Анастасия Дробина

Билет на бумажный кораблик

Пролог

Однажды вечером мы со Шкипером сидели на веранде ресторана «Сорелла» итальянского города Лидо. Было поздно, усталый оркестрик вяло доигрывал мелодию из «Шербурских зонтиков», белая веранда с букетами камелий на столах была почти пуста, и я сняла под столом туфли.

– Пол каменный, – не поворачиваясь в мою сторону, сказал Шкипер. – Влезь назад.

Я пожала плечами, надела туфли снова. Через плечо Шкипера посмотрела на черное невидимое далекое море, сплошь усеянное по побережью разноцветными огнями. Сильно пахло цветами и соленой водой. Мой мартини в бокале выдохся и стоял грустный, без пузырьков, с раскисшей вишенкой на дне. Шкиперовская водка в толстом стакане держалась молодцом и спокойно ждала, пока ее прикончат. Шкипер, впрочем, не торопился, курил, стряхивал пепел за ограду. Свеча в голубой хрустальной вазе на столе неровно освещала его лицо со слегка выдвинутым подбородком, глубокие морщины на лбу, опущенные тяжелые веки. Когда Шкипер, не меняя позы, внезапно посмотрел на меня, я вздрогнула. За столько лет я так и не привыкла к его взгляду.

Он догадался и отвел глаза. Очень светлые, серые, на темном, смуглом лице. Шкипер мог бы казаться даже привлекательным, если бы не выражение этих глаз. Вернее, его полное отсутствие. Хватаясь за мартини, я подумала, что Шкипер не может не знать о впечатлении, которое его взгляд производит. Потому и редко смотрит прямо в лицо людям – если, конечно, не ставит цель вывести собеседника из равновесия.

– Слушай, ты меня боишься? – словно угадав мои мысли, негромко поинтересовался он.

От неожиданности я сказала правду:

– Не боюсь.

– А жалела когда-нибудь?

– Что связалась с тобой? – уточнила я.

– М-гм.

Я пожала плечами. Задумалась. Шкипер, держа в руке стакан с водкой, поглядывал на освещенный бассейн внизу.

– Слушай, Пашка, у меня варианты разве были?

– Ну-у… – имитируя смертельное оскорбление, он поставил стакан на стол и даже вынул изо рта сигарету. – Когда я тебе перо к горлу приставлял?

– Всю жизнь, – буркнула я, залпом допивая мартини. Подавившись вишенкой, закашлялась, и на физиономии Шкипера появилось подобие улыбки.

– Ну, всю жизнь, положим, ты от меня отдыхала.

– Врешь! – возмутилась я. – Да ты… Да ты…

Он поднял ладонь, прерывая мое кудахтанье, и деловито спросил:

– С чего началось, помнишь?

– Я-то помню, а ты?!

Он не ответил. Я стянула со спинки стула шарф (стоял конец августа, в вечернем платье становилось холодновато), закутала плечи. Подумав, спросила:

– Ты «Пиковую даму» Пушкина читал?

К моему удивлению, Шкипер кивнул.

– Начало помнишь?

– Ну, уж это – извини…

– «Однажды играли в карты у конногвардейца Нарумова».

– А, вон ты чего… – Шкипер усмехнулся, достал новую сигарету. – Сейчас покурю, и пойдем… Только играли не у гвардейца. А у вас со Степанычем.

Я вздохнула. Шкипер коротко взглянул на меня, молча стал закуривать. А я откинулась на спинку стула и закрыла глаза.

Часть I

В тот зимний вечер от холода замерзли окна. На улице мело. За круглым столом, под зеленым абажуром, сидели мой дед Степаныч, дед Килька и Федор. Обычный пятничный покер длился уже четвертый час. При той памятной игре присутствовали я, моя подруга Милка и Татьяна – любовница Федора. Нам с Милкой по тринадцать лет, Татьяне – двадцать два. Болтать во время игры нам запрещено строго-настрого, и поэтому я, борясь с зевотой, тихо играю на пианино розенбаумовский «Вальс-бостон», Милка в сотый раз раскладывает пасьянс «Гусиные лапки», а Татьяна просто сидит, запустив острые ногти в бронзовые вьющиеся волосы, и смотрит на Федора. Тот всецело сосредоточен на картах, Танькиного взгляда не замечает, а я в который раз удивляюсь: что такая красавица, выпускница хо-реографического училища, тоненькая, с шикарными волосами, могла найти в старом лысом уголовнике, годящемся ей почти в деды? Плешь Федора загадочно поблескивает в свете лампы, узоры татуировки на кистях рук кажутся черными. Вся его сухая и жилистая фигура напряжена, словно перед прыжком, а на резком лице такое безразличие, словно на руках у Федора каре из королей. Он похож на Мефистофеля.

Дед Килька не так спокоен: ему сегодня не везет, он уже играет в долг и заметно нервничает. Черные, блестящие, как у зверька, глаза мечутся по лицам партнеров, время от времени Килька шепотом ругается по-цыгански.

– Господи, снова-здорово… – бурчит Милка, косясь на него. – Счас продуется в лоскут, а завтра начнется: «Милка, дай деду на пиво…» А у меня прям миллионы!

– Пас, – говорит Килька.

– Пас, – говорит Степаныч.

Федор медленно переворачивает карты. У него каре из королей. Килька ахает и всплескивает руками, но Федор не замечает его. Он в упор смотрит на Степаныча. Своим обычным надтреснутым голосом тихо говорит:

– «Американка».

– Чего?! – Степаныч вскакивает, опрокинув табуретку. Это настолько не похоже на него, что я сбиваюсь с такта, а Милка роняет всю колоду на пол. Только Татьяна спокойна, как сытый удав.

– Не дождешься! Я тебе сказал – не дождешься! – рычит мой дед прямо в невозмутимое лицо Федора и стучит кулаком по столу. Карты, деньги, кости от воблы сыплются им под ноги. – У меня Санька! Ты понял – Санька у меня!

Дед Килька моментально понимает, что пора смываться, и задним ходом двигается к двери, по пути хватая за рукав внучку. Милка не сопротивляется, но успевает шепнуть мне:

– Завтра расскажешь.

Я киваю. Цыгане исчезают. Татьяна встает. Не глядя на Федора, берет с полки ключи от машины, дергает с вешалки в прихожей свою роскошную норковую шубу и, не надевая ее, выходит. До тех пор, пока за ней не захлопывается дверь, Федор и мой дед молча стоят у стола и сверлят друг друга глазами. Затем поворачиваются ко мне и хором говорят:

– Спать!

Через десять минут я лежу в комнате на кровати, смотрю на портрет бабушки на стене напротив и слушаю, как на кухне ругаются Федор и дед.

– Все, что хочешь! Все, что хочешь, я тебе говорю, но не это! Хочешь – эту квартиру на твою Таньку перепишу! Когда помру… А об этом забудь! Ишь, паразит, выдумал «американку»! – Дед осекается на полуслове, и я с тревогой понимаю: схватывает сердце.

– Да ты пойми, Иван… – В голосе Федора нет привычной жесткости, он то и дело кашляет и почти что извиняется. – Они чистые, понимаешь – чистые!

– Не бывает у тебя чистых, сволочь! Сели своё жульё, где хочешь! А у меня – Александра! Ребенок! Ей учиться надо! И так всю жизнь, как репа на помойке, не нужна никому!

Пока я с удивлением осмысливаю последнюю Степанычеву фразу (я – репа? Я – на помойке?.. Я – не нужна?..), Федор тихо, убедительно говорит:

– Иван, если ты думаешь, что я тебя на «американку» беру… Да фраер буду, плевать на нее! Забудь! Считай – шутковал я! Просто так прошу, как кореша… очень надо! Очень! Когда я тебя о чем просил?!

– Никогда. – Дед ненадолго умолкает, но потом твердо говорит: – Но и об этом не проси. Будь я один – хоть шоблу приводи и малину здесь устраивай. А у меня – Александра. Все. Извини.

Через минуту Федор уходит. А я еще долго слушаю, как дед расхаживает по комнате, кашляет, курит, пьет воду из чайника, что-то бормочет вполголоса. Любопытство ест меня поедом, но задавать деду вопросы бессмысленно.

Дед мой, Иван Степаныч Погрязов, человек большой во всех отношениях. В нем было два метра роста, и мне, маленькой, он всегда казался огромным, как сказочный богатырь. Широченные плечи, мощная грудная клетка, сильные корявые руки, как у шахтера. Определить по таким рукам, что дед хирург, – невозможно. Когда в нашем подъезде кто-нибудь из соседей-мужиков напивался и начинал буянить, их жены первым делом бежали за Степанычем. Он молча шел на место преступления и иногда даже не применял физического воздействия: алкаши трезвели от одного взгляда его голубых, ледяных, как у древнего викинга, глаз. Если же это не помогало, буяны катились по всем ступенькам лестницы вниз и вылетали из подъездной двери прямо в сугроб. Сей изуверский способ работал безотказно, и обычно наша подъездная пьянь, даже напившись, вела себя прилично. Сам Степаныч никогда не пил, а когда у него на руках оказалась я, бросил даже курить, поскольку для дитяти это было вредно.

Моя мама, дочь Степаныча, умерла при родах, про моего отца ничего не известно, кроме того, что он учился с матерью на одном курсе медицинского и, узнав о ее беременности, моментально перевелся в ленинградский институт и исчез из ее жизни. Из роддома меня получали Степаныч и бабушка Ревекка, которую я почти не помню, поскольку, когда она умерла, мне было три года. О ней мне напоминал лишь висящий на стене в моей комнате портрет, написанный маслом одним из друзей деда. Черноволосая красавица с библейской внешностью томно и слегка надменно взирала на меня из овальной рамы, сложив тонкие пальцы на изящной вышивке. В детстве, помню, я ее боялась, став постарше – начала завидовать. Я была очень похожа на бабушку, но при этом казалась ее карикатурой: худая, высокая, нескладная, с темноватой кожей, с резкими скулами, с жесткой, не поддающейся никакому гребню копной волос и недоверчивым взглядом черных глаз. Годам к двенадцати я окончательно убедилась в том, что бабкина красота мне не светит, и смирилась с тем, что на всю жизнь останусь черномазой галкой.

Первое, что помню из детства, – пение деда на кухне. Петь он любил, у него был красивый, хотя и не очень сильный бас, а репертуар весьма необычный. Так, например, в плохом настроении он исполнял: «Эх, начальничек, ключик-чайничек, отпусти до дому…» Если же жизнь была более-менее сносной, дед любил петь Вертинского, «Над розовым морем вставала луна», Петра Лещенко, «Ты едешь пьяная и очень бледная…», старинные романсы. Дедовская блатная лирика органично вписалась в мои представления о прекрасном. Впрочем, воровские песни он пел редко, а о своей жизни на зоне не рассказывал никогда, даже когда я подросла и нахально стала задавать вопросы. Точно так же он пресекал разговоры о войне, хотя прошел ее всю, от Москвы до Берлина. «Ничего там хорошего нет, и болтать не о чем».

Моим воспитанием в строгом смысле слова дед не занимался: делать ему это было некогда, он работал в больнице, часто, чтобы платили больше, брал на себя внеочередные дежурства, и по праздникам я его никогда не видела. Не бывало у нас и гостей, кроме постоянных партнеров деда по картам, и играть в покер я выучилась раньше, чем читать. Грамоте Степаныч меня выучил, когда мне исполнилось четыре года – правда, в сугубо корыстных целях: ему надоело, что я постоянно прошу почитать книжку. Ушло у него на это недели две, но зато в дальнейшем я просто брала с его полок что хотела и читала сколько хотела: в литературе дед меня никогда не ограничивал. Степаныч и сам читал при любой возможности. Если ночью он не дежурил, то до утра сидел на кухне с каким-нибудь томом. Глядя на него, и я приучилась читать в любое время суток, в транспорте, в школе под партой и стоя у плиты с поварешкой.

Мне было лет шесть, когда Степаныч посадил меня к себе на колени и строго сказал:

«Александра, запоминай, повторять не буду. Для тебя, за тебя и без тебя никто в этой жизни ничего делать не будет. Понятно я излагаю? Повтори. И напомни-ка – где лежит бесплатный сыр?»

«В мышеловке…»

«Молодец».

С памятью у меня проблем никогда не было, и дед остался доволен, – несмотря на то, что смысл этих сентенций в полной мере дошел до меня лет десять спустя. В том же году Степаныч отвел меня в музыкальную школу, даже не спросив моего на то согласия. Мне, впрочем, и в голову не пришло возразить: деда я слушалась всегда, и большего авторитета для меня не было.

Федора я тоже знала с младенчества и лишь недавно начала понимать, кто он, собственно, такой. Почти сорок лет назад дед и Федор познакомились на зоне, которая для Федора была домом родным, а дед попал туда перед самой смертью Сталина по делу о врачах-убийцах. Потом Сталин умер, деда почти сразу отправили на поселение, а вскоре и реабилитировали (я знаю, что на этом настаивал сам Маленков). Федор остался в зоне еще на пять лет, но, освободившись, сразу отыскал в Москве деда. Почему они подружились там, в Сиблаге, что могло связать на долгие годы вора в законе и одного из лучших хирургов Москвы, я не знала, а спросить об этом Степаныча или Федора мне и в голову не приходило. Покер по пятницам был в нашем доме совершенно обычным явлением даже тогда, когда еще была жива бабушка. Годы шли, любовницы Федора делались все моложе, но сам он, казалось, не менялся. В годы повального дефицита у нас в доме всегда было мясо, колбаса, импортные консервы; их приносил в авоське неопределенного возраста мужичок, передавал сумку возмущенному деду и, не слушая вопросов и ругательств, скатывался вниз по лестнице. В пятницу появлялся ржущий и притворно удивляющийся Федор.

«Ничего не знаю! Нет, не моя работа! Иван, отзынь, не моя, говорю! Сам не хочешь шамать – Сашку корми, ей расти надо!»

При упоминании обо мне дед обычно сдавался, и продукты из авоськи перекочевывали в холодильник. Степаныч и так считал, что я слишком много времени для своего нежного возраста провожу в очередях.

Покровительство Федора я начала ощущать на себе с того дня, когда, двенадцатилетняя, примчалась домой под вечер вся в слезах: меня поймала в подворотне компания полупьяных пацанов, с одним из которых, Яшкой Жамкиным, я даже училась в одном классе и жила на одной лестничной площадке. Серьезного вреда они мне не причинили, но перепугали до полусмерти, разорвали платье и пересовали липкие руки во все возможные места. К счастью, Степаныча не было, он задерживался в больнице, но почему-то в квартире оказался Федор. Взглянув на меня, он сразу все понял и, пока я ревела и отмывалась в ванной, позвонил кому-то по телефону и сказал несколько слов. Разговора я не слышала, напрочь о нем забыла и не вспомнила бы, если бы на следующий день двое из вчерашних налетчиков не перегородили мне дорогу у самого подъезда. Я сжала в кармане заранее приготовленную вилку, решив дорого продать свою честь, но в этот раз парни не спешили посягать на мою невинность. Стоящий впереди Яшка, косясь в сторону, пробормотал:

«Ты, Погрязова, это… Извини… Того, не в курсе были… Кто ж знал-то? Больше ни мы, ни Гвоздь, ни Ряха – никто… Не думай… Короче, извини… Больше не будем».

И смылись в подворотню. А я, совершенно ошарашенная, продолжила путь. Действительно, ко мне больше никто никогда не приставал. И еще несколько лет эти дворовые короли встречали меня в подворотне, нестройно здоровались или, если я шла слишком поздно, негодовали:

«Где шманаешься, дура? Во что-нибудь вляпаешься, а нам потом доказывай, что не вер– блюды…»

Я входила в положение и старалась не опаздывать.

Но кого хотел «подселить» к нам Федор? Кого-нибудь из своих бандитов? Вряд ли, он никогда бы не впутал Степаныча в свои дела… Так ничего и не придумав, я закрыла глаза и предалась своему любимому развлечению перед сном: начала вызывать зеленый шар. В детстве мне казалось очень забавным это занятие, я представляла себе крошечную зеленую точку, которая постепенно росла, становясь в конце концов размером с футбольный мяч, и я физически начинала чувствовать идущее от него тепло. Шар светился и шевелился, его можно было гонять по всему телу, с ног на голову, с одной руки на другую, и ощущать при этом, как он приятно греет кожу. Что это означает, я тогда еще не знала, была абсолютно уверена, что такого рода шары появляются перед сном у всех людей, и поэтому ни с кем о нем не говорила. Это было бы так же глупо, как обсуждать наличие у каждого человека двух рук или одного носа.

Наигравшись с шаром, я перевернулась на живот и спокойно заснула. А утром проснулась оттого, что в коридоре кричал Степаныч:

– Как? Когда?! Что ты ему дала, дура?! Какой укол? Что значит «не успела», я сто раз тебе говорил, «Скорую» надо было!!! Твою мать!!!

Впервые в жизни услышав, как дед ругается матом, я в одной рубашке, босая, вылетела в коридор. Телефонная трубка уже была брошена, висела на раскрутившемся шнуре и вяло пикала. Дед сидел согнувшись на табуретке. Увидев меня, он хрипло сказал:

– Это Татьяна. Федор помер. Ночью. Инфаркт.

Похороны состоялись через три дня. На кладбище я увязалась за дедом, хоть он и настаивал, чтобы я осталась дома. Котляковское кладбище обычно было малолюдным, и я очень удивилась, увидев, как пятачок перед церковью заполняет десятка четыре автомобилей. Машины были дорогие, блестящие, несмотря на московскую зимнюю грязь, почти все – иномарки, которых тогда и в Москве было не так много. На отпевание мы с дедом опоздали: гроб уже выносили из церкви шестеро мужчин.

Гроб с Федором плыл под серым небом по заснеженной аллее. За гробом валила толпа – сплошь мужчины, молодые, не очень и совсем старики в дорогих по тем временам кожаных пальто и куртках, коротких дубленках, норковых и волчьих шапках в руках. Из женщин была одна Татьяна, заплаканная и подурневшая до неузнаваемости, она все время рыдала в мокрый скомканный платок. Ее бронзовые волосы, выбиваясь из-под черного платка, липли к лицу, но Татьяна не убирала их. Когда опустили гроб, дед подошел к Татьяне (его, видимо узнавая, пропускали) и вполголоса сказал:

– Пусть приходят… если еще нужно.

– Нужно, Иван Степаныч, – хрипло сказала Татьяна. – Спасибо.

Назавтра она пришла к нам, по-прежнему в черном, бледная, постаревшая на несколько лет, с убранными в строгий узел волосами. Вслед за ней в прихожую шагнул высокий темноволосый парень со светлыми глазами. Он лишь мельком взглянул на меня, но даже от этого короткого взгляда мне стало не по себе. Так в мою жизнь вошел Шкипер.

Спрятавшись за кухонной дверью, я рассматривала гостя. Что-то в его резком лице с тяжеловатым подбородком и темной, будто прокопченной кожей показалось мне знакомым. Посмотрев внимательнее, я поняла: этот парень был очень похож на Федора. За ним вошли еще двое. Один был совсем молодым, скорее всего, таджиком или туркменом с наглейшими черными глазами, довольно красивым. Второй – огромный, бесформенный и неповоротливый, как оживший гардероб, с плоским лицом и толстыми веками, из-под которых едва видны были узкие карие, совсем неглупые глаза. Они молча замерли у порога.

Дед, пристально поглядев на Шкипера, видимо, тоже сделал нужные выводы, но вопросов задавать не стал. Они разговаривали за закрытой дверью не более пяти минут. Затем вышли. Шкипер тихо сказал несколько слов остальным (они слушали, не перебивая), а дед повернулся ко мне:

– Поедешь с ними к Сохе. Пусть поживут пару месяцев.

– Завтра? – обрадовалась я перспективе прогулять школу.

– Сейчас. – Дед повернулся к Шкиперу: – Поедете с Санькой. Учти, засранец, если с ней хоть что-нибудь…

Шкипер посмотрел на Степаныча так, что тот не стал продолжать и, резко махнув рукой, ушел на кухню. Я же кинулась одеваться.

Через два часа мы сидели в холодной, почти пустой электричке. Ехать было долго, больше трех часов, и я вытащила из рюкзака «Мастера и Маргариту». За усиленным чтением я надеялась скрыть некоторую неловкость: за время дороги до вокзала я со своими спутниками не обменялась ни единым словом. Они вполголоса переговаривались между собой, причем в основном говорили те двое, и было заметно, что они сильно обеспокоены. Шкипер больше молчал, в метро, казалось, даже дремал, но уже на вокзальной площади повернулся к ребятам и что-то коротко произнес. Я ничего не расслышала, поскольку как раз брала в кассе билеты. Но Ибрагим и Боцман (так они представились) заметно успокоились, закурили, Ибрагим даже начал было рассказывать какой-то похабный анекдот, но Шкипер показал глазами на меня, и тот умолк. В электричке эти двое заснули, едва состав отошел от платформы. Было видно, что до этого они не спали несколько ночей.

Я надеялась, что и Шкипер уснет тоже, но у него, казалось, и в мыслях ничего подобного не было. Сидя у окна, он барабанил пальцами по колену, смотрел на проносящийся мимо заснеженный лес, молчал. Лицо Шкипера было абсолютно безмятежным, но мне казалось, что у него что-то болит. Причем болит сильно. Чувствовать такие вещи я начала лет в пять, считала это само собой разумеющимся и, как правило, не ошибалась, но задать вопрос «Где у тебя болит?» незнакомому взрослому мужику?.. В конце концов я уткнулась в книгу, не боясь показаться невежливой. Тогда-то Шкипер и повернул голову.

– Это что у тебя?

Я вздрогнула, чуть не уронив книгу. Сердито сказала:

– Сами не видите?

– Вижу. Дай глянуть. И давай на «ты» лучше, а то нервы болят.

Удивленная, я протянула книжку. Шкипер раскрыл в начале и совершенно спокойно начал читать. Я следила за ним с нарастающим изумлением. В том, что передо мной сидит бандит, я ничуть не сомневалась. Но – читающий бандит? Да еще «Мастера и Маргариту»?.. Со слов деда я знала, что эта книга непроста, что мне в мои тринадцать читать ее рановато и что люди относятся к ней резко полярно: или роман становится любимым на всю жизнь, или же его не признают совсем. Я еще не выяснила, к какому типу читателей отношусь, поскольку застряла где-то на двенадцатой странице.

– Слушай, я почитаю? – не поднимая глаз, спросил Шкипер.

– Сейчас тебе! – возмутилась я. – Что я три часа делать буду?

– Зрение береги, молодая пока. Спи вон.

– Не хочу, я всю ночь спала!

– Хочешь – другую дам?

– А у тебя склад? – съязвила я.

Шкипер молча отложил «Мастера и Маргариту», полез в свою сумку и вытащил… «Чуму» Камю.

– Ты это прочитал?! – опешила я.

Шкипер улыбнулся несколько смущенно:

– Купил недавно на рынке. Не понял ни черта, бросил. Может, ты разберешься?

– А… зачем купил?

– Название понравилось.

Я молчала, не зная что ответить. Шкипер тем временем снова взялся за «Мастера и Маргариту». Я, помедлив, протянула руку:

– Отдай, ты здесь тоже ничего не поймешь.

– Почему? – Светлые, не то серые, не то зеленоватые глаза взглянули в упор, и мне стало не по себе, хотя Шкипер улыбался. – Здесь нормально… Понятно пока.

– Сколько классов заканчивал? – ехидно спросила я.

– Пять, – невозмутимо ответил Шкипер. – И те через жопу.

Я растерялась. Было похоже, что он не врет. Но тогда мы все-таки жили в еще не развалившемся СССР с его обязательным и бесплатным образованием для всех: восемь классов худо-бедно закончили даже дети нашей соседки-алкоголички. Я первый раз в жизни видела человека с «пятью классами через жопу» и обеспокоенно подумала: не обиделся ли он на меня?

– Ну, ладно, почитай до двенадцатой. А потом вместе будем.

Когда электричка подходила к крошечной станции Крутичи, мы со Шкипером добрались до двести двадцать седьмой страницы. Жестокий прокуратор Иудеи всадник Понтий Пилат вершил свой суд. Я совсем замерзла, но даже не сообразила, в какой момент Шкипер обнял меня за плечи и притянул к себе. Много лет спустя он, смеясь, убеждал меня, что тоже не заметил, как это вышло. Самое интересное, что это было похоже на правду. Я почувствовала чужую руку на своих плечах, лишь когда проснулся и заржал Ибрагим:

– По малолеткам заработал, Шкипер?!

Я тут же, хотя и с некоторым сожалением, освободилась (у Шкипера под мышкой было тепло), Шкипер проворчал что-то в адрес козла и придурка с одной прямой извилиной, но никакой неловкости мы оба не испытали. Шкипера на тот момент явно занимали совсем другие мысли. А мне, малявке, и в голову не могло прийти что-то в отношении старого дядьки, коим мне тогда казался двадцатипятилетний Шкипер.

Соха жила в деревне Крутичи Калужской области – полная глухомань, куда и автобусы не ходят. Сколько себя помню, дед отправлял меня туда на все каникулы. С восьми лет я ездила самостоятельно, 31 мая садясь в электричку на Киевском вокзале и 31 августа возвращаясь в Москву дочерна загорелая, пропыленная, с выгоревшими волосами. Соха была таким же неотъемлемым элементом моего детства, как Степаныч, Милка, соседи-цыгане, книги, рояль. Как и дед, я звала ее в глаза – Егоровна, за глаза – Соха, и мне в голову не приходило выяснять, кем она, собственно, мне приходится. Кроме нее, в Крутичах жили четыре древние бабки, до асфальтового шоссе нужно было шагать полями километров пять, до станции – почти столько же лесом, а с трех сторон деревню окружал глухой лес с лосями и медведями. По окраине деревни бежала узенькая речушка Крутька, заросшая по берегам ракитником, за Крутькой лежал необъятный луг, поросший всевозможной травой и благоухающий так, что на него слетались все окрестные пчелы, а за лугом начиналось болото и лес.

Дом Сохи – голубой, облупившийся, с белыми наличниками на окнах и петушком на венце крыши. Все уже довольно старое, но ладное и не обветшавшее. Вокруг дома – огромный сад из старых яблонь, слив и вишен, огород, наполовину состоящий из грядок с лекарственными травами, за косым забором – традиционные ряды картошки, а за картошкой – опять травы. Соха была известной на всю область знахаркой, и лечиться к ней приезжали даже из Москвы.

При первом взгляде на Соху люди обычно теряются. Представьте себе гвардии полковника в отставке с прямой спиной, широкими плечами, ростом метр восемьдесят, с морщинистым лицом, серыми, холодноватыми глазами, со сталью в голосе и непреклонностью во взгляде. Оденьте полковника в длинную сборчатую юбку и старую, но чистую вязаную синюю кофту, на голову повяжите платок в голубых незабудках, на ноги натяните теплые чуни. Подпояшьте его фартуком с объемистыми карманами, из которых постоянно высыпаются какие-то сухие семена и соцветия. Это будет уже не полковник, а Антонина Егоровна Сохина, Соха. В молодости она была очень хороша собой и похожа на Марлен Дитрих, о чем свидетельствует фотокарточка пятидесятилетней давности, пришпиленная над комодом.

В доме Сохи всегда очень чисто, крашеные полы отмыты до блеска, покрыты домоткаными дорожками, занавески на окнах вышиты розами и диковинными листьями (Маруське зимой нечем больше заняться). Всюду – на стенах, на полках, на огромной беленой печи – травы, почки, высушенные цветы. Из-за этого в доме Сохи всегда стоит запах летнего луга. На стене копия картины Маковского «Дети, бегущие от грозы». Копия плохая, выполненная деревенским пьяницей-художником. На ней девочка, несущая брата, изображена совсем взрослой девушкой лет восемнадцати и очень похожей на Маруську. На другой стене – книжные полки. Одна занята различными изданиями и журналами по садоводству, цветоводству и консервированию: сад у Сохи самый лучший в деревне. Деревенские бабки завидуют, шепчутся, что все это из-за того, что Соха – ведьма, поэтому у нее и растет все само. То, что результата можно добиться одним только грамотным ухаживанием, им и в голову не приходит. Много у Сохи и других книг, читать она, в отличие от деревенских, любит и не ленится ходить зимой на лыжах за семь километров в село Сестрино, где есть библиотека. Часто книги ей подбрасываем я или дед, кое-что покупает Маруська, когда ездит в Москву. Но Маруська, которая сама никогда не читает, выбирает книги по принципу «солидности»: чем толще и непонятнее, тем лучше.

«У, дура… – ругается Соха, отправляя на самую дальнюю полку какую-нибудь раззолоченную „Историю русского масонства“ или „Географический атлас Южного полюса“. – Хоть бы на заглавие посмотрела, ей-богу… Вот саму заставлю читать, узнаешь тогда! Денег грохнула кучу, а никому не надобно! Лучше бы про любовь что взяла!»

«Не поздно вам про любовь-то?» – нахально интересуется Маруська. С визгом уворачивается от метко запущенного валенка и с ногами прыгает ко мне на кровать. Ее зеленые глаза смеются, на них падает светлая прядь волос, и Маруська становится похожей на русалку из сказок Пушкина.

Маруська появилась у Сохи, когда мне было лет восемь, а ей – пятнадцать, и откуда она взялась, я не задумывалась. В детстве вообще редко задаешь себе такие вопросы. Мне было достаточно того, что летом было с кем бегать на речку и в лес: других детей в Крутичах не бывало даже на каникулах. Чаще всего Соха отправляла нас с Маруськой за травой, мы уходили на рассвете и возвращались, усталые вмертвую, уже при свете месяца.

Больше всего я любила бывать на большой круглой поляне в лесу, до которой нужно было пробираться больше часа сквозь ельник, орешник и густые заросли папоротника. Высокие травы на поляне сильно и остро пахнут, деревьев нет ни одного, зато точно в середине торчит растрескавшийся деревянный столб, весь черный, словно опаленный, и закругленный сверху. Соха как-то обмолвилась, что этот столб – испорченный временем идол славянского бога Перуна. За Перуном, сквозь темные стволы елей, едва можно разглядеть маленькое лесное озерцо. Когда я, раздевшись, ступаю на замшелые мостки, желтоголовые ужи бесшумно соскальзывают с них и плывут, выставив головки. Мне не хочется пугать обитателей озерца, я осторожно, стараясь не волновать заросли травы, захожу в воду, но Маруську законы водяного общежития не волнуют, она влетает в озерцо с шумом и брызгами; завопив, вдруг пропадает с головой, выскакивает в столбе воды, хохочущая:

«Ой, глубоко, до дна не достать!»

Я медленно плыву к середине. Внизу, сквозь зеленоватую толщу, видны мелкие камешки, песок. Над головой, в венке зеленых листьев и ветвей просвечивает голубеющее окно неба. Я закрываю глаза и привычно вызываю свой зеленый шар. Здесь, на поляне, он всегда почему-то приходит гораздо быстрее, чем дома перед сном. Холод воды уходит, мне становится тепло, почти горячо. Из странных ощущений меня выдергивает крик Маруськи:

– Эй! Санька! Замерзла, что ли?

Шар пропадает. Я выхожу из воды и через минуту обо всем забываю.

…К Крутичам мы с ребятами подошли, когда было уже совсем темно. У Сохи не спали, в доме горела керосиновая лампа.

– Нас точно отсюда не попрут? – озабоченно спросил Шкипер.

– Не бойся. – Я открыла калитку, прошла по расчищенной дорожке между наваленными в мой рост сугробами, постучала в окно. В доме метнулись тени, и на крыльцо выбежала Маруська в ночной рубашке и обрезанных валенках на босу ногу.

– Санька, это ты?! – поразилась она. – Чего это ты среди недели, случилось что? Степаныч здоров?

– Здоров. Я с людьми тут.

Ребята подошли ближе. Первое, что я увидела, – ошалелые глаза Шкипера. Он молча смотрел на Маруську. Лампа была у нее за спиной, и ночная рубашка высвечивалась насквозь, но Маруська, изумленно разглядывающая чужих людей, этого не замечала.

– Закройся, дура, – шепотом сказала я.

Маруська спохватилась и юркнула в дом, на ходу крича:

– Егоровна, тут Санька стадо какое-то привела!

– Вот это я понимаю! – восхищенно сказал Ибрагим. – Вот это герла! Буфера у ней что надо, а, пацаны? Шки-и-ипер, ну что такое? Я ж так, к слову…

– К слову, я тебе сейчас откручу… – Что именно он открутит, Шкипер указал конкретно, на этот раз не постеснявшись меня.

Ибрагим открыл было рот, но тут на пороге появилась Соха и жестом пригласила нас внутрь.

Оказавшись в доме, я первым делом протянула письмо от деда. Соха отошла с ним к освещенному лампой столу, не спеша надела очки и принялась читать. Ребята, не зная, что им делать, стояли у порога. Маруська, уже успевшая одеться, копошилась за печью, гремела кастрюлями, разогревая на всякий случай ужин. Я была уверена, что после просьбы деда Соха не выгонит непрошеных гостей. И действительно, скоро прозвучало сухое:

– Раздевайтесь. А с тобой что?

Вопрос был адресован Шкиперу, но посмотрела Соха на меня. Я поняла, что в электричке почуяла правильно, и кивнула.

– Ничего со мной, – помолчав, сказал он.

– Врешь. Покажи. Хуже не будет.

– Незачем.

– Тогда пошел вон. Утром поезд на Москву будет.

Шкипер покраснел, это было заметно даже при слабом свете лампы, на скуле его зло дернулся желвак. В какой-то момент мне показалось, что он действительно развернется и уйдет.

– Пашка, не дури, – подал голос молчавший до сих пор Боцман. – Покажь ей.

– Поучи дедушку какать… – проворчал Шкипер, но видно было, что он уже сдается. Неприязненно поглядывая на Соху, он сбросил зимнюю кожаную куртку, морщась, стянул свитер грубой шерсти, под которым оказалась не первой свежести тельняшка, запачканная к тому же возле левого плеча бурой грязью. Я поняла, что это за грязь, когда Шкипер снял тельняшку, представив нашим взглядам кое-как намотанные, почти черные бинты.

– Давно? – спросила Соха.

– Неделю. Нет… Больше уже.

– Идиот.

По лицу Шкипера было видно, что идиотом его не называли очень давно. Но пока он думал, как ответить наглой бабке, Соха подошла ближе и осмотрела бинты.

– Все засохло, отмачивать надо. Санька, давай.

Я вздохнула и пошла наливать из чайника в таз теплую воду. Сумрачный Шкипер уселся на табуретку, я устроилась рядом и мокрой ватой начала отмачивать бинты.

Засохло все действительно намертво, и через полчаса Шкиперу надоело.

– Рви так. Осточертело, спать хочу.

– Ты что?! – испугалась я. – Больно будет очень!

– Плевать, рви.

Я колебалась, и тогда Шкипер отстранил мою руку, взялся за отставший, грязный и мокрый край бинта и дернул изо всех сил. Мы с Маруськой хором ахнули, Шкипер хрипло выматерился. Его смуглое лицо стало серым. Из длинной, воспаленной, местами загноившейся ножевой раны хлынула кровь.

Я приложила руку. Через минуту кровь унялась, Шкипер озадаченно уставился на меня, а Соха резко сказала:

– Почему не слушаешься? Пороть тебя некому!

– То-то и оно, мать, что некому, – попытался пошутить Шкипер, но на лбу его выступила испарина, и я видела, как ему плохо. Все же он спросил у меня:

– Как ты это делаешь, дитё?

– Молча, – сердито сказала я. Намазала чистый бинт приготовленной Маруськой массой из распаренной травы, прикрыла ее другим бинтом, наложила повязку. Шкипер скрипел зубами, терпел. Из-за стола сочувственно поглядывали Боцман и Ибрагим. Последний не удержался:

– Санёк, а ты трипак случаем вылечить не можешь?

– А что это? – искренне удивилась я, будучи совершенно неиспорченным ребенком.

– Ну что, мне встать, падла? – процедил сквозь зубы Шкипер. Но вставать ему не пришлось, потому что Боцман без лишних слов дал Ибрагиму подзатыльник, от которого тот чуть не свалился под стол.

– Шкипер, чего он?!

– Заткнись, не то добавлю. Жрите и ложитесь. Достали, гады…

Я погладила его по затылку, успокаивая. Шкипер вздрогнул. Ничего не сказал, опустил голову и до конца перевязки молчал. Молчали и ребята. Без разговоров они уплели котелок картошки с солеными огурцами (Шкипер есть не стал), Соха выделила им по сто грамм, после чего весь дом заснул. Хозяйка влезла на теплые полати, Маруська сдвинула свою подушку к стене, освободив мне половину кровати, гости все втроем растянулись на полу, где Маруська постелила им на половиках и одеялах: больше места не было.

Я заснула быстро, но почти сразу проснулась от шороха одеяла рядом с собой. В окно светил зимний месяц, на полу лежали серые пятна света, в одном из них отчетливо была видна мышь, теребящая корку. Сильно пахло травой и почему-то сигаретами. Из-за двери слышался ровный храп, причем особенно выделялись многоступенчатые рулады Сохи. Маруська, откинув одеяло, тихо перелезала через меня. Я притворилась спящей.

Соскользнув на пол, Маруська босиком прокралась к двери. Мышь метнулась под кровать. Вытянув шею, я увидела в темноте соседней комнаты красный огонек. Кто-то не спал и курил.

– Чего коптишь в доме? – донесся до меня сердитый Маруськин шепот. – Егоровна заругается, хату всю провоняешь, она не любит…

– Извини, – огонек сигареты исчез.

– Что не спишь? Болит?

– Есть немного.

– Счас Саньку разбужу, она снимет…

– Не трожь дитё-то. Сама сделай.

– Дурак, я не умею.

– Что так? Я думал, вы все тут ведьмы.

– Сам ты ведьма!

Тишина.

– Что ж тебя бабка не научила?

– Этому не научишь. Это как мозги – или есть, или нет. Санька вот может… А Соха мне не бабка вовсе. Она меня знаешь где нашла?

Тут Маруська совсем понизила голос, и я долгое время ничего не слышала.

– Сколько тебе лет? – вдруг спросил Шкипер.

– Двадцать. А тогда было двенадцать.

– Хм… И за что мотала?

– Отчима табуреткой по кумполу шарахнула. Кто ж знал, что он, гнида такая, скопытится? Трояк дали по малолетке. Пятнадцати лет откинулась с зоны, сижу в Калуге на вокзале и куда идти, не знаю. Не домой же ехать к матушке! После того как ее единственненького, ненаглядного любочку жизни лишила… Тьфу. А Егоровна ко мне сама подошла.

– То есть ты здесь…

– Шестой год.

– Хреново, сестра.

– Да нет, не очень. Она добрая, Егоровна, вообще-то. Только вот… – Маруська снова перешла на шепот. Шептала она долго, то горячо, то еле слышно. В середине ее речи Шкипер, несмотря на запрет, снова щелкнул зажигалкой. Прикуривал он почему-то долго, и я, замерев, смотрела на его освещенное красным огоньком лицо с опущенными глазами. Мне показалось, что он чем-то смущен. А Маруська все шептала и шептала, не могла остановиться. Наконец она умолкла. В лунном пятне я видела тени Шкипера и Маруськи: он лежал, оперевшись на локоть, она сидела рядом. Вдруг тени зашевелились, Шкипер сел и, к моему удивлению, обнял Маруську за плечи. К еще большему моему недоумению, она не отстранилась.

– Слушай, сестра… – снова донесся до меня его задумчивый голос. – Все понимаю. Сукой буду, если не понимаю. Я сам на просушке недели бы не протянул, а тут пятерик… Только не сегодня, лады? Болит все. Могу не потянуть, тебе это надо?.. Вот завтра оклемаюсь – и засажу тебе как положено, довольна будешь. – Снова минутная пауза. – А хочешь, вон Ибрагима пну? Он не хуже моего…

– Сволочь! – вдруг выругалась Маруська. Вскочила было, но Шкипер поймал ее за руку.

– Пусти, гад!

– Сестра, ну ладно тебе… Ну, чего ты? Я ж как лучше хотел. Завтра, лады? Клянусь, все на ура прокатит.

– Лады, – буркнула Маруська. Оттолкнула руку Шкипера, встала и ушла. Перелезла через меня; тяжело дыша, упала лицом в подушку. Я старалась не шевелиться. Маруська плакала. В соседней комнате по-прежнему горел огонек сигареты.

На другой день рано утром я уехала в Москву.

Ребята прожили у Сохи до весны. Я, как обычно, время от времени приезжала в Крутичи, привозила продукты, которых в деревне было не купить (стояли годы перестройки, в магазинах не задерживался даже сахар), новые книги для Сохи, письма для нее же от деда. Боцман и Ибрагим добровольное заключение переносили тяжело. Заняться им было нечем, не было даже работы – разве что почистить снег, притащить воды из колодца да раз-другой съездить в лес за дровами. Телевизора Соха не имела, старый приемник хрипел, булькал и передавал только местные калужские новости. Хорошо, что у меня нашлась колода карт, и мы со Шкипером однажды научили двух его приятелей-страдальцев игре в покер. От скуки не мучился только Шкипер: в его распоряжении была Маруська и книжные полки Сохи, причем второе его явно интересовало больше. Читал Пашка много, но беспорядочно: в один выходной я видела у него «Графиню де Монсоро», а через неделю он уже страдал над «Войной и миром», которую, к слову, так и не осилил, сломавшись, как и многие до него, на философских рассуждениях Толстого.

Как-то раз я его спросила:

– Федор тебе кто был?

– Кто надо, – сухо сказал Шкипер.

Но я, по молодости лет, не почувствовала, что надо заткнуться.

– Он же отец твой был, да? Чего он тебя не заставил хоть восемь классов кончить?

– Другие дела были.

– А мать у тебя есть?

– Есть на жопе шерсть.

Я надулась. Встала, чтобы уйти, но Шкипер улыбнулся. Улыбка сильно меняла его, пугающее впечатление от светлых холодных глаз на темном лице пропадало, он сразу становился моложе своих лет.

– Ладно, извини.

– Проехали… У меня Степаныч знаешь как говорит? «Меньше знаешь, лучше спишь».

– Наш человек, – одобрительно заметил Шкипер.

Инцидент, таким образом, был исчерпан. Вместо злополучной «Войны и мира» я привезла ему кассилевскую «Кондуит и Швамбранию», предусмотрительно вырвав титульную страничку с указанием «для среднего школьного возраста», и шкиперовское ржание в течение всех выходных выводило из себя Ибрагима и Боцмана, не разделявших его удовольствия.

Маруська бегала довольная – хотя впоследствии призналась мне, что, помимо Шкипера, спала изредка и с ребятами: чтобы те не слишком завидовали ближнему. Шкипер не возражал, не желая конфликтовать с корешами, каждому из которых тогда было немногим больше двадцати, и длительное воздержание вкупе с вынужденным бездельем могло плохо сказаться на их адекватности. Соха, кажется, знала обо всем этом безобразии, но не вмешивалась. Скорее всего, понимала, что так лучше всем.

В конце марта ребята уехали – не сказав куда. Помню, Маруська выла, как паровоз, бросалась на стены и орала, что никого лучше Шкипера у нее не было. Хотя, кажется, у нее вообще никого больше не было. Я посочувствовала ей, но довольно быстро обо всем забыла.

Через год я закончила восемь классов и по настоянию деда подала документы в медицинское училище. Поступив туда без проблем и с легким сердцем забросив сумку с учебниками на шкаф, я поехала на каникулы к Сохе, в сентябре вернулась в Москву и с энтузиазмом взялась за учебу. Но уже через два месяца меня стошнило в анатомическом театре, я пришла домой желто-зеленая, кинула в угол учебники и заявила деду, что никогда, ни при каких обстоятельствах не буду добровольно смотреть на вывернутые человеческие кишки.

С одного взгляда Степаныч понял, что это не обычный каприз. Растерянно сел на табуретку, накапал себе пустырника в рюмку и спросил:

– А что же ты делать собираешься? Куда пойдешь учиться?

– Не знаю…

Дед выпил пустырник, покряхтел – и стукнул кулаком в стену, призывая соседку тетю Ванду, мать Милки. Та пришла через пять минут.

– Что случилось, Степаныч? Девочка, ты что такая бледная, заболела?

Дед коротко изложил события. Тетя Ванда нахмурилась. Я, сердитая, с остервенением пилила в раковине мороженое мясо на ужин. Наконец тетя Ванда неуверенно предложила:

– Может, ее к нам пока?

– Это куда – к вам? – насторожился дед.

– К нам, в ресторан. Вчера Карпыч жалился, что на пианино играть некому, а Санька все-таки музыкальную школу закончила…

– Ну знаешь, с ума ты сошла! – взвился дед, уронив рюмку с остатками пустырника. – Саньку – в ресторан? Перед жульем пьяным кривляться?!

– Ну и что?! – воинственно переспросила тетя Ванда, уперев кулаки в бока. – Я сама всю жизнь там кривляюсь! И девки мои! И, слава богу, все честными замуж повыходили, меня до сих пор за них свекрови благодарят!

– Вы – цыгане!

– А Санька твоя кто?! Чернее всех моих в пять раз! С пеленок с нами, я ее кормила, растила, на все свадьбы-крестины с собой брала, никому из цыган и в голову не пришло, что не наша! Отпусти ее, Степаныч, девка денег заработает! А я там за ней, как за своей, смотреть буду, не беспокойся. Ни одного ферта не подпущу.

– Не место ей там, не место! – не мог успокоиться дед.

– А где ей место? На шее у тебя? Девка взрослая, самой пора зарабатывать. Она и может, и хочет, и сумеет, а ты тут из себя министра строишь!

– Да ты ее спроси, она пойдет?!

– Пойду, – хмуро сказала я. Выбирать, особенно после слов о сидении на дедовой шее, было не из чего.

Тетя Ванда была права: маленькой я практически жила у соседей. Дед работал, возвращаться из школы в огромную пустую квартиру и сидеть одной до темноты мне было страшно, и я прямиком из школы шла с Милкой к ней домой.

У цыган всегда была полная квартира народу, толклись, кроме своих четверых детей, какие-то племянники, двоюродные-троюродные братья и сестры, тетки и дядьки, зятья, невестки и прочая родня. Мы с Милкой входили в квартиру – и нас сразу же сажали за стол. Мы с Милкой уписывали за обе щеки борщ, картошку, котлеты, а дед Килька сидел напротив и по-деловому расспрашивал:

«Ну, и чему вас там в школе учили сегодня? Как женихов искать? Как „другому“?! Чему другому?! Да зачем вам это другое надо-то? Морочат зачем-то голову девкам…»

Я прыскаю, Милка серьезна. Учится в школе она только по настоянию отца и точно знает, что после восьмого класса оставляет учебу, выходит замуж и начинает по-настоящему работать в отцовском ансамбле. Пока же ее только изредка берут на концерты, и на другой день, выходя к доске, Милка томно зевает и заявляет:

«Таисия Петровна, я ведь с ночи, работала, как каторжная… Ну какие отношения синусов, господи?..»

Бедная математичка только вздыхает:

«Ну, ладно, Туманова, садись. Издеваются над ребенком, не родители, а…»

«Ребенок», тщательно удерживая на лице выражение казанской сироты, идет на место и, садясь, весело толкает меня в бок локтем:

«Джидэ яваса – на мэраса!»[1]

По-цыгански я говорю свободно с детства. Никто меня нарочно не учил этому, просто в какой-то день я сообразила, что понимаю все: приказания тети Ванды на кухне (я всегда приходила помогать, если в доме ожидались гости), глубокомысленные речи деда Кильки, разговор Милки с сестрами, беседу гостей… Потом заговорила сама, и никто этому не удивился, потому что тетя Ванда, кажется, всегда считала меня одной из своих дочерей. Во всяком случае, когда в двенадцать лет у меня начались месячные, я, до смерти перепуганная, с диким ревом кинулась прямо к тете Ванде, и именно она в двух словах объяснила мне, что такое женская физиология и как с ней справляться. У тети Ванды я училась варить еду в немыслимых количествах, шить, мыть окна, заполнять квитанции коммунальных услуг, отбиваться от нежелательных ухаживаний, укладывать спать пьяных и буйно настроенных мужчин, а также иметь в виду: мужчина всегда свободен, а женщина всегда за все отвечает.

Долгое время я была уверена, что тетя Ванда самая эффектная женщина в мире. Она была красива индийской красотой, темной и горячей, ей не хватало только сари и точки между бровями, чтобы сниматься в бомбейских мелодрамах. До сих пор вижу, как она стоит в своем вишневом домашнем платье и фартуке возле раскаленной плиты, на которой булькают две кастрюли, сковородка и ковшик с молоком, на одной руке сидит ревущий полугодовалый внук, в другой поварешка, и командует:

– Любка, где лук? Санька, подай соли! Милка, начисть еще шесть картошек! Да где там Васька с помидорами?! Петька, Ваську с помидорами позови! Не дети, а проклятье моей молодости! Катька, где все ножи?!

Мы – четыре девчонки – носимся как ошпаренные: дел много, вечером ожидаются гости. Катерина в облаке пара у раковины моет посуду, я шинкую капусту, Милка ловко, как солдат в наряде, ошкуривает в огромную миску картошку, крошечная Любка чистит огромную луковицу, а со двора доносятся истошные вопли старшего сына, призывающего младшего:

– Васька! Васька-а-а!!! Васька, живо, умер, что ли, в очереди?! Мама зовет!

Неожиданно Любка взвизгивает и бросает нож, ее рука заливается кровью.

– Полотенце, полотенце приложи! – кричит тетя Ванда. Но Любка ревет во все горло, тряся рукой, по полу кухни разлетаются красные капли, я кидаюсь к ней с мокрым полотенцем – и еще не успеваю его приложить, а кровь уже успокаивается. Через минуту вместо длинного пореза на маленькой ручонке лишь едва заметная царапина. Любка еще всхлипывает, но видно, что боли больше нет. Милка изумленно таращит глаза, забыв о картошке. Тетя Ванда переводит взгляд с младшей дочери на меня. Медленно крестится. Осторожно спрашивает:

– Как ты это делаешь, девочка?

Я еще не догадываюсь, что буду слышать этот вопрос всю жизнь. Озадаченно пожимаю плечами:

– Не знаю. Никак.

Тетя Ванда молчит и качает головой. Забытые кастрюли бешено бурлят на плите.

К вечеру в огромной квартире наступает тишина и благолепие. Еда готова и стоит на длинном кухонном столе, накрытая крышками и полотенцами, по всему дому – запах пирогов и печеной свинины. Паркет натерт до блеска, нигде ни пылинки, огоньки светильников, имитирующих старинные канделябры, отражаются в зеркалах, деках висящих на стене гитар и черной, поднятой крышке рояля. Стол в большой зале покрыт белейшей скатертью, сверкает хрусталем и серебром – старинной посудой тети Ванды, фарфоровые тарелки, ее гордость, прячутся под вышитыми салфетками. Мальчишки и отец выставлены из дома на улицу – встречать гостей. Мы – девочки – сидим в комнате тети Ванды и заканчиваем прихорашиваться. Сегодня особенный вечер, сегодня должны сватать Милку, и потенциальная невеста, бледная от волнения, меняет четвертое платье.

– Мама, ну что же это такое?! Кто пятно посадил белому прямо на живот?! Убью я этих крокодилиц!

– Снимай белое, надевай розовое! – командует тетя Ванда со шпильками во рту, заплетая перебирающей от нетерпения ногами Любке косу. – Что хнычешь, глупая, оно к тебе больше идет! Кораллы свои дам надеть, ну, скорее одевайся! Господи, да где эта зараза?! Санька, глянь в окно, не видно? Живет в двух шагах, и хоть бы раз вовремя явилась!

«Зараза» – это старшая, замужняя дочь тети Ванды, Нина, которая должна приехать с мужем и детьми. Без них семья не в полном сборе, а это уже дурной тон. Тетя Ванда нервничает: вот-вот должны прибыть сваты. Я наваливаюсь грудью на подоконник:

– Едут, кажется!

– Фу, слава богу! – Тетя Ванда бросает Любкину прическу и выскакивает из комнаты. Милка мчится за ней, Любка с недоплетенной косой тоже. Я остаюсь на месте и смотрю, как около подъезда паркуется черная «Таврия» и из нее выходит, приглаживая ладонью курчавые волосы, высокий цыган в короткой кожаной куртке. Это муж Нины, Иван. Он открывает дверь для жены, затем выпускает щебечущую стайку детей, закрывает машину. Поднимает голову, смотрит на окна, видит меня, улыбается, показывая крупные белые зубы, и машет рукой. Я кулем сваливаюсь с подоконника на пол, хватаюсь за горящие щеки. Сердце подскакивает к горлу и душит, нечем дышать. Мне четырнадцать лет. Иван Карджанов, муж сестры моей лучшей подруги, отец троих детей, – моя первая любовь, и ни одна живая душа об этом не знает.

Иван происходит из старой семьи артистов, он гитарист и певец в шестом поколении. Некрасив: как у многих цыган, у него резкие черты лица, слишком большой нос, густые брови, почти сросшиеся на переносице. Но когда он поет, это лицо освещается изнутри и неуловимо меняется, в темных глазах появляется странный блеск, а от Ивановой улыбки – грустноватой, словно осторожной, – у меня останавливается сердце.

Нина с семьей входит в прихожую. Пока тетя Ванда негодует, хватается за голову, целует по одному внуков, Нина только улыбается и сбрасывает на руки мужа кожаный плащ – писк тогдашней моды. Я смотрю на нее, не отрываясь. В те годы я бы черту душу продала, чтобы быть похожей на нее. Нине двадцать два года. Из пяти дочерей тети Ванды она самая красивая. У всех сестер Тумановых хорошие волосы, но только у Нины они падают почти до колен, густые, тяжелые, вьющиеся. В черных глазах – томная усталость, матовое лицо украшает изящная родинка в углу рта. На Нине черное вечернее платье, подчеркивающее хрупкость фигуры, бриллиантовые серьги искрят голубым и золотистым светом, кольцо с огромным изумрудом – подарок мужа – кажется слишком тяжелым для тонкой кисти с длинными худыми пальцами. Иван смотрит на нее, не отрываясь, не отводит взгляда, вешая плащ жены на вешалку, провожает ее глазами, когда она, разговаривая с матерью, уходит в комнату. Никогда на моей памяти он не смотрел на жену по-другому. Иногда Нина жалуется, что муж слишком ревнив и устраивает ей сцены по поводу и без, но все знают, что она и сама такая же. Они с Иваном живут вместе больше восьми лет и до сих пор безумно влюблены друг в друга. Я тороплюсь скрыться в кухне и, стоя у раковины, залпом выпиваю стакан воды. Мои чувства – мои проблемы, и я в тысячный раз клянусь самой себе, что никто ничего не узнает и даже не заметит. А в прихожей уже хлопают двери, слышится смех, веселые голоса – при-ехали гости. В кухню пулей влетает Милка, хватает меня за руку и увлекает за собой.

Гостей человек десять, родители, братья и сестры жениха, и, конечно, он сам – худенький мальчик лет шестнадцати, напряженно улыбающийся, с горящими румянцем скулами. Милка стоит чинная и важная, глядит в пол, теребит в пальцах пояс платья. Все здороваются, целуются, рассматривают детей, потом скопом проходят в зал и рассаживаются. Сестры жениха вместе с нами устремляются на кухню – помогать. Так заведено.

Какое-то время и хозяева и гости делают вид, что все это – обычные посиделки. Все пьют, едят, вспоминают общую родню, смеются. Мы мечемся из кухни в комнату с тарелками, бутылками и бокалами, меняем блюда, наливаем вино. Внезапно бас Милкиного отца перекрывает общий гомон:

– Мила! Подай вина нам с Сергей Васильичем!

Наступает гробовая тишина: все понимают, что это значит. Бледная Милка мелкими шажками выходит из кухни, неся давно приготовленный тетей Вандой поднос с двумя хрустальными бокалами, наполненными красным вином. Я вижу, что у нее дрожат губы и поднос качается в руках. Все смотрят, как она идет к столу и с поклоном протягивает поднос отцу и будущему свекру, сидящим рядом. Отец спрашивает:

– Милка, Сергей Васильич тебя за своего Кольку сватает. Честь большая для нас! Пойдешь?

Вопрос задан для проформы: все уже решено. Милка, не поднимая глаз, кивает. Папаши берут бокалы, выпивают, целуются – и тишина взрывается смехом и поздравлениями: Милка просватана. Тетя Ванда вдруг начинает плакать, цыганки кидаются к ней – утешать. Милка выбегает было из комнаты, но ее ловят за подол, вталкивают в круг, начинают играть сразу четыре гитары, и моя подружка начинает танцевать. Жених из-за стола украдкой разглядывает ее, на его мальчишеском лице растерянность. Я смотрю на Милку, которая уже улыбается, такая счастливая, такая нарядная в своем розовом платье, с распущенными волосами, и мне хочется плакать.

Уже поздно-поздно вечером мы с Милкой ставим огромный электрический самовар, завариваем черный как смоль чай, вносим в зал блюда с пирогами, тортом, печеньем. И хозяева и гости устали, уже никто не пляшет. Тетя Ванда вполголоса разговаривает на диване с другими женщинами, мужчины курят прямо за столом, и табачный дым всплывает к потолку. Дети давно спят в соседней комнате. Нина сидит за роялем, небрежно касается клавиш, наигрывая что-то среднее между романсом и «Танго смерти», и я невольно любуюсь ее тонким лицом с опущенными ресницами. Иван сидит за ее спиной, и я знаю, что могу смотреть на него сколько угодно: в темноте ни он, ни кто-то другой все равно ничего не заметят. У него в руках гитара, Иван извлекает из нее короткие аккорды, подстраиваясь под игру Нины. Она наконец замечает это, поворачивается к мужу; улыбаясь, что-то шепчет. Иван тут же меняет тональность, Нина берет на рояле небрежное арпеджио и вполголоса напевает:

Когда в предчувствии разлуки

Мне нежно голос ваш звучал…

Я смотрю на загадочную полуулыбку Нины, ее дрожащие ресницы, горбоносый Ванькин профиль и его взгляд, устремленный на жену, и у меня перехватывает горло. Я встаю и тихо выхожу на кухню. И уже там реву, реву, уткнувшись в занавеску, горько, безысходно, безутешно, как ревут только в четырнадцать лет от несчастной любви. Я знаю, что никогда не буду такой, как Нина. Я знаю, что никто и никогда не посмотрит на меня так, как Иван сейчас глядит на жену. Я знаю, что я похожа на галку, такая же черная, худая и носатая, неудачная копия бабушки Ревекки, что вместо груди у меня – две редиски, что волосы похожи на воронье гнездо и что я никогда, никогда, никогда не выйду замуж – ни за кого, кроме Ивана. А поскольку он женат, то дорога мне одна – в монастырь.

Я была безмолвно влюблена в Ваньку почти пять лет – солидный срок для первой любви. Мы каждый вечер встречались в ресторане, вместе работали до глубокой ночи, и каждый вечер я подвергала себя жесточайшей пытке, выверяя и урезая до минимума каждый взгляд, каждый поворот в Ванькину сторону, следя за каждым своим словом и за выражением лица во время этого слова. С самоконтролем у меня всегда было все в порядке, и о моей тайной страсти не догадывался не только ее предмет, но даже Милка и тетя Ванда. Последняя как раз в то время пыталась пристроить меня замуж. По цыганским меркам шестнадцать-семнадцать лет было для замужества в самый раз, и при каждом удобном случае тетя Ванда заводила разговор о своих неженатых племянниках, которых у нее было великое множество. Я как можно вежливее отказывалась. Во-первых, я хранила верность Ваньке. Во-вторых, в цыганской семье над невесткой всегда стоит куча командиров, начиная с мужа и кончая дальними родственниками свекрови. У меня был слишком независимый характер и воспитание, тетя Ванда, видимо, это чувствовала и поэтому вздыхала и не настаивала. Так прошло около двух лет, и всего однажды за это время я была, как Штирлиц, предельно близка к провалу.

Это случилось в один из дождливых осенних вечеров, когда Нина примчалась в ресторан за несколько минут до своего выхода, злая, заплаканная, растрепанная, вместе с детьми – и без Ваньки. Усадив свой выводок на банкетку и швырнув в угол сумку с костюмом, она молча, торопливо начала переодеваться, на осторожный вопрос матери о муже отрывисто сказала: «Не знаю, где болтается, мерзавец!» – и нырнула с головой в обшитое пышными оборками красное платье. Было очевидно, что они с Ванькой поругались. Тетя Ванда разохалась. Дядя Коля сердито достал телефон и начал звонить старшему сыну, который должен был подменить Ивана с гитарой. Нина тем временем уже оделась и перерывала сумку в поисках туфель. Они не находились, и через минуту стало ясно, что Нина забыла их дома. Выругавшись, она скомкала пакет, швырнула его в угол, посмотрела на часы, на мать, на сестер и остановила взгляд на мне:

– Санька, у тебя же через час только выход?

– Да. Но я хотела…

– Санечка, не в службу, а в дружбу, сбегай ко мне за туфлями, а? Мне же сейчас петь через минуту, я в сапогах постою, а плясать-то попозже как?! Сбегай, ради бога!

Я кивнула и быстро начала собираться. Услуга была небольшой, Нина с Иваном жили тогда всего в десяти минутах ходьбы от ресторана. К тому же я настолько обожала Нину, что была готова бежать по ее просьбе на другой конец города. Заверив встревоженную тетю Ванду, что я непременно вернусь к своему выходу, я выбежала за дверь.

Через четверть часа я была на месте, пешком взбежала на третий этаж, достала связку ключей, которые дала Нина, открыла дверь. В квартире было темно, я зажгла свет в прихожей, сразу же увидела пару черных туфель, стоящих на низком столике рядом с телефоном, сунула их под мышку… и тут же выронила, потому что из глубины темных комнат услышала знакомый голос:

– Нинка, ты?

– Ивано?!! – растерялась я. – А я думала, тебя нет… Я за туфлями, Нина просила, сейчас ухожу…

Ванька, жмурясь от света, вышел в прихожую. Он был в джинсах и свитере, но волосы его были взлохмачены, на щеке отпечатался рубец подушки. Я подозрительно втянула носом воздух.

– Здра-а-вствуйте… Ну, молодец! Нашел время! Все, ложись спать, я побежала… – Я шагнула было за порог, но Иван неожиданно догнал меня и, дернув за руку, остановил.

– Ванька, ты что?! Я спешу, мне выходить через… Ванька!!! Что ты делаешь?!

Впервые я была так близко от мужчины моей мечты. И даже осознание того, что он вдребезги пьян, не сумело остановить моего мгновенно запрыгавшего сердца. Нужно было вырываться, бежать прочь, а я стояла, как заколдованная, глядя в упор на приблизившиеся, черные, шальные глаза, которые уже несколько лет не давали мне спокойно спать.

– Ванька, что ты, бог с тобой… – только и сумела пролепетать я.

Он усмехнулся, прижал меня к стене, тяжело навалившись всем телом, – и поцеловал. Раз, другой, третий…

Голова у меня пошла кругом. Я была близка к обмороку еще больше, чем в медучилище при виде вывернутых кишок. От полной утраты здравого смысла меня спас идущий от Ваньки мощный запах перегара, никак не вязавшийся с романтическими чувствами.

– Пош-шел вон, свинья! Совсем стыд потерял! – Я оттолкнула его, схватила с пола упавшие туфли и бросилась за порог.

Ванька что-то крикнул мне вслед, но я не остановилась.

Это был первый в моей жизни поцелуй. Поцелуй любимого мужчины. И даже то, что этот мужчина был напившимся чужим мужем, не испортило мне впечатления. Отработанной в ресторане ночи я совершенно не помнила, до утра не смогла заснуть, весь следующий день проходила как в чаду и немного успокоилась лишь к вечеру, когда опять нужно было идти работать. Я отчаянно надеялась на то, что, проспавшись, Ванька ничего не вспомнит, и, судя по всему, так оно и было. В ресторан он пришел вместе с сурово молчащей Ниной, мрачный, но абсолютно трезвый, мельком скользнул по мне взглядом, сквозь зубы поздоровался со всеми, сел настраивать гитару, и я вздохнула с облегчением. Моя любовь по-прежнему оставалась моей тайной.

Осень, ноябрь, дождь за окном, первый час ночи. Народу в ресторане мало, через полчаса мы должны закрываться, на крошечной эстраде допевают романс Ванька с женой, а я слушаю их пение, переодеваясь в крошечной гримерке. Обычно я играю на рояле, но сегодня нет Милки, которая сидит дома с больным сыном, и я заменяю ее. Плясать я умею не хуже любой цыганки, пою не так хорошо, но при необходимости сделаю и это.

С грохотом открывается обшарпанная дверь с плакатом Ван Дамма, внутрь заглядывает дядя Коля и шипит:

– Ты чего копаешься? Живо на эстраду, там целая компания прибыла… Шевелись, курица! Оч-чень большие люди…

Мне остается только повиноваться.

«Очень больших людей» было пятеро – четверо мужчин, одна женщина. Они заняли большой стол у дальней стены, там было темно, и лиц пришедших я не видела. Вылетев на эстраду, я тут же пристроилась подпевать Нине и тете Ванде. Дядя Коля и Ванька были «на гитарах», злой с похмелья дед Килька терзал скрипку. Метрдотель Карпыч мялся у дверей и строил нам зверские рожи, из которых мы должны были понять, что приехавшие гости должны быть обслужены по высшему разряду.

– Ах, черт, Милку бы… – сетует шепотом дядя Коля. – Ну, ладно… Санька, па-а-ашла!

За спиной гитары ударяют веселую песню, тетя Ванда и Нина дружно запевают, я развожу руками, кланяюсь, улыбаюсь и иду плясать для гостей. Танец мой давно отработан, движения доведены до автоматизма, плечи, руки, ноги ходят сами по себе, и я, не беспокоясь о впечатлении, рассматриваю гостей. Женщина выглядит усталой и рассерженной, на меня не смотрит, сидит, подперев голову с тяжелым узлом бронзовых волос рукой, и что-то тихо говорит мужчине рядом. Она кажется мне почему-то знакомой, но из-за полутьмы я не могу рассмотреть ее лицо лучше. А гитары учащают ритм, я повожу плечами, подхожу в танце к столу и радуюсь, видя, как один из гостей лезет во внутренний карман.

Но вдруг рука гостя опускается. Он подается вперед, всматриваясь в меня, делает знак, чтобы я приблизилась. Я широко улыбаюсь, подхожу. Вижу смуглое лицо и светлые, холодноватые глаза. Слышу удивленный, страшно знакомый голос:

– Твою мать… Санька?!

– Шки-и-ипер…

Он совсем не изменился. Разве что выглядел поприличнее, и я была вынуждена признать, что дорогой костюм и «Ролекс» на запястье были ему к лицу. Женщина рядом с ним тоже улыбнулась, протянула: «Бо-оже мой, Сашуля…», и я сразу же узнала Татьяну – последнюю любовницу Федора, которая четыре года назад привела Шкипера в наш дом. Рядом, разумеется, сидели Боцман и Ибрагим. Боцман был все такой же огромный, с двухдневной щетиной, ничуть не удивившийся при виде меня. Ибрагим первым делом хлопнул меня по мягкому месту, заржал, и я поняла, что и он все тот же.

Четвертый был мне незнаком. Он был заметно моложе остальных, ему было около двадцати, очень смуглый, темнее Шкипера, но не кавказского типа, а скорее напоминающий наших цыган. Черная рубашка еще сильнее подчеркивала эту смуглоту, в вырезе мелькала золотая цепь с крестом, темные узкие глаза лениво смотрели на меня, улыбка показалась мне неприятной. Над правой его бровью тянулся шрам. Он со мной не поздоровался, и представлять нас друг другу тоже никто не стал.

Когда восторги от встречи улеглись, Шкипер недоверчиво спросил:

– Так ты цыганкой работаешь? Блин… а я думал, доктором будешь.

– Дед тоже так думал, – неохотно сказала я. – А я внутренностей боюсь.

– Чего их бояться-то? – искренне удивился Шкипер. – Ну, и как тут? Не обижает никто? Слушай, какая ты здоровая стала! Тебе сколько сейчас, шестнадцать?

– Семнадцать. Шкипер, извини, мне работать надо.

– Так, кроме нас, нет никого! Давай садись, я за тебя заплачу…

– Чего?!!

– Да нет, только чтоб посидела… На кой ты мне нужна, пигалица, у меня смотри кто есть! – Он с довольной улыбкой погладил Татьяну, которая хоть и оттолкнула его руку, но улыбнулась снисходительно.

– По наследству получил? – не удержалась я.

Татьяна скривила губы, Шкипер сделал вид, что не понял, и снова пригласил:

– Давай, дитё, садись с нами.

– Нельзя… Не положено. – Я говорила правду, цыганки и в самом деле никогда не садились за стол к гостям.

– Ну и черт с тобой, я не гордый, сам встану. – Он поднялся из-за стола и подошел ко мне. – Поговорить-то можно, не зарежут? Давай рассказывай, как Степаныч? Как Соха, жива еще? Маруська все при ней?

– Прикусись… – Я покосилась на Татьяну. Та сидела, поджав губы и глядя в сторону, но Шкипер и не подумал понизить голос:

– Да я все собирался денег ей послать, так адреса не знал! Названия той деревни и то не запомнил. Как она, замуж не вышла?

– За кого там выходить?.. Сам-то как? Вижу, весь козырный.

– Не жалуемся пока, – усмехнулся Шкипер. – А вы все там же, на Северной? В гости как-нибудь заскочить можно?

– Заходи.

– Ну, ты выросла, мать… – он осмотрел меня с ног до головы. Я, немного смущенная, отступила на шаг, про себя порадовалась, что прилично выгляжу: желтое платье с черными оборками, распущенные волосы, помада, серьги, блестки…

– Сашка, со лэскэ трэби? Яв адарик![2] – сердито позвал меня Ванька. Я вздрогнула, резко повернулась, почувствовав себя так, словно только что бесстыдно кокетничала на глазах у жениха или мужа.

Шкипер, словно угадав мои мысли, спросил:

– Это, что ли, мужик твой?

– Не мой, – улыбнулась я.

– А чего хочет тогда?

– Мне работать надо. – Я протянула руку.

Шкипер понимающе кивнул, и на ладонь мне легла зеленая бумажка.

– Что ты, это много… – взглянув на нее, испугалась я.

– Не учи дедушку какать. Знаю ведь, на всех растырбаните.

Это было правдой. Заработок в ресторане делился на всех, и моя бумажка тут же перекочевала в карман дяди Коли. Нина подошла к микрофону, Ванька встал с гитарой за ее спиной, негромко вступила скрипка.

«Осень, прозрачное утро, небо как будто в тумане…» – поплыла по залу мелодия старого танго. Я повернулась, собираясь было сесть за рояль, но неожиданно из-за стола поднялся черноволосый, незнакомый мне парень и, сумрачно улыбаясь, протянул мне руку. Обалдевшая, я поняла, что он приглашает меня танцевать.

– Жиган… – медленно сказал Шкипер.

Парень тут же остановился, вопросительно взглянул на него. Но Шкипер подумал, кивнул, взглянул на меня и слегка улыбнулся. Пока я соображала, что же мне предпринять, Жиган увлек меня на середину зала и повел. В ритме танго.

С первых шагов я поняла, что танцует Жиган прилично: по крайней мере, лучше меня. В бальных танцах я была полной дилетанткой, но вел он уверенно, и я кое-как сумела подстроиться под его движения. Цыгане от растерянности продолжали играть. Мне очень хотелось поглядеть на Ваньку, но я боялась это сделать, понимая, что упущу такт. Позже Шкипер уверял меня, что все выглядело «как в кино», но я-то точно знала, что танцую плохо, и скептическая, неприятная улыбка Жигана была тому подтверждением.

– Поставь на место, пока не повалил… – сквозь зубы сказала я.

– Щас… – ухмыльнулся он. И запрокинул меня назад. Ух! – метнулись перед глазами огни ламп, натертый паркет приблизился, дыхание остановилось на миг. А Жиган уже дернул меня на себя, развернул и штопором запустил через весь зал. Как я сумела не только удержаться на ногах, но и бодро пританцевать обратно в его руки – до сих пор не понимаю. К счастью, музыка вскоре закончилась, Жиган довел меня, едва живую, до стула, и плюхнулся рядом.

– Ну, и что это за кордебалет? – несколько озадаченно поинтересовался Шкипер. – Где ты этого нахватался?

– Места надо знать, – туманно пояснил Жиган.

Я пыхтела, как паровоз, перед глазами плыли зеленые круги, но все-таки я успела заметить, как Татьяна и Жиган обменялись взглядами. Много лет спустя я узнаю, что год назад Жиган охранял любовницу шефа в каком-то захолустном доме отдыха, пока Шкипер вел войну с очередной кавказской группировкой. Делать там было нечего, и со скуки Танька, выпускница хореографического училища, научила своего телохранителя танцевать танго и вальс. Учеником Жиган оказался способным и впоследствии признавался мне, что танго безотказно действует на баб.

– Санька, тукэ трэби те утрадэс…[3] – обеспокоенно крикнул мне дядя Коля.

Цыгане часто отправляли молодых артисток домой через задний ход – если гости ресторана становились слишком настойчивыми. Я тут же поднялась и пошла к выходу.

– Ты куда? – удивился Шкипер.

– Воды попить.

– Воды? – Он, конечно, все понял, усмехнулся, но задерживать меня не стал. – Ну, лады, увидимся еще.

Ни он, ни я не подозревали, как скоро это случится.

Тридцать первое декабря. Полдвенадцатого вечера, за окном в свете фонаря летит снег, маленькая, забытая мной елка обиженно поблескивает в углу. Я сижу одна, совершенно несчастная, и смотрю в окно на пустую улицу. Главная беда в том, что все наши работают, сегодня как раз та ночь, которая год кормит, ресторан будет переполнен, а у меня, как на грех, температура под тридцать девять и страшно дерет горло. Мало того, сегодня работает и дед, новогоднее дежурство оплачивается в тройном размере, а у нас со Степанычем не те доходы, чтобы этим пренебрегать. Таким образом, я сижу одна, телевизор сломался еще осенью, на столе чай с баранками (торт и колбасу мы съедим с дедом завтра, вместе), настроение препаршивейшее, и я всерьез думаю: не лечь ли спать.

На заснеженной улице – ни души, все дома, жуют салаты и смотрят праздничный концерт в ожидании речи президента, снег летит все гуще, превращаясь в сплошную пелену. Неожиданно я вижу, как из этой пелены проявляются две черные иномарки. Они вылетают из соседнего переулка и, взбив снежный вихрь, останавливаются внизу прямо у нашего подъезда. Я наваливаюсь грудью на подоконник, стараюсь рассмотреть машины, но за козырьком подъезда мне почти ничего не видно. Заинтригованная, я прикидываю, к кому в нашем нищем доме могли приехать такие гости. Разве что к цыганам, но у них – никого… В это время раздается долгий звонок в дверь, и у меня от испуга подскакивает к горлу сердце. Я бегу в прихожую.

– Кто… там?..

– Санька, ты? Открой.

Голос кажется мне знакомым. Я открываю дверь. Вижу Шкипера. Он не один: за его спиной, в темноте, какие-то тени.

– Степаныч дома? – не здороваясь, хрипло спрашивает он.

– На дежурстве.

– Хреново… Так ты одна?

– Да… – Я ничего не понимаю. – А что случилось?

Шкипер молчит. На его лице – досада пополам с озабоченностью, он явно не знает, как поступить. Я вытягиваю шею, пытаясь разглядеть его спутников, но те еще дальше отодвигаются в тень.

– Шкипер, в чем дело? Зайдите хотя бы!

– Ну ладно, – наконец решается он. – Мужики, давайте живо… заносите.

Я отступаю в прихожую, прислоняюсь к стене: голова горит и кружится от высокой температуры. В странном оцепенении я наблюдаю, как Шкипер широко открывает дверь, входят Боцман, Ибрагим, и за ними двое незнакомых мне парней вносят третьего. Лица его я не вижу, потому что не отрываясь смотрю на красные круглые капли, падающие на потертый паркет: шлеп… шлеп… шлеп… Как в полусне слышу, что Шкипер командует:

– Ибрагим, живо вниз, засыпь кровищу, отгони машины. Куда-куда, куда хочешь! Хоть с набережной сбрось! Санька, где можно положить?

– Несите в комнату, – словно со стороны слышу я собственный голос. Кидаюсь впереди мужчин, зажигаю свет. Раненого бережно опускают на кровать, и я вижу, что это Жиган. Он абсолютно неподвижен, смуглое лицо известкового цвета, дыхания не слышно. Я торопливо расстегиваю простреленную кожаную куртку, хватаю со стола ножницы, разрезаю отяжелевшую от крови рубашку, майку. Шепотом спрашиваю:

– Выстрелили в грудь?

– Так точно… Навылет, пуля в машине выпала.

– Он живой?

– Кажется, нет уже, – отрывисто говорит Шкипер. – Прости, сестренка. Везти больше некуда было, мы здесь, рядом, на Марксистской влипли…

Я, не слушая его, прижимаюсь ухом к мокрой от крови груди. Долго вслушиваюсь, но сердцебиения не слышу. Мне мешают музыка, дикие вопли и топот соседей сверху: кажется, Новый год уже наступил…

– Что будешь делать, Шкипер? – глядя в стену, спрашивает Боцман. – Его убирать отсюда надо. И деда, и девчонку засветишь…

Я стою рядом с кроватью и стараюсь не упасть в обморок. Не от страха, который я почувствую гораздо позже, а от страшного головокружения и боя в висках. Мысль только одна: слава богу, что Степаныча нет.

И вдруг Жиган открывает глаза. Черные, узкие, совершенно ясные глаза, и глядит на меня в упор. Я ахаю, у Шкипера срывается короткое матерное слово. Жиган не видит его, он смотрит на меня. Спрашивает:

– Детка, я что, помер, что ли? – И, помолчав: – Ни в жисть не поверю.

Тут же он снова теряет сознание, глаза закрываются, голова чуть запрокидывается.

– Кончается… – тихо говорит Боцман.

Я не отвечаю, потому что вдруг вижу свой зеленый шар – тот, который представляю себе каждый вечер перед сном, считая это забавой. Почему-то он не превращается, как всегда, медленно-медленно в мячик, а сразу становится размером с сияющее колесо. Я поворачиваюсь к Шкиперу, но не вижу его лица: перед глазами качается зеленый шар, и голоса своего я тоже не слышу:

– Быстро таз воды мне! И все вон отсюда!

Шкипер что-то изумленно переспрашивает, но я, не отвечая, сажусь рядом с Жиганом, перекладываю его голову себе на колени. Вскоре появляется большая кастрюля с водой, и… больше я уже ничего, к сожалению, не помню.

Когда я пришла в себя, то сразу увидела… Соху. Она сидела за столом вполоборота ко мне и читала книгу. Был день, окно светилось тусклым зимним солнцем, елка в углу поблескивала мишурой.

– Здравствуй, Егоровна. А… что случилось? – Я села на кровати. Соха встала. Аккуратно заложила книгу закладкой и подошла ко мне. Чуть ли не впервые в жизни я увидела, как она улыбается.

– А, очуялась… Помнишь что-нибудь?

Нет, я решительно ничего не помнила.

Соха села рядом со мной на кровать и принялась рассказывать.

Когда дед ранним утром вернулся с дежурства, он застал дома впечатляющую картину: заляпанный кровью пол, спокойно спящего Жигана с весьма аккуратно перевязанной грудью, меня без чувств и совершенно ошалевших от увиденного Шкипера с компанией, которые не знали, что им предпринимать. Дед схватился за сердце, кинулся ко мне, убедился, что я жива, но в глубоком обмороке, принял стакан пустырника и призвал Шкипера к ответу. Тот пояснил ситуацию, прибавив, что я остановила кровь, сделала перевязку, уложила Жигана и лишь после этого «улеглась аккуратненько и отключилась». Но больше всего напугало Шкипера и ребят то, что вода в кастрюле стала совершенно черной. Трогать ее они боялись и осторожно поинтересовались у деда, что все это значит и как теперь быть. Степаныч первым делом потянулся за телефоном: вызывать врача. Но Шкипер очень вежливо сказал, что вызвать «Скорую» он не позволит, потому что тогда Жигана «с огнестрелом» заберут в милицию, а этот шкет ему еще нужен. Вежливость Шкипера еще тогда могла напугать кого угодно, и Степаныч не стал настаивать. Меня и раненого оставили под присмотром тети Ванды, которая благоразумно не задала ни одного вопроса, а дед со Шкипером поехали к Сохе. Вернулись они лишь наутро, потому что в Крутичах была страшная метель, и ночевать им пришлось там. Войдя в квартиру, Соха первым делом вылила таз с черной водой, и я почти сразу пришла в себя.

Выслушав Соху, я медленно взялась за виски. Мало того, что я ничего этого не помнила. Но я даже представить себе не могла, как я, бросившая медучилище из-за тошнотворного вида вывороченного кишечника, смогла возиться с жигановской простреленной грудью. Соха сидела рядом; молча, внимательно смотрела на меня.

– Егоровна, я боюсь… – жалобно сказала я. – Почему все так получилось? Я ничего не помню… Может, он врет, Шкипер?

– Да нет. – Соха посмотрела куда-то в сторону. – Коли б не ты – помер бы парень уже.

Я проследила за ее взглядом. Там, на продавленном диване, лежал Жиган и в упор смотрел на меня.

– Как ты? – машинально спросила я.

Он криво улыбнулся, ничего не сказал. Соха отошла к нему. Я вскочила и вылетела из комнаты – в объятия входящего деда.

На кухне обнаружился Шкипер. Как выяснилось, он никуда не уходил, и выставить его не смог даже Степаныч. На меня он посмотрел совершенно дикими глазами, и я окончательно убедилась в том, что Соха рассказала мне правду.

– Дитё, как ты это сделала?

– Отвяжись… не знаю. – Я взяла с плиты холодный чайник, начала жадно пить воду из носика. Так же, как я, вероятно, чувствовал себя Иисус Христос в двенадцать лет, когда небесный голос объявил ему, обыкновенному мальчишке, что он – Сын Божий. Вряд ли это известие его тогда осчастливило… Я же была попросту в панике. Одно дело – лечить зубную боль и останавливать кровь, и совсем другое – возвращать людей с того света. Напоминаю – мне было всего семнадцать лет, мой дед был медиком, с его слов я искренне считала всех целителей, кроме Сохи, шарлатанами и о подобной карьере не помышляла. Гораздо больше мне хотелось красиво петь, как Милка или Нина, чтобы больше зарабатывать в ресторане. А тут…

Мне помогла Соха. Она прожила у нас больше недели, часто и подолгу разговаривала на кухне с дедом, судя по всему – обо мне, ухаживала за раненым, и между делом успокаивала меня.

– Смирись, Александра, ничего не поделаешь. Раз бог такой дар дал – не избавишься. Может, поможешь еще кому. Зря не бойся. Запомни только, что плохого делать нельзя: все к тебе же и вернется, еще и втрое. И денег не бери. А выбирать, помогать человеку или нет, самой придется.

Я робко возразила, что в случае с Жиганом я и выбрать-то ничего не успела: все произошло почти само собой, я до сих пор не понимала, почему потребовала таз с водой. Соха, подумав, суховато сказала: «Бог, значит, так решил, а ему виднее». Я почувствовала, что ей тоже не очень-то понятно такое решение бога, но переспрашивать не стала. Уезжая, Соха произнесла еще одну загадочную фразу:

– Ты парня с того света вытащила – значит, он теперь жив, пока ты жива. Запомни и ему передай.

Я передала. Жиган, по обыкновению, промолчал.

Это был странный парень. Он пробыл у нас почти месяц и почти все это время безмолвствовал. Несмотря на запрет Сохи, он упорно курил в доме, утверждая, что от этого ему лучше, и, с презрением отвергнув принесенную дедом из больницы утку, самостоятельно, с матерной руганью и шипением, добирался до туалета. Мне он не разрешал даже помочь. Днем он ни на что не жаловался, но каждую ночь меня будил Степаныч:

«Санька, иди к нему, посмотри…»

Я вставала; шатаясь, шла в соседнюю комнату, откуда доносились едва слышные стоны.

«Что, грудь болит?»

«Ничего, вали отсюда…»

Я садилась рядом, закрывала глаза, доводила зеленый шар до нужного размера и сажала его на грудь Жигану. Вскоре он засыпал, я возвращалась в постель.

Шкипер появлялся каждый день: иногда на пару минут, иногда – на несколько часов, один раз остался на ночь и с интересом наблюдал, как я вожусь с Жиганом. Вопросов он мне больше не задавал, видимо, уяснив, что я понимаю в происходящем не больше его. Иногда они с дедом принимались тихо спорить, замолкая при моем появлении. Я долго не понимала, в чем дело, пока Шкипер не спросил меня саму:

«Детка, ты не хочешь на меня поработать?»

«Ошалел?! Кем?!»

«Ты людей лечить умеешь. У нас часто… случаи бывают. Хорошие деньги будешь получать».

«Не могу. За деньги нельзя».

«Хм… – растерялся он. – Ну, могу квартиру тебе купить. Или „Мерседес“ – хочешь?»

«Что я с ним делать буду?»

«Ресторан могу твой тебе откупить, будешь хозяйкой».

«Шкипер, отстань, – испугалась я. – Я боюсь. И…и…и… не хочу я вас лечить!»

Шкипер понял. Глядя через мое плечо в стену, мрачно спросил:

«А Жигана зачем тогда?..»

«Не знаю… так получилось. – Я разозлилась. – Что, надо было ему помереть дать?!»

«А меня, если что, вытянешь? – вдруг спросил он. – По старой дружбе?»

«Тебя вытяну. Но ты, если что случится, лучше в больницу езжай».

Он невесело улыбнулся, заговорил о чем-то другом. Я с облегчением перевела дух.

По моей просьбе Шкипер как-то рассказал мне о Жигане. Тот был родом из Крыма, жил в детском доме, родителей не знал. С детским домом парню не повезло, директор заведения был садистом. В двенадцать лет Жиган сбежал, предварительно облив директора бензином из канистры и отправив следом горящую зажигалку. Мучителя детей, к сожалению, потушили, но детский дом сгорел дотла, а малолетнего поджигателя так и не поймали: он уже лежал на дне товарного вагона, несущегося в неизвестном пассажиру направлении. Шкиперу он попался в Киеве, на вокзале, полумертвый от голода и ради куска хлеба готовый на все. Это было семь лет назад.

Сейчас же Жиган встал на ноги быстро и в один из дней, когда ни меня, ни деда не было дома, исчез. Вечером явился Шкипер, извинился за поведение «свинтуса неблагодарного», заверил, что с ним все в порядке, и положил на холодильник несколько зеленых бумажек.

– Я же говорила, что деньги нельзя! – всполошилась я.

– Это за постой и за харч, – серьезно сказал Шкипер. – Детка, вот здесь телефон. Если что – звони в любое время.

– Если – что?

– Да мало ли…

Мы со Степанычем вздохнули с облегчением. Позже дед признался мне, что все это время боялся появления в квартире милиции. Весь без исключения подъезд знал о том, что у Погрязовых из четырнадцатой отлеживается раненый уголовник, но никому из соседей даже в голову не пришло позвонить 02. То ли боялись Шкипера, то ли не любили милиции; скорее всего, и то и другое. К тому же, как выяснилось потом, многие опасались, что я напущу порчу. Последнее мне объяснила тетя Ванда, явившаяся к нам в один из вечеров вместе со старшей дочерью.

Я немного удивилась такому официальному визиту: обычно, если я была нужна тете Ванде, она просто стучала в стену – и я неслась на зов. Еще удивительнее было то, что с ней пришла Нина, непривычно растрепанная, ненакрашенная и, как мне показалось, недавно плакавшая. Я предложила чаю с печеньем, они не отказались. После второй чашки тетя Ванда осторожно заговорила о недавнем происшествии.

Тетя Ванда была мне почти матерью; мне и в голову не пришло что-то утаить, и я рассказала обо всем. Тетя Ванда слушала, кивала, иногда поглядывала на сидевшую рядом дочь. Когда я умолкла, она грустно улыбнулась:

– Тебя боятся теперь, девочка, знаешь?

– Меня? – опешила я. – Кто? Почему?

– Ну, как же… Ты же вроде как ведьма, навредить можешь, болезнь напустить…

– Да как же им не стыдно?! – вскинулась я. – Врут, как сволочи! Тетя Ванда, ну ты-то им не веришь?

– Не верю. – Тетя Ванда помолчала. – Слушай… Вот Нинка моя поговорить с тобой хочет. Я пойду, чтоб не мешать, а вы поболтайте.

Она еще раз как-то странно улыбнулась и вышла.

Я испуганно смотрела на Нину. Она была старше меня на восемь лет, близкими подругами мы не были, доверительных разговоров никогда прежде не вели, и сейчас я отчаянно гадала: неужели она заметила мои взгляды, обращенные на Ваньку? Только этого мне не хватало!

– Ниночка, что случилось? С детьми что-то?

– Нет… Слава богу, здоровы. – Нина судорожно отхлебнула чаю из кружки, закашлялась, пролив несколько капель на юбку. – Девочка, я попросить тебя хочу. Я любые бы деньги дала, но мама говорит, ты не берешь… Хочешь мои бриллианты? Кольцо с изумрудом хочешь? Он настоящий!

– Да за что?! Нина! Что случилось?!

Нина закрыла лицо руками. Глухо сказала:

– Ванька шляется.

– Что?..

– Гуляет, мерзавец. Мне уже все, все рассказывают… Я вчера с детьми к родителям переехала.

У меня пошла кругом голова. Этого я ожидала в последнюю очередь. Нет, разумеется, о любвеобильности цыганских мужчин я знала с младенчества, множество раз мне приходилось видеть заплаканную и злую тетю Ванду, с остервенением грохочущую на кухне кастрюлями, и можно было не спрашивать о причине: дядя Коля опять поймал «беса в ребро». Но как можно было изменять Нине – Нине! – у меня не укладывалось в голове.

– Постой… Может, неправда? Ты что, цыганок не знаешь? Врут, завидуют вам…

– Какое… Я сама ее видела! Следила за ним! Девка русская, проклятая, белая, повелся, дурак, на солому крашеную… Страшней меня в сто раз, господи, что он в ней нашел?! Господи, что же мне делать?! Трое детей, перед людьми стыдно, люблю его, подлеца…

Я потрясенно молчала. Нина, красавица Нина, артистка, певица, рыдала на моем продавленном диване, вцепившись пальцами в распустившиеся волосы, и я не знала, как ее утешить.

– Ниночка, не плачь… Да вернется он, куда денется! У вас же дети…

– Санька, сделай что-нибудь… Прошу, сделай что-нибудь…

– Но… что же я сделаю? – растерялась я.

Нина медленно подняла голову. От взгляда ее черных, мокрых глаз мне стало не по себе.

– Сделай приворот, девочка. Я знаю, ты умеешь. А на нее, заразу, порчу напусти. Не думай, это не грех, бог сам разлучниц не любит. Сделай, Санька, я тебе все что угодно за это…

– Нина! – заголосила я. – Честное слово, я не умею! Я не могу! Такое – нет…

– Не хочешь? – Голос Нины стал недобрым. – Почему? Жалеешь ее?

– Нет… Но я же правда… Я только лечить умею, и то не всегда, а приворот… порчу… Нет!

– Врешь, – убежденно сказала Нина. – Не хочешь просто. Эх ты, соплячка… Ну, подо-жди, замуж выйдешь, от тебя твой мужик тоже бегать будет, вспомнишь тогда меня!

– Нина…

– Иди ты к черту! Сука, такая же, как та!.. – Вскочив, она пулей вылетела из комнаты, дверь в прихожей хлопнула так, что закачалась люстра.

Я в оцепенении осталась сидеть на диване. За окном спускались зимние сумерки, уже зажглись фонари, в их голубом свете вертелись снежинки. Через полчаса я встала, умылась и начала одеваться.

Когда я вышла из дома, на улице уже поднялась настоящая метель. На остановке автобуса не было ни души, и было очевидно, что десятый номер до центра только что ушел. Я двинулась пешком и через пять минут пожалела, что вообще вышла из дома. Идти было далеко, снег бил в лицо, мгновенно облепил мое пальто и пуховой платок, и вскоре я почувствовала, что накрашенные ресницы «поплыли». Я уже всерьез подумывала о том, чтобы плюнуть на все и вернуться, когда услышала за спиной резкий автомобильный гудок. Сначала я не обратила на него внимания, но сзади сигналили все настойчивее, и я обернулась. По дороге в двух шагах от меня медленно ехал черный «Мерседес». Я остановилась, «Мерседес» тоже. Из него вышел Шкипер.

– Мать, оглохла, что ль? Сколько дудеть можно? Ты куда – в свой кабак? Подбросить? Мне по пути!

– Нет… – Я задумалась. – Шкипер, у тебя время есть?

– Для тебя – всегда, – усмехнулся он. – Чего надо?

– Отвези меня на Спиридоновку.

– Садись.

Я как можно тщательней отряхнулась и полезла на переднее сиденье «Мерседеса».

В такой роскошной машине я ехала первый раз в жизни, но тогда даже не подумала об этом. Меня бил озноб, снег на платке и волосах начал таять и бежал по лбу и щекам теплыми струйками, уничтожая остатки макияжа. К счастью, Шкипер не задавал вопросов: позже я пойму, что это самое главное из его достоинств. А сейчас я молилась лишь об одном: чтобы Ванька оказался дома.

Моя молитва была услышана. В старом сталинском доме на Спиридоновской, куда год назад переехали Ванька с Ниной, горело знакомое окно на первом этаже. Кутаясь в мокрый платок, я вышла из «Мерседеса». Шкипер вышел следом.

– А ты куда?

– С тобой пойду.

– Зачем?!

– Не учи дедушку какать.

Я независимо дернула плечом, но спорить не стала.

В квартиру я звонила долго и упорно. Дверь не открывалась, и, если бы я не видела своими глазами горящее окно, то давно бы бросила трезвонить. Я уже начала думать, что Ванька мог элементарно забыть выключить свет перед уходом, когда дверь открылась.

На пороге стоял Иван с полотенцем на бедрах. Голова его была встрепана. На меня он воззрился ошарашенно и, кажется, даже не сразу узнал.

– Санька?! А… ты что здесь делаешь?

– Я к тебе, – сухо сказала я. Сердце скакало как бешеное. – Не бойся, ненадолго. Впустишь?

Он молча шагнул назад. С изумлением посмотрел на Шкипера, который непринужденно вошел следом за мной, и, не узнав его, спросил:

– Со за гаджо?

– Гаджо сыр гаджо. Ничи. Дэ проджава.[4]

Краем глаза я заметила какую-то тень за полуприкрытой дверью. Прекрасно. Значит, его девица здесь. Ванька проследил за моим взглядом, его физиономия стала смущенной и злой одновременно. Бросив мне: «Подожди…», он скрылся в комнате. Оттуда послышался невнятный, торопливый разговор, шелест одежды, в щели мелькнул любопытный глаз. Через минуту Ванька вышел уже в джинсах и майке. Пряча глаза, сердито спросил:

– Чего тебе?

Посвящать в причины моего появления Шкипера и любовницу Ваньки мне не хотелось, и я двинулась на кухню. Иван пошел следом.

Разговор был коротким. Позже я удивлялась, откуда во мне взялось столько наглости. А тогда просто говорила, глядя в упор на стоящего передо мной мужчину:

– Я тебя учить не собираюсь, у меня на это и прав никаких нет. Но Нина меня просила порчу сделать. Я не взялась, так ты думаешь, она успокоится? Она к другой пойдет, найдет колдунью какую-нибудь, своего добьется. Сам знаешь, что может быть. Подумай.

– Шалавы… – мрачно процедил Ванька, не поднимая глаз. – Ну… а ты что же? Предупредить меня пришла?

– Дурак. Мне Нинку жалко.

– Да ну? – Он вдруг подошел вплотную, и я только сейчас поняла, что Ванька слегка пьян. Совсем немного – если бы не запах, я не заметила бы ничего.

– Кого дуришь, девочка? Ты ведь сама по мне сохнешь. Я ведь не слепой, я вас, баб, нутром чую. Давно…

– Что ты несешь? – задохнулась я. – Рехнулся?!

– Да ла-а-адно… Чего топорщишься? Поди сюда… Да не бойся, говорю, шлюха эта русская уйдет сейчас. Ну?

Я отступила на шаг. Нестерпимо хотелось зажмуриться, в животе поднималась волна тошноты. Ванька пошел за мной.

– Стой, сволочь, – сглотнув слюну, сказала я. – Еще шаг – импотентом сделаю.

Я, конечно, блефовала, и Ванька недоверчиво усмехнулся, но – остановился.

– Смотри… Сама пожалеешь потом. В другой раз не позову.

– Свинья. – Я перевела дыхание. – Нина мне сестра, а ты кто? Дураком родился, дураком и сдохнешь.

– Что? – сощурился он. – А ну, повтори, поганка!

– Кто-то что-то сказал или мне показалось? – вдруг послышался задумчивый голос из прихожей. Шкипер, про которого я совсем забыла, вошел в кухню и встал на пороге.

Мы с Ванькой говорили по-цыгански, и он, конечно, не понял ни слова. Вероятно, его насторожили наши интонации. Поскольку я молчала от неожиданности, Шкипер подошел ближе. Он был выше Ваньки почти на голову.

– Убери гаджа, – процедил мне Иван, отступая к стене.

Я устремилась к выходу, по пути дернув Шкипера за рукав. Тот молча пошел следом.

В машине меня начало трясти. Я судорожно сжимала руки на коленях, суставы уже болели, но дрожь становилась все сильней и сильней. Шкипер старательно делал вид, что ничего не замечает, до тех пор пока я сама не попросила:

– Останови…

Он тут же запарковал машину у тротуара. Порывшись в кармане куртки, сунул мне носовой платок сомнительной чистоты. И курил, глядя в окно на падающий снег, пока я выла в голос, уронив лицо в ладони. Никогда еще в жизни мне не было так стыдно и так противно. Вот такое дерьмо, такую сволочь я любила с двенадцати лет?! Господи, за что, за что, за что… Я даже не почувствовала, как Шкипер снова тронул «Мерседес» с места, не заметила, что мы выехали на Бронную, затем – на Тверскую, свернули на Никитскую, к Арбату… Когда я наконец пришла в себя, оказалось, что мы уже почти час нарезаем круги по Садовому кольцу.

– Сколько времени? – всхлипывая, спросила я. – Мне пора домой.

Шкипер, не говоря ни слова, развернул «Мерседес» посреди дороги, и мы поехали на Северную.

Возле подъезда Шкипер помог мне выйти из машины, подтолкнул к фонарю, присвистнул:

– М-да…

– Ничего, – хрипло сказала я, – сейчас умоюсь и на работу поеду. Извини, что весь вечер тебе убила.

– Фигня. – С минуту Шкипер молчал. – Телефон не потеряла? Звони, если что. Или нет… Я сам на днях зайду.

Я не стала спрашивать, зачем. Кивнула и ушла в подъезд.

Дома я залезла под душ и долго терла себя жесткой мочалкой, словно отмываясь от произошедшего. От горячей воды мне стало лучше, я напилась на кухне из чайника, оделась, накрасилась и поехала в ресторан. Ванька в этот вечер на работу не явился, Нина была бледная, словно в воду опущенная, ко мне не подходила. «Не сердись на нее, переживает…» – шепотом сказала Милка. Я отмахнулась. На душе по-прежнему скребли кошки.

Через день Ванька приедет за женой на Северную. Молча выслушает град слез и упреков, которые обрушат на него прямо на лестничной площадке тетя Ванда и Милка, молча погрузит безмолвную Нину и детей в машину и увезет домой. На следующий день Нина влетит ко мне в комнату и бухнется на колени:

«Санечка, милая, спасибо, спасибо, что помогла, до конца дней бога молить буду…»

Безуспешно я, перепуганная до смерти и растерянная, буду доказывать, что ничего не делала, и умолять ее встать. Единственное, что мне удалось тогда, так это засунуть ей обратно в сумку бриллиантовый браслет, который Нина порывалась застегнуть на моем запястье. И то я добилась этого лишь потому, что пригрозила: если я возьму хоть какую-нибудь плату, Ванька снова смоется.

Вечером того же дня, в ресторане, Иван подойдет ко мне, тихо и смущенно скажет:

«Прости меня, девочка… Пьяный был, глупостей наговорил».

«Ты о чем, дорогой мой? – холодно спрошу я. – Ничего не помню».

И прореву всю ночь в подушку. Первая неземная и вечная любовь бесславно закончилась. Как я сейчас понимаю – к лучшему.

Шкипер действительно зашел через неделю. И попал как нельзя более вовремя: в комнате, за столом под лампой, Степаныч и дед Килька собрались разыграть партию в покер. Степанычу после смерти Федора недоставало достойного партнера, деда Кильку он громил с легкостью, и поэтому, когда Шкипер, понаблюдав с минуту за игрой, изъявил желание присоединиться, обрадовался:

– Садись, когда не шутишь. Да ты умеешь хоть?

– Чего тут не уметь? Детка, тебя отвезти?

Последнее относилось ко мне: я собиралась в ресторан.

– Нет, я с соседями. Дед, ты все-таки поосторожнее…

– Это ты, парень, поосторожнее, – ворчливо говорит дед Килька, глядя на то, как Шкипер основательно усаживается за стол и берет колоду. – Связался черт с младенцем…

Я, игравшая со Шкипером еще в Крутичах, знала, что младенцем в покере он не был, но остаться и следить за игрой не могла: через час начиналась наша программа в ресторане. Поэтому я только пожала плечами и ушла.

Выступление закончилось в два часа ночи. В полтретьего мы приехали домой, и я, выйдя из машины, с удивлением обнаружила, что окна в квартире все еще горят. Недоумевая, я поднялась наверх, открыла дверь.

Под потолком плавал сигаретный дым. Свет лампы еле пробивался сквозь его мутные клубы, было душно. Дед Килька уже сошел с круга и сидел на диване, огорченно вздыхая и шевеля губами, – вероятно, подсчитывал сумму проигрыша. Шкипер и дед, сидящие за столом друг против друга, дымили в две сигареты, и их лица были так непроницаемо, каменно спокойны, что я поняла: борьба идет не на жизнь, а на смерть. На мгновение мне даже стало жутковато – настолько сейчас Шкипер напоминал покойного Федора и настолько знакомой показалась картина. Я разделась, на цыпочках прошла в комнату, села рядом с дедом Килькой.

– Твой дед совсем с ума свихнулся, – шепотом сообщил он. – Кажется, уже четвертую пенсию ставит…

Я беззвучно ахнула, но вмешаться мне и в голову не пришло. Сев в угол дивана, я начала, как дед Килька, шевелить губами, сводя дебет с кредитом и прикидывая, сколько у меня в заначке денег. Но Шкипер заметил меня и сказал:

– Амба, Иван Степаныч. Санька пришла.

– Открываем?

Открыли. Дед схватился за сердце. Шкипер усмехнулся.

– Весь в папашу, жулик, – отдышавшись, сказал дед. – С должком подождешь?

Шкипер невозмутимо согласился, встал, попрощался и уехал. На другой день Степаныч занял денег у цыган, вечером вернул их Шкиперу, тот потихоньку сунул бумажки мне. Я, подумав, взяла, через несколько дней объявила деду, что выиграла по лотерейному билету, и Степаныч с облегчением пошел к соседям отдавать долг.

С того дня Шкипер стал бывать у нас, как раньше – его отец. Играл он, кажется, даже лучше Федора; по крайней мере, в области блефа ему цены не было. Степаныч уже вел себя осторожнее, да и Шкипер, видя, что деда «заносит», сворачивал игру:

«Хватит уже, Степаныч, спать хочу… Мне завтра в восемь утра в трех местах надо быть. Дела…»

Дед подсчитывал проигрыш, вздыхал и бурчал:

«Запустил в дом еще одного бандита на свою голову…»

Шкипер только усмехался:

«Кто сейчас не бандит, Степаныч? Жизнь такая…» – и продолжал появляться: иногда несколько дней подряд, иногда – раз в неделю, в месяц, иногда – пропадал надолго. У него правда было много дел.

Вскоре выявилась еще одна закономерность: стоило оказаться у нас Шкиперу – буквально через несколько минут раздавался звонок в дверь и на пороге нарисовывался Яшка Жамкин, мой сосед и бывший одноклассник, всегда жизнерадостный полуеврей в линялой тельняшке, один глаз желтый, другой – зеленый.

– Погрязова, привет, к вам Шкипер приехал?

– Приехал, а тебе чего?

– Чего-чего… В гости давай приглашай, я со вчера не жрамши!

Аргумент был убойный, и я приглашала. Яшке действительно постоянно хотелось есть: ему, как и мне, на тот момент шел восемнадцатый год – время самого активного роста. При этом Яшкина мамаша, закройщица из ателье через дорогу, после ухода мужа давно и прочно забыла, что такое готовить еду, вырывая время между двумя поллитровками лишь для того, чтобы кое-как отработать свою смену. Ее младшие дочери кормились по очереди у всех соседей, а чаще всего оказывались у меня. Старшей было около тринадцати, младшей едва исполнилось шесть.

При виде Шкипера у Жамкина загорались его разноцветные глаза. По пятницам, традиционным дням покера, Яшка дожидался еще на лестничной клетке:

– Шкипер, тебе машину помыть?

– Не, чижик, зачем?.. Дождь идет.

– А вдруг кончится?! Точно кончится, тока счас погоду слушал! Давай я мухой, отмою, как родную!

– Ну, если сил не жалко…

Яшка сиял улыбкой и уже через минуту топал по лестнице вниз с полным ведром воды, фальшиво распевая на весь подъезд:

Хорошо быть кисою, хорошо – собакою!

Где хочу – пописаю, где хочу – покакаю!

«Мерседес» он оттирал до зеркального блеска и, поднявшись к нам в квартиру, где уже шло сражение в покер, докладывал:

– Сделано, шеф!

Шкипер не глядя протягивал деньги. Яшка не глядя отводил его руку.

– Обижаешь…

– Держи! – хмурился Шкипер. – Девок кормить надо.

– Кормить-кормить… – ворчал Яшка, пряча деньги в карман. – Только жрать и умеют. Слышь, тебе моя Бэлка не нравится? Могу устроить…

Шкипер только усмехался, глядя в карты, но дед, забыв о своем флэш-рояле, взвивался до небес:

– Очумел, сутенер хренов?! Чего вздумал! Ей тринадцать лет! Под кого ты ее подсовываешь, паршивец?!

– Под кого, под кого… Под приличного человека… – бурчал Яшка. – Сама скоро алкашу в подворотне даст! Без никакой пользы для семьи! А так и человеку удовольствие, и ей доход. Я правильно говорю, Шкипер?

– Пусть подрастет Бэлка твоя, – совершенно серьезно говорил тот. – Лет через пять посмотрю. Сядь, чижик, не мелькай, карта пошла.

Яшка слушался и умолкал до конца игры, причем мог два-три часа сидеть неподвижно на полу у стены, глядя на Шкипера, как на икону. Когда покер заканчивался, Яшка шел за Шкипером словно пришитый, и его не останавливала даже захлопнутая перед его носом дверь туалета.

– Шкипе-е-ер! На два слова можно тебя?

– Брысь, – раздается из-за двери. Яшка мчится в кухню, подтаскивает табуретку к застекленному окошку между кухней и общим санузлом, взгромождается на нее и орет:

– Шкипер, можно я с тобой? А? Ты обещал в прошлый раз!

– Не физди, – спокойно слышится из сортира.

– Ну, Шки-и-ипер…

– Дашь ты мне отлить по-людски?

– Шкип… – Яшка падает с табуретки, отодвинутой от окошка дедом.

– Не лезь к людям, которые занятые, – внушительно говорит Степаныч, хватая Яшку поперек живота, как котенка, и вынося его из кухни.

Яшка верещит, ругается страшными словами, но вырваться из дедовских объятий невозможно.

Шкипер наконец уезжает, а Степаныч в коридоре внушает расстроенному Яшке:

– Ну, что ты к нему вяжешься, балбес? Не видишь, кто он есть? О матери бы подумал!

– Да я о ней и думаю! – вопит Яшка. – И об своих дурах! У матери зарплата сорок тыщ на новые! Мне что – на завод идти?!

– И иди! И иди! Я в ваши годы…

– Сейчас НАШИ годы! – отрезает Яшка. – Мне зарабатывать надо! А завод твой концы потихоньку отдает! ЗИЛ уже закрыли, шинный закрыли, на шарикоподшипнике два цеха еле пердят! У меня три бабы в доме, им жрать надо! Им одеть что-то на себя надо! Им мужиков надо! Где я им возьму, на ЗИЛе твоем?!

Дед молчит, понимая, что Яшка прав. Подумав, говорит:

– Гляди, доиграешься.

Яшка, не отвечая, машет рукой и тоже исчезает за дверью.

Ближе к весне Жамкин уже исполнял мелкие шкиперовские поручения: куда-то съездить, что-то отвезти, кого-то встретить на вокзале или в аэропорту. Мне он рассказывал об этом с таким таинственным видом, будто состоял на службе у сицилийской мафии. Именно Яшка примчался ко мне поздней весной, когда во дворе отцветала сирень, и с порога заголосил, что у Шкипера новая баба.

– Иностранка! Итальянка! Модель! Жопа вот такая и сиськи тоже! Моей Бэлке рядом не стоять! А тебе, дура, тем более!

– А я при чем? – искренне удивилась я.

– Ха! А то тебе его не хотелось!

– Кого?!

– Да Шкипера! Да ла-а-адно глаза закатывать, знаю я вас, потаскух!

– Придурок ты, ей-богу, – фыркнула я. – И Шкипер с тобой вместе.

Яшка обиделся и убежал.

В тот же вечер, рассаживая на балконе анютины глазки, я заметила паркующийся внизу у подъезда знакомый черный «Мерседес». Свесившись вниз, я увидела, как Шкипер выходит из машины, открывает заднюю дверь и помогает выбраться незнакомой девице. Я, как была, в фартуке, с черными от земли руками, помчалась к деду:

– Степаныч, Пашка с бабой приехал!

– Ну, баб мне тут его еще не хватало… – проворчал дед. А в дверь уже звонили. Я, кое-как сполоснув руки, открыла. Шкипер вошел, за руку втащил за собой девицу и, едва поздоровавшись, заорал на всю квартиру:

– Степаныч, ты по-итальянски говоришь?!

Я посмотрела на девушку. Она была очень хороша собой и совсем молода: лет девятнадцати. Черные вьющиеся волосы волнами падали на спину, темный загар выгодно оттенял светло-зеленые бедовые глаза. Рот был, пожалуй, слишком большой, но это скрадывал красивый рисунок полных губ. На девице были джинсы, коротенькая кожаная курточка, стягивающая внушительных размеров бюст, несколько серебряных браслетов на запястье и сапоги на умопомрачительных каблуках.

– Buona sera, prego,[5] – пригласил дед, знающий несколько европейских языков. – Come e tuo nome?[6]

– Нора Фаззини, – улыбнувшись во всю ширь, сказала девушка.

– Фу, слава богу, – обрадовался Шкипер. – Степаныч, тут вот какое дело…

Оказалось, что Шкипер нашел Нору в аэропорту Шереметьево, та сидела на полу у стены в зале ожидания и ревела в три ручья. Шкипер быстро оценил достоинства внешности девушки и подошел выяснить, не может ли он чем-нибудь помочь. По-итальянски он знал только «омерта», «коза ностра», «капо де тутти капи» и «дон Корлеоне» – все российские мафиози, как известно, воспитывались на «Крестном отце». Когда он выдал этот набор на одном дыхании, итальянка изменилась в лице и заозиралась в явных поисках полиции. Но, видимо, шкиперовская мужественная наружность пробудила в ней доверие. С помощью жестов, гримас и интернациональных слов «бандитто», «пассапорто» и «сольди» выяснилось, что у Норы украли сумку с документами и деньгами прямо в аэропорту. Шкипер, как мог, посочувствовал и, понимая, что договариваться все же как-то надо, предложил ей проехаться «к одному знающему человеку».

– Степаныч, объясни ей, что тут не Италия, – вполголоса сказала я. – Здесь нельзя с первым встречным ехать неизвестно куда. А если бы бандит какой попался?

Шкипер заржал на всю квартиру, и я осеклась. Дед пожал плечами, серьезно заговорил по-итальянски. Нора внимательно выслушала, смущенно улыбнулась и нараспев произнесла:

– Паоло е бель уомо…

– Говорит, что супермен ты, паразит, – перевел дед.

Шкипер довольно ухмыльнулся.

Я спросила:

– Дед, она есть хочет?

– Я хочу, – заявил Шкипер.

Вечер Нора провела у нас. Я накормила ее щами и вареной картошкой с сосисками, тетя Ванда принесла еще теплый пирог, Шкипер сходил за вином. Потом мы все вместе, кроме, разумеется, Степаныча, поехали в ресторан: я работала, Шкипер и Нора сидели в зале. С эстрады я видела, как они смотрят друг на друга. За полчаса до конца программы они уехали.

Нора пробыла в Москве больше месяца, и почти каждый день они со Шкипером появлялись у нас. Пашка вталкивал Нору, пребывавшую каждый раз в разном настроении – негодующую, дико хохочущую, опечаленную, загадочно улыбающуюся, – гаркал: «Степаныч, что значит…» – и хлопал итальянку по заду. Та выпаливала пулеметную очередь слов. Степаныч тер лоб, переводил, мы со Шкипером слушали. Таким образом, весь их роман был у нас на слуху. Нора была топ-моделью, прилетела в Москву по контракту, чтобы поучаствовать в дефиле самого известного модного дома столицы. Ее документы довольно долго восстанавливали через консульство, и за это время Шкипер сумел окончательно заморочить ей голову. Они вдвоем гоняли по Москве на «Мерседесе», Шкипер водил Нору по ресторанам и ночным клубам, один раз даже мужественно отправился с ней в Большой театр на «Сильфиду», откуда они оба с облегчением смылись после первого действия. К концу месяца они уже объяснялись без помощи Степаныча, и больше по-итальянски, чем по-русски: Нора сумела выучить только «спасибо», «привет» и «хочу еще, па-жа-ли-ста». В июне Шкипер отвез ее в Шереметьево, вернулся весь в розовой губной помаде, уставший, но довольный.

– В гости звала… Слетать, что ли?

– Она знает, кто ты есть? – без обиняков спросил Степаныч.

Шкипер неопределенно пожал плечами:

– Какая ей разница?

– А если у ней к тебе серьезно, дурак?

– Фигня.

Тем не менее через две недели Шкипер улетел в Рим и пропал месяца на три. Вернулся, через месяц снова улетел и с тех пор летал в Италию периодически. Я, со свойственной своему возрасту романтичностью, была уверена, что носится он к Норе, и лишь несколько лет спустя узнала, что Шкипер, пользуясь возможностью, налаживал свой бизнес в Европе.

В один из промозглых осенних вечеров, когда ветер гонял по подворотне коричневые листья, а оконное стекло заливало дождем, я сидела дома одна, Степаныч дежурил. Было уже довольно поздно, мне хотелось спать, но попалась интересная книга, и я из последних сил клевала носом над страницами.

В дверь осторожно, коротко позвонили. С памятной новогодней ночи, когда ко мне принесли Жигана, я не ждала от поздних звонков ничего хорошего. Но открывать-то все равно надо было, и я, захлопнув книгу, пошла в прихожую.

За дверью действительно оказался Шкипер, который не появлялся у нас с лета, и я еле его узнала. Он похудел, основательно зарос черной щетиной, а его физиономия из умеренно смуглой стала почти африканской. В нос мне ударил сложный запах многонедельной грязи, пота, бензина и какой-то резко пахнущей травы.

– Господи, ты откуда?

– От верблюда, – нахально заявил он и сразу же, словно мы расстались вчера, а не несколько месяцев назад, перешел к делу: – Степаныч дома?

– На дежурстве…

– Он на фарси говорит?

– На чем?.. Нет, наверное… Точно, нет.

– Опаньки… – огорчился Шкипер. – А как же я буду?

Он шагнул в сторону, протянул руку в темноту лестничной клетки и позвал:

– Ну, давай, давай… Иди сюда. Да не бойся ты… Вот дура, совсем человеческого языка не понимает! – За руку он насильно вытащил в дверной проем совершенно неожиданное существо.

Это была девчонка-азиатка, худая, испуганная и совсем юная: мне показалось, что ей лет пятнадцать-шестнадцать. Она стояла на пороге квартиры неподвижно, как столбик, уставившись вниз. Грязные, слипшиеся волосы были заплетены в две растрепанные косы, повязанные сверху грязным же красным платком. Плечи ее венчала шкиперовская кожаная куртка, спускающаяся ниже колен. Из-под куртки виднелся пестрый подол платья и потерявшие всякий вид, растоптанные и разбитые туфли.

Я впустила обоих в прихожую и повернулась к Шкиперу.

– Ну, и чего тебе? Поесть? Помыться?

– Вот ее отмой сначала.

– Да тебя тоже не мешало бы.

– Я потом сам, – серьезно сказал Шкипер.

Я хмыкнула и повернулась к девчонке:

– Идем.

Она безмолвно послушалась. В ванной я пустила горячую воду, принесла полотенце, свои юбку, кофту, белье и тапочки. Девчонка молча следила за моими действиями.

– Тебе помочь? – спросила я.

Она непонимающе улыбнулась. Я пожала плечами и вышла из ванной.

Шкипер сидел на кухне и читал мою книгу. Я вытащила у него Маркеса, захлопнула и потребовала было объяснений, но Шкипер отмахнулся от меня, как от мухи, и нетерпеливо спросил:

– Когда Степаныч будет?

– Утром! – обозлилась я. – Не говорит он на фарси, я точно знаю! Ты лучше бы своему Ибрагиму позвонил, может, он разберется!

Шкипер хлопнул себя по лбу, самокритично сказал: «Ума нет – считай, калека» и вытащил свою «Моторолу».

– Ибрагим? Ну, я. Прибыл. Давай сейчас же к Степанычу. Не утром, а сейчас, оглох? Все бросай. Бабу тоже бросай, успеешь… Давай, жду.

Ибрагим приехал через полчаса, злой, как черт, и со Шкипером демонстративно не стал здороваться. Тот, впрочем, этого не заметил и молча показал ему на сидящую на диване девчонку. Отмывшись, та оказалась довольно миловидной, но ее портило слишком бледное, с нездоровой зеленью лицо и испуганное выражение глаз. Когда Ибрагим вошел и удивленно посмотрел на нее, девчонка вскочила и закрыла лицо руками.

– Ты ее знаешь?! – поразился Шкипер.

Ибрагим, напротив, никакого изумления не выказал, спокойно повернулся к скорченной фигурке спиной и сказал мне:

– Дай ей тряпку какую-нибудь.

Я сняла со спинки стула свою шаль, и девчонка мгновенно замоталась в нее с ног до головы, первым делом прикрыв лицо. Теперь на нас смотрел только один длинный черный, блестящий глаз.

– Что это с ней? – растерялась я.

– Я мусульманин, – пояснил Ибрагим. Подошел к неподвижному кокону из шали, сел перед ним на корточки и начал допрос на всех доступных ему языках приафганской полосы.

Через четверть часа общий язык нашелся. Им оказался один из многочисленных диалектов пушту, на котором девчонка говорила плохо, а Ибрагим – и того хуже, но договориться они все же сумели. Довольно долго они объяснялись на словах и жестах, и я видела, как меняется лицо Ибрагима: от недоверчиво-насмешливого оно становилось сумрачным и злым. В конце концов он хлопнул в ладоши (девчонка смолкла на полуслове, будто выдернутая из розетки), повернулся к Шкиперу и начал излагать ситуацию.

Находку Шкипера звали Фатимой. Родом она была из Горного Бадахшана, из крошечного села Содак, расположенного на берегу Пянджа. Рядом с селом пролегала зона военных действий, и после очередного артобстрела правительственных войск от села остались лишь дымящиеся обломки стен. Из жителей остались в живых семнадцать человек, в том числе Фатима с шестилетним братом Ахмедом. Мать, отец, бабушка, тетя, четверо братьев и три сестры остались под обломками.

Через два дня оставшиеся жители кишлака на военном грузовике отправились в административный центр Хорог, из Хорога – в Душанбе, а уже оттуда – поездом в Москву. Там им должны были присвоить статус беженцев и распределить по местам временного проживания, по крайней мере, так сказали военные дяде Саиду – единственному из содакцев, кое-как говорившему по-русски. Но в Москве на таджиков свалилось новое несчастье: в зал ожидания Казанского вокзала, где они расположились на ночлег, кто-то из защитников чистоты русской нации бросил шашку с газом. Фатима потеряла сознание, очнулась четыре дня спустя в больнице под капельницей и узнала, что каким-то чудом выжила после тяжелейшего отравления. Последнее, что она помнила, – как дядя Саид, задыхаясь и кашляя, выбивает окно и выбрасывает туда орущего благим матом Ахмеда. Где младший брат и что с ним случилось, Фатиме никто не мог сказать. Среди погибших его не нашли.

Выписавшись из больницы, Фатима вернулась на Казанский вокзал. Идти ей больше было некуда, по-русски она не понимала ни слова, к кому обращаться за помощью – не знала, в больнице никто даже не поинтересовался, куда она собирается направляться. Три дня Фатима бродила по вокзалу и близлежащим закоулкам в поисках Ахмеда, обращаясь ко всем лицам мусульманской наружности, но ее или не понимали, или ничем не могли помочь. На четвертый день она наткнулась на Шкипера, который только что сошел с поезда Душанбе – Москва и сильно напоминал воина движения талибан. Шкипер, подумав сначала, что девчонка просит милостыню, дал ей тысячу рублей. А потом…

– …На фига она тебе, Шкипер? – мрачно спросил Ибрагим, на полуслове перестав излагать грустную историю Фатимы, во время пересказа которой он ни разу не сорвался на свое обычное ерничание. Шкипер молчал, курил, поглядывая в темное окно и стряхивая пепел в горшок с геранью. Я не понимала, зачем Ибрагим задал этот вопрос. По-моему, все было предельно ясно. Хоть и удивительно.

– Зачем она тебе? – повторил Ибрагим. Фатима сидела молча, скорчившись на диване, и смотрела на него одним блестящим глазом из-за края платка.

– Я могу ее в одно место отвезти… – так и не дождавшись ответа, предложил Ибрагим. – Таджикская семья, мои родственники. Ей в Комитет по делам национальностей надо или в Комиссию беженцев. Есть такая на Знаменке где-то. И жить лучше около своих, ты же видишь – она ни бельмеса… Что ты с ней делать будешь?

Шкипер молчал.

Ибрагим, помедлив, глухо сказал:

– Понимаешь, если она с тобой согласилась ехать куда-то, значит, у нее полный край. Она ж еще ни с кем… Целка.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю.

– Ну и что?

Ибрагим не ответил, хотя выражение лица у него было почти угрожающее. Шкипер по-прежнему смотрел в окно.

– Шкипер, я могу прямо сейчас ее увезти… – Ибрагим пошел ва-банк.

– У тебя запасные зубы есть?

Ибрагим умолк. Резко поднялся и вышел. В прихожей хлопнула дверь. Фатима вздрогнула, опустила край шали, прикрывающий лицо, и растерянно посмотрела на меня. Ее глаза начали наполняться слезами. Я поняла: ей не хотелось, чтобы Ибрагим уходил, ведь больше никто не мог понять ее. Всхлипнув, Фатима тихо спросила что-то у меня. Я беспомощно пожала плечами.

– Я ее здесь оставлю, лады? – не поворачиваясь ко мне, спросил Шкипер.

– Это надо со Степанычем разговаривать, – сердито сказала я.

– Утром придет – поговорю.

– Шкипер, ты, по-моему, с ума сошел.

То же самое сказал Степаныч, когда вернулся с дежурства, и я предъявила ему безмолвную Фатиму и хмурого Шкипера. Обычно спокойный и сдержанный дед орал на всю квартиру:

– Голова у тебя есть или нет, раздолбай?! Без тебя, кобеля, ей горя мало! Ты посмотри на нее, это же дите! Это тебе не Танька, потаскуха! И не твоя кобылица итальянская, господи прости! Что ты с ней делать будешь, жеребец?! У нее несчастье, она больная насквозь, а ты со своим… Совсем рехнулся, уголовник бессовестный?!

Поинтересоваться у деда насчет запасных зубов Шкипер, разумеется, не мог и потому молчал. В конце концов дед тоже выдохся и умолк. Мы с Фатимой в разговор не вступали: она все так же сидела на диване, с которого не поднималась всю ночь, неподвижная, как столбик, и смотрела в стену остановившимся взглядом. Я стояла рядом и как могла изображала поддержку, на которую, судя по всему, Фатиме было полностью плевать. Я понимала, что ей было бы лучше ехать с Ибрагимом, даже если он и не собирался везти ее в комитет беженцев, но…

– Делай, что хочешь, – наконец отрывисто сказал дед. – Комнаты не жалко.

– Спасибо. – Шкипер коротко взглянул на деда, явно собираясь что-то сказать, но передумал. Подойдя к дивану, где сидела Фатима, он сел перед ней на пол, как вчера – Ибрагим, решительно взял ее за обе руки (она попыталась высвободиться – не вышло) и сказал:

– Найду я твоего Ахмеда, ясно?

Фатима низко опустила голову. Шкипер долго, напряженно вглядывался в ее лицо; наконец понял, что бесполезно, встал, беззвучно, одними губами выругался и вышел в прихожую. Уже на пороге спросил у меня:

– Ты ее вылечишь?

– Попробую, – неуверенно сказала я.

Начали мы с того, что Фатима прошла повторный курс обследования в дедовой больнице. Взглянув на результаты, Степаныч схватился за голову: сильное токсическое отравление, дисфункция печени, почек, легких, что-то там еще… Дед настаивал на том, чтобы немедленно уложить Фатиму на больничную койку и лечить ее традиционными способами, но я увезла ее в Крутичи, и там мы взялись за нее вместе с Сохой. Фатима оказалась послушной пациенткой, поскольку ей, похоже, было полностью безразлично, что с ней делают. Но мой зеленый шар не появлялся, как я ни старалась, ни на первый, ни на второй, ни на третий день. Я, плача, проклинала свою бездарность, но Соха сказала:

– Это не из-за тебя. Она сама лечиться не хочет, ей без разницы. Можешь хоть до второго пришествия над ней биться – не будет толку.

Тогда я села на велосипед, поехала в соседнее село Сестрино, где была почта с телефоном, дозвонилась до Шкипера и попросила прислать Ибрагима. Тот приехал на следующий день на заляпанном грязью до самой крыши джипе и долго разговаривал с Фатимой на своем языке. Я поняла только постоянно повторяющееся имя Ахмеда.

Ибрагиму тяжело далась эта душеспасительная беседа. Он вышел от Фатимы бледный и злой, вытирая пот со лба, и коротко сказал:

– Сука.

– Почему?! – поразилась я.

Ибрагим ничего не ответил, не попрощавшись залез в джип и уехал. А я сообразила, что он, скорее всего, имел в виду не Фатиму, а Шкипера.

Однако миссия Ибрагима увенчалась успехом: в тот же вечер мой зеленый шар появился и почти сразу вырос до нужных размеров. Через неделю Соха, снабдив меня целой авоськой трав, отправила нас с Фатимой в Москву:

– Дальше сама справишься.

Я справилась. Вскоре дела Фатимы пошли на поправку: постепенно сошел на нет глухой, затяжной кашель по ночам, ее перестали мучить внезапные приступы удушья и последующей слабости, резкие боли в груди, обмороки. В декабре Фатима сдала анализы в больнице, и, показывая дома серые бланки с результатами, дед посмотрел на меня с большим уважением. Шкипер тут же предложил Фатиме переехать к нему, но она молча и очень решительно покачала головой и что-то чуть слышно произнесла.

– Никуда не поедет, – злорадно перевел присутствовавший при этом Ибрагим. – Хочет тут оставаться, а если нельзя – пойдет на вокзал.

– Вижу без тебя, – огрызнулся Шкипер. – Ладно… Пусть пока.

Фатима осталась у нас.

Первое время я внимательно наблюдала за ней: было непонятно, чем этот ребенок смог привлечь Шкипера. Мне казалось, что я знаю Пашкины вкусы, потому что своих дам он периодически приводил к нам в «Золотое колесо». Я хорошо помнила изящную, высокую Таньку с ее надменным лицом и пластикой дикой кошки; большеротую Нору с ошеломляющим бюстом и вечной готовностью хохотать; других – высоких, с отличными фигурами, ярких, почти вульгарных, всегда красивых… С тем большим изумлением я смотрела на Фатиму.

Это было очень странное существо. По-настоящему красивыми у нее можно было назвать только глаза – продолговатые, темные, болезненно блестящие, с длинными, изогнутыми ресницами. Нравились мне также ее волосы, не обезображенные никакими парикмахерскими изысками, не очень густые, но длинные, ниже талии, с синеватым шелковистым блеском, прямые и мягкие. Да, пожалуй, еще тонкие, изящной формы руки. В первые же дни Шкипер принес ей два кольца: одно с большим квадратным рубином и другое – с тремя изумрудами в форме веточки. Камни были огромными и казались ненастоящими, но я точно знала, что бижутерию Шкипер дарить не будет. Фатима безмолвно приняла подарок, и ее кисти от этого только выиграли. Но в остальном Фатима была самой обыкновенной. Фигуры у нее, то ли по молодости лет, то ли от природы, не было вовсе, вместо груди имелись два крошечных пупырышка, торчали ключицы, ребра и позвоночник, и до любимого шкиперовского размера ее было откармливать да откармливать. Лицо Фатимы было худым и бледным, с нездоровым зеленоватым отливом; сильно портили ее, на мой взгляд, резко обозначенные, почти мужские скулы, тонкие губы и всегда безразличное выражение глаз. Дни напролет она молчала, немного оживляясь лишь тогда, когда появлялся Ибрагим. Но вместе с Ибрагимом всегда приходил Шкипер, справедливо полагающий, что оставлять этих двоих наедине не в его интересах. Видимо, они действительно искали брата Фатимы, но пока поиски ни к чему не приводили.

Ибрагим упорно продолжал настаивать на том, чтобы сдать Фатиму в Комитет по делам национальностей или хотя бы отвести в офис таджикской диаспоры в Москве. Шкипер на все эти предложения отвечал исключительно нецензурным текстом, не стесняясь ни меня, ни Фатимы (та, впрочем, не понимала). Он наверняка был бы счастлив избавиться от Ибрагима как от явного конкурента, но при этом пропала бы последняя возможность объясниться с Фатимой. Та же упорно не желала осваивать русский и за два месяца, которые она прожила у нас, не выучила и трех слов. Я подозревала, что Фатима притворяется: очевидно, ей хотелось чаще видеть Ибрагима. По крайней мере, всякий раз, когда в квартире звонил телефон и я снимала трубку, Фатима выходила в коридор и, слабо улыбаясь, спрашивала: «Ибрагим?..» Он действительно звонил ей иногда, и Шкипер об этом, кажется, не знал. Я ему не рассказывала: зачем?..

Иногда по утрам Фатима одевалась и уходила из дома – это означало, что она едет на вок-зал. Она продолжала искать брата сама, хотя и Шкипер, и Ибрагим резко возражали против этого, уверяя, что ее могут там обидеть, изнасиловать, забрать в милицию, в подпольный публичный дом, депортировать на родину и прочее, и прочее. Фатима вежливо выслушивала их страшилки – и наутро вновь преспокойно ехала на Комсомольскую площадь. В конце концов мужики махнули на нее рукой.

Часто она помогала мне готовить или убирать – если я могла жестами объяснить, что требуется сделать, – и очень ловко мыла полы, стирала, терла посуду, строгала овощи, видно было, что в хозяйственном деле у Фатимы большая сноровка. Если же работы не было, она могла часами неподвижно сидеть в большом дедовом кресле, поджав под себя ноги и глядя в стену. Я не могла даже поговорить с ней, но Фатима, похоже, и не нуждалась в разговорах. В глубине души я боялась, что в один из дней она просто не вернется с вокзала. Но она всегда возвращалась – видимо, в самом деле надеялась на то, что ребята найдут Ахмеда.

Еще интереснее мне было наблюдать за Шкипером. Теперь он появлялся у нас каждый день. Иногда сидел час или два, иногда оставался ночевать (в соседней комнате), иногда уезжал куда-то и возвращался поздней ночью. Фатима, похоже, его боялась и ни разу на моей памяти не заговорила с ним сама. Когда Шкипер смотрел на нее (а смотрел он часто), она сжималась, как зверек, опускала глаза и явно не решалась лишний раз шевельнуться. Шкипер темнел, но молчал. Было очевидно, что его обычный арсенал ухаживаний здесь не годится. Вывозить Фатиму в ресторан было бессмысленно, Шкипер даже не пытался ей это предлагать. Однажды он привез ей какие-то ультрадорогие шмотки, но Фатима, разложив их на диване, с недоумением осмотрела великолепное вечернее платье из переливающегося шелка, юбку от Армани, кашемировое пальто и модные сапоги с мягким голенищем, пожала плечами и виновато улыбнулась. Милка, присутствовавшая при демонстрации этой коллекции, чуть не лишилась чувств, но Фатима, похоже, не знала, что со всем этим делать. Тогда Шкипер начал горстями носить ей украшения, и тоже очень дорогие: два первых кольца оказались только цветочками…

– Нет, я видеть, просто видеть этого не могу! – кипела и булькала Милка, глядя на то, как Фатима рассеянно перекладывает на скатерти бриллиантовые кольца, серьги, искрящееся алмазными гранями колье. – Мне бы мой валенок Колька хоть бы раз, хоть один-единственный разок, хоть одно такое колечко!..

– Брось, у тебя их куча.

– Ничего не куча! И не такие все! Да погляди ты на нее, она же в них, как в игрушки, играет! Не понимает даже, доска с глазами, какие бабки в руках держит! И какого мужика!!! Да чего он в ней нашел, ни кожи, ни рожи, ни жопы!

– Отбей.

– И отбила бы, если б не воспитание! Тьфу, нет правды на свете…

Милка, впрочем, была права. Фатима не понимала ценности подарков. Окончательно я убедилась в этом в тот день, когда Фатима надела на себя три кольца, сапфировый браслет и серьги с огромными бриллиантами и собралась ехать во всем этом на вокзал. Слава богу, я оказалась дома и как могла втолковала ей, что если она поедет в таком виде на три вокзала, ее тут же зарежут. Фатима молча и изумленно пронаблюдала за моей кровожадной жестикуляцией, поняла, кажется, лишь то, что я почему-то требую снять украшения, и послушно начала стягивать кольца. А серьги я проглядела, и Фатима так и уехала на Комсомольскую площадь – с бриллиантами от Картье в ушах. К счастью, обошлось: видимо, вокзальное жулье тоже усомнилось в подлинности украшений.

– Ты бы, дурак, ей еще брильянт «Якутск-1968» из Алмазного фонда принес! – пилил вечером дед хмурого Шкипера. – Не видишь, что ли, что она цены их не знает? Забери лучше все да в банк положи на хранение, а то нас из-за тебя ограбят еще! Тьфу, связался черт с младенцем…

– Не твое дело, Степаныч… – бурчал Шкипер, но было видно, что он на самом деле растерян. В тот вечер, перед тем как уйти, он с досадой бросил в мою сторону:

– И что вам, бабам, только надо…

– Ну, не мне тебя учить.

– Машину, что ли, ей купить?

– Зачем? – постучала я кулаком по лбу. – На вокзал ездить? Не дури, опять будет деньги на ветер.

– Хоть бы курсы этого фарси открыли, что ли… Один английский везде, а чего нужно, не сыщешь.

– Попроси Ибрагима, он научит.

– Счас, научит он… Сволочь.

С тем и ушел.

Однажды вечером я вернулась из магазина и еще на лестничной клетке услышала страшную ругань, доносящуюся из квартиры. Ругались Шкипер и Ибрагим. Я открыла дверь, поставила на пол сумку с продуктами, сняла и повесила пальто, села на табуретку в прихожей и начала слушать.

– …Не буду я ей это говорить! Не буду, и все! Как я ей это скажу?! Она еще пойдет и с набережной в воду сиганет! Иди сам объясняйся! – орал на всю квартиру Ибрагим. Как обычно в минуты волнения, в его речи резко усилился акцент, и я едва понимала гортанный поток слов.

– А я как?! – гремел в ответ Шкипер. – По-каковски я объясняться должен?! «Ахмед кирдык», да?! Иди, падла, иди, говори с ней, пока я тебя по стене не размазал!

– Сам иди! Я тебя хрен знает когда предупреждал, вот и разгребай теперь!

Слушая, я понемногу начала понимать. Судя по всему, Шкипер все-таки нашел Ахмеда. Следы мальчика отыскались в одной из московских больниц, куда его отвезли после взрыва газа на вокзале, и там он умер, не приходя в сознание. Найти его так долго Шкипер не мог потому, что Ахмед поступил в приемное отделение без документов, и известно о нем было лишь то, что его привезли с вокзала, причем Казанский при регистрации перепутали с Киевским. Теперь надо было как-то рассказать об этом Фатиме, но ни Шкипер, ни Ибрагим не желали брать эту миссию на себя.

Из комнаты тенью показалась Фатима. Она ступала совершенно бесшумно в своих толстых вязаных носках, и я вздрогнула от неожиданности. Не взглянув на меня, она пошла прямо на кухню. Подумав, я пошла за ней.

Увидев нас, Шкипер и Ибрагим умолкли на полуслове. Шкипер машинально затушил сигарету, посмотрел на Фатиму, на меня, снова на Фатиму. Та смотрела на Ибрагима, и ее лицо бледнело на глазах.

– Ибрагим… – голос Фатимы сорвался. – Ахмед?..

Ибрагим пожал плечами, отвел взгляд. Фатима молча закрыла глаза. Две тяжелых слезы медленно проползли по ее впалым щекам. Она опустилась на пол, неловко, боком привалилась к стене, закрыла лицо руками. Ее худые плечи под ситцевым платьем содрогнулись раз, другой, третий… Ибрагим шагнул к ней.

– Стоять, – негромко, глядя в сторону, сказал Шкипер.

Ибрагим ощетинился, как дворовый кобель, только что шерсть на загривке не встала дыбом. Рука его дернулась к карману, в котором могло быть что угодно, от кастета до пистолета. Черная физиономия его была совершенно зверской. Шкипер стоял ко мне спиной, и его лица я не видела.

– Эй, не здесь! Не у меня! Пошли вон сейчас же! – перепугалась я.

Шкипер обернулся, мельком посмотрел на меня, задержал взгляд на неподвижной, скорчившейся фигурке на полу. Не отводя от Фатимы глаз, приказал:

– Вали.

Ибрагим побледнел до серости. Я боялась пошевелиться, сознавая, что с минуты на минуту может совершиться смертный грех. Но минуты шли, а Ибрагим не двигался с места: при этом руку из кармана он не убирал. Шкипер подошел к нему вплотную и очень тихо сказал несколько слов, которых я не услышала. Ибрагим закрыл глаза, и на скулах его заходили комки. Он выругался – коротко, очень грязно – и, ни на кого не глядя, вышел. Резко хлопнула дверь в прихожей. Фатима на полу вздрогнула, не отнимая рук от лица, и что-то горестно пробормотала. Я шагнула было к ней, но Шкипер молча вытянул руку, загораживая мне дорогу.

Он стоял у окна и смотрел на двор. Я подошла ближе. Внизу Ибрагим садился в свой джип. Шкипер в упор смотрел на него, и я чувствовала: вот-вот он может свистнуть в форточку, окликнуть Ибрагима, приказать вернуться… Но чуда не произошло. Черный джип пискнул сигнализацией, сорвался с места и, полыхнув фарами по стене дома, скрылся в подворотне.

– Свинья, – не выдержала я. При этом посмотреть на Шкипера я боялась. Он молчал, но молчание это было наэлектризовано, как грозовой воздух. Опасность шла от Шкипера волной, и мне впервые стало по-настоящему страшно рядом с ним.

– Ты работаешь сегодня? – не глядя на меня, спросил он.

Я не работала, но одна мысль о том, что мне придется ночевать в одной квартире со Шкипером (он явно не намеревался уходить), теперь ужасала меня. Не ответив, я ушла в прихожую, взяла сумку, пальто и сбежала ночевать к соседям. Перед тем как закрыть за собой дверь, я все-таки оглянулась на Фатиму. Видит бог, если бы она сказала хоть слово, хотя бы взглянула на меня, – я бы собрала в кулак весь характер и осталась. Но Фатима даже не пошевелилась. И я ушла.

У цыган было тихо и спокойно: все уехали в Мытищи на свадьбу. Оставшаяся полуглухая баба Оля не задавала никаких вопросов. Но заснуть я все равно не смогла и всю ночь то сидела на разобранной постели, то ходила по комнате, то стояла у стены, напряженно прислушиваясь к тому, что происходило в моей квартире. Но оттуда не доносилось ни крика, ни стона, ни рыдания – ничего.

В пять утра я, так и не заснувшая, с пальто и сумкой в охапке на цыпочках проскользнула в прихожую. В квартире было темно и тихо, у зеркала стоял чемоданчик: значит, дед вернулся из больницы. Я зажгла свет – и сразу же увидела на вешалке кожаную куртку Шкипера. Та-ак… Значит, не уходил.

Несколько минут в моей душе порядочность боролась с любопытством. Последнее, после недолгого сопротивления, пересилило. Я на носках прокралась к полуприкрытой двери в комнату, где жила Фатима, и осторожно заглянула внутрь.

Шкипер спал на спине, разметавшись по кровати и сбросив на пол одеяло. Одна рука его свисала до пола, а другая покоилась на спине Фатимы, которая лежала у Шкипера на плече, маленькая и худая, кажущаяся сломанной куклой. Ее волосы закрывали полкровати, скользили с груди Шкипера на пол. С минуту я молча разглядывала их. Затем тихо отступила назад и прикрыла дверь.

Из соседней комнаты показался дед. Хмуро посмотрел на меня; кивнул в сторону закрытой двери:

– Видала? Дожал-таки ребенка… Весь в папашу, сукин сын.

Я не стала уточнять, что Степаныч имел в виду. Просто повесила пальто на вешалку, потеснив куртку Шкипера, и пошла на кухню искать еду. Вечером Шкипер увез Фатиму к себе.

Зима подходила к концу. Я уже больше двух месяцев не видела ни Фатимы, ни Шкипера: он теперь не появлялся даже для игры в покер. В конце февраля дед улетел в Петербург на очередной съезд хирургов, и я на десять дней осталась одна.

Однажды ночью, уже вернувшись из ресторана, я, вместо того чтобы ложиться спать, стояла у плиты и готовила по рецепту Сохи настой для соседки Анны Владимировны, хрупкой и нервной преподавательницы института Патриса Лумумбы. Разномастные студенты периодически доводили ее до мигрени. Настойка уже приобрела необходимый, почти черный цвет и кипела вовсю, когда в дверь позвонили. Я в недоумении взглянула на будильник. Было около двух часов ночи.

– Кто там?

– Свои.

Я открыла. На пороге, держась обеими руками за дверной косяк, стоял Шкипер. Я сразу поняла, что он пьян, и довольно сильно.

Это был первый (и последний) раз, когда я видела Шкипера пьяным. Я не испугалась, но удивилась сверх меры.

– Здрасьте, Пашка, ты чего это?

– Степаныч дома? – не отвечая, хрипло спросил он.

– В Питере…

– Тьфу, слава богу… Ну, впусти хотя бы!

Вариантов, похоже, не было. Я отступила. Шкипер тяжело шагнул в прихожую, прислонился к стене и закрыл глаза. Он был без шапки, и в его волосах мокрыми комками запутался снег. Неизменная кожаная куртка была расстегнута и измазана так, словно ее долго топтали в грязной луже. Присмотревшись, я еще разглядела огромное, размазанное на груди темное пятно.

– Это что?!

– Это?.. – Шкипер неловко провел рукой по куртке, как-то странно улыбнулся. – Это не моя.

– А чья? – У меня ухнуло в пятки сердце. – Шкипер! Ты что… Ты кого-то?.. А ну, пошел вон отсюда, гад!!! Да как у тебя наглости хватило?!.

– Это не я. Санька, падлой буду…

Шкипер не договорил, но мне сразу стало ясно, что он не врет. Только сейчас я рассмотрела кровоточащую, грязную ссадину на его скуле. Поймав мой взгляд, Шкипер провел по лицу пальцами, и они тут же перепачкались в крови.

– Опаньки… Здорово приложился.

Я перевела дух. Собрав остатки самообладания, сухо сказала:

– Раздевайся. Иди в ванную. Тебе помочь?

– Еще чего… – Шкипер сбросил куртку прямо на пол и пошел в ванную. Дверь осталась открытой, и, заглянув, я увидела, что Шкипер первым делом сунул голову под ледяную струю. Это пахло менингитом, но я не стала вмешиваться. Трезвый Шкипер был мне как-то привычней. Я ушла на кухню, выключила плиту, вылила в раковину перекипевшую настойку, ссыпала в банку соцветия валерианы, понимая, что ничего путного я сегодня уже не сделаю, и пожалела, что нет деда. С ним все было бы гораздо легче.

Шкипер прошел в кухню, на ходу вытирая голову полотенцем. Холодная вода сделала свое дело: он выглядел вполне нормальным. Только глаза были совершенно сумасшедшими, и я снова испугалась:

– Да что случилось, скажешь ты или нет?! Зачем ты сюда пришел? Только милиции мне здесь не хватало!

– Ментов не будет. – Он снова странно, криво усмехнулся. – Пока спетрят, чья тачка, пока сыщут… А у нее вовсе никакой ксивы не было.

– У кого – у нее?! – У меня вдруг выпала из рук чашка и со звоном раскололась на полу на две части. – Ты… Господи… Ты убил Фатиму?!

– Это не я.

Я, ахнув, схватилась за щеки. Шкипер сел за стол, опустил голову на кулаки и начал рассказывать: сбивчиво, не заканчивая фраз, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дыхание.

Час назад они с Фатимой вышли из ресторана «Шахерезада» на Гончарной и сели в машину. Шкипер успел только включить зажигание, когда из соседнего переулка вылетела «БМВ» с тонированными стеклами, и по улице застрекотали автоматные выстрелы. Машину прошило очередями насквозь, витрина «Шахерезады» взорвалась осколками, у припаркованных вдоль тротуара автомобилей вдребезги разлетелись стекла. Шкипер был безоружен, не смог дать ни одного ответного выстрела, но ему повезло, как везет лишь раз в жизни: ни одна пуля его даже не задела. Когда все смолкло и «БМВ» умчалась в сторону ярко освещенной Таганки, Шкипер взглянул на Фатиму на соседнем сиденье, убедился, что ей уже ничем не помочь, вылетел из машины (к счастью, дверцу не заклинило) и, не дожидаясь зрителей и милиции, смылся переулками. Стрелявшие могли вернуться, и Шкипер задержался лишь на минуту у полутемного киоска, чтобы купить бутылку водки и выпить ее прямо там, возле палатки, всю целиком, «для устойчивости», как он выразился. Я машинально посмотрела на его грязные джинсы и ссадину на скуле. Шкипер поймал мой взгляд, мотнул головой:

– Это я из машины так вывалился… мордой об асфальт. Сразу не заметил.

– Ты… точно знаешь, что Фатима?..

– Точнее некуда, – глухо сказал он. – А то бы я к тебе ее приволок.

Наступила тишина. У меня стоял ком в горле, и я безуспешно силилась сделать глоток из стакана с водой. Шкипер за столом так же безуспешно пытался закурить. Я видела, что у него дрожат руки.

– А… кто это стрелял? – рискнула спросить я. Шкипер, не глядя на меня, пожал плечами, но я видела: он знает. Внезапно меня словно ударило:

– Ибрагим? Это Ибрагим?!

Шкипер резко поднял голову, взглянул на меня в упор – и вдруг рассмеялся. Этот негромкий смех напугал меня еще сильнее.

– Ибрагим?.. Нет… У него кишка тонка.

– Ты точно знаешь? – простонала я.

– Точнее некуда, – снова ответил он. Закурил наконец, жадно затянулся несколько раз подряд, тут же прикурил следующую сигарету. А я швырнула ни в чем не повинный стакан в раковину и принялась орать. Видимо, сдали нервы.

– Ну что, рад теперь, сволочь? Угробил девочку, свинья?! Доигрался, гад вонючий?! Почему ты ее с Ибрагимом не отпустил, почему, скотина?! Ей же на тебя плевать было, она к нему хотела, ты же это знал, ты же знал, видел, паразит!

– Он меня не лучше, – не поднимая глаз, сказал Шкипер. – И с ним все так же было бы.

– А может, и нет! Он ее хотел в службу по беженцам отвезти! Он бы ее к своим отвел, хоть жива была бы, а теперь… Ну, кто ты после этого, засранец?!.

– Так карта легла. Могли бы не ее, а меня…

– Тебя! Подумаешь! Тебе туда и дорога! Ты сам это выбрал, а она?! Ее кто спрашивал?!

Шкипер молчал. Я остановилась, чтобы вытереть слезы и перевести дыхание, и вдруг увидела, как он судорожно, с силой смял в руке горящую сигарету. Искры посыпались сквозь его пальцы на пол, но Шкипер, казалось, не почувствовал этого. Испугавшись, я подошла, тронула его за плечо. Он закрыл глаза, и я услышала странный, сдавленный звук.

Помедлив, я отвернулась. Быстро ушла в ванную, закрыла за собой дверь и включила воду. И долго-долго сидела на полу, глядя на бьющую из крана струю. Сквозь шум воды из кухни не доносилось ничего.

Когда я вернулась в кухню, Шкипер уже пришел в себя и стоял спиной ко мне у открытой форточки. Я прикоснулась к его руке. Он не обернулся.

– Иди спать, Шкипер.

– Оставишь? – не глядя, усмехнулся он.

– Куда тебя девать.

С минуту он, казалось, думал; затем молча кивнул. Ушел в прихожую и четверть часа тихо говорил по телефону – с кем, я не слышала. Я тем временем разобрала постель в бывшей комнате Фатимы, сменила белье, сложила грязную простыню. Закончив, обернулась и увидела, что Шкипер уже стоит в дверном проеме.

– Ложись.

Он прошел в комнату, сел на постель прямо в перепачканных джинсах. От него страшно несло водкой и бензином, и я подошла, чтобы приоткрыть окно. В комнату ворвалась струя ледяного воздуха, несколько снежинок ударили мне в лицо. Немного подождав, я закрыла створку, пошла к двери и, уже выходя, вдруг поймала в зеркале на стене взгляд Шкипера. Он тут же отвел глаза, но я вздохнула и вернулась.

– Ну, чего ты, Пашка?.. Ну, ладно… Кто ж знал, что так выйдет. Слава богу, хоть сам живой. Сволочи вы все, боже мой, какие сволочи…

Шкипер опустил голову. И сделал то, чего никогда не сделал бы, будь он хоть немного потрезвей: ткнулся мне в плечо. Я погладила его по затылку – как давным-давно, в Крутичах, когда он с кровью оторвал от раны на плече засохший бинт. И, как и тогда, Шкипер медленно отстранился. Не открывая глаз, так и не раздевшись, он лег навзничь на постель и повернулся к стене. Я погасила свет и вышла.

Шкипер ушел на рассвете, когда я еще спала, и после этой истории не появлялся почти полгода. Степаныч, которому снова не с кем было сыграть в покер, даже забеспокоился:

«Застрелили его, что ли, не дай бог?!»

«Мы бы знали, – успокаивала я. – Работает, наверно. Дела…»

Ближе к лету он и в самом деле объявился. О последнем нашем свидании мы оба предпочли не вспоминать, и Шкипер стал, как и раньше, бывать в нашем доме.

Я тогда мало задумывалась о том, зачем, собственно, он приезжает к нам – так же, как в свое время принимала как данность визиты Федора. Тем более что приходил Шкипер не ко мне, а к Степанычу. Последний мог сколько угодно ворчать, что в доме прописался бандит и уголовник с дурной наследственностью, но я точно знала: если бы Шкипер действительно был ему неприятен, Степаныч и на порог бы его не пустил. Они с Пашкой постоянно пикировались между собой на самые разные темы – от ходящего ходуном политического строя России до пагубного влияния Шкипера на Яшку Жамкина, который в последнее время вообще перестал бывать дома. Шкипера Степанычевы воспитательные речи никогда не выводили из себя, он держался спокойно, чуть насмешливо, иногда хамил в ответ, но тоже в пределах нормы. Чувство ситуации у Шкипера было фантастическим, и момент, когда стоит заткнуться, он ловил безошибочно. Дед, впрочем, тоже ощущал границы и ни разу на моей памяти не заговорил со Шкипером о его бизнесе.

Партии в покер продолжались с прежней регулярностью, к тому же Шкипер начал таскать у деда с полок книги. Как и во времена вынужденного сидения в Крутичах, он читал много и без всякой системы – классические романы, дедову медицинскую литературу, мои старые учебники, желтую прессу, переводные детективы в глянцевых обложках – все, что попадалось под руку.

– Ну, куда тебе эту вещь, балбес, куда?! – возмущался дед, видя, как Пашка с глубокомысленным видом открывает сартровскую «Тошноту». – Ты же ни слова не поймешь, недоросль, зачем тебе это?!

На что следовало шкиперовское обычное:

– Степаныч, название прикольное.

– Дай сюда сейчас же! – Дед отбирал у него Сартра и сам лез на полку. – Вот тебе лучше… Ну, Чехов, что ли…

– Читал уже.

– Что ты читал, что ты читал?! Читал он… «Ваньку Жукова»? Возьми «Черного монаха», только страниц не пропускай. И не смей курить в доме, поганец, ты мне в прошлый раз Пушкина раритетного пеплом прожег! Добро бы понял хоть слово, все не так бы жалко было… Всю герань Саньке окурками забросал, хватит, говорю, дымить!

Шкипер послушно гасил сигарету (в моей герани), хмурился, косился на меня. Я старалась сделать вид, что занята своими делами. Нельзя было не заметить, что Пашка стесняется своего небогатого образования, стараясь его восполнить беспорядочным чтением чего попало. Степаныч как-то обмолвился, что мать Шкипера работала в ресторане на Маросейке судомойкой и пила как сапожник. С Федором она официально не была расписана, поскольку тот был вор в законе и жил «по понятиям», то сидел, то надолго пропадал из города. Подросшего мальчишку мамаша все-таки додумалась отвести в школу, куда он и проходил несколько лет, – главным образом из-за того, что там кормили, – а годам к двенадцати Пашке уже стало не до учебы.

– В семейный бизнес пошел, распроети их обоих… – пояснил дед. И внезапно крякнул со странной смесью негодования и восхищения. – Ох, какая голова у засранца этого! Память замечательная, к языкам способности… Ты слышала, он в мае эту профурсетку Норку к нам притащил, а в июне уже с ней по-итальянски разговаривал! Ему бы высшее образование получить – не бандитом стал бы, а президентом!

Зная Степаныча, я понимала, что он не преувеличивает.

Шкипер все так же приезжал к нам в ресторан, все так же с разными женщинами, которых объединяла только их красота. С Татьяной он к тому времени уже окончательно расстался. Кажется, она вышла с его разрешения замуж за француза и улетела жить в Париж. Часто Шкипер заглядывал и к соседям. Цыгане знали, кто он, и мигом сообразили, что такое знакомство в наше время может быть очень полезно. Когда к ним приезжали гости, тетя Ванда всегда стучала мне в стенку, и если Шкипер оказывался у нас, то шел вместе со мной. Цыгане пили, пели, плясали, как всегда, шумно и весело, я танцевала вместе с ними, Пашка слушал, смотрел… Потом вдруг заговорил по-цыгански, чем привел в бурный восторг все общество: способности к языкам у него действительно имелись. Когда у дяди Коли угнали его «Волгу», тетя Ванда пожаловалась Шкиперу, и на другой день машину вернули – просто поставили у подъезда, как было. Тетя Ванда попыталась поблагодарить Шкипера, тот изобразил недоумение и заявил, что никакого отношения к возвращению средства передвижения не имеет. Никто ему не поверил, да он на это и не рассчитывал.

Однажды мы с Милкой пекли у нас на кухне по рецепту Милкиной прабабки творожный пирог «Савияко». Шкипер, который ждал задерживающегося в больнице Степаныча, с выражением полного безразличия на лице сидел за столом и читал мой учебник геометрии за восьмой класс, время от времени затягиваясь сигаретой. Он настолько слился с интерьером, что мы с Милкой напрочь забыли о его присутствии и спохватились лишь тогда, когда увидели, что больше половины таза начинки с изюмом, беспечно оставленного под полотенцем на том же столе, исчезло неизвестно куда.

Милка вопила как сумасшедшая:

– Бандитская морда! Прорва! Живоглот! Сказал бы, что голодный, я бы тебе лучше борща налила! Вот куда я теперь это дену, отвечай?! Кому теперь эти три крошки?! Вот как дам сейчас черпаком по тыкве, бессовестный, хватит ржать! И ложку отдай!

Шкипер быстро доедал то, что осталось, и хохотал:

– Да чего ты так орешь-то? Испеки поменьше бублик, и все… Слушай, ну вкусно, ей-богу, я и не заметил как… Ну, давай за творогом в молочный сгоняю!

– Да сиди ты, – смягчилась Милка. – Сейчас Любку пошлю… Ну, борща-то дать, голодающий?

– Давай.

Вечером того же дня, когда пирог был благополучно испечен и съеден, а я уже успела забыть об инциденте, Милка сказала мне:

– Ты за него замуж не ходи, не надо. Его все равно застрелят когда-нибудь, останешься одна с детьми…

– За кого замуж? – Я даже не сразу поняла, о чем она, а поняв, замахала руками: – Милка, ты сдурела?! Ты видела, с какими он девками в наш кабак приходит?!

– С одними спят, на других женятся.

– Женится этот, как же.

– Ну, не женится, так еще как-нибудь… Не ходи, Санька. Он, может, и козырной, только… ненадежно это как-то.

– У тебя только одно на уме. Нужна я ему…

Говоря это, я не кокетничала, голова у меня в то время была забита совсем другим. Каким-то образом слава о моем умении лечить болезни стала распространяться, причем – со страшной скоростью. До сих пор не понимаю, почему сейчас ясновидящие и целители платят бешеные деньги за рекламу. Я не только не рекламировала себя, но, напротив, просила знакомых никому об этом не рассказывать. Бесполезно – недели не проходило, чтобы кто-нибудь ко мне не явился. Приходили бабы с женскими болячками, старики с язвами, артритами и сердечной болью, приносили грудных детей с пупочными и паховыми грыжами, молодые мужики просили прибавить силы… Однажды явился Ибрагим с очередным триппером, но тут уж я встала на дыбы и прогнала его в больницу. Он обиделся, хлопнул дверью на весь подъезд, а вечером его с ножевой раной в боку привез Боцман. Они ввязались в драку в сомнительном ночном клубе. Всю ночь, пропустив работу, я заживляла его порез; заодно у Ибрагима каким-то образом ликвидировался и триппер. Наутро приехал Шкипер, мрачно выслушал сбивчивый рассказ двух дружков, обматерил обоих, велел сгинуть с глаз и, оставшись со мной наедине, предъявил обширную шишку в полголовы:

«Машину на набережной занесло, шарахнулся…»

Я не поверила, но головную боль ему вылечила.

Первое время я страшно боялась происходящего и постоянно носилась в Крутичи к Сохе для консультации. Вскоре вся моя комната была завалена сухой травой, кое-что даже росло в горшках прямо на окнах. В моем деле это сено не особенно помогало, но я заметила, что люди больше верили мне, когда я вручала им настойку или отвар. Я помнила Фатиму и понимала, что без веры человека в то, что все получится, никакая болезнь не пройдет. Тем более что мелочь вроде ревматизма или головной боли можно было действительно вылечить одной травой, и я не беспокоила свой зеленый шар. Соха предупредила, что по пустякам его дергать не надо. И еще однажды сказала, что, если человек недостоин лечения или не нуждается в нем, шар не явится, хоть тресни: «Ему бог не позволит». Я усомнилась в этом, вспомнив Жигана, но вслух возражать не стала.

Денег я по-прежнему не принимала, но мои пациенты были людьми настойчивыми, и у меня в доме оказывались дорогие продукты, вещи, косметика, духи и тряпки в немыслимых количествах. Почти все я раздавала цыганам, что-то Степаныч носил в свою больницу, что-то мы съедали сами… Так прошло около двух лет.

Мне было двадцать, когда умер дед. Закончив тяжелейшую, четырехчасовую операцию на сердце, он почувствовал себя плохо, прилег в кресле в лаборантской – и умер. Если бы он позвонил домой, если бы эти дуры медсестры что-нибудь заметили и вызвали меня!.. Но позвонил мне часом позже, когда ничего уже нельзя было исправить, главный врач Семен Маркович Перельман.

Я не плакала, не знаю почему. Не плакала, отчетливо сознавая при этом, что потеряла единственного родного человека. Похоронами и поминками занималась тетя Ванда, через знакомых ей удалось выбить место на кладбище рядом с бабушкой и мамой. Я ходила в какой-то сонной одури. Хорошо помню только одно: как бреду на почту в сопровождении всхлипывающей Милки, чтобы отбить телеграмму Сохе в Крутичи. Телеграммы в калужскую глушь идут по нескольку дней, и я была уверена, что Соха с Маруськой на похороны не успеют. Так и вышло: на кладбище я была одна – не считая цыган и Семена Марковича. Стоял теплый день начала мая, деревья утопали в зеленоватой дымке, в церкви горели свечи. Помню, Семен Маркович вел меня под руку и тихо спрашивал, не нужна ли мне помощь. Помню, я отвечала, что отлично справлюсь сама, и интересовалась, как себя чувствует его племянница, которой я лечила щитовидку. Помню поминки, блины, водку в нашем старинном хрустальном графине, сочувственные физиономии цыган, фотографию деда в черной рамке, рюмку, накрытую куском хлеба, слезы тети Ванды: «Бедная девочка…» Помню речь Семена Марковича, сбивчивую, но прочувствованную, о безвременно ушедшем светиле русской хирургии… Вечером, когда мы домывали посуду после поминок, тетя Ванда попыталась увести меня к себе, но я наотрез отказалась и осталась в пустой квартире одна.

В душе я надеялась, что наконец-то смогу разреветься, но слезы так и не приходили. За окном давно стемнело, погода испортилась, тополя во дворе качались от ветра. Фотография деда внимательно смотрела на меня из угла, и почему-то мне стало страшно. Я убрала карточку в сервант и полезла в нижний ящик комода. Там дед хранил свои бумаги и никогда не позволял мне в них рыться. Подумав, я решила их разобрать.

Бумаг было много, по большей части ненужный мусор: квитанции из прачечной и химчистки, неотоваренные талоны на сахар и водку перестроечных времен, открытки, рецепты, старые фотографии и связка писем, перетянутых резинкой. Письма я, подумав, отложила в сторону и решила сжечь в раковине. Дедом мне с детства была внушена мысль, что чужих писем не читают. Потом я начала раскладывать по дивану фотографии. Ничего нового: молодой дед, молодая бабушка сказочной красоты, мама в детском платьице, она же – в студенческие годы с косой на плече, рядом с высоким парнем (не он ли?..), Федор в тельняшке (боже, какая разбойничья рожа…). Неожиданно из-под фотографии деда в белом выпала ветхая желтая бумажка. Я открыла. Это было древнее свидетельство о браке, заполненное вылинявшими фиолетовыми чернилами. Погрязов Иван Степанович. Сохина Антонина Григорьевна. В недоумении я поднесла бумажку к самым глазам. Сохина… кто?.. Господи, как же это?! В полном смятении я взглянула на дату. Четырнадцатое апреля пятьдесят третьего года. Дед в это время только что освободился и жил на поселении под Тобольском.

Я не помню, сколько времени просидела не двигаясь, схватившись за голову и тупо глядя на старую бумажку в ворохе фотографий. Из столбняка меня вывел резкий звонок в дверь, и я перепугалась так, что чуть не заорала на весь дом. Бумаги и карточки с моих колен посыпались на пол. Я кинулась было их собирать, потом опомнилась, бросила и побежала в прихожую.

За дверью стояла почтальонша тетя Вера.

– Добрый вечер, Сашенька. Тебе телеграмма… молния. Распишись вот здесь.

Я расписалась, стараясь, чтобы не дрожала рука. Поблагодарила, ушла с листком картона в комнату, зажгла свет и открыла телеграмму. Печатные строчки заскакали и поплыли перед моими глазами.

«Егоровна умирает зпт третий день не может отойти тчк Санька клюква приезжай срочно вскл Мария».

Я едва догадалась, что «Мария» – это Маруська. А при чем тут клюква, так и не поняла. Потом Маруська объяснит мне, что на почте не приняли в текст телеграммы бранное слово. Но тогда мне было не до Маруськиной ненормативной лексики. Я заметалась по комнате, хватаясь то за джинсы, то за куртку, надела ботинки, тут же сняла их. В ужасе кинулась к окну.

На улице шел дождь. Теплая погода, как это часто бывает весной, за несколько часов сменилась ливнем и шквальным ветром, по оконному стеклу бежали потоки воды, ветви деревьев метались из стороны в сторону. Я взглянула на часы. Почти двенадцать. Даже если я помчусь быстрее пули и успею на метро – последняя электричка на Калугу уже ушла. Следующая – в пять утра. Но я отчетливо понимала, что ехать надо немедля, что если я не успею и к Егоровне… нет, нет, лучше об этом не думать. Не думать, а срочно что-то делать. Кинуться к соседям, растолкать старшего брата Петьку, попросить отвезти меня в Крутичи? Но у цыган – «Волга», она прочно сядет на брюхо в непролазной грязи дороги возле Крутичей… К тому же я вспомнила, что ни Петьки, ни дяди Коли нет дома: они уехали в ресторан работать. Господи, что же делать?! Я осмотрелась. Рассыпанные бумаги по-прежнему валялись на полу, прямо у моих ног лежала фотография молодого Федора. Папироса в углу губ… Темное лицо… Светлые глаза… Я взвыла от собственной дурости и кинулась к телефону.

Трубку долго не снимали. После десятого гудка голос Шкипера сказал:

– Да.

– Шкипер, ты спишь?

– Нет, – спокойно отозвался он. – Санька, ты? Что такое?

– У тебя есть внедорожник?

– Найдем. К утру?

– Сейчас.

– Сиди жди.

Трубка запикала. Я недоумевающе посмотрела на нее и медленно опустила на место. Мне показалось, что Шкипер чего-то недопонял, но перезванивать я не стала. Кое-как собрала бумаги, положила в карман джинсов свидетельство о браке деда и Сохи и начала одеваться.

Боялась я зря – Шкипер все понял идеально. Через полчаса под окном раздался гудок. Я схватила сумку, куртку, захлопнула дверь квартиры и поскакала через три ступеньки вниз.

У подъезда стоял устрашающего вида солдатский «уазик». Когда я выбежала из подъезда, передняя дверца отворилась. За рулем сидел Шкипер.

– Куда едем?

– В Крутичи.

Никогда этот человек ни о чем не спрашивал! Мы мчались через пустую Москву к Окружной, дождь заливал лобовое стекло, «дворники» метались как очумелые, а Шкипер только молча поглядывал на дорогу и, по обыкновению, курил. Я, однако, почувствовала, что не объяснить вообще ничего будет просто свинством, и в двух словах рассказала о смерти деда и полученной час назад телеграмме. Шкипер выслушал, нахмурился:

– Чего сразу не позвонила? Я бы с похоронами помог.

– Не сообразила, извини.

Он шепотом произнес какое-то ругательство и за два с лишним часа дороги не сказал больше ни слова. Едва выехав на пустое шоссе, «уазик» понесся как ветер, обгоняя редкие легковушки, я молилась, чтобы черт не послал гаишников, но все обошлось. На черную, мокро блестящую в свете фар проселочную дорогу на Крутичи мы свернули в четвертом часу утра.

Да, «Волга» дяди Коли явно нашла бы здесь свою могилу. Трактора и сеялки, заканчивая посевную, распахали бедный проселок так, словно по нему прошли колонны танковой дивизии. Шедший здесь, по-видимому, несколько недель дождь довершил картину, и дорога превратилась в сплошное месиво. «Уазик» швыряло и кидало, я сидела вцепившись в сиденье, Шкипер ругался, как дальнобойщик, еле удерживая баранку, всполохи фар метались по черной земле. Потом мы нырнули в сплошную темень леса, проползли километра два по просеке, снова выехали в поле, протряслись по ямам старой луговой дороги… Наконец впереди замелькал фонарь – единственный на все Крутичи, у крайнего забора.

Возле дома Сохи Шкипер погасил фары, коротко посигналил. Дверь открылась, в желтом квадрате света показалась Маруська. Несмотря на глубокую ночь, она была полностью одета, на босых ногах – галоши, волосы кое-как прихвачены шпильками. Она побежала к нам, невидимая грязь зачавкала под ее калошами.

– Санька! Наконец-то! – И тут она увидела Шкипера. Казалось, не удивилась, спокойно спросила:

– Ты, что ли?

– Я.

– Ну… проходите давайте. Сейчас фонарь принесу.

– Не надо. – Не дожидаясь появления «летучей мыши», я понеслась через двор. Шкипер зашагал следом.

Соха лежала на кровати в дальней горнице, где обычно спали мы с Маруськой. Рядом, на столе, горела лампа, лежало несколько книг. Я подошла ближе.

– Егоровна, ну ты что? Выдумала тоже… Давай-ка я сейчас попробую… Маруськ, принеси таз с водой!

– Не надо, – коротко сказала Соха. Посмотрев на нас, вдруг улыбнулась. – Время, стало быть, пришло. Санька, Степаныч-то помер, что ль?

– Да. Вчера схоронили.

– Ну, вот… Я, выходит, следом. Санька, садись сюда, рядом со мной.

Я села. Поколебавшись, спросила:

– Почему вы мне ничего не говорили? Ты же его женой была…

– Он тебе сказал?

– Нет… Я сама… Свидетельство ваше нашла, вот. – Я вытащила смятую бумажку. Соха даже не посмотрела на нее. Ее полуприкрытые глаза были устремлены на наши огромные тени на потолке.

– А чего было говорить? Он не хотел, да и мне ни к чему было. Он же меня где взял-то? В пятьдесят третьем, под Тобольском, на поселении, поселок Метельный… Я три года тянула, за то, что людей лечила, за это тогда статья такая была. Два года отсидела, а там за хорошую работу на поселение отправили. Только работа тут ни при чем, я жене начальника колонии кишки вылечила. Там, в Метельном, и деда твоего встретила, он тоже после срока жил… Его-то жена, бабка твоя Ревекка, с ним развелась… Сразу, как забрали его, так и развелась: чтобы, говорила, ребенку легче было и квартиру сохранить. Мы с ним и расписались… А потом вдруг раз – усатый помер! Полугода не прошло, а на Степаныча из Москвы бумага пришла – реабилитирован и во всех правах восстановлен… Вот как! И Ревекка его сразу же прибыла, чуть ли не вперед бумаги!

– Он… уехал с ней в Москву?

– Уехал… А куда было деваться? Она вроде как тоже права была, когда разводилась, тогда женам-то врагов народа худо было. Могли и дочь отобрать, в специальный интернат засунуть, а это хуже тюрьмы… Я отпустила, только развода не дала, да он и не требовал. И на Ревекке обратно не женился, хоть она, знаю, и плакала, и просила, и ребенком трясла. А я через год под амнистию попала, только в Москву мне хода не было. Сто первый километр, вот как… Да я и не рвалась в Москву-то, вернулась сюда, еще ведь родители мои живы были, сестры, брат… А Степаныч меня уж через мно-о-ого лет нашел, уж когда Ревекка и Римма, мать твоя, умерли, а тебе еще четырех лет не было… Вот оно как. – Соха умолкла. Некоторое время лежала неподвижно, глядя на тени на потолке. Обернувшись, я увидела широко открытые глаза Маруськи. В дверях статуей застыл Шкипер.

– Санька, встань, посмотри… – Соха вдруг закашлялась. Я потянулась было за стаканом с водой, но она жестом остановила меня. – Оставь… не поможет уж… Встань, посмотри за иконой. Письма там… Да не за Спасом! За Заступницей…

Я поднялась, пошарила за почерневшей иконой Богоматери, скорбно поглядывавшей на меня в красном свете лампадки. Вытащила завернутую в древнюю газету связку писем – почти такую же, как у деда.

– Сейчас, при мне сожги, – строго велела Соха. Я положила пачку писем на глиняную тарелку. Маруська метнулась было за спичками, но Шкипер, опередив ее, щелкнул зажигалкой. Старая бумага вспыхнула, коричневые буквы, корчась, умирали в языках огня, листы сворачивались черной бахромой. Вскоре от связки писем осталась горка золы, и Соха удовлетворенно закрыла глаза.

– Мои-то письма у Степаныча нашла? – вдруг, не поднимая век, спросила она.

– Да…

– Прочла?

– Нет…

– Не врешь? – Она повернула голову, пристально посмотрела на меня. Помолчав, велела: – Спалишь, как в Москву вернешься.

– Не беспокойся.

– Так… Ну, все, кажись. Дом этот и участок на Маруську записан… ты потом бумаги посмотри, в шкафике лежат, и деньги там, хоть и небольшие. А мне пора. И так три дня дожидалась…

– Егоровна, не надо… – вдруг по-детски, навзрыд расплакалась Маруська. – Ой, что же я делать-то буду-у-у…

– У, дура… Такое дело тебе оставляю!

– Мне? – разом перестала плакать Маруська. – Мне? Не Саньке?

– Поначалу думала – Саньке, – медленно сказала Соха, – но ей и без моего много дано. Я как посмотрела, когда она человека с того света назад вынула, – враз поняла, что я ей ничего не добавлю. Ты уж извини, внучка, я силушку-то Марье отдам, ей надобнее. Поди, Марья, сюда. Да ближе, ближе. А вы уйдите. Санька, прощай.

Я заплакала. Рука Шкипера осторожно взяла меня за локоть. Вдвоем мы вышли в холодные сени. Я на ощупь нашла ведро с водой, висящую на гвозде кружку и принялась тянуть ледяную воду, не замечая, что она льется мне на джинсы. Вскоре вышла Маруська. Глаза ее были сухи, губы плотно сжаты. Она казалась постаревшей и страшно усталой.

– Отошла, – невнятно выговорила она. – Санька… Мне бы поспать…

Она качнулась – и упала бы, не поймай ее Шкипер.

– Что с ней?

– Ничего, все нормально. Отнеси на кровать. Ей отдохнуть надо.

Шкипер осторожно положил Маруську на деревянные, покрытые ковриком нары. Я принесла подушку, одеяло. Маруська была в сознании, но глаз не открывала, дышала ровно, спокойно. Я зашла в другую комнату, к Сохе, чтобы убедиться, что Маруська успела закрыть ей глаза. Задернула занавески на окнах, задула лампадку и вернулась к Шкиперу.

– Ну вот… Все. Ты, если надо, езжай в Москву. Спасибо тебе.

– Давай-ка я останусь пока, – подумав, сказал он. – Мало ли чего… Ты ведь небось и деньги с собой забыла взять.

В Крутичах мы пробыли два дня. Соху отпели в церкви соседнего села и похоронили там же, на поминках сидело несколько древних старух и старый, глухой художник, когда-то подаривший Сохе копию «Детей, бегущих от грозы». Маруська, сумрачная, бледная, молча выслушивала соболезнования бабок. Она сильно изменилась за эти дни, между бровями пролегла глубокая складка, очень старившая ее, глаза казались потухшими. Даже Шкипер не решался задавать ей вопросы. Но от меня объяснений он потребовал весьма решительно, и мне пришлось рассказать, что Соха не могла умереть, не передав кому-то своего дара знахарки. Маруська приняла силу, Соха со спокойной душой ушла к богу, и теперь все, что она могла делать, может и Маруська.

– Плохо… – подумав, сказал Шкипер.

– Почему?! – поразилась я.

– Да она ей нужна, сила эта? Так бы она хату с огородом продала да в город уехала, жила бы путем… А тут что? До смерти корове хвост крутить?

– Жила ведь столько лет! – обозлилась я. – Никто не держал! Если бы захотела – ушла бы, Соха бы ей и денег дала на дорогу! Куда ей идти, к кому?!

– Мужика бы хоть себе завела… – медленно сказал Шкипер. Мы встретились глазами. Он опустил голову. Я была готова поклясться: он тоже вспомнил ту ночь семь лет назад, две тени в лунном луче, тихий разговор.

– Ее же не заставлял никто, Шкипер… Если бы она не захотела – я бы силу приняла. Она сама так решила. И Соха знала, что делала. Маруська с ней вон сколько лет жила, училась. Она больше моего в сто раз умеет, и травы готовить, и мази, и даже заговоры знает, а я до сих пор ни одного не выучила.

– Значит, ты и без этого можешь. – Шкипер нахмурился. – Что ж, ей теперь обязательно монашкой жить?

– Придется, наверное…

– И тебе?

– Н-не знаю… – растерялась я, до сих пор не задумывавшаяся об этом. Мне было двадцать, но после разлетевшейся в осколки любви к Ваньке я ни разу никем не увлеклась. Погрузившись в эти несвоевременные мысли, я не сразу заметила напряженный взгляд Шкипера.

– Ты чего?

– Ничего. – Он отвел глаза, встал, пошел на улицу.

Вечером, когда мы со Шкипером уже собирались уезжать в Москву, к дому подъехал черный джип, до самой крыши заляпанный грязью. Из машины вышел шкафообразный молодой человек в кожаной куртке и темных очках, открыл заднюю дверцу, и из джипа, испуганно оглядываясь по сторонам, вышла молодая женщина с ребенком на руках. Я ничего не смыслила в модельной одежде, но было очевидно, что на замшевый плащ и брючный костюм, которые были на даме, ушел бы мой месячный заработок в ресторане. Малыш, завернутый в одеяло, спал у нее на руках. Осмотревшись и увидев стоящего возле «уазика» сердитого Шкипера (он менял проколовшуюся камеру), она растерянно спросила:

– Здесь очередь?

– А кто нужен? – буркнул он.

– Баба Тоня… Антонина Егоровна. Вот, мальчик… с грыжей…

Из-за дома вышла Маруська в низко повязанном платке и телогрейке: чистила коровник. Увидев женщину, она сухо сказала:

– Умерла баба Тоня. Я теперь… Неси дите в дом. Да калитку притвори!

И снова я поразилась тому, настолько изменился ее голос. С такой скрипучей резкой ноткой, с такой повелительной интонацией всегда говорила Соха, и мне стало страшновато. Шкипер, видимо, испытал то же ощущение, потому что, стукнув ногой по колесу, отрывисто сказал:

– Порядок. Поехали?

– Да.

Прощаться с Маруськой мы не стали: она была занята. Я села в машину, Шкипер завел мотор, «уазик» аккуратно объехал джип и пополз к дороге.

Мы ехали молча. Уже темнело, над шоссе снова начали сползаться тучи, ветер принес со стороны лесополосы сухой дубовый листок, который застрял под «дворником». Закрапал дождь, покрыв лобовое стекло мелкими каплями. Я сидела с закрытыми глазами; чувствуя сильный озноб, стягивала на плечах шерстяной платок, накинутый поверх куртки. Думала о том, что в ресторан я не успеваю, а значит, снова придется провести вечер в пустой квартире. И деда больше нет… Внезапно я с такой остротой, с такой безнадежной очевидностью поняла, что осталась одна, что слезы хлынули градом. Я зажала было глаза руками, но им стало горячо и мокро, и, согнувшись, я заревела в полный голос.

Шкипер, к счастью, не стал останавливаться и не сказал ни слова. И это было правильно: иначе у меня началась бы истерика. А так я просто плакала и плакала, вытирая слезы смятым платком, пила воду из пластиковой бутылки, снова плакала, снова пила воду, снова сморкалась – и успокоилась лишь на МКАД. Шкипер шумно вздохнул, дал мне сухой платок, вытащил мобильный телефон и начал ожесточенно ругаться с Боцманом по поводу каких-то поставок и того, что «все самому приходится, от вас, козлов, никакой пользы, на день отъехать нельзя!» После Боцмана пришла очередь Жигана, потом – какого-то Сергея Дмитриевича, потом – некой кисули Оленьки… Под шкиперовские монологи мы въехали в Москву и вскоре были у меня на Северной.

У подъезда Шкипер выскочил из «уазика», обошел машину, помог выйти мне.

– Зайдешь? – спросила я. Спросила из вежливости, поскольку была уверена, что он откажется. Но Шкипер неожиданно согласился.

В квартире горела зеленая лампа, которую я забыла погасить перед торопливым отъездом. Бумаги еще валялись на столе и полу. Я собрала их, отнесла в ванную, в раковину, и там сожгла. Вернувшись в комнату, выключила раскаленную, как утюг, лампу, вытащила и поставила на сервант фотографию деда. Подумав, пристроила рядом с ним карточку Сохи – ту, где она была молодая и похожая на Марлен Дитрих, – и ушла на кухню, где ждал Шкипер.

– Есть хочешь?

– Хочу.

Порывшись в холодильнике, я увидела, что остатки поминок безнадежно испортились. Шкипер вызвался сходить в магазин, но я нашла на полках начатую пачку макарон и банку тушенки. Мы оба были голодны настолько, что едва дождались, пока сварятся макароны, и наперегонки уплели целую кастрюлю, не заботясь о манерах. Я, не стесняясь Шкипера, вылизывала тарелку и обсасывала пальцы. Он курил – как обычно, не спрашивая разрешения, стряхивал пепел – как обычно, в мою герань. Сделав последнюю затяжку, спросил:

– Как ты теперь жить думаешь?

– Ну, как… Как раньше. – Я отнесла грязную посуду в раковину, пустила воду. – Работа есть, квартира есть, что еще?

– Замуж бы тебе надо, – тоном сердобольной тетушки сказал он.

– Шутишь? За кого?

– Что, ничего приличного не попалось?

– Нет, – искренне сказала я, натирая мочалкой кастрюлю. – Не до того все как-то.

– Поискать?

– Ой, еще ты туда же… Мало мне тети Ванды. До сих пор своих родственников подсовывает.

– За цыгана не ходи, не надо, – задумчиво начал анализировать Шкипер. – Какие-то они все бешеные. Не зарежет от ревности, так по бабам шляться начнет.

– Я тебе расскажу, ты ему морду набьешь.

– Это само собой. – Он вдруг поднялся. Я услышала скрип табуретки, но не обернулась, уверенная, что ему надо снова куда-то позвонить. И даже не сразу поняла, что произошло, когда почувствовала тяжелые, горячие руки на своей талии. А когда поняла – не испугалась, но страшно удивилась.

– Шкипер?! – Мокрая кастрюля выскользнула из моих рук и загремела, упав в раковину. Он молчал. Стоял рядом, и я видела совсем близко светлые, холодные глаза. Я неуверенно улыбнулась, еще надеясь, что он шутит. И тут же поняла: не шутит. И от ужаса похолодело в горле.

– Господи… Шкипер… Пашка… Ты чего?!

Видимо, я здорово переменилась в лице, потому что он тут же отпустил меня. Отошел к столу, сел на место. С досадой сказал:

– Все, все… Не дергайся.

– Шкипер…

– Да всю жизнь Шкипер! – вдруг взорвался он. – Ты что, правда, не видела ничего?!

Я молчала, лихорадочно пытаясь определить размеры собственного идиотизма. Разом вспомнились разговоры с Милкой, ее озабоченное: «Ты за него замуж не ходи, не надо…», мое беспечное: «Ты с ума сошла, у него такие девки…»

– Пашка, ты… я… Не ври мне, пожалуйста, а? У тебя же… такие женщины…

– Да какие это женщины?! – проворчал он. – Не маленькая, понимать должна.

– Но я же… – Я снова беспомощно смолкла. Размеры свалившейся неожиданности просто раздавили меня. Шкипер… и я?! Господи, даже в страшном сне я такого не могла увидеть!

Он понял мою растерянность по-своему.

– Ты что, его все любишь?

– К-к-кого?..

– Ну… того цыгана вашего. Ваньку, кажется.

– Что ты… – честно ответила я. – Все кончилось давно.

– Значит, еще кого-то?

– Да нет же! Но… но… – Я даже начала заикаться, не зная, как ему объяснить. А он сидел за столом и, хмурясь, ждал моего ответа. Я жалобно уточнила: – Ты издеваешься?

Шкипер молчал. А я вдруг вспомнила прошедшие три дня. Вспомнила, как позвонила ему среди ночи, как потребовала приехать – в полной уверенности, что имею на это право. И он приехал, не задав ни одного вопроса, и повез меня ночью к черту на кулички, и несколько дней был там со мной, забыв о делах, не считая убытков… Господи, девчонка малолетняя давно два и два сложила бы, а я…

– И… давно?

– Давно.

– А чего молчал?

– Меня бы Степаныч убил.

– А как же… Фатима? – осторожно спросила я. Мне не хотелось ворошить эту тему. Шкиперу явно тоже. Молчание затягивалось, и я уже не ждала ответа, когда Шкипер, не глядя на меня, сказал:

– Фатимы нет. А ты… Сколько тебе лет было, помнишь?

– Восемнадцать…

– Я, как придурок, к тебе тогда приехал… Пересрал со страха, не знал, куда кинуться. Но ты же меня впустила все-таки? Орала, правда, помню, здорово, стены тряслись…

– Так я тоже… это… перепугалась…

– Еще бы. – Он криво усмехнулся. – Но ночевать-то оставила.

– Да я же не потому…

– Да знаю, знаю, не дурак. Пожалела просто. – Шкипер еще ниже опустил голову, и я почувствовала: ему до сих пор было стыдно за ту ночь.

– Так, как ты, со мной никто… – Шкипер не договорил, но я поняла, вспомнив его тяжелую, горячую голову, уткнувшуюся в мое плечо, свою ладонь на его мокрых волосах.

– Да брось ты… дело прошлое. Ты пьяный был совсем.

– Угу… А тебе восемнадцать лет. Дитё. Блин, где моя башка была…

– Зарой и забудь.

– Такое только последние гады забывают. – Он вдруг поднял глаза. – Послушай, Санька… Я же для тебя все, что хочешь, сделаю. Не веришь?

– Верю, – вздохнув, сказала я. – Ты… Шкипер, ты спать со мной хочешь? Степаныча больше нет, никто не убьет, а я… Я тоже долги помню. И где бесплатный сыр лежит, знаю. Ты для меня много сделал. И потом… все равно ведь дожмешь.

– Чего?.. – медленно переспросил Шкипер. Взгляд его потяжелел, но меня била нервная дрожь, и я не заметила этого.

– Дожмешь… как Фатиму тогда. – Я помолчала, переводя дыхание. Как можно тверже сказала: – Голосить не буду, не бойся. Делай что хочешь. Может быть…

Договорить я не смогла: Шкипер взвился из-за стола, как отпущенная пружина. Лицо у него было таким, что я с воплем шарахнулась к стене, уверенная, что он меня ударит. Но Шкипер молча прошел мимо меня в прихожую. Бешено хлопнула дверь, задребезжала посуда в шкафу. Я осталась одна.

Несколько минут я стояла не двигаясь, стиснув руки у груди и глядя на качающуюся от удара двери лампу под потолком. Потом взвыла на всю квартиру: «Шкипер!!!» и, как была босиком, вылетела за дверь.

Не знаю, как сложилась бы наша жизнь, если бы Шкипер успел уехать. Но, выскочив очертя голову из подъезда под дождь, я увидела темный, стоящий неподвижно «уазик». Рядом с ним горел красный огонек сигареты. Я помчалась к этому огоньку, шлепая босиком по мокрому, ледяному асфальту, разбивая в лужах желтые блики фонарей.

– Шкипер! Шкипер! Пашка! Подожди!

– Санька, сбрендила?! – Красный огонек, очертив дугу, полетел на тротуар; Шкипер сграбастал меня в охапку.

– Не уезжай… Не уезжай, я боюсь… – задыхаясь, твердила я. Он быстро понес меня к дому, и я чувствовала, как сильно и часто бухает под курткой его сердце. Мое, кажется, стучало не тише, отдаваясь и в висках, и в занемевших от холода пятках. Помню, Шкипер нес меня по темной лестнице на наш четвертый этаж. Помню, я прижималась к его мокрой кожанке и, захлебываясь, просила: – Прости меня… Прости, я не хотела…

– Санька, я же не такая скотина… То есть скотина, но не такая…

– Прости меня… Я испугалась…

– Я знаю. Не бойся ничего. Как с Фатимой… не будет. Клянусь…

Потом я сидела на кровати и заливалась в три ручья. А Шкипер отогревал в ладонях мои ноги и целовал… Я, кажется, вопила, чтобы он не смел, потому что ноги были грязные, а он смеялся и все равно целовал. А потом я сама погасила свет.

Под утро заверещал мобильный. Я, измученная, уставшая, еле живая, сквозь дрему слышала, как Шкипер встает, вытаскивает телефон из-под вороха брошенной на пол одежды, выходит с ним в прихожую, долго кого-то слушает и коротко, приглушенно отвечает. Когда он вернулся и быстро начал одеваться, я смогла только с неимоверным усилием повернуть голову и простонать:

– Куда, господи?..

– Дела.

– Вернешься?

– А как же, – усмехнулся он. И несколько лет потом я мучилась и вспоминала: показалось ли мне, или же Шкипер в самом деле запнулся на миг, говоря это. Скорее всего, показалось. Он всегда был мастером блефа, потому и любил покер.

Шкипер, нагнувшись, поцеловал меня. Поднял с пола куртку, вышел. Хлопнула дверь в прихожей. Я перевернулась на живот, распласталась по освободившейся кровати и заснула снова.

Проснулась я уже после полудня с ощущением полной выпотрошенности и пустоты в голове. Сползла с постели, морщась от боли во всех частях тела, поплелась в ванную, долго стояла под душем, разглядывая свои блестящие от воды руки, ноги, живот, словно видя их впервые. Казалось, что мне приснился какой-то бредовый сон, в котором смешались смерть деда, ночная дорога, сполохи фар по черному полю, похороны Сохи, Маруська, макароны с тушенкой на кухне – и Шкипер, Шкипер, Шкипер… Нет, я ни секунды не жалела о случившемся. Просто безмерно удивлялась тому, как быстро и естественно все произошло, словно мы с Пашкой были помолвлены с детства, как в стародавние времена. На простыне уже успело засохнуть и стать коричневым небольшое пятнышко крови, и я занялась сменой постельного белья.

За окном стоял свежий, ясный, розовый день. Погода успокоилась, и о ночном ливне напоминали только невысохшие капли на оконном стекле. На кухне царил бардак, и, глядя на немытую посуду и полный окурков горшок с геранью, я убедилась в том, что все произошло на самом деле. Напевая дедовскую «Эх, начальничек, ключик-чайничек», я перенесла посуду в раковину, вымыла ее и, налив в таз воды, решила помыть окна.

В дверь зазвонили. Трезвонить так долго и с таким воодушевлением могла только Милка. Я пошла открывать.

Подруга ворвалась озабоченная.

– Слушай, золотая моя, что случилось? Ты куда делась? Мы тебе звоним, звоним, звоним, а тебя нет и нет! А бабка слышала, как ты ночью куда-то уехала! Хоть бы записку оставила, мы прямо с ума посходили все! А вчера кто на всю лестницу орал: «Шкипер!»? Ты бы поосторожнее с ним, милая моя, вот что я тебе скажу, да! Это тебе не чижик-пыжик какой-нибудь! Мало ли что он себе в голову возьмет, а ты – дура дурой, да еще…

– Поздно, – безмятежно сказала я, разваливаясь в кресле.

Милка на полуслове закрыла рот. Смерила меня подозрительным взглядом, вытаращила глаза, схватилась за голову и заголосила:

– Ты с ума сошла, чертова кукла!!!

– Ага-а…

– Ненормальная! Нет, ну ненормальная! Психопатка! – Милка вскочила и как заводная забегала по комнате, размахивая руками. – И нашла с кем! Тьфу, уголовная морда! Кто тебя теперь замуж возьмет, дурища?!

– Отстань, не пойду я за цыгана…

– А за кого ты пойдешь?! За алкаша русского?!

– Вообще не пойду, отвяжись.

– И детей рожать тоже не будешь?

– Для этого не замуж надо выходить.

– Да?! А кормить твою безотцовщину кто будет?!

– Сама и буду. Только не говори, что всю твою банду Колька кормит.

– О-о-о, за какие грехи на меня эта идиотка свалилась…

Забавно, что ни мне, ни Милке даже в голову не пришло, что я могу выйти замуж за Шкипера. Он казался абсолютно неподходящей фигурой для такого серьезного шага. К тому же я действительно всерьез сомневалась, стоит ли мне выходить замуж. Тетя Ванда воспитывала меня наравне с собственными дочерьми, и лет до шестнадцати я точно знала: моя задача – сохранить невинность, а уж кандидат на такое сокровище всегда найдется. Но после рухнувшей в одночасье первой любви я утратила розовые очки. К тому же мне было уже двадцать, а для цыганской невесты это возраст весьма почтенный.

– Что теперь делать собираешься? – всласть наоравшись и бросившись в кресло, спросила Милка.

– Ничего, – удивилась я. – А что тут сделаешь?

– К нему переедешь?

– Меня вроде не звал еще никто.

– Так позовет же! – уверенно сказала Милка. – Поедешь?

Я снова задумалась. Никуда ехать из своей квартиры мне не хотелось. И я вовсе не была уверена в том, что хочу жить со Шкипером. Милка, скрестив руки на груди, сердито смотрела на меня.

– Мать, ты его хоть любишь?

– Да… Нет… Нет, наверное. – Я умолкла, вконец запутавшись. Несмотря на то что минувшая ночь по-прежнему казалась мне абсолютной закономерностью, я подозревала, что никакой любовью тут и не пахнет. Ни с моей, ни, возможно, и со шкиперовской стороны. Не то чтобы я ему не доверяла, но… мало ли какой стих мог на него найти.

Милка, с минуту понаблюдав за мной, махнула рукой:

– Черт знает что… Ну, ладно, не забудь хотя бы, что на работу вечером. Ты теперь сама себе кормилица, на своего жулика особенно не надейся, он сегодня жив, а завтра – нет.

– Милка!

– Двадцать лет Милка, и чего?! Вру, что ли?

– Накликаешь еще…

– Чепуха. Душу положу, что он сегодня в наш кабак явится.

Я тоже была в этом уверена и весь вечер, сидя за пианино, украдкой поглядывала на входные двери, в любой момент готовая заиграть Пашкину любимую мелодию из «Профессионала». Но Шкипер не пришел, и наряду с разочарованием я почему-то почувствовала облегчение.

Мы вернулись из ресторана в третьем часу ночи. И первое, что я увидела, выйдя из машины, – большой черный джип «Тойота» возле подъезда. Внутри кто-то курил.

– Опа… – тихо сказала Милка. – Не по твою ли душу?

– У Шкипера «Мерседес»… – растерянно ответила я. В желудке сразу похолодело. Вглядевшись пристальней, я рассмотрела за рулем джипа плоскую сонную физиономию Левки Боцмана.

– Привет, что случилось?.. – бодро начала я, подойдя к джипу… и осеклась на полуслове, вдруг поняв, что действительно что-то случилось. Боцман прикрутил вяло бормотавшее радио, молча открыл переднюю дверцу, приглашая меня внутрь.

– Может, поднимемся?

– Нет. Садись.

Я села. На подошедшую было с невинным видом Милку Боцман посмотрел так, что ее тут же сдуло. Цыгане быстро вошли в подъезд, но я заметила, что возле «Волги» остались Петька и Васька, которые демонстративно смотрели в другую сторону.

Боцман тоже заметил это.

– Боятся за тебя, смотри ты, – без намека на улыбку сказал он.

– Еще бы. – Я беспокойно заерзала на сиденье. – Боцман, ну в чем дело? Чего ты так поздно? Опять по башке стукнули?

Какое-то время Боцман молчал, барабаня толстыми, как сардельки, пальцами по рулю. Его глаз за тяжелыми, полуприкрытыми веками совсем не было видно. Когда я уже была готова завопить, Боцман, так и не повернувшись ко мне, медленно сказал:

– Плохие новости, сестренка.

– Что?.. – начала было я. И вдруг почувствовала, что голос у меня пропал, и я не шепчу даже, а как-то жалобно сиплю детской свистулькой: – Пашка? Жив?..

Боцман покачал головой.

Машина Шкипера взорвалась утром, на Таганке, которая была для него каким-то роковым местом, прямо напротив знаменитого театра. По словам Боцмана, взрыв был такой силы, что покорежило кучу машин вокруг, а от самого «Мерседеса» и его водителя мало что осталось.

– Так что ты его последней видела. Вот так… А я с ним последний говорил.

– Утром… по телефону? – машинально спросила я.

– Угу.

– Когда… похороны?

– В субботу. – Боцман помолчал. – Ну… извини. Мне пора.

Он помог мне выйти из джипа. Довел до цыган, по-прежнему стоящих около «Волги», передал меня, почти бесчувственную, им с рук на руки, пообещал, что в субботу за мной заедут, и отбыл.

В день похорон кладбище было забито. Иномарки, иномарки, иномарки… Венки, цветы, ленты… «Шкиперу от братвы», «Шкиперу от Малхаза», «Шкиперу от мамы Кати», «Милому Пашеньке от безутешных девочек» – это, по словам Ибрагима, отметился публичный дом с Полянки… Меня, правда, мало это интересовало.

Я не плакала, когда умер дед. Я не плакала на поминках у Сохи. Но на этих похоронах, третьих за неделю, меня словно прорвало, и я выла взахлеб сначала у закрытого гроба, потом на руках у Боцмана, потом на шее у Жигана, потом вися на кладбищенской ограде, потом в чьей-то машине, потом – у соседей на диване, в окружении сочувственно причитающих цыган, потом, уже почти без сознания, – у себя в постели, рядом с храпящей, как першерон, Милкой (та ответственно осталась ночевать). Я не знала, что мне теперь делать; ощущение было таким, словно я осталась одна, совсем одна на всем свете.

Боцман и компания, впрочем, торжественно поклялись, что я всегда могу на них рассчитывать. Я поблагодарила – не особенно, впрочем, поверив. И на другое же утро покидала в сумку предметы первой необходимости и уехала в Крутичи.

Маруська встретила меня не удивившись и не изменилась в лице, когда я рассказала ей обо всем случившемся. Перекрестилась, сдержанно сказала:

– Ну, на все божья воля. А ты радуйся. Вовремя… А то могли бы и тебя вместе с ним.

Я молчала, потому что и сама думала о том же.

– Что делать теперь будешь?

– Ничего… жить. Место в ресторане за мной осталось, все равно сейчас мертвый сезон. А пока у тебя побуду, хорошо?

– Спрашиваешь! – Впервые Маруська улыбнулась. – Живи хоть всю жизнь. В огороде вон поможешь…

Я прожила у Маруськи до первых осенних заморозков. Летом в деревне всегда много работы, мы вставали до света, ухаживали за коровой, за поросятами, курами, копались в огороде, ходили в лес за грибами, ягодами и травой, варили варенье, занимались Маруськиными пациентами, которые появлялись каждый день по нескольку человек. Вскоре Маруська начала шутить:

– Надо в районную больницу съездить, пусть пару медсестричек отпишут для облегчения!

– Ладно, сами справимся.

Иногда я уходила в лес, на круглую поляну с почерневшим столбом-идолом. Там всегда было тихо, звенели птичьи голоса, басовито пели в траве шмели, зудели комары в ельнике, грело нежаркое, еле пробивающееся сквозь густые ветви солнце, зеленела, поблескивая, вода в озерце. Маруська никогда не ходила со мной, предпочитая более практическую деятельность и собирая траву в известных ей лесных местах. А я подолгу сидела в траве, прислонившись к нагретому солнцем боку древнего бога, смотрела в небо, на проплывающие в венце из ветвей и листьев ленивые облака, и не думала, как мне казалось, ни о чем. Иногда я раздевалась и входила в зеленую, теплую, всю пронизанную солнцем воду озерца, переплывала его, садилась на низко склоненный над водой ствол, болтала ногами, поднимая брызги, жевала кисленькие листья заячьей капусты, думала: хорошо бы остаться здесь… Но лето кончилось, по предзимкам Маруська отвезла меня на станцию, и в тот же вечер я уже стучала по клавишам в «Золотом колесе». Жизнь продолжалась.

Часть II

После смерти Шкипера прошло больше года. В моей жизни все было по-прежнему: я работала в ресторане, принимала пациентов с разными болячками, все так же умоляла их никому не рассказывать обо мне, они все так же обещали и все так же не держали слова. Вспоминая Шкипера, я не плакала и на могилу к нему не ходила, хотя он был похоронен на том же кладбище, что и дед. Часто, возвращаясь среди ночи из ресторана, я понимала, что все равно не засну, и до утра сидела с ногами в большом кресле, закрыв глаза и думая о Пашке. В моих воспоминаниях он почему-то был неразрывно связан со Степанычем, и я даже не могла сказать, о ком из них я грустила больше. Впрочем, боли в этих воспоминаниях не было; часто я даже ловила себя на мысли, что думаю о Шкипере как о живом, пугалась этих мыслей и гнала их прочь.

Боцман и компания, к моему изумлению, не забыли обо мне: раз или два в месяц кто-нибудь из них появлялся или звонил, интересовался, как дела и не надо ли чего-нибудь. Я твердо говорила, что все в порядке. Во-первых, так оно и было. Во-вторых, я боялась чувствовать себя обязанной этим людям. Все-таки мы со Шкипером провели вместе всего одну ночь, и считать себя его заслуженной вдовой было бы с моей стороны слишком самонадеянно.

В один из теплых сентябрьских вечеров, когда я уже одевалась для того, чтобы отправиться на работу, ко мне пришла соседка с верхнего этажа – Анна Владимировна. Это была хрупкая изящная брюнетка лет сорока пяти, одинокая и бездетная, страстно влюбленная в свою преподавательскую деятельность. Она учила рус– скому языку студентов Университета дружбы народов, пропадала на работе весь день, возвращалась зачастую с головной болью, а поскольку по причине больного желудка пить медикаменты ей было нельзя, то Анна Владимировна предпочитала лечиться у меня.

– Мигрень, Анна Владимировна? – бодро спросила я, укладывая в сумку красное цыганское платье с блестками.

– И мигрень тоже. – Соседка присела на табуретку и сжала пальцами виски. Я бросила платье, встала у нее за спиной. Все лето я пробыла в Крутичах, и зеленый шар теперь появлялся моментально, словно я «подзарядилась» на поляне с идолом, как аккумулятор от сети. Через десять минут Анна Владимировна удовлетворенно сказала:

– Ну вот, слава богу, спасибо. Как тебе только это удается, не понимаю… Но я, Сашенька, по делу.

– Слушаю вас, – немного удивилась я.

– Скажи пожалуйста, ты не собираешься сдавать комнаты?

Я ответила не сразу. Дело в том, что я уже подумывала об этом. Во-первых, четырехкомнатная квартира была слишком велика для меня одной. Во-вторых, лишние деньги никому не мешали. А в-третьих, что было основным, мне до сих пор было страшно постоянно находиться в одиночестве в пустом доме. Сдавать комнаты, конечно, было бы неплохо… но где искать клиентов? Дать объявление? Так неизвестно, кто явится по этому объявлению. А если воры?

– Ты, конечно, права, – выслушав мои сомнения, сказала Анна Владимировна. – А что, если я тебе порекомендую приличных людей?

– Ваши знакомые?

– Студенты. Трое ребят из Бразилии. Вернее, двое ребят и девушка.

– У них шведская семья? – насторожилась я.

– Что ты! – испугалась соседка. – Мария и Мануэл – брат с сестрой, а Жозе – их друг.

– Почему не общежитие?

– Там сейчас ремонт. Ну, так как – возьмешь? Очень порядочные ребята, не пьют, не курят даже.

– Какой факультет? – строго спросила я.

– Мальчики на медицинском, а Мария – на отделении русской литературы.

Это решило дело.

– Пусть приходят завтра, я дома до девяти вечера.

– Замечательно! – обрадовалась Анна Владимировна. – Ты нас просто спасла!

Соседка ушла, а я помчалась на работу.

На другой день я оделась в старые джинсы и футболку и начала убирать пустующие комнаты. Звонок в прихожей прозвенел, когда я мыла окна. От неожиданности я толкнула ногой таз, и он, плеснув мне на ноги мыльной водой, полетел с подоконника вниз, на улицу. Чертыхнувшись, я спрыгнула на пол; оставляя на паркете мокрые следы, помчалась открывать, распахнула дверь… и чудом удержалась на ногах.

Сначала я увидела улыбку. Широкую белозубую улыбку Чеширского кота, которая, казалось, висела в дверном проеме сама по себе.

– Здравствуй-те, – старательно и дружелюбно выговорила улыбка. – Вы – Алессандра?

– Я… Про… Проходите.

Улыбка качнулась внутрь, и ее хозяин, материализовавшись из темноты лестничной клетки, заставил меня тихо охнуть и прислониться к стене.

Это был очень темный мулат огромного роста. До сих пор я считала, что людей больше моего деда, до которого еще кое-как дотягивал Шкипер, в природе не существует. Но рядом с этим гигантом и дед и Пашка показались бы маломерками. Голова его приходилась на уровне лампочки в прихожей. Широченные плечи с крутыми буграми мускулов чудом не рвали футболку с вдохновенной физиономией Че Гевары. Мощные ключицы, массивная шея, чуть вывернутые губы, спокойные, чуть насмешливые, большие темные глаза, коричневая, как молочный шоколад, кожа, белые крупные зубы. Глядя на этот монумент, я какое-то время открывала и закрывала рот, как вынутая из воды рыба, и лишь спустя минуту смогла подтвердить, что «Алессандра» – это действительно я.

– Вы от Анны Владимировны?

– Да! – радостно подтвердил мулат. Повернул голову, и оказалось, что за его обширной спиной скрываются еще двое.

Второй парень был понормальнее: обычного высокого роста, но тоже, как я сразу отметила, великолепного сложения. У него было лицо с немного монголоидными чертами: выступающие скулы, узкие, чуть раскосые глаза. Рядом с ним стояла мулатка лет восемнадцати в узких джинсах и коротеньком топике. Это была просто африканская богиня невероятной красоты – с гривой мелко вьющихся, иссиня-черных волос, доходящих до талии, спокойным и сдержанным выражением лица, большими, влажными темными глазами и длиннющими ресницами. Сразу было заметно, что она и огромный парень – брат и сестра.

– Здравствуйте, как вас зовут? – вспомнила я наконец о приличиях. И, поскольку я автоматически взглянула на вошедшего первым великана, он снова широко улыбнулся и сказал:

– Мануэл-Энрике-Амадиньо-Сантьяго-де-Пайва-да-Канчерос…

Я впала в столбняк, он усмехнулся и добавил:

– …Ману.

– Жозе Медина, – коротко сказал второй.

– Мария Канчерос, – мягким, грудным голосом представилась девушка, и я сразу подумала, что она, должно быть, хорошо поет. Я пригласила их в квартиру, извинилась за разгром в комнате, и Ману тут же поскакал вниз по ступенькам за тазом. Когда он вернулся, лестничная клетка уже была полна соседями. Цыганская семья высыпала из своей квартиры в полном составе.

– Дэвлалэ,[7] Санька, кто это? – драматическим шепотом спросила тетя Ванда.

– Квартирантов вот взяла.

– Господи, какой кошмар… Поприличней не могла кого найти?!

– Это студенты! – возмутилась я. – Врачи! Анна Владимировна из восемнадцатой сосватала!

– Вид босяцкий, – сухо сказала тетя Ванда. – Особенно у этого, здорового. Если что – стучи в стену. Ничего, конечно, не обещаю, но, может, мои ребята вшестером справятся.

Я кивнула, стараясь не смеяться. Мне почему-то Мануэл страха не внушал. Удивление перед габаритами – да. Но физиономия у него была до того добродушной, что никаких подозрений у меня не возникло. Вернувшись в квартиру, я увидела, что Мария, стоя на подоконнике, ловко и быстро домывает окна, Жозе вытирает тряпкой огромную лужу на полу, а Мануэл роется в своей сумке.

– Мария, оставьте, я сама! Жозе, вы испачкаетесь, не надо! – засуетилась я. – Мануэл, а… а что это?

Последний вопрос вырвался непроизвольно, когда я увидела, что Мануэл с удовлетворением ставит на стол вынутую из сумки деревянную раскрашенную статуэтку. Статуэтка была похожа на африканского божка, небольшая, менее полуметра вышиной, и довольно симпатичная.

– Огун, – представил Ману. Посмотрел на божка, серьезно перекрестился ладонью, по-католически, и произнес короткую фразу на незнакомом языке. Вслед за ним это повторили Жозе и Мария с подоконника. Я невольно посмотрела на Огуна, словно ожидая какой-то реакции. Тот, разумеется, молчал, но Мануэл, видимо, что-то разглядел в непроницаемой физиономии бога и облегченно вздохнул:

– Я поеду за вещами.

Вещей у них было, как оказалось, немного, в основном книги и платья Марии. Разместились они быстро и ловко: Жозе и Мануэл в комнате побольше, Мария – в маленькой, за стенкой у меня. Огун водворился в комнате ребят, а у Марии я, зайдя с чистым постельным бельем, с удивлением заметила керамическую статуэтку Пречистой Девы – причем Дева имела явные мулатские черты, а малыш Христос у нее на руках выглядел законченным негритенком. Рядом с Мадонной возвышались бастионы тетрадей и книг.

– Извините, а какой же вы веры? – растерянно, боясь показаться бестактной, спросила я.

Мария, любезно улыбнувшись, пояснила:

– Мы католики. А Огуна дала прабабушка. На всякий случай.

Я вспомнила статую Перуна в крутичевском лесу и больше не стала задавать вопросов. Мы договорились о цене, условились, что готовить для себя и ребят будет Мария, а убирать всю квартиру – я, за отдельную плату. Через полчаса мы все уже были на «ты». Ребята шумно восхищались количеством книг в квартире. Мария тут же рассказала, что в тринадцать лет ей попались в руки бунинские «Темные аллеи», переведенные на португальский, и произвели на нее такое впечатление, что Мария самостоятельно начала изучать русский язык на курсах, чтобы читать Бунина в подлиннике. Она в самом деле гораздо лучше ребят говорила по-русски. Они с Мануэлом были из очень богатой семьи Рио-де-Жанейро, и их отец мог позволить себе отправить своих отпрысков учиться в Россию. Собственно, Мануэл собирался остаться дома и поступить в местный университет, но сеу[8] Сеу – просторечное от «сеньор» (португ.).> Сантьяго категорически заявил, что восемнадцатилетнюю девственницу опасно отпускать одну в дикую северную страну с непонятным политическим строем. Брат был вынужден сопровождать сестру, а с Жозе, который бы не из Рио, а из Баии, они познакомились уже в Москве.

Естественно, я поинтересовалась: нравится ли им Россия? Ребята немедленно задали встречный вопрос: а где, собственно, снег? Их пугали, что Россия – очень холодная страна и здесь три четверти года на улицах лежит снег. Неужели они прилетели в оставшуюся четверть? Я подтвердила, что так оно и есть и что скоро снега будет выше головы. Мое заявление вызвало бурную радость, и все же я почувствовала, что от России они не в восторге. Дело, как выяснилось, было не в холодах и не в том, что на улицах полно бандитов: в Рио-де-Жанейро, как заверил Мануэл, их еще больше. Но ребят поражало количество сумрачных, хмурых лиц на улицах и серо-черно-коричневая гамма одежды. Я, как могла, объяснила: одежда – это чтобы меньше пачкаться в общественном транспорте и вообще. А мрачные морды… А чего, собственно, веселиться-то? Ману и Жозе важно покивали, но явно ничего не поняли и пошли спать.

В комнате парней свет погас быстро. Они долго еще вполголоса переговаривались на своем языке и хохотали, но вскоре угомонились. Я собралась в ресторан и уже стояла одетая в прихожей, когда заметила выбивавшийся из-под двери комнаты Марии свет. Приблизившись, я услышала чуть слышный шепот. Поколебавшись, заглянула в щель.

Мария стояла на коленях у стола, подняв лицо к освещенной лампой статуэтке Пречистой Девы. Я сразу поняла, что она молилась, и торопливо отступила назад. Сама я была неверующей, но дед воспитывал во мне уважение к чужой религии. Теперь молитвы я не слышала, но профиль Марии, ее отброшенные назад темные вьющиеся волосы, точеная линия темно-бронзового плеча, длинная, как у Нефертити, шея были мне хорошо видны. Это была совершенная, хоть и не привычная для русского глаза красота. «Родит же бог…» – позавидовала я, возвращаясь в прихожую. До сих пор я никогда не завидовала чужой красоте, но тут мне вдруг стало грустно. Не потому, что Мария была красивей меня – хоть это было и очевидно. А потому, что я вдруг почувствовала себя смертельно усталой, отяжелевшей, старой и потерявшей все на свете. У меня даже ни разу не было любви – если не считать той полудетской страсти к Ваньке, которая так бездарно закончилась. И мне казалось, что вот у этой красивой девочки-мулатки, которая так серьезно просит сейчас о чем-то свою Деву Марию, все будет хорошо. Гораздо лучше, чем у меня. Я вздохнула, вспомнив деда и Шкипера, погасила свет и ушла.

Утром я проснулась от истошного вопля в коридоре. Села торчком в постели, не понимая, что происходит, и напрочь забыв о том, что у меня теперь квартиранты. Впрочем, я быстро это вспомнила, влезла в домашнее платье и выбежала в коридор.

Кричала Мария, которая скакала в коридоре на одной ноге, пытаясь попасть второй в штанину джинсов, с зубной щеткой во рту и помадой в руках. Мимо меня по трассе «комната – ванная» стремительно, как военные истребители, носились Мануэл и Жозе – тоже полуодетые, взмыленные и с вытаращенными глазами. Я попыталась выяснить, что произошло. Через минуту оказалось, что ребята проспали на лекции. Я облегченно вздохнула, подивившись про себя: такой пустяк – а шума столько, словно в Бразилии военный переворот и их срочно отзывают на родину. Позже я немного привыкла к чрезмерной эмоциональности своих квартирантов, но не вздрагивать всякий раз от дикого вопля Марии «Моса!!!»[9] так и не научилась.

Наконец все оделись, обулись и вылетели из дома: я едва успела сунуть исчезающей за дверью Марии три больших антоновских яблока. Потом вышла на балкон и стала смотреть, как они несутся по улице, шокируя встречных старушек и граждан с собачками. Впереди аллюром породистого орловского рысака мчался Ману, за ним, держась за его огромную руку, летела – почти на бреющем полете – Мария, напоминающая со своей гривой развевающихся волос не то проспавшую Совет богов валькирию, не то комету Галлея. Жозе немного отставал, но лишь потому, что на ходу откусывал от яблока. Неожиданно он поднял голову, увидел меня, широко улыбнулся и помахал в ответ. И скрылся за поворотом. Я пожала плечами, вернулась в комнату и стала собираться: мне, по просьбе тети Ванды, надлежало ехать в Мытищи к ее племяннице, болеющей после тяжелых родов, и сделать там все, что в моих силах.

В Мытищах я управилась к вечеру. Мой зеленый шар снова помог мне, явился без долгих уговоров, и хотя явных результатов пока не было, я сама точно знала: еще два-три моих приезда, и все женские болезни Златы исчезнут. Уже во дворе огромного красно-кирпичного, как Кремль, цыганского дома женщины попытались всучить мне доллары, но я отбилась, оперируя давно изобретенной, но безотказно действующей фразой: «Если возьму – болезнь вернется». После этого от меня сразу же отвязались, но любезно предложили отвезти в Москву. Я уже около часа ехала в роскошной белой «Тойоте», когда в сумке заверещал мобильный телефон. Я достала его.

– Ты щас где?

Все ясно – Жиган. Его я обычно узнавала не по голосу, а по манере никогда не здороваться.

– А тебе чего? – в тон ответила я.

– Скоро будешь?

– Через полчаса.

– А, ну я подожду. У тебя тут во дворе такой цирк делается… – и отключился, паразит.

Я, занервничав, попросила водителя, симпатичного смуглого мальчишку лет восемнадцати, ехать побыстрее, он радостно заулыбался, и через четверть часа мы влетели в наш двор на Северной, как гонщики «Формулы-1». «Тойота» с визгом тормозов остановилась в подворотне, я выскочила, понеслась во двор и, не вписавшись в поворот, врезалась в плечо Жигана. Он стоял возле своего джипа, по-наполеоновски скрестив руки на груди; увидев меня, подбородком показал куда-то в глубь двора. Осмотревшись, я увидела гроздьями свисавших изо всех окон обитателей дома, всполошилась еще больше и побежала к спортивной площадке, на которой, кажется, все и происходило.

Зрелище, конечно, было ошеломляющим. Это сейчас уроки бразильской капоэйры преподают в любом элитном фитнес-центре, а тогда о ней в Москве слыхом никто не слыхивал. И поэтому мне пришлось прислониться к стене дома, когда я увидела, как прямо на меня колесом, мелькая коричневыми руками и босыми розовыми пятками, несется Ману. Он, казалось, вот-вот врежется в меня, я завопила, передо мной мелькнула ослепительная улыбка, Мануэл взвился в воздух в каком-то невероятном финте, приземлился на руки, подпрыгнул (на руках!) и колесом же отправился в другую сторону, навстречу Жозе, который двигался в странном, упругом танце на полусогнутых ногах. Встретившись, они схватились на минуту за руки и принялись не то танцевать, не то бороться: в воздухе мелькали руки и ноги, ребята совершали высоченные прыжки, ходили колесом, приземлялись то на одну ногу, то на одну руку – и все это под барабанный ритм и низкий гортанный голос, доносящийся из стоящего на земле магнитофона. Я ошалело разглядывала их, народ из окон тоже смотрел с изумлением, но уже начинал время от времени кричать что-то бодрое. А когда со ступенек подъезда кубарем слетела и приземлилась на руки Мария в широких белых штанах и футболке, с собранными в густейший хвост волосами, над двором взлетел радостный рев. Мануэл тут же подлетел к ней. Они пожали друг другу руки и принялись прыгать и махать ногами, ловко уклоняясь от ударов друг друга.

Я уже немного пришла в себя и даже смогла оценить, как красиво это выглядело: огромный, с разрывающими майку мускулами, похожий на памятник борцам за независимость Африки и при этом подвижный, как ртуть, Мануэл – и тоненькая, стройная, изящная Мария цвета кофе с молоком, с гривой вьющихся волос. В конце концов Мануэл то ли поддался, то ли действительно на миг утратил бдительность, – и тут же Мария сделала молниеносный выпад босой пяткой, и брат свалился на землю. Он сразу же пружинисто, как кот, вскочил на ноги, расхохотался и поднял вверх руки, заканчивая бой. Жозе выключил магнитофон, из окон понеслись восхищенные вопли. Бразильцы несколько смущенно заулыбались, помахали в ответ руками. Я подошла к нашей дворничихе Надежде, стоящей у своей подсобки в позе «ку» – полуприсед и раскинутые в стороны руки.

– Надька, ты чего, испугалась? Отомри.

Надька, однако, вовсе не была испугана. На ее круглом обветренном лице расплылась мечтательная улыбка.

– Еж твою двадцать, бывают же мужики… – протянула она, в упор таращась на Ману, о чем-то оживленно разговаривающего с сестрой. – Не то что мой пентюх, только водку жрать и кулаками размахивать… Вот бы такого хоть на одну ночь!

– Надежда!

– А чего «Надежда»? Тебе, что ль, не хочется? Тебе хорошо, ты с ним в одной хате… Слушай, надоест – перепули его мне, а? Хотя… – вдруг загрустила она. – Не скоро небось надоест.

– Надька, ты с ума сошла! Забирай прямо сейчас!

– Не, так неудобно… – вдруг вспомнила катехизис для благородных девиц Надька. – Знаешь чего – я к тебе на недельке загляну. Ты пока почву прощупай – он каких любит? Да смотри не напугай его! Скажи – на ней жениться не надо, так, здоровье малость поправить! Сделаешь по дружбе?

– Отстань, нашла сводню! – разозлилась я. И, чтобы не слушать Надькиного ворчания на тему «вот одним – все, а другим – ничего…», отошла к Жигану.

Жиган в полуприседе не стоял. И даже снова зажег погасшую сигарету. Но я увидела его глаза. Черные, узкие, неподвижные глаза без зрачка, которые не отрываясь смотрели на хохочущую Марию.

– Жиган, ты чего явился-то?

Он даже не посмотрел на меня. Бросил сигарету на асфальт и быстро пошел к бразильцам, которые уже двигались вместе с выключенным магнитофоном к подъезду. Увидев его, они остановились и сразу же заулыбались. Жиган попробовал сделать то же самое, и у него, как обычно, не вышло.

– Слушай, можешь научить меня так? – в упор спросил он Мануэла. На Марию он при этом даже не глядел. – Что это? Такое карате?

– Это капоэйра. – Мануэл заулыбался еще шире. – Но я не могу учить, я не местре… Не учитель.

– Но хоть показать что-то можешь?

– Ты уже видел…

Жиган потемнел. Я поспешила вмешаться и быстро объяснила Ману, что по-русски «показать» – это не только дать посмотреть, но и объяснить в данном случае технику. Ману в ответ на это заметил, что для капоэйры нужна хотя бы минимальная растяжка. Жиган пожал плечами и с достоинством встал на руки. Из карманов кожаной куртки посыпались мобильный телефон, скомканные доллары и рубли, пачка презервативов, сигареты, монеты и ключи от джипа. Ребята расхохотались, Мария, покосившись на презервативы, покраснела.

– Годится? – Жиган принял нормальную позу, быстро собрал с асфальта свое добро и вопросительно взглянул на Ману.

– Нормально, – одобрил тот.

– Идемте домой, – встряла я. – Темнеет уже.

В квартиру мы поднялись все вместе, и ни в тот вечер, ни позже я так и не смогла добиться от Жигана ответа: зачем он, собственно, приезжал. Меня он даже не слышал, сидя за столом напротив Ману и жадно расспрашивая его о капоэйре. Ману уплетал вареную картошку и, не переставая двигать мощными челюстями, отвечал на вопросы. Мне в конце концов тоже стало интересно, я оставила в покое Жигана и тоже начала слушать – что же такое капоэйра?

По словам Ману, это был самый популярный, наравне с футболом, вид спорта в Бразилии и представлял собой танец и борьбу одновременно. Капоэйра пошла от ангольских негров-рабов, которым на плантациях запрещали заниматься боевыми искусствами, и они маскировали их под видом танца. И сейчас в капоэйре можно просто потанцевать или поиграть, как говорил Ману и как они делали сегодня, а можно в одиночку уложить десятерых и быстро убежать.

– Женщин раньше в капоэйру не пускали… – Мануэл весело похлопал сестру по заду, та вспыхнула и отбросила его руку. – А теперь у нее скоро будет своя школа.

Мария смущенно улыбнулась и отошла к Жозе. Тот сидел с толстенной книгой в руках и лишь изредка поднимал голову и улыбался, давая понять, что он здесь и все слышит. Вдвоем с Марией они принялись тихо спорить на своем языке по поводу какого-то места в книге. Жиган покосился на объемистый том с явной досадой, но вслух ничего не сказал и продолжал расспрашивать Ману. С капоэйры они перешли на футбол, потом – на президентов Ельцина и Фернанду Кардозу, затем заговорили о Рио-де-Жанейро, причем Жигана особенно интересовали мулатки на пляжах Копакабана и Ипанема – в белых штанах и без. Мануэл как мог удовлетворил его любопытство, за что получил пару укоризненных взглядов сестры, а потом они вернулись к капоэйре. Ману попытался что-то продемонстрировать, задел хлипкую лампочку под потолком, та закачалась, и я поспешила отправить всех в большую комнату. Было очевидно, что в ближайшее время выставить Жигана не удастся, а раз так – зачем сидеть на кухне?

В большой комнате Ману, опасливо косясь на величественный рояль, показал несколько стремительных движений, коротко комментируя:

– Ау. Досоку. Кабесада. Дэдейра. Мария, покажи джингу.

Мария показала, хотя и видно было, что она не в восторге от происходящего. Видимо, взгляды Жигана уже были ею замечены. Закончив и выпрямившись, она сказала, что без музыки движения почти бессмысленны. Ману включил магнитофон, уменьшил громкость, и мы услышали рокот многочисленных барабанов и странный струнный инструмент. Затем вступил низкий, но очень мягкий мужской речитатив. Было очевидно, что главная задача песни – задавать ритм, но незнакомый язык вместе со странной мелодией звучал завораживающе. Вскоре Жиган спросил:

– О чем песня?

Ману открыл было рот, но тут же его закрыл, объявил, что еще плохо знает русский, и попросил перевести сестру. Мария мягко улыбнулась и, встав рядом с магнитофоном, заговорила – медленно и нараспев:

Я не сплю всю ночь, мама,

От жизни на этой земле.

Я улечу на луну, мама,

И буду там пить лунный кофе.

Моя жена летит со мной,

Она сказала – хорошо, если так хочет бог.

Я ни во что не верю, но знаю:

Моя кожа, моя черная кожа – нож,

Который ранит глубоко в сердце, мама.

Мое сердце болит днем и ночью.

Гортанно звучал голос незнакомого черного певца. Мягко и напевно вторила ему Мария, мулатка Мария с растрепанной копной вьющихся волос, которые она то и дело отводила за спину тонкой рукой с блестящим браслетом. Чуть слышно гудели, рокотали далекие бразильские барабаны. В полузакрытых, равнодушных глазах Жигана светился зеленый огонь. Присмотревшись, я поняла, что это просто отражение лампы, но мне вдруг стало страшно.

Песня кончилась. Мария немедленно извинилась и ушла в свою комнату, заявив, что у нее завтра зачет и нужно почитать. Ману и Жиган начали договариваться о тренировках, причем Жиган предлагал деньги, а Ману хохотал и отказывался. В конце концов они условились встретиться завтра вечером во дворе, Жозе тихо присвистнул, взглянув на часы (была уже полночь), и ребята, попрощавшись, отбыли к себе. Я пошла на кухню мыть посуду, Жиган тоже пришел и не спеша закурил за столом.

– Ночевать останешься?

– Нет, поеду. Спасибо, что покормила.

– Зачем тебе это нужно? – не выдержала я. – Посмотри на них, они с детства этим занимаются, вон какие акробаты, а ты?

– Я тоже не пальцем деланный.

– Шел бы в карате, раз приспичило.

– Пробовал. Фигня твое карате.

Понимая, что беседа в таком ключе может затянуться надолго, я зашла с другого края:

– Ты понимаешь, что в случае чего она тебя по стене запросто размажет?

– В случае чего? – прикинулся шлангом Жиган.

Я разозлилась:

– Того самого! Это тебе не шлюхи твои! У этих, кажется, до свадьбы вообще никак…

– Это мы поглядим, – задумчиво сказал Жиган.

Я перепугалась было, но тут же успокоилась, подумав: при таком брате Марии бояться нечего, и вряд ли страсть Жигана дорастет до таких размеров, что он решится застрелить Мануэла, вызвав тем самым международный скандал.

Наконец Жиган откланялся. Я с облегчением закрыла за ним дверь, вернулась на кухню и, к своему крайнему изумлению, обнаружила там Ману, занявшего собой, казалось, все двенадцать квадратных метров.

– Ты чего не спишь?

– Хотел спросить. – Сейчас Ману не улыбался, взгляд его был напряженным. – Этот молодой человек – твой намураду?[10] Твой… – Он запнулся, подбирая слово, но я поняла.

– Боже сохрани! Никакой он мне не намураду! Он… Он… ну… Просто давно знакомы.

– Да? – Мануэл наморщил лоб.

Я подумала, что он тоже беспокоится за Марию. И практически уверилась в своей догадке, когда он озабоченно спросил:

– Чем занимается его отец?

– Ничем… У него никакого отца нет. Он сам… всем занимается.

– У него серьезный бизнес?

– Серьезней некуда, – попыталась отшутиться я, но Мануэл продолжал выжидающе смотреть на меня своими ореховыми глазами. И я сказала правду:

– Он бандит.

Ману покачал своей большой головой. Похоже, не удивился. Я поспешила успокоить:

– Не бойся, он не псих. Просто так стволом размахивать не будет.

Недоуменно улыбнувшись, Ману уточнил:

– Ствол – это дерево, да?

– Ствол – это пистолет. Ты боишься за Марию?

– Нет, – улыбнулся он. – Мария – почти местре ди капоэйра… Я не боюсь, и она ничего не боится. Но только…

– Только – что?

Он не ответил. И ни с того ни с сего заявил:

– Хорошо, что ты не его…

Я и оглянуться не успела, как огромная коричневая рука сграбастала меня. Я не смогла даже охнуть – а Мануэл запрокинул мне голову и поцеловал: очень мягко, очень нежно.

Я шлепнулась на табуретку. Я отбросила его руку. Я хлопала глазами и открывала рот, как вытащенный из пруда карась. Ману с минуту наблюдал за мной, затем засмеялся и пошел спать. А я, испуганная и взбудораженная, заснула лишь под утро с твердой мыслью: «Повыгоняю всех к чертовой матери!»

Разумеется, я никого не выгнала. Наутро все опять проспали, опять носились по коридору с вытаращенными глазами, опять хлопали двери и стучали ботинки, а к вечеру мне уже казалось, что неожиданный поцелуй на кухне мне приснился или почудился от усталости. Ману по крайней мере ничем о нем не напоминал, и я успокоилась. Мало ли что на человека найдет…

Шло время. Я понемногу привыкала к своим квартирантам. Привыкала к незнакомому певучему языку, на котором они говорили между собой, привыкала к их мягким голосам, к тому, что по утрам Жозе поет в ванной самбы, а Мария громко читает стихи, перевесила повыше полочки в коридоре, которые Ману время от времени сшибал то головой, то плечами, привыкла постоянно объяснять значение того или иного русского слова. В ванной теперь сохли разноцветные футболки, майки и рубашки: российской черно-серой гаммы бразильцы не признавали. В коридоре на стенке повис огромный желто-зеленый бразильский флаг: с моего разрешения его прибил Жозе. Я даже полюбила их музыку, красоту которой понимаешь лишь тогда, когда слушаешь ее изо дня в день. Мария попыталась научить меня танцевать самбу, я в ответ показала ей цыганскую венгерку. Особых результатов мы обе не достигли, зато нахохотались вволю.

Мария нравилась мне. Это была веселая умная девочка из богатой семьи, без особых проблем и лишних комплексов. Она была всегда в хорошем настроении, ровна, открыта, общительна – и непоколебимо порядочна. Наши соседи, особенно молодые цыгане, взбудораженные появлением в доме красавицы-мулатки, первое время являлись ко мне в гости по поводу и без. Я с удивлением заметила, что при пламенных взглядах парней, бросаемых на нее, Мария страшно смущается, отводит глаза и как можно быстрее сбегает в свою комнату. Мне довелось смотреть по телевизору бразильские карнавалы, мне нравились их танцы, веселые, зажигательные и неуловимо фривольные, и я полагала, что чрезмерная стыдливость – не в характере бразильянок. Когда же я осторожно поделилась своими соображениями с Марией, она искренне рассмеялась и объяснила мне, что все эти самбы и карнавалы – мишура для туристов. Истинные бразильянки с трепетом относятся к своей чести и не делятся ею на каждом углу со всеми желающими. Вскоре Мария подкрепила свои слова действием, спустив с лестницы старшего сына тети Ванды Ваську, который, объясняясь ей в любви, слегка переусердствовал. Зная от меня, что у Васьки – жена и четверо детей, Мария сначала вежливо слушала его, потом так же вежливо объясняла, что у нее другие планы на личную жизнь, потом – уже не очень вежливо – напомнила Ваське о его семье. Когда же и это не помогло, Мария проделала «армада де мартелу» с разворотом в воздухе – и Васька бесславно полетел вниз по лестнице, вопя и матерясь на весь подъезд. Мария сбежала вслед за ним. Помогла неудачливому кавалеру подняться, извинилась, осведомилась, не больно ли он ударился, сама залепила ему пластырем наиболее пострадавшие места на коленях, локтях и физиономии – и больше никто не рисковал донимать ее своим вниманием.

Меня восхищала та жадность, с которой Мария набрасывалась на учебу. Она читала днем и ночью, с восторгом пользуясь моим разрешением брать из книжных шкафов все, что ей захочется. Она читала утром на кухне за чашкой кофе. Она читала в автобусе и метро. Она читала вечером, она читала ночью в постели. Она читала даже в ванной и однажды замучила меня своими страстными извинениями, утопив в горячей воде восьмой том Чехова. Антон Павлович вполне нормально подсох на батарее, но Мария мучилась и переживала до тех пор, пока они вместе с Ману не купили мне новое собрание сочинений. Иногда она делилась со мной впечатлением от прочитанного, и я поражалась непосредственному восхищению, которое светилось в ее глазах. Мария была как ребенок, постоянно открывающий для себя что-то новое и интересное; как ребенок, бурно радовалась, никогда не пыталась притушить свои эмоции; казалось, внутри ее постоянно извергается какой-то горячий и веселый вулканчик.

Однажды я пришла из ресторана, как обычно, в третьем часу ночи и удивилась, заметив свет на кухне. Заглянув туда, я увидела Марию, сидящую с ногами на столе и испуганно озирающуюся по сторонам.

– Мария, ты чего? – озадаченно спросила я. – Тараканы, что ли, бегают? Вот наказание, морила-морила, все без толку… Ты бы тапкой их!..

– Вива Мадонна… – шепотом сказала Мария. – Хорошо, что ты пришла! Я очень боюсь…

– ???

Мария привстала, и оказалось, что она сидит на толстой книге Гоголя «Вечера на хуторе близ Диканьки». Дрожа и вращая глазами, Мария поведала мне о том, как, отправив спать ребят, села на кухне с намерением спокойно почитать. Как прочла «Вечер накануне Ивана Купала», «Страшную месть» и «Утопленницу». За «Вия» она принялась, уже сидя на столе, а закончила – поджав под себя ноги и боясь даже смотреть в пугающую темноту коридора.

Я села на стул и начала хохотать. Мария вторила мне, но как-то неуверенно, а потом смущенно созналась, что идти спать одна в свою комнату она боится, а заглянуть к ребятам – стесняется. Я вошла в положение и забрала ее к себе. Мы заснули вдвоем на моей широкой кровати, а утром дружно подскочили от оглушительного рева Ману в коридоре:

– Ондэ Мария?!![11]

Мария вскочила, залезла в джинсы и помчалась успокаивать грозного брата, обнаружившего, что сестра-девственница не ночевала в своей комнате. Испугавшись, что получится скандал, я поспешила одеться и тоже выйти, но к моему появлению брат и сестра уже стояли обнявшись и хохотали так, что тряслись стены.

Не меньшей страстью к учебе отличался и Жозе. Этот некрасивый, молчаливый, очень темный мулат читал не в меньших количествах и с не меньшей жадностью, чем Мария, но исключительно специальную литературу. Он учился на медицинском, но, в отличие от Ману, выбрал не хирургический, а педиатрический курс. Если Мария училась для себя и, в конце концов, ее интерес к русской литературе был всего лишь личным удовольствием, то Жозе мечтал открыть в своем городе Баии если не клинику, то по крайней мере хороший кабинет и лечить детей. Было в нем что-то от русских интеллигентов, уходивших в конце девятнадцатого века «в народ» – учить крестьянских детей и работать в сельских больницах. Обычно замкнутый и немногословный, он однажды целый вечер рассказывал мне о фавелах Баии – этих современных трущобах, полных нищеты, грязи и болезней.

– Взрослые пусть делают что хотят, – сердито говорил Жозе, от волнения то и дело сбиваясь на родной язык, так что я с трудом его понимала и угадывала смысл в основном по интонации. – Если ты здоров, если у тебя есть руки и ноги, – иди, работай, выбирайся, уходи из фавелы, живи как человек. Это очень трудно, очень тяжело, но… возможно. А дети никому не нужны. Они родятся… рождятся… рождаются как… как маленькие собачки…

– Как щенки? – догадалась я.

– Да! Бегают, как щенки, болеют, как щенки… и умирают, как щенки. Так не должно быть, так нельзя. Ни в Рио, ни в Баии, нигде. Богу наплевать.

Я согласилась, что богу наплевать, и поинтересовалась, есть ли в Баии врачи, которые лечат бедных людей. Жозе сердито ответил, что врачи лечат богатых, а бедные, если есть деньги, лучше купят еду, чем потратят их на медосмотр, а лечиться предпочитают у знахарок.

– И помогает? – профессионально поинтересовалась я.

К моему удивлению, Жозе ответил:

– Да. Но не всегда. И не всем. Есть вещи, с которыми справится только врач.

– И ты пойдешь работать в фавелы?

Жозе не успел ответить: присутствовавший тут же Мануэл заржал на всю квартиру и сказал, что в фавелах Жозе не практиковать. Во-первых, дону Аугусту, мать Жозе, хватит удар, если ее старший сын, на которого столько возложено надежд, пойдет возиться с босяками. Во-вторых, в фавелах его зарежет в первый же день местная мафия.

– Никто не тронет детского врача, – убежденно сказал Жозе.

Я посмотрела на посмеивающегося Мануэла и поняла, что он полностью согласен с другом и дразнит его просто для забавы.

Жозе учился упорно и страстно. В деканате университета ему разрешили посещать занятия других отделений как вольному слушателю, Жозе умудрялся слушать лекции по хирургии, стоматологии, неврологии и получать массу разнообразных медицинских знаний. Когда он появлялся дома поздним вечером, измотанный, голодный, но с горящими глазами и кучей книг под мышкой, я выговаривала ему, что он себя уморит. Жозе только улыбался и уверял, что врач в фавелах должен уметь все: и сверлить зубы, и удалять аппендицит, и лечить понос, и зашивать раны. Наспех ужинал, удалялся в комнату и еще часа два читал. Это был настоящий фанатик, и я махнула на него рукой.

Самым легкомысленным из всей компании был Мануэл. Однажды он сознался мне, что у него в мыслях не было ехать учиться в далекую холодную Россию и его вполне устроил бы университет Рио-де-Жанейро, где он успел проучиться два курса. Но на поездке в Россию настоял отец, да и Марию нельзя было отпускать одну. Было очевидно, что никакая учеба, никакая медицина и никакие лекции Мануэлу не нужны. Это был обычный раздолбай, какие толпами ошиваются на пляжах, автоматически пристают ко всем туристкам, бренчат на гитаре, танцуют самбу, играют в футбол и занимаются капоэйрой. В первые же дни своего пребывания в университете он познакомился с красавицей-болгаркой из Софии, Снежаной, дочерью посла, учившейся на кинематографическом отделении. Они вдвоем гуляли по Москве, и однажды в районе Новокузнецкой набережной к ним пристали бритоголовые отморозки, боровшиеся за чистоту русской нации. За русскую они, очевидно, приняли ослепительную блондинку Снежану.

Вывести Ману из себя трудно, но остановить после этого еще трудней. В результате трое фашистов барахтались в мутной от мазута воде Москвы-реки, двое сидели в развилках тополей, а последнего Мануэл гнал вниз по набережной почти до Кремля. Неизвестно, чем бы закончился этот бег с препятствиями, если бы не вмешался наряд милиции. В отделение забрали, разумеется, Мануэла. Но уже через час в милиции толпились я, посол Болгарии, вызванный мной секретарь посольства Бразилии, два рыбака-свидетеля с набережной и зареванная Снежана. Милиция не пожелала вступать в международный конфликт, и Мануэла, сделав внушение, выпустили под двойную посольскую ответственность.

Моя же жизнь шла обычным чередом. Вечерами я барабанила по клавишам в ресторане, днем принимала посетителей, которых становилось все больше и больше. Охотнее всего я лечила детей: это было просто и легко, зеленый шар вставал перед глазами мгновенно, я чувствовала, как горят от него ладони. Тяжелее всего было с женскими болезнями: все шло долго и мучительно, шар то появлялся, то внезапно пропадал, и это значило, что все нужно начинать сначала, причем не сейчас, а завтра. Иногда шар не появлялся вообще, и я уже знала, что человеку придется отказать. Я никак не могла понять, по какому принципу мой шар отбирает людей. Иногда передо мной сидела бабушка в очках – божий одуванчик или приличный лысый дядя с портфелем и банальнейшим геморроем – и ничего не выходило. А иногда Боцман присылал своих мордоворотов с разбитыми головами или «огнестрелом», я злилась, звонила Левке, орала, чтобы прекратились эти присылки бандитни, – и умолкала на полуслове, видя растущий на глазах шар. Наконец я поняла, что искать причину и недоумевать – бессмысленно, и просто говорила людям:

– Извините, помочь не могу. Идите к врачам или другому человеку.

Неудавшиеся пациенты в таких случаях никогда не спорили и не возмущались: словно лучше меня знали, почему не появляется привередливый шар. Тихо благодарили непонятно за что и уходили.

Иногда ко мне приходили, а часто и приезжали на дорогущих лимузинах молодые женщины, и начиналось самое противное: меня просили извести разлучницу, вернуть мужа в семью, приворожить любовника или, еще хуже, – навести порчу. Сначала я, душа в себе злость, вежливо объясняла, что не могу этого сделать. На меня смотрели как на идиотку и предлагали все – от долларов и ювелирных украшений до пожизненного содержания. Я говорила, что не принимаю денег, объясняла, что могу только лечить, и то – не всегда, что колдовство очень опасно не только для того, кого портишь, но и для того, кто наводит порчу и кто ее желает. Мне не верили, обижались, плакали, снова предлагали деньги и в конце концов мстительно желали: «Подожди, твой мужик забегает – поймешь тогда! Святая нашлась!»

Сначала я ужасно переживала от таких разговоров, плакала и мучилась. Потом как-то пожаловалась на это Милке, и подруга страшно воодушевилась:

– Господи боже, мне бы твои заботы! Пересылай их сразу ко мне, я их, миленьких, как липку обдеру!

– Милка, ты сдурела! Ты что, порчу умеешь наводить?

– Зачем?! И так управимся…

Милка к тому времени уже ушла из ансамбля. Во-первых, количество ее детей росло год от года, через семь лет замужней жизни у нее уже было четверо, и она ходила постоянно беременной. Во-вторых, дохода от танцев было мало, а от мужа Кольки не было никакого толку: он пил, болтался по проституткам и появлялся дома лишь тогда, когда заканчивались деньги. Сначала Милка пробовала орать и скандалить, потом поняла – бесполезно, и занялась бизнесом. По-цыгански это означало снять комнату, обвесить ее мерцающей тканью, обставить зеркалами, свечами и иконами, завалить стол картами, блестящими шарами и дать в газету объявление: «Сильная цыганская магия, приворот, потомственная ясновидящая госпожа Мессалина».

– Какая-какая госпожа?! – хохотала я. – Милка, ты с ума сошла! Ты хоть знаешь, кто это?!

– Какая разница… – отмахивалась подруга. – Главное – красиво!

Бизнес госпожи Мессалины довольно быстро пошел в гору. Никаких паранормальных способностей у Милки не было, зато была вполне демоническая внешность и потрясающее умение выслушать собеседника, выхватить суть проблемы и дать довольно дельный совет. Однажды я была свидетельницей того, как подруга в течение двух с половиной часов, сочувственно качая головой, слушала рыдания и жалобы утонченной и очень красивой дамы в кольцах от Тиффани, которую бросил муж из-за юной любовницы. Наконец Милка бросила в чан с водой круглый камешек и что-то долго шептала над ним с умным видом. Дама, сидевшая через стол, ничего не слышала, но внимала с трепетом. Я же давилась смехом, слушая детские потешки: «Дра-татушки-дра-та-та, вышла кошка за кота», которыми Милка обычно утихомиривала свою мелюзгу. Наконец камешек был извлечен из воды, вытерт и торжественно вручен клиентке со словами:

«Вот, дорогая, спрячь под матрас, и пусть лежит: через месяц муж вернется».

Дама ушла с благодарностями и сильно похудевшим кошельком. Я схватилась за голову:

«Милка, а если он не вернется?!»

«Да куда он, родимый, денется…» – беспечно сказала Милка, любуясь рассыпанными по столу долларами. – Ты что, не слышала, о чем она болтала? У них – брачный контракт, в случае развода – все пополам и пожизненное содержание! Оно ему надо – все пополам?! Он же у нее этот… из Думы, как его… Ну, с нефтью-газом что-то! Так что, думаю, даже и не через месяц, а раньше прибежит. Была нужда оборотный капитал делить… да еще из-за шпингалетки какой-то».

Я посмеялась тогда, но все вышло именно так, как обещала подруга. Дама примчалась счастливая, как девочка на выпускном балу, и подарила Милке великолепный бриллиантовый браслет. После этого у меня отпали последние сомнения, и в дальнейшем я без зазрения совести пересылала к «госпоже Мессалине» всех своих стервочек. Визитных карточек Милки у меня всегда была целая пачка, и расходились они очень быстро.

Мои бразильцы, разумеется, очень быстро поняли, чем я занимаюсь. Из деликатности они не задавали вопросов, но однажды я застала их на кухне яростно спорящими и кричащими так, что дрожала посуда на полках. Когда я вошла, наступила тишина, и я поняла, что спорили обо мне.

– Что случилось?

– Ничего… – несколько смущенно отозвался Ману. – Алессандра, можно нам спросить?

– Угу…

– Мария говорит, что ты… как это по-русски… Мама ди санту.

– Мама ди – кто?

– Мать святого, – перевела Мария. – Бог входит в тебя, и ты можешь лечить людей.

– Ну, могу… – проворчала я. – Только в меня никто не входит. Это все… – Я запнулась, вспомнив про свой зеленый шар. Кто знает, откуда он и кто его посылает. Бог? Все может быть… При этом более неверующего человека, чем я, наверное, не было на свете. Я даже не держала в доме, к большому негодованию тети Ванды, ни одной иконы, поскольку не могла поверить, что бог, если он имеется, в самом деле выглядит именно так. В общем, как говорил Степаныч после какой-нибудь удачи или радости, – «Господи, если ты есть, – спасибо тебе, а если нет, – спасибо мне».

Золотая осень кончилась, пришел мерзкий, холодный, мокрый ноябрь с пронизывающим ветром, и первое, что сделали мои квартиранты, – дружно заболели. Однажды я полночи пролежала без сна, слушая, как из-за стенок доносится сопение, кашель и ожесточенное сморкание. Наутро на кухне открылась печальная картина: Мария с распухшим носом и слезящимися глазами, поминутно чихая, грустно обжаривала кофейные зерна. Рядом Жозе, уже одетый для выхода на улицу, яростно сморкался в полотенце. Ману даже не вышел из своей комнаты, и когда я заглянула туда, то увидела гору одеял и торчащий из-под них черный нос. При виде меня нос спрятался, и из-под одеял донеслось придушенное сообщение о том, что встать он не может и никуда не выйдет из дома до самого лета, а зачеты сдаст экстерном.

– Сколько раз вам говорить, чтобы нормальные куртки купили! – сердито сказала я, вернувшись на кухню. – Подождите, скоро еще холоднее будет.

– Еще холоднее? – искренне удивилась Мария между двумя чихами. – Как это?

Я только пожала плечами и накинулась на Жозе:

– Ты с ума сошел? Куда ты собрался, горишь ведь! Ложись, будем лечиться!

– Я не могу, у меня семинар, – сипло объявил Жозе. Взял сумку, замотался шарфом и ушел. Останавливать этого подвижника было бесполезно, и я занялась братом и сестрой. Беспокоить зеленый шар из-за такой ерунды не стоило, я заварила в огромном термосе сухую малину, смородину, мяту, шалфей и липовый цвет, достала аспирин, мед и варенье, растерла Марии грудь и спину барсучьим салом и загнала ее в постель под пуховое одеяло. Ману немедленно потребовал, чтобы и его растерли тоже, и я начала было, но уже через минуту вынуждена была констатировать:

– Фу, кобель… Только одно на уме. Хватит с тебя, пей таблетку сейчас же!

– Она горькая! – неожиданно закапризничал Мануэл.

Я растерялась.

– Ману, тебе три года, что ли?! Мануэл-Энрике-Амадиньо-Сантьяго-де-Пайва-да-Канчерос! Кому говорю! Открывай рот немедленно и глотай!

– А-а, нет… Я не буду! Не хочу! Я лучше просто полежу… Мария! Мария! Мария!!!

Мария из-за стенки что-то сердито и хрипло сказала по-португальски: было очевидно, что спасать брата она не намерена. В конце концов я раздавила ему таблетку аспирина в ложке с вареньем, как это делала тетя Ванда для нас в детстве, и лишь после этого Мануэл, морщась и вздыхая, проглотил лекарство. С тоской посмотрел в окно… и вдруг восторженно завопил на всю квартиру:

– Мария, снег! Снег, Мария!

В кухне с грохотом упала табуретка: видимо, Мария бросилась к окну. Я тоже прилипла носом к стеклу.

Улицы не было видно из-за сплошной снежной пелены. Крупные хлопья сыпались из набухшего неба, налипали на ветви деревьев, на провода, мелькали в свете фонаря. Покосившись на Мануэла, я невольно рассмеялась: на его лице был написан дикий восторг, словно при встрече с невероятным чудом. Завернувшись в одеяло, он залез на подоконник, потеснив мои горшки с травами, и начал наблюдать. Я заглянула на кухню – там, точно так же, попискивая от радости, висла на окне Мария. Я вручила им по кружке с травяным отваром, оделась и пошла в булочную.

К вечеру приехал Жозе, едва державшийся на ногах. От него несло жаром, как от доменной печи, и было непонятно, как он умудрился отсидеть четыре пары и семинар по кардиохирургии в таком состоянии. Я сразу же потащила его укладываться в постель. Он не спорил, покорно проглотил две таблетки, выпил кружку чая и заснул.

– Надо Жигану позвонить, – озабоченно сказал Ману из своей кровати, – что тренироваться не будем.

– Я сама позвоню, лежи.

С Жиганом они занимались капоэйрой каждый день: сначала у нас во дворе, потом, когда похолодало, в тренажерном зале на Гончарной, хозяин которого был знакомым Жигана. Я один раз пошла посмотреть и вынуждена была признать, что у Жигана получается неплохо. По крайней мере колесом он ходил не хуже Ману и махал пятками на том же уровне. В отличие от ребят, игра его мало интересовала: ему нужны были тяжелые приемы капоэйра ди ангола, которыми можно было в одиночку уложить десяток. Мария на этих тренировках не бывала никогда, предпочитая заниматься вместе с братом или Жозе. Если Жиган приходил в гости (а в последнее время приходил он часто), она была, как обычно, ровна и любезна, взглядов его не замечала и при первой возможности уходила к себе. Жиган злился, это было заметно, но молчал.

Однажды он поинтересовался у меня:

– Она про меня говорит что-нибудь?

– Нет, ничего, – ответила я. И это было правдой. – Угомонился бы ты уже. Видишь – пустое дело.

– Не вижу, – процедил он. – Я еще и не начинал.

– Жиган, ты дурак, – сказала я, не обращая внимания на его обозленную физиономию. – Ты не понимаешь, какая она? Совсем малышка, студентка, книги читает с утра до ночи. Мужика еще и не нюхала. Что ты вокруг нее круги нарезаешь? За ней ухаживать надо…

– Цветуи, что ль, дарить? – усмехнулся он.

– И цветуи… и стихи читать, и не по кабакам водить, а в кино, а лучше – в театр. Ты там был когда-нибудь?

По лицу Жигана было видно, что он туда и не собирается.

– И все равно пустое дело. Она молится по вечерам, молится перед Мадонной, понимаешь? Они не такие, как мы. На ней жениться надо.

Жиган мрачно молчал, разглядывая трещины на кухонной стене. Я наблюдала за ним, скрывая беспокойство. Мне страшно было подумать, что будет, если он на самом деле решит обрабатывать Марию.

– Стихи… – пробурчал наконец Жиган. – Какие?

– А ты много знаешь?

– А ты не выделывайся! – огрызнулся он. – Покажи лучше хоть какие-нибудь!

Я пожала плечами, ушла в комнату. Вернулась с тремя томиками: Пушкина, Гарсиа Лорки и Бодлера. Последних я выбрала из вредности: выучить это наизусть человеку, далекому от поэзии, было невозможно. Пушкина дала для маскировки.

Жиган взвесил книги на ладони. Подозрительно посмотрел на меня:

– Нарочно самые толстые выбрала?

– Не нравится – отдай обратно.

– Фигушки, – объявил он и ушел. Я на всякий случай рассказала о произошедшем Мануэлу, но тот легкомысленно отмахнулся:

– Мария сама разберется.

В принципе, он был прав.

Когда я позвонила Жигану, он сначала не поверил:

– Как это они все хором заболеть умудрились? Мороза-то нету!

– Это тебе нету! А у них там, в Бразилии, меньше плюс двадцати никогда не бывает! Короче, лежат соплями обмотанные, так что сегодня без тренировки. И завтра.

– А Мария?

– И Мария тоже! И не вздумай в гости явиться, заболеешь тут же. Не дай бог, еще я сама вместе с ними свалюсь, а ко мне люди ходят…

– Зараза к заразе не липнет, – подбодрил меня Жиган и отключился.

Вечером, когда Мануэл и Жозе храпели, а Мария сидела со мной на кухне и, хлюпая носом, тянула из кружки горячий липовый отвар, в дверь позвонили.

– Явился все-таки, змей… – проворчала я, вставая.

– Змей? – заинтересованно спросила Мария.

– Жиган, холера…

– Ай, нет! – воскликнула Мария, вскочив и чудом не опрокинув на себя кружку кипятка. Закрыв рукавом распухший нос, она пулей промчалась через коридор в свою комнату, и я впервые подумала, что, возможно, у Жигана есть шансы. Настроения мне это не прибавило, в памяти еще свежа была история Шкипера и Фатимы. Утешая себя тем, что Мария все-таки – не бессловесная девочка из бадахшанского села, я пошла открывать.

За дверью, впрочем, обнаружился не Жиган. Там стоял, нахально усмехаясь, мальчишка лет семнадцати с охапкой роз в одной руке и большим пакетом – в другой.

– Тебе кого? – удивленно спросила я.

Парень ухмыльнулся еще шире, вошел без приглашения в прихожую, поставил пакет на пол, сверху положил розы.

– Для госпожи Канчерос, – объявил он.

– От кого?!

Но мальчишка уже прыгал вниз по лестнице.

Через минуту дверь комнаты осторожно приоткрылась, и в щель выглянул один красный, слезящийся глаз.

– Кто пришел? – придушенно спросила Мария.

– Никто. Поди сюда. Это для тебя.

Мария вышла, сморкаясь на ходу. Изумленно опустила платок, увидев розы.

– Мне?! А… это что? – Она посмотрела на объемистый пакет, потом беспомощно взглянула на меня. – Может, не открывать?

Скорее всего, так и нужно было поступить, но мы с Марией переглянулись и поняли, что наше любопытство сильнее нас. Тем более что это был плотный пластиковый пакет с «молнией», которую можно было бы после проверки содержимого просто застегнуть, – и пакет выглядел бы нетронутым. Я присела на корточки и потянула «молнию». Мария рядом шумно дышала мне в плечо. Пакет открылся, и из него легко выскользнул на пол серебристо-черный мех.

Это была шуба из чернобурой лисы – длинная, расклешенная, с широкими рукавами. Я ничего не понимала в таких вещах, но было очевидно, что это чудо стоит баснословных денег. Мех переливался всеми оттенками: от густо-черного, с синевой, до сверкающего серебра. Спохватившись, я подняла шубу с пола и удивилась тому, какая она легкая.

– Это мне?.. – пролепетала Мария, делая шаг назад. Ее черные глаза сделались совершенно круглыми и испуганными, она была явно близка к обмороку. На шубу в моих руках она смотрела, как на плащаницу Христа.

– Мерить будешь?

Вместо ответа Мария перекрестилась, потянула меня за руку, увлекла вместе с шубой в свою комнату и уже там, волнуясь, хватаясь за голову и поминутно поминая Пречистую Деву, сообщила, что в Бразилии такие меха имеют только кинозвезды и жены владельцев кофейных плантаций. Просто богатая женщина, какой, в частности, являлась мать Марии, дона Доминга, не могла бы себе позволить такую вещь даже в мечтах.

– Жиган – миллионер?! – тараща глаза, трагическим шепотом вопросила Мария, и я, несмотря на серьезность момента, не могла не улыбнуться. Сев на кровать и разглаживая ладонью серебристый рукав, я объяснила, что в России без меха зимой никуда, и поэтому шубы – конечно, не такие роскошные, – носят самые обычные женщины. Но эта вещь была, безусловно, эксклюзивом.

Мария выслушала меня без улыбки. Когда я умолкла, она тяжело вздохнула и покачала головой:

– Но… я не могу это взять. Как можно ее вернуть назад?

Ничего другого я и не ожидала. Лицо Марии было непоколебимо решительным, но в глазах, устремленных на серебристое чудо, стояла такая тоска, что мне стало грустно и смешно одновременно.

– Пустяки, вернем, когда он в гости явится. Хитрый, черт, специально сам не приехал, пацана прислал… Хочешь померить пока?

Мария неуверенно покачала головой, но взгляда от шубы не отводила.

– Давай! Он же не узнает! Потом сложим и завернем в пакет!

Мария подняла на меня глаза, виновато улыбнулась… и, схватив с кровати шубу, мгновенно замоталась в нее. Вдвоем мы кинулись к зеркалу.

Мария была бесподобно, восхитительно хороша. Темное лицо выглядывало из большого капюшона, словно из сугроба, черные вьющиеся волосы красиво оттенял серебристый мех, струящиеся полы шубы ничуть не скрывали стройную фигуру. Полюбовавшись собой и вдоволь навертевшись перед зеркалом, Мария наконец стянула шубу и издала невероятной горести вздох.

– Моса… Давай сложивать.

– Складывать, – машинально поправила я и вышла в коридор за пакетом.

Вдвоем мы довольно быстро придали пакету с шубой нетронутый вид. Цветы, поколебавшись, Мария решила оставить: демонстрировать их полет в мусоропровод все равно было некому, а до прихода Жигана они бы засохли. Я согласилась и пошла в свою комнату за вазой. Вернувшись с огромным, тяжеленным хрустальным сооружением, подаренным деду в больнице на очередной юбилей, я застала Марию на кухне: она подрезала розы. Их было много, и Мария долго возилась с длинными, упругими стеблями, устанавливая розы по одной в дымчато-синем хрустале. Стоя ко мне спиной, она попросила:

– Расскажи мне про него.

Мои дурные предчувствия взвыли не своим голосом. Но я удержала себя в руках, вспомнила о том, что Мария и так проявила нечеловеческий героизм, отказавшись от шубы, и подумала, что на ее месте я бы тоже заинтересовалась.

Но что я знала про Жигана? Он мне даже имени своего ни разу не называл и сам о себе никогда не говорил. Кое-что мне было известно еще со слов Шкипера, и я рассказала Марии о детдомовском происхождении Жигана, о том, как он попал к Шкиперу, как четыре года назад чудом выжил после ранения в грудь, и о том, что сейчас у него, кажется, свой бизнес, который успешно развивается. Разумеется, знать это наверняка я не могла и судила по тому, что Жиган пересел с «шестерки» на огромный, страховидный джип, стал лучше одеваться, – не изменяя, впрочем, любимым кожаным курткам, – и начал курить «Парламент» вместо «Кэмела».

– Сколько ему лет? – задумчиво спросила Мария, ставя вазу с розами на стол.

– Не знаю. Года двадцать три, я думаю. Может, двадцать пять.

– Он тебе не нравится?

Углубляться в эту тему мне не хотелось. Мне действительно был неприятен Жиган, но точной причины этой неприязни я не смогла бы назвать.

– Я вообще бандитов не люблю.

– А как же этот твой… Шкипер?..

– Кто тебе рассказал?! – вскинулась я.

Мария растерянно захлопала ресницами, а я с досадой подумала: Милка, паразитка, насплетничала, больше некому.

– Мария, Шкипер – это было совсем другое дело. Потом как-нибудь расскажу. Не сейчас.

– Да, конечно… – Мария смутилась до слез за собственную бестактность, и мне стало ее жалко.

– Иди лучше ложись, уже поздно совсем. Парни вон дрыхнут давно. Хочешь, я тебе вслух почитаю? Заснешь, а я на работу пойду. И еще надо таблетку выпить.

Мария послушно проглотила аспирин; уже сидя в постели, выпила последнюю кружку терпко пахнущего отвара с медом, завернулась в пуховое одеяло и засопела на седьмой странице «Вешних вод». Я тихонько вышла, заглянула к ребятам. Увидев, что Жозе заснул при включенной лампе, с огромным томом «Анатомии» в руках, вытащила у него книгу, погасила свет и пошла одеваться.

У подъезда, весь заметенный снегом, стоял джип. В джипе сидел Жиган.

– Тебе заняться больше нечем? – спросила я, подойдя. Он открыл переднюю дверь.

– Залезай, подброшу.

Я забралась внутрь. Жиган тронул своего монстра с места и, не отрывая взгляда от дороги, спросил:

– Ну, как?

– Я тебе говорила, что ты дурак?

– Говорила.

– Повторить?

– Не понравилась, значит, лисичка? – усмехнулся Жиган.

Я фыркнула:

– Она ее даже доставать не стала.

– Гонишь! – нахмурился он. Я как можно убедительнее дернула плечом. Жиган потемнел и молчал всю дорогу до ресторана, пока я зудела в духе Степаныча:

– Жиган, не валяй ваньку, отстань от ребенка! Она перепугалась до смерти, даже дотрагиваться до этого пакета не стала! Это же дите, а не женщина! Ей мужа надо, а не уркагана вроде тебя! Хочешь, чтобы Мануэл ее в Бразилию отправил от греха подальше? Он уже собирается! У них там такой папаша, что боже мой! Если Мария невинность потеряет, он ее застрелит просто!

Насчет намерений Ману и кровожадности дона Сантьяго я присочинила, но Жиган, кажется, поверил. Мрачный, как Мефистофель перед Пасхой, он довез меня до «Золотого колеса», выпустил из машины и дал газу так, что меня с ног до головы обсыпало взметнувшимся снегом. Но я обрадовалась: купился! – и бодро запрыгала по сугробам к служебному входу, возле которого курили наши гитаристы.

Бразильцы болели целых две недели. Лучше всех держалась Мария, стойко, по-женски, без жалоб перенося мучительный насморк и температуру. Мануэл же капризничал, как ребенок, просился домой в Рио, на пляж Ипанемы, на горячий песок, и проклинал всю эту русскую экзотику с холодным снегом, противным ветром и горькими таблетками. Жозе пил лекарства героически, молча, но с утра до ночи ныл о том, что пропускает занятия. В конце концов у меня лопнуло терпение, я поехала в университет, нашла однокурсников Жозе и попросила писать ему лекции старым способом российских студентов – под копирку.

Жиган не появлялся, пакет с шубой пылился у Марии под кроватью, спрятанный от глаз ребят, Мария изредка посматривала на вянущие розы, но о Жигане больше разговора не заводила, и я немного успокоилась.

Зима тем временем вступала в свои права. Снег теперь падал почти без перерыва, его едва успевали убирать с проезжей части улиц, у подъезда выросли сугробы в человеческий рост, а возле стены старого, полуразваленного монастыря образовалась традиционная снежная гора, с которой летала на картонках и ледянках вся окрестная мелюзга. Мои окна выходили как раз на монастырь, бразильцы целыми днями сидели, прилипнув носами к стеклу, и наблюдали за катанием.

– Выйду на улицу – и сразу поеду, как они! – заявил как-то Мануэл.

– Ты сначала дубленку себе купи! – урезонила его я. – А то сразу опять заболеешь.

– Таких размеров нет. – Ману виновато повел широченными плечами.

– Ничего, я тебе достану.

Среди моих знакомых был только один человек, немного схожий габаритами с Мануэлом: наш участковый Мишка, с которым я когда-то училась в школе. Огромного Михаила знал весь район, и когда я в воскресенье пришла на барахолку, то сразу объявила знакомому продавцу:

– Гарик, мне нужна короткая дубленка – как на Мишку-мента, но на два размера больше.

– На женыха берешь? – расцвел Гарик. – Да ла-а-дно, видели мы твоего негра. Только не вры, что ты с ним нэ спышь!

– У тебя одно только на уме! Дашь дубленку или нет?!

– Будэм искать, – деловито пообещал Гарик и убежал в недра барахолки. Вернулся он через полчаса, едва видный под ворохом разномастных дубленок, и гордо вывалил их передо мной:

– Смотры! Со всего рынка собирал!

Я перебрала все дубленки – и все оказались маленькими. Расстроенная, я поблагодарила Гарика за хлопоты и собралась уходить, но он схватил меня за рукав и клятвенно пообещал, что к вечеру найдет то, что мне надо.

– У мэня фырма с репутацией! Все будет!

Я сделала вид, что поверила и, чтобы Гарик не слишком расстраивался, выбрала у него короткую дубленку для Жозе и длиннополую, с капюшоном – для Марии. Попыталась расплатиться – и началась обычная история:

– Нэ давай! Нэ возьму! Умру, а нэ возьму! Ты мою Анэлю лечила или не лечила? Вылечила или не вылечила? Жэнщина столько лет мучилась – а ты за одну нэдэлю… Нэ суй, говорят тебе, свои бумажки, обижусь!

– Ну и обижайся на здоровье! Я вообще не буду ничего покупать! Сто раз вам говорить, балбесы, что нельзя за это платить?!

В конце концов сговорились на оптовой цене, которая была в полтора раза ниже розничной. Я сердито шла через рынок домой, а сзади двенадцатилетний брат Гарика нес за мной пакеты.

Дома Мария с восторженным визгом вцепилась в дубленку, померила и осталась очень довольна. Размеры Жозе я тоже угадала правильно, а скисшего Мануэла утешила:

– Ничего, я завтра на Центральный рынок съезжу, там точно найдется.

Но ехать на Центральный не пришлось: вечером раздался звонок в дверь, и на пороге вырос сияющий Гарик. «Фырма с репутацией» не подвела: он умудрился найти где-то дубленку, которая была больше похожа на кавказскую бурку и на громадном Мануэле сидела как влитая.

– Джигит! – довольно сказал Гарик. – Абрек! Шварценеггер! Санька, одобряю!

– Дурак, – фыркнула я, краснея.

Ману же ничуть не растерялся и, не дожидаясь ухода Гарика, полез ко мне целоваться со своей обычной непосредственностью. Я треснула его по голове свернутым журналом и сбежала на кухню. Вслед мне летело возмутительное мужское ржание.

На другой день я, Ману, Жозе, Мария, выводок детей и внуков тети Ванды прошествовали к ледяной горе под стеной монастыря. Погода стояла солнечная, в воздухе вертелись редкие снежинки, на горке было полно ребятни, и старые монастырские стены дрожали от пронзительных воплей и смеха.

Увидев гору, ребята сразу перестали улыбаться. Я их понимала: даже мне стало немного не по себе при виде длиннющей и крутой ледяной дорожки, уходящей далеко вниз. В детстве, я помню, мне было всегда страшно съехать в первый раз, и я стояла у края до тех пор, пока кто-нибудь из братьев Милки с гоготом не толкал меня в спину. А мои бразильцы видели эту ледяную трассу впервые.

– Я не поеду, – сразу же объявила Мария. – Я боюсь.

Обступившая нас толпа детей зашлась хохотом, и тут же нашлась куча желающих показать, что катание с горы ничуть не страшно и очень увлекательно. Бразильцы долго и недоверчиво смотрели на летающих по ледяной дорожке детей, неуверенно улыбались, но рискнуть первым не решался никто. Даже Мануэл смущенно отводил глаза от сверкающего на солнце льда.

– Давайте вместе! – наконец нашлась я. – Кто со мной?

– Я! – завопил Ману, хватая меня поперек живота. – Только я сзади!

– Слушай, что со мной будет, если ты на меня свалишься?!

– Я не свалюсь! Давай только один раз я сзади!

Я сдалась. Мы сели на лед, Ману вцепился в меня, и кто-то подтолкнул его в плечо.

Такого вопля я не слышала никогда в жизни. Позади меня словно включили заводской гудок, и на какой-то миг я полностью оглохла. Руки Ману сжимали меня так, словно хотели разорвать пополам, практически перекрыв кислород, снег летел в лицо, холодный воздух разрывал горло. У-у-у-у-х!!! Мы подскочили на последнем ухабе, Ману выпустил меня, я полетела головой в сугроб и успела только заметить, как Мануэл, профессионально сгруппировавшись, приземляется точно на ноги. Капоэйра!

– Мария, иди сюда-а-а! – раздался его восторженный крик. Я выбралась из сугроба и увидела, что вместо Марии прямо на меня несется с открытым ртом и плотно зажмуренными глазами Жозе. Ж-жих! Я не успела отпрыгнуть и вторично повалилась в снег, а Жозе так же ловко, как и Мануэл, вскочил на ноги. Потом они вдвоем хохотали на весь район, блестя зубами, вытаскивали комья снега из-за воротников и отряхивали меня.

– Здорово! Так быстро! Так страшно! Лучше, чем серфинг! – восхищался Ману. – Я хочу еще! Жозе, где фотоаппарат?!

Жозе сдержанно улыбался, но было видно, что ему тоже понравилось.

– Мария! Мария! Мария! – вдвоем заорали они, задрав головы. Тут же мимо нас пронесся черный, довольно большой и бесформенный ком – который, впрочем, визжал голосом Марии. Ком воткнулся в снег и распался на составляющие части, одна из которых была действительно Марией, а вторая оказалась… Жиганом.

Мария выскочила из сугроба, как Мэрилин Монро из торта – раскинув руки и бешено хохоча. Жиган поднялся с достоинством, отряхнул снег с кожанки и подал Марии руку.

– Ты откуда? – проворчала я.

– От верблюда. Мимо ехал. Ваши цыгане сказали – вы с горы катаетесь. – Он повернулся ко мне спиной и начал отряхивать Марию. Отряхивал он очень долго – спину, рукава, волосы, коленки, снова волосы… В конце концов Мануэл подошел ближе, довольно нелюбезно отстранил Жигана, взял сестру за руку и что-то сердито начал ей внушать на своем языке. С минуту Мария слушала, насупив брови. Затем неожиданно развернулась на месте – и Ману полетел в снег. Мария подошла, протянула руку, брат дернул ее на себя, и, уже лежа в сугробе, они оба рассмеялись. Я только пожала плечами: до чего несерьезный народ!

Жиган тоже подошел к сугробу. Подождал, пока Мануэл встанет на ноги, и заявил:

– Слушай, я ведь ее не съем.

Ману проворчал что-то неопределенное, но смотрел при этом не на Жигана, а на сестру. Та вытряхивала из распустившихся волос комочки снега, глядела на летающих с горки детей. На ее лице было мечтательное выражение.

– Ну, еще раз съеду с ней – и все, – серьезно попросил Жиган, но в его черных глазах плясали черти.

Мануэл отмахнулся, встал на руки, прошелся, к восторгу ребятни, колесом и запрыгал по горе наверх.

Мы катались почти до вечера, кроме Жозе, у которого, разумеется, опять не было времени: вскоре он ушел домой заниматься. Мануэл, к моему негодованию, совсем не обращал внимания на сестру и Жигана, а все больше лез ко мне с поцелуями и даже умудрялся запускать руки мне под полушубок.

– Ману!!! – возмущенно орала я, отпихивая его. – Уймись!

– Очень холодно! – смеялся он в ответ, показывая большие белые зубы и ничуть не смущаясь. И я не могла сказать, что все это было мне так уж неприятно. Уже совсем в темноте я заметила, что Мария и Жиган занимаются примерно тем же самым, что и мы с Ману. С той лишь разницей, что Марию происходящее ничуть не нервировало. Я успела даже подглядеть, как Жиган, помогая Марии подняться, целует ее прямо в улыбающиеся губы. Она, правда, тут же залепила ему мокрой варежкой по носу, но это была не «армада ди мартелу». Потом повалил снег, мы пошли домой, я была вынуждена пригласить и Жигана, и он не отказался.

Мы сидели в самой большой комнате и пили чай с липой. Мануэл и Жиган, вспомнив о своих прерванных тренировках, сбросили рубахи и вошли в роду[12] прямо посреди комнаты. Я, забыв обо всем, в который раз залюбовалась слаженной игрой сильных и красивых мужских тел. Они звали и Марию, но та отказалась. Завернувшись в мою цветастую шаль и поджав под себя ноги, Мария сидела в углу дивана, и я не могла понять, на кого устремлен ее сонный взгляд из-под опущенных ресниц: на брата или на Жигана. Она выглядела сильно уставшей, но довольной, не спеша отхлебывала из кружки, уже не смеялась, но время от времени улыбалась каким-то своим мыслям. Наконец Ману и Жиган угомонились, пожали друг другу руки, и Жиган начал одеваться:

– Завтра дел до черта.

Я его, разумеется, не удерживала. Мануэл попрощался, сославшись на усталость и завтрашний ранний подъем, и ушел в свою комнату. Мария скрылась у себя, но, когда Жиган уже стоял в дверях, появилась снова, волоча за собой пакет.

– Вот. Забери… пожалуйста.

– Размер не тот? – усмехнулся он, но в его взгляде я заметила досаду. Видимо, Жиган все-таки рассчитывал, что Мария примет подарок.

– Это нельзя, – с улыбкой, но очень твердо сказала она.

– Почему? – Жиган сделал невинный вид, который шел ему, как людоеду – памперс.

Мария подошла вплотную и без улыбки отчеканила:

– Потому что я не твоя лю-бов-ни-ца.

– Все может быть, – пошел Жиган ва-банк. Мария посмотрела на него в упор, и я уже ожидала демонстрации капоэйры. Но Мария вдруг улыбнулась – широко, ласково, без грамма издевки. Сказала «пока», повернулась на пятках и ушла в свою комнату.

Впервые я видела Жигана абсолютно сбитым с толку. Впрочем, он быстро пришел в себя, буркнул мне: «Закрой рот…» и ушел, хлопнув дверью на всю квартиру. Шубу он так и не забрал, и я, подумав, засунула ее в шкаф.

Я вымыла посуду, приняла душ, переоделась в ночную рубашку, вошла в свою комнату – и, к своему крайнему замешательству, обнаружила там Мануэла.

– Здрасьте, приехали! Ты же спать хотел! Ману-у, ну ради бога… Иди отсюда.

– Почему? – спросил он так же, как полчаса назад – Жиган. Мне оставалось только ответить в духе Марии:

– Я не собираюсь с тобой спать.

– Тебе понравится. Я люблю тебя.

– Не ври. – Я отошла к окну.

Мануэл поднялся и встал у меня за спиной.

Мне не было страшно. Не было неприятно. Напротив, все происходящее казалось закономерностью, и в глубине души я чувствовала – незачем противиться. За окном густо валил снег, кажущийся черным в свете фонаря. Через пустой двор скакала на трех ногах бродячая собака, и по белой земле протянулась цепочка следов. Глядя на них, я вспоминала, как полтора года назад бежала босиком по мокрому асфальту, раскинув руки, и кричала: «Шкипер!» Шкипер… Почему-то мне казалось, что Мануэла он бы одобрил.

Ману устал ждать и осторожно обнял меня.

– У тебя… кто-то есть? Ты любишь кого-то?

– Нет.

– Я не хуже всех.

– Я знаю. – Я не могла не улыбнуться, обернувшись и взглянув в его непривычно серьезное лицо. Для этого мне пришлось запрокинуть голову. Мануэл склонился ко мне, в темноте ярко блестели белки его глаз. Горячие, огромные руки бережно сжали мои плечи, я почувствовала теплоту его дыхания.

– Ты не пожалеешь. Клянусь.

И я не пожалела. Ни тогда, ни после.

Утром я проснулась раньше Мануэла. Долго сидела рядом, глядя на то, как он дышит во сне, рассматривая, словно скульптуру, черные, гладкие холмы его мускулов, мощные ключицы, грубоватые и вместе с тем странно мягкие, как у ребенка, черты лица. Одеяло упало с постели на пол. Я подняла его, укрыла Мануэла. Он что-то блаженно пробормотал на своем языке и перевернулся на живот. Я оделась и вышла в кухню.

На кухне Мария обжаривала кофе. Увидев меня, она кивнула, улыбнулась. Стоя ко мне спиной и передвигая на сковородке коричневые зерна, сказала:

– Мой брат – хороший человек. Он может жениться на тебе.

Мне стало смешно, несмотря на серьезность момента.

– Об этом рано говорить.

Мария пожала плечами, снова занялась кофе. И не сказала больше ни слова. Мне показалось, что она обиделась, но в это время позвонили в дверь, и я, набросив на рубашку шаль, побежала открывать.

Как раз в то время мне было совсем не до любви: ко мне каждое утро привозили семилетнего мальчика Ромку с врожденным пороком сердца. Мальчик был сыном одного из заместителей начальника таможни при аэропорте Шереметьево, его доставляли на «Форде» с охраной, и мать, красивая, еще молодая женщина, плакала на моей ободранной кухне. Я понимала, что она приехала ко мне от бессилия: врачи от Ромки уже отказались. Сказать сразу «нет» у меня не повернулся язык, я поговорила с тихим, очень вежливым мальчиком в очках, усадила его на дедовский диван, взяла за руку – и почти сразу появился шар. Но расти шар отказывался, и через неделю бесполезных усилий я села в электричку и поехала в Крутичи.

Времени было мало, и я даже не стала заходить к Маруське, а прямиком со станции ушла в голый, заснеженный лес. Там часа два, забыв о холоде, сидела около идола, обняв руками промерзшее насквозь дерево, – пока не почувствовала вдруг, что Перун потеплел и у меня вспотели ладони. Я помчалась обратно на станцию, влетев на пустую платформу за секунду до отхода электрички, – и вечером шар послушно вырос до размеров детского надувного мяча.

Я справилась за двенадцать дней. И до сих пор не знаю, что помогло больше – сила Перуна или то, что однажды в мою комнату вошел Ману со статуэткой своего Огуна.

– Он может помочь, – серьезно сказал он.

– Да я же неверующая, Ману… – улыбнулась я.

– Ничего. Пусть просто постоит.

Я послушалась – только для того, чтобы не обижать Мануэла. И вполне может быть, что Огун тоже постарался. Я чувствовала, что получается, хотя бы потому, что каждый раз после ухода Ромки с матерью едва доползала до постели и падала почти замертво, а Мария торопилась вылить черную, как смола, воду из таза. Кажется, и она, и ребята окончательно уверились в том, что я «мать святого», но выяснить, что, собственно, это значит, у меня не было времени.

На тринадцатый день мой шар появился, вырос почти мгновенно до размеров среднего слона – и мгновенно же исчез. Открыв глаза, я увидела белое лицо Наташи – матери Ромки.

– Все? Бесполезно?.. Александра Николаевна… – одними губами спросила она.

– Саша, – машинально поправила я. – Что вы, наоборот… Везите его домой, пусть поспит. Кажется, вышло.

Через неделю Наташа ворвалась ко мне с рыданиями и благодарностями: в больнице, где наблюдался Ромка, врачи констатировали полное отсутствие патологии. Более того, пропала и Ромкина близорукость: он отказывался надевать очки, уверяя, что без них видит гораздо лучше. Я в тысячный раз начала объяснять, что не могу принять ни денег, ни дорогих вещей, и попросила только об одном: не давать моего адреса всем знакомым. Наташа клятвенно заверила, что нарушит мое пожелание только в самом крайнем случае. Такими случаями я считала болезни детей.

Наташа умчалась – а я свалилась на три дня. Ромкина болезнь вытянула из меня все силы, и я лежала в полубессознательном состоянии, видя бредовые сны: деда, Фатиму, Шкипера, Федора, снова деда… Иногда наяву всплывало встревоженное лицо Марии, которая давала мне воды из кружки. Иногда я слышала тихий разговор: ребята стояли надо мной и советовались: не вызвать ли «Скорую». Потом сквозь это бормотание прорвался гневный вопль Милки; подруга объявила, что никакой «Скорой» не надо:

– Что они, живодеры, знают! Санька и без них очухается! Полежит и встанет, первый раз, что ли?

Она была права. Наутро я открыла глаза и поняла, что все в порядке. Голова была ясной, руки и ноги слушались, и страшно хотелось есть. Я села на постели – и сразу же увидела Милку. Она спала в кресле напротив, и ее живот возвышался, как курган. Рядом с ней на низкой тумбочке стояла огромная хрустальная люстра с шишечками и подвесками. В люстре отражалось солнце, и по всей комнате скакали искрящиеся зайчики.

– Милка… – вполголоса, чтобы не напугать, позвала я.

– Га?! – рявкнула Милка, по-солдатски вскакивая. Увидев меня, успокоилась. – А, ты… Ну, как, оклемалась, мать Тереза?

– Ты чего скачешь?! Тебе нельзя… Скоро уже?

– А, почти три месяца еще… А мне тут сон приснился, что Колька домой пришел, а у меня обеда нет.

– Опять шляется?

– «Опя-ять»… Месяц уже не является! Сто раз ему говорила – придешь с сифилисом, Санька лечить не будет, так и сдохнешь без носа, всю семью опозоришь! Да ну его в одно место… Ты сама как? Доведут тебя эти болящие до смерти!

– Ты зачем люстру приперла?! Куда я ее дену? Такую в консерватории надо вешать!

– Нравится? – Милка довольно погладила внушительную, как юбилейный торт, конструкцию. – Это я тебе в подарок.

– В честь чего это?

– Дура! – провозгласила Милка. – Забыла?! У тебя же день рождения!

– Как?! – всполошилась я. – Сегодня? Какое число?!

– Двадцатое, кулема! Совсем уже с катушек съехала…

– Блин, – только и сказала я.

– Между прочим, последние два ты зажилила!

– Ничего не зажилила. Настроения просто не было… – Внезапно меня озарило. – Милка, а давай в нашем ресторане отметим! У меня заначка есть… Приезжай ты, и моих бразильцев позовем, они давно просятся цыган послушать. А то мне готовить неохота, и тесто уже поздно ставить…

Милка с восторгом поддержала идею. Мы с ней перебрали мой небогатый гардероб, Милке ничего не понравилось, она объявила, что я курица хохлатая и никогда в жизни не умела прилично одеться, схватила телефон, позвонила какой-то Земфире и попросила прислать «золотое платье с бантом». Я тут же завопила не своим голосом, Милка осуждающе посмотрела на меня, покрутила пальцем у виска и внесла коррективы:

– И еще черное положи. Да, то самое. Ничего, нашпилим что-нибудь. Спасибо, дорогая, тете Рае привет, и Витеньке, и Оле, и бабе Нине, и Симе с Вовкой… Ну что ты за дура за такая?!

Последнее относилось уже ко мне.

– Никуда я в золотом платье с бантом не пойду, – твердо сказала я. – Посмотрим, что там за черное.

Через час примчался мальчишка-цыганенок с двумя пакетами. В одной оказалась гора золотистой парчи, которую я, несмотря на стенания Милки, не стала даже разворачивать. Из второго пакета выпало черное платье с аккуратным вырезом и без рукавов. Оно мне понравилось гораздо больше, и, чтоб утешить Милку, я пообещала надеть бриллиантовые серьги, которые Милка тут же вынула из своих ушей, и кольцо с гранатом, оставшееся от бабки Ревекки. Гранат и бриллианты показались мне не лучшим сочетанием, но нервировать подругу на седьмом месяце беременности я не стала.

После обеда приехали с лекций бразильцы и застали меня за примеркой платья. Мануэл вытаращил глаза, расставил руки и издал трубный звук, выражая высшую степень восторга. Жозе уронил рюкзак с книгами, а Мария весело зааплодировала.

– У тебя праздник? – спросил Ману, непринужденно сгребая меня в охапку и сажая к себе на плечо.

– Пусти, платье порвешь! – вырвалась я. – Да! День рожденья у меня! Я вас всех в ресторан приглашаю, цыган слушать! Жозе, только не говори, что у тебя завтра зачет! Ничего слышать не хочу!

Жозе не сказал, что у него зачет. А Ману вдруг перестал улыбаться, и они, все трое, обменялись странными взглядами.

– Что такое? – испугалась я.

– Твой день рождения – сегодня? – переспросила Мария. – Сегодня?

– Да…

– День Йеманжи. Это…

Ману предостерегающе поднял руку, и Мария умолкла на полуслове.

– Да в чем дело? – заволновалась я. Но Ману уже снова начал скалить зубы:

– Ничего, ничего. В ресторан? Здорово!

В «Золотое колесо» мы прибыли к девяти часам. Цыганский ансамбль уже работал. Увидев в дверях меня и моих гостей, тетя Ванда на полуслове оборвала слезный романс, и цыгане хором грянули:

Выпьем мы за Сашу, Сашу дорогую,

Свет еще не создал красавицу такую!!!

Посетителей в этот вечер было довольно много, и все смотрели на нас. Наверное, подумали, что прибыли какие-нибудь важные гости из посольства. Тринадцатилетняя Марита, улыбаясь во весь рот, подошла ко мне с бокалом шампанского на подносе. Я заколебалась: пить мне, после недели лечения, было нельзя. Но цыгане заголосили:

– Пей до дна, пей до дна, пей до дна!!!

Я осторожно глотнула – и через край бокала улыбнулась тете Ванде: вместо вина мне подали яблочный сок. Она заговорщически улыбнулась в ответ, меня с песней, как загулявшего купца, проводили от дверей в зал, и первым делом я увидела… Жигана, который сидел за столом в одиночестве и пил коньяк. Вот черт!

Жиган отсалютовал мне стаканом и жестом пригласил за свой стол. Отказываться не имело смысла. Я покосилась на Марию. Та стояла вся пунцовая и бурно дышала: грудь ее в низком декольте ходила ходуном. На ней сегодня было классическое платье цвета чайной розы с юбкой до колен, открывающее шею и прекрасно подчеркивающее фигуру. Волосы Мария подобрала в узел на затылке. Выглядело это все сногсшибательно.

– Мы можем уйти, – шепотом сказала я.

– Нет, – так же шепотом ответила она. И мы с ней в ногу зашагали к столику Жигана. За нами шли ребята.

– С днем рожденья, – довольно вежливо сказал Жиган, когда я приблизилась. Впрочем, сигареты изо рта не вынул. – Классно выглядишь.

– Спасибо, – буркнула я. Как всегда при виде Жигана, настроение испортилось. А когда я заметила, какими взглядами они обменялись с Марией, мне ощутимо стало плохо. Но ко мне подошел Ману, отодвинул для меня стул, усадил, налил сока, улыбнулся во весь рот, сверкнув зубами, – и меня немного отпустило. Напомнив себе, что Мария – взрослая женщина, почти мастер капоэйры и что тут находится ее брат, я решила все-таки провести хороший вечер.

Праздник в самом деле удался. Впервые в жизни я была в ресторане не на работе, а просто так. Цыгане очень долго пели для нас, и я видела, что им приятны бурные, искренние восторги бразильцев. Мария даже заплакала, когда тетя Ванда с дочерьми спела забирающую за душу «Невечернюю». Жиган вел себя прилично, пил мало, советовал Мануэлу не налегать на коньяк («А то я тебя, бугая, на себе домой не поволоку»), на Марию почти не смотрел. Та тоже казалась спокойной и веселой, пила шампанское, смеялась, восхищалась цыганами и, когда малявка Марита исполнила перед нашим столиком свою бурную «венгерку», сняла с шеи золотую цепочку и подарила девчонке. Жозе молчал, пил вино, думал о своем и явно мечтал вернуться домой, к своим книгам.

После полуночи гости начали расходиться. В зале оставались только мы да полупьяная компания за дальним столиком. Цыгане ушли отдохнуть перед последним выходом, на эстраде были только дядя Коля за роялем и дед Килька со скрипкой. Я сидела, уткнувшись лбом в скрещенные руки, чувствовала сильнейшую усталость и мечтала оказаться дома, в постели, с книгой на коленях и яблоком в руках. Мануэл и Жозе тихо разговаривали на своем языке. Мария украдкой поправляла полураспустившуюся прическу. Она много выпила сегодня, и ее глаза сильно, болезненно блестели. Жиган подозвал официанта и о чем-то договаривался с ним. Тот кивнул, отошел к роялю, – и через минуту дядя Коля с дедом Килькой заиграли танго.

Жиган встал. Обойдя стол, подошел к Марии, и она тут же поднялась ему навстречу. Я пнула под столом Мануэла, но тот лишь помахал рукой: ерунда, мол. Я разозлилась на себя, понимая, что выгляжу как глупая наседка, и откинулась на спинку стула, окончательно решив ни во что больше не вмешиваться. Жиган и Мария тем временем стояли друг против друга, и рука Марии уже была в ладони Жигана, и он, наклонившись, что-то негромко говорил ей. Прислушавшись, я подумала, что у меня слуховые галлюцинации.

Кто изваял тебя из темноты ночной,

Какой туземный Фауст, исчадие саванны?

Ты пахнешь мускусом и табаком Гаваны,

Полуночи дитя, мой идол роковой…

«Вот паразит, выучил все-таки…» – потрясенно подумала я. Было похоже, что сам Жиган вряд ли понимает смысл произносимого, но звучали стихи впечатляюще. Я вдруг подумала: неужели он сообразил прочитать предисловие к сборнику Бодлера? Бодлера, самого беспутного из парижских поэтов, наркомана, всю жизнь прожившего с проституткой-негритянкой, посвятившего ей свои лучшие строки? Свет зажженной на столе свечи падал на напряженное лицо Жигана, бился в его черных узких глазах. Мария улыбнулась и потянула его за руку. И они пошли танцевать.

Это было сильное зрелище. Конечно, нельзя было не заметить, что Мария танцует гораздо лучше своего партнера, чувствуя себя в ритме танго как рыба в воде, но и Жиган умудрился ни разу не наступить ей на ногу – при том, что не сводил с нее глаз. Глядя на то, как он запрокидывает Марию и тут же прижимает к себе, чтобы через мгновение запустить штопором через ползала, я вспоминала давний вечер четыре года назад, когда Жиган точно так же вел в танце меня. Скосив глаза, я увидела выглядывающие из-за служебной двери физиономии наших цыган, официантов, метрдотеля. Да… Бодлеру такое, вероятно, и не снилось. Уголовник и мулатка – чем не романтика?

Танго закончилось. Жиган довел устало улыбающуюся Марию до столика – и, не садясь, распрощался.

– Дела. Санька, с днем рожденья, всё… Пока.

Я удивилась настолько, что даже не ответила. Взглянула на Марию – та сидела, опустив глаза, и жадно пила шампанское из бокала. После танца грудь ее в вырезе платья ходила ходуном. Жиган даже не взглянул на нее, на ходу расплатился с официантом и скрылся за дверью.

– Вот все у человека через одно место… – пробурчала я. – Ну что, может, и нам пора?

Но в это время вышли цыгане, и Мануэл объявил, что он хочет послушать песню. Мягко вступили гитары, тетя Ванда, выглядевшая моложе и стройнее в своем вечернем платье певицы, пошла к микрофону. Я знала этот романс и любила его.

Мы странно встретились и странно разойдемся,

Улыбкой нежности роман окончен наш,

И если в памяти к минувшему вернемся,

То скажем – это был мираж…

– Я на минуту… – шепотом сказала Мария.

Подумав, что ей надо в дамскую комнату, я кивнула и чуть подвинулась, давая ей пройти. Краем глаза я заметила, что Мария быстро перекрестилась, мельком удивилась: что это с ней? – и снова повернулась к тете Ванде.

Романс кончился, но Мария все не возвращалась. Подождав еще несколько минут, я встала и вышла из зала в гардероб.

– Уехала только что, – с некоторым изумлением сказал мне швейцар Иван Петрович. – С молодым человеком. Ждал ее на джипе…

Словно замороженная, я поблагодарила, на нетвердых ногах вернулась в зал и рухнула на стул.

– Мануэл!!!

– Что? – Он повернулся ко мне с улыбкой, которая тут же пропала. – Сандра! Что с тобой, тебе плохо? А… где Мария?

– Ману, она уехала, – в отчаянии сказала я. – С Жиганом. Я тебя предупреждала, балбес, или нет?!

Мануэл и Жозе переглянулись. Жозе что-то сказал – коротко и резко. Отвернулся и стал подниматься. Ману неуверенно встал тоже. Протянул мне руку.

– Не… беспокойся. Она – взрослая.

– Но… Она даже имени его не знает! И я не знаю! И…

– Он не сможет ее обидеть, – спокойно и уверенно сказал Ману. – Она все решит сама, обещаю тебе.

В молчании мы вернулись домой. Мануэл пришел было ко мне в комнату, но я чувствовала, что сегодня мне не до любви, я была слишком уставшей и взволнованной. Он ушел обиженный, а я до утра сидела на подоконнике, глядя на пустой заснеженный двор. В каком-то оцепенении думала о том, что если бы был жив Шкипер, я бы сразу ему пожаловалась, и ничего не случилось бы. В том, что от Жигана ничего, кроме неприятностей, быть не может, я не сомневалась, а Мануэла мне просто хотелось убить. Называется старший брат! Которого послали охранять сестру! Раздолбай несчастный…

Наутро Мария не вернулась. Ребята слегка встревожились, но в университет все же уехали: у них близилась сессия, они каждый день до темноты сидели в библиотеке. Я не могла заставить себя ничем заняться и металась по квартире, разрываясь между желанием позвонить Жигану на мобильный и осознанием того, что выглядеть это будет очень глупо. Наконец решила: если Мария не появится и вечером, позвоню точно, и не Жигану, а сразу Боцману. Пусть, в конце концов, сам унимает своего жеребца…

К вечеру поднялась метель. Ветер взметал белые, страшные столбы в свете фонарей, по небу неслись обрывки черных облаков, между ними изредка проглядывало мутное пятно луны. Был уже пятый час вечера, но ребята еще не возвращались. Я сидела на кухне, насильно заливала в себя давно остывший чай и неотрывно смотрела на часы. Рядом наготове лежал мобильный телефон.

С лестничной площадки послышался шум лифта, шаги. Я вылетела в прихожую и открыла дверь одновременно со звонком. На пороге стояла Мария в расстегнутой дубленке.

Встретившись со мной глазами, она улыбнулась, но было видно, что она много и долго плакала. Все ее лицо было в размазанной туши, которая почему-то не портила ее. Пожалуй, еще ни разу я не видела Марию такой печальной и такой красивой одновременно. Она как будто повзрослела на несколько лет за эти сутки.

– Мария… – шепотом сказала я. – Ну, что? Как ты?

Она села на стул в прихожей. Ее дубленка распахнулась, и я увидела, что платье цвета чайной розы разорвано почти до пояса.

– Жиган?!

Поймав мой взгляд, она медленно кивнула.

– Он обижал тебя? Он тебе больно сделал?!

– Нет, нет… – покачала она головой, но я все-таки стянула с нее дубленку и быстро осмотрела шею, руки и грудь. Ни синяков, ни ссадин не было видно.

– А… что случилось? Это он тебя привез? Где вы были? Ты есть хочешь? Или выпить? Или спать? Мария!!!

Она устало улыбнулась. Покачала головой. Прядь вьющихся волос упала ей на лицо. Мария убрала ее и потерла лоб пальцами.

– Я хочу умыться. И… я улетаю.

Это было неожиданно. Слишком. Я даже не смогла ничего сказать. Мария молча посмотрела на меня, встала и ушла в ванную.

Она мылась довольно долго, и за это время я пришла в себя. Когда Мария появилась, завернутая в большое красное полотенце, я снова накинулась на нее:

– Да скажешь ты мне, что случилось, или нет?! Что он тебе сделал, этот засранец?! И куда ты собралась? А университет? У тебя сессия!

Мария ничего не сказала, но посмотрела на меня так, что я поняла: об университете уже не может быть и речи.

– Но… Но… Ману же не знает ничего! И как ты полетишь, ведь билет заранее брать надо! Так сразу не получится!

Видимо, эта мысль еще не приходила Марии в голову. Она испуганно и внимательно посмотрела на меня, по ее лицу пробежала непонятная судорога… и Мария вдруг разрыдалась.

– Сандра, мне надо, надо улететь! Сегодня! Сейчас! Я не могу оставаться, сделай что-нибудь!

– Но… что же я сделаю? – растерянно спросила я.

Мария, не отвечая, бурно рыдала, уронив голову на стол, ее черные кудри рассыпались по старой плюшевой скатерти. Я мерила комнату шагами. В голове был полный сумбур. Я не знала, что предпринять, не могла понять, что произошло, и в то же время видела: Марии действительно надо улетать. Но что делать? Кому звонить, у кого просить помощи? Боцмана, единственного, кто мог бы что-то сделать, не было в Москве.

Внезапно меня озарило, и я кинулась к телефону, опрокинув по пути стул. Дрожащим от волнения пальцем набрала номер. Только бы были дома! Только бы…

– Наташа? Здравствуйте, это Санька… Александра. Как Ромка? Да… Да… Понимаю… Ну и слава богу. Наташа, вы не могли бы мне помочь? Простите меня, ради бога, но мне больше не к кому обратиться. Моя подруга должна срочно вылететь в Бразилию. Лучше сегодня, и чем быстрей, тем лучше. Да, через Франкфурт. Любая авиакомпания, любое время, только поскорей. Визы не надо, она гражданка Бразилии. Может быть, Владислав Игоревич сможет… Ее зовут Мария Аута Канчерос, паспорт… Мария, где твой паспорт?! Спасибо! Спасибо… Да, мы ждем.

Я положила трубку. Мария уже перестала плакать и, вцепившись обеими руками в волосы, смотрела на меня сухими воспаленными глазами.

– Соберись на всякий случай, – хмуро сказала я. – Идем, помогу.

Наташа позвонила через полчаса. Самолет во Франкфурт вылетал в восемь вечера, «горящий» билет для Марии уже был готов, через двадцать минут за ней должны были заехать. Я едва нашла в себе силы еще раз поблагодарить и повернулась к Марии, ожесточенно запихивающей вещи в сумку.

– Сейчас за тобой приедут. Может, передумаешь еще?

– Нет, – шепотом сказала она, застегивая последнюю «молнию» на сумке и отбрасывая с лица волосы. На ней уже были джинсы и короткая желтая рубашка. Волосы Мария двумя движениями завернула в небрежный узел, открыв шею, и я в сотый раз подумала: какая красота…

– Что же он тебе сделал? – уже безнадежно спросила я.

Мария покачала головой, ее глаза снова наполнились слезами. Коротко вздохнув, она сказала:

– Он… не виноват. Не надо. Он совсем не плохой…

– Так куда же ты летишь?! – завопила я. В этот момент в дверь позвонили. Я обрадовалась, надеясь, что это наконец Мануэл, который сможет как-то воздействовать на сестру, но на пороге стоял незнакомый молодой человек. Он спокойно сказал, что ему поручено отвезти госпожу Канчерос в аэропорт.

Мария решительно встала, взяла сумку. В прихожей накинула дубленку. Мы обнялись, она снова заплакала.

– Я позвоню Ману… Сразу же. Спасибо тебе. До свиданья. Прощай.

– Ты уверена?

– Да… – прошептала она. Передо мной в последний раз мелькнуло ее темное, прекрасное, залитое слезами лицо, широко раскрытые глаза, в которых не видно было зрачка. Дверь закрылась, и я услышала, что лифт поехал вниз.

Звонок в дверь, протяжный и требовательный, раздался через час. Теперь это могли быть только ребята. Вздохнув, я поднялась с табуретки на кухне, где просидела все время после отъезда Марии, и пошла открывать.

Я успела только отщелкнуть замок – и полетела на пол, отброшенная мощным толчком двери. В прихожую ворвался Жиган, и, увидев его лицо, я захотела раствориться в воздухе.

– Где Машка?!! – заорал он так, что закачалась лампочка под потолком. Я, сидя на полу, только открывала и закрывала рот. Жиган рывком поднял меня, посадил на тумбочку у зеркала и повторил свой вопрос.

– У…у…улетела… – проблеяла я. Что-то соврать мне даже в голову не пришло. – Домой.

– Когда?!

– Час назад. Жиган, Жиган, послушай…

Но он уже летел вниз по лестнице. Я дернула с вешалки пальто, схватила под мышку сапоги и помчалась за ним.

На темной улице стеной падал снег. Джип Жигана я обнаружила только по двум мутным пятнам фар. Доскакав до него, я рванула заднюю дверь и влезла на сиденье.

– Ты очумел?! Что ты хочешь делать?!

Он не ответил. Взревев, джип сорвался с места и вылетел через подворотню на Северную.

Жиган выжал из двигателя все, что мог. Мне казалось, что я не еду, а лечу на боевом фугас-снаряде. Отчаянно гудели встречные машины, в ветровое стекло били снежные комья, фонари по сторонам шоссе слились в одну сияющую полосу. Никогда еще мне не было так страшно. Я боялась даже завернуться в пальто и сидела, сжавшись в комок, на заднем сиденье, вцепившись в какую-то ручку на двери. В зеркало над лобовым стеклом мне были видны полузакрытые, неподвижные черные глаза Жигана. Он казался совершенно спокойным, но смотреть на него было жутко.

Жиган не остановился ни на одном светофоре; при выезде на Окружную мы чуть не впечатались в огромный КамАЗ, джип занесло, он со скрежетом проехал несколько метров боком, чудом не задев ограждение, и вылетел на встречную полосу. Жиган, коротко выматерившись, выровнял его и тут же набрал прежнюю скорость.

– Что ты делаешь, придурок, ты же убьешься!!! – пропищала я.

– Заткнись, выкину, – не оглядываясь бросил Жиган.

Поняв, что он так и сделает, я больше не пыталась привести его в чувство и до самого аэропорта Шереметьево сидела с плотно зажмуренными глазами. Я их не открыла даже тогда, когда позади послышался рев сирены: за нами погнались гаишники. К тому времени я уже была готова уверовать в любого бога и пыталась вспомнить молитвы.

– Водитель джипа, остановитесь! Остановись, сука, убью, мать твою так, кому говорят! – гремел громкоговоритель. Жиган даже головы не поворачивал. На каком-то головокружительном вираже мы влетели на стоянку Шереметьева (по-моему, Жиган сбил шлагбаум, потому что я слышала сухой треск и вопли вокруг) – и остановились.

ГАИ безнадежно отстала. Жиган выпрыгнул из джипа и сразу развил такую скорость, что я даже не стала пытаться его догнать. Кое-как выбралась из машины, натянула дрожащими руками сапоги, поправила пальто и, стараясь не обращать внимания на любопытные взгляды, тихо порысила в здание аэропорта по цепочке жигановских следов. Все равно никак повлиять на ситуацию я не могла, а могла только наблюдать.

Жигана я нашла на втором этаже, у стойки регистрации. Он стоял, опершись на нее обеими руками, и рычал. Испуганная, бледная женщина-регистратор повторяла:

– Но поймите, рейс уже улетел… Десять минут назад! Чем же я могу помочь? Следующий будет… Господи, девушка, вы с ним?! Объясните, ради бога, что я ничего не могу сделать!

– Жиган, она ничего не может сделать.

Жиган молча развернулся – и я полетела на пол от сильного удара по лицу. Проехавшись по шершавым плитам локтем и скулой, я зашипела от боли, выругалась. Начала было подниматься, и в это время в зал регистрации с шумом ворвалась милиция вместе с охраной аэропорта. Жиган тут же отлепился от стойки, нагнулся, рывком поднял меня на ноги, сунул что-то в карман и буркнул:

– Вали, а то привяжутся, – после чего повернулся к милиции и медленно поднял руки.

Вокруг уже была толпа. Я сделала шаг назад, потом – другой. Никто не обращал на меня внимания, потому что на стоящего неподвижно Жигана налетел целый взвод, и зал затрясся от ругани и криков. Никем не останавливаемая, я дошла до выхода из зала, спустилась по эскалатору и вышла из аэропорта.

Час спустя я сидела на пустой автобусной остановке. Снег валил не переставая, мимо проносились машины, беспрерывно гудели взлетающие и идущие на посадку самолеты. Я уже довольно сильно замерзла, в волосах было полно снега, ноги без носков мерзли в сапогах. Жиган, видимо, сунул мне первую попавшуюся под руку бумажку, это оказались сто долларов. Ловить с такими деньгами машину я боялась: водитель мог просто тюкнуть меня монтировкой по голове, вывалить в сугроб и уехать. Автобус все не появлялся, и денег на него у меня не было; к тому же я не знала, что мне делать с сотней долларов в метро. Хотя там наверняка есть обменный пункт…

Около остановки затормозил джип. Передняя дверца открылась.

– Долго тебя дожидаться? Сидит, чудо в перьях…

– Жиган?! – Я чуть не свалилась со скамеечки. – Тебя что, отпустили?!

Он пожал плечами, но объяснять ничего не стал. Подождал, пока я отряхнусь от снега и сяду рядом с ним, и тронул джип с места. До самого центра мы ехали не разговаривая. Мне ужасно хотелось узнать, как Жиган сумел отбояриться от милиции после всего, что натворил на дороге, но я боялась его трогать. Только при въезде на Таганку он спросил:

– Что у тебя за фингал?

Я гордо промолчала. Минуту спустя Жиган, похоже, вспомнил сам и буркнул «блин…», но извиняться не стал. Настаивать на этом было глупо.

Во двор на Северной мы въехали уже около одиннадцати. За время пути я так и не согрелась и была к тому же вся мокрая от растаявшего в волосах и за воротником снега. Злая, как черт, я пошла к подъезду; Жиган молча шагал за мной.

– Чего тебе еще? – не оглядываясь, спросила я. – Езжай домой.

– Мне Мануэл нужен.

Мануэлу, как выяснилось, Жиган был нужен не меньше. Когда мы поднялись в квартиру, Ману, вылетевший из комнаты в коридор, чуть не сшиб нас с ног и, отодвинув меня в сторону, как мебель, заорал на Жигана:

– Где Мария?!!

– Летит в Рио, – невозмутимо ответил тот. Ману на миг изумленно застыл – а потом без лишних слов ударил Жигана в челюсть. Удар был мощным, Жиган отлетел к стене, свалился на пол, но тут же вскочил на ноги: видимо, капоэйра пошла ему на пользу. Я зажмурилась и боялась даже завизжать. Но все обошлось: Жиган, поморщившись, потрогал челюсть, аккуратно выплюнул на лестничную клетку сгусток крови, перевел дыхание и мирно предложил Мануэлу:

– Пойдем побазарим.

Ману молчал, тяжело дыша. По его лицу было видно, что он не прочь съездить Жигану еще раз. Сжимая огромные кулаки, он свирепо сказал:

– Она была чистая! Чистая девушка!

Жиган вдруг улыбнулся невесело и устало.

– Липа, брат. Не была.

– Что?! – рявкнул Ману. Я ловко вспрыгнула ему на спину. Он, взревев, попытался сбросить меня – не получилось.

– Да то. Заткнись. Идем, говорю, побазарим. – Жиган посмотрел на меня (я висела на Ману, как фокстерьер), снова усмехнулся. – Детка, отвались. Разрулим.

Я почувствовала, что Ману немного расслабился, и тут же последовала совету Жигана. Тот спокойно прошел мимо нас в темную комнату, зажег свет, сел на кровать и вопросительно посмотрел на Мануэла. Тот, помедлив, вошел следом за ним и плотно закрыл дверь.

Дрожа и икая, я поплелась на кухню. Там за столом сидел Жозе и делал выписки из растрепанной книги в тетрадь. Услышав мои шаги, он поднял голову. Медленно улыбнулся.

– Устала?

– Не то слово… – Я села за стол и заплакала. – Тьфу, ну что вы, мужики, за паразиты, а? Одна беда от вас…

Жозе погладил меня по руке.

– Есть хочешь? Я сварил картошку…

– Спасибо. – Я пошла к плите. – Как твоя анатомия?

– Сдал.

Картошка была еще горячая, вкусная, хоть и слегка недосоленная. Я съела целую тарелку под маринованный огурец, налила себе кружку чаю. Жозе ни о чем меня не спрашивал, хотя подглядывал из-за книги с любопытством. Из-за стены доносились приглушенные голоса Жигана и Ману. У меня еще дрожали руки, и что-то трепетало в груди: так бывает иногда, если долго плачешь. Впрочем, через полчаса, когда Жиган вышел в коридор, я уже была в порядке.

– Санька, я поехал! – крикнул он.

Я на минуту зашла в свою комнату, вытащила огромный пакет с шубой и выбежала вслед за Жиганом на лестничную клетку.

– Слушай, возьми. Куда я ее дену?

– А я куда?

– Не знаю. Бабе какой-нибудь подари.

– Обойдутся.

– Ну, так я ее выброшу! – разозлилась я.

– Выбрасывай, – равнодушно сказал Жиган, думая о чем-то другом. Подошел лифт, он зашел в кабину и, не прощаясь, уехал.

Я так никогда и не узнала, что произошло между Жиганом и Марией: Мануэл молчал, допрашивать Жигана было еще более бессмысленно. Шубу я, подумав, продала Милке, деньги вернула Жигану, он взял – явно лишь только для того, чтобы я отвязалась. И больше у меня он не бывал.

Мануэл вскоре окончательно перебрался в мою комнату. Я не возражала: мне было с ним хорошо. Понемногу я привыкла к красоте совершенного темного тела, к мощным рукам, каменному торсу, гладкой, упругой, словно каучуковой, коже, к тому, что во сне Мануэл разговаривает на своем языке и что он храпит, когда спит на спине. Храп этот напоминал грохот океанского буксира, я, ругаясь, пыталась перевернуть Ману на бок, но это было все равно что ворочать без домкрата тот же самый буксир. В конце концов я нашла идеальное решение: нужно было просто слегка пощекотать Мануэла под мышкой. Щекотки он боялся страшно, тут же просыпался, безропотно переворачивался на другой бок и спал дальше. Больше всего он любил, засыпая, положить меня сверху, на себя, как одеяло, – и я со всеми удобствами спала на широченной, мерно вздымающейся груди. Утром Ману всегда просыпался раньше меня, и я сквозь сон чувствовала горячую ладонь на своем животе и слышала хрипловатый шепот:

– Белая девушка, я тебя люблю…

– А я тебя нет… – ворчала я. – Дай поспать, черный садист…

Но если Мануэл не спал сам, то и мне житья не было. Занятия любовью по утрам он считал самыми плодотворными, и отвязаться от него было невозможно. На все мои охи, вздохи, ругань и проклятия он неизменно улыбался, показывая идеальные ровные зубы, и нежно повторял:

– Я тебя люблю!

По его мнению, эта фраза снимала все проблемы. Но заявленная любовь не мешала Мануэлу время от времени исчезать из дома. Иногда его не было день, иногда – три, иногда – две недели. Сначала я беспокоилась и допрашивала Жозе. Тот смущенно улыбался, говорил, что сам ничего не знает.

– Но на лекциях он был?! – волновалась я.

– Был… – Жозе прятал глаза.

– А потом куда делся?

– Сандра, я не знаю.

В конце концов я выругалась непечатным текстом и оставила в покое Жозе, который совершенно не умел врать. Было ясно, как белый день, что я – не единственная любовница Ману, но меня это почему-то мало огорчало. Тем более что рано или поздно Мануэл объявлялся – всегда голодный, с виноватой физиономией и охапкой цветов. Пару раз я вяло попробовала устроить скандал, но получилось плохо, хотя Мануэла мои вопли явно позабавили.

– Несчастная твоя жена будет, – сказала я после одной из этих попыток.

Ману беззаботно отмахнулся:

– А я женюсь на тебе.

– Оч-чень нужна такая радость!

– Почему нет? – пожал он плечами. – Мы уедем в Бразилию.

Я недоверчиво посмотрела на него. Мануэл улыбался, но говорил, похоже, серьезно. Я растерялась:

– Ты что, предложение мне делаешь?

– Да.

В этом был весь Мануэл: просить руки и сердца после того, как неделю болтался неизвестно где, прекрасно зная, что этот раз – не последний. Я села на табуретку и начала хохотать.

– Почему ты смеешься? – обиделся он. – В Рио тебе понравится. Ты любишь море?

– Не знаю. Никогда не видела.

– Тебе понравится, я знаю! Летом поедешь со мной на каникулы, я тебя познакомлю с отцом…

– Нет, Ману. – Я встала, погладила его курчавую огромную голову. – Никуда я не поеду. Мне здесь лучше.

Он задумался. Наморщив лоб, заявил:

– Ну, тогда я тут останусь. Мне тоже здесь лучше.

Но тут уже мы захохотали вдвоем. Нет, положительно, с Мануэлом ни о чем нельзя было говорить серьезно!

Наверное, в моей голове с рождения сместился какой-то винтик, полностью атрофировавший чувство ревности. Я беспокоилась только о том, чтобы Мануэл не вляпался в какую-нибудь историю, в которой капоэйра не поможет, и еще боялась, что он подцепит у своих девок какую-нибудь болезнь и посадит ее мне. Поэтому я время от времени проверяла карманы Ману на предмет наличия презервативов. К счастью, запас этого добра у него не переводился.

– Сумасшедшая баба, и больше ничего! – негодовала Милка, явившись как-то ко мне в гости и с возмущением наблюдая, как я вожусь с разросшимся «венериным волосом», рассаживая его по горшкам. – Что у тебя в голове, милая, мужик шляется, а она кактусы пересаживает!

– Это папоротник…

– Да хоть ананас! Слушай, дашь отросток потом, в конторе посажу… Я говорю, что он у тебя так и будет всю жизнь, как это самое в проруби, болтаться! Взяла бы хоть раз сковородку да ка-а-ак…

– Отстань. У тебя свой такой же.

– У меня муж-ж! – встала в позу королевы испанской Милка. – Ты что, дорогая, не цыганка, что ли?

Я иронически улыбнулась. Милка плюхнулась в кресло и засмеялась:

– Тьфу, забываю все… Да-а, тебя любой бы из наших с радостью взял. Красота – хоть гарем на стороне имей, жене Александре дела никакого.

– Да не люблю я его, вот и все.

– А я Кольку обожаю прямо! – закатила глаза Милка. – Но все ж таки свой мужик, личный, обидно как-то… Кормишь-кормишь засранца – а он все налево рулит.

Я не стала с ней спорить. У Милки к двадцати двум годам было вполне сложившееся мировоззрение, к тому же она со дня на день должна была родить, и портить ей лишний раз нервы мне не хотелось. Прерогатива в этом вопросе принадлежала блудливому супругу, который второй месяц не появлялся дома.

Однажды (это было уже весной) среди ночи зазвонил телефон. Я проснулась, кинулась в прихожую, первым делом подумав: не случилось ли что-нибудь с Ману и не из милиции ли звонят. Но тут же я вспомнила, что Ману спит на своем месте рядом со мной.

– Алло… Кто это?

– Санька, это я!!! – Отчаянный голос Милки согнал с меня последние остатки дремоты. Я слышала, как она рыдает в трубку, и испугалась по-настоящему: плакала Милка крайне редко.

– Пхэнори,[13] что случилось?!

– Санька, где наши все?! Звоню-звоню, нет никого! Санька, он меня сейчас убьет!

Из трубки доносились многоголосый детский рев и пьяное мужское рычание.

– Это Колька? Колька домой явился?!

– Да-а-а! Санька, он меня сейчас убьет, Санька…

Тут связь прервалась. Трубка запикала. Секунду я дико смотрела на нее; затем бросилась в комнату и лихорадочно начала одеваться. В спешке я грохнула дверцей шкафа так, что Мануэл, которого обычно нелегко было разбудить, проснулся и приподнялся на локте.

– Сандра… куда ты?

– Отстань, тороплюсь… – Я шепотом ругалась, путаясь в длинной юбке. – Спи давай, я скоро.

– Я с тобой, – Мануэл откинул одеяло.

– Да зачем ты мне там… – Я умолкла на полуслове, сообразив, что на поле битвы боец капоэйры вряд ли помешает. – Давай уже скорее, жеребец, вот твои штаны, одевайся! Ты машину водить умеешь?

Мануэл подтвердил, что умеет, и мы, кое-как одевшись, вдвоем вылетели из квартиры. Из соседней комнаты выглянула сонная физиономия Жозе, он спросил, куда мы собрались среди ночи, но отвечать мне было некогда. Пока Мануэл вызывал лифт, я вбежала в соседскую квартиру – у меня с давних пор были ключи. Там было темно и пусто. Я наугад нашла на полке шкафа ключи от Петькиного «Форда» и, стараясь не думать о том, что Петька скажет мне потом, выбежала обратно.

Водил Мануэл вполне пристойно, да и дорога была пустой. Разумеется, эта авантюра с «Фордом» была довольно опасной: что бы получилось, останови нас ГАИ? Ни у меня, ни у Ману не было водительских прав, машина была записана на Петьку, и до выяснения всех обстоятельств нам точно пришлось бы ночевать в отделении. Но бог был на нашей стороне, и до Новослободской мы домчались как на крыльях. Еще издали я увидела горящие окна Милкиной квартиры – единственные на весь темный дом. Пронзительные Милкины вопли, перемежаемые криками детей, оглашали пустой двор с единственным фонарем над песочницей. В окнах метались черные тени.

– Ману, быстрей! – скомандовала я, выскакивая из машины. Мануэл хлопнул дверцей, взлетел на пятый этаж впереди меня, плечом высадил дверь, и мы с грохотом ввалились внутрь.

Сначала я вообще ничего не поняла, потому что со всех сторон ко мне кинулись дети – ревущие, перепуганные, в ночных рубашках и пижамках. Три девчонки, мал мала меньше, вцепились в меня намертво, я еле сумела отодрать детские ручки от своего пальто. Самый младший, годовалый Юрка истошно орал в кроватке, вцепившись в деревянные прутья. Путаясь в девчонках, я кое-как пробралась к кроватке и схватила малыша на руки. Он зарылся ко мне под пальто и, всхлипывая, умолк. Только после этого я увидела валяющиеся на полу шторы и сорванный карниз, разбитое зеркало, залитые вином обои, перевернутый комод, выброшенные на пол детские вещи…

– Милка!!! – заорала я. – Где ты?!

Из соседней комнаты донесся грохот и дикий визг. Мануэл кинулся туда, и через мгновение из комнаты в коридор головой вперед вылетел Милкин супруг. Он страшно выругался, с трудом встал, и я увидела, что Колька вдребезги пьян. Он кинулся обратно – и вторично вылетел в коридор. На этот раз приземление было менее удачным: Колька приложился лбом о гардероб и тихо сполз по нему на пол. Я оторвала наконец от себя девочек и с Юркой на руках побежала в соседнюю комнату.

Там Мануэл осторожно поднимал с пола Милку. Та, бесформенная со своим огромным животом, с разорванной почти до пупа ночной рубашкой, плакала навзрыд и даже не замечала, что надо бы закрыть чем-нибудь обнаженную грудь. Ее распущенные волосы падали на лицо, а когда Милка отбросила черные пряди назад, у Ману вырвался болезненный возглас, а я зажмурилась.

– Ничего… – сквозь всхлипы сказала Милка. – Это из-за крови, губу разбил, гад… И бровь… Вот я сейчас умоюсь, лучше будет. Да чего ты, дура, детей притащила сюда, и так целый вечер любуются! Уводи вон!

– Одевайся, и поехали отсюда, – твердо сказала я. В душе я боялась, что Милка откажется, но она только недоуменно обвела взглядом разгромленную квартиру:

– А… как же я здесь все брошу? А детей куда?

– С собой, куда еще… Иди умывайся, я их одену пока.

Из прихожей донеслось невнятное матюгание: Колька начал приходить в себя. Ману поднялся и вопросительно посмотрел на меня.

– Сандра, ему еще?..

– Хватит, – хлюпнула носом Милка. – Убьешь – посадят.

– Что у вас случилось?

– Что, что… – Милка матерно выругалась, не стесняясь детей. – Явился, хрен, с бабой, с гаджухой, оба пьяные! Но его я, правда, не трогала. А ту – за волосы и с лестницы спустила! Летела, родная, ступеньки задом считала! Ну, а мой осерчал… Сволочь.

Последнее слово было, впрочем, произнесено без особой злости – скорее безнадежно.

– Тебе детей не жаль? – зло спросила я, вытаскивая из горы вываленных из шкафа тряпок Милкины юбку и свитер. – Посмотри, перепугал их до смерти, скоро заикаться начнут, на вас глядя. Зачем он тебе, даже денег ведь не дает! Сама всю семью кормишь! Завела, дура, дармоеда…

Милка немедленно начала реветь и, всхлипывая и держась за локоть Ману, побрела в ванную. Я попробовала было навести порядок, но довольно быстро сообразила, что для этого понадобится часа четыре, и бросила все как есть. Важнее было быстро одеть детей. Они, впрочем, уже одевались сами: ловко, как солдаты при подъеме. Мне пришлось заниматься только Юркой, который все не мог успокоиться и испуганно икал у меня на коленях, не попадая ножками в колготки. Вскоре вернулась Милка, накинула в прихожей пальто, и мы табором покинули разгромленную квартиру с копошащимся на полу хозяином.

Проблемы, однако, только начинались. До Северной по пустому городу мы доехали быстро, Милка по дороге немного успокоилась и сидела тихо, прижимая к себе детей. Но, вылезая из машины, она вдруг недоверчиво ощупала подол пальто, юбку… и медленно сказала:

– Опа-а…

– Чего? – заволновалась я. – Ты что – мокрая? Как это тебя угораздило?

– Дура. – Милка тяжело привалилась к двери машины. – Воды отошли. Уй-й, схватывает как уже…

– Чего ж молчала-то? Надо было в роддом сразу ехать! Мануэл, неси ее в дом! Эй, мелочь, бегом наверх! Живо!

Дети без единого звука побежали к подъезду. Следом шел Ману с громко протестующей Милкой на руках. Я спешила за ними, неся на плече заснувшего Юрку.

Дверь нам открыл Жозе. Увидев друга со стонущей женщиной на руках, он сразу все понял:

– Она рожает?

– Да! – ответила вместо Мануэла я. – Я сейчас «Скорую» вызову.

– Может не успеть, – морщась, сказала Милка. – У меня Юрка в прошлый раз на раз-два выскочил, свекровь еле в фартук поймать успела…

– Неси ее сюда, – спокойно начал командовать Жозе. – Клади на простыню. Сандра, принеси горячей воды. Чистые полотенца есть? Положи кипятить ножницы.

Мануэл очень осторожно положил Милку на кровать и попятился к дверям. Жозе удивленно спросил что-то у него по-португальски. Ману молча, решительно помотал головой. Жозе повысил голос – впервые на моей памяти. Ману посмотрел на него, затем, с нескрываемым ужасом, – на Милку, что-то быстро и виновато произнес и выскочил в коридор.

– Филью ди пута![14] – заорал ему вслед Жозе.

– Не кричи. – Я уже все поняла. – Я тебе помогу.

– Разве ты умеешь? – сердито спросил он. – Ты это видела когда-нибудь?

– Нет. Но не бойся, у меня нервы хорошие.

Я лгала. Я еще очень хорошо помнила, как чуть не лишилась чувств в медицинском училище. Но на кровати готовилась рожать моя сестра, и, кроме меня и Жозе, помочь ей было некому.

Дальнейшее я помню смутно. Помню бешено бурлящую воду в эмалированной кастрюле на плите, в ней – большие швейные ножницы. Помню перепачканные в крови простыни, полотенца, разбросанные по комнате. Помню серое, искаженное лицо Милки, вцепившейся в мою руку: она изо всех сил старалась не стонать, чтобы не пугать детей в соседней комнате. Помню спокойное, сосредоточенное лицо Жозе, его уверенно двигающиеся руки, ровный голос:

– Давай… Стоп. Давай еще… Стоп. Жди. Терпи. Еще немного. Давай! Сандра, полотенце. Воду. Еще полотенце. Есть! Мадонна, это девочка! Сандра, ножницы!

И – низкий, сердитый детский писк. И смугленький комочек в высоко поднятых черных руках Жозе, и усталое, мокрое от пота лицо Милки с прилипшими к нему волосами. И вопль тети Ванды из прихожей:

– Где моя девочка бедная?!

И предупреждение Жозе:

– Стоп, еще не все, рожаем плаценту… Сандра, таз! И возьми ребенка!

И приближающийся топот в коридоре: врачи из «Скорой», по традиции, прибыли последними.

К утру все успокоилось и улеглось. Милка наотрез отказалась ехать в роддом («А зачем?!»), и врачам оставалось только зарегистрировать новорожденную, дать успокаивающее матери и констатировать идеальную работу Жозе. Тот еще четверть часа не давал эскулапам уехать, жадно расспрашивая о похожих случаях и проводив их до самой машины. Милку решили не переносить и оставили в комнате Жозе и Мануэла, с ней осталась всхлипывающая тетя Ванда, спящих детей унесли Милкины сестры. Я, едва стоящая на ногах, с трудом довела себя до душа, долго стояла в горячих, обжигающих струях, потом пустила ледяную воду, и это помогло. Растеревшись полотенцем, я оделась и вышла на кухню, где уже третий час сидел Мануэл.

Он коротко глянул на меня, опустил голову. Я придвинула табуретку, села рядом, прижалась к его плечу.

– Не переживай ты… У меня тоже так было. Я из-за этого медучилище бросила.

– Я тоже брошу, – хрипло сказал он. – Зачем, если все равно не могу… Жозе может, а я не могу.

Я молчала, понимая, что он прав. Чуть погодя сказала:

– Переведись на другой факультет. Еще можно.

– Нет. Я хочу домой.

Ману встал. Прошелся по кухне, замер у окна, почти полностью загородив его. На фоне светлеющего неба его огромная фигура казалась черной. Стоя спиной ко мне, Мануэл спросил:

– Ты летишь со мной?

– Нет.

– Нет? – Он подошел, сел на пол возле меня, положил голову мне на колени. Поцеловал мою ладонь, шепотом попросил: – Едем… Я люблю тебя. Не веришь?

– Верю. Не надо, Ману. – Я смотрела поверх его головы на мутное пятно света, образующееся на кухонной стене. – Не поеду я никуда. А тебе… надо ехать, конечно.

Он молча кивнул. Поднялся, взял меня на руки и понес в спальню.

Мануэл улетел через месяц, в начале мая, не закончив даже курса. В аэропорт вместе с ним поехал Жозе: я осталась дома и правильно сделала: вернувшись, Жозе рассказал, что Ману там провожал целый девичий отряд, зареванный и безутешный. Представив себе гроздь девчонок, висящих на Мануэле, я посмеялась, вздохнула и сказала Жозе, что тоже скоро уезжаю.

– Куда?

– В деревню. На все лето. Смотри не забывай газ гасить. А полетишь в Баию на каникулы – ключи Милке оставь.

– Не забуду.

Я собиралась так же, как в прошлом году, пробыть до осени у Маруськи и даже отправила ей телеграмму, но за день до планируемого отъезда ко мне вдруг явился Жиган, которого я не видела с зимы. Он показался мне похудевшим, но, в общем, не изменившимся. Только его смуглая физиономия потемнела еще сильнее: налицо был крепкий тропический загар.

– Как живешь, мать? – спросил он, шагая в прихожую и, по обыкновению, не здороваясь.

– Твоими молитвами, – ответила я, слегка озадаченная его появлением. – Тебе чего?

– Мы щас с тобой в одно место поедем.

– Чего?! – испугалась я. – Ты рехнулся? Никуда я не поеду! Зачем это еще?

– Нужно, – пояснил Жиган. – Мне Боцман велел, с ним и выяснять будешь.

– Я ему сейчас позвоню, – твердо сказала я, берясь за телефон. Жиган пожал плечами и курил у открытой форточки все время, пока я ругалась по телефону с Боцманом. Тот подтвердил, что мне действительно нужно подъехать, что эта поездка абсолютно безопасна, ничуть не криминальна, к деятельности Боцмана и Жигана не имеет никакого отношения и много времени не займет. Просто есть разговор, который неудобно вести по телефону. Меня все это ничуть не успокоило. Но я подозревала, что, если я буду продолжать отказываться, Жиган доставит меня по месту надобности насильно. Поэтому я назвала Боцмана паразитом, бросила трубку и пошла одеваться, на всякий случай заглянув к соседям и предупредив Милку:

– Если вечером не вернусь – звони ментам!

Жиган, слышавший это, усмехнулся, но промолчал.

На улице стоял теплый вечер конца мая. Сирень уже отцвела, но в воздухе странным образом еще чувствовался ее сладковатый, чуть вяжущий запах. Воздух звенел от воплей ребятни, гоняющей мяч в деревянной коробке футбольной площадки. Я невольно вздохнула, вспоминая, как по этой площадке скакали и ходили колесом мои атлеты-бразильцы. Жиган, видимо, подумал о том же, потому что сквозь зубы спросил:

– Что ж ты со своим дуболомом в Рио не улетела?

– Тебя забыла спросить, – отпарировала я. – Ты, кажется, тоже к Марии собирался!

– А я был, – как ни в чем не бывало ответил Жиган.

Ахнув, я вцепилась ему в плечо, требуя подробностей, но он очень невежливо стряхнул меня и, ни слова больше не сказав, открыл дверцу джипа. Я обиженно села и всю дорогу сидела молча.

Мы проехали Таганку, набережную, пересекли мост, миновали Коломенское, выехали на Каширку. Вскоре по сторонам дороги замелькали однотипные бело-голубые панельные дома окраин. Мне снова стало тревожно, я очень хотела спросить у Жигана, куда мы все-таки едем, но было понятно, что это бесполезно. Еще больше я забеспокоилась, когда Жиган, не отводя взгляда от дороги, спросил:

– Мать, у тебя с сердцем как? Никогда проблем не было?

– Нет… А что, Жиган, что?!

– Да ничего, так спросил.

– Слушай, я сейчас из машины прыгну!

– Да ради бога, – невозмутимо разрешил он, увеличивая скорость. Я с досады выругалась (Жиган даже головы не повернул) и остаток пути ехала как на иголках.

Мы остановились в обычном дворе перед старой девятиэтажкой, утопающей в зелени тополей. Жиган вышел, помог выйти мне. Мы поднялись на третий этаж, Жиган открыл дверь своим ключом.

– Ну вот, доставил, – сказал он кому-то. В маленькой прихожей не было света, и мне пришлось долго щуриться, прежде чем в двух силуэтах я разглядела Боцмана и Ибрагима.

– Мужики, ну что за цирк? – жалобно спросила я. – Что случилось? У меня дел куча…

Боцман молча взял меня за руку и повел внутрь квартиры. Ошарашенная, я успела только заметить, что квартира эта, скорее всего, нежилая: в ней почти не было мебели, всюду лежали холмы пыли, окно в большой комнате было не мыто сто лет. Возле этого окна спиной ко мне стоял человек. Боцман тихонько свистнул, человек не спеша повернулся, и я увидела светлые серые глаза на смуглом лице с тяжелым подбородком.

– Привет, – сказал Шкипер.

Я повела себя неоригинально и грохнулась в обморок.

Очнувшись, я увидела над собой белый потолок с розовым пятном закатного солнца на нем. Я лежала на диване с чьей-то свернутой кожаной курткой под головой. Рядом громко и нецензурно ругались:

– Есть у тебя мозги, хрен с ушами, или нет?! Я говорил, чтобы предупредили ее?! Могла бы совсем скопытиться!

– Так это… Вроде того… Жиган, падла, ты предупреждал ее или не предупреждал?!

– Ну, предупреждал…

– Как предупреждал?! Козлы! Ничего толком сделать не могут…

– Шкипер, да мы…

– Ты вообще молчи, глист поносный… Ехал бы сам, так нет – шкета послал!

Неожиданно я начала смеяться. Мне в самом деле стало смешно до слез: это же надо было, Боцмана – этот оживший гардероб – назвать «глистом»! Я хохотала не умолкая, едва успевая вытирать катящиеся по щекам слезы, приподнимаясь с дивана и снова падая на него, пока со страхом не поняла, что не могу остановиться. Поняли это и ребята. Сквозь смех я слышала испуганный голос Боцмана:

– Шкипер, что стоишь, дай ей по морде скорей! Припадок у ней!

– Ты что, свихнулся?!

– Так надо, чтоб заткнулась… Я в кино видал!

– Сам дай, я не могу!

– Да давай уже, она же рехнется сейчас!

«По морде» мне дал в конце концов Жиган и вложил в это всю душу. Я захлебнулась собственной истерикой и повалилась ничком на диван. Тут же раздался какой-то грохот и возмущенный вопль Жигана:

– Шкипер, ты чего?!!

– Ничего, – сказал Шкипер, садясь рядом со мной. Я этого не увидела, лишь услышала скрип старых пружин под опускающейся на них тяжестью. Я с криком шарахнулась с дивана, но он успел меня поймать.

– Детка, успокойся. Это я. Я живой.

Меня трясло. Дрожали губы, руки, слезы из глаз бежали градом, и я неловко вытирала их, чтобы рассмотреть лицо Шкипера, но слезы набегали снова, скрывая все в расплывающейся пелене. Дрожали даже вырывающиеся из горла слова, и я никак не могла закончить фразу:

– Пы-пы-пы… Пашка… Ты-ты-ты… Ка-а-ак ты…

Он молча ждал, пока я успокоюсь. Из угла мрачно, как помойный кот, сверкал глазами Жиган, у которого уже набух синяк на правой скуле. У меня, в свою очередь, распухала левая. Боцман стоял в дверях, загораживая весь проем, Ибрагим сидел на подоконнике, поглядывая вниз, на темнеющий двор. А я все икала и хлюпала, размазывая по лицу слезы грязным платком. И никак не могла крепко удержать в руках бутылку с минералкой, которую сунул мне Боцман, и холодные капли падали мне на юбку, просачиваясь сквозь ткань, бежали по ногам. И ревела, ревела, ревела.

– Кругом, шагом марш, – наконец сказал Шкипер.

Ребята, как солдаты, повернулись и вышли. Я была уверена, что они убрались от греха в другую комнату, но хлопнула входная дверь, и я поняла, что осталась со Шкипером наедине.

Он встал, зажег свет. Взяв с подоконника мятую пачку сигарет, закурил, и только сейчас, увидев освещенное на миг красным огоньком его лицо, я окончательно узнала Шкипера. Он почти не изменился: те же светлые глаза, те же брови, почти сросшиеся на переносице, те же резкие скулы. Но что-то неприятно царапало мое зрение, и я поняла, что это, лишь поднявшись с дивана и подойдя к Шкиперу вплотную. У него сильно поседели волосы, из черных сделавшись почти сплошь цвета перца с солью. Меня это так напугало, что я даже перестала икать.

– Господи, Шкипер! Это что?!

– А-а, фигня… – равнодушно сказал он, проследив за моим взглядом. Загасил прямо о подоконник сигарету, улыбнулся: – Ну, ты как вообще, детка?

– Лучше всех! – Я негодующе высморкалась в мокрый платок. – Слушай, у тебя совесть есть?!

– М-да… – несколько смущенно буркнул он, поглядывая за окно. – Слушай, извини. Конечно, поосторожнее надо было… Ну, что ты от них хочешь?! Придурки…

– Ты мне зубы не заговаривай, – всхлипнув в последний раз, придушенно сказала я. – Что это за комедия с похоронами была? Я чуть сама не умерла прямо на могиле…

– Да, мне Боцман рассказывал. – Шкипер по-прежнему смотрел в окно. – Знаешь, я как-то не рассчитывал…

– Не рассчитывал он… – проворчала я, но тут же поняла, что ругаться с ним у меня нет никакого желания. Я вернулась на диван, села с ногами, обхватив руками колени.

– Слушай, Шкипер, ну почему? Зачем?!

Он бросил недокуренную сигарету, сел рядом со мной и коротко объяснил, что тогда, год назад, у него просто не было вариантов. Подробностей он, как обычно, никаких не сообщил и просто сказал, что нажимали конкуренты и, не разыграй они с Боцманом этот спектакль с похоронами, через пару недель пришлось бы организовывать настоящие.

– Где ты был все это время?

– За бугром. Бизнес налаживал.

– А почему… – Я запнулась. Мне очень хотелось спросить, почему Шкипер не сказал правды мне. Но тут же я подумала: а кем, собственно, я была Шкиперу, чтобы он посвящал меня в свои планы? Любовницей? Да мало ли у него таких, как я… Я промолчала, но мысли мои, видимо, отразились на лице, потому что Шкипер медленно сказал:

– Тебе мы сказать не могли. Боялись, что… Ну, понимаешь, там, на кладбище, все натурально должно было быть. Там ведь и органы были, и конкуренты, и братва… Ни у кого даже мысля не должна была проскочить, что похороны липовые. Если бы ты правду знала, разве бы ты такой концерт закатила?

Я вспомнила собственные душераздирающие рыдания на боцмановской груди возле свежей могилы и, соглашаясь, кивнула.

– И потом, кто знал, когда я… того… оживею? Мог бы и вообще лет на десять на дно уйти. Я и сейчас здесь нелегально пока, только чижики мои знают.

– А зачем явился? – спросила я, уже предчувствуя ответ, уже ощущая холодок на спине. И не ошиблась.

– За тобой, – спокойно сказал Шкипер. Я, как могла, изобразила недоверчивую улыбку.

– Здрасьте, схватился… Не прошло и пятилетки.

– Надо же было дождаться, чем у тебя с негром кончится, – совершенно серьезно сказал Шкипер. – Вдруг бы ты с ним улетела?

Я изумленно посмотрела на него. Шкипер невозмутимо разглядывал покрытую трещинами стену. Чуть погодя сказал:

– Я тут оставаться пока не могу, сама понимаешь. Со мной поедешь?

– К-куда?

– Куда хочешь. Хочешь – в Америку, хочешь – в Австралию, хочешь – в Париж.

– Ты в Америке живешь?

– В Италии. Но ты сможешь жить, где тебе захочется. Так как?

Я молчала. Затем осторожно сказала:

– Шкипер, я не знаю. Подожди, не гони. Мне подумать надо.

– Думай, – согласился он. Встал. – Жиган тебя отвезет.

Я тоже встала, вышла в прихожую, где уже было темным-темно, на ощупь нашла сумку. Шкипер стоял в дверном проеме, в темноте я видела только его силуэт.

– Пока. – Я взялась за дверную ручку. Он не ответил. Я открыла дверь и, не оглядываясь, вышла на пустую лестничную клетку.

Ребята курили внизу, около машин. При виде меня они переглянулись, но никто ничего не сказал, а Жиган не торопясь подошел к своему джипу и открыл переднюю дверь. Я села; глядя в окно, сказала:

– Домой.

За окном машины темнел вечерний город. Было душно, со стороны Орехово-Борисова шла гроза, сизая туча уже обложила сады Коломенского и угрожающе посверкивала всполохами молний, но ни грома, ни дождя еще не было. Порывы ветра трепали чахлые тополя вдоль дороги, выворачивали наизнанку их серые от пыли листья. Глядя на них, я думала о том, что совсем скоро, может быть, завтра, уеду в Крутичи, к Маруське и буду сидеть на прогретой солнцем поляне, обняв руками деревянного Перуна. И все пройдет.

Жиган вел машину молча и, только сворачивая на Таганку, сказал:

– Дура ты, мать.

Возможно, он был прав. Но мое горло сжимала такая судорога, что больно было дышать, и я не смогла ничего ответить ему. В полном молчании мы въехали в мой двор. Жиган проводил меня до квартиры и, не прощаясь, запрыгал обратно по лестнице.

Я открыла дверь одновременно с первым ударом грома, с досадой вспомнив, что в квартире никого: Жозе уже второй день гостил в общежитии университета Лумумбы у земляков. Темную квартиру осветила, ярко блеснув на крышке рояля, мертвенная вспышка молнии, и тут же снова потемнело. Мне стало страшно. Я бегом пролетела по всем комнатам, зажигая повсюду свет, и чуть не закричала, когда в комнате Жозе меня снова встретила молния и в ее свете в лицо мне оскалился со стола Огун. Воистину, встреча с неудавшимся покойником расшатала мне нервы.

– Отче наш, иже еси на небесех… – пробормотала я молитву, спешно покидая владения Огуна и прячась на кухне. Там уже дождь заливал водой подоконник открытого окна, и капли звонко шлепались на пол. Я захлопнула створки, села за стол. Мельком увидела свое лицо в круглом зеркале на столе и поняла, что в ресторан на работу не поеду точно.

Да, решено. Завтра же – к Маруське. Близится Иван Купала, самые травные дни, и мы с утра до ночи будем бродить по лесу и дальним лугам, собирая в безразмерные сумки нужные травы и цветы. Перун ждет меня в зеленом сумраке ветвей, а за ним поблескивает темная вода лесного бочага, в которую так зябко входить на рассвете, когда она покрыта розоватым киселем тумана. Снова будут короткие летние ночи, круглая луна над лугом, ее насмешливый лик, отражающийся в бочке с водой у крыльца. Будут стремительно проносящиеся июльские грозы, после которых так свежеет воздух и так весело шелестит мокрая листва в яблоневом саду. Будет одуряющий запах столетней липы под окном дома, и мы с Маруськой будем собирать золотистые соцветия, взобравшись по корявым ветвям почти на самую макушку. Будет земляника в банке, грибы в огромных корзинах, покрытые прошлогодней хвоей и комочками земли, скрип колодезного вала, сочащийся каплями сруб, ледяная вода, плещущая на босые ноги… И я все забуду. Забуду, как всегда.

Гром за окном ударил так, что задрожали оконные стекла, а я невольно подпрыгнула на табуретке. И тут же раздался звонок в дверь. Я вскочила, прижимая кулаки к груди, перепуганная и растерянная. Пугаться, впрочем, было совершенно нечего, звонить в дверь могли соседи, клиенты, Милка… Но сердце бухало, как молоток, и я долго не могла справиться с замком. Когда же наконец мне это удалось, я осторожно приоткрыла дверь. Затем распахнула ее во всю ширь и сказала:

– Вот так я и знала.

На пороге стоял Шкипер. Волосы и рубашка на плечах у него были мокрыми.

– Пешком с Каширки пришел?

– Зачем? Приехал… Поливает сильно, вымок, пока от машины дошел. – Он смерил меня спокойными серыми глазами, чуть усмехнулся: – Впустишь, или как?

– Заходи, Лазарь воскресший… – У меня мгновенно пропала паника. – Чего тебя принесло? Обещал ведь подумать дать.

– Ну, обещал… – Он пошел вслед за мной на кухню, по пути подцепил с крючка в ванной полотенце, начал вытирать голову. – А потом посидел, посоображал… Кто тебя знает, до чего ты тут одна додумаешься.

– Есть хочешь?

– Хочу.

– Тьфу, хоть бы раз отказался… – проворчала я, вспомнив, что в доме, кроме пачки макарон, нет ничего. – Рожки будешь?

– Давай.

Пока я сердито гремела кастрюлей, варя макароны, Шкипер залез в холодильник, открыл морозилку, порылся там, засыпая пол снежными комками, и извлек на свет божий четыре мерзлые, сморщенные сосиски.

– Опаньки, мясо нашел…

– Какое это мясо?! Они там с перестройки лежат! Выкинь!

– Сейчас! Вари, я съем.

Через четверть часа мы сидели за столом. Шкипер увлеченно уничтожал гору желтых макарон с подозрительными сосисками, отвлекаясь от них время от времени, чтобы сделать затяжку от сигареты. Я автоматически придвинула к нему горшок с геранью; он так же автоматически стряхнул туда пепел. И – словно не было этих двух лет без него…

Я схватилась за голову и заревела. Некрасиво, как деревенская баба, на одном звуке:

– Ы-ы-ы-ы…

Шкипер опустил вилку и встал.

– Да ты е-е-е-ешь… – провыла я. Он, помедлив, послушался.

И задумчиво жевал макароны все время, пока я хлюпала и сморкалась в мокрое полотенце, которым он полчаса назад вытирал волосы.

– Ну, скажи мне, чего ты явился?! Помер – и помер, мужик с возу – кобыле легче… Я поплакала – и успокоилась, дальше зажила, чуть вон в Бразилию не улетела… А теперь что? Ну, скажи, бандитская морда, что теперь?! Что я делать буду?!

– Са-а-анька…

– Ну, что?! Что?! Явился – не запылился… Напугал только до смерти… Хоть бы валидола сначала дали, черти… – От слез я постепенно переходила к угрожающим воплям, и Шкипер предусмотрительно переставил со стола на подоконник – подальше от меня – пустую тарелку. Я это заметила, но не затормозила. Мое замороженное отупение вдруг разом прорвалось, и когда я сообразила, что это новая истерика, было уже поздно:

– Что «Санька», двадцать два года Санька! Сволочь! Скотина! Взял – и разыграл похороны! Достоверность ему, видите ли, нужна была! Гад! Рыдать мне там, видите ли, натуральнее надо было! А то, что я тебя тогда третьего за неделю хоронила, – это как?! А то, что ты у меня первым, самым первым был?! То, что я с кладбища пришла, – а у меня еще простыня наша с тобой нестираная на кровати лежала?! А то, что я тебе, идиотка, тогда поверила, – это как?! Засранец, убери руки, отпусти меня, я тебе нос откушу! И не поеду я с тобой никуда, очень ты мне нужен! Плевать тебе на меня и тогда было, и сейчас! Сейчас как дам по морде! Уйди, уйди, отпусти меня, я кричать буду! Сейчас все соседи, цыгане сбегутся!

– Да от тебя и так стены дрожат… – Шкипер держал меня за локти, уклоняясь от моих лязгающих зубов, и вполголоса уговаривал: – Санька, помолчи, успокойся… Санька, ну замолчи, девочка, соседи ментов вызовут… Санька, ну все, все… ДА ЗАТКНИСЬ ТЫ, ЗАРАЗА!

Он вдруг заорал так, что я захлебнулась на полуслове: не понадобилось никакой пощечины. Ноги подкосились; неловко выскользнув из рук Шкипера, я плюхнулась обратно на табуретку. Он налил в кружку воды из крана, стукнул ею, выплеснув почти половину, по столу передо мной и отошел к стене. Я взяла кружку, чувствуя, как дрожат руки, жадно принялась тянуть воду. Шкипер ждал, стоя у стены спиной ко мне. Допив последний глоток, я протерла мокрыми ладонями лицо. Вздохнула. Устало сказала:

– Зря ты приехал.

– Вижу, – глухо отозвался он.

– Тебя увидеть могли. Представляешь, что бы началось? Тебя тут все знают, помнят.

– Я уеду сейчас, не бойся. Детка…

– Что?

Он молчал. За окном лил дождь, капли извилистыми дорожками бежали по темному стеклу. Проехавшая машина обдала кухню желтым светом.

– Я не дура, Шкипер. Я все понимаю. Я знаю, кто ты. Если ты так сделал тогда, – значит, нужно было, значит, по-другому – никак… Но… Но… Мог ты хоть минуту обо мне подумать?

– Я о тебе всегда думал.

– Не ври.

– Когда мне пацаны рассказали, что с тобой на кладбище было… Санька, падлой буду, я не ждал такого! Если б знал – что-нибудь другое придумал бы! Может, сперва бы тебя за бугор переправил…

– Не ври!

– Ну, что ты меня, любила, что ли?! – вспылил вдруг он. – Сама ведь говорила тогда, что на измор беру…

– И правильно говорила! И брал!

– А чего ж ты тогда чуть в могилу за гробом не прыгнула?!

– Не знаю!!! – завопила я. – Отстань! Явился с того света, чтобы нервы мотать! И повернись сейчас же, не могу я с твоей жопой разговаривать!!!

Он повернулся с кривой усмешкой, и я снова обратила внимание на его седые волосы. Мне опять захотелось спросить – отчего это, но я промолчала, зная, что если Шкипер не ответил мне в первый раз – не ответит и во второй. Я встала с табуретки, подошла – и он обнял меня, и я почувствовала забытый запах сигарет.

– Шкипер… Господи, в кого ты такая сволочь?

– В папу.

Дождь за окном кончался. Грома уже не было, гроза уходила, переваливаясь за башни Новоспасского монастыря, к Москве-реке, над крышами Таганки был виден темно-синий край ночного неба.

…Я проснулась под утро, когда на стене проявились тени тополей за окном. Оконное стекло, забрызганное дождем, уже светлело. Спросонья я позвала:

– Ману… – но тут же вспомнила, что Мануэл давно улетел, а рядом находится кто-то другой. Сообразив, кто именно, я села в постели и шепотом спросила:

– Шкипер, ты спишь?

– Нет, – спокойно сказали рядом. Шкипер, не открывая глаз, с хрустом потянулся и сразу же зашарил по подоконнику в поисках сигарет. Найдя пачку и вытащив сигарету, он жадно затянулся, опрокинулся обратно на подушку и с упоением начал дымить. На меня Шкипер не смотрел, и моя неловкость из-за того, что я назвала его чужим именем, быстро прошла. Покончив с сигаретой, он прикурил новую, вытащил из кармана джинсов мобильный телефон, у которого ночью отключил звонок, посмотрел на число вызовов, присвистнул и нажал кнопку.

– Боцман? Ну, я. Ну, жив. Да заткнись ты! У Саньки, где еще… Да перестань орать, у меня труба щелкает! Нет, никто не видел. Точно. Где Жиган, пришли его сюда…

Закрыв глаза, еще в полусне, я слушала его разговор. Когда Шкипер отключился и лег рядом со мной, я спросила:

– Уезжаешь?

– Да. Дела. – Он помолчал. – Решила что-нибудь?

Я села, обхватив руками колени. Шкипер, приподнявшись на локте, смотрел мне в лицо. Его глаза в полумраке казались черными.

– Решила. Шкипер, я не поеду.

– Почему? – после паузы спросил он.

– Я боюсь.

– Меня?

– Нет. Того, что…

Я не договорила, но он понял. Опустив глаза, нехорошо усмехнулся:

– Не хочешь с уркаганом связываться? Степаныч нашкипидарил в свое время?

– Я уже с тобой связалась, – сердито сказала я. – Но куда же я отсюда поеду-то? У меня работа тут, тетя Ванда, Милка, Маруська… И денег нет совсем.

– Чего?.. – озадаченно переспросил Шкипер. – Каких денег нет?

– Никаких. Я в ресторане даже за май еще не получила. Как я с тобой полечу, на какие шиши? Продавать мне нечего, рояль если только, а мне его жалко, ему…

Шкипер уронил сигарету, свалился на подушку и заржал. Я негодующе смотрела на него, но он не умолкал минуты две, после чего едва выговорил:

– Детка, у меня бабки найдутся…

– Причем тут «у тебя»?! – вскинулась я. – Ты мне кто?!

Шкипер перестал смеяться. Довольно долгое время мы молчали: он курил, поглядывая в светлеющее окно, я лежала, закинув руки за голову, смотрела из-под ресниц на сумрачное лицо Шкипера с опущенными глазами. Наконец сказала:

– Не обижайся. Я просто привыкла так. В жизни ни за чей счет не жила.

– Знаю, – проворчал он. – Степанычева школа… Ну, что, мне на тебе жениться, что ли?

– Боже упаси! – искренне испугалась я.

– Ну, вот… А вообще-то хорошо было бы. С документами мороки меньше, и вообще…

– Что «вообще»?! Ты же покойник, забыл?!

– Да это ерунда как раз… – Шкипер задумался. – Слушай, мать, давай-ка, правда, выходи за меня замуж. И тебе удобнее, и мне спокойнее. Давай ксиву…

– К-какую?..

– Паспорт, какую еще! Сгоняй сфотографируйся по-быстрому, все равно тебе еще загранпаспорт оформлять, и отдавай все это Жигану, он подвалит сейчас. К вечеру готово будет. А завтра…

– Шкипер!!! – завопила я. – Я не хочу замуж! Можно… Можно еще как-нибудь?

Он посмотрел на меня в упор. От взгляда холодноватых серых глаз мне стало не по себе. Я заморгала. Шкипер отвернулся. Сказал в стену:

– Есть еще вариант. Ты просто едешь со мной. – Я открыла было рот, но он, не глядя, резко взмахнул рукой. – Не вопи, ненадолго. На неделю, может, на две. Если не понравится, – черт с тобой, привезу обратно, живи со своим цыганьем в обнимку… Катит?

– Катит, – помолчав, сказала я. В восторге от предложения Шкипера я не была, но надо было как-то заканчивать этот тяжелый разговор. В конце концов, две недели – не срок… Поеду к Маруське попозже.

Неделю спустя я с большим полиэтиленовым пакетом в руках стояла в аэропорту Шереметьево на регистрации рейса Москва – Рим.

– Это весь багаж? – недоверчиво спросила меня девушка, оформлявшая документы.

– Да, – нервно сказала я. – Нужно сдавать?

– Необязательно, можете взять с собой.

Жиган, стоящий рядом, усмехнулся своей самой поганой ухмылкой, и мне захотелось дать ему по носу.

Шкипер улетел в Италию на другой день после нашего с ним разговора. Меня передали на попечение Боцмана, который сделал все качественно и быстро: через два дня у меня на руках уже был загранпаспорт с шенгенской визой и билет на самолет. Зная от цыган, часто летавших к родственникам за границу, какой это геморрой – быстро оформить визу, я поняла, что возможности у Шкипера и компании действительно были очень большие. Ничего удивительного в этом, впрочем, не было. Сопровождать меня должен был Жиган, и это не добавило мне хорошего настроения, хотя я чувствовала: попроси я Боцмана дать мне кого-нибудь другого – вопросов бы не было. Но изображать из себя раньше времени королеву мне не хотелось.

Несмотря на данное Шкиперу обещание, я колебалась до последнего часа. Мое положение представлялось мне очень сомнительным, я отчетливо понимала, что, называя вещи своими именами, иду в содержанки к бандиту, и Степаныч сейчас наверняка переворачивается в гробу. И при этом так же четко знала, что ближе и дороже этого бандита у меня нет никого. Была ли это любовь? – я не знала. Ничего похожего я не испытывала ни к Ману, ни, еще раньше, к мужу Нины. Даже в чувствах Шкипера ко мне я не была уверена, хотя и понимала, чем он рисковал, прилетев в Москву лично для встречи со мной. В то утро, проводив его, я в чем мать родила встала перед зеркалом и долго придирчиво разглядывала себя. Ничего особенного я не обнаружила. Глаза… Волосы… Фигура… Ну и что? Все самое обычное, такое же, как у всех. Что Шкипер мог во мне найти? А если он врет? А если врет, то зачем?! Голова моя шла кругом, и положение усугублялось тем, что не с кем было даже посоветоваться. Тетя Ванда отбыла к родственникам в Одессу на очередные крестины. Милка с ней не поехала, но ей было не до меня: она каждый день отчаянно скандалила с мужем и свекровью, не желая возвращаться к Кольке, и каждый день врывалась ко мне в слезах, с душераздирающими воплями: «Смерти моей они, крокодилы, хотят!!! Не пойду к нему, паршивцу, ни за что!» Я советовала ей держаться: нужно было дождаться возвращения из Одессы братьев, которые спали и видели, как бы набить Кольке морду. Но даже если тетя Ванда была бы в Москве, а Милка решила бы все свои семейные проблемы, – даже тогда я не смогла бы рассказать им ни о чем. Во-первых, Шкипер просил не болтать. Он сказал это вскользь, почти шуткой, но я понимала: все абсолютно серьезно. Во-вторых, я знала, что тетя Ванда сказала бы мне то же самое, что я уже знала сама: я не просто ступаю на борт призрачного, ненадежного бумажного кораблика, которым рулил по морю жизни мой Шкипер, но и ввязываюсь в явную авантюру. Все это слишком опасно, слишком рискованно, даже неприлично. А Милка заголосила бы, что меня когда-нибудь пристрелят вместе со Шкипером, и тоже, в общем-то, была бы права. Но и отказаться я уже не могла, понимая в глубине души, что в таком случае больше не увижу Шкипера никогда. Уговаривать этот человек не привык.

Вечером накануне отлета я сидела на полу своей комнаты в куче выкинутых из шкафа вещей. Куча была очень небольшой: одеваться я не умела никогда. Степаныч в свое время воспитал меня так, что мне было абсолютно все равно, что на мне надето, и даже цыганки-соседки с их маниакальной любовью к шмоткам не смогли меня изменить. Свободные деньги я в основном тратила на книги. В моем распоряжении были две пары джинсов: на каждый день и на приличный выход, платье для похода к цыганам: черное, с широкой юбкой ниже колен и рукавами до локтя, несколько свитеров и кофточек с рынка, две пары туфель и разбитые кроссовки. У меня не было даже купальника, поскольку я никогда не ездила на море и вообще не выезжала никуда дальше Крутичей. Таким образом, весь мой гардероб свободно уместился в полиэтиленовом пакете с портретом Джеки Чана.

Милке я сказала, что уезжаю в деревню. В другое время подруга, может быть, и почуяла бы неладное, но сейчас она пребывала в полной растрепанности чувств и только пробурчала:

– Кати-кати… Все меня бросают, сволочи, а не родственники…

– Поехали со мной, – нахально сблефовала я, зная, что Милка с места не тронется.

– Да сейчас… Послезавтра мать с ребятами приезжает. Господи, только бы смертоубийства не вышло! Ты давай возвращайся поскорей, Колька тебя боится, ведьма – говорит…

– Ладно. А ты мои цветы не забывай поливать.

Утром приехал Жиган, поискал глазами чемодан, не найдя, мрачно посмотрел на меня:

– Не собралась, что ль, до сих пор?

Я предъявила ему свой пакетик. Жиган хмыкнул:

– Сирота казанская… Ну, это сама донесешь. Давай спускайся, я внизу в машине жду.

Я подавила желание запустить в него чем-нибудь потяжелей и пошла как следует полить напоследок цветы: дни стояли жаркие, а Милка всегда страдала забывчивостью.

В Шереметьево мы приехали, как и положено, за два часа до вылета, и с каждой минутой сидения в аэропорту я нервничала все больше и больше. Суета вокруг, толпы людей с детьми и чемоданами, громкоговоритель, громыхающие тележки носильщиков, крики и шум выводили меня из себя. К тому же мне впервые предстояло лететь на самолете, я отчаянно трусила, а при мысли о том, что меня может начать тошнить при Жигане, заранее становилось дурно. У меня была с собой пара романов, но читать в таком галдеже было невозможно, и я провела это время, рассматривая одежду на женщинах. К моменту объявления посадки на рейс я была повергнута в полное уныние. Выражение Жигана «сирота казанская» было оскорбительным, но как нельзя более точным; впервые в жизни я задумалась о том, как плохо одеваюсь, и впервые в жизни это испортило мне настроение. Но что-то менять было уже поздно: Жиган встал, без всякого почтения хлопнул меня по плечу, и мы пошли к стеклянным дверям, ведущим на летное поле.

Перелет, к моей радости, прошел нормально. Конечно, при взлете у меня начался мандраж, и я сидела, вцепившись намертво в ручки кресла, чем вызвала ехидную гримасу Жигана, но когда самолет выровнялся, я очень быстро пришла в себя и прилипла к иллюминатору. Белые нагромождения облаков и прозрачно-синие полосы неба между ними привели меня в восторг, и я почти половину пути сидела, разглядывая эту сказочную небесную страну. Жиган рядом делал вид, что спит, но я видела, как он разглядывает меня из-под опущенных век. Потом я обнаружила в кармашке на кресле яркий журнал, погрузилась в чтение и очнулась, когда уже объявили посадку.

Выгрузка из самолета, таможня, паспортный контроль, огромный аэропорт Анкона – и вот я уже стою, ошарашенная, на тротуаре перед автострадой, а Жиган командует из кабины черного «Рено»:

– Долго тебя дожидаться? Рот захлопни, и поехали!

Я закрыла рот, и мы поехали.

Жиган привез меня в маленькую уютную гостиницу с очаровательным названием «Джульетта». Хозяйка, женщина не первой молодости, но с великолепной фигурой, похожая на Софи Лорен, видимо, знала Жигана, потому что встретила его с распростертыми объятиями и быстро, улыбаясь, заговорила по-итальянски. К моему удивлению, Жиган ей отвечал: хоть и раз в пять медленнее, но все же внятно.

– Александра – синьора Даниэла, – представил он нас друг другу.

– Бон джорно, – пробормотала я, вспоминая свой небольшой запас итальянских слов, почерпнутых у Степаныча и из кино. Сеньора Даниэла пришла в восторг, застрекотала с удвоенной энергией, расцеловала меня, как родственницу, в обе щеки, подавила изумление при виде моего багажа и лично повела меня на второй этаж в мой номер. Идя за ней, я услышала, как Жиган орет снизу:

– Эй, Сашка, мне с тобой возиться больше некогда! Если чего – звони на трубу! Шкипер вечером сам приедет!

– Жиган, стой, сволочь! – завопила я, до смерти перепугавшись при мысли, что остаюсь одна в чужом городе. Но его уже и след простыл. Синьора Даниэла посмотрела на меня смеющимися карими глазами, поцеловала кончики пальцев и сказала:

– Che diabolo, vero? Bel’uomo…[15]

Видимо, она решила, что Жиган – мой любовник.

– Обычная свинья, – проворчала я по-русски. Хозяйка широко улыбнулась, поколдовала с ключом и распахнула передо мной двери большой светлой комнаты.

Это был самый обыкновенный гостиничный номер, но мне он показался сказочным. Когда синьора Даниэла, оставив мне ключи, удалилась, я еще долго бродила по комнате, ступая босиком по мягкому бирюзовому ковру, разглядывая голубые обои, жалюзи, репродукцию Рафаэля на стене, мягкое покрывало на огромной кровати, сверкающую ванную, белейшие полотенца, телевизор и мини-бар в стене.

– Элементы сладкой жизни, – сказала я самой себе, подходя к открытому окну. Узкая улочка была залита солнечными лучами. По ней с треском проносились мотоциклы, которых, к моему изумлению, было больше, чем машин, откуда-то доносилась музыка. На асфальте возле автобусной остановки сидел, вытянув длинные ноги в драных джинсах, огромный негр. Он поднял голову, увидел меня, свешивающуюся из окна, и неожиданно широко улыбнулся. Я улыбнулась в ответ: негр напомнил мне Ману, – вернулась в комнату, прилегла, не раздеваясь, на широченную кровать – и заснула в одну минуту.

Меня разбудил звонок. Был уже вечер, за окном стемнело, и, вскочив в потемках от пронзительной трели, я с трудом сообразила, где нахожусь. Кое-как отыскав выключатель, я зажгла свет и поняла, что надрывается белый гостиничный аппарат на тумбочке. Я неловко сорвала трубку. Голос Шкипера – который сообщил, что он ждет меня внизу, в ресторане.

Я бросила трубку на рычаг и забегала по комнате. С одеждой была проблема: во время перелета и поездки под итальянским солнцем топик пропитался потом, так что надеть свои единственные приличные джинсы мне оказалось не с чем. К счастью, на дне пакета нашелся коротенький зеленый сарафанчик, купленный месяц назад на барахолке. Выглядел сарафан крайне легкомысленно, но, поразмыслив, я решила, что это все же лучше, чем плохо пахнущий топик.

Шкипер сидел в пустом ресторане за столом, пил кофе со льдом в высоком стакане и разговаривал с синьорой Даниэлой. Разговор шел по-итальянски, на котором Шкипер говорил совершенно свободно, словно родился здесь. Более того, Даниэла показывала ему какие-то бумаги, которые Шкипер явно не хотел смотреть, и стрекотала в скоростном режиме, прижимая обе руки к груди и, похоже, оправдываясь. Увидев меня, она умолкла и широко улыбнулась:

– Бон джорно, синьора Соколо-ва.

– Синьорина Погрязова, – машинально сказала я.

Даниэла удивленно взглянула на Шкипера. Надо отдать ему должное – он слегка покраснел.

– Что ты ей наврал? – возмущенно спросила я, садясь рядом с ним.

Даниэла тут же собрала свои бумаги и исчезла.

– Ну, сказал, что ты моя жена, – проворчал он. – Детка, мне так удобнее. И к тебе отношение другое будет. А то она решила, что ты тут с Жиганом. Этот кобель всякую шваль с панели водит…

Я невольно поежилась. Помолчав, спросила:

– У нее с тобой дела?

– Это у меня с ней дела. – Шкипер слегка улыбнулся, отпил кофе. – Это мой отель.

– «Джульетта»?! – поразилась я. – Весь?!

Он молча кивнул. Я переваривала информацию.

– И… давно он у тебя?

– «Джульетта» – недавно.

– Есть еще один?

– Шесть. В Риме – шесть, – уточнил Шкипер. – Сиди, я тебе кофе принесу. А потом пойдем пройдемся. Здесь только ночью дышать и можно.

С первых же шагов по ночному Риму меня поразило количество гуляющих людей. В Москве в те годы еще не было принято гулять по ночам, улицы пустели с темнотой, и в подворотнях шастал исключительно деклассированный элемент и полупьяные подростки. Здесь же… Казалось, что весь Рим вывалил из домов и магазинов сюда, под желтый свет фонарей. Отовсюду слышалась музыка – то классические звуки Венского оркестра, то челентановское «Азурро», то раскаты рэпа, то сладчайшая «Вернись в Сорренто». Между стоящими тут и там, смеющимися, громко разговаривающими людьми осторожно лавировали мотоциклы, молодежь слонялась по тротуарам толпами, почти в каждом темном углу целовалась парочка. Я шла медленно, без всякой цели, озираясь по сторонам; Шкипер молча шагал рядом, не пытаясь придать мне определенное направление, и вскоре мы оказались в античном центре города. Я зачарованно уставилась на подсвеченные развалины древних храмов. Рядом немедленно остановился высокий парень в майке с Че Геварой, чмокнул губами, что-то заинтересованно спросил. Я беспомощно пожала плечами, не поняв его. Он улыбнулся во весь рот, интимно сообщил: «Белиссима! Мадонна!», показал нахмурившемуся Шкиперу большой палец (тот в ответ показал кулак) и удалился, поминутно оглядываясь и посылая мне воздушные поцелуи.

– Привыкай, – спокойно сказал Шкипер. – Они все такие.

Пожав плечами, я тронулась дальше.

Меня не покидало странное чувство иррациональности происходящего. Еще неделю назад я готовилась отбыть в деревню на все лето, покупала макароны и консервированную ветчину, радовалась, что кроссовки не разбиты окончательно и переживут еще сезон… А теперь брожу по ночному Риму, смотрю на обломки античных статуй, и… и что же дальше? Дальше-то что?! Боже мой, зачем, зачем меня сюда понесло… Сидела бы себе на грядках в Крутичах, лук бы дергала… А еще лучше – вышла бы замуж за сына тети Ванды, Петьку или Ваську, сейчас бы уже троих родила. Или уехала бы с Мануэлом… Или… Хотя какая теперь уже разница.

От древнего форума мы пошли по самой широкой, как мне показалось, улице, которая внезапно превратилась в узкий, едва освещенный переулок, сплошь заставленный мотоциклами. Я неуверенно оглянулась на Шкипера, повернула было назад, но он подтолкнул меня в плечо, показывая на чуть заметный просвет между домами. Я послушно шагнула в узкую щель… и вдруг вышла на огромную площадь с фонтаном.

– Ах!.. – невольно воскликнула я во весь голос. Пожилой итальянец, с проклятиями заводящий старый-престарый мопед в двух шагах от меня, поднял голову в бейсболке, гордо улыбнулся и взмахнул рукой:

– Треви, сеньорина!

Да, это был фонтан Треви, который я видела только на репродукциях в Степанычевых книгах. На каменных ступеньках, ярусами поднимающихся к огромной чаше с водой, сидело, стояло и лежало множество людей. Отовсюду слышались голоса, говорящие по-итальянски, по-французски, по-английски, по-немецки… На самом краю фонтана сидели, болтая ногами и заливаясь смехом, несколько девушек. Молодые люди с гитарами пристроились на плитах у их ног. Изо всех сил стараясь не наступить на чью-нибудь руку, ботинок или живот, я пробралась ближе к фонтану.

Мощная фигура каменного Нептуна словно ожила в свете огней; гривы его вздыбленных коней качались, плыли и шевелились, витые раковины вздрагивали в руках зефиров, струи воды падали в зеленоватую глубь чаши, играли блеклым золотом, рассыпали невидимые брызги. Я присела на шероховатый, еще теплый от дневного жара край фонтана, подставила разгоряченное лицо водяной пыли. Да-а… Это, конечно, лучше, чем Маруськины грядки с луком. Вот только неотвязная мысль о том, где испокон века лежит бесплатный сыр, неприятно скребла мне сердце.

– Нравится? – вполголоса спросил Шкипер, о котором я совсем забыла, и от неожиданности я чуть не свалилась в воду. Он без улыбки смотрел на меня.

– Да… – помедлив, ответила я. Ощущение сказки тут же пропало, вернулась тревога.

– Посидишь еще или пойдем?

– Куда?! – испугалась я.

– Куда-куда, ты есть хочешь? Жиган сказал – в самолете не стала…

– Не хочу, – торопливо ответила я, понимая, что Шкипер потащит меня в ресторан и, насколько я его знаю, не в дешевый, а я для этого совсем не была одета. – Можно, я еще тут побуду?

– Можно, я с тобой? – в тон спросил он, и я через силу улыбнулась.

Шкипер сел рядом. Я искоса поглядывала на его жесткий профиль с чуть выдвинутым вперед подбородком. Его присутствие еще больше усилило поселившееся во мне чувство нереальности: мне уже всерьез казалось, что я вижу сон. Да, сон… Сейчас открою глаза и окажусь в Москве, в своей постели, под портретом бабушки. А не посреди Италии в обществе мужика, которого еще неделю назад считала мертвым и с которым я теперь даже не знаю как разговаривать. Нет, зря я это сделала. Дура. Зачем?.. В самом деле, пора заканчивать этот бред.

Я решительно встала.

– Шкипер…

– Что?

– Проводи меня в гостиницу.

– Санька, в чем дело?

Я, не отвечая, сошла со ступенек фонтана и быстро зашагала прочь. Шкипер молча пошел за мной.

Куда идти, я не знала, заговорить с идущим сзади Шкипером тоже не могла, опасаясь разреветься прилюдно, и, отчетливо понимая, что веду себя глупейшим образом, все убыстряла и убыстряла шаг. Наконец просто побежала, пронеслась через переулок, другой, третий, вылетела под свет фонарей на большую площадь, чуть не попала под несущийся поток мотоциклов, сорвавшихся на зеленый светофор, и, увидев прямо перед собой открытые двери большой церкви, помчалась прямо туда. Шкипер что-то крикнул вслед, но я не услышала.

Внутри церкви – тихо, гулко, безлюдно. Ряды деревянных скамей были пустыми, лишь на одной неподвижно, как идол, сидела старуха в черном платье, а у самого алтаря сосредоточенно листал молитвенник пожилой мужчина. В открытые окна было видно фиолетовое ночное небо. Городской шум, голоса, сигналы машин и мотоциклов почему-то не слышались здесь. Мои ноги в босоножках на высоких каблуках гудели после ходьбы, и я неловко опустилась на одну из скамей перед мраморной статуей Мадонны. Мадонна смотрела прямо на меня: спокойная серьезная девочка в тяжелом покрывале – слишком тяжелом для ее детской фигурки.

– Вот так, мать… – шепотом сказала я ей, чувствуя, как по лицу бегут горячие капли. – Ничего, не нервничай. Завтра улечу.

Мадонна, конечно же, ничего не ответила, хотя меняющееся в свете цветных витражей ее лицо показалось мне одобрительным. Слезы неожиданно успокоили меня. Вытащив из сумки платок, я тихонечко, чтобы не оскорблять Мадонну, высморкалась, тщательно вытерла глаза, несколько раз глубоко вздохнула и откинулась на спинку скамьи. Вот так… Посижу немного, приду в себя, выйду и все ему скажу. И все, слава богу, встанет на свои места.

– Санька!!!

Голос Шкипера загремел, как мне показалось, на всю церковь: сработала акустика. Старуха в черном на дальней скамье подпрыгнула как ошпаренная, недовольно покосилась на меня. Я вскочила. У дверей церкви было темно, и Шкипера я не видела, но его голос, странно изменившийся под каменными сводами, напугал меня так, что я со всех ног побежала прочь из церкви, уже не думая о непристойности своего поведения.

– Ты что орешь?! – зашипела я, разглядев его в полумраке дверей. – Здесь же люди молятся…

Я осеклась на полуслове, поняв, что происходит что-то не то. Шкипер стоял, держась одной рукой за стену, и – я отчетливо видела это – шатался, как пьяный. Лица его я не могла разглядеть, до меня доносилось только тяжелое дыхание.

– Пашка, ты что?! Идем… Что ты, господи?!

Я схватила его за руку, потащила из церкви. Он шел не сопротивляясь, очень медленно, словно тяжелобольной или раненый. Выйдя из церкви, мы оказались под колоннадой на широких ступенях, и Шкипер сел, как подкошенный, прямо на каменные плиты. Я, испуганная, растерянная, опустилась на колени рядом с ним. Все это было очень похоже на сердечный приступ.

– Пашка, что с тобой? Что это? С сердцем плохо? Давно это у тебя?

– Какое, на хрен, сердце? – хрипло выговорил он, не поднимая головы. – Мне вообще сюда нельзя…

– Куда – сюда?

– Да сюда вот… В церковь.

– В эту?!

– В любую. Не бойся, подожди, счас отойду… Не беги только никуда.

Не глядя на меня и все еще тяжело дыша, он зашарил по карманам. Я поняла – ищет сигареты. Пачка нашлась в кармане куртки, причем я обнаружила ее первой, вытащила одну, щелкнула зажигалкой, сунула горящую сигарету в рот Шкиперу. Он затянулся с жадностью аквалангиста, у которого кончается воздух в баллоне, потом еще раз, потом еще… выпустил паровозную струю дыма, положил потухшую сигарету рядом с собой и медленно опустил голову на колени. Я замерла рядом, боясь даже дотронуться до него. В таком состоянии я не видела Шкипера со дня смерти Фатимы, но тогда его чуть не убили и он был пьян… а сейчас? Что произошло сейчас?!

Через четверть часа Шкипер окончательно пришел в себя. Не сводя глаз со своих ботинок, пояснил, что такое с ним происходит всякий раз, когда он пытается войти в церковь, и заканчивается, как только он от церкви отходит.

– Не знаю я, что это. Давно началось. Первый раз в Бадахшане, мне двадцать лет было. Мы в ихней мечети от пальбы прятались, так чуть прямо там и не сдох. Пацаны думали – зацепили…

– Так чего же ты сюда влетел?! – растерянно спросила я.

– Думал – может, обойдется, – мрачно ответил он. – Лет пять не заходил вообще.

– Да я бы сама вышла через полчаса!

– А кто тебя знает… Там еще один выход есть. Ищи потом по всему Риму. Кто тебе хвост прижарил, что случилось?

Я молчала, не зная, что сказать. Говорить о том, что я намерена вернуться в Москву, мне уже не хотелось, сердце еще неспокойно билось, ладони были холодными и мокрыми от пота.

– Напугал тебя? – с натяжкой усмехнулся Шкипер. – Ну, извини…

Он начал было подниматься, но я удержала его за руку. Он сел обратно. Словно прочитав мои недавние мысли, хмуро сказал:

– Санька, не уматывай отсюда, а? У меня за эти два года дня не было, чтоб я о тебе не вспомнил. Если уедешь, я…

– Только не говори, что повесишься сразу.

– Ну-у… Не повешусь, конечно. Но хреново будет… – Шкипер взял меня за плечи, повернул к себе. Лунный свет мазнул его по лицу. Я поняла, что других слов о любви от этого разбойника не дождешься, и, вздохнув, поцеловала его сама. Шкипер ответил. И через минуту мне стало все равно, что мы сидим около церкви, что я никогда не умела толком целоваться и что Степаныч смотрит на меня сверху и наверняка видит все это безобразие.

Потом Шкипер растянулся на каменных плитах, положив голову мне на колени. Я молчала. Так мы и сидели – вернее, сидела я, а он лежал – в Европе, в Италии, в центре Рима, под колоннадой церкви Марии Маджоре, на ступеньках, в темноте, а сверху усмехалась рыжая ущербная луна. И я уже точно знала, что не уеду от него. Даже если завтра влюблюсь в какого-нибудь итальянца до потери пульса. Даже если во сне мне явится гневный призрак Степаныча. Даже если Шкипера арестует Интерпол, а мне предъявят обвинение в соучастии во всех его темных делах. Не уеду, и все. Потому что бесполезное это занятие – бегать от судьбы. Так говорил мой дед. Так учила меня Соха. Так говорят цыгане.

Примечания

1

Живы будем – не помрем! (цыганск.)

2

Сашка, что ему надо? Иди сюда! (цыганск.)

3

Санька, тебе нужно уезжать (цыганск.).

4

– Что за русский? – Русский как русский. Ничего. Дай пройти (цыганск.).

5

Добрый вечер, прошу (итальянск.).

6

Как тебя зовут? (итальянск.)

7

Боже мой (цыганск.).

8

<%20

9

О боже! (португ.)

10

Жених (португ.).

11

Где Мария? (португ.)

12

Букв. – «круг». Исходная позиция капоэйры.

13

Сестренка (цыганск.).

14

Сын шлюхи (португ.).

15

Какой дьявол, не правда ли? Красавец-мужчина… (итальянск.)

Content

Анастасия Дробина
Билет на бумажный кораблик

Пролог

Часть I

Часть II

Примечания