Вячеслав Запольских

СЕКРЕТНАЯ ТАЙНА

Глава первая

Мягко шуршат шины. «Чайка» несется по улице мимо домов с увитыми плющом фасадами, мимо лабораторных корпусов, серебристых куполов астрономических обсерваторий, мимо гигантских синхрофазотронов, утопающих в зелени весенней листвы. Кое-где на дороге попадаются лужицы, оставленные поливочной машиной, и тогда из-под колес разлетаются длинные брызги.

Подъезжаем. Я выхожу из «Чайки» и меня встречает секретарь-референт с мешком, доверху набитым утренними международными телеграммами.

— С добрым утром, Андрей Александрович, — говорит он, распахивает двери и пропускает вперед.

Знакомая лестница, по бокам которой расставлены кадки с тропическими растениями, вывезенными мною из многочисленных экспедиций в экзотические страны. Знакомый холл, украшенный картинами Шишкина и Айвазовского. Дверь, обшитая крокодиловой кожей:

АКАДЕМИК

А. А. МЕХАНОШИН

Посреди кабинета — лунный глобус в 1/50000 натуральной величины. За ним — рабочий стол с тремя телефонами. Черный — внутренний, желтый — межконтинентальный, зеленый в белый горошек — для космической связи. Я снимаю пиджак, кладу его на спинку кресла и сажусь. Звонит желтый телефон.

— Алло! Да, академик Механошин. Нет, не могу. В среду у меня симпозиум в Канберре по проблемам тензорной таксидермии. В пятницу заседание Всепланетного конгресса палеокибернетиков. А в воскресенье я еду в окрестности Кунгура по грибы. Позвоните через неделю.

Дз-з-з!

— Алло! Да не волнуйтесь так, держите себя в руках… Коагулянтность не синкретизируется? А зачем ее синкретизировать? Зря вы все усложняете. Просто у вас дюза правого орбитального двигателя засорилась. Не верите — сходите, продуйте.

В открывшуюся дверь секретарь-референт вкатывает столик на колеси… На воздушной подушке. Телеграммы. Приглашения. Просьбы выслать автограф. А также бутылочка крем-соды и кусок лимонного торта. Просматриваю утреннюю корреспонденцию, наливая в стакан газировку, вонзаю ложку в рыхлую лимонную сладость. И тут звонит черный телефон.

— Алло, Механошин слушает.

— Привет! Это самое… Как у тебя насчет теоремы на сорок пятой странице?

— Еще не брался.

— А по инглишу что задали, не помнишь?

— Пересказ текста, вроде бы… Да ну тебя! Позвони лучше Макагоновой.

Я бросил трубку. У Патласова просто талант падать на людей с неба в самый неподходящий момент.

В последний раз прошелестела листва над гигантскими синхрофазотронами, растаял во рту вкус лимонного торта, и весеннее утро окончательно перешло в довольно-таки пасмурный вечер.

Над моим письменным столом прикноплен портрет Альберта Эйнштейна. Говорят, в школе Эйнштейн был двоечником. Зато потом открыл теорию относительности и много чего еще.

А я никогда не буду знаменитым ученым, потому что даже двоечником мне быть не дано. Эта афористичная мысль принадлежит папе. У него вообще очень много глубоких мыслей, а я, его родной сын, мучительно средний человек. Заурядный. На твердую тройку.

Когда я проявляю свою огорчительную заурядность, папа с сожалением изучает мой ничем не привлекательный облик, и говорит:

— Н-да. Мельчаем. Уходит эпоха титанов.

У мамы мыслей не так много и они не такие афористичные, но они нравятся мне больше. Мама утверждает, что неталантливых людей нет. Нужно только настойчиво разыскивать область для применения своих скрытых дарований. Когда найдешь, тогда станешь не только Эйнштейном, но кое-кем и почище. Так говорит мама.

Я честно искал эту область. Записался в секцию дельтапланеризма, но там приходилось иметь дело с клеем, опилками и чертежами поперечных разрезов. Потом я решил писать стихи. Для этого приобрел толстую общую тетрадку. Она и сейчас лежит в ящике моего письменного стола с одним-единственным произведением:

«Выйдут трое из тарелки,

Вытаращат гляделки,

И шагалками пойдут,

И хваталками возьмут».

Это стихотворение я отдал в редколлегию классной стенгазеты. Его приняли и коварно поместили в сатирическом отделе «Царапка». С ядовитым комментарием.

Когда в школе учредился кружок утопистики, то очень многие в него записались. Руководитель кружка физик Олег Леонидович выдвинул идею, что, мол, Утопия — это воображаемый мир, который можно населять несообразностями и нелепицами, не особенно считаясь с фундаментальными законами природы. Так давайте же будем высказывать безумные идеи и развивать нестандартное мышление!

На втором заседании очередь дошла и до меня. Олег Леонидович спросил: могу ли я себе представить впуклый шар? Я стал представлять и, видимо, увлекся. Зажмурился, растопырился и стал локтями выделывать разные параболы с гипотенузами, таким образом помогая голове вывернуть шар наизнанку. Наши интеллектуальные утописты даже смеяться надо мной не стали. Оказалось, нужно было просто представить себя внутри шара, и тогда он, действительно, куда ни глянь, везде будет впуклый.

Видимо, единственное, что мне остается — это коллекционировать марки и петь в хоре при домоуправлении.

Вот к такому удручающему выводу я однажды пришел, сидя за столом в своей комнате и разглядывая на подоконнике голубей.

В прихожей щелкнул выключатель и загорелся свет. Я выбежал в коридор. У полочки с зеркалом стояла мама и раздумывала: красить губы или нет? Папа стоял на левой ноге, тер щеткой правую штанину своих самых новых коричневых брюк. Мама, наконец, решила: красить, и открыла патрончик с губной помадой. Но помады там не оказалось. Только на донышке чуть-чуть.

— Принеси с кухни спичку! — скомандовала она. Я принес. Мама аккуратно выскребла из патрончика свою парадную красоту и заслонила собой зеркало.

— В оперный идете? — поинтересовался я. — Вторую часть «Войны и мира» зырить?

— Лишу наследства, — пообещала мама, размазывая помаду мизинцем по губам. — Чтоб я больше таких слов не слышала. Пользуйся великим и могучим, а то никогда не станешь культурным человеком.

— Ага, — сказал я. — А между прочим, культурные люди пишут в «Литературке», что с классикой необходимо знакомиться по первоисточникам, а не по экранизации.

— Мы идем не в кино, а в театр.

— Ну, по эсценизации.

— Сам ты эсценизатор, — холодно заметил папа и уронил щетку.

— Может быть, — согласился я, чувствуя в звучании этого слова что-то обидное. — Только я, между прочим, первую часть этого замечательного спектакля видел. Там Наташа Ростова пела: «Соня, Соня, я приняла мышьяк!». А потом как гробанется — декорации загремели.

— Пожалуй, он прав, — вздохнула мама, подавая упавшую щетку папе. — Действительно, не самое удачное место. Даже просто глупое какое-то… Погоди, ты сказал, что видел первую часть? Что, в школе организовали экскурсию в оперный?

— «Культпоход» это называется, — ответил я. — Только вот на вторую часть вывести никак не соберутся. Ну, да и не обязательно. Я «Войну и мир» в постановке Бондарчука видел, и что там дальше будет — знаю.

— Тихий ужас, — подытожила мама. — Скоро они со сказкой о репке по экранизации знакомиться будут.

— Почему «скоро»? — удивился я. — Про репку мультик показывали, когда я еще читать не умел.

— «Илиада», — сказал папа. — Это никакому «Мосфильму» с Голливудом не осилить. Пошли, Иринка. А ты сиди смирно и закрой лапой нос. И читай «Илиаду».

— И пол вымой! — выдвинула идею мама, открывая дверь.

— Или уроки выучи! — и папа вышел вслед за мамой, споткнувшись о порог. Свет они выключить забыли. Надо же, какие культурные! Из «Илиады» вместе с «Одиссеей» режиссер Кончаловский давно телесериал сделал, с американскими актерами. И «закрой лапой нос» — это из мультика. Про белого медвежонка Умку. Ему мама-медведица советовала закрывать нос лапой, потому что у белых медведей нос — единственная черная точка, и он среди полярных снегов контрастно выделяется.

Я подошел к стеллажу и вытащил «Илиаду».

«Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,

Грозный, который ахеянам тысячи бедствий содеял:

Многие души могучие славных героев низринул

В мрачный Аид и самих распростер их в корысть плотоядным

Птицам окрестным и псам (совершалася Зевсова воля)…».

Уроки, что ли, выучить? Теорема на сорок второй странице — это, кажется, про какие-то треугольники. Интересно, а Бермудский треугольник равнобедренный или равносторонний?

В конце концов, я решил вымыть пол. Но кран в ванной хрипло зажурчал, выплюнул в ведро ржавую каплю и затих.

— Гнев, богиня, воспой Ахиллеса! — сказал я и утащил ведро обратно в чулан.

А когда вернулся в комнату, сразу и не смог сообразить — или у меня в глазах потемнело, или солнечное затмение началось. Из окна в комнату больше не проникал свет. Там, за стеклами, не было видно ничего, кроме тусклого серого тумана. Не успел я как следует испугаться, как в полной тишине вдруг прогрохотал гром, будто молния ударила совсем рядом. Воздух в комнате наполнился озоном, как во время настоящей грозы. И тотчас же туман за окном исчез, вновь разлился дневной свет.

И все потекло бы по-прежнему, и не запомнил бы я этого происшествия, если б не инопланетянин.

Он сидел на подоконнике.

Внезапного светопомрачения я испугаться не успел. Никак не мог обнаружить в себе испуга и теперь. Тем более, что инопланетянин был какой-то странный… То есть, наоборот, странного и необычного в нем ничего не было. Он как два капли походил на тех инопланетян, что рисуют карикатуристы. Рожки-антенны на макушке, нос-присоска и три ноги. Бояться его было как-то неудобно. Даже голуби, разлетевшиеся было от грома, вернулись на карниз, ничуть не опасаясь соседства с иной формой жизни, может статься, агрессивной. Я крикнул им «кыш!» и протянул пришельцу раскрытые ладони, чтоб они видел — я не вооружен.

Инопланетянин перебрался с подоконника на письменный стол.

— Я кошмарно извиняюсь, — сказал он. — Но мне нужно срочно позвонить по телефону. Можно?

— Чувствуйте себя, как дома! — радостно ответил я. — Телефон сейчас принесу. Он в прихожей, но шнур длинный. А может, еще что-нибудь потребуется? У нас есть холодильник. И телевизор, только он показывает всего три программы. Вы не стесняйтесь, родителей дома нет.

— Воды бы я еще попил, — скромно сообщил инопланетянин. — Слышу, кран у тебя в ванной открыт. Я люблю из-под крана. С хлорочкой. Кипяченая не бодрит.

Я сбегал в прихожую за телефоном, поставил его на стол перед пришельцем. Бросился в ванную — холодную уже дали. Когда вернулся со стаканом воды, мой гость разговаривал с кем-то, прижав трубку к подрагивающему носу.

На каком языке происходил разговор, я не понял. Но в нем чувствовалось что-то знакомое, земное. Может, это был какой-нибудь международный язык, вроде эсперанто.

В тоне инопланетянина вдруг появилось разочарование. Нос-присоска задрожал сильнее.

— Нет дома, — грустно сказал мой гость, кладя трубку на рычаг. — Говорят, куда-то уехал, и сегодня уже не вернется. А мне срочно нужно выйти на связь. Прямо вот до зарезу нужно. Причем именно сегодня.

Пришелец с надеждой посмотрел на меня.

— Телектроника, случайно, нет? — спросил он.

— А что это?

— Для связи с орбитальным транспьютером. Маленькая такая штучка с лазерным наведением.

— Нету, — я сокрушенно развел руками.

Инопланетянин с шумом вобрал присоской воздух, вылил в расположенный на животе рот стакан воды. Глаза у него прояснились, засияли свежей зеленью, а рожки выпрямились и затрепетали от удовольствия.

Я не выдержал и в приливе бестактного любопытства поинтересовался:

— Вы надолго к нам?

— На полчаса буквально. Передать кабытрон по назначению, и все-то дел. Можно улетать обратно.

— На Бетельгейзе? — с видом знатока осведомился я.

— На Альдебаран.

Инопланетянин был первый сорт. Не такой, какими их описывают фантасты. У тех в книгах все пришельцы боятся сказать лишнее слово, чтобы не выдать секретов своей науки и техники, потому что мы, люди, до этих секретов не доросли. Самую страшную таинственность инопланетные гости обычно напускают именно вокруг координат своей планеты, потому что боятся космического вторжения землян. А этот даже названия своей звезды не скрывал. И я рискнул еще раз:

— А что такое кабытрон?

Пришелец взглянул на настенные часы, пробормотал: «Ну, пять минут еще есть», сел прямо на столе вроде как по-турецки, подвернув под себя все три ноги, и задумчиво произнес:

— Тут в двух словах не объяснишь. Надо, пожалуй, начать с азов. Что такое материя?

— Объективная реальность, данная нам в ощущение, — припомнил я.

— Высокопарно, но верно. А что еще дано нам в ощущение?

— Время, наверно.

— А еще?

— Может быть, поле? В смысле, электромагнитное или гравитационное.

— Браво. Весьма развитая планета. Еще?

— Вроде все. Или еще что-то есть?

— Ты забыл про вероятность, — тактично напомнил мой гость.

— Про какую вероятность? Это когда монетку кидают, что ли? Вычисляют, сколько раз выпадет орел, а сколько решка?..

— Вот-вот, — инопланетянин обрадовался. — Если бросить монетку пять раз, то все пять раз может выпасть только орел. Или только решка. А при числе бросаний, приближающемся к бесконечности, орел и решка будут иметь абсолютно одинаковое число шансов. Полбесконечности решек и, соответственно, полбесконечности орлов. Фифти-фифти.

— Все равно пока непонятно.

— Что ж тут непонятного, — стал горячиться пришелец. — Вероятность — это объективная случайность, данная нам в ощущение. Причем она имеет квантовый характер. А кванты вероятности называются еслионами.

— Еслионами, — повторил я, все равно ничего не понимая.

— От слова «если», — пояснил пришелец. — А кабытрон называется кабытроном от слова «кабы». Если бы да кабы, то во рту росли б грибы. Потому что «еслитрон» — как-то не звучит. Ты не находишь, что не звучит?

Я промолчал. В голове у меня происходило примерно то же самое, что и при позорной попытке вообразить впуклый шар.

— Когда кабытрон направляет когерентный луч еслионов на объект, то с объектом может произойти все, что угодно. Любая, даже самая малая вероятность может реализоваться. При правильной эксплуатации прибора обыкновенный булыжник может превратиться в торгенфлюксию.

— Что за торгенфлюксия? — я слегка очнулся от малопонятных объяснений пришельца.

— Цветок такой, — пояснил мой трехногий гость. — Редкий и ценный. У нас в системе Альдебарана встречается. Но ты не перебивай.

Я покорно выпрямился на стуле и приготовился слушать дальше.

— Но если вместо четкого мысленного приказа кабытрон примет случайный образ твоего сознания, то камень превратится не в торгенфлюксию, а… ну, скажем, в полкило колбасы — если ты в этот момент будешь голоден и случайно подумаешь о колбасе. Или в дракона. Или в атомную бомбу, если тебя что-то рассердит.

— Но не в торгенфлюксию, — вставил я, чтобы показать свою понятливость.

— И в нее тоже может, — серьезно заметил инопланетянин. — Никогда ни в чем нельзя быть уверенным. Вероятность — такая штука, с ней управиться нелегко.

— Это-то понятно, — я вздохнул.

— Я, пожалуй, еще раз позвоню. Не возражаешь? — инопланетянин придвинул к себе телефон. Судя по тому, как уныло обвисли его антенны, трубку на том конце вообще никто не взял.

— Что же делать-то? — тоскливо спросил он. — Мне же улетать давно пора. На Бетельгейзе… То есть, тьфу! — он сердито посмотрел на меня. — На Альдебаран.

— А вы оставьте кабытрон мне.

Я сначала сказал это, а уже потом пришел в тихий ужас и тайное ликование от легкой небрежности, с какой мне удалось сделать первый шаг к всемогуществу. Пусть и временному…

— Мне совсем нетрудно будет передать его по назначению. Если не сегодня, то завтра — обязательно.

— Ты это серьезно? — изумился инопланетянин, и изумление его было таким же неподдельным, как моя небрежность. — Слушай, друг! Век буду благодарен! А век у нас, альдебаранцев, длинный, шесть тысяч лет. Значит, выручишь?

— Само собой, — деловито заверил я.

Инопланетянин вытянул щупальца над столом. Воздух между ними сгустился, принимая беловатый оттенок. Сгусток принялся пульсировать, постепенно принимая очертания чего-то увесистого, похожего на ручной пулемет Дегтярева из краеведческого музея. И, наконец, на столе возник кабытрон — серебристый цилиндр с раструбом на конце, с прицелом, прикладом и маленьким сенсорным экранчиком управления. Отдельно материализовался эластичный серебристый обруч.

— Мыслеуловитель, — пояснил инопланетянин. — Надевается на головогрудь… Ну, у вас — на голову… Так. Теперь еще адрес, адрес…

Аналогичным образом возник кусочек ватмана, на котором была тушью начерчена какая-то схема.

— Тут все обозначено, и номер дома, и фамилия. Что еще? Валюта…

На стол упал раздутый бумажник с подмигивающей стереоскопической японкой.

— Вот и все. Передавай привет. А я полетел.

— Постойте! — завопил я, когда пришелец шагнул на карниз, отогнув штору. — А деньги-то зачем?

— Как «зачем?», — донеслось откуда-то уже с улицы. — Я ведь по телефону звонил. Ну, и так, на расходы.

Я отдернул штору, надеясь увидеть старт летающей тарелки. Но ни тарелки, ни инопланетянина нигде не обнаружил. Только на карнизе по-прежнему сидели два голубя и сердито ворковали.

Кусочек ватмана с адресом… Я всмотрелся повнимательней, и тут впервые за день испытал что-то похожее на страх. «Мексика, город Нуэво Ларедо»… В общем, я обязался «не сегодня-завтра» доставить инопланетный прибор на другой континент. Нуэво Ларедо, авенида Куаутемока, 766, сеньору Рамиресу Васкесу.

Из ванной донесся шум. Холодную-то воду «с хлорочкой» я перекрыть не забыл, а теперь и горячую пустили.

Глава вторая

Родители вернулись в одиннадцать. Они застали меня обложившимся учебниками, контурными картами и наглядными пособиями. Я старательно готовил уроки.

— Папа, что такое «квантовый характер»? — крикнул я, не поднимая головы от орфографического словаря.

— Жуть непроглядная! — мама всплеснула руками. — Мы это и в десятом классе не проходили.

Папа попытался спеть, как Алла Пугачева:

— То ли еще будет!.. А квантовый характер, это… Это когда не равномерной струйкой, а комочками… В общем, я спать хочу. Расскажу завтра, если вымоешь пол.

— Я уже вымыл. И мусор вынес. И… Папа, а вероятность может иметь квантовый характер?

— Что-о? — грозно спросил сонный родитель. — Это кто тебя надоумил? Опять, что ли, в кружок утопистики ходил? Запорю!

— Двенадцатый час уже! — возмутилась мама. — Кто чаю хочет — за мной! На кухню!

И побежала первая, крича: «Соня, Соня, я приняла мышьяк!»

«Веселые у меня родители, — думал я, устраиваясь в постели после чаепития. — Мне с ними повезло. Только вот как им объяснить счет за телефонный разговор с Мексикой? Пришлют ведь…».

— Капитан, прямо по курсу — звездолет противника!

В голосе, который раздался из динамика в капитанской рубке, звучал страх. Я отдал команду:

— Боевая тревога!

По металлопластику коридора застучали магнитные подошвы. Команда занимала места по боевому расписанию. В панорамном иллюминаторе и без помощи телескопа был отчетливо виден корабль таукитян, ощетинившийся многодюймовыми стволами лазерных пушек. Он стремительно приближался. Должно быть, враги собирались взять нас на абордаж.

— Огонь не открывать! — передал я по внутренней связи. — Звездолет противника подпустить на самое близкое расстояние.

Таукитяне серебряной молнией пронеслись мимо нас, круто развернулись, рассыпав сноп ядерных искр из двигателей, и легли на параллельный курс, постепенно сближаясь с нами. Наш радист принял их послание: безоговорочная капитуляция и сдача в плен.

Моя рука легла на гашетку кабытрона. Вражеский звездолет вплыл в перекрестье прицела.

Корабль таукитян был не более чем в полукилометре от нас. Они уже торжествовали, предвкушая победу, когда хлынул поток квантов вероятности.

Крейсер врагов почернел. Куда-то исчезли с броневой обшивки локаторы и антенны. Бортовые надстройки провалились внутрь, в чрево корабля, засветившееся в лучах солнца противным розово-фиолетовым светом. Еще мгновение, и рядом с нами в космосе плыл уже не боевой корабль, а огромная, черно-лакированная галоша. В ней, как в шлюпке, сидели ошарашенные таукитяне. Вместо мощных лазерных пушек они теперь были вооружены дошколятскими рогатками.

Это была победа.

Все отсеки наполнились шумом, радостными криками и остротами по адресу врагов. Мы взяли галошу на буксир и двинулись по направлению к лунной базе земного космофлота. Навстречу нам в межзвездном пространстве летели поздравительные гравиграммы.

— Винегрет. Манипулятор. Коррозия. Эликсир. Написали? Привилегия.

К вязаной юбке русички Елены Николаевны прилипла соринка. Из мусорной корзинки в углу доносился запах ржавеющих яблочных огрызков. На тетрадку мне шлепнулся бумажный комок: работала почта. Неужели Макагонова решила протянуть руку помощи?

Развернул. Нет, не Макагонова. Зря я о ней так хорошо подумал. Это почерк Димы Макарова.

От записки, между прочим, пахло апельсином.

«Салют! У твоих, говорят, есть Афанасьев?».

Я приписал внизу: «Какой Афанасьев?» и удачно стрельнул запиской прямо в макаровский лоб.

— Апробированный. Аппликация.

«А. Н. Афанасьев. „Поэтические воззрения славян на природу“. Книга».

«Может, и есть. Книг много».

«Узнай. Мне надо».

Вот — надо ему. Остальные обязаны сломя голову бежать и приносить. Так, по твердому убеждению Дэ Макарова, устроено наше мироздание — с Дэ Макаровым в почетном центре.

Книг дома, действительно, много. Родители ими очень гордятся и хвастаются перед знакомыми, что — вот, мол, компьютера и приличного холодильника у нас нет, зато недавно добыли Рембо. А Рембо — это, между прочим, не американский герой вьетнамской войны, а стихи. Не видеокассета, а буро-зеленая книжулечка размером с ладонь. Не Сталлоне, а какой-то француз, служивший колониальным таможенником.

Только честно, положа руку на сердце — вы любите стихи?

Любите, конечно. «Еще в полях белеет снег», там, «Но в горло я успел воткнуть и там два раза повернуть». А стали бы вы читать Рембо, будь у вас такой домашний кинотеатр, как у Димы Макарова? Никогда не поверю, что можно сидеть и два часа подряд читать стихи, получая при этом удовольствие. Четыре-пять стихотворений прочитал, и хватит. Дальше уже показуха.

Так зачем же ради показухи оставаться без приличного холодильника?

— Библиотека, — наставлял меня папа, — это не груда косной материи. Это одухотворенный живой организм. С определенного момента, когда наберет количественную и качественную массу, она начинает существовать осмысленно. Обретает подобие свободы воли. Сама подсказывает номинальным владельцам, чем ее дополнительно укомплектовать, от каких приобретений пока воздержаться, в особо редких случаях даже велит избавиться от лишнего макулатурного веса.

Слыхали вы когда-нибудь что-нибудь подобное?

Может, мне все-таки не повезло с родителями? Нет, я их, вообще-то, люблю. Но они меня иногда удивляют. Вот и Макаров меня тоже удивляет: зачем ему воззрения славян на природу, когда у него дома:

— видеотека на год непрерывного просмотра;

— компьютер, который своевременно апгрейдится, и поэтому никогда не глючит ни одну, даже самую тормозную стрелялку;

— и двадцать пять томов библиотеки современной фантастики, если захочется интеллигентно провести время.

Может, Макаров больше подошел бы моим родителям, чем я?

Ой, да что это за запах такой от яблочных огрызков! Я, наверное, весь пропитался этим кисло-ржавым запахом. Патласов жрет эти яблоки, как стиральная машина киловатты, ему кто-то сказал, что железо, в райских фруктах содержащееся, благотворно влияет на кору головного мозга. А мне расплачиваться? Вот превращу его в торгенфлюксию или в электросчетчик, посмотрим тогда, как эти яблоки будут ему жраться!

В сегодняшнем диктанте нет слова «кабытрон». Такого слова вообще пока нет ни в одном словаре. И знаем о кабытроне на всей Земле только мы с сеньором Рамиресом Васкесом.

Прихожу домой, облучаю еслионами холодильник, и он превращается из «Бирюсы» в… Забыл, как называется. Финский. Что-то там от льва и от розы. Облучаю телевизор, и он начинает показывать все кабельные и спутниковые программы. Облучаю водопроводный кран, и больше никогда не бегаю с ведром на колонку. Облучаю свою голову и начинаю читать Рембо в подлиннике и трепетать от наслаждения.

Великий и могучий «рус. яз.» кончился, я сдал тетрадку с диктантом и отправился к поилке. Поилка — это умывальник, в котором кран повернут кверху и из него фонтанчиком бьет вода. Гигиенично. В других школах, говорят, давно установили специальные шкафы с двадцатилитровыми ребристыми бутылями и стопками одноразовых стаканчиков. А нам и поилка сойдет. Не гимназия и не лицей. Древнегреческий и мазурку не изучаем.

Я стоял, нагнувшись, ловил губами воду и пил, пил — живот стал холодный, рубашка мокрая.

Лампочка здесь в плафоне почему-то всегда перегорает, да еще рядом же располагается дверь в кабинет завуча, поэтому местность около поилки называется «калидор ужаса». Подошедшие девчонки в полумраке не разобрали, кто тут давится водичкой. Они, как всегда, разговаривали одновременно друг с другом и со своими сотовыми, перекладывая их от левого уха к правому и обратно, и, не будь я Андрей Механошин, если, по крайней мере, у двух из трех трубки вовсе не были включены.

Девичья стайка расположились неподалеку, и я очень хорошо слышал, о чем они разговаривают по нескольким своим непересекающимся направлениям.

Катька Вотинова рассуждала о тарифах операторов сотовой связи и вчерне прикидывала, до кого из одноклассников милостиво снизойти и пригласить на день рождения, который уже в понедельник. Танька Кощеева рассказывала, что ей в элитном бутике собираются купить набор летней косметики для анапского пансионата, диктовала какому-то сотовому Игорьку адрес новой кофейни, где кофе готовят на раскаленном песке, и тут же, забывшись, отдавала своей маме приказание посетить распродажу в подростковом супермаркете «Полосатая жирафа».

У девчонок голоса сделались одинаковые, красиво телевизорные, одну от другой в полумраке «калидора ужаса» не отличишь. Так всегда бывает, когда женский пол светски беседует в непринужденной, то есть без посторонних ушей, обстановке.

— Длинное я не буду носить, каблук четыре сантиметра, мне надоел «бульварный», я думаю взять «дачный безлимитный», кофе хорош, когда зерна обжарены в сливках, из мальчиков надо Макарова Диму пригласить. Кого еще? Ну, не Механошина же.

Все трое прыснули. Не соприкасавшиеся доселе направления разговоров сошлись на моей персоне.

— А то он тебя на свой день рождения позовет. В благодарность за оказанное внимание. Будет угощать пластовым тортом и фотографиями из семейного альбома.

Действительно. Все, кого я последние года три зазывал к себе на дни рождения, почему-то не являлись. А Патласова я сам звать перестал, потому что он быстро все съедал, сыто оглядывал наше малоцивилизованное жилище, быстро говорил «Я пошел», а потом по всему подъезду приходилось подбирать фантики от подававшихся к чаю конфет, он сластями незаметно набивал полные карманы.

— К Механошину давно уже никто не ходит, а он, дурак, не понимает, и продолжает приставать со своими приглашениями.

— Это еще что. Ты обратила внимание, он ведь глаз положил на…

— Да? Такой ма-ачо! Весь в гламуре из секонд-хэнда.

Противный телевизорный смех. Но им и этого мало.

— Да-а… Убогая личность. Губы вечно разнюнены. Носки бы хоть когда-нибудь постирал. Представляешь, у них по кухне тараканы бегают.

Я сжал губы и склонился над поилкой. Фонтанчик бил в нос, струйки потекли за ворот. Ладно. Вотинова и Кощеева — пусть. Но с ними еще стоит Полина. Полина Полетаева.

— Грешно смеяться над бомжем, — сказала Полина Полетаева.

Я захлебнулся, фыркнул в фонтанчик и сделал то, чего делать не надо было ни в коем случае.

— Так вы и не смейтесь, — сказал я, выпрямился и пошел прямо на девчонок. Прямо на Полину. Может, у кого-нибудь этот выход из-за кулис и мог получиться эффектным, только не у меня. Физиономия была мокрая и губы, действительно, разнюненные. Девчонки и не подумали расступиться.

— Что еще скажете приятного? — сдавленным голосом поинтересовался я.

Девчонки повернулись спинами. По-прежнему перекидывая от уха к уху сотики и разговаривая одновременно друг с другом и с воображаемыми абонентами, устремились из «калидора ужаса» упругими подиумными походками, потом не выдержали, прыснули и, веселясь, побежали по светлому коридору в класс. Мне тоже нужно было идти туда, прозвенел звонок. Но я не пошел. По лестнице в другом конце коридора спустился на первый этаж, пробрался в раздевалку, схватил куртку и выскочил на улицу. Ранец остался в классе, в парте.

О нем я вспомнил уже дома, в прихожей, когда, не сняв ботинок, сидел на табуретке, смотрел на телефон и очень хотел, чтоб кто-нибудь позвонил. И я б ему все рассказал. Чтоб этот «кто-то» все понял и как-то помог.

Глава третья

Очнулся я посреди ночи от огорчения. Приснившееся так походило на реальность, что снова закрывать глаза не хотелось. Выскользнул из постели. Четыре утра. Тихонько прошел в ванную. Там был спрятан кабытрон. Я не стал его доставать. Просто посидел на краю ванны, каждой клеткой ощущая, что кабытрон — вот он, рядом.

Утром мама обнаружила меня спящим прямо на кафельном полу.

— Лунатик! — удивленно воскликнула она.

Я засмеялся и почувствовал, что замерз.

— Это он специально в ванной заснул, чтобы утром не ходить далеко умываться, — предположил папа, протискиваясь в ванную с электробритвой. Эта антикварная вещь досталась папе от его папы и называлась «Харьков». — О-о… Ай!

Мне удалось поймать антиквариат у самого кафельного пола. Удивительно, как это дедушкиному «Харькову» удалось дожить до внука, при папиной-то ловкости рук. И ног, которые обо все запинаются. И пиджачных рукавов, которые за каждый гвоздь цепляются и рвутся. Впрочем, при должной сноровке следующего поколения есть надежда, что «Харьков» перейдет мне, как фамильное достояние.

В школе я получил разнос от завуча за вчерашний побег и со звонком вошел в класс. Ранец был на месте. Все было на своих местах. Ничего не случилось. У меня был инопланетный кабытрон, а это — главное. Остальное — чепуха.

Уроки бодро катились один за другим. Настал черед «русского».

Елена Николаевна вернула проверенные тетради с диктантом. Я получил, естественно, пятерку.

— Молодец, Механошин, — сказала Елена. — Я всегда верила в тебя. Но вот других похвалить не могу. Макагонова — три с минусом. Ума не приложу, как можно было написать слово «винигрет» через «е»? А «привелегия» — через «и». А «элексир»!

— Винегрет пишется через «е»! — отличница выползла из-за парты. — Я перед диктантом специально в орфографическом смотрела.

— Посмотри еще раз и убедись.

Макагонова с ужасом взглянула на Елену Николаевну, потом полезла в портфель, вытащила словарь, пролистнула несколько страниц и покраснела как-то свекольно.

— Вчера было через «е», — выдавила она.

— Возможно, — сказала Елена Николаевна. — Вчера Волга впадала в Аральское море, а винигрет писался через «е».

Наповал. Макагонова вползла обратно за парту и окончательно запунцовела.

Но злорадного восторга от своих фантазий я почему-то не ощутил.

— Так как насчет Афанасьева?

Дима Макаров сидел на краешке подоконника и нажимал на кнопки мобильника. Трубка была необычная, таких мне раньше видеть не приходилось. Хоть и рекламно тоненькая, но широкая. И сервисов, наверно, с полсотни — разве что функция забивания гвоздей не предусмотрена.

— Афанасьев имеется. Три тома, издавались в позапрошлом веке с шестьдесят пятого по шестьдесят девятый год.

Дима продолжал нажимать на кнопки. На экранчике размахивал руками лилипутик, ведущий прогноз погоды.

— Что за модель? — спросил я.

— Модель хорошая, — рассеянно произнес Дима. — С интернетовским телетюнером. И функцией видеосвязи. Мечты товарищей Стругацких сбылись стараниями господ японцев. Так как насчет Афанасьева?

— Я уже сказал, Афанасьев имеется.

Дима оторвал взгляд от своей игрушки и устремил его на меня.

— Стресс — путь к развитию сердечно-сосудистых заболеваний, — внимательно изучив мою физиономию, сообщил он. — Что с тобой сегодня?

— Пятерку, может, за диктант получил. Вот и радуюсь.

— Радости на твоем лице маловато. Да и сомневаюсь я насчет пятерки. Три, скорее всего… Так что ты там говорил насчет Афанасьева?

Я повернулся и стал уходить.

— Ладно, считай, что я тебя окликнул, — великодушно сказал Макаров мне в спину. — Я не гордый. Тем более, что интерес имею. Хочу, понимаешь, напроситься к тебе в гости для детального знакомства с библиотекой, в которой обнаруживаются издания девятнадцатого века. Торт с собой приносить?

— Лимонный, — потребовал я, обернувшись.

— Заметано. Попьем чаю. Побеседуем на модную тему о летающих тарелочках.

Макаров опять уткнулся в свой видеомобильник. У меня в груди похолодело.

Вы обращаете внимание на то, как движутся ваши ноги во время ходьбы? Не обращаете, просто идете, и все. А если вздумаете руководить собственной ходьбой, то ноги сделаются чужими, и вы будете переступать, как робот.

«Случайность. Про тарелочку — это случайность».

Я допереступал до своей парты и сел. Хотелось поднять глаза на Макарова, наблюдает он за моей реакцией, или нет. Нарочно стал смотреть в другую сторону. В другой стороне оказалась Полина Полетаева. Она почему-то в этот момент глазела на меня. «Обложили! — внутренне усмехнулся я. — Кольцо вокруг Старого Бизона смыкалось. Чахлая трава прерий пахла безнадежностью».

Я напружинил свои расшатанные нервы и уставился Полине в глаза, не отводя взгляда. Сразу стало припекать холодным карим пламенем. «Чего уставился, ничтожество? — презрительно спрашивали ее глаза. — Нравлюсь, что ли? Закатай губу обратно». Еще немного, и у меня, как всегда, зальются краской шея и щеки.

Я полез в ранец, достал бумажник с подмигивающей японкой и бросил его на парту. Вытащил и положил рядом учебник физики, тетрадку. Порылся зачем-то в карманах. Только после этого щелкнул никелированным замочком и извлек купюру.

Инопланетяне, похоже, отказались от долларов: сто евро. И таких бумажек здесь в плотной пачке ого-го.

Я посмотрел банкноту на свет, аккуратно сложил ее вчетверо и засунул в нагрудный карман. Бумажник небрежно бросил обратно в ранец и раскрыл физику.

Мимо просквозили легкие шаги Полетаевой. За моей спиной она остановилась и заговорила о чем-то с Кощеевой. Время от времени (я это спиной чувствовал) она бросала взгляды на меня. «Амеба ты одноклеточная, — зло протелепатировал я. — Отрезок одномерный. Кратчайшее расстояние от наживки до поклевки. Лучше вон димочкиным видеомобильником и часами „роллекс“ заинтересуйся. Потому что ты мелко плаваешь, Полетаева».

Физика по расписанию была последним уроком. Выйдя из школы, я отправился на пункт междугородной телефонной связи. С трудом отвалил двери из толстенного стекла, поискал глазами окошечко с надписью «Прием заказов». Там сидела девушка лет двадцати, с черными комьями туши, застрявшими в ресницах.

— Можно заказать разговор?

— Вызов адресата оформляется телеграммой, — раздался служебный голос. После чего ресницы содрогнулись, из них вынырнули глаза, оглядели окрестности и обнаружили меня:

— На телеграмму-то денег наберется?

— Наберется.

— Куда будем звонить?

— В Мексику. Город Нуэво Ларедо, авенида (я взглянул на свой помявшийся уже кусочек ватмана) — авенида Куаутемока, семьсот шестьдесят шесть.

Глаза сузились.

— Ты что, мальчик, с придурью? Больше заняться нечем?

Видно было, что междугородная телефонная связь не без удовольствия просунула бы руку в окошечко и дала мне шелобана по лбу. Я вытащил из нагрудного кармана стоевровую бумажку и положил ее на тарелочку для денег.

— Оформите со справкой, пожалуйста. А то я номера не знаю. Нужно позвонить сеньору Рамиресу Васкесу. А мой домашний…

Глаза скосились на розовую банкноту, а голос из-за стекла произнес:

— Охранника, что ли, позвать? Ну-ка, откуда это у тебя? Фальшивые?

Кажется, с валютой я сделал промашку. И довольно глупую.

— Извините, — поспешно сказал я. — Рублей случайно не оказалось. Извините, — и забрал деньги. — А все-таки, как мне заказать разговор с Мексикой?

— Приходи с родителями, и пускай они паспорта прихватят.

Все ясно. Идти в кассы Аэрофлота и просить продать билет до Мексики — вообще дело дохлое. А что, если действовать через подставных лиц? Попросить Макарова, чтоб он уговорил своих родителей позвонить в Нуэво Ларедо. А что? Им часто приходится бывать за границей, своим зарубежным знакомым они постоянно звонят, знают, как это делается. Хорошо, что Макаров собирается придти сегодня в гости… Ох! Заподозрил он что-то, или про летающие тарелочки — это случайность, совпадение?

Родителей дома не было. У телефона лежала записка: «Борщ в холодильнике, мы у тети Киры».

Я поставил кастрюлю на плиту и отправился в ванную. Вытащил кабытрон и в который уже раз принялся его рассматривать, поглаживая холодный серебристый металл.

Я его не выдумал. Не нафантазировал. Он был настоящий. И, наверно, всемогущий.

Борщ на кухне вскипел. Я вылил его прямо через кастрюльный край в тарелку и стал резать хлеб. В прихожей раздался звонок. Ага, Макаров прибыл. С лимонным тортом.

Я открыл дверь. Это был не Макаров. Это была Полина.

Глава четвертая

— Что с тобой? Сырого мяса, что ли, наелся?

А я не мог остановиться. Не пойму, отчего, но я не мог сказать и слова без какой-нибудь подковырки или просто откровенного хамства. Я разве что канцелярские кнопки под нее не подкладывал. «Остановись! — орал я себе. — Куда тебя гонит, дурак! Раскаиваться потом начнешь, да поздно будет».

— Мадам! — расшаркивался я. — Счастлив, что вы посетили мое скромное жилище. Как вам понравились наши тараканы? Не желаете ли чаю или вчерашнего борща?

— Спасибо, такого желания нет.

— Жаль. Кстати, не разменяете ли сто евро червонцами? Неудобно, знаете ли, покупать пломбир за валюту. Продавщицы шарахаются, милиционеры в свистки свистят.

— Слушай, Механошин! — я ее все-таки разозлил — Перестань выпендриваться, а то уйду.

— Осторожней через дорогу! (Дурак, ведь действительно уйдет сейчас!).

Но она не ушла.

— Я тебе подарок принесла, — Полина достала из сумки бумажный пакет, развернула, и я увидел игрушечный револьвер. Металлический «кольт» с длинным стволом. Полина нажала на спусковой крючок, и из ствола вылетел снопик искр.

— Пьезозажигалка, — сказала она. — Очень удобно газ на плите разжигать. Она практически вечная, только электроды в стволе надо раз в месяц спиртом протирать, а то разряда не будет. Ну, что, кончил выпендриваться?

— Еще и не начинал.

— И не надо. Тебе это не идет.

Она помолчала, потом сказала:

— Думаешь, я из любопытства пришла? Узнать, откуда у тебя полный бумажник евро?

— Попробуй, убеди меня, что тебе это неинтересно.

— Я пришла сказать, чтоб ты не обижался за вчерашнее. Ну, помнишь, в «калидоре ужаса»… Если ты способен воспринимать что-нибудь серьезно, то восприми: я прошу у тебя прощения. И Танька с Катькой тоже раскаиваются. У нас был заскок. Мы прекрасно видели, что это ты там у поилки булькаешь, и не сговариваясь разыграли спектакль. С тобой, между прочим, тоже случаются сдвиги по фазе, и довольно часто.

Я молчал. Я все простил.

— Полина, — у меня, как всегда, поползла горячая волна по шее и по щекам. — Ты меня тоже извини. Чаю хочешь? Спокойно, не дергайся. Иранский чай, очень хороший, в магазинах не продается, кто-то из родительских знакомых привез прямо из оттуда.

Раздался звонок. Это пришел Макаров. И вовремя, я уже был готов рассказать Полине про все: и про евро, и про инопланетянина, и про кванты вероятности.

— Лимонного не было, — с порога объявил Макаров, подавая мне тортовую коробку. В другой руке он держал какой-то плоский черный чемоданчик. — Взял «Прагу». Ого, у тебя дама! Мне кажется, мадемуазель, я с вами где-то уже встречался. Скажите, у вас «кольт» тридцать восьмого калибра?

— Он никакого не калибра, он пьезозажигалка, — сказала Полина. — А «Прагу» давай сюда, я ее разрежу.

Зазвонил телефон. Я бросился в прихожую и схватил трубку.

— Алло, Механошин слушает!

— Привет! Это самое… Как пишется винегрет, через два «н» или через одно?

Патласов опять удачно упал с неба.

— Через четыре, — неудачно сострил я и бросил трубку.

Вернулся в комнату. Там Макаров раскрывал на моем столе свой чемоданчик. Это был ноутбук.

— Последний писк, — объяснил он. — Тянет расчеты спутниковых орбит. Легко. Ну что, врежем по «Контре», как говорят первоклассники?

Мне, конечно, хотелось врезать. Но и повыкаблучиваться я тоже был не прочь.

— Оставим «Контру» первоклассникам, — пренебрежительно ответил я. — А стратегий у тебя нет? Мне пошаговые нравятся. Типа «Цивилизации».

Запросы капризного клиента ничуть не озаботили Димку.

— Скачаем демку какого-нибудь свеженького аддона, — предложил он. Наивный! Считает, что неподключенных к Интернету квартир не бывает.

Проводок с прозрачными прищепочками-разъемами на концах незамедлительно появился из макаровского кармана.

— Телефон сюда тащи, — скомандовал он. — Будем интегрировать нашего отсталого А Эн Механошина во всемирную сеть… Э, нет! (это он уже Полетаевой, принесшей на блюдце кусок «Праги»). Чавкать за компьютером — дурной тон.

На жидкокристаллическом мониторе зажглись буквы «ACER», потом появилась безмятежная картинка зеленеющих под лазурным небом полей. Макаров клацал беспроводной мышью, вписывал в открывавшиеся окошечки англо-цифровую премудрость и, наконец, перезагрузил свой волшебный чемоданчик.

Право совершить разведывательное плавание по интернетовским морям и архипелагам мы предоставили Полине. Макаров аккуратно взял меня под локоток и отвел в сторону. А именно — к месту священному и легендарному, к Главному Стеллажу, тянущемуся вдоль самой длинной стены в родительской комнате.

— Стало быть, книги — вот они, — светским тоном заметил он.

— Ну-у, — протянул я.

— Стало быть, «Поэтические воззрения славян на природу» где-то тут.

— Слушай, Димка, — я решил, наконец, выяснить, что же это за воззрения такие, из-за которых гордый и недоступный Макаров начал меня обхаживать. — Зачем тебе эта древность с «ятями»? Только не ври. Ни за что не поверю, будто ты собираешься все это изучать и конспектировать, что все это тебе для общего развития нужно. Ты просто попижонить захотел, а? Малышня «Контру» гоняет, воспитанные девицы в гламурных сайтах барахтаются, а ты, как истинный аристократ, предпочитаешь книги. Научные, особенные… Для редких ценителей.

Макаров с уважением посмотрел на меня.

— А ты проницательный индивидуум. Честно говоря, не ожидал. Хотя все-таки ты не угадал. Хочешь честно? Пожалуйста: эти книги нужны не мне. Их мой отец ищет. Причем не для себя. Он обещал их разыскать для своего канадского знакомого, профессора Дарко Сувина. Мистер Сувин, видишь ли, изучает славянскую филологию. Вообще-то книга Афанасьева у него есть, переведенная. Но он — библиофил. Вроде твоих родителей. Долгими канадскими вечерами он не может заснуть, потому что в его профессорской библиотеке нет первого издания Афанасьева. Выходившего с тысяча восемьсот шестьдесят пятого по тысяча восемьсот шестьдесят девятый год. Вот такого.

И Димка, пробежав взглядом по тесно стиснутым рядам книг, положил палец на один из томов. С небольшим усилием извлек из ряда одну за другой три пыльные книжечки в тусклом переплете.

— Погоди-ка, — я растерялся. — Ты же не говорил, что тебе Афанасьева навсегда надо. Я думал, ты просто почитать возьмешь. Ксерокопию сделать. Меня же родители сжуют без соли и лука, как только пропажу обнаружат! Так не пойдет. Клади «Воззрения» обратно.

— А ты уверен, что сжуют? — поинтересовался Димка, кладя книги на место.

— А что б твои родители сказали, если б ты сегодня домой без ноутбука вернулся? «Ах, извините, потерял…».

— Прекрасно! — воскликнул Макаров и даже зажмурился от удовольствия. Потом заложил руки за спину и обошел меня кругом.

— Нет, ты меня сегодня положительно восхищаешь. Значит, так и договоримся. Подвергаем себя равнозначному риску. Надеюсь, тебя родители не порют?

— Нет, конечно.

— Меня, представь себе, тоже. Прогресс в педагогике несомненный, младые поколения в бурном восторге…

— Погоди. Что ты там про равнозначный риск…

— Очень просто. Ты теряешь Афанасьева, а я теряю компьютер. Завтра утром встречаемся в школе, и обмениваемся впечатлениями: кто на какой минуте не выдержал родительского натиска, разнюнился, рассопливился, припал покаянной головой… Ну и так далее.

— Зачем? То есть… Ты меняться, что ли, предлагаешь? Ноутбук на Афанасьева?

Я высказал свою безумную догадку и испугался. Сейчас Макаров поднимет меня на смех. Ишь, чего захотел, какие-то книжонки, пусть и редкие, махнуть на компьютер!

Но Димка сказал:

— Совершенно верно. Заметано?

— Заметано, — прошевелились мои губы. А потом в голове будто взорвалось: дурак, зачем тебе какие-то обмены устраивать! Ведь ты себе хоть тысячу таких ноутбуков можешь сделать! Ведь у тебя — кабытрон!

Но другой внутренний голос, потише, тут же прошептал: нельзя! Нельзя кабытрон пускать в действие, вдруг что-нибудь случится.

«Что?» — мысленно воззвал я к этому второму внутреннему голосу.

«Что-нибудь, — ответил он. — Вероятность — штука сложная. Значит, опасная. Натворишь глупостей, одной родительской выволочкой не обойдешься. Это тебе не книжки без спросу разбазаривать».

Я взглянул Макарову в глаза. Вроде честные, хоть и насмешливые. Впрочем, они у него всегда такие.

— Согласен, — подтвердил я. — Баш на баш. Бери Афанасьева.

— О-о! «Слышу речь не мальчика, но мужа»!

— Чьего еще мужа? — я почувствовал, что краснею.

— Да так, цитата. Муж — в смысле, настоящий мужчина. Который знает, чего он хочет, и несет ответственность за средства, с помощью которых идет к цели.

— Ну-ну. Смотри, Макаров. Наверно, выпорют тебя сегодня первый раз в жизни.

— А я за свои поступки давно привык отвечать, — сообщил мне Макаров, и впервые я увидел его глаза серьезными, даже жесткими. Взрослыми какими-то. И почувствовал, что уважаю его. Не так, как раньше, нравится — не нравится, завидую — презираю. Подумал: «А что, если Макаров станет моим другом? Кажется, какая-то ниточка сейчас между нами протянулась. Наверное, мы оба себя сильнее почувствовали. Значит, дружба — это когда вместе становятся сильнее…».

«Да у тебя еще кабытрон!», — ликующе подбросил первый внутренний голос.

Кастрюльного вида каски арбалетчиков поблескивали за зубцами крепостной стены. Во рву плескалась зеленоватая вода, высовывались хищные морды аллигаторов. Я пришпорил коня и помчался к громадной каменной башне, на самом верху которой, за переплетениями кованой решетки виднелось бледное заплаканное лицо Полины Полетаевой. Запели стрелы, зазвенели их острые наконечники, осыпаясь по моим блестящим хромированным доспехам. Закрыв лицо забралом, я выставил вперед длинное копье и откинулся в седле.

Магистр ордена Кровавых Меченосцев ждал меня у подножья башни, где томилась Полетаева. Он прикрывался щитом с изображением отрубленной головы. Рот этой головы кривился в злобной усмешке. Удар! Копье врезалось в середину зловещего щита, и осколки дамасской брони со звоном разлетелись по траве. Сбитый с коня магистр опрокинулся на спину, смешно задрав обтянутые кольчужными чулками ноги. Арбалетчики на стене взвыли. Полина просунула сквозь решетку руку, и из складок зеленого гентского сукна ее рукава выпала алая роза. Цветок спланировал мне на грудь, как раз туда, где на походном плаще, прикрывавшем доспехи, был вышит серебряной нитью герб: крылатый гиппогриф, когтящий логотип компании «Майкрософт».

Заструилась по каменной кладке веревочная лестница. Вынув ноги из стремян, я прыгнул прямо с седла и уцепился за нижний ее конец. Придерживая локтем двуручный меч, стал карабкаться наверх…

— Сынуля, — сказала мама, стаскивая одеяло с моей головы. — Пора вставать, петушок пропел давно. Агусеньки! Кстати, ты не знаешь, куда делся трехтомник Афанасьева с четвертой полки?

— Доброе утро, мамуля! Афанасьева я отдал Димке Макарову. Его отец искал для своего знакомого канадского профессора первое издание «Поэтических воззваний»… То есть «Воззрений». Уы-а-а-у!

Я зевнул и сделал попытку натянуть одеяло себе на голову. Из последних сил подтянулся на руках и вышиб ногой решетку. Полина сидела в глубине своей темницы за столом, покрытым венецианской бархатной скатертью, и запивала торт «Прага» иранским чаем из чеканного кубка.

Мама некоторое время молчала в растерянности, соображая, как реагировать на мою ошеломляющую честность.

Я высунул голову из-под одеяла. Почему-то был уверен, что нахлобучки, поедания без лука не последует. Все-таки честность — выгоднейшая вещь. Особенно если воспользоваться ею неожиданно.

— Бемц, — сказала мама, все еще пребывала в растерянности. — А ведь Афанасьев — ценность не только духовная. У нас его Михаил Степанович просил, доцент университета, помнишь? Давал три тысячи. Можно было бы тебе складной велосипед купить, «Каму».

— Сейчас «Каму» уже не выпускают, — сообщил я, по-прежнему нежась в постели. — А новая модель стоит уже четыре пятьсот. Ползучая инфляция, вымывание дешевых товаров. Но ведь дело не в деньгах. (Я чувствовал, что веду разговор по верному пути). Подарить книгу человеку, который в ней нуждается, гораздо справедливее, чем продавать ее ради велосипеда.

— Правильно! — мама наконец-то решила, как ей следует относиться к моему поступку. — Люди должны помогать друг другу, бескорыстно! Какая хрестоматийная мысль, и как редко мы следуем ей в повседневной жизни! А если папа поначалу не поймет твоего благородного порыва, зови меня. Мы ему вместе напомним про доброту и бескорыстие.

Таким образом, мой поступок удачно улегся в педагогическую схему, с помощью которой родители меня воспитывали. «Кто знает, — думалось мне, — сумел бы я так ловко вывернуться, если б не вчерашнее близкое знакомство с Макаровым? Не будь наших серьезных разговоров, я бы всю ночь в постели ворочался, страшился утра, а потом сам побежал бы с мокрым носом и красными глазами к папе с мамой каяться… Значит, вырастаю из коротких штанишек. И все вокруг слышат речи не мальчика, но мужа».

— А чего это телефон не в прихожей? — поинтересовалась мама. — И что это за проводочек из него… Бемц!

Увидела ноутбук.

Донеслось журчанье воды. Это папа в ванной предпринял попытку освежиться душем. «Раз, два, три», — начал считать я. Мною была открыта фундаментальная закономерность: при счете «пятнадцать» бодрые душевые брызги начинали слабеть, а на «двадцать» лилась либо только очень холодная, либо очень горячая вода — если водопровод вообще не иссякал. А иссякать он любил, тоже соблюдая закономерность, но зависящую уже не от счета, а от того, успел ли ты намылить лицо и голову. Как только успел — пожалуйста, вместо журчанья раздается шипенье, ты начинаешь слепо тыкаться из стороны в сторону, шампунь дерет глаза, приходится на ощупь искать ковшик с водой, если позаботился припасти, чтобы ополоснуть лицо.

Папа громко заорал — значит, пошла только горячая. Послышалось шлепанье босых ног, и он выбрался в коридор, обмотавшись китайским махровым полотенцем, подарком бабушки.

— Иринка! — закричал он, свирепо играя мускулами. — Я похож на Лаокоона? Сейчас я свяжу в узел всю городскую водопроводную сеть! — и еще добавил что-то, чего я не понял.

— Тихо! — воскликнула мама. — Не при ребенке.

— Это же санскрит, — успокоил ее папа. — Древнеиндийские проклятия из «Атхарваведы».

— Кстати, — сказала мама. — Семеновы предлагают «Яджурведу». Тираж всего полторы тысячи. Будем брать?

— Будем, — папа смирился, схватил с подоконника бутылочку-опрыскиватель для горшечных растений, и отправился обратно в ванную. Оттуда спросил:

— А сколько просят?

— Ты же знаешь, они деньги не принимают. Хотят, представь себе, «Трех толстяков» в подарочном издании.

— Да ну? (Прысканье воды, кряхтенье папы). Отдадим?

— Надо у Андрюхи спросить, книга-то его.

— Берите, — сказал я, выходя в коридор. — Только, чур, с условием. Потом научите меня этим словам: ахтарва… ахварта… Проклятиям древним.

— «Атхарваведа». «Яджурведа». Давай, напишу тебе на бумажке и прикноплю над постелью, чтобы ты перед сном повторял.

Мама, как всегда, чрезмерно заботлива. Даже не поняла, что я шучу. Точнее, иронизирую. Перед кем я буду этими языколомными словами форсить, перед Катькой Вотиновой, что ли? У меня знакомых доцентов университета нет. Зато проблема есть: родительское внимание, удачно отвлеченное от появившегося на моем столе ноутбука, скоро и неизбежно сфокусируется на вопросе «Откуда?». И соотнесется с фактом благородного растранжиривания библиотечного фонда. Надо будет как-то не слишком отклониться от умиляюще прямолинейной честности, дабы безопасно пройти по канатику вранья.

— Тетя Кира вчера завернула для тебя творожное печенье. Такое вкусненькое, горяченькое, пышненькое… Возьми в холодильнике.

— Мама, — поморщившись, заметил я. — Какое же оно теперь горяченькое и пышненькое, если в холодильнике ночь пролежало?

— Действительно. Ну, ничего. Тетя Кира мне рецепт переписала. Завтра воскресенье, я сама испеку.

— Знаю я твои кулинарные таланты.

— А ты мне поможешь. На пару — как-нибудь, а?

Открыв «Бирюсу», я вытащил завернутое в бумажку тетикирино печенье. Мама насыпала мне в кружку какао-порошок, потом открыла шкафчик, где хранились, в основном, специи и пряности, достала оттуда что-то и спрятала за спиной, поглядывая на меня с гордостью.

— Ладно-ладно, — пробормотал я, откусывая холодное печенье. — Сгущенка. Бабушка из Липецка опять продуктовую посылку прислала. Не дает вам ребенка заморить. Мне в какао четыре ложки.

— Андрей! — голос папы донесся из моей комнаты. — А постель за тебя кто заправлять будет? Александр Пушкин или Артюр Рембо? А это у тебя что?.. Ого! Я подумал сначала, альбом художественный какой-то, только без суперобложки.

— Не урони! — осторожно, чтоб не засорить горло крошками, крикнул я. — Это компьютер! Уже подключен к Интернету.

Глава пятая

Патласова выгнали с биологии за то, что он начал громко икать. Яблоками объелся, бедолага. Вообще-то он, конечно, не виноват. Не нарочно же икал, уж биологине такие вещи должны быть понятны. Впрочем, из класса он ушел охотно. Потом из коридора еще долго доносилось икание. От биологии он избавился, а куда пойти слоняться, не знал, вот и подпирал дверь с той стороны.

Весна уже растопила последние островки снега в школьном дворе. На переменке мы облизывали ствол старой березы, сочивший почти совсем несладкий сок из множества дырочек, просверленных перочинными ножами старшеклассников.

Настроение было, правда, не совсем весеннее. Родителям пришлось сказать, что ноутбук — это знак ответной признательности от канадского профессора. Папа набычился и заявил, что, по его мнению, имел место быть вульгарный чендж. И принялся в который уж раз мне втолковывать, что библиотека наша фамильная, есть в ней книги, доставшиеся от прадедушек, и я обречен продолжить собирательство. Приращивать фамильное библиодостояние, чтобы передать правнукам. А не транжирить. Чтоб этого больше ни-ни. В первый и последний раз. Бескорыстно делиться с ближним можно солью, спичками, картошкой, знаниями и хорошим настроением. А отдавать книги — все равно, что… Вот если б мы тебя отдали нуждающейся бездетной паре? Так что ноутбук придется вернуть! С выражением полнейшей незаинтересованности в материальных признательностях.

Спрашивается, зачем мне кабытрон, если я естественным путем добытый компьютер не могу у себя оставить? Ценных книг родителей лишил, а сам ничего не приобрел. Кроме новой головной боли: кому мой шикарный ноутбук сплавить за просто так? Чтобы при этом счастливец не заподозрил во мне психа, подлежащего немедленной госпитализации.

Я обладаю солидной суммой в валюте, но не могу потратиться даже на лазерный плеер.

Кто я после этого? Лох. Классика жанра. Инопланетянам надо выбирать менее лоханутых представителей земной цивилизации для того, чтобы вступать в контакт. Невезение, оно заразное.

Я попытался поделиться своими горестными выводами с Макаровым. Но Дима слушал невнимательно, словно с ним говорил уже не «муж», а, по-прежнему, «мальчик».

— Дело прошлое, — сказал он, наконец. — Факт истории. Стоит ли ворошить.

Меня покоробило от его равнодушия. Тем более, что почувствовал — оно деланное.

— А тебе за компьютер не влетело?

— Нет. Я так с отцом и договаривался. Если достану ему «Поэтические воззрения», компьютер — мой, что хочу, то с ним и делаю.

— Знаешь, давай так: неделю ноутбук у тебя дома стоит, неделю — у меня. Попеременке.

— Ценю твой героизм. Спасибо… — вдруг глаза Макарова из скучных стали насмешливыми. — Слушай, может, ты мне одолжишь сто евро? Если уж такой щедрый.

Но насмешка его меня не уязвила, как прежде. И никакой жаркой волны по щекам и шее не растеклось. Я посмотрел на Димочку, как… Ну, как на Патласова смотрят.

Достал бумажник со стереоскопической японкой, раскрыл его так, чтобы Макарову была видна вся толстенькая пачка. Послюнявленным пальцем извлек требуемую банкноту. Спросил деловито:

— Когда вернешь?

Макаров протянул было руку, но тут же опустил. На лицо набежала тень. Ага! Где твоя хваленая невозмутимость, девичий кумир, носитель «роллекса», читатель Афанасьева! Но лицо его опять прояснилось. Он спокойно взял у меня деньги и усмехнулся.

— Когда верну? А может, ты товаром возьмешь?

— Как это?

— Полная коллекция Спилберга и все серии «Стар трек» устроят?

— Так у меня ж видюшника нет. Даже кассетного…

— В твоем кошеле, — он еще раз взглянул на подмигивающую японку, — на видюшник хватит. Плюс плазменная панель и стереоколонки.

— Ага, и спутниковая антенна.

Первый же охранник в любом супермаркете заломит руки пацану в китайских кроссовках, когда тот попытается купить что-нибудь дороже электрочайника. И сдаст в детскую комнату милиции. А у родителей в итоге инфаркт, инсульт и многодневная депрессия. Я даже евро на рубли самостоятельно поменять не смогу. Не к валютчикам же идти, они насуют резаной бумаги, если самого не нарежут стопочкой.

Но дурные предчувствия, опасения и вообще пессимизм, видимо, редко беспокоили Макарова. Зато он умело выслеживал ходы и повороты чужих мыслей. В шахматы бы ему, на страх международным гроссмейстерам.

— Не увлекаешься шопингом, и правильно, — разгадал он мои тревоги. — Это уж моя забота. Десять процентов комиссионных, и хоть с доставкой на дом.

— Нет, — сказал я после некоторого размышления, — товар мне не нужен. Пока. А может, и вообще… Жил без «Индианы Джонса», и дальше проживу. Кроме того, десять процентов — больно жирно.

И тут Макаров начал смеяться. Смеясь, он запихнул сотенную бумажку в карман моей куртки. Смеясь, хлопнул по плечу и даже, изнемогая, головой боднул в то же место. Повернулся и пошел со школьного двора. Перемена кончилась, звенел звонок.

Так я ничего и не понял. Может, он меня просто разыграл? И столь любимые в народе евро ему вовсе не нужны.

Ох, и темная личность этот Димочка Макаров. Он и на флюорографии, наверно, не просвечивается. На поликлиничном снимке отпечатывается непроницаемый четырехугольный душевный монолит.

Вернувшись в класс, я обнаружил вложенный в учебник математики листок:

«Андрей! Что ты делаешь сегодня вечером? Если ничего, то пойдем в „Октябрь“ на „Человека со звезды“. А к семи Д. М. приглашает нас в гости. Зайдем? П.».

Когда уроки кончились, Полина Полетаева на виду у всего класса подошла ко мне и заглянула в лицо, молчаливо спрашивая — пойду или нет?

Кра-а-аешком, самым кра-а-аешком глаза я уловил изумление Вотиновой и Кащеевой, двух недогламуренных мымр, которым только и оставалось офонаревать. «Жирафы вы полосатые, — высокомерно протелепатировал им мой первый внутренний голос. — В крупной игре для вас нет ставок. Хе! Хе!! Хе!!!».

Галантно взял из Полининых рук легкий кейс из белой кожи. А в раздевалке помог плащ надеть.

Дверь нам открыл Димкин папа. Если моего папу одеть в такую же свежевыглаженную рубашку с запонками в манжетах, повязать такой же в меру узкий, спокойного синего тона галстук, так же тщательно побрить и чуть-чуть сбрызнуть одеколоном… Мой папа и Димкин были чем-то похожи. И глаза одинаковые, доброжелательные, веселые. Только у моего папы голос громкий, грохочущий какой-то, а у Димкиного — ровный, спокойный. И, по всей видимости, этот папа не имел привычки запинаться за каждый порог и ронять из рук все, что в эти руки попадает.

— Добрый вечер, молодые люди, — сказал Димкин папа. — Ваш сегодняшний хозяин выйти пока не может, он на кухне. Готовит кондитерский сюрприз. А мы с матерью готовимся вас покинуть. Потому что, насколько я еще могу помнить свое детство, меня ужасно угнетало присутствие в квартире родителей, когда ко мне приходили гости. Невозможно было развернуться… гм… со всем размахом. Так что мы отправляемся… Куда мы отправляемся?

— В «Классик-клуб» на вокальный вечер, — объяснила появившаяся в прихожей Димкина мама. Видно было, что ей никогда не приходилось выскребать помаду спичкой из патрончика. Она была красивая. Димка походил на нее.

— А когда нам будет удобно вернуться? — подмигнул пахнущий одеколоном папа.

— Что-то слишком ты резвишься, — заметила его супруга. — Детство вспомнил? Скажем, до одиннадцати вы здесь полные хозяева.

Они ушли. Я повесил Полинин плащ на вешалку. Из кухни доносилось Димкино насвистывание. Причем не какая-нибудь умца-умца из «Дебильного радио» (так выражается мой афористичный папа), Макаров высвистывал нечто классическое.

— Что свистишь? — спросил я, когда мы с Полиной вошли в кухню.

— Привет… Свистел что-то, теперь не соображу, что. Не помню. Ну-ка, изобрази.

Я изобразил.

— Марш из «Аиды», — определил Макаров. — Попса доэлектронной эры.

— Что жаришь? — продолжал любопытствовать я.

— Пеку. Манник, — сообщил Димка. — Потом польем его шоколадной глазурью и употребим с кофейком.

В гостиной верхний свет был выключен, тлела только лампа регулируемого накала в кованом, под старину, настенном светильнике. Интим. Я покачивался в кресле-качалке, сплетенном из легкой лозы. Комфорт. Сравнивать эту квартиру с нашей не имело смысла. Явления совершенно разного порядка. Балет и маринованные рыжики. Листопад и нобелевская премия. Как их сравнить? Более того, Макаровы достраивали особняк в пригороде, и этим летом должны были переехать. Квартира становилась «городской резиденцией».

— Чего ты, Димка, в нашу школу ходишь? — поинтересовался я. — Не можешь, что ли, перевестись в какую-нибудь супер-пупер гимназию?

— Школа — это неизбежное зло, которое нужно перетерпеть, — пожал плечами наш хозяин. Уверен, он цитировал своих родичей, которые, видно, тоже имели склонность к афоризмам. — Звали во французскую, но у предков планы межконтинентальные… Хотят запихнуть меня после восьмого класса в Оксфорд. В колледж для раскормленных чад русских парвеню. Оно мне надо?

Манник был превосходный, хоть рецепт для тети Киры списывай. А такой кофе я вообще никогда не пробовал. Похоже, лавром и чесноком отдает, а вкусно.

Телевизор-панель транслировал канал «Меццо», какую-то немецкую оперу. Я без спроса взял ленивчик и перещелкнулся на американские мультики. Конечно, Макарову удобнее всего в нашем классе, в нашей средней паршивости школе. А в Оксфорде он кто? Детишки депутатов, юмористов и бандитов станут его за «Гиннессом» гонять.

— Это у вас кальян? Может, по паре затяжек?

— Подростковые комплексы, — Макаров не ехидничал, а вполне искренне наставлял на путь истинный, участливо и доброжелательно. — Пиво тоже не употребляю и вам предлагать не буду. Хотя в холодильнике свежее «Мартовское».

— Говорят, мужчина все должен испытать.

— Настоящий мужчина должен испытать три вещи: любовь, одиночество и смерть. Ну, еще войну, если совсем по-хемингуэевски.

Полина вздохнула, отобрала у меня дистанционный пульт и распахнула на телепанели придурковатый балаганчик «МузТВ». Хороший тон современной светской жизни: придти в гости и всей компанией лупиться в ящик.

— Как говорил Экзюпери, высшая роскошь — это роскошь человеческого общения, — неожиданно для себя процитировал я семейную книжную премудрость.

— В его времена телевизоров и Интернета не было, — заметил Дима. — Поговорим?

— Поговорим, — согласился я. — О чем-нибудь возвышенном. О смысле жизни, например. В нашем переходном возрасте пора, пора о ней задумываться. Невзначай.

Полина вздохнула еще тяжелее, потом хихикнула и ушла на кухню, чтобы приготовить еще по порции чесночного кофе.

— Смысл жизни… — прогундосил Макаров. Дождался, когда Полина удалилась. — Давай, побеседуем. О конкретной цели существования… скажем, мадемуазель Полетаевой. Идет?

— Давай. В чем ты видишь смысл ее жизни?

— В том, чтобы нравиться. В том числе и себе самой. Она нравится, и этим приносит пользу. Следовательно, она небесполезный член общества.

— Значит, смысл жизни в том, чтобы быть полезным? Ах, кажется, я об этом уже слышал. На уроках русской литературы.

— Тебя только подведи к прописной истине, — и подталкивать не надо. Готов изрекать.

— А что, разве я неправ? — удалось удачно округлить наивные глаза.

— Да прав, конечно, прав… Только когда большинство людей вокруг живут в соответствии с этой простенькой, не ими придуманной истиной, то скучно становится.

— А о смысле жизни рассуждать всегда скучно. Несмотря на то, что литературные герои только о нем и рассуждают, и вроде бы даже это у них интересно получается. Но приглядишься — все одно и то же. Новые одежки для старых прописей. Поэтому я, невзирая на обязывающий возраст, стараюсь о смысле жизни вообще не думать. Может, его и нет совсем.

— Зато о конкретном человеке поразмышлять интересно, — благосклонно вытерпев мой монолог, заметил Димка. — Раскладывать по полочкам. Где у него сильный мускул, а где слабинка. На что его купишь, а с какой наживки сорвется. Он живой, он любые истины опровергает.

— Вот и дошли до главного. Давай, докладывай — по каким полочкам ты меня разложил? Зачем я тебе понадобился. Какой навар хочешь с меня иметь — валюту?

— У тебя есть какая-то тайна, — задумчиво сказал Макаров. — Тайны меня и интересуют. Не сами деньги, а — откуда они взялись. И для чего тебе даны. И каким именно способом ты их по своей простоте растранжиришь. Кроме того, ты и сам тайна, Механошин. Таинственный зародыш. Загадка, что из тебя в ближайшее время произрастет — обыкновенный роботочеловек с программой «служба — магазин — хобби в домашнем кругу» или…

— Что «или»?

— Не дави. Я, может, сам еще не знаю, чем человек отличается от робота. Но интересуюсь. Поэтому к тебе и приглядываюсь.

— Может, тем, что ему — человеку, больше везет?

— Я, знаешь ли, не верю ни в экстрасенсов, ни в летающие тарелочки, ни в филиппинских бескровных хирургов-хилеров. Везуха из этой же серии. На серьезный вопрос должен быть только серьезный ответ. Хохмочка меня не устроит.

— Пока ничем помочь не могу. Ответов не имею. Имею вопрос: а у тебя у самого есть тайна?

Макаров на мгновение растерялся — как тогда, в школьном дворе, при виде моих небрежно предложенных денег. Снова я невольно попал ему в чувствительное место. Но Димка умел удивительно быстро выходить из нокдауна. Он помотал головой.

— Увы, ничего загадочного в себе не обнаруживаю. В том-то и драма всей моей счастливой жизни. Я слишком хорошо себе представляю, что из меня в ближайшее время произрастет. Без вариантов. Просто обреченность какая-то. Извините за исповедь, поклон, занавес.

Явился поднос с кофе. Мы уцепили крохотные чашечки за хрупкие ручечки, Макаров хладнокровно известил Полетаеву, что в соседней комнате имеются разнообразные тренажеры, и тут же перестал ее замечать.

Неожиданно для себя я сказал ему:

— А хочешь, я исполню любое твое желание? Любое. Даже если для этого потребуется совершить чудо, хоть ты и не веришь в чудеса.

Сказал, и понял, что еще раз попал в цель. Макаров заерзал в кресле.

— Дело в том, — сказал он, наконец, — что я не знаю, о чем тебя просить. Даже в качестве мысленного академического эксперимента. Мне, наверное, ничего не надо. Даже если все отнимут, обратно не потребую. И хватит, поговорили о возвышенном. Лучше б телек смотрели — всем экзюперям назло.

«Вот ты и просветил Димочку насквозь, как флюорографией», — констатировал мой первый внутренний голос.

«Просветить-то просветил, а понял ли, что внутри увидел?» — скептически заметил другой.

— Ты любишь стихи? — спросила Полина.

— «Среди миров, в мерцании светил, — забубнил я, — одной звезды я повторяю имя». А дальше я забыл.

— А я люблю, когда мне читают стихи. Когда кругом ночь, а рядом чтоб шумело море. И в траве шуршат жуки.

— До моря от нас три года скакать… Я думал, ты любишь, когда мама дает тебе попользоваться своими французскими духами за семьдесят пять евро.

Я провожал Полину. Весна объявила перерыв, и ночной морозец воспользовался этим, чтобы покрыть лужицы талой воды трескучим ледком.

— Духи тоже люблю, — согласилась Полина. — Они ничуть не хуже стихов. Я вообще люблю все красивое и приятное. А ты, что ли, не любишь?

— Может, и люблю. Только у нас с родителями сейчас проблема номер один, как тараканов на кухне вывести. Папа килограмм тиурана принес…

— Он мне говорит о тараканах! — вздохнула Полетаева. — В эту лунную ночь! Слушай, Механошин, а может, ты шизик?

— Шизик, — уныло согласился я. — «Среди миров, в мерцании светил»… «Выйдут трое из тарелки, вытаращат гляделки»…

— Ты можешь совершить для меня что-нибудь красивое? — одуряюще телевизорным голосом, только слегка злобным, поинтересовалась Полетаева. — Сделать мне приятное?

Захрустел лед под моей подошвой. Я поскользнулся и схватился за Полину. «Андрюша!» — сладко пропела ценительница всего красивого. Никогда не думал, что французские духи пахнут, как раздавленная божья коровка.

— Простите, молодые люди, — из темноты вдруг выступила мужская фигура в длинном плаще. — Я прошу вас меня не пугаться. Я не есть грабитель.

Ночной незнакомец говорил с акцентом, путая ударения. Я крепко сжал ладонь Полины в своей руке.

— Позвольте представиться: Рамирес Васкес.

Глава шестая

Опять — крепостная стена. Штурмовые лестницы кое-как связаны из совершенно неподходящего хлама, из лыжных палок, швабр и карнизов для штор. Нападающие в пиджаках, лоснящихся на локтях, в немодных галстуках и с несвежими носовыми платками, высовывающимися из карманов, астматически отдуваясь, лезут по этим лестницам наверх.

А со стен летят камни и обломки бревен, льется кипяток, свистят стрелы. Обороняющийся гарнизон явно всерьез воспринимает атаку этих дядек с неспортивными фигурами, у которых даже и оружия-то нет. Они ползут наверх безнадежно, не пытаясь даже заслониться от направленных на них копий.

Когда просыпаешься после тягостной ночной бредятины, то сразу приходит облегчение: все не взаправду, и скоро забудется. На этот раз легче не стало. Сон не собирался выветриваться из памяти, наоборот, вцеплялся в нее назойливо, обрастая подробностями и намекая на свои тайные смыслы. Перед глазами стояла крепостная стена и дурацкие штурмовые лестницы. Почему-то я догадался: эта осада длится вечно. И никогда не будет ни победы, ни поражения.

Воскресенье. Я закрыл глаза, уронил голову на подушку и попытался заполнить память вчерашней ночной встречей…

Сеньор Рамирес Васкес изо всех сил намекал мне на какого-то нашего общего знакомого, который должен был оставить у меня одну вещь. «О, молодой человек, постарайтесь припомнить получше! Наш друг — необычайно запоминающееся существо». И, перейдя на шепот: «У него не совсем обычное количество ног. (Полина при этом вздрогнула и ее ладонь крепче сжала мою). Теперь вы вспомнили? Где эта вещь? Поверьте, мне она очень нужна. Ради нее я прибыл из очень большого далека. Не можете вспомнить? Уверены, что я ошибся? Очень жаль. Очень, очень. Да, теперь я вижу, что я ошибся. Извините, мучача (это он Полине), я вас напугал. Я не хотел. Да, да, я есть немного сумасшедший. Я уже ухожу. Аддиос!».

Я не мог отдать ему кабытрон. Не мог лишиться своей тайны. Что-то подсказывало: отдашь, и все будет по-старому. Макаров опять станет проходить мимо меня, как мимо пустого места. Полина забудет о моем существовании и уж, по крайней мере, не станет терпеть мое хамство в ответ на свои лирические излияния. Я начну коллекционировать марки, воображать себя академиком, капитаном звездолета, жизнь потечет по заданной программе «школа — вымой полы — борщ в холодильнике — сладкие мечты на подушке».

Нет, не мог я отдать кабытрон. Понимал, что это нечестно. Что это фактически воровство. Но ведь и с их стороны было нечестно приоткрыть для меня ненадолго новый, полный надежд и необычайных событий мир, а потом — хлоп! — достаточно. Везение кончилось, дальше пойдете сами.

Будь что будет. Посмотрим.

— Папа, — сказал я, когда семья собралась на кухне за завтраком. — Вот если я, к примеру, нашел на дороге бумажник с большим количеством денег, это значит, что мне повезло?

— Ну, не бумажнику же, — проурчал папа, вонзаясь в бутерброд.

— Может, стоит поискать хозяина? — с осторожной педагогичностью предположила мама.

— А если хозяина нет, и точно знаешь, что для него это мелочь, искать поленится?

— Ты это к чему? — папа разжевал бутербродный кус, а заодно и мои хитрые иносказания.

— Ты тогда серьезно сказал, что отдавать книги — все равно, что отдавать детей? Получается, книга и ребенок одинаково ценны? Я вот боюсь, тебе когда-нибудь придет в голову махнуть меня на собрание сочинений Достоевского.

— Не бойся, — он попробовал отшутиться. — За тридцать академических томов Федора Иваныча потребуют как минимум трех-четырех подростков в отличном состоянии и одного нерастрепанного младенчика.

Мама неодобрительно фыркнула. Книги она тоже любила, но не разделяла папино мнение насчет того, что библиотека — это живая мыслящая личность.

— Двойку, что ли, получил? — неосторожно ляпнул папа, и тем сорвал меня с резьбы.

Я выложил все, что накопилось. Начал с тараканов, из-за которых мне стыдно приглашать в гости одноклассников. Продолжил своими обновками из секонд хэнда. Вспомнил складной велосипед, которого у меня никогда не будет. Телевизор с тремя программами. Бабушкины подачки, без которых мы питались бы вареной вермишелью и цитатами из «Атхарваведы». Вываливал упрек за упреком и думал: вот сейчас папа первый раз в жизни сожмет свой тяжелый кулак, и… Ведь он и мама выращивали из меня любителя литературы и справедливости, а я вдруг вырос жлобом-потребителем.

Кулак сжался, но пальцы, в конце концов, распрямились и легли на клеенку стола.

— Саша! — с запоздалой тревогой воскликнула мама.

— Все нормально, — не своим голосом проклокотал папа, гася в себе ярость. — Оказывается, три канала в телевизоре — это все равно очень много. Сколько ты получила вчера в аванс?

— Две с половиной, — мама непонимающе переводила взгляд с меня на папу и обратно.

— Давай сюда, — потребовал папа. Вылез из-за кухонного стола, стукнувшись коленом об ножку, убрел в прихожую, тут же вернулся, потроша свой кошелек. — У меня пять двести. Итого семь семьсот. Вот. Бери.

Я испугался. Уж лучше б мне действительно досталась родительская оплеуха.

— Бери! — рявкнул родитель, но тут же утихомирил себя и вполне интеллигентным тоном пообещал:

— Никаких карательных мер впоследствии не будет. Можешь устраивать себе красивую жизнь. В случае чего, подзаймем еще у тети Киры.

Безнадежные люди. Что такое неполные восемь штук по нынешним временам?

Глава седьмая

Мои родители очень любят участвовать в безвозмездных акциях по восстановлению чего-нибудь. Когда я был совсем маленьким, восстанавливали Феодосьевскую церковь, в которой городское руководство намеревалось устроить органный зал, а рядом — старинный дом священника, где для органа должны были разместить электрооборудование и компрессор. Но вместо этого церковь снова стала настоящей церковью, что неплохо, а в доме священника теперь торгуют элитными рыбопродуктами, что моих родителей огорчило, но ничему не научило. Они много лет ходили восстанавливать недостроенный и полуразвалившийся киноконцертный зал, но однажды руины продали, и там через три месяца заблистал шикарный торговый центр.

В это воскресенье они пошли реставрировать памятники на самом старом городском кладбище. Уж погост-то, есть надежда, никому не продадут. Меня с собой в наказание не позвали.

А я тем временем развернулся вовсю. Финские холодильники, несмотря на свои габариты, оказывается, очень удачно вписываются в планировку кухонь малогабаритных квартир. В нашей кухне их поместилось два. Наполнял я их, сверяясь со старинной «Книгой о вкусной и здоровой пище» и ресторанными буклетами, позаимствованными у Полетаевой. Тараканьи щели закрыла паркетная доска. Японская плазменная панель по одному из ста сорока каналов предложила мне на выбор дизайнерские разработки мебельных гарнитуров. Не забыл я и родительский Главный Стеллаж — он удлинился вчетверо, не оставив пустым ни одного квадратного дециметра стены. На полках появились не только самые академические собрания сочинений, но и первопечатные редкости, и рукописные инкунабулы, и даже папирусные свитки с египетскими иероглифами.

Поучаствовал по телефону в торгах знаменитого европейского аукциона и обзавелся антикварным фарфором, хрусталем, картинами, коврами.

Подвинув детскую песочницу, во дворе встал наш «Лэндкрузер» с «милицейскими» номерами и незатухающей мигалкой на глянцевой крыше.

Нет, я не описываю вам свой очередной сон.

— Ой, что это? — с порога задохнулась Полетаева, которую я вызвонил в гости.

— Дело заурядное, — я помог ей снять плащик. — Жаркая погода, душный бриз со стороны Тасманова пролива. Из кустов вдруг выскакивает разъяренный… Или «ое»?.. кенгуру… Естественно, пожилой и тучный скотопромышленник не смог оказать сколько-нибудь серьезного сопротивления. Ну, и далее — вскрытие завещания, инъюрколлегия, объявление в «Известиях». Мы, в конце концов, нашлись.

— Родственник за границей умер? — мгновенно расшифровала Полина. — Сколько?

— Мы такие числа еще не проходили. Двигайся пока в комнату, а я сейчас… Маленький сюрприз.

Через минуту я вышел из ванной с коробочкой духов «Ги Лярош» и застал Полину, уютно забравшейся в кресло-качалку. Она расположилась среди новоприобретенного мною комфорта так естественно и легко, будто только среди дорогих и удобных вещей привыкла существовать. Ничего странного в перемене моей обстановки она не обнаруживала. Так и должно было случиться. С прежним житьем-бытьем А. А. Механошина она временно мирилась в ожидании близкой и неизбежной нормализации.

— Духи! — она улыбнулась.

«Она улыбнулась». Звучит просто. Ее лицо сделалось таким нежным, от него повеяло таким ласковым теплом… В сердце у меня сжалась и разжалась какая-то пружина, и прежнее робко-насмешливое мое хамство, моя настороженная недоверчивость оказались вытолкнуты этим кратким спазмом, а образовавшаяся пустота нестерпимо требовала наполнения стихами, шорохом жуков, цветами и духами. Сотворением чудес — я был способен и на это.

— Полина! — пусть щеки и шея заливаются румянцем, пусть голос дрожит. — Я тебе должен все по-честному рассказать.

Телефонный звонок.

— Давно пора, — Полина взяла из моих рук французскую коробочку.

Еще звонок. Патласов?!

— Да отключи ты телефон.

Я выдернул штепсель из телефонной розетки.

В общем, я ей все рассказал. И продемонстрировал кабытрон в действии. Серебристый обруч мыслеуловителя плотно обхватил ее прическу.

— Выше, выше подними. Вот на этом экранчике ты должна увидеть трансформируемый объект. А теперь верньерой сфокусируй изображение. Все очень просто, я разобрался своим умом. Готово. Теперь отдавай мысленную команду. Быстрее, не тяни.

— Ужас какой! — воскликнула Полина и нажала на кнопку.

Стоявший на подоконнике кусок серого хозяйственного мыла, принесенный из ванной, стал дрожать и вытягиваться, очертания его размывались. Мне еще ни разу не удавалось засечь момент непосредственного перехода-превращения, когда объект теряет свои прежние качества, и одновременно в нем проклевываются совершенно новые черты.

На подоконнике возникал футбольный Суперкубок с платиновой дощечкой, привинченной к подставке: «Андрей Механошин — чемпион УЕФА».

— Это тебе, — сказала Полина. — От меня. Слушай, Механошин, давай пока не будем больше ничего превращать. Тяжело как-то соображается, чего именно хочется. Я потому и копошилась так долго. Не могла сообразить, что б тебе такое подарить. Давай пока телевизор посмотрим.

— В это время ничего интересного нет.

— Привык к трем каналам. Сейчас интересное всегда найдется. Включай.

Я выбрал канал наугад. Возникла дикторша местной телестудии. Виновато улыбаясь, она читала сводку погоды:

— …прогноз не оправдался. Антициклон, который должен был принести долгожданную теплую погоду, внезапно изменил направление и ушел в сторону Арктики. Поэтому в ближайшие недели ожидаются заморозки на почве, температура днем не будет подниматься выше трех — пяти градусов. Особенно неблагоприятно метеорологическая обстановка скажется на селе. Переход стада на естественные пастбища откладывается, не будет возможности вести подкормку скошенными озимыми…

— Ты прав, — сказала Полина. — Смотреть, действительно, нечего. Опять про сельское хозяйство, кто его только выдумал.

— Ну, ты даешь…

— Понимаю, наши холодильники вхолостую работать не должны. Но по телевизору-то эту тягомотину гонять все равно не обязательно. А что по «Стилю»?

На телепанели возникла периодически подрагивающая строчка «Нет сигнала».

— «Дискавери»?

Табличка «Приносим свои извинения». Далее по каналам: «По техническим причинам…», «No signal», «Предлагаем вашему вниманию восьмую симфонию Брукнера в исполнении Государственного академического симфонического оркестра, дирижер Евгений Светланов».

Зазвонил телефон. Я автоматически снял трубку с базы и только потом понял, что штепсель по-прежнему валяется возле розетки.

— Здравствуйте, Андрей, — я сразу узнал голос Рамиреса Васкеса. — Прошу прощения за вчерашний инцидент. Я должен был сразу догадаться, что при девушке вы не могли быть вполне откровенный.

— Да… конечно… — сдавленно отозвался я.

— Значит, посылка у вас? Уф-ф! Вам невозможно иметь представление, как я волновался. Ведь эта история могла содержать очень, очень серьезные последования… Я правильно говорю?

— Серьезные последствия, — поправил я, искоса взглянув на Полину. Она отыскала-таки нормально работающий канал, кажется, «Энимал плэнет», и невозмутимо лупилась в ящик. На всякий случай я перекинул трубку в левую руку, а правой постарался незаметно подобрать шнур и засунуть штепсель в гнездо. В трубке раздался легкий шорох, сеньор Васкес продолжал:

— Почему вы молчите? Я начинаю волноваться. Помните, что у вас в руках оказалось сильное, эффективное средство. Аналогия: эффективные медицинские таблетки помогают больному органу, но поражают другой, здоровый. Алло! Алло!!!

Вот разорался. Я опасливо взглянул на Полину.

— Не отдавай, — она безмятежно покачивалась в кресле, поигрывая ленивчиком.

— Когда вероятность маловероятных событий концентрируется в одном месте, — гнул свое Васкес, — резко падает уровень обычности в другой области.

— Пока не доходит, — признался я. — Можно пример?

— Хорошо. Пример. Вот я — звездный лоцман этого региона космоса. При прокладке трансгалактического маршрута уменьшаю вредное воздействие ближайшего пульсара. Но из-за этого в другом участке космоса в недрах какой-нибудь звезды прекратится процесс термоядерного синтеза.

— Погаснет звезда? — я сам не узнал свой голос. — Только оттого, что я… Что кабытрон был включен?

— Как? Для меня это есть непонятное слово. Аппарат имеет очень сложное название, в земных языках нет соответствий. Работать с ним умеет только специалист. Нужно вычислять рикошет, который отбрасывает побочный эффект, знать математику многомерных пространств…

— И в конце выпуска срочное сообщение, которое мы только что получили из Ирландии, — раздался из телевизора голос Екатерины Андреевой. — В Дублине произошло катастрофическое землетрясение. Сила колебаний почвы достигала десяти баллов по шкале Рихтера. В зону бедствия уже начала поступать международная гуманитарная помощь, медикаменты, продовольствие, палатки для десятков тысяч людей, лишившихся крова. Ученые-геофизики в растерянности, ведь этот регион всегда считался сейсмически абсолютно безопасным…

Васкес замолчал, оборвав на полуслове свои объяснения. В трубке раздались короткие гудки.

В прихожей загорелся свет, раздался испуганный шепот родителей.

— Приходите! — закричал я в пустой микрофон. — Я отдам вам эту штуку! Заберите…

Чуть не крикнув «Я больше не буду», отшвырнул трубку, выпрямился по стойке «смирно» и стал ждать, когда родители появятся в моей комнате и начнут задавать вопросы.

Глава восьмая

Вроде бы моя комната, и в то же время совершенно неродное помещение. Из которого выкачали все звуки. Картинка застыла неподвижно на телепанели, Полетаева закинулась в качалке и замерла, папа решительно переступает порог и никак не может ни переступить, ни запнуться. Все вокруг залито ярким, но неприятным металлическим светом. И еще, кажется, углы комнаты скруглились, все близкие к ним предметы кособоко изогнулись. Будто я во впуклом шаре.

Пошлепал губами, выжал из гортани легкое сипение. «Вы действительно звездный лоцман?», — спросил мысленно, не надеясь на ослабевшие голосовые связки. Васкес опустился на мой диван и похлопал по натуральной замшевой обивке, мол, садись рядом, нечего руки по швам держать.

Объяснил, что — да, он и лоцман тоже. Возле Земли очень сложные звездоплавательные условия, приходится постоянно контролировать поведение почти двух десятков пульсаров и одной «черной дыры». Но официального статуса, основной профессии, как это принято у землян, у него не имеется. Он как бы мастер на все руки. Глубоко законспирированный агент-наблюдатель, «скорая помощь», экскурсовод, а если понадобится — космический дипломат

— Вы с Бетельгейзе? То есть, с Альдебарана? — поправился я. И с удовольствием понял, что способен издавать звуки.

— Не-ет, — усмехнулся сеньор. — Я родился от земных папа и мама. Только случайная накладка, вот как с тобой, сделала меня посвященным. Теперь я негласно представляю содружество галактических цивилизаций на нашей планете.

— И я теперь тоже буду представлять?

— Сначала нужно подрасти. Будет видно.

Меня мучил один вопрос, но я все никак не решался задать его мексиканцу-альдебаранцу. Про своего трехногого, с носом-присоской, пришельца. Который «первый сорт» и похож не на гуманоида из фантастических книг, а на карикатуру из юмористического журнала.

— Веселье не чуждо разуму, — прочитал мои мысли Васкес. — Инопланетяне имеют неутомительную политическая жизнь. От этого они такие напряженно безбашенный.

— Нет. Не то. Он был совершенно невзаправдашний. Как будто его кто-то специально для меня изготовил.

— Да, — легко согласился Васкес. — Таких инопланетян не бывает. Ты его выдумал.

Я ничего не сказал, потому что не мог ничего сказать, сообразить, понять — даже растеряться не получилось.

— Как придумывал другие фантастические приключения, воображал себя героем, ученым, путешественником по экзотическим странам и планетам… Выдумал, и поверил в него. И тем самым сгустил вероятность. Это редко, но удается. Чаще всего — детям. Ведь они готовы всему верить, даже собственным фантазиям. Но не думаю, чтоб у тебя получилось еще раз.

Оглядев комнату, Васкес легким прищуром удалил из нее подлинный офорт Рембрандта.

— Совсем уж редки случаи, когда сапиенс имеет талант постоянно превращать возможность в очевидность. Вдруг у тебя как раз такое редчайшее дарование? — Васкес будто позабыл про акцент и больше не корежил грамматику.

Мама говорила: нужно искать поле деятельности, в которой раскроется твое дарование. Вот — возможно, такое поле для меня нашлось. Необычайное. Фантастическое. Совершенно не по плечу такому лопуху, как я. Надо было оставаться заурядным. Тогда в Ирландии не случилось бы землетрясения.

— Такие таланты твердо знают, что вероятность…

— «Штука сложная», — понимающе припомнил я.

— Именно. Поэтому редко пользуются своими способностями. Точнее, почти никогда не пользуются. Но это я так, на всякий случай… На будущее.

Вздохнув, я взял в руки инопланетный прибор, с помощью которого натворил на своей планете столько бед, и, как пленный офицер протягивает свою шпагу победителю, подал излучатель еслионов агенту галактического содружества.

— Ах, это… — печально улыбнулся Васкес. — Это неважно. Кабытрон больше не будет работать. Ты в него уже не веришь. Можешь оставить себе на память. Хотя он, скорее всего, через несколько дней потихоньку исчезнет. Сойдет на нет. Как большие деньги в твоем бумажнике — вместе с бумажником — уже ушли обратно в невозможность.

Еще раз критически оглядев комнату, он удалил из нее египетские папирусы — видимо, отправил обратно в пожар Александрийской библиотеки.

— Теперь прощай, сеньор Андрей Механошин.

— Как? Вы сейчас уйдете? И все?

Законспирированный агент настоящих инопланетян покивал головой, почему-то извинился передо мной и вышел через дверь, как все среднестатистические земляне.

Надо было выпросить у него какое-нибудь чудо на прощанье, последнее. Чтобы Патласов, например, когда вырастет, стал Героем России, и его имя присвоили нашей школе, но не посмертно.

После ухода Васкеса неяркий вечерний свет вытеснил неприятное металлическое сияние, заливавшее мою впуклую комнату. Помещение из шарообразного сделалось снова кубическим. Затрещал наш трехпрограммный черно-белый телевизор — в жилище возвращались обычные земные звуки. И вытекали из него минуты ненастоящих событий. Человеческие фигурки на телеэкране бегали задом наперед, капли весеннего дождя за окном взмывали вверх и прятались в облаках, папина нога переступила обратно через порог.

Исчезал паркет, расточались в воздухе мебельные гарнитуры, меркло и растворялось сияние хрусталя, тускнел, пропадал матовый блеск старинной бронзы. Чужое и ненужное уступало место прежнему, привычному, без которого не обойтись.

Тараканы все-таки нас покинули. Зато остались на полках некоторые редкие собрания сочинений, о которых страстно мечтал папа.

— Скучно у тебя, Механошин, — кисло заявила Полина и засобиралась. Через десять минут после ее ухода вернулись мои родители.

Наступило лето.

Я отправился на речной пляж позагорать и искупаться. И обнаружил там Димку Макарова. Он лежал на оранжевом махровом полотенце, его лазерный плеер струил что-то классическое — наперекор налетающей отовсюду пляжной попсе. Я упал рядом с Димкой на горячий песок и вытянулся, с удовольствием впитывая ультрафиолет.

— Привет, — сказал Димка, не приподнимая век и не поворачивая головы.

— И тебе привет. Загораешь?

— Нет, в проруби моржую.

— Я думал, ты где-нибудь в Анталии с родителями.

— Летний отдых в Анталии обязателен для преуспевающего семейства. Родичи туда и уехали. Упросил оставить меня одного.

Мы стали поджариваться на пару. Как два ромштекса на одной сковородке, рядышком. Минут через десять синхронно перевернулись со спины на живот.

— А где Полина? — поинтересовался я. — Замечал, перед каникулами отношения у вас стали совсем прохладные.

— Знаешь, что, — сказал Макаров. — Ты купаться пришел? Иди, купайся. Будешь тонуть — свистни, помогу.

— Тонуть поможешь?

Мы оба рассмеялись, причем Макаров по-прежнему глаз не открывал.

— Не злись, — я повернулся на бок, лицом к Димке. — Сам виноват. Думаешь, не догадываюсь, отчего вдруг барышня ради моих голубых глаз вдруг — бабах! — позабыла твои карие. Дуэтом решили мои секреты разгадывать. Ведь так?

— Мы с Полиной, да будет тебе известно, не общаемся с того самого дня, как вы приходили ко мне в гости. Когда мы с тобой выясняли, в чем смысл и тайна жизни.

Макаров тоже лег на бок и глаза наконец-то открыл.

— Так вот, она потом обвинила меня в мягкотелости. По ее мнению, настоящий мужчина должен предохранять свою голову от чересчур умных рассуждений. Это расслабляет. Нужно быть жестким и целеустремленным. Иначе ничего в жизни не добьешься.

— А чего она хочет в жизни добиться?

— Об этом и я у нее спросил. Тут-то она и разозлилась. Вслух описывать свои красивые идеалы мало кому хочется, особенно если чувствуешь, что они сводятся к одному: иметь то, чего у других нет. Слишком уж примитивно получается. Оскорбительно одноклеточно.

Димка уже не лежал, а сидел на своем полотенце, и очи его не только во всю ширь отверзлись, но едва молнии не метали.

— А ведь хочется числить себя среди непримитивных, — продолжал он уже более спокойным тоном, поняв, что «не по-макаровски» разгорячился. — Въезжать в жизнь на колеснице, запряженной дураками. Вроде Патласова, вроде… Гм… Извини, конечно.

— Надо изъять у дураков результаты их дурацкого везения, — покивал я. — И самим пользоваться. А дураки пусть утешаются вдолбленными в их головы семьей и школой идеалами: справедливость! Бескорыстие! Служение обществу!

Макаров удивленно посмотрел на меня, будто не узнавая. А я продолжал:

— Умные им будут поддакивать: конечно, идеалы, доброта, честность! — а сами уздечку потихоньку набросят.

Димка пожал плечами и стал ковыряться в сером речном песке, перемешанном с сосновыми хвоинками. Нашел десятикопеечную монету, рассмотрел ее внимательно, как древний византийский статер, швырнул в реку и пожаловался:

— Дураков только совсем мало стало. Уже почти никто не хочет, чтобы его запрягали. Наоборот, каждый прокатиться норовит. Поэтому в колеснице — десятеро, а в оглоблях только один. Что делать, а? Не захочешь, а задумаешься: вдруг да есть что-то в этой самой справедливости, в этом самом бескорыстии? Ведь если умных больше, чем дураков, значит, это дураки — не такие, как все. Не пора ли в дураки податься?

Внезапно он умолк, снова лег на полотенце, подтянул к себе плеер, ткнул в кнопочку. Вместо классики из лазерного кругляшка потянулся тренькающий ручеек шлягера, влился в общепляжный музыкальный фон.

— Слушай, Макаров, что тебе расскажу, — добродушно предложил я. — Только ты не поверишь.

— Там видно будет, — отозвался поугрюмевший Макаров.

Я рассказал.

— Очень похоже на правду, — признал он. — Поэтому и не верю.

— Ладно, не верь. Но все-таки посоветуй, как мне дальше жить.

— Ерунда, землетрясение произошло само собой, естественным образом. Не бери в голову.

— А вдруг все-таки…

— Все равно никогда не узнаешь, виноват ты, или нет. А сдвиг по фазе можешь заработать.

Сдвиг по фазе мне, конечно, не нужен. Вдруг у меня, действительно, имеется талант — сгущать вероятность? Шизики на такую работу не принимаются. Дураки не имеют права быть волшебниками. Но именно простофилям обычно везет, все народные сказки это подтверждают. Значит, не будь я классическим лохом, не проклюнулось бы во мне удивительное и страшное дарование.

А что самое противное, воспользовался я своим талантом совершенно по-дурацки. Мог бы сделать что-нибудь нужное, полезное. Патласов бы вдруг поумнел. Войны бы никогда не было. Лекарство для безнадежных больных появилось.

Только все равно, дурацкое чудо я сотворю, или полезное, где-нибудь в далеком космосе погаснет звезда. Или в Анталии начнется землетрясение. Почему, ну, почему так получается — хочешь пользы, а в результате бывают и польза, и обязательно вред? И даже неизвестно, чего больше. Неужели нельзя, чтоб совсем без противопоказаний? Чтоб никого не запрягали. Чтоб компьютеры были дешевые, и папа мне купил…

— Приснилось тебе все, — пропыхтел в полотенце Макаров. — Наяву пригрезилось. Ты у нас известный мечтатель.

Он, видно, никак не мог успокоиться, перебирал в голове мои россказни и нервничал.

«Ничего, — сказал я себе. — Вот подрасту, и сеньор Рамирес Васкес походатайствует перед цивилизацией Альдебарана. Меня сделают их представителем на Земле. И тогда я у них спрошу… Они все знают… Их цивилизация намного древнее земной… Если только я этого Васкеса тоже сам не выдумал — с его пульсарами, мексиканским акцентом и умением останавливать время».

— Э, не засыпай, сгоришь! — растолкал меня Димка. — Пойдем лучше нырнем. Охладим наши молодые цветущие организмы.

Content

Вячеслав Запольских
СЕКРЕТНАЯ ТАЙНА

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая