Кристин Айхель

Поединок в пяти переменах блюд

Роман с рецептами

ПЛАН РАССАДКИ ГОСТЕЙ ЗА СТОЛОМ

Дрожащая тишина. Девственная белизна салфеток. Жирный блеск семги.

Теофил Круг украдкой растер пепел на ковре. Несколько растерянный, он стоял в столовой квартиры, которая как бы уже перестала быть его квартирой. Всякий раз, когда они приглашали гостей, хорошо знакомая обстановка странным образом становилась чужой, как бы опережая чужие взгляды, которые вскоре обратятся ко всему, что здесь есть. Теофил выбросил сигарету в открытое окно. Да что же это? С какой стати он должен вот так бросать на произвол судьбы свою собственную квартиру, такую голую, беззащитную. Сдавать во вражеские руки.

Вздохнув, он взял стакан с пивом.

Раньше, подумал он, были комнаты для приемов и личные покои, тщательно разделенные между собой. Званый ужин, ну да. Мы сумели перенять у буржуа стиль жизни, но не можем себе позволить их апартаменты.

Красное вино лениво дышало в стеклянных графинах. Запах рыбного соуса струился по квартире. На столе замер ягненок, забальзамированный в меду, травах, растительном масле. В холодильнике застывал лимонный мусс, лоснящийся и довольный; он впитал в себя целых шесть яичных желтков. На заднем дворе сгущался все тот же чад хлопающих кухонных звуков, детского нытья и прерывистого дыхания парочек, а бледно-красное солнце уже успело благополучно улизнуть в облака.

Нельзя сказать, чтобы они уж очень любили эти званые вечера. Они были дороги, утомительны, и всегда было неясно, чем все закончится.

Штефани Круг вынимала кости из семги. На кафельных плитках в стиле модерн оседал водяной пар. Пищевые отходы потихоньку гнили в пластиковом мешке, висящем на ручке двери. Теофил со стаканом в руке вошел в кухню и с рассеянным любопытством этнолога стал наблюдать за действиями, предшествующими трапезе.

– Это отвратительно, – сказал он. – Сначала ты неизвестно что этим делала, а теперь вытаскиваешь кости, ну правда…

– Это спе-ци-аль-ный пин-цет для ры-бы, – даже не взглянув на него, ответила Штефани, растягивая гласные, словно говорила с умственно отсталым ребенком.

– Мы могли бы и Хаусманна позвать, – заметил Теофил и взял ломтик помидора с кухонного стола. – Он был бы вполне кстати…

– Ради Бога, этого ужасного искусствоведа я не могу больше видеть. Нескончаемый поток чуши, боязнь собственного взгляда. – Штефани посмотрела на Теофила. – Эйдетики и деталисты, иконоборчество и идеограммы, я тебя умоляю. Сплошная безграмотность и все. Хаусманн готов отправить картины на костер без суда и следствия.

Теофил холодно улыбнулся:

– Господи, можешь не умничать, мы ведь уже женаты!

Глаза Штефани сузились. Она отодвинула блюдо с рыбой и сняла полиэтиленовые перчатки. Потом схватила нож и решительным движением срезала с кости кусок.

– Жалость палача – твердая рука, – произнесла она с той смесью скуки и упрямства, которая иногда проскальзывает в разговорах хорошо знающих друг друга супругов.

– Уже лучше, – откликнулся Теофил. – Брехт?[1]

– Нет, Эрнст Юнгер.[2]

Лук-шалот, мелко порубленный, тяжелое ореховое масло, которое лишь с большой неохотой смешивалось с темным уксусом. Рядом ждали утиные грудки, они отливали матовым блеском и, казалось, вспухали на глазах. Штефани с удовольствием проследила, как они скользнули в сковороду и скончались второй, красивой смертью.

Эти крохотные помидорчики хоть и дурацкие, но все же милые. Красный как помидор – это звучит так плоско. Я потеряла свою любимую губную помаду. Может быть, ее взяла Мария?

Это был вовсе не обычный стол. Скорее длинный, чем широкий. На нем – тяжелая льняная скатерть, приобретенная специально, не из бабушкиного наследства. Центр мира. Все надежды, все планы пока замерли, но при желании их уже можно было услышать – пока всего лишь бормотание, сплетение голосов, вибрирующее звуковое пространство, где выделялись первые сопранные арии и кантилены басов, а все вместе двигалось волнами, то форте, то пиано, растягивалось и сжималось, развивая внутренние непокорные ритмы, взвиваясь и внезапно опять опадая, и затухало, пока некий голос-избавитель не запускал вновь этот запутанный механизм.

Теофил в нерешительности остановился в прихожей и сделал несколько быстрых глотков пива. Слишком теплое, всегда слишком теплое. Но он все равно продолжил его пить. Он чувствовал, что это некий акт протеста против вина, которое сегодня вечером будет в его бокале. Нет, нет, он любил вино, но рефлекторно все еще восставал против этого ритуала. Чинная трапеза, гм, да.

Ему было около пятидесяти. Но сменить студенческое восприятие жизни на стиль этих unhappy few,[3] как он любил повторять, ему пока так и не удалось. Следующему поколению недоставало деликатности. Ну конечно, ему хорошо знакомы эти легкомысленные типы, которые сейчас везде и всюду делают карьеру. Веселая беззаботность, с которой эти последыши поминают Адорно[4] и ездят на Мальдивы, развязность, с которой они слушают Боба Дилана в «саабе».

Теофил в отличие от них рос в то время, когда роскошь еще была подарком, да и ею ему приходилось наслаждаться с ироническим комментарием вроде: «Все-таки устрицы – скорее символ буржуазной жизни, чем продукт питания, так давайте же освободим их от декадентского флёра, ешьте, ешьте, это – дары моря, они безгрешны» и прочее…

И важные вещи были и в самом деле важны, окутанные аурой протеста и аскезы.

Но все же, наслаждаясь тонко продуманным порядком перемен блюд, он мечтал о фрикадельках и яичнице-глазунье.

Теофил подошел к большому зеркалу в прихожей. Он машинально наклонил голову, как всегда делал перед зеркалом, пытаясь увидеть круглую лысину на затылке, напоминающую тонзуру. Не так уж и плохо, спереди об ее присутствии можно только догадываться. Теофил был высокого роста, с мягкими серыми глазами, которые он прятал за очками в роговой оправе, и нежным ртом, который с годами превратился в небольшой штрих, теряющийся в чертах лица. Как будто художник забыл раскрасить сделанный мимоходом набросок.

Его профессия позволяла культивировать в себе своеобразную смесь флегматизма и меланхолии. Теофил был редактором на радио, на одном из общественных каналов. Себя он с удовольствием называл осколком лучших времен, ведь он заполнял пусть крохотную, зато эксклюзивную нишу, ведя передачу глубоко за полночь. И, поскольку эта ниша образовывалась лишь раз в два месяца, он мог поддерживать свою репутацию эстета с минимальными затратами рабочего времени. Его у Теофила оставалось достаточно, чтобы копаться в прошлом, которое ему самому казалось героическим.

• После некоторых колебаний он направился к туалету, чтобы в уединении почитать газету. Бесприютное ожидание.

Штефани с удовлетворением захлопнула холодильник и пружинящим шагом направилась в свою спальню. Ну, все. Наконец-то покончено с этим кухонным рабством. В следующий раз надо нанять повара, все это детское тщеславие, игра в безупречную хозяйку.

Что же мне надеть? Платье для приемов? Или наоборот, что-нибудь простенькое? Она еще раз мысленно пробежала список гостей.

Ей вспомнился старый анекдот о том, как певица перед премьерой из-за кулис разглядывает публику, видит в первых рядах критиков и замечает: «Я слышала, что у нас все критики продажные, ну эти-то, судя по их виду, не могут стоить дорого».

Штефани ободряюще улыбнулась своему отражению. Она стояла перед зеркалом с балетным станком, занимавшим целую стену, и рассматривала себя. Джинджер Роджерс,[5] да-да-да. Белокурая мечта.

Она обесцвечивала волосы и укладывала их в девчоночьи локоны, как и несколько десятилетий подряд. Штефани всегда была загорелой. Это был тот желтовато-коричневый оттенок, в солидности не уступавший цвету качественных изделий из продубленной кожи. Штефани была дисциплинированной. Солнечные ванны входили в health-programme,[6] как она это называла. Она была на пару лет младше Теофила и изо всех сил старалась выглядеть моложе, чем он.

Она привычно встряхнула своими белокурыми локонами. Контраст со ставшим жестким лицом проявился значительно отчетливее, но она его не замечала. Еще меньше внимания обращал на это Теофил, который носил ее образ в себе и не удосуживался проверить, а соответствует ли еще он действительности.

Что касается ее деятельности в качестве критика, то тут он был более внимательным. Аромат цветения в девичьих мечтах, как однажды пошутил Теофил, превратился в источение желчи. Одно время она могла смеяться над этой шуткой. Штефани была знаменита тем, что уничтожала безжалостными, попадающими точно в цель насмешками спотыкающихся танцоров и шепелявых актрис. И всякий раз, когда она изливала свой яд на страницы рукописи, над верхними и под нижними веками углублялись странные горизонтальные складки, угрожая со временем продолжить свое наступление на глаза и скрыть их за собой совсем. Смотровые щели, бойницы, амбразуры. Раньше у нее вообще не было кожи. Теперь – броня.

Штефани выбрала закрытое, отливающее серебром платье-футляр.

– Поднять занавес! – произнесла она без улыбки.

Боже мой, этот Себастьян Тин!

Он уселся на кушетку – мягкий укор в глазах показал, насколько она неудобна, – и сделал глоток шампанского. Голоса нерешительно смешивались в перестрелке, предваряющей основной бой.

– Точность, – неожиданно произнес Себастьян Тин, и чувствовалось, что за этим несколько бухгалтерским словом он видит целый космос невероятных утонченных смыслов, – точность – это главное.

Штефани посмотрела на него с материнской снисходительностью. Этот человек в самом деле запрятал глубоко в карман свое детство и хранил его там во влажной темноте. Сокровище, которое делало его и уязвимым, и сильным одновременно. В нем была какая-то цельность желаний, непререкаемая требовательность ребенка, у которого сложились болезненно четкие представления о страстно желаемой им вещи. И подобно ребенку, точно знающему, чего он хочет, он страдал, когда чувствовал, что в мире есть какая-то незавершенность, и приходил в упоение, если какое-то его чаяние осуществлялось.

По нему было видно, как он доволен, что на его жилете определенное число пуговиц и пуговицы именно те, которые, по его мнению, были единственно возможны, что крой пиджака является той смесью элегантности и небрежности, которая успокаивает его, уменьшает никогда не покидающее его чувство беззащитности, что воротник сшитой на заказ сорочки прижимается к его коже, как пеленка из хлопка к попке младенца.

Для него это были счастливые достоверности.

Сибилла Идштайн присела на кушетку рядом с ним, изо всех сил стараясь скрыть свое волнение. Себастьян Тин, Себастьян Тин, шептало все у нее внутри. Тогда он явился ей как бог, как повелитель книг, властитель царства, называемого общественным мнением, тот, которому она посылала свои тексты со смиренной просьбой об отзыве и с горячей надеждой на публикацию. Ответа она ни разу не получала.

И вот он просто сидит рядом.

Сибилла разглядывала его украдкой. Он оказался на удивление маленьким, уже начинал полнеть, что ему странным образом шло. Жилет собирался складками на животике, который он и не думал скрывать. В дорогом темно-сером костюме, с зачесанными назад каштановыми волосами и кокетливой бородкой-эспаньолкой, он выглядел ухоженным и аппетитным, словно метр какого-нибудь шикарного ресторана.

Только вот с глазами, думала Сибилла, с глазами его что-то не так. Карие глаза казались совершенно непрозрачными, орехово-карими. Непроницаемыми.

От него хорошо пахло. Сибилла наслаждалась этим мужским запахом, запахом лосьона для бритья и сигар, кожи, крахмальной сорочки. Ах, Себастьян Тин.

Часто его лицо принимало обиженное выражение, уголки рта опускались. На лице появлялся налет брезгливости и скуки, и вот тут, да, тут обычно раздавался этот его смех. Все ожидали его, и степенное течение беседы заранее содрогалось от экстатического беспамятства отчаянного приступа смеха. Лунно-невротические неудержимые спазмы, занимательные до грусти.

Сибилла Идштайн наслаждалась этим затишьем перед бурей больше всего. Она слышала о странных приступах Себастьяна Тина и теперь сгорала от любопытства, действительно ли сей превосходно владеющий собой господин способен безвольно отдаться приступу веселья, если, конечно, это можно назвать весельем. На ее тонком лице были заметны следы усталости, но оттого, что Себастьян сидел рядом и в воздухе витал призрак его смеха, беседа с ним перешла в старомодное кокетство. Она ласкала Себастьяна диковинными иностранными словами, она ворковала, она пылала. Она вкрапляла в акварель своих фраз слова clandestin[7] и mosanque.[8]

Желание нравиться – высшая светская добродетель – оседало на лицах как роса.

– Мне нравится ваше воодушевление, от такого огня я и сам загораюсь! – воскликнул Себастьян Тин.

Сибилла и Себастьян наслаждались изысканностью определений, перебирая и любуясь ими, как примеривают эксцентрические шляпы. В их глазах светился радостный азарт, когда в руки попадал очередной мерцающий драгоценным блеском камень. Желание полакомиться влекло их в деликатесную лавку языка, где они пробовали, пережевывали и обсасывали слова со сладострастием, вызывавшим удивление, если знать о скудости их прочих удовольствий.

Штефани откинулась в кресле и с удовлетворением наблюдала за ними. Сибилла и Себастьян, вы только посмотрите. Разгоряченная после кухни, Штефани не слишком вслушивалась в их разговор. Ее мысли от живого зверинца перешли к зверинцу мертвому. Утки, рыба и ягненок.

Теофил устроился во втором кресле и пил шампанское. Слишком теплое, всегда слишком теплое. Он прикурил сигарету, задумчиво наблюдая за сценой напротив. Этот Себастьян Тин безнадежно претенциозен, но Сибилла нравилась ему. Невозможно поверить, что она купилась на этого болтуна.

Себастьян без околичностей перешел к своей любимой теме.

– Не кажется ли вам, – обратился он к Сибилле, – что мы только потому любим искусство, что жаждем чужих впечатлений, не из любопытства, а оттого, что для нас эти чувства и впечатления, воплощенные в художественном произведении, – драгоценные сосуды, в которые мы с благодарностью направляем тонкий, иногда даже скудный ручеек наших чувств? И там, в разукрашенных колбах, они больше не кажутся нам такими незначительными. Да, возможно, это что-то вроде подсознательной надежды, что сосуд сможет облагородить содержимое, неуловимый аромат красивой упаковки сможет перейти в пресную, безвкусную жидкость.

– Какая красивая и печальная мысль, – ответила Сибилла. – В ней блеск красоты и туманность печали.

Себастьян Тин благодарно взял ее руку и запечатлел на ней поцелуй.

Сибилла Идштайн положила ногу на ногу. Ее ресницы были слегка загнуты и под светло-зелеными глазами лежали темные тени, что придавало взгляду некую старомодную порочность. Рыжеватые волосы доходили до подбородка, были расчесаны на пробор, и при всей женственности этой прически в ней что-то было от нахального мальчишки, что-то дерзкое и непочтительное. Она откинулась на спинку дивана. Теофил заметил, что чулки она носит без пояса.

– И над чем вы сейчас работаете? – обратилась она к Себастьяну Тину.

Этот вопрос входил в набор банальностей как приветственная фраза.

– Все мое внимание сейчас посвящено delay,[9] – ответил он и уставился в лицо Сибиллы испытующим взглядом, стараясь угадать ее реакцию на это слово.

Себастьян Тин в своем издательстве «Литератур контор» выпускал книги, оформленные с таким вкусом, что от этого пиршества тошнило, как после переедания. Время от времени он сам писал эссе, раздувая их в целые книги, где его снобизм проявлялся во всем блеске. В своем последнем опусе он оплакивал уничтожение домашней обслуги, гувернеров и швейцаров, жизнь без них ему казалась банальной. Для всех оставалось загадкой, как ему удается печатать такое, хотя он и обладал солидными средствами, позволявшими ему удовлетворять свои капризы.

– Delay – как интересно, – помедлив, произнесла Сибилла с вежливой улыбкой, пытаясь выгадать время.

Что он имел в виду? Он ведь не печатает расписания европейских авиарейсов? Что еще из модных течений она упустила?

К счастью, раздался звонок.

Все невольно посмотрели на дверь. Секундой позже в комнату вплыл Герман Грюнберг, карманы его итальянского костюма были набиты пачками сигарет.

Теофил и Себастьян церемонно поднялись. Сибилла осталась сидеть, разглядывая вновь прибывшего гостя.

Герман Грюнберг сумел декоративно состариться, у него был отсутствующий взгляд и недовольный вид латиноамериканского мачо, в прошлом которого немало побед над женщинами. Его белые волосы были коротко подстрижены, птичье лицо покрыто светлой щетиной. Огромные черные очки делали его похожим на тайного агента. Темно-синий костюм Германа был безупречен. Он покупал свои костюмы в магазинах готового платья, но каждый раз отдавал портному, чтобы тот прорезал петли для пуговиц на рукавах, и ему нравилось, как бы увлекшись беседой, расстегивать и застегивать пуговицы, чтобы внимательный собеседник заметил это и понял – костюм сшит на заказ.

Его элегантность была прикрытием импульсивности, а безупречность манер граничила с лицемерием. Он обитал в экзотической стране среди книг и картин и обожал сплетни. У него водились деньги, что придавало его существованию романтический ореол. О происхождении его состояния постоянно судачили; болтали о наркотиках, а с недавних пор и о штази.[10] Он вел колонку в профильном издании «Культ», и знатоки искусства ценили его язвительные, сжатые до афоризмов искусствоведческие комментарии, которые со временем подарили ему немало именитых врагов.

Герман протянул руку за бокалом с шампанским, который подал ему Теофил, коротко кивнул присутствующим и поправил очки. Опытным взглядом он окинул картины на стенах, не выказав при этом ни малейшего интереса, и сказал Штефани что-то милое по поводу ее платья.

– Но, Герман, не будьте таким безжалостным! Как вы находите эти две новые картины? – спросила Штефани и взяла его под руку.

Герман Грюнберг подмигнул Сибилле Идштайн:

– Даже деньги часто не спасают от сумасбродства. Разрешите представиться, Герман Грюнберг, мученик искусства… – Он отвесил легкий поклон.

– Мы покупаем молодых художников, – пояснил Теофил без особой убежденности.

– Молодые художники – это что значит? – Грюнберг слегка поднял брови.

– А кто из молодых нравится вам? – спросила Сибилла.

– Диего Веласкес.[11] Очень хороший молодой художник.

– Мы сознательно ступаем на неверную почву современного искусства, – вмешалась Штефани. – Видите ли, мы считаем, что нужно иногда рискнуть, принять вызов, вдуматься в какую-нибудь непонятную картину, ведь искусство – это авантюра, искусство – это приключение, и коллекционер в конце концов не кто иной, как авантюрист, пират в море картин.

– Коллекционирование, милая Штефани, начинается только тогда, когда полотнами увешаны все стены, – с любезной улыбкой нанес встречный удар Герман.

Теофил тем временем демонстративно опустился в свое кресло. Он прав, этот Грюнберг. Черт возьми, нет ничего более тягостного, чем претензии на что-то, и Штефани не свободна от этого греха. Вся эта галерейная лирика, которую она тут развела – ужасна.

– Ах, Герман, всегда сарказм! Впрочем, это диптих, – сделала Штефани еще одну попытку, указывая на картины, – он называется «Стаккато линий в аккорде цвета»!

– Кошмарная метафора, – брюзгливо произнес Герман – Звучит как «обувная фабрика и обточка каблуков», если цитировать моего старого друга Гарри. – Ему тема явно казалась исчерпанной.

– И что это означает – мученик искусства? – заинтересованно спросила Сибилла.

– О, Сибилла, вы не читаете Германа? – воскликнула Штефани со смесью упрека и снисходительности. – Герман ведь автор всех изданий, имеющих отношение к искусству. И не в последнюю очередь потому, что он знает или знал всех великих художников нашего века. Герман просто – подлинный!

Молодец Штефани. Сибилла с подозрением посмотрела на Германа. Выглядит он довольно хорошо, моложавый, разве что немножко потасканный. Но подлинный?

– И как вам это удалось? Я имею в виду, как вы познакомились со всеми этими художниками? – спросила она.

Герман вздохнул. Казалось, ему не слишком хотелось рассказывать о себе столь неинформированной публике. Он взял сигарету, прикурил и выпустил три великолепных кольца дыма одинакового размера.

– Ах, все было так. Когда в пятидесятые годы я приехал в Париж из Южной Америки, выжить там можно было, только если посчастливится встретить зажиточных земляков на бульваре Сен-Мишель или еще где-нибудь. И они спрашивали, например: «Ты знаешь Макса Эрнста?[12]» И я отвечал: «Ну конечно, я знаю Макса Эрнста». Тогда они говорили: «Да это потрясающе! А может, ты хочешь есть? Или выпить? Разреши тебя угостить». Я отвечал: «Ну, если вы настаиваете, то я не против. Я покажу вам кафе, где постоянно бываю».

Герман глубоко затянулся и снова выпустил три колечка, одно поменьше, второе побольше и вновь поменьше.

– Завсегдатаем в том кафе был портье небольшого пансиона, где я жил, старик в берете, я сказал бы, француз в чистом виде, не хватало только длинного батона под мышкой. Он всегда там сидел по вечерам и пил красное вино. Я с ним здоровался, он отвечал, а я говорил своим знакомым: «Глядите, вот он сидит». – «Кто?» – «Он, Макс Эрнст!» Результат всегда был фантастический. «В самом деле? Это сенсация!!! Скажи, не мог бы ты взять у него автограф…» Разумеется, я мог. У меня в кармане всегда лежало несколько листков бумаги, на которых было аккуратно выведено «Макс Эрнст» или «Брак», «Пикассо» или «Писсарро».[13] И я подходил к бедному портье и подсовывал ему листок, он расписывался, я засовывал листок в карман и отдавал своим друзьям то, что они желали, в данном случае – «автограф» Макса Эрнста.

Герман потушил сигарету и взял еще одну.

– Однако представьте себе – на следующий вечер я с теми же людьми снова пришел в это кафе, и кто бы вы думали входит в дверь? Макс Эрнст!

– И? – спросила Сибилла.

– Ну, и мои знакомые спрашивают: «Скажи-ка, а это кто?» И я отвечаю: «А это – Брак!»

– Герман, вы бесподобны! – воскликнула Штефани среди всеобщего смеха.

Она гордо посмотрела вокруг. Вот, говорил ее взгляд, этот редкий экземпляр – мой. Герман отвел ее в сторону.

– От Хаусманна, надеюсь, я сегодня вечером избавлен? – спросил он с опаской.

Штефани что-то шепнула в ответ, это прозвучало как «виц».

– Что, Крессвиц тоже будет? – уточнил Герман тихо, но довольно внятно. – Кстати, мне говорили, что у нее молодой любовник. Кто-то их видел вместе, они ворковали. Крессвиц… А я-то думал, после того, как какой-то эпигон Ива Клейна сделал с нее чудовищную «антропометрию»,[14] Юккер[15] приколотил ее гвоздями к своей монохромной картине. – Он с заговорщицким видом обернулся к Сибилле Идштайн, которая сидела достаточно близко, чтобы все слышать. – Ужасно. Она то, что по-французски называют «bleu de coup».[16]

Сибилла Идштайн вежливо улыбнулась, не оценив его остроумия, и он добавил:

– Я убежден, что когда-нибудь нам придется держать ответ за каждую скрытую пошлость.

Он поставил бокал с шампанским на низкий травертиновый столик и попросил Штефани выйти с ним на минуту. Вскоре он появился со стаканом виски в руке.

– Кровообращение, – объяснил он.

Себастьян тут же воспользовался короткой паузой.

– Ах, милая Штефани, я вам уже говорил, что ваша рецензия на последнюю работу Мюллера-Лански удивительно точна?

Он поймал момент, когда можно было отвоевать территорию, занятую было Германом Грюнбергом.

– Честно, корректно. Так могут немногие, уважаемая Штефани, такое препарирование пьесы показывает, что король-то голый: обнаженный брандмауэр вместо декораций, неоновый свет вместо магического театрального освещения, актеры без действия, как рабочие сцены – только Шмилински, разумеется, опять хвалил, вероятно, из спортивных соображений, ведь ему непременно нужно выступить против вас…

– Ах да, Шмилински, наш плюшевый театральный мишка, – сказала Штефани со сладкой улыбкой, – он просто слишком много трудится. Недавно, например, сфотографировался для одного красочного издания, сначала с дочерью, а через пару недель с автомобилем. Ужасно неприлично, у этого журнала есть рубрика «Знаменитости и их автомобили», и все демонстрировали свои «БМВ» и «ауди», а он очень гордо стоял возле дряхлого «пассата»…

– Ничего удивительного, – ввернул Герман, – просто Шмилински остался верен своим принципам…

– Принципам? Какие у него могут быть принципы? – удивилась хозяйка дома.

Герман закурил сигарету.

– Он принципиально делает все, что ему предлагают!

Штефани засмеялась несколько громче остальных, так как ненавидела своего знаменитого коллегу за то, что тот слыл блестящим собеседником.

– Его любят, и в этом его беда. Ведь критика должны не любить, а уважать! – заявила она. – Что касается Мюллера-Лански, он растерял все, что имел. Сейчас все так статично, никакой психологии, никакого развития…

– Минуту, милая Штефани, я всерьез опасаюсь, что даже такая умная женщина, как вы, попалась на самый большой блеф нашего века!

Качая головой, Герман сделал глоток виски.

Штефани резко обернулась. Вот с ее репутацией интеллектуалки лучше не шутить.

– Пардон, что вы имеете в виду?

– Распутная ересь этого венского сектанта[17] принесла несчастье в личной жизни огромному количеству людей, а в качестве критерия для искусства это надувательство просто абсурдно. Психология, развитие… кого вы хотите уложить на кушетку психоаналитика? Шекспира? Пруста? Набокова? Нет, нет, лучшее, что сегодня может предложить искусство, – усиленная резкость изображения, как на фото со вспышкой в известной мере, и без тетушкиных нравоучений об обращенных негодяях и жаждущих очищения нимфоманках.

– Но ведь жизнь – это развитие, – проговорила Сибилла, правда, не слишком убежденно.

– И в музыке – развитие, динамика… – вставил Теофил просто так, чтобы что-нибудь сказать. Он все больше ощущал себя статистом.

– Друзья, а как же красота? – вскричал Себастьян. – И чувство? Статика, динамика – какая разница, нас вдохновляют лишь чувство и фантазия, вранье и вымысел! Только искусная ложь способна вызвать у нас приятное чувство головокружения, которым нас милостиво одаряет искусство в лучшие свои моменты.

Он поднял свой бокал:

– Все, точка! За искусство!

Нет, только не сейчас. Регина фон Крессвиц остановилась в парадном дома. Она вынула зеркальце и стала рассматривать мускул под левым глазом, который дергался в своевольном, непредсказуемом ритме. Эта пульсирующая точка издевательски сводила на нет все усилия предыдущих часов: дерзкое перо в зачесанных наверх и заколотых темных волосах, драматические баклажанного цвета тени, серебристую пудру на скулах. Иногда она мечтала о маске, которую можно было бы просто натянуть на лицо. Вторая кожа, превосходная, сияющая, розовая, с легкой припухлостью у глаз, с выражением веселой отстраненности или проникновенным дыханием сердечного пыла – в зависимости от обстоятельств.

Ей достаточно этих двух лиц.

Ну ладно, ее лицо бесится, а ей нужно идти. Пора.

«There's no bizzz like showbizzz»,[18] – промурлыкала она в зеркальце, закрыла крышку и позвонила в дверь.

Она сразу заполнила собой пространство, и не только благодаря своим объемным формам. Это было что-то вроде мошеннического трюка, уличить в котором нельзя, хотя и понимаешь, что что-то здесь не так. Загадочный феномен присутствия. Она начинала доминировать через несколько мгновений в любом помещении, в любой квартире, в любой галерее. Она была подобна веществу с высокой способностью к диффузии, веществу, которое с бешеной скоростью распространяется в пространстве и по истечении многих часов еще висит в воздухе тяжелым запахом духов. Что удивительно, всегда было трудно сказать, в каком именно наряде она была. Даже Штефани, которая неизменно обращала внимание на такие вещи, стоило больших усилий вспомнить, в чем она была, потому что Регина фон Крессвиц всегда носила диковинные одеяния, развевающиеся и блестящие, приковывавшие всеобщее внимание.

Она бурно обняла хозяев, а затем поприветствовала остальных гостей точно в соответствии с их положением на иерархической лестнице. Герман сразу же подался назад. На его лице отразилось страдание, а поцелуй в щеку, который запечатлела Регина фон Крессвиц, похоже, вызвал у него явное желание немедленно воспользоваться душем.

Регина, щедро укутанная в облако темных блестящих материй, без труда перешла на холодную интонацию непринужденного оживления, тот светский тон, которым она владела, как владеют местным диалектом.

– Long time no see, – мы не виделись ты-ся-чу лет, я все время хотела позвонить, но ведь ты знаешь, у меня сейчас этот дурацкий проект с Бобом в Лос-Анджелесе, затем был opening с Раушенбергом[19] в Париже, он был поразительно хорош, вы прекрасно выглядите, Герман, одним словом, audience[20] в старом добром Париже была благосклонна, аплодисменты и крики «браво», кстати, я там встретила одного молодого художника, – Герман скорчил гримасу, – вы просто обязаны с ним познакомиться, он делает очень занятные инсталляции, в общем, еще Петра говорила недавно, что она находит это жутко захватывающим, и сейчас я организую спонсоров для его каталога, synergeia,[21] я всегда говорю, synergie, да, спасибо, шампанское с удовольствием, спасибо, милочка, у вас здесь чудесно…

Теофил знал ее давно. Когда-то стоило этой женщине только войти в комнату, как воздух начинал гудеть. Сейчас все в ней было неживое, ненастоящее – деланная экзальтированность, заученность слов и жестов.

Все было так тягостно, что Теофил постарался уйти в тень. Слишком близко, слишком холодно, и его старый любимый твидовый пиджак ему слишком узок. Он вышел на кухню и, стараясь не спешить, полез в холодильник за новой бутылкой шампанского.

– Добрый вечер.

В кухню вошла Мария, домработница-португалка. Вот ее Теофил обнял бы с большим удовольствием. Она ему ближе, чем все эти люди в гостиной, с удивлением понял он. Роднее. И яснее. У них были вполне определенные отношения: она убирала и гладила белье, а он за это мог называть ее просто по имени.

Милая Мария. Ростом немного ниже его. Ее лицо с мягкой улыбкой не было накрашено, за исключением губ. Как малина и клубника, подумал Теофил. Диалог плодов.

Он радостно посмотрел на нее.

– Чудесно выглядите. – Ничего другого ему в голову не пришло.

А красота была, и в достаточном количестве. Ее хватало. Можешь не умничать, мы ведь уже женаты. Есть ли у Марии друг?

Она подошла и смахнула пылинку с его пиджака. Теофилу захотелось закрыть глаза и крикнуть: «Еще!»

Его тело сиротствовало. Неделями к нему не прикасался никто, за исключением сотрудников службы безопасности в аэропорту, ощупывавших его пищащими приборами. Он наслаждался этими привычными для них действиями, заранее расстегивал пиджак и поднимал руки. Деловитую грубоватость этого обыска он ценил особенно. Каждое прикосновение находило долгий отклик внутри его. Это были мимолетные мгновения близости, которые Теофил проживал счастливо, забывая об отвращении к своему перенасыщенному людьми и при этом одинокому существованию.

Такими были его тайные развлечения, о которых никто не подозревал.

– Вот, – сказала Мария. – Теперь можно идти.

Мария, Мария, Мария. Наверное, в «Марии» Ленни Бернстайн[22] имел в виду именно ее. У Кругов она работала всего два месяца.

«Она тоже часть моей жизни», – удовлетворенно подумал Теофил. Укрепившись духом, он вернулся в гостиную. Он вошел, неся бутылку и бокал для Регины. Прежде она казалась ему довольно симпатичной, и он, чуть волнуясь, искал под ложным блеском ее теперешнего облика следы былой красоты.

Она играла свою роль хорошо. Ну да. Но она не знала закона, который известен любому профессиональному актеру: короля сыграть нельзя, короля играет свита. Уважение и подобострастие других делают короля королем. Трагедия Регины состояла в том, что она была королевой без королевства, без двора и без подданных, в поведении которых могло бы отражаться ее величие.

С королевским достоинством она приняла бокал и покровительственно повернулась к Сибилле Идштайн.

– Скажите-ка, мы ведь с вами уже встречались, dio mio,[23] я позабыла где, не на открытии «Smart Art»? Да, да, теперь припоминаю. Как у вас дела?

Да, как же у меня дела? Как сажа бела, тушь потекла, сердце разбито, на чулке поползла петля. Все под контролем, хотелось ответить Сибилле, я справляюсь.

– Я точно не знаю, – произнесла она неуверенно.

Под левым глазом Регины билась жилка.

– Нас познакомили Хёхстмайеры, вы их тоже знаете, не правда ли, Теофил? – В поисках поддержки Регина посмотрела на хозяина дома. Не бросай меня, безмолвно взывала к нему она, скажи ей, что я знакома с людьми, которых вы тоже знаете, что поэтому она тоже должна хотеть со мной познакомиться.

Штефани поспешила вставить несколько слов:

– Хёхстмайер раньше был консультантом в «Улице Сезам», а сейчас он исповедует суфизм в Люнебургской пустоши.[24] Его жена долго жила в Индии, а затем набивала футболки для уличных шествий в Сан-Франциско.

– Ах, вот как.

Сибилла Идштайн провела рукой по серому костюму, сшитому на заказ. «Жиль Сандер»,[25] секонд-хэнд. Да, ей приходилось встречаться с такого рода людьми: искалеченные судьбы, разветвленные реки жизни. Да. И почему эти полные надежд жизненные русла заносит песком? Каким-то образом она умудрилась получить работу в театре, заведующей литературной и драматургической частью. Именно умудрилась. В детстве она думала, что задача завлита – вносить драматизм в скучные театральные пьесы. Позвольте, в том, что касается драм, я дока. И это не так уж неверно. Раньше она писала стихи, написанные «почти на краю безмолвия», как она часто говорила тогда с мукой в глазах. Теперь эти стихи превратились в тексты программок, которые забудут самое позднее за ужином после спектакля.

Она встречала Регину лишь мельком, и та ее так часто не замечала, что Сибилла решила отплатить ей той же монетой.

– А, да… Честное слово, я просто никак не могла вспомнить. Идштайн, Сибилла Идштайн. Вы не могли бы напомнить мне свое имя?

Регина не ответила, продемонстрировав ледяные осколки своей улыбки, и расстроенно направилась к Себастьяну, который с предупредительной любезностью поднялся с дивана.

– Мой милый Себастьян Тин! – воскликнула она.

– Госпожа фон Крессвиц!

Себастьян отчетливо произнес ее имя и торопливо склонился над жирной ручкой.

Сибилла удивленно посмотрела на него. Боже, какая честь для этой околобогемной шлюхи. Тоже мне, райская птица.

Себастьян был в восторге. Правда, объектом его восхищения была не столько Регина, сколько ее имя. Себастьян был образован, богат, его уважали как автора, его домогались как издателя, но пределом его мечтаний все равно оставалось место в пышной кроне благородного генеалогического древа. Этой мечтой он питал и приумножал терзания своего самосознания – изъяны, которые он никогда не сможет устранить низкое, как ему казалось, рождение, отсутствие генеалогии, в которую он погружался бы с таким же удовольствием как в старое кожаное кресло, соответственное положение в обществе, на которое уж с полным правом могли бы распространяться флюиды, которые он ежедневно с таким трудом вновь и вновь производил на свет, подбирая тонкие ткани я благородные краски, определенные сочетания цвета ботинок, сорочки и жилета, изысканные жесты и тончайшие движения мимики, которые он подглядел в тихих дворянских поместьях и сумрачных родовых замках и впитал в себя – всегда рядом с бледными до прозрачности юными дамами, носившими знатные титулы с такой естественностью, что его начинало трясти, когда они в обществе произносили свое имя. Сам он свое голое, без всяких тешащих самолюбие приставок имя выдавливал из себя с деланной независимостью, часто слишком громко, так что выходил лишь жалобный звук, долгий и болезненный «Тииииин», один-единственный позорный слог, который без заветного «фон», казалось, замерзал в пространстве. Хоть бы он был Тинхаузеном или Тинвицем, но его неосторожная мать отказалась от своей более или менее приличной девичьей фамилии Лаутерсбах, сменив ее на бесславную Тин.

В часы одиночества он частенько обдумывал вариант усыновления его каким-нибудь обедневшим поместным дворянчиком, что, правда, казалось ему слишком унизительным.

Он взволнованно погладил свою темную бородку.

– Милая госпожа фон Крессвиц, сударыня, как поживает ваш брат? – спросил он тоном столь подобострастным, что неискушенному наблюдателю это могло бы показаться чистой насмешкой.

Регина обрадованно улыбнулась и подчеркнуто неторопливо сделала глоток из своего уже почти пустого бокала.

– О, великолепно, великолепно, вы же знаете, он сейчас пробился в высшую лигу гильдии владельцев галерей и художественных собраний, и… – Произнося это, она отвела его на несколько шагов в сторону и продолжила приглушенным голосом, пытаясь придать своим словам таинственную значимость.

Штефани начала сомневаться в том, что удачно сделала выбор гостей. Экспериментировать надо всегда, и званый ужин – тот же лабораторный опыт с безобидными, казалось бы, химикатами, которые, однако, то и дело ведут себя непредсказуемо. То вскипают и исходят паром, то, еще хуже, вовсе не желают смешиваться.

Она оставила Сибиллу и Германа на попечение мужа и поспешила на кухню.

– Закуски, Мария, – коротко приказала она.

Она была очень тщеславна в выборе гостей, и поэтому в ее доме часто собирались вместе люди, не слишком хорошо знакомые друг с другом.

Чего ей только не пришлось пережить. Например, историю с театральным критиком, который дал от ворот поворот едва оперившемуся, ужасно талантливому молодому режиссеру да еще пожаловался на наглость провинциальных кривляк. Или визит модного артиста с поклонницами, рты которых были набиты жевательной резинкой, а пахло от них дешевой забегаловкой. Тот артист оскорбил политикессу от культуры своей угрюмой неразговорчивостью. Ох эти упрямцы. Строптивые и неблагодарные.

Регина и Сибилла – как кошка с собакой. Герман и Регина – не просто, но забавно, они будут театрально спорить об «искусстве», от этого слова меня уже тошнит. Регина и Теофил – тут все о'кей, может, между ними что-нибудь было? Теофил никогда не отличался безупречным вкусом. Сибилла и Себастьян – очень, очень хорошо. Сибилла и Герман – тоже небезынтересно. Себастьян и Регина – о-ля-ля, о его пунктике на знатном происхождении я совсем забыла. Себастьян и Теофил – катастрофа, они всегда друг друга терпеть не могли. Спокойно, за столом все равно придется друг с другом разговаривать, хотят они того или нет.

Штефани мрачно улыбнулась. Развлекайся, Себастьян Тин. Сегодня я предложу тебе издать сборник моих критических статей. Труд мой жизни. Мое дитя.

– Дорогая. – Сзади неожиданно возникла Регина. Штефани обернулась. До чего же бестактно – вот так вторгаться в кухню. – Я ведь говорила тебе уже об этом молодом художнике, он и в самом деле очень молод, невероятно, он сейчас в городе, может быть, и заглянет. Ты ведь не имеешь ничего против, он и в самом деле очень талантлив, ты увидишь, charming boy,[26] его зовут Андре, говорю тебе, это что-то, ты будешь восхищена!

Нет, этого просто не может быть.

Штефани резко отвернулась и стала заправлять салат соусом. Салат-эндивий, рукола, кудрявый салат, помидоры «черри», какое нахальство.

– Ну конечно, конечно, душа моя, никаких проблем, – сказала она небрежно.

Если она что-то и ненавидела, то вот такие сюрпризы, когда составленный ею балет гостей вдруг начинал сбиваться с ритма.

– Чудно, – выдохнула Регина.

Еще один прибор, стулья сдвинуть. Инородное тело. Гадкий маленький паразит, который вползет сюда. Приколочена гвоздями к монохромной картине Юккера, неплохо.

– Не бери в голову. – Голос Штефани звучал подчеркнуто ровно.

Она обернулась, но Регина уже вновь исчезла. Штефани пробормотала что-то вроде «жирной улитки», однако взгляд брошенный на Марию, которая, казалось, безучастно стояла в углу, вернул ей самообладание.

Гости перешли к столу, накрытому очень богато, хотя Штефани и старалась не переборщить с роскошью. Белый лен, полотняные салфетки, белый фарфор, никаких цветов. Много серебра, подставки для ножей, солонка, обещавшие несколько перемен блюд столовые приборы, в том числе и десертные ложки, «маленькие пророки», как называл их отец Теофила.

Штефани рассадила гостей по своему плану, который она набросала загодя. Она терпеть не могла случайности, поэтому тщательно взвесила все комбинации, и в итоге схема выглядела так: она сидела с одного торца стола, Теофил – с другого. Справа от нее Себастьян Тин, рядом Сибилла. Слева от нее Герман, рядом Регина. Так она сама оказывалась в окружении двух мужчин, а Теофил мог ухаживать за двумя дамами.

Мария помогла хозяйке дома расставить тарелки. Штефани одолжила ей скромное черное платье, в котором та выглядела прямо как мадонна. Просто фигура из какого-нибудь фильма Сауры,[27] удовлетворенно отметила Штефани. Кроме того, строгий узел черных волос Марии отлично контрастировал с ее белокурыми локонами.

Утиные грудки были уже порезаны, розовые и теплые, они лежали возле салата и чуть ли не цвели. Мясной аромат смешивался с запахом духов и туалетной воды.

– Ах, сударыня, какой чудесный стол, он просто великолепен! – воскликнул Себастьян Тин и галантно послал хозяйке воздушный поцелуй.

Герман Грюнберг нервно крошил теплый хлеб. У него частенько не было аппетита, и он с нетерпением ожидал пауз между блюдами, когда можно было беспрепятственно курить.

– Приятного, приятнейшего, наиприятного аппетита, – обернулся он с саркастической улыбкой к Регине фон Крессвиц, которая ерзала на стуле, колыхаясь своими тучными формами, и уже держала в руках прибор, словно избалованный ребенок, которому позволили забыть о правилах поведения за столом. В ответ она приняла невозмутимый светский вид, но скрыть, что у нее уже слюнки текут, не смогла.

Все ждали знака, позволившего бы приступить к еде. За столом возникла пауза.

Теофил поднял бокал.

– Дадим уткам поплавать, – отпустил он банальную остроту и поднес вино к губам.

Он ненавидел формальности. Штефани холодно на него посмотрела и поощрительно улыбнулась Сибилле. «Разогрей мне его, – думала она, – подай мне его в хорошем настроении, этого Себастьяна Тина». Она подняла свой бокал, приглашая Себастьяна чокнуться с ней.

– Прошу зрительного контакта, – хихикнул Себастьян и принял соответствующую ритуалу позу.

– Ваше здоровье! – выкрикнул он и выпил, в то время как Регина внесла свою лепту радостным «Santé».[28]

– Как все-таки хорошо, что мы снова собрались, мы так давно не виделись, – сказала Штефани.

На самом деле все было наоборот. Те, кто сидел за столом, вращались в одном кругу и встречали друг друга по нескольку раз на неделе: на вернисажах, премьерах, концертах, а также и по субботам, когда они, одетые со всей тщательностью, отправлялись в дорогие супермаркеты и магазины деликатесов за покупками и отчаянно кокетничали своей усталостью, намекая на светские рауты накануне.

Все они жили в том квартале, где устремлялись к небу сверкающие фасады в стиле модерн, а квартиры были похожи одна на другую, словно скопированы из одного модного каталога: белые стены, паркет и одна и та же комбинация английских столов, итальянских галогенных лампочек и мягких французских кушеток.

Прежде они наслаждались роскошью модерна с известной иронической дистанцией, однако декор начала прошлого века незаметно вновь превратился в кулисы сдержанного благополучного существования. Исчезли громоздкие кресла, штэковские плакаты[29] над унитазом, металлические таблички, свинченные в поездах и кафе во время первого путешествия во Францию. Остались только книжные полки, носившие американское имя «Билли», заполненные цветными корешками «Зуркампа»,[30] коллекцией левых политических изданий разных лет и тщательно подобранными шедеврами мировой эротической литературы от «Любовника леди Чаттерлей» до «Жозефины Мутценбахер».[31] Время от времени свою черно-белую улыбку демонстрировал рояль.

Фортепиано Теофила из гостиной было изгнано в его кабинет. Штефани этот инструмент в качестве «предмета мебели», как она выразилась, не слишком устраивал, а Теофилу было все равно, поскольку он никогда не играл для других, только для себя. Иногда он часами просиживал за этим терпеливым инструментом, с немым восторгом беря своенравные, смелые аккорды. Раньше, очень давно, он носил берет и играл в темных подвалах в компании с другими молодыми людьми с серьезными глазами, отдававшими вместе с ним свой долг золотому фонду джаза. «My funny Valentine». «All the things you are». «These foolish things».[32]

Теофил мечтал о том времени, когда он наконец останется один. Ну же, старик, подбадривал он себя, it's don't mean a thing if it ain't got no swing.[33] Больше всего ему хотелось пропеть doo-dab-doouabb. Но он лишь аккуратно разрезал мясо.

Теофил гордился кулинарным искусством жены и сейчас бросил на нее благодарный взгляд.

Штефани почти не ела, готовка отнимала у нее всякую радость от поглощения пищи, и втайне она мечтала о кофе и печенье.

Сибилла Идштайн поглощала угощение медленно и сосредоточенно, задумчиво вдыхала аромат масла, бесконечно мелкими движениями раскусывала кубики лука-шалот и долго держала на языке розовое мясо.

При этом она наблюдала за Германом, который клал в рот крохотные кусочки и то и дело со смиренным видом опускал на тарелку свой прибор, как бы желая сказать: ну вот, я ем, я очень стараюсь, но при всем желании больше не могу. Время от времени он делал глоток виски из своего стакана.

– Сплошное разочарование, – шепнул он Сибилле. – Виски нужно пить очень быстро, потому что на нем все время образуется пленка.

Себастьян Тин, сидевший напротив, беспрерывно болтал, что плохо сочеталось с едой.

– Delay! – воскликнул он. – Я как раз работаю над книгой об искусстве торможения. Очень увлекательный проект. М-м… – Он проглотил кое-как измельченную порцию и тут же положил в рот следующую. – Речь идет о том, – он сделал глоток вина, – что люди разучились ждать. Вот так. – Он промокнул губы салфеткой. – Потеряли способность испытывать божественную муку ожидания. Промедление… – Он разрезал кусок мяса, руки дрожали от усердия. – Сладкая боль ожидания.

Сибилла смотрела на узкий рот Себастьяна, блестевший жирным блеском. Что ты знаешь об ожидании.

– Инсценировки с предвкушением радости, – продолжил Себастьян, – вот о чем идет речь. Мы забыли, что delay как культурное достижение противопоставляется тривиальности потребностей. Серьезная игра с промедлением осуществления.

Он снова взялся за свой бокал и сделал приглашающий жест в сторону Регины, которая восхищенно ему внимала, хотя смысл его слов и оставался для нее темным.

Регина ела много и шумно, как и Себастьян норовила говорить с полным ртом, вытягивая губы, и выглядела при этом неотразимо чувственно, словно какая-нибудь кокотка феодальных времен.

– Я думаю, – сообщила она, жуя и жадно отпивая глоток вина, – что это фан-тас-ти-чес-кая идея, Себастьян, вы молодец, delay, в этом, разумеется, есть дух, spirit… правда – она снова схватилась за бокал, – сегодня мне вообще не приходится надеяться, что можно будет хватить через край. Никакого delay, dear! Sorry! Завтра, в конце концов, воскресенье.

– Я ненавижу воскресенья. – Герман Грюнберг отодвинул свою тарелку и откинулся на спинку стула. – Жирный дух жаркого, летаргия, магазины закрыты, просто ужасно.

– Воскресенье, светлый момент кульминации в спорном во всем остальном сценарии сотворения мира, есть не что иное, как продолжение субботы другими средствами, – ввернул Себастьян Тин и жеманно хихикнул.

Штефани подарила ему свою самую очаровательную улыбку.

Теофил мысленно застонал. У этого человека недержание, думал он, болтать – его потребность. Произносит слова только потому, что они красивы, а не потому, что хочет что-то сказать. Какой-то словесный понос. Он пренебрежительно скользнул по Себастьяну Тину взглядом и произнес, обернувшись к Сибилле:

– Всегда одно и то же. В мире слишком много сосисок и очень мало горчицы.

Черт бы тебя побрал, Теофил! Штефани бросила взгляд на Себастьяна, чтобы удостовериться, расслышал ли он это. Слава Богу, кажется, нет.

– Это из Хайнца Эрхардта?[34] – спросила Сибилла.

– Нет, из Эдди Константина.[35]

– Delay. – Штефани попыталась взять бразды правления в свои руки. – Как любопытно.

Герман склонился к Сибилле.

– Вы заметили, что раньше все время говорили «как интересно», когда речь шла об искусстве, а сейчас все больше говорят «любопытно».

Сибилла кивнула с озорным видом.

– Но люди искусства, – многозначительно шепнула она в ответ и скосила глаза, – по-прежнему говорят «интересно», например: «В этой инсталляции меня прежде всего интересовала дифференциация материальностей…»

Герман благодарно кивнул в ответ.

Все сидящие за столом были критиками, искусствоведами, промоутерами, одним словом, людьми, живущими за счет творчества других. Душок паразитизма в своей работе все они без исключения компенсировали постоянным презрением.

– Ну и кому теперь интересны инсталляции? – спросил Грюнберг с триумфаторским видом, и Сибилла хихикнула, как школьница.

Штефани все же решила не уступать:

– Delay – это напомнило мне об особенном временном пространстве театра. Взаимосвязь ожидания и переживания в нем в определенном смысле овеществлена. Я часто об этом писала. Вы же знаете, милый Себастьян, избыточность, повторение, замедленный темп, вспомните Вильсона, Марталера…[36]

Сибилла удивленно посмотрела на Штефани. К чему это все? Раньше она не слишком интересовалась теорией. Оценки в ее критических статьях всегда точны, но далеки от гениальности. О теоретической стороне дела можно было и не говорить. Пьесы Штефани всегда перечитывает заранее, ну пусть. Она всегда может точно сказать, что в спектакле является главным, ладно. Иногда она ходит на репетиции, чего не делают другие критики. И она может быть безжалостной, что тоже нормально. Но «взаимосвязь ожидания и переживания»?

Герман тоже посмотрел на Штефани с раздражением. Он всегда ценил в ней именно ее бесстрастность, деловую сдержанность и немногословность в работе с теми вещами, которым она себя посвятила. Этот тон был для него внове. Неужели все ради этого павлина Тина?

– О, милая Штефани, мне известно, что ваша критика – прекрасный пример того, как из презренной обыденщины культурной хроники можно сделать истинный образец эссе-истики! – поклонился ей сидя Себастьян.

Ну вот. Штефани наслаждалась своей маленькой победой. Себастьян Тин увлекся. Но чем?

«Мной, моей работой», – думала Штефани. «Собственным кокетством», – думал Герман. «Собственным воодушевлением», – думала Сибилла.

– Поразмышляем над анемичной, почти стерильной скукой всех тех произведений, которые желают что-то поведать о нашем безумном времени. Вы же, напротив, милая Штефани, углубляетесь в микрокосм, черпая в нем чистое золото познания. Не будем обманываться хрупкостью стрел ваших недвусмысленных формулировок, в их наконечниках таится яд кураре, неподкупный ум, что гораздо опаснее многоречивости профессиональных бахвалов, ежедневно докучающих нам своими творениями.

Наживка на крючке, подумала Штефани. Теперь главное не спешить.

Теофил с отвращением смотрел на альянс восхищения и удовлетворенного самолюбия, возникший на другом конце стола. Он наколол на вилку кусочек помидора. Диалог безумцев. Чем-то сейчас на кухне занимается Мария? Просто ждет? Или подслушивает?

За столом раздались первые звуки, свидетельствующие о приятном чувстве насыщения, – удовлетворенные вздохи, постанывания.

– А вы знаете, что кухня у Марчелло вновь великолепна, с тех пор как его бросила эта маленькая шлюшка? – спросила Регина, беря салфетку, чтобы вытереть с губ смесь орехового масла и губной помады. – Я была там недавно, oh my god,[37] любовная тоска фан-та-стич-но идет ему на пользу, его следовало бы запереть в монастырь до конца дней, специально для меня он приготовил «Скампи» с каперсами и лепестками брюквы, просто гениально, это стоит всех грехов мира.

– У Марчелло всегда хороши были «Карпаччо», но остальное… – Сибилла опустила большой палец вниз.

– У Марчелло, я не знаю, публика вполне обычная. Но я открыл новое заведение «Малавита»! – гордо сообщил Себастьян. – Блюда, которые там подают, – потрясающее наслаждение. А котлеты из перепелов, фаршированных трюфелями с проросшей чечевицей, – просто откровение, их повар неподражаем…

Штефани нетерпеливо вертела в руках нож. Она не выносила, когда у нее за столом начинали говорить о блюдах, приготовленных не ею. Всегда одно и то же, стоит гостям слегка перекусить, как они тут же начинают говорить о каких-нибудь ресторанах и хвастать так называемыми открытиями, нет чтоб проронить хоть слово о том, что только что лежало у них в тарелках.

– «Малавита»? – возмущенно переспросила Регина и положила салфетку рядом с тарелкой. – Себастьян, дорогой, вы знаете, как я ценю ваш вкус, вы настоящий гурман, но там часто сидит такая публика, non-people, эти гусыни в темно-синих костюмах, куда забавнее мне кажется «Нудлз», Джорджио волшебно экспериментирует, недавно он приготовил мусс из голубей в пергаментной бумаге, вот уж точно это было «Scotty, beam me up»![38]

– Уважаемая госпожа фон Крессвиц, вы даже не знаете, до чего мне не хочется вам возражать. Но иногда я спрашиваю себя, куда подевалась хорошая кухня со всеми этими чудесными блюдами, одни только названия которых уже становились приключением. Кто сейчас знает салат «Багатель»? Или соус «Бастард»? Гурманы-философы одиноки в нашем холодном мире, покинутые и обманутые, лишенные настоящих деликатесов.

– Салат «Багатель»? – весело переспросила Сибилла.

– Именно! Это так вкусно, там морковь, шампиньоны и спаржа с соусом из растительного масла и уксуса! – Себастьян опустил прибор. Пальцы его перебирали невидимые ингредиенты. – А соус «Бастард», который также называют sauce bвtarde! Это так называемый ложный сливочный соус – мучная подливка с белым перцем, яичным желтком и сливками, просто изумительно к белому мясу!

– Ложный сливочный? – вставил Теофил. – Можно сразу переходить к фальшивому зайцу. Это по крайней мере честно. И вообще, эта так называемая высокая кухня скрывает больше, чем показывает. Все так искажается и деформируется, из куриной ножки выходит какой-то фарс с крылышком, бедная курица извращается до неузнаваемости, нет, нет, я, напротив, считаю, что нам нужен новый пуризм! Еще фoiee строгий, чем когда-либо предлагала cuisine nouvelle![39] Себастьян приподнял брови:

– Пуризм? Я бы попросил… Мы и так уже на самом краю пропасти упрощения. Кроме того, без высокой кухни мы не знали бы таких прекрасных блюд, как безе и меренги, amourettes[40] или помидоры «а-ля Регина», фаршированные ризотто и нежнейшим пармезаном!

– Согласна, Себастьян, это безумие! – одобрительно воскликнула Регина.

Сибилла Идштайн убрала со лба прядь рыжеватых волос. Затем немного отодвинулась от стола и спросила:

– Вы позволите мне закурить? – Она заслужила уничтожающий взгляд хозяйки и одобрительный кивок Германа Грюнберга, который как раз вытащил сигарету из пачки. С неподражаемой грацией и величием он вывернул руку и подал ей эту сигарету, в этом жесте нашла свое выражение вся небрежная щедрость, которая ему была присуща. Он заметил пораженный взгляд Сибиллы и со смехом сказал:

– Три года в школе брачных аферистов в Буэнос-Айресе не прошли даром.

При всей своей язвительности Герман Грюнберг обладал удивительной легкостью в общении, от которой дамы обычно теряли дар речи. Особенно если они привыкли к неуклюжим тяжеловозам-северянам, демонстрирующим с трудом усвоенные манеры, в чьих глазах, как в пустых суповых тарелках, отражается простота и наивное добродушие. Казалось даже, что эти мужчины вздыхали с облегчением, когда дамы брали на себя их обязанности в обществе. Герман Грюнберг напротив, без усилий скользил в аквариуме лиц и языков, жизнерадостный, с небольшими вкраплениями ехидства, удивляя представительниц прекрасного пола замысловатыми комплиментами.

– Окажите мне услугу, – шепнул он Сибилле заклинающим тоном. – Никогда не купайтесь в море.

– Почему? – спросила она удивленно.

– Оно вас погубит из зависти к чудесному цвету ваших глаз.

Сибилла улыбнулась и наклонилась к Герману поближе, он подносил ей горящую спичку.

Себастьян не без зависти отметил, с какой непринужденностью Грюнберг пустил в ход свое странное обаяние. Теперь и он, в свою очередь, склонился к Сибилле Идштайн.

– Как жаль, что вас вчера не было на приеме в издательстве, разве у вас не было приглашения, где же вы пропадали?

– В одном баре, название которого я ни за что вам не скажу, – ответила Сибилла с детским упрямством, но без всякого вызова.

– Так таинственно? – спросил Себастьян и еще ниже склонился к Сибилле.

– У каждой женщины есть своя тайна… – негромко произнесла Сибилла. Она явно наслаждалась интересом Себастьяна.

– Прием в издательстве… – быстро прошептал Герман в сторону Штефани, – болтают, что «Литератур контор» совсем захирело…

– Нет же, – тоже шепотом откликнулась Штефани, – все это дурацкие слухи, вчера там были все, у кого есть имя и вес!

И гордо посмотрела на Себастьяна Тина. Этот человек был для нее символом власти, культуры, хорошего общества. Она невольно улыбнулась. И вот этот человек сидит за ее столом.

В это время Регина с возрастающим раздражением наблюдала за тем, как Себастьян обхаживает соседку. Сибилла Идштайн, Боже мой. Кажется, она вообразила себя бог знает чем… Посмотрим, посмотрим.

– Восхитительно, Штефани, где ты достала эти утиные грудки? – Регина фон Крессвиц поднялась со стула, притягивая к себе взгляды. – Наверное, под столом у вас спрятан маленький повар-француз? – лукаво добавила она и широким движением набросила свою необъятных размеров шелковую шаль на спинку стула.

Штефани проследила за ней тренированным взглядом, заключив, что она слишком театральна. Но едва ли нашелся бы кто-нибудь, кто сказал бы это Регине в глаза. Штефани вспомнила, как вчера дама-режиссер на репетиции в опере поучала певицу, которой нужно было стянуть с гроба черную ткань: «Не надо никакой хореографии, сделай это резким движением!» Это была роль леди Макбет, но от певицы шел пар, она была здоровая и откормленная, как дойная корова, и поэтому никак не могла прочувствовать эротизм власти.

Движения Регины являли собой чистую хореографию. И эротику… н-да… Сама Штефани принадлежала к числу тех женщин, которые усердно терзали свое тело до тех пор, пока оно не приближалось к лишенному всякой индивидуальности идеалу и не становилось абсолютно непригодным для употребления: тощим, мускулистым и твердым. И, как все эти женщины, она презирала своих пышных соплеменниц, ее оскорблял вид такого количества плоти, бесстыдно выставленного на всеобщее обозрение, возможно, и потому, что знала, как эта плоть без всякого стеснения ублажает себя за столом или в другом месте.

Регина фон Крессвиц. Боже мой. А теперь еще и этот молодой художник. Невозможно, чтобы она притащила своего любовничка сюда.

Эротический опыт Штефани был довольно обширен, но не очень убедителен. С ее худобой и спортивным телосложением она с трудом попадала в сети плотских утех, которые могли бы ей подарить душевное успокоение и чувственный обман слишком трезвого сознания. Кроме того, чаще всего ей попадались умные и стеснительные мужчины, которым даже в высшей точке наслаждения было слегка неловко за свое поведение. То, что Штефани называла «актом», все время плавно переходило в интеллектуальные беседы, с помощью которых незадачливые экскурсанты в опасный мир удовольствий пытались вновь обрести твердую почву достойного человека существования. Торопливость таких «актов» приносила Штефани так же мало удовольствия, как и неискренность сопровождающих это действо ласк, и однажды она оставила все надежды на то, что ночь любви может подарить ей то упоение и удовлетворение, которого она хотела.

Вместо этого она начала закалять свое тело. Растяжки, аэробика, гантели. Она наслаждалась физической усталостью после тяжелых тренировок и отдавалась наконец в приятно умелые руки массажистки, которая раз в неделю размягчала это тощее, маленькое, жесткое тело, ненадолго выдавливая из Штефани оловянного солдатика, из женщины, которая, находясь под мужчиной, непроизвольно напрягала ягодицы.

– Штефани не нужен повар-француз, она достаточно умна и талантлива, чтобы хорошо готовить самой, – галантно заметил Герман. – Сегодня это нечто особенное. Однажды я тоже был женат, что, впрочем, как известно, плохо закончилось. Как бы то ни было, мой адвокат всегда говорит: раньше жены умели готовить, как матери, сейчас жены умеют пить, как отцы.

Сибилла бросила быстрый взгляд на Себастьяна. Его ореховые глаза расширились, грудь заколыхалась в почти астматическом дыхании, и разразилась буря – хохот и судорожное заглатывание воздуха, заразительный вой демонстративного веселья, смех, напряженность которого не позволяла считать его комичным, но тем не менее увлекавший присутствующих за собой.

– Превосходно, – выдавил Себастьян со слезами. – Превосходно… – И все началось сначала.

Регина достала из вместительного кожаного мешка, заменявшего ей дамскую сумочку, веер и шутливо стукнула им Германа, который испуганно отшатнулся.

– Мачо, мачо! – воскликнула она с деланным негодованием.

Боже мой, Регина. В привычной ей роли критика Штефани чувствовала себя уверенно. Безопасно. Как бы она хотела шепнуть Себастьяну на ушко маленькую профессиональную пакость о Регине. Но Себастьян все еще содрогался в конвульсиях своего смеха, этакий безумный maоtre de plaisir.[41] К тому же он скорее всего слишком ослеплен тремя буквами приставки и куда менее благозвучной фамилией Регины, чтобы оценить эту колкость.

Жаль. Штефани нравилось быть критиком. Она любила работу, которая позволяла обходиться с людьми с известной фривольностью. Это могли себе позволить театральные режиссеры, режиссеры монтажа в кино и критики. Не обходилось тут и без своего рода садистского удовольствия наблюдать, с какой готовностью другие покорялись этой власти.

Что заставляет людей следовать чужой воле? Штефани попомнила репетицию в театре, исполнителя, певшего Макдуфа. В джинсах, кряжистый и энергичный, тот походил на рабочего со стройки. Его заставляли петь, сидя на чемодане, скрючившись в неудобном положении, словно на унитазе. «Нет, нет, не скрещивай ноги, ты выглядишь как дамский угодник». Дама-режиссер была неприступна. И певец покорно сидел на чемодане, взрослый мужчина с роскошным голосом и умоляющими глазами, с бутафорским мечом в руках, коренастый, добротный.

Штефани уже предвкушала радость от того, что она напишет: «Макбет» – поучительная пьеса о власти и насилии, а также об одержимой властью женщине-режиссере, являющейся на репетиции с плеткой в руке». Она знала, что Теофил ненавидел такие дешевые обороты, правда, казалось, что с его добродушием он вообще не способен оценить критику.

Гораздо важнее сейчас, чтобы Себастьян Тин не сорвался с крючка. Сегодня вечером. Другой такой возможности может не представиться еще очень долго, а сегодня Себастьян сидит прямо перед ней, готовенький, на блюдечке с голубой каемкой! Ну давай, сказала себе Штефани, чего ты ждешь? Речь идет о труде всей твоей жизни. О твоем ребенке. Черт бы побрал эти его приступы смеха.

– А какую роль может играть комическое в вашем delay? – спросила она, пытаясь продолжить беседу, но Себастьян никак не мог взять себя в руки.

– Ах, уважаемая, дражайшая, – хихикал он как истеричный гимназист перед строгой учительницей, – милейшая Штефани, ох… – он сделал глоток вина, – комическое, как и эротика, в определенном смысле является целью «delay», счастливым осуществлением, оставаясь вместе с тем, – он перевел дыхание, – и обещанием.

– Обещанием несказанного? – спросила Штефани, сердито отмечая в ту же секунду, что ляпнула глупость.

Себастьян взглянул на нее и как бы сквозь нее, будто прислушиваясь к неслышным голосам, беспрерывно нашептывающим ему на ухо анекдоты. И снова хихикнул.

Спокойно, только спокойно, думала Штефани. Он клоун. Всего лишь клоун. Но очень могущественный клоун.

Она поднялась и стала собирать тарелки. Едва лишь началось громыхание приборов о фарфор, как в столовой появилась Мария и унесла грязную посуду.

Смех был побежден. Герман Грюнберг прикурил сигарету и протянул пачку Теофилу. Бросив быстрый взгляд на Штефани, Теофил взял сигарету. Да, Штефани ненавидела, когда курили за столом, даже между блюдами, и ее муж отлично знал это. Степенная трапеза, Боже ты мой.

Мария поставила пепельницу прямо перед ним и улыбнулась. Моя Мария. То есть наша Мария. Но в какой-то мере и моя тоже.

– Ну, а как поживают ваши старые джазисты? – обернулась Сибилла к Теофилу, чьи глаза скользили по спине М. арии.

– Ну, вы же знаете, они играют все то же, что и двадцать лет назад. На следующей неделе у нас будет запись одного концерта, публика будет в восторге, вы же знаете, free jazz,[42] еще одна встреча с ветеранами прекрасной героической эпохи!

– То есть вы по-прежнему работаете на той общественной радиостанции, где демократическую мысль воплощают в форме передач для меньшинства? – с раздражением спросил Себастьян Тин.

– Позвольте! – Голос Теофила дрогнул от возмущения. – Вот именно вам с вашими лакированными книжками, восхваляющими безответственный снобизм, вам следует быть поосторожнее с такими легкомысленными заключениями о потребностях меньшинства!

Теофил был глубоко задет, хотя защищать себя ему было не привыкать.

– Вы еще удивитесь тому акустическому мусору, который завалит нас в тот момент, когда на общественное радио пойдет штурмом всякий развлекательный сброд!

Себастьян задумчиво улыбнулся.

– Что за трогательная упадническая фантазия, мой дорогой. Боюсь, однако, что сброд едва ли окажет вам честь в приближении столь гибельного крушения. Куда вероятнее то, что фурии разрушения всю эту весьма устаревшую систему предадут забвению. Free jazz, женская лирика, – из уст Себастьяна эти слова звучали почти непристойно, – это очень дорогие проекты, которыми – пардон, о присутствующих мы не говорим – дирижируют всякие мечтатели, оторванные от жизни. Пробирочное искусство, у которого нет никаких шансов выжить вне стен общественно-правовой лаборатории. Видите ли, я, как издатель, постоянно иду бог знает на какой риск, но здесь идет речь о моих средствах, и к тому же я свободный человек, а не бухгалтер в нарукавниках, сидящий на общественных деньгах, и поэтому…

Этот Тин и в самом деле невыносим. Теофил ощущал к нему почти ненависть. Но прервать этот поток слов было не так-то просто. Все равно что ведром пытаться удержать водопад. И все же самое страшное, что ему грозит, – это вымокнуть до нитки.

– Минуту, минуту, все не так просто. Должно быть защитное пространство, поле для эксперимента, право на опыты… – Теофил сыпал словами с удивительной легкостью.

– Защитное пространство – это подвалы, но не эфир! Не правда ли, прелестная Штефани? Что вы на это скажете?

Это нечестно, Себастьян. Теперь из супружеской солидарности придется быть лояльной, хотя и я считаю все это кружевное искусство неудобоваримым.

– Дорогой Себастьян, спокойно, спокойно. Давайте наслаждаться разнообразием программ! Free jazz, женская поэзия и утренняя зарядка под Шёнберга[43] – почему бы и нет?

Теофил мрачно посмотрел на Штефани. Спасибо, помогла. «Разнообразие» это еще гаже, чем «культура для всех».

– Вообще-то, – Герман откинулся назад и принялся вертеть в руках стакан с виски, – проблема совершенно очевидно состоит в другом. Искусство в наше время приняло суицидальный характер, в литературном цехе дела обстоят не намного лучше, и эти, гм, институты занимаются самовосхвалением в слезливых некрологах, особенно с тех пор, как до власти дорвались секретарши-феминистки.

– Герман, это уже вздор! – вскричала Регина.

– Нет, – возразил Грюнберг. – Надо срочно что-то делать. Я лично, например, уже начал односторонние военные действия.

– Ах, и каким же образом? – спросила Штефани.

– Всего один пример: Випперман-Гильденберге, очень, очень беспокойная коллега господина Круга, с некоторых пор начала изводить благосклонных радиослушателей женской поэзией. Нечистая, слава Богу, уже сгинула. И произошло это следующим образом: я позвонил ей и сказал: «Дорогая госпожа Випперман-Гильденберге, те произведения, которые вы пропагандируете, невыносимо банальны, такого добра я вам наваляю дюжину за одну ночь».

– И это заставило ее сдаться? – недоверчиво спросил Теофил.

– Не совсем, – ответил Герман. – Я сообщил ей, что пришлю ей парочку своих поделок… под женским псевдонимом, разумеется.

– И она на это купилась? – спросила Штефани.

– И да и нет, – ответил Герман и с удовольствием сделал глоток виски. – Честно говоря, я всю эту историю тут же забыл.

– So what?[44] – спросила Регина нетерпеливо.

– И через пару недель мне звонит бедная Випперман-Гильденберге. Голос визгливый. Говорит, что это вам взбрело в голову посылать нам всякую дрянь? Это жалкое ёрничанье, грубое, пошлое подражание женской эстетике, я на вашу удочку не попадусь! Драгоценная госпожа, говорю я, никогда ничего вам не писал и не посылал ни строчки. В ответ я услышал крик ужаса, а затем она положила трубку. Однако достойная передача «Женщина и форма. Женский взгляд на литературу», к сожалению, вскоре скончалась.

Теофил кисло улыбнулся среди всеобщего смеха.

– Прекрасно, премилая история. Но давайте вернемся к музыке. Я имею в виду настоящую, истинную музыку. – Сейчас его голос звучал строго. – Проклятие рынка объявляет вне закона все, что мы сегодня можем назвать аутентичной музыкой. Музыка стала синонимом синтетического продукта, назойливо лезущего вперед, примитивного изделия массового производства!

– Я думал, что музыка – это божественный дух, – сухо сказал Герман.

– Ну разумеется, божественный дух, – не выдержала Регина. – Вы бы слышали, когда раньше к нам приезжала петь Орлова, о-о-о, это были эмоции без конца, моя мать аккомпанировала ей на рояле… душа-а-а, ру-у-усская ду-ша-а-а. Мы все рыдали.

Ну вот, еще одна из этих историй.

Регина фон Крессвиц никогда не упускала случая туманно намекнуть на свое происхождение, которое являло собой какую-то оригинальную смесь из ученых евреев, выходцев из Восточной Европы, и русских дворян. Более точными сведениями не располагал никто, да никто всерьез и не пытался выяснить подробнее.

Себастьян как раз хотел задать вопрос, но Теофил его перебил. Музыка – его тема, и этому Тину тут делать нечего.

– Кстати, о сентиментальности, – резко произнес он, – на прошлой неделе мы были на концерте одного такого «хора участия».[45] Вот это, господин Тин, это – пробирочное искусство. Было просто невыносимо. Барышни из добропорядочных семейств, распевающие еврейские песни в платьях для коктейлей, с овечьими глазами и жесткими складками у рта.

Герману его речь понравилась, поскольку он знал дирижера этого хора.

– Это те самые, – проговорил он с нарочитой мягкостью, – которые в прошлом году исполняли песню о солдатах болот[46] со струнным оркестром. Таких я называю, тысяча извинений, экошлюхами.[47] Даже представить себе невозможно, что находятся мужчины, которые увиваются за такими особами. Правда, есть и женщины, которые содержат молодых любовников.

За столом стало тихо.

– С молодыми любовниками часто происходят недоразумения, – продолжил Герман без тени смущения. – Женщины, которые на них западают, кое-чего не принимают в расчет. То, что есть «до» и есть «после». – Он сделал паузу. – И есть еще «вместо».

Себастьяна снова прорвало. Он хохотал с видимым облегчением, радуясь, что нашелся повод для нового приступа, смеялся до изнеможения, прерываясь лишь для коротких вдохов с подвываниями, так что можно было всерьез опасаться, что он задохнется. Вытаращенные глаза, устремленные в воображаемые бездны комического, – он ушел в смех целиком.

Другие его поддержали, отчасти из вежливости, отчасти за компанию. Себастьян все веселился, время от времени отыскивая глазами другого смеющегося, чтобы снова взорваться смехом.

– Вы мне очень нравитесь, – шепнула ему тихо Сибилла Идштайн, поддавшись нервной чувственности этого невероятного спектакля.

– Эберхард Шёнер,[48] magic, это недавно было, – попыталась вновь пробиться сквозь смех Крессвиц. – Вот кто трогает, в нем есть нечто, think big, не то что эти жалобные интравертные истории, о, нет, synergeia! Я всегда говорю, это показывали по спутниковому телевидению – от Японии до Европы, кроме того, он всегда приглашает молодых музыкантов, это просто гениально…

Теофил поморщился.

– Регина, ради всего святого, этот человек – полный нуль, дутый мыльный пузырь. – Он подыскивал подходящее сравнение. – А эти молодые типы ему нужны, чтобы прикрыть блестками собственное бессилие!

Этот рискованный образ вызвал удивление. Лишь Себастьян Тин смотрел на хозяина дома почти с жалостью.

Теофил вовсе не был пуристом, и все же ему не нравилось, когда ушлые коммерсанты проникали в храм искусства, когда блестящими побрякушками оскорбляли алтарь серьезной музыки, когда гул голосов торгующих заглушал пение первосвященников. Он постоянно протестовал против этого в тщательно сформулированных планах передач, сочиняя памфлеты и обращаясь к публике в прямом эфире, что сплотило вокруг него небольшую, но верную группу поддержки.

– А чем вы сами занимаетесь сейчас? – спросила Сибилла, повернувшись к нему.

Теофилу стоило усилий, чтобы не просиять от радости, как ребенку на первом причастии. Ему редко задавали вопросы о его работе, так как критическая деятельность Штефани давно ее затмила.

– Сейчас я пишу материал для передачи о рождественской песне «Тихая ночь», – с благодарностью ответил он.

– Что, сейчас, летом? – спросил Себастьян Тин.

– Ах, – закудахтала Крессвиц, – слыша музыку, согреваешься изнутри, а мысли о снеге остужают снаружи.

Себастьян вновь разразился смехом. Регина запрокинула голову, принимая его смех как принимают поток неистовых поцелуев. О да, она остроумна, она очаровательна, она приковывает к себе внимание. Себастьян компенсировал ей то разочарование, которое она поначалу испытывала от этого приглашения. На ее визитных карточках цвета лаванды, которые она по собственному почину раздала всем присутствующим, значилось: Art-Consulting, Fund-Raising и Culture-Promotion.[49] Она была одержима налаживанием связей. Люди были ее капиталом, и стоило ей войти в помещение, как она с молниеносной быстротой определяла важных для нее персон. Сегодня улов был невелик, по крайней мере на первый взгляд. Штефани – нужный человек, это ясно, у нее большое влияние, и она сама пишет об искусстве, пусть и не слишком талантливо, по мнению Регины. Теофил – милый, но бесполезный, всего лишь редактор на радио, сидящий при закрытых дверях. Эта театральная мышь Сибилла – просто déclassée.[50] Герман – модный журналист, но его власть ограниченна. Только Себастьян Тин пробудил в ней интерес, поскольку ходили слухи, что он собирается заняться изданием каталогов. Каталог для Андре! Вот оно. Вот цель и смысл этого вечера. Смех Регины фон Крессвиц приобрел глубину и гортанность.

Сибилла смотрела на ее груди, которые беспрерывно двигались под несколькими слоями блестящих тканей, перемещаясь из стороны в сторону, словно у нее под платьем была запрятана пара щенков. Неужели у нее и вправду молодой любовник? Эта мысль захватила Сибиллу.

Подали рыбу. Семгу, лежавшую на подушке из лука, залитую сметаной и маслом, в сопровождении ароматного рыбного бульона.

Штефани грациозно орудовала прибором для рыбы. Она уже начинала получать удовольствие от той программы, которую составила на сегодняшний вечер. Регина и Герман, бесценная парочка, относятся друг к другу с взаимным недоверием, что придает им очень ясные, почти карикатурные черты. Себастьян и Сибилла, напротив, взаимно весьма деликатны. Сваха в Штефани была довольна – они нашли общий язык. Теофилу не следует претендовать на Сибиллу, что он, ничего не замечает?

– Такой вкусной мне эту рыбу, – заговорила с полным ртом Регина, – редко удается поесть, это really nineties,[51] в чистейшем виде, семга ведь, по сути, sorry, Штефани, почти вульгарна, дорогая, ты же понимаешь, что я имею в виду, не в обиду, все очень, очень вкусно, но семга в наше время стала тем, чем раньше был салат с макаронами: немного по-пролетарски и вместе с тем культово, ты понимаешь, Штефани, в ней есть нечто.

Штефани почувствовала в горле что-то вроде острой рыбьей кости. Секундой позже она поняла, что это была не кость. Хозяйка с усилием глотнула.

– Ну разумеется, Регина, именно хорошие вещи и обесцениваются, и семгу сейчас хранят в морозильной камере, наряду с готовыми продуктами для холостяков, которыми ты забиваешь морозилку и которые, наверное, не так уж плохи. Там, в Америке, это называют TV-dinner,[52] ты это знаешь, да? И в этой холостяцкой печали, завернутой в алюминиевую фольгу, тоже есть нечто, ты это тоже ешь одна, перед телевизором? Вместе с супом из пакетика?

Регина посмотрела на нее бессмысленным взглядом, затем засмеялась деланным смехом, так что каждое «ха» из ее «ха-ха» резко, по отдельности покидало объемистое тело, притворяющееся, что изнемогает от смеха.

Она похожа на старую жирную пингвиниху, шлепающую вверх по лестнице, подумала Штефани с глубоким удовлетворением.

Герман Грюнберг ощутил успокаивающую наполненность сигаретных пачек в карманах пиджака.

– Вино неплохое, – произнес он небрежно и сделал большой глоток.

– «Антр-де-мер» к семге – это не бесспорно, – прошептал Себастьян Тин Сибилле Идштайн, достаточно громко, чтобы Штефани могла слышать.

Ей стало холодно. Ситуация выходит из-под контроля, и виновата Регина, эта разряженная надутая кукла. Какой непростительной ошибкой было пригласить ее на чинный светский ужин. То, что Себастьян ей поддакивает, – катастрофа. Штефани непроизвольно выпрямилась на стуле. Ничто не должно было унизить ее авторитет, так как ей казалось, что женщина, чья репутация безупречной хозяйки подверглась сомнению, рискует и репутацией интеллектуалки.

– О, дорогой Себастьян, видимо мимо вас прошло то, что лучшие сомелье уже давно одобрили это сочетание. Разумеется, мы не должны рабски покоряться авторитетам, но в этом случае я проконсультировалась у своего коллеги, эксперта по кулинарии, вы знаете его, мэтр Хафербек, и он мне клялся… Правда, это было так трогательно, он так боялся, что я совершу страшный грех и выберу к блюду неподходящее вино, так вот, он мне клялся, что я не пожалею, остановив свой выбор на этом вине, тем более… – в своем вранье Штефани пошла вразнос, увенчав рассказ жирной точкой, – тем более, что это вино достал мне именно он. – Она улыбнулась Теофилу, смотревшему на нее с изумлением. Идиот, ну помоги же мне. – Этот Хафербек – большая шельма, у него есть какие-то тайные каналы, и говорят, что в вине он понимает чуть ли не больше, чем в еде!

– Но, милейшая Штефани, это была просто шутка, я просто подтрунивал над вами, – вскричал Себастьян Тин, казалось, напуганный такой многословной тирадой.

И вот снова эта кость. Штефани в поисках поддержки посмотрела на Теофила, но тот пялился в свою тарелку.

Регина тем временем передохнула и воспользовалась неловкой паузой, возникшей за столом.

– А вы знаете, что скоро в городе будет Шульт?[53] Он противный, но в чем-то забавный, я устраиваю вечер, что-то вроде round-table-talk[54] с едой, вы все не-пре-мен-но должны прийти, будет очень забавно, Пао приготовит стол, и Хаусманн уже дал согласие!

Сибилла с отвращением взяла свой бокал.

– Этот Шульт омерзителен. Вы не видели недавно, как он вешался на шею одному журналисту? Беззастенчивый конъюнктурщик, панегирист!

– Слишком красивое слово для такого человека, – сказал Себастьян Тин.

– Хаусманн, н-да… – протянул Герман Грюнберг, делая выпад в сторону восторженной Крессвиц. – Милый человек, без сомнения, но когда же ему наконец подарят собаку? Как же слепому без проводника?

– Вы не преувеличиваете? – спросил Теофил дипломатично.

– Нет, ни капельки. – Тон Германа приобрел коварную мягкость. – Судите сами, человек пишет целую книгу о том, кем был человек в цилиндре на картине Мане «Нана» – женихом, исчезающим сразу после акта, или честным семьянином, терпеливо ожидающим, пока его жена закончит туалет для совместного выхода в свет. Но ведь всякий разумный человек понимает, что цилиндр только потому появился на картине, что Мане именно в этом месте нужно было черное пятно.

Регина фон Крессвиц привыкла к возражениям, особенно со стороны Германа, поэтому нисколько не смутилась.

– Ну да, и тем не менее я состряпала объявление в прессе о Шульте, в которое, – она сделала небольшую паузу, чтобы подчеркнуть изысканность того, что собиралась сказать, – предусмотрительно запекла и возможную критику.

Среди всеобщего негодования Герман со злорадством успел шепнуть Штефани:

– Разве она не великолепна? Всегда сама себя разоблачает этими кухонными метафорами: стряпает, печет, варит…

Штефани кивнула ему с облегчением. По крайней мере один на ее стороне.

– Удивительно, что она все еще на плаву. Честно говоря, ее уровень серьезно снизился, не правда ли… или я несправедлива, Герман?

– Нет, нет. – Герман загасил сигарету. – И даже если так, то это ваше право, Штефани.

– Кстати, а вы знаете, что спасет находящееся в коме книгоиздательство? – выступила Регина в свой крестовый поход. Нужно хитро обтяпать это дельце с каталогом, именно этим она и решила заняться. – Каталоги! – выложила она с видом триумфатора. – О да! Людям нужны картины, картины, картины, они больше не читают, им нужны толстые-претолстые большие книги с цветными картинками, ну, может быть, с коротеньким текстом, где бы им разъясняли, как к этим картинкам следует относиться! Ну, вы же знаете, ренессанс coffee-table-book,[55] но на этот раз с классными, молодыми художниками, выгодное дело, сказал мне позавчера в Нью-Йорке Лео, он сейчас печатает каталог, совершенно неизвестный молодняк, и audience, – она подняла руки, словно дирижируя толпой воображаемых покупателей, указывая им путь в такую же воображаемую кассу, – валом валит и сметает все, просто crazy, они хотят, они требуют!

Она ободряюще кивнула Себастьяну. Ну, давай же, заглатывай приманку, рыба вареная.

– Вот как? – Себастьян, казалось, и в самом деле заинтересовался. – Любезнейшая, это в высшей степени любопытно, скажите, пожалуйста, а что это, э-э-э, за молодняк?

– Ну, собственно, это беззащитные и одаренные street boys, дорогой Себастьян! И представьте себе, что-то подобное начинается и у нас. Я как раз подмахнула договор на консалтинг с одним юношей, вскоре о нем заговорит tout le monde,[56] его зовут Андре, он делает такие вещи, просто безумие!

– И что же конкретно он делает, я имею в виду, пишет маслом, или работает со спреем, или заливает гипсом? Или относится к тем подозрительным типам, которые считают, что писать картины можно и видеокамерой? – Себастьяну, оказывается, было не так уж и любопытно.

Осторожнее, подумала Регина. Step by step, легко этот орешек не расколоть.

– Ну, так просто описать это нельзя, молодой человек должен сам объяснить. Знаете что? Может быть, он и заглянет сюда попозже!

– Ara. Что ж, чудесно. – В голосе Себастьяна не было особого восторга. Он боялся всех этих ужасно креативных молодых людей.

Все в порядке, думала Регина. Он раскачается, как только с ним познакомится.

Каталоги! Штефани с ненавистью посмотрела на Регину. Это уже наглость. Хочет заполучить Себастьяна для своего жиголо! Если сегодня здесь и родится какой-нибудь проект, так это проект с изданием моих работ и никакой другой.

– Каталоги… Откровенно говоря, не знаю, – произнесла она вслух. – Это так недолговечно… Вы не поверите, дорогой Себастьян, меня заваливают каталогами, просто засыпают. Большинство из них уже через несколько дней отправляется в букинистические магазины. Рембрандты и Ван Гоги пользуются не слишком большим спросом, что уж говорить об этих молодых талантах? Мы живем в конце концов во времена избытка визуального материала, медиального overkill.[57] Издательство должно специализироваться только на текстах, срок годности которых превышает срок годности йогуртов, и ваше издательство, Себастьян, слава Богу, всегда придерживалось этого качественного уровня – блестящие эссе, толковые диагнозы времени, вне русла mainstream,[58] именно это всегда и восхищало меня в вас!

Штефани подняла свой бокал, приветствуя Себастьяна. Затем посмотрела на Теофила, пытаясь понять, собирается ли муж ей помогать, но он, похоже, полностью устранился. Как хозяин он был полный ноль. Штефани пробуравила его взглядом, тот никак не отреагировал.

Теофил по-прежнему ел молча. Штефани совсем с ума сошла, это ясно. Что за дикую историю с вином она тут выдала. И купил и приволок домой вино он сам, и это чертово «Антр-де-мер», кстати, стоило не слишком дорого. Званый ужин, ах ты, бедняжка. Ритуал, превращающий всех в невротиков. Он решил по крайней мере получить удовольствие от семги. Уверенно и любовно разделал нежное мясо, наслаждаясь соком, выступающим между волокнами. Он каждый раз заново удивлялся подаркам, которые делала ему жизнь и на которые он вовсе не рассчитывал. Ему хотелось шумно отхлебнуть вино, чавкать, причмокивать. Боже мой, какие мы все цивилизованные. Иногда, когда Штефани «отсматривала» какую-нибудь пьесу и он оставался один, то получал удовольствие от того, что ел, положив локти на кухонный стол, совершенно свободно и вместе с тем медленно, роняя с вилки куски и давая жиру стекать по подбородку. Какой странный обычай это совместное принятие пищи, в конце концов, мы же не занимаемся групповым сексом.

– Теофил, у нас кончилось вино, – сказала Штефани дружелюбно, но твердо.

– Сейчас, сейчас, надо же отдать должное еде, – неохотно ответил Теофил, размышления которого так неожиданно прервали.

– Какая жалость, что упрямство затмевает весь твой шарм, – заметила Штефани.

– Оскар Уайлд? – спросил Теофил.

– Нет, «Американец в Париже».[59]

Теофил медленно поднялся и направился в кухню. Ну все, а теперь пиво, с меня хватит.

Мария сидела за кухонным столом. На его стуле. И улыбалась ему так, словно точно знала, о чем он сейчас думает.

– Хочется пить?

Теофил кивнул.

– Пиво?

– Позже, Мария, позже.

– Они очень симпатичные, ваши гости, – сказала она, желая его подбодрить.

– Гм, да.

Теофилу она казалась просто аппетитной. Она была довольно молода, лет двадцать или тридцать, Теофил не слишком в этом разбирался. Но она была молода, без вопросов, и тихо включила радио. Старую вещь «Art Tatum».[60] Такого, честно говоря, он и предположить не мог.

– Вам нравится эта музыка? – задал он ненужный вопрос, и Мария кивнула.

Она чудесно выглядит в этом платье, даже сбивает с толку. Еще раз я ей сказать этого не могу.

– Чудесно выглядите, – сказал Теофил.

– О, большое спасибо, господин Круг.

Лицо Марии засветилось. Она поднялась со стула.

– Еще вина? – спросила она мягко.

– «Антр-де-мер», – пробормотал Теофил. Теперь он стоял совсем близко к ней. – Между двумя морями.

Его качало, как на палубе корабля. От нее пахло ванилью и рыбой. Его рука коснулась ее щеки. Почти по-отечески или…

– И вправду чудесно, – шепнул он.

Я идиот.

Мария взяла его руку, подержала в своих. Она, похоже, ни капельки не удивилась.

– В холодильнике есть еще пара бутылок, – шепнула она.

Идиот, идиот, идиот. Он поцеловал ее в лоб.

– Они, наверное, хорошо охладились, – прошептал он.

– Да, очень хорошо охладились.

На ней платье Штефани, подумал он и потрогал ткань там, где она обтягивала бедра. Мария заботится о нем. Она знает его белье лучше, чем Штефани. Все, что я ношу, проходит через ее руки. Она гладит мои рубашки и складывает стопкой мои трусы. Ему захотелось положить голову ей на плечо. Он услышал всхлип.

Мария погладила его волосы, пропуская их сквозь пальцы. Теофил застонал. Я забыл об этом. Чудесное чувство, словно нежная рука касается тела изнутри.

Он высвободился из ее объятий, на ощупь, вслепую нашел в холодильнике холодные бутылки с вином и вышел из кухни. Перед зеркалом в прихожей стал неловко оттирать следы клубники и малины со своих щек.

Тихо насвистывая, Теофил вернулся в столовую. Его лицо раскраснелось еще больше, глаза блестели за роговыми очками. У него было приятное чувство гибкости, будто весь его двигательный аппарат смазали маслом.

– В некоторых вещах «Art Tatum» есть своеобразная эротика промедления, – обратился он непосредственно к Сибилле Идштайн.

Она посмотрела на него почти с испугом. Что такое случилось с его лицом?

– Да, хотя… – Она лихорадочно подыскивала какой-нибудь близкий пример, чтобы скрыть свое возбуждение. Она ощущала присутствие почти неземной силы.

– У Вагнера, по моему мнению, всегда так, это нарастание без конца и без какого-нибудь разрешения… Возможно, он гениально предчувствовал delay?

О чем это она болтает?

– Вагнер? – Теофил наполнил бокалы жаждущим. – По сравнению с Россини у Вагнера количество идей на минуту музыки не так уж и велико, все растягивается, еще раз освещается другой инструментовкой. Вслушайтесь в целую россыпь тем, в музыкальное разнообразие Россини, у него каждую секунду возникает что-то новое, он постоянно перескакивает и меняет настроение, просто какой-то рог изобилия идей.

Он со стыдом осознал, что вовсе так не считает, хотя у него и было смутное чувство, что прозвучало все это хорошо. Сибилла почувствовала смятение, которое их охватило, и откусила от тончайшей соломки лука. Теофил почему-то никак не мог оставить эту тему.

– Эротика музыки, – он бросил быстрый взгляд на Штефани, оживленно беседовавшую с Себастьяном, – это нечто особенное. Я думаю, если слушать музыку в специфической ситуации, то потом, едва заслышав эту музыку, будешь бессознательно к этой ситуации возвращаться.

– А вам не кажется, – произнесла Сибилла задумчиво, – что существуют определенные параллели нарастания и разрешения, ведущие в царство эротики и интуитивно нами ощущаемые?

– Возможно, но кто защитит нас здесь от банальности?

– Ну… – Сибилла победно откинулась на стуле. «Я пьяна, – думала она. – Всегда одно и то же, я слишком много выпиваю до еды и потом сижу пьяная». – От этого нас могут защитить своеобразие, аутентичность этого неповторимого мгновения, неистовство вечно нового, упоение неудержимой чувственностью, далекой от всякого отстраненного рацио, опустившегося до плоской рассудочности рационализма. – Рефлексивно впав в интонацию своих рефератов, она одну руку положила на твидовый рукав Теофила, а второй взяла бокал с вином. – Слезы, измена, – продолжила она, – постоянство, рычащий зверь внутри нас, усмирить которого не может никакая цивилизация.

Она сделала большой глоток, поставила бокал и обеими руками схватила руку Теофила. Ее голос стал пронзительным.

– Смеющаяся над нами большая жизнь и не в последнюю очередь то, что буржуазное радио выдает за любовь и что все же может быть лишь телесным восторгом, страшным наслаждением…

– О чем вы, собственно, беседуете?

Штефани с большим трудом удалось придать своему голосу интонацию непринужденного любопытства. Сибилла и Теофил не заметили, как за столом стало тихо. У Сибиллы, однако, было стойкое ощущение, что она затянута в непробиваемую броню из слов.

– Мы говорим о великолепном фильме Вуди Аллена «Последняя ночь Бориса Грушенко».

Она с удовольствием отметила ошарашенный взгляд Теофила.

– Там есть одна замечательная героиня – молодая женщина. Она говорит о том, что хочет штурмовать вершину страсти, и рисует себе образ идеального мужчины, который должен обладать тремя качествами.

Сибилла с превосходством окинула взглядом ждущие продолжения лица.

– Ну и какими же? – не выдержала Регина фон Крессвиц, она была возбуждена едой и вином, а инстинкт подсказывал ей, что в воздухе повисло некое напряжение, требующее разрядки.

– Мужчина ее мечты должен владеть тремя тайнами любви: интеллектом, душой и брутальным сексом.

Себастьян расхохотался с такой силой, что Штефани машинально отставила в сторону его бокал. Смех явился освобождением, у Германа он был похож на приступ кашля, Регина тонко вскрикивала, Теофил смеялся охотнее, чем раньше, а Штефани – просто за компанию.

– Oversexed and imderfucked,[61] я правильно понял? – прошептал Теофил Сибилле с внезапно проявившейся развязностью. Она закрыла глаза и вложила в рот сигарету. Теофил дал ей прикурить и от той же спички зажег еще одну сигарету. Когда он в последний раз такое проделывал? Давным-давно. Он задул спичку.

– Вопреки сложившемуся мнению мы слишком много говорим о чувствах и слишком мало о сексе, – тихо проговорила Сибилла и выпустила дым в сторону Теофила.

Герман с интересом наблюдал за Сибиллой. Она далеко зашла. Он в отличие от нее, беседуя на такую скользкую тему, выходил из положения, излагая бесполезные детали прошлых своих подвигов, которые никак не могли пролить свет на его собственные предпочтения. Одна из его любимых историй была об одном кубинце из варьете в Гаване. Он выходил на сцену абсолютно голым, садился на стул и закрывал глаза, концентрировался, его мужское достоинство при этом поднималось, а затем без всякой помощи рук мощно изливало сперму.

– Тайны любви, да, недавно и я захотел их познать. – Герман сделал свою знаменитую риторическую паузу, которую, как он любил повторять, позаимствовал у Фиделя Кастро. Все посмотрели на него.

– И куда же следует отправиться, чтобы познать их? Правильно, в элементарный бордель, на недостаток которых в этом городе жаловаться не приходится. Итак, я поднимаюсь по крутым ступеням, хотя я всего лишь бедный старый человек и для меня это похоже на путь на эшафот, и ступени приводят меня в бар с отличной репутацией, и что же я там вижу? Даму, словно выписанную Ботеро:[62] пухлую, толстую, с огромными голыми грудями, выложенными на стойку рядом с полупустыми пивными бокалами, – я всегда говорю: у приличной женщины не может быть больших грудей, – итак, она наливает мне теплого пива и начинает говорить, ничего особенного, но со своеобразным акцентом. – Герман прикурил сигарету и сделал глоток виски.

– И знаете, кем в итоге оказалось это существо? Чилийским герильясом[63] после операции по смене пола! И он безо всякого стыда натянул на свои огромные груди полупрозрачную блузку, чтобы обсудить со мной некоторые аспекты южноамериканского марксизма!

– Вы все это выдумали! – вскричала Сибилла Идштайн.

– Нет же! – Герман оставался совершенно спокойным. – В вопросах марксизма, ленинизма и социализма я разбираюсь. Вы знаете, – он повернулся к Сибилле, – как Карл Краус[64] определял социализм?

Сибилла ждала продолжения, как и Себастьян Тин.

– Это, – продолжил Герман с расстановкой, – как если бы Карл Маркс отправился на урок гимнастики к отцу Яну.[65]

Среди всеобщего смеха раздался голос Сибиллы:

– О, это замечательно, точно, точно, соединение утопии и мещанства! Такое можно встретить и сегодня, о, знаю таких типов!

Штефани следила за Сибиллой. Малышка разошлась, подумала она. Пожалуй, даже чересчур. Она воспользовалась всеобщим смехом, чтобы быстро шепнуть Себастьяну Тину:

– Ей не слишком везет с мужчинами. Неудачники по призванию, жалкие ассистенты режиссеров, последним был театральный художник-декоратор, работавший с лазерным светом, ужасный тип.

Себастьян, казалось, был неприятно удивлен. Он кашлянул и поискал взглядом бутылку вина.

– Кстати, об утопии и мещанстве. – Сибилла застегнула пуговицы на жакете. – В одной театральной мастерской мы работали над пьесой о Ménage а trois,[66] вы знаете, Штефани? Там идет речь о фатальном любовном треугольнике, а роли исполняют одни женщины, так сказать, каждому по заслугам…

– А как же четырехугольники и пятиугольники? – вмешалась Регина. – Треугольник – это вариант для тех, у кого нет фантазии!

– О да, уважаемая госпожа фон Крессвиц, геометрия страстей таит в себе целый ряд возможностей! – воскликнул Себастьян с игривой улыбкой.

Сибилла не дала себя сбить с мысли.

– Пьеса называлась «Возлюбленная и обманутая – обманутая возлюбленная», – увлеченно продолжила она, – и весь спектакль, скажем так, – открытая форма, импровизация, актрисы сами пишут свои тексты, привносят в спектакль свои истории, каждая свою личность…

– Прямо беда с этими актрисами, – сказал Герман, – все хотят показать свою личность. Я этого не понимаю. Вот мошенники счастливы тем, что у них нет личности…

– Во всяком случае, это выдающаяся работа, – заключала Сибилла и отметила с огорчением: лучше было бы сказать «любопытная работа». – Может быть, вы как-нибудь придете на репетицию, Штефани…

Ну вот, подумала она. Вечер не должен пройти понапрасну. Милая Штефани готовит не так уж блестяще. Типичная стряпня домохозяек, слишком жирная и тяжелая. Но разговор о спектакле со Штефани, тем более рецензия укрепили бы авторитет Сибиллы в театре.

Штефани сделала вид, что рассматривает вино в своем бокале. Как это похоже на Сибиллу. Фатальный треугольник. У нее что, больше нет никаких забот? Черта с два я пойду на их дурацкую репетицию. «Импровизация», меня тошнит от одного этого слова. Старо и никому не нужно. Уж об этом-то я не напишу ни строчки. Просто неаппетитно.

– Посмотрим… – произнесла она вслух с сомнением. – С другой стороны, – треугольник, в этом есть что-то от игры «в бутылочку», не правда ли?

– Ну… да… – Сибилла не понимала, к чему клонит Штефани.

– Вот, а игровое – это весьма плодотворная корректива Для интеллекта. В редкие моменты в театре игра может заставить интеллект плясать под свою дудку!

– Пожалуй, можно так сказать, – согласилась, помедлив, Сибилла. Слова Штефани напоминали Ницше, но были точно не его. Лучше не переспрашивать.

– Кстати, об игре – вы все еще ходите на эти вечера с играми, о которых мы так много слышали? – спросила, в свою очередь, Штефани.

Сибилла улыбнулась. Вот оно что. Оказывается, дело в этих вечерах. Штефани во что бы то ни стало хочет получить приглашение, а у нее не получается. Ну, давай, повертись, повертись…

– Конечно, конечно, там очень занятно, – проговорила Сибилла намеренно сдержанно.

– Как это – вечера с играми? – спросила Регина и хихикнула. – Бег в мешках и жмурки? You're kidding![67]

– Вечер с играми – это, говорят, последний реликт буржуазного салона в этом городе, – проворчал Себастьян. Он тоже пытался получить туда приглашение и тоже безуспешно.

– Болтают о головокружительных карьерах, которые делаются там, – ввернул Герман. – Там играют в покер на рецензии. Проигравший должен хвалить того, кого укажет победитель.

– Нет же. – Сибилла оперлась подбородком на руку. Она явно наслаждалась догадками о таинственных журфиксах.

– Все вполне безобидно. Скраббл. «Двойная голова». Немножко скат,[68] немножко «блэкджек», картофельный салат и сосиски на кухне…

– Как это – безобидно? – Регина сняла серебряную клипсу и нетерпеливо потерла красную мочку уха. Такой вечер вовсе не кажется безобидным. Проклятие. Отчего она об этом ничего не слышала? – И кто же там играет, дорогуша?

– Ну, Шмилински, разумеется, – медленно произнесла Сибилла, отметив с удовольствием, что глаза Штефани гневно сузились. – Ну и все остальные, из «Мэгэзин», «Блиц», кое-кто с телевидения, кое-кто из фельетонистов, каждой твари по паре – ну, в общем, те, кто не может пожаловаться на отсутствие влияния, это верно…

– Скромность украшает вас, драгоценная Сибилла, на самом же деле речь идет в равной мере как об уважаемом, так и столь же законспирированном союзе, который под половом чеховского дивертисмента творит культурную политику, – взял слово Себастьян.

– Мне кажется, старое доброе слово «мафия» больше подходит, – заметил Герман Грюнберг.

– Бинго, в десятку! Такое game-show – это для меня. Я настоящая маньячка, когда речь заходит о картах! – Регина прицепила клипсу на место. – Позвоните мне, милочка, когда снова соберетесь на такой вечер, и я тоже к вам присоединюсь! – крикнула она в сторону Сибиллы.

Все помолчали.

– Гм, честно говоря, это не так просто… – мягко ответила Сибилла.

– Это скорее вечера для критиков и мыслителей с передовой искусства, я бы так выразилась. – Штефани улыбнулась Регине и повернулась к Сибилле. – Не правда ли, Сибилла? Должна сознаться, мне бы тоже было любопытно увидеть своих уважаемых коллег за игрой в скраббл, плечом к плечу.

– О, Штефани, не думаю, что вам бы там понравилось. Вы так интеллектуальны, так тонко чувствуете, нет, если подумать, там часто все очень просто. Скат и все такое, не ваш стиль, это – как бы это сказать – скорее пиво, чем вино, понимаете? Вы были бы разочарованы!

Сибилла откинулась на спинку стула, изо всех сил стараясь скрыть улыбку превосходства. Ну уж нет. Только не ты. Думала она. Ни в коем случае. Кажется, намечается небольшой бартер. Развернутой рецензии это, во всяком случае, стоит.

Сибилла взяла в руки бокал.

– Ну а если вас так страстно интересует механика игры, дорогая Штефани, еще раз горячо рекомендую вам нашу пьесу, может быть, она вас увлечет!

У Штефани был такой вид, словно она получила пощечину. «Так интеллектуальны, так тонко чувствуете». Ах ты, маленькая дрянь. Любой знает – Сибилла только потому и может участвовать в этих играх, что у нее что-то было с Мюллером-Лански.

Вошла Мария и нарушила тишину, наступившую за столом.

– Ягненок почти готов, не хотите ли взглянуть, госпожа Круг?

На Теофила Мария старалась не смотреть.

Штефани поспешила на кухню. Она открыла дверцу духовки и отпрянула от жара. Ягненок выглядел превосходно. Он гордо лежал, опираясь на кости, и все же, как показалось Штефани, подвергался некоторой опасности от температуры не слишком деликатной электрической духовки.

– Вы поливали его? – спросила она, заранее зная ответ.

– Разумеется, госпожа Круг, каждые пять минут, как вы мне и сказали.

Мария всегда скептически относилась к манере своей хозяйки готовить, однако ей можно было доверять.

– Бокалы для красного вина уже на столе?

– Конечно, – терпеливо сказала Мария.

Она с самого начала заметила, что Круги часто задают вопросы, ответы на которые очевидны.

Штефани с помощью Марии перелила мясной сок из чугунного сотейника в небольшую кастрюльку. Приготовление соуса – это та фаза готовки, которая наиболее подходила ее темпераменту. Так же, как в жизни, она предпочитала скорее концентрированность, скупость и выразительность, всегда быстро, без рассусоливаний переходила к делу в любой ситуации, так и в еде она стремилась к однозначным формулировкам. С украшениями, но без ненужной мишуры.

Теофил – совсем другое дело. Он с наслаждением тонул во второстепенных явлениях и мелочах, восхищался деталями полностью предавался консистенции какого-нибудь гарнира и часто забывал составить себе впечатление от общей картины. Штефани считала за счастье, что супругу удалось своевременно получить постоянное место в такой конторе, где мечтательные секретарши с удовольствием варили ему кофе и внимали его монологам о музыке и мире.

– Мария, попросите моего мужа разлить красное вино.

Штефани не любила, когда кто-нибудь смотрел, как она готовит, ей казалось, что это почти интимный процесс. Добавление в соус кусочков холодного сливочного масла, последняя проба постоянно повергали ее в смятение, которое могло улечься только тогда, когда гость хвалил блюдо. Если хвалил. Сегодня этого может и не произойти.

Регину стоит занести в черный список. Семга вульгарна? Невероятно. Но мясное блюдо – неуязвимо для насмешек, в этом Штефани была уверена. Очень глупо вышло с этим вином. Спокойно, спокойно, дышим животом, вот так.

Мясо уже несколько минут лежало завернутое в алюминиевую фольгу, и Штефани осторожно переложила его на подогретое блюдо. Оно расположилось там во всем своем великолепии, и кухню заполнил пьянящий, слегка сладковатый аромат.

– Красное вино в бокалах, госпожа Круг.

Мария вернулась на кухню, и если бы Штефани посмотрела на нее, то она бы заметила отсвет улыбки на лице домработницы, отблеск быстрого обмена взглядами с Теофилом.

– Хорошо, возьмите, пожалуйста, запеченный картофель.

Он лежал в форме, ярко-желтый, покрытый тонкой коричневой корочкой, под которой дышали крохотные кубики чеснока, маленькие бомбочки, нетерпеливо ожидавшие прикосновения губ, зубов, языка.

Знакомая до отвращения кухня казалась Штефани в такие дни кулисами, где подготавливаются выходы на сцену и царит с трудом преодолимое волнение.

Ни разу еще ей не удалось избежать возбуждения, которое всегда охватывало ее в театре, за сценой. Она не могла отвести глаз от певиц в сценических костюмах, сидевших на грязных табуретах, поджав босые ноги в ожидании своего выхода. С откровенным интересом она разглядывала рабочих сцены, равнодушно занятых своим делом, полным загадочного смысла. Недавно один из этих рабочих поднимался с ней в маленьком лифте наверх, в помещение над сценой. Наглый тип, целый день шнырял около нее. Потом она рассказывала с искренним смехом, что произошло в этом лифте. Рабочий внезапно прижал ее к стенке узкого лифта и закричал: «Я ничего вам не сделаю, правда, ничего не сделаю, я вообще-то почти женат!»

Абсурд какой-то. Тем не менее это небольшое приключение не оставило Штефани равнодушной. Она знала, что редко вызывает в мужчинах желание, а не просто вежливый интерес. Теперь главное – не посадить пятно на платье. Из принципа она не надевала передник. Рабочий сцены. Рубашка в клетку, расстегнутая до пупка. Запах свежего пота. Венчик порхал в соусе. Грязные штаны. Сверкающие глаза. Ну вот, готово. Она полила соусом мясо и понесла блюдо в столовую.

– Дорогая, как это вам удается одновременно так фантастически готовить и так хорошо выглядеть? – спросил Себастьян с наигранным удивлением, получив в награду благодарный взгляд.

– Кто разрежет ягненка? Теофил, наверное, ты?

Теофил посмотрел в сторону Штефани, застигнутый на месте преступления, – он позволил Регине втянуть себя в воспоминания, и они, полные ностальгических чувств, как разприсягали на верность милому сердцу, далекому берегу, никогда не преходящей до конца страсти.

– Нет, позвольте мне. – С этими словами Себастьян Тим поднялся и взял в руки разделочный нож и вилку. – Знаете, для меня такая еда – высшее наслаждение, я ненавижу все, что готовится быстро. Медленный огонь – вот в чем секрет, медленный огонь. Есть ли что-нибудь более чудовищное, чем быстро обжаренное мясо? Или просто салат? д как же культура? Все-таки мы находимся в самом конце цепи питания, и я отказываюсь принимать траву в любом виде, кроме переваренного и облагороженного, например, в мясе травоядных животных.

Элегантными и умелыми движениями Себастьян нарезал аккуратные куски и раскладывал на подставляемые ему тарелки.

– А сейчас мы не-пре-мен-но должны выпить за Штефани, – провозгласила Регина фон Крессвиц, уже успевшая незаметно для других проглотить половину своей порции.

– Дорогуша, это поистине волшебно, I lovvve it, жаль, что моих французиков здесь нет, они были бы от тебя в полном восторге, но у них опять тусовка в Мюнхене, они милашки, хотя и с претензиями, могу тебе сказать, этакие живчики, балованные и капризные, но еда у Пао вопреки ожиданиям им все же понравилась, а у тебя, здесь, это просто вершина…

Конец фразы затерялся в торопливом гомоне – гости чествовали утомленную Штефани, которая с подростковым волнением убрала с лица белокурый локон. Она с удивлением поняла, что ждет появления этого таинственного Андре. Куда он пропал? Ее любопытство было связано не столько с желанием заполучить материал для сплетен, сколько с желанием посмотреть вблизи на вспыхнувшую страсть. Она бросила короткий взгляд на Регину. Если та и в нетерпении, это, во всяком случае, незаметно.

– Изумительно, Штефани, изумительно, – похвалил ягненка Себастьян Тин.

Все было прекрасно, все общались друг с другом, это блюдо не дало никакого повода к придиркам. Лица раскраснелись, голоса стали громче. Пламя свечей отражалось в бокалах, и на столе между тем образовался тот приятный глазу беспорядок, который всегда возникает в ходе обильной трапезы. Кусочки хлеба, пачки сигарет, пятна от красного вина, еще не использованные приборы, уже утратившие строгую геометрию изначального расположения, рядом с Региной ее веер, которым она то и дело обмахивалась, рядом с Германом стакан с виски, который Теофил наполнял уже не в первый раз.

Штефани настороженно наблюдала за Себастьяном и Сибиллой. Не перестарайся, Сибилла, думала она. Тебе нужно лишь разогреть его.

– Только посмотрите на этого ягненка! – призывал Себастьян свою соседку. – Он нисколько, ничуть не утратил своего достоинства. Своеобразная сила исходит от этого бесспорного существования, сила, которая сохранилась вопреки всем унижениям процесса приготовления. Возможно, мы едим мясо по той же причине, что и наши предки, которые пили медвежью кровь. Жажда силы, звериного бытия, объединение природы и культуры в чувственной аннексии. Кто-то наверняка уже об этом писал, – закончил он со вздохом.

Столько уже всего передумано, столько всего уже сказано и еще больше написано. Иногда он пугался мысли, что может остаться вечным эпигоном среди всего многообразия уже сказанного о разных умных вещах.

– Природа и культура, дорогой Себастьян. – Голос Регины фон Крессвиц звучал как шаловливая трель после серьезного хорала. – Вы мне напомнили, кстати, я набросала план одной статьи на тему «Дух и природа», возможно, вы помните, я рассказывала вам о ней, заказчики такие жуткие «аппратчики», но, a la bonheur,[69] они были просто в восторге, и сейчас, – она сделала глоток вина, – сейчас я работаю над этой темой, над битами и байтами, может быть, вы мне что-нибудь посоветуете, мне кажется, что все должно быть улучшено в расовом отношении, ну вы понимаете, человек и машина, бытие и сознание, – она захихикала, словно жонглировала не понятиями, а разноцветными детскими кубиками, – гений и гетто…

– Природа и придурь, – вставил Теофил, которому было стыдно за фамильярную интимность ее болтовни.

– Мне кажется, что у Регины фон Крессвиц случился внезапный приступ словесной диареи, – произнес Герман с деланным сочувствием в голосе и подмигнул Сибилле.

– В битах и байтах я ничего не понимаю, – сказал Себастьян дружелюбно, но без всякого сожаления в голосе. – Видите ли, милая Регина, я позволяю себе роскошь полной свободы от комплексности диалектического мышления и при этом ухожу от отвратительной дискуссии о «проклятии и благословении», «смысле и бессмыслице» или, что уж вовсе банально, о «пользе и вреде», например, техники. Вы понимаете?

Регина растерянно кивнула.

– Ведь эта, гм, «Диалектика просвещения»,[70] вы же знаете… – Себастьян произносил название так, будто говорил об очень неприятном, но, к счастью, оставшемся далеко в прошлом воспалении слепой кишки, Регина снова кивнула, на этот раз сочувственно. – …Эта, м-м… диалектика просвещения, как говорится, в конечном итоге интеллектуальная тактика дымовой завесы, которая скорее выбросит нас на охраняемые сиренами скалы Одиссея, чем позволит благополучно их объехать – нет, нет… – он возмущенно промокнул губы, удаляя невидимый жир, – мы должны идти дальше, выше и одновременно глубже в настоящие противоречия и ненастоящие гомогенности, туда, к культуре delay и прочим изыскам… Культура ли, природа – все равно, прочь от софизмов, прочь от негативной диалектики и пессимистической в отношении культуры идеологизированной критики, нам нужны защитники для единственного в своем роде, для выдающегося, для je ne sais quoi,[71] в первую очередь нам нужен снобизм, это последнее пристанище благородных существ, этот биотоп достойного человека существования!

Себастьян в изнеможении откинулся на стуле и задумчиво посмотрел на Регину.

– Однако заразная это болезнь, диарея! – шепнул Герман через стол Сибилле, которая казалась растерянной. Себастьян использовал понятия, которые были ей знакомы, но делал из них совершенно другие выводы. Все это было слишком запутанным, чтобы доставлять удовольствие.

Теофил пристально разглядывал свой бокал. Благородные существа. Вот что ему нужно. Подождать. Очень смешно. Когда Мария заканчивает работу? Или она останется до конца вечера? Теофил посмотрел на свои часы. Штефани заметила это и нашла невежливым, а для хозяина чуть ли не смертным грехом и попыталась замять неловкость с помощью шутки из запасов, накопленных за супружескую жизнь.

– What watch?

– Ten watch.

– Such much?[72]

Они с Теофилом – отличная команда, просто непобедимая. По мнению Штефани. Себастьян захихикал.

– Это не из братьев Маркс?[73] – спросил он.

– Нет, из «Касабланки»,[74] – ответила Штефани.

Сейчас главное – не дать Регине вернуться на свои позиЦии, пусть идет подобру-поздорову, а самое ужасное, что Себастьян все еще находит это забавным.

– Давайте еще немного поучаствуем в delay, дорогой Себастьян, ведь это очевидным образом – современная форма самой утонченной, самой сладкой пытки в мире, где все доступно, в мире, утратившем чувство времени и поэтому спасающемся театром.

Штефани довольно улыбнулась. Этот пассаж прозвучал неплохо. Я вполне могла бы вести ток-шоу.

– Ну, в определенном смысле это так. – Без особого энтузиазма Себастьян принял предложенную тему беседы, не выпуская из поля зрения Регину, которая с наслаждением оперлась подбородком на сложенные руки и слушала, капризно надув губы.

– Хотя delay в моем понимании прежде всего может быть несущим радость феноменом эстетики повседневности, – добавил он. – Конечно, театр, но. Бог мой, возьмем и более простые вещи – еду, свидания…

Регина ему подмигнула.

– Но вас занимает скорее проблема времени в августиновском понимании, не правда ли, Себастьян, то раздражение сознания, которое вызывается рефлексией, казалось бы, в отношении само собой разумеющихся понятий, – упорствовала Штефани. Именно об этом она писала в своей последней статье, и ей нужно было изо всех сил сдерживать себя, чтобы не уподобиться студентке, спешащей выложить свои свежеприобретенные знания.

– И когда вы пишете на эту тему, вы наверняка обращаетесь к нашему отцу церкви, этому гурману софистики! – прибавила она смеясь.

Себастьян ответил ей польщенным взглядом:

– Ну конечно же, дорогая Штефани!

Так приятно выглядеть умным, особенно в глазах умных людей.

– Вы, разумеется, можете многое рассказать по этому вопросу, из этого можно сделать целый цикл, – сказала Штефани между прочим, будто это ей только что пришло в голову.

– Ну разумеется, – восхитился Себастьян, – мы разработаем подробную концепцию, – он выделил это слово так же, как Регина, – и вы примете в ней участие, как и наша уважаемая Регина фон Крессвиц!

Штефани сделала глубокий вдох. Неплохо, но и не совсем то, что хотелось бы, подумала она.

– Концепция – достойная пара слову занятно, – сказал Герман, обращаясь к Сибилле.

Регина торжествовала. Она тоже принята, вот так.

– Delay! That's it! От delay к delight![75] И поэтому я должна отведать еще несколько этих деликатных зубков чеснока, и ягненка, и vino… – Регина, быстрая, сверкающая, нетерпеливая, протянула Теофилу свой бокал.

– Нет, не vino – vin! «Шато де Куси»! – Теофил протянул руку за графином. Кажется, вино сегодня пользуется вниманием. Ладно, поиграем в лакея.

– Как? «Шато де Куси» – это ведь та красивая бутылочка, которую вы здесь открывали. Налейте побольше!

Регина бросила кокетливый взгляд на Себастьяна, который ей покровительственно кивнул.

– Разумеется. – Теофил невозмутимо налил вина в качающийся бокал. – Позволь мне быть твоим Ганимедом, благородная дама, – рискнул он выступить в шутливом тоне.

Ну вот, графин опять пуст и все остальные тоже. Что-то быстро сегодня. Теофил неторопливо встал с определенной долей сожаления, так как ему только что удалось уютно устроиться в самозабвенном телесном покое. Кроме того, он не знал, как он сейчас встретится с Марией. Ситуация щекотливая, ведь так? Приставание к прислуге, дело банальное. Он потащился через прихожую, прирученный фланер, и нерешительно вошел в кухню.

– У нас есть еще декантированное[76] красное вино, Мария?

– Да, еще много.

Мария подняла на него глаза от газеты. Твое лоно – чаша, в которой никогда не будет недостатка во влаге, пришло в голову Теофилу.

– Мария, по поводу того, что произошло… – Он в смущении остановился.

Мария осталась сидеть и спокойно смотрела на него.

Трудно сказать, о чем она думает. Платье было с небольшим вырезом. Между ключицами на тоненькой цепочке висел серебряный крестик.

– Пожалуйста, не думайте обо мне плохо.

– Нет, конечно, нет, – сказала Мария со своим мягким акцентом.

Она превосходно говорила по-немецки, но иногда допускала забавные ошибки. Так, вместо «брюки» говорила «бурка», а вместо «фитнес» – «фикус». Теофилу это казалось восхитительным. Он протянул ей руку.

– Простите меня, милая Мария.

Затем притянул ее к себе, вовсе этого не желая. Но это оказалось самым естественным в мире. Бывают дни, когда нельзя сделать неверный шаг, подумал он, кто это сказал? Теккерей, Пикассо, Фред Астер?

– Простите меня, – прошептал он в маленькое ушко и поцеловал крохотную мочку.

Она стояла тихо. Она была очень нежная. Теофил не удивился бы, если его руки нащупали у нее на спине крылышки. Вместо крылышек он чувствовал ее корсаж под черным платьем. Его пальцы как завороженные последовали за крючками и петлями вниз.

Услышав шаги в прихожей, он резко освободился от объятий. Это была Регина, она искала туалет.

– Ну, голубки, – крикнула она игриво. – Есть еще вино?

– Полно! – откликнулся Теофил чуть громче, чем следовало.

Регина, черт подери. Больше чем страх оказаться раскрытым, ему было неприятно то, что тайну придется делить именно с Региной.

– Хорошо, Теофил, – сказала она, с интересом рассматривая Марию, которая быстро склонилась над раковиной и принялась суетливо мыть бокалы, – я только попудрю носик.

Регина не могла увидеть много, но у нее безошибочная интуиция. Черт.

Теофил торопливо схватил графин, стремительно прошел мимо Регины и вернулся за стол. В столовой было шумно. Он почувствовал себя несчастным.

Регина еще некоторое время разглядывала Марию, как рассматривают экзотических домашних животных, затем с подвижностью, присущей крупным людям, прошла в прихожую и после двух попыток нашла дверь в ванную. Она закрыла за собой дверь, подошла к зеркалу. Нервный тик как будто прекратился, но губная помада безнадежно стерлась.

Вздохнув, она принялась рисовать себе новое лицо. Ах, Теофил. Так и не вышел из переходного возраста. И вправду вешался на эту малышку. Она почувствовала ревность. Когда-то она питала к Теофилу романтическую страсть, и нечто, чего, по сути, и не было, так до конца и не прошло.

Регина с любопытством стала рассматривать баночки с кремом и флаконы, стоявшие перед зеркалом. С удовлетворением она обнаружила тщательно упакованную косметику «хайтек». Похоже, милейшая Штефани запаниковала, в конце концов, ей уже за пятьдесят, но – кстати, вполне в ее духе – она по-прежнему пользуется гелем для душа «Нивея», скупердяйка.

Регина нежно погладила указательным пальцем кисточку для бритья. Бедняжка подбривается, до сих пор.

Она бросила в сумку губную помаду и пудреницу и широко улыбнулась, глядя в зеркало, желая убедиться, что между зубами не застряли остатки еды. А вот где застрял этот Андре? У зайчика сегодня вечером будет шанс. Точно, today is the day,[77] и Себастьян просто должен, должен, должен взять Андре под свое крылышко.

Сияя, Регина вернулась в столовую.

– Сейчас придет Андре! – весело пропела она.

Штефани решила быстро сменить тему. Андре и каталог.

Боже мой, Регину было видно насквозь, как стекло.

– Вы уже были в новом здании издательства? – начала Штефани новый диалог, обращаясь к Герману Грюнбергу.

Герман был надежный болтун и охотно участвовал в общей беседе. А молодые художники, слава Богу, его не интересовали.

– Снаружи похоже на Пиранези,[78] а изнутри – смесь Кафки и позднего Гёльдерлина.[79]

Для истинного взрыва смеха этого было недостаточно, но диафрагма Себастьяна Тина вновь завибрировала в ожидании продолжения.

Регина обрадовалась поводу проявить себя стопроцентной женщиной, что, кстати, придавало особый смысл словесным изыскам.

– Поздний Гёльдерлин – это прелестно, – повторила она с детским энтузиазмом. – Мне кажется, что такие красивые формулировки из уст мужчин просто неотразимы.

Теофил застонал.

– Высший эротизм женщины для меня заключается в способности смущаться, – сказал Герман с улыбкой и кивнул Штефани, которой он много лет назад искусно вскружил голову. – Но не дай Бог кому-нибудь пережить такое.

– Да, но разве вы никогда не были по-настоящему влюблены? – спросила Крессвиц.

– Или несчастливо? – присоединилась Штефани.

– И эта страсть меня также постигла, – ответил Герман улыбаясь.

Штефани положила ногу на ногу и запустила руку в волосы, поправляя белокурые локоны, подчеркивая искусно созданный беспорядок у себя на голове.

Регина фон Крессвиц поставила локти на стол и задумчиво вертела в руках бокал, ловя взгляд Грюнберга. Герман оставил этот безмолвный призыв без внимания, безукоризненно прямо сидя на своем стуле.

Вот это мужчина, думала Сибилла Идштайн, последний из могикан, штучный товар.

Стало жарко. Сибилла сняла жакет и обнажила руки, настолько бледные, что они выглядели почти неприлично на фоне черной блузки без рукавов. Но прежде всего она обнажила декольте, которое тоже выходило за рамки обычного.

– Какие милые веснушки, – сказал Себастьян, что дало ему повод довольно нескромно разглядывать прелести Сибиллы в вырезе блузки. – Напоминает мне о детстве, – вздохнул он.

Штефани также изучала вырез Сибиллы. Ну, милочка, это уж чересчур. Слишком откровенно для этого города. Она так и не поняла, как себя следует здесь вести, что можно и что нельзя.

– И что же, оно было счастливым, ваше детство? – спросила Сибилла.

– Отнюдь, – ответил Себастьян. – Ранние годы оставили в моей душе незаживающие раны, ставшие причиной для многих несчастливых отношений…

– О, да вы меланхолик, плутишка! – проворковала Регина.

Себастьян Тин зажег сигариллу и откинулся, выбирая положение, которое обеспечивало ему как бы случайное соприкосновение с голым плечом Сибиллы. Сибилла сделала вид, что ничего не замечает, хотя на самом деле каждое его прикосновение отзывалось в ней воровской радостью. Еще в юности она выписывала в черную тетрадь понравившиеся ей стихи. Сейчас она вспомнила одну из строчек: «Люблю те первые несмелые касания, полувопрос, полупризнание». Бог ты мой, до чего пошло и вместе с тем прекрасно. Иногда она жалела о том, что утратила девичью наивность.

Она посмотрела на узкую коричневую руку Себастьяна, которую тот положил на ее голое плечо, и растерялась. Сибилла всегда была щепетильна в любовных делах, и получалось так, что на ее долю по большей части выпадало то, что называют «платоническими отношениями». Раньше она склонна была видеть в мужчинах романтических конкистадоров. Штурм, напор, атака завоевателя позволяли ей забыть о своей настороженности. Это были мужчины жеста, движения, силы. Сейчас она пугалась мыслей о ногтях на ногах и волосах под мышками, всех этих деталях, которые внезапно обнаруживались на мужском теле, когда оно перестает быть победительным целым, а превращается в ансамбль незнакомых запахов, странных родимых пятен и растительности в неожиданных местах. Был у нее и небольшой опыт любовных отношений с женщинами, но не потому, что они ее возбуждали, а потому, что они были аппетитны, хорошо пахли, у них была мягкая кожа… Они были нежны с ней, располагали временем и позволяли обращаться ко всем ее сложным фантазиям, не доводя при этом ее тело до состояния болезненного возбуждения.

Ритардандо[80] за столом становилось почти невыносимым.

Герман Грюнберг уловил щекотливость момента и начал со всем своим природным даром светского чувства такта легкомысленную беседу, будто прославленный пианист, который обычно исполняет классику, но не гнушается и легкой музыкой.

– Недавно в Москве, – внезапно сообщил он, обращаясь к Теофилу, – я страшно опростоволосился. Русские как раз открыли Бойса.[81] Господи, это такой позор, по крайней мере когда есть выбор между Бойсом и девочками!

– Кстати, я видела выставку его рисунков, в них есть специфическая чувственность, – ввернула Штефани. В Бойсе она разбирается, и Себастьян ни в коем случае не должен упустить, что она тоже пишет об искусстве. И очень квалифицированно. «Предметом ее критической деятельности стал широкий спектр явлений современной культуры» – примерно таким вступлением можно предварить сборник ее критических работ.

– Разумеется, в вещах есть чувственность. Чувственность учительницы по рукоделию! – сказал Герман.

– Ха-ха-ха… – Себастьян, смеясь, положил и вторую руку на руку Сибилле, заставляя ее таким образом разделить с ним эти конвульсии, что, впрочем, не было ей неприятно.

– Когда я смотрю на рисунки Бойса, – сказал Герман с наслаждением, – то всегда вспоминаю Тухольского,[82] то место, где кельнер подходит к столу и, посмотрев на полную тарелку клиента, спрашивает: «Господин уже поел или еще будет есть?»

– Герман, о нет! – вскричала Регина фон Крессвиц с наигранным возмущением.

Герман уклонился от откормленных кулачков, которыми его дружески начала боксировать Регина. Он ненавидел пошлость и никак не мог привыкнуть к фальшивой фамильярности, которую здесь то и дело демонстрировали. Чувствуя отвращение и одновременно забавляясь, он наблюдал неуклюжие поцелуи и объятия напыщенных экстравагантных снобов, секунды промедления и ожидания, сомнения в том, сколько последует поцелуев, один, или два, или даже три, будет ли мужчина резко подносить к губам руку дамы, или женщина неожиданно прижмет к груди смущенного мужчину. Это был балет, ученический балет, как он с удовольствием констатировал. Он в отличие от них всегда выходил из положения, никого не целуя, а поскольку он обычно курил, ему вполне удавалось избегать и всяческих пожатий и целований рук. Герман делал легкие поклоны, и всех удивляло такое его поведение. Просто он был таким.

Бойс оказался хорошим вариантом. Регина затрещала, моментально выдав еще несколько имен, Штефани вмешалась в разговор, присоединился Себастьян. Все вернулось на круги своя.

Только Теофил уныло смотрел на гостей. Он взял сигарету. Закуривая, поймал на себе взгляд Сибиллы. Та улыбнулась ему быстрой и невыразительной улыбкой и спросила абсолютно без иронии:

– Очень больно?

Теофил закрыл глаза и тихо ответил:

– Я страдаю от мира, и не столько от его вульгарности, сколько от его красоты.

И поднял правую руку, сделав движение, будто рисовал в воздухе вопросительный знак.

– Грациозный жест женщины… Изысканный узор на ткани… – Его рука изображала теперь волнистые линии. – Запах теплой шеи… От всего этого я теряю дар речи. При всем этом у меня есть глубокая потребность описывать это чудо словами, гладить его с помощью слов. Вы понимаете меня, Сибилла?

Она кивнула.

– Ах, и тогда я пугаюсь своей несостоятельности, меня охватывает паника при осознании собственной заурядности.

– Но ведь это – высшее благородство духа, такая тщательность в выражении чувств, – прошелестела Сибилла. – Как ваше эссе о музыке двадцатого века, оно наконец готово?

– Нет, Господи, нет, – резко ответил Теофил. – Я должен продраться сквозь эти чертовы сомнения в себе, – тихо прибавил он.

Голос его был похож на махровое полотенце. Почти тряпка. Она чувствовала себя в безопасности с рукой Себастьяна, которая уже как нечто привычное, само собой разумеющееся лежала на ее руке.

– И, – спросила она и посмотрела Теофилу прямо в глаза, – что же позволяет вам смириться с этим?

– Грусть, энергия, тоска, – выложил он триаду, выданную ему Адорно, его божком, и каждое слово казалось ему окутанным целым ореолом многозначных смыслов.

Точно, вот оно: он хотел оказаться далеко отсюда и утешался тем, что может ненадолго приподняться над естественным присутствием ножей и вилок, над болтовней, в которой иногда возникали пенные венчики счастья. Теофил тоже положил свою руку на руку Сибиллы, на правую, ему нравился незаметный рыжеватый пушок на ней.

– Должно быть, я обречен всю жизнь оказываться по другую сторону, – продолжал он тихо. – Вы понимаете, читать вместо того, чтобы писать, слушать музыку вместо того, чтобы ее играть. И самое ужасное в этом – одержимость, настоящая одержимость!

– Одержимость? Чем? – Сибилла посмотрела на волосатую руку Теофила, лежавшую на ее руке.

– Потому что я испытываю все больший голод, я становлюсь ненасытным. Я не могу больше читать книги как всякий другой человек. Понимаете? Я должен прочесть все. Абсолютно все!

– Хорошо, и что же в этом особенного?

– Я читаю буквально все в книге. Например, какое издание. Дату подписи в печать. Место издания. Даже ISBN!

Сибилла недоверчиво улыбнулась:

– ISBN?

– Да, и текст на клапанах суперобложки, его я всегда оставляю напоследок.

Сибилла серьезно посмотрела на Теофила.

– Вот как, текст на клапанах.

– Да, и если повезет, я имею в виду, если книжка не клееная, а сшитая, вы понимаете, то ее можно разогнуть, раздвинуть страницы. – Теофил непроизвольно показал как, поняв в ту же секунду, насколько двусмысленным оказался его жест. – И тогда можно прочесть номер тетради. Знаете, при печати тетради, из которых сшивают книги, нумеруют, и это как поиски клада, иногда мне удается разбогатеть, и я беру лупу и читаю номера тетрадей.

Сибилла вновь взглянула на руку Теофила, густо поросшую черными волосками, одновременно наслаждаясь гладкой рукой Себастьяна, лежавшей на другой ее руке. Затем она посмотрела Теофилу прямо в глаза.

– Но это же восхитительное сладострастие, Теофил. Боже мой.

– Именно это позволяет мне смириться, – сказал он еще более интимным тоном, давая себе отчет, как загадочно, туманно это звучит.

Штефани подозрительно посмотрела на ménage а trois, сложившийся на другом конце стола. Себастьян и Теофил близко придвинулись к Сибилле, каждый крепко держал завоеванную руку, попеременно тихо и настойчиво говоря что-то женщине, которая явно наслаждалась ситуацией.

– Дистанция, – произнесла Штефани, повышая голос и обращаясь к Герману, – дистанция между классами, дистанция между людьми, дистанция – вот в чем секрет.

Герман весело посмотрел на хозяйку.

– Вам придется пояснить свою мысль, – ответил он ей, бросив взгляд на поглощенную собой троицу.

– Возьмем для начала дистанцию между классами, – продолжила Штефани чуть более громким голосом. – Например, в парикмахерской я всегда оставляю мастеру на чай в кассе. Этот благодарный взгляд слуг – ужасен, но даже он в наше время становится редкостью.

Регина слушала ее сочувственно, хотя сословное высокомерие Штефани было ей абсолютно чуждо. Для нее было только in и out.[83] Поэтому Регина гордилась тем, что с недавних пор она получила наконец право называть известного всему городу модного парикмахера «пупсик», запросто болтать с ним и пить шампанское.

– Дорогуша, я надеюсь, что ты уже не ходишь к той провинциальной кошелке! – участливо прокудахтала она и окинула локоны Штефани всепрощающим взглядом очень, очень хорошей подруги.

Она выразительным жестом поглубже воткнула перо в высокую башню прически и злорадно улыбнулась Герману.

– Вкус у нее, конечно, есть, дорогая Штефани, но иногда не хватает стиля. И голова становится похожа на лопнувшую диванную подушку.

Глаза Штефани сузились. Вот он, этот взгляд из бойниц.

– Эта сомнительная смесь местечкового жеманства и мусоросборника на самом деле вовсе не мой жанр, – ответила она, смерив Регину ледяным взглядом, и поднялась.

– Пора подавать десерт, вы не находите?

С этими словами она покинула комнату и направилась в кухню, по дороге зайдя в туалет.

Герман Грюнберг с усмешкой откинулся на спинку стула.

– Когда у человека есть такие друзья, враги ему не нужны.

Регина расстроенно кивнула, она растерялась от этой внезапной вспышки агрессивности Штефани.

– Она всегда хочет быть on the top,[84] жаждет абсолютной власти, – по-детски пожаловалась Регина. – Да, это трудно – быть немного мудрее и следовать старому доброму правилу: разделяй и властвуй.

Герман ухмыльнулся и сказал:

– Lift and separate[85] – это был девиз производителей бюстгальтеров в пятидесятые годы.

Регина была в восторге. Она была отходчивой, обидные выпады в беседах и даже оскорбления мало ее задевали.

– Герман, где вы это откопали? – промурлыкала она. – Вы такой занятный, и у вас талант к языкам! Кстати, послушайте все, давайте устроим небольшой опрос, я сейчас выбираю новое название для своего агентства, и у меня есть действительно классные, классные идеи, не хватает только последней точки… – Она принялась рыться в своей кожаной котомке, разыскивая то, что, видимо, не так-то просто было найти. Периодически подбадривая всех Фразами «сейчас, сейчас», «еще секунду» и «got is soon»,[86] Регина низко склонилась над своим мешком и, наконец, вынырнула с раскрасневшимся лицом, но сияющая, держа в руке розовый листок бумаги. Она достала из декольте миниатюрные, усыпанные стразами очки, как фокусник вытаскивает из цилиндра кролика. И, надев их на нос, начала читать:

– Brain food.[87]

Она гордо подняла глаза от листка.

– Think tank. Mind Machine.[88]

Она посмотрела на Себастьяна, лицо которого ничего не выражало.

– Imagine. Color your brain. Magic mind.[89]

Она сняла очки, победно улыбнулась и снова надела.

– Art of mind. Treasure Islands. More Light. Brilliant Moments. Ideas to go.[90] Ну?

Она в ожидании обвела взглядом сидящих за столом.

Молчание было тяжелым и душным.

Паузу прервал Себастьян, спросив с почти детским удивлением:

– А почему вы не назовете агентство своим, очень, очень хорошим именем?

На его лице было написано, как он потрясен ее коллекцией целлулоидных слов.

– Да вы просто сокровище! – сладким голосом пропела Регина, изо всех сил стараясь скрыть разочарование. Она украдкой засунула листок в свою сумку, а очки вновь исчезли на необъятной груди.

– Color your brain звучит довольно мило, – рыцарски поспешил на помощь Теофил.

Слишком поздно.

Под левым глазом Регины забился нерв. Черт. Не сейчас. Только не сейчас.

– А почему бы вам не назвать свое агентство просто «Money, money, money»? – предложил Герман. – Это уж будет в самую точку.

– Ах, Герман, вы и в самом деле злюка. – Регина решила демонстративно перевести все в шутку, хотя от нее не укрылось – только что она сама нанесла сокрушительный удар по своему имиджу.

– У вас всегда главное деньги? – коварно спросила Сибилла невинным тоном. Ей доставляло видимое удовольствие сведение блестящей деятельности Регины к зарабатыванию денег.

– Деточка, – приторно сладким голосом ответила Регина, – вы не поняли одного: money is fun![91] Вот в чем загадка. Это, кстати, моя работа partout[92] – заботиться о деньгах, но я никогда о них не говорю. Либо их много – тогда это невежливо. Либо их нет вовсе – тогда это неловко.

Регина с удовлетворением откинулась на стуле. Вот так. Теперь этой дебютантке станет ясно, что такое мир искусства.

Штефани сидела на закрытой крышке унитаза и рассматривала свои ногти. Французский маникюр, действительно превосходный. Почему в воздухе все время летают ножи? И что там с этим Андре? Малыш уже сильно delayed,[93] видимо. Сибилла, Регина… Приглашать одиноких дам было ошибкой. Вечно от них одни неприятности. Если бы на свете не было так много интересных одиноких особей мужского пола, У этих красоток не было бы ни одного шанса получить приглашение. Никогда в жизни. Единственной причиной стало ее желание соблюсти симметричность полов за столом.

Штефани нажала на слив и подошла к зеркалу. Придирчиво осмотрела свои локоны, повертела головой из стороны в сторону и встряхнула, наконец, сооружением на голове. «Как лопнувшая диванная подушка», вершина подлости.

Регина просто невыносима, она не умеет вести себя в обществе, во всяком случае, на светский ужин ее больше приглашать нельзя. На какой-нибудь party она еще и пригодится в качестве цветового пятна. Сибилла ведет себя как шлюшка, вы только подумайте, всегда прикидывалась такой ханжой, подлизывалась к серьезным критикам, ну ничего, она еще поймет, что сегодняшний ее выход в свет оставит за собой выжженную пустыню. Она даже не догадывается, что вечера с играми были ее последним козырем.

Трудно с этим Себастьяном, но ничего, все получится. Герман, напротив, сокровище, без вопросов, настоящий джентльмен. Надо его приглашать почаще.

А Теофил… Штефани решила, что она слишком снисходительна. Как развязно он флиртует с Сибиллой.

Штефани придирчиво оглядела платье и губы, затем поспешила на кухню.

Кухня выглядела превосходно, здесь было просторно, чисто. Мария и вправду хорошо делает свою работу. Штефани решила потом подарить ей что-нибудь, может быть, ту хрустальную вазу с небольшой трещинкой. Или серую атласную блузку, на которой не хватает пуговицы.

– Тонкими ломтиками, Мария, – мягко напомнила она девушке, следя, как та срезает корку с медовой дыни.

Штефани открыла холодильник, чтобы достать мусс, и в ужасе отпрянула.

– А где мусс, Мария? И кто сюда положил бутылки с пивом?

Ее захлестнула горячая волна ярости, и Штефани почувствовала, что ей нравится быть вне себя от гнева.

– Ваш муж сказал, что он потом будет пить пиво, и я подумала…

– А мусс, Мария? Мусс, десерт, понимаешь?

Штефани незаметно перешла на тот ломаный язык, который сама называла «турецким немецким».

– Он на балконе, госпожа Круг.

О Боже, какая невинность, надеюсь, в него не написала соседская кошка. Ни на кого нельзя положиться. Все, никаких хрустальных ваз. Штефани ненавидела самоуправство.

Взгляд на лимонный мусс слегка остудил ее гнев. Во всяком случае, блюдо выглядело нетронутым.

Она с удовольствием еще немного бы сотрясала воздух, такие приступы гнева очень ее бодрили, но в присутствии гостей это, к сожалению, неприлично.

Штефани с недовольным видом раскрыла чашечки физалиса и обнажила небольшие блестящие плоды. Мусс тяжело опустился на тарелку, посыпанную какао, и Штефани обложила его ломтиками лимона и очищенными плодами.

– Белый ром, Мария, – приказала она тоном военачальника, которым охотно пользовалась в обращении с «персоналом». Всегда лучше казаться недовольной, это заставляет больше уважать, считала Штефани. Она удовлетворенно посмотрела на блюдо. За десертом все пойдет по-другому. Покончим с этим бесстыдством, покончим с развязностью! Себастьян уже дозрел, и двум дамочкам придется сбавить обороты.

– Можно подавать десерт, Мария.

Штефани грациозно балансировала с тарелкой в руке. Она славилась своими необычными десертами и знала это. Сама она воспринимала десерт как неожиданную премию, как подарок, пусть он и планировался столь же тщательно, как список произведений на концерте, исполняемых на бис.

– Волшебный сад наслаждения! – Себастьян Тин изобразил аплодисменты.

– На вид как раздавленная виноградная улитка, но вкус наверняка лучше, – хихикнула Регина.

Затем все затихли, как всегда бывает за десертом. Короткие мгновения невинного удовольствия. Перемирие, подумала Штефани. Детское удовольствие после взрослого наслаждения хорошей едой.

В таких приемах всегда была странность, Штефани часто это замечала: после мясного блюда сидящие за столом впадали в тупую летаргию, часто даже с меланхолическим оттенком, за десертом же все менялось. Как и в этот раз.

Мусс опять придавил всех своей тяжестью и возбудил жажду. Стол гудел, этот странный многоголовый организм, прожорливый и болтливый.

К эспрессо Штефани подала выпечку собственного приготовления, которой особенно гордилась.

– Миндальные корнетики, – объявила она с лихорадочным блеском в глазах. – Миндальные корнетики с шоколадной помадкой.

– Ах, если бы все помадки были такими вкусными, – неудачно сострил Себастьян, восхищенно работая челюстями.

– О, спасибо. Эту часть трапезы, на мой взгляд, совершенно недооценивают, а на десерт ведь можно предложить потрясающе вкусные вещи. Хотя, конечно, определенных усилий это потребует, – закончила Штефани, которая, не в первый раз подавая это печенье на стол, привыкла к выражению несколько большего восторга по поводу ее кухонного рабства.

– А что же шоколад? – спросила Сибилла.

Ах да. Штефани, помедлив, поднялась со стула. Сибилла принесла с собой шоколад, сказав при этом, что он будет очень кстати к кофе. Штефани это совершенно не устраивало. Она считала, что ее корнетики заслуживают сольного выступления. Она с неохотой принесла черную жестяную коробку и поставила на стол.

– М-м. – Регина тут же потянулась к коробке и засунула в рот миниатюрную плитку шоколада.

– Штефани, сейчас же скажи, как ты наколдовала эту коробку! Сен-са-ци-он-но, Господи Боже мой! – сказала Регина, причмокивая.

– Шоколад принесла Сибилла, – неохотно пояснила Штефани и тоже развернула черную обертку.

– Этот черный горький шоколад превосходен, – промычал Себастьян с полным ртом. – Где вы достали такое божественное лакомство?

– Ну, – протянула Сибилла, – мне привез его красивый черный мужчина в черном «ягуаре» с сиденьями красной кожи, очень мягкими, излучающими ненавязчивое тепло, У мужчины был элегантный черный кожаный чемоданчик с цифровым платиновым замочком, он открывает его не спеша, нежно гладит мягкую тонкую кожу, касается изящных прохладных замочков, он ждет нужной минуты, чтобы, полностью сосредоточившись, внутренне подготовиться к ольфактометрическому[94] торжеству, которое состоится мгновение спустя на заднем сиденье его машины… – Она выудила шоколадку, развернула обертку и уткнулась в нее носом.

– Какой горький, гордый запах, не правда ли? Как он бесконечно далек от липких шоколадных яиц из детства в гнездышке искусственной травы, его отделяют миллионы световых лет от той мягкой, влажной плитки в кармане, которую ты трогал во время уроков, упиваясь ощущением чувственного превосходства… Ах нет, этот шоколад на столе прекрасен, прохладный, темный, как икра, с ароматом замороженных кофейных зерен, парящим над черным мягким нутром только что вскрытого стручка ванили.

За столом воцарилось смущенное молчание. То, что выдала сейчас Сибилла, было слишком.

Себастьян ошеломленно посмотрел на нее. Он никак не мог решить, кто она ему – сестра по духу или конкурент.

Молодая женщина словно почувствовала его сомнения и сделала паузу, этакое маленькое самовлюбленное промедление, затем она произнесла, как бы между прочим:

– Думать о прекрасном присутствии непреходящего в нашем времени так болезненно…

Себастьян издал тихий стон и сжал ей руку. Сестра по духу, да, сестра по духу.

– Вы так прекрасно говорите, вы не пробовали писать? – поинтересовался он вкрадчиво.

– Стихи, – выдохнула Сибилла, – короткие рассказы, малые формы, знаете, ничего особенного, скорее микрокосм.

– Но это прекрасно, милейшая Сибилла, – вырвалось у Себастьяна, – почему я не знаю ваших текстов? Где вы печатались?

Штефани и Регина синхронно повернули головы к Сибилле и уставились на нее. Нет, только не это. Только не она. Нет!

Сибилла потупила взгляд. Сердце колотилось, хотя сама она чувствовала себя легко и свободно. Значит, он не читал ее текстов. Или просто забыл. Тем лучше. Вот он, ее звездный час. Сейчас она сможет добиться всего на свете.

– Ах, Себастьян, – ответила она мягко, – пока все лежит в ящике стола, девственная, никому еще не отдавшая права первой ночи, тщательно оберегаемая тайна, которую я делю сама с собой.

– Вы пишете? – растерянно спросил Теофил. Он почувствовал себя обманутым. Значит, она перешла на чужую сторону, не проронив ни звука. Просто сделала это. Предательница.

– Стихи, гм… – не выдержала Штефани. – Очень мило, но для меня в этом есть что-то от переходного возраста, от игры в прятки, поэзия замещения, рифма вместо чистого текста, метафора вместо понятия, все-таки времена сейчас уже не те! – Она обратилась к Герману за поддержкой: – Не правда ли, Герман, цветы в этих стихах всегда цветут там, где рождается желание, роса окропляет траву там, где предполагается мерзкое возбуждение, большинство этих весьма спорных творений высокопарно называют себя лирикой, но по сути своей являются не чем иным, как подростковыми неврозами, кропотливо обвязанными розовыми нитками!

– Может быть. – Грюнберг не торопился протянуть Штефани руку помощи, даже рыцарские чувства имеют свои границы, а фрау Круг слишком уж перегнула палку.

Себастьян растерянно посмотрел на Штефани.

– Но, но, Штефани, дорогая, я не понимаю вашей эмфазы, именно поэзия венчает собой светлое здание литературы, о лирика, нежный цветок в удивительной флоре всех этих букв, заполоняющих страницы миллиардов книг, нет, нет, это выдающееся, прекрасное искусство!

Он говорил возбужденно и непроизвольно положил руку на плечи Сибиллы, как бы защищая ее.

Сибилла была словно вся из фарфора. Такая нежная. Такая хрупкая.

– Есть тексты, в которых нет ничего от рационализма повседневной жизни. Скорее попытки, фрагменты, и они скользят. – Сибилла окинула взглядом сидящих за столом, думая: «Они забросают меня камнями, но я все равно произнесу это». – Они скользят по краю безмолвия.

Ни возмущения, ни смеха. Видимо, рука Себастьяна, взявшая ее под свою защиту, была слишком сильна, чтобы кто-нибудь набросился на нее за эту пошлость. Проглотили, думала Сибилла, они и вправду проглотили ее, и к облегчению примешивалось желание расхохотаться. Но она справилась с собой и вместо этого улыбнулась Себастьяну. Спасение раненной охотниками косули. Вымученная улыбка, неплохо.

Себастьян еще ближе придвинулся к Сибилле.

– Расскажите мне о себе, – попросил он и подал ей шоколадку. Он настоял на том, чтобы она собственноручно развернула ее для него.

– Ах, я просто изучаю мир и его обитателей, а потом записываю, – ответила Сибилла и засунула Себастьяну шоколадку в рот. – У меня есть небольшая тетрадка, она всегда со мной, и все, что приходит мне в голову, оказывается там. Скоро и вы туда попадете! – пообещала она улыбаясь.

Себастьян чувствовал, как шоколад тает на языке.

– Вы мне покажете эту тетрадку? – спросил он тихо.

Сибилла быстро оглядела сидящих за столом. На них как будто не обращали внимания, потому что Герман как раз начал рассказывать анекдот. Ее рука скользнула внутрь жакета, висящего на спинке стула, и извлекла синюю ученическую тетрадь.

– И кто же там? – нетерпеливо спросил Себастьян.

Сибилла быстро пролистала тетрадку и остановилась на одной из страниц.

– Вот, – шепнула она, – здесь о Штефани.

Себастьян посмотрел на нее, ожидая продолжения.

– Ну?

– Вялая элегантность. Печаль ресниц осеняет блеклость лица, – прочитала шепотом Сибилла.

Себастьян издал задушенный возглас и сдавленно захихикал, как будто громкий смех мог выдать причину его веселья. Он восхищенно поднес руку Сибиллы к своим губам, задержавшись взглядом на ее декольте.

– Превосходно, превосходно! Еще шоколадку, – попросил Себастьян и открыл рот.

Интимная уединенность на том конце стола явно переходила всякие границы. Штефани отвела пряди волос со лба. Ей было жарко. Все зашло слишком далеко. Себастьян принадлежит ей. Это она, в конце концов, его пригласила. Это она для него готовила. Это на ее голубом блюдечке он сидит. Он дрогнул, это ясно. Необходимо что-то предпринять. Срочно. Потому что игры вон там, это Штефани прекрасно понимала, в какой-то момент начинают приобретать собственную динамику, необратимую. На Теофила, во всяком случае, надежды нет. Он, похоже, и не собирается отвлечь Сибиллу. Сосредоточенно ковыряет ложкой десерт, не поднимая глаз от тарелки.

– О, Себастьян, дорогой, могу я доверить вам вино? – спросила Штефани с невинной улыбкой, игнорируя деликатную ситуацию, в которой находился Себастьян.

И протянула ему графин с красным вином. Все, хватит этого тет-а-тет! Господи помилуй, надо же – Сибилла! Да Себастьян Тин уж точно не для этой малышки. К тому же пора переходить к делу. Моя книга. Труд моей жизни. Мое дитя.

Себастьян медленно встал, не отводя взгляда от Сибиллы. Он рассеянно нащупал графин, задел его, и в следующее мгновение на белой скатерти расползлась лужа красного вина.

Штефани вскочила.

– Мое платье! – вырвалось у нее.

Регина тоже подскочила и начала засыпать пятно на скатерти содержимым солонок.

– Старый способ! – ликующе заявила она. – У нас в доме часто бывали эти замшелые русские, безумные графы и декадентствующие помещики, о my god! Вы не представляете, что они вытворяли, но моя мать всегда сохраняла хладнокровие и говорила: «Со-о-оль, любимый, пррринеси мне со-о-оль, мно-о-ого со-о-оли!»

Штефани с трудом взяла себя в руки.

– Ничего страшного, просто возьмите другой графин, Себастьян, все в порядке.

Но голос ее был тонким и слабым.

Себастьян словно остолбенел, глядя на суету, возникшую из-за него. Наконец он как будто пришел в себя.

– Простите меня, о, милая Штефани, я безутешен, не понимаю, как могло это произойти, какой ужас… – И с этими словами он опустился перед ней на колени.

– Как я могу загладить свою вину? – ныл он, и стало почти невозможно сказать, было ли его самоуничижение истинным или он просто пародировал раскаяние.

– Загладить? Ах, Себастьян, мой милый Себастьян, поднимитесь, пожалуйста. – Штефани подала ему второй графин. – Будьте нашим виночерпием, и все будет в порядке!

Себастьян церемонно поднялся и посмотрел на скатерть.

– Разве не странно?

– Что именно, Себастьян? – Штефани была в нетерпении. Ну что там еще?

– Наша уважаемая Сибилла только что говорила о девственности ее текстов, которые не видел еще ни один мужчина, не говоря уж о том, чтобы к ним прикасаться, и в следующую минуту – вот. Посмотрите сюда! Ну?

Держа в одной руке графин, Себастьян другой указал на скатерть сильным и резким жестом, словно примеривался нанести финальный удар карате, от которого стол должен разломиться пополам.

– Вот, неужели вы не видите? Это – знак! Скатерть напоминает нам простыню, которую и сейчас еще кое-где в романских странах вывешивают на ворота после первой брачной ночи, как свидетельство того, что невеста потеряла свою девственность. Белое и красное, невинность и безумие, снег и кровь, разве можно представить себе лучшее благословение для дебюта Сибиллы? Разве это символическое, пардон, пардон тысячу раз, лишение девственности не является предзнаменованием рождения новой писательницы, зачатой между ягненком и лимонным муссом, омытой драгоценным вином?

– Занятно! – процедила Штефани сквозь зубы. Она почти теряла сознание от возмущения. И, что самое ужасное, эта театральная шлюшка, разумеется, получает удовольствие, посмеиваясь про себя, когда другому плохо.

– И это вино прекрасно, Штефани! – вскричал Себастьян в экстазе. – Аромат фиалки, слабый тон молодых побегов и легкая острота карамели, включающая в себя и запах белых грибов и мускуса, одним словом, как если бы бог скатился по горлу в красных бархатных штанах!

Штефани безучастно улыбнулась.

– Это из Хафербека? – спросила она.

– Нет, из «Les enfants du paradis».[95] – Себастьян был очень горд своей находкой.

– О да, «Les enfants du paradis»!

Ну нет, так быстро она не сдастся! Вот оно, точное слово. Сейчас надо выразить восторг, подумала она, и, главное, не слишком напирать. Себастьян должен снова повернуться к ней, к ней, к блистательной хозяйке. Она прижалась щекой к ладони, жест, который она тысячу раз видела в кино и который всегда был сигналом того, что сейчас произойдет возврат к прошлым событиям. Внимание, Себастьян, возвращение к прошлому!

– Я знаю, когда я впервые смотрела этот фильм, в утробной темноте зала меня охватило волшебное очарование; потом я писала об этом фильме, дорогой Себастьян, но это была не рецензия, а путевой очерк, описание путешествия, ведь я открывала новый, загадочный континент, который называется «кинематограф», ах, я пребывала в состоянии полной эйфории и одновременно ясной до прозрачности прозорливости, кажется, у меня сохранилась эта статья, надо ее перечитать…

– …Мне бы тоже этого очень хотелось, разумеется, – вставил Себастьян, – но, милейшая Штефани, иногда следует защитить себя от разочарований, неизбежных, когда обращаешься к самому себе через много лет. Я тоже однажды поддался этому желанию, взяв в руки свои ранние, восторженные произведения, и что же? Алмазы превратились в пыль, очарование исчезло, золото оказалось плодом упражнений алхимиков, дыхание юношеского гения исчезло… куда? Бог его знает…

Это была катастрофа. Штефани прошиб пот. Все не так, не так, все пошло не так.

– Очень может быть, Себастьян, что сам ты испытываешь разочарование, а человек сторонний воспринимает это совсем иначе!

Ну вот, теперь очередь Теофила. Ну, скажи что-нибудь! Она взглянула на Теофила, который бесстрастно смотрел на нее, похоже, он даже не прислушивался.

– Мой муж, во всяком случае, иногда пролистывает мои старые эссе и критические статьи и всегда говорит, не правда ли, Теофил, ты всегда говоришь: «Удивительно, удивительно, эти мысли не устаревают, напротив, с годами они иногда и выигрывают!»

Это было такое беззастенчивое самовосхваление, что самой Штефани даже стало неловко. Но Себастьян, поглаживая пальцем руку Сибиллы, повторил улыбаясь:

– О да, иногда, Штефани, иногда, иногда… – И его палец двигался в ритме этих слов, а мыслями он был явно далеко.

Штефани залпом выпила все вино, ее рука дрожала, когда она ставила бокал на стол.

Не только Штефани, но и Регина тоже нервничала. Все этим вечером шло вкривь и вкось, но у нее не было ни малейшего представления, что же, собственно, случилось. Она чувствовала только, что власть ускользает от нее, она больше не сияющий центр мира, а только маленький спутник, кружащийся сам по себе вокруг больших событий. Что она сделала не так? Ну ладно, никакая она не интеллектуалка, но у нее есть мозги, она знала это, так говорили все, она была на ты с миром, с тем миром, о котором все сидящие за столом не имеют никакого представления, она знала крутые места в Париже и Нью-Йорке, стоило ей щелкнуть пальцами, как тут же в Милане и Лондоне организовывались светские раунды, она была желанным гостем в мастерских сумасшедших художников и модных кафе, против которых этот вечер – просто показ диафильмов в доме престарелых. Ну? So what?

Регина тяжело дышала, в отчаянии помахивала веером, разгоняя теплый воздух, и поглощала вино большими глотками. Рядом с ней было тесно. Герман и Теофил непроизвольно слегка отодвинулись от соседки. Казалось, она вот-вот полезет через край, как тесто из квашни.

Регина нервничала, никаких сомнений. Но без истерики, которая присуща многим женщинам, а со всей бурлящей в ней жизненной силой, в каждую следующую секунду по-новому определявшей соотношение воздуха и материи. Она обнимала мир, заранее умиротворяя все те сомнения, которые вызывала.

Ага, они общаются без нее. Можно развлекаться и так. Ах, если бы она не затеяла эту дурацкую игру в слова. «Ideas to go» – shit![96] Она попыталась прочесть на лицах оправдательный приговор себе. На коже выступили капельки пота.

Герман с интересом наблюдал растущее беспокойство рядом с собой, и, хотя физически это ему было неприятно, он милосердно попытался остудить Регину скучным пересказом каких-то галерейных историй. Теофил задумчиво уставился на них, неожиданно обнаружив, что эти двое очень трогательны. Как старая супружеская пара.

Между тем Себастьян Тин вновь завладел рукой Сибиллы и больше с ней не расставался.

– Ну, детка, как долго мы еще будем есть шоколад, наслаждаясь сладостью и горечью только в кулинарном смысле? – Он шел ва-банк, пытался изобразить прожженного обольстителя.

– В шоколаде есть нечто трансцендентное, – с упрямством заявила Сибилла, хоть и осознавала, что это глупость.

– Ах да, трансцендентность, милая барышня. – С этими словами Себастьян придвинулся к ней так близко, что ясно видел пушок на ее шее, каждый волосок. – Но иногда нужно возвращаться и на землю.

– Не знаю.

Сибилла вдруг поняла, что не уверена, действительно ли она хочет того, что обещал ей этот флирт. Она обхватила руками бокал.

– Когда я вижу себя на сцене моих страстей, то понимаю: сначала оказываешься в раю, тебе поют ангелы, а потом раз – и жесткая посадка на краю постели…

Себастьян сжал ее руку.

– Но и царствие небесное иногда тяжелее земного существования, – промурлыкал он, и Сибилла с неудовольствием ощутила, что эта мысль ей понравилась.

– Зачем же так скромничать, Сибилла? – вдруг вынырнул из небытия голос Теофила. – Мне кажется, чулки без пояса позволяют догадываться о своего рода легкомысленности?

– Гм, должен сказать… – сделал попытку ответить Себастьян, но прервался, занявшись пуговицей на манжетах.

«Все, – подумал Теофил. – С меня довольно». Он мужественно выдержал десерт, но теперь с него хватит. Званый обед, что за пытка. Себастьян и Сибилла воркуют, да еще так противно, Герман и Регина обмениваются модными сплетнями, а Штефани, его собственная жена, так напряженно следит за всеми, словно она хозяйка пансиона, растеряла все остатки достоинства. «Мой муж иногда перелистывает мои старые статьи…», какой стыд. Все, хватит, теперь – пиво и нирвана. В любом другом месте будет лучше, чем здесь.

Он встал и пошел на кухню.

Мария уснула. Она сидела в старом кресле, опираясь головой на согнутую в локте руку, и дышала ровно и глубоко. Серебряный крестик премило поднимался и опускался на ее груди. Платье немного сползло, но все под ним было так аппетитно, что ему нужно было только протянуть руку.

Теофил снял свой твидовый пиджак и опустился перед ней на колени. Осторожно поцеловал колено. Никакой реакции. Он тихонько приподнял подол платья и отважился на второй поцелуй, более решительный. Черт возьми, шелковые чулки или что-то вроде этого. Теофил не слишком хорошо разбирался в белье, но эти чулки были особенные, это точно.

Мария вздохнула. Затем открыла глаза и посмотрела на него.

«Она просто смотрит на меня, – думал Теофил. – Просто смотрит. Она такая, какая есть, и она прекрасна. Обходится без этой проклятой болтовни. Ей не нужно ни единого слова, чтобы быть такой милой, такой ласковой, такой нежной».

– Мария, – произнес Теофил.

– Да, – ответила Мария.

Как кратко – да.

– Мария, – повторил Теофил, и ему показалось, что это слово превратилось в крик, признание в любви, торжествующий вопль, и они обнялись. «Я не могу остановиться, – думал Теофил, – просто не могу остановиться. Даже если бы я захотел, но я не хочу, у нее крылышки и корсаж, она ангел, она такая мягкая, Боже, она мягкая как шелк, и ее крылья черные и мягкие и…»

Себастьян не отступал. Сейчас, когда этот Теофил внезапно исчез, причин сдерживаться больше не было. И если в ближайшее время не добиться успеха – Себастьян знал это, – сладкий сок начнет бродить и станет невкусным.

Он снова схватил руку Сибиллы, хотя та чуть заметно от него отстранилась. Торопливо опустошил свой бокал. Под воздействием вина он перешел в приятное состояние парения в воздухе.

– Нет, нет, прекрасная дама, не убегать! – шепнул он в ухо Сибиллы.

– Я была далеко в моих мыслях, – ответила она с улыбкой, которая образовала на ее щеках крохотные морщинки.

«Как это прелестно, первые признаки увядания пышного цветка, – подумал Себастьян Тин, – такой она мне больше всего нравится».

– А ваше сердце, оно тоже было далеко? – Губы Себастьяна теперь касались ушной раковины.

Сибилла отшатнулась от его горячего дыхания. Что это она делает? Что позволяет себе этот тип? Он был неотразим и раздражал, как укус комара, зуд от которого доставляет и радость, и досаду одновременно. Мне надо перестать пить, подумала она и взяла бокал.

– Ах, сердце, мое бедное сердце, неужели вы хотите бросить его на съедение анонимным читателям? Ведь все, что у меня есть, написано кровью!

«Я больше ничего не боюсь, – подумала Сибилла, – о, if my friends could see me now».[97]

– Ну, это немного преждевременно, – прошептал Себастьян Тин. – Ваше сердце вам еще понадобится, сначала надо дать его завоевать. А что касается читателей, я буду вашим рыцарем, дорогая Сибилла, ни критик, ни читатель не посмеет посягнуть на ваши интимные мысли!

Сибилла благодарно кивнула. Себастьян, конечно, подвыпил, но кажется, и впрямь говорил серьезно. Она почувствовала, что в голове началось кружение, карусель веселых мыслей, легкомысленный праздник.

– И какой же переплет вы предлагаете, мой рыцарь? Красный сафьян с черной траурной рамкой? Лиловый цвет церкви с буквами, розовыми, как подвязки для чулок? Или цвет икры с розовым цветом мяса лосося?

– Вы чувственное чудовище! – шепнул Себастьян. – А это правда, ну, про чулки без пояса, и откуда наш хозяин знает такие вещи, позвольте спросить?

– Понятия не имею, – ответила Сибилла чистую правду.

– Тогда я позволю себе предположить, что у него способности к ясновидению…

– Скажем так, у Теофила потрясающая интуиция.

– Вот как? – Голос Штефани звучал холодно и враждебно.

Сибилла вздрогнула. Не только Теофил, но и Штефани, и другие гости, вероятно, слышали больше, чем ей хотелось бы, и во всем этом виноват Себастьян Тин.

Внезапно она осознала, что она весь вечер уделяла преступно мало внимания хозяйке дома. Это может ей дорого стоить, она знала. Если ты женщина, то приглашают тебя очень редко, по крайней мере на светские ужины. Ну, дай ей лапку, служи, мысленно сказала она себе, смелее! И постарайся четко артикулировать.

– Штефани, а что получилось из той статьи, которую вы хотели писать о приглашенном нами режиссере, этой кошмарной даме с Востока? Вы были даже на одной из репетиций… она удивительна, – добавила Сибилла, обращаясь к Себастьяну, который, глубоко разочарованный сменой темы, взял сигариллу, не отпуская, правда, руки Сибиллы. Прикурить сигариллу он забыл и теперь крутил ее между пальцами.

– Tempi passati,[98] но вместо портрета получился подробный некролог, – ответила Штефани холодным тоном профессионала.

Сибилла своими шашнями за столом себя разоблачила. Кроме того, она явно слишком много пьет. И побуждает к тому же Себастьяна Тина, который и так слегка поплыл. А уж этого сегодня Штефани точно не нужно. Все, в глазах общества вы уже никто, дорогая Сибилла.

– Разумеется, с чувством, и все такое, – продолжила Штефани. – Это ведь очаровательно, гэдээровская рутина, военная муштра и далекие метафоры… – Она наклонилась к Себастьяну. – «Обаяние строевой подготовки», написала я тогда.

Тин вежливо улыбнулся.

Сибилла вздохнула.

– Я видела ее еще раз, на последнем спектакле. Она выглядела как привидение, кожа и кости… – Штефани ухмыльнулась. – Актеры называли ее «музейным экспонатом штази».

Среди всеобщего смеха прозвенел звонок.

Штефани вздрогнула. Звонок напомнил о том, что есть мир и снаружи, где-то по ту сторону стола. А куда девался Теофил?

Регина вскочила, поспешила к двери и скоро вернулась, за руку ведя молодого человека. Мгновенно наступила тишина. Его разглядывали как привидение, как бомжа, заявившегося на банкет.

– Это Андре, мой зайчик, мой юный бог!

Регина стащила с него кожаную куртку. Она взяла его за руку, как ребенка, и подвела к Штефани.

– Дорогая, это наше чудо, наш гениальный шалун, о котором мы так много слышали. Андре – Штефани Круг, наша очаровательная хозяйка.

Штефани пожала протянутую руку. Рука была прохладной и твердой, как и его голос, который вежливо произнес: «Добрый вечер!», пока Регина демонстрировала свое сокровище другим гостям.

– Андре – совершенно особенный, все от него балдеют, он – сверчок, а мы – муравьи, не правда ли, мой зайчик, как дела, садись же, бери стул. – Она притащила стул и усадила молодого человека между Германом и Штефани.

Значит, это Андре, сказала себе Штефани, хотя ее тело в эту минуту изучало его, постигало, волновалось.

– Милая квартирка. Прошу прощения за то, что так поздно, но мне надо было еще пошляться по городу, – сказал Андре, улыбаясь Штефани так нахально, так лицемерно опуская глаза и так беззастенчиво разглядывая ее тело, что к щекам дамы прилила кровь. Она почувствовала дикий голод. Как вчера на репетиции, мелькнуло у нее в голове. «Музыка здесь, – объясняла певцам режиссерша, – это как если бы танк наехал на двух крыс».

– И чем вы сейчас занимаетесь? – автоматически спросила Штефани.

Регина предложила Герману пересесть, а сама заняла его место. И положила руку на плечо Андре. Штефани завидовала такой непринужденной интимности отношений.

– О, Штефани, он волшебник, настоящий маг. Ты ведь знаешь, «panta rei» – это на латыни «Things are changing!».[99]

Штефани встала.

– Что мне вам предложить? Утку, рыбу, мясо, лимонный мусс?

Господи, этот парень отлично выглядит.

– Может быть, запеченный картофель?

– Было бы неплохо выпить чего-нибудь, ну, и если у вас столько еды, я бы съел печеную картошку.

Андре криво улыбнулся, и Штефани увидела небольшой просвет между зубами вверху справа. Боже мой, как мило.

Она вышла из столовой, тщательно контролируя каждый шаг. Смотрит ли он ей вслед? Проходя мимо зеркала в прихожей, она глянула на свое отражение. Он находит, что она старая? Как вообще выглядят подружки Андре?

Штефани распахнула дверь на кухню. И замерла на пороге.

Некоторое время она стояла, не в силах пошевелиться, сказать что-нибудь или отвести глаза. И почти против своей воли наблюдала за черно-серым клубком, который все двигался и двигался с какой-то звериной целеустремленностью. Постепенно, очень медленно она пришла в себя.

– Мне очень жаль, Теофил! – Голос Штефани разрезал теплый воздух кухни, как электрический нож. – Но мне кажется, что это не оригинально! Ты слышишь, Теофил? Это не ори-ги-наль-но!!! Это пошло, это девятнадцатый век, это Вильгельм Буш,[100] пошлая романтическая связь с прислугой!

На клубок эта речь не произвела никакого впечатления.

– Да перестаньте же наконец! – Штефани повысила голос и, повинуясь мелькнувшей мысли, схватила бутылку с вином и вылила вино на это сплетение рук, ног, голов.

И ничего не произошло, кроме того, что страстное безмолвие происходящего перешло в пыхтение.

Бутылка со звоном упала на кафельные плитки в стиле модерн и раскололась. Штефани вздрогнула, развернулась, вышла и закрыла за собой дверь в кухню. Торопливо открыла вновь и нащупала ключ, торчащий в двери. Потом закрыла дверь и замкнула ее. На два оборота.

Ключ она небрежно сунула на книжную полку. В изнеможении прислонилась к дверному косяку.

Ее словно облили цементом. Она весила тонну. Она не смогла бы пошевелить и мизинцем. Из столовой до нее доносился тявкающий смех Себастьяна. Долой всех, подумала она в отчаянии, вон, вон! Столовую заколотить досками! В кухню бросить бомбу! В горле встал ком.

– Дорогуша, тебе нехорошо? Тебя так поразил мой зайчик?

Боже мой, Регина!

– Мигрень, – выдохнула едва слышно Штефани.

– Пойдем, пойдем, выше голову, у меня есть одно средство, ты его проглотишь, – Регина поковырялась в своей сумке и неожиданно быстро извлекла яркий флакон, – и все будет в порядке, выпил – и как новый, волшебное средство, нужно только пить с водой, скорее возьми на кухне…

– Нет, ни в коем случае! – Штефани почти кричала, и Регина испуганно отшатнулась.

– Штефани, ты меня пугаешь, правда, перетрудилась на кухне, да? Слишком много готовила? Но у тебя же есть эта жемчужина с юга, эта милая девочка, где она, собственно?

Штефани втянула живот. Con-te-папсе![101]

– Она как раз ушла, последняя электричка, ты ведь знаешь, это всегда проблема и… Нет, Регина, нет, ты не можешь туда войти, там ужасный беспорядок, пожалуйста, оставь ручку двери, Регина!

Регина фон Крессвиц лукаво переводила взгляд от ручки на Штефани и обратно.

– Конечно, конечно, как хочешь, но, может, тебя заинтересует, что твои гости сидят всухую и Андре еще не выпил ни глоточка…

– В кладовке, – из последних сил шепнула Штефани, – напитки в кладовке. Будь добра, возьми там бутылку вина, пожалуйста. Третья дверь справа.

– Хорошо, дорогуша, calm down,[102] уже иду!

Но вместо того чтобы уйти, она вдруг наклонила голову, как будто прислушиваясь.

– Там Теофил? Ему тоже плохо? Наверное, пищевое отравление? Рыба? Я знала, это семга! У меня тоже бурлит в животе, наверное, рыба была со скидкой, да, Штефани? Ну разве можно покупать продукты со скидкой, это неприлично. Ой, ой, ой, Теофилу и вправду нехорошо, может, надо пригласить врача… И предупредить остальных, это опасно для жизни. Ты меня убиваешь, Штефани, послезавтра у меня важная встреча, я должна быть в форме, должна там быть, живая или мертвая, погоди-ка… – Регина снова наклонила голову.

На ее щедро раскрашенном лице промелькнула тонкая, карандашный штрих, улыбка.

– О'кей, о'кей. Никаких проблем, уже ухожу!

Она послала Штефани воздушный поцелуй.

– Все в порядке, дорогуша! На меня можешь положиться, я нема, как фамильный склеп… И не забудь принести что-нибудь выпить, когда переведешь дух!

С этими словами Регина начала свое триумфальное возвращение в столовую.

Теперь прислушалась Штефани. Пыхтение, хриплый крик и внезапная тишина, полная тишина. Затем стоны, глухие и громкие, постепенно переходящие в ритмичные, синхронные всхлипы. По-видимому, все началось сначала.

Неверными шагами она направилась к кладовке. Да, вино. А штопор? На кухне. Ей придется войти туда еще раз. Нет, она не могла туда идти. Она была уверена – стоит только ей открыть дверь, как запах гниения и порчи заполонит всю квартиру.

Ее взгляд упал на ящик с пивом. Пиво. Пиво Теофила. На косяке двери висела открывалка. Теофил часто брал пиво из ящика, тут же открывал бутылку и пил из горлышка. Как какой-нибудь работяга со стройки. Когда-то давно это ей нравилось. А потом она никак не могла его отучить.

Штефани закрыла глаза. Живой или мертвой… все равно. Она сняла открывалку с крючка, взяла в руки две бутылки и медленно пошла по коридору, шаг за шагом. «Это не я, – подумала она, проходя мимо зеркала. – Это затравленное существо с пивом в руке – не я». У входной двери она остановилась. Просто исчезнуть, по лестнице вниз, на улицу, на свежий воздух.

Она прислушалась, на этот раз к тому, что происходило в столовой. Голос Андре. Мягкий, слегка хрипловатый. И щебет Регины.

Нет, она должна это выдержать. Улыбайся, ради Бога, улыбайся.

– Штефани! Куда вы пропали? Мы уже начали волноваться! И где наш хозяин? – Себастьян встал, слегка покачиваясь, и замер, увидев в руках Штефани бутылки с пивом.

– Такое несчастье! Я знаю, это непростительно, но у нас кончилось вино! – Штефани подошла к столу. Все взгляды были направлены на нее.

– Теофил как раз отправился за вином, неподалеку живут наши друзья, может быть, они еще не спят, а пока будем пить пиво! В конце концов, почему бы и нет?

– Да, почему бы и нет? – злорадным эхом отозвалась Регина.

– Мой любимый писатель, Иосиф Коба, позднее звавшийся Сталиным, никогда не пренебрегал пивом, – сказал Герман.

– Пиво! Класс! – Андре тоже поднялся и взял из рук Штефани бутылки. Привычно откупорил их.

– Супер, я уж думал, что здесь вообще не получишь ничего выпить! Чашка теплого пива не в счет! – закончил он ухмыляясь. Нашел на столе сиротствующий бокал Теофила и налил в него пиво до краев.

– Еще кому-нибудь налить?

– Ну конечно, мой зайчик, налей мне! – хихикая, Регина протянула ему свой пустой бокал. – Штефани и Теофил – очень нетрадиционная пара… Гип-гип ура!

Себастьян закашлялся. Пиво. Господи, и вправду пиво, Отвратительно. Просто отвратительно. Красное вино мягко обволакивало его гортань, как роскошное кашемировое покрывало. И вместо этого пить пиво? Его пробрана дрожь от одной только мысли.

– П-п-пожалуй, я сохраню в-верность вину! – сообщил он. Язык с трудом ворочался во рту.

Он посмотрел на Сибиллу, которая, казалось, была не слишком шокирована. Она с готовностью придвинула свой бокал к Андре.

– Большое спасибо, сверчок, – сказала она, с любопытством смотря на Штефани.

Что здесь происходит? Слава Богу, сквозняк. Что же все-таки случилось?

– А вам? – Андре протянул вторую бутылку Герману Грюнбергу.

– Большое спасибо, молодой человек, – ответил Герман, – но я вынужден придерживаться уже сделанного мною выбора. В противном случае могут возникнуть серьезные проблемы с кровообращением, знаете ли… – Он потянулся к бутылке виски.

– Это нечто невообразимое – пиво после еды, особенно когда пьешь пиво из того же бокала, что и вино!

В голове Штефани под белокурыми локонами жарко билась кровь. Все должно выглядеть легко, как шутка, никакой катастрофы, просто – импровизация! Точно! Импровизация! Она подмигнула Андре.

– Ритуал – это красиво и хорошо. Но и неожиданность тоже может быть удовольствием! Это – просто импровизация! Она вспомнила клубок тел на кухне. Господи, помоги! Окно на кухне открыто. Теофил и эта развратница, наверное, развлекают весь двор! Сейчас начнут звонить с жалобами соседи. Госпожа Круг, ну разве так можно? Вы не могли бы потише?… Подумайте о детях! Если вы не прекратите, мы позвоним в полицию! Она улыбнулась. От этой улыбки у нее заныли уголки рта. Она в ужасе смотрела, как Регина шушукается с Германом. Обоим, казалось, было очень весело.

– Так где же все-таки хозяин дома? – спросил Герман с лицемерной заботой. – Надеюсь, с ним ничего не случилось?

На лице Штефани отразилось отчаяние. Она испуганно посмотрела на Себастьяна Тина.

– Я думаю… э-э… нет, по крайней мере надеюсь…

Такая беспомощность женщины очень нравилась Себастьяну. Он решительно выпил остатки красного вина из своего бокала.

– Да, действительно, – включился в разговор он и в ту не секунду понял, что на него напала икота, – какая ужасная… ик… картина встает перед глазами, ваш супруг сейчас бредет т-темной… ик… улицей, чтобы п-поднять друзей с постели, оторвать от заслуженного ими сна, и все потому, что мы не хотим быть ги-ик-бкими. Признаюсь честно, пиво, – уголки рта его опустились, будто он попробовал что-то горькое, – не входит в число напитков, которые могут усладить мой вкус, и эта превос-ик-ходная еда на самом деле заслуживает более достойного финала, чем этот недостойный напиток неприви-ик-г-легированного класса, напоминающий скорее о жирной, ик… безвкусной пище, которую съедают второпях, на углу, грязными-ик руками, чем о том удовольствии, которое вы, любезная Штефани, доставили нам сегодня вечером вашими блюдами…

Он промокнул губы салфеткой, уже покрытой пятнами, по цвету и консистенции которых опытный детектив без труда восстановил бы меню вечера.

Вид у него не ахти, подумала Сибилла.

– И все-таки для чистых – все чисто! – вскричал Себастьян. – Поэтому наполним бокалы и выпьем за нашу очаровательную хозяйку, промах которой удивителен, но вовсе не непростителен!

Широким жестом Себастьян наполнил свой бокал пивом, налил и Сибилле и поднял приветственным жестом.

– Что это за комик? – спросил Андре в наступившей тишине.

– Но-но-но, Андре, держи язык за зубами, глупый малыш, это же Себастьян Тин, я тебе много о нем рассказывала, Умная голова, настоящий opinion leader[103] и к тому же еще издатель, знаешь, тот, кто издает книги, книги без картинок, – Регина закатила глаза, – и книги с картинками! Например, ка-та-ло-ги!

И энергично замахала веером. Она была похожа на наседку, призывающую к порядку мятежного цыпленка на птичьем дворе.

– Книги, картины, so what. Ведь это прошлогодний снег. Джина, крошка!

Все уставились на Регину. Джина, крошка. Это звучало почти фривольно. Себастьян Тин несколько мгновений выглядел так, словно собирается вызвать Андре на дуэль за столь непочтительное обращение с дамой.

Только Штефани пылала завистью. Джина, как здорово. Просто, дерзко. А что можно сделать из мещанского «Штефани»? Как она ненавидела в школе это «Штефи».

– Вам надо выпить бокал залпом, тогда икота пройдет! – шепнула Сибилла Себастьяну. Тот послушно выпил бокал пива залпом и встряхнулся, как мокрый пес.

– Так, так, – сказал Герман Грюнберг. – Прошлогодний снег. А вы… простите, как ваше имя?… чем вы занимаетесь?

Андре откинулся назад и закатал рукава. Что за руки, подумала Сибилла.

Вульгарный тип, подумал Себастьян. Он решил не удостаивать больше этого невоспитанного чужака своим вниманием. Как обидно, что представительница древнего дворянского рода вынуждена общаться с таким босяком. Проницаемость общества. Какая фатальная ошибка.

– Ну, я… – начал Андре.

Себастьян поднялся.

– Простите, я на минуту вас покину…

– Только не сейчас! – закричала Регина, понимая в ту же секунду, что ведет себя неприлично.

– Нет, нет, именно сейчас, – улыбнулся Себастьян, – иначе случится несчастье!

О да, несчастье. У Штефани перехватило дыхание. Наверняка эти двое в кухне еще не закончили, наверняка они сейчас находятся на новом пике страсти. Теофил был не слишком громогласен, насколько она припоминала, но эта маленькая южная мадонна заводилась довольно сильно, занимаясь «амором». Или как там будет любовь по-португальски.

– Нет, нет, – всполошилась Штефани, – Андре всех нас так заинтриговал, что если вы сейчас исчезнете, дорогой Себастьян, ему придется рассказывать еще раз, а это безумно жалко, пожалуйста, останьтесь!

Озадаченный, Себастьян снова сел. Они что, с ума посходили? Они переоценивают его мочевой пузырь. Ну ладно, пару минут. Но дольше ему этот процесс не удержать!

– Ну? – спросил он нетерпеливо. Мучительная резь будет усиливаться каждую секунду. Голова кружилась. Пиво он никогда не выносил.

– Так вот, вот в чем дело, речь идет… э-э-э, об ориентированных на динамику интерфейсах, я называю это как бы «кибергнозисом», это то же самое, что и «эстетика забвения», да… Точно, «эстетика забвения», поскольку сейчас вокруг так много информации, что человек больше не может ее переварить, и моя работа, я имею в виду в узком «контексте искусства», – Андре отхлебнул пиво, – вот, интересна мне как бы в плане «топографии сознания».

И посмотрел на Регину, которая ободрила его кивком.

– Я разработал концепцию… – Продолжить Андре не Удалось, потому что Герман и Сибилла в унисон залились истерическим смехом.

– Как это… занятно… – выдавила Сибилла, тяжело дыша, а Герман, тоже желавший выступить, задохнулся в приступе кашля.

– Дети, дети, что случилось? – спросила Регина. Ей показалось, она что-то упустила.

– Ну дайте же ему договорить! – вскричала Штефани. Бедный зайчик!

– Точно-ик! Есть же все-таки законы вежливости. Продолжайте, юноша! – умоляющим голосом попросил Себастьян.

– Ну ладно, kids, вы крепко под кайфом, вам уже сегодня это говорили? – Андре капризно вывернул губы. – Мне нужно немного feeling, понимаете? Эмоциональной feedback,[104] хорошие вибрации, иначе я не смогу говорить, ясно?

– Все хорошо, все хорошо, выкладывай дальше! – закричала Регина.

– О'кей, Джина, крошка, для тебя, только для тебя! Итак, – он зафиксировал взглядом Германа, потом Сибиллу, которая все никак не могла успокоиться, – моя концепция… э-э-э… это радикальное присутствие, я имею в виду латентность эстетики памяти, и поэтому, говоря точнее, моя концепция – виртуальная инсталляция…

Все. Финита. Сибилла и Герман больше не могли сдерживаться, сгибаясь от смеха, они ложились на стол.

Себастьян взирал на них словно через пелену. Редкий случай – кто-то смеется, когда он остается серьезным. Себастьян почувствовал облегчение, потому что его икота прошла. И тем настойчивее напоминало о себе то, что он иногда в шутку именовал «канализацией».

– Ну, если вы меня простите. – Он подался вперед и неуверенно поднялся, опрокинув свой стул. Стул с грохотом упал на паркет.

Пиво ему явно не пошло впрок. И что за осел, выпил залпом бокал. Это против его принципов. Себастьян наклонился за стулом. В какой-то момент показалось, что он потеряет равновесие, но он смог выпрямиться сам и поднять стул.

– Ну, а теперь… – сказал он.

Штефани в панике вскочила.

– Ох, Себастьян, дорогой Себастьян, я не уверена, что туалет свободен в этот момент, может, мой муж вернулся и занял его, он иногда так делает, правда, в самом деле уединяются там иногда, чтобы… чтобы помедитировать, в последнее время в нем появилось что-то отшельническое и… – Она говорила как в бреду.

– Дорогая Штефани, раз-з-решите мне… разрешите мне выразить свое уд-д-ивление по поводу того, с какой настойчивостью мне уже некоторое время пре-п-п-пятствуют в отправлении естественной потребности. Все, больше ни слова! – Он жестикулировал правой рукой, как дирижер при финальных аккордах. – Я иддду в туалет!

Штефани рухнула на свой стул.

– Да, конечно! – шепнула она едва слышно.

Себастьян бросил на стол грязную салфетку и неверными шагами покинул комнату.

– Неплохо нагрузился, правда? – сказала Сибилла и дружески подмигнула Штефани. Но та не обратила на нее внимания, сосредоточенно к чему-то прислушиваясь.

– Итак, что теперь? Вы хотите еще послушать об «исчезновении тела»? О «трансцендентности телепатического общества»? – раздраженно спросил Андре. Он поставил локти на стол. – Или о «коллективной Мнемозине»?

За столом стало тихо, но у него не было ощущения, что все ждут его объяснений, скорее все ждали чего-то определенного. Только Сибилла мысленно хихикнула.

– Ну ладно, тогда сначала немного заправимся, – надул губы Андре и открыл следующую бутылку пива. За столом по-прежнему сохранялась странная тишина.

Затем донесся звук, казалось, шедший из другого мира. Может быть, свист дырявых кузнечных мехов или хрип воздушного насоса. Все вопросительно переглянулись. Чуть позже в дверях появился и источник звука – Себастьян Тин. Согнувшись, держась одной рукой за ручку двери, он пальцем другой руки указывал куда-то в сторону прихожей. У него словно начался приступ астмы, замаскированный под смех и отягощенный тем, что безупречный серый костюм, этот обдуманный им со всей тщательностью ансамбль тончайшего сукна и изысканного кроя, перестал быть таковым, или, точнее говоря, на нем появилось пятно совершенно неподходящей окраски и к тому же в деликатном месте, на брюках, и это пятно ко всему прочему волшебным образом увеличивалось.

– Что случилось, Себастьян? – вскричала потрясенная Штефани. – Что с вами произошло? О Боже!

Вместо ответа Себастьян скорчился, словно под градом оплеух, и, изнемогая от истеричного смеха, попытался издать звук, похожий на «т» или «тх». Наконец в краткий момент затишья ему удалось произнести:

– Это – не «Т-т-их-х-хая ночь»!

Затем он направился к своему месту. Его смех перешел в стенания, и он упал на стул.

– Delay, все как в книжке, – ехидно заметил Герман Грюнберг.

– Герман, в самом деле, мы не должны смеяться, quel malheur![105] – напряженным голосом вскричала Регина и пнула Андре, который, очевидно, хотел сказать какую-то дерзость.

– О'кей, о'кей. – Андре схватил веер Регины и безудержно расхохотался, закрывшись им. Сибилла нервно хихикала.

Затем стало тихо.

Себастьян еще немного повсхлипывал среди всеобщего молчания, затем обратился к окаменевшей на стуле хозяйке дома:

– Штефани, милая, я безутешен, ух, – приступ смеха чуть ли не начался сначала, но вскоре перешел в покаянный вздох, – но эта неп-п-приятность вынуждает… вынуждает м-м-меня покинуть ваше общество. – Он вытащил из кармана брюк полотняный носовой платок с монограммой, вытер пару слезинок со щек и высморкался. – К великому моему сожалению, я вынужден попрощаться…

– Но, Себастьян, дорогой Себастьян. – Штефани очнулась от столбняка и даже почувствовала облегчение от того несчастья, которое приключилось с Себастьяном. Оно каким-то образом уменьшило масштаб катастрофы на кухне и, может быть, да, может быть, неловкость ситуации создаст между ними тайную связь, которая поспособствует ее проекту с изданием книги. – Мы же взрослые люди, пожалуйста, останьтесь, мы не сможем обойтись без вас сегодня! Конечно, вам необходимо переодеться, и едва ли вам подойдет костюм моего мужа, даже невзирая на то… что у него… неподходящий размер, я имею в виду, что у вас и… у моего мужа совершенно разное сложение, поэтому, велите прислать вам новый костюм из дома! Ваш мажордом наверняка подберет что-нибудь!

– Не знаю… позвольте, я лучше пойду… и… и… воспоминание об этом faux pas[106] быстро развеется… – Произносить слова Себастьяну становилось все труднее.

– Нет, нет, останьтесь, я прошу вас! – сделала на этот раз попытку Сибилла. «Теперь, – думала она, – ты не можешь просто так исчезнуть. Властитель книг, правитель царства, называемого общественным мнением, сидит здесь в деликатном положении, слегка подвыпив, как и я, впрочем, и не должен уходить, пока я не стану его автором».

– Ах, Сибилла, ну как же я буду смотреть вам в глаза? Себастьян снова полез за платком.

– Но ведь это человеческое, слишком человеческое, не правда ли?

И никто не поинтересуется, откуда эта цитата, подумала Сибилла.[107]

– Дорогая Идштайн абсолютно права, все в порядке, Себастьян, никто не обращает внимания, не правда ли? – Регина перешла на чуть ли не материнский тон. – Это напомнило мне моего дядю Федора, который иногда тоже подтекал, как испорченный кран, о, не сердитесь, вы же понимаете, что я имею в виду!

Себастьян боязливо кивнул и неуверенно посмотрел на Сибиллу. Но ее уже занимало другое.

– А что вы имели в виду – «Тихая ночь»? Что там такое случилось? – Сибилла поняла, что она на редкость несообразительна. Что такое известно всем, кроме нее?

Себастьян воздел руки и вскричал:

– Ради всего святого, это я окутаю пеленой молч-ч-чания! Штефани подавленно молчала, а Регина с Германом, сдавленно хихикая, обменялись многозначительными взглядами.

Себастьян присоединился к хихиканью и со стоном промокнул носовым платком лоб, глаза, затем рот. Андре с интересом смотрел на него.

– Старик, ты, наверное, обкололся какой-то дрянью, я тебе говорю, погоди, пока не придешь в норму, черт с ним, пусть течет, со своим прибором ты все равно сейчас не справишься, вот, хлебни моего пива, здесь не так-то много выпивки. – Он с упреком взглянул на Штефани, но она пристально смотрела куда-то в угол. – Ну, ладно, давай, хлопни, жизнь коротка!

– Я бы чего-нибудь выпил, но зддессь этого н-нет! – пожаловался Себастьян.

Штефани тут же среагировала на реплику Себастьяна, как будто ей подсказал, что делать, невидимый суфлер.

– Нечего пить? – вскричала она. – Не может быть, дорогие мои гости! Ящики полны! Минуту! – Она почти пропела эти слова и выпорхнула из комнаты.

Себастьян поспешил за ней так быстро, насколько позволяла его стесненность в движениях.

– Подождите, Штефани, я поз-з-воню Альфреду, он что-нибудь привезет мне, чтобы я мог вновь свободно себя чувствовать в обществе!

– Возьмите мой мобильный! – крикнула Регина и принялась рыться в своей сумке. – Сейчас, сейчас я его найду. волшебная вещь, он сейчас отключен, ну вот, только что был!

– Не знаю, мобильные телефоны внушают мне подозрение, я лучше позвоню из прихожей.

С этими словами он исчез.

– Он сокровище, этот Тин, ну разве он не сокровище?

– У господина Тина бывают удачные минуты, мужчину всегда видно, – сказал Герман Грюнберг и нашел взглядом Сибиллу. – Ведь это редкость, чтобы человек так спокойно относился к вопросам выделений. Наверное, у него безумно дорогой психотерапевт!

– Эй, старик, да чем вы в конце концов обкололись? Вы такие странные, – ухмыльнувшись, спросил Андре.

– Ну, ну, мой зайчик, безобразник, – Регина приобняла свое сокровище, – что за мысли рождаются в твоей головке, никакой трагедии, мы просто все немного взволнованы, потому что… – она быстро оглянулась, проверив, нет ли поблизости Штефани, – …на кухне кое-кто кое-чем занимается. А если ты спросишь, почему именно сейчас, то я тебе не смогу ответить, ведь у них был на это целый день, потому что она служанка, а он – хозяин и они могли запросто этим заняться между уборкой и глажкой, не так ли?

– Нет. Я просто не могу поверить, – в изумлении сказала Сибилла. И еще раз: – Нет.

– Именно так. – Герман протянул ей пачку сигарет. – Вы же знаете, любой юнец особые услуги хоть раз найти пытался у прислуги! Правда, со мной это случилось в более раннем возрасте, лет в девять или десять. Зато моим родителям не пришлось тратить время на неблагодарные объяснения. Знаете, learning by doing…[108]

– Не могу себе представить – Теофил… – Сибилла взяла сигарету и прикурила от спички, предложенной Германом.

– Вышвырните вон его, этого кухонного казанову! – поддержала ее Сибилла. Она была сердита. Сначала этот Тин ведет себя неизвестно как, а теперь еще и Теофил.

– Вышвырни их обоих, леди, и устрой себе праздник, о'кей? – посоветовал Андре и снова сел.

Штефани глянула ему прямо в глаза. И по мере того как она на него смотрела, тело ее стало выпрямляться.

– Разумеется, я не вышвырну малышку вон, – сказала она медленно и серьезно. – Этого сладкая парочка не дождется: таинственность великой любви, романтика убогих отелей, драма запретной любви – недоступной и желанной. О нет. Они останутся. И он, и она. Он должен увидеть, как она гладит его трусы, она должна ему надоесть готовкой и кухонной болтовней, а она – она должна увидеть его в будни, небритым и хмурым, безвольным домашним животным, часами просиживающим в туалете с газетой!

Возникла пауза.

– Браво! – произнес наконец Герман и беззвучно зааплодировал.

– Браво, браво, дорогая Штефани! – вскричал Себастьян Тин, и за столом возникла атмосфера веселого облегчения.

Все не так уж плохо. Иначе зачем, в конце концов, нужны друзья?

– Я говорю вам, в какой-то момент у меня было ужасное состояние, но мы все же не в пьесе Стриндберга. Господи, я не собираюсь ни вешаться, ни стрелять в Теофила, просто все это очень пошло…

Штефани откинулась на стуле, ощущая, что каждое ее слово вытаскивает ее на несколько сантиметров из пропасти, в которую она свалилась.

– Ведь мы, наконец, живем в постбуржуазный век, и представление о браке как о супружеском союзе утеряло и привлекательность, и законность сейчас, на пороге нового тысячелетия. – Она на миг взглянула в хитрые лисьи глаза Андре» и перед не закружились мириады мерцающих звезд. – Поэтому я придерживаюсь позиции, согласно которой брак – это приятная дружба без утомительных обязанностей: так же, как люди, которых давно знаешь, сначала считаются «старыми» друзьями, переходя позже в разряд «хороших» друзей, так и муж со временем превращается просто в компаньона, спутника, товарища в путешествии, и… – Штефани еще раз набрала воздуха в легкие, да, в словах больше реальности, чем в жизни, подумала она, и что такое тот отвратительный клубок на кухне по сравнению с этой пламенной речью, – и нам приходится мириться, если наши компаньоны иногда ведут себя как те парни, которых специально нанимают в средиземноморских отелях для развлечения публики и которые, не обращая внимания ни на положение, ни на умственные способности дамочек, бросаются на первую же тропку порока, попавшуюся им на пути!

Ее небольшая речь, поначалу сопровождавшаяся охами и свистом, в конце получила полное одобрение.

– Она фантастически держится! – шепнула Сибилла Себастьяну.

– И сама она тоже ф-ф-фантастическая женщина! – шепнул он ей в ответ.

Регина перегнулась через Андре и пожала Штефани руку.

– Ах, мужчины, мужчины! – сказала она с комичным отчаянием и закатила глаза, будто она попадала в такие ситуации тысячу раз.

– Что значит «мужчины»? – запротестовал Герман. – Мы же не собираемся предавать проклятию всех истинных мужчин из-за одного, у которого обнаружилось столько бабьих черт характера – фальшивость, слабость, склонность к разврату…

Окончание фразы утонуло во всеобщем негодовании.

– Неплохо, леди, – сказал Андре и подмигнул Штефани.

– Спасибо, сердцеед! – шепнула в ответ она.

Андре улыбнулся ей своей щербатой улыбкой. Она не так уж плоха, эта тетка от Шанель. Похоже, она на меня запала.

– Неплохо, леди, – ухмыльнулся он и убрал с ее лба локон.

Штефани вздрогнула. Этот жест подарил ей упоительное ощущение душевной растерянности. Она схватила бутылку Андре и поднесла ее к губам.

Падение с высоты – тоже радость, подумала Сибилла. И одной ногой ты уже шагнула с пьедестала, Штефани.

– Итак… итак я могу… и никаких возражений! – решительно вскричал Себастьян. – Я понима-а-аю, драгоценная Штефани, что эт-т-тим пивом вы как-то хотите продолжать форс-с-сировать пивную историю, но я больше не могу выносить его вида. Я сейчас же позабочусь о подходящих напитках! – Он посмотрел на часы. – Еще раз позвоню Альфреду, моему мажордому, пусть он принесет шампанское!

Тин энергично вскочил, снова опрокинув стул, но Сибилла его ловко подхватила.

– Прекрасно, дорогой Себастьян, прекрасно! – пробормотала Штефани. Пусть звонит сколько хочет, она все равно будет пить пиво. Демонстративно поднесла бутылку к губам и стрельнула глазами в Андре. Он взял у нее бутылку, не отводя своих глаз от глаз Штефани, медленно, со значением слизнул пену с горлышка и стал пить.

– Похоже, у нас сегодня вечер мезальянсов, – произнес Герман, обращаясь к Сибилле. – На кухне творится черт знает что, а здесь… – Он показал глазами на Штефани с Андре. – Гм, вообще-то бывает и мужская прислуга, вы не находите?

Сибилла опустила глаза. Герман был так беспощадно трезв, как это у него получается? Ведь он постоянно подливал себе виски. Как утомительно находиться рядом с таким наблюдателем. Она была неосторожна. Так же неосторожна, как сейчас Штефани с Андре.

Сибилла наблюдала за ними со смесью отвращения и восторга. В итоге они займутся тем же, но на глазах у всех. Полностью поглощены друг другом. Безумие. А что же Регина? Непохоже, чтобы она особенно ревновала. Она с подозрением смотрит на то, что происходит рядом с ней, но от комментариев воздерживается. Странно, ведь она с ним очень близка, целует его, тискает, как мягкую игрушку в натуральную величину.

– A la bonne heur! – вскричала Регина в восторге. – Шампанское! Себастьян снова всех обошел, этот человек может все, смотри хорошенько, мой зайчик, у него ты можешь многому научиться! Софистикация без конца, просто класс!

– О'кей, ты права, Джина, крошка! – Андре ненадолго прервал интимное общение со Штефани и ухмыльнулся своей благодетельнице. – Никогда не забуду, как он стильно напустил в штаны!

– Андре!.. – Регина шлепнула молодого человека веером.

Штефани, напротив, непринужденно рассмеялась. Он прав, этот малыш Андре! Ей не надоедало на него смотреть.

Это было бы оригинально. Ни красоты, ни ума, ни денег, просто bel ami.[109] Почему она всегда влюбляется в мужчин, которые ее недостойны, спросила она себя с тайным высокомерием. Она жадно уловила слабый запах пота, затем скользнула взглядом по линии его губ, наслаждаясь ласкающим голосом, мягким и хрипловатым, как бы голосом против света, со слегка светящимися контурами, с обещанием в каждом слове, с бесстыдством в каждой паузе. Улыбка такая, что хочется сразу дать ему в морду, подумала Сибилла.

– Скажите, фрау фон Крессвиц, где вы подобрали нашего юного художника? – спросил Герман слегка укоряющим тоном. – Прямо на улице, или он прозябал в какой-нибудь академии?

– Ладно, ладно. – Регина помедлила, посмотрев на Андре, который тихо беседовал со Штефани. – Мне слишком хорошо известно, что все молодые художники для вас trash,[110] но, darling, ваша старая гвардия давно уже в кювете, жизнь идет дальше, се ля ви, как говорят французы, а этот малыш потрясающе талантлив – классик завтрашнего дня! – гордо закончила она.

Герман усмехнулся:

– В его возрасте другие уже отрезали себе уши!

– А откуда он взялся? – спросила Сибилла.

– Прямо из андеграунда! – восторженно ответила Регина.

– Андеграунд? Это какое-то изобретение семидесятых годов! – В голосе Германа звучала почти жалость.

– Именно, именно! – с торжеством в голосе заявила Регина. – Семидесятые сейчас переживают фантастическое возрождение!

– Вы словно упали с небес! – шептала Штефани.

– Осторожно, я черный ангел, очень, очень злой мальчик… – ответил ей Андре и погладил пивную бутылку.

Штефани смотрела на него, тяжело дыша. Она ощутила возбуждение, почти ничем не отличавшееся от страха. У нее было такое чувство, что она попала в ловушку.

– Боюсь, этот вундеркинд закончил европейский филиал вашей школы брачных аферистов, – заметила Сибилла и подмигнула Герману Грюнбергу.

– Едва ли, он еще новичок, я бы сказал, но не без талантов, – ответил Герман.

– Нет, он парень что надо, наш Андре, сорвиголова, – защитила его Регина. И в ее голосе опять было больше гордости, чем ревности.

Сибилла была поражена. Регина прикидывается или просто смирилась? Эти двое выделывали такое, что никак нельзя назвать безобидным флиртом.

Штефани и Андре были окутаны коконом вожделения, и пока они болтали о необязательных вещах, что-то в них давно уже прояснилось, что-то по ту сторону слов. То, как все сидели и болтали, делало их похожими на владельцев собак, которые остановились поболтать, пока их питомцы совокупляются под ближайшим кустом.

– Мне нравится, когда ты пьешь пиво из горлышка, – сказал Андре и протянул ей бутылку. – Тебе идет!

Штефани взяла бутылку. Да, черт возьми.

– Дело в том, – произнес Герман Грюнберг, бросив косой взгляд на Штефани и Андре, – что красота и уродство, возвышенное и тривиальное, умное и глупое, на самом деле никакие не противоположности. Часто они неразлучны. Возьмем, например, еду. Когда мясо еще аппетитно, когда в нем появляется душок и когда оно становится совершенно несъедобным? Границы так расплывчаты, я бы сказал…

– Твое мясо как раз между аппетитным мясом и тем, что с душком… – шепнул Андре Штефани на ухо, и она с удовольствием приняла этот сомнительный комплимент с оскорбительным душком.

– Я думаю, что рыба была не так уж хороша, но насладиться ею вполне было можно! – капризно надула губы Регина.

Опять она ничего не понимает, подумала Штефани.

– А впрочем, отвращение вовсе не является таким уж малым источником удовольствия, – продолжал Герман менторским тоном. – И показательно легко опрокидывает все понимание инсигний удовольствия. Вы не замечали, что от многих людей, когда они потеют, резко пахнет едой?

– Герман! Вы не-вы-но-си-мы! – восхищенно взвизгнула Регина.

– Нет, я говорю чистую правду. Например, возьмем ту маленькую продавщицу в писчебумажном магазине на углу. Если человек чувствителен к таким вещам, то ему не стоит заходить туда в жаркое лето. Телячье жаркое, я бы сказал, телячье жаркое с картошкой!

– Пожалуйста, пожалуйста, перестаньте, меня сейчас стошнит! – взмолилась Сибилла.

– И раз уж об этом зашла речь, то тошнота тоже раздражение, а раздражение в своем роде возбуждение, а разве не об этом у нас целый вечер идет речь? Фривольные беседы, раздражительные люди и, к счастью, возбуждающее женское белье?

Да, да, ты король остроумцев, устало подумала Сибилла, классный и вправду неподражаемый!

– Та-та – да-да, – напевая туш, вошел Себастьян. Он поднял руки, будто начиная дирижировать благодарным хором жаждущих гостей.

– А вот и я! Ящик из славного погреба Тина скоро прибудет! «Вдова Клико»! Игристая вдова! И если я все правильно расслышал, – он захихикал как школьник, – то это шампанское может стать дурным предзнаменованием… О, милейш-ш-шая Ш-ш-штефани, простите мне эту вес-с-сьма сомнительную, даже бездарную шутку, поскольку вы, конечно, никакая не вдова, но из кухни д-д-доносятся оч-чень странные звуки, на сей раз их можно назвать стуком, и если я не ошибаюсь, – Себастьян взмахнул руками, – птичка хочет вылететь из теплого гнездышка!

Все прислушались, из прихожей действительно доносился глухой стук.

– Ты не хочешь выпустить своего мужа? – громко взвизгнула в тишине Регина. За столом раздались хохот, аплодисменты.

– С какой это стати я должна его выпускать? – весело воскликнула Штефани. – У них что, кончились темы для разговоров? Очень жаль, но мне их беседы не под силу!

Придется Теофилу остаться на ночь на кухне и мыть с Марией посуду. Кстати, где ключ? Не важно, сейчас привезут шампанское, и больше ей никто здесь не нужен. Совсем наоборот.

– Одно из моих стихотворений называется «Флиртуя с этим чудовищем», – сказала Сибилла Себастьяну Тину, скосив глаза в сторону хозяйки. Затем со вздохом потянулась к бутылке с пивом, налила и предложила Себастьяну выпить.

– Это вы раскопали у Дороти Паркер? – осведомился Герман.

– Нет, у Чета Бэйкера![111] – ответила Сибилла.

– Ах, Сиб-б-билла, пожалуйста, подождите б-б-более благородных напитков, пиво так вульгарно… – умоляющим трном сказал своей соседке Себастьян, усиленно борясь с собой.

«Ага, он немного меня боится, – подумала Сибилла. – С пивом в руке я в его глазах выгляжу слишком по-мальчишески. Ну так и быть, во имя искусства, литературы и денег». Она торопливо поставила бокал на стол, даже не пригубив.

– Прекрасно, Себастьян, – улыбнулась она, – вульгарно – это мое любимое слово. Звучит вкусно, чувственно. Как и вообще все слова, которые так начинаются: Вульгата,[112] вулкан, вульва…

– Черт возьми, – сказал Герман.

Себастьян так густо покраснел, что оставалось только удивляться, откуда у этого анемичного человека взялось столько крови.

Ну и наглая эта театральная мышь! Наконец у Регины появилась возможность дать выход своему гневу. Просто ужас, как эта Сибилла Идштайн бросается на ее, Регины фон Крессвиц, Себастьяна Тина.

– Darling, вы немножко увлеклись, насколько я могу видеть, sweetheart, когда рядом сидит такой классный, классный мужчина, как Себастьян Тин, это несложно, но моя мама мне всегда говорила, не правда ли, Себастьян, ваша мама вам тоже говорила что-то в этом роде, так вот, моя мама говорила: не будь дешевкой, дееетка! И Андре, этот шалун, тоже иногда бывает crazy, но он знает: только не в обществе, cherchez la femme[113] – это прекрасно, но все должно быть прилично!

– Ну и что же в этом, – Сибилла сделала жест в сторону Штефани и Андре, которые уже приступили к ощупыванию друг друга, – что же в этом приличного?

– Но, дамы! – вскричал Себастьян.

– Оставьте их, – успокоил его Герман, – может, нам повезет и мы увидим женские бои на ринге!

В дверь позвонили.

Себастьян вскочил и побежал к двери.

– Это Альфред, мой добрый, верный Альфред! – закричал он.

Было слышно, как он открыл входную дверь и с кем-то говорил. Наконец он вернулся в столовую, нагруженный коробкой и темно-серым чехлом для одежды.

– И где же ваш… мажордом? – спросила Регина. Это слово ее впечатлило.

– Ушел. Воспитанный человек, хороший слуга.

Себастьян положил чехол с одеждой на стул Теофила, затем поставил коробку и разорвал картон.

– М-м… Штефани, пардон, а где фужеры для шампанского?

Штефани с трудом удалось оторвать взгляд от Андре, но когда смысл вопроса до нее дошел, лицо хозяйки омрачилось. Себастьян в отчаянии воздел руки.

– Как? Тоже там, где… я им-м-ею в виду, где эти д-д-двое…

– Именно так, – оборвала его Штефани, – и у меня нет никакого желания приоткрывать дверь даже на миллиметр, не считая того, что я забыла, куда сунула ключ!

Себастьян был изумлен, такой резкости от Штефани он не ожидал.

– Н-да… я, пож-ж-алуй, займусь своим туалетом, – негромко заметил он и взял чехол с костюмом.

– Вы потеряли ключ? – спросил Герман. – Какая оригинальная рассеянность! Я уже говорил вам, Штефани, вы слишком много читали Фрейда!

– Значит, ты и вправду хочешь оставить этих двоих жариться там всю ночь? – Регина была в восхищении. – О, Штефани, ты в самом деле неподражаема!

– Вы растете, леди! – добавил Андре и поцеловал ей руку. Поцелуй оказался таким страстным, что имел мало общего с обычным ритуалом. Сначала он облобызал тыльную сторону руки, да так, что она заблестела, затем пальцы, каждый по очереди.

– Андре, мой зайчик, не преувеличивай, слышишь ты, шалунишка, don't overdo it![114] – заговорила Регина несколько нервно.

Ага, подумала Сибилла.

– Джина, крошка, даме нравится, спроси у нее!

Штефани засмеялась счастливым смехом.

– Да, мне нравится!

– Прекрасную комедию разыгрывают эти двое! – Сибиллу скорее переполняла зависть, чем возмущение. – На delay у них не остается времени…

– …и сразу же возникает вопрос, насколько удачный выбор – этот молодой человек… – продолжил Герман.

– …очень удачный выбор… – ответила Штефани, все еще наслаждаясь тем, как ласкают ее руки. Лица Андре не было видно, но слышались издаваемые им чмокающие звуки.

Все глазели на эту сцену откровенного обольщения, которая в таком обществе казалась нереальной.

Из прихожей опять раздался стук, на сей раз существенно более громкий. Все непроизвольно глянули на дверь.

И тут, словно дождавшись знака режиссера, в дверном проеме возник Себастьян. На нем был темно-серый костюм, ничем не отличавшийся от испачканного. Бросался в глаза только новый галстук.

– Я реабилитирован?

С этими словами он поднял руки, как поп-звезда, принимающая шквал аплодисментов при возвращении на сцену.

– Целиком и полностью, с ног до головы, – с бурной радостью отозвалась Регина.

– Жаль только, что наша хозяйка не одобряет, – шепнула Сибилла.

– Женщины часто путают свой зад со своим сердцем… – заметил Герман Грюнберг мимоходом, словно говорил о погоде. Смех Себастьяна был больше похож на всхлип. Все это было немного чересчур.

– А это Буковски,[115] – сказала Сибилла.

– Нет, Флобер, – ответил Герман.

– Он такой непредсказуемый, чувствительная натура, так всегда с этими молодыми художниками, my god! Скоро tout le monde[116] будет вертеться вокруг него и вокруг его каталогов!

У Сибиллы лопнуло терпение.

– Почему вы его защищаете? Хотя он вам прилюдно изменяет?

– Прилюдно изменяет?… Ну… – Регина замялась.

Голова Андре вынырнула из колен Штефани.

– Изменяет? Джина, крошка, что за глупость?

– Но, зайчик, не принимай так близко к сердцу… – Регина беспокойно ерзала на стуле. – Мы же с тобой договорились, вспомни!..

– Ну ладно, хотя…

– Договорились? Договорились, что он будет вашей комнатной собачкой? Секс в обмен на пиар? Я не знала, госпожа фон Крессвиц, что вам можно платить натурой!

Сибилла вошла в раж.

– Сибилла, дорогая… – Себастьян переводил несчастный взгляд с Сибиллы на Регину и обратно.

– Джина, крошка, мне это не нравится, потом все будут думать, что мне нравятся старые грымзы, нет, правда… давай, скажи им!

Регина поднялась и поплыла к Андре.

– Зайчик, зайчик!

Андре обнял Штефани и вызывающе ухмыльнулся Регине.

– Джина, Джина! – передразнил он.

Грохот и стук в прихожей нарастал.

– Мне надо с тобой поговорить! – крикнула Регина. – С глазу на глаз!

– Ах, уважаемая, – подскочил к ней Себастьян, – р-р-разрешите мне? Глупейшая ситуация, но н-н-не безнадежная, дорогая госпожа фон Крессвиц, не могу допустить, что ваше с-с-славное имя может оказаться запачканным грязью, н-н-нужно прийти к cor-соглашению, послушайте вы… Андре… э-э-э, как ваше имя полностью?

Стук снаружи перерос во что-то невообразимое.

– Крессвиц! – ответил молодой человек медленно и отчетливо. – Андре фон Крессвиц!

В прихожей что-то взорвалось. Послышался треск и грохот, будто на пол свалили целый грузовик дров.

Секунду спустя в столовой появился Теофил.

Его лицо пылало, очки сползли в сторону, рубашка вытащена из брюк, на ногах не было ботинок.

– Больше ты такой номер со мной не выкинешь! – задыхаясь, выдавил он, медленно двигаясь в сторону Штефани.

– Путешествие в царство чувств не пошло ему на пользу, – произнес Герман сочувственно.

– Теофил, darling, успокойся! – испуганно закричала Регина.

– Чинная трапеза, званый ужин – жалкое дерьмо! – Теофил выплевывал слова как испорченную еду. В правой Руке он держал огромный кухонный нож.

– Господи, у него нож! – вырвалось у Сибиллы. – Тесак мясника!

– Выброси нож! – завизжала Регина. При этом она нащупывала на столе свой веер и со звоном уронила два бокала.

– Врача! – завопил Герман.

– Полицию! – взвизгивал Себастьян.

Сибилла тем временем обошла стол и с поднятыми руками остановилась прямо перед Теофилом.

– Теофил! – крикнула она ему. – Не изображайте Джека Потрошителя!

Андре вскочил и попытался защитить Штефани своим стулом. Ножки стула он направил в сторону Теофила.

– Старик, это ничего не даст! – попытался он крикнуть, но голос у него сорвался.

– Больше никогда! – кричал Теофил. Он высоко занес нож.

Сибилла с визгом отскочила.

– Прекратить! Я требую прекратить! – заорал, в свою очередь, Себастьян и встал, в очередной раз с грохотом уронив стул.

– Филли! – крикнула Регина среди всеобщего гама и, не теряя присутствия духа, со свистом стукнула Теофила веером по плечу, как если бы хотела произвести его в рыцарское звание, правда, стоя за его спиной, а не перед ним.

Теофил ошарашенно развернулся. Посмотрел на нее и язвительно засмеялся.

– Что ты знаешь… – закричал он.

И сделал еще один шаг к Штефани, высоко занеся правую руку с кухонным ножом.

Себастьян тоже обогнул стол, держась, правда, на безопасном расстоянии. Он вооружился пивной бутылкой и приплясывал, как на фехтовальной площадке.

– Круг, б-б-будьте б-б-благоразумны! – верещал он.

Но Теофил, казалось, ничего не слышал.

– Как это ты говорила? – проорал он, и голос его сорвался. – «Милость палача – твердая рука»?

Штефани все это время оставалась на удивление спокойной. Она смотрела на супруга изучающим взглядом, как на дальнего родственника, который через много лет вдруг возник перед ее дверью. Потом она начала его медленно узнавать. Улыбнулась.

Все было похоже на остановленный кадр. Ангелом мщения замер Теофил. Сибилла и Регина тоже не двигались. Все чувствовали: в любой момент может что-то произойти. Убийство. Самоубийство. Чудо. Что-нибудь.

Внезапно зазвонил телефон. То есть не зазвонил, а заиграл: «К Элизе».

Регина бросила веер, ринулась к своей сумке и вытащила мобильный.

– Аллоаллоалло? – спросила она торопливо. – Ах, это ты, гм, сейчас не совсем удачный момент, sorry, но со встречей на послезавтра все в порядке, о'кей, о'кей, чао белло… Sorrysorrysorry, – закончила она разговор и смущенно посмотрела на окружающих.

Медленно, как секундная стрелка на привокзальных часах, Теофил стал опускать правую руку. Штефани все еще улыбалась.

– Сядь, – приказала она Андре, который с некоторым удивлением послушался. Он поставил стул, сел и положил руку Штефани на свое колено.

Теофил уставился на эту руку, которая оказалась в том месте, где ее не должно было быть. Растерянно он перевел взгляд с руки Штефани на неуверенно улыбающуюся физиономию Андре.

– Теперь, э-э-э, господин Круг, могу ли я эту деликатную ситуацию, – Себастьян бросил растерянный взгляд на Андре, – м-м… несколько разрядить, причем сначала, разумеется, не желая забегать вперед, но из соображений приличий…

Теофил грубо его прервал.

– Что? – сказал он холодно. – Что вы, собственно, хотите сказать, вы, чертов болтун?

– О, как ужасно! Вы… ужасный! – залепетал Себастьян.

– Боже мой, Теофил, ты действительно самая смехотворная фигура, какую я когда-либо видела.

Голос Штефани звучал очень серьезно.

– Идиотская поза, голый пафос в словах, истасканные жесты, нож – глупая находка режиссера, сцена из буржуазной мелодрамы, прости, милый, что я повторяюсь, но, даже опасаясь тебе наскучить, скажу: ты опоздал лет на сто! – Она с достоинством отхлебнула пива. – А где, кстати, наша малышка? Она пережила этот, скажем так, взрыв твоего темперамента? Ей, между прочим, давно пора убрать десертные тарелки!

Лицо Теофила приобрело серый, землистый оттенок. И по мере того как он съеживался, Штефани распрямлялась. Она спокойно поднялась, достала бутылку из коробки Себастьяна и стала снимать проволочную уздечку. Когда пробка наконец вылетела из бутылки с громким хлопком, это выглядело так, словно Штефани хотела пристрелить своего мужа.

Теофил зашатался, нащупал рукой край стола и упал на стул. Затем закрыл лицо руками.

Андре взял из рук Штефани бутылку шампанского. Сделал пару глотков, посмотрел на этикетку и сказал уважительно:

– Неплохо, неплохо, вижу, вы все здесь хорошо упакованы. Теофил начал вздрагивать всем телом.

– Филли, золотце, что это ты вытворяешь, глупыш! – воскликнула Регина. Она подошла к нему и осторожно погладила прямо по лысине. – Come on…[117]

– No swing, no swing…[118] – простонал Теофил и, вскочив, выбежал из столовой.

Сибилла растерянно посмотрела ему вслед.

– Что это было? Может мне кто-нибудь сказать, что это было?

– Вот у меня на родине знают, как обращаться с ножом, – вступил Герман. – Там никто не остановился бы вот так просто на полпути…

– …Он же обезумел, Штефани, он что-нибудь с собой сделает! – взволнованно воскликнула Сибилла.

– О да, у него такая чувствительная душа, несмотря на… – всхлипнула Регина.

– Несмотря на что? – весело спросил Герман.

– А почему, собственно, ты называешь его Филли? – поинтересовалась Штефани и зафиксировала взглядом расстроенную Регину.

Всхлипы Регины усилились. Вдруг она подняла голову и прислушалась. Из глубины квартиры донеслись беспорядочные звуки. Теофил, похоже, колотил по клавишам фортепьяно кулаками.

Сибилла опустилась на стул рядом с Региной.

– О Божебожебоже! – пробормотала она, тоже начав всхлипывать.

– Я безмерно удивлен, что наш уважаемый хозяин этот момент проявления высших эмоций вымещает в реальной музыкальной композиции, – вещал Герман. – Весьма необычные звуки! Музыкально-эстетический всплеск, я бы сказал. Сегодня вечером он изменил пробирочному искусству?

Тем временем какофония приобрела такой накал, словно Теофил колотил по клавишам не только руками, но и ногами.

– Фортепьяно – терпеливый инструмент… – равнодушно сказала Штефани, не спуская глаз с Регины. Филли. Последняя капля.

– Миииинуту! – вдруг очнулся Себастьян, медленно обретая дар речи. Он взмахнул руками в сторону Германа и Штефани, как бы заставляя их замолчать, и повернулся к Андре.

– А теперь еще раз сначала, медленно. Так как ваше драгоценное имя?

– Я же уже сказал, – буркнул Андре, – меня зовут…

– Ах, Себастьян, не слушайте его, не слушайте. – Регина моментально перестала плакать и вытерла черные потеки со своих щек. – Это алмаз, пока еще неотшлифованный, с острыми гранями, но он скоро превратится в настоящую драгоценность, в изысканный бриллиант, не слушайте его… Андре, darling, ты ведь еще хотел пойти на вечеринку, time to say goodbye,[119] ну давай…

– Это почему же, теперь наконец и я могу развлечься! – запротестовал Андре.

– Тебя и в самом деле зовут фон Крессвиц? – спросила Штефани. Ее загар вдруг приобрел фиолетовый оттенок.

Андре продемонстрировал дырку между зубами.

– Точно!

– Ну что ты говоришь, безобразник… – воскликнула Регина.

– То есть ты родственник Регины, так? – не отступала Штефани.

– Можно сказать, так! – улыбнулся лукаво Андре.

– Так вы из бл-л-лагородной семьи? Подумать только!

– Не очень-то ему это помогло, я бы сказал, пока он не лучший представитель семейства! – ввернул Герман.

– Племянник, двоюродный племянник, другая ветвь родового древа, вы же знаете, у меня родня по всей Европе, просто кошмар, это польская ветвь! – пропела Регина.

– Племянник из Дингсда?[120] – сострила Сибилла, которую слезы явно освежили. – Ну поздравляю!

Она медленно пошла к своему месту и стоя выпила пиво одним глотком. По квартире разносились уже более спокойные звуки фортепьяно.

– These foolish things,[121] – профессионально отметила Сибилла.

– Это правда, Андре? Ты племянник Регины? – Голос Штефани стал строгим.

Вместо ответа тот взял ее руку и снова приступил к поцелуям.

– Андре, скажи мне! – настаивала Штефани.

Он виновато поднял глаза и сначала посмотрел на Штефани, взволнованную и разгоряченную, затем на Регину, в развевающихся одеждах шагавшую по комнате и строившую ему гримасы, словно в попытке передать тайное физиогномическое послание.

– Какого черта, мне надоели эти игры в прятки… Джина – моя мать!

– Твоя мать? – ошеломленно закричала Штефани. Она отшатнулась от него с таким ужасом, будто была на волосок от совершения инцеста с собственным сыном, которого она никогда не рожала. – Но это… это уже…

– Не так забавно, – закончил Андре.

– У тебя сын? – спросила Штефани, с ненавистью глядя на Регину.

– Сын? – повторила Сибилла. В ее голосе тоже звучала враждебность. Она, как и почти все женщины ее круга, ради перспективной работы и женатых мужчин отказывалась от детей. Регина нарушила этот неписаный закон. Предательница, как выяснилось.

– А что значит – сын? – пренебрежительно сказал Андре. – Сначала приемные родители, потом недолго с ней, просто кошмар, затем закрытая школа для детей из благородных семейств, но ничего не вышло, меня оттуда сразу же вышвырнули, потом много лет ни слуху ни духу, и вот пару месяцев назад она меня снова нашла. Так ведь, Джина?

Все посмотрели на Регину, которая, тяжело дыша, стояла перед Андре, руки на поясе, поза как у торговки на рынке. Было видно, что больше всего она хочет его поколотить.

– Зай-чик… – прошипела она.

– И вот тут в ней проснулась материнская любовь! Она решила сделать из меня художника, ну а вдруг получится, подумал я. – Андре улыбнулся Регине, которая опустилась на стул и взирала на него в полной растерянности. – Она всегда говорит: it' a crazy game,[122] выучи правила – и твое дело в шляпе!

– Вот тут госпожа Крессвиц, для разнообразия, совершенно права, молодой человек, – сказал Герман.

– Андре, прекрати! – В голосе Регины прозвучала угроза.

– Ну почему же? Это ведь была твоя идея! Поэтому мне и пришлось учить всю эту муть! – Андре вызывающе посмотрел на остальных. – Она пригласила из университета одного типа, такого невзрачного, по лицу сразу видно, что между ног у него ничего нет, так он целую неделю грузил меня этой чушью – «концепция», «топография сознания», вся эта заумь – «кибергнозис» и «Мнемозина», до сих пор не знаю, что это означает, Джина тоже не знает, она даже не знает, что такое ПМС,[123] хотя он у нее длится неделями… Ладно, ладно, шутка, Джина, ну вот, меня это доставало, но чего не сделаешь ради материнской любви…

– Андре, shut up, и немедленно, я тебя вышвырну вон, если еще скажешь хоть слово, маленькое мерзкое чудовище… – С этими словами она вскочила и ринулась к нему, высоко держа в руке веер, словно намереваясь отшлепать.

Штефани ее перехватила.

– Регина, успокойся, это заходит слишком далеко!

– Что? Далеко? Еще полчаса, и вы бы с ним неизвестно чем занялись, ты уже вся сгорала от нетерпения…

Она с отвращением смотрела на Штефани.

– Госпож-ж-жа ф-ф-фон Кресссвиц, Штефани… я прощу вас, я оч-ч-ень вас прошу, мы ведь стоим на ступени эв-в-волюций, когда все можно обсудить под-д-добающим образом…

– Но не в том случае, когда у некоторых вместо головы то, что должно быть между ног, – парировала Регина.

– А ты чем думала, когда делала меня? – спросил Андре. – Уж мозгов в твоей башке точно не было!

– Андре… – воскликнула пораженная Регина. И зашаталась. Штефани подхватила ее, чуть не потеряв равновесия. Затем они осторожно сели. Регина начала плакать.

– Я этого не заслужила, Андре, не заслужила… – прохрипела она.

– Воды! – заорал Себастьян, но никто не двинулся с места.

Андре протянул Регине бутылку с шампанским.

– Ну ладно, вот, выпей, «пантер рэй» или как ты там говоришь…

Регина взяла салфетку и вытерла пару черных слезинок в уголках глаз.

– Да, я понимаю ваше горе, – мягко сказал Герман. – Я сам являюсь почетным председателем общества поклонников Ирода, юридический адрес – Вифлеем, дом родной для детоненавистников, и здесь, по вам и вашему… э-э-э… сыну, видно, куда может завести людей пагубная страсть к продолжению рода…

– Общество поклонников Ирода? – пораженно спросил Себастьян.

– Ну да, это избранное и очень уважаемое общество, целью которого является популяризация постнатального контроля за рождаемостью, в известном смысле. И если я не ошибаюсь, милейшая госпожа Крессвиц сейчас могла бы пополнить наши ряды… – Герман поклонился в сторону Регины, – но, к сожалению, дам туда не допускают из-за реальной опасности, что они вновь возьмутся за старое…

– Какой кошмар, о Боже, какой кошмар, – всхлипывала Регина.

– И кто же отец? – спросила Сибилла, совершенно не впечатленная состоянием Регины.

– Отец, ах… – фыркнула Регина. Она положила на стол салфетку, украшенную разноцветными пятнами, и поглубже воткнула в волосы перо.

Благодарно взяла бутылку с шампанским и налила себе в бокал, где еще плескались остатки пива.

– Пер-р-рестаньте! Я с-с-сейчас принесу приличные бокалы! – крикнул Себастьян и удалился из столовой с видимым облегчением, радуясь поводу сбежать на несколько минут.

– Тогда я как раз была худой, – продолжала Регина тихо. – Я то толстела, то худела, то опять толстела… Всегда, стоило мне только похудеть, происходило что-то невообразимое: мужчины не сводили с меня глаз. И я, я не могла этого понять, ведь для себя я оставалась Региной-толстушкой. Мать всегда говорила мне: «В нашей семье у всех толстые руки», и поэтому я думала, что у меня тоже толстые руки, даже когда худела. Ну так вот, я была худой, диета Аткинса или что-то еще, и вот тут-то он мне и попался, вы понимаете, вот как здесь, – она рассеянно указала на стол, – пусто, скучно, эротики годами ноль, и вдруг – crazy, круто, потрясно!

Себастьян со звоном водрузил на стол фужеры для шампанского.

– Я нашел их в шкафу для посуды, очень просто! – гордо сказал он, но на него никто не обратил внимания. – И ваша… мамзель… кажется, хочет уйти, дорогая Штефани, – добавил он.

Штефани не услышала.

Регина горько улыбнулась, переводя взгляд с одного лица на другое. По-прежнему стояла тишина. Все ждали.

– Был какой-то вернисаж, и подружка мне еще сказала: ты видела? Этот, ну Ты-знаешь-кто тоже здесь, от «Мэгэзин». И вот он ко мне подходит, такой невысокий, представляется и говорит: «Я хотел бы выпить с вами пива».

– Ну, такое завязывание знакомства не самое лучшее подтверждение блестящего ума, который ему приписывают, мы слышали примеры и пооригинальнее… – заметил Герман со злорадной улыбкой.

Регина вяло махнула рукой.

– Не важно, не важно. Все равно, что он тогда сказал. Ну вот. Классный мужик. Умный до ужаса. Говорит так, что просто… всего одна фраза – и ты пропал. С форматом. Высший сорт. И мы провели вместе ночь.

– Регина, дорогая моя… – вставила Штефани. Она изучающе посмотрела на Андре, пытаясь определить, есть ли какое-нибудь сходство.

Андре безучастно рассматривал свои ногти.

– Ну и как это было? – спросила Сибилла с любопытством и без всякого сострадания. – Этот Ты-знаешь-кто, говорят, неистов в постели, то есть был!..

Себастьян и Герман обменялись возмущенными взглядами. Нет, они, разумеется, вели такие разговоры о женщинах, но никогда в их присутствии.

Регина, казалось, ничего не заметила и продолжила откровенничать, как автомат, пущенный в ход, который должен теперь выдать весь текст до конца.

– Как может это быть с мужчиной, который переспал с четырьмя сотнями женщин, если то, что о нем говорят, правда. Он умел, словом, он знал, что нужно делать с женщиной – спереди, сзади, сверху, снизу, он лучше, чем кто-либо, и очень опытный.

– Ax-ax-ax! – не выдержал Себастьян.

Регина вздрогнула и непроизвольным движением поправила свой наряд, словно еще раз укутывая Ты-знаешь-кого в свои одежды.

– И что же было дальше? – спросила Сибилла.

– Через пару недель – все, конец, игра окончена, – отрубила Регина.

– Но почему? – Сочувствие побороло любовь Штефани к сенсациям, к тому же она чувствовала, что в этой истории есть трагизм, и хотела разобраться. В конце концов, Регина тоже женщина, как и она.

Регина нервно перекатывала крошки хлеба на столе.

– Мне не нравились его друзья, ты знаешь, Штефани, Шмилински и все остальные, старая история. Через пару недель я заметила, что беременна. – Она бросила взгляд на Андре. – И появился на свет вот этот отвратительный тип, – добавила она любовно.

– По сравнению со своим отцом он даже статен, – сухо заметил Герман.

– Связь змия с серной, оч-ч-чень интересно! – восхитился Себастьян. Теперь он смотрел на Андре совсем другими глазами.

Герман и Сибилла обменялись быстрыми взглядами.

– И ты любила его? – Штефани забыла о насмешках, теперь она хотела быть только доброй, сочувствующей подругой.

– Любовь? При чем здесь любовь? – Регина подняла руку, словно защищаясь. Участие Штефани было ей неприятно. – Никакая это была не любовь, Штефани, это было просто – вместе спать, болтать, в каких-то отелях, мы целыми днями не выходили из номера, сидели в купальных халатах, ham and eggs and love…[124]

– …bread, butter and champagne…[125] – пробормотала Сибилла.

– Ты его любила, – тоном триумфатора крикнула Штефани.

Герман тихо застонал.

– Чушь, Штефани, к любви это не имеет никакого отношения, абсолютно никакого. О'кей, это лучшее, что было в моей жизни, завтраки с пивом и любовник, который знает, что нужно делать с женщиной… – Голос Регины слегка дрожал, в глазах стояли злые слезы. – В конце концов, ничего такого особенного в этом нет, если ты переспал с четырьмя сотнями женщин, то, уж конечно, научишься заниматься любовью…

– А Андре? Ты его родила, и, уж конечно, не без причины. Нет, это была любовь, Регина!

– Это что, допрос? – вмешалась Сибилла.

– Ну да, в лучших католических традициях, только без отпущения грехов… – сказал Герман.

– Вовсе нет, это – не любовь. Просто была иногда… близость. – Регина подбирала слова. Сегодня в первый раз, подумала Штефани.

– Любовь, близость, ах-ах-ах… – сокрушался Себастьян.

– Об этом даже книги есть, – вставил Герман, – о близости, погодите-ка, Альберн-Вибриниц или как там зовут эту авторшу…

– Альберн-Вибри… – Себастьян зашелся в смехе.

– Мне не нужны книги, все в прошлом, game over, конец. – Регина дотянулась до бутылки с шампанским и налила себе бокал.

– Оставь ее в покое, она в порядке, – сказал Андре, который слушал исповедь Регины без видимых эмоций. Штефани удивленно посмотрела на него.

Регина благодарно улыбнулась.

– Мой маленький рыцарь… – выдохнула она.

– Ты, конечно, сумасшедшая, но все равно лучше, чем эти бетонные тетки с перманентом и палисадниками, – сказал Андре.

– Да, мой зайчик, нам нужно держаться вместе. – Голос Регины звучал мягко.

– Боже, что за идиллия, – сказала Сибилла, недобро улыбаясь.

– Даже Международный Красный Крест не смог бы лучше инсценировать это воссоединение семьи, – сострил Герман.

– Не хватает только папочки… – заметила Штефани мечтательно.

– Ах, он давно уже валялся бы под столом, – сказала Сибилла.

– Ну разве не показательно, что мы каждую большую связь соединяем не только с постелью, но и со столом? – спросил Герман. – У госпожи фон Крессвиц это были завтраки, у других ужины… Мне кажется, об этом нужно написать книгу. Стол и кровать, точно, эта мысль мне нравится.

– Стол и кровать, разве это не фильм? Годара? – спросила Сибилла.

– Нет, Трюффо. И книга! – пренебрежительно сказала Штефани. – Мне кажется, нашему дорогому Себастьяну сегодня вечером подали столько идей, что он не осилит их и за год в своем издательстве.

– Но, дорогая Штефани, почему вдруг Себастьян Тин? – спросил Герман, и голос его звучал до того дружелюбно, что стало жутковато.

– Что вы имеете в виду? – спросила Сибилла. Она словно очнулась.

– Ну, слухи о конкурсе в «Литератур контор» больше не являются тайной, – ответил Герман.

– Минуууту, господин Грюнберг! – проскрипел Себастьян. – Я уже давно консолидировался, попрошу вас проявить ув-в-важение!

Он выпрямился. Речь шла о его чести.

– Разумеется, господин Тин. Но только потому, что в дело вступил неизвестный тихий пайщик. Любитель в определенном смысле, у которого свои амбиции и который с большим удовольствием освободит вас от бремени составления издательских планов.

Себастьян пораженно уставился в птичье лицо Германа. Затем ударил рукой по столу. Бокалы зазвенели.

– Господин Грюнберг, – закричал он, – да здесь пахнет шпионажем! Откуда вам известно все это, и как у вас хватает наглости говорить такое в обществе?

Все посмотрели на Германа. Тот медленно вытащил из пачки сигарету и прикурил. Вскоре над столом проплыли три великолепных колечка дыма.

– Потому что с завтрашнего дня у меня будет шестьдесят процентов акций вашего издательства.

Мгновенно наступила мертвая тишина.

Себастьян смотрел на кольца дыма. Потом его лицо начало дрожать. Сначала уголки рта, потом брови и, наконец, все лицо пришло в движение, и словно вырвавшись из сдерживавших его сетей, пробило дорогу безумному, непостижимому хихиканью, высоким стенаниям, похожим на жалобные звериные вопли, страшно и сильно сотрясавшим его тело. На этот раз он был со своим смехом и мукой один на один, и казалось, что это никогда не прекратится. Все смущенно уставились на скатерть.

Наконец Сибилла взяла Себастьяна Тина за руку и ласково погладила.

– Ш-ш-ш… – сказала она, как говорит мать своему ребенку, – все не так уж плохо, ш-ш-ш…

– Я же говорил, он обкололся какой-то дрянью, – шепнул Андре.

– Не суйся! – прошипела Регина. Герман, именно Герман. Черт подери, она поставила не на ту лошадь. Bye-bye,[126] каталог…

Штефани втянула живот.

– Да, Герман, это и в самом деле… неожиданность, – помедлив, сказала она.

Грюнберг слегка поклонился.

– Я счастлив, что мне удалось вас поразить, – ответил он.

Штефани бросила на Себастьяна холодный взгляд. Пробрался сюда, наглый обманщик. Это конец. Готовишь, стараешься – и тут на тебе!

Истерика Себастьяна постепенно пошла на спад. Он рассеянно посмотрел на свою руку, которую Сибилла все еще по-матерински гладила.

– Вы добры ко мне, Сибилла, – сказал он тихо, с сухим всхлипом в горле.

Никто не услышал, как в дверь столовой постучали.

– Я могу быть свободна, госпожа Круг?

Голос Марии был мелодичен и дружелюбен, как всегда. Все повернулись и посмотрели на маленькую, изящную фигуру, излучавшую невинность, как только выпавший снег.

Глаза Штефани сузились, превращаясь в бойницы. На Марии было пальто, которое ей как-то подарила Штефани. Авторская вещь, которую она так ни разу и не надела, потому что цвет ей не шел, покупка, сделанная под влиянием настроения, которой она так стыдилась, что даже не отважилась вернуть в магазин. Мария выглядела в этом пальто как маленькая герцогиня и держалась, впрочем, так же.

– Уже поздно, – сказала Мария слегка раздраженно, как актриса, которая в перерыве между репетициями не снимает костюма королевы и, вдохновляясь аурой костюма, снисходительно разговаривает с режиссером. Вся ее покорность исчезла без следа. Казалось, тот инцидент в кухне для нее вообще не существует.

Штефани залила бессильная ярость.

– Мы рассчитаемся позже, Мария, – ответила она, струдом взяв себя в руки.

Черт ее дернул подарить девице это пальто.

– Желаю вам хорошего вечера, – милостиво сказала Мария и грациозно вышла из комнаты.

– А в этой малышке есть стиль, – злорадно пропела Регина.

– Милая девушка, – добавил яду Герман. – В наше время так трудно найти прислугу, но у вас, дорогая Штефани, счастливая рука.

Штефани задышала слишком часто, но по-другому она сейчас не могла. Ну и наглость, подумала она возмущенно. И как у этой распутницы хватило мозгов появиться здесь.

– Счастливая рука – вот здесь, у меня, удивит-т-тельно счастливая рука… – запинаясь, пробормотал Себастьян, самозабвенно рассматривая свою руку, которую все еще гладила Сибилла.

– О, то же самое я сделала бы для любого, – пояснила Сибилла, получая видимое удовольствие от этой жестокой фразы.

– Н-н-нет, это неправда! – вскричал Себастьян.

Он умоляюще посмотрел на Сибиллу. Пусть все опять будет хорошо, спаси меня, молили его глаза.

– Нет ничего лучше созидательной силы отчаяния, – горько произнесла Сибилла. Она откинулась на стуле, сцепила руки и посмотрела на Себастьяна.

– Сиб-билла, Сиб-билла, дорогая… – Себастьян замолчал, встретив ее взгляд.

«Ну все, хватит, – думала она. – Никчемный человек. Вы не пробовали писать, дорогая Сибилла? Обхохотаться. Властитель книг, вот он сидит тут, без короны и без свиты».

– О, ее надушенные кончики пальцев, – начала она, и было ясно, что она имитирует изысканную манеру речи Себастьяна, – ее бледные, слегка влажные ногти, о, ее узкогрудое, пугливое тело, почти без волос, и при всем том гладкая шелковистость в узких пазухах носа, в таинственной глубине подмышек и редкой растительности лобка. Тебя не спасет ничья улыбка, не будет ни завтрака, ни объятий в утреннем солнце, ни запаха любовной страсти в смятых подушках, нет, нет.

– И книжки тоже не будет, – добавил Герман.

Себастьян всхлипнул. Он снял свои очки, высморкался.

– Иногда мне кажется, что мы кем-то приговорены к жизни, – сказала Сибилла.

– Точно, кто-то хорошенько оторвался! – согласился Андре. На него никто не обратил внимания.

– И мужчины, – продолжала Сибилла, – либо жиголо, слизняки, женатые, или то и другое сразу. – Она горько усмехнулась. – Либо педики.

– Но, Сибилла, – Штефани была шокирована и в то же время сгорала от любопытства, какие у Сибиллы есть основания говорить так жестко, – разве в вашей жизни не было ничего хорошего? С мужчинами, я имею в виду, с мужчиной, с тем единственным мужчиной?

Регина театрально раскрыла веер.

– Ну, Штефани, – произнесла она вкрадчиво, – большая любовь выпадает не каждому… – На ее губах играла торжествующая улыбка.

– Ах, как жаль, Сибилла, неужели не было большой любви? Тогда уже, наверное, и не будет… – сказала Штефани с сочувствием.

Сибилла машинально схватилась за стакан. Перед ее глазами пронеслась вереница мужчин, по которым она когда-то страдала и которые исчезли из ее жизни. Она жадно выпила, их лица начали улыбаться, что-то ей говорить. У нее закружилась голова, она чувствовала, что все за столом на нее смотрят. Что они знают? Что они пережили?

– Нет, была. – Голос Сибиллы вдруг охрип. – Был один мужчина. One in a million.[127] – Она сделала глоток. – Иногда, за нашими редкими завтраками… – Сибилла с отсутствуюшим видом нащупала сигареты, – он подносил ко рту салфетку, так слегка небрежно, и я опускала глаза и думала, что схожу с ума, а он смотрел, как я опускаю глаза, так невинно, так нежно, и думал, я схожу с ума, и говорил мне, тебе будет со мной плохо, и салфетки падали на пол.

Сибилла взяла со стола салфетку и вытерла глаза.

– Немного напыщенно, но в любом случае соглашусь, что главным является стол, а не постель, – вставил Герман.

Сибилла не обратила на него внимания.

– Один-единственный раз мы прошли по улице несколько метров, держась за руки. В чужом городе. Это было летом.

– Ага, он был женат, – отметила Регина фон Крессвиц и хитро улыбнулась.

– Да не мешай же, Бога ради, не мешай! – воскликнула Штефани, слушавшая Сибиллу затаив дыхание. Она никогда не видела ее в таком состоянии.

– И самые счастливые минуты, – всхлипнула Сибилла, – были где-то на юге, в таком маленьком ресторанчике, я всегда была так осторожна, так пуглива, а он, он взял маленькую солонку и поставил ее рядом с большой. «Мне кажется, что дама едет к королю», – сказал он. И поставил рядом перечницу. «И стены замка будут их оберегать». И взял мои руки в свои. Просто так.

По ее лицу текли слезы.

– Обманутая возлюбленная – вот так. Истории очень милы, нет, правда, пожалуй, мне стоит вернуться в строй, – одобрительно сказал Герман.

Плечи Сибиллы дрожали. Себастьян протянул ей мокрый платок.

Сибилла прижала платок к глазам и продолжила, почти принужденно, словно признания могли избавить ее от тайной анафемы.

– «А если я умру?» – спросил он. – «Я поставлю урну с твоим прахом на каминную полку», – ответила я. – «Знаешь что, – сказал он, – сделай из моего праха искусственный член, мне бы это понравилось».

Сибилла уже рыдала вовсю, позволив Себастьяну заключить себя в объятия.

Наступила тишина.

Штефани смотрела на них обоих. Эти двое друг друга искали и нашли. Затем взглянула на Андре. Он по-прежнему выглядел очень привлекательно. Но ощущение волшебства пропало.

Андре почувствовал взгляд и неловко поискал ее руку. Штефани отвернулась и принялась сметать хлебные крошки в кучку.

– С прахом, по-моему, гениально, честное слово, – нарушила молчание Регина. – Классная идея.

Она выудила из сумки зеркальце и замечательно быстро накрасила губы.

– Жизнь иногда похожа на упаковку, в которую влезает меньше, чем кажется, – сказала она и сжала накрашенные губы. – Не правда ли, Штефани? Кстати, пока не забыла, мы увидимся завтра утром у Греты? Мне кажется, на бранч уже давно никто не зовет, Грета опять прохлопала, что теперь снова принято звать на ленч…

– Ну конечно, увидимся, – ответила Штефани не раздумывая. – А вы, Себастьян, будете там?

Себастьян машинально гладил спину Сибиллы, как гладят собаку.

– Да, совершенно точно – да!

– Грета – дело святое, – взял слово Герман. – Кроме того, что еще делать в эти кошмарные воскресенья?

– Тогда мы все скоро увидимся, – сказала Регина, вскочила и ловко набросила на плечи свою шаль.

– С вероятностью, граничащей с глупостью, – ответил Герман.

– А в понедельник – театр. У Мюллера-Лански опять премьера… – автоматически добавила Штефани.

– А в следующую субботу вечер у Марию, как всегда? – всхлипнула Сибилла, поднимая голову от колен Себастьяна.

– Обязательно, дорогуша, – прощебетала Регина.

– Что? Вы собираетесь встречаться еще? После такого кошмарного вечера? – удивился Андре.

Герман поднял брови.

– Катастрофы одна за другой, мой юный друг, но без всякою катарсиса, – произнес он кратко.

Регина чмокнула Штефани в блондинистые локоны и поспешила к двери.

– Мне срочно нужно позвонить, в Нью-Йорке еще не спят, пойдем, Андре, сейчас поймаем такси, я найду телефонную будку, а потом мы еще успеем перехватить у «Трикси», о'кей?

– Ладно, давай пока справимся с одним из дел, – согласился Андре и встал. Торопливо потянулся за своей кожаной курткой.

– Было неплохо, леди, – попрощался он со Штефани. Слегка наклонившись, он клюнул ее в щеку. – До встречи.

– Я отвезу бедняжку С-с-сиб-биллу домой, – сообщил Себастьян.

Он встал, качаясь, и поддержал, насколько это у него получалось, Сибиллу, до сих пор сражавшуюся со слезами.

– Было чудесно, Штефани, – пробормотала она, хлюпая носом и пытаясь попасть в рукава жакета, который ей подал Себастьян.

– Прекрасный вечер, драгоценная Штефани, – влился Герман в общий хор прощания. Он встал и коротко поклонился. – Сердечно вас благодарю за прекрасную еду, – салат «Багатель» с соусом «Бастард» – это настоящий кулинарный шедевр. Кстати, если вы хотите издать ваши критические работы, то прислушайтесь к совету преданного вам друга и подождите немного. Я только что заключил контракт со Шмилински. Сборник его критических статей выйдет в «Литератур контор» следующей осенью. На углу ведь есть стоянка такси?

– Да, да, конечно, – ответила потрясенная Штефани.

Минутой позже она осталась одна.

Медленно налила себе шампанского. Внимательно посмотрела на игру пузырьков, спешащих подняться вверх и там неизбежно лопнуть.

Швырнула бокал в стену, на которой висел диптих, а затем скрылась в ванной комнате.

На короткое время воцарилась тишина. Слышен был только шум воды в душе.

В столовую вошел Теофил. Он оглядел царивший здесь беспорядок: полупустые бокалы, крошки хлеба, винные пятна на скатерти, пепельницы, полные окурков. Регина забыла свой веер. Посреди разгрома лежала пачка сигарет.

Теофил вытащил сигарету и закурил. Он попытался пустить колечко из дыма, но все, чего он добился, оказалось бесформенным облачком.

Он украдкой растер пепел на ковре. Да, много времени пройдет, прежде чем квартира вновь будет принадлежать ему. И выбросил сигарету в окно.

Рецепты Штефани

Все рецепты на шесть персон

Закуски

Утиные грудки с салатом

3 утиные грудки

Оливковое масло холодного прессования

Перец и соль

Эндивий, салат, рукола, кудрявый салат, помидоры «черри»

Соус:

ореховое масло,

уксус «бальзамико»,

сок лимона,

три мелко нарезанных лука-шалота,

1 ложка дижонской горчицы,

перец и соль по вкусу

Штефани решительными движениями отделяет грудки от костей, срезает лишний жир и кожу. Опытные кулинары не признают такой подход, поскольку известно, что жир является носителем вкуса, однако у Штефани непреодолимое отвращение к жиру в мясе. Затем она подогревает в чугунной сковороде оливковое масло, до тех пор, пока оно не начнет слегка дымиться, и обжаривает грудки, постоянно их переворачивая, но недолго, чтобы мясо приобрело внутри деликатный оттенок розового дерева. Штефани солит и перчит грудки и ставит сковороду в теплое место.

Ингредиенты соуса она помещает в пустую банку из-под джема, плотно закрывает крышкой и энергично взбалтывает.

Незадолго до подачи блюда на стол она мелко нарезает вымытый салат, распределяет его по тарелкам и поливает соусом. Сверху кладет разрезанные утиные грудки. К грудкам она подает также теплый итальянский хлеб.

Вторая перемена

Семга с луковым жюльеном

6 кусков семги, нарезанных поперек хребта

8 стеблей лука-порея

Растопленное сливочное масло

Перец и соль

1 лимон

100 г сметаны

Свежий базилик

Рыбный соус:

полфунта рыбных голов, предпочтительнее голов семги, и костей морских языков, 1 головка лука, 2 зубчика чеснока, 1 мелко нарезанная головка репчатого лука, 1 лавровый лист, 1 бутылка рислинга из Рейнгау, 1 литр овощного бульона

Для приготовления рыбного блюда Штефани сначала надевает полиэтиленовые перчатки, поскольку очень гордится своими ухоженными руками и считает, что не может быть ничего хуже, чем пахнущая рыбой рука, протянутая для поцелуя. Штефани знает, что и Себастьян, и Герман практикуют такую форму приветствия.

Она промывает куски семги под струей воды и удаляет чешую, затем вырезает хребет и специальным пинцетом для рыбы вытаскивает из семги мелкие косточки. Это трудоемкий и довольно нервный процесс, который, правда, вознаграждается за столом не испорченным ничем удовольствием есть рыбу без костей.

Лук Штефани нарезает вдоль соломкой, бланширует и отбрасывает на сито, давая соку стечь.

Она кладет лук для жюльена в большую огнеупорную форму, слегка сбрызнутую растопленным маслом, добавляет соль и перец, затем выкладывает куски семги. Семгу она сбрызгивает лимонным соком, солит и перчит, добавляет сметану и листья базилика.

Ингредиенты для рыбного соуса она прожаривает в чугунном сотейнике, заливает вином и бульоном и два часа томит на маленьком огне, до тех пор, пока в сотейнике не останется примерно три чашки соуса. Она пропускает их сквозь сито. В итоге квартира еще долго пахнет рыбой, но с той поры, как соус Штефани удостоился похвалы признанных гурманов, она готовит, изо всех сил стараясь соответствовать славе, что в ее доме гости могут получить гораздо больше, чем у других амбициозных хозяек.

За двадцать минут до подачи на стол она ставит семгу в духовку, при температуре 225 градусов, достает через 18 минут, раскладывает куски семги и луковый жюльен на подогретые тарелки и поливает соусом.

Основное блюдо

Ягненок в меду с запеченным картофелем

Мясо ягненка (вырезка), отделенное от костей, с хребтом

1 стакан хорошего меда

Смесь приправ «Herbes de Provence» (с сушеной лавандой)

6 толченых зубцов чеснока

Оливковое масло холодного прессования

Перец и соль

Гарнир:

1 килограмм картофеля высшего качества, например, «Бамбергер хёрнхен»

2 стакана сладких сливок

6 мелко нарезанных зубцов чеснока

Перец и соль

Сушеный шалфей

Корица

Ягненка Штефани тоже тщательно осматривает, пытаясь найти лишний жир и кожицу. Она выкладывает оба куска мяса в фарфоровую форму и руками втирает в мясо мед, дело это довольно липкое, но чувственное, о чем Штефани и сообщила за столом. Затем она тщательно моет руки. Пропитанное медом мясо Штефани приправляет пряностями, чесноком, перцем и солью и сбрызгивает оливковым маслом. Мясо несколько часов маринуется. Штефани осторожно укладывает мясо на хребет, кладет всю «спинку» целиком на противень и ставит в духовку, затем жарит примерно 25 минут при температуре 225 градусов, до тех пор, пока мясо с внутренней стороны не приобретет розового оттенка.

Время от времени она поливает этого чувственного ягненка оливковым маслом, чтобы мясо не пересыхало.

Перед подачей на стол она заворачивает мясо – без хребта – в алюминиевую фольгу и на десять минут кладет на подогретое блюдо. Тем временем она сливает мясной сок через ситечко в кастрюлю, добавляет красное вино, уменьшает огонь до минимума и в конце добавляет несколько кубиков ледяного сливочного масла. Она поливает ягненка соусом и достает картофель, поставленный в духовку за полчаса до ягненка.

Для приготовления гарнира Штефани берет огнеупорную форму, слегка смазанную сливочным маслом и ароматизированную соком толченого чеснока. Картофель она чистит, на самом деле обычно это делает Мария или какая-нибудь другая золушка – и режет ровными ломтиками, которые укладываются веером в форму. Картофельные ломтики Штефани поливает сливками, почти полностью покрывая картофель. Она перчит и солит, а потом подходит очередь секретного совета, полученного лично от мэтра Хафербека. На этот раз без обмана, изысканный фокус гроссмейстера среди гурманов. Несколько лет назад Хафербек в минуту слабости выдал ей, почему у запеченного им картофеля такой потрясающий запах. Все дело в комбинации корицы и шалфея. Корица оказалась особенно неожиданным компонентом, поскольку эта пряность обычно выступает в тандеме с сахаром, а в сочетании с солью ее не опознают даже опытные едоки. Штефани знает, что благодаря этому секрету она сможет поразить самый пресыщенный вкус, при условии, конечно, что гости будут заняты не только собой, но и едой тоже.

Этим блюдом Штефани гордится по праву.

Десерт

Лимонный мусс, украшенный фруктами

6 больших яиц

6 столовых ложек сахара

Сок шести лаймов

3 рюмки куантро

8 пластинок желатина

150 г сладких сливок

24 плода физалиса

1 медовая дыня

Белый ром

Порошок какао

Штефани отделяет белки от желтков и взбивает желтки с сахаром в кастрюльке на теплой водяной бане. Затем добавляет сок лимона и куантро, выпивая между делом рюмочку-другую ликера. Затем разводит размельченные и размягченные пластинки желатина теплой водой, давая ему набухнуть. Эту основу для крема она ставит в холодное место. Затем крепко взбивает сливки и отдельно белки, тайно пользуясь старым добрым кухонным комбайном, хотя фракция Хафербека и протестует против металлических венчиков, как и против металлической посуды.

Когда на поверхности основы для крема перестает расплываться след от ножа, Штефани выкладывает сверху взбитые в снег белки и взбитые сливки и ставит десерт в холодильник еще на несколько часов.

Дыню она режет тонкими ломтиками, впрочем, перепоручая это домработнице. Плоды физалиса Штефани освобождает от листочков чашечек, к большому ее сожалению, поскольку нежные увядшие чашечки очень хорошо смотрелись бы на тарелке. Перед подачей на стол Штефани посыпает большую белую тарелку порошком какао, разделяет столовой ложкой мусс на порции, давая им соскользнуть на большую тарелку, и украшает десерт ломтиками дыни и плодами физалиса. Дыню она сбрызгивает белым ромом.

Кофе и выпечка

Разумеется, у Штефани есть блистающая хромом кофеварка эспрессо, которая бы сделала честь любому итальянскому кафе. К кофе эспрессо она подает

Миндальные коркетики с шоколадной помадкой

75 г муки

125 г сахарной пудры

200 г марципановой массы

1 яичный белок

50 г молока

Сердцевина стручка ванили

200 г шоколадной глазури

Штефани точно отмеряет все ингредиенты, затем просеивает муку и сахарную пудру и смешивает с марципановой массой. Сначала она действует ложкой, при появлении усталости переходит на миксер и вбивает яичный белок. Сердцевину стручка ванили она слегка проваривает в молоке, остужает и добавляет в полученную массу. Затем раскатывает тесто, вырезает е помощью стакана для пива кружочки и выкладывает их на противень, смазанный маслом и посыпанный мукой. Выпекает при температуре 200 градусов до коричневого цвета. Примерно через 10 минут она вынимает противень из печи, дает печенью немного остыть и сворачивает в корнетики, снова ставит в духовку и выпекает до золотисто-коричневого цвета. После того как печенье остынет, Штефани разогревает шоколадную глазурь и заполняет отверстия корнетиков небольшими порциями глазури. Восхищение гостей этим произведением кулинарного искусства обычно обеспечено, и тем более обидно, что Сибилла своим темным шоколадом испортила ей в этот раз все удовольствие.

Каждый, кто регулярно готовит для друзей, знает коварство светских ужинов. Но самое удивительное здесь то, что, несмотря на все предугадываемые опасности, те же люди снова готовы встречаться друг с другом. Как сказал еще Оскар Уайлд: «Дружба трагичнее любви. Она длится дольше».

Примечания

1

Брехт, Бертольт (1898–1956) – немецкий писатель и режиссер. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Юнгер, Эрнст (1895–1998) – немецкий писатель.

3

Немногие несчастные (англ.).

4

Адорно, Теодор (1903–1969) – немецкий философ, социолог, музыковед, представитель франкфуртской школы.

5

Американская актриса, во многих фильмах – партнерша Фреда Астера (1899–1987), американского танцовщика, актера, певца и хореографа

6

Оздоровительная программа (англ.).

7

Тайный, скрытый, потайной (фр.).

8

Мозаичный (фр.).

9

Отсрочка, задержка, приостановка, промедление (англ.).

10

Министерство государственной безопасности бывшей ГДР.

11

Веласкес, Диего (1599–1660) – великий испанский живописец.

12

Эрнст, Макс (1891–1976) – немецкий художник и скульптор, иного работавший во Франции, в 1922–1938 гг. входил в группу парижских художников-сюрреалистов.

13

Брак, Жорж (1882–1963), Пикассо, Пабло (1881–1973), Писсарро, Камиль (1830–1903) – французские живописцы.

14

Серия работ французского живописца Ива Клейна (1928–1962).

15

Юккер, Гюнтер (род. 1930) – немецкий художник-авангардист, во многих своих работах использовавший гвозди.

16

Bleu de coup – произношение этих французских слов совпадает с немецким ругательством «тупая корова», «дура».

17

Имеется в виду Зигмунд Фрейд.

18

«Нет никакого бизнеса, кроме шоу-бизнеса» (искаж. англ.).

19

Раушенберг, Роберт (род. 1925) – американский художник.

20

Публика (фр.).

21

Взаимодействие, сотрудничество, синергия (греч.).

22

Бернстайн, Лео (1918–1990) – американский композитор, автор мюзикла «Вестсайдская история», по которому был сделан фильм (1961), получивший премию «Оскар». «Мария» – песня из этого фильма.

23

Мой божественный (um.).

24

Природный парк в Нижней Саксонии.

25

Сандер, Жиль – известная в Германии женщина-дизайнер, автор многих коллекций женской и мужской одежды, обуви и духов.

26

Прелестный мальчик (англ.).

27

Саура, Карлос (род. 1932) – испанский режиссер.

28

Тост за здоровье (фр.).

29

Плакаты Клауса Штэка, известного немецкого художника.

30

Крупное немецкое издательство.

31

«Любовник леди Чаттерлей» – роман Д.Г. Лоуренса, «Жозефина Мутценбахер» – австрийский роман начала XX века.

32

«Мой забавный Валентин», «Все, что ты есть», «Эти глупости» – очень известные джазовые композиции, исполнявшиеся многими певцами и музыкантами.

33

Здесь: поволочиться – не значит жениться (искаж. англ.).

34

Эрхардт, Хайнц (1909–1979) – немецкий актер и юморист.

35

Эдди, Константин – американский актер, снимался во многих фильмах, в том числе и у Ж.-Л. Годара, некоторое время был близок с Эдит Пиаф.

36

Вильсон или Уилсон (Wilson) – есть два режиссера Вильсона – Жорж и Роберт. Оба известны, и какой именно имеется в виду, сказать трудно. Роберт считается королем «театрального минимализма»; Марталер (Marthaler) Кристоф – швейцарский режиссер, долго работавший в Германии, «enfant terrible», «ужасное дитя» европейского театра и одна из самых больших его надежд.

37

О мой Бог (англ.).

38

Здесь: Скотти, приведи меня в восторг! (англ.)

39

Новая кухня (фр.).

40

В кулинарии: спинной мозг барана или теленка (фр.).

41

Маэстро наслаждений (фр.).

42

Свободный джаз (англ.).

43

Шёнберг, Арнольд (1874–1951) – австрийский композитор, основатель метода додекафонии.

44

И что? (англ.)

45

Утвердившееся в последнее время в Германии ироничное обозначение группы людей, отношение которых ко всему отвечает «духу политкорректности», а главным занятием является слезливое сочувствие к «малым и сирым». В более широком смысле – это люди, которые активно отзываются на всякое событие в общественной жизни, протестуют или, наоборот, одобряют.

46

Антифашистская песня о заключенных гитлеровских концлагерей, также входит в «программу политкорректности».

47

Так в Германии называют не слишком женственных женщин, выдерживающих «экологичный» стиль в одежде, еде и т. д.

48

Немецкий рок-музыкант, представитель музыкального авангарда.

49

Консультации по вопросам искусства, развитие фондов, поддержка культуры (англ.).

50

Здесь: низший сорт (фp.).

51

Настоящие девяностые (англ.).

52

Обед перед телевизором (англ.).

53

Шульт, Х.А. – немецкий скульптор, известный своими «мусорными» проектами.

54

Беседа за круглым столом (англ.).

55

Чтиво (англ.).

56

Весь свет (фр.).

57

Поражение средствами избыточной мощности (англ.).

58

Основной поток, основное направление (англ.).

59

Фильм американского режиссера Винсенте Минелли, получивший премию «Оскар» (1951).

60

Рок-группа из Толедо.

61

Чересчур сексуальный и недотраханный (вулъг. англ.).

62

Фернандо Ботеро Ангуло (р.1932) – колумбийский художник и скульптор.

63

Герильясы (от исп. guerrilla – партизанская война) – повстанец, участник партизанской войны.

64

Краус, Карл (1874–1936) – австрийский писатель и критик, автор многих афоризмов.

65

Ян, Фридрих Людвиг (1778–1852) – организатор гимнастического движения в Германии, «отец гимнастики» и борец за «телесное здоровье» нации.

66

Любовный треугольник (фр.).

67

Вы шутите! (англ.).

68

«Двойная голова», скат, «блэкджек» – карточные игры.

69

A la bonne heur (фр.) – в добрый час (возможно, Регина хотела сказать par bonheur, к счастью?).

70

«Диалектика просвещения» (1947) – первая крупная работа Т. Адорно, написанная им совместно с М. Хоркхаймером, представляет собой программное изложение социальной философии неомарксизма и своеобразную философию истории, в свете которой эволюция человечества предстает как история «неудавшейся цивилизации» – усугубляющегося «отчуждения», вызванного изначальным конфликтом разума и природы. История – усугубляющееся безумие (разум, сошедший с ума по причине противостояния природе), сопровождаемое Утратой индивидуальной свободы.

71

Нечто, что-то (фр.).

72

– Сколько часов?

– Десять часов.

– Столько много?(англ.). (Диалог дается с типичными лексическими ошибками.)

73

Американские актеры-комики, братья.

74

Фильм американского режиссера Майкла Кертиса (1946).

75

Наслаждение, удовольствие (англ.).

76

Декантация – сливание жидкости с отстоявшегося осадка.

77

Сегодня тот самый день (англ.).

78

Пиранези, Джованни Баттиста (1720–1778) – итальянский гравер, графические «архитектурные фантазии» отличаются грандиозностью пространственных построений.

79

Кафка, Франц (1883–1924) – австрийский писатель; Гёльдерлин, Фридрих (1770–1843) – немецкий поэт-романтик, с 1804 года страдал душевным расстройством, находился в психиатрической лечебнице.

80

Музыкальный термин, буквально – «замедляя движение» (ит.).

81

Бойс, Йозеф (1921–1986) – немецкий художник-авангардист.

82

Тухольский, Курт (1890–1935) – немецкий писатель-публицист.

83

Модно и немодно (англ.).

84

Наверху (англ.).

85

Поднимай и разделяй (англ.).

86

Скоро (англ.).

87

Пища для ума (англ.).

88

Вместилище для мыслей. Мотор мозга (англ.).

89

Представь. Раскрась свои мысли. Магический ум (англ.).

90

Искусство мыслить. Острова сокровищ. Больше света. Восхитительные мгновения. Новые мысли (англ.).

91

Деньги – это развлечение (англ.).

92

Везде, повсюду (фр.).

93

Запаздывает (англ.).

94

Ольфактометрия – способ измерения остроты обоняния.

95

«Дети райка» – фильм французского режиссера Марселя Карне (1944).

96

Дерьмо! (англ.)

97

Если б мои друзья могли меня сейчас видеть (англ.).

98

Здесь: дело прошлое (um.).

99

«Panta rhei» – «все течет…», только Регина спутала греческий язык с латынью; Things are changing (англ.) – все меняется.

100

Буш, Вильгельм (1832–1908) – немецкий поэт и художник, критиковал обывателей и мещанские нравы.

101

Образ действий, манера себя вести, здесь: держать себя в руках (фр.)

102

Успокойся (англ.).

103

Генератор идей (англ.).

104

Обратная связь (англ.).

105

Какое несчастье (фр.).

106

Ложный шаг, оплошность (фр.).

107

Название книги Фридриха Ницше, само ставшее афоризмом.

108

Учиться на практике (англ.).

109

Милый друг, любовник (фр.).

110

Чушь, ерунда, отбросы (англ.)

111

Дороти Паркер – американская поэтесса, писательница, журналистка; Чет Бэйкер – знаменитый джазовый трубач и певец.

112

Латинский перевод Библии, обязательный для католической Церкви.

113

Ищите женщину (фр.).

114

Не переусердствуй! (англ.)

115

Буковски, Чарлз (1921–1994) – американский писатель.

116

Все (фр.).

117

Давай… (англ.)

118

Не флиртовать, не флиртовать… (англ.)

119

Время попрощаться (англ.).

120

«Кузен из Дингсда» – популярная оперетта немецкого композитора Эдуарда Кюннеке.

121

Эти глупцы (англ.).

122

Безумная игра (англ.).

123

Предменструальный синдром.

124

Ветчина, и яйца, и любовь…

125

…хлеб, масло и шампанское… (англ.).

126

Пока (англ.).

127

Один на миллион (англ.).

Content

Кристин Айхель
Поединок в пяти переменах блюд
Роман с рецептами

Рецепты Штефани

Примечания