Татарченков Олег Николаевич

Сунг

Татарченков Олег Николаевич

Сунг

Пограничникам левого фланга Московского ПОГО[1] таджикско-афганской границы и майору Ренату Шафикову — офицеру спецназа ГРУ Посвящается

События повести частично являются вымышленными. А образы героев — собирательными.

Автор

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

«Гуманитарная помощь»

Короткая взлетно-посадочная полоса притулилась на окраине большого кишлака с глумливым названием Ослиный Хвост. Никто из его жителей не интересовался, почему их селению, зажатому в котловине Припамирья, дано малопочтенное имя. Ну, и Хвост, ну и что? Для новых же людей с севера кишлак с таким названием лишь усиливал экзотичность этих мест.

Уже четыре года ВПП не использовалась санитарной авиацией, для нужд которой она и была построена в советские времена. В республике то разгоралась, то затухала гражданская война. На афганской границе, что начиналась в нескольких километрах от Ослиного Хвоста, орудовали банды, которых местные почему-то звали «вовчиками».

Зарасти «взлетке» верблюжьей колючкой не давали только военные. Более того, они даже расширили ее, добавив к старенькой «бетонке» вместительную вертолетную площадку из зеленых металлических листов.

Вот и сейчас около нее стоял военный грузовик, вокруг которого толпилось больше десятка людей в камуфляже и с оружием.

— Сколько можно ждать! — усатый капитан, командир саперной роты, выплюнул изжеванную сигарету «Полет» далеко за гофрированное покрытие вертолетной площадки, — Одиннадцать часов уже, а обещали поднять на «точку» в девять. Дождемся на голову какой-нибудь дряни!

Мы согласно кивнули в ответ.

Сейчас над нами жарит солнце, и мы прячемся от него в тени «Урала», набитого вещмешками, бойцами, дровами и ящиками с патронами. Но через пару часов может пойти дождь — погоды в апреле в горах стоят неустойчивые. Причем дождь может ожидаться здесь, в долине, а на перевале Сунг, который серо-белой грядой тянется вдоль нее, и куда нас должна закинуть «вертушка», дождь превратится в снежный буран.

Всю минувшую неделю над Шуробадским направлением свирепствовал ветер «афганец». В горах он завалил камнепадами и снегом все перевалы. А здесь, в долине, превратил уже покрывшуюся свежей весенней травой почву в бурое грязное месиво. Сегодня с утра наконец-то выглянуло солнце. И появился шанс, что мы, застрявшие в долине, наконец-то сможем выполнить приказ. А тут эти «летуны», из-за которых график летит ко всем чертям…

Первым, кому можно было посочувствовать в этой ситуации, является как раз усатый командир саперной роты: Ему нужно закинуть на перевал десяток бойцов из числа штрафников и успеть выгрузить бревна для строительства долгосрочных блиндажей. К этому главному грузу следует приплюсовать ящики с патронами, мешки с сухарями, крупой и консервами.

И потребуется время, чтобы солдаты успели перетащить все это из вертолета на более твердую почву. Однако в случае непогоды военно-транспортный вертолет Ми-8 не будет висеть над хребтом, а сразу уйдет вниз. Выгрузка сорвется и за невыполнение задачи по башке, конечно, получит не бог местной погоды и не командир вертолетной эскадрильи, а усатый кэп.

Капитан от всех отличается величиной усов (видимо, маршал Буденный в этом деле служит эталоном) и залихватской пограничной фуражкой с высокой тульей. Ее зеленый верх смотрится вызывающе на фоне наших выгоревших камуфляжных кепи и черных шерстяных шапочек.

Как сапер в своей фраерской фуре будет рулить на высоте в полторы тысячи метров под сильным ветром, для меня загадка. Видимо, опыт есть. Для старого капитана, перевидавшего виды на этой границе, это единственный способ возвыситься над серой обыденностью.

— Бардак! — поддерживает возмущение сапера майор из душанбинского разведотдела.

Майор у нас новенький. Даже внешне он выделяется от нашей компании, успевшей врасти в таджикско-афганскую границу.

Разведчик одет в армейскую «песчанку», которая отродясь не водилась у пограничников. Я даже подумал, что он прибыл к нам из 201-й дивизии, пока из разговора разведчика с комендантом Шуробадского направления подполковником Рукосуевым не уяснил, что тот все-таки не из «шурупов», а наш, «зеленый».

Но мне все равно интересно, ради какого камуфляжа погранец может прикинуться пехотой. Пограничные цвета для нас святое и нужна очень веская причина, чтобы наш брат перекрасился в армейцы.

Парень только прибыл с западной границы‚ и ему здесь в диковинку. Что же касается меня, то сих пор не могу привыкнуть к молодым тридцатилетним майорам из разведки. Их молодость по сравнению с покрытыми патиной службы тридцатипятилетними мужиками, пребывающими в том же звании, кажется мне вызывающей. Я не намного моложе разведчика, а на моем погоне — всего три маленькие звезды при одном просвете.

Впрочем, как говаривал товарищ Экклезиаст, каждому свое.

После училища я четыре года просидел на заставе на Дальнем Востоке, потом военная судьба закинула сюда. Четыре месяца провел в должности заместителя начальника заставы по боевой подготовке на правом, более равнинном фланге отряда. А неделю назад получил назначение старшим офицером отдела охраны границы. На этот раз дали противоположный фланг ПОГО — в горы…

После необходимого приема дел начальство отправило меня на подшефный участок границы — осваиваться на новом месте. Однако замыслам начальства сразу сбыться было не суждено из-за мрачных прогнозов синоптиков. Протирая штаны в доме офицерского состава и в штабе оперативной группы, наша группа успела оглохнуть от стука костей нард, как сегодня утром сообщили: вертолет будет!

И сейчас новое испытание на прочность…

Таких как мы, на границе именуют «сникерсами» или «гуманитарной помощью».

После вывода войск из Афганистана и начала гражданской войны в республике, граница в прямом смысле стала линией фронта. Причем линией фронта без тыла, потому что в тылу хозяйничала оппозиция. Нужно было срочно укреплять «южные рубежи СНГ». И вот тогда с Дальнего Востока начали присылать в командировки на полгода офицеров, которых старожилы и те, кому предстояло оттрубить здесь «по полной программе», полупрезрительно именовали «гуманитаркой».

Мы старались не обижаться…

Подозреваю, что мое недавний перевод сделан не без умысла. Видимо, командованию надоело возиться со «сникерсами». Пока их обучишь, пока они наберутся опыта… и — прощай, Маруся дорогая, начинай заново с новой партией. Поэтому начальство задумало оставить меня здесь на более долгий срок, заманив выгодной должностью. Ведь на старом месте вряд ли ее получу так скоро.

Но я, несмотря на это, пребываю в сомнениях. С одной стороны, чем черт не шутит… Во фронтовых условиях, если не изображать из себя белоручку в ожидании более выгодных назначений, можно сделать неплохую карьеру. Но другой стороны, есть риск завязнуть здесь, как саперный капитан. Этот парень сидит здесь лет пять. С ума сойти! Тут поневоле будешь самовыражаться в нарушении формы одежды…

…На последнее замечание разведчика про бардак подошедший к концу разговора комендант Шуробада подполковник с интересной фамилией Рукосуев никак не реагирует. Чего зря сотрясать воздух проклятиями из-за задержки вертолета? Он от этого раньше не прилетит. Тем более, нашей офицерской группе спешить некуда: не отправимся сейчас — попадем завтра…

Цель нашей поездки — инспекторская проверка. И можно не торопиться. За сутки на «точке», куда мы отправляемся, ничего не изменится. Если там бардак, то он и останется. А коли его на выносном посту (или «стопаре», как их еще называют в здешних краях) не было, то за двадцать четыре часа беспорядок вряд ли появится.

У начальника выносного поста в горах главная задача — защищать дальние подходы к заставе, находящейся в долине, а не шуршать в ожидании грозной проверки. В случае чего с него будут спрашивать именно за это, а не за не подшитые подворотнички и грязные сапоги.

— Кажись, летит, — присел рядом с нами сапер.

До этого он энергичными матюгами подгонял солдат-таджиков, разгружавших «Урал».

Мы успели выкурить еще по сигарете, пока бойцы саперной роты вместе с помогавшими им солдатами из соседней заставы погрузили в «вертушку» все необходимое. Капитан носился между ними как веретено, раздавая сочные эпитеты. А внутри суетился борттехник, следивший за отцентровкой груза, чтобы мы не перевернулись в полете к чертовой матери.

…Первый пункт нашего путешествия — «точка» «Шахты». Здесь, на склоне, в окрестностях заброшенного открытого месторождения каменного угля мы оставляем нашего капитана с его саперами.

Пока бойцы в спешном порядке вышвыривают груз на землю, мы выпрыгиваем из вертолета и несемся подальше от холодного ветра из-под его несущих лопастей. Под ногами хрустит снег, густо перемешанный с угольной крошкой.

Торопясь удрать подальше от ревущей за спиной стрекозы, едва не сбиваю с ног чумазого парня, радостно торопящегося нам навстречу. Отбрасывая его в сторону со словами:

— Чего под ногами путаешься, урод!

У него удивленно вытягивается лицо, и я замечаю, что боец этот какой-то странный. Офицерская шапка на голове, латунная бляха командирского ремня выделяется на замызганном бушлате, грудь перечеркивает ремешок полевой сумки…

Блин, это же наверняка начальник «точки»!

Парень еще раз смерил меня взглядом и, выбрав в нашей группе Рукосуева, шагнул ему навстречу, вскидывая руку к виску.

Он доложил нам скороговоркой, сгибаясь под ветром от несущих лопастей зависшей «вертушки». Слова доклада проносились мимо нас и улетали в черную пасть шахты, у обрыва которой мы стояли. На ее дне ржавели экскаваторы и гусеничный трактор. Они остались с поры благополучной жизни в Союзе.

После того, как комендант взмахом руки оборвал доклад, мы нырнули в одну из нор, прилепившихся к склону горы и громко именуемых «землянками».

Едва не ударившись о торчащее над входом тонкое бревно, изображающее накат, втискиваюсь в узкую щель. К угольной стенке землянки приткнулось несколько топчанов, покрытых каким-то рваньем.

Подполковник с командиром «стопаря» уместились за колченогим столиком. На нем, кроме фонаря «летучая мышь», стоит телефонный аппарат полевой связи — «полевка» на военном жаргоне. Мне ничего не остается делать, как с опаской присесть на шконку, в глубине души надеясь, что сумею не подцепить на ней «бэтээров» — то бишь, вшей.

Осматриваюсь.

Ящики с патронами сгрудились у входа. Несколько автоматов — там же. На их стволах — солдатские кружки. Надо полагать, для того, чтобы с хлипкого наката землянки в стволы не сыпалась земля. Рядом со столиком расположена печка-буржуйка, в которой тихо тлеют куски угля (чего-чего, а его здесь навалом!).

От нее ощутимо тянет теплом, и комендант кладет на ее железный бок покрасневшие руки. Помедлив, лейтенант повторяет его движение. Я сижу далеко от них, до печи не дотянуться. Поэтому мне остается греться сигаретой, которую немедленно закуриваю.

Пускаю струю дыма в направлении выхода, замечаю майора-разведчика. Тот, стоя в нескольких метрах от входа в землянку (ему места тоже не хватило), о чем-то оживленно беседует с высоким русским солдатом из ДШ.[2]

Парень в разорванном на колене — некогда белом, а сейчас сером от угольной крошки — полушубке угощается из портсигара офицера, и что-то объясняет, показывая рукой в сторону Афгана. Майор вытащил из кармана бушлата блокнот и, ободряюще кивая солдату, делает какие-то пометки.

Слов их беседы все равно не разобрать, поэтому я опять обращаю свой взор внутрь землянки. Присматриваюсь к хозяину «точки».

Начальник выносного поста, судя по его мальчишескому лицу, по которому совсем недавно стала гулять бритва, — лейтенант. Хотя на почерневшем от угольной пыли бушлате нет ни то что звездочек — погон.

На загрязненной до неопределенного цвета солдатской шапке отсутствует кокарда. К воинскому сословию его можно причислить только из-за наличия автомата, который он сжал коленями. К офицерскому — из-за бинокля на груди и все той же полевой сумки, раскрытой лежащей рядом с ним на топчане.

— Ну, как ты здесь? — спрашивает подполковник.

В ответ лейтенант лишь пожимает плечами.

— Продукты есть? — продолжает свой расспрос комендант, не обращая внимания на партизанский вид своего собеседника и неуставной его ответ.

— Картошка мерзлая и макароны, — произнес тот.

— Ничего, мы тебе тут консервов подвезли.

— Опять красная рыба? — поморщился лейтенант.

На военном жаргоне «красной рыбой» зовется килька в томатном соусе — самый распространенный вид консервов в наших вооруженных силах. После недели регулярного употребления на них не сможешь смотреть всю оставшуюся жизнь.

Когда-то кто-то мне сообщил, что эти консервы вообще запрещены к употреблению в странах с жарким климатом, поскольку способствуют появлению дизентерии. Но мало ли что врачи нормальному человеку запретят, у тыловиков свои резоны. Военная служба — штука для здоровья не всегда полезная, и килька в томатном соусе для организма бойца не самая опасная вещь. По сравнению с пулей, например.

Однако если где-нибудь на «гражданке» военному человеку по незнанию предложат полакомиться этим чудом пищепрома, доброхот запросто может получить банкой по физиономии. Вот такая стойкая «любовь» к «красной рыбе» у служивых людей…

— А вот и не угадал! Мы мясные консервы привезли, — говорит подполковник. — Говяжья тушенка, не свиная.

— Это здорово! — оживляется лейтенант. — А то у меня больше половины личного состава — мусульмане.

— И чего, свинину не жрут? — хитро прищурился комендант.

— Лопают, но не все. Причем, те, кто употребляет, едят всегда в землянке и приговаривают: «Мы под крышей, Аллах не видит!»

— У меня на Шуробаде такая же фигня! — первым засмеялся Рукосуев.

— …Обстановка за сутки? — задал он новый вопрос после того, как утих смех.

— Пока тихо, — вновь пожимает плечами лейтенант (видимо, это у него вошло в привычку). — После того, как вчера был обстрел, и «духи» пытались подойти с левого фланга — да я же докладывал по радиостанции! — тихо. Артиллеристы из Ослиного Хвоста дали пару залпов, отогнали… Правда, один снаряд чуть по нашему охранению не попал.

— Так ведь не попал же! — замечает Рукосуев.

— Не попал! — улыбается лейтенант.

С полминуты они дружно матерят пушкарей батареи самоходок, стоящих внизу под кишлачком, откуда мы прилетели на «вертушке».

Впрочем, это делается больше для проформы: армейские артиллеристы на этой приграничной войне по праву зовутся «богами» и выручают нас во время всех заварушек крепко.

После разгрузивших обстановку ругательств к беседе подключился и я, решив задать несколько вопросов по схемам огня.

— Стрелковые карточки есть? — для пущей значительности свожу брови, памятуя, что в свое время из-за этих карточек мне самому здорово доставалось от проверяющих.

— Да у нас здесь все ориентиры давно доведены до каждого бойца и пристреляны… — лейтенант явно не ожидал этого вопроса и теперь оглядывается за поддержкой в сторону Рукосуева.

— Пойдем, все на месте посмотрим! — приходит подполковник ему на выручку.

Мне не нравится это заступничество. В нем вижу подрыв собственного авторитета, который на новом месте службы нужно завоевывать с первых дней. И хотя с комендантом своего участка мне следует жить дружно, делаю вид, что не услышал его реплики. Поэтому не спешу подниматься и смотрю на лейтенанта. Подполковник, поняв мое настроение, тоже остался сидеть.

Виснет нехорошая пауза.

Теперь я чувствую, что переборщил с этими карточками — не та обстановка. Но отступать уже поздно. А пауза все равно нехорошая, ой нехорошая…

Поэтому в глубине души надеюсь, что лейтенант проявит такт, повинится — ну надо же соблюсти проформу! Он в глубине души материт франта — проверяющего, по-настоящему не нюхавшего пороха. И поэтому отвечает нехотя:

— Половины нет. Условия сами видите какие…

Вижу, какие у него условия. Но начал говорить «а» — продолжай до «я». Поэтому с серьезным видом делаю пометки в блокноте. Схема огня участка слишком серьезная тема, чтобы спускать ее на панибратских тормозах. Делаю выговор начальнику «точки».

Лейтенант равнодушно смотрит в пол и что-то бубнит про закончившиеся бланки.

На обветренных скулах Рукосуева, внимательно слушавшего наш разговор, начинают играть желваки. Видно невооруженным глазом, что он этому лейтенантику благоволит. Наверное, есть за что. Но меня этот раздолбай, больше похожий партизана, просидевшего всю Отечественную войну в каменоломнях, начинает злить.

Злит его маленький рост, редкие волоски на небритом подбородке, черные пятна от копоти под глазами и в порах лица. Злит даже эта неуклюжая попытка получить поддержку от коменданта. На моем бывшем участке последний зачморенный кочегар выглядит не в пример опрятнее. И хотя правый фланг во все времена считался образцово-показательным, это не значит, что в остальных местах должен быть неприкрытый бардак.

Досадно портить отношения с комендантом — за сутки общего знакомства мы успели найти общий язык. Воевавший в Афгане Рукосуев делился со мной особенностями войны в горах, работы на шуробадском участке, рассказывал о людях. Я же не стеснялся спрашивать у него совета, вспоминал о службе на другом фланге афганской границы и на Дальнем Востоке.

Сейчас комендант не может понять моей излишней придирчивости. Он видел этого лейтенанта в деле, поэтому и относится к нему как генерал к молодому, но уже зарекомендовавшему себя солдатику: по-отечески.

Я — не старший офицер, и тем более не генерал, и отеческому отношению еще не научился. По моему убеждению, боевой офицер просто не может т а к выглядеть. Оставим на совести Льва Толстого размышления про зачморенного, но в глубине души героического капитана Тушина. Внешний вид офицера тоже оказывает влияние на боевой дух солдат. Рыба начинает гнить с головы: если сам распустился, то чего уж спрашивать с подчиненных!

В конце концов, в случае беды за плохую организацию боя с добренького коменданта, конечно, спросят, но не в первую очередь. А вот меня построят на тумбочке в числе правофланговых…

Захлопываю блокнот, обещаю прислать пустые бланки карточек и вопросительно смотрю на Рукосуева: мол, у меня больше вопросов нет — пошли?

Подполковник ныряет в дыру наружу первым, даже не взглянув на меня. На его согнутой широкой спине, плотно обтянутой бушлатом со старым, еще советским пограничным камуфляжем «березкой», читается разочарование. Кому оно адресовано, я заблуждений не питаю…

Нашей «тройке» нужно попасть еще на один «стопарь», расположенный километрах четырех по хребту Сунг, поэтому мы торопимся, обходя позиции «чмошного лейтенанта».

Спорым шагом идем на левый, самый опасный фланг обороны. Тропинка бежит по краю обрыва. Кое-где она сужается уж вовсе до неприличных размеров. И тогда приходится поворачиваться боком и осторожно продвигаться вдоль серой каменной стены, покрытой серо-зелеными пятнами мха.

Лейтенант ведет нас, за ним движется подполковник, далее шлепаю я. Цепочку замыкает майор из разведотдела.

Как выяснилось, пока я пикировался с начальником «стопаря» в его норе, разведчик не только разговаривал с русскими солдатами из десантно-штурмовой группы, но и облазил близлежащие позиции. У него задача сходная с моей — освоиться на новом участке.

Майор, видимо, неплохой физиономист. С первого взгляда на нас с подполковником он почуял неладное и вопросительно посмотрел на меня. Не считая нужным объяснять произошедшую размолвку, тем более постороннему человеку, я лишь досадливо поморщился.

…Впереди хлопает сигнальная мина. Видимо, Рукосуев сорвал проволочку растяжки. «Сигналка» поставлена толково: на узком участке, где человек больше озабочен тем, как не свалиться вниз. Здесь он не сможет вовремя рассмотреть тонкую металлическую полоску, натянутую на уровне щиколотки.

После хлопка начинается обычный фейерверк: вверх с пронзительным свистом начинают взлетать сигнальные ракеты. Мы все невольно приостанавливаемся. Майор опускается на корточки. От удивления мне даже захотелось закурить: откуда такое чудо прислали!? Он что, ни разу «сигналки» не видел?

Сигнальная мина, наконец, отсвистела, отплевалась разноцветными огнями, и мы двигаемся дальше.

Вот и крайний фланг. Пулеметное гнездо, вырытое в красном от глины склоне. Оно явно мелковато для сидящих в нем двух чумазых солдат — таджиков с пулеметом ПКМ. На дне окопа втоптаны в грязь патроны. Разорванные патронные пачки валяются тут же, на бруствере.

Чувствую, здесь про стрелковую карточку спрашивать бессмысленно. Демонстративно отворачиваюсь и закуриваю.

Лейтенант сам подходит ко мне, показывая сектор огня гнезда. Ничего не скажешь, он выбран удачно. «Но он ли его выбирал? — продолжаю сомневаться в командных способностях парня. — И здесь рука товарища коменданта…»

Любопытно, что начальник «Шахт» разговаривает со мной так, словно и не было той размолвки в норе, которую и землянкой-то назвать стыдно. Незлопамятный. Это качество в людях мне всегда нравилось.

Стараясь отодвинуть накопившуюся в душе неприязнь, говорю ему о хорошем секторе обстрела. Лейтенант расцветает. Тут же, чтобы он себе не слишком много мнил, указываю на мелкоту пулеметного гнезда.

Лейтенант согласно кивает, хотя, подозреваю, все останется так же, как и до нашего прибытия. И что комендант нашел в этом тюфяке?!

Возвращаемся.

На обратном пути задаю несколько вопросов по минным заграждениям. Лейтенант отвечает толково. Но моего отношения к нему это не меняет. Даже при сером свете пасмурного дня в глаза лезут его небритость, грязная кожа. Как он при такой антисанитарии еще не покрылся гнойниками?

Спрашиваю про воду. Оказывается, ее носят раз в два дня снизу — из ближайшего кишлака. Воды хватает лишь на приготовление пищи. После этих слов я впервые чувствую легкий укол совести. На самом деле, в этой дыре можно одичать окончательно. Сколько он здесь сидит?

— Вот здесь в прошлом году, — оживленно рассказывает мне молодой офицер, — «духи» истребитель наш сбили. Рухнул в Пяндж…

Он показывает рукой вниз, на дно узкого, жуткого даже на первый взгляд ущелья, которое начиналось прямо под нашими ногами. Серые, безжизненные скалы почти отвесно уходили туда, где едва заметно блестела серебряная полоска приграничной речушки.

— …Одного летчика на нашу сторону отнесло, второго — в Афган, — продолжает командир «стопаря». — Потом его спецназ вытаскивал оттуда.

— Наш спецназ? — заинтересованно смотрю туда, куда он показывает рукой.

— Конечно наш, чей же еще? — лейтенант удивленно и как будто обиженно хлопает своими короткими белесыми ресницами.

Они совершенно не сочетаются с его обведенными черной угольной каймой глазами. Словно кто-то хотел сделать летехе макияж, но спешил и бросил дело на полдороге, оставив ресницы недокрашенными. И теперь у офицера придурковатый вид подгулявшего клоуна.

— Черт его знает, чей… — отвечаю ему.

За месяцы службы я уже успел послушать рассказы о непонятных группах вооруженных мужиков европейской и арабской внешности, слоняющихся по горам. Кому они подчинялись и подчинялись ли вообще — оставалось тайной за семью печатями. Сами парни появлялись и исчезали как призраки, а народ чесал репы и сочинял байки про наемников из «Черного аиста».

Позже я узнал, что в Афганистане действительно существовала такая группа, воевавшая против нас на деньги ЦРУ. Названа она была в честь кафе в Париже, явочного места, где собирались джентльмены удачи из Европы и Америки.

У меня на родине был приятель — Сашка Зубков, служивший срочную в Афганистане сапером-разведчиком. Он рассказывал о них:

«Как-то видим, что по соседнему склону ущелья (это на иранской границе было) топает группа. В бинокль посмотрели: человек десять. Ребята рослые, как на подбор — за метр восемьдесят. Одеты под афганцев, но европейцы — это даже в бинокль было видно. В середине группы топает баба, платок-накидку скинула… Стрижка короткая, блондинка. Ну, навели мы на них «вертушки». Те «диких гусей» в лапшу покрошили. После чего мы к ним полезли. «Зачем?» — дурацкий вопрос. За документами и трофеями, конечно. Прикинь, у бабы той (ей лет двадцать пять можно было дать, не больше) все карманы презервативами были набиты. Она у них радисткой была, и штатной шлюхой по совместительству…»

Но то было в Афгане. А что за публика ползала по местным таджикским горам, вообще никому не было понятно. Люди поумнее и поосведомленнее загадочно улыбались: в этом вкусном регионе толклось столько спецслужб — как наших, так и забугорных, что даже при встрече с рогатым чертом с надписью «ЦРУ» на лбу особо удивляться не стоило.

— А ты в это время здесь был? — уточняю у лейтенанта.

Фамилию его напрочь забыл, но особо не расстраиваюсь по этому поводу. Знаю за собой такое качество: если после встречи с человеком не могу вспомнить его имя-фамилию, то и не стоит. Значит, этот человечишко никчемный, ничем особенным зацепиться в памяти не сумел, а посему и не стоит тратить на него извилины. Для таких целей блокнот имеется…

— Нет, я в это время еще в училище учился, — лейтенант застенчиво улыбнулся. — Мне ребята рассказывали.

— А-а… — теряю к офицерику всякий интерес.

За разговором мы подошли к развилке троп.

Одна из них вела к норам «хозяйства» лейтенанта («как же его фамилия? Иванов, Петров, Сидоров?»). Вторая тянулась дальше по вершине, в сторону следующего пункта нашего посещения — «точки» «Сунг».

Глава 2

Через хребет

— Зря ты с ним так, Саранцев. — буркнул через плечо шедший впереди Рукосуев.

Мы двигались по хребту цепочкой, неосознанно стараясь идти след в след.

Во время прошлогодних боев по этим местам ползали и наши, и «духи». И те, и другие вполне могли оставить после себя мины. Я знал точно, что карт минных полей этого участка ни у кого нет, и это сильно давило на подкорку. Хотя до чистого грунта нас отделяла полуметровая толща слежавшегося снега, и не видно было следов какой-либо копки, расслабляться не стоило.

Идти было легко: наст, вылизанный ветрами, держал отлично. На одном из поворотов подполковник сдержал шаг, дал мне нагнать его и решил расставить все точки над «и».

Я ждал этого разговора и был готов к нему. И даже обрадовался, что он начался в «неофициальной» обстановке. Не люблю выяснения отношений в кабинетах. Там сразу все расставляется по своим местам. Он — подполковник, ты — старший лейтенант. Он здесь десять лет, ты еще недавно гадил курсантскими котлетами. Отсель мораль: он начальник — ты дурак. Прав тот, у кого больше прав, и вообще, не лезь туда, где еще ничего не понимаешь.

На «свежем воздухе», в горах, есть что-то от пресловутой поговорки про баню и равенство. Здесь царит дух товарищества и здесь другие авторитеты и ценности.

— Почему зря? — для начала я решил прикинуться «чайником».

— Почему? — несколько даже удивленно переспросил Рукосуев, — Да потому! Развел тут формалистику!

Голос подполковника загустел.

— Этот парень, что он видел в жизни? Его после училища сразу сюда! Ему баб иметь, по театрам ходить а он сидит в норе, корректирует огонь артиллерии, командует урюками, моется раз в месяц и видит одно и то же «кино «Горы»! Его морально поддержать надо! И ты, как старший товарищ, должен был сделать это. Не я — а ты! Поскольку я ему в отцы гожусь, а ты — в старшие братья…

Я хмыкнул.

— Ты еще смеешься?!

— Ну, положим, насчет театра вы преувеличили. Не наблюдается среди господ молодых офицеров желания приобщаться к вечным ценностям искусства…

— А ты не паясничай! — прикрикнул Рукосуев, — То-то и оно, что у вас только одно на уме: бабы и водка!

— С бабами здесь проблема, — я вздохнул, — Сами же только что говорили…

— Не перебивай, когда с тобой старшие по званию разговаривают!

«Давно бы так, а то развел тут антимонию…»

— Товарищ подполковник! Вы высказываете мне свое неудовольствие за мое справедливое требование к несению службы? За требование, входящее в мои служебные обязанности?

Это было произнесено совершенно другим тоном. Казенным, жестким и отточенно — вежливым. Панибратские разговоры закончились, коли, не найдя аргументов, старший по званию решил поставить меня как пацана по струнке. Посмотрим…

Подполковник остановился, словно натолкнулся на невидимое препятствие. Всем корпусом повернулся и внимательно всмотрелся мне в глаза с тяжким недоумением.

«Вот, значит, ты какой…» — прочитал я в его взгляде.

«Такой!» — я тоже остановился, поправил на плече автомат и расправил плечи.

Рукосуев с минуту смотрел мне в глаза.

Я выдержал его тяжелый давящий взгляд: выбор сделан, отступать некуда и отношения перешли в формальное русло. А формально я прав, делая замечание нерадивому офицеру. Заступаясь за него, комендант переступил должностные полномочия. Теперь мы будем только на «вы»…

Однако вопреки словам самооправдания, звучащим в моей душе, где-то в ее глубине ворочался противный червячок сомнения и нехороших предчувствий:

«Опять не сдержал свою натуру! Зря я так с ним. Надо было прикинуться виноватым… Покаяться. Теперь у меня с подполковником будут проблемы».

Припомнились рассказы офицеров моего нового отдела.

«— Ну, ты, Сашка, влип! — старлей Ростовцев хлопнул меня по плечу с таким видом, словно сообщил радостное известие. — Там комендачом Рукосуев. Зверюга! Ты, главное, не обольщайся насчет его интеллигентности. Действительно, дядька начитанный, библиотеку собирает, может на разные культурные темы побздеть. И даже проявляет некий демократизм к подчиненным. Но! Гребет всех под себя. Комендатура хвостом подмахивает — это само собой. Но и офицеры на заставах пикнуть не моги. Как он сказал, так и будет. Дело, конечно, он туго знает, но любит, чтоб все под ним были. В общем, самодержец: хочу — люблю, хочу — головы рублю…»

…Подполковник еще раз окинул меня с ног до головы презрительным взглядом и отвернулся. Вот и поговорили…

До «точки» дошли в полном молчании.

Впереди склоне показались вытоптанные солдатскими сапогами грязно-серые брустверы опорного пункта «Сунг». Над ними вились дымки землянок. Рукосуев подозвал к себе сержанта, сопровождавшего нас от Шахт.

— Сынок, — произнес он, — двигай к выносному посту и предупреди начальника, что мы поднимемся сначала вон на ту горушку, отметка «16–04». А потом уже зайдем к нему. Пускай даст команду своим архаровцам — еще обстреляют за милу душу…

Сержант откозырял и побежал туда, змеятся траншеи «стопаря» «Сунг».

Перед выходом с Шахт лейтенант с незапоминающейся фамилией отправил его вместе с нами то ли для сопровождения, то ли для охраны. И то и другое мне кажется глупым.

В случае нападения факт, что у тебя в группе на один ствол больше, особой роли не сыграет. Поскольку у «духи» здесь любят бродить большими толпами, и ты себе только продлишь агонию. Что же касается сопровождения, то это не менее бессмысленно — подполковник Рукосуев дорогу знает.

Самое же дерьмовое в этой ситуации, на мой взгляд, заключается в том, что мы будем возвращаться в Ослиный Хвост другой дорогой, и сержанту придется пилить обратно к своей «точке» в полном одиночестве. А в горах в одиночку не ходят. Прогнулся, называется, лейтенантик…

Мы резко забираем в сторону и начинаем подниматься по заснеженному лбу сопки.

— Стой! — недвусмысленный лязг затвора заставляет нас замереть.

Застываем, всматриваясь в однообразный снежный ландшафт и пытаясь вычислить находящийся рядом окопчик «секрета». Звук металла глухой, словно из-под земли. Но одновременно довольно отчетливый, как будто стрелок сидит в яме где-то под нашими ногами. Ни намека. Хорошо замаскировались, черти…

Подполковник представляется.

В ответ — тишина. Видимо, в «секрете» сидит не один человек, и теперь там совещаются, как быть с непрошенными гостями.

Спустя пару минут прозвучал все тот же голос:

— Товарищ подполковник — вперед. Остальные на месте!

— Куда вперед?! — кричит раздражающийся Рукосуев, — Ты где сидишь?

— А прямо к вершине идите, товарищ подполковник! — советует невидимый часовой, в тоне которого начинают проскальзывать веселые нотки, — Там вас и встретят.

Комендант матерится под нос:

— ... твою мать! Этот торопыга опять все по-своему сделал. Говорил же ему, что не здесь надо…

Слова подполковника потихоньку стихают по мере его удаления. Через пяток минут он оказывается на вершине, растерянно оглядывается, делает шаг и… пропадает. Видимо, спрыгивает в какой-то окопчик.

— А нам что делать? — вопрошает мой спутник — майор белое безмолвие.

— Подождите пока… — предлагает «безмолвие». — Покурите. Тут можно: «духи» не увидят…

Кажется, я его вычислил. Этот парень находится за вот этим холмиком, или под ним (если этот холмик — насыпь из земли над окопом, искусно замаскированным). У меня сразу начинают чесаться руки, чтобы проверить свою догадку. Но как? Гранату не бросишь — свои, черт бы их побрал!

Разведчик видит это по моему лицу, улыбается одними губами и кивает мне. Похоже, он пришел к такому же выводу одновременно со мной. Потом демонстративно присаживается на корточки и вытягивает сигарету из мятой пачки:

— Закуривай, старлей!

— Закуривайте, товарищ старший лейтенант, — советует мне голос веселого наглеца, — И не крутитесь, все равно не найдете.

— Будешь хамить, боец, гранату брошу! — кричу в ответ, — Знаю, где сидишь!

— Не успеете, — лениво подключается к перепалке второй, — Я вас еще с половины подъема на прицеле держу.

Через минут пятнадцать появляется красный от гнева Рукосуев. Рядом с широко шагающим подполковником семенит, стараясь не отстать, маленький прапорщик с хитрованской татарской физиономией.

Комендант что-то сердито ему выговаривает. Прапор виновато мотает головой, искоса поглядывая на начальство. Впрочем, по его лицу не видно, что он сильно удручен разносом…

— К Снесареву! — походя бросает нам Рукосуев и, не сбавляя темпа, начинает спускаться в сторону траншей.

Прапорщик, пробегая мимо вместе с подполковником, мотнул головой, словно копируя жест царских офицеров. Получилось это у него неплохо, если бы не шапка, съехавшая от рывка прапору на нос.

Нам ничего не остается, как последовать за этой парочкой.

Рукосуев не идет, а летит по целине. От него, словно от носа крейсера в штормовом море, в разные стороны фонтанами разлетается снег. Мы едва поспеваем — видимо, сильно разозлил его неведомый Снесарев.

А вот и он — Снесарев.

Разбитной малый в потертом на рукавах и на животе бушлате (видно, часто лазит по траншее). Из-под расстегнутого ворота куртки в глаза вызывающе лезет зеленая пограничная тельняшка. Шапка на затылке. (Впрочем, ее он в начале разноса приводит в нормально-уставное состояние.) Глаза, наверное, в обычное время нагловато-веселые (теперь понятно, с кого берут пример борзые бойцы в «секретах»!), сейчас нарочисто — виноватые и по-солдатски слегка бессмысленные. Франтоватые черные усики тщательно подстрижены. Они смотрятся по-опереточному на его смуглом, обветренном лице грубоватой, мужицкой лепки.

Кого он мне напоминает? Точно! Таким в моем воображении был старшина разведки Чубаров из некрасовского «Сталинграда». Лихой, бесшабашный вояка, предпочитающий больше полагаться на себя, а не на приказания начальства «сверху».

Он молча слушает разнос подполковника за то, что устроил огневую точку и «секрет» на сопке, которую было решено не занимать. Пару раз старший лейтенант Снесарев пытается вставить слово:

— Но это же господствующая над нами высота... Если «духи» займут…

— Не ваше дело, старший лейтенант! С неожиданно жестким тоном вмешивается в разнос майор-разведчик. — Это не ваше дело! Сегодня же — слышите, сегодня! — с сопки должны быть все выведены. Это приказ!

Старший лейтенант не знает, имеет ли право ему приказывать незнакомый майор. Он вопросительно смотрит на Рукосуева.

— Вы слышали, Снесарев?! — кидает тот начальнику «стопаря». — Идите выполняйте приказание!

Старший лейтенант козырнул и отошел в сторону. Вполголоса отдал распоряжение прапорщику.

Тот, в свою очередь, кинул выразительный взгляд в сторону нашей группы и отправился сторону сопки. Мы молча смотрим ему в след.

Разнос происходит в шагах десяти за траншеями «точки». В них то и дело мелькают любопытные закопченные физиономии и солдатские шапки солдат.

Снесарев поворачивается в их сторону:

— Вам делать нечего?! А ну по местам!.. Ты чего здесь?! Отдыхаешь после наряда? Сейчас в наряде на кухне отдохнешь! И не лыбся, Худойбергенов, сгною!

…Семенов! — кричит Снесарев кому-то, — Сержант! Почему у тебя стадо по траншее бродит?! Где Семенов?!

— На кухне, товарищ старший лейтенант! — отвечает все тот же Худойбергенов, — Обед пробует. Сами же приказали!

Снесарев сплевывает и отправляется наводить порядок.

— Раздолбай! — бросает вполголоса Рукосуев, — Распустил солдат. Хороший тактик, грамотно воюет. Но раздолбай!

В мою сторону он демонстративно не смотрит, разговаривает только с майором. Мне ничего не остается делать, как начать свой собственный спор с комендантом. Мысленный, естественно.

«Почему распустил? Нормальные солдаты, с нормальными, не запуганными лицами. Солдат не должен бояться офицера. Он должен его уважать. Мы не в прусской армии Фридриха Великого служим, где для нижнего чина фельдфебель был страшнее врага. Мы — в России. А здесь боец всегда найдет способ наколоть начальника, если он его не уважает. Привычка не выполнять приказы в бою заканчивается хреново.

И если Снесарев раздолбай, то любимчик с «Шахт» — вообще чудо в перьях. Хм, «раздолбай»… Молодец, обезопасил себя. Эта сопка буквально нависает над позициями. «Духи» ее займут — перещелкают всех, как вшей на письменном столе.

А кого не перещелкают, того вниз столкнут. Склон здесь как раз подходящий для того, чтобы шею свернуть… «Раздобай»… У этого Снесарева блиндажи не в пример добротнее и выше, чем у того… как же его? Опять фамилию забыл… А то, что не доложил, так он что — идиот: в радиоэфире такие вещи докладывать? А майор-то, похоже, лизоблюд. Ишь, как вписался в «накачку», слово свое веское вставил. Без него бы не обошлись».

— Что вы там бычитесь, старлей? — обратился ко мне Рукосуев.

От неожиданности я вздрогнул.

— «В угрюму думу погружен…» — насмешливым тоном процитировал классика подполковник. — Вы считаете, что я не прав? Думаете, небось, что это не в моей компетенции? Я — комендант! Это мой участок, и все, что происходит на нем — в моей компетенции. Схема обороны заранее согласована и утверждена, а этот, видите ли, молокосос, решил поиграть в Наполеона!

Обидное словечко «молокосос» относится по формальным признакам к Снесареву. Но по интонации чувствую, что подполковник имеет в виду не только его…

Я молчу: на этот раз комендант в чем-то прав: Снесарев не должен был самостоятельно менять утвержденный план обороны. Приходится «выбрать фигуру умолчания», как пишут в исторических романах…

Резкий хлопок моментально выветрил все посторонние мысли. Из ближайшего поворота траншеи в сторону границы сорвалась красная ракета. Описав плоскую дугу, по настильной траектории она воткнулась в землю, разбросав вокруг себя кучу искр.

Она еще горела, исходя белым дымом, как только что вернувшийся с горушки прапорщик нырнул в траншею, что-то крича по-таджикски. Мы кинулись за ним: на войне все непонятное следует рассматривать как угрозу.

Через несколько минут перед нами, вытянув руки по швам и виновато помаргивая черными ресницами, стоял солдатик, и что что-то бубнил себе под нос.

— Ай, ишак! — выкрикнул прапорщик и ткнул солдата кулаком в грудь. Тот отшатнулся, но не упал — помешала стенка траншеи.

— Он говорит, — повернулся к нам прапор, — что ракету выстрелил случайно. Он недавно служит, никогда сигнальную ракету не видел, хотел посмотреть…

Подполковник сплюнул на снег:

— Случайно, не случайно… Сейчас это хрен докажешь. В любом случае засветились перед «духами». Надо срочно уходить. А ты… — Рукосуев повернулся к подошедшему Снесареву: — Организуешь этому охломону такую службу, чтобы он зарекся за всякие незнакомые приспособления дергать. Так он у тебя в следующий раз чеку гранаты дернет, а отвечать будешь ты! Если выживешь при этом.

— К особистам его надо, — процедил сквозь зубы разведчик, — Пусть потрясут. Может, действительно сигнал подал, сволочь…

— Будем мы еще с этим гоблином валандаться, — буркнул Рукосуев, — Когда приедет опер из отряда на этот участок — заберет его. А пока пусть остается… Снесарев! Приставь к нему кого-нибудь из надежных людей. Есть надежные?

— Русского не приставишь, — пожаловался начальник «Сунга», — Во-первых, их у меня мало‚ в каждой бочке затычки. Во — вторых, они все равно по-местному ни бум-бум. Кто этого клоуна знает-может, действительно агент, и у него есть сообщники на «точке». О чем он там с ними будет трепаться, наш все равно не поймет. Опер у нас по плану только через неделю должен быть…

— А местные ребята?

Есть пара-тройка. Но ведь это не выход… Курганцев у меня много. Ненадежная публика. Хоть бы кулябцев прислали…

«Курганцами» здесь зовут выходцев из Курган-Тюбинской области. В свое время Курган-Тюбе был населен представителями различных кланов Таджикистана и разных мусульманских течений. Согнанные насильно с родных мест по указанию сталинских властей, ненавидящие друг друга, они представляли собой мину замедленного действия. В 1992-м году она рванула, породив страшную резню в городе и его предместьях. Бойню между таджиками и узбеками, гармцами, ленинабадцами и кулябцами.

Ваххабизм — его приверженцев в Таджикистане зовут «вовчиками» — был здесь очень силен. Как и любая радикальная идея среди маргинальных слоев населения. С той только разницей, что эта имела религиозную платформу.

Противовесом этого «коктейля Молотова» считался Куляб, столица клана дехкан (3), победившего во время войны не без помощи русских и узбеков. Кулябцы хотя и отличались жуликоватостью и раздолбайством в несении службы, но «вовчиков» ненавидели люто: понимали, что в случае чего, пощады не будет. Поэтому на них в случае обострения обстановки можно было положиться.

О ситуации в регионе я знал не только из сообщений о военно-политической обстановке в регионе, которые командование более чем регулярно доводило до офицеров.

В Кулябе у меня завелся свой «конфидент». Он относился к самому уважаемому этническому клану в Таджикистане — персидскому. Таджики вели свою родословную именно из Ирана, поэтому являться чистокровным иранцем считалось особой честью.

Получивший неплохое гуманитарное образование в Душанбе, перс прекрасно знал историю Туркестана. Изумительно (как и полагается местным, желающим выжить в пылающем котле междоусобиц) разбирался в межклановых противоречиях республики. Ко всему прочему мой новый друг являлся союзником России по всем показателям: был женат на русской полукровке, ненавидел ваххабитов и воевал против них в 1992 году на стороне кулябского клана.

Я с ним выпил не один большой чайник зеленого чая, часами просиживая на мягких курпачах в уютном домике на окраине Куляба и слушая его размышления о геополитическом будущем Таджикистана.

— Кулябцев пришлем… — неопределенно пообещал комендант. — Сейчас ты мне на вопрос четко отвечай: сможешь надежного парня к этому бурундуку приставить?

— Замкомвзвода есть, — ответил Саранцев, — Из учителей. Семья под Курганом погибла. Загнали с толпой таких же несчастных в сарай, забили двери, проделали в крыше дыру и закачали туда раскаленный гудрон… Представляете? Он этих «вовчиков» рвать зубами готов…

— Вот и пусть присматривает, — заключил Рукосуев. И, обращаясь уже к нам всем, добавил, — Пошли, ребята! Дотемна надо успеть дойти до заставы…

— Товарищ подполковник! — остановил я его, — я ж сюда не на экскурсию прибыл. Мне нужно с обстановкой ознакомиться.

— А она тебе еще не ясна? — прищурился Рукосуев.

Отступать я не собирался.

— Нет, товарищ подполковник! По долгу службы я обязан переговорить со старшим лейтенантом.

— Дело твое, — отступил Рукосуев.

Он понимал, что сбивать меня с пути выполнения служебных обязанностей не просто вредно для нервов, но и опасно для карьеры. Вдруг окажусь стукачком? И накатаю рапорт на имя начальника пограничного отряда о том, как подполковник занимается самоуправством во вред службе. Я-то знал, что делать этого не буду, но коменданту догадываться об этом было совсем необязательно.

Я подошел к начальнику «стопаря», наблюдавшему за нашей перепалкой с засунутыми в карманы бушлата руками. Столь вольной позой в присутствии старшего начальства он явно хотел продемонстрировать неодобрение этому самому начальству.

— Старший офицер отдела границы отряда старший лейтенант Саранцев, — козырнул я ему, — Теперь это будет мой участок. Отойдем?

С первого взгляда Снесарев вызывал симпатию. И дело было даже не в том, что наши фамилии чем-то похожи, что мы погодки и в одном звании, и что получили по «фитилю» от коменданта. Причем, зря получили…

В начальнике «Сунга» было качество, которое я всегда ценил в людях — самостоятельность. Таким тяжко жить не то что в армии, где самостоятельность выжигают каленым железом, но и на «гражданке».

За то, что самовольно передвинул на километр расположение «секрета», чтобы накрыть группу китайских контрабандистов с героином (времени на доклад не было), я в свое время не получил в срок звание капитана. Хотя позже за такой же проступок заработал медаль. При другом начальнике…

В старших классах школы я прочем строку: «В самостояньи человека — залог величия его». Прочел и запомнил. Наверное, зря запомнил. Поскольку чаще сталкивался с материальным проявлением житейской мудрости «Главное — не высовываться!» Я неоднократно ловил себя на мысли: «Руководствовался ли этим девизом в реальной жизни автор цитаты — полковник лейб-гвардии кирасирского полка Александр Фет? А если да, как ему удалось дослужиться до степеней известных и воинских чинов с такими принципами?! В старой русской армии инициативу не жаловали более нашего…»

— Ну, как здесь? — спросил я Саранцева, — Обстановка?

— Тихо, — ответил он, — Уже неделю. Это и настораживает. Раньше на нашем участке «духи» проявляли активность день — через день. А тут — тишина. Интересно, что теперь ползают на соседнем участке — на «Шахтах», где ты был. Но, я подозреваю, что если и будет прорыв — то у нас. Там — для отвода глаз.

— Ты докладывал?

— А как же!

— Ну, и чего?

— Чего-чего! — зло сплюнул на снег Саранцев, — Черта лысого! Получил приказ «Усилить охрану государственной границы!». Как будто мы здесь плюшками балуемся!

— Почему ты решил, что у тебя рвать будут? — задал я новый вопрос.

Интерес был не праздный. Я уже решил, что по возвращении доложу позицию Снесарева по команде «наверх». А для этого следовало запастись весомыми аргументами.

— Активность наблюдали на той стороне, — ответил мне начальник «Сунга». — Да и переходить Пяндж удобнее напротив нас. В районе «Шахт» крутой склон — там легче отбиться от атаки. У нас же — сам видел…

— Минами прикрылся?

— Везде мины не поставишь.

— Понял…

— Документацию смотреть будешь? — спросил Снесарев, вынимая из кармана сине-красную пачку «Президента», популярную среди офицеров в этих краях, и протягивая мне сигарету. — Водку пить не приглашаю — сам видишь…

И он выразительно покосился на Рукосуева, с недовольным видом вышагивавшим поодаль и регулярно глядевшего на часы.

— Документы у тебя в порядке? — ответил я вопросом на вопрос.

— Без базаров, — щелкнул зажигалкой «старшой», — у меня хватает грамотных солдат, чтобы бумажки писали. Слышал ведь — даже учитель есть! Это на «Шахтах» одни кишлачники сидят…

— Тогда проверять не буду. Скажи лучше, как у тебя с водой?

— Есть. Ребята с Пянджа таскают.

— Далеко же!

— А что делать? Иначе дерьмом зарастем. Поэтому и тропу я днем не минирую.

— А ночью?

— На ночь «сигналки» ставлю. Напротив тропы пулеметное «гнездо» находится, пулемет пристрелял лично. Так что не сунутся.

Я жму Саранцеву руку:

— Удачи тебе! В следующий раз подольше у тебя побуду.

— Гостям всегда рады, — улыбнулся он в ответ, — Водка найдется, где спать — тоже. Вши у меня на «точке» не водятся. Только приходи без высокого начальства…

И «старшой» вновь бросил выразительный взгляд на подполковника.

— Постараюсь, — усмехнулся я и направился в сторону коменданта и разведчика, то и дело нетерпеливо посматривавших в нашу сторону.

Тропа, по которой мы собираемся спускаться со склона, начинается в метрах пятистах от позиций «плохоуправляемого» Снесарева. Старлей собрался было нас провожать, но Рукосуев его остановил:

— Твое место здесь. Не бойся, не заблудимся.

Комендант помолчал, словно раздумывал: стоит ли еще добавить «фитиля» офицеру, или для него на сегодня достаточно.

Мы уже отходили от траншеи, на бруствере которой стоял начальник «стопаря», сдвинувший по своему обыкновению шапку на затылок, как подполковник вновь повернулся в его сторону.

Я уже готовился услышать заключительный разнос коменданта (за что на этот раз, неужто за шапку!?) Но, к удивлению, услышал другое:

— На отметку «16–04» своих людей поставишь завтра. Старший лейтенант (он показал на меня) доложит в отряд о твоей инициативе. Проведут ее приказом и — вперед! А пока не своевольничай (не удержался все-таки!). Ты человек военный и посему обязан исполнять приказания. И не проявлять инициатив, как какой-нибудь бригадир из колхоза «Красный лапоть»: «Дай-ка я вон ту грядку вспашу для бабки Марьи!»

— Бабкам всегда надо помогать, товарищ подполковник! — тихо заметил Снесарев.

Я мысленно ему зааплодировал: наш человек, не позволяет себя валять как Дуньку на сеновале! Потом заметил, как вспыхнуло от обиды обветренное лицо старшего лейтенанта, и отвернулся. Было неприятно присутствовать на этом беспочвенном разносе, да еще в присутствии других офицеров и подчиненных. Теперь даже подсуетившийся разведчик сосредоточенно ковырял носком сапога землю, демонстрируя свое молчаливое неодобрение.

Похоже, Рукосуев сам понял, что перебрал. Но его упрямая натура (найти бы ей другое применение!) не желала это признавать.

— А ты не умничай, когда разговариваешь со старшими по званию! — бросил он напоследок и, не оборачиваясь, пошел к краю склона, откуда начинался спуск.

Я чуть не сплюнул от злости: пару часов назад то же самое приходилось выслушивать мне. В качестве проявления солидарности прощально махнул Снесареву рукой.

Тот вяло помахал в ответ.

Глава 3

Для чего нужна «моторолла»

Здесь тоже когда-то разрабатывали уголь — под ногами хрустела антрацитовая крошка. Она хорошо цепляла подошвы наших «облегченок». Поэтому, несмотря на то, что тропа вилась по заснеженному склону горы как поросячий хвост, спускаться вниз было достаточно легко.

Необременительной рысью, притормаживая каблуками на поворотах, мы двигались вниз — к малюсенькому кишлачку без названия, прилепившемуся к подошве горы. Щадящий ритм движения позволял перебрасываться словами и отбрасывать с тропы кончиком ботинка осколки «духовских» «эрэсов».

— Все учишь вас, молодежь, учишь, — вновь начал свое бухтение Рукосуев, — А вы все ерепенитесь. Независимость мышления демонстрируете. Я тоже в свое время демонстрировал, до Афгана. А там понял: сила наша в дубовости, в неповоротливости нашей. Чем тяжелее машина, тем труднее ее сбить с направленного пути.

— А если направление выбрано не совсем верно, и его нужно подкорректировать?

Я не ожидал, что майор вдруг запишется в оппоненты коменданту. Тем более, в таком идеологически скользком споре. Извини, парень, думал, что ты только на штабном лизоблюдстве специализируешься…

— В том же Афгане пока нашу неповоротливую громадину развернешь, пошлешь на выручку… А там уже и спасать некого! — зло говорил он.

Майор, похоже, разговорился. Дидактические наставления коменданта послужили мостиком к его собственным переживаниям и мыслям.

— Чем мы гордимся? — продолжил разведчик, — дубоумием латников на уровне средних веков! Их херачат, а они, знай себе прут. Потому что сворачивать боязно: за инициативу барон за ребро вздернет хуже супостата! Мы же, черт возьми, не в тринадцатом веке живем! Поворачиваться быстрее надо…

— Ну, вам, разведчикам, на самом деле крутиться надо, как лещу на сковородке… — попытался свести дело к шутке комендант, не ожидавший такого сопротивления.

— А остальным не надо?

Я с интересом ждал, что же ответит старый служака. Но дискуссия осталась незаконченной.

Где-то у Ослиного Хвоста глухо ухнуло. И через четверть минуты мы услышали характерный шелест снаряда, пролетевшего над головами. По ту сторону хребта ударил взрыв. И не успели горы поглотить его эхо, как высоту начал набирать второй снаряд…

Мы остановились.

— Они что там, охренели?! — высказал общую мысль подполковник.

Ответом ему была целая серия артиллерийских выстрелов: била вся батарея «акаций» 201-й дивизии, приданная заставе для усиления. Стало понятно, что за нашим спинами разворачивается что-то серьезное. Непохожее на простую блажь пушкарей, решивших от хорошего настроения пальнуть в сторону «духов».

В кармане разведчика запищало. Майор вытащил черную коробочку «мотороллы».

В этих краях я видел ее впервые, хотя знал, что «духи» мобильными радиостанциями пользуются уже достаточно давно. Их даже несколько раз брали в качестве трофеев, но не знали, что с ними делать. В итоге дорогие игрушки попадали в Душанбе и там растворялись. Смотри-ка, разведка раньше других продвинулась в новых средствах связи!

Покосившись на нас, майор Бурнашов отошел в сторону (если бы точным, спустился чуть ниже по тропе) и прижал к уху радиостанцию. Мы с Рукосуевым терпеливо ждали, понимая, что этот вызов имеет прямую связь с рвущимися на Сунге снарядами.

Мои размышления по поводу истинной роли разведчика в нашей инспекторской проверке начали приобретать некую стройность. Этот майор оказался явно непрост и был слишком хорошо «упакован» для новичка с Северо-Запада…

Бурнашов тихо бубнил в мембрану рации всего с минуту. Но нам она показалась часом.

— На стыке между «Шахтами» и «Сунгом» обнаружена большая бандгруппа — человек пятьдесят. Как минимум, шесть ручных пулеметов ПК, два станковых ДШК‚ гранатометы. Сколько у них «граников», точно не известно, — наконец поднялся с нами на один уровень майор. — Сейчас противник разделился. Основная часть нацелилась во фланг «Сунгу». Одновременно группа прикрытия заняла позиции по обе стороны хребта, перекрыв дорогу к «Шахтам». Это на тот случай, если Сидоренко пойдет на помощь Снесареву.

«Черт возьми, — подумал я, — Вот как зовут этого неряху — лейтенанта!»

— Почему так поздно заметили прорыв такой большой группы противника? — раздраженно бросил Рукосуев разведчику. — Пятьдесят человек! Это же целая полурота! Представляете, каких она дел может натворить?!

Майор пожал плечами:

— Вопрос не ко мне. Я только приехал знакомиться с обстановкой…

— И не только… — многозначительно буркнул подполковник. — Вам не кажется, что это появление противника связано с…

Тут майор сделал невольное движение в его сторону, словно попытался остановить коменданта от разглашения того, о чем нельзя было говорить вслух. Но Рукосуев сам остановился, кинув взгляд в мою сторону.

Я к этому отнесся спокойно. Если у них какие-то свои тайны, то пусть они и остаются при них. Я — кадровый военный, и мне в голову вбито еще со времен училища: нужно знать только то, что положено знать. От ненужных секретов наживают проблемы.

— Видимо, противник сосредоточился на нашей стороне еще ночью, — высказал предположение майор, уводя разговор в прежнее русло от опасного поворота темы.

— Видимо… — проговорил Рукосуев. — И ракета того солдата была сигналом. Вот только чего? Обозначалось наше присутствие на «точке» или это был знак для выдвижения врага?

Вместо ответа майор лишь сдвинул на затылок свое песчаное кепи. В это время наверху одновременно взорвались три снаряда. Залповый огонь. Это уже было более чем серьезно…

Меня начала бесить эта дискуссия. Наверху идет бой. Нужно что-то срочно предпринимать, а мы тут треплемся, как на разборе тактических учений!

— Ракета могла быть знаком «духам», что «секрет» на отметке «16–04» снят… — я решил вступить в беседу и подвинуть Рукосуева к более решительным действиям. Ничего себе, боевой командир! Медлит, как невинная девушка в первую брачную ночь…

— Если вы помните, товарищ подполковник, — добавил ехидно, — именно с этой сопки отлично просматривались все подходы к «стопарю». Пока наши находились там, «духи» не могли подойти незамеченными.

Против ожидания, Рукосуев меня не одернул, хотя замечание было явным щелчком по его самолюбию. Он переглянулся с майором.

Мне эти переглядки начинали нравиться все меньше и меньше. Что они знают, и что здесь вообще затевается? Я решил отступиться от своих принципов невмешательства и задать этот вопрос прямо.

— Куда сейчас бьет артиллерия? — опередил меня Рукосуев, обращаясь к разведчику.

— Стреляют по противоположному склону и по хребту на стыке двух постов — туда, где засела группа прикрытия противника. По основным силам «духов» огонь не ведется потому, что они близко подошли к нашим позициям и есть опасность угодить по своим.

— Почему, в таком случае, я не слышу огневого контакта Снесарева? Этот сукин сын не видит их, что ли?! — возмущенно, но достаточно сдержанно проговорил комендант.

Похоже, обстановка складывалась непонятная до хреновости, чтобы просто стрясать воздух.

— Вообще, откуда сведения о прорыве группы у артиллеристов и у вас, майор? И почему они пришли так поздно?! А, разведка?! — не найдя ответа ни на один свой вопрос, Рукосуев предпочел искать виноватых на стороне.

— Этой информации я склонен доверять… — уклончиво ответил тот. — Что там творится на «Сунге», сам не понимаю. Снесареву должны были доложить с КП о прорыве группы…

— Сам же он их не заметил, — вполголоса произнес Рукосуев и тут же взял на тон выше:

— Не смотрите на меня, старлей, искоса, низко при этом голову наклоня! Я снял «секрет» с отметки «16–04» не по собственной прихоти. Вы не знаете того, что вам не положено знать. Так что не мните себя стратегом!

В коменданте странным образом сочетались страсть к цитированию стихотворных строчек, умение хладнокровно разыгрывать тактические шарады и неодолимая тяга к разносам нижестоящих офицеров по поводу и без повода. Но моя строптивая натура взыграла в самый неподходящий момент.

— Есть не мнить, товарищ подполковник! — я вздернул голову вверх и выпрямился настолько, насколько мне позволял покатый склон горы.

Это стоило мне равновесия. Опрокинуться назад мне не дал майор, вовремя схвативший за рукав.

— Все ерничаете, Саранцев. Когда же вы повзрослеете… — пробурчал Рукосуев, сбавляя тон.

— В общем, так… — теперь он обращался к нам обоим, — надо идти обратно. Снесарев вот-вот ввяжется в бой. У него всего двадцать солдат. Командиров, не считая сержантов — двое: он да прапор. Русских бойцов и проверенных таджиков наберется всего с десяток. Остальные — балласт, если не сказать хуже. И не известно, как они себя поведут во время прямого боестолкновения. А против них выступает не менее полуроты опытных бойцов с тяжелым стрелковым и ручным реактивным вооружением. Три офицера дополнительно в такой ситуации не окажутся лишними.

Слушайте приказ! При выходе на позиции «Сунга» я беру общее командование обороной. Одновременно отвечаю за центр. Майор, вы находитесь рядом со мной и корректируете огонь САУ с помощью вашей радиостанции. Получится?

— Получится.

— Старший лейтенант Саранцев вместе с Снесаревым держат оборону на левом фланге, на который «духи» начнут свое основное наступление. Старший, как начальник опорного пункта — Снесарев. Все ясно, Саранцев?

— Так точно.

— Прапорщик с хитрой татарской рожей… Как его?

— Генеев, товарищ подполковник, — подсказал я Рукосуеву.

— Ганеев!.. Он будет держать правый фланг. Я говорю это здесь, потому что наверху не будет времени. Вопросы? Тогда пошли. Черт, почему Снесарев молчит?

Обратный подъем затянулся минут на двадцать. За это время «саушки» сбавили темп стрельбы. Снаряды рвались с интервалом в две минуты. Снесарев по-прежнему молчал.

— Тихо что-то. Может, «духов» отогнали? — вслух размышлял запыхавшийся Рукосуев.

Он по-прежнему шел первым, хотя на подъеме заметно сдавал. Мы с майором наступали ему на пятки. Разница между нами была пятнадцать лет, и она в такие моменты обычно дает о себе знать.

— Твои разведчики не могли что-то напутать, майор? — недовольно повысил голос комендант.

Разведчик предпочел отмолчаться.

Метров за сто до хребта мы свернули с тропы, и пошли напрямую. Если все-таки разведка не напутала, и «духи» действительно зашли во фланг «точке», то тропа должна была нас привести как раз к противнику. Напороться на группочку моджахедов человек в двадцать в наши планы не входило.

Мы принялись карабкаться по крутому склону, цепляясь за редкие кустики, торчащие из-под снега.

По разгоряченным спинам уже не текли струйки пота. «Хэбэшки» просто прилипли к лопаткам, пропитавшись влагой насквозь, елозили по коже, вызывая не самые приятные ощущения. Бушлаты были давно расстегнуты, и от нас валил пар, как от загоняемых, но не загнанных лошадей.

— Стоп! — выдохнул Рукосуев, — Майор, свяжись со своими! Пусть доложат обстановку!

Обстановка обстановкой, но я подозревал, что комендант решил слегка передохнуть — что ж, мы с майором ничего против не имели. Скоро придется вступать в бой. Причем, в этом бою нужно будет не только руководить, но и самому нажимать на спусковой крючок автомата. А для этого, как минимум, нужно иметь ровное дыхание.

Пока мы с Рукосуевым, сдвинув на затылок кепи и, облокотившись на автоматы, жадно вбирали в себя свежий морозный воздух, Бурнашов чуть ли не на карачках отполз от нас на пару метров в сторону и принялся усердно нажимать на кнопки мобильной радиостанции. Меня это повеселило. Обстановка поставила нашу троицу в равные условия, и перед лицом опасности было уже глупо играть в какие-то тайны.

Подполковник повернул голову в сторону майора и пристально следил за его манипуляциями. Мне даже показалось, что комендант собрался читать по губам и по выражению лица разведчика. Интересно, что принесет нам этот разговор: облегчение или?…

Откровенно говоря, мне хотелось, чтобы «духов» отогнали артиллеристы, как это случалось не раз. Но интуицию не обманешь: где-то под солнечным сплетением уже зародился холодок. Он постепенно опускался к ногам, делая их вялыми. Чтобы сбросить это, я несколько раз делал резкие движения, переступал с одной ноги на другую. Вроде помогало. На время.

Я знал, что это означает. Так переживаешь томительные минуты перед дракой. Самые тяжелые минуты, когда еще не определился, будешь ты пускать в ход кулаки и ноги, или же постараешься все уладить миром. Во время схватки все это пройдет. Но это будет потом…

Неопределенность — самая паршивая вещь на свете.

…Не знаю, что заставило меня бросить взгляд налево по склону. Стоял, переминался, дышал полной грудью, смотрел в синее небо и — на тебе: принялся озираться. Видимо, Ее Величество Судьба еще не отмерила мне последний срок.

По тропе спускалась цепочка людей.

В голову горячей кровью ударила ярость в адрес Снесарева: «Бросили, суки, «стопарь»! Уходят, ублюдочные морды!!!» Потом пришло просветление, словно пелена с глаз упала: что-то я не видел у Снесарева бородатых мужиков в белых маскхалатах.

— Товарищ подполковник… — казалось, я говорил шепотом, но вздрогнул от звуков собственного голоса.

От нас до тропы было шагов тридцать и «духи» не могли услышать нас, но возбуждение, тщательно скрываемое, замешанное на густой дозе адреналина, сделало свое дело.

— Командир, «духи»!

Рукосуев подпрыгнул на месте. Среагировал он мгновенно: отвел взгляд от майора Бурнашова и посмотрел туда же, куда и я. Скомандовал:

— Всем рассредоточиться по склону! Быстро! Бурнашов‚ Валька, сюда!.. Сашка, — повернулся подполковник ко мне, — Давай вверх по склону вон до того валуна! Валентин, спускайся ниже — к камню. Я останусь здесь. Огонь открывать только по моей команде. Быстро, ребята!

Подгонять нас было не нужно. Я уже карабкался вверх по склону, как снизу долетели слова коменданта, обращенные к разведчику:

— Валя, быстро передай своим, что «духи» заходят на Сунг с тыла. По противоположному…

Последнее слово Рукосуева заглушила пулеметная очередь. Странно, что они заметили нас только сейчас. Зеленые бушлаты нашей группы прекрасно выделялись на белом боку горы.

Пулемет высадил короткую пристрелочную очередь. Захлебнулся. Затем снова подал голос. Я продолжал карабкаться. Услышал, как за спиной, там, где должен был находиться Рукосуев, защелкали пули. В ответ ударил автомат подполковника.

До заветного валуна, за которым можно было надежно укрыться, оставалась пара метров. Я оглянулся. Комендант лежал на боку и короткими, но частыми очередями жарил по противнику, прикрывая нас. Кепи на голове у него почему-то не было.

Подполковник, почувствовав взгляд, повернул в мою сторону голову, и я поразился неестественной белизне его лица. Ранен?! Но комендант, не прекращая сыпать точными очередями, энергично задвигал губами. Сквозь грохот выстрелов донеслось:

— Чего уставился…. Быстро, му…! Убьют! Со мной…. нор….!

Ниже заработал АКМС майора Валентина Бурнашова.

Я подобрался и два рывка достиг своей огневой точки. Вовремя: в том самом месте, где мы переглядывались с комендантом, взлетели снежные фонтанчики. Следующая очередь просвистела уже над головой.

Грохотала оглушительная канонада: «духи» стреляли уже все.

Сколько их там? Я пытался возродить в своей памяти увиденную цепочку людей. Не меньше десятка. А где остальные? Не успели спуститься? Ответом на эти размышления послужила бешенная стрельба над головой: противник все-таки навалился на левый фланг «стопаря» Снесарева.

Размышлять было некогда. Теперь в памяти нужно держать только три вещи: сколько патронов должно остаться в магазине после очередного плевка свинцом; сколько полных магазинов осталось в «лифчике»; и что потом нужно будет обязательно поменять позицию. Иначе «духи» пристреляются и тогда — все…

Но пока ситуация была под контролем.

У меня две гранаты Ф-1- и девять магазинов патронов. Если бить короткими очередями, то можно продержаться. Вот только до чего? Наши со «стопаря» на помощь не придут. У них своих проблем выше крыши. Продержаться! До чего, до чего… Черт его знает, до чего! Эти вопросы себе лучше не задавать. Стреляй, пока стреляется, и да поможет тебе Бог.

Вот только со сменой позиций намечаются проблемы. Легко сказать, меняй позиции! Если находишься на голом склоне, из укрытий у тебя только один валун, а вокруг него свинцовая свистопляска, то не побегаешь.

Особенно, если ведешь перестрелку не с одним врагом, а с несколькими. Их задача не давать тебе высунуться из-за камня, пока другие подберутся и навалятся. Это дело пяти минут для солдат срочной службы со средним боевым опытом. А для этих волков — как два пальца об асфальт.

Второй отстрелянный магазин летит в снег. Успеваю заметить, что после последней очереди из этого рожка еще один из «белых маскхалатов» взмахивает руками и катится вниз. Не пропал наш скорбный труд…

Адреналин бьет в кровь. Опасная штука — перевозбуждение. Теряется чувство опасности. Так что, Саша, спокойнее…

Внизу вовсю лупит АКМС разведчика. В его стрельбу регулярно вплетаются глухие хлопки подствольного гранатомета. Бурнашов — единственный из нас, у кого есть ПГ, и он его использует на полную катушку. «Подствольник» хорошо выручает нашу группу. Я вижу, как «воги» то и дело взметают снег на позициях «духов». Кажется, троих они уже завалили…

Я высаживаю по противнику еще один автоматный магазин. Прижавшись спиной к камню, вставляю новый.

…Та-ак, обратно уже не высунуться: один «духовский» АК без устали молотит по камню, второй прошивает пространство по обе его стороны. Ничего не скажешь, грамотно зажали. Интересно, сколько я так могу просидеть? До первого точного выстрела из гранатомета…

Сейчас стоит показаться из-за укрытия хоть на сантиметр, как этот самый «санти» отхватят очередью. А это кусочек не чего-нибудь, а моего тела. Мама будет не в восторге от своего сына, так глупо промотавшего частицу плоти, вынашиваемой девять месяцев.

Эх, хорошенькие мысли лезут в голову перед смертью… Смертью? Ну, мы еще покувыркаемся!

Тут до меня доходит, что автомат Рукосуева молчит. Я поворачиваю голову в сторону — такую роскошь я еще могу себе позволить на этом простреливаемом склоне.

Фигура Рукосуева в бушлате с выцветшей «березкой» почти незаметна среди распотрошенной очередями земли. Вглядываюсь. Он лежит неподвижно, ничком, на самом виду и по нему не стреляют. Это плохой признак. Вот фигура в зеленом бушлате едва заметно шевельнулась… Жив, только ранен?

Но тут замечаю фонтанчики пулеметной очереди, взметнувшейся рядом с правым плечом коменданта. Вторая очередь перехлестнула через его спину. Кто-то из «духов» выстрелил по лежащему без движения пограничнику «для гарантии». Эта очередь и потревожила тело, и без того нашпигованное свинцом.

Разведчик тоже замолчал. Значит, я один остался… Пулеметная очередь вспарывает грунт у моей ступни. Инстинктивно поджимаю ноги.

Теперь моя поза похожа на позу эмбриона. Как говорится, с чего начали, тем и закончим. Тут тебе оставшиеся магазины не помогут.

Что творится у Бурнашова, не видно… Его скрывает небольшой уступ на склоне горы.

Лихорадочно просчитываю варианты. Бросить гранату? Может, успею махнуть рукой из-за камня и при этом остаться при здоровой конечности? Тогда удастся отвлечь внимание «духов» хоть на мгновение и, прикрывшись флером дыма от разрыва, скатиться вниз со склона.

Как долго мне придется катиться, и во что могу превратиться после такой забавы, стараюсь не думать. Авось, за что-нибудь зацеплюсь…

Жуткий удар над головой бьет по барабанным перепонкам, отрывает от земли. В животе пустота, перед глазами крутится заснеженный склон.

Я лечу вверх тормашками, а в голове вращается фраза: «Они все — таки влепили из «граника»…»

Меня догоняет еще одна взрывная волна, снова швыряет через голову. В ней гудит как в колоколе, я ничего не слышу. Приземляюсь рядом с убитым комендантом.

…Еще взрыв, еще.

Грохочет где-то в районе тропы, где обосновались «духи». Теперь уже понимаю, что это рвутся артиллеристские снаряды — бьют наши «саушки». Но почему сюда?

Разрыв загоняет меня еще ниже, под козырек, туда, где держал свою оборону разведчик майор Бурнашов

…Вот и он. Скатываюсь прямо к его ногам. Подтягиваюсь на руках поближе. Лицо Валентина в крови, автомат валяется рядом, рука сжимает «мотороллу».

Чтобы не свалиться по склону дальше, я хватаюсь за щиколотки Вальки. Тело Бурнашова по инерции ползет вместе со мной, но двойная тяжесть ее быстро гасит. Но мы все же успели выползти из-под спасительного каменного козырька. И слава Богу, что последний снаряд был вторым в артиллерийской «вилке». Третий разрывается где-то среди «духов», иначе сейчас по воздуху летели куски наших тел.

От движения разведчик приходит в себя. Вижу: глаза его открыты, губы шевелятся. Подтягиваюсь выше, к его голове.

— …Возьми рацию… — шепчет мне Бурнашов, — Я вызвал огонь на себя… Им — конец, нам тоже. Но это не главное…

Склоняюсь все ниже к лицу Валентина, пытаясь уловить обрывки фраз сквозь оглушительный грохот молотков в голове. На щеку разведчика капает кровь. Откуда может капать кровь? Ах да, с меня… Размазываю кровь по лбу, чтобы не склеивала глаза.

— Сегодня ночью мимо отметки «16–04» должна пройти группа… — шепчет майор, — Сейчас она в… (он называет мне разрушенный и брошенный жителями кишлак, находящийся в нейтральной пограничной зоне). Свяжись с ними. Частота…. Позывной…. Выведи их по запасному… Предупреди…

Речь майора Бурнашова становилась все бессвязнее. Прошептав еще несколько ничего незначащих слов, он умолк.

Светло-серый дым от разрывов, медленно паря в воздухе, полосами уходил в сторону долины. Скоро его не отличишь от облаков и даже задашься вопросом: а было ли здесь тяжкое, кровавое и драматичное, за считанные минуты унесшее жизни двух пограничников и десяти афганских моджахедов?

Я поднял голову и огляделся: там, откуда вела по нам огонь группа «духов», было все перепахано. Среди мешанины земли и снега вызывающе ярко бросалась в глаза плоть разорванных тел.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 4

Начало

Ветер, запутавшийся в сухом саксауле, не свистел даже, а визжал как-то особенно противно.

Руслан Давлятов невольно поежился. Этот звук напомнил ему стоматологический кабинет с бор — машиной. А «зубодерку» Руслан ненавидел с детства. В уральском детдоме, где он рос, стояло трофейное немецкое оборудование образца 30-х годов. И гуманнее было отправить ребенка палачу, чем усадить в такое стоматологическое кресло.

Руслан перекатился на метр влево, где рос источник детдомовских воспоминаний, вытащил стреляющий нож разведчика и под корень срубил чертов куст. Визг прекратился. Давлятов огляделся и воткнул срезанный саксаул поодаль от того места, где он рос. После чего вернулся на свою позицию под неодобрительным взглядом своего бессменного зама и друга Борьки, занимавшего позицию рядом.

«Конечно, — подумал он, — лишняя растительность на позициях группы никогда не бывает лишней — маскирует. Но воспоминания детства, пусть даже не особенно радостного, детдомовского — святое, и игнорировать их тоже не стоит».

Давлятов сделал вид, что не заметил неодобрения старшего лейтенанта армии бывшего Советского Союза Бориса Гуршко. Пусть Борька придержит свои замечания при себе: вокруг растет еще немало саксаулов. И вряд ли те, кого ждет в засаде разведывательно-диверсионная группа майора Давлятова, считали с дороги эти кусты. Одним больше — одним меньше…

«Усталость — подумал командир, — удобнее устраиваясь на подстилке, брошенной на подмороженную утренниками землю, — Все устали. Полгода ползаем в этих горах с редкими днями отдыха в заброшенных кишлаках. Меня хотя бы время от времени в Душанбе вызывали, и я видел городскую цивилизацию. Ребята же вообще безвылазно воюют. Когда выйдем, пробью две недели отпуска всех. И махну домой, в Ташкент. К жене…»

Руслан мысленно представил лицо Гульнары, Гули, и улыбнулся в темноте.

«Эдька совсем уже большой, четыре года… Когда я его в последний раз видел? Уже восемь месяцев прошло! Аллах Акбар! Для ребенка это целая вечность. Вернусь, а он меня не узнает…»

Через пару часов истекали сутки, как группа спецназа, не числящаяся ни в одной из армий мира, сидела в засаде на проселочной дороге в приграничной провинции Северного Афганистана.

Знал ли капитан спецназа Руслан Давлятов, окидывая Афган прощальным взглядом весной года, что снова окажется по ту сторону речки? Вряд ли…

Его рота, обосновавшаяся на базе в небольшом узбекском местечке Чирчик, была твердо убеждена: в обозримом будущем воевать больше не придется. Однако детонирующий шнур карабахского конфликта переполз в остальные южные республики Союза.

Сначала рвануло в киргизском Оше. Затем полыхнуло в Баку, Тбилиси, Душанбе. Складывалось впечатление, что этот кровавый фейерверк загорался по команде от одной спички, по одному сценарию и на одни и те же деньги. Те самые, зеленые, с президентами в овале…

Помотавшись по «горячим точкам» разваливающегося Союза, в середине 1992 года Руслан вернулся в Узбекистан. Бездомный, как большинство служивых в родном Отечестве, он имел в Чирчике только комнату в офицерском общежитии. Там дожидалась мужа из командировок Гульнара, там же родился Эдька…

Не успел Давлятов как следует смыть с себя молдавский чернозем непризнанного, но гордого Приднестровья, как его вызвал командир части.

— Капитан, — полковник с эмблемами ВДВ государства, которого не существовало более полугода, был краток, — у тебя два выхода: писать рапорт на увольнение, поскольку СССР больше нет, или начинать службу в независимой республике Узбекистан. Я лично тебе предлагаю второе. Поскольку считаю, что эта катавасия с суверенитетами скоро кончится, в Москве разберутся, что к чему…

Полковник заметил скептическую усмешку подчиненного и осекся.

— Сергеич, — не убирая кривой улыбки с лица, произнес Давлятов, — я тебе скажу прямо — как офицер офицеру… Ты же с нами за последние три года, как Афган кончился, везде поездил, — неужели не понял, что это конец?! Что после этих потоков крови нам, как минимум, лет десять придется в себя приходить. И народы еще не скоро отвыкнут друг на друга смотреть через прицел автомата!..

Полковник промолчал, не обращая внимания на вольность подчиненного. Потом махнул рукой, приглашая присесть за стол. Вытащил из сейфа початую бутылку коньяку, плеснул в рюмки…

— Какую страну прогадили! — произнес он и проглотил коньяк.

Руслан молча выпил свой бокал.

— В общем, хватит политики, — прокашлялся командир, — Если согласен служить дальше, держи документы. Тебя ждут в Ташкенте, там все и объяснят. Но я тебе заявляю ответственно: уволиться не дам! У офицера спецназа только два пути — служить государству или незаконным вооруженным формированиям. А я не желаю рассматривать тебя через прицел автомата, Давлятов! Понял?! Иди!

В Ташкенте Давлятов получил предложение: сформировать мобильное подразделение спецназа из числа бывших и действующих офицеров ГРУ ГШ,[3] оставшихся в Средней Азии после развала СССР.

Он не долго думал. Действительно, выбор был невелик. Что, как не воевать умел двадцатишестилетний «рекс», после детского дома попавший сразу в ТашВОКУ?[4] И Среднюю Азию он знал лучше, чем Россию, где его никто не ждал. Поэтому ехать на север, в неизвестность, Давлятов не желал. Как, впрочем, и торговать фруктами на ташкентском базаре…

В ответ Руслан выдвинул встречное условие: он будет формировать группу из своих, проверенных людей. И чтобы отсутствовала мелочная опека со стороны вышестоящего начальства.

Условия были признаны безоговорочно.

Группа со штатом из двух десятков человек официально подчинялась непосредственно министру обороны республики. На самом деле она признавала только своего командира — Руслана, среднего роста парня с тихим голосом и холодными голубыми глазами.

Руслан потратил немало времени, сил и казенных денег, чтобы собрать свой отряд в том составе, в котором хотел его видеть. Как выяснилось, сделать это было совсем не просто. После развала Союза бывшие спецназовцы разбрелись по просторам некогда единой страны и занимались поиском хлеба насущного в меру своих интеллектуальных способностей и испорченности.

Свою «правую руку» — Бориса Гуршко, бывшего старшего лейтенанта Советской Армии в миру и командира взвода спецназа ГРУ ГШ — для посвященных, Руслан отыскал в бандитской группировке на Урале. Два он дня потратил на уговоры, чтобы Гуршко бросил кровавое ремесло («А разве то, чем мы занимались, не «кровавое»! — орал Борька в пылу спора после выпитых ими бутылок водки.)

Дискуссия тогда прервалась самым неожиданным образом: на съемную квартиру Борьки ввалились «братки» из его «бригады» и начали выяснять «что за козел тут понты наводит». Пришлось Руслану ломать кадык одному, второму — загонять переносицу в мозг, третьего пристрелил Борька из своего «макарова», опередив противника на долю секунды.

После того выстрела у Гуршко обратной дороги не было.

Неделю потратили, чтобы оторваться от погони «бригады». Среди них оказались крепкие ребята не без опыта наружного наблюдения. Видимо, не одни «рексы» после развала великой страны нашли пропитание в вольных дружинах. Они надежно сели на «хвост», «обрубить» который получилось не сразу.

Добравшись до Первопрестольной, Руслан было решил, что от погони они оторвались. Но на Каширском шоссе их попытались сбросить с трассы. Тяжелый «ЗиЛ» раз за разом делал неуклюжие попытки выдавить их «шестерку» на обочину. Но заставить Гушко дать по тормозам было не так просто. Болван в грузовике не знал, какую школу вождения получил русоволосый крепыш в бандитской куртке — «косухе» за рулем «жигулей». В итоге после очередной попытки прижать «легковушку» к обочине грузовик сам вписался в бордюр шоссе…

Когда посрамленный «зилок» остался далеко позади, Руслан и Борис вздохнули облегченно. Но тайм — аут длился всего десяток минут, за которые ребята успели выкурить по сигарете и перекинуться парой ничего не значащих слов. Следующим «номером программы» оказалась раздолбанная «копейка» с мощным форсированным мотором.

«Жигули» первой модели ловко обогнали «шестерку» по соседней полосе, и тонированное стекло на задней двери недвусмысленно опустилось. Борька не стал дожидаться, когда оттуда вылезет ствол, и финтом руля сумел увернуться от автоматной очереди.

— За «кольцевую»! — чуть громче, чем всегда, проговорил Давлятов, что означало у него крайнюю степень возбуждения, — уходи за город! Мы Москву не знаем! Здесь нас в угол загонят!

— Не учи отца… — проворчал сквозь зубы Гуршко.

Тем не менее, улучив момент, в нарушение всех правил, он круто пересек соседнюю и встречную полосы и погнал машину в обратную сторону. При этом едва не столкнулся с каким-то фраером на вишневой «тойоте», который начал возмущенно гудеть и мигать фарами.

— Куда сейчас? — проговорил Руслан.

— На юго-запад, — ответил Борис, — Там, по Киевскому шоссе, под Наро-Фоминском, есть приличное местечко для засады. Я те места знаю, выезжали как-то с братвой…

— Ты что, войну в Москве решил организовать?

— Войнушку. Но не в Москве, а под Москвой. Знаешь, как в песне поется: «В белоснежных поля-я-ях под Москво-ой…»

Тут Борис кинул взгляд на лицо своего бывшего (или уже снова нынешнего?) командира и понял, что тот к шуткам не расположен. У Гуршко же, наоборот, перед боем возникало игривое настроение. С таким настроением девчонок нужно идти «снимать», а не супостата валить…

— Мы от них просто так не оторвемся, — произнес он уже серьезно, — Я их знаю, у этих ребят «подвязки» и в Москве имеются. А у нас и деньги кончаются, и документы нужны новые. Я не исключаю, что у моих бывших друзей есть кенты в правоохране. Может, мы уже в розыске, и на всех вокзалах и аэропортах нас уже ждут. Надо «ксивы» менять. А на «базе» все есть: бланки паспортов, оружие, «бабки»… И оторваться нам нужно окончательно — всех положить, иначе из-под Москвы нам выбраться не дадут.

— Ладно, — пробурчал Руслан, — А ля герр ком а ля герр…

…Их «шестерка» шла по заснеженной колее в подмосковном лесу до тех пор, пока не забуксовала.

— Все! — хлопнул по рулю ладонями Гуршко, — Дальше пехом.

Лесная дорога должна вывела их на заброшенную «заимку» лесничества. Мало кто знал, что покосившаяся изба спившегося и умершего два года назад лесника превращена в базу преступной группировки, тогда еще только начинавшей осваивать Москву.

Погреб избы был расширен, укреплен и обшит новыми досками. В двух его помещениях стояли двухъярусные кровати, газовая плита с баллоном, электрогенератор, мощные отопительные тэны. На столе в уголке чернели пластмассой телевизор и видео, рядом примостился холодильник. Замаскированный ларь в завалившемся сарае представлял собой склад продуктов…

Словом, это был прекрасный схрон для бригады боевиков, засланных «поработать» в столицу.

Руслан подключил холодильник к запущенному генератору, сложил туда принесенные из сарая консервы и полуфабрикаты. Повернулся к Борису:

— Ты что-то говорил про оружие…

— Какой вопрос! — Гуршко взялся за один край двухъярусной койки — Помоги-ка отодвинуть. Под ней люк должен быть. Оружие — в нижнем тайнике.

Однако как они не пыжились, оторвать от пола кровать не удалось.

— Привинтили… — Борис присел перед ножками и озадаченно почесал затылок. — При мне такого не было.

— Может, и тайник перенесли — озабоченно проговорил Руслан, присаживаясь рядом.

Было отчего озаботиться: при себе спецназовцы имели по «макарову». с восемью патронами на двоих. Столько осталось от четырех обойм после ожесточенной перестрелки под Пермью, где «бригада» попыталась всерьез остановить прорывавшихся «спецов» Тогда на месте боя осталось пять трупов противника, сожженный БМВ (именуемый бандитами «боевой машиной вымогателей») и брошенный Русланом ненужный АКСу с двумя отстрелянными магазинами.

Сейчас об том бое напоминала рана на левом предплечье у Давлятова (хорошо, что еще пуля прошла по касательной), да ободранная осколком бандитской гранаты ляжка Гуршко.

Бандиты оказались ребятами настырными. И нападение в Москве после, казалось бы, сокрушительного их разгрома под Пермью, это только подтвердило. А с упертыми хлопцами следует разговаривать всерьез, раз и навсегда.

Перед поездкой в подмосковный лес, Борис заехал на явку бандитов в Наро-Фоминске. Там его знали в лицо, и не могли не предупредить группу преследования о появлении «предателя движения». Более того, в присутствии хозяина явочной квартиры Гуршко «ненароком проговорился» о заимке. Теперь не нужно было ходить к гадалке, чтобы понять: к заброшенной избушке должны явиться гости. Это и нужно было «рэксам», решившим всерьез «струбить хвосты».

Встречать вооруженных до зубов профессионалов (бандиты давно поняли, что имеют дело не с любителями, и лохов не пришлют) с четырьмя патронами на хлопушку ПМ, было более чем несерьезно. Надежду внушал оставленный тайник с оружием на заимке. Но сейчас выяснилось, что добраться до него было не так просто. Близок локоток, да не укусишь…

Борис откинул в сторону матрас и посмотрел на пол сквозь сетку:

— Люк вижу, — повернул он лицо в сторону Давлятова. — Ножки одного края кровати как раз к нему привинчены. Так… Рама проварена, кровать не разберешь. Вот гады, наверняка они придумали потайной рычаг, чтобы быстро люк открывать. Но мы его до морковкиного заговенья искать будем!

Гуршко плюнул на пол.

— Будем ломать кровать и отворачивать ножки от пола, — предложил — нет, приказал Давлятов, — Другого выхода все равно нет. Инструменты здесь какие-нибудь есть?

— А хер его знает! — ответил Борька, — Будем двигаться в двух направлениях: я порыскаю здесь, а ты двигай к машине, возьми набор с ключами. До «жигулей» с километр будет. Быстро обернешься.

…Басистые голоса джиповских движков донеслись до уха Руслана в тот момент, когда он, сорвав вместе с Гуршко крышку люка, выбрался на свежий воздух передохнуть и облегчиться.

«Быстро нарисовались, хрен сотрешь, — подумал он, — По звуку они еще на опушке. Или только в лес свернули — это полтора километра».

…Когда два «джипа» — громоздкий «ландкрузер» и более верткий «мицубиси» показались из-за покрытых инеем деревьев на лесной дороге, на чердаке уже стоял ротный пулемет ПКМ,[5] уставившись в окно своим тонким рыльцем. А Гуршко орал, просунув голову в проем люка чердака:

— Русик… твою мать! Патроны, давай патроны!!!

В это время Руслан, запарено дыша и матерясь, выволакивал из тесного люка коробки с лентами. Нужно их еще заправить в приемник пулемета, а джипы — вот они…

Борис физически начал чувствовать течение времени. Горячая кровь на висках принялась отсчитывать секунды.

Машины уже на поляне.

Сейчас оттуда ломанутся эти уроды и начнут палить из автоматов в дверь, в окна, по чердаку…

По этому чердаку.

И ничего уже не сделаешь.

Не успеешь сделать…

Гуршко выдернул из-за брюк пистолет и прыгнул с чердака вниз, на покоробившийся пол сторожки.

Бросился к двери.

Он уже изготовился стрелять по выскакивающим из машин людям: (четыре выстрела — четыре трупа — это остановит остальных, а в это время Рус подтащит патроны), но остановился.

«Прекрасно, уроды…»

Наученные горьким опытом предыдущего общения с двумя парнями, которые явно знали военное искусство лучше их, боевики не стали подъезжать на машинах прямо к дому. «Джипы» были оставлены под деревьями. И десять вооруженных людей короткими перебежками медленно, но неумолимо начали брать в полукольцо сторожку.

Борис не мог не оценить грамотность действий врага. «На уровне пехотного взвода» — саркастически он поправил самого себя при этом.

Гуршко радовался: боевики подарили им пару минут. Только бы они не начали стрелять по чердаку, тогда к установленному пулемету будет не подобраться.

— Рус, ты где? — шепотом окликнул он своего командира.

— Где-где… На самом дне, — донеслось до Гуршко с чердака. — За пулеметом. Ты хватай «муху»[6] и бей по джипам. «Граники»[7] я тоже вытащил, на полу у входа лежат…

Последнюю свою фразу Давлятов заглушил пристрелочной очередью из пулемета.

Дальше пошла привычная работа: Руслан прицельным огнем расшвырял по поляне залегших боевиков и начал методично отстреливать чернеющие на белом снегу фигурки.

«Даже зимний камуфляж не додумались взять, рейнджеры недоделанные…» — подумал майор между очередями.

Те бандиты, кому удалось отползти за деревьям, попытались было «возбухнуть»: два автомата дружно ударили по чердаку. Однако сразу в проем не попали, изрешетили доски по обе стороны слухового окна.

В ответ Руслан не прекратил стрельбу. Щелчков близких пуль он уже давно разучился бояться. Майор просто приподнял ствол чуть выше, и автоматчики уткнулись носами в сугроб, чтобы не заработать по куску свинца в цельнометаллической оболочке.

И тут вспух взрыв на краю поляны.

Это добравшийся до РПГ Гуршко спалил «лендровер».

Залегшие под пулеметным огнем люди вскочили, заметались.

Руслан повел пулеметом справа налево, потом обратно…

Фигурки переломились пополам и упали.

Борис с тыла обогнул сторожку, спрятался за полуразвалившимся сараем и новым выстрелом из очередной «мухи» зажег «мицубиси». До этого момента джип панически дергался, пытаясь развернуться между огромным кустом и пылающим «лендровером» Видимо, оставшиеся в живых бандиты решили уйти с поля боя, который сложился для них так нескладно.

Их метания прекратил мощный взрыв бензобака, куда угодил реактивный снаряд.

Задняя подвеска джипа со свистом метеорита пронеслась над поляной и с треском врезалась в березу. Борис пригнулся и с прищуром проводил до земли плавно падавшую крышу автомобиля.

«Е-мое… — подумал он, — Сколько ж я тысяч баксов за три минуты спалил!. Мне и Русику на всю жизнь бы хватило…»

Окончание операции «Избиение младенцев в русском лесу» провозгласила длиннющая очередь из пулемета: Руслан от избытка чувств прочесал свинцом всю опушку. В голубое высокое небо, сквозь голые ветви берез, с которых осыпалось белое кружево инея, поднимались два столба черного дыма от горевших машин. Теперь только они, да чернеющие перед избой трупы портили вновь воцарившуюся зимнюю сказку.

…Бланки паспортов, нужные печати и пять тысяч долларов США чуть позже нашлись во все том же схроне. И спустя двое суток «ингуш Иса Хаушев», он же татарин Руслан Давлятов, и «белорус Илья Мазуркевич» — с украинцем Борисом Гуршко в одном лице, спускались по трапу самолета в солнечном Ташкенте.

Глава 5

«Дух», золото и спецназ

— Командир… — донеслось до Руслана из темноты афганского приграничья спустя более чем год после описанных выше событий, — Шовкат сигнал подает — едут…

Сержанта Шовката, узбека из Самарканда, который сейчас сидел в «секрете» в двухстах метрах от основного места засады, Руслан вытащил из бухарской тюрьмы.

В тюрягу бывший командир отделения и кавалер ордена Красной Звезды угодил за «нанесение побоев средней степени тяжести». За то, что тот отлупил в кабаке «возникнувшего чувака». И надо было такому случиться, что «чувак» сей оказался племянником председателя райисполкома…

В итоге пришлось Давлятову «напрягать» свое непосредственное начальство, которое подмазало начальника «зоны» и тот организовал «нужному человеку» побег…

И теперь в стылой афганской ночи апреля 1994 года Шовкат в составе группы Давлятова ждал караван.

Подобные караваны с оружием, боеприпасами и медикаментами, во время афганской войны нынешний майор узбекской армии со своими ребятами брал не один десяток раз. Но этот был не простой, а «золотой». В прямом и переносном смысле этого слова.

На трех армейских «уазиках», доставшихся «духам» после вывода «шурави» из Афгана, от границы в сторону Тулукана ехали ящик с тридцатью килограммами золотого песка и влиятельным полевым командиром со свитой в придачу.

Золото было намыто афганскими старателями в пограничной речке Пяндж. И теперь следовало в глубинные районы страны, чтобы надежно улечься в темном, но сухом подвале дома, расположенного на высокогорном плато. Дом принадлежал Нурулло — командиру отряда «духов», что контролировал участок таджикско-афганской границы.

Давлятов получил информацию о планах Нурулло за месяц до событий.

— Откуда у тебя такие сведения! — обычно выдержанный генерал Русаков, некогда служивший в том же ведомстве, что и Давлятов, а сейчас ставший замминистра обороны «по деликатным вопросам» в Ташкенте, возбужденно привстал со своего кресла.

Руслан уклончиво пожал плечами:

— Через информаторов, оставшихся в афганском приграничье.

По неписаным правилам оперативной работы, раскрывать своих агентов не полагалось даже непосредственному начальству. Генерал прекрасно знал правила этой игры, поэтому не стал уточнять свой вопрос. Только спросил:

— Этим сведениям можно верить, ты проверял?

Майор многозначительно опустил вниз подборок: что за вопрос?

Генерал и сам понял неуместность последней фразы. Давлятова он знал еще с тех пор, когда тот после училища молодым лейтенантом попал в Афганистан и начал командовать группой роты спецназа. За это время Давлятов не разу не ходил на доклад к начальству с непроверенными сведениями.

— Присядь, — генерал махнул рукой на стулья у стены.

Другой он потянулся к аппарату прямой связи с представителями таджикского военного командования.

С 1992-го года, на который выпал пик гражданской войны в Таджикистане, военные обеих республик помогали друг другу в борьбе с «исламскими демократами». Позже их стали звать ваххабитами — «вовчиками». Генералы армий среднеазиатских республик в глубине души верили, что парад суверенитетов — дело временное, и рано или поздно они вновь окажутся под едиными знаменами. А враг и теперь у них был один, знакомый еще с войны в Афганистане. Его клоны появились на этой стороне Сырдарьи и Пянджа и, снабженные агрессивной идеологией ваххабизма, они были еще более опасны…

Весь юг республики был залит кровью: «вовчики» воевали с «юрчиками», кулябцы с гармцами и курганцами, русские пограничники — с афганскими «духами», сосед с соседом, а российская 201-я дивизия вместе с самым северным кланом — Ленинабадским, демонстративно изображали нейтралитет. Хотя на самом деле, конечно, это было не так.

В те тяжелые дни ВВС Узбекистана наладили воздушный мост с Кулябом, помогая разгрому врага. И это был только один из видов военной помощи.

…Тонкие лучи заклеенных фар «уазиков» скользнули по дороге.

Руслан Давлятов плавным движением большого пальца сдернул переводчик огня АКМСа на стрельбу очередями. Повернулся в сторону Бориса:

— Давай сигнал.

Гуршко тут же трижды мигнул зеленым лучом фонарика. Руслан, в свою очередь, приказал изготовиться отсекающей группе. Она должна были уничтожить замыкающий УАЗ с охраной…

За десять лет войны в Афганистане с шурави, когда он, скромный школьный учитель, превратился в воина джихада, Нурулло разучился доверять кому бы то ни было. Иногда, правда, он с удивлением оглядывался назад и с горькой насмешкой вспоминал о себе прежнем.

«Неужели это был я?»‚- с горькой усмешкой говорил он себе и тут же гнал от себя эти мысли.

Обстановка вокруг не позволяла расслабляться. Выжить в банке со скорпионами может только скорпион. Вот и сейчас Нурулло искоса поглядывал на своего брата по джихаду Мусу. Можно было ждать чего угодно от этого потомка черкесов-язычников, сбежавших от гяуров белого царя в далекие арабские пески и принявшего потом веру тех, кто взял его под свое крыло.

Нет, Муса, храбрый воин на пути джихада, на предательство не пойдет, но за золото отдаст джинну душу. Для него эта война — совсем не такая, как для Нурулло. Здесь наемник помогает своему гордому, но обедневшему клану в Арабии поправить материальное положение.

Нурулло не имел ничего против этого благородного желания. Ведь издавна война считалась не только тропой доблести, но и дорогой к благосостоянию. За то время, что они вместе воюют против «зеленых фуражек» и продавшихся кяфирам таджиков, Нурулло и ставленник арабов не раз наполняли долларами хурджуны, и никогда не ссорились в дележке добычи.

…Но те деньги были за героин.

В длинной цепочке от сбора мака, переработки опия в сильный растительный наркотик (пусть подохнут неверные от его очищающего действия!), до переправки его через Пяндж и продажи оптовикам, им доставалось не так уж и много. За год, в течении которого он отвечал на «героиновую тропу» на этом участке границы, Нурулло сумел заработать всего лишь 10 тысяч долларов. И когда через его руки и руки его людей прошли сотни килограмм только героина! А сколько прошло чарса,[8] Нурулло даже забыл…

Хлопотное дело, с другими делиться, а своим людям объяснять, почему они рискуют за чужой навар своими шкурами. За последние два месяца только убитыми пятерых потеряли, сопровождая через границу курьеров с товаром.

Эти шайтаны — «зеленые фуражки» вместе с кяфирами из русской 201-й дивизии как будто мысли читают: ставят свои секреты как раз напротив места прохода групп, накрывают огнем артиллерии. Или опять в отряде завелся кяфировский шпион? Значит, надо снова проводить чистку. Наказание Сафара не всем пошло впрок…

Нурулло вспомнил перекошенное лицо и дикий крик Сафара, когда лично лил ему в пах раскаленное масло. А как тот извивался на колу! И все зря!

Нурулло вздохнул и подумал, что на кол надо бы посадить самого Мусу, что служил в отряде начальником контрразведки — не работает как надо, сын ишака!

Да, профессия контрабандиста всегда связана с риском. Это Нурулло понимал и принимал. Но для себя давно решил, что любой риск должен быть оправдан. И подкреплен материально.

Убедительное подтверждение этому бывший школьный учитель получил после победы над Наджибуллой в 1992 году. Тогда объединенные отряды моджахедов заняли Кабул и, казалось бы, война закончилась. Но после того, как стихли первые восторги, вдруг выяснилось, что к этой победе все пришли с разной поклажей. Кто-то с автоматом и в одном рваном чопане, кто-то — с миллионами долларов в швейцарских банках.

Нет, Нурулло не был фанатиком, которого не интересовали деньги. На войне он старался не упускать, что само шло ему в руки. Но безоглядная жадность иных вождей неприятно поразила его и заставила задуматься.

И когда в начале 1993 года его отряд поставили на границу с Таджикистаном охранять одну из дорог наркотрафика, Нурулло твердо решил сделать состояние. Однако героиновые деньги приносили не такой доход, как хотелось бы. Другое дело — золото…

Когда Чумазый Рахматулло притащил первый самородок, командир лично расцеловал старателя. Ведь золото в зоне ответственности отряда отродясь не водилось. Ходивший в вечных неудачниках Чумазый намывал столько, что хватало только на плошку плова без мяса для его многочисленной семьи. А тут такая удача!

Нурулло на радостях не только сформировал бригаду старателей, но и назначил Чумазого старшим. За честность и ум. Мог ведь спрятать самородок, но вместо этого принес хозяину!

Все ближайшие скупки приграничья контролировались им. И всегда нашлись бы люди, что донесли хозяину о появлении в его зоне крупного самородка. А он за такую провинность живьем шкуру содрал бы с несчастного. Об этом Рахматулло не мог не знать и не стал рисковать жизнью ради обманчивого желтого блеска. Такой поступок давался далеко не многим…

И потекло золото! Не жирным, но стабильным ручейком.

Как только забил этот ручеек, почувствовал Нурулло, что изменились их отношения с Мусой. Завидовать он начал командиру. Тот же, в свою очередь, приложил все усилия, чтобы знать обо всех шагах своего алчного помощника…

И вот верный человек доложил, что накануне отправки очередной партии груза телохранитель Мусы имел встречу с гонцом из Тулукана. О чем они говорили, человечек не знал, и это еще больше насторожило командира. Хотя ставленник арабов по роду своих занятий должен был встречаться с тайными гонцами, но… интуицию не обманешь. Интуицию, которая развилась за десять лет войны и необыкновенно обострилась с тех пор, как нашли золото.

…Его золото, которое Нурулло ни намерен не отдавать никому. В нем его будущее и будущее детей. Полевой командир не хотел признаваться даже самому себе во сне, что ему надоело воевать. И в глубине души он видел себя радушным хозяином на вилле где-нибудь на океанском побережье, подальше от этих гор. Нурулло не разу не был на море, но океанские пейзажи с американских видеокассет глубоко запали в душу. И теперь этот сын шакала хочет разрушить его мечту?

В том, что Муса договаривался о засаде с земляками — арабами из тулуканского лагеря по подготовке моджахеддинов, Нурулло почти не сомневался. И чем больше думал об этом, тем меньше находил аргументов против этого…

Именно поэтому он и взял с собой в поездку своего телохранителя Мухаммеддина. Тот был из русских солдат, звался некогда Николаем, и был захвачен моджахедами еще в 1984 году. Тогда Нурулло выкупил пленного у воинов соседнего отряда, намеревавшихся расстрелять русского, приблизил к себе. И Николай, приняв ислам, стал Мухаммеддином и преданным телохранителем.

Сейчас он сейчас сидел на заднем сиденье сразу за водителем «уазика». Около правой противоположной дверцы устроился сам Нурулло. Между ними посадили Мусу.

— В чем дело? — оказавшись зажатым между широкими плечами хозяина и его нукера, недовольно спросил он. — Я мог поехать в первой машине, вместе с охраной.

— Не будь глупцом! — заявил ему ответ Нур, — Или ты не знаешь, что в случае засады первой погибает как раз первая машина. А ты слишком ценный человек, Муса, чтобы просто так погибнуть!

Черкес скрипнул зубами и смирился.

Этот скрип еще больше убедил Нурулло, что его помощник замыслил что-то неладное. Однако он сделал так, чтобы в случае засады продажный сын саудовского верблюда не смог уйти без возмездия.

Для этого у Мухаммеддина приготовлен взведенный «стечкин». А если и здесь произойдет промашка, то приемный сын арабов все равно не избежит возмездия: в «уазике» рядом с водителем сидит младший брат Нурулло, Зухроб. Он известен умением без промаха стрелять в темноте на любой звук.

Не зря Нурулло славится искусством предугадывать случайности…

…Головная машина, на секунду вспыхнув красными «стопарями», вдруг остановилась. Водитель второго «уазика», в которой ехал Нурулло, тоже мгновенно нажал на тормоза.

Полевой командир, качнувшись в такт рессорам, одной рукой сжал лежащий на коленях автомат. Второй он нащупал на поясе под «пакистанкой» рукоять дорогого пистолета «глок»» и быстро взглянул на Мухамеддина:

— Почему встали?

Тот в ответ лишь пожал плечами: «Почем я знаю?»

Зухроб, не дожидаясь приказа старшего брата, схватился за «уоки-токи»:

— Эй, Парвани! — вызвал он первую машину, — Что там у вас?

— На дороге дехканин[9] лежит, — донеслось из черного передатчика, — Рядом арба с ишаком. В арбе вроде духтора. Кажется, неживая… Проверить?

Зухроб вопросительно посмотрел на Нурулло. Тот кивнул:

— Пусть посмотрят, только осторожно…

Зухроб вновь поднес ко рту мембрану радиостанции. Полевой командир взглянул вправо, на своего заместителя:

— Как ты думаешь, Муса, что там может быть?

Наемник помолчал, напряженно вглядываясь во тьму, потом ответил:

— Нужно выбираться из машины: если это засада, успеем уйти в сторону гор…

После чего он кивнул сидящему впереди водителю. Тот, привыкнув повиноваться заместителю командира беспрекословно, открыл дверцу машины и сделал попытку выбраться наружу.

— Сиди на месте! — хрипло приказал ему Нурулло, и прошипел, больно ткнув в бок стволом пистолета, — Не тобой ли она придумана, сын собаки?!

В следующее мгновение он даже не увидел — ощутил всем телом непоправимое: около первой машины взметнулся язык пламени, а из ближайших зарослей саксаула засверкали огоньки автоматных очередей.

Звука взрыва и выстрелов услышать он не успел — дверь напротив него резко распахнулась («Как так — подумал Нурулло, — ведь с внешней стороны ручки нет?»). В ее проеме из черноты ночи возник серо-зеленый бесформенный призрак.

Лица у него не было, но что он принадлежал не миру духов, а людей, свидетельствовал черный ствол автомата, недвусмысленно направленный на Нурулло. Пистолет, что держал призрак другой рукой, целил в голову Зухроба.

Тот взвизгнул, крутанулся на своем сиденье, доставая «стечкин». И в тот же момент его голова мотнулась в сторону от удара пули. Куски ткани, черепа и мозгов залепили правую стенку «уазика», попали в лицо хозяина. Нурулло успел заметить появившееся лучеобразное отверстие на ветровом стекле машины — пуля пробила голову насквозь.

Мухамеддин дернул на себя ручку двери и вывалился в мерцающую вспышками выстрелов ночь. Муса продолжал сидеть рядом как каменный.

— Продал, сын змеи… — прошептал Нурулло, нажав на курок «глока»,[10] по-прежнему упертого в бок заместителя.

Глухо стукнул выстрел, и начальник контрразведки, хрипло выдохнув воздух из груди, упал вперед — в промежуток перед передними сиденьями.

На водительском кресле тоже никого уже не было. Когда выскочил из «уазика» шофер, Нурулло не заметил. И тем более он не видел, как тот, не успев сделать от машины шага, упал на землю от автоматной очереди.

Дальше полевой командир лишился возможности что либо замечать, потеряв сознание от удара в голову.

— В первой машине уничтожены все, — докладывал Руслану Давлятову Гуршков, — В третьей машине — тоже.

— Можешь не говорить, сам видел… — оборвал Бориса Руслан. — Что Мусой?

— Пулевое ранение серьезное, командир, печень прострелена. Мы ему промедол вкололи, но до утра вряд ли доживет.

— Тогда тащить не имеет смысла…

Давлятов и Гуршко сидели на корточках в саксаульных зарослях — тех самых, откуда десять минут назад три подгруппы спецназа атаковали маленькую колонну «духов».

Рядом расположились диверсанты, окружив тела двух пленных, распростертых на земле. Кто-то, а это был заместитель командира Муса с простреленным боком, тихо постанывал. Второй лежал без сознания, вырубленный ударом — это был Нурулло.

Если бы хозяин золотого участка на Пяндже был в полном здравии и обладал совиной зоркостью, он бы с удивлением обнаружил среди тихо переговаривающихся спецназовцев своего верного телохранителя Мухамеддина. Тот, как равный среди равных, сидел на корточках, сжимая между колен автомат. И тогда бы Нурулло застонал в бессильной ярости и досаде: не в того он стрелял в «уазике», не в того…

После короткого совещания командиров спецназовцы поднялись и несколькими точными движениями в определенные точки тела привели пленника в чувство. Второй остался бездыханным чернеть среди зарослей саксаула.

Группа быстро растворилась в ночи.

Следовало спешить: до Пянджа нужно было пройти пятьдесят километров, пересечь границу в самом труднодоступном месте и выйти к своим.

Место перехода на карте Руслана было обозначено рядом с высотой «16–04»…

Глава 6

«Файзабад-4»

— Ну, еще чуть-чуть, еще…

Сколько волоку на себе Валентина, не помню: час, два? Ну, все, вот и верх…

Усаживаюсь на кромке, откидываюсь назад. Распаренный затылок (кепи я потерял еще внизу) приятно холодит снег. Перед глазами — серое небо. Что по этому поводу говорил князь Болконский под Аустерлицем? «Как я раньше не замечал этого неба?»… Небо. Оно успокаивает. «Совсем не так, как мы бежали, кричали и дрались…» Поручик артиллерии знал, о чем писал в своем романе… Сейчас вот передохну и — дальше…

— Вы мертвого тащили, товарищ старший лейтенант.

Поднимаю голову, скольжу взглядом вверх по измазанным глиной кирзовым сапогам, заношенным камуфляжным штанам с испачканными коленками, бушлату, автомату на груди, пока не добираюсь до лица. Это тот самый сержант из «дэша»,[11] который всего пару часов назад сопровождал нашу группу из Шахт до Сунга. Как много может произойти за какие-то два часа…

— Меня за вами Снесарев послал. Сказал, что бы разыскал живыми или мертвыми…

— Я — последний.

— А где комендант?

— Последний, ясно тебе или нет?!.. Последний!!! Он внизу! Если хочешь, можешь его вытащить. Только не знаю, что от него осталось! После снарядов. После наших снарядов!!!

Ору, уже не сдерживая себя. Сижу на краю обрыва в форме, изгвозданной мелкими осколками, измазанной грязью, в пятнах крови разведчика Вальки Бурнашова, которого знал всего несколько часов до его смерти и которого не смог дотащить живым; и ору. Что еще остается делать?

Сержант не мешает мне. Отходит в сторону, чтобы не попасть под горячую руку, присаживается на корточки, закуривает.

— Курить будете, товарищ старший лейтенант? — спустя время он спрашивает меня.

— Давай, — постепенно прихожу в себя.

— «Духовскую» атаку с фланга мы отбили, — как ни в чем не бывало говорит дэшовец, — Не очень-то сильно они и перли. Командир сказал, что на группу обхода понадеялись. А группа на вас напоролась. Если бы не вы — хана бы нам.

«…Если бы не Бурнашов, — мысленно я поправил солдата, — Он вызвал огонь на себя и смешал «духов» с дерьмом. Ну и мы попали под раздачу…»

— Потери на «стопаре» большие? — спрашиваю дэшовца.

— У нас один убитый и пять раненых. Из них двое тяжелые. А на отметке «16–04» все погибли. Приняли удар на себя.

— Но они же должны были отойти!

— Не успели дойти. Всех положили в чистом поле.

— Сколько их было?

— Трое. Контрактники.

— А Ганеев?

— Кто это?

— Ну, прапорщик!

— Прапор раньше с отметки ушел. Живой, только легко ранен во время отражения атаки.

— Значит, не один, а четверо убитых, — я поправил солдата. — До хрена для нашего куцего войска…

— Пойдемте на позиции, товарищ старший лейтенант?

— А «духи» где?

— В сторону границы ушли. Может, в кишлаке отсиживаются…

Брошенный жителями кишлак с малопонятным названием находился на нейтральной полосе и использовался моджахедами в вылазках на нашу территорию.

— Поддержите, товарищ старший лейтенант… — сержант подхватил за плечи убитого майора и предпринял попытку взвалить его на плечо.

Я ухватил Вальку за ноги…

— Надо раненных вниз спускать.

Снесарев сказал эту фразу спокойным тоном, что произвело на меня впечатление. Последние пару часов он только и делал, что орал, поднимая таким образом на ноги валящихся от усталости бойцов.

Смеркалось. Прошло уже несколько часов после моего возвращения на «стопарь». За это время мы успели отбить еще два нападения «духов». На этот раз им повезло меньше.

Наблюдатели заметили противника раньше, чем он успел развернуться для броска на наши позиции. И как только фигуры начали мелькать в кустах ложбины напротив нас, бойцы открыли огонь из всего, что было под руками.

«Точке» довелось побывать под двумя обстрелами: «духовским» и нашим. Артиллеристы из-под Йола дали несколько залпов в сторону «нейтрального кишлачка»: вдруг там сидят «духи»? Как всегда, парочка снарядов шлепнулась перед нашими позициями. Хорошо, что никого из нашего войска не зацепило.

Сейчас несмотря на холод и пронизывающий ветер, намаявшиеся за день бойцы валились с ног, засыпая прямо в траншеях. Снесарев, я и раненый в руку прапорщик Ганеев, матерясь, как последние сапожники, расталкивали их. Помогало это мало, и в итоге почти весь личный состав мы разогнали спать по землянкам. В траншеях осталась наша троица и пяток старослужащих солдат — таджиков и русских.

Они же с сержантом Жуковым (тем самым дэшовцем с Шахт) принесли убитого коменданта. Его совершенно не изувечило рвавшимися вокруг снарядами. Весь тот металл, что сидел в нем, был пулями, полученными в бою.

Снесарев теперь ломал голову, как эвакуировать раненых.

«Вертушки» на Сунг не летали с начала этого года, когда из ДШК[12] с сопредельной территории едва не сбили «шмель»,[13] вздумавший зайти на посадку. И сейчас посылать к нам вертолет — эвакуатор означало обречь его почти на стопроцентную гибель.

Выход оставался один: спускать бойцов по той самой тропе, по которой попытались идти мы днем. Но на каждого раненного требовалось не менее четырех здоровых. (Легко раненый прапорщик Ганеев уходить отказался, но и от этого было не легче). Шестнадцать человек на четверых! В результате на «стопаре» оставались одни офицеры. Такими силами удержать позиции было нереально.

Снесарев еще до моего второго пришествия на Сунг доложил в штаб о потерях и попросил помощи. Дальше связь прервалась. С тех пор прошло более шести часов, и все оставалось без изменений.

Заканчивался промедол.

— Если к утру не эвакуируем, двое точно кончатся… — процедил сквозь зубы Снесарев. — Водку будешь? У меня тут «энзэ» недопитый завалялся.

— Наливай…

Мы успели сделать по глотку, как у меня в кармане запищал радиотелефон покойного майора Бурнашова.

Под удивленным взглядом Снесарева я вытащил пластмассовую черную коробочку, выдернул антенну и с полминуты искал кнопку, чтобы выйти на связь. «Моторолла» все это время нетерпеливо зуммерила. Наконец я догадался нажать «О, кей» и прижал трубку к уху.

— «Файзабад-3»? — донесся до меня далекий, но очень четкий голос (видимо, у моего неизвестного собеседника был мощный передатчик) — Почему не выходишь на связь? «Файзабад», ты меня слышишь? «Файзабад»!

До меня дошло, что название афганского городка Файзабад — позывной Валентина. Черт! Со всей этой катавасией я совсем позабыл про просьбу — приказ майора связаться по этой радиостанции с его людьми. Екорный бабай, Валька говорил про разведгруппу, что должна этой ночью пройти через отметку «16–04».

Вот почему мы снимали пост с этой высотки! Чтобы проход группы никто не видел. Но «духи» сыграли в свою игру и теперь нужно менять всю операцию по ходу дела. Сейчас восемь вечера, еще не ночь, но все же… Я, контуженный идиот, как же мог об этом позабыть?!

— «Файзабад-3», ответь…

— Он убит.

С минуту в эфире плавала тишина. Но тот, кто вышел на связь, не собирался отключаться. Видимо, переваривал сказанное или советовался с кем-то?

— А ты кто? — наконец прозвучал в эфире искаженный дешифратором голос.

— Офицер отдела охраны границы старший лейтенант Саранцев. Трубку «Файзабад-3» мне передал перед смертью.

Новая пауза.

— Ты где, «Файзабад-4»?

«Черт, они мне уже новый позывной присвоили. В свои записали!»

— На Сунге.

— Не отключайся. Подожди… Сейчас мы с тобой свяжемся…

Я посмотрел на часы и стал ждать.

Ждал ровно пять минут и начал уже беспокоиться, что в радиотелефоне сядет блок питания. Чтобы скрасить ожидание, успел допить свою водку, налитую на палец толщиной в алюминиевую кружку. Снесарев же успел отлучиться в угол блиндажа, где стояла радиостанция, и ответить еще на один на вызов из Ослиного Хвоста. Вернувшись, он уселся поодаль, кинув на меня любопытный взгляд.

Я догадался, что неведомый мне начальник решил связаться по обычной армейской радиостанции с Сунгом и проверить: существует ли старший лейтенант Саранцев в природе или это хорошо говорящий по-русски «душара» забавляется со взятой на трупе убитого майора радиостанцией?

После этого «моторолла» вновь ожила.

— Слушай приказ «Гиндукуша»!

Тут я невольно подтянулся. Позывной «Гиндукуш» использовал начальник оперативной группы полковник Юрков.

— Точку рандеву знаешь?

«Точкой рандеву» называют место встречи. К гадалке не ходи: «Гиндукуш» говорил о «нейтральном кишлаке», откуда должна была подтянуться неведомая мне разведгруппа.

После того, как Таджикистан перестал быть частью великой империи по причине кончины последней, в приграничье закончилась спокойная жизнь. У погранвойск не хватало сил, чтобы прикрыть извилистый берег Пянджа, и им оставалась только охранять свои заставы. А речка сама по себе не могла сдерживать бандитов и контрабандистов с той стороны, переправлявшихся из Афганистана где на автомобильных покрышках, а где и в брод. В итоге жители приграничных кишлаков, живших по сравнению со своими сопредельными соплеменниками более чем богато, не выдержали регулярных грабежей и начали уходить в глубь республики.

«Нейтральный» кишлак был отрезан от остального Таджикистана могучим хребтом. Оставленный один на один с ожесточенными войной соседями, он снялся одним из первых.

— Место знаю, — ответил я «Гиндукушу».

— Время?

— Приблизительно.

— Возьми пару бойцов и выдвигайся. Поступишь в распоряжение «Файзабада-2». Я с ним свяжусь, предупрежу. Выполнять все его приказания. Выйдешь на него — доложишь. Вопросы?

— Вопросов нет.

— Выполняйте, «Файзабад-4…»

Радиостанция замолчала.

— …Я тебе двоих подготовил, — произнес сидящий в углу Снесарев, — Муззафарова и Кияшева. От сердца отрываю — самые у меня лучшие…

«Как он узнал?»

Снесарев перехватил мой удивленный взгляд и скупо улыбнулся:

— Приказ только что получил. Выделить, так сказать, обеспечить… Мол, выполняешь особое задание командования.

Я вспомнил о сержанте с «точки» Шахты.

— Ты мне лучше Жукова дай. Вместо Музафарова.

— Жукова бери. Но от Музы не отказывайся. Он здесь все тропы знает. Не боись — парень надежный…

— Лады. Как раненых эвакуировать будешь?

Скоро группа с Шахт должна подойти. Они помогут спустить, — ответил Снесарев, — Плюс мангруппу[14] для усиления обещали. Продержимся. Кстати, ты лейтенанта Сидоренко, начальника «Шахт», знал?

— Днем познакомились только. А что?

— Убило его. Сейчас с Ослиного Хвоста сообщили. Он только после училища. Три месяца отслужил. Вот сволочная жизнь, а?

Что-то острое куснуло мне в душу. Наверное, это была совесть.

— Ладно, — я поднялся с топчана, — Надо собираться.

— Водки еще будешь? На посошок? У меня еще есть, — предложил Снесарев.

— Не надо. И так в башке от контузии гудит. Навернусь еще со склона.

Глава 7

Нейтральный кишлак

Несмотря на утреннее ожидание бурана, ухудшение погоды так и не наступило. С наступлением темноты над пиками Припамирья распростерлось черное-пречерное небо с мириадами звезд. Ветер сильными порывами гонял по небосклону редкие облака. Но их светлые тени не могли заслонить сияние космических светил.

Ночь выдалась светлой, что нас не совсем радовало. Появление Луны сводило к нулю наши шансы добраться незамеченными. Этот прожектор зальет все окрестности своим белым неживым светом; высветит, словно на черно-белой контрастной фотографии, все изгибы и изломы окружающих гор. Тропы, выделяющиеся четкими линиями на снежном покрове. А на них нас, грешных, идущих в сторону кишлака. Поэтому нужно было выдвигаться до полнолуния.

Проводником в нашей группе идет худощавый таджик. Я знаю, что начале гражданской войны Муза (русский зовут его именно так — с ударением на первом слоге) записался в число кулябских ополченцев. А когда война против «вовчиков» оттянулась из внутренних районов республики на границу, сумел добиться призыва в пограничные войска и даже заработать лычки старшего сержанта.

Роста в двадцатитрехлетнем Муззафарове сто шестьдесят пять сантиметров. Поэтому вышагивающий за ним Паша Жуков при его ста семидесяти шести кажется великаном. Как многих скобарей (так на северо-западе России зовут псковских), у него типично русское лицо: веснушчатое даже зимой, с белыми ресницами и такими же бровями над светло-голубыми глазами.

Жуков их постоянно щурит. И когда говорит, и когда слушает, и когда просто курит. Добирает солидности. Сержанту пару недель назад исполнилось двадцать два года. Среди восемнадцати — девятнадцатилетних «срочников» это возраст. Тем более, что «пскопской» успел перед армией жениться и даже родить сына. По солдатским меркам — «старик».

Впрочем, все уловки Жукова выглядеть солидно, под стать званию и жизненному опыту, оканчиваются ничем. У Пашки — хронически мальчишеское лицо, с которым ему придется пройти по всей жизни и стать к старости еще одним вечным дедом Щукарем.

Но внешность бывает обманчива: Паша заработал третью лычку совсем недаром. Он надежен, рассудителен и расторопен. Числится у командиров на хорошем счету. Жуков в одиночку ходил с заданиями к соседним опорным пунктам и всегда возвращался. Поэтому покойный Сидоренко с Шахт именно его послал проводить группу Рукосуева. Извини, лейтенант Сидоренко, недооценил тебя…

— Жук, ты почему в десант не попал? — спросил я дэшовца, — Псковская же дивизия у тебя на родине под боком.

Не прерывая быстрых сборов в блиндаже Снесарева, где мы брали двойной боекомплект и запихивали в «эрдэшки» продукты, я старался поближе познакомиться с Жуковым и Муззафаровым. Ведь они стали моими людьми. За них нужно отвечать перед начальством, родителями и Господом. А чтобы отвечать, нужно знать…

— Черт его знает‚- ответил сержант, споро вкручивая в «эфку» взрыватель, — В аэроклуб ходил, прыгал. Думал, что возьмут — все ближе к дому. А потом майор в военкомате мне говорит: «Пойдешь в погранвойска». Я сначала обрадовался: уже начали границу с отделившимися эстонцами делать. Поговаривали, что в Печорах погранкомендатуру откроют… Обломался. Сначала в «дэшовскую» «учебку» послали, потому что с парашютом знаком, а потом — сюда.

— Зато мир посмотрел, — утешил я Жукова.

— Здесь не то место, чтобы мир узнавать, — усмехнулся он, — Для путешествий я бы лучше на Канары съездил!

…Вслед за Жуковым третьим иду я, старший лейтенант Александр Саранцев, со своими 26 годами и 179 сантиметрами над уровнем моря. Со стороны картина, наверное, получается уморительная: «лесенка» по горам прет.

Но нам не до смеха. Нужно до полнолуния дойти до кишлака. Успеем ли? По прямой до него около четырех километров. Будь мы где-то в среднерусской полосе, быстренько бы добежали. Еще покурить и потравить анекдоты успели не раз. Но под ногами — горы. Чужие, как не крути. По ним особо не побегаешь.

«Где родился, там и пригодился» — говаривала моя бабушка. Это Муззафарову хорошо: чувствует себя на этом склоне, как на курпаче родного дома. Что же касается нас, то у русских всегда «широка страна моя родная» — вот и приходится «пригождаться» непонятно где.

Пересекаем хребет и начинаем спускаться в лощину. Небо заметно светлеет: еще минут двадцать, и взойдет луна. Тогда наши черные фигурки будут смотреться на белом склоне не хуже, чем на экране китайского театра теней. Сиди себе со «снайперкой» в километре от нас и щелкай на выбор, с растяжкой и удовольствием…

У меня в кармане неожиданно заголосила «моторолла». В звенящей тишине горной ночи ее звук рвет нервы, как смычок туго натянутую струну.

Я останавливаюсь.

Торопливо вытягиваю радиотелефон, чтобы как можно быстрее нажать на кнопку вызова и заткнуть пронзительное верещание. Кажется, что этот звук слышат все «духи», собравшиеся как по эту сторону Пянджа, как и по ту. Наверное, и в далеком Кабуле слышат пронзительный голосок черной пластмассовой коробки.

— «Файзабад-4?» — голос прозвучал совсем рядом, как будто неизвестный мне человек находится за правым плечом.

— На связи.

— Выходи на объект с восточной стороны. Увидишь разваленный дувал под двумя пирамидальными тополями. Жди там. К тебе выйдут.

— Понял.

— Конец связи.

Мой собеседник не отличается разговорчивостью. Но оно и к лучшему: лишний раз трепаться в эфире — себе дороже. «Духи» уже давно обзавелись сканерами и плотно сидят на наших радиочастотах армейских радиостанций. Думаю, что сканирование радиотелефонов для них тоже не проблема. Сейчас можно любую электронику купить даже рынках в Москве. Были бы «баксы».

«Объектом» на языке моего недавнего собеседника именуется тот самый нейтральный кишлак — цель нашего путешествия. Перед выходом Снесарев накидал мне его подробную схему с привязкой к сторонам света. Так что не заплутаюсь…

…К нужной окраине кишлака вышли точно в срок. Но Луна взошла раньше, поэтому последний отрезок пути пришлось спускаться под ее раздевающим светом. Казалось, что из кишлака нас в это время рассматривали сквозь оптические прицелы десятка «эсвэдух».[15] Поганое ощущение, нечего сказать…

Такие вещи запоминаются на всю жизнь, да и стоят они не менее десяти лет жизни. Ощущение сродни тому, как будто топаешь правофланговым на параде на Красной площади, и вдруг в десятке метров от мавзолея обнаруживаешь, что на тебе нет штанов. Вожди на трибуне этого еще не видят. Но вот-вот строй пройдет перед ними, тогда — хана…

Кишлак молчит, мрачновато отсвечивая под Луной остатками побелки на стенах домов и погрузив в непроглядную тьму кривые улочки и дворы. Что нас ждет в них? Во всяком случае, не мирные жители.

Я решил подстраховаться и войти в кишлак на двести метров восточнее «точки рандеву». Определение «нейтральный» может убаюкивать только человека несведущего. На самом деле эта самая нейтральность предполагает свободу действий не только с нашей стороны, но и противника. Так что лучше перебздеть, чем недобздеть…

На узкой улице, в которую нырнул наш маленький отрядик, оказалось темно хоть глаз коли. Высокие дувалы полностью перекрыли лунный свет. На мгновение мы ослепли, словно после яркой гостиной оказались в глубоком погребе.

Движением руки я остановил своих людей. Мы постояли минут десять, приучая глаза к темноте и прислушиваясь к посторонним звукам. Из ближних шумов мои уши смогли различить только стук веток дерева за глиняным забором. Их раскачивал ветер, но чтобы понять это, потребовались долгие минуты напряженного вслушивания с занемевшим пальцем на курке.

Все остальные звуки гасил неумолчный гул воды Пянджа, несущего волны по перекатам за околицей.

Снега в кишлаке не было, и наши ноги мгновенно погрузились в густую глину.

С хлюпаньем и чавканьем выдирая ступни из месива, я жалел, что не могу зажечь фонарик. Одного взгляда на эту великолепную «контрольно-следовую полосу» хватило, чтобы понять: был ли кто-то в этом заброшенном жителями и Аллахом кишлаке или нет. А если и был, то когда…

Пройдя по безобразно грязной улице, наша группа успела запыхаться и извозюкаться в глине. А, судя по схеме, нужно было проползти еще две такие улицы…

Поворот, еще один…

Скоро перед нами должны вырасти пресловутые пирамидальные тополя, где нас должны ждать люди таинственного «Файзабада». И зачем только мы ему понадобились?

Проползая (ходьбой это назвать было невозможно) мимо очередного крестьянского двора, я услышал звук, который не был похож на привычное пение ветра. Это скорее напоминало хруст под каблуком глиняной плошки…

Борясь с острым желанием бросить в черноту гранату, я нырнул в проем ворот, висевших на одной петле. Присел рядом с забором, нащупывая стволом автомата возможную цель. Следовавший за мной Муззафаров повторил это движение, заняв позицию у противоположной стены. Жуков, повинуясь предупредительно вскинутой руке таджика, замер на улице, прикрывая наш тыл.

Секунда, другая, третья… Я сидел, постепенно успокаивая стучащее сердце. Глаза нестерпимо щипало от пота, стекавшего из-под промокшей шапки, позаимствованной у Снесарева взамен потерянного кепи.

Но вытереть лоб было некогда. Да и нечем: руки сжимали автомат, направленный в сторону черной постройки.

Тишина. Стук сердца в ушах затих и теперь я вбирал в себя звуки всеми порами своего тела. Неужели показалось? Жду еще несколько минут, казавшиеся часами, затем жестом руки приказываю Музе подойти к зданию. Как бы там ни было, нужно его проверить, чтобы потом не получить выстрел в спину.

Таджик, стараясь не выходить на открытое место, крадется вдоль забора к углу строения. Из-за темноты, окутывающей нас, не могу определить, что это: сарай или жилой дом.

Судя по расположению, это скорее второе. А если это так, то в нашу сторону смотрят, как минимум, два окна. И в котором из них неизвестный противник прореживает черноту прицелом?

Слышу тихий прерывистый свист. Это условный знак Музы, что он добрался до стены и теперь страхует меня. Короткими перебежками, едва ли не в присядку, пробираюсь к таджику. Глаза уже давно привыкли к темноте, поэтому хорошо вижу его лицо.

Едва шевеля губами, Муззафаров шепчет почти без акцента:

— В доме тихо. Но там кто-то был: я слышал звук шагов…

Нырять внутрь нет никакого желания. Наши фигуры пусть на долю секунды, но все же появится на фоне светлеющего проема двери. Этого будет достаточно для хорошего стрелка. Однако уходить, имея за спиной, как минимум, одного вооруженного человека (другие здесь не ходят), тоже нельзя.

Шахматисты такое положение именуют патом. С той только разницей, что они потом пожимают друг другу руки, объявляют ничью и расходятся. На войне тоже бывает ничья, но что-то мне подсказывает: здесь этим дело не кончится. Передо мной противник, который захочет довести все до логического конца.

«Рыск — благородной дело!» — мысленно говорю себе для самоуспокоения, вскидываю автомат к плечу и громко кидаю в темноту:

— «Файзабад — два?!»

После чего делаю скачок внутрь здания. Тут же кувырком через плечо ухожу в сторону, чтобы неизвестный не влепил очередь на звук голоса. Знаю, что в этом деле есть большие мастера…

— Старший ко мне! — прозвучало в ответ откуда-то сверху, словно обладатель голоса сидел на чердаке.

Скорее всего, потолок здесь зияет прорехами, поэтому такая хорошая слышимость. Автоматной очередью его можно прошить без хлопот. Думая о последнем, вожу стволом, нащупывая место, где сидит незнакомец.

— Куда к тебе? — кидаю наугад и одновременно начинаю передвигаться вдоль стены. Нужно нащупать спиной пустой проем окна: через него можно будет вывалиться наружу в случае опасности.

Под ногой неприятно хрустит разбитый кувшин. Знакомый звук. До меня эти черепки побывали под каблуком «мистера Икса». Значит, вот ты где сидел…

Что ни говори, неприятно топать в темноту к вооруженному человеку. Черт его знает, может, он и не «Файзабад» вовсе, а «душара». Все просто: противник сделал радиоперехват и выслал засаду. Наверняка в этом кишлаке не так уж много двух рядом растущих пирамидальных тополей у полуразрушенного дувала. Можно было и догадаться.

— «Файзабад — два?!» — делаю вторую попытку.

— Не болтай много, топай давай. — прозвучало в ответ.

Это мне уж совсем не понравилось. Я не стал перегружать лишними вопросами и без того кипящие от напряжения мозги. Прыгнул в сторону наиболее темного угла в этом чертовом доме, крикнул Музе:

— Ложись!

И врезал очередью в потолок. В сторону, откуда доносился голос.

От проема в тот же момент застучал автомат Муззафарова.

С потолка посыпалась труха и куски самана. Красной искрой комнату перечеркнул огонек трассирующей пули. В голове промелькнула мысль: «Хорошо, что стены из глины. А то на рикошетах сами бы легли…»

В тот же момент над головой прогрохотали шаги, и послышался шум спрыгнувшего с крыши человека.

Я бросился к окну, квадрат которого явственно выделялся на фоне абсолютно черной стены дома. Присел у обломанного деревянного подоконника. Выждал секунду и, не дождавшись ни малейшего движения во дворе, наугад проредил его очередью вдоль и поперек. Подумал: «Ворота Жук охраняет, так что этот гад не уйдет!»

«Мистер Икс», вопреки моим ожиданиям, не открыл ответный огонь. Я услышал сквозь выстрелы его крик:

— Кончай палить, дурак!!! Свои, фуфел драный!

Последние слова заставили меня сомкнуть усики на взрывателе «эфки», которую уже собирался швырнуть во двор. Если «духам» известно слово «дурак» и они его научились произносить без акцента, то «фуфел драный» без подготовки, да еще и под автоматным огнем, житель гор не выговорит.

— Прекратить стрельбу! — теперь уже заорал я, обращаясь к Музе.

Впрочем, если расейский воин дорвется до этого дела, то его просто так не остановишь. Мой вояка не успокоился, пока не добил магазин до конца. Когда доблестный сержант перезаряжал автомат, я воспользовался рекламной паузой и снова крикнул:

— Урод!!! Прекратить стрельбу! В дисбате сгною!!!

Мой последний аргумент подействовал.

— Живой! — окликнул я темноту, подойдя к проему двери.

— Живой… — неохотно отозвался разведчик теперь откуда-то сбоку.

Хорошая у парня выучка, ничего не скажешь: буквально за секунды сумел выйти из сектора обстрела.

— Ну и не морочь людям голову. Покажись. Мы здесь тоже не в бирюльки играем.

Разведчик «показался»: встал из-за какого-то бугра и быстрым шагом подошел ко мне.

— Офицер? — спросил он.

— Да.

— В каком звании?

— Тебе не все равно? Может, еще документы показать? Хочу тебя огорчить — нету.

Не знаю отчего, скорее, от пережитого, на меня напала болтливость. Это отметил и разведчик.

— Захлопни варежку, герой, — посоветовал он, — Не был бы офицером, получил бы по морде. Ты, урод, наше месторасположение засветил. Теперь валить всем надо отсюда, пока «духи» не прискакали. А разбираться с нашим командиром будешь.

Боковым зрением я заметил несколько темных фигур, бесшумно перемахнувших через дувал. Одновременно в воротах нырком, словно от тычка в спину, появился Жуков с вывернутыми назад руками и без автомата.

Это мне совсем не понравилось, и я вновь поднял ствол.

Разведчик предостерегающе взмахнул рукой:

— Свои…

Один из четверки, перелезшей через забор, быстрым шагом направился ко мне, не обращая внимания на направленный на него автомат. Но опускать его я не собирался, пока один из моих людей находился в чужих руках.

— Все в порядке, Руслан! — крикнул ему мой визави.

Старший подошел ближе:

— Какого черта стрельбу подняли, уроды?

— Аккуратнее нельзя? — Я — старший лейтенант! — ответил я ему, чувствуя, как кровь приливает в голову.

— А я — майор! Ты, старлей, за этот шухер еще перед «Гиндукушем» ответишь!

— Отвечу! Надо было представляться как следует, а не в прятки играть. Могли бы и завалить…

— Это мы могли бы завалить — с самого хребта на мушке держали. Клоуны… Кто так ходит! Вас же было видно за пять километров!

— А ты другой маршрут знаешь? Нет?! Тогда молчи! — ответил я, — И вообще, прикажи своим, чтобы они моих людей отпустили.

— Перебьешься!

— Это мой человек! Отпусти, я сказал! Не играй в Рэмбо, зрителей нет, не оценят.

Майор ничего не ответил, лишь упрямо нагнул голову.

— Руслан! — окликнул командира стоящий рядом с нами разведчик. — Успокойся. Надо уходить. А то накроют. Не «духи», так свои с Сунга артиллерию наведут.

Жукова отпустили. Он стоял передо мной и, виновато опустив голову, потирал затекшие от веревки руки.

— Как же ты так, «пограничный спецназ»? — укорил я его.

— Завяз я, товарищ старший лейтенант. В грязи, — ответил он хрипло, — Они сверху, с дувала бросились. Я шаг в сторону хотел сделать, а ноги затянуло…

— Нужно уходить! — упругой походкой ко мне подошел майор, — На берегу я с тобой поговорю!

— Обойдешься! — огрызнулся я в ответ, — Я — офицер пограничных войск, а кто ты такой, вообще не знаю! И вообще, мне с «Гиндукушем» надо связаться. Доложить.

— Докладывай, если надо. — Руслан подозвал своих людей.

Они демонстративно отошли в сторону, показывая, что мои секреты их не интересуют. Мол, своих тайн хватает…

На окраине нас встретила вторая половина группы. Всего в подчинении у майора Давлятова оказалось десятка полтора бойцов. Я подумал, что это многовато для разведгруппы — больше похоже на отряд спецназа…

Мою догадку подтвердил «язык», сидящий с завязанными глазами у глинобитной стены сарая. «Дух» был явно не простым боевиком. Достаточно было посмотреть на его аккуратно подстриженную бороду, «пакистанку» из хорошего сукна на плечах и дорогие канадские горные ботинки. Лицо ухоженное, не походит на обветренные физиономии простых дехкан.

Важные гуси в одиночку не ходят — только с хорошей охраной. А если эта птица все же здесь, то можно не спрашивать, куда делась его охрана. Такими делами занимается бойцы спецназа ГРУ — реальные призраки афганской границы, а не какие-то полумифические «черные аисты»…

Я еще раз посмотрел на ботиночки пленного. Хорошая обувь в горах равноценна хорошему оружию. И то, что разведчики не разули пленного, всучив какие-нибудь старые галоши, меня несколько удивило. Грешным делом даже подумал, что дорогую обувь ребята приберегли для кого-нибудь из штабных в качестве презента. А чтобы не таранить их в «эрдэшках» на своем горбу, решили: пусть пока на ногах у «духа» погуляют.

Руслан проследил за моим взглядом, и поскольку мысли у военных сходятся, тут же пояснил:

— Хотели сначала разуть, но передумали.

— Что-то ты не похож на мать Терезу, — заметил я.

Руслан ухмыльнулся:

— Спасибо за комплимент.

Он действительно не был похож на известную героиню духа и католической веры, хотя не выделялся ни ростом, ни разворотом плеч.

В его худощавой фигуре чувствовалась недюжинная сила. А при взгляде в голубые, чуть раскосые по-азиатски глаза, человек понимал: с этим «гомо сапиенсом» лучше не шутить. Даже когда Руслан улыбался, его взгляд оставался напряженным, рысьим. Люди с такими глазами действуют без промедления, а потом не мучаются комплексами вины и рефлексией.

— Этот «дух» дороже самых дорогих ботинок, — сказал майор, — Его ждут в Душанбе живым и здоровым. Поэтому пускай гуляет в своем родном обмундировании, застудится еще или там ножку подвернет…

— Понял… — ответил я, — только не понял, зачем мы тебе понадобились.

Майор промолчал.

Это мне не понравилось. Пограничников учат азам оперативной работы, поэтому я знал термин «использовать втемную». Он означал: выполняющий задание человек не знает истинных целей, ради которых он действует. И это не только акт простого недоверия мало информированному исполнителю. Потом их часто списывают за ненадобностью. А в вопросах жизни и смерти мне совсем не хотелось быть болванчиком в чужих играх.

— Слушай, разведка, кончай в шпионов играть, — сказал я Давлятову, — Сейчас мы с тобой в одной упряжке. И мне желательно знать, ради чего я со своими бойцами задницей рискую.

Руслан выдержал паузу для приличия и как бы нехотя ответил:

— Так и быть, старлей, уболтал… В общем, мы взяли «духа» на сопредельной территории. Где, как, и кто он такой, тебе знать не обязательно. Меньше знаешь, крепче спишь. «Тропили зеленую»[16] на этом участке. В районе отметки «16–04» нас должен был встретить Бурнашов. Но «духи» спутали планы. Вышли раньше нас к границе, оседлали отметку и решили не допустить к своим. Грамотно, гады, сработали — как будто заранее знали маршрут нашего отхода.

— Утечка информации?

— Возможно. Но только не у меня в группе. За своих я уверен, а в остальном пусть разбираются особисты. Это их хлеб — мы разведка, а не «контрики»… В общем, Бурнашов погиб, нужно искать новое место перехода. Здесь не пройдешь: «духи» хоть и понесли потери сегодня (классно вы их потрепали — молодцы!), но все же оседлали выход к Сунгу, перекрыв все тропы, и здесь нам уже не пройти…

— Но мы-то прошли!

— Элементарная мышеловка. Обратно уже не выпустят. Они уверены в себе: с наступлением темноты через Пяндж переправилось еще сотня боевиков. По нашим подсчетам, сейчас здесь «духов» свыше двухсот человек. И вооружены очень серьезно.

Я присвистнул.

— Чтобы уничтожить эту бандгруппу, — продолжил майор, не обращая внимание на мой удивленный свист, — на этом участке нет достаточных сил ни у вас, ни у «двести первой» дивизии. Чтобы собрать кулак и подтянуть его сюда, потребуется время. «Духам», конечно, вломят, но нам это уже не поможет. Поэтому я принял решение уходить опять в Афган, и прорываться в новом месте.

— Где?

— Где получится. Для этого ты и нужен. На месте прорыва выйдешь к своим погранцам и предупредишь, чтобы не завалили нас как «вовчиков».

— Но почему «Гиндукуш» не может обозначить место заранее и предупредить заставы о вашем появлении? — удивленно спросил я, — Зачем все так усложнять?

— Мы еще не знаем, где нам удастся прорваться. Нельзя предупредить всех. Оповестишь весь участок, а если на заставах среди солдат — таджиков или того хуже, офицеров или прапорщиков, «духовские» информаторы?

— Среди пограничников предателей нет!

— Оставь пафос для собраний. Жизнь есть жизнь, и перестраховка никому никогда не вредила. Так вот: если информация уйдет противнику — нам конец. Другое дело — ты. Выйдешь один, с документами… Объявишь, что привел сдаваться целую бандгруппу… В общем, туфту какую-нибудь прогонишь. За это время «Гиндукуша» в известность поставят, и он нас всех вытащит. Еще орденок получишь за мужество и героизм.

— Промашка, Руслан… — ответил я, — Когда я говорил, что пошел к вам без документов — не шутил. Действительно все бумаги на Сунге оставил. И мои бойцы тоже.

— Ч-черт…

— Как вы лоханулись, не пойму. Разве, когда ты в поиск отправляешься, берешь с собой удостоверение личности офицера?

— Ах, же гадство какое… — выругался в сердцах Руслан.

— Это ты про меня?

— Про обстоятельства… Ну что ж, так пойдешь. Будешь молить Бога, чтобы свои же «зеленые» не шлепнули.

— Веселенькая перспективка.

— Что ж, какая есть… Тебя как звать?

— Александром.

— У тебя семья есть, Сашка?

— Родители только.

— А жена?

— Не успел…

Я вспомнил Алену из Хабаровска. Ее мокрые от слез глаза. Губы, распухшие от нашей последней бессонной ночи, горячо шептавшие мне в ухо: «Я дождусь тебя. Обязательно дождусь…» Все-таки надо было жениться на ней — чем она хуже других, во многом, наверное, лучше. Сейчас бы кто-нибудь после меня остался…

Я вспомнил салон самолета Ил-, рейс Москва-Хабаровск.

Тогда при посадке в салон нас встретила стюардесса — голубоглазая блондинка с высокой грудью.

— Талия полновата, — толкнул меня в бок однокурсник Костя Кашук по кличке «КоКа», с которым нас распределили на Дальний Восток. — Мне нравятся с осиными талиями. А эта лет через пять расплывется как бочонок…

Кашук еще в училище имел репутацию неисправимого ловеласа. Он старался как мог, чтобы поддержать реноме. И даже умудрился закрутить роман с дочерью начальника курса.

Народ хмыкал в кулаки:

— КоКа, ты же говорил, что твой стандарт — блондинки «натюрель» с ногами от коренных и голубыми глазами, удивленно распахнутыми на этот мир, и «лифчиком» четвертого размера!

Дочка полковника под этот стандарт никак не подходила: 156 сантиметров, темно-русые волосы, средней величины карие глаза и маленькая грудь.

— Нарушаешь принципы, Костян! — балагурили однокурсники в курилке, — Если сегодня отступился от блондинок, то завтра вообще на китаянок перейдешь. Как же тебя потом на китайскую границу посылать? Ты ж неустойчивый элемент!

— Балбесы, держите выше! Это он на китайской границе неустойчивый элемент, а на западной, где блондинок много, наоборот — самый что ни на есть благонадежный! Туда его и пошлют…

— Хитрый!

— Да он с таким тестем дальше Москвы не уедет!

— Тут он все просчитал!

— Да вы что, мужики, — защищался КоКа, — Я никогда не буду карьеру за счет женской юбки делать, даже если у нее папа будет командующий погранвойск. У меня принципы…

— Засунь «прынцыпы» себе знаешь куда! Предал ведь блондинок, редиска? Предал! Так и Родину предашь!

— Ну, вас в баню, идиоты… — обижался Константин.

На дочке полковника он все же женился. Однако распределение в Москве Костику поблазнило, да не далось: начальник курса оказался тоже с «прынцыпами» и помог распределиться зятьку не куда-нибудь на Лубянку в штаб погранвойск, а на китайскую границу (накаркали все-таки, обормоты — однокурсники!). Несмотря на слезы своей дочери.

— Чтобы генералом стать, нужно узнать, что такое дальние заставы, — ответил папа, — А то начнет паркетным шаркуном, так им и останется. «Шестеркой», способной только папки на подпись носить…

Так мы оказались со Кашуком в одном самолете.

Как выяснилось, стюардесса услышала экспертную оценку лейтенанта. Во время очередного прохода по салону она остановилась напротив наших кресел. Глядя насмешливо бирюзовыми глазами на несколько потерявшегося ловеласа, девушка произнесла:

— Послушайте, заток женского тела и прочих прелестей жизни… А вы не знаете, что полненькие в юности девушки затем могут похудеть? И наоборот?… Гормональная перестройка в процессе жизни случается со всеми. Особенно после родов. Ах, да, вы слишком юны, чтобы думать о таких подробностях… Так что не судите о женщинах чужими мыслями, вычитанными из бульварных романов!

КоКа был уничтожен на месте. Он даже не пытался сопротивляться. А я, несмотря на отчаянные протесты Костика, начал упорно нажимать на кнопки вызова, требуя поочередно то минералки, то сосательной конфетки, то таблетки от головы…

После очередного такого вызова, стюардесса не выдержала и заявила:

— Лейтенант, вы мне надоели! Если хотите знать, то меня зовут Аленой. Я освобождаюсь в 19 часов по местному времени. И если вас к этому времени не отвезут в какую-нибудь тьмутаракань, вы можете встретить меня в кафе аэропорта.

Так я и сделал.

Странный это был роман. Роман лейтенанта Александра Саранцева и стюардессы «Аэрофлота» Елены Тимашовой.

За время службы в Дальневосточном пограничном округе в Хабаровске мне довелось бывать нечасто. И только последний год мы были близки. Я не обольщался насчет этих отношений. Отлично понимал, что у такой девушки должен быть еще кто-то, кроме старшего лейтенанта с далекой заставы. Вряд ли такая девушка станет связывать свою судьбу с офицером, застрявшим с повышением по службе на китайской границе. И, чтобы не устраивать неприятных моментов ни себе, ни ей, за несколько дней до своего очередного приезда звонил и предупреждал о встрече.

— У тебя есть еще кто-то, кроме меня? — лежа на куче разворошенных простыней, в ночь перед вылетом в командировку на афганскую границу я решил расставить все точки над «и».

Алена настороженно отодвинулась от меня:

— Я тебе давала повода для ревности?

— Нет. Просто такая видная девчонка как ты не может быть одна.

— А себя ты в расчет уже не берешь, Сашенька? — Аленка ехидно усмехнулась.

Было видно, что за этой насмешкой скрывалось внутреннее напряжение. С чего бы это, а?

— За четыре года, что знаем друг друга, мы встречались с тобой…. Да эти разы можно по пальцам двух рук пересчитать, — продолжил я, — А остальное время? Пойми, Лена, ты нравишься мне. И не только как девчонка, с которой просто приятно провести ночь и все…

Ленка поднялась с постели, подошла к окну, отогнула штору.

Черт, почему девчонки так обожают нагишом маячить перед окнами? Вечная тяга всех женщин к эксгибиционизму? Или это неистребимое никакими инквизициями ведьмячье начало вылезает наружу? Стоять в темную ночь перед окном, залитой светом уличных фонарей… Словно во время шабаша, под молочным лучом Луны на Лысой горе.

— Ты такая красивая… — не проговорил — прошептал я.

— Да? - Она повернула голову в мою сторону.

Даже не повернула — склонила на плечо, как это делают ученые дрозды, удивленные собаки и лукавые кокетки.

— Может, ты еще и женишься на мне? А что!

Аленка прыгнула на кровать с ногами, встала передо мной на колени:

— Вот выйду за тебя, такого честного, отважного, военного — здоровенного!

— И наивного.

— Наивного? Брось, Сашка! Не ты ли затеял весь этот разговор? И не просто так, на пустом месте… Вижу, что ты долго думал над этим. Возьмешь?!

Я встал, подошел к столу, где стояли початые бутылки со «столичной» и шампанским. Водка для меня, «Советское» — для нее.

Налил стопку водяры.

Еленка, забившись в угол кровати и обняв руками поджатые к подбородку голые колени, пристально наблюдала за мной. Золотые волосы почти закрыли ее лицо.

Я выпил.

— Ладно, не мучайся… — бросила она мне из своей засады, — Все вы, мужики, слова красивые говорить горазды. А вот когда до дела — в кусты.

— Ты не понимаешь, — поморщился я то ли от водки, то ли от ее слов, — Это слишком серьезный вопрос, чтобы его можно было решать вот так — с кондачка.

— А кидать мне предъявы — это, как, пустячок?

— Не хватало нам еще поссориться, — примирительно ответил, безрезультатно побродив взглядом по столу, выбирая закуску.

Так ничего и не выбрал, махнул рукой и налил еще одну рюмку.

— Ну что, так и будешь в одиночестве надираться? — Ленка соскочила с кровати, подошла, прижалась всем телом. — Налей и мне. Водки.

— После шампанского?

— А мне завтра не в рейс! Да и вообще, шампанское — для графьев. А мы — простые бабы русские. Что наши мужики пьют, то и нам надо!

Она обняла меня за шею:

— Ну что, Сашка, честный человек — за удачу? За твою удачу… Ты, главное, возвращайся из своей южной командировки живой и на своих двоих. Не боись, подожду. Что такое полгода… Больше ждала. Не дергайся: вернешься — расскажу…

— Ждала? Ты? Меня?!

— Тебя, — ласково и одновременно устало произнесла Алена, гладя мне плечи, — Долго же ты до этого допирал, товарищ старший лейтенант!

— Чего ты, старлей, замерз? — шутливо подтолкнул меня в бок Руслан Давлятов.

Я удивленно посмотрел по сторонам, возвращаясь к действительности. Никакой тебе уютной комнаты. Вокруг чернел полуразвалившимися дувалами заброшенный кишлак. А вместо овала лица Елены, опушенного золотом волос, рядом торчали хмурые осунувшиеся физиономии бойцов спецназа.

— Девушку свою вспомнил? — в полушутливой форме продолжил Руслан, — Я свою жену уже полгода не видел — все по этим горам болтаюсь. А она у меня в Ташкенте, в консерватории учится. Романтичная, я доложу, была история. Ошский конфликт, кругом стреляют, а у меня — любовь…

— Командир, — подошел к майору его заместитель, — через две улицы от нас замечено движение. Уходим?

— Уходим! — мечтательный тон майора сменился на жесткий и деловой, — Выставить арьергард и боковое охранение. Остальным — к Пянджу! Встречаемся на берегу!

Глава 8

Переправа-переправа, берег левый, берег правый…

Кажется, что хруст сухого камыша гремит на всю округу.

Мы старательно поднимаем ноги и всматриваемся во тьму, чтобы не наступить на очередной поваленный снегом пучок. Но из этого ничего положительного не выходит. И разносится противное «хр-р-р!»

На самом деле этот звук, громом отдающийся в ушах, слышен только нам. Под боком по камням грохотал Пяндж. За этой шумовой завесой можно было не только безбоязненно хрустеть камышинами, но и петь песни.

Странная вещь — человеческая психика в моменты наивысшего человеческого напряжения. Иногда она цепляется за то, что, казалось бы, в обычной жизни воспринимается как совершенно второстепенное. И одновременно игнорирует переживания, которые в спокойной обстановке обязательно произвели бы впечатление.

Во время ползанья по сопкам в районе городка Пархар, я едва не свалился в пропасть. Однако практически сразу же забыл об этом. В то же время долго потом обсуждал с друзьями сидящего на вершине орла, издали похожего гордо подбоченившегося человека в бурке…

…Благодаря хрустящим камышам или нет, но «духи» нас все равно вычислили. И выпустили в нашу сторону осветительную ракету. Впрочем, сделано это было слишком поздно: на афганском берегу уже находились мои Жуков с Муззафаровым, пленный «дух» и десять человек Руслана во главе с его замом, Борисом. На таджикском же остался сам майор, несколько его молчаливых бойцов и я.

После вспышки ракеты мы нырнули в камыши, в одну секунду превратившиеся из врагов в союзники. Кто-то из команды замешкался, и в его башку, не похожую на султан камышины, тут же полетела пулеметная очередь. Она оказалась трассирующей — сухие заросли вспыхнули мгновенно.

Самое разумное в этой ситуации было как можно быстрее бежать к переправе, не обращая внимания на пожар и пули следующих очередей. Но пулеметчик при свете огня уже успел засечь темные фигуры на берегу и начал лупить прицельно.

— Ну, все, еперэсэтэ… — выдохнул Руслан, валясь рядом со мной на холодные мокрые камни берега.

Пули проносились над нашими головами красными и зелеными светлячками. Рикошетили о скалы на темном афганском берегу. Расцвечивали его разноцветными полосами, летающим по самым немыслимым траекториям.

— Конец? — я повернул голову в его сторону.

— Нет, это пистолет! — съюморил майор, — В смысле засветились. А что касается конца, то мы еще покувыркаемся.

— Надо пулеметчику глотку заткнуть.

— Не один ты такой умный. Лежи и помалкивай.

Нашу пикировку прервал огненный шар, вспухший на горе, с которой нас поливали из ПКМа.

Через несколько секунд донесся удар разрыва. Вслед за ним новая вспышка, потом еще одна… После взрывов гранат до нас донеслась густая автоматная стрельба. Гора заткнулась и снова наступила тишина.

— Все, — поднялся Руслан, — Уходим.

— Твоих не будем ждать?

Вместо ответа майор дернул меня за рукав:

— Бегом!

Реализовать свое намерение мы не успели. Прямо из пламени горящего тростника затрещали автоматные очереди. Пули противно вжикали над головами, с визгом рикошетя от каменного берега реки и с громким чавканьем срезая заснеженные камышовые шапки.

Мы вновь шлепнулись на мокрую гальку — на этот раз у самого берега.

В руках Руслана хлопнул «подствольник». То, что Русик стрелять умеет, подтвердил мужской вопль. Он перекрыл треск горящего камыша и даже грохот автомата второго «духа». Я высадил на крик веером полмагазина и вопль утих.

Майор тем временем вставил в ГП-25[17] второй «вог»[18] и лупанул в глубь камышей, откуда стрелял противник. Затем подкрепил разрыв двумя короткими очередями из своего АКМСа. Вторая половина моего магазина улетела в том же направлении. Стреляли мы не зря: автомат «духа» замолчал.

От этого стало легче всего лишь на мгновенье. Со стороны горы, где пару минут назад подчиненные майора «заткнули» пулеметную точку, вновь вспыхнула стрельба. И она стремительно начала перемещаться в нашу сторону.

Я сменил магазин, сунул за пазуху пару «эфок».

— Живой?! — крикнул майор в мой адрес.

— Да вроде бы…

— А меня зацепило.

— Сейчас! — я перекатился в сторону Руслана.

— Бок зацепили… — майор говорил глухо с присвистом. — Но вроде по касательной.

— Сейчас тебе тампон подсуну…

— Некогда. На том берегу сделаем. Сейчас надо ноги уносить, пока остальные не подтянулись.

Из-за горящих камышей вновь донесся крик. Я дернул было стволом, но майор решительно положил ладонь на газовую камеру автомата, придавил, опустил «жало» вниз:

— Подожди-ка…

Крик повторился.

— Шовкат, сюда! — крикнул в ответ Руслан, — Возьми левее, обойди камыши и выходи прямо на берег!

Через некоторое время перед майором присел один из тех, кто уходил «гасить» пулемет в самом начале боя. Присел он как-то странно, стульчиком: на одну ногу. Правую же вытянул вперед.

— Где остальные? — спросил его командир.

— Тимур и Серега погибли. Димка с Ильдуской «духов» держат. Но долго не продержатся. Много их, гадов… Ты ранен, командир?

— Ерунда… Сам-то цел?

— Цел… — криво усмехнулся Шовкат, — Если не считать пули в ляжке. Навылет… Ничего командир, я уже перевязался. Так что пока терпеть можно. Время есть, пока повязка не напитается. Поэтому, уходите командир, я вас прикрою.

— У тебя что, чердак потек?! — прикрикнул на него Руслан, — вместе уйдем!

— Не, командир. Сюда еще человек двадцать «духов» движутся. Я их опередил. Но они здесь скоро будут. Уходите. Гранат побольше дайте — в упор буду бить…

— Старшой, у тебя гранаты есть? — повернулся ко мне Руслан.

— Есть. «Эфки» и «эргэдешки».

— Дай ему наступательные, — распорядился майор.

— Уж лучше оборонительные! — запротестовал Шовкат.

— У тебя башка есть? — остановил его командир, — Берег ровный — сам себя осколками посечешь!

— Одну дай, старшой. Напоследок.

— Ладно, бери две «эргедешки» и одну «эфку», — закончил спор майор, — Больше все равно не успеешь.

— У меня еще три «вога» остались. Покувыркаемся, командир…

Мы помчались по камням как лоси, рискуя подвернуть ногу, что в нынешней ситуации было равносильно свернутой шее. Откуда силы взялись…

Я собрался было помочь Руслану, но майор остановил:

— Не надо. Сам доберусь.

Мы были уже на середине реки, как обозначились моджахеды: на оставленном нами берегу вздыбился фонтан огня и камней. По кромке било не меньше десятка автоматов и «подствольников.»

Я на мгновенье остановился, чтобы посмотреть, как там Шовкат. Но Руслан дернул за руку:

— Вперед!

Мне показалось, что боец разведгруппы успел выстрелить из подствольного гранатомета всего лишь раз…

Взрыв долбанул в Пянжде в десятке шагов от нас. Били со станкового противотанкового гранатомета. Ничего не скажешь, хорошо «вовчики» упаковались…

Затем сразу с двух точек заработали пулеметы. Судя по фонтанам от рикошетивших пуль и низкому гудению свинцовых пташек, лупили из ДШК.

— Ложись! — заорал Руслан.

Мы повалились в ледяную воду.

Мне не повезло: угодил в самую стремнину. Волна захлестнула с головой. Сердце сжал холод. Я тщетно пытался ухватиться хоть за что-нибудь, но пальцы безрезультатно скользили по гладким катышам камней.

Не знаю, сколько меня тащило по перекатам словно мешок, пока не всем телом не ударился о валун, торчащий прямо по середине течения. От удара хрустнули кости и перехватило дыхание, однако я, не обращая внимания на боль, торопливо ухватился за бок этого подарка судьбы.

…Впрочем, радоваться было рано. Пальцы мгновенно покрылись ледяной коркой и примерзли к валуну. Набитая патронами «эрдэшка» сбилась на шею и начала медленно, но верно тянуть на дно.

Нужно от нее избавиться, иначе уйду под воду.

Делая над собой усилие, отрываю одну руку от валуна. Пальцы начинает нестерпимо саднить — кажется, что всю кожу с них оставил на камне. Отстегиваю карабины, связывавшие в одно целое разгрузку и рюкзак десантника. Теперь нужно пропустить под лямку руку…

Промокшая шерстяная шапочка слезла на глаза, но поправить ее не хватает сил. Под напором сильного течения ноги болтаются параллельно поверхности реки. Впрочем, это не мешает наполняться водой тяжелым десантным берцам. Чувствую, что одной усилий одной руки недостаточно, чтобы удержаться на камне. Медленно начинаю сползать…

Бросаю свою возню с «эрдэшкой», снова хватаюсь за валун. Подтягиваюсь выше. Теперь нужно начинать все заново.

…Рука обшлагом бушлата зацепилась за лямку рюкзака. Дергаю ее туда — сюда, однако усилия заканчиваются ничем.

Теперь я похож на раненого командира Щорса. Как там в песенке поется?… «Рукава подвязаны, кровь на голове…» Кажется, не так… А как?… Саня, у тебя, кажется, горячка начинается… Интересно, сколько так продержусь? И где Руслан? Ежу понятно, сколько бы здесь не пролежал, без посторонней помощи не выбраться. Остается замерзнуть на этом камне, или ждать, когда течение стащит вниз.

…Кажется, начал уже замерзать: тело сковало, волю начала подчинять себе апатия, и даже мысли в голове начали ворочаться все медленнее и медленнее…

Пальцы правой руки, с помощью которой я держусь на боку валуна, вновь начинают сползать. Ботинки полны воды, ноги ушли вниз…

…Все, хана!

Меня смывает. Отчаянным усилием, юлой крутанувшись в воде, высвобождаю застрявшую руку. Голова уходит под воду. Лоб тут же схватывает ледяной обруч холода. Сучу налившимися свинцом ногами, чтобы не уйти на дно, рву с себя рюкзак. Течение перебрасывает его через голову, и лямки скручиваются на горле. Начинаю задыхаться, пускаю пузыри.

В мозгу ослепительная вспышка: «Кому суждено быть повешенным — тот не утонет?!»

Перед широко раскрытыми глазами — серая водная муть…

Как оказался на берегу, не вспомнить до конца своих дней. Скорее всего, тащило по камням, пока на одном из поворотов не вышвырнуло на берег. Уже без тяжелого рюкзака, едва не убившего меня. Как удалось его снять — тоже не помню. Что-то с памятью моей стало…

Как выкарабкивался на скалы, забивался в кусты, как выливал воду из берц, снимал стопудовый от воды бушлат и промокшее насквозь обмундирование, тоже помнится с трудом. Словно сквозь стекло желтого фотографического фильтра.

Полностью придя в сознание, я обнаружил себя в одних трусах, приплясывающем на мокром бушлате и с наполовину выжатой тельняшкой в руке. Автомат лежал рядом.

На чей берег меня вынесло: на наш, таджикский, или афганский? И спросить не у кого…

Чернота ночи скрывала очертания гор. Только их заснеженные вершины, освещенные звездами и Луной, яркими контрастными линиями прорисовывались на фоне неба. Но это было далеко от меня. А здесь, в глубине ущелья, обрывистые скалы лишь угадывались своей более плотной, чем ночь, чернотой. Даже снега в их изломах не было видно. А в десятке метров внизу, как река в царстве мертвых, шумел зимний Пяндж…

Если существует ад, то он должен выглядеть именно так. Ни каких тебе чертей, сковородок с кипящим маслом и извивающихся нагих грешников. Вместо хрестоматийных ужасов — черная дыра в земле, полная невысказанной безнадежности и тоски. Что ж, поручик Лермонтов Михал Юрьич в своем «Демоне» так все это и живописал…

…Вскоре я почувствовал, что становлюсь ледяным столбом. Матерясь сквозь зубы, выстукивающие барабанную дробь, начал выжимать одежду…

Глава 9

Все за одного

Дела оказались не так плохи, как я думал вначале.

Натягивая на себя волглые штаны, я обнаружил на поясном ремне флягу со спиртом, подаренную перед отходом заботливым Снесаревым. После того, как в сведенный судорогой желудок покатился горячий комок алкоголя, жить стало веселее. Кровь по жилам побежала быстрее, голова заработала более четко.

После находки фляжки, о существовании которой совсем забыл после всех передряг, я начал внимательнее осматривать обмундирование. И уже не сомневался, что сумею обнаружить самое необходимое на этот момент — компас.

…Конечно, он нашелся на своем обычном месте: привязанным ремешком к правому карману разгрузочного жилета. Если бы его оставил в уплывшей в Пяндж полевой сумке, куда его обычно кладут штабные крысы, то пришлось ориентироваться по звездам.

Впрочем, и здесь не было никакой трагедии. Небо над головой мерцало миллиардами светлых точек, поэтому определить свое местонахождение было нетрудно.

Сделав еще один глоток спирта (даже не подозревал, что могу его пить запросто, без воды), я очистил от корки льда затвор и спусковой крючок автомата (во время вынужденного купания он болтался у меня за спиной на ремне и поэтому не последовал за рюкзаком).

Постарался вспомнить карту. За полгода службы на границе выучил ее наизусть, поэтому представить извилистое течение Пянджа не составило особого труда.

«Та-а-к, вот река, вот «стопарь» «Сунг», кишлачок притулился… Где-то вот здесь должна быть переправа, столь неудачно для нас закончившаяся. Меня несло вниз по течению. Далеко утащить не могло — слишком извилистое русло. Да и не выдержал бы организм долгое барахтанье в воде. Отсюда мораль: от переправы я в нескольких сотнях метров. И на афганском берегу…»

В нагрудном кармане «разгрузки» я нашел пару сигнальных ракет и всерьез задумался: не обозначить ли свое присутствие? Наверняка, парни Руслана меня уже ищут. Но перевесило опасение, что этим занимаются не только разведчики, но и «духи». А вот встреча с последними в мои планы не входила…

Жаль, что «моторола» уплыла во время падения. Без связи всегда тяжко. А на войне особенно. Если бы у меня был бы контакт с Русом, то чувствовал себя на этом неприветливом берегу, словно на пляже Сочи.

Как быстро все меняется в этом мире: совсем недавно собачился с майором, даже чуть было не пристрелил его, а сейчас он мне кажется самым родным человеком на свете.

С трудом натянув на плечи набухший и уже успевший схватиться ледком бушлат, я уже собирался двинуться вдоль реки, как услышал за спиной знакомый голос:

— Ну, и далеко собрался, старлей? Ну-ну, спокойнее… Надеюсь, сейчас палить без разбора не будешь?

— Нет, не буду, — я облегченно вздохнул (наконец-то эти сутки проявились хоть одним приятным сюрпризом!) и обнял за плечи вышедшего из-за скалистого поворота Руслана.

Тот поморщился и слегка отстранился:

— Полегче.

— Извини, — отпустил майора, вспомнив, что не так давно тот заработал дырку в боку.

Почувствовал, как в душе постепенно ослабевает крепко взведенная пружина: «Теперь не один, не пропаду» и произнес:

— Как рана?

— Царапина. До свадьбы заживет… До твоей, старлей, свадьбы.

— Командир, пора, — напомнил о себе молчаливо стоявший за спиной майора Борис, — Ребята передали, что «духи» на том берегу сосредоточились. Наверняка на нашу сторону переправляться собираются.

— Пошли, — тронул меня за рукав Давлятов, — Идти можешь, ничего себе не отморозил?… Ого! — он унюхал запах алкоголя, исходящий от меня, — Ты, оказывается, время даром не терял! Пикничок на «зеленой» устроил!

— Манал я такую «зеленую» и такой пикничок! — буркнул я в ответ, — Ты лучше скажи, как меня нашел.

— Все просто, как апельсин, — рассказывал в полголоса майор, пока мы почти на четвереньках ползли по скалам в сторону переправы, — На этом участке течение Пянджа особое. За поворотом оно выносит на афганский берег все, что плывет по воде. «Духи» об этом месте тоже знают. Это их переправа, они по ней с нашего берега на свой перебираются. Очень удобно: если даже кого подстрелят, или груз потеряешь — все равно потом на берег вынесет.

— Хитро…

— Война в Азии — это тебе не комар чихнул.

Когда мы подошли к месту неудачной для меня переправы, там уже было темно — камыш на том берегу прогорел. Однако оттуда, словно по заказу, одновременно взлетели несколько осветительных ракет. Повиснув на невидимых глазу парашютиках, они залили неживым белым светом окружающий ландшафт.

Из мрака, медленно, словно при проявке фотоснимка, выступили острые шпили скал, белесые камни на берегу реки и черный поток Пянджа. И я, впервые оглядев это место при свете, в душе содрогнулся от жутковатого зрелища. Да, ад должен выглядеть именно так.

— Майор, — обратился я к Давлятову, — Тебе Пяндж сейчас Стикс не напоминает?

— Реку мертвых? — уточнил тот, обнаруживая познания в древнегреческой мифологии, — Да, есть что-то похожее. А я, по твоей логике, Харон?

— Бороды не хватает.

— Ну, это дело времени…

— Мы еще живы, Рус, — усмехнулся я, — И тебе рано изображать перевозчика в царство мертвых.

— Тогда будем говорить о деле, чтобы в нем не оказаться, — перешел к прозе жизни Давлятов, — «Духи» к переправе готовятся. Вот что, Саня, я дам проводника из своей группы. Ты со своими людьми и «языком» пойдешь в сторону восемнадцатой заставы. По прямой до нее километров пять. А так, вдоль берега, все двадцать будет. К утру дойдете. Карту помнишь?

— Точно так.

— Ну, не потеряетесь.

— …На всякий случай, — продолжил он, — если с проводником что случится, говорю тебе: переходить будете напротив Трехглавой вершины — там брод. Далее: про полевого командира Нурулло слышал? Так это он…

Руслан показал на скорчившегося на камнях неподвижного пленного.

— Ни хрена себе! — не удержался я от восхищенного возгласа, — Как же вам удалось самого Нурулло поймать?

— Уметь надо… Но не о том речь. «Духа» ты должен доставить командованию любой ценой. Понимаешь, не мертвого, а живого! В тухлом виде он не стоит жизней моих пацанов, что на том берегу полегли. Да и ваших погранцов, которые на Сунге воевали. Вбей себе это в башку и не вздумай умирать. Пацаны на том свете тебя найдут и все припомнят.

— Хватит меня за советскую власть агитировать, заканчивай свой сеанс психотерапии, — прервал я Давлятова, — Ты лучше мне скажи, сам-то что делать будешь?

— «Духов» здесь держать.

— Охренел?!

— Молчи. Спецназ не умирает. Подержим их немного и вглубь Афгана уйдем. Не дрейфь, вывернемся, мы эти места знаем хорошо. Главное, нужно вам хвост обрубить, иначе не уйдете: перед нами отряд Нурулло и он костьми ляжет, чтобы вытащить своего командира… На вот, держи.

— Это еще что? — моя рука провисла под тяжестью «эрдешки», протянутой майором.

— Золото. Тридцать килограммов. Чего удивляешься? Думаешь, просто так бы ночью Нурулло сорвался с места? Мы эту операцию полгода готовили. Даже его старателям золотоносный район подсказали, чтобы он клюнул и из своей берлоги вылез. Как дикобраз был, шайтан, сидел в своей норе и дальше, чем на километр, без своего отряда не отъезжал.

— Боялся?

— Осторожничал. У этих ребят врагов хватает по обе стороны границы… А теперь познакомься с проводником… Мухаммеддин! — обратился Руслан в сторону своих бойцов, расположившихся на камнях неподалеку.

Я удивился: имя у моего будущего проводника было явно афганское.

— Ты что, мне «духа» в «Сусанины» даешь? — просил майора.

— Ну, «дух» — не «дух»… — ответил он и взял за плечо подошедшего к нам бородатого парня в национальной афганской одежде, поверх которой была наброшены военная пакистанская куртка, — Знакомься, старший лейтенант, это — Мухаммеддин. Так звали его в прошлой жизни, которая закончилась пол — суток назад. Сейчас его зовут Николай. Так, как его мать назвала при рождении. Ему на родину попасть нужно не меньше твоего, а может, и больше. Он на ней десять лет не был…

— Ты чего, из пленных, что ли? — спросил я Николая, до сего момента молча слушавшего Давлятова. — Еще с Афганской войны?

На лице парня, густо заросшего бородой, не читалось никаких чувств. После моего вопроса он раздвинул губы и нехотя ответил с легким таджикским акцентом:

— Было дело…

— Кончай расспросы, Саня, — остановил меня Руслан, — Он наш человек, и этим все сказано.

— Это для тебя «наш человек», — бросил я, — А для меня… Ты мне «духа» бывшего в проводники даешь. И при этом приказываешь не спрашивать, кто он такой и чем он дышит. Нелогично как-то мыслишь, майор!

Николай — Мухаммеддин громко засопел и перебросил автомат с одного плеча на другое.

— Погоди, — остановил его Давлятов, — Не горячись, парень. То, что ты нам помог — здорово. Но ты должен привыкнуть отвечать на эти вопросы. Их тебе будут задавать регулярно. Я ведь тебя предупреждал?

Бывший солдат «сороковой» армии кивнул.

— Слышь, Саня, — легонько схватил меня за локоть майор, — Давай-ка отойдем в сторонку. Я тебе объясню кой — чего…

Мы отошли на десяток шагов от Николая и спецназовцев, слушавших наш диалог с явным неодобрением.

— Старлей, — обратился ко мне Руслан, по-прежнему не выпуская рукав моей куртки. Это мне не нравилось, но освободиться от «дружественно — насильственного» жеста я пока не спешил, — Я понимаю, твое ведомство всегда ловило шпионов. И на этой теме у вас всех слегка подтекает «крыша».

…Погоди, выслушай меня! — повысил он голос, увидев, что я собираюсь возразить, — Не обижайся, я понимаю: каждый ест свой хлеб. Но этот парень — мой агент, он работает на нашу контору уже больше пяти лет. Еще с тех пор, когда наши были в Афгане. И Нурулло не сидел бы сейчас на этих камнях, если бы Колька не помог нам. Думаешь, ему было легко? В свое время Нур спас его от расстрела! Но то, что он русский, Коля не забыл. Понял? Не оскорбляй его подозрением. Он наш человек — ГРУ. Мы его никому не отдадим.

…И я не зря назначил его проводником. Он знает эти места, как пять пальцев. И ему нужно на Родину, Сашка. Мы имеем право здесь подохнуть, а он — нет! Ты понял меня?

В ответ я закинул «золотой» десантный рюкзак себе за спину:

— Уболтал, майор!

И потянул за веревку, один конец которой стягивал руки Нурулло:

— Ну, моджахед, пошли…

Тот, за время наших переговоров умудрившийся не проронить не слова, так же молча встал. Повел своими широкими плечами и шагнул за Николаем, возглавившим нашу короткую цепочку.

Я успел заметить яростный взгляд, которым Нурулло обжег своего бывшего нукера. На бесстрастном лице русского солдата не отразилось никаких эмоций.

«Не только вы у нас учились, — подумал я, наблюдая за этой сценой, — Но и мы у вас. В том числе азиатскому коварству. Да и сами мы — наполовину азиаты. Как там у Блока? «Да, скифы мы! Да, азиаты мы! С горящими и жадными глазами!..»

Намотав на левую кисть поводок с пленным, и слегка подтолкнув его прикладом, я двинулся следом.

Словно прощальный салют, над переправой снова повисли свечи ракет, залив ущелье нервным, дрожащим светом. Тяжко простучал тяжелый «духовский» ДШК. И еще долго, отталкиваясь от скал, вдоль Пянджа металось дробное эхо.

Прошел уже час, как стих шорох шагов ушедшей группы Саранцева, но «духи» не решались атаковать.

Руслан их прекрасно понимал: бежать под ураганным огнем без малого сто пятьдесят метров, выворачивая на булыжниках щиколотки, — это удовольствие только для самоубийц и мазохистов. Тем более отряд майора Давлятова успел рассредоточиться среди прибрежных скал и приготовиться к отражению атаки моджахедов. «Духи» об этом не могли не догадываться.

Впрочем, бой принимать не хотелось не только одним афганским «духам».

Из двадцати спецназовцев в строю осталось пятнадцать, причем трое, включая самого командира, было ранено. Пятнадцать против более трехсот «духов» (майор не сомневался, что на выручку Нурулло были брошены все основные силы не только его отряда, но и соседних полевых командиров) — это много даже для бойцов, каждый из которых стоил десяти.

Ситуацию осложняло то, что противник на вооружении имел тяжелые пулеметы и, как минимум, станковый гранатомет. С их помощью он рано или поздно сумеет загасить все огневые точки «спецов», как бы хорошо они не были расположены.

Руслан не обманывал пограничного офицера, когда говорил, что хочет уйти вглубь территории Афгана. Он надеялся продержаться до рассвета, дать отойти группе с пленником как можно дальше, при этом не погибнуть и суметь раствориться в складках горной местности сопредельной территории.

До рассвета оставалось пять часов. Боеприпасов же у группы — всего на час хорошего боя. Поэтому майор не просто надеялся — он молился на помощь батареи САУ и дивизиона «градов», что хоронились в капонирах кишлака Ослиный Хвост.

Того самого, откуда, не подозревая о назревающих событиях, со своей инспекторской проверкой отправился «гуманитарий» Саранцев. Тех самых, что во время вчерашнего боя помогли продержаться «стопарю» «Сунг», и чей огонь вызвал на себя покойный майор Бурнашов…

Овчинка стоила выделки. Нурулло командовал самым крупным отрядом на этом участке. Лишенный руководства, тот неизбежно попадал в полосу смуты, межгрупповых разборок и борьбы за власть. Любой человеческий коллектив, оказавшийся в такой ситуации, уже не был способен эффективно действовать.

Ко всему прочему, Нурулло слишком много знал. Он был посвящен не только в военные секреты бандитских отрядов пограничья, но и обладал знаниями троп наркотрафика. А их нужно было перерезать во что бы то ни стало: героиновые и опиумные потоки в Таджикистан из сопредельного государства увеличивались с каждым днем. А это не только отрава, наводняющая Россию и идущая транзитом в Европу — это миллионы и миллионы грязных долларов. Именно с их помощью так хорошо развернулось в 1992 году в Таджикистане молодое движение ваххабитов — «вовчиков».

— «Гиндукуш», прием, «Гиндукуш»… — раз за разом вызывал Давлятов по портативной рации полковника Юркова, в чьи обязанности входила любая поддержка операции.

Юрков молчал. Мощности сигнала не хватало, чтобы пробиться через нависающий над рекой хребет Сунга. Другого источника связи в группе не было.

Армейская радиостанция, получив при переправе через Пяндж три пули из автомата, замолчала навеки. Впрочем, благодаря этому обстоятельству Гуршко, тащивший ее на спине и получивший синяк во всю лопатку, сидел сейчас в скалах с автоматом наперевес, а не лежал на дне реки…

Крупнокалиберный ДШК противника выпустил еще одну очередь, словно солист прокашлялся перед исполнением длительной арии. По скалам афганского берега кнутом невидимого пастуха хлестнул свинец.

Пулемет рыкнул еще раз, еще. Его поддержал гулкий удар из СПГ (взрыв, блеснув пламенем, взметнул катыши камней у самой кромки воды). Затем стройно заработали ручные пулеметы.

«Ну, вот и началось, — подумал Давлятов, вжимаясь глубже в расщелину между скал, чтобы переждать огневую подготовку, — Сейчас пару минут постреляют и попрут. На большее у них все равно боеприпасов не хватит. Не десять же БК они на себе притащили…»

…Десять боекомплектов было у отряда моджахедов, готовящегося к штурму, или девять, Руслан знать не мог. Но по тому, как уже пять минут противник усиленно поливал огнем прибрежные скалы, можно было догадаться: патронов и снарядов у него достаточно.

Майор, наполовину оглохший от близкого разрыва снаряда из базуки, подумал, что у «духов» на таджикской стороне явно был схрон с боеприпасами.

«Блин дырявый, — досадовал Давлятов, — это же наша зона ответственности, как могли такое дело упустить?! Теперь так просто не уйдешь…»

В оглушительный рев смерти, многократно усиленный эхом, почти неслышно вплелись трели автоматных очередей. Даже не услышав, почувствовав изменение звукового фона боя, майор поерзал в своем укрытии, разогревая слегка затекшие ноги. Подключив легкое стрелковое оружие, «духи» готовились начать атаку. Следовательно, скоро придется выскакивать наверх, как пробка из бутылки.

«Сейчас они наверняка сосредоточились на берегу и готовятся к броску, — напряженно думал Руслан, — плохо, что отсюда ни хрена не видно. Главное, не проморгать момент…»

Под «моментом» он подразумевал достаточно короткий промежуток времени, когда под прикрытием огневого вала моджахеды добегут до середины брода. Тогда, чтобы не зацепить своих, пулеметчики и гранатометчик прекратят огонь. И бойцы спецназа успеют выбраться из своих щелей и откроют ответную стрельбу.

Причем, делать это придется достаточно быстро: пропустишь несколько роковых минут и «духи» окажутся на берегу, под твоим носом. А тогда стреляй — не стреляй, в ближнем бою даже триста салабонов победят десяток Рэмбо. Просто завалят трупами.

Именно над этим спокойно, даже отрешенно размышлял сейчас Давлятов, пережидая последнюю минуту перед атакой.

У него не было никакой связи со своими бойцами, рассредоточившимися на узкой прибрежной кромке по обе стороны от переправы. Но это майора не беспокоило. У каждого из его «рексов» хватало опыта, чтобы не пропустить решающий бросок врага.

В это время на командном пункте в кишлаке Ослиный Хвост полковник Юрков метал молнии.

— Как это нет связи!!! Ты мне ее хоть из-под земли выкопай! Обеспечь! Даю тебе еще десять минут! Ты понял?! Что?!.. Молчать!

Широким шагом Юрков прошелся по КП — большой комнате с покрытыми деревянными панелями стенами и таким же потолком, и остановился перед вытянувшимся по стойки «смирно» офицером.

Начальник узла связи стоял перед разбушевавшимся полковником даже не на вытяжку — на цыпочках. Собрав в пучок ягодицы, он уже третий раз пытался вставить хоть слово в яростную тираду командира. Если бы это ему удалось, связист сказал бы, в том, что третий час ни с «Файзабадом-3», ни с «Файзабадом-4» нет связи, его вины нет. Видимо, у ребят или испортилась радиостанция или сели аккумуляторы.

Он не догадывался, насколько был близок к истине. В ожидании боя майор Давлятов успел забыть о своем купании в ледяной воде во время переправы. Но об этом не забыла его портативная «моторолла», оказавшаяся в промокшем насквозь кармане.

Но Юркову было не до объяснений капитана-связиста.

Три часа нет связи с группой. Три часа! За это время могло черт знает что произойти. И, наверняка, уже произошло: с выносного поста «Сунг» Снесарев доложил, что на переправе напротив брошенного кишлака был слышен активный огневой контакт. Длился он двадцать две минуты. С кем могли «духи» так долго воевать? К гадалке не ходи: с группой Давлятова.

Вот и сейчас над Пянджем противник навесил фонарей. Наверняка, трупы собирает…

— Ты еще здесь?! — остановился Юрков перед продолжавшим тянуться капитаном, — Бегом на узел! Делай, что хочешь, но чтобы связь была!!!

Когда за связистом закрылась дверь, подполковник ожесточенно выругался. В этой ругани звучала растерянность, которую он не хотел демонстрировать подчиненным. Юрков не мог понять, почему срывалась тщательно подготовленная операция, на которую командование возлагало большие надежды.

Заарканить самого Нурулло… Полковник сначала даже не поверил, когда ему доложили об этой операции, подготовленной разведками трех союзнических стран: России, Таджикистана и Узбекистана. И теперь, когда она вышла на финишную прямую, все летит псу под хвост?!

В дверь постучали.

— Да! — нетерпеливо выкрикнул Юрков, надеясь услышать хоть какую-то благую весть за эти суматошные сутки.

В кабинет начальника оперативной группы вошел старший лейтенант с окладистой бородой. Полковник вскинул подбородок:

— А, контрразведка пожаловала! Чем порадуешь?

— Товарищ полковник, — бородач, не спрашивая разрешения, сел на свободный стул рядом с Юрковым, — вычислили «духовского» информатора, из-за которого операция оказалась под ударом.

— Все-таки информатор?! — полковник поморщился и потянулся за сигаретой, — Кто он?

— Не наш, — успокоительно кинул особист, — Утечка произошла в штабе у узбеков. Это радист, собака, что держал связь с группой «Файзабада» на первом этапе операции. Купился на баксы, сволочь. Два года на «духов» работал, старость себе обеспечивал. Хорошо еще, что поздно этим уродам об операции сообщил. А то и Нурулло не удалось взять. Однако маршрут отхода он сдал…

— Узбек?

— Русский, капитан. После развала Союза остался в узбекской армии, ну и…

Какой, он, к черту, русский! — раздраженно бросил Юрков, — Такие ублюдки не имеют национальности… Что еще?

— Будем чистить заставы. Есть подозрение, что у его хозяев была агентурная сеть среди таджикских солдат. Завтра приедут опера из КНБ,[19] будем вместе с ними работать.

— Чистите! — раздраженно кивнул головой Юрков, — Чего у меня разрешение спрашивать? Вы же по оперативной линии мне не подчиняетесь!

— Ставлю в известность, — лицо бородатого опера было невозмутимо, — Разрешите идти?

— Ты когда бороду свою партизанскую сбреешь? — нелогично ответил полковник, — Ходишь как Николай Второй, ей — Богу…

— Устав не запрещает, Иван Алексеевич, — усмехнулся в усы старший лейтенант. — У меня дефект лица и я не хочу светиться своими особыми приметами.

Юрков вспомнил, что в прошлом году во время обстрела одной из застав оперу рассекло щеку.

— Ладно, — примирительно пробурчал он, — Но все равно короче сделай. А то моду, понимаешь, насадил… Уже половина отряда в ботву погрузилось!

— Есть сделать короче, — снова усмехнулся опер и закрыл за собой дверь.

В нее тут же постучали снова.

— Товарищ полковник, — лицо связиста, появившееся в ее проеме, сияло радостью, — Товарищ полковник…

— Что! — Юрков, присевший было за стол с расстеленной картой оперативной обстановки, подскочил, как ужаленный, — Есть связь?!

— Нет, но…

— Так какого хрена!

— Снесарев докладывает, товарищ полковник. На переправе идет бой. Сильный бой, товарищ полковник!

Нахмуренные брови полковника расправились. Он с ходу понял, что связист принес хорошую весть. С трупами не воюют. Значит, жив Давлятов! И на операции рано ставить крест.

Юрков торопливо схватил кружку с уже остывшим чаем, посмотрел на часы — было пол-первого ночи. Через десять минут нужно будет звонить командующему в Душанбе, докладывать обстановку. Впервые за последнее время он сможет сказать что-то, облегчающее накопившуюся тяжесть в груди.

Во время последнего разговора с генералом полковник заблаговременно выставил из узла связи в коридор весь его личный состав с капитаном во главе. Иначе тот смог бы лично убедиться: командующий повесил на уши полковнику больше матюков, чем тот потом переадресовал младшему офицеру.

«Нас имеют и мы имеем, — подумал Юрков, вспоминая тот разговор, — И при том крепчаем… Значит, у парней действительно проблемы со связью, — переключился он на дела насущные, поднял голову и встретился с капитаном глазами:

— Передай Снесареву, пусть выяснит картину боя: кто где находится, кто атакует, а кто обороняется. Мухой! И вызови ко мне артиллериста!

Через пять минут перед грозными очами начальника оперативной группы стояли все тот же приземистый худощавый капитан и высокий плечистый майор с аккуратно подстриженной шкиперской бородкой. Из-под его камуфляжной куртки нагло высовывался ворот белого свитера крупной вязки.

Юрков покосился на бороду и свитер начальника артиллерии пограничного отряда, но ничего на это не сказал. Подумал только: «Скоро «ирокезы» панковские носить будут, блин… Совсем распустились!»

— Ну, чего у тебя? — обратился он сначала к связисту.

— С самого «Сунга» переправу не видно. Но Снесарев успел занять отметку «14–06», оттуда…

— Не тяни кота за хвост! Докладывай по существу! — оборвал его полковник, — Меня не волнует, что он там занял. Мне важен результат!

Капитан поперхнулся, прокашлялся и продолжил по существу:

— «Сунг» докладывает, что бой идет по обе стороны реки. С нашей стороны на афганский берег идет наступление при поддержке крупнокалиберных пулеметов и гранатометов. По звукам, бьют даже из СПГ. Снесарев предполагает, что это «духи». Видимо, «Файзабаду» удалось уйти на тот берег, и теперь он держит оборону.

— Правильно предполагает, — буркнул Юрков, — У «Файзабада» нет тяжелого стрелкового оружия. Теперь ты понял, почему я тебя позвал? — обратился он к пижонистому майору.

— Так точно, — кратко ответил тот.

— Всеми средствами… — повысил голос полковник, — Повторяю: всеми средствами нанести удар по кромке таджикского берега и по переправе. Стереть их к едрене фене! И чтоб ни один снаряд на ту сторону не упал! Нам еще международного скандала не хватало. Сгною, если промажете!

— Теперь ты, — начальник опергруппы ткнул в сторону связиста кружкой, все еще зажатой в руке (он про нее попросту забыл), — передай Снесареву, пусть посадит на отметку «14–06» корректировщика. Если нет грамотных солдат, пусть сам сядет! Соединишь его с Косулиным (так звали начальника артиллерии), чтоб от этой дряни на нашем берегу один гумус остался! Докладывать через каждые пять минут.

Юрков снова покосился на часы: скоро нужно докладывать генералу. Ну, что ж, на этот раз ему есть чем порадовать командующего.

— Выполняйте!

Майор с капитаном молча козырнули и вышли.

Заканчивался второй час боя.

Вновь и вновь моджахеды накатывались на берег, обороняемый отрядом Давлятова.

С каждым разом цепи противника становились все реже. Поток пограничной реки уже не справлялся с многочисленными телами убитых людей. Трупы не только щедро устилали прибрежные камни, но и темными бугорками топорщились в русле, застряв среди валунов.

На отражение второй атаки у Руслана ушли остатки патронов для автомата и десяток «вогов», сохранившихся с вечернего боя еще на той стороне. И теперь Давлятов, прижавшись боком к исклеванному пулями и осколками валуну, бил одиночными выстрелами из ПК, перешедшего ему по наследству от убитого расчета. Патронов в ленте оставалось чуть больше двух десятков и их следовало экономить.

Стрелять майор умел: с каждым выстрелом фигурка, бредущая по колено в воде, нелепо переламывалась на животе и падала в бурлящий поток. Укладывая очередного «духа», Давлятов с тоской думал, что даже если они сумеют отбить эту атаку, то следующей ему не пережить. Шесть ручных гранат неприкосновенного запаса в ближнем бою смогут задержать вал атакующих, но не более…

Давлятов, всегда гордившийся своим музыкальным слухом, позволявшим по звукам выстрелов определять ситуацию на поле боя, сейчас был бессилен. Выстрелы его бойцов тонули в густой автоматной трескотне наступавших моджахедов. И единственным доказательством, что он не остался вдвоем с Гуршко, были падающие в ледяные воды фигурки противника по длине всей обороны.

Борис соорудил себе бруствер в пяти шагах от командира. И о своем существовании регулярно напоминал хлесткими выстрелами из СВД, взятой с убитого еще в начале первой атаки снайпера. Теперь два друга, словно в тире, соревновались в скорострельности: кто быстрее уложит на камни очередной силуэт, брызжущий смертоносным огнем.

Р-раз! — жал на курок Руслан. И бородач в зеленой пакистанке и русской шапке-ушанке кувыркнулся лицом вниз.

Два! Его сосед в чалме и старом, еще советского образца, бушлате, сбитый с ног выстрелом «снайперки», отправился вслед за ним.

Три - четыре! Майор сковырнул сразу двоих.

Пять - шесть - семь! В цепочке наступающих получился разрыв из трех человек.

Потеряв за считанные секунды отделение только на участке в пару десятков шагов, «духи» остановились и повернули назад.

«За такую стрельбу надо призы давать, — подумал Руслан, — Почему у снайперов нет Кубка Стэнли? Серебро бы переплавили, и я бы в конце концов себе зубы вставил… И вообще смешно: мы сейчас вроде как Афганистан от «духов» защищаем».

Параллельно этим непоследовательным мыслям он уложил еще двух из числа бегущих назад. И едва успел вжаться в камни: пулеметчик гигантской метлой ДШК хлестанул по камням, где укрылись оба стрелка.

Руслана спасло только то, что свою очередь тот начал не с него, а с Бориса.

Давлятов не видел, не мог видеть, как крупнокалиберная пуля, словно раскаленный болт, вошла в грудь Гуршко. Ломая кости грудины, она разорвала легкие и на выходе, как спичку, перекусила позвоночник. Отброшенный ударом незримого молота, бывший старший лейтенант спецназа ГРУ был впечатан в камень. Медленно сполз, жирно кровавя лохмотьями бушлата его белый бок.

Перед глазами Руслана полыхнула ослепительная вспышка.

Это гранатометчик из своей базуки довершил начатое своим товарищем дело. Он влепил снаряд чуть правее от огневой точки майора. Камни, осколки, щебень ударили в лицо, разорвали разгрузку на груди и погребли под собой тело офицера.

А пулеметы и гранатометы продолжали прореживать скупо огрызающийся огнем берег. И все меньше стволов отвечало им.

По прибрежной гальке на таджикской части Пянджа, уже не опасаясь вражеских пуль, метался человек в чалме, пытаясь остановить своих отступавших бойцов. Они же бежали, навсегда запомнив беспощадный и безошибочный, как кара Аллаха, огонь с того берега. Не верили, что с гяурами уже покончено.

— Пусть Нурулло погиб от нашего огня, — кричал командир, — но он умер как воин, а не баран от ножа неверного! Вы должны найти его тело! Назад, сыны ишаков! Всех русских мы убили!!!

Опровержение этой фразе появилось, когда уполномоченный Шаарским командованием, сгрудив на берегу своих воинов, раз за разом повторял одни и те же слова. Уцелевшие моджахеды угрюмо слушали. Их не прельщала мысль, что они снова должны отправиться на родной, но ставший таким смертельно-страшным берег.

Залп «градов», накрывший цепью взрывов мокрые от крови и воды камни Пянджа, избавил их от этой необходимости.

Глава 10

…И один за всех

Эхо тяжкого боя долго сопровождало группу Саранцева.

Со временем эти звуки стали угасать. И старший лейтенант хотел верить: это происходит только потому, что они все дальше уходят от места схватки. Когда черное небо над Пянджем стало химически белым от залпов реактивной артиллерии, группа остановилась.

— Да, крепко завернули… — пробормотал сержант Жуков, ни кому конкретно не обращаясь. Потом добавил:

— Неужели такая мировая война идет из-за вот этого урюка?!

Все дружно посмотрели на сидящего на земле Нурулло. Час назад он подвернул ногу и за это время каждый из четырех конвоиров успел протащить пленника на спине. Это обстоятельство не добавило симпатий к бывшему полевому командиру.

Саранцев похлопал себе по карманам, надеясь обнаружить в них пачку сигарет. Потом вспомнил, как купался в ледяных волнах, после чего курево превратилось в противный коричневый сгусток. Он поежился, вспоминая эти неприятные моменты.

Если раньше старший лейтенант не связывал события этих суток с пленением Нурулло, то после фразы дэшовца дошло и до него — эта фигура и есть главный виновник всех бед. Саранцев почувствовал, как лютая ненависть мгновенно залила его от макушки до пяток. Он испугался за самого себя, увидев, как побелели его пальцы, крепко сжавшие пистолетную ручку автомата.

Сашка помотал головой, стараясь избавиться от этого чувства. Осознал, что секунду назад мог влепить в «духа» очередь.

«Все это контузия проклятая, — подумал он, — Спокойно, Саня, спокойно…»

Но ненависть все же не уходила.

— Скажи, Коля, — несколько прерывисто выдохнув, обратился Саранцев к проводнику, — Неужели вот эта шкура стоит жизней целого отряда «рэксов» и еще десятка погранцов?! Что из себя представляет эта сволочь, если за него воюют, как за президента? Ведь дело не только в золоте, а?!

— Он много знает, командир, — ответил бывший нукер, вытаскивая из кармана мешочек с насваем и поочередно предлагая его всем, за исключением пленника, — Так много, что даже мне пришлось сдать его. А я ведь был его телохранителем.

— Фьють, — присвистнул Саранцев, — И как долго?

— Несколько лет, — уклончиво ответил тот.

— Разведанные — дело святое, — чмокнул насваем сержант Жуков, чувствуя, как легкое пощипывание распространяется по небу и дурман начал обволакивать голову, — На допросе «духа» расколют, он все расскажет, а потом? Таких «тузов» не расстреливают, ведь верно? Он будет сидеть в какой-нибудь камере под усиленной охраной и время от времени консультировать наших спецов. Он будет жить, понятно? А взвод далеко не самых худших пацанов в России и СНГ будет гнить в земле! Это справедливо?!

— Это несправедливо, Жук, — ответил Саранцев, — Но на войне много несправедливости. Вообще, ты в жизни много видел, чтобы было все по правде?

— Ни хрена.

— Значит, мы будем тащить этого «духа» дальше, — закончил свою мысль старший лейтенант.

В глубине души он чувствовал, что спорит больше не со своим подчиненным, а самим собой. Перед мысленным взором у Сани сначала появились лица подполковника Рукосуева и майора Бурнашова. Затем, словно из тьмы, выплыли фигуры Давлятова и его мрачноватого зама Бориса. За ними стояли силуэты спецназовцев, высвеченные неверным светом осветительной ракеты. Какими Саранцев видел их в последний раз перед тем, как отправился вдоль извилистого русла Пянджа.

Только сейчас Саня понял рассказ своего деда. Тот в сорок третьем попал в штрафбат за то, что не довел до своих «языка» — немца. «Как так, дед! — кричал пятнадцатилетний Сашка в пылу спора, — А приказ?!»

«Из-за этого гада мой лучший друг погиб, — отвечал тогда старик, прикуривая одну «беломорину» от другой. — А когда по дороге эта сволочь еще на ломаном русском насмехаться над нами стала… Затмение на меня нашло. Провал в памяти. Потом пелена с глаз упала, смотрю: фриц уже перерезанный очередью у моих ног лежит!»

«Это у нас наследственное, — подумал старший лейтенант, вспоминая тот давнишний спор, — Но я тебя, гад, все же доведу!»

— …Ты, бача, — обратился он к сержанту, — выбрось такие мысли из головы. А то я тебе их в задницу заколочу.

Жуков вместо ответа прерывисто вздохнул, повернулся к «духу» и присел перед ним на корточки:

— Ну что, гад, отдохнул? Полезай на закукорки! Скажешь кому-нибудь, что в армии врагов на горбу таскал — засмеют…

— Погоди, — остановил его проводник, — вы оставайся пока здесь. А мы со старшим лейтенантом в разведку сходим.

— Чего это ты за меня приказы раздаешь, а? — оборвал его Саранцев.

— Мы почти пришли, командир, — ответил Николай, — За этим поворотом — Трехглавая вершина. Нужно сходить посмотреть все ли там чисто.

Старший лейтенант с минуту внимательно смотрел в глаза бывшему «духу». Тот спокойно выдержал взгляд. Однако это не убедило Саранцева в чистоте его намерений.

Нащупав под курткой рукоятку «духовского» «глока», переданного ему Давлятовым перед отходом, он подумал:

«Удобный случай завалить меня в камнях, а потом на пару с Нурулло с моими ребятами разделаться. Посмотрим, «душара», посмотрим… Если ты враг, то это самый удобный случай проявить себя».

Когда Саранцев и проводник, карабкаясь по крутому склону, отошли от места стоянки на метров тридцать, старший лейтенант увидел, как за речкой что-то ярко блеснуло. Раз, другой…

Он ничего не успел сообразить, как до него докатился грохот артиллеристских выстрелов. За ним послышался пронзительный свист мин.

— Ложись, — заорал Саранцев Николаю, понимая абсурдность этой команды: на голом склоне укрыться было негде.

Тот шлепнулся на живот. Ящерицей прополз по склону и втиснулся в какую-то щель. Уцепившись за оказавшийся под рукой камень, чтобы не съехать вниз, пограничник последовал его примеру.

«За эти годы ты зря времени не терял, — мелькнуло в голове у Саранцева, — Ползаешь в горах, как вылитый «дух»…»

Мины с пронзительным воем пролетели у них над головами. В тот же момент почти у самой вершины дважды рвануло. Саранцев инстинктивно вжал голову в плечи. И, как оказалось, не зря. Потревоженные взрывом камни посыпались вниз.

«Хана, если по черепушке ударит», — подумал он после того, как первый булыжник обвала со смачным хрустом ударился рядом.

— Голову прикладом закрой! — прокричал ему Николай, словно прочитавший мысли офицера.

Дважды повторять приказание Саранцеву не пришлось.

Едва они пережили первый камнепад, как невидимые минометчики сделали еще один залп.

— Наши или «духи»?! — прокричал старший лейтенант в пустоту, не ожидая никакого конструктивного ответа.

— А я знаю?! — в том же ключе ответствовал проводник.

«Как бы там ни было, нужно прикинуться своими для всех, — подумал пограничник, — Иначе загасят. По кому они бьют, хотелось бы знать, нас же ни хрена не видно?!»

Снова взрывы. Минометчики стреляли явно по вершине, не собираясь опускать прицел вниз. Это давало хоть небольшой, но шанс.

Старший лейтенант, медленно, чтобы не свалиться вниз, перевернулся с живота на спину. Расстегнул бушлат и достал из кармана разгрузочного жилета узкий пенал сигнальной ракеты. В темноте он не мог разглядеть, какого цвета ее колпачок и сколько звездочек на нем выдавлено.

«Если эта красная — то врежут еще, — лихорадочно думал Саня, — Нужно подсветить…»

Фонарик он потерял во время плавания в Пяндже, поэтому торопливо нащупал в кармане зажигалку «зиппо», купленную в хабаровском кооперативном ларьке перед командировкой. Прикрылся полой бушлата, чтобы не выдать себя блеском огонька (тогда неизвестные артиллеристы обязательно возьмут «нужный прицел»), и принялся чиркать колесиком.

Зажигалка работать не желала.

Саранцев с самого начала не питал иллюзий по поводу надписи на ее корпусе — «Мейд ин УСА». Все «штатовское» восточнее Уральского хребта производилось узкоглазыми «америкосами» в северных провинциях Китая. Но сейчас становилось обидно до слез за продукцию бывших партнеров по социалистическому лагерю…

Ожидая в каждую минуту очередного залпа (минометчики почему-то взяли паузу и не стреляли), Саранцев вполголоса материл Мао Дзэдуна (хотя тот был уж совсем не причем) и ожесточенно чиркал липовым «зиппо». Чувствуя кончиками обнаженных нервов, что следующие мины будут точно «их», он отшвырнул огниво в сторону, вспомнил Бога и наудачу пальнул ракеты в небо.

Несколько секунд Саня с замиранием сердца следил за чуть видными точками, пока они не вспыхнули ярко зелеными звездочками.

— Тьфу, блин… — облегченно выдохнул он, — Хоть здесь повезло!

Минометчики больше не стреляли. И Саранцев успел пожалеть выброшенную зажигалку: наверняка у нее просто покрылся нагаром фитиль, и китайцы с их новой экономической политикой и рьяным коммунистом Мао были не виноваты…

— Полезли вниз, — обратился Саня к Николаю, — Реконгносцировку мы провели не очень удачно. Надо сваливать, пока нас здесь не накрыли. Тебе этот обстрел не кажется странным?

Тот в ответ мотнул головой:

— Кажется, но в голову ничего не приходит.

«А чего тут «приходить», — подумал офицер, — Обычный отсекающий огонь. Для того, чтобы мы дальше не сунулись. Кто может знать про наше присутствие? Только «духи». А «духи» от кого? К гадалке не ходи — от моего напарника!»

У подножия горы они перевели дух. Откинувшись спиной на валун, Саранцев следил за каждым движением проводника. Тот, словно не замечая подозрительного прищура офицера, спокойно опустился на землю, и полез в нагрудный карман «пакистанки».

Саня, стараясь ни малейшим движением не выдать свое волнение, аккуратно взвел курок пистолета, рукоять которого сжимал уже с половины спуска.

«Стрелять буду через карман, — подумал он, — Вытащить ствол не успею. Ну, чего ты медлишь?…»

Кисть Николая медленно, сантиметр за сантиметром появлялась из-за обшлага куртки. Саранцев словно невзначай вздохнул и слегка повернулся к проводнику боком. Теперь ствол «глока» сквозь ткань бушлата целил точно ему в грудь.

«Как только он выпрямит руку, стреляю…» — мелькнула у Сани мысль.

— Зря вы так, товарищ старший лейтенант, — донеслось до него.

— Чего зря? — спустя полминуты ответил Саранцев.

— Не верите мне, — ответил проводник, — И пистолета у меня за пазухой нет. Там пакетик с насваем. Можно, я руку достану? А то выстрелите еще…

Чувствуя, как краска прилила к голове, Саранцев опять ответил не сразу. Прошла томительная минута, другая…

— Доставай, только аккуратно, — наконец произнес он.

Николай вытащил из-за отворота куртки руку и поднял ее вверх. Саранцев увидел, как при свете Луны сверкнул целлофановый сверток с темным веществом на дне.

По-прежнему держа руку на излете, Коля подошел к пограничнику и присел в шаге от него. Офицер, понимая, что таиться сейчас глупо, вытащил пистолет из кармана и положил его на колено. Несмотря на первые шаги взаимного доверия, ствол оставался наведенным на проводника. Теперь зрачок целил ему точно в лоб.

Саранцев увидел даже при неверном свете ночного светила, как побелело лицо Николая.

— Вы хотите меня убить? — его голос уже не был таким бесстрастным, как и прежде, — Я не предатель.

— Ты им уже однажды стал, когда сдался в плен «духам», — ответил Саранцев.

— Я не сдавался! Меня просто поймали. Вы «срочную» не служили, товарищ старший лейтенант? Нет?! Тогда вы не знаете, что такое «дедовщина»! У нас в части «деды» творили, что угодно. Нас, молодых, было слишком мало, чтобы можно было дать отпор. Кто-то приспосабливался и шестерил, кто-то становился чмом… Нам говорили: «терпите, через год станете «черпаками» и точно так же будете гонять молодежь!» А я не хотел гонять. И не хотел, чтобы меня держали за «шестерку» всякие уроды!

Я был перворазрядником по боксу на «гражданке». В Афган пошел добровольно — рапорт написал. Меня били, но я не сдавался. Одному гаду сломал челюсть. После этого мне так досталось, что попал в санчасть. «Деды» пришли ко мне в палату и сказали: «Только выйди в роту — закопаем! До своих первых «боевых» не доживешь!»

— Почему к офицерам за помощью не обратился?

— Чтобы получить клеймо «стукача»? Да и чем они мне могли помочь? Офицер в казарму утром приходит — к построению. А ночь принадлежит «старикам». Самое интересное, что изгалялись больше всего те, кого самих по «духовству» чморили. А нормальные пацаны смотрели на это сквозь пальцы. Мол, крутитесь, как умеете!.. Ну, в общем, я ушел.

— К «духам»… — уточнил Саранцев, — Предпочел дезертирство…

— Не к «духам» — просто ушел. Я знал проход в минных полях, через который «старики» посылали «чижов» в дукан за жратвой и шмотками. И ушел по нему в кишлак. Добрался до первого дома. Там меня прятали два дня.

— Тебя не искали?

— Искали. Но кишлак был «договорной», наши его не трогали. Поэтому и не стали «чистить» по всем правилам… А потом пришли «духи» и увели меня с собой. Полгода сидел в какой-то дыре в горах, выполнял самую грязную работу, которую не делали даже женщины. Потом…

— Слушай, — прервал откровения Николая Саранцев, — Может, ты потом это расскажешь? Когда в Таджикистан переберемся? У нас времени нет!

— Есть время, товарищ старший лейтенант, — ответил бывший солдат «сороковой», — До переправы меньше километра. А переходить будем все равно с рассветом.

— Это еще почему?

— Мины на берегу. И на вашем и на нашем… На афганском, — поправился бывший пленный, — Я у моджахедов сапером долго был, проведу. Но при свете. Ночью рисковать глупо.

— Ну ладно, рассказывай. Сапером, говоришь, стал?

— Да. Сначала они меня вроде минтрала использовали. Это одному уроду в голову мысль пришла. У него брат на советской мине подорвался и тогда он решил на мне отыграться. Бросили на минное поле и погнали. Очередями… А я не подорвался. Не знаю, почему. Бог, наверное, спас. И тогда они меня этому ремеслу научили и стали, как собаку, впереди всех посылать…

— А как ты к Нурулло попал? — спросил Саранцев.

Он поставил пистолет на предохранитель, однако убирать его в плечевую кобуру бушлата не спешил.

— Советские заложили фугас на горной тропе. Я его заметил, но пропустил. Надоело все. Решил уйти. Совсем уйти. Ты понимаешь, командир? Думал, это мой фугас. А он меня помиловал. Контузил, но не убил. А полкаравана на небо улетело, вторая половина — в пропасть. Там узко было… Меня и еще несколько раненых моджахедов потом отряд Нурулло подобрал. А Нур взял в телохранители. Оказалось, что про меня уже многие знали, верили, что приношу удачу. А кому не нужна удача? Всем! Вот Нурулло и взял меня вместо талисмана…

— А как же караван?

— Тот командир в священный месяц рамазан приказал дервиша прогнать. Тот за подаянием к нам пришел. По мусульманским обычаям нищего паломника отвергать — грех. А уж в такой праздник и вовсе. Поэтому все посчитали, что его Аллах покарал за гордыню.

— Руслан говорил, что ты мусульманство принял…

— Принял, — спокойно произнес Николай, — и по этому поводу не мучился. Видишь ли, командир, я — атеист. Был комсомольцем, в Бога не верил. Да и сейчас не верю. Потому то, что люди творят друг с другом с молитвой на устах, не может быть угодно Богу. Всемилостивому и милосердному, как говорится в мусульманской молитве. Значит, его нет. А отказываться от одного или принимать другое, если не веришь ни в Христа, ни в Магомеда — легко. Я вот, например, верил, что человек — это звучит гордо. И защищал это. Хотя видишь, куда меня это завело…

— И сейчас веришь?

— Верю. Иначе бы давно бы с жизнью счеты свел. Не хочу сдаваться.

— Эх ты, голова садовая, — улыбнулся Саранцев, пряча пистолет в кобуру, — Сам себе противоречишь. Говоришь, что Бог тебя на минном поле спас, а сам в него не веришь. Бог всегда помогает тем, кто борется. Вот и тебе помог… Как на тебя Руслан-то вышел?

— Извините, товарищ старший лейтенант, — ответил проводник, — На эту тему я разговаривать не имею право.

— Так тебя же все равно военная контрразведка допрашивать будет! Ты что мне, офицеру погранвойск не веришь?

— Мне Руслан говорил, что сейчас КГБ нет. А контрразведка и погранвойска отдельно. Так ваш новый президент сделал. Ельцин, да? Так что пусть допрашивают в присутствии офицера военной разведки. Я — их человек.

— Ну, и хрен с тобой! — сказал Саранцев, поднимаясь на ноги и чувствуя, что с души свалился тяжелый груз, давивший его несколько последних часов, — Мы в чужой огород не лазим. У нас своих полян хватает. Пошли к ребятам, а то они соскучились по нам…

Первого же взгляда на Музу и Жукова хватило, чтобы понять: что-то произошло. Жук стоял на самом высоком обломке скалы, воинственно положив на оба плеча по автомату. Словно это был не сержант погранвойск в афганском приграничье, а крутой рейнджер Уокер из голливудского сериала.

Муза сидел ниже у его ног и напоминал фигуру женщины-плакальщицы на памятнике героям. Сходство с памятником было более чем очевидным на фоне монументального Жукова. Нурулло нигде не было видно.

— Что случилось?! — на ходу выкрикнул Саранцев, выскакивая на пятачок между валунами, — Где «дух»? Что вы с ним сделали, придурки?!

Рейнджер Жуко, не торопясь, снял автомат с правого плеча и, держа его за пистолетную рукоятку, показал стволом куда-то вперед. Старший лейтенант повернул голову в нужном направлении. И увидел блестящие подковки дорогих горных ботинок, на которые он обратил с первых минут очного знакомства с пленным «духом».

Подошвы выглядывали из-за валуна. Положение, в котором они пребывали, не оставлял сомнения, что «дух» лежал. Причем, лежал не просто так — ничком на боку. Нормальные люди, вздумавшие отдохнуть от трудов и путешествий, никогда не используют эту позу. Если, конечно, они перед этим сильно не выпили и не отключились где-нибудь под забором.

Чувствуя, как холодная ярость заливает его от пяток до макушки, Саранцев подошел ближе к «памятнику героям Плевны» (при этом Муззафаров даже не пошевелился) и зло бросил Жукову:

— Ты чего туда залез, орел горный?! Равнины обозреваешь? А ну слезай, птица! И ты, Муза, тоже! Почему ты без автомата, а?

— Я отобрал, — гордо сообщил сержант Жуков.

— Зачем?!

— Он драпануть вместе с золотом хотел! «Духа» освободить, мешок забрать и двинуть в Афган. У него какие-то родственники здесь. Вот он и…

— Неправда! — выкрикнул вдруг пробудившийся Муза, демонстрируя всем мощный кровоподтек на левой скуле, — Этот ишак ничего не понял!

— Мне вы скажите, уроды, главное! — перебил его Саранцев, — «Дух» жив, вы с ним ничего не сделали?

— Да в отрубоне «дух», — пренебрежительно махнул рукой Жуков, — Как он начал базарить с Музой, деньги ему предлагать, так я ему прикладом его и двинул по башке. Да не беспокойтесь вы, товарищ старший лейтенант! Живой он. Я проверял.

Ситуация начала проясняться. Не опасаясь теперь повернуться спиной к вооруженному до зубов Жукову (до этого Саранцев думал, что него «сорвало крышу»), Саня подошел к Нурулло и приложил два пальца к сонной артерии. Пульс прощупывался.

Проверив на всякий случай связанные руки пленника, старший лейтенант пошарил у него по бритому затылку. Так и есть: около правой макушки «духа» наливалась громадная шишка. Однако перелома черепа не наблюдалось, и Саня несколько успокоился.

Вернувшись к своим солдатам, он произнес:

— Жук, не приведи Аллах, если ты ему мозги отбил… Если он все забудет, я тебя лично… В общем ты понял, Жук?…

Сержант в ответ скорчил невинную рожицу.

— Докладывайте по — порядку, что тут произошло, — обратился Саранцев к обоим воякам и подумал: «Не Нурулло, а сплошное недоразумение! Одни приключения с ним…»

В ходе допроса сержантов, в ходе которого Муза то и дело переходил на таджикский язык и начинал на нем материть Жукова, Саня понял главное: бойцы пали жертвой языкового барьера.

Воспользовавшись тем, что уроженец Пскова не знает таджикского языка, полевой командир попытался склонить к измене Муззафарова. Он предложил ему половину из тридцати килограммов золота, что лежали в мешке у ног Жукова (перед разведкой Саранцев вручил «эрдэшку» на хранение сержанту).

Пока Муза слушал длинную эмоциональную речь Нурулло, ни бельмеса ни понимавший псковитянин заряжался ядом подозрений. Их подогревало обстоятельство, что Жук за время службы все же выучил десятка два слов. Среди которых были «деньги», «золото» и «родственники».

Когда же таджик в ответ заговорил не менее возбужденно (речь шла о том, что Муззафаров не верит не одному слову «духа», который прирежет его, как только доберется до своих сородичей), и при этом показал рукой на мешок с золотом, сержант созрел и начал действовать.

Первым делом он треснул прикладом по черепу Нурулло. После чего наставил ствол на таджика и приказал сдать оружие. Муза в ответ послал Жукова на три веселых буквы по-таджикски. Псковитянин местные ругательства знал хорошо. Поэтому, не дожидаясь перевода, он саданул Муззафарова прикладом в скулу, отобрал автомат и водрузился над побежденными врагами и бывшими союзниками аки гордый кречет…

Саранцев привел бывшего полевого командира в чувство. И при помощи Николая (Нурулло сверкал глазами на своего бывшего нукера, но на вопросы отвечал) убедился в правильности составленной картины. После чего объявил благодарность Жукову за бдительность. В качестве же компенсации за плюху Музе распорядился, чтобы по возвращению псковитянин на закукорках провез таджика вокруг заставы. Тем более, что опыт на примере Нурулло у того уже был…

— Лично прослежу! — заявил старший лейтенант, на корню пресекая ворчание Жукова, — Вы теперь настоящие братья по оружию.

…Можно сказать — кровные, — добавил он, искоса посмотрев на синюю скулу Муззафарова.

…Пятеро людей, сгрудившись на пятачке, свободном от каменных обломков, сидели на узловатых корнях гранатового дерева. Как оно очутилось здесь, среди неуютных скал прибрежной кромки Пянджа, вдали от родных ему садовых кущ?

Видимо, некогда порыв ветра принес семечко граната из цветущей долины Таджикистана. И дерево, к своему несчастью, выросло здесь, вдали от заботливых рук человека. Никогда рука дехканина не срывала с его ветвей плоды, из года в год становящиеся все более мелкими и невзрачными. Целью жизни дерева стало не цветение на радость людям, а выживание в суровых условиях гор.

Этот гранат был сродни людям, нашедшим приют у его корней. Когда-то они были рождены от матерей, ходили в школу, влюблялись и верили в то, что мир устроен исключительно по добрым законам. Но суровый ветер с севера занес их на эти скалы, обжег горячим воздухом смерти. И теперь они, забыв о тех, кто с тревогой и любовью ждал их за горными хребтами, в грязной, рваной, местами окровавленной одежде, крепко сжав в руках оружие, превратились в камни в ожидании рассвета.

Он близился. На востоке над горами Памира появилась едва видная светлая полоска. Она становилась все шире и шире, и на огрубевших лицах людей заиграли алые всполохи восходящего солнца.

Люди облегченно вздохнули: по крайней мере, первая половина дня обещала быть погожей. Им не хотелось вспоминать бешеный ветер минувшей ночи, который сек лицо и норовил столкнуть с острых уступов скал.

Один из этих пятерых — широкоплечий мужчина с окладистой, но спутанной от невзгод трудного и долгого перехода бородой, впервые за все время обратился к старшему группы:

— Развяжи мне руки.

Старший — крепкий, среднего роста офицер, голубоглазый, с русыми волосами, грязными прядями вылезавшими из-под черной шерстяной шапочки, удивился:

— Ты знаешь русский?

— Немного, — неохотно ответил бородач, — Развяжи, мне нужно совершить намаз.

— Развяжи его, командир, — поддержал пленника такой же бородатый мужчина.

Он выделялся от остальных афганской одеждой под зеленой военной курткой и шапочкой — «пуштункой» на голове.

— Никуда он не убежит, — подкрепил свою просьбу человек красноречивым жестом, показывая на громоздящиеся вокруг скалы.

— Ладно, молись, — Саранцев (а это был он), распутал узел, крепко стягивавший запястья Нурулло.

Тот несколько минут судорожно шевелил затекшими и посиневшими пальцами, прежде чем смог расстегнуть на себе куртку. Некогда новую, а теперь изорванную и измазанную прибрежным илом, глиной и черт знает чем. Стащив верхнюю одежду с плеч, моджахед постелил ее вместо молельного коврика и обратил осунувшееся лицо на восток.

Вслед за ним поднялся еще один боец. До этого он сидел среди корней гранатового дерева и отрешенно смотрел в одну точку карими глазами уроженца этих мест. Поколебавшись с минуту, он также превратил свой солдатский бушлат в подобие коврика, и опустился на колени рядом с пленником.

— Автомат дай сюда, — обратился к Муззафарову Саранцев, — А то еще душара схватит.

Солдат передал оружие офицеру, по лицу же Нурулло пробежала кривая усмешка. Старший лейтенант заметил ее и подумал: «Старый трюк. Сколько раз наши ребята от «духов» во время намаза сбегали? И этот решил воспользоваться доверчивостью Музы…»

— А ты чего не молишься? — обратился Саранцев к Николаю, — За эти годы должен был привыкнуть.

— Это не та привычка, которой нужно следовать, — равнодушно кинул тот в ответ, — Если я приду к Богу самостоятельно, а не под дулом автомата, то еще успею помолиться.

— А я перед тем, как в Таджикистан лететь, покрестился, — произнес в ответ старший лейтенант и замолк на мгновение, прислушавшись к дружному «А-аля, акбар!» молящихся. — Но я, наверное, плохой христианин: в церковь не хожу, посты не соблюдаю.

— А где вы здесь церковь найдете? — подключился к разговору пятый из группы — белобрысый сержант с рваной прорехой от пули на правом рукаве своей военной куртки.

— Говорят, в Душанбе есть, — ответил Саранцев, — В танковом полку «двести первой» дивизии. Контрактеры сами построили. И даже батюшку пригласили. В штатном расписании полка должности священника, конечно, нет, так его командование как командира танка оформило!

— Главное, веру надо в душе иметь, — нравоучительно произнес сержант Жуков, — А ходите вы в церковь или нет — дело пятое.

— Я тут интервью читал с кинорежиссером Говорухиным, — не согласился Саня со своим бойцом, — Так он утверждает, что наши предки, утвердившие определенный религиозный ритуал, это делали не зря. Человек не все может постичь разумом, но, совершая молитву в храме, соблюдая каноны веры, он автоматически приобщается к некой огромной и великой системе. Вот тебя, Жук, когда «молодым» был, в «учебке» сержанты гоняли? Гоняли! Ты все понимал, для чего это нужно? Нет! Но делал. А потом, когда старше стал, осознал, что это не только было нужно, но и зачем это было нужно. То же самое и в религии.

Николай, не вмешивавшийся в дискуссию после своей первой и единственной фразы и с углубленным видом чистивший щепочкой затвор автомата, вдруг поднял голову:

— Командир, я свое дело сделал. Я обратно пойду.

— Как обратно, куда обратно? — Саранцев, не ожидая такого поворота темы, удивленно уставился на проводника.

— К своим пацанам.

— Погоди-погоди, а мы?!

— Вон видишь за той скалой верхушки пирамидальных тополей? — ответил Николай, — Там афганский кишлак. Как раз напротив его расположена ваша погранзастава. Селение обойдете стороной, переправиться через реку можно восточнее кишлака, по островам — там брод. Выйдете на берег, возьмите правее — там камни, мину трудно поставить.

— А как же приказ? — бросил Саранцев в ответ.

— Я его выполнил, довел вас до места.

— А дом? Ты же хотел домой!

— Меня дома никто не ждет. Родители умерли, больше родственников нет. Я не хочу рассказывать всю оставшуюся жизнь, почему я был в отряде у «духов» и почему дезертировал…

— Ты забываешь, что ты в армии, а не в партизанском отряде: захотел — пришел, захотел — ушел! И я здесь старший по званию и тебе не отпускаю!

— А я в российской армии не служу, — усмехнулся проводник, — И подчиняюсь только своему командиру. Так что… — щелкнул он языком, — субординация между нами кончилась. Я пошел…

— Никуда ты не пойдешь! — Саранцев вскинул автомат и щелкнул предохранителем, — Сбежать хочешь, сволочь?! Всю ночь сказками меня кормил, и только сейчас свое нутро показал!

Николай улыбнулся:

— Стреляй, лейтенант. Если хочешь. Но смерти я не боюсь. Давно не боюсь. Презрения, непонимания — боюсь. А вот смерти… Если ты в Бога веришь, то знаешь — смерти нет… Я только одному человеку поверил — Руслану. А без него кто мне поверит? Отпусти, добром прошу!

Николай отодвинул в сторону автомат и встал. Саня с удивлением увидел в руках у него гранату — «эфку». Профессиональным взглядом старший лейтенант сразу же заметил, что чеки у нее нет.

«Когда успел?» — досадливо подумал он.

— А ты уверен, что кого-нибудь там найдешь?! — исчерпав все доводы, старший лейтенант выдвинул последний, запретный. — Не пори горячку, Коля, может, нет там пацанов.

— Это в каком смысле? — прищурился проводник.

Во время перехода тема тех, кто остался прикрывать отход, была закрытой. Мысли, что они самой дорогой ценой заплатили за жизни не только важного «духа», но и их, четверых, больно царапали душу. Поэтому гнались прочь.

— Ну что ж… Мне одному на этом свете делать нечего, — добавил он после паузы, — Или я Руслана на земле найду, или он меня отыщет на небесах. Ясно выразился? Извини. Да, вот что еще: когда будешь переходить реку, пусти две зеленые ракеты. «Духов» не бойся: этот кишлак держат ваши друзья.

— Знаю, — раздраженно ответил Саранцев, — Но ты от темы разговора не уходи! Меня не волнует твой статус, но сейчас ты выполняешь задание в интересах СНГ. Значит, должен подчиняться мне, офицеру России, которая в это самое «гэ» входит!

«Блин, — подумал он, — что за время такое? Все за себя, только Бог за всех! Разброд и шатание… Сейчас он свалит, и чего я на этой местности, которую совсем не знаю, буду делать? Офицер со знаками различия российских погранвойск со своими солдатами?! Напорюсь на «духов», не дай Бог, завалят нас всех, а потом сраму не оберешься, когда официальные афганские власти станут показывать наши трупы иностранным журналистам!»

— Коля, — произнес Саранцев вслух, — Ты не станешь отрицать, что по дороге до переправы с нами может всякое случиться. Напоремся на душманов, завяжем бой… Если придется вглубь территории уходить, то я местности не знаю. Нам карты сопредельной территории не доводили! В итоге «духа» я не приведу. Конечно, живым он обратно к моджахедам не попадет — завалю его. Или на мины наскочим…

При этих словах закончивший намаз и теперь сидевший неподалеку Нурулло вздрогнул.

«Ага, сука, — злорадно подумал Сашка, заметивший краем глаза испуг пленника, — Все же боишься смерти!»

— Но задание мы провалим, — заключил он, — по твоей вине, Коля! И потом ты можешь хоть застрелиться, хоть подорваться, но это тебе уже не поможет. И что тебе Руслан скажет на это на том свете? Знаешь, что скажет? «Козел ты, Николай, и если бы у меня была возможность тебя кокнуть еще раз, то я бы это сделал перед строем всех пацанов». А можешь и кокнет. Перед строем погибших пацанов! Откуда мы знаем, какие на том свете наказания предусмотрены…

Саранцев посмотрел на серые скалы вокруг. На Пяндж, что катил с грохотом свои темные воды. Потом он перевел взгляд на голые ветки гранатового дерева и подумал зло:

«Сейчас уйдет. Не убедил, только разозлил. А отпускать нельзя. Придется стрелять. Что за сутки такие, Господи!.. И никакого теплого ветра не было, — мелькнуло у него вдруг в голове, — Да и цветущих садов тоже. Наверняка здесь «духи» гранаты жрали, вот и семечко уронили».

И сплюнул на землю зеленой тягучей струей насвая.

— Ладно, командир, — ответил после затянувшегося молчания Николай, — Я пойду с вами. Я тебе верю.

— Лады! — Саня не смог сдержать счастливой улыбки.

Глава 11

Робинзоны

Ветер «афганец» с упорством дикого зверя бился о стену штабного вагончика.

Выл, кряхтел, царапал старое железо обшивки. Дребезжал ставнями, плотно закрывающими единственное окно пусть временного, но все же человеческого жилья. Десятками разных голосов завывал в трубе печки — «буржуйки», пытаясь вселить страх в человека, одиноко сидевшего за столом.

Человек прислушался к этим воплям и поежился. Он вспомнил картину, что увидел полчаса назад, когда выбирался из своего убежища по малой нужде.

Холодный сырой ветер с юга ожесточенно гнал рваные клочья белесых облаков, подсвеченных сверху почти прозрачным диском Луны. Облака отбрасывали на склоны гор неясные, быстро меняющиеся тени. Словно тысячи всадников проносились по ним в бешеной, понятной только им упоительной скачке. Пограничный Пяндж чернел извилистым клинком сабли. Долина, расстилавшаяся внизу холма, откуда на буйство погоды смотрел человек, то вспыхивала опаловым светом яркого ночного светила, то погружалась во мрак. А где-то вдалеке в горах сверкали пламени зарниц, и время от времени «афганец» доносил грохот…

«То ли гроза, то ли эхо идущей войны…» — вполголоса пропел человек, поправляя бушлат, наброшенный на плечи (в вагончике было прохладно: печка — буржуйка, расположенная в его красном углу, не топилась).

Он представил, каково сейчас дежурным нарядам пограничников. Хорошо ему, вольному: сиди в относительном, но все же тепле, и не высовывай нос в промозглую ночь.

Военный корреспондент Игорь Уфимцев который день куковал на этом участке, не имея никакой возможности выбраться отсюда на Большую землю.

Сначала планы смешала непогода: затяжной дождь в долине поднял уровень воды в реке, залил брод. И полуостров, на котором находилась восемнадцатая застава с военным корреспондентом, оказался отрезанным от основного берега. Но даже если Уфимцев сумел перебраться на другую сторону, это не облегчило его задачу. Путь к таджикскому городу Куляб, расположенный к северу за горными отрогами, лежал через перевалы. А их засыпал снегом все тот же вездесущий «афганец».

Вчера утром появилась надежда: ветер разогнал облака. И на синий небосклон, жарко улыбаясь, влезло весеннее таджикско-афганское (смотря с какой стороны смотреть) солнце. Уфимцев, успевший за пять суток всласть наговориться с бойцами и офицерами, сползать с разведчиками в горы, сходить в близлежащий кишлак (где ему предложили обменять резиновые сапоги на пригоршню анаши); и впавший от вынужденного простоя в меланхолию (от которой не спасала паршивая таджикская водка); воспрянул духом — пора было собираться в дорогу.

Но тут на беду на соседнем участке возникла «обстановка» — «духи» устроили войну. Все передвижения вне заставы были запрещены. И Уфимцеву оставалось только смириться с судьбой.

Игорь покосился на недопитую бутылку водки, стоявшую на столе, глянул на часы, показывающие глубокую ночь, и подумал:

«Ч-черт, где это Валерку носит! Ушел на десять минут за закуской, а пропал на час…»

Валеркой звался его новый знакомый — двадцатидвухлетний начальник восемнадцатой заставы лейтенант Валерий Витьковский. С ним корреспондент, родившийся на два года раньше, сразу нашел общий язык.

За прошедшие несколько суток он успели распить бутылку шаропа,[20] посидеть в засаде на границе, обстрелять из АГСа[21] группу контрабандистов с чарсом и поохотиться на кабанов. Это было достаточно, чтобы у двух человек в одинаковой военной одежде первоначальная симпатия перешла в дружбу.

Собственно говоря, «восемнадцатую» заставой назвать было трудно в привычном понимании этого слова.

Пара строительных вагончиков (в одном из которых жил Валера, во втором обитали солдаты), закрытые со всех сторон земляными валами, стояли на вершине холма. Сеть траншей и пулеметных гнезд с огневыми позициями минометчиков окружала их по периметру. На самой высокой точке возвышенности скворечником торчал наблюдательный пункт пограничников.

Этот архитектурный набор завершал «пэ» — образный сортир из шифера и без четвертой стены — той самой, в которой обычно размещают дверь. За все дни жизни на заставе Игорь так и не мог привыкнуть к такому своеобразию. Водружаясь на «очко», он каждый раз чувствовал себя орлом, пред гордым взором которого расстались горы и равнины на десятки километров. И в голову военного корреспондента само собой приходили поэтические строки: «Выйдешь в горы, сядешь с…ть — далеко тебя видать!»

Вчера вечером старшина соседнего поста КНБ, бородатый коренастый таджик, чем-то похожий на покойного героя этой войны Сангака Сафарова, пригласил его и еще пару офицеров на семейный праздник — родился сын. Дом счастливого отца находился в кишлаке на склоне горы прямо над заставой.

— Вон он! — показал он на возвышавшийся над прочими строениями свежепобеленный прямоугольник с голубыми наличниками и шиферной крышей.

Уфимцев, не первый раз приезжавший в Таджикистан, знал, что выше чем расположен дом, тем уважаемее хозяин. Да краска с побелкой в этих местах — признак состоятельности.

«Лишнее свидетельство для местных, как выгодно служить вместе Россией, — подумал Игорь, покосившись на бородатого старшину, — Страна богатая и от пары банок краски, спертых с заставы, не обеднеет».

— Дорогим гостем будешь, приходи! — продолжал убеждать прапорщик, — Понимаешь, пять дочек жена родила, а тут — сын, наследник! Ко мне вчера, пока я на заставе был, «духи» с той стороны заходили. Два мешка муки уперли, но я их простил. Надо праздник встречать без темных помыслов!

«Это означает, что нужно брать автоматы, — подумал Игорь, — И гранаты прихватить. Если хозяин такой гостеприимный, то гости из-за речки могут пожаловать. Типа поздравить, кхе-кхе…»

— Поехали! — хлопнул он по плечу отца-героя, — только погоди, сейчас в «оружейку» загляну.

— Обижаешь… — «Сангак» скроил обиженную физиономию, — Я уже все принес! Автомат, «лифчик», гранаты для тебя в кузове лежат. Сам понимаешь, граница!

— Ты не спеши! — остановил прапорщика подошедший Валера, — Поедем через полчаса. Еще дела есть. Ты покури пока…

— В чем дело?! — спросил Витьковского Игорь, когда тот отвел его в сторону.

— На Сунге и переправе бой идет, — вполголоса проговорил тот, — Нельзя сейчас срываться, заставу без командования оставлять. — Заодно и поедим.

— Как поедим? — удивился Уфимцев, — Мы же вроде как в гости собрались! Ты чего, забыл основное правило Вини-Пуха: не ходить в гости сытым?

— Объясняю для непонятливых, — проговорил лейтенант, — Водка обычно у этих ребят паленая. Если ее пить на голодный желудок, можешь окочуриться. А на сытый — проблюешься и делов — то… Восток — дело тонкое, Петруха!

«Полчаса» лейтенанта Витьковского превратились в два. За это время Уфимцев успел сытно закусить голландскими консервированными сардельками с картошкой, придавив их десертом — фирменными заставскими оладушками. И, вернувшись в штабной вагончик, пристроиться на табуретке рядом с Валерой, слушавшего радиоэфир.

— Мда-а, — проговорил корреспондент, отковыривая языком с зубов прилипшие кусочки непропеченного теста, — Оладушки у твоего повара явно не самое любимое блюдо!

— А у него все блюда нелюбимые! — ответил лейтенант, снимая с головы наушники, — Готовить совершенно не умеет. Только научился разогревать консервы, да делать жареную картошку!

— Тогда какого рожна ты его поваром сделал? — удивился Игорь.

— Он на большее не способен. Вояка из него дерьмовый, стрелять не умеет — и как такое барахло из «учебки» выпустили! — к тому же за пределами кишлака любит языком трепать. Вот поэтому я его и пристроил до поры до времени. Особист скоро приедет, и я с ним это чудо в отряд отправлю: нечего здесь баклуши бить!

— Ничего себе наказание, — присвистнул Уфимцев, — Да о таком переводе все бойцы мечтают!

— Диалектика жизни, — вздохнул Витьковский, — Бойцы мне и здесь нужны. Но их мало, настоящих. Я не националист, Игорь, но мне становится тоскливо, когда с заставы уйдут последние русские «срочники». Таджики, может, народ более дисциплинированный, но воевать за государство не любят. Ну, нет у них имперского мышления! За семью, за клан — могут, но не за государство. А мои русские раздолбаи… Хоть они и раздолбаи, но, когда надо — воюют, как черти! Прикинь, что мне на днях мой сержант забубенил… Я ему замечание, а он в ответ: «Я через полгода, товарищ лейтенант, домой отсюда срулю. А вам здесь еще гнить и гнить!»

— Мда-а, — многозначительно промычал Игорь, поскольку комментарии были излишними, и окинул взглядом спальное помещения лейтенанта, — Валера, а зачем ты стены порнухой из «Плейбоя» обклеил?

— От горя, Игорек, исключительно от горя. Я здесь уже полгода сижу, баб не вижу. А это вот, — он провел рукой по обнаженным чреслам красоток, — наглядные пособия, чтобы не забыть, где и что у них находится!

— Проверяющих не боишься?

— Из Душанбе сюда не добираются. А свои… Свои знают и им наплевать. Не картинки важны, Гоша, а как я тут воюю. Я могу хоть Масуда здесь портрет повесить, они только сплюнут и отвернутся! Можешь гордиться, корреспондент: ты побывал в самой дырявой дыре!

Произнеся эту сентенцию, Витьковский снова натянул на голову наушники, посмотрел на часы (наступил очередной сеанс связи с оперативным штабом) и начал наговаривать в ларингофон какую-то абракатабру:

— «Гиндукуш», прием… «Гиндукуш», я — «Робинзон». Ответь «Робинзону»…

Лейтенант покосился на Уфимцева, отвел от себя коричневую эбонитовую коробочку тангеты и предложил:

— Гоша, сходи покури на улицу, а? Тут у меня, сам понимаешь…

Игорь, не обиделся. За свою карьеру военного корреспондента он уже привык, что вокруг него порхают тайны. И от них лучше держаться подальше, чтобы не погрязнуть в расписках о неразглашении. После этого ты станешь не журналистом, а дядькой без профессии с навсегда запечатанным ртом.

Поэтому Уфимцев безропотно поднялся с табуретки, нагло вытащил из пачки «Президента» Витьковского сигарету и вышел на улицу. Здесь он вновь столкнулся с «Сангаком». Прапорщик сидел на подножке заставской «шишиги» и тоскливо перекатывал под губой насвай.

— Когда поедем? — спросил он Игоря. — Скоро темно будет, а ночью здесь лучше не ездить.

— Хрен его знает, — ответил корреспондент, — Валера чего-то мудрит…

На крыльце вагончика появился лейтенант и обратился к прапорщику:

— Езжай один, мы не можем. Приказ штаба: находится в расположении…

Старшина горестно чмокнул насваем, полез в кабину и вытащил оттуда бутылку «Пшеничной»:

— Понимаю, служба! На вот, лейтенант, выпей за рождение сына!

— Ты чего?! — строго вытаращил глаза Витьковский, — Охренел? А вдруг бойцы увидят?!

Уфимцев торопливо выхватил из рук «Сангака» бутылку и спрятал за обшлагом камуфлированного бушлата (внешне корреспондент отличался от пограничников только тем, что на его военной форме не было знаков различия). После чего залез в кузов «шишиги» и забрал оттуда предназначенное для него оружие.

— На обратном пути поедешь, заберешь, — сказал он старшине. — Чтобы лишние стволы твоим гостям глаза не мозолили. А то возникнет желание пострелять. И не только в воздух…

Тот согласно кивнул головой и полез в кабину.

— Мудрит чего-то Юрков, — произнес Валера, когда прапорщик укатил в родной кишлак на грузовике, и офицер и журналист, на пару обойдя посты, сели за стол в вагончике, — Вроде и так усиление, а он еще вводную подкинул. Мол, на моем участке может появиться какая-то неожиданность. Огня по этой «неожиданности» не открывать, а сразу же доложить ему. Какая, к черту, «неожиданность»? Детская, что ли?! Или выпил с устатку товарищ полковник… Кстати, по поводу «выпил»… Где бутылка старшины?

— Вон в тумбочку поставил, — ответил Игорь.

— Давай, корреспондент, вмажем по чуть-чуть! Поговорим, пока эта самая «неожиданность», — при этом слове Валерка сморщился, словно лимон проглотил, — не появилась. Ты вот свежий человек, в столице недавно был. Расскажи свежие новости. А я одно и то же «кино» вижу — «Горы»! Да еще со своими раздолбаями воюю…

Лейтенант потянулся к видавшему виды кассетнику, притулившемуся у стены на рабочем столе и нажал на «плэй». В магнитофоне зазвучала песня.

Валера принес бутылку, открыл банку тушенки, накрошил штык — ножом серый пшеничный хлеб и поднял перед собой солдатскую алюминиевую кружку:

— Давай, корреспондент, выпьем за господ офицеров! За русских офицеров, на которых эта граница держится и вообще государство. Если бы не мы, давно бы демократы вместе с Борькой страну америкосам продали!

— А ее и так продали, — сглотнув водку и не делая попытки закусить, Уфимцев полез за сигаретой, — Так, как сейчас в России люди относятся к военным, могут вести себя только враги или оккупанты.

— А они и есть оккупанты, — произнес Валера, протягивая корреспонденту зажигалку, — Думаешь, я кому-то нужен в столице? Я в отпуск через нее ехал, так и у меня «крыша» потекла: весь юг в огне, а Москва — в огнях иллюминации! Кому до нас есть дело?! Сейчас новое словечко в обиходе появилось — «провинция»! Это так в Москве области страны называют. Я, между прочим, историю и в школе, и в училище учил, знаю: «провинциями» в древнем Риме называли колонии. Рим, значит, был метрополией, а захваченные земли — провинциями, где легионеры грабили варваров для пополнения казны…Не поверишь, — продолжил он, — военным я себя только здесь почувствовал, — Здесь, в Таджикистане, на военную форму не плюют. Любят или ненавидят, но не презирают! А в метрополии, в Москве, мы люди второго сорта. Последний брокер — чмокер, который от армии в дурдоме откосил — в десять раз более уважаем, чем я, офицер государевой службы. Парадокс: здесь, на чужбине, я человек, а на родине — дерьмо на палочке! И пока родина будет к нам так относится, в ответ она будет тоже самое получать!

— Но ты же ей служишь. И честно служишь, — возразил Уфимцев. — Прости, не усматриваю в твоих словах логики.

— Никакой логики. Одна практическая жизнь. Игорь. Меня так воспитали. Я могу только честно служить. Можно, конечно, уволиться, и в России бананами или прокладками торговать. Но чтобы это сделать, нужно изменить свой генетический код, суть свою, понимаешь? А это уже буду не я. Валера Витьковский умрет, а вместо него будет барыга по фамилии Витьковский. И эта фамилия не будет ничего значить…

Уфимцев щурил от сигаретного дыма карие глаза и вспоминал встречу двухмесячной давности в университетской общаге, куда он забрел для встречи с одной симпатичной особой. Тогда в коридоре Игорь нос к носу столкнулся со своим бывшим однокашником.

Сережа Малинин, истонченный юноша, падавший во время сессии в обмороки, когда появлялась угроза получить плохую отметку, взирал на Игоря сверху вниз и с барским снисхождением изрекал:

— Кому сейчас нужны твои командировки, Уфимцев! Кому?! Сейчас все делают деньги, карьеру, бизнес, а ты все в солдатики играешь…

Игорь взглядом окинул с головы до ног фигуру Малинина.

Зачесанные назад длинные волосы блестели от геля. Из-под длинного зеленого пальто натуральной шерсти, сшитого по последней моде «нью рашенз», выглядывал серый пиджак в продольную светлую полоску. На белой рубашке пылал яркий галстук. Узконосые туфли отражали тусклый свет ламп коридора общаги журфака МГУ.

— Где ты работаешь, Малина? — поинтересовался он.

— В российском представительстве международной компании, — ответил Малинин, — Старшим менеджером по рекламе.

— И что рекламируешь?

— А какая разница? — несколько смутился Малинин.

— Куриные кубики, — ответил за него старый приятель и однокурсник Уфимцева Ленька, знавший про всех все, — А фирма твоя, Сергей, называется «Пи-Пи-Си-Пи».

— Чего-чего? — улыбнулся во весь рот Уфимцев, — В какой такой «пи-пи…»

— Это аббревиатура английская, — смутившись еще больше, но все же продолжая сохранять манеры лорда, парировал Малинин.

— Так вот, Сергей, — заключил Уфимцев, переставший вдруг комплексовать по поводу своих потертых джинсов и такой же кожаной куртки, — Иди-ка ты со своими советами туда, где работаешь! Понял?!..

Игорь скупо улыбнулся, вспомнив эту встречу, и перебил Витьковского:

— Я вот у себя в редакции с одним чуваком поспорил. Говорю: ребята, не надо так борзеть! А то ведь народ обидится, танки развернет и…

— Не развернет, — плеснул еще водки в кружки лейтенант, — Далеко слишком переть. Да и некому. В танковом батальоне Кулябского полка недокомплект личного состава восемьдесят процентов! Командиры взводов на границу выезжают в качестве простых наводчиков. Ты танк Оловаренко видел?

Игорь, вспомнив раскуроченную «семидесятидвойку» на одной из застав, кивнул головой.

— Он недалеко от нас подорвался, прошлой весной, — начал рассказывать Валерка, — Тогда еще мы на другом месте стояли. Место, скажу тебе, еще более кошмарное, чем это. За спиной — гора, на горе — площадка, на площадке — застава, впереди — ущелье с Пянджем и «духи»…

…Мы у них как на ладони были. Тогда начальником заставы Олежка Воронов был. Отмороженный парень! Про таких говорят: «Нам женщин не надо — патронов давай!» В общем, зажали нас тогда крепко, и «кулябцы» колонну сформировали, чтоб помочь. В танковом батальоне тогда бойцов вообще не было, одни офицеры. И за командира головного танка комбат сел, за наводчика — замполит, а вместо механика-водителя мой тезка, лейтенант Оловаренко…

Уфимцев, уставившись неподвижным взглядом в стену, слушал. Перед его глазами вновь и вновь всплывала картинка: Т-72, с уже снятыми кубиками активной брони[22] стоял, опустив долу длинный ствол пушки. Траков на нем не было — только один кусок гусеницы, словно последний след танка на этой земле, тянулся за кормой. Люки на башне, как уши слона, были нелепо откинуты.

— До заставы они не дошли, — продолжал говорить Валера, — Наскочили на радиоуправляемый фугас…

От мощного взрыва под катком многотонную тушу танка развернуло на вторую мину. И взрыв прогремел под днищем…

Башенные люки открылись не скоро — лишь тогда, когда контуженные комбат со своим заместителем смогли осознать, что с ними произошло. Выбрались наверх, скатились под прикрытие катков, ожидая обстрела.

Но обстрела не было. Была тишина, которую они, размазывая кровь из ушей, уже не слышали. Офицеры сидели на обочине, видя как в тумане бегущих к ним контрактников мотострелкового батальона. И только сейчас осознали, что их должно было быть больше. На одного. На лейтенанта Валеру Оловаренко.

«Духи» рассчитали правильно: фугас, расположенный под днищем танка, должен был заставить сдетонировать боекомплект. И тогда от бронированного слона остался бы закопченный корпус и отброшенная на тридцать метров башня. Экипаж же в полном составе превратился бы в пыль. Но лейтенант сумел остановить подорванный танк на полметра раньше. И принял фугас, направленный под башню с БК, на нос танка, на себя…

Офицеры так и не смогли его достать через люк механика-водителя, который намертво заклинило взрывом. Разобрав боеукладку, танкисты вытащили тело лейтенанта через башню. Вернее, его верхнюю часть. Нижняя, размолотая в кашу, так и осталась в танке…

Валерий Оловаренко получил посмертно звание Героя России — одним из первых в новой стране, оставив одинокую старуху-мать. Впрочем, ей выплатили единовременное пособие…

И Уфимцев, вспомнив, что его месячная зарплата в том 1993-м году была больше того пособия, хлобыстнул вторую чарку, не чокаясь, И тут же налил по — новой.

— Давай третий тост… — выдавил он.

…Ушедший за закуской Валера вернулся не скоро. Он посмотрел на ополовиненную бутылку водки и предложил:

— Может, Игорь, перерывчик сделаем, а? Свежим воздухом подышим…

Уфимцев снова прислушался к вою ветра за стенами вагончика и произнес:

— Погода, вообще-то, не подходящая для прогулки.

— А ля герр комм а ля герр, — ответил лейтенант, — Надо посты проверить. Если пойдешь, бери автомат.

Натянув поверх бушлата «лифчик» с магазинами и гранатами, припасенный старшиной, и закинув на плечо АК-74, Уфимцев нырнул в непроглядную темноту вслед за лейтенантом. Спустившись в черноту траншеи, он не видел перед собой ничего, пару раз оступился и измазал колено липкой глиной. После чего приноровился ориентироваться по огоньку сигареты впереди идущего Валеры. Вот красная точка поползла вверх — значит, впереди бугор со ступеньками, влево — траншея будет заворачивать…

Точка остановилась, и Уфимцев налетел на спину лейтенанта. Тот уже распекал часового.

— Опять, урод, спишь на посту?! — послышался звук смачной затрещины, — Хочешь, чтобы из-за тебя вся застава пропала!

Солдат, невидимый в ночи, что-то бубнил в свое оправдание.

— Что ты мне рассказываешь! — повысил голос Витьковский, — Если бы нас заметил, то остановил бы и пароль спросил! Давай сюда автомат! Дай, я сказал!!! Опять нечищеный — затвор не передернешь!

Валерка поставил автомат прикладом на землю и несколько раз ударил по затвору ногой. Нагнулся, подобрал вылетевший патрон. После чего произнес:

— Вот тебе, бача, наказание. Принять положение лежа!

Боец, что-то буркнув себе под нос, шлепнулся на дно грязной траншеи.

Лейтенант, размахнувшись, швырнул патрон вперед:

— Даю тебе ровно две минуты, чтобы нашел его. Время пошло!

Солдат, прерывисто сопя, пополз по извилистому ходу траншеи, обшаривая ее грязное дно.

— «Неуставняком» развлекаешься? — проговорил Игорь, наблюдая за представлением.

Валера повернулся к нему:

— У меня, Гоша, «кичи» здесь нет. И народа, который будет заменять этого урода, пока он картошку чистит на кухне в нарядах — тоже! Поэтому воспитываю, не отходя от рабочего места!

Из-за поворота послышалось сопение и позвякивание каски о стенки траншеи.

— Обратно ползет, — изрек лейтенант и посмотрел на светящийся циферблат командирских часов, — Смотри-ка, успевает. Успехи делает: в прошлый раз в норматив он только с третьего раза уложился!

Лейтенант Витьковский сунул автомат в руки вытянувшемуся по стойке «смирно» бойцу (на измазанном грязью его лице поблескивали одни глаза) и, обращаясь к солдату, заключил:

— Автомат почистить и о выполнении доложить сержанту Рязанову! Еще раз поймаю — отправлю в Хорог. Там тебе быстро ум через задний проход вправят!

И офицер с корреспондентом двинулись дальше.

Через десяток метров ход сообщения расширился до размеров довольно обширной площадки, на середине которой воинственно задрал нос к небу 82-миллиметровый миномет. В тот же момент навстречу им шагнула фигура. Щелчок снимаемого предохранителя слился с окриком:

— Стой, пароль!

— Сто двадцать шесть! — ответил лейтенант.

— Сто шесть, — помедлив, ответил часовой и добавил, — Проходите, товарищ лейтенант!

— Здесь у меня минометчики — контрактники, — вполголоса пояснил Уфимцеву Витьковский, — Эти ребята взрослые, знают: если службу тащишь — выживешь. Стреляют, кстати, хорошо. С первого залпа на Трехглавую гору мины кладут.

Он повысил голос:

— Кухмарев, ты?

— Я, — ответил фигура, приближаясь. — Наши все в блинде, отдыхают по третьей форме одежды, как положено…

— Объявляй боевую тревогу! — тут же скомандовал лейтенант. И добавил уже тише, обращаясь уже к корреспонденту, — За три минуты будут здесь и готовы к стрельбе. Первым же залпом Трехглавую накроют.

— Так по сопределке же стрелять нельзя! — хмыкнул Уфимцев.

— А Трехглавая на нашей стороне находится, — невозмутимо ответил Велерка, — Просто здесь Пяндж сильно петляет, поэтому кажется, что она на той стороне…

Игорь скептически хмыкнул и засек время. За спиной раздался дружный топот и лязг оружия. Лейтенант крикнул в темноту:

— Цель: Трехглавая! Два залпа из обоих стволов! Беглым…

В темноте вокруг минометов суетились фигуры, щелкая замками зарядных ящиков и вполголоса перекидываясь словами:

— Стели брезент у станины. Димка, тащи сразу две мины, чтобы не бегать. И усиленный заряд неси. Обычным не достанешь — до нее три километра.

…Первое орудие к стрельбе готово!.. Второе…. - донеслось из другого капонира, — …тово…!

— Огонь! — скомандовал Витьковский.

Ночь перечеркнули полосы огня, вырвавшиеся из невидимых глазу стволов. Игорь успел вытащить из пачки сигарету, прикурить — и только после этого в далеких горах несколько раз блеснуло пламя разрывов. Минометчики дали еще один залп.

— Отбой! — скомандовал начальник заставы и повернулся к военному корреспонденту, — Видал?

— Чего я видал? — удивленно переспросил Уфимцев, — То, что твои ребята куда-то пальнули. Где-то что-то рвануло. Почем я знаю, что они на Трехглавую попали? Не видно же ни черта!

— Я отвечаю! — важно парировал Витьковский. — Ты чего, мне не веришь?

— Знаешь, как во времена моего детства говорили? — усмехнулся Игорь, — «Наколка — друг чекиста». Кто тебя знает — может, ты меня разводишь!

— Товарищ лейтенант! — прервал их спор подошедший контрактник Кухмарев, — В районе Трехглавой горы две зеленые ракеты взлетели!

Витьковский мгновенно повернулся в его сторону:

— Где?

После чего схватил висевший на груди бинокль и несколько долгих минут всматривался в ночь. Потом произнес:

— Ничего не вижу! Ты, Кухмарев, не ошибся?

— Нет, товарищ лейтенант, отвечаю! — несколько даже обиженно сказал солдат.

Начальник заставы обратился к корреспонденту:

— На Трехглавой «духов» быть не должно. Да и если бы мы их накрыли, они не стали салютовать ракетами. Значит, там наши? Та самая «детская неожиданность»? Вот что, Игорь: пойдем на третий пост. Он ближе всех к границе находится, может, там что-нибудь узнаем! Кухмарев… Передай мой приказ по «полевке»: всем постам усилить наблюдение, если кто проспит — отдам под суд, на хрен!

Офицер и журналист отмерили по узким траншеям не один десяток метров, пока добрались до заветного третьего поста. Здесь дежурило двое солдат. Старший из них — чернявый осетин с лычками ефрейтора, с едва заметным кавказским акцентом доложил, как, во сколько и в каком районе заметил взлетавшие зеленые ракеты.

Витьковский, навалившись грудью на бруствер, долго шарил окулярами бинокля ночного видения по темному горизонту. Уфимцев подумал, что результат действий Валеры будет такой же, как и в предыдущий раз (то есть никакой). Поэтому, не дожидаясь результатов наблюдения, он присел на пустой патронный ящик, прячась от пронизывающего ветра. Вспомнил недавний разговор в вагончике и подумал:

«В Москве сейчас ночная жизнь в полном разгаре. Центр залит огнями, поток машин. На Пушкинской и на Тверской ночные «бабочки» тусуются. А я здесь «играю в солдатики»…

Уже второй месяц. Весь левый фланг облазил. И кому это нужно? Читателям газеты, большинство которых составляют люди, живущие совсем другими интересами? Они прекрасно обойдутся без моих репортажей из «горячих точек». Для них они всего лишь экзотика, а экзотики не должно быть много.

Этим ребятам, что сидят на глиняной приступке в шаге от меня и смолят моршанскую «приму» в кулак, чтобы не засек снайпер? Да они мою газету в глаза не видели и не увидят. Более того, не прочитают ее и их родственники в России. Армия сейчас у нас рабоче-крестьянская, интеллигенция в солдатских погонах — нонсенс, поэтому газету в семьях этих пацанов не выписывают и не покупают.

Родине нужно? Стоп, а что такое Родина? С детства мы знали: «моя Родина — Советский Союз». Теперь его не стало. Теперь у нас Родина — Россия. Я слишком долго мотался по национальным окраинам страны, чтобы быстро привыкнуть к тому, что она сжалась, как шагреневая кожа. После августа 1991 — го прошло три с половиной года, а в Таджикистане до сих пор народ не понял, что произошло. А в России все поняли?

Нужно ли России, чтобы ее сыны умирали здесь? Как это сейчас говорится — на «южных рубежах СНГ». Слово — то какое выдумали… Почти как СПГ — станковый противотанковый гранатомет. Подавляющему большинству в стране наплевать на какие-то там «южные рубежи», у него более насущные проблемы. Государству? А есть ли оно, государство? Порой мне кажется, что многое в нем происходит просто по инерции с прошлых времен. Люди делают что-то, не задумываясь…

В центре прожигают жизнь за счет этого самого прошлого, не создавая ничего взамен. А здесь по привычке воюют и умирают. Что это — гены?

Гены народа, который не может иначе. Без государства его просто не будет, он покончит жизнь самоубийством, как человек, потерявший смысл жизнь. И это уже происходит. Безудержное пьянство, начиная с самых верхов и заканчивая низами — разве не самоубийство?

Но нас еще рано сходить с арены истории. Если нет смысла, его нужно выдумать. У нас вышибли одну опору, мы с упорством муравьев начали строить другую. И ведь построим, а? С помощью вот таких парней в погонах, о которых сейчас вытирают ноги. Гены… Сейчас, когда вокруг столько вакханалии, какая-то спайка, традиции и нежелание разлагаться остались только в армии. Как и полагается в переломные моменты истории, когда нет никаких ориентиров.

Интересно, сколько она продержится так? Группу советских войск в Германии Гельмут Коль разложил дойчмарками буквально за несколько лет…»

Уфимцев вспомнил лейтенантов, приехавших из Дрездена в 1990 году к своему бывшему солдату, учившемуся на журфаке МГУ, и угощавших их, студентов, немецким баночным пивом. Их разговоры… Господа (нет, тогда еще товарищи) офицеры предпочитали обсуждать свои новые должностные оклады после объединения Германии, возможность по — дешевке покупать машины и затариваться западными тряпками.

«А вот тебе это зачем нужно, Игорь? — прикурил от окурка новую сигарету Уфимцев, чувствуя, как никотином уже начинает царапать горло, — Имя здесь не сделаешь — для этого нужно писать либо про политиков и банкиров, либо про бандитов. А я… Такая же пехота, как все они здесь. Окопник. Но мне здесь нравится. Здесь я вижу смысл жизни. Своей жизни. Здесь я приобщаюсь к чему-то великому, пусть даже неосознанному, муравьиному. Сейчас государство строится с окраин. Только здесь понимают его смысл.

И мне здесь просто хорошо. Легко с этими ребятами, проще. И, пожалуй, единственный смысл моего пребывания здесь — демонстрация этим людям, что они делают важную работу. Корреспондент приехал — значит, о них на севере за этими горами еще не забыли. А то, что за этими горами забыли о самом корреспонденте — дело пятое…»

Витьковский положил на бруствер бинокль, потер озябшие руки и присел на корточки рядом со смолившим табак журналистом:

— Что, корреспондент, пригорюнился — замерз?

— Нет, просто думаю, — Игорь раздавил о каблук очередной окурок.

— Если замерз, — продолжал лейтенант, не слыша последней фразы собеседника, и продолжая напряженно размышлять о чем-то своем, потаенном, — Можешь опять в вагончик идти. Я тебе сопровождающего дам. А я здесь до рассвета посижу. Не нравятся мне эти ракеты, ох не нравятся…

Уфимцев представил холодную коробку временного жилища, в котором не разжигалась печка — буржуйка (труба была разбита осколком «эрэса» во время последнего артналета) и ответил:

— Нет, я тоже здесь останусь.

Офицер в ответ ободряюще хлопнул Игоря по плечу, поднялся с корточек и подошел к солдатам.

Они при виде своего начальника торопливо загасили сигареты и вытянулись перед ним настолько, насколько позволял тесный окоп. Витьковский, не обращая на них внимания, присел в самом темном закутке земляного укрытия, и, подсвечивая себе синим фонариком, наскоро начеркал в блокноте несколько слов. Потом распрямился и протянул солдату — кавказцу листок бумаги:

— Пулей на узел связи. Передашь листок радисту!

Ефрейтор, неуклюже козырнул, смахнув при этом локтем с бруствера несколько комков глины, и побежал по ходу сообщения. По звукам его быстрых шагов можно было судить, что все повороты, спуски и подъемы в траншее за долгое время он выучил наизусть и мог передвигаться по ним не только в темноте, но с завязанными глазами.

— Скоро рассвет, — подошел к Игорю начальник заставы, — Видишь, чуть светлая полоска над горами появилась? Там Памир. И Шамбала. Мы в ее предгорьях. Значит, часть великой истины распространяется и на нас. Мне здесь удивительно хорошо думается. Никогда не замечал за собой тяги к философии, а тут мысли о добре и зле появились, о смысле жизни, о будущем… Знаешь, как здесь говорят? Чем выше в горы, тем ближе к Аллаху. Не зря говорят…

Философствования пограничника прервал тонкий зуммер полевого телефона.

Витьковский откинул зеленую дощатую дверцу ящика, в котором находился аппарат, и прижал трубку к уху. Несколько секунд он напряженно слушал, затем повернулся к Уфимцеву:

— Будь здесь! Я — на узел связи. Скоро буду.

Как всегда, «скоро» лейтенанта Витьковского обернулось часовым ожиданием. Вернулся он в сопровождении трех солдат. Посматривая на стремительно светлеющее небо, окрашивающее розовым цветом склоны гор, Валерий энергично начал раздавать приказания.

— Кокоев! — обратился он к ефрейтору-осетину, вернувшемуся вместе с ним, — Пойдешь со мной! Туранджонов!

На окрик повернулся рослый таджик с ручным пулеметом.

— Ты тоже! — заключил Валера, — И ты, Игорь! Твой автомат может пригодиться. И возьми у Вуколова рацию. Он у нас сапер, у него руки должны быть свободными.

— Да помню я этот проход, товарищ лейтенант! — с показушной обидой ответил парень с васильковыми глазами уроженца центральной России, — Без миноискателя и щупа найду!

— А ты не хвастайся, Вуколов! — оборвал его Витьковский, — Сказал взять «минник» и щуп — возьмешь!

Уфимцев с немым вопросом посмотрел Витьковскому в глаза, тот поймал взгляд и пояснил:

— На нашем участке через границу может пройти группа. Нужно ее встретить на берегу. Чтобы не перехватили. Все подходы к берегу заминированы, поэтому первым пойдет вот он, — указал лейтенант на парня.

— «Духи»? — спросил корреспондент, забрасывая автомат на плечо и чувствуя, как возбуждение начало покалывать в груди.

— В том-то и дело, что неизвестно. Могут быть люди из дружественного нам кишлака. Во всяком случае, начальник оперативной группы приказал сначала разобраться, а потом палить. Надо быстрее выдвигаться, пока совсем светло не стало…

Ночной ветер окончательно разогнал тучи, и солнце поднялось над горами на чистый бирюзовый небосвод. Тонкие полоски тумана, сползая с отрогов, собирались над водой пограничной реки, затягивая ее русло плотной пеленой.

Фигура вынырнула из него всего в нескольких шагах от берега. Это было неожиданно. Однако нервы людей, готовых к встрече с необычным и опасным, были взведены не хуже их затворов: Уфимцев мгновенно прильнул к прикладу автомата, рядом с ним защелкали предохранителями остальные.

Человек, не видя притаившихся в засаде пограничников, брел по колено в воде, воюя с желанием реки опрокинуть его навзничь. Он был поглощен этой борьбой, поэтому не смотрел ни на берег, ни по сторонам. Сидящие на берегу люди видели, что движение среди бурлящих вод дается ему с большим трудом. Лицо человека было черно от измождения.

Окрик «Стоять!» преградил путь нарушителю границы после того, как он выбрался на сухое место.

Неизвестный встал, как вкопанный, вскинул к плечу автомат и тут же опустил его…

— Русские… — прошептал он, и по измученному лицу скользнула слабая улыбка.

Уфимцев сумел разглядеть на его измятой и изорванной форме зеленую эмблему пограничных войск России и три маленькие звездочки на погоне.

— Наши?! — удивленно и одновременно радостно выкрикнул он.

— Стой, где стоишь! — обращаясь к нарушителю, вышел из засады Витьковский.

Он продолжал держать неизвестного под прицелом. Лейтенант сделал несколько шагов, и выражение его лица изменилось, подобрело…

— Саранцев?! — удивленно воскликнул он, — Ты?! Выпуск 1990 года, Голицыно?

Человек пристальнее всмотрелся в лейтенанта и, не узнавая, устало произнес:

— Ну…

— Я тогда на втором курсе был! Но я тебя помню: вы, выпускники, еще к нам в казарму заходили. Ты чего здесь делаешь?!

— Грибы собираю, — так же устало ответил человек, — Лейтенант, у тебя водка есть? Угости грибника…

Из речного тумана реки продолжали выныривать шатающиеся фигуры. Люди в изорванной военной одежде выбирались на берег и опускались на холодную гальку. Им не хотелось никуда идти.

— Дома… — счастливо прошептал белобрысый паренек с сержантскими лычками на надорванном погоне.

— Хоп, — подтвердил сержант — таджик, рухнувший на землю рядом с ним.

Четвертый странник, одетый не по-нашему, ничего не добавил к их словам, вытянул на коленях стянутые веревкой руки, искоса посматривая на окруживших его пограничников.

— Вот она — «неожиданность»! — всмотревшись в него и на секунду замерев, что-то вспоминая, произнес Витьковский и добавил, — Хош амадед, Нурулло! Добро пожаловать к гяурам!

Где-то в тылу, над горами, послышался отдаленный звук вертолета.

Витьковский поднял голову, прислушался и сказал:

— «Гиндукуш» летит! Не утерпел товарищ полковник!.. Ну чего, старлей, — обратился он к покачивающемуся рядом с ним Саранцеву, — Пошли ко мне домой, в вагончик. Я тебе водки налью, пока Юрков не прилетел и не начал разные вопросы задавать. У меня осталось! Вон корреспондент о твоем подвиге напишет. А Вуколов за нами проход заминирует.

…Успеешь, сапер, пока туман не рассеялся?

Пос. Московский — города Куляб — Москва- Ярославль

— 2004 г.г.

Примечания

1

ПОГО — пограничный отряд

2

ДШ — «дэша» (арм. жаргон) — ДШМГ: десантно-штурмовая маневренная группа; спецподразделение, состоящее в штате только пограничных войск СССР, а затем России. Сформировано во время войны в Афганистане для выполнения задач в высокогорных участках границы.

3

ГРУ ГШ — Главное разведывательное управление Генерального штаба Министерства обороны.

4

ТашВОКУ — Ташкентское высшее общевойсковое командное училище

5

ПКМ — пулемет Калашникова модернизированный (ротный)

6

«Муха» — одноразовый ручной гранатомет РПГ -18

7

«Граник» (на армейском жаргоне) — гранатомет любого типа.

8

Чарс — опиум, гашиш

9

дехканин — крестьянин

10

«Глок» — новая модель облегченного скорострельного американского пистолета для спецподразделений. Обладает высокой точностью попадания. Корпус его изготовлен из особо прочного пластика.

11

ДШ — «дэша» (арм. жаргон) — ДШМГ: десантно-штурмовая маневренная группа; спецподразделение, состоящее в штате только пограничных войск СССР, а затем России. Сформировано во время войны в Афганистане для выполнения задач в высокогорных участках границы.

12

ДШК — 14,7 мм станковый крупнокалиберный зенитный пулемет. Стоял на вооружении в СССР в 50–70 годах. Его китайский аналог поставлялся через Пакистан афганским моджахедам. До сих пор является любимым оружием противоборствующих сторон в Афганистане.

13

«Шмель» — условное обозначение военно-транспортного вертолета МИ-8.

14

Мангруппа (сокр.) — маневренная группа — ДШМГ (см. пояснения выше)

15

«эсвэдуха» (арм. жаргон) — снайперская винтовка СВД

16

«Тропить «зеленую» (жарг.) — организовывать проход через границу

17

ГП -25 — подствольный гранатомет

18

«вог» — граната ГП-25

19

КНБ — Комитет национальной безопасности Таджикистана

20

шароп — таджикское виноградное крепленое вино наподобие портвейна

21

АГС — автоматический гранатомет

22

активная броня — система защиты танка от противотанкового оружия

Content

Татарченков Олег Николаевич Сунг

Татарченков Олег Николаевич Сунг

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1 «Гуманитарная помощь»

Глава 2 Через хребет

Глава 3 Для чего нужна «моторолла»

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 4 Начало

Глава 5 «Дух», золото и спецназ

Глава 6 «Файзабад-4»

Глава 7 Нейтральный кишлак

Глава 8 Переправа-переправа, берег левый, берег правый…

Глава 9 Все за одного

Глава 10 …И один за всех

Глава 11 Робинзоны

Примечания