КИТАЙСКАЯ ВОЕННАЯ СТРАТЕГИЯ

Предисловие

В 597 году до н. э. войска двух древних китайских царств, Чу и Цзинь, сошлись в большой битве, и воины Чу наголову разбили врага. Советники чуского царя тут же предложили ему воздвигнуть на месте битвы башню в память об одержанной победе, но царь ответил им: «Вы не понимаете, что значит “война”. На письме это слово состоит из знаков “копье” и “остановить”. Быть воинственным – значит предотвращать насилие, откладывать в сторону оружие, не терять своего величия, распространять в стране мир и увеличивать благосостояние людей. А теперь из-за меня тела воинов двух царств лежат в поле, ибо я применил насилие. Из-за меня было обнажено оружие, ибо я не позволил отложить его в сторону. А если я позволил обнажить оружие и применить насилие, могу ли я сохранить свое величие? Я пошел против воли многих людей – как могу я распространить мир в стране? Я извлек выгоду из невзгод и страданий других – как могу я сказать, что увеличил их благосостояние? Нет, лучше воздвигнем здесь алтарь, чтобы принести жертвы нашим сиятельным предкам и объявить им о моих деяниях. На сем и остановимся, ибо содеянное мной не есть настоящая победа».

В этих словах правителя царства Чу, произнесенных задолго до того, как в Китае появились первые философы и тем более первые книги о военном искусстве, выражена главная идея китайской стратегии: подлинная победа может быть одержана только мирным путем просто потому, что в гневе и ярости человекоубийства никогда не было и не может быть истины. Мудрость китайской стратегии учит совсем другому:

Искусный полководец побеждает без боя.

Величайший воин не воюет.

Эти простые и в высшей степени здравомысленные формулы, как ни странно, не приходили в голову ни одному стратегу на Западе. Но в них содержатся все постулаты, все секреты, вся простая мудрость китайской «науки побеждать». Науки в равной мере (что само по себе удивительно) изощренной и наивной, практичной и удовлетворяющей самым возвышенным устремлениям разума. Эту науку недостаточно понимать – ее надо поверять всей жизнью. Этой наукой мало пользоваться – нужно еще и доверять ей, как доверяют жизни дети и гении.

В конце концов перед нами не просто «военная доктрина», имеющая лишь прикладное значение, но плод длительного вызревания цельного и очень последовательного мировоззрения, укорененного в многовековом опыте духовного совершенствования, в образе жизни древнейшего из народов. В отличие от европейской мысли китайская традиция никогда не противопоставляла стратегию «честному общению» людей и тем более ценностям публичной политики. Стратегический элемент органически присущ жизненным принципам и практической мудрости китайцев. Это обстоятельство в былые времена нередко побуждало европейцев обвинять китайцев в каких-то вездесущих, чуть ли не прирожденных коварстве и хитрости. На подобные обвинения можно ответить, что и европейцам не чуждо лицемерие и что, к примеру, популярная китайская поговорка, гласящая: «Торговый зал – это поле боя» (шанчан ши чжаньчан) просто называет вещи своими именами с непривычной для европейцев откровенностью. Но действительный вопрос состоит в том, чтобы понять, каким образом в китайской культуре стратегический аспект действия оказывается неотделимым от морали и человеческой социальности в целом. Ответ неочевиден и все же предельно прост: конфликт не разрушительный, а созидательный, подлинно творческий несет в себе некий непреложный закон, безусловную истину бытия, которые сами определяют правильный выбор действия, формируют качество человеческих отношений. Разумеется, открытие этой истины предполагает способность превзойти все частные точки зрения, все субъективно-ограниченное в человеческом сознании. Есть только один способ стать победителем. И доступен он только тому, кто умеет избегать насилия и всякой конфронтации, кто не стремится навязать миру свою частную и пристрастную волю, кто преодолел свое себялюбие и вместил в свое сердце весь мир; кто своим военным подвигом сделал подвиг внутренний – совершенно непроизвольное и со стороны незаметное усилие высвобождения, раскрепощения духа. Идея, прочно забытая в современной цивилизации, требующей полного овеществления духа в технике и потому делающей воссоединение личности и мира невозможным, а духовное подвижничество – ненужным.

Сегодня, когда в памяти человечества еще свежи ужасы мировых войн и атомных бомбардировок, а вокруг разрастается, как степной пожар, циничный и трусливый терроризм, когда военная служба превратилась в рутинное «боевое дежурство», наподобие рабочей смены на фабрике, и воюющие стороны часто даже не видят друг друга и не знают последствий своих действий, кто поверит, что воинское искусство может служить духовному совершенствованию, а работа духа прокладывает путь к победе в этом мире? А ведь на протяжении тысячелетий так именно и воспринимались воинская доблесть и духовное подвижничество во всех обществах и всех культурных традициях. Нужно вспомнить, что война для каждого ее участника и всего народа, вовлеченного в нее, есть «духовное испытание» и «духовный суд» (выражение Ивана Ильина), которые сплачивают и возвышают души; что одной из первых обязанностей духовных лиц повсюду было неустанное ратоборство духа; что Христос «принес меч» в этот мир; что ислам являет собой не что иное, как мистическое сообщество воинов и что, наконец, даже послушники миролюбивого Будды (по крайней мере на Дальнем Востоке) прославились как мастера воинского дела.

И – отставляя в сторону исторические факты, – разве победа над противником не дается только тому, кто сумел прежде победить самого себя?

На Востоке с особенной ясностью сознавали, что в основе военного успеха лежит именно «человеческий фактор» – несгибаемая стойкость и вместе с тем необыкновенная чуткость, ясность и бдительность духа. Восточные учителя знали, что ключ к успеху – не знания и навыки, а сам человек. «В руках хорошего человека даже плохой метод становится хорошим, а в руках плохого человека хороший метод становится плохим», – гласит старинная китайская поговорка.

Конечно, и в Европе сознавали значение духовного воспитания для военной победы. Тем не менее главную ставку европейская военная мысль – следуя в этом, несомненно, общей ориентации западного мышления – сделала на совершенствование технических средств войны; вопросы же воинской морали в конце концов быт вытеснены, скорее, в область пропагандистской риторики, нежели научного интереса. И не случайно. Сам акцент на стойкости духа, силе воли солдата, столь характерный для военного обучения на Западе, при ближайшем рассмотрении оказывается лишь одним из проявлений технократической природы западной цивилизации. Субъективная воля – это только инструмент ума, и она принадлежит сознанию, расколотому на безжизненный рассудок и разрушительную страсть. И, оглядывая то же сцепление в обратном порядке, нужно признать, что ставка на технические средства с неизбежностью приводит к столь характерному для всей европейской философии отождествлению сознания с личной волей, которая способна каким-то образом отвлечься от полноты жизненного опыта и самовластно установить законы для жизни.

В этом пункте мы внезапно открываем и на первый взгляд парадоксальную связь войны с либеральной идеологией. Еще в 1914 году В. Эрн доказывал, что из апологета разумной воли и либерального права, вроде Канта, с неизбежностью выходит военный промышленник Крупп. Но для буржуазии война – это только средство наживы, доходный бизнес, и поэтому война остается для буржуазного сознания неразрешимой загадкой, а ее природа, ее глубинная связь с внутренним насилием либерального человека, сводящего себя к обособленному, но пустому «субъекту», становится предметом всевозможных мистификаций. И чем более неразрешимой оказывается проблема войны для либерального идеолога, тем больше в нем лицемерия и тем меньше в его идеалах и ценностях действительного понимания – понимания как чувствования – богатства и глубины жизни, тем меньше в нем настоящей заботы о поддержании и развитии жизни. А между тем даже война при умном отношении к ней способна служить созидательным целям. Как замечали старые китайские моралисты, хотя медицина призвана дарить людям жизнь, плохой врач губит людей; а хотя военное дело связано с убийством, хороший полководец способен подарить людям жизнь.

Европейские классики военной стратегии видели в войне апофеоз разрушения, смертельное противоборство двух военных машин. Цель войны, заявляет К. фон Клаузевиц – уничтожение враждебного государства. Европейским стратегам не хватает мягкой мудрости китайского ученого. Им не хватает даже элементарной прозорливости: когда воин-зверь повергнет всех врагов и покорит весь мир, кто будет его самым лютым врагом? Не он ли сам? Истребление жизни неумолимо ведет к самоистреблению. И потому не столь уж удивительно встретить в европейской культуре проповедь фальшиво-сладостной красоты смерти или какого-то слепого неистовства чувств, пьянящей помраченности сознания, порождаемых безумием современной войны. Самый известный пример – раннее творчество Эрнста Юнгера, а в русской литературе – «Красный смех» Леонида Андреева. Такое душевное исступление, как ни странно, есть оборотная сторона иссушающего сердце рационализма и, в сущности, неотделимо от европейского обожествления техники. Но если для буржуазных милитаристов загадочна война, то для милитаристов bona fide из числа поклонников ницшеанской «воли к власти» неразрешимой загадкой является мир, способность людей жить в согласии друг с другом.[1] И то, и другое, повторим еще раз, суть две стороны одной медали и притом это очевидные симптомы глубокой духовной неуравновешенности современного человека.

Но так уж странно устроена жизнь, что нынешняя техника войны, угрожающая погубить уже все человечество, как никогда прежде требует от человека высоких духовных качеств. Современный военачальник просто не имеет права ошибаться – слишком высока цена его ошибки. Но ошибок не делает только свободный человек, а свободным человека делает правда. И искать правду можно только в самом себе. Замкнулся провиденциальный круг: средства порабощения человека вынуждают его искать свою свободу.

Китайская традиция стратегии может предложить немало для этого поиска, ибо, отнюдь не ограничиваясь рамками сухой военной теории, она была в действительности выражением глубочайшей, пронизывающей всю китайскую культуру жизненной ориентации именно на со-существование людей, на жизнь в мире с миром. Более того, только в Китае в занятии воинским искусством, и особенно рукопашным боем научились со временем видеть едва ли не самый эффективный и всесторонний способ духовного совершенствования. Только китайские учителя вместо плоского пацифизма и бездумной воинственности научились использовать необыкновенную обостренность чувственного восприятия и сознания, внушаемую смертельной схваткой, как могучий импульс для достижения предельной ясности и сосредоточения духа – истинной цели любой медитации и любого духовного делания.

Все сказанное не означает, конечно, что китайцы отрицали войну. Вся китайская история – это цепь почти непрерывных войн, и военное дело имело в Китае именитейших покровителей: первым воителем китайцы считали легендарного основоположника их цивилизации Желтого Владыку, который по преданию одержал 70 (ровно столько, сколько у Конфуция было знаменитых учеников) побед над непокорными правителями разных земель и «умиротворил всю Поднебесную». Со временем распространилось мнение о том, что война естественна для жизни и даже душевного состояния человека. Самое раннее суждение такого рода мы встречаем в недавно найденном трактате полководца Сунь Биня (IV в. до н. э.), где происхождение войны связывается, по существу, с животными инстинктами. В более поздней книге «Хуай Нань-цзы» (II в. до н. э.) говорится, что все «существа, обладающие кровью», склонны к борьбе и соперничеству, и таков же человек, который берется за оружие, если «делят не поровну, а притязания не удовлетворяют». Впрочем, составители трактата тут же оговариваются, что мудрый правитель потому и мудр, что может успокоить страсти и не допустить кровопролития. И тот же мудрец в роли полководца, как было принято считать в Китае, умеет распорядиться своей властью и своими возможностями так, чтобы военные действия оказались ненужными.

Мудрый стратег, по китайским понятиям, должен ненавидеть войну и прибегать к военной силе только при крайней необходимости. Следовать этому правилу полагалось не из каких-то абстрактно-гуманистических соображений и тем более не из малодушия, а руководствуясь практическими целями: укрепить свою власть, расширить свои возможности и не в последнюю очередь – распространить добродетель в мире. Китайский стратег избегает открытого противоборства не потому, что считает войну «грязным делом», но прежде всего потому, что всякая конфронтация непродуктивна, разрушительна для обеих сторон. В драке на самом деле не бывает, не может быть победителя. Как гласит старинная китайская поговорка, «когда дерутся два тигра, воронью и шакалам будет много поживы». Китайский стратег выигрывает войну мирными средствами или во всяком случае одерживает победу без видимых усилий, легко и непринужденно – настолько легко, что его победы никогда не считались поводом для помпезных чествований. (Примечательно, что в Китае так и не сложилось эпоса, повествующего о подвигах героев, а генералы всегда пользовались меньшим уважением, чем гражданские чиновники.)

Китайский стратег побеждает потому, что умеет уступать. Он добивается своей цели, лишь следуя выпадам противника. Он побеждает потому, что хорошо чувствует и в этом смысле даже любит своего врага. «Наноси удар так, словно целуешь женщину», – гласит, быть может, самая глубокомысленная поговорка китайских мастеров рукопашного боя.

Какие тайны ума и души скрываются в этом равнодушии к внешнему успеху в поединке? Отчего вообще умение уступить помогает одержать верх в конфликте? Ответ лежит на поверхности: только сжатая пружина может больно ударить. И даже нет необходимости высчитывать и определять подходящий момент для удара – обстоятельства сами дадут пружине вырваться тогда, когда это окажется неизбежным. В принципах китайской стратегии, сколь бы парадоксальными ни казались они на первый взгляд, нет никаких натяжек, никакой «игры ума». Совсем наоборот: в истории человечества трудно найти мыслителей более трезвых и даже наивных в своем здравомыслии, нежели классики китайской стратегии. Знаток последней всегда действует по необходимости и в высшей степени естествен. Но, чтобы устранить произвол, он должен долго и кропотливо работать со своим сознанием.

Действительные проблемы китайской стратегии лежат в области психологии. Подлинный вопрос китайской «науки побеждать» – не в том, как достичь победы, а в том, кто ее достоин.

Из сказанного выше можно заключить, что китайская стратегия соединяла в себе очень разные, на первый взгляд даже несовместимые идеи и ценности. В ней был элемент этический и духовный, ибо она требовала от стратега длительного и упорного личного совершенствования; элемент метафизический, ибо успех, согласно ее канонам, приходит только к тому, кто умеет претворить в своей жизни вселенский путь вещей; и, наконец, элемент здорового прагматизма, ведь эта стратегия была нацелена на достижение вполне конкретного, практического результата. Превыше всего в ней был элемент какой-то на первый взгляд необъяснимой, парадоксальной мудрости, которая учит понимать, что только умеющий повиноваться может повелевать, только тот, кто умеет быть мягким и уступчивым, способен быть воистину жестким и непреклонным. Как оказалось возможным столь парадоксальное, немыслимое по европейским меркам сочетание? Где корни этой китайской мудрости «действия от противного»?

Тут надо заметить, что китайская стратегия, как и прочие самобытные плоды китайского гения, сложилась не из отвлеченных, «головных» идей тех или иных теоретиков и, по сути дела, вообще не представляет собою отдельной «доктрины». Эта стратегия имела своим истоком жизненный опыт многих поколений практически мыслящих людей; она выросла из интуиции и наблюдений тех, кто предпочитал не рассуждать, а действовать и чья мудрость заключалась, собственно, в безупречном доверии к жизни и природе вещей. Человек, по китайским понятиям, призван со-работничать с Небом. Он должен делать свое дело, но это дело – вселенское. Никакие небесные силы не заменят человеческих усилий духовного совершенствования, но жизнь умнее самых больших мудрецов и сама наилучшим образом свяжет то, что не сходится в головах людей. «Когда люди осуществят свой путь, путь Неба осуществится сам собой», – говорят в Китае.

Но все же и Китай не сразу строился. Отдельные принципы концепции стратегии первоначально были разработаны в классических школах древней китайской мысли. Поэтому следовало бы прежде всего показать вклад каждой из них в китайскую мудрость «победы без боя».

Раздел первый

ИСТОКИ

Пролог

Война в классических учениях Китая

Классические концепции войны сложились в Китае вместе с классическими школами философской и политической мысли. Это произошло в эпоху, традиционно именуемую временем Борющихся Царств. Она охватывает почти три столетия – с V по последнюю четверть III в. до н. э. Впрочем, истоки этой эпохи – эпохи ожесточенных войн, но вместе с тем напряженной созидательной работы во всех областях общественной жизни – восходят к рубежу I тыс. до н. э., когда племя Чжоу, разгромив царство Шан, распространило свою власть на всю равнину Хуанхэ. Чжоуские правители роздали покоренные земли во владение своим родственникам и предводителям союзных племен. Очень скоро правители уделов стали полновластными хозяевами своих земель и перестали подчиняться чжоускому царю. Правда, в своей публичной политике они продолжали соблюдать определенный ритуальный декорум, поскольку чжоуские ритуалы считались воплощением нравственного идеала, и в среде тогдашней родовитой знати соблюдение их было единственным способом удостоверить свой авторитет и законность своей власти.

Так Китай вступил в эпоху раздробленности и сосуществования множества самостоятельных царств, именуемую эпохой Разделенных Царств (VII–V вв. до н. э.). Естественно, участились конфликты между правителями отдельных уделов, а самые могущественные царства вступили в постоянную борьбу за верховенство во всем Поднебесном мире. Вошло в практику и «наказание» мелких царств их более могущественными соседями под предлогом восстановления «правильного ритуала». Все это дало толчок развитию военного дела и появлению зачатков военной теории. Война в ту пору была занятием знатного сословия. Основу военной силы составляли колесницы с экипажем из трех человек: возницей, лучником и воином, вооруженным тяжелой алебардой. Пехота существовала лишь как вспомогательная ударная сила при экипажах боевых колесниц, и служили в ней слуги и подневольные люди аристократов. По некоторым сведениям, пять колесниц составляли низшее войсковое подразделение, которое включало в себя сто пеших воинов и двадцать пять офицеров. Имелись и более крупные соединения, насчитывавшие 25, 100 и 500 колесниц. Конницы в те времена не существовало вовсе. Не было и понятия о тактике или стратегии войска как единого целого. Само сражение имело вид поединков между отдельными экипажами колесниц, причем противникам полагалось блюсти принятый среди знати кодекс чести. Особо галантный аристократ мог помочь вытащить из ямы колесницу противника, подав ее назад, на что соперник, учтиво поклонившись, бросал в ответ: «Нас не учили отступать!» Перед сражением было принято гадать о его исходе, воины участвовали в общей торжественной трапезе, напоминавшей жертвоприношение, командиры подразделений давали друг другу клятву верности.

С середины I тыс. до н. э. общественный уклад древнего Китая претерпевает глубокие перемены: распространение железа и успехи земледелия привели к быстрому росту городов и торговли, ослаблению родовой знати и появлению слоя профессиональных служилых людей. Изменяется и облик войска: на смену боевым колесницам приходит пехота, набираемая из простолюдинов. На порядок возросла численность войск: прежде она не превышала 20–30 тысяч человек, теперь же армии крупнейших царств насчитывают до полумиллиона и более воинов. Об аристократической церемонности остались одни воспоминания, и битвы порой превращаются в массовое избиение побежденных. Так, в одном только сражении при Ицюэ, состоявшемся в 295 г. до н. э. было убито 240 тысяч воинов царств Хань и Вэй; спустя 35 лет в битве при Чанпине погибло 450 тысяч воинов царства Чу. Столь крупные сражения продолжались несколько дней кряду и требовали, конечно, хорошей организации войска и выучки воинов. Согласно традиционной системе организации войска, пехотинцы объединялись в подразделения по 5, 10, 50, 100, 500 и 1000 человек. Теперь войны выигрываются армиями, которые лучше знают свой маневр и умеют держать строй. Культ личной доблести сменяется культом дисциплины и войскового регламента. Знаменитый полководец У Ци однажды даже казнил некоего воина, который перед сражением самовольно вышел вперед и убил двух врагов. «Я знаю, что это доблестный солдат, но он нарушил приказ», – заявил У Ци своим помощникам, просившим помиловать удальца.

В новых условиях жизнь обесценивается – теперь воины становятся безликими единицами в стратегических планах правителей, хотя открыто пренебрегать ими было небезопасно: недовольное, а тем более взбунтовавшееся войско могло погубить любое царство. Поэтому от военачальника требовалось не только быть строгим к своим подчиненным, но и любить их, «как родных детей». Да и сама война теперь велась «ради выгоды», что подразумевало право победителей грабить на захваченной территории. Естественно, возрос спрос на военную теорию, эффективную стратегию и тактику военных действий. Полководец становится одной из самых заметных фигур на политической сцене того времени: от него ждут профессиональных знаний и незаурядных добродетелей, прославленным военачальникам оказывают самый радушный прием при дворах правителей царств, и они с легкостью меняют хозяев. Острое противоречие между неизбежностью войн и их нежелательностью, даже отвращением к «военщине» как раз и предопределило тот взгляд на войну, который требовал побеждать, не воюя, во всяком случае – не прибегая к крупномасштабным и длительным военным кампаниям. Оттого же главным достоинством военачальника считались отнюдь не личная сила или храбрость, а «ум», или «мудрость». Поскольку большие войны были весьма обременительны даже для могущественных царств, их начинали лишь в тех случаях, когда рассчитывали на быстрый и решительный успех. Предпочтительнее было добиваться победы – или, если угодно, подготавливать победу – мирными средствами: переговорами, подкупом, заключением брачных союзов, а пуще всего – разнообразными интригами и, говоря современным языком, «подрывной работой» в стане противника. Искусные дипломаты и администраторы ценились особенно высоко, а полководцам следовало быть в первую очередь именно стратегами, которые умеют оценивать сложившуюся ситуацию в единстве всех ее аспектов – не только военных, но и политических, экономических, моральных. Такова историческая подоплека основного принципа китайской стратегии – «побеждать в войне, не ведя войны».

Много новшеств наблюдается и в области вооружения. Боевой топор стал короче и вместе с кинжалами и короткими мечами предназначался теперь для ближнего боя пеших воинов. Другим распространенным видом оружия пехоты были пики. Появились арбалеты, а стрелы получили железные наконечники и новое оперение, что намного увеличило их пробивную силу. Военная наука тех времен требовала правильного сочетания «длинных» и «коротких» видов холодного оружия в боевых действиях. Одновременно возросла потребность в защитных доспехах для пехотинцев: боевые кольчуги сшивали из кусков кожи прямоугольной формы (порой их изготавливали из более экзотических материалов вроде акульих плавников, носорожьего рога и т. п.). Кожу покрывали красным или черным лаком, нередко красили и даже разрисовывали устрашающими сюжетами. В новых условиях кожаные доспехи стали укреплять бронзовыми или железными пластинами. Снаряжение пехотинца включало в себя также бронзовые шлемы и деревянные щиты. Тогда же появляется и кавалерия, пока еще немногочисленная: известно, например, что в армии царства Вэй, где насчитывалось до 700 тысяч пеших воинов, имелось только 5 тысяч всадников. Как и пехотинцы, конные воины составляли подразделения из 5, 10, 100, 200 и 1000 всадников. Главным оружием конницы был лук (заметим, что древние китайцы еще не знали ни стремян, ни седла в собственном смысле слова).

Заметно усложнились фортификационные сооружения и военная технология, широкое применение получили катапульты, осадные башни, гигантские щиты, которые защищали идущих на приступ воинов, зажигательные устройства и даже некое подобие колючей проволоки. Вообще правила осады и штурма крепостей стали важной частью военного искусства: если в трактате «Сунь-цзы» этим видам боевых действий внимания почти не уделяется, то, например, в книге Сунь Биня, появившейся в середине IV в. до н. э., мы находим подробный перечень крепостей, которые можно или, наоборот, не следует брать приступом. С эпохи Разделенных Царств в военных действиях, особенно в южных областях, широко применялся и флот. Нередко водные пути использовались для доставки войск и подвоза припасов.

Уже полководец У Ци в конце V в. до н. э. отмечал региональные особенности военных традиций в древнем Китае: «Армия Ци упорна, но не крепка, в армии Цинь сражаются по отдельности, армия Чу хорошо организована, но не может твердо держаться, армия Янь хорошо защищается, армии Хань и Чжао хорошо организованы, но их трудно использовать…» Почти два столетия спустя конфуцианский ученый Сюнь-цзы сообщает новые подробности на эту тему:

«Люди царства Ци более всего ценят умение сражаться в ближнем бою. Воин, который принесет голову противника, убитого им в сражении, получает награду в восемь золотых, а берут их у тех, кто не имеет такой заслуги…

В царстве Вэй в войско берут тех, кто может нести на себе три комплекта доспехов, а также тяжелый лук и пику. Эти воины должны также иметь при себе меч, провизию на три дня и при этом быть способны пройти сто ли в день. Семьи таких людей освобождаются от общественных работ и имеют льготы при уплате налогов…

Правители царства Цинь следят за тем, чтобы простолюдины могли выдвинуться лишь благодаря их военным заслугам. Тот, кто вернется из битвы с головами пяти убитых им врагов, становится начальником над пятью дворами в округе…»

Военная мысль развивалась вместе с совершенствованием вооружения и военного дела. Из письменных источников известно, что уже в эпоху Разделенных Царств существовали книги на военную тему, но об их содержании сведений не сохранилось. Интересно, что магистральная традиция китайской стратегии зародилась в царстве Ци, которое занимало восточную часть древнекитайской ойкумены и, заметим, отличалось особенной благосклонностью к свободным философам и трезвым, практично мыслящим политикам. Именно в царстве Ци царский советник Гуань Чжун еще в середине VII в. до н. э. ввел новый воинский устав и сформулировал некоторые основные положения китайской военной стратегии. Философ V в. до н. э. Мо Ди называет Ци первым среди могущественных царств его времени, которые уделяют наибольшее внимание войне. И не случайно именно основателю царства Ци, легендарному советнику первых чжоуских царей Тай-гуну, традиция приписывает авторство древнейшего военного трактата – «Шесть секретов» (Лю тао). Современная критика считает эту книгу памятником эпохи Борющихся Царств, но она, несомненно, вобрала в себя и более древние мотивы. Тому же Тай-гуну приписывается авторство и другого канонического военного трактата, носящего название «Три стратегии князя Желтой Скалы» (Хуанши-гун саньлюэ). Еще одно сочинение, входящее в состав традиционных «семи военных канонов» Китая, – так называемые «Законы Сыма» (Сыма фа) – тоже было составлено в Ци. Его автором считается циский полководец V в. до н. э. Тянь Жанцзю, который за свои заслуги получил титул царского конюшего (сыма), а фактически – командующего царским войском.

Однако наибольшее значение для развития теории военной стратегии в древнем Китае имели трактаты, составленные уроженцами Ци, знаменитыми полководцами Сунь У и его вероятным потомком Сунь Бинем. Поскольку переводы обеих книг публикуются ниже, говорить о них здесь нет необходимости. Посмотрим, как повлияли на становление традиционной китайской стратегии основные философские школы той эпохи.

Конфуцианство, или Сила морали

Первый мудрец Китая, заслуживший у себя на родине уважительное прозвище Учитель Кун, а на Западе известный под именем Конфуция (479–551 гг. до н. э.), сообщил китайской духовной традиции преимущественно социальный и этический пафос. Главная заслуга Конфуция состоит в том, что он первым открыл в человеке собственно человеческое, человечное начало, каковое заключено в присущем человеку стремлении к нравственному совершенству. Для Конфуция знание морально по своей природе и сводится к непосредственно данному человеку знанию нравственных побуждений и приобретаемому опосредованно, благодаря учению и знанию нравственных образцов. Открывая в себе способность превозмочь мелкое, себялюбивое «я», человек осознает себя живущим среди людей, которым он одновременно подобен (в своем стремлении к совершенству) и неподобен, поскольку та же воля к «преодолению себя» делает его человеком незаурядным, внутренне самостоятельным и самодостаточным, не поддающимся никаким соблазнам или угрозам. Говоря словами самих конфуцианцев, мудрец, «приводя себя к совершенству, приводит к совершенству и других». Конфуцианский муж воплощает в своем облике, поведении и мыслях «культурное начало» (вэнь) жизни: он выделяется благочестием и ученостью, скромен и сдержан, но исполнен царственного величия.

Вся проповедь Конфуция проникнута верой в неодолимую силу нравственного убеждения и нравственного поступка. По Конфуцию, добродетельный человек способен одной лишь силой – хочется сказать, обаянием – своей добродетели привлекать к себе помощников и последователей (не таков ли был и сам Учитель Кун – человек без чинов и званий, воспитавший множество учеников?). Простая и вечная истина: только тот, кто строг к себе, имеет право быть требовательным к другим. И наоборот: даже самый могущественный и грозный повелитель, если он распущен и лжив, не будет иметь власти над своими подданными.

Итак, смысл жизни, согласно заветам Конфуция, состоит в раскрытии нравственных основ человеческой природы, и это занятие дает человеку не только моральное удовлетворение и даже чистую, безмятежную радость, перед которой меркнут все удовольствия суетной души, но также авторитет и в конце концов – власть над миром. Эта власть, впрочем, осуществляется ненасильственным путем и возможна лишь там, где в отношениях между людьми царят доверие и честность. Еще одна простая истина, открытая Конфуцием: тот, кто хочет снискать расположение людей, не должен применять к ним насилие. Таков конфуцианский муж – человек, облеченный абсолютной властью, которой он обладает не по праву силы или даже рождения, а вследствие признательности и даже любви окружающих. Он никому не угождает, но каждое его действие есть со-действие другим. Даже находясь один в доме, он «держится так, словно принимает у себя почетного гостя». Ему также полагалось принимать на себя вину за ошибки своих домочадцев и таким образом заставлять их раскаиваться в своих дурных поступках.

Нетрудно догадаться теперь, что и в вопросах войны конфуцианцы были прежде всего моралистами. Войну они не любили по той простой причине, что считали любой конфликт и даже всякое проявление грубости варварством и просто глупостью. Недаром, когда правитель одного из царств предложил Конфуцию взять на себя командование войском, тот вежливо отказался, сославшись на то, что он «немного знает ритуалы, но несведущ в военном деле». Худой мир лучше доброй ссоры, убеждение всегда лучше драки – вот неизменные постулаты Конфуциева учения, которые в том или ином виде признаны и приняты всеми цивилизациями. Вот и древние греки ценили политическое искусство – риторику – гораздо выше собственно военной стратегии и даже полагали, что падение Фив было следствием чрезмерного увлечения его жителей военными хитростями в ущерб добродетелям политики.

Конечно, ни сам Конфуций, ни его последователи не отрицали войн – в конце концов их кумир, основатель чжоуского царства У-ван сам выступил в поход, чтобы покарать «неправедного» правителя Шан. Однако всякое принуждение и насилие, согласно конфуцианскому учению, может быть оправдано только тогда, когда оно является возмездием или наказанием тому, кто сам отрекся от человечности в себе. Война, в глазах конфуцианцев, должна иметь нравственное оправдание. Известный конфуцианский философ древности Сюнь-цзы утверждал: «Человечный человек любит людей и, поскольку он любит людей, ему невыносимо видеть, как их обижают. Справедливый человек поступает праведно и поэтому ненавидит тех, кто поступает неправедно. Он берется за оружие для того, чтобы пресечь насилие». Ученый XIV в. Лю Инь суммировал отношение конфуцианцев к войне в следующих словах: «Нельзя сказать, чтобы конфуцианцы не рассуждали о войне, но они считают главным личное совершенствование, водворение согласия в семье, наведение порядка в государстве и умиротворение Поднебесной».

Конечно, вера конфуцианцев в неотразимую силу нравственного убеждения не слишком помогала в военном деле, а порой имела самые печальные последствия. Известен случай, когда полководец древнекитайского царства Чжао и большой поклонник конфуцианства Чэн Ю, будучи уверенным, что успех в войне приходит к тем, на чьей стороне справедливость, отказался применять тактические хитрости, предпочтя им лобовой удар, и… потерпел полное поражение. По мере того, как военные конфликты в древнем Китае принимали все более ожесточенный и тотальный характер, конфуцианским моралистам приходилось выдерживать все более жесткие нападки приверженцев «реальной политики», которые принимали в расчет только силу, хитрость и профессиональные знания, а нравственную проповедь последователей Конфуция считали излишним и даже вредным пустословием. Среди этих критиков конфуцианского взгляда на войны мы встречаем поклонников великих стратегов древности Сунь У и У Ци, утверждавших, что «война – это путь обмана». Что оставалось делать конфуцианцам? Твердо держаться максимы: «Честность – лучшая политика». И проявлять неистощимую изобретательность для доказательства того, что их стратегия достижения жизненного успеха посредством нравственного усилия могла бы в самом деле показаться не более чем прекраснодушной мечтой, если бы не была… такой практичной! Тем более в эпоху Борющихся Царств, когда основу войска уже составили пешие воины из простолюдинов, и успех военных кампаний во многом зависел от их готовности идти в бой и, если нужно, погибнуть за своих повелителей.

В конце концов нравоучительный ритуализм конфуцианства сохранил за собой едва ли не главенствующие позиции в традиционной китайской политике и стратегии, что и неудивительно, ведь именно он давал моральную санкцию авторитету и власти, без чего не может быть ни государства, ни армии. Более того, конфуцианские философы даже придумали свою, так сказать, «стратегию нравственности», которая, как они доказывали, должна была обеспечить победу именно моральными средствами. Известные конфуцианские ученые древности Мэн-цзы (конец IV – начало III в. до н. э.) и живший несколько позже Сюнь-цзы много рассуждали о том, что управление посредством добродетели есть на самом деле лучший способ одержать победу в войне и расширить свои владения – ведь люди будут с радостью служить доброму государю и, если нужно, отдадут за него и свою жизнь. Напротив, тирану не помогут никакие крепости и запасы оружия: его воины при первом же удобном случае разбегутся, а советники охотно изменят ему ради собственной выгоды. Следовать же «пути добродетельного правления» людям мешает недостаток не столько даже воли, сколько обыкновенной сообразительности.

Теперь мы не удивимся тому, что в ряду «хитростей» китайского стратега на первом месте стояли честность и нравственное целомудрие со всеми его добродетелями: верностью долгу, безупречным чувством справедливости и просто мудрой любовью к людям. Существует ли более действенный способ сплотить войско и заставить воинов повиноваться воле предводителя? Ведь объединяет только искренность, эта основа духовной цельности. Всякая же хитрость, двойственность в мыслях и поступках неизбежно разъединяют.

Так нужна ли мораль политику и стратегу? Вопрос этот так и остался нерешенным или, точнее, в разных обстоятельствах и разными людьми решался по-разному. Пожалуй, он и не имеет однозначного ответа. Даже противники конфуцианства охотно извлекали для себя политическую выгоду из морализаторской пропаганды. В свою очередь конфуцианцы указывали, что показная верность ритуалу есть только хитрость и обман. Для них истинный ритуал был только обещанием, общественным идеалом, без которого не может быть и самого общества.

Ниже приведены избранные изречения Конфуция и фрагменты из книг «Мэн-цзы» и «Сюнь-цзы», в которых излагаются конфуцианские принципы управления государством и военной стратегии.

Избранные изречения Конфуция[2]

Кто управляет при помощи добродетели, того можно уподобить Полярной звезде, которая стоит недвижно, а прочие звезды почтительно кружатся вокруг нее.

Если сам прям, слушаться будут и без приказаний. А если сам не прям, слушаться не будут, даже если прикажешь.

Если руководить народом посредством законов и поддерживать порядок посредством наказаний, то, хотя люди и будут стараться избегать их, у них не будет чувства стыда. Если же руководить им посредством добродетели и поддерживать порядок при помощи ритуала, у людей будет чувство стыда и они смогут исправляться.

На вопрос о том, как заставить народ быть почтительным и преданным, чтобы побудить его к добру, Учитель ответил: «Управляй людьми с достоинством, и они будут почтительны; почитай своих родителей и будь милостив, и люди будут преданны; возвышай добрых и наставляй неспособных, и люди устремятся к добру».

Народ можно заставить следовать должным путем, но ему нельзя объяснить, почему.

Ученик Цзайво спросил: «Если бы мудрому сказали, что в колодец упал человек, спустился бы он за ним?» Конфуций ответил: «Зачем? Благородного мужа можно заставить отправиться к колодцу, чтобы спасти упавшего в него, но его нельзя заставить спуститься в колодец; его можно обмануть, но не одурачить».

Благородный муж безмятежен и свободен, а низкий человек разочарован и скорбен.

Цзылу спросил: «Если бы вы предводительствовали армией, кого бы вы взяли с собой?» Учитель ответил: «Я не взял бы с собою того, кто бросается на тигра с голыми руками или пускается вплавь по реке и умирает без сожаления. Я взял бы непременно того, кто в момент действия чрезвычайно осторожен и, любя действовать обдуманно, достигает успеха».

Посылать на войну людей необученных – значит предавать их.

Из книги «Мэн-цзы»[3]

1.

Сунь Кэн намеревался отправиться в царство Чу. Мэн-цзы встретил его в городке Шишо.

«Куда вы направляетесь, уважаемый?» – спросил Мэн-цзы.

Сунь Кэн ответил: «Я слышал, что между царствами Цинь и Чу затевается война. Я хочу повидать чуского правителя и уговорить его отказаться от этого намерения. Если мне это не удастся, я пойду к правителю Цинь и буду отговаривать его. Из двух правителей найдется один, который благосклонно отнесется к моим советам».

Мэн-цзы сказал: «Не буду спрашивать вас о подробностях, но хотел бы услышать основные идеи вашего плана. Как вы хотите уговорить их?»

«Я буду говорить о невыгодах войны для них», – ответил Сунь Кэн.

Мэн-цзы сказал: «Ваша цель, бесспорно, возвышенна, но ваш план не годится. Если вы станете отговаривать их, ссылаясь на пользу, и правители, думая о пользе, отменят поход армий, воины возвеселятся о прекращении похода и будут находить удовольствие в корысти. Тогда между государем и подданными, отцами и сыновьями исчезнут человечность и справедливость, и все будут в своих отношениях руководствоваться корыстью. А при таком условии не бывало еще, чтобы правители не погибали. Если же вы станете отговаривать их, приняв за основание человечность и справедливость, и они, думая об этих добродетелях, отменят поход, воины возвеселятся о прекращении похода и будут находить удовольствие в человечности и справедливости. Тогда между государем и подданными, отцами и сыновьями установятся отношения человеколюбия и справедливости. А при таком условии правитель обязательно будет обладать державной властью. Зачем же говорить о корысти?»

2.

Правитель царства Ци Сюань-гун спросил:

«Захватить ли мне царство Янь, у которого столько же боевых колесниц, сколько и у меня? Чтобы одержать верх над Янь, одних человеческих сил не хватит. Если же не захватить его, Небо непременно пошлет мне несчастье. Хочу взять это царство. Что вы на это скажете?»

Мэн-цзы сказал: «Если вы захватите Янь, и яньский народ будет доволен, берите это царство. Из древних так поступил У-ван. А если вы захватите Янь, и яньский народ будет недоволен, не берите это царство. Из древних так поступил Вэнь-ван. Когда вы пошли войной против равносильного государства и побежденный народ встретил ваше войско с корзинами пищи и кувшинами питья, было ли в этом что-либо другое, кроме желания избавиться от тягот, доставляемых им собственным государем? А если вы доставите яньцам еще большие тяготы, то, конечно же, они отвернутся и от вас».

3.

Мэн-цзы сказал: «Тот, кто, опираясь на силу, принимает на себя личину человечного, есть тиран. Для тирана требуется большое государство. Тот, кто, опираясь на добродетель, следует человечности, есть настоящий царь. Чтобы быть царем не требуется большого владения.

Когда кто-нибудь покоряет людей силой, ему покоряются не по сердечному влечению, а по недостатку силы. Когда же кто-нибудь покоряет людей добродетелью, они душевно рады и искренно подчиняются ему, подобно тому, как семьдесят учеников подчинялись Конфуцию».

4.

Мэн-цзы сказал: «Разве делающий стрелы не человечнее выделывающего латы? Первый боится только того, что человек не будет ранен, а второй боится только того, что человек будет ранен. В выборе ремесла нельзя не быть осмотрительным».

5.

Мэн-цзы сказал: «Благоприятные условия, посылаемые Небом, не стоят выгод, предоставляемых местностью; а эти последние не стоят человеческого согласия.

Небольшой городок может быть осажден, но не взят. Чтобы окружить его, требуется благоприятный момент. Однако то, что городок не взят, указывает, что благоприятный момент, даруемый Небом, не стоит выгод, представляемых землею. Но вот город с высокими стенами и глубокими рвами, сильным вооружением и большим запасом провианта оставлен людьми. Это указывает нам, что выгоды, предоставляемые местностью, не стоят человеческого согласия. Поэтому говорится: “Народ отделяется не границами; государство крепко не естественными преградами; Поднебесный мир приводится в трепет не мощью вооружения”. Тот, кто усвоил принципы человечности, имеет много помощников; утративший же эти принципы имеет их мало. При крайней беспомощности родные возмущаются против государя, а при крайнем его могуществе весь мир подвластен ему. Представьте себе того, кто с покорным ему Поднебесным миром нападает на того, против кого возмутились его родные. Поэтому человечный государь не поднимает оружия, но, если поднимет, несомненно, одержит победу».

Из книги «Сюнь-цзы»[4]

Правитель удела Линьу сказал: «В применении войск надлежит превыше всего ценить выгоды, предоставляемые потенциалом обстановки, и не позволять обмануть себя. Искусный полководец действует внезапно и тайно, и никто не знает, откуда он ударит. Сунь У и У Ци действовали таким образом, и в целом мире никто не мог противостоять им. Для чего же заручаться поддержкой народа?»

Сюнь-цзы ответил: «Вы неправы. Я говорю о воинах истинно человечного мужа и помыслах истинно мудрого царя. Вы же говорите о расчетах и выгодах, внезапном нападении и обмане, но все это – занятия мелких князьков. Обман бесполезен против воинов человечного мужа, он действует лишь на правителя суетного и высокомерного и может погубить лишь то государство, в котором правитель и подданные, верхи и низы живут в разладе. Поэтому тиран Цзе[5] может применить обман лишь против такого же, как он сам, и в меру своего ума добиться успеха. Но для Цзе попытаться обмануть такого мудреца, как Яо, было бы все равно, что пытаться расколоть скалу, бросая в нее яйца, или мешать кипящую воду собственным пальцем. Такой человек уподобится тому, “кто ступает в огонь и бросается в воду”.

При мудром царе у военачальников будут одинаковые стремления, а все три войска будут действовать заодно. Подданные будут служить своим начальникам, как сыновья прислуживают отцу или младшие братья – старшим. Они будут подобны рукам, прикрывающим лицо и глаза, грудь и живот. Более того, если добродетельный государь управляет уделом в десять ли, его будут любить все люди на сто ли вокруг. Если он владеет уделом в сто ли, его будут любить все, кто живет за тысячу ли вокруг, а если он владеет царством в тысячу ли, его будут любить люди всех земель в пределах четырех морей…»

Правитель Чжао Сяочэн спросил: «Как истинный повелитель должен использовать своих воинов?»

Сюнь-цзы ответил: «Такие ничтожные предметы не должны привлекать внимание государя – их следует оставить на усмотрение военачальников. Но следует сказать о признаках, показывающих, насколько государь силен и слаб, суждено ли ему процветать или погибнуть и что сулит ему мир или опасность. Если правитель – достойный человек, в его государстве будет порядок, а если он – недостойный человек, его государство будет ввергнуто в смуту. Если он почитает ритуал и ценит справедливость, в его государстве будет порядок, а если он не любит ритуал и презирает справедливость, его царство будет ввергнуто в смуту. У кого в царстве порядок, тот силен; у кого в царстве смута, тот слаб.

Почитать ритуал и стремиться иметь заслуги – это лучшее поведение. Трудиться за вознаграждение и ценить сдержанность идет следом. Превыше всего ценить заслуги и презирать сдержанность – это худшее поведение. Таков неизменный принцип силы и слабости.

Тот, кто обращается со своими военачальниками хорошо, будет силен, а тот, кто так не делает, будет слаб. Тот, кто заботится о народе, будет силен, а тот, кто этого не делает, будет слаб. Тот, чьим приказам доверяют, будет силен, а тот, кто не располагает доверием, будет слаб. Тот, чьи люди действуют заодно, будет силен, а, тот, кто не может этого достичь, будет слаб. Тот, кто щедро награждает, будет силен, а тот, кто так не поступает, будет слаб. Тот, чьих наказаний боятся, будет силен, а тот, кто не может этого добиться, будет слаб. Тот, у кого запасов и снаряжения достаточно, будет силен, а тот, кто не имеет того и другого в достатке, будет слаб. Тот, кто бережет своих воинов, будет силен, а тот, кто относится к ним пренебрежительно, будет слаб. Тот, чьи действия проистекают из одного источника, будет силен, а тот, чьи действия имеют разные источники, будет слаб. Таковы правила силы и слабости.

В знании важнее всего отсутствие сомнений. В действии важнее всего отсутствие ошибок. В делах важнее всего отсутствие сожаления.

В приказах и распоряжениях надо быть строгим и властным. В наградах и наказаниях надо быть последовательным и скорым. В устроении лагеря надо заботиться об укреплениях. В действиях войска надо быть уверенным и быстрым. Наблюдая за противником, надо иметь как можно более подробные и надежные сведения. Сходясь с противником в битве, надо полагаться лишь на то, что известно доподлинно. Таковы шесть искусств полководца.

Не держись за звание командующего и не бойся его потерять. Не стремись слишком рьяно к победе, забывая о поражении. Не будь слишком строг с подчиненными и не презирай противника. Не сосредотачивайся только на выгоде, не думая о потерях. Умей совершенствовать свои планы и находить возможности снабжения войска. Таковы пять способов оценки обстановки.

Прежде чем действовать, составь план и тщательно его выполняй. Будь одинаково внимателен как в конце, так и в начале: это самый успешный образ действий. Ибо успех всякого дела зависит от внимательного отношения к нему, а неудача проистекает из небрежности. Когда планы заслоняют корыстные желания, будет успех. Когда же корыстные желания заслоняют планы, будет неудача. Сражайся так, будто у тебя нет выхода. В походе иди так, словно ты уже вступил в битву. На всякий успех смотри как на случайное везение.

Осмотрительно составляй планы. Осмотрительно начинай всякое дело. Осмотрительно веди себя с подчиненными. Осмотрительно используй людей. Будь осмотрителен с противником. Таковы пять видов осмотрительности».

Правитель Линьу спросил: «Каковы должны быть установления, касающиеся войска?»

Сюнь-цзы ответил: «Командующий умирает у своих сигнальных барабанов. Возница умирает с вожжами в руках. Командиры умирают на своих боевых постах. Воины умирают в боевом строю. Когда войско слышит бой барабанов, оно идет вперед; когда оно слышит звон гонгов, оно отступает. Наступать, когда нет сигнала о наступлении, не отличается от того, чтобы отступать, когда нет сигнала об отступлении. За то и за другое полагается одинаковое наказание.

Войско не убивает стариков и детей противника и не уничтожает посевов. Оно не берет в плен тех, кто покидает войско, не вступая в бой, но не щадит тех, кто не сдается. Идя в карательный поход, оно не наказывает простых людей, а наказывает тех, кто ввел их в заблуждение. Но если кто-то из простолюдинов оказывает сопротивление, он тоже становится врагом. Мудрый государь совершает карательные походы, но не ведет войн».

Древние цари претворяли Путь и каждому давали подобающий ему ранг. Они использовали людей в должное время и искренне заботились о них, так что простые люди следовали за своими господами, как тень следует за телом или эхо следует за звуком. Только если кто-то не желал им повиноваться, применялись наказания. Поэтому правителям было достаточно наказать одного человека для того, чтобы весь мир преклонился перед ними. Вот почему в древности говорили: «Внушай властью страх, но не употребляй ее; назначь наказания, но не применяй. их». Оттого же награды и наказания, сила и хитрость сами по себе не могут побудить людей напрягать все свои силы или рисковать жизнью ради государя. Если правитель не управляет своими людьми посредством ритуала, преданности и доверия, а полагается только на награды и наказания, силу и хитрость, стараясь заставить их побольше служить себе, тогда, если в царство придут захватчики, воины в крепостях сдадутся врагу, воины, которых привели на бой, разбегутся, а те, кому доверят важное задание, предпочтут спрятаться. Вот почему древние стыдились действовать таким образом.

Моизм, или Сила миролюбия

Очерк классических концепций войны в Китае будет неполон без хотя бы краткого упоминания о взглядах на войну философа Мо Ди, или Мо-цзы – основоположника влиятельной, но рано исчезнувшей философской школы. Мо-цзы был первым в истории Китая свободным философом в полном смысле слова – свободным не только по своему образу жизни странствующего проповедника, но и в своем стремлении утвердить превосходство абстрактной разумности над любыми внеположными разуму условиями человеческого существования, будь то требования реальной политики или народные обычаи. По преданию, Мо-цзы в молодости учился у конфуцианцев, но восстал против конфуцианского ритуализма и семейственности. Он провозгласил принцип «всеобщей любви»: все люди, утверждал Мо-цзы, должны любить друг друга, поскольку это выгодно каждому. Для Мо-цзы все люди – «дети Неба», а само Небо возвещает людям свою волю через посредничество духов, являющихся великим людям (интересен этот монотеистический и профетический уклон, в целом чуждый китайской традиции).

В литературе уже не раз отмечалось, что моистский идеал «всеобщей любви» заключает в себе внутреннее противоречие: конкретному человеку очень трудно одинаково любить всех людей и не менее трудно побудить (а у Мо-цзы и прямо заставить) его воистину любить кого-либо обещаниями выгоды, которые сулит эта любовь. Культ отвлеченной рассудочности превратил последователей Мо-цзы в замкнутую секту, со временем раздавленную нарождавшейся имперской государственностью.

Принцип «всеобщей любви» придал моистскому учению ярко выраженную пацифистскую окраску. Мо-цзы энергично выступал против захватнических войн, допуская лишь «карательные» экспедиции против смутьянов и разбойников. Он потратил немало времени и сил для того, чтобы убедить правителей разных царств отказаться от армий и военных приготовлений. В «Каноне Мо-цзы» – главном литературном памятнике моизма – с пафосом описываются катастрофические последствия военных кампаний, которые, как уверял Мо-цзы, не приносят настоящей пользы даже победившей стороне. Не слишком веря – и справедливо – в успех своей пацифистской проповеди, Мо-цзы на практике допускал и даже считал очень важным делом укрепление обороноспособности государства. «Провиант – богатство государства, войско – когти государства, а крепости – защита государства», – говорится в моистских писаниях. Следуя своим принципам, Мо-цзы и его ученики охотно помогали маленьким уделам крепить оборону, чтобы война потеряла привлекательность для их более сильных соседей. В итоге получилось так, что самые убежденные пацифисты древнего Китая внесли заметный вклад в развитие оборонительной тактики и фортификационного дела – такая вот маленькая «ирония истории» классической китайской древности.

Ниже приводятся выдержки из XVII главы «Канона Мо-цзы», в которой обосновывается необходимость отказа от захватнических войн.

Из «Канона Мо-цзы»

Правители нынешних времен оценивают заслуги своих воинов, чинят лодки и боевые колесницы, а потом, надев на воинов прочные доспехи и дав им в руки острое оружие, приказывают им напасть на ни в чем не повинный удел. Войдя в чужие земли, войско захватывает весь урожай, валит деревья, сносит стены крепостей, засыпает землей рвы и водоемы, режет жертвенных животных, сжигает святилища государства, убивает его жителей и уносит его жертвенные сосуды и сокровища. Воинов гонят на битву, говоря им: «Погибнуть при исполнении долга – высшая честь; убить много врагов – это вторая по важности честь, а быть раненым – третья. Тот же, кто сломает строй и убежит с поля боя, заслуживает смерти без снисхождения». Поэтому воины исполнены страха.

Когда царство, ведущее захватнические войны, поднимает войска, оно должно призвать несколько сот старших командиров, несколько тысяч младших командиров и сто тысяч рядовых воинов. Для проведения военной кампании требуется несколько месяцев, если война маленькая, или несколько лет, если война большая. В течение этого времени правители не могут заниматься делами государства, чиновники не могут нести службу, земледельцы не могут работать в поле, женщины не могут выделывать ткани. А еще будет большой урон лошадям и повозкам, и если государство лишится только пятой их части, это будет большой удачей! Кроме того, великое множество народа пустится в бега, потеряется в дороге или умрет от голода, холода и болезней, если войско лишится снабжения.

Правители, любящие захватнические войны, ссылаются в оправдание своих действий на разные благовидные предлоги, говоря: «У нас нет недостатка в золоте и драгоценностях, советниках и наложницах, достаточно у нас и земель. Мы только хотим прославиться своей любовью к справедливости и привлечь других правителей нашей добродетелью!»

Мо-цзы сказал: «Если бы эти государи действительно хотели прославиться своей любовью к справедливости и привлечь других правителей своей добродетелью, весь мир тотчас покорился бы им, ибо люди уже давно измучены войнами и утомлены, как мальчик, весь день ездивший верхом на палке-скакалке. Если бы появился правитель, который в самом деле проявил бы добрую волю в сношениях с другими царствами и думал бы о том, как помочь другим; был бы обеспокоен неправедными действиями могущественного царства и пришел бы на помощь маленькому уделу, подвергнувшемуся нападению со стороны сильного царства; помог бы маленькому уделу починить стены крепостей и пополнить запасы продовольствия и тканей – все правители малых уделов были бы ему благодарны. Если бы такой правитель наслаждался миром, когда другие погрязли в войнах, могущество его царства непременно бы увеличилось. Тот, кто выказывает щедрость и милосердие и умеряет свои желания, непременно заручится всеобщей поддержкой. Кто ведет себя разумно и действует по справедливости, милостив к подданным и внушает доверие войску, тем самым показывая пример войскам других уделов; тот не будет иметь врагов в целом мире и принесет миру неисчислимые блага.

Если правители и служилые люди действительно хотят сделать миру добро и искоренить зло, они должны понять, что самое большое зло в мире – это захватнические войны».

Лао-цзы, или Власть естественности

Древний мудрец Лао-цзы (VI в. до н. э.) или, точнее сказать, приписываемая ему книга «Дао дэ цзин» («Канон Пути и Совершенства») породили другое традиционное учение Китая – даосизм, оказавший глубокое, быть может решающее влияние и на китайскую традицию стратегии. Лао-цзы разделяет посылку Конфуция о неразрывном единстве «пути Человека» и «пути Неба», но трактует это единство не столько в моральном, сколько в натуралистическом ключе: для него цель человеческого совершенствования состоит в возвращении к первозданной полноте бытия, еще не поврежденной людским мудрствованием, не расколотой на отдельные понятия, идеалы, ценности и прочие продукты человеческой мысли, а равно человеческого тщеславия, неизбежно разжигающие вражду между людьми. Мудрец, согласно Лао-цзы, подобен «еще не умеющему улыбаться младенцу», который безотчетно (и потому безмятежно) питается от «матери Неба и Земли», то есть Великого Пути мироздания. Презреть мирское знание и условности общества, уподобиться новорожденному и обрести блаженство в собственной помраченности – все эти заветы даосского патриарха предназначены, кажется, не для средних умов. Лао-цзы и сам признавал, что обыкновенные люди будут смеяться над его словами и, согласно легенде, в конце концов ушел из Китая на Запад, не найдя единомышленников. Покидая Китай, он все же оставил людям свою знаменитую книгу – небольшое собрание столь же глубокомысленных, сколь и темных афоризмов.

Впрочем, учение этого апологета младенческой наивности тоже сложилось не без влияния очень зрелых, углубленных и в своем роде весьма практичных размышлений. Лао-цзы хорошо понимал, что истинно благое, то есть законченное в себе и самодостаточное деяние, не может быть явленным и, следовательно, публичным и что благие намерения в политике слишком часто оказываются на деле источником и орудием зла. Лао-цзы против показной добродетели – он учит жить внутренним светом мудрости и любить человечество безграничной, не требующей благодарности родительской любовью. Его мудрец «темен» и непостижим для простых людей, но он «един с сердцем народа». Другой древний даосский философ, Чжуан-цзы, советует, «творя добро, держаться вдали от славы, а, творя зло, держаться вдали от плахи».

Не приемля цивилизацию, Лао-цзы отвергал и самую верную ее спутницу – войну. Война для него – печальнейшее событие, ибо мудрый правитель, утверждал он, должен всячески избегать военных действий. «Яростные сражения и многие победы – верный путь к гибели государства», – утверждается в древнем даосском трактате «Вэнь-цзы». Тем не менее мудрость пацифиста Лао-цзы оказалась со временем чрезвычайно плодотворной для китайской стратегической науки, и именно потому, что даосизм был равнодушен к обыденной морали, но учил духовной самодостаточности мудреца-правителя. Мы открываем здесь еще одну сторону того парадокса китайской стратегии, с которым уже сталкивались на примере конфуцианства: способность ничего не желать «для себя» наилучшим образом обеспечивает успех в мире. «Метафизические» качества даосского мудреца как-то незаметно, совершенно ненасильственно преломляются в принципы практической политики: его сокрытость в «утробе Пути» становится полезной скрытностью стратега, его пребывание у «начала вещей» дает ему дар предвидения, его «недеяние» позволяет извлекать максимальную пользу из естественного хода событий, а «чистый покой», взращиваемый благодаря «опустошению сердца», делает его особенно чувствительным к переменам во внешнем мире. Всем этим чертам даосского мудреца было уготовлено стать краеугольным камнем китайской стратегии, которая вся исходит из наличия непреодолимой грани между стратегом (который всегда есть одновременно мудрец и правитель) и «обыкновенными людьми», неспособными понять глубину мудрости предводителя. Подобно конфуцианскому мужу, даосский мудрец (прежде всего мудрый правитель!) не позволяет борьбе частных интересов затемнить «великое единство» Пути, ничем не проявляет себя и воздействует на своих подданных опосредованно, даже незаметно для них самих. Он «ничего не делает» – и в мире «не остается ничего не сделанного». Классическое правило для любого китайского стратега! Позднее оно породило учение о том, что правитель, воплощая собой средоточие мирового круговорота, должен пребывать в покое, а его чиновникам, напротив, следует ревностно трудиться на благо государства. Почитатели Лао-цзы среди китайских стратегов особенно ценили его советы полководцу быть предельно осторожным, всячески избегать открытого противостояния и даже как бы против своей воли идти на войну.

Остается фактом, что «темная» мудрость Лао-цзы, апологета младенческой наивности и убежденного противника интриг и войн, вдохновляла самые изощренные, даже коварные приемы китайской стратегии. Даосизм в итоге стал не просто одним из «учений» Китая, но и, воистину, основой всей китайской цивилизации, обеспечивавшей единство самых разных ее сторон: практики духовного совершенствования и политики, культурного творчества и протеста против условностей культуры, мечты о вечной жизни и надежды на успех в любом деле.

Ниже приводятся избранные изречения Лао-цзы, касающиеся вопросов политики и стратегии. Некоторые из них сопровождаются комментариями ученого Ван Чжэня (IX в.), автора книги «Основы военного искусства по Дао дэ цзину». Перевод комментариев Ван Чжэня сделан по изданию: «Чжэнтун моулюэсюэ хуэйбянь» (Собрание книг по традиционной стратегии). Т. 14. Тайбэй, 1978. [Следом помещены отрывки из даосского трактата «Хуан-ди сыцзин» (Четыре Канона Желтого Владыки), обнаруженного в 1972 году в погребении II века до н. э. Эти тексты показывают, каким образом «темная» метафизика Лао-цзы была переосмыслена в соответствии с потребностями практической политики.]

Из книги «Дао дэ цзин»

8.

Высшее благо подобно воде:

Вода приносит благо всей тьме вещей и ни с чем не борется.

Собирается в местах, которые люди не любят,

Вот почему оно близко к Пути.

Для жизни благотворна земля.

Для сердца благотворна глубина.

В общении благотворна доброта.

В речах благотворно доверие;

В правлении благотворен порядок.

В деяниях благотворно умение.

В движениях благотворна своевременность.

Лишь там, где нет соперничества, не будет и изъяна.

Комментарий Ван Чжэня: «Тот, кто умеет применять войска подобно воде, которая ни с чем не борется, близок к Праведному Пути. В использовании войск нужно ловить благоприятный момент, поэтому говорят: “В устроении жилища важно место”. Сердце полководца должно быть чисто и покойно, поэтому говорится: “В сердце важна глубина”. Оружие несет неисчислимые беды, поэтому говорится: “В войне важна человечность”. Если войска вышли из повиновения, начнется смута, поэтому говорится: “В управлении войсками важен порядок”. На войне нужно тщательно все продумывать, поэтому говорится: “В делах важно умение”. Войска поднимать надо сообразно действиям неприятеля и для предотвращения беды, тут нужно знать правильное время, поэтому говорится: “В маневрах важно время”. В этих семи правилах заключается добродетель не-борения».

22.

Что скривилось – тому быть целым.

Что согнуто – тому быть прямым.

Порожнему – быть полным.

Ветхому – новым быть.

Кто имеет мало, получит много.

Кто имеет много, тот слеп.

Вот почему мудрый держится за Единое

И так становится мерилом мира.

Не имеет «своего взгляда» и потому просветлен.

Не имеет «своего мнения» и потому всем светит.

Не рвется вперед и потому имеет заслуги.

Не хвалит себя и потому живет долго.

Он ни с кем не соперничает, и никто в мире не соперничает с ним.

Поговорка древних: «Кривому – быть целым» разве пустые слова?

Быть воистину целым только ему дано.

Комментарий Ван Чжэня: «Нужно только отказаться от соперничества в мире, и никто не сможет соперничать с вами. А если в мире не будет соперничества, войны прекратятся сами собой. Сказано: “То, что в древности называли кривым, было цельным”. Разве это пустые слова? Когда искренность следует пути “цельной кривизны”, тогда можно вернуться к подлинности и покою. Таково главное правило управления войском или государством».

31.

Доброе оружие – зловещее орудие.

Многим вещам оно ненавистно, и тот, кто имеет Путь, его не держит.

Благой государь в своем доме чтит левое, а, идя войной, чтит правое.

Оружие – зловещее орудие, а не предмет благородного мужа,

Применяют его, только если к тому принудят,

И применять его нужно сдержанно и бесстрастно.

Одержав победу, не гордись содеянным,

Кто гордится победой, тот радуется убийству.

А кто рад убийству, тот не преуспеет в мире.

В счастливых событиях ценится левое, а в несчастных событиях ценится правое.

Младший полководец стоит слева, а старший полководец стоит справа:

значит, они стоят как на похоронах.

На убийство множества людей откликайтесь скорбным плачем,

Победу на войне отмечайте траурным обрядом.

33.

Знающий других умен.

Знающий себя просветлен.

Победивший других силен.

Победивший себя могуч.

Кто знает, в чем достаток, тот богат.

Кто действует решительно, тот имеет волю.

Кто не теряет того, что имеет, тот долговечен.

А кто не гибнет в смерти, тот живет вечно.

Комментарий Ван Чжэня: «Измерять глубину сердечных помыслов, слушать речи и наблюдать поведение людей – такое доступно каждому, и поэтому здесь говорится, что “знать других – это многознайство”. Очищать сердце, смотреть вглубь – туда, где нет различия между “я” и “другим”, – означает “знать себя”. Таких зовут “немыми мудрецами”, ибо достичь такого неисповедимого знания крайне трудно».

36.

Если хочешь сжать, прежде нужно растянуть.

Если хочешь ослабить, прежде нужно усилить.

Если хочешь развалить, прежде нужно возвеличить.

Если хочешь отнять, прежде нужно дать.

Мягкое и слабое одолеет твердое и сильное.

Рыбе лучше не выплывать из глубины.

Острые орудия царства нельзя показывать людям.

Комментарий Ван Чжэня: «Правители древности обладали сиятельной добродетелью и не применяли оружия. Оружие – это острые орудия государства, его нельзя обнажать. Оружие – это такие орудия, которыми можно сражаться, но которым нельзя искать применение. Его нужно хранить и не выбрасывать вон. С его помощью можно внутренне готовиться к обороне, но его нельзя использовать постоянно».

56.

Знающий не говорит, говорящий не знает.

Завали дыры, запри ворота, затупи острые края, развяжи узлы,

смири сияние, уподобься праху.

Вот что зовется «сокровенным уподоблением».

Посему нельзя его обрести и быть ему родным.

Нельзя его обрести и быть ему далеким.

Нельзя его обрести и ему угодить.

Нельзя его обрести и ему навредить.

Нельзя его обрести и его почитать.

Нельзя его обрести и его унизить.

Вот чем оно ценно в мире.

Комментарий Ван Чжэня: «Праведный Путь в использовании войска состоит в том, что знающий, конечно, не выдает мотивов своих действий, а тот, кто говорит о них, конечно, не знает основ военного искусства. “Замуровывание отверстий и закрытие ворот” есть глубочайший исток военных действий. “Затупить свое острие, развязать свои узлы и пустить повозку по накатанной колее” – это основы военного искусства. Невозможно определить их словами. Сие зовется “сокровенным подобием”. Мудрец не имеет врагов во всем Поднебесном мире, но не смеет пренебрежительно относиться к своим противникам».

68.

Умеющий воевать не воинствен.

Умеющий сражаться не дает волю гневу.

Умеющий одерживать победу над противником не борется с ним.

Умеющий управлять людьми, ставит себя ниже них.

Это зовется совершенством миролюбия.

Комментарий Ван Чжэня: «Искусный воин не кажется воинственным. Искусный боец не впадает в гнев. Тот, кто искусен в сражениях, не спешит воевать. Тот, кто искусен в использовании своих подчиненных, держится с ними скромно. Это называется добродетелью отказа от соперничества, использования других и постижения тайны Неба».

69.

У знатоков военного дела есть такое суждение:

«Я не смею быть хозяином, а лучше буду гостем.

Я не смею продвинуться на вершок, а лучше отступлю на шаг».

Это называется: «выступать, не выступая»,

«Закатывать рукав, не обнажая руки»,

«Побеждать, не враждуя»,

«Держать в покорности, не применяя войск».

Нет большего несчастья, чем презирать противника.

Кто презирает противника, тот разбрасывает мои сокровища.

Посему, когда войска сошлись для жестокой битвы,

Кто скорбит, тот победит.

Комментарий Ван Чжэня: «Тот, кто поднимает войска первым, – хозяин. Тот, кто откликается ему вслед, – гость. Мудрый государь использует войска лишь по необходимости и откликаясь на действия противника, поэтому он всегда находится в положении “гостя”. Он не смеет продвинуться вперед хотя бы немного и предпочитает намного отойти назад. Секрет применения “глубинной пружины” (цзи) войны заключается в том, чтобы быть внимательным к неприятелю. Поэтому, даже когда противник наступает, он не выстраивает войска, а не выстраивая войска, не идет в наступление. Поэтому и говорится, что он “двигается, не передвигаясь”. Если он не идет в наступление и умеет обороняться без усилий, для чего ему засучивать рукава? Оттого его противники сами собой исчезают. Нет большей беды, чем легкомысленно относиться к противнику. Из двух воюющих сторон победит та, которая больше печалится о войне».

78.

В целом мире нет ничего мягче и слабее воды,

Но вода лучше всего побеждает то, что прочно и твердо.

Ибо ничто не может ее изменить.

То, что слабое одолеет сильное, а мягкое – твердое,

Знает весь мир, а исполнить никто не может.

Вот почему премудрые люди говорили:

«Кто берет на себя грязь царства,

Тот может быть господином его алтарей.

Кто берет на себя беды царства,

Тот может быть повелителем мира».

В прямых речах все говорится как будто наоборот.

Из послесловия Ван Чжэня: «Мирное правление – голова войне, а война – орудие мирного правления. Эти две рукоятки власти нужно применять одновременно. Поэтому говорится: “Забыть о войне – значит подвергнуть себя опасности. Любить войну – значит готовить себе погибель”. Оружие можно использовать, но его не нужно любить. Им можно сражаться, и его нельзя забывать. Мудрый правитель использует войска не потому, что гневается или соперничает с кем-то и не из-за своей алчности или пристрастий. Он хранит оружие для того, чтобы предостеречь недобрых и напугать нечестивых, а не для того, чтобы использовать его в битвах. Правитель должен прежде заботиться о своей добродетели, а уж потом применять войска. Когда он не считает необходимостью даже необходимое, он может вести войско. Когда его подчиненные считают необходимостью даже то, что не является необходимым, война будет успешной. Поэтому в “Каноне Пути и Совершенства” сначала говорится о принципах совершенствования себя и управления государством и о безмолвном наставлении, а потом сообщается о глубоких истинах использования войск».

Чжуан-цзы, или Сила духовности

В наследии Чжуан-цзы (IV–III вв. до н. э.) мы находим самобытное развитие главной темы даосизма – духовного преображения человека, вернувшегося в лоно несотворенного всеединства бытия. Чжуан-цзы наделен вкусом к углубленным размышлениям и незаурядным писательским талантом. Он изъясняется оригинальными притчами и диалогами, полными игры ума, фантазии и юмора. Он умеет заставить читателя улыбнуться – и обнаружить в том, что кажется смешным, очень серьезную истину. Он много говорит о духовном совершенствовании, ему принадлежит ряд классических образов и формулировок, обозначавших в Китае состояние духовной просветленности – «ясность утренней зари», «пребывание в забытьи», «духовное соприкосновение» и др., – но ему чужд менторский тон и унылый техницизм языка. В своей оценке политики и цивилизации Чжуан-цзы следует Лао-цзы: мудрый правитель, по его словам, «предоставляет мир самому себе», так что подданные вообще не замечают его присутствия; безличные законы и правила вредны, ибо заставляют мерить всех единым стандартом и в результате «отрубать ноги журавлям и вытягивать ноги уткам»; разговоры о «справедливости» и «долге» – любимое занятие негодяев; жажда успеха и приобретений – верный признак духовного убожества и т. д. Свой положительный идеал Чжуан-цзы связывает с образом «настоящего человека древности» – загадочного, почти невообразимого сверхчеловека, живущего «одной весной со всем сущим» и наслаждающегося неизъяснимым блаженством «беспредельных странствий духа».

При всем ее мистическом пафосе философия Чжуан-цзы, как и вся китайская мысль, имеет практическую направленность. Многие персонажи книги Чжуан-цзы – мастеровые люди, и притом именно мастера своего дела, хотя их мастерство проистекает не столько из технического умения, сколько из «любви к Великому Пути», что означает открытость сердца зиянию бытия, способность предоставить всем вещам возможность быть тем, что они есть. «Настоящий человек» Чжуан-цзы, подобно мудрецу Лао-цзы и даже Конфуцию, обладает секретом настоящего стратега: устраняясь из мира, он обретает над миром власть. Ему нет нужды хитрить, интриговать, угрожать, с кем-то воевать. Его оружие, перед которым бессилен мир, – это «пустота сердца», дарующая необыкновенную чувствительность, и даже – поскольку речь идет о возвращении к исконной матрице бытия – способность прозревать все события в самом зародыше, еще до обретения ими внешней формы. Его истинный подвиг и есть принятие бездонной глубины жизни в самом себе – глубины, охватывающей даже смерть.

Таким образом, Чжуан-цзы, презиравший «реальную политику» вообще и войну в особенности, внес весомый вклад в продумывание духовных посылок человеческой практики, его проницательная мысль раскрывает самое существо стратегического действия, преодолевающее оппозиции субъекта и объекта, идеала и действительности, цели и средств. И хотя Чжуан-цзы едко высмеивал властолюбцев всех мастей, невозможно представить китайскую политическую теорию без его рассуждений о силе просветленного духа, незримо правящей миром.

Из книги «Чжуан-цзы»

Премудрый мясник

Повар на кухне разделывал бычьи туши для царя Вэнь-хоя. Взмахнет рукой, навалится плечом, подопрет коленом, притопнет ногой, и вот: вжик! бах! Блестящий нож словно пляшет в воздухе – то в такт мелодии «Тутовая роща», то в ритме песнопений Цзиншоу.

«Прекрасно! – воскликнул царь Вэнь-хой. – Сколь высоко твое искусство, повар!»

Отложив нож, повар сказал в ответ:

«Ваш слуга любит Путь, а он выше обыкновенного мастерства. Поначалу, когда я занялся разделкой туш, я видел перед собой только туши быков, но минуло три года – и я уже не видел их перед собою! Теперь я не смотрю глазами, а полагаюсь на осязание духа, я перестал воспринимать органами чувств и даю претвориться во мне духовному желанию. Вверяясь порядку, устроенному Небом, я веду нож через главные сочленения, непроизвольно проникаю во внутренние пустоты, следуя лишь непреложному, и потому никогда не наталкиваюсь на мышцы или сухожилия, не говоря уже о костях.

Хороший повар меняет свой нож каждый год – потому что он режет. Обыкновенный повар меняет свой нож каждый месяц – потому что он рубит. А я пользуюсь своим ножом уже девятнадцать лет, разделал им несколько тысяч туш, а нож все еще выглядит таким, словно только что сошел с точильного камня. Ведь в сочленениях туши всегда есть зазор, а лезвие моего ножа не имеет толщины. Когда же то, что не имеет толщины, вводишь в такое вот полое место, ножу всегда найдется, где погулять. Вот почему даже спустя девятнадцать лет мой нож выглядит так, словно только что сошел с точильного камня.

Однако же всякий раз, когда я подхожу к трудному месту, я вижу, где мне придется нелегко, и собираю воедино мое внимание. Пристально вглядываясь в это место, я не делаю быстрых и резких движений, веду нож старательно, и вдруг туша распадается, словно ком земли рушится на землю. Тогда я поднимаю вверх руку, с довольным видом оглядываюсь по сторонам, а потом вытираю нож и кладу его на место».

«Превосходно! – воскликнул царь Вэнь-хой. – Послушав своего повара, я понял, как нужно вскармливать жизнь!»

Радости меча

Когда-то чжаоский царь Вэнь любил поединки на мечах. У ворот его дворца всегда толпились три тысячи мастеров фехтования. Днем и ночью они состязались в присутствии государя, и каждый год убитых и раненых было триста человек. А страсть царя к поединкам не убывала.

Так минуло три года, царство стало клониться к упадку, и соседние правители уже строили против него козни. Царский сын Куй был этим очень обеспокоен. Призвав своих советников, он объявил:

«Тому, кто может отвратить царя от его страсти и положить конец поединкам, я пожалую тысячу золотых».

В ответ все сказали:

«Такое под силу только Чжуан-цзы».

Царевич немедля послал гонца к Чжуан-цзы с наградой в тысячу золотых. Чжуан-цзы не принял денег, но поехал вместе с гонцом к царевичу.

«Чего ваше высочество хочет от меня, жалуя мне тысячу золотых?» – спросил он царевича.

«Я слышал, учитель, что вы – просветленный мудрец, и из уважения поднес вам тысячу золотых. Вы же отвергли награду, так о чем я еще могу говорить?»

«Я слышал, ваше высочество, что вы желали попросить меня отвратить государя от его самой большой страсти. Предположим, я попытаюсь повлиять на государя, а в ответ навлеку на себя его гнев, да к тому же вызову ваше неудовольствие.

Меня могут казнить, и для чего тогда мне эта тысяча золотых? А если я уговорю государя и завоюю ваше расположение, найдется ли в целом царстве что-то такое, о чем я не смел бы попросить?»

«Пусть будет по-вашему, – ответил царевич. – Но наш государь допускает к себе только мастеров меча».

«Ничего страшного, я владею мечом».

«Очень хорошо, но у всех мастеров меча, которых принимает государь, волосы всклокочены, усы топорщатся, шлемы с грубыми кистями надвинуты вперед, платье на спине укорочено, глаза горят, а речь грубая – вот что нравится нашему государю. Если вы придете к нему в платье ученого, то погубите дело в самом начале».

«Позвольте мне приготовить костюм фехтовальщика», – сказал Чжуан-цзы.

Три дня спустя Чжуан-цзы явился к царевичу в костюме фехтовальщика, и они вместе отправились во дворец. Царь дожидался их, держа в руках обнаженный клинок. Входя в зал, Чжуан-цзы не ускорил шагов, а, подойдя к царю, не отвесил поклона.

«Что ты умеешь такого, что тебя привел ко мне наследник трона?» – спросил царь.

«Ваш слуга прослышал, что вы, государь, любите поединки на мечах, вот я и предстал пред вашими очами».

«А что ты умеешь делать мечом?»

«Мой меч разит человека каждые девять шагов и не оставляет никого в живых на расстоянии в тысячу ли».

Царь очень обрадовался этим словам.

«Так у тебя, пожалуй, в целом мире нет соперников!» – воскликнул он.

«Мастер фехтования, – сказал Чжуан-цзы, –

С виду неприметный, уязвимый.

Позволяет другому напасть на себя.

Не вступает в схватку первым,

Но первым наносит удар.

Прошу вас дать мне возможность показать свое искусство».

«Вы, уважаемый, идите отдыхать и ждите моего приказания, – сказал царь Чжуан-цзы. – Я же подготовлю ристалище и тогда позову вас».

Тут царь устроил турнир для мастеров меча, и за семь дней убитых и покалеченных оказалось более шестидесяти человек. Отобрав пять-шесть лучших бойцов, царь велел вручить им мечи в тронном зале и позвал Чжуан-цзы.

«Сегодня мы испытаем твое искусство», – сказал царь.

«Я давно ждал этого случая», – ответил Чжуан-цзы.

«Что вы, уважаемый, предпочитаете из оружия: длинный меч или короткий?»

«Мне годится любой. Но у вашего слуги есть три меча, и я готов представить их вам на выбор. Не соблаговолите ли узнать, что это за оружие?»

«Я готов выслушать твой рассказ о трех мечах».

«Первый меч – это меч Сына Неба, второй меч – это меч удельного владыки, третий меч – это меч простолюдина».

«Что такое меч Сына Неба?»

«У меча Сына Неба клинок – долина Янь и горы Шимэнь на севере, основание – царства Чжоу и Сун, рукоять – царства Хань и Вэй. Его ножны – варвары всех сторон света и четыре времени года, его перевязь – море Бохай, портупея – гора Хэн. Он управляется Пятью стихиями, отточен сообразно преступлениям и достоинствам, извлекается из ножен действием сил Инь и Ян, замах им делается весной, удар же наносится осенью и зимой. Этот меч вот каков:

Коли им – не останется никого впереди.

Размахнись им – не останется никого вверху.

Ткни им в землю – не останется никого внизу.

Покрути им вокруг – не останется никого по сторонам.

Вверху сей меч рассекает плывущие облака, внизу пронзает земные недра. Одного его взмаха достаточно, чтобы навести порядок среди удельных владык и покорить всю Поднебесную. Вот каков меч Сына Неба!»

Царь так изумился, что забыл обо всем на свете.

«А что такое меч удельного владыки?» – спросил он наконец.

«Меч удельного владыки вот каков: его клинок – разумные и смелые мужи, его лезвие – честные и бескорыстные мужи, его основание – преданные и мудрые мужи, его рукоять – прямые и непреклонные мужи. Этот меч вот каков:

Коли им – не останется никого впереди.

Размахнись им – не останется никого вверху.

Ткни им в землю – не останется никого внизу.

Покрути им вокруг – не останется никого по сторонам.

Вверху его образец – небесный свод, а действия – как движение солнца, луны и звезд. Внизу его образец – земная твердь, а действия – как смена времен года. Он приводит к согласию желания людей и водворяет спокойствие во всех четырех пределах. Взмахни этим мечом – словно гром грянет с небес, и никто в целом мире не осмелится пренебречь вашими приказаниями. Таков меч удельного владыки».

«А что такое меч простолюдина?»

«Меч простолюдина предназначен для тех, у кого волосы всклокочены, усы топорщатся, шлем с грубыми кистями надвинут на глаза, платье сзади укорочено, глаза горят, речь груба и кто дерется мечом в вашем присутствии. Вверху он перерубит шею или перережет горло, внизу проткнет печень и легкие. Таков меч простолюдина, и способ пользования им не отличается от правил петушиных боев. В одно утро жизнь человека оборвется. Для государевых дел проку в том нет никакого. Ныне вы, государь, владеете троном Сына Неба, а питаете страсть к мечу простолюдина. Мне, вашему слуге, стыдно за вас!»

Тут царь повел Чжуан-цзы к своему трону, а когда стольник подал обед, царь трижды обошел вокруг Чжуан-цзы.

«Сядьте и успокойтесь, государь, – сказал Чжуан-цзы. – Я доложил вам все о трех мечах».

С того дня царь Вэнь три месяца не выходил из дворца. А все мастера меча покончили с собой в своих квартирах.

Школа законников: сила силы

Книги так называемых «законников», или легистов (кит. фа цзя) выделяются апологией самодержавной, вплоть до полного произвола, власти правителя – апологией настолько безоговорочной и воинственной, что ее можно было бы назвать циничной, если бы она не была столь искренней и серьезной. Законники были в древнем Китае теоретиками нарождавшейся тогда деспотической империи. Своей метафизики они не имели, да и вообще считали философствование занятием пустым и вредным. Это были люди дела, которых занимал только вопрос о том, как наиболее эффективно управлять государством и как «обогатить государство и усилить войско». Ибо из всех занятий они признавали только земледелие и войну, кои считали единственно полезными для государства. А поскольку древние китайцы не мыслили царство без всевластного государя, они хотели видеть на троне не мягкотелого поклонника церемоний и добрых нравов, а «деспота» (ба), правящего силой и хитростью.

Это ключевое для законников понятие безусловной власти (ши) стало также ключевой категорией военной стратегии китайцев, что и неудивительно – в конце концов армия держится на единоначалии командира. Правитель для законников олицетворяет абсолютный и вездесущий порядок, в котором выплавляется некое совокупное качество, определенный тип общественности и который поэтому воплощает собою неоспоримое господство, обладает силой безусловного принуждения. Впрочем, слово «олицетворяет» здесь не совсем уместно. Поскольку абсолютная власть, проистекающая из цельного и всеобщего порядка вещей, совершенно анонимна, правитель у законников ничего не может представлять в своем лице и вообще не должен каким-либо образом проявлять себя. Здесь законники унаследовали даосскую тему скрытности мудреца и его «небесной» добродетели, но, не признавая никакой собственно публичной сферы в государстве, отрицая все принципы самоорганизации общества и нормы морали, они не видели никакой проблемы и в применении государством открытого произвола и насилия. Отвергнув вслед за Лао-цзы публичную проповедь добра, они решили, что никакого добра в жизни вообще нет. Это было их роковой ошибкой.

Законники хотели все в государстве устроить на военный лад и сделать войну главным занятием подданных. Наилучшее средство упрочения государева самодержавия они нашли в понятии закона, который устанавливает обязательные для всех стандарты поведения, единую меру ответственности, общие для всех критерии заслуг и провинностей. Закон в их понимании вовсе не был призван защищать какие бы то ни было права, а обслуживал только потребности и желания самого правителя. Жажду богатства, в котором воплощалась власть, они считали естественным проявлением человеческой природы, поэтому захват чужих земель и военной добычи казался им главной, если не единственной целью существования государства. Положение же каждого подданного в обществе, по их мысли, должно было определяться его военными заслугами. Народ должен быть глуп и невежествен, нравоучительное пустословие нужно безжалостно пресекать. Вот как описывал идеальное государство известный реформатор из школы законников Шан Ян, который жил в царстве Цин в середине IV в. до н. э.:

«Государство может достичь спокойствия благодаря земледелию и войне, так же как и правитель будет в почете благодаря земледелию и войне. Действительно, если народ не занимается земледелием и не воюет, это означает, что правитель любит пустые речи и что в его государстве нет определенной системы предоставления казенных должностей. Если должности предоставляются по определенной системе – государство управляется хорошо. Когда усилия народа сосредоточены на едином – государство богато. Богатое и хорошо управляемое государство – путь к господству в мире. Поэтому и говорят: “Путь к господству в мире заключается в том, чтобы правитель сам сосредоточил усилия народа на едином”…

На государство, которое любит силу, трудно напасть, а государство, на которое трудно напасть, непременно добьется процветания. Легко нападать на страну, где поощряют красноречие, а государство, на которое легко нападать, непременно окажется в опасности…».[6]

Законники на свой лад восприняли некоторые общие принципы китайской политической культуры. Например, они утверждали, что там, где действуют правильные законы, власть воздействует силой как бы безотчетного внушения, чиновники без видимого принуждения добросовестно выполняют свои обязанности, правителю же осается только поддерживать существующий порядок, не вмешиваясь в деятельность администрации. Другими словами, правитель должен следовать «недеянию» и притом быть скрытным и непредсказуемым, ибо только так он сможет держать в страхе подданных и сохранить свою абсолютную власть. В то же время он должен повсюду иметь своих тайных осведомителей, доставляющих ему точные сведения о положении дел в государстве и настроении подданных. Эта система государственного сыска предстает неким материальным суррогатом сверхчувствительного «просветленного сознания», которое в учении даосов и конфуцианцев позволяет мудрому правителю откликаться «всем переменам в мире». Правитель у законников, так же как у даосов и конфуцианцев, должен быть подобен чистому зеркалу, бесстрастно отражающему все, что появляется перед ним. Власть государя, именно в силу своего безусловного характера, осуществляется как бы спонтанно, она есть реальность в равной мере объективная и субъективная: она является следствием одновременно объективных условий существования государства и умелой организации государственного аппарата.

Наконец, в практической политике правитель должен уметь издавать ясные и реалистические законы, что также роднит законников с даосскими поборниками простой жизни (которых они чтили) и даже с конфуцианскими проповедниками честности (которых они ненавидели). Впрочем, как и в традиционной китайской стратегии, такая «административная» честность не мешала законникам считать залогом успеха в политике секретность и даже преднамеренный обман.

Утопия «органического деспотизма», предложенная законниками, была опробована на практике первым императором Китая Цинь Шихуанди, но оказалась нежизнеспособной. Помешал «человеческий фактор»: полностью устранить из политики человеческие чувства и личный интерес оказалось невозможным. Тем не менее многие положения легизма, в том числе лозунг «усиления войска», стали важной частью государственной политики в китайской империи.

Ниже помещены выдержки из двух древних памятников легистского направления: трактата «Гуань-цзы», который приписывается государственному деятелю царства Ци Гуань Чжуну (VII в. до н. э.), но в действительности составлен в эпоху Борющихся Царств, и трактата Хань Фэй-цзы (III в. до н. э.). Книга «Гуань-цзы» вобрала в себя представления различных философских школ древности, но ее военная концепция отличается четкой практической направленностью и в этом смысле наиболее близка взглядам законников и классическим трактатам по военной стратегии Сунь У и Сунь Биня, которые, заметим, тоже были составлены в царстве Ци. Что же касается Хань Фэй-цзы, то он по праву считается наиболее зрелым и утонченным представителем школы законников.

Из книги «Гуань-цзы»[7]

Когда три средства управления войсками употребляются безупречно, пять способов поучения упорядочены и девять видов статутов ясны, никакие опасности не смогут причинить вреда и никакие трудности не страшны. Можно применять далеко идущие планы и одолеть даже самого сильного противника.

Три средства управления таковы: во-первых, барабаны, посредством которых подаются сигналы о выступлении в поход и наступлении; во-вторых, гонги, посредством которых подаются сигналы о привале и отступлении; в-третьих, флаги, посредством которых подаются сигналы о построении и маневрах войск.

Пять способов поучения таковы: поучения о формах и цветах флагов; поучения о звуковых сигналах и командах; поучения о перемещениях и маневрах; поучения о коротком и длинном оружии; поучения о наградах и наказаниях.

Девять статутов таковы: во-первых, правила солнца, касающиеся распорядка дня; во-вторых, правила луны, касающиеся действий в ночное время; в-третьих, правила дракона, касающиеся действий на воде; в-четвертых, правила тигра, касающиеся действий в лесу; в-пятых, правила ворона, касающиеся действий на горном склоне; в-шестых, правила змеи, касающиеся действий в болоте; в-седьмых, правила сороки, касающиеся действий на равнине; в-восьмых, правила обезьяны, касающиеся действий в горах; в-девятых, правила зачехленного лука, касающиеся отбытия на родину с запасом еды.

Три средства управления, пять поучений и девять статутов не имеют ни начала, ни конца. То, что начинается в беспредельном, – это Путь. То, что достигает завершения в бесконечном, – это Совершенство (дэ). Путь невозможно измерить, Совершенство невозможно исчислить. Когда то и другое собраны воедино, всякое действие приносит успех. Иди там, где никто не знает; нападай там, где никто не ожидает. Когда идешь там, где никто не знает, противник не может оказать сопротивления. Когда нападаешь там, где никто не ожидает, противник не может дать отпор. Так можно одержать полную победу и не понести никакого урона. Проводи учения, когда обстановка благоприятна. Выступай в поход, когда есть выгода. Ни обучение, ни поход не имеют неизменных правил.

Обороняясь упорно, можно через оборону достичь победы. Когда воины непрерывно воюют, они устают. Когда одна победа следует за другой, государь может возгордиться. Когда возгордившийся ведет уставших людей, может ли государство не быть в опасности? Поэтому самый искусный полководец не вступает в битву. За ним идет тот, кто побеждает одним сражением. Сокрушить могучее царство и одержать большую победу – это высшее достижение того, кто побеждает одним сражением. Внести раздор в стан противника, не обращая внимания на его силу, воспользоваться слабым местом противника, не поддаваясь на его хитрости, – вот суть войны одного сражения. Близкого противника встречай наличными силами, дальнего противника одолевай маневрами. Делать так, чтобы твою силу было невозможно измерить, а твои позиции – распознать, чтобы силы воинов не истощались, а их дух (дэ) не иссякал, – вот основа войны одного сражения. Войска собираются, словно благодатный дождь; войска ускользают, как быстрый ветер, – вот предел войны одного сражения.

Когда приходишь и уходишь разными дорогами, наносишь наибольший урон противнику. Когда войско далеко заходит в чужие земли и находится в опасности, воины сами подтягиваются. Когда воины подтянуты, они действуют в едином порыве. Тот, кто искусен в военном деле, вынуждает противника занимать определенную позицию, а сам кажется пустым, как если бы он пребывал в собственной тени. Он не имеет определенной позиции и потому может все свершить. Ибо тот, кто не имеет формы и не действует, способен измениться как угодно. Вот что такое Путь. Как будто нет, а на самом деле есть, как будто отстает, а на самом деле оказывается впереди – невозможно понять, в чем исток его силы.

Суждения о войне и стратегии из книги «Хань Фэй-цзы»

Следуй Пути Неба, вникай в суть вещей за пределами человеческих понятий, изучай, рассматривай и сопоставляй, а, дойдя до конца, начинай сызнова. Будь покоен, молчалив и неприметен, никогда не выходи вперед. Все беды государя проистекают от того, что он старается быть, как другие. Доверяй людям, но не уподобляйся им, и тогда они пойдут за тобой, как один человек.

Государь не должен раздавать непомерно большие награды тем, кто отличился на войне, и прощать тех, кто самочинно взялся за оружие, чтобы разрешить спор.

Награждать тех, кто принес отрубленные головы врагов, и в то же время восхищаться человечностью и справедливостью, жаловать титулы тем, кто захватил вражеские крепости, и в то же время внимать проповедям о «всеобщей любви», выделывать доспехи и точить клинки на случай войны и в то же время учтиво принимать ученых книжников, заботиться о земледелии и воинстве и в то же время преклоняться перед людьми, прославившимися сочинительством, отворачиваться от преданных подданных и привечать странствующих мастеров меча – значит быть не в состоянии навести порядок в государстве. Когда в государстве царит спокойствие, можно оказывать почести странствующим мужам. Но когда государству угрожает опасность, нужно призывать ко двору воинов.

В управлении народом надобно пресекать распутство в зародыше, а в использовании войск надо сделать так, чтобы военное дело вошло в сердца людей. У того, кто первым научится управлять народом, государство будет сильным. Атот, кто первым подготовится к войне, победит.

Когда начинаешь войну и побеждаешь, в государстве покой, а правитель уверен в себе, войско сильное, и власть прочна. Когда же вступаешь в войну и терпишь поражение, государство гибнет и войско ослабевает, правителю грозит смерть, и слава его пресекается.

Если государство маленькое, его правитель прислуживает большому государству. Если войско слабое, оно боится сильного войска. Что бы ни задумало большое государство, маленькое государство должно ему повиноваться. Если сильное войско приступит к границам царства, слабое войско ему покорится.

Даже если государство сильное, а его войско слабое, земли государства – не его земли, а подданные государства – не его подданные. А без земли и подданных даже Яо и Шунь не могли быть царями.

В глубокой древности соперничали в добродетели. В средней древности состязались в знании и сообразительности. А ныне спорят из-за силы.

В наше время побеждают благодаря обману противника. Удачный обман противника – это выгода для всех десяти тысяч поколений!

Раздел второй

КЛАССИКИ

Вступительный очерк

Природа стратегического действия

Военный канон: язык и реальность, язык реальности

Итак, в традиционной китайской стратегии изначально присутствовали очень разные и даже как будто взаимоисключающие идейные посылки, принадлежавшие разным философским школам древности. Мы находим в ней и конфуцианский морализм, утверждавший приоритет нравственных ценностей во всех областях человеческой жизни, и даосскую апологию спонтанно-целостного действия, и понимание необходимости четких правил и их строгого соблюдения. Эта стратегия имеет и моральное, и космологическое, и метафизическое и, конечно, политическое содержание. Но мы имеем дело не с эклектическим соединением идей, а с чем-то прямо противоположным: с оригинальной, и притом очень эффективной системой осмысленной деятельности, которая на удивление органично и убедительно связывает воедино теорию и практику, знание и умение. Отмеченные выше подходы к политической проблематике не просто соседствовали, но и определенным образом сопрягались между собой, обусловливая друг друга, тяготея к некоему внутреннему, не видному со стороны фокусу представляемых ими идей и ценностей. Вот это синтезирующее движение различных, по видимости весьма несходных представлений и мировоззренческих принципов к некоему интимно-очевидному и несводимому к отвлеченньш формулам средоточию человеческой деятельности и определило то, что называют традицией китайской стратегии. Эта традиция – чистая практика, сама действенность действия.

Неоднородность идейных источников классической военной стратегии обусловила и сложное, неоднозначное отношение ее создателей к проблеме войны. Последняя считалась одновременно и нежелательной, и необходимой, причем по самым разным соображениям. Сунь-цзы, автор древнейшего трактата о войне, ссылаясь на пример мудрых царей древности, которые вели войны, называет войну делом «жизни и смерти» государства и проявлением Великого Пути – то есть высшей правды человеческой жизни, – не уставая при этом повторять, что искусный полководец умеет добиваться своих целей, не прибегая к оружию. Спустя полтора столетия после Сунь-цзы другой известный знаток стратегии, Сунь Бинь, повторяет доводы Сунь-цзы, подчеркивая, что война необходима для выживания государства, но «тот, кто любит войну, погибнет». Традиционные китайские представления о войне выразительно сформулированы в позднем даосском трактате «Хуай Нань-цзы», где говорится:

«Те, кто в древние времена применял оружие, поступали так не для того, чтобы расширить свои владения или умножить свои богатства, но для того, чтобы сберечь свое царство перед лицом смертельной опасности, навести порядок в мире и искоренить причиняемый людям вред».

Полвека спустя знаменитый историк древности Сыма Цянь с еще большей настойчивостью повторяет моральные аргументы в защиту войн: «Оружие – это средство, используемое мудрыми царями для наказания тех, кто творит насилие и жестокости, усмирения смуты, предотвращения угрозы и помощи тем, кто в опасности…»

Но дальше Сыма Цянь продолжает совсем в ином ключе, предъявляя своего рода «натуралистическое» обоснование войны: «Всякое живое существо, имеющее кровь в венах и рога на голове, будет драться, если на него нападут. Тем более это относится к человеку, который носит в своей груди чувства любви и ненависти, радости и гнева. Таков естественный закон…»

Мы знаем теперь, что вторая часть рассуждения Сыма Цяня почти буквально повторяет текст утерянного еще в древности военного трактата, составленного полководцем Сунь Бинем (см. ниже). Такое сочетание морального пафоса и апологии жизненного инстинкта – на первый взгляд парадоксальное и даже нелепое – очень характерно для китайской цивилизации и послужило одним из источников ее необычайной жизненности. Оно, естественно, не могло не отразиться и на представлениях китайцев о природе войн.

Складывание классической концепции стратегии – уже в силу ее синтетической природы – знаменовало определенный переворот в мировоззрении и культурных ценностях древних китайцев. Суть этих новшеств заключалась в преодолении архаического ритуала с его жесткой регламентацией всех сторон жизни, но таком преодолении, которое вдохновлялось стремлением понять самое существо ритуального действия, осознать истоки и условия культурного творчества. Поэтому война мыслилась китайцами как часть культуры, но в то же время ведение войны в Китае не было связано какими-либо моральными или ритуальными нормами: «На войне как на войне!». В китайском обществе за рамками церемонной учтивости всегда царила свобода асоциального поведения и насилия.

Всякая традиция имеет свой канон, который представлен теми или иными литературными памятниками. Если стратегия есть наука и искусство максимально эффективного действия, каким образом природа такого действия может быть описана и осмыслена, учитывая, что речь идет не о вещи или идее, даже не о сущности, а о наиболее действенном действии, о действии par excellence? Как можно определить «предмет» или «сущность» стратегии, если речь идет о чем-то вечно подвижном, изменчивом, лишенном пределов? Попытки решить этот вопрос наталкиваются на серьезные трудности, ведь здесь приходится постулировать причинно-следственную связь не в природном мире, а в области сознательной деятельности людей. Легко заявить, как делает например К. фон Клаузевиц в своем известном трактате «О войне», что стратегия – это «применение операций в целях войны». Гораздо сложнее показать, каким образом те или иные средства войны позволяют достичь некой внеположной цели, а именно – победы, которая знаменует окончание военных действий. И сколько бы ни настаивал Клаузевиц на взаимосвязанности всех факторов стратегии – моральных, физических, статистических, географических и проч., – однажды разрушенное формальной логикой живое единство практики невозможно собрать заново. Не случайно в западной литературе много путаницы и неясностей именно в вопросе о соотношении целей стратегии и средств их достижения: одни авторы отдают приоритет целям, другие считают стратегически значимыми в первую очередь правила или нормы отдельных действий.

Коль скоро определить сам предмет стратегии оказывается таким затруднительным делом, разговор о стратегическом каноне – а всякий канон, как уже говорилось, соотносится с определенным текстом – приходится начинать с уяснения особенностей его языка.

В Китае статус главного военного канона с древности приписывали трактату «Сунь-цзы». Именно в этой книге наиболее полно и систематически, а главное – с необычайной выразительностью, обозначены основные принципы и методы китайской стратегии. Примечательно, что, несмотря на свою, казалось бы, чисто практическую значимость, она всегда ценилась китайскими книжниками и как превосходное литературное произведение. Еще в VI веке известный ученый Лю Се, один из основателей китайской традиции литературной критики, заметил, что словесность трактата Сунь-цзы «подобна драгоценной яшме». «Речами благородного мужа» назвал это сочинение ученый сунской эпохи Хуан Чжэньжэнь. Другой ученый того же времени, Чжэн Хоу, писал, что суждения Сунь-цзы «лаконичны, но изящны, просты, но глубокомысленны, все обнимают собою, но применимы к каждому делу». Похвалы неординарные, высвечивающие какую-то ненадуманную, очень естественную парадоксальность или, иными словами, разумную текучесть канонического языка. Ибо эти суждения потому и каноничны, что в них благородная простота и приземленность суждений хранит в себе бездонную глубину смысла. Спустя тринадцать веков ученый Вэй Юань отозвался о книге Сунь-цзы в таких словах: «Его Путь охватывает все сущее, его понимание освещает весь мир, его искусство соединяет небесное и человеческое. Поистине, он выражает великую неизменность перемен!»

Приведенные суждения указывают на две стороны наследия Сунь-цзы, которые как раз и придали ему канонический статус. Гениальность этой небольшой книги, столь ярко запечатлевшаяся в необыкновенной ясности и пластичности ее языка, проистекает на самом деле из непоколебимой приверженности автора интересам дела, жизненному опыту, в широком смысле – человеческой практике «как она есть», во всем ее текучем разнообразии. Сунь-цзы, как и авторы других военных трактатов древности, считает войну событием отнюдь не радостным, но в жизни общества порою неизбежным, и притом из разряда тех, которые относятся к «великим делам государства». В своих рассуждениях он выступает исключительно как практик и сам обращается к таким же, как он, бесстрастным и трезвым людям действия. Его не интересуют ни природа войн, ни их мотивы и цели, ни ритуальные условности, которыми в его эпоху сопровождались военные кампании. Ему равно чужды и политическая риторика, и моральное резонерство, хотя, как человек дела, он не отвергает нравственные ценности в той мере, в какой они полезны и необходимы на войне. Он, в частности, требует запретить в войсках пересуды о сверхъестественных силах, предсказания и слухи.[8] Его суждения неизменно конкретны и здравомысленны: сквозь них всегда просвечивают реальные обстоятельства военных действий и военного быта. Порой кажется даже, что автор мыслит слишком приземленно, увлекаясь перечислением самоочевидных правил и общепонятных истин. Этот практицизм Сунь-цзы – несомненно продуманный и по-своему требующий немалого мужества – чужд общепонятности логических умозаключений и как будто лишен положительной программы. По этой причине неортодоксальный мыслитель XVII века Тан Чжэнь даже упрекнул патриарха китайской стратегии в известной узости кругозора. Сунь-цзы, писал Тан Чжэнь, говорит «о том, как изгонять болезнь, но не о том, как ухаживать за телом». Но тот же практицизм, который есть, в сущности, стремление «к рациональной оценке шансов выиграть войну» (А. Жокс), сделал Сунь-цзы одним из величайших теоретиков стратегии в истории человечества.

Было бы, впрочем, большой ошибкой думать, что Сунь-цзы, как «человек действия», интересуется только техническими средствами, а не «истинно сущим». Он не создал бы канона, если бы, подобно всем великим учителям Китая, не искал точку соединения того и другого. В военных действиях, разнообразных «формах» войны он ищет матрицу высшей реальности. Возвращая читателя к конкретной и текучей природе существования, или, лучше сказать, к самоочевидности чистой практики, книга Сунь-цзы учит понимать, что такое действие сущего и, следовательно, действие истинное, а значит, всегда своевременное. Без ложной скромности ее автор утверждает, что может научить каждого, как победить в любом противоборстве.

Дух есть быт: вот истина, о которой возвещает всякий канон, достойный своего названия. Того, кто сделал свою жизнь оттиском духовного ведения и потому всегда поступает правильно, принято называть мудрецом. Быть мудрым – значит не отделять слова от дела, не отрывать мысль от существования. Мудрость – это плод человеческой жизни, который, в отличие от отвлеченного рассудочного знания, растет и вызревает во времени. Мудрость есть знание уникальных и потому непреходящих качеств момента. Только мудрое слово может быть словом каноническим, ибо оно выявляет вечносущее в его конкретности или, говоря словами Вэй Юаня, «неизменность перемен». Неумирающее в переменах и есть то, что воистину действенно во всех действиях.

Мы должны сделать следующий шаг и сказать, что каноническое слово – это не просто слово-дело, но слово-действенность, слово-событие. Это слово, которое, преодолевая самое себя, ставя себе свой собственный предел, кристаллизуется в афоризмах и сентенциях, из коих и состоят главные китайские каноны: «Книга Перемен», «Беседы и суждения» Конфуция, «Книга о Пути и Совершенстве» Лао-цзы. Афоризм – это язык предельности существования;[9] он сам себе устанавливает границу (о чем и напоминает этимология этого греческого слова), увлекает речь в бездну безмолвия и потому хранит в себе неизреченный смысл, предваряющий всякую речь. Афоризм свидетельствует о том, что каждое слово – лишнее; он возвращает к общепонятному, но отнюдь не общеизвестному, ибо известны только словесные истины, чистая же практика жизни никому не известна, но интимно внятна всем. Речь идет о языке, который предъявляет читателю, повторим еще раз, событие, а предел всякого события – это сама со-бытийность вещей, совместность различных моментов существования.

Событийность бытия и есть чистая практика, которая всегда конкретна, но не имеет предмета. В ней оппозиция субъекта и объекта, формирующая «предмет» знания и опыта, разлагается на спонтанное, чисто внутреннее «постижение» и внеположную всякой данности чистую вещественность, не-мыслимый «декорум», или бесплотную, вечно ускользающую «тень» сущего. Философия событийности выявляет мир, в котором отношения между вещами важнее самих вещей, чистая сообщительность важнее сообщения. Она оправдывает идею абсолютного, непреходящего действия, в которой правильная ориентация душевных движений, музыкальная «настроенность» духа охватывает собою теоретическое знание и управляет им. Такая философия учит не знанию вещей, а знанию пределов вещей, не «правильным» идеям и понятиям, а правильному отношению к опыту, правильным оценкам вещей.

Предмет канона – это непреходящая конкретность бытия, вечноживое в жизни, которое соединяет в себе уникальное и всеобщее и потому закрепляется в традиции как символический тип, вариации одной темы, серия моментов бытия, отмеченных печатью одной и той же индивидуальности. Предмет канона проявляется сквозь мерцание, бесконечные переливы смысла как действительность вечно-отсутствующего. Превосходный образ такого рода переливчатости понятий и самого «предмета» стратегического действия встречается у ученого XIV века Лю Иня, который заметил: «Когда читаешь военные каноны, кажется, что перед глазами все переливается и играет, словно жемчужины катаются на блюде, и нет ничего застывшего». Суждение Лю Иня по-своему вполне традиционно. Оно заставляет вспомнить эффект «превращений обманчивой видимости» (бянь хуань), который превыше всего ценили в картине китайские знатоки живописи. «Обманчивость» – ключевая категория также китайской стратегии – здесь есть, собственно, признак того, что перемены хранят в себе нечто непреходящее, а каждое действие удостоверяет бесконечную действенность. Она, конечно, вовсе не обман.

Вот эта неизменность перемен, или чистая действенность действий составляет природу высшей реальности в китайской стратегии (и всей китайской традиции) – Великого Пути, который, в отличие от путей человеческих, неисчислим и никуда не ведет. Это путь, который, как говорили китайские учителя, воплощается в одном неисчерпаемом «мгновении покоя» и равнозначен бездне не-делания. Истинно стратегическое действие не имеет внеположной ему цели по той простой причине, что оно всегда возвращает к своему глубинному основанию. В действительности оно имеет характер собирания, восстановления целости всего сущего. Как сказано в даосском каноне «Дао дэ цзин», «возвращение есть действие Пути». Эта мысль повторяется древними китайскими стратегами с настойчивостью, выдающей глубокую убежденность в правоте и исключительной важности этого парадокса.

«У-цзы»: «Путь – это то, благодаря чему все возвращается к корню и начинается вновь».

«Гуань-цзы»: «То, что начинается в беспредельном, – это Путь. Пути невозможно найти меру».

У Сунь-цзы идеальное построение войска тоже мыслится в виде круга – символа полноты и завершенности, – а круговые перемещения отдельных войсковых частей не позволяют противнику проделать бреши в обороне и притом не нарушают покоя круга как целого.

Итак, по китайским представлениям, стратегическое действие – это целостный акт, или, пользуясь выражением Ж. Делеза, «действие, адекватное вечности», которое в каждый момент времени возвращает к безусловной реальности, к самому бытийствованию бытия. В нем сквозит несотворенное зияние бытия. Обладая бесконечной действенностью, оно предстает как без-действие. Но это действие действительное, ибо оно охватывает или, лучше сказать, прохватывает, пронизывает собою полноту сущего. И это действие именно стратегическое, поскольку оно предполагает наличие в актуальности существования – всегда конечной и фрагментарной – некоей высшей цельности. Оно есть, говоря языком русских символистов, «движение от реального к реальнейшему».

Как ни парадоксально, канон не нуждается в разъяснениях, ибо он дает проявиться через себя самоочевидности конкретного – того, что бытийствует в сущем, и притом заключает в себе неизбывную полноту смысла, данную в самопревращении всех понятий, взаимозамещении присутствия и отсутствия. Эта полнота существования заявляет о себе как предел всякой данности и в культурной практике соответствует типизации опыта, превращению его отдельных моментов в символические типы, признаваемые и сохраняемые традицией. Развитие традиции есть не что иное, как расширение существующего репертуара этих символических типов, число которых потенциально бесконечно. Оттого же всякий комментарий носит заведомо более абстрактный и общий характер, нежели канонический текст, чем и обусловлен его более низкий статус в иерархии культурных ценностей. Нетрудно понять также, почему канону свойственна видимая фрагментарность изложения и неоднородность стиля, хорошо заметные на примере важнейших канонических книг Китая, в том числе и «Сунь-цзы»: при наличии некоторой тематической последовательности, которая соотносится с ходом войны и, таким образом, обусловлена чисто практическими обстоятельствами, в книге отсутствует логическое развитие или обоснование выдвигаемых суждений, каждую главу и даже отдельные части глав можно читать как самостоятельные произведения, содержащие в себе всю полноту стратегической мудрости, нередки и повторы – одним словом, изложение движется уже знакомым нам круговым путем, как бы вновь и вновь возвращаясь к предъявляемому трактатом неизреченному средоточию смысла – к теме действенного действия, событийности бытия, каковая есть не что иное, как символически-завершенная конкретность самопревращения. Не такова ли природа афористической словесности, которая, как было отмечено, призвана возвращать к неизъяснимой полноте смысла, предвосхищающей всякое суждение?

Стремление типизировать опыт свидетельствует о наличии сознательной воли, об усилии осознать свое положение в мире. Такое усилие выявляет нормативность существования, которая и устанавливает, и превосходит человеческую субъективность. Его результат соотносится не столько с субъектом как таковым, сколько с идеей «сверх-я», которая укореняет жизнь духа непосредственно в со-бытийности вещей, взятой как целое, как «одна вещь» (даосское выражение) мира. В таком случае акт само-раскрытия своего «я» миру, формирующий типовые моменты опыта, находит свое высшее воплощение в «безмятежной праздности» (сянь цзюй) вселенского «я» – традиционном жизненном идеале китайцев. Умеющий радоваться воистину наполняет собою мир, сполна реализуя свои творческие потенции.

Как видим, канон выступает необходимым условием творчества, поскольку в нем и посредством него сказывается бытие. И этим своим качеством сказуемости неизъяснимого канон указывает на некую кристаллическую структуру бытия, в которой отдельные моменты существования связаны внутренней и безусловной связью, свободно сообщаются между собой и друг в друга перетекают, словно повинуясь какой-то неисповедимой алхимии самой жизни. В бесчисленных гранях этого кристалла высвечивается неисчерпаемое богатство разнообразия, «жизнь преизобильная», навевающая безмятежный покой и чистую радость. Всякий канон хранит в себе эту несотворенную матрицу человеческой практики, это внутреннее рас-средо-точие опыта. Именно хранит, ибо символическую полноту деятельности невозможно опознать и описать. Вот почему канон служит не столько познанию, сколько восполнению себя – и соучастию в творческих превращениях бытия. Таков смысл внутренней преемственности опыта, без чего не может быть и настоящей традиции.

В качестве предварительного замечания отметим, что именно в событии самопревращения, или обновлении непреходящего, нужно искать ключ к пониманию символической диалектики основных понятий стратегии Сунь-цзы: «формы» и «потенциала», потенции и момента ее актуализации, «пустоты» и «наполненности», «регулярных» и «нерегулярных» действий, «порядка» и «беспорядка» и т. д. Все эти понятия находят завершение в своей полярной противоположности: всякая форма достигает своего предела и вместе с тем берет свое начало в «бесформенном», действие реализуется в не-действовании, быстрота проистекает из медлительности, жесткость – из мягкости, победа оказывается плодом отсутствия видимых успехов и т. д.

И вновь мы встречаем у Сунь-цзы видимый парадокс: сверхзнание беспредметной матрицы, чистой структуры человеческой практики опознается мудрым стратегом посредством скрупулезного и трезвого анализа наличной обстановки. Подлинная опора мудрости – ученически-скромная тщательность суждений. Сунь-цзы живет не мечтами о военном триумфе, а неприметными буднями войны. Он – самый преданный и скромный поклонник военного ремесла. Стратегия для него – неотъемлемая часть жизни и даже, может быть, самая важная ее часть, ее подлинная сущность. Такова природа традиционного знания, одновременно житейски-банального и сверхчеловеческого. И, говоря шире, нельзя не подчеркнуть еще раз, что стратегическое мышление вполне органично всей китайской традиции и что, несмотря на конфуцианский культ морального воздействия и нелюбовь к войне даосских мудрецов, невозможно представить китайскую культуру и национальный характер китайцев без идеи стратегического действия. Более того, есть основания утверждать, что именно в Китае стратегический подход к жизни получил подлинное признание и обоснование и что с китайской точки зрения классические европейские концепции войны, трактующие войну как открытое противоборство сил, которое имеет целью уничтожение противника, почти лишены собственно стратегического содержания, ведь в этих концепциях даже не ставится вопрос о стратегическом действии как взаимо-действии в рамках целого.

Мир как событийность, событийность как стратегия

Хорошо известно, что в жизненном укладе китайцев ритуал, всякие «китайские церемонии» имели огромное, в известном смысле даже первостепенное значение. Но дело здесь не в некоей врожденной церемонности. «Ритуал» в Китае был чем-то несравненно большим, нежели правила этикета и вообще те или иные нормы поведения. Для жителей Поднебесной он был самым полным и точным образом всеобщего порядка вещей, зримым воплощением – в Китае говорили «телом» – человеческой природы, «сердечного разумения» человека. Весь сотканный из намеков и знаков, понятных лишь посвященным, из отчужденных «следов» опыта духовного бдения, он был воистину оттиском сокровища сердца. Посмотрим, какие следствия вытекают из этого тезиса.

Что такое ритуал? Прежде и превыше всего – действие, нечто символизирующее и потому в пределе своем – символическое, лишь символически выражаемое. Вовсе не обязательно конкретное, предметное действие: символическая реальность по определению отсутствует в наличном, хотя и не существует отдельно от него. Если говорить точнее, в ритуале воображаемое и действительное друг друга проницают, не подменяя друг друга, и поэтому символическую реальность нужно понимать в конечном счете как (потенциально) бесконечную перспективу взаимоотражения, взаимной подстановки присутствующего и отсутствующего, данного и не-данного, где первичным является все-таки отсутствующее и не-данное или, лучше сказать, заданное. Каждая форма имеет своим истоком нечто бес-форменное, или, точнее, предел форм.

Ритуал, таким образом, есть форма и среда коммуникации, которая выявляет сами пределы сообщения. В ритуале и посредством него сообщение становится чистой сообщительностью. «В сознании присутствует еще сознание», «в жизни есть нечто еще более живое», «в духе есть еще большая духовность», – гласят формулы китайской традиции. С этой точки зрения символическая реальность предваряет, предвосхищает актуальное бытие, делает возможным все сущее, дает всему быть (или, точнее, пред-оставляет всему пространство жизненного про-из-растания). Речь идет не о некоем идеальном, умопостигаемом образце, но, по сути, о пределе опыта, моменте превращения и даже, точнее, самопревращения всего сущего, бездне метаморфоз – самой по себе неизменной. Китайские учителя уподобляли ее семени вещей, которое не тождественно плоду (актуальному бытию) и все-таки уже содержит его в себе как бы в виртуальном виде. Это символическое миросозерцание китайцев не знает явлений и сущностей, но лишь «следы» или «тени» сокровенной реальности – проблески типизированных, «превращенных» форм, вовлеченных в поток вселенской сообщительности.

Символическое действие представляет собой, в сущности, бесконечно действенный покой, который делает возможным всякое внешнее, ограниченное действие; оно есть своего рода воз-действие. «В пределе пустоты таится предел свершения», – говорил конфуцианский ученый Чэнь Сяньчжан. С этих позиций древние учителя Китая оценивали природу власти и эффективность действия вообще. Конфуцию принадлежит высказывание: «Шунь управлял недеянием. А как он делал это? Величественно сидел лицом к югу и только» (правителям Китая, являвшим собою как бы земной прообраз Полярной звезды, полагалось восседать на троне лицом к югу).

Основоположник же даосизма Лао-цзы исповедовал принцип: «Путь ничего не делает – и в мире все делается».

Из намеченной здесь посылки о символической реальности вытекают по крайней мере три важных следствия.

Во-первых, познание символизма предполагает способность возвратиться к элементарному, исходному импульсу жизни, способность воспринимать мир в момент его рождения. Символическое (не)действие соответствует акту «рассеивания» (сань), соскальзывания форм в нюанс и в конечном счете – к собственной границе, которая сама по себе безгранична. Но это означает также, что все сущее связано в «одно тело» мироздания внутренними связями, и в этом континууме «единотелесности Пути» не существует объективных границ между вещами, нет отдельных сущностей. Мир здесь предстает непостижимо тонкой паутиной связей и соответствий, где бытие всегда есть со-бытие, а это последнее в своем пределе является всеобщей со-бытийностью, где всякое сообщение сводится к чистой сообщительности. Даосскому философу Чжуан-цзы принадлежат классические формулы: «Все вещи вкладываются друг в друга», «Все вещи – словно раскинутая сеть, и в ней не найти начала».

Познание символизма требует не столько усилия рефлексии и анализа, сколько открытости сознания и, следовательно, особой чувствительности духа, превосходящей разделение между физическим восприятием и умозрением. Человек Пути в китайской традиции – и это не воспринималось в Китае как метафора – «слышит животом», «дышит пятками», а главное – «думает сердцем». Такой целостно воспринимающий человек никогда не будет понятен тому, кто воспринимает мир по частям – отдельно органами чувств, отдельно рассудком и т. д. Вот почему китайцы неизменно настаивали на «секретах мудрости» и необходимости иметь в деле познания истины учителя, который по определению непрозрачен для ученика.

Во-вторых, символическая реальность – это не тождественная себе сущность, а действие, событие, и в конечном счете, как было сказано, – со-бытийность вещей. Она пребывает «между наличием и отсутствием», а потому являет собой предел вещей и в высшей точке своего развертывания – саму предельность существования. Она – как чистая виртуальность, первозданный динамизм воображения, который всегда существует лишь в оболочке созерцаемых образов. Воплощая силу превращений, она не может не «терять себя», наполняя собою мир вещей. Оттого же средой постижения символизма в Китае всегда была школа и преемственность между учителем и учеником (мыслившаяся по образцу отношений отца и сына). Более того: учитель в известном смысле нуждается в ученике даже больше, чем тот в учителе. Как сила метаморфозы, извечно уклоняющаяся от самой себя, переходящая в «другое», символическая реальность всегда дается в своей противоположности – в своем отражении, тени, отблеске. Внутренний опыт истины, неоспоримая уверенность в подлинности (по-китайски, чжэнъ) своего существования облекается покровом полуфантастического предания, преломляется пеленой иносказаний, намеков, анекдотов, поговорок и прочих форм недосказанности в речи, которые окутывают и сберегают «отсутствующее» тело традиции, как кокон куколку. Иносказание выводит внутреннее наружу и делает смысл неутаимой тайной. Непостижимая глубина Пути, что записана незримыми письменами на поверхности Земли, присутствует в гуще обыденной жизни: Небо, говорил тот же Чжуан-цзы, есть только «четыре ноги и хвост у буйвола». Нет истины более откровенной и более загадочной!

В-третьих, символическая (без)деятельность, пронизывая незримо все явления в мире, никогда не исчерпывает себя и исключает любое прямое воздействие. В действии Великого Пути, каковое есть только бесконечность спонтанных музыкальных созвучий бытия, не видно никаких причин; в нем есть только следствия, только результат, или, согласно древней формуле, «дерево без корней», «эхо без звуков», «сеть вещей без начала». Это действие, разумеется, невозможно выявить и локализовать в пространстве и во времени, его нельзя приписать какой бы то ни было силе. Великий Путь разворачивается как бесконечный процесс и «оказывает действие» сразу повсюду, и притом по виду косвенным, а в действительности – внутренним и безусловным образом. Нашему взору – физическому и умственному – доступны только следствия, «мертвые следы» сокровенных превращений мира. Речь идет о действии по своей природе чисто внутреннем, «духовном» (шэнь), но имеющем вполне материальные проявления, подобно тому как всякое тело имеет свою сущность. Его ближайшим прообразом в природном мире служит рост живых тел: невозможно различить, каким образом происходят естественные превращения в жизни растений или животных или, скажем, изменить установленные природой сроки созревания организма.

Из указанного здесь различия между символической (без)деятельностью и предметным действием проистекает столь важное для воинского искусства Китая различие между техническим мастерством и «духовным достижением», этим знаменитым гунфу, дарующим силу без усилия и победу без боя. Как гласит старинная поговорка китайских мастеров ушу, «все приемы кулачного искусства не стоят одной частицы гунфу». Мастер Сюэ Дянь, издавший в 30 годы XX века несколько книг о кулачном искусстве, требовал четко отличать «искусство Пути» от военного искусства:

«Те, кто упражняется в воинском искусстве, заботятся о позах и уповают на физическую силу… По прошествии времени их тело становится твердым, как металл или камень, стойка прочной, как гора Тайшань; вступив в поединок, они прыгают вверх, как лежащий дракон устремляется в небеса, и бросаются вниз, словно молния ударяет в землю…

Те, кто постигает искусство Пути, на первое место ставят опустошенность, а потом наполненность, вес держат на задней ноге, а переднюю ногу могут делать и пустой, и наполненной, не применяют физической силы. Они принимают всевозможные позы, но никогда не отходят от срединного состояния, движения свои направляют волей, а раскрытия силы достигают через дух. Говорят: “В кулаке нет кулака, в воли нет воли; в отсутствии воли таится подлинная воля”. Когда в сознании нет сознания, сознание пусто. Когда в себе нет себя, собственное “я” пусто. Вот что имел в виду Шакьямуни, когда говорил: “Пустое, а не пусто; не пустое, а пусто – вот подлинная пустота…”»

Отмеченная Сюэ Дянем иерархия ценностей в боевых искусствах – «пустота» выше силы – вполне традиционна для Китая и в не меньшей мере свойственна китайской военной стратегии. Достаточно вспомнить суждение из древнего военного трактата «Вэй Ляо-цзы», где говорится о том, что лучший полководец одерживает победу посредством Пути, средний полководец побеждает благодаря устрашению, а худший берет верх силой.

Споры о значении различия между «внутренними» и «внешними» школами боевого искусства не утихают по сей день и среди самих учителей кулачного искусства, и в кругах ученых исследователей. Главную трудность вызывает определение «внутреннего» (или «искусства Пути», по Сюэ Дяню) в практике ушу. Нетрудно видеть, что речь идет о ценности символической реальности, постулируемой китайской традицией, но не могущей быть «предметом» опыта или мысли. Это своего рода догадка, или претензия, которая может быть заявлена, но не предъявлена. Ибо как можно ощутить себя, говоря словами Лао-цзы, подобным «еще не вышедшему в мир младенцу»? Кто может это ощутить или даже представить? Но только это «невозможное» состояние и является единственно реальным для того, кто избрал своим духовным компасом Великий Путь. И, говоря шире, только эта посылка о первичности символического бытия может служить действительным оправданием культуры.

Традиция не видна. И поэтому она есть. Но более того: ее мудрость не отличается от людского мнения, и возвещаемое ею духовное прозрение сливается с полнейшей безыскусностью потока жизни.

Мир событийности строится по закону анафоры – подобия неподобного. Так идея символической реальности оправдывает главный тезис китайской стратегии: «Война – это путь обмана». Именно: правда обмана. Последняя истина бытия, его неотвратимая судьба есть не-двойственность явленного и сущего, начала и конца, должного и возможного. Взаимопроникновение противоположностей – «пустоты» и «наполненности», присутствия и отсутствия, порядка и беспорядка, движения и покоя и т. д. – есть главный и, в сущности, единственный постулат стратегической теории Сунь-цзы. Но в этом пестром круговороте явлений, буквально ослепляющих, дезориентирующих противника, не дающих противнику никаких «точек отсчета», есть своя (символическая) глубина, своя иерархия ценностей: видимый хаос таит в себе строгий порядок, зримая слабость чревата всесокрушающей мощью.

Наконец, глубина и поверхность сами вовлечены в мировой круговорот Пути: они предполагают и замещают друг друга, подобно внутренней и внешней сторонам известной ленты Мёбиуса. Явленные «формы», или диспозиции войска порождают его невидимый извне стратегический потенциал, а последний, в свою очередь, реализуется в мгновенном сокрушительном ударе. Это двухступенчатое развитие стратегического действия воспроизводит традиционный путь духовной практики: отрицание явленных форм ради их символического «истока» и отрицание метафизики ради предельной конкретности «живой жизни». Китайская стратегия есть именно «путь к очевидности». И этот путь должен быть проделан реально, то есть в духовном опыте.

Знание метаморфоз, метаморфозы знания

В отличие от европейских теоретиков войны Сунь-цзы ни в малейшей мере не надеется на удачу или случай, одним словом, на «милость фортуны» и не находит удовольствия в сопутствующей такой надежде чувственной экзальтации. К так называемой романтике войны он питает искреннее отвращение, его не прельщают фантазии на тему героической смерти. Он ищет стратегию без риска и делает ставку на знание войны, а надежность и эффективность этого знания в его представлении определены мерой его детализации. Именно «понимание» (чжи) является для него первой добродетелью полководца, и лучшая победа – та, которую одерживают благодаря расчетам и правильно составленным планам. Отец китайской стратегии – в первую очередь педант своего дела, и именно потому, что относится к нему с величайшей серьезностью.

Стратегическое знание, о котором ведет речь Сунь-цзы, коренным образом отличается от знания теоретического, то есть знания отвлеченного и общепонятного, основывающегося на логических процедурах и всеобщих законах. При внимательном рассмотрении сам процесс познания у Сунь-цзы распадается на три этапа, каждому из которых соответствует и особая разновидность знания.

Несколько упрощая позицию Сунь-цзы, можно сказать, что познание для него начинается с получения информации, относящейся к военной кампании. Эта информация складывается из наблюдения за людьми и окружающим миром, донесений лазутчиков, а также разного рода специальных сведений. На этом этапе большую роль играют разного рода классификационные схемы, позволяющие систематизировать и оценивать добываемые сведения.

Уже в самом начале своего трактата Сунь-цзы предлагает общую схему классификации факторов, определяющих военную стратегию. Такие факторы он объединяет в пять рубрик: «Путь», «Небо», «Земля», «Полководец», «Закон». Этот перечень – отличный пример столь характерной для китайцев любви к классификации всего и вся. Мы имеем дело, очевидно, не столько с попыткой исследования конкретных явлений, сколько с тематизацией практического опыта, результаты которой закрепляются в традиции в качестве элементов общей системы мировоззрения, условностей культуры. Выделенные рубрики неоднородны и не образуют логического единства. Позднейшие комментаторы трактовали их в категориях иерархического порядка, где понятию «Пути» отводилось высшее место. И тем не менее нельзя сказать, что выделяемые китайским автором стратегические факторы лишены внутренней преемственности. Категорию «Пути», например, едва ли можно рассматривать в отрыве от других «человеческих факторов» стратегии, таких, как «Полководец» и «Законы». Нельзя забывать при этом, что Путь в китайской мысли обозначал не только моральный порядок, но и высшую реальность мироздания, сам способ бытийствования бытия, представленный в идее символического – то есть пребывающего вне пространства и времени – круговорота с его поступательно-возвратным движением. Подобное смешение общественных и природных, психических и космических явлений очень характерно для традиционной китайской мысли, всегда исходившей из систематики всеединства.

В своей совокупности перечисленные факторы хранят в себе всю кладезь стратегической мудрости: Сунь-цзы требует «тщательно вникать» в эти факторы и «досконально знать» их. Он утверждает, что такое знание обеспечивает победу. Нельзя, однако, не спросить: где положен предел «тщательности» обследования? И если такого предела не существует и стратегическое действие оказывается чем-то извечно конкретным и исключительным, каким образом можно вывести общие понятия и законы стратегии?

Выделяемые в китайских военных трактатах стратегические факторы представляют собой, в сущности, репертуар тем, которые лишь указывают на обстоятельства, как бы обставляют собою стратегическую практику – всегда конкретную и текучую. И первичное знание стратега, о котором толкует Сунь-цзы, тоже носит всецело опытный и конкретный характер. Даже понятие «Пути» разъясняется в чисто прагматическом ключе – как «единство устремлений» государя и его подданных или, несколько расширяя это понятие, – как органическая целостность общественной практики людей. Путь есть акт преображения, возведение сущего к его вечносущему типу, именно: действенность действия, неосознаваемая в своей конкретной всеобщности или всеобщей конкретности деятельность. Ее прообразом в Китае всегда выступали спонтанные, то есть наиболее «естественные» и «обычные» формы предметной практики человека. Путь, из века в век повторяли китайские учителя, пребывает там, где «земледельцы сами по себе пашут землю, чиновники сами по себе управляют, законы сами собой исполняются» и т. д. Путь, любили повторять те же учителя, – это всего лишь «обыкновенное сознание».

Постижение секрета победы, согласно Сунь-цзы, начинается со все более тонкого, углубленного распознавания всех обстоятельств действия вплоть до мельчайших их нюансов. Из двух противников побеждает тот, подчеркивает Сунь-цзы, кто способен «рассчитать больше» и составить более тщательный план. Однако знание обстоятельств, как бы ни было оно обширно, само по себе не принесет победу. Решающее значение имеет способность вырабатывать синтетически всеобъемлющее видение, или, как сказано уже в «Книге Перемен», «великое видение» (да гуань), которое превосходит, или включает в себя все частные перспективы созерцания. Достижение этого идеала предполагает умение сводить воедино различные виды информации, сопоставлять отдельные факторы и выводить из этого общее, и притом уникальное качество ситуации, ее, так сказать, символический тип. Полученный результат следует соотнести с одной из многих нормативных ситуаций (их перечислению посвящена значительная часть книги самого Сунь-цзы и других военных канонов Китая). Разумеется, главенствующее качество ситуации определяет особенности стратегического действия в данный момент времени.

В первой главе своего трактата Сунь-цзы перечисляет семь критериев соотношения сил враждующих армий, а в пятой главе так описывает порядок составления плана действий в полевых условиях: полководцу следует первым делом «измерить расстояния на местности», что позволит ему определить свои расходы, а это, в свою очередь, позволит определить, сколько ему понадобится сил, после чего он сможет установить соотношение собственных и неприятельских сил и таким образом уяснить для себя путь к победе. Нужно уметь, подчеркивает Сунь-цзы, сопоставлять «пользу и вред» каждого действия. Расчеты такого рода именовались в Китае искусством «властвования» (Цюань), поскольку они позволяют владеть инициативой и контролировать противника.

Там, где знание становится средством сопоставления, взвешивания, обдумывания, одним словом – рассмотрения вещей под разным углом зрения и критической оценки собственных взглядов (ср. английское reflection), оно становится той самой «разумностью», которую Сунь-цзы превыше всего ценит в стратеге. (Это понятие, заметим, занимало сравнительно скромное место в ряду нравственных доблестей конфуцианства и вовсе отвергалось даосами как пустое «суемудрие».) Военный теоретик XVII века Цзе Сюань в своей интереснейшей книге «Военный канон в ста главах» выдвигает на первый план именно этот сопоставительный аспект стратегического знания: «О, сколь утонченно военное знание! – восклицает вслед за Сунь-цзы Цзе Сюань. – Когда знаешь пустые и наполненные места в позиции противника – знаешь, куда наносить удар. Когда знаешь, когда противник недвижим и когда он движется, когда выступает и когда скрывается – знаешь, как воспользоваться благоприятным случаем. Когда знаешь расположение гор и вод, селений и дорог – знаешь, как передвигаться».[10] Вершины разумения, согласно Сунь-цзы, достигает тот полководец, который одновременно «знает выгоду и вред», «знает противника и знает себя». Такой стратег никогда не испытает горечи поражения.

Очевидно, что процесс познания по Сунь-цзы вполне согласуется с традиционным китайским представлением о реальности как неисчерпаемом богатстве разнообразия бытия, а равным образом с понятием Пути как актом самообновления посредством «саморассеивания», вечного не-возвращения к себе в круговороте вселенской метаморфозы. Подобное видение мира соответствует ритуальной модели коммуникации, предполагающей обостренное чувствование конкретных свойств пространства и времени. Ритуалы вообще исполняются по-разному в зависимости от наличных обстоятельств, так что нормы нашего общения с другими людьми, подобно стратегическому действию у Сунь-цзы, «не имеют постоянной формы», точнее – всегда выступают как вариация неявленной темы. А церемония, доведенная до ее логического предела и ставшая чистой сообщительностью, устраняет всякое противостояние и предстает именно как церемонность, то есть умение свести любую тему к нюансам, уже исключающим столкновение. Подобная манера мышления и поведения была прозвана в Европе «китайскими церемониями», но в действительности не является достоянием одних китайцев. Бывали времена, когда она культивировалась и европейцами. Военный историк Ч. Фуллер пишет о генерале конца XVIII века Чарльзе Фердинанде, герцоге Брунсвикском, который прославился своим умением вести бескровные войны: это был «образованный и утонченный педант, осмотрительный, скрупулезный и способный рассмотреть любую проблему столь тщательно, что сама проблема исчезала из виду…»

Ни Сунь-цзы, ни другие китайские авторы ничего не говорят о том, каким образом последовательная детализация, «утончение» знания приводит к целостному постижению действительности. Для них первое с необходимостью подразумевало второе, и на то есть очевидные логические основания: чем больше различий между вещами мы сознаем, тем более мы способны к сопоставлению и рефлексии и тем с большей настойчивостью ищем единство мира. Чтобы лучше понять связь между различением и отождествлением, нужно вернуться к затронутой выше теме чистой множественности Хаоса. Китайцы мыслили мир как «десять тысяч вещей», неисчерпаемое разнообразие которых несводимо к единичности первоначала. Каждая вещь, по китайским представлениям, имеет свой «утонченный принцип», или свой «внутренний предел», в котором она одновременно находит свое завершение и претерпевает превращение, переходит в нечто иное. В таком случае все есть только превращение, и единство бытия обеспечивается не какой-либо субстанцией или сущностью, а чистым различием, различением без различаемого, нескончаемым саморазличением. Познание превращается в знание пределов вещей и, следовательно, знание одновременно присутствия и отсутствия сущего; оно становится, говоря языком китайской традиции, «знанием незнания», или «незнающим знанием». Самые качества вещей здесь, как в монадологии Лейбница, определяются только выбранной перспективой, местонахождением в пространственно-временном поле универсума. В этом видении единство мира столь же реально, как и уникальность каждого момента существования. Поскольку все бесчисленные вещи-события составляют здесь «одну вещь» (именно так, повторим, определялась реальность в даосской философии) или, можно сказать, Вещь-Событийность, мир предстает иерархией общих и частных категорий, что мы и видим на примере классификационных схем Сунь-цзы.

В мире вездесущей предельности становление сливается с бытием: превращение малейшей пылинки равнозначно обновлению целой вселенной, а сущность ежемгновенно изливается в собственный декорум. В темной, «запредельной» перспективе мировой метаморфозы «истина входит в собственную тень» (слова древнего ученого Цзун Бина). «Возвратное», «саморассеивающееся» действие Пути принадлежит миру достоверной иллюзии, бытию симулякра в определении Ж. Делеза, то есть такому бытию, которое есть «не простая имитация, а, скорее, действие, в силу которого сама идея образца или особой позиции отвергается».[11] В этом мире всеобщей уникальности нет Платоновой иерархии горнего и дольнего: бытие каждой «вещи» оказывается актом ее вкоренения, «вживления» в целостность Великого Кома бытия (еще одно даосское название универсума), которая сама определяется этим актом. Воссоединение с беспредельностью «одного тела» чеканит типы существования, но сама природа типа состоит здесь в его самотипизации, саморазличении. Вот почему типовые формы в китайской традиции всегда выступают как симулякры, метафоры истины, а не субстанции и не сущности.

Не забудем о наличии особой, символической глубины в этом мире бесчисленных метаморфоз всего и вся. Тому есть и лингвистические подтверждения: Сунь-цзы неизменно называет стратегическое знание сочетанием двух одинаковых слов: «утонченное-утонченное» (вэй-вэй), «духовное-духовное» (шэнъ-шэнь). То же относится и к принципу боевого построения, которое предстает как нечто «смешанное-перемешанное» (фэнь-фэнь) и «путаное-перепутанное» (юнь-юнь). Такова же и природа древнего имени первозданного хаоса в Китае – хунь-дунь. Ибо чистая структура бытия не есть сущность, но подтверждает себя в «ином», возвращается к себе, теряя себя.

Дистанция самопревращения жизни предполагает созерцательную отстраненность, но это созерцание само скрадывается потоком вселенской событийности и потому, как ни странно, неотделимо от помрачения. Свет разума здесь растворен во мраке всеобщей предельности и сливается с прахом чистой вещественности. Знание сходится с незнанием и пребывает в собственном пределе – вот почему, согласно Сунь-цзы, оно может быть «доскональным», то есть окончательным. Такое знание, конечно, не может быть определено и, следовательно, предъявлено, «передано» (чуань) другим. Оно сродни тому «ясному сознанию бесконечно подвижного хаоса», которое, согласно Ф. Шлегелю, составляет сущность иронии.

Знание, взращиваемое «тщательным вглядыванием» и завершающееся постижением вечного не-возвращения Хаоса, в конце концов освобождает себя от груза предметности и, как уже говорилось, требует полной открытости сознания миру. Оно есть именно знание событийности, то есть чистого, безусловного различия – некоей бесконечно малой дистанции между предыдущим и последующим моментами круговорота самообновления, повторения неповторяемого. В позднейшей китайской традиции такое различие обозначалось понятиями «разделение» (фэнь), «разрыв» (цзянь), «перерыв» (си), «пустота» (сюй).[12] Ясно, что знание такого рода абсолютного (само)различения не принадлежит субъекту и не имеет своего объекта; его содержание – сама между-бытность или средо-точие существования. В этом пункте знание достигает своего момента метанойи, «переворота», «само-превосхождения» ума. От эмпиризма чувственного восприятия и умозаключений оно восходит к своего рода трансцендентальному эмпиризму самодовлеющей и извечно превосходящей себя творческой воли. Именно воля изначально несет в себе импульс к различению и воплощает в себе предел конкретности, предваряющий всякое предметное знание: она знает себя непосредственным и спонтанным образом. Знание, ставшее волей, достигает собственного предела, становится «доскональным» и в самом себе обретает собственное основание. Все эти черты стратегического знания мы находим, например, в книге известного знатока военной стратегии Ли Цюаня (VIII в.), одного из комментаторов трактата «Сунь-цзы». Ли Цюань утверждает, что мудрый полководец «начинает с обследования, а заканчивает знанием» и что благодаря этому знанию он духом своим «уносится даже за пределы потаенного» (что можно понять как преодоление предметного мышления). В этом совершенном знании, продолжает Ли Цюань, он «освещает сам себя в своем одиноком видении и сам себе радуется в своей одинокой радости».[13]

Наряду с конкретностью вторым свойством воли является ее способность длить себя, быть движущей силой, импульсом процесса. Эта способность осуществляется в акте творчества как само-типизации (само-осознания) воли, устанавливающем вечноживые качества опыта, вечнопреемственность в бытии. Бытие воли всегда предполагает себя самое и потому предвосхищает все сущее; оно есть единство предшествующего и последующего моментов существования, каковое и есть событийность. Оно есть своя собственная история и будущее, отпечаток одной и той же индивидуальности в череде явлений жизни. Ее бытие есть именно «изменения во всепроницающем единстве» (бянь тун), каковое и мыслилось природой стратегического действия в Китае.

Все это означает также, что бытие воли в действительности являет собою скрещение бесчисленного множества сил, которое образует непостижимо-сложную геометрию Хаоса, но вместе с тем имеет свое продолжение в изначальной «завязи» жизни, сплетении живых тканей организма. Чжуан-цзы называл вершиной знания способность «быть около» (цзи) реальности. Тот же знак цзи употребляется в «Книге Перемен» для обозначения еще невидимого «первого мгновения движения». Слово «около» в данном случае совпадает с понятием первичного «импульса» жизни, которое в военных книгах употребляется в значении внезапного и сокрушительного удара в военном противоборстве. Сунь-цзы говорит и о скрытом «первом мгновении» движения, благодаря чему «разумный полководец», постигший самодостаточность несотворенной воли, способен опережать своего противника.

Вот так видимое не-действование, уклонение от внешней конфронтации способно обернуться одним смертельным ударом, наносимым как бы изнутри. Об этом говорится в старинной поговорке китайских мастеров боевых искусств: «Он не двигается, и я не двигаюсь. Он сдвинулся – а я двигаюсь прежде него!»

Каковы следствия рассмотренного здесь подхода к проблеме знания? Во-первых, речь идет о знании со-бытийности и, следовательно, схождении несходного. Это знание всегда оперирует (не)двойственностью внутреннего и внешнего, сущности и декорума, «своего» и «иного». Оно выявляет мир, где одно пребывает в другом: так в китайском саду цветы выписываются белой стеной, декоративный камень получает свое бытие от воды, в которую он смотрится, а жизнь мудреца Чжуан-цзы проживается наивной бабочкой, которой Чжуан-цзы видит себя во сне. Воля принадлежит вечноотсутствующему континууму между-бытности, виртуальному, или символически прикровенному пространству тончайшего духовного трепета, который вызывается игрой воздействий и откликов, формируя модус предвосхищения и воспоминания в человеческом опыте и, следовательно, приводя в действие воображение и память.[14]

Во-вторых, как знание беспредметной, но вездесущей предельности существования оно побуждает сознание открываться все новым нюансам опыта и так повышать свою чувствительность, свою степень бодрствования. Недаром сознание отождествлялось в Китае именно с вместилищем чувств – сердцем и волей. Собственно, воля и есть форма непосредственного знания процесса в единстве его актуальных и потенциальных свойств. Воля сообщает о символическом, то есть предвосхищаемом, данном в «опережающем знании» совершенстве вещей. Шарик, летящий над столом для игры в пинг-понг, или даже пешка на шахматной доске воспринимаются участниками игры не просто как физический предмет, но как сила, определенный вектор действия, в известном смысле реально преодолевающего свои вещественные границы, присутствующего там, где его нет. Таково же знание, ставшее волей: оно имеет символическую природу и служит не столько теоретическому познанию, сколько культурной практике. Превыше всего оно воспитывает хороший вкус как знание ценностных различий между вещами, ибо воля устанавливает различие между возвышенными и низменными явлениями в жизни.

Третье и, пожалуй, самое важное следствие рассматриваемой концепции знания заключается в способности различать в со-бытийности также временное измерение, то есть каждое состояние имеет предшествующее и последующее, или внутреннее и внешнее измерения. Как раз в этом пункте наглядно проявляется с виду внезапная (а в действительности закономерная) переориентация познания с исследования внешних обстоятельств на обретение некоего внутреннего самодостаточного знания. «Разумный» полководец, не раз подчеркивает Сунь-цзы, обладает каким-то «утонченным» и «одухотворенным» (или «божественным»), недоступным «человеческой массе» знанием, которое предваряет всякое предметное знание. Китайские комментаторы по-разному понимали данный тезис: одни утверждали, что речь идет о знании, которое нельзя получить прежде самого действия, другие видели здесь совет не разглашать прежде времени своих планов. Подобная двусмысленность вообще характерна для «теории практики» у Сунь-цзы и по-своему очень примечательна, ибо она принадлежит самой природе символизма воли. Мы имеем дело с реальностью, которая не может быть представлена в образах или понятиях, а непосредственно свершается в духовной практике человека. В конце концов речь идет о знании бесконечной дифференцированности самого момента начинания, которое в каждый момент времени «начинается», «начинает начинаться», «начинает начинать начинаться» и т. д. Такое, по слову Сунь-цзы, «опережающее знание» позволяет гениальному стратегу предвидеть ход событий, упреждать действия неприятеля и даже точно определять место и час нанесения решающего удара по противнику, не умея дать своему знанию предметное содержание. Нечто подобное утверждал уже в относительно недавнем прошлом и знаменитый мастер кулачного боя, основатель школы «Кулак Восьми Триграмм» Дун Хайчуань. Когда его спросили, в чем заключается секрет его искусства, он ответил: «У меня есть особенное знание, но вам оно недоступно». Сам поединок полководцев или мастеров боевого искусства в китайской традиции нередко сводился к тому, что соперники определяли, кто из них способен глубже проникнуть в бездну «утонченных перемен», где скрывается первичный импульс действия. Опередить противника в опознании этого импульса – значит победить.

«Опережающее знание» дает ясную интуицию будущего, каковая является одной из ключевых и вместе с тем наиболее загадочных для европейского ума тем китайской традиции. Вообще говоря, возможность предвосхищать ход событий предопределена тем, что событийность обязательно заключает в себе предыдущий и последующий моменты, так что всякое событие имеет свой прототип, всякое действие имеет свое «семя», свой первичный волевой импульс. Уже Чжуан-цзы определял истинное бытие как акт «свертывания», возвращающий к состоянию, которое «предшествует нашему появлению на свет». Тот же Чжуан-цзы говорил, что мудрец полагается на «небесное устроение» вещей, которое предваряет их физическую форму (слово «устроение» здесь изначально обозначало прихотливый узор на яшме – прообраз творческой завязи вещей). В трактате «Шесть секретов» (Лю тао) сказано, что «полководец, не ведающий несчастий, разумеет то, что еще не родилось, а тот, кто искусен в победах над противником, побеждает в том, что не имеет формы».

Используемые Сунь-цзы для характеристики подлинного знания термины «утонченный» и «одухотворенный» вместе с рядом родственных им понятий – «семена», «чудесный» и проч. – со временем получили в китайской мысли большую метафизическую нагрузку и стали обозначать некую символическую матрицу и практики, и психики человека – ту вселенскую паутину неуловимо-тонких различий, которая, не имея субстанции и потому неспособная быть причиной, тем не менее делает возможным, предвосхищает все сущее. Чистое различие пред-оставляет всему место быть. В этом смысле оно предстает «семенем» всех мыслей и поступков человека, и ученые люди Китая с течением времени все настойчивее пытались вникнуть в этот мир тончайших колебаний и модуляций жизни, порой требуя опознавать дурные мысли даже прежде, чем они проявятся в сознании! В контексте этого требования осветить светом разумности сокровеннейшие глубины сознания становится понятным и такой, например, пассаж из трактата VIII века «Цан-цзы», где говорится о спрятанных в человеческой душе корнях войны:

«Все, что относится к войне, проистекает из грозного облика человека, а этот облик в истоке человек получает от Неба. Поэтому корень войны таится глубоко, и не бывало на земле такого времени, когда бы он не действовал. Поистине, исток войны – в человеческом сердце: питать ненависть, но не обнаруживать ее, – это война; бросить быстрый взгляд и перемениться в лице – это война; дерзкие речи и вызывающие поступки – это война; смертельная схватка и яростная битва – это война…»

Для автора трактата война есть внутренняя реальность человека, которая проистекает из осознания истоков личностного самосознания, а самое усилие внутреннего постижения внушает почтение и страх окружающим. Эту идею разделяли все школы китайской мысли, хотя конфуцианство придавало ей моральную окраску, даосизм трактовал ее в категориях внутреннего органического совершенства, а законники и стратеги видели в ней залог эффективной власти. Но во всех случаях мудрец воздействует на мир как бы изнутри, не прибегая к внешнему воздействию, то есть – к насилию.

Бездна вечно «начинающегося начала» и составляет символическое, лишенное протяженности пространство стратегического действия. Это пространство чистой виртуальности, этот мир, предваряющий сам себя, пребывают между «тем, чего еще нет», и «тем, что уже есть». В этом мире правдивой обманчивости все реально и нереально, возможно и невозможно. Становится понятным, почему Сунь-цзы уделяет в своей книге так много внимания шпионажу и шпионам. Шпионаж с его секретностью и непрерывным «обманом» является для китайского стратега квинтэссенцией войны, а главенствующая роль в нем принадлежит двойным шпионам – этим настоящим супершпионам. Заметам, что слово шпион в древнем Китае обозначалось тем самым термином цзянь («промежуток», «разрыв»), который со временем стал обозначать и символическое пространство Великого Пути.

Ясно, что познание условий стратегического действия преследует цель не накопить факты, а, наоборот, освободить сознание от бремени информации и сосредоточиться на внутреннем континууме воли, которое составляет условие и среду всякого действия и делает возможным вечнопреемственность метаморфоз, выступая в этом качестве как бы осью мирового круговорота. Как выразился знаменитый полководец средневекового Китая Юэ Фэй, «выстроить войско в боевом порядке, а потом вступать в битву – это обычное правило войны; секрет же применения войска таится в Едином Сердце».[15] Подчеркнем еще раз, что речь не идет о временной длительности. Со-бытийность Великого Пути предстает как всевременное мгновение, имеющее свои исключительные обстоятельства. Идущий им не просто длит свое существование, впадая в автоматизм привычек и рефлексов. Он живет паузой пустоты – всегда отсутствующей, но вечносущей.

Знание китайского стратега предстает в своем роде парадоксальным сочетанием предельной сосредоточенности на «текущем моменте», безупречного «соответствия обстановке» и полной открытости миру и даже, точнее, сокровенному зиянию Пустоты. Безупречная точность каждого действия обеспечивается наиболее «далеко идущим» планом, неким предельным замыслом, превосходящим все мыслимые понятия. Мудрому стратегу, согласно Сунь-цзы, успех дается «легко», без того «крайнего напряжения» сил, которое, по Клаузевицу, непременно сопутствует военным действиям. Ибо в конце концов нет ничего более естественного и непринужденного, чем встреча пустоты с пустотой. И ничего более действенного: полководец, обладающий «предвидением», владеет инициативой. И он способен нанести удар в самую уязвимую, то есть «пустую», точку в позиции противника всей мощью своей воли. Мистика прозрения «семян» вещей оказывается на поверку самым практичным боевым приемом.

Умное неделание, или цельность целеполагания

Все сказанное выше раскрывает фундаментальное различие между западной и восточной идеями стратегии и практики вообще. Западная мысль исходит из представления о самостоятельном субъекте, который посредством единичных актов воздействует на мир как на объект. Это представление закрепляется основополагающим западным мифом о Боге-Творце, создавшем мир из ничего. Самодостаточное действие, или акт самоопределения предстает здесь в виде публичной политики, как у Аристотеля, или даже произвольного укрощения судьбы, как у Макиавелли.

Со своей стороны китайская стратегия не признает приоритета субъекта и его сознательных актов и, соответственно, не знает столь трудноразрешимых для европейской традиции вопросов о соотношении целей и средств, частного воздействия и всеобщего действия. Она знает только со-действие, иерархию уровней мировой гармонии, согласие звука и эха, где невозможно отыскать причину и реальный звук уже неотличим от его эха; где есть только метафора истины. Поэтому она ориентирует на соединение предельной неопределенности и предельной заданности. В ее свете акт свободы есть претворение судьбы.

Мудрый стратег, по китайским представлениям, не имеет своего субъективного «я», он взращивает в себе «всеобъятное сердце». И мы знаем уже, что Великий Путь – это принцип множественности, утверждающий единственное как единое. Это мир не идей, не сущностей, даже не фактов, но превращений, событий. И – в своем пределе – мир со-бытийности как внутреннего преображения. Событие не есть изолированное и выведенное вовне явление. Оно воспринимается как таковое, как опознаваемое новшество лишь в контексте определенной серии событий, в перспективе однородных с ним перемен. Любое событие подразумевает неявленный, но интимно внятный фон, на котором оно протекает. Этот темный фон любого события китайские учителя и имели в виду, когда говорили о «сокровенном» (сюань), «темном» (мин) измерении вещей, в котором свершаются подлинные метаморфозы. Связь события и его фона не относится к цепи причин и следствий и не укладывается в рамки диалектического примирения противоположностей. Китайцы мыслили ее в категориях, скорее, «совместного рождения вещей» или генеалогического «порождения»: вещи спонтанно появляются на древе жизни как пузыри на поверхности воды, но они, как всякий плод генеалогического древа или те же пузыри, обладают внутренней преемственностью, принадлежат к одной символической, «пустотной» матрице бытия и поэтому образуют не что иное, как серию однородных явлений. Первозданная мощь бытия есть стилеобразующее начало жизни; культура, в представлении китайцев, не противостоит природе.

Принцип со-бытийности всего сущего объясняет, каким образом китайский стратег может быть всегда «адекватен» ситуации: мудрый не делает мир «объектом» своей мысли, но открывает свое «сердечное», со-чувствующее сознание необозримому полю опыта, самому зиянию Небес. Он не управляет внешними событиями и не реагирует на них, но – следует (инь, шунь, суй, сюнь и проч.) «семенам» метаморфоз. «Знающий полководец», подчеркивает Сунь-цзы, побеждает не вопреки, а благодаря действиям противника, что бы тот ни предпринимал. Такое сверхчувствительное, подлинно «сердечное» знание предполагает единение с «единотелесностью» бытия и доступно только тому, кто умеет «отпустить себя на волю», что значит: устранить диктат субъективного знания и спуститься к телесным, извечно «забываемым» рассудочной мыслью истокам опыта, к «семенам» своего восприятия, равно духовным и материальным. Усилие в высшей степени естественное и непринужденное. Ибо, как замечает М. Анри, «наше знание никогда не является новым, оно так же старо, как наше существование… Наше тело есть ключ к миру».[16]

В самом деле, всякое событие становится со-бытийностью, рассеиваясь в бесконечно сложном сплетении жизненных каналов тела, в конечном счете – пустотной «единотелесности Пути». Здесь уместно обратиться к фундаментальной для китайской духовной традиции метафоре «вечно вьющейся нити», которая – разовьем этот образ – свивается в один узел, или клубок мироздания. Другой вариант того же образа встречается в сочинениях ученого XI века Чэн И, который писал, что «прежде всех мыслей в сердце имеются образы – густые, как лесная чаща», и что эти образы «тянутся от корней до верхушки, как ствол дерева». Эта внутренняя преемственность, проницающая единичные события, есть не что иное, как тело, взятое в его энергетическом аспекте. Так, движение энергии (ци) в физическом теле китайцы уподобляли «прохождению нити через Девять Извилин» (Девять Извилин – традиционное название лабиринта и одновременно траектории циркуляции энергии в мире). Тело – это среда и условие реализации всего сущего, тогда как событие представляет собой момент актуализации телесного бытия. Отсюда первостепенная важность именно телесной практики в китайской традиции духовного совершенствования.

Действие, удостоверяющее полноту телесного присутствия, не призвано ничего выражать или даже обозначать. Оно есть акт сокрытия, который освобождается от самого себя, сам себя скрывает; это акт абсолютно естественный, непринужденный и спонтанный. Освободиться от себя – значит претерпеть превращение, открыть новое качество своего состояния. Вот почему китайское «следование» завершается «преображением»; оно есть творческий акт. (В китайской традиции боевых искусств, например, оба понятия обозначают две стадии одного процесса событийности.) Такое следование-превращение удостоверяет внутреннюю преемственность процесса и стоит в ряду бесконечной серии событий, даже обладая, как всякий знак предельности, качеством единичности. Как отмечает французский синолог Ф. Жюльен, «китайцы больше верили имманентности процесса, чем трансцедентности акта», притом что «превращение невозможно ни приписать индивидуальной воле, ни локализовать в пространстве или во времени, оно развертывается в длительности и во всех точках сразу: оно никак не обозначает себя».[17]

Понятая таким образом бытийственная метаморфоза как раз являет собой акт типизации, или «утвердительного самоустранения». В нем и посредством него обнажается внутренняя драма стиля: чем более совершенен стиль, тем более разнообразны и менее подобны друг другу его внешние признаки. Заметим попутно, что подобное развитие таит в себе и опасность забвения внутреннего единства стиля.

Китайский идеал «творческого следования» воплощает целостность духовной жизни, единение знания и действия. Он являет собой своего рода «умное неделание» – предел стилеобразующей типизации опыта, которая переводит внешнее воздействие в его внутреннюю форму событийности. Напомним, что китайцы отождествляли творчество именно с актом «рассеивания» (сань): творчество, в их представлении, призвано очертить вечнопреемственностъ отсутствия. Так видимое бездействие и безмолвие китайского мудреца удостоверяют предел действенности и осознанности. Они хранят в себе опыт подлинности жизни.

Китайская тема «единотелесности Пути» имеет несомненные созвучия с постмодернистскими теориями серийности и внутренней глубины стиля. И, подобно постмодернизму, китайская стратегия придает своим понятиям чисто прагматическое значение. Идеал «целостности» (цюань), который Сунь-цзы трактует как одно из главных качеств стратегического действия, имеет в его книге вполне конкретный и практический смысл. Речь идет о том, чтобы одержать победу, избежав потерь и разрушений, сохранив в целости и неприятельское войско, и враждебное государство, поскольку это выгодно самим победителям: покоренное население и приобретенные земли послужат новым хозяевам. «Нужно сохранить в целости свою выгоду», «сохранив себя, одержишь полную победу», – заявляет Сунь-цзы. Но эти требования являются, по сути, лишь внешними коррелятами того акта «самовосполнения», который составляет стержень внутреннего опыта мудрого стратега.

Конечно, прагматически мыслящий китайский стратег охотно признает, что на войне потери неизбежны. Однако искусный полководец, предупреждает Сунь-цзы, постарается свести эти потери к минимуму. Вообще авторы военных канонов Китая не жалеют пафоса при описании разрушительных последствий войн, ведь они жили в стране, где самые большие мудрецы выделялись миролюбием и здравым смыслом! Со свойственным ему педантизмом Сунь-цзы перечисляет случаи, когда особенно желательно сберечь жизни воинов и имущество мирных жителей. Он советует добиваться того, чтобы неприятельские войска или крепости сдавались без боя, а военная кампания не была долгой, ибо длительная война истощает казну и приносит лишние страдания людям.

«Завладевать Поднебесным миром нужно руководствуясь целостностью», – гласит девиз Сунь-цзы. И в этом пункте его прагматические соображения уже поднимаются на высоту общего принципа стратегии. «Целостность» у Сунь-цзы есть обозначение систематического характера военной стратегии и имеет три основных измерения: она указывает на то, что война имеет тотальную природу, что стратегия охватывает все стороны военных действий и даже государственной политики и что, наконец, ход и результаты войны должны оцениваться в совокупности всех факторов. Победа, упоминает Сунь-цзы, тоже должна быть «полной», или «всесторонней».

Но как определяется тот акт «следования», который является подлинным фокусом китайской стратегии и выступает альтернативой всякому произвольному и насильственному, подчиненному некоей внеположной ему цели действию? Прямого ответа на этот вопрос мы в китайских военных канонах не найдем – несомненно, по той же причине, по которой китайская традиция вообще не знает противопоставления стратегии и тактики, а истинное знание стратегического искусства, согласно Сунь-цзы, не может быть общепонятным и общедоступным. Главная трудность здесь в том, что речь идет о действии или, точнее, деятельности, которая превосходит противоположность субъекта и объекта. Термин «следование» удостоверяет отсутствие такого противопоставления. Но было бы неверно отождествлять его с пассивностью или даже «ответной реакцией» на действие другого. Как раз наоборот: «следование» у Сунь-цзы сопряжено с владением инициативой и даже способностью опережать, упреждать его действия. В чем тут дело?

Вспомним сказанное выше о символической глубине чистой практики как способе отношения человека к полноте бытия. Практика предполагает последовательность «предшествующего» и «последующего» измерений деятельности: всякое действие предваряется неким «первичным импульсом», сокровенным «семенем» внешней формы, которые не могут быть исчерпаны предметным знанием. Реальным прообразом такой априорно-синтетической цельности опыта является динамическое единство живого организма, всегда уже заданное чувственному восприятию и рефлексии и в значительной мере – через посредничество культурных норм – задающее условия для того и другого. Не случайно в китайской традиции знание имело аффективную природу, а «действие Пути» отождествлялось с интуицией «спонтанного скручивания Одного Тела».

Мудрость стратега состоит в прозрении этой символической глубины опыта и наполнении ее «сердечной волей», которая сама есть не объект или сущность, а чистая предельность, вечносущее различение. Следование осуществляется на этом уровне «семян» вещей; оно делает возможным, предвосхищает все конечные, видимые действия. Действовать, следуя противнику, означает, по Сунь-цзы, возвращаться к первичному импульсу деятельности, преодолевая зависимость от ее «последующих», внешних форм. Для «разумного полководца» все внешнее служит лишь знаками, указующими путь к внутренней реальности.

Эта внутренняя реальность обладает абсолютной действенностью, потому что она есть всепроницающая предельность существования или, если угодно, функциональность всех функций. В этой точке предельной открытости и вселенского скрещения сил импульс действия пронизывает весь мир, оказывая неодолимое воздействие на все сущее. Вот почему целостность и полнота стратегического «следования» у Сунь-цзы совпадают с предельной конкретностью действия и его полной адекватностью «текущему моменту». Стратег должен быть именно «сосредоточен на одном», «действовать от единого сердца» – у него просто нет иной возможности добиться «полной победы». Та же концепция «творческого следования» обусловливает полное функциональное единство военной машины и взаимозаменяемость ее частей. Хорошее войско, по слову Сунь-цзы, реагирует на нападение противника как одно целое, действуя наподобие «змеи с горы Чаншань»: «Если ее ударить по голове, она бьет хвостом; если ее ударить по хвосту, она бьет головой; а если ударить ее посередине, она бьет одновременно головой и хвостом».

Обратим внимание на то, что в метафоре Сунь-цзы единство войска предстает не субстанциональным, а, чисто функциональным: его нельзя свести к формальным принципам или правилам, оно проявляется внезапно благодаря воздействию извне и в точке приложения силы носит характер, скорее, уступления. Сам образ змеи внушает идею единства текучего и деятельного, сокрытого как раз там, где видимая форма кажется расплывающейся, рассеивающейся в пространстве, преображающейся в серию явлений. Как не упомянуть в связи с этим образ столь почитаемого в Китае дракона – существа, которое «не имеет постоянной формы» и предстает олицетворением самого «потенциала» обстановки. Этот потенциал, или духовная сила мировой «Единотелесности» и составляет, согласно Сунь-цзы, то неформальное, безусловное и превосходящее все регламенты корпоративное (именно: подобное «живому телу») единство, которое равнозначно действию Великого Пути.

Одним из интересных последствий идеала «целостности» у Сунь-цзы является внимание китайских знатоков стратегии к психологической стороне военной кампании, к подавлению воли противника. Сунь Бинь, например, считает «покорение сердец» неприятельских воинов высшим проявлением «пути войны». Сунь-цзы напоминает, что «у полководца можно отнять его волю», и дает довольно подробные рекомендации о том, как вести боевые действия с учетом духовного состояния войска. Эти советы, как всегда у Сунь-цзы, основаны на практических наблюдениях и имеют очевидный практический смысл. Но есть в них и своя, так сказать, метафизическая подоплека: на уровне пред-видения, в континууме вселенской событийности, где все пребывает «вблизи» друг друга, но не существует «своего» и «чужого», отождествление с прото-действием Пути, или виртуальным импульсом внешних форм, обладает абсолютной эффективностью и позволяет одержать верх еще до того, как конфликт проявится вовне. В Китае это называлось «победить посредством небесного устрашения». Небо здесь указывает на матрицу бытия как чистую, рассеянную структуру. Акт «рассеивания» форм, подобно расщеплению атома, высвобождает первозданную энергию бытия, обнажает устрашающую мощь Хаоса, обеспечивая безупречную эффективность стратегии. Настоящая победа должна одерживаться без боя.

Сунь-цзы хорошо осознает важность и такого психологического фактора сплоченности войска, как наличие смертельной опасности. В отличие от европейских авторов, он вовсе не склонен воспевать «упоение в бою» и рассматривает душевный подъем, вызванный близостью смерти, чисто прагматически – как средство достижения победы в сражении. Нельзя не заметить, однако, что и в этом случае он исходит из восприятия противоборствующих сторон как единого целого. Вместе с тем Сунь-цзы подчеркивает наличие пропасти между командиром и подчиненными: полководец должен уметь скрывать от своих солдат подлинные цели операции и тем более не сообщать о подлинных размерах грозящей им опасности. Он должен относиться к воинам «как к детям»: любить их, но, если того требуют интересы дела, с легким сердцем посылать их на смерть.

Как видим, самое понятие единства на войне имеет у Сунь-цзы свою иерархическую, и притом все ту же трехуровневую структуру: оно выступает и как единство всех войск, вовлеченных в военную кампанию, и как единство армии, противостоящей неприятелю, и, наконец, как цельность стратегического замысла, известного только командующему. Во всех случаях оно выступает как единство полярных противоположностей.

Правда и обман, правда обмана

На протяжении своего трактата Сунь-цзы не устает повторять, что на войне не может быть ничего постоянного, что всякая эффективная стратегия – это непрерывные перемены. Что ж, китайская стратегия признает по крайней мере одно постоянное свойство военных действий – их непостоянство. Посмотрим, какое значение имеет этот тезис применительно к стратегическому действию.

Даже поверхностное знакомство с книгой Сунь-цзы показывает, что метаморфозы как сущность стратегии имеют несколько очень разных и все-таки обладающих единой основой измерений. Пожалуй, наиболее простой и очевидный вид следования-превращения касается взаимосвязи природной среды и действий войска. Позиции и маневры полевой армии должны «следовать» условиям местности, и Сунь-цзы со свойственной ему педантичностью указывает, как нужно действовать воинам в различных, так сказать, «типовых ситуациях»: на горном склоне и в ущелье, на равнине и в болоте, в лесу и на возвышенности, у берега реки и на воде и т. д. Нам дается классификация видов стратегической обстановки с учетом местоположения войска на театре военных действий – находятся ли войска на территории собственного царства, на землях противника или на местности, достижимой для армий сразу нескольких государств, насколько велика опасность, исходящая от противника, и проч. Ясно, что рекомендации, вытекающие из оценки возможностей войска в той или иной ситуации, тоже относятся к области «следования переменам»: их смысл состоит в том, чтобы привести действия войск в соответствие с качеством или, как выражается Сунь-цзы, «потенциалом» сложившейся обстановки.

Еще большее значение имеют «перемены» войска в условиях соприкосновения с неприятелем и подготовки решающего сражения. (Сунь-цзы настаивает на том, чтобы военная кампания не затягивалась, а ее судьба решалась одной битвой.) Для описания диспозиции и маневров войска в такого рода предбоевой обстановке Сунь-цзы, а вслед за ним и вся военная традиция Китая, пользуются двумя парами понятий. Одну из них составляет оппозиция между так называемыми «регулярными», или «обычными» (букв. «прямыми» – чжэн) и «нерегулярными», «необычными» (ци) факторами диспозиции. Оба понятия имели в древнем Китае весьма широкий спектр значений. Так, в рамках государственной политики «прямые» меры нередко соотносили с действиями законными и нравственно оправданными, а «нерегулярные» – с военными хитростями, позволяющими побеждать противников силой. Применительно же к боевой тактике «прямые» действия соотносились с построением войск, завязывающих бой или принимающих на себя лобовой удар противника, а под «нерегулярными» силами подразумевались те отряды, которые наносили неожиданный удар с фланга или тыла, тем самым решая исход сражения. На этом основании американский переводчик Т. Клири трактует первый термин как «прямота» (straightforwardness), а второй – как «внезапность» (surprise). Отсюда традиционная формула: «Регулярной (позицией) встречают противника, нерегулярным (ударом) одерживают победу». Отметим, что наиболее авторитетный комментатор трактата «Сунь-цзы» Цао Цао толкует «регулярные» и «нерегулярные» факторы боя как в хронологическом плане, соотнося их с последовательно вводимыми в бой частями, так и в более широком смысле: как два взаимодополняющих фактора военной тактики. Эти толкования, очевидно, не противоречат друг другу. А в военном трактате Сунь Биня мы встречаем еще более отвлеченную формулировку:

«Формой отвечать на форму – это регулярное действие, а подчинять форму посредством бесформенного – это необычное действие. Неисчерпаемость регулярных и необычных действий обусловлена фактором различения».

Другая пара терминов – это оппозиция «наполненного» и «пустого» в построении войск. Оба понятия играли важную роль в позднейшей философской мысли Китая, но у Сунь-цзы они имеют прежде всего практическое значение: речь идет о сильных и слабых местах в боевой позиции. Соответственно, «разумный полководец», согласно Сунь-цзы, знает «наполненные» и «пустые» места как у собственных, так и у неприятельских войск, а потому может «избегать наполненных мест и наносить удар в пустое место». Подобное умение – необходимая предпосылка победы.

Действительная стратегическая значимость указанных оппозиций заключается, однако, не столько в них самих, сколько в моменте их взаимодействия, в «неисчерпаемости перемен» того и другого. Искусство войны или, по Сунь-цзы, «путь обмана» как раз и состоит в том, чтобы одно переходило в другое и представало как это другое, чтобы «пустота» и «наполненность», «регулярные» и «нерегулярные» действия сменяли друг друга, как идут друг за другом «четыре времени года» или «солнце и луна» в небесах. Цао Цао давал на этот счет более конкретные рекомендации, учитывавшие соотношение собственных и неприятельских сил: «Если мои силы вдвое превосходят неприятельские, то у меня один прием – регулярный, а один – нерегулярный. Если мои силы впятеро превосходят неприятельские, тогда на три регулярных приема должны приходиться два нерегулярных».

Оппозиция «регулярных» и «нерегулярных» маневров свойственна каждому отдельному эпизоду военных действий. Но что можно сказать о круговороте боевых диспозиций, взятом как единое целое, как бесконечно развертывающийся процесс? Такой круговорот имеет своим прообразом не-мыслимый, не имеющий начала и конца круговорот Великого Пути. Различие между «пустотой» и «наполненностью», «регулярностью» и «внезапностью» теряет свое предметное содержание, становится, скорее, символическим, при том, что сами понятия «регулярного» и «нерегулярного» постоянно видоизменяются, получая новый образ и новое выражение. В результате недальновидный противник, судящий только по видимости вещей и в рамках отдельных эпизодов кампании, в конце концов перестает понимать, где сокрыт действительный источник силы противостоящего ему войска. Залог успеха в военной кампании, говорит Сунь-цзы – это умение «выдать пустое за наполненное, а регулярное – за нерегулярное».

Аналогичным образом Сунь-цзы, заметим, судит и о боевом построении войска. Это построение должно основываться на принципе круга, что дает возможность отдельным подразделениям, маневрируя сообразно общему круговому движению войск, взаимно замещать их позиции, не позволяя возникнуть бреши в их рядах. (Полководец, как и подобало руководителю в Китае, находился в центре этого круга.)

Эта круговая динамика боевой диспозиции в каждом отдельном моменте своего развертывания предполагает несовпадение видимого и действительного. Даже в боевом построении подразделения движение его отдельных отрядов по кругу должны, по мысли Сунь-цзы, создать впечатление хаоса и неразберихи при наличии прочного порядка в войсках как целостной единице. Несовпадение реального содержания боевой диспозиции и ее внешнего образа – один из важнейших постулатов китайской стратегии. Между тем, повторим, одно отнюдь не противостоит другому как метафизическая сущность, ведь оба члена оппозиции вовлечены в единый поток событийности, а потому друг друга обусловливают и дополняют или, по слову Сунь-цзы, – «порождают друг друга». В этом пункте Сунь-цзы начинает говорить языком диалектики Лао-цзы, утверждая, что «беспорядок рождается из порядка, трусость рождается из храбрости, слабость рождается из силы». Получается, что «в свете Пути» противоположности настолько же различны, насколько и подобны друг другу. Не такова ли природа круга: образа движения, воплощающего постоянство?

Вся «хитрость» военного искусства Сунь-цзы состоит в этом неопределенном, текучем характере отношений между различными аспектами боевой диспозиции, а также проявлениями и сущностью стратегического действия как образа Великого Пути.

Как возможен образ одновременно реальный и нереальный и даже, точнее сказать, реальный именно в своей иллюзорности? Мы касаемся здесь важнейшего, но вместе с тем почти неизученного в современной литературе вопроса китайской традиции – вопроса о том, каким путем мельчайшие жизненные метаморфозы, «семена» вещей, улавливаемые сверхчувствительным «сердечным знанием» мудреца (назовем их микровосприятиями), превращаются в узнаваемые, доступные восприятию каждого образы физического мира (мы можем назвать их макровосприятиями). Мы имеем дело, очевидно, с процессом укрупнения этих утонченных различий (в пределе – пустотного чистого различения), который сопровождается выделением доминирующих качеств момента восприятия, а этот выбор, в свою очередь, определяет и характер выбираемых и закрепляемых в сознании образов – тех самых типовых форм, которые составляют арсенал традиционной культуры. Выбор этих образов определяется эффективностью чистого различия, и полностью рационализировать его невозможно. Китайская традиция требует не умозрения, а погружения в неуследимые, вечно рассеивающиеся «истоки» опыта; духовное совершенствование в ней равнозначно повышению чувствительности. Недаром китайцы столь почтительно относились к такому канону, как «Книга Перемен», с его акцентом на сверхрассудочном «следовании метаморфозам». Не менее показательна и центральная для китайской традиции идея «тайной» передачи истины от учителя к ученику.

Как бы то ни было, в свете философемы Пути внешние образы не имеют прототипов в природном мире; они оказываются только подобиями природных образов. По сути же они представляют собой результат укрупнения и огрубления микровосприятий внутреннего опыта, которые оформляются и кристаллизуются в культурной практике благодаря нашим жизненным привычкам. Однако, поскольку «семена» вещей вообще не имеют формы, нельзя считать макрообразы, полученные посредством укрупнения микровосприятий, только иллюзией. Во всяком случае, это иллюзия, которую невозможно противопоставить некоей опытной или умопостигаемой «действительности». В то же время как предмет духовной практики и средство символической коммуникации типовые формы культуры вполне реальны. Нельзя только сводить их к понятиям инструментального разума, то есть к формам идеологии, которая, разрывая связь мысли с символическими истоками человеческой практики, вынуждена искать свое обоснование в так называемой «объективной действительности».

Возвращаясь к теме «возвратного движения Пути», мы можем сказать теперь, что в его свете все формы (в том числе и диспозиция войска) находят свое завершение в бес-форменном. Сунь-цзы так прямо и утверждает. Ему вторит Сунь Бинь, добавляя, что всеми формами владеет одно, которое есть одновременно единое и единственное и потому само формы не имеет:

«Война – это борьба форм за превосходство. Нет такой формы, которую нельзя было бы покорить, но нельзя знать форму, которая дает превосходство…

Невозможно использовать превосходство одной формы для того, чтобы победить все формы. Поэтому то, благодаря чему можно владеть формой, есть одно. Но то, благодаря чему достигается победа, не может быть одним».

В сущности, природа круговорота Пути, его альфа и омега – это состояние бесформенного Хаоса. Однако если в начале круговорота мы застаем хаос первозданной нерасчлененности бытия (так называемое состояние Беспредельного – у цзи), то в конце его мы приходим к культивированному хаосу досконально эстетизированной, осмысленной до последних мелочей жизни – состоянию Великого Предела (тай цзи). Эти два вида Хаоса – природный и человеческий – подобны друг другу не логически, а так, как и полагается реальностям извечно текучим, ежемгновенно самоустраняющимся: они сходятся по своему пределу. Эту запредельную точку схождения несходного древние китайцы и называли Дао, или Великий Путь – путь всех путей. В Дао все уникально и все сообщительно, все одновременно рождается и погибает, все единственно и едино, все свершается – и ничто не преходит.

«Война – это путь обмана», – говорит Сунь-цзы, объединяя два по видимости несовместимых понятия: истину и ложь. Мы видим теперь, что он говорит это совершенно серьезно, имея на то самые веские основания. Именно этот почти скандальный постулат лежит в основании всей системы китайской стратегии. Каждый маневр искусного стратега изначально неоднозначен: он может восприниматься и как реальность, и как иллюзия. Более того, он обманчив в своей реальности и реален в своей обманчивости. У противника просто не остается шансов! Напротив, «разумный полководец» у Сунь-цзы имеет свободу выбора статуса маневра и, следовательно, способен прочно владеть инициативой. Он сам определяет то, что принимают за «действительность».

Между тем круговорот метаморфоз реальности, взятый как целое, в его родовом моменте существования, выявляет еще более высокий уровень «чистой со-бытийности», где «путь обмана» предстает в его непреходящем, абсолютном виде – как недвойственность внутреннего импульса движения и его внешнего «следа», то есть «предшествующего» и «последующего» моментов событийности. Напомним, что событийность – эта подлинная основа практики – принадлежит области «воли», или непроизвольного помышления, открытости «сердца» зиянию бытия, где личное сходится с вселенским, условное – с безусловным. «Правда» обмана здесь указывает на некую априорную и неизменную по отношению к актуальному опыту реальность, которая, в зависимости от условностей культуры и личных предпочтений мыслителей, может получать очень разные определения, начиная с «литургической смыслонаправленности действия» Э. Левинаса и кончая «абсолютным воображением» К. Юнга или «имагинативным абсолютом» русского ницшеанца Я. Голосовкера.[18]

В свете такого рода виртуальной глубины Пути как «вечного начинания» раскрывается временное измерение «обмана», которое предстает неисчислимым разрывом между символической матрицей практики и внешними формами. «Показывай формы противнику, а сам пребывай в бесформенном», – гласит максима Сунь-цзы. Эти слова лишний раз напоминают о том, что в китайской стратегии видимые, пространственные метаморфозы диспозиции войска очерчивают символическое пространство событийности, которое лишено протяженности и являет собой, можно сказать, чистую длительность, или «протекающую вечность» – символическую дистанцию между «семенем» и «плодом» событий. Именно такую природу имеет знаменитый китайский идеал духовного достижения гунфу, который означает, собственно, «свободное время», «время неделания». Гунфу – это действие, «адекватное времени в целом»,[19] отсутствие и покой, знаменующие творческое изобилие жизни, предельная наполненность вселенской пустоты. Как сама реальность Пути, оно может быть мыслимо лишь как (ра)схождение противоположностей, парадоксальное не-единство разрыва и преемственности, всеобщности и единичности.

Китайской стратегии, таким образом, неведомо самое понятие «паузы в военных действиях», которое занимает столь заметное место в стратегической концепции Клаузевица.[20] Здесь отсутствие конечных форм выступает условием всех превращений и всякой действенности вообще. Такова подоплека оппозиции, составленной, пожалуй, двумя наиболее самобытными понятиями китайской стратегии: «потенциала» (ши) и «удара» (цзе цзи). Термин ши переводится в западной литературе словами «мощь» (Н. И. Конрад), «сила вещей» (Ф. Жюльен),[21] «энергия» (С. Гриффит, Ли Юйжи), или даже дух. Среди древних философов ему уделяли наибольшее внимание законники, которые употребляли его для обозначения нелокализуемого и потому неотразимого воздействия власти государя. Речь идет, по существу, о потенциале ситуации, образуемом всей совокупностью «обстоятельств момента», – величиной не столько количественной, сколько качественной. Этот потенциал воплощает силу самопревращения бытия, силу чистого творчества, и его прообразом в природном мире является вода – стихия вечнотекучая, не имеющая постоянной формы. Вместе с тем потенциал не есть чисто стихийная величина. Он создается и наращивается известным нам круговоротом взаимопорождающих «форм» военных действий – именно поэтому им можно «владеть», хотя его нельзя использовать как отдельный предмет.

Потенциал принадлежит пространству событийности и в этом смысле воплощает саму природу человеческого социума в его самом общем, родовом, чуждом субъективности состоянии. Подчеркнем, что сила-ши есть качество всецело динамическое, как раз и несущее в себе «постоянство в переменах». Камень, лежащий в яме, не обладает потенциалом и не оказывает психического воздействия. Камень, который навис над горным склоном, обладает большим потенциалом и потому способен внушать страх. Потенциал, таким образом, подавляет всякую индивидуальную, то есть частную волю. Сунь-цзы уподобляет потенциал военной диспозиции силе туго натянутого лука или водного потока – стихии как нельзя более мягкой и уступчивой, но способной все сметать на своем пути. Такой силой, разумеется, нельзя пользоваться произвольно, как отдельной вещью, но мудрец умеет «положиться» (жэнь) на нее. Главное же, потенциал может возникнуть и реализоваться лишь благодаря игре сил, создающей пространство стратегического действия.

Очерчивая предельный горизонт социальности, потенциал обстановки не существует вне человеческой практики, но вместе с тем не переходит в ее предметное содержание. Искусный полководец, согласно Сунь-цзы, полагается не на удачу и храбрость своих воинов, а прежде всего на потенциал обстановки, ибо именно эта «сила обстоятельств» вселяет в воинов мужество или, наоборот, отнимает его у них. Как видим, потенциал принадлежит одновременно объективному и субъективному миру. Вот почему это понятие позволяло китайским теоретикам войны с легкостью объяснить взаимодействие того и другого. В трактате «Хуай Нань-цзы» выделяется три вида силы-ши: «духовный потенциал» (сила духа полководца и его воинов), «потенциал Земли» (преимущества, предоставляемые рельефом местности) и потенциал, возникающий благодаря «следованию обстоятельствам». Первая и последняя разновидности потенциала обстановки обусловлены человеческими факторами, второй из них – фактором природным. А кроме того, напоминают авторы трактата, «потенциал владения обстановкой непременно выражается в некоей форме».

Таким образом, сила-ши, как все ключевые понятия китайской стратегии, предполагает малопонятное для европейского ума сочетание непроизвольного следования течению событий и владения складывающейся обстановкой. Пожалуй, здесь будет уместно провести аналогию с ролью эмоции в нашей жизни: мы не можем ни произвольно создать чувство, ни даже устранить его, но, отдаваясь чувству, способны достичь необыкновенной ясности и силы духа; одним словом, мы можем со-работничать с чувством. «Разумный полководец» умеет вникать в потенциал обстановки и способствовать его усилению, но этот потенциал никогда не совпадает с поверхностными, явленными тенденциями. По сути, речь идет все о той же символической матрице культурной практики – реальности неформализуемой, связывающей воедино субъективное и объективное, сознательное и бессознательное, свободу и нормативность действия. Перед нами еще один аспект «умного неделания» – бесконечной действенности, которая актуализируется только в потоке событий. Уже ученый II века Цай Юн, автор самого раннего эссе об искусстве каллиграфии, писал о «девяти фигурах потенциала письма», которые соответствуют некоей целокупной и потому неудержимой силе «текущего момента»: «Когда потенциал приходит, его не остановить; когда потенциал уходит, его не удержать». Согласно Цай Юну, «девять фигур потенциала» образуют в совокупности некий круговорот духовной практики, обеспечивающий преемственность традиции помимо слов (девятка здесь, как и у Сунь-цзы, служит обозначением полноты свойств бытия). Он пишет:

«Когда девять видов потенциала воспроизведены по порядку, сам собою, без наставлений учителя, соединяешься с мудрецами прежних времен».[22]

Суждения Цай Юна показывают, что создание и реализация «потенциала ситуации» есть творческий акт в полном смысле слова. Цай Юн не упоминает, с какими «древними учителями» можно «соединиться», воспроизводя различные конфигурации духовной силы, и это умолчание не случайно. «Древность» у него служит знаком «непреходящего начала», которое «дает всему быть» и потому остается вполне анонимным. Но, воплощая неуничтожимые свойства жизни, оно удостоверяет и «подлинность» (чжэнь) существования. А жизнь подлинная – это всегда жизнь одухотворенная, проникнутая сознанием и сознательно прожитая.

Понятие «девяти конфигураций силы» у Цай Юна, как и девятка в книге Сунь-цзы, обозначает всю полноту, неисчерпаемое разнообразие проявлений творческой мощи жизни. Потенциал осуществляется в круговороте боевых «форм», и тот, кто владеет этим круговоротом, подобно капитану, держащему в руках штурвал корабля, владеет стратегической инициативой.

Будучи динамической реальностью, потенциал имеет точку приложения его силы, чем и обусловлена его важность для стратегической теории. Вот здесь мы сталкиваемся, быть может, с самым загадочным тезисом китайской военной науки: накопленный потенциал «разряжается» одним молниеносным и сокрушительным для противника ударом, обозначавшимся словом «импульс» (цзи). Речь идет, по существу, о мгновенной актуализации потенциала. Вот как разъясняется это понятие в упомянутой выше книге Цзе Сюаня: «Точка, к которой прилагается потенциал, – это импульс. Точка превращения во всяком событии – это импульс. Точка связанности вещей – это импульс. Своевременное действие – это импульс. То, что свершается перед глазами, – это импульс. А то, что происходит, когда отводишь глаза, не может быть импульсом. Когда успеваешь воспользоваться случаем – обладаешь импульсом, а когда не можешь так поступить – теряешь импульс. Тут нужно рассчитывать все более глубоко, таить в себе все более надежно. Сие определяется знанием, а используется решимостью».[23]

Чтобы понять, каким образом возможен такой удар, примем во внимание, что потенциал определяется всей совокупностью «обстоятельств момента», включая положение неприятельских войск, так что искусный стратег «знает» своего противника. Знать в данном случае означает знание именно «пустоты», внутренней слабости в позиции противника, его «ахиллесовой пяты», которая находится, впрочем, не на периферии, а в самой сердцевине неприятельской диспозиции – и нигде более. Сунь Бинь употребляет в этой связи очень примечательное, но впоследствии забытое понятие «предел в середине» (чжун цзи). Со своей стороны Сунь-цзы подчеркивал, что нападать нужно обязательно на то, что является «самым ценным» для противника. Говоря о природе такого нападения, он употребляет два классических образа: так стрела слетает с натянутого лука и сокол безукоризненно выверенным броском в мгновение ока настигает свою жертву. Самое же понятие удара обозначено у Сунь-цзы словом, выражающим преимущественно идею ритма, – как можно предположить, некоего общего «ритма ситуации», музыки событийности. Удар, говорит Сунь-цзы, должен наноситься «накоротке» или «вблизи». И действительно: ритм событий формирует как бы единое тело музыкального взаимодействия сил, в рамках которого, как внутри живого тела, все связи носят интимный характер, так что, по слову Чжуан-цзы, «все вещи вмещают друг друга». Срединная «пустота» есть фокус натяжения сил, составляющих данную форму, отчего воздействие на него вызывает мгновенный распад всей структуры. Так порой стеклянный стакан, упавший на пол, разбивается вдребезги, если удар приходится в его структурообразующую точку.

Таким образом, у китайского стратега в действительности есть только один план, но такой, который не имеет внешней цели, а уводит «за пределы мыслимого», ибо он есть только «поиск пустоты пустотой». Этот поиск не требует вмешательства рассудка: подобное само стремится к подобному. Когда удар наносится «своевременно» или «накоротке», это означает, что нападающий находится в непосредственном соприкосновении с противником, что он уже, так сказать, проник в жизненное пространство последнего. В этом тоже нет ничего удивительного, поскольку, как мы только что выяснили, речь идет о «встрече пустоты с пустотой».

Операционально возможность такого схождения обусловлена наличием разрыва между внешним образом и внутренней (не)формой взаимодействия. Как мы уже знаем, явленные превращения «формы войска» относятся к реальной событийности мира «как тень к телу»: первое не тождественно второму, но и не отделено от него, причем всякая форма есть одновременно и нечто «иное». Как бы ни оценивал противник, не достигший «всеобъемлющего видения», отдельные формы моей диспозиции – регулярными или нерегулярными, наполненными или пустыми и т. д. – он обречен… просчитаться! Поистине, бывают случаи, когда любой выбор оказывается ошибочным. Более того: когда противник ориентируется на внешние признаки силы, он уже фактически вступает в непосредственный контакт с противной стороной и незаметно для себя «раскрывается», делает себя уязвимым для нападения. В одном месте, описывая решающий удар на войне, Сунь-цзы сравнивает уязвимую точку в позиции противника с щелью, которая образуется, когда «приоткрывают дверь»: мудрый стратег умеет устремиться в эту щель, «подобно вырвавшемуся на свободу зайцу».

Итак, преимущество победоносной стратегии заключается в самой возможности отождествления потенциала обстановки с любым из его внешних проявлений. Оттого же, как не раз подчеркивает Сунь-цзы, удар наносится именно там, где неприятель его не ожидает. Как мы уже знаем, мудрый стратег нацелен именно на «пустоту» в построении неприятельского войска, каковая всегда находится в самом центре его диспозиции, но поскольку у искусного полководца каждый маневр может быть обманным, а противник не знает, откуда ждать удара, ему приходится распылять свои силы, невольно создавая бреши в своей позиции. Наносить же удар в «пустое место» неприятеля необходимо всей мощью войска. Тогда, по словам Сунь-цзы, соотношение сил будет десять против одного в пользу нападавших, так что успех нападения будет обеспечен.

Коль скоро любая обстановка имеет свой потенциал, реальное столкновение двух армий обязательно должно завершиться победой одной из сторон и поражением другой. Здесь позиция Сунь-цзы обнаруживает особенную близость взглядам, которые в Европе были впервые высказаны Никколо Макиавелли. Эта позиция требует признать, что в политике и военной стратегии есть только две возможности: «вести других» или самому «быть ведомым другими». Император Танской династии Тай-цзун, сам талантливый военачальник, считал искусство «вести других» или, говоря современным языком, владеть стратегической инициативой главным уроком, преподанным великим стратегом древности. Точно так же потенциал власти реализуется в некоем безотчетном принятии подданными порядков, установленных в государстве. Правитель и народ связаны как бы молчаливым сговором, который не может оформиться ни в открытый договор, ни в секретный заговор.

Что же касается боевого контакта, то он должен быть неожиданным, мгновенным и эффективным, как «укол иглы, спрятанной в вате» (еще один традиционный образ действия потенциала ситуации). В конце концов цель удара состоит в том, чтобы поразить «пустоту» противника. И эта цель исключает конфронтацию!

Командование: мораль, сила и сила морали

В книге Сунь-цзы, как и в других военных канонах Китая, огромное внимание уделяется роли полководца на войне и его личным качествам. Иного и трудно ожидать от тех, кто полагает, что сущность военной стратегии – непрерывные превращения и, следовательно, «у войска нет неизменной формы». Если истина есть свойство пространственно-временного континуума, ее претворение оказывается делом личного опыта. Истина вечнопреемственности жизни – не отвлеченная формула, а путь сердца. Сердца по определению бодрствующего, постигающего бездну «иного», пронзающего все планы бытия, все моменты существования.

Сунь-цзы называет искусного полководца «сокровищем государства» и «опорой правителя», человеком, который способен водворить в царстве покой и благоденствие. Он настаивает на праве полководца обладать полной властью над вверенным ему войском и даже, если сочтет необходимым, не выполнять распоряжения государя – едва ли не единственный случай ограничения абсолютной власти правителя, допускавшийся китайской традицией. В свойственном ему ключе он педантично перечисляет добродетели, которыми должен обладать военачальник: разумение, доверие, человечность, мужество, строгость. Интересно, что три из этих качеств – человечность, разумение, мужество – признавались (в указанном здесь порядке) главными достоинствами человека в конфуцианстве. Однако Сунь-цзы ставит на первое место разумение – оно, несомненно, кажется ему более важным с практической точки зрения. Мнение патриарха китайской стратегии стало традиционным для военной мысли Китая. И уже Цао Цао утверждал, что пять качеств полководца, называемых Сунь-цзы, составляют «полноту добродетели» (сам Сунь-цзы слова «добродетель» не употреблял – такое понятие было бы для него слишком личностным).

Обозначим основные обязанности полководца, о которых сообщает Сунь-цзы. Военачальник должен первым делом выполнять правила, касающиеся набора и организации войска, военных учений и воинской дисциплины. Здесь не требуется какого-то особого искусства. «Управлять множеством – все равно что управлять немногими», – говорит Сунь-цзы: нужно только правильно разбить войско на отдельные подразделения и установить точную субординацию. Но командующий должен добиваться строжайшего соблюдения дисциплины и воинского устава (подробные рекомендации на этот счет содержатся в трактате Сунь Биня). Воины должны отлично знать правила боевого строя и отдельные маневры, значение разного рода боевых сигналов и приемы владения оружием. Необходимо самым решительным образом пресекать слухи и кривотолки в войсках, поощрять отличившихся и наказывать нерадивых. При этом китайские знатоки стратегии, как и древние политики из числа приверженцев закона, были убеждены в том, что наказания должны быть тяжелы, а награды – невелики. Впрочем, любые, даже самые суровые меры по наведению порядка будут бесполезны, если полководец прежде не завоюет доверие воинов справедливым и своевременным применением наград и наказаний. Полководец также не должен быть ни слишком расточительным, ни тем более скаредным, ибо скупость на войне в конечном счете обходится дороже всего. Его человечность проявляется в том, что он умеет беречь своих воинов и вникает в их нужды. Его мудрость состоит в том, что он умеет правильно оценивать способности людей и ставить каждого на подобающее место. А его личная храбрость помогает ему завоевать авторитет и уважение в войсках, без чего не может быть и успеха на войне.

Особое значение китайская военная традиция придает фактору сплоченности войска. Сунь-цзы называет «путем управления», то есть высшим принципом стратегии такое положение вещей, когда все войско «едино в храбрости, как если бы то был один человек», когда полководец и все его люди действуют, «как один человек». В «Шести секретах военного искусства» содержится не менее категоричное высказывание: «В “пути войны” нет ничего более ценного, чем единство». Сплоченность же войска – это в первую очередь результат личных качеств командира. Воины доверяют только тому командиру, который сам честен по отношению к ним, и преданы только такому военачальнику, который предан своим подчиненным. Хитрость и обман – необходимые принципы любой военной операции – неприменимы в отношениях со своими людьми. Ученый танской эпохи Пэй Синцзянь заметил по этому поводу: «В законах войны ценится обман: смысл его в том, чтобы посредством хитрого плана получить выгоду от неприятеля. Управляя же собственными людьми, нельзя обойтись без искренности и доверия».[24] Сунь-цзы выражается еще решительнее: полководец должен «относиться к воинам как к младенцам, и тогда они пойдут с ним хоть в пропасть; он должен относиться к ним, как к любимым сыновьям, и тогда они будут готовы умереть вместе с ним».

Разумеется, отношения между командиром и его подчиненными – это не дружба, а война – не пикник. Между стратегом и исполнителями его плана не может быть равенства и полного взаимопонимания, и притом не просто в силу формальностей воинской субординации, а вследствие самого существа стратегического действия. Сунь-цзы не раз подчеркивает, что мудрый стратег обладает знанием, которое недоступно «множеству людей» (не являясь к тому же общепонятным), что рядовые воины «могут одержать победу, но не могут знать причин победы». Не следует ли в таком случае предположить, что Сунь-цзы имел в виду именно то, что говорил, когда утверждал, что полководец должен относиться к своим воинам «как к младенцам» и «любимым сыновьям»? Разве взрослые не любят в детях прежде всего их невинность, которая так часто предстает наивностью, то есть неким внутренним недостатком знания? Собственно, доверие только и возможно там, где отсутствует взаимопонимание. Более того, как настаивает Сунь-цзы, полководец просто обязан держать своих воинов в неведении относительно содержания и целей операции: он должен побольше говорить о выгодах, которые она сулит, умалчивая о возможных опасностях. Если нужно, он может заставить своих людей проявлять чудеса храбрости, намеренно поставив их – в интересах общего дела – в безвыходное положение. Ибо там, где нужно выбирать между личными интересами отдельных воинов и судьбой всего войска, он без колебаний должен жертвовать первым.

Подобные действия полководца могут иметь стратегическое оправдание, но каким образом они могут сочетаться с безупречным доверием к его персоне? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно вернуться к теме сверхчувствительности бодрствующего сознания – традиционному идеалу духовной жизни в Китае. Жизнь мудреца, по китайским представлениям, есть неустанное само-превозмогание и, следовательно, оставление или, по-китайски, «опустошение» себя. Это путь от субъективного «я» к вечноживой самости существования. Поэтому китайский полководец есть тот же мудрец, который способен без принуждения вести за собой подчиненных. Ему свойственна ясность сознания, неведомая обыкновенным людям, – та ясность, которая позволяет мгновенно устранять все проявления субъективизма в себе. Оттого же бодрствующему сознанию свойственна безусловная открытость миру: оно свободно принимает все впечатления и воздействия и так же свободно дает излиться своему содержимому – всем наполняющим его идеям, образам и страстям. В этом смысле оно подобно чистому, по природе своей пустому зеркалу, которое пребывает вне мира и, однако же, вмещает в себя весь мир. Классическое суждение на этот счет принадлежит Чжуан-цзы:

«Сердце мудрого подобно ясному зеркалу: оно не устремляется к вещам и не влечется за ними, свободно принимает их в себя – и становится пустым, когда вещи проходят».

Жизнь бодрствующего сердца проходит под знаком пустоты. Жить в бодрствовании – значит постоянно «убирать», «вбирать в себя» (шоу) то, что дается в опыте. Это значит постоянно выявлять предел своего существования, преодолевать себя, «хоронить себя» (еще один образ Чжуан-цзы). Поэтому мудрец, живущий одной жизнью с Великим Путем, пребывает там, где «умолкают звуки и меркнут образы»; погружается в мир «сокровенного» и «темного» (сюань, мин). Мы встречаем плоды такой работы устранения всего преходящего и субъективного в себе, когда читаем древние китайские правила, относящиеся к полководческому искусству. Поражает простота и строгость этих наставлений, исполненных стальной непреклонности. В них как раз нет никаких хитростей, ничего нарочитого и показного. Главная добродетель полководца – прямодушие и честность, доходящие до полного пренебрежения личной выгодой и личным удобством. Только полное бескорыстие вождя может создать то поле столь же абсолютного доверия к нему, которое позволит ему повелевать без принуждения, вести за собой людей «силою сердца». (Трактат о полководческом искусстве, составленный древним полководцем Чжугэ Ляном, так и называется: «Книга сердца».) Только в поле этого великого бескорыстия способен проявиться и главный талант полководца – способность к предельно спокойной, трезвой и взвешенной оценке ситуации. Ибо мудрость китайского полководца состоит в том, чтобы делать только то, чего нельзя не делать. Истина столь же простая, сколь и трудная для исполнения. Но царственно щедрая: она одна обещает все богатства мира буквально ни за что – за ускользающий миг само-отсутствия. И притом эта великая добродетель китайского стратега лишена пафоса жертвенности, ибо его отсутствие в мире равнозначно его внутренней наполненности и, следовательно, подлинному счастью. В этом смысле «знающий стратег» у Сунь-цзы, подобно даосскому мудрецу, усваивает себе женские качества: покой, уступчивость, видимую скромность, которые скрывают в себе первозданную мощь бытия.[25]

Европейская мысль охотно признает и даже оправдывает неизбежность присутствия зла в человеке – возможно, потому, что христианская традиция не различает в человеке способности самостоятельно одолеть свою греховную природу. «Мы легко прощаем себе свою вину, если она известна только нам самим», – в этих словах Ларошфуко отобразилось многое из европейской духовности, склонной даже эстетизировать зло. Со времен Макиавелли европейская политическая мысль никак не может примирить силу с добродетелью, пусть даже по латыни эти слова пишутся почти одинаково. Напротив, китайское стратагемное мышление всегда отстаивало единение силы и добродетели, даже если это единение относилось больше к области идеальных представлений, нежели реального положения дел.

Тот, кто поборол свое корыстное «я» и открыл в своем опыте небесную глубину, умиротворен и безмятежен. Еще Конфуций называл непременной чертой высоконравственного мужа его неколебимое спокойствие. Полководец, говорит Сунь-цзы, должен быть «покоен» и «прям». Покой приходит тогда, когда нет беспокойства о своей личной судьбе. Прям тот, кто способен объять собою весь мир. Таков китайский мудрец – тот, кто убирает себя в себя, и так пред-оставляет (фан) всему пространство быть. Убирая себя из мира, он вбирает мир в себя. Мир расцветает в зеркале просветленного сердца. И тот, кто дал ему расцвести, не трогает его цветов. Для мудрого стратега величественное цветение жизни – само по себе высшая награда. Вот так для китайцев пространство стратегического действия есть духовное поле воли, пространство «опустошенного сердца», высвобожденное, расчищенное от завалов предметности опыта усилием «самоустранения». Это по сути своей виртуальное пространство предвкушаемой жизни, лишенное протяженности, но всеобъятное, опознаваемое внутри себя и потому моральное, хотя и лишенное субъективности.

Жизнь в пустоте, подчеркнем еще раз, не подразумевает аскетического умерщвления чувственной природы. Пустотности бодрствующего сознания китайского мудреца-стратега соответствует не пустыня абстракций, а, напротив, царственное богатство бытия, «жизнь преизобильная» творческого духа. Не случайно в китайской культуре со временем развился тонкий вкус к эстетизации решительно всех моментов чувственного восприятия, всех проявлений телесной интуиции и всех деталей человеческого быта, к выстраиванию цельного и всеобъемлющего образа «изящной жизни». Достаточно даже краткого знакомства с интерьером китайского дома, с китайским садом или пейзажной живописью, чтобы убедиться: китайцы умели ценить свойства всякого материала и любить жизнь во всех ее проявлениях. Предметная среда в китайском доме и саде складывается в бесконечно сложную паутину символических «соответствий» (в том числе, конечно, и литературных), и дух вольно скитается в этом пространстве непрерывного «самообновления» бытия, вечной свежести жизни, никогда не достигая пресыщения, постоянно пере-живая самого себя. Мудрость китайского стратега есть, помимо прочего, необычайно обостренное чувствование эстетических качеств жизни. Но его чувствительность в конечном счете означает внимание к за-предельному в опыте, чувствование сокровенной глубины предсуществования, где река жизни растворяется в бездне вечности. Тот, кто живет «семенами» вещей, живет вечнопреемственностью духа.

Равным образом непрозрачность стратега для окружающих не имеет ничего общего с нарочитой скрытностью. Речь идет о строгой размеренности поведения, отсутствии в нем каких бы то ни было излишеств, одним словом, о том идеале «Срединного Пути», который отличает образ жизни китайского мудреца. Это поведение приводит все душевные состояния и наклонности к полному равновесию и поэтому предстает как бы лишенным качеств. Но оно – психологический прообраз «круговорота форм» и устремленности к «срединному пределу», составляющим ядро китайской стратегии.

Воин-мудрец открывает себя бездне неисчислимых перемен. В этом он утверждает свою свободу и свою мужественность. Как сказал Чжуан-цзы:

Малый страх делает робким.

Великий страх делает свободным.

Есть великая загадка в том, что для мудреца, «убравшего мир», поистине умершего для мира, мир открывается всем великолепием своих форм, красок и звуков: «Все вещи проходят передо мной в своем пышном разнообразии, и я созерцаю их возврат к истоку», – сказано у Лао-цзы. В этом огромном и красочном мире мудрый стратег пестует великую беспристрастность: он идет Срединным Путем, в силу своей безупречной со-средоточенности не выказывая никаких качеств, ничем себя не выдавая. У него нет ни воспоминаний, ни надежд – такова его плата за усилие само-превозмогания. Он подобен даосскому мудрецу, который «чужд человеческим понятиям». Все вещи для него – только отблески вовек сокровенной и неизреченной глубины его просветленного понимания. Он сливается с несотворенным Хаосом. И, усвоив себе ужасающую мощь бытийственного рассеивания, прильнув к первозданной подлинности жизни, с истинно царской щедростью дарит людям сокровище «Единого Сердца» – источник доверия и любви между людьми. Отринув в себе все «слишком человеческое», он становится «по-небесному человечным».

Абсолютная стратегия

Наш краткий обзор стратегической концепции Сунь-цзы позволяет увидеть в ней определенную систему и иерархию ценностей. В какой-то мере об этой системе можно судить по цитированному выше суждению из трактата «Вэй Ляо-цзы», где различаются три способа достижения победы в войне: низший из них – это «победа с помощью силы», выше него стоит победа «посредством устрашения», лучшая же победа достигается «с помощью Пути». Такая иерархия форм войны соответствует традиционной для китайской культуры трехступенчатой иерархии духовного совершенства. Уже Лао-цзы говорил, что Путь постигают благодаря «сокрытию и еще сокрытию». В китайской теории живописи было принято делить художников на три разряда: «умелые», «утонченные» и «духовные». В боевых искусствах Китая существовало представление о трех уровнях применения силы: «раскрытие», «сокрытие» и «превращение».

Упомянутый иерархический порядок еще со времен Лао-цзы трактовался в категориях последовательного сокрытия-раскрытия, то есть перевертывания опыта: внешние образы должны сокрыться, чтобы могла проявиться внутренняя реальность. В сущности, речь идет об особом виде откровения – всегда заданном человеческому пониманию откровении внутреннего динамизма жизни, чистой действенности бытия. Такое откровение выявляется и даже претворяется самим человеком. Сунь-цзы не принимает во внимание ни судьбы, ни вмешательства божественных сил. Но его стратегия основывается на знании предельной реальности, которая есть присутствие небесной глубины в человеческих делах. Его учение – превосходный образец китайской мудрости, о которой можно сказать словами старинной китайской поговорки: «Когда осуществится Путь Человека, Путь Неба осуществится сам собой».

Стратегическая концепция Сунь-цзы – это результат человеческого познания и путь человеческой практики, которые, однако, хранят в себе нечто безусловное, всеобщее, нерукотворное, воистину «небесное». Китайский стратег начинает с педантичного рассмотрения конкретных, даже рутинных задач военного дела и до конца остается приверженным этой непритязательной, чуждой метафизических абстракций и сентиментальной патетики почве земного бытия. Но ему дана способность прозревать в череде будничных событий одну вселенскую событийность, открывать в человеческой суете одну бесконечную действенность. Все его понятия получают жизнь от собственного предела и с легкостью перетекают друг в друга и друг друга замещают. Их метаморфозы сообщают о пространстве событийности, в котором все есть только Превращение и каждая вещь, сведенная к своей предельности, пронизывает и вмещает в себя все прочие, всякий момент времени заключает в себе все времена.

Мы уже не раз могли убедиться, что стратегическое действие в китайской традиции исключает конфронтацию. Иначе и быть не может, ведь речь идет о действии совершенно цельном, полном, самодостаточном, представляющем некий аналог выдвинутому немецкой классической философией понятию «чистой деятельности», которая «совсем не имеет объекта, но скорее возвращается обратно к себе» (Фихте). Такое действие может представать лишь как круговорот, взаимозамещение присутствия и отсутствия, а в своем логическом пределе, или истоке – как символическое движение, лишенное пространственно-временных характеристик и абсолютно безыскусное, не отделенное от элементарности первозданного Хаоса. Это Одно Действие – первое и последнее событие – мира есть именно превращение, и притом духовное: в нем и посредством него техника становится безмерной мощью, которая упраздняет технику.

Пространство «одного превращения» можно вообразить как сферу или круг, имеющий три основных измерения: таково, во-первых, течение природного времени с его взаимозамещением начал инь и ян (фактор «Неба»), во-вторых, круговорот «регулярных» и «нерегулярных» проявлений стратегии и, в-третьих, перетекание «потенциала» в «рассчитанный удар» и обратно.

Таково пространство стратегического действия, которое выявляется и опознается человеком, но не принадлежит миру предметности и потому недоступно инструментальному использованию. В этом оно являет прообраз Великого Пути (дао) как дистанции без протяженности и, следовательно, чего-то действительного и действенного, но воистину «бесполезного». Как сказано в даосском трактате «Гуань Инь-цзы», дао подобно лезвию меча: оно рассекает все сущее (знание как действенность именно рассекает, создавая все новые различия), но тот, кто попытается взять его в руки, только поранит себя.

В символическом пространстве событийности все свершается по пределу своего существования, все является по своей противоположности. В китайском миропонимании стратегична не просто военная кампания, а вся человеческая деятельность и даже само бытие. Китайский ритуализм с его культом символического общения и утонченной игрой намеков есть очевидное выражение стратегического подхода к жизни. Самое стремление противопоставить стратегию и общение, столь важное для классической европейской мысли,[26] невозможно и немыслимо в китайской традиции, где сообщение всегда осуществляется через его предел, через невозможность сообщить. Даже знаменитые чань-буддийские коаны, силящиеся отменить все условности ритуального общения и возвратить сознание к «голой правде» бытия, суть тоже своеобразная стратегия: стратегия, кладущая предел всем стратегическим приемам и тем самым… подтверждающая их.

Так в китайской традиции стратегия оказывается существеннейшим свойством культурной практики. Вот почему одно из самых широких определений стратегии, принадлежащее Наполеону, оказывается и едва ли не самым точным: «Стратегия – это способ использования пространства и времени». Впрочем, суждение Наполеона указывает лишь на саму возможность существования стратегии. Где же в таком случае локализуется стратегия? Всюду, где какая-либо самоорганизующаяся общность вступает во взаимодействие с внешним миром. Такая общность всегда представляет собой, как мы уже могли видеть, определенное функциональное единство, способное видоизменять свои отношения с окружающей средой. Поскольку речь идет об иерархически организованной общности, включающей в себя разные структурные уровни и подсистемы, можно говорить о внутрисистемной стратегии, которая обеспечивает функциональные различия отдельных частей системы и ее субстантивное единство. Это последнее во внешней стратегии системы выступает как единство функциональное, что дает возможность постулировать и некое немыслимое, чисто предположительное единство мира, каковое и фигурирует в китайской традиции под названиями «Великой Пустоты», «Великого Единства», «Единотелесности» и т. п. Отсюда убеждение китайцев в том, что всякий конфликт есть, в сущности, недоразумение и что война не должна разрушать мир. С этой же точки зрения чем более сложно организована система, тем она сплоченнее.

Стратегия в китайском понимании – это не противоборство двух систем. По сути дела, это способ взаимодействия более совершенной общности с менее совершенными, составляющими лишь «среду» стратегического действия. Между системой и средой существует глубинная преемственность, и знание этой преемственности, предстающей на поверхности явлений как различие, прерывность, противостояние, есть стратегическое знание. Пространство стратегического действия, будучи только пределом, границей форм, не имеет протяженности, но обладает внутренней (символической) глубиной. Внешние проявления стратегии есть перевернутый образ ее действительного содержания. Здесь всякое действие свидетельствует о не-действовании, образы не выявляют, а скрывают реальность. Старинная китайская поговорка гласит: «Уход – лучшая стратегия». Уйти – не значит проиграть. Соображения же репутации и престижа несущественны там, где речь идет о жизни и смерти и о сохранении для себя возможности вернуться и победить. Однако главная причина любви китайцев к «уходу» состоит в том, что для них отход, отступление только и создают самое пространство стратегического действия. Отойти – значит выявить то символическое пространство событийности, в котором, как нам уже известно, осуществляется чистая действенность.

Надо заметить, впрочем, что эти свойства стратегии по-своему универсальны и отнюдь не являются специфически «китайскими». В том или ином виде они всегда заявляли о себе в военной практике. Достаточно вспомнить, например, одну из самых блестящих военных побед в человеческой истории: решающую битву Александра Македонского с персидским царем Дарием. Армия Дария насчитывала почти миллион пеших воинов, 200 тысяч скифских всадников, 200 боевых колесниц и группу боевых слонов. Под началом Александра имелось 40 тысяч пехоты и 7 тысяч кавалерии. Дарий построил свое войско в боевом порядке на равнине и стал ждать противника. Александр, дав своим воинам три дня отдыха, подошел к месту битвы на рассвете, но вместо того, чтобы завязать сражение, повел свои фаланги в обход левого крыла персидских войск. Видя, что греки обходят его боевые порядки и могут ударить с тыла, Дарий послал скифов остановить их. Тогда Александр со своей гвардией устремился в брешь в боевых порядках персов, которая образовалась после ухода скифской конницы, и направил своего коня прямо на ставку «царя царей». Перепуганный Дарий бежал с поля боя, а вслед за ним разбежалось и его войско.

В действиях Александра Македонского мы можем видеть все основные компоненты стратегической концепции Сунь-цзы: продуманный выбор времени битвы, избегание конфронтации при сохранении за собой инициативы, ставка на необычный маневр, который вынуждает противника создать «пустоту» в своей позиции, и быстрый выпад, нацеленный на стратегически важную точку в стане неприятеля. Подобная схема действий, как признавал сам Сунь-цзы, не обязательно должна заканчиваться решающей схваткой. Стратегия Кутузова в войне с Наполеоном служит самым известным примером того, как можно победить в войне, ни разу не одержав решительной победы. Порой – и даже чаще, чем думают, – не проиграть означает выиграть.

Предмет стратегии – непрерывно меняющаяся конфигурация сил, которую невозможно свести к формулам и правилам. Никакая статистика не объяснит, почему войско Дария, имея 30-кратное превосходство в силе, было полностью разгромлено (нечто подобное случалось и в китайской истории) или почему видимая пассивность обороняющегося войска внезапно сменяется стремительным ударом. Что же касается причины поражения персов, то она, совершенно очевидно, состоит в пассивности их позиции, отсутствии инициативы и слабохарактерности командующего. Познание соотношения сил, или того, что в Китае называли условием властвования (цюань), требует превзойти одномерность формального анализа и перейти к системной оценке действительности. Стратегия – это не просто действие, а действие с «двойным дном», включающее в себя свою противоположность, как бы «противотечение». Взаимное соответствие воздействия и отклика, «следования» и «утверждения» создают стратегически благоприятную обстановку, которая характеризуется принципиальной двусмысленностью каждого маневра: все видимые «формы» войска равно реальны и нереальны, каждое действие может оказаться и подлинным и ложным.

Поучительное описание стратегии китайского образца мы находим в рассказе об искусном поваре из книги «Чжуан-цзы» (см. выше). Здесь языком конкретных образов – как это делает и Сунь-цзы – обозначены все основные элементы стратегического действия. Мясник-виртуоз достиг подлинного знания стратега – состояния необыкновенной чувствительности, благодаря которой он способен превзойти мир вещей («уже не видит туши быка») и вообще не полагается на органы чувств, но «дает претвориться одухотворенному желанию в себе» – этому вестнику вечнопреемственности одухотворенной жизни. Он постиг секрет микровосприятия и поэтому ничему не противопоставляет себя, вообще не имеет для себя ничего «представленного», а живет чистой практикой, живым взаимодействием с миром: он способен «духовным осязанием» вникать во все тонкости строения разделываемой туши. Словосочетание тянь ли обычно переводится в западной литературе выражением «небесный принцип», но важно иметь в виду, что оно не несет у Чжуан-цзы, равно как и основные понятия стратегии у Сунь-цзы, отвлеченного метафизического смысла и неотделимо от предметности практики. Сам бык предстает как бы в двух видах: собственно физическая туша (она относится к плану макрообразов) и непостижимо-утонченная завязь ее «небесного устроения» (уровень микровосприятий). Примечательно, что комментаторы толкуют отрешенность мясника от чувственного восприятия как «отступление», «отход» от данных чувств и рассудка.[27] Мы имеем дело, по сути, с психологическим коррелятом того «отхода», который создает пространство стратегического действия или, другими словами, виртуальное пространство «пустоты», делающее возможным взаимопроникновение вещей. Правда, как мы тут же узнаем, в событийности нет субъекта и объекта, «того» и «другого»: нож мясника, который «не имеет толщины», беспрепятственно входит в полости внутри туши, а «когда то, что не имеет толщины, вводишь в полое место, ножу всегда найдется, где погулять».

Далее в рассказе говорится о решающем ударе, который требует особой сосредоточенности, или сверхчувствительности духа, оставаясь неуловим для постороннего взора: в одно мгновение туша распадается, «словно ком земли рушится на землю». Последний образ напоминает о том, что событийность есть всеединство рассредоточенности, которое проявляет себя в некоем бесконечно сложном ритме музыкальных соответствий бытия (повар, добавляет Чжуан-цзы, рассекает тушу так, словно танцует под музыку). Мяснику его работа приносит истинное удовлетворение, а бык, по утверждению одного из китайских комментаторов, даже не замечает, как его разделывают, и не выказывает никаких признаков неудовольствия – ведь он рассеивается в поле «пустоты» в соответствии с его «небесным устроением». Поразительно, но работа чудесного мясника служит для Чжуан-цзы иллюстрацией его идеала «вскармливания жизни», и на то есть свои основания: разъятая «без сучка и задоринки» бычья туша освобождается от своего индивидуально-ограниченного существования и возвращается к совершенной полноте бытия – истинному прообразу жизни. Истинный мастер разрешает все формы, выявляя полноту их жизненных свойств, которая сама имеет своим прообразом живое тело как высшее функциональное единство бытия. Истинное знание неотделимо от неизбывности духовного желания и нежности мимолетного прикосновения – этих самых чистых форм аффекта.

Рассказ Чжуан-цзы хорошо иллюстрирует тот путь, которым у Сунь-цзы должен идти стратег, желающий стяжать высшую мудрость. Конечно, в реальной жизни все обстоит сложнее, и противник на войне – не пассивный и покорный бык. Тем не менее даосский философ смог на удивление точно и живо изложить в своем роде универсальную и даже, в сущности, единственно возможную схему стратегии. Тот, кто будет твердо держаться этой схемы, с гордостью заявляет Сунь-цзы, обязательно добьется победы. Вопрос только в том, хватит ли у полководца воли и терпения охватить сознанием уровень микровосприятий, который дает интуицию глубинной событийности мира. Мясник в рассказе Чжуан-цзы говорит о себе, что он «любит Путь, а это выше простого мастерства», Чтобы постичь секрет беспроигрышной стратегии, нужно проникнуться безграничным доверием к вечноотсутствующей реальности. Для этого тоже требуется особый талант.

Музыкальная метафора в притче Чжуан-цзы заслуживает особого внимания. Ритм есть самый верный признак событийности, составляющей саму природу жизни. Он не принадлежит ни идеальному, ни физическому миру, но преобразует одно в другое, связывая несвязуемое, открывая сознание неисповедимой бездне превращений. Истинный героизм китайского стратега не проявляется на поле брани. Он сокрыт в глубине его сердца. Это мужество предстояния перед несотворенным зиянием бытия.

Множество признаков указывает на то, что наследие Сунь-цзы приобретает необыкновенную актуальность в современном мире: огромная популярность самой книги, быстро растущее значение так называемых «тотальной» и «информационной» войн, которые предрешают исход противостояния еще до начала боевых действий или вовсе делают их ненужными, успешное применение принципов Сунь-цзы в менеджменте и предпринимательстве. Очень может быть, что в условиях анархии, сопутствующей информационной, или «постмодернистской» цивилизации, война как предел мобилизации общества вообще становится бессмысленной или даже невозможной.[28] Но это обстоятельство лишь с еще большей ясностью раскрывает глубинный смысл войны как духовного испытания, восстанавливающего жизненную цельность существования. Если человечество приходит к пониманию того, что боевые действия становятся ненужными, не менее важно осознать и то, что главное условие победы в соответствии с идеальной стратегией, предлагаемой Сунь-цзы, – это духовные качества победителя.

«СУНЬ-ЦЗЫ»

От переводчика. Сунь У и его военный канон

Трактат «Сунь-цзы», авторство которого, по общему убеждению, принадлежит знаменитому полководцу Сунь У, издавна почитался в Китае как главный военный канон. Звание «канонической» означает, помимо прочего, что книга предназначается для чтения не легкого и поверхностного, а медленного и углубленного, для заучивания наизусть, почти впитывания ее в себя до последнего слова. Ибо «канон» в Китае – как и в каждой культурной традиции – это в конечном счете не что иное, как литературный образ бесконечного разнообразия, творческого изобилия самой жизни. Он не содержит отвлеченных идей и логической системы понятий, ибо не сводит полноту жизненного опыта к отвлеченностям умозрения. Он учит интуитивному и цельному знанию, дающему правильную ориентацию в мировом потоке событий. Он не излагает, а направляет.

При жизни Сунь У прославился как победоносный полководец южного царства У, которое находилось в нижнем течении Янцзы. Впрочем, если считать, как было принято в Китае, скрытность первой добродетелью стратега, Сунь У и в этом отношении продемонстрировал необыкновенный талант: в исторических документах того времени о его личности не сохранилось ровным счетом никаких свидетельств. Среди ученых людей Китая нашлось немало скептиков, которые высказывали сомнение в том, что легендарный полководец и создатель главного военного канона Китая вообще существовал. Нет серьезных оснований соглашаться с этой крайней точкой зрения: по крайней мере один эпизод из жизни Сунь-цзы сохранился в анналах царства У, а имя его уже в древности стало нарицательным для обозначения идеального военачальника. Главное же – приписываемый великому полководцу трактат, не будучи свободен от позднейших вставок и наслоений, несет на себе явственную печать неподражаемой гениальности автора.

Единственная биография Сунь У в древней литературе принадлежит Сыма Цяню, автору главного труда по истории древнего Китая – «Исторических записок». Биография эта крайне немногословна. Если верить Сыма Цяню (мнение историографа можно подкрепить рядом других литературных свидетельств древности), Сунь У по происхождению был северянином – уроженцем царства Ци, занимавшего территорию современной провинции Шаньдун. Предание гласит, что он был потомком наследника престола царства Чэнь, который в 672 году до н. э., вследствие дворцовых интриг, был вынужден покинуть родину и получил в Ци должность надзирателя за общественными работами. Праправнук опального принца, Тянь Шу, прославился в войне с южным царством Чу – давним соперником Ци – и за это получил от государя удел и фамилию Сунь. Сунь У был внуком Тянь Шу, но его семья, как часто бывало в древнем Китае, быстро утратила свой политический вес. Во всяком случае, согласно некоторым известиям, в молодости Сунь У «жил в уединении вдали от мира, и люди не знали о его талантах». Зрелые годы жизни Сунь У приходятся на последние десятилетия VI века до н. э., и это означает, что он был почти ровесником знаменитого ученого и учителя нравственности Конфуция.

Уже в зрелом возрасте Сунь У переселился в царство У и, как легко предположить, не по своей воле. Политическая обстановка внутри царств в то время была как никогда неустойчива, многие царствующие семейства утратили реальную власть, а правящая знать погрязла в интригах, усобицах и мятежах. Политических изгнанников можно было встретить всюду. Правда, если верить Сыма Цяню, Сунь-цзы принадлежал к одному из могущественнейших кланов своего царства, отчего факт его переселения в У вызывает у некоторых исследователей недоумение. Примечательно, однако, что в результате «мятежа четырех кланов», случившегося в царстве Ци в 545 году, первый советник циского правителя по имени Цин Фэн бежал именно в царство У. Означает ли это, что Сунь У был человеком Цин Фэна и что он предпочел личную преданность патрону кровным узам, поскольку его родичи находились в рядах мятежников? Этого мы, наверное, никогда не узнаем.

Есть сведения, что ко времени своего приезда в У Сунь-цзы уже приобрел известность своими познаниями в военной стратегии и даже составил свою знаменитую «Книгу в 13 главах». В 515 году наследный принц У по имени Хэлюй (это имя по-разному записано в разных источниках) захватил престол. Молодой, полный честолюбивых планов правитель задумал начать войну против соседнего царства Чу, и его советник У Цзысюй – сам знаменитый полководец – рекомендовал пришельца своему господину в качестве возможного кандидата на должность главнокомандующего царским войском. Хэлюй стал встречаться с беглецом из Ци и беседовать с ним о военных делах. В недавно найденном списке книги «Сунь-цзы», относящемся к середине II века до н. э., содержатся записи этих бесед. В них, между прочим, сообщается, что Хэлюй посещал «постоялый двор Суней», а сам Сунь У называет себя «чужеземным подданным». Судя по этим записям, Хэлюй, видимо, не слишком доверяя полководческому таланту Сунь У, все уговаривал его «разыграть военную потеху», на что Сунь-цзы ответил: «Войско предназначено для пользы, а не развлечения. Оно есть орудие несчастья, а не потехи». Тем не менее пришелец с севера утверждал, что его военные методы позволяют сделать отличное войско из кого угодно – знатных людей, простолюдинов и даже женщин. Тогда Хэлюй предложил Сунь У показать свои способности в деле, предложив ему воспользоваться самым что ни на есть неблагодарным материалом, – наложницами из царского гарема. Царь велел привести из женских покоев дворца сто восемьдесят (по другим данным – все триста) красавиц. Когда эти «новобранцы» собрались в дворцовом зале, стратег приступил к делу: разделил наложниц на два отряда, приказал им облачиться в боевые доспехи, поставил во главе обоих отрядов царских фавориток, а потом стал учить их пользоваться алебардой и выполнять команды.

– Знаете ли вы, где находится сердце, правая и левая рука и спина? – спросил он своих подчиненных.

– Да, знаем, – отвечали те.

– В таком случае, когда я приказываю: «Вперед!», идите туда, куда обращено сердце, когда я говорю: «Правая рука!», поворачивайтесь вправо, когда я говорю «Левая рука!», поворачивайтесь влево, когда я говорю «Спина!», идите назад.

Трижды повторив свои разъяснения, Сунь У велел ударить в барабан и скомандовал: «Вперед!». В ответ наложницы только засмеялись, прикрывая рты широкими рукавами своих шелковых халатов.

Сунь У снова объяснил смысл команд и приказал: «Налево!». Вместо того чтобы исполнить приказание, наложницы рассмеялись еще громче.

Сунь У охватил такой гнев, что у него «волосы встали дыбом».

– Если правила неясны, а приказы непонятны, это вина военачальника, – объявил он. – Но если они ясны, а не исполняются в соответствии с воинским уставом, это вина командиров. Какое же наказание, согласно воинскому уставу, положено для провинившихся?

– Отсечение головы! – ответил царский судья, наблюдавший за учениями.

Увидев, что дело приняло дурной оборот, царь поспешил вступиться за своих любимиц.

– Я уже убедился в том, что мой подданный умеет командовать войском. Без этих двух наложниц мне, единственному, и еда будет не в радость. Я желаю, чтобы их казнь была отменена!

– Ваш слуга получил высочайшее повеление быть главнокомандующим, а когда главнокомандующий находится при исполнении обязанностей, он не обязан повиноваться приказам государя! – ответил Сунь У и приказал палачу сделать свое дело.

Потом он назначил командирами отрядов следующих по рангу наложниц, снова выстроил свое войско в боевом порядке и стал отдавать приказания. На сей раз его приказы выполнялись четко и без единого звука. Тогда Сунь У отправил царю донесение: «Теперь войско в полном порядке. Прошу государя лично осмотреть его. Государь может использовать его, как ему зaблaгopассудитcя – даже послать хоть в огонь, хоть в воду».

Взбешенный правитель ответил сухо:

– Командующий может отбыть в свое жилище для отдыха. Я, единственный, не желаю проводить инспекцию.

– Государь любит только сидеть и разговаривать, а делать дело не желает, – с убийственной прямотой заметил в ответ Сунь У.

Таков единственный сохранившийся – или, лучше сказать, родившийся – в истории анекдот из жизни Сунь У. В какой-то мере он помогает понять, почему личность самого знаменитого китайского стратега не слишком располагала к разговорам о забавных случаях из его военной карьеры и почему о ней вообще так мало известно.

К счастью, Хэлюй сумел по достоинству оценить полководческий талант Сунь У и поручил ему возглавить военную кампанию против западного соседа У – могущественного царства Чу. За короткий срок Сунь У сумел одержать решительную победу над чускими войсками и даже захватить чускую столицу. Он также убил двух бывших военачальников У, перешедших на сторону Чу. Позднее он совершил поход на север и нанес чувствительные поражения войскам царств Ци и Цзинь, снискав себе репутацию полководца, не имеющего себе равных в целом мире.

На этом сведения о жизни Сунь У обрываются. О его дальнейшей судьбе и смерти ничего не известно. Народная молва восполнила этот пробел: в некоторых средневековых романах говорится о том, что Сунь У, как и подобает истинно возвышенному мужу, оставил службу, раздал пожалованное ему золото простым людям и навсегда ушел в горы. Легенда красивая, но вряд ли достоверная. Во всяком случае известно, что могилу Сунь У в виде огромного холма в трех верстах от уской столицы можно было видеть еще в течение нескольких веков.

***

В литературных источниках почти нет сведений о ранней истории письменного наследия Сунь У. Правда, ученый-легист Хань Фэй-цзы в III веке до н. э. заявлял, явно впадая в риторическое преувеличение, что «книги Сунь и У[29] хранятся в каждом доме, а состояние войск ухудшается с каждым днем». Полтора века спустя знаменитый историк древности Сыма Цянь отмечал, что «книга Сунь-цзы из 13 глав имеется у многих». Известно также, что несколько знаменитых полководцев древности были большими почитателями Сунь-цзы и применяли его «военные законы» на практике. Тем не менее на протяжении более пяти столетий у главного военного канона Китая не было ни редакторов, ни комментаторов; нет даже ссылок на него в других сочинениях. Причиной тому было, возможно, то обстоятельство, что обладатели сей сокровищницы военной мудрости предпочитали не распространяться о ее содержании. А может быть, на то есть и более глубокие причины, относящиеся к области метафизики культуры: на то он и канон, чтобы указывать на некую неизъяснимую, как бы предвосхищающую внешние явления и умственные понятия истину жизни. Надо сказать, что многие важные сочинения в китайской традиции имеют такую ауру «виртуального существования»…

Как бы то ни было, некоторые ученые утверждали потом, что нынешний текст «Сунь-цзы» является позднейшей подделкой. Лишь историк I века Бань Гу в библиографическом разделе своего труда «История династии Ранняя Хань» упоминает о сочинении «Военные законы Сунь-цзы в 82 главах с девятью свитками иллюстраций». Несомненно, такое собрание материалов могло быть лишь плодом творчества нескольких поколений последователей великого стратега. Известно, что эти материалы включали в себя также записи бесед Сунь У с правителем У, рисунки, изображающие боевое построение войска, и проч. Сунь У приписывается также – впрочем, едва ли обоснованно – авторство одного из математических трактатов древности.

В начале III века известный полководец и знаток военного дела Цао Цао (155–220) написал первый комментарий к книге Сунь У и предложил свою сводную редакцию ее текста, в котором за несколько веков «тайного» существования накопилось немало погрешностей и разночтений. В то время были и другие комментаторы «Сунь-цзы», но их произведения были утеряны. Прошло еще четыре столетия, прежде чем у главного военного канона Китая появился новый толкователь – некий «господин Мэн» (история не сохранила даже его имени). Наконец, с эпохи династии Тан (VII–IX вв.) изучение и комментирование военного канона приняло регулярный характер. При этом комментаторы нового поколения могли только гадать о первоначальном облике книги. Один из них, Ду My, полагал даже, что именно Цао Цао свел книгу Сунь-цзы к тринадцати главам, исключив из нее большую часть текстов. Мнение Ду My, как известно теперь, не соответствует действительности, но оно лишний раз показывает, что ученые средневекового Китая не имели никакого представления о ранней текстологической истории военного канона.

С конца I тысячелетия изучение и комментирование книги Сунь-цзы стали быстро продвигаться вперед. Вскоре появились и ее печатные издания. Наибольшей известностью пользуется текст, опубликованный в составе традиционных «семи военных канонов» (первое печатное издание – 1081 г.), и издание «Сунь-цзы с одиннадцатью комментаторами». (Фактически комментаторов в этой книге десять, но к ним по традиции добавляют еще составителя энциклопедии «Тун дянь» Ду Ю, включившего в свой труд и книгу Сунь-цзы.) Другой древнейший список «Сунь-цзы» имеется в энциклопедии X века «Тайпин юйлань», хотя качество этого текста, как и текста, вошедшего в энциклопедию «Тун дянь», значительно уступает двум изданиям, упомянутым выше. Имеющиеся версии «Сунь-цзы» изобилуют разночтениями. К счастью, подавляющее их большинство носит скорее технический характер и не влияет на понимание текста.

Из позднейших изданий, содержащих подробные редакции «Сунь-цзы», отметим «Семь книг военных канонов с прямыми разъяснениями», которые опубликовал в конце XIV века ученый Лю Инь, и текстологический очерк о «Сунь-цзы» в военной энциклопедии «Описание военного снаряжения», составленной Мао Юаньси. Позднее появились и сводные редакции текста памятника. Большую работу по редактированию текста «Сунь-цзы» проделали также японские ученые. Появившиеся же за последние десятилетия издания «Сунь-цзы» исчисляются десятками, но очень немногие из них имеют научную ценность.

Огромное значение для изучения военных канонов и военной стратегии древнего Китая имеют найденные в 1972 году в местечке Иньцюшань (пров. Шаньдун), в погребении чиновника раннеханьского времени (оно датируется 140 г. до н. э.) тексты двух военных трактатов: «Военных законов Сунь-цзы» и утерянных еще в древности «Военных законов Сунь Биня». Обе книги, как и было принято в те времена, представляют собой связки бамбуковых планок и серьезно повреждены временем. В трактате Сунь-цзы, например, поддается прочтению не более третьей части его объема. Тем не менее сохранившиеся фрагменты позволяют с уверенностью угверждать, что уже в древности основной корпус книги состоял именно из 13 глав и что существующий текст трактата очень точно, даже на удивление точно, воспроизводит его первоначальный вид. Разумеется, существует и немало расхождений с современным текстом, хотя расхождения эти по большей части не имеют принципиального значения. В том же захоронении были обнаружены еще несколько неизвестных текстов, которые в древности входили в корпус «Военных законов Сунь-цзы». Лучше всего среди них сохранились записи бесед Сунь У с правителем У, но они большей частью касаются взглядов Сунь-цзы на государственное управление.

Надо признать, однако, что тексты из погребения в Иньцюшань, проливая важный свет на обстоятельства жизни Сунь У и содержание приписываемого ему трактата, мало помогают прояснению ранней истории военного канона Китая. Ряд признаков указывает на то, что они были записаны сравнительно поздно – спустя примерно двести лет после смерти Сунь У. Можно усмотреть анахронизмы и в традиционном тексте памятника – это касается, например, масштабов военных кампаний, продолжительности осады крепостей и проч. В то же время некоторые косвенные свидетельства позволяют предположить, что вновь найденные тексты были составлены не позднее второй четверти V века до н. э.

Таким образом, в современной литературе существуют три точки зрения по вопросу о времени происхождения трактата «Сунь-цзы». Согласно одной из них, книгу следует датировать рубежом VI–V веков до н. э. Согласно другой точке зрения, трактат сложился в основном во второй половине V века до н. э. Однако большинство современных исследователей склоняется к мнению, что нынешний текст «Сунь-цзы» появился в первой половине или даже в середине IV века до н. э. Это не означает, конечно, что его основные положения не могут восходить непосредственно к самому Сунь У. Наконец, не нужно забывать, что сам Сунь У имел за плечами многовековую традицию военного искусства, и основные принципы его стратегии тесно связаны с мировоззренческими основами китайской цивилизации.

Новый перевод «Военных законов Сунь-цзы» сделан с учетом редакции текста, осуществленной современными китайскими исследователями, а также ханьского списка памятника. Однако переводчик счел возможным не посвящать читателя во все детали этой работы и ограничиться указанием на важнейшие разночтения и спорные вопросы интерпретации текста. В ряде мест приведены дополнительные материалы, расширяющие наши знания о взглядах Сунь-цзы на военное искусство.

Вместе с текстом памятника в этом издании впервые приводятся и пространные выдержки из традиционных «десяти комментариев» к нему. Таким образом читатель может составить представление о восприятии «Сунь-цзы» в кругах образованной элиты старого Китая и о месте, которое этот военный канон занимал в истории китайской мысли и культуры. Как уже говорилось, первым в ряду классических комментаторов «Сунь-цзы» стоит Цао Цао, мнения которого, выраженные в лаконичных, но тщательно продуманных фразах, приобрели статус образцовых и оказали решающее влияние на формирование всей комментаторской традиции. Хронологически вторым после Цао Цао комментатором был ученый из южнокитайского царства Лян (VI в.), известный под именем «господин Мэн». Современниками династии Тан (VII–X вв.) были следующие комментаторы:

Ли Цюань (середина VIII в.), известный знаток военного дела, автор нескольких сочинений по вопросам военной стратегии и тактики. Ли Цюань увлекался даосскими тайнами бессмертия и в конце концов оставил мир людей ради отшельнической жизни в горах.

Ду My (803–852) больше прославился как лирический поэт, что не мешало ему живо интересоваться военной историей. Смысл учения Сунь-цзы он резюмировал в следующих словах: «Претворяй человечность и справедливость, но применяй без стеснения хитрость и сметку».

Чэнь Хао был младшим современником Ду My и решился составить свой комментарий к «Сунь-цзы» потому, что счел пояснения Цао Цао слишком краткими и туманными. Он часто, но не всегда обоснованно критикует мнения Ду My.

Последний и наименее влиятельный из танских-комментаторов – малоизвестный ученый Цзя Линь.

К эпохе династии Сун (X–XIII вв.) относятся комментарии следующих авторов: Мэй Яочэня (1002–1060), который был, подобно Ду My, знаменитым поэтом; Ван Си, отличающегося особенной оригинальностью суждений; Хэ Яньси, или «господина Хэ», и Чжан Юя. Комментарии последнего в большинстве случаев разъясняют и развивают суждения самого авторитетного толкователя Сунь-цзы – Цао Цао.

Поскольку мнения комментаторов часто совпадают и нередко весьма многословны, они приводятся выборочно, причем критерии их отбора не всегда одинаковы: в одних случаях они призваны дать представление об общепринятом взгляде, в других, напротив, указывают на те или иные оригинальные трактовки традиционных понятий и тем. Приводятся и отдельные суждения ученых минской эпохи, живших в XVI веке: Хэ Шоуфа, Ван Янмина, Чжан Цзюйчжэна. Всего же к настоящему времени в Китае существует более двухсот комментариев к «Сунь-цзы».

В эпоху Средневековья военный канон Сунь-цзы был переведен на тангутский и маньчжурский языки. Он также приобрел большую популярность в Корее и особенно в Японии, где ему посвятили подробные комментарии целый ряд известных ученых и государственных деятелей. Интересно, что «Сунь-цзы» очень рано стал известен в Европе: еще в 1772 году появился французский перевод трактата, выполненный миссионером-иезуитом Амио. Эту книгу, кстати сказать, внимательно изучал Наполеон. Правда, в эпоху колониальных захватов неоспоримое военное превосходство Запада не способствовало изучению китайской военной доктрины европейцами. Лишь в 1905 году в Токио вышел первый, основанный на японских источниках и очень несовершенный английский перевод трактата «Сунь-цзы», принадлежавший Э. Калтропу. Спустя пять лет вышел в свет еще один английский – на сей раз вполне добротный – перевод Л. Джайлса, который стал на несколько десятилетий образцовым. Только после того как в Китае победили коммунисты, с успехом применявшие на практике максимы древнекитайского стратега, интерес к «Сунь-цзы» на Западе резко возрос. Находка ханьского списка книги и широкое применение идей Сунь-цзы в практике современного менеджмента в Китае, Корее и Японии еще больше подстегнули этот интерес. Последнее десятилетие ознаменовалось появлением целого ряда английских и французских переводов трактата. Один из новейших французских переводов, принадлежащий Ж. Леви, содержит выдержки из традиционных комментариев к «Сунь-цзы» и других классических текстов по вопросам стратегии.

В 1950 году был опубликован русский перевод «Сунь-цзы», выполненный академиком Н. И. Конрадом. Перевод Н. И. Конрада снабжен подробными разъяснениями, в которых, однако, недостаточно внимания уделяется ключевым понятиям и принципам стратегической теории Сунь-цзы.

Переводчик пользовался следующими изданиями трактата «Сунь-цзы»:

Военные правила Сунь-цзы с десятью комментариями (Шицзя чжу Сунь-цзы бинфа). – Чжунхуа биншу баоку (Сокровищница военных книг Китая), гл. ред. Лао Гэнь. Т. 1. Пекин, 1999. Данное издание включает в себя переложение на современный китайский язык текста «Сунь-цзы» и всех комментариев к нему. К сожалению, качество примечаний и переложения не всегда удовлетворительно.

Вэй Жулинь. Сунь-цзы с новыми комментариями и разъяснениями. (Сунь-цзы цзинь-чжу цзиньи). Тайбэй, 1984. Наиболее популярная в современном Тайване публикация «Сунь-цзы» с подробной редакцией текста.

Ли Юйжи. Исследование военных правил Сунь-цзы (Сунь-цзы бинфа яньцзю). Тайбэй, 1990.

Лю Инь. Прямые разъяснения семи книг военного канона (У цзин цишу чжицзе). Тайбэй, 1959.

Люй Юаньлинь. Сунь-цзы в новой редакции и с разъяснениями (Сунь-цзы синь цзяо цзе). Тайбэй, 1988. Автор предлагает новую композицию памятника с учетом вновь найденных материалов.

Словарь военных законов Сунь-цзы (Сунь-цзы бинфа цыдянь). Ухань, 1994.

«Сунь-цзы» в сводной редакции (Сунь-цзы цзи цзяо). Сост. Ян Цзяло. Тайбэй, б. г.

Сюй Вэньчжи. «Сунь-цзы» в новой редакции (Синь бянь Сунь-цзы). Тайбэй, 2000. Книга содержит подробнейшую редакцию книги «Сунь-цзы» и исследование содержащегося в ней мировоззрения.

Сюй Цзинжэнь. Постижение смысла «Сунь-цзы» (Сунь-цзы тань вэй). Тайбэй, 2000.

У Жэньцзе. «Сунь-цзы». Книга для чтения с новыми разъяснениями (Синьи Сунь-цзы дубэнь). Тайбэй, 1996. Книга содержит подробные текстологические пояснения и полный свод текстов «Сунь-цзы» из погребения ханьской эпохи.

У Цзюлун. «Сунь-цзы» с редакцией текста и пояснениями (Сунь-цзыцзяоши). Пекин, 1990.

Цяньно Юйи (Асано Юити). Сунь-цзы чжуань (Жизнеописание Сунь-цзы). Тайбэй, 1989.

Дополнительная литература:

Гуань Фэн. Сунь-цзы цзюньши чжэчсюэ сысян яньцзю (Исследование военно-философской мысли в «Сунь-цзы»). Ухань, 1958.

Ню Сяньчжун. Сунь-цзы саньлунь (Три рассуждения о «Сунь-цзы»). Тайбэй, 1996.

Ню Сяньчжун. Чжаньлюэ цзя (Военные стратеги). Тайбэй, 2000.

Сунь-цзы бинфа (Военные законы «Сунь-цзы»). Ред. Сюй Ю. Тайбэй, б. г.

Тао Ханьчжан. Сунь-цзы бинфа гайлунь (Очерк военных законов «Сунь-цзы»). Пекин, 1985.

Шу Даган. Сунь-цзы ды чжихуэй (Мудрость Сунь-цзы). Тайбэй, 1998.

Gawlikowski К. Sun Wu as the Founder of Chinese Praxiology, Philosophy of Struggle and Science. – Second International Symposium on Sun Tzu's Art of War. Beijing, 1990.

Joxe A. Voyage aux sources de la guerre. Paris, 1991.

Lau D. С. Some Notes on the Sun-tzu. – Bulletin of the School of Oriental and African Studies, 28, 1965.

Rand С. Li Ch'uan and the Chinese Military Thought. – Monumenta Serica. Vol. 34, 1979.

Yates R. D. С. New Lights on Ancient Military Texts. The development of Military Specialization. – T'oung Pao. Vol. 74, n 4–5, 1988.

Жюльен Ф. Трактат об эффективности. Пер. с французского Б. Крушняка. М. – СПб, 1999.

Клаузевиц фон К. О войне. Пер. А. Рачинского. М., б. г.

Сыма Цянь. Исторические записки. Пер. Р. В. Вяткина. М., 1996.

Чуев Н. И. Военная мысль в древнем Китае. М., 1999.

Краткая библиография переводов трактата «Сунь-цзы» на западные языки:

Sun Tse. L'art de la guerre. Traduit par J.-J. Amiot. Paris, Presses Pocket, 1993.

Sun Tzu. The Art of Warfare: a New translation incorporating the Recently discovered Yin-ch'ieh-shan Texts. New York, Bellantine Books, 1993.

Sun Tzu. Art of War. Trans. By R. D. Sawyer. Westview Press, Boulder, 1994.

Sun Tzu. The Art of War. Ed. by Lo Shun-de. Taipei, 1991.

Sun Tzu. The Art of War. Trans. By S. B. Griffith. Clarendon Press, Oxford, 1963.

Sun Tzu and the Art of War. Trans. By L. Giles. Shanghai & London, 1910.

Sun Tzu. L'art de la guerre. Traduit par Jean Levi. Paris, Hachette, 2000.

Sun zi. L'art de la guerre. Traduit par V. Niquel-Cabestan. Paris, Economia, 1990.

The Works of Sun-tzu. Tactics and Conquests popularly known as The Art of War. Trans. By Cheng Lin. Taipei, 2000.

Конрад Н. И. Избранные труды. Синология. М., 1977.

Глава первая

ПЕРВОНАЧАЛЬНЫЕ РАСЧЕТЫ

Комментарий

Цао Цао: «То, что именуется здесь расчетами, имеет отношение к назначению военачальников, определению силы противника, изучению свойств местности, оценке боеспособности войск и знанию путей их движения. Расчеты делаются в родовом храме государя (где в древности объявляли о начале военного похода. – Пер.)».

Сунь-цзы сказал: Война[30] – это великое дело[31] государства. Она есть причина жизни и смерти, путь существования и гибели, а потому относиться к ней нужно с великим тщанием.

Комментарии

Ли Цюань: «Оружие – это вещь, сулящая несчастья. Война – опаснейшее дело, и нельзя начинать ее необдуманно».

Цзя Линь: «Тот, кто овладеет выгодами театра военных действий, будет жить, а тот, кто не воспользуется его преимуществами, погибнет. Путь здесь – это способ взвешивания сил и достижения победы».

Основа военного искусства всегда определяется пятью обстоятельствами, и при составлении плана военных действий надлежит вникать в их сущность. Эти пять обстоятельств суть следующие:

Во-первых – Путь, во-вторых – Небо, в-третьих – Земля, в-четвертых – Полководец, в-пятых – Правила.

Путь – это когда добиваются такого положения, при котором[32] помыслы народа совпадают с устремлениями правителя и народ готов и умереть с ним заодно, и жить с ним заодно, когда никто не страшится смертельной опасности.

Комментарии

Цао Цао: «Путем здесь именуется ведение людей посредством наставлений и приказов».

Господин Мэн: «Тонкость применения войска состоит в том, чтобы искусство властвовать преобразилось в Путь. Когда Путь пришел в упадок, появились законы. Когда законы пришли в упадок, появилась власть. Когда власть пришла в упадок, появилась естественная сила. Когда естественная сила пришла в упадок, появилось искусство. А когда искусство пришло в упадок, появилась наука чисел. Вот почему надо пользоваться искусством властвования так, чтобы верхи и низы имели единые помыслы и симпатии, одно понятие о пользе и вреде. Тогда сердца людей возвратятся к совершенству добродетели (дэ), силы людские найдут применение, и ни в ком не будет корысти».

Ду My: «Путь – это человечность и справедливость. Когда приходит в расстройство Великий Путь, появляются правила. Когда приходят в расстройство правила, появляется власть. Когда приходит в расстройство власть, появляется сила обстоятельств. Когда приходит в расстройство сила обстоятельств, появляются приемы. Когда приходят в расстройство приемы, появляются планы».

Ван Си: «Путь – это когда правитель завоевывает сердца людей своей добродетелью. Тогда он может побудить людей сражаться за него не на жизнь, а на смерть».

Чжан Юй: «Когда ведут за собой людей посредством милосердия, доверия и справедливости, в войсках царит единство помыслов и они с радостью подчиняются приказам командира».

Небо – это свет и мрак,[33] холод и жар; таков порядок течения времени. [В войне побеждают благодаря тому, следуют ли этому или противодействуют.][34]

Комментарии

Цао Цао: «Выступать в военный поход, следуя Небу, – значит действовать сообразно порядку сил инь и ян и четырех времен года».

Господин Мэн: «Войско подражает круговращению небес. Когда оно обороняется, оно подражает силе инь, а когда нападает, оно действует, подобно силе ян. Небо устанавливает время жары и время холода, а действия войска определяют жизнь и смерть. Небо владеет жизнью всех существ посредством смерти, а войско владеет всеми формами посредством обстоятельств».

Ли Цюань: «Сообразовываться с Небом, следовать Человеку, в соответствии с моментом одолевать неприятеля».

Земля – это расстояния далекие и близкие, местность пересеченная и плоская, проходы широкие и узкие, позиции гибельные и спасительные.[35]

Комментарии

Цао Цао: «Здесь говорится о том, что условия девяти видов местности неодинаковы, нужно в соответствии с обстановкой извлекать для себя пользу».

Ли Цюань: «Умея использовать свойства местности, можно занимать позиции, сулящие гибель или дарующие жизнь».

Полководец – это мудрость, доверие, человечность, отвага, строгость.

Комментарии

Цао Цао: «Надлежит сполна иметь все эти пять добродетелей».

Ду My: «В Пути древних царей превыше всего ценилась человечность, среди знатоков войны на первое место ставится мудрость. Мудрость – это умение господствовать в любой обстановке и знание постоянства в переменах. Доверие – это когда наказания и награды не вызывают сомнений. Человечность – это любовь к людям и бережное отношение к другим. Отвага – это умение воспользоваться обстоятельствами для того, чтобы одержать решительную победу. Строгость – это неукоснительное исполнение приказов и наказаний в войсках».

Цзя Линь: «Полагаться только на сообразительность – значит быть разбойником. Отдавать чрезмерную дань человечности – значит проявлять слабость. Излишняя доверчивость – это глупость, безрассудная храбрость – это неистовство, чрезмерно строгие приказы – это жестокость. Пять добродетелей должны находиться в равновесии и исполнять свое предназначение – тогда можно стать хорошим полководцем».

Ван Си: «Мудрый предвидит события и не ведает смущения, может придумывать планы и досконально постигает перемены в обстановке. Если полководец внушает доверие, его приказы исполняют все как один. Человечный может внушить расположение к себе и завоевать людские сердца. Храбрый твердо исполняет долг и может внушить людям несгибаемую стойкость. Строгий своим авторитетом покоряет людские сердца. Все эти пять качеств связаны воедино, нельзя, чтобы отсутствовало хотя бы одно из них».

Правила – это воинский строй, командование[36] и использование ресурсов.

Каждый полководец должен досконально разбираться в этих пяти обстоятельствах военных действий. Тот, кто их понимает, одержит победу, а кто не понимает – победы не увидит. Вот почему при составлении плана военных действий надлежит вникать в соотношение сил, а при этом следует руководствоваться следующими пунктами:

Кто из государей владеет Путем?

Кто из полководцев искуснее?

Кто умеет пользоваться свойствами Неба и Земли?

У кого выполняются правила и приказы?

У кого войско сильнее?

У кого офицеры и солдаты лучше обучены?

Кто правильно применяет награды и наказания?

Исходя из этого, мы можем определить, кто одержит победу и кто потерпит поражение.

Те полководцы, которые будут действовать на основании этих расчетов, непременно добьются победы; таких следует оставить на службе. А те полководцы, которые будут действовать, не принимая во внимание этих расчетов, непременно потерпят поражение; таких нельзя держать на службе.[37]

Строить расчеты нужно, исходя из того, что сулит выгоду, Тогда можно пользоваться потенциалом обстановки и так управляться с внешними обстоятельствами. Потенциал обстановки – это то, что позволяет держать под контролем соотношение сил сообразно с доступной выгодой.

Комментарии

Цао Цао: «Здесь говорится о приемах, которые находятся за рамками общепринятых правил. Контроль происходит от расчета соотношения сил, а соотношение сил определяется обстоятельствами».

Цзя Линь: «Рассчитай свою выгоду, познай его замыслы, постигни намерения неприятеля. Тогда ты сможешь применить хитрость и воздействовать на противника всей совокупностью обстоятельств. Внешнее – это нападения с разных сторон».

Мэй Яочэнь: «Определи свой план внутри и создай потенциал обстановки вовне: так добьешься победы».

Ду My: «Потенциал обстановки нельзя опознать заранее. Иногда пользу для себя можно увидеть из того, что вредно для противника. Иной же раз вред для себя можно увидеть из того, что полезно для противника. Тогда можно контролировать импульс развития событий и так добиваться победы».

Чжан Юй: «Потенциал обстановки – это польза, обретаемая в следовании событиям. Она определяет развитие событий, поэтому о ней нельзя говорить заранее».

Комментарий переводчика:

В этой фразе впервые встречается одно из ключевых понятий китайской стратегии – «потенциал», «сила обстоятельств» (ши), в переводе Н. И. Конрада – «мощь». Понятие это чудесным образом совмещает в себе и контроль над ситуацией, и смену тактики в соответствии с обстоятельствами, и способность «справляться со всем внешним». Здесь же впервые встречается одно из важнейших понятий китайской тактики – «контролирование соотношения сил» (цюань).

Война – это путь[38] обмана.

Комментарии

Цао Цао: «Военные действия не имеют постоянной формы, Путь войны – это обман и хитрость».

Мэй Яочэнь: «Без обмана невозможно обеспечить себе господство на войне, а без господства нельзя победить».

Чжан Юй: «Хотя применение войска коренится в человечности и справедливости, победа достигается непременно с помощью обмана».

Поэтому, если можешь что-нибудь, показывай противнику, будто не можешь; если готов действовать, показывай, будто не готов; когда находишься вблизи, показывай, будто ты далеко, а когда ты далеко, показывай, будто ты близко; заманивай его выгодой; покоряй его, водворяя в его стане разлад; если у него всего в достатке, будь начеку; если он силен, уклоняйся от него; вызвав в нем гнев, приведи его в смятение; приняв смиренный вид, разожги в нем гордыню; если его силы свежи, утоми его; если он сплочен, посей в его стане раздор; нападай на него, когда он не готов, выступай, когда он не ожидает.

Комментарии

Цао Цао: «Дождись, пока он ослабнет и потеряет бдительность. Утоми его, выставляя для него приманки. С помощью шпионов посей в его стане раздор. Наноси удар там, где он слаб, и нападай там, где в его позиции брешь».

Ли Цюань: «Заставь неприятеля потерять готовность. Если противник жаден, можно выгодой посеять смуту в его стане. Заставить трудиться утомившегося неприятеля – большое достижение».

Чжан Юй: «Если неприятельский военачальник вспыльчив, оскорби его, чтобы вызвать в нем гнев. Тогда, даже не прибегая к хитростям, сможешь легко идти вперед. Свои силы сохраняй в целости, а противнику не давай развернуться».

Так знаток войны одерживает победу; однако наперед преподать ничего нельзя.[39]

Комментарии

Цао Цао: «Преподать – все равно, что обнародовать. Войско не имеет постоянного потенциала подобно тому, как вода не имеет постоянной формы. О переменах, вызванных действиями неприятеля, нельзя высказаться наперед. Поэтому постигай неприятеля в своем сердце, всматривайся в импульсы действий перед своими глазами».

Ли Цюань: «Не делай видимых приготовлений, действуй неожиданно – тогда, нанеся удар, непременно победишь. Такова сущность военного искусства: держи в тайне и ничего не передавай».

Ду My: «Преподать – значит разъяснить. Планы использования войск, ведущие к победе, нельзя, конечно, свести к одному правилу. Действия во время взаимодействия с неприятелем нельзя предсказать наперед».

Чжан Юй: «Нужно держать неприятеля под контролем и нельзя говорить о том, что предвидишь».

Тот, кто еще в своем родовом храме выстраивает победоносный план действий,[40] расчеты делает тщательные. А тот, кто до войны не имеет хорошего плана действий, не делает тщательных расчетов. Кто выстраивает тщательные расчеты тот и побеждает, а тот, у кого расчеты небрежные, терпит поражение;[41] тем более тот, кто вообще расчетов не делает.

Поэтому в зависимости от того, как готовятся к войне, получается[42] либо победа, либо поражение.

Комментарии

Чжан Юй: «В древности объявляли войну и назначали полководца в храме предков. Сначала расчеты, а потом начинали военный поход, вот почему здесь говорится: “выстраивали планы в родовом храме”. Если планы строятся глубокие и далеко идущие, расчетов делается много, и тогда можно не начав войны, обеспечить себе победу».

Глава вторая

ВЕДЕНИЕ ВОЙНЫ

Комментарии

Цао Цао: «Желая начать войну, нужно прежде подсчитать свои расходы и завладеть проводольствием неприятеля».

Ли Цюань: «Сначала нужно все рассчитать, а потом привести в порядок военное снаряжение. Вот почему о ведении войны говорится после расчетов».

Сунь-цзы сказал: По правилам ведения войны в кампании могут участвовать тысяча боевых колесниц и тысяча вспомогательных, а также сто тысяч латников.[43] Провиант приходится доставлять за тысячу ли,[44] расходы же, внутренние и внешние, издержки на прием почетных гостей, материалы для лака и клея, снаряжение колесниц и оружие воинов могут составить тысячу золотых в день. Только в таком случае можно поднять стотысячное войско.

На войне ценится победа.[45] Если война затягивается, оружие притупляется и острия обламываются; долгая осада крепости истощает силы войска; если войско долго находится в полевых условиях, в государстве возникает нехватка средств.

Если оружие притупится и острия обломаются, силы истощатся и средства иссякнут, удельные правители,[46] воспользовавшись слабостью государя, поднимутся на него. И тогда, даже если у него будут мудрые помощники, он ничего не сможет поделать.

Поэтому может случиться так, что неискусный полководец одержит верх на войне, если действует быстро,[47] но даже искуснейший[48] полководец не сможет победить, если действует медлительно.

Комментарии

Цао Цао: «Пусть кто-то неискусен, но он может победить за счет быстрых действий».

Ду My: «Даже если кто-то неискушен в знании военных действий, одухотворенная быстрота действий – превыше всего».

Не бывало еще, чтобы длительная война была выгодна государству. Поэтому тот, кто не понимает досконально вреда от военных действий, не может до конца понять и выгоды военных действий.

Тот, кто умеет вести войну, не набирает воинов в свое войско два раза и не устраивает больше двух раз подвоза провианта. Он запасается снаряжением в своем государстве, провиант же забирает у противника. Поэтому у него всегда достаточно пищи для солдат.

Государство беднеет оттого, что провиант приходится подвозить издалека. Когда провиант нужно подвозить издалека, народ беднеет.

Те, кто находится поблизости от армии, продают дорого, а когда товары дороги, народ лишается богатства. Когда же богатства людей иссякают, им становится невыносимо тяжело нести военную повинность.

Если силы народа истощены, а его богатства растрачены, в домах на Срединной равнине[49] воцарится запустение. Тогда простые люди могут лишиться семи частей своего состояния. Затраты же на лошадей и колесницы, латы и шлемы, луки и арбалеты, боевые топоры и щиты, тягловых быков и грузовые повозки могут отнять шесть частей казенных средств.

Поэтому умный полководец стремится обеспечить себя провиантом за счет противника. При этом одна горсть[50] зерна, захваченная у противника, равна двадцати горстям собственного продовольствия, одна мера ботвы и соломы, захваченная у противника, равна двадцати мерам собственного фуража.

Ярость – это то, что побуждает воинов убивать противника. Ценные продукты – это то, что делает выгодным нападение на противника.

Комментарии

Цао Цао: «Если в войске нет средств, воины не придут в него. Если в войске нет наград, воины не пойдут в бой».

Ли Цюань: «Выгода повышает боеспособность войска».

Цзя Линь: «Когда люди не охвачены яростью, они не могут убивать».

Если в сражении на колесницах захватят десять и более колесниц, надо раздать их в награду тем, кто первый их захватил, и переменить на них знамена. Эти колесницы следует смешать со своими и использовать их в бою. С захваченными же в плен воинами следует обращаться по-доброму и выказывать о них заботу.[51] Вот что называется: победив неприятеля, увеличить свою силу.

А посему в войне ценится победа, а затяжные военные действия не имеют никакой ценности.

Комментарии

Цао Цао: «Если война длится долго, выгоды от этого не будет. Война подобна огню, который вдруг вспыхивает сам собой».

Господин Хэ: «Войско – это не забава, война – это не пустяк».

Поэтому полководец, знающий толк в войне, есть властитель судеб людей[52] и от него зависит, будет ли государство благоденствовать или же оно погибнет.

Глава третья

СТРАТЕГИЯ[53] НАПАДЕНИЯ

Комментарии

Цао Цао: «Кто хочет напасть на противника, должен сначала определить стратегию».

Чжан Юй: «Когда планы уже определены, орудия войны уже собраны вместе, тогда можно определять способы нападения. Поэтому об этом говорится после главы о ведении войны».

Сунь-цзы сказал: Правила ведения войны таковы: лучше всего сохранить государство противника в целости, на втором месте стоит сокрушение государства противника. Сохранить все войско противника в целости – лучше всего, а разгром вражеского войска стоит на втором месте. Сохранить армию противника в целости – лучше всего, а разгромить ее – хуже. Сохранить большой отряд противника в целости – лучше всего, а разбить его – хуже.[54] Сохранить маленький отряд противника в целости – лучше всего, а разбить его – хуже. Сохранить группу воинов противника в целости – лучше всего, а разбить ее – хуже.[55]

Поэтому сто раз сразиться и сто раз победить – это не лучшее из лучшего; лучшее из лучшего – покорить чужую армию, не сражаясь.

Комментарии

Цао Цао: «Когда противник покоряется сам собою, без войны, это искуснейшая победа».

Ли Цюань: «Хороший полководец не любит убивать».

Мэй Яочэнь: «Убийства и причинение зла людям – отвратительны».

Чжан Юй: «Когда победы достигают посредством военных действий, непременно будет много убитых и раненых. Поэтому здесь говорится, что такая победа – не лучшая».

Поэтому наилучший вид военных действий – разрушить замыслы противника; на следующем месте – разрушить его связи с союзниками; а на следующем месте – разгромить его войска. Наихудший же вид военных действий – нападение на крепости.

Комментарии

Цао Цао: «Когда противник еще только строит свои планы, разрушить их легко. Когда же вражеское государство создаст запасы продовольствия и укрепит свои крепости, нападать на него – хуже всего».

Мэй Яочэнь: «Если долго вести военные действия, обстановка переменится. Когда противника вынуждают покориться посредством планов, это и называется “боевые действия средствами стратегии”».

Правило осады крепостей таково: к осаде следует прибегать только тогда, когда этого нельзя не делать. Подготовка щитов-укрытий, осадных колесниц, возведение насыпей, заготовка снаряжения требуют не менее трех месяцев; однако полководец, не умея сдержать нетерпение, посылает своих воинов на приступ, как если бы то была толпа муравьев, и тогда треть командиров и воинов оказывается убитыми, а крепость взять не удается. Таковы гибельные последствия непродуманного нападения.

Поэтому тот, кто умеет вести войну, покоряет чужую армию, не сражаясь; берет чужие крепости, не осаждая их; сокрушает чужое государство, не применяя долго свое войско. Он обязательно будет спорить за власть над Поднебесным миром, все сохраняя в целости. Поэтому можно вести войну, не притупляя оружия, и иметь выгоду из того, что все сохраняется в целости. Это и есть правило нападения средствами стратегии.

Комментарии

Цао Цао: «Вершина военного искусства – напасть на неприятеля в тот момент, когда он только собирается взяться за оружие».

Ли Цюань: «Когда, стремясь одержать победу без потерь, берут власть над всей Поднебесной, такое становится возможным потому, что войско использует все выгоды, не притупляя оружия».

Чэнь Хао: «Когда ведутся боевые действия, потери неизбежны».

Мэй Яочэнь: «Бороться, сохраняя все в целости, означает: воины не сражаются, крепости не подвергаются нападениям, разрушения невелики, а противник покоряется благодаря стратегии. Поэтому говорится о “нападении средствами стратегии”».

Чжан Цзюйчжэн: «Если бороться за власть над Поднебесной, оберегая сердца людей и насаждая в войсках человечность и справедливость, кто окажет сопротивление?»

Правило ведения войны гласит: если у тебя сил в десять раз больше, чем у противника, окружи его со всех сторон; если у тебя сил в пять раз больше, нападай на него; если у тебя сил вдвое больше, раздели свое войско на части.[56]

Комментарии

Цао Цао: «Если собственные силы превосходят неприятельские впятеро, три части войска действуют по правилам, а две части войска предназначаются для совершения необычного маневра. Если неприятель слабее вдвое, одна часть войска выполняет обычный маневр, а половина – необычный».

Чжан Юй: «Если мои силы вдвое больше неприятельских, нужно разделить их на две части: одна нападает в лоб, другая – с тыла».

Если силы равны, сумей с ним сразиться; если ты ему немного уступаешь, сумей от него оборониться; если силы недостаточно для того, чтобы противостоять противнику, умей избегать соприкосновения с ним. Ибо маленький отряд, даже стойко сопротивляющийся, неминуемо будет взят в плен превосходящими силами противника.

Комментарий

Цао Цао: «Малое войско не может противостоять большому».

Командующий войском – опора государя. Если он плотно облегает своего господина, государство непременно будет сильным, а если он допускает промахи,[57] государство непременно будет слабым.

Комментарии

Цао Цао: «Если полководец плотно облегает государя, стратегические замыслы не выходят наружу. “Допускает промахи” означает, что замыслы проявились вовне».

Ду My: «“Плотно облегать” означает здесь совершенство таланта. “Допускает промахи” означает, что талант неполон».

Господин Хэ: «Плотно облегать – значит обладать талантом и разумностью. При полководце, обладающем совершенным талантом и разумностью, государство будет благоденствующим и сильным».

Поэтому государь вредит своему войску в трех случаях:

Когда, не зная, что войско не может наступать, приказывает ему выступить. В иных же случаях, не зная, что войско не может отступать, он приказывает ему отойти. То и другое означает, что он связывает войско.

Когда он, не разбираясь в военных делах, переносит на войско правила, подобающие управлению государством; в таком случае военачальники пребывают в растерянности.

Когда он, не разбираясь в военной науке,[58] руководствуется при назначении полководца правилами, которые приняты на гражданской службе; в таком случае военачальники пребывают в смятении.

Если же войско приходит в растерянность и смятение, удельные правители навлекут на государство беду. Вот это называется: приведя в расстройство свое войско, подарить победу врагу.

Комментарий

Цао Цао: «Военные уложения неуместны при царском дворе, порядки на гражданской службе неприменимы на войне. Невозможно управлять войском с помощью ритуала».

Поэтому известно, что существуют пять способов одержать победу. Кто знает, когда можно сражаться, а когда нет, тот победит.

Комментарий

Ли Цюань: «Такой военачальник умеет оценивать соотношение сил».

Кто знает, как малыми силами противостоять большому войску, тот победит. Когда начальники и подчиненные имеют одинаковые устремления,[59] тогда будет победа.

Комментарий

Чжан Юй: «У всех военачальников – одно сердце, все в воины действуют заодно, каждый рвется в бой, тогда можно смести любого потивника».

Кто бдительно выжидает, когда противник потеряет бдительность, тот победит.

Комментарий

Мэй Яочэнь: «Следует бдительно готовиться к чему-то из ряда вон выходящему».

У кого полководец талантлив, а государь не повелевает им, тот победит.

Таковы пять путей к достижению победы.

Поэтому говорится: «Если знаешь его и знаешь себя, в сотне сражений не изведаешь неудачи; если знаешь себя, а его не знаешь, один раз победишь, другой раз потерпишь поражение; если не знаешь ни себя, ни его, каждое сражение будет чревато поражением».[60]

Комментарий

Чжан Юй: «Когда знаешь противника, можешь нападать. Когда знаешь себя, можешь обороняться. Нападение – это тайный смысл обороны, а оборона – это подготовка к нападению. Тот же, кто знает лишь себя, бережет свои силы и выжидает. Поэтому он умеет только обороняться и не умеет нападать, и у него победы бывают напополам с поражениями».

Глава четвертая

ДИСПОЗИЦИИ[61]

Комментарии

Цао Цао: «Диспозиции войск означают: я двигаюсь, а он откликается, противники наблюдают друг за другом, чтобы постигнуть истинное состояние неприятеля».

Ли Цюань: «Диспозиции означают: отношения хозяина и гостя, нападение и оборона, восемь видов построения войска, пять видов укреплений, видимые и скрытые позиции, передовая линия и тыл».

Ду My: «По диспозиции войска определяется его состояние. Если диспозиции нет, состояние удерживается в тайне, а если она есть, состояние проявляется вовне. Когда состояние скрыто, будет победа, а когда состояние проявляется вовне, будет поражение».

Ван Си: «Диспозиция – это определенная форма. Это означает, что сила и слабость противников имеет установленную форму. Искусный в военном деле может изменять свою диспозицию и, следуя действиям противника, обеспечить себе победу».

Чжан Юй: «Здесь говорится о диспозиции нападающих и обороняющихся войск. Кто сокрыл себя в середине, того не могут узнать другие. А кто доступен наблюдению со стороны, тот имеет разрывы в построении, и противник может воспользоваться ими. Диспозиции проявляются вследствие нападения и обороны, поэтому о них говорится после стратегических планов».

Сунь-цзы сказал: В древности тот, кто был искусен в военных делах, сначала делал себя непобедимым, а потом выжидал, когда представится верная возможность победить противника. Быть непобедимым зависит от самого себя, достижение же победы зависит от противника.

Комментарии

Цао Цао: «Совершенствуя свое состояние, ждать, когда противник допустит промах».

Ду My: «Если неприятельское войско не имеет зримой формы и слабых мест, которыми можно воспользоваться, даже располагая средствами для достижения победы, как я могу победить неприятеля?»

Поэтому тот, кто искусен в делах войны, может сделать так, что его нельзя будет победить, но не может сделать так, чтобы противник непременно[62] дал себя победить.

Поэтому говорится: «Способ достижения победы можно знать, но его нельзя применить».

Комментарии

Цао Цао: «Когда противник нападает, есть возможность его победить».

Ду My: «Знающий знает только собственную силу, но так может победить неприятеля. Когда не видно, каким образом можно победить неприятеля, нужно сокрыть собственную диспозицию и сделать приготовления к тому, чтобы противник не мог тебя победить».

Не дать возможности победить себя – значит быть в обороне. Возможность же победить дается наступлением.[63]

Когда обороняются, значит, в чем-то есть недостаток; когда нападают, значит, всего в избытке.[64]

Комментарии

Цао Цао: «Уходишь в оборону потому, что сил не хватает. Переходишь в наступление потому, что сил предостаточно».

Чжан Юй: «Мы держим оборону потому, что не хватает сил одержать победу и приходится выжидать. Мы нападаем потому, что средств победить неприятеля более чем достаточно, поэтому мы идем вперед».

Тот, кто хорошо обороняется, прячется ниже всех девяти земель; тот, кто хорошо нападает, движется поверх девяти небес.[65]

Поэтому он и сберечь себя умеет, и знает, как одержать полную победу.

Комментарии

Цао Цао: «Следуя расположению гор, вод и холмов, прячься ниже девяти земель; следуя переменам в погоде, пари над девятью небесами».

Ли Цюань: «Земля покоится и потому благоприятствует покою. Небо движется и потому благоприятствует движению. В свете Небесного единства и Великого единства постигай глубочайше-мельчайшее. Если научишься пользоваться им, достигнешь совершенства».

Ду My: «Находясь в обороне, не издаешь звуков и не оставляешь следов, сокровенен как духи, словно провалился под землю: невозможно тебя заметить. Идя в наступление, мчишься с быстротой звука и молнии, словно паришь в поднебесье: неприятель не успевает подготовиться к отпору».

Тот, кто видит в победе не больше, чем о ней знают все люди, – не лучший из лучших. Когда кто-либо одержит победу в войне, и в Поднебесной скажут: «Вот прекрасно!», это будет не лучший из лучших.

Комментарии

Цао Цао: «Нужно видеть то, что еще не проявилось».

Господин Мэн: «Этими словами князь Цао хочет сказать, что, если можно предвидеть ход сражения до того, как враждебные войска вошли в соприкосновение друг с другом, у полководца нет плана, который превосходит понимание обыкновенных людей. Ибо он видит только то, что находится вблизи, и не способен смотреть далеко».

Мэй Яочэнь: «Люди видят только видимое, а потому не обладают подлинным искусством».

Ибо, когда поднимают осеннюю паутинку, это не считается признаком большой силы; когда видят солнце и луну, это не считается признаком острого зрения; когда слышат раскаты грома, это не считается признаком тонкого слуха.

Тот же, кого в древности считали искусным в военном деле, побеждал там, где легко можно было победить.[66] Вот почему, когда искусный в военном деле одерживал победу, он не приобретал славы знатока или заслуг героя.[67]

Комментарии

Цао Цао: «Постигая изначально-тончайшее в явлениях, победить легко. Когда диспозиция неприятеля еще не сложилась, можно победить без видимых усилий».

Мэй Яочэнь: «Великое знание не проявляется вовне, великое достижение нельзя увидеть. Когда видишь мельчайшее, победить легко. При чем здесь храбрость и знание?»

Хэ Яньси: «Здесь говорится о том, что известное и понятное всем людям не выходит за пределы обычного. Когда войско имеет сложившуюся диспозицию, кто не сможет его победить? Поэтому победить там, где еще нет видимой формы, и называется истинным знанием военного дела».

Он добивался победы в войне, не совершая ни единого промаха. А не делал он промахов потому, что мог победить наверное. Ибо он побеждал того, кто уже был обречен на поражение.[68]

Комментарий

Чжан Юй: «Тот, кто умеет побеждать наверняка, сначала определяет, что позиция неприятеля обрекает его на поражение, а потом посылает войска в бой».

Поэтому тот, кто искусен в военном деле, занимает такую позицию, которая делает невозможным его поражение, а потом не упускает случая нанести поражение неприятелю.

Вот почему войско, которому суждено победить, сначала побеждает, а потом ищет сражения; войско же, обреченное на поражение, сначала вступает в бой, а потом ищет победы.

Комментарии

Цао Цао: «Такова разница между тем, кто имеет стратегию, и тем, кто не думает. Пока диспозиция войска не выстроена до конца, нет никаких гарантий победы».

Мэй Яочэнь: «Если воевать, когда можно победить, в войне добудешь победу. Если же победу нельзя предвидеть, разве можно победить?»

Хэ Шоуфа: «Позиция, делающая невозможным поражение, означает: строгое исполнение устава и приказов, четкое применение наград и наказаний, правильное использование снаряжения, воспитание воинской храбрости, использование особенностей местности».

Тот, кто умеет воевать, претворяет Путь[69] и соблюдает правила. Поэтому он может управлять победой и поражением.

Комментарии

Цао Цао: «Тот, кто умеет воевать, прежде совершенствуется в Пути, который не дает другим победить его, и соблюдает правила, дабы не упустить возможности победить противника».

Ли Цюань: «Вражду одолевать смирением, не карать невинное государство, не позволять своему войску бесчинствовать в походе, не совершать пагубных для государства дел – это называется Путем и правилами».

Ду My: «Путь – это человечность и справедливость. Правила – это установления и учреждения. Те, кто искусен в делах войны, сначала взращивают в себе человечность и справедливость и вводят установления и учреждения. Так они могут обеспечить себе победу».

Чжан Юй: «Водворять порядок – это Путь войны. Соблюдать и оберегать – это правила сдерживания противника. Так непременно одержишь победу. Иногда говорят: “Сначала будь праведен и справедлив, дабы водворить согласие среди своих людей, а потом твердо соблюдай правила и распоряжения, дабы подчиненные блюли дисциплину. Если люди будут и любить, и бояться тебя, непременно победишь”».

Правила войны суть следующие: первое – это измерение расстояний,[70]

Комментарии

Цао Цао: «Измеряй соответственно форме земли».

Ду My: «Измерение – это подсчет. Здесь говорится о том, обширна ли территория государства и многочисленно ли его население».

второе – это определение расходов,

Комментарии

Цао Цао: «Здесь говорится об определении того, где у неприятеля слабые места, а где сильные».

Мэй Яочэнь: «Посредством измерения земель определяют состояние противника».

третье – это расчет сил,

Комментарии

Ду My: «Определив сильные и слабые стороны, можно производить расчет сил».

Мэй Яочэнь: «На основании знания количества подсчитывают численность людей».

четвертое – это взвешивание сил,

Комментарии

Ли Цюань: «Определив, сколько у противоборствующих сторон достойных и знающих людей и отделив мудрых от невежественных, можно с большой точностью определить силу и слабость каждой стороны».

Мэй Яочэнь: «На основании количества и числа, можно взвесить сильные и слабые стороны».

пятое – это победа.

Комментарий

Мэй Яочэнь: «Благодаря взвешиванию недостатков и достоинств можно знать победу».

Местность делает возможным измерение расстояний, измерение расстояний позволяет знать количество расходов, знание количества расходов делает возможными расчеты сил, расчеты сил делают возможным взвешивание сил, а взвешивание сил делает возможной победу.

Поэтому войско, обеспечившее себе победу, подобно золотому слитку, положенному на весы напротив медяка, а войско, обрекшее себя на поражение, подобно медяку, который бросают на весы напротив золотого слитка.[71]

Комментарии

Цао Цао: «Легкое не может перевесить тяжелое».

Чжан Юй: «Здесь говорится о том, что войско, подчиняющееся порядку, так же несравнимо с войском, не подчиняющимся порядку, как тяжелое с легким».

Победоносно сражающееся войско[72] подобно скопившейся воде, которая низвергается в ущелье с высоты в тысячу саженей. Вот что такое диспозиция.

Комментарии

Ду Му: «Силу скопившейся в теснине воды невозможно измерить, как невозможно видеть форму затаившегося войска. Вода, устремившаяся вниз, сметает все на своем пути, и так же невозможно остановить войско, перешедшее в наступление».

Чжан Юй: «Природа воды заключается в том, чтобы течь вниз и потому, когда она низвергается с высоты, ее невозможно остановить. Диспозиция войска подобна воде: оно пользуется неготовностью противника и нападает там, где его не ожидают. Оно избегает сильных мест в позиции противника и наносит удар там, где он слаб, и тогда его невозможно сдержать. Некоторые говорят, что пропасть глубиной в тысячу саженей невозможно измерить. Но человек воистину способен определить ее глубину, и когда он дает низвергнуться туда огромной массе воды, ее невозможно остановить. Так же и войско, умеющее оберегать себя, скрывает свое положение, прячется ниже девяти земель, и неприятель не может определить его сильные и слабые стороны. Установив слабое место противника, оно наносит туда удар, и его натиск невозможно сдержать».

Глава пятая

ПОТЕНЦИАЛ[73]

Комментарии

Цао Цао: «В применении войска следует полагаться на силу обстоятельств».

Ли Цюань: «Здесь говорится о складывании диспозиций: это подобно тому, как вода льется по желобам с крыши».

Чжан Юй: «Как только складывается совокупная сила войска, действуешь в соответствии с ней и достигаешь победы, поэтому данная глава помещена после главы “Диспозиции”».

Сунь-цзы сказал: Управлять множеством людей – все равно что управлять небольшим их числом: все дело в том, чтобы правильно разделить их сообразно численности.[74]

Комментарий

Ду My: «Здесь говорится о создании в войске подразделений соответственно числу людей. Так определяются командиры в войске, а также порядок их продвижения по службе или смещения с должностей».

Вести в бой множество людей – все равно что вести в бой небольшое их число: все дело в построении и сигналах.[75]

Комментарии

Цао Цао: «Бунчуки и флаги – это образы. Звуки барабанов и гонгов – это сигналы».

Ду My: «Образы – это построение войска, сигналы – это бунчуки и флаги».[76]

При встрече с противником войско становится непобедимым благодаря сочетанию необычных и регулярных[77] действий.

Комментарии

Цао Цао: «То, что делается перед боем, – это регулярное действие. То, что предпринимается потом, – это необычное действие».

Ли Цюань: «Те, кто идут вперед – это регулярные силы, а те, кто находятся позади, это дополнительные силы».

Император династии Тан Тай-цзун: «Иногда обходной маневр нужно сделать прямым, чтобы неприятель так и рассматривал его. Тогда я наношу удар посредством обходного маневра. Иногда прямой маневр нужно сделать обходным, чтобы неприятель рассматривал его как обходной. Тогда я наношу удар посредством прямого маневра».

Мэй Яочэнь: «Движение – это обходной маневр, неподвижность – это прямой маневр. В неподвижности выжидаешь, движением побеждаешь».

Господин Хэ: «Войско имеет десять тысяч превращений, и они сливаются в одно хаотическое целое, где нет ничего, что не было бы регулярным или нерегулярным. Когда войско по правилам выступает навстречу противнику, это – регулярный маневр. Когда оно при встрече с противником действует переменчиво, это – нерегулярные маневры. Мой регулярный маневр противнику кажется нерегулярным, а нерегулярный маневр кажется ему регулярным. Победить, не применяя сочетаний регулярных и нерегулярных маневров, можно только случайно».

Комментарий переводчика

Большинство современных китайских авторов принимают точку зрения Тай-цзуна и рассматривают «прямой» и «обходной» удары как фронтальный удар и удар с фланга, а также как регулярный, или стандартный, и нерегулярный маневры.

Удар войска подобен тому, как если бы ударили камнем по яйцу: это наполненность против пустоты.

Комментарии

Цао Цао: «Здесь говорится о том, что предельно наполненное ударяет по предельно пустому».

Мэй Яочэнь: «Наполненным ударить по пустому – все равно что твердым ударить по мягкому».

Вообще говоря, в бою противника встречают регулярной позицией, побеждают же его нерегулярным маневром. Поэтому тот, кто искусно пользуется нерегулярными маневрами, безграничен, подобно Небу и Земле, и неисчерпаем, подобно Хуанхэ и Янцзы.[78]

Комментарии

Цао Цао: «Встречают неприятеля лицом к лицу, в регулярной позиции, дополнительные же войска наносят по нему неожиданный удар с фланга. Быть “безграничным, как Небо и Земля”, означает безграничность сочетания регулярных и нерегулярных маневров».

Ли Цюань: «На войне без применения хитростей трудно победить. Путь течет, не прерываясь. Ситуации десяти тысяч дорог мира неисчерпаемы».

Цзя Линь: «Противостоят противнику регулярным построением, одерживают победу необычным маневром. Когда и спереди, и сзади, и слева, и справа действуют одновременно и в согласии друг с другом, непременно одержат победу».

Господин Хэ: «Войско, которое воюет за праведное дело, действует правильно. Когда же оно сходится с неприятелем, оно предпринимает необычные действия. Вообще, действуя по правилам, нужно создать у противника впечатление, будто войско действует необычно. И наоборот: действуя необычным способом, нужно создать у противника впечатление, будто действуешь по правилам. На войне нужно уметь сочетать то и другое. Победа, одержанная без такого умения, есть только дело случая».

Кончаются и снова начинаются – таковы солнце и луна; умирают и снова нарождаются – таковы времена года. Тонов не более пяти, но все изменения пяти тонов[79] расслышать невозможно. Цветов не более пяти, но все изменения пяти цветов видеть невозможно. Вкусов не более пяти, но все изменения пяти вкусов ощутить невозможно. Боевых маневров существует не более двух видов – маневр необычный и регулярный, – но все превращения регулярных и необычных действий сосчитать невозможно. Действия регулярные и необычные взаимно порождают друг друга, и это подобно круговороту, у которого нет конца. Разве может кто-нибудь их исчерпать?

Комментарии

Ли Цюань: «Нерегулярные и регулярные маневры друг друга порождают, двигаясь как бы по кругу. Невозможно обнаружить их предел».

Чжан Юй: «Пять тонов, пять цветов и пять вкусовых ощущений упоминаются здесь для того, чтобы показать неисчерпаемость взаимного порождения регулярных позиций и нерегулярных маневров. Регулярная позиция – это и нерегулярный маневр, а нерегулярный маневр – это и регулярная позиция».

Внезапно нахлынувший поток воды способен нести в себе камни: вот что такое потенциал позиции. Стремительный бросок[80] сокола позволяет ему схватить добычу: вот что такое своевременность действия.[81] У искусного полководца потенциал столь же грозен, своевременный удар столь же стремителен.

Потенциал – это как бы сила натянутого лука, а своевременный удар – как спуск стрелы.

Комментарии

Цао Цао: «“Грозный” здесь имеет значение “быстрый”, а “стремительность” означает “близость”. Когда расстояние близкое, непременно попадешь стрелой в цель».

Ду My: «Потенциал – это когда вода низвергается сверху вниз. Далее говорится о действии на близком расстоянии. Когда сокол близко от своей добычи, он может легко схватить ее. Его силы собраны воедино, воля сосредоточена, поэтому он непременно схватит добычу. Стрела, слетая с лука, способна убить человека. Вот почему здесь сказано, что действенность – “грозная”. Пускать же стрелу нужно на близком расстоянии».

Ван Си: «Потенциал накапливается издалека, а момент нападения предельно краток: вот так войско должно пользоваться благоприятным случаем. Потенциал на войне – как натягивание лука, а это означает, что нужно ждать случая применить свой потенциал подобно тому, как спускают с лука стрелу».

Чжан Юй: «Искусный полководец прежде оценивает расстояние и свойства местности, а потом выстраивает войско так, чтобы между его отдельными рядами не было разрыва. Правильная дистанция атаки не превышает 50 шагов. Когда нападение стремительно, его трудно отразить, когда дистанция для атаки коротка, легко добиться победы».

Комментарий переводчика

Данный пассаж Сунь-цзы породил основной принцип рукопашного боя в китайской традиции боевых искусств: «Духовная сила – как натянутый лук, удар наносишь – как стрела слетает с тетивы». Напомним, что потенциал войска, о котором говорит Сунь-цзы, можно и нужно «накапливать» подобно тому, как нужно натянуть лук, чтобы пустить из него стрелу. Удар – это неизбежный, хотя и непредсказуемый момент актуализации стратегического потенциала.

Пусть в действиях войск все смешано-перемешано, так что сражение кажется беспорядочным: в построении войска беспорядка быть не должно.

Пусть в бою все спутано-перепутано: в позиции войска не должно быть изъянов,[82] и одолеть его невозможно.

Комментарии

Цао Цао: «Беспорядок создается перемещением знамен, отчего противнику кажется, будто войско находится в беспорядке. “Смешано-перемешано” означает маневры колесниц и кавалерии. “В позиции нет изъяна” означает, что каждое подразделение участвует в сражении в соответствии с общим порядком».

Мэй Яочэнь: «Когда установлена организация войска и существует войсковой порядок, то, как бы ни перемещались войска, в них не будет беспорядка, даже если их положение кажется беспорядочным. В их позиции не будет головы и хвоста, в действиях не будет атаки и отступления; будет казаться, что оно вот-вот потерпит поражение, но победить его будет невозможно».

Чтобы иметь видимость беспорядка, нужно иметь крепкий порядок.[83] Чтобы казаться трусливым, надо быть храбрым. Чтобы казаться слабым, надо быть сильным.

Комментарии

Цао Цао: «Надлежит, изменяя диспозицию, скрывать свое состояние».

Ду Му: «Тот, кто желает видимостью беспорядочного построения заманить неприятеля в ловушку, должен прежде иметь в войсках полный порядок, и только тогда можно имитировать беспорядок. Тот, кто желает трусливым видом поощрить неприятеля к нападению, прежде должен обладать храбростью, и только тогда можно имитировать трусость. Тот, кто желает слабой позицией подтолкнуть неприятеля к атаке, должен прежде обладать очень сильной позицией, и тогда можно имитировать слабость».

Господин Хэ: «На войне бить неприятеля следует, чередуя правильные и неправильные маневры. В моем войске, по сути, должен быть порядок, мои воины, по сути, должны быть храбры. Разбить неприятеля наверняка можно, лишь создав у него ложное представление о ходе военных действий. А если не утаивать порядок, храбрость и силу, как же можно добраться до противника?»

Порядок и беспорядок зависят от построения. Трусость или храбрость – это следствие потенциала позиции. Сила и слабость проистекают из диспозиции.

Комментарии

Цао Цао: «Разбивая войско на отдельные подразделения согласно правилам, можно избежать беспорядка. Диспозиция и потенциал войска должны друг другу соответствовать».

Ли Цюань: «Когда войско обладает потенциалом, даже трусость становится храбростью. Когда же войско теряет потенциал, то и храбрость оборачивается трусостью. Законы войны неопределенны и обусловливаются потенциалом государства».

Господин Хэ: «Позиции и потенциал надо постоянно менять, чтобы ввести неприятеля в заблуждение. Здесь нет ни трусости, ни храбрости».

Ван Си: «Порядок и беспорядок определяются переменами чисел. А числа суть положения о действии войск».

Поэтому тому, кто знает, как манипулировать неприятелем, достаточно показать некую позицию – и неприятель начинает действовать соответственно. Он дает ему нечто – и неприятель обязательно старается это взять. Он может выгодой побудить неприятеля выступить, встречает же он настоящей силой.[84]

Комментарии

Цао Цао: «Позиция должна создавать видимость победы для противника. Выгодой заманивать противника означает: противник покидает свои укрепленные позиции, и тогда надо нападать на него там, где он оголен и не может получить подкрепления».

Ду My: «Будучи сильнее неприятеля, надо показывать ему, что занимаешь выигрышную для него позицию. Будучи же слабее неприятеля, надо показывать, что у тебя более сильная позиция. Так действия противника будут следовать твоим намерениям».

Мэй Яочэнь: «Когда твоя позиция кажется неприятелю беспорядочной и слабой, он непременно нападет на нее».

Поэтому тот, кто искусен в делах войны, ищет все в потенциале позиции, а не требует всего от людей.[85] А посему он умеет отбирать людей, но полагается на потенциал войска.

Комментарии

Цао Цао: «Кто ищет все в потенциале позиции, целиком полагается на способность оценивать соотношение сил. Он не возлагает ответственность на людей, а уясняет перемены ситуации. Полагаться же следует на потенциал естественности».

Ду My: «Здесь говорится о том, что искусный полководец сначала оценивает потенциал войска, а потом определяет способности людей и использует в соответствии с их достоинствами и недостатками, не стремясь опереться на их таланты».

Чжан Юй: «Закон в использовании людей требует использовать и жадность, и невежество, и мудрость, и отвагу, а потом указать каждому его задачу в соответствии с обстановкой. Нужно всегда полагаться на потенциал естественного и не ставить людям в вину того, что они не могут сделать».

Ван Си: «Тот, кто умеет отбирать людей и полагаться на потенциал позиции, победит в силу естественного хода вещей».

У того, кто полагается на потенциал обстановки, люди идут в бой, как катятся вниз по склону деревья и камни. Природа деревьев и камней такова, что на ровном месте они лежат покойно, в наклонном же месте приходят в движение;[86] когда имеют прямоугольную форму,[87] они лежат на месте; когда же форма их круглая,[88] они катятся.

Посему у того, кто искусен в делах войны, потенциал войска подобен всесокрушающему натиску круглых камней, которые катятся с горы высотой в тысячу саженей.[89]

Комментарии

Цао Цао: «Полагайся на естественный потенциал».

Ли Цюань: «Так следует вести людей, полагаясь на потенциал позиции».

Мэй Яочэнь: «Дерево и камень – тяжелые предметы. Их легко сдвинуть с места, используя потенциал ситуации, но трудно перемещать с помощью физической силы. Войско состоит из множества людей. Его можно вести в бой, используя потенциал ситуации, но трудно толкать вперед силой. Таков путь естественности. Когда круглый камень лежит на вершине горы, один человек может столкнуть его вниз. В таком случае и сотня человек не сможет его удержать».

Чжан Юй: «Дерево и камень по природе лежат покойно на ровном месте и приходят в движение на склоне, они неподвижны, будучи прямоугольными, и подвижны, будучи круглыми. Войско, оказавшись в отчаянном положении, становится бесстрашным, а в безнадежном положении становится твердым и, не имея иного выхода, яростно сражается».

Глава шестая

ПУСТОТА И НАПОЛНЕННОСТЬ[90]

Комментарии

Цао Цао: «Здесь говорится об умении определять, что пусто, а что полно у себя и у неприятеля».

Ли Цюань: «Тот, кто искусен в использовании войск, пустоту выдает за наполненность. Тот, кто искусен в нанесении неприятелю решающего удара, наполненность выдает за пустоту».

Ду My: «На войне следует избегать тех неприятельских позиций, где есть наполненность, наносить удар там, где у неприятеля пустота. Необходимо первым делом знать, где пусто и где полно у себя и у неприятеля».

Чжан Юй: «В главе “Диспозиции” говорится о нападении и обороне, в главе “Потенциал” говорится о прямых действиях и обходных маневрах. Использование прямых и обходных маневров определяется условиями обороны или нападения. Пустота и полнота выявляются благодаря прямым действиям или обходным маневрам. Вот почему глава об этом следует после главы, посвященной потенциалу».

Сунь-цзы сказал: Тот, кто занимает[91] поле битвы первым и ждет противника, полон сил. Тот, кто приходит на поле битвы позже и сразу бросается в бой, утомлен. Поэтому тот, кто искусен в военных делах, управляет противником и не позволяет ему управлять собой.

Комментарии

Ли Цюань: «Умей заставлять противника утомляться и не позволяй ему беречь силы».

Ду My: «Когда вынуждаешь самого неприятеля подходить, ждешь его со свежими силами. А если не заставлять неприятеля самого подходить, утомишься сам».

Мэй Яочэнь: «Умей вынуждать самого неприятеля подходить – тогда неприятель будет утомлен. Я не иду навстречу неприятелю и поэтому сберегаю силы».

Уметь заставить противника подойти – значит заманить его выгодой. Уметь не дать противнику подойти – значит остановить его, нанеся ему урон.

Комментарий

Чжан Юй: «Если можно, повелевая противником, заставить его придти и принять бой, его сила будет пустой, а если уклониться от сражения самому, моя сила останется полной. Таково искусство делать себя наполненным, а неприятеля – пустым».

Поэтому, даже когда противник полон сил, умей[92] утомить его; даже когда у противника вдоволь продовольствия, умей заставить его голодать; даже когда противник находится в безопасности, умей заставить его выступить в поход.

Комментарии

Цао Цао: «Иди туда, куда обязательно поспешит неприятель, нападай там, где неприятель обязательно будет спасать себя. Не давай ему покоя нападениями. Отрезай неприятелю пути снабжения, чтобы он голодал».

Чжан Юй: «Если я первым поднимаю войска, то я – гость, а противник – хозяин. У гостя будет нехватка провианта, а у хозяина провианта будет с избытком».

Выступай туда, куда неприятель обязательно[93] поспешит сам, но поспешай туда, где неприятель не ожидает нападения.[94]

Войско способно пройти тысячу ли и при этом не утомиться, если оно идет там, где не встречает отпора.

Комментарии

Цао Цао: «Надо делать так, чтобы неприятель не мог поспеть за моим маневром и защититься. Выступай туда, где свободно, нападай там, где у неприятеля пусто».

Ду My: «Угрожай на востоке, а нападай на западе, делай вид, что нападаешь спереди, а наноси удар сзади».

Чжан Юй: «Заполняй пустое пространство и нападай там, где противник не готов. В таком случае даже после долгого перехода воины не будут утомлены».

Напасть и при этом наверняка взять – значит напасть там, где неприятелю невозможно держать оборону. Обороняться и при этом наверняка удержать – значит держать оборону там, где неприятелю невозможно напасть.

Поэтому тот, кто искусен в нападении, делает так, что неприятель не знает, где ему обороняться. Тот, кто искусен в обороне, делает так, что неприятель не знает, где ему нападать.

Комментарии

Цао Цао: «Свое положение разглашать нельзя. Нападать нужно там, где пусто».

Ду Му: «Свое положение перед атакой или при создании обороны нельзя разглашать».

Мэй Яочэнь: «Искусный в нападении скрывает острие своей атаки. Искусный в обороне не имеет разрывов в своей позиции».

Столь утонченно, столь сокровенно![95] Даже формы его узреть невозможно! Столь одухотворенно, столь божественно! Не услышишь ни малейшего шороха! Так можно стать властелином судьбы противника.[96]

Комментарии

Ли Цюань: «Здесь говорится о применении нерегулярных и регулярных маневров. Тонкости нападения и обороны невозможно описать в словах. Кто постиг утонченно-духовное, владеет судьбой противника».

Ду Му: «Утонченное – это покоящееся, одухотворенное – это движущееся. Покоятся, находясь в обороне; движутся в нападении. Жизнь и смерть противника находится в моих руках».

Господин Хэ: «Закон пустоты и полноты в военных действиях состоит в одухотворенно-утонченном. Мою наполненность противник видит как пустоту, а мою пустоту противник видит как наполненность. Наполненность же противника я могу сделать пустотой, а его пустоту я могу сделать полнотой. Противник не может познать мою пустоту и полноту, а я могу управлять пустотой и полнотой противника. Даже если противник как будто собирается напасть на западе, я готовлюсь к отражению угрозы на востоке. Вот почему переход от обороны к нападению определяется соотношением пустоты и наполненности. Находясь в обороне, я полностью скрываю себя. Я погружаюсь в бездонную пучину и пребываю в непостижимой сокровенности. Но всякая форма обретает завершенность в бесформенном, все звуки обретают полноту в беззвучном. Таков предел взаимодействия пустоты и наполненности».

Чжан Юй: «Искусство обороны и нападения утонченно-сокровенно и божественно-потаенно: нельзя зафикисировать ни одной формы, нельзя услышать ни одного звука. Поэтому жизнь и смерть противника определяются мною».

Когда противник не в силах дать отпор нападению, это значит, что удар был нанесен в его пустоту. Когда противник не в силах преследовать отступающих, это значит, что отступают так быстро, что их невозможно догнать.[97]

Комментарии

Цао Цао: «Войско должно нанести удар в слабое место неприятеля и быстро отступить».

Мэй Яочэнь: «Когда я наношу удар в слабое место неприятеля, меня нельзя остановить. Когда я ухожу, сообразуясь со слабостями противника, меня нельзя догнать».

А посему, если я хочу сразиться, пусть даже противник насыпает высокие валы и роет глубокие рвы, – он будет вынужден вступить со мною в бой, ибо я нападу на то место, которое он непременно станет спасать.

Если я не хочу вступать в бой, я займу позицию и стану ее защищать. Тогда противник не сможет вступить со мной в битву, ибо я заставлю его изменять свои планы.

Комментарии

Цао Цао: «Я перережу неприятелю пути снабжения, прегражу ему путь к отступлению и нападу на предводителя войска».

Ду My: «Если я – хозяин, а неприятель – гость, я перережу неприятелю пути снабжения и прегражу ему путь к отступлению. Если же неприятель – хозяин, а я – гость, я нападу на вражеского предводителя».

Чжан Юй: «Смущай противника своими маневрами, чтобы не давать ему исполнить задуманное».

Поэтому, если я покажу противнику какую-либо форму,[98] а сам этой формы иметь не буду, я сохраню цельность, а противник разделится на части. Сохраняя цельность, я буду представлять собой единое. Противник, разделившись, предстанет, как десять частей. Тогда я смогу напасть на каждую из этих частей вдесятеро превосходящими силами. У меня сил будет много, а у противника мало. Тому, кто умеет множеством воинов ударить по малочисленному войску, в противостоянии с неприятелем будет легко.[99]

Комментарии

Цао Цао: «Когда форма скрыта, неприятель в растерянности и разделяет свои силы, чтобы противостоять мне».

Мэй Яочэнь: «Противник имеет форму, а моя форма не видна, поэтому он разделяет свои силы, чтобы противостоять мне».

Чжан Юй: «Надо добиться того, чтобы мою регулярную позицию неприятель воспринимал как обходной маневр, а мой обходной маневр – как регулярную позицию. Создавать видимость формы – значит нерегулярное представлять обычным, а обычное – нерегулярным. Одно непрерывно сменяется другим, так что противник оказывается неспособным их различить, и тогда у меня как бы нет формы. Когда моя форма не видна, противнику приходится разделять свои силы, чтобы противостоять мне».

Нельзя узнать место, где я дам бой противнику. А если этого знать нельзя, противнику приходится готовиться к бою во многих местах. Поскольку же противник изготавливается к бою во множестве мест сразу, там, где я завязываю бой, его силы будут малочисленны.

Поэтому, если он изготовится к бою впереди, у него будет мало сил позади. Если он изготовится к бою позади, у него будет мало сил впереди. Если он изготовится к бою слева, у него будет мало сил справа. Если он изготовится к бою справа, у него будет мало сил слева. У того, кто ждет боя повсюду, сил повсюду будет мало.

У кого сил мало, тот думает только о том, как устоять. У кого сил много, тот заставляет других думать о том, как устоять против него.[100]

Комментарии

Ду My: «Кто скрывает свою форму, у того сил много, а у того, кто разделяет свои силы, сил недостаточно. Имеющий много сил, обязательно победит, а имеющий мало сил обязательно потерпит поражение».

Чжан Юй: «Тот, у кого сил мало, разделяет свои силы и всюду готовится к бою. Тот, у кого много сил, вникает только в потенциал обстановки и заставляет противника готовиться к отражению нападения».

Комментарий переводчика

Как показывает суждение Чжан Юя, в последней фразе этого пассажа речь идет о владении стратегической инициативой, что позволяет, по слову Сунь-цзы, «управлять противником и не позволять противнику управлять тобой».

Поэтому, зная место боя и день боя, можно отправляться в бой хоть за тысячу ли. Если же не знать места боя, не знать и дня боя, левое крыло войска не сможет защитить правое, а правое крыло не сможет защитить левое, передовой отряд не сможет защитить задние ряды, а задние ряды не смогут защитить передовой отряд. Эта истина тем более справедлива как для большого расстояния, составляющего несколько десятков ли, так и для близкого расстояния в несколько ли.

Комментарии

Цао Цао: «Посредством расчетов устанавливай место и время сражения».

Чжан Юй: «Когда не знают, в каком месте и в какое время предстоит сразиться с неприятелем, невозможно сосредоточить силы для организации отпора, и оборона не будет прочной».

По моему разумению, пусть даже у жителей Юэ[101] войск много, как это поможет им добиться победы? Вот почему говорится: «Победу можно сделать».[102]

Комментарии

Ду My: «Достижение победы зависит от меня самого, поэтому здесь говорится, что победу можно сделать».

Чжан Юй: «В главе “Диспозиции” сказано, что победу можно знать, но нельзя сделать. Почему же здесь говорится, что победу можно сделать? В главе “Диспозиции” речь идет о потенциале нападения и обороны и отмечается, что, если противник хорошо подготовлен, обеспечить победу невозможно. Здесь же говорится о войсках Юэ, которые не знают места и времени предстоящего сражения и поэтому сказано, что победу можно сделать».[103]

Даже если у противника будет много войска, можно сделать так, что он не сможет применить его в бою. Посему, оценивая противника, узнают достоинства и упущения его планов. Воздействуя на противника, узнают законы, управляющие его движением и покоем. Показывая противнику ту или иную форму, узнают места, где он может сберечь себя или погибнуть. Сталкиваясь с противником, узнают, в чем у него избыток и чего ему не хватает.

Поэтому вершина в применении форм построения войска – это достигнуть отсутствия формы. Когда форма отсутствует, даже глубоко проникший лазутчик не сможет ничего подглядеть и даже умнейший советник не сможет ничего предложить.

Комментарии

Мэй Яочэнь: «Войско изначально имеет форму, но когда пустота и полнота не проявляются вовне, оно лишается формы, и это есть предел военного искусства».

Господин Хэ: «Построение войск – это внешнее, а постижение перемен – внутреннее. Когда действуют сообразно формам противника, постороннему взгляду увидеть это трудно. Сие можно назвать одухотворенной утонченностью!»

Чжан Юй: «Образами пустоты и наполненности показывают свою форму противнику, а противник неспособен постичь ее исток, так что в конце концов приходишь к отсутствию формы».

Когда, следуя превращениям форм противника, предоставляют рядовым воинам одержать победу, сами воины не могут этого понять. Все люди[104] знают ту форму, посредством которой я победил, но не знают той формы, посредством которой я обеспечил себе победу. Поэтому победу в бою нельзя добыть дважды одним и тем же способом; она проистекает из умения соответствовать неисчерпаемости самой формы.

Комментарии

Цао Цао: «Победы достигают, следуя формам противника. Невозможно одной формой одолеть все множество форм. Еще говорят: “Не пытайся знать заранее”. Все люди знают, каким образом я одерживаю победу, но никто не знает, что я одерживаю ее благодаря тому, что следую формам неприятельского войска».

Ли Цюань: «Победу в сражении знают все. Закон же, обеспечивающий победу, глубок и тонок, людям он неведом. Победу нельзя одержать, подражая прежним случаям. Следуя уместному, владей переменами».

Мэй Яочэнь: «Знают лишь зримые признаки достижения победы, но не знают образов, приведших к победе».

Форма войска – все равно что вода: форма воды заключается в том, чтобы избегать высоты и стремиться вниз; а форма войска состоит в том, чтобы избегать полноты и наносить удар там, где пусто. Течение вод зависит от местности, по которой они текут. Достижение же войском победы зависит от положения противника.

Войско не имеет постоянного потенциала, вода не имеет постоянной формы.[105] Тот, кто, следуя противнику,[106] владеет переменами и превращениями[107] и так одерживает победу, можно сказать, достиг божественного разумения!

Комментарии

Цао Цао: «Когда потенциал достигает высшей точки, он иссякает. Когда форма проявляется, ей суждено погибнуть. Поэтому того, кто достигает победы, следуя переменам и превращениям противника, можно уподобить божеству».

Ли Цюань: «Можно ли одержать победу, не используя свойств неприятеля? Плохо снаряженное войско не выдержит длительного противостояния. От войска, обремененного тяжелым вооружением и большим обозом, легко оторваться с помощью ложных маневров. Если неприятельские воины вспыльчивы, их надо оскорбить. Если вражеский военачальник заносчив, нужно вызвать в нем презрение к противнику. Если он недоверчив, нужно посеять в нем сомнение. К победе идут, используя особенности неприятеля».

Ду My: «Потенциал войска проявляется в зависимости от противника. Потенциал не пребывает во мне, поэтому нет постоянного потенциала. Так же форма воды определяется местностью: форма не пребывает в воде, и потому нет постоянной формы. Вода, устремляясь вследствие наклона местности вниз, может нести с собой камни. Войско, следуя противнику, может претерпевать перемены и превращения, словно оно одухотворено».

Цзя Линь: «Наблюдая проявляющиеся или исчезающие формы противника, я постигаю их причину и добиваюсь победы».

Мэ Яочэнь: «Следуй пустоте и наполненности; сообразуясь с неприятелем, создавай потенциал, следуя условиям местности, принимай форму. Если будешь превращаться в этом следовании, тебя невозможно будет постичь».

Чжан Юй: «В пустоте и наполненности, в силе и слабости надо следовать противнику и так одерживать победу. Когда потенциал войска установлен, можно, следуя действиям противника, добиться победы: такая утонченность божественна».

Вот и среди пяти[108] элементов мира нет одного неизменно побеждающего; среди четырех времен года нет одного неизменно сохраняющего свое положение. Солнце светит то недолго, то продолжительно,[109] луна то умирает, то воскресает.[110]

Комментарии

Цао Цао: «Потенциал войска не имеет постоянства, он увеличивается и уменьшается в зависимости от действий противника»

Мэй Яочэнь: «Все эти образы сообщают о том, как войско следует неприятелю».

Чжан Юй: «Слова о том, что среди пяти элементов нет царя, четыре времени года сменяют друг друга, солнце и луна усиливаются и ослабевают, указывают, что в потенциале войска нет ничего устойчивого».

Глава седьмая

ВОЕННОЕ ПРОТИВОБОРСТВО

Комментарии

Цао Цао: «Здесь говорится о борьбе двух армий за победу».

Ли Цюань: «Борьба – это соперничество за выгоду. Определив пустоту и полноту, можно бороться с противником за победу».

Чжан Юй: «Заголовок “Военное противоборство” означает, что два войска стоят друг против друга и борются за победу. Сначала познай пустоту и наполненность у себя и у противника, а потом можно бороться с противником за победу».

Сунь-цзы сказал: Правило ведения войны таково: полководец, получив повеление от государя, сводит вместе войска, собирает людей и, войдя в соприкосновение с противником, занимает позицию. Нет ничего труднее чем борьба войск.

Самое трудное в борьбе между двумя армиями – это превратить обходной путь в прямой, а из несчастья извлечь выгоду. Поэтому тот, кто отправляется в поход по обходному пути и притом умеет отвлечь противника выгодой, даже выступив позже неприятеля, приходит к цели раньше него.[111] Вот что означает понимать тактику обходного движения.

Комментарии

Цао Цао: «Показываешь, что выступаешь далеко, а отправляешься в место гораздо более близкое и приходишь прежде неприятеля».

Ду My: «Сделать обходной путь прямым означает: показать неприятелю, что собираешься идти далеко, отчего бдительность неприятеля ослабнет. Можно отвлечь неприятеля некоей выгодой, так что внимание его рассеется. Тогда можно ударить по нему там, где он не ждет нападения».

Цзя Линь: «На войне войска соперничают в том, чтобы первым занять выгодную позицию. Если этим местом завладеть не удается, победа над противником будет упущена».

Чжан Юй: «Желая оспорить у противника выгодную позицию вблизи, нужно прежде отвести свои войска назад и позволить противнику завладеть маленькой выгодой, чтобы он не подумал, что мои войска могут идти вперед. Так можно, выступив позже него, прийти на место раньше него. Это называется превратить окольное движение в прямое».

Посему военное противоборство приносит выгоду, и то же противоборство[112] угрожает гибелью. Если бороться за выгодную позицию сразу всеми силами и с полным снаряжением, цели не достигнуть. Если же бороться за выгоду, отказавшись от лишнего снаряжения, можно потерять обоз.

Комментарии

Цао Цао: «Искусный полководец все направляет себе на пользу, а неискусный во всем готовит себе гибель».

Чжан Юй: «Когда знающий вступает в борьбу, он извлекает из нее выгоду. Когда обыкновенный человек вступает в борьбу, он создает себе опасность. Умный полководец знает, как использовать обходной и прямой пути, а глупый не знает».

Поэтому, когда для того, чтобы занять выгодную позицию, приказывают войску снять доспехи и идти днем и ночью, удваивая переходы и не останавливаясь на отдых, на расстояние в сто ли, командующие всеми тремя армиями[113] будут взяты в плен; сильные вырвутся вперед, слабые отстанут, и из всего войска до цели дойдет одна десятая часть.

Комментарий

Цао Цао: «Никогда нельзя вступать в бой сразу после перехода на сотню ли».

Когда приказывают идти на выгодную позицию за пятьдесят ли, поражение ожидает командующего передовой армией, и из всего войска доходит половина.

Когда отправляются на выгодную позицию за тридцать ли, до цели доходят две части из трех.[114]

Комментарии

Цао Цао: «Если идти на близкое расстояние, воины не будут гибнуть, а войско не потерпит поражение».

Ду My: «При коротком переходе не будет погибших».

А потому войско, лишившееся обоза, обречено на гибель. Войско, лишившееся провианта, обречено на гибель. Войско, лишившееся запасов, обречено на гибель.

Поэтому тот, кто не знает замыслов удельных правителей, не может наперед заключать с ними союз. Тот, кто не знает особенностей местности – находящихся там гор и лесов, насыпей и рвов, топей и болот, – не может вести войско. Тот, кто не использует проводников из местных жителей, не может извлечь выгоды из местности.

Поэтому военные действия основываются на обмане; они начинаются вследствие стремления к выгоде, а развиваются посредством разделения и слияния сил.

Комментарии

«Книга Перемен»: «Три армии приходят в движение вследствие выгоды».

Цао Цао: «Войско то разделяется, то сливается, изменяясь сообразно действиям противника».

Ду My: «Войско то разделяется, то сливается, тем самым вводя в заблуждение неприятеля. Видя, что противник приспосабливается к твоей (видимой) форме, можно измениться и одержать победу».

Господин Хэ: «Принимая определенную форму и показывая определенную силу, вводишь неприятеля в заблуждение».

Чжан Юй: «То разделяешь свою форму, то собираешь свой потенциал. Нужно всегда действовать в зависимости от неприятеля и творить перемены и превращения».

Двигаясь, нужно быть быстрым, как ветер. Покоясь, нужно быть недвижным, как лес. В атаку нужно бросаться, как огонь, а в обороне быть неколебимым, как гора. Нужно быть непроницаемым, как ночной мрак, и стремительным, как удар грома

Комментарий

Мэй Яочэнь: «Нападая, не имей зримого образа. Стой на месте покойно, как лес, не впадая в суету. Держа оборону, будь, как неприступная круча. Будь непостижим, как бездонная тьма. Будь так быстр, чтобы невозможно было уклониться от твоего удара».

Занимая селения, разделяй на части свое войско. Захватывая земли, распределяй их между теми, кто достоин награды.[115] Прежде чем начать действовать, взвесь все возможности.

Комментарии

Цао Цао: «Обеспечивай себе победу сообразно положению противника. Начинай действовать, взвесив возможности противника».

Ду My: «Если в неприятельских селениях нет обороняющихся войск, их богатства легко захватить. Нужно разделить войско и послать воинов сразу во все стороны, чтобы у каждого было свое направление действий. Занимая земли, нужно раздавать их тем, кто имеет заслуги».

Тот, кто раньше составит план использования обходного и прямого пути, тот победит. Таков закон противостояния на войне.

Комментарий

Мэй Яочэнь: «Взвесь выгоду и вред – и действуй. Кто прежде определит значение дальних и близких расстояний, тот победит».

В «Военных уложениях»[116] сказано: «Когда слова невозможно расслышать, используют гонги и барабаны. Когда глаза не могут рассмотреть, используют знамена и бунчуки».

Гонги, барабаны, знамена и бунчуки позволяют добиться того, что у людей[117] имеются как бы общие глаза и уши. Если все сосредоточены на одном, храбрый не может в одиночку выступить вперед, трусливый не может в одиночку отойти назад. Таков закон управления множеством людей.

Поэтому в ночном бою применяют много огней и барабанов, в дневном бою применяют много знамен и бунчуков, чтобы таким способом ввести в заблуждение глаза и уши противника.

Поэтому у войска можно отнять его дух (ци), у полководца можно отнять его решимость.[118]

Комментарии

Ли Цюань: «Дух – это мужество войска. Отнять дух – значит отнять его храбрость. Рассердив человека, можно вызвать в нем ярость; смутив его, можно его запутать; отвлекая его, можно лишить его бдительности; льстя, можно внушить ему гордыню: так можно отнять сердце у человека».

Чжан Юй: «Дух – это то, в чем имеют опору сражающиеся воины. Когда эти живые существа, наполненные кровью, при звуке барабанов встают на бой, не страшась смерти, так происходит потому, что в них силен дух. Когда дух крепок, сражение выигрывают даже без боя. Сердце – это господин полководца. Порядок и беспорядок, отвага и трусость проистекают из сердца».

По этой причине у людей утром дух свеж, днем он увядает, а вечером иссякает. Поэтому тот, кто умеет вести войну, избегает противника, когда его дух бодр, и нападает на него, когда дух его увядает или иссякает: вот что значит иметь власть над духом.

Комментарии

Ду Му: «Сердце – это то, благодаря чему полководец может воевать».

Господин Хэ: «Прежде нужно укрепить собственное сердце, а потом можно отнять сердце у неприятельского полководца. В “Законах Сыма” сказано: “Когда изначальное сердце крепко, свежий дух побеждает”».

Сохраняя порядок,[119] ожидай беспорядка; сохраняя покой, ожидай беспокойства: вот что значит иметь власть над сердцем.

Комментарии

Ли Цюань: «Контролируй перемещения противника и пользуйся ими».

Ду My: «Когда изначальное сердце крепко, нужно только выправлять его, чтобы оно было покойно и твердо, не было обременено заботами, не прельщалось выгодой, дожидалось беспорядка в стане неприятеля – тогда можно послать войска для удара».

Мэй Яочэнь: «Когда встречаешь неприятеля с невозмутимым спокойствием, сердца воинов тоже покойны».

Имея все вблизи, ожидай приходящих издалека; будучи полон сил, ожидай утомленных; будучи сытым, ожидай голодных: вот что значит иметь власть над силой.

Комментарии

Ли Цюань: «Здесь говорится о потенциалах хозяина и гостя».

Чжан Юй: «Здесь разъясняется, каким образом, искусно распоряжаясь собственными силами, можно создать трудности для сил неприятеля».

He идти против знамен противника, когда они в полном порядке; не нападать на стан противника, когда он устроен добротно:[120] вот что значит иметь власть над переменами.

Поэтому правила ведения войны таковы: если противник занимает высоты, не иди на него вверх по склону; если у него за спиной возвышенность, не располагайся против него; если он притворно убегает, не преследуй его; если он полон сил, не нападай на него; если он выставляет приманку, не проглатывай ее; если войско противника возвращается домой, не останавливай его; если окружаешь войско противника, оставь в окружении брешь; если он находится в безвыходном положении, не тесни его.[121]

Таковы правила ведения войны.

Комментарии

Цао Цао: «Здесь говорится о потенциале позиции на местности».

Ду My: «Избегай наполненности у противника».

Ван Си: «Если потенциал обстановки не требует от противника бегства, значит, отступая, он непременно задумал хитрость, и потому преследовать его нельзя».

Цао Цао: «В “Законах Сыма” сказано: “Окружай с трех сторон, оставь свободной одну сторону”».

Мэй Яочэнь: «Подводи к тому, чтобы противник сник духом».

Ли Цюань: «Окружая неприятеля, нужно оставить открытой одну сторону, показывая ему, что окружение не полное. Если он будет окружен со всех сторон, то непременно будет стойко обороняться, и одолеть его будет трудно».

Глава восьмая

ДЕВЯТЬ[122] ИЗМЕНЕНИЙ

Комментарии

Цао Цао: «В изменениях регулярных действий войска имеется девять способов».

Чжан Юй: «Изменения нельзя ограничить общепринятыми правилами, их претворяют по мере надобности. В противостоянии с противником необходимо знать девять изменений. Вот почему эта глава помещена вслед за главой “Военное противостояние”».

Чжан Цзюйчжэн: «Девятка – это предел чисел, изменения не исчерпываются общепринятыми правилами. Изменения происходят, когда случается то или иное событие».

Сунь-цзы сказал: Правила ведения войны таковы: [полководец, получив повеление от государя, сводит вместе войска и собирает людей].[123]

В низине[124] лагерь не разбивай.

Комментарии

Цао Цао: «В низине невозможно закрепиться, ибо ее может залить вода».

Мэй Яочэнь: «В горном лесу, в ущелье и в низине нельзя останавливаться, ибо в таких местах невозможно закрепиться».

В местности, где сходятся владения разных царств, веди переговоры и заключай союзы.

Комментарии

Цао Цао: «Заключай союзы с удельными правителями».

Чжан Юй: «В местности, открытой со всех сторон и имеющей по соседству разные царства, надо заключать побольше союзов и получать поддержку».

В бесплодной местности не оставайся надолго.

Комментарий

Ли Цюань: «Там, где нет источников и колодцев, пасущегося скота и хвороста, нельзя устраивать стоянку».

Если ты окружен, выходи из положения с помощью хитрости.

Комментарии

Господин Мэн: «В отчаянном положении можно придумать, как обмануть противника».

Ли Цюань: «Исходя из особенностей местности, можно понять, как выйти из положения».

Мэй Яочэнь: «Совершая сложные маневры, нужно придумать необычные ходы».

Если тебе грозит смерть, смело сражайся.

Комментарии

Ли Цюань: «Поставь воинов там, где им будет грозить смерть, – и каждый из них будет сражаться за свою жизнь».

Господин Хэ: «Если воины перед лицом смерти будут храбро сражаться, они сохранят себе жизнь. Если же они не станут сражаться, их дух увянет, а провиант кончится. Как же тогда избежать смерти?»

Бывают дороги, по которым не идут.[125]

Комментарии

Цао Цао: «По сильно пересеченной местности идти не следует, поэтому нужно прибегнуть к изменениям».

Мэй Яочэнь: «Нужно избегать пересеченной местности».

Бывают войска, на которые не нападают.[126]

Комментарии

Цао Цао: «Даже если на неприятельское войско можно напасть, заняв боевую позицию после долгого движения по пересеченной местности, не будешь иметь пространства для маневра позади и крупную победу одержать не удастся. А если неприятель, подвергнувшись нападению, не будет иметь пути для отхода, он будет сражаться с отчаянием обреченного».

Чжан Юй: «Когда позиция неблагоприятна, а выгода от победы невелика, нападать на противника не следует».

Бывают крепости, за которые не борются.[127]

Комментарий

Цао Цао: «Когда маленький город хорошо укреплен и имеет в достатке провианта и фуража за такой город воевать не следует. Однажды я, следуя этому правилу, не стал осаждать в области Сюйчжоу крепости Хуа и Фэй, но захватил 14 уездных городов».

Чжан Юй: «Нельзя атаковать крепость, если ее будет невозможно удержать или если она, оставшись в руках неприятеля, не причинит беспокойства».

Бывают местности, которые не оспаривают.[128]

Комментарий

Цао Цао: «Если выгода от местности невелика и существует большая вероятность того, что ее придется оставить, не следует прилагать усилия для того, чтобы ее отстоять».

Бывают приказания государя, которых не исполняют.[129]

Комментарии

Цао Цао: «Ради пользы для военных действий можно не исполнять приказаний государя».

Ду Му: «В “Вэй Ляо-цзы” сказано: “Войско – орудие несчастья, война не согласуется с человечностью и справедливостью. Командующий армией имеет власть над жизнью и смертью, и в этом он не имеет никого над собой: вверху для него нет Неба, внизу для него нет Земли, впереди для него нет противника, позади для него нет государя”».

Поэтому полководец, который знает, как на месте извлечь пользу из девяти изменений, умеет применять войска.

Полководец, который не знает, как извлечь пользу из девяти изменений, не умеет воспользоваться преимуществами местности, даже если знает ее свойства.

Когда полководец, командуя войсками, не знает искусства девяти изменений, он не может применить в деле людей, даже если ему известны «Пять выгод».[130]

Комментарии

Цао Цао: «Здесь говорится о пяти обстоятельствах, упоминаемых ниже. Еще есть мнение, что девять изменений – это пять изменений».

Цзя Линь: «Пять выгод суть пять изменений, которые входят в число девяти изменений. Пять изменений суть следующие: когда путь и близок, но проходит по пересеченной местности и им не идут; когда на противника можно напасть, но известно, что он будет сражаться на смерть; когда на город можно напасть, но знают, что в нем довольно пищи, сильное войско и знающий полководец; когда за местность можно соперничать, но знают, что удержать ее будет трудно, а захватывать – бесполезно; когда государь отдает приказ, но известно, что он принесет вред на войне и поэтому его не исполняют. Тот, кто жаден до этих пяти выгод, а не знает их изменений, тот не знает, как применить в деле людей».

Ван Си: «Тот, кто знает пять выгод местности, но не понимает их изменений, подобен тому, кто играет на цитре с приклеенными струнами».

По этой причине мудрый человек в своих размышлениях непременно принимает в расчет одновременно[131] и выгоду, и вред. Учитывая выгоду, он действует надежно. Учитывая вред, он действует так, чтобы избежать затруднений.

Комментарии

Цао Цао: «Находясь в благоприятном положении, думай о вреде. Находясь в неблагоприятном положении, думай о выгоде. Необходимо все тщательно взвешивать. Составляя план, нельзя допустить, чтобы пять свойств местности причинили вред. Вот что значит “действовать надежно”. Помышляя о выгоде, нельзя не думать и о вреде».

Чжан Юй: «Когда мудрый размышляет о делах, то, находясь в благоприятном положении, он думает о вреде. А, находясь в неблагоприятном положении, думает о выгоде. Вот что значит “проницать изменения”. Когда, видя выгоду, думаешь о вреде, можно избавить себя от трудностей».

Поэтому удельных правителей можно подчинить, причиняя им вред. Их можно заставить служить себе, обременяя заботами. И их можно побудить устремиться к чему-либо обещанием выгоды.

Комментарии

Цао Цао: «Используй заботы противника, чтобы навредить ему».

Ду Му: «Здесь говорится о том, как обременить неприятеля трудами, чтобы он не имел отдыха. Заботы здесь – это войско, богатство государства, согласие между людьми и управление».

Цзя Линь: «Есть только один способ смутить удельного правителя: нужно опорочить мудрых людей среди его приближенных и подослать к нему людей испорченных, дабы они расстроили управление в его землях. Надо прибегнуть к обману и клевете, а с помощью слухов посеять рознь между верхами и низами. Послав в дар музыкантов и красивых женщин, можно испортить нравы в его владениях».

Правило использования войск заключается в том, чтобы не уповать на то, что противник не придет, а уповать на то, с чем я могу его встретить; не уповать на то, что он не нападет, а уповать на то, что он не будет иметь возможности на меня напасть.

Комментарии

Цао Цао: «В спокойное время ревновать об опасности – это постоянное занятие».

Ван Си: «Вот подлинная наполненность на войне».

Господин Хэ: «В книге “Планы царства У” сказано: “В мирное время благородный муж держит меч под рукой”».

Чжан Юй: «Нужно помнить об опасностях и заранее предупреждать их».

Поэтому для полководца существует пять опасностей: если он будет искать смерти, он легко может погибнуть;

Комментарии

Цао Цао: «Кто безрассудно храбр, непременно ищет смертельного поединка и не умеет уступать. Такой может легко попасть в западню».

Господин Х э: «В “Законах Сыма” сказано: “Кто превыше всего ставит смерть, не сможет победить”. Это означает, что победы нужно достигать хитростью».

Чжан Юй: «Когда полководец храбр, но не умеет составить план действий, нет нужды с ним сражаться. Следует заманить его в ловушку и убить».

если он будет думать только о спасении своей жизни, он легко может попасть в плен;

Комментарии

Цао Цао: «Такие, даже оказавшись в благоприятном положении, боятся идти вперед».

Господин Хэ: «В “Законах Сыма” говорится: “Кто превыше всего ставит жизнь, всегда будет нерешителен”. Нерешительность порождает большие неприятности».

если он чересчур вспыльчив,[132] его легко можно рассердить;

Комментарии

Цао Цао: «У вспыльчивого человека легко вызвать припадок гнева».

Мэй Яочэнь: «Кто слишком горяч, того легко побудить к опрометчивым действиям».

если он чересчур щепетилен, его легко можно оскорбить;

Комментарии

Цао Цао: «Щепетильным человеком легко повелевать по своему усмотрению, вызывая в нем обиду».

Ду My: «Здесь говорится о том, что, даже если неприятельское войско занимает хорошо укрепленную крепость, но его предводитель очень вспыльчив, то в припадке ярости он выйдет на бой. А если он излишне щепетилен, можно выманить его на бой, оскорбив».

если он чересчур добр к людям, его легко можно поставить в затруднительное положение.

Комментарии

Цао Цао: «Нужно выставить для противника хорошую приманку. Если он любит людей, то он из нравственных побуждений бросится их спасать».

Ли Цюань: «Нужно напасть на то, что он любит. И тогда он, бросив тяжелое снаряжение, поспешит на помощь. Если он любит своих людей, можно составить план с учетом этого».

Эти пять опасных свойств суть слабости полководца, которые приносят несчастья на войне. Когда войско терпит сокрушительное поражение, а его предводитель погибает, это обязательно случается вследствие пяти опасностей. Надлежит тщательно обдумать сие.[133]

Комментарии

Господин Хэ: «Талант полководца во все времена редок, нечасто случается так, что все достоинства полководца сходятся в одном лице. Поэтому Сунь-цзы в начале своей книги говорит: “Быть полководцем – значит быть мудрым, внушающим доверие, человечным, храбрым и строгим”. Вот в чем состоит полнота полководческого таланта».

Чжан Юй: «Заурядный полководец держится за одно и не способен к изменениям, поэтому судит обо всем со своей личной точки зрения и причиняет зло своему войску. Мудрый не таков. Он хоть и храбр, а не погибнет; хоть и осторожен, а не цепляется за жизнь; хоть и тверд, а не обидит другого; хоть и щепетилен, а не будет обижаться; хоть и добр, а не создаст себе заботы. Он должен понимать изменения в обстановке и не держаться за одно правило».

Глава девятая

ИСПОЛЬЗОВАНИЕ[134] ВОЙСК

Комментарии

Цао Цао: «Действуй сообразно своему удобству».

Чжан Юй: «Познав изменения девяти видов местности, можно действовать сообразно своему удобству. Поэтому эта глава помещена после “Девяти изменений”».

Чжан Цзюйчжэн: «Здесь говорится о том, что войскам следует располагаться сообразно обстоятельствам столкновения с неприятелем».

Сунь-цзы сказал: Размещать войско и наблюдать за противником следует так: перевали через гору[135] и держись ближе к долине; разбивай лагерь на солнечной стороне[136] и на высоком месте, а, вступив в сражение, не иди вверх по склону. Вот так следует размещать войска в горах.

Комментарий

Ли Цюань: «Перевалив через гору, удобно охранять склоны, а в долине близки вода и трава. В горах можно располагаться на высоком месте. Если противник располагается выше, я не смогу захватить его».

Переправившись через реку, непременно занимай позицию подальше от воды. Если противник сам начнет переправляться через реку, не спеши нападать на него. Выгоднее дать ему переправиться наполовину, а уж потом ударить. Если сам хочешь вступить в бой с противником, не встречай его у самой реки, а расположись на возвышенном месте, и в бою не наступай против течения. Вот так следует размещать войска в случае боевых действий у реки.

Комментарии

Ли Цюань: «Завлекай неприятеля с тем, чтобы он решился на переправу. Выдвигайся к воде, встречая противника с тем, чтобы он был вынужден принять бой, не закончив переправу».

Цао Цао: «На воде тоже нужно располагаться вверху по течению».

При переходе через болотистую местность иди как можно скорее вперед, не задерживаясь. Если все же приходится принять бой посреди болота, нужно расположиться в траве у воды, а в тылу пусть будет лес. Так должно располагаться войско в низине.

Комментарий

Ли Цюань: «Если не успеваешь быстро пройти, принимай бой у воды, имея за спиной деревья. Если у воды есть деревья, не завязнешь в трясине».

В равнинной местности располагайся на открытом месте, но так, чтобы справа[137] и в тылу были возвышенности; впереди пусть будет низкое место, сзади высокое.[138] Так должно располагаться войско на равнине.

Комментарии

Цао Цао: «Открытое место удобно для колесниц и кавалерии».

Ли Цюань: «Выгода в бою особенно велика от правого фланга, поэтому его надо укрепить возвышенностью сзади. Впереди смерть – там я схожусь с противником. Позади смерть – я устраиваю свою позицию».

Эти четыре способа[139] благоприятного расположения войск позволили Желтому Владыке победить четырех императоров.[140]

Вообще на войне надо стремиться занимать возвышенности и избегать низин; надо почитать солнечные места и не ценить места затененные. Если уделять должное внимание здоровью людей и располагаться там, где всего в достатке,[141] среди воинов не будет болезней. Тогда непременно одержишь победу.

Комментарии

Цао Цао: «Полагайся на местность надежную и обеспечивающую выживание. Для пропитания держись поближе к тем местам, где есть вода и трава, ибо там можно пасти скот».

Мэй Яочэнь: «Когда располагаешься вверху, хорошо видишь вокруг, чувствуешь себя уверенно и имеешь хороший потенциал позиции. А когда находишься внизу, обзор затруднен, отчего начинаешь волноваться, и воевать становится трудно».

Если необходимо занять позицию среди холмов и курганов, насыпей и дамб, непременно располагайся на их солнечной стороне так, чтобы возвышенность находилась справа и позади. Вот в чем состоит выгода для войска и помощь от условий местности.

Если в верховьях реки прошли дожди и течение стало бурным, пусть тот, кто хочет переправиться, подождет, пока вода спадет.

Вообще говоря, если в окрестностях есть отвесные пропасти, природные колодцы,[142] природные темницы,[143] природные сети,[144] природные западни и природные расщелины, нужно не мешкая отдалиться от них и не подходить к ним близко. Удалившись от них сам, я должен заставить противника к ним приблизиться. Я должен стоять к ним лицом, а противник должен иметь их у себя за спиной.

Если на пути войска окажутся кручи и овраги, омуты и топи, покрытые ряской, густой лес и чащи кустарника, непременно тщательно обследуй их. Ибо в таких местах могут быть засады или лазутчики противника.

Комментарий переводчика

Во времена Сунь-цзы засада (наряду с заманиванием противника) уже была распространенным приемом в военных действиях. Нередко она именовалась «тройной засадой», поскольку воины, находившиеся в засаде, нападали на противника сразу с трех сторон. В китайских книгах по военной тактике и стратегии позднейших времен засада нередко рассматривается как третий, наряду с регулярными и нерегулярными маневрами, путь войны.

Если противник, сблизившись с моими войсками, сохраняет спокойствие, это значит, что он полагается на преимущества, которые предоставляют ему овраги.[145]

Если противник находится далеко от меня, но при этом вызывает меня на бой, это значит, что он хочет, чтобы я выдвинулся вперед.

Если противник расположился там, где к нему легко подступить, это значит, что он хочет извлечь из этого выгоду.

Если в лесу шевелятся ветки деревьев, это значит, что противник подходит.

Если устроены ограды из веток, это значит, что противник старается ввести в заблуждение.

Если птицы взлетают, это значит, что там спрятана засада.

Если звери разбегаются в испуге, это значит, что там кто-то скрывается.

Если пыль поднимается столбом, это значит, что едут колесницы.

Если пыль стелется низко на широком пространстве, это значит, что идет пехота.

Если пыль поднимается в разных местах, это значит, что там собирают хворост.

Если пыль взметается то в одном месте, то в другом, и ее немного, это значит, что там устраивают лагерь.

Если речи противника смиренны, а военные приготовления он наращивает, это значит, что он готовит наступление.

Если речи противника дерзки[146] и его войска спешат вперед, это значит, что он будет отступать.

Если легкие колесницы выезжают вперед на флангах, это значит, что противник выстраивается в боевой порядок.

Если противник, не понеся урона, просит мира, это значит, что у него есть тайные замыслы.

Если в стане противника царит оживление, а воины[147] выстраиваются в боевом порядке, это значит, что он будет выступать.

Если противник наполовину наступает и наполовину отступает, это значит, что он заманивает.

Если воины стоят, опираясь на оружие, это значит, что они голодают.

Если водоносы, зачерпнув воду, пьют сами, это значит, что они страдают от жажды.

Если противник видит выгоду для себя, но не выступает, значит, он устал.

Если птицы собираются в стаи, это значит, что там никого нет.

Если у противника ночью перекликаются дозорные, это значит, что там боятся нападения.

Если среди воинов нет порядка, это значит, что полководец не имеет авторитета.

Если знамена перемещаются с места на место, это значит, что в войске разброд.

Если командиры бранятся, это значит, что они устали.

Если коней закалывают на мясо, это значит, что у войска нет зерна.[148]

Если кувшины не ставят вверх дном[149] и не идут обратно в лагерь, это значит, что они – разбойники, готовые на крайность.

Если полководец разговаривает с воинами ласково и вкрадчиво,[150] это значит, что он уже не владеет своим войском.

Если он слишком часто раздает награды, это значит, что войско в трудном положении.

Если он слишком часто прибегает к наказаниям, это значит, что войско попало в беду.

Если он сначала жесток, а потом боится своего войска, это означает полное непонимание военного искусства.

Если от противника приходят гонцы, которые произносят заискивающие речи, это значит, что он хочет передышки.

Если его войско грозно выходит навстречу, но в течение долгого времени не вступает в бой и не отходит, это значит, что за ним надо тщательно наблюдать.

Войско усиливается не от того, что в нем становится больше воинов. Захватывают земли не потому, что оружия больше. Достаточно собрать свои силы, оценить противника и приложить ровно столько усилий, сколько требуется для того, чтобы одолеть противника.

А тот, кто не рассчитывает своих действий и легкомысленно относится к противнику, непременно сам станет его добычей.

Комментарии

Цао Цао: «Сопоставь свои силы и силы противника, а потом действуй. Продвигаются вперед потому, что не показывают своего наступления».

Чжан Юй: «Сила войска заключена не в том, что в нем воинов больше, а в том, что точно оценивается соотношение сил. Тот, кто грубой силой прокладывает себе дорогу вперед, успеха не добьется».

Ван Си: «Тот, кто, не умея понять обстановки, идет вперед, уповая лишь на силу оружия, обязательно станет добычей противника».

Если воинов подвергают наказанию прежде, чем в них появятся доверие и преданность[151] командиру, они не захотят подчиняться, а если они не подчиняются, их будет трудно использовать.

Если воины уже доверяют командиру и преданны ему, а наказаний не несут, их совсем нельзя будет использовать.

Комментарий

Мэй Яочэнь: «Добродетелью веди воинов к своей цели, милостью завоевывай их доверие. Когда командир не распространяет добродетель и милость, воины не будут подчиняться даже под страхом наказания. Они будут роптать и чинить помехи командиру».

Поэтому заставляй их повиноваться учтивостью, добивайся того, чтобы они действовали заодно, устрашением.[152]

Комментарии

Цао Цао: «Учтивость – это человечность, устрашение – это законы».

Ду Му: «Когда учтивость и устрашение применяются совместно, непременно одержишь победу».

Чжан Юй: «Учтивостью и милостью воодушевляй людей, устрашением и властью держи людей в узде. Применяя согласованно устрашение и ласку, непременно добьешься победы в войне».

Если в войске изначально есть дисциплина,[153] воины будут охотно исполнять любое указание.[154]

Если в войске изначально нет дисциплины, воины никакого указания исполнять не будут.

Комментарии

Ду My: «“Изначально” означает здесь “прежде”. Полководец в обычной мирной жизни должен прежде являть своим людям милость и доверие, а также силу приказов, тогда на войне в его войске все будут исполнять приказы».

Мэй Яочэнь: «“Изначально” означает “раньше”. Если приказы исполнялись раньше, воины будут слушаться указаний».

Господин Хэ: «Если подчиненные пренебрегают распоряжениями, как будут они слушаться указаний?»

Если приказы длительное время исполняются безупречно, это означает, что командир, и его воины действуют заодно.[155]

Комментарии

Мэй Яочэнь: «Если воины давно уже доверяют и подчиняются, в каком деле они откажутся следовать за командиром?»

Ван Си: «Тот, кто это постиг, сможет сосредоточить свои силы для достижения победы».

Чжан Юй: «Предводитель доверием побуждает своих людей к действию, а люди, имея доверие, служат предводителю. Вот что такое “верхи и низы действуют заодно”».

Глава десятая

ФОРМЫ МЕСТНОСТИ

Комментарии

Цао Цао: «Перед тем, как начать сражение, оцени формы местности, чтобы обеспечить победу».

Ли Цюань: «Выступив в поход, войско должно изменять свои действия в соответствии с формами местности».

Чжан Юй: «Когда войско находится в походе, на пятьдесят ли окрест воины должны ожидать неприятельской засады. Полководец должен сам осматривать местность, чтобы быть в состоянии составить план действий и определить места опасные и безопасные».

Сунь-цзы сказал: Формы местности бывают следующие: открытая,[156] наклонная, пересеченная, долинная, гористая, отдаленная.

Когда и я могу войти туда, и противник может придти, такая местность называется открытой. В открытой местности тот, кто первым расположится на возвышенности и притом на ее солнечной стороне, будет иметь пути подвоза провианта. Если он завяжет сражение, то будет иметь большое преимущество.

Комментарии

Цао Цао: «Так можно сдерживать противника».

Ду My: «Открытая местность – это место, куда можно придти со всех сторон и начать битву. Здесь нужно занять солнечную сторону высот и обеспечить пути подвоза провианта, не позволяя противнику перерезать их».

Когда легко войти, а возвращаться трудно, такая местность называется наклонной. В наклонной местности, если противник не готов к бою, выступив, победишь; если же противник готов к бою и с одного удара победить его не удается, возвращаться назад будет трудно. Выгоды из этого нельзя будет извлечь.

Комментарий

Ду My: «Наклонная местность означает: на местности есть косогор или круча, которые могут занять и мое войско, и войско противника. Они могут сцепиться мертвой хваткой, стараясь друг друга окружить или отогнать. Если противник не готов к бою, а я на него нападаю, он терпит поражение и потом уже не может спасти положение. Если же я не смог победить противника, он захватывает господствующие позиции, а мне уже трудно отойти назад».

Когда и мне выступать невыгодно, и противнику выступать невыгодно, такая местность называется пересеченной. В пересеченную местность не вступай, даже если противник предложит тебе нечто выгодное. Нужно отвести войска и уйти; заставив противника наполовину выдвинуться из этого места. Тогда следует напасть на него, и это принесет выгоду.

Комментарий

Чжан Юй: «То, что называется здесь “сделать нечто выгодное”, означает, что неприятель притворно отступает, заманивая меня в бой. Я не должен преследовать его, а должен сам отвести войска, давая ему возможность напасть. Если он не нападает, на этом дело кончается. Если же неприятель нападает, подожди, покуда его войско выйдет наполовину, и тогда внезапно ударь на него».

В долинной местности нужно постараться расположиться первым и обязательно занять узкие проходы, после чего ожидать подхода противника. Если же противник первым расположится на ней, не иди за ним, если он займет проходы, но иди за ним, если проходы он не займет.

Комментарий

Цао Цао: «Долинная местность означает узкую долину между двумя горными кряжами, в таком месте неприятель не может окружить мое войско, а я должен как можно быстрее занять проход и организовать там прочную оборону, после чего послать отряд, который нападет на противника. Если же первым проход займет неприятель, я не должен на него нападать. Если же неприятель займет только половину прохода, можно атаковать его с целью захвата выгодной позиции».

В гористой местности, если ты первым расположишься в ней, обязательно располагайся на высоте, и притом на солнечной стороне. Так следует ожидать подхода противника. Если же противник расположится в ней первым, отведи войска и уйди оттуда. Нельзя идти за ним.

В отдаленной местности силы противников равны. Обеим сторонам трудно вызвать неприятеля на бой, а если завяжется бой, выгоды не будет.

Комментарий

Ду Му: «Допустим, лагерь неприятеля отстоит от расположения моих войск на 30 ли. Если мои войска подойдут к лагерю противника и вызовут его на бой, мои воины будут утомлены, а неприятельские воины полны сил. Что делать в таком положении? Если обязательно нужно сражаться, надо перенести свой лагерь ближе к лагерю противника, а потом завязывать бой».

Эти шесть пунктов составляют учение о местности. Полководец, облеченный высокой ответственностью,[157] должен тщательно в них вникнуть.

Итак, войско может сдать позицию, может стать распущенным, может взбунтоваться, может развалиться, может погрязнуть в смуте и может обратиться в бегство. Эти шесть бедствий – не от природы, а от ошибок полководца.

Когда при равенстве сил противник может ударить всей своей мошью против десяти раздробленных частей,[158] это значит, что войско сдаст позицию.

Когда воины сильны, а командиры слабы, это значит, что в войске распущенность.

Когда командиры сильны, а воины слабы, это значит, что войско взбунтуется.

Когда высшие командиры по недовольству своему не выполняют приказов и, сойдясь с противником, самовольно завязывают бой, это значит, что полководец не знает их способностей и в войске царит развал.

Когда полководец слабоволен и не может проявить строгость, когда указания невнятны, командиры и воины пребывают в неопределенности, а войско выстраивается в боевой порядок вкривь и вкось, это значит, что в войске царит смута.

Когда полководец не умеет оценить противника, когда он свои малые силы выставляет против больших сил противника, когда он, будучи слаб, нападает на сильного, когда у него в войске нет отборных частей,[159] это значит, что войско обратится в бегство.

Эти шесть пунктов раскрывают причины поражения. Полководец, облеченный высокой ответственностью, должен тщательно в них вникнуть.

Формы местности способны помогать войску.

Комментарий

Чэнь Хао: «Условия погоды и времени года не так важны, как выгоды местности».

Путь[160] наилучшего полководца состоит в умении оценить противника, подготовить победу, учесть преграды и опасности, а также расстояния на местности.

Тот, кто умеет применить его в бою, непременно победит; а тот, кто не умеет, непременно потерпит поражение.

Комментарий

Ду My: «Главное в военном деле заключается в человечности, справедливости и осмотрительности. Постигнув формы местности, можно сделать их помощью войску. “Помощь” в некоторых списках записана словом “облегчение”. Все усилия на войне, способы обороны и нападения зависят от трудностей и преград, а также расстояний на местности».

Поэтому, если, согласно Пути войны, ты должен победить, непременно сражайся, хотя бы государь и говорил тебе: «Не сражайся».

Если, согласно Пути войны, получается так, что ты не можешь победить, тогда не сражайся, хотя бы государь и говорил тебе: «Непременно сражайся».

Комментарий

Мэй Яочэнь: «Когда полководец возглавляет войско, он имеет право не исполнять повелений государя».

Поэтому полководец, который идет в наступление не ради славы и отступает не потому, что страшится наказания, который печется только о людях и помышляет лишь о пользе для государя, есть сокровище государства.[161]

Комментарии

Ли Цюань: «И в наступлении, и в отступлении печешься о людях, а не о себе».

Мэй Яочэнь: «Добиваются победы, сохраняя людям жизнь, а кто не заботится о жизнях, тот готовит себе поражение».

Если будешь заботиться о воинах как о собственных детях, они пойдут за тобой, невзирая на все опасности.

Если будешь заботиться о воинах как о любимых сыновьях, они пойдут за тобой хоть на смерть.

Если же ты будешь ласков с ними и не будешь способен управлять ими, если будешь любить их, но не сумеешь приказывать,[162] когда в войске начнется смута, нельзя будет водворить порядок. В таком случае воины уподобятся непослушным детям, и применять их в деле будет невозможно.

Комментарии

Цао Цао: «Нельзя прибегать только к милостям или только к наказаниям, а если потакать их гневу или радости, позволяя им быть непослушными детьми, получится только вред».

Ду My: «В книге Хуанши-гуна сказано: “К воинам нужно быть снисходительным, но нельзя им потворствовать”. Нужно поощрять воинов милостями, обращаться с ними учтиво – вот что значит “быть снисходительным”. Нужно приструнивать их законами – вот что называется “нельзя потакать”. Слуху грозит опасность от звуков, поэтому звуки должны быть чистыми. Зрению опасны цвета, поэтому цвета должны быть ясными. Ум страшится наказаний, поэтому наказания должны быть строгими. Если не будет этих трех качеств, противник обязательно победит тебя».

Тот, кто видит, что может со своими воинами напасть на противника, но не видит, что положение противника таково, что нападать на него нельзя, может добиться победы только наполовину.

Тот, кто видит, что противник может напасть, и не видит, что собственное войско может нападать, может добиться победы только наполовину.

Тот, кто видит, что на противника можно напасть и что собственное войско может напасть на противника, но не видит, что условия местности не позволяют напасть, может добиться победы только наполовину.

Комментарии

Цао Цао: «Победить наполовину – это когда исход битвы нельзя знать с уверенностью».

Мэй Яочэнь: «Когда знаешь себя, но не знаешь противника, знаешь противника, но не знаешь себя, побеждаешь только от случая к случаю».

Чжан Юй: «Танский император Тай-цзун говорил: “Выстраивая войско в боевой порядок, я прежде сравниваю намерения противника и свои собственные намерения, а потом определяю, что в них осуществимо”. Здесь говорится о том, что, оценивая намерения и положение войск, обозревая дух и силу войск, узнаешь, можно или нельзя воевать».

Поэтому тот, кто знает военное дело, совершив маневр, не попадет впросак, а, послав войска в бой, не окажется в беде.

Поэтому сказано: если знаешь противника и знаешь себя, победа не заставит себя ждать; если знаешь Небо и знаешь Землю, победам не будет конца.[163]

Комментарии

Ду My: «Еще до того, как начался маневр или нападение, победа или поражение уже предопределены. Вот почему сделаешь маневр – не будешь иметь трудностей, пойдешь в наступление – не столкнешься с неожиданностью».

Мэй Яочэнь: «Тот, кто знает выгоду противника и собственную выгоду, избегнет опасностей. Тот, кто знает время Небес и формы Земли, не будет знать трудностей».

Глава одиннадцатая

ДЕВЯТЬ ВИДОВ ОБСТАНОВКИ[164]

Комментарии

Цао Цао: «Существует девять видов обстановки в бою».

Ли Цюань: «Существует девять видов плана достижения победы в бою, поэтому о них говорится после главы о “формах местности”».

Чжан Юй: «С точки зрения применения войск, существует девять видов потенциала местности».

Сунь-цзы сказал: Согласно правилам войны, есть местности рассеяния, местности неопределенности, местности противоборства, местности соприкосновения, местности схождения, местности затруднений, местности опасности, местности окружения, местности смерти.

Когда удельные правители воюют в собственных владениях, это будет местность рассеяния.

Комментарии

Цао Цао: «Воины находятся на родной земле и потому при приближении противника легко рассеиваются».

Ли Цюань: «Воины привязаны к своей земле, тоскуют по женам и детям и потому в трудном положении разбегаются».

Когда заходят в чужую землю, но не углубляются в нее, это будет местность неустойчивости.[165]

Комментарии

Цао Цао: «Воинам легко вернуться».

Ду Му. «Полководец, выходя за границы своего царства, должен сжигать за собой лодки и мосты».

Когда я и противник боремся за одну и ту же местность, которая выгодна обоим, это будет местность противоборства.

Комментарии

Цао Цао: «Такова местность, которая позволяет малым числом победить многочисленную рать, а, будучи слабым, нападать на сильного».

Господин Хэ: «Местность противоборства – это позиция, которая сулит победу. Поэтому за нее борются обе стороны».

Когда и я могу туда уйти, и противник может туда придти, это местность соприкосновения.

Комментарий

Чжан Юй: «Когда в местности пересекаются пути со всех краев света и никому невозможно поставить заслон, это называется местностью соприкосновения».

Когда местность прилегает к трем владениям[166] и тот, кто первым дойдет до нее, овладеет всеми в Поднебесном мире, это местность схождения.[167]

Комментарии

Цао Цао: «Тот, кто первым прибудет в такую местность, заручится поддержкой соседних царств».

Ду My: «Когда я первый завладеваю такой местностью, я объединяю все соседние государства».

Когда заходят глубоко в чужие владения и оставляют в тылу у себя много укрепленных городов, это местность угрозы.[168]

Комментарии

Цао Цао: «Трудно вернуться».

Ван Си: «Когда войско достигает этой точки, обстановка (ши) становится серьезной».

Чжан Юй: «Когда войско глубоко заходит во владения неприятеля и оставляет за собой много укрепленных городов неприятеля, воины должны собрать воедино волю и не думать о возвращении».

Когда идут по горам и лесам, кручам и обрывам, топям и болотам, вообще по труднопроходимым местам, это местность затруднений.[169]

Комментарии

Цао Цао: «Здесь позиции недостает прочности».

Господин Хэ: «В такой местности не может быть прочной позиции, нельзя построить укрепления, и ее надо быстро покинуть».

Когда путь, по которому выходят на местность, узок, а выход из этой местности отстоит далеко и когда противник с малыми силами может напасть на мои большие силы, это будет местность окружения.[170]

Комментарий

Ду My: «Входить и выходить крайне трудно, и легко устроить засаду, которая принесет победу».

Когда, решительно бросаясь в бой, сохраняют себе жизнь, а, не имея решимости сражаться, погибают, это местность смерти.[171]

Комментарии

Цао Цао: «Впереди – высокая гора, позади – широкая река, и наступать нельзя, и отступать некуда».

Чжан Юй: «По горам и водам нет путей, ни наступать, ни отступать невозможно, провиант кончился, противник наседает: в таких условиях надо поднять воинов на решительный бой, нельзя позволить им расслабляться».

Поэтому в местности рассеяния не сражайся; в местности неопределенности не останавливайся; в местности противоборства не нападай; в местности соприкосновения не допускай разрывов в боевом строе;[172] в местности схождения заключай союзы; в местности затруднений прибегай к грабежам; в местности опасности быстро передвигайся; в местности окружения составляй план действий, в местности смерти сражайся.

Те, кто в древности был искусен в делах войны, умели делать так, что в войске противника отряды, идущие впереди и позади, не имели связи между собой, большие и малые подразделения не поддерживали друг друга, люди благородного и подлого звания не выручали друг друга, командиры и подчиненные не признавали друг друга; они умели делать так, что воины у противника оказывались оторванными друг от друга и не могли собраться вместе, а если войско и держалось вместе, согласия в нем не было. Они двигались, когда это было выгодно; когда выгоды от этого не было, они оставались на месте.[173]

Комментарии

Господин Мэн: «Полагайся на разные хитрости. Показывайся на западе, а иди на восток, заманивай неприятеля на север, а наноси удар с юга. Приводи его в неистовство и повергай его в изумление с тем, чтобы его силы рассеялись».

Ли Цюань: «Твори изменения, чтобы запутать неприятеля: делай вид, что спасаешь левый фланг, а наноси удар на правом. Ввергни противника в растерянность, дабы он не мог составить никакого плана. Выставь для него приманку и тогда нападай. Если же он не поддастся на уловку, оставь ее».

Мэй Яочэнь: «Делай побольше обманных маневров, чтобы смутить неприятеля».

Цао Цао: «Нападай стремительно с тем, чтобы рассеять неприятеля. Если в его стане начнется переполох, нанеси удар всеми силами».

Спрашивают: «Если явится многочисленное и правильно построенное войско, как следует его встречать?»

Отвечаю: «Прежде завладей тем, что ценит противник.[174] Если это удастся, он будет послушен».

Комментарии

Цао Цао: «Нужно отобрать у противника то, что более всего ему выгодно. Если противник занял благоприятную позицию, нужно обязательно отобрать ее у него».

Ли Цюань: «“То, что ценит превыше всего”, означает здесь богатства, детей и жен. Если я захвачу все это, неприятель непременно, станет мне повиноваться».

Ду My: «Занять выгодную позицию, подчинить себе окрестные селения, захватить пути снабжения – эти три вещи противник ценит превыше всего. Если удастся завладеть ими; неприятель, даже будучи сильным, в своих действиях будет исходить из того, что я предлагаю».

В войне всего важнее скорость: надо пользоваться тем, что противник где-то не успевает организовать отпор;[175] приходить той дорогой, где он не ожидает меня встретить; нападать там, где он не принимает мер предосторожности.[176]

Комментарии

Цао Цао: «Поскольку заданный вопрос труден, Сунь-цзы еще раз разъясняет смысл военного искусства».

Ду Му: «Это общее положение, касающееся военных действий. Надо пользоваться прорехами в позиции неприятеля, идти той дорогой, где он не ожидает меня встретить, и нападать там, где он не остерегается. Вот вершина полководческого искусства».

Вообще правила ведения войны в чужих владениях[177] таковы: когда заходишь далеко в земли противника, нужно иметь полное единение в войсках, и тогда обороняющаяся сторона[178] тебя не одолеет.

Комментарий

Ду My: «Когда воины заходят глубоко во владения неприятеля, они должны иметь решимость сражаться на смерть, помыслы их должны быть сосредоточены на одном».

Если завладеть урожаем с плодородных полей, будешь иметь в достатке продовольствие для всего войска.

Заботься о питании воинов и не утомляй их; сплачивай их дух и береги их силы.

Управляй войском согласно своим расчетам и хитростям и делай так, чтобы никто о них не догадывался.

Комментарий

Ли Цюань: «Если к войску, обладающему крепким духом и свежими силами, прилагается хитроумный план, никакой противник его не разгадает».

Бросай своих воинов туда, откуда нет выхода, и тогда они умрут, а не побегут. Если командиры и воины окажутся перед лицом неминуемой смерти, смогут ли они не отдать все силы для победы? Ибо в безнадежном положении воины теряют чувство страха. Когда у воинов нет выхода, они стоят до последнего. Когда воины заходят в глубь чужих владений, их уже ничто не удерживает. Когда невозможно ничего изменить, дерутся неистово.

Комментарий

Цао Цао: «Когда воину грозит смерть, может ли он не отдать всех своих сил? В трудном положении сердца сплачиваются».

По этой причине воины и без наставлений бывают бдительны, без принуждения действуют, как подобает,[179] без уговоров дружны между собой, без приказаний доверяют командирам.

Комментарий

Ду My: «Здесь говорится о том, что в месте смерти верхи и низы в войске имеют одинаковые помыслы, не дожидаясь наставлений, имеют бдительность, без принуждения имеют сознательность и без приказаний доверяют вышестоящим».

Запрети предсказания, прогони все сомнения – и воины до самой смерти не будут знать колебаний.[180]

Комментарий

Цао Цао: «В одном списке сказано: “до самой смерти не отступят”».

Ли Цюань: «Если не запретить лживые предсказания и смущающие умы рассказы, до самой смерти нельзя будет избавиться от трудностей».

Чжан Юй: «Если хочешь, чтобы воины шли на смерть, надо запретить разговоры о предсказаниях, которые смущают народ. Тогда у воинов до самой смерти не будет других помыслов. Об этом говорится в “Законах Сыма”: “Устрани предсказания”».

Когда воины не хотят накапливать богатства, это не значит, что они не любят богатство. Когда они готовы принять смерть, это не значит, что они не любят жизнь. Когда приказывают идти в атаку, и командиры, и простые воины могут плакать так, что у них слезы потекут по щекам и от слез халат промокнет. Но когда они оказываются в безвыходном положении, они храбры, как Чжуань Чжу и Цао Куй.[181]

Поэтому тот, кто искусен в делах войны, подобен Шуайжань. Шуайжань – это змея с горы Чаншань.[182] Когда ее ударяют по голове, она бьет хвостом, когда ее ударяют по хвосту, она бьет головой; когда же ее ударяют по середине, она бьет и головой и хвостом.

Комментарии

Мэй Яочэнь: «Может ли войско откликаться на нападение головой, хвостом и туловищем, как Шуайжань? Так происходит благодаря потенциалу обстановки».

Чжан Юй: «Шуай – значит “быстрый”. Если напасть на нее, она быстро ответит. Таков же должен быть закон действия войск».

Спрашивают: «Можно ли сделать войско подобным чаншаньской змее?»

Отвечаю: «Да, можно. Ведь жители царств У и Юэ издавна ненавидят друг друга. Но если они будут переправляться через реку в одной лодке и налетит буря, они станут спасать друг друга, как правая рука левую.

По этой причине, если даже связать коней и врыть в землю повозки,[183] воины все равно еще не будут вполне полагаться друг на друга».

Когда воины храбры все как один – это Путь управления.

Комментарии

Цао Цао: «Это значит, что сплоченность в трудном положении хуже искусства военного противостояния».

Чжан Юй: «Выше не раз было сказано, что, когда люди оказываются перед лицом неминуемой смерти, их сердца неколебимо-тверды. Но это еще не верх мастерства. Даже в опасности нужно использовать людей расчетом и мудростью и приказывать своим людям помогать друг другу, как правая и левая руки. Тогда добьешься победы».

Использовать сполна твердое и мягкое – вот истина действий войска на местности.[184]

Комментарии

Цао Цао: «Сила и слабость – это все один потенциал».

Ду My: «Потенциал силы и слабости должен определяться формой местности».

Ван Си: «Твердое и мягкое – это как сильное и слабое. Здесь сказано, что, когда в войске сполна используются возможности как сильных, так и слабых, используются и выгоды местности».

Поэтому, если тот, кто искусен в делах войны, умеет вести свое войско за руку, как если бы то был один человек, это означает, что у его воинов нет выхода

Комментарии

Цао Цао: «Так бывает, когда есть согласие в одном».

Мэй Яочэнь: «Потенциал обстановки таков, что нет иного выхода, так что все сами по себе следуют моему руководству».

Вот дело полководца: он должен сам хранить спокойствие, чтобы быть непроницаемым для других; он должен сам быть прям, чтобы его подчиненные соблюдали порядок, он должен уметь вводить в заблуждение глаза и уши своих офицеров и солдат, чтобы они не догадывались о его планах; он должен менять свои замыслы и изменять свои планы, чтобы они остались неизвестны противнику. Он должен менять свое местопребывание и ходить кружными путями, чтобы противник не мог предвидеть его действий.

Комментарии

Цао Цао: «Его помощники должны разделять с ним радость победы, но не должны участвовать в разработке его планов».

Чжан Юй: «Прежние способы действия и старые планы нужно изменять».

Час битвы надо устанавливать так, словно, взобравшись на высоту, внезапно отталкиваешь лестницу.

Заведя войско глубоко во владения чужого правителя, он раскрывает свой замысел так, словно стрела слетает с лука.

Приступая к решительным действиям, он сжигает свои лодки и разбивает котлы; воинов же он ведет так, как пастух гонит стадо овец с места на место, а овцы и не знают, куда идут.

Собрав войско воедино, нужно бросить его в опасность – это и есть дело полководца.

Комментарии

Цао Цао: «Простые воины могут радоваться успеху, но не могут понять, каким образом он достигнут. А все дело в единстве помыслов».

Мэй Яочэнь: «Замыслив действия на войне, можно сделать так, чтобы их исполнили, но нельзя делать так, чтобы о них знали».

Ван Си: «Проделанный маневр и осуществленный план нельзя повторять вновь».

В изменения девяти видов обстановки, в выгоды наступления и отступления[185] и законы человеческих чувств необходимо вникнуть со всем тщанием.

Комментарии

Цао Цао: «Чувства людей таковы: видя выгоду, они устремляются вперед; видя вред, они убегают назад».

Ду My: «Человеческие чувства изменяются соответственно девяти видам обстановки».

Чжан Юй: «Девяти видам обстановки нельзя положить предел, нужно знать перемены всепроницающего единства, оценивать выгоду момента – и только. Вот постоянный закон человеческих чувств».

Вообще говоря, искусство ведения войны в качестве гостя[186] таково: когда заходишь глубоко во владения противника, сосредоточиваешься, а когда заходишь неглубоко – рассеиваешься.

Комментарий

Чжан Юй: «Когда первым поднимаешь войска, выступаешь в роли гостя. Заходишь глубоко – становишься сосредоточенно-твердым, заходишь неглубоко – воины рассеиваются. Здесь говорится об изменениях девяти видов обстановки».

Когда войско выходит за рубежи своего царства и находится в чужих владениях, это местность оторванности.

Когда местность открыта во все стороны, это местность схождения.

Когда войско заходит глубоко, это местность угрозы.

Когда войско заходит неглубоко, это местность неопределенности.

Когда сзади – неприступные места, а спереди – узкие теснины, это местность окружения.

Когда идти некуда, это местность смерти.

По этой причине в местности рассеяния я буду стремиться к тому, чтобы воины имели единство в помыслах.

В местности неопределенности я буду укреплять связи между частями.

В местность противоборства я подтяну вперед задние части.

В местности соприкосновения я стану укреплять оборону.

В местности схождения я стану укреплять связи с союзниками.

В местности угрозы я обеспечу непрерывный подвоз продовольствия.

В местности опасности я буду продвигаться вперед как можно быстрее.

В местности окружения я сам загорожу все проходы.

В местности смерти я смогу убедить воинов, что им не сохранить жизнь.

Чувства воинов таковы, что, будучи окружены, они защищаются; когда у них нет другого выхода, они сражаются; когда положение серьезное, они повинуются.

Поэтому, не зная замыслов удельных правителей, нельзя наперед заключать с ними союзы; не зная гор и лесов, круч и оврагов, топей и болот, нельзя вести войско; не пользуясь проводниками из местных жителей, нельзя воспользоваться выгодами местности.

У того, кто не знает хотя бы одного из этих трех обстоятельств,[187] не будет войска, приличествующего гегемону.[188]

Комментарий

Цао Цао: «Гегемон не заключает союзов с другими правителями Поднебесного мира, а единолично владеет властью над Поднебесной и диктует всем свою волю».

Когда войска гегемона идут против большого государства, оно не в состоянии собрать свои силы. Когда гегемон обратит свою мощь на противника, тот не имеет возможности заключать союзы.

По этой причине гегемон не ищет в Поднебесной союзников и не старается укрепить свою власть в Поднебесной. Он лишь пользуется доверием своих союзников, мощью своей наводит страх на врагов – вот почему он может взять их крепости и сокрушить их государства.

Он жалует награды, не придерживаясь принятых правил, и издает указы, пренебрегая установленным порядком. Он распоряжается всем войском так, словно командует одним человеком. Поручая людям дела, он не объясняет, почему их надо делать. Завлекая людей выгодой, не говорит о том, какой урон они могут понести.[189]

Комментарии

Ли Цюань: «Тот, кто искусен в военных дедах, руководит посредством законов, а люди того не ведают, поручает дела без приказов, а люди ему повинуются».

Мэй Яочэнь: «Когда награды и наказания всем ясны, множеством людей управляешь, как если бы то был один человек. Но нужно использовать людей только в бою, нельзя оповещать их о своих планах».

Чжан Юй: «Награждай не мешкая и карай на месте преступления. Когда награды и наказания применяются быстро и со всей ясностью, целым войском руководишь как одним человеком».

Пошли воинов туда, где им грозит гибель, – и они выживут. Стоит воинам оказаться в безвыходном положении – и они смогут уцелеть. Пусть воины попадут в беду – и они превратят поражение в победу.

Комментарии

Цао Цао: «Самый результативный – смертельный бой; тот, кому грозит гибель, не потерпит поражение».

Мэй Яочэнь: «Хотя называют место гибельным, сражающиеся изо всех сил не погибнут. Хотя называют место смертельным, сражающийся насмерть, не умрет».

Чжан Юй: «Если воины готовы отдать жизнь, победа и поражение – в их руках».

Поэтому искусство военачальника состоит в том, чтобы следовать замыслам противника, постигая их во всех подробностях. Потом вдруг войско сплоченно наносит удар по противнику, и вражеский предводитель может погибнуть, даже если он находился за тысячу ли. Вот это называется добиться успеха благодаря искусству.

Комментарии

Ду Му: «Следовать замыслам противника означает, что, когда хочу ударить, я должен спрятать свои приготовления и не мешать противнику делать то, что он задумал. Если он хочет напасть на меня, я должен притвориться испуганным, а сам устроить засаду. Вот так, потворствуя его силе, усиливая его гордыню, я могу дождаться момента, когда он утомится, и ударить. У меня нет желания воевать – я просто следую ему и атакую».

Мэй Яочэнь: «Следовать действиям противника, после чего произвести внезапный маневр – так можно захватить в плен вражеского полководца, даже если он далеко. Уметь, потворствуя противнику, добиться победы – высочайшее искусство».

По этой причине в день выступления в поход закрой все заставы, сломай все верительные бирки,[190] чтобы не прошли посланцы неприятеля.

Когда в родовом храме государя о походе объявляют предкам,[191] обсуди дело со всей тщательностью, чтобы были ясны все его детали.

Когда противник перестраивает позиции,[192] непременно стремительно ворвись в его расположение. Первым делом захвати то, что ему дорого, и скрытно поджидай подхода его сил.

Комментарии

Цао Цао: «Если в позиции неприятеля появляется брешь, нужно быстро ворваться в нее».

Ли Цюань: «Пока противник еще не занял определенной позиции, нужно стремительно подойти к нему».

Не определяй[193] себе путь действия, а следуй за противником, нацеливаясь только на решающий успех.

Комментарий

Чжан Юй: «Изменяйся, следуя за противником, не имей постоянства в своей диспозиции и потенциале».

Поэтому поначалу будь робок, как невинная девушка, а когда противник откроет тебе дверь, тотчас стань подобным вырвавшемуся на свободу зайцу – и противник не успеет организовать отпор.

Комментарии

Цао Цао: «“Быть невинной девушкой” означает представлять себя слабым. “Быть вырвавшимся на свободу зайцем” означает стремительно уходить».

Ду My: «Здесь говорится о том, что поначалу я должен показать противнику, что будто бы ничего не могу сделать и слаб, как юная девушка. Когда же нужно, я нападаю на противника с быстротой убегающего зайца, и он не успевает защититься. Некоторые считают, что здесь говорится о том, что нужно уходить, подобно вырвавшемуся на свободу зайцу, но это мнение неверно».

Чжан Юй: «В обороне нужно казаться слабым, как юная девушка, чтобы усыпить бдительность противника, и тогда он откроет у себя брешь. В нападении нужно быть стремительным, как бегущий заяц, чтобы противник не смог отбить атаку».

Глава двенадцатая

ОГНЕВОЕ НАПАДЕНИЕ

Комментарии

Цао Цао: «Для огневого нападения важно правильно выбрать день и час».

Чжан Юй: «К огневому нападению нужно подготовиться скрытно, определить расстояние и состояние подходов к противнику. Поэтому сначала нужно хорошо изучить местность, и только тогда огневое нападение может иметь успех. Вот почему об огневом нападении говорится после девяти видов обстановки».

Сунь-цзы сказал: Существует пять видов нападения с применением огня: первое – когда сжигают людей; второе – когда сжигают запасы; третье – когда сжигают обозы; четвертое – когда сжигают хранилища; пятое – когда сжигают пути снабжения войска.[194]

Для применения огня должен быть повод;[195] средства же огневого нападения нужно всегда держать наготове.

Комментарий

Чжан Юй: «Средства для получения огня и горючие материалы нужно всегда держать в готовности и применять их, когда это удобно».

Для того чтобы пустить огонь, нужен подходящий час; для того чтобы зажечь огонь, нужен подходящий день.

Подходящий час – это когда погода сухая; подходящий день – это когда луна находится в созвездиях Цзи, Би, И, Чжэнь.[196] Когда луна находится в этих созвездиях, дни стоят ветреные.

При огневом нападении нужно действовать сообразно пяти свойствам огня следующим образом.

Как только огонь запылал в стане противника, тотчас воспользуйся этим для нападения извне.

Если огонь загорелся, но в стане противника все спокойно, выжидай и не нападай.[197] Когда же огонь разгорится в полную силу, то, если можно воспользоваться моментом, воспользуйся им, а если воспользоваться нельзя, оставайся на месте.

Комментарий

Ду My: «Если нет выгоды, не двигайся».

Если можно пустить огонь со стороны, не жди, пока он загорится в стане противника, а, выбрав подходящее время, пускай его.

Если огонь вспыхнул по ветру, не производи нападения с подветреной стороны. Если днем долго дует ветер, ночью он стихнет.[198]

Комментарий

Мэй Яочэнь: «Обычно дневной ветер стихает ночью, а ночной ветер стихает днем. Выбор средств для военных действий должен соответствовать этому».

На войне надобно знать про эти пять свойств огневого нападения и принимать необходимые меры,[199] чтобы защититься от них.

Поэтому тот, кто берет в помощники нападению огонь, пользуется выгодами света, а тот, кто берет в помощники нападению воду, пользуется выгодами силы.[200] Но водой можно отрезать пути снабжения вражеского войска, захватить же ею имущество неприятеля нельзя.

Комментарии

Мэй Яочэнь: «Свет означает: легко победить. Сила – это сила потенциала обстановки».

Чжан Юй: «Когда огнем помогаешь нападению, при ярком свете легко победить. Водой можно разделить неприятельское войско, так что его потенциал будет разделен, а мой потенциал усилится».

Если, победив в войне и захватив добычу, не закрепить плоды победы, будет беда. Тогда случится то, что называют «затянувшимися тратами».[201] Поэтому говорится: разумный государь замышляет, добрый полководец осуществляет.

Комментарии

Цао Цао: «Это как вода течет,[202] никогда не возвращаясь обратно. Некоторые полагают, что здесь говорится о том, что награды не выдают в срок. В выдаче наград важно не пропустить надлежащее время».

Ли Цюань: «Если не награждать за заслуги и не наказывать за проступки, в войсках начнется ропот и брожение, и тогда с каждым днем расходы будут расти».

Ду Му: «Закреплять означает здесь выделять. Если не отмечать отличившихся на войне и не награждать их, воины не будут сражаться насмерть и в сердце затаят обиду. Если задерживать выплату наград, успеха не добиться».

Чжан Юй: «Когда потраченные средства не возмещаются, это называется затяжными тратами».

Не имея возможности извлечь выгоду, не двигайся. Не имея возможности добиться желаемого, не пускай в ход войска. Если опасности нет, не начинай войну.

Комментарии

Цао Цао: «Применяй войска лишь тогда, когда их нельзя не применить. Если нет большой опасности, не начинай военных действий».

Ду My: «Сначала реши, почему выгодно поднять войска, а потом поднимай их. Сначала реши, что ты можешь получить от противника, а потом и применяй силу».

Чжан Юй: «Войско – орудие несчастья, война – опасное дело. Начинать войну надо лишь тогда, когда иначе нельзя».

Государь не должен поднимать оружие вследствие гнева; полководец не должен начинать бой по злобе.

Если есть выгода, действуют; если выгоды нет, остаются на месте.

Гнев может смениться радостью, злоба может смениться весельем, а вот погибшее государство не возродится вновь, и погибшие люди не вернутся к жизни.

Комментарии

Цао Цао: «На войне нельзя действовать, руководствуясь собственной радостью или гневом».

Мэй Яочэнь: «Войска действуют, повинуясь долгу, а не чувству гнева. В войне побеждают благодаря пониманию своей выгоды и терпят поражение из-за злобы».

Ван Си: «Если в гневе и радости нет постоянства, и доверие к такому человеку, и его власть исчезают».

Чжан Юй: «То, что происходит от внешних образов, называется радостью. То, что постигается в глубине сердца, называется наслаждением. Если государь вследствие гнева поднимает войска, государство обречено на гибель. Если полководец по злобе безрассудно бросается в бой, воины обречены на смерть».

Поэтому разумный государь очень осторожен в делах войны, а добрый полководец очень остерегается войны. Это и есть Путь, благодаря которому сохраняешь и государство в мире,[203] и войско в целости.

Комментарии

Чжан Юй: «Если государь всегда осторожен в использовании войск, можно сохранить мир в государстве. Если полководец всегда остерегается легкомысленных сражений, войско остается в целости».

Ван Янмин: «Огневое нападение – тоже один из способов ведения войны, и, применяя войска, о нем нельзя не знать. Однако легкомысленно использовать его нельзя, поэтому здесь сказано: “Не имея возможности извлечь выгоду, не двигайся; не имея возможности добиться желаемого, не пускай в ход войска. Государь не должен поднимать оружие вследствие гнева; полководец не должен начинать бой по злобе. Вот путь, на котором сохраняешь и государство в мире, и войско в целости”».

Глава тринадцатая

ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ШПИОНОВ

Комментарии

Цао Цао: «На войне нужно использовать шпионов, чтобы знать о состоянии противника».

Чжан Юй: «Способ использования шпионов должен быть особенно утонченным и тайным, поэтому о нем говорится после главы об огневом нападении».

Чжан Цзюйчжэн: «Шпионы применяются для того, чтобы узнать о положении дел у неприятеля. Однако бывало и так, что лазутчики ничего узнать не могли. Поэтому говорится: “Только истинно мудрый может использовать шпионов. Использовать шпионов – самая низкая политика”».

Сунь-цзы сказал: Вообще говоря, когда поднимают стотысячную армию, выступают в поход за тысячу ли, расходы простонародья, траты казны достигают тысячи золотых в день. И при дворе, и в провинции все обременены хлопотами и изнемогают от дорожных тягот. По семьсот тысяч семейств отрываются от своих обычных занятий.

Комментарий

Цао Цао: «В древности восемь семей составляли один квартал. Мужчины одной из семей уходили в войско, а остальные семь семей заботились об их доме. Вот почему, когда в войско забирали сто тысяч человек, семьсот тысяч человек не могли заниматься своим хозяйством».

На протяжении многих лет находиться в состоянии войны ради победы, которую можно одержать за один день, только из скупости на раздачу наград и жалованья и незнания, каково положение дел у противника, – это предел бесчеловечности. Тот, кто так поступает, – не полководец для людей, не помощник своему государю и не хозяин своей победы.

Комментарий

Мэй Яочэнь: «Когда государство из года в год находится в состоянии войны, все семьсот тысяч семейств несут большие расходы, а государь скуп на награды и жалованье и не засылает к противнику шпионов, это – предел бесчеловечности».

Поэтому разумный государь и достойный полководец способны на войне одолеть противника и успехами превзойти остальных потому, что все знают наперед.

Это знание будущего нельзя получить от духов, нельзя приобрести, основываясь на сходстве[204] явлений, нельзя получить посредством расчетов. Это можно получить только от тех, кто знает состояние противника.

Комментарии

Ван Си: «Тот, кто знает наперед положение дел у противника, владеет секретом победы, словно божество».

Мэй Яочэнь: «Знание о духах можно получить посредством гадания. Знание о вещах, обладающих силой и формой, можно получить посредством объединения явлений по родам, о законах Неба и Земли можно узнать посредством измерений и вычислений. Но о состоянии дел у противника можно узнать только от шпионов».

Чжан Юй: «Смотришь на него – и не видишь, вслушиваешься в него – и не слышишь, и нельзя получить его, молясь духам, – вот что такое предвидение».

Поэтому в использовании шпионов различаются пять их видов: бывают местные шпионы, бывают внутренние шпионы, бывают шпионы обратные, бывают шпионы, которые должны умереть, бывают шпионы, которые должны жить.

Когда все пять видов шпионов действуют согласованно и невозможно догадаться об этом, они могут сотворить чудеса и стать самым ценным сокровищем государя.

Комментарий

Чжан Юй: «Когда пять видов шпионов действуют, как бы передавая друг другу дело по кругу, никто не может это постичь: сие есть божественное искусство».

Местных шпионов вербуют из жителей страны противника, и потом используют их. Внутренних шпионов вербуют из чиновных людей противника и потом используют их.

Комментарий

Мэй Яочэнь: «Берут кого-либо из государственных людей противника, завлекают его большой выгодой и заставляют служить».

Обратных шпионов вербуют из шпионов, засланных противником, и потом используют их.

Комментарий

Ли Цюань: «Противник заслал в мой лагерь шпиона, чтобы он выведал мои достоинства и недостатки. Я подкупаю его обильными дарами и приказываю ему шпионить на меня».

Шпионы, которые должны умереть, таковы: чтобы распространить ложные сведения, их сообщают этим шпионам, а они передают их противнику.

Комментарий

Ду My: «Я совершаю какое-нибудь ложное действие, сообщаю об этом своему шпиону в стане противника и делаю так, чтобы мое донесение попало к противнику, чтобы заставить противника поверить в истинность моих намерений».

Шпионы, которые должны жить, таковы: это те, кто возвращается с донесением.

Комментарий

Ду My: «Такой шпион доставляет донесения туда и обратно. Он должен быть очень умен, а с виду глуп, телом тщедушен, а духом крепок; он должен быть возвышен и храбр, искусен в разных житейских делах, вынослив в холод и в жару и стойко переносить унижения и пытки».

Поэтому в целом войске нужно быть всего милостивее к шпионам, давать самые щедрые награды шпионам, соблюдать наибольшую секретность в делах, связанных со шпионами. Не обладая высшим знанием, нельзя использовать шпионов; не обладая человечностью и справедливостью, нельзя держать на службе шпионов; не обладая тонкостью и проницательностью ума, нельзя получить от шпионов настоящую пользу. О, сколь утонченно[205] это дело! Всегда и всюду можно пользоваться услугами шпионов.

Комментарии

Ду Му: «От шпиона принимают доклад и дают ему поручение в своей спальне. Из уст выходит, в ухо входит: все делается тайно. Но первым делом нужно оценить характер шпиона, неоднократно испытать его преданность и лишь после этого использовать его. Облик непроницаем, чувства таятся глубоко, неприступен, как гора и река, – никто кроме мудрейшего из людей не проникнет в сердце человека. Среди шпионов есть такие, которые думают только о том, чтобы разбогатеть, не собирают достоверных сведений о противнике и любят говорить попусту. В таких случаях нужно уметь постигать утонченный и сокровенный смысл событий. Тогда можно понять, насколько правдиво сообщение шпиона».

Чжан Юй: «Мудрый постигает суть каждого события, а в знании своем прозревает истоки всех вещей, поэтому он может использовать шпионов».

Мэй Яочэнь: «Не позволяй противнику использовать в своих целях обратного шпиона. Для этого необходимо вникать в мельчайшие тонкости дела. Когда от утонченного идешь к еще более утонченному, будешь знать обо всем».

Если шпионское донесение еще не послано, а противник уже о нем узнал, и сам шпион и те, с кем он общался, предаются смерти.

Комментарий

Мэй Яочэнь: «Шпиона надо убивать, чтобы неповадно было разглашать секреты, а того, кому он сказал, надо убить, чтобы те сведения больше никому не стали известны».

Вообще говоря, желая напасть на войско противника, захватить его крепость или убить кого-то, обязательно узнай прежде, как зовут главнокомандующего, кто его помощники, кто ему прислуживает и кто его охраняет. Поручи своим шпионам все это выведать.

Нужно выявлять шпионов, которых засылает к тебе противник. Обнаружив такого шпиона, надо привлечь его выгодой, взять под покровительство и приблизить к себе. Ибо так можно приобрести обратного шпиона и пользоваться его услугами. Через него можно будет знать всё. Тогда можно будет заполучить себе на службу и местных шпионов, и внутренних шпионов. Благодаря им можно получать всевозможные сведения. Тогда станет возможным поручить шпиону, которому суждено умереть, обмануть противника. Через него опять-таки можно будет получать сведения. Тогда можно пользоваться услугами шпиона, которому суждено жить, согласно своим планам.

Комментарий

Ду Му: «Если щедрой наградой привлечь вражеского шпиона на свою сторону, его можно использовать как обратного шпиона. Благодаря этому появится возможность приобрести также местных и внутренних шпионов. Здесь говорится о том, что нельзя приобрести шпиона, не потратив на него большие средства. Выше уже говорилось: “Из-за своей скаредности на протяжении многих лет вести войну, в которой можно добиться победы за один день, – предел бесчеловечности”. Обратный шпион может переходить из одного лагеря в другой по мере надобности. Местные шпионы, внутренние шпионы, шпионы, которым суждено умереть или жить, могут получать сведения о противнике, и их можно использовать только благодаря обратным шпионам».

Всеми пятью видами шпионов обязательно ведает сам государь.[206] Но узнают о противнике непременно через обратного шпиона. Поэтому с обратным шпионом надлежит обращаться с особым вниманием.

Комментарий

Ду My: «Местные шпионы, внутренние шпионы, шпионы, которым суждено умереть или жить, могут получать сведения о противнике, и их можно использовать только благодаря обратным шпионам».

В древности, когда возвысилось царство Инь, в царстве Ся был И Чжи;[207] когда возвысилось царство Чжоу, в царстве Инь был Люй Я.[208] Воистину, только разумные государи и достойные полководцы умели делать своими шпионами людей незаурядного ума. Так они непременно достигали выдающихся успехов. Шпионы – важнейшее дело на войне, на них полагается в своих действиях все войско.

Комментарии

Ли Цюань: «Сунь-цзы в своих рассуждениях о военных действиях начинает с планов и заканчивает шпионами, а нападение не считает главным делом. Может ли не задуматься над этим полководец?»

Ду Му: «На войне, не зная положения дел в стане противника, нельзя действовать, а узнать о нем, не имея шпионов, невозможно. Вот почему здесь сказано: “на шпионов полагается в своих действиях все войско”».

Чжан Юй: «Основа действий полководца – знание положения дел в стане противника, вот почему сказано: “шпионы – важнейшее дело на войне”. Однако говорится об этом в самом конце книги, ибо речь идет о деле из ряда вон выходящем. Планами, правилами диспозициии потенциала, пустоты и наполненности войско пользуется постоянно, а что касается огневого нападения и использования шпионов, то этим пользуются тогда, когда представится благоприятный момент».

«У-ЦЗЫ»

От составителя

Трактат «У-цзы» традиционно считался вторым по важности военным каноном Китая. В отличие от почти легендарного Сунь-цзы об авторе этой книги У Ци сохранились довольно подробные сведения, хотя уже при жизни этого человека его неординарные поступки давали пищу для разных пересудов и даже клеветнических слухов.

У Ци родился в середине V века до н. э. – как раз на рубеже эпохи Борющихся Царств, когда война стала главным средством государственной политики. Он был уроженцем царства Вэй, прекрасно владел оружием и досконально постиг военное дело. Изучал он и книжную премудрость конфуцианцев. Как многие талантливые молодые люди того времени, У Ци страстно мечтал о карьере государственного мужа, но его попытки получить хорошую должность долгое время не имели успеха. По преданию, он дал матери клятву на крови, что вернется в родной дом лишь советником государя. Разумеется, нашлось немало охотников насмехаться над честолюбивыми замыслами юноши. У Ци зарубил мечом три десятка своих обидчиков и ушел в соседнее царство Лу, где учился у известного конфуцианца Цзэн-цзы. Получив вскоре известие о смерти матери, он в самом деле не захотел возвращаться домой, так что Цзэн-цзы, более всего на свете ценивший уважение детей к родителям, прогнал своего честолюбивого ученика. Тем не менее со временем У Ци удалось привлечь к себе внимание правителя Лу, и он получил какую-то военную должность. Потом в пределы Лу вторглись войска соседнего, более сильного царства Ци, и луский правитель хотел назначить У Ци командующим армией, но усомнился в его преданности, поскольку жена У Ци была родом из Ци. Тогда У Ци убил свою жену (по другой, более заслуживающей доверия версии он просто развелся с ней), возглавил войско Лу и в короткий срок разгромил гораздо более многочисленную армию Ци.

Успехи У Ци вызвали вполне предсказуемую реакцию луских царедворцев. Они постарались убедить луского правителя в том, что из-за громких побед главнокомандующего Лу лишь наживет себе новых врагов. И У Ци был уволен со службы.

Тогда У Ци предложил свои услуги правителю одного из уделов в царстве Вэй. Советник последнего охарактеризовал У Ци как человека «жадного и своевольного», но превосходного военачальника. Этот отзыв по-своему очень характерен: необычайное прямодушие и твердость У Ци неизменно вызывали жгучую ненависть у разного рода придворных интриганов, и в конце концов знаменитый полководец пал жертвой этой ненависти. Что же касается «жадности и своеволия» У Ци, то их в его облике и поведении разглядеть как раз труднее всего. В биографии У Ци сообщается: «Будучи командующим, У Ци носил такое же платье и ел ту же еду, что и простые воины. Ложась спать, он не стелил циновку, а в походе не ездил верхом или в повозке. Он сам складывал остатки трапезы и разделял все тяготы военной жизни со своими подчиненными».

Вообще У Ци прославился, помимо прочего, еще и безукоризненной верностью своему слову. Рассказывают, как однажды он встретил на дороге старого друга и пригласил его вместе отобедать. Друг принял приглашение, но отлучился по срочному делу, а У Ци ждал его на том же месте целую ночь, пока, наконец, друг не появился снова. Его новый господин находил, что У Ци «искусно управляет войсками, бескорыстен и справедлив и умеет завоевать любовь воинов».

У Ци и в самом деле случалось выступать в роли моралиста. Переехав в Вэй и получив в управление удел на западных рубежах царства, У Ци поучал местного правителя, восхищавшегося неприступными горами на рубеже своих владений, что лучшая защита для государства – не грозные горы и бурные реки, а царская добродетель. «А если не взращивать добродетель, все люди, окружающие нас, будут нашими врагами», – закончил У Ци свои увещевания. Впрочем, в другом случае он предложил более сбалансированную формулу: государь, сказал он, должен «внутри пестовать добродетель благочестия, а вовне заниматься военными приготовлениями».

При всем своем почтении к морали в делах практической политики У Ци выступал, скорее, как сторонник школы законников (еще не сложившейся к тому времени). Так, на новом месте службы У Ци избавился от воздвигнутой на окраине вэйских владений смотровой вышки царства Цинь. Для этого он воспользовался помощью местных жителей, а действовал по рецептам законников, – посредством воспитания доверия к закону. Предание гласит, что однажды он повелел положить у западных ворот города тележную ось и объявить, что тот, кто вынесет ось за ворота, получит в награду дом и участок земли. Долгое время никто не решался вынести эту ось, подозревая подвох. Потом кто-то сделал это и получил обещанное. Потом У Ци распорядился выставить у восточных ворот мешок с бобами и объявить, что тот, кто вынесет этот мешок за ворота, получит такую же награду, как и в первом случае. На этот раз желающих выполнить приказ было хоть отбавляй. Наконец У Ци объявил, что назавтра поведет своих людей на штурм смотровой башни Цинь, и тот, кто первым взойдет на ее верхний этаж, получит знатный титул и удел. Нечего и говорить, что все жители городка с энтузиазмом ринулись в бой.

Через некоторое время интриги вэйских царедворцев, для которых непобедимый и неподкупный полководец был как бельмо на глазу, вынудили У Ци бежать на юг, в царство Чу. Там, по свидетельству древних летописцев, он «упорядочил законы, упразднил излишние должности и расселил родственников царя на пустующих землях, чтобы улучшить снабжение и обучение войск». По отзыву историка Сыма Цяня, на новом месте службы он «заботился о храбрых воинах, выгнал бесполезных чиновников, укреплял армию, отдалял от двора бестолковых болтунов из числа царских советников». Новый командующий чуской армии одержал несколько блестящих побед на армиями северных государств и значительно расширил владения чусцев. Естественно, он опять нажил себе могущественных врагов среди местных аристократов, которые не раз пытались убить смелого реформатора. Как только умер царь, покровительствовавший У Ци, толпа чуских вельмож ворвалась во дворец с намерением расправиться с У Ци. Тот спрятался за телом покойного царя, и стрелы заговорщиков, пронзив У Ци, вонзились и в тело покойного государя. Когда на престол Чу взошел новый царь, он велел казнить более семидесяти человек из числа стрелявших в У Ци и их родственников. Так великий стратег сумел отомстить своим врагам даже после смерти. Впрочем, Сыма Цянь извлек из жизни У Ци назидательный вывод: У Ци, записал знаменитый историк, «утверждал, что добродетель важнее условий местности, а сам был вынужден бежать в Чу, где лишился жизни из-за собственной строгости и бессердечия. Как это прискорбно!»

***

Трактат «У-цзы» сложился в окончательном виде далеко не сразу – вероятно, не раньше чем через два столетия после смерти У Ци. Он относится к периоду службы У Ци в царстве Вэй и несет на себе явственную печать ума его создателя – ума трезвого, всецело практического, более всего ценящего ясность и точность мысли. Перевод академика Н. И. Конрада передает эти достоинства оригинала.

Введение

1. У Ци, в связи со своим военным искусством, был принят вэйским князем Вэнь-хоу.

2. Вэнь-хоу сказал:

– Я не люблю военного дела.

У Ци сказал:

– По тому, что я вижу, я сужу о том, что скрыто; по тому, что было, я заключаю о том, что будет. Государь, почему у вас слово расходится с мыслями?

3. Сейчас вы круглый год приказываете выделывать кожи, покрываете их киноварью и лаком, раскрашиваете их красной и синей краской, разрисовываете слонами и единорогами. Но если надеть эти кожи на себя в зимние дни, они не согреют; если надеть их в летние дни, они не дадут прохлады. Большие пики вы делаете длиною в два чжана четыре чи, малые пики – в один чжан два чи. Колесницы вы строите такие, что они закрывают собою дома. Колеса у них покрыты кожей, втулки для осей прикрыты. Смотреть на них – они некрасивы, ездить на них по полям – они тяжелы. Я не знаю, государь, на что Вы их будете употреблять.

4. Если вы заготовили это все для наступления и обороны, но при этом не нашли себе человека, который умеет всем этим пользоваться, это все равно как если бы наседка стала бросаться на хорька, кормящая собака нападать на тигра. Пусть будет у вас желание биться – все равно вы сейчас же погибнете.

5. В древности Чэн Сан развивал у себя гражданское начало и забросил военное дело; этим он погубил свое государство. Ю Ху полагался во всем на многочисленное войско и ценил одну храбрость; через это он утратил родные храмы. Мудрый правитель, учась на этом, непременно у себя в стране развивает гражданские начала, а против внешних врагов держит наготове свою воинскую силу.

6. Поэтому не выступать против неприятеля – значит не выполнять свой долг. Скорбеть о павших – значит не иметь в себе гуманности.[209]

7. Тут князь Вэнь-хоу сам разостлал для У-цзы циновку, супруга князя поднесла ему чару вина; князь совершил в честь У-цзы возлияние в храме и поставил его у себя главным военачальником.

8. У Ци защитил Сихэ. Больших сражений с князьями он имел семьдесят шесть, одержал полную победу в шестидесяти четырех из них; в остальных случаях сражения окончились вничью. Он расширил территорию во все четыре стороны, занял земли на тысячи ли. Таковы подвиги У Ци.

Глава первая

ЗАБОТА О ГОСУДАРСТВЕ

Часть первая

1. У-цзы сказал:

– В древности все, кто заботился о государстве, непременно прежде всего просвещали свой народ и любили своих людей.

2. Есть четыре несогласия: когда в государстве нет согласия, нельзя выставить войско; когда в войске нет согласия, нельзя выступить в лагерь; когда в лагере нет согласия, нельзя двинуться и сразиться; когда в сражении нет согласия, нельзя добиться победы.

3. Поэтому если государь, знающий Путь, хочет поднять свой народ, он прежде всего устанавливает согласие и только потом предпринимает большое дело.

4. Он не доверяет своим личным суждениям, а непременно объявляет об этом в храме предков, прибегает к гаданию по черепахе, сопоставляет это с временем и, если все сулит удачу, только после этого поднимается.

5. Когда народ, видя, что государь так бережет его жизнь, так скорбит о его смерти, предстанет вместе со своим государем перед опасностью, воины будут считать наступление и смерть славой, а отступление и жизнь – позором.

Часть вторая

1. У-цзы сказал:

– Путь есть то, что обусловливает обращение к первооснове и возвращение к первоначалу. Долг есть то, что обусловливает совершение поступков и достижение результатов. Рассудительность есть то, что обусловливает удаление от вреда и приобретение выгоды. Сообразительность есть то, что обусловливает поддержание дела и сохранность сделанного.

2. Если действия человека не согласуются с Путем, а поступки не согласуются с долгом, то, пусть этот человек и находится среди великих, пребывает среди знатных, все равно – беда непременно настигнет его.

3. Поэтому совершенный человек посредством Пути приводит людей к благу, посредством долга управляет ими, посредством норм руководит их действиями, посредством гуманности привлекает их.

4. Где эти четыре добродетели осуществляются, там – подъем; где их отбрасывают, там – упадок.

5. Поэтому, когда Чэн Тан убил Цзе-вана, народ Ся возликовал; когда У-ван поразил Чжоу-вана, жители Инь не порицали его. В своих поступках те следовали велениям Неба и желаниям людей. Поэтому они и смогли так сделать.

Часть третья

1. У-цзы сказал:

– Правя государством и управляя армией, надлежит учить общественным нормам, воодушевлять сознанием долга, внушать чувство чести.

2. Когда у людей есть чувство чести, в большом государстве этого достаточно, чтобы сражаться, в малом государстве этого достаточно, чтобы защищаться.

3. Но побеждать, сражаясь, – легко. Побеждать, защищаясь, – трудно.

4. Поэтому и сказано: когда государства Поднебесной воюют, у тех, кто победит пять раз, случается несчастье; кто победит четыре раза – ослабевает; кто победит три раза – становится первым среди князей; кто победит два раза – становится ваном; кто победит один раз – верховным властителем. Мало таких, кто овладел Поднебесной частыми победами, но много таких, кто от этих побед погибал.

Часть четвертая

1. У-цзы сказал:

– Причин, по которым начинается война, пять. Первая – борьба из-за честолюбия, вторая – борьба из-за выгод, третья – накопление вражды, четвертая – внутренние беспорядки, пятая – голод.

2. Названий войны также пять. Первое – война справедливая, второе – война захватническая, третье – война личная, четвертое – война насилия, пятое – война против самих себя.

3. Когда пресекают насилия и спасают свою страну от беспорядков, это война справедливая. Когда нападают, полагаясь на многочисленность своей армии, это война захватническая. Когда поднимают войско из-за своего гнева, это война личная. Когда отбрасывают всякую законность и гонятся за одной выгодой, это война насилия. Когда поднимают всю страну и двигают многочисленную армию, в то время как в стране беспорядки и люди изнемогают, это война против самих себя.

4. Для прекращения каждой из этих пяти войн имеются свои пути. Справедливая война непременно прекращается законностью; захватническая война непременно прекращается смирением; личная война непременно предупреждается искусной речью; война насилия непременно преодолевается обманом; война против самих себя непременно преодолевается искусной тактикой.

Часть пятая

1. Князь У-хоу сказал:

– Я хотел бы узнать у Вас, как следует управлять армией, оценивать людей и укреплять свое государство.

У Ци на это ответил:

– Мудрые государи древности строго соблюдали законы, касающиеся правителя и подданных, соблюдали правила, касающиеся высших и низших; они воспитывали народ в соответствии с обычаями, подбирали талантливых людей и, таким образом, были всегда готовы ко всяким случайностям.

3. В древности циский князь Хуань набрал пятьдесят тысяч воинов и благодаря им стал гегемоном среди князей. Цзиньский князь Вэнь набрал в свои передовые части сорок тысяч человек и благодаря им добился исполнения своих желаний. Циньский князь My имел тридцать тысяч непобедимого войска и благодаря этому покорил своих противников-соседей.

4. Поэтому правители могучих государств обязательно изучают свой народ; они собирают из своего народа отважных и храбрых, сильных духом и телом и составляют из них отряд; они собирают таких, кто с радостью идет в бой, отдает все свои силы борьбе и этим проявляет свою преданность и храбрость, и составляют из них отряд; собирают таких, кто может переходить через горы, проходить далекие расстояния, кто быстр в ходьбе, умеет хорошо делать переходы, и составляют из них отряд; они собирают таких слуг, кто утратил свое положение и хочет снова иметь заслуги пред государем, и составляют из них отряд; они собирают таких, кто сдал крепости, не смог защититься, кто хочет смыть свой позор, и составляют из них отряд. Эти пять отрядов являются отборными частями армии.

5. Если иметь три тысячи таких людей, можно, выходя изнутри, прорвать окружение противника; вторгаясь извне, заставить крепость пасть.

Часть шестая

1. Князь У-хоу спросил:

– Хотел бы узнать, как нужно поступать, чтобы лагерь был всегда крепок, чтобы защита была всегда надежной, чтобы бой всегда приводил к победе.

У Ци на это ответил:

– Это можно видеть тут же, сейчас. Разве об этом спрашивают?

3. Когда государь умеет умных ставить наверху, а неразумных помещать внизу, его лагерь уже тем самым будет прочен.

4. Когда весь народ спокоен на своих полях и в своих домах, когда он питает добрые чувства к чиновникам, оборона уже тем самым крепка.

5. Когда народ считает своего государя хорошим, а соседние государства дурными, сражение уже тем самым выиграно.

Часть седьмая

1. Князь У-хоу однажды совещался со своими слугами, и среди них не оказалось ни одного, кто мог бы с ним сравниться по уму. Поэтому, покидая зал совета, он имел довольный вид.

2. У Ци тогда выступил и сказал:

– В прежние времена чуский князь Чжуан однажды совещался со своими слугами, и среди них не оказалось ни одного, кто мог бы с ним сравниться по уму. Поэтому, покидая зал совета, он имел опечаленный вид. Шэнь-гун спросил его: «Государь, у Вас опечаленный вид, отчего это?» И тот ответил: «Я слышал, что на свете всегда бывают совершенные, что в государстве никогда не бывает недостатка в умных. Кто сумеет получить в наставники совершенного, тот – ван; кто умеет получить в друзья умных, тот – гегемон. Но вот я… у меня нет талантов. И среди моих слуг нет ни одного, кто мог бы сравниться со мной по уму. Чуское государство в опасности».

3. Чуский Чжуан-гун был опечален этим. Вы же, государь, этим довольны. В душе своей я побаиваюсь.

Глава вторая

ОБ ОЦЕНКЕ ПРОТИВНИКА

Часть первая

1. Князь У-хоу, обращаясь к У-цзы, сказал:

– В настоящее время Цинь грозит мне с запада, Чу охватывает меня с юга, Чжао толкает меня с севера, Ци стоит передо мной на востоке, Янь отрезает мне дорогу назад, Хань преграждает мне путь вперед. Армии шести государств стерегут меня со всех сторон. Положение мое чрезвычайно затруднительно. Я очень опечален этим. Что мне делать?

2. У Ци ответил:

– Для того чтобы сохранить государство в благополучии, самое драгоценное – это предосторожность. Сейчас вы, государь, уже приняли меры предосторожности. Беда далека от вас.

3. Попрошу вас обсудить нравы и обычаи в этих шести государствах. Армия у Ци: она упорна, но не крепка. Армия у Цинь: там сражаются по отдельности, каждый сам по себе. Армия у Чу: она хорошо организована, но не может устойчиво держаться. Армия у Янь: она хорошо защищается и не бежит. Армия у Хань и Чжао: она хорошо организована, но не может быть использована.

4. Нрав у цисцев твердый; страна у них богатая; князья и их слуги надменны и предаются роскоши, о народе не думают. Правление у них слабое, жалованья неравномерны. В одном строю у них два сердца. Передовые части у них упорны, задние ненадежны. Поэтому армия Ци внушительна, но не крепка.

5. Для того чтобы разбить ее, нужно разделить ее на три части, гнать ее справа и слева, угрожая, все время следовать за ней; тогда она будет разбита.

6. Нрав у циньцев сильный; земля у них гористая, правление у них строгое, награды и наказания справедливы. Люди там неуступчивы и преисполнены боевого духа. Но они сражаются по отдельности, каждый сам за себя.

7. Для того чтобы разбить их, нужно прежде всего поманить их какой-нибудь выгодой и самому отойти. Воины у них, жадные до добычи, отделятся от своих военачальников. Если этим воспользоваться и погнать их по отдельности, устроить засаду и ударить в нужный момент, можно захватить и их полководца.

8. Нрав у чусцев слабый; страна у них обширная, правление шумливое, народ утомлен. Поэтому, хотя армия у них и хорошо организована, она не может продержаться долго.

9. Для того чтобы разбить ее, нужно сначала, напав на ее расположение, лишить ее энергии, продвинуться вперед потихоньку, отступить назад быстро, утомлять ее и довести до истощения, в открытый же бой не вступать. Такая армия будет разбита.

10. Нрав у яньцев прямой, народ у них добронравный, любит храбрость и справедливость, хитрость и обман у них редки. Поэтому армия у них хорошо защищается и не бежит.

11. Для того чтобы разбить ее, нужно идти за нею и тревожить ее, но, соприкоснувшись с ней, сейчас же от нее отделиться; погнавшись за ней, сейчас же отойти назад. Тогда высшие у них растеряются, низшие станут бояться. Если спрятать свои боевые колесницы и всадников на той дороге, по которой они обязательно будут подходить, их полководец попадает в плен.

12. Чжао и Хань – государства, расположенные посредине. Нрав у них мягкий, правление справедливое, но народ у них устал от войн; они привычны к военному делу, но плохо слушаются командиров, считают, что жалованье у них слишком малое, у воинов нет готовности умереть. Поэтому, хотя армия у них и хорошо организована, она не может быть пущена в ход.

13. Для того чтобы разбить их, нужно производить давление на них на расстоянии. Если появится большое войско, отражать его; если они пойдут назад, преследовать их и таким образом утомлять их войско. Таково положение с их армиями.

14. В армии всегда найдутся воины, храбрые, как тигры; найдутся сильные, легко поднимающие тяжелый треножник; найдутся ходоки, идущие быстрее боевых коней; всегда найдутся люди, которые смогут отнять знамя, заколоть полководца. Таких нужно отобрать, отделить их от прочих, любить и ценить их. В них – судьба армии.

15. Если окажутся такие, кто искусен в употреблении оружия, кто способен и силен, крепок здоровьем и подвижен, кто помышляет о том, чтобы поглотить противника, нужно добавить им титулов и с их помощью добиться победы.

16. Если заботиться об их отцах и матерях, женах и детях, если награждать их щедро, а наказывать строго, это будут воины, укрепляющие армию; с ними можно продержаться долго. Если уметь тщательно оценивать все это, можно разбить вдвое сильного противника.

17. Князь У-хоу сказал:

– Хорошо!

Часть вторая

1. У-цзы сказал:

– Займемся оценкой противника. Таких противников, с которыми надлежит, не прибегая ни к каким гаданиям, вступать в бой, бывает восемь.

2. Первый: когда он при резком ветре и сильном холоде встает рано и, проснувшись, сразу же уходит, переходит реки, ломая лед, и не боится трудностей.

3. Второй: когда в разгаре лета в сильную жару он встает поздно и, не давая себе отдыха, идет и идет, терпит голод и жажду, старается преодолеть большое расстояние.

4. Третий: когда его войско уже долго стоит на месте, когда провианта у него уже нет, когда население злобствует и гневается, когда неблагоприятные знамения появляются одно за другим, когда полководец не может со всем этим справиться.

5. Четвертый: когда боевые припасы уже истощены, топлива и корма для коней мало, когда погода ненастная, дождей много, когда хочешь пограбить и нечего.

6. Пятый: когда солдат немного, когда с водой и местностью неблагополучно, когда люди и кони болеют, а от соседей никто не приходит.

7. Шестой: когда дорога далекая, а день уже смеркся, когда воины устали и боятся, когда они изнурены и еще не ели, когда они, сняв с себя доспехи, отдыхают.

8. Седьмой: когда авторитет полководца слаб, власть командиров непрочна, солдаты неустойчивы; когда армия постоянно пугается, когда помощи ей ниоткуда нет.

9. Восьмой: когда позиция еще не выбрана, разбивка лагеря еще не закончена; когда они идут по склону и переходят высоту, наполовину скрыты из вида, наполовину видны.

10. На таких противников надлежит нападать без всяких колебаний.

11. Таких противников, от которых надлежит, не прибегая ни к каким гаданиям, уклоняться, бывает шесть.

12. Первый: когда территория у противника обширная и людей и богатств много.

13. Второй: когда у него высшие любят низших и благодеяния распространяются повсюду.

14. Третий: когда награды у него справедливы, а наказания заслуженны; когда прибегают к тому и другому обязательно своевременно.

15. Четвертый: когда возвышают за заслуги и помещают в ряды знатных, когда вверяют дела умным и пользуются талантливыми.

16. Пятый: когда войско многочисленное, а вооружение наилучшее.

17. Шестой: когда все соседи шлют подкрепления, когда помогает большое государство.

18. Если вы не превосходите такого противника, уклоняйтесь от столкновения с ним без всяких колебаний.

19. Это значит: выступай, когда видишь, что можно, отступай, когда знаешь, что трудно.

Часть третья

1. Князь У-хоу спросил:

– Я хотел бы уметь по внешнему виду противника узнавать его внутреннее состояние; по тому, как он идет, понимать, как он стоит, и таким способом определять победу и поражения. Могу ли я услышать об этом от Вас?

2. У-цзы ответил:

– Если противник идет легкомысленно и беспечно, если знамена у него в беспорядке, если люди и кони у него все время оборачиваются по сторонам, можно с одним нападать на десятерых. Только не следует ни в коем случае давать ему выправиться.

3. Если к нему не собираются князья, если между государем и подданными несогласие, если рвы и валы не сооружены, если запрещения и приказы не издаются, если армия беспорядочно шумлива, хочет идти вперед и не может, хочет идти назад и не осмеливается, можно с половинными силами напасть на вдвойне сильнейшего противника. В таком случае сражайся хоть сотню раз, опасности не будет.

Часть четвертая

1. Князь У-хоу спросил:

– Когда обязательно надлежит нападать на противника?

2. У-цзы на это ответил:

– Ведя войну, необходимо точно знать, в чем сильные и слабые стороны противника, и направиться туда, где у него опасное место.

3. Надлежит нападать тогда, когда противник только что прибыл издалека и его ряды еще не пришли в порядок.

4. Надлежит нападать тогда, когда противник занят едой и не принял еще мер предосторожности.

5. Надлежит нападать, когда он торопится и спешит.

6. Надлежит нападать, когда противник излишне усердствует.

7. Надлежит нападать, когда он еще не успел воспользоваться выгодами местности.

8. Надлежит нападать, когда он, ошибившись во времени, не сообразуется с ним.

9. Надлежит нападать, когда он совершил длинный переход и его задние ряды еще не успели отдохнуть.

10. Надлежит нападать, когда он, переходя реку, успел перейти ее только наполовину.

11. Надлежит нападать, когда он находится на горных путях, на узких дорогах.

12. Надлежит нападать, когда он часто переходит с позиции на позицию.

13. Надлежит нападать, когда знамена у него движутся в беспорядке.

14. Надлежит нападать, когда полководец оторван от своих командиров и солдат.

15. Надлежит нападать, когда он преисполнен страха.

16. В таких случаях надлежит отобрать лучшие части и ударить на него; затем разделить свое войско на части и направиться вслед за ним. Следует нападать на него без колебаний.

Глава третья

ОБ УПРАВЛЕНИИ АРМИЕЙ

Часть первая

1. Князь У-хоу спросил:

– Что самое важное в руководстве армией?

2. У-цзы ответил:

– Самое важное – это уяснить себе «четыре легкости», «две тяжести», «одну беспристрастность».

3. Князь сказал:

– Что это такое?

4. У-цзы ответил:

– Нужно делать так, чтобы для земли была легка лошадь, для лошади легка колесница, для колесницы легок человек, для человека легко сражение.

5. Если хорошо знать, что такое неровная и ровная поверхность, для земли будет легка лошадь.

6. Если сено и овес давать вовремя, для лошади будет легка повозка.

7. Если смазка для колес в избытке, для колесницы будет легок человек.

8. Если копья остры, а доспехи крепки, для человека будет легко сражение.

9. При наступлении надлежит раздавать щедрые награды; при отступлении надлежит налагать тяжелые наказания. Осуществлять то и другое надлежит с беспристрастием.

10. Кто сможет во всей полноте все это постигнуть, тот – хозяин победы.

Часть вторая

1. Князь У-хоу спросил:

– Чем армия побеждает?

2. У-цзы ответил:

– Она побеждает своей организованностью.

3. Князь снова спросил:

– А разве не численностью?

4. У-цзы на это ответил:

– Когда приказы и предписания непонятны, когда награды и наказания не беспристрастны, когда люди не останавливаются, хотя им и подают сигнал к отступлению, когда они не идут вперед, хотя им и подают сигнал к наступлению, пусть будет их и миллион, на что они пригодны?

5. А организованность армии это вот что такое: когда во время ее пребывания на месте держится установленный порядок; когда во время ее движения чувствуется мощь; когда при наступлении никто не может устоять перед ней; когда во время отступления никто не осмеливается преследовать ее; когда продвижение вперед и движение назад делается по правилам, когда каждое движение направо и налево делается по команде; когда воины, даже будучи отрезаны, сохраняют строй, даже будучи рассеяны, держат свои ряды; когда полководец вместе с ними и в благополучии, вместе с ними и в опасности; когда все его войско можно легко соединить и нельзя разъединить; когда это войско можно пускать в дело и нельзя его при этом утомить; когда его бросают куда угодно и во всей Поднебесной нет никого, кто мог бы ему противостоять. Это и называется «армия отца и детей».

Часть третья

1. У-цзы сказал:

– Когда ведешь армию, нужно не нарушать правил движения, не допускать упущений в распорядке пищи и питья, не истощать силы людей и коней. Эти три условия обеспечивают возможность для солдат выполнения приказов командования. Возможность же выполнять приказы командования и есть то, из чего рождается организованность.

2. Когда же в движении нет порядка, когда в еде и питье нет правильности, когда лошади устали и не расседланы, люди утомлены и располагаются на отдых, этим достигается то, что солдаты не в силах исполнять приказ командования. А когда приказы уже не действуют, во время стоянки на месте появляется беспорядок, во время боя наступает поражение.

Часть четвертая

1. У-цзы сказал:

– Поле битвы – место, где оставляют трупы. Когда считают смерть в бою неизбежной, остаются в живых; когда считают за счастье жизнь – умирают.

2. Хороший полководец будто находится на тонущем корабле, в горящем здании. Этим он делает безрезультатными все хитросплетения мудрецов противника, делает бесплодной всю пылкость его храбрецов. Он может принять противника.

3. Самое вредное в руководстве армией – это чрезмерная осторожность обезьяны Ю и чрезмерная недоверчивость лисицы Гу.

Часть пятая

1. У-цзы сказал:

– Люди обычно находят смерть в том, в чем они неискусны, терпят поражения в том, что они не умеют с пользой применять. Поэтому в ведении войны самое главное – обучение и наставление.

2. Когда научится сражаться один человек, он обучит десять других; когда искусству боя обучатся десять, они обучат сто; когда военному делу обучатся сто человек, они обучат тысячу; когда военному делу обучится тысяча человек, они обучат десять тысяч; когда военному делу обучатся десять тысяч человек, они обучат всю армию.

3. Противопоставляй далекому близкого; противопоставляй утомленному свежего; противопоставляй голодному сытого.

4. Обучайте строиться в круг и в квадрат, садиться и вставать, маршировать и стоять на месте, делать повороты налево и направо, вперед и назад, разделяться и соединяться, собираться и рассеиваться. Когда они напрактикуются в каждом таком перемещении, дайте им оружие. Это – дело полководца.

Часть шестая

1. У-цзы сказал:

– По учебному уставу, низкорослые вооружены пиками и рогатинами, высокорослые вооружены луками и арбалетами, сильные несут знамена, храбрые несут барабаны и гонги, слабые служат при конях и на кухне, сообразительные берутся в штабы.

2. Солдаты из одних и тех же уездов и деревень дружны друг с другом, солдаты каждого пятка и десятка защищают друг друга.

3. Один удар в барабан – подготовить оружие, два удара – произвести нужную перестановку, три удара – требование пищи, четыре удара – вооружиться для боя, пять ударов – строиться в ряды; слушают окончание сигнала барабана и только после этого поднимают знамена.

Часть седьмая

1. Князь У-хоу спросил:

– Есть ли какие-нибудь правила для движения армии?

2. У-цзы ответил:

– Не следует производить движение в виду «Небесного котла», в виду «Драконовой головы». «Небесный котел» – вход в глубокое ущелье, «Драконова голова» – край высокой горы.

3. Надлежит всегда Синего дракона иметь слева, Белого тигра – справа, Красного сокола – впереди. Черную черепаху – позади, Средний дворец – над собой, самому же быть под ним.

4. Если собираетесь вступить в бой, надлежит внимательно определить направление ветра. Если ветер попутный, надо, издавая боевой клич, направиться на противника; если ветер противный, надо укрепиться на своей позиции и ждать противника.

Часть восьмая

1. Князь У-хоу спросил:

– Есть ли какие-нибудь способы ухода за боевым конем?

2. У-цзы ответил:

– Коня надо помещать в спокойное место, нужно давать своевременно корм и воду, умеренно кормить, зимою надлежит утеплять конюшню, летом устраивать прохладные навесы; надо подстригать хвост и гриву, тщательно обрезывать копыта, прикрывать глаза и уши, чтобы конь не пугался; нужно учить управлять конем и обучать обращению с ним. Когда человек и конь станут дружны, после этого можно конем пользоваться.

3. Необходимо, чтобы сбруя: седла, удила, уздечка, вожжи – все это было прочным. Вообще обычно с конем ничего не случается потом, а вначале обязательно что-нибудь делается; он не заболевает от голода, а от сытости обязательно заболевает. Если солнце уже заходит, а дорога еще далека, нужно не раз сойти с коня. Лучше пусть утомится человек, но остерегайтесь утомлять коня. Делайте так, чтобы у него всегда был избыток сил, чтобы он был всегда готов на случай нападения противника. Кто сумеет это хорошо понять, тот будет свободно действовать в Поднебесной.

Глава четвертая

О ПОЛКОВОДЦЕ

Часть первая

1. У-шы сказал:

– Человек, в котором сочетаются и гражданское начало и воинское начало, – это полководец армии. То, в чем соединяется и твердость и мягкость, есть руководство армией.

2. Вообще говоря, люди, рассуждающие о полководце, обычно видят в нем одну храбрость. Но храбрость полководца – всего лишь одна его сторона. Просто храбрый человек обязательно легкомысленно ввязывается в борьбу, а тот, кто легкомысленно ввязывается в борьбу и не разбирает, где выгода, тот непригоден.

3. Поэтому есть пять пунктов, к которым полководец должен быть особо внимательным. Первое – закон руководства, второе – постоянная готовность, третье – отвага, четвертое – бдительность, пятое – простота.

4. Закон руководства – это значит: управлять многочисленным войском словно небольшим отрядом.

5. Постоянная готовность – это значит: будто, выйдя за ворота, увидишь перед собой противника.

6. Отвага – это значит: находясь перед лицом противника, не думать о жизни.

7. Осторожность – это значит: уже победить, но сражаться будто в первый раз.

8. Простота – это значит: приказы и кратки и просты.

9. Получить повеление и не попрощаться с семьей, разбить противника и только после этого вернуться домой – таков закон полководца.

Часть вторая

1. У-цзы сказал:

– Вообще в войне есть четыре пружины. Первая – пружина духа, вторая – пружина местности, третья – пружина действий, четвертая – пружина силы.

2. Легкость или трудность действий всей массы армии, всего миллионного войска заключены в человеке – это пружина духа.

3. Дорога – узкая, путь – крутой, кругом – высокие горы, отвесные стены; место, которое могут защитить десять человек, и тысяча человек не пройдет, – это пружина местности.

4. Умело пользоваться шпионами, действовать по всем направлениям летучими отрядами, рассеивать противника, возбуждать вражду между его государем и подданными, ненависть между высшими и низшими – это пружина действия.

5. У колесниц оси крепкие, у кораблей весла хорошо действуют, воины обучены воинскому строю, кони привычны к бегу – это пружина силы.

6. Тот, кто знает эти четыре пружины, может стать полководцем.

7. Властности, добродетельности, гуманности и храбрости достаточно для того, чтобы, ведя за собою подчиненных, сохранять спокойствие в войске, устрашать противника, рассеивать всякие сомнения. Он приказывает – и подчиненные не осмеливаются ослушаться. Он пребывает в каком-либо месте – и неприятель не осмеливается выступить против него. Если такого человека найти, государство будет сильным; если такого человека потерять, государство погибнет. Такого человека называют хорошим полководцем.

Часть третья

1. У-цзы сказал:

– Барабанами, литаврами, гонгами и колокольчиками воздействуют на слух; бунчуками, знаменами, флагами и значками воздействуют на зрение; запрещениями и приказаниями, карами и наказаниями воздействуют на сердца.

2. На слух воздействуют голосом; следовательно, голос должен быть звонким. На глаз воздействуют цветом; следовательно, цвет должен быть отчетливым. На сердца воздействуют карами; следовательно, кары должны быть строгими.

3. Если эти три вещи не установлены, пусть даже и владеют государством, непременно будут разбиты противником.

4. Поэтому и сказано: «Военачальник поманит – все к нему, все за ним! Военачальник укажет – все вперед, все на смерть!»

Часть четвертая

1. У-цзы сказал:

– Самое важное в войне – это обязательно прежде всего разгадать полководца противника и выяснить его способности. Если применить против него тактику в зависимости от его состояния, можно иметь успех без особой затраты сил.

2. Если он глуп и верит людям, надлежит завлечь его обманом.

3. Если он корыстолюбив и не бережет своей репутации, надлежит подкупить его сокровищами.

4. Если он легок на всякие перемены и не имеет твердого плана, надлежит, утомив, довести его до изнеможения.

5. Если высшие у него богаты и высокомерны, а низшие бедны и ропщут, надлежит разъединить их.

6. Если его поступки преисполнены колебаний, если его войско не знает, на что опереться, надлежит нагнать на него страх и обратить в бегство.

7. Если его воины относятся к своему полководцу пренебрежительно и стремятся домой, надлежит заградить им ровную дорогу и открыть гористую, встретить их и взять.

8. Если путь наступления у него легок, путь отступления труден, надлежит дать ему подойти и ударить по нему.

9. Если путь наступления у него горист, путь отступления ровен, надлежит подступить к нему и ударить по нему.

10. Если он расположил свою армию в низменной местности, где нет стока для воды, и если при этом часто идут проливные дожди, надлежит залить его водою и затопить.

11. Если он расположил свою армию в дикой местности, где все заросло густой травой и кустарником, и если при этом часто дуют сильные ветры, надлежит зажечь их и уничтожить [противника].

12. Если он долго стоит на одном месте и никуда не двигается, если его командиры и воины все обленились и его армия к бою не готова, надлежит, скрыто подготовившись, атаковать его.

Часть пятая

1. Князь У-хоу спросил:

– Допустим, обе армии стоят друг против друга, и я не знаю их полководца, но хочу по внешним признакам определить его достоинства. Каким способом это можно сделать?

2. У-цзы ответил:

– Надо взять кого-нибудь из низших по чину, но храброго, дать ему легкий отборный отряд и поручить испытать этого полководца. Только пусть они постараются убежать, а не будут пытаться чего-нибудь добиться.

3. Пусть они наблюдают, как будет подходить противник. Если он то сядет, то встанет и все управление у него будет организовано; если, преследуя бегущих наших, станет притворяться, будто не может их догнать; если, видя перед собой какую-нибудь выгоду, станет притворяться, будто не понимает ее, – такого полководца можно назвать умным. Не следует вступать с ним в бой.

4. Если же его войско шумливо, знамена в беспорядке; если его солдаты идут каждый сам по себе, останавливаются тоже каждый сам по себе; если построены они у него то вдоль, то поперек; если, преследуя бегущих наших, он боится, как бы не упустить их; если, видя выгоду, он страшится, как бы не упустить ее, – это глупый полководец. Пусть будет у него и много войска, захватить его можно.

Глава пятая

ОБ ИЗМЕНЕНИЯХ

Часть первая

1. Князь У-хоу спросил:

– Допустим, колесницы прочные, кони добрые, полководец храбрый, солдаты сильные, но при внезапной встрече с противником все приходит в беспорядок и весь строй оказывается нарушенным, что тогда с этим делать?

2. У-цзы ответил:

– Вообще по законам войны днем все сообразуется со знаменами, бунчуками, флагами и значками, ночью все сообразуется с гонгами, барабанами, свирелями и флейтами. Когда дают сигнал «налево», поворачивают налево, дают сигнал «направо», поворачивают направо; когда бьют в барабаны – выступают, ударяют в гонги – останавливаются; проиграют на флейте один раз – идут, проиграют два раза – собираются; тех же, кто не подчиняется приказам, казнят. Если армия покорна воле полководца, если командиры и солдаты выполняют приказания, в бою не бывает сильного противника, при нападении не бывает крепкой позиции.

Часть вторая

1. Князь У-хоу спросил:

– Если войск у противника много, а у нас мало, как тогда поступать?

2. У-цзы ответил:

– Надо уклоняться от столкновения с ним на ровной местности и ударить на него в теснине.

3. Поэтому и говорится: для того чтобы ударить одному на десятерых, нет ничего лучшего, чем теснина; для того чтобы ударить с десятью на сотню, нет ничего лучшего, чем круча; для того чтобы ударить с тысячей на десять тысяч, нет ничего лучшего, чем местность холмистая и овражистая.

4. Если, имея мало солдат, внезапно подняться и по дороге в теснине ударить в гонги и забить в барабаны, пусть у него будет и много войска, он не может не перепугаться.

5. Поэтому и говорится: у кого много войска, тот старается расположиться на местности ровной; у кого мало войска, тот старается расположиться в теснине.

Часть третья

1. Князь У-хоу спросил:

– Если у противника есть войско и оно многочисленное, если он воинствен и храбр, если в тылу у него высокая гора, перед ним – пропасть, если справа у него гора, слева вода, если рвы у него глубокие, валы высокие, если защищаются они большими самострелами, если его отступление подобно движению гор, если его наступление подобно ветру и дождю, если у него съестных припасов также много и мне трудно держаться долго против него, – как в этом случае поступить?

2. У-цзы отвечал:

– Замечательный вопрос! Тут дело уже не в силах боевых колесниц и коннице, здесь нужен ум совершенного мудреца.

3. Следует снарядить тысячу боевых колесниц и десять тысяч всадников, добавить к ним пехоту и разделить все это на пять отрядов. Каждый отряд пусть действует в своем направлении. Когда пять отрядов станут действовать в пяти направлениях, противник непременно растеряется и не будет знать, с какой стороны последует удар.

4. Если противник упорно защищается, если его солдаты держатся крепко, надо как можно скорее послать к нему лазутчиков и таким способом разведать о его замыслах. Если он послушается нашего посланца, он снимется с позиций и уйдет. Если же он не послушается, посланного убьет, а послание сожжет, нужно, разделившись, начать бой в пяти местах. Однако в случае победы не следует пускаться в преследование. Когда победы нет, надлежит быстро уходить.

5. Таким образом, если станешь то притворно обращаться в бегство, то медленно продвигаться, то стремительно бросаться в битву, если один твой отряд заградит ему дорогу вперед, другой отрежет дорогу назад; если оба твои отряда, закусив во рту палочки, будут действовать то справа, то слева и атакуют его незащищенное место; если все пять твоих отрядов поочередно настигнут его, – непременно будет успех. Таков способ удара на сильного противника.

Часть четвертая

1. Князь У-хоу спросил:

– Допустим, противник приближается ко мне и настигает. Я хочу уйти от него, но дороги у меня нет и солдаты мои в чрезвычайном страхе. Что в этом случае делать?

2. У-цзы ответил:

– Способ действия в этом случае таков: если у меня войска много, а у него мало, надо разделить свои силы и действовать посредством их. Если у меня войска мало, а у него много, надо действовать против него тактическим искусством. Если действовать так неуклонно, он покорится, хотя бы у него и было много войска.

Часть пятая

1. Князь У-хоу спросил:

– Если я повстречался с противником в ущелье и рядом со мною высокие кручи и пропасти, причем у него войска много, у меня мало, что делать?

2. У-цзы ответил:

– Если встретились с ним в холмистой местности, в лесистых долинах, в глубоких горах, в больших болотах, идите быстро и скорее уходите оттуда. Медлить нельзя. Если встретились с ним среди высоких гор, в глубокой долине неожиданно, непременно прежде всего действуйте на него барабанным боем и воинственными криками, наступайте с луками и самострелами, стреляйте, захватывайте пленных и внимательно наблюдайте за порядком или беспорядком у него. В последнем случае нападайте без колебаний.

Часть шестая

1. Князь У-хоу спросил:

– Если неожиданно сталкиваешься с противником, когда слева и справа высокие горы, пространство очень тесное; если хочешь ударить по нему и не осмеливаешься, хочешь уйти от него и не можешь, что в этом случае делать?

2. У-цзы ответил:

– Это называется «бой в долине». В этом случае, если даже иметь большое войско, ничего с ним поделать нельзя. Нужно собрать лучших воинов и поставить их против неприятеля, легкую пехоту с лучшим оружием выставить вперед, разделить боевые колесницы и расставить конницу, спрятать ее по всем четырем сторонам на расстоянии нескольких ли. Эти воинские части никак нельзя давать ему обнаруживать. Противник непременно укрепится на своей позиции и не рискнет ни наступать, ни отступать. Тогда следует выставить знамена, расставить значки, двинуться, выйти за пределы гор и расположиться там. Противник непременно устрашится. Боевые же колесницы и конница пусть вызывают его на бой и не дают ему покоя. Такова тактика боя в долине.

Часть седьмая

1. Князь У-хоу спросил:

– Допустим, я столкнулся с противником в болотистой местности, где много воды; колеса у меня покривились, дышла погрузились в воду, вода добралась до колесниц и всадников, лодок же у меня не припасено, двигаться мне нельзя ни вперед, ни назад. Что в этом случае делать?

2. У-цзы ответил:

– Это называется «бой на воде». Конечно, пользоваться колесницами и конницей в этом случае невозможно, поэтому надлежит на время оставить их в стороне. Забравшись же на какую-нибудь возвышенность, надо осмотреть всю местность вокруг, и тогда обязательно узнаешь, как обстоит дело с водой. Узнав же местность, определив степень разлития воды, определив ее глубину и выработав на основании этого свою тактику, сможешь победить противника. Если же противник станет переходить воду, надлежит настигнуть его во время перехода.

Часть восьмая

1. Князь У-хоу спросил:

– Допустим, в течение продолжительного времени идут непрерывные дожди, кони падают, колесницы останавливаются, кругом противник, армия в страхе. Что в этом случае делать?

2. У-цзы ответил:

– Когда употребляют колесницы, они останавливаются, если почва топкая, и идут, если почва сухая; они любят высокие места и не любят низкие. Пускать в ход нужно особо прочные колесницы. Пуская их в ход или останавливая, надлежит придерживаться этого правила. Если же противник поднимется с места за ними, надлежит пойти по его следам.

Часть девятая

1. Князь У-хоу спросил:

– Допустим, внезапно появляются свирепые разбойники, опустошают мои поля, забирают мой скот, что в этом случае делать?

2. У-цзы ответил:

– Если появятся свирепые разбойники, непременно считайтесь с их силой, хорошенько защищайтесь и не выходите с ними на бой. Вечером, когда они уйдут, груз у них будет непременно тяжелым, в сердцах у них непременно будет боязнь, они будут стараться поскорее уйти и среди них непременно окажутся отстающие. Если тогда погонитесь за ними и нанесете удар, можно будет разбить их отряд.

Часть десятая

1. У-цзы сказал:

– Закон нападения на противника и осады крепости заключается в следующем: когда укрепленный город уже пал, займите дворец противника и распорядитесь выдать жалованье его вассалам, утварь же возьмите себе. Там, где находится ваша армия, пусть не рубят деревьев, не разрушают жилищ, не забирают зерно, не убивают домашних животных, не жгут запасов. Покажите населению, что в вас нет жестокости. Если окажутся просящие о сдаче – помилуйте их и успокойте.

Глава шестая

О ПООЩРЕНИИ ВОИНОВ

1. Князь У-хоу спросил:

– Когда наказания строги, а награды справедливы, этого достаточно для победы?

2. У-цзы ответил:

– Об этом – строгости и справедливости – я судить не могу. Но скажу только, что на это одно полагаться нельзя. Вот когда отдают распоряжения, издают приказы и люди ревностно исполняют их; когда поднимают войско, двигают массу людей и люди с радостью сражаются; когда скрещивают оружие, ударяют клинком о клинок и люди с радостью умирают, тогда – дело другое: эти три вещи являются действительной опорой властителя.

3. Князь У-хоу спросил:

– А как этого добиться?

4. У-цзы ответил:

– Государь, приглашайте тех, у кого есть заслуги, и устраивайте в их честь пиры. Воодушевляйте этим тех, у кого нет заслуг.

5. Тогда князь У-хоу устроил у себя во дворе храма предков сиденья, поставил их в три ряда и позвал своих воинов и сановников на пир. Людей с большими заслугами он усадил в передний ряд, и яства у них были отборные, утварь драгоценная. Следующих по заслугам он посадил в средний ряд, и яства и утварь у них были уже несколько хуже. Не имеющих же никаких заслуг он поместил в задний ряд, и у них были яства, но не было дорогой утвари. Когда пир закончился, князь вышел наружу. За воротами храма предков он роздал подарки отцам и матерям, женам и детям тех, кто имел заслуги, причем опять-таки соблюдал разницу в зависимости от заслуг. К семьям умерших на службе он каждый год направлял посланцев и слал подарки их отцам и матерям; он показывал, что в сердце своем он о них не забывает.

6. Так он устраивал это в течение трех лет. И вот циньцы подняли войско и подступили к Сихэ. Вэйские воины, услышав об этом, не дожидаясь приказа командира, надели панцири и шлемы и пошли на противника. Таких насчитывалось десять тысяч.

7. Тогда князь У-хоу призвал У-цзы и сказал ему:

– Ваше наставление, преподанное тогда, привело к результату.

8. У-цзы ответил:

– Я слышал, что у людей есть достоинства и недостатки, у них бывает и подъем энергии и упадок ее. Государь, попробуйте послать пятьдесят тысяч человек, не имеющих заслуг, я же попрошу Вас доверить мне командование ими и повести их против Цинь. И если я не добьюсь победы, пусть смеются все князья, пусть будет потерян весь мой авторитет в Поднебесной.

9. Предположите, что Вы спрятали на обширной равнине всего одного разбойника, готового умереть. Тысяча человек станут ловить его, и все будут озираться во все стороны, как совы, оглядываться по сторонам, как волки. Ибо каждый из них будет бояться, что тот внезапно выскочит и убьет его. Поэтому достаточно одного человека, решившегося расстаться с жизнью, чтобы нагнать страх на тысячу человек. А я сейчас таким решившимся на смерть разбойником сделаю всю массу в пятьдесят тысяч человек. Если я поведу их и ударю с ними по противнику, ему будет поистине трудно устоять.

10. Князь У-хоу последовал этим словам. У-цзы, взяв с собой пятьсот боевых колесниц и три тысячи всадников, разбил пятисоттысячную армию Цинь. Это был результат воодушевления воинов.

11. Накануне битвы У-цзы в приказе объявил: «Командиры и солдаты! Каждому из вас предстоит встретиться: кому – с боевыми колесницами противника, кому – с его конницей, кому – с его пехотой. Помните, что если каждая колесница не захватит его колесницу, если каждый всадник не захватит его всадника, если каждый пехотинец не захватит его пехотинца, пусть мы и разобьем его армию, все равно заслуг не будет ни у кого».

12. Поэтому в день битвы приказы У-цзы были кратки и просты, но его мощь потрясла всю Поднебесную.

Примечания Н. И. Конрада

Во вступительной части трактата интересно описание вооружения того времени. Указывая на усиленные военные приготовления князя, У-цзы перечисляет следующие виды вооружения: кожаные панцири, длинные и короткие пики, боевые колесницы. Из слов У-цзы мы видим, что кожа этих панцирей покрывалась киноварью и лаком, чтобы предохранить кожу от действия сырости и сделать ее непромокаемой, и разрисовывалась изображениями слонов и единорогов для устрашения врага. Таким образом, применение кожи для изготовления вооружения было известно на Дальнем Востоке уже с древних времен. Из трактата мы узнаем и о древности разрисовки вооружения различными устрашающими фигурами.

Из оружия У-цзы называет длинные и короткие пики. Размеры их сейчас оценить трудно, так как величины древнего чжана и чи весьма неопределенны. Судя по смыслу текста, несомненно только, что это были очень длинные пики. Нужно заметить, что название «пики» применить к ним можно лишь условно: эти пики на конце имели два острия, то есть представляли род рогатины или вил. Третий вид вооружения, упоминаемый У-цзы, – боевые колесницы. Судя по описанию У-цзы, они могли достигать очень значительных размеров: «выше домов». Конечно, это определение можно счесть гиперболой, уместной в том тоне, который взял У-цзы в разговоре с князем, но все же несомненно, что эти колесницы были очень велики. Со всех сторон их покрывали своего рода броней – толстыми шкурами, что защищало их от стрел, дротиков и камней.

Как нам известно, боевые колесницы были основной единицей формирования армии. При комплектовании армии в те времена на каждую боевую колесницу полагалось семьдесят пять пехотинцев, а на каждое подразделение из одной колесницы и семидесяти пяти солдат полагалась одна обозная повозка и двадцать пять человек обслуживающего персонала. Военная мощь государства в те времена оценивалась количеством боевых колесниц. В договорах того времени, имевших целью, между прочим, ограничение вооружения побежденного противника или более слабого партнера, всегда устанавливалось количество колесниц, которое тот имел право содержать. Так постепенно создалась своеобразная иерархия государств: по количеству состоявших на вооружении боевых колесниц. На верху той иерархической лестницы стоял чжоуский ван, имевший или могущий иметь десять тысяч колесниц. Количество же колесниц определяло и численность армии. Таким образом, усиленное строительство колесниц как нельзя лучше свидетельствовало о том, что вэйский правитель готовился к большой войне.

У-цзы в своей речи выдвигает положение, считавшееся в Китае с древних времен совершенно бесспорным: «Мудрый правитель… непременно у себя в стране развивает гражданские начала, а против внешних врагов держит наготове свою воинскую силу».

В этих словах приведено ставшее в дальнейшем традиционным сопоставление двух начал общественной и государственной жизни – гражданского и военного. Согласно представлениям древних китайцев эти два начала коренятся в самой природе человека и их источником являются два ее свойства – гуманность и мужество. Эти два свойства человеческой природы обусловлены и жизненными задачами человека: устраивать свою мирную жизнь со всем ее сложным содержанием и одновременно бороться с трудностями, препятствующими созидательной работе. Поэтому эти начала не противопоставляются, а восполняют друг друга, принимая в общественной жизни облик мирного труда и воинских занятий, гражданской культуры и военного дела, просвещения и воспитания воинских качеств в человеке. В жизни государства это гражданское управление, то есть развитие в стране начал гражданской жизни, и военное управление, то есть воспитание воинского духа, развитие воинского искусства и забота о вооружении. У-цзы указывает на необходимость сочетания того и другого и предостерегает против одностороннего предпочтения одного другому. В доказательство он ссылается на примеры двух древних правителей, которые погубили свое государство именно тем, что один из них культивировал у себя в стране исключительно гражданское начало, а другой – только военное. О распространенности этой мысли в те времена свидетельствует тот факт, что редко кто из писателей старого Китая совершенно обходит это взаимоотношение гражданского и воинского начал. Из древних теоретиков военного дела говорит об этом Сунь-цзы, указывая, что этими началами полководец должен руководствоваться в своем управлении армией. Вэй Ляо-цзы говорит об этих двух началах в таких выражениях: «В войне воинское начало – рассада, гражданское – семя. Воинское начало – наружная сторона, лицо; гражданское – внутренняя сторона, изнанка. Если уметь разбираться в этих двух началах, можно знать победу и поражение. Гражданское начало есть то, посредством чего видят, где выгода и где вред, различают, где благополучие и где опасность; воинское начало есть то, посредством чего отражают сильного противника и делают могучим свое наступление и оборону».

Однако эти начала, по мнению Вэй Ляо-цзы, имеют значение не только в сфере армии и в области войны. «Всякое запрещение проводится с помощью воинского начала, всякое поощрение – с помощью гражданского начала». По разъяснению комментатора, эти слова имеют тот смысл, что эти два начала абсолютно необходимы в жизни общества вообще, так как всякое зло в мире пресекается с помощью воинского начала, а всякое добро поощряется с помощью гражданского. А в пресечении зла и поощрении добра и состоит содержание деятельности общества.

О значении этих двух начал говорится и в значительно более позднем трактате – в «Диалогах» Ли Вэй-гуна (VII в. н. э.): «Гражданским началом привлекают к себе людей, воинским – устрашают врагов». Таким образом, У-цзы, говоря об этих двух началах, выражает общераспространенную в его время и прочно удержавшуюся в дальнейшем точку зрения.

У-цзы в своей речи затрагивает еще два важнейших понятия китайской философии – понятия гуманности и долга. Касается он их, конечно, в связи с обстановкой войны: «Не выступать против неприятеля – значит не выполнять свой долг. Скорбеть о павших – значит не иметь в себе гуманности», – говорит он.

«Гуманность» – первое начало в системе древней китайской морали, получившее особое значение в проповеди Конфуция. Вначале под этим понималась доброта в обыкновенном, житейском смысле этого слова. В дальнейшем оно получило значение основного начала человеческих взаимоотношений – добросердечного и сочувственного отношения людей друг к другу. Позднее это понятие превратилось в основное требование всей морали вообще; еще позже его стали толковать как основное свойство человеческой природы, основу человеческого бытия.

Здесь это понятие взято в его узком значении – человеколюбия как свойства правителя. У-цзы не считает гуманным правителя, который, видя трупы павших на поле битвы, предается скорби и слезам. Если это и гуманность, то запоздалая и бесцельная. Истинная гуманность проявляется в усилиях правителя не допускать порабощения и разорения своей страны, своего народа.

Такая точка зрения очень характерна для древних китайских стратегов, а за ними и для всей позднейшей китайской философии войны. Эти стратеги очень далеки от чувствительного мягкосердечия, заставляющего предаваться скорби при каждой жертве войны и поэтому отвергать войну; такая гуманность, по их мнению, может лишь отдать свой народ, свою страну захватчику. В таком случае размеры бедствий и страданий будут куда больше, чем при обороне страны с оружием в руках. Поэтому для У-цзы истинная гуманность заключается не в отказе от сопротивления ввиду неизбежности жертв, а в защите своего народа оружием.

Того же взгляда придерживается и Сунь-цзы. Он только подходит к этому вопросу с другой стороны: он считает, что подлинная гуманность заключается в том, чтобы воевать с возможно меньшими жертвами. Поэтому он настаивает на том, чтобы война была по возможности короткой и, конечно, победоносной. Этого же можно достигнуть, если вступить в войну полностью осведомленным о состоянии своего противника. Наилучший же способ приобрести осведомленность – иметь своих агентов в стране и в армии противника. Поэтому «жалеть титулы, награды, деньги и не знать положения противника – верх негуманности», – говорит Сунь-цзы.

Второе понятие, затрагиваемое У-цзы, – долг народа по отношению к своему государству: «Не выступать против неприятеля – значит не выполнять свой долг».

Таким образом, У-цзы кратко касается главнейших начал управления государством. Однако основная цель его речи заключается в другом. Обращаясь к Вэнь-хоу, он замечает: «Если Вы заготовили это все (то есть вооружение) для наступления и обороны, но при этом не нашли человека, который умеет всем этим пользоваться, это все равно как если бы наседка стала бросаться на хорька, кормящая собака нападать на тигра. Пусть будет у Вас желание биться – все равно Вы сейчас же погибнете». Дело, следовательно, в хорошем полководце.

Разумеется, можно считать, что У-цзы говорит это все для того, чтобы убедить князя в необходимости иметь хорошего полководца и таким путем устроиться у него на службу. В трактате Сунь-цзы полководец занимает центральное место; все изложение его доктрины приурочено в первую очередь именно к полководцу. Он исключительно высоко оценивает значение хорошего полководца: «Полководец для государства – все равно что крепление у повозки; если это крепление пригнано плотно, государство непременно бывает сильным; если крепление разошлось, государство непременно бывает слабым». Талантливый полководец, или, как он выражается, «полководец, понимающий войну», есть «властитель судеб народа, хозяин безопасности государства». Правда, можно и тут сказать, что Сунь-цзы, написавший свой трактат, как говорит традиция, для правителя царства У, также был заинтересован в том, чтобы возвеличить значение полководца. Но такое объяснение было бы слишком упрощенным решением вопроса. В том же тоне говорит о полководце и гораздо более поздний трактат «Сань люэ» (VI–VII вв.): «Полководец – властитель судеб государства. Если полководец умеет одерживать победу, государство держится крепко». О том же говорит и «Лю тао» (III–IV вв.): «Война – великое дело для государства: она – путь существования или гибели; судьбы государства – в руках полководца. Полководец – опора государства. Прежние государи придавали ему важнейшее значение. Поэтому при назначении полководца надо быть особо внимательным». Вполне понятно, что значение полководца всячески превозносилось такими стратегами, как Сунь-цзы и У-цзы. Это были в конце концов наемники, предлагавшие свое искусство правителям и заинтересованные в том, чтобы их ценили как можно выше. Но дело в том, что сами-то стратеги, эти странствующие полководцы, как и странствующие политики вроде Конфуция и Мэн-цзы, появились потому, что возникла потребность в них. В эпоху непрерывных междоусобных войн военное дело стало предметом особых забот правителей. За время этих войн, длившихся не одно столетие, воинское искусство настолько усложнилось и развилось, что понадобились настоящие специалисты в этой области. Каждый князь понимал, что хороший полководец значит для него очень многое, и слова У-цзы о полководце передают то, что в его время время думал не только он, но и его собеседник.

О том, какое значение придавалось полководцу, выразительно говорит церемония, которой сопровождалось его назначение главнокомандующим армией, выступающей против неприятеля. Трактаты по военному искусству дают описание этого торжественного акта. Наиболее подробно оно приводится в «Лю тао».

Когда государству угрожала беда, государь удалялся из своего дворца (так как ему полагалось считать себя виновным за всякую беду в своей стране. – Н. К.) и, призвав полководца, обращался к нему со следующими словами: «Судьба отечества целиком находится в руках военачальника. Ныне чужое государство нарушило свой долг вассала. Прошу Вас, возьмите войско и отправьтесь против него».

После того как полководец получал такое повеление, государь приказывал тайши (заведующему гаданиями. – Н. К.) произвести гадание. Пробыв в посте и воздержании три дня, государь отправлялся в храм предков и гадал по священной черепахе. Определив таким способом счастливый день, он вручал полководцу топор и секиру.

Государь вступал во врата храма и становился лицом к западу. Полководец вступал во врата храма и становился лицом к северу. Государь брал секиру и, держа ее за лезвие, подавал ее рукоятью полководцу, говоря: «Всем, что находится над нами, вплоть до самого неба, распоряжайся ты, полководец!» Затем он брал топор за рукоятку и подавал его лезвием полководцу со словами: «Всем, что находится под нами, вплоть до самой преисподней, распоряжайся ты, полководец! Если увидишь слабое место у противника, иди. Если увидишь его силу, остановись. Не относись к противнику пренебрежительно, полагаясь на численность своей армии. Не иди на смерть, считая самым важным полученное тобой приказание. Дорожи людьми и не цени одного себя. Не иди против армии, полагаясь только на свое собственное суждение. Но и не поступай обязательно так, как тебе говорят другие. Не усаживайся сам, если еще не сели твои воины. Не берись за еду сам, если еще не стали есть твои воины. Дели с ними и холод и жару. В таком случае твои военачальники и солдаты непременно отдадут тебе все свои силы». Получив назначение, полководец склонялся и отвечал государю: «Я слышал, что государство не управляется извне, а армия не управляется из столицы. Нельзя служить государю, имея два сердца. Нельзя идти против врага, имея сомнения. Ныне ваш слуга получил повеление и принял всю власть – власть секиры и топора. Ваш слуга не посмеет вернуться живым. Но прошу и вас, государь, удостоить вашего слугу своим повелением (о предоставлении полной самостоятельности в ведении войны. – Н. К.). Если вы, государь, не разрешите это своему слуге, ваш слуга не посмеет стать военачальником».

Когда государь разрешал ему, полководец прощался и уходил.

Автор «Лю тао» сопровождает это объяснение следующими словами: «В армии не подчиняются приказам государя. Все исходит от полководца. Когда он предстоит пред противником и решает бой, у него нет двух сердец. А коль скоро так, над ним нет неба, под ним нет земли, перед ним нет противника, за ним нет государя. Поэтому мудрые для него думают, храбрые для него сражаются. Дух у всех поднимается до облаков. Быстрота их подобна стремительному бегу. Войско еще не скрещивает оружия, а противник уже сдается. Бой дает победу над внешним врагом. Подвиги гремят внутри государства. Командиры повышаются в чинах, солдаты получают награды, народ радуется и ликует. У полководца нет ни вины, ни несчастья. Поэтому ветер и дождь бывают в свое время. Хлеба обильно произрастают, отечество в мире и покое».

Несомненно, подобной церемонией было обставлено и назначение У-цзы главнокомандующим в войне против Цинь.

Глава первая

Часть первая

В первой главе трактата идет речь о том, как управлять государством. Однако трактат У-цзы – не рассуждение о принципах управления; он посвящен проблеме войны. Поэтому и речь об управлении государством заходит здесь в связи с войной, вернее – в связи с подготовкой к войне. Речь идет о том, как управлять народом, чтобы народ был всегда готов к войне и по первому зову правителя шел в бой.

У-цзы начинает свое рассуждение с того же, с чего начинает трактат и Сунь-цзы: с положения о необходимости полного единства правителя и народа. Сунь-цзы называет это «Путем», то есть тем путем, по которому должны идти правители, желающие обеспечить такое единство. В его объяснении «Путь – это когда достигают того, что мысли народа одинаковы с мыслями правителя, когда народ готов вместе с ним умереть, готов вместе с ним жить, когда он не знает ни страха, ни сомнений».

У-цзы проводит ту же мысль. Говоря о «четырех несогласиях», то есть о причинах, которые делают победу в войне невозможной, он на первое место ставит «несогласие в государстве», которое комментаторы единодушно считают расхождением между государем и его подданными, между правительством и народом. Лю Инь ставит вопрос даже шире. «Несогласие в государстве, – поясняет он это место трактата, – это отсутствие согласия между государем и подданными, высшими и низшими». Лю Инь требует прекращения или сглаживания антагонизма между «высшими» и «низшими», то есть между правящими и управляемыми вообще. «Когда в государстве нет согласия, сердце народа отвращается (от правителей. – Н. К.), почему и невозможно выставить войско», – утверждает он. В связи с этим понятен тот вывод, который делает У-цзы: «Поэтому, если государь, знающий Путь, хочет поднять свой народ, он прежде всего устанавливает согласие и только потом предпринимает большое дело».

Эта формула имеет общий характер. В ней говорится о необходимости внутреннего согласия в стране вообще перед всяким «большим делом», которое затрагивает весь народ. Однако под «большим делом» в те времена, видимо, подразумевалась прежде всего война. Сунь-цзы прямо называет войну «великим делом для государства».

Поэтому ясно, что в данном месте трактата имеется в виду внутреннее согласие в государстве, как необходимое условие для ведения войны. Так думает и Сунь-цзы, так считает и третий из стратегов древнего Китая – Вэй Ляо-цзы: «Согласие в людях важнее, чем выгоды от местности. То, что ценил Совершенный, были людские дела – и только».

Нетрудно заметить, что это положение воспроизводит установившееся еще в глубокой древности представление о правителе как наставнике, просветителе своего народа – концепцию, типичную для ранних рабовладельческих государств, в жизни и строе которых еще действовали элементы, характерные для общества, основанного на патриархально-родовых отношениях. В эту концепцию входило и представление о правителе как охранителе храма «божеств земли», то есть родных божеств. Правители древнего Китая, обосновываясь в какой-нибудь местности, обязательно возводили около своего дворца «святилище богов земли» и святилище «божеств злаков». Эти святилища являлись как бы олицетворением родной земли, родины. Поэтому У-цзы, вспоминая в первой беседе с вэйским князем правителя глубокой древности Ю Ху, погубившего, в представлении У-цзы, свою страну приверженностью к одному воинскому началу, говорит, что этот правитель «утратил свои родные храмы». И по поведению самого вэйского князя, как оно обрисовано во «Введении», можно судить, как поступали правители древних царств, осуществляя свои обязанности охранителей родных святилищ: приняв решение взять У-цзы к себе на службу, князь тут же направился в святилище и «совершил в честь У-цзы возлияние в храме».

С глубокой древности существовало в Китае представление о носителе верховной власти как о правителе, воспитателе-просветителе своего народа и верховном жреце. Из этих трех функций особое значение придавалось, по-видимому, второй, на что указывают и приведенные выше слова, открывающие первую главу трактата «У-цзы».

В «Лю тао» можно найти объяснение того, что вкладывалось тогда в слова «любить своих людей», то есть любить народ. Объяснение это дано в диалоге Вэнь-вана, отца У-вана, считающегося основателем древнего царства Чжоу, с Тай-гуном, его мудрым советником.

«Вэнь-ван, обратившись к Тай-гуну, сказал: “Мне хотелось бы услышать от вас о главной обязанности правителя государства. Я хотел бы, чтобы правитель был чтим всеми, а люди пребывали бы в благополучии. Что нужно для этого делать?” Тай-гун ответил: “Любить народ – и больше ничего”.

Вэнь-ван спросил: “Что значит любить народ?” Тай-гун ответил: “Действовать так, как выгодно народу, а не так, как ему вредно; созидать, а не разрушать; беречь жизни, а не убивать; давать, а не отнимать; доставлять радость, а не страдания; успокаивать, а не раздражать”.

Вэнь-ван сказал: “Осмелюсь попросить разъяснить это подробнее”. Тай-гун сказал: “Когда народ не бросает своих занятий, это означает, что действуют, как народу выгодно; когда земледельческие работы производятся вовремя, это означает, что созидают; когда безвинных не подвергают наказаниям, это означает, что народу дают жить; когда облегчают подати и налоги, это означает, что народу дают [а не отнимают]; когда не тратят средств на дворцы и башни, это означает, что народу доставляют радость; когда должностные лица честны и не вымогают, это означает, что народ не раздражают. Поэтому тот, кто хорошо управляет государством, руководит народом так, как любят детей отец и мать, как любят младших братьев старшие. Когда правитель видит, что народ голодает, правитель страдает за него. Когда он видит, что народ в горе, правитель скорбит за него. Награды и наказания у такого правителя словно направлены на него самого. Подати и налоги словно берутся с него самого. Вот что значит любить народ”».

В свете этого объяснения становится понятной мысль У-цзы, что правитель, любящий свой народ, тем самым достигает в своей стране полного согласия.

Несогласие в стране есть лишь первый вид несогласий, препятствующих, как полагает У-цзы, ведению победоносной войны. «Когда в государстве нет согласия, нельзя выставить войско», то есть сформировать армию. Но это лишь первый шаг. Согласие в стране может быть достигнуто и армия сформирована, но это еще не значит, что она боеспособна. Она боеспособна лишь тогда, когда в ней самой царит согласие. «Когда в войске нет согласия, нельзя выступить в лагерь», то есть занять боевое расположение. Лю Инь это несогласие внутри армии понимает как «отсутствие согласия между полководцем и начальниками, командирами и солдатами». При этом для Лю Иня дело сводится, несомненно, прежде всего к несогласию между командирами и рядовыми воинами. По крайней мере, рисуя последствия такого несогласия, Лю Инь пишет: «Когда в армии нет согласия, сердца всех (речь идет о массе войска, то есть о солдатах. – Н. К.) отвращаются (от военачальников. – Н. К.), почему и нельзя выступить в лагерь».

Допустим, что согласие в армии существует, и все же это может оказаться бесполезным, если нет согласия в самом лагере. «Когда в лагере нет согласия, нельзя двинуться и сразиться», – говорит У-цзы. Несогласие в этом случае означает отсутствие ясности во взаимоотношении частей. Понимать эти слова У-цзы в таком именно смысле заставляет Лю Инь, который в своем комментарии к этому месту пишет: «Когда нет согласия в лагере, значит, нет согласия между отдельными частями».

Конечно, сражаться, имея неорганизованную армию, нельзя; но даже тогда, когда организованность достигнута и вступить в бой, следовательно, можно, для победы необходимо еще одно условие: «согласие в самом сражении». «Когда в сражении нет согласия, нельзя добиться победы», – говорит У-цзы. Под несогласием в сражении, по-видимому, следует понимать несогласованность боевых действий отдельных частей, противоречивость приказов и т. п.

Устранение четырех «несогласий» есть первая забота правителя, готовящегося к войне. Вторая забота – разработка плана войны, подготовка населения и выбор надлежащего момента. У-цзы рисует деятельность правителя в этом направлении чертами, типичными для правителей государств древности. Разрабатывая план, правитель не должен доверять только своему собственному мнению или суждениям отдельных лиц. Ему надлежит обратиться к божествам и получить указания от них. Правитель «объявляет об этом в храме предков, прибегает к гаданию по черепахе…»

Обычай объявлять богам о намерении предпринять какое-либо дело, имеющее первостепенное значение для государства, восходит к тем «совещаниям с божеством», которые практиковались во всяком шаманстве. С перенесением жреческих функций на вождя племени такие «совещания» стали его прерогативой, а в дальнейшем – при образовании ранних рабовладельческих государств, в которых еще были сильны элементы патриархального быта, – право и обязанность советоваться с богами своей земли перешло к правителю.

У-цзы указывает и на тот способ, которым познаются указания богов, – гадание по черепахе. Как мы знаем из других источников, такое гадание состоит в следующем: берется «священная черепаха» и поджаривается на огне; по трещинам, получающимся в этом случае на панцире черепахи, читают указания божеств. Кстати говоря, этот способ гадания принадлежит к числу очень древних; в Китае сведения о нем, наряду с аналогичными гаданиями по лопатке оленя, относятся к самой глубокой древности.

Получив таким способом какие-то указания, правитель определяет момент выступления. При этом он «сопоставляет это со временем», как говорит У-цзы, то есть он выступает в поход только если время года, условия погоды, а также различные приметы, связанные со временем, сулят удачу.

Подобные действия были обычными во всех государствах древности. Достаточно указать на гадания, к которым прибегали в аналогичных случаях в древнем Риме. В древнем Китае, обращаясь к гаданиям, преследовали и определенную политическую цель: с помощью гаданий правитель стремился успокоить население, встревоженное предстоящей войной, внушить доверие к принятым мерам, вселить веру в успех. Конечно, для этого требовалось, чтобы гадания сулили удачу, но правители знали, как поступать, если приметы и были неблагоприятны.

У Вэй Ляо-цзы есть такой рассказ. Гун Цзи-синь, полководец царства Чу, вел войну с царством Ци. Как раз перед сражением на небе появилась комета, рукоятка которой (комету китайцы уподобляли метле) была обращена в сторону Ци. Считалось, что та сторона, к которой обращена рукоятка, должна победить. Гун Цзи-синю поэтому сказали, что начинать сражение нельзя. Гун Цзи-синь на это ответил: «Комета… Что она понимает? Кто дерется метлой, тот, само собой разумеется, повертывает ее рукояткой и побеждает». На следующий день он сразился с цисцами и разбил их наголову. Вэй Ляо-цзы заканчивает этот рассказ словами, приписываемыми Хуан-ди – правителю глубокой древности: «Прежде чем обращаться к богам, прежде чем обращаться к демонам, надо обратиться к собственному уму». Именно эти слова скорее всего и можно считать выражением действительного отношения китайских полководцев ко всяким приметам и гаданиям. Они ими пользовались, но по особым соображениям. Об этом хорошо говорится в «Диалогах» Ли Вэй-гуна. Император Тай-цзун (627–650), как рассказывается в этих «Диалогах», спросил своего полководца Ли Вэй-гуна: «Можно ли отвергнуть учение об Инь-Ян, а также гадания и моления?» Ли Вэй-гун ответил: «Нет! Война – путь обмана… Если прибегать к Инь-Ян, к гаданиям и молениям, с их помощью можно пользоваться человеческой жадностью и человеческой глупостью. Поэтому и нельзя отвергнуть их». Из этого следует, что китайские полководцы прибегали к гаданиям как к средству воздействия на настроения своих солдат, которых считали жадными и невежественными. Во всяком случае такими их считал Ли Вэй-гун – полководец времен танской империи. Сами же полководцы, как и правители, вероятно, должны были придерживаться взглядов, выраженных в словах Вэй Ляо-цзы: «Если привлечешь людей умных и назначишь их сообразно их способностям, не пройдет много времени, как для дела окажется польза. Если станешь издавать правильные приказы и справедливые законы, получишь удачу в делах и без всяких чародейств и гаданий. Если будешь возвышать за заслуги и награждать за труд, добудешь благо и без молитв».

Часть вторая

Во второй части первой главы У-цзы излагает ряд положений, которые, с его точки зрения, являются руководящими правилами жизненного поведения, основой всякой деятельности человека. При этом, в соответствии с одним из самых устойчивых направлений философской мысли древнего Китая, эти положения имеют в виду общественную деятельность.

Первое, что требует У-цзы от человека, – это соблюдение «Пути». Это слово, в которое каждый китайский мыслитель вкладывал свой смысл, в данном месте трактата У-цзы обозначает тот путь, по которому призван идти человек, путь, который «получен им от Неба».

Не следует, однако, понимать такой «путь», как нечто предназначенное человеку свыше. Речь идет о том «пути», который определяется самой природой человека и, следовательно, присущ не только человеку, но и всем «предметам и явлениям», то есть всем элементам бытия. Каждый предмет, каждое явление имеет свою природную специфику; благодаря такой специфике предмет и является самим собой. Естественно поэтому, что жизнь, развитие предмета или явления и заключается в раскрытии и осуществлении этой специфики. Это и называется «следованием Пути». Лю Инь так и говорит: «Путь – это естественный закон каждого предмета и явления; это то, чему должны следовать все люди».

У-цзы дает такую формулу: «Путь есть то, что обусловливает обращение к первооснове и возвращение к первоначалу». Нетрудно понять, что этими словами У-цзы хочет выразить мысль, что «следование Пути», то есть следование своей природе, заключается в том, чтобы неустанно раскрывать «естественный закон», заложенный в человеческой природе. Поскольку же такой закон заложен в ней «с самого начала», раскрытие «естественного закона» и есть не что иное, как «обращение к первооснове и возвращение к первоначалу», к тому закону, который «получен от Неба», как говорит Лю Инь. В понятие «Небо» в истории философской мысли в Китае в большинстве случаев вкладывается то содержание, которое мы вкладываем в понятие «природа»; поэтому «полученное от Неба» равносильно «полученному от природы». Поскольку же вся деятельность человека рассматривается в социальном плане, постольку и «полученное от природы» равнозначно «обусловленному социальной природой человека».

Сам У-цзы не разъясняет, какой «естественный закон», то есть какой закон социальной природы человека, имеет в виду. Разъяснение даетЛю Инь.

Известно, что во времена У-цзы в китайской общественной философии существовало уже прочно сложившееся учение о «пяти общественных отношениях». С точки зрения этой философии природа человека определяется местом, которое он занимает в общественной системе. Мыслители древнего Китая считали, что в этой системе действуют три социальных института: семья, общество, государство. Семья слагается из мужа и жены, родителей и детей, старших и младших братьев. Общество слагается из отдельных членов. Государство слагается из правителя и управляемых.

Функционирование каждого из этих трех социальных институтов определяется отношениями входящих в его состав членов; каждое же отношение обладает собственной природой, раскрытие которой, то есть реальная деятельность человека, и есть «обращение к первооснове и возвращение к первоначалу».

Каковы же законы каждого из общественных отношений? В рамках семьи закон отношения родителей и детей есть родственная любовь; закон отношения мужа и жены – раздельность функций; закон отношения старших и младших братьев – порядок старшинства. В рамках общества отношения его членов характеризуются как отношения «друзей», по китайской терминологии, что означает отношения, построенные на взаимном доверии. В рамках государства отношения правителя и управляемых строятся на законе долга: государя по отношению к своим подданным и подданных по отношению к своему государю.

Согласно У-цзы, соблюдение «Пути» состоит именно в следовании всем этим законам. Поэтому Лю Инь замечает: «Когда человек, занимая то или иное положение, соответственно обстоятельствам обращается к своему первоисточнику и возвращается к закону, который с самого начала получил от Неба, его (человека. – Н. К.) Путь тем самым исчерпывается до конца».

Вторым принципом, управляющим деятельностью человека, является, по мнению У-цзы, долг. Лю Инь так объясняет этот принцип: «Долг есть управление своим сердцем, целесообразность своих действий». «Долгом» в древней китайской философии, концепции которой в данном случае следует и Лю Инь, называются такие действия, которые подчинены не личным взглядам и эмоциям, а принципу должного, то есть тому, что требуется обстановкой, что целесообразно именно в данной обстановке, и совершаются эти действия именно тогда, когда их следует совершать. Естественно, при таком понимании долга У-цзы мог сказать: «Долг есть то, что обусловливает совершение поступков и достижение результатов».

Таким образом, эффективность действий и поступков достигается «долгом» в указанном понимании этого принципа. Но требуется еще один регулятор действий и поведения, который предохранил бы от неудач, от вредных последствий. Такой регулятор У-цзы видит в рассудительности, в умении взвешивать и оценивать все, что нужно для достижения цели: «Рассудительность есть то, что обусловливает удаление от вреда и приобретение выгоды», – говорит он.

Требуется, наконец, еще одно: сообразительность – умение выделять во всем самое существенное, самое важное. Это нужно для того, чтобы, по словам У-цзы, «поддерживать дело и сохранять сделанное».

Соблюдение этих четырех законов человеческой деятельности обусловливает естественность всех действий человека, их плодотворность, прочность достигнутых результатов. При этом особо важное значение имеют первые два: «Путь» и «долг», поскольку именно они коренятся в самой природе человека. «Если действия человека не согласуются с Путем, а поступки не согласуются с долгом, то, пусть этот человек находится среди великих, пребывает среди знатных, все равно – беда непременно настигнет его», – утверждает У-цзы.

Мыслители древнего Китая различали три вида законов. Одни законы – это «принципы вещей», то есть нечто присущее самой природе данного предмета или явления. В области человеческого бытия такими законами являются перечисленные выше начала, коренящиеся в природе человека как члена семьи, общества, государства. Другие законы – это «нормы», регулирующие поведение человека в семье, обществе, государстве. Таких норм великое множество, так как весьма многообразно положение человека в организованном человеческом обществе и очень разнообразны взаимоотношения людей в таком обществе. Третий вид законов – «государственные законы», то есть те законы, которые создаются людьми для людей и предлагаются к соблюдению в порядке принуждения. Верный ходу своих мыслей, наметившемуся в начале второй части первой главы, У-цзы после слов о «Пути» и «долге» говорит о нормах, действующих в человеческом обществе. В заключение он упоминает о принципе, управляющем действиями каждого отдельного человека. Этот принцип – гуманность, то есть то, о чем шла речь и во «Введении».

Во времена У-цзы уже вполне сформировалось и еще одно учение, проходящее в дальнейшем через всю историю философской мысли в Китае: учение о «совершенном человеке» (шэнжэнь), об идеальной человеческой личности.

«Совершенным» является человек, полностью слившийся с природой вещей, с «Путем», действующий в полном соответствии с закономерностью бытия. Поэтому У-цзы, желая показать, как следует поступать в духе указанных им принципов, приводит пример действий такой идеальной личности: «Совершенный человек посредством Пути приводит людей к благу, посредством долга управляет ими, посредством норм руководит их действиями, посредством гуманности привлекает их».

Значение таких действий очень велико. «Где эти четыре добродетели осуществляются, там – подъем; где их отбрасывают, там – упадок», – говорит У-цзы и приводит в пример действия двух людей, которые, по его мнению, были «совершенными».

По традиционной, сложившейся еще в древности концепции китайской историографии, дело рисуется в следующем виде.

В глубокой древности на территории Китая существовало государство Ся. Это государство в первое время, руководимое мудрыми государями, процветало, но в дальнейшем в нем один за другим стали появляться дурные правители, В конце концов появился настоящий тиран – Цзе, жестоко угнетавший народ. Народ поднял восстание. Один из военачальников – мудрый Чэн Тан – свергнул тирана и умертвил его.

Чэн Тан убил своего законного государя; следовательно, он совершил преступление. Но народ, как выразился У-цзы, возликовал. Почему? У-цзы объясняет: потому что поступок Чэн Тана отвечал «велениям Неба и желаниям людей».

Чэн Тан сам сел на место свергнутого правителя и основал новую династию – Инь. Государство снова стало процветать. Но вот опять стали появляться дурные правители, а под конец – настоящий злодей Чжоу Синь. Снова народ поднялся против тирана. Во главе восставших встал мудрый князь У-ван. Чжоу Синь был свергнут и убит. У-ван также совершил преступление, но «жители Инь не порицали его». Почему? Потому что в своих поступках У-ван «следовал велению Неба и желаниям людей». «Поэтому он и смог это сделать», – разъясняет У-цзы.

Часть третья

От общих вопросов У-цзы переходит к своей непосредственной теме – к учению о войне. Общими правилами управления государством и народом являются, по его выражению, четыре «добродетели»: «Путь», справедливость, закон и гуманность. В управлении самой армией, как и в управлении государством, самое важное – уметь воспитывать людей, приучать их к определенной системе поведения, воодушевлять. Эту мысль У-цзы выражает в таких словах: «Правя государством и управляя армией, надлежит учить общественным нормам, воодушевлять сознанием долга, внушать чувство чести».

Все положения, касающиеся управления государством и армией, приводятся У-цзы в конечном счете только как условия, долженствующие обеспечить победу в войне. Победа есть цель войны, «но побеждать, сражаясь(то есть ведя наступление. – Н. К.), – легко; побеждать, защищаясь, – трудно». У-цзы целиком стоит на позиции наступательной войны. В этом отношении он отличается от своего предшественника – Сунь-цзы, который рекомендует более гибкую тактику: «Если у тебя сил в пять раз больше [чем у противника], нападай на него; если у тебя сил вдвое больше, раздели его на части; если же силы равны, сумей с ним сразиться; если сил меньше, сумей оборониться от него; если у тебя вообще что-либо хуже, сумей уклониться от него». Кроме того, Сунь-цзы по-своему ставит вопрос о сущности и взаимоотношении наступления и обороны, рассматривает оборону как действия активные, как признак силы, а не слабости.

У-цзы в этом отношении более прост и прямолинеен, но все же и он, как и Сунь-цзы, считает необходимым предостеречь от увлечения военными победами. В учении Сунь-цзы большое место занимает мысль о нежелательности затяжной войны. «Никогда еще не бывало, чтобы война продолжалась долго и это было бы выгодно государству», – говорит он. «Если ведут войну и победа затягивается, – оружие притупляется и острия обламываются». Эти и подобные афоризмы в трактате Сунь-цзы ясно выражают его мысль об опасности длительной войны. У-цзы также считает, что чем больше войн, хотя бы и победоносных, тем хуже для страны. Эта мысль у него облечена даже в несколько парадоксальную форму: чем меньше побед, тем лучше. Он приводит даже своеобразную арифметику победы: «У тех, кто победит пять раз, случается несчастье; кто победит четыре раза, ослабевает; кто победит три раза, становится первым среди князей; кто победит два раза – становится ваном; кто победит один раз – становится верховным властителем». Числа в этой тираде, конечно, следует понимать как общие указания на относительно большее или меньшее количество побед. Существенно другое – указание на различные результаты того или иного числа побед. Если ведутся бесконечные войны, даже при постоянных победах это обходится государству так дорого, что оно само оказывается на краю гибели; множество войн, даже победоносных, лучше, конечно, чем бесконечные войны, но и в этом случае государство слабеет. Чем меньше войн и побед, тем лучше. Умный правитель воюет мало и тем самым сберегает силы своего государства; это дает ему возможность занять положение 6а – князя-гегемона, то есть главы союза князей. Когда же правитель ведет себя еще осторожнее и старается воевать как можно меньше, силы его государства в сравнении с другими государствами, истощенными войнами, возрастают настолько, что он без особого труда приобретает положение вана, то есть могущественного царя. И самого большего достигает тот, кто идет на войну только тогда, когда это абсолютно неизбежно: такой правитель может занять положение ди, то есть верховного государя.

Часть четвертая

В следующей части главы перечисляются причины, вызывающие войны, и дается классификация войн.

В некоторых случаях войны возникают, по мнению У-цзы, из-за честолюбия правителя; по разъяснению Лю Иня – из-за стремления какого-нибудь правителя занять более высокое положение в иерархии князей. В других случаях войны начинают ради выгоды, «ради того, чтобы приобрести земли и людей, которых можно было бы обложить налогами», – как поясняет Лю Инь. Войны могут возникать и вследствие вражды, говорит У-цзы; вследствие вражды «между правителями и их ближайшими слугами», поясняет Лю Инь. Война может начаться и тогда, когда в стране возникают внутренние беспорядки – раздоры, мятежи; это может побудить соседнего правителя напасть на такую страну. На страну может быть произведено нападение и тогда, когда в ней голод, «когда народ истощен, средства иссякли», поясняет Лю Инь.

Названия, которые У-цзы дает различным видам войны, свидетельствуют о том, что он рассматривает войны с точки зрения их обоснованности и справедливости. При этом из всех перечисленных пяти видов войны справедливой он называет только ту войну, которая направлена либо против тирана-правителя, угнетающего свой народ, либо против захватчика, ведущего «войну насилия». Следовательно, для У-цзы восстания, поднятые Чэн Таном и У-ваном против своих государей, являются не мятежами, а справедливыми войнами, так как Цзе-ван и Чжоу Синь были жестокими тиранами.

«Захватническими» У-цзы называет войны завоевательные, когда какое-либо государство, будучи сильным и имея многочисленное войско, стремится завладеть чужой территорией. Таковы с этой точки зрения войны, которые вело в эпоху У-цзы, то есть в IV веке до н. э., царство Цинь, чрезвычайно усилившееся и обнаружившее явное стремление к распространению своей власти на другие царства, что закончилось, как известно, установлением господства Цинь над всем Китаем и образованием в 221 году до н. э. циньской империи.

«Личными» У-цзы называет войны, предпринимаемые по личным мотивам правителя, например из желания отомстить за полученное оскорбление. Из войн того времени именно такой считалась война против царства Ци, предпринятая царством Цзинь из-за того, что цзиньский правитель был оскорблен матерью циского правителя. «Войной насилия» У-цзы называет войну, ведущуюся ради захвата и грабежа. Такова, по мнению комментаторов У-цзы, была в те времена война царства У против царства Юэ: правитель царства У счел, что обстановка, создавшаяся в Юэ в связи со смертью правителя, дает возможность легкого захвата, и двинул против царства Юэ свои войска. Война «против самого себя», как ее называет У-цзы, то есть противонародная, происходит тогда, когда правитель начинает военные действия, не считаясь с тем, что его страна разорена и ее население бедствует. Это война «против Небесного пути, против желания народа», – говорит Лю Инь. Такой войной, по мнению комментаторов У-цзы, была война против царства Ци и Цзинь, которую повел Фу Ча, правитель царства У, в то время как его собственная страна была разорена.

Говоря об этих войнах, У-цзы дает указания, как следует поступать тем государствам, против которых начата война, как избежать опасности, «преодолеть» ее, как он говорит, то есть спасти свое государство.

Если начата война справедливая, вызванная господством тирана, этот тиран должен одуматься, понять свою вину и вернуться на путь законности. Тем самым нападающие лишаются основания для своих действий, и война сама собою прекратится. Если государство подверглось нападению сильного противника, об успешном сопротивлении которому нечего и думать, спасти свою страну можно «смирением». Этим путем можно добиться двоякого результата: изъявив покорность захватчику, можно сохранить силы; противник же в этом случае возгордится и обнаружит свои слабые стороны, и тогда, выждав момент, можно будет легко справиться с ним. Так Лю Инь толкует совет У-цзы о «смирении». Войну, начатую из-за личных обид, можно прекратить «искусной речью», то есть дипломатическим путем. «Война насилия непременно преодолевается обманом», – говорит У-цзы. Вероятно, здесь имеется в виду тот обман, о котором говорит в своем трактате Сунь-цзы, то есть военная хитрость. С тем правителем, который начал войну противонародную, не считаясь с положением в своей стране, вопреки желанию народа, справиться нетрудно: армия у такого правителя не может быть надежной и развалится от первого же удара.

Часть пятая

Тема пятой части изложена в форме вопроса: «Как следует управлять армией, оценивать людей и укреплять свое государство?»

Ход рассуждения, поданного в форме ответа, свидетельствует прежде всего о том, какое значение придавали деятели той эпохи поддержанию существующего строя: в ответе У-цзы содержатся слова о необходимости соблюдать должные отношения между правителями и подданными, между высшими и низшими. Эту же мысль раскрывает другой трактат по военному искусству, близкий по времени к трактату У-цзы, – «Законы Сыма» (Сыма фа). В нем есть такое место:

«В древности [правители], просвещая свой народ, обязательно утверждали незыблемые основы благородного и низкого состояния и не допускали их нарушения. В своих добродетелях никто не переступал отведенного ему предела; в своих талантах никто не затмевал положенного другому; в своей храбрости никто не посягал на присущее другому. Поэтому всюду было единение, и в мыслях у всех было согласие».

В трактате У-цзы содержится, однако, важное разъяснение, какими средствами поддерживаются в должном виде отношения между государем и подданными, высшими и низшими. Эти средства – нормы (ли), правила (и) и обычаи (су).

По тому, как употребляет У-цзы эти понятия, видно, что под «законами» он разумеет такие нормы, которыми регулируются отношения между правителями и народом, под «правилами» – те нормы, которыми регулируются отношения различных общественных слоев в условиях социального неравенства. Но эффективность этих норм зависит от одного условия: от того, чтобы все это «соответствовало обычаям», то есть давно установившимся традициям общественной и государственной жизни.

Чрезвычайно знаменательно и указание У-цзы на необходимость для правителя опираться в своем правлении на людей талантливых, на необходимость уметь их находить и привлекать к себе на службу. Насколько эта мысль была тогда популярна, свидетельствует известный тезис: «Выбирать людей талантливых и продвигать их». Тезис этот мы встречаем в дальнейшем чуть ли не во всей истории древнего и средневекового Китая, и притом в качестве одного из основных принципов государственного управления. Несомненно, он стал одним из средств лицемерного прикрытия действительной практики верховной власти, практики, основанной на принципе подбора угодных правителю лиц, но в эпоху У-цзы этот тезис был еще боевым лозунгом тех общественных кругов, которые мечтали о большом государстве, режим которого регулируется твердыми и исторически оправданными законами, а само правление осуществляется способными и талантливыми людьми.

Принцип отбора наилучших У-цзы и выставляет как руководящее правило в формировании армии, обращаясь к событиям VII–VI веков до н. э., когда среди множества владений выделилось пять крупных государств: царства Ци, Цзинь, Сун, Цинь и Чу. Правители царств стали 6а – «гегемонами». У-цзы вспоминает трех из этих гегемонов: Хуань-гуна – правителя Ци, Вэнь-гуна – правителя Цзинь и Му-гуна – правителя Цинь. Чем они достигли силы и могущества? У-цзы, как полководец, естественно, указывает на наличие у них сильной армии, сформированной из отборных частей.

У-цзы указывает, кого следует брать в армию: во-первых, людей отважных и стойких, сильных духом и телом; во-вторых, людей храбрых и преданных; в-третьих, крепких и выносливых. Таковы принципы отбора по физическим и нравственным качествам. Но У-цзы считает ценным материалом для армии и тех, кто будет биться изо всех сил по личным мотивам: людей, которые потерпели неудачу или провинились в чем-нибудь и рассчитывают военными заслугами поправить свое положение.

Характерно для У-цзы последнее заключение: «Если иметь три тысячи таких людей, можно, выходя изнутри, прорвать окружение противника; вторгаясь извне, заставить его крепость пасть». У-цзы считает более важным фактором не численность армии, а качество ее состава.

Это мнение разделяется большинством древних стратегов Китая. Особенно подробно излагает его трактат «Лю тао». Подобно У-цзы, автор этого трактата рассматривает вопрос, из каких людей следует формировать отборные части, и устанавливает одиннадцать признаков для такого отбора. В армию следует брать людей храбрых и сильных, презирающих смерть и раны; людей энергичных и мужественных, неукротимой силы; людей, умеющих хорошо держать строй; людей, обладающих большой физической силой; людей, быстрых на ходьбу; людей стремящихся загладить свои прежние вины; людей, исполненных жаждой мщения, например родственников убитого неприятелем полководца; людей, недовольных своей бедностью и надеющихся поправить свои дела на войне; людей, стремящихся отличиться и этим выбиться из своего низкого состояния; преступников, освобожденных от наказания; людей, совмещающих в себе талантливость и искусность, которым можно давать трудные и ответственные поручения. Из этого перечня видно, что автор «Лю тао», как и У-цзы, рекомендует при отборе руководствоваться как чисто физическими качествами отбираемых, так и их моральными свойствами, личными стремлениями, психологией. Принцип немногочисленных, но отборных по составу армий признает и Вэй Ляо-цзы, высказавший свою мысль с присущей ему краткостью и энергичностью выражений: «Лучше десять тысяч сражающихся, чем миллион не выполняющих приказы; лучше сто энергично бьющихся, чем десять тысяч просто сражающихся».

Часть шестая

Тема шестой части первой главы сформулирована в форме вопроса: как сделать так, чтобы боевая позиция армии была всегда прочной, чтобы оборона была всегда крепкой, чтобы бой всегда приводил к победе?

В рассуждении на эту тему мы могли бы ожидать от У-цзы указаний военного порядка: как должна быть организована армия, какую позицию надлежит занять для обеспечения успешной обороны, какой тактики придерживаться в бою. Вместо этого У-цзы опять говорит об управлении государством, то есть переводит свои рассуждения в чисто политический план. Поэтому ответ его короток: все зависит от состояния страны, оттого, как она управляется.

От чего зависит прочность позиции, то есть боеспособность армии? От того, держится ли правитель правильной политики по отношению к людям, умеет ли он их верно «оценивать», как выражается У-цзы, то есть выбирать лучших и ставить их на надлежащие места. У-цзы, следовательно, снова возвращается к своей мысли о правильном использовании людей, только, в отличие от своего прежнего замечания, говорит здесь о расстановке людей не соответственно присвоенным им в данном общественном строе функциям, а сообразно их личным качествам – талантливости и уму. Об этом же говорит и Вэй Ляо-цзы: «Если возвышать умных и пользоваться способными, не пройдет много времени, как в делах получится выгода». Ту же мысль развивает и трактат «Сань люэ»; он также говорит о необходимости опираться на умных, только соединяет это с указанием на важность опираться вообще на народ: «Путь управления государством заключается в том, чтобы опираться на мудрых и на народ. Если верить мудрым как собственному уму, если управлять народом как своими руками и ногами, этим будет исчерпано все управление государством». В таком случае, «куда бы ни направлялись, всюду будет так, как в теле, где туловище и конечности неотделимы друг от друга, где кости и мышцы помогают друг другу; будет самоестественность Небесного Пути, совершенная законность, в которой нет ни малейшего изъяна».

Еще более широкое значение имеет ответ У-цзы на вопрос, как достигнуть, чтобы страна крепко защищала себя. По мнению У-цзы, для этого необходимо создать такие условия в стране, чтобы народ чувствовал себя спокойным и обеспеченным от всяких посягательств на его труд и жизнь, чтобы он питал к представителям власти не вражду, а добрые чувства. Тогда и «оборона уже тем самым будет крепка». «Когда весь народ считает своего государя хорошим, а соседнее государство – дурным, он будет делить со своим государем смерть, будет делить с ним жизнь и не будет страшиться опасности», – поясняет Лю Инь эту мысль У-цзы.

Часть седьмая

В трактате Сунь-цзы помещен рассказ о том, как вэйский князь У-хоу однажды совещался со своими слугами, и среди них не оказалось никого, кто смог сравниться с ним по уму.

Поэтому, покидая зал совета, князь имел довольный вид. Тогда выступил У Ци и сказал: «Слышали ли Вы когда-нибудь рассказ о правителе царства Чу Чжуан-гуне?» Князь спросил: «А что это за рассказ о Чжуан-гуне?» У Ци ответил: «Чжуан-гун, правитель царства Чу, как-то раз совещался со своими слугами, и среди них не оказалось никого, кто смог сравниться с ним по уму. Поэтому, покидая зал совета, Чжуан-гун имел опечаленный вид. Шэнь-гун, один из его слуг, выступил тогда вперед и спросил: “Государь! После совета у Вас опечаленный вид. Почему бы это?” Чжуан-гун ответил: “Я совещался сейчас со своими слугами, и среди них не оказалось никого, кто смог бы сравниться со мною по уму. Поэтому я и опечален. В речах Чжуан-вана говорится: когда князь (чжухоу) обретает наставника, он – царь (ван); когда он обретает друга, он – гегемон (6а); когда он встречает недоверие, он только существует; когда же он совещается только сам с собой, он гибнет. Вот и я… Я сам – неразумен, и в то же время среди моих слуг нет никого, кто смог бы сравниться со мной. Разве мое государство не на краю гибели? Вот поэтому-то я и опечален”. Так вот, государь! Чжуан-гун, царь Чу, был этим опечален, вы же этим довольны».

Князь У-хоу встал, склонился перед У Ци и сказал: «Небо послало мне Вас, чтобы исправить мои заблуждения».

Рассказ о Чжуан-ване, видимо, был очень популярен в Китае IV–III веков до н. э., так как вошел в трактат У-цзы. Оба текста почти полностью совпадают, но одно положение в передаче У-цзы разъяснено лучше, чем в передаче Сунь-цзы: У-цзы объясняет, какого именно наставника должен желать правитель. Это должен быть «совершенный», то есть тот идеальный человек-мудрец, о котором У-цзы уже упоминал. Указывается также, что правитель должен сделать своим другом умного. О необходимости для правителя приближать к себе людей умных У-цзы говорил и раньше; это его постоянная мысль. И она характерна не только для него: редко кто из мыслителей той эпохи так или иначе ее не высказывает.

Глава вторая

В трактате Сунь-цзы от полководца категорически требуется знание своих возможностей и знание сил противника. По убеждению Сунь-цзы, при наличии такого знания всегда можно рассчитывать на победу: «Если знаешь его (противника) и знаешь себя, сражайся хоть сто раз, опасности не будет», – говорит он. Специально об «оценке противника» пишет и Вэй Ляо-цзы. Об этом же говорит и трактат «Сань люэ». В нем приводится следующая цитата из одного древнего сочинения по военному искусству: «Главное в ведении войны – прежде всего разведать положение противника, рассмотреть его склады, учесть его провиант, разгадать его силу и слабость, понять его Небо и Землю (то есть климатические и топографические условия его страны. – Н. К.), подсмотреть, где у него незащищенное место». Все эти мысли близки к тому, о чем говорит У-цзы во второй главе своего трактата. Эта глава так и названа: «Об оценке противника».

Часть первая

Вэйское царство, в котором служил У-цзы, было окружено в то время шестью другими владениями. С ним граничили наиболее могущественные тогда царства Китая: Цинь, Ци, Чу и Янь. Достаточно сильными были и два других государства – Чжао и Хань, образовавшиеся, как и само вэйское царство, в 403 году до н. э. в результате распада одного из крупнейших царств древнего Китая – цзиньского.

Все эти государства отличались друг от друга и географическими условиями, и характером управления, и нравами населения. Поэтому в случае столкновения борьба с каждым из них неминуемо должна была принимать некоторые своеобразные черты.

Анализ возможных условий борьбы и позволил У-цзы весьма наглядно раскрыть основные правила своей стратегии.

Общий принцип этой стратегии – учет своеобразия борьбы с каждым противником, а для этого необходимо знание противника, о котором так кратко и выразительно сказал Сунь-цзы.

Знание противника должно быть полным, то есть не ограничиваться сведениями об организации его армии, ее вооружении, расположении его военных сил; необходимо знать и внутреннее состояние страны противника, характер управления ею, отношения между отдельными слоями населения; надо знать даже нравы населения. По мнению У-цзы, в конечном счете именно все это определяет боеспособность армии, а не ее численность, формы организации и т. д. Поэтому в своем ответе князю, спросившему, как ему поступать в окружении шести государств, каждое из которых зарится на его владения, У-цзы придерживается такого порядка: сначала дает характеристику нравов населения страны возможного противника и оценку внутреннего состояния этой страны, определяет на этом основании боеспособность ее армии, а затем, исходя из всех этих данных, указывает, какой тактики следует в каждом случае придерживаться.

У-цзы придает большое значение общему психологическому складу данного народа, считая, что он в известной мере определяет и внутреннее состояние страны. Но, по мнению У-цзы, свойства характера только тогда имеют значение, когда они соединяются с особенностями самой страны и ее внутренним состоянием.

Он принимает во внимание географию страны и ее экономику, конечно, в той степени, в какой это касается армии и ее боеспособности. Так, например, говоря о царстве Ци, он специально отмечает, что страна эта гористая; говоря о царстве Чу, отмечает обширность его территории. Жизнь среди гор создает людей с суровым и сильным характером и обусловливает строгость правления и справедливость «наград и наказаний». Но та же жизнь среди гор, затрудняющих сношения друг с другом, препятствует развитию духа общности, солидарности, обусловливает «неуступчивость». А это качество характера отражается, как думает У-цзы, на манере сражаться: воины действуют в отрыве друг от друга и от общего строя, «сражаются по отдельности, каждый сам за себя».

Обширность территории также оказывает влияние на склад характера жителей. Люди, живущие на обширных равнинах, не отличаются той суровостью и силой, которые свойственны жителям гор. Это и делает армию, составленную из жителей равнин, менее стойкой, чем армия, состоящая из горцев. Кроме того, на боеспособности такой армии – а речь идет об армии царства Чу – отражаются особенности управления этой страной. У-цзы характеризует это управление сложным понятием, в которое входит и признак излишней сложности, и признак «шумливости», то есть излишней ретивости администрации, не оставляющей народ в покое. Поэтому народ в царстве Чу «утомлен». Это также отрицательно влияет на стойкость армии.

У-цзы принимает в расчет и экономические факторы. Говоря о царстве Ци, он упоминает о богатстве этой страны. Действительно, в этом царстве более, чем в других, были развиты производство и торговля; большие доходы страна получала от соляного промысла, широко развитого рыболовства. По мнению У-цзы, это привело к неблагоприятным для обороноспособности страны последствиям: «Князья и их слуги надменны и предаются роскоши, о народе не думают». Такие правители не могут обеспечить должную организацию управления. «Правление у них слабое», – говорит У-цзы. Не может быть и справедливости: «жалованья неравномерны». Поэтому не только в народе, но и среди правящих есть недовольство. А раз так, в армии не может быть единодушия: «В одном строю у них два сердца», – как образно выражается У-цзы.

У-цзы учитывает также и положение страны среди государств Китая того времени. Так, про Хань и Чжао он говорит, что они «расположены посредине», то есть находятся между сильными государствами. Постоянная угроза нападения со стороны соседей делает жителей Хань и Чжао привычными к оружию, но в то же время частые столкновения утомляют их, они идут на войну неохотно, плохо слушаются своих командиров, недовольны жалованьем. Поэтому, «хотя армия у них и хорошо организована, она не может быть пущена в ход», – говорит У-цзы. Таков ход рассуждений У-цзы в вопросе об «оценке противника». Из этой оценки вытекает и стратегия борьбы с ним.

Часть вторая

Вторая часть этой главы посвящена «оценке противника» с другой точки зрения. Предметами оценки в этой части служат: состояние армии противника и ее поведение во время войны, отношение населения к армии и, наконец, отношение к стране противника соседних государств. Учет всего этого дает возможность, как думает У-цзы, точно установить, когда идти в бой можно, когда нельзя.

У-цзы считает, что нападать на противника можно при следующих условиях:

1. Нападать, безусловно, следует на такую армию, которая истощена, у которой нет боеприпасов, нет провианта и фуража и негде их добыть.

2. Нападать следует на такую армию, которая устала и измучена от длинных переходов, солдаты которой только и мечтают об отдыхе и со страхом помышляют о возможном нападении противника.

3. Нападать следует на армию, расположившуюся в плохой местности, терпящую недостаток в воде, страдающую от болезней людей и животных. Однако нападать в этом случае можно только тогда, когда армия малочисленна и не может надеяться на прибытие подкреплений. Большая численность может покрыть всякие недостатки.

4. Нападать следует на армию, находящуюся в состоянии деморализации, в которой солдаты все время боятся нападения, плохо слушаются своих командиров. Однако и тут необходимо дополнительное условие: нужно знать, что такая армия не сможет получить помощь.

5. Нападать следует на армию, заканчивающую длинный переход, когда она еще не успела выбрать место стоянки и разбить лагерь. Однако и тут требуется дополнительное условие: нападать на такую армию можно тогда, когда она проходит по холмистой местности, то есть когда отдельные части этой армии разобщены и не видят друг друга; тогда противника можно бить по частям.

Какое поведение противника указывает, что на него не только можно, но и нужно нападать?

У-цзы считает, что нападать нужно на такого противника, который поступает неблагоразумно и опрометчиво по отношению к собственной армии. Важнейшая задача полководца – беречь солдат, всячески облегчать трудности походной жизни и военных действий. Если полководец не обращает на это внимание, он неминуемо теряет понапрасну солдат, понижает боеспособность остальных. Как полагает У-цзы, это бывает в двух случаях:

1. Когда полководец без особой нужды гонит своих солдат в жестокий холод, не давая им отдыха и не считаясь с трудностями.

2. Когда он пускается в длинные переходы в жестокую жару, также не давая своим солдатам ни малейшей передышки.

Какое положение, сложившееся вокруг противника, обязывает полководца напасть на него?

У-цзы отвечает: когда армия противника окружена враждебным населением. Это бывает чаще всего в тех случаях, когда армия долго стоит на одном месте, успела уже израсходовать свои припасы и живет за счет местного населения.

Определяя противников, от столкновения с которыми необходимо уклоняться, У-цзы опять исходит из общего состояния страны противника, из состояния его армии, из его отношений с соседями.

Какое общее состояние страны заставляет ее врагов избегать столкновения с ней? У-цзы отвечает на это так:

Во-первых, имеет большое значение географическое и экономическое положение страны. Если страна обширна, богата, население в ней многочисленное, нападать на нее не следует.

Во-вторых, имеет большое значение внутреннее положение в стране. Важно учитывать следующее:

1. Каковы отношения между правителями и управляемыми: если между ними царит доброе согласие, если народ доволен своими правителями, нападать на такую страну нельзя.

2. Как ведет себя власть по отношению к народу: если право и справедливость соблюдаются, нападать на такую страну нельзя.

3. Важно знать, умеет ли правительство привлекать людей талантливых и умных, вверять им дела правления и возвышать их, не считаясь с их происхождением и положением. Если оно умеет это делать, нападать на такую страну нельзя.

4. Важно знать состояние армии врага: «когда войско многочисленное, а вооружение наилучшее», нападать на такую страну нельзя.

5. Необходимо выяснить отношения противника с соседями. Нападать нельзя, «когда все соседи шлют подкрепления, когда помогает большое государство».

Таковы признаки, характеризующие общее состояние страны, которые делают невозможным нападение на нее.

Часть третья

Любознательный ученик продолжает допрашивать своего учителя. Как по внешнему виду противника судить о его внутреннем состоянии? Как по одному его действию судить о возможном другом? Как на основании всего этого определить, на чьей стороне победа?

У-цзы в ответ приводит три внешних признака, которые могут свидетельствовать о слабости противника: когда противник идет легкомысленно и беспечно; когда знамена в его рядах в беспорядке; когда солдаты и кони постоянно оглядываются по сторонам.

Первый признак показывает общее настроение армии. Если армия идет, не принимая мер предосторожности, значит, она считает, что ей бояться нечего, что справиться с противником ей будет очень легко. По мнению У-цзы, это плохой признак: боеспособность настроенной таким образом армии не может быть высокой. Второй признак тесно связан с первым: беспечность ведет к нарушению правильного воинского строя; беспорядочность знамен – свидетельство такого нарушения.

Сунь-цзы в одном месте своего трактата говорит: «Вести в бой массы – все равно что вести в бой немногих: дело в форме и названии». Этими словами он выражает мысль, что руководить большими массами войск нетрудно, если соблюдается правильность строя и командования. Правильность строя обеспечивается знаменами. Знамя – значок определенной воинской части. Воины этой части группируются вокруг своего знамени, следуют за ним в походе и в сражении. Порядок расположения знамен – порядок расположения частей. Во время похода каждая часть знает, впереди какого знамени она идет и за какой частью следует. Расстановка знамен в бою – это боевое построение армии. Поэтому Сунь-цзы в другом месте трактата говорит: «Если знамена переходят с места на место, значит, у него (то есть полководца. – Н. К.) беспорядок». Слова У-цзы о «беспорядочности знамен» говорят о том же. Третий признак связан с первыми двумя. Когда солдаты и даже их кони во время похода постоянно оглядываются по сторонам – это, по мнению У-цзы, признак отсутствия дисциплины. Лю Инь в своем комментарии поясняет очень кратко: «Когда люди и кони все время оборачиваются по сторонам, значит, для их сердца нет хозяина», то есть они предоставлены самим себе, за их поведением и моральным состоянием командиры не следят или следят плохо. На такую армию, думает У-цзы, можно напасть даже тогда, когда она вдесятеро сильнее своей. Так, по чисто внешним признакам, можно судить о состоянии армии.

Как можно по поведению противника в обычное время судить о том, как он будет вести себя в бою? У-цзы указывает на следующее.

Если князья, то есть подвластные государю правители, не собираются вокруг него, из этого следует, что между государем и его ближними слугами нет согласия и что во время войны он не может рассчитывать на их поддержку. Если незаметно, чтобы в стране заботились о возведении укреплений, из этого следует, что будут делать это плохо и в момент войны. Если запрещения и приказы не издаются в обычное время, нет оснований думать, что будет лучше и в военное время. Если армия беспорядочна и шумлива, какова будет ее боеспособность? Лю Инь полагает, что в последнем случае У-цзы имеет в виду армию, стоящую лагерем, то есть уже ведущую военные действия; «шумливость» в таком случае означает, что солдаты стараются громким и разговорами и шумом приободрить себя.

При наличии указанных признаков можно с уверенностью напасть на армию, даже вдвое превосходящую по численности.

Часть четвертая

Тема «оценки противника» развивается и в последней части настоящей главы. У-цзы продолжает свое рассуждение относительно того, на какого правителя и при каких условиях можно напасть с надеждой на успех.

В начале он опять дает указание общего характера: необходимо точно знать, в чем сильные и слабые стороны противника, и направлятьудар в уязвимые места.

Собственно говоря, буквальный перевод этого места трактата был бы несколько иным: вместо «сильные и слабые стороны» следовало бы сказать «полнота» и «пустота». Эти понятия принадлежат к числу важнейших в военной доктрине древнего Китая.

В высказывании У-цзы комментаторы особое значение придавали словам «точно знать». Лю Инь говорит: «Если не(будешь) точно знать, где у него сильная сторона, где слабая, может получиться так, что он, будучи сильным, искусственно покажет себя слабым; будучи действительно слабым в чем-нибудь, искусственно покажет себя сильным. При таком положении не он, а ты будешь разбит».

Лю Инь, несомненно, повторяет то положение учения о войне, которое в Китае впервые было выставлено Сунь-цзы, а в дальнейшем – под его влиянием – принято всеми военными теоретиками: «Когда тот, кто умеет заставить противника двигаться, показывает ему форму, противник обязательно идет за ним; когда противнику что-либо дают, он обязательно берет; выгодой заставляют его двигаться, а встречают его неожиданностью».

Под «формой» Сунь-цзы понимает боевое состояние армии, степень ее боеспособности. В «форме» может быть своя «полнота», то есть сильные стороны, может быть и «пустота», то есть слабые стороны. Именно эти стороны и могут служить превосходным орудием в руках опытного полководца: он может искусственно создать видимость слабости и вызвать этим противника на какое-нибудь действие, которое должно кончиться для него неудачей, так как за видимой слабостью на деле скрыта настоящая сила. Таким образом, кажущейся «выгодой» или «пустотой» заставляют противника двигаться, а встречают его «неожиданностью», то есть «полнотой» у себя. Несомненно, рассуждения Лю Иня навеяны именно этими мыслями трактата «Сунь-цзы». У-цзы советует направлять удар туда, где у противника слабое место. Все последующее изложение этой части второй главы и состоит из перечисления таких «опасных мест».

Некоторый интерес представляет то, как отдельные случаи комментирует Лю Инь.

У-цзы говорит: «Надлежит нападать, когда он (противник. – Н. К.) торопится и спешит». Лю Инь поясняет эти слова так: «Когда командир и солдаты спешат, дух их уже не принадлежит им. Поэтому и следует нападать». Видимо, это разъяснение нужно понимать в том смысле, что поспешность, торопливость в действиях свидетельствуют, с одной стороны, об отсутствии спокойствия и ясности сознания; с другой – торопливость обычно приводит к опрометчивым поступкам.

У-цзы говорит: «Надлежит нападать, когда противник излишне усердствует». Лю Инь поясняет эти слова следующим образом: «Когда командиры и солдаты слишком усердствуют, силы у них подрываются». Видимо, это разъяснение нужно понимать в том смысле, что «излишнее усердие», то есть стремление во что бы то ни стало во всем опередить противника, может привести к ослаблению собственных сил.

У-цзы говорит: «Надлежит нападать на противника, когда он, ошибившись во времени, не сообразуется с ним». Лю Инь понимает это указание так: «Вообще, когда начинаешь дело и поднимаешь войска, необходимо сообразоваться со временем», то есть уметь выбрать для операции должный момент. Если видно, что противник не думает об этом, можно и должно напасть на него.

У-цзы говорит: «Надлежит нападать, когда он (противник. – Н. К.), переходя реку, успел перейти ее лишь наполовину». Лю Инь поясняет: «Когда при переходе через большую реку противник успел переправить на ту сторону только половину своих сил, его ряды еще в беспорядке, переправившиеся и не переправившиеся части еще не могут взаимодействовать друг с другом, тогда и нужно нападать на него».

У-цзы говорит: «Надлежит нападать, когда он (противник. – Н. К.) часто переходит с позиции на позицию». Лю Инь поясняет: «Если противник часто переходит с позиции на позицию, значит, сердца его людей неспокойны».

У-цзы перечисляет тринадцать случаев, когда можно произвести нападение на противника с уверенностью в успехе.

Интересно сопоставить с указаниями У-цзы то, что говорится на ту же тему в трактате «Лю тао». В этом трактате перечислено четырнадцать случаев, когда можно произвести нападение.

1. Надлежит нападать тогда, когда противник еще собирается (то есть начинает располагаться лагерем, с чего, как известно, в те времена начинались военные действия).

2. Надлежит нападать, когда люди и кони (у противника. – Н. К.) еще не ели.

3. Надлежит нападать, когда условия погоды неблагоприятны (то есть в сильный холод или палящий зной, во время бури и ливня; словом – тогда, когда можно рассчитывать на ослабление боевой энергии у солдат противника).

4. Надлежит нападать, когда место неподходящее (то есть когда противник очутился в местности, условия которой затрудняют его действия).

5. Надлежит нападать, когда противник торопится и спешит (то есть способен на опрометчивые, необдуманные действия).

6. Надлежит нападать, когда противник неосторожен.

7. Надлежит нападать, когда противник утомлен.

8. Надлежит нападать, когда полководец у противника оторван от своих солдат и командиров.

9. Надлежит нападать, когда противник совершает длинный переход (то есть когда его части обязательно оторвутся друг от друга).

10. Надлежит нападать, когда противник переходит реку.

11. Надлежит нападать, когда противник чем-либо сильно занят.

12. Надлежит нападать, когда противник находится в горной местности на узких дорогах.

13. Надлежит нападать, когда противник идет беспорядочно.

14. Надлежит нападать, когда противник охвачен страхом.

Нетрудно заметить, что указания «Лю тао» почти буквально повторяют указания У-цзы. Независимо от вопроса о заимствовании одним автором у другого, это свидетельствует о том, что для военной доктрины древнего Китая подобные оценки различных случаев боевой обстановки были совершенно бесспорны.

Глава третья

Часть первая

Уже в предшествующих главах У-цзы два раза, не боясь повторяться, указал, что в отборные части следует набирать в числе прочих «легких на ноги», могущих быстро и неутомимо ходить. Таким образом, мы вправе заключить, что в китайских армиях того времени была легкая пехота, способная на быстрые передвижения.

Из суждений У-цзы в этой части мы можем вывести и другое заключение: пехотинцев (вероятно, тяжеловооруженных) порой сажали на колесницы.

Сунь-цзы во второй главе своего трактата, говоря о составе армии, начинает с колесниц. У него упоминается два вида колесниц: легкие и тяжелые. Одни из них употреблялись для боя: на таких колесницах врывались в расположение противника. Другие употреблялись для перевозки боеприпасов и для укрытия при обороне. Они же служили и средством передвижения: на них сажалась пехота. Это усматривается из слов У-цзы о необходимости «делать людей легкими для колесниц». Вероятно, не только тяжелая, но и легкая, то есть боевая колесница также могла вместить двух-трех человек: в нее были впряжены четыре коня, а постоянную команду ее составляли трое: один правил лошадьми, двое других вели бой.

Из рассуждения о «трех легкостях» видно, какое значение У-цзы придавал подвижности армии. Чтобы обеспечить быстрое передвижение армии, нужно добиться трех «легкостей»: выбрать ровную, удобную дорогу, своевременно накормить коней и хорошо смазать колеса колесниц. Четвертая «легкость» – легкость боя для воинов: острые копья и крепкие доспехи должны облегчить воинам ведение боя. Под «двумя тяжестями» У-цзы подразумевает «тяжелые», то есть щедрые награды и «тяжелые», то есть суровые наказания.

Политике наград и наказаний в китайской военной доктрине всегда придавалось особое значение. Сунь-цзы в первой же главе своего трактата, перечисляя, на что следует обращать внимание при оценке шансов сторон в подготовляемой войне, говорит, что необходимо установить, «у кого правильно награждают и наказывают». О первостепенной важности наград и наказаний подробно говорит Вэй Ляо-цзы: «У прежних правителей было пять правил, непосредственно касающихся войны: если запасы провианта невелики, воины не идут; если жалованья и награды не щедры, люди не стараются; если воины не отборные, армия не сильна; если оружие не заготовлено в достаточном количестве, сила недостаточна; если награды и наказания несправедливы, народ не боится».

Из того же трактата видно, как представляли себе древние стратеги эту политику наказаний и поощрений. По уставу пять человек составляют «пятерку»; солдаты пятерки отвечают друг за друга. Десять человек составляют «десяток»; солдаты десятка отвечают друг за друга. Пятьдесят человек составляют «полусотню»; солдаты полусотни отвечают друг за друга. Сто человек составляют «сотню»; солдаты сотни отвечают друг за друга. Когда в пятерке кто-либо нарушит приказ или преступит запрет, если его выдадут, прочие освобождаются от наказания; если же знают и не выдают, вся пятерка подлежит смертной казни. Когда в десятке кто-либо нарушит приказ или преступит запрет, прочие освобождаются от наказания, если они его выдадут; если же знают и не выдают, весь десяток предается казни, и т. д.

Очевидно, Вэй Ляо-цзы предлагает ввести круговую поруку. О значении ее он говорит в таких выражениях: «Когда все члены пятерки или десятки связаны друг с другом, когда высшие и низшие соединены друг с другом, не может быть злодея, которого не нашли бы; не может быть преступника, которого не выдали бы. Отец – и тот не сможет укрыть сына, старший брат – и тот не сможет укрыть младшего брата; тем более люди из разных областей, случайно собранные в одной части, случайно едящие одну пищу, – как же они смогут укрывать тех, кто нарушил приказ?»

Таковы наказания за нарушение военных приказов. Еще более строги наказания за проступки в боевых действиях. «Если командир отряда в тысячу человек и больше обратится во время боя в бегство, обороняя что-либо, сдастся, покинет то место, которое оборонял, убежит от всего войска – такой командир будет государственным преступником. Его самого предают смертной казни, его дом разрушают, его имя вычеркивают из списков общины; если он успеет умереть, его могилу разрывают и его труп выбрасывают на рыночную площадь; мужчин и женщин из его семьи отдают в государственное рабство. Если командир отряда в сто человек и больше во время боя обратится в бегство, обороняя что-либо, сдастся, покинет то место, которое оборонял, и убежит от своего войска – такой командир будет военным преступником. Его самого предают смертной казни, его дом разрушают, мужчин и женщин из его семьи отдают в государственное рабство». Эти и подобные высказывания стратегов древности свидетельствуют, что У-цзы имел в виду действительно тяжелые наказания.

Все же он предупреждает своего слушателя: для того чтобы политика щедрых наград и тяжких наказаний достигала своей цели, необходимо, чтобы она проводилась с полным беспристрастием. У-цзы считает это настолько важным, что положение об «одной беспристрастности» выделяет особо.

Таким образом, за малопонятными на первый взгляд выражениями «четыре легкости», «две тяжести», «одна беспристрастность» скрываются мысли об обеспечении подвижности армии, о необходимости вооружения ее наилучшим оружием, об установлении мер для развития в ней наступательного духа и стойкости. С этого и нужно начинать полководцу. «Кто сможет во всей полноте все это постигнуть, тот – хозяин победы», – так заканчивает У-цзы эту часть своего рассуждения.

Часть вторая

Сунь-цзы очень большое значение придает численному превосходству армии. В трактате У-цзы высказывается прямо противоположная точка зрения. «Чем армия побеждает?» – спрашивает князь. «Своей организованностью», – отвечает У-цзы. «А разве не численностью?» – возражает князь, высказывая, видимо, очень распространенное тогда мнение. У-цзы решительно не согласен с этим мнением. Он считает самым важным организованность.

Аргумент его очень прост. Что может сделать большая, но плохо организованная армия? К чему она пригодна, если «приказы и предписания непонятны, награды и наказания не беспристрастны, люди не останавливаются, хотя им и подают сигнал к отступлению, не идут вперед, хотя им и подают сигнал к наступлению, пусть будет их и миллион, на что они пригодны?» Так думает У-цзы; так считает и Вэй Ляо-цзы: «Лучше десять тысяч сражающихся, чем миллион не исполняющих приказы; лучше сотня энергично борющихся, чем десять тысяч просто сражающихся».

В чем проявляется организованность армии? Мысли У-цзы на этот счет сводятся к трем положениям: в хорошо налаженной системе управления, в обученности солдат, в моральном единстве.

Правильная система управления, по мысли У-цзы, во-первых, обеспечивает надлежащий строй армии, поддерживает установленный в ней порядок, воинскую дисциплину; во-вторых, обусловливает высокую боеспособность.

Хорошая обученность солдат обеспечивает точное исполнение команд: «Каждое движение направо и налево делается по команде». Хорошо обученные солдаты, «даже будучи отрезаны, сохраняют строй; даже будучи рассеяны, держат свои ряды». Третий признак организованности армии – ее моральное единство. Оно проявляется, по мысли У-цзы, во внутренней сплоченности армейской массы и в единении армии со своим полководцем. Признаком внутренней сплоченности служит то, что армию «можно легко соединить и нельзя разъединить»; единение армии с полководцем находит свое выражение в том, что «полководец вместе с ними (своими солдатами. – Н. К.) и в благополучии, вместе с ними и в опасности».

Эту же тему более подробно развивает трактат «Лю тао»: «Полководец должен делить вместе со своими солдатами холод и жару, труд и страдания, голод и сытость. Поэтому солдаты, когда слышат бой барабанов (то есть сигнал к наступлению. – Н. К.), радуются; когда слышат звук гонгов (то есть сигнал к отступлению. – Н. К.), гневаются. Пусть стены будут высоки, рвы глубоки, пусть летят градом стрелы и камни – солдаты наперебой друг перед другом полезут на стены. Когда дойдет до рукопашного боя, солдаты ринутся наперебой друг перед другом. Это не значит, что солдаты жаждут смерти и радуются ранам; они так поступают потому, что их полководец хорошо знает, что такое жара и холод, сытость и голод, хорошо видит труды и усталость». У-цзы определяет армию, в которой установлены такие отношения между полководцем и солдатами, кратко: это «армия отца и детей».

Сравнение взаимоотношений полководца и солдат с отношениями отца и детей побуждает Лю Иня сделать некоторое разъяснение. «Армия отца и детей… – пишет он, – это единодушие высших и низших. Если полководец и солдаты не будут связаны друг с другом добрым отношением полководца к солдатам, с одной стороны, и доверием солдат к полководцу – с другой; если полководец не будет действовать на солдат своей гуманностью и справедливостью, может ли получиться такая армия (то есть армия отца и детей. – Н. К.)?»

Лю Инь заканчивает свой комментарий к этой части третьей главы такими словами: «Сунь-цзы сказал: “Путь” – это когда достигают того, что мысли народа одинаковы с мыслями правителя, когда народ готов вместе с ним умереть, готов вместе с ним жить, когда он не знает ни страха, ни сомнений”. Именно эта мысль тут (то есть в данных словах У-цзы. – Н. К.) и заложена».

Часть третья

В третьей части этой главы У-цзы продолжает развивать мысль об организованности армии. На этот раз он останавливается на том признаке организованности, который выражается в неукоснительном и точном исполнении солдатами приказов командования.

У-цзы, как очень опытный полководец, знает, что мало уметь отдавать приказы, нужно еще обеспечить возможность их выполнения; мало приказывать солдатам наступать, нужно еще сделать так, чтобы они были в силах наступать: соблюдать строгий порядок переходов; своевременно делать привалы; следить, чтобы пищи и питья было достаточно; не обременять людей и коней. Только такие условия «обеспечивают возможность для солдат выполнения приказа командования». Исполнению же приказов У-цзы придает настолько большое значение, что говорит: «(Это) и есть то, из чего рождается организованность».

Часть четвертая

Основная мысль этой части выражена У-цзы словами: «Когда считают смерть в бою неизбежной, остаются в живых; когда считают за счастье жизнь, умирают».

Эта мысль характерна почти для всех военных стратегов древнего Китая. Ее высказывает Сунь-цзы в одинадцатой главе своего трактата: «Если они (солдаты. – Н. К.) будут готовы идти на смерть, как же не добиться победы?».

Сунь-цзы развивает целое учение о том, что он называет «местом смерти». Он полагает, что лучше всего солдаты сражаются тогда, когда знают, что спасения у них нет, что им ничего не остается, как идти в бой и умереть. В таких случаях как раз и достигается победа, и притом в самом, казалось бы, безнадежном положении, в самом «месте смерти», как выражается Сунь-цзы. Та же мысль заложена и в словах У-цзы: «Когда считают смерть в бою неизбежной, остаются в живых». Оба знаменитых стратега древнего Китая в этом пункте полностью согласны друг с другом.

Однако готовность идти на смерть у солдат не может возникнуть сама по себе. У-цзы считает, что ее должен вызвать полководец.

Какими же средствами он может этого достичь? Сунь-цзы, развивая свою теорию о «месте смерти», советует полководцу нарочно ставить своих солдат в такие условия, из которых как будто нет выхода, когда остается только одно – умереть. У-цзы становится на другой путь. Он рекомендует полководцу самому постоянно демонстрировать перед солдатами свою готовность идти на смерть. По образному выражению У-цзы, «хороший полководец словно находится на тонущем корабле, в горящем здании». Лю Инь говорит: «У полководца всегда должна быть мысль о неизбежности смерти, и он должен это всюду показывать командирам и солдатам». Когда полководец именно так ведет себя, он «делает безрезультатными все хитросплетения мудрецов противника, делает бесплодной всю пылкость его храбрецов».

Часть пятая

Развивая далее свою науку об управлении армией, У-цзы переходит к вопросу о воинском обучении. Желая при этом с самого же начала внушить своему слушателю сознание важности этого вопроса, он указывает, что неподготовленность людей к делу, за которое они берутся, ведет к гибельным последствиям: «люди обычно находят смерть в том, в чем они неискусны». Если таковы последствия неподготовленности в обычной обстановке, тем более они неизбежны в условиях войны. «Поэтому в ведении войны самое главное – обучение и наставление».

Это место трактата У-цзы дает некоторое представление о строевом учении в древнем Китае. Солдат обучали «строиться в круг и квадрат, садиться и вставать, маршировать и стоять на месте, делать повороты направо и налево, идти вперед и назад, разделяться и соединяться, собираться и рассеиваться». Только после того как они усвоят все это, им можно дать оружие, указывает У-цзы.

Построение в круг и квадрат Лю Инь объясняет как два построения армии, принимаемые в зависимости от позиции. В «Диалогах» Ли Вэй-гуна круговое построение объясняется так: посредине располагался центральный корпус армии, вокруг него строились шесть других корпусов; получалась форма, напоминающая круг или, вернее, цветок с шестью лепестками, причем центральный корпус являлся как бы сердцевиной цветка.

Обучение «разделению и соединению» вызывалось представлением, что всякая боевая операция слагается из двух моментов: первый момент – занятие позиции для боя, второй – сам бой. Занятие позиции состояло в овладении всеми важнейшими стратегическими пунктами. Для того чтобы эти пункты занять, армия производила «разделение», то есть разделялась на несколько групп, каждая из которых и занимала – с боем или без боя, в зависимости от обстановки – тот или иной пункт. После этого все группы, расположившиеся в занятых пунктах, производили «соединение», то есть начинали общие, согласованные действия против неприятеля. Эти действия имели целью нанести удар, который должен был решить его судьбу.

У-цзы указывает, каким способом производится обучение солдат: «Когда научится сражаться один человек, он обучит десять других; когда искусству боя обучатся десять, они обучат сто» и т. д.

Эти слова следует понимать двояко. С одной стороны, У-цзы своим перечислением «один – десять – сто» и т. д. указывает на то, какое значение для армии имеет наличие в ней некоторого количества хорошо обученных, опытных солдат; с другой стороны, он указывает, что обучение должно вестись по соединениям в десять человек.

В трактате «Лю тао» мы находим описание такого обучения. «При обучении командиров обучают бою одного; когда он обучится, формируют вместе с ним соединение в десять человек. Эти десять человек обучаются бою. Когда они будут обучены, формируют вместе с ними соединение в сто человек. Эти сто человек обучаются бою. Когда они будут обучены, формируют вместе с ними соединение в тысячу человек. Тысяча человек обучается бою. Когда они будут обучены, формируют вместе с ними соединение в десять тысяч человек. Эти десять тысяч человек обучаются бою. Когда они будут обучены, формируют вместе с ними армию. Когда правила большого боя будут армией изучены, формируют вместе с ней миллионное войско».

Часть шестая

В этой части продолжаются рассуждения об организации армии. На этот раз У-цзы указывает полководцу, что в деле организации армии и в боевом построении он должен учитывать физические, умственные и моральные особенности каждого солдата. Так, например, большое значение имеет рост. Низких ростом следует ставить впереди и вооружать пиками и рогатинами. Пики того времени были двух видов: в два чжана четыре чи, то есть около трех метров длиною, и в два чжана, то есть около двух метров. Рогатины, то есть те же пики, но с раздвоенным острием, были тоже длиною около трех метров. Таким образом, низкорослым давалось оружие колющее и притом длинное. За ними размещали солдат высокого роста и вооружали их стрелковым оружием – луками и самострелами. Поскольку они были выше ростом, стоящие впереди не заслоняли им видимость и не мешали при стрельбе.

Знамена, по словам У-цзы, следует давать обладающим большой физической силой. Барабаны и гонги надлежит давать только особо мужественным и хорошо владеющим собою. Лю Инь напоминает в своем комментарии к этому месту трактата, что все движения солдат в строю определяются сигналами. Поэтому от сигнальщиков требуется мужество и самообладание.

Умных и сообразительных У-цзы советует брать в штаб. «Они умеют оценивать противника; поэтому им и нужно поручать разработку планов», – поясняет Лю Инь.

Большое значение имеет замечание У-цзы о том, что «солдаты из одних и тех же уездов и деревень дружны друг с другом». По объяснению Лю Иня, уездом и округом в те времена считалась территория с населением в среднем 1500 дворов; группа в 25 дворов считалась деревней. Надо полагать, что У-цзы указывает здесь на особый принцип формирования частей: каждую отдельную часть, по-видимому, стремились составлять из земляков, уроженцев одной и той же деревни или по крайней мере одного и того же уезда; это обеспечивало сплоченность состава частей, а тем самым и более высокую боеспособность.

Часть седьмая

Князь У-хоу спросил: «Есть ли какие-нибудь правила для движения армии?» В ответе У-цзы содержатся три различных указания: каков должен быть походный порядок; в какой местности ни в коем случае нельзя задерживаться; в каких метеорологических условиях можно вести наступление, в каких – нельзя.

Походный порядок большой армии обрисован посредством описания расположения знамен. На знаменах изображались различные животные и птицы, служившие обозначением тех или иных звезд. Ориентиром служила южная сторона. Знамя с изображением «Синего дракона» находилось по левую сторону походного порядка армии, то есть на восточном ее крыле; знамя «Белого тигра» – по правую сторону, то есть на западном крыле армии; знамя «Черной черепахи» – сзади, то есть на северном крыле. В центре находился стяг главнокомандующего – знамя «Среднего дворца», то есть с эмблемой звезды «бэта» в созвездии Пастуха. Под этим знаменем располагался штаб.

У-цзы советует не задерживаться у «Небесного котла», то есть у входа в долину, и у «Драконовой головы», то есть по краю горы. Лю Инь так поясняет это: «Если расположиться лагерем у входа в долину, можно подвергнуться удару со стороны противника, может угрожать и затопление. Если расположиться лагерем по краю горы, можно быть охваченным противником, может получиться неблагоприятное положение с водой и травой».

Последнее указание У-цзы касается связи боевых действий с метеорологическими условиями. Он говорит только о ветре, но это означает, что ветру тогда придавали особое значение. У-цзы рекомендует предпринимать нападение на противника, когда ветер дует в его сторону. Объясняется это двумя соображениями: ветер, дующий в спину, способствует лучшему наблюдению и прицеливанию, а также лучшему полету стрел. При ветре, дующем в лицо, песок и пыль мешают солдатам смотреть, стесняют их движения и плохо действуют на моральное состояние.

Часть восьмая

Последняя часть третьей главы отведена рассуждениям о коне. Конь в китайской армии времен У-цзы применялся для езды верхом и для боевых колесниц, тяжелые, то есть обозные колесницы тянули волы.

Из слов У-цзы видно, что коням в китайской армии придавали исключительно большое значение. Это понятно, если вспомнить, какую роль играли в армии древнего Китая боевые колесницы – главная ударная сила армии, какое значение имела конница – эти «глаза и уши армии», как тогда выражались.

Глава четвертая

Часть первая

Уже во «Введении» У-цзы говорит, что правителю государства необходимо сочетать два начала – гражданское и военное.

В четвертой главе, специально посвященной полководцу, У-цзы говорит о гражданском и военном начале применительно к полководцу: «Человек, в котором сочетаются и гражданское начало и воинское начало, – это полководец армии».

Выше, в комментарии к «Введению», уже упоминалось, что разумели мыслители древнего Китая под этими двумя началами. Поэтому такое определение полководца, которое дает У-цзы, нельзя не признать исключительным. Вмещать в себе в гармоническом сочетании оба начала общественной и государственной жизни – значило в то время быть идеалом общественного человека.

Сунь-цзы, характеризуя действия полководца, говорит: «Приказывая им (солдатам. – Н. К.), действуй при помощи гражданского начала; заставляя, чтобы они повиновались тебе все как один, действуй при помощи воинского начала». Это наставление Сунь-цзы прежде всего означает: армией нужно не только командовать, ее нужно и воспитывать. Нужно быть не только начальником-командиром, но и учителем-воспитателем. Но, воспитывая армию, следует действовать средствами просвещения, и притом со всей гуманностью, присущей человеку высокой морали. Командуя армией, ведя ее в бой, следует действовать средствами приказа – со всей твердостью человека большой воли. Ту же мысль развивает в рассматриваемой главе и У-цзы.

Лю Инь так толкует это место трактата: «Уметь разбираться в условиях времени, уметь разбираться в выгодах местности, уметь разбираться в человеческих делах; строго блюсти законы о государе и подданных, соблюдать правила о высших и низших; просвещать народ в согласии с его обычаями; посредством Пути приводить своих воинов к благополучию, посредством справедливости управлять ими, посредством законов руководить их действиями, посредством гуманности проявлять к ним любовь – это есть гражданское начало (в действиях полководца. – Н. К.). При получении повелений от государя забывать о родителях, во время сражения забывать о себе, считать за славу наступление и смерть, считать позором отступление и жизнь, быть нелицеприятным в награждениях и наказаниях, вырабатывать мудрые планы, издавать ясные приказы и потрясать своею мощью Поднебесную – это есть воинское начало. Если обладать этими двумя началами в их сочетании, можно стать полководцем».

Из этих слов Лю Иня видно, что настоящий полководец является носителем тех свойств, которые считаются обязательными для совершенной человеческой личности. В ней должны воплощаться начала «Пути», справедливости, законности, гуманности. Он должен обладать разумностью и знаниями, так как без этого не смог бы «разобраться в условиях времени, выгодах местности, человеческих делах». Он должен воплощать в себе правду, так как без этого не смог бы «быть нелицеприятным в награждениях и наказаниях».

Поучительно сопоставить приведенные слова Лю Иня с их источником – мыслями У-цзы, изложенными в первой главе. Там все указанные положения относятся к «совершенному человеку». «Совершенный человек посредством Пути приводит людей к благу, посредством долга управляет ими, посредством норм руководит их действиями, посредством гуманности привлекает их». Лю Инь же говорит: «Если обладать этими двумя началами в их сочетании, можно стать полководцем». Таким образом, для Лю Иня понятие «совершенного человека», то есть идеальной человеческой личности – подлинного руководителя и учителя людей, и понятие настоящего полководца совпадают.

«То, в чем соединяется и твердость и мягкость, есть руководство армией», – продолжает У-цзы. Лю Инь по этому поводу замечает: «В руководстве армией должны совмещаться и твердость и мягкость. Чрезмерная твердость приводит к ломке; при чрезмерной мягкости все разваливается само собою. Когда полководец тверд и вместе с тем умеет быть мягким, порядок устанавливается без всякого насилия; когда он мягок и вместе с тем умеет быть твердым, дело осуществляется при всяких обстоятельствах. Твердость и мягкость восполняют друг друга. С этими двумя качествами можно взять на себя управление армией».

Однако в концепции У-цзы и Лю Иня полководец – больше чем руководитель армии: он руководитель народа. Поэтому значение указанных его свойств не ограничивается рамками армии. Лю Инь говорит об этом, приводя слова трактата «Сань люэ»: «Кто умеет быть мягким и умеет быть твердым, у того государство все больше и больше процветает. Кто умеет быть слабым и умеет быть сильным, у того государство все больше и больше прославляется. Кто только тверд и только силен, у того государство непременно гибнет».

После всего этого У-цзы вправе с некоторой иронией заявить: «Вообще говоря, люди, рассуждающие о полководце, обычно видят в нем одну храбрость». «Но храбрость полководца – всего лишь одна его сторона», – поясняет У-цзы. Как невысоко он ставит одно это качество, показывают его слова: «Просто храбрый человек обязательно легкомысленно ввязывается в борьбу, а тот, кто легкомысленно ввязывается в борьбу и не разбирает, где выгода, непригоден».

Такое отношение к храбрости обнаруживается и в собственных действиях У-цзы. Вэй Ляо-цзы передает такой рассказ:

«Когда У-цзы был на войне, его приближенные преподнесли ему меч. У-цзы сказал: “Полководец распоряжается знаменами и барабанами и больше ничем. При встрече с трудностями он разрешает сомнения; воодушевляя воинов, указывает, куда направлять мечи. Вот дело полководца! Действовать мечом – не дело полководца”».

В этих словах содержится уже не просто указание на опасность, которую таит в себе ничем не контролируемая храбрость, а известный принципиальный взгляд на роль полководца.

Вообще древним китайским мыслителям было свойственно убеждение, что одно какое-либо качество или начало, взятое само по себе, является отрицательной величиной. Только в сочетании с другим, соотносительным к нему качеством оно являет свою истинную природу и свою ценность. На что уж на первый взгляд безусловным по ценности качеством является гуманность, в которой Конфуций видел чуть ли не начало всех начал, но уже Мэн-цзы заметил, что одностороннее подчеркивание гуманности у Конфуция и его последователей неправильно по существу и таит в себе опасность. Для Мэн-цзы гуманность только тогда оказывается положительным качеством, когда соединяется со справедливостью. Гуманность без справедливости – не гуманность, равно как и справедливость без гуманности не есть справедливость.

Этим общим складом философской мысли того времени и объясняется то отрицательное отношение к храбрости как таковой, без соединения с другими качествами, которое сказалось в приведенных словах У-цзы. Он предъявляет к полководцу совсем другие требования.

Первое требование – понять основной принцип руководства армией. Сунь-цзы говорил: «Управлять массами (то есть многочисленной армией. – Н. К.) – все равно что управлять немногими» (то есть небольшим отрядом. – Н. К.). Эту же мысль повторяет У-цзы для объяснения того, в чем заключается принцип управления армией. Но Сунь-цзы сводит все рассуждение к рекомендации ввести для облегчения командования определенные воинские подразделения. У-цзы же не объясняет, как достигается возможность управлять большой армией с той же легкостью, как и небольшим отрядом. В свете его предшествующих высказываний можно лишь предположить, что он имеет в виду знание человеческой природы, которое позволяет должным образом управлять действиями как отдельного человека, так и очень многих.

Второе требование – воспитать в себе постоянную готовность к встрече с противником. По образному выражению У-цзы, всегда нужно быть в таком состоянии, «будто, выйдя за ворота, увидишь перед собой противника».

Третье требование – отвага. У-цзы характеризует отвагу так: «Находясь перед лицом противника, не думать о жизни». Лю Инь дает эту характеристику в более распространенном виде: «Находясь перед лицом противника, быть исполненным волею к смерти, не иметь сердце, полное заботой о жизни».

Четвертое требование – осторожность. Пятое – простота. У-цзы заканчивает эту часть своих рассуждений о полководце определением «закона» самого полководца, закона его поведения: «Получить повеление и не попрощаться с семьей, разбить противника и только после этого вернуться домой – таков закон полководца», – говорит он.

Ту же мысль развивает и Вэй Ляо-цзы: «Когда полководец получает повеление (то есть назначение. – Н. К.), он забывает о своем доме; действуя со своей армией и ночуя в поле, он забывает о своих родных; когда он берет колотушку и ударяет в барабан (то есть подает сигнал к бою. – Н. К.), он забывает о себе самом».

Эти слова Вэй Ляо-цзы, судя по контексту, относятся именно к У-цзы. Видимо, такое отношение к своим обязанностям было характерной чертой этого знаменитого военачальника.

Часть вторая

Продолжая свое рассуждение о полководце, У-цзы переходит к вопросу, кто может быть назван хорошим полководцем.

Этот вопрос он рассматривает с двух сторон: есть некоторые знания, которые необходимо иметь полководцу, и есть некоторые свойства, которыми он должен обладать.

Полководец должен знать то, что У-цзы называет «пружинами» войны. Таких «пружин» он насчитывает четыре: «дух» самого полководца, влияние его личности; «местность», влияющая на ход военных действий; «действия», то есть вся совокупность мероприятий; «сила», то есть состояние боевой мощи.

О первой «пружине» У-цзы говорит категорически: «Легкость или трудность действий всей массы армии, всего миллионного войска заключены в человеке», то есть в полководце. Лю Инь поясняет эту мысль так: «Это называется пружиной духа в том смысле, что дух всей миллионной массы заключен в духе одного человека. Поэтому, если полководец храбр – его солдаты сильны; если полководец труслив – его солдаты слабы».

Большое значение духу придают и другие древние стратеги. Вэй Ляо-цзы говорит: «То, чем полководец сражается, есть народ. То, чем народ сражается, есть дух». Поэтому и Сунь-цзы ставит на первое место в действиях полководца именно «управление духом». Вэй Ляо-цзы говорит о том же: «Руководитель армии – сердце, его подчиненные – руки и ноги. Если сердце исполнено уверенности, руки и ноги – сильны; если же сердце исполнено растерянности, руки и ноги не будут ему послушны». В другом месте Вэй Ляо-цзы говорит: «В бою необходимо, чтобы полководец воодушевлял своих солдат. Это все равно, как сердце управляет руками и ногами. Если дух не поднят, солдаты не пойдут на смерть из верности долгу. Если же солдаты не будут идти на смерть из верности долгу, никто не будет сражаться».

Мнение Ли Вэйгуна совпадает со взглядами У-цзы: «Когда существо, в котором заложена жизнь и течет кровь, борется с воодушевлением, не обращая при этом внимания на смерть, таким его делает дух. Поэтому правила ведения войны заключаются в том, чтобы прежде всего обязательно знать своих офицеров и солдат, пробудить в них дух победы. Именно этим способом можно поразить противника».

Вторая «пружина» – местность. У-цзы рисует местность, обладание которой может составить пружину успеха: «Дорога – узкая, путь – крутой, кругом – высокие горы, отвесные стены». Это признаки местности, представляющей естественную крепость.

Не один У-цзы считал такую местность наилучшей для обороны.

В «Законах Сыма» в числе «пяти забот» полководца приводится и забота об использовании местности, причем в объяснении говорится: «Использовать местность – это значит защищаться среди теснин, круч, пропастей». Лю Инь, комментируя это место, прямо указывает, что речь идет о той местности, о которой говорится в трактате У-цзы.

Третья «пружина» – действия, как выражается У-цзы, то есть вся тактика борьбы с противником. У-цзы перечисляет меры, к которым должен обращаться полководец: засылка к противнику лазутчиков, направление в его расположение летучих отрядов, разделение его сил, сеяние смуты в его лагере. Почти все эти меры предусматривает и Сунь-цзы, так что в этом пункте оба прославленных стратега древнего Китая полностью согласны.

Четвертая «пружина» – сила. Здесь мысль У-цзы сводится к двум требованиям: необходимо иметь армию хорошо обученную, вооружение наилучшее. О первом требовании говорят его слова: «воины обучены воинскому строю, кони привычны к бегу»; о втором – слова: «у колесниц оси крепкие, у кораблей весла хорошо действуют».

Лю Инь поясняет эти слова следующим образом: «Когда у колесниц оси крепкие – готовы к сражению на суше; когда у кораблей весла хорошо действуют – готовы к сражению на воде; когда воины опытны в военном строе, это говорит о том, что их обучение было основано на определенных правилах; когда кони привычны к бегу, это говорит о том, что в тренировке их была определенная система».

Таковы четыре «пружины» военного успеха. Знать их необходимо всякому полководцу. Однако, чтобы стать хорошим полководцем, нужно еще обладать особыми личными качествами.

Все китайские стратеги говорят о личных качествах полководца. Сунь-цзы в первой же главе своего трактата перечисляет эти качества: ум, беспристрастность, гуманность, мужество, строгость. «Лю тао» требует от полководца ума, гуманности, правдивости, искренности, аргументируя это требование следующими соображениями: «Когда полководец храбр, его нельзя одолеть; когда он умен, его нельзя смутить; когда он гуманен, это значит, что он любит людей; когда он правдив, это значит, что он не обманет; когда он искренен, это значит, что в нем нет двоедушия». Таким образом, «Лю тао» почти полностью повторяет требования, выставленные Сунь-цзы.

Несколько иначе подходит к вопросу У-цзы. Он требует четырех качеств: властности, добродетельности, гуманности и храбрости. Этих качеств «достаточно для того, чтобы, ведя за собой подчиненных, сохранять спокойствие в своем войске, устрашать противника, рассеивать всякие сомнения». При наличии у полководца этих качеств «он приказывает – и подчиненные не осмеливаются ослушаться. Он пребывает в каком-либо месте – и неприятель не осмеливается выступить против него».

Лю Инь пытается установить, какое именно из этих четырех свойств обеспечивает тот или иной результат. По его мнению, спокойствие в армии создается добродетельностью полководца и его гуманностью; устранение всяких сомнений у подчиненных и внушение страха противнику достигается храбростью полководца; безоговорочное исполнение всех приказов обусловливается властностью, то есть силой, авторитетом полководца.

Нетрудно заметить, что два качества – добродетельность и гуманность – относятся к категории «гражданских начал» в человеке, другие два – властность и храбрость – к категории «воинских начал».

Только того полководца, который обладает этими четырьмя качествами У-цзы считает возможным назвать хорошим. Насколько же эта оценка высока, свидетельствуют его слова: «Если такого человека найти, государство будет сильным; если такого человека потерять, государство погибнет».

Часть третья

Полководец руководит армией. У-цзы рассуждает об этом руководстве несколько своеобразно.

Что значит руководить людьми? По его мнению, это значит воздействовать на них. Что управляет действиями людей? Впечатления, получаемые людьми от внешнего мира: то, что они видят; то, что они слышат; то, что они чувствуют. Следовательно, для того чтобы заставить людей совершить те или иные действия, нужно воздействовать на их слух, зрение и сердце.

Уже в древнем китайском трактате о военном искусстве, цитируемом Чжан Юем в его комментарии к «Сунь-цзы», было сказано, что в условиях скопления больших человеческих масс, «когда говорят, друг друга не слышат» (то есть не слышно команды, подаваемой голосом). Поэтому, замечает этот древний трактат, «изготовляют барабаны и гонги». У-цзы приводит перечень средств звуковой сигнализации, заменяющих команды, подаваемые голосом: барабаны, литавры, гонги и колокольчики. Каждый из этих инструментов употребляется для определенного вида команды. Так, например, удар в барабан является сигналом к наступлению, атаке; удар в гонг – к отступлению, отходу.

Чем можно воздействовать на зрение? Конечно, можно подавать команду жестами, но, как говорит тот же древний трактат, в условиях скопления больших масс людей, «когда смотрят, друг друга не видят». Поэтому «изготовляют значки и знамена». У-цзы перечисляет средства оптической сигнализации: бунчуки, знамена, флаги и значки.

Чем можно воздействовать на сердце? У-цзы отвечает: «запрещениями и приказаниями, карами и наказаниями». Под словом «кара» подразумевалось нечто более тяжелое, чем простое наказание; впоследствии под первым стали подразумевать судебное наказание, под вторым – административное или дисциплинарное взыскание.

Заканчивается эта часть третьей главы заимствованным из какого-то неизвестного нам древнего сочинения стихом, в котором воспевается мощь полководца:

«Военачальник поманит – все к нему, все за ним! Военачальник укажет – все вперед, все на смерть!»

Часть четвертая

Армия имеет перед собой другую армию. Полководец имеет против себя другого полководца. Если от качеств своего полководца зависит успех, то успех этот зависит и от качеств полководца противной стороны. Поэтому необходимо знать также и качества полководца противника. На основании учета этих качеств вырабатывается та или иная тактика борьбы с противником. Этой теме и посвящена четвертая часть четвертой главы.

Та или иная тактика борьбы в известной мере определяется личными качествами полководца противника. Если он глуп, корыстолюбив, с легкостью идет на всякие перемены, нерешителен, справиться с ним нетрудно: глупого можно обмануть и поймать в ловушку, корыстолюбивого – подкупить, легкого на всякие перемены – обессилить, вызывая его на всевозможные действия, нерешительного – напугать.

О полководце противника можно судить и по его действиям. У-цзы указывает на четыре действия, которые свидетельствуют об отсутствии у него способностей руководителя армии. Первые два относятся к его стратегии при наступательных операциях. Один полководец стремится выбрать для наступления удобный путь, например по наклонной плоскости вниз, не заботясь о том, что он оставляет за собой подъем; этим он ставит себя в затруднительное положение в случае отступления. Другой полководец поступает наоборот: всячески заботится об облегчении себе возможности отступления, не считаясь с трудностями наступления по наклонной плоскости вверх. Первому, ведущему наступление, спускаясь с возвышенности, следует не мешая спускаться, ожидать его в конце спуска и разбивать его наступающие части по очереди, не дожидаясь, когда они успеют сосредоточиться. По второму, идущему в атаку на подъем, следует ударить с высоты.

Два других действия полководца свидетельствуют о его неопытности в выборе позиции. Он может расположить свою армию в низменной и сырой местности. Если в это время прошли сильные дожди, следует устроить «нападение водой», как выразился в своем трактате Сунь-цзы, то есть затопить его. Он может расположить свою армию в местности, густо заросшей кустарником. Если в это время в его сторону дует ветер, следует произвести «нападение огнем», то есть поджечь его лагерь.

О полководце можно судить и по отношению к нему солдат. О полном отсутствии у него авторитета свидетельствует пренебрежительное отношение к нему подчиненных. В таком случае его приказы не будут действовать, солдаты только и будут думать о возвращении домой. Следует открыть им путь и, когда они начнут уходить, уничтожать их по частям. Наконец, о полководце можно судить и по состоянию его страны. «Если высшие у него богаты и высокомерны, а низшие бедны и ропщут», такая же картина должна повторяться и в армии. В таком случае следует «разъединить их», то есть усилить рознь между полководцем и его командирами, с одной стороны, и с солдатами – с другой.

Часть пятая

Есть еще один способ выяснить, каково руководство у противника. Этот способ – разведка боем. О ней говорит У-цзы в заключительной части этой главы.

У-цзы рекомендует отправить в разведку небольшой отборный отряд, способный к быстрому передвижению, то есть составленный, по-видимому, из тех, кого он назвал «легкими на ногу». Тактика разведки должна быть такова: нужно завязать бой с противником, но, как только он станет вводить в бой крупные силы, сейчас же отступить. При этом необходимо наблюдать, как идут его солдаты и как он ведет преследование. Если его части идут организованно, в полном боевом порядке, если он ведет преследование осторожно, стараясь остановить отступающих притворной медлительностью, если он делает вид, что не обращает внимания на отступающих в расчете, что те станут менее осмотрительными и их легко будет уничтожить, – все это свидетельствует о том, что полководец у противника умный. Если же его части будут идти беспорядочно, если он бросится в преследование очертя голову, если будет спешить воспользоваться любой представившейся ему выгодой, не думая, что противник может принять ответные меры, – все это свидетельствует о том, что полководец у противника глуп. Вывод, таким образом, ясен: с первым полководцем не следует вступать в бой; о втором же У-цзы говорит: «Пусть будет у него и много войска, захватить его можно».

Глава пятая

Пятая глава «У-цзы» называется главой «Об изменениях». Лю Инь начинает свой комментарий к этой главе следующими словами: «Если при ведении войны знать только общие правила и не знать, какие изменения происходят в зависимости от времени и обстоятельств, как можно одержать победу в случае какой-нибудь неожиданности?»

В трактате Сунь-цзы «Изменениям» посвящена восьмая глава. Изложив правила ведения войны, он в этой главе неожиданно заявляет:

«Бывают дороги, по которым не идут; бывают армии, на которые не нападают; бывают крепости, из-за которых не борются; бывают местности, из-за которых не сражаются; бывают повеления государя, которых не выполняют».

В сопоставлении с предыдущими указаниями эти слова означают: есть правила, но бывают и исключения.

Таким образом, оба древних стратега придерживаются взгляда, что знать одни общие правила недостаточно, необходимо знать и «изменения».

Часть первая

Первая часть этой главы представляет собой только вступление. Прежде чем перейти к советам, как поступать в различных случаях, при различных изменениях обстановки, У-цзы считает нужным указать на предварительное условие, которое делает вообще возможным легко и свободно менять тактику. Это условие – обученность армии. При хорошо обученной армии легко справиться со всеми случайностями и неожиданностями. Вэйский князь спрашивает, что делать в том случае, если армия при неожиданной встрече с противником приходит в расстройство. У-цзы вместо конкретных указаний, на которые, видимо, и рассчитывал князь, неожиданно преподносит общее положение, которое и является вступлением.

«По законам войны, – говорит он, – днем все сообразуется со знаменами, бунчуками, флагами и значками; ночью все сообразуется с гонгами, барабанами, свирелями и флейтами. Когда дают сигнал “налево”, поворачивают налево, дают сигнал “направо”, поворачивают направо» и т. д. Вместо конкретного указания дается, следовательно, словно выдержка из воинского устава. Но уже совсем не словами устава звучит заключительная фраза: «Если армия покорна воле полководца, если командиры и солдаты выполняют приказания, в бою не бывает сильного противника, при нападении не бывает крепкой позиции».

Это – уже прямой ответ спрашивающему. Если армия послушна воле полководца, если она умеет действовать так, как учит устав, такого положения, о котором говорит князь, то есть расстройства при неожиданной встрече с противником, вообще быть не может.

Часть вторая

После установления предварительного условия У-цзы переходит к разбору конкретных случайностей, могущих встретиться на войне.

Первый вопрос: как быть, если получится такая обстановка, что у меня окажется войска мало, а у противника много?

Общие правила на этот случай преподал Сунь-цзы: «Если (у тебя) сил меньше, сумей оборониться от него», – говорит он в одном месте своего трактата. «Если он силен, уклоняйся от него», – говорит он в другом месте. У-цзы придерживается другого мнения: уклоняться от сражения с противником, превосходящим по численности, следует, но не всегда; на ровной местности уклоняться от сражения нужно, в теснине же, то есть на узком пространстве, окруженном с боков возвышенностями, наоборот, принять бой можно.

Гуань Чжунсю, один из комментаторов трактата «У-цзы», объясняет, почему в этом случае можно пойти на сражение с противником: «Большое войско, находясь в теснине, становится малым; малое войско, находясь в теснине, становится большим: оно обращает в свою пользу выгодные условия местности». Условия такой местности настолько выгодны для нападающего, что У-цзы считает возможным сказать: «Для того чтобы ударить одному на десятерых, нет ничего лучшего, чем теснина». Иначе говоря, в подобной обстановке перевес сил перестает играть решающую роль.

Часть третья

Похоже на то, что молодой вэйский князь хочет поставить своего наставника в тупик. Он спрашивает, как поступать в том случае, когда противник сильнее во всех отношениях: у него и сил больше, и качества солдат превосходные, и позиция неприступная.

Наставник, однако, оказался на высоте: он нашел выход даже из такого, казалось бы, вполне безнадежного положения.

У-цзы признает, что идти на такого противника прямо, так сказать, напролом, – бессмысленно. Для того чтобы одолеть его, нужны в данном случае особые приемы. Он предлагает сначала попытаться вынудить противника покинуть позицию. У-цзы, Сунь-цзы и другие стратеги древнего Китая хорошо знали, чего можно добиться с помощью искусных лазутчиков, засылаемых в стан неприятеля. Поэтому он и советует послать к противнику своего агента, даже с письмом от себя, что-то предложить, что-то пообещать, чем-то припугнуть, чем-то задеть, на что-то спровоцировать и добиться, чтобы тот снялся с позиции.

У-цзы предвидит, что этот способ может и не дать желаемых результатов; тогда остается сражаться.

У-цзы преподает наставления, как нужно в этом случае действовать. Нужно так подготовить удар, чтобы противник не мог заранее определить, откуда он будет нанесен. Следует разделить свои силы на пять частей, действовать ими в различных направлениях и тревожить противника со всех сторон. В результате создается положение, о котором У-цзы говорит в таких выражениях: «Когда пять отрядов станут действовать в пяти направлениях, противник непременно растеряется и не будет знать, с какой стороны последует удар». Создастся ситуация, о которой Сунь-цзы говорит так:

«Противник не знает, где он будет сражаться. А раз он этого не знает, у него много мест, где он должен быть наготове. Если же таких мест, где он должен быть наготове, много, тех, кто со мной сражается, мало… Мало сил у того, кто должен быть всюду наготове; много сил у того, кто вынуждает другого быть всюду наготове».

Сунь-цзы, как и У-цзы, видит в создании описанной обстановки лучший способ свести на нет численный перевес противника. Вместе с тем необходимость ждать нападения отовсюду ведет к появлению уязвимых мест, которые и нужно нащупать.

Слова в тексте: «закусив во рту палочки» – имеют буквальное и переносное значение; чтобы войска двигались бесшумно во время приближения к противнику для неожиданного удара на него солдат заставляли брать в зубы палочки, мешающие говорить; в переносном смысле это выражение употреблялось в значении «в полном молчании», «без малейшего шума».

Часть четвертая

Новая ситуация, разрешить которую предлагает своему собеседнику вэйский князь, заключается в следующем: как быть в том случае, если противник угрожает, а я почему-либо не могу принять бой, отступить же некуда и солдаты, видя, что дороги для отступления нет, объяты страхом.

Из ответа У-цзы мы снова видим, что численности войск все же придавалось тогда большое значение. У-цзы строит свою тактику, исходя из положения: выбор действия зависит от того, на чьей стороне перевес в силах.

У-цзы остается верным и другому своему положению: во всех затруднительных случаях следует обращаться к тактике комбинированного удара, то есть разделения своих сил на отдельные части, оперирующие в разных направлениях, и удара с разных сторон. Так он предлагает поступить и в данном случае, впрочем, с оговоркой, что подобная тактика возможна только тогда, когда перевес сил на своей стороне. Если же этого нет, следует действовать разными способами, но обязательно так, чтобы не давать противнику ни минуты спокойствия.

Часть пятая

Князь предлагает новую ситуацию: встреча с превосходящими силами противника происходит в ущелье, где по обеим сторонам крутые горы или пропасти. Сущность этой ситуации такова: в подобной обстановке нет места для боевого развертывания и приходится вести бой, подставляя себя под удар противника.

Ответ У-цзы свидетельствует, как серьезно оценивали такую ситуацию полководцы древнего Китая. Первое, что советует У-цзы, – по возможности быстро пройти подобное место, быстрым продвижением не дать противнику времени для нанесения удара. Если же сражения не миновать, следует барабанным боем, воинственными криками, непрерывной стрельбой, короткими ударами воздействовать на противника так, чтобы сбить у него наступательный порыв и вызвать расстройство в его рядах. Лю Инь говорит так: «Наступать с луками и самострелами, стрелять и захватывать пленных – значит действовать на его слабые места. После этого надлежит внимательно наблюдать за порядком и беспорядком у него. Если у него возникнет беспорядок, следует нападать тут же, без колебаний. Если порядок сохраняется, следует принять все меры, чтобы вызвать беспорядок».

Часть шестая

В шестой части объясняется, что нужно делать, если угрожает «бой в долине». Под долиной понимается небольшая по размерам территория, слева и справа огражденная горами. У-цзы считает, что нужно приложить все усилия к тому, чтобы выбраться из тесноты на простор, по возможности еще не вступив в генеральное сражение. Сделать это нужно потому, что на тесном пространстве невозможно произвести нужное для такого сражения построение.

Как сделать так, чтобы противник не помешал выходу из долины? У-цзы рекомендует бросить на противника свои лучшие части, в авангарде основной массы войска поставить легкую пехоту; одновременно разделить на отдельные группы свои колесницы, придать каждой из групп по конному отряду и направить такие соединения по разным направлениям. У-цзы считает, что эти действия заставят противника опасаться удара с неожиданной стороны, наведут его на мысль о подстроенной ловушке, приведут его в замешательство, чем и надлежит воспользоваться для быстрого вывода своих войск из долины.

Часть седьмая

После указания, как вести «бой в долине», У-цзы переходит к тактике «боя в болотистой местности». Строго говоря, в этом случае он не дает прямых указаний, лишь обращает внимание на то, что в такой местности действия колесниц и конных частей вообще исключаются, и рекомендует тщательно изучить местность и на основании этого изучения выработать план действий.

Часть восьмая

У-цзы не оставляет без внимания и влияние метеорологических условий на военные действия. Естественно его указание на то, что дожди сильно затрудняют движение колесниц, но интересна одна деталь: если во время дождей противник прошел впереди, следует повести свои колесницы по колеям, оставленным его колесницами.

Часть девятая

Вэйский князь спрашивает: «Допустим, что внезапно появляются свирепые разбойники, опустошают мои поля, забирают мой скот, что в этом случае делать?» Разумеется, в этих словах не идет речь о разбойниках в прямом смысле этого слова. Разбойниками было принято называть вообще войска противника.

В своем ответе У-цзы исходит из трех положений, которые, видимо, признавались всеми стратегами его времени. Первое из них нашло свое выражение в известных словах Сунь-цзы: «По утрам духом бодры, днем вялы, вечером помышляют о возвращении домой». Слова эти должны пониматься широко: в начале кампании войско бывает исполнено энергии и боевого воодушевления, в середине уже этого нет, а в конце кампании сказывается общее утомление. Поэтому Сунь-цзы и советует «избегать противника, когда его дух бодр, и ударять по нему, когда его дух вял или когда он помышляет о возвращении».

Второе положение сформулировано самим У-цзы. В конце второй главы, перечисляя случаи, когда надлежит нападать на противника, У-цзы говорит: «Надлежит нападать, когда он преисполнен страха».

Третье положение не раз встречается у обоих стратегов древнего Китая: они рекомендуют нападать на противника, когда его ряды расстроены, когда между отдельными частями нарушена связь, когда одни части оказываются выдвинувшимися вперед, другие – отставшими.

Такое расстройство может быть вызвано различными причинами: деморализацией армии, географическими условиями, ошибками полководца. В данном случае важны не сами причины, а результат, то есть расстройство боевых рядов. И Сунь-цзы и У-цзы называют это «беспорядочностью знамен».

Если налицо все три указанных условия: «вечер», то есть спад боевого воодушевления у противника, страх, которым он охвачен, и беспорядок в его рядах, то не только можно, но и нужно на него нападать.

Часть десятая

Сунь-цзы в двенадцатой главе своего трактата говорит о том, что в борьбе с противником уничтожают его население, сжигают запасы, склады и т. д. Иначе говоря, ведут войну на уничтожение всей живой и материальной силы противника. У-цзы выдвигает противоположную точку зрения: при вступлении в страну противника надо стараться привлечь на свою сторону ее население. Для этого У-цзы рекомендует не рубить деревья, не разрушать жилищ, не забирать зерно, не убивать домашних животных, не жечь запасов. У-цзы рекомендует далее отнестись милостиво ко всем, кто находился на службе у противника: не только не предпринимать никаких репрессий против них, но даже продолжать выдавать жалованье. Всех сдающихся без сопротивления У-цзы советует помиловать и успокоить.

Такое поведение по отношению к противнику после победы над ним рекомендует не один У-цзы. В «Законах Сыма» – трактате, относящемся приблизительно к этой же эпохе, – предписывается такая тактика: «Вступив на землю виновного (то есть правителя страны, с которой идет война. – Н. К.), не оскорбляй его богов, не устраивай охот на его угодьях, не разрушай межей (устроенных для задержки воды. – Н. К.) на его полях, не сжигай построек, не вырубай лесов, не отнимай животных, зерно, орудия и утварь. Если встретишь стариков и детей, с почтением отведи их домой и не трогай их. Если встретишь человека во цвете лет и если он не сопротивляется, не смотри на него как на врага; если у противника имеются раненые, вылечи их и отпусти по домам. Когда виновный уже наказан, победитель со своими князьями вводит порядки в его стране. Он возвышает мудрых, ставит в стране просвещенного правителя, приводит в порядок все должности».

Глава шестая

Последняя глава трактата говорит о наградах и наказаниях. У-цзы не раз касался этого вопроса и в предыдущих главах. Так, например, рекомендуя составлять армию из крепких, выносливых, смелых и воинственных людей, он заметил: «Если заботиться об их отцах и матерях, женах и детях, если награждать их щедро, а наказывать строго, это будут воины, укрепляющие армию; с ними можно продержаться долго». На вопрос князя, что самое главное в руководстве армией, У-цзы в числе прочего говорит о важности щедро награждать при наступлении и строго наказывать при отступлении.

Настойчивое возвращение У-цзы к этой теме побудило князя задать вопрос: «Когда наказания строги, а награды справедливы, этого достаточно для победы?»

«На это одно полагаться нельзя», – отвечает У-цзы. Для победы важнее другое: «Когда… издают приказы и люди ревностно исполняют их, когда поднимают войско… и люди с радостью сражаются; когда скрещивают оружие… и люди с радостью умирают», – вот тогда правитель может с уверенностью рассчитывать на победу.

После этого, естественно, возникает вопрос: «А как этого добиться?» В ответ У-цзы преподносит целое наставление, как следует действовать правителю. Тут и угощения, и подарки, всяческие знаки внимания и к самим воинам и к их семьям. Но все же главное условие победы – готовность солдат идти на смерть. Только это делает армию действительно сильной, ибо «достаточно одного человека, решившегося расстаться с жизнью, чтобы нагнать страх на тысячу человек».

«ВОЕННЫЕ ЗАКОНЫ СУНЬ БИНЯ»

От переводчика

О знаменитом стратеге эпохи Борющихся Царств Сунь Бине и его книге о военном искусстве есть упоминания в «Исторических Записках» Сыма Цяня и некоторых других древних памятниках. Однако еще в эпоху царствования династии Хань сочинение Сунь Биня было утеряно и от него сохранились только разрозненные высказывания. Среди них мы встречаем известную в Китае максиму: «Поразить волю противника – превыше всего», которую многие современные китайские авторы считают древнейшей в мире формулой психологической и информационной войны. Тем не менее многие ученые сомневались в том, что военный трактат Сунь Биня вообще существовал. Мог ли кто-либо предположить, что в 1972 году, в погребении военного чиновника ханьского времени в местечке Иньцюшань (пров. Шаньдун) будет найдено множество бамбуковых планок с текстами нескольких древних трактатов, и среди них – утерянного трактата Сунь Биня! Веревки, скреплявшие планки, давно сгнили, планки смешались, и многие из них сильно пострадали от времени. Понадобилось несколько лет кропотливой работы, прежде чем удалось восстановить сохранившиеся части книги и прочесть полустертые, часто малопонятные письмена. Так миру был возвращен один из лучших памятников классической военной стратегии Китая.

По сообщению Сыма Цяня, Сунь Бинь был уроженцем царства Ци и потомком знаменитого полководца Сунь У, что кажется вполне правдоподобным, хотя точная степень родства двух великих стратегов остается неизвестной. Уже в молодости Сунь Бинь выделялся своими познаниями в военной науке. По преданию, он учился военному искусству у загадочного мудреца по прозвищу Учитель Чертовой Долины (Гуй Гу-цзы), которому приписывается авторство одноименного трактата – классического памятника китайской политической стратегии. Впрочем, Гуй Гу-цзы – лицо скорее всего вымышленное. Большего доверия заслуживает сообщение о том, что Сунь Бинь изучил премудрость военной стратегии вместе с неким Пан Цзюанем, который позднее стал командующим армии царства Вэй. Этот Пань Цзюань, сообщает Сыма Цянь, «понимал, что способностями своими не сравнится с Сунь Бинем, а потому тайно послал к нему гонца с приглашением ко двору. Когда же Сунь Бинь прибыл, Пан Цзюань, испугавшись, что Бинь покажет себя более достойным мужем, чем он сам, возненавидел его». По доносу Пан Цзюаня Сунь Биня объявили преступником, после чего пришельцу из Ци отсекли обе ступни (распространенное наказание в древнем Китае), а на лице поставили клеймо. Собственно, по этой причине стратег из Ци и получил свое прозвище Бинь, что означает Калека. Теперь Сунь-Калека не мог надеяться на то, что получит аудиенцию у государя и получит возможность проявить свои таланты стратега.

Но Сунь Бинь не пал духом. В конце концов в своей несчастной судьбе он мог винить только собственную доверчивость. Прошло немного времени, и в вэйскую столицу приехал посланник из Ци. Сунь Бинь, несмотря на свое звание преступника, сумел тайно встретиться с ним, поразив собеседника своими необычайными познаниями в военном деле. И посол – также тайно – увез его с собой в Ци. На родине Сунь Бинь нашел себе могущественного покровителя в лице командующего царской армией Тянь Цзи. И вскоре ему представился случай оказать услугу своему покровителю. Тянь Цзи был большим любителем бегов и часто выставлял своих лошадей для состязания с лошадьми царской семьи. Состязания эти состояли из трех забегов, а их участники ставили на кон немалые деньги. Сунь Бинь сказал Тянь Цзи: «В этот раз ставьте как можно больше, ваш слуга обещает вам, что вы выиграете». Тянь Цзи послушал его совета и поставил на кон целую тысячу золотых. Перед началом состязания Сунь Бинь открыл патрону свой план: «Выставьте своих худших лошадей против лучших лошадей царя, своих лучших лошадей – против лошадей среднего разряда, а своих лошадей среднего разряда – против их худших лошадей». Тянь Цзи так и поступил. Его лошади победили в двух забегах из трех, и в результате царский главнокомандующий сорвал большой куш. Теперь уже необыкновенным калекой заинтересовался сам правитель царства. Побеседовав с Сунь Бинем, царь пришел в восторг от его военных познаний и пожаловал ему звание полководца. Вот что рассказывает Сыма Цянь о полководческой карьере Сунь Биня:

«Через некоторое время царство Вэй напало на владения Чжао, и напуганный правитель Чжао обратился за помощью к Ци. Циский Вэй-ван хотел поставить во главе войск Сунь Биня, но тот, поблагодарив, отказался, сказав: “Искалеченный наказанием не может командовать войском”. Тогда командующим назначили Тянь Цзи, а Сунь Биня сделали его помощником. Он сидел в повозке под балдахином и, следуя за войском, составлял планы.

Тянь Цзи хотел направиться с войском в Чжао, но Сунь-цзы[210] сказал: “Тот, кто приводит в порядок спутанную пряжу, не пользуется кулаками; тот, кто разнимает дерущихся, не хватается за алебарду. Всегда следует бить по слабому месту противника, контролировать обстановку – и вы будете хозяином положения. Вам лучше пойти быстрым маршем на Далян (столицу Вэй. – Прим. сост.) и перерезать пути снабжения. Это значит – ударить по месту, которое у них в данный момент ослаблено. Они непременно оставят Чжао и устремятся к своей столице. Так мы одним ударом избавим от опасности Чжао и ослабим армию Вэй”. Тянь Цзи последовал этому совету. Вэйцы действительно оставили Ханьдань и схватились с Ци у Гуйлина, где вэйская армия потерпела крупное поражение.

Через 15 лет Вэй и Чжао напали на Хань, и Хань обратилось за помощью к Ци. Ци направило туда войска под командованием Тянь Цзи, которые пошли прямо на Далян. Вэйский военачальник Пан Цзюань, услышав об этом, оставил Хань и повернул назад, но циская армия уже пересекла границу и двигалась на запад. Сунь-цзы сказал Тянь Цзи: “Воины трех цзиньских княжеств отчаянно храбры, но недооценивают Ци, называют цисцев трусливыми. Умелый военачальник, воспользовавшись обстановкой, с выгодой для себя завлечет их. В законах ведения войны говорится: “Те, кому перед сражением приходится пройти 100 ли, могут потерять даже старших командиров, у тех же, кому приходится пройти 50 ли, сможет дойти половина войска!” Сделайте так, чтобы циские войска, вошедшие в Вэй, устроили сначала 100 тысяч очагов для приготовления пищи, на следующий день – 50 тысяч очагов, а на третий день – 30 тысяч очагов”. Через три дня похода Пан Цзюань радостно заявил: “Я был уверен, что циские воины – трусы: через три дня после вступления в наши земли больше половины их воинов и командиров разбежалось”. Он оставил свои пехотные части и с легковооруженными отборными воинами стал преследовать цисцев, двигаясь днем и ночью.

Сунь-цзы, рассчитав их движение, определил, что к вечеру они должны достичь Малина. Дорога у Малина узкая, по обеим сторонам много естественных препятствий, где можно расположить в засаде солдат. И тогда он приказал срубить большое дерево, очистить его от коры и сделать надпись: “Пан Цзюань умрет под этим деревом”. Затем он приказал десяти тысячам лучших лучников циской армии расположиться в засаде по обеим сторонам дороги. Они получили такой приказ: “Вечером, увидев огонь, разом стрелять”.

Пан Цзюань действительно вечером дошел до срубленного дерева. Увидев, что оно очищено от коры и на нем есть надпись, зажег факел, чтобы осветить его. Но не успел он дочитать надпись, как десять тысяч лучников циской армии выстрелили разом. Вэйская армия пришла в полный беспорядок, началась паника. Пан Цзюань, поняв, что положение безвыходное, а поражение неизбежно, со словами: “Слава-таки досталась этому негоднику!” перерезал себе горло. Циские войска, воспользовавшись успехом, разгромили его армию и взяли в плен вэйского наследного принца Цзиня. Благодаря этому имя Сунь Биня прославилось в Поднебесной, и из поколения в поколение стали передавать его труды о военном искусстве».[211]

***

Книга Сунь Биня по объему значительно превосходит трактат его знаменитого предшественника (текст ее был записан на более чем 400 дощечках) и делится на две части. Составлена она была, по всей видимости, непосредственными учениками Сунь Биня (они упоминаются в книге). В первой части излагаются общие принципы военной стратегии и организации войска, причем несколько глав представляют собой записи бесед Сунь Биня с правителем Ци и его патроном Тянь Цзи. Во второй части основное внимание уделяется личным качествам полководца и некоторым конкретным вопросам боевой тактики. Между отдельными ее главами нет сколько-нибудь заметных противоречий: в них излагается целостный и последовательный взгляд на природу войны и военной стратегии.

В своих основных положениях военная доктрина Сунь Биня, как и следовало ожидать, развивает классические принципы стратегии и тактики, выдвинутые Сунь У. Сунь Бинь пользуется терминологией своего предшественника и часто почти буквально повторяет те или иные его положения. Подчас он предлагает собственные, и очень удачные определения ключевых категорий стратегии – например, понятий «регулярного» и «нерегулярного» маневров: «Противопоставить форме форму – это регулярный маневр, а противопоставить форме отсутствие формы – это нерегулярный маневр». Мы также встречаем в его книге интересную трактовку понятия «потенциала войска», основанную на уподоблении потенциала силе натянутого лука. В то же время многие вопросы военной практики – боевое построение, маневры, взаимодействие отдельных подразделений, оборонительная и наступательная тактика, действия командиров и проч. – получают у Сунь Биня гораздо более подробное и оригинальное освещение. Впрочем, можно указать и на некоторые различия в акцентах. Так, Сунь Бинь придает особенно большое значение сокрушительному удару и требует решительно нападать, когда для этого есть возможность. Кажется, он считает наступательную тактику необходимым условием победы. Новыми темами являются тактика осады крепостей и способы боевого построения пехоты. Более явственно выделяется у Сунь Биня и, так сказать, «космологический» фактор стратегии, почти отсутствующий в трактате Сунь У: связь между военными действиями и небесными светилами, круговоротом Пяти стихий и проч. Впрочем, было бы неправильно приписывать этим различиям принципиальное значение, как склонны делать Синь Мяньцзюнь и некоторые другие китайские исследователи.

Возможно, явная близость позиции Сунь Биня взглядам Сунь У, а также некоторая стилистическая рыхлость и увлеченность деталями военной тактики, свойственная его трактату, послужили причиной того, что уже спустя два столетия книга Сунь Биня оказалась утерянной. Но теперь мы можем сказать, что это была поистине невосполнимая утрата и что находка книги Сунь Биня существенно обогатила наши знания о классической китайской стратегии, как, впрочем, и мировую стратегическую мысль.

При переводе трактата Сунь Биня на русский язык были использованы следующие издания:

Пу Инхуа, Чжэн Каньтао. Байхуа Сунь Бинь бинфа (Трактат Сунь Биня о военном искусстве в переложении на разговорный язык). Пекин, «Шиши чубаньшэ», 1995.

Синь Мяньцзюнь. Сунь Бинь бинфа (Трактат Сунь Биня о военном искусстве). Тайбэй, 1981.

Сы Фэй. Чжунго гудай биншу тунцзе (Полные разъяснения древних военных книг Китая). Цзилинь, «Цзилинь жэньминь чубаньшэ», 1992.

Чжан Чжэньцзэ. Сунь Бинь бинфа цзяоли (Трактат Сунь Биня о военном искусстве с теоретической редакцией). Тайбэй, 1985.

Чжунхуа биншу баоку (Сокровищница военных книг Китая). Ред. Лао Гэнь. Пекин, «Чжунхуа сицзюй субаньшэ». Т. 1. 1999.

Цянь Ицин. Сунь Бинь бинфа (Трактат Сунь Биня о военном искусстве). Тайбэй, 1981.

The Lost Art of War. Sun Tzu II. Translated and Commentary by Thomas Cleary. NY, Harper San Francisco, 1996.

Глава первая

ПЛЕНЕНИЕ ПАН ЦЗЮАНЯ

Книга Сунь Биня открывается рассказом об одной из самых блестящих операций, проведенных великим стратегом. История о том, как Сунь Бинь расправился со своим давним врагом Пан Цзюанем, вошедшая и в труд Сыма Цяня (см. выше), стала в Китае хрестоматийным примером применения ряда важнейших правил китайской военной стратегии: напасть на то, что «противник ценит больше всего», использовать предрассудки и эмоции неприятеля, прибегать к дезинформации и обманным маневрам, уметь пожертвовать частью сил, чтобы приобрести нечто более ценное и т. п. Примечательно, что Сыма Цянь в биографии Сунь Биня приводит упрощенный рассказ о ходе военных действий между Ци и Вэй, но добавляет красочные детали гибели Пан Цзюаня, тогда как, согласно данной главе, Пан Цзюань был просто взят в плен. По-видимому, уже Сыма Цянь не имел в своем распоряжении текста трактата Сунь Биня и полагался на предание и лаконичные свидетельства хроник.

Однажды, когда Лян, правитель царства Вэй,[212] собирался напасть на город Ханьдань,[213] он послал захватить крепость Чжуцю своего главнокомандующего Пан Цзюаня с 80 тысячами латников.

Услышав об этом, Вэй-ван,[214] правитель Ци, послал своего главнокомандующего Тянь Цзи с 80 тысячами латников на помощь…[215]

Пан Цзюань напал на столицу удела Вэй…[216]

Тянь Цзи [спросил Сунь Биня]: «Что мне делать, если я не могу спасти столицу Вэй?»

Сунь-цзы ответил: «Прошу вас повести войска на юг и напасть на Пинлин.[217] Пинлин – крепость небольшая, но земли, прилегающие к ней, обширны и многолюдны, а войск там сосредоточено много. Это – ключевой район на востоке Вэй, и атаковать его трудно. Поэтому я бы предпринял только имитацию нападения. Когда мы нападем на Пинлин, к югу от нас будет царство Сун, к северу – удел Вэй, а прямо перед нами – город Шицю, так что пути снабжения наших войск будет легко перерезать. Тут нам как раз уместно продемонстрировать свое неумение воевать!»[218]

Тянь Цзи снял свой лагерь и поспешил к Пинлину…[219]

Когда войска Ци подошли к Пинлину, Тянь Цзи призвал к себе Сунь-цзы и спросил его: «Что я должен делать дальше?»

Сунь-цзы ответил: «Кто из начальников крепостей не знает военного дела?»

«Начальники крепостей Цичэн и Гаотан», – ответил Тянь Цзи.

«Прикажите командирам этих крепостей…[220] напасть на Пинлин. По пути на Пинлин они должны пройти мимо крепостей Хэн и Цзюаньэр. В тех местах всюду есть обходные пути, неприятелю будет очень удобно устроить там засаду и совершить неожиданное нападение. Мы же должны иметь сильный арьергард и не разделять наши основные силы. Имея сильную крепость Пинлин перед собой и крепости Хэн и Цзюаньэр позади, наш передовой отряд неизбежно подвергнется нападению, но им можно пожертвовать».

Согласно намеченному плану Тянь Цзи приказал командирам Цичэна и Гаотана выделить войска для нападения на Пинлин. Вражеские же гарнизоны в Хэн и Цзюаньэре ударили на нападавших с тыла, а потом захватили Цичэн и Гаотан, нанеся войскам Ци крупное поражение.

Тогда Тянь Цзи призвал к себе Сунь-цзы и сказал ему: «Как и было предусмотрено планом, я не смог взять Пинлин и потерял Цичэн и Гаотан. Что я должен делать дальше?»

Сунь-цзы сказал: «Пошлите легкие колесницы произвести опустошения в окрестностях Ляна,[221] чтобы возбудить ярость в вэйских воинах, и сопровождайте их разрозненными отрядами, делая вид, что ваши войска малочисленны».

Тянь Цзи так и поступил. Пан Цзюань двинулся на Ци быстрым маршем, отказавшись от тяжелого снаряжения. Тогда Сунь-цзы выждал удобный момент и внезапно напал на вэйскую армию у Гуйлина, взяв в плен Пан Цзюаня.[222]

Вот почему говорят, что Сунь-цзы был непревзойденным мастером своего дела.[223]

Глава вторая

АУДИЕНЦИЯ У ВЭЙ-ВАНА[224]

Данная глава, которая содержит короткую речь Сунь Биня, обращенную к цискому правителю Вэй-вану, оправдывает военные приготовления и военное искусство в традиционных для Китая нравственных категориях: мудрый правитель, согласно Сунь Биню, вступает в войну вынужденно, но полностью подготовленным и ведет ее со всей решительностью, не давая овладеть собой ни ненужной жестокости, ни ложной жалости. Его гнев увеличит число его врагов, а сентиментальность ослабит его позиции. Таким образом, успех в военном противоборстве во многом определяется внутренним спокойствием и выдержкой полководца. Сунь Бинь вдохновляется здесь главным образом принципами, изложенными в даосском каноне «Дао дэ цзин», но охотно апеллирует также к конфуцианским добродетелям «человечности» и «долга».

Сунь-цзы встретился с Вэй-ваном и сказал ему:

«Сущность войны – это не просто сила войска. В военных делах не бывает каких-либо раз и навсегда установленных форм потенциала обстановки.[225] Таков путь, завещанный древними правителями.

Победа в войне – это то, что позволяет гибнущему царству сохранить себя, а обреченному – выжить. Не одержать победу в войне – значит потерять территорию и подвергнуть опасности алтари государства. Вот почему в военные дела нельзя не вникать со всей тщательностью.[226]

Однако тот, кто радуется войне, от войны же погибнет, а тот, кто ищет военной славы, подвергнется позору. Нельзя находить радость в войне и искать в войне славу.[227]

Начинай действовать, лишь будучи полностью подготовленным. Если крепость мала, но ее защитники сопротивляются упорно, значит, у них есть большие запасы.[228]

Если воинов мало, но армия сильна, значит, воины знают, за что воюют. Если им приходиться защищаться, не имея запасов, и воевать, не зная, за что они воюют, никто во всей Поднебесной не сможет упорно сопротивляться и быть грозной силой.

Когда Яо[229] управлял Поднебесной, царские указы семь раз остались невыполненными: два раза среди восточных варваров, четыре раза в Срединной стране…[230] Позаботился о том, чтобы восстановить свое могущество и закрепить свои преимущества.[231] Он пошел войной и одержал победу, а потому вся Поднебесная покорилась ему.

В старину Шэньнун воевал с племенем Фучжу; Желтый Владыка воевал со страной Шу-лу; Яо пошел войной на племя Гунгун, Шунь ударил…[232] и покорил племена саньмяо.[233] Тан изгнал тирана Цзе, У-ван покарал тирана Чжоу, а когда люди Янь из царства Шан восстали, Чжоу-гун усмирил их.[234]

Вот почему говорят: если добродетелью не сравнишься с Пятью Царями, способностями уступаешь Трем Правителям,[235] а мудростью не равен Чжоу-гуну, даже объявив, что желаешь распространить в мире человечность и справедливость, возвысить ритуал и музыку и управлять миром со всей учтивостью, дабы искоренить противоборство и насилие, ведь сами Яо и Шунь желали того же, а достичь не могли. Вот почему они поднимали войска, чтобы навести в мире порядок».

Глава третья

ВОПРОСЫ ВЭЙ-ВАНА[236]

Глава представляет собой запись беседы Сунь Биня с правителем царства Ци Вэй-ваном и его советником Тянь Цзи. В ней содержатся интересные формулировки ряда фундаментальных принципов китайской военной стратегии. В числе важнейших отметим следующие: применение отвлекающих маневров и провоцирование нападения противника посредством демонстрации своей (ложной) слабости; комбинирование действий относительно инертного «ядра» армии и подвижных передовых отрядов; ставка на один хорошо подготовленный сокрушительный удар; создание гарантий успеха; владение стратегической инициативой даже в условиях численного превосходства сил противника, причем эта инициатива обеспечивается за счет высокой маневренности и слаженных действий войск; полное доверие воинов к полководцу; сдержанное применение наград и наказаний. Отметим, что основой военного искусства для Сунь Биня являются не отдельные факторы стратегии и тактики, а именно адекватность действий армии в складывающейся обстановке, превосходство именно в готовности действовать, что позволяет упреждать действия противника. Подобное стратегическое превосходство проистекает из особой восприимчивости полководца к происходящему вокруг, как бы сверхчувствительности его сознания. Наивысшее же (то есть наиболее эффективное) свое выражение оно находит в способности «нападать, когда нельзя не напасть». И последнее обстоятельство: Сунь Бинь, как истинный стратег и учитель, исполнен чувства внутреннего достоинства, а о сильных мира сего судит почти с солдатской прямотой.

Вэй-ван, правитель Ци, задал Сунь-цзы вопросы о способах применения войска: «Если два войска уже стоят друг против друга и их предводители друг друга видят, ряды же воинов сомкнуты плотно, построение их прочно, и никто не осмеливается начать сражение первым, как следует поступать в таком случае?»

Сунь-цзы ответил: «Сначала нужно выслать вперед небольшой отряд, набрав его из воинов низкого звания, но очень храбрых. Пусть этот отряд завяжет пробный бой, но не пытается одержать победу любой ценой. Тогда можно под прикрытием завязавшейся схватки осуществить перестроение войска и ударить по противнику с фланга. Так можно добиться большой победы».

«Существуют ли определенные правила того, много или мало войск нужно использовать в том или ином маневре?» – спросил Вэй-ван.

«Да, существуют», – ответил Сунь-цзы.

«Положим, я силен, а неприятель слаб, мое войско большое, а неприятельское войско малочисленное – как поступать в таком случае?»

Сунь-цзы поклонился вновь и сказал: «Вот вопрос мудрого государя! Иметь многочисленное войско и быть сильнее противника, но все-таки спрашивать о том, как применять войска, – таков, поистине, путь, который обеспечит государству покой! Путь этот можно назвать “заманивание вражеского предводителя”.[237] Покажите, что ваши воины в замешательстве, приведите в расстройство свои ряды, чтобы угодить намерениям противника. Тогда противник непременно поспешит ввязаться в сражение».

«Если неприятельское войско многочисленно, а мое войско мало, он силен, а я слаб, как следует поступать тогда?» – спросил Вэй-ван.

«В таком случае надо применить прием, который называется: “уступление могуществу”, – ответил Сунь-цзы. – Нужно сокрыть хвост войска, чтобы обеспечить себе возможность отхода. Воины, вооруженные длинным оружием, должны быть впереди, а воины с коротким оружием – сзади. В нужных местах нужно разместить летучие отряды лучников, чтобы обеспечить защиту войска в случае экстренной необходимости. А ваши главные силы не должны двигаться: так можно вынудить неприятеля обнаружить свои способности».[238]

«Положим, я и неприятель выступаем одновременно, и неизвестно, у кого войск больше. Как поступать в таком случае?»

«Это называется [“опасным выпадом”].[239] Если войска неприятеля выступают обычным регулярным строем, собственные войска должны выступать тремя колоннами, которые тесно сообщаются между собой. Если нужно остановиться – тотчас останавливаются, если нужно совершить рывок вперед – идут вперед».

«Как следует нападать на неприятеля, находящегося в отчаянном положении?»

«Можно подождать до тех пор, пока они не придумают, как им выжить».[240]

«Если силы равны, как следует поступать?»

«Нужно заставить противника разделить свои силы, я же завладею инициативой и внезапно ударю по нему там, где он не ожидает. Но до тех пор, пока силы противника не рассеяны, нужно затаиться. И во всяком случае нельзя нападать, когда есть сомнения».

«Существует ли способ нападения на вдесятеро превосходящие силы противника?»

«Да, существует. Нападать надо там, где он не готов к нападению, а появляться там, где он не ожидает появления».

«Бывает, что на ровной местности и при правильном построении войско все-таки терпит поражение. В чем причина этого?»

«Причина в том, что войско не имело хорошего передового отряда».

«Как добиться того, чтобы воины всегда слушались приказаний?»

«Во всех делах внушайте доверие к себе».

«Вот прекрасные слова! Ваше знание действий на войне поистине не имеет границ!..»[241]

Тянь Цзи[242] спросил Сунь-цзы: «Что доставляет собственному войску наибольшие неприятности? И как создать наибольшие трудности для неприятеля? Отчего войско оказывается неспособным захватить вражеские укрепления? Почему полководец упускает благоприятное время или благоприятные позиции? И почему подчиненные перестают слушаться его? Позвольте спросить, существуют ли способы решить эти вопросы?»

Сунь-цзы ответил: «Да, существуют. Собственному войску наибольшие неприятности доставляет невыгодная позиция. Наибольшие трудности для противника можно создать, загнав его в неудобное место, отчего и говорят: “Верста ходьбы по болоту – мука для полководца”… Войско не в состоянии штурмовать укрепления потому, что само не имеет средств защиты…»[243]

Тянь Цзи спросил: «Когда войско выступило в поход, как добиться того, чтобы воины исполняли приказания на марше?»

Сунь-цзы ответил: «Следует строго следить за выполнением воинского устава и показывать воинам, что им выгодно его исполнять».

Тянь Цзи спросил: «Являются ли награды и наказания важным средством управления воинами?»

Сунь-цзы ответил: «Нет. Награды применяются лишь в крайних случаях – для того чтобы воодушевить воинов и сделать так, чтобы они не боялись смерти. Наказания нужно применять лишь для того, чтобы пресечь разброд среди воинов и заставить их страшиться командира. Посредством того и другого можно облегчить себе победу, но это не главное на войне».

Тянь Цзи спросил: «Являются ли авторитет, могущество,[244] планы и хитрости важным делом на войне?»

Сунь-цзы ответил: «Нет, не являются. Авторитет нужен для того, чтобы сплотить войско. Могущество нужно для того, чтобы воодушевить воинов на бой. Планы нужны для того, чтобы противник не смог подготовиться к битве. Хитрости нужны для того, чтобы поставить противника в трудное положение. Все это можно применять для того, чтобы облегчить себе победу, но это не является важным делом».

Тянь Цзи сердито возразил: «Упомянутые шесть обстоятельств используются всеми знатоками ратного дела, вы же, уважаемый, говорите, что они не являются важным делом. Что же тогда важно на войне?»

Сунь-цзы сказал: «Оценивать возможности противника и понимать свойства местности, видеть все, что происходит вблизи и вдали, – вот путь полководца![245] …Непременно нападать там, где противник не сможет сдержать нападения, – вот важное дело на войне!..»[246]

Тянь Цзи спросил: «Существует ли способ использовать войска, не ввязываясь в сражение?»

Сунь-цзы ответил: «Да, существует. Нужно сосредоточить войска в долинах и нарастить стены крепостей, быть настороже и не делать движений. Нельзя давать волю жадности или гневу».

Тянь Цзи спросил: «Положим, неприятель многочислен и силен. Существует ли способ военных действий при таком положении?»

Сунь-цзы ответил: «Да, существует. Нужно построить укрепления в важных местах и укрепить дух воинов. Нужно установить в войсках строгий порядок и добиться их сплоченности. Нужно избегать столкновений с неприятелем и внушать ему уверенность в себе. Нужно заманивать его, вынуждая истощать свои силы, нападать там, где он не готов отразить нападение и появляться там, где он не ожидает вашего появления. И нужно быть готовым действовать таким образом в течение долгого времени».

Тянь-цзы спросил: «Для чего применяются “строй совы” и “строй дикого гуся”? Для чего создаются отряды из лучших воинов и отряды лучников? Для чего применяется “построение вихрем”? Для чего в войсках есть “рядовой состав”?»

Сунь-цзы ответил: «Строй совы применяется для того, чтобы прорвать плотную оборону противника и уничтожить его лучшие силы. Строй дикого гуся применяется для того, чтобы завлечь неприятеля в ловушку и напасть на него с двух сторон.[247] Отряды из лучших бойцов создаются для того, чтобы прорвать укрепления противника и захватить его командующего. Отряды лучников создаются для того, чтобы в равном противостоянии нанести наибольший урон неприятельскому войску. А рядовой состав в войске существует для того, чтобы можно было награждать воинов за одержанную победу».

Сунь-цзы сказал: «Мудрый государь и искусный полководец не делают ставки на рядовых воинов».[248]

Когда Сунь-цзы вышел из дворца после аудиенции, ученик спросил его: «Что за вопросы задали вам Вэй-ван и Тянь Цзи?»

Сунь-цзы ответил: «Вэй-ван задал девять вопросов, Тянь Цзи задал семь. Они знакомы с основами военного искусства, но не постигли до конца его Путь. Я слышал, что тот, кто во всем внушает к себе доверие, добьется успеха, а распространяющий справедливость…[249] Царство же, где берутся за оружие, не подготовившись к войне, потерпит поражение. Царство же, беспорядочно использующее войска, непременно погибнет. Третье поколение в царстве Ци будет в опасности!»[250]

Глава четвертая

ВОПРОСЫ ТЯНЬ ЦЗИ ОБ ОБОРОНИТЕЛЬНЫХ СООРУЖЕНИЯХ

В главе содержатся уникальные сведения о тактике и отдельных приемах оборонительного боя, принятых в китайском военном искусстве эпохи Борющихся Царств. Правила взаимодействия различных видов вооружения, оборонительных средств и разведки могут иметь и более широкое применение в деятельности современных корпораций. Особенно ценными представляются советы об эффективном переходе от обороны к наступлению. К сожалению, большая часть главы прочтению не поддается.

…[251] Тянь Цзи спросил Сунь-цзы: «Если мои воины не могут сдержать [наступательный порыв неприятеля], как нужно поступить?»

Сунь-цзы ответил: «Вот вопрос мудрого военачальника! Его часто упускают из виду и не придают ему значения, вследствие чего приходится выставлять войска в большой спешке».[252]

Тянь Цзи сказал: «Можете ли вы дать мне наставления?»

Сунь-цзы ответил: «Да, могу. Применяют это при внезапных осложнениях обстановки, в опасных местах или там, где воинам грозит гибель. Благодаря таким приемам я разгромил Пан Цзюаня[253] и захватил в плен наследника престола Шэня».[254]

Тань Цзи сказал: «Замечательно! Но это дела прошлые, и я давно не виден, как применяют эти приемы».

Сунь-цзы сказал: «Веревки или проволока с колючками, протянутые перед расположением войск, могут заменить ров, телеги могут служить оборонительными завалами…[255] Щиты могут заменить вал. Длинное оружие размещается позади них, и его применяют, чтобы спасти положение. За ними размешаются короткие пики – чтобы оказывать помощь воинам с длинным оружием. Следом находятся воины с коротким оружием: они должны помешать противнику отойти и ударить по нему, когда он придет в замешательство. Лучники размещаются позади них: они выполняют роль метательных снарядов. В центре нет никого, так что он заполняется…[256] Когда воины располагаются в таком порядке, все правила соблюдены.

Установления гласят: “Размещай луки позади колючей проволоки и производи стрельбу согласно правилам. На вершине вала луков и пик – поровну”.

Правило гласит: “Действуй после того, как лазутчики вернулись и доложили обстановку…[257] Расставляй наблюдателей на расстоянии пяти ли,[258] чтобы они видели друг друга. На возвышенности размещай их сообразно квадрату, в низине размещай их сообразно кругу.[259] Ночью подавай сигналы ударами в барабан, днем подавай сигналы с помощью флагов”».[260]

Глава пятая

НАБОР ВОИНОВ

В этой главе перечисляются принципы или, напротив, недостатки управления войсками, способные определить судьбу военной кампании. Отметим, что основное внимание Сунь Бинь, вслед за своим великим предшественником Сунь У, уделяет обеспечению согласованности действий армии и взаимному доверию воинов и командиров.

Сунь-цзы сказал: «Победа в войне зависит от правильного набора воинов, храбрость войска зависит от команд, его умение зависит от потенциала войска,[261] его преимущества зависят от доверия, его доблесть[262] зависит от мудрости предводителя, его богатство[263] зависит от способности быстро вернуться, его сила зависит от умения дать людям отдых, а вред для него заключается в необходимости непрерывно сражаться».

Сунь-цзы сказал: «Честное поведение – это самый большой ресурс войска. Доверие – это лучшая награда для воина. Те, кто презирает воинственность, – цари среди воинов. Те, кто может повести за собой армию, – [залог][264] победы».

Сунь-цзы сказал: «Существует пять условий, которые обеспечивают победу.

Тот, кто имеет власть над всем войском и единолично управляет им, одержит победу.

Тот, кто знает Путь, одержит победу.[265]

Тот, кто пользуется поддержкой воинов, одержит победу.

Тот, чьи помощники ладят меж собой, одержит победу.

Тот, кто способен оценить противника и предвидеть опасности, добьется победы».

Сунь-цзы сказал: «Существуют пять условий, которые всегда приводят к поражению.

Тот, кто мешает командующему, не одержит победы.

Тот, кто не знает Пути, не одержит победы.

Тот, кто не подчиняется командующему, не одержит победы.

Тот, кто не использует лазутчиков, не одержит победы.

Тот, кто не пользуется поддержкой воинов, не одержит победы».

Сунь-цзы сказал: «Победа заключается в строгом исполнении…,[266] ясном применении наград и наказаний, отборе воинов, использовании [слабостей][267] противника. Так можно обеспечить военный успех».

Сунь-цзы сказал: «Кто не может управлять войском, тот не командующий».

***

Существуют три средства управления войском:

во-первых, доверие;

во-вторых, преданность;

в-третьих, усердие.

В чем состоит преданность? В преданности государю. В чем состоит доверие? В доверии к наградам. В чем состоит усердие? В усердном исправлении недостатков.

Тот, кто не предан правителю, не может вести войска.

Тот, кто не внушает доверия применением наград, не взрастит добродетель в народе.

Того, кто не исправляет усердно недостатки, люди не будут чтить.

Глава шестая

ФАЗЫ[268] ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ

Главное наставление этой главы заключается опять-таки в предельной осмотрительности действий: отдельный успех еще не составляет окончательной победы и даже может оказаться шагом к поражению. Слишком же удачливый полководец, иронически напоминает Сунь Бинь, может представлять опасность для государства, которому служит. Мудрый стратег обязан рассматривать всю совокупность факторов, составляющих военную кампанию, и в любом случае избирать путь, более всего щадящий людские силы, но быть непреклонным и, как указывается в конце главы, добиваться полной победы над противником. В конце концов умение использовать все обстоятельства в той или иной ситуации и потому как бы «плыть по течению» событий и означает действовать наименее насильственным способом.

Сунь-цзы сказал: «Между Небом и Землей нет ничего ценнее человека…[269] Время года, выгоды местности, согласие между людьми – если не овладеть этими тремя вещами, – даже одержав победу, не избежишь беды. Поэтому следует хорошо все взвесить, прежде чем начинать военные действия, а вступать в битву только будучи уверенным, что иначе нельзя.

Кто начинает военные действия, выбрав подходящий момент,[270] избавит своих людей от многих тягот в будущем. Если же вступать в войну не вовремя, даже для маленькой победы потребуются огромные усилия».

Сунь-цзы сказал: «Тот, кто побеждает в шести битвах из десяти, следует правилам звезд. Тот, кто побеждает в семи битвах из десяти, следует правилам солнца. Тот, кто побеждает в восьми битвах из десяти, следует правилам луны…[271] Тот же, кто побеждает в десяти битвах из десяти – искуснейший из полководцев, но может зайти слишком далеко…»[272]

***

… Есть пять вещей, которые мешают одержать победу, и при наличии хотя бы одной из них, победы не достичь.

В делах войны бывали случаи, когда гибло много людей, но не удавалось взять в плен командующего и его приближенных.

Были случаи, когда удавалось захватить и командующего, и его приближенных, но их лагерь оставался невредим.

Были случаи, когда удавалось захватить лагерь, но не удавалось взять в плен командующего.

Были случаи, когда войско оказывалось рассеянным, а командующий погибал.

Если ты постигнешь Путь войны, неприятель, даже желая выжить любой ценой, не сможет спастись.[273]

Глава седьмая

ВОСЕМЬ БОЕВЫХ ПОСТРОЕНИЙ

Эта глава состоит как бы из двух частей. В первой излагаются общие принципы руководства армией, каковых, согласно Сунь Биню, три: знание, храбрость и Путь. Последний обозначает у Сунь Биня высший уровень полководческого мастерства, в котором соединяются знание, опыт, безошибочная интуиция и личная доблесть стратега. Во второй части главы указаны некоторые конкретные приемы тактики. Эти приемы в основном лежат в русле традиции, заложенной Сунь У.

Смысл термина «восемь боевых построений» в тексте главы остается нераскрытым. Возможно, он является здесь обобщающим названием для боевого построения войск, ибо Сунь Бинь говорит, что «применение восьми способов боевого построения обусловлено преимуществами местности» (ср. выражения: «девять изменений», «девять видов местности» и т. п.). В позднейшей военной традиции это понятие означало классическое круговое построение войска, разбитого на восемь частей. Изобретение этой позиции приписывалось самому Желтому Владыке, а первое упоминание о ней связано с именем знаменитого полководца Чжугэ Ляна и ее описание содержится в книге «Разговор Тай-цзуна с Ли Вэй-гуном». Согласно этому описанию, войско выстраивается по периметру квадрата из девяти полей, и каждое поле имеет свое символическое наименование. Средние поля в каждой стороне квадрата соответствуют традиционным аллегориям четырех сторон света: Тигру и Дракону, Птице и Змее. Угловые поля символизируют природные стихии: Небо и Землю, Облака и Ветер. В центре остается пустое поле: здесь находится командующий.

Сунь-цзы сказал: «Тот, кто берется командовать войсками, не обладая достаточным знанием, переоценивает свои способности. Тот, кто берется командовать войсками, не обладая достаточной храбростью, переоценивает свои возможности. Тот, кто берется командовать войсками и ввязывается в бой, не зная Пути, может уповать только на удачу.

Водворить мир в большом царстве, расширить большое владение и защитить многочисленное население – такое доступно только тому, кто знает Путь. Знать Путь означает вверху знать перемены на небе, внизу знать устройство земли,[274] внутри завоевывать сердца своих подданных, вовне иметь полное знание о положении дел у противника».

Сунь-цзы сказал: «Знает, как применяются восемь боевых построений, вступает в битву, лишь зная наверняка, как одержать победу, а в других обстоятельствах воздерживается от боя – таков главнокомандующий армией, который достоин своего звания!»

Сунь-цзы сказал: «Применение восьми способов боевого построения обусловлено преимуществами местности: так можно определить, какой способ построения наиболее пригоден. Выстраивай войска, разделив их на три части, каждая часть должна иметь передовой отряд и арьергард; каждое подразделение пусть ждет своего приказа и, лишь получив его, начинает маневр. На одно наступающее подразделение – два подразделения обороняющихся. Если одно подразделение врывается в стан противника, два подразделения закрепляют победу.[275]

Когда неприятель ослаблен и в его стане царит разброд, посылай вперед своих лучших воинов, чтобы воспользоваться обстановкой. Когда неприятель силен и сплочен, выставляй впереди худших воинов, чтобы заманить его в ловушку. Так должен действовать главнокомандующий, который достоин своего звания.

Боевые колесницы и кавалерию разделяй на три группы: одна – слева, другая – справа, третья – позади. На ровном месте больше применяй колесницы, в теснине больше применяй кавалерию, в труднопроходимых местах применяй лучников.

И в теснине, и на ровном месте легко определить, где “место жизни” и где “место смерти”.[276] Занимай позицию в “месте жизни” и наноси удар по “месту смерти”».

Глава восьмая

СВОЙСТВА МЕСТНОСТИ[277]

Сунь Бинь развивает здесь основные понятия и классификации, которые касаются «форм местности» – одного из трех важнейших факторов военной стратегии в Китае. Впервые о них говорится в главах X и XI трактата Сунь У. Таковы понятия «открытой» («солнечной») и сокрытой местности, «гибельного места», «места смерти», оценки значения возвышенности и низин и т. д. Содержание главы являет хороший пример столь свойственного китайской традиции стремления свести явления мира к репертуару определенных типов, составляющих законченные классификационные системы. Особо следует отметить, что успех стратегии, согласно Сунь Биню, зависит от умелого сочетания различных друг друга дополняющих тактик.

Сунь-цзы сказал: «Вообще говоря, правила передвижения на местности таковы: когда идут по возвышенности, передвигаются “внешними путями”, а когда идут по низине, передвигаются “внутренними путями”.

Наступление по равнине называется “основой”, наступление по боковым дорогам называется “перекрестной нитью”.[278] Когда полководец умеет сочетать приемы “основы” и “перекрестной нити”, в построении войск не будет беспорядка.

Наступающие по равнине идут по густой траве. Наступающие боковыми дорогами идут по местности, чреватой гибелью.[279]

Выстраивая войска перед сражением, нужно первым делом учитывать положение солнца.[280]

Ветер может дуть со всех восьми сторон, и забывать о нем нельзя.[281]

Нужно помнить также про “воду за спиной”, “склон холма перед собой”, “плавание против течения”, “лагерь в месте смерти”, “стоянку на поляне”: эти пять обстоятельств не способствуют победе.

Горы, тянущиеся на юг, – это живые горы. Горы, тянущиеся на восток, – это мертвые горы. Воды, текущие на восток, – это живые воды. Воды, текущие на юг, – это мертвые воды. Стоячая вода – мертвая.

По своим преимуществам разные местности располагаются в таком порядке: горы лучше высоких холмов, высокие холмы лучше низких холмов, низкие холмы лучше косогора, косогор лучше лесистой равнины.

По своим преимуществам пять видов растительности располагаются в следующем порядке: высокий лес, густые заросли, кустарники, тростник и трава.

Пять видов земли по своим преимуществам располагаются в следующем порядке: зеленая лучше желтой, желтая лучше черной, черная лучше красной, красная лучше белой, белая лучше зеленой.[282]

Пять видов местности, навлекающие поражение, таковы: ущелья, река, болото, солончаки…[283]

Пять гибельных мест таковы: естественные колодцы, естественные углубления, естественные западни, естественные расщелины и естественные провалы. Эти “пять могил” сулят гибель, поэтому останавливаться там нельзя.

Весной не спускайся с холмов, осенью не поднимайся на холмы.[284]

Главные силы войска, построившегося для битвы, не должны находиться спереди справа. Боевые порядки войск должны иметь завершение справа, а не слева».[285]

Глава девятая

ОБРАЗЫ СИЛЫ[286] И ПРИГОТОВЛЕНИЯ К ВОЕННЫМ ДЕЙСТВИЯМ

Глава содержит последовательное и цельное изложение еще одной важной рубрики классификационной системы древнекитайской военной стратегии: понятия «четырех форм силы войска». Тема эта излагается в категориях самобытной китайской мифологии «первообразов» вещей, устанавливающей соответствия между видами оружия и боевыми порядками и действиями. «Четыре формы войска» как бы дополняют друг друга в рамках единой структуры стратегического действия: боевое построение означает использование тактических ресурсов, «сила обстоятельств» означает энергию или качество конкретного действия, «перемены» означают соответствие действия внешней среде и, наконец, команды относятся к конкретным выражениям всех этих факторов.

Сунь-цзы сказал: «Вот существа с острыми клыками и тяжелыми рогами, когтями спереди и шпорами сзади: когда они довольны, то ласкают друг друга, когда они в ярости, то нападают друг на друга, – таков Путь Небес, и его нельзя изменить. А потому тот, кто не имеет от рождения средств войны, должен к войне готовиться – таково дело мудрейших.

Желтый Владыка[287] изобрел меч, который обозначается боевыми порядками. Хоу И[288] изобрел лук, который обозначается потенциалом. Юй[289] изобрел лодки и боевые колесницы, которые обозначаются переменами, соответствующими обстановке. Тан и У[290] изобрели пики и алебарды, которые обозначаются командами. Таковы четыре способа применения средств войны.

Откуда известно, что меч – это боевые порядки? Меч можно носить с утра до вечера, не применяя его. Поэтому говорится: “Выставляй передовой край войска, но не вступай в битву”. И вот почему меч подобен передовой линии войска: если у меча не будет отточенного острия, даже храбрейший из воинов не посмеет воспользоваться им. Если в войске не будет отчетливой передовой линии, тот, кто захочет двинуть войско вперед, если только он не наделен необычайной храбростью, не знает основ военного искусства. Если меч не имеет рукояти, даже искуснейший воин не сможет идти вперед…[291] Если у войска, выстроенного в боевом порядке, нет надежного арьергарда, тот, кто захочет двинуть его вперед, если только он не обладает необычайным искусством, не знает законов войны. А посему, когда у войска надежный авангард и арьергард, воины в нем полагаются друг на друга и не проявляют колебаний. Тогда неприятель отступит сам по себе. Если же в войске нет ни авангарда, ни арьергарда…[292]

Откуда известно, что лук соответствует потенциалу боевой позиции?[293] Пуская стрелу из точки между плечом и рукой, мы можем убить человека с сотни шагов, так что он даже не поймет, откуда пришла смерть. Поэтому говорится, что образ лука – это потенциал войска.

Откуда мы знаем, что лодки и боевые колесницы обозначают перемены, соответствующие обстоятельствам? Когда высокое…[294]

Откуда мы знаем, что пики и алебарды обозначаются командами?..[295] Днем команды подаются флагами, ночью команды подаются ударами в барабан – так можно управлять движением войск.

Таковы четыре способа применения военных средств. Все хотят пользоваться ими, но никто не знает, как их применять…[296]

Итак, существуют четыре способа военных действий. Во-первых, боевое построение; во-вторых, потенциал обстановки; в-третьих, перемены, соответствующие обстановке; в-четвертых, команды. Вникнув в смысл этих четырех понятий, можно разбить даже сильного неприятеля и захватить в плен даже лучшего полководца…[297]

Потенциал – это то, что позволяет нападать как бы без подготовки и появляться внезапно…[298]

Команды днем подаются при помощи флагов, а ночью – при помощи ударов в барабан. Они служат тому, чтобы руководить войсками в бою.

***

…Тот, кто постигнет четыре способа войны, будет жить, а тот, кто их не постигнет, погибнет…»[299]

Глава десятая

ЗАКОН ВЕДЕНИЯ ВОЙНЫ

Оригинальное название главы не сохранилось, заголовок предложен первыми публикаторами текста на основании первой фразы. В главе описываются три основных уровня осуществления военных операций: рядовые воины, командующий армией и правитель; управление же войском уподобляется стрельбе из лука. Успех в военной кампании приносит четкое взаимодействие трех этих уровней организации вооруженных сил. Вновь, как в некоторых предыдущих главах, Сунь Бинь подчеркивает первостепенное значение наступательных действий на войне, а в управлении войском – правильно выбранной позиции.

Сунь-цзы сказал: «Тот, кто желает понять закон ведения войны, пусть возьмет за образец стрельбу из лука. Стрелы – это воины, лук – это командующий, а стрелок – это правитель.

Стрела имеет металлический наконечник впереди и оперение позади, поэтому она острая и летит прямо [поскольку она тяжелая спереди и легкая сзади].[300] Если выстроить воинов так, что задние ряды будут тяжелые, а передние – легкие, они хорошо будут держать строй в сражении, но не исполнят приказания ворваться в ряды неприятеля. Такое построение войска не сообразуется с правилами стрельбы из лука.

Командующий – это лук. Если рука неправильно держит натянутый лук, в распределении усилия и расслабления не будет равновесия, так что сила в обоих крыльях лука в момент, когда с него слетает стрела, будет неодинакова, и тогда стрелы не смогут поразить цель, даже если вес их наконечника и оперения правильно отрегулирован…[301] Так и командующий: если он не имеет взвешенного отношения к происходящему, он не сможет одержать победу, даже если его войско правильно построено.

Если вес стрелы распределен правильно, то есть войско построено должным образом, и лук натянут правильно, то есть командующий имеет взвешенное отношение к происходящему, но стрелок неискусен, невозможно победить неприятеля.

Вот почему говорится: “Точная стрельба из лука предопределена согласованностью четырех обстоятельств,[302] успех в военных действиях предопределен соединением трех обстоятельств: [правителя], командующего и воинов”.[303]

И еще говорят: “Войско побеждает противника так, как лучник стреляет из лука”. Таков Путь войны…[304]

Тот, кто знает этот Путь, добьется успеха на войне, а его государь прославит свое имя».

Глава одиннадцатая

ПРАВИЛЬНЫЙ ВЫБОР

В главе разъясняются некоторые фундаментальные принципы политической стратегии, обеспечивающие государству эффективное и надежное войско. Политика мудрого государя подобна действию правильно установленных весов: она определяет место и роль («общественный вес») каждого подданного сообразно его состоянию и способностям. Секрет этой стратегии – высшая беспристрастность, которая в конечном счете оказывается благотворной для каждого. Экономическая политика государства, согласно Сунь Биню, отличается практицизмом: если народ богат, власть государя прочна, а если в государстве нехватка средств, правитель должен распределять богатства в соответствии с заслугами каждого (любимый тезис школы законников) и тем самым опять-таки укреплять свою власть.

Сунь-цзы сказал: «Путь использования воинов и привлечения людей подобен действию весов. Эти весы служат отбору достойных и привлечению[305] добрых мужей. Начала Инь и Ян служат способом сплочения своих людей и взаимодействия с неприятелем.[306] Когда весы выверены…[307] Жалованье выдается аккуратно, и тогда действие [весов?] можно считать неисчерпаемым.

Определяя направления и делая оценки, всегда поступай в соответствии с обстоятельствами.[308]

Имущество частное и казенное – одна сокровищница государства.[309] Есть люди, у которых короткая жизнь, но много богатства, и есть люди, у которых долгая жизнь и мало богатства. Только просветленный государь и мудрый муж понимает судьбу каждого и потому может поставить каждого на подобающее ему место – так, чтобы те, кто теряет жизнь, не отчаивались, а те, кто теряет имущество, не гневались. Вот что такое “неисчерпаемое действие”…[310]

Это значит также, что ближние не позволяют себе бесчинствовать, а дальние не позволяют себе быть нерадивыми.[311]

Когда у людей скапливается много богатств, дела легко осуществить,[312] а когда дела легко осуществить, люди не ищут справедливости наверху. Когда в государстве много раздоров, люди перестают почитать своих правителей. Когда же в государстве богатств мало, [люди бережливы],[313] и людей можно привлекать к себе обещанием почета и славы.

Итак, правитель должен собирать богатства для того, чтобы ими пользовался народ. Благодаря тому, что правитель собирает богатства, воины подолгу служат в армии…»[314]

Глава двенадцатая

ВОИНЫ, ИДУЩИЕ НА СМЕРТЬ

От этой главы, посвященной искусству командования армией, сохранился лишь короткий фрагмент из нескольких фраз, но эти отрывочные наставления, частично повторяющие заповеди Сунь У, вполне заслуживают того, чтобы быть приведенными здесь.

… Когда знаешь, что на воинов можно положиться, не позволяй никому унижать их.

Начинай военные действия, только обеспечив себе победу, и делай так, чтобы об этом никто не догадывался.

В бою не забывай про фланги…

Действуй, только тщательно все изучив…

Глава тринадцатая

ПОДДЕРЖАНИЕ БОЕВОГО ДУХА

Глава посвящена значению морального состояния воинов (вообще говоря, очень высоко ценившегося в китайской стратегии) и приемам воздействия на него. Очень характерно для китайской традиции стремление определить как бы типовые состояния боевого духа – стремление, часто кажущееся западному читателю забавным педантизмом, но в действительности опирающееся на богатый опыт и тщательные размышления, а потому имеющее бесспорную практическую ценность.

Сунь-цзы сказал: «Когда собирают воинов и создают из них большое войско, [важно воодушевить воинов].[315] Когда войско находится в походе, важно поддерживать в нем порядок и высокий дух. Когда подходишь к месту сражения и сближаешься с неприятелем, важно укрепить дух воинов. Когда назначен день битвы, важно вселить в воинов непреклонную решимость сражаться. А перед началом сражения важно поддержать в воинах боевой дух.

…[316] и устрашить воинов всей армии, дабы воодушевить их. Командующий отдает приказ…[317] и этот приказ служит тому, чтобы поднять их дух. Командующий приказывает…[318] короткую боевую одежду,[319] дабы придать решимости воинам и укрепить их дух. Командующий приказывает выдать каждому воину еды на три дня, и люди государства делают…,[320] чтобы вселить в воинов непреклонную решимость сражаться. Командующий созывает своих охранников и объявляет им: “Питье и еда не…”,[321] чтобы поддержать в воинах боевой дух».

Глава четырнадцатая

ПРИНЦИПЫ КОМАНДОВАНИЯ

Глава состоит как бы из двух частей. В первой, небольшой по объему и выглядящей скорее как вступление, излагаются принципы комплектования армии и присвоения воинских званий, включая оценку заслуг воинов. Вторая часть содержит на редкость подробный перечень тактических приемов, обусловленных той или иной обстановкой. Большинство этих приемов говорят сами за себя. Отметим только, что в названии главы говорится о «единстве», то есть «единой истине» командования. Другими словами, все действия мудрого стратега имеют единый исток.

Сунь-цзы сказал: «Когда расставляешь по местам воинов, направляешь действия войск и собираешь подразделения, то, определяя звания воинов, делай так, чтобы каждый занимал подобающее ему положение. Для каждого звания должны быть свои знаки отличия, место каждого определяется его повышением или понижением в должности. При построении войск нужно учитывать заслуги каждого воина. Набирая отряды, нужно принимать во внимание, откуда воины родом, и назначать командирами тех, кто имеет власть у себя на родине.

Недоразумения устраняй, подавая сигналы флагами на колесницах, приказы отдавай посредством гонгов и барабанов. Чтобы воины держали строй, приказывай шагать след в след. Приказ о том, чтобы встать лагерем, отдавай посредством сигнальных костров.

Преследуй противника, не ломая общего строя. Изменяй построение, чтобы избежать разброда в войсках.

Занимай позиции на возвышенности, забрасывая противника стрелами и снарядами, используй “построение облаком”.[322] Окружая противника, используй построение “извилистая река”.[323]

Чтобы захватить передовой отряд неприятеля, прегради ему дорогу, а когда он будет на грани поражения, окружай его.

Идя на помощь, создавай давление на неприятеля извне.[324]

В ближнем бою действуй рассеянными группами.

Применяй тяжелое вооружение, когда противостоишь большому скоплению сил противника. Применяй легкое вооружение, когда противостоишь рассеянным силам противника.

Для нападения на укрепленный пункт используй передвижные осадные башни.

На ровной местности применяй “построение квадратом”.[325] Атакуя позиции неприятеля на возвышенности, применяй “построение шилом”.[326] На пересеченной местности применяй “построение кругом”.[327]

Сблизившись с неприятелем, поочередно применяй наступательную и оборонительную тактику. Против хорошо построенного войска, используй построение “квадрат с крыльями”.[328] В условиях более рассеянного боя действуй способом смыкающегося “птичьего клюва”.[329]

Будучи окружен на неровной местности, ищи выход, просачиваясь в тыл неприятеля.[330] На травянистой и песчаной почве из окружения нужно выходить, прорываясь напрямую.

Выиграв войну, оставляй войска в полевых условиях, дабы государство по-прежнему находилось в боевой готовности.[331]

…[332] В густых зарослях двигайся, петляя. Чтобы облегчить себе путь, когда воины устали, двигайся строем “дикого гуся”.[333] В опасных местах используй разом все виды оружия. Отступая, прячься в зарослях.[334]

Обходя гору или лес, используй обходные пути и передвигайся рывками.[335] Идя в поход на город, двигайся по удобным водным путям.

Организовывай ночное отступление, используя писаные приказы. О ночной тревоге оповещай с помощью сигнальных огней.

Отбирай способных воинов на роль тайных осведомителей в стане неприятеля. Размещай воинов с оружием для ближнего боя там, где должен проехать обоз неприятеля.

Припасы для огневой атаки доставляй на телегах.

Воинов с короткими мечами нужно ставить в построение “шило”.

Когда воинов мало, нужно смешивать разные виды оружия. Смешение разных видов оружия позволяет избежать окружения.

Восполняя разрывы в рядах и соединяя отдельные части в единую цепь, можно укрепить боевые порядки. Распадаясь, подобно облаку, и действуя рассеянным строем, можно отразить внезапное нападение. Действуя подобно вихрю, вздымающему пыль, можно воспользоваться неопределенностью положения. Постоянно прячась и придумывая хитрости, можно заставить неприятеля вступить в бой. Делая так, чтобы войско извивалось, как дракон, и расставляя воинов в засадах, можно воевать в горах…[336]

Действие по правилам – лучший способ воевать днем. Внезапное нападение – лучший способ воевать ночью. Заставить неприятеля переправиться через реку для того, чтобы вступить в бой – лучший способ воевать, располагая малым числом воинов.[337]

Посредством развевающихся флагов, можно сбить с толку неприятеля. Посредством следующих друг за другом колесниц, можно преследовать отступающего противника.

Быстрые перемещения войска по приказу командующего – это способ подготовиться к отражению сильного неприятеля. Растекаясь по воде и топи, можно отразить огневое нападение.

Возвращаясь под покровом темноты, как цикада скидывает свои чешуйки,[338] можно заманить неприятеля в ловушку. Используя особые подвижные отряды, можно отразить неожиданное нападение.

На штурм укрепления веди войско с сомкнутыми рядами. Вводи неприятеля в замешательство, делая разрывы в укреплениях.[339]

Оставляя при отступлении неприятелю небольшие трофеи, можно завлечь его в западню. Применяя тяжелое вооружение и действуя жестко, можно победить в решающем сражении.

Передвигаясь в ночное время, для оповещения войск используй звуковые сигналы.

Правильная раздача жалованья и распределение припасов[340] – верный путь к победе.

Действуй жестко для того, чтобы отразить нападение. Действуй мягко для того, чтобы предотвратить военные действия….»[341]

Глава пятнадцатая

УСИЛЕНИЕ ВОЙСКА

Название главы не сохранилось, и восстановлено публикаторами на основании одной из немногих ее фраз, доступных прочтению. Вообще же от данной главы сохранились лишь разрозненные высказывания, не позволяющие сколько-нибудь последовательно восстановить ее смысл. Тем не менее доступные прочтению фрагменты позволяют уяснить некоторые ее положения. Вначале приводятся мнения неких «мужей из царства Ци», которые предлагают различные способы «укрепления войска». В числе последних называются «наставления государя», «выдача государем провианта» и даже «сохранение государем покоя». Сунь Бинь считает все эти способы малоэффективными и «не согласующимися с Путем». Для него секрет «усиления войска» кроется в «обогащении государства». Два эти понятия впоследствии всегда стояли рядом в китайской традиции государственности. Как показал Чжан Чжэньцзэ, в данной главе, по-видимому, упоминается победа, одержанная царством Ци над армией Чу в 301 году до н. э. Это означает, что книга, приписываемая Сунь Бину, на самом деле была составлена его учениками.

Глава шестнадцатая

ДЕСЯТЬ БОЕВЫХ ПОСТРОЕНИЙ

Глава содержит самое подробное в древнекитайской литературе описание основных видов боевого построения и соответствующих им тактических приемов. К сожалению, часть текста утеряна, что не позволяет восстановить приемы древнекитайской боевой тактики во всей полноте. Ясное и систематическое изложение этого предмета, представленное здесь, почти не требует комментариев. Отметим только акцент автора на необходимости непрерывного изменения боевых порядков, что требует безупречной согласованности действий всех воинов. Ни одно из боевых построений не является панацеей. Победу в бою, подчеркивает Сунь Бинь, приносят умение быстро перестраиваться в зависимости от обстоятельств и добиваться безупречной слаженности маневров различных подразделений.

Существует в общей сложности десять видов боевого построения: построение квадратом, построение кругом, рассеянное построение, густое построение, построение совой, построение диким гусем, построение в форме крюка, построение для замаскированной атаки, огневое построение и водяное построение. Каждое из них имеет свое применение.

Построение квадратом предназначено для сплочения войска.[342]

Построение кругом предназначено для кругового движения войск.[343]

Рассеянное построение предназначено для того, чтобы уклоняться от ударов неприятеля.

Густое построение предназначено для стойкой обороны.

Построение совой предназначено для прорыва обороны противника. Построение диким гусем предназначено для обхода с флангов.

Построение в форме крюка позволяет быстро приспосабливаться к обстановке и разрушать планы противника.

Построение для замаскированной атаки позволяет вводить неприятеля в смятение.

Огневое построение предназначено для того, чтобы выбить противника из его укрепленных позиций.

Построение на воде используется для того, чтобы взломать укрепления противника.[344]

Правило для построения квадратом таково: середина должна быть тонкой, а края – толстыми, главный же рубеж проходит по задней линии. Разреженность в середине предназначена для того, чтобы «издавать рычание»…[345]

Правило для рассеянного построения заключается в том, чтобы увеличить мощь малочисленного войска. В данном случае воины устанавливают во многих местах флаги, чтобы создать видимость присутствия там войск. Поэтому воины размещаются на отдалении друг от друга, дабы выставить побольше флагов и регалий, а по краям размещаются воины с отточенными мечами. Нужно следить за тем, чтобы они находились достаточно далеко друг от друга, чтобы не натыкаться друг на друга, но достаточно близко, чтобы избежать опасности быть окруженными. Колесницы не должны ездить быстро, воины не должны перемещаться бегом. Итак, главное правило для рассеянного построения состоит в том, чтобы выставить побольше маленьких отрядов, которые могут то наступать, то отступать, наносить удар или держать оборону, доставлять беспокойство неприятелю или нападать на него из засады, когда он утомлен. Действуя таким образом, рассеянные подразделения могут побить лучшие силы неприятеля…[346]

Правило для густого построения заключается в том, чтобы не размещать войска слишком далеко друг от друга, а побуждать их тесно взаимодействовать между собой, соединяя свое оружие так, чтобы воины доверяли друг другу, а отряды, идущие впереди и позади, друг друга охраняли. При изменениях не…[347] Если воины испуганы, пусть они сядут и успокоятся. Не преследуй убегающих, не препятствуй наступающим. Наноси по ним удар, обходя с фланга, или уничтожай их отборные отряды. Построение должно быть плотным и без разрывов, как оперение птицы. Отступай так, словно гора движется.[348] Тогда плотное построение станет непобедимым.

Построение в форме совы подобно мечу: если его острие недостаточно остро, оно не прорвет оборону неприятеля; если его края не будут тонки, они не рассекут позиции неприятеля; а если его рукоять непрочна, его нельзя будет применить в бою. А посему острие должно быть острым, края – тонкими, а рукоять – прочной. Тогда построение совой можно использовать для прорыва неприятельских рядов.

Построение в форме дикого гуся…[349] в середине. Передние ряды должны быть как…,[350] задние – как дикая кошка, с трех сторон [нападай]…[351] не позволяя неприятелю выскользнуть из твоих сетей и уцелеть. Таково построение в форме дикого гуся.

Построение в форме крюка таково: передние ряды стоят прямо, а левый и правый фланги[352] согнуты. Гонги, барабаны, флейты и сигнальные флаги должны быть наготове, а воины должны знать обращенные к ним команды…[353]

В построении для замаскированной атаки[354] нужно применять много флагов и регалий и часто бить в барабан. Если воины в смятении, нужно посадить их на землю; если колесницы рассеяны, нужно собрать их в ряд. Когда войско будет приведено в порядок, передний ряд движется вперед шумно и буйно, словно воины свалились с неба или выскочили из-под земли.[355] Пехотинцы должны идти так день напролет, не останавливаясь на привал.

Огневое построение применяется так: вырыв оборонительные рвы и воздвигнув стены,[356] вырой еще один ров. Сложи кучи хвороста через каждые пять шагов, чтобы расстояние между кучами всегда было одинаковым. Несколько человек нужны для того, чтобы поджечь хворост, и они должны быть ловкими и храбрыми…[357] Поджигать хворост нужно только по ветру, ибо если огонь пойдет обратно, сражение будет проиграно независимо от того, будут войска нападать или обороняться.

По правилам огневого нападения, огонь нужно зажигать в местах низких и травянистых, чтобы неприятельским воинам некуда было отходить. В таких случаях можно применять огонь. Если есть сильный ветер и много хвороста, а неприятельский лагерь расположен в густой траве и плохо охраняется, огневое нападение легко осуществить, и оно принесет победу…[358] Нужно огнем повергнуть неприятеля в смятение и забросать его дождем стрел. Следует бить в барабаны, чтобы подбодрить воинов и извлекать выгоду из обстановки.[359] Таковы правила огневого нападения.

Правила для военных действий на воде таковы: нужно иметь много пехотинцев и мало колесниц; воины должны иметь все необходимое снаряжение для того, чтобы они могли быстро нападать и без промедления отходить. Чтобы отходить без промедления, используй попутное течение и сделай неприятельских воинов мишенями для стрел.

По правилам военных действий на воде легкие лодки следует использовать в передовом дозоре, а быстроходные – для передачи сообщений. Если неприятель отступает, преследуй его. Если неприятель наступает, обороняйся упорно. Наступать и отступать нужно, выдерживая правильный строй и соблюдая осторожность. Следует быть начеку, когда неприятель меняет позицию, нападать на него, когда он занимается построением своих войск, и рассекать их на части. Поскольку неприятель располагает и колесницами, и воинами с разнообразным оружием, важно знать, какое количество войск разного рода есть у него в наличии. Нападай на его лодки, когда он закончил переправу, и сообщай своим людям, когда неприятель подходит. Таковы правила для ведения военных действий на воде.

Глава семнадцатая

ДЕСЯТЬ ВОПРОСОВ

Данная глава сохранилась относительно хорошо: в ней удалось восстановить 684 из 719 знаков первоначального текста. Написана она в виде ответа на вопросы воображаемого собеседника – широко распространенный прием в литературе той эпохи. Излагаемые в ней тактические приемы продолжают тему предыдущей главы, и притом практически все без исключения развивают основы классической теории тактики, содержащиеся в трактате «Сунь-цзы». Главное внимание, заметим, уделяется положению, когда «противник силен, а я слаб». Рекомендуемые в данном случае приемы включают в себя имитацию собственной слабости, одновременное маневрирование несколькими отрядами с тем, чтобы заставить противника рассредоточить свои силы или занять неблагоприятные позиции, использование рельефа местности, нанесение удара по незащищенным местам в расположении неприятеля и проч.

Один военный человек спросил: «Положим, два враждебных войска, стоят друг против друга, располагают равным количеством продовольствия, численность их воинов и вооружение примерно одинаковы, и каждая из сторон остерегается сама начать военные действия.[360] Если неприятель применяет круговое построение, чтобы обезопасить себя и выиграть время, как следует нападать на него?»

[Сунь Бинь][361] ответил: «Для нападения на неприятеля в таком положении раздели свои силы на четыре-пять отрядов. Один из них ввязывается в бой, после чего имитирует поражение и бегство, изображая панику. Как только неприятель увидит, что в твоем стане царит паника, он обязательно разделит свои силы, чтобы преследовать отступающих. Так можно заставить его оставить безопасную позицию. Тогда собери воедино своих всадников и барабанщиков и нападай всеми пятью отрядами сразу. Когда все пять отрядов ударят сообща, войско добьется победы. Так нужно нападать на неприятеля, использующего круговое построение».[362]

«Положим, два вражеских войска стоят друг против друга, и у неприятеля припасов и воинов много, а у меня мало, так что он силен, а я слаб. Если он будет нападать на меня, применяя квадратное построение, как мне следует действовать?»

«Для противодействия такому неприятелю, нужно применить [рассеянное][363] построение и попытаться расколоть его силы. Ввязывайся в стычки с ним, затем притворись, что потерпел поражение и обратился в бегство, после чего уничтожай его воинов, нападая сзади, не позволяя противнику опомниться. Так можно противодействовать нападению войска, построенного квадратом».

«Положим, два вражеских войска стоят друг против друга, и неприятель силен и многочислен, его воины перемещаются быстро и стоят твердо, а передовые части его войска построены клином для нанесения удара. Как следует действовать в таком случае?»

«Чтобы напасть на такого неприятеля, нужно разделить свое войско на три части. Один отряд выстраивается вдоль позиции неприятеля, второй отряд…,[364] так что предводители вражеского войска испуганы, а их воины в смятении. Когда и командиры, и рядовые воины противника будут в замешательстве, войско потерпит крупное поражение. Так следует противодействовать наступательному построению».

«Положим, два вражеских войска стоят друг против друга, и воины противника воодушевлены, и это придает им силу, но его оборона широко растянута. Я выстроил свое войско для отражения атаки, но воинов у меня мало, и к ратному делу они неспособны. Что следует делать в таком случае?»

«В таких случаях нужно разделить свое войско на три отряда. Отбери из своих воинов отряд, готовый пойти на смерть. Остальные же два отряда нужно тоже растянуть по фронту, да так, чтобы охватить фланги неприятеля. Отряд лучших воинов, готовых идти на смерть, пусть нападет на стратегический фокус[365] в позиции противника. Вот способ убить вражеского командующего и смять вытянутые ряды неприятеля».

«Положим, два вражеских войска стоят друг против друга, и у меня многочисленная пехота, но вдесятеро меньше колесниц, чем у неприятеля. Как мне надлежит действовать?»

«Занимай позиции на пересеченной местности, избегай ровного поля, ибо ровная местность благоприятна для действий колесниц, а пересеченная благоприятна для действий пехоты. Так следует противодействовать колесницам».

«Положим, два вражеских войска стоят друг против друга, и у меня много кавалерии и колесниц, но войско противника в десять раз многочисленнее моего и хорошо вооружено. Как действовать в таком случае?»

«Для противодействия такому неприятелю нельзя располагаться там, где есть естественные препятствия; нужно вынудить неприятеля выйти на открытое пространство, где колесницы будут иметь большое преимущество и могут разбить войско даже в десять раз более многочисленное. Так следует противодействовать пешему войску».

«Положим, два вражеских войска стоят друг против друга, и у меня недостаток провианта, а людей и оружия мало, так что мне надо совершить решительное нападение на неприятеля, который по численности вдесятеро превосходит меня. Как мне следует действовать?»

«Чтобы в таких обстоятельствах ударить по неприятелю, который имеет прочные позиции, нужно…,[366] развернуться и ударить там, где неприятельские позиции наиболее слабы. Так следует противодействовать напористому [противнику]».[367]

«Положим, два вражеских войска стоят друг против друга, и неприятельский командующий храбр и тверд духом, оружия у него в достатке, войско многочисленное, и оно занимает выгодную позицию. Неприятельские воины отважны и решительны, их командиры опытны, а припасы обильны, так что никто из окрестных правителей не решается противостоять им. Как я могу напасть на них?»

«Чтобы напасть на такого неприятеля, первым делом нужно создать у него впечатление, что ты нерешителен и неспособен; притворись, что у тебя пораженческие настроения, чтобы вселить в него самонадеянность и небрежность, и сделать так, что противник будет неспособен правильно оценивать положение. Тогда нападай на него там, где он не ожидает, наноси удар там, где он не готов к нему, тесни тех, кто не выдержал натиска, смело иди на тех, кто пребывает в нерешительности и смятении. Когда противник уверен в себе и рвется в бой, в его стане передовые и задние части не будут смотреть друг за другом. Поэтому следует ударить как раз между ними, и тогда у них создастся впечатление, что у тебя большое войско. Так следует противодействовать большому и могучему войску».

«Положим, два вражеских войска стоят друг против друга, и неприятель владеет высотами и держит под контролем низины, так что к нему невозможно приблизиться, чтобы занять выгодные позиции. Как действовать в такой обстановке?»

«Поскольку неприятель использует для прикрытия естественные преграды…,[368] после чего создай для него опасность и нанеси удар по тем неприятельским частям, которым непременно будет послана подмога.[369] Так можно заставить противника покинуть свои надежные позиции и выдать свои намерения. Устрой их на пути войск, посланных на помощь осажденным, пошли подкрепления к отрядам, посланным в засады, и нападай на неприятельские войска, когда они находятся на марше. Таков способ противодействия неприятелю, использующему естественные преграды».

«Положим, два вражеских войска стоят друг против друга, “гость” и “хозяин” стоят в боевом порядке, и построение противника подобно плетеной корзине,[370] как если бы он заманивал меня в ловушку. Как следует действовать в таком случае?»

«Нужно ударить по нему так быстро, чтобы страдающий от жажды не успел напиться, а голодный не успел наесться. Выдели две трети своего войска и наметь для нападения стратегический фокус[371] в его позиции. Как только он…[372] а самые надежные и опытные воины пусть обходят неприятеля с флангов…[373] Все неприятельское войско будет разбито. Так следует противодействовать построению в форме “плетеной корзины”».

Глава восемнадцатая

ПРОТИВОДЕЙСТВИЕ ПЕШЕМУ ВОЙСКУ

От этой главы сохранились лишь заголовок и обрывки отдельных фраз. Судя по доступным прочтению фрагментам, речь в ней идет о правилах построения войска и военной тактики. Есть основания полагать, что ее содержание близко главам «Десять построений» и «Десять вопросов».

Глава девятнадцатая

ПОЛОЖЕНИЕ ГОСТЯ И ХОЗЯИНА

Данная глава относительно хорошо сохранилась – доступно прочтению примерно четыре пятых ее первоначального объема, а интерпретация текста не представляет больших трудностей. Сунь Бинь красноречиво доказывает здесь, что успех в военных действиях (и, добавим, в любом предприятии) определяется не количеством ресурсов, а умелым использованием имеющихся в наличии сил. Даже многократно уступая в численности и вооружении войска, искусный полководец может заставить противника распылить свои силы и принять невыгодные для себя условия противостояния и так в конце концов одержать победу. Секрет успешной стратегии, согласно Сунь Биню, – это Путь, каковой означает у него органическое единство всех компонентов стратегического действия и обусловленную этим единством адекватность каждого конкретного действия существующим обстоятельствам. Путь обусловливает целостность и самодостаточность деятельности, он есть неисчерпаемая действенность каждого конечного действия. Этот секрет успеха, впрочем, нельзя свести к отвлеченным правилам и формулам.

На войне есть нападающая сторона[374] и есть обороняющаяся сторона. Нападение требует больше войск, оборона требует войск меньше. Даже если нападающих вдвое больше, чем обороняющихся, есть возможность противостоять им…[375]

Гость – это тот, кто занимает позиции позже. Хозяин располагается на местности и создает потенциал своей позиции, чтобы встретить гостя. Гость же приходит, минуя узкие проходы…[376]

Если воины отступают, даже если им грозит отсечение головы, а, наступая, не смеют атаковать неприятеля, в чем причина этого? В том, что потенциал позиции[377] неблагоприятен, а рельеф местности не дает преимуществ. Когда же потенциал позиции благоприятен, а рельеф местности предоставляет преимущества, люди сами по себе…,[378] а [противник][379] сам собою отступает.

Тот, кого зовут искусным в делах войны, умеет сделать благоприятным потенциал позиции и извлечь преимущества из особенностей местности.[380]

Если действующая армия насчитывает сотню тысяч воинов, она не будет иметь достаточно провианта, даже если у народа излишки провизии…[381] Тогда воинов в лагере будет больше, нежели тех, которые заняты в военных действиях, и притом находящиеся в лагере будут иметь всего в избытке, а тем, которые принимают участие в военных действиях, будет всего недоставать.

Если ты располагаешь войском в несколько сот тысяч человек и посылаешь на войну тысячу воинов, неприятель может выставить против тебя отряд в десять тысяч человек. Поэтому тот, кого зовут искусным в делах войны, умеет разрезать и отсекать силы противника подобно тому, как мясник разделывает тушу.

Тот, кто умеет разделить войска противника, вынуждая их действовать согласно его планам, сможет, даже не имея достаточно сил, противостоять неприятелю, имеющему избыток сил. А тот, кто не умеет разделить неприятельские войска, вынуждая их действовать согласно его планам, не сможет одержать победу, даже если он в несколько раз сильнее противника.

Следует ли думать, что победа обеспечена тому, у кого больше войско? Но тогда боевые действия сведутся к подсчету численности войск. Следует ли думать, что победа обеспечена тому, у кого больше припасов? Но тогда война сведется к подсчету количества провианта у каждой стороны. Следует ли думать, что победа обеспечена тому, у кого оружие острее и доспехи прочнее? Но в таком случае исход войны тоже легко вычислить.

А посему богатые не обязательно должны считать себя в безопасности, а бедные не обязательно должны считать, что находятся в опасности. Большее по численности войско не обязательно победит, а меньшее по численности войско не обязательно потерпит поражение. Победа или поражение, опасность или безопасность определяются высшей истиной (дао) войны.

Если противник превосходит тебя численностью войска, но ты умеешь разделить его силы и сделать так, чтобы они не могли придти на помощь друг другу…,[382] прочность доспехов и сила оружия не сделает их сильнее, и даже если воины неприятеля отважны и сильны, они не смогут защитить своих командиров. У победы на войне есть свой Путь!

Поэтому мудрые правители и знающие полководцы должны первым делом [составить план действий],[383] обеспечить себе успех еще до начала военных действий, а начав войну, не упустить ни одной благоприятной возможности. Поэтому, когда войско, выйдя в поход, одерживает победу и возвращается домой невредимым, военачальник, можно сказать, знает толк в войне…[384]

Глава двадцатая

ЗНАТОКИ

В главе продолжается начатая прежде тема о сущности воинского искусства, точнее – о природе Пути войны, владение которым позволяет побеждать любого, даже самого сильного противника. Сунь Бинь – достойный преемник своего великого предка Сунь У: он убежден в существовании беспроигрышной стратегии.

Даже если у противника много войск, знаток войны сможет рассеять их так, чтобы они не смогли придти друг другу на помощь, когда подвергнутся нападению.

Поэтому глубина рвов и высота стен не обеспечивают безопасности, прочность колесниц и острота оружия не обеспечивают победы, храбрость и сила воинов не обеспечивают преимущества.

Поэтому знаток войны берет под свой контроль горные проходы и учитывает естественные преграды. Он радеет о своем войске[385] и умеет быстро идти вперед или отступать назад. Если у неприятеля много воинов, знаток войны может сделать так, как если бы их было мало. А если у неприятеля обильные припасы, знаток войны может сделать так, что неприятельские воины будут голодать. Если неприятель прячется под защитой своих укреплений, знаток войны может выманить его оттуда. Если неприятель захватил весь Поднебесный мир, знаток войны может вызвать раскол в его стане. Если в неприятельских войсках царит согласие, знаток войны сможет посеять в нем рознь.

А посему в военных действиях имеются четыре дороги и пять движений. Наступать – это первая дорога, отступать – вторая дорога, идти влево – третья дорога, идти вправо – четвертая дорога. Выступать вперед – это первое движение, отступать назад – второе движение, идти влево – третье движение, идти вправо – четвертое движение. Не шуметь и не двигаться – это тоже движение.

Знаток войны досконально знает, как двигаться по четырем дорогам, и безупречно владеет пятью движениями. Поэтому, когда он наступает, ему невозможно противостоять, а когда отступает, его невозможно настичь. Когда он идет влево или вправо, его невозможно заманить в западню. А когда он бесшумно стоит на месте, неприятель не может обнаружить его.

Поэтому, когда знаток войны действует по четырем дорогам, противник пребывает в недоумении. Когда знаток войны действует по пяти движениям, противника охватывает ужас. Когда противник наступает, знаток войны умеет остановить его. Когда противник отступает, знаток войны умеет настичь его. Когда противник идет влево или вправо, знаток войны увлекают его в западню, используя естественные преграды. Когда же противник не движется, он и здесь причинит ему урон.[386]

Знаток войны может заставить неприятельских воинов снять с себя доспехи и долго идти ускоренным маршем, не имея возможности ни отдохнуть, когда устанут, ни поесть, когда голодны. Так знаток войны изматывает неприятеля, чтобы не позволить ему одержать победу.

Сам ешь досыта и делай так, чтобы неприятель голодал. Пребывай в покое и делай так, чтобы неприятель всегда был утомлен. Затаись и предоставь действовать противнику. Тогда твои люди будут идти с тобой вперед, не думая об отступлении. Они будут ступать по лезвию меча – и не отдергивать ног.

Глава двадцать первая

ПЯТЬ НАЗВАНИЙ И ПЯТЬ МИЛОСТЕЙ

По форме данная глава являет собой любопытный образчик извечной страсти китайцев к каталогизации типов того или иного явления или душевного качества, а по содержанию – напоминание о необходимости для стратега всегда руководствоваться конкретной обстановкой и соблюдать должную меру в своих действиях. Вначале речь идет о состоянии воюющего войска, затем – о поведении войска после завоевания территории противника. Ключевое понятие всех этих рассуждений, не названное открыто, – это идея «энергетической конфигурации», «качества энергии» (ци) человеческих действий и даже общественных институтов.

Существует пять названий для состояний войска. Первое называется «Грозное и могучее». Второе называется «Гордое и самоуверенное». Третье называется «В высшей степени отважное». Четвертое называется «Жадное и подозрительное». Пятое называется «Вялое и нерешительное».

Грозному и могучему войску надо противопоставлять уступчивость и мягкость. Гордому и самоуверенному войску надо противопоставлять любезность и почтительность.

В высшей степени отважное войско можно победить, заманив в ловушку.

Жадное и подозрительное войско следует теснить спереди и нападать на него врасплох с флангов, а если оно укрылось в крепости, следует перерезать пути его снабжения.

Вялое и нерешительное войско следует запугивать, расстраивать, окружать, а потом наносить удар, если оно пытается выйти из окружения. А если оно не выходит, надо держать его в окружении.

Таковы «пять названий» для войска. Кроме того, в военных действиях существует пять проявлений милости и пять проявлений жестокости.

Что такое пять милостей? Если войско завоевывает территорию, но ведет себя милостиво, оно теряет боевой дух. Если оно вновь завоевывает территорию и ведет себя милостиво, оно остается без припасов. Если оно завоевывает территорию в третий раз и ведет себя милостиво, оно теряет оружие. Если войско в четвертый раз завоевывает территорию и ведет себя милостиво, оно остается без еды. Если оно в пятый раз завоевывает территорию и ведет себя милостиво, оно перестает быть дееспособным.

Жестоко завоевать земли называется вторжением. Жестоко завоевать земли во второй раз называется тщеславием. Если жестоко завоевать земли в третий раз, их жители будут напуганы. Если жестоко завоевать земли в четвертый раз, воинов будут обманывать.[387] Если жестоко завоевать земли в пятый раз, войско непременно истощит свои силы.

Поэтому милости и жестокости на войне надо применять попеременно.

Глава двадцать вторая

УПУЩЕНИЯ НА ВОЙНЕ

Название главы не сохранилось и восстановлено публикаторами текста предположительно, исходя из ее содержания. Предлагаемый в этой главе перечень основных упущений, которые может допустить полководец, указывает еще один, по-своему очень широкий и неординарный взгляд на принципы классической китайской стратегии. Тривиальные с виду формулировки не должны скрывать далеко не тривиальное содержание: идею неизменности принципов (Пути) военных действий. Секрет успеха открывается людям, казалось бы, очень простым, но… бесконечно мудрым в своей простоте.

Тот, кто желает возбудить недовольство жителей вражеского государства…,[388] чтобы воспрепятствовать усилению его войска, истощит собственное войско.[389]

Тот, кто хочет восполнить недостающее в государстве в ответ на изобилие враждебного государства, быстро приведет к упадку собственное войско.[390]

Если сделаны все приготовления к войне, а помешать неприятелю использовать свое вооружение не удается, войско испытает унижение.

Если не удается использовать свое вооружение, а неприятель хорошо подготовлен к войне, войско будет разбито…[391]

Если командующий знает правила построения войск, умеет оценивать исход боевых действий и особенности местности, но раз за разом терпит поражение, это значит, что он не понимает значения дипломатической победы для победы в войне…[392]

Если военачальник не может одержать большую победу, это значит, что он не понимает благоприятных обстоятельств.

Если от военачальника уходят люди, это значит, что он не понимает собственных недостатков.

Если военачальнику нужно приложить большие усилия для того, чтобы одержать маленькую победу, это значит, что он не понимает, что такое правильное время для действия.

Если военачальник не может преодолеть большие затруднения, это значит, что он не может водворить согласие среди своих людей.

Если военачальник часто сожалеет о содеянном, это значит, что он доверяется сомнительным обстоятельствам.

Если военачальник не умеет предвидеть удачу и неудачу, это значит, что он не знает, как готовиться к военным действиям.

Если военачальник ленится, когда знает, как нужно поступить, предается сомнениям, когда приходит время действовать, хочет избавиться от пороков, но не в силах этого сделать, ему не дано постичь Путь.

Если же военачальник бескорыстен, даже будучи честолюбив, и не теряет скромности, даже завоевав большой почет, если он уступчив, даже будучи сильным, и проявляет гибкость, даже будучи твердым, его Путь будет процветать.

Тому, кто неспособен постичь Путь, не могут помочь даже Небо и Земля. Того, чей Путь процветает, даже Небо и Земля [не могут погубить]…[393]

Глава двадцать третья

СПРАВЕДЛИВОСТЬ КОМАНДУЮЩЕГО

Этой короткой главой открывается серия глав, посвященных личным качествам полководца, положительным и отрицательным свойствам его характера. Читатель в очередной раз может убедиться в том, что Сунь Бинь умеет лаконично, ясно и точно определять существо дела. От полководца, утверждает Сунь Бинь, требуется быть справедливым (что в устах китайского стратега означает также безупречно выполнять свой долг), ценить человечность в человеке, хранить цельность души, внушать доверие и обладать недюжинным умом: непритязательные, но глубоко продуманные заключения, которые, надо сказать, позволяют по-новому увидеть и оценить основные моральные категории культуры Китая.

Отметим, что иероглиф в заголовке, переводимый здесь словом «справедливость», имеет также значение «долг», «обязанности».

Командующий должен быть справедливым.[394] Если он не будет справедлив, он лишится достоинства, а если он лишится достоинства, у него не будет авторитета. А если у него не будет авторитета, его воины не пойдут за него на смерть. Вот почему справедливость – всему голова на войне.

Командующий должен быть человечным.[395] Если он не будет человечным, его войско не сможет воевать, а если войско не сможет воевать, оно не достигнет успеха. Вот почему человечность – это туловище войска.

Командующий не может быть без добродетели.[396] Если у него не будет добродетели, он не будет иметь влияния, а если у него не будет влияния, он не сможет использовать все возможности своего войска. Вот почему добродетель – это руки войска.

Командующий должен обладать доверием. Если у него не будет доверия, его приказы не будут выполняться. А если приказы не будут выполняться, войско не будет сплоченным. Если же войско не будет сплоченным, победы не добиться. Вот почему доверие – это ноги войска.

Командующий должен превосходить всех умом. Если он не будет превосходить всех умом…[397] действиям войска будет не хватать [решительности].[398] А потому решительность – это хвост войска.

Глава двадцать четвертая

ДОБРОДЕТЕЛИ КОМАНДУЮЩЕГО

От этой главы (название которой дано условно) сохранились лишь фрагменты отдельных фраз. Из них явствует, что Сунь Бинь перечисляет здесь основные достоинства полководца, замечая, что полководец должен «любить (воинов?) как собственных детей, уважать их как строгого наставника, но в деле использовать как кусок дерна». Вновь подчеркивается, что правитель не должен вмешиваться в прерогативы своего главнокомандующего, и что полководец должен «награждать, не мешкая, и наказывать без промедления, невзирая на лица и не поддаваясь нажиму извне». Сохранился и фрагмент фразы, звучащий как максима военной мудрости: «Командующий не может иметь две жизни, противоборствующие войска не могут существовать вместе».

Глава двадцать пятая

НЕДОСТАТКИ ПОЛКОВОДЦА

Предлагаемый ниже список личных недостатков военачальника говорит сам за себя. В сущности, он читается как своего рода краткая энциклопедия людских пороков и применим к любому руководителю.

Недостатки полководца таковы:

1. Он неспособен, а считает себя способным.

2. Он высокомерен.

3. Он жаждет почета.

4. Он жаждет богатства.

5. …[399]

6. Он легкомыслен.

7. Он медлителен.

8. Он недостаточно храбр.

9. Он храбр, но слаб.

10. Он не внушает доверия.

11-13. …[400]

14. Он недостаточно решителен.

15. Он мягок.

16. Он ленив.

17. …[401]

18. Он жесток.[402]

19. Он самолюбив.

20. Он несобран.[403]

Тот, у кого много недостатков, часто терпит неудачу.

Глава двадцать шестая

УПУЩЕНИЯ КОМАНДУЮЩЕГО

Представленные здесь тридцать два пункта, касающиеся стратегических промахов полководца на войне, являются, пожалуй, самым обстоятельным перечнем такого рода в китайских трактатах по военному искусству и одновременно примечательным памятником китайской страсти к каталогизации типовых явлений и событий. Заслуживают внимания в особенности советы, касающиеся твердости воли командующего, которая должна сочетаться с умением понимать нужды воинов и даже населения и притом трезво оценивать собственные действия. Если искать общую основу того и другого, то таковой окажется, пожалуй, обостренное чувство долга и справедливости. Беспристрастность руководителя благотворна для всех.

Упущения командующего таковы:

1. Если он бессмысленно передвигает войска, ему грозит поражение.

2. Если он принимает к себе смутьянов и использует их на службе, держит у себя воинов, познавших поражение, и снова посылает их в битву, а кроме того, приписывает людям способности, которых у них нет, ему грозит поражение.

3. Если он постоянно спорит о том, правильны ли принимаемые решения, и обсуждает стратегические планы, ему грозит поражение.

4. Если его приказы не выполняются, а войско лишено единства, ему грозит поражение.

5. Если подчиненные его не слушаются и войском невозможно управлять, ему грозит поражение.

6. Если население настроено против его войска, ему грозит поражение.

7. Если войско воюет слишком долго, ему грозит поражение.

8. Если его войско тоскует по родине,[404] ему грозит поражение.

9. Если его воины разбегаются, ему грозит поражение.

10. Если его воины…,[405] ему грозит поражение.

11. Если его войско часто предается панике, ему грозит поражение.

12. Если в военных действиях возникают непредвиденные трудности и его войско устало от тягот, ему грозит поражение.

13. Если войско утомлено строительством укреплений, ему грозит поражение.

14. …[406] Если солнце клонится к закату, предстоит дальняя дорога и его воины полны решимости дойти до места назначения, ему грозит поражение.

15. …[407]

16. …,[408] войска напуганы, ему грозит поражение.

17. Если его приказы постоянно меняются и воины сбиты с толку, ему грозит поражение.

18. Если в воинах нет боевого духа и они не уважают своих командиров, ему грозит поражение.

19. Если он слишком пристрастен и воины ленятся служить, ему грозит поражение.

20. Если он чрезмерно подозрителен и его войско тоже постоянно в сомнении, ему грозит поражение.

21. Если он не желает знать о своих промахах, ему грозит поражение.

22. Если он назначает командирами тех, кто для этого непригоден, ему грозит поражение.

23. Если его воины так долго находятся в походе, что их воля ослабла, ему грозит поражение.

24. Если он должен вступить в битву, но при этом колеблется, ему грозит поражение.

25. Если он уповает на то, что противнику не хватит выдержки, ему грозит поражение.

26. Если его действия вредят людям и они прячутся или обманывают, ему грозит поражение.

27. Если войско…[409]

28. Если его командиры [плохо обращаются с воинами][410] и те ненавидят их, ему грозит поражение.

29. Если он не может получить простор для маневрирования и полностью построить свои войска, ему грозит поражение.

30. Если не соблюдено правильное соотношение между передними и задними рядами войска, ему грозит поражение.

31. Если он обеспокоен авангардом войска настолько, что ослабляет задние ряды или, напротив, так обеспокоен задними рядами, что ослабляет авангард, или же беспокоится о правом фланге так, что забывает о левом, или беспокоится о левом фланге так, что забывает о правом, – вообще если он слишком волнуется во время сражения, ему грозит поражение.

Глава двадцать седьмая

СИЛЬНЫЕ И СЛАБЫЕ КРЕПОСТИ

Название этой главы утеряно и восстановлено публикаторами текста, исходя из ее содержания. В ней содержится самое древнее в Китае систематическое описание стратегических факторов, определяющих обороноспособность укрепленных пунктов, причем последние разделяются Сунь Бинем на две основные категории: «сильные» (букв. «мужские») и «слабые», или «пустые» (букв. «женские»). В главе предлагается и устойчивый набор признаков, позволяющих отнести каждую отдельную крепость к той или иной категории. В широком же смысле возвышенности считались в древнем Китае «сильным», или «мужским» местом, а низины – местом «слабым», или «женским» (подобная оппозиция встречается, например, в трактате «Хуай Нань-цзы»).

Если крепость расположена среди низин и болот, где нет высоких гор, а сама стоит на возвышении со всех четырех сторон, это сильная крепость, и на нее нельзя нападать.

Если войско в крепости пьет проточную воду,[411] на нее нельзя нападать.

Если перед крепостью имеется глубокая долина, а позади нее – высокая гора, эта крепость – сильная, и на нее нельзя нападать.

Если центр крепости расположен выше окраин, это – сильная крепость, и на нее нельзя нападать.

Если внутри крепости имеются холмы, это – сильная крепость, и на нее нельзя нападать.

Если войско бежит из своего лагеря в укрытие, не окруженное большой рекой, силы воинов истощены, а боевой дух низок и воля слаба, на них можно нападать.

Если позади крепости имеется глубокая долина, а справа и слева нет высоких гор, это пустая крепость, и на нее можно нападать.

Если местность, окружающая крепость, выжжена и земля бесплодна, это слабая крепость, и на нее можно нападать.

Если войско в крепости пьет стоячую, мертвую воду,[412] на нее можно нападать.

Если крепость расположена в болотистой местности, где нет долин или крутых холмов, это слабая крепость, и на нее можно нападать.

Если крепость стоит посреди высоких гор, а вокруг нее нет долины или холмов, это слабая крепость, и на нее можно нападать.

Если перед крепостью высокая гора, а позади нее глубокая долина, так что спереди имеется возвышенность, а позади – низина, это слабая крепость, и на нее можно нападать.

Глава двадцать восьмая

[ПЯТЬ ПОЛОЖЕНИЙ И ДЕВЯТЬ ПРИОБРЕТЕНИЙ][413]

Текст этой главы подвергся значительной порче: из четырехсот знаков ее первоначального объема удалось идентифицировать лишь немногим более ста. Сохранившиеся фрагменты позволяют утверждать, что речь здесь идет о способах достижения победы в условиях жесткого противоборства воюющих сторон. Китайский термин ду, несколько условно переводимый здесь словом «положение», означает буквально «мера», «порядок», а применительно к военной стратегии – определенное правило или соразмерность действий, позволяющих владеть инициативой в различных ситуациях. Другой термин, до, означающий буквально «захват», «овладение», говорит сам за себя.

…[414] Когда прибывают подкрепления, их тоже можно разбить. Поэтому общее правило военных действий заключается в том, что отряды, находящиеся на расстоянии более 50 ли[415] друг от друга, не могут придти друг другу на помощь и тем менее [это возможно],[416] когда войска отделены друг от друга сотнями ли!

Таково предельное расстояние для совместного расположения войск.

Посему правила военного искусства гласят: «Если у тебя меньше припасов, чем у противника, не пользуйся ими долго. Если у тебя меньше воинов, чем у противника, не сближайся с ним…[417] Если выучка твоего войска хуже, чем у противника, не пытайся соперничать с ним там, где он силен».

Если уяснить эти пять положений, на войне можно действовать свободно.

Поэтому действия на войне…[418] нацелены на главнейшие нужды неприятеля:

Во-первых, завладей его провиантом.

Во-вторых, завладей его источниками воды.

В-третьих, завладей переправами.

В-четвертых, завладей дорогами.

В-пятых, завладей пересеченной местностью.

В-шестых, завладей ровным пространством…[419]

В-девятых, завладей тем, что он считает самым важным для себя.

Эти девять приобретений позволяют одолеть неприятеля.

Глава двадцать девятая

СКОПЛЕНИЕ И РАССЕЯНИЕ

Название главы восстановлено предположительно, исходя из ее содержания. Содержащиеся в ней суждения, несмотря на внешнюю повторяемость (отчасти объясняемую, возможно, недостаточной стилистической отделкой этой малоизвестной книги), с особой наглядностью демонстрируют идею всеобщего круговорота и взаимопроникновения оппозиций, которая лежит в основе всего китайского миросозерцания. Собственно, секрет китайского стратега есть понимание природы двуединства всех оппозиций в его конкретных проявлениях. Этот по сути своей символический круговорот, где каждая отдельная точка вмещает в себя весь цикл, этот неисчислимый и никуда не ведущий Путь всех путей и обозначался в Китае термином Дао.

…[420] Скопление побеждает рассеяние,[421] наполненное побеждает опустошенное, маленькие тропы лучше торной дороги, быстрое побеждает медленное, многое побеждает малое, бездействие побеждает действие.[422]

Скапливайся, когда есть причина скапливаться, и рассеивайся, когда есть причина рассеиваться. Будь наполненным, когда есть причина быть полным, и делайся пустым, когда есть причина быть пустым. Иди маленькой тропой, когда есть причина идти так, и иди торной дорогой, когда есть причина идти так. Будь быстр, когда есть причина спешить, и будь медленным, когда есть причина медлить. Собирай множество людей, когда есть причина для большого скопления людей, и действуй малыми группами, когда есть причина действовать малыми группами. Будь бездеятелен, когда есть причина быть бездеятельным, и действуй, когда есть причина действовать.

Скопление и рассеяние друг в друга переходят, наполненное и опустошенное друг в друга переходят, маленькие тропы и торные дороги друг в друга переходят, быстрое и медленное друг в друга переходят, многое и малое друг в друга переходят, бездействие и действие друг в друга переходят.

Не противопоставляй скоплению скопление, не противопоставляй рассеянию рассеяние. Не противопоставляй наполненному наполненное, не противопоставляй пустоте пустоту. Не противопоставляй быстрому быстрое, не противопоставляй медленному медленное. Не противопоставляй многому многое, не противопоставляй малому малое. Не противопоставляй бездействию бездействие, не противопоставляй действию действие.

Скопление и рассеяние могут противостоять друг другу, наполненное и опустошенное могут противостоять друг другу. Маленькие тропы и торные дороги могут противостоять друг другу. Быстрое и медленное могут противостоять друг другу. Бездействие и действие могут противостоять друг другу.

Когда противник собрал силы воедино, можно рассеяться. Когда противник наполнен, можно стать пустым. Когда противник выбирает маленькие тропы, можно выбрать торную дорогу. Когда противник спешит, можно медлить. Когда противник многочислен, можно действовать малыми группами. Когда противник бездействует, можно действовать…[423]

Глава тридцатая

НЕОБЫЧНОЕ И РЕГУЛЯРНОЕ[424]

Данная глава является одной из наиболее хорошо сохранившихся: в ее тексте утеряны лишь около дюжины знаков. Она также принадлежит к числу глав наиболее важных в теоретическом отношении. Ее тема – применение так называемых «регулярных» и «нерегулярных» действий в боевой обстановке. Сунь У, введший эту тему в военную науку Китая, выдвинул принцип: «регулярным действием противостоять противнику, нерегулярным действием достигать победы», а также высказал идею взаимодополнительности и даже взаимного замещения этих двух видов маневров, что позволяет войску «не иметь постоянной формы» и благодаря этому вводить противника в замешательство и владеть инициативой. Сунь Бинь существенно дополняет и развивает все эти положения Сунь У, и многие его суждения тоже стали частью традиционного арсенала китайской стратегии. Заслуживают внимания в особенности его концепция «не-формы», которая владеет всеми формами, а также суждение о том, что в боевом взаимодействии следует сохранять «различие» с противником. Последний тезис встречается в главе о войне в трактате «Хуай Нань-цзы».

Порядок Неба и Земли таков: достигнув предела, возвращаться назад, обретя полноту, постепенно терять…[425] служат тому примером. Все в мире то расцветает, то увядает: четыре времени года служат тому примером. Порой побеждают, порой не могут победить: Пять стихий[426] служат тому примером. Есть рождение и есть смерть: все сущее в мире служит тому примером. Есть способность и есть неспособность: все живые существа служат тому примером. Существует избыток и существует недостаток: всякое положение вещей может служить тому примером.

Посему все, кто почитает форму, не могут не иметь имя. А все, кто почитает имя, могут быть превзойдены и покорены. Вот почему мудрые правители используют то, что превосходит все вещи, для того, чтобы все подчинить себе. Поэтому их победу невозможно отнять у них.

Война – это борьба форм за превосходство. Нет такой формы, которую нельзя было бы покорить, но никто не знает форму, посредством которой можно победить.[427]

Формам, дарующим победу, нет числа; превращения их необозримы и неисчерпаемы, как сами Небо и Земля. Чтобы описать их, не хватит даже всех летописей царств Чу и Юэ.[428] Форма здесь означает использование всего, что дает превосходство, для достижения победы.

Невозможно использовать превосходство одной формы для того, чтобы победить все формы. Поэтому то, благодаря чему можно владеть формой, есть одно. Но то, благодаря чему достигается победа, не может быть одним.[429]

Поэтому искусный полководец, видя достоинства неприятеля, познает собственные недостатки, а видя, чего неприятелю не хватает, познает то, чем сам обладает в избытке. Он видит победу так же ясно, как солнце и луну, и достигает победы, как вода одолевает огонь.

Формой отвечать на форму – это регулярное действие, а подчинять форму посредством бесформенного – это необычное действие. То, что и регулярные, и необычные действия неисчерпаемы, обусловлено различением.[430] Устанавливай различение посредством необычного действия,[431] подчиняй их посредством Пяти стихий, воюй…[432] Когда силы организованы, появляются формы, когда форма установлена, появляются имена…[433]

Подобия недостаточно для того, чтобы одержать победу, поэтому, сохраняя свое отличие от противника, применяй необычный маневр. Посему покой – это «необычное» для движения, отдых – это «необычное» для трудов, сытость – это «необычное» для голодания, порядок – это «необычное» для смуты, множество – это «необычное» для малого.

Когда нападение является регулярным действием, сдержанность предстает действием необычным. Когда же осуществляют нападение не по правилам и не встречают отпора, одерживают победу. Тот, кто всегда имеет в запасе действие не по правилам, лучше всех добивается победы.

Когда болит один сустав, все прочие суставы не имеют силы, ибо все они – одно тело. Когда передовой отряд разбит, задние ряды оказываются бесполезными, ибо передовой отряд и задние ряды – одно войско. Поэтому в бою…[434] задние ряды не должны замещать передние, а передние не должны вторгаться в задние. Наступая или отступая, нужно двигаться по порядку.

Когда воины подчиняются приказам без наград и наказаний, значит, это приказы, которые можно выполнить. Когда командиров награждают, а рядовых наказывают, и воины не слушаются приказов, значит, это приказы, которые невозможно выполнить. Сделать так, чтобы люди без колебания шли на смерть, не ожидая никакой выгоды, – такого было бы трудно добиться самому Мэн Суню.[435] Поэтому требовать такого от своих людей – все равно что пытаться повернуть вспять реку.

А посему в боевых условиях победителей следует поощрять, а тех, кто потерпел поражение, заменять другими. Утомленным нужно дать отдых, а голодных накормить. Тогда люди будут видеть только противника и не будут думать о смерти; они будут ступать по лезвию меча без дрожи в ногах.

Если дают волю водному потоку, он может переворачивать камни и разбивать лодки. Если же дать волю людям, они ринутся исполнять приказы, словно бушующий поток.

ЛЮ-ЦЗЫ

«СТО ПРИМЕРОВ ВОИНСКОГО ИСКУССТВА»

От переводчика

Книга, носящая название «Сто примеров воинского искусства» (Байчжань цилюэ), – памятник зрелой, многоопытной военной мысли старого Китая. Она написана известным ученым и полководцем Лю Цзи, или Лю Бовэнем. Лю Цзи родился в 1311 году в знатной служилой семье уезда Цинтянь провинщи Чжэцзян, что на юго-востоке Китая. То было время владычества монгольской династии Юань, и монгольские правители Срединной империи, естественно, с подозрением относились к чиновникам из китайцев, тем более уроженцам Юга. Лю Цзи рано выдержал экзамены на ученое звание и поступил на службу, но его прямодушный и благородный характер оказался непреодолимым препятствием для успешной карьеры. В 1348 году ему поручили руководить военными операциями против некоего Фан Гочжэня, предводителя местных рабойничьих шаек. Умело применив правила военной науки, Лю Цзи сумел рассеять мятежные отряды. Фан Гочжэнь безуспешно пытался подкупить своего противника, но потом сумел-таки дать взятку одному могущественному царедворцу и избежал наказания. А Лю Цзи пришлось уйти в отставку.

Вернувшись в родные места, Лю Цзи занялся литературными трудами, написал много стихов и сборник произведений довольно редкого для средневекового Китая жанра – басен. Прославился он и как знаток многих наук, особенно военной стратегии и астрономии. Друзья часто называли его современным Чжугэ Ляном, что, вероятно, не лишено оснований, если принять во внимание необыкновенную честность Лю Цзи, которая сочеталась в нем с истинной мудростью: подобно Чжугэ Ляну, Лю Цзи учил (и умел) решать споры без кровопролития. Свое кредо политика и стратега он изложил в следующих словах:

«Хороший полководец уменьшает число своих врагов, плохой полководец увеличивает его. Тот, кто имеет мало врагов, благоденствует; тот, кто имеет много врагов, погибает.

Мудрые правители древности имели мало врагов потому, что умели столкнуть своих врагов друг с другом. Только те, кто до конца претворил в себе человечность, были способны заставить своих врагов воевать друг с другом. А потому их враги не могли им противостоять и один за другим покорялись им».

Между тем, пока Лю Цзи сидел затворником в своем доме, обстановка в стране стремительно менялась. На Юге вспыхнули крупные восстания против монгольского владычества, и вскоре предводитель крупнейшего повстанческого войска Чжу Юаньчжан оказался в родных местах Лю Цзи. Ему посоветовали воспользоваться услугами столь талантливого стратега, но Чжу Юаньчжану, как когда-то Лю Бэю, желавшему привлечь к себе Чжугэ Ляна, пришлось долго упрашивать затворника стать его советником. И, подобно Чжугэ Ляну, Лю Цзи, согласившись служить Чжу Юаньчжану, стал преданным и искренним помощником нового вождя. За короткое время Лю Цзи, приняв на себя командование частью войск Чжу Юаньчжана, сумел разгромить гораздо более многочисленные правительственные армии. Казалось, сама жизнь подтверждала принцип стратегии, который он высказал раньше в своих стихах:

Когда сила стесняет свободу движения,

Маленькая гибкость одолеет большой натиск.

Когда замирают жизненные силы,

Сильный и злобный не победит слабого, но чуткого…

В 1368 году Чжу Юаньчжан изгнал монголов из Китая и объявил себя императором. Лю Цзи были пожалованы высокие чины и щедрые награды. Но чрезмерная подозрительность царственного выскочки, интриги завистников и, не в последнюю очередь, прямодушие верного советника и на этот раз прервали карьеру Лю Цзи: в скором времени он подал в отставку и вернулся в родные места, где вел на редкость скромный и уединенный образ жизни, неизменно отказываясь от встреч с сильными мира сего. В конце концов наветы придворных клеветников сделали свое дело: Лю Цзи был лишен всех наград и званий. По обычаю того времени он прибыл в столицу «просить прощения» у императора. Там он и умер в 1375 году. После смерти Лю Цзи, как водится в деспотиях, был прощен и получил обратно свои титулы и звания.

«Сто примеров воинского искусства» были написаны Лю Цзи в последние годы жизни и остаются одной из самых популярных книг по военной стратегии. Композиция книги типична для канонических сочинений этого жанра и напоминает знаменитые «Тридцать шесть стратагем»: каждый пример имеет тему, формулу того или иного правила военной науки, разъяснение, а также иллюстрацию этого правила, взятую из военной истории (в нашем переводе иллюстрации опущены). Мы вновь убеждаемся в том, что китайская мудрость стратегии не является, строго говоря, теорией. Она целиком ориентирована на единичные события и содержит лишь конкретные советы и указания, которые могут истолковываться по-разному в зависимости от обстоятельств и личности самого стратега. Это именно мудрость, поскольку она является одновременно наукой и искусством, требует полной отстраненности от происходящего и в то же время необычайной душевной чуткости. Как можно совместить одно с другим? Вот это и составляет извечную загадку китайского стратега, без которой он был бы просто «служащим военного ведомства». Каждый должен сам найти для себя ее решение.

Перевод книги Лю Цзи выполнен по изданию:

Лю Бовэнь биншу чжуши (Военные трактаты Лю Бовэня с комментариями и разъяснениями). Сост. Сюй Пэйгэнь. Тайбэй, 1985.

«Сто примеров…»

1. Планы на войне

В искусстве применения военной силы главное – это правильный расчет. Прежде чем вступить в бой, оцени, насколько мудр вражеский предводитель, насколько сильно его войско и какова его численность, каков рельеф местности и достаточны ли запасы продовольствия. Если идти в бой, сделав все это, никогда не будешь знать поражений.

Правило гласит: «Оценивать противника, чтобы одержать победу, предвидеть опасности вблизи и вдали – вот правильное поведение для полководца» («Сунь-цзы», гл. I).

2. Планы сражения

Как только противник начинает строить планы сражения, наноси удар, сообразуясь с обстоятельствами, чтобы спутать планы неприятеля и вынудить его сдаться.

Правило гласит: «Искусный полководец нападает, когда планы еще только составляются» («Сунь-цзы», гл. III).

3. Лазутчики и военные действия

Собираясь в военный поход, первым делом узнай через лазутчиков, велико ли неприятельское войско, хорошо ли оно подготовлено к войне и насколько оно подвижно. Так можно обеспечить успех в каждом сражении и добиться больших побед.

Правило гласит: «Лазутчики используются повсюду» («Сунь-цзы», гл. XIII).

4. Отборные воины

Вступая в бой с неприятелем, непременно нужно собрать в один отряд самых сильных и храбрых воинов и поставить их впереди всех. Одна из целей этого – укрепить собственную решимость, другая – сломить сопротивление врага.

Правило гласит: «Те, кто не умеет оценить способностей своих воинов, обречены на поражение» («Сунь-цзы», гл. X).

5. Действия пехоты

Пешие воины должны вести бой с конницей на холмах или в густом лесу – тогда они одержат победу; на открытой же равнине они должны стоять под защитой повозок. Необходимо иметь заградительные отряды, которые отразят нападение неприятеля с фланга. Если противник отступает, его должна преследовать конница, а за ней пусть идут пехотинцы.

Правило гласит: «Пешие воины должны вести бой с конницей на холмах и в лесу» («Шесть секретов», гл. LX).

6. Действия конницы

Если конница бьется с пешими воинами, то, попав на холмы, в лес или на болото, она должна тотчас отступить с этого места, иначе ей не миновать разгрома. Конница должна сражаться на открытом и ровном месте, где нет препятствий для наступления или отступления. Тогда она обязательно одержит победу.

Правило гласит: «На открытом месте используй конницу» («Шесть секретов», гл. LIХ).

7. Бой на воде

Когда сражаешься с противником на воде, нужно находиться с подветреной стороны и выше по течению. Находясь с подветренной стороны, имеешь союзником попутный ветер: так удобнее зажигать корабли противника. Находясь выше по течению, можно использовать силу течения: так удобнее брать приступом корабли противника. Вот правило, обеспечивающее победу в сражении.

Правило гласит: «Вступая в бой, не иди против течения» («Сунь-цзы», гл. IX).

8. Ведение боя колесницами

Ведя бой с пешими воинами противника на широкой равнине, нужно врезаться в его ряды колесницами и выстраивать из них заграждения. Так можно добиться победы в бою.

Правило гласит: «На широкой равнине применяй боевые колесницы» («Шесть секретов», гл. LVIII).

9. Доверие в бою

Когда в бою воины идут почти что на верную смерть, не ведая сожаления и страха, это происходит оттого, что они доверяют полководцу. Если военачальник пользуется доверием и ведет себя честно, его подчиненные будут преданы ему и лишены сомнений. Тогда победа в сражении будет непременно одержана.

Правило гласит: «Если тебе доверяют, не смей обманывать» («Шесть секретов»).

10. Обучение военному делу

Когда желаешь послать войско на войну, нужно первым делом обучить его. Когда воины будут хорошо знать, как рассеиваться и как собираться вместе, разучат сигналы к наступлению и отступлению, выжиданию и быстрому действию, тогда, сойдясь с неприятелем, они будут быстро повиноваться приказам. В таком случае непременно будет одержана победа в бою.

Правило гласит: «Вести людей в бой, не обучив, – значит предавать их» (Конфуций).

11. Бой при численном превосходстве

Когда сближаешься с неприятелем, имея численное превосходство, нельзя вести бой в холмистой местности; нужно завязать сражение в открытом поле. Когда загремят барабаны, надо наступать; когда зазвенят гонги, надо отступать. В таком случае непременно одержишь победу.

Правило гласит: «Имея численное превосходство, наступай и останавливайся».

12. Бой против численно превосходящих сил

Если неприятель имеет большое численное превосходство, следует дожидаться сумерек, скрываться в кустарнике или заманить противника в узкий проход. Тогда непременно добьешься успеха в сражении.

Правило гласит: «С малым войском занимай узкий проход» («Сунь-цзы», гл. XI).

13. Забота о воинах

В жестокой битве с врагом воины идут вперед на верную смерть вместо того чтобы отступить и сохранить себе жизнь, благодаря милостивому отношению к ним полководца. Когда воины знают, что начальники заботятся о них, как о собственных детях, они любят своих начальников, как родных отцов. А потому они готовы погибнуть в битве, чтобы отплатить за милосердие своих предводителей.

Правило гласит: «Смотри на своих воинов как на возлюбленных детей, и они будут готовы умереть за тебя» («Сунь-цзы», гл. XI).

14. Власть на войне

Когда в жестокой битве воины идут вперед и не смеют отступить, это означает, что они боятся собственных военачальников больше, чем неприятеля. Когда же воины отступают и не осмеливаются идти вперед, это означает, что они боятся противника больше, чем собственных военачальников. Если полководец может заставить своих воинов ринуться в самую гущу битвы, это означает, что он обладает достаточной властью и авторитетом.

Правило гласит: «Наводить страх, но оказывать милости – вот равновесие в полководческом искусстве» («Беседы Ли Вэй-гуна»).

15. Награды на войне

Чтобы воины хотели взобраться на высокие стены вражеской крепости, невзирая на глубокие рвы и град стрел и камней, или чтобы воины были готовы ворваться в ряды неприятеля посреди жестокой сечи, они должны иметь надежду получить щедрую награду. Так можно добиться победы в любом сражении.

Правило гласит: «При щедрых наградах непременно найдутся храбрые воины» («Три стратегии Хуан Ши-гуна»).

16. Наказания на войне

Чтобы воины были готовы идти вперед и не смели отступать назад, в войске должны существовать суровые наказания для каждого, кто отступят хотя бы на вершок. Так можно одержать победу в битве.

Правило гласит: «Наказание должно применяться незамедлительно».

17. Оборонительные действия

Если во время военных действий противник наступает, а я держу оборону, не следует спешить. Если войско расположилось лагерем, а воины думают о том, чтобы вернуться к своим семьям, следует собрать людей для того, чтобы организовать оборону города и горных проходов и отрезать пути снабжения неприятельского войска. Если противнику не удалось вовлечь меня в битву, а провиант и прочие припасы к нему не поступают, надо подождать до тех пор, пока его силы окажутся на пределе, и тогда нанести удар. Так можно достичь победы в оборонительной войне.

Правило гласит: «Своя территория в военных действиях называется местом рассеивания» («Сунь-цзы», гл. XI).

18. Наступательные действия

Если во время военных действий противник обороняется, а я наступаю, следует продвинуться вперед как можно дальше. Если глубоко проникнуть на его территорию, противник не сможет победить. Так получается потому, что, как говорят, «наступающий имеет прочную опору, а обороняющийся – слабую».

Правило гласит: «Кто проникает глубоко на вражескую территорию, владеет обстановкой» («Сунь-цзы», гл. XI).

19. Сила в военных действиях

Когда, вступая в бой с противником, имеешь превосходство в численности и мощи войска, можно притвориться слабым, чтобы побудить противника напасть на тебя. Тогда можно нанести ответный удар своими лучшими силами, и его войско непременно будет разбито.

Правило гласит: «Будучи сильным, изображай себя несильным» («Сунь-цзы», гл. I).

20. Cлабость в военных действиях

Когда, вступая в противостояние с противником, уступаешь ему в численности и силе войска, нужно выставить побольше знамен и соорудить побольше очагов, создавая видимость присутствия большого войска и мешая неприятелю определить истинную численность и силу твоих войск. Тогда неприятель не решится сразу же завязать бой. Если есть возможность быстро отойти, можно сохранить в целости свое войско.

Правило гласит: «Сила и слабость определяются построением» («Сунь-цзы», гл. IX).

21. Гордыня в военных действиях

Если вражеское войско сильно и многочисленно и нет уверенности в том, что его можно победить, следует вести себя скромно и уступчиво, чтобы неприятель уверился в своем преимуществе, а потом ждать возможности нанести по нему удар и одержать победу.

Правило гласит: «Будь скромен, чтобы противник возгордился» («Сунь-цзы»).

22. Дипломатия на войне

Начиная войну, установи дружеские отношения с соседними государствами. Не жалей хвалебных слов для них и денег на их подкуп, чтобы заключить с ними союз и пользоваться их помощью. Если самому ударить по неприятелю с одной стороны в то время как союзники ударят с другой, неприятель непременно потерпит поражение.

Правило гласит: «В месте стыка войск ищи союзников» («Сунь-цзы», гл. XI).

23. Построение на войне

Если перед началом битвы противник располагает крупными силами, надо создать обманные отряды, чтобы отвлечь на них вражеские силы и рассеять вражеское войско. Нужно сделать так, чтобы противник не посмел не разделить свои войска в ожидании предполагаемого нападения. Когда неприятельское войско разделится, в каждом отряде будет уже сравнительно немного воинов. Собственные силы нужно собрать воедино, чтобы свое войско превосходило по численности каждый неприятельский отряд в отдельности. Когда многочисленным войском нападаешь на малочисленный отряд, победа будет обеспечена.

Правило гласит: «Заставь противника сделать построение, когда ты сам еще не построил войска» («Сунь-цзы», гл. VI).

24. Благоприятный момент в военных действиях

На войне благоприятным моментом называется использование возможностей, предоставляемых ходом событий. Если в военных действиях обозначилась тенденция к разгрому противника, нужно ее развить и довести до конца. В таком случае неприятель непременно будет разбит.

Правило гласит: «Следуй благоприятному моменту и уничтожай неприятеля».

25. Дневной бой

Ведя с противником бой в дневное время, следует выставлять побольше боевых знамен, как бы обозначая многочисленное войско, чтобы неприятель не мог понять, сколько воинов стоит против него. В таком случае можно одержать победу.

Правило гласит: «В дневное время выставляй побольше боевых знамен»(«Сунь-цзы», гл. VII).

26. Ночной бой

Ведя с противником бой в ночное время, следует зажечь побольше огней и сильнее бить в барабаны, чтобы сбить неприятеля с толку и он не мог понять, какое войско воюет против него. В таком случае можно одержать победу.

Правило гласит: «В ночное время зажигай побольше огней и сильнее бей в барабаны» («Сунь-цзы», гл. VII).

27. Готовность на войне

Когда находишься с войском в походе, будь готов к западне, которую может устроить противник. Когда стоишь на привале, будь готов к внезапному нападению. Когда разбиваешь лагерь, будь готов к атаке на обоз. Когда дует сильный ветер, будь готов к огневой атаке противника. Если всегда принимать эти меры предосторожности, не будешь знать поражений.

Правило гласит: «Если будешь подготовлен, не будешь знать поражений» («Сунь-цзы», гл. I).

28. Провиант на войне

Когда противостояние войск затягивается и его исход неясен, победит тот, у кого будет больше провианта. Если есть дорога, по которой подвозят припасы, ее нужно охранять любыми средствами и не позволять противнику перерезать ее. Если у противника много провианта, можно приказать отборным воинам напасть на вражеский лагерь и уничтожить там припасы. Когда у противника не останется еды, его воины разбредутся сами. Тогда любое нападение на них принесет успех.

Правило гласит: «Войско, не имеющее провианта, погибнет» («Сунь-цзы», гл. VII).

29. Передвижение на войне

Ведя военные действия, нужно брать проводниками местных жителей, которые знают все горы и реки и все дороги в округе и могут наилучшим образом провести войско. Если знать удобные дороги, можно обеспечить себе победу в войне.

Правило гласит: «Не прибегая к помощи проводников из местных жителей, не узнаешь особенности местности» («Сунь-цзы», гл. XI).

30. Знание на войне

Ведя войско на бой с противником, нужно заранее знать место битвы. Если удастся заставить противника придти на поле битвы в то время, когда ты ожидаешь его, победа непременно будет на твоей стороне. Если знать место и время битвы, подготовка к бою будет во всех отношениях правильна, а оборонительные сооружения прочны.

Правило гласит: «Если знать место и время битвы, то можно и за тысячу ли вести бой» («Сунь-цзы», гл. VI).

31. Разведка на войне

В военных действиях первое правило – собирание сведений для того, чтобы узнать, где местность ровная и нужно использовать конницу, а где местность гористая и нужно использовать пехоту.

Группы воинов по пять человек с белым флагом следует направлять в разведку во все стороны от войска. Если они видят неприятеля, они сообщают об этом полководцу, и тот приказывает войскам приготовиться к столкновению с противником.

Правило гласит: «Тот, кто сталкивается с неподготовленным противником, будучи подготовлен сам, одержит победу» («Сунь-цзы», гл. III).

32. Военные действия у озера

Если в походе путь войску преграждает озеро или трясина, нужно быстро положить настил и пройти это место; нельзя задерживаться там. Если не удается быстро выбраться оттуда, следует до захода солнца встать лагерем, хорошо укрепив его со всех сторон, чтобы можно было отразить нападение и со стороны воды, и со стороны суши.

Правило гласит: «Проходя через озеро или топь, защитись от нападения со всех сторон» («Сунь-цзы», гл. IX).

33. Борьба за лучшую позицию

Ведя военные действия против неприятеля, нужно бороться за то, чтобы завладеть как можно более выгодной позицией и так обеспечить себе победу в битве. Если выгодной позицией первым завладеет противник, не следует на него нападать. Нужно ждать развития событий.

Правило гласит: «На выгодную позицию противника нельзя нападать» («Сунь-цзы», гл. XI).

34. Поле битвы

Если, воюя с противником, использовать преимущества, даваемые местностью, можно и с небольшим войском одолеть большую вражескую рать, а, имея малые силы, победить могучую армию. Знать, когда напасть на противника, и знать, когда свои воины могут нанести удары, но не знать преимуществ местности – значит обладать только половиной знания. Стало быть, знать силы противника и свои силы, но не знать, как воспользоваться выгодами, даваемыми местностью, – значит не уметь обеспечить себе победу.

Правило гласит: «Преимущества местности важнее обстоятельств времени» («Сунь-цзы», гл. X).

35. Военные действия в горах

Воюя с противником в горах или на равнине, следует разместить свою ставку на возвышенном месте. Так можно видеть особенности местности, действия войск, направление атаки и в конце концов одержать победу.

Правило гласит: «Ведя военные действия в горах, избегай оказаться внизу» («Сунь-цзы», гл. IX).

36. Военные действия в ущелье

Приведя войско в горное ущелье и разбив там укрепленный лагерь, нужно держаться поближе к воде. Это позволит, во-первых, укрываться в прибрежных зарослях и, во-вторых, обезопасить себя от нападения сверху. Тогда можно одержать победу.

Правило гласит: «Перевалив через гору, держись середины ущелья» («Сунь-цзы», гл. IX).

37. Наступление

На войне наступление требует досконального знания противника. Если посылать вперед войска, будучи уверенным, что противник слаб и может бьпъ разбит, в каждой битве будешь одерживать победу.

Правило гласит: «Когда уверен в успехе – наступай» («Сунь-цзы», гл. IV).

38. Оборона

На войне оборона требует знания собственных сил. Если точно знать, что нынче у тебя нет оснований для победы, нужно твердо держать оборону, дожидаясь момента, когда противника можно будет разбить. Когда такое время настанет, нападай решительно и непременно победишь.

Правило гласит: «Когда знаешь, что победить нельзя, держи оборону» («Сунь-цзы», гл. IV).

39. Опережение на войне

Если во время военных действий противник только что подошел и еще не успел должным образом построить свои ряды, нужно первым выдвинуться вперед и быстро нанести удар. Так можно одержать победу.

Правило гласит: «Кто действует на опережение, приводит противника в замешательство» («Сунь-цзы», гл. XI).

40. Отсрочка боя

Если во время военных действий неприятельское войско правильно построилось и может нанести сильный удар, нельзя начинать сражение. Лучше всего укрепить свои позиции и выжидать. Нужно дождаться, когда после долгого ожидания сила неприятеля пойдет на убыль. Тогда можно поднять свои войска и ударить по нему. В таком случае победа непременно будет одержана.

Правило гласит: «Не опережай противника, пока тот не ослабнет» («Цзочжуань»).

41. Неожиданность на войне

То, что в военных действиях называют неожиданностью, означает нападение без подготовки, появление там, где тебя не ждут. Вступая в бой с неприятелем, нужно стараться его ошеломить, а свои действия скрыть, нападать то в одном месте, то в другом, чтобы противник не знал, откуда ждать угрозы. Если удастся действовать так, непременно одержишь победу.

Правило гласит: «Если в позиции правителя есть пустота, нужно действовать неожиданно» («Сунь-цзы», гл. V).

42. Действие по правилам

Если во время военных действий невозможно пройти нужной дорогой или подвезти провиант, если не удается применить военную хитрость или смутить противника посулами или угрозой, нужно воспользоваться «действиями по правилам». Это означает: заставить воинов упражняться в воинском искусстве, привести в порядок оружие, справедливо применять награды и наказания, добиться того, чтобы приказам полностью доверяли. Тогда, вступив в бой, можно одержать победу.

Правило гласит: «Не обращаясь с воинами по правилам, далеко ли зайдешь?»

43. Пустота в военных действиях

Если во время военных действий собственная позиция оказывается «пустой»,[436] нужно придать ей видимость наполненности, чтобы противник не мог определить, насколько противостоящее ему войско сильно или слабо. В таком случае он остережется завязывать сражение, и можно будет сохранить в целости свои силы.

Правило гласит: «Если противник не решается вступить в бой, это потому, что его заставили так вести себя».

44. Наполненность в военных действиях

Если во время военных действий противник обладает полнотой силы, следует тщательно организовать оборону, и он не посмеет предпринять рискованных действий.

Правило гласит: «Когда противник наполнен, будь готов к нападению» («Сунь-цзы», гл. I).

45. Поспешность на войне

Начав военные действия, следует досконально разведать силы противника и уж потом вести на него войска. Если наступать нерасчетливо и вступать в сражение необдуманно, победа обязательно достанется противнику.

Правило гласит: «Храбрые легко вступают в бой; они вступают в бой, не зная, где лежит их выгода» («Сунь-цзы», гл. IX).

46. Воевать серьезно

На войне нужно во всем быть серьезным, предпринимать действия, лишь видя верную выгоду, а не видя выгоды, выжидать. Ни в коем случае нельзя действовать поспешно. Если так вести себя, наверняка избежишь смертельной ловушки.

Правило гласит: «Стой недвижно, как гора» («Сунь-цзы», гл. VII).

47. Обольщение выгодой на войне

Если во время военных действий вражеский полководец глуп и негибок, его можно обольстить обещанием выгоды. Когда вражеский полководец так жаден, что не понимает грозящей ему опасности, на него можно совершить нападение из засады. Так можно разгромить неприятельское войско.

Правило гласит: «Обольщай посулами выгоды» («Сунь-цзы», гл. I).

48. Нападение на нападающих

Когда собственное войско и войско неприятеля прочно удерживают свои позиции и неприятель разоряет приграничные земли, причиняя страдания тамошним жителям, можно в пригодных для этого местах устроить засаду против его войск или воздвигнуть укрепления, чтобы враг не осмеливался вторгаться в чужие пределы.

Правило гласит: «Противника отвращает от нападения неизбежность поражения» («Сунь-цзы», гл. VI).

49. Спокойствие в бою

Если противник располагает большими силами и хочет поскорее завязать бой, нужно отойти под защиту укреплений и спокойно держать оборону, не отвечая на вызов и дожидаясь, пока его силы иссякнут. Если противник совершает набеги, стараясь вовлечь тебя в большое сражение, нельзя отвечать на его вызов.

Правило гласит: «Оставаясь спокойным, будешь иметь покой» («Сунь-цзы», гл. V).

50. Бесстрашие в бою

Если во время военных действий попадаешь в положение, грозящее гибелью, нужно внушить своим воинам решимость сражаться не на жизнь, а на смерть, ибо, если смогут превозмочь страх смерти, они смогут победить.

Правило гласит: «Когда воины находятся в смертельной опасности, они не ведают страха» («Сунь-цзы», гл. XI).

51. Смертельная битва

Когда вражеское войско сильно, и собственные воины пали духом и не хотят сражаться со всей решимостью, нужно создать для них «место смерти» и приказать войскам сражаться, не щадя жизни. Нужно уничтожить повозки и фураж, засыпать колодцы и очаги, сжечь все корабли, чтобы у воинов не возникло и мысли об отступлении. Тогда непременно одержишь победу.

Правило гласит: «Когда смерть неминуема, сможешь уцелеть» («Сунь-цзы», гл. XI).

52. О желании сохранить себе жизнь

Когда во время военных действий захвачены благоприятные позиции, воины возвели соответствующие укрепления, отданы соответствующие приказы войскам и отобраны ударные отряды, все равно нужно сражаться, не щадя жизни. Если, идя в бой на врага, поддаться страху и постараться сохранить свою жизнь, непременно погибнешь.

Правило гласит: «Кто хочет выжить – погибнет» («Сунь-цзы», гл. VIII).

53. Голод на войне

Когда, отправившись в поход на врага, углубляешься в его земли, если имеешь нужду в провианте, можно выслать отряды для захвата провизии. Если удастся завладеть неприятельскими запасами продовольствия и снабдить ими собственную армию, победа будет на твоей стороне.

Правило гласит: «Снабжая себя запасами противника, будешь иметь вдоволь оружия и провианта» («Сунь-цзы», гл. II).

54. Война при достатке провианта

Если противник подошел издалека и его запасы на исходе, его воины будут голодать, тогда как твое войско будет пребывать в сытости. При таком положении следует укрепить оборону и не вступать в сражение. Нужно держать противника в напряжении до тех пор, пока его силы не иссякнут. Следует отрезать пути снабжения его войска. Если противник отступает, надо послать за ним вдогонку воинов, которые будут совершать на него внезапные нападения. Тогда неприятель непременно будет разбит.

Правило гласит: «Будучи сытым, выжидай действий голодных» («Сунь-цзы», гл. VII).

55. Усталость на войне

Во время военных действий случается, что противник завладел благоприятной позицией и укрепился на ней. Если в этот момент напасть на него, собственное войско лишь выбьется из сил, и противник одержит легкую победу.

Правило гласит: «Пытаться завладеть позицией, которую уже занял противник, значит истощать свои силы» («Сунь-цзы», гл. VI).

56. Бездействие на войне

Когда в бою с неприятелем невозможно одержать победу и приходится отходить, нужно особенно тщательно следить за противником и беречь силы.

Правило гласит: «Кто подготовлен к действиям неприятеля, не ведает неприятностей» («Сунь-цзы», гл. I).

57. Победа на войне

Если во время военных действий противник оказывается разбитым, нельзя впадать в гордыню; надлежит денно и нощно готовиться к отражению вражеского нападения. Тогда никакая атака неприятеля не принесет неприятностей.

Правило гласит: «Одержав победу, веди себя так, словно потерпел поражение» («Сунь-цзы», гл. VIII).

58. Поражение на войне

Когда, ведя военные действия, терпишь поражение, не следует этого страшиться. Надлежит думать о том, какую пользу можно извлечь из поражения: изготовь к бою оружие, воодушеви воинов и следи за тем, когда противник ослабит натиск, чтобы нанести удар самому. Так можно придти к победе.

Правило гласит: «Даже понеся урон, можно избавиться от неприятностей» («Сунь-цзы», гл. VIII).

59. Наступление на войне

Когда в ходе военных действий возникает благоприятная возможность одержать победу над противником, следует быстро бросить вперед войска и нанести удар. Так можно обеспечить себе победу.

Правило гласит: «Когда можно, иди вперед» («У-цзы», гл. II)

60. Отступление на войне

Когда неприятельское войско многочисленно, а собственное слабо, занимаемая позиция неблагоприятна и нет силы для отпора, нужно быстро отходить, чтобы избежать столкновения. Так можно сберечь свое войско.

Правило гласит: «Когда видишь непреодолимые трудности, отступай» («Сунь-цзы», гл. VI).

61. Провокации на войне

Когда во время военных действий неприятельский лагерь находится далеко, а собственные силы и силы неприятеля равны, можно выслать вперед легкую конницу, чтобы вызвать противника на битву, а потом ударить по нему из засады. Так можно нанести противнику решительное поражение. Если противник пытается проделать это с тобой, не бросай в сражение все войско.

Правило гласит: «Когда противник далеко, но пытается завязать бой, он хочет, чтобы на него наступали» («Сунь-цзы», гл. IX).

62. Бой на месте

Когда противник идет на битву, но не имеет для этого достаточно сил, а ты располагаешь сильным войском и занимаешь выгодную позицию, имея возможность с нескольких сторон ударить по неприятелю, следует дожидаться подхода неприятеля на том месте, где стоишь. В таком случае победа будет непременно одержана.

Правило гласит: «Дай подойти противнику, а сам не подходи» («Сунь-цзы», гл. VI).

63. Переправа в отдаленном месте

Когда неприятель находится за рекой и, чтобы напасть на него, нужно переправиться на другой берег, можно заготовить много лодок и плотов и показать неприятелю, что будешь переправляться где-нибудь поблизости. Тогда противник непременно бросит туда все свои силы, а переправиться надо там, где нет вражеских войск. Если под рукой нет лодок и плотов, можно использовать стволы бамбука и камыша, кувшины и даже пики. Все, что плавает в воде, можно использовать для переправы.

Правило гласит: «Переправляйся далеко, а показывай, что будешь переправляться поблизости» («Сунь-цзы», гл. I).

64. Переправа в близком месте

Когда неприятель стоит за рекой и нужно напасть на него, переправившись через реку кратчайшей дорогой, следует показать противнику, что переправа состоится в отдаленном месте. Для этого вверх и вниз по реке необходимо выставить обманные отряды. Противник обязательно пошлет туда войска и раздробит свои силы. Тогда можно скрытно переправиться через реку в ближайшем месте и напасть на его лагерь. Таким способом непременно разгромишь неприятеля.

Правило гласит: «Желая переправиться вблизи, показывай, что будешь переправляться далеко».

65. Сражение на воде

Удержание позиций на берегу при нападении по воде или потопление кораблей на воде именуется в военных действиях сражением на воде. Занимая оборону на берегу, нужно высадить часть войска в воду, чтобы побудить противника устроить переправу. Когда хочешь завязать битву, нельзя встречать противника у берега, ибо в таком случае он может побояться переправиться. Когда же битва нежелательна, нужно не давать противнику переправиться. Если вражеское войско переправляется с целью начать битву, можно подождать на берегу до тех пор, пока не переправится половина войска, и потом ударить. Так можно извлечь выгоду из желания неприятеля переправиться.

Правило гласит: «Когда неприятель переправится наполовину, наноси удар» («Сунь-цзы», гл. IX).

66. Огневой бой

Если противник расположился в степи, построил лагерь из тростника и бамбука, имеет большие запасы фуража, а погода стоит сухая и жаркая, можно пустить по ветру в его лагерь горящие стрелы и поджечь его. Потом надо отобрать лучших воинов и совершить быстрое нападение на вражеский лагерь. Так можно разбить неприятельское войско.

Правило гласит: «Для применения огня должна быть причина» («Сунь-цзы», гл. XII).

67. Неспешность на войне

Штурм города – это крайний прием, который следует применять только в том случае, если невозможно поступить иначе. Даже если городские стены высоки, рвы глубоки, защитники города многочисленны, но в городе нет запасов провианта и осажденные не могут получить помощь извне, его можно взять осадой.

Правило гласит: «Двигайся медленно, как лес» («Сунь-цзы», гл. II).

68. Быстрые действия на войне

При осаде города, когда неприятель имеет вдоволь провианта, но мало людей и ожидает помощи извне, следует немедленно идти на приступ, и тогда можно одержать победу.

Правило гласит: «На войне ценятся быстрые действия» («Сунь-цзы», гл. II).

69. Правильный строй на войне

Если во время военных действий воины неприятеля соблюдают строй в походе и не выказывают беспокойства, не следует поспешно нападать на них. Лучше подождать, когда они падут духом или среди них начнется разлад. Тогда можно одержать победу.

Правило гласит: «Уклоняться от столкновения с правильно выстроившимся противником – вот верный путь» («Сунь-цзы», гл. VII).

70. Беспорядок на войне

Если во время военных действий неприятельские воины не соблюдают строя и сильно не ладят между собой, следует немедленно нападать на них. Так можно одержать победу.

Правило гласит: «Когда в стане противника разброд, захватывай его» («Сунь-цзы», гл. I).

71. Разделение войск на войне

Если собственные войска многочисленны, а войско неприятеля мало, нужно выбрать ровное и широкое поле и на нем дать противнику бой. Если твои силы превосходят неприятельские впятеро, тогда на три обычных приема применяй два необычных. Если твое войско имеет троекратный перевес над врагом, на два обычных приема применяй один необычный. Один прием – чтобы подготовить удар, и один – чтобы нанести удар.

Правило гласит: «Разделять не разделенное – вот закон для многочисленного войска» («Сунь-цзы», гл. III).

72. Соединение войск

Когда войско рассеяно, оно слабо, а когда оно собрано воедино, оно сильно: таков неизменный закон военных действий. Если мое войско стоит по частям в разных местах, в случае нападения противника нужно собрать его воедино, чтобы отразить нашествие.

Правило гласит: «Соединять несоединенное – вот закон для малочисленного войска» («Сунь-цзы», гл. V).

73. Ярость на войне

Ведя боевые действия, нужно воодушевлять своих воинов, чтобы они шли в битву полные ярости.

Правило гласит: «Чтобы убивать врагов, нужно впасть в ярость».

74. Сила духа на войне

Полководцы ведут войны с помощью воинов, воины сражаются благодаря силе духа. Сила же духа укрепляется в воинах благодаря боевым барабанам. Если ты умеешь возбуждать в воинах боевой порыв, не следует делать это слишком часто, ибо так он быстро иссякнет. Нельзя делать этого и задолго до битвы, иначе он рассеется впустую. Нужно бить в барабаны и воодушевлять воинов, когда неприятель подошел вплотную и уже готов начать битву. Если боевой дух в неприятельских воинах ослаб, а дух собственных воинов тверд, победа в сражении непременно будет за тобой.

Правило гласит: «Когда сила духа тверда, бейся. Когда сила духа ослабла, беги прочь» («Сунь-цзы», гл. VII).

75. Отход неприятеля на войне

Если. во время военных действий вражеские воины без видимой причины вдруг побегут домой, нужно внимательно следить за ними. Если они в самом деле истощены и не имеют провианта, можно послать вдогонку лучших воинов. Но если они торопятся домой, остановить их будет невозможно.

Правило гласит: «Воинов, торопящихся домой, не остановишь» («Сунь-цзы», гл. VII).

76. Преследование на войне

Когда преследуешь бегущего противника, нужно удостовериться в том, что вражеские воины действительно спасаются бегством, а не притворяются. Если команды в войске подаются согласованно и всеми выполняются, то, даже если войско неприятеля бежит в видимом беспорядке, оно еще не разбито. Противник наверняка вынашивает план неожиданной атаки. Это нужно иметь в виду. Если же приказы во вражеском войске отдаются беспорядочно и барабаны бьют не вовремя, это значит, что противник действительно разбит, и можно преследовать его всеми силами.

Правило гласит: «Преследуя бегущего противника, не ленись. Но если противник вдруг останавливается, тщательно все обдумай» («Сунь-цзы», гл. VII).

77. Отказ от боя

Если противник имеет превосходство в численности или силе войска, если он занимает более выгодные позиции или если он подошел издалека, но имеет вдоволь запасов, во всех этих случаях не следует вступать с ним в сражение. Лучше укрепить свою оборону и держать его в бездействии до тех пор, пока у него не появятся слабые места. Тогда можно разгромить неприятеля.

Правило гласит: «Отказ отбоя в моей власти» («Сунь-цзы», гл. VII).

78. Необходимость боя

Когда на войне углубляешься во вражеские земли, а противник укрепился в крепостях и хочет истощить твои силы, нужно разделить войска и ударить по неприятелю. Нужно завладеть его скрытыми укреплениями, перерезать дороги, пресечь подвоз провианта к его лагерю, и тогда ему придется выйти на бой. В таком случае нужно напасть на него своими лучшими силами. Так можно нанести противнику поражение.

Правило гласит: «Когда мне нужно сразиться, а противник укрылся за рвами и стенами крепостей, следует сделать так, чтобы он был вынужден выйти на бой, а самому напасть на то, что он должен спасать любой ценой» («Сунь-цзы», гл. VI).

79. Уклонение от боя

Когда ведешь военные действия с могучим противником, то поначалу он полон сил, тогда как твое положение уязвимо, и противостоять неприятелю трудно. В таком случае следует избегать сражения, дожидаясь, когда противник ослабнет, когда можно будет ударить по нему. Так можно одержать победу.

Правило гласит: «Избегай столкновения с сильным, нападай на слабого» («Сунь-цзы», гл. VII).

80. Окружение на войне

Когда окружаешь неприятельское войско, следует оставить для вражеских воинов проход, чтобы они думали, что еще могут отойти. Так можно ослабить их решимость сражаться до конца. Вот способ захвата крепостей и разгрома целого войска.

Правило гласит: «Окруженному противнику надо оставить путь отхода» («Сунь-цзы», гл. III, VII).

81. Обманные крики на войне

Во время боя применяй обманные крики: кричи, что ударишь на восток, а наноси удар на запад, кричи, что пойдешь налево, а иди направо, чтобы противник не мог разгадать твоих намерений. Тогда противник не сможет устоять перед твоими ударами.

Правило гласит: «Противостоя тому, кто искусен в нападении, противник не знает, какое место оборонять» («Сунь-цзы», гл. VI, I).

82. Переговоры на войне

Начав военные действия, первым делом нужно послать к неприятелю человека с предложением заключить мир. Даже если противник будет готов принять это предложение, не следует давать определенного ответа. Выждав момент, когда его бдительность ослабнет, надо нанести удар своими лучшими силами, и тогда можно будет разбить вражеское войско.

Правило гласит: «Предлагать мир и не заключать договора – это уловка» («Сунь-цзы», гл. IX).

83. Решимость сражаться

Если противник большими силами окружит твое войско, нужно взвесить соотношение сил, преимущества и недостатки позиций каждой стороны, но не следует поспешно отступать, поскольку неприятель может ударить в хвост. Нужно занять круговую оборону и принять бой. Даже если в обороне будут появляться бреши, следует быстро закрывать их и воодушевлять своих воинов на бой. Нанося удары во все стороны, непременно нащупаешь слабое место в рядах противника.

Правило гласит: «Если противник многочислен, встань к нему лицом и прими бой».

84. Капитуляция на войне

Когда противник сдается, нужно внимательно наблюдать, действительно ли он капитулирует или только делает вид. Нужно быть очень осмотрительным, днем и ночью ставить воинов в дозор и не позволять себе ослаблять бдительность. Военачальникам нужно строго приказать держать свои войска наготове. Тогда можно благополучно довести дело до конца.

Правило гласит: «Принимай капитуляцию как встречаешь врага».

85. Условия для войны

Поднимая войско в поход, надо принимать во внимание время. Начинать войну следует тогда, когда в неприятельском государстве правитель глуп, а дела в расстройстве, войско бесчинствует, а народ бедствует, достойных отправляют в ссылку, а невиновных казнят, в стране засуха или наводнение. Если в таких условиях начать военные действия, непременно одержишь победу.

Правило гласит: «Отправляйся в поход, сообразуясь с текущими обстоятельствами».

86. Личные решения на войне

Личные решения на войне означают: самому определять счастливые и несчастливые предзнаменования. Бывает, в походе случаются всякие чудесные события, и только полководец может объяснить их. Если рассуждать разумно и пресекать кривотолки, опираться на знания и разоблачать невежество, можно избежать трудностей.

Правило гласит: «Гони прочь смуту и сомнения, до самой смерти не подпускай их близко» («Сунь-цзы», гл. XI).

87. Трудности на войне

На войне полководец должен разделять радости и невзгоды своих подчиненных. Встретив опасность, не оставляй войска ради того, чтобы спастись самому и не старайся избежать трудностей в одиночку. Нужно делать все возможное, чтобы защитить своих воинов и жить с ними одной судьбой. Если поступать так, смогут ли воины забыть это?

Правило гласит: «Столкнувшись с опасностью и трудностями, не забывай своих воинов» («Сунь-цзы», гл. X).

88. Легкая война

Правило наступательной войны гласит, что тот, кто выбирает легкий путь, одержит верх над противником. Если неприятельские силы рассеяны по нескольким крепостям, то наверняка будут места для нападения, более или менее уязвимые. В таком случае следует обходить хорошо укрепленные местности и нападать там, где в обороне противника есть слабые места, избегать столкновения с крупными силами и наносить удары по малочисленным отрядам. Так можно обеспечить себе победу в военных действиях.

Правило гласит: «Искусный полководец побеждает там, где легко победить» («Сунь-цзы», гл. IV).

89. Отрава на войне

«Отрава на войне» означает не травить вражеских воинов ядом, а соблазнить их посулами большой выгоды. При столкновении с вражеским войском можно сразу же предложить им в дар коней и быков или драгоценности. Такие подношения ни в коем случае нельзя принимать. Тот, кто примет их, непременно будет побежден.

Правило гласит: «Отраву для воинов нельзя есть» («Сунь-цзы», гл. VII).

90. Отстранение от войны

Если начинаются военные действия, полезно присмотреться к поведению правителя соседнего царства и послать туда соглядатаев. Если соседний правитель замышляет что-то недоброе, нужно нанести по его владениям удар своими отборными силами и добиться желаемого.

Правило гласит: «Отстраняй от войны того, кто близок» («Сунь-цзы», гл. I).

91. Обман на войне

Если во время военных действий войска стоят друг против друга в укрепленных лагерях и тебе нужно нанести удар по противнику, следует расставить в зарослях кустарника и деревьев боевые знамена, будто там расположились воины, а самому ударить с того края, откуда противник не ждет нападения. Так можно добиться победы. Если же требуется отойти, следует выставить обманные укрепления, обозначая присутствие войск, а самому быстро отступить. В таком случае неприятель не осмелится начать преследование.

Правило гласит: «В зарослях сооружай больше укреплений, чтобы обмануть противника» («Сунь-цзы», гл. IX).

92. Военные действия в крайних обстоятельствах

Если собственные войска намного превосходят числом войска неприятеля, вражеские воины могут испугаться и броситься бежать с поля боя. В таком случае не следует их преследовать, ибо вражеские воины, попав в безвыходное положение, будут сражаться до конца. Нужно следовать за ними, сохраняя боевой строй. Так можно одержать большую победу.

Правило гласит: «Не старайся добить отчаявшегося врага» («Сунь-цзы», гл. VII).

93. Ветер и военные действия

Во время военных действий удобно нападать при попутном ветре, ибо так можно использовать силу ветра для нанесения удара. Но можно совершить неожиданное нападение и действуя против ветра. Так тоже можно обеспечить себе победу.

Правило гласит: «Когда ветер попутный, используй его силу для нападения; когда ветер встречный, твердо держи оборону» («Сунь-цзы», гл. I).

94. Военные действия в снегопад

Если во время боевых действий непрерывно идет дождь или снег и нельзя отчетливо наблюдать действия противника, можно ударить по нему из засады и так рассеять его.

Правило гласит: «Наноси удар там, где его не ждут».

95. Воодушевление на войне

Если во время военных действий собственное войско потерпело неудачу, нужно присмотреться к состоянию воинов. Если они не растеряли силу духа, можно снова вести их в бой. Но если они пали духом, следует воодушевить их и вести в бой лишь когда они будут готовы сражаться.

Правило гласит: «Ободряй воинов без устали; укрепляй их дух и давай им накопить силы» («Сунь-цзы», гл. XI).

96. Переписка на войне

Во время военных действий нельзя позволять воинам переписываться со своими домашними и встречаться со своими родственниками, ибо могут пойти пересуды, и в сердца людей закрадется сомнение.

Правило гласит: «Если обмениваться письмами, в сердцах поселится страх. Если встречаться с родственниками, помыслы переменятся».

97. Чуткость на войне

В военном искусстве главное – умение чутко откликаться на перемены обстановки и хорошее знание возможностей войск. Прежде чем начать маневр, оцени врага. Если противник не предпринимает действий, выжидай, а потом действуй сообразно его действиям. Так можно извлечь выгоду из любого положения.

Правило гласит: «Кто может одержать победу, следуя действиям противника, тот лучший из полководцев» («Сунь-цзы», гл. VI).

98. Страх на войне

На войне случается так, что воинами овладевает страх, и они отказываются идти вперед, услышав бой барабана, или устремляются назад еще до того, как зазвучат гонги. Нужно выбрать самого трусливого и казнить его, чтобы его смерть послужила предостережением для остальных. Если все войско объято страхом и невозможно предать смерти кого-то в отдельности, нужно показать воинам, что не боишься сам и объяснить им, в чем их польза, а в чем – вред. Если сам избежишь смерти, все войско успокоится.

Правило гласит: «Казни малодушных, чтобы пресечь страх. Если страх велик, тогда следует не казнить, а поступить смело самому и показать, как можно уцелеть» («Шесть секретов», гл. XXII).

99. Любовь к войне

Оружие – орудие ненависти; война – разбойничье дело. Поистине, к тому и другому прибегают лишь по необходимости. Нельзя допускать, чтобы большое государство с многочисленным населением погрязло в военных раздорах и в конце концов пришло к разорению и гибели. Тогда уже поздно будет горевать о прошлом. Но война – как пожар: оставишь по недосмотру тлеющую искру, и огонь сам загорится. Вести потом войны без конца – значит накликать на себя бесконечные несчастья.

Правило гласит: «Как бы ни было сильно государство, любовь к войне непременно его погубит».

100. Помнить о войне

Во времена мира не забывай о войне. Во времена порядка не забывай о смуте. Когда в Поднебесной спокойствие, нельзя забывать об оружии. Нужно в собственном сердце воспитывать гражданские доблести, а вовне совершенствовать вооружение. Во все времена года напоминай о военных делах, дабы показать, что в государстве не забывают о войне. Кто не забывает о войне, обучает народ военному делу.

Правило гласит: «Даже если в Поднебесной спокойствие, забыть о войне – значит обречь себя на гибель».

АФОРИЗМЫ О ВОЕННОМ ИСКУССТВЕ

Уклончивостью одолевай действие противника.

Тем, что находится вблизи, одолевай то, что устремляется далеко.

Используй свое преимущество там, где противник слаб.

Делай своей защитой нападение, а нападение одолевай защитой.

Строгостью побеждай расслабленность.

Голосом прикрывай свои действия.

Слабость выдавай за силу.

Натравливай врага на другого врага.

Умей яростью пугать противника.

Умей малыми силами окружать многочисленного врага.

Осмотрительностью побеждай небрежность.

Заманивай врага выгодой, побеждай его оружием.

Изматывай противника своей уклончивостью.

Если ты силен, кажись слабым, а если слаб, кажись сильным. Будучи слабым, умей показать себя еще более слабым.

Умей казаться слабым, когда слаб, и сильным, когда силен.

На войне побеждают благодаря спокойствию.

На войне одерживают верх благодаря хитрости.

На войне ценнее всего сообразительность.

Не давай врагу воспользоваться благоприятным случаем.

Позволяй утомленному противнику напасть.

Умей нападать, воспользовавшись слабостью противника.

Используй лазутчиков, чтобы составить план нападения.

Высылай лучших воинов разведать силы противника.

Наступай стремительно и без задержек.

Бегущего врага не преследуй слишком напористо.

Не веди наступление на высокие горы.

Не пытайся противостоять лучшим воинам противника.

Не ввязывайся в ожесточенную битву.

Выстраивай позиции так, чтобы было удобно воевать.

Нападай на противника там, где он не готов дать отпор и там, где он не может обороняться.

Нападай только тогда, когда уверен в успехе.

Не организовывай оборону там, где противник обязательно должен напасть.

Окружив противника, оставляй ему проход для отступления.

Окружив город, отрежь все пути его снабжения.

На войне побеждает тот, кто умеет принимать необычные решения.

Умей заманить противника подальше на свою территорию.

Заманивай противника, прикинувшись побежденным.

Делай ложные маневры, чтобы обмануть врага.

Уничтожай врага, ввергнув своих воинов в ярость.

Умей поражения превращать в успех.

Добивайся победы, следуя действиям противника.

Когда трудно, отступай. Когда знаешь, что можно, наступай.

Сковав левый фланг противника, нападай на его правый фланг.

Кто умеет разгадать план противника, тот лучший полководец.

Не спеши действовать.

Умей разбить передовой отряд противника.

Первым делом нападай на слабейшего из врагов.

Сначала напугай, потом действуй.

Когда слаб, показывай, что силен. Когда силен, показывай, что слаб.

Ястреб сидит так, словно он спит. Тигр ходит так, словно он болен. Поэтому они и могут схватить добычу.

Умей добиваться преимущества, показывая свою слабость.

Пускай стрелы направо и налево.

Накапливай силы и жди, когда противник выдохнется.

Пугай на востоке, а нападай на западе. Воюй по правилам, а победы добивайся неожиданным приемом.

Укройся за прочными стенами, а земли вокруг преврати в голую степь.

Если противник выдвинулся вперед, нападай на него тоже.

Воспользуйся трудами противника, чтобы самому избежать трудов.

Согласованно применяй открытое и тайное нападения.

Одержав победу, веди себя так, словно ее не было.

Там, где опасность, действуй стремительно.

Нападай со всех сторон малыми отрядами, не давая противнику понять, где скрыты главные силы. Это называется «войной воробьев».

Ловя разбойников, первым делом лови их главаря.

Заставляй противника обнаружить себя, а сам себя не обнаруживай.

Умей вести других и не позволяй другим вести тебя.

Сначала обеспечь себе победу, а потом начинай войну.

В войне важна победа, а не продолжительность.

Вступив в войну, начинай там, где легко одержать победу.

Тесни противника и спереди и сзади, гони его и справа, и слева.

Нападай с той стороны, откуда тебя не ждут. Атакуй там, где противник не готов к отражению атаки.

Сначала сам займи неуязвимую позицию, а потом дождись, когда противник займет уязвимую позицию.

Когда хочешь скрыть свои настоящие силы, разворачивай знамена и бей в барабаны.

Чтобы узнать, где можно пройти, брось на пробу камень. Никогда не упускай благоприятного момента.

Если не можешь справиться с противником, умей избежать столкновения.

Если в противоборстве возникает новая угроза, умей противостоять ей.

Изучая других, умей познавать себя.

Преследуя противника, не давай ему передышки, но не заходи далеко в незнакомое место.

Не позволяй воинам иметь сношения с родными и близкими.

В свете собственных намерений оценивай намерения противника. В свете собственных возможностей оценивай возможности противника.

Делай так, чтобы, ударив вполсилы, можно было добиться вдвое большей выгоды.

Победы добивайся молниеносным ударом.

Наноси удар там, где противник слаб. Избегай столкновения там, где он силен.

Нападай так, чтобы сильно напугать противника, и избегай нападений, которые не дадут такого эффекта.

Коли хорошо подготовился к войне, не будет поводов горевать.

Действуй во всех направлениях, чтобы сбить противника с толку.

Одержав победу, держись так, словно только что начал воевать.

Увидев пустоту у противника, немедленно наноси туда удар.

Выступай вперед с быстротой летящей стрелы.

Кто добивается побочной выгоды, пожалеет об этом.

Сила войск не бывает неизменной.

Когда воинам некуда бежать, на них можно положиться.

Воины ценны не числом, а умением.

Узнавай, где противник силен, а где слаб, и нападай там, где он уязвим.

Подготовившись к бою, покажись противнику беспечным.

Когда неприятель падает духом, собственные войска воодушевляются.

Обеспечивая себе преимущество, дожидайся благоприятного момента.

Всякий куст и всякое дерево могут быть воином.

Одерживай победу так, чтобы она была незаметна.

Воздвигай для противника завалы, создавай ему преграды.

Не позволяй горам и долинам таить угрозу для тебя.

Окружив противника, отрежь пути его снабжения.

Пользуйся разрывами в построении неприятеля.

Углубившись во вражескую территорию, собери войска воедино.

Если война затягивается, строй дома и распахивай поля.

С противником сближайся медленно, а нападай на него быстро.

Коли вынул меч, пускай его в дело.

Скрывай свои цели и копи оружие.

Раздел третий

ЭПИЛОГ

Вместо послесловия

Уроки китайской стратегии

Жизненная философия китайцев по сути своей стратагемна; она стремится превратить жизнь человека в стратегию, причем стратегию не просто достижения той или иной цели, а, так сказать, абсолютную и всеобщую, применимую решительно во всех жизненных ситуациях, всех «моментах жизни». Речь идет об использовании всего потенциала наличных сил и обстоятельств. Мудрость этой стратегии основывается на парадоксальной, но, по сути, очень простой истине о том, что полнота присутствия, сам предел явленности остается недоступным для любой частной «точки зрения» и, следовательно, до тех пор, пока мы имеем «свой» взгляд на вещи, для нас будет существовать различие между внешним и внутренним. Поэтому главный символ сознания в китайской традиции – чистое зеркало, которое выявляет все сущее, «дает быть» всему, но само вечно отсутствует в мире, не имеет своей идеи или формы. Живущий чистым динамизмом Великого Пути «вбирает в себя» или, что то же самое, охватывает собой все внешнее и пребывает в сокровенной, темной (сюань, мин), истинно символической глубине опыта. «В лучах Дао» все явленное ничего не выражает и не обозначает; это только экран, на котором пляшут прозрачные тени, радужные отблески истины. Но мудрому ведом бесконечно действенный покой, отсутствующий в этом вселенском танце вещей. Он знает свое незнание…

«Мудрый не отличается от обыкновенных людей в том, что ест, думает и разговаривает. А в том, что мудрый не ест, не думает и не говорит, он отличается от обыкновенных людей».

Даосский трактат «Гуань Инь-цзы», VIII в.

Легко видеть практические следствия подобной жизненной позиции. Мудрый отстраняется от мира, не отрицая его и не считая иллюзией; он, по словам даосских учителей, «хоронит себя среди людей». Все внешнее для него – чужое, постороннее. Но он и не ищет другого мира, а продолжает жить и действовать в этой «обыденной действительности», окружающей его. Он даже не имеет точки опоры, чтобы перевернуть мир. Он воздействует изнутри, то есть напрямую, и о его действии можно узнать только по его плодам. Имманентность природы для него – последняя истина. «Четыре ноги и хвост у буйвола – вот что такое небесное».

«Когда человек претворяет свой путь, путь Неба осуществится сам собою», говорят в Китае. Мир, выявленный жестом самоотстранения мудреца, блестит и переливается всеми красками жизни, существует сам по себе, но течение событий в нем непостижимым образом откликается бесстрастной воле того, кто прозрел внутреннее совершенство всех вещей. Позднейшие знатоки стратегии, среди них неизвестные авторы собрания тридцати шести стратагем, нередко искали ключ к пониманию связи вещей в таинственных комбинациях чисел и символов, содержащихся в древнем китайском каноне «Книга Перемен»; комбинациях совершенно объективных и всеобщих, но на удивление часто совпадающих с движениями человеческого духа.

Таким образом, искусство стратагем предлагает хотя и своеобразный, но по-своему очень последовательный и практичный взгляд на вещи, который годится для всех ситуаций; взгляд безупречно трезвый и разумный и тем не менее отнюдь не чуждый… по-детски веселому отношению к миру. Если подыскивать понятие, способное определить сущность отмеченного выше символического, неопознаваемого в своей универсальности действия, «действия без действия», следовало бы остановиться на понятии игры. Примечательно, что в древнекитайском языке (например, у Конфуция) слово «игра» (ю) обозначало всякое занятие или искусство. У даосов игра есть органическое свойство мудрости, непременное условие испытываемой мудрым «небесной радости». Игра предполагает отстраненность от мотивов и целей совершаемых действий и, следовательно, требует от играющего полного спокойствия духа. Более того, у игры, как хорошо знают театральные актеры, свои законы: чем больше играющий отделяет себя от своей роли, тем более он покоен, тем более способен погрузиться в сокровенные глубины своей души и почувствовать себя свободным от всяких ролей и, следовательно… свободным быть кем угодно! Игра – источник самой чистой и безмятежной радости духа. И не в последнюю очередь потому, что в игре, как известно каждому, мы можем быть более искренними, чем в так называемой «реальной жизни». Пафос игры неожиданно обнажает условность любых норм поведения и, более того, предвзятость наших представлений о самих себе.

Вот некоторые результаты игрового отношения к действительности.

Во-первых, для мудрого игра интересна не просто как чистое действие случая, то есть не азартом, а напротив, как школа успокоения и умиротворения духа и, следовательно, духовного совершенствования.

Это означает, во-вторых, что тот, кто играет всерьез и воистину, способен быть господином этой жизни. Китайцы любили сравнивать жизнь с кукольным представлением, где мудрый человек умеет быть кукловодом, а глупцу достается роль куклы.

В-третьих, презумпция игрового характера бытия оправдывает чисто объективистский подход к жизни с его отвлеченностью от чувственных переживаний, трезвым расчетом, равнодушием к бытовой морали.

Задумываясь над значением игры в человеческой жизни, мы легко придем к выводу, что игра отличается от «серьезного» поведения не содержанием и даже не способом действия, а только нашим отношением к действительности. Она есть в своем роде радикальный способ совмещения нашего внутреннего мира с «объективной действительностью», при котором одно не подменяет другое. Так сон не отрицает явь, явь не отрицает сон, но одно немыслимо и невозможно без другого. Одно, скорее, служит скрытой причиной для другого… И потому игра, в сущности, принадлежит виртуальному пространству, в котором мы способны предвосхищать события, созерцать вещи в момент их рождения. В китайских романах полководцы часто меряются силами, лишь демонстрируя свое знание законов построения войск или применения стратагем: чтобы победить, им нет нужды устраивать настоящее сражение. Так два опытных борца, взглянув друг на друга, способны предугадать исход поединка. Мудрому, чтобы увидеть истину, достаточно самого смутного намека…

Игра снимает раскол мира на субъект и объект, превращая мир в бескрайнее поле взаимодействия сил, где все связано со всем, где мое я – мое истинное я – вмещает в себя весь мир и обретает способность сердцем чувствовать

И горний ангелов полет,

И гад морских подземный ход,

И дольней лозы прозябанье…

Игра предполагает необыкновенную чувствительность: умение со-пере-живать со всем сущим и одновременно сознавать пределы существования. В игре нет никакой идеи, налагаемой на мир. Она требует «жить моментом», неисчерпаемым разнообразием жизненных мгновений и, значит, жить воистину, избегая зависимости от умственных абстракций. Тирании абстракций – неизбежно словесной – китайцы противопоставляли молчаливое доверие к потоку жизни, каждое мгновение ставящему нас перед бездной «тысячи превращений, десяти тысяч перемен».

Китайская мудрость – это наука бодрствования духа, чуткого отслеживания «текущего момента». Ее главный вопрос – не что, даже не как, но – когда? Когда действовать и когда хранить покой? Когда «быть» и когда «не быть»? Ключевые понятия китайской мысли – это «случай», который в жизни мудрого оказывается неизменной судьбой; всеобъятная «сила ситуации», которая без видимого воздействия направляет движение всего мира; «сокрытый импульс» жизни, определяющий изнутри природу каждой вещи. Знаменитые «китайские церемонии», многозначительная торжественность жеста были способом такой виртуально-игровой коммуникации, подразумеваемой стратагемным подходом к жизни. Коммуникации в безмолвии, где единичное сходится со всеобщим. Все, на что мог надеяться гениальный человек в Китае, – это «счастливый случай», позволяющий претворить свою судьбу, реализовать себя без остатка.

«Случай предоставляется нам лишь раз в день, в месяц, в год, в десять лет, в сто лет, – писал в XVII веке ученый Тан Чжэнь. – Вот почему нужно быть готовым не упустить его. Даже если этот случай откроется нам за едой, нужно тотчас бросить свои палочки и выбежать из-за стола. Ибо может статься, что, когда мы закончим трапезу, случай уже ускользнет от нас…

Случай – это встреча человека с его судьбой, и мгновение, в которое решается, быть победе или поражению…»

Быть мудрым по-китайски – значит просто уметь все делать вовремя, без остатка переносить себя в целокупное движение жизни и тем самым, как ни странно, не выдавать своего присутствия, быть «некоронованным повелителем» мира, «драконом, сокрытым в облаках». Или, как резонно замечает автор «Тридцати шести стратагем», «все обнажить – значит все утаить».

Чтобы жить чистой текучестью жизни, не требуется знаний. Здесь потребно, повторим еще раз, только доверие к жизни и, следовательно, безыскусность и целомудрие духа. Это доверие заявляет о себе в свойственном китайцам необыкновенном внимании к природе вещей, к малейшим нюансам жизненного опыта, в их умении довольствоваться малым и находить радость в, казалось бы, несущественных мелочах жизни. С этим доверием к жизни связана и глубоко укоренившаяся вера китайцев в то, что человеческое сердце, если его не волновать нарочно, «само по себе станет покойным и чистым», и в нем сама собою проявится глубочайшая правда бытия. Одним словом, миссия человека как «самого духовного существа в мире» (традиционное определение человека в Китае) состоит в том, чтобы предоставить всему сущему в мире быть тем, что оно есть: истинным господином жизни способен стать лишь тот, кто не командует жизнью, не пытается привести ее в соответствие со своими частными представлениями. Вот резюме слишком древней и потому уже бесхитростной мудрости Китая: чтобы стать господином жизни, нужно просто позволить жизни быть…

И поскольку китайцы инстинктивно презирают абстракции, они готовы пользоваться ими весьма произвольно и даже цинично в качестве фиктивного обоснования своих действий или прикрытия своих истинных замыслов.

Доверие к жизни предполагает, что мы должны довериться тому «избытку» жизненного опыта в нас, который нельзя перевести в идеи, понятия или представления. Жить таким доверием – значит постоянно устремляться за пределы своего понимания в неизведанную, принципиально не-понятную полноту нашего опыта. Таковы предпосылки двух фундаментальных категорий китайской мысли: понятия Дао, которое означает буквально Путь, и понятия Пустоты, которое на самом деле служит обозначением непостижимой, но все вмещающей в себя полноты бытия. Китайская мудрость есть именно Путь как правильная ориентация в потоке жизненных превращений, и притом ориентация – по определению совершенно безыскусная! – на предельную целостность бытия. Поэтому Великий Путь, согласно традиционным определениям, «крайне прост и легок» и «не терпит, мудрствования». Другими словами, для китайца мудрость в конечном счете совпадает с абсолютно естественным течением самой жизни. Но человек должен осветить жизнь духовным светом сердца, приведенного к «покою пустоты».

Здесь нужно отметить одно существенное, но до сих пор неосознанное различие между цивилизациями Запада и Китая. Если в Европе философская мысль всегда считала своей задачей выявление и исследование предметного содержания сознания, то китайские «немудрствующие мудрецы» (отнюдь не интеллектуалы-философы) избрали предметом своих размышлений сами пределы сознания. Иначе говоря, их интересовало не содержание сознания, не вопросы о том, что такое человек и мир, а то, что происходит с сознанием, когда оно достигает своего предела и, следовательно, превращается в нечто иное. Для них бытие каждой вещи удостоверялось, как ни странно, актом ее трансформации, «самоупразднения».

В китайской традиции реальность – это не субстанция, не идея, не статичный космос, но «бездна превращений», чистая текучесть Хаоса без начала и конца, без идеи и формы и в конце концов – сам момент сообщительности, «хаотически-смутного» смешения всего и вся. В китайской картине мира всякая вещь ценна лишь ее соотнесенностью с чем-то другим. Притом в этом моменте сообщительности уже нет ни этой вещи, ни «другого»: в нем, как говорили китайские учителя, мое я и мир, субъект и объект взаимно «опустошают» себя, или «забывают друг о друге». Психологически пребывание в этом состоянии соответствует погружению в стихию летучих грез, полной безмятежности и свободе духа (отсюда, несомненно, восприимчивость китайцев к действию такого галлюциногена, как опиум).

Мир бодрствующего сердца по-китайски есть пространство сообщительности разных «жизненных миров», преемственность в переменах и, стало быть, сокровенная преемственность. Постижение реальности соответствует здесь открытию присутствия «вечно Другого», которое по определению предшествует всем нашим мыслям и чувствам. Отсюда совершенно искреннее преклонение китайцев перед «древностью», то есть тем, что предшествовало нашей жизни. Человек для китайцев никогда не есть индивид (то есть «неделимый»), некая внутренне однородная и уникальная личность. Он всегда дан как иерархическая структура – сцепление «предшествующего» и «последующего», отца и сына, учителя и ученика, знающего и незнающего и т. д.

Понятно теперь, почему китайцы столь высоко ценили искусство военной стратегии: можно ли найти лучший повод для воспитания в себе чувства сообщительности, глубинного единения с враждебной средой, в конечном счете с тем, что несет смерть. О да! Умеющий жить всепокоряющей «силой жизни» должен полюбить и свою смерть. Как говорили старые китайские мастера кулачного боя, «наноси удар так, словно целуешь любимую женщину»… Но сердце бодрствует не просто для того, чтобы быть вместе, но чтобы знать, чувствовать, переживать границу всякого состояния, всякого видения. Обман неизбежен, ибо пустота никогда не станет чем-то предметным, правда никогда не будет высказана. Мудрый живет обманом, потому что ни к чему не привязан. Но, напомним, когда нет ничего, кроме обмана, обман становится истиной. Мудрость китайских стратагем и есть не что иное, как способность жить абсолютной подлинностью обмана…

Пустота как предельная реальность мироздания предваряет, предвосхищает все сущее, не будучи сама сущностью. Китайцы уподобляли ее чистому зеркалу, которое не существует вне вещей, но и не тождественно им. Пустота – это символическая реальность, которая прикровенно содержит в себе всю полноту жизненных свойств мироздания, представляет собой как бы семя, завязь всякого бытия. Мудрый потому и может управлять миром, что постигает семена вещей, прозревает события еще до того, как они обретут зримый облик. Он живет внутренним и, ничего не ведая о мире, действует безошибочно, ибо, «забыв о мире», постигает сердцем сокровенный импульс жизни. Но что может знать об этом толпа, которая судит по внешним явлениям?

Ясно, что китайцы должны иметь чисто прагматический интерес к предметному и, в частности, научно-техническому знанию о мире, которое порождает технику орудий (в чем так преуспел Запад). Они сильны своим интуитивным знанием того, что они называли «техникой сердца», то есть искусством вселенской сообщительности вещей, научающей людей понимать друг друга и сотрудничать, даже не обозначая своих идей (крайним примером такого «понимания без понимания» для китайцев служили отношения матери и младенца, каковые и представали для них образцом идеальных отношений вообще). И нетрудно заметить, что китайские стратагемы – это всегда искусство интимного понимания противника.

Европейцы, знакомясь с китайскими стратагемами, часто бывают смущены моральной стороной вопроса. Позволительно ли строить свой успех на обмане других? В контексте стратагемного мышления этот вопрос разрешается очень просто: победа в поединке хороша уже потому, что достается достойнейшему – тому, кто видит больше и дальше своего соперника, кто стяжал «полноту сердечного понимания». В свете науки стратагем победитель так же морален, как врач, заставляющий больного страдать ради его исцеления. Так стратагемы оказываются самым точным судьей духовного, а значит, нравственного совершенства личности. Их применение требует способности, как говорили в Китае, «идти срединным путем», претворить в себе высшую гармонию и покой духа. Но полнота постижения, позволяющая «владеть ситуацией», остается сокрытой от постороннего взора. Истинный царь невидим миру.

Вот несколько важных особенностей практической этики и общественного уклада, которые непосредственно вытекают из сказанного выше о китайской науке стратагем:

1. Китайцы почти инстинктивно стремятся разделить свою жизнь и свое знание, в том числе и представление о самих себе, на два аспекта: «внутренний» и «внешний». В области этики последний соответствует знаменитым на весь мир китайским понятиям «церемонии» и «лица». Значение этих понятий определяется тем, что для китайцев личность есть то, чем она является для других. Лицо есть знак социальных претензий человека и, главное, признания этих претензий другими. Лицо (в отличие, скажем, от чести европейского аристократа) есть качество приобретенное, и его можно потерять помимо своей воли – достаточно окружающим вести себя так, словно они не признают статус данного лица. Отсюда традиционные для китайских нравов презумпция виновности (человек, обвиненный публично, не имел права не признавать своей вины) и постоянный страх потерять лицо, выражавшийся, помимо прочего, в требовании иметь «смиренный вид», «все хорошее относить на счет других, все дурное относить на свой счет». Знаменитые «китайские церемонии» с их наигранной скромностью и уступчивостью были, конечно, средством взаимного поддержания лица в китайском обществе. Другим любопытным проявлением той же «церемонности» оказывается присущий китайцам страх обнаружить свое незнание того или иного предмета, доходящий, к примеру, до того, что китаец никогда не признается в том, что не знает маршрута, о котором его спрашивает случайный уличный прохожий.

2. Забота о сохранении лица сопрягается в китайце с исключительным вниманием к телесным корням своего опыта – прообразу мистической глубины Сердца (собственно, понятие индивидуального я в Китае и обозначалось словом «тело»). Китайское «сердечное бдение» подразумевает высвобождение телесной интуиции и, следовательно, отдохновение души. Оттого же в китайцах церемонность сочетается с необычайной непринужденностью в быту. Удовольствия тела, обретаемые воистину через воздержание, для китайцев только и придают жизни смысл; китайский мудрец «вскармливает свою жизненность».

3. Тот же параллелизм «внутреннего» и «внешнего» распространяется и на общественную жизнь китайцев. Официальная идеология соответствует «лицу» всего китайского общества, но она, в сущности, служит лишь прикрытию его действительных, вполне материальных удовольствий. Официальные институты обязательно имеют свои теневые параллели, обычно воспроизводящие родственные, реже – религиозные (как в народных сектах), школьные или дружеские связи. Наличие параллельных структур – официальной и теневой – делает весьма запутанным вопрос о границах компетенции того или иного лица и об источнике власти в целом. Не будет преувеличением сказать, что китайцы постоянно живут в этой атмосфере неопределенности и, более того, охотно укрепляют ее, ибо такое положение дел соответствует глубинным посылкам их миросозерцания. Одной из излюбленных фраз китайцев (а также их учеников японцев) является суждение о том, что такой-то вопрос «очень сложен» и его «нужно исследовать» и что, наконец, сами китайцы – «очень сложные люди».

4. Власть в Китае проистекает из способности «сделать паузу», сделать символический жест, который означает открыть себя открытости бытия, принять ситуацию во всей ее неопределенности. Нетрудно видеть, что такого рода внешняя уступчивость, само-отсутствие таят в себе предельную жесткость и непреклонность. Поэтому власти в Китае обязательно сопутствует тайна. Политика видимая – это всегда дымовая завеса; она формируется тем самым «церемониалом», который призван прикрывать «внутренние» интересы. (Здесь нет цинизма хотя бы потому, что отмеченное выше самоустранение мудрого есть акт подлинного подвижничества.) Искусным политиком слывет тот, кто умеет сполна выстроить оба ряда своей деятельности – внешний и внутренний. Мудрого политика китайцы любили уподоблять зеркалу, которое выявляет все вещи, никак себя не выказывая. Соответственно, главным свойством правителя считалась так называемая «добродетель», которая на самом деле обозначала не соблюдение условностей обыденной морали, а жизненную мощь, полноту жизненных свойств той или иной ситуации. Человек «добродетели», по представлениям китайцев, без усилия побуждает других повиноваться ему, и именно потому, что сам не живет «для себя», но целиком погружен в поток вселенской сообщительности Сердца. Разумеется, видимая скромность, неприметность человека и есть лучший знак власти. Как гласит старинная китайская поговорка, «настоящий человек не показывает себя, а кто показывает себя, не настоящий человек». Мудрость китайских стратагем в последней ее глубине – это бесконечно действенный покой.

В области же военного искусства описанные выше черты китайского миросозерцания проявились в следующих основных принципах:

ПЕРВОЕ. Тщательная подготовка к любому столкновению, включая получение как можно более полной информации о состоянии предполагаемого противника. Отсюда огромное внимание, уделяемое китайскими стратегами сбору разведывательных данных, который можно считать внешним, материальным коррелятом духовной сверхчувствительности мудрого правителя. Разумеется, приготовления к войне должны проходить в полной тайне и сопровождаться преднамеренной публичной дезинформацией, призванной усыпить бдительность неприятеля. Поскольку в китайской войне-игре скрытность сопутствует любому действию и цель никогда не соответствует средствам, любой обманный маневр вплоть до клятвенных заверений в дружбе вполне допустим и даже необходим – ведь речь идет об отношениях с врагом. Победоносная атака есть лишь мгновенное завершение длительных и методичных усилий. «Начинай войну только тогда, когда успех обеспечен», – гласит золотое правило китайской стратегии.

ВТОРОЕ. Избегание любого внешнего противостояния, заменяемого принципом следования (инь, шунь, сюнь и проч.) Понятие церемонии, церемонности – центральное в китайской культуре – запрещает любое открытое проявление агрессии. Последняя сублимируется в стилизованный жест, миметический танец, наподобие тех, которые составляют сущность игры китайского актера в традиционном театре. Впрочем, кто поручится, что актер в действительности не имитирует, не «играет» агрессию? В любом случае умение одержать победу, не предпринимая военных действий, вообще как бы не делая никаких усилий, – вершина стратегического искусства в китайском понимании. Она есть результат умения «владеть силой обстоятельств». Победа не может быть поводом для шумных празднеств уже потому, что она достигается незаметно для стороннего взгляда – или не достигается вовсе. Подлинная метаморфоза, настоящее событие всегда происходят незаметно и не могут быть предметом отвлеченного знания.

ТРЕТЬЕ. Так называемое «следование силе обстоятельств», отличающее мудрого стратега, означает на самом деле не пассивность и тем более духовную косность, а напротив, чуткое внимание неустанно бодрствующего или, лучше сказать, извечно пробуждающегося духа. Это следование предполагает способность прозревать «семена» всего сущего, схватывать вещи в момент их рождения и, в частности, постигать источник душевных движений в человеке еще до того, как они проявятся вовне. (Вспомним, что действие Пути – это перемены, которые исчезают прежде, чем обретут видимую форму.) Как мы знаем, мудрец умеет «быть таким, каким он был до своего появления на свет». Отсюда еще одно золотое правило китайской военной науки, которое гласит: «Противник не двигается, и я не двигаюсь. Противник двинулся – а я двинулся прежде него». Китайская стратегия потому и толкует о «войне без боевых действий», что для нее всякое осмысленное противодействие неприятелю носит характер упреждения. Мудрый пресекает агрессивные действия окружающих еще до того, как они проявятся.

ЧЕТВЕРТОЕ. Всякая стратегия основывается на принципе «одной (то есть сплошной) перемены», непрерывного обновления. Мудрый стратег постоянно опережает противника в своих маневрах, его подлинная диспозиция всегда есть нечто большее, чем предполагаемая «данность» позиции. Согласно теоретику военного искусства Цзе Сюаню (XVII в.), «единое» в боевых действиях никогда не должно быть чем-то «одним», всегда себе равным, но обязательно должно быть одновременно «чем-то большим» или «чем-то меньшим». Подлинное единое, согласно разъяснению Цзе Сюаня, – это единица, добавленная к любому наличному числу, оно знаменует превращение двух в три, трех – в четыре и т. д. Поэтому действия искусного стратега на войне представляют собой «тень, отбрасываемую тенью», так что любому действию неизбежно сопутствует определенный обманный маневр. Все это означает также, что искусный стратег разлагает каждый свой маневр на цепь крайне мелких, частных, почти незаметных поступков, так что становится невозможно заметить его начало и конец. Оттого же, как уже не раз говорилось, победа в военных действиях – отнюдь не повод для триумфа. Напротив, она требует усиления бдительности. Оружие вообще применяется только «по случаю», в момент (хорошо подготовленной) крайней необходимости. Поэтому умелый стратег вовсе не выглядит воинственным.

ПЯТОЕ. Придание абсолютной, самодостаточной ценности единичным событиям. Собственно, Великий Путь и есть не что иное, как чистое событие, событийность жизни, которая превосходит понятие закона, управляющего явлениями. Событие – это альфа и омега китайской политики, в которой принцип неопределенности и непредсказуемости бытия как бездны перемен оправдывает абсолютную власть правителя. Жить сообразно Великому Пути означает чистую практику, «действенность без действия», в которой, как уже говорилось, все сущее «убирается», рассеивается – вовлекаясь в безбрежный поток жизни. Так происходит реализация символов. Такая жизнь, если воспользоваться классическим образом Конфуция, подобна ветру, который, несмотря на свою мягкость, без усилия гнет траву. (Позднее Чжуан-цзы воздаст хвалу ветру за его способность побеждать, всегда уступая, или, говоря словами даосского мудреца, «превращать множество не-побед в одну большую победу».) Приверженность китайцев идее такой чистой, или чисто символической практики доходит до того, что в некоторых школах кулачного искусства, притом из числа наиболее древних и авторитетных – например, Мэйхуачжуан («Школа Сливового Цветка»), Уцзицюань («Кулак Беспредельного»), насколько мне известно, вообще не существует преданий об основоположнике школы.

ШЕСТОЕ. Допущение сокрытой глубины, «второго дна» видимых событий. В китайской теории стратегии обман, хитрость с необходимостью сопутствуют каждому действию, как тень сопровождает тело, а эхо – звук. Если все внешнее есть только видимость, истинное должно представать как ложное. Таков способ, и притом единственно возможный, признания наличия символической глубины опыта. Военные теоретики Китая учат тонко и разнообразно применять обман в политике и на войне: можно свою слабость выдавать за силу, чтобы не дать неприятелю воспользоваться своим преимуществом, а можно и не скрывать своих действительно сильных или даже слабых мест, желая внушить противнику, что перед ним ловушка.

Таковы основные положения китайской стратегии. Они выражены в простых и непритязательных, как шеренги марширующего войска, правилах и формулах. Но в них есть своя прихотливая глубина, своя тонкость, знание которых учит мудрости одерживать победы без боя. Эта мудрость равнозначна полноте знания подробностей жизни, в которой внезапно открывается некое внутреннее, непостижимое для постороннего взора понимание. Накопление знания само по себе было бы великим проклятьем для человечества, если бы оно не обещало качественного прорыва в видении мира. Но расширение знания требует возрастания духа. С этой точки зрения традиция китайской стратегии может оказаться очень полезной для нынешней «информационной цивилизации». Вопрос в том, сможет ли современный человек быть достойным ее заветов.

Основные понятия китайской стратегии

ВЭНЬ. Культурное начало в человеке, предполагающее ученость, воспитанность, хороший вкус, способность мирно разрешать конфликты и гармонизировать отношения между людьми. Корень вэнь – в умении следовать мировому круговороту вещей, без принуждения распространяя свою власть над миром, поэтому в китайской стратегии вэнь является условием успешного осуществления всех военных операций. В школах китайского кулачного искусства понятие вэнь относится к практике духовного подвижничества и даруемым ею как бы сверхъестественным способностям: умению общаться с духами, предсказывать судьбу, лечить на расстоянии и т. д. В этом смысле вэнь в китайской иерархии ценностей стоит выше «воинского начала», соответствующего в даосских школах боевых искусств начальной стадии обучения.

ДАО. Всеобщий принцип мировых превращений, определяющий соотношение различных планов и процессов бытия – развертывания и свертывания, присутствия и отсутствия, усиления и ослабления и т. д. В этом качестве оно выступает также как принцип связи мира явленного и сокрытого, действительного и символического измерений, как «путь всех путей» (дао и означает буквально путь). Естественно, что в китайских текстах термин дао, насколько он связан с пониманием и самопознанием человека, может иметь также значение «истина», «мудрость», «праведный путь». В русском переводе китайских текстов термин дао ввиду его многозначности обычно дается в транскрипции, но в отдельных случаях, особенно когда речь идет о духовном совершенствовании, он передается словом Путь.

ДЭ. Внутреннее совершенство вещи, полнота ее жизненных свойств, обретаемая в символической перспективе творческих метаморфоз одухотворенной жизни как процесса самовосполнения бытия. В этом качестве дэ фактически имеет значение благой силы, необоримой «силы перемен» Дао и обладает качественной определенностью; у каждой вещи, каждого явления есть свое индивидуальное дэ. Общепринятое в европейской литературе толкование дэ как «добродетели» чрезмерно морализирует это понятие. Тем не менее переводчик счел возможным в ряде случаев воспользоваться термином «добродетель», памятуя о том, что это русское слово, как и латинское virtus, включает в себя деятельный, активный аспект. Необходимо также помнить, что в китайском контексте «благая сила» наделена не столько натуралистическим, сколько символическим значением: ее действие не имеет физических, предметных характеристик.

СИН. Форма, пространственная конфигурация, применительно к военному делу – диспозиция войска, которая включает в себя как его расположение, так и построение. Это понятие находится в тесной связи с понятием «потенциала», «силы обстоятельств» (ши).

СЮЙ. «Пустота», то есть отсутствие реальной силы в той или иной диспозиции, построении или маневре войска. Вместе с противоположным ему и взаимозамещаемым с ним понятием «наполненности» (ши) образует круговорот стратегического действия, который превращает стратегию, по определению Сунь-цзы, в «путь обмана».

ТЯНЬ. Символическая перспектива мировых метаморфоз, взаимозамещения присутствия и отсутствия, в пределе своем сливающаяся с «наполненной пустотой» животворной Утробы Бытия. Физический аналог этой всеобъятной пустоты – небесный свод (таково буквальное значение термина тянь). Отождествление тянь с физической природой, распространенное в отечественной литературе, грубо искажает смысл китайского понятия, поскольку применительно к тянь можно говорить, да и то с известными оговорками, только о «творящей природе», natura naturans. Тенденция к отождествлению «небесного» с биологической данностью жизни, постоянно наблюдаемая в истории китайской мысли, основывается на использовании физического мира как метафоры символического вследствие невозможности приписать Небу какую-либо метафизическую сущность. В целом китайское «Небо» есть сокровенный источник жизни и принадлежит «внутреннему» измерению бытия, или символической матрице опыта. Знак тянь образует ряд важных двухсловных понятий, таких как «небесная истина» (тянь ли), «небесный движитель» (тянь цзи) и др.

ЦЗИ. Внутренний импульс жизни и жизненного роста, символически заключающий в себе полноту бытия вещей и в этом смысле напоминающий понятие энтелехии в философии Аристотеля. Подобно самому Дао, этот «жизненный импульс» вовлечен в поток перемен, и с каждым мгновением получает новое качество. Исходное значение данного знака – спусковой механизм, пружина арбалета, что сближает его с понятием вектора силы: арбалет с взведенным пусковым механизмом выражает идею нацеленности в действии силы. Кроме того, этимология термина цзи напоминает об отсутствии в китайской мысли различения между механической и органической природой. Часто употребляется в словосочетаниях шэн цзи – «жизненный импульс», тянь цзи – «небесный импульс», сюань цзи – «сокровенный импульс» или шэнь цзи – «глубинный импульс». В китайской стратегии познание «жизненной», или «внутренней пружины» и приобщение к ее действию является обязательным условием успеха любого действия. В сочинениях китайских стратегов термин цзи нередко имеет значение благоприятного момента для действия.

ЧЖИ. Знание – главное свойство искусного стратега. В китайской традиции различается два очень разных вида знания: объективированное, предметное, аналитическое, «доступное накоплению» и внутреннее, интуитивное, целостное, прикровенное, «идущее от жизни». В канонах даосизма и в меньшей степени в военной стратегии эти две разновидности знания обозначаются разными иероглифами, хотя имеют сходное начертание и читаются одинаково. В китайской стратегии внешнее и условное «знание обстоятельств» служит основой и условием для обретения внутреннего и абсолютного «знания силы обстоятельств».

ЦИ. (1) Единая духовно-материальная субстанция мироздания, одновременно materia prima китайской космологии и жизненная энергия, энергетическая конфигурация всего сущего. Будучи материальным субстратом всякого тела, ци вместе с тем включает в себя психосоматический и субъективный аспекты, обозначая в этом качестве темперамент, духовное состояние, а также соматические свойства жизненных органов. В частности, физиологические процессы трактуются китайской медициной как взаимодействие различных видов ци, соответствующих функциональным системам отдельных внутренних органов. Ци также присуще качество творческих превращений. Данный термин обычно оставляется без перевода или переводится как «жизненная сила», «жизненные свойства», «характер» и даже «чувства».

ЦИ. (2) «Нерегулярные» действия на войне, то есть те или иные факторы военных действий, которые имеют элемент импровизации, внезапности, неожиданности. В узком смысле – войска, осуществляющие какой-либо необычный маневр, например, обход неприятеля с флангов, заманивание вражеских сил и проч. Понятие «нерегулярных» действий противостоит понятию «правильного», или «обычного» боя (чжэн).

ЦЮАНЬ. В китайской стратегии этот термин, обычно переводимый словом «власть», обозначает способность правильно оценивать соотношение сил в данный момент времени и благодаря этому контролировать обстановку. Таким образом, стратег, владеющий искусством властвования, умеет добиваться превосходства при равенстве сил или выравнивать соотношение сил, если противник обладает явным преимуществом. Умение регулировать таким образом властные отношения всегда являлось важной составной частью политической мудрости китайского правителя,

ЧЖЭН. «Правильное» (букв. «прямое») действие на войне, то есть факторы военных действий, касающиеся лобового столкновения вооруженных сил. В узком смысле – войска, участвующие в такой конфронтации.

ШИ. (1) (Не путать с терминами «факт» и «время», которые звучат одинаково, но записываются разными знаками). Некая кумулятивная сила жизненного потока, динамическая конфигурация силы, потенциал ситуации, создаваемые игрой всех обстоятельств «текущего момента». Выражает тяготение к средоточию мирового круговорота, к «центрированности» всякого действия и поэтому всегда проявляет себя как сила, противостоящая господствующей в данный момент тенденции. Приобщение к этой силе дает дар предвосхищения событий (точнее, знание будущей реакции на существующее положение вещей) и, как следствие, подлинную власть над миром: способность повелевать без приказаний и подчинять своей воле без принуждения. Поэтому в китайских текстах по вопросам стратегии данный термин часто имеет значение «грозного облика», безотчетно внушающего повиновение. В русском переводе данный термин обычно передается словосочетаниями «образ силы», «фигура силы» или словом «власть».

ШИ. (2) «Наполненность», то есть присутствие реальной силы в тех или иных построениях, диспозициях или маневрах войска. «Наполненность» и противоположное ей понятие «пустоты» (сюй) составляют два нераздельных аспекта стратегического действия в китайской традиции.

Военные каноны Китая

Библиографическая справка

«ВОЕННОЕ ИСКУССТВО СУНЬ-ЦЗЫ» (Сунь-цзы бинфа). Главный военный канон Китая, приписываемый Сунь У (конец VI в. до н. э.), – знаменитому стратегу южнокитайского царства У. Впрочем, по другим источникам, Сунь-цзы был уроженцем восточного царства Ци. Трактат Сунь-цзы состоит из 13 глав, в которых содержится классическое изложение принципов китайской военной стратегии. Первый перевод трактата на европейский язык появился почти два века тому назад, с тех пор он переводился на иностранные языки десятки раз. Огромной популярностью пользуется он и в современном Китае. Без преувеличения можно сказать, что эта книга, наряду с даосским каноном «Дао дэ цзин» и конфуцианским каноном «Лунь юй», наилучшим образом характеризует особенности китайского мышления.

«ВОЕННЫЕ НАСТАВЛЕНИЯ СУНЬ БИНЯ» (Сунь Бинь бинфа). Сунь Бинь был потомком (внуком или правнуком) знаменитого стратега Сунь У и уроженцем царства Лян, но в зрелом возрасте стал полководцем царства Ци. Время его жизни приходится на середину IV в. до н. э. Известно, что он составил трактат о военном искусстве, который был утерян еще в древности. Однако в 1972 г. относительно хорошо сохранившийся экземпляр книги Сунь Биня – в виде связок бамбуковых планок – был найден в одном из погребений ханьской эпохи. В реконструированном виде трактат Сунь Биня состоит из двух частей: в первой части, насчитывающей 15 глав, в диалогической форме излагаются основные положения военной доктрины, вторая часть посвящена конкретным вопросам тактики и организации войска. Часть глав сохранилась лишь в незначительных фрагментах.

«ВЭЙ ЛЯО-ЦЗЫ». Классический трактат о военном искусстве, один из «семи военных канонов» Китая, авторство которого приписывают ученому по имени Вэй Ляо, уроженцу царства Вэй, жившему во второй половине III в. до н. э. По некоторым сведениям, Вэй Ляо некоторое время состоял советником при правителе царства Лян, а затем при Цинь Шихуане – создателе империи Цинь. Вероятно, он лишился своей должности при циньском дворе в 237 г. до н. э., когда Цинь Шихуан изгнал со службы всех чужеземных советников. Трактат «Вэй Ляо-цзы» посвящен главным образом практическим сторонам военной стратегии и организации войска и содержит ряд цитат из книги Сунь-цзы и «Шести секретов». Его автор выступает против веры в Небо и гаданий, утверждая, что все события в мире – это «дела людей и не более того». Не так давно несколько глав трактата были обнаружены в захоронении ханьской эпохи. Их текст не расходится существенно с традиционной версией.

«КАНОН ПОСТИЖЕНИЯ НЕОБЫЧНЫХ ДЕЙСТВИЙ» (У ци цзин). Короткий трактат из одной главы, приписываемый легендарному сановнику древности Фэн Хоу. Содержит комментарии ученого ханьской эпохи Гунсунь Хуна.

«КАНОН ТИГРОВОЙ ПЕЧАТИ» (Ху цянь цзин). Трактат из 200 глав, содержащий подробное изложение военной теории и практики средневекового Китая. Его автор – полководец Сунской династии Сюй Дун (976–1018).

«КНИГА ОСНОВ» (Су шу). Небольшой трактат о военном искусстве, приписываемый малоизвестному отшельнику по имени Хуан Ши-гун, который доверил свое сочинение знаменитому полководцу Чжан Ляну (конец III в. до н. э.), сподвижнику основателя династии Хань Лю Бана. Книга насчитывает шесть глав и содержит систематическое изложение основ государственной политики и стратегии, а также описание духовных качеств, необходимых правителю и стратегу.

«КНИГА ВЛАСТИ» (Цюань шу). Трактат из 10 глав об управлении государством и военной стратегии, принадлежащий известному ученому сунской эпохи Су Сюню (1009–1066).

«КНИГА СЕРДЦА» (Синь шу). Трактат из 50 глав о военном искусстве, включая проблемы тактики и стратегии, поведения полководца и управления войсками, принадлежащий знаменитому полководцу эпохи Троецарствия (III в.) Чжугэ Ляну.

«НАСТАВЛЕНИЯ СЫМА» (Сыма фа). Трактат об управлении государством и военном искусстве, приписываемый политику и стратегу второй половины V в. до н. э. Сыма Жанцзюю, сановнику царства Ци. Его содержание близко другим военным трактатам из Ци, в частности, книгам Сунь-цзы и Сунь Биня. Сохранившийся список трактата состоит из пяти глав, которые посвящены моральному значению политики, вопросам контроля над подчиненными и пр. Древний историк Сыма Цянь назвал эту книгу «всеобъемлющей и глубокой».

«НОВАЯ КНИГА КНЯЗЯ ВОИНСТВЕННОГО» (У-хоу синь шу). Трактат из 13 глав об управлении государством и армией, принадлежащий Чжугэ Ляну.

«НОВАЯ КНИГА О ДЕЙСТВИТЕЛЬНЫХ СВЕРШЕНИЯХ» (Цзи сяо синь шу). Военная энциклопедия Китая в 18 главах, составленная около 1560 г. военачальником Минской династии Шу Сюйгуаном. Помимо общих вопросов тактики и стратегии военных действий в ней подробно описываются традиционные виды оружия и техника рукопашного боя.

«ОБЩИЕ ОСНОВЫ ВОЕННОГО КАНОНА» (Уцзин цзунъяо). Военная энциклопедия, составленная в конце X в. по приказу императора Сунской династии Жэнь-цзуна. Включает в себя 40 глав. Первые главы посвящены общим положениям военной стратегии и тактики боя, военного обучения и командования войсками, последующие главы содержат подробные описания всех видов оружия.

«РАЗГОВОР ТАНСКОГО ТАЙ-ЦЗУНА С ЛИ ВЭЙ-ГУНОМ» (Тан Тай-цзун Ли Вэй-гун вэньдуй). Запись предполагаемых вопросов императора Танской династии Тай-цзуна (599–649) и ответов его советника Ли Вэй-гуна, или Ли Цзина (571–649), касающихся различных сторон военной стратегии и тактики. Книга получила хождение лишь в X в. и состоит из трех частей. Ее отдельные главы посвящены традиционным правилам китайского военного искусства, например: «Обычные и необычные действия», «Пустое и наполненное», «Хозяин и гость», «Нападение и оборона» и т. д. С эпохи Сун «Разговор Тай-цзуна…» вошел в число «семи военных канонов» Китая.

«РАЗЪЯСНЕНИЕ КАНОНА СОКРОВЕННЫХ СООТВЕТСТВИЙ» (Иньфу цзин шу). Комментарий к даосскому канону «Иньфу цзин», составленный в VIII в. даосом Ли Цюанем. Классический в своем роде опыт соединения даосской философии с теорией и практикой военной стратегии. Сам канон, авторство которого приписывается основателю древнего царства Ци Тай-гуну, состоит из трех частей. Они посвящены соответственно общим положениям политики, правилам стратегии и прикладным приемам.

«СТО ГЛАВ ВОЕННОГО КАНОНА» (Бинцзин байпянь). Компендиум военной науки, составленный в XVII в. ученым и полководцем Тун Сюанем. Включает в себя разъяснения ста положений военной стратегии и тактики, сгрупированных по трем разделам: «Знание», «Правила», «Искусство».

«ТРИ СТРАТЕГИИ КНЯЗЯ ЖЕЛТОЙ СКАЛЫ» (Хуанши-гун саньлюэ). Этот трактат из трех частей, приписываемый основоположнику царства Ци Тай-гуну, получил известность благодаря ханьскому полководцу Чжан Ляну (рубеж II–I вв. до н. э.), который, как гласит предание, получил его от некоего старца по прозвищу князь Желтой Скалы. По свидетельству древних хроник, Хуан Ши-гун учил, что «мягкость одолевает жесткость, жесткость одолевает силу, уступчивость одолевает нападение», – суждение, к которому едва ли стал бы прислушиваться покоритель всего Китая Цинь Шихуан, но которое очень скоро блестяще подтвердилось, когда созданная Цинь Шихуаном могучая империя рухнула почти в одночасье. Между тем царство Ци, где появился этот трактат, было самым стойким противником империи Цинь Шихуана. Впоследствии «Три стратегии князя Желтой Скалы» вошли в число «семи военных канонов» Китая.

«У-ЦЗЫ». Второй по важности военный канон Китая, приписываемый знаменитому военачальнику У Ци – уроженцу царства Вэй, служившему сначала в Ци, а потом в южном царстве Чу (вторая половина V в.). Имя У Ци неизменно поминалось вместе с именем Сунь У в качестве главного военного авторитета. О жизни У Ци сохранились довольно подробные сведения. Предание рисует его человеком, который всегда и при всех обстоятельствах держал свое слово, а на войне «носил ту же одежду и ел ту же пищу, что и простые воины». Текст трактата «У-цзы» в настоящем издании дан в переводе акад. Н. И. Конрада.

«ШЕСТЬ СЕКРЕТОВ» (Лю тао). Книга написана в форме диалога родоначальников древнего Чжоуского царства Вэнь-Вана и У-вана с их советником Люй Ваном, носившим титул тайгуна. По общему мнению ученых, она сложилась в эпоху Борющихся Царств (V–III вв. до н. э.). Фрагменты из нее были обнаружены в 1972 г. в захоронении начала II в. до н. э. Книга состоит из шести глав: «Гражданские секреты» (излагаются принципы государственного управления), «Секреты военной политики» (посвящена основам военной политики), «Секреты дракона» (действия полководца), «Секреты тигра» (управление войсками), «Секреты леопарда» (ведение военных действий), «Секреты собаки» (обучение войск). В старом Китае «Шесть секретов» входили в число «семи военных канонов», изучение которых было обязательным для сдачи экзаменов на военное звание.

Примечания

1

Надо признать, что у идеологов «консервативной революции» в Германии 20-х годов завершенность технического проекта (читай: «воли к власти») соответствует такой внутренней полноте практики, которая не требует внешнего насилия: «Сила тяжести тотального характера работы сделает избыточным применение боевых средств» (Э. Юнгер. Рабочий. Господство и гештальт. СПб, 2000. С. 421.). Однако утопия тотальности, во-первых, не отменяет внутреннего насилия самовозрастающей воли, а, во-вторых, не устанавливает с необходимостью единство внутренней воли и внешнего мира: почему полнота практики («работа» по Юнгеру) должна воплощаться в прусском офицерском корпусе и не может породить, скажем, американский Голливуд, где насилие выведено вовне и сделано предметом эстетического созерцания, в то время как внутренняя субъективность подчиняется либеральным ценностям? Бесчеловечная военная стратегия либеральнейшей Америки подтверждает реальность подобного исхода тотальной технизации мира.

2

Перевод П. С. Попова в редакции В. В. Малявина

3

Перевод П. С. Попова в редакции В. В. Малявина

4

Из главы «Суждения о войне».

5

Цзе – последний правитель древнейшей (вероятно, мифической) династии Ся, прослывший величайшим тираном всех времен.

6

Перевод Л. С. Переломова.

7

Из главы «Военные законы».

8

Впрочем, полководец Ли Вэй-гун (VII в.) считал возможным использовать магию и гадание для того, чтобы «сделать воинов алчными и глупыми», – так ими легче командовать. История военного искусства в Китае знает немало случаев применения обманных приемов такого рода в целях поднятия духа войск – практическая выгода прежде всего!

9

Подробнее см. мою статью «Язык сердца: афоризм в китайской традиции» в книге «Афоризмы старого Китая». Сост. В. В. Малявин. М., 1988.

10

Цзе Сюань. Бинцзин байпянь. Наньнин, 1996. С. 41.

11

Ж. Делез. Различие и повторение. СПб, 1998. С. 93.

12

Подробнее об этом см. В. В. Малявин. Чжуан-цзы. М., 2002. С. 102–105; В. В. Малявин. Сумерки Дао. М., 2001, С. 283. Интересно, что в древних военных трактатах указанные термины имеют еще чисто эмпирический смысл: фэнь обозначает разделение войска на части, цзянь – разрывы в обороне, «пустота» – слабое место в позиции. Впрочем, в трактате Сунь Биня есть случай употребления понятия «различения» в отмеченном выше «метафизическом» смысле. См. ниже.

13

Чжунхуа бин шу баоку. Т. 2. Пекин, 1999. С. 1158, 1161, 1176.

14

В эпоху позднего Средневековья живописец Шэнь Чжоу утверждал, что воля питается знанием «различия между вещами и откликом на воздействие вещей». Подробнее см. В. В. Малявин. Сумерки Дао. М., 2001. С. 298–299.

15

Цит. по: Шу Даган. Сунь-цзы ды чжихуэй. С. 95. Как все основные понятия китайской стратегии, выражение «Единое Сердце» имеет свой коррелят в предметной практике: «единение сердец».

16

М. Henry. Philosophy and Phenomenology of the Body. The Hague, 1975. P. 97.

17

F. Jullien. Fonder la morale. P., Grasset, 1995. P. 161.

18

В круге западной монотеистической религии речь идет, по удачному выражению О. И. Генисаретского, о «соответствии помышления человека и промышления Божьего». В терминах даосской традиции этот путь от индивидуального «я» к глубинной самости личности описывается в категориях «возвращения к подлинности в жизни» или проявления своего «подлинного образа» (в сущности, без-образного) или «изначального облика» который существует «прежде нашего появления на свет».

19

Определение символической реальности у Ж. Делеза. См: Ж. Делез. Различие и повторение. С. 113.

20

К. Клаузевиц. О войне. М., Логос, 2000. С. 50.

21

См. специальное исследование Ф. Жюльена об этой категории китайской мысли и культуры: F. Jullien. La propension des choses. Pour une histoire de l'efficacite en Chine. P., Seuil 1992.

22

Подробнее см. В. В. Малявин. Сумерки Дао. М., 2001. С. 113 и cл.

23

Цзе Сюань. Бинцзин байпянь. С. 4.

24

Тундянь, цз. 161.

25

На тезисе о «женственной» природе полководца и вообще войны в китайской традиционной стратегии особенно настаивает Ж. Леви: Sun Tzu, L'art de la guerre. Traduit par J. Levi. P., Hachette, 2000. P. 20.

26

Новейший пример такого рода – противопоставление коммуникации и стратегии, имеющей целью индивидуальный успех, в философии «коммуникативной этики» Ю. Хабермаса. См. J. Habermas. Moral Consciousness and Communication. Cambridge, Mass., The MIT Press, 1990.

27

Подробнее о комментаторской традиции, относящейся к данному пассажу, см. «Чжуан-цзы». Пер. В. В. Малявина. М., 2001. С. 341 и сл.

28

См. например, эссе Умберто Эко «Осмысляя войну» в его книге «Пять эссе на темы этики». СПб, 2000.

29

Второй из названных здесь авторов – это, несомненно, известный полководец У Ци, которому приписывается авторство трактата «У-цзы». Что же касается первого имени, то прежде скептики, отказывавшиеся считать Сунь У реальным историческим лицом, полагали, что Хань Фэй-цзы имел в виду Сунь Биня. Находки в Иньцюшань показывают, что «Сунь-цзы» и сочинение Сунь Биня – это две разные книги. Скорее всего, Хань Фэй-цзы говорит здесь именно о Сунь У.

30

Cледует иметь в виду, что в оригинале знак бин, переводимый здесь словом «война», обозначает и военные действия, и войско, и военную силу государства.

31

«Великим делом» государства военные походы, наряду с принесением жертв предкам, названы в древней летописи «Цзо чжуань».

32

В издании «Сунь-цзы с десятью комментариями» здесь добавлен знак и, который можно перевести как «благодаря чему». Перевод Ж.-Ж. Амио гласит: «Учение порождает единство помыслов; оно внушает нам одинаковый способ жить и умирать…». Французские переводчики В. Нике-Кабестан и Ж. Леви переводят понятие Пути (дао) в этой фразе словом «добродетель» (vertu), причем Ж. Леви ссылается на трактовку этого понятия у Монтескье как «моральной силы, данной народу в его нравах и учреждениях». В переводе С. Гриффита говорится о «моральном влиянии». Тем не менее отождествление дао с «добродетелью» и «моральным влиянием» неоправданно персонализирует это понятие.

33

В оригинале инь и ян. Некоторые средневековые комментаторы отождествляют действие инь-ян с теорией Восьми триграмм и Пяти стихий. Текст «Сунь-цзы» не дает оснований для подобной трактовки. Тем не менее значение понятия «неба», без сомнения, гораздо шире слова «погода», употребленного в некоторых современных переводах.

34

Фраза, взятая в скобки, присутствует в списке «Сунь-цзы» ханьской эпохи.

35

В ханьском списке «Сунь-цзы» данная фраза записана следующим образом: «Земля – это высоты и низины, просторы и теснины, расстояния далекие и близкие, местность пересеченная и плоская, проходы широкие и узкие, позиции гибельные и спасительные».

36

В оригинале употреблено сочетание знаков гуань дао, что можно перевести как «путь управления». Напомним, что понятие «пути» у Сунь-цзы относится прежде всего к моральному состоянию войска.

37

Чжан Юй предложил трактовать знак цзян (полководец) как служебное слово, обозначающее будущее время. Согласно его предложению, данную фразу следовало бы читать так: «Если примут мои законы, то я останусь, а если не примут, то я уйду». Современные исследователи единодушно отвергают предложение Чжан Юя. Лю Инь без видимых оснований высказывает мнение о том, что в данной фразе первый из упоминаемых полководцев обозначает главнокомандующего войском, а второй – подчиненного ему старшего военачальника.

38

Сунь-цзы пользуется термином, указующим на, так сказать, бытийственную и даже нравственную значимость упоминаемого здесь «обмана», причем эта неизменная основа выражается именно в системе действий. Напомним, что «путь» в китайской традиции рассматривался как нечто превосходящее предметное знание или техническое мастерство. Р. Сойер считает однозначный перевод китайского понятия словом «обман» неверным и переводит его с помощью сочетания двух слов: «deception and artifice» («обман и смекалка»).

39

Как явствует из приводимых здесь толкований, некоторые комментаторы понимают последнюю фразу как рекомендацию держать в тайне план действий. Из современных авторов этой точки зрения придерживается Шу Даган. В таком случае данное предложение следует перевести так: «наперед ничего разглашать не нужно». Ж. Леви толкует глагол «преподать» как «учиться».

40

В оригинале буквально: «Не начав войну, выстраивает план победы в храме предков». В древнем Китае, как уже отмечалось, было принято объявлять о начале военного похода в храме предков государя. Как указывает У Жэньцзе, выражение «выстраивать план в храме предков» можно считать самой древней в Китае формулировкой понятия военной стратегии.

41

В энциклопедии «Тайпин юйлань» данная фраза дается в несколько иной версии: «Тот, кто тщательно рассчитывает, побеждает того, кто рассчитывает небрежно». В целом ряде списков отсутствует знак, соответствующий в переводе глаголу «выстраивать» (букв. «располагать», «обладать»). Данный перевод следует трактовке Л. Джайлса, а также Вэй Жулиня и некоторых других китайских толкователей. Ряд переводчиков (Н. И. Конрад, Р. Сойер, Ж. Леви) понимают эту фразу иначе: «Побеждает тот, кто имеет больше факторов в свою пользу». Д. Лау даже высказывает предположение, что подсчет факторов велся с помощью стеблей тысячелистника, использовавшегося для гадания в храме предков. Вторая трактовка кажется слишком упрощенной и, как признает С. Гриффит, не слишком осмысленной. Кроме того, она не учитывает столь важного у Сунь-цзы требования как можно тщательнее анализировать обстановку. Между тем версия данной фразы в энциклопедии «Тайпин юйлань» свидетельствует в пользу принятого здесь толкования. Она также делает понятной заключительную фразу этого пассажа: тот, кто не способен определить ни одного фактора, обречен на поражение.

42

Согласно У Жэньцзе, знак цзянь («видеть») следует понимать здесь как знак сянь («проявляться»).

43

В оригинале говорится буквально о «быстрых колесницах» и «колесницах, обитых кожей». Последние, согласно единодушному мнению толкователей, использовались для целей обороны или поддержки передовых частей. Р. Сойер называет их «защищенные кожей колесницы поддержки», С. Гриффит – «колесницы, запряженные четверкой лошадей и обитые кожей», Ж. Леви – «колесницы с защитой из кожи». В переводах Л. Джайлса и Н. И. Конрада значатся «легкие» и «тяжелые» колесницы. Согласно расчетам Лю Иня, в эпоху Сунь-цзы сто тысяч пехотинцев действительно соответствовали численности войска, сопровождавшего две тысячи колесниц.

44

Ли – китайская мера длины равная приблизительно 330 м.

45

По предложению Вэй Жулиня в тексте добавлен знак «ценить» (гуй). В списке в энциклопедии «Тайпин юйлань» отсутствует слово «победа».

46

В тексте говорится о чжухоу – собирательное название знатного сословия, владевшего уделами в эпоху Сунь-цзы.

47

Не следует забывать, что «неискусность» (чжо) в китайской традиции, особенно в даосской философии, вполне обоснованно считалась свойством как раз высшего мастерства. Такая «неискусность» выступала воплощением абсолютной творческой свободы, достигаемой лишь посредством долгого и систематического духовного совершенствования.

48

В энциклопедии «Тайпин юйлань» иероглиф цяо (искусный) заменен – вероятно, по ошибке – сходным по начертанию знаком гун («деятельный», «работящий»).

49

Срединная равнина – древнее название равнины Хуанхэ, центральной области древнекитайской цивилизации. Здесь это выражение означает «в пределах государства».

50

В оригинале говорится о сосуде, который в древнем царстве Ци служил «малой мерой» для измерения объемов зерна.

51

В оригинале буквально «кормить» (ян). Р. Сойер без достаточных оснований видит здесь рекомендацию «воспитывать воинов для их использования».

52

Здесь имеется в виду божество Сымин (букв. «Управитель судеб»), которое в религии древних китайцев определяло жизнь и смерть людей.

53

Здесь и ниже словом «стратегия» переводится термин моу («хитрый замысел», «план действий»), который фигурирует и в современном китайском понятии стратегии – моу люэ. Такой перевод предлагает Н. И. Конрад. С. Гриффит тоже переводит данный заголовок как «Наступательная стратегия» (Offensive Strategy). Ряд французских ученых – А. Жокс, Ф. Жюльен, Ж. Леви – толкуют заголовок главы как «Противодействия планам противника» (перевод Ж. Леви гласит: «Combattre l'ennemi dansces plans»). Современное понятие «военная стратегия» (чжань люэ) впервые зафиксировано в сочинении III в.

54

В энциклопедиях «Тун дянь» и «Тайпин юйлань» эта фраза отсутствует.

55

В тексте перечислены существовавшие в древнем Китае войсковые подразделения, которые, согласно китайским комментаторам, насчитывали соответственно 1000, 500, 100 и 5 человек.

56

Китайские комментаторы и большинство западных переводчиков полагают, что речь идет о разделении собственного войска с целью нанесения одновременно фронтального и флангового ударов. По мнению же Д. Лау, здесь говорится о том, чтобы разделить войско противника. Р. Сойер считает такую трактовку возможной.

57

В оригинале противопоставляются два антиномических качества полководца: способность «охватывать», «облегать со всех сторон» (чжоу), что делает полководца «опорой» государства, и наличие «прорех», «брешей» (си). Мнения комментаторов по-разному обыгрывают эту антиномию. Н. И. Конрад усматривает в данном суждении аллегорический смысл: «Полководец для государства – все равно, что крепление у повозки: если это крепление пригнано плотно, государство непременно бывает сильным; если крепление разошлось, государство непременно бывает слабым». Трактовка Н. И. Конрада расходится и с китайской комментаторской традицией, и с западными переводами.

58

В оригинале употреблен термин цюань, который, строго говоря, обозначает умение учитывать изменяющееся соотношение сил на войне.

59

В энциклопедии «Тайпин юйлань» отсутствует слово «устремления» (в переводе Н. И. Конрада – «желания»), и фраза читается следующим образом: «Когда начальники и подчиненные едины».

60

В разных списках трактата слова «неудача» и «поражения» взаимозаменяемы.

61

Заголовок данного раздела буквально гласит: «Форма» и именно так переводится Н. И. Конрадом. В издании «Военных канонов» в заглавии значится словосочетание «Формы войска». Амио переводит этот заголовок словосочетанием «состояние войск» (contenance des troupes), Ж. Леви употребляет термин formation, С. Гриффит – «диспозиция», В. Нике-Ка-бестан – «обстоятельства», Р. Сойер – «военная диспозиция» или более развернуто: «стратегическая диспозиция силы». В большинстве современных английских изданий «Сунь-цзы» данное понятие трактуется как «тактика» или «тактические диспозиции». Последний термин наиболее близок оригинальному китайскому понятию, хотя китайская стратегия делает акцент на изменчивости и сокрытости «формы войска».

62

В тексте «Сунь-цзы с десятью комментариями» это слово отсутствует.

63

Вариант Ж. Леви: «Собственная непобедимость обеспечивается обороной. Уязвимость противника используют посредством нападения».

64

В списке «Сунь-цзы» ханьской эпохи данная фраза имеет прямо противоположный смысл: «Обороняешься, когда есть избыток; нападаешь, когда есть недостаток». По мнению Р. Эймса, здесь имеется в виду «избыток» и «недостаток» в диспозиции неприятеля. Заметим, что традиционная военная доктрина в Китае не была склонна противопоставлять оборону и нападение и трактовала «недостаток» не как отсутствие сил у воюющей стороны, но как невозможность победить противника в данный момент. Такая ситуация требовала умения выжидать благоприятный момент для удара. Соответственно, «избыток» в диспозиции войска предполагал наличие изъянов в расположении неприятеля. Как видим, при сходстве данного суждения Сунь-цзы с известным тезисом Клаузевица о том, что «оборона сильнее нападения», китайская стратегия выработала гораздо более широкий взгляд на «формы войны».

65

Китайские комментаторы единодушно полагают, что здесь говорится об умении найти для расположения войска самое низкое – то есть самое скрытое – место и воспользоваться любым благоприятным моментом времени и погодными условиями для наступления. Отметим, что в древнем Китае девятка как самое большое натуральное число часто обозначала некое предельное качество или состояние, например: «девять смертей» (крайняя опасность), «девять источников» (подземные воды) и т. д. Наконец, по традиционным китайским представлениям, земной мир состоит из девяти областей, а небеса – из девяти слоев. Перевод Н. И. Конрада: «прячется в глубины преисподней», конечно же, очень неудачен.

66

В «Тайпин юйлань» и в «Сунь-цзы с десятью комментариями» данная фраза записана в укороченном виде, что отчасти искажает ее смысл.

67

Отметим особую двусмысленность данного суждения: истинный герой невидим миру потому, что «побеждает легко», но также и потому, что постигает «глубочайше-мельчайшие» корни явлений, «сокровенный импульс» жизни.

68

Вот некоторые другие версии этой важной фразы в западных переводах: «Все предпринятое им обязательно давало победу, ибо он побеждал уже побежденного» (Н. И. Конрад); «They are able to win without exception because they would make victory certain before they commence action» (Luo Shun-te); «One who is free from errors directs his measures toward certain victory, conquering those who are already defeated» (R. L. Sawyer).

69

Понятие Пути, противопоставляемое в этой фразе «правилам» или «законам» (фа), означает здесь, по мнению большинства комментаторов, моральные принципы или, говоря шире, условия духовного единения людей (ср. употребление термина «Путь» в первой главе трактата). Согласно другому толкованию, «Путь» относится здесь к общим принципам управления государством.

70

В «Тайпин юйлань» в этом месте добавлена (надо полагать, вследствие ошибки переписчика) фраза из первой главы: «Война – это путь обмана; следует судить о ней, исходя из пяти обстоятельств, дабы постигнуть ее сущность».

71

В оригинале имеются в виду слиток весом в 20 лянов и мелкая монета весом в 1/24 ляна. Перевод Л. Джайлса: «A victorious army, opposed to a routed one, is as a pound's weight placed in the scale against a single grain».

72

В тексте трактата, включенном в свод военных канонов, здесь отсутствует знак минь (люди), отчего данная фраза читается следующим образом: «Победоносное сражение…». Предлагаемый перевод следует версии «Сунь-цзы с десятью комментариями», где данная фраза выглядит так: «Победоносно сражающиеся люди…». Аналогичным образом эта фраза выглядит в ханьском списке трактата.

73

В тексте трактата, входящем в издание «Военных канонов», заголовок этой главы, как и предыдущей, состоит из двух знаков: «Потенциал войска» (бин ши). Во всех остальных изданиях, включая ханьский список, фигурирует один знак ши. Перевод данного термина, являющегося фундаментальным и притом очень самобытным понятием китайской стратегии, представляет особенную трудность. Ж.-Ж. Амио трактовал его как «авторитет» или способность полководца управлять войском. Н. И. Конрад переводит его как «мощь», В. Нике-Кабестан – как «силы». Английские переводчики трактуют его иначе и тоже по-разному: «энергия» (Л. Джайлс, С. Гриффит, Ли Юйжи), «формация» (Ло Шуньдэ), «потенциальная энергия» (Ню Сяньчжун), «стратегическая сила» (Р. Сойер, Ж. Леви). Вэй Жулинь трактует это понятие как «мощь боевой позиции, сокрушающая противника». О понятии ши см. выше и сл. Предлагаемый здесь перевод термина ши словом «потенциал» отчасти обусловлен тем, что у Сунь-цзы данное понятие противопоставляется, с одной стороны, понятиям «удара» или «импульса силы» (цзи), а с другой – понятию «формы войска» (син). Кроме того, речь идет о реальности, которая, в качестве предела всех форм, не поддается объективации, не имеет предметности.

74

Ло Шуньдэ переводит выражение «разделить по числу» (фэнь шу) просто как «организация».

75

В оригинале термин «построение» соответствует понятию диспозиции (син). Р. Сойер полагает, что термин «сигналы» (букв. «названия» – мин) относится к наименованиям воинских подразделений.

76

По мнению Люй Юаньлиня, трактовка Ду My (вообще говоря, не пользовавшаяся большим влиянием в китайской традиции) ошибочна.

77

Китайский термин чжэн имеет также значение «прямой», «правильный». Большинство английских переводчиков пользуются понятиями «правильный», «нормативный» (orthodox) и «ненормативный»(unorthodox). С. Гриффит пользуется понятиями «нормальные» и «необычные» силы.

78

В ханьском списке «Сунь-цзы», а также в тексте, помещенном в собрании военных канонов, здесь значится: «рекам и морям». Исправлено в соответствии с текстом «Сунь-цзы с десятью комментариями».

79

В Китае по традиции различали пять музыкальных нот, пять цветов, пять вкусовых ощущений, пять фаз мирового круговорота и т. д.

80

В разных списках «Сунь-цзы» здесь фигурируют разные знаки-омонимы, которые означают соответственно «стремительный» и «нападение», «удар». Оба варианта близки друг другу по смыслу.

81

Исходное значение иероглифа цзе – коленце бамбука, каковое у древних китайцев связывалось с понятиями мерности, ритма, периодичности. По мнению Ю. Асано, он выражает здесь идею «гармонического соответствия пространства и времени». В позднейшей традиции термин цзе обозначает импульс действия силы, проистекающий из потенциала обстановки и потому не имеющий характер усилия. Иероглиф цзе имеет также значение «соответствовать ритму», «подыгрывать». Речь идет, по существу, о мгновенной и притом безупречно своевременной реализации потенциала сложившейся обстановки, причем этот потенциал как бы разрешается в совокупном ритме событий, создаваемым той из противоборствующих сторон, которая владеет стратегической инициативой. С. Гриффит удачно переводит это понятие на английский словом timing. P. Сойер выделяет в семантике термина цзе аспект измерения и контролирования времени и переводит его словом «удержание» (constraint). Ж. Леви переводит его как «проворность» (prestesse). Перевод Н. И. Конрада, «рассчитанность удара», весьма удачен, но придает китайскому термину излишне интеллектуалистскую окраску.

82

В оригинале букв. «позиция кругла». Круг выступает здесь символом полноты и завершенности, причем представленных в виде постоянного кругового движения. Китайские комментаторы цитируют в этой связи древние тексты, которые предписывают выстраивать войска по восьми сторонам света, оставляя в центре пустоту (там располагался командующий). Такое построение делало возможным взаимное замещение позиций отдельными отрядами, что создавало образ кругового движения. Заметим, что в Китае понятия «регулярный» и «нерегулярный» имели еще значение четных и нечетных чисел, а также фронтального и углового положения. Позиции войск в рамках указанного восьми частного построения имели соответствия среди натуральных чисел и схемы Восьми Триграмм. Преобразование круга в квадрат означало в древнекитайской мысли переход от «небесного совершенства» к ограниченным понятиям земной жизни.

83

Перевод следует версии Лю Иня, а также большинства современных китайских толкователей и западных переводчиков (Ж.-Ж. Амио, Л. Джайлса, Н. И. Конрада, С. Гриффита, Р. Сойера и др.). Амио предлагает свою развернутую версию данной сентенции: «Вызвать к жизни силу прямо из недр слабости дано лишь тем, кто обладает совершенным могуществом и безграничной властью». Можно прочитать эту фразу и как постулат даосской «жизненной диалектики»: «Беспорядок рождается из порядка». Таков вариант, предлагаемый В. Нике-Кабестан. Сходным образом переводит Ж. Леви: «Беспорядок предполагает порядок». Японский толкователь «Сунь-цзы» Сорай развивает эту тему, поясняя: «Когда порядок достигает своего предела, рождается беспорядок». Наконец, Ф. Жюльен предлагает свою версию: «Трусость (одного) порождает отвагу (другого) точно также, как беспорядок (у одного) порождает порядок (у другого)» (Ф. Жюльен. Трактат об эффективности. С. 220.). Вариант Жюльена нельзя признать удачным: в нем утрачена диалекика понятий, свойственная взглядам Сунь-цзы.

84

В тексте «Сунь-цзы с десятью комментариями» (а равно и в ханьском списке) здесь стоит знак цзуй («воины»), оставляющий простор для различных истолкований смысла этой фразы. Л. Джайлс полагает, что окончание фразы лишь уточняет смысл ее первой части: «Он жертвует чем-либо, чтобы противник мог это схватить» («he sacrifices something, that the enemy may snatch at it»). H. И. Конрад предлагает иной, несколько произвольный перевод: «Выгодой заставляют его двигаться, а встречают неожиданностью». Сходной трактовки придерживаются и некоторые тайваньские переводчики, например Ло Шуньдэ: «Выставляют приманки, чтобы его люди могли напасть из засады»(«hold out baits so that his men could ambush them»). Между тем в списке «Военных канонов» в этом месте стоит знак бэнь («основа», «данный»). Ли Юйжи трактует его как «данное (то есть собственное) войско»; У Жэньцзе – как «тяжеловооруженное войско»; по мнению же Люй Юаньлиня, этот иероглиф взаимозаменяем со знаком чжун («множество людей»). Наконец, в одном из списков «Сунь-цзы» фигурирует знак ши («действительное», «реальное»). Вся фраза в таком случае приобретает значение фигуры антиномического параллелизма – широко распространенного приема в литературе древнего Китая. Последнему варианту (который близок варианту со знаком бэнь) следуют в своей редакции текста Вэй Жулинь и автор данного перевода.

85

Люй Юаньлинь утверждает, что в «Сунь-цзы» знак жэнь («люди») всюду означает «противник», так что данное высказывание следует понимать как «не должен уповать на противника». Следующую же фразу Люй Юаньлинь трактует как «умеет выбирать слабости противника». Толкование Люй Юаньлиня кажется спорным, а во второй его части – явно натянутым. В сущности, слово «люди» означает здесь «войсковые части». Отметим, что противопоставление «стратегического потенциала» и личных качеств воюющих носит у Сунь-цзы весьма относительный характер: умение воспользоваться потенциалом обстановки предполагает способность правильно оценивать способности людей.

86

Употребленный в оригинале иероглиф вэй обычно имеет значение «опасность», «угроза», «кризис». Ряд толкователей «Сунь-цзы», как старинных, так и современных (см., в частности, комментарий Чжан Юя) указывают, что речь здесь идет, по существу, о неожиданной опасности, заставляющей войско совершить быстрый маневр.

87

Знак фан (букв. «квадрат») нередко обозначает в древнекитайских философских текстах некие отвлеченные, формальные правила (круг в Китае был символом ограниченной и инертной Земли). Здесь это понятие может указывать на некое статичное, пассивное состояние правильно построенного войска. Такое состояние, согласно Сунь-цзы, не имеет потенциала и не может принести победу.

88

Знак юань («круглый») употреблен выше в значении «не имеющая изъяна», «непобедимая» позиция. Понятие «круга» и даже, точнее, круговорота в китайской традиции относилось к беспредельным превращениям, непрестанному самообновлению бытия и выступало символом Небесного совершенства.

89

В оригинале слово «потенциал» стоит в конце этой фразы, что создает впечатление наличия здесь пропуска. В одном из списков трактата уподобление «круглому камню, катящемуся с горы высотой в тысячу саженей», повторяется дважды и во второй раз служит разъяснением понятия «несокрушимого натиска».

90

Китайский термин ши, передаваемый здесь (и большинством западных переводчиков) словом «наполненность», имеет также значение «действительный», «настоящий». Р. Сойер переводит его как substance, Л. Джайлс и С. Гриффит толкуют указанную в заглавии оппозицию как «слабые и сильные стороны».

91

В разных списках «Сунь-цзы» здесь фигурируют знаки чу («располагаться») или цзюй («владеть»). Выбор любого из них не изменяет существенно смысла данной фразы.

92

Как отмечает Вэй Жулинь, «умение» в этом пассаже является результатом владения инициативой и способности упреждать действия противника.

93

В тексте «Сунь-цзы с десятью комментариями» в этом месте стоит отчасти сходный по написанию со знаком «обязательно» (би) знак бу, означающий глагольное отрицание. Большинство современных издателей «Сунь-цзы» считают эту версию ошибкой переписчика. Слово «обязательно» фигурирует в ханьском списке «Сунь-цзы» и в тексте, которым пользовался Цао Цао. Данная фраза в ее традиционном виде предполагает следующий перевод: «Выступай туда, куда противник не сможет придти».

94

Китайские комментаторы расходятся в трактовке данного пассажа. Одни полагают, что речь идет о реальном нападении там, где в неприятельских позициях есть «пустота», другие же усматривают здесь совет имитировать атакующие действия, чтобы ударить там, где противник не ожидает нападения.

95

О понятиях «утонченности» (вэй) и «одухотворенности» (шэнь) в китайской традиции см. выше. Издатели «Сунь-цзы» в «Сокровищнице военных трактатов Китая» толкуют эти дважды повторяющиеся знаки в духе первого изречения «Дао дэ цзина»: «Утонченное и еще более утонченное! Духовное и еще более духовное!» В таком случае данное выражение у «Сунь-цзы» должно нести ту же метафизическую нагрузку, которой оно наделяется в даосской традиции, а именно: указывать на две последовательные ступени постижения реальности Пути.

96

В энциклопедии «Тайпин юйлань» данный пассаж выглядит следующим образом: «Столь утонченное, столь сокровенное! Даже могут скрываться в постоянных формах. Столь божественное, столь одухотворенное! Даже можно быть властителем судьбы противника». Наконец, в «Бинфа юйвэнь» встречается еще одна версия: «Всецело одухотворенное! Слышишь в беззвучном. Такое утонченное! Прозреваешь в бесформенном».

97

В разных списках «Сунь-цзы» в этой фразе есть разночтения, которые позволяют приписать ей иной смысл: «Когда противник не может остановить отступающих, этозначит, что они находятся на недостижимом для него расстоянии».

98

Как явствует из приводимых ниже пояснений, эта часть фразы истолковывается китайскими комментаторами (как древними, так и современными) по-разному. Я следую трактовке Чжан Юя и Лю Иня, которую поддерживает большинство современных китайских авторов и Н. И. Конрад. Эта точка зрения отражена уже в трактате «Разговор Танского Тай-цзуна с Ли Вэй-гуном», где император Тай-цзун говорит: «Я делаю так, что мой регулярный маневр противник воспринимает, как нерегулярный, а мой нерегулярный маневр – как регулярный. Вот это и значит “показывать форму противнику”». Мнение Мэй Яочэня, который полагает, что необходимо заставить противника иметь определенную «форму» (это мнение разделяется, в частности, издателями серии «Сокровищница военных трактатов Китая», а также Л. Джайлсом, С. Гриффитом, Р. Сойером, Ж. Леви) тоже приемлемо, но кажется менее убедительным с грамматической точки зрения.

99

Иероглифу юэ в данном контексте традиционно приписывается значение «мало», «ограниченно». Однако еще танский комментатор Ду Ю предположил, что он имеет здесь значение «легко», «просто», то есть здесь говорится о том, что, имея численный перевес, одолеть противника легко. Мнение Ду Ю подробно обосновано Ли Юйжи. Оно учтено в переводе Н. И. Конрада и принято в данном издании.

100

Д. Лау и Р. Сойер без достаточных оснований трактуют последнюю фразу совершенно иначе: «Малочисленны те, кто готовится противостоять другим. Многочисленны те, кто заставляет других готовиться противостоять им».

101

Начиная с Цао Цао, большинство китайских комментаторов, как древних, так и современных, полагают, что здесь речь идет о царстве Юэ – извечном сопернике своего соседа царства У, где Сунь У служил главнокомандующим. Данная версия принимается и новейшими публикаторами «Сунь-цзы» – в частности, У Жэньцзе, Сюй Цзинжэнем и др. Ж. Леви, ссылаясь на некоторые литературные источники, высказывает мнение, что царство Юэ выступает как пример отдаленного полудикого царства, где есть многочисленное войско, но не налажено государственное управление. Между тем уже Ли Цюань высказал мнение о том, что знак юэ здесь употребляется не как название царства, но в его обычном глагольном значении «превосходить», «быть в избытке» и, следовательно, речь идет о «численно превосходящем войске противника». Версия Ли Цюаня малоубедительна с грамматической точки зрения, но она принимается некоторыми современными исследователями и переводчиками.

102

В некоторых списках значится: «Победой можно завладеть».

103

Объяснение Чжан Юя получило всеобщее признание в китайской комментаторской традициии среди современных авторов. Показательно мнение Ли Юйжи, который считает, что в первом случае имеется в виду противник, искушенный в военноми скусстве, а во втором – противник, не понимающий истинной природы военных действий и потому позволяющий манипулировать собой. По мнению же Люй Юаньлиня, слово «победа» в данном контексте означает лишь превосходство, так что последнюю сентенцию следует читать так: «Превосходства можно добиться». Наконец, Ло Шуньдэ в своем английском переводе предлагает более вольное толкование: «It may be said that victory depends on correct anticipation».

104

По мнению Ю. Асано, речь здесь идет о противнике.

105

В ханьском списке здесь имеется существенное расхождение с традиционным текстом. Там сказано: «Войско не имеет установленного потенциала, не имеет неизменной формы». По мнению Ню Сяньчжуна, версию ханьского списка следует принять в качестве основной.

106

Знак инь (и близкие ему по смыслу термины суй, шунь, и и др.) в даосской традиции обозначают сущность действия, соответствующего Великому Пути. Иероглиф инь имеет также значение «причина» и может указывать на реальность, предваряющую видимые формы (см. комментарий Цзя Линя к данной фразе).

107

В китайской традиции принято различать между «переменами» (бянь), доступными непосредственному наблюдению, и микроскопическими «превращениями» (хуа), которые относятся к миру «утонченного» или сокровенных «семян» (цзин) и «причин» (инь) явленных вещей. Отсюда традиционное выражение: «Тысяча перемен, десять тысяч превращений».

108

Имеются в виду пять стихий или, точнее, пять фаз мирового круговорота в традиционной китайской космологии: Дерево, Огонь, Вода, Земля, Металл.

109

Согласно разъяснениям Ли Цюаня, здесь имеются в виду изменяющаяся в течение года продолжительность дня и ночи.

110

В ханьском списке «Сунь-цзы» в этом месте добавлены еще два иероглифа, означающие: «таковы принципы божественного». Л. Джайлс считает проводимую в последнем пассаже параллель между законами войны и природными циклами безосновательной и по сути неверной. Помнению Р. Сойера, этот пассаж является позднейшей вставкой.

111

Данный перевод соответствует пониманию этого пассажа большинством комментаторов. Однако Ло Шуньдэ трактует его совершенно иначе: «There is nothing more baffling than the matter of maneuvering. It is baffling because what is most direct often appears devious, and what is advantageous often appears harmful. To force the enemy to take a circuitous route in order to reach some tempting bait held out to them one is able to arrive at the destination early though he may have started out late». Версия Ло Шуньдэ не кажется убедительной ни логически, ни грамматически.

112

В тексте «Военных канонов» и в некоторых других списках здесь говорится о «противоборстве множества воинов». Некоторые современные издатели «Сунь-цзы» следуют этой версии. Р. Сойер усматривает в этой фразе противопоставление и переводит: «Противоборство армий выгодно, противоборство масс (то есть неорганизованных толп. – В. М.) гибельно».

113

В эпоху Сунь-цзы войско царства по традиции называли «тремя армиями».

114

В энциклопедии «Тун дянь» в этом месте добавлена фраза: «Так можно знать трудности противоборства войск».

115

Большинство западных переводчиков придерживаются иной трактовки первой фразы этого пассажа: «Грабя селения, распределяй захваченное среди воинов». Предлагаемый перевод, как можно видеть, согласуется с мнением старых комментаторов, а также с трактовкой, принятой, в частности, Н. И. Конрадом, издателями «Сокровищницы военных трактатов Китая», Ю. Асано и Сюй Цзинжэнем. Между тем Люй Юаньлинь, У Жэньцзе, Ло Шуньдэ и некоторые другие тайваньские авторы полагают, что речь здесь идет о распределении сил по стратегически важным пунктам на занятой территории. Вэй Жулинь предлагает нарочито туманное толкование: «сообразуясь с расширением своих владений, осуществляй управление». Вторая из указанных версий выглядит малоубедительной с грамматической точки зрения. Но в конечном счете вопрос в том, какой смысл имеет параллелизм двух последних фраз: идет ли речь о распределении войск или о распределении захваченных богатств?

116

«Военные уложения» (Цзюнь чжэн) – древняя книга о военном искусстве. Точных сведений о ней не сохранилось.

117

В «Сунь-цзы с десятью комментариями» и в энциклопедии «Тайпин юйлань» в данном пассаже вместо знака жэнь(«люди») стоит знак минь («народ»), что отчасти подтверждает догадку Люй Юаньлиня о том, что знак жэнь в «Сунь-цзы» повсюду означает неприятеля. Тем не менее все современные публикаторы трактата принимают знак жэнь.

118

Букв. «сердце» (синь). Последнее в Китае не только ассоциировалось с сознанием, но и считалось органом воли.

119

«Порядок» и «покой» в данном высказывании можно трактовать и как глаголы, как поступает Л. Джайлс: «Discipline and calm to await the appearance of disorder and hubbub among the enemy». Знак дай («ожидать») в этом предложении имеет также значение «встречать», «противопоставлять», отчего Ло Шуньдэ предлагает следующий перевод: «One must match order with the enemy's disorder, quiet with the enemy's disquiet».

120

Другой вариант: пространен, обширен.

121

Издатель официального текста «Сунь-цзы» в эпоху Минской династии Чжан Фэнь впервые высказал предположение о том, что данный пассаж в действительности относится к следующей, восьмой главе. Мнение Чжан Фэня не лишено оснований, и его разделяют многие современные комментаторы. Интересно, однако, что в ханьском списке «Сунь-цзы» этот пассаж помещен именно там, где он находится в традиционных изданиях.

122

В древнем Китае девятка как наибольшее натуральное число нередко служила обозначением полноты и завершенности бытия. Здесь речь идет, таким образом, о всех возможных – в потенциале даже неисчерпаемых – изменениях в военной тактике. В прочем, в ханьском списке «Сунь-цзы» упоминаются «четыре изменения», к каковым относятся, по-видимому, помещенный ниже перечень ситуаций, неблагоприятствующих боевым действиям. Уже Лю Инь высказал мнение, поддержанное рядом современных китайских ученых, о том, что текст этой главы сильно испорчен и ее название не соответствует содержанию. Наконец, некоторые толкователи полагают, что вместо цифры девять в заглавии должна стоять цифра пять.

123

Слова, заключенные в скобки, представляют буквальное повторение начала седьмой главы и здесь явно излишни.

124

Р. Сойер, отмечая, что речь идет о низменности, которая окружена горами и в которой скапливается вода, переводит это понятие словосочетанием: «местность-западня» (entrapping terrain). Ж. Леви предлагает сходный вариант: «lieu encaisse». В переводе Н. И. Конрада – «местность бездорожья».

125

В некоторых списках эта фраза имеет противоположный смысл: «Бывают дороги, по которым можно идти». Исправлено в соответствии с ханьским списком и печатным изданием сунской эпохи. В ханьском списке «Сунь-цзы» это положение разъясняется в следующих словах: «Войдешь неглубоко – не будешь доверять тому, что впереди; войдешь глубоко – потеряешь связь с тылом. Движение не принесет выгоды, а стояние наместе будет подобно заточению. По таким дорогам идти нельзя».

126

В ханьском списке далее следует разъяснение: «Когда войска встали друг против друга, надо рассчитать, хватит ли у меня сил разбить неприятельское войско и взять в плен его предводителя. Составляя план с дальним прицелом, надо уметь применить необычны йманевр…» (далее текст неразборчив).

127

В ханьском списке далее следует разъяснение: «Надо рассчитать, могу ли я захватить город, а, захватив, смогу ли удержать. Если сил (недостаточно), крепость брать нельзя…» (далее текст неразборчив.)

128

В ханьском списке трактата следует разъяснение, текст которого в значительной мере испорчен: «В горном ущелье, где вода… нельзя жить…» (далее текст неразборчив).

129

В ханьском списке трактата далее следует разъяснение: «Если приказы государя противоречат этим четырем изменениям (очевидно, имеются в виду высказанные выше четыре правила. – Примеч. пер.), их не следует исполнять». В энциклопедии «Тун дянь» перед этой фразой добавлены слова: «Когда полководец находится в войсках».

130

Истолкование этого понятия вызывает значительные затруднения (см. мнения комментаторов). Вэй Жулинь, ссылаясь на один из списков «Сунь-цзы», полагает, что здесь следует читать «выгоды местности». Мнение Вэй Жулиня разделяется большинством современных исследователей. У Жэньцзе уточняет, что речь идет о перечисленных выше в этой главе пяти видах «мест военных действий», и это мнение представляется нам наиболее разумным. Однако Люй Юаньлинь полагает, что здесь имеются ввиду «пять талантов» полководца, упоминаемых в «Шести секретах военного искусства», а именно: «Отвага, ум, человечность, доверие, преданность». Р. Сойер, разделяя преобладающее мнение комментаторов, допускает, что текст в этом месте испорчен. Ж. Леви говорит о «пяти тактических выгодах» и находит параллельное понятие в трактате «Хуай Нань-цзы», где перечисляются «три фактора силы» и «два фактора эффективности».

131

Букв. «рассматривает выгоду и вред в их смешении».

132

Букв. «быстро впадает в ярость». Правда, в некоторых списках говорится: «очень подвержен гневу».

133

Для сравнения отметим, что в трактате «Шесть секретов» перечисляются пять достоинств полководца: «храбрость, мудрость, человечность, доверие, преданность». Здесь же упоминаются «десять слабостей» полководца, к каковым отнесены чрезмерная храбрость, горячность, алчность, чрезмерная доброта, трусость, чрезмерная доверчивость, чрезмерная щепетильность, нерешительность, жесткость, несамостоятельность.

134

Современные комментаторы расходятся в толковании знака син («движение», но также «действие»). Н. И. Конрад, С. Гриффит и ряд китайских ученых (в частности, У Жэньцзе, Люй Юаньлинь) толкуют заголовок как «Поход войска». Однако Вэй Жулинь и Ли Юйжи, основываясь на содержании главы и примерах использования термина син в китайских военных трактатах полагают, что это понятие обозначает здесь использование, применение войска в широком смысле (правда, Ли Юйжи в своей английской версии говорит о «передвижении войска»). Мнение Вэй Жулиня представляется более убедительным.

135

Китайские комментаторы единодушно приписывают стоящему здесь иероглифу цзюэ значение «переходить», «пересекать». Именно в этом значении он употребляется в следующем абзаце. По-видимому, речь идет и о том, чтобы «оседлать горный склон». Ло Шуньдэ без должных оснований переводит этот знак словом «избегать». Р. Сойер и Ж. Леви переводят: «Чтобы пересечь горы, иди долинами». Здесь принята версия С. Гриффита.

136

Старые комментаторы полагают, что слово сочетание ши шэн (букв. «смотреть на жизнь») означает здесь стоять лицом к солнцу (к югу). Я следую переводу Н. И. Конрада и С. Гриффита: «на солнечной стороне». Вэй Жулинь трактует это выражение в более отвлеченном смысле: речь идет о том, чтобы выбрать позицию, которая позволит «жить», то есть удобна и для нападения, и для обороны. Также поступает Р. Сойер, переводя это выражение как «позиция, которую можно удержать» (tenable ground).

137

В китайской стратегии правому флангу придается особое значение. В трактате «Шесть секретов» упоминается аналогичное правило: войско должно иметь возвышенность на правом фланге и низину на левом.

138

В тексте буквально: «Впереди – смертное, сзади – живое». У Жэньцзе считает, что низкое место ассоциировалось в древнем Китае с началом инь (мрак, смерть), а высокое – с началом ян (свет, жизнь). Комментарий Лю Цюаня дает иное толкование: «смертное место» – поле боя, а «место жизни» – надежно защищенный лагерь.

139

В древних списках трактата здесь значатся «четыре императора», что, вероятно, объясняется ошибкой переписчика, написавшего выражение «четыре императора» дважды. Начиная с Мэй Яочэня, китайские комментаторы принимают замену знака «император» на знак «войско». Речь идет, очевидно, о четырех способах расположения войск: в горах, у реки, в низине и на равнине.

140

Желтый Владыка (Хуан-ди) – мифический основоположник китайской цивилизации. Предание приписывает ему 70 победоносных сражений, принесших ему власть над властителями «четырех сторон света», сопротивлявшимися его цивилизаторской миссии. По этой же причине Желтый Владыка считался божественным патроном военной стратегии. В ханьском списке «Сунь-цзы» имеется целая глава (почти не сохранившаяся), в которой рассказывается о военных походах Желтого Владыки.

141

В след за Цао Цао старые комментаторы приписывали здесь иероглифу ши («наполненность», «действительность») значение «высокий», усматривая здесь еще один совет разбивать военный лагерь на возвышенности или в «надежном» месте. Большинство современных издателей «Сунь-цзы», однако, склонны полагать, что здесь имеется в виду местность, где есть все необходимое для пропитания войска.

142

Имеется в виду место, со всех сторон окруженное отвесными стенами. Понятие «небесный колодец» служило, помимо прочего, обозначением внутреннего двора в традиционной китайской усадьбе.

143

Согласно разъяснению Цао Цао, имеются в виду глухие места в горах, из которых невозможно выбраться.

144

По единодушному мнению комментаторов, имеются в виду непроходимые заросли.

145

По мнению Вэй Жулиня, здесь имеется в виду то, что часть неприятельских войск может укрыться в какой-то низине и остаться незамеченной. Как отмечает Р. Сойер, подобные тактические преимущества, предоставляемые оврагами, долинами и т. п., не остались без внимания авторов и других древних сочинений по военному делу, в частности, «Шести секретов» и «Вэй Ляо-цзы».

146

В тексте «Сунь-цзы с десятью комментариями» здесь сказано: «коварны и дерзки».

147

В тексте «Сунь-цзы с десятью комментариями» здесь сказано: «воины и колесницы».

148

В тексте «Сунь-цзы с десятью комментариями» вместо слова «закалывать» значится «крупа», и в результате Л. Джайлс, следуя мнению ряда китайских комментаторов, предлагает следующий перевод: «Если лошадей кормят зерном, а люди питаются мясом… там готовы сражаться насмерть». Сходной версии придерживаются Н. И. Конрад, С. Гриффит, Ж. Леви.

149

Комментаторы единодушно полагают, что это делалось для сушки кувшинов во время отдыха.

150

В тексте «Сунь-цзы с десятью комментариями», а также в энциклопедиях «Тун дянь» и «Тайпин юйлань» часть этой фразы записана иначе, отчего большинство западных переводчиков приписывают ей совсем иной смысл: «Если воины перешептываются, собравшись небольшими группами, это значит, что в войсках царит недовольство».

151

В ханьском списке «Сунь-цзы» здесь фигурирует словосочетание фу цинь, которое обозначает, скорее, «привязанность» к командиру.

152

В этом высказывании противопоставляются два основных измерения политикии, более того, два разных культурных стиля, традиционно принятых в Китае: «культурное» или «гражданское» начало (вэнь) и начало «военное», «силовое» (у). Эта оппозиция распространялась на все области общественной жизни китайцев, начиная с разделения чиновников на гражданских и военных и кончая типами театральных представлений, медитативной практики и просто повседневным поведением, которое подчинялось правилу: «Сначала культурными способами, потом – воинственными».

153

Букв.: «если приказы вообще исполняются».

154

В тексте стоит иероглиф цзяо, вообще обозначающий обучение и воспитание. Речь идет, очевидно, о «наставлениях» командира его воинам.

155

В тексте дословно: «друг друга постигли». Н. И. Конрад следует оригиналу буквально, предлагая довольно неуклюжее: «ты и массы взаимно обрели друг друга». Вэй Жулинь приводит поэтому поводу поговорку: «Военные приказы незыблемы, как гора: вот что такое “правила”. Быть с подчиненными заодно: вот что такое “чувство”».

156

Исходное значение знака тун, стоящего в оригинальном тексте, – «проницать», «досконально постигать».

157

Некоторые толкователи понимают эту фразу иначе: «Высшая обязанность полководца состоит в том, чтобы тщательно это обдумать».

158

В тексте букв.: «одним целым ударит по десяти частям». О подобной ситуации см. главу вторую.

159

Согласно правилам древнекитайского военного искусства, в войсках полагалось иметь «одного храброго воина из десяти и тысячу человек из десяти тысяч» для создания ударных передовых частей. По этому поводу в трактате «Вэй Ляо-цзы» сказано: «Если не отбирают лучших воинов, войско не будет сильным».

160

Cогласно пояснению Чжан Юя, термин «Путь» означает здесь «основы военного дела».

161

По мнению Сюй Цзинжэня, здесь разъясняется смысл «преданности» полководца государству. Это понятие, как ни странно, ни разу не упоминается в тексте «Сунь-цзы», но в действительности является основной добродетелью полководца.

162

В тексте «Военных канонов» две части этой фразы переставлены местами.

163

В некоторых изданиях «Сунь-цзы» сказано: «победы будут совершенны».

164

Как явствует из содержания этой главы, речь в ней фактически идет о различных видах положения войска на местности, «обстоятельствах сражения», отчего в английских переводах данная глава как правило носит название «Девять ситуаций». С. Гриффит переводит заголовок одним словом: «Местность».

165

Речь идет, очевидно, о том, что воины все еще не воспринимают военную кампанию всерьез и легко могут вернуться домой. По этой причине Р. Сойер в своем переводе называет эту категорию местности «легкой местностью» (light terrain).

166

Комментаторы единодушно указывают, что цифра «три» употреблена здесь в значении «несколько», «множество».

167

Букв.: «место, где пересекаются пути». У Н. И. Конрада – «местность-перекресток». Ло Шуньдэ дает более отвлеченный перевод: «местность господства». Сохранилась запись беседы царя У с Сунь У как раз по поводу «местности господства». Царь спросил своего командующего: «Что касается местности господства, то тут важно быть первым. Положим, я послал туда войска, и они спешат туда изо всех сил, но не могут поспеть вовремя. Как мне быть в таком случае?» Сунь У ответил: «Нет нужды непременно прибыть туда прежде всех. Достаточно заключить союз с близлежащим царством, и все в Поднебесном мире будут подвластны вам».

168

Известно, что Сунь У разъяснял это понятие правителю У в следующих словах: «Находясь в местности угрозы, воины должны быть храбры; если пути снабжения войска перерезаны, нужно отбирать провиант у населения, но сдавать награбленное военачальнику и тот, кто сдаст много, пусть получит награду. Воины не должны думать о возвращении. Им лучше изготовиться к дальнему походу и воздвигнуть прочные укрепления, чтобы показать противнику, что они останутся надолго…»

169

Сунь У следующим образом разъяснял тактику действий войска в таких условиях: «Сначала пустить легкие колесницы и послать воинов в дозор на десять ли, чтобы узнать, нет ли впереди неприятеля. Натолкнувшись на кручу или обрыв, надо разделить войско и обойти препятствие с двух сторон, а полководец должен смотреть во все стороны в поисках свободного пространства. Там, где можно собрать все силы, следует устроить привал».

170

В таких условиях Сунь У советовал правителю У действовать следующим образом: «Нужно устроить глухую оборону и показать, что войску некуда идти. Тогда войско должно стать семьей, воины должны иметь одно сердце, силы всех частей должны быть собраны воедино. Долгое время не разжигать огня в лагере, чтобы противник решил, что в войске разброд и разорение. Если же противник наблюдает за лагерем, надо показать пренебрежение к устройству обороны и приказать воинам демонстрировать недовольство, отборные ж ечасти послать в засаду и ударить на противника с двухсторон».

171

Разъяснение Сунь У гласит: «Построить укрепления, изготовиться к обороне, сохранять спокойствие и не двигаться, скрывать свои возможности, объявить войскам, что предстоит решительный бой: заколоть быков и пустить колесницы на дрова, чтобы накормить воинов, а оставшийся провиант сжечь, засыпать колодцы, срезать волосы и снять шапки, прогнать мысли о жизни, приготовиться к смерти. Тогда, действуя заодно, можно ударить с двух сторон…»

172

Таково общепринятое в китайской литературе толкование знака цзюэ («разрыв», «отказ», «предел»). Р. Сойер переводит: «не позволяй отдельным частям оказаться в изоляции». Переводу Н. И. Конрада («не теряй связи») не достает ясности. Впрочем, Ло Шуньдэ понимает эту фразу как «устраивать блокаду противнику».

173

Данная фраза встречается также в двунадцатой главе. Н. И. Конрад заключает ее в скобки, считая, что она более уместна там. Современные китайские издатели «Сунь-цзы» оставляют ее в обоих случаях без комментария.

174

В оригинале букв. «любит» (ай), чем и объясняется приводимый здесь комментарий Ли Цюаня. Впрочем, Вэй Жулинь и Сюй Цзинжэнь понимают эту фразу как «нападай на слабое место противника».

175

Данный перевод основывается на приводимом ниже толковании Ду My. Некоторые современные переводчики трактуют ее так: «Надо забирать то, до чего противник не успеет дойти».

176

Большинство современных китайских и тайваньских издателей «Сунь-цзы», в том числе Вэй Жулинь, У Жэньцзе, Сюй Цзинжэнь и др., считают данный пассаж продолжением ответа Сунь У.

177

В оригинале букв. «на положении гостя».

178

Букв. «хозяин».

179

В тексте употреблен знак дэ (обретать, достигать успеха). Имеется в виду, что в такой ситуации военачальник «без принуждения добьется желаемого». Р. Сойер переводит без достаточных оснований: «воины без принуждения будут действовать заодно».

180

Из современных исследователей только У Жэньцзе особо подчеркивает, расходясь с мнением старых комментаторов, что в «Сунь-цзы» речь идет о том, что воины «до самой смерти не побегут от опасности».

181

Чжуань Чжу – богатырь в царстве У и современник Сунь У. По заданию своего хозяина, наследного принца Хэлюй, он пронес кинжал в брюхе рыбы во дворец, убил им правителя царства и погиб сам. Цао Куй – знаменитый богатырь из царстваЛу, который, угрожая ножом правителю царства Ци Хуань-гуну, вынудил его признать вслух законные права своего родного царства.

182

В ханьском списке «Сунь-цзы» значится «гора Хэншань» – северный из «Пяти священных пиков», традиционно различаемых в Китае. Большинство современных исследователей полагают, что название горы Хэншань было заменено на сходный по начертанию знак чан вследствие табу на личное имя императора ханьской династии Вэнь-ди. Впрочем, помнению Вэй Жулиня и Ли Юйжи, здесь имеется в виду гора Чаншань, которая расположена в области Гуйцзи (пров. Чжэцзян), на крайнем юге-востоке древнего Китая. Упоминание о змее под названием Шуайжань имеется в древней «Книге чудес», где, помимо сведений, сообщаемых Сунь-цзы, говорится, что у этой змеи «пестрая окраска», а «голова и хвост почти одинаковой величины». С. Гриффит переводит название змеи как «Одновременно откликающаяся» (Simultaneously Responding), по мнению же Ж. Леви, название шуай-жань воспроизводит шорох, издаваемый ползущей змеей.

183

Здесь упоминается распространенный в древнем Китае прием, призванный предотвратить отступление войска.

184

По единодушному мнению современных тайваньских исследователей, оппозиция «твердое-мягкое» относится к основным элементам ландшафта, в первую очередь к «горам» и «водам». В «Книге Перемен» есть сентенция, гласящая, что «Путь Неба – это инь и ян. Путь Земли – это твердое и мягкое». Между тем ряд древних комментаторов (см. выше) ошибочно полагали, что «твердое» и «мягкое» указывают на силу и слабость войска. Этому мнению следует Н. И. Конрад, который в своем переводе вынужден произвольно изменять оригинал.

185

В оригинале букв. «растяжение и сокращение». Отождествление этих понятий с наступлением и отступлением является общепринятым в современной литературе.

186

Р. Сойер передает термин «гость» словом «захватчик».

187

Перевод в данном случае следует версии Вэй Жулиня, который опирается на список «Сунь-цзы», входящий в «Описание военных дел» (У бэй чжи). Такое чтение было принято уже С. Гриффитом. В наиболее популярных списках трактата и остальных западных переводах здесь употреблено словосочетание «четыре-пять» (сы-у). Китайские комментаторы вслед за Цао Цао единодушно полагают, что здесь имеются в виду правила тактики, которые относятся к «выгоде и вреду девяти видов обстановки». Как отмечает А. Жокс, эти правила действительно можно разделить на две группы: к первой относятся первые четыре из них, ко второй – остальные пять, причем все они предполагают «негативное отношение» к поставленной задаче. По мнению Л. Джайлса, словосочетание «четыре-пять» относится к поведению правителя-гегемона.

188

Гегемоном в отечественной литературе принято называть правителя царства, которого в эпоху Сунь-цзы признавали самым могущественным.

189

В ханьском тексте сказано иначе: «(Посылая людей) на опасное дело, не сообщает им о выгоде». Этот вариант тоже не лишен основания, и среди современных исследователей его принимает У Жэньцзе.

190

Имеются в виду две половинки одной печати, находившиеся у разных лиц. Такие половинки печати служили в древнем Китае своеобразными удостоверениями личности и пропусками.

191

Война, наряду с жертвоприношением предкам, была в древнем Китае вторым «великим делом государства», и о начале войны было принято объявлять предкам государя. «Меры предосторожности», о которых говорит Сунь-цзы, означают, по мнению Мэй Яочэня, Чжан Юя и ряда других комментаторов, сохранение в секрете решения о начале войны. Впрочем, Ду My полагал, что речь идет о необходимости самым тщательным образом обсудить перспективы предполагаемой войны и только после этого «призывать полководца».

192

Букв.: «открывает и закрывает».

193

Согласно разъяснению У Жэньцзе, знак цзянь в древности был взаимозаменяем со знаком «соскабливать», «стирать». Знак мо одни комментаторы трактуют как «путь», другие – как «правила». Большинство современных толкователей полагают, что данную фразу следует читать так: «Определяя свой путь, следуй за противником».

194

В комментаторской литературе существует две трактовки этого понятия. Исходное значение употребленного здесь знака дуй – «отряд», «подразделение». Ему следуют, в частности, Н. И. Конрад и Р. Сойер. Л. Джайлс и С. Гриффит принимают иную версию: «метание зажигательных снарядов». Между тем в ряде списков «Сунь-цзы» этот иероглиф записан с элементом «движение», и в этом случае он означает «пути снабжения». Оба знака, как отметили еще Мэй Яочэнь, Цзя Линь и другие старые комментаторы, взаимозаменяемы в древних текстах. Учитывая, что люди уже упоминались выше в качестве объекта огневого нападения, второй вариант кажется предпочтительнее. Данному толкованию следует и Ж. Леви.

195

Цао Цао и Ли Цюань полагали, что таким поводом может быть «появление супостата». Позднейшие комментаторы включают в круг «поводов» разного рода природные явления или условия местности, благоприятствующие огневой атаке.

196

В китайской астрономии упомянутые созвездия, входящие в число так называемых «28 домов» лунного зодиака, соотносятся с разными сторонами света, а именно: Цзи соответствует юго-востоку, Би – северо-востоку, И и Чжэнь – юго-западу. Согласно пояснениям старых комментаторов, считалось, что, когда луна находится в созвездии Цзи, ветер дует с северо-востока, когда она переходит в созвездие Би, дует северо-западный ветер, а когда она перемещается в И и Чжэнь, господствует юго-восточный ветер. По сообщению Чжан Юя, направление ветра в древнем Китае определяли, выставляя на длинном шесте петушиные перья. Цао Цао сообщает о популярном в его время поверье, которое приписывали Сунь-цзы: если в небе нет дымки, а облака имеют форму разных зверей, это считалось хорошим предзнаменованием для атакующей стороны(в китайской терминологии – «гостя») и плохим – для стороны обороняющейся («хозяина»).

197

В некоторых списках «Сунь-цзы» сказано: «подожди, а потом нападай».

198

Р. Сойер предлагает перевод, отличающийся от общепринятой версии: «Ветры, которые начинают дуть днем, сохранятся, а те, которые начинают дуть ночью, утихнут».

199

В оригинале букв.: «число» (шу). Как явствует из первой главы трактата, Сунь-цзы разумел под этим понятием погодные условия, свойства.

200

В китайской традиции «ясность» и «сила» считались главными физическими свойствами соответственно огня и воды. Возможно, в этой фразе имеется еще и игра слов, поскольку «ясность» означала также просветленность ума, а сила является качеством столь же физическим, сколь и духовным.

201

Большинство современных исследователей (Вэй Жулинь, Ли Юйжи, У Жэньцзе и др.) полагают, что в словосочетании фэй лю знак лю означает «продолжительный», «долгий», то есть военная кампания оказывается в итоге лишь «продолжительной тратой средств». Старые комментаторы, как можно видеть из опубликованных здесь текстов, трактовали данное словосочетание как «задержку в раздаче наград». Из современных авторов этой точки зрения следует Ло Шуньдэ.

202

Иероглиф «течение» (лю) читается одинаково с иероглифом «задержка» (лю).

203

В энциклопедии «Тун дянь» записано: «Путь уберечься от опасностей».

204

Старые комментаторы отождествляют знак сян («образы», «явления») со знаком лэй («виды», «категории»), тем самым приписывая ему смысл «группировать явления по родам». Н. И. Конрад говорит об «умозаключениях по сходству», а С. Гриффит и Ж. Леви – «об аналогиях с событиями прошлого».

205

В оригинале употреблен термин вэй, обозначающий «утонченную» природу подлинного, или просветленного, знания (см. шестую главу). В ханьском списке «Сунь-цзы» в этом месте употреблен знак «тайный», «секретный» (ни). Оба эти знака традиционно использовались для описания опыта духовной просветленности.

206

В разных списках «Сунь-цзы» в этом месте фигурируют сходные по начертанию знаки чжу («господин») или ван («правитель»).

207

И Чжи, он же И Инь – мудрый советник последнего правителя мифической династии Ся, перешедший на службу к династии Инь, свергнувшей Ся.

208

Люй Я, он же Люй Шан – сановник царства Инь, перешедший на службу к победившему Инь дому Чжоу и получивший от чжоусцев титул «почтенного наставника».

209

Здесь и далее термин «гуманность» в переводе Н. И. Конрада соответствует понятию «человечность» в других разделах книги. (Прим. сост.)

210

Здесь и далее по тексту трактата под Сунь-цзы имеется в виду Сунь Бинь. (Прим. автора. fb2)

211

Сыма Цянь. Исторические записки. Т. 7. М., 1996. С. 50–51 (Перевод Р. В. Вяткина слегка изменен).

212

Имеется в виду правитель царства ВэйХуэй-ван (369–319 гг. до н. э.). Лян – название новой столицы вэйского царства, учрежденной в 364 г. до н. э. Словосочетание Лян-цзюнь в оригинальном тексте означает «Правитель Ляна». В переводе Т. Клири Хуэй-ван ошибочно назван «правителем царства Лян».

213

Город Ханьдань был столицей царства Чжао, расположенного на севере древнего Китая. Упоминаемый здесь эпизод, относящийся к 354 г. до н. э., со временем стал в Китае популярным образцом полководческого искусства и составил одну из классических стратагем китайской традиции, известную под названием «Осадить Вэй, чтобы спасти Чжао». См. «Тридцать шесть стратагем». Пер. В. В. Малявина. М., 1997. Стратагема вторая.

214

Вэй-ван (356–320) – правитель царства Ци, при котором состоял советником Сунь Бинь.

215

Часть текста здесь испорчена и не поддается прочтению.

216

Здесь имеется в виду упомянутая выше крепость Чжуцю, которая была столицей расположенного по соседству с Ци удела Вэй (не путать с царством Вэй: названия обоих царств записываются разными, но читающимися одинаково иероглифами). Продолжение фразы неразборчиво.

217

Пинлин – важная в стратегическом отношении крепость царства Вэй на его восточных рубежах.

218

Сунь Бинь, по сути, формулирует здесь два важных приема китайской военной стратегии: во-первых, вынуждение противника отвести свои силы от выгодной позиции для отражения угрозы (обычно мнимой) в другом месте и, во-вторых, создание у него ложных представлений особственных возможностях.

219

Текст неразборчив.

220

Часть фразы не поддается прочтению. На основании отдельных сохранившихся знаков можно предположить, что командиры упомянутых двух гарнизонов должны выделить часть своих войск для штурма Пинлина и сами возглавить его.

221

Имеется в виду город Далян, столица царства Вэй. В некоторых источниках вся стратегия Сунь Биня сводится к этому отвлекающему маневру циских войск. Например, в книге «Тридцать шесть стратагем» Сунь Бинь разъясняет Тянь Цзи свою стратегию в следующих словах: «Когда нужно распутать узел, не следует изо всех сил тянуть за веревку. Когда тренируют боевых петухов, их не стравливают друг с другом. Когда нужно снять осаду, лучше не входить туда, где и так уже много войск, а пойти в то место, где их нет. Поскольку лучшие вэйские воины сейчас находятся в землях Чжао, царство Вэй само осталось без защиты. Поэтому я предлагаю осадить столицу Вэй, и тогда вэйские войска сами уйдут из Чжао, чтобы спасти собственное царство».

222

В некоторых позднейших памятниках приводятся красочные подробности исполнения этого хитроумного плана. Если верить Сыма Цяню Тянь Цзи, по совету Сунь Биня велел каждую ночь уменьшать вдвое число костров на месте стоянки армии Ци, что создавало у вэйцев ложное впечатление о массовом дезертирстве циских воинов и, соответственно, ослабляло их бдительность. У того же Сыма Цяня весь этот эпизод заканчивается театрально эффектной сценой самоубийства Пан Цзюаня у поваленного дерева с надписью, предрекающей его смерть на этом самом месте.

223

Окончание данной главы (в общей сложности 406 знаков) не поддается прочтению.

224

В оригинале название данной главы не поддается прочтению и восстановлено исходя из ее содержания.

225

Данный перевод следует версии Чжан Чжэньцзэ, который указывает, что такое прочтение первой фразы согласуется со следующими далее суждениями. Китайские же публикаторы текста предлагают заменить в этой фразе знак «воин» (ши) на сходный по звучанию знак «опираться», «полагаться» или знак «дело», и в результате прочитывают данную фразу следующим образом: «В военных делах не бывает каких-либо раз и навсегда установленных форм силы». Этой версии следует и Т. Клири. Слово «сила» соответствует здесь термину ши – «сила обстоятельств», «состояние силы» – который в переводе «Сунь-цзы» передан одним словом «потенциал». Отсутствие постоянства в «конфигурации силы» войска означает непредсказуемость их действий и внезапность нападения, которые тем вернее обеспечивают победу, что способны внушать противнику нервозность и страх.

226

Война призвана в первую очередь защищать, а не губить. Вот почему она требует серьезного отношения к себе. Эмоциональное осуждение агрессии и прекраснодушные мечтания о всеобщем мире не только бесполезны, но и опасны, ибо могут обернуться грандиозной катастрофой.

227

Суждение очень близкое тезису Лао-цзы: «Оружие – это орудия несчастья». В обоих случаях, однако, речь идет отнюдь не об отрицании войны в принципе, а именно о серьезном и ответственном к ней отношении. Просто следует помнить, что эффективность действия обратно пропорциональна интенсивности наших эмоциональных переживаний, сопутствующих ему.

228

Я следую здесь толкованию китайских комментаторов. Чжан Чжэньцзэ особенно убедительно показывает, что речь в данной фразе идет именно о «накопленных припасах». Т. Клири необоснованно, на мой взгляд, говорит здесь не о «запасах», а о «получении подкреплений».

229

Яо – легендарный царь древности, образец добродетели и мудрости.

230

Далее часть текста неразборчива. Срединным государством (или, точнее, Срединными царствами) во времена Сунь Биня называли уделы, находившиеся на равнине Хуанхэ.

231

Перевод данной фразы, в оригинале сохранившейся лишь частично, следует интерпретации Пу Инхуа и Чжэн Каньдао. Вариант Т. Клири: «Невозможно извлечь какую-либо выгоду из попустительства…»

232

Часть текста неразборчива. Шунь – легендарный мудрый правитель древности, преемник Яо.

233

Саньмяо – название племен, обитавших в южной части древнейшего Китая.

234

Тан (Чэн Тан) – основатель династии Шан, по преданию, свергнувший тирана Цзе. У-ван – основатель Чжоуской династии, который, по преданию, покарал Чжоу, последнего правителя Шан, за его жестокость. Чжоу-гун – советник первого правителя царства Чжоу, подавивший мятеж потомков Шанской династии.

235

Пять Царей – пять мифических царей древности, отчасти упомянутых выше. Три Правителя – основатели трех древнейших династий: Ся, Шан и Чжоу. Ссылка на этих мудрых правителей служит для Сунь Бина – как и для всей традиции китайской военной стратегии – оправдание не войн как таковых, а необходимости и пользы военного искусства как средства поддержания порядка и благоденствия в мире. Характерное в своем роде суждение на этот счет содержится в даосском памятнике II в. до н. э., где сказано: «Те, кто в древности прибегал к оружию, поступали так не для того, чтобы расширить свои владения или умножить богатства, а для того, чтобы спасти гибнущее царство, устранить смуту и освободить людей от тягот».

236

Имеется в виду правительцарства Ци Вэй-ван, у которого Сунь Бинь служил советником.

237

В оригинале употреблен технический термин, который означает буквально: «помочь напасть (противнику)», то есть «поощрить нападение». Иероглиф шуай («вести войска») в данном случае имеет значение «нападать». Т. Клири ошибочно приписывает иероглифу «называться» (мин) в оригинале значение «приказывать» и переводит фразу следующим образом: «Дайте приказ вспомогательным войскам». Отметим, что ниже тот же иероглиф мин в таком же контексте вновь употреблен в значении «называть».

238

В этих суждениях Сунь Биня изложена целая концепция оборонительной стратегии. Сунь Бинь выделяет здесь две пары оппозиций: авангард – арьергард и основные силы – вспомогательные силы. Арьергард должен быть скрыт, чтобы противник не знал о собственном превосходстве и не спешил воспользоваться своим преимуществом. Авангард же должен быть очень мобильным и способным, натолкнувшись на сильное сопротивление, быстро отходить назад. Столь же мобильные заградительные отряды должны приходить к нему на помощь. В другой оппозиции основные силы составляют относительно малоподвижное ядро построения войска, которое следует «регулярным законам» (чжэн) ведения войны, тогда как прикрывающие его вспомогательные подразделения способны осуществлять «необычные маневры» (ци) вроде разного рода разведывательных, отвлекающих, ложных действий.

239

Данная фраза не поддается точному прочтению. Название предлагаемой Сунь Бинем в данном случае стратегии предложено Чжан Чжэньцзэ на основании контекста и наличия среди знаков, местонахождение которых в тексте главы осталось невыясненным, данного словосочетания.

240

Начальная часть фразы не поддается прочтению. Тем не менее принцип: «оставить неприятелю путь к отступлению», чтобы не вынуждать его сражаться насмерть, известен в китайском военном искусстве с глубокой древности. Он упоминается уже в «Книге Перемен».

241

Далее часть текста испорчена.

242

Так именуется здесь циский полководец Тянь Цзи, фигурирующий в первой главе книги.

243

Далее две фразы неразборчивы.

244

В оригинале употреблен знак ши – «потенциал», «сила обстоятельств».

245

Далее текст неразборчив, но можно с уверенностью сказать, что для Сунь Биня ключом к успеху являются готовность использовать любое развитие событий и способность к неожиданному маневру. И то, и другое – следствие особой, упорно и методично культивируемой бдительности или, лучше сказать, чувствительности духа полководца.

246

Далее текст неразборчив.

247

О принятых в древнекитайском военном искусстве построениях в виде «совы» и «дикого гуся» см. также ниже. Термин «построение совой» обязан своим происхождением, очевидно, облику сидящей совы со сложенными крыльями – массивному, хищному и клинообразному. «Форма дикого гуся» восходит, как не трудно предположить, к образу гуся с распростертыми крыльями, как бы охватывающими пространство.

248

Эта фраза примечательна не столько тем, что в ней сказано, сколько тем, что в ней не говорится. Данное суждение Сунь Биня подразумевает, в частности, что победа является результатом сотрудничества командиров и подчиненных, а также разных видов войск, где различные элементы и силы по-разному действуют и выполняют свойственную только им задачу. Военачальники несут при этом исключительную меру ответственности, они не имеют права надеяться на случай или личный героизм своих подчиненных.

249

Текст неразборчив.

250

Быть может, если только мы не имеем дело с позднейшей вставкой, стратегический гений Сунь Биня и вправду позволил ему предвидеть сокрушительные поражения царства Ци в будущем: в 284 г. до н. э. войска коалиции шести царств совершили опустошительный набег на Ци, после которого оно уже не могло оправиться и в конце концов было завоевано западным царством Цинь.

251

Часть фразы неразборчива. Ее смысл восстановлен на основании контекста.

252

Конец фразы не подается прочтению.

253

О том, как Сунь-цзы победил своего давнего врага Пан Цзюаня, главнокомандующего армией царства Вэй, рассказано в первой главе этой книги. Это произошло в 353 г. до н. э.

254

Имеется в виду наследный принц царства Вэй по имени Шэнь. По-видимому, он был пленен в битве при Малине в 341 г. до н. э.

255

Часть фразы неразборчива.

256

Часть фразы неразборчива. Чжан Чжэньцзэ полагает, что здесь был записан знак «дерево» и напоминает, что в центре засады, в которую попал Пан Цзюань, лежало большое бревно.

257

Часть фразы не поддается прочтению.

258

Пять ли соответствуют расстоянию в полтора-два километра.

259

В древнем Китае квадрат считался символом Земли, а круг – символом Неба. «Сообразно квадрату» в данном случае означает, что, располагаясь на возвышенности, нужно быть готовым отразить нападение снизу, то есть «от Земли». Напротив, когда войско располагается в низине, нужно следить за тем, что происходит вверху, то есть «на Небе».

260

Текст остальной части главы сохранился лишь в отрывочных фрагментах и не поддается связному изложению. На основании сохранившихся обрывков фраз можно установить, что в ней излагается беседа Сунь Биня с Тянь Цзи, который расспрашивал своего советника о различных эпизодах военной истории древности и об известных полководцах.

261

В оригинале употреблен термин ши – «сила обстоятельств», «качество ситуации».

262

В оригинале употребленз нак дэ – «жизненная сила», «полнота жизненных свойств», «добродетель». Т. Клири переводит его словом «эффективность». Далее в этой фразе словосочетанием «мудрость предводителя» передано(достаточно условно) понятие «Путь» (дао). Известно, что в древней китайской мысли понятия дэ и дао были неразрывно связаны. В седьмой главе книги Сунь Биня «знанием Пути» названо знание Неба, Земли, человеческого сердца, состояния противника и правил построения войска.

263

Это понятие явно употреблено здесь в смысле «способность беречь силы и ресурсы». Речь идет, очевидно, об умении завершить военную кампанию в максимально короткие сроки и вернуть войска домой, что позволяет сберечь «богатства государства».

264

Часть фразы неразборчива, смысл восстановлен предположительно.

265

Уместно напомнить, что, согласно Сунь У, предшественнику Сунь Биня в традиции военного искусства, «путь» военных действий заключается в обеспечении «единства устремлений» в армии, о чем и говорится в ниже следующих наставлениях.

266

Два знака неразборчивы.

267

Слово восстановлено предположительно на основании контекста.

268

В оригинале употреблен знак «луна» (юэ), обозначающий здесь определенную регулярность природных циклов, от которых было неотделимо понятие времени в китайской традиционной мысли. Время, таким образом, обладает качественными характеристиками и воплощает в себе «силу обстоятельств», темп и свойства развития событий. На войне, согласно Сунь Биню, понимание свойств времени является ключом к победе. Т. Клири переводит это понятие словом timing. Наш перевод отображает изначально присутствовавшую связь китайского представления о времени со сменой фаз луны.

269

Часть фразы неразборчива. Предположительно в ней говорится о том, что тот, кто не пользуется доверием людей, не может вести их в бой.

270

Цянь Ицин толкует эту фразу почти прямо противоположным образом: «Кто не своевременно вступает в военные действия, создает для своих людей излишние трудности». Перевод Т. Клири довольно невнятен: «Когда вы воюете ради спокойствия времени (?), вы не заставляете людей напрягаться».

271

Возможно, перипетии военных действий сопоставляются здесь с движениями различных небесных светил. Чем подвижнее тактика и построение войска, тем больше у него шансов на успех. Состояние и положение луны на небе наиболее подвержено переменам, так что «тактика луны» должна отличаться, по-видимому, особенно большой изменчивостью и притом точностью. Далее часть текста неразборчива.

272

Данная фраза настолько испорчена, что восстановить ее смысл крайне затруднительно. Ключевое значение здесь имеет ее последний знак – го («превзойти», «чересчур», а также «ошибка»). По мнению комментаторов в издании Лао Гэня, полководец, способный победить в десяти сражениях из десяти, настолько искусен, что даже «превосходит» путь небесных светил. Сходное толкование предлагает Чжан Чжэньцзэ, считающий, что здесь говорится об искуснейшем полководце, победам которого «нет числа». Т. Клири приписывает этому знаку значение «ошибка», усиливая его до «бедствия», и прибавляет упоминание об «искусных командирах» (не присутствующее явно в оригинале). В результате он переводит всю фразу следующим образом: «Тот, кто может в десяти битвах одержать десять побед, имеет под своим началом искусных командиров, но может стать причиной бедствия». Свой перевод Клири подкрепляет соображением о том, что опытный, талантливый и прославленный полководец может представлять большую опасность для существующей власти (в древнем Китае олицетворяемой правителем царства). Наконец, Сы Фэй считает предпоследний знак шэн («порождать») синонимом знака «победа», сходного с ним по звучанию и начертанию, и полагает, что речь идет о полководце, который «превосходит всех в победах».

273

Заключительная часть текста главы не поддается прочтению.

274

В тексте буквально: «Вверху знает путь Неба, внизу знает порядок Земли». «Путь Неба» в данном случае означает сезонные изменения климата и погодные условия вообще.

275

Согласно толкованию Чжан Чжэньцзэ, знак шоу («собирать», «вбирать») в оригинале означает «собирать войско», то есть действовать за одно с передовым отрядом.

276

Здесь понятие «место смерти» означает исключительно неблагоприятную для боевых действий позицию, не оставляющую шансов на выживание. Подробнее об этом понятии см. у Сунь-цзы (выше в наст. издании).

277

Название данной главы – Ди бао – означает буквально: «Свойства местности, позволяющие уберечь себя». Предлагаемый Т. Клири вариант: «Terrain and Security» несколько сужает смысл главы. Цянь Ицин отождествляет знак бао со словом «драгоценность», что позволяет перевести данный заголовок как «Преимущества местности».

278

В данном пассаже, несомненно, противопоставляется некий основной и дополнительный (подобно «основе» и «утку» в фактуре ткани) способы передвижения войск, однако смысл этого противопоставления комментаторы толкуют по-разному. Исходя из того, что в первой публикации текста знак шу («искусство») отождествляется со знаком «искривленный», некоторые исследователи (в частности, Пу Инхуа и Чжэн Каньтао, Лао Гэнь и др.) полагают, что речь здесь идет о «прямой дороге» и «кривой тропе»: первая благоприятствует передвижению войск, вторая затрудняет перемещение, отчего «половина войска» оказывается «мертвой», то есть застывшей на месте. Синь Мяньцзюнь трактует указанную оппозицию в категориях «регулярного» (фронтального) маневра и «нерегулярного» (флангового) удара, полагая, что удар с фланга сопряжен с большими потерями. Чжан Чжэньцзэ сближает знак шу со знаком «передвигаться». Цянь Ицин говорит о «передвигающейся открыто основной части армии» и «скрытно перемещающихся отдельных подразделениях». В издании Лао Гэня говорится просто о «главном» и «вспомогательном» маршрутах движения войск, что, по-видимому, близко к истине. В переводе Т. Клири речь идет о «прямом» и «обходном» маршрутах. Вообще говоря, перевод этой и следующих за ней фраз во многом зависит от того, имеем ли мы в данном случае дело с противопоставлением или с двумя дополняющими друг друга тактическими приемами. Контекст пассажа явно говорит в пользу второго предположения. Предлагаемый перевод основывается главным образом на версиях Лао Гэня и Чжан Чжэньцзэ.

279

Некоторые толкователи (Цянь Ицин и др.) считают, что употребленное здесь выражение «наполовину мертвый» относится к окружающей местности, и переводят его словом «пустынный». Эта трактовка кажется слишком произвольной. Я следую изданию Лао Гэня, где противопоставляются «поросшие травами» и «лишенные растительности» пути. Т. Клири предлагает и вовсе невнятное прочтение: «Идущие прямым путем бурно растут (?), идущие трудными тропами наполовину погибают». («Those on the straight way thrive, while those on a tortuous course half die»).

280

Предполагается, что положение войск наиболее благоприятно, когда солнце находится у воинов за спиной. По мнению Т. Клири, солнце обозначает здесь еще и разум стратега, так что данный совет – напоминание полководцу оценить ситуацию в свете его стратегической мудрости.

281

В трактате У Ци рекомендуется вступать в сражение по ветру, чтобы поднятая пыль летела на противника.

282

Классификация видов почв соотносится в данном случае с традиционной китайской схемой круговорота пяти стихий: Дерева, Огня, Воды, Земли, Металла.

283

В тексте отсутствует один знак.

284

Примечательно, что в годовом цикле календарных обрядов в древнем Китае весной было как раз принято спускаться к воде, а осенью поступать наоборот. Данный совет продиктован, очевидно, чисто практическими соображениями: весной и летом на возвышенностях в изобилии произрастают травы, тогда как осенью и зимой в поисках фуража приходится спускаться в низины.

285

По мнению китайских комментаторов, речь идет о том, что на правом фланге боевой позиции должна находиться какая-нибудь естественная преграда, защищающая войско от нападения противника. Если же войско зажато горами с двух сторон, это очень ослабляет его позиции.

286

В оригинале употреблен термин ши – «сила обстоятельств», «конфигурация силы».

287

Желтый Владыка, он же Желтый Император (Хуан-ди) – мифический родоначальник китайской цивилизации, почитаемый в особенности даосами. Он считается изобретателем меча. Здесь и далее словом «обозначается» передано понятие сян («символ», «образ»), которое с древности обозначало в Китае некий интуитивно постигаемый «прообраз» внешних вещей.

288

Хоу И – еще один персонаж древнекитайских мифов, легендарный лучник. Юй – мудрый царь древности, основатель легендарной династии Ся.

289

Юй – мудрый царь древности, основатель легендарной династии Ся.

290

Тан и У – имеются в виду Чэн Тан и У-ван, основатели династий Шан и Чжоу.

291

Часть фразы неразборчива.

292

Часть текста не поддается прочтению.

293

Заметим, что сила согнутого лука служила в китайской традиции боевых искусств прообразом так называемой «внутренней», или «целостной» силы, которая обусловлена целостной конфигурацией тела и предполагает безупречную духовную сосредоточенность. Эта сила, не имеющая аналогов в европейской науке о человеке, и составляла главное проявление знаменитого «внутреннего достижения» (нэй гун) мастеров кулачного боя в Китае. См. сб. «Боевые искусства. Китай, Япония». Сост. и перев. В. В. Малявина. М., 2002.

294

Дальнейшая часть фразы не поддается прочтению, но мы можем предположить из контекста, что лодка поднимается и опускается, следуя приливам и отливам вод, а колесницы могут ехать верх и вниз, следуя рельефу местности. Так лодки и колесницы могут служить образом перемен, благодаря которым мы можем успешно действовать в разных обстоятельствах.

295

Часть текста неразборчива.

296

Часть текста не поддается прочтению.

297

Часть текста неразборчива.

298

Часть фразы не поддается прочтению.

299

Окончание главы не поддается прочтению.

300

Эта часть фразы в оригинале неразборчива и восстановлена на основании контекста.

301

Часть фразы неразборчива.

302

Имеются в виду, вероятно, упомянутые четыре обстоятельства, определяющие точность стрельбы из лука: правильное распределение веса стрелы, правильная постановка лука, правильное натяжение лука и правильная стрельба.

303

Часть фразы неразборчива и восстановлена исходя из контекста.

304

Далее часть текста не поддается прочтению.

305

Публикаторы текста трактуют знак и в его современном значении как «перемещение» людей. Однако Чжан Чжэньцзэ указывает, что в эпоху Борющихся Царств этот иероглиф часто употреблялся в значении «привлекать» людей.

306

В китайской культуре понятия инертного, темного, уступчивого начала инь и активного, светлого, наступательного начала ян могут иметь разные значения в зависимости от содержания и обстоятельств человеческой деятельности. В политике и военной стратегии инь может означать видимое бездействие, связанное с приготовлением к благоприятному моменту для действия, оборонительную тактику, самоустранение и т. п. Соответственно, начало ян наделяется противоположными значениями: инициатива, активное действие, наступление и т. п. Кстати сказать, в военной стратегии «хозяин» (тот, кто занял поле битвы первым) соотносился с ян, а «гость» (войско, пришедшее позже) – с инь. В целом инь и ян всегда рассматриваются как взаимодополняющие факторы единой ситуации, и действие согласно закону их взаимодействия – это всегда действие по сути собирательное, восполняющее на личное.

307

Часть фразы неразборчива.

308

Принцип «следования обстоятельствам» (который предполагает, что действие одновременно и необходимо, и уместно) неразрывно связан с принципом «равновесия весов», или «срединного пути»: владеть обстоятельствами можно, лишь будучи свободным от них, и эта свобода – свободная от всяких ограниченных правил и представлений – сама по себе беспредельна, неисчерпаема.

309

По мнению комментаторов в издании Лао Гэня, речь идет о знатных мужах (то есть людях государства) и зависимых слугах знатных мужей («частные лица»). Такая точка зрения отчасти согласуется с последующими суждениями. Чжан Чжэньцзэ предлагает заменить знак «богатство» на близкий ему по написанию знак «таланты». Это предложение, однако, расходится с контекстом.

310

Далее в оригинале шестнадцать знаков не поддаются прочтению. В этом фрагменте говорится, вероятно, о мудрости правителя, умеющего пользоваться ресурсами подданных, не вызывая их недовольства.

311

Перевод основывается на исправлениях текста, предложенных в издании Лао Гэня.

312

В переводе этой фразы я следую толкованию Чжан Чжэньцзэ. В издании Лао Гэня предлагается совершенно иное прочтение: «Когда у людей скапливается много богатств, начинаются раздоры, и люди перестают почитать правителей». Пу Инхуа и Чжэн Каньтао и вовсе толкуют эту фразу в духе марксистской классовой борьбы: «Когда власти скапливают у себя много богатств, это причиняет вред людям, и они могут восстать». Цянь Ицин предлагает заменять знак бянь («споры», «раздоры») на сходно звучащий знак «повсеместный», «всеобщий» и переводить следующим образом: «Когда государство имеет много богатств, они растекаются повсюду…». Эта интерпретация, однако, не учитывает наличие того же знака в следующей фразе и ломает смысловую конструкцию данного пассажа. Вариант Т. Клири близок предложенному здесь: «Когда есть изобилие денег и товаров, все идет легко, а когда все идет легко, люди не приписывают заслуг своим правителям».

313

Часть фразы неразборчива, ее смысл восстановлен по контексту.

314

Окончание главы не поддается прочтению.

315

Слова, взятые в скобки, не поддаются прочтению в оригинале и добавлены здесь исходя из контекста.

316

Часть текста неразборчива.

317

Часть текста неразборчива.

318

Часть фразы не поддается прочтению.

319

Короткополую одежду в древнем Китае носили люди «презренного» звания. Здесь ношение такой одежды символизирует готовность воинов лишиться жизни.

320

Часть фразы не поддается прочтению.

321

Часть фразы неразборчива.

322

По мнению современных комментаторов, речь идет о свободном и как бы текучем, не имеющем определенной формы построении, которое позволяет быстро собираться вместе и быстро рассеиваться.

323

Такое построение, очевидно, давало возможность постоянно обходить фланги неприятельских войск. Перевод фразы соответствует толкованию в издании Лао Гэня. По мнению Т. Клири, здесь речь идет о том, как самому избежать окружения. Данная версия хуже согласуется с контекстом всего пассажа.

324

Речь идет, очевидно, о нападении, которое имеет целью отвлечь силы противника для отражения внешней угрозы.

325

И в европейской военной науке издавна было хорошо известно, что на ровной местности боевой строй в форме квадрата (каре) обладает наибольшей эффективностью.

326

Имеется в виду, несомненно, построение таранного типа с мощным авангардом.

327

Данный вид построения дает возможность прибегать к различной тактике и разного рода обходным маневрам с учетом неровностей местности. Круг в китайской традиции – символ неисчерпаемости перемен.

328

Речь идет, очевидно, о компактном правильном строе с отходящими от него «крыльями», то есть усиленными флангами, что позволяет обойти позицию противника с флангов. Комментаторы в издании Лао Гэня высказывают предположение, что здесь речь идет о позиции, находящейся на возвышении.

329

Имеется в виду, надо полагать, наступательное построение в форме птичьего клюва, который рассекает ряды противника и поочередно берет в кольцо небольшую часть его сил.

330

Подобная тактика, как легко видеть, может довольно быстро привести противника в замешательство и заставить его снять кольцо окружения из страха попасть в окружение самому.

331

Подобный совет вообще не характерен для китайской стратегии, поскольку он требует дополнительных расходов на содержание войска. Но такое решение может быть полезным тактическим ходом – как знак устрашения.

332

Часть текста не поддается прочтению.

333

В данном случае построение в форме «дикого гуся» полезно, видимо, тем, что позволяет воинам быстро приходить на помощь друг другу, не создавая скученности.

334

Этот простой прием позволяет экономить силы и сдерживать наступательный порыв противника.

335

Несомненно, с целью избежать засады или внезапного нападения.

336

Часть текста неразборчива.

337

Т. Клири толкует данную фразу прямо противоположным образом: «Занять позиции на противоположном берегу реки – лучший способ воевать против малочисленного войска». Впрочем, в своих пояснениях к этой фразе он утверждает, что переправляться через реку следует противнику.

338

«Цикада сбрасывает чешуйки» – традиционное для китайской стратегии обозначение одной из военных хитростей: создать в каком-то месте видимость присутствия войск, чтобы вынудить противника нанести там удар.

339

Сплошная линия укреплений может вынудить противника пойти на крайние меры – например, тотальный обстрел позиций. Напротив, специально организованные вылазки могут создать у противника ложное представление о положении во вражеском стане и о своих возможностях.

340

Здесь имеется в виду, надо полагать, умение рассредоточить припасы таким образом, чтобы все подразделения войска были обеспечены, а неприятель не смог одним махом уничтожить или завладеть их значительной частью. Перевод Т. Клири: «Щедрое жалование и полезные припасы – верный путь к победе» явно ошибочен.

341

Окончание главы не поддается прочтению.

342

Чжан Чжэньцзэ, опираясь на многочисленные примеры из древних текстов, в том числе и табличек раннеханьского времени из погребения в Мавандуе, высказывает мнение, что здесь говорится именно о «сплоченности» (чжуань) войска, построенного в форме квадрата. Некоторые китайские комментаторы, а также Т. Клири толкуют эту фразу иначе: «Построение квадратом предназначено для рассечения войск противника». Эта трактовка кажется нелогичной.

343

О «круговом» построении войска, позволяющем отдельным его частям замещать позиции соседей благодаря движению по кругу, говорится уже в трактате «Сунь-цзы» (см. выше в наст. изд.).

344

Перевод следует толкованию Чжан Чжэньцзэ. Перевод Т. Клири: «Построение на воде предназначено как для нападения, так и для обороны» неприемлем как с лексической, так и с логической точек зрения.

345

По-видимому, речь идет о пространстве, позволяющем совершать какие-то устрашающие (и, скорее всего, обманные) маневры. Далее часть текста испорчена настолько, что не поддается прочтению.

346

Несколько знаков не поддаются прочтению.

347

Один знак не прочитывается.

348

То есть войско отступает в полном порядке, так что атаки противника не причиняют отступающим вреда. Сравнение организованно отступающего войска с горой было, по-видимому, широко распространено в эпоху Борющихся Царств. См. трактат «У-цзы», гл. V, ч. 3.

349

Часть фразы не поддается прочтению.

350

В тексте пропущен один знак.

351

Часть фразы неразборчива, слово «нападай» восстановлено исходя из контекста.

352

Как отмечают китайские комментаторы, знак хэ («согласие») означал в древнекитайском военном лексиконе фланги войска.

353

Часть текста неразборчива.

354

Перевод Т. Клири: «обманное построение» (confusing formation). Р. Сойер предлагает вариант, приближенный к оригинальному выражению: «маневр Темный Взлет» (Dark Rising deployment).

355

Это выражение встречается в трактате «Шесть секретов» и в главе о войне в книге «Хуай Нань-цзы», где оно означает стремительную и ошеломительную для противника атаку.

356

Имеется в виду, вероятно, создание укрепленного лагеря.

357

В тексте неразборчивы около полутора десятков знаков.

358

Часть текста не поддается прочтению.

359

В оригинале – «потенциал позиции» (ши).

360

В тексте буквально: «быть хозяином» и «быть гостем». В китайской стратегии «хозяином» принято называть войско, первым занявшее позиции на театре военных действий, а «гостем» – войско, занявшее свои позиции позднее (см. гл. XIX). В некоторых случаях термины «хозяин» и «гость» имеют значение соответственно обороняющаяся и нападающая сторона.

361

В оригинале несколько знаков неразборчивы. Имя Сунь Биня восстановлено на основании контекста.

362

Как можно видеть из этого пассажа, «круговое построение» в древнекитайской военной тактике может соответствовать современному понятию круговой обороны. Далее часть текста не поддается прочтению.

363

В тексте два знака неразборчивы, и термин «рассеянное построение» предлагается исходя из контекста.

364

В оригинале не поддаются прочтению пять знаков.

365

Буквально: «предел в середине» (чжунцзи). Напомним, что в китайской стратегии удар должен быть нанесен в главную «пустоту» противника, которая представляет собой некую воображаемую «сердцевину» его диспозиции.

366

Часть текста неразборчива.

367

Это слово в оригинале отсутствует и добавлено исходя из контекста.

368

Неразборчивы пять знаков.

369

Принцип «нападать на то, что противник обязательно станет спасать», восходит к Сунь-цзы.

370

По мнению публикаторов текста, речь идет, выражаясь современным языком, о глубоко эшелонированной обороне, предназначенной для отражения кинжальной атаки противника.

371

В оригинале вновь употреблено выражение «предел в середине»..

372

В оригинале неразборчивы два иероглифа.

373

В оригинале неразборчивы четыре иероглифа.

374

Здесь и в некоторых случаях далее я вслед за Т. Клири перевожу китайский термин «гость» как «нападающая сторона», тогда как термин «хозяин» соответствует обороняющейся стороне. Как уже не раз говорилось, «хозяином» в китайской стратегии считалась та из воюющих сторон, которая первой занимала место боевых действий, а в роли «гостя» выступало войско, которое подходило позднее. Соответственно, как сказано в текстах раннеханьского времени из погребения в Мавандуе, «гость соответствует силе Ян, а хозяин – силе Инь».

375

Часть текста неразборчива.

376

Часть текста неразборчива.

377

В оригинале употреблен термин ши, обычно переводимый в этой книге словами «потенциал», «потенциал позиции».

378

Часть текста неразборчива.

379

Это слово добавлено исходя из контекста.

380

Данное суждение напоминает о том, что источник эффективного руководства – не страх и принуждение, а способность создать для себя стратегическое преимущество, что достигается, разумеется, использованием многих факторов и длительной, почти неприметной, но целенаправленной работой.

381

Часть текста неразборчива.

382

Часть текста неразборчива.

383

Слова, взятые в квадратные скобки, в оригинале не поддаются прочтению и добавлены на основании контекста.

384

Окончание главы не поддается прочтению.

385

Так интерпретируют данное высказывание публикаторы текста. Чжан Чжэньцзэ полагает, что здесь имеется в виду поддержание правильного строя или обучение военным маневрам.

386

В оригинале один знак неразборчив, и перевод данной фразы частично основывается на ее контексте.

387

Имеется в виду, что местные жители потеряют всякое доверие к захватчикам и будут по любому поводу вводить их в заблуждение.

388

Часть текста неразборчива.

389

Очень полезное напоминание некоторым современным политикам, которые из «стратегических» соображений негласно или почти гласно поощряют мятежников и террористов в других государствах. Инспирированные ими партизанские движения могут причинить большие неприятности им самим.

390

Еще одно напоминание пагубности подражательной или «догоняющей» стратегии, о чем свидетельствует судьба СССР. Такая стратегия, ориентированная на чисто формальные, количественные показатели, приведет к неравномерному распределению ресурсов, дисбалансу в экономике и неисцелимой косности политического режима, что породит атмосферу подавленности и разочарования в обществе.

391

Часть текста неразборчива.

392

Часть текста неразборчива.

393

Окончание главы не поддается прочтению, слова в квадратных скобках добавлены на основании контекста.

394

В китайской традиции термин и («справедливость») имеет также значение «долг», «обязанность» и являет собой фундаментальную категорию конфуцианской морали.

395

Еще одна, и притом важнейшая категория конфуцианской морали (жэнь), часто (но не точно) переводимая словами «человеколюбие», «гуманность».

396

В оригинале употреблен термин дэ, обозначающий скорее жизненное совершенство, полноту жизненных свойств вещей и проистекающую отсюда силу воздействия на окружающий мир.

397

Часть текста неразборчива.

398

Это слово добавлено на основании контекста.

399

Текст неразборчив.

400

Текст неразборчив.

401

Текстнеразборчив.

402

Так истолковывают данный пункт все китайские комментаторы, а также Р. Сойер. Т. Клири по непонятной причине переводит: «порочен» (vicious).

403

В оригинале буквально: «все путает в своей жизни».

404

Данный перевод следует версиям китайских комментаторов. У Т. Клири говорится: «Если в войске есть скрытое недовольство» («If an army has reservations…»).

405

Два знака в этой фразе неразборчивы, вследствие чего она не поддается переводу.

406

Фраза не поддается прочтению.

407

Фраза неразборчива.

408

Начало фразы не поддается прочтению.

409

Фраза неразборчива.

410

В оригинале не поддаются прочтению два знака, и слова, взятые в квадратные скобки, добавлены на основании контекста.

411

Проточная вода в Китае издревле считалась «живой водой», то есть поддерживающей жизненные силы организма.

412

Стоячая вода считалась в Китае «мертвой».

413

Название данной главы не поддается прочтению и восстановлено исходя из ее содержания.

414

Начало главы не поддается прочтению.

415

Более 15 км.

416

В оригинале неразборчивы пять знаков, и слова в квадратных скобках добавлены на основании контекста.

417

Часть текста неразборчива.

418

Часть текста неразборчива.

419

Часть текста не поддается прочтению.

420

Начало главы не поддается прочтению.

421

По мнению Чжан Чжэньцзэ, понятие «скопления», «накопления» обозначает здесь наращивание потенциала боевой позиции. Данный знак в древности употреблялся, например, в выражении «натягивать лук»(то есть увеличивать силу лука).

422

Термин лао имеет широкий спектр значений: тяжелый труд, утомленность, даже суета.

423

Окончание главы не поддается прочтению.

424

В традиционной китайской стратегии понятия ци и чжэн обозначали соответственно «нерегулярное», «отклонение отнормы» и «регулярное», «соответствующее правилам». Эта оппозиция часто фигурирует в китайской теории искусства, что неудивительно, ведь именно отклонение от заданной регулярности, исключительность явления создают эстетический эффект.

425

Сходные высказывания встречаются в древних памятниках даосского направления. Ср. изречение «Дао дэ цзина»: «Возвращение есть действие Пути»; суждение из трактата «Гуань-цзы»: «Порядок Небесного Пути таков: достигнув предела, все возвращается, достигнув расцвета, все увядает». Далее в тексте два знака неразборчивы. Т. Клири подставляет в этом месте слова: «Солнце и луна, Инь и Ян».

426

Имеются в виду Пять элементов или, точнее, пять фаз мирового круговорота в традиционной китайской натурфилософии: Дерево, Огонь, Земля, Вода, Металл.

427

Эта фраза являет собой емкую и точную формулировку китайской метафизики Великого Пути, который, говоря словами даосской книги «Чжуан-цзы», есть «то, что делает вещи вещами, но не является вещью для вещей».

428

Чу и Юэ – два южнокитайских царства в эпоху Сунь Биня. Выражение «летописи Чу и Юэ», по-видимому, было в те времена распространенной идиомой, обозначавшей пространные сочинения.

429

Еще одна удачная формула сущности стратегического действия как «единства в разнообразии»: победоносное действие должно обладать внутренней цельностью и полнотой, но применение его не может не быть бесконечно разнообразным.

430

Китайские комментаторы единодушно приписывают иероглифу фэнь в этой главе значение «удел», «предписанное место», так что данное высказывание следует переводить таким образом: «И регулярное, и необычное действия неисчерпаемы, ибо каждое из них имеет свое установленное место». Подобное толкование кажется не вполне логичным и к тому же отчасти противоречит принципу взаимозамещения форм в круговороте Пути. Более убедительна версия Р. Сойера, который переводит знак фэнь как «различение» (differentiation). Такой перевод точно характеризует природу стратегического знания и действия как бесконечного саморазличения или символического различия. В древнекитайской философской традиции термин фэнь (удел, разделение) мог сознательно употребляться именно в смысле символического различения как «внутреннего предела» и, следовательно, «истинности» существования.

431

Китайские комментаторы приписывают вторично употребленному здесь термину фэнь значение «организация войска», который он имеет, в частности, в трактате Сунь-цзы. Такая трактовка, однако, плохо согласуется с контекстом. Логичнее предположить, что здесь речь идет о действии в своем роде единичном, новаторском, устанавливающем то самое различение между вариацией и нормой, которое определяет структуру стратегического действия как всеобщей событийности.

432

В оригинале неразборчивы два знака.

433

Часть текста не поддается прочтению.

434

Часть фразы неразборчива.

435

Мэн Сунь – знаменитый герой древности.

436

То есть слабой. См. аналогичное употребление термина «пустота» в 41-м правиле.

Content

КИТАЙСКАЯ ВОЕННАЯ СТРАТЕГИЯ

Предисловие

Раздел первый ИСТОКИ

Пролог Война в классических учениях Китая

Конфуцианство, или Сила морали

Моизм, или Сила миролюбия

Лао-цзы, или Власть естественности

Чжуан-цзы, или Сила духовности

Школа законников: сила силы

Раздел второй КЛАССИКИ

Вступительный очерк Природа стратегического действия

«СУНЬ-ЦЗЫ»

От переводчика. Сунь У и его военный канон

Глава первая ПЕРВОНАЧАЛЬНЫЕ РАСЧЕТЫ

Глава вторая ВЕДЕНИЕ ВОЙНЫ

Глава третья СТРАТЕГИЯ НАПАДЕНИЯ

Глава четвертая ДИСПОЗИЦИИ

Глава пятая ПОТЕНЦИАЛ

Глава шестая ПУСТОТА И НАПОЛНЕННОСТЬ

Глава седьмая ВОЕННОЕ ПРОТИВОБОРСТВО

Глава восьмая ДЕВЯТЬ ИЗМЕНЕНИЙ

Глава девятая ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ВОЙСК

Глава десятая ФОРМЫ МЕСТНОСТИ

Глава одиннадцатая ДЕВЯТЬ ВИДОВ ОБСТАНОВКИ

Глава двенадцатая ОГНЕВОЕ НАПАДЕНИЕ

Глава тринадцатая ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ШПИОНОВ

«У-ЦЗЫ»

От составителя

Введение

Глава первая ЗАБОТА О ГОСУДАРСТВЕ

Глава вторая ОБ ОЦЕНКЕ ПРОТИВНИКА

Глава третья ОБ УПРАВЛЕНИИ АРМИЕЙ

Глава четвертая О ПОЛКОВОДЦЕ

Глава пятая ОБ ИЗМЕНЕНИЯХ

Глава шестая О ПООЩРЕНИИ ВОИНОВ

Примечания Н. И. Конрада

«ВОЕННЫЕ ЗАКОНЫ СУНЬ БИНЯ»

От переводчика

Глава первая ПЛЕНЕНИЕ ПАН ЦЗЮАНЯ

Глава вторая АУДИЕНЦИЯ У ВЭЙ-ВАНА

Глава третья ВОПРОСЫ ВЭЙ-ВАНА

Глава четвертая ВОПРОСЫ ТЯНЬ ЦЗИ ОБ ОБОРОНИТЕЛЬНЫХ СООРУЖЕНИЯХ

Глава пятая НАБОР ВОИНОВ

Глава шестая ФАЗЫ ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ

Глава седьмая ВОСЕМЬ БОЕВЫХ ПОСТРОЕНИЙ

Глава восьмая СВОЙСТВА МЕСТНОСТИ

Глава девятая ОБРАЗЫ СИЛЫ И ПРИГОТОВЛЕНИЯ К ВОЕННЫМ ДЕЙСТВИЯМ

Глава десятая ЗАКОН ВЕДЕНИЯ ВОЙНЫ

Глава одиннадцатая ПРАВИЛЬНЫЙ ВЫБОР

Глава двенадцатая ВОИНЫ, ИДУЩИЕ НА СМЕРТЬ

Глава тринадцатая ПОДДЕРЖАНИЕ БОЕВОГО ДУХА

Глава четырнадцатая ПРИНЦИПЫ КОМАНДОВАНИЯ

Глава пятнадцатая УСИЛЕНИЕ ВОЙСКА

Глава шестнадцатая ДЕСЯТЬ БОЕВЫХ ПОСТРОЕНИЙ

Глава семнадцатая ДЕСЯТЬ ВОПРОСОВ

Глава восемнадцатая ПРОТИВОДЕЙСТВИЕ ПЕШЕМУ ВОЙСКУ

Глава девятнадцатая ПОЛОЖЕНИЕ ГОСТЯ И ХОЗЯИНА

Глава двадцатая ЗНАТОКИ

Глава двадцать первая ПЯТЬ НАЗВАНИЙ И ПЯТЬ МИЛОСТЕЙ

Глава двадцать вторая УПУЩЕНИЯ НА ВОЙНЕ

Глава двадцать третья СПРАВЕДЛИВОСТЬ КОМАНДУЮЩЕГО

Глава двадцать четвертая ДОБРОДЕТЕЛИ КОМАНДУЮЩЕГО

Глава двадцать пятая НЕДОСТАТКИ ПОЛКОВОДЦА

Глава двадцать шестая УПУЩЕНИЯ КОМАНДУЮЩЕГО

Глава двадцать седьмая СИЛЬНЫЕ И СЛАБЫЕ КРЕПОСТИ

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая СКОПЛЕНИЕ И РАССЕЯНИЕ

Глава тридцатая НЕОБЫЧНОЕ И РЕГУЛЯРНОЕ

ЛЮ-ЦЗЫ «СТО ПРИМЕРОВ ВОИНСКОГО ИСКУССТВА»

От переводчика

«Сто примеров…»

АФОРИЗМЫ О ВОЕННОМ ИСКУССТВЕ

Раздел третий ЭПИЛОГ

Вместо послесловия Уроки китайской стратегии

Основные понятия китайской стратегии

Военные каноны Китая Библиографическая справка

Примечания