Сергей Асанов

Ведьма

Из дневника Екатерины Соболевой

20 июня 2008 года

Привет, дневничок-старичок! Извини, что до сих пор обращаюсь к тебе как маленькая девочка. Пока не могу отвыкнуть. Сегодня мне исполнилось шестнадцать, прикинь! Ну, ты же в курсе должен быть, правда? Я слушаю твои поздравления… О, спасибо, дорогой, я знала, что только ты и есть мой единственный и настоящий друг! Я знаю, что, наверное, все девчонки в мире в шестнадцать лет пишут в своих дневниках, что мама и папа их не понимают, что милого друга нет и не будет, но, знаешь, это ведь действительно так. У меня по крайней мере. Сколько себя помню, меня предки ограничивали во всем: возвращаться домой в девять, хотя подружки-одноклассницы тусовались во дворе до одиннадцати; подарки я всегда получала скромные, не дороже тысячи, и мне всегда говорили, чтобы я вела себя скромно и не забывала, как эти деньги зарабатываются. Забудешь тут, как же! Мама все время жалуется, что денег нет и не будет, потому что папа никак не может поговорить с начальством… Прикинь, вчера я подслушала их разговор на кухне, это просто кошмар! Папа ничего не может ей ответить, она просто его носом по батарее возит… Я знаю, что он добрый и мухи не обидит, что он никогда не станет воровать, подлизываться или подличать – но неужели это такое уж преступление?! Разве это плохо? Почему когда человек кусается и толкается локтями, его называют мужиком, добытчиком или бог знает кем еще – короче, суперменом, а когда человек порядочный, честный, добрый – его обязательно обзовут тряпкой? В каком мире мы живем, дневничок?.. Сегодня мне подарили гитару с роскошными акустическими струнами. Точнее, не сегодня, а седьмого марта, и тогда мама сказала, что пусть это будет мне подарком на день рождения. Ты понял, да, дневничок?! Е-мое три раза! На Восьмое марта и на день рождения! Можно было еще и ко Дню защиты детей привязать, и к Новому году. Плакать хочется. Убежать куда-нибудь хочется, уехать, улететь, уплыть… Вот если бы мне еще прекрасного принца на дороге встретить – он бы мне помог, он бы меня поддержал, но наши местные пацаны, ты сам знаешь, на принцев не тянут. Дураки они и выпендрежники… Эх, дневничок… спать пойду. Пока, до завтра! Целую (извини, целовать больше некого). Пока-пока-пока.

☺☺☺

1. Звонок

Две недели без телевидения! Всего несчастных четырнадцать дней без запахов съемочного павильона, без судорожных перекуров на лестнице, литров кофе и чая в аппаратной, без утренних летучек у Соколовского («Да продлит Аллах его годы!» – говоришь с подобострастием в присутствии свидетелей), на которых ты чувствуешь себя и гением телевещания, и многообещающим перспективным юношей, и безнадежным говнюком одновременно. Четырнадцать дней без нудного замера рейтингов, долей, процентов, без констатации провалов и успехов, без истерик и соплей по поводу бегства гегемонов на «Танцы со звездами» и энтэвэшную мертвечину. В конце концов, четырнадцать дней без вонючего города, который начинаешь любить только после столбика с табличкой «200 км»! О, счастливые четырнадцать дней, будьте вы прокляты за свою редкость и мимолетность!..

Впрочем, можно посмотреть на это с другой стороны: за два года выходит двадцать восемь дней, за три года – сорок два, за пять – уже семьдесят, а если суммировать время отпуска за десять лет, то получается и вовсе неприличная цифра, за которую Соколовский имеет полное право распять тебя на микрофонной стойке в павильоне. Сто сорок дней, или четыре с половиной месяца! Практически пенсия! Проблема только в том, что за десять лет такой жизни можно если и не сдохнуть, то запустить необратимые процессы в своем воспаленном мозгу.

Евгений Ксенофонтов работал в телекомпании «Неон-ТВ» всего пять лет. Из них только последние полтора года выполнял обязанности режиссера, и, в свою очередь, ровно год из этих полутора он занимался проектом «Ясновидящий». В мониторах перед его глазами и в личном общении пронеслось около трех тысяч гоблинов, считавших себя экстрасенсами, ясновидящими, колдунами, лекарями, хирургами, английскими шпионами, умеющими разговаривать с камнями, и прочими незаурядными личностями, существующими в природе в единственном экземпляре. Из них для шоу отбирались только десять человек, и вот эти десять уже всерьез боролись за главный приз, распутывая подброшенные жизнью и продюсерами задания. На самом деле лишь единицы из всех этих красавцев действительно что-то умели, но Женя не верил даже тем, кто вышел в финальную десятку. Он не сомневался, что во время работы над проектом кто-то из съемочной группы сливал участникам информацию.

Однажды он попытался поговорить об этом с продюсером реалити-шоу Маришкой Садовской. Та его внимательно выслушала, чиркнула зажигалкой (дело было во время перекура во внутреннем дворике здания телекомпании, похожего на Пентагон) и глубокомысленно изрекла:

– Без слива в нашем деле ничего не получится.

– В смысле?

Маришка сделала томную затяжку. Она курила длинные ментоловые сигареты, сама была длинная и худая, как топ-модель, и каштановые волосы у нее тоже едва не доходили до попы… И над ответом она могла размышлять так долго, что ты забывал суть вопроса.

– Я допускаю, что кто-то сливает экстрасенсам задания, – наконец выдохнула эта полусонная фурия, – и если я его поймаю, лишу яиц на х…, а потом дам премию! Понимаешь, в чем штука…

Она снова затянулась. В такие минуты Женя готов был ее убить. Он уже решил, что обязательно сделает это, когда они в следующий раз сольются в экстазе в ее роскошной спальне. Он придет к ней, как обычно, под вечер, уставший, замученный, с флаконом «Мадам Клико» и коробкой «Ферреро Роше»… и опустит бутылку ей на голову!

– Короче, стукачи нам на пользу, – закончила свою мысль Маришка. – Они корректируют драматургию. Если бы мы полагались только на Господа Бога, наше шоу не получало бы таких цифр от «Гэллапа».

– Да в жопу твоего «Гэллапа» с его цифрами! – горячился Евгений. – Я их и так видеть не могу, да еще и думаешь, что они наверняка мошенники… Короче, это уже перебор.

Маришка в ответ лишь молча послала ему губами воздушный поцелуй, и Женя понял, что ничего путного от продюсеров не добьется. Действительно, пошли они все к черту со своими заморочками. Он просто будет делать свое дело и ждать короткого летнего отпуска.

О, эти четырнадцать дней, проведенных без Маришкиной ласки! Чертовы четырнадцать дней! После каждой своей отлучки из вонючего мегаполиса Женя давал себе клятву, что ни за что не вернется в телекомпанию и никогда не позволит этой ненасытной разведенной девахе прикоснуться к своей заднице. Безумная гонка, интриги, слухи, стукачи, нескончаемая драка за цифры от «Гэллапа» и домогательства Садовской по вечерам – на это он тратит лучшие годы своей жизни?!

Кхм, вообще-то… когда она затаскивает его к себе в спальню, он пропадает. Он теряется, не может найти не только свои носки, но и себя самого и уже не помнит, чего хотел, кого любил, кого ненавидел и почему хотел сбежать. Кажется, Маришка сама могла бы участвовать в шоу «Ясновидящий», но ей всегда больше нравилось быть кукловодом, чем марионеткой.

* * *

В этом году Женя выгреб свои четырнадцать счастливых и проклятых дней в августе. Пятнадцатого числа должен начаться кастинг нового, третьего по счету, сезона реалити-шоу «Ясновидящий», и главреж должен быть на месте – рядом с Маришкой Садовской. Он будет вдыхать ее ароматы и слушать очередного фрика, уверенного в своем неземном происхождении.

Утром двенадцатого августа в его квартире раздался телефонный звонок. Он только что принял душ, ходил по гостиной в одних трусах и с полотенцем на плече. Он долго не мог понять, где валяется трубка, а когда нашел, готов был порвать звонившего в клочья.

– Алло!

– Здравствуйте, – поприветствовал его низкий женский голос. – Евгений Ксенофонтов, если не ошибаюсь?

– Нет, не ошибаетесь. – Женя бросил полотенце в кресло. – Кто говорит и чем могу?

– Меня зовут Людмила. Фамилия вам ничего не скажет. Пока не скажет…

– Ну, слушаю вас, Людмила.

Возникла небольшая пауза. Евгений уже хотел возмутиться, когда дама продолжила:

– Я знаю, как вам помочь.

– Чего? Кому помочь? Зачем?

– Вам. У вас неизбежно возникнут проблемы.

Евгений фыркнул.

– Какие еще проблемы? Зачем вы звоните? Вы кто вообще?

– Я – ваша единственная надежда.

Женщина глубоко вздохнула…

…а у Евгения закружилась голова. Веки его сомкнулись, левая рука ослабла, и он грохнулся в кресло как подкошенный. Телефонная трубка по-прежнему была зажата в его ладони возле уха. Голос Людмилы он слышал словно сквозь стену:

– Евгений, вы куда пропали?..

2. Кастинг

– Здравствуйте, представьтесь, пожалуйста.

– Добрый день. Михаил… кхм… Михаил Поречников.

– Как, простите?!

– Ми-ха-ил По-реч-ни-ков! Не родственник и даже не однофамилец. Духов в сортире не мочил, агентом национальной безопасности не служил, в других реалити-шоу не участвовал. Я не нарочно, просто совпало… Еще есть вопросы на эту тему?

– Нет, спасибо… Можно продолжать.

– Хорошо, извините… Кхм, в общем, Михаил Поречников, двадцать пять лет. Преподаю историю в педагогическом университете. Не женат, детей не имею, спортом не увлекаюсь.

– Все понятно. Итак, Михаил, что вы…

– Все.

– Что, простите?

– Я умею все.

– В смысле?

– В прямом смысле. Читайте по губам: я-умею-все.

– Ну… давайте тогда от слов перейдем к делу. Попробуем что-нибудь показать?

– Ну давайте. Что вы хотите?

Они сидели в очень маленькой комнате без окон, обтянутой черной материей. Из мебели – стол с двумя стульями, из освещения – мощная лампа над столом и два прожектора под самым потолком. По одну сторону стола – молодая девушка, ассистент режиссера, за ее спиной – телекамера. По другую – претендент.

Это кастинг реалити-шоу «Ясновидящий».

Девушка положила на стол три конверта из плотной бумаги. В одном из них по условиям конкурса пряталась фотография известной артистки эстрады. Михаил размышлял не больше десяти секунд. Он указал на конверт, в котором действительно лежала фотография. В качестве «известной звезды эстрады» фигурировала какая-то девочка не то с «Фабрики звезд», не то из «Минуты славы».

– Кто это? – спросил Миша.

– Вы не знаете?

– Нет.

– Ничего страшного. Идем дальше?

Девушка-экзаменатор выложила на стол брелок с двумя ключиками – от машины и, очевидно, от гаража.

– Вы можете сказать, кому принадлежат эти ключи? Что это за человек? Каковы его привычки, склонности?

Михаил уставился на ключи, склонив голову вбок, как собака. Затем приложил пальцы к левому виску, начал плавные круговые движения. Задание было чуть-чуть посложнее, чем с фотографией, но он и не таких быков в банку загонял. После жуткой истории с видеокамерой журналиста Виктора Вавилова[1] ему вообще казалось, что в карьере экстрасенса он уже миновал стадию цирковой обезьянки, но девчонка, что сидела сейчас перед ним, упорно навязывала ему эту роль. Впрочем, ей простительно: за минувшие полгода она пропустила через себя пару тысяч «обезьянок». Впору сойти с ума.

– Итак, Михаил?

– Ну, что я могу сказать, – начал тот неуверенно, как будто процесс «сканирования» все еще продолжался. На самом деле он уже получил всю необходимую информацию и размышлял теперь совсем о другом: стоит ли озвучивать все, что он увидел?

– Все, что можете, – великодушно подбодрила девушка.

– Уверены, что хотите это слышать?

– Почему бы и нет? Это вы пробуетесь на шоу, а не я.

– Ну, как хотите. – Миша взял ключи в правую руку. – Это женщина. Хозяйка ключей живет одна. И спит одна, к ее великому сожалению. Лет ей примерно двадцать пять, может, чуть больше, но в любом случае до тридцати. Машина новая, приобретена в кредит, выплачивать который с каждым месяцем все сложнее. Характер сложностей точно не вижу, но это не из-за зарплаты. Заработная плата у девушки как раз таки сохраняется на прежнем уровне и даже немного подросла за последние… последние пять-шесть месяцев, так скажем. Видимо, проблема в том, что появились неожиданные траты, которые хозяйку ключей очень расстраивают. Деньги уходят не туда, куда ей хотелось бы их направить… Мне продолжать?

– Кхм… попробуйте. – Девушка отодвинулась от стола и спряталась в тень. Михаил теперь не мог видеть выражение ее лица.

– Я не буду пробовать, я буду рассказывать, а вы меня остановите, когда сочтете нужным. Итак, как я уже говорил, девушка живет одна. Она была замужем. Муж… – Миша сделал паузу, чтобы изобразить хоть какое-то усилие и не вызвать подозрений в шарлатанстве. – Так, мужа нет в живых, но не могу сказать, что он умер, со стоя в браке. Они развелись из-за его проблем с алкоголем, а чуть позже он скончался… или погиб. В любом случае причина смерти заключается в его пагубном пристрастии. В конце концов, он мог просто замерзнуть где-нибудь после посещения ресторана, не суть важно… Так, идем далее… У девушки очень большие амбиции, но для их реализации чего-то постоянно не хватает. Скорее всего дело в ее нерешительности и в неверии в собственные силы. Зарплату ей, конечно, поднимают, но, как говорится, на одну зарплату не проживешь, нужно еще получать моральное удовлетворение. А вот с удовлетворением у хозяйки ключей как раз не очень-то получается… Но могу точно сказать, что рано или поздно все наладится.

– Вы думаете?

– Да. И это я говорю не как ясновидящий. Нужно уметь ждать… И еще ей не стоит обвинять в своих неудачах окружающих – ни коллег, ни родных, ни друзей с подругами. Во-первых, это неразумно, а во-вторых, отнимает много сил и отвлекает от сути. Словом, все очень сложно с этой девушкой… женщиной, я бы сказал. Достаточно?

– Вы не сказали главного, – произнесла экзаменаторша. Она по-прежнему пряталась в тени.

– Разве? Что же это?

– Марка машины.

Михаил улыбнулся. Он убедился в правильности своих выводов и понял, что перед ним сидел человек, привыкший обижаться на зеркало.

– С машиной все просто, – сказал он, поднимаясь из-за стола. – Это что-то вроде «матиза», но не так банально. Думаю, «витз» или «спарк»… мм… нежно-голубого цвета. Еще есть вопросы?

– Нет, спасибо. Вам позвонят.

– Не стоит благодарностей. Всего доброго.

– До свидания.

Когда Михаил вышел из комнаты, задернув за собой портьеру, девушка шустро смела ключи со стола.

– Эй, вы! – крикнула она в сторону. – Все, что он сказал, вранье! Понятно вам? Все, кроме марки машины!

– Да мы уже поняли! – рассмеялся кто-то у нее за спиной.

Михаил вышел из здания телекомпании «Неон-ТВ» разочарованным. Возможно, он погорячился, принимая решение участвовать в шоу. Скорее всего дело ограничится бегом по манежу и серьезной работы ему здесь не видать. Ну, может, поймает пару насильников… А дальше что?

Он был уверен на сто процентов, что ему позвонят, и он уже решил, что отклонит предложение.

Муж двадцативосьмилетней Ирины Королевой действительно отдал богу душу, и все было почти так, как и рассказал этот чертов экстрасенс-даже-не-однофамилец! Он закладывал за воротник регулярно, едва появлялись лишние деньги, а лишними он считал все, что удавалось утаить от домашней жандармерии. Кто-то тратит такие деньги на голубей, кто-то на женщин, а этот почти бесполезный для общества субъект предпочитал уничтожать свою печень. В чем и преуспел. В конце концов она подала на развод, а он не стал возражать. После того как неудавшийся свободный художник, самым высоким достижением которого было оформление рекламы городской сети супермаркетов, наконец покинул ее квартиру, доставшуюся в наследство от бабушки, она его больше и не видела. Спустя два года она узнала, что он уснул пьяный с сигаретой в зубах и спалил свой садовый домик вместе с собой и собутыльником. На пожарище обнаружили лишь его неведомо как уцелевшие ботинки сорок второго размера и граненый стакан. Ни надгробной плиты, ни эпитафии, ни булочек с блинчиками на поминках – суровый финал забытого обществом российского алкоголика.

Она немного поплакала, как и подобает типичной русской женщине, готовой жалеть всякую зверушку, а потом подумала, что совесть ее все-таки чиста, ибо она сделала все, что могла. Надо было продолжать жить, и жить по возможности хорошо и даже припеваючи. Ведь она молода и симпатична!

В телекомпании заметили ее рвение, подкинули новую работу – она стала ассистентом режиссера на проекте «Ясновидящий». Вот уже третий сезон она работала с участниками реалити-шоу: выслушивала ругань вечно недовольных продюсеров, в частности этой суки-нимфоманки Маришки Садовской, гоняла гримеров, костюмеров, осветителей… попивала коньячок с режиссером после тяжелого дня. Купила машину – это действительно был голубой «спарк», – обставила квартиру, стала приглядываться к неженатым мужчинам. Словом, жизнь как-то стала налаживаться, и Ирина уже подзабыла, с чего все начиналось (а начиналось все, увы, с дешевых колготок, хот-догов и зубрежки в самой маленькой комнате бабушкиной квартиры – точнее, в кладовке, замаскированной под комнату).

И вот вдруг какая-то чушь…

Но об этом не хочется думать. Да и некогда – надо работать.

Ирина перекурила, выпила кофе, потрепалась с операторами. Потом вернулась в маленькую черную комнату.

– Сколько у нас еще народу? – спросила она в темноту.

– Человек тридцать, – донеслось сверху.

– Господи, дай мне сил…

– Не дам.

– Да пошел ты…

Прошел час. Пошел второй. Лица, руки, голоса, уверения, требования, мольбы, обещания… и даже угрозы. Ирина думала, что этот сезон будет у нее последним, потому что она больше не выдержит. Каждый из претендентов на место в шоу пытался что-то с ней проделать – снять головную боль или венец безбрачия, заговорить от несчастий, наколдовать на богатую жизнь – и каждый уверял, что ему мешают предыдущие посетители черной комнаты. Они, дескать, оставили здесь много своих следов, стерли всю информацию, поэтому ничего нельзя сделать. Только трое из двадцати с лишним человек сумели найти фотографию в одном из трех конвертов, и только пятеро сумели рассказать хоть часть правды о владельцах предложенных предметов (свой собственный брелок с ключами Ирина на стол больше не выкладывала).

Когда в коридоре осталась только одна женщина, группа кастинга была уже на последнем издыхании.

Ирина посмотрела на часы:

– Ребят, уже три минуты пятого! Может, ее отправить к чертовой матери и сказать, что она не успела?

– Да прими уже, не ленись. Может, Садовская премию выпишет.

– Ага, держи карман шире! – Ирина вышла из-за стола, покрутила головой, разминая затекшую шею, потрясла руками, немного поприседала, подтянув джинсы на коленях.

– Старость не радость… Ладно, блин, зовите эту последнюю. И все – избушка на клюшку!

– Уже закрыли.

– Все, поехали…

В комнату, медленно и с аристократическим изяществом отогнув полог, вошла дама. Вместе с ней вошло Нечто… Ирина сразу не сообразила, что это, но она почувствовала это Нечто даже не обонянием – поджилками.

«Господи, надо было закончить кастинг десять минут назад!» – подумала Ирина и попыталась улыбнуться. Вышло не очень.

На вид вошедшей даме, одетой в элегантное черное платье до колен, было лет сорок – сорок пять, но, похоже, возраст вообще не являлся для нее сколько-нибудь определяющим фактором. Очевидно, что и в пятьдесят – шестьдесят она будет выглядеть точно так же. Лицо ее было свежо и приветливо, как у прибежавшей с мороза Снегурочки, в глазах прыгали озорные чертики, губы словно готовы были растянуться в благодушной улыбке, но ни у кого, кто видел сейчас эту даму живьем или в мониторах за стенами каморки, не возникло сомнений, что в комнату вошла абсолютная и безоговорочная победительница очередного сезона реалити-шоу «Ясновидящий»… который еще даже не начался!

Не дождавшись приглашения, дама присела за стол, положила на край перчатки, размяла холеные пальчики и с ожиданием уставилась на экзаменаторшу.

– Здравствуйте, – выдавила Ирина, пытаясь собраться.

У нее внутри все тряслось, как заливная рыба в руках неопытного официанта. Это были в целом знакомые ей ощущения, поскольку процентов двадцать людей, которых она пропустила за три кастинга, все-таки обладали неординарными способностями и приносили с собой какие-то странные вибрации, но такой градус в этом маленьком душном помещении, пожалуй, ударял впервые.

– Добрый день, – сказала женщина. Голос был приятный, глубокий, как у воспитательницы детского сада для отстающих детей.

– Представьтесь, пожалуйста.

– Меня зовут Людмила Кремер. Мне сорок три года, я юрист, консультант в ведущем кадровом агентстве. Окончила политехнический институт, как он тогда назывался, имею…

Пока она излагала свою краткую биографию, Ирина Королева, едва не зажмурившись, читала по памяти стихи про громко плачущую Таню и ее мячик – совет, который ей дал штатный психолог проекта Владимир Пивоваров. Если не читать стихи, можно войти в ступор. Конечно, вряд ли кто-то из претендентов на место в шоу рискнет уже на стадии кастинга использовать гипноз или другие штучки-дрючки, но от «иных наших собратьев, девочка моя, надо все равно стараться держаться подальше или хотя бы учиться загораживаться от их негативного влияния». Так ей сказал Пивоваров, а он знал толк в «штучках-дрючках».

Увлекшись Агнией Барто, Ирина не сразу заметила, что Людмила уже закончила свое представление и ждет дальнейших вопросов.

– Кхм, спасибо. Итак… – Ирина забыла, что хотела ей предложить. Неужели это смешное задание со спрятанной фотографией? Да оно ей на один укус, как этому парню… как его? Поречникову!

Аналогии с экстрасенсом Михаилом, который покинул студию пару часов назад, напрашивались сами собой. Ирина была уверена, что эти двое займут центральное место в шоу. Конечно, окончательное решение будет принимать Садовская, но от очевидного она не сможет отмахнуться.

Пауза затягивалась. Людмила терпеливо улыбалась.

– Хорошо, Людмила. Перед вами… перед вами брелок с ключами от машины. Кому они принадлежат? Что это за человек? Каковы его привычки и пристрастия? Что вы вообще можете сказать?

Ирина ничего не могла с собой поделать – она снова выложила свои ключи. Играть так играть.

– Что ж, – сказала Черная Дама, перебирая связку. – Я попробую. Но заранее прошу у вас прощения за все, что вы услышите.

– Конечно. Расскажите все, что видите.

– Я все вижу.

– Хорошо…

– Вы уверены, что хотите это услышать?

Людмила Кремер почти в точности повторила то, что рассказал Михаил Поречников, их монологи расходились лишь в некоторых деталях. И тогда Ирина окончательно уверилась в правильности своих выводов.

Впрочем, пусть решают продюсеры.

Отснятый материал смотрели на следующий день. На длинном кожаном диване в комнате отдыха сидели продюсеры Маришка Садовская и Петр Калинин, режиссер проекта Евгений Ксенофонтов, его ассистентка Ирина Королева. В персональном кресле покоилось тучное тело генерального директора канала Семена Соколовского, человека, далекого от сантиментов, но способного считать дивиденды от этих сантиментов. Он на дух не переносил мистику и, как он выражался, «прочую шаурму» и шумиху вокруг экстрасенсов и колдунов считал проявлением человеческой глупости. Однако он не мог не видеть, что люди это смотрят каждое воскресенье, как зомбированные, создавая вкусные цифры для рейтингов, а стало быть, это можно и продавать рекламодателям. Он мог бы и не присутствовать на просмотре отснятого на кастинге материала, но Семен Соколовский имел одну нехорошую особенность: он не до конца доверял своим молодым сотрудникам, особенно тем, чья карьера стремительно понеслась вверх. Продюсеры Калинин и Садовская, поднявшие реалити-шоу «Ясновидящий» практически с нуля, могли слишком быстро поверить в свою непогрешимость.

Перед аудиторией стояли большой плазменный телевизор с плейером и стеклянный столик с фруктами, соками и одной большой хрустальной пепельницей. Садовская, не сводя глаз с экрана, делала пометки в блокноте, Ирина Королева, в свою очередь, не сводила глаз с Садовской. Женя Ксенофонтов, все еще мыслями остававшийся на берегу озера Байкал, где он две недели рыбачил, охотился и пил водку с друзьями отца, смотрел на потенциальных ясновидящих с изрядной долей скепсиса. Перед началом просмотра он уже высказал мысль, что с каждым новым сезоном экстрасенсы все больше напоминают беженцев из Средней Азии, окопавшихся на Казанском вокзале, и теперь всем своим видом пытался показать, что был прав.

О чем думал Большой Босс, куривший дорогие сигареты и стряхивавший пепел на дорогой ковер, не смогли бы угадать и сами экстрасенсы.

Через полчаса Садовская остановила запись, бросила на стол авторучку и потянулась.

– Так, братья и сестры, что мы имеем? Куча кретинов, которые не пройдут даже через первое отборочное испытание. Даже если кто-то и проскользнет, во втором туре отвалятся, как родинки после жидкого азота. Королева, там свет в конце тоннеля вообще есть или нам можно идти по домам?

Ирина демонстративно сморщилась. Ей не нравилось, когда ее окликали по фамилии, и Садовская, курва, это знала.

– Там есть два потрясающих фрукта. Молодой парень и женщина. Они вдвоем сделают это шоу, остальных можно взять прицепом и тащить до финала.

Садовская не успела ответить. За нее это сделал генеральный директор.

– Так, барышни, – многообещающе начал он, и кожа кресла под его задом начала громко возмущаться, – я, конечно, сделаю вид, что ничего не слышал об этих ваших прицепах и прочей шаурме, но если мне мои друзья в бане скажут, что «Ясновидящий» – паленое говно, я вам этого никогда не прощу. Размеры моего непрощения вам лучше не представлять. Как минимум всех сошлю в Законодательное собрание на освещение нацпроектов.

– Не надо, – сказала Садовская.

– Сам не хочу… Ладно, давайте крутите свое кино дальше. И побольше оптимизма!

Садовская сняла плейер с паузы.

Смотрели еще полчаса. Оптимизма в кадре больше не стало, но перспектива протирать зады в фойе местного парламента вынуждала смотреть на мир более радужно. Даже Петр Калинин, имевший привычку поднимать на смех любые начинания своей напарницы Садовской, на этот раз воздержался от комментариев. Уныние было утрамбовано в желудках, а природный скептицизм профессиональных телевизионщиков засунут в одно место. «Изображаем радость», – пропела себе под нос строчку из песни Пугачевой Ирина Королева.

Пришло время Михаила Поречникова. Ирина приосанилась.

– Вот парень, о котором я говорила. Знаете, как его зовут? Ни за что не поверите…

– Дай посмотреть! – рявкнула Садовская.

Ирина прикусила губу.

Испытание Поречникова смотрели в гробовой тишине. Даже Соколовский перестал ерзать в своем кресле, и дорогая кожа под его задом получила небольшую передышку. Петр Калинин так и просидел несколько минут со вскинутой вверх левой бровью, а Женя Ксенофонтов оставил свои мазохистские воспоминания о Байкале. Экстрасенс Михаил (а в том, что это настоящий экстрасенс, никто не сомневался) без труда держал внимание аудитории.

Когда он ушел из черной комнаты, Садовская снова остановила запись.

– Как он сказал его зовут?

– Михаил Поречников, – буркнула Ирина.

Садовская качнула головой.

– Н-да, ребята оборжутся… или открутят нам головы.

Перед какими «ребятами» встанет такой странный выбор, Садовская пояснять не стала. Она сделала пометку в своем толстом, похожем на строительный кирпич блокноте и оглядела окружающих с таким торжеством, словно это именно ей принадлежала честь открыть новую звезду для рынка телевизионных чудиков.

– Ну что, хохлы, прищурились? Выше нос, все у нас получится. Королева, там еще есть что?

– Я уже говорила…

– Ну повтори, если тебе не трудно.

– Мне не трудно. – Ирина приклеила к губам фальшиво-подобострастную улыбку, а сама подумала, что, как только закончатся съемки третьего сезона, она положит на стол генерального директора заявление об уходе. А потом, когда Соколовский его подпишет, она вытащит из жестяной вазы в курилке пожухлые прошлогодние цветы и опустит эту вазу на голову Садовской… А потом она вцепится этой суке в волосы!

– Ну так я не поняла, что там? – поторопила ее Садовская.

– Перемотай на полтора-два часа вперед. В самый конец.

Садовская нажала кнопку на пульте. На экране, как в кинохронике позапрошлого века, забегали смешные люди. Они размахивали руками, прыгали, делали какие-то странные пассы, и даже при такой скорости перемотки было понятно, что больше ничего интересного во время кастинга действительно не произошло.

Запись добежала до конца.

– Стоп! – крикнула Ирина.

Садовская остановила режим перемотки. На экране Черная Дама Людмила Кремер как раз приступила к рассказу о главных вехах своего жизненного пути…

Соколовский сказал «о!».

Ирина Королева сначала отвернулась, потом поняла, что не сможет отгородиться от вредного воздействия плазменной панели, и просто зажмурилась, втянув голову в плечи.

Женя Ксенофонтов замер с раскрытым ртом.

Петя Калинин закрыл глаза.

…А Садовская выключила телевизор.

– Фу, бл… – выдохнула она, протягивая руку за сигаретой. – Не надо ее на проекте, я вас умоляю. Мы все свалимся с мигренью к чертовой матери уже после первой программы. Как думаете, Семен Семеныч?

Все обратили свои взоры к Соколовскому. Коллективный разум съемочной группы «Ясновидящего» безмолвно протестовал против пропуска загадочной дамы через сито отборочного тура, но у Соколовского было право вето на любое коллективное решение. Один его голос перевешивал стройный хор вечно недовольных жизнью и зарплатой телевизионщиков.

– Семен Семеныч!

Соколовский молчал. Одной рукой он тарабанил пальцем по подлокотнику кресла, а другой почесывал щеку. На скулах уже пробивалась трехдневная рыжеватая щетинка, и даже сидящему в отдалении Петру Калинину казалось, что он слышит, как она скрипит под ногтями Большого Босса.

– Может, поделитесь своими соображениями? – осторожно предложила Садовская. – Лично я считаю, что здоровье дороже рейтингов. Рейтинги завтра забудутся, а профессионалы на улице не валяются.

– Бывает, что и валяются, особенно после праздников, – буркнула Ирина Королева, но ее шутку никто не оценил.

Соколовский молчал, глядя куда-то в окно на качающиеся ветви березы. Пауза уже выглядела – вернее, звучала – довольно глупо. Когда всем показалось, что имеет смысл ущипнуть босса за ляжку или поводить перед его носом пузырьком с нашатырным спиртом, тот наконец подал голос:

– Она останется.

Интонация Соколовского не допускала возражений, и это все поняли сразу. Никто не решился протестовать.

– Она останется и дойдет до финала, – добавил босс, поднимаясь с кресла. – Обеспечьте ей финал любой ценой. Можете считать это приказом, невыполнение которого влечет автоматическое увольнение.

Он рассеянно оглядел собравшихся, словно капитан Смит, отдавший прощальное распоряжение радистам «Титаника», и вышел.

Ребята переглянулись.

– О как! – сказала Садовская. – Уже можно делать «ку»?

3. Честолюбие

Михаил Поречников принял решение участвовать в этом аттракционе (ему самому больше нравилась ассоциация с цирковыми обезьянками) под влиянием речей одного хмыря. Хмырь был коллегой, преподавал русскую литературу и обладал реальным даром убеждения. Он умел нажимать на разные тайные кнопочки, спрятанные в недрах человеческой психики, и стоило признать, что стервец пользовался у студентов не меньшей популярностью, чем сам Михаил. Хмыря звали Володя, фамилия его была Капустин, и, хотя лет ему было уже не так мало, волосы он носил длинные, почти до плеч, брился только по праздникам, а на шее таскал наушники от плейера. Короче, возрастной неформал в стане преподов.

Дело было в начале августа. Они случайно пересеклись в пустующем по случаю летних каникул деканате, поболтали с молоденькой секретаршей, а потом Володя затащил Михаила в бистро на проспекте Ленина напротив университета – в то самое, где Миша недавно съел первый гамбургер в компании своей возлюбленной студентки Елены Хохловой, – и с остервенением, достойным лучшего применения, начал нажимать на кнопки:

– Старик, о твоих разборках с Саакяном шепчется весь университет. Думаешь, никто ничего не видит и не слышит?

– В смысле?

– Да в том самом смысле! Вот скажи, о чем я сейчас думаю?

Миша нахмурился. Это была слишком бесцеремонная просьба. Из него упорно хотели сделать цирковую обезьянку.

– Что ты имеешь в виду? – прикинулся он чайником. – Хочешь сказать, что я умею читать чужие мысли?

– Да нет, блин, я хочу сказать, что ты бомбила с Курского вокзала! Не делай такое тупое лицо, тебе не идет.

Миша нахмурился еще сильнее.

– Кто болтает?

– Да как тебе сказать…

– Как есть.

– Да Саакян же и болтает! Ты же знаешь этого тщеславного ублюдка. Мало того что он сам на каждом углу сверкает своими цацками, так еще и тебя к себе притянул. Дескать, вот смотрите, каких мы орлов воспитали!

Миша крякнул. Несмотря на все его экстрасенсорные способности, некоторые вещи от него все же ускользали, и одна из таких вещей – сплетни на работе. Наверное, все дело в том, что он никогда не склонен был их искать. Но, черт возьми, выясняется, что сплетни игнорировать никак нельзя, особенно если ты работаешь в большом дамском коллективе и особенно если ты экстрасенс.

Саакян – титулованный седовласый засранец, которому некуда больше приложить свои неординарные способности, которому надо чем-то развлекаться, чтобы держать себя в тонусе. Кроме того, он действительно безумно тщеславен. Несколько лет назад он был преподавателем Михаила, и вражда началась уже в те относительно беззаботные времена, когда Мишка протирал штаны в аудиториях и создавал себе репутацию чертовски талантливого молодого человека, которому под силу все – от наук и искусств до подметания листвы на университетском стадионе. Закончив этот педагогический вуз, Мишка без проблем был зачислен в местную же аспирантуру и стал преподавать историю, и два экстрасенса автоматически стали коллегами. У обоих – немалые способности (профессор Саакян к тому же действительно носил титул какого-то там магистра каких-то таинственных наук, который он отхватил в Европе – наверняка дал взятку, козел!), у обоих – твердый характер и стальные нервы. Первое столкновение лбами произошло из-за женщины – очень симптоматично, кстати. Саакян любил молоденьких студенток, и одну из них Мишка буквально вырвал из его потных объятий, так что теперь ни о какой дружбе между ними речи быть не могло. Двум таким монстрам никогда не играться в одной песочнице, они – как два Горца, коротающие бесконечно долгую жизнь в стенах обычного учебного заведения. Впрочем, время выяснять, кто из них единственный и неповторимый Дункан Маклауд, еще не пришло, а потому в их отношениях установилось не оговоренное по срокам перемирие.

Но зачем этот, с позволения сказать, мужчина треплет языком, рассказывая всякому встречному-поперечному, кто есть кто в их иерархии Горцев? Не плюнуть ли на пакт о ненападении и не начистить ли ему рыло? Что-то даже кулаки зачесались…

– О чем задумался, старик? – спросил Володя, безмятежно приступая к пицце.

– О бабах в мужском обличье. Что именно он рассказывал?

– Что вы двое последние могикане на нашей грешной земле. Когда случится Страшный суд, спасетесь только вы двое и те, кого вы сможете зажать у себя в подмышках.

У Михаила отвисла челюсть.

– Погоди, погоди… Что он сказал?

Володя рассмеялся:

– Да ты не парься! Он был пьян в этот момент, как мой сосед перед смертью, царствие ему небесное.

Миша цокнул языком.

– Ты циник, Вов.

– Жизнь заставила.

– Какая она сука.

– Кто?

– Жизнь, жизнь. Ты кушай, не отвлекайся.

– А-а, пасиб.

Володя был вполне добродушным и безвредным парнем, которому чертовски не везло с личной жизнью. Точнее, она у него была довольно бурная, но какая-то… безрезультатная, что ли. Ни одна из его пассий не собиралась с ним надолго задерживаться, а до постели вообще доходила лишь каждая третья. Словом, ни туда ни сюда.

– Тебя опять бросили, – как бы между делом сказал Михаил, попивая кофе.

Володя замер. Кусок ароматной пиццы с ветчиной и грибами застыл на половине пути к распахнутой челюсти.

– Ты пытаешься убедить себя, что ничего нового в этом смысле не произошло, – продолжал Миша, – но на самом деле ты потрясен. «Сколько ж можно от меня бегать? Что со мной не так?» Об этом ты думаешь, старик?

Володя положил пиццу на тарелку, вытер руки о салфетку.

– Ладно, друг, убедил. Старая жопа Саакян был прав.

Миша улыбнулся. Прочесть мысли бесхитростного Володьки Капустина (как он с таким интеллектуальным багажом преподает русскую литературу?) не требовало приложения серьезных усилий.

– Ты у всех можешь так в башке ковыряться?

Михаил придвинулся к нему поближе.

– Тебе скажу: в принципе да, плюс-минус нюансы. И если ты проявишь себя как еще одна баба в штанах и с яйцами и растрезвонишь об этом по всему университету, я нашлю на тебя пожизненную мигрень.

– Да ну?

– Как два пальца…

Володя с восхищением покачал головой:

– Ну ты, блин… Чумак хренов!

– Не надо ассоциаций, я тебя умоляю.

Володя тихонько поаплодировал.

– Да, в самом деле очень убедительно. И у меня к тебе сразу два предложения.

– Слушаю.

– Первое: взамен моего молчания про твои способности я получаю твое молчание относительно моих успехов на личном фронте. Точнее, неуспехов.

– А типа никто не в курсе.

– Нет, старик, одно дело – сочинять байки и шушукаться в курилках, и другое – забраться ко мне сюда. – Володя постучал пальцем по виску. – Мы договорились?

– Конечно, ты мог бы и не просить. Я в этом смысле как врач-психотерапевт, никогда ни с кем чужие тайны не обсуждаю. Второе предложение?

Володя все-таки сначала засунул в рот пиццу и отпустил себе немного времени на удовольствие. Прожевав, он заговорщически подмигнул.

– Могу свести с ребятами из «Ясновидящего».

– Из чего?

– Реалити-шоу такое на «Неон-ТВ» идет. Не смотрел разве?

– Я не смотрю телевизор.

– Совсем?

Миша кивнул.

– С ума сойти… Ладно, не важно. Ты не хочешь себя попробовать в этом деле?

– Зачем?

– Мне кажется, у тебя есть все шансы победить.

– А зачем?

Володя с шумом опустил руки на стол.

– Заладил как попка! Что – зачем?

– Зачем побеждать в этом реалити-шоу?

– А зачем люди вообще побеждают?! – Володя начал кипятиться. Как человек эмоциональный и увлекающийся, он всегда быстро закипал и в такие минуты был очень забавен, словно щупленький сержантик-дед, которого не слушаются новобранцы. Пожалуй, его стоило жалеть. – Слушай, друг, – сказал Вова, – у тебя честолюбие атрофировано начисто, как у сантехника Афони, или ты просто набиваешь себе цену?

Михаил улыбался.

– Чего ты прешься, чудик? Ты всю жизнь собираешься сидеть в этом вузе и дышать Саакяну в анус?

– Фу, блин, Вован!

– Что – Вован? Ты слушай, слушай, что тебе искренний друг говорит. Тебе такого больше никто не скажет, даже твоя Ленка Хохлова, две пятерки ей в зачетку… Ты не имеешь права отсиживаться в своей раковине, старик. Думаешь, Господь Бог направо и налево раскидывает такую благодать? Ни фига подобного!

Володя разделался с пиццей и перешел к кофе.

– Может, ты не знаешь, но я всю жизнь мечтал быть писателем. Я строчки в альбомах для рисования авторучкой выводил уже в двухлетнем возрасте, я читал в школе как проклятый все подряд – что задавали, чего не задавали и что удавалось достать за сданную макулатуру. Знаешь, скока мне лет?

– Знаю.

– Так вот, мне почти сорок, и все, что я сейчас умею, – это копаться в чужих книгах, чужих мыслях и чувствах. Я, наверное, хорошо копаюсь, грамотно, но я сам ничего путного не могу написать. Я пробовал много лет, прежде чем понял, что я – футбольный тренер, не способный пробить пенальти. Я отдал бы все, что у меня сейчас есть – а у меня, старик, ни хрена нет, кроме болеющей матери, собаки и долгов, – чтобы хоть одна обложка с моим именем мелькнула на прилавках книжных магазинов, но я ничего не могу написать…

– Володь…

– Заткнись и слушай, что тебе говорят. Тебе Бог дал чуть больше, чем остальным смертным. Он не просто так раздает такие подарки, он ждет ответной реакции, он ждет результатов. Это как с большим рабочим дрыном: ты можешь до старости, укрываясь в туалете, мастурбировать на фотографию Ксении Собчак, но не лучше ли таким прибором осчастливить какую-нибудь ивановскую ткачиху? Она ж тебя, эта ткачиха, на руках носить будет, дурень!

Володя умолк. В глазах прыгали чертики.

– А говоришь, что ничего написать не можешь, – произнес Миша, – с таким-то образным языком. Трепач.

– Я делаю то, чем меня наделила природа. А ты должен заниматься своим делом. Пойдешь на шоу – попробуешь свои силы в серьезном деле, может, поможешь кому-нибудь. А потом у тебя будет имя… И от своего предназначения тебе уже точно не укрыться. Ну, Собчак или ивановская ткачиха – что выбираешь?

Миша отодвинул поднос с пустыми тарелками, хлебнул немного кофе.

– А посередине ничего нет?

4. О вреде хорошего звука

Был в съемочной группе «Ясновидящего» еще один человек, который имел все основания ненавидеть это шоу. Алексей Кузьмичев выполнял обязанности звукорежиссера, и именно ему выпадала честь прикасаться к участникам. Ни гримеры, ни костюмеры постоянного и настолько плотного контакта с экстрасенсами не имели, а вот Кузьмичев успел ощупать несколько десятков человек. Он цеплял к их одежде микрофоны.

О своих ощущениях Леша предпочитал не распространяться, хотя коллеги догадывались, что ему есть что рассказать. И операторы, и осветители, и даже монтажеры в аппаратной не скрывали, что во время съемок иногда чувствуют себя плохо или наоборот – испытывают какой-то небывалый энергетический подъем, и в этом смысле очень многое зависело от настроения участников шоу. Все эти чудики, обладающие экстрасенсорными способностями, не всегда контролировали выброс энергии. Кто-то из проигравших, уходя с площадки, мог бросить что-нибудь в сердцах, и половина персонала потом целый день не слезала с толчка. Кто-то не выспался, кому-то жена не дала или, наоборот, дала слишком много, и все это безобразие могло выплеснуться непосредственно во время съемок. Поэтому Леша Кузьмичев наверняка чувствовал что-то особенное, поглаживая экстрасенсов по одежде, выбирая место для «жучка».

– Ну, как она вблизи? – спрашивали его в курилке друзья-операторы, вспомнив, что Кузьмичев накануне готовил к интервью молодую колдунью Леру. Дело было на съемках второго сезона, в кареглазую, жизнерадостную и фигуристую двадцатипятилетнюю Леру были влюблены все поголовно, включая ведущего, актера амплуа вечного мачо Кирилла Самарина, и перекинуться с ней парой фраз, не говоря уже о том, чтобы пощупать, считалось великим счастьем. (Увы, Лера вылетела из проекта на пятой программе, показав в целом весьма скромные результаты, и ее уход вызвал такой транс у мужской половины группы, что на следующий день почти у всех наблюдалось дикое похмелье. Не иначе наколдовала девка!)

– Ну так как она? – донимали Лешку коллеги.

Немногословный Леха лишь пожимал плечами. У Леры платье было с роскошным декольте, и звукорежиссеру пришлось изрядно потрудиться, чтобы пристроить микрофон, не разрушив композиции.

– Леха, ты видел ее сиськи?

– А запах чувствовал?

– А как у нее?..

– А что?..

В конце концов Леша сдался, понимая, что друзья не отстанут, пока не получат информацию из первых рук.

– Ребята, – буркнул он, обильно покраснев, – у меня весь день стоял так, что хоть дубленку вешай.

Друзья были в восторге.

– Ну, старик, это не новость! Тут ей не надо быть колдуньей, все равно встанет!

Леша только смущенно кивнул и не стал уточнять, что всегда был совершенно равнодушен к чарам Леры, предпочитая собственную, во всех отношениях очаровательную молодую жену, и своими прелестями колдунья не могла вызвать такую убойную и длительную эрекцию (от которой, кстати, потом жутко ломило). Скорее всего Лера так пыталась его соблазнить. Жестоко, но бесперспективно.

Словом, Алексей Кузьмичев, ощупавший таким образом почти всех участников реалити-шоу, хранил много тайн. Коллеги шутили, что когда-нибудь он обязательно напишет мемуары. «Как я мацал ведьму» или «Жизнь с микрофоном в трусах» – так могла бы называться эта книга, которая, несомненно, распродавалась бы гигантскими тиражами. Людям всегда нравились рассказы о содержимом чужих трусов.

По другую сторону экрана «счастливому» звукорежиссеру дичайшим образом завидовала спелая сорокапятилетняя дама по фамилии Шипилова. Звали ее Агнесса, а отчество ее никто не решался произносить вслух, боясь покалечить речевой аппарат, ибо состояло оно из сплошных подряд идущих согласных – что-то вроде Мкртчяновна, но еще более бесчеловечно. Дама работала операционисткой в банке, жила в хрущевской двухкомнатной квартире, из домочадцев имела попугая и вечно голодную кошку британской голубой породы, с соседями постоянно ругалась по поводу громко включенного «Русского радио» по утрам (музыкальный центр стоял на кухне, и, чтобы услышать музыку, например, из спальни, Агнессе приходилось врубать аппарат на полную мощность, а мощности у старого и крепкого «Панасоника» хватило бы на лондонский «Уэмбли»). Впрочем, это была вполне безвредная женщина, еще не увядшая, но быстро приходящая в уныние ввиду отсутствия поблизости вменяемых мужиков.

Телевизор был ее почти единственным развлечением (если не считать резинового друга длиной двадцать сантиметров, спрятанного под постельным бельем в шкафу спальни). Причем увлекалась она не «мыльными операми», а так называемой научно-популярной документалистикой. Фильмы о колдунах, шаманах и гадалках, спасающих девушек от пожизненной девственности, а мужчин – от чрезмерной похоти, она не пропускала никогда. Иногда она даже звонила и писала в различные редакции с просьбами, предложениями и прочей белибердой, которая заполняла ее кудрявую голову после просмотра очередного фильма о каких-нибудь неизвестных публике секретах Нострадамуса. Вскоре в редакциях несчастную Агнессу стали называть не иначе, как городской сумасшедшей, и номер ее квартирного телефона в конце концов попал в черный список. Позже она еще пыталась звонить со своего мобильного аппарата, но со временем накрылась и эта халява.

Реалити-шоу, появившееся в вечернем воскресном эфире телекомпании «Неон-ТВ», стало для нее настоящим спасением. Агнесса никуда больше не звонила, никого не доставала своим видением потустороннего мира – она просто, раскрыв рот, смотрела, как люди, наделенные экстраординарными способностями, бегали по манежу, словно цирковые обезьянки, и показывали сногсшибательные трюки.

В итоговой программе первого сезона, в которой показывали телевизионную кухню и забавные моменты съемок, она увидела звукорежиссера Алексея Кузьмичева. Парнишка цеплял микрофоны к колдуньям и шаманкам, а потом в камеру рассказывал о своих ощущениях. Лицо у него было сосредоточенное и даже немного испуганное. Агнесса очень долго не сводила с него глаз.

О, сколько бы она отдала ради одного подобного мига! Хоть ненадолго поменяться с парнем местами, дотронуться до настоящего волшебника, который, может быть, привнесет в ее жизнь смысл, вдохнет что-то новое… покончит с ее диким одиночеством, наконец! О, она все бы отдала, что у нее есть: кошку, самотык, музыкальный центр и двадцать восемь тысяч рублей, накопленных за два года и припрятанных на пластиковой карточке.

Но… руки коротки.

5. Рустам Имранович

Утром двадцать девятого августа Миша Поречников брился в ванной комнате перед зеркалом. Брился медленно и вдумчиво. Он настраивался. Весь вчерашний вечер и всю минувшую ночь в голове у него вертелся разговор с Володей Капустиным, точнее, не весь разговор, а та его часть, на которую Вовка надавил особо – так, как он умел давить, стервец. С каким-то неожиданным поросячьим восторгом Миша вспомнил буквально недавно прочитанную у братьев Стругацких в «Хромой судьбе» фразочку: талант к анализу роковым образом оборачивается неспособностью к синтезу. То есть то же самое Вовка и сказал – он талантливо копается в чужих книжках, но сам ничего не может написать. А Мишка? К чему у него таланты, о чем он думает, о чем мечтает и зачем вообще он умеет делать то, что умеет? Поигрывать ли ему своими талантами, как бицепсами, перед легко возбудимыми девчонками или, черт возьми, действительно что-то создавать?

Когда он побрился и уже сбрызгивал подбородок лосьоном, он понял, что его снова взяли «на слабо». Володя Капустин сделал то же самое, что и Саакян полтора месяца назад. Чуть более изящно и наверняка из самых лучших побуждений, но – то же самое.

Ну не засранцы ли работают у них в университете?

Он прибыл на съемочную площадку одним из первых. В огромном ангаре, арендованном у еще не достроенного торгового комплекса, который, в свою очередь, когда-то оттяпал несколько цехов у разорившегося завода, телевизионщики обустроили три павильона различной площади. В самом маленьком устроилась передвижная аппаратная, в среднем – актовый зал для одного из отборочных заданий, а самый большой зал… Миша, из эстетических соображений практически не смотревший телевизор, не подозревал, что его могло ожидать в гигантском зале, уставленном деревянными, железными и пластмассовыми ящиками различных размеров и цветов. Он лишь мельком заглянул с улицы в этот бывший заводской цех, присвистнул и вернулся обратно на солнце. Впрочем, постаравшись, он мог бы увидеть, что его ждет впереди, но до сих пор не преодоленный скепсис мешал ему проявить подобную инициативу. Будь что будет, решил он. Если Капустин прав, то у меня здесь что-то получится, если он ошибается… Что ж, забуду как забавное приключение, не более того.

Площадка у входа в ангар была забита фирменными автобусами телекомпании с параболическими тарелками на крышах и личными автомобилями сотрудников. Михаил посмотрел на часы, отыскал глазами скамейку и неторопливо направился к ней. Затылком и висками он чувствовал любопытные взгляды немногочисленных курильщиков, случайных зевак и таких же, как он, будущих участников шоу. Один из взглядов его даже немного «щекотнул», и Мишка, не оборачиваясь, послал невидимому собеседнику привет: «Отвали, приятель!» Контакт сразу же прервался, и, усевшись на скамейку, он так и не обнаружил своего любопытного «приятеля».

Он неподвижно посидел минут пять, посмотрел вокруг. В голову, словно после принятия приличной дозы глицина, стали приходить умиротворяющие мысли. А ведь его участие в шоу может стать довольно интересным! Ведь это действительно какое-то новое испытание для него, новая сфера приложения усилий. Ну в самом деле, чем он занимался до сих пор? Боролся со своими монстрами, спрятанными в шкафу, когда ему было десять – пятнадцать лет, искал, нащупывал что-то у себя внутри, поступал в университет, сражался с тамошними упырями, опять что-то искал, как суетливая баба, вечно опаздывающая на работу… Даже девушкой толком не обзавелся! В конце концов, он молод, симпатичен, энергичен, чертовски талантлив – так неужели с таким багажом ему всю жизнь подтирать носы первокурсникам, не готовым к зачету?

На несколько мгновений он представил себя шестидесятилетним, заплывшим жирком, старым, занудным преподом: он сидит за кафедрой в университетской аудитории, почесывает лысину, поправляет очки на переносице и все время порывается с анализа Смутного времени перейти на воспоминания о бурной молодости, но студенты начинают гудеть, бурчать, забрасывать его бумажками… Словом, бред полнейший… брр!

– Да, так оно все и бывает, – услышал он справа чей-то вкрадчивый голос.

Миша вздрогнул. Обычно к нему нельзя подкрасться вот так незаметно – его радары работают и днем и ночью, – но этого лазутчика он явно пропустил! Это могло означать лишь одно: лазутчик – «один из этих».

Он повернулся на голос. Рядом с ним на лавочке с видом «я просто посижу и никого не буду трогать» примостился невысокий пятидесятилетний мужчина в недорогом костюмчике и с кепкой на затылке. «Тот самый старый, занудный препод», – с улыбкой констатировал Михаил и почему-то подумал, что мужичку не хватает рядом листочка фольги со сваренным вкрутую куриным яйцом и куриной ножкой. Замшелый интеллигент на отдыхе в парке, ни дать ни взять.

– Простите, что вы сказали? – спросил Миша.

Мужчина даже не обернулся к нему и продолжал смотреть на суету возле гигантского автобуса «мерседес», принадлежащего телекомпании. Но он все же ответил. Со вздохом, будто сделал одолжение:

– Я говорю, молодой человек, что вот так оно и бывает: всю жизнь на низком старте, всю жизнь ждешь сигнала, а сигнала все нет и нет. Ты уже думаешь, что его никогда не будет и вся жизнь прошла даром… Без искры, без пара, без движения. И вот когда ты уже совсем отчаиваешься и собираешься плюнуть на все и всех, вдруг получаешь весточку… – Мужчина кивнул в сторону автобуса и помолчал немного. Потом добавил коротко: – Боязно.

Миша промолчал.

– Вы меня понимаете? – как бы между прочим поинтересовался мужичок.

Миша молчал.

– Знаю, что понимаете. Иначе что бы вам здесь делать, молодой человек, не так ли?

Собеседник наконец повернулся к нему. Миша увидел потухший взгляд глубоко старого человека, хотя на вид мужичку было действительно не больше полтинника.

«Я тоже стану таким», – подумал парень. Он протянул руку:

– Михаил.

– Очень приятно, – отозвался мужичок, протягивая свою сухонькую клешню. – Рустам… кхм… Рустам Имранович, если точнее выразиться. Почти как глава мятежного Верховного совета Хасбулатов, если вы помните. Хотя откуда вам это помнить…

– Мятежного Верховного совета? – улыбнулся Миша. – Вы, пожалуй, один из немногих моих собеседников, кто не утверждает однозначно, что Верховный совет был варварски расстрелян бандой Ельцина.

– Да, я так не считаю. Я считаю, в гражданской войне не бывает правых… – Он вздохнул и вернулся к изучению повадок телевизионщиков. – Видите ли, я был у ворот «Останкина» в девяносто третьем… защищал свободу слова. Из лагеря штурмующих в меня прилетела пуля… И знаете, после этой пули я думаю, что если бы победили Руцкой с Макашовым, то пол-Москвы висело бы на фонарных столбах. А потом и половина России. Я висеть категорически отказывался…

Они немного помолчали. Михаилу казался немного странным и даже неуместным разговор о политике здесь, в этом дворе, перед съемкой развлекательного шоу. Он решил закрыть тему.

– Н-да, чудесное у вас имя, нечего сказать.

– Надо полагать, и у вас не очень-то банальное? – скривился в ухмылке Рустам Имранович. – Я слышал, что среди претендентов на участие в шоу есть чуть ли не родственник одного знаменитого актера. Часом, не вы ли?

Мишка почему-то покраснел, хотя давно уже мог бы привыкнуть к подобным подколам.

– Думаю, для вас не составило большого труда определить, – сказал он. – Вы ведь тоже участвуете в шоу?

– Да. Я прочел объявление бегущей строкой, прошел кастинг. Мне позвонили вчера вечером, буквально в последний момент, когда я уже и рукой махнул на все это дело. А вы как попали?

– Коллега по работе сосватал. Я тоже особо ни на что не претендовал, хотя был уверен сразу, что пройду. Мне позвонили несколько дней назад.

– Поздравляю…

– Спасибо, и вас также… Хотя точно не знаю, с чем именно нас всех стоит поздравлять.

Рустам Имранович молча кивнул. У Мишки почему-то мурашки волной пробежали по спине.

6. Разминка

Через час с небольшим ангар оккупировали две сотни человек. Площадка стала напоминать открытый рынок в воскресный день. Мишка Поречников и его новый знакомый молча разглядывали толпу.

Это были самые разные люди. Они отличались друг от друга возрастом, цветом кожи, качеством штанов, выражением лиц… Вот выражение лиц заинтересовало Михаила более всего. Это были лица страждущих, хотя каждый второй из собравшихся всерьез считал себя если уж и не мессией, то каким-нибудь колдуном, магом, провидцем, целителем, в конце концов, и по статусу ему самому положено было бы собирать вокруг своего дома толпы страждущих, махать им с балкона платочком, отпускать грехи и разводить руками тучи в небе. Ан нет – теперь они сами здесь, возле этого ангара, ждут чуда, надеются на благодать и с удовольствием дают интервью репортеру телекомпании, который толкается в самой гуще вместе с оператором в расчете поймать удачный план или зафиксировать какое-нибудь интересное послание миру.

Вот совсем молоденький мальчик, лет двадцать от силы, белобрысенький, робкий, смотрит вокруг, пытается улыбаться, но видно, что его серьезно лихорадит. Михаил даже на расстоянии почувствовал дрожь в его коленках. «Куда ж ты, дурачок, полез, скушают тут тебя, как сосиску в тесте на автобусной остановке… На бегу скушают, даже не заметят, и будешь ты потом считать себя законченным неудачником, ничтожеством и бездарем и постепенно придешь к мысли, что лучше переквалифицироваться в управдомы… И ведь с легким сердцем переквалифицируешься, черт тебя дери, и мир лишится еще одного потенциального Творца Мечты… Жаль». Миша был уверен, что все именно так с этим белобрысеньким экстрасенсом и получится и помешать подобному сценарию сможет только он сам. Но фигня в том, что он не захочет. Обстоятельства окажутся сильнее… Вот женщина лет сорока, восточной наружности, с горделивой осанкой, острым подбородком и взглядом главы огромного семейства. Да, у нее точно большая семья, как у многих людей в тех далеких краях, откуда она родом. Наверняка куча детей, работящий муж, чрезвычайная занятость которого, впрочем, не оказывает существенного влияния на благосостояние семейства… У них маленький дом, небольшой задний дворик, на котором ее четверо разнокалиберных, но одинаково чумазых сыновей гоняют сдувшийся резиновый мячик… ее единственная доченька десяти лет от роду помогает ей на кухне… В большом котле жарятся в шипящем масле колечки лука, кусочки баранины и морковка… Это плов… Черт возьми, настоящий, свеженький узбекский плов, приготовленный настоящей узбекской ясновидящей! «Зачем ты здесь, добрая женщина? Кого ты хочешь удивить в этом зоопарке? Ты уже всем все доказала, тебя в твоем селе носят на руках, потому что ты никогда никому не отказываешь в помощи – даже последнему засранцу, не достойному прощения… Впрочем, кажется, ты уверена, что „нет тех, кто не стоит любви“, хотя никогда не слышала этой строки у Башлачева… Малограмотная, владеющая русским языком на уровне „мы иметь строительный бизнес в Москве“, но такая уверенная в себе, такая возвышенная и какая-то… Черт, не подобрать выражения… Словом, загадочная. Да, есть еще женщины в узбекских селеньях»…

И еще десятки лиц, сотни глаз, сотни судеб, сотни разных дорожек, сомкнувшихся у стен этого ангара.

Чудный денек намечается.

– Интересно, правда? – спросил Рустам Имранович.

– Не то слово, – кивнул Миша. – Просто книжки писать можно, не вставая со скамейки.

Мужчина даже как будто оживился.

– Предлагаю небольшое соревнование, чтобы скоротать время, – сказал он. – Помните сцену из «Холмса»? Как старший брат Майкрофт предлагал Шерлоку рассказать что-нибудь о случайном прохожем, которого они увидели из окна? Вы вообще смотрели этот сериал?

– Конечно. Мои родители никогда его не пропускали.

– Замечательно! Ну, что скажете?

Миша пожал плечами. Откровенно говоря, ему не очень нравилось делать это публично. «Сканирование» – дело интимное, и свои наблюдения лучше оставлять при себе. Но раз он настаивает…

– Что ж, пожалуй. Если только чуть-чуть.

– А больше и не нужно. Просто встряхнемся перед первым туром.

– Давайте, давайте.

Имранович с хрустом размял пальцы, приосанился.

– Что вы думаете вон насчет того молодого мужчины, у которого сейчас берут интервью телевизионщики? Видите, справа от автобуса?

– Вижу.

Михаил вынул руку из кармана и стал по привычке потирать свой левый висок. Это помогало ему сосредоточиться.

Объектом стал молодой человек в черной рубашке и черных же брюках, высокий, с короткой стрижкой. В вытянутой правой руке он держал мундштук с дымящейся сигаретой, сам держался как бы отстраненно и почти вальяжно, на вопросы телевизионщиков отвечал неторопливо, растягивая слова, при этом взгляд его не поднимался выше декольте на блузке прекрасной собеседницы.

– Ну? – спросил Рустам Имранович. – Что скажете?

Миша вздохнул. Задачка – для первого курса школы колдовства Хогвартс.

– Считает себя колдуном, – начал излагать Михаил, – причем не абы каким колдуном, а потомственным. Продолжайте.

Рустам Имранович кивнул и с мальчишеским азартом подхватил эстафетную палочку. Мишка понял, что для мужика это не просто хобби. Это то, для чего он до сих пор существует в этом мире.

– Парень одинок… Возможно, девственник, и это обстоятельство накладывает отпечаток на все, что он делает или пытается делать. Неистраченные чувства и эмоции он направляет в совершенно иное русло…

– Согласен, – подхватил Миша, не отпуская висок, – но, кроме его возможной девственности, есть еще и личностные характеристики. Парня можно назвать вредным… противным даже, я бы сказал. Нетерпим к чужому мнению и крайне болезненно воспринимает пренебрежение к своему колдовскому статусу…

– …да-да, жутко не любит, когда в нем сомневаются или даже смеются над ним. Кстати, что он вообще умеет?

– Вы хотите знать, обладает ли он хотя бы малой толикой того, о чем трубит сейчас девушке, с которой мысленно уже давно содрал блузку?

– Именно! – почти с детским восторгом воскликнул Рустам Имранович. – Что скажете, коллега?

Миша улыбнулся, несколько секунд молча изучал объект. Молодой человек в черном никак не мог закончить интервью. Девушка с микрофоном все пыталась от него улизнуть, оператор уже опустил камеру и искал новые планы для съемки, а колдун не унимался. Очевидно, нашел наконец благодарного слушателя.

– Способностей не много, – заключил Михаил. – Он любит внешние эффекты, но на самом деле способен, пожалуй, лишь на обнаружение взрывчатых веществ или марихуаны в чемоданах гастарбайтеров.

Рустам Имранович рассмеялся, хлопнув в ладоши.

– Браво, коллега! Я все пытался найти образный ряд для этого молодого человека, но вы попали в десятку раньше меня! Браво!

Михаил благодарно склонил голову. Разминку на этом он считал законченной, но Рустам Имранович вдруг перестал смеяться и повернулся к нему. Взгляд был серьезен.

– Ну, а обо мне что-нибудь можете сказать?

Миша вздохнул. «Вот этого я как раз и не хочу, – подумал он, стараясь послать соответствующий импульс в голову собеседника. – Давайте не будем портить хорошее утро, а?»

Рустам Имранович кивнул.

– Я ждал подобной реакции, – сказал он, отворачиваясь. – Должен предупредить об одной вещи. Сейчас мы с вами некоторым образом наблюдатели и, возможно, даже немного друзья. Но если мы оба с вами пройдем в шоу, мы автоматически превратимся в соперников. И поэтому…

Миша нахмурился. А ведь этот потрепанный жизнью мужичок в кепочке уже начинал ему нравиться. Черт побери, что делает с людьми желание быть первым…

– Рустам Имранович, я понятия не имею, во что мы с вами ввязываемся, но я убежден, что соперничество не предполагает вражды и уж тем более – вредительства. И давайте действительно не будем портить прекрасное утро!

Мужчина покраснел.

– Да… кхм… действительно.

Рустам Имранович отвернулся и стал рассеянно осматривать толпу.

Из дневника Екатерины Соболевой

28 июня 2008 года

…Иногда я чувствую себя просто какой-то зеленощекой принцессой Фионой. Сначала родители не разрешают ей гулять допоздна, а потом и вовсе заперли в высокой башне, оставив на попечение Дракоши. Родительский долг выполнен, девчонка изолирована от дурного влияния улицы, пусть сидит и ждет своего прекрасного принца, хаха… Да не жду я уже никакого принца, плевать я на них хотела! Мне нужна свобода. СВО-БО-ДА! Не в том смысле, что куда хочу, туда пойду, что хочу, то и наворочу. Я не такая, поверь мне… Да ты и сам прекрасно знаешь, что ж я тебе рассказываю, слава богу, уже пять лет общаемся! Просто я хочу, чтобы у меня было право выбора. Я считаю, что человек в шестнадцать лет заслуживает право выбора, а мне говорят, что ты еще не достигла возраста, дающего право голосовать… ха-ха три раза! Я учусь хорошо, я пишу лучшие сочинения в школе за всю историю ее существования (понял, да? бе-бе!), я не шляюсь по притонам… Я не блядую, в конце концов… Но я тысячу лет не была на ночном концерте в каком-нибудь клубе (блин, какое там «тысячу лет»! НИ РАЗУ НЕ БЫЛА!). Я забыла, что такое дискотека! Я полторы тысячи лет не гуляла на закате по нашей набережной, а ведь там так красиво! Я так люблю эту набережную, хотя река там чуть ли не самая грязная в городе. Да ну и что! Пусть грязная, пусть вечером страшновато, пусть то, пусть се… Но как я живу, посмотри на меня! Ради чего? Ради кого?! Зачем я?! Ой, ладно, пойду я спать… В последнее время днем мечтаешь только об одном – скорее плюхнуться спать. Кажется, только в постели чувствую себя спокойно, но утром приходится просыпаться. Знал бы ты, как иногда не хочется, чтобы веки разлипались! Ладно, прости за слабость, пока!

☺☺☺

7. Рыба

На первом задании Миша откровенно забавлялся. Пожалуй, даже за это маленькое развлечение стоило бы поставить Вовке Капустину бутылку поддельного виски, которое он так любит.

Сначала претендентов – примерно по двадцать – тридцать человек – загоняли в импровизированный актовый зал с небольшой сценой. На сцене стояла черная ширма, абсолютно непроницаемая, мрачная и немного пугающая, как театральный задник перед спектаклем при потушенных прожекторах. Когда первая партия экстрасенсов, в которую пролез и Михаил, расселась по казенным стульчикам с кривыми металлическими ножками, на сцену перед ширмой вышла девушка. Миша ее узнал – это была та самая неудачливая в браке ассистентка режиссера, пытавшая его на кастинге. С ней что-то произошло, Миша пока не понимал, что именно, но по сравнению с их первой встречей настроение ее очень изменилось. Возможно, она недомогала.

«Да, блин, месячные начались!» – мысленно отмахнулся он, чтобы закрыть тему и не загружать мозги.

– Внимание, – сказала девушка, подняв руку. – Здравствуйте, меня зовут Ирина Королева. С большинством из вас мы познакомились во время кастинга. Здесь в зале сейчас собрались те, кому предстоит побороться за выход в финальную часть реалити-шоу. Вас ждет первое задание, по итогам которого вы проходите в следующий этап. Сейчас мы уже пишем первую программу, которая скоро пойдет в эфир. На раскачку уже времени нет, начинается настоящая работа. Я желаю всем вам удачи!

Она покинула сцену. Михаил со своего последнего пятого ряда успел заметить у нее мешки под глазами. Какая сволочь ее мучила все эти дни?

Сменив Ирину, на сцену вышел молодой человек в джинсовой куртке и с зажатым в руке телефоном. По виду – еще один ассистент режиссера, но уже менее приветливый и более деловитый.

– Здравствуйте, друзья. Вот условия первого задания. – Он повернулся боком к ширме. – Здесь за ширмой спрятано нечто. За двадцать минут вы должны определить, что именно там находится. Можете описать это общими словами, можете попытаться указать конкретный предмет. В вашем распоряжении все пространство зала, можете подходить к ширме и стучать хоть в шаманские бубны, дело ваше. У каждого из вас есть лист бумаги. Напишите на нем свои имя и фамилию и то, что вы увидели. На выходе вы опустите бумагу в урну и дадите небольшое интервью. Все, друзья, время пошло, удачи всем!

Парень ушел. По залу стали сновать операторы с камерами. Народ зашушукался.

«И каждый из них будет желать нам удачи, и скоро нас всех вырвет от этих телячьих нежностей», – подумал Миша.

Как и в старые школьные (а позже и студенческие) времена, прежде чем приступить к выполнению задания, он стал разглядывать своих конкурентов. Интересно было понаблюдать за их рвением.

Перед ним, рядом ниже, сидел Рустам Имранович. Он был уже без кепки, и кожа на его напряженной лысине ходила ходуном, как гармошка старого, удлиненного «Икаруса». Мужчина неотрывно пялился на ширму, постукивал пальцами по деревянному подлокотнику. Миша улыбнулся и перевел взгляд вправо. Там сидела та самая многодетная узбечка, чей ароматный плов он увидел в своем воображении. Внезапно ему дико захотелось попробовать чего-нибудь мясного. «Надо будет с ней подружиться, если она пройдет в финал». Женщина сидела неподвижно в своем кресле и тоже смотрела на ширму. Со своего места Михаил мог видеть, как ее губы нашептывают что-то. Очевидно, шаманит на своем языке.

Участники с боковых мест действительно начали вставать и подтягиваться к сцене. Кто-то подходил вплотную к ширме и пытался пронзить ее взглядом, но тут же, разочарованный, отходил прочь. Кто-то нарезал круги под сценой, стуча в бубен, потрясая кухонными ножами или разбрасывая какие-то семечки… Молодой человек в черных брюках и черной рубашке, не выпуская изо рта мундштук с тлеющей сигаретой, вытянул к ширме длинные руки ладонями вверх и что-то там пытался нащупать… Но Михаил был уверен, что все впустую.

«Балаган, – подумал он, едва сдерживая улыбку. – Тот самый цирк с обезьянками».

Сам он довольно скоро определил, что скрывается за ширмой. Он просто в течение минуты смотрел на ширму, потирая левый висок, – и увидел. Он не стал изображать мыслительные потуги, он, как на вступительных экзаменах в университет, сразу написал правильный ответ. Вдоволь насмотревшись на своих разнокалиберных конкурентов, он сложил листочек вдвое и покинул зал. Краем глаза заметил, что Рустам Имранович все еще морщит затылок.

На выходе его действительно ожидали. Его отвели в уголок, под свет прожектора, наставили камеру.

– Здравствуйте, представьтесь, пожалуйста, – попросила девушка-интервьюер.

– Михаил Поречников.

Девушка даже глазом не моргнула.

– Вы определили, что спрятано за ширмой?

– Да.

– И что же там?

– Большой аквариум с акулой… или с другой большой рыбой.

Девушка и оператор переглянулись.

– Много ли времени у вас на это ушло?

– Честно?

Девушка снова переглянулась с оператором.

– А как иначе?

Миша улыбнулся:

– Нет, я могу, конечно, пококетничать для камеры, рассказать, какие сложные манипуляции с сознанием я совершаю. Могу просто ответить как есть.

На секунду девушка замешкалась.

– Ну, давайте честно.

– Если честно, то около двух минут. В первую минуту я увидел стекло и воду, а далее – большое, живое и холодное тело. Акула там или нет – точно не знаю, но, кроме акулы, ничего в голову не лезет. Я могу идти?

– Конечно. Спасибо большое. Далеко не отходите.

– Нет-нет, что вы. Я пойду кофе выпью. Где тут у вас кулер?

8. Коридор

Из двух с лишним сотен претендентов для следующего испытания можно было отобрать человек пятьдесят. Садовская ожидала худшего результата. Во время перерыва, когда участники пили кофе, курили на площадке возле ангара, делясь впечатлениями и проклиная авторов только что пройденного бестолкового задания, продюсер просмотрела свеженькие рабочие материалы и пришла к выводу, что как минимум шоу не провалится. Чуть больше ста претендентов правильно указали, что за ширмой – живое существо. Тридцать человек определили, что, кроме живого существа, там еще стекло и вода, следовательно, можно с большой долей вероятности предположить, что там какая-то рыба или что-то на нее похожее. Остальные в своих исследованиях ушли очень далеко, и, просматривая ответы на листах бумаги, ассистенты не переставали похихикивать: версии были самые сумасшедшие – от голой девушки на пуантах до газонокосилки.

Только два человека ответили, что за ширмой – акула в большом аквариуме. Разумеется, акула была маленькая. Обколотая какими-то транквилизаторами, она лениво нарезала круги в резервуаре и вполне могла сойти за откормленного сома, но, черт побери, два человека ее увидели!

Садовская положила перед собой два листа бумаги. Две подписи в углах – «М. Поречников» и «Л. Кремер». И совершенно одинаковая форма ответа: «Аквариум. Акула».

Садовская закурила длинную ментоловую сигарету, начала крутиться на стуле, кусать губы и размышлять.

Миша оказался прав насчет Ирины Королевой. Сегодня она была не в духе. Более того, она и физически чувствовала себя весьма отвратно, однако предположение экстрасенса относительно причин такого самочувствия оказались поспешными – критические дни здесь были ни при чем.

Едва закончилось первое испытание, в течение которого она пряталась в передвижной аппаратной рядом с режиссером Женькой Ксенофонтовым, Ирина покинула телевизионную зону и пошла бродить по запутанным лабиринтам бывшего завода. Ей хотелось побыть одной.

Она миновала съемочную площадку, уставленную разнокалиберными ящиками, и вошла в первую же попавшуюся дверь в углу ангара с красной надписью «Не входить!». Войдя, огляделась. Это был длиннющий коридор, подсвеченный желтушными стоваттными лампочками под пыльными абажурами. Конец коридора терялся в полумраке. Прямо перед Ириной на стене висел выцветший от времени, с ободранными углами плакат, призывающий рабочих быть сознательными и не тырить социалистическое добро и в противном случае обещающий муки вечные в пенитенциарной системе.

«Господи, когда здесь в последний раз были люди?» – подумала Ирина и вошла в коридор, прикрыв за собой дверь.

Судя по всему, живых существ здесь не было действительно очень давно. Максимум – оголодавшие крысы и пауки. Пахло сыростью. Где-то в полутьме, под негорящим фонарем, капала с потолка вода, образовывая приличных размеров лужу. Впечатление этот заброшенный технический коридор производил мрачное, если не сказать – пугающее. Впрочем, под стать тому безобразию, что здесь сегодня устроили телевизионщики. Экстрасенсов нужно пустить погулять по этому заводу – вот где будут «веселые картинки», подумала Ирина.

Она решила пощекотать и собственные нервишки.

– Эй! – крикнула она и зажмурилась.

Ничего не произошло, и визгливые летучие мыши не взметнулись черным ураганом под потолком, и эхо не откликнулось мрачным предложением убираться подальше. То есть эха не было вообще, будто стены этого длиннющего коридора были обиты войлоком, как комната в психушке для особо буйных пациентов.

– Э-э-эй!!! – повторила она и хихикнула. – У-у-у, бли-н-ин!.. Сто-ой, кто иде-о-от?..

Мрачный коридор по-прежнему не торопился подхватывать игру – все так же молчал, хлюпая падающими в лужу каплями воды. Ирина подошла к противоположной стене и села на пол под плакатом. Черт побери, что же с ней происходит?

Как будто кто-то могучей холодной рукой схватил грудь и сжал ее, не давая вздохнуть. Ощущения почти те же, что она испытывала по утрам после нелепой гибели бывшего мужа. Хотя их мало что связывало в те годы, но, просыпаясь и глядя в белый потолок, она едва удерживалась от слез. Ей не хотелось просыпаться, ей хотелось выть. Когда она все же находила в себе силы подняться, принять душ и съесть пару бутербродов, все приходило в норму, но вот первые минуты после пробуждения – это жесть…

Сейчас – почти то же самое. Паника, подступающие к горлу слезы, чьи-то холодные мерзкие пальцы в груди… Пожалуй, помочь могла только лошадиная доза корвалола или еще чего посильнее. Нет, лучше коньячку выпить! У Женьки в автобусе где-то был спрятан небольшой початый пузырек… Правда, если эта сучка Маришка Садовская почует запах алкоголя – порвет на бантики для своей собачки… Хм, а у нее есть собачка?

Ирина хихикнула. Чушь какая-то в голову лезет. Надо встать, найти туалет, умыться и взять себя в руки. Еще один сезон, дорогая, только один сезон – и все, пошли они к чертовой матери, светилы-мудилы отечественного телевидения, вместе с их рейтингами, замерами, больными на всю голову зрителями, которым нужно только одного – крови, бл…ства и юмора! Господи, на что я расходую свой талант?!

Она шмыгнула носом, поднялась, держась руками за холодную и шершавую стену. Жаль, нет с собой зеркальца… Впрочем, все нормально, она справится и так, она сейчас возьмет себя в руки, поднимет свою красивую головку – и пойдет вперед…

Она скрючилась, схватилась рукой за сердце.

Да черт побери! Да что же это такое? Да кто же с ней это делает? Зачем?!

Она заплакала. Заревела в голос и упала на колени. Ей хотелось кричать, потребовать отпустить ее и перестать мучить, но она только плакала и плакала. На большее сил у нее уже не было.

И в этот момент в конце коридора справа от нее раздались чьи-то шаги. Кто-то застучал каблуками по бетонному полу.

Женщина перестала плакать, подняла голову.

Сквозь пелену слез увидела силуэт, но не смогла определить, кому он принадлежит.

Человек направлялся к Ирине.

9. Игра

Организаторы шоу оставили тридцать человек. Михаил с удовлетворением отметил, что среди них – смешной Черный Колдун с мундштуком, узбекская Тетенька-Плов, Рустам Имранович. Все, кого он так или иначе отметил еще до начала съемок, были на месте, значит, он умеет делать точные прогнозы. Это радует.

Теперь счастливчикам предстояло зубодробительное задание, и когда Миша, не видевший предыдущих сезонов шоу, понял, что от него ожидают, восторгу его не было предела. Он едва сдержал хохот. «Господи, так они проверяют наличие у человека экстрасенсорных возможностей? – подумал он. – Да что же меня в самом-то шоу ожидает? Воду в спирт не надо будет превращать?»

Их по одному стали заводить в самый большой зал ангара. Все остальные под присмотром людей в синих джинсовых костюмчиках ожидали в благоустроенном предбаннике – чай, кофе, журналы и прочие радости. Впрочем, практически всем участникам было известно, что там с ними будут делать в ангаре. Михаилу достаточно было послушать разговоры своих коллег.

– Ящики будем обнюхивать, как собаки Госнаркоконтроля, – махнул рукой Рустам Имранович. Он был увлечен какими-то своими мыслями, судя по всему, не очень веселенькими.

– Что-то искать будем? – спросил Миша.

– Не что-то, а кого-то. Спрячется там какой-нибудь чудик полтора метра ростом, свернется в три погибели, а ты должен будешь вытащить его. Ящиков – штук тридцать, на все про все дается минут десять. Слабо?

Михаил хмыкнул. Слабо ли ему, вышедшему на бой с призраками Черной Сопки, причем на их же территории,[2] отыскать в ящике карлика?

– Не спешите с выводами, – сказал ему Рустам Имранович. – Не все просто, что простым выглядит. Если вы, конечно, не супермен.

Михаил только усмехнулся. Супермен он или нет, пока наверняка не скажешь, но первые его два дела – с видеокамерой Вавилова и проклятым домом на Тополиной улице – позволяют надеяться, что с этим дорогостоящим телевизионным аттракционом, призванным развлекать воскресных домоседов, он как-нибудь справится.

Те, кто проходил испытание, обратно уже не возвращались – их отправляли в следующий павильон, окруженный такой же плотной охраной, как и нынешний. «Да, система безопасности у них тут поставлена хорошо», – подумал Миша. Эта мысль его порадовала: ребята стараются пресечь возможные утечки, а потому можно быть уверенным, что откровенной лажи вроде подсадных уток и постановочных сцен в проекте не будет или хотя бы их сведут к минимуму. Это неплохо.

Он терпеливо ждал своей очереди, сидя у стены возле кулера. Ни с кем не общался, ни к кому не прислушивался, хотя прекрасно осознавал, что стоит ему чуть-чуть напрячься – закрыть глаза, прикоснуться к левому виску и врубить хотя бы на половину мощности свои принимающие датчики, – и на него обрушится вся эта экстрасенсорная ерунда, томящаяся, словно говяжий бульон на медленном огне, в головах у этих странных людей. И еще он понимал, что сам вызывает у окружающих определенный интерес. Не раз и не два он буквально ловил кого-то «за руку» и посылал мощную оплеуху в ответ – «Брысь!» – и втайне забавлялся, как быстро любопытные уносили из его головы свои тепленькие и потные щупальца.

Рустам Имранович отчего-то скис. Он сидел в углу под вешалкой, шелестел пальцами, будто перебирал невидимые четки, бубнил что-то под нос. Миша пару раз бросил обеспокоенный взгляд в его сторону, но вмешиваться не стал. У Имрановича, видимо, действительно прямо перед носом какой-то рубикон, при переходе которого он боится окончательно сломать шею. Помочь ему в такой ситуации трудно. Каждый в одиночку воюет со своими монстрами, и тут лучше не мешать.

Черный Колдун ходил из угла в угол по маленькому павильончику, не выпуская изо рта свой дурацкий мундштук. Сигарета в нем истлела до фильтра, причем парень затянулся всего пару раз, не больше. Сколько у него имелось реальных колдовских способностей, Михаил точно пока сказать не мог, но основные таланты молодого человека, без сомнения, лежали в иной плоскости – он тяготел к театральным постановкам. Если чувака возьмут в программу, цирк будет обеспечен.

Из всех остальных конкурентов Михаил выделил еще одну загадочную даму. Это была Людмила Кремер (он слышал ее имя и запомнил – как не запомнить!). Загадочность ее заключалась в том, что к ней в голову Михаил не мог проникнуть совсем никак, даже на короткое время и даже, что называется, по верхам. Из всех, с кем когда-либо общался или просто пересекался экстрасенс Михаил Поречников, таким мощным барьером обладал его коллега по университету профессор Саакян. Но если старый стервец, шутя и забавляясь, иногда впускал его, то Кремер окружила свою голову чем-то очень плотным, словно саркофагом четвертого энергоблока Чернобыльской атомной станции.

Он на время оставил попытки раскусить ее. Он был уверен, что ему еще представится случай.

Через час народ начал рассасываться. Кто-то курил на улице, кому-то срочно понадобилось сбегать в магазин. Экстрасенсы явно начинали сходить с ума от ожидания. Михаил сам был близок к состоянию ступора, но тут его вызвали.

– Вы готовы? – спросила молодая девушка в униформе телекомпании.

Он молча кивнул. На самом деле ему хотелось сбежать домой, слопать пару кусков пиццы, которую ему вчера испекла Ленка Хохлова, и завалиться спать.

– Уверены? – уточнила девушка.

– Вполне. Давайте ведите меня к вашим гробам.

Девушка не оценила шутки, нахмурилась, молча развернулась к нему спиной и пошла по коридору.

Они вышли в большой ангар. На входе Михаила встречали два оператора с камерами на плечах. Впрочем, он уже привык к ним за время первого испытания и почти не обращал внимания. За операторами маячила черная шевелюра какого-то высокого парня в кожаном плаще до пят. «Это еще один рулевой», – угадал Михаил. И действительно, парень, разводя операторов по разные стороны, пошел навстречу чуть ли не с распростертыми объятиями.

– Здравствуйте, Михаил! Представляю, как вас замучили вопросы о вашем имени и фамилии, поэтому сразу перейдем к делу. Меня зовут Константин, я соведущий проекта и сегодня буду сопровождать вас на этом задании. Проходите.

– Да, давайте, – коротко ответил Миша.

Константин повернулся к нему боком и обвел рукой площадку:

– Перед вами – тридцать ящиков различных размеров, цветов и предназначения… Мы собирали их по всему городу. В одном из них скрывается человек. Вы должны ему помочь выбраться наружу, и на это у вас будет всего десять минут. Вам понятно задание?

Миша устало улыбнулся: дескать, утомили уже, давайте к делу. Эта улыбка ведущему явно не понравилась.

– Михаил! – воззвал он к нему. – Вы готовы к выполнению задания?

Миша встряхнулся. Пожалуй, не стоит с самых первых кадров настраивать против себя съемочную группу.

– Да, готов.

– Тогда желаю удачи.

Константин нажал кнопку секундомера и отошел в сторону, приглашая экстрасенса. Миша шагнул вперед, операторы засуетились вокруг.

Перед ним в два ряда были выставлены действительно самые разные ящики, какие только можно найти в большом городе – от упаковочной тары для крупногабаритной техники до мусорных баков (впрочем, скорее новых, чем использованных по назначению). Расставлены они были без всякой видимой системы, но ровно по пятнадцать штук в каждом ряду.

Миша коротко обернулся к оператору. Камера справа сверлила его висок, второй оператор отбежал в дальний конец рядов. Еще Миша увидел сверху лебедку операторского крана с подвешенной камерой. Она летела под потолком ангара прямо к нему навстречу.

«Добро пожаловать на манеж, старина! – подумал с улыбкой Михаил. – Прозвенел третий звонок, зрители в партере жрут мороженое и чавкают поп-корном. Прошу вас, дамы и господа, выключить ваши сотовые телефоны, видео– и фотокамеры. Ладно, блин, зубоскалить можно сколько угодно, но надо уже начинать работать, коли приперся сюда. Так что соберись и работай… Экстрасенс, бл…»

И он приступил к работе.

За мониторами в аппаратной сидели Женя Ксенофонтов и Маришка Садовская. Последняя нервничала.

– Жентос, где эта подружка твоя носится? Что за дела?

Женя не сводил взгляда с мониторов и делал в микрофон подсказки операторам:

– Сеня, зайди еще раз справа, возьми его в профиль крупно… Да, посмотри, как у него желваки ходят… Во, молодец… Так, кран пошел вниз… Отлично…

Садовская была вынуждена повторить свой вопрос, и на этот раз она дернула режиссера за рукав:

– Я тебя спрашиваю, красавец, где твоя любовница?..

Евгений на мгновение отвлекся, повернулся к Садовской, опустил миниатюрный микрофон, прикрепленный к подбородку, и прошипел:

– Слушай, займись делом! Или сама иди ее ищи.

И он вернулся к операторам.

Маришка прикусила губу. На центральном мониторе Михаил Поречников тоже кусал губы. По щеке его потекла капелька пота. Да, действительно, план был выхвачен очень удачный…

Но, черт, куда подевалась эта сучка Королева?!

Михаил замер. Впрочем, та капля пота, которую засекли оператор и обитатели аппаратной, не была признаком напряжения – просто в ангаре почему-то стало очень жарко. Миша краем глаза заметил, что и его провожатый Константин автоматически пытается скинуть плащ, но потом, очевидно, вспомнил, что это элемент его сценического костюма, и вернул обратно на плечи.

На самом деле в душе Михаила сейчас боролись два маленьких монстра. Один из них со временем имеет все шансы превратиться в большого, если его вовремя не приструнить. Этот маленький мерзавец вопил ему пря мо в ухо: «Давай, сделай их, пусть они все охренеют, когда ты на второй минуте испытания подойдешь и укажешь им на нужный ящик! Ведь они именно этого хотят, и сегодня ты сразу станешь звездой! Ну, блин!»

Второй монстрик предлагал повременить, немножко повыпендриваться, понагнетать ситуацию, поиграть на нервишках – тем более что они все знают, чего от тебя ожидать – а потом, когда у них уже все в пятках, взять и уделать! Тоже хорошо.

В общем, два маленьких негодяя…

Дело в том, что Миша уже увидел спрятавшегося в ящике человека. Увидел даже с того места, на котором сейчас находился. Он не ожидал, что у него получится так скоро, и теперь не знал, как поступить.

А тут еще Константин начал мешать:

– Извините, Михаил, а можно узнать ход ваших мыслей?

Миша едва удержался, чтобы не фыркнуть. Какой, на фиг, «ход мыслей»! Нет никаких мыслей, есть «очевидное и невероятное» – вон он, полутораметровый лысенький мужичок в правом ряду в квадратной то ли коробке, то ли тумбочке… Не поймешь, что за ерунда… Скрючился, как эмбрион в пузе танцующей на дискотеке мамаши… Вертится, крутится, затекло все, склоняет на всех ему известных непереводимых диалектах организаторов шоу вообще и конкретных ублюдков в синих рубашках, которые засунули его в ящик, соблазнив ящиком водки, в частности. Как можно его не увидеть?! Вон же он, четвертый в правом ряду!

Мишка вздохнул.

– Я вам мешаю? – поинтересовался ведущий.

– Нет, нисколько.

– У вас есть какие-нибудь мысли?

Миша улыбнулся. «Мысли, конечно, есть, но тебе их лучше не знать».

– Я могу дать ответ, – произнес он вслух.

У Константина расширились глаза. Судя по всему, предыдущие экстрасенсы не очень радовали результатами.

– Вы уверены?

Миша кивнул.

Константин посмотрел на секундомер.

– Две минуты двадцать секунд… Что ж, не смею возражать. Покажите нам, в каком из ящиков, по вашему мнению, прячется наш бедолага.

– Извольте.

Михаил сразу направился к ящику, чтобы ни у кого не возникло сомнений в его решительности. Он остановился в шаге от него. Это действительно был невысокий деревянный шкафчик, напоминающий комод, только без ящиков. Подобный шкафчик вполне мог стоять в комнате его прабабушки-колдуньи, от которой он и унаследовал свой дар, – шкафчик древний, загадочный и мрачный. Миша закрыл глаза, коснулся пальцами левого виска… Да, вот он и лежит, наш маленький друг. Кажется, он вспотел и пыхтит и мечтает выбраться наружу.

Пора его спасать.

– Вот этот ящик.

Константин для приличия удивленно вскинул брови.

– Именно этот? – переспросил он.

Миша кивнул.

– И других вариантов у вас не будет?

Миша вздохнул:

– Ну, вроде это не «Поле чудес». Открывайте, и я уже пойду.

Константин пожал плечами:

– Ну что ж… давайте откроем.

Ведущий кивнул двум дюжим молодцам в синих рубашках, и через несколько мгновений Миша получил возможность убедиться в точности своих выводов, а заодно и покуражиться над ведущим Константином. Второе принесло ему гораздо больше удовольствия.

– Феноменально! – сказал Константин и начал аплодировать. Вслед за ним захлопали все остальные члены съемочной группы, тусовавшиеся на площадке.

Кряхтя и расправляя помятые члены, под свет прожекторов выбрался карлик. Фактура мало отличалась от подростковой, но в складках и морщинах угадывался сорокалетний мужик. Пот ручьем катился по его лбу, ежик волос стоял торчком, но мужчинка этого, кажется, даже не замечал. Он был так счастлив от того, что его наконец вытащили, что готов был расцеловать экстрасенса. Миша даже немного опешил.

– Поздравляю вас, Михаил! – продолжал аплодировать ведущий. – Это феноменальный результат. На моей памяти никто так быстро не справлялся с этим заданием. Вы поисковик?

Миша молча покачал головой. «Какой, на фиг, поисковик? Вы меня еще с собакой сравните…»

Константин понял, что ничего путного от парня не добьется. Он произнес еще несколько ничего не значащих протокольных слов, поулыбался камере и пригласил Мишу пройти в дверь, находящуюся в противоположном конце зала. Миша вздохнул с облегчением.

Он шел мимо двух рядов шкафов и ящиков. В голове пульсировали неприятные мысли. Вот с этим ему придется иметь дело еще около полутора месяцев, если, конечно, его не выбросят из шоу раньше суперфинала (впрочем, он был уверен, что его никто никуда не выбросит – дудки!). Вот эдакой ерундой ему и придется заниматься. Камеры, улыбочки, «встаньте так, встаньте эдак, поверните голову вот туда…». Интересно, они хоть какие-нибудь гонорары собираются платить? А то торчи тут, понимаешь, от заката до рассвета…

В ушах почему-то появился легкий гул, словно от работающего трансформатора. Михаил остановился.

Он дошел уже до конца рядов. На краю стояли два обычных городских мусорных контейнера, и от одного из них явно тянуло какой-то сыростью и гнилью. Причем Миша чувствовал это не носом, ибо это был явно не запах…

Он оглянулся назад. Операторы отдыхали, Константин болтал с ассистентом режиссера, а сорокалетний карлик, выбравшийся из ящика, нервно курил папироску в сторонке. Они готовились встречать следующего участника.

Миша подошел к мусорному контейнеру с метр высотой, что стоял справа. Бак тщательно отмыли и почистили – это было видно невооруженным глазом, – но от гадкого духа этот предмет избавить уже совершенно невозможно. Он все равно будет смердеть, даже если его помыть с шампунем, как следует обдать паром и проветрить на морском бризе. Дело в том, что в этом баке как будто кто-то умер…

Миша коснулся рукой края крышки, немного погладил. Пальцы словно кольнуло холодными иглами. Он отдернул руку.

Да, точно: умер человек, причем совсем недавно, дух еще свежий. Женщина лет двадцати пяти – тридцати, красивая. Была чем-то подавлена… или напугана, черт его разберет… Сердце отказало, кажется, во всяком случае, в груди у нее словно ядерный заряд взорвался… Миша напрягся, закрыл глаза, вновь погладил ребро ящика.

Черт, странно все это. При чем тут ящик? Почему она в мусорном баке, если у нее отказало сердце? И выглядела она вполне прилично для бомжа или алкоголички, коих иногда действительно можно встретить и в заброшенных коллекторах, и в мусорных баках, и черт знает где еще… Но эдакая милашка?

Миша закрыл глаза, втянул носом воздух, свободной рукой коснулся виска и начал свои привычные круговые движения. Он понимал, что, возможно, занимается полнейшей ерундой, но его никак не отпускал этот «запах». Свежая смерть – так он его мысленно называл. Это не запах крови и не импульсы угасающего сознания – это запах страха. Девушка очень сильно чего-то испугалась сегодня утром, а потом умерла…

Стоп, сегодня утром? Уверен?

Миша открыл глаза, оглянулся. Кажется, его задержкой на съемочной площадке заинтересовались. Ведущий Константин, сунув руки в карманы своего стильного плаща, смотрел на него вопросительно, операторы почему-то нацелили камеры, ассистент режиссера, молодой человек в униформе телекомпании, направился к нему.

– Что-то случилось? – крикнул он на ходу.

Миша не ответил. Он вновь закрыл глаза. Блин, что-то не так с этим ящиком, какая-то мерзость от него тянется. Вот ко всем остальным ящикам в этом ангаре никаких вопросов, а тут…

Погоди, а в ящике ли дело?

– Михаил! – повторил свое обращение ассистент. – Что-то случилось? С вами все в порядке? Может, врача?..

Миша прервал его движением руки. Он уже почти нащупал нить, и этот мальчик в синей рубашечке его серьезно отвлекал.

Ага, вот в чем дело…

Михаил отошел от контейнера – сделал от него два шага влево, в середину прохода между рядами ящиков. Черт, как он мог так облажаться!

«Запах» тянулся из подсобных помещений ангара, а вовсе не из мусорного контейнера! Ручеек неведомого человеческого страха – животного ужаса даже! – огибал ящики, расползался по цеху, как ядовитый газ, и только Михаил, кажется, мог предвидеть, чем все это может закончиться. Во всяком случае, никто из предыдущих экстрасенсов не обратил на него внимания.

Наконец подошел ассистент режиссера.

– Что-то не так?

Михаил, не поворачиваясь к нему, кивнул.

– Что именно?

Михаил указал рукой на дверь в углу ангара. Ее не было видно из центра зала из-за ящиков и прочего телевизионного оборудования, но стоило сделать несколько лишних шагов – и здесь эта дверь просто «вопила»! Почему никто из этих шаманов ничего не почувствовал?!

– Что находится за этой дверью? – спросил Миша.

Ассистент пожал плечами:

– Ну, там подсобка, коридоры какие-то, я туда не заходил.

Михаил снова кивнул – дескать, я так и думал. Он повернулся к парню:

– Позовите охрану… Есть у вас охрана или кто-нибудь в этом роде?

Парнишка развел руками. В это время у него зашипела висевшая на шее маленькая переносная рация.

– Синица, что там за самобичевания на заднем плане?! Алле, прием, слышишь меня?

Парнишка взял рацию.

– Да, Марин, слышу. У нас тут… – Он вопросительно посмотрел на Михаила. Тот кивнул. – Мариш, у нас тут проблемы. Вышли кого-нибудь из охраны.

– Чего?! У нас следующий участник на старте, что стряслось опять?

– Не знаю, но нужны люди… Тут вот Михаил…

– Да я вижу, что там Михаил! Дай ему трубу!

Синица снял с шеи матюгальник и передал его Мишке. Тот не стал делать длинные предисловия.

– Скажите, Марина, кто-нибудь из вашего персонала посещал подсобные помещения в этом цехе?

Садовская помолчала, потом фыркнула:

– Я лично там не бывала. А что?

Михаил выдержал театральную паузу. Что ж, вы решили устроить тут шоу, будет вам все в соответствии с законами жанра.

– Миша, я вас не слышу!

И он ответил. Медленно и отчетливо, чтобы все слышали:

– В подсобных помещениях – труп. И он еще теплый.

10. К черту сантименты!

Следов насильственной смерти на теле Ирины Королевой не обнаружили. Михаил был прав: молодая женщина умерла от сердечного приступа, или, как говорят в таких случаях, «скончалась от разрыва сердца». Чего она могла так сильно испугаться здесь, в этом заброшенном коридоре, в перерыве между выполнением своих обычных обязанностей, никто сказать, разумеется, не мог. И лишь Михаил Поречников немного пролил свет на это темное дело.

– Она была сильно взволнована с самого начала, – сказал он оперативникам, обследовавшим коридор. – Я это увидел сразу.

Мариша Садовская в стороне нервно курила свои противные ментоловые сигареты. Весь коридор провонял дымом. Услышав последнее заявление экстрасенса, она стала прислушиваться.

– Что именно вы увидели? – спросил оперативник.

– Ну, как вам сказать… – Мишка начал колебаться.

Менты, конечно, понимали, что находятся на съемочной площадке популярного шоу, но готовы ли они стать его участниками? Как им объяснить, что именно он увидел и почувствовал в тот момент, когда Ирина Королева появилась на сцене? Мент, задававший вопросы, молодой белобрысый парень в кожаной куртке и джинсах, судя по выражению лица и по некоторым внутренним предпосылкам, был начисто лишен фантазии и вряд ли мог стать зрителем подобного телешоу. Вот бы сюда капитана Баранова с его святой верой в амулет с «водопроводной водой из Иерусалима»!..

– Я некоторым образом психолог, – выкрутился Мишка, – и могу видеть издалека. У нее был учащенный пульс, вспотели подмышки и ступни. Дрожали пальцы, срывался голос, и она постоянно куда-то оглядывалась. Ну, что еще…

– Достаточно, – сказал оперативник. Он, пожалуй, был удивлен, но не более того. – Зрение у вас прекрасное, молодой человек. Что-то конкретное можете сказать?

Михаил обиделся. Что ж, ребята, коли такая информация вас не впечатляет…

– Если вы дадите мне осмотреть труп, я скажу больше, – сказал он.

Оперативник опустил папку с бумагой, в которую заносил показания, скрестил руки.

– Так, еще раз, только медленнее.

– Я прошу вас предоставить мне возможность осмотреть труп. Я могу помочь.

Оперативник вздохнул, но ничего не сказал. Маришка Садовская затушила недокуренную сигарету в обрубке трубы, торчащем из стены, и поспешила на помощь.

– Можете ему поверить, старлей, это наш контингент, поисковик. Он полчаса назад нашел карлика в ящике… Вы вообще смотрите наше шоу?

– Жена смотрит.

– Ну вот, позвоните жене и спросите…

– Не надо.

Без лишних слов старший лейтенант пригласил Мишку за собой.

«Блин, куда я иду?» – подумал Михаил. Он только сейчас понял, что впервые в своей экстрасенсорной практике будет осматривать настоящий свежий труп. С давно умершими людьми, слетевшими с катушек, безумными или добрыми призраками он уже сталкивался, но над «парным мясом» еще не колдовал. Очевидно, сказалась сегодняшняя эйфория, в которой так или иначе пребывали все, кто добился хоть сколько-нибудь заметных успехов на шоу. Вот что делает с человеком свет телевизионных юпитеров и команда «Пишем!».

Ирина Королева лежала у стены прямо под плакатом советских времен о вреде тотального воровства. Вернее, изначально сидела, но в роковую минуту сползла вниз, упершись локтем в пол. Это была поза телезрителя, прилегшего на диван для просмотра любимого сериала.

– Господи, – не удержался Михаил. Его сердце тоже готово было выпрыгнуть из груди.

Глаза женщины с лопнувшими капиллярами были открыты, полный ужаса взгляд был направлен в противоположную стену. Губы цвета протухшей в отключенном холодильнике курицы были чуть-чуть приоткрыты, обнажая аккуратные зубки. Черт возьми, еще вчера эта женщина была полна жизни и здоровья и даже готовилась к чему-то грандиозному…

Михаил опустил голову и сделал несколько глубоких вдохов, чтобы остановить слезы. Он не ожидал, что будет так скверно.

Справа неслышно подошла Садовская.

– Найдете эту сволочь, и я сделаю вас победителем шоу.

– Что?!

Маришка посмотрела на него. Похоже, она тоже успела всплакнуть. От железной леди, какой она предстала на ознакомительной встрече, мало что осталось.

– Я говорю, найдите эту сволочь… Если тут кто-нибудь замешан, конечно… Забудьте, что я говорила про шоу…

Михаил кивнул: вот так-то лучше, дорогой продюсер.

– Я могу подойти ближе? – спросил он у ментов, которые в большом количестве сновали по коридору. Получив молчаливое одобрение, он сделал шаг вперед, присел на корточки перед телом. Вытянул руки ладонями вверх, начал играть пальцами. Закрыл глаза.

Менты притихли. Даже скептически настроенный старший лейтенант в кожанке решил отложить телефонный звонок и остановился неподалеку с зажатой в руке телефонной трубкой.

Михаил сидел около минуты, прислушиваясь к своим ощущениям. Поразительным открытием для него стало то, что он все еще чувствует Ирину как живого человека! Он даже открыл глаза, посмотрел в ее лицо, потом обернулся к ментам.

– Она точно мертва?

– Мертвее не бывает, – фыркнул старлей.

Михаил скроил гримасу и отвернулся. «Конечно, работа у тебя, офицер, способствует развитию цинизма, но не до такой же степени!»

Он вернулся к своему занятию… Ирина действительно еще пульсировала в этом теле, будто пыталась вернуться назад, но это было уже не в ее власти. «Оставь, уходи, – послал ей импульс Миша, – все кончено. Мне очень жаль…»

Ее ресницы дрогнули.

Миша едва не отпрянул с воплем.

– Что-то не так? – заинтересовался старлей.

– Нет, все в порядке… – Миша сделал глубокий вдох, задержал воздух и выдохнул. Все, давай дело говори, хватит соплей.

– Так, запоминайте или записывайте за мной. – Он закрыл глаза и принялся натирать левый висок. – Он пришел справа… Вон оттуда… Она увидела его издалека…

Старший лейтенант действительно принялся записывать.

– Он? – спросила Садовская. – Это был мужчина?

Михаил покачал головой.

– Не знаю… Я вижу пока только размытый силуэт, поэтому и говорю «он». Точнее сказать не могу… Так, он идет медленно… Она его не может разглядеть отчетливо, так же как и я, но боится… Очень сильно боится… Черт, так можно бояться только смерти, когда ты точно знаешь, что тебе конец… Не иначе…

Старлей хмыкнул. Михаил не мог оставить это без ответа. Он на секунду прервался, повернулся к нему:

– Слушайте, вам когда-нибудь приставляли пистолет ко лбу?

Мент ничего не ответил, но заметно смутился.

– Вижу, что нет. Тогда помолчите и дайте мне закончить, а потом будете оставлять комментарии.

Маришка Садовская мысленно поаплодировала.

Михаил между тем заканчивал:

– Словом, она умерла до того, как к ней подошел этот человек. Он ее не трогал, но смертельно напугал… Кто-то еще заходил в этот коридор?

– Лешка Кузьмичев, наш звуковик, – пояснила Садовская. – Его уже допросили.

– Что он сказал?

– Ничего особенного, – подключился лейтенант. – Вышел покурить, ничего такого не видел и не слышал.

– Так и сказал? – удивилась Марина.

– Да. А что такого?

Вместо нее ответил Михаил, уже поднявшийся на ноги.

– Он не курит. Я угадал?

Марина кивнула. Кажется, она подустала. До нее дошло наконец, что именно произошло у нее под носом, на съемочной площадке ее любимого реалити-шоу, и открытие это не доставило ей большого удовольствия.

– Да… Он не курит. И не пьет, и матом не ругается.

– Тогда что он мог здесь делать?

Она пожала плечами.

– Лейтенант, вам не помешает допросить его еще раз.

– Разумеется… В общем, что вы можете сказать насчет ее смерти?

Михаил бросил еще один взгляд на тело. «Прощай, мне жаль».

– Ее точно не убивали… Во всяком случае, я не вижу ни малейших признаков физического контакта с ней, который повлек бы смерть. Вот не могу сказать, можно ли считать убийством удачную попытку напугать до смерти. Есть в Уголовном кодексе такие статьи?

– В нашем Уголовном кодексе найдется все, – улыбнулся оперативник. – Ладно, спасибо за помощь.

– На здоровье.

Старший лейтенант начал отдавать своим парням новые распоряжения, а Михаил и Маришка вышли из коридора.

Съемочная площадка уже не выглядела рабочей. Тут и там сновали какие-то взволнованные люди, что-то делали, суетились. У Михаила возникли ассоциации с антрактом в цирке, когда униформисты готовят манеж к выходу хищников.

– Что теперь будете делать? – спросил он.

Марина закурила новую сигарету, с мрачным удовольствием затянулась.

– Сами как думаете?

– Я-то думаю, что надо прекратить съемки и, может быть, даже свернуть шоу. Но что-то мне подсказывает, что вы поступите иначе.

Марина выпустила струю дыма и кивнула.

– Ваше «что-то» правильно подсказывает. В программу вбухана чертова уйма денег, задействованы сотни людей, первый эфир уже через неделю… Можете меня распять, но матч состоится в любую погоду… И к черту сантименты!

Миша улыбнулся, и улыбка получилась снисходительной.

– Прямо уж к черту? Хотите знать мое мнение, Марина?

– Ну?

– Вы на самом деле не такая уж черствая и циничная дама. Не скрою, этот образ вам вполне идет как продюсеру и вообще как успешной молодой женщине, но под вашей толстой кожей скрывается…

– Так, стоп! – остановила его Маришка, бросая на пол недокуренную сигарету (она их теперь так и курила – по чуть-чуть, сразу вышвыривая окурок подальше). – Если мне понадобится психоаналитик, я вас позову, а сейчас меня волнуют более приземленные вещи.

– Например?

– Леша Кузьмичев. После допроса он отпросился домой, сказал, что плохо себя чувствует.

– Не исключено.

Они постояли, помолчали немного. Затем Маришка повернулась к молодому человеку:

– Миш… Кхм… ничего, что так? Не слишком фамильярно?

– Конечно. Можно и на ты, если хотите.

– Нет, с этим пока повременим.

– Извольте. Я вас слушаю.

Она колебалась. Пожалуй, в эту минуту ее толстая продюсерская кожа ненадолго была сброшена, как шкура змеи.

– Миш, не уходите из шоу.

Он не ответил.

– Вы ведь скептически ко всему этому относитесь, верно?

Он кивнул.

– Тем не менее я прошу вас задержаться. У меня такое ощущение, что с нами кто-то решил поиграть.

Михаил удивленно вскинул брови.

– Да-да, не удивляйтесь. Я пока ничего не могу сказать наверняка, но у меня плохие предчувствия…

– …и, судя по вашему нынешнему статусу, предчувствия вас редко обманывают.

– Совершенно верно, почти никогда. Так вы обещаете мне?

Миша сунул руки в карманы, качнулся на каблуках. Униформисты по-прежнему сновали по ангару, ассистенты режиссера все так же кричали что-то в свои миниатюрные рации.

Да, матч состоится в любую погоду, и к черту сантименты!

– Что могут обещать люди, Марина? – вздохнул экстрасенс. – Но я попробую.

11. Вечер Трудного Дня

Звукорежиссера проекта «Ясновидящий» Алексея Кузьмичева вырвало прямо в автобусе, как какого-нибудь перепившегося подростка. Ему было очень стыдно, тем более что ничего крепче кефира уже больше месяца он в рот не брал, потому что они с женой решили зачать ребеночка. Супруга по этому случаю обошла всех врачей, вместе они прошли несколько оздоровительных процедур, включая серию болезненных уколов в задницу. Словом, все было очень даже неплохо, и вдруг – фу, у приличных людей на глазах.

Позже он понял достаточно отчетливо, что именно с ним произошло, но в тот злополучный миг, когда немногочисленные пассажиры новенького южнокорейского «Хендая», плохо скрывая отвращение, наблюдали винегретный фонтан на ступеньках перед дверью, у него было несколько версий. Ну, во-первых, конечно, жара – и на улице, и в съемочном павильоне, – от которой в эти августовские дни деваться было просто некуда. Во-вторых, Мэрилин Мэнсон в наушниках: в прежние времена Лешка Кузьмичев получал от этого коммерчески успешного исчадия ада удовольствие, почти сравнимое с сексуальным, но сегодня одна из любимых его вещей – Valentine’s Day – сработала как стакан пересоленной воды и два пальца в рот. Ну и в-третьих, салон автобуса, впитавший пассажирский пот.

Да вообще-то, честно говоря, непонятно, что за хрень!

Согнувшись пополам перед ступеньками задней двери, он с ужасом разглядывал результаты своего приступа. Да, теперь уже вряд ли кто-то рискнет подниматься в салон по этим ступенькам. Пассажиры в машине притихли. Лешка настороженно прислушался к своим ощущениям – рванет еще раз или это уже все? – потом осторожно поднял голову. Невольные зрители стали быстро отворачиваться. Черт побери…

Краска стыда стала обильно заливать его лицо и шею.

– Простите, – ни к селу ни к городу выдавил он, хотя к тому моменту на него уже никто не смотрел. Он молил, чтобы быстрее случилась остановка. Дурацкий день какой-то сегодня… Как и предыдущая ночь.

Ночью он долго не мог уснуть. Примерно в полночь они с молодой красавицей женой закончили любить друг друга, оба в одинаковой степени блаженства упали на подушки (впрочем, насчет степени блаженства жены Лешка всегда немного сомневался), очень скоро заснули… И тут он почувствовал тяжесть в груди, словно кто-то навалился сверху, не давая вздохнуть. На сердце Алексей Кузьмичев никогда не жаловался, потому что всю жизнь и питался правильно, и спортом занимался, и не пил, и не курил. Поэтому парень был сильно удивлен. Пару раз его придавило как следует, потом отпустило, но ощущения свои он запомнил.

Днем на съемочной площадке он выполнял свою обычную работу – стиснув зубы, зажмурившись и мысленно проговаривая молитвы, которые он никогда не знал и даже не слышал, цеплял микрофоны к одежде экстрасенсов, как настоящих, так и мнимых (поди разбери на данном этапе, кто из них кто!), писал интервью вместе с журналистами, таскал провода. Дважды при контакте с участниками он почувствовал себя скверно и один раз запомнил очень отчетливо. Некто под странным именем Рустам Имранович случайно задел его локтем во время настройки «жучка», и Лешку чуть не вы вернуло наизнанку. Мужик, кажется, этого даже не заметил, думал о чем-то своем и смотрел куда-то вдаль, поверх голов. А вот второй раз… Алексей помнил, что в глазах у него помутнело, картинка поплыла, словно при наведении линзы, а потом он ничего не помнил. Смутно – какой-то длинный коридор, маленькие пучки света, сырость, дурацкие звуки «плюк, плюк, плюк»… Фу…

Потом он пришел в себя, попросил партнеров подстраховать его на площадке, тут же покинул ангар и выпил в трейлере пол-литра теплой воды из пластиковой бутылки. Вскоре он выяснил, что в подсобных помещениях нашли мертвую Ирину Королеву. На предварительном допросе у прибывших ментов он пробурчал что-то нечленораздельное, потому что ни черта не помнил и не хотел, чтобы его неуверенность и забывчивость были использованы против него, а потом сразу убежал, отпросившись у продюсера.

И вот вечером – рвота в рейсовом автобусе…

Остановка случилась очень скоро. Дверь машины с тихим шипением открылась, и Алексей пулей вылетел из салона, расталкивая локтями толпу. Вослед ему кто-то крикнул «Алкаш!», но он даже не сбавил скорости, хотя в обычной ситуации обязательно постарался бы внести ясность.

Он бежал домой. Ему хотелось скорее под холодный душ.

* * *

Спустя несколько часов после того, как Кузьмичев украсил непереваренным обедом ступеньки южнокорейского автобуса, поклонница реалити-шоу «Ясновидящий» Агнесса Мкртчяновна-или-бог-ее-знает-как Шипилова лаялась с соседями по лестничной клетке. Ссора получилась… ну, не то чтобы очень уж грязная, но некоторым образом мерзопакостнее, чем обычно.

Она выносила мусор. Мусоропровода в этом хрущевском муравейнике отродясь не было, а потому вонючие пакеты приходилось выносить на улицу, ковылять с ними через весь двор, здороваясь с соседками (или показывая им язык). Эта процедура выпадала Агнессе раз в два-три дня, но Вечером Трудного Дня она застряла с большим и готовым разорваться мусорным пакетом уже на собственной площадке.

У перил в растянутом на коленях трико и красной футболке с изображением брюссельского писающего мальчика покуривал сосед Петр Иванович Суслопаров. Мужчина он был худой и высокий, одинокий, не злой и не добрый, в бытовых склоках фигурировал редко, предпочитая молчаливые посиделки с кроссвордом на кухне, и поэтому его вспышка в этот вечер произвела эффект лопнувшего воздушного шарика.

– Слушайте, мадам хорошая, – буркнул он, выпустив струю мерзкого папиросного дыма прямо женщине в лицо, – хотелось бы вот какой вопрос задать, собственно, пользуясь случаем: до каких пор это будет продолжаться?

Агнесса поджала губы, перехватила пакет. Подгнившие картофельные и морковные очистки готовы были вывалиться на пол.

– Не поняла, – сказала Агнесса. Отчего-то взгляд и голос Петра Ивановича ей сильно не понравились. В воздухе явственно запахло серой.

Петр Иванович, в целом добродушный и безотказный человек, всегда готовый помочь открыть дверь, если заело ключ, или поднять тяжелый диван на пару этажей, затушил папироску о край перил и мерзко плюнул на ступеньки.

– Задолбала ты меня. Честное слово, не погляжу, что баба, – засвечу как-нибудь промеж глаз. Ей-богу, засвечу… Смотри, что творишь, свинюка! Смотри, смотри!

Она опустила взгляд. Пакет вырвался из ее рук, и все гнилое овощное месиво развалилось по ступенькам, засыпав одну тапочку Петра Ивановича. Тот с омерзением дернул ногой.

– Иваныч, ты не в себе? – проблеяла Агнесса. – С какой ноги ты сегодня встал?

– Хрена моржового тебе Иваныч! Еще раз услышу твои мерзкие стоны через стенку – убью!

И тут она поняла, в чем дело!

И ей стало совсем нехорошо…

Проклятые стены, эти проклятые квартирные стены никогда ничего не задерживали и ни от чего не защищали! Если можно было как-то смириться с нескончаемым оптимизмом «Русского радио» и даже записанными на диск церковными песнопениями, то с воплями сексуального наслаждения соседствовать трудно, особенно если ты уже немолод, одинок, раз в неделю стираешь свою затасканную красную футболку с писающим мальчиком, сидишь вечерами с кроссвордами на кухне и из всех сексуальных развлечений способен только на ритмичное почесывание волосатой задницы.

Да, иногда она извлекала своего резинового друга не только ночью, но и совсем не поздним вечером, и в последний раз она сделала это не далее как полчаса назад. Однако ей и в голову не могло прийти, что Петр Иванович все это слышит. Черт побери, как же она расслабилась-то, как же неудобно…

Неудобно? Ха! Это ужасно!

– Да-да, не смотри на меня так, соседка, – сказал мужик. Тон его неожиданно стал смягчаться, а глаза почти подобрели. Он был сейчас похож на директора школы, который применил к отпетому хулигану тактику кнута и пряника.

Для Агнессы это было еще ужаснее. Она не знала, куда отвести глаза и спрятать руки. Вдобавок проклятый мусорный мешок расползался по ступенькам, источая ароматы. А Петр Иванович все добрел и добрел. Сволочь…

– Я все понимаю, дорогая, – говорил он, хитро поглаживая подбородок, – но и ты меня пойми, елки зеленые… Все же на слуху. Думаешь, это возможно спокойно слушать? Ты просто не понимаешь…

Тут Агнесса не выдержала.

– Да пошел ты! Старый каз-зел!

Пнув ногой остатки мусора, она повернулась к мужику задом и юркнула в квартиру.

Как и Алексею Кузьмичеву, ей тоже хотелось скорее под душ, но только под горячий.

Экстрасенс Михаил Поречников пришел домой рано. В университете он сегодня так и не появлялся, после испытаний отправился домой. Он принял душ почти сразу, как только вошел в дом, быстро разделся, бросил одежду на диван и нырнул под прохладную струю.

– А-а-а, блин…

Черт знает что с ним сейчас происходило! Пожалуй, до сего дня он никогда не переживал такую гамму чувств, никогда не испытывал столько ощущений сразу. Что-то похожее он чувствовал, когда после важной лекции в университете сразу вся группа студентов осаждала его стол, задавая свои извечные вопросы: «А когда можно принести?», «А сколько страниц?», «А поставьте автоматом», «А дайте…», «А где взять?». Он вертел головой в разные стороны, едва успевая ухватить суть вопроса, не говоря уже о том, чтобы внятно ответить на него. Причем он реагировал даже не на вопросы, а на эмоциональный фон: студенты все разные, у каждого в голове помимо учебы куча всяческих вещей – неудачный секс, поход в клуб, нехватка денег, дырка на колготках, болеющая мать… Господи, чего только не намешано в юных студенческих головах… И вот все это великолепие осаждает его после важной лекции, и он только успевает уворачиваться.

Сегодня – почти то же самое, такой же отчаянный штурм головы. Нужно было срочно от него избавиться, иначе ему не удастся уснуть, а завтра – полный рабочий день в университете.

Он даже не стал звонить своей возлюбленной студентке Ленке Хохловой, хотя и почувствовал, что она звонка его ждет – сидит в своей комнатке под настольной лампой, читает какой-то журнал… или газетку с цветными фотографиями… бог его разберет… и ждет, ждет, ждет. Причем ждет даже не для того, чтобы узнать, как все прошло на телевидении, а потому что соскучилась. Но не может он ей позвонить, потому что не сможет выдавить ни одного ласкового слова, хотя и вертятся они у него на языке, не может он описать, какая каша томится у него в душе на медленном огне…

Спать, спать, спать. И, как говорила учительница химии в «Большой перемене», завтра, Ганжа, снова в бой.

Приняв душ, он только натянул трусы, скинул верхнюю одежду с дивана на пол и рухнул спать.

Последний отчетливый образ, который посетил его перед окончательным забытьем, являл собой самодовольное лицо профессора Саакяна. «Чему ты радуешься опять, сволочь?» – подумал Миша и уснул.

Хуже всего этим гадким Вечером Трудного Дня пришлось продюсеру реалити-шоу Маришке Садовской. Они ехали с Женькой Ксенофонтовым в закрытом трейлере обратно в студию, потягивали коньяк из пластиковых стаканов. На мониторах застыли кадры сегодняшних съемок – Михаил Поречников и Людмила Кремер. Оба давали интервью после поисков карлика в этих ящиках. Оба, кстати, прошли испытание успешно.

– Что думаешь? – нарушил молчание Евгений. Он тоже был не в духе.

– Дерьмо всякое думаю, – буркнула Маришка, – что я еще могу думать после такого? Что-то мне подсказывает, что не дотянем мы это сраное шоу до счастливого финала.

– Почему?

Она кивнула в монитор с Людмилой Кремер:

– Не нравится мне эта черная курва. Такое ощущение, что Ирка Королева… Ну, как будто с ней что-то связано…

– И тебе тоже так показалось?

Маришка фыркнула.

– А кому эта дамочка здесь в кайф? Нашему генеральному только. Все остальные так и будут на толчке после каждой съемки сидеть!

– Ты – сидишь?

Она не удержалась, хихикнула. Женька все-таки иногда довольно удачно добавлял ложечку меда в чан с дерьмом. За это она его время от времени и потрахивала.

Или он ее?

Ай, какая разница!

– Жень…

– Что?

Она зевнула, чтобы скрыть свое желание заплакать.

– Поехали ко мне.

Он не заставил себя упрашивать.

– Поехали.

…Впрочем, сексом они сегодня не занимались. Они уснули на нерасправленной кровати, даже не раздевшись. Початая бутылка коньяка осталась стоять возле домашних тапочек Маришки.

Женька перед сном успел подумать об Ирине Королевой и даже всплакнуть немного. Нелепая какая-то смерть у нее случилась и очень непонятная, и сегодня почти вся съемочная группа «Ясновидящего» украдкой пускала слезы.

Из дневника Екатерины Соболевой

2 июля 2008 года

Привет, дневничок-старичок! А все не так уж плохо как мне казалось несолько дней назад. Каким-то чудом отпросилась на концерт «Чай вдвоем» в ночном клубе. Купила билет вчера, а концерт будет только через две недели. Как мне удалось упросить маму, до сих пор не очень понимаю. Может, она была не в духе? Ха-ха. Конечно, клуб «Премьер», в котором пройдет этот концерт (а потом – дискотека! Мм… я в восторге!), недалеко от нашего дома, всего в десяти минутах ходьбы, но праздник этот закончится точно за полночь, и ночью эти десять минут пешком могут превратиться в настоящий родительский кошмар (я, правда, себе плохо представляю, что такое родительский кошмар, но мама рассказывала, что фантазия иногда рисует такие жуткие картины, против которых все эти ужастики по телевизору просто сказки братьев Гримм). Но что-то все-таки подвинулось в ее голове, раз она разрешила и даже сказала, что папа после концерта заедет за мной на машине… А сегодня ночью, дорогой мой дневничок-старичок, я представляла себе… Ой, тебе лучше не знать, что я представляла. Если бы узнали мои родоки, о чем их примерная доченька, которая тянет на золотую медаль, мечтает по ночам и чем именно занимается, ух, что бы было! Мамочка небось думает, что я до сих пор девственница, прикинь! А у меня было один раз… еще осенью… Прости, я тебе не рассказала, мне так было страшно, что я даже тебе не решилась рассказать, – думала, вдруг, не дай бог, кто-нибудь найдет блокнот, и вот это была бы та еще катастрофа! Сейчас-то мне уже проще будет с этим бороться… Слушай, я до сих пор удивляюсь, как меня наш гинеколог Тамара Павловна матери не сдала. Она ведь нас обеих наблюдает. Все-таки Тамара – человек, она все понимает, у нее дочка – моя ровесница, вот повезло девке с мамашкой!.. Ну что, ты хочешь узнать, как все прошло? Да так себе, честно скажу… Я перепугалась насмерть, а Сашка, по-моему, еще сильнее. У него это тоже было в первый раз, хоть он и рассказывал, что пробовал уже, но врет, конечно, как и все они всегда врут, чтобы накинуть себе цену. Вот всегда думала, почему нельзя искренне обо всем поговорить? Почему нельзя взять за руку и сказать как есть – что на душе, на сердце, что болит, о ком скучаешь? Почему надо создавать вокруг себя какую-то завесу? Зачем этот туман? Почему нужно казаться кем-то другим, а не тем, кто ты есть? Неужели так проще?! Что, тебя пугают такие вопросы, старичок? Скажу тебе как другу, многих парней в нашей школе они тоже пугают, и пацаны, вроде неглупые на первый взгляд, шарахаются от меня как от пугала, а ты ведь знаешь, что я не пугало. Единственное, пожалуй, спасибо маме за то, что не позволила мне в свое время считать себя уродиной… я красивая… но несчастливая, потому что умная… Ой, я отвлеклась, прости. Ну, словом, ничего у нас толком не сложилось, хотя все вроде делали правильно, как я в фильмах смотрела… Не знаю, как-то не сложилось никаких внятных впечатлений. Может, я поторопилась и мне еще рано? Хотя… многие мои подружки уже не по разу и, кажется, вполне довольны. Или тоже врут? Ха-ха, скорее всего врут. Все вокруг врут. Зачем?! Ой, ладно, пока! А то не знаю, до чего договорюсь. Все, бай-бай, дорогой, пойду сделаю это сама… У самой всегда лучше получается (краснею).

☺☺☺

12. Баранов и амулет

Однажды бывшему капитану Баранову позвонили на мобильную трубку, и жизнь его снова приобрела странный оттенок. Впрочем, обо всем по порядку.

Валентин Баранов покинул органы внутренних дел после скандального дела о ликвидации двух мерзавцев. Одного из них звали Бубсень, другого – Вупсень, и дело это было столь же идиотским, как и клички преступников. Впрочем, резонанс оно имело весьма и весьма нешуточный. Судьба Баранова была практически решена уже в тот момент, когда два его сотрудника на спецоперации в ночном клубе «Лагуна» получили ранения, причем один из парней едва выкарабкался. Начальник Валентина, подполковник Воробей, давно точил на него зуб. Это был вздорный, склочный мужик, балансировавший на грани попадания в психушку или дальнейшего продвижения по службе. Многие сотрудники отдела гадали, куда его заберут раньше, справедливо полагая, что и в областном УВД, и в городском сосновом бору, окружающем психиатрическую лечебницу, нужны талантливые мерзавцы. В результате, конечно, Воробей получил новый кабинет в УВД, но напоследок он все же успел дать Валентину Баранову пинка под зад.

– Плохо, Валя, очень плохо, – вещал он во время их последней интимной беседы в кабинете, изображая расстроенного отца. – Я мог бы, конечно, замолвить за тебя словечко, но боюсь, что вновь осрамишь мое имя. Опять завалишь какую-нибудь операцию, и дай бог, чтобы обошлось без жертв в этот раз…

Баранов не мигая смотрел на портрет министра внутренних дел, висевший за спиной начальника, и мысленно задавал ему какие-то вопросы. В руке он вертел маленький пластмассовый предмет, похожий не то на авторучку, не то на зажигалку.

– Вот даже сейчас, – продолжал подполковник, – я тебе что-то говорю, говорю… Я тут как говорилка, понимаешь, у вас штатная, а ты меня не слушаешь ни хера. Вот если бы ты ко мне хоть иногда прислушивался, не ходил бы до сих пор в капитанах. Сколько тебе лет-то, любезный?

– Сорок два, – пробубнил Валентин.

– Сорок два… Молодой еще, а уже глупый. Эх…

Баранов положил руки на стол, давая понять, что слушать эту начальственную белиберду больше не желает, но так просто избавиться от Воробья никому в этом отделе еще не удавалось. Подполковник взмахом руки велел ему сидеть.

– Я тебе вот что скажу, старина: если ты и впредь будешь таким гордым или «независимым», как ты сам любишь говорить, то никогда не получишь даже майора, не говоря уже о следующих ступенях, если тебя, извини, вообще не разжалуют в постового. Ты помнишь, с чего ты начинал, мальчик мой?

Баранов молчал.

– Не помнишь. А я тебе мог бы напомнить, будь у меня побольше времени. Но уж ладно, пора собирать вещи и мне самому, и тебе…

Тут Валентин встрепенулся. Он полагал, что Воробей и в этот раз ограничится отеческим похлопыванием по плечу и сотрясанием своих сухоньких кулачков, но, очевидно, что-то такое произошло, пока он писал свои рапорты, отвечал на вопросы ребят из отдела внутренних расследований. «Черт, что он на меня повесил? – начали пульсировать в его голове неприятные мысли. – Взятки? Слив уголовных дел? Вот же гад!»

– Что вы хотите этим сказать? – осторожно поинтересовался он.

Воробей приклеил на сморщенное лицо свою фирменную улыбку, и Валентин понял, что добрый, но чрезвычайно оскорбленный в своих лучших чувствах «отец» закончился и начался подполковник Воробей, сука, подхалим и сволочь, каким его, собственно, знал весь район.

– Я ухожу, как вы знаете. Но я успел подписать приказ. Товарищ капитан, вы должны освободить кабинет в самое ближайшее время.

– Приказ?.. – обомлел Баранов.

– Совершенно верно. – И Воробей снова оскалился. – Мой приказ против вашего рапорта, который вы подали полгода назад. Можете считать меня злопамятной сукой, но счет у нас с вами равный, один-один. Честь имею.

Баранов перестал сопротивляться. Покидая гостеприимный кабинет начальника отдела, он успел бросить:

– Вот уж чего-чего, а чести у вас никогда не было.

Ответа он уже не услышал.

Он ушел из отдела, ушел из органов и почти ушел из этой профессии. Кто знает, если бы последняя беседа с начальством получилась иной, возможно, он не вел бы себя столь безрассудно, но лицо подполковника Воробья на одной линии с портретом министра внутренних дел произвело на него неизгладимое впечатление. «Боже, береги наших сограждан по вечерам в темных подворотнях», – подумал Валентин и хлопнул дверью.

Неделю он лежал на диване. Жена утром уходила на работу, вечером возвращалась, а он все лежал и лежал. Три дня она молчала, на четвертый не выдержала:

– Может, тебе попробовать вагоны поразгружать? Хоть развеешься…

Он не ответил, повернулся к стене и зло засопел.

Ночью ему приснился сон. Впрочем, не сон даже, а почти реальное видение, одно из тех, что посещали его во время своеобразных сеансов медитации: он перебирал в руках свой таинственный амулет, смотрел куда-нибудь вдаль и видел… Да он много чего видел, обо всем не расскажешь даже жене, не говоря уже о друзьях и сослуживцах!

Словом, в ночь с четвертого на пятый день апатии ему привиделся тот парень, с которым они пересекались на деле Виктора Вавилова. Баранов даже как будто покраснел от стыда: в его прекрасном мужском возрасте ему, словно озабоченному подростку, все еще снились какие-то молоденькие девчонки, а тут, понимаешь, приснился симпатичный молодой человек. Фу…

Звали парнишку, кажется, Миша, и фамилия у него была еще такая очень-очень знаменитая, но немножко переделанная. Они сидели с ним в летнем кафе и пили пиво. Точнее, светлое чешское пил только Валентин, а Мишка потягивал кофе из маленькой-маленькой чашки (в ней напитка-то было на одну затяжку ноздрей, а он еще делал вид, что получает удовольствие, чудак). Парень что-то говорил, шевеля губами, но ни услышать его, ни понять по выражению лица, что именно он говорит, было совершенно невозможно. Баранов так и сидел перед ним, соответствуя своей фамилии на сто процентов. Потом парень исчез, а Валентин проснулся.

Он обнаружил себя лежащим на полу возле дивана в гостиной. В спальне горел свет – жена легла без него и теперь, видимо, читала журнал. Валентин сходил на кухню, выпил воды, умылся и отправился к жене.

Вскоре он забыл об этом видении. Появились новые занятия, новые заботы и переживания. Валентину предложили интересную работу в детективно-охранном агентстве. Его бывший сослуживец, давно распознавший бесперспективность сотрудничества с государственными органами внутренних дел, довольно успешно вел свое частное дело, и как только по узким кругам специалистов побежали волны – «Сыскаря Баранова слили, вау, совсем спятили!» – приятель тут же принял его, тепленького, в свои объятия.

Валентин стал курировать работу служб безопасности сразу в нескольких крупных коммерческих учреждениях. Утром уходил из дома, слопав пару бутербродов, а возвращался затемно. Жена и десятилетняя дочь до поры до времени помалкивали, ибо муж и папа снова был в боевой форме и приносил домой стопки интересных разноцветных бумажек. Баранов с удовлетворением обнаружил, что по вечерам ему снова хочется выпить чаю со сливками и парой шоколадных конфет. Обычно при больших нервных перегрузках он этого не делал и за короткий промежуток времени мог значительно потерять в весе, но если дядя Валя снова ест конфеты – значит, жизнь, твою мать, налаживается…

Он вспомнил свое неожиданное ночное видение, когда раздался тот самый телефонный звонок, окрасивший его жизнь в странный оттенок.

– Здравствуйте, это Валентин Баранов, если не ошибаюсь.

Абонент не спрашивал, он утверждал.

– Да, Баранов… Слушаю.

– Михаил Поречников беспокоит. Помните такого?

Валентин промолчал. В желудке что-то неприятно заворочалось, словно зародыш Чужого. Ему показалось даже, что сейчас его рубашка разорвется и из пуза вылезет мерзкое слепое чудовище на длинной шее. Затошнило вдруг невыносимо!

– Я вас помню, конечно. Не скажу, что меня это сильно радует…

– Вы потеряли работу после того неудачного дела, верно ведь? – нажимал Михаил.

– Ну, дело как дело, не такое уж совсем… Э-э… Миш, ты меня извини, я очень занят. Если у тебя что-то важное, давай пошустрее, но если дело ждет, то лучше перезвони позже. Годится такой вариант?

Миша нисколько не смутился.

– Валентин, нам обязательно нужно встретиться. Сегодня в восемь вечера.

– Миш, извини, что повторяюсь…

Но экстрасенс не дал ему ни секунды на препирательства:

– Валентин, это важно для вас в первую очередь. Мне не хотелось бы говорить об этом по телефону, но… Видите ли, ваша карьера в компании, в которой вы сейчас трудитесь, продлится очень недолго. Если не хотите снова оказаться у разбитого корыта через месяц-полтора, примите мое предложение и приходите сегодня в восемь вечера в кафе напротив здания областной телерадиокомпании. Там есть небольшая кафешка на первом этаже жилого дома, не помню названия, но вы не перепутаете. Там готовят хороший кофе.

Судя по голосу, Миша улыбнулся. А Валентин уже обильно потел.

«Точно, это было не летнее кафе, – подумал он, – это было закрытое помещение. Он пил кофе из маленькой чашки, а я светлое пиво. Бл…!»

– Так вы придете?

– А у меня есть выбор?

– Уже нет, – хмыкнул Миша.

* * *

…Все оставшееся до встречи время Баранов отчаянно пытался убедить себя, что выбор есть всегда – даже у человека, приговоренного к казни через повешение (например, он может умереть красиво, как герой, или обосраться прямо на эшафоте под ногами у палача), но результаты этого импровизированного сеанса аутотренинга оказались плачевными: он понял, что никуда не денется и пойдет на эту встречу, как кролик на съедение к удаву. Подобные ощущения его немало беспокоили, ибо еще месяц-полтора назад публика вроде журналиста Виктора Вавилова и этого загадочного парнишки была у капитана уголовного розыска, что называется, «во где», а теперь его самого словно вели на заклание.

Кстати, он уже и не капитан уголовного розыска. Так что иди к нему, дорогой, и не забудь, что он говорил о твоей карьере!

В восемь пятнадцать он сидел в назначенном месте. Это был маленький уютный зал кафе с шестью двухместными столиками и барной стойкой. В меню – кофе, чипсы, колбаса, пиво и даже пельмени с майонезом. Все очень мило, и вечернее солнце приятно переливается на стене с пейзажами в золоченых рамках, и почему-то неожиданно комфортно, хотя Валентин совсем не хотел сюда приходить и даже чего-то боялся…

– Кхм… не отвлекайтесь, пожалуйста, – сказал Михаил, постучав ложечкой по блюдцу. – Лучше думайте над моим предложением. Вы думаете?

– Я думаю, Миш, думаю. И меня, честно говоря, терзают смутные сомнения.

– Можете их озвучить?

Валентин глотнул пива, посмотрел в окно. Он знал, что после второй кружки пива вечер перестанет быть томным, а потому нужно заканчивать дело как можно скорее.

– Все это вилами на воде писано, – произнес он наконец. – Я мент, хоть и бывший, и меня в первую очередь интересуют факты, на основании которых можно построить какую-то более-менее внятную версию. А то, о чем говоришь ты, замешено на какой-то чертовщине. Не смотрю я этот долбаный телевизор, и уж тем более подобные шоу, и не верю я ничему, что мне там могут показать.

– А мне?

Баранов опустил глаза в кружку.

– Мне вы тоже не верите, товарищ капитан?

Баранов пожал плечами.

– Понятно. – Михаил вздохнул. Придется устроить небольшой аттракцион. Он не очень любил такие моменты, но без этого никого ни в чем не убедишь. – Дайте-ка мне эту штуку.

– Какую? – якобы не понял Валентин.

– Ту, которую вы мацаете с утра до вечера. Амулет ваш. Вон он у вас в левой руке зажат.

Баранов покраснел до корней волос и инстинктивно сжал амулет еще сильнее. Сейчас он, пожалуй, готов был рассердиться. «Не тронь эти вещи, – хотелось ему крикнуть, – и не смей смеяться над этим!»

Но он промолчал.

– Хорошо, можете оставить себе, – согласился Миша. – Поверьте, я не собираюсь над вами смеяться, я просто покажу, что вы ошибаетесь, считая это цирком… Нет, ну конечно, – он кивнул в сторону здания телекомпании, – в какой-то степени там действительно чистое шапито, телевизионное шоу, предназначенное для собирания зрительской аудитории, но есть вещи, которые придется принять.

Он сделал паузу, прикоснулся пальцами к левому виску, потом начал говорить:

– Женщине лет пятьдесят… Она поймала вас за руку, вы не успели увернуться и очень скоро развесили уши, как зомбированный… Она рассказала о семейных проблемах и продала вам эту штуку за… Ну, за довольно немалые деньги… С тех пор вы с этим предметом не расстаетесь, он везде и всегда с вами… Вы верите в его чудодейственную силу, и он вам помогает… Но, знаете…

Валентин напрягся, покраснел еще сильнее, но Михаил не собирался его жалеть. В конце концов, он не девица красная, он мент, хоть и бывший.

– В этой капсуле самая обычная водопроводная вода, – сказал он, придвинувшись к собеседнику поближе, почти на расстояние дыхания. – Сама по себе она не имеет никакой практической ценности и не обладает магической силой. Вся его сила – исключительно у вас в голове. Это сила веры. Будете смеяться, товарищ Валентин, но вы тоже немного экстрасенс, и именно поэтому мне нужны вы, как бывший мент и как человек, способный поверить в то, что происходит в этом телевизионном цирке. А происходят там, я вам скажу, серьезные гадости.

Миша откинулся на спинку стула и одним коротким глотком допил свой кофе.

– Убедил?

«Более чем», – хотел сказать Валентин, но ментовский гонор не позволял ему соглашаться так быстро. Он молчал.

– Вижу, что убедил. Знаете, товарищ капитан, я мог бы сейчас, не вставая с этого стула, убедить вас в том, что землю захватили злобные марсиане, как в фильме у Тима Бёртона, и вы бы побежали на улицу смотреть, как они поливают напалмом ваш родной город. Но я привык работать честно.

– Ты владеешь гипнозом?

– Немного.

Баранов попил пива, посмотрел в окно на заходящее солнце. На какое-то мгновение ему показалось, что мимо витрины кафе действительно проскакал смешной зеленый человечек с выпученными глазами. Он фыркнул, провел рукой по лицу.

– Что ты там говорил насчет моей карьеры?

Миша не ответил. Он вообще как будто никуда не торопился. Им принесли счет, он полез в карман за бумажником. Сунув пару купюр в кармашек черной папочки, парень с ожиданием уставился на Баранова.

«Любит дешевые эффекты», – подумал тот.

Экстрасенс улыбнулся, и Валентин тут же снова покраснел, как будто его застали мастурбирующим в душе. Пожалуй, в присутствии этого парнишки даже думать надо весьма осторожно. «Кстати, а не вторжение ли это в личную жизнь? И не дать ли ему в рыло?»

Михаил вздохнул.

– Не тем вы сейчас заняты, товарищ капитан хороший, – сказал он. – На компанию, в которой вы сейчас трудитесь, очень скоро будет совершен рейдерский наезд. Ее ожидают трудные времена, и лучше вам оказаться подальше от руководства.

– Ну хорошо, допустим. А чем мне поможет участие в твоей авантюре?

– Элементарно, товарищ Ватсон. – Михаил вытянул вперед руки ладонями вверх. – Мы с вами ловим убийцу, все это снимают телекамеры, вы попадаете в выпуски новостей… Пожалуй, вы будете фигурировать даже в еженедельных выпусках шоу… Ваша капитализация автоматически вырастет до стратосферы. Надеюсь, вам не нужно объяснять, что такое капитализация?

– Спасибо, я сам догадался. Думаешь, девчонку убили?

– Не сомневаюсь. Убийство изощренное и практически не подлежащее раскрытию вашими обычными методами. Работал не просто профессионал в области экстрасенсорики… – Михаил хмыкнул. – Тут работало настоящее чудовище, и мне не терпится с ним познакомиться.

– Зачем?

– Что – зачем?

– Тебе это все зачем? Ты не очень похож на мальчика, которому нужна вселенская слава.

Миша опустил взгляд на скатерть.

– Слава не нужна, вы правы. Мне нужна практика и репутация, потому что, как я полагаю, трудиться простым преподавателем истории меня не прельщает.

Он посмотрел на часы. Времени на психологическую обработку капитана милиции у него ушло несколько больше, чем он ожидал. Обычно он управлялся быстрее.

– Мне пора, товарищ Валентин. Полагаю, что вы примете мое предложение.

Баранов развел руками.

– Позвоните мне завтра утром. – Миша поднялся из-за стола, протянул руку для прощания. – У меня завтра лекции в университете, съемки второй программы намечены на послезавтра. У вас есть только сутки на размышление. Но вы согласитесь. Всего доброго.

Валентин приподнял зад, пожал руку.

– Я позвоню. Счастливо.

Миша ушел из кафе. Когда проходил мимо витрины, бросил беглый взгляд внутрь. Капитан вздрогнул и едва не столкнул со стола пивную кружку. Ну и взгляд…

«Да, этот мертвого уговорит», – подумал бывший мент. Он уже знал, что примет предложение, а значит, сейчас самое время нажраться.

13. Звезда

С тех пор как реалити-шоу «Ясновидящий» покинула молодая ведьмочка Лера (та самая, в которую была влюблена вся мужская половина съемочной группы, кроме звукорежиссера Лешки Кузьмичева, которому она, кстати, отомстила длительной и изнуряющей эрекцией), «звездный ведущий» Кирилл Самарин уже не горел проектом. На первом сезоне ему, словно любознательному юноше, было просто интересно поглядеть, что умеют эти чудики с гигантскими перстнями и шаманскими бубнами; на втором сезоне он реально запал на двадцатипятилетнюю брюнеточку Леру, которая называла себя колдуньей. Она довольно ровно шла несколько программ, отыскивая потерянные вещи и угадывая некоторые детали страшных преступлений прошлого, но в целом ее считали скорее дестабилизирующим фактором, нежели локомотивом. После пятой программы ее решением жюри удалили. А было это так.

В постоянный состав жюри помимо Самарина как основного ведущего входили штатный психолог проекта Владимир Пивоваров, солидный, рассудительный и авторитетный дядечка, и соведущий некоторых программ Константин Семкин, молодой оболтус, призванный немного оттенять серьезность происходящего и обязанный по сценарию программы во всем всегда сомневаться (а потом, разумеется, разводить руками и говорить: «А ведь, черт меня побери, кто бы мог подумать!»). В конце каждой программы эти важные персоны собирались за круглым столом в дорогом ресторане, пили вино под прицелом телекамер и после непродолжительных дебатов выкидывали одного неудачника. В итоге в финал после полутора-двух месяцев попадали только трое, которые и боролись за главный приз.

В тот день облажалась молодая колдунья Лера. Всю неделю она ссылалась на недомогание, приходила на съемочную площадку в явно разобранном состоянии, закрывала глаза от прожекторов и нервно покуривала в сторонке. А ведь именно на этой неделе Кирилл Самарин собирался пригласить ее на свидание! Надо ж такому случиться!

Никто в ее состояние вникать не пытался, даже Пивоваров. Он давно понял, что Лера устала и собирается слинять, а потому к выполнению заданий относится спустя рукава. Почувствовав, что сегодня ее действительно, что называется, сольют, Кирилл Самарин встал на дыбы.

– Так, друзья мои, – сказал он, отодвинув от себя бокал с красным вином, – прошу вас сделать осознанный и оправданный выбор. Владимир, каким будет ваше слово?

Пивоваров, отродясь не пьющий вина, задумчиво водил пальцами по краю бокала.

– Я полагаю, что Леру надо отпустить. Она еще молодая и действительно способная девочка, но впереди на проекте много серьезных и, не скрою, весьма тяжелых испытаний. С ними смогут справиться действительно лишь сильнейшие.

– То есть, вы говорите, Валерия Двинская?..

Пивоваров кивнул и отвел взгляд.

– Ну а вы что скажете, наш юный скептик? – обернулся Кирилл к Косте Семкину. – Тоже будете жалеть юную леди?

Константин в отличие от своих коллег любил и вино, и пиво и водочкой увлекался в свободное время, а потому нрав имел веселый и непринужденный.

– Ребят, – обратился он к членам съемочной группы, спрятавшимся за прожекторами и камерами, – вы это вырежьте потом… Слушай, Кирюша, я очень хорошо понимаю твои чувства, но девчонку надо убирать. Честно скажу, мне тоже будет ее не хватать, но у нас, извини, черт знает что может начаться, если мы этого не сделаем… – Он снова обратился к членам группы: – Пацаны, кто из вас не торчит от Лерки, поднимите руки!

В ответ раздались смешки и стыдливое покашливание.

– Вот видишь. У нас либо пацаны передерутся, либо гонорея попрет. Ты хочешь гонорею?

Кирилл побагровел. Он нагнулся и шепнул парню на ухо:

– Старик, закрой рот, пока я тебе зубы не пересчитал.

Костя, не меняя выражения лица, кивнул и так же на ухо прошептал ответ:

– Старик, ты забыл про микрофон на рубашке. Тебя слышит вся съемочная группа…

В подтверждение его слов кто-то позади телекамер легонько поаплодировал.

Кирилл смутился, сорвал микрофонную петлицу и бросил ее на стол, потом, ни слова не говоря, отправился курить на крыльцо ресторана.

В итоге Валерию Двинскую, конечно же, убрали. Одного самаринского голоса «за» было недостаточно. Впрочем, если бы в совете жюри принимали участие все остальные представители мужской половины съемочной группы, девчонка бы осталась и даже, возможно, победила.

С того самого дня Кирилл Самарин стал с неприязнью относиться к своему напарнику Косте, а к проекту в целом начинал охладевать. Перед третьим сезоном продюсер Маришка Садовская искала его по всем курортам Юго-Восточной Азии, а потом обзвонила половину отелей Европы, обкладывая сочным русским матом тамошних портье. Когда продюсеры поняли, что популярного актера в качестве ведущего шоу у них больше нет, Самарин наконец соизволил включить свой мобильный телефон.

– Марин, я слышал, что ты меня искала? – лениво процедил он. – Слушаю тебя.

Садовская, потратившая на поиски кучу сил, времени и энергии, которые могла бы направить в иное русло, решила не отказывать себе в удовольствии его подразнить.

– Да, искала, но теперь уже все.

– В смысле? – насторожился Кирилл.

– У нас третий сезон на носу, если ты забыл. Поскольку наша суперзвезда решила слинять, мы нашли ей замену.

Кирилл тяжело засопел, и Маришка могла праздновать победу. Конечно, он согласится! Он наверняка промотал на этих летних разъездах все свои заработанные тяжким звездным трудом капиталы, и проект «Ясновидящий» необходим ему больше, чем он проекту.

– Слушай, дорогая, мне даже отдохнуть теперь нельзя? – заскулила «звезда». – Отъехать на свежий воздух уже невозможно, да? Я же не крепостной!

– Нет, не крепостной, но мог хотя бы поставить в известность!

Кирилл все еще сопел. «Вот гад щекастый!» – мысленно резвилась Маришка.

– Ладно, я пошутила, не плачь. Через два дня ждем тебя в студии. Самолеты летают?

– Кхм… Я на даче.

– Засранец!

Кирилл смущенно запыхтел, и на этом инцидент был исчерпан. Маришка поторопилась прервать разговор, пока «звезда» не начала гнуть пальцы и намекать на тяжелое экономическое положение. Гонорар ему она точно повышать не собирается – планируемое повышение он «сожрал» своими понтами.

И вот он вновь на проекте «Ясновидящий». Третий сезон, третья десятка счастливчиков, прошедших через отборочное сито. Вот они стоят перед ним полукругом, такие разные, такие смешные, – едва не держатся за руки, как дети в садике перед воспитательницей. Кажется, будто перепуганы до смерти или просто волнуются. Над головами у них парит операторский кран, по бокам площадки снуют операторы с камерами на плечах, откуда-то сбоку вылезает длинный «журавль» с микрофоном… Все участники шоу впервые сталкиваются с настоящим телевизионным производством и поэтому крутят головами, перешептываются, и ассистентам стоит немалых усилий заставить их стоять ровно на одном месте и с восхищением пялиться на «звездного ведущего».

А ведущий тем временем молча пялился на них.

Вот она, новая партия «городских сумасшедших», над которыми, наверное, смеются, у которых за спиной всегда крутили пальцем у виска и которым почти всегда и верят и не верят одновременно. Некоторые из них, возможно, заслужили подобное отношение, но кому-то действительно посчастливилось в жизни стать чем-то уникальным… Ха-ха, посчастливилось! Можно ли назвать это счастьем?

Кирилл молчал. Герой боевиков и психологических драм, мускулистый, небритый и мужественный боец всех видимых и невидимых фронтов пытается смотреть на них, как сытый удав на бандерлогов, раскачивается на каблуках своих дорогих и до блеска надраенных ботинок и никак не может избавиться от ощущения, что на этот раз удав – не он. Первые два сезона шли у него на ура. Пожалуй, до сих пор он единственный был настоящей звездой этой площадки, но с третьей партией чудиков ситуация кардинальным образом изменилась. Кто-то из этих десяти в настоящий момент сверлит в нем дырку, и скоро в эту дырку можно будет просунуть его мужественный кулак.

Кто из десяти? Черный молодой мальчик-колдун с мундштуком? Женщина из Средней Азии? Пятидесятилетний мужчина в потрепанном пиджачке? Молодой парень в рубашке и джинсах? Вон та дамочка в черном платье? Да любой из них! Та еще компания!..

– Кирюша, тебе дать шпаргалку? – спросил кто-то в микрофон.

– Что? – очнулся он.

– Мы уже пишем! Ты текст забыл?

Самарин встряхнул головой, провел рукой по лицу. Среди экстрасенсов пробежал легкий, едва уловимый смешок – практически какое-то шелестение, – но Кирилл его услышал. «Так, который из них?»

Он еще раз обвел глазами полукруг… Нет, сейчас ему не дадут найти засранца. Он попробует позже.

Он прокашлялся, улыбнулся своей фирменной улыбкой героя боевиков и, глядя прямо в объектив ближайшей камеры, заговорил:

– Итак, у нас снова десять кандидатов. Добро пожаловать на реалити-шоу «Ясновидящий»! Ровно через неделю в это же время на канале «Неон-ТВ»!

– Стоп, снято!

14. По маленькой

Кто первым предложил принять на грудь «по маленькой», никто потом не помнил. Кажется, это был Рустам Имранович. Едва десять экстрасенсов покинули площадку после ритуальных съемок с Кириллом Самариным, как в воздухе тут же начал витать призрак вечной дружбы, которую жизненно необходимо скрепить чаркой доброго вина.

Опускался вечер, центр города шумел и подмигивал где-то там за пустырем, что простирался вокруг ангара. Настроение было странное, какое-то приподнято-взволнованное, как у десятиклассников на последнем звонке. Вроде бы праздник – «Ура, школе капут!» – но впереди еще черт знает что с экзаменами, уж не говоря о том, что вообще ждет за стенами родного улья. Десять человек, сгруппировавшиеся недалеко от входа в самый большой ангар, расходиться не торопились. Они попали в шоу, проскочили сквозь мелкое сито и теперь стоят у крыльца, смотрят друг на друга, как ошалевшие дети, и не могут поверить своему счастью.

Кажется, именно в этот момент кто-то и произнес сакраментальное:

– Может, сходить куда-нибудь и смазать это дело по чуть-чуть, а?

Миша не был уверен на сто процентов, но, кажется, это все-таки был Рустам. «Любит смазывать», – с улыбкой подумал он.

Никто не возражал. Точнее, никто не сделал это вслух. Народ просто молча направился в одну сторону, на автопарковку. Там разделились на две части. Одна жаждала знакомиться и «смазывать», члены второй, сославшись на усталость, попрятались по своим автомобилям.

Компания, что собиралась выпить, сложилась вполне представительная. Без сомнения, это будет актив шоу, и потеря его членов после каждого выпуска будет переноситься болезненно. Самым громким почему-то стал Рустам Имранович, хотя пару дней назад на отборе он сторонился людей. Теперь же он то и дело шутил, что-то все время комментировал и старался не умолкать ни на секунду, словно боялся потерять внимание аудитории. Михаил понял, что он волнуется. Пожалуй, он волнуется больше всех остальных участников.

Черный Колдун с мундштуком молча улыбался, и улыбка его кардинально отличалась от того хищного таинственного оскала, которым он несколько дней назад награждал интервьюеров. Звали его просто – Вячеслав, и фамилия у него была очень простая – Иванов. Представляясь, он покраснел до кончиков ушей, и всем, кто хоть немного разбирался в людях, стало очевидно, что парень всю жизнь не в ладах со своей фамилией.

Вместе с колдуном на выпивку раскрутились две хрупкие молодые девушки – блондинка и брюнетка Таня и Валя. Они везде ходили вместе, хотя не были ни подружками, ни родственниками и вообще познакомились только на проекте. Миша смотрел на них без всяких особых эмоций. Как они работали на отборочных заданиях, он не видел и, честно говоря, вообще их не помнил, и ему почему-то казалось, что девчонок сольют в первых же выпусках. Ну не похожи они на экстрасенсов. Может, взяли для орнамента?

Еще одним членом пьющего братства стал седой целитель с большим животом Николай Петрович Чавачин. Он с самого начала сообщил, что никогда не передвигал предметы усилием воли, не разговаривал с покойниками и вообще не собирается задерживаться до финала. «Я врач, – говорил он, – я умею болезни нащупывать одними пальцами. Вы не представляете, что это за пальцы! Мне не надо цветов и оваций, мне достаточно будет просто попробовать, и я, довольный и счастливый, вернусь к своим пациентам». Позиция эта вызвала у компании вполне ожидаемые рукоплескания. Чем меньше амбициозных конкурентов, тем лучше.

Шестым был сам Михаил Поречников. К его великому сожалению, Людмила Кремер, молча кивнув всем на прощание, покинула компанию. Миша с минуту сверлил взглядом ее удаляющуюся спину в легкой кожаной куртке, но так и не смог просверлить даже маленькую дырочку. Потом он смотрел, как она садится в свою машину – такую же черную, как и она сама, «тойоту», – а потом, когда на несколько секунд в ее салоне зажглась лампочка, их взгляды пересеклись.

Это было не просто короткое мгновение. Это был миг, длящийся, наверное, сотые доли секунды, но плотность информации, которую послала ему Черная Дама, была настолько высокой, что требовалась длительная обработка. Миша словно поймал короткий сигнал из космоса, из галактики, находящейся где-то в подмышках Вселенной, но мощности его компьютера пока не хватало, чтобы распознать, дружественное это было послание или стоит готовиться к войне.

«Вот это баба, – подумал он, и мурашки снова пронеслись по его спине. – Саакян просто мальчик безусый по сравнению с ней».

Быстрее всех напился колдун Иванов (кстати, прозвище Черный Колдун прилипло к нему уже на второй кружке пива). Компания приземлилась в небольшом суши-баре в центре города. Мужчины сдвинули два стола в закутке у окна, накупили роллов, салатов и настоящего, как гласило меню, свежесваренного японского пива, девчонкам купили два чайника зеленого чая, Миша выбрал молочный коктейль с клубникой. До первого эфира очередного сезона шоу «Ясновидящий» оставалось несколько дней, а потому участников еще никто не узнавал в лицо, и, следовательно, ни одна собака не просила автографов.

Это обстоятельство почему-то и задело Вячеслава.

– Блин, а почему нет фанфар? – спрашивал он у доктора Чавачина. – Почему нас никто не встречает аплодисментами? Вот скажите мне, Николай Петрович, вам разве никогда не хотелось быть в центре внимания? Никогда не хотелось читать о себе в газетах? У вас совсем атрофировано честолюбие или чё?

Чавачин лишь улыбался в ответ, глядя на Мишу. Они с Михаилом поняли друг друга без слов: «Веселый он, этот мальчишка-колдунишка», – как бы говорил Николай Петрович. «Вы даже не представляете насколько!» – как бы отвечал Миша.

Рустам Имранович развлекал девушек. Таня и Валя, попивавшие «Улыбку гейши» из маленьких чашек, почему-то смущенно улыбались и все время краснели, и однажды Миша подумал, что старый хрен либо рассказывает им скабрезности, либо делает непристойные предложения.

Ему самому вскоре стало тепло на душе, хотя алкоголь он так и не принял в тот вечер. Эти посиделки напомнили ему об университете, о знакомстве со своей группой. Тогда они, молодые и шустрые, точно так же сидели в сентябре в кафе, пили пиво, общались и вскоре уже понимали, что будут дружить если и не всю жизнь, то очень и очень долго, хотя к тому моменту были знакомы лишь несколько дней.

Как водится, после второго бокала «свежесваренного японского» переключились на коллективное осмысление свалившегося на всех счастья. Стрелки часов показывали половину десятого, но уходить никто не торопился, даже Таня и Валя, у которых на лицах пожизненно отпечатались наставления сердобольных мамаш «вернуться домой в десять». Миша пил второй молочный коктейль, оставался трезвым и видел, что это обстоятельство мешает ему понимать своих новых друзей, которые весьма ритмично поглощали пиво и уже грозились перейти на саке. Разгорячился даже Чавачин, доселе производивший впечатление уравновешенного и доброго старика.

– Вот вы мне скажите, – громко вопрошал Николай Петрович, – в чем смысл этого мероприятия? По чему я, взрослый человек с детьми и внуками, седовласый доктор, у которого практически на руках умирал первый секретарь обкома, должен соревноваться с вами, молодыми и глупыми? Что вы можете мне показать? Вот вы, девчонки, дай бог вам здоровьица, что вы можете против меня? А? Ну?

Ответить рискнула светленькая Таня:

– Разве предназначение только в том, чтобы лечить?

– А в чем еще? Угадывать чужие мысли?

– Почему нет?

– А почему да?

Таня промолчала, элегантно пожала плечиками. Ответа у нее не было. Пожалуй, она не часто заглядывала даже в свою голову, не говоря уже о чужих.

– Человек не должен угадывать чужие мысли! – ответил вместо нее Чавачин. – Он не имеет права это делать, даже если умеет! У каждого из нас должно быть личное пространство, в которое не смеет заглянуть даже врач! Это как зад подтирать, понимаете?

Про зад поняли все. Черный Колдун Иванов даже вышел из-за стола, сославшись на необходимость позвонить бабушке.

– Вот! – отметил довольный доктор. – А вы мне еще говорите… Чушь это все, чушь и ерунда, прости господи, все эти ваши трюки. Я вот этими пальцами, – он растопырил свою мощную пятерню, – могу найти у человека опухоль или даже тромб в сосуде. Вот где настоящее чудо!

И тут он почему-то подмигнул Мишке, очевидно, распознав в нем серьезного человека и приняв за союзника.

– Я вам даже больше скажу, мои маленькие друзья. Я уже в тысяча девятьсот семьдесят четвертом году мог стать миллионером. Я мог зарабатывать нереальные деньги одними своими пальцами! Вы хоть представляете себе, что это за пальцы? Это пальцы настройщика роялей, даже тоньше и чувствительнее! Вот хотите, я вам сейчас покажу? Дайте мне ваше сердце пощупать, дайте!

И он потянул руки к Вале. Точнее, к ее немаленькой груди. Девушка отстранилась, и волшебные пальцы доктора лишь кончиками коснулись ее белой кофточки. Чавачин расстроился.

– Отчего ж не зарабатывали? – спросил Рустам Имранович. Монолог Николая Петровича, кажется, задел его за живое.

– А кто мог зарабатывать тогда? Кто мог мне позволить вести частную практику? Я столько лет просидел в обычной районной поликлинике, пока меня не перевели…

– Куда?

Чавачин промолчал.

– Ну, не жмись, волшебный настройщик роялей!

– Попрошу без амикошонства, любезнейший! В тюремный медицинский кабинет меня перевели. И не куда-нибудь, а в передовую колонию области, чтобы вы знали!

Рустам Имранович едва удержался от смеха.

– После смерти на ваших руках первого секретаря обкома в другую вас перевести и не могли! Да, сильно вас жизнь потрепала. Что еще вы умеете своими тонкими пальцами? Женщины, наверно, от вас без ума…

Чавачин не ответил, лишь заскрипел зубами. Казалось, он сейчас разрыдается или на худой конец выдернет из-под пивных бокалов плетеную скатерть.

Михаил решил вмешаться:

– Друзья, успокойтесь. Мы все что-то умеем, и все мы, наверно, хороши каждый в своей области. Иначе мы бы здесь не сидели, правда? Поражать публику талантами будем на съемочной площадке, а здесь мы просто отдыхаем. Во всяком случае, я пришел сюда отдыхать и слушать, как вы ругаетесь, совсем не хочу.

Чавачин все же заплакал. Правда, гораздо скромнее, чем ожидалось. Он отвернулся к стене, на которой висела какая-то плетенная из соломы хитрая японская картинка в рамке, закусил губу и тяжело задышал. Впечатление это производило почти сюрреалистическое, но никто и не подумал старика утешать.

– А ты сам что думаешь, Миш? – спросил Рустам Имранович. – Миротворец ты наш…

– О чем?

– О том, что имеет смысл? Лечить, копаться в чужих головах, разговаривать с духами? Зачем мы вообще здесь?

Михаил вздохнул. Идиотский вопрос.

– На эту тему можно писать диссертацию, Рустам Имраныч. Если нужно забраться в голову к убийце, чтобы спасти его будущую жертву, я заберусь к нему в голову и даже не задумаюсь. Если нужно поговорить с мертвыми, чтобы успокоились живые, я не побоюсь выглядеть смешным и поговорю. Ну, что еще?.. – Он пожал плечами.

Имрановичу этого было мало.

– А как насчет славы и фанфар?

В этот момент к столу вернулся колдун Иванов. Он выглядел немного бледным, но все же посвежел и готов был к новым свершениям. Очевидно, успел опорожнить желудок. Он услышал только последнюю фразу и не замедлил отреагировать:

– Да! Славы и фанфар мне! И можно без хлеба!

– Помолчите, юноша, – отрезал Рустам Имранович. – Так что, Миш? Будем биться за славу, за имя или за то, чтобы успокоились живые?

Михаил пристально посмотрел ему в глаза. Впрочем, Имранович довольно удачно выставил защиту.

– Я биться не буду, – сказал Миша.

Рустам Имранович улыбнулся. Ответ его удовлетворил. Он уже хотел что-то сказать, но снова вмешался Черный Колдун:

– Кстати, об успокоении живых. Завтра нас ожидает полная жопа… Я прошу прощения у дам. – Он прищурился и приложил палец к губам. – Я общался со своим магическим кристаллом…

– Ай, я тебя умоляю, Слава! – воскликнул Имранович.

– Хорошо, уговорили… Я краем уха слышал от ассистентов, что завтра нас повезут в лес, где порезали кучу людей. Нашинковали просто в капусту, порубали на куски и побросали по колодцам. Вот будет развлекуха!.. Кто-нибудь еще будет суши?

15. Бомж

Начался первый серьезный и утомительный съемочный день. В гости к телевизионщикам пожаловал бывший капитан уголовного розыска Валентин Баранов. Его появление на съемочной площадке чем-то напоминало первое появление в кадре незабвенного балабановского «героя нашего времени» Данилы Багрова, обещавшего кирдык Америке. Валентин вошел в павильон, сверившись по бумажке с адресом и чертежом, и, раскрыв рот и озираясь вокруг, стал пробираться поближе к комнате участников.

В отличие от Данилы ломать он ничего не стал и по морде, следовательно, не получил.

В тот день снимали на том же бывшем заводе и в несостоявшемся торговом комплексе, за аренду которого были отвалены серьезные деньги. Помещение, правда, использовали поменьше – одно из тех, в которых шли предварительные конкурсы с акулой и другие занятные игры. До начала непосредственного съемочного процесса оставалось еще около полутора часов, и заметного оживления на площадке пока не наблюдалось. Осветители лениво сновали по залам со своими причудливыми торшерами, в коридорах и подсобных помещениях курили и тихо переговаривались загадочные мужчины и женщины с бумажными блокнотами и электронными коммуникаторами, кто-то, напевая знакомый мотивчик, протащил мимо видеокамеру. Баранову все эти люди казались загадочными только своей принадлежностью к миру, в котором он ничего не понимал и который созерцал исключительно со своего любимого, ободранного кошачьими когтями дивана. «Ага, вот вы какие, значит, – думал он, неторопливо переставляя ноги по дешевому коричневому линолеуму. – Вот тут все и происходит». Как он и предполагал, мир, скрывающийся по другую сторону экрана, – полнейшее надувалово. Вот они, эти загадочные мальчики и девочки, дарящие простому человеку мечты о прекрасном, стоят по коридорам, курят, матерятся, кто-то украдкой почесывает задницу, кто-то по телефону объясняет маме, как вставить клизму собаке или, в случае неудачи, на каком трамвае доехать до ветеринарной лечебницы. Вот от кого-то пахнуло перегаром, да таким сильным, что Баранов не удержался от гримасы и даже слегка отклонился от своего курса. Кажется, воняло от высокого и худого, похожего на палку парня в голубой рубашке с закатанными рукавами, который стоял возле кулера в коридоре и беспрестанно глотал ледяную воду. Он заметил повышенное внимание к своей персоне, уставился на Валентина, заранее ощерившись, но Баранов ничего не сказал, лишь вежливо кивнул головой и улыбнулся.

Ха-ха, маленькая фабрика грез, магия телевидения! Запах перегара и клизма неведомой немецкой овчарке по кличке Берта.

Спустя пять минут после начала ознакомительной прогулки по съемочной площадке Баранов понял, что заблудился. Он подумал, что на этом заводе в дремучие советские времена, видимо, создавали что-то настолько секретное, что даже войти и выйти можно было только с путеводителем, не говоря уже о том, чтобы беспрепятственно пробраться к начальству. В результате Валентин с потрепанной бумажкой в руке остановился в центре небольшого зала с бетонным полом. Вдоль всех четырех стен в два ряда выстроились колченогие жесткие кресла с деревянными подлокотниками а-ля сельский клуб. В одном из них, небрежно держа сигарету в тонких холеных пальчиках, сидела молодая женщина. Баранов подумал, что ему придется обращаться к ней, иначе он никогда не выйдет к людям.

– Я прошу прощения, – произнес он тоном, не допускающим никаких небрежностей. Услышав такое обращение, ты автоматически поворачиваешь голову, потом втягиваешь ее же в плечи, судорожно рыщешь по одежде в поисках бумажника с документами. Это голос Власти, память о котором навсегда протиснулась в одну из щелей цепочки ДНК.

Но, как ни странно, девушка этот голос проигнорировала. Длинная тонкая сигарета в ее вытянутой руке даже не дрогнула. Девушка смотрела в пол остекленевшими глазами и думала о чем-то.

Баранов немного опешил. Он забыл, что давно уже не мент.

– Я прошу прощения, мадемуазель! – повторил он громче. – Вас не затруднит подсказать, где я могу найти некую госпожу Садовскую? Я тут уже все свои башмаки стоптал.

Услышав фамилию, дамочка приподняла голову, посмотрела на гостя.

– Вы ее нашли, – сказала она. – Дальше что?

Баранов стиснул зубы, чтобы не нахамить. В лучшие времена он бы таких, как эта высушенная стерлядь, рассовал по обезьянникам и выводил на допросы по одной! И жарил бы, и жарил…

Он подошел к Маришке и, не испрашивая разрешения, присел рядом. Допотопное кресло под его задом даже не заскрипело – отчаянно взвыло. Маришка продолжала курить.

– Я здесь по просьбе одного из ваших участников.

– Кого именно?

– Михаила Поречникова. Он просил меня подойти.

Маришка наконец стряхнула пепел сигареты на пол, и в глазах заиграли, стали переливаться, словно масляные пятна на воде, какие-то мысли.

– Прекрасно. Вас, кажется, зовут Валентин?

– Да.

– Еще прекрасней.

Она сделала последнюю затяжку и метнула непогашенную сигарету в угол комнаты, за ряд кресел.

– Не боитесь пожара? – усмехнулся Баранов.

– Красивый пожар будет достойным завершением этого балагана. – Маришка хлопнула себя по затянутым в джинсы ляжкам. – Ладно, Валентин, пойдемте, все покажу и расскажу на месте.

Она поднялась и двинулась к ближайшей двери. Баранов покорно заковылял следом. Он не собирался ее догонять, потому что не мог отказать себе в удовольствии поглазеть на ее маленький, но весьма аппетитный зад.

Съемки стартовали с опозданием на полчаса. Все ждали, когда Садовская и ее загадочный гость вылезут из аппаратной и дадут отмашку. Сердитый режиссер Женя Ксенофонтов, которого попросили покинуть студию, слонялся по курилке, пил кофе. Его ассистенты вопросительно смотрели издалека, не решаясь подойти.

Участники программы, еще не успевшие как следует сдружиться, ожидали в другом помещении, изолированном от всего остального мира. Они уже знали, что так будет перед каждым заданием – их будут запирать в комнате, выпускать по одному, а после выполнения задания отправлять через другой выход. Никаких перешептываний, никаких записок и прочей белиберды. Ассистенты всегда дежурили рядом и пресекали даже малейшие попытки обмена информацией.

Наконец Садовская и ее таинственный посетитель спустились по короткой раздвижной лестнице аппаратной. Маришка дважды хлопнула в ладошки.

– Все, друзья, поехали. Аренда капает!

Женя бросил стаканчик с недопитым кофе в мусорную корзину.

– Как раз об аренде я и хотел тебе напомнить, – пробубнил он себе под нос.

Первое задание было очень простым, почти игривым. Оно обычно служило легкой разминкой перед более серьезными и зачастую кровавыми испытаниями.

Нужно было из группы самых обычных людей, приглашенных буквально с улицы, выделить кого-то единственного по одному, только ему присущему признаку. Сегодня нужно было найти человека, у которого нет крыши над головой. Восемь мужиков расселись на полу в небольшом помещении, напоминавшем подсобку слесарей-сантехников. Художники программы развешали на стенах полки с запчастями от неведомых агрегатов, шланги, ржавые смесители, по углам расставили дырявые ведра, немного припорошили это искусственной пылью. Словом, потрудились на славу, и если бы не вполне стерильный запах, внешне эту комнатушку действительно можно было бы принять за ночную гостиницу для бродяг.

Мужики были одеты одинаково – простые рубашки, холщовые куртки, потрепанные штаны и ботинки. Все они прошли через заботливые руки художников по костюмам, и внешне отличить реального бездомного гражданина от вполне респектабельного бюргера было невозможно. Во всяком случае, ведущий программы Кирилл Самарин сделать этого не смог.

– Ну, и кто из вас засланный казачок? – спросил он, остановившись перед группой. Он, как обычно, держал руки в карманах и качался на каблуках. Аудитории подобное обращение не понравилось (даже в исполнении «звезды» экрана, которую все знали), и никто не издал ни звука.

– Ладно, – сказал Самарин и повернулся к камерам. – Ну, мы пишем или чё?

– Пишем, пишем, – крикнули по громкой связи. – Выйди из кадра, не отсвечивай!

Первым испытание проходил колдун Иванов. Вчера вечером после суши-бара по дороге домой он принял на грудь еще пару пива и теперь выглядел так, словно магический кристалл прокатился по нему, как дорожный каток.

– Ребят, – сказал операторам в микрофон Женька Ксенофонтов, – не берите его крупно. Похоже, бухал всю ночь… Да, вот так, чуть подальше. Потом к гримеру пошлем идиота.

Иванов нацепил на и без того бледное лицо маску напряженного смирения, неторопливо сунул в мундштук сигарету без фильтра и столь же вальяжно ее раскурил. Ассистенты, находящиеся за кадром, тщетно пытались разглядеть, что именно он курит, но запахом это напоминало обычную «Приму» или даже «Беломорканал». Колдун молча смотрел на группу людей, изображавших бомжей, переводил взгляд с одного на другого, щурился от осветительного прибора, и ни проблеска мысли не отражалось в его глазах.

Кирилл Самарин наблюдал за ним с едва скрываемой усмешкой, как, впрочем, и все остальные члены съемочной группы. Улыбался и кое-кто из подопытных кроликов, сидящих на полу. Отведенное Иванову время истекало очень быстро, но он так и не проронил ни слова.

– Вячеслав, вы готовы дать ответ? – нарушил тишину Самарин. – У вас осталось совсем немного времени.

Колдун, не отрывая губ от мундштука и взгляда от «бомжей», молча кивнул.

– У вас уже есть вариант?

Иванов снова кивнул.

– Вы можете его озвучить?

Колдун вытащил сигарету изо рта.

– Да, я готов, пожалуй.

– Я слушаю вас, – улыбнулся Самарин.

Уверенным жестом Иванов указал на мужчину, сидящего позади всех. Это был молодой светловолосый парень в джинсовой куртке. Кажется, он немного смутился.

– Вот этот парень давно не спал на нормальной кровати.

– А на чем? – спросил Самарин.

– Понятия не имею, на чем они спят, но чистых простыней он не нюхал… ну, недели две точно.

– Уверены?

– Ага.

– И это ваш окончательный ответ?

Иванов кивнул.

– Что ж, я принимаю ваш ответ, – произнес ведущий. – А теперь я прошу подняться с пола настоящего бездомного.

Никто не двинулся с места. По наставлению режиссера выдерживалась небольшая пауза. Затем с пола с правого края поднялся мужик лет сорока, аккуратно постриженный, тщательно выбритый и даже, кажется, пахнущий неплохим одеколоном.

Колдун Иванов опешил. Рука с мундштуком опустилась вниз, и кончик сигареты едва не подпалил штаны.

– Представьтесь, пожалуйста, – попросил мужика Кирилл Самарин.

– Ну… – замялся бродяга, – я действительно недавно потерял квартиру и все документы. Это долгая история, но сейчас я обитаю на железнодорожном вокзале и на китайском вещевом рынке в центре. – Мужик смутился, покраснел, затем добавил ни к селу ни к городу: – По образованию я инженер… Вот, собственно…

– Спасибо, можете присесть, – сказал Самарин. – Что ж, Вячеслав, вы ошиблись на этот раз, но это только первое ваше задание на проекте. Желаю удачи в дальнейшем.

Иванов потух. Не поднимая руки с дымящейся сигаретой, он вышел из комнаты.

– Пить меньше надо, – буркнул Самарин себе под нос.

Вторым на подиум вышел доктор Чавачин. В нем похмелье практически не угадывалось, но Николай Петрович сразу с порога заявил, что задание глупое и практически невыполнимое.

– Ну вы хотя бы попробуйте, – постарался подбодрить его ведущий. – Вы ведь даже не приступили.

– Да чего ж приступать-то, – ворчал доктор, – бессмысленная трата времени.

– Уверены?

– Абсолютно.

– А позвольте тогда спросить, зачем вы пришли на проект? – начал нервничать Самарин. В последнее время ему с трудом удавалось сдерживать эмоции, и это не ускользнуло от внимания режиссеров и продюсеров проекта.

– Кирилл, вопросы потом! – крикнул Женя Ксенофонтов в микрофон. – Отпускаем человека.

Самарин развел руками.

За Чавачиным в комнату вошла блондинка Таня. Она думала недолго, поводила вокруг себя руками и почти сразу указала на кого-то в середине группы. Разумеется, ошиблась, но не расстроилась и даже лучезарно улыбнулась Самарину, словно пришла на проект только ради того, чтобы встретиться с ним на одной съемочной площадке (что, впрочем, не так уж и далеко от истины).

Первые интересные результаты принесла женщина из Средней Азии – та, что так вкусно готовила плов в воображении Михаила Поречникова. Звали ее Фатима Кабирова, и на ней действительно висел целый дом с кучей детей и экономически неэффективным, хоть и работящим мужем. Но жила она не в далеком узбекском селе, а в обычном райцентре в пятидесяти километрах от города. Ее семья перебралась сюда из Узбекистана еще в девяностых, когда в Азии без перерыва шли какие-то странные войны, и уже половина ее детей считались коренными россиянами.

Русским языком Фатима, впрочем, в совершенстве так и не овладела.

Оказавшись на площадке, она вынула из-под полы длинного цветастого платья какой-то загадочный амулет, похожий на популярные некогда детские плетеные игрушки-скелеты, и, закрыв глаза, начала им трясти. Мужики, сидевшие на полу, едва сдерживали смех, кто-то прыснул в кулак, но Фатима даже не отреагировала. Кирилл Самарин, напротив, разглядывал ее с неподдельным интересом.

Шаманские пляски длились минут пять, после чего женщина открыла глаза и указала на мужчину справа. Этот был тот самый дипломированный инженер, оказавшийся без квартиры.

Самарин тихо зааплодировал.

– Браво, Фатима! Вы показали лучший результат на данный момент! Поздравляю вас.

Она улыбнулась, и вся съемочная группа получила возможность насладиться ее чистой и искренней улыбкой. Это была улыбка ребенка.

– Еще раз браво! – сказал Самарин, продолжая аплодировать. К нему присоединились и подопытные кролики.

Прежде чем уйти, Фатима обратилась к бродяге:

– Пить не надо много… Столько пить не надо… Не только дом потеряешь, все потеряешь, если пить будешь… Понимаешь?

«Инженер» покраснел и молча сел на свое место.

После Фатимы Кабировой взяли небольшой перерыв. Народ перекусил бутербродами, перекурил и обсудил результаты. Маришка Садовская, сидящая в аппаратной рядом с Женькой, выглядела довольной. Она обернулась к Баранову, который притулился в небольшом кресле в самом углу. Он смотрел на происходящее по мониторам.

– Ну как вам наш цирк на колесах? – спросила продюсер.

Баранов сменил позу, шмыгнул носом.

– Я в шоке, – без всяких эмоций произнес он.

– Отчего же?

– Пока не знаю. Вы сегодня до вечера снимаете?

– Если не до ночи. После обеда уезжаем за город, будем снимать в лесу. Вот там вы точно получите удовольствие.

Баранов не ответил, молча растянулся в своем кресле, подперев рукой подбородок.

Остальные участники пролетали мимо, не оставляя после себя почти никакого впечатления, словно персонажи прочитанного в туалете глянцевого журнала о звездах. Ведущий Кирилл Самарин грустно качался на своих каблуках и все ждал мессию.

Рустам Имранович устроил небольшое шоу. Он не стал ходить вокруг да около и сразу указал на светловолосого паренька, что сидел дальше всех. Он сказал о нем то же самое, что и колдун Иванов часом раньше.

– Этот человек уже пару недель не встречался с чистой простыней.

– То есть, – уточнил Самарин, – тем самым вы утверждаете, что это именно он?

– Да, я выбираю его.

– Что ж, ответ принят.

Когда выяснилось, что решение было ошибочным, Рустам Имранович помрачнел. Он не хотел сдаваться, не хотел покидать площадку без результата. Он напоминал пленного фашиста, готового жрать землю, лишь бы отсрочить расстрел.

– Давайте я еще что-нибудь скажу о нем! Хотите?

– Пожалуйста, но это не будет иметь значения…

– Но я все равно скажу, давайте? – бесновался Имранович. – Я вижу, что он действительно давно не встречался с простыней! Спросите его, спросите!

Самарин вздохнул, переглянулся с кем-то из ассистентов, едва заметно кивнул.

– Ну хорошо. Молодой человек, когда вы в последний раз встречались с простыней, ответьте товарищу, иначе он не уснет сегодня.

Парень снова поднялся.

И ответ его поверг собравшихся в изумление.

– Да, – сказал он тихо, – я действительно почти две недели сплю на деревянном топчане.

Рустам Имранович торжествующе вскинул руки. Самарин потер подбородок.

– А зачем вам деревянный топчан? Он удобнее обычной кровати?

– Я бы не сказал. – Парень немного смутился. Было видно, что ему не нравятся эти вопросы. – У меня есть проблемы с позвоночником… И мне посоветовали какое-то время спать на чем-нибудь жестком.

Самарин со вздохом покачал головой.

– И что, помогает?

– Более-менее.

– Ну а крыша-то над головой у вас есть?

– Конечно. Я живу на даче у родителей. Это за городом. Я не бомж.

– Понятно.

Самарин в раздумьях почесал подбородок, прижал к уху миниатюрный наушник, чтобы послушать, как умеет материться Маришка Садовская, потом обернулся к испытуемому:

– Что ж, Рустам, должен признать, что вы увидели некоторые детали быта молодого человека, как и один из ваших предшественников. Но! Главного-то вы как раз и не увидели. Я не могу считать задание выполненным. Желаю удачи на следующем испытании!

Имранович опустил руки, сжал их в кулаки. Но промолчал.

Следом за ним в комнату вошел Миша. Как всегда немного отстраненный, задумчивый и ненавязчивый, словно голливудская «звезда», искренне уверенная в том, что ничем не отличается от тех, кто берет у нее автографы.

– Добрый день, – улыбнулся ведущий.

– Добрый, – улыбнулся Михаил.

– Порадуете нас?

– Отчего же не порадовать?

– Это хорошо.

– Действительно.

– Ну, тогда прошу вас.

Миша посмотрел на группу мужчин, потер пальцами левый висок, прислушался к своим ощущениям. Хм…

Ощущения были странные на этот раз. Как будто он вошел в комнату, в которой только что сделали тщательную влажную уборку, начисто вытравив все следы и запахи, не оставив даже удушливого шлейфа бытовой химии. В естественной среде так не бывает, и Михаил Поречников, половину своей сознательной жизни имевший дело со звуками, цветами и запахами, понял, что кое-кто на этой маленькой съемочной площадке совсем недавно поработал очень сильным «ластиком».

«Имранович, – предположил Михаил. – Его рук дело. Или Славки Иванова. Кто-то из них здесь все вылизал после своего ухода. Вот ведь как хочется выиграть… Ладненько, поиграемся, если вам это нравится».

Михаил опустил руки, закрыл глаза, сделал глубокий вдох. Выдох. Ничего страшного не произошло, требуется лишь чуть больше времени, но нужного результата он добьется в любом случае.

– Есть проблемы? – вмешался Кирилл Самарин.

Миша, не открывая глаз, кивнул.

– Что случилось?

– Грязно играют.

– Что вы имеете в виду?

Миша открыл глаза. Внезапно ему пришло в голову, что ничего нового он ведущему не расскажет. Стирание какой бы то ни было информации перед работой следующего участника наверняка активно практиковалось и на предыдущих двух сезонах. Скорее всего на это жаловался каждый второй экстрасенс, и зачастую – для того, чтобы оправдать собственное бессилие. Если сейчас об этом заговорит и Мишка, то его капитализация упадет сразу на несколько пунктов.

– Не важно, – отмахнулся он. – Дайте мне две минуты.

Самарин отошел в сторону.

Михаил оглядел сидящих на полу мужчин (которые, кстати, сразу притихли, едва парень вошел в комнату). Сначала он ничего не увидел, но через несколько секунд на него, словно вода через прорванную плотину, обрушился поток информации.

Вот этот – студент. Пьет, курит травку, каким-то чудом держится на втором курсе. Его девица беременна, но он об этом еще ничего не знает. Ха-ха, впереди его ждет веселенький вечер. Если он переусердствует, может и убить…

Вон там, самый дальний слева, – разведенный многодетный отец. Ушел из семьи, когда узнал, что половина выводка не его семени. Обида за поруганную мужскую честь взяла верх над отцовскими чувствами, и он хлопнул дверью так, что в прихожей обрушился потолок. Черт возьми…

Миша вздохнул. Каждый раз, прежде чем выудить малую толику нужной информации, ему приходилось высасывать из людей огромное количество мерзости, без которой он вполне мог бы обойтись. Впору уйти в глубокий запой от разочарования в людях.

Он закончил в течение двух минут, как и обещал.

– Я полагаю, что не имеет постоянного места жительства вот этот мужчина. Будьте добры, встаньте.

Он, как всегда, угадал.

Черная Дама Людмила Кремер на площадку вышла последней. Она указала на инженера-бродягу уже на четвертой минуте испытания, и это был второй результат.

Когда выключили камеры и на мониторах замер стоп-кадр, Маришка снова обернулась к Баранову. В глазах стоял немой вопрос. К слову сказать, лицо ее теперь почти постоянно напоминало один сплошной вопросительный знак. Уверенная в себе стерва-продюсер куда-то улетучилась.

– Вы уже сейчас хотите от меня что-то услышать? – спросил Валентин.

– Хотелось бы.

Баранов слегка приподнялся в кресле, упершись руками в подлокотники. Он устал сидеть в одной позе. За последние два часа он так и не вылез из этого неудобного кресла, да и глаза устали от монитора. Он не представлял, что кто-то добровольно может посвятить телевидению большую часть рабочего дня или вообще всю свою жизнь. Эти люди либо кретины, либо…

– Есть мысли? – поторопила Маришка.

– Мы посмотрели всех?

– Да, это вся десятка. К завтрашнему дню их останется девять.

– Кого уберут?

– Пока не знаю. Все решится на вечернем задании. Кстати, вам очень не помешает на нем присутствовать.

Баранов поморщился. Он так не считал. На сегодня ему, пожалуй, достаточно.

– Не отказывайтесь, – угадала его настроение Садовская. – Это будет нечто. Вы коньяк пьете?

16. Автобус

После обеда экстрасенсов повезли за город. Набитые желудки умиротворенно работали, челюсти лениво двигали во рту жевательные резинки. Салон микроавтобуса наполнился ароматом мяты. Окна были закрыты непроницаемыми шторками, чтобы участники шоу раньше времени не догадались, что их ждет, водительское место тоже было перекрыто ширмой. Тусклый электрический свет в других обстоятельствах навевал бы тоску, но сытный обед действительно оказал благотворное влияние. Народ, еще не нюхавший настоящего пороху на этом шоу, расслабился, половина пассажиров, узнав о продолжительности пути, вскоре задремала, другая половина слушала лекцию по истории ислама.

– Мое имя Фатима… Это имя дочери пророка Мухаммеда… Ее родила первая жена Хадиджа… Фатима была добрая… Всем помогала, никому никогда не отказывала… Вот такое мое имя…

Фатима Кабирова очень волновалась, краснела и вздыхала, словно школьница у доски в чужом и враждебно настроенном классе. Русские слова перемежались с длинными и мудреными узбекскими предложениями, в которых она, казалось, терялась сама. Впрочем, слушали ее с интересом. Оказалось, что у имени Фатима, которым женщина, без сомнения, гордилась, очень увлекательная история. Внимательно слушал даже Михаил. Историк в нем на какое-то время уступил место экстрасенсу. Выяснилось, что легендарная дочь пророка Фатима вышла замуж за своего дядю, двоюродного брата Мухаммеда, и родила ему двоих сыновей. Это была действительно великая женщина, мудрая и добрая до самопожертвования, однако после смерти пророка ни ей, ни ее мужу не досталось никакого наследства. Нашлись люди пошустрее.

Закончив рассказ, Фатима вздохнула, словно слишком близко к сердцу воспринимала судьбу своей далекой тезки, утерла платком губы и уставилась в окно – точнее, уперлась взглядом в серую непроницаемую шторку. О чем она думала, Михаил не узнал. Во-первых, она, как и большинство здесь присутствующих, тоже умела защищаться, а во-вторых, ему не хотелось проникать ей в голову. Она ему нравилась.

Он уронил голову на край спинки. Он сидел в последнем ряду восемнадцатиместного «форда», в самом углу. Через кресло справа от него дремал Рустам Имранович, изрядно перенервничавший на первом задании. Прямо перед Михаилом торчала темная макушка Людмилы Кремер. Кажется, она читала какую-то малоинтересную книжку – в тишине время от времени раздавались шелестение страниц и протяжные вздохи, когда женщина откладывала книгу на колени и смотрела куда-то прямо перед собой. Вячеслав Иванов, сидевший в правом ряду, перебирал четки, доктор Чавачин болтал с соседом. Больше Миша со своего места никого не видел. Он закрыл глаза.

Что-то все-таки происходит в этом маленьком коллективе, собравшемся по воле алчных телевизионных продюсеров всего несколько дней назад. Что-то не видимое постороннему глазу, но прекрасно ощущаемое присутствующими. Почему-то возникла ассоциация с «Десятью негритятами» Агаты Кристи. Миша давненько не смотрел этот фильм, но прекрасно помнил, в какой ступор его вогнала эта абсолютно патовая ситуация, из которой не было никакого выхода. Состояние полнейшей безысходности. Виселица для Веры Клейторн в финале – прекрасный символ, не требующий никаких дополнительных объяснений.

Миша открыл глаза, оглядел салон. При чем тут «Десять негритят»? Что за бред? Куда они едут? И кто убил несчастную девчонку, которая только-только собиралась начать новую жизнь? Ее убили, это не подлежит никаким сомнениям, и способ убийства у Михаила вызывал чрезвычайное омерзение. Использовать свой дар, которым обладаешь от природы – который ты даже не сам себе организовал! – чтобы прикончить это безобидное белокурое создание? Ну не свинство ли? И почему? За что?

Справа заворочался Рустам Имранович. Он повернулся на бок лицом к Мишке, открыл глаза.

– Не мучайся ты так, друг мой, – пробормотал он с улыбкой. – Всему свое время, успеешь еще навоеваться.

И он снова сомкнул ресницы.

– Вы о чем? – спросил Михаил.

– А, перестань. Знаешь ведь прекрасно…

И Рустам Имранович зевнул.

«Действительно, – подумал Миша. – Да, это была бесподобная идея – собрать в одном месте и заставить соревноваться между собой людей, которые могут читать мысли, ставить барьеры, стирать информацию, насылать головную боль и разговаривать с мертвецами. Лучшего развлечения для воскресной аудитории не придумаешь».

Он вздохнул и тоже закрыл глаза. Может, и правда вздремнуть маленько?

Их действительно привезли в лес. Это была пересеченная местность – холмы, болота, густые заросли и валежник под стволами высоченных берез. Автобус остановился на опушке. Только что прошел дождь, немного похолодало, стало пасмурно, но зато пахло свежестью. Экстрасенсы топтались возле машины, озираясь вокруг и пытаясь определить, куда их привезли. Все попытки были тщетными.

– Значит, так, друзья, – обратился к ним ассистент режиссера Синица, – сейчас вы немного подышите свежим воздухом и вернетесь в автобус. Мы вас будем вызывать на задание по одному. После прохождения испытания вы садитесь в другую машину. Быстро закончим – быстро уедем по домам. Устали? – добавил он с улыбкой.

Экстрасенсы ответили нестройным ропотом.

– Понятно. Скорее, расслабились. Ничего, сейчас встряхнетесь, я вам обещаю.

Его улыбка Михаилу не понравилась, но он, как обычно, никоим образом не обнаружил свои эмоции.

Вокруг автобуса сновали ассистенты и один оператор с камерой. Основная съемочная группа со всей техникой, очевидно, ушла в глубину леса. Туда их и будут вызывать по одному, словно пленных фашистов на расстрел.

Так и вышло. Первым в лес в сопровождении ассистента ушел доктор Чавачин (по какому принципу формировали очередь, Миша так пока и не понял). В течение десяти минут после его ухода у оставшихся в машине людей ничего не происходило – все так же сидели, скучали и ждали. Вскоре на опушку вышел Синица, уже один. Кажется, он был немного расстроен.

Он заглянул в салон, но подниматься не стал.

– Так, следующим у нас идет Валентина Удальцова, приготовиться Рустаму Шайдуллину.

Услышав свою фамилию, Рустам Имранович почему-то смутился и как будто даже виновато посмотрел на Михаила. Тот, в свою очередь, улыбнулся.

«Какой ты, на фиг, Шайдуллин, – подумал Мишка. – Рязанское лицо, а все туда же…»

Валя ушла, шурша длинной черной юбкой, и в салоне автобуса снова воцарилась тишина. Впрочем, продержалась она недолго.

Словно глас из преисподней, донеслось с правого ряда нытье колдуна Иванова, и от этого голоса у Михаила по спине пробежал холодок.

– Я вам точно говорю, ребята, там куча трупов… Ломтями нарезаны, как в лавке у мясника… Бл…

Сначала никто не ответил, только Таня шмыгнула носом. Потом Рустам Имранович спросил:

– Ты их видишь?

Иванов кивнул.

– Ребята, я не выдержу, я прямо там блевану на фиг, вот будет картинка для эфира. – Он нервно хихикнул. Рука его ползала по спинке соседнего кресла, очевидно, в поисках несуществующего мундштука с сигаретой. – Прикиньте, они ведь везде со своими камерами долбаными лезут, попробуй их потом заставить это вырезать. Что обо мне мои клиенты скажут?..

Несмотря на некоторую абсурдность этого монолога, никто и не подумал язвить или смеяться. Кажется, колдун Иванов навел собравшихся на мысль. «А ведь действительно, – подумал Миша, увлекшись происходящим, – мы как-то подзабыли, что нас снимают и потом все отснятое собираются выпустить в эфир. Что там попадет в кадр? Что будут говорить обо мне в университете после первой программы? „Миша, ты офигеть какой молодец!“ или „Михаил Вячеславович, извольте объясниться, в какую хрень вы ввязались в самом начале учебного года?“».

В желудке у него что-то неприятно заворочалось. «Трупы там или не трупы в этом темно-синем лесу, а в любом случае надо держать себя в тонусе. Тут колдун прав на все сто».

Вернулся Синица. Теперь он был, наоборот, весел. Видимо, Валя так и не смогла поговорить с мертвыми, зато позабавила живых.

– Прошу вас, Рустам. Приготовиться Вячеславу Иванову.

И снова ожидание, бестолковое и безрадостное. «Фрицев» по одному уводят в лес, жестоко допрашивают, а потом их истерзанные тела сбрасывают в овраг, присыпая сверху опавшей листвой и валежником. Все это снимают тремя камерами, одна из которых подвешена к крану, за кадром картинку комментирует звездун Кирилл Самарин. Самое реалити из всех реалити-шоу на планете! Практически в прямом эфире партизанский расстрел без суда и следствия, смотрите и не пропустите, иначе пожалеете…

Миша фыркнул. Чушь какая-то в голову лезет от постоянного ожидания своей очереди. Похоже, большую часть времени на проекте у них уйдет именно на просиживание штанов в автобусах, трейлерах и в предбанниках, на неумеренное потребление гамбургеров и кофе. Миша видел, как некоторые особо нервные да мочки на отборе сгребали в пригоршню шоколадные конфеты и запихивали их в рот. Шоколад, конечно, стимулирует мозговую деятельность, но едва ли этому обрадуются зубы.

Он посмотрел на часы. Уже без четверти шесть, а испытания прошли только четыре человека. Садовская не врала – вряд ли они уедут из леса раньше наступления сумерек. Интересно, что же там все-таки происходит?

Он попытался обнаружить у себя признаки волнения, но, к удивлению своему, ничего подобного он не испытывал. Неужели ему совсем не страшно? Вон как Иванова штормит: повесил руки на спинку переднего кресла, опустил на них голову и что-то бормочет под нос. Свои колдовские заклинания, наверное, пускает в ход. «Соберись, дурень, иначе действительно растеряешь всю свою немногочисленную клиентуру после выхода программы в эфир. Соберись, говорю!»

Колдун Иванов поднял голову, огляделся. Ага, услышал, паршивец, только не понял откуда. Значит, действительно что-то умеет.

Миша снова закрыл глаза. Не заняться ли чем-нибудь полезным, в конце концов?

Он вызвал в памяти образ Ирины Королевой. Странные ощущения все-таки: когда он осматривал ее в коридоре подсобных помещений, он чувствовал ее еще живой, хотя тело однозначно выключилось. Разве такое бывает? Михаилу пришла в голову безумная мысль (к слову, все чаще его голову посещали именно безумные мысли, и одна хлеще другой; он боялся, что скоро перестанет соображать как обычный человек и его студенты на лекциях это заметят и сдадут ректору): Ирина ждала его, чтобы что-то сообщить… Ну, может, не конкретно его, Мишку Поречникова, ждала, но хоть кого-нибудь, кому она смогла бы передать что-то важное. Вот только ни черта не передала. Наверное, ментов испугалась. Вечно они, сукины дети, все портят…

Миша хихикнул. Профессиональный цинизм медленно, но верно подбирался к его горлышку, протягивал холодные пальчики, чтобы в конце концов сомкнуть и уже никогда не выпускать. Цинизм и высокомерие поджидают всякого смертного, который по не зависящим от него причинам умеет чуть больше, чем все остальные. Если Михаил вовремя не даст им отпор, то закончит так же скверно, как и его вечный антипод профессор Саакян, – станет седым похотливым козлом, раскатывающим на роскошной тачке и ставящим студенточкам взаимозачеты: хочешь «тройку» – минет, хочешь «четверку» – становись раком, ну а за «пятерку», дорогая… Словом, не жизнь, а сплошные творческие муки!

– Тьфу, блин, – вслух сказал Миша, открывая глаза.

– Ага, вот и тебе уже мертвяки мерещатся, – посочувствовал Иванов. Кажется, ему немного полегчало. По крайней мере он снова мог нормально общаться и уже не искал руками невидимый мундштук. – А меня они вообще не отпускают. Даже не представляю, как я пройду это испытание. Может, мне сразу свалить после первой программы?

– Не спеши, – сказал Миша. – Самое страшное – начать. Проскочишь начало, и дальше пойдет как по маслу. Это везде так, не только в нашем деле. Просто расслабься и начни.

Вячеслав посмотрел на него как на божество. Так смотрят маленькие дети на своих родителей, совершивших какой-нибудь подвиг – например, снявших кошку с дерева. Михаилу этот взгляд польстил.

«Кажется, я опять становлюсь чьим-то кумиром», – подумал Миша и закрыл глаза, чтобы не продолжать разговор.

Колдуна Иванова замели через сорок минут. Он ушел в лес, заложив руки за спину, как самый настоящий смертник, один раз обернулся назад, и во взгляде было столько отчаяния и мольбы вернуть его домой, к маме, что Миша едва не заплакал.

Через полтора часа, в течение которых Михаил успел и вздремнуть, и попить чаю с лимоном, и два раза отлить в импровизированном биотуалете, в салоне автобуса, кроме него, оставались только Людмила Кремер и Фатима Кабирова. Все трое сидели на передних сиденьях и молча украдкой рассматривали друг друга. Миша получил возможность чуть ближе познакомиться с загадочной Черной Дамой.

Это была женщина без возраста и без признаков жизни – той жизни, которой живут самые обычные женщины самой большой и холодной страны в мире. Она точно не была замученной заботами домохозяйкой, но и не валялась в джакузи и не носилась по бутикам с утра до ночи. У нее не было богатого любовника и не угадывались морщины под глазами от бессонных ночей, проведенных возле плачущего ребенка. Она ничего не понимает в автомобилях и никогда не полезет под капот, если ее тачка заглохнет посреди оживленного перекрестка, но и испуганно пилить ногти, когда вокруг все гудят, сигналят и матерятся, тоже не станет. Она наверняка читает что-нибудь вроде Блока, Мандельштама, любит Джима Джармуша, но и «мыльными операми» перед программой «Время» тоже не брезгует. Словом… Словом, абсолютно аморфное, неидентифицируемое существо. Интересно, сексом она занимается хотя бы сама с собой, не говоря уж о мужчинах, или предпочитает как-нибудь эдак, внутривенно, что ли, или таблетками?

Подумав о сексе, Миша перепугался, быстро отвернулся к водительскому окну. Боковым зрением заметил, что Людмила отвлеклась от своей книжки (которую, кстати, почти одолела) и подняла голову. Сейчас она что-нибудь ответит. Блин, как неудобно!..

Но она промолчала. Она прекрасно знала себе цену, и она знала, что молодой человек, несмотря на все свои усилия, так и не смог пробить ее «бетонный саркофаг».

Через десять минут она ушла. Ассистент режиссера по фамилии Синица был уже на грани эмоционального и физического истощения, словно все эти часы принимал роды, причем если сначала он делал это как полагается, то вследствие переутомления просто начал кесарить всех подряд, чтобы не мучиться.

Он молча кивнул Людмиле, и она вышла из машины.

Еще через двадцать минут увели Фатиму. Миша остался один.

Он вышел из автобуса, вдохнул свежего воздуха. Из-за сильной облачности рано стемнело, уже в девять часов было так мрачно, что действительно хотелось поскорее оказаться где-нибудь подальше отсюда – например, дома в кресле перед телевизором с кружкой какао на коленях. Впрочем, опушку и тропу, по которой «смертничков» уводили в лес, освещали мощные прожекторы, а вокруг автобуса и других автомобилей суетились ассистенты и техники. Кто-то переговаривался по телефону, кто-то махнул Михаилу рукой. Работа кипит…

Синица подошел к нему через несколько минут. Глаза у парня слипались, он смотрел на экстрасенса сквозь узкие щелочки.

– Сейчас-сейчас, Михаил, пять минут перекура, и мы с вами закончим.

– Конечно, курите.

– Вы не знаете, случайно, там в трейлере кофе еще остался?

– Кажется, да.

Синица отправился на поиски, Миша посмотрел ему вслед с жалостью. Ему показалось, что парень не столько устал, сколько озадачен и, возможно, даже напуган. Он мог поручиться, что бессонная ночь ему сегодня обеспечена.

«А вот тебя самого что ожидает?» – подумал он.

Он попытался всмотреться в конец освещенной лесной тропы, напряг внутренний слух. Усилия оказались тщетными. Кто-то очень сильно охранял эту территорию от вторжения. Не это ли стало причиной плохого настроения членов съемочной группы?

Синица вышел с пластиковым стаканом в руке, из которого шел пар.

– Блаженство, – сказал парень. – Дайте мне две минуты, Миш, и мы идем.

– Берите пять, я подожду, – улыбнулся Миша.

17. Обитель зла

А все оказалось не так уж и плохо, хотя и довольно жутко.

На месте его встречали штатный психолог программы Пивоваров, два оператора и два ассистента-техника. Миша ожидал чего угодно, но не такого столпотворения на могильнике.

«И сейчас мы будем разговаривать с мертвыми», – подумал он и нервно хихикнул. Пивоваров ничего не сказал. Он выглядел не намного лучше Синицы.

Они стояли в центре небольшой поляны, поросшей травой и окруженной почти непроходимыми зарослями. Сюда и отсюда вела только одна дорога, по которой Миша и пришел. Место действительно жутковатое, словно предназначенное для того, чтобы здесь кого-нибудь шинковать.

– Итак, Михаил, – сказал Пивоваров, – у меня к вам только один вопрос: что и когда здесь произошло? – Он обвел руками вокруг. – Расскажите все, что сможете увидеть, используйте любые доступные вам подручные средства. У вас есть на это пятнадцать минут.

Михаил кивнул. Операторы тут же взяли его на прицел, причем один из них снимал почти у самого лица, что Михаила жутко раздражало. Но к этому придется привыкать, хочется тебе или нет.

Он опустил голову, закрыл глаза, начал потихоньку запускать в действие свои высокоточные приборы. Не зря его выпустили на площадку последним. Значит, ждут от него если и не откровения, то как минимум интересных результатов.

Миша встряхнул головой, чтобы выгнать посторонние мысли, прикоснулся рукой к левому виску, сделал несколько плавных движений… и словно погрузился в какой-то водоворот. Он почувствовал, что его куда-то потянуло, словно схватили за руки и потащили, не обращая внимания на надежно зафиксированные ноги. Грудь его потянулась вперед, он едва удержался на носках туфель.

Он открыл глаза. Увидел сначала объектив телекамеры, направленный на него снизу, а потом – встревоженный взгляд Пивоварова, стоявшего в трех шагах справа.

– С вами все в порядке? – поинтересовался психолог.

Миша кивнул.

– Уверены, что можете продолжать?

Миша начал нервничать. По его мнению, просто кивка вполне хватало.

– Спасибо, все в порядке. Не мешайте мне.

Пивоваров не стал напрашиваться на комплименты, отошел в сторону.

И Михаил принялся сканировать местность. Хотя предпочел бы мчаться отсюда со всех ног, не дожидаясь автобуса…

Колдун Иванов был прав, когда накануне в суши-баре рассказал о том, что их здесь ждет. На этой маленькой полянке было умерщвлено несколько человек – и всего за несколько ночей.

– Это случилось совсем недавно, – начал он говорить вслух. Пивоваров принялся записывать его рассказ в блокнот. – Было это буквально месяц-два назад. Вижу что-то вроде мессы, но это не месса… Дьявольщиной здесь даже не пахнет, никаких дешевых ритуалов и заклинаний не читается. Скорее, просто работа мясника, которому это доставляло удовольствие. Не думаю, что у мясника есть убеждения, мяснику всего лишь нужно мясо, не более того… Так…

Он сделал паузу, открыл глаза. Кажется, за несколько прошедших минут на поляне стало еще темнее, как будто прошел час или даже больше. Тени сгустились, за пределами освещенной площадки уже ничего нельзя было разглядеть. Пожалуй, отправиться в эти заросли в одиночку Миша сейчас бы не рискнул. Хорошо, что он здесь не один.

– Продолжайте, – вмешался Пивоваров.

– Хорошо. – Миша вернулся к массажу своего левого виска. – Он развлекался несколько дней, вернее, ночей. Приводил жертв сюда, связывал… Возможно, насиловал, но я не уверен… Как я уже сказал, парень любил махать топориком…

– Парень? – уточнил психолог.

– Да, это мужчина, разумеется. Не могу представить, чтобы этим занималась женщина, пусть даже похожая на трактор… Не тот жанр… Далее…

Миша открыл глаза, рискнул сделать несколько шагов вперед, но почти сразу же остановился. В темноте, за пределами полянки, что-то промелькнуло.

Он закрыл глаза, встряхнулся, вгляделся снова.

Показалось?

– Так, – продолжил он, – жертвам примерно от шестнадцати до тридцати лет… Скорее хрупкие, миниатюрные почти, я бы сказал… Он выбирал их именно по этим кондициям, чтобы без проблем уволочь сюда и гарантированно не получить отпор…

– Как он заманивал их сюда? Все-таки здесь почти непроходимый лес.

Миша немного подумал, потер висок. Впрочем, ответ можно было бы найти и без привлечения экстрасенсорных способностей.

– Привозил на машине… Он бомбила… Вижу синюю «девятку» или «восьмерку» с тонированными стеклами… Кстати, он бросал ее там, где сейчас стоит наш автобус, а сюда тащил девчонок пешком, взвалив на плечо, как мешок с картошкой.

Миша снова вгляделся во тьму. Там определенно что-то есть… Или кто-то? Как будто кто-то стоит и смотрит. Пивоваров стоял спиной к тому месту, и операторы тоже не могли это видеть, занятые Михаилом.

Миша прищурился. Вытянутый вертикально силуэт во тьме оставался неподвижным. Черт, кто это?

– Что-то еще можете сказать? – без особого энтузиазма поинтересовался Пивоваров. Миша понял, что не сказал ничего нового – все эти детали так или иначе раскрывали предыдущие участники.

«Чем же тебя поразить, старик?»

– Трупы он закапывал… вон там… – Миша указал рукой в сторону тропы, по которой сюда пришел. – Там по бокам этой дороги есть несколько глубоких ям… Что-то мне подсказывает, что там все изрядно вытоптали и не оставили абсолютно никакой информации, но импровизированные могилы находились именно в той стороне.

– Как вы думаете, убийца пойман?

Миша не ответил. Это был довольно странный вопрос. Имеет ли это отношение к тому, что здесь произошло?

– Нет, не пойман, – уверенно сказал он. – И не поймают.

– Почему?

– Потому что он мертв.

Пивоваров перестал записывать, поднял на него взгляд.

– Уверены?

– Процентов на восемьдесят – девяносто пять.

– А откуда такая информация?

Миша пожал плечами: дескать, могу ли я знать это?

– Как он умер?

Миша немного напрягся, автоматически посмотрел во тьму за пределами поляны, куда не падал свет прожекторов.

Силуэт в кустах пошевелился. У него обнаружились руки и ноги. Это несомненно был человек. Но мужчина или женщина?

Миша прикрыл глаза рукой, загораживая свет. Человек в лесу, прислонившийся к дереву, снова замер, притворившись элементом пейзажа.

– Миша, вы меня слышите? – напомнил о своем присутствии Пивоваров. Кажется, он был заинтригован неожиданной информацией о смерти маньяка, которого безуспешно искала целый месяц вся областная милиция и даже несколько подразделений из соседних регионов. Но вот сам Михаил, кажется, забыл о том, что сказал. – Михаил! Вы что-то еще можете сказать или мы закончим на этом?

Тот не откликнулся. Он не отрываясь смотрел во тьму. Он уже ничего не видел там, потому что глаза застилала пелена, но он продолжал смотреть. Кажется, он впадал в транс…

Внезапно он вспомнил лицо своей возлюбленной студентки Ленки Хохловой и понял, что дико по ней соскучился. Когда он вернется домой, он ляжет рядом с ней, обнимет ее нежно, зароется лицом в мягкую и нежную грудь и…

Потом появился профессор Саакян. Он улыбался, как всегда. Казалось, улыбка его приклеена к губам, как у незабвенного комиксового злодея Джокера, не хватало только знаменитого чавканья Хита Леджера. Впрочем, сейчас Саакян был совсем не страшен. Он вообще редко выглядел по-настоящему страшным, но он таковым являлся, и он обязательно себя покажет, вот увидите, он себя покажет… покажет… черт…

Силуэт во тьме приветственно махнул рукой, и через мгновение у Михаила словно что-то взорвалось в груди. Голова закружилась, ноги отказались держать тело. Миша, успев увидеть кусок серого неба в просвете между деревьями, осел на траву, как кукла, из которой вынули скреплявший ее стержень, а потом уже из сидячего положения рухнул лицом вниз.

В съемочной группе началась паника. Те, кто работал на площадке, забегали вокруг тела, закудахтали, кто-то присел рядом, чтобы пощупать пульс, кто-то побежал к автобусу за аптечкой. В фургоне с мобильной аппаратной студией, припаркованном недалеко от шоссе, вообще поднялся визг – Маришка Садовская кричала, что второго трупа их скромный телевизионный бюджет точно не выдержит. Капитан Баранов пытался ее успокоить, а сам не сводил глаз с монитора, на котором застыла жутковатая картинка.

Сам экстрасенс Михаил Поречников уже ничего не слышал и не видел. За сотую долю секунды до того, как вырубиться окончательно, он успел подумать: если смерть происходит именно так, то ее, пожалуй, не стоит бояться.

Из дневника Екатерины Соболевой

7 июля 2008 года

…До концерта еще чуть больше недели, но у меня уже все зудит. Не знаю, почему у меня такой мандраж перед ним? Наверное, потому, что он первый. Ты будешь смеяться, но у меня отношение к нему как к первому настоящему сексу с мужчиной. Ну ты помнишь, что я тебе писала о своем первом опыте? У меня о нем не осталось каких-то внятных воспоминаний. И слава богу, я считаю, потому что, если бы он получился фиговым, я бы больше никогда ничего не захотела в этом смысле. Но я все еще хочу нормального парня, хорошего мужчину, который не стеснялся бы меня, который знал бы, что нужно делать и как… И КОТОРЫЙ НЕ ПРИТВОРЯЛСЯ БЫ ТЕМ, КЕМ НА САМОМ ДЕЛЕ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ! Вот это, наверное, самое главное. Если я снова напорюсь на кого-то, кто будет перекатывать во рту зубочистку и говорить что-нибудь вроде «А ты клевая, детка, я готов тебе помочь стать еще клевее!» – вот этого я точно не переживу. Чтобы этого не произошло, нужно встретить серьезного человека. Мне кажется, у меня получится, я верю в это… Ох, ты не представляешь, как мне хочется поговорить обо всем этом с папой или с мамой!.. Я их очень люблю, но они НИЧЕГО НЕ ПОЙМУТ!!! Ну почему они забыли себя в моем возрасте?! Почему люди все всегда забывают?! Я клянусь тебе, что, когда стану матерью и когда моя дочь столкнется с подобными вопросами, я постараюсь ей помочь, я никогда не оставлю ее одну! Никогда и ни за что!!! Она всегда сможет ко мне обратиться за помощью, и она не будет краснеть, она не будет бояться говорить о чем-то сокровенном… Конечно, у нее тоже может быть свой дневник, мне кажется, что это нормально – иметь какую-то часть своей жизни, не доступную никому, даже самым близким и дорогим людям… И пусть, я буду только рада за нее! Но я не буду повторять ошибок моих родителей. НИКОГДА! Я ОБЕЩАЮ ТЕБЕ!!! Ой, ну все, пока-пока, я побежала в душ… Ты знаешь, как приятно расслабиться под душем! ☺ Иногда я думаю: зачем мне мужчины (краснею)?

18. Что это было?

На следующее утро после испытания экстрасенс Михаил Поречников готов был поклясться, что больше никогда не возьмет в рот ни капли алкоголя, хотя накануне был трезв, как хирург на операции в кремлевской клинике. Ощущения утром были словно после оглушительной пьянки, когда душа парит отдельно от тела гдето под потолком, а в голове бушует настоящее торнадо. Будучи не в силах открыть глаза, посмотреть на часы и поинтересоваться, кто это там орудует на кухне, Миша лежал пластом на кровати и чувствовал себя гигантским пузырем с торчащими в разные стороны ручками и ножками. Кто-нибудь ткнет иголкой, и он лопнет с оглушительным грохотом, и на этом его карьера закончится. Хотя что там карьера, мать ее! Здоровье бы свое сохранить. По эффекту и ощущениям ничто не могло сравниться со вчерашним вторжением неизвестного существа из леса. Оказывается, нет предела человеческим возможностям, ха-ха… Черт знает, сколько он так провалялся. Он догадывался, что в подобном состоянии время тянется убийственно медленно, полностью деморализуя и ввергая в оцепенение. Но бесконечно так продолжаться, конечно, не может, надо что-то делать, чтобы хотя бы к вечеру быть похожим на себя прежнего.

Неожиданно пришел ответ на вопрос, кто хозяйничал у него на кухне. Пришел в буквальном смысле.

– Доброе утро, добрый волшебник! – без всяких эмоций поприветствовал его Баранов, размешивая что-то ложкой в чашке. Судя по запаху, он без стеснения угостился кофе. – Ни черта в твоем доме не найдешь позавтракать. Два куриных яйца, да и те отняли у поволжских кулаков во время коллективизации. Кусок сыра я есть не рискнул.

Он присел в кресло. В комнату мощным потоком лупил солнечный свет, и на фоне окна Баранов казался каким-то призраком из фильма ужасов.

– Как ты, старик? – спросил Валентин.

Миша не ответил, только развел руками и тут же прикрыл ладонью глаза.

– Задерни шторы…

Баранов выполнил просьбу. Стало темнее и чуть легче.

– Ты что-нибудь помнишь из вчерашнего?

– Смутно… – Миша предпринял попытку приподняться на локтях. Кажется, удалось. Есть надежда заново научиться ходить. – Может, ты мне скажешь, что это было?

– Может, и скажу. Вот только кофе попью, иначе свалюсь тут рядом с тобой. Я почти не спал сегодня, только под утро прикорнул у тебя на диване…

Тут Миша вспомнил, что давно уже живет в этой квартире не один.

– А где Ленка?

Баранов с нескрываемым наслаждением хлюпал кофе.

– Она на занятиях. Учебный год начался, если ты не заметил, старик. Все приличные люди занимаются делом, студенты учатся, преподаватели учат. И только ты гоняешься за духами по лесам и болотам.

– А, перестань, не юродствуй, – скривился Миша. Он наконец сел, опустил ноги на пол. Жизнь постепенно возвращалась в его изможденное тело, и даже в голове стало проясняться. Впрочем, читать лекции сегодня он все равно не сможет. – Надо позвонить в деканат, я сегодня никакой.

– Уже. Твоя Лена все уладила, звонила полчаса назад. Вот ведь девочка – такая маленькая, а какая большая! Повезло тебе…

– Пасиб… Так ты мне расскажешь, что произошло?

– А ты готов слушать?

– Вполне.

Баранов допил кофе, поставил чашку на пол под ноги.

– Ну, брат Мишка, прежде всего должен тебя поблагодарить за новую работу. Меня оформили штатным охранником вашей съемочной группы. Трехразовое питание, транспорт из дома на работу и обратно, фирменная бейсболка телекомпании. От синей куртки с надписью «Охрана» на спине я отказался – слишком большая честь для меня, – а вот штаны взял. Пригодятся в гараже копаться. Словом, я несказанно счастлив, Михаил!

– Ну хватит уже, – улыбнулся Миша. – Ты дело говори.

Баранов кивнул и, абсолютно не меняясь в лице, продолжил:

– Свалил тебя кто-то из твоих же товарищей по партии. Отследить, правда, не удалось, народ после испытания рассосался. Кто-то сразу уехал домой, кто-то пошел гулять пешком по местным лесам в поисках снежного человека… Ну и чудики вы, ей-богу… Кто-то слонялся без дела вокруг вашего автобуса. Ну, короче, броуновское движение.

– А с чего ты взял, что кто-то из наших?

– Психоаналитик ваш сказал, Пивоваров. Я, кстати, с ним знаком, он когда-то активно сотрудничал с уголовкой, много хорошего для нас сделал, пока не разругался с начальством… Так вот, он уверен на сто процентов, что тебя свалил кто-то из вашей же компании. Ты хоть что-нибудь сам увидел?

Миша вздохнул. Что-то он видел и чувствовал, но определенно ничего сказать не мог. Информация стерта. Пожалуй, Баранов с Пивоваровым были правы, и по нему из леса влупил из всех орудий именно коллега.

– Была размытая фигура у дерева, метрах в пятидесяти от того места, где я работал. Непонятно, женская ли, мужская… Ничего не могу сказать, но там точно кто-то был.

– Понятно… Судя по тому, что ты вышел на задание последним, это мог быть любой из девяти твоих предшественников. У меня такое ощущение, что охотились именно на тебя. Кому ты успел насрать в ботинки?

Баранов хихикнул. Кажется, он до сих пор не проникся всей серьезностью дела, в его глазах все еще прыгали чертики.

– А кому насра… тьфу, блин… кому насолила Ирина Королева? – парировал Миша. – Я не думаю, что дело именно во мне, но я ни черта не могу понять. – Он сдавил ладонями виски, начал мягко массировать. Снимать свою собственную головную боль в отличие от чужой ему удавалось хуже, но сегодня пойдет впрок любая терапия.

– Тебе лучше?

– Да… Понимаешь, я, наверно, впервые в своей практике никого не могу пробить. Когда ты ходишь среди обычных людей, ты, конечно, супермен, но, когда вокруг тебя еще девять таких же суперменов, ты ни фига не можешь.

– Но хоть какие-нибудь соображения есть?

– Так, есть кое-что… – Миша закончил массаж, поднялся с кровати. – Присмотрись к Людмиле Кремер. Она многим не нравится, в том числе и мне. Вокруг нее что-то происходит, причем с самого первого дня кастинга. Хотя… черт его знает, может, меня уже переклинивает. После сегодняшнего у меня в голове могли сгореть последние микросхемы… Слушай, я в душ.

– Валяй.

Миша провел в душевой кабинке пятнадцать минут, вдвое дольше обычного. Прохладная вода смывала тяжесть, проясняла голову. Пожалуй, коренное отличие его нынешнего состояния от банального похмелья заключалось в том, что оно не требовало «продолжения банкета» и прогонялось обычной бытовой физиотерапией.

Через двадцать минут в гостиную к Баранову вышел свежий, причесанный, хотя и немного озадаченный молодой человек.

– Молодец, – похвалил Баранов.

– Спасибо. Ну что?

– Что?

– Наши дальнейшие действия?

Баранов сцепил ладони, хрустнул костяшками пальцев. Теперь Миша узнал в нем старого опера.

– Будем изучать под микроскопом всех твоих коллег по манежу, – заявил Баранов. – Поднимать биографии, родословные, контакты и прочую фигню. Может, ты не в курсе, но именно твоя убитая Королева занималась делами кандидатов. Кстати, вообще вся программа третьего сезона прошла через ее руки и уж потом легла на стол к продюсерам.

– Что нам дает это знание?

– Ну, знаешь… Поводов для убийства человека не так уж и много: месть, ограбление, чистое немотивированное насилие, предотвращение нежелательных событий…

– …сокрытие информации, – закончил Миша.

– Правильно. Вот и поглядим, что из этого больше подходит к случаю с Королевой.

Михаил тихо поаплодировал.

– Вот что значит мент-сыскарь пришел…

– Не подлизывайся. Как только ваш балаган закончится, я свалю. Кстати, тебе звонили все утро на мобильный, я счел своим долгом успокоить общественность.

– Кто звонил?

Баранов выдернул из нагрудного кармана рубашки маленький блокнот.

– Рустам Шайдуллин беспокоился и просил передать, что согласен с нашей версией… Участливый мужик… Так, потом звонил Евгений Ксенофонтов, режиссер тамошний, спрашивал, пришел ли ты в себя, далее отметился Чавачин, предлагал помощь. И напоследок Маришка Садовская просила напомнить, что сегодня жюри выберет первого смертника, а вечером будете снимать прощание с ним.

– О, она уже Маришка, – усмехнулся Михаил.

Баранов и не подумал краснеть.

– Ага, забавная девица. Правда, порядком измотанная. Нам с тобой придется избавить ее от страданий.

– Пристрелим?

Баранов показал ему средний палец.

Пока первые отснятые материалы третьего сезона реалити-шоу «Ясновидящий» корчились на монтажном столе под ножницами телевизионного доктора Франкенштейна, простая обывательница и телезрительница Агнесса Мкртчяновна-или-бог-ее-знает-как Шипилова продолжала воевать с соседом Петром Ивановичем Суслопаровым. Пожалуй, это было удивительно и для нее, и для него, поскольку они никогда раньше не враждовали, хотя жили стена к стене уже тьму лет. Нынешний конфликт грозил перерасти в длительную интифаду наподобие палестино-израильского кровавого междусобойчика с одним лишь отличием: было не совсем понятно, кто против кого восстал.

После грязной стычки на лестничной клетке, когда Суслопаров обвинил Агнессу в чрезмерной любви к мастурбации, нарушающей покой соседей, та в ответ стала ежевечерне включать на полную громкость порнофильмы, для чего прежде посетила магазин сексуальных игрушек, что располагался рядом с овощным отделом в местном супермаркете. Агнесса купила целую пачку фильмов, не разбирая ни жанра, ни сексуальной ориентации главных героев, и теперь каждый вечер с восьми до одиннадцати сквозь стену к Суслопарову неслось сплошное «О-о-о!», «А-а-а!», «Фак май эсс!» и другие содержательные звуки. Сама Агнесса в это время надевала беспроводные наушники и, ужиная перед включенным телевизором, слушала Юрия Антонова.

Суслопаров честно терпел два вечера, не поддаваясь на провокации и неистово разряжаясь под душем, но на третий вечер у него были совсем другие планы: к нему приехал племянник с полным пакетом пива, воблы и копченой колбаски. Дело было как раз ближе к восьми часам вечера.

Суслопаров молился всем известным ему органам государственной власти, чтобы на сегодня Агнесса взяла тайм-аут. Когда на часах было двадцать ноль семь, ему показалось, что органы услышали. Племянник, тридцативосьмилетний разведенный и бездетный оболтус с высшим философским образованием по имени Степан, в тот момент уже раскладывал на столе закуску, расставлял бутылочки с капельками влаги на боках, продувал пыльные бокалы. Петр Иванович с вожделением поглядывал на этот натюрморт, почесывая пузо…

И тут сквозь стену донеслось два (или даже три) мужских вопля наслаждения, трактовать которые можно было однозначно. Стекла задрожали, наверное, во всем доме, а Суслопаров уронил на пол стакан. К счастью, тот не разбился.

Ор из соседней квартиры стоял около минуты, потом неожиданно оборвался. Степан застыл с занесенным над батоном колбасы ножом.

– Что это было? – спросил он после недолгого озадаченного молчания.

Петр Иванович покраснел. Но не от стыда – от ярости.

– Убью сучку…

19. В поисках истины

После первого «совета старейшин», как за глаза называли члены съемочной группы совещательные посиделки членов жюри в кафе, стало понятно, что шоу «Ясновидящий» не просто веселенькая прогулка на свежем воздухе и игра в угадайку, но и некоторым образом проверка на вшивость.

Успевшие за несколько дней подружиться участники шоу в ожидании вердикта слонялись по внутреннему дворику телекомпании, здание которой чем-то напоминало американский Пентагон, поглядывали друг на друга исподлобья, смущенно и даже немного виновато, нервно курили и перебрасывались натужными шутками. Колдун Иванов не выпускал из дрожащих пальцев свой замусоленный мундштук, затягивался, выпускал в небо кольца дыма и улыбался так, словно вот-вот расплачется. Фатима Кабирова что-то задумчиво жевала, сидя на краю скамейки, доктор Чавачин изучал содержимое телефонного справочника своего навороченного мобильного телефона. Только Людмила Кремер, как обычно, держалась в стороне и была поглощена какой-то новой книжкой в мягкой обложке. Казалось, все происходящее ее мало волновало – она была столь же непроницаема и холодна, как и всегда.

– Вот же баба, – заметил Рустам Имранович, кивая в ее сторону.

– Ага, – согласился Миша. – Я тоже никак не могу ее раскусить.

– И не пытайся, надорвешься. Я уже пробовал, потом рвало, как после литра паленого коньяка.

– Серьезно? – удивился Михаил. Подобной активности он от Имрановича не ожидал.

– Более чем. Зубы обломаешь, сынок, об это каменное сердце. – Рустам Имранович хихикнул, потянулся, расправив руки, и быстро сменил тему: – Ну, а ты чего учудил на площадке вчера? Пивоваров рассказывал, что едва откачали. Хорошо, медики дежурят рядом, а то запросто мог копыта отбросить. Вот было бы шоу…

– Вы уже в курсе?

– Да все уже в курсе, молодой человек. Жаль, я уехал сразу после испытания, а то поглядел бы, как тебя реанимируют. Что там было-то?

Миша махнул рукой. Говорить на эту тему ему не очень хотелось, тем более что он сам еще ни черта не понимал.

Через пять минут из здания съемочного павильона вышел ассистент режиссера Синица.

– Друзья, проходим в зал. Через пять минут снимаем.

Он был почему-то грустен. Или просто устал.

Сцену сняли быстро. Кирилл Самарин, покачиваясь на каблуках перед выстроившимися полукругом участниками, мрачно объявил об успешном выполнении первых испытаний и столь же мрачно назвал имя первого неудачника, которому «суждено покинуть проект, не успев вкусить славы».

Неудачником оказался доктор Чавачин.

Никто не удивился, кто-то даже начал было аплодировать (кажется, это была Валя), памятуя о его пламенной речи в суши-баре и готовности принести себя в жертву, но сам Николай Петрович почему-то изменился в лице. Похоже, он расстроился.

– Кхм, – сказал доктор и начал нервно растирать ладони друг о друга. По регламенту он должен был произнести прощальную речь, но у него ничего не получалось. Наконец он выдавил: – Мне очень жаль, что я так и не смог… Я пойду, пожалуй… Всем удачи.

Камера снимала его мощную спину в белой рубашке, а Миша в это время изучал лица остальных участников. Ему показалось, что он сможет уловить хоть маленький намек на сочувствие. Неужели они все внутренне радуются неудаче товарища?

Он ничего не засек. Почти непроницаемые лица, словно маски духов-статистов из сериала «Солдаты». Ну разве что Имранович традиционно думал о чем-то своем, мечтательно глядя в потолок (Миша подумал, что для полноты картины не хватало пальца, засунутого в нос на максимально возможную глубину), и девушка Таня во все глаза пялилась на «звезду» Кирилла Самарина.

Черт знает что…

Доктор Чавачин скоро пришел в себя и уже за пределами съемочной площадки, в том же внутреннем дворике телецентра, предложил народу обмыть первый вылет неудачника. На этот раз желающих почти не нашлось. Народ словно боялся подцепить от Чавачина какую-нибудь заразу – бациллу провала, например. Только колдун Иванов согласился своей скромной компанией «подсластить целителю пилюлю». Чавачин с благодарностью принял его участие.

Он не знал, что на самом деле Иванов просто был не дурак выпить на халяву.

Миша сразу после съемок попал в цепкие объятия Садовской и Баранова. Маришка затащила мужчин в свой личный кабинет, и оба наконец смогли узреть, как выглядит рабочее место рядового российского телепродюсера.

Нельзя сказать, что Садовская была совсем уж безумной девицей, но в стремлении слегка озадачивать добропорядочную публику ей не откажешь. Кабинет размерами три на пять метров чем-то напоминал кладовую музея программы «Поле чудес». Миша, разумеется, никогда не видел такую и не знал, существует ли она в природе, но, судя по тому что дарили Якубовичу обезумевшие от счастья участники игры, это была лавка бесполезных диковинок. К числу действительно функциональных вещей в кабинете у Садовской принадлежали лишь кожаный диван у правой стены, длинный стол для малочисленных конференций, две книжные полки на стене (набитые, впрочем, всяческим хламом – от Ницше до Минаева) и ЖК-телевизор на тумбочке в левом углу. Все остальное – беспорядочно разбросанные статуэтки, медальки, грамоты, сувениры из дерева, хоккейная клюшка с наброшенным на нее вымпелом, валяющаяся на диване исколотая пенопластовая доска для дартса, стопка морально устаревших видеокассет с мудреными наклейками на торцах, рисованный портрет какого-то незнакомого толстого мужика, синий пластмассовый таз с рваными джинсами – словом, все это наводило на мысль о достаточно эксцентричной, взбалмошной и крайне неорганизованной особе, которая вряд ли могла при таком раскладе стать преуспевающим продюсером.

– Весело вы тут живете, – пробормотал Баранов, оглядываясь с чисто профессиональным любопытством. – Я так понимаю, что в этом бардаке и рождается его величество Телевидение, да?

– Сарказм оценила, – устало отмахнулась Марина. – Присаживайтесь на диван и рассказывайте что-нибудь интересное. Чай? Кофе? Коньяк?

– Чай, – буркнул мент. Миша, в свою очередь, отрицательно покачал головой.

Маришка по громкой связи заказала референту два крепких чая, а сама вынула из маленького сейфа, спрятанного под столом, початую бутылку «Хеннесси».

– Люблю разговеться после съемок, – пояснила она, – иначе по ночам снятся всякие гадости. Ну, так я вас слушаю, други мои.

Первым заговорил Баранов. Он вальяжно развалился на кожаном диване, положил вытянутую руку на спинку и, похоже, чувствовал себя как дома.

– Ну, мне особо порадовать вас нечем. Могу сказать однозначно, что дело ваше закрыто за отсутствием состава преступления.

Маришка нахмурилась:

– Это точно?

– Абсолютно. Я знаю бригаду, которая приезжала на вызов в павильон. Этим ребятам лишний «глухарь» не нужен, у них у всех есть семьи, а дело дохлое, и премии за него не дадут.

– Почему же дохлое?!

Баранов улыбнулся:

– Мариш, не кипятитесь. Большинству простых обывателей то, что происходит тут у вас на площадке, кажется всего лишь игрой. При всем моем уважении к тебе, Миш, твои показания никто не воспринял всерьез. Экстрасенсы, магия, колдуны, убийство на расстоянии… Бред сивой кобылы.

– Ну ты же нам поверил! – заметил Михаил.

– Я? – Баранов задумчиво постучал пальцами по спинке дивана. – Черт вас разберет… Но мне по крайней мере все это интересно, и времени у меня свободного теперь вагон и маленькая тележка. К тому же вы еще и деньги платите…

– Все ясно, значит, ты просто меркантильный, – подвела итог Маришка. – А у вас что, Миш?

Экстрасенс развел руками.

– У меня потеря сознания, головная боль и никаких мыслей относительно личности нападавшего и причин нападения. Негусто, короче.

– Угу…

Принесли чай и печенье с кремовой начинкой. В качестве референта Маришке прислуживала плотная тетенька в годах, хотя Михаил предполагал, что увидит высокого и подтянутого блондина с упругим задом.

С минуту в кабинете стояла тишина. Маришка плеснула себе в чашку немного коньяка, Баранов помешивал ложечкой сахар.

– Ладно, – нарушила молчание продюсер. – Что будем делать?

– Ждать, – сказал Михаил. – Если вы считаете, что у нас есть злоумышленник, который планирует что-то нехорошее, то ему надо дать раскрыться.

– Вы считаете, он еще недостаточно раскрылся? – начала нервничать Маришка. – Мне надо ждать, когда у меня в подсобке найдут еще кого-нибудь?

– Почему бы и нет? – вмешался Баранов. – Пока у нас вообще пусто. Мало ли что на площадке происходит? Ну кто-то пытался устранить сильного конкурента, «пальнул» по нему из-за дерева, наколдовал чего-то – и что? У вас же тут цирк. Что, нам теперь клоунов арестовывать?

Маришка выпила чай залпом, как микстуру, и сморщилась.

– Ладно, не унывайте, – сказал Баранов, – будем работать, раз уж вы меня наняли. Мариш, передайте мне все дела, которыми занималась Ирина Королева. Что там у вас есть? Бумаги, видеозаписи кастинга, проекты испытаний – словом, все, что проходило через ее руки при подготовке третьего сезона.

– Не вопрос. Только не потеряйте, утечка нас убьет.

– Не в рыбном магазине работал.

– А мне чем заняться? – спросил Миша.

– А ты, старик, продолжай принюхиваться к своим соперникам. Может, нанюхаешь чего. – И, помолчав немного, отхлебнув чаю с блаженным видом, Баранов добавил – Нюхач, блин…

20. След

Ничего необычного в биографии Ирины Королевой не обнаружилось. Как говорил кто-то из писателей, жизнь наша большей частью лишена сюжета, а у Ирины долгое время не хватало ни фантазии, ни умения, чтобы придумать хоть какой-нибудь конфликт, необходимый для интересной драматургии. Родилась, училась, слушалась родителей, выросла, пошла в институт, влюбилась, вышла замуж, развелась, похоронила, жила одна и готовилась к сногсшибательному успеху, как миллионы ее сограждан, воспитанных в период агонии советского режима. Родись она на пять – семь лет раньше, она видела бы и изгнание Сахарова с трибуны съезда народных депутатов, и винные бунты, и путч, но взросление в относительно сытые, хоть и суматошные времена сделало свое дело: Ирина получилась прагматиком до мозга костей. На этом фоне удивительно выглядит ее попадание в реалити-шоу «Ясновидящий». Впрочем, может быть, ничего удивительного в этом и нет – ей пообещали карьерный рост и хорошие заработки. Тут, наверное, сломается и ортодоксальный христианин, предки которого сжигали ясновидящих на костре…

Баранов хмыкнул и перевернул страницу. Он уже полчаса листал документы от Маришки Садовской, сидя у себя дома под настольной лампой, и потихоньку начинал сходить с ума. Зацепиться было совершенно не за что. Черт бы их всех побрал, этих колдунов-«херомантов», все у них не как у нормальных людей!

В кабинет заглянула жена.

– Валь, ты еще долго?

– Без понятия. На всякий случай можешь засыпать без меня.

– А поцеловать? – Она игриво отогнула край халата, обнажив бедро.

Баранов вздохнул, отложил в сторону бумаги.

– Я тебя потом поцелую… Если захочешь.

– Паршивец…

Когда она вышла, Валентин поднялся из-за стола, подошел к окну, открыл одну створку. На улице все уже дышало осенью, словно еще не зеленый сентябрь стоял на дворе, а ноябрьская сырость и слякоть. Черт возьми, ужасно не хочется, чтобы была осень. Просто ужасно.

Он быстро перекурил, послушал, как шуршит успокаивающийся после трудового дня город, потом вернулся к столу с твердым убеждением, что не уткнется сегодня носом в грудь жены, пока не выудит хоть что-нибудь интересное из этих телевизионных талмудов.

…Так, обратимся теперь к биографии одиозной дамочки Людмилы Кремер, которую все так боятся. Всетаки забавный народец эти экстрасенсы, не к ночи будь помянуты! С какого бодуна они вообще взяли, что у них происходит что-то невероятное и сверхъестественное? Ну, отдала богу душу молодая девчонка – так мало ли тому причин может быть? Патологоанатомы сказали, что у нее приключился обычный сердечный приступ. Таких случаев миллионы! Молодые, преуспевающие, вполне здоровые люди, строящие планы на жизнь и не собирающиеся помирать, вдруг падают замертво где-нибудь на станции метро, забывают проснуться утром или, в конце концов, давятся куском свинины на светском рауте. И что? Вызывать ОМОН? А случай с Поречниковым в лесу вообще из разряда мистического бреда. Парень впечатлительный, всякое может увидеть, тем более что он вообще много чего видит, не прилагая особых к тому усилий. Ну, вот и увидал кого-то в лесу, а потом от переутомления взял да и упал. Могло такое быть? А то!

Тогда какого же хрена сейчас взрослый мужик, бывший мент с приличным послужным списком, заплетавший чертям хвосты в косички, сидит сейчас под лампадкой и копается в этом гербарии, как энтомолог? Или кто там копается в гербариях?..

«Все верно, старик, – сказал себе Баранов, – все так. Но с другой стороны, все совсем не так». Его профессиональное, почти собачье, чутье не позволяло ему бросить эти бумаги в ящик стола и пойти спать. Все совсем не так, как кажется.

Итак, Людмила Кремер. Главный консультант одного из ведущих кадровых агентств города, юрист по образованию, не замужем, детей нет, заметила у себя экстрасенсорные способности после операции на сердце. По словам врачей (переданным на кастинге в телекомпании самой госпожой Кремер), операция была очень сложной, длилась несколько часов и что-то у них там нечаянно сломалось и они едва не потеряли пациентку. Людмила помнит, как смотрела на себя с высоты операционной, зависнув, очевидно, где-то под потолком, как сперва испугалась своего накрытого простыней тела, хотя и не скрывала, что не особенно торопилась в него вернуться – настолько ей было тепло и комфортно в ее новом состоянии… Но (к счастью или к сожалению – теперь уже нельзя сказать однозначно) медики справились с ситуацией, и Людмила, услышав какой-то негромкий хлопок, снова потеряла сознание и очнулась уже в реанимации.

После этих медицинских приключений она научилась видеть и слышать чуть больше, чем все остальные смертные, и со временем размеры этого «чуть больше» стали увеличиваться в геометрической прогрессии. Вскоре Людмила поняла, что умеет…

Ага. Что она умеет, члены бригады, работающей на кастинге, включая покойную Ирину Королеву, так толком и не выяснили. Они поняли, что при появлении Кремер в любом помещении поднимается температура, что иногда волосы встают дыбом и учащается сердцебиение, но, о чем все это может свидетельствовать, почему эта даже не пытается пресекать или хоть немного ограничивать свое вредное воздействие на окружающую среду, никто до сих пор не сумел понять. И сама госпожа Кремер не торопилась развеять сомнения.

Могла ли эта черная дамочка укокошить Королеву на расстоянии, не прибегая к прямому физическому воздействию? Как говорится, «х… его знает, товарищ капитан». Впрочем, «могла ли» – только часть ребуса. Вопрос «почему?» не менее актуален, если не более…

Так, идем дальше. Рустам Имранович Шайдуллин, скромный седеющий тип без семьи, детей и прочих психических отклонений. Не замешан, не состоял, не запятнан, одобрял, голосовал, колебался только вместе с генеральной линией партии… Бла-бла-бла, словом, все понятно. Хотя и у него есть чем полакомиться: если верить наблюдениям Михаила, Шайдуллин весьма нетерпим к чужому мнению, причем иногда нетерпим настолько, что может и засветить промеж глаз. С другой стороны, кто из нас без говнистых страниц в амбулаторной карте?

Что там еще есть? Чавачин… Пожалуй, уже неактуален, да и слишком невзрачен для амплуа злодея. Ха-ха, Чавачин – невзрачен… Стихи, однако. Чем-то он напоминает деревенского знахаря, к которому ходит лечиться вся местная глухомань, лишенная не только медицинского обслуживания, но и телефона, с помощью которого это обслуживание можно было заказать. Мужик весьма органично смотрелся бы в лаптях и онучах, в длинной рубахе, подвязанной бечевой на пузе, с жестяной кружкой и стетоскопом. Целительный сюр, елки-палки… Нет, он не злодей.

А кто злодей? Славик Иванов с его колдовскими понтами и обсосанным мундштуком? Таня и Валя, две девочки-припевочки, которым одного удачного опыта общения с бабайкой из-под кровати оказалось достаточно, чтобы считать себя последовательницами Ванги? Эти двое, как их там… Сергей Никанорович и Наталья Платоновна. Гоголевские старосветские помещики, мать их. Кто еще? Кабирова?

Вот Фатима Кабирова – это, черт возьми, сильно, это почище не только «Фауста» Гете… Эта как начнет что-то по-своему лопотать, прыгая вокруг тебя с бубном, так сразу вся жизнь твоя у тебя перед носом проносится от рождения до настоящего момента… Баранов сам этого не испытывал в полной мере, но ему хватило рассказов членов съемочной группы и лишь одного короткого дефиле мимо этой странной женщины, чтобы понять: эта может все. Впрочем, вопрос «Зачем ей это все?» по-прежнему актуален.

Валентин закрыл папку, отодвинул ее от себя и начал массировать глаза. Бесполезно искать эту черную кошку в темной комнате, по крайней мере сейчас. Надо ждать, когда (и если!) злоумышленник раскроется снова, даст о себе знать. Пусть даже при этом нарисуется новый труп с признаками сильного душевного волнения, вызвавшего перекрытие сердечных клапанов. А что еще делать?

Он снова подошел к окну, перекурил. На уровне второго этажа растительность была довольно густая – Валентин мог протянуть руку и коснуться ветки клена. Он таким образом словно здоровался с ним, и клен благодарно кивал ему в ответ. Трогательный и интимный ритуал… Баранов много лет воевал с соседями за право видеть у себя в квадрате окна это дерево, и статус мента-сыскаря являлся серьезным подспорьем: как говорил Аль Капоне, доброе слово и пистолет гораздо эффективнее, чем просто доброе слово, и даже сейчас, после увольнения из органов, репутация отчаянного парня ему помогала. Но конечно, ничто не вечно под луной.

Он снова сел за стол. Протянул руку к пресс-папье. Это был стеклянный шар с миниатюрным заснеженным храмом Христа Спасителя внутри, который он привез из Москвы пару лет назад. Он ездил от своего отдела на какой-то семинар, названия и целей которого уже не помнил, три дня подряд торчал в душных офисах на Петровке и не успел прикупить никаких сувениров для семьи. Уже в последний день перед посадкой на поезд выскочил на Манежной выпить пива и по ходу дела купил несколько сувенирных безделушек у торгашей возле Исторического музея. Одну из них оставил у себя. «Нравится мне эта хрень», – смущенно сказал тогда жене.

Возле пресс-папье лежала другая «хрень» – капсула с «водой из Иерусалима», которая после разоблачения Михаила Поречникова в мгновение ока потеряла свою чудодейственную силу. Теперь Валентин не носил ее всюду с собой, как раньше. Не мог. Он понимал, что ведет себя глупо, тем более что Михаил вполне убедительно доказал: сила таится не в предметах, а в смыслах, которыми мы их наделяем, точнее – в наших головах. Он ничего не мог с собой поделать. Он чувствовал себя так, словно его застали за мастурбацией.

Тьфу, блин, старый хрыч, у тебя уже дочь скоро замуж выйдет!..

Ладно, хватит лирики. Включай свои закисшие мозги, включай на полную мощность!

Он сходил на кухню, налил себе растворимого кофе, отрезал кусок свежего батона. Жена, услышав шум, крикнула из спальни:

– Ты еще не надумал целоваться?

– Нет, дорогая. Если я не закончу эту работу, у меня целовалка не встанет.

– Мент несчастный…

– А у тебя – цыплячьи ножки.

Он все-таки заглянул в спальню. Жена полусидела-полулежала на двух подушках и читала какую-то толстую книжку в строгой красной обложке.

Он послал воздушный поцелуй.

– И тебе того же, – улыбнулась супруга.

Валентин вернулся за стол, придвинул к себе вторую папку. Вторая часть мерлезонского балета начинается.

Это была более информативная папка, имевшая к тому же и почти запредельную коммерческую ценность. В ней хранились дела, приготовленные для испытаний экстрасенсов. В течение нескольких месяцев члены продюсерской группы под руководством Ирины Королевой собирали письма и обращения простых граждан, столкнувшихся с бедой. Люди теряли родных и друзей в пожарах и пьяных драках, хоронили убитых, замученных и изнасилованных, искали пропавших… Словом, ничего нового для себя Баранов в этих документах не видел – обычная криминальная хроника, сборник тяжких преступлений. Было только одно отличие: все дела оставались нераскрытыми и потерпевшие или их родственники (чаще всего, увы, именно родственники), разуверившись в возможностях официального правосудия, обращались за помощью в реалити-шоу «Ясновидящий». Они обращались к экстрасенсам – к людям, которые видят и чувствуют чуть больше, чем простые смертные. Это были вопли отчаяния.

Все они проходили через группу Ирины Королевой. Она отбирала из них наиболее интересные с точки зрения телевизионной смотрибельности и сложности раскрытия, складывала их в отдельную папку, которую затем передавала на утверждение Марины Садовской. Лишь нескольким «счастливчикам» удавалось попасть в программу и как следствие получить новую надежду на раскрытие тайны.

Это тоже цирк?

Уже нет.

Баранов открыл первую страницу и начал читать.

Жена так и не дождалась поцелуя. Валентин вышел из-за стола в пятом часу утра. Он перекурил у окошка, потянулся и постоял несколько минут, глядя в предрассветную дымку и слушая, как шелестит клен. На этой проклятой ментовской работе он и забыл, как здорово бывает рано утром, когда все спят и никто никуда не бежит.

Баранов уже знал, в каком направлении следует искать, хотя и не был готов четко сформулировать свои выводы. Нужно еще немного времени, чтобы присмотреться.

«Да, вечер перестает быть томным», – подумал он.

Из дневника Екатерины Соболевой

15 июля 2008 года

Обалдеть! Обалдеть! Обалдеть!

Я уже и не ждала ничего подобного, прикинь! Думала, стрясется со мной что-нибудь эдакое лет через сто, когда мне уже ничего не будет нужно, а оно видишь как получилось. Все-таки я не такая уж и дура, как говорила мама и как мне самой когда-то казалось. Познакомилась я вчера с таким человеком! Вернее, с молодым парнем. Он уже не школьник, он учится в институте. Кажется, на третьем курсе, то есть получается, что ему сейчас двадцать лет. Он сказал, что поступил сразу, как только окончил школу, чтобы не ходить в армию… Знаешь, я раньше не понимала пацанов, которые косят от армии. Ну не то чтобы я уж очень сильно понимаю, почему они это делают, хотя новости читаю, слушаю и представляю, что такое наша армия, но что-то в глубине души меня мучило: ну как-то некрасиво все это, не очень правильно… Тысячу раз пусть будут они правы насчет того, что в армии их покалечат, будут унижать и что к «защите Родины» это не имеет никакого отношения… Но как-то все равно немного не по себе. Не должны пацаны этим кичиться, мне кажется, нет никакой в этом доблести – откосить от армии, заплатить кому-то деньги, начать мочиться в постель, изображать голубого или придурка… Бред какой-то… Но Стас оказался не таким. Он мне так все стройно изложил, что у меня просто язык не поворачивается назвать его «косарем», трусом или тряпкой (хотя, между нами говоря, на «мужика» он тоже не особенно тянет ☺ – он такой очень интеллигентный, внимательный, тонкий, чувствующий тебя как никто другой. Мне кажется, ему в армии действительно делать нечего). Словом, он хочет посвятить себя выбранной профессии и не хочет ее потерять, потому что чувствует свое предназначение в этой профессии. Знаешь, где он учится? Я бы никогда не догадалась! На биологическом факультете! Кстати, кажется, он дальше собирается в аспирантуру, и у него определенно есть все шансы туда поступить, потому что он на очень хорошем счету у преподавателей и руководителей. Он биолог, представляешь! Таких я в обычной жизни не встречала. Есть всякие – юристы, бухгалтеры, будущие бизнесмены, просто люмпены, но чтобы биолог… Короче, он меня околдовал… Мы сидели в кафе за соседними столиками, я пила чай с лимоном, он пил латте и читал какую-то толстую книгу. Заговорили между делом, потом прогулялись (нам было в одну сторону), поболтали о том о сем. Он живет в десяти минутах ходьбы от меня… Слушай, если ты подумал, что он настолько интеллигентный, что просто внешне противный и немощный, то ты ошибаешься. Он очень даже ничего – по крайней мере гораздо симпатичнее и внушительнее, чем Сашка, с которым я недавно пыталась… того… Ну, ты помнишь… Ох, словом, я не знаю даже, что сказать. Я пригласила Стаса завтра в клуб на концерт, и он сказал, что вечером свободен и, возможно, подойдет если не на концерт, то чуть позже, чтобы немного посидеть, попить кофе или коктейля, а потом проводить домой… Так что, может быть, я даже папе дам отбой, чтобы он не ждал меня, не выгонял машину из гаража. Не знаю, посмотрим… Ладно, пошла я спать… Ах, как он красив… И я его, кажется, хочу… Примерная ученица, отличница и комсомолка, ха-ха-ха!..

☺☺☺

21. Паника

Елизаров снова начал паниковать. Впрочем, паника – это довольно мягко сказано. Это был какой-то взрыв, от которого запросто содрогнулись бы стены соседних домов, но содрогнулся почему-то лишь он один. Какая странная и нелепая штука… Совсем недавно парню показалось, что все стало затягиваться, как царапины, полученные от полоумного кота по кличке Барсук. Был у его соседа-приятеля такой кот, придурочный двухлетний сибиряк, серый и лохматый мешок говна без малейших признаков воспитания. Когда его кормишь или гладишь, он просто глухо рычит, насупившись и прижав уши, но не вздумай подходить к нему сзади без предупреждения или пытаться взять на руки – разинет пасть, вцепится зубами, а когтистыми лапами одновременно будет сдирать шкуру с твоих ладоней. Сущая тварь, прости господи, и место ей в норе под бетонной плитой возле мусорных баков! Пусть пожрет отбросы, сравнит с тем изысканным меню, что ему предлагали дома, и подумает, чем он платит за человеческое добро.

Кажется, он так и сказал однажды своему приятелю. Дело было в начале августа, на самом пике его нервного напряжения. Когда Елизаров пришел к соседу за шнурами для плейера, Барсук бросился к его ногам и принялся грызть тапки. Сначала он терпел эту сволочь, потому что тапочки были довольно толстые и теплые, но скотина добралась-таки до пальцев. Этого стерпеть уже было невозможно.

– Слушай, образумь свою скотину, пока я ему не врезал! – сказал Елизаров и, не став дожидаться выполнения просьбы, все-таки дал коту пинка. После безопасного приземления под вешалкой Барсук, немало озадаченный таким поворотом событий, завалился на спину и выпустил когти. Он понял, что ему дали отпор, и уже не рвался в атаку, как обычно. Елизаров остался доволен.

– Какая муха тебя укусила? – поинтересовался хозяин животного, неуспевающий по всем предметам студент по имени Алексей.

– Никакая. Просто бесит уже твое животное.

В тот день Барсук больше не показывал носа, прятался где-то под диваном, а Елизаров был рад, что никто не провоцирует его на вспышки гнева. Ему не хотелось объяснять, что с ним происходит, даже близким друзьям, к числу которых сосед даже и не относился. Да он бы и не смог ничего объяснить, потому что сам не понимал, что произошло.

«Да нет, не произошло, – говорил он себе, – речь идет о том, что ты сделал. Это разные вещи, согласись».

С течением времени он действительно стал успокаиваться. Время, как говаривал Бомарше, честный человек, никогда не соврет, все расскажет прямо в глаза. И с чего бы ему врать? И вот когда прошло уже два месяца, оно шепнуло Елизарову прямо на ухо, когда он брился в ванной перед зеркалом: «Все нормально, старик. Веришь мне? Верь, я никогда не вру. Видишь ли, старик, дерьмо случается, и нам случается попасть туда, где нам нечего делать и где мы, казалось бы, никоим образом не должны были оказаться… Но теперь забудь, братишка. Забудь и расслабься, ты ничего не можешь исправить, ты ничего не сможешь вернуть, ты ничего никому не сможешь доказать. Зачем оборачиваться назад? Не надо, старик, не надо. У тебя впереди большое будущее. Сосредоточься на нем. Уяснил?»

Елизаров улыбнулся. Разумеется, он сам себе все это сказал, но как приятно чувствовать себя философом! Сразу растешь в своих глазах, и плечи распрямляются, и грудь становится похожей на бетонную стенку, да и вообще – сразу как-то взрослеешь, ей-богу. Словом, он стал успокаиваться.

Но неделю назад с ним что-то произошло. Он впоследствии так и не смог объяснить, что именно. Он слышал кучу вопросов, которые ему задавали справа и слева, словно дети забрасывали снежками удачно раскрывшегося ротозея, но не мог выдавить ни слова. Он вообще не понимал, где находится…

Он помнил только, как шел из института домой, никого не трогал и ни с кем не общался, но почему-то в итоге никуда не пришел. Двигался своей привычной дорогой, по которой ходил уже четвертый год: сначала немного дворами, мимо серых пятиэтажек, обходя и задевая сумкой припаркованные чуть ли не друг на друге машины и спотыкаясь о бордюры, потом выскальзывал на шумный и пыльный проспект Победы, едва не под колеса проезжавшего мимо транспорта, потому что тротуар в этом месте был опасно узок (о чем свидетельствовали и почерневшие от пыли и тоски траурные венки на ближайших столбах), потом вдоль проспекта немного двигался в сторону газетного киоска напротив автобусной остановки… А потом он, кажется, остановился возле площадки перед бистро, постоял у пластикового стула, подержался за его спинку… А потом, кажется, упал… Или его сшибли…

Словом, он ничего не помнил. А теперь эти люди, склонившиеся над ним, эти дурацкие вопросы… Ничего он не может вам сказать, никаких заявлений для прессы, оставьте в покое!..

Он врал. Точнее, пытался соврать самому себе, но безуспешно. Кое-что он все-таки помнил, и помнил настолько отчетливо, что волосы до сих пор стояли дыбом.

Он помнил жесточайший приступ паники, который охватил его как раз возле этого летнего бистро. Он, собственно, и остановился-то возле пластикового стула только затем, чтобы унять дрожь в коленях и восстановить дыхание. Но попытки не увенчались успехом. Ноги дрожали, грозя согнуться в коленях, со лба рекой потек пот, а в груди творилось что-то вообще невообразимое. Елизаров не очень хорошо представлял себе, как выглядит – вернее, как ощущается – сердечный приступ, но если это был он, то ему очень не хотелось бы умирать именно так. Это безумно страшно…

Он успел несколько раз оглянуться вокруг, как будто ища глазами того, кто в него послал эту заразу, хотя и понимал, что никто не обладает настолько тонким и совершенным оружием. Он успел зафиксировать несколько мужчин и женщин за столиками кафе, мелькающих прохожих, мальчишек с велосипедами… Кто-то оборачивался к нему с озабоченным выражением лица, но все они проходили мимо. Елизаров успел только подумать: «Вот сволочи, подохнешь тут на улице один» – и рухнул на бетонное покрытие, опрокинув на себя стул.

– Это переутомление, – констатировал немолодой и лысый врач в белом халате, когда парень пришел в себя и уже мог не только фокусировать внимание, но и разговаривать. – Вы же студент, и наверняка отличный студент, какой-нибудь кандидат в аспиранты. Верно? Вот и переучились.

Елизаров кивнул. Потрясающий вывод сделал доктор, особенно если учесть, что любой молодой человек с пакетом учебников и тетрадей под мышкой, бегущий по этому участку проспекта Победы от поворота, украшенного траурными венками, до остановки, почти наверняка является студентом.

– Вы уверены, что это переутомление? – переспросил Елизаров, поднимаясь на локтях. К удивлению своему, он чувствовал себя неплохо.

– Ну, не знаю. Во всяком случае, признаков, указывающих на что-нибудь более серьезное, мы не обнаружили. Знаете, вашего брата студента во время сессии мы принимаем десятками. Иной раз просто зло берет.

– Почему?

– Да меры ни в чем не знаете, молодежь. Либо как полоумные скачете ночами на дискотеках, либо зубрежкой занимаетесь до потери сознания. Где сам учишься-то?

Елизаров напряг память. Он подзабыл, откуда и куда шел в тот злополучный миг.

– Я биолог.

Врач с уважением качнул головой.

– Немудрено, что ты падаешь… Если бы не одна сердобольная бабушка, очнулся бы ты там же на асфальте. Удивительный народ у нас все-таки, душевный…

Елизаров свесил ноги на пол и только сейчас обнаружил, что прием ему в этом лечебном учреждении оказали согласно его социальному статусу. Его, одетого, положили на расцарапанную коричневую кушетку в каком-то ужасном кабинете с окнами, выходящими прямо на тротуар. Очевидно, это приемный покой больницы скорой помощи, расположенный в цокольном этаже, – мрачное и резко пахнущее дезинфекцией помещение. Елизаров был здесь однажды по учебным делам и с тех пор надеялся, что ему никогда не придется появляться здесь по прямой надобности. Не получилось.

Он протер глаза, огляделся. За столом у окна сидела хмурая женщина лет пятидесяти, что-то писала в тетради, из коридора через открытую дверь доносились нервный мужской смех, ругань и громыхание жестяного ведра уборщицы. Ничего особенного, обычное медицинское учреждение. Побывав в таком, захочешь умереть где-нибудь в чистом поле под стрекот кузнечиков.

– Тогда мне можно идти? – поинтересовался студент.

– Не вижу причин вас задерживать, – сказал доктор. – Могу только порекомендовать отправиться сейчас домой, или где вы там обитаете, лечь на диван и как следует выспаться. Иначе снова свалитесь где-нибудь по дороге.

– Спасибо.

– Не за что. Возьмите карту у медсестры.

Елизаров подошел к суровой сестре и забрал протянутый ему лист бумаги, испещренный ужасным мелким почерком.

– Даже не буду пытаться прочесть, – сказал он с улыбкой, оборачиваясь к врачу.

– И не надо. Раз уж вы острите, значит, с вами уже все хорошо. Желаю успехов в учебе. И не переутомляйтесь.

– Постараюсь. – Студент посмотрел на себя в зеркало, убедился в том, что в целом с ним действительно все в порядке, и, не оборачиваясь, поспешил покинуть гостеприимное заведение.

«Хрен с маслом это переутомление, Пилюлькин несчастный! – мысленно ворчал Елизаров, поднимаясь по склону больничного парка вверх, к трамвайной остановке. – Переутомление, твою мать…»

Только сейчас он начал понимать, что именно с ним произошло. Он был бы очень рад ошибиться (да что там рад – он готов был молиться на то, чтобы его выводы оказались неверными), но физические ощущения утверждали обратное: его снова сбили с ног на расстоянии, не прилагая к этому никаких усилий. В точности так же, как и в тот день, когда…

О господи, нет, неужели опять?! Неужели ему снова и снова возвращаться к тому проклятому дню? Ведь он уже начал забывать, ведь уже все стало затягиваться, как царапины от Барсука, ведь он уже всерьез поверил, что миновала его чаша сия и можно дальше продолжать жить и не просыпаться по ночам в холодном поту. Так неужели все опять?!

Дерьмо не только случается, оно иногда еще и тянется, прилипнув к твоим башмакам.

Он поднялся на проспект, остановился возле продуктового ларька, жадно обыскал глазами витрину. Может, по пиву? Нет, покрепче чего-нибудь, чтобы проснуться только завтра или вообще послезавтра… Или вообще не просыпаться. Ха-ха…

Но начать нужно с пивка.

Он купил литр крепкого, тут же, не отходя от кассы, присосался. Нервные окончания медленно приходили в норму, и серое небо казалось уже не таким мрачным, и появлялась призрачная надежда избежать повторения ужаса… Потом эта надежда становилась уже более осязаемой, а когда в бутылке осталась половина содержимого, Елизарову показалось, что он справится на этот раз. Он обязательно справится, он сделает так, что эта хрень оставит его в покое навсегда.

Он будет спать как младенец. Все будет хорошо.

На другом конце города панический ужас сжимал горло другого человека. Человеку было очень страшно. Сильнее, чем обычно.

Агнесса Мкртчяновна-или-бог-ее-знает-как Шипилова уже довольно долго валялась дома на больничном. Случилась с ней неприятность: она поссорилась с соседом Петром Ивановичем Суслопаровым. Она решила поиграть на его и без того дряблых нервах. Она отводила душу за то, что он невольно прознал о ее грехопадении. Мы всегда ненавидим тех, кто знает о нас какую-то нелицеприятную правду, и Агнесса отдалась ненависти всей душой и сердцем. Короче, Петру Ивановичу не повезло с отличным слухом, и теперь ему придется дорого заплатить за свое легкомысленное любопытство.

Но Агнесса просчиталась. Платить пришлось ей.

Племянник Суслопарова, тридцативосьмилетний разведенный философ по имени Степан, стал свидетелем грязной психологической атаки, устроенной Агнессой в самый неподходящий момент. Он собирался попить пивка, закусить рыбкой и поговорить с дядькой на какие-нибудь отвлеченные философские темы, но когда через стену доносится такое…

Словом, закончилось все довольно быстро. Степан устроил Петру Ивановичу допрос, получил всю необходимую информацию и решил действовать.

«Иначе она никогда не остановится, – сказал он, выходя в тапочках на лестничную площадку. – Это надо пресекать в зародыше. Эти недотраханные разведенные суки… С ними надо построже, дядь Петь! Или ты ей сам впердолишь, чтобы из ушей вылезло, или ты ее погасишь хуком справа. Что выбираешь?»

Петр Иванович пришел в ужас от одной мысли, что ему придется кому бы то ни было «впердоливать», поэтому дал согласие на хук. Потом он, правда, немного жалел, что подключил к этому грязному делу своего интеллектуального племянника, но в следующие несколько дней из-за стенки действительно не раздавалось никаких звуков.

Вообще никаких.

Петр Иванович отказывался думать о том, какой ценой был достигнут консенсус. Степан в тот вечер вернулся в квартиру задумчивый, почесывая подбородок. Только после первой кружки светлого пива он начал травить анекдоты, но к теме Агнессы они больше не возвращались.

И вот теперь сама Агнесса валялась дома на больничном и боролась с паническим ужасом.

Она стала слышать голоса.

Сначала ей показалось, что просто стало что-то со звукоизоляцией в их и без того почти прозрачном доме. Конечно, громкая музыка, работающие телевизоры и прочие прелести цивилизации были слышны и раньше, но разговоров, если только не повышали голос, она никогда не слышала. Теперь же она могла в деталях разобрать, кто с кем и о чем беседует. Когда она поняла, что именно слышит, ужас объял ее всю с ног до головы. Она накрылась одеялом, забилась в угол спальни и намеревалась просидеть так до тех пор, пока призраки ее не оставят.

Одеяло не спасло. Она по-прежнему слышала.

«Слушай меня, дура, – бубнил какой-то мужик у нее почти над ухом, словно сидел тут же на кровати, – слушай и не отворачивайся, когда я с тобой говорю! Ты слышишь меня?»

Она автоматически кивнула. Под одеялом было душно и довольно жутко, но она не могла высунуть голову.

«Молодец, – ответил голос. – Так я тебе и говорю: впусти его вечером, когда он придет, и оттопырься по полной программе. Понимаешь?»

Возникла пауза. Голос явно ждал ответа, но Агнесса все-таки не до конца была уверена, что вопрос адресован именно ей. С другой стороны, вдруг мужик обидится за долгое молчание? Бед не оберешься.

«Чего молчишь, идиотка? – поторопил голос. – Понимаешь, что я говорю?!»

Агнесса сделала глубокий вдох и…

…– Да, понимаю, – выдохнула!

Все, теперь уже отступать некуда! Она вступила в диалог с потусторонним миром. Она стала медиумом, как Вупи Голдберг в том фильме с Патриком Суэйзи… Как его там… А, «Привидение»! Иными словами, то, к чему она стремилась всю свою сознательную жизнь, о чем втайне грезила и чему безумно завидовала, глядя в телевизор, наконец-то свершилось, и свершилось практически без приложенных ею видимых усилий. Чтобы начать плотное взаимодействие с ребятами из потустороннего мира, достаточно получить по башке от племянника вздорного соседа. Ох, если бы она знала раньше, подставила бы башку с радостью!

Правда, голова до сих пор гудит и кружится…

«Поздравляю, – протянул довольный голос. – Добро пожаловать в наш клуб. То ли еще будет».

Агнесса нервно сглотнула. Она до сих пор сидела под одеялом и не спешила выглянуть наружу. Ей казалось, что разговор не закончен.

Спросить – не спросить?

Спрошу!

– В какой… кхм… в какой клуб? – выдавила она и замерла в ожидании скорого ответа.

Но мужик молчал.

«Может, я недостаточно твердо настроена? – подумала Агнесса. – Может, надо как-то дать понять, что я готова к большой работе?»

– Вы сказали «добро пожаловать», – повторила она громче. – А куда «добро…»?

«А добро с собой, красавица, – хмыкнул мужик. – Все свое добро тащи с собой. Ты мне нравишься».

Несмотря на очевидную нелепость ситуации, она зарделась. Господи, неужели это возможно? Чтобы кто-то мужского пола сделал ей комплимент? Да ну, так не бывает…

Но она рано радовалась. Мужик ждал ответного комплимента.

«А я тебе нравлюсь?» – спросил он негромко, но твердо.

Агнесса прикусила губу. У нее гулко стучало в висках, стучало в груди, в ногах – стучало уже везде. Она чувствовала себя барабаном.

Нет, пожалуй, для первого раза достаточно. Надо бежать. Она набралась храбрости и сбросила одеяло с головы. Свежий воздух взял ее в свои объятия.

– Мамочки! – выкрикнула Агнесса, сбрасывая одеяло на пол. Несмотря на яркий солнечный свет, бьющий в окно, в окружающем мире теперь таилось что-то ужасное. Женщину охватил страх. – Мамочки, что же это делается…

Кажется, у нее окончательно поехала крыша.

22. Старший товарищ

К съемкам следующей программы приступили через три дня. Но сначала Михаил Поречников стал звездой. Нет, еще не в масштабах города или страны, а в отдельно взятом учебном заведении – точнее, в педагогическом университете, в котором он преподавал историю.

Первым его приветствовал охранник при входе в главный корпус. Сидящий в стеклянной будке седой дедок даже привстал и, не сводя восторженного взгляда с Михаила, начал быстро что-то говорить. Миша успел разобрать лишь несколько слов:

– Мы… Всей семьей… Жена в восторге… Обалдеть… В нашем вузе… Поздравляю… Так страшно было…

Миша вежливо кивнул, но не стал останавливаться. Он примерно представлял, что его может ждать на каждом следующем этаже, и не считал возможным бурно реагировать на каждое проявление восторга.

Ощущал ли он себя звездой? Пожалуй. Это были непривычные, но весьма приятные ощущения. Впрочем, яркому термину «звезда» он предпочитал более ироничное «звездун».

Он не видел эфиров со своим участием – ни первого, где проходил кастинг, ни своих приключений в лесу. Поначалу он боялся смотреть, опасаясь увидеть себя в глупом свете, но, когда ему позвонил приятель и коллега Вовка Капустин, сомнения отпали.

– Ты был просто супер, старик! – верещал Вовка, едва не повизгивая в трубку. – Теперь ты понял, как это круто? Только попробуй сказать, что я совершил ошибку, уговорив тебя поучаствовать в этом цирке! Только попробуй!

– Не буду, – улыбнулся Миша. На самом деле сомнения в удачности затеи у него до сих пор оставались. – Как оно все прошло, нормально?

– Да не то слово! Ты выглядел убедительнее всех. Конечно, есть там еще парочка фруктов, с которыми тебе придется пободаться как следует, но ты их сделаешь, я тебе точно говорю! С твоими-то данными…

– Так, оставь мои данные в покое, латентный гомик. Ты дело говори.

– Что тебя интересует?

– Кто тебя еще зацепил?

– Ну… – Капустин подумал немного, потом затараторил с прежним пылом: – Короче, серьезная дама эта ваша… Как ее там… Кремер, кажется. Я видел два предыдущих сезона, и ты можешь поверить моему чутью. Я фаворитов вижу сразу и пятерку или даже тройку финалистов могу предсказать почти со стопроцентной точностью.

– Ну и?..

– Ну так я же и говорю: Кремер – раз! Баба та еще, мозги вам выест. Так, еще этот мужичок в кепке поборется, я уверен, тоже крепенький парень…

– Рустам Шайдуллин?

– Да, он. Еще могу дать гарантию, что споткнетесь об эту узбекскую бабушку Фатиму. Вот вроде все, остальные – статисты, которых сольют по ходу дела. А, ну и ты еще, старик, совсем забыл про тебя!

Они посмеялись. А Миша подумал, что выводы его проницательного приятеля в точности совпали с его собственными. Значит, на экране все выглядит так же, как и происходит в действительности. Значит, респект и уважуха создателям шоу, сумели удачно смонтировать.

И вот теперь Михаил Поречников шел по коридорам родного университета и не узнавал коллег и студентов. Молва о его участии в съемках популярной программы, разумеется, давно облетела все три корпуса, и теперь, когда Мишка засветился наконец в ящике, он начал приобретать статус небожителя.

– Миш, а Миш! – окликнула его Зинаида Храмова, замдекана исторического факультета. Когда-то она была его преподавательницей, а теперь они стали хорошими коллегами, едва ли не друзьями, несмотря на приличную разницу в возрасте. – А ведь эдак ты и доберешься до своего знаменитого даже-не-однофамильца!

Миша улыбнулся. Давненько ему не напоминали о сходстве их имен.

– Ох, Зинаида Пална, как говорил Шендерович о другом человеке и по другому поводу, в одном телевизоре мы с ним не поместимся. Пусть уж резвится там без меня.

– Жаль. На вас, Миш, приятно посмотреть. Приятнее, чем на многих тамошних завсегдатаев.

И она пошла по своим делам, а Михаил покраснел. Он подумал, что если успешно доберется до финала программы (если его не убьют в каком-нибудь другом лесу направленным выстрелом энергетической базуки, ха-ха), то он, пожалуй, запросто станет предметом чьих-нибудь тайных воздыханий. Это было еще приятнее, хотя, казалось бы, к этому он тоже мог давно привыкнуть, потому что уже на стадии поступления в этот университет многим дамочкам разных возрастов надолго запал в душу. Но к этим вещам, очевидно, трудно привыкнуть, и каждый раз что-то приятно постукивает в груди и пощипывает в области паха…

Дальше были уборщицы, студентки, библиотекари и даже один слесарь-сантехник, измученный традиционной утренней жаждой. Девушки загадочно улыбались, здороваясь с преподавателем истории, и отходили к стеночке, парни восторженно кивали, библиотекари при приветствии называли Мишу по имени-отчеству, а слесарь, хмыкнув и утерев нос рукавом куртки, туманно заметил:

– Здорово ты его.

Миша так и не понял, кого именно и что именно здорово…

Когда он добрался-таки до своего факультета, голова уже шла кругом. К счастью, в кабинете истории никого не было. Миша настежь открыл окно и плюхнулся на стул. Сейчас бы пивка светлого холодненького, из пол-литровой кружечки.

Кажется, вокруг него начинается какой-то дурдом. Весь мир сошел с ума (ну, старик, не преувеличивай – не весь, а лишь небольшая его часть в отдельно взятом учебном заведении). Выяснилось неожиданно, что все вокруг не просто смотрят телевизор, а смотрят «Неон-ТВ» и их нетленное реалити-шоу «Ясновидящий». Третий сезон подряд смотрят не отрываясь и пионеры, и пенсионеры, и вечно похмеляющиеся сантехники, и библиотекари, неслышно и незримо обитающие среди томов Шиллера, Гете и Пелевина, и охранники, ничего сложнее сканвордов отродясь не видавшие… Расчлененные трупы, смерть, жестокие убийства, мучения, чье-то горе, слезы, отчаянные попытки узнать правду, какой бы горькой она ни была, – и они все это смотрят каждую неделю (а кто-то ведь и каждый день – в других программах по другим каналам!), усаживаясь в воскресенье вечером за стол, хрустя шоколадным печеньем и бегая во время рекламных пауз в туалет или покурить! А теперь они со щенячьим восторгом заглядывают ему в глаза и едва не начинают просить автографы. И ведь просили бы, не будь он местным жителем и не крутись он в этих университетских стенах с утра до вечера. Что происходит вообще?

Миша вздохнул. Конечно, он несправедлив. Он слишком требователен к ним. Просто ты их коллега, ты их препод, хоть и молодой, но такой же занудный препод, как и все остальные преподы в этом заведении. Таскаешься с тетрадями и методичками, ставишь закорючки в зачетные книжки, отчитываешь нерадивых и успокаиваешь нервных… И вдруг – экстрасенс! Разумеется, они все теперь будут мучительно вспоминать, не обругали ли они его ненароком мысленно и не смог ли он это прочесть в их глазах, а потом они будут прилипать к экранам телевизоров в воскресенье вечером, и ничего ты с этим не поделаешь. А Ленку Хохлову они точно разорвут на кусочки и замучают расспросами.

Блин, Ленка, Ленка, голая коленка…

Он посмотрел на часы. До занятий оставалось пять минут. Надо идти и читать лекции. Впрочем, найдутся ли желающие их слушать? Михаилу вспомнилась сцена из третьей части «Парка Юрского периода»: закончив лекцию, доктор Грант спрашивает, есть ли у кого-нибудь вопросы, и тут же поднимается лес рук; тогда Грант уточняет – есть ли у кого-нибудь вопросы, не связанные с парком и ожившими монстрами… И из сотни рук остается только одна.

Вот так и он сейчас – пойдет втолковывать этим молодым оболтусам биографию Карла Двенадцатого, а они все будут порываться спросить у него что-нибудь про актера Кирилла Самарина или ведьму Людмилу Кремер.

Придется это терпеть. Радует, что хоть недолго – всего-то полтора месяца максимум. А вот дальше…

– А дальше, мой юный друг, у вас может начаться совсем другая жизнь!

От неожиданности Михаил подпрыгнул на стуле. Он задумался и проморгал приближение своего давнего соперника профессора Саакяна. Обычно он чуял его за два этажа, но не в этот раз.

– Ваши радары, Миша, нуждаются в профилактическом осмотре. – Саакян прошел в кабинет и прикрыл за собой дверь. – Они должны работать даже тогда, когда вы спите или, прошу прощения, занимаетесь любовью со своими студентками.

У Миши автоматически сжались кулаки, но он постарался сдержать гнев. Седовласый профессор все никак не мог смириться с поражением в битве за душу и тело Ленки Хохловой, и хотя это были уже остаточные явления, все же они доставляли много неприятных минут.

– Ваши остроты ничего не изменят, Александр Георгиевич, – спокойно ответил Михаил. – Что вы хотели?

– Хотел засвидетельствовать вам свое почтение. Вы были великолепны.

– Спасибо. Что-то еще?

Саакян и не думал обижаться. Как ни пытался Миша дистанцироваться от профессора и его всяческих дружелюбных поползновений, тот никоим образом не проявлял своего недовольства. Это был хитрый лис и очень мощный экстрасенс, от которого трудно укрыться.

Впрочем, и Мишка не пальцем сделанный, и Саакян всегда это знал, поэтому наезжал аккуратно, в любой момент готовый отскочить подальше и прикрыться свинцовым щитом.

– Да, есть еще кое-что, – тепло и по-отечески улыбнулся Саакян, – вас не обманешь, коллега…

– Слушаю вас.

Профессор присел на краешек письменного стола, сложил руки на груди. Его теплая улыбка медленно испарилась.

– Конечно, вы можете не обращать внимания на мои слова, но полагаю, что вы этого не сделаете, потому что прекрасно знаете, что я не стану пугать вас без надобности. Да и не смог бы, поскольку был бы вами раскушен в два счета.

– Я не кусаюсь. – Миша начал нервничать. – Давайте ближе к делу.

– Да, конечно… Итак, Михаил, у меня есть все основания полагать, что вас ждут серьезные неприятности в этом деле.

– В каком деле?

– В том, которым вы сейчас занимаетесь. На проекте возникли трудности, верно?

Михаил вздохнул, но предпочел промолчать.

– Вижу, что я прав. Я мог бы сделать вид, что это меня не касается, но на правах старшего товарища… Не надо морщиться, Миша… Так вот, на правах старшего товарища и более опытного специалиста в этой области я собираюсь позволить себе вмешаться.

И он умолк, очевидно, ожидая вопросов. Он знал, как себя подать, старый хрен…

Михаил понимал, что профессор прав. Он видит ситуацию на расстоянии, он чувствует ее, словно собака чует приближение бури или землетрясения. И теперь главное – не ошибиться в оценке ситуации: либо старик действительно, осознавая свое возрастное и профессиональное превосходство, желает помочь молодому коллеге, либо он, не утратив обиду, придумал какую-нибудь чудовищную каверзу. В конце концов, Миша действительно когда-то очень сильно наступил ему на ногу, пытаясь спасти Ленку от его домогательств. Мог ли старик простить ему столь глубокое проникновение в биографию?

Миша пристально всмотрелся ему в глаза. Он даже не пытался маскироваться – Саакяна все равно не обманешь.

– Сканируете? – усмехнулся профессор.

– Да. Хочу понять, что вам нужно.

– И как? Успешно?

– Пока не вижу ничего криминального.

Саакян улыбнулся. И улыбка действительно получилась вполне открытой и даже миролюбивой.

Миша вздохнул. Выбора у него нет, Саакян все равно пролезет в это дело так или иначе, поэтому лучше контролировать процесс.

– Хорошо, уговорили. Проблемы действительно есть. Кто-то из участников шоу преследует только одному ему известные цели. На съемках первой программы выключили девчонку из съемочной группы, причем выключили навсегда. Она умерла от сердечного приступа, просто скорчилась на полу в подсобном помещении. И никаких следов…

Миша сделал паузу, посмотрел на своего собеседника. Он был немного удивлен. Саакян слушал очень внимательно, сощурив свои и без того маленькие хитрые глазки и вперив их в пол.

– На съемках второй программы пытались выключить меня, – продолжил Миша. – Не могу сказать, что безуспешно, но я, как видите, остался жив.

– И это радует, – без всяких эмоций заметил профессор. – Как именно вас выключили?

– Я заметил в лесу силуэт человека, а потом после маленького ядерного взрыва в голове потерял сознание. Вам это о чем-нибудь говорит?

Саакян почесал пальцем кончик носа.

– Что-то знакомое…

– То есть? – напрягся Миша.

– Я знаю как минимум троих, кто умеет это делать. Вернее, знал троих, потому что одного из них уже наверняка нет в живых.

– Вы можете их назвать?

Саакян посмотрел на него со своим фирменным лисьим прищуром. Разумеется, он не станет передавать важную информацию просто так, без всех этих театральных эффектов. В противном случае он не стал бы магистром каких-то там таинственных наук.

– Одного из них, повторюсь, уже наверняка нет в живых, поэтому его имя вам вряд ли что-то скажет. Да я, честно говоря, и сам не помню, как его звали. В последний раз я видел его в барнаульской клинике восемь лет назад, он был при смерти. Редкостный был негодяй – умертвил трех человек, среди них одна несовершеннолетняя девочка.

– А вы откуда его знали?

– Мне пришлось участвовать в его поимке… Я некоторым образом консультировал следствие.

– Вы уверены, что он умер?

Саакян пожал плечами.

– Он не был похож на человека, которого ждет долгая и счастливая жизнь. Дело в том, что каждый такой энергетический выстрел отнимает много сил, и для успешной стрельбы необходимо отменное здоровье. Коим он, к счастью, не обладал, хотя, сволочь, и успел убить троих. Даже если он и выжил, ему светило пожизненное заключение, так что можете отмести его без сомнений.

– Хорошо, отмел. Второй?

– Второй вряд ли подойдет под кого-нибудь из участников вашего шоу. Ему вот-вот стукнет восемнадцать.

– Ого. – У Михаила едва не отвисла челюсть. – И уже такой стрелок?

– Да-да, – улыбнулся Саакян. – Этот уникум живет в глухой деревеньке в сотне километров от города. Его зовут Алексей Фомичев, и до недавнего времени он даже не подозревал о своих талантах, пока случайно не отключил одного деревенского дебошира, всего лишь громко отругав того матом. Если я смогу избавить его от службы в армии, уговорю оставить свое подсобное хозяйство и стареющую мать и переехать в город, он наверняка произведет здесь фурор.

Миша качнул головой. Похоже, Саакяну наплевать на все, кроме своего спортивного интереса.

– Ну а третий?

Тут профессор сделал очень долгую паузу и загадочно склонил голову набок.

– Что? – насторожился Михаил.

– А вот третий человек, пожалуй, вам подойдет по всем статьям.

– Кто это?

– Может, сами назовете?

Миша взял себе на размышление несколько секунд. Да, пожалуй, он сам знает, и не было нужды пытать старого лиса.

– Кремер?

Саакян кивнул.

– Вы с ней знакомы?

Профессор снова кивнул.

– Обалдеть…

23. Хорошие новости

Во вторник за три часа до начала съемок третьего выпуска шоу Валентин Баранов стоял в фойе одной из аппаратных комнат, прислонившись к дверному косяку, и с нескрываемым любопытством наблюдал, как снимают выпуск новостей. В его поле зрения попадала часть студии – стол, строгие декорации синего цвета с плазменной панелью, какие-то свисающие с верхнего края ширмы бантики, вычурная надпись «Городские новости» и в центре композиции – ведущая новостей, невыразительная девчушка лет двадцати, прямая как палка и старательно изображающая радость.

Впрочем, не это доставляло Баранову истинное наслаждение. Его приводил в поросячий восторг текст, который эта девочка произносила.

– По инициативе ОАО МРСК, – не моргнув глазом и не вдаваясь в лишние подробности, проворковала ведущая, – в рамках реализации просветительской программы «Электричество опасно!» в учебных заведениях области пройдут уроки электробезопасности. Эта масштабная программа направлена на предотвращение электротравматизма среди детей. Энергетики ответили на многочисленные вопросы детей. Школам были вручены памятки-плакаты…

И так еще что-то около двух минут, не меняясь в лице и не сбавляя темпа. Баранов тихо аплодировал и продолжал смотреть.

Следующим пунктом информационной программы стала хроника городского зоопарка. Происходящее в животном мире требовало немедленного реагирования журналистов.

– Практически все обитатели зоопарка живут семейными парами и хранят верность своим вторым половинкам (на этих словах с ведущей что-то случилось – то ли она всхлипнула от переизбытка чувств, то ли едва удержалась, чтобы не чихнуть). Самая опытная семейная пара зоопарка – шимпанзе Боня и Соня, они живут вместе более восьми лет. За это время у них трижды появлялось потомство. Боня очень верный, кроме Сонечки, ему никто не нужен. К нему привозили «девушку» из другого зоопарка, но он отказался с ней дружить, пришлось «девушку» отправить обратно…

Поверх текста шел ролик. Баранов мог видеть в мониторах, как две потрепанные жизнью обезьяны ковыряются друг у друга в подмышках. Один раз кто-то из «супругов» – судя по темпераменту и габаритам, это был Боня – засвидетельствовал свою верность второй половинке выразительной оплеухой. Баранов едва удержался от хохота. Он понимал, что занимается ерундой, но ничего не мог с собой поделать.

Далее шли подряд три сюжета, воспевающие успехи городской администрации в деле воспитания подрастающего поколения, озеленения окраин и обеспечения пенсионеров бесплатным проездом в транспорте. Все указывало на то, что в мэрии работали просто какие-то сверхчеловеки, денно и нощно радеющие о благе народном.

Увлекшись, Баранов не заметил, как к нему сзади подошла Маришка Садовская. Она ткнула его пальцем в бок.

– Интересуешься?

Он едва не подпрыгнул.

– Фу, блин, напугала!.. Да вот, понимаешь, смотрю ваши новости.

– Дома не видел?

– Не-а, никогда не смотрел.

– Ты ничего не потерял.

Она потянула его за локоть прочь от новостной студии.

– Забавная у вас информационная политика, – заметил Валентин, семеня за ней по коридору.

– Это не информация, – отмахнулась Маришка, занятая какими-то своими мыслями, – это сказки на ночь. Если мы будем делать настоящие новости, какими они должны быть, то через неделю наш податливый народ возьмется за вилы, а ваш брат мент, вместо того чтобы ловить бандитов, будет стоять на защите мраморных дворцов, вооруженный в лучшем случае дубинками. Нужны тебе новости?

Баранов ничего не сказал. Он был далек от политики, но на омоновские кордоны, стоящие на подступах к зданиям всевозможных администраций, от поселковых до областных, насмотрелся предостаточно. Как говорил гоголевский Хома Брут, при большом количестве это вещь нестерпимая.

В кабинете их уже ждал Михаил Поречников. Он сидел на диване, одну руку положив на спинку, а в другой зажав фирменную кружку с горячим кофе. При этом он выглядел торжествующим, словно школьник, впервые за долгое время получивший «четверку» и спешащий похвастаться этим перед отцом, чтобы получить гарантии на покупку велосипеда.

– Вижу по лицу, – сказал Баранов, усаживаясь за стол, – что мой юный друг что-то нарыл. Давай, колись.

– Да, Миш, нам очень интересно. – Садовская тоже заняла свое рабочее место и сразу принялась перелистывать страницы ежедневника, словно утратив интерес к происходящему.

– Не скажу, что нарыл, но кое-что нащупал… Как выяснилось, способностью убивать человека на расстоянии и без оружия обладает не так уж много людей. Если не врет мой консультант, их можно сосчитать по пальцам.

– А кто твой консультант? – сразу заинтересовался Баранов.

– Один седовласый парень, который мог бы выиграть ваше шоу, не вставая с кресла в своем кабинете.

Маришка навострила уши.

– Расслабьтесь, он никогда не будет этим заниматься. Это профессор Саакян, если вы о нем слышали.

– А то! – фыркнула Садовская. – Мы с самого начала хотели притянуть его на проект как консультанта, но он заломил такую цену, что оставшегося бюджета хватило бы только на заставку и финальные титры.

– Узнаю старого бессребреника, – улыбнулся Миша. – Так вот, по его словам, из всех, кто обладает этим энергетическим гиперболоидом, он знает только Людмилу Кремер и одного призывника, который сейчас живет в какой-то глухой деревне. Так что других вариантов у нас нет.

И Миша с еще большим торжеством отпил кофе.

Однако вопреки его ожиданиям Баранов был явно озадачен этой информацией, а Садовская продолжала хмуро перелистывать ежедневник.

Такой реакции Мишка не ожидал.

– Так, ребята, я чего-то не знаю? – спросил он.

Садовская ничего не ответила, а Баранов полез во внутренние карманы куртки и через мгновение выложил на стол скрученные в трубку бумаги. Комментировать он ничего не стал.

Вместо него голос подала Маришка:

– Людмилу Кремер приказано не трогать.

Повисла тишина. Кажется, и сам Баранов не ожидал это услышать. Он повернулся к Марине:

– Чего?

– Того. Читай по губам: ее приказали не трогать ни при каких обстоятельствах. Более того, ее нужно тащить до финала любой ценой.

У мужчин отвисли челюсти.

– А кто приказал?

– Тот, чье имя не называем. – Садовская возвела глаза к потолку.

Баранов почесал небритый подбородок. Потом на всякий случай посмотрел на портрет в рамке, висящий за спиной у хозяйки кабинета. С портрета уныло глядел какой-то упитанный и коротко стриженный мужик в светлом костюме.

– Этот?

– Он самый.

– И что это значит? У нашей подзащитной карт-бланш на отстрел зазевавшихся экстрасенсов? Особый доступ? Что-то вроде 007? Что тут вообще происходит? Миш, может, ты знаешь?

Поречников пожал плечами. Он заметно приуныл. Все-таки он поторопился, приняв организаторов шоу за честных людей. Кого-то они все-таки тащат за холку. Вот только зачем?

Этот вопрос он и задал Садовской.

Сначала она молчала, задумчиво теребя уже очевидно не нужный ежедневник, потом посмотрела на своих гостей. Оба ждали ответа.

– Хорошо, парни, не надо меня больше дырявить взглядами. Я сдаюсь.

– Это радует, – заметил Баранов. – Мы слушаем очень внимательно, товарищ продюсер.

Садовская кивнула и нажала кнопку громкой связи.

– Наталья Геннадьевна, меня ни с кем не соединять, пожалуйста, и в кабинет никого не впускать до моего особого распоряжения. Важное совещание.

– Хорошо, – хрюкнул аппарат милым женским голосом.

Прежде чем начать свою речь, Маришка полезла в сейф за бутылкой «Хеннесси». Молча предложив гостям, каждый из которых ответил столь же молчаливым отказом, она плеснула янтарный напиток в бокал на два пальца и тут же выпила одним глотком.

– Ох, други мои, – выдохнула она, – такая жопа заворачивается, что не приведи господи…

Баранов сморщился:

– Я, конечно, не святоша, но «жопа» и «господи» в одном предложении как-то… согласись…

– Вот я тебя послушаю через полчасика, – отмахнулась Садовская.

Через полчасика Баранов действительно забыл о несовместимости понятий.

Людмилу Кремер приказано тащить до финала – точнее, как получится, лишь бы она оставалась на площадке как можно дольше. Приказ действительно исходил с самого верха: Семен Семенович Соколовский повторил его в самых сочных выражениях, на которые был способен. Маришка Садовская поначалу отреагировала на приказ шуткой, а вскоре почти забыла о том, что учудил Соколовский. Странные и даже необъяснимые приказы из него иногда высыпались, как медь из неудачно раскрытого бумажника. О каких-то он забывал, позволяя персоналу потихоньку спускать дело на тормозах, другие отменял, поняв их очевидную глупость. Словом, пожаловаться на неконтролируемое самодурство генерального директора никто не мог. Но вот с этой Кремер вышла какая-то загадочная ерунда.

Пару дней назад во время очередного совещания Соколовский, выслушав все приличествующие доклады и отчеты, молча кивнул, всех отпустил, а Садовскую попросил остаться. Пару минут длилось тяжелое, словно набитый хламом и пылью платяной шкаф, молчание. Генеральный директор вынимал из прозрачной цилиндрической коробочки зубочистку, ломал ее пополам, бросал возле ежедневника и вынимал новую. Садовская поняла, что дело плохо.

– Насчет этой Людмилы… как ее там… – выдавил наконец Семен Семеныч. У Маришки внутри все съежилось. Обычно генеральный за словом в карман не лез, но фраза «насчет этой… как ее там» могла означать, что у мужика что-то нехорошее уже сидит в печенках.

– Я слушаю вас, – помогла ему Маришка.

– Да… короче, Марин, мне звонили оттуда… – И он поднял глаза к потолку, в точности так, как это делала сама Садовская пару дней спустя. – Приказано продвигать Кремер, всячески ей содействовать.

– Слушайте, мало ли кто нам звонит «оттуда». Они каждый день новостные выпуски правят, ну и ради бога, пусть подавятся, если больше ни на что мозгов не хватает, но зачем в развлекательный сегмент лезть?

Соколовский промолчал, но, казалось, стал еще мрачнее. Его большая и стриженая голова опускалась все ниже и ниже.

– Развлекательный сегмент тоже неотъемлемая часть идеологической борьбы, – мрачно пошутил босс. – Но не в этом дело, Марин…

Он перестал мучить очередную зубочистку, сломал ее вчетверо и смел все обломки со стола в мусорную корзину.

– Я сам не могу понять, что происходит. Звонили из городской администрации от Дмитрия Петровича… Нижайшая просьба Дмитрия заключается в том, чтобы помочь Людмиле Кремер добраться до финала.

– Вы перезвонили Диме?

– Да. – Соколовский сделал небольшую паузу. Столь частые провалы в диалоге с боссом уже начинали раздражать.

– Ну так что он ответил?

– Он ответил, что если звонили от его имени и просили, значит, так оно и есть. Что-то вроде «старик, у меня куча проектов на карандаше, я могу запутаться, кому какие распоряжения отдавал, если тебе позвонили, значит, сделай как надо». И все, конец связи. Я не могу долго терзать Димасика без надобности, он может и рассердиться… Ты же знаешь, что бывает, когда он сердится?

Маришка фыркнула. Еще бы ей не знать! Однажды на каком-то фуршете по поводу удачного распила благотворительного транша она отказала главному идеологу из городской администрации в танце, а потом обломала и с продолжением вечера. Он, сволочь, так надрался, что звонил Маришке всю ночь на мобильный, а утром едва не уволил из телекомпании.

– Ничего не понимаю, – выдохнула она. – Семен Семеныч, оглянитесь вокруг: ваш кабинет украшает целая батарея статуэток ТЭФИ, вы курили на крыльце министерства печати с самим Познером… И что, вас вот так взяли и развели, как редактора малотиражного сельского вестника?!

Соколовский начал злиться, о чем свидетельствовали подрагивающие скулы.

– Марина, остановись, пока я сам не рассердился.

– Слушайте, может, ее трахает кто-нибудь из них? О, кстати, может, сам Димасик и попрыгивает по пятницам?

– Всего хорошего, Марин. – Босс указал пальцем на дверь.

– Семен Семеныч!

– Все, работай!

Маришка ушла. В течение целого дня она крутила в руке телефон, собираясь лично позвонить Дмитрию Петровичу, но так и не решилась. Пожалуй, Соколовский прав, не надо будить зверя. В целом вполне терпимый и не злобствующий куратор из мэрии в один прекрасный день может и оскотиниться. С этими ребятами никогда не надо шутить…

– Вот такая фигня, други мои, – закончила Маришка свой рассказ. – Есть какие-нибудь мысли?

Мужчины молчали. Каждый пытался найти ответ сообразно своим профессиональным возможностям. Бывший мент Баранов перебирал в уме номера телефонов и фамилии людей, к которым мог бы обратиться за разъяснениями. В своих изысканиях он мог бы продвинуться довольно далеко, если бы не Михаил Поречников, искавший черную кошку в другой комнате.

– Знаете что, – сказал он, – так мы ничего не найдем и не добьемся.

– Что предлагаешь? – спросила Садовская.

– Предлагаю обратиться напрямую к Людмиле Кремер.

– Каким образом? Подойти к ней и спросить: «Любезная, кто вас трахает и почему это нужно делать с помощью нашей программы?»

Миша отрицательно покачал головой и улыбнулся:

– Нет, зачем же? Я, ребята, некоторым образом тоже экстрасенс. Какое у нас сегодня испытание?

Баранов и Садовская переглянулись. Бывший мент развел руками: «Ладно, я пас».

24. Родовое проклятие

Всем мужчинам в этой семье суждено было встретиться с Господом чуть раньше, чем они сами планировали (злые языки во дворе, впрочем, сомневались, что всех троих на небесах встречали архангелы – кого-то ожидало и чистилище). Все они уходили быстро, без предупреждения и практически без мучений. И все – не своей собственной смертью.

Самый старший, Владимир Степанович Круглов, ушел из жизни двадцать лет назад, когда ему было всего тридцать два. Дело было зимой, в декабре, в лютый мороз. Однажды он поругался с женой, вышел из дома, что располагался на краю рабочего поселка недалеко от мелкой и грязной речушки под названием Зюзелка, купил у соседской старухи (ночных ларьков во времена тотальной борьбы с пьянством, разумеется, не было) литровую бутыль самогона и единолично ее выкушал, закусив одним (!) соленым огурцом. Он сидел на берегу несколько часов, вызывая справедливое беспокойство видевших его соседей, потом стал понемногу заваливаться на бок и в конце концов просто упал. К тому времени – а было уже хорошо за полночь – никто больше не наблюдал за ним в окошко, поэтому мужика хватились только утром. Он вмерз в речной лед, одной рукой обняв опустошенную бутыль, а другую сунув за пазуху. Эта печальная инсталляция обошла тогда все криминальные хроники, вошла в фотоальбом достижений городского управления внутренних дел, была напечатана в газетах и висела потом на уличных стендах как методическое пособие для желающих разом покончить с перестроечной нищетой. У Владимира остались жена и двое детей – дочь и сын десяти и пяти лет соответственно. Мало кто из знакомых удивился такому концу, потому что Круглову давно предрекали что-нибудь эдакое. Жена Антонина тоже долго не плакала, поскольку всегда сама пыталась справиться со своими проблемами. С алкашом ли, без алкаша – один хрен поднимать детей придется в одиночку. Так все и было: замуж она не вышла, тащила груз на себе, каким-то чудом проскочила без ощутимых потерь голодное карточное время начала девяностых годов, сумела неплохо устроиться с наступлением коммерческих времен, приторговывая на рынке китайским и турецким ширпотребом… Словом, как-то все довольно неплохо устроилось, и со временем благополучно помершего папашу-алкоголика перестали вспоминать, как будто его и не было вовсе, тем более что рабочий поселок на городской окраине, с которым были связаны все самые неприятные воспоминания, был срезан с лица земли ковшами бульдозеров, а Кругловым, как неполной и почти многодетной семье, с чьего-то барского плеча скинули убогую двухкомнатную квартирку на противоположной окраине города.

Когда сыну Антонины Павлу Круглову исполнилось восемнадцать, перед семьей встала серьезная проблема – как не допустить парня до службы в непобедимой и легендарной. Мать, наивная женщина, пыталась на скрести денег на взятку военкому, но когда поняла, что скрести ей придется до второго пришествия, бросила эту затею и отправилась на поиски вменяемого врача, который не моргнув глазом засвидетельствовал бы наличие у Павла хронического идиотизма, энуреза, энцефалита и еще какой-нибудь гадости. Однако выяснилось, что врачам тоже нужно как-то жить, да и самих врачей на подступах к военкомату собиралась целая дивизия, поэтому пришлось отмести и эту возможность. Паша уже махнул было рукой, решив пойти отдать Родине все, что когда-то у нее занимал, но тут случилось непоправимое: возвращаясь из продуктового магазина, Павел торопился перебежать дорогу на мигающий желтый сигнал светофора, но при этом он не учел, что для автомобилей, несущихся к перекрестку слева, мигающий «желтый» тоже означает «зеленый»; в результате лобового столкновения щуплого восемнадцатилетнего Паши Круглова с гремящей и дышащей на ладан маршрутной «газелью» российская армия осталась без перспективного призывника, а семья Кругловых – еще без одного мужика.

Связать нелепую гибель молодого и добродушного парнишки с каким-то злым роком, довлеющим над родом Кругловых, тогда еще никому не пришло в голову. Эта мысль стала циркулировать среди родных, знакомых и соседей только спустя несколько лет, и, право, повод был почти стопроцентный.

Старшая сестра Паши Круглова Виктория родила сыночка без мужа. Говорящее имя отказывалось работать на благо ее носителя – девушка выдалась вполне симпатичная, фигуристая, неглупая (хоть и с горем пополам, но окончила университет по экономической специальности), да все какая-то невезучая. Симпатичные парни от нее шарахались, невзрачные мягко сторонились, предпочитая серьезным отношениям беглое общение между делом. Редкие сексуальные опыты с ней повторять никто не спешил, на длительной связи никто не настаивал, поэтому однажды случилось то, что случилось: Вика забеременела и никому об этом не сказала, даже автору залета. Впрочем, она и сама не смогла вычислить счастливого папашку, поскольку, вконец отчаявшись найти своего единственного и неповторимого, пустилась тогда во все тяжкие и меняла партнеров, как трусы в критические дни (так ей сказала однажды в сердцах стареющая мать, отчаявшаяся, в свою очередь, хоть когда-нибудь понянчить внуков).

Но внук таки появился! И получился эдакий симпатичный, упитанный бутуз, неуловимо похожий сразу на трех последних партнеров его матери, не оставивших своих паспортных данных. Вика назвала парнишку Славик, а отчество приляпала свое собственное – Владимировна. И казалось, что жизнь все-таки наладится.

Они растили Славика вдвоем с матерью, никого не привлекая, ни на чью помощь и жалость не рассчитывая и ни в какие органы не обращаясь. По очереди таскали коляску в поликлинику, по очереди дежурили по ночам, купали малыша в тесной ванной и не могли нарадоваться на это щекастое чудо, подаренное небом бог весть за какие доблести.

В те дни Круглова-старшая молилась каждый день, и не по разу. Надолго запиралась в маленькой комнате и долго о чем-то разговаривала с Ним. Разговаривала как умела, потому что никогда не была не то чтобы воцерковленной, но и просто верующей во что бы то ни было. Какая там вера, когда жизнь ежедневно мутузит тебя со всех сторон ногами, не вдаваясь в объяснения! Но несчастная женщина все же пыталась разговаривать, просила Его о чем-то, умоляла – иногда слишком настойчиво, а порой робко и почти неслышно, не надеясь на ответ и не уповая на чудо.

Славик умер, когда ему было семь месяцев. Он не проснулся утром. Врачи засвидетельствовали обтурационную асфиксию, возникшую в результате перекрытия дыхательных путей посторонними предметами. Кроватка малыша была завалена старыми и рваными мягкими игрушками. Молодой мамаше нравилось, как Славик в них копается…

Спустя всего сутки после смерти малыша кто-то произнес словосочетание «родовое проклятие». Сейчас уже не отыскать того, кто легкомысленно поставил этот диагноз, но, брошенные вскользь, наобум или по какой-то иной прихоти (мало ли чего могут брякнуть безответственные соседи!), слова эти запали в душу. Антонина Круглова и ее дочь Виктория, балансирующие на грани нервного срыва, обратились в программу «Ясновидящий» за помощью. Они утверждают, что ни один мужчина в их семье не живет долго, потому что их семью прокляли.

До участников шоу все эти подробности не доводились. Их просто по одному приглашали в квартиру Кругловых и просили рассказать, что они чувствуют или видят, и могут ли чем-нибудь помочь несчастным женщинам.

* * *

Первым испытание проходил колдун Иванов. Сегодня он был настроен решительно, выглядел бодрым, подтянутым, много улыбался, хотя и понимал, что его привели не на просмотр мультфильмов. Неизменный мундштук с незажженной сигаретой торчал из пальцев правой руки, как обрубок скрипичного смычка. Костюм был тот же – все черное, от каблуков элегантных туфель до колец на левой руке.

В одной из комнат парня встречали хозяйка квартиры Антонина Круглова, ее дочь Виктория и куратор испытания психолог Пивоваров. Женщины уже оправились от горя, вполне владели собой и могли работать.

– Вячеслав, добрый день, – говорил Пивоваров, приглашая колдуна присесть. – Познакомьтесь с семьей Кругловых.

Иванов, все еще улыбаясь, хотя и немного сдержаннее, кивнул, присел, в ожидании сложил руки на коленях.

– В их семье происходят странные вещи, – продолжил куратор испытания. – Вы должны в течение десяти минут найти ответ на вопрос, что именно случилось, почему это случилось… Словом, все, что сможете увидеть и нам рассказать. Вы готовы?

Колдун снова кивнул. Улыбка его почти угасла.

– Я могу ходить по квартире?

– Разумеется.

– Смотреть какие-нибудь фотографии?

– Конечно. Вы можете располагать всем, что видите в этой комнате и даже во всей квартире. Пожалуйста, берите и смотрите все, что сможет вам помочь.

Ассистенты, толпившиеся в коридоре этой тесной хрущевки, засекли время, два оператора присели на пол в разных углах. Обе Кругловы замерли в трепетном ожидании.

Черный Колдун целую минуту смотрел на свой мундштук, теребя его в руках, потом поднял умоляющие глаза на Пивоварова:

– Разрешите закурить?

– Если позволят хозяйки…

Кругловы энергично закивали.

Колдун закурил, выпустил струю дыма под потолок. Сигареты оказались какие-то хитрые, с приятным травянистым ароматом.

– Здесь случилась трагедия, – молвил спустя минуту Вячеслав. Прозвучало не очень уверенно, но за молчаливой поддержкой он ни к кому обращаться не стал – все так же смотрел в потолок, будто искал ответы там.

Потолок был чист и аккуратно побелен.

– Что вы имеете в виду? – поинтересовался Пивоваров.

Колдун проигнорировал вопрос или сделал вид, что проигнорировал. Кажется, он начинал входить в транс (или опять же пытался делать вид, что входит). Он перевел взгляд с потолка на книжные полки небольшого шкафа, лениво пробежался по цветным торцам. Внезапно во взгляде его появился какой-то блеск, словно у собаки, почуявшей след.

– Комментируйте, если вам не трудно, – попросил Пивоваров. – Что вы видите?

– Я вижу смерть, – пробубнил колдун. – Умирали мужчины. Не своей смертью… Я вижу насилие…

Он приоткрыл дверцы шкафа, ухватился за корешок одной из книг, потянул на себя… Получилось не очень удачно, и корешок оторвался сверху. Иванов смутился. Вместо того чтобы помочь женщинам в их нелегком деле, он порвал у них корешок «Графа Монте-Кристо».

От него злодейств ожидали, а он чижика съел…

Пивоваров украдкой хихикнул.

Колдун еще немного походил по квартире, воняя своей ароматной сигаретой, заглянул на кухню, зачем-то осмотрел содержимое настенных шкафчиков, ткнул пальцем в пакетик с манной крупой. Потом остановился возле ванной комнаты. Все это время два оператора неотступно следовали за ним, волоча по полу свои толстые кабели.

– Вас что-то здесь смущает? – поинтересовался Пивоваров.

Колдун кивнул.

– Что именно?

Колдун указал рукой на дно. Ванна была чистая, недавно вымытая с каким-то весьма ароматным чистящим средством.

– Напрасно вы замели следы, – угрюмо буркнул Иванов. – Теперь уже ничего нельзя сказать наверняка. Очень напрасно вы это сделали… Мне очень жаль, но я больше ничего не могу сказать.

Колдун виновато и немного смущенно развел руками, погасил сигарету и направился к выходу.

Следующие трое испытуемых также не добились больших успехов. Таня и Валя поводили руками, подули на зажженную свечу, посмотрели несколько фотографий, участливо кивая головами, но ничего конкретного следствию не сообщили. Лишь Валя успела предположить, что эту семью преследует крайнее невезение, навеянное чем-то вроде сглаза или какой-нибудь порчи. Словом, что-то эдакое… «Но предыдущие экстрасенсы успели уже наследить и стереть всю информацию»…

Пивоваров ничего не комментировал, но по его морщинистому и изможденному лицу можно было сделать неутешительные выводы: испытание имеет все шансы быть проваленным, если, конечно, не спасет тяжелая артиллерия в лице Кремер, Поречникова, Кабировой и Шайдуллина.

Обе Кругловы тоже впали в ступор. Они допускали неудачу, памятуя о результатах двух предыдущих сезонов шоу, но чтобы вот так… В небольшом перерыве между Валей и Рустамом Имрановичем Антонина Круглова, пытаясь сдержать слезы, обратилась к Пивоварову:

– Они что-нибудь вообще умеют?

Пивоваров кивнул. Хотелось бы ему успокоить и обнадежить несчастных женщин, но он не имел на это права, поскольку задание действительно могло оказаться слишком сложным. И с чего они вообще взяли, что у них какое-то там «родовое проклятие»? Скорее всего элементарная невезуха.

25. Кровь из носу

Миша Поречников наблюдал за ходом испытания по мониторам в передвижной аппаратной, припаркованной во дворе. На это неслыханное нарушение пошла продюсер шоу. Режиссер Женя Ксенофонтов даже не успел пикнуть.

– Он член съемочной группы, – тоном, не терпящим возражений, заявила Маришка Садовская. Впрочем, ей и так никто не смел возражать во всей телекомпании, исключая, пожалуй, генерального директора Семена Семеныча, но сейчас Маришка превзошла даже саму себя.

– А потом он пойдет на площадку работать? – поинтересовался Женя.

– Ты гений, Ксенофонтов!

– И будет изображать крайнюю степень напряжения?

Миша, присутствовавший при этом споре, смутился, но вместо него ответила Садовская:

– Он будет работать, не беспокойся. А теперь найди нам еще один стул.

– А брови тебе не выщипать? – фыркнул Женя. – Я вообще-то режиссер, а не водонос.

– Сочувствую.

С помощью ассистентов Михаилу нашли крутящийся стульчик, усадили в угол так, чтобы он мог видеть происходящее на площадке сразу по двум мониторам – по числу видеокамер. Один из услужливых ассистентов – кажется, все тот же Синица, давно проявляющий к Мишке симпатию, – принес ему чашку ароматного кофе и тарелку с парой длинных и сытных бутербродов. Так и начался его первый рабочий день в качестве нового консультанта реалити-шоу «Ясновидящий».

Побеждать он уже не стремился. Садовская могла гарантировать ему финал и даже победу, но, учитывая обстоятельства, она просто развела руками и сказала: «Решай сам, Миш. Считаешь возможным играть до конца – играй». И он решил, что играть абсолютно честно уже не сумеет, но и выйти из шоу тоже пока нельзя. Придется как-то совмещать.

Провал колдуна Иванова и двух девочек-припевочек он наблюдал с тяжелым молчанием. Садовская тоже помалкивала, лишь изредка переругиваясь с Женькой по каким-то техническим моментам. Потом, когда возникла небольшая пауза, продюсер обернулась к эксперту:

– Ну, что скажешь? Совсем дохлое дело?

– Нет, не совсем, – покачал головой Миша. – Я бы даже сказал, дело интересное, но им оно не по зубам.

– А кому по зубам?

Михаил задумчиво пошлепал губами. Он почему-то представил лицо профессора Саакяна. Старика звали в качестве консультанта на эту программу, но он не справился с приступами жадности и не смог засунуть поглубже свое непомерно раздутое самомнение. Сейчас он мог бы сидеть на этом самом месте, которое занимает его молодой, да ранний противник Михаил Поречников. Забавно все-таки получается – они всюду наступают друг другу на пятки.

– Выпускайте Рустама Шайдуллина, – сказал наконец Миша.

– Уверен?

– Да. Он сильный мужик, что-нибудь должен нащупать.

– О’кей, как скажешь.

Женя Ксенофонтов покосился в их сторону, немало удивленный подобными отношениями. Ему самому редко удавалось хоть в чем-то удивить свою любовницу Садовскую, касалось ли это работы, секса или меню на обед. Этот же Миша добился успехов за очень короткий срок. Пожалуй, стоит его притормозить, пока он не продвинулся еще дальше.

Рустам Имранович сегодня снова был не в духе. Миша в который уж раз констатировал непредсказуемость этого мужика. Сегодня он рассказывает анекдоты, соблазняет Таню и Валю и шутя разгадывает самые сложные головоломки, а завтра он вновь в тоске необъяснимой, смотрит на мир исподлобья, как побитый и отовсюду гонимый бомж, на вопросы отвечает односложно, иногда невпопад, и кажется, что вот-вот готов заплакать или вцепиться тебе в горло, и ты даже не знаешь, что из это го было бы предпочтительнее.

«Обычный невротический тип, – пояснил однажды Пивоваров. – Одинокий, неудовлетворенный жизнью и не востребованный в своем деле. Для мужчины это чревато самыми разными осложнениями. Кто-то тихо спивается, кто-то самоутверждается за счет беззащитных домочадцев, становясь деспотом… А кто-то обретает злость и в конце концов прорывается. Я думаю, наш господин Шайдуллин на пороге третьего варианта».

Миша предпочел бы, чтобы психолог оказался прав.

Словом, Рустам Имранович вошел в квартиру Кругловых в подавленном состоянии. Молча кивнул хозяйкам, все так же молча выслушал инструкцию Пивоварова и совершенно не изменился в лице, когда дали отсчет времени.

Миша и Садовская в аппаратной переглянулись.

Шайдуллин тем временем стал молча обходить комнату по периметру, вглядываться в фотографии, вставленные между стеклами книжных полок, потирая свои ладони. Наконец он остановился на середине комнаты, опустил взгляд в пол.

– Мужчинам не везет в этой семье.

Пивоваров, наблюдавший за процессом со своего места на краешке дивана, весь подобрался.

– Что вы имеете в виду?

– Только то, что сказал, – отмахнулся испытуемый. – Мужчинам не везло с самого начала… Никого из них не вижу в нашем мире.

Женщины почти одновременно всхлипнули. На одном из мониторов Миша увидел их встревоженные лица, на другом крупным планом красовался напряженный и мрачный Рустам Имранович.

– Он двигается в правильном направлении, – констатировал Михаил.

– Да ладно! – с явной издевкой отозвался Женька. Михаил смутился.

– Не обращай на него внимания, он ревнует, – сказала Маришка. – Говори, куда он там двигается?

– Я вижу то же, что и он, – продолжил Миша. Он сам напрягся и теперь вовсю натирал свой левый висок, как обычно делал, когда начинал работать. – Все мужчины в этой семье умерли в относительно молодом возрасте. Одного вижу пьяным… Скорее всего муж этой Антонины…

Рустам Имранович на мониторе тоже начал чесать лоб. А потом заговорил:

– Одного вижу пьяного… Скорее это муж, чем сын…

Женька в ошеломлении переглянулся с Садовской. «Ты это слышала?» – как бы спрашивал он. «А то! – как бы отвечала Маришка. – Экстрасенсы, мать их!»

Михаил теперь смотрел в монитор не отрываясь – буквально впивался в него глазами, чуть-чуть прищурившись. Пальцы левой руки все так же наглаживали висок, а локоть правой руки Миша опустил на колено, кистью изобразив что-то вроде головы страуса.

Садовская тихо прокашлялась.

– Миш, – позвала осторожно.

Тот не ответил.

– Миша…

Он приподнял указательный палец, попросив тишины.

– Вижу маленького ребенка, – произнес Михаил. – Он спит… Но ему плохо… Скорее всего задыхается… Хочет крикнуть…

Рустам Имранович посмотрел прямо в объектив камеры – как будто через монитор прямо на Михаила – и повторил:

– Вижу маленького ребенка… Ему плохо… Не может дышать…

Шайдуллин замер. Еще раз посмотрел в объектив, потом отвел взгляд, как будто застеснялся чего-то… И вдруг закрыл лицо руками.

– Что с ним? – спросила Садовская.

– Ничего страшного, – ответил Ксенофонтов, – сейчас он будет плакать и говорить, как ему жалко маленького ребеночка, какую страшную картину он увидел, какие сволочи люди… Короче, начнет выдавливать слезу. Вижу эту публику насквозь… Так, Сережа, – сказал он в микрофон, обращаясь к оператору, – не бери его больше крупно, возьми средний план… Да, вот так, все, не подводи к нему больше, тошнит уже…

Едва оператор выполнил инструкцию, как Шайдуллин отнял руки от лица. Все ахнули.

Женька ошибся – экстрасенс не плакал. У него из носа ручьем хлестала кровь.

– Помогите, – только и смог выдавить Рустам Имранович.

Кровь заливала лицо, белую рубашку и уже капала на пол. В комнате началась паника.

– Помогите, – повторил Шайдуллин и рухнул на пол, потеряв сознание. К нему на помощь бросились ассистенты.

– Пацаны, продолжаем держать, – скомандовал операторам Ксенофонтов. А Маришка тут же по аппаратам внутренней связи набрала номер Баранова, который все это время дежурил в комнате с участниками, ожидающими своей очереди.

– Валентин, это Садовская, как слышишь меня?.. Отлично… Слушай, у нас вырубился Шайдуллин… Да, прямо на съемочной площадке буквально минуту назад… Что скажешь?

Она немного помолчала, выслушивая в наушниках ответ мента. Михаил насторожился, хотя уже догадывался, что именно услышит.

– Хорошо, поняла тебя, оставайся там… – Маришка повернулась к присутствующим: – В комнате в это время не было только Людмилы Кремер. У кого-нибудь еще есть вопросы?

Вопросов никто не задавал. Только Женька Ксенофонтов, глотнув из банки пепси, мрачно изрек:

– она, эта ваша панночка. Ей-богу,

Съемки приостановили. Людмилы Кремер нигде не было, она как сквозь землю провалилась. Никто из коллег по программе не заметил, когда она успела улизнуть, – ее проморгал даже Баранов, хотя бывший мент и дежурил неотлучно в комнате ожидания.

В аппаратной тут же собрали небольшое совещание. Все устремили взволнованные взгляды на Поречникова. Если кто-то и мог внятно объяснить, что происходит в этом дурдоме, то это был именно он, двадцатипятилетний преподаватель истории из педагогического университета.

– Так, – сказала Маришка, – давай рассказывай, экстрасенс.

Михаил задумчиво почесывал подбородок и как будто не услышал вопроса.

– Алле, гараж!

Он очнулся, осмотрел тесное помещение, набитое аппаратурой и уставшими от постоянных стрессов людьми.

– Мне нужно найти Кремер, – произнес Миша.

Слушатели почти одновременно выдохнули.

– Какое совпадение! – проворчала Садовская. – Она нам тоже нужна. Ты что-нибудь внятное можешь сказать? Это она сделала?

Миша отрицательно покачал головой.

– Что ты хочешь этим сказать?

Он вновь оглядел собравшихся. На лице его застыли одновременно и восторг, и ужас.

– Кажется, это сделал я.

– А зачем?

– Понятия не имею…

И, не дожидаясь новых вопросов, он снял со спинки стула свою куртку, закинул ее на плечо и направился к выходу из фургона.

– Продолжайте без меня, – бросил он на ходу, – снимайте пока тех, кто на месте.

– Стой, чудик! – крикнул Баранов. – Куда хоть идешь-то?

– Потом все расскажу!

В аппаратной еще долго висела тишина, нарушаемая лишь тихими переговорами членов съемочной группы.

26. Ведьма

Миша взял след. Его не смущала эта собачья аналогия – скорее забавляла, – но точнее он подобрать не смог. Он действительно шел по следу. След был едва уловим, почти как шлейф дорогих духов от прекрасной незнакомки, ехавшей в лифте за несколько мгновений до тебя. В лифте обычно полно и других запахов – от утреннего перегара соседского алкаша до чьей-то мятной жевательной резинки, – но прекрасная незнакомка абсолютно точно проехала несколько этажей! Ее запах одновременно и радует, и раздражает, и хочется скорее вылететь из кабины, чтобы успеть взглянуть на дамочку и убедиться, что внешне она жуткая уродина и возбуждает не так сильно, как ты надеялся.

Миша вынырнул из беспорядочных серых кварталов и теперь шел по улице от дома, где жили несчастные женщины Кругловы, озираясь вокруг и пытаясь отыскать верный путь. Транспорта в этом конце города было немного – лишь маршрутное такси и пара рейсовых автобусов. На конечной остановке, возле дорожного кольца, сейчас стояли две пустые желтые «газели», ожидали пассажиров. Разумеется, Кремер там не было.

«Брось, чудик, – отмахнулся Михаил, – неужели ты думаешь, что она ездит на общественном транспорте? Кстати, а на чем она ездит, кто-нибудь вообще помнит?»

Миша остановился, зажмурился, потер левый висок, но вместо нужной информации в голову пришел какой-то бред: ему показалось, что следом за ним бегут два телеоператора и снимают все, что он делает. Реалити-шоу в действии! Матч состоится в любую погоду, ха-ха!

Он открыл глаза, обернулся.

Оператор был один, он стоял в двадцати шагах позади и действительно снимал. Увидев, что его засекли, он слегка опустил камеру, виновато улыбнулся, приподняв плечо, и снова приник к видоискателю. Конечно, его дело маленькое, он будет снимать и во время Всемирного потопа, не задумываясь о том, на каком канале сможет показать отснятый материал.

– Чертовы идиоты, – пробормотал Миша. Запретить парню работать он не мог, но пообещал себе, что обязательно врежет Садовской, когда все это закончится… Так, а теперь нужно заняться делом.

Он вынул телефон, набрал номер Баранова. Валентин откликнулся моментально, словно ждал звонка с аппаратом в руке.

– Слушаю тебя, Миш! Ты ее догнал?

– Я в процессе. Подскажи мне, на какой тачке она ездит?

Валентин ответил не сразу. Очевидно, вопрос застал его врасплох. В трубке долго кто-то с кем-то шушукался, потом Валентин выпалил:

– Черная «королла»! Только, старик…

– Что?

– Она на стоянке перед домом.

– То есть?

– Кхм… Вполне возможно, что она может где-нибудь прогуливаться неподалеку. Мне выйти на помощь?

– Нет! – поспешно ответил Михаил. Только Баранова ему здесь не хватало с его ментовскими прихватами! – Продолжайте снимать испытание и наблюдайте, как все проходит. Кстати, что с Шайдуллиным?

– Не волнуйся за него, он пришел в себя. Медики, правда, отправили его домой. Он тебе нужен?

– Пока нет. Ладно, все, отбой.

Миша отключился и снова осмотрелся. Оператор продолжал снимать. Миша махнул ему рукой, чтобы тот не сильно к нему прилипал. Оператор кивнул.

Так, куда ушла эта тетка? И зачем, кстати? Если она настолько уверена в своей неуязвимости и непогрешимости, что после своих «артобстрелов» никогда не покидала площадки и самодовольно крутилась рядом, то почему она сбежала сейчас? Потому что я вклинился в ее передачу? Она почувствовала вторжение? Черт, черт, черт…

В очередной раз Михаил почувствовал недостаток опыта и нехватку знаний. Он до сих пор не понимал до конца, как это все работает, и не знал всех своих возможностей. То, что он сотворил сегодня со своим другом Рустамом Имрановичем, вообще путало все карты. Зачем? Почему?

Он повернулся к оператору, замер и уставился прямо в объектив, чуть прищурив глаза, – точно так же, как полчаса назад во время съемок программы делал это Шайдуллин. Оператор держался несколько секунд, потом отпрянул от видоискателя, опустил камеру и отвернулся. Кажется, ему подурнело.

«Прекрасно, – подумал Михаил, – теперь и я умею. Интересно, насколько сильно?»

Он закрыл глаза, попытался вызвать в голове образ Людмилы Кремер.

У него получилось сразу.

Да, вот она… та самая «дама из лифта», оставившая после себя лишь запах духов. Вот ее глаза, черные и глубокие, как океан. Вот ее руки, вот ее пальчики, белые и холодные, тонкие губы со слегка приподнятыми, словно в насмешке, уголками, голос… Миша поймал себя на мысли, что совсем не помнит ее голоса. Пожалуй, он даже и не слышал его. Кремер всегда в стороне, всегда в созерцательном молчании, с книжкой на коленях или мечтательно глядящая непроницаемым взглядом куда-то вдаль. Неприступная Черная Дама.

«Я тебя вижу», – подумал Миша.

«Молодец, – ответила Кремер. – Иди ко мне. Знаешь куда?»

«Знаю».

«Хорошо. Жду».

Съемки продолжились. Вслед за Шайдуллиным на площадку вышла Фатима Кабирова. Ей не нужно было изображать крайнюю степень напряжения, ей не нужно было играть на камеру, тем более что она даже и не знала, как все это делается, ибо никогда не посвящала телевизору времени больше, чем того требует большая многодетная семья беженцев из Средней Азии.

Она просто работала. Садовская не могла нарадоваться, а скептик Баранов впервые за долгое время пожалел, что не взял с собой свой фальшивый амулет.

Женщина просто ходила по комнате, время от времени закрывая глаза и делая какие-то странные пассы, и говорила, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Много смерти… Много плакали… Мужчин нет в доме, не могут тут мужчины жить и не будут… Но порчи не вижу… Любви нет… любить надо было и жалеть надо было… Порчи нет… Нет порчи…

Хозяйки квартиры, разумеется, потеряли дар речи. Антонина, кажется, готова была прервать испытание, но психолог Пивоваров знаком попросил ее не вмешиваться.

Садовская и Баранов тихо перешептывались в аппаратной.

– Они услышали не то, что хотели, – пояснила продюсер. – Такое случается постоянно: они будут носить на руках тех экстрасенсов, чьи выводы совпадут с их собственными, и наоборот – могут распять тех, кто скажет что-то неприятное.

Баранов грустно усмехнулся:

– Вряд ли стоит их за это упрекать.

– Никто и не упрекает. Но ты не хуже меня знаешь, что чаще всего люди заслуживают то, что имеют. Наказания без вины не бывает – так, кажется, у Жеглова?

– Согласен. Но я лучше тебя знаю, что иногда наказание не соответствует степени вины.

Садовская предпочла не продолжать дискуссию. О правых и виноватых она подумает как-нибудь потом, когда все это благополучно закончится, в своем теплом кабинете с бокалом коньяка в руке.

Сейчас ее больше беспокоил результат поисков Михаила Поречникова.

Людмила Кремер сидела на скамейке в одном из дворов в паре кварталов от дома Кругловых. Здесь были все те же серые дома, потрескавшийся асфальт, унылые детские качели, пустые песочницы и все те же серые лица жителей окраины. Немудрено, что именно в этих депрессивных кварталах и совершаются самые жуткие преступления.

Черная Дама выглядела посреди этого серого пейзажа каким-то загадочным цветком, и элегантный темно-синий брючный костюм только подчеркивал ее чужеродность. Она сидела на краю бревенчатой скамейки – неожиданно чистой для сегодняшней слякотной погоды, – курила длинную сигарету и рассматривала окна дома напротив. Кажется, она никуда не спешила и никого не ждала. Как будто просто отдыхала.

– Добрый день еще раз, – сказал Михаил, останавливаясь справа от нее и чуть-чуть позади.

Она повернулась к нему, улыбнулась (едва ли не впервые за время их знакомства) и жестом пригласила присесть.

Миша медлил.

– Я не кусаюсь, – заметила Людмила, – да и в вас нет ничего ненормального. Отчего бы нам не посидеть и не пообщаться?

– Пожалуй.

Миша аккуратно обошел ее и присел на другой конец не очень длинной скамейки.

Сперва они молчали. Михаил, к огромному своему удивлению, ничего не чувствовал, хотя ожидал, что его будет штормить и пучить, как иногда случалось в присутствии профессора Саакяна. Насколько он мог судить, Людмила Кремер оставляла в местах своего пребывания едва ли не радиоактивные пятна, так почему же он сейчас спокоен как никогда? Может быть, врут все насчет этой дамочки и никакое она не чудовище?

– Я не чудовище, – сказала она, не поворачиваясь к нему и все так же умиротворенно разглядывая жизнь серой кирпичной пятиэтажки. – Напрасно вы охотитесь за мной.

– В смысле?

– Вы потратили слишком много драгоценного времени. Впрочем, каюсь, и я тоже…

Она вздохнула. Михаилу надоели эти загадочные полунамеки.

– Послушайте, Людмила, на съемочной площадке этого шоу происходит черт знает что, народ подозревает вас, а вы изображаете Пифию из «Матрицы». Нас никто не слышит, вы можете говорить как обычный человек.

Сказав это, Миша тут же прикусил язык. Без всяких сомнений – его стало слегка подташнивать. Вот буквально только что ничего не было, он чувствовал себя словно шарик стерильной ваты, и вдруг…

– Ага, – угадал он, – я начинаю понимать, вы гневаетесь. Сейчас вы превратите меня в мерзкую жабу или старый башмак.

Она наконец повернулась к нему.

– Сынок, – сказала почти без всякого выражения, – я старше тебя лет эдак на дцать, поэтому мне позволительно изображать мудрую черепаху. Повторяю, мы тратим много времени впустую, Ирину Королеву убила не я.

– А кто?

– Конь в пальто. – Она улыбнулась. Сейчас Михаил был готов поклясться, что она безумно красива, эта загадочная женщина. Не знаю, на какие там дцать она старше, но больше сорока ей не дашь. Безумно вкусная дама…

– Королеву убил тот же человек, который охотился на вас в лесу.

– А это…

– Нет, это была не я.

Миша умолк, тоже уставился на окна. В этом депрессивном районе никто ни от кого не закрывался, народ жил «кишками наружу». Вот на кухне какая-то женщина кого-то пилит, размахивая руками, вот двумя этажами выше подпрыгивает парень – очевидно, занимается на тренажере, а вон там смотрят по телевизору сериал.

– Я знаю, что происходит, – молвила Людмила.

– Что же?

Она докурила сигарету, долго осматривала окрестности в поисках урны (какие урны в трущобах, ха-ха!), в итоге погасила ее каблуком и выбросила под скамейку.

– Мне очень стыдно, – сказала Людмила без тени раскаяния.

– Я понял, – буркнул Миша. Он уже начинал ерзать от нетерпения, не в пример своей собеседнице, излучавшей просто нечеловеческое спокойствие.

– На вашей съемочной площадке происходит попытка сокрытия чудовищного преступления. Я же собираюсь этому помешать.

– О как…

– Вот именно. А теперь отведите меня к вашему продюсеру, надо поговорить.

Миша вздохнул и развел руками. Похоже, проникнуть в эту прекрасную черепную коробку он не сможет – это было бы мероприятие, весьма опасное для здоровья, – поэтому остается выполнить просьбу. Мало ли что может натворить эта дамочка, если попытаться ей перечить?

Из дневника Екатерины Соболевой

16 июля 2008 года

было только в «этих днях» – ха-ха. Нет никаких «этих дней», и нет никаких видимых проблем. Все гораздо сложнее и непонятнее. Знаешь, это какой-то великий обман, мистификация даже, я бы сказала: ты ждешь чего-то, готовишься к чему-то, ты отмеряешь каждый шажок по направлению к своей цели, ты отмечаешь каждый сантиметр, каждую минуту на пути к мечте, а потом, когда до нее рукой подать… Слушай, это я сейчас даже не о концерте этом дурацком говорю, а вообще… Знаешь, старичок, я вдруг поняла, что мечтать лучше, вкуснее и интереснее, чем достичь своей мечты. Честное слово, я не знаю, откуда я это взяла, но когда я рассказала об этом папе вчера за ужином (когда мама отошла в сторонку), он очень удивился и сказал, что обычно люди приходят к подобному открытию спустя годы поисков, но никак не в шестнадцать лет. Ну не знаю я, кто к каким выводам приходит… Мне кажется, у всех по-разному, но мне уже сейчас кажется, что мечтать нужно осторожно. Вернее, не осторожно даже… а как-то очень продуманно и основательно. Потому что если твоя мечта сбудется, то одновременно какая-то часть тебя сразу умрет, потому что тебе уже не нужно будет куда-то стремиться… Я вот, например, всегда мечтала побывать в Лондоне, посмотреть на Биг-Бен, постоять на Тауэрском мосту, поплевать в Темзу кожурками от семечек… ☺ Ну, когда-нибудь я побываю там, а потом – что? Я уже перестану мечтать о Лондоне. Это как посмотреть фильм, который потряс тебя до глубины души, и жалеть о том, что ты не сможешь снова посмотреть его впервые… Не помню, кажется, это у Высоцкого было – завидую тем, у кого вершины еще впереди… Ой, что-то я запуталась совсем… Наверно, лучше совсем не мечтать – быть той, кем тебя хотят видеть, заниматься тем, чем тебе велят заниматься, жить так, как того ожидают твои родные, близкие и друзья… Так проще… Кому нужны твои мечты, кроме тебя? Кто сможет тебя понять? Мама-папа? Нет, им сложно. Они и в себе-то разобраться не могут, все время что-то выясняют, много кричат, расходятся, потом снова возвращаются к тому, от чего пытались уйти. Глупости какие-то… И на это они тратят лучшие годы своей жизни? ☺ Ох, что ж такое у меня с настроением-то, дневничок-старичок? Может, ты знаешь? А я вот не знаю, и, кажется, даже способность писать лучшие сочинения в школе за всю историю ее существования не помогает мне объяснить, что я чувствую и чего хочу… Ладно, не обращай на меня внимания, просто молча заглатывай эти строчки и не обижайся… Сегодня пойду на концерт со Стасиком, немного развеюсь, может, станет чуть-чуть полегче… Стасик – он такой добрый и внимательный… Что со мной вообще такое?! Какое-то предчувствие странное…

☺☺☺

27. Темное дело

Баранов закрыл тетрадь и в ожидании уставился на собравшихся. В кабинете у продюсера за столом, кроме него, сидели Михаил Поречников, Женя Ксенофонтов и Людмила Кремер. Сама Маришка, как обычно, занимала свое рабочее место и, по обыкновению, похлебывала коньяк. Все были напряжены и даже немного подавлены. Очевидно, сказывалось присутствие человека, которого все довольно долго подозревали в чем-то ужасном. Каждый время от времени бросал на нее короткий испытующий взгляд, но Кремер сидела у края стола такая же, как и всегда, – холодная и неприступная, ничем не выдавая своих истинных эмоций. Михаил пришел к выводу, что никаких эмоций она не испытывает вообще. Ну разве что во время секса… Что, впрочем, тоже сомнительно.

– …Вот такая фигня, друзья мои, на этом записи заканчиваются, – заключил Баранов, постукивая пальцами по обложке сорокавосьмилистовой школьной тетради. Обложка была самая обычная, без картинок и портретов звезд, розовая в полосочку. – Эту тетрадку Ирина Королева пометила пятью вопросительными знаками, сделанными красными чернилами.

– Что это значит? – спросила Садовская.

– На мой скромный ментовский взгляд, это может значить только одно: Ирина колебалась, вставлять ли это в программу. Наверно, какие-то сомнения преследовали ее вплоть до… В общем, до ее смерти.

Маришка начала крутиться на своем стуле, что являлось признаком крайнего продюсерского напряжения.

– Странно, обычно вопросов у нее не возникало, она выбирала дела очень шустро – либо «да», либо «нет», третьего никогда не возникало. Чтобы она пометила дело вопросительными знаками, да еще и пятью…

– Я тебе больше скажу, – продолжил мент, – оно было отложено отдельно от всех остальных, допущенных к использованию в программе. Я думаю, еще деньдва – и Ирина пришла бы к тебе со своими сомнениями. Но не успела, бедолага…

Все немного помолчали, вспомнили, как ужасно умерла Ирина Королева. Молчание нарушила Садовская:

– Ближе к делу, други.

– Да. – Баранов открыл другую тетрадь, уже потолще, исписанную мелким почерком, всю в закладках и пометках. – В общем, дело скверное: девочка пропала после концерта в клубе в ночь с шестнадцатого на семнадцатое июля. Из клуба она успела отзвониться родителям, сказать, что в полном восторге, что все у нее хорошо и что ее проводят… Но до дома она так и не дошла. Я прекрасно помню это дело, хотя оно проходило и не по нашему району. У нас все его помнят. Дело пакостное, ребятки… – Баранов сделал паузу, вспомнив, что находится не в среде своих коллег по уголовному сыску и здесь профессиональный цинизм может вызвать отторжение. – Короче, все крепко зависло, но оснований считать, что девчонка жива, все равно уже не осталось.

– Но тело ведь так и не нашли? – спросил Михаил.

– Не нашли. Но это мало что меняет. У нас каждую весну, когда сходит снег и лед, всплывает куча трупов. Потом начинаешь их проверять – всех когда-то теряли, безуспешно разыскивали и записывали в пропавшие без вести. Куча всего выясняется спустя какое-то время – и расчлененка, и прочая мерзость. Я, конечно, не могу дать стопроцентную гарантию, но вероятность того, что Катя Соболева мертва, очень высока.

– Но ее родители все равно обратились к нам? – догадалась Садовская.

– Да.

– Последняя надежда, значит…

– Точно.

Снова повисла пауза. Садовская притянула к себе дневник девочки, полистала, молча прочла несколько абзацев. Начала кусать губы.

– Твою мать, – наконец пробормотала она, закрывая тетрадь. – Почему Ирка тормознула это дело?!

– А вот здесь и начинается самое загадочное. – Баранов развел руками. – Ваша Ира Королева, упокой Господь ее душу, наверно, каким-то чутьем нашла что-то, и эти вопросительные знаки красными чернилами дорогого стоят! Но почему она не принесла дело сразу – теперь мы уже не узнаем. Может быть, у нашей новой знакомой есть что сказать по этому поводу более предметно? – Валентин кивнул Кремер. – Вы продолжите?

– Спасибо.

В кабинете стало тихо и невероятно душно, хотя на улице давно уже был не месяц май, да и кондиционер в комнате молотил напропалую. Взгляды устремились на ведьму. Наверняка это от нее валил жар. Ира Королева, царствие ей небесное, рассказывала, как поднялась температура в комнате во время кастинга, когда заявилась Кремер. Вокруг Черной Дамы вообще очень много странного происходило… Хотя едва ли все это важно сейчас.

– Я закурю? – спросил она, причем это скорее было извещение, а не вопрос. Маришка молча кивнула. Кремер не спеша вынула пачку «More», элегантно прикурила от зажигалки. Уж чем-чем, а визуальными эффектами она владела в совершенстве – зрители как завороженные ловили каждое ее движение, а Михаил, как ее коллега и некоторым образом соперник, внимательно всматривался в ее глаза.

К его великому сожалению, он ничего в них не увидел. Профессор Саакян – просто шут гороховый по сравнению с этой леди.

– У меня частная практика, – начала Кремер, выпустив струю дыма под потолок. – Впрочем, моих объявлений в бесплатных газетах и гламурных журналах вы не найдете, потому что я работаю только по очень надежным рекомендациям.

Баранов не удержался от вопроса:

– Отчего такая скрытность?

Она лишь мельком посмотрела в его сторону.

– Потому что я работаю исключительно на стопроцентный результат, я иду по следу до конца, пока не найду то, что ищу, а это очень сложно и иногда довольно долго. И, кстати, весьма дорого. Позволить себе оплатить мои услуги по карману далеко не каждому… Однако иногда я делаю исключения.

– Так было в случае с Соболевой? – спросил Миша.

– Совершенно верно. Мать Кати – моя давняя знакомая. Как говорилось в одном фильме, настолько давняя, что, увидев ее на пороге своего дома, я ее даже не узнала. Мы вместе учились в институте, довольно долго общались, пока разные интересы не развели нас по жизни. Она шла к экстрасенсу по рекомендации моих прежних клиентов, а нашла еще и однокашницу. Так вот…

…Катя Соболева росла ребенком вполне приличным и даже не примечательным. Подружек не заводила (разумеется, они у нее были, но не в таком количестве, чтобы часами висеть на телефоне или пропадать на танцульках), с парнями отношения поддерживала исключительно учебные. С родителями общительна, с соседями приветлива, аккуратна, учится хорошо, тянет чуть ли не на золотую медаль. Конечно, в этом есть что-то неправильное – во всякой безупречности кроется какой-то подвох, – но, черт возьми, почему бы и не быть такой в шестнадцать лет? Уж мы-то в свои шестнадцать были гораздо скромнее, чем современная молодежь, у которой в голове, кроме секса, Интернета и других развлечений, вообще ничего нет! Успеет она еще наверстать упущенное, догонит своих сверстников, пусть пока занимается делом, пусть читает, пусть пишет, тем более что у нее это очень хорошо получается. Словом, не девочка, а просто золото… «Золотко, солнышко мое, кровиночка моя, деточка, куда же ты запропастилась, кто же на тебя руку поднял, где же эта мразь гуляет сейчас, кого опять себе присматривает, на кого свой поганый зуб точит…»

В общем, успокаивать Веронику Соболеву пришлось очень долго. Лишь после того, как она выпила сто пятьдесят граммов коньяка, удалось получить более или менее осмысленную информацию. Оказалось, что мать практически ничего не знала о своей «золотой девочке» – ни о сексуальном опыте, ни о мечтах познакомиться с настоящим мужчиной, ни о дневнике, в котором она записывала сокровенные мысли. Словом, типичная ситуация, когда мать, пытаясь обнаружить в дочери не достигнутый в собственной жизни идеал, не видит реального человека и уже не в состоянии его понять.

Ничего этого Людмила Кремер своей давней подруге не сказала. Всю эту информацию она почерпнула из фотографии девочки. Внешне Катя Соболева действительно довольно мила и не вызывает никаких подозрений, но Кремер, разумеется, могла видеть то, чего не могут видеть другие. Она просто положила на фотографию свою ладонь и прочла девочку как открытую книгу. Ну почти как открытую книгу…

– Я увидела, что девушка жива, – продолжала Кремер, закуривая вторую сигарету. – Кстати, вы и сами можете проверить. Попробуйте, не стесняйтесь.

Она кивнула на папку с делом Кати Соболевой. Баранов услужливо подкинул фотографию девочки на стол.

– Ну-ка, зацени, старичок.

Михаил Поречников перевернул фотографию, увидел действительно симпатичную, хоть и снятую в неудачном ракурсе девушку, которой на вид было гораздо больше шестнадцати лет. Впрочем, он не удивился – у него среди первокурсниц полно таких девиц, с которыми запросто можно загреметь под статью о совращении малолетних. Да и его собственная девушка Ленка Хохлова, перешедшая на четвертый курс, тоже может озадачить своим внешним видом, потому что едва тянула на восемнадцать. Ни черта не поймешь с нынешней молодежью.

– Красивая, – сказал Миша.

Он положил на фотографию руку. Катя Соболева теперь глядела на него между средним и безымянным пальцами, она улыбалась одними уголками губ, как будто думала в этот момент не о съемке, а о контрольной по алгебре. Узкое белое личико, тонкие брови, челка на лбу… Словом, обычная девчонка… И она действительно жива. Во всяком случае, Михаил не почувствовал ничего, что указывало бы на обратное. Обычно от мертвецов веет холодом, но ладонь на изображении Кати чувствовала себя вполне комфортно.

– Вижу, что вы то же чувствуете, – с удовлетворением заметила Кремер. – Что-нибудь еще можете сказать?

Михаил подержал ладонь еще немного, попытался вызвать в голове образ девочки. Ладонь начало слегка покалывать, кончики пальцев словно коснулись льда.

– Если она и жива, то ей сейчас не очень сладко…

Возможно, заперта в тесном помещении… Физически измождена…

Михаил елозил пальцами по фотографии и смотрел в окно за спиной Садовской. Слушая его, Людмила Кремер одобрительно кивала.

– …В общем, девочку надо вытаскивать, и очень странно, что такое срочное дело оказалось в запасниках. Мне кажется, его нужно было ставить на первую же программу, а еще лучше – нужно было сразу идти в милицию.

– В том-то и дело, – согласилась Кремер, – в милиции я была. Вы уж меня простите великодушно, – она посмотрела на Баранова, – но некоторые ваши коллеги, мягко говоря…

– Можете не продолжать.

– Хорошо. Словом, с милицией мы попробовали пройти по следу предполагаемого преступника, но зашли в тупик. – Кремер погасила вторую сигарету. Кажется, теперь она была здесь главная, и ни у кого не возникло желания это опровергнуть. – Потерпев неудачу в сотрудничестве с официальными органами, я продолжила работать самостоятельно и своими методами, и результат не заставил себя ждать… Я сейчас не буду в подробностях рассказывать, как я шла по следу, но след привел меня к вам.

Она сделала паузу, обвела глазами собравшихся. Все поняли, что сейчас она скажет главное.

– Друзья, дело о похищении Екатерины Соболевой в вашу программу принесла я, сразу после кастинга. С согласия родителей, разумеется. Красные вопросительные знаки означают только то, что Ирина Королева не поняла, как это дело попало в ее архив, потому что архив она собирала лично и никакой пропавшей девочки в нем раньше не было. Простите, но чтобы попасть в ваше шоу с этим делом, мне пришлось применить несколько своих трюков. Надеюсь, никто серьезно не пострадал.

Все немного помолчали. Маришка вспомнила свои переговоры с боссом, рассказы членов съемочной группы о головных болях и поносах. Женя Ксенофонтов подумал о телефонном звонке какой-то незнакомой и весьма загадочной дамы, представившейся Людмилой когда-то тысячу лет назад. Она говорила, кажется, чтото о проблемах, которые может решить только она. Тогда он ничего из ее слов не понял, но зато прекрасно запомнил физические ощущения.

Страшный человек эта Черная Дама, если разобраться как следует…

– К сожалению, я проморгала Ирину, – нарушила молчание Кремер. – Ее убили затем, чтобы она не успела вставить дело в съемочный график, потому что публичное расследование с участием доброго десятка экстрасенсов может вычислить преступника в два счета. От меня одной в частном порядке он бы скрылся, но на испытании в шоу – вряд ли.

– Следовательно, – включился Баранов, – вы считаете, что причастный к похищению Кати находится среди тех, кто занят в программе?

– Совершенно верно.

Баранов робко поинтересовался:

– Вы знаете, кого нам искать?

Кремер кивнула.

– Кажется, я теперь тоже знаю, – добавил Михаил.

Баранов со вздохом покачал головой. Трудно было сказать, доволен ли он: с одной стороны, многие вопросы сняты, с другой – его профессиональные методы начисто проиграли цирковым трюкам. Впрочем, еще есть шанс показать себя во всей красе.

– Ладно, добрые волшебники, убедили, – сказал он. – Что мы теперь делаем?

Экстрасенсы переглянулись и почти в один голос заявили:

– Ловим на живца.

28. Черный плащ

Студент Стасик Елизаров никогда в жизни не пересекался с милицией, то есть не имел возможности оценить, насколько же ему до сих пор везло. Некоторым его товарищам время от времени приходилось выкладывать руки на капот, выворачивать карманы, подставлять челюсти и почки и даже сидеть в одной камере «со всяким отребьем». Рассказывали друзья о своих приключениях по-разному, но в целом – довольно легко и весело, хотя и признавали, что в тот момент, когда серый воронок государственной власти наваливается на тебя всей своей железной грудью, бывает не до смеха. Конечно, некоторые ребята в погонах потом извиняются, если превысили полномочия или вообще ошиблись дверью, но большинство из них не заморачиваются по таким пустякам. Действительно, работа нервная, народ у нас, сами понимаете, реагирует только на тумаки, так что извиняйте, друзья, в другой жизни сочтемся…

Стасик слушал эти рассказы и вместе с рассказчиками похихикивал. Анекдотом больше, анекдотом меньше. Но когда однажды к нему пришел настоящий мент, он испугался не на шутку, тем более что ему было чего бояться.

Мента звали Валентин Баранов. Отчества Стасик не запомнил, потому что при появлении мужика на пороге своего собственного дома вообще перестал соображать. Если бы его видела в таком состоянии та девчушка Катя, которую он очаровал… вот это было бы очень скверно. Хорошо, что она его не видит.

Хм, а это было здорово, между прочим, с той девчонкой. Станиславу казалось, что он на самом деле такой, каким предстает перед ней, этой неопытной и доверчивой отличницей, которая в жизни не знала иных мужчин, кроме отца и до рвоты надоевших одноклассников. В какой-то момент Стасик даже начал себя уважать и подумал, что правы были те, кто утверждал, что мужчину орлом или говном делает женщина. И ведь точно: ты чувствуешь себя ровно тем, кем позволяет тебя чувствовать дама, которая прижимается к твоему плечу. Либо ты орел, либо ты тряпка, либо «туда-сюда», вполне сгодится для семейной жизни, не лучше и не хуже других. Рядом с шестнадцатилетней школьницей Катей двадцатилетний студент Стас Елизаров чувствовал себя немножко Мужчиной Мечты. Кому-то такое счастье улыбается в значительно более зрелом возрасте, когда уже и доказывать никому ничего не хочется, а ему вот подфартило сейчас. Только за это он был девчонке благодарен. Смог бы он на самом деле быть чьей-то мечтой, он пока не задумывался. Он – чувствовал, и этого на данном этапе достаточно.

Но все рухнуло. Кати больше нет, а на пороге стоит этот страшный человек и задает вопросы. В голове и желудке у парня помутилось, ноги стали ватными. Неожиданно захотелось в туалет.

– Как ты себя чувствуешь, дружище? – забеспокоился Баранов.

Стас неуверенно махнул рукой:

– Сейчас все пройдет… Ничего страшного… Что вы хотели?

– Для начала – войти в квартиру. Это возможно?

Стас кивнул и отошел в глубь прихожей. Баранов незамедлительно воспользовался предложением.

– Чай? – невпопад поинтересовался хозяин.

– Чего?

– Кхм… Я говорю, чай, допустим, или кофе? Что вы хотите? Я налью, если надо…

– Спасибо, не стоит. Лучше присядь, а то на тебе лица нет.

Стас вынужден был признать, что он прав. Если он сейчас не присядет, то наверняка свалится прямо в его крепкие мужские объятия. Вот будет сценка! Что там ваши камерные истории, друзья-товарищи…

Стас присел на пуфик напротив большого зеркала. Баранов прикрыл за собой входную дверь и прислонился к косяку.

– Я не совсем из милиции, признаюсь честно…

Стас насторожился.

– …но легче тебе от этого не станет. Ты же сумел от них улизнуть, когда Катя пропала, верно?

Стас молчал, вперив глаза в пол.

– Тебе удалось испариться, но, как видишь, волшебники тебя нашли, поэтому мой неофициальный статус не должен тебя успокаивать.

Баранов немного помолчал, оценивая психическое состояние ответчика. Паренек оказался слабеньким, пожалуй, стоит немножко надавить, и он расскажет все, что знает. И чего не знает, тоже расскажет. Запросто.

– Мне нужно задать тебе пару вопросов. Ты готов отвечать?

Стас вздохнул и поднял взгляд. Баранов ошибся: парень не был деморализован окончательно. Он был испуган, но не сломлен. Значит, разговор получится интересным.

– Спрашивайте.

– Лады. Значит, так… – Баранов сунул руку в карман куртки, вынул записную книжку, открыл ее в середине. – Шестнадцатого июля сего года ты провожал девушку Екатерину Соболеву шестнадцати лет от роду после концерта из ночного клуба. В тот же день Екатерина Соболева пропала, и, где она сейчас может находиться, никто не знает. Возможно, она мертва (Стас побледнел и снова опустил голову), но возможно, что и жива. Очень многое зависит от твоих показаний… Вернее, пока не показаний, а просто ответов на мои вопросы. Да, я здесь неофициально, но учти, что дело очень и очень серьезное, и, если нам не удастся найти Катю живой, ты можешь загреметь по полной программе. Это к бабке не ходи, старик.

Стас закрыл лицо руками. Ему было одновременно и страшно, и стыдно за то, что страшно, и он не знал, какое из этих чувств сейчас предпочтительнее. Если бы его видела Катя…

Катя, Катя…

– Можете не говорить о серьезности дела, – сказал Елизаров с глубоким вздохом. – Оно у меня до сих пор дрожь вызывает.

– И что у тебя дрожит?

– Не иронизируйте.

– Я и не думал. Что именно у тебя дрожит и почему? Ты будешь удивлен, но это важно.

Стас помолчал. Может быть, действительно рассказать все как есть и его наконец отпустит? Может, он перестанет падать на улице от потери сознания, ведь в следующий раз рядом может не оказаться сердобольной тетки, способной вызвать «скорую помощь». Что, если этот ненастоящий мент – его шанс на спокойную жизнь?

– Рассказывай, – приободрил его Баранов. – Как все было?

– Ничего страшного не было… Сначала. А потом я ничего не помню.

– Совсем ничего?

– Почти.

– Ну, выкладывай, что помнишь.

Стас снова помолчал. Хороший вопрос – «что помнишь?». Что-то он помнил, а что-то видел во сне, а что-то ему до сих пор мерещится наяву. Какое блюдо вы предпочитаете на завтрак, сэр?

– Мы познакомились с Катей за несколько дней до концерта в клубе «Премьер». Мы обедали в кафе, разговорились, прогулялись до ее дома. Она живет здесь недалеко, кстати…

– Я знаю. Дело говори.

– Ну вот… У нее были куплены билеты на «Чай вдвоем», она пригласила меня после концерта посидеть в клубе или потанцевать. Честно говоря, я не большой любитель этих дел, но с Катей было интересно…

– Посидели?

Стас отрицательно покачал головой.

– Сразу после концерта ей позвонила мать и, видимо, погнала домой, хотя в деталях я разговора и не слышал, хоть и встречал ее в фойе клуба…

…Катя смутилась. Вернее, даже не смутилась – она была взбешена, как никогда в своей жизни. Когда-нибудь это обязательно бывает в первый раз, и обычно в ее годы это и случается. Только что она была самостоятельная и взрослая девушка, красивая и счастливая, и вдруг – трам-трам-парарам, телефонный звонок! – и она превратилась не в Золушку даже, а в Дюймовочку, которая может потеряться в траве.

– Мама, – шепотом сказала она, отойдя чуть в сторону от стойки гардероба, – мне уже шестнадцать, а не шесть…

– Вот именно! – бурчала мать. – Шестнадцать, а не двадцать шесть! Ты на часы смотришь?

– Я все время смотрю на часы… Всю жизнь смотрю на часы. Они мне надоели, я их выброшу, мам!

Катя бросила отчаянный взгляд на Станислава. Парень стоял у другого конца стойки, вертел в руках свой мобильный телефон и глядел по сторонам. Он просто излучал титаническое спокойствие. Роскошный парень…

– Милая моя, – продолжала гундеть мама, – время уже за полночь, отец выгоняет машину. Стой там, никуда не ходи, он скоро приедет.

– Нет, – выдавила Катя.

Мать ее не расслышала.

– Что ты говоришь?

– Я говорю «нет».

– Что – нет?

Катя словно проглотила ком.

– Не надо присылать машину, пусть папа сидит дома. Меня проводит молодой человек…

На мгновение мама потеряла дар речи. Термин «молодой человек» слишком редко фигурировал в их разговорах, чтобы она смогла на него оперативно среагировать.

– Э-э-э, кто что с тобой сделает?

– Никто ничего не сделает, мам. Меня проводит до дома молодой человек. Он хороший, взрослый, живет рядом. Я тебя потом с ним познакомлю. Может быть, даже завтра…

Мама помолчала немного, очевидно, набирая в легкие воздуха, но сказать ничего не успела. Катя просто не дала ей возможности:

– Мама, в общем, я больше ничего не хочу слышать. Не порть мне настроение, пожалуйста! Я хотела еще посидеть в клубе, попить молочного коктейля, но так и быть – я иду домой. Но иду сама! Все, мам, пока, я скоро буду!

И она захлопнула крышку телефона. Пожалуй, чуть энергичнее, чем требовалось…

– Что было дальше? – поторопил Баранов, когда Стас, что называется, завис, как навороченная «Виста». Он смотрел в зеркало перед собой, изучая собственное отражение, но смотрел не в глаза, а чуть ниже. В глаза ему смотреть не хотелось.

– Она не сказала мне ничего, но, судя по ее настроению, домашние порядочно ее накрутили. Она только обмолвилась, что когда сама станет мамой, то никогда…

– Никогда – что?

– Ничего. Просто так и сказала – «никогда» – и умолкла.

– Понятно. – Баранов закрыл свой блокнотик, сунул его обратно в карман. Психологическая атака прошла успешно, Стас начал рассказывать, и большего давления не требовалось.

– Мы по дороге до ее дома мало разговаривали. Катя молчала…..и кусала губы. От той девчонки, которой Стас втайне любовался, счастливой и воздушной, не осталось почти ничего. Рядом с парнем теперь брела всего лишь затюканная отличница, одна из тех, что украшают школьные доски почета. Кстати, таких и у него в институте было полно. Стас просто поразился стремительности перемены.

– Что случилось, Кать? – на всякий случай спросил он, хотя догадывался, в чем дело. – Концерт не понравился?

Она покачала головой, отвернулась. Получалось довольно глупо – ни за руку ее не взять, ни за талию, ни анекдот рассказать. Весь природный магнетизм, присущий Мужчинам Мечты, в такой ситуации был столь же востребован, как и новогодняя елка первого января.

В конце концов, он все-таки аккуратно взял ее за руку, точнее, за кончики пальцев, немного потеребил. Она не отстранилась, повернулась к нему, улыбнулась. Наверное, она была благодарна ему за такую поддержку – во всяком случае, самому Стасу так показалось, – и он почти воспарил.

– Ничего страшного, – сказал он, – все это пройдет, вот увидишь.

Она кивнула, все еще продолжая благодарно улыбаться.

Путь к ее дому лежал через школьный стадион, а затем сквозь ряды бетонных гаражей. Днем в этом унылом пейзаже не было ничего ужасного, но вечером всегда хотелось пробежать эти триста метров бегом.

Когда они ступили на беговую дорожку стадиона, девушка сжала его руку.

– Боишься? – спросил он.

– Нет.

– И правильно. Тут везде полно света.

Катя посмотрела по сторонам. В здании школы дежурный свет горел только в коридоре на первом этаже, а в соседних пятиэтажных жилых домах бодрствовали, наверное, только законченные сетевые тусовщики. Единственный уцелевший в округе фонарь стоял где-то за углом школы, освещая кусок зеленого газона.

Где тут «полно света»?

– Тебя отругают дома? – спросил он.

– Не знаю. Наверно, отругают… Ну и пусть. Мне надоело быть хорошей девочкой.

– Хочешь быть плохой девчонкой?

Она не ответила, и Стас тут же прикусил язык. Вопрос прозвучал не очень. Какая, на фиг, «плохая девчонка» в шестнадцать лет с перспективой получения золотой медали и попыткой поступления в МГУ? Ее ожидало полное самоотречение и аскетизм.

Они обошли стадион, вышли на бетонную дорожку, ведущую к ее дому. Впереди тянулись два ряда гаражей. Они почти пришли – это была финишная прямая, вряд ли тут что-то могло их напугать, потому что окрашенные в серебро ворота гаражей неплохо отражали свет.

– Ну вот… – начал было Стас.

За спиной кто-то закашлялся.

Студент вздрогнул и рефлекторно прибавил шагу, хотя никаких поводов тому вроде бы не было. Его спутница тоже начала нервничать.

– Что? – спросила она.

Стас не ответил.

Сзади снова закашлялись.

Он обернулся. В свете бьющего от школы фонаря он увидел человеческий силуэт – картина, достойная фильма ужасов, эдакий «человек тьмы» в шляпе и с забинтованным лицом. Сейчас он сделает несколько шагов вперед, вынет из-за спины свой полукруглый тесак и начнет кромсать на мелкие лоскуты…

Ничего подобного Станислав, конечно, не увидел. Он ничего и не мог увидеть – фонарь слепил глаза. Он успел различить только шляпу и плащ. (Плащ жарким летом? Странно.) Потом Стас отвернулся.

– Что такое? – снова спросила Катя.

– Ничего страшного, просто прибавим шагу.

Они так и сделали… но далеко уйти не успели.

Они миновали всего три бокса, когда Стас упал. Он неожиданно остановился, отпустил руку девушки и сначала припал на колено, упершись руками в землю. Его начало рвать. Внутренности просто выворачивало наизнанку, спазмы следовали один за другим, и вскоре Стас потерял счет времени и потерялся в пространстве. Его просто рвало и рвало, и он уже не чувствовал, что из него что-то вываливается. Он рухнул наземь чуть в стороне от лужи собственной рвоты, завалился на бок, потом перевернулся на спину. Над ним теперь нависало черное, в каких-то серых пятнах небо. Абсолютно непроницаемое, без единой звездочки. Рвота прекратилась, но от этого легче не стало – перед глазами все плыло. Стас даже не пытался встать, потому что подумал, что умирает и дальнейшее сопротивление бесполезно.

В какие-то мгновения перед глазами пронеслись странные и неожиданные образы – мерцающий монитор компьютера, клавиатура, гамбургер… Какое-то женское лицо, наверное, его девушка, которую он бросил тысячу лет назад и имени которой даже не помнил… Потом бутылка пива, чья-то голая задница – он надеялся, что тоже женская, – а потом…

Потом над ним что-то нависло. Он уже почти впал в забытье, но нависший над ним силуэт он запомнил. Это было лицо в черной маске под широкополой шляпой. Какой-то сюр, подумал студент Станислав Елизаров и отключился…

– Что случилось с Катей? – спросил Баранов.

Стас пожал плечами:

– Не имею ни малейшего представления… Все это время, пока меня штормило, я ее даже не видел. Где она стояла, куда она делась, куда убежала и убежала ли – не знаю… Честно не знаю. И я до сих пор не знаю, что там произошло.

Баранов кивнул. Не верить парню оснований не было никаких, тем более что почерк нападавшего был ему знаком. Такое нарочно не придумаешь – чтобы оправдать свое бегство с места преступления, можно было сплести что-нибудь попроще.

– Что было дальше?

– А дальше я просто очнулся. Часов на руке не было, телефона не было… И людей поблизости тоже не было. Зато начинало светать. Я пролежал несколько часов, сильно замерз… Я встал и пошел домой. Это все.

– И судьбой девушки больше не интересовался?

Станислав ответил не сразу, поднял на мента полный вселенской скорби взгляд. Было ли ему стыдно? Да, пожалуй. Испытывал ли он угрызения совести? Несомненно. Но Катерине Соболевой от этого сейчас не легче.

– Я испугался, – выдавил Станислав. – Если бы вы были там, вы бы поняли. Если бы вы только видели это лицо…

Баранов покачал головой. Сейчас ему этот парень нравился значительно меньше, чем в начале разговора.

– Если бы ты знал, мальчик, какие лица мне приходилось видеть на своем веку, – с укоризной сказал он и повернулся к двери, собираясь уходить. – Больше ничего не хочешь сказать?

Стас медленно покачал головой. Потом как будто вспомнил:

– Погодите, есть кое-что еще… Несколько дней назад у меня почти повторился этот приступ, как тогда возле гаражей. Я упал возле уличного кафе недалеко от института.

– Ты кого-нибудь заметил поблизости?

– Нет, никого. Меня скрутило в какие-то секунды, я потерял сознание и очнулся только в больнице.

– И что сказали врачи?

Стас усмехнулся:

– Что нам слишком много задают.

– Понятно.

Баранов открыл дверь и вышел на лестничную площадку. Прежде чем уйти, он обернулся:

– Ты нам можешь понадобиться, студент, причем в самое ближайшее время. Ты готов?

Тон его не предполагал никаких возражений. И Стас не думал возражать – кивнул обреченно и грустно.

– Не смей выключать телефон, жди звонка и не уезжай из города.

Стас вздохнул.

– Значит, говоришь, шли через школьный стадион и гаражи?

– Угу.

– Все, до встречи.

– До свидания.

Михаил Поречников занимался звукорежиссером Алексеем Кузьмичевым. До начала съемок обязательно нужно было задать ему несколько вопросов, причем без свидетелей.

«Вопросов» – это, конечно, преувеличение. Вопросы ему уже когда-то задавали ребята из следственной бригады, и задавали со знанием дела, но толку от тех разговоров было чуть: Леша ничего не смог сообщить, кроме того, что почувствовал себя плохо, вышел в подсобное помещение и тэ дэ и тэ пэ. Да, Кремер права: они потеряли очень много времени впустую, говорить со свидетелями нужно было иначе и совсем другим людям.

Алексей сидел за столом в кабинете Маришки Садовской. Самой хозяйки на месте не было, вместо нее тут заправлял Миша.

– Алексей, мне нужно кое-что сделать, – сказал Михаил, становясь у него за спиной и разминая руки, словно гестаповский палач, – заранее прошу прощения.

Застенчивый от природы и немногословный парень в ожидании неприятной экзекуции покраснел до корней волос и начал ерзать на стуле.

– Э-э-э… что вы хотите?

– Я хочу сказать, что вам придется немного вздремнуть.

Алексей дернул головой.

– Вы хотите меня загипнотизировать?

– Ну, что-то вроде того.

Кузьмичев вспомнил свои ощущения, когда его наказала за пренебрежение к своим чарам колдунья-неудачница Лера. Неужели та история ничему не научила его? С этими экстрасенсами нужно не просто держать ухо востро – от них вообще надо держаться подальше. От них надо бежать со всех ног… Но сейчас он этого сделать не сможет, потому что отдаться на растерзание Михаила Поречникова ему приказала лично продюсер проекта.

Бежать надо с этой работы. Хорошие звукорежиссеры везде нужны.

– Итак, – сказал Михаил, – я попробую кое-что сделать, потому что мне нужно выудить очень важную информацию о том дне, когда мы снимали отборочный тур в торговом ангаре. Помните?

– Еще бы не помнить.

– Тяжелый был день, не так ли?

Алексей кивнул.

– Я постараюсь сделать так, чтобы он больше не вызывал неприятных воспоминаний. Вы мне доверяете?

Алексей снова кивнул, но на этот раз после небольшой паузы. Очевидно, он все еще сомневался.

– Расслабьтесь и ничего не бойтесь, – сказал Миша, кладя руки ему на плечи. – Я вытащу занозу из вашей головы. Вы не чувствуете ее присутствие, но я знаю, что она причиняет вам боль. Давайте попытаемся от нее избавиться.

Алексей вздохнул. Он расслабился и закрыл глаза.

Миша молча сделал несколько пассов вокруг его головы, затем слегка коснулся шеи и плеч. Он давно этого не делал (впрочем, чего там – не делал еще никогда, но он уже сбился со счету, фиксируя свои «добрые начинания» за последние два-три месяца) и сам волновался, наверное, не меньше своего подопытного кролика.

– Вы меня слышите, Алексей? – спросил он.

Тот кивнул в ответ.

– Мне очень нужно знать, что произошло в тот день. От этого зависит человеческая жизнь, и, возможно, не одна. Вы помните, что там было?

Кузьмичев молчал.

– Алексей?

Парень вздохнул.

– Да, я помню.

– Тогда расскажите.

Алексей помолчал немного и начал говорить…

Баранов дошел до крыльца клуба «Премьер», немного постоял у запертых стеклянных дверей. Опрашивать местный персонал уже не имело смысла – их опрашивали неоднократно при проведении официального следствия и ничего интересного не выудили. Никто ничего не видел, не слышал и вообще не желает иметь ничего общего с этой тухлой историей. Репутация у клуба после загадочного исчезновения девочки-подростка и так подмочена, поэтому, гражданин начальник, чем меньше будет вопросов и ответов, тем лучше.

Баранов закурил сигарету и двинулся по маршруту. По-хорошему сюда бы надо запустить Кремер и Поречникова, но они рискуют засветиться, а действовать надо наверняка, чтобы сразу попасть в десятку и повязать гадюку на месте, чтобы не успела кого-нибудь укусить. Поэтому сначала Баранов решил пройти по маршруту самостоятельно.

Он курил сигарету за сигаретой. Он поравнялся со школой, поглядел на окна. Сейчас там вовсю идут занятия, а летом в здании было пустынно и мрачно, тем более ночью. Гигантские окна спортивного зала выходили на школьный стадион. Баранов постоял возле небольшой площадки с турниками и гимнастическими бревнами, даже попробовал подтянуться. Получилось всего семь раз, на большее его сегодня не хватило. «Расслабился, обзавелся животиком, много куришь. Правильно тебя погнали из органов – с такой физической подготовкой тебе только бумажки в канцелярии перекладывать, а ты несанкционированную операцию в „Лагуне“ устроил, болван…»

Он вздохнул, немного пожалел себя, потом погасил сигарету в торце трубы. Хватит самобичеваний и самокопаний, надо работать. Если экстрасенсы правы и девчонка действительно жива, то ее немедленно нужно спасать, и если похититель хоть что-нибудь чувствует, то счет может идти уже на часы. Кстати…

Он посмотрел на часы. До начала съемок очередного выпуска шоу оставалось три часа. Надо торопиться.

Он прошел по беговой дорожке стадиона. «Беговая дорожка» – это, конечно, громко сказано, это всего лишь полоска потрескавшегося асфальта с неровными краями, упирающаяся в сетку рабицу позади футбольных ворот. Бегать по ней вряд ли удобно, а вот сшибать коленки и получать ссадины – запросто. Да и сам стадион тоже вряд ли позволял получить удовольствие от игры в футбол – сплошные рытвины, засохшая грязь, пыль и жиденькие островки растительности. Баранов обошел ворота и вышел в маленькую калитку с другой стороны.

До гаражей оставалось метров пятьдесят. Сразу за гаражами – жилой дом. Если бы кто-нибудь бодрствовал в ту ночь, он мог бы хоть что-то увидеть, но сейчас уже ничего не узнаешь. Похоже, единственная надежда у родителей Кати Соболевой – это шоу «Ясновидящий», и нет ничего удивительного, что похититель (или похитительница – кстати, кто сказал, что это однозначно мужчина?), обладающий, судя по всему, недюжинными паранормальными способностями, тоже не видел иного выхода, как попасть в число его участников, чтобы спасти собственную задницу. Он знает, кто может его поймать, и тщательно подготовился к этому. Чудовищно трудоемкий процесс, однако и очень филигранная работа…

Баранов остановился перед двумя рядами бетонных боксов в самом начале десятиметрового коридора. Никого из хозяев-автомобилистов в этот час еще не было, можно было приступать к работе.

Валентин набрал номер на мобильном телефоне.

– Алло, Мариш. Я нашел это место… Да, можно готовиться, подъезжайте. Только сразу изолируйте участников… Что там Мишка, расколол звукаря?.. А, понятно… Ну, пусть продолжает, время пока есть… Хорошо, все, отбой.

Он отключился, завел руки за спину, зевнул, посмотрел в небо. Гадкая какая-то погода сегодня, серая и мрачная, слишком уж осенняя… А может, в самый раз? В какую еще погоду хватать зло за руку – за его мерзкую и вонючую лапу с обгрызенными ногтями на пальцах?

«Что-то у тебя воображение разыгралось, капитан. Не к добру это».

Баранов сунул руку в карман брюк, вытащил на свет свою безделушку, похожую не то на авторучку, не то на зажигалку. «Капсула с водой из священной реки Иордан», ха-ха. Самое смешное, что этот фальшивый талисман ему всегда помогал, и Миша Поречников был прав – все дело в вере. Вера может превратить обычную швабру в волшебный летательный аппарат, а мерзкую жабу с прыщами на лице и заднице, укладывающуюся с тобой в постель каждый вечер, в прекрасную принцессу, о которой ты мечтал всю жизнь.

«Во что мы будем верить сегодня, друзья экстрасенсы?»

29. Жертвы телевидения

Агнесса Мкртчяновна-или-бог-ее-знает-как Шипилова решила вступиться за свою честь. Если это не сделает она сама, то кто же еще о ней позаботится? Кто же еще сможет защитить честное женское имя? Кто сможет проникнуться нелегкой судьбой одинокой и уже немолодой дамы настолько, чтобы взять на себя ответственность?

Никто! Стало быть, действовать нужно исключительно ей самой.

«Ты правильно решила», – подсказал ей Голос. Тот самый Голос, который в один прекрасный (брр, скорее ужасный, если учесть, сколько она тогда просидела под Начало одеялом) день стал открывать ей простые истины и с тех пор уже никогда не покидал ее – ни в беде, ни в радости, ни на работе в моменты оформления всяким лохам грабительских автокредитов.

«Правда?» – обрадовалась Агнесса.

«Правда, правда. Ты давно живешь одна и давно потеряла счет времени… Тебя всякий может обидеть, разве не так?»

«Да, всякий. Вот и сосед Петр Иванович… Хороший же мужик, ей-богу, а как со мной поступает!»

«А как он с тобой поступает?»

«А ты не знаешь?!»

«Не-а».

И обрадованная Агнесса (боже мой, ему интересно послушать – это ли не счастье!) принялась рассказывать обладателю таинственного сексуального голоса, как она жила все эти годы.

О, как она рассказывала!

Она ходила по квартире и изображала в лицах свое взросление, свое неудачное замужество и свое получившееся в итоге безумное одиночество. Она была Актрисой – Сарой Бернар, Фаиной Раневской в минуты их наивысшего успеха и признания у публики. Она рвала на себе халат, расколотила несколько тарелок, хватив их о стену в гостиной, и однажды едва не разбила оконное стекло – к счастью, запущенная в него небольшая фарфоровая ваза угодила в раму. Словом, черт знает что происходило с Агнессой.

Ее бенефисы, разумеется, были слышны соседям. И те отнюдь не были в восторге. Если раньше им приходилось мириться с громкой музыкой и они считали, что им просто не повезло с соседкой, то теперь выслушивать арии, доносящиеся к ним через вентиляционные и иные естественные отверстия, стало уже физически невозможно. Соседи очень скоро поняли простую истину: не забывай радоваться тому, что имеешь, ибо в одночасье может стать значительно гаже.

Однажды соседи Агнессы по площадке пересеклись у крыльца подъезда. Это были две женщины, одна из них – жена успешного заводского снабженца и мать двоих малолетних сыновей, другая – живущая одна в двухкомнатной квартире пенсионерка, к которой в гости регулярно забегали взрослые внуки. Словом, публика вполне почтенная и не желающая мириться с сумасшествием ближнего своего.

– Вы слышали вчерашний концерт по заявкам? – спросила мать.

– Без заявок, – поправила ее бабушка. – Конечно, слышала. Как такое можно не услышать!

– Ну и что думаете?

– Ох, не знаю, милая. Страшно…

– Еще бы, конечно, очень страшно. А вдруг в горло вцепится?

– В горло? – испугалась бабушка. – А она может?

– Да запросто. Вы ее видели в таком состоянии?

Бабушка отрицательно помотала головой. Мать двоих малолетних сыновей продолжила:

– Повезло вам, значит. Я однажды столкнулась с ней в лифте, чуть пакеты с продуктами не уронила, потом меня Сашка дома водочкой отпаивал. Когда к вам внуки в гости приедут, ни в коем случае не допускайте, чтобы они встретились, а то потом спать не будут.

– Да у меня ребятки уже взрослые, в институт поступили вот недавно.

– Да вы что!

– Да.

– И как им там?

– Да ты знаешь, трудно пока сказать. Вроде солидное учреждение, а пока ничего интересного не происходит. То ли преподаватели еще не отошли от отпусков, то ли еще что…

И они еще минут пять обсуждали проблемы российского высшего образования. Вполне возможно, что перекинулись бы и по вопросам международной политики, но тут к ним присоединился пресловутый Петр Иванович Суслопаров. Он возвращался из магазина с нарезным батоном под мышкой и чекушкой водки в кармане потертого коричневого пиджака.

– По чью душу слезы льем? – грустно спросил он.

– А то не знаешь, Петь, – сказала бабушка.

– Догадываюсь. Вот, вишь, за водкой сходил. Без водочки не могу ни заснуть, ни проснуться, с ума сойду скоро.

– Что, совсем невмоготу стало?

Петр Иванович кивнул, едва не плача. Его квартира, как назло, находилась в зоне наибольшей слышимости, то есть виновник торжества на этом «юбилейном концерте» сидел в самом центре партера.

– Может, что-нибудь сделать надо? – спросила мамаша.

– Например?

– Ну, там… не знаю, в больницу позвонить, врачей каких-нибудь вызвать. У нее родные хоть есть?

– Нет.

– Что, вообще никого?

Петр Иванович вздохнул. Пожалуй, он сам много бы отдал за то, чтобы у этой сумасшедшей сучки нашелся хоть кто-нибудь, кто взял бы на себя смелость вызвать санитаров. Неужели это придется делать им, несчастным соседям?

«А потом вы все будете гореть в аду! В аду, чертовы выродки, и всех ваших благих дел не хватит, чтобы купить там жалкий стакан воды!» – закричала однажды Агнесса, обращаясь неизвестно к кому, и Петр Иванович, похолодев от ушей до пят, принял этот вопль на свой счет.

– Да уж, плохо дело, – покачала головой бабушка. – Вот до чего доводит телевизор.

– Какой телевизор?

– Да ты что, не знаешь, на чем она с катушек-то съехала? – усмехнулась мамаша. – Она ж, сколько я ее помню, всякие мистические программы и фильмы смотрела не отрываясь. А когда «Ясновидящий» появился, так она, наверно, в туалет забывала ходить.

– Да ну?

– Точно, точно, я подтверждаю! – с жаром добавила бабушка. – Видишь, как оно получается в итоге. Ты, милая, береги своих-то пацанов от телевизоров этих да компьютеров. Не доведут они до добра-то, слышь.

– Да ясное дело…

Петр Иванович осторожно промолчал, потому что только ему и его энергичному племяннику было известно, что сами по себе телевизоры до такого добра не доводят – тут надобно еще и пудовым кулаком по балде пару раз задвинуть для достижения стопроцентного эффекта.

Он поднял голову, посмотрел на свои и соседские окна.

– Сейчас-то у нее тихо? Слышали что-нибудь?

– Вроде тихо, – сказала мамаша, – но ты особо не обольщайся. Сейчас тихо, а через минуту – «Боже, царя храни!». Утром она псалмы опять врубала… Господи ты боже мой, если бы он слушал это с утра до вечера, самолично поубивал бы всех.

– Кто – он? – не понял Петр Иванович.

– Он! – Мамаша воздела очи кверху.

– Ну, не богохульствуй, – сказала бабушка. – Он и так слышит это каждый день…

– Я ему сочувствую.

– Не надо, милая, не надо…

Суслопаров не стал поддерживать этот внезапно вспыхнувший интерес к теологии и, поправив батон во внутреннем кармане пиджака и кивнув дамам на прощание, осторожно, почти на ощупь, вошел в темный подъезд.

В последнее время он передвигался по родному подъезду, знакомому до последней трещинки в ступенях, с каким-то необъяснимым, почти животным, ужасом. Так он когда-то в молодости пытался пронести мешок медных болванок через заводскую проходную. Вроде идешь с почти чистой совестью – «А кто тут у нас не ворует?» – и вроде бы с вахтером Степанычем, что сидит в стеклянной будке перед турникетом, вчера раздавил банку самогона, а все равно дрожь в коленках, и в штанах все потеет, и даже появляется непреодолимое желание бросить мешок с болванками под бетонным забором в ста метрах от проходной. Такой вот он был совестливый мужик, этот товарищ Суслопаров.

Впрочем, сегодняшний страх был иного рода, потому что к нему примешивалось еще одно чувство. Петр Иванович не просто боялся безумной соседки – он чувствовал свою ответственность за ее безумие и подозревал, что действительно может угодить в ад.

30. Живец

Из дневника Екатерины Соболевой

12 февраля 2008 года

Привет, дорогой. Сегодня была у школьного психолога. Ох, лучше бы я туда не ходила. И кто меня туда понес, не понимаю, наверно, просто хотелось выговориться, ведь дома с мамой (и уж тем более с папой!) этого никак не сделаешь. Они вроде бы слушают, но не слышат, хотя и совсем уж черствыми их назвать я не могу. Как-то никак у меня не получается с ними поговорить… Ну, словом, я пошла к нашей Светлане Михайловне… Не суть важно, о чем мы с ней говорили – вернее, не то чтобы не важно, но просто это очень долго рассказывать, да и делать это два раза за один день – в деталях и мельчайших подробностях – я не могу. Я уже вывернулась вся наизнанку в ее кабинете, потом, может быть, наберусь сил и все расскажу тебе… Ну, в общем, что я хотела тебе сказать: главный вывод, который сделала наша психологичка, очень меня озадачил. Она сказала, что мне нужно полюбить мужчин. Прикинь, да! Что у меня с ними что-то не ладится, и это очень плохо, потому что в будущем нелады в отношениях с представителями противоположного пола могут создать мне много проблем. Дескать, большую роль в моем воспитании должен был бы играть отец, но, к сожалению, видимо, этого не происходит… Ой, ты знаешь, она много и муторно мне что-то объясняла, но я вышла из кабинета не посвежевшей и чуть более счастливой, как ожидала, а совсем уж какой-то разобранной. Что у меня не так с мужчинами? Почему я их боюсь? Какие проблемы это может мне создать? Я ничего не понимаю… А может быть, наша психологичка не доучилась до диплома в своем институте… Не знаю, не знаю, не знаю… Извини, устала, как не знаю кто… Пойду спать… Хрр, хрр, хрр…

До начала съемок осталось около часа. Участников шоу снова загнали в микроавтобус с закрытыми окнами, кроме того, для надежности организаторы отделили салон от водительского места непроницаемой ширмой. Экстрасенсы оказались заперты в очень замкнутом и душном пространстве.

Расселись, как и прежде. Людмила Кремер сидела впереди всех в первом ряду, справа терзал свой обкусанный мундштук и перешептывался с Валей колдун Иванов. Получалось не очень весело, потому что на съемках предыдущей программы ее подружку Таню слили как неудачницу. Тому немало поспособствовала Круглова-старшая, обидевшаяся вообще на всех экстрасенсов за то, что никто из них не увидел «родового проклятия», зато все как заведенные твердили об отсутствии тепла и любви в семье. На съемках «совета старейшин» она едва сдерживалась, чтобы не покрыть матом «шарлатанов и спекулянтов на человеческом горе», и от грандиозного скандала на площадке съемочную группу спас только психолог Пивоваров. Он взял Антонину под руку, отвел ее в сторонку и о чем-то долго шептался. Круглова вроде смягчилась, но за стол так и не вернулась. Снимали «совет» уже без нее, и сам Пивоваров предложил компромисс – неудачницей засчитать колдунью-ведунью Татьяну.

Итак, после трех отснятых программ участников должно было остаться восемь, но Михаил, сидевший, как и в прошлый раз, в самом дальнем углу салона, насчитал только семерых.

– Кажется, кого-то не хватает, – сказал он.

Рустам Имранович, сидевший по правую руку, кивнул.

– Фатима ушла.

Михаил обалдел.

– Как? Почему? Она же хорошо работала!

Шайдуллин пожал плечами:

– Восток – дело тонкое. Я слышал краем уха, что это не окончательно, она еще может вернуться, пока не закончились съемки выпуска, но надежды мало. Говорят, ей не по нутру все эти убийцы и садисты.

«Кому они тут по нутру? – подумал Миша. – Кстати, могли бы и мне сообщить, что Кабировой не будет. Жаль, позвонить отсюда нельзя».

Вслух он спросил:

– Вы-то как себя чувствуете после квартиры Кругловых?

– Паршиво. – Рустам Имранович действительно выглядел бледным и вел себя довольно замкнуто. – По большому счету я Фатиму понимаю…

Продолжать он не стал, и Михаил решил не приставать с расспросами. Пора сосредоточиться на деле.

А дело его ожидало не так чтобы проходное. В ближайшие часы все и решится, и это замкнутое пространство, в котором они оказались заперты, почему-то вызывало безотчетный страх. Так Михаил давно не боялся – во всяком случае, с тех самых пор, когда понял, что обладает почти совершенным оружием, способным защитить от многих напастей.

Он оглядывал участников и думал. Он не пытался их «сканировать», прекрасно понимая, что тут собрались люди, умеющие ставить барьеры. Если среди них и есть преступник, как они с Кремер предполагают, то он надежно изолировал свою башку, в противном случае сама же без всякой посторонней помощи вычислила бы его и освободила Катю Соболеву (либо нашла ее труп). Кстати, Кремер все-таки предпочла остаться неразгаданной до конца: как ей удалось выйти на похитителя, почему он привел ее сюда, зачем вообще понадобились все эти сложные манипуляции, если можно было найти в ментовке понимающего человека и вместе с ним пройти тем ночным маршрутом от клуба «Премьер» до соболевского дома – ни один из этих вопросов не получил ответа. Хотя стоп…

Миша чуть-чуть привстал с кресла, посмотрел вперед, поверх голов «старосветских помещиков» (вот, кстати, еще одна серая и мутная парочка – не тусуются ни с кем, ходят себе на съемки молча, как клерки на работу, хотя и результатов особых у них пока не видать). Людмила Кремер наверняка снова читала книжку, опустив голову и будто не проявляя никакого интереса к происходящему. Она всегда так себя вела и не видела никаких причин изменять тактику, она, как обычно, хладнокровна, невозмутима, смотрит на мир сквозь свои воображаемые темные очки и думает о чем-то настолько сложном, что ни одному проникающему в ее сознание не понять. Но Михаил Поречников перехватил слабый сигнал ее передатчика – совсем чуть-чуть, как послание гуманоидов из далекой озверевшей галактики, но достаточно для того, чтобы прочесть и расшифровать.

Она все-таки не так проста, как пыталась казаться в кабинете у продюсера. И она раскрыла не все карты…

Она, кажется, прервала чтение, и в следующую секунду чересчур увлекшийся исследованиями Михаил увидел пару недовольных черных глаз поверх спинки ее кресла.

«Блин!»

Он попытался улыбнуться, но получилось как-то убого. Он сейчас чувствовал себя так, словно столкнулся с Людмилой в общественной бане – оба голые и, как выяснилось, внешне не очень идеальные.

Она нахмурилась, и он, покраснев до кончиков ушей, поспешил усесться в свое кресло. Черт возьми, а ведь ему действительно стало немного стыдно, и это очень странно для человека, который умеет читать мысли и заглядывать в будущее. Стыд в нашем деле – это тормоз.

Ширма, отделяющая водителя от салона, сложилась на один сегмент, и в салон проник дневной свет. В проеме стоял улыбающийся ассистент режиссера Синица.

«Что ты все время улыбаешься, придурок?» – подумал Миша.

– Так, значит, друзья, через пару минут отправляемся. Условия прежние: никаких сотовых телефонов, я надеюсь, вы их честно сдали, никаких попыток получить информацию из других источников, никаких переговоров с персоналом, в том числе и со мной. С вами поедет один оператор, он будет снимать вас по дороге, и огромная просьба ему не мешать и не препятствовать. Он на работе.

Экстрасенсы не возражали. Никто даже не ответил, только Миша кивнул Синице как старому приятелю.

– Замечательно, – сказал тот и удалился.

Вслед за этим в салон вошел молодой и, кажется, очень стеснительный парень с камерой в руке. Он сдержанно поздоровался, оглядел салон и скромно присел на переднее сиденье в правом ряду, напротив Кремер. Миша видел парня впервые, все предыдущие программы снимали другие операторы, постарше и поувереннее в движениях. Наверное, этот из новеньких, молодых и необстрелянных. Ему, конечно, доверили наименее ответственный и сложный участок – съемка планов во время переезда на место преступления. Почему нет? Пусть попробует.

Миша откинулся на спинку своего кресла и закрыл глаза, собравшись немного подремать, если получится (размечтался, дурень), но ширма все еще пропускала в салон дневной свет.

Миша услышал до боли знакомый голос:

– Привет, господа экстрасенсы!

О нет! – Супермачо российского кино– и телеэкрана Кирилл Самарин, как всегда подтянутый, веселый и с неистребимым выражением превосходства в голубых глазах (кстати, они у него были серыми на прошлой программе, или мне кажется?), пришел лично засвидетельствовать свое почтение труженикам невидимого тыла. Похоже, он будет работать на площадке во время испытания, потому что Марина Садовская по-прежнему остается продюсером этого гребаного шоу. Черт, она останется телевизионным продюсером даже после ядерного удара – будет бегать по катакомбам и расставлять свет для съемки удачных планов.

«Это не твое дело, старик», – отмахнулся сам от себя Михаил.

– Здрасьте, – крикнул Рустам Имранович, махнув рукой Самарину. – Почем нынче опиум для домохозяек?

Кирилл с улыбкой махнул в ответ.

– Мне нравится ваше настроение, друзья. Надеюсь, вы покажете блистательные результаты. До встречи на площадке!

– И вам удачи! – откликнулся Шайдуллин, а когда мачо скрылся, процедил сквозь зубы: – Попугай чертов…

– Не обращайте на него внимания, – сказал Миша, – наши «звезды» все такие. Как дети.

– Ага, в лучшие времена из таких «детей» делали игрушки для всяких «педофилов»…

– В «лучшие»? – Миша напрягся. – Это не в те ли, против возвращения которых вы выступали в девяносто третьем на крыльце «Останкина»?

Рустам Имранович ничего не ответил. Он только сложил руки на груди, втянул голову в плечи и сделал вид, что решил поспать.

Автобус тронулся.

…Маришка Садовская закрыла тетрадь и бросила ее поверх остальных бумаг и папок под видеомонитором. Она сама устала и дико хотела спать. Скорей бы закончился этот день.

– Как дела? – спросила она у Ксенофонтова.

– Нормально, – глухо отозвался Женька. Наверное, и он засыпал на ходу. – Скоро подъедут.

– Угу.

Маришка нажала кнопку на пульте локальной связи.

– Сереж, это Садовская, как меня слышно?.. Отлично. Так, снимай все, что происходит в салоне, старайся не прерываться. Даже если все дрыхнут, поставь камеру на колени и продолжай потихоньку писать. Понял меня?.. Молодец. Все, отбой.

Она выключила связь, обратилась к режиссеру:

– Жень, можешь мне поймать картинку из «форда»?

– Пока нет. Пусть подойдут ближе.

– Жопа…

Она потерла глаза, потянулась за сигаретой. Перед ней работали два видеомонитора, и на обоих в разных ракурсах застыла картинка с места очередного (а воз можно, и последнего) испытания третьего сезона реалити-шоу «Ясновидящий».

«Это надо же, в одном месте собралось столько мудаков», – заметил персонаж одного из фильмов Владимира Меньшова. Не очень удачного, кстати, фильма, и эту фразу вполне можно было бы применить к самой съемочной группе картины. После «Москвы» и «Голубей» снять такое… Ну, не знаю…

Миша открыл глаза. Насчет того что в одном месте собралось столько… кхм… не очень адекватных субъектов, сказано метко. Семеро, включая его самого, экстрасенсов (или чудиков, которые умеют видеть и слышать больше, чем все остальные нормальные граждане) заперты в тесном пространстве, куда-то едут, чего-то ждут… Думают, что являются носителями какого-то истинного знания, надеются, что выполняют какую-то очень важную миссию. Всех их аккуратно, делая вид, что дремлет, снимает мальчик с видеокамерой, чтобы показать эти «искания» в вечернем прайм-тайме, чтобы, в свою очередь, доставить удовольствие некоторому количеству других мудаков, собирающихся на ужин или пиво по ту сторону экрана. Как их еще назвать? И какого черта тебя поперло на философию, старик? Конечно, все это елочная мишура, валяющаяся по углам квартиры в конце января, все это пыль на ботинках, песок на пляже, использованная туалетная бумага в пластиковом ведре возле унитаза, шпинат в щелях между зубами… Володя Капустин, преподаватель литературы в университете, наверное, аплодировал бы такому образному ряду, но это не так уж и важно. В конце концов, и этот образный ряд тоже фуфло, изящная словесность.

А что тогда главное?

А главное в настоящий момент – не известная никому девчонка, которой нужна помощь. Главное – что она еще жива и ждет, когда ее вызволят (Жива ли? Ждет ли? Тоже вопрос, однако). Если они сегодня вытащат ее, значит, этот долбаный третий сезон дешевого реалити-шоу и два предыдущих запускались не напрасно. Кто знает, может быть, ради происходящего в этот промозглый и мрачный день они и затевались, все эти цирковые аттракционы с угадыванием.

Удивительно все-таки, какие длинные и запутанные ниточки тянутся по жизни – берут свое начало, может быть, где-то настолько далеко, что не хватит и высоты твоего генеалогического древа, чтобы проследить, и не заканчиваются нигде, как нити улетевшего за облака воздушного змея. Они переплетаются между собой, связываются в причудливые макраме, гниют, рвутся, появляются вновь, словно из ниоткуда… И все не просто так, все ради чего-то, ради какой-то неведомой цели. Ни одного лишнего и случайного элемента, как в карточном домике: вытащи одну карту – и рухнет вся эта красота к чертям собачьим…

Миша фыркнул. Какая-то банальщина в голову лезет. Разумеется, все мы в этом мире не случайно, все мы для чего-то нужны, всех нас ждет день «икс», в который мы наконец поймем, для чего столько лет портили воздух и загаживали цветущую планету. Впрочем, поймут не все – только те, кто вообще задумывается о подобных вещах, а таковых, увы, меньшинство. Одно утешает: для ублюдка, похитившего девчонку и наверняка измывавшегося над ней, Судный день уже настал. Миша был уверен в этом.

Он обвел глазами салон. Чувствуется напряжение, или ему кажется? Бог его знает. В этом автобусе напряжение должно витать в воздухе, оно должно бы уже стать элементом отделки, если учесть, на какие задания машина развозит несчастных паранормальных чудиков. Валя дремала, парочка «старосветских помещиков» перешептывалась, и до ушей Михаила долетали фразы: «Помилуйте, Наталья Платоновна, какая же это секта, это обычный притон». – «Это секта, уверяю вас, там едят детей на ужин и насилуют подростков». – «Боже мой, Наталья Платоновна, чтобы насиловать подростков, не нужен религиозный антураж!»… Колдун Иванов, по обыкновению, дрожал как осиновый лист, но это не вызывало удивления, поскольку парень, пытавшийся казаться крутым шаманом, дрожал перед каждым испытанием. Макушка Людмилы Кремер, торчащая из-за спинки переднего сиденья, излучала титаническое спокойствие и отстраненность. Из всех пассажиров «форда» беспокойство, пожалуй, вызывал только Шайдуллин. Он угрюмо смотрел в одну точку прямо перед собой и шевелил губами, как старая беззубая бабка, мусолящая во рту кусочек черствого хлеба.

Однажды Михаилу это надоело.

– Вы бы вздремнули, что ли, Рустам Имранович. Если будете падать на каждом задании с кровотечением, до финала не дотянете.

Он остался неподвижен, но ответил:

– Я и так до финала не дотяну.

– Отчего же?

– Вы лучше меня знаете.

Михаил попытался изобразить удивление, насколько ему позволило его умение закрывать действительное содержание черепной коробки.

– Что же я могу знать? Я не ваш лечащий врач.

Тут Имранович все-таки взглянул на него. Сходство с беззубой бабушкой исчезло, появилось что-то другое, более агрессивное и пугающее.

– Ты не врач, это верно, но в башке у меня изрядно покопался, да?

Михаил покраснел. Рано или поздно пришлось бы отвечать за свое вторжение, бесконечно избегать этой темы невозможно.

– Да, так вышло…

– И что ты там унюхал?

Михаил промолчал, краем глаза замечая оживление в салоне. Макушка Людмилы Кремер переместилась ближе к проходу, Валя проснулась, посмотрела в окно и, наткнувшись на ширму, кажется, глухо выматерилась и снова закрыла глаза, колдун Иванов обернулся назад, пугливо осмотрелся и вернулся к своим мыслям. Оператор направил в хвост салона объектив своей камеры и вопросительно уставился на Михаила.

Миша утвердительно опустил ресницы.

Оператор начал снимать.

– Что молчишь? – шипел Рустам Имранович. – Любишь рыться в чужих мозгах?

– Обожаю.

– Ты извращенец?

– Нет, я экстрасенс, практически психолог.

Шайдуллин ухмыльнулся. Он закипал слишком быстро, Михаил не ожидал такой стремительной перемены. Очевидно, сказывалось приближение к месту преступления.

– Ну так что ты нарыл там у меня, практически психолог?

Михаил сделал паузу, тщательно подбирая слова. Когда имеешь дело с такими, как Шайдуллин, нельзя ошибаться даже в мельчайших нюансах интонации, иначе ты рискуешь превратить висящее на стене бутафорское ружье в действующую пушку, которая начнет палить в разные стороны без разбора.

– Нарыл одиночество, – сказал Михаил. – Нарыл озлобленность. Нарыл то, что вы скрывали много лет.

Имранович помрачнел – на лицо просто наехала черная туча, грозящая разразиться ураганным ливнем.

– Интересно, интересно, мой юный друг, что же это я скрывал много лет и от кого? А?

Михаил промолчал. Он всматривался в его глаза, но на этот раз не с целью вывернуть наизнанку его душу. Он просто смотрел в глаза человека, которому когда-то серьезно не повезло в жизни. Невезение это сначала тянулось за ним, словно привязанная к хвосту кошки пустая консервная банка, затем, не получив отпора, стало бежать с ним рядом, как верный пес с хозяином на утренней пробежке, а под конец и стало забегать далеко вперед и поджидать его за каждым поворотом и за каждой дверью, которую он пытался открыть. Глаза были бездонны…

Имранович не выдержал, отвернулся и тут же наткнулся на горящую красную лампочку видеокамеры.

– Прекрати снимать, – фыркнул он.

Оператор не подчинился. Тогда Имранович повысил голос:

– Я сказал, прекрати снимать, парень!

Пассажиры стали поворачиваться в их сторону. Оператор оторвал взгляд от видоискателя, испуганно посмотрел на экстрасенса.

– Выключи эту чертову камеру, пока я тебя не прибил! – взревел Рустам Имранович и бросился на парня с кулаками.

Трудно представить, что бы он с ним сделал, если бы не запнулся о какую-то металлическую стойку и не растянулся в проходе между креслами. Он упал на бок как раз возле колдуна Иванова, вскрикнул от боли, прикрыл лицо руками и затрясся.

Кажется, он плакал.

«Оказывается, нам ничто человеческое не чуждо», – подумал Михаил и нехотя отправился на помощь.

– Вставайте, – сказал он, склоняясь над пострадавшим и протягивая ему руку. – Вставайте и приведите себя в порядок, нам скоро работать.

Имранович оттолкнул протянутую руку, сел, тыльной стороной ладони вытер слезы. Превратившиеся в зрителей пассажиры хранили гробовое молчание. Они словно все понимали без слов, читая какие-то невидимые субтитры.

«Ну да, мы же все тут экстрасенсы, – подумал Миша, – причем не хухры-мухры, а серьезные ребята. Мы сами все чувствуем».

Но на всякий случай он пояснил:

– Не обращайте внимания, это нервы.

Экстрасенсы сделали вид, что поверили.

Более или менее успокоившись, Рустам Имранович все-таки поднялся на ноги и проследовал к своему месту. Поразмыслив секунду, он сел чуть дальше от Михаила, в противоположный угол. Михаил не возражал.

Ах, какие мы нежные, какие мы ранимые. Ах, как мы боимся проникновения в нашу личную жизнь, ах, ах, ах… Черт возьми, почему он не вломил ему по полной программе здесь же, на месте – да так, чтобы голова взорвалась, как арбуз! Это было бы справедливо.

Михаил закрыл глаза, попытался успокоиться и окружить себя воображаемым железным щитом. Никто не должен видеть и чувствовать его состояние, потому что это может здорово навредить общему делу.

Он не успел. Автобус остановился и заглушил двигатель.

– Приехали, – крикнул из-за ширмы водитель.

Петр Иванович Суслопаров восходил на свою Голгофу… Сравнение, конечно, не в мою пользу, но что вам за дело, какая у меня Голгофа? Она, между прочим, у каждого своя: кто-то берет на себя грехи всего человечества на две тысячи лет вперед, даже не подозревая, сколько дерьма может наворотить человечество за этот срок, а кто-то платит за скромные удовольствия, выпавшие на собственную задницу. Вот только не надо мне ваших оваций и уж тем более камней, я как-нибудь сам, под свой аккомпанемент…

Он миновал третий этаж, постоял, послушал. Ни черта не было слышно, все заглушали удары сердца и шумное дыхание. Стар ты стал, Петр Иваныч, стар. Сначала ты стал пенсионером, и это тебя серьезно огорчало, но теперь выясняется, что те огорчения ни в какое сравнение не идут с нынешними. Ты теперь не просто пенсионер, ты теперь еще и старая развалина, и впереди у тебя – конец тоннеля без всякого божественного света.

«А потом вы все будете гореть в аду! В аду, чертовы выродки, и всех ваших благих дел не хватит, чтобы купить там жалкий стакан воды!»

Он вспомнил проклятие Агнессы, и по спине побежали мерзкие холодные мурашки. А ведь до этой безумной бабы остался один этаж, всего два несчастных пролета, и, чтобы попасть в собственную квартиру и забаррикадироваться, нужно пройти мимо квартиры Агнессы, а у нее за дверью что-то происходит, в этом нет никаких сомнений. Он слышал даже отсюда, как там у нее в прихожей что-то шевелится, что-то большое и мохнатое, поводя усами…

«Тьфу, кретин, ничего там нет и ничего там не происходит, топай спокойно к себе домой и забудь эти идиотские страхи. Она всего лишь одинокая и несчастная баба, слетевшая с катушек, мало ли таких в нашем доме? Да их навалом кругом! От каждой будешь шарахаться, старый дурак?

Ага, не каждой из них твой племянник при твоей молчаливой поддержке надавал по башке. Молись, чтобы у нее действительно не было родственников, которые могли бы выяснить, что случилось, и принять соответствующие меры. Тогда ты будешь не просто пенсионер и не просто старик, но еще и каторжник. Тьфу, прости господи…»

Суслопаров убедился, что дыхание нормализовалось и сердцебиение пришло в норму, и двинулся дальше. Он миновал один лестничный пролет, остановился на промежуточной площадке, посмотрел вниз в маленькое окошко, расположенное почти у самого пола. Женщины на крыльце продолжали трепать языками, и Петр Иваныч был уверен, что они ушли очень далеко от первоначальной темы разговора. Интересно, что они обсуждают сейчас? Цены на продукты или какое-нибудь телевизионное «мыло»? Им ведь на самом деле по барабану, что происходит у соседей.

Он поднял голову. Восемь ступенек вверх – и ты почти дома. Хорошо, что догадался взять водочки в магазине, а то сегодня что-то очень уж страшно. Уже и так не спишь ночами, все прислушиваешься и прислушиваешься – не грохнет ли там оконное стекло в квартире Агнессы (насколько проще было бы всем, если б она решила выбросить свое ненавистное сексуально озабоченное тело с четвертого этажа на улицу), не завизжит ли пылесос посреди ночи, не зажурчит ли вода в ванной… и не возопит ли снова этот ужасный голос, словно вещающий из преисподней. Когда это низким монотонным гулом просачивается сквозь стену, всасывается к тебе в желудок, вгрызается в мозг – и так на протяжении часа или даже двух, – ты думаешь уже не о спасении души своей грешной, а о скорой и жестокой расправе над ближним.

Все-таки хорошо, что он купил сегодня водочки. Надо будет выпить, закусить и лечь спать в дальней комнате. Авось пронесет.

Он сделал несколько шагов по площадке, поставил правую ногу на первую ступеньку, взялся за перила. Сердце лупило в голову, удары отдавались в ушах, по виску покатилась струйка пота… Да что с тобой такое происходит, старый идиот?! Ты всего лишь идешь домой по родному подъезду, что тут может с тобой случи…

Он остановился, едва не закричав. Дверь в квартиру Агнессы Шипиловой была приоткрыта. Сквозь щель шириной примерно с ладонь на темную лестничную площадку вырывался электрический свет, а до ушей Петра Иваныча доносились какие-то странные звуки, напоминающие чавканье животного. Кто-то что-то активно поедал, и если учесть, что из животных в доме Агнессы остался только попугай, потому что вечно голодная кошка британской породы давно от хозяйки сбежала (Суслопаров сам видел ее жалкую, побитую мордочку в подвальном окошке), то оставалось предположить, что так омерзительно чавкала сама хозяйка.

Что она может жрать, издавая такие звуки?!

Ох, елки зеленые, ешки-матрешки-через-пеньтвою-в-три-бога-душу-коромысло… Теперь ведь придется проходить мимо этой проклятой открытой двери! Мимо запертой квартиры – еще куда ни шло, но сейчас, когда в любой момент эта безумная баба (а в ее окончательном безумии Суслопаров уже не сомневался, да и не только он один) может выскочить на площадку и выцарапать тебе глаза? Ты ведь даже не успеешь отскочить, у тебя не будет лишнего времени, потому что дверь уже открыта. Баба может выскочить, баба может выскочить, баба может выскочить…

Словно в подтверждение его мыслей обитательница страшной квартиры принялась чавкать с удвоенной силой. Сейчас она словно вгрызалась в мясные кости, хрустела суставами, облизывая пальцы и губы, хищно оскаливаясь… Боже, он словно увидел это собственными глазами!

Суслопаров опустил ногу со ступеньки, прислонился задницей к перилам. Идти некуда: вверх ему идти однозначно страшно, а вниз – однозначно стыдно. Ты, конечно, пенсионер, но ты пенсионер с яйцами, а внизу стоят две бабы, и как-то не очень правильно расписываться в своем бессилии.

Он вздохнул, смахнул пот со лба, повернулся лицом к верхней площадке. Может, уже попробовать положить конец этому дурдому – раз и навсегда? Вот прямо сейчас подняться наверх, войти к этой дуре, убедиться в том, что соседи оказались правы в оценке ее психического здоровья, и вызвать санитаров? Ведь всем сразу станет легче, не так ли?

Держась одной рукой за перила, а другой прижимая к себе торчащий из внутреннего кармана пиджака батон, Суслопаров стал подниматься наверх. Чавканье Агнессы усиливалось, звучало все громче и отчетливее. Петр Иванович представил, как может выглядеть в эти ужасные минуты Агнесса, но не смог, в голову лезли только картинки из фильмов ужасов, которые в изобилии крутились и днем и ночью по кабельным телеканалам: перекошенные лица, выпрыгивающие из орбит глазищи, клыкастые рты, кровь на губах, руках и одежде. Шипилова стала людоедкой…

До площадки оставалось три ступеньки. Суслопаров преодолел их не без труда. Пожалуй, так он никогда в своей жизни не боялся, даже когда в относительно молодые годы пытался пронести через заводскую проходную рулон позолоченных проводов и коробку таких же драгоценных клемм. Петр Иванович восходил сейчас на свою персональную Голгофу и приготовился платить по счетам. Жаль вот только завещания не оставил и не успел досмотреть «Бригаду».

Две ступеньки.

Одна ступенька.

Площадка.

Чавканье стало уже совсем ужасающим, оно заслонило собой все…

Суслопаров приблизился к шипиловской квартире. Дверь была двойная. Внутренняя, как оказалось, была распахнута настежь, но наружная лишь приоткрылась сантиметров на десять – пятнадцать. Кто-то загораживал узкую полоску света, ритмично двигаясь в такт отвратительному чавканью. Суслопаров протянул правую руку к двери, левой все так же нежно прижимая к груди нарезной батон.

– Да, милый, иди… – донесся из квартиры вкрадчивый хрип Агнессы.

Автобус стоял на месте. Водитель покинул свое место, громко хлопнув дверцей, и уже минут пять ничего не происходило. То есть абсолютно ничего.

– Чего сидим? Кого ждем? – попробовала пошутить Валя, но ее никто не поддержал.

Все так и остались сидеть на своих местах, почти не двигаясь и не подавая никаких других признаков активности. Рустам Имранович сидел в правом углу, прикрыв глаза рукой, поэтому было не очень понятно, спит он или нет. Колдун Иванов крутил в руке мундштук, уставившись куда-то прямо перед собой, Людмила Кремер, судя по звуку, перевернула страницу своей книжки (неужели она еще может что-то читать?!). Ощущение было такое, словно пассажирский поезд остановился на ночном полустанке, где никто не собирался выходить, отличие заключалось только в отсутствии храпа, запаха несвежих носков и приглушенных голосов бабушек, торгующих на перроне остывшими пирожками.

«Поезд дальше не пойдет, – подумал Михаил, – машинист завел его в тупик. Здрасьте, приехали…»

Он незаметно прислонился к окну и отогнул краешек кожаной драпировки, чтобы выглянуть наружу. Да, они действительно приехали на место. Скорее всего все сейчас и решится.

По спине побежали мурашки.

Михаил чуть привстал, посмотрел вперед поверх спинок кресел. Людмила Кремер теперь тоже смотрела на него, не мигая и как будто без всякого выражения, но Миша все понял без слов. Он едва заметно кивнул. И получил кивок в ответ.

Парень с видеокамерой тоже подобрался. Последние десять минут пути (а ехал автобус не меньше получаса, петляя по городу и даже выехав за его пределы) оператор отдыхал, лениво изучая пассажиров, время от времени прикладывая руку к наушнику и прислушиваясь к тому, что ему говорили из аппаратной по рации, но теперь он аккуратно включил камеру и нацелил ее на Михаила.

Черт возьми, никак не могу привыкнуть к тому, что мы все время должны быть на виду, как униформисты на манеже во время работы клоуна. На артиста в таких случаях внимания почти не обращают, зрителям интересно, какой номер готовится дальше. Если рабочие отгибают ковер по краям – жди лошадиные бега, если расставляют табуретки – наверняка на манеж выскочат какие-нибудь пуделя или кошки-мартышки… Детишки ерзают в предвкушении зрелища, а несчастный клоун отчаянно пытается привлечь внимание к себе, и ни черта у него не получается, потому что он сегодня не жрал с утра, потому что вчера слишком много принял на грудь, и в пасти у него как в мусорном баке, и в башке – мечты о самоубийстве… Тьфу, блин, все! Хватит молоть эту чепуху.

Интересно только, кто сегодня клоун?

– Нас кто-нибудь выпустит отсюда? – подал голос взволнованный колдун Иванов. – Или нас обязательно каждый раз вот так консервировать?

Ему ответил один из «старосветских помещиков»:

– Вячеслав, вы сами напросились на это шоу.

– Знаю. И уже жалею об этом.

– Чего так траурно?

Парень махнул рукой:

– Да нервы уже не те. Сидишь, дергаешься все время, а ради чего?.. Ладно, не обращайте внимания, мне просто курить охота. Я, когда работаю, всегда много курю, а тут из машины никак не вылезти.

– Терпите, казак.

– Стараюсь.

Разговор на этом закончился, и в салоне снова воцарилась ватная тишина. Михаил вздохнул, откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Пальцами левой руки коснулся виска, начал делать круговые движения.

Цветные пятна перед глазами постепенно растаяли, и вскоре опустилась черная непроницаемая мгла, как задник на театральной сцене. По руке вниз поползло тепло. Еще через мгновение Михаил уже не слышал никаких звуков окружающего мира, не чувствовал запахов – его куда-то затягивало, он словно утекал вместе с водой в сливное отверстие ванны. Сначала затянуло ноги, потом туловище, руки, голова немного барахталась на поверхности, а потом – мерзкий хрюкающий звук и… пустота. Настораживающая, пугающая, торжественная, грозящая перерасти в ураган чувств и эмоций. Так обычно случалось – так оно произойдет и на этот раз.

Словом, началось, ё-мое…

…Хорошо, что он родился мальчиком. Такого количества заморочек, едва ли не ежедневно отравляющих жизнь существам женского пола, он бы не выдержал.

Чего стоят одни только критические дни, в которые хочется вцепиться кому-нибудь в лицо когтями, потому что жизнь кажется поганой, солнце кажется слишком желтым, небо – мерзко синим, мама постоянно гудит над ухом, кино по телевизору – говно, одноклассники – говно… Словом, жизнь вообще сплошное говно, и хочется поскорее нажать кнопку слива в бачке, чтобы больше не воняло. Ох, а в животе и голове что творится, это просто невозможно описать, это можно только почувствовать. Знали бы вы, что делают с некоторыми особами эти чертовы критические дни…

Хорошо, что не приходилось придирчиво разглядывать себя в зеркало каждое утро, измеряя величину грудей и размер ореолов вокруг сосков, а потом проклинать сочные прыщи на лбу; хорошо, что не приходилось ежедневно впрыгивать на весы, с ужасом ожидая увидеть непотребные цифры, и отказывать себе в сладостях и прочих плотских удовольствиях. Хорошо, хорошо, хорошо… Хотя, конечно, и у пацанов своих тараканов хватает, но быть девчонкой, особенно отличницей, мечтающей о мальчишках в перерывах между биологическими семинарами и слетами юных историков? Нет, спасибо.

Вот ее потолок, абсолютно белый был когда-то, но теперь с серым налетом времени. Посередине потолка от стены к окну проходит широкая канавка – щель между плитами. Папа собирался поклеить потолок декоративной пенопластовой плиткой, но руки у него все никак не доходят… Они у него не до чего не доходят уже много лет, и этому есть объяснение, весьма отличное от того, которое дает мама: папа не раздолбай и не растяпа, он умеет работать, когда есть настроение, – просто настроения давно нет, руки опустились и ничего не хотят делать в этом доме. Это, наверное, не трагедия, но это грустно…

Папа, папа, бедный папа, ты не вылезешь из шкапа, ты повешен нашей мамой между платьем и пижамой…

Вот та самая тетрадь – обычная сорокавосьмилистовая, без картинок и фотографий звезд, розовая в полоску. Таинственная розовая тетрадь, которую ты открываешь с трепетом и даже каким-то нездоровым вожделением, открываешь каждый вечер, едва родители угомонятся (отец ляжет спать в спальне, укрывшись одеялом с головой, а мама, пожалуй, еще посидит перед сном на кухне, почитает журнал – и вот так каждый вечер). Обычный девичий дневник, каких миллионы, но ты пишешь туда не все, что взбредет тебе в голову или осядет в душе. О нет, ты не доверяешь даже ему, своему розовому в полоску другу, которого прячешь за двумя рядами депрессивных классиков и чрезмерно оптимистичных современников. Самое сокровенное ты все-таки оставляешь себе, хранишь в самом дальнем уголке своего сердца, до которого порой сама боишься добраться. Загадочная отличница и красавица, умеющая писать лучшие сочинения в школе за все время ее существования… Несчастная девочка.

Расскажи мне, как это вышло. Не стесняйся, ничего страшного с тобой не сделают. Уже не сделают, уже почти все, скоро ты выйдешь на свободу. Ну, расскажешь?..

Да, я вижу и слышу: огни дискотеки, шум, гам, табачный дым, разъедающий носоглотку, запах пива, смех, пьяная ругань. Но тебе хорошо, потому что ты здесь едва ли не впервые, тебе здесь все нравится и со всем не хочется куда-то торопиться, тем более что на сцене пляшут и поют эти два милых парня, как их там… А, Стасик и Дениска. Кажется, они тебе нравятся, хотя ты и не в восторге от попсы вообще и от российской в частности. Для тебя это даже не столько концерт, сколько глоточек свежего воздуха, когда ты словно весь вечер торчишь на кухне, в которой на чугунной сковороде пекутся блины, начинаешь задыхаться и вдруг высовываешь носик в слегка приоткрытую форточку… Да, ты чувствуешь именно это, и я тебя прекрасно понимаю. Честно, честно, я тебя понимаю, можешь даже не сомневаться на этот счет, потому что я твой друг, хоть ты меня и не знаешь… Ну ничего, скоро мы с тобой познакомимся поближе, а теперь давай рассказывай дальше, я должен понять, как тебе помочь. Это очень важно… Что? Что ты говоришь?..

Ах это! Да, это тоже друг, не бойся ее, это хорошая женщина, она собирается тебе помочь, как и я. Мы оба хотим тебе помочь, и мы скоро придем к тебе и все вместе познакомимся… Так, теперь сосредоточься, пожалуйста, и расскажи, что было дальше. Хорошо, умница, молодец, давай…

Да, я вижу: взрослый парень… Ну, или кажется взрослым, по крайней мере он старше тебя и выглядит очень серьезным человеком, в отличие от тех, кто тебе попадался раньше. Это твой друг, или, как у вас сейчас говорят, бойфренд? Нет? Ну, ничего страшного, у тебя все впереди… Так, что дальше?

Да, вижу: вы идете по улице, кажется, только что прошел мелкий дождик, свежий воздух, нереально чистый и свежий воздух, и тебе хочется стать воздушным шариком, чтобы наполняться им бесконечно. Конечно, и совсем не хочется домой, но гулять до утра не получится, потому что… Да, мы оба понимаем, почему нам нельзя гулять до утра, но я открою тебе маленький секрет: все у тебя еще будет, ты и глазом моргнуть не успеешь, как все это окажется у тебя позади, за спиной – в прошлом, которое не вернуть. Тебе сейчас кажется, что ты чего-то лишена, но это не идет ни в какое сравнение с тем, что чувствуют старики, которым, например, уже девяносто лет… Не смейся, это действительно так, ты даже не представляешь, до какого безобразия жизнь быстротечна. Ладно, не будем спорить, поговорим с тобой лет эдак через дцать…

Вижу, вижу: какое-то футбольное поле, сетка, баскетбольные корзины, темно, луна отражается в лужах… Так, так, так, еще чуть-чуть, мы уже близко. Ну, Катюша, попробуй еще немножко…

Что ты говоришь? Что? Кому угрожает опасность?

Кто?!

…Михаил потерял с ней связь, вздрогнул, как будто ужаленный разрядом тока, и моментально очнулся. В первые секунды он ничего не увидел, потому что глаза слепил какой-то свет, но зато почувствовал: кто-то очень сильно стиснул его плечо – настолько сильно, что он едва не закричал от боли.

Над ним склонился Рустам Имранович с перекошенным от злобы лицом.

«Черт возьми, а я надеялся, что ошибался. Это все-таки Шайдуллин!»

– Сволочь… – прошипел Михаил.

– Что?! – Имранович на мгновение опешил, потом несколько раз как следует встряхнул парня, едва не оторвав ему голову. Это возымело свое действие – Михаил окончательно пришел в себя.

– Подонок! – Он вцепился Шайдуллину в ворот рубашки и дернул на себя. – Извращенец, педофил, мерзавец!..

Увлекшись ругательствами, Миша даже не сразу заметил, что лицо Рустама Имрановича меняет выражение от взбешенного к удивленному, а затем становясь и вовсе растерянным.

– Что? – повторил он свой риторический вопрос и отпустил парня. Михаил тоже перестал трясти его за рубашку.

– Подонок… – на всякий случай добавил парень, хотя уверенности значительно поубавилось. Может, он что-то сделал не так? Может, он ошибся? Неужели его внутренние радары дали сбой? Что тут вообще произошло, пока он был в отключке?

Сразу на все вопросы ответил Шайдуллин:

– Ты туда посмотри. – И он пальцем указал на что-то у себя на спиной. Миша осторожно приподнялся, упершись руками в кресло, и выглянул поверх его плеча.

«Черт меня задери…»

Ширмы, отгораживающей кабину автобуса от пассажирского салона, уже не было – она валялась на полу в проходе. Впереди, возле ряда кресел, обращенных в салон, стоял Вячеслав Иванов. В руках у него была видеокамера, он нацелил ее на Михаила. Растерянный оператор телекомпании прижимался к своему креслу, все остальные пассажиры оставались на своих местах, за исключением Людмилы Кремер. Миша больше не видел ее черной макушки, но зато рука ее свисала с кресла в проход.

– Что ты с ней сделал?

– Она спит, – ответил колдун Иванов. Голос его изменился: это был уже не вечно напуганный мальчик, старавшийся казаться взрослым и важным, теперь с ними разговаривал доведенный до отчаяния психопат, которому нечего терять. И еще парень был наполнен ненавистью просто под самое горлышко.

– Она пока спит, – повторил он, вытирая со лба пот, – но завтра у нее будет очень сильно болеть голова… Если, конечно, она проснется. Забавно, правда? Против всех этих изощренных цирковых номеров всегда найдется старый добрый хук слева. Он еще никогда не подводил.

Шайдуллин склонился к плечу Михаила, шепнул:

– Он просто саданул ее кулаком в висок и повалил за волосы. Неслабый был удар.

Миша посмотрел на него виновато:

– Простите меня…

Рустам Имранович кивнул, но было видно, что извинения он пока не принимает.

– Нежности потом, мы взаперти.

«Да, конечно, – подумал Михаил, выходя в центральный проход, – ловушка сработала, ублюдок проявился, но что теперь с ним делать? Его нельзя валить, пока он не назвал место, где прячет девчонку, а просто так он его, похоже, не назовет».

Он псих. И это серьезно осложняет все дело.

– Что там снаружи? – тихо спросил он у Шайдуллина.

– Не знаю, наверно, сидят и ждут, чем все это закончится. Он заблокировал двери.

– Эй, уроды, что вы там шепчетесь! – взвизгнул колдун. – Я все слышу!

Он сильно нервничал, водил камерой из стороны в сторону. Миша заметил красный огонек режима записи.

– Хотели попасть в ящик? – почти торжествующе воскликнул Иванов. – Вот сейчас вместе туда и попадем. Особенно она!

Он навел объектив на лежащую без сознания Кремер, нажал на кнопку наезда. Решил снять ее крупным планом, подонок…

– Красивая картинка пойдет в эфир. – Колдун повернул камеру объективом к себе и спросил: – Мы ведь идем в эфир, да, ребята? Вы же это пишете? Вот и пишите, пишите все. И ведьмочку эту пишите. Она же этого хотела, так ведь? Она же за этим сюда пришла – поймать меня в прямом эфире! – Он снова вытер пот со лба. К слову, пот лил с него ручьем, заливая глаза. – Она с самого начала меня пасла, думала, что я этого не вижу! А я, мать вашу, все вижу. Все!

Он по-идиотски хихикнул, будто ему рассказали смешной анекдот. Положительно парень был не в себе.

«Как только я стал экстрасенсом, ко мне всякие упыри просто липнут», – подумал Миша. Словно в подтверждение его слов колдун осклабился еще шире.

– Что ты прешься, кретин? – поинтересовался Имранович.

– Не ваше дело… А лихо вы облажались, экстрасенсы хреновы, правда?

Миша и Рустам Имранович переглянулись. Оба вспомнили свою первую встречу на этом проекте и первую разминку, которую они затеяли исключительно ради развлечения. А ведь они тогда оказались правы, черт побери, и вполне могли бы прислушаться к своим ощущениям…

Был солнечный августовский день, они сидели на лавочке и разглядывали толпу заявившихся на кастинг чудаков. Михаилу тогда подумалось, что среди этого колоссального количества людей, которые считали себя волшебниками, колдунами, целителями, медиумами и даже мутантами, призванными спасти мир, типа Росомахи из «Людей Икс» – среди этих клоунов на самом деле полно сумасшедших, причем весьма опасных для общества! И никто из организаторов проекта, включая всех этих умных и крутых продюсеров и режиссеров, не подумал, что они берут на себя ответственность за все неприятности и катаклизмы, которые могут возникнуть на съемках. Матч состоится в любую погоду… И пипл все схавает.

«Считает себя колдуном, причем не абы каким колдуном, а потомственным… Одинок, возможно, девственник, и это обстоятельство накладывает отпечаток на все, что он делает или пытается делать. Неистраченные чувства и эмоции он направляет в совершенно иное русло… Но кроме его возможной девственности, есть еще и личностные характеристики. Парня можно назвать вредным… противным даже, нетерпимым к чужому мнению и крайне болезненно воспринимающим пренебрежение к его колдовскому статусу… Да-да, жутко не любит, когда в нем сомневаются или даже смеются над ним»…

Словом, тот еще кадр, который подходит под все психологические портреты, хранящиеся в уголовных делах о серийных убийцах и насильниках. Они тогда ошиблись только в одном, и ошибка теперь может стоить им слишком дорого: они сочли его бездарем и неудачником, пускающим пыль в глаза.

«Любит внешние эффекты, но на самом деле способен, пожалуй, лишь на обнаружение взрывчатых веществ или марихуаны в чемоданах гастарбайтеров».

«Ха-ха» три раза. До сих пор он таким и прикидывался, проваливая несложные испытания, но на самом деле все оказалось с точностью до наоборот.

Михаил сделал шаг вперед.

– Ирина Королева – твоя работа?

Иванов прищурился, но ничего не ответил.

– А в лесу? – продолжал наступать Михаил. – Это ведь ты за деревом прятался?

Иванов все молчал. Он уверенно держал камеру направленной на Поречникова, но губы его дрожали. Все-таки не такой уж он и бесстрашный, каким пытается казаться, можно попытаться его «сделать». Лишь бы Катя осталась жива, а поскольку место ее нахождения знает только этот ублюдок, то обращаться с ним придется максимально нежно.

– А Леша Кузьмичев? – говорил Миша. – Ведь он тоже чуть концы не отдал! А если бы на него повесили убийство? Он ведь просто вошел в тот коридор, как обкуренный, и ни черта не соображал после того, как ты к нему прикоснулся! Ты хоть на себе когда-нибудь испытывал свое оружие?!

Не участвующие в происходящем пассажиры салона, экстрасенсы Валя и «старосветские помещики», глядели во все глаза, вжавшись в свои кресла. Как кролики, ей-богу.

– Слушай, старик, – сказал Миша как можно более миролюбиво, – у тебя только один шанс спасти ситуацию: расскажи нам, где ты прячешь Катю Соболеву, и, может быть, для тебя все обойдется.

– Кого?! – взвизгнул колдун.

«Он даже не знает ее имени, скотина. Он просто за мел ее после ночного концерта как удобную жертву.

Приметил в клубе, прошел следом, вырубил кавалера, вырубил девчонку и увез ее в неизвестном направлении. Недотраханный бабами или перетраханный мамочкой, но в любом случае – псих».

До Иванова оставалась пара метров. В противостоянии таком Миша не видел никакого смысла – оба были безоружны и никто никому не угрожал. Может, просто подойти и дать ему в рыло?

Но тут произошло то, чего он меньше всего ожидал. А стоило, пожалуй, в первую очередь ожидать именно этого!

Иванов бросил камеру ему в лицо. Миша едва успел увернуться – камера пролетела над плечом и, кажется, попала в Шайдуллина. Тот вскрикнул, затем раздался глухой стук. Аппарат упал на пол.

Колдун вытянул вперед руку. Михаил тут же почувствовал резкие позывы к рвоте, словно в желудок ему что-то засунули – что-то мерзкое и тухлое. Он не подозревал, что это может происходить столь стремительно.

– В первый раз у меня не вышло, – улыбнулся Иванов, – но я попробую еще разок.

Еще секунда, две, три – и у Михаила все поплыло перед глазами, и пол выполз из-под ног.

«Дьявол», – подумал он и упал в соседнее кресло, ударившись ребрами о поручни. Он уже не видел, как вслед за этим «выстрелом» колдун аналогичным образом выключил и Шайдуллина, а потом сиганул через передний ряд сидений прямиком в кабину на водительское место и завел двигатель.

Впрочем, Михаил отключился не полностью. Он слышал, как взревела машина и как почти одновременно с этим закричала Валентина, он почувствовал толчок, а перед глазами все плыли и плыли цветные полосы, словно северное сияние.

«Это надо же, в одном месте собралось столько мудаков», – снова мелькнула та идиотская мысль, и Миша куда-то провалился.

Когда микроавтобус «форд», выбросив из-под колес ошметки засохшей грязи и щебень, умчался с площадки между гаражами, Валентин Баранов в растерянности опустил руки.

– Ты что, оставил ключи в замке? – шикнул он на водителя автобуса. Тот лишь развел руками, но вместо него ответила Маришка Садовская:

– Я приказала.

У Баранова округлились глаза.

– Зачем?!

– За хреном! Я делаю телевидение! – Она отвернулась и захлопала в ладоши. – Так, мальчики, все по машинам, бегом!

Съемочная площадка зашевелилась. Операторы подхватили камеры, попрыгали по машинам. С другого конца гаражного проезда тут же рванули с места две шустрые легковушки – они помчались в объезд на перехват автобуса. Сама Садовская, вынимая на бегу мобильный телефон, помчалась к припаркованному позади гаражных боксов автофургону.

– Ты психопатка! – крикнул ей вслед опешивший Баранов.

Она ничего не ответила.

31. Автобус волшебников

Когда-то Валентину Баранову уже приходилось давать интервью телевизионщикам. Причем случалось это не однажды, и при благоприятных условиях он вполне мог бы стать звездой криминальных репортажей, благо эти мерзкие истории из жизни окрестных маньяков, насильников, спившихся бомжей и дешевых проституток пользовались у телезрителей стабильной популярностью. Но Баранов звездой не стал. Причину он раскрыл в одном из «интервью».

Было это около полутора лет назад. Съемочная группа криминальных новостей приехала с ментами в спальный район на двойное убийство: в квартиру обычной молодой семейной пары ворвались грабители, связали хозяев, собрали в доме все самое ценное, но вместо того, чтобы спокойно уйти, решили немного развлечься. Молодую жену на глазах у супруга изнасиловали пивной бутылкой, потом перерезали ей горло, а парня сначала истыкали ножами, потом утопили в наполненной водой ванне. Бедолаги пролежали так около суток, пока взволнованные родственники после безуспешных попыток дозвониться и достучаться не взломали дверь.

Словом, в квартире работали следственная бригада и двое телевизионщиков – репортер и оператор. Баранов не склонен был давать интервью в тот день, но репортер, наглый белобрысый парнишка лет двадцати пяти от роду, крутился под ногами и все время задавал глупые вопросы. Таковы были производственные издержки: в собственной пресс-службе ГУВД не хватало кадров, поэтому время от времени помогали местные телекомпании, присылавшие своих циничных отморозков.

Белобрысый просил оператора крупным планом снять убитую девушку (хотя прекрасно знал, стервец, что это все равно не пойдет в эфир в таком виде), крутился в ванной, едва не окунувшись в воду, чтобы снять лицо мертвяка, лез к Валентину с микрофоном… и в конце концов достал его по самое не балуйся. Терпение у Баранова лопнуло в тот самый момент, когда репортер, в очередной раз склонившись над телом изнасилованной женщины, пробормотал чуть слышно, думая, что его никто не слышит: «Интересно, он кончил?..»

Капитан взял парня за локоть, отвел на лестничную площадку и там без всяких сантиментов вставил ему кулак под дых. Репортер, разумеется, не ожидал таких нравоучений, скрючился, потом прислонился к стене и медленно сполз на пол.

– Не понял… – прохрипел он, когда смог говорить, – что это было?

– Передай своему руководству, что я аннулирую вашу лицензию. – Баранов присел, сорвал с его шеи талон аккредитации. – Следующие заявки будут рассматриваться только после того, как вы предварительно будете присылать резюме своих корреспондентов. Запомнил?

Парень все еще плохо дышал, поэтому смог только фыркнуть.

– Ты чем-то недоволен, мальчик? – поинтересовался капитан.

Тот снова фыркнул, но теперь сумел вставить несколько слов:

– Не ожидал от вас…

Баранов усмехнулся и, уходя обратно в квартиру, бросил на прощание:

– Даже у профессионального цинизма есть пределы… Оператора своего забери.

…Он вспомнил этот случай сейчас, когда сидел в фургоне телекомпании «Неон-ТВ» и наблюдал по видеомониторам за несущимся по городским улицам микроавтобусом. Картинка была нечеткой, сигнал с портативных видеокамер, установленных на автомобилях преследователей, время от времени пропадал, но зато чувствовался настоящий драйв – такой драйв, о котором мечтают все телевизионщики и которого не добьешься никакими постановочными уловками.

Режиссер Евгений Ксенофонтов сосредоточенно молотил пальцами по кнопкам своего пульта, двигал ручками и отдавал какие-то загадочные команды операторам. Марина Садовская тоже не сводила глаз с мониторов, одновременно болтая с кем-то по мобильному телефону. Все куда-то неслось, мчалось, все шумело и суетилось, а он, бывший мент и человек, практически отвечающий за безопасность съемочной группы, сидел в углу и тупо хлопал ресницами. Ему все происходящее казалось фарсом.

Автобус шел с приличной скоростью, лавировал в потоках и не останавливался на светофорах, сворачивая перед красным сигналом на тротуары и газоны. Прохожие в ужасе отскакивали в разные стороны, другие участники движения притормаживали, предпочитая пропустить психа. Кого-то белый микроавтобус «форд» пару раз все-таки зацепил, но обошлось мелкими царапинами и неглубокими вмятинами.

– Как долго он сможет лететь? – спросила Садовская.

Баранов пожал плечами, но затем, поняв, что Марина на него не смотрит, ответил:

– Я могу попросить ребят его тормознуть хоть сейчас, но тогда мы теряем Катю Соболеву наверняка. Иванова надо брать нежно.

Марина поджала губы.

– Пылинки с него сдувать предлагаешь? Переговоры вести?

Она уже не просто нервничала. Кажется, она поняла, что происходит, и теперь была и взбешена и напугана одновременно. Но на Баранова это не произвело впечатления.

– Да какие переговоры, о чем ты, дорогая, – съязвил он. – Можно пальнуть по автобусу из гранатомета, по телику это будет выглядеть очень эффектно.

Садовская скривила губы, очевидно, намереваясь сказать какую-нибудь гадость, но Баранов не дал ей продолжить:

– У вас на него ничего нет, кроме подозрений экстрасенсов, которые к делу не пришьешь. Хоть положите его лицом вниз и приставьте к затылку ствол, он просто пошлет всех на хрен. Максимум, что мы сможем сделать, – это повесить на него опасное вождение.

Баранов сделал паузу. Ему самому не очень хотелось так думать, но он об этом думал постоянно.

– А если девчонка уже мертва, то он вообще чист, – закончил он.

Марина стала пепельно-серая, но ничего ответить не успела: на крайнем мониторе справа сменилась картинка.

– Поймали сигнал с камеры в углу салона, – сказал Женя.

– Вижу.

Картинка была грязная – сверху вниз бежали рваные белые полосы – и статичная. Камера была установлена в кабине водителя почти у него над головой, и в кадр попал почти весь салон, исключая последний ряд.

– Черт! – прошипела Марина.

На мониторе было видно, что оба экстрасенса, которых в группе прозвали «помещиками», сидели в правом ряду по ходу машины, чуть ли не прижавшись друг к другу. У них за спиной, положив ручонки на спинку переднего кресла, притаилась Валя, испуганная и, кажется, заплаканная. Ее пытался успокоить сидящий рядом оператор – разумеется, без камеры ему совершенно нечем было больше заняться. Людмила Кремер по-прежнему лежала на своем месте, но, судя по всему, она пришла-таки в сознание – глаза были открыты, голова шевелилась.

Ни Шайдуллин, ни Поречников в кадр не попали.

– Они до сих пор в отключке?! – удивилась Марина. – Что там у них происходит?

Никто не издал ни звука, а картинка на мониторе снова сменилась. Изображение было более четкое, хоть и слишком подвижное, зато теперь в кадр смотрел Вячеслав Иванов. Очевидно, он сам держал камеру в руках.

– Эй, вы там? – спросил он. – Знаю, что вы меня видите. Вы там, наверно, вообще все видите, правда?

Он на мгновение отвернулся, камера дернулась в сторону. Одновременно на другом мониторе было видно, как автобус вильнул в сторону, объезжая какого-то инвалида на «Оке».

– Прошу прощения за технические неполадки, – хихикнул Иванов, вернувшись в кадр, – тут, видите ли, слишком оживленное движение.

– Скотина, – пробормотала Марина.

– Итак, – продолжил колдун, – у меня к вам творческое предложение: я сейчас уже выезжаю на трассу, там, по-моему, никаких постов ГИБДД нет, поэтому ехать я могу долго… Хм, во всяком случае, пока не кончится бензин. Я понимаю, что ментов вы еще не вызвали, в противном случае меня давно бы уже остановили. Так ведь?

Он сделал паузу, посмотрел на дорогу, потом с улыбкой заговорил вновь:

– Я вам так скажу, ребята: я стал бы победителем третьего сезона запросто. Таких экстрасенсов, как я, на вашем проекте еще не было. Я могу прямо сейчас посмотреть в кадр и послать вам импульс… Хотите? Ну, посмотрите на меня внимательнее, не бойтесь. Ну?

Он приблизил камеру к себе и, сделав широкие глаза, уставился в объектив. Лицо его теперь занимало весь экран. Марина отвернулась и наклонилась, выговаривая какие-то замысловатые ругательства, а Женька, успев зажмуриться, сделал затемнение на мониторе. Баранов отвернуться не успел и тут же пожалел об этом: в желудке что-то зашевелилось, в голове загудело. Черт возьми, Кашпировский просто проказник из детской комнаты милиции по сравнению с этими нынешними орлами! И они предоставляют этим людям эфир?! Хорошо хоть не прямой.

– Ну-ну, – поспешил успокоить их Иванов, – я не буду больше безобразничать, но теперь вы, надеюсь, понимаете, с кем имеете дело?

Женька снова сделал картинку яркой. Колдун улыбался, глядя на дорогу, и продолжал свой пламенный прощальный спич:

– Вы и понятия не имеете, с чем могли столкнуться, потому что для вас это игрушки, не более того. Вы не имеете ни малейшего представления о том, как живут люди, умеющие все то, на чем вы зарабатываете деньги! Вы не знаете, через что им приходится пройти! У них нет здоровья, нет друзей, – он зашелся на крик, – у них, в конце концов, нет никакого нормального будущего, о котором мечтают миллионы нормальных людей!

– Говори за себя, ублюдок, – пробормотал Женька Ксенофонтов.

– Но теперь вы многое поймете! – успокаиваясь, сказал Иванов. – Жаль, что не успел устроить вам сюрприз, но вы меня запомните, это я вам обещаю. Вы продолжаете снимать? Ну снимайте, снимайте…

Он повернулся, но на этот раз в другую сторону – в салон. Лицо его вытянулось.

– Что там происходит? – воскликнула Марина. – Женя, включи салон, быстро!

Ксенофонтов послушно исполнил приказ, а Валентин Баранов стал набирать номер на своем мобильном телефоне. Пожалуй, действительно пора завязывать с играми, пока еще кто-нибудь не отдал концы.

«То, что тебя не убило, сделало тебя однозначно сильнее… Он не укокошил тебя в первый раз, и тем самым он научил тебя защищаться, научил выкарабкиваться и помог твоему организму найти противоядие. А кстати, может быть, он же и научил тебя самого стрелять?»

Михаил Поречников приподнялся на локтях, прищурился, потер пальцами глаза. Во рту еще ощущался привкус металла, но все самое страшное осталось позади. Сейчас действительно получилось значительно лучше и быстрее, чем после удара в лесу. Его мозг учится вместе с ним, он приспосабливается и овладевает новыми трюками. Пожалуй, через годик-другой Михаил сможет исчезать, как Дэвид Копперфилд, и залечивать огнестрельные ранения, как Максим Камеррер из «Обитаемого острова». Три раза «ха-ха»…

Он осмотрелся. Колдун сидел за рулем и что-то вещал в видеокамеру, отнятую у оператора. Как Михаил и предполагал, никто даже не попытался оказать психу сопротивление, все так же сидели на своих местах, прижав уши, и ждали конца света. Вот только Кремер, кажется, пытается что-то сделать, но ей явно не хватает сил или она просто еще не до конца пришла в себя – все-таки Иванов нехилый парнишка и он довольно основательно приложился кулаком к ее голове.

Ладно, сволочь, будем разбираться по-пацански, если ты так этого жаждешь.

Он поднялся на ноги, оглянулся назад. Шайдуллин все еще пребывал в отключке, и это всерьез обеспокоило Михаила. У Рустама Имрановича не было «противоядия», и если учесть, что сам Мишка случайно во время съемок вызвал у него носовое кровотечение, то что мог сотворить разъяренный псих Иванов?

Миша наклонился, проверил пульс. Шайдуллин был жив, и этого на данном этапе достаточно. Нужно решить главную проблему.

Колдун Иванов увидел его в зеркале обзора.

– Эй ты! – крикнул он, опуская камеру. – Стой, где стоишь!

Михаил и не думал слушаться. Он уверенно двигался по проходу, держась за спинки кресел, по дороге похлопал по плечу оператора, кивнул Сергею Никаноровичу и Наталье Платоновне… Надо же, даже вспомнил их имена, а то все – «старосветские помещики», неудобно как-то. Господи, они ж все напуганы до смерти, как будто их угнали террористы, обвешанные гранатами.

– Стой на месте, Поречников! – повторил свое требование колдун. Теперь, на коротком расстоянии, Миша заметил, что он немало удивлен таким поворотом. Видно, парнишка был уверен, что действует наверняка. – Я не шучу, Поречников, остановись!

– Что ты сделаешь?

– Увидишь.

– Уже видел. Не впечатлило.

Михаил поравнялся с первым рядом салона. Людмила Кремер полулежала на двух креслах, опершись локтем и свободной рукой почесывая лоб. Она приподняла голову, слабо улыбнулась Михаилу. «Так, она вне игры. Что ж, к сожалению, против лома нет приема»…

Миша остановился перед кабиной, став коленями на повернутые в салон кресла.

– Останови машину, Славик, скажи, где находится похищенная девушка, и вали отсюда на все четыре стороны.

Иванов осклабился.

– А хрен тебе! Попробуй меня остановить!

Миша посмотрел вперед. Автобус выехал из городской черты и теперь несся по узкой двухполосной дороге мимо маленьких домиков, садовых участков и магазинчиков. Асфальт был неровный, с приличными выбоинами и трещинами, и достаточно одного неверного движения руля, чтобы машина врезалась в какую-нибудь встречную тачку либо вылетела на зеленые грядки садоводов.

Миша посмотрел на спидометр.

– Сбрось скорость, кретин, пока мы все не погибли! Ты же девяносто идешь!

Иванов в ответ лишь хрюкнул от восторга.

– А какой же русский не любит девяносто, Поречников! Ты что, испугался, сын кулацкий?! Ты не русский разве?!

И с веселым визгом, похожим на гиканье ковбоев Дикого Запада, выгоняющих табун, он вильнул рулем влево. Несущаяся по встречной полосе белая «шестерка» не успела среагировать и царапнула по автобусу боком. К счастью, машина удержалась на дороге – Миша увидел это в зеркале.

– Ты что творишь, ублюдок! – заорал он. – Ты угробить нас хочешь?!

Иванов только рассмеялся в ответ. Миша понял, что за рулем их автобуса сидит камикадзе.

«Он псих. Самый обычный псих, личное дело которого Ирина Королева, упокой Господь ее душу, просто пробежала глазами. Он не отдает себе отчета в своих действиях, поэтому у нас мало времени».

Миша обернулся. Людмила Кремер все так же полулежала на своих креслах, как любимая жена нефтяного шейха, но теперь она сокрушенно качала головой, поняв, в какой заднице они оказались. Шайдуллин все еще не пришел в себя. От остальных помощи ждать не приходилось.

Миша снова посмотрел вперед на дорогу и понял, что времени у них не просто мало, а очень мало.

Впереди, примерно в километре, дорогу перекрыли два автомобиля, окрашенные в белый и синий цвета. На крышах у них, кажется, крутились желтые лампочки.

«Кошмар», – подумал Михаил.

– Ты видишь? – спросил он.

Иванов молчал. Он, разумеется, увидел. Объехать кордон он не сможет – дорога теперь поднималась по насыпи, а справа и слева ее обрамляли березовые стволы. Лучшего пейзажа для самоубийства не придумаешь.

– Остановись, – сказал Михаил.

– Хрен, – ответил Иванов. Кажется, он приготовился умирать. Лицо его стало непроницаемым, губы сжались в тонкую полоску, руки мертвой хваткой вцепились в руль.

«Черт бы его побрал!»…

Михаил прикинул расстояние, прикинул скорость и рассчитал, что времени у него всего-то полторы минуты… точнее, уже минута. В принципе должно хватить, хотя раньше он этого не делал в таких условиях и на такой скорости. Впрочем, у него теперь много чего в первый раз…

Ох, господи ты боже мой, а что потом? В кювет вверх колесами?

Он коротко обернулся, крикнул в салон:

– Держитесь! – Потом вспомнил, что Шайдуллин без сознания, и повернулся снова: – Имраныча придержите!

– Что ты тут придумал?! – заорал колдун. – Остановить меня хочешь? Да замучаешься пыль глотать! Я тебя, клоуна, насквозь…

Михаил перемахнул через спинки сидений, плюхнулся в кресло рядом с Ивановым, одной рукой вцепился в руль, а другой притянул колдуна к себе.

– Давай поцелуемся, красавчег! – прошептал он, прижимая его виском к своему лбу.

– Пошел ты…

Иванов пыхтел, пытаясь высвободиться, но он боялся бросить руль, и поэтому у него ничего не получалось. Миша приобнял его сзади, обхватив голову и при жав ладонь ко лбу. Глаза его он оставил открытыми, чтобы тот мог видеть дорогу.

– Где девчонка, паразит? – шептал Миша. – Где ты ее прячешь?

Иванов пытался засадить ему локтем в бок, но в результате сам получил аналогичный удар. Он охнул и судорожно задышал, разевая рот, словно выдернутая из воды рыба. Одновременно восстанавливать дыхание и бороться с вторжением было невозможно, и он, похоже, начал сдаваться. На глазах появились слезы отчаяния.

Автобус ходил ходуном, петляя от оврага к оврагу и каким-то чудом оставаясь на асфальте. Автомобили, бегущие впереди с меньшей скоростью, с воем разбегались, предпринимая немыслимые маневры. Милицейский кордон неумолимо приближался.

– Уйди, чертов клоун, сука, гад… – хрипел колдун, но все его попытки избавиться от объятий были тщетны. Миша просунул свою левую ногу между его коленями и дотянулся до педали тормоза. Но останавливаться было рано, он еще не закончил.

– Где девочка, где девочка, где девочка? – твердил он психу в ухо, прижимаясь лбом к его виску. Иванов постепенно ослаблял хватку. – Где девочка, паразит?..

Миша лишь однажды бросил короткий взгляд на дорогу… и обомлел.

«О, черт!»

Пассажиры в салоне тоже увидели и подняли визг.

Миша вдавил педаль тормоза до пола вместе с ногой водителя, одновременно выворачивая руль вправо. Кажется, это было верное решение, потому что справа вроде бы была трава и совсем не было деревьев. Кажется, да, это полянка с высокой травой… Все остальное про мелькнуло перед его глазами, как кусочек фильма на ускоренной перемотке.

Он увидел лицо Иванова, его закрытые глаза и окровавленные губы, по которым Миша проехал пальцами; потом он увидел березовую рощу в окне слева – все еще зеленую, хотя и порядком потрепанную за лето; потом перед глазами пролетела (точнее, это он сам пролетел) легковая милицейская машина, окрашенная в оптимистичные цвета, и, кажется, мент с автоматом на плече что-то орал… А потом все закрутилось вокруг своей оси, Миша ощутил жуткий удар в плечо и спину, а потом перед ним оказалось серое небо…

«Где девочка, сволочь?!» – еще раз мысленно проорал Мишка. Он сделал это чисто автоматически, потому что уже получил ответ. Теперь перед ним стояла другая задача – выжить самому.

…Автобус завалился на правый бок, развернулся поперек дороги, ударил крышей милицейскую «десятку» и скатился с насыпи, перевернувшись обратно на колеса. Несколько секунд он покачивался, как канатоходец под куполом цирка, рискуя снова грохнуться, но в конце концов замер, слегка накренившись.

Сначала стояла тишина, потом обалдевшие милиционеры пришли в себя, бросились к автобусу, приготовив к бою автоматы. Наверное, им дали установку на поимку особо опасных преступников и разрешили в случае чего открывать огонь на поражение. Но к счастью, обошлось даже без мордобоя и заламывания рук. Один мент спрыгнул с насыпи, подбежал к машине, попытался заглянуть в окно. Каково же было его удивление, когда на месте разбитого стекла он увидел лист из серого кожзаменителя. Все окна в салоне были заделаны этой гадостью. Опешивший милиционер опустил руки.

Все это в видеомониторах наблюдали Садовская, Ксенофонтов и Баранов. Машина, из которой операторы снимали, все время держалась метрах в ста от микроавтобуса и теперь уже подъехала к месту аварии. Съемка не прекращалась ни на минуту.

В аппаратной какое-то время царило оцепенелое молчание. Голос решился подать только Валентин Баранов:

– Должен вас обрадовать, ребята: у вас большие проблемы.

32. Финита ля…

Михаил вылез из салона последним, хотя был ближе всех к выходу. Он помог выкарабкаться женщинам. Рустам Имранович все еще был без сознания, но теперь его состояние уже внушало опасения: оператор не смог его удержать и Шайдуллин сделал несколько ужасающих кульбитов вместе с автобусом. Наверняка у него теперь куча переломов, а уж ссадины и кровоподтеки были видны и невооруженным глазом. Все остальные пассажиры злосчастного автобуса вроде отделались ушибами и царапинами, хотя Валя постанывала и сильно хромала.

Что касается главного злодея, то он был в отключке. Во всяком случае, так поначалу Михаилу показалось. Ему очень хотелось надеяться на то, что Иванов уцелел и придет в себя, чтобы указать им точное место, где находится Катя Соболева, но Миша ошибался.

Колдун лежал на руле лицом вниз, безвольно опустив руки. Он не дышал, и пульс у него не прощупывался. Прошло уже несколько минут после катастрофы, и Михаил не знал, успеют ли они что-нибудь сделать и стоит ли вообще что-то предпринимать, – все это было скрыто от него.

Медики уже атаковали кабину, взяли колдуна под руки, вытащили, положили на траву, начали суетиться вокруг, но отчего-то Мишке казалось, что для того шоу уже закончилось. И он почти не чувствовал сострадания.

«Становишься черствым, – говорил он себе, вытирая лицо краем футболки, – и сердце твое постепенно покрывается инеем и скоро может превратиться в кусок льда, похожий на куриный полуфабрикат в холодильнике супермаркета. И никого не будет жаль, и никого не будешь любить… Ну, кроме одного милого человечка, пожалуй. Кстати, интересно, где она сейчас, моя девочка Леночка? Как хочется ее к себе прижать, погладить по волосам, нашептать на ушко какую-нибудь добрую сказку, чтобы она не плакала и ничего никогда не боялась… Но она все равно будет плакать и бояться, и, кроме того, она сразу почувствует холод в твоем сердце…»

Он фыркнул, отвернулся от безжизненного тела Вячеслава Иванова. «Не колдовать тебе больше – теперь над тобой самим будут колдовать другие специалисты».

Сзади подошел Баранов, положил руку на плечо:

– Ты цел, добрый волшебник?

– Почти. Синяк будет на жопе… и я уже не добрый.

– Так скоро?

Миша кивнул. На Баранова это не произвело особого впечатления. Вот уж с кем соревноваться по части цинизма будет совершенно бесполезно!

– Свои самобичевания, Миш, ты оставь для журналистов, а мне скажи по старой дружбе: мы спасем прекрасную принцессу или оставим ее гнить в каком-нибудь заброшенном подвале?

Михаил закрыл глаза, начал потирать веки.

– Я увидел какой-то берег… – произнес Михаил, потирая уставшие глаза, – воды много, противоположный берег очень далеко, но он виден… Он зеленый, там лес, но есть там кучка домиков, скорее всего садовых… Тебе это о чем-нибудь говорит?

– Что-то до боли знакомое, – кивнул Баранов. – Еще что-нибудь видишь?

– Шоссе у самого берега… Автобус с номером 60… Такой неповоротливый, грязный автобус…

– На садовых рейсах только такие и ездят.

– Вижу красный кирпичный домик… Колонку возле шоссе… Баба какая-то ведро тащит… – Миша напрягся. Он натолкнулся на самый важный элемент, который скорее всего укажет верный путь. Что-то это такое очень знакомое, что-то очень громкое… – Так… погоди секундочку.

– Да я-то погожу, – усмехнулся Баранов, – но, боюсь, Фиона наша не дождется…

Миша поднял руку, делая знак замолчать, несколько секунд постоял так, глубоко дыша. Баранов смотрел на него с едва заметной скептической улыбкой.

– Поезд, – наконец выдохнул Миша.

– Чего?

– Слышу поезд… Рядом железная дорога… Короче, ты понял? Озеро возле шоссе с рейсовым автобусом 60, колонка, домик из красного кирпича, железная дорога возле самого дома…

Баранов кивнул.

– Старик, тебе бы вместо джи-пи-эс работать…

– Перестань, я сделал все, что смог.

– Я понимаю. – Баранов обернулся к ментам, которые что-то выясняли с телевизионщиками и расставляли на дороге оранжевые конусы, освобождая одну полосу для проезда транспорта.

Маришка Садовская громко ругалась по телефону, успевая посылать куда-то далеко всех, кто лез к ней с расспросами, медики оказывали помощь пострадавшим. Людмила Кремер присела на траву возле насыпи, нюхала кусочек ваты и недобро посматривала в их сторону.

– Поезд какого цвета, не помнишь? – спросил Баранов.

– Помню.

– Ну?

– Красного…

Баранов широко улыбнулся:

– Вот с этого и надо было начинать, навигатор! Это ж скорый поезд на Москву.

– Ты знаешь, где это?

– А ты – нет?!

Михаил потер лоб. Действительно, как-то он упустил из виду, что сам может угадать это место.

– Черт…

– Именно! – Баранов открыл крышку сотового телефона, набрал номер. – Алло, братва! Дуйте в садовое товарищество «Любитель», осмотрите все дома и подвалы в квартале между железкой и бухтой водохранилища… Там еще шоссе и автобусная остановка. Понял? Возьмите медиков и валяйте. С вас коньяк!.. Ага, удачи, пацаны! – Он захлопнул крышку и посмотрел на Михаила: – Твое счастье, экстрасенс, что у меня тесть там домик построил. Я в этой бухте уже много лет купаюсь и загораю. Классное там место…

– А ты уверен, что я не ошибся?

Баранов хихикнул.

Михаил не ошибся. Катя была жива и вполне здорова, хотя и достаточно измотана. К удивлению врачей, проведших первый осмотр, не было на ней ни синяков, ни ссадин, ни следов от уколов и иных физических повреждений. Похоже, Иванов ее так и не тронул.

Позже, когда девушку напоили успокоительным, дали умыться, переодеться и посадили в комфортабельный автобус, с ней начали работать психологи. Катя довольно быстро пришла в себя и отвечала на вопросы спокойно и обстоятельно. Она подтвердила первые предположения врачей и оперативников: молодой человек в черной рубашке и черных брюках неоднократно спускался в подвал с вполне определенными намерениями, но дальше угроз и жалких попыток снять с нее джинсы и завалить на диванчик, стоявший в углу, дело не доходило. Очевидно, он сам боялся своих желаний – жаждал и страшился, как многие неуравновешенные и обладающие экстраординарными способностями личности. Пожалуй, Катя даже смогла бы оказать ему достойное физическое сопротивление, но колдун перед каждым «сеансом» что-то нашептывал ей, крутил перед лицом руками с длинными скрюченными пальцами, обкуривал вонючим дымом, и она быстро забывалась. Впрочем, Катя все видела и чувствовала, и она точно могла сказать, что несчастный парень с ней ничего ужасного не сотворил.

«Молодец, девчонка, – сказала потом женщина-психолог, что с ней работала. – Отличная устойчивая психика, хороший запас прочности. Она смогла бы выжить даже в более худших условиях, а тут, смотрите, почти пансионат – телевизор, туалет, умывальник, мягкая кровать, хорошая вентиляция. Только окон не хватает».

Раз в два-три дня колдун позволял ей подышать свежим воздухом. Девушка запомнила только, что он выводил ее на поверхность в темном углу какого-то сильно заросшего кустарником участка с выложенными из камня узкими дорожками, приковывал наручниками к торчащей из земли трубе, а сам садился рядом на березовую чурку, закуривал свои вонючие сигареты и рассказывал что-то о своей жизни. Она не прислушивалась, но кое-что все-таки запомнила и сделала свои выводы: парень, наверное, очень одинок и ему просто не с кем поговорить, хотя обычно он предпочитает слушать только себя и очень не любит, когда его прерывают; наверняка у него нет постоянной девушки или вообще никогда не было, поэтому он такой злой, нервный и иногда глаза его наливаются такой ненавистью ко всему, что Кате становилось по-настоящему страшно, но такие приступы напоминали скорее мимолетную тучу на небе, чем серьезную пасмурную погоду. Колдун почти не рассказывал о своей семье, только один раз упомянул, что родителей не помнит, а рос с бабушкой, которая много и неистово молилась, кланяясь какому-то ужасному распятию, висящему на стене… Его бросало в дрожь, когда он смотрел на него, и еще в детстве решил, что никому молиться не будет. Видимо, бабушка умерла, когда парень еще учился в школе, потому что дальше у него был интернат со всеми вытекающими отсюда последствиями. Словом, досталось несчастному в детстве по самое не балуйся… Это, конечно, его не оправдывает и так далее, но все-таки пожалеть его надо.

«Молодец, девчонка, просто молодец», – не уставала повторять психолог.

У Рустама Имрановича Шайдуллина, как оказалось, помимо всего прочего, случился еще и небольшой сердечный приступ. К счастью, положение его не было критическим, и он довольно быстро пошел на поправку. Михаил заглянул к нему в больницу, когда разрешили общение. Он купил в больничном ларьке сок, фрукты, поднялся в палату. Имранович лежал в двухместной палате один, солнце заливало унылое помещение, было очень душно. Михаил оглядел убранство – несвежее полотенце на дужке кровати, сиротливый стакан и полупустая бутылка минеральной воды на тумбочке – и пришел к выводу, что родственники сюда не заглядывают.

– Такие вот дела, коллега, – вздыхал Имранович, нехотя усаживаясь на кровати. – Лежим, кряхтим, стонем, разглядываем задницы медсестер… Тут очень неплохие сестрички, кстати. Жаль только, что дуры набитые, поговорить не о чем. С другой стороны, зачем с ними вообще о чем-то говорить…

И он грустно улыбнулся, глядя в окно.

Трудно было сказать, рад ли он гостю, но от разговора не уклонялся и от вкусной передачи не отказывался. Пожалуй, он все еще обижался на Мишу, хоть и старался этого не показывать, – в его возрасте обижаться на молодежь как-то не очень солидно.

– Как там наш проект века? – спросил Шайдуллин после серии светских и ничего не значащих вопросов-ответов. – Собираются продолжать?

– Нет. Завтра снимаем последний «развод» с Самариным, и все. Насколько я знаю, их генеральному директору Соколовскому стоило немалых трудов уладить проблемы с местными властями, поэтому он распорядился подготовить небольшую заключительную программу и отправить съемочную группу в бессрочный отпуск.

– Разумно, – согласился Рустам Имранович. – Мне тут звонила сегодня Садовская, просила дать небольшое интервью, но я послал ее на фиг. Нельзя до бесконечности делать бизнес на мертвечине, пора бы и отвечать…

Миша кивнул. Они немного посидели молча, стараясь не пересекаться взглядами. Михаилу все еще было стыдно за его вероломное вторжение. В конце концов, кто он такой, чтобы судить кого бы то ни было?

Шайдуллин, видимо, устал переводить взгляд с потолка на окно и обратно и посмотрел на Михаила:

– Ты вот что, Миш… Ты не бери в голову. Я знаю, парень ты хороший и намерения у тебя благие, так что я не в обиде.

Михаил покраснел.

– В конце концов, я заслужил то, что имею, поэтому стараюсь относиться ко всему философски. Не всегда, конечно, получается, но я не опускаю руки. Тебе, коллега, тоже рано или поздно пришлют счет… Так что я не в обиде.

– Спасибо.

– Не стоит. Ладно, парень, не буду тебя задерживать, иди уж.

Рустам Имранович протянул руку. Миша ее пожал, и на этот раз не ощутил ничего, кроме благодарности, – никаких этих дурацких трюков, обычное человеческое рукопожатие. Давненько у него таких не было.

С Людмилой Кремер он не хотел общаться категорически. Он старательно прятался от нее на съемочной площадке, пока осветители и декораторы готовили зал для записи, уходил на «перекур» во дворик телекомпании, сбегал в кафе выпить чашку чая, затевал с кем-нибудь ничего не значащий разговор, но все это не могло продолжаться бесконечно.

В конце концов, когда подошло время съемки, все участники этого странного незаконченного шоу стояли полукругом перед ведущим Кириллом Самариным и Кремер заняла место по правую руку от стоящего на краю Михаила. Ну в самом деле, не посылать же ее прямым текстом к чертовой матери.

Сначала все молчали. Самарин, явно разочарованный таким поворотом событий, сегодня не шутил и не строил глазки. Он просто обвел экстрасенсов унылым взглядом и вполголоса произнес:

– И осталось их только пятеро…

Валя закашлялась, Сергей Никанорович и Наталья Платоновна стали о чем-то тихо переговариваться. Команды «Мотор!» все не было.

Воспользовавшись паузой, Кремер взяла Михаила за руку и, не поворачиваясь к нему, спросила:

– Вы чем-то расстроены, Миша?

Он высвободил руку.

– Есть немного.

– Чем же? Мы ведь закончили это дело, и закончили вполне успешно.

Миша усмехнулся:

– Для кого успешно? Для Кати Соболевой или для вас?

Кремер молчала. Он не видел выражения ее лица, но он его вполне отчетливо представлял.

– Для Ирины Королевой, кстати, оно закончилось крайне неудачно, – продолжил Михаил. – И для Иванова.

– Он сам виноват.

– Допустим. А Ирина? Это ведь вы подставили ее. Иванов не ожидал, что за ним придут на шоу, и его вполне можно было брать по-тихому. Но по-тихому вам не интересно, вам нужна капитализация, вам нужно громкое имя, вам требовалось эффектное разоблачение негодяя прямо в воскресном прайм-тайме, поэтому вы и устроили этот слив. Вы все знали с самого начала и водили нас за нос…

Миша вдруг почувствовал, что его просто переполняет негодование, и он едва сдерживался, чтобы не закричать на весь зал.

– Фактически, – сказал он, – именно вы и устроили на шоу весь этот кошмар. Свобода Кати Соболевой стоила двух человеческих жизней, и ваше счастье, что мы все-таки смогли ее освободить.

Кремер молчала, Миша повернулся к ней. Она смотрела куда-то вдаль, прищурив глаза. У нее не было желания спорить, потому что, видимо, нечем было крыть, но оставлять обвинения совсем без ответа она не стала.

– Не все так просто в этой жизни, Михаил, – холодно молвила она, – не все так просто, попомните мое слово.

– Ай, бросьте…

Он шагнул от нее в сторону, давая понять, что разговор окончен. Он больше не хотел думать ни о чем, что связано конкретно с этим темным делом и с телевидением вообще. Вот сейчас еще отмучиться немного и свалить, а вечером его ждут Баранов, свежесваренное пиво и баварские колбаски. Пожалуй, сегодня он имеет полное право расслабиться.

В аппаратной слышали этот разговор. У каждого участника шоу к одежде всегда прицеплен миниатюрный микрофон, и сигнал с него обычно поступает на пульт режиссера. Женька Ксенофонтов по просьбе Маришки Садовской вывел звук в громкоговорители.

После фразы Михаила «Ай, бросьте» режиссер обернулся к продюсеру:

– Все-таки она, что ни говори. Самая настоящая.

– Ты записал этот базар? – спросила Маришка.

Женька кивнул.

– Сбрось мне на диск.

– Ты собираешься это использовать?

Садовская закурила сигарету, выпустила густое облако дыма и сощурилась.

– Пока не знаю, старик, там будет видно… У вас все готово?

– Ждем твоей отмашки.

– Ну тогда валяйте.

Женька повернулся на своем крутящемся стуле, прильнул к микрофону и стал отдавать команды:

– Так, ребята, пишем прощание. Кирилл, начинаем с тебя, потом плавненько переходим на участников. Готовы? Молодцы. Все, пишем: три, два, один…

33. Жертвы телевидения. Окончание

– Да, милый, иди, – прохрипела Агнесса Мкртчяновна-или-бог-ее-знает-как Шипилова, перекрывая жуткое чавканье, – иди ко мне, сладенький…

И Петр Иванович Суслопаров, мысленно перекрестившись и одновременно сомневаясь, что это поможет, пошел на зов. Он приблизился к двери соседской квартиры, открыл ее настежь, ногой пнул внутреннюю дверь. Погибать так погибать, чего там… Живым не дамся, бутылкой водки ей по башке и локтем под дых!

Он остановился в прихожей, встав на мокрую тряпку, предназначенную для вытирания грязных башмаков. Он застыл на месте с разинутым ртом. О, черт меня задери! Весь мир, сжавшийся в последние секунды до размеров шарика для пинг-понга, вновь приобрел свои прежние размеры и краски, жизнь снова хлынула к вискам, ударила в грудь и с радостным гуканьем вылетела из кишечника. Суслопарову хотелось просто заорать от облегчения.

Агнесса сидела на пуфике в коридоре, а в ногах у нее из пластиковой миски хлебал какую-то похлебку здоровенный щенок, сильно смахивающий на немецкую овчарку. Песик, кажется, уже изрядно набил желудок и теперь собирался подластиться к хозяйке.

– Да, да, мой хороший, – осипшим голосом говорила Агнесса, – да, мой сладенький, иди к мамочке, иди.

Пес положил лапы ей на колени, начал облизывать руки. Агнесса подняла голову, увидела соседа в дверях. Взгляд был вполне миролюбивый.

– Чего стоишь?

Суслопаров смущенно пожал плечами.

– Шел домой, смотрю, у тебя дверь открыта, дай, думаю, загляну, узнаю, не случилось ли чего…

– Ничего не случилось, – добродушно пробурчала Агнесса, потрепав щенка за уши, – да, мой холесенький? Да, мой мохнастик, пушистик, мой маленький защитник?

Петр Иванович почувствовал себя неловко, словно случайно перепутал двери туалета.

– Ну, раз так, то не буду вам мешать, пожалуй…

Хозяйка его остановила:

– Не спеши, Иваныч! Чаю попьем, а то и покрепче чего-нибудь, а?

Суслопаров почесал нос. По здравому рассуждению, она, конечно, баба странная, с придурью и едва с ума не сводила своими загогулинами (ага, и вот сейчас, пока поднимался на свой этаж), но, с другой стороны, если к ней по-человечески, то, может, и она по-человечески?

– Кхе, кхе, – он снова почесал нос, – можно, пожалуй, и покрепче. У меня, кстати, с собой.

Примечания

1

Об этом рассказывается в книге С. Асанова «Экстра – Давайте. сенс».

2

О втором деле Михаила Перечникова – загадка Черной Сопки и проклятого дома на Тополиной лице – рассказывается в романе «Тринадцать».

Content

Сергей Асанов
Ведьма

Из дневника Екатерины Соболевой

1. Звонок

2. Кастинг

3. Честолюбие

4. О вреде хорошего звука

5. Рустам Имранович

6. Разминка

Из дневника Екатерины Соболевой

7. Рыба

8. Коридор

9. Игра

10. К черту сантименты!

11. Вечер Трудного Дня

Из дневника Екатерины Соболевой

12. Баранов и амулет

13. Звезда

14. По маленькой

15. Бомж

16. Автобус

17. Обитель зла

Из дневника Екатерины Соболевой

18. Что это было?

19. В поисках истины

20. След

Из дневника Екатерины Соболевой

21. Паника

22. Старший товарищ

23. Хорошие новости

24. Родовое проклятие

25. Кровь из носу

26. Ведьма

Из дневника Екатерины Соболевой

27. Темное дело

28. Черный плащ

29. Жертвы телевидения

30. Живец

31. Автобус волшебников

32. Финита ля…

33. Жертвы телевидения. Окончание

Примечания