.

– Я мог бы быстрее, если бы не промежуточные показатели.

Ожогин осторожно взял бумагу, сложил ее и положил в карман.

– Если эти данные верны, вам цены нет, – сказал он.

Егор посмотрел в его линзы.

– Я знаю, – сказал он. – На сегодня это все?

– Все, – подтвердил Ожогин, собираясь уходить.

– Когда я смогу увидеться с Жанной? – задержал его Егор.

– В любое время, – рассеянно сказал Ожогин. – Только сообщите охране, когда вам удобно.

– Хорошо.

– Мне пора. Вас проводят.

Ожогин торопливо вышел из кабинета. Должно быть, понес записи Егора аналитикам.

Курбатов, дождавшись своего часа, медленно подошел к Егору. Так и казалось, что он сейчас набросится на него с кулаками, дабы хорошенько проучить за ночную встряску. Однако Егор, зная, что Курбатов может лишь шипеть, но ни в коем случае не кусать – во всяком случае, пока Горин не подаст повода, – посмотрел на него, как на что-то непотребное, не способное не только напугать, но хотя бы заставить всерьез относиться к себе, и равнодушно отвернулся. Хотя руки так и чесались съездить по его физиономии – за отца Кирилла и Дикого.

– Только не думайте, – сказал Курбатов, – что вам удастся сбежать. Я не верю ни одному вашему слову.

– Ваше право, – ответил Егор. – А теперь отведите меня в мою комнату.

Он говорил холодным, насмешливым тоном, и Курбатов так и побелел от злости. Но ничего не сказал и кивком головы указал на выход:

– Идите за мной.

Два амбала, сомкнувшись плечами, двинулись следом за ними, и Егор вдруг подумал о Диком.

Где сейчас его новый друг? Где блуждает его большая душа, в каких измерениях? Видит ли он оттуда свою сестру, или там уже не имеет значения то, что так важно здесь, и он занят совсем другими заботами? В тот мир Егору не дано было заглянуть, хотя он смог пронизать внутренним взором будущее вселенной на сотни лет вперед, и это было еще одно его отличие от того, кому дана власть над всеми мирами, видимыми и невидимыми, живыми и мертвыми, над всеми измерениями, над любой сутью и любой мерой. Но он надеялся, что праведник, восставший в Диком, победил жившего в нем грешника, и это зачтется ему – и он найдет успокоение там, где его хочется найти всякому живущему и страдающему.

Комната Егора оказалась здесь же, на третьем этаже, поблизости от рабочего кабинета. В ней был чудесный вид из окна, и Егор невольно порадовался этому. Правда, окна были из небьющегося стекла, и форточки наглухо закрыты, но это его почти не огорчило. Совершать побег он пока не собирался, а воздух исправно поступал из кондиционера. Главное, что Егор может видеть улицу, людей и машины, реку, возле которой он так любил сидеть и думать обо всем на свете. И в которую, как в реку Гераклита, никогда нельзя было вступить дважды.

– Обед вам принесут, – бесстрастно сказал Курбатов, вновь становясь непрошибаемым солдафоном – тем, кем он был на самом деле.

– Побольше мяса, – сказал Егор.

– Какого? – с готовностью осведомился Курбатов.

«Наверное, – усмехнулся про себя Егор, – комната снабжена микрофонами, и Курбатов зарабатывает очки, изображая безупречного офицера, который если и упустил пленника, то точно не по своей вине. Что ж, спасибо за предупреждение».

– Я предпочитаю мясо капибары, – с серьезным видом заявил он. – И полейте его соусом из плавников бурой пеламиды.

У Курбатова отвисла челюсть.

– Что? – спросил он, забыв о микрофонах.

– Несите, что есть, – вздохнул Егор. – А то ваш мозг зависнет и, того и гляди, крякнет.

Не смея ничего сказать, но едва не скрипя зубами от злости, Курбатов удалился.

Проверяя, так ли он свободен в передвижениях, как говорил Ожогин, Егор открыл дверь и выглянул наружу. Два амбала тут же повернули головы и уставились на него. Двое из ларца, одинаковых с лица, подумал Егор. Поменяй их местами, не разберешь, кто есть кто. Да еще эти дурацкие очки, делающие их каменные физиономии не подлежащими никакой идентификации.

– Я в туалет, – сказал Егор. – Руки помыть.

– Пожалуйста, – кивнул один из них.

Егор вошел в туалет, расположенный по соседству. Подождал, не войдут ли двое из ларца. Не вошли. Но наверняка подпирали стену на выходе.

Первым делом Егор отправился к зеркалу. Открутив воду, он поднял глаза на свое отражение. Но зеркало на сей раз только показало его хмурое, напряженное лицо, не более. Напрасно он таращился на себя, стараясь при этом не мигать и не шевелиться. Ничего не возникало перед его внутренним взором, и, подождав несколько минут и взмокнув от прилагаемых усилий, Горин оставил пустое занятие.

«Или я делаю что-то не так, или и здесь установлены экраны, – подумал он. – Но откуда они могут знать про зеркало? Я сам об этом узнал только вчера. Никитин! Он подсказал. Зачем? Ведь он на моей стороне. Должно быть, они обманули его еще до того, как затеяли эту историю. Они использовали его втемную, а когда он все узнал, было уже поздно. Бедный старик… Но почему он не рассказал всего мне? Почему таился и не позволял мне заглянуть в свое будущее, отгораживаясь от меня экранами у себя дома? И Жанна вела себя так же. Чего я не понимаю, чего не могу увидеть?»

Решив, что сделает еще одну попытку в следующий раз, Егор вымыл руки, покинул туалет и вернулся к себе в комнату.

Принесли обед, очень хороший, из ресторана. Но Егору было не до обеда. Он для вида поковырялся вилкой в тарелке, едва обратил внимание на салат из крабов и лишь с удовольствием напился зеленого чая.

– Я хочу увидеть Жанну, – заявил он Курбатову, когда обед унесли.

– Ждите, – бросил Курбатов.

В складках его губ появилось мстительное выражение, но Егор не обратил на него внимания. Присев у окна, он принялся бездумно наблюдать за улицей, коротая время до прихода Жанны.

«Они будут следить за нами, – думал он. – И я не смогу спросить ее о том, что волнует меня больше всего. Шепотом? Бессмысленно: здесь повсюду микрофоны, и они ловят каждый звук. Плохо, что я не владею азбукой глухонемых… Хотя и это вряд ли прошло бы. Ожогин приказал следить за каждым моим движением, и тут-то Курбатов и отыграется. То-то у него была такая рожа. Хочет испортить мне свидание. Заранее торжествует. Низкая душонка. Впрочем, не он, так кто-нибудь другой. Пронов, например. Кстати, где этот душегуб? Отдыхает, чтобы сменить Курбатова? Наверное. Во всяком случае, находится неподалеку. Вряд ли Ожогин привлечет к этому делу много людей. Тут все свои, чтобы ни бита информации не просочилось наружу. Тем лучше. Все это осиное гнездо можно будет накрыть одним махом. Чтобы никто не вылез…»

Свидание

Горин уловил какое-то изменение в воздухе и повернул голову. На пороге стояла Жанна и так смотрела на него своими широко распахнутыми глазами, как будто они не виделись целую вечность.

Некоторое время они изучали друг друга, и никто не решался заговорить первым.

– Привет, – сказал наконец внезапно севшим голосом Егор.

– Привет, – эхом откликнулась Жанна.

От звука ее голоса у него защемило внутри. Он подошел, взял ее за руку и усадил на стул.

– Спасибо, – сказала она.

Егор глупо кивнул, не зная, что сказать. Десятки вопросов вертелись на языке, но он не мог задать даже одного из них, не осложнив себе и Жанне жизнь. Но за себя он переживал мало. Он боялся за нее, не сомневаясь, что Ожогин не замедлит применить к ней карательные действия, стоит ему заподозрить их в сговоре.

– Как ты? – спросил Егор, испытывая столь неприятное чувство бессилия из-за своего страха за нее, из-за невозможности обнять, забросать ворохом вопросов, увлечь на постель, предаться с ней любви, доверить самое сокровенное без страха быть услышанным, – что он почти не рад был их встрече.

– Хорошо, – отозвалась Жанна.

– Значит, ты здесь работаешь? – спросил Егор, чтобы что-нибудь спросить.

– Да, – кивнула она.

Егор не выпускал ее руку, и сейчас он ощутил ее теплоту и живой ток, идущий от ее пальцев. Он пожал эти пальцы, и Жанна ответила тем же. Егор сожалеющее улыбнулся, показав взглядом на дверь. Жанна поняла и улыбнулась в ответ.

«Егор, я рада тебя видеть», – вдруг услыхал он ее голос, хотя видел, что губы ее не шевелились.

Он непонимающе уставился на нее и едва удержался, чтобы не спросить о том, что это сейчас было. Но Жанна едва заметно повела головой, и он понял, что надо молчать и ждать продолжения.

– Я тоже здесь работаю, – сказал он, едва задумываясь над тем, что говорит.

«Я знаю, ты хочешь спросить меня о многом, – вновь услыхал он ее голос где-то в середине своей головы. – Спрашивай. Я услышу».

– И как тебе здесь? – спросила Жанна вслух.

– Хорошо, – еще толком не понимая, что происходит, ответил Егор.

«Ты правда слышишь меня?» – спросил он мысленно.

«Правда», – услышал он.

Жанна улыбалась, глядя на него.

– Теперь мы будем видеться чаще, – вслух произнесла Жанна.

– Да, – откликнулся Егор. – Будем.

«И это мне не снится?» – спросил он мысленно.

«Нет, – ответила Жанна. – Все происходит наяву».

«И я могу спрашивать, о чем угодно?

«Конечно».

«И ты меня поймешь?»

«Попробуй – узнаешь».

Она поощрительно улыбнулась.

«Скажи, зачем нужно было тебя похищать? – помедлив, решился задать он один из наиболее мучивших его вопросов. – Ведь ты находишься здесь по своей воле».

Он испугался, что его вопрос был слишком длинен и Жанна не сумеет его разобрать. Он вперился ей в глаза, как бы взглядом пытаясь дообъяснить ей то, что она могла не понять.

Но она поняла.

«Это был план профессора Никитина, – услыхал Егор. – Чтобы активизировать твои способности».

– Как профессор? – спросил он вслух, заполняя возникшую паузу.

– Ничего, здоров, – ответила Жанна.

«Но почему таким образом?» – задал мысленный вопрос Егор.

«Чтобы создать ситуацию шока, – ответила Жанна. – Ты дошел до определенного уровня и остановился. И чтобы ты встал на высший уровень, профессор придумал мое и свое похищение. И Ожогин помог нам в этом».

Егор покивал, глядя ей в глаза.

Жанна улыбнулась и нервно шевельнула рукой. Увлекшись немым диалогом, он так сильно сдавил ее пальцы, что причинил ей боль.

Горин торопливо разжал руку и погладил большим пальцем внутреннюю часть ее ладони. Она ответила благодарным пожатием, и их диалог продолжился.

Чтобы не вызвать подозрение, Егор в перерывах между мысленными вопросами лихорадочно придумывал, о чем бы еще спросить Жанну вслух, какие найти нейтрально-любезные темы, которые позволят поддерживать разговор, внешне создавая впечатление стройности и последовательности. Он не сомневался, что Курбатов и Ожогин подвергнут их встречу детальному разбору, где будет учитываться малейший оттенок интонации, малейший жест и взгляд, и, слушая мысленные ответы Жанны, он то и дело отвлекался, придумывая вопросы для ушей Курбатова.

– Ты видишь его? – спросил он, продолжая развивать тему о самочувствии профессора.

– Иногда, – ответила Жанна. – Ты же знаешь, он предпочитает одиночество.

– Да, знаю… – откликнулся Егор.

«Как вышел на меня Ожогин?» – спросил он.

Прежде чем ответить, Жанна извиняющим жестом сжала его руку.

«Через профессора, – услышал Егор ответ, который ждал. – Ожогин обманул его. Сказал, что хочет задействовать тебя в деле по спасению большого количества людей. Ты не должен сердиться на Никитина, он не желал тебе зла…»

«Я не сержусь, – сказал Егор. – Профессор всегда был излишне доверчив. Но почему он ничего не сказал мне лично?»

«Ты в последнее время стал таким несговорчивым, – ответила Жанна. – Он решил, что будет лучше, если ты все узнаешь со временем».

Егор кивнул, глядя в глаза Жанны. Она виновато улыбнулась.

– Сейчас он в больнице, – произнесла она вслух. – Но скоро выпишется.

– Хорошо, – отозвался Егор.

Он замолчал, подыскивая очередную легальную тему для разговора.

Ему еще много о чем хотелось спросить ее, а их молчание могло вызвать подозрение. Поэтому нужно было все время перемежать мысленные вопросы вопросами вслух, что оказалось нелегким делом и требовало всех его умственных усилий.

«Что затевает Ожогин?» – задал главный вопрос Егор.

«Не знаю, – ответила Жанна. – Но догадываюсь, что что-то очень нехорошее».

«Надо ему помешать», – сказал Егор.

«Как?» – спросила Жанна.

– Я хотел бы его увидеть, – продолжая жевать тему с профессором, сказал Егор, не находя ничего более подходящего и злясь на себя за это.

Но не о любви же ему говорить, в самом деле! Не хватало еще выставлять свои чувства напоказ перед этим солдафоном Курбатовым. Лучше уж мямлить о профессоре в ожидании свежей мысли.

– Ты же знаешь, это не от меня зависит, – ответила Жанна. – Но, я думаю, вы скоро встретитесь.

Она снова погладила руку Егора.

– А ты как себя чувствуешь? – задала свой вопрос она, давая ему передышку.

– Ничего, – ответил он. – Нормально.

«А ты не можешь узнать планы Ожогина… своим способом? – спросил Егор. – Он тебе доверяет».

«Я его почти не вижу, – ответила Жанна. – И потом, он не позволит мне брать его за руку».

Она улыбнулась, снова пожав руку Егора. Он понял, что ее телепатия во многом основана на тактильном контакте – так же, как когда она оказывала воздействие на скрытые возможности психики.

«Почему раньше ты не пользовалась этим?» – спросил он.

«Я пользовалась, – ответила Жанна. – Но ты этого не знал».

– Ты похудел, – сказала она.

– Наверное, – рассеянно ответил Егор, увлеченный их молчаливым диалогом.

«Но почему ты от меня это скрывала?» – глядя ей в глаза, спросил он.

«Так требовал профессор Никитин, – ответила Жанна. – Он не хотел, чтобы ты начал меня остерегаться. И я тоже…»

Жанна смущенно улыбнулась.

– Зато ты выглядишь отлично! – воскликнул он, вкладывая в это восклицание и некоторую досаду на то, что ему приходится все узнавать задним числом.

– Спасибо, – потупилась на минуту она.

Их мысленная связь вдруг прервалась, и Егор испугался, что не успеет обсудить главного.

Но Жанна снова ясно взглянула на него, и он услышал ее тихий голос:

«Прости».

«Ничего, – ответил он. – Теперь буду знать».

Она шаловливо улыбнулась.

– А поедем потом на Канары? – предложила она.

– Я как раз об этом думал, – сказал Егор. – Только предлагаю Багамы.

«Ты знаешь, как можно отключить защитные экраны?» – спросил он, продолжая мысленный диалог.

«Знаю, – ответила Жанна. – Я отвечаю за их работу».

«Хорошо. Сможешь отключить их сегодня в восемь пятнадцать?»

«Смогу».

– Канары! – вдруг капризным тоном сказала она.

Егор оторопело посмотрел на нее. О чем это она?

«Твоя реплика, Егор», – услышал он.

Он спохватился. Они же обсуждают их будущую поездку!

– Лучше Багамы, – возразил он. – На Канарах я был, и мне там не понравилось.

– Зато я не была, – тем же капризным тоном сказала Жанна. – А ты можешь лишний раз потерпеть.

«Мне понадобится какое-то время, – сказал Егор. – Как долго ты сможешь держать экраны отключенными?»

«Недолго, – ответила Жанна. – Иначе сработает сигнал оповещения. У тебя будет не больше минуты».

– Ладно, – сдался Егор. – Если хочешь на Канары, поедем на Канары.

– Отлично! – подытожила Жанна.

«Мне хватит, – сказал Егор. – Но помни: ровно в восемь пятнадцать».

«Да».

– А потом – на Багамы! – громко заявил Егор.

Жанна засмеялась:

– Согласна.

Она вдруг вся подалась к нему, легла на плечо и нежно поцеловала в губы.

«А и бесится же, должно быть, Курбатов, разглядывая нашу встречу», – подумал Егор.

«Еще как», – услышал он ответ Жанны.

А вот это было уже лишнее! Не хватало, чтобы она читала подряд все его мысли.

Господи, подумал он, а ведь она все это время… И что она о нем только думает!..

«Ничего особенного, – смеясь одними глазами, сказала Жанна. – Ты не хуже и не лучше других. Не волнуйся».

«Хватит! – взмолился он. – Для меня это слишком».

– Ладно, я пойду, – сжалилась Жанна, отпуская его руку. – У меня много дел.

– Побудь еще, – попросил Егор. – Я так соскучился.

– Я зайду завтра, – пообещала Жанна.

– Буду ждать.

Егор проводил ее до двери, посмотрел ей в глаза, как всегда, непроницаемые для его «антенн».

«Ты позволишь мне когда-нибудь заглянуть в тебя?» – взяв ее за руку, спросил он.

«Когда-нибудь», – ответила Жанна.

Он подержал еще немного ее руку и отпустил, чувствуя, как обрывается нить, связывающая его с этой удивительной девушкой, точно излучающей лунное сияние.

– До завтра, – бросила Жанна, открывая дверь.

– До завтра…

Они расстались, и Егор, посмотрев на закрытую дверь, вернулся к окну – единственному месту в комнате, где он не чувствовал себя пленником.

«Итак, Жанна телепат, – думал он, глядя, как плывут под окнами потоки автомобилей и как суетливо пешеходы перебегают дорогу – точно как утки или куры на деревенской дороге. – Что ж, это неудивительно. Мне всегда казалось, что она читает мои мысли, только не признается в этом. Ей не разрешал Никитин, это понятно. Он не хотел, чтобы мы с ней стали еще ближе. Разделяй и властвуй – беспроигрышный принцип. Ему было бы сложнее управлять нами, будь мы заодно. Поэтому он запрещал Жанне открывать мне этот дар. Но теперь, когда он попал в беду и изолирован от нас, ей ничего не оставалось делать, как обратиться к телепатии. Иначе мы ни о чем не смогли бы поговорить. Здесь такая плотная опека, особенно после моего побега, что это был единственный способ. Тут уже не до запретов…»

В дверь вошел Курбатов, блеснул своими зеркальными очами.

– Что угодно? – холодно спросил Егор.

– У вас все нормально? – осведомился тот.

– Более чем, – последовал ответ.

Курбатов вышел, дверь закрылась. Егор снова с безучастным видом уставился в окно.

Ужин

Уже темнело, когда к Егору пришел Ожогин.

– Идемте, – сказал он.

На нем были очки, взгляда его Егор видеть не мог, но по выражению лицо определил, что тот разглядывает его с повышенным интересом.

– Сколько времени? – спросил Егор, лениво подымаясь со стула.

– Пять минут девятого, – ответил Ожогин.

Несмотря на то что Егор не торопился покинуть помещение, его не подгоняли. Это могло говорить только об одном: о резко повысившемся уважении. Еще бы! Совпали все биржевые прогнозы, сделанные Егором. После такого не то что уважать – бояться станешь. Ибо кто знает, на что способен такой человек?

– Куда мы идем? – поинтересовался Егор.

– В рабочий кабинет, – ответил Ожогин.

– В ваш, в мой?

– Вообще-то, в ваш. Хотя…

Ожогин заколебался, глядя на Егора.

– Хотите ко мне? – спросил он неуверенно.

– Мне все равно, – ответил Егор. – Но у вас как-то уютней. Опять же, я так и не посмотрел ваши скульптуры, а они, по моему, заслуживают внимания.

– Желаете посмотреть? – задумчиво спросил Ожогин.

– Если еще не поздно, – улыбнулся Егор.

На самом деле ему было не до улыбок. Весь его расчет строился на том, чтобы быть в кабинете Ожогина, когда Жанна отключит защитные экраны. Любое другое помещение не подходило, даже в случае отключения экранов: Ожогин везде ходил в очках и снимал их только в своем кабинете, где, видимо, была установлена самая мощная защита. Поэтому Егору во что бы то ни стало надо было находиться в восемь пятнадцать в его кабинете. Иначе он ляжет спать в безвестности.

– И еще я хотел бы поужинать у вас, – добавил Егор. – Здесь слишком тоскливо, а в ресторан меня не отпустят…

Он вопросительно посмотрел на Ожогина.

– Увы, это пока исключено, – подтвердил тот.

– Значит, здесь, – невесело заключил Егор. – Что ж, я не против. У себя как хочешь, а в гостях – как велят.

Он нарочно ввернул пословицу, надеясь вызвать ею дополнительный интерес у Ожогина, который, как он заметил, испытывал особую тягу к этому спасительному жанру народного творчества – как и все, кто неспособен генерировать мысли самостоятельно.

– Ну почему же? – возразил Ожогин, немного подумав. – Хороший гость хозяину в почет.

Егор улыбнулся:

– Если вы имеете в виду меня, то я польщен.

– Вас, – кивнул Ожогин. – Идемте.

Выйдя из комнаты, он повернул в сторону своего кабинета. Егор последовал за ним. Курбатов и два амбала потащились следом.

Они вошли в приемную, где за столом неподвижно восседала сухопарая секретарша. Очков она не надевала, но ее выучка и не предполагала, что она нарушит приказ, даже случайно взглянув на гостя.

– Доставьте ужин сюда, – распорядился Ожогин.

Он вошел в кабинет, дождался, пока Курбатов впустит Егора, затворил за ним дверь и снял очки.

– Ужасно глупо ходить в этой штуке, – сказал он со смешком. – Но ничего не поделать, надо. То, на что вы способны, просто не оставляет надежды на возможность что-либо скрыть от вас.

– Вы преувеличиваете мои возможности, – скромно сказал Егор, останавливаясь возле бюста Цицерона.

Знаменитый оратор был высечен простыми, точными линиями, кажущимися несколько наивными, чуть ли не ученическими, но на самом деле отражающими как нельзя лучше характер благороднейшего из римлян и эпоху, в которой он жил.

– Мне кажется, преуменьшаю, – возразил Ожогин, становясь рядом с ним.

– Прекрасная скульптура, – сказал Егор. – Простота и изящество – как раз в том стиле, в котором говорил сей великий муж. Кажется, он сказал: загляни в самого себя?

– Да, – кивнул Ожогин. – Introspice in mentem tuam. Светлый и тонкий был ум. А грубиян Антоний убил его и приколотил его руки к воротам сената.

– Превратности судьбы, – вздохнул Егор.

Он покосился на часы-башню, тяжеловесным ходом маятника отсчитывающие секунду за секундой. Было десять минут девятого.

– Как мои прогнозы? – небрежным тоном спросил он. – Оправдались?

– На сто процентов! – воскликнул Ожогин. – Ничего подобного нельзя было представить. И тем не менее я сам стал тому свидетелем. До сих пор не могу прийти в себя. Чудо – иначе не назовешь. Мои аналитики были в шоке. – Он посмотрел на Егора. – Скажите, как вы это делаете?

Егор вспомнил Чернышова, пристававшего к нему с этим же вопросом.

– Никак, – сказал он. – Это не есть плод моего физического усилия. Это приходит извне, а я лишь принимаю сигнал. Поверьте, я ничто по сравнению с ним. – Он кивнул на бюст Пушкина. – Вот кто творил настоящее чудо. «Дни мчались, в воздухе нагретом уж разрешалася зима…» Из ничего создавал красоту, которая переживет века. Это ли не чудо?

– Да, – рассеянно согласился Ожогин. – Чудо.

Поэзия была явно не его стезей, и ответной цитаты не последовало.

– Что мы будем делать дальше? – спросил Егор.

– Как что? – удивился Ожогин. – Ужинать.

Они рассмеялись.

– Занимательные часы, – сказал Егор, подходя к тикающей готической башне. – Старинные?

Минутная стрелка стояла на четырнадцати, и он боялся отвести от нее глаза. У него будет всего минута, и это без учета расхождения часов. Тут, без преувеличения, важна каждая секунда.

– Восемнадцатый век, – сообщил Ожогин, следом за ним подходя к часам.

– Их реставрировали? – поинтересовался Егор. – Вид как у новеньких.

– Нет, такими их сохранил прежний хозяин.

– Какой-нибудь разорившийся граф?

– Герцог Девонширский, если точнее, – улыбнулся Ожогин. – Его семья распродавала обстановку одного из замков, вот я и приобрел по случаю.

– Приятно, наверное, сознавать, что эти часы были современниками Трафальгарской битвы? – спросил Егор, следя за ходом маятника и дожидаясь, когда острие минутной стрелки, сделанное в виде наконечника копья, встанет на тройку.

– Мне доставляет большее удовольствие думать, что они отсчитывали время, когда под ножом гильотины лежала Мария-Антуанетта, – отшутился Ожогин.

Минутная стрелка сравнялась с отметкой «3». Егор, еще немного выждав, поднял глаза и посмотрел на Ожогина.

– Где же наш ужин? – спросил он.

– Сейчас принесут, – ответил Ожогин, продолжая смотреть на часы.

Маятник равнодушно бил секунды, отбирая у Егора единственную возможность осуществить свой план.

– Вы меня убьете? – вдруг спросил он.

Ожогин быстро повернул к нему голову:

– С чего вы взяли?

Некоторое время они смотрели друг другу в глаза – и Егор едва сумел сохранить свои чувства при себе, настолько его поразило то, что он увидел во взгляде Ожогина.

– Не знаю, – медлительно сказал он, отводя глаза и опасаясь, что Ожогин что-нибудь поймет: слишком долго он пялился на него. – Но мне кажется, вы не расположены сохранить мне жизнь.

– Чепуха! – возразил Ожогин. – Вы даже представить себе не можете, насколько нужны мне. Не знаю, откуда взялись ваши страхи, но они совершенно беспочвенны, уверяю вас. Потерпите еще немного, и вы увидите, как я умею ценить нужных мне людей.

По его тону Егор сделал вывод, что он ни о чем не догадывается, и начал потихоньку успокаиваться. Только бы Жанну не засекли. И тогда ему будет что рассказать Чернышову!

– Надеюсь, вы со мной искренни, – пробормотал он.

– Можете мне верить, Егор, – торжественно заявил Ожогин, кладя руку ему на плечо.

Они снова посмотрели друг другу в глаза, но на этот раз Егор ничего не увидел.

Защита снова была включена. Он успел вовремя.

В дверь предупредительно постучали.

– Вот и ужин, – сказал хозяин кабинета. – Входите, Аглая!

Сухопарая Аглая внесла поднос с кастрюлями и судками. Пока она сервировала стол, Егор и Ожогин продолжали разглядывать статуи, состязаясь в остроумии и со стороны, наверное, напоминая добрых друзей.

– Прошу, – увидев, что Аглая удаляется, пригласил Ожогин.

Они принялись за ужин, добротный, изысканный, как нельзя более соответствующий роскошной обстановке кабинета.

– Что у вас с Жанной? – поинтересовался Ожогин, прожевывая нежнейшую, приготовленную на пару семгу. – Серьезно?

Егор насторожился.

– Да, в общем, – уклончиво ответил он.

– Завидую, – сказал Ожогин. – Интересная девушка. Умница, красавица…

– Комсомолка, спортсменка, – подхватил Егор.

– И характер у нее весьма независимый, – не поддался на шутку Ожогин. – Что вы не едите? Аппетита нет?

– Думаю, что лучше взять, – отозвался Егор.

«К чему он гнет? – подумал Горин. – Просто так болтать о Жанне он не станет, не тот человек. Значит, что-то хочет выведать. Осторожнее, Егор».

– Возьмите семги, – посоветовал Ожогин. – Не пожалеете. Как говорится, поешь рыбки, будут ноги прытки.

– Рыбу ешь, да рыбака не съешь, – ответил в тон ему Егор. – Ладно, последую вашему совету. Тем более что рыбка, кажется, хороша.

– Хороша, – кивнул Ожогин. – А Жанна не обладает скрытыми талантами наподобие вашего?

«Вот оно», – подумал Егор.

– Только одним, мне известным, – ответил он. – Все время исчезать без моего ведома.

– Ясно, – кивнул Ожогин, не выказывая разочарования. – Как семга?

– Превосходно, – ответил с набитым ртом Егор.

Какое-то время они молча ели, изредка посматривая друг на друга. Не знай Егор того, что вскоре должно произойти, он бы решил, что тем все и закончится. Однако Ожогин приготовил ему на сегодняшний вечер не только один ужин. Был у него еще один сюрпризец, думая о котором Егор испытывал одновременно негодование и бессилие, так как снова ему приходилось выступать в роли человека, оглашающего приговор и не имеющего возможности его отменить. Единственное, чем он себя успокаивал, это тем, что действительно ничего не в силах изменить и он должен пройти это испытание ради того, чтобы иметь возможность закончить дело гораздо более важное для него и для страны.

После ужина Аглая принесла кофе и сигары. Они устроились в креслах, закурили. В сущности, если бы не извращенность ситуации, Егор мог бы признать, что вечер проходит замечательно. Он мило побеседовал с гостеприимным, образованным человеком, хорошо поел и предался изысканной неге, венчаемой пахучей сигарой и чашкой превосходного кофе. Чего еще желать? Это была его привычная жизнь, и почему он должен думать, что она отличается от жизни таких вот Ожогиных? Все они, в сущности, стремились к одному: пользоваться самым лучшим и считать это главным достижением своей жизни. А какими средствами оно доставалось, не столь важно. Кто-то пишет книги, кто-то произносит речи, кто-то готовит покушения…

– Я не буду больше вас мучить проверками, Егор, – сказал Ожогин. – Но у меня есть одна просьба перед нашим расставанием.

– Да? – спросил Горин.

Он потянулся и осторожно стряхнул пепел с сигары. Ему не хотелось, чтобы Ожогин видел выражение его лица.

– Сейчас я покажу вам одного человека, и вы скажете мне, что его ждет в ближайшем будущем. Надеюсь, это не затруднит вас?

Он внимательно посмотрел на Егора.

– Нисколько, – ровным тоном отозвался тот. – Одним человеком больше, одним меньше…

– И я так думаю, – засмеялся Ожогин. – Идемте.

Они вышли из кабинета, и чиновник сразу же надел очки – бдительность не покидала его ни на секунду. К ним присоединился Курбатов с охранниками, и они все прошли в «рабочий кабинет» Егора.

Ожогин включил компьютер.

– Прошу вас, – сказал он Егору.

Тот сел на стул, глянул на экран.

Это была запись, идущая онлайн. Она изображала полного мужчину средних лет. Он был одет в модный обтягивающий костюм и рубашку с распахнутым чуть не до пупа воротом. Характерные черты лица выдавали его кавказское происхождение. Запись велась в ночном клубе, освещение было неяркое, порой прерываемое бликами огней. Но тот, кто снимал, был мастером своего дела, и небритая физиономия кавказца, веселящегося в кругу полуголых девиц, все время держалась в ракурсе.

– Кто это? – спросил Егор, посмотрев какое-то время на лоснящееся от полноты жизни лицо кавказца.

Не сказать, чтобы он испытывал к нему особенную жалость. Но это был живой человек, имеющий право на суд и адвоката, и потому Егору было нелегко сделать то, что он должен был сделать.

– Скажем так, одно незначительное лицо, – ответил Ожогин.

– Зачем он вам? – спросил Егор, откидываясь на спинку кресла и отводя взгляд от экрана.

Ожогин озадаченно покосился на него.

– Почему вы так спрашиваете? – спросил он. – Вы… что-то увидели?

– Машина этого человека будет взорвана сегодняшней ночью, – сказал Егор. – Кем? Вами?

Он казался рассерженным.

– Чего вы молчите? – спросил он. – Или я не прав?

– Почему же? – возразил Ожогин, выключая компьютер. – Правы. Действительно, машину этого… субъекта сегодня ночью взорвут. – Он покачал головой. – Все-таки я не могу в это поверить…

– Это была ваша последняя просьба? – резко оборвал его Егор.

– На сегодняшний день – да.

– В таком случае, могу я уйти к себе?

Ожогин нахмурился:

– В чем дело, Егор?

– А вы не понимаете? – вскинулся тот.

– Ну, могу предположить, – пожал плечами Ожогин. – Вам что, жаль этого типа?

Егор возмутился его тону – насмешливому, презрительному, как будто речь шла о насекомом.

– Это же человек! – воскликнул он.

– Допустим, – ответил с улыбкой Ожогин. – Но в первую очередь он наркоторговец, то есть преступник, губящий десятки жизней. К тому же он насильник, растлитель малолетних и просто мерзавец, каких мало.

– Все вышеперечисленное доказано? – спросил Егор.

– Считайте, что доказано.

– И вы полагаете, что жить ему не следует?

– А вы полагаете иначе?

Ожогин с улыбкой недоумения смотрел на Егора. Тот понял, что ничего не добьется.

От отвел глаза, но увидел только физиономию Курбатова, выражающую, как и Ожогин, ту же насмешку и презрение – но уже по отношению лично к нему, к Егору.

«Вот бы кто расстрелял меня с превеликим удовольствием, – подумал он. – И рука бы не дрогнула, и на душе был бы праздник».

– Я полагаю, – твердо сказал он, обернувшись к Ожогину, – что убийство есть убийство. И вы должны будете за него отвечать.

– Ответим, – кивнул Ожогин. – Обязательно ответим. Только я не понимаю, как вы, человек, наделенный таким даром, что он почти равняет вас с богами, можете всерьез волноваться из-за подобного типа? Ведь это же таракан, мерзкая жаба, тупое и безмерно жадное существо. Стоит ли в принципе обращать на него внимание? Червяк, раздавленный в колее, заслуживает большей жалости, чем этот выродок.

– Он человек, – упрямо повторил Егор. – И я никогда не был сторонником подобных методов.

Ожогин покивал:

– Ну да, вы же гуманист. Так сказать, профессия обязывает. Что ж, пусть ваша совесть будет чиста, тем более что это ни в коей мере вас не касается. Просто забудьте то, что видели, – и все.

Егор промолчал, давая понять, что в любом случае он останется при своем мнении.

– Теперь вот что, – как ни в чем не бывало сказал Ожогин. – Как вы связываетесь с Чернышовым?

– У меня передатчик в кармане, – сказал Егор.

Ожогин покосился на Курбатова:

– Почему не обнаружили?

Тот перевел взгляд на своих молодцов.

– Не понял!

Те виновато развели руками:

– Мы искали, товарищ полковник…

– Передатчик активируется, только когда соприкасается с кожей головы, – сухо сообщил Егор, испытывая симпатию к провинившимся охранникам, чем-то напоминающим ему Дикого. – Ваши приборы не смогли бы его обнаружить.

– Понятно, – кивнул Ожогин. – Нанотехнологии. Итак, Егор, сообщите генералу Чернышову обо всем, что здесь сегодня произошло.

Егор помедлил с ответом.

– И про кавказца тоже? – предварительно спросил он.

– Да, – кивнул Ожогин. – Расскажите все, что видели.

– А если генерал Чернышов захочет его спасти? – спросил Егор.

– Пусть попытается, – улыбнулся Ожогин. – Но, по-моему, у него нет шансов.

– Почему же?

– Но вы же сами видели, что машина будет взорвана, не так ли?

Глаза Ожогина скрывались за очками, но Егор так и видел их насмешливое выражение.

– Верно, – сказал он. – Но попытка – не пытка, а генерал не из тех людей, которые покрывают произвол.

– Камень в мой огород? – улыбнулся Ожогин. – Думаю, вы плохо знаете Аркадия Борисовича.

Он склонился к Егору и доверительно положил руку ему на плечо.

– Не будьте наивны. Я ценю ваши человеколюбивые устремления, но надо быть объективным. Кого спасать, Егор? Вы видели этого человека в первый раз. Не знаете его имени, не знаете, кто он и где живет, не знаете о нем ничего! Что вы можете сообщить Чернышову? Что скоро произойдет убийство какого-то кавказца? Какого? Их в Москве тысячи, к великому сожалению, и все – или почти все – отъявленные негодяи. И кого будет спасать наш благородный генерал? Это, знаете ли, пойдите туда, не знаю куда…

В его голосе, помимо насмешки, звучали сочувственные и покровительственные нотки – он явно чувствовал себя хозяином положения.

Курбатов не удержался – издал лающий смешок. То-то посрамили провидца. По всем статьям!

– Ну почему же? – возразил с улыбкой Егор, даже не посмотрев на Курбатова. – Я точно знаю место: восьмой километр Рублевского шоссе. Я точно знаю время: двенадцать тридцать пять. Я точно знаю машину: черный «Бентли», госномер АВ 2323 М. Я точно знаю, где будут лежать в засаде ваши люди: по правой стороне, в ста метрах от знака поворота. По-моему, достаточно, чтобы, опираясь на эти данные, генерал Чернышов устроил на них засаду и предотвратил покушение. Не так ли?

У Ожогина, как он ни владел собой, вытянулось лицо, и на какое-то время он утратил способность говорить. Курбатов застыл как каменный. Казалось, в кабинете все, кроме Егора, перестали дышать.

– Это… – наконец выговорил Ожогин. – Он покачал головой в величайшем изумлении. – Как вы… – машинально приговаривал он, не зная, как подыскать определение тому, чему он только что был свидетелем. – В это невозможно поверить!

Повернувшись к выключенному компьютеру, он посмотрел на него, но это привело лишь к очередному покачиванию головой.

– Это превосходит все, что я о вас слышал, – сказал он через минуту уже более твердым голосом. – То, что вы могли увидеть участь кавказца, меня, безусловно, впечатлило. Но эти детали… Как будто вы сами там побывали. Хотя это еще не произошло… Поразительно!

Он обошел вокруг Егора, как возле одной из своих статуй.

– Браво! Я вас поздравляю. Вы прошли тест.

Егор понял, что его провели. Увлекшись функцией заступника, он раскрылся так глубоко, как это только было возможно. Теперь Ожогину известен его потенциал, и он будет выкачивать из него все до капли. Как тонко все рассчитано! С какой-то просто-таки изуверской изобретательностью. Ему могли бы дать для проверки любое другое задание, менее драматичное, которое никак не задело бы его сущности. Но они знали, что он, как человек думающий, сопереживающий, ранимый, не сможет оставить без внимания хладнокровное убийство и обязательно раскроется. И так оно и вышло. Да, Ожогин был опасным противником.

Но и Егор решил не сдаваться.

– Так что, – спросил он, – мне сообщать Чернышову?

Он думал, что его твердость произведет на Ожогина впечатление и заставит его изменить свои планы. Но он ошибся.

– Положите сюда ваш передатчик, – потребовал Ожогин, указывая на стол.

Егор вынул из кармана передатчик – крошечный пластиковый чип, который крепился за ухом и, питаемый излучениями мозга, посылал волны на расстояние в полторы сотни метров, – и положил на стол. Ожогин молча открыл ящик стола и сгреб в него прибор.

– Пусть пока побудет здесь.

– Как это понимать? – спросил Егор.

Ожогин улыбнулся:

– А не надо ничего понимать, Егор. Вспомните лучше наш договор.

Егор непонимающе посмотрел на него.

– О чем вы?

– Вы ведь работаете на меня, верно? – спросил Ожогин.

– В свете того, что происходит, я уже не знаю… – начал Егор.

– А что происходит? – удивился Ожогин.

Егора раздражала его манера разговаривать с ним, как с наивным, второстепенным членом команды. Если бы Ожогин узнал, что ему стало известно во время совместного разглядывания часов-башни, он бы сильно умерил свое торжество. Но Егор заставил себя сдержаться. Именно сейчас он не должен выдать себя ни единым звуком. За ним следят в оба, и на кону такая ставка, что его чувства здесь ровно ничего не значат.

– В самом деле… – пробормотал Егор. – Он посмотрел на Ожогина и пожал плечами. – Вы правы, я работаю на вас.

– Ну вот! – воскликнул Ожогин. – Так-то лучше. И потом, раз вы работаете на меня, к черту генерала Чернышова.

– Но он будет ждать сообщений, – напомнил Егор.

– Завтра, – сказал Ожогин. – Завтра он получит свое сообщение.

Он улыбнулся вдруг такой хищной улыбкой, что Егора пробрало холодом. Интересно, на какой пост метит сей почитатель древности?

– А что произойдет завтра? – спросил Егор.

– Кое-что, – засмеялся Ожогин. – Кое-что весьма любопытное. Впрочем, вы узнаете это раньше всех. С вашими-то способностями!

Егору показалось, что он ему подмигивает, хотя за очками этого не было видно.

– Утром мы с вами посмотрим телевизор, – добавил Ожогин. – Попьем кофе, поболтаем. И вы сами скажете мне, что должно произойти.

– Это очередное задание? – спросил Егор.

– Задание? Нет. Небольшая просьба. Так сказать, для страховки. Мне просто интересно, сможете ли вы увидеть то, что произойдет через несколько часов.

– За несколько часов может много чего произойти, – заметил Егор. – Откуда я знаю, что именно из произошедшего вам понадобится?

– А я намекну, – снова как бы подмигнул Ожогин. – Вы будете знать время. Точное время. Все остальное – увидите сами.

– А если не увижу?

Лицо Ожогина мгновенно нахмурилось.

– Как это понимать? – спросил он.

– Ну, – сказал Егор, – я не Господь Бог, и у меня бывают осечки.

– Никаких осечек быть не должно! – отчеканил Ожогин. – Мы здесь, как вы уже поняли, не в бирюльки играем. Завтра должно произойти событие, которого я жду уже много лет. И вы скажете мне, произойдет оно или нет.

– Хорошо, – сдался Егор. – Я понял. В таком случае, почему бы не сделать этого сейчас?

Он посмотрел на телевизор.

Ожогин заколебался и тоже посмотрел на телевизор.

«Не согласится, – подумал Егор. – Хотя предложение и заманчивое: узнать об успехе на сутки раньше своих соратников. Побоится, что, узнав его тайну, я попытаюсь за ночь сбежать, чтобы сообщить все Чернышову. Не хочет рисковать. Правильно, и я бы не захотел – перед таким-то делом… А я на этот раз не оплошал, не-ет. Он теперь уверен, что я ни о чем таком не догадываюсь. Тем лучше».

– Нет, – сказал Ожогин, отворачиваясь от телевизора. – Сейчас не время. Утром.

– Хорошо, – ответил Егор. – В котором часу я должен быть готов?

– Идите отдыхать, – посоветовал Ожогин. – Думаю, вам стоит хорошенько выспаться. А утром вам все станет известно. Как говорится, утро вечера мудренее.

– Ладно, – согласился Егор. – Выспаться мне не помешает, а то предыдущая ночь оказалась слишком беспокойной.

Он улыбнулся, хотя заметил краем глаза, как сжались губы Курбатова.

– По вашей же вине, – заметил Ожогин.

– Может быть, и по моей, – не стал спорить Егор. – Что ж, спокойной ночи. И спасибо за ужин.

– Не за что, – ответил Ожогин.

Он довел Егора до его комнаты – само собой, в сопровождении Курбатова и его гвардейцев – и, не заходя, пожелал спокойной ночи и удалился.

Егор некоторое время постоял у окна, наблюдая за улицей и текущим потоком автомобилей – тем, что его всегда успокаивало и настраивало на мечтательный лад. Мечтать ему вроде бы было не о чем – завтра его ждали испытания столь серьезные и даже страшные, что все его мысли должны были быть поглощены ими, и только ими. Но Горину мечталось – да еще как, несмотря на сходство комнаты с одиночной камерой, соседство недремлющей охраны и невозможность связаться ни с одним из близких ему людей. А с некоторыми ему уже не суждено было связаться никогда.

«Багамы, Канары, что-то еще – разницы нет, – думал он. – Главное, что мы сможем оказаться наконец вдвоем, подальше от людей, от большого города, от всех этих бесконечных проблем. Лучше всего забиться куда-нибудь в деревеньку, возле речки и озера, где все друг друга знают и никому не придет в голову требовать от меня прогноза курса валют или еще какой-нибудь дряни. Кататься на лодке, ловить рыбу, сидеть у костра… Нет, Жанна слишком утонченная, слишком городская, чтобы довольствоваться лодкой и костром. Ладно, тогда на море, ближе к Сочи, но только не в сам Сочи, а в какой-нибудь тихий поселок. Сейчас бархатный сезон, накупаемся вволю, назагораемся… А потом с новыми силами – за работу! И ни одному сукиному сыну больше я не позволю использовать себя! Пусть хоть на куски меня режут, не позволю. Буду поступать, как учил отец Кирилл. Помогу конкретному человеку, если пойму, что помощь моя нужна и она не будет отвергнута. Но никакого насилия над собой, над своим даром… Я буду делать только то, что найдет отзыв в моем сердце. Это не так сложно, как мне казалось раньше. И, возможно, я даже научусь находить в этом радость. Радовался же отец Кирилл тому, что помогает людям. Вот путь! Помогать людям. Правда, далеко не всем можно помочь, и помощь эта – не оттаскивание силком от горящих углей, а нечто другое, более тонкое, требующее труда и терпения. Но я научусь, тем более что впереди у меня вся жизнь. И Жанна… Завтра я увижусь с ней. Жаль, что сразу всего не смогу сказать. Но она поймет. О, как она поймет! Ей и говорить не надо… Да, нужно будет попросить ее, чтобы она не пользовалась своей телепатией круглосуточно. Иначе я не смогу ни о чем думать, кроме как о том, что в ее присутствии я не должен ни о чем думать. Этак недолго и свихнуться… Но она умница, она поймет. О, Жанна, как я по тебе скучаю…»

И это было последнее, о чем он подумал перед сном.

Новый день

Ночь Егор провел отвратительную. Задремав было поначалу, он через час проснулся и, обуреваемый мыслями, провертелся до самого утра, изредка погружаясь в короткое беспокойное марево.

То ему мерещился кавказец, у которого взрывом отрывает руки и ноги, и он летит к небу, превращаясь в Большую Медведицу. Егор стонал, просыпался, думал, как спасти кавказца, но ничего не мог придумать, так как передатчик у него отобрали, а связаться с Чернышовым как-то иначе он не имел возможности.

Потом, когда он немного успокоился и снова задремал, ему привиделось, как Курбатов, подняв пистолет, стреляет в него. Но Жанна бросается между ними – и пули попадают в нее. Она умерла на руках у Егора, и он, проснувшись, не мог понять, произошло уже это или ему только суждено произойти.

Чудилось и другое всякое, отнюдь не способствующее сну, так что, когда наконец наступило утро, он испытал облегчение и уже спокойнее начал обдумывать то, как ему лучше противостоять Ожогину.

Попытка заглянуть в свое будущее посредством зеркала в туалете снова ничего не дала. По-видимому, защита была установлена по всему периметру здания. Кстати, Егор заметил, что в здании, кроме тех, кого он уже видел, никого больше не было. Очевидно, на время операции Ожогин очистил этажи от посторонних, чтобы исключить малейшую возможность провала.

Утро, помимо неудачи с зеркалом, принесло и еще одну неприятность – мелкую, но чувствительную. Курбатова сменил Пронов, ходивший за Егором, как сторожевой пес. Он едва не вошел в кабинку, куда Егор удалился по своим делам, и остановило его только то, что Егор успел запереться на задвижку.

«Лучше бы уж оставался Курбатов, – думал Егор, – тот хоть и гад, но частично похож на офицера. Этот же – прирожденный надзиратель».

Надо было действовать. Времени у него не так уж и много. Скоро его призовет Ожогин, и после этого может получиться так, что будет поздно что-либо предпринимать.

– Я хочу увидеть Жанну, – заявил Егор после завтрака.

– Не положено, – выпалил Пронов.

Он важно посматривал на Егора, сияя очками и лысиной. Два новых молодца высились за его плечами, олицетворяя данную ему власть. На чувства Егора он плевать хотел – и всячески это демонстрировал. И дорого Егор дал бы, чтобы своими глазами увидеть, как эта сволочь будет корчиться в предсмертных судорогах.

– Мне нужно ее увидеть, – повторил он, сдерживая бившуюся в нем ненависть.

– Не положено! – еще раз с удовольствием выговорил Пронов.

– Николай Ильич говорил, что я могу видеть ее в любое время, – сказал Егор. – В любое, понимаете?

– С утра я такого приказа не получал, – невозмутимо ответил Пронов.

– Хорошо, – сказал Егор с угрозой. – Если я ее не повидаю, я не смогу помочь Николаю Ильичу. Она мне нужна для дела. Иначе я буду нервничать, и у меня может ничего не получиться. Так и передайте Ожогину. Слово в слово. А то будете крайним, я вам обещаю.

Пронов какое-то время раздумывал, ища подвох в словах пленника. От раздумий он даже побурел.

– Ладно, – наконец сказал Пронов. – Я передам…

Он поворотился к своим помощникам, глянул на них снизу вверх, выпятив грудь.

– Смотреть тут повнимательнее. Я скоро.

Егор вернулся в комнату, сел у окна, на свой любимый наблюдательный пункт. Оглядел машины, стоящие в отдалении. В одной из них должны сидеть люди Чернышова, ждать от него сигнала.

«Может, зря я отдал передатчик Ожогину? – думал Егор, скользя взглядом по автомобилям. – Надо было оставить его при себе и ночью, под одеялом, передать все Чернышову… Нет, это был бы заведомый провал. Они предусмотрели подобный вариант. Мой шепот был бы уловлен микрофоном, и все бы на этом закончилось. Ожогин отложил бы операцию, меня, скорее всего, увезли бы подальше и кокнули, как человека, посвященного в их тайные замыслы. И Чернышов в итоге остался бы ни с чем. Нет, все правильно я сделал. Отдал передатчик, показал свою лояльность. В поступки верят больше, чем в слова, и Ожогин не исключение… Сейчас Пронов доложит ему о моем желании увидеться с Жанной. Попроси я об этом после нашей встречи с Ожогиным, он бы отказал. Он ведь не знает, что я уже обо всем знаю, и будет думать, что мне обо всем станет известно только после просмотра телевизора. На этом я и сыграю. Он, конечно, разрешит мне увидеть Жанну, полагая, что ему это ничем не грозит, а я буду лучше работать. А потом мы посмотрим с ним телевизор, и я сообщу ему то, что он так жаждет услышать. И вся надежда с того момента будет только на Жанну. По сути, в ее хрупких руках будет находиться будущее страны. А имею ли я право взваливать на нее эту ношу?»

Его размышления были прерваны стуком в дверь. На этот раз Пронов не влез бесцеремонно внутрь, а вежливо постучал. Должно быть, получил дополнительные инструкции от Ожогина, который, услышав переданные ему слова Егора, счел за лучшее в интересах дела не раздражать пленника, а, напротив, во всем идти ему навстречу.

– Доставили, – объявил Пронов.

Он даже не понял, что выдал истинный статус Жанны – пленницы, такой же, как и Егор. Поскольку тех, кто ходит по своей воле, не доставляют.

Пронов посторонился, и в дверь вошла Жанна.

– Если желаете… тово… – сказал Пронов, глядя в спину Жанны, – интим то есть, то можете не стесняться. Никто за вами смотреть не будет.

– Ясно, – чуть не скрежеща зубами от вида его гнусной физиономии, сказал Егор. – А теперь оставьте нас.

Пронов понятливо кивнул, и дверь тихонько закрылась. Хотя Егор мог ручаться, что, вопреки обещанию «не смотреть», Пронов через минуту прилипнет к монитору. Надзиратель – это не профессия, это состояние души. Его не переделать.

– Здравствуй, – сказал Егор Жанне, целуя ее в щеку.

– Здравствуй, – шепнула она.

Он усадил ее на вчерашний стул, сам отошел к подоконнику. Свет ярко падал на ее лицо, и Горин вдруг увидел, как она бледна.

Жанна тоже не спала всю ночь, дожидаясь, что принесет ей новый день. Ведь неспроста же Егор попросил ее отключить защиту. Она всю ночь думала о том, смог ли он воспользоваться данной ему минутой. Минута – это очень мало, и потом, Ожогин так хитер. Что, если у Егора ничего не вышло?

Все это вихрем пронеслось в голове Горина, пока он рассматривал ее нежное лицо, такое бледное – и такое прекрасное, что он едва удерживался, чтобы не броситься его целовать. Но мысль о том, что за ними наблюдает Пронов, сдержала его, и он только взял ее за руку.

В другой раз, решил он, когда мы будем вместе.

«Согласна, – услыхал он голос Жанны внутри своей головы. – Лучше в другой раз».

Он ошарашенно посмотрел на нее – к этому ощущению нелегко было привыкнуть.

Она улыбалась.

– Как настроение? – спросил Егор.

– Замечательное, – ответила она.

«Ты успел? – спросила Жанна. – Я отключила защиту на полторы минуты».

«Зачем ты так рисковала?» – упрекнул ее Егор, вкладывая в свой взгляд всю заботу о ней.

«Скажи, ты успел?» – взмолилась она.

– Ты сегодня прекрасно выглядишь, – сказал Егор.

– А вчера я выглядела хуже? – спросила Жанна.

Вообще-то, кокетство ей было несвойственно, – ее чувству собственного достоинства оно претило, как слишком яркая косметика или крикливая одежда. Но для Пронова такое поведение – то, что нужно, и Жанна, понимая это, разыгрывала свою роль как по нотам.

«Успел, – ответил Егор. – Все в порядке. Я узнал все, что задумал Ожогин».

«Я очень рада, – сказала Жанна. – Я так за тебя боялась. Ведь он мог догадаться».

Егор ободряюще улыбнулся. Как он ее любил!

– Нет, ты всегда выглядишь прекрасно, – сказал он. – Но сегодня ты особенно хороша.

– Бессонница мне идет, – ответила Жанна. – Я от нее молодею.

«Он ни о чем не догадался, – сообщил ей Егор. – Я был очень осторожен».

«Будем надеяться, что это так», – откликнулась она.

– Да, ты отличаешься от других женщин, – заметил Егор.

– Конечно, отличаюсь, – обиделась Жанна. – Не хватало, чтобы я была на кого-нибудь похожа.

«Что ты выяснил? – спросила она. – Я могу узнать?»

«Для этого я тебя и позвал, – ответил Егор. – Только я не уверен, что могу рисковать тобой».

Он покосилась на кровать:

– Вообще-то, у нас есть время…

Он облизнул губы, и в самом деле пересохшие.

Она со смехом отмахнулась:

– Нет, в другой раз.

«Как тебе не стыдно? – возмутилась она. – Надо остановить этих негодяев, и ради этого я пойду на любой риск. И потом, кто, если не мы?»

Она посмотрела ему в глаза.

Егор покивал, как бы с сожалением.

– Все время в другой раз, – проворчал он. – Я тебя так скоро забуду.

– Только попробуй! – воскликнула Жанна.

Они рассмеялись, надеясь, что со стороны прозвучало очень натурально. Чтобы Егор забыл Жанну – это было невозможно.

«Что я должна делать?» – спросила Жанна.

«Найти генерала Чернышова, – ответил Егор. – Его телефон тридцать пять девяносто пятьдесят девять девятнадцать одиннадцать двадцать пять. Запомнила?»

– Немного потерпи, – низким голосом сказала Жанна. – И когда мы будем вдвоем…

«Запомнила, – ответила она. – Моя вторая профессия программист – ты разве забыл?»

«Молодец. А какая первая?» – спросил Егор.

Пользуясь удобным моментом, Жанна сделала страшные глаза – уже без игры.

«Вспомнил, – сказал Егор. – Твоя первая профессия – любить меня».

«Дурак, – ответила Жанна. – Моя первая профессия – спасать людей. А теперь говори, что я должна передать генералу Чернышову?»

– Знать бы, сколько терпеть, – проговорил Егор.

– Думаю, что недолго, – отозвалась Жанна. – Николай Ильич говорил, что завтра мы будем свободны.

«Дословно следующее, – сказал Егор. – Сегодня на премьер-министра будет совершено покушение. Самолет, в котором он улетает на Дальний Восток, заминирован. Взрыв произойдет при взлете. Организатор покушения – Ожогин, но за ним стоят более значительные фигуры. Их цель – смена Кабинета министров и назначение на ключевые посты своих людей. Скоро выборы, кресла под президентом и его сторонниками шатаются, поэтому было решено, не дожидаясь окончания срока, прибегнуть к радикальным мерам. Со стороны все будет выглядеть как несчастный случай. Народ, конечно, ни о чем не догадается. Но в стране начнутся коренные перемены, последствия которых могут оказаться катастрофическими для российской государственности».

Жанна, на минуту забыв о необходимости притворяться, во все глаза смотрела на Егора.

– Слава богу! – громко сказал он.

Она вздрогнула и очнулась.

«Ты в порядке?» – спросил Егор.

Она медленно наклонила голову.

«В порядке», – услышал он.

– И я так думаю, – сказала она вслух.

«Все это надо срочно передать Чернышову», – сказал Егор.

«Я поняла», – ответила Жанна.

«Постарайся сделать это побыстрее».

«Постараюсь!»

– У меня есть для тебя одна новость, – сказал он, помня об ушах Пронова, жаждущих пищи.

– Какая? – спросила Жанна.

– Ты мне сегодня приснилась.

Жанна кокетливо улыбнулась.

– Я была одета?

– Одета… к сожалению.

– Что же мы делали?

– Танцевали.

– Какая прелесть! Сто лет не танцевала. А что мы танцевали?

– Не помню… Кажется, вальс.

– Обожаю вальс. Это напоминает полет, и мне всегда казалось, что люди, вальсируя, летают над землей.

– Да, – согласился Егор, – похоже. И мы с тобой летали – и, кажется, залетели очень высоко.

– Здорово. А что, если нам полетать на планере? Ты летал когда-нибудь на планере?

– Нет, я боюсь высоты.

– Я научу тебя не бояться высоты. И тогда ты поймешь, что испытывают птицы. Это такая свобода, что захватывает дух. Небо, облака, тишина – и полет.

Егор усмехнулся. У Пронова, поди, голова разболелась от их болтовни.

– Хорошо, – сказал он, – я попробую.

– Попробуй, – нежно улыбнулась Жанна.

Дверь в комнату открылась. Без стука.

– Я прошу прощения, – влез половиной туловища Пронов, – но вам, господин Горин, пора.

Жанна поднялась. Егор тоже.

– Мы скоро увидимся, – сказала она, пожимая ему руку на прощание.

– Да, скоро, – откликнулся Егор, удерживая ее руку в своей руке и не имея сил ее отпустить.

«Будь осторожна», – попросил он.

«Буду», – пообещала она.

«Я не смогу без тебя жить».

«И я без тебя».

– А можно вместо планера параплан на тросе? – спросил он жалобно.

Она засмеялась и отняла руку.

– Нет! Планер – значит, планер.

– Ладно, – сдался Егор, – уговорила.

Пронов кашлянул.

– До встречи, – сказала Жанна, вкладывая в эту фразу столько оттенков, что у Егора захватило дыхание.

– До встречи… – бросил он ей вслед, не найдя каких-то последних слов, которые передали бы всю полноту его чувств, и досадуя на себя за это.

Но она ушла, и все, что было сказано, оставило надежду на продолжение будущему.

Когда звук ее шагов затих в коридоре, Пронов мотнул головой.

– Идемте.

Егор вышел из комнаты и, охраняемый с двух сторон, направился в рабочий кабинет.

Там его уже ждал Ожогин. Сегодня он выглядел еще более значительно, чем обычно. Осанистая фигура была искусно обтянута черным костюмом, придающим ей нечто героическое, даже величественное. Седой ежик волос внушительно гармонировал с белой сорочкой, гладко выбритые щеки казались сделанными из гранита, рот был крепко и властно сжат, как у древних римлян на столь любимых им скульптурах. Так и казалось, что этот человек сейчас начнет раздавать команды направо и налево, лишь только взойдет на пьедестал.

Но Ожогин неожиданно улыбнулся и размашисто шагнул с протянутой рукой навстречу Егору – словно репетируя некое предстоящее действо.

– Доброе утро, – пророкотал он громко, но ласково.

– Доброе утро, – ответил Егор, глядя в зеркальные линзы очков, которые Ожогин не забыл надеть, хотя они и смотрелись на нем несколько нелепо. Ну да зрителей здесь, кроме Егора и Пронова, не было, а их-то Ожогину нечего было стесняться.

Они обменялись рукопожатием. Рука Ожогина была суха и тверда, как кость. Но жал он не сильно, помня, видимо, о простонародной мощи своей длани.

– Как отдохнули? – заботливо осведомился преемник древних римлян.

– Спасибо, хорошо, – не стал усложнять момент Егор рассказом о своей бессонной ночи.

– Ну и прекрасно, – улыбнулся Ожогин, продолжая репетировать будущую роль.

Он указал Егору на диван.

– Прошу вас, присаживайтесь.

Егор сел на диван, посмотрел в темный экран телевизора.

– Итак, вы помните, что вам предстоит? – спросил Ожогин.

– Помню, – отозвался Егор.

– Прошу вас ничего мне не говорить до того времени, пока вы не увидите то, что произойдет…

Тут Ожогин помедлил, как бы приподнимая еще выше важность того, что он сейчас сообщит.

Егор сделал вид, что он – само внимание. Нельзя, чтобы Ожогину показалось, будто он, Горин, немного рассеян. Его прямая обязанность – ловить каждое слово, поскольку нет сомнений, что ему будет позволено прикоснуться к Истории – аналогу вечности. И не приведи бог, чтобы Ожогин что-нибудь заподозрил. Он сейчас в таком состоянии, что учует любую фальшь, даже самую крохотную. И тут же последует цепная реакция, которая захватит, без сомнения, и Жанну. Она вряд ли успела связаться с Чернышовым. За ней тоже присматривают, и ей придется долго улучать нужный момент. И если Егора раскроют до того, как она выйдет на Чернышова, на их планах можно ставить крест.

Как видно, выражение лица Егора успокоило Ожогина, и он раздельно произнес.

– …в девятнадцать сорок.

Егор помолчал на всякий случай и осторожно спросил.

– По Москве?

– Естественно, по Москве, – пророкотал Ожогин.

Он вообще сегодня больше не говорил, а рокотал.

– Хорошо, – кивнул Егор. – Я понял.

Ожогин помолчал, видимо, на время возвращаясь с небес на землю.

– Я думаю, это будут восьмичасовые новости, – изрек он. – Впрочем, новость может пойти и экстренным выпуском. Да, скорее всего, так оно и будет. Экстренный выпуск.

Он посмотрел на Егора.

– Но это вы мне должны будете сказать, – напомнил он. – В каком виде новость выйдет в эфир.

– Хорошо, – кивнул Егор.

Ожогин подождал, не выскажет ли он, как вчера, какие-либо сомнения относительно своей неспособности удовлетворить его просьбу, или, вернее, приказ. Нет, Егор молчал и преданно смотрел в зеркальные линзы.

– А вы не догадываетесь, – неожиданно спросил Ожогин, – что должно произойти?

Егор сделал вид, что старательно обдумывает его вопрос. Он даже потер себе лоб и поводил глазами по потолку, произведя стандартный набор жестов усиленно размышляющего человека.

Ожогин ждал, не садясь и вообще не двигаясь. То ли берег костюм, то ли пытался оказать на Егора психологическое воздействие.

Егор покосился на Пронова, получившего разрешение остаться в кабинете.

– При нем можно, – сказал Ожогин. – Это верный человек.

Пронов, не улыбаясь, просиял всей своей обширной лысиной, круглым лицом и блеснувшими линзами. Радовался похвале хозяина, надеясь благодаря ей отхватить от будущего пирога кусок пожирнее.

– Ну, – сказал Егор, понимая, что он, как лицо, от которого ждут многого, обязан что-нибудь сказать, соответствующее минуте, – мне кажется, что ваши ожидания связаны с какими-то перестановками по службе. Вас повысят?

Лицо Ожогина подернулось чем-то вроде озорной улыбки.

– Еще как, – вырвалось у него.

Но вслед за тем он вспомнил о своей будущей миссии, и лицо его вновь приняло скульптурные очертания.

– Да, вы угадали, – изрек он своим внушительным рокотом, – меня повысят. Но это не… перестановки по службе. Это нечто гораздо большее. Впрочем, – тут же оборвал он себя, – вы сами все увидите.

Он взял в руки пульт, чтобы включить телевизор.

– Скажите, – спросил Егор, – а что стало с тем человеком… кавказцем?

Этот вопрос он задал помимо своей воли, вспомнив ночной сон, и тут же пожалел об этом, увидев выражение лица Ожогина.

– Почему вы о нем спрашиваете? – с надменным и подозрительным видом спросил Ожогин, забыв включить телевизор или сознательно отложив его включение.

– Так, – пожал плечами Егор. – Что-то вспомнилось.

– Мне казалось, мы закрыли эту тему? – напомнил Ожогин.

– Да, – согласился Егор, – закрыли.

Внезапно Ожогин улыбнулся:

– И потом, вы сами все видели. Или вы не доверяете себе?

Несмотря на улыбку, он не отводил глаз от лица Егора, выискивая на нем следы крамолы. Насторожился у дверей и Пронов, готовясь, если надо, прийти хозяину на помощь.

– Доверяю, – сказал Егор, стараясь, чтобы его ответ прозвучал без напряжения, но достаточно твердо. – Но, признаться, полагал, что вы все-таки пожалеете этого беднягу.

– Это он-то бедняга? – загремел Ожогин. – Ну, милый мой, вы совсем не разбираетесь в людях. – Кажется, интонации Егора умерили его подозрение. Он махнул рукой с пультом. – Таких, как он, надо расстреливать пачками. И тогда в стране наступит хоть какой-нибудь порядок. А? Вы не согласны со мной?

Егор только склонил голову под этой гневной тирадой, отдающей знаменитым Катоновым «Карфаген должен быть разрушен». Воинственность была та же – правда, благородством Катона здесь и не пахло.

– Я уже говорил вам, что у меня на этот счет свое мнение, – проговорил он быстро.

– Да, помню, – кивнул Ожогин. – Человеколюбие! Что ж, уважаю ваше мнение, но не разделяю. И надеюсь со временем убедить вас в своей правоте. – Он поднял пульт и нажал кнопку. – Какой канал лучше?

– Все равно, – ответил Егор.

– Тогда Первый, – сказал Ожогин. – Они первыми должны заверещать.

Если он и услышал мрачный каламбур в своих словах, то не придал этому значения.

– Сколько времени вам понадобится?

– Не знаю, – ответил Егор. – Иногда это сразу приходит, иногда надо ждать.

– Сколько? – спросил Ожогин.

Егор прикинул, что больше, чем полчаса, он не продержится. Но полчаса – изрядный срок. За это время у Жанны будет возможность без помех связаться с Чернышовым. В сущности, ей надо лишь передать одно короткое сообщение. А там пусть Чернышов действует. Его полномочий должно хватить на то, чтобы остановить самолет премьера.

– Думаю, до получаса максимум.

Ожогин чуть поморщился, но согласно кивнул:

– Хорошо, подождем.

Он ровно сел на стул, стоявший сбоку от дивана, положил пульт рядом и приготовился ждать.

По Первому каналу транслировался какой-то милицейский сериал. Группа помятых оперуполномоченных, которых с неохотой изображали актеры, кочующие из одного подобного сериала в другой, пыталась раскрыть очередное «громкое» убийство. Реплики слетали с их уст бездумно, почти как в жизни, и через минуту-другую их перестаешь слышать, как не слышишь стук дождя по подоконнику.

С кислой физиономией Ожогин взирал на негативы своих коллег, и видно было, что, будь его воля, он это безобразие прекратил бы в одну минуту и на экране, вместо шайки пьянчуг и недотеп, возник бы мускулистый подтянутый супермен, одной рукой вершащий быстрое и праведное правосудие, а другой обнимающий скромную подругу и поднимающий тост за Родину.

Егор уже давно видел другое.

Подумав о том, что, чего доброго, затея Ожогина и его покровителей осуществится, он решил и в самом деле просмотреть будущий день вплоть до его окончания.

Настроив свои «антенны» на прием сигнала из тех измерений, нахождение которых оставалось для него неразрешимой тайной, Егор, как всегда, увидел сначала вытянутый серый коридор, а потом на него вдруг начали выплывать из этого коридора разномастные, быстро мелькающие картинки будущего.

Он механически просеивал их через себя, не обращая внимания на такие «мелочи», как разбившийся самолет в Индонезии или тайфун в Карибском заливе. Но особо он отметил пожар в доме престарелых, произошедший в Хабаровске, и обвалившуюся стену школы в Рязани.

– Что увидели? – поинтересовался спустя четверть часа Ожогин.

Егор доложил ему о пожаре и стене.

– Больше пока ничего не увидели? – спросил Ожогин, покосившись на часы.

– Пока ничего существенного, – ответил Егор.

– Ладно, смотрите, – буркнул Ожогин.

Он выглядел несколько разочарованным и даже несколько обмяк на стуле, забыв, что надо сохранять римскую осанку. Но когда через пять минут начался выпуск новостей и ведущая сразу заговорила о пожаре в доме престарелых, а затем о рухнувшей школьной стене, Ожогин снова выпрямился и по-иному взглянул на Егора.

– Вы ведь этого не могли знать, – не то спросил, не то утвердительно сказал он.

– Не мог, – на всякий случай согласился Егор.

– Черт побери! Никак не привыкну. Может, вы радио слышали?

– Никак нет, – вдруг донесся голос Пронова. – Радио у него не было.

– Да знаю, – отмахнулся Ожогин.

Он замолчал, глядя то на телевизор, то на Егора.

– Мне продолжать? – спросил тот.

– Конечно! – воскликнул Ожогин, громко хмыкнул и цинично прибавил: – Не пожара же я ждал.

Егор снова уставился в экран.

То, что он прошел еще одну проверку, было ему только на руку. Теперь Ожогин будет доверять ему всецело. Если у него и оставались сомнения, то только что они развеялись окончательно. Надо лишь еще потянуть время – дать Жанне больше шансов.

Егор старательно смотрел на экран, уже отключившись от него. Он увидел все, что его интересовало, и не хотел напитываться лишней информацией. Впрок она не шла, а, увы, лишь оставляла тягостные чувства и ввергала в мучительное состояние бессилия и безнадежности. Постепенно Горин приучал себя справляться с этим, но это был длительный процесс, и принуждения он не терпел.

– Ну, – спросил еще через десять минут Ожогин. – Что?

Егор, делая вид, что смотрит в будущее, а на самом деле видя перед собой физиономии актеров следующего сериала, на этот раз семейного, где все неистово ругались, плакали, хохотали и без конца делили чье-то наследство, отрицательно помотал головой.

– До девятнадцати сорока я еще не добрался.

Несмотря на серьезность ситуации, его разбирал смех при виде Ожогина, столбом сидевшего на стуле.

Интересно, как он себе представляет процесс, в который погружался Егор? Как почасовой труд, где все четко разграфлено и определено уставом и где каждую минуту выскакивает вестовой и докладывает очередную новость? Похоже, что так, раз он только кивнул в ответ на его абсурдную реплику. Если бы Ожогин хоть раз увидел, как на него потоками вываливаются автомобильные катастрофы, пожары, наводнения, крушения самолетов, засухи, ливни и прочие прелести, он бы заговорил по-другому. Впрочем, хорошо, что он не имеет об этом ни малейшего представления. Иначе примитивный блеф Егора был бы раскушен в один миг.

«Никогда никому не надо рассказывать о том, как я это вижу, – подумал Егор. – Это моя тайна, и уйдет она вместе со мной. Пока я владею ею единолично, никто не в силах заглянуть мне в душу. И в этом мое самое главное преимущество».

Он посмотрел на часы. Прошло сорок минут. И Ожогин хотя и крепился, но уже посматривал на него все более нетерпеливо.

Егор вдруг наклонился и неподвижным взором впился в экран.

Ожогин так и подался к нему.

– Не может быть… – проговорил Егор будто бы в величайшем изумлении.

Ожогин вскочил:

– Что?!

Егор очумело мотал головой.

– Что вы там увидели?! – закричал, забыв о приличествующем ему внушительном рокоте, Ожогин.

Егор выставил перед собой руку и перевел на него выпученные глаза.

– Там сказали…

– Что! – закричал Ожогин. – Что сказали? Да говори ты наконец!

Егор сглотнул.

– Сказали, что самолет с премьер-министром… потерпел крушение во время взлета, – слегка заикаясь, сказал он. – Погибли все, в том числе и министры, которые летели с ним на Дальний Восток…

Ожогин вдруг выпрямился, и челюсти его свела судорога неизъяснимого восторга.

– Свершилось, – прошептал он.

Егор старательно делал вид, что никак не может прийти в себя.

– Это были экстренные новости, – добавил он. – Как вы и говорили…

Ожогин посмотрел на него, но заговорил не сразу. Слишком долго он сдерживал свои чувства, и вот теперь они разом нахлынули на него и клещами сдавили ему горло, извлекая из него только придушенный шепот. Он вынужден был откашляться, и только после этого голос его обрел нужную твердость.

– Кгм… Когда… Когда это случилось?

– В девятнадцать сорок пять, – сказал Егор.

– Значит, на пять минут позже, – заметил Ожогин.

С каждой секундой уверенности в нем прибавлялось, и снова в его осанке появилось величие римского сенатора, а голос зазвучал требовательно и звучно.

– А когда вышли срочные новости? – бросился он расспрашивать Егора.

– Без пяти минут восемь.

– Отлично! Что было показано?

– Обломки горящего самолета… Машины «Скорой помощи», пожарные… Но там все пылало, как факел…

– Как факел! – повторил Ожогин, и на лице его будто вспыхнули отблески пожарища. – Хорошо. А какой аэропорт? – вдруг спросил он подозрительно.

Егор понял, что расслабляться рано. Несмотря на радость, охватившую все его существо, Ожогин бдительности не терял.

– Чкаловский, – ответил он.

– Правильно! – кивнул Ожогин. – Все правильно. Так оно и будет. Самолет вылетает из Чкаловского. Вылетает, но никуда не прилетает… – Он вдруг снял очки и посмотрел на Егора. – Вы понимаете, что это означает?

Егор неопределенно повел головой.

– Беспорядок, паника, паралич власти…

– Это означает конец тому бардаку, что творится в стране, – перебил его Ожогин. – Мы наведем порядок в считаные месяцы. Все гнилое будет отсечено одним махом. Конец эпохе, сделавшей своими героями цирюльников, стриптизеров и прочую плесень. Такого позора Россия не испытывала никогда, и мы постараемся сделать все, чтобы к ней в самое короткое время вернулась былая мощь и слава. Вы, Егор, можете предвидеть будущее, и именно вы нам скоро будете указывать, какие беды грозят России и что мы должны делать для того, чтобы стать еще сильнее и опаснее для наших врагов.

Егор даже голову вобрал, услышав нарисованную Ожогиным перспективу своего будущего.

– Посмотрите мне в глаза, – вдруг потребовал Ожогин, садясь возле Егора. – И скажите, что ожидает меня, ну, скажем, завтра?

К такому повороту Егор не был готов. Что делать? Нести ахинею про будущие назначения, зная, что звезда Ожогина, так и не взойдя, закатится уже нынешним вечером? Можно, не будучи точно уверенным, на какие должности метит Ожогин, насочинять лишнего, пообещав ему диктаторство вместо губернаторства – или наоборот, – и тогда он насторожится, чего очень бы не хотелось, учитывая, как удачно пока все складывалось в заговоре Егора и Жанны.

Ожогин ждал, буравя Егора стальными, напряженными из-за немигающих век глазами.

– Знаете, – сказал Егор, отводя взгляд. – Я немного устал. Такое напряжение, вы должны понять…

– Да, да, – кивнул Ожогин, – я понимаю. Ничего, – он похлопал Егора по коленке, – вы и так отлично поработали. Отдыхайте, а мою просьбу выполните немного позже.

«Им конца не будет, твоим просьбам, останься я у тебя в руках», – подумал Егор, радуясь тому, что счастливо вывернулся из опасной ситуации.

– А как быть с генералом Чернышовым? – спросил он, чтобы сменить тему. – Он будет ждать сообщений.

– Да, Чернышов, – вспомнил Ожогин, уже живший картинами будущего; взял пульт и выключил телевизор, который действовал ему на нервы своей болтовней. – Забудьте о нем, – посоветовал он. – Ему и таким, как он, немного осталось.

Вдруг на лице его промелькнула какая-то мысль.

– Впрочем, вы правы. Он пока опасен. И мы не имеем права рисковать…

Он повернулся к Пронову:

– Отвезешь товарища Горина на пятую базу.

– Есть, – вытянулся Пронов.

Егор, которого так и передернуло от «товарища Горина», понял, что его сейчас перекинут на новое место, и тогда он должен будет забыть об освобождении настолько, насколько того пожелает «товарищ» Пронов.

– Подождите! – запротестовал он. – Мы так не договаривались!

– О чем вы? – смерил его холодным взглядом Ожогин.

– Я никуда не хочу ехать!

– Это приказ, – отрезал Ожогин. – И вы должны понять, что сейчас не время для капризов. Что значит, хочу – не хочу? Вы на чьей стороне?

Его взгляд, лишенный очков, пронизывал Егора насквозь. И хоть в этом взгляде Егор видел то, что отнюдь не давало Ожогину право распоряжаться чьей бы то ни было жизнью, а призывало позаботиться, пока не поздно, о своей, он понял, что должен покориться. Будущее неизменно, чему суждено быть, то сбудется – это аксиома, верность которой никто не осмелился бы опровергать. Но и рисковать им нельзя, дразня настоящее, которое его создает. И кто знает, не приведет ли одна-единственная оплошность, последствия которой Егору в данный миг не суждено было предугадать, к необратимым и страшным изменениям в колеблющемся и непостижимом содержимом Времени? Только Богу это известно доподлинно, но он редко дает ответ напрямую и в тот момент, когда этот ответ особенно необходим. Он избирает окольные пути, и порой в них так легко заплутать. А ситуация требовала немедленно разрешения, и права на ошибку у Егора не было.

– На вашей, конечно! – дал он единственно допустимый ответ и твердо выдержал давящий взгляд Ожогина, выискивающий в нем последние крохи сомнения.

– Тогда почему вы мне не доверяете? – спросил тот, несколько смягчив тон.

– Вы обещали, что отпустите меня, – напомнил Егор. – И потом, мне надоело быть пленником. Я хотел бы вернуться домой, вместе с Жанной…

– Вернетесь, – перебил его Ожогин. – Закончим наше дело – и вернетесь. Немного потерпите. А пока, для вашей же безопасности, вас отвезут в другое место. Не исключено, что Чернышов попытается отбить вас. Методы этих дуболомов из ФСБ хорошо известны. Но мы вывезем вас незаметно, устранив таким образом все возможные риски.

– А Жанну? – спросил Егор.

– Она пока останется со мной, – отрезал Ожогин. – За нее также не волнуйтесь, возле меня ей ничего не грозит.

«Он берет ее в заложницы, – понял Егор, – чтобы я был сговорчивее. И надеется благодаря ей держать меня в узде. Та еще скотина – мой новый начальник».

– Хорошо, – сказал он, мимолетом порадовавшись, что Ожогин не может читать его мысли.

– Вечером мы обязательно увидимся, – добавил вновь обретенным рокотом Ожогин. – Я представлю вас людям, знакомство с которыми вам, безусловно, будет небезразлично. Некоторые добиваются такого знакомства всю жизнь. Учтите это.

– Буду очень рад, – пробормотал Егор.

Ему становился нестерпим этот парад тщеславия, которому не суждено было состояться. Впрочем, еще не вечер, еще не вечер…

– Я должен ехать по делам, – сказал Ожогин. – Оставляю вас на попечение моего помощника.

Он небрежно бросил очки на стол и, величаво кивнув Егору, вышел из кабинета.

– Куда мы поедем? – спросил Егор.

– Узнаете, – ответил в своей обычной хамоватой манере Пронов. – Пошли.

Переезд

Они спустились вниз, в подвальный этаж, где был оборудован небольшой гараж для личного пользования. Здесь стояло несколько машин, в основном представительского класса. Но была и пара внедорожников для экстренных случаев. В один из них Пронов и усадил Егора.

– Сидите тихо, – предупредил он.

Егор постарался не обращать на него внимания. Скоро все кончится. Жанна наверняка передала сообщение Чернышову. Тот предупредит премьер-министра о заложенной в самолете бомбе и нейтрализует предателя Ожогина. Это совершенно понятно, для этого даже не надо заглядывать в будущее – ни Ожогина, ни свое, – и остается только подождать, пока за ним приедут и освободят наконец от необходимости сносить компанию этого животного Пронова, от которого пахло чем-то приторно-сладким и который, усевшись, бесцеремонно уткнулся локтем ему в бок.

– Поехали! – скомандовал Пронов.

Внедорожник, в котором поместилось, помимо Егора и его нового куратора, еще пять человек охраны, вооруженной до зубов, повернул и двинулся не наверх, как полагал Егор, а куда-то вглубь. Оказалось, под зданием был проложен тоннель, по которому они и покатили на малой скорости. Метров через триста этот тоннель вышел в другой гараж, из которого они выехали на поверхность, оказавшись в Никитском переулке, где людей Чернышова уж точно никак не могло быть. С него они свернули на Большую Никитскую, влились в поток автомобилей и стали практически незаметны, о чем тут же с похвалой в свой адрес высказался Пронов.

– Ну все, сделали федералов, – предварительно несколько раз обернувшись, сказал он. – Пронов и не таких накалывал. Пусть не думают, что им тут обломится. Видали мы таких мастаков.

Егору хоть было и не очень важно, чтобы люди Чернышова сели им на хвост, все же было неприятно слушать бахвальство Пронова. Мысль о том, что тебя все бросили, в то время как ты героически отстаиваешь судьбу страны, не приносит удовольствия, как иронически к ней ни относись. Ирония по отношению к себе хороша лишь в том случае, когда ты гарантирован от ее шипов толстой броней безопасности. Когда же ты отдан под юрисдикцию людей, которые без раздумий нажимают на спусковой крючок, ирония становится изнанкой горькой правды, дающей мало успокоения, даже если ты уверен, что будешь последним, в кого направят ствол пистолета.

– Далеко ехать? – спросил Егор.

– Не очень, – важно уронил Пронов. Затем покосился на Егора: – Слушайте, а если я сниму очки, вы мне скажете, что со мной будет?

«Попробовать использовать этого цербера?» – подумал Егор.

– А что вы хотите узнать? – спросил он.

– Ну, – дернул своим круглым черепом Пронов, – всякое там. Про жену вот хочу.

– А что про жену?

Пронов внезапно оголил в улыбке крепкие белые зубы.

– Да вот… жениться хочу. Интересуюсь, какая будет у меня жена?

«Нет, – решил Егор, – не буду рисковать. Он получил строжайшие инструкции, и как только почует, что я пытаюсь воздействовать на него, сразу сдаст назад. Еще и Ожогину настучит».

– Это я и так вам могу сказать, – заметил он.

– Без очков? – уточнил Пронов. – То есть в очках?

– В очках, в очках, – кивнул Егор.

– И какая же? – придвинулся ближе к нему Пронов, сминая ему внутренности своим локтем.

– Глупая, – серьезно сказал Егор.

– Это почему же? – удивился Пронов.

– Потому что умная за вас не пойдет.

Впереди и сзади послышались смешки – это не выдержали охранники, поневоле прислушивавшиеся к разговору.

Пронов побурел и отодвинул свой короткий тяжелый корпус, убрав наконец локоть с ребер Егора.

– Издеваетесь? – покивал он. – Ну-ну… – Повернул голову назад. – А ну тихо там!

Смешки разом смолкли.

– Ладно, пропустим. Только вот что я вам скажу: не всегда вам в любимчиках ходить. И когда ваше время кончится, вы еще Пронова вспомните. Так-то вот.

«Зря я его дразнил, – подумал Егор. – Еще плюнет мне в кашу, с такого станется. Впрочем, можно до вечера обойтись и без каши».

Дальше ехали молча. Водитель петлял по улицам, заметая на всякий случай следы. В этом деле он стараний не жалел, а Пронов им не препятствовал, поэтому колесили они еще с добрый час.

В конце концов они оказались в районе лесопарка Лосиный Остров, где и заехали в ворота неприметного двухэтажного особняка, похожего на автомастерскую.

Место было глухое, тихое: с одной стороны пустырь и стена лесопарка, с другой – старая железнодорожная ветка и тоже пустырь. Все подходы отлично просматривались, и, чтобы взять этот укреппункт с налету, надо было крепко постараться.

– Приехали, – сказал Пронов, не глядя на Егора. – Выгружаемся.

Здесь их ждали трое крепких мужчин с наплечными кобурами, из которых торчали рукоятки пистолетов гораздо более грозных, чем положенных по уставу «пээмов».

Егор вышел, огляделся.

Место было неказистое. Дом скучный, составленный из готовых блоков и крытый плоской крышей. Рядом гараж из таких же блоков. Стены покрыты серой шершавой «шубой», окна немыты, двор не захламлен, но как-то не прибран, ворота понизу в корке засохшей грязи.

– Что-то мрачно здесь, – высказался он вслух.

– Зато тихо, – отрезал Пронов, более не расположенный к разговорам. – Пойдемте.

Они вошли в стены здания, в котором царила та же холостяцкая неустроенность, что и снаружи. В большой комнате на первом этаже стояли в ряд диваны, просиженные не одним поколением несущих здесь дежурство оперативников, здесь же был большой стол и множество стульев, на которых можно было проводить совещание сразу с несколькими группами бойцов. На столе высился чайник, главный обитатель всех подобных лежбищ, и возле него теснились немытые кружки, куски хлеба, банки консервов и пепельницы. Правда, телевизор был с жидкокристаллическим экраном, на стене висел десяток мониторов, и окна были оборудованы стальными жалюзи.

– А ничего, – сказал Егор, принюхиваясь, – мне здесь нравится. Проветрить бы только…

– Наверх, – приказал Пронов.

– Я могу и здесь побыть, – возразил Егор, чувствуя, что наверху его не ждет ничего интересного.

Пронов по-бульдожьи надвинулся на него.

– Наверх! – повторил он.

Сзади него стояли двое громил в очках, и это только распаляло его командирское либидо.

Егор молча двинулся наверх. Не хватало, чтобы ему начали выкручивать руки и пинками загонять наверх. Пронов жаждал поквитаться с ним и не скрывал этого, – и не следовало давать ему для этого повод. Он прекрасно понимал, что Егор не из тех людей, которые будут жаловаться, и готов был применить все данные ему Ожогиным полномочия, если пленник вдруг, к его радости, заартачится. Но Егор его снова обхитрил, и Пронову ничего не оставалось делать, как дожидаться следующего случая.

– Стойте, – скомандовал он, когда они взошли на второй этаж, обогнал Егора и открыл одну из комнат. – Сюда.

Тон был такой же, каким командуют в тюремных коридорах.

Егор вошел в комнату – которую уже за последние сутки? – оглядел бетонные стены, зарешеченное окно, донельзя скупую обстановку, состоящую из солдатской кровати, ничем не покрытой, и некрашеного табурета, и обернулся к своему надзирателю.

– Это что? – спросил он.

– Как что? – ухмыльнулся Пронов. – Апартаменты. Категория люкс. Да вы заходите, не стесняйтесь. Вам тут долго еще сидеть.

Последняя фраза была явной отсебятиной, сказанной для острастки, по мстительности мелкого характера, но настроение от нее все равно ухудшилось. Уж больно страшными были «апартаменты», часовое сидение в которых запросто могло обернуться длительной и трудно излечимой депрессией.

– Я не хочу здесь сидеть, – заявил Егор.

– А придется, – возразил Пронов.

– Но я могу побыть внизу, – сказал Егор. – Или на улице. Сбегать я не собираюсь, зачем меня запирать?

Пронов ощерился.

– Знаю зачем! Мало нам Дикого? Умник. А очки на всех не припасли. Нет уж, сиди здесь. Всем спокойней будет.

Он отступил назад и взялся за дверь.

– Да не останусь я тут! – возмутился Егор.

Он не боялся, что его возмущение будет истолковано как проявление нелояльности по отношению к Ожогину. Тут налицо были личные счеты, и он не собирался уступать мерзавцу, который, пользуясь своим положением, нарочно запирал его в этой камере, получая от его унижения нескрываемое удовольствие. Спускать мерзавцам было вообще не в привычках Егора – тут за его спиной вздыбливалось все его детдомовское детство; поэтому он шагнул вперед и ударил выставленной рукой в закрываемую дверь. Он был уверен, что Пронов спасует перед его решительностью. В конце концов, он видел, в каких отношениях состоит Егор с его обожаемым шефом!

Но Горин просчитался.

Пронов отпустил дверь и с размаху саданул кулаком ему в грудь.

Егор охнул и отлетел назад. Он и не думал, что этот коротышка умеет так бить. Дыхание остановилось, и он, схватившись за грудь, все никак не мог вздохнуть. Перед глазами поплыли красные круги, ноги ослабели, и, несмотря на желание броситься на Пронова, Егор только и мог, что бессильно смотреть на своего обидчика и радоваться тому, что избиение не продолжается.

– Напрасно вы так, – подождав, сказал Пронов.

На лице его сияло выражение превосходства. Как же, сбил с провидца спесь, показал, кто в доме хозяин! Он уперся короткими, толстыми в предплечьях руками в косяки и выжидательно смотрел на пленника.

– Я ведь могу и не рассчитать, – добавил он тоном ласкового палача.

Егор молчал, начиная потихоньку вдыхать и выдыхать.

Пронов подождал еще немного.

– Ну, отдыхайте, – сказал он. – Если что понадобится, стукнете. Только уж аккуратно, ручку не побейте.

Егор отвернулся и сел на кровать. Дыхание вернулось, боль начала затихать. Он уже корил себя за эту вспышку, за то, что поддался на дешевую провокацию. Ему ли бросаться в кулачный бой? И с кем? Со своим тюремщиком, человеком, которого ему вообще не следовало замечать. Устал, что ли? Похоже. Да и было от чего.

Пронов, еще немного постояв в дверях, с силой закрыл их. Егор вздрогнул. Брякнул засов. Только сейчас Егор заметил, что в двери светился глазок. Это и была камера, самая настоящая. Сильно же невзлюбил его Пронов, если даже не побоялся гнева Ожогина и сунул в этот мерзкий отстойник!

«Не думай об этом, – сказал себе Егор. – Это всего лишь оболочка, никак не затрагивающая того, что живет у тебя внутри. Какая разница, голый ли бетон вокруг или шелкография, кожаные диваны или панцирная сетка? Главное, чтобы дверь была открыта, чтобы в любую секунду была возможность выйти и, при желании, не вернуться. Но дверь пока закрыта, и думать прежде всего надо об этом. А дверь скоро откроют, осталось совсем немного. Поэтому не надо волноваться, а надо лишь успокоиться и подождать».

Действуя этими словами на взвинченные нервы, словно дуя на порезанный палец, Егор вскоре смирился со своим новым обиталищем и даже по привычке произвел знакомство со стенописью, которой пестрели крашенные в зеленый цвет стены. В основном это были выцарапанные какими-то острыми предметами, которые арестанты неведомыми способами сохраняли при себе, невзирая на предварительный обыск, имена сидельцев, даты их пребывания и краткие высказывания в адрес тех, кто их сюда заключил. Последние больше всего и интересовали Егора, и он вскоре улыбался, читая всякие «Пускай сдохнут поганые менты», «Ненавижу легавых» и прочие подобные эпистолы, обильно сдобренные яростным арестантским матом. Многие из них были закрашены, но хватало и свежих, из чего можно было сделать вывод, что камера пустует редко.

Мысль о том, что не ты один терпишь притеснения, всегда утешительна – для того и оставляются на стенах все эти отчаянные надписи, авторов которых не пугает даже то поверье, что оставивший свою отметину на стенах тюрьмы непременно, рано или поздно, в нее вернется. Желание заявить о себе и ощутить поддержку других пересиливает страх – вот и пишутся эти письма во все времена и эпохи, давая краткое развлечение и поддержку очередному поколению заключенных.

Вдоволь начитавшись настенной прозы, Егор подошел к окну и уставился на желтеющую полоску лесопарка. До него было метров четыреста, и он видел, как вдали ходят какие-то люди, не то грибники, не то просто любители природы. Могли ли быть среди них люди Чернышова? Трудно сказать. Отъезд с Тверской прошел в самых лучших шпионских традициях, вряд ли их успели засечь. И далее ни Пронов, ни его люди погони не заметили. Значит, Чернышов может быть вообще не в курсе того, что Егора уже нет в здании. Да и до того ли ему сейчас? Он должен упредить вылет премьера, а на это, даже при его погонах, надо положить немало сил.

Но это все пустяки. Главное, чтобы Жанна передала Чернышову сообщение. Вот что больше всего волновало Егора. И хотя он знал, что взлет самолета не состоится, он все-таки, будучи всего лишь человеком, не мог быть уверен ни в чем.

Освобождение

Посидев у окна на шатком табурете и не найдя в этом особого удовольствия – уж больно скучный и инертный был вид снаружи, – Егор улегся на кровать.

Металлическая пружинная сетка низко провисла под ним, отвечая резким скрипом на каждое движение. Но он вскоре приноровился и, положив под голову руку, снова начал думать о том, куда поедет с Жанной после операции и о чем будет его новая книжка. Что касалось книжки, тут было о чем поразмыслить. Его новые способности давали столь богатую пищу и для сюжета, и для размышлений, что он должен был теперь посвящать обдумыванию темы втрое больше времени, чем раньше.

Вскоре Горин так углубился в разработку сюжета, что по временам забывал, где находится. Белый потолок все ниже нависал над ним, и он вынужден был то и дело моргать тяжелыми веками, чтобы вернуть зрению утраченный фокус.

Иногда он бросал взгляд на дверь и замечал, что глазок затемнен. За ним кто-то внимательно наблюдал, видимо, ожидая, что он будет вести себя как-то иначе. Но Егор только посмеивался над наблюдателем, дав себе слово ни единым жестом не выказать своего недовольства.

Так прошел час или больше – Горин уже переставал различать ход времени, как всегда, трудноуловимый в замкнутом пространстве. За окном было однотонно серо, в камере стояла тишина до звона в ушах, и каких-либо ориентиров, отсчитывающих часы, не существовало.

Вдруг засов загремел, и дверь открылась. На пороге, пригнувшись, стоял Дикий, в руке его дымился пистолет с глушителем.

– Привет, – глухо пробасил он.

Егор поднялся, изумленно посмотрел на него:

– Привет. Но ты же…

– Все в порядке, – перебил его Дикий.

Он шевельнул рукой, поморщился.

– Маленько продырявили шкуру. Но это пустяки.

– Я думал, они тебя убили.

– Счас! – ухмыльнулся Дикий. – Ну, чего ты ждешь?

Егор только сейчас понял, что дверь в камеру распахнута настежь, и дымящийся пистолет Дикого означал конец его страданиям.

– Пошли, – сказал Дикий.

– Пошли, – согласился Егор.

Он вышел из камеры и увидел два трупа. Это были его телохранители, приставленные Проновым. Парни ровно лежали на боку, у обоих из дырок во лбу текла кровь, густо заливая масляно-алым зеркальные линзы.

– А где Пронов? – спросил Егор.

– Там, – ткнул стволом себе под ноги Дикий.

Они спустились вниз, и у подножия лестницы Егор увидел труп своего недруга. Вся лысина Пронова была разворочена пулями, и он мешком лежал на полу, обхватив руками нижний столбик перил.

Егор заглянул в дежурную комнату. На диванах, под столом, на полу валялись трупы оперативников.

– Ну, ты даешь, – сказал он Дикому. – Даже от тебя я такого не ожидал. Как ты с ними со всеми справился?

– Я в этой дежурке отсидел полжизни, – пояснил Дикий. – Знаю каждый угол. У парней не было шансов.

– Но зачем ты это делаешь? – спросил Егор.

– Ты знаешь зачем, – последовал ответ.

Они вышли во двор, и Егор увидел еще три трупа. Дикий словно был на войне и ярости своей не сдерживал. Только сейчас Егор заметил повязку у него на груди, всю пропитанную кровью.

– Тебе нужна перевязка, – сказал он.

– Потом, – отмахнулся Дикий. – Пошли.

Они вышли за ворота и двинулись к лесу.

– Почему мы не взяли машину? – спросил Егор.

– В ней маяки, – ответил Дикий. – Лучше не рисковать.

Бежать по неровной, когда-то перепаханной земле было трудно. Ноги путались в сухой траве, то и дело попадались глубокие рытвины. Дикий угодил хромающей ногой в одну из таких рытвин и упал, ударившись раненым плечом. Он громко крикнул, с трудом подымаясь на ноги. Из-под повязки густо текла кровь, пропитывая сорочку и пояс брюк.

– Надо сделать перевязку! – снова закричал Егор.

– Нет, – отмахнулся Дикий, – потом…

Они снова побежали к лесу.

Но вдруг Дикий обернулся и оскалил зубы.

– Не успеем! – крикнул он.

Егор глянул назад. За ними бежали люди в черном; их было так много, что они усеяли все поле.

– Беги один! – сказал Дикий. – Я их задержу.

– Нет! – закричал Егор. – На этот раз я тебя не оставлю.

– Беги! – оттолкнул его Дикий.

– Нет!

Вдруг застучали выстрелы. Из груди Дикого, из спины, из шеи брызнули фонтаны крови, и он задергался, как в сумасшедшем танце.

– Станцуй с Жанной вальс! – крикнул он, улыбаясь окровавленными зубами. – Слетай с ней на планере за облака…

– Откуда ты знаешь про вальс? – закричал Егор. – И про планер?

– Я все про тебя знаю, – засмеялся Дикий.

– Откуда?

– Оттуда.

– Ты что, умеешь читать мысли?!

Дикий засмеялся так, что изо рта его хлынула черная кровь и попала на лицо Егора. Тот в ужасе шагнул назад, пытаясь отереть лицо, но руки только скользили по чему-то горячему и мокрому, и он понял, что эта кровь навсегда останется на нем и ему никогда, никогда не избыть всей своей вины…

Он дернулся, вскрикнул и проснулся.

Рука его лежала на лице, под ней было мокро и горячо. Потолок все так же безнадежно нависал над головой, в окне стемнело, по подоконнику дробно стучало.

«Не спал всю ночь, – подумал он, – вот и сморило под дождик».

Он вспомнил свой сон, но постарался поскорее отогнать его подальше. Поводов для размышлений не было никаких, одна душевная смута и тоска. Таких снов у него еще будет не одна сотня, так что надо привыкать.

Он отер рукавом глаза и поднялся. Тело ныло от неурочного сна, от железной сетки, от усталости, просилось на волю, под душ, в теплоту кресла, к бокалу вина, к любимой женщине. Воля от этого размягчалась и таяла, как воск, вызывая раздражающую слабость.

«Чего я сижу, ничего не делаю? – рассердился на себя Егор. – Надо хотя бы попить кофе. И поискать зеркало. Все занятие».

Он посмотрел в окно, но увидел лишь тот же унылый пейзаж, ставший еще более унылым от моросящего дождя и низких, бегущих в сторону лесопарка туч. Никто не спешил его спасать, хотя дело близилось к вечеру. От мысли, что здесь придется провести всю ночь, по спине побежали мурашки. Хотя подобной перспективы нельзя было исключать. Чернышов забыл о нем как-то совсем уж безнадежно, и кто знает, придет ли он за ним сегодня вообще. Там что-то, безусловно, происходило, и Егор, зная исходные составляющие, мог догадываться, что. Но последовательность всех действий была скрыта от него, так же как был, словно театральным занавесом, скрыт финал сегодняшнего дня. А ведь он мог оказаться весьма непредсказуемым.

Егор подошел к дверям и постучал, стараясь, чтобы это не вышло слишком агрессивно. Он был настроен на нечто вроде разведки и не хотел, чтобы его надежды потерпели мгновенный крах.

Открывать ему не спешили. Сначала длительно посмотрели в глазок, и только после того загремел засов.

– Что вам? – спросил Пронов, возникая в дверном проеме.

Казалось, он так и не отходил от дверей. Караулил свою жертву, опасаясь, как бы она из жертвы не превратилась в головную боль. Опыт с Диким, которого, как Пронов считал, охмурил Егор, без сомнения, пошел ему на пользу.

– Слушайте, давайте по-хорошему, – сказал Егор.

Пронов помолчал.

– Это как? – осторожно спросил он.

– Простите меня за глупую шутку в машине. – Егор виновато улыбнулся. – Сам не знаю, как вышло. Не подумал…

– А-а… – протянул Пронов.

Он изучающе посмотрел на лицо Егора. Как видно, его состояние показалось ему достаточно жалким, чтобы отказаться от желания тут же захлопнуть дверь.

– Я понимаю, вы решили немного меня проучить, – продолжал Егор. Он окинул взглядом стены своей камеры. – Это вам удалось. В жизни не видел более гнусного места.

Пронов ухмыльнулся:

– Да уж, местечко что надо.

По его тону было видно, что слова пленника маслом ложатся ему на душу.

– И чего вы хотите? – поинтересовался он. – Может, поесть принести? Это мигом. Или в уборную?

Егор понял, что степень его унижения все еще не была выражена достаточно сильно.

– Даю вам слово, – сказал он, – что я попрошу у Николая Ильича для вас самый высокий пост.

– Это какой же? – заинтересовался Пронов.

– А какой вы хотите?

Пронов вытянул губы, задумавшись.

– Что, – спросил он севшим от неожиданного предложения голосом, – правда попросите?

– Слово, – сказал Егор.

– Хм… Хм… – засопел Пронов. – Ну, министра я не потяну, сам знаю. Зама если? Или… вот что. Начальника МУРа? Это как раз по мне. А? За начальника МУРа попросите?

– Завтра же, – пообещал Егор. – На приеме в Кремле. И поручусь за вас. Я видел вашу работу, это высший класс.

В памяти Егора, помимо его воли, возникло тело отца Кирилла, распластанное на полу церкви. Ему стало стыдно, что он, даже притворяясь, хвалит негодяя, которого должен в лучшем случае не замечать. Но нужно было доиграть роль до конца. Он должен найти способ узнать, что происходит снаружи. А иначе, чем через Пронова, ему этого не сделать.

– Это да, – расцвел Пронов, для которого не существовало ограничений в оценке собственных достоинств. – Работать я умею. Кого хошь могу поучить.

Он наклонился к Егору.

– Хоть бы и Курбатова, – добавил он заговорщицким шепотом. – Дикого-то он упустил, хе-хе! И еще раз потом прокололся, возле ресторана. Был бы я, то бы целую роту с собой взял. А он поехал налегке, вот и получил шиш с маслом. Это хорошо, что товарищ генерал потом насчет вас договорился…

Он выпрямился и оглянулся – по привычке, поскольку в коридоре никого, кроме стоявших в отдалении амбалов, не было.

– Значит, замолвите словечко? – спросил он.

– Можете не сомневаться, – кивнул Егор.

– Ладно, поверим. Человек вы чудной, но по глазам вижу, не обманете. И потом, вам же польза, если со мной дружить будете. Жизнь – она по-разному крутит, тут наперед не угадаешь. – Он вдруг захихикал и погрозил Егору пальцем. – Хотя вы-то можете… Наперед-то, а? Хе-хе-хе…

Егор выдавил из себя улыбку:

– Вообще-то, не всегда.

– Ну, ладно, – посерьезнел Пронов. – Это вы с товарищем генералом разбирайте. Он нынче станет большим человеком, ему видней. От меня что хотите?

– Кофе бы, – попросил Егор.

– А, – мотнул головой Пронов. – Так сейчас…

– Только можно я посижу внизу? – взмолился Егор. – Сил моих нет оставаться в этом пенале. Крыша едет…

Предварительная работа сделала свое дело. Бдительность Пронова, до того безукоризненная, была сильно подточена обещаниями Егора. И хотя тюремщик Горина заручился честным словом, он не мог не понимать, что теперь от него ждут ответного хода.

Пронов с полминуты напряженно думал, комбинируя ситуации и поглядывая на Егора.

– Ладно, – наконец сказал он. – Мои в очках, а остальные на улице потрутся. Ныне не зима, не замерзнут. Идемте. Только – тихо.

– Да я понимаю, понимаю, – успокоил его Егор. – Не беспокойтесь.

Пронов достал из кармана рацию.

– Сергеев? А ну, выметайся со своими на двор. Да, прямо сейчас. Не знаю, что там делать. Придумай что-нибудь. Дождь идет? В гараже посидите, там дождя нет. Все, чтоб через секунду духу не было.

И придержал Егора за локоть.

– Вы не знаете, а я получил приказ, – сообщил он. – Ежели что, я вас должен ликвидировать. Так и имейте в виду.

Его очки таращились в лицо Егора, проверяя, какую реакцию вызвали эти слова.

– Ничего, – спокойно сказал Егор, – я понимаю.

Спокойствие далось ему нелегко. Негодяй, похоже, не врал, и Ожогин действительно мог отдать такой приказ. Егор уже достаточно много знал, и упускать такого свидетеля было неразумно. Хоть и жаль провидца, но для своего же спокойствия проще пустить его в расход. Опять же, другому не достанется.

Пронов секунду помедлил и отпустил его.

– Это хорошо, что понимаете. Значит, проблем с вами у нас не будет?

– Не будет, – подтвердил Егор.

– Ну, пошли.

Они спустились вниз, в дежурное отделение. Его уже очистили, и теперь здесь находились только бойцы, приехавшие с Проновым, у каждого из которых на носу сидели зеркальные очки. До этого они разговаривали между собой, но при виде Пронова и Егора замолчали, словно заняли глухую оборону.

– Демидов, сделай ему кофе, – приказал Пронов. Он обернулся к Егору: – Вам как, покрепче?

– Покрепче, – кивнул Егор, внимательно изучая комнату.

– С сахаром?

– С сахаром.

В промежутке между шкафом и окном Егор увидел то, что искал. Овальное зеркало, захватанное по верхнему краю пальцами, отражало стену, второе окно и угол телевизора. Висело оно далеко от стола, и Егор не сразу направился к нему, помня, что Пронов, хотя и пошел на невиданные уступки, бдительности далеко не потерял. Поэтому действовать надо было неспешно и будто бы невзначай.

– Давайте я сам, – подошел он к столу, пошагово сопровождаемый пятью парами глаз.

– Да чего там… – проворчал Демидов.

Но отодвинулся в сторону, когда Егор взялся делать себе кофе.

Налив кипятку в более-менее чистую кружку, Егор не стал садиться, а принялся пить кофе стоя.

– Вы кушайте, – сказал Пронов, – не стесняйтесь.

На столе было несколько вскрытых банок с тушенкой, планшетки с селедочным филе, нарезанная колбаса, ветчина, сало, хлеб, конфеты – полный набор для голодного мужского желудка.

Но Егору было не до еды. Он увидел, глянув на настенные часы, что время перевалило за семь. А это означало, что все должно решиться очень скоро. И он, несмотря на свой дар, пока так и оставался в неведении относительно того, смогла ли Жанна связаться с Чернышовым. А ведь от этого зависело так много!

Если не все.

– Спасибо, – отказался он. – Я потом. – Указал на телевизор: – А чего не смотрите? Не работает? А модель совсем новая, должно быть, качество хорошее.

Словно желая рассмотреть телевизор, он шагнул ближе к нему, стараясь не думать о десятке глаз, следящих за каждым его движением.

– Не включайте, – предупредил Пронов.

– Да нет, – остановился Егор. – Я только посмотреть…

Он пошел было назад, но вдруг «случайно» брошенный взгляд в зеркало заставил его остановиться.

– О господи!

Он поставил кружку на стол и пошел к зеркалу.

– У вас нет расчески? – спросил он, поправляя волосы, и вправду сильно растрепанные, руками.

– На шкафе, – сказал кто-то из бойцов.

Егор нащупал расческу, приблизился к зеркалу и начал поправлять волосы, вертя головой из стороны в сторону. Наведя относительный порядок, он опустил расческу и посмотрел на себя критическим взглядом, проверяя результаты своих трудов.

«Только не смотри долго, – напомнил он себе. – Может от напряжения стать плохо, и Пронов догадается, что дело нечисто. Не больше минуты. Нет, полминуты…»

Какое-то время он видел только свое лицо и серые глаза с черными, сузившимися до предела точками зрачков. И вдруг по зеркалу прошла рябь, и прямо на него вылетел вертолет, гоня винтами тучи мелких брызг. Из него сыпанули бойцы с автоматами наперевес, за ними торопливо выпрыгнул генерал Чернышов – собственной персоной. Автоматы в руках бойцов задергались, открывая стрельбу, но дальше Егор прервал видение, помня, что он не должен привлекать внимание.

Он уже и так узнал все, что хотел узнать.

Положив расческу на место, Горин подошел к столу и снова взял в руки чашку с кофе.

– Чего стоите столбом? – спросил Пронов. – Присядьте, как люди.

– Заткнись, урод, – посоветовал ему Егор.

У Пронова отпала челюсть.

– Чего? – приподнимаясь со стула, спросил он.

– Чего слышал, – отозвался Егор.

Пронов сжал кулаки. Его круглая физиономия позеленела от злости: он понял, что его надули самым бессовестным образом и все обещания Егора – не более чем мыльный пузырь.

– А ну, наверх, сука! – скомандовал он хриплым от ненависти голосом.

Егор посмотрел на него – и вдруг резко выплеснул ему остатки кофе в лицо.

Пока Пронов, зарычав, стирал с лица и очков горячую жижу, Егор схватил стол и перевернул его на рассевшихся на диване охранников. На тех посыпались банки с тушенкой, посуда, полетела колбаса и селедка, грохнулся об пол стол и сбитые им стулья. Разом поднялась кутерьма, где орал благим матом Пронов и кричали на все лады охранники, подскакивая к Егору и отряхивая с себя пищу. В наступившем шуме никто не услыхал шум винтов, а когда услыхал, было поздно.

На дворе уже сидела винтокрылая машина, а из нее выскакивали вооруженные спецназовцы.

Тех, кто сидел в гараже и выбежал на улицу, обезвредили в считаные секунды, так как силы были слишком неравные. И вот уже в дежурку ворвалось с десяток бойцов, и в окна ткнулись стволы автоматов.

– Стоять! – послышался столь властный окрик Чернышова, что даже те из охранников, которые успели поднять оружие, замерли на месте.

Чернышов, в черном комбинезоне спецназа, что очень ему шло, прошел вперед, сжимая в руках «ТТ». Его коренастая фигура со всеобъемлющим, властным взглядом заполнила собой все пространство.

– Сопротивление бесполезно, – объявил он. – Бросайте оружие.

Охранники, покосившись на Пронова, чуть помедлили для приличия и побросали на пол свои автоматы. Все они были профессионалы и прекрасно понимали, что, начнись перестрелка, все они будут перебиты.

Но один человек не подчинился приказу Чернышова.

Пронов, затаившийся в первую минуту, вдруг неуловимым движением придвинулся к Егору, обхватил его сзади за шею своей короткой, толстой рукой и приставил ствол пистолета к его виску.

– А ну, товарищ генерал, назад! – скомандовал он. – Иначе я вашего голубчика шлепну на хрен.

По голосу было слышно – не блефует. Терять ему было нечего: в случае провала Ожогина ему грозила тюрьма, и с немалым сроком. К тому же ненависть его персонально к Егору была так сильна, что он, даже без приказа Ожогина, убил бы его – хотя бы из мести.

И Егор, и Чернышов, и все это отлично поняли.

– Уберите оружие, – сказал Чернышов, сосредотачивая на Пронове свой пронзительный взгляд. – И мы вас не тронем.

– Я сказал, назад! – целиком прячась за Егором, повторил Пронов. – И люди ваши пусть выйдут.

Ему нужно было позвонить Ожогину, предупредить. И лишить таким образом Чернышова всякого преимущества от предпринятого им захвата базы.

Пронов занял выгодную позицию. Сзади у него был глухой угол, впереди его прикрывал своим телом Егор, так, что только верхняя половина головы Пронова была открыта для обозрения. Но не для выстрела: это было слишком рискованно. Любая ошибка могла привести к гибели Егора, и это понимали все собравшиеся.

Спецназовцы – и те и другие – не шевелились, ожидая, что предпримет Чернышов.

– Не глупите, – сказал тот. – Здание окружено. Вам не вырваться. Зачем погибать?

– Знаю зачем! – огрызнулся Пронов. – Последний раз говорю: все назад!

Он чуть приподнял локоть, показывая, что готов выстрелить. При этом он не забывал прятаться за плечо Егора, что говорило о его большой опытности.

Ситуация быстро выходила из-под контроля. Чернышов не мог рисковать Егором, но и подчиниться требованиям Пронова также не мог.

Егор шевельнулся, тут же почувствовав, что ствол пистолета еще плотнее прижался к его виску и давил на него так, что грозил проломить кость.

– А ну, не дергайся! – приказал Пронов. – А то раньше времени на тот свет отправишься.

– Стой спокойно, Егор, – посоветовал ему Чернышов.

Егор подмигнул ему, и генерал ответил едва заметным движением век.

– Да пошлите вы этого идиота к черту! – сказал Егор.

– Что? – тут же зашипел ему в ухо Пронов.

Он сильнее стиснул его горло, на миг забыв о своем пистолете.

– Молчи, поганец, а то я тебя голыми руками…

Молниеносным движением Чернышов вскинул «ТТ» и нажал на спуск.

Грянул выстрел, и Егор ощутил, как прижимавшееся к нему тело вздрогнуло и обмякло. Рука, сжимавшая горло, отвалилась, как неживая, и послышался глухой удар об пол.

Он медленно обернулся.

Пронов лежал на спине, откинув руку с пистолетом назад. В левой половине его объемистого черепа темнела небольшая красная дырочка. Как будто окурок затушили. Только окурок оказался смертельным.

– Хороший выстрел, – сказал Егор, впервые за всю свою жизнь не испытывая жалости к убитому человеку.

– Да, – ответил Чернышов, подходя к нему. – Не разучился еще.

Он спрятал пистолет и взял Егора за плечи.

– Ну, как ты?

– Нормально, – улыбнулся тот.

– Хорошо, – без улыбки кивнул генерал. – Он секунду помедлил. – Надо лететь, Егор.

– Куда? – удивился тот.

– На аэродром.

– Ладно, – согласился Егор. – Но… зачем?

– По дороге расскажу. Пошли. Времени нет.

Они сели вместе с частью спецназовцев в вертолет, который так и не заглушал винтов, и тут же поднялись в воздух.

Sic transit Gloria mundi[2]

Земля быстро ушла вниз, будто провалилась в яму. Егор ощутил, как у него поджался желудок. Он не лгал Жанне, когда говорил, что боится высоты. То есть у себя в квартире, на сорок пятом этаже, отделенный от пропасти толстым стеклом, он чувствовал себя хорошо. Но стоило под его ногами разверзнуться многометровой выси, как все его существо охватывало столь неприятное, тошнотворно-болезненное чувство, что ему хотелось сразу же шагнуть вниз, чтобы как можно быстрее от него избавиться.

Он сел так, чтобы не смотреть вниз. Генерал Чернышов протянул ему наушники:

– Надень!

Егор надел наушники – и через минуту забыл о высоте.

– Эти болваны из Девятого управления мне не поверили, – говорил генерал, посматривая вниз, где быстро проплывали виды окраинной Москвы. – Как я им ни доказывал, что самолет взорвется при взлете, они только твердили, что это невозможно, что он прошел все проверки и что рейс не подлежит задержке…

– Так, значит, Жанна передала вам мое сообщение? – спросил Егор.

– Передала! – кивнул Чернышов. – Умница твоя Жанна. Еще утром дозвонилась. Правда, торопилась очень, ну да оно и понятно. Но я все узнал, что нужно было. И сразу давай действовать. Но попробуй без железных фактов что-нибудь докажи! Сам понимаешь, как выглядело мое заявление.

– Понимаю, – сказал Егор.

– Там, кроме премьера, летит куча министров, вся его рать, рейс архиважный; кто станет слушать, что у меня есть провидец, который предсказал взрыв?

– Понимаю, – снова сказал Егор.

– Я к кому только не обращался! Мой-то шеф поверил, мы вместе в Совет безопасности ездили, всех на ноги подняли. Но, опять-таки, факты… Да и о тебе много кому рассказывать не хотелось, сам понимаешь. Поверить не поверят, а слухи пойдут.

– Да, – кивнул Егор, – спасибо.

– Да при чем здесь спасибо! – отмахнулся Чернышов. – Я за дело переживал…Там – в Совете то есть – вроде поверили, пообещали довести до личной охраны премьера. Но дальше все пошло наперекосяк. Я-то был уверен, что рейс отменят. А полчаса назад звонит мой шеф и говорит, что полет состоится. Все уже в Чкаловском, ждут только премьера. И что делать? Хорошо, что я о тебе подумал. Ведь только ты один и сможешь уговорить премьера отложить рейс.

– Я? – поразился Егор.

– Ты! – кивнул генерал. – Только тебе он поверит.

– Но почему вы так думаете?

– Я поверил – и он поверит, – убежденно сказал Чернышов. – Надо только, чтобы ты лично с ним пообщался. Понимаешь, о чем я?

– Кажется, понимаю, – сказал Егор, догадываясь, к чему клонит генерал.

– Ну вот, – продолжал тот, – я вспомнил о тебе и подумал, что это единственный вариант. Хорошо, что мои ребята тебя не упустили. Про тоннель мы знали, в Никитском переулке уже дежурили наши люди. Так что вас вели до самой базы. Извини, что сразу тебя не вызволил. Но была опасность спугнуть Ожогина, поэтому я решил, что до вечера ты потерпишь.

– Все правильно, – кивнул Егор. – Я так и подумал.

– Ну и ладно, – с облегчением сказал Чернышов, совесть которого, по-видимому, немного терзалась из-за того, что он бросил резидента на произвол судьбы.

Генерал посмотрел в иллюминатор.

– Скоро будем, – сказал он. – Я постараюсь пробиться к премьеру. Дальше действуешь ты, Егор. Сейчас половина восьмого. Взлет через десять минут.

Он повернулся к Егору и посмотрел ему в глаза.

– И постарайся его остановить, – тихо попросил он.

– Постараюсь, – ответил Егор.

Через пять минут они пошли на снижение.

Забыв о своем страхе, Егор смотрел, как приближается клетчатая поверхность взлетно-посадочной полосы. Вот он уже стал различать пучки травы между плитами. Затем вертолет немного тряхнуло, и дверь широко распахнулась.

– Выходим, – сказал Чернышов, снял наушники и широко перекрестился. – С Богом!

– С Богом, – отозвался Егор.

Чернышов шагнул к выходу.

– Оставайтесь здесь, – приказал он своим людям.

– Товарищ генерал, а может, подстрахуем? – спросил старший группы, майор с юношеским лицом и седыми висками.

– Нет, не надо, Коля, – ответил Чернышов. – Только ухудшим ситуацию. Что бы ни случилось, не вылезать. Ясно?

– Так точно, – пробурчал майор.

– Пошли, Егор.

Они вылезли из вертолета и направились к группе людей, топчущихся у здания аэропорта.

Навстречу им уже шли короткой цепью рослые мужчины в костюмах. Оружия они не вынимали, но можно было не сомневаться, что в случае необходимости оно не замедлит появиться.

– Стоять! – послышалась команда. – Дальше нельзя.

Чернышов остановился и осторожно вынул удостоверение под пристальными взглядами агентов личной охраны премьера.

– Генерал-лейтенант ФСБ Чернышов, – своим веским голосом представился он. – Срочное сообщение.

Один из агентов, не обратив внимания на генеральский тон, взял удостоверение и придирчиво начал его изучать. Остальные расположились полукругом.

Егор, остановившийся возле Чернышова, увидел, как из здания аэропорта, бывшего от них метрах в ста, вышел своей спортивной походкой премьер-министр. Он начал здороваться с теми, кто его ожидал, коротко задавать вопросы. Покосившись в сторону вертолета, он, по-видимому, тут же потерял к нему интерес.

На полосе стоял уже готовый к взлету «Ил-62». Трап был подан, возле него стояли заранее улыбающиеся красавицы-стюардессы. Все ждали команды премьер-министра.

До взлета оставались считаные минуты.

– Кому сообщение, товарищ генерал? – спросил агент, возвращая удостоверение Чернышову.

– Министру по чрезвычайным ситуациям, – ответил тот.

– Это кто?

Агент кивком головы указал на Егора.

– Со мной, – бросил Чернышов.

– Подымите руки, – потребовал агент.

Чернышов беспрекословно дал себя обыскать. На это ушло полминуты, и столько же было потрачено на Егора.

Премьер-министр, закончив давать наставления тем, кто его сопровождал, направился к самолету. Следом за ним гуськом потянулись остальные пассажиры, среди которых в основном были первые лица страны, верные соратники премьера, его надежда и опора, бастион, за которым надежно чувствовал себя и он, и вся страна.

– Проходите, – сказал наконец агент.

– Быстрее, – шепнул Чернышов Егору.

Они припустились к трапу, не переходя на бег только лишь потому, что боялись встревожить охрану.

Вдруг Егор увидел в группе провожающих Ожогина. Он смотрел в их сторону и что-то говорил, кося на сторону рот, стоящему рядом с ним Курбатову.

С другой стороны от Ожогина стояла Жанна и тоже смотрела в их сторону. Егор понял, что далеко не все проблемы еще решены.

Но сначала надо было остановить самолет.

Премьер уже начал всходить на трап, когда Чернышов вдруг рванулся к нему и воскликнул:

– Господин премьер-министр!

Тот остановился, глядя сверху на приближающуюся странную пару. Лицо генерала было ему знакомо, но второго он не знал и не понимал, что здесь делает этот явно партикулярный человек, ни по виду, ни по годам не подходящий к данной обстановке.

Парни в черном тут же сомкнулись в шеренгу перед Чернышовым.

– Не положено! – послышалось грозное предупреждение.

– Господин премьер-министр, – останавливаясь перед ними, сказал Чернышов, – у меня к вам важное сообщение. Прошу вас, одна минута!

Премьер поколебался, глядя на Чернышова. Он был из разведчиков, разбирался в людях превосходно, и не мог не понимать, что этот серьезный генерал из ФСБ просто так его останавливать не будет.

– Пропустить, – негромко сказал он.

Шеренга слегка раздвинулась, и Чернышов шагнул к премьеру.

Егор остался стоять за шеренгой.

– Надеюсь, у вас что-то серьезное, – сказал премьер. – Иначе вас ждут неприятности.

Он говорил быстро, отрывисто, и прищуренные глаза его так и буравили лицо Чернышова.

Сзади столпились министры, недоумевающе глядя на влезшего вне всякого регламента генерала. Можно было не сомневаться, что, вырази премьер хотя бы небольшое неодобрение, карьере Чернышова на этом пришел бы конец.

Егора никто не замечал, как будто его здесь вовсе не было. Впрочем, он и не нуждался во внимании, а напряженно ждал, чем закончатся переговоры генерала и премьер-министра.

– Самолет заминирован, – сообщил, глядя премьеру в глаза, Чернышов. – Взорвется при взлете.

Стоящая рядом стюардесса чуть слышно ахнула. Премьер покосился на нее и сошел с трапа.

– Что это вы девушек пугаете? – сказал он недовольно. – За такие слова надо отвечать.

И отвел генерала в сторону.

– Откуда такие сведения? – спросил премьер. – Почему служба охраны ничего не обнаружила?

– Заговор, господин премьер, – негромко уронил Чернышов.

– Даже так? – нахмурился тот.

– Так точно. Известно имя организатора покушения. Он, кстати, стоит возле аэропорта. Генерал-майор МВД Ожогин.

– Да? – словно бы удивился премьер.

В его глазах вдруг зажглись иронические огоньки.

– А вам это откуда стало известно?

– От него.

Чернышов указал на Егора.

– А кто это? – удивился премьер, впервые взглянув на Егора как на человека, представляющего некоторый интерес. До этого он, подобно другим, попросту не замечал его.

– Писатель… – сказал Чернышов. – Но это неважно. Дело в том, что этому человеку известно все, что должно произойти в ближайшем будущем. И это он сообщил мне о готовящемся взрыве.

Иронические огоньки исчезли из глаз премьера.

– Вы издеваетесь надо мной? – спросил он.

Еще секунда – и он готов был удалиться за спины телохранителей.

– Нет, – покачал головой Чернышов. – Для этого я вас слишком уважаю. И если вы дадите ему возможность, то увидите, что я говорю правду.

– Черт-те что! – покачал головой премьер и посмотрел на Егора. – Ну, что вы хотите мне сказать? Идите сюда.

Шеренга снова раздвинулась. Егор подошел к премьеру, посмотрел ему в глаза. Все подождали, что он скажет, но он почему-то молчал.

– Он немой? – спросил премьер Чернышова.

– Никак нет… – ответил генерал, видя, что его усилия ни к чему не приводят, поскольку Егор, невзирая на его отчаянные призывы взглядом и мимикой, ничего не говорил, как будто и вправду онемел.

– Пишите рапорт, генерал, – посоветовал премьер, поворачиваясь к трапу. И повторил громко: – Черт-те что!

– Вам сейчас позвонят, – сказал ему в спину Егор.

Премьер обернулся:

– Что вы сказали?

– Вам сейчас позвонят, – повторил Егор.

Его взгляд был тверд и спокоен, и премьер внезапно почувствовал силу, исходившую от этого человека.

– Кто мне позвонит? – спросил он. – Жена?

Он улыбнулся и подмигнул стюардессе.

– Нет, не жена, – ответил Егор.

– А кто?

– Лучше отойти, – помявшись, предложил Егор.

Премьер покачал головой, но отошел за Егором на три шага от трапа.

– Слушаю вас, – сказал он.

– Сейчас вам позвонит женщина, – сказал Егор. – Ее зовут Татьяна. Это ваш близкий друг.

– Что? – так и выпучился на него премьер. Обернулся, затем снова посмотрел на Егора. – Откуда вы ее знаете? – спросил он, понижая голос. – Это невозможно…

– Я ее не знаю, – ответил Егор. – Но она сейчас вам позвонит. И спросит, что купить вам к возвращению. У нее есть идея насчет нижнего белья из Франции.

– Да что вы несете… – начал было премьер.

Но в этот момент у него в кармане зазвонил мобильный, и он, выхватив его, отошел в сторону.

Премьер разговаривал недолго и уже в процессе разговора обернулся и посмотрел на Егора тем взглядом, который был ему хорошо знаком.

– Как вы узнали? – явно потрясенный, спросил он, вернувшись по окончании разговора к Егору.

– Не в том дело, господин премьер-министр, – ответил Егор. – А в том, что на вас и вашу команду готовится покушение. Генерал Чернышов говорил правду. И я тому свидетель.

Потрясение все еще не оставило премьера, на его худощавом энергичном лице отражались различные чувства, но соображал он быстро.

– Хорошо, – сказал он. – Я откладываю рейс.

Он махнул рукой, и к нему тотчас подбежал начальник охраны, немолодой рослый мужчина.

– Задержите того человека, на которого вам укажет генерал… – Он посмотрел на Чернышова.

– Чернышов! – напомнил тот.

– Генерал Чернышов. Действуйте тихо, поблизости пресса.

– Понял, – кивнул начальник охраны. – Идемте.

Они направились к аэропорту. Егор двинулся следом. Ему показалось, что премьер хочет его о чем-то спросить, но он уже забыл о нем, перенесясь мыслями к Жанне. Находясь возле Ожогина, она подвергалась опасности. Вряд ли Ожогин собирался оказывать сопротивление. Не в его интересах было прибегать к способу Пронова. Он знает, что на него конкретных улик нет, а слово Егора против его слова ничего не значило. Правда, в самолете могли обнаружить взрывчатку, но мало ли кто мог ее туда подложить?

И все же Егор знал, что ему лучше находиться рядом.

Приближенные премьера косились на них, но молча ждали, чем разрешится нештатная ситуация. Замерли и люди у аэропорта, недоумевая, почему отменили посадку. Ожогин, почуяв неладное, направился было к дверям, но Чернышов прибавил шагу и указал на него начальнику охраны:

– Этот!

Начальник охраны, кивнув, взмахом руки послал своих людей вперед.

– Никого не выпускать!

Дверь блокировали.

Ожогин с хмурой улыбкой ждал приближения Чернышова и начальника охраны.

– Вы арестованы, – объявил ему Чернышов.

– На каком основании? – спросил Ожогин, бросив на Егора быстрый взгляд.

– На основании организации вами покушения на премьер-министра.

– Да? – усмехнулся Ожогин. – И что же, у вас есть доказательства, свидетели?

– Есть, – сказал Егор. – Он выступил вперед и посмотрел на Ожогина. – Я свидетель.

Ожогин хотел презрительно улыбнуться – и не смог. Он внезапно побледнел и сделал такое движение, точно хотел достать оружие. Но охрана была начеку и схватила его за руки.

Но зато никто не заметил пистолета в руках Курбатова. Миг – и он направил свое оружие в сторону Егора.

– Сдохни! – прохрипел он.

Лицо Ожогина озарилось надеждой при виде наставленного на Егора пистолета. Еще бы, этот человек олицетворял для него главную опасность. Мало того что он многое знал, он мог, только заглянув в глаза, увидеть все, что таилось в глубинах сознания, и вынести это на поверхность, не оставляя шансов на спасение.

А с его смертью устранялись все риски. Можно было громогласно заявлять о своей невиновности, о происках ФСБ, всегда выискивающих блох в смежном ведомстве, намекнуть на ненормальность Егора, а заодно Чернышова, поверившего якобы провидцу (какая чушь!), одним словом, выйти из положения героем – и все благодаря одному-единственному выстрелу, который уже никто не мог остановить. А поступок Курбатова он оправдает и даже повысит его в звании – заслужил!

Но в следующее мгновение случилось то, чего никто не ожидал.

Перед Егором возникла гибкая девичья фигурка и закрыла его своим телом. Это Жанна, увидев направленный на Егора ствол, бросилась вперед, чтобы защитить его от рокового выстрела.

Егор онемел. Внезапно время будто остановилось, и ему показалось, что оживает один из его кошмаров. Жанна погибала, а он ничего не мог сделать и терял ее, как терял всех, кого любил.

Он попытался оттолкнуть ее, закрыть собой, но было уже слишком поздно…

Звук выстрела был почти неслышен, так, короткий хлопок вдалеке. Но Курбатов, выронив пистолет, со стоном схватился за простреленную руку. Его мгновенно скрутили и увели.

Чернышов, начальник охраны, а вслед за ним и Егор посмотрели в сторону вертолета, откуда прозвучал выстрел. Майор спецназа, которого Чернышов по-отцовски называл Коля, издали поднял руку. У плеча его виднелась снайперская винтовка. Чернышов помахал в ответ, хотя на лице его было написано неодобрение: майор нарушил-таки его приказ.

Бледного, как смерть, Ожогина повели к стоящим неподалеку черным джипам. Он не противился, и не потому, что верил в свою способность избежать наказания, а потому что понял: для него все кончено.

Егор, сжимая Жанну в объятиях, посмотрел ему вслед. Он не испытывал злорадных чувств. Он устал от всего до чертиков и думал только о том, как бы побыстрее отсюда выбраться.

– Как ты? – спросил он Жанну.

– Хорошо, – прошептала она, всем телом прижимаясь к нему. – Теперь хорошо.

– Зачем ты это сделала?

– Не знаю… Не было времени подумать.

Она подняла лицо и виновато улыбнулась. И тут же ее губы были накрыты губами Егора.

«Люблю», – сказал он.

«Я тоже», – ответила она.

Мимо них прошел премьер, в обратном порядке сопровождаемый своей свитой. Он только покосился на Егора, стоящего в обнимку с Жанной, но ничего не сказал.

– Зайдете потом ко мне, – бросил он Чернышову.

– Есть! – вытянулся тот.

Премьер кивнул и исчез в здании аэропорта. Ему еще предстояло объясняться с прессой.

– Ну что, молодежь? – спросил Чернышов, играя глазами, как будто ему самому было не больше тридцати. – Куда вас отвезти?

Егор немного подумал. Домой? Конечно домой. Но сначала он должен увидеть того, кто его создал.

«К нему?» – спросил он мысленно Жанну.

«К нему», – ответила она.

«А где он?»

«Я знаю где».

– Ну, едем? – спросил Чернышов, у которого уже начинались совсем другие заботы.

– Едем, – кивнул Егор.

В обнимку с Жанной они направились к машине генерала.

– Как назвали внука, Аркадий Борисович? – спросил Егор Чернышова.

– А? – отозвался тот, не сразу поняв, о чем идет речь. – А, внука? Борис. Как прадеда.

И широко улыбнулся, наверное, впервые за день. Но в следующий миг с подозрением посмотрел на Егора:

– А ты, что, не знал?

Егор только улыбнулся в ответ. Теперь он ничего не обязан был говорить.

Отец

Профессор Никитин полусидел на кровати, опираясь спиной на высоко подложенную подушку. Он читал книгу, задумчиво шевеля губами, и карандашом что-то быстро помечал в ней.

Увидев вошедших, он положил книгу на тумбочку и протянул Егору обе руки.

– Ну, здравствуй!

Егор ощутил его слабое, но все-таки мужское пожатие, и бережно пожал сухие ладони.

– Садитесь, – сказал профессор. – Я очень вам рад.

Он находился в палате один. Она была довольно просторна, с двумя окнами, с высоким потолком, с прекрасным медицинским оборудованием и букетом хризантем на столе.

– Это Жанна постаралась, – сказал со слабой, ласковой улыбкой профессор, заметив, что Егор посмотрел на цветы. – Я не любитель, но она сказала, что так я быстрее поправлюсь.

Жанна склонилась над ним, поправила подушку, сбившийся ворот сорочки, провела ладонью по лбу, деловито осмотрела стопку лекарств на тумбочке.

– Опять вы не приняли панадол, – укоризненно сказала она.

– Да, кажется, не принял, – рассеянно согласился Никитин.

Он смотрел на Егора, и по взгляду его было видно, что он многое хочет сказать Горину.

Егор присел на табурет возле кровати, посмотрел на худое лицо профессора, на котором, несмотря на изможденность, горели неугасимым огнем желтые вдохновенные глаза.

– Значит, ты справился с ними? – спросил профессор.

– Да, – кивнул Егор. – Справился. – Покосился на Жанну, хлопочущую у букета. – Справились…

– Да, – кивнул профессор, – так и должно было быть.

Пауза.

– Ты обижаешься на меня? – спросил он.

– Нет, – покачал головой Егор. – Нет.

Никитин помолчал.

– Я не мог тебе сказать, что я – твой отец, – вдруг признался он, глядя в сторону. – Я боялся помешать нашей работе. Ты должен меня понять…

Он говорил отрывисто, волнение мешало ему, и он старался побыстрее пройти тему, которая одинаково болезненна была и для него, и для Егора.

– Я понимаю, – остановил его Егор. – И ни в чем вас не виню.

– Тебя, – поправил Никитин. – Ты должен говорить: тебя! Ведь я твой отец.

– Да, – согласился Егор. – Тебя.

Он почувствовал смущение. Этот человек, перед силой воли и ума которого он преклонялся, словно бы исповедовался перед ним, и Егор почувствовал, что он к этому не готов, что он сам скорее готов ему исповедаться и что никогда и ни в чем он не сможет упрекнуть того, кто был ему учителем и другом.

– Твоего отца я выдумал, – сказал профессор. – Хотя, мне кажется, ты обо всем догадывался…

– Да, – сказал Егор, – догадывался. Но не знал.

– А когда узнал?

В голосе профессора прозвучал неподдельный интерес. И не отцовские чувства заговорили в нем прежде всего, а инстинкт ученого, до конца преданного своему делу.

– Когда посмотрелся в зеркало, – ответил Егор, понимая, что для него эти ответы важнее жизни.

– Где? – живо спросил профессор. – На Ходынской?

– Нет, – ответил Егор. – Позже. В другом месте.

– Вот как?

Профессор казался удивленным.

– Да. Но на Ходынской мне удалось впервые заглянуть в свое будущее. Благодаря вашему зеркалу.

– Ты понял, что я оставил его для тебя?

– Да, – смущенно сказал Егор. – Правда, лишь когда его разбили…

Профессор рассмеялся, закидывая голову. Острый кадык запрыгал под тонкой кожей, едва не прорывая ее.

– Бог с ним, – сказал он. – Главное, что мой план удался. И ты смог сделать это!

– Сделать что? – спросил Егор.

– Стать самим собой, – с гордостью сказал профессор. – Именно этого я добивался с самого начала. Ты должен был стать единственным, кому под силу предвидеть абсолютно все, в том числе и свою жизнь.

Егор помолчал. Ему очень хотелось сказать, что он не очень-то рад этому и что он предпочел бы оставаться обычным человеком, чье существование не несет боли и смерти окружающим и не ставит его перед необходимостью выбора, мучительного для него прежде всего тем, что он не может, в силу своего дара, этого выбора избежать. Но он знал, что его ответ огорчит Никитина… отца. Тот отдал своей цели всю жизнь, посвятил себя ей без остатка, пожертвовал семьей, карьерой, сыновней любовью. Было бы жестоко отнимать у него его единственное утешение.

Егор положил руку на плоскую ладонь, бессильно лежащую поверх одеяла.

– Да, – сказал он. – Спасибо.

Но Никитин понял его сомнения.

– Тебе придется нелегко, Егор, – сказал он. – Тем более что я скоро уеду и ты останешься один. Но ты стал сильным. Ты стал очень сильным. И ты справишься со всеми вызовами, которые бросит тебе судьба.

– Справлюсь ли? – пробормотал Егор.

– Справишься, – торжественно заверил его старик.

Жанна сказала, что ей надо повидать медсестру, и вышла из палаты.

Егор понял, что она специально оставила их одних.

– Скажите… скажи, а какую роль во всем этом играла Жанна? – спросил он.

– Жанна? – удивился Никитин. – Жанна была твоим ангелом-хранителем. Разве ты этого не понял?

Егор вспомнил сегодняшний день – и многие другие дни, и подумал, что если Господь Бог всем посылает таких ангелов-хранителей, то счастлив род человеческий.

– Да, – сказал он. – Я понял.

Он увидел, что профессор устал. Голова его легла на подушку, и веки поднимались все тяжелее.

– Нам пора, Егор, – сказала Жанна, войдя в палату и бросив взгляд на профессора. – Ему надо отдыхать.

Профессор открыл глаза, нашел взглядом Егора.

– Все будет хорошо… сын, – сказал он.

– Да… отец, – ответил Егор. – Все будет хорошо.

Он в последний раз пожал порывисто ответившую ему руку и вслед за Жанной вышел из палаты.

– Куда теперь? – спросила она, когда они ступили на влажный асфальт мостовой.

Дождь перестал, но в воздухе висела прозрачная мгла, надевавшая на фонари, вывески и здания мерцающие разноцветные шапки. Они медленно шли по улице, обняв друг друга за талию, и понимали, что им никуда не надо спешить и что этот вечер принадлежит им двоим, а завтрашний день так далек, что о нем не стоит и думать.

– Не знаю, – ответил Егор. – Вообще-то, я хотел бы побыть с тобой наедине.

– Я тоже, – сказала Жанна.

– Так в чем дело? Я ловлю такси.

– Лови.

Егор отпустил ее, но внезапно что-то вспомнил и снова притянул ее к себе.

– Профессор говорил, что скоро он уедет, – сказал он, глядя ей в глаза, по-прежнему для него непроницаемые. – И… ты уедешь с ним?

Это была всего лишь догадка, но по ее дрогнувшему лицу он понял, что не ошибся.

У него сжалось сердце.

– Да, – ответила она. – Я уеду с ним.

– Но… почему? – спросил Егор. – Это так необходимо?

– Ты сам знаешь ответ, Егор, – сказала Жанна. – Я не могу его оставить. Он нуждается во мне, и я его не брошу. Ты должен понять.

«Почему все хотят, чтобы я их понял? – подумал Егор. – Но никто не хочет понять меня?»

– Но зачем уезжать вам обоим? – спросил он с отчаянием. – Ведь все закончилось, не так ли?

– Ничего не закончилось, Егор, – ответила Жанна. – Все только начинается.

Он помолчал. Да, она права. И не следует ему обманываться на этот счет.

– Значит ли это, что мы никогда больше не увидимся? – спросил он.

– А ты захочешь меня снова увидеть? – спросила она.

– А ты?

Он обнял ее и привлек к себе.

«Да», – ответила она.

– Опять ты начинаешь? – спросил Егор.

– Что начинаю? – засмеялась Жанна.

Он еще сильнее обнял ее.

– Вон такси, – шепнула она. – Останови.

– Да, – отозвался он, зарываясь лицом в ее волосы и забывая обо всем на свете. – Сейчас… сейчас…

Прощание

Все пространство перед храмом было заполнено народом. Большей частью здесь собрались пожилые женщины и старушки. Но было много и мужчин, и даже виднелось немало молодых лиц. В храм медленно поднимались по ступенькам желающие проститься с отцом Кириллом, и у них были скорбно-недоумевающие лица, а навстречу им столь же медленно спускались те, кто уже отдал покойному последнее «прости», и у этих на лицах была написана странная радость, не идущая ни к пасмурному дню, ни к поводу, всех здесь собравшему.

Егор с букетом белых гладиолусов – любимых, как он помнил, цветов отца Кирилла, – встал в очередь тех, которые подымались, и медленно двинулся к лестнице, до которой было метров пятьдесят.

Людей было очень много. Простившиеся не уходили, а оставались в церковном дворе и рассыпались по саду, так как двор уже не мог всех вместить. Почти все желали проводить любимого пастыря на кладбище, и от этого не обращали внимания ни на дождь, ни на то, что до кладбища придется добираться пешком. Егор видел вокруг себя печальные, но исполненные внутреннего света лица и понимал, как много дал этим людям его духовный отец.

– Говорят, лежит, как живой, – тихо переговаривались впереди его две женщины богомольного вида. – Как будто спит. Так и кажется, что сейчас встанет и пойдет. На покойника совсем не похож. Лицо чистое, запаха нет никакого, а ведь уже второй день идет.

– Праведно жил, вот и не пахнет, – отвечала своей товарке вторая женщина. – Оно всегда так бывает. Кто при жизни был чистый, и по смерти такой же будет.

– Да, правду вы говорите, правду…

Егор перестал слушать и углубился в свои мысли.

На душе было тяжело.

Он не представлял отца Кирилла мертвым. Столько лет тот был для него энергичным и последовательным проводником жизни, что он не мог представить его неподвижным, безучастным, успокоившимся навсегда. Правда, он видел его неподвижно лежащим на полу в церкви, как будто старый священник внезапно уснул. Но чтобы он умер? Об этом невыносимо было думать. Вот и эти две женщины говорят о том, что он похож на спящего. Может, так и относиться к нему – не как к мертвому, а просто как к надолго уснувшему, чей сон не имеет границ и закончится тогда, когда на то будет особая необходимость?

Нет, сказал себе Егор, это не сон, и отец Кирилл мертв. Следует это понять и не предаваться утешительному и наивному самообману, как это делают дети, когда не хотят верить в плохое, – а принять случившееся, как должное, как это посоветовал бы сам отец Кирилл. Его последнее призвание к Егору было смириться и не бунтовать против воли Божьей, и Егор подумал, что до этого понимания ему еще расти и расти.

Угнетало его также и то, что скоро придется расставаться с Жанной и профессором. Жанна не назвала дату отъезда, но была так нежна с ним этой ночью, что он догадался: им предстоит расстаться очень скоро. Быть может, еще скорее, чем он думает. Горину хотелось вернуться домой и приступить к Жанне с расспросами, чтобы убедить ее никуда не уезжать. Но он понимал, что это невозможно, что есть вещи, над которыми он не властен. И от этого было тяжело на душе и хотелось выйти из очереди, из окружения сотен незнакомых людей, которые были ему далеки и непонятны, – но он продолжал стоять и машинально переставлять ноги, подвигаясь все ближе к лестнице, и боялся того, что сейчас увидит, и всеми силами души желал увидеть в последний раз дорогое лицо.

Отец Кирилл казался в гробу меньше, чем был в жизни. В гробу лежал худощавый старик со светлым ликом и улыбкой на губах. Над ним вершилась заупокойная служба, читал красивым басом молитву рослый молодой дьяк, доносились тонкие голоса церковного хора, густо пахло ладаном и строго присматривали за процессией многочисленные служки. Отец Кирилл, несмотря на свою скромность, занимал высокий пост в церковной иерархии, и его похороны осуществлялись по самому высокому разряду.

Но странная улыбка батюшки говорила о том, что ему, даже и мертвому, все это совершенно не важно. Важно для него было не то, что пышная церемония вершится над ним, и курится обильно ладан, и толпится вокруг гроба цвет духовенства, – а то, что ради него со всех уголков Москвы и России собрались сотни и сотни простых людей, помнящих его слово и скорбящих о том, что больше его с ними нет.

Егор чуть задержался, дойдя до гроба. Так и казалось, что отец Кирилл, обряженный в саван, с повязкой на лбу и сложенными на груди руками, сейчас откроет глаза и скажет: «Ну, здравствуй, Егор. С чем пожаловал на этот раз?» И поведет к себе в каморку пить чай с травами, и будет смотреть добрыми глазами, и ловить каждое слово, чтобы дать ответ, ради которого к нему и пришли.

Егор почувствовал, что его толкают, и двинулся дальше.

Все кончено. Отца Кирилла не вернуть, Жанну не задержать, Дикий погиб, а он остался один со своим никому не нужным, проклятым даром. Отец Кирилл дарил людям успокоение и радость, а что дарит он, кроме беспокойства и страха? Что ему делать дальше и кто теперь даст ему ответ?

Егор вдруг увидел у стены большеглазую женщину по имени Настасья, которая заходила к отцу Кириллу, когда он у него был. Настасья тоже узнала его и ласково улыбнулась.

Егор вышел из очереди и подошел к ней, не зная, для чего он это делает. Так, какой-то импульс, желание хотя бы перекинуться словом с тем, кто связывал его с покойным, пусть даже тончайшей, невидимой нитью.

– Вот, пришел попрощаться, – сказал он, неловко топчась возле Настасьи.

Она ласково кивнула.

– Красиво лежит наш батюшка, – сказала она. – Так вот, кажется, и поднялся бы сейчас.

– И я так подумал, – сказал Егор.

Они помолчали, и он устало и с некоторым стыдом подумал, что надо идти.

– А ведь он наперед видел, отец Кирилл, – сказала вдруг Настасья.

– Что? – спросил Егор.

– Позавчера вдруг говорит мне: Настасья, твой муж будет сегодня пьяный курить ночью и постель зажжет, – рассказывала вполголоса Настасья. – Дом сгорит, и вы оба с ним. Я говорю, вы откуда знаете, батюшка? А он говорит – знаю. Сон мне был. И говорит, ты не спи, а за мужем присмотри. Я бы и забыла, да только ночью, когда поворачивалась, вдруг вспомнила эти его слова и подхватилась. Пошла к мужу – он у меня в первой половине, возле печи спит, а уже возле него и горит все. Я за воду, залила быстрее… И только тогда поняла, что отец Кирилл нас от смерти спас. Я сплю крепко, а мой был без памяти от вина, ну, и сгорели бы оба дочиста. Я с утра в церковь, хотела батюшке в ноги броситься, благодарить за спасение. А его уже нет. Убили какие-то лихие люди. Так и не успела…

Настасья промокнула глаза уголком платка и начала креститься, услышав раскатистый «аминь».

А Егор был сам не свой от охватившего его волнения. Значит, не зря все! Нет, не проклятие его дар. И только что отец Кирилл лишний раз доказал ему это. Не потому ли улыбался так, что знал об этом своем гостинце?

Забыв проститься, Егор в задумчивости покинул храм, сошел со ступеней и двинулся прочь.

– Подождите, – услышал он негромкий оклик.

Обернулся. Его догонял невысокий священник в очках, с тонкой шеей, реденькой бородкой и большим крестом на груди.

– Вы меня? – спросил Егор.

– Вас, – догнав его, кивнул священник. – Вы ведь писатель Егор Горин?

– Да, – сказал Егор, удивленный, что его узнали в этой толчее.

– А меня зовут отец Леонид.

Егор посмотрел на священника внимательнее. У того был добрый, умный взгляд и внешность книжного человека. Но то, о чем он собирался сказать, совсем ему не понравилось.

– Вы знали отца Кирилла? – спросил отец Леонид.

– Да, знал… – сказал Егор.

– Близко?

– Довольно близко. А что?

– Понимаете, вы известный человек, – торопливо заговорил священник, как будто понял, что Егор уже все знает наперед. – Писатель к тому же. Может быть, вы скажете речь на кладбище? Было бы очень хорошо, если бы кто-нибудь из светской элиты сказал над гробом прощальное слово.

Егор внезапно ощутил враждебность к умному отцу Леониду. Нет, он был не против того, чтобы сказать прощальное слово над прахом своего друга. Но его задело выражение «светская элита» (это он-то, вчерашний детдомовец и бродяга, светская элита?!); к тому же он был уверен, что отцу Кириллу совершенно безразлично, кто и что будет говорить над его гробом.

– Нет, – сказал он, – я не могу.

Он протянул отцу Леониду букет.

– Вот, будьте добры, от моего имени…

– Очень жаль, – взяв букет, сказал отец Леонид. – Мы так на вас рассчитывали.

– Да, – кивнул Егор, – очень жаль. Простите…

Он повернулся и вышел за пределы церковной ограды.

«Прощай, отец, – сказал он, посмотрев на тяжелые серые облака. – Не забывай меня. А я тебя никогда не забуду. И спасибо тебе за все…»

Он прошел вперед и сел в стоящий у бордюра автомобиль.

– Праздник сегодня какой? – спросил дожидавшийся его за рулем Альберт Эдуардович Плоткин. – Народу-то сколько.

– Праздник, – сказал Егор. – Поехали.

Они двинулись в путь, и Плоткин деловито заговорил о насущном.

– Значит, ты с ним не спорь, – говорил он. – Степанков хоть и улыбается ласково, но не любит, когда с ним спорят. Соглашайся, обещай, похвали его последний фильм – этот, военный. Ему досталось, так что если закинешь пару слов, не прогадаешь. И вот еще что: на настойку не налегай. Она вроде легкая, но, говорят, с ног сшибает, если перебрать. А нам надо, чтобы договорчик с тобой заключили, а для этого требуется светлая голова…

– Алик, помолчи минуту, а? – попросил Егор. – В эту поездку ты меня вытянул, сам бы я ни за что не поехал. И если не хочешь, чтобы я вышел из машины прямо сейчас, отстань от меня со своим договорчиком.

– Уже отстал, – воскликнул Плоткин, с тревогой покосившись на него.

А Егор уже забыл о своем хлопотливом издателе.

Он смотрел в окно на проплывавшие проспекты Москвы и думал о том, что нет, не зря все было. Да, он допустил много ошибок, и допустит еще. На то и человек, чтобы допускать ошибки, а он человек – такой же, как все. Но он приложит все силы, чтобы улицы этого города были так же красивы и нерушимы, как были красивы и нерушимы всегда. Чтобы жители этого города и жители всей страны могли не бояться за свое будущее, потому что отныне их будущее станет делом его жизни. И ради этого он готов страдать, и бороться, и идти на новые жертвы, и сомневаться, и верить, и благодарить ушедших, и не опускать плеч, когда их придавит непосильный груз, ибо он – не один, а значит, надежда не оставит его никогда.

Примечания

1

Добро пожаловать (англ.).

2

Так проходит мирская слава (лат.).

Content

Сергей Кулаков
Всемогущий

Презентация

Отец Кирилл

Ультиматум

Западня

Правила игры

Побег

Зеркало

Неожиданная встреча

Под сенью Господа

Последняя схватка

Новые обстоятельства

Теплый прием

Проверка

Свидание

Ужин

Новый день

Переезд

Освобождение

Sic transit Gloria mundi

Отец

Прощание

Примечания