Иоанна Хмелевская

Убойная марка

* * *

Привет, дорогая! Во мне все кипит, как в паровом котле, того и гляди пар вырвется наружу, отбросив крышку к чертям собачьим, так что мне не до соблюдения приличий и прочих версалей! Да нет, ты не подумай чего, я ведь её не только ценю, а, можно сказать, даже люблю, но больше с ней не выдержу. Нет моих сил!

Такими словами начиналось письмо. Вынув конверт из почтового ящика в парадном моего дома, я, как обычно, там же, в парадном, вскрыла его, ещё до того, как начала подниматься по лестнице к себе на пятый этаж. Возможно, делала так не столько из любопытства, сколько из желания оправдаться перед самой собой: вот, иду медленно, с остановками, поскольку читаю письмо. Преодолевать одним махом все эти длиннющие лестничные пролёты в доме старой постройки я уже давно не могла себе позволить.

Вот и сейчас остановилась на пятой ступеньке, хотя сегодня и не чувствовала себя особенно усталой. Просто письмо меня озадачило.

Посмотрела на адрес — все правильно, адресовано мне и адрес мой, о ком же это написано?

И кем? Вместо подписи — просто закорючка. Кажется, я её уже где-то видела. Нет, не могу вспомнить.

Оставив попытки припомнить, где именно видела такую подпись, я принялась читать дальше, одновременно медленно форсируя проклятую лестницу.

Знаешь, мне иногда кажется, что она жуткая эгоистка, вообще думает только о себе. Знаю, в это трудно поверить, но такое создаётся впечатление. Если ей что взбрело в голову — вынь да положь! Немедленно! Так ей приспичило, а до остальных людей дела нет. Даже если её звонок застанет тебя в кресле стоматолога и бормашина зудит в твоём больном зубе, это её не волнует. Нет, дело срочное, не терпит даже секунды отлагательства. В её взбалмошную башку и мысли не придёт поинтересоваться, где в данный момент может находиться собеседник и что с ним. И ты невольно поддаёшься этому напору, кусаешь зубную врачиху за палец, срываешься с кресла и мчишься выполнять её поручение, от которого зависит её жизнь, никак не меньше. И плевать ей, что попасть к этой зубной врачихе тебе стоило огромных трудов и немалых денег, а теперь она, врачиха, смертельно обижена и больше к ней не сунешься. Потом же выясняется, что таким поручением она осчастливила ещё трех человек и один из них у же все сделал, однако проклятой эгоистке и в голову не придёт сообщить тебе об этом. Сколько раз приходилось оказываться просто в идиотском положении.

А её манера говорить с людьми! Просто… просто… агрессивная, да, вот верное слово. Властная… Наверное, именно таким тоном отдавали приказы рабам деспоты и тираны, безраздельно владеющие миром. И при этом ещё к тону приказа примешивается какая-то непонятная претензия, и ты начинаешь копаться в ваших взаимоотношениях в поисках своей вины. Не иначе как чем-то обидела хорошего человека, довела до крайности. С ума сойти! Нет, я малость перехватила, в отличие от агрессоров и тиранов, она не приказывает, как можно, ведь интеллигентная особа, но обязательно сделает так, что подчиняешься ей безропотно. Даже когда понимаешь, что претензии не к тебе. Умеет, окаянная, создавать такую атмосферу, что просто нельзя не подчиниться. Сдохни, но сделай, как она велит!

И вроде бы иногда действует из благородных побуждений, дескать, не о себе печётся, человек погибнет, если ему немедленно не помочь. Но почему именно я? Пытаешься заикнуться, что у тебя срочная работа, и это чистая правда, для меня, к примеру, десять злотых — это деньги, но ведь для неё — тьфу, мелочь, где ей понять, да и понимать — не её амплуа. Хоть бейся головой о стену, а сделай, что велят, иначе гибель человека окажется почему-то на твоей совести. Ладно, бросаешь все дела, спасаешь несчастного, который по большей части вовсе ни в какой помощи не нуждается, с радостью сообщаешь ей об этом, а она уже обо всем забыла.

Теперь ещё и претензии, что вот звонишь, отрываешь от дела занятого человека. Можешь мне не говорить, что за выполненную для неё работу она всегда заплатит. И без тебя знаю, что и денег одолжит, никогда не откажет. Но все это как-то равнодушно, походя, рассеянно и небрежно. Она всегда по уши сидит в своих проблемах, чужие её занимают постольку поскольку — если не отнимают время и почему-либо ей просто интересны.

А её постоянные смены настроения, приступы невероятной работоспособности и всепоглощающей лени, от которых она сама же первая страдает! Но попробуй скажи ей! Никогда не знаешь, чего от неё ждать. То силой заставит тебя есть приготовленного ею вкуснющего запечённого цыплёнка, то приходится после целого дня изнурительной работы самой рыться в её пустом холодильнике, что-то готовить, пить пустой чай и ещё мыть накопившуюся за неделю гору грязной посуды. И опять можешь не говорить мне, что у неё множество положительных качеств, без тебя знаю, но выдерживать её дальше просто не могу! Спячу!

Ладно, пожаловалась тебе, выплеснула накопившуюся на душе горечь, вроде малость полегчало. А ты заметила, что душу я изливала её же излюбленными словечками, чтоб ей лопнуть! От неё наберёшься, как блох от жучки. Впрочем, я и десятой доли претензий не высказала, ведь больше всего окружающие страдают от её манеры вести себя и обращаться с ними.

Начала я с того, что она эгоистка. Так оно и есть, говорит все, что взбредёт в голову, не давая себе труда хоть немного подумать: а каково будет другим. Главное — она сама, вот и ляпнет при всех иногда такое — хоть под землю провались. Воспитанный, культурный человек? Кто это сказал? Ведь поступает не просто бестактно, а иной раз грубо и даже подло. Может всю жизнь человеку сломать. Знаю, не специально, она не из вредности так поступает, не по злобе. Вот я и говорю — думать надо, прежде чем напакостишь людям. Ну, правда, иногда пакостит нарочно. Но в принципе, согласись, она себе не отдаёт в этом отчёта. Она не думает! Не думает! Не думает! И все это делается с такой энергией, с таким напором, так агрессивно, что аж искры летят. Нет, я с ней больше не выдержу. Да выдержу, конечно, куда я денусь. Вот только… Неужели в целом мире нет человека, который бы, ей сказал, что нельзя себя так вести! Не молоденькая, чай. Неужели за всю жизнь не нашлось смельчака? Это ведь я такая гусыня, что духу не хватает, да и не станет она меня слушать. Кто я для неё? Вот если бы какой-нибудь авторитетный человек втолковал этой бабе, что ведь не только окружающим, но и себе портит жизнь. Нет, меня она не послушает. Сколько раз я звонила ей, твёрдо решив выложить все, так ведь она и слова не даст сказать, тут же перебивает. Как же, у неё ведь всегда важное дело, и вот уже телефон раскаляется от её эмоций и напора, а ты молчишь в тряпочку, вякаешь что-то беспомощное в ответ. Никогда не поинтересуется, а что у тебя? Может, в данный момент тебе весь свет не мил… Да что я, червяк ничтожный, моё дело — её слушать и поступать, как она прикажет. Как думаешь: она искренне считает, что только она знает, что надо делать, и ей какой-то высшей силой дано право распоряжаться людьми? А я вот думаю: она просто не умеет слушать других. И не желает. Ведь это же чистой воды эгоизм, разве не так?

Все письмо — о её недостатках. Знаю, знаю, у неё масса достоинств, но не будем сейчас о них, ладно? Ей-богу, не до того мне. Не будь у неё хороших сторон характера, она давно бы загнулась. Сама себя или кто-нибудь её прикончил бы. Ладно, сейчас я выговорилась, немного полегчало. А поскольку мне предстоят несколько дней отдыха и спокойствия, я наберусь сил на будущее. Не переживай за меня. Целую!

Закорючка

Читать письмо я закончила, как раз подойдя к двери своей квартиры. Извлекла из кармана куртки ключи, вошла, заварила чай, а сама все думала о прочитанном письме.

Было в нем что-то знакомое, однако я не стала напрягать память, припоминая, что именно.

Гораздо интереснее было, кто писал и кому.

А главное, о ком?! Баба бабе и о бабе. Три бабы, и, судя по всему, личности не банальные. Впрочем, адресатка не так уж и важна, бог с ней, а вот две остальные… Похоже, что одна из них в какой-то степени зависит от другой, то ли начальницы, то ли родственницы, но живут не вместе, скорее всего, вместе работают. Работают не каждый день, урывками. И ещё: из письма следовало, — что несносная баба гораздо важнее.

Да, гангрена та ещё. Какое счастье, что не мне приходится иметь с ней дело. Вот интересно: ведь преотвратная особа, характер премерзкий, — какие у неё вообще могут быть достоинства? И опять, подумав об этой мегере, показалось мне в ней что-то вроде бы знакомое, и опять я отмахнулась от этой мысли, затолкав её в самый дальний уголок сознания, направив все умственные силы на попытки разгадать, о ком велась речь в письме и кем. И спохватилась — а на кой мне это? Делать, что ли, нечего?

Я не психиатр, чтобы копаться в индивидуальных особенностях человеческой личности.

Одно для меня было ясно — письма я адресату не верну. Думаю, небольшая потеря. Автор письма излила душу — и это для неё главное, наверняка адресатка и без этого письма прекрасно знала особу, о которой шла речь. Решено, хватит об этом думать, совесть моя может быть чиста.

И я занялась своими делами, хотя письмо продолжало маячить где-то на задворках сознания. А дело у меня было очень срочное и важное — разыскать нумизматический каталог, чтобы прочесть в нем о брактеате [1] Яксы из Копаницы. И тут зазвонил телефон.

— Привет, — услышала я голос Аниты, моей старой приятельницы, которая в данный момент была главным редактором одного из модных цветных журналов. — Как думаешь, если мне пришло письмо, начинающееся со слов «Иоанна, здравствуй», то, может, оно адресовано не мне? Может, тебе?

— А от кого? — поинтересовались я.

— От Гражинки.

— А что в нем?

— Обращённых к тебе слов в нем очень немного, зато весь лист с обеих сторон заполнен какими-то значками и цифрами. И ещё названиями, кажется географическими. Точно, вот вижу: «Новая Зеландия», «Австралия», «Франция», «Югославия». Впрочем, таких понятных слов намного меньше, чем непонятных значков и цифр.

— А! — обрадовалась я. — Это описание филателистической коллекции, которую мне жутко хочется приобрести. И я попросила Гражинку прислать мне её содержание, чтобы хорошенько подумать, а не покупать кота в мешке. Раз Новая Зеландия, пожалуй, стоит. Отдашь мне письмо?

— Разумеется, оно же тебе послано! Заедешь за ним или почтой послать?

— А если с посыльным? У тебя ведь есть курьеры. Тогда оно быстрее придёт.

Анита засомневалась.

— В принципе могу, я как раз посылаю парня по делу, и если ты ему не пожалеешь пяти злотых чаевых, он охотно сделает крюк по дороге.

— Да я с радостью и десять злотых ему дам! С нетерпением жду твоего парня, вели ему поторопиться. Пусть отправляется немедленно.

— Хорошо, прямо сейчас и отправлю.

Брактеат Яксы из Копаницы тут же был задвинут в дальний угол, как только что прочитанное непонятое письмо. И в голове, и на столе расчистилось место для филателистического каталога. Ох, давно я ною — слишком мало в моей тесной квартире горизонтальных плоскостей. Дрожа от возбуждения, я принялась листать каталог марок. Предстояло решить очень важную проблему, сто раз все продумать. А когда все твои мысли о марках, уже ни на какие сопутствующие темы, проскользнувшие в разговоре с Анитой, места не оставалось.

И только когда захлопнулась дверь квартиры за посланцем Аниты, чрезвычайно довольным щедрыми чаевыми, и в руках у меня оказалось адресованное мне письмо, на конверте которого стояли адрес и фамилия Аниты, и когда я прочла короткое сообщение Гражинки о том, что теперь она продолжит свой путь, поскольку сделала остановку специально для того, чтобы выполнить моё поручение, у меня внутри что-то вроде бы тихонечко оборвалось. Этим пока все и ограничилось, по-прежнему самым важным был полученный от Гражинки список коллекции марок известного филателиста, скончавшегося в глубокой старости и оставившего все своё имущество вкупе с коллекцией своей сестре, наверняка тоже даме почтённого возраста.

О сестре филателиста следует сказать особо, ведь именно с неё все и началось. Она уселась на завещанные ей марки, как квочка на яйца, и с места не желала сдвинуться. И говорить о продаже марок не хотела, хотя в принципе жила на весьма скудные средства. До такой степени бедствовала, что обращалась за помощью в благотворительные организации. Я никак не могла понять, в чем же дело. Скорее всего, престарелая наследница не отдавала себе отчёта в ценности доставшейся ей коллекции. В марках она совсем не разбиралась, они были для неё простыми бумажонками, которые брат неизвестно почему так любил. Если бы она берегла их так в память о покойном брате, её ещё можно было бы понять. Да куда там! Ведь безо всякой жалости разбазарила все принадлежащие брату вещи: одежду, предметы меблировки, украшения интерьера, вообще все. Я уже упоминала, что жила она в бедности. При жизни брата кормилась с его стола, теперь же денег не хватало на самые скромные продукты питания, вот она и распродавала что могла. А марки не трогала.

Подтяжки брата, правда, не стала продавать, а подарила их ксёндзу. Да только не в радость священнослужителю был её подарок. Злополучные подтяжки наделали ксёндзу много хлопот.

Их стащил племянник ксёндза и смастерил отличную рогатку. Начал с того, что с её помощью выбил стекло в окне ризницы, совершил ещё множество подобных подвигов, и в конце концов дядюшке пришлось выручать хулигана из арестантской, куда полиция посадила разбойника за безобразия, учинённые в зоопарке. Пришлось ещё и штраф уплатить, хотя мальчишка с рёвом доказывал, что стрелял сливами не по обезьянам, то есть по обезьянам — никуда не денешься, раз застукали на месте преступления, — но ведь он же старался в обезьян не попадать, а просто забрасывал их сливами, угощал зверушек. Хотел как лучше.

Несколько дней в Болеславце только и было разговоров что о сливах, — ведь многие владельцы садов понесли убытки, — да ещё об обезьянах. Я же узнала об этой истории потому, что покойный филателист и его здравствующая сестра проживали именно в Болеславце, куда я и послала Гражинку составить для меня описание филателистической коллекции. У Гражинки в Болеславце была какая-то родня, которую она всегда навещала, когда выезжала за границу. Поскольку Гражинка намеревалась ехать в Дрезден на свадьбу лучшей подруги, я и воспользовалась оказией, тем более что Гражинкины родственники были близко знакомы с сестрой умершего филателиста. Гражинка решила выполнить мою просьбу ещё по пути в Германию, боюсь, я очень на этом настаивала и правильно рассудила, что желанное описание коллекции разумнее выслать письмом — скорее дойдёт, — а не привозить самой уже после свадьбы.

Ну вот я и добралась до письма…

Для начала я лихорадочно просмотрела описание марок — я так всегда делаю, чтобы выяснить, нет ли чего особо ценного. И вдруг у меня подкосились ноги, ибо я наткнулась на нечто уникальное. Потрясающее открытие! Болгарский блочек [2]. Недаром мне так хотелось ознакомиться с этой коллекцией. Теперь я уже могла спокойно и внимательно изучать её.

Уселась удобно на стуле, принялась методично изучать марку за маркой, внимательно сверяя её номер с каталогом, затем раскрыла свой каталог, чтобы убедиться, не подводят ли меня глаза и память, потом приготовила и выпила стакан свежего чаю. И только когда я шла со стаканом из кухни в комнату, а значит, не сидела уткнувшись носом в марки, я воспользовалась высвободившейся минутой для того, чтобы мысленно поблагодарить Гражинку за доставленное мне счастье общения с марками. И тут же вспомнила о письме. О первом письме, полученном сегодня.

Села, поставила за стол стакан, но к каталогу не притронулась. Минутку, с чего это вдруг моё письмо получила Анита? Мне же пришло письмо, адресованное неизвестно кому. Рассуждая логично, решила — Аните. Гражинка перепутала конверты. Наверное, мне следует отдать Аните её письмо, я как-то не подумала об этом, занятая марками. Но сейчас я вполне могу ей позвонить.

И все же интересно, о ком же это Гражинка писала Аните?

Гражинку я очень любила, да и как её можно было не любить? Не девушка, а чистое золото.

Милая, симпатичная, исполнительная, очень обязательная и трудолюбивая. Что бы я делала без неё? И приятно было сознавать, что у меня Гражинка зарабатывает намного больше, чем где-либо в другом месте, что тоже не безразлично для меня, как-то лучше себя чувствуешь. Если у Гражины и были какие-то недостатки, то мне они неизвестны.

Так о ком же она писала в своём письме?

Оставив коллекцию, я вернулась в кухню, разыскала странное письмо и внимательно прочла его ещё раз. А потом ещё раз.

И то, что поначалу было смутной догадкой, превратилось в уверенность. Я знала особу, о которой говорилось в письме. Знала её прекрасно и мучилась из-за неё чуть ли не всю жизнь. Восхитительная, замечательная женщина и при этом совершенно невыносимая. Невыносимая не только для меня — для всех. За исключением, пожалуй, только отца, которого уже при жизни можно было причислить к лику святых. Да что тут скрывать, это была моя мать.

Да, но ведь Гражинка моей матери не знала!

И тут мне стало нехорошо. Как-то очень неприятно, можно сказать, тошно стало.

Само собой подумалось: недаром люди говорят, что яблоко от яблони недалеко падает.

Стараясь изо всех сил отогнать ужасную мысль, что мой муж был все-таки прав, я истратила все запасы душевного мужества и уже не могла совсем отмахнуться от страшной догадки. Да что там догадка, она тем временем превратилась в торжествующую уверенность. Мой бывший муж, обыкновенный мужчина, не склонный к философствованию, психоанализу и прочим премудростям, говорил просто: меня трудно вынести. Сердился и кричал, когда я его подгоняла, а когда мы оказывались в обществе знакомых, шёпотом умолял меня не раскрывать рта.

И сколько раз с виноватым видом, краснея и заикаясь, он пытался оправдать меня, сморозившую, по его мнению, очередную глупость или допустившую бестактную выходку. Неужели я в самом деле так безобразно веду себя?

И ещё в письме говорилось о вызывающе агрессивной манере обращения с людьми. У мамы я такого не замечала, зато у её сестры, у моей тётки… Господи боже мой, неужели я унаследовала отрицательные черты всего предыдущего поколения, точнее, его женской части?

А подлая память принялась безжалостно подсовывать мне один за другим самые премерзостные эпизоды из моего не такого уж далёкого прошлого. Может, и не бог весть какие преступления, но гадости — факт. Вот кто-то умоляет меня по телефону замолчать хоть на минутку, ему нужно сообщить нечто важное, а я знай трещу. Вот, опять же по телефону, заставляю тяжело больного одноклассника немедленно — НЕМЕДЛЕННО! — разыскать срочно потребовавшийся мне чей-то адрес. При чем тут высокая температура, горло, раскалывающаяся голова? В тот раз сестра вырвала трубку из рук больного брата и, сказав мне пару ласковых, уложила бедолагу в постель. Вот я заявляюсь к нашим хорошим друзьям и сижу у них до двух ночи, потому как мне надо, чтобы они поняли, какая я несчастная, как все меня третируют. И они терпеливо сидели, выслушивали, успокаивали, хотя глаза у них сами закрывались. Ах да, у меня уже тогда был ненормированный рабочий день — они же спешили на работу с раннего утра. Почему не прогнали меня пинками, раз сама не соображаю?

Да, премилая особа…

Или взять тот вечер, когда моя подруга была в жутко подавленном настроении, а я явилась к ней, чтобы просто поболтать. Выдался у меня такой счастливый день — все удалось. А она смеет быть недовольна жизнью! Надо было как минимум расспросить, что с ней, почему она такая.

Но мне ведь действительно не пришло в голову, что её парень излишне увлёкся мною, настолько увлёкся, что иногда по ошибке называет её моим именем. Да нужен он мне был, как собаке пятая нога! Мне нравилось в нем лишь то, что он отличный художник, — и все. Поговори я с подругой по-хорошему — и глядишь, все трое дружили бы до сих пор, даже если бы я взяла другого художника. А так они разошлись…

Я не удивилась, когда мой муж подал на развод. Сейчас удивляюсь, как он мог столько лет выдержать со мной. А тогда… Чувствовала себя глубоко оскорблённой, выслушивая его попрёки, — в конце концов, он тоже не был ангелом, зато был прав в своих претензиях ко мне. Должно быть, я и в самом деле создавала в доме ужасную атмосферу.

Гражинкино письмо потрясло меня. Значит, вот какой она меня видит…

Только сейчас пришло в голову: а ведь я пожалуй, испортила ей поездку в Дрезден. Девушке пришлось выехать на два дня раньше, чтобы обработать вредную коллекционную бабу, а потом составлять для меня описание марок, что она и сделала аккуратно и добросовестно. Для этого ей наверняка — с её-то дотошностью — пришлось копаться в разных каталогах и справочниках, проверяя все данные, — не могла она полностью положиться на покойного филателиста. А ведь ехала на свадьбу подруги и так мечтала приехать свежей, отдохнувшей, сразу после посещения косметички и парикмахера. Какой там маникюр, не говоря уже о причёске! Из-за меня ей пришлось провести у родичей в Болеславце два дня и две ночи. А надо сказать, что жили они очень скромно, с удобствами на улице, правда, умывальник в квартире был — один на шестерых, считая Гражинку — на семерых.

А у них ещё двое маленьких детей и мальчик постарше. Да ещё какая-то старушка. Представляю, как она вымоталась там, целыми днями вкалывая на меня, а ночи проводя среди кучи родни!

Нет, не отдам я Аните письмо Гражинки. Конечно, скажу о нем, но читать его Аните незачем.

Сохраню его содержание только для себя.

На обратном пути из Дрездена, в Болеславце, Гражинку задержала полиция как подозреваемую в убийстве бабы-коллекционерши.

Точнее, они поджидали Гражинку уже на границе. Общественность городка Болеславца выдвинула Гражинку на первое место в числе подозреваемых в силу очень важных причин.

Труп Вероники обнаружила посудомойка местного ресторана. Этот ресторан, по просьбе Отдела социальной защиты города, обязался тихо, без лишней шумихи подкармливать голодающих граждан города Болеславца и ближайших околиц, отдавая им оставшиеся от посетителей ресторана объедки. Объедки оставались всегда: то супчик, то остатки гарнира, всякие там овощи и макароны. Бедные люди все это поедали с удовольствием и благодарностью.

Регулярно приходила за такими объедками и покойница, впрочем, пора бы уже назвать её по имени: Вероника Фялковская. Упомянутая Фялковская, как всегда, пришла вечером и получила целое блюдо аппетитной еды. Посудомойка не пожалела уже бросовых остатков еды, аккуратно выложив их на большое блюдо. Покойная Вероника пообещала вернуть блюдо на следующий же день ранним утром, как она уже неоднократно делала.

А тут вдруг не явилась. Ответственная за блюдо посудомойка сильно разгневалась и, воспользовавшись небольшим просветом между ранним завтраком и просто завтраком, сама побежала к Веронике. Входная дверь Вероникиного дома в этот ранний час оказалась распахнутой настежь. Вбежав в дом, посудомойка сразу же наткнулась на труп, который до такой степени был трупом, что не вызывал никакого в этом сомнения. Бедная женщина — в данном случае речь идёт о посудомойке — сначала онемела от ужаса, а затем издала страшный вопль и с этим воплем вылетела на улицу. Её увидел и услышал хозяин соседнего домика, хоть и пенсионер, но мужчина ещё довольно крепкий и телом, и умом, к тому же когда-то очень давно проработавший год стажёром в прокуратуре. Шёл он по своим делам, и вопящая посудомойка чуть не сбила его с ног, мчась неизвестно куда. Опешивший пенсионер остановился, и правильно сделал, ибо баба сама, обежав вокруг дома, вернулась к нему, все так же жутко завывая. Пенсионер видел все: и как посудомойка вбежала в дом его соседки, и как с диким воем вылетела оттуда. Пробыла она в доме покойницы всего ничего, так что ей было обеспечено самое распрекрасное алиби.

Бывший стажёр прокуратуры показал себя с наилучшей стороны. Он вызвал полицию и собственной персоной преградил набежавшим любопытным вход в дом, где совершено преступление, тем самым оказав существенную помощь следственным органам.

Сбежавшиеся многочисленные соседи Вероники Фялковской тоже изо всех сил старались помочь родной полиции и наперебой давали показания. Из них следовало, что в доме покойной два последних дня провела одна подозрительная приезжая особа, кажется какая-то родственница местной учительницы начальной школы. Вчера она и вовсе проторчала у покойницы, почитай, целый день… да не учительница, а эта подозрительная особа… до позднего вечера, а после этого уже никто Веронику живой не видел. Выходит, бедолагу прикончила родственница учительницы, больше некому. К тому же внутри дома пани Фялковской царил жуткий беспорядок, все перевёрнуто вверх дном, для этого требуется время, а та приезжая имела его в своём распоряжении предостаточно.

На вопрос полиции, чего же приезжая так остервенело искала в бедном доме Вероники Флярковской, общественность с ответом отнюдь не затруднилась. Тоже скажете, бедном! Да она такая же бедная, как царь Соломон! Ведь она же была просто отчаянной скупердяйкой и жадной до невозможности! Притворялась бедной, питалась объедками из ресторана, а у самой после брата богатства осталось — страсть! И золото, и доллары, да и другие всякие деньги в неимоверном количестве, и вещей множество, и, говорят, бесценная коллекция марок. Всем известно, как её покойный брат трясся над этой коллекцией, никого к ней не допускал. Да и наверняка ещё много всякого добра скрывала в своём домишке Вероника, только никого в дом не пускала. Полиция принялась расспрашивать учительницу. Та, несколько удивлённая, чистосердечно призналась — да, пробыла у неё два дня кузина из Варшавы, которую интересовала коллекция марок Вероники Фялковской, завещанная ей братом Хенриком Фялковским. Нет, подробностей о переговорах с Вероникой она, учительница, не знает, да и не интересовали они её, потому что кузина занималась коллекцией не для себя, а для какой-то своей варшавской знакомой. А сейчас кузина в Дрездене, через два дня вернётся, и вообще, в чем дело?

Полиция, разумеется, молчала в интересах следствия, зато общественность вовсю постаралась и нарассказывала учительнице больше, чем надо. Та встревожилась и попыталась дозвониться до Гражины в Дрезден. К сожалению, Гражинка всецело предалась предсвадебным хлопотам и, видимо, отключила сотовый, так что предупредить её не удалось, поэтому арест на границе по возвращении на родину явился для девушки полной неожиданностью.

Нельзя сказать, что арест, хотя приятного в нем мало, сам по себе очень уж взволновал Гражинку. Ясное дело, ценная коллекция марок может явиться достаточным мотивом для беспорядка в доме и даже страшного преступления, да все дело в том, что коллекция не была похищена. И даже спрятана не была, а лежала себе спокойно на нижних полках книжного шкафа, все же остальные полки были завалены грудами разбитых вдребезги фарфоровых изделий, которыми увлекался покойный. Преступника, по всей видимости, марки совершенно не интересовали, что весьма озадачило следственные органы. А дело-то казалось совсем лёгким.

Тем не менее Гражинку от границы до Болеславца везли в наручниках и с места приступили к допросу. На допросе присутствовали все члены следственной группы, в том числе и командированный из областного центра старший комиссар. Явился и прокурор. Ещё бы, всем было интересно узнать: если дело не в холерных марках, черт бы побрал это окрестное бабье! — тогда из-за чего же она, Гражина Бирчицкая, устроила такой погром в доме Вероники Фялковской и так неэстетично прикончила несчастную? Зная по опыту, следователи не очень надеялись на фактор внезапности при допросе подозреваемой, скорее рассчитывали на то, что той не известно о полнейшем отсутствии у них каких-либо вещественных доказательств и других версий.

Допрос начали деликатно.

— Вы знали Веронику Фялковскую?

— Знала, — не стала запираться Гражина. — Послушайте, а нельзя ли попросить чашечку кофе? Я заплачу, не беспокойтесь, просто во рту пересохло. Не такой уж короткий путь я проделала, а за кофе как-то легче говорить. Разве что панове предпочитают пиво, я в Дрездене к пиву уже немного привыкла, так и на пиво согласна.

Панове тоже предпочли кофе и угостили подозреваемую этим напитком бесплатно.

— Итак, когда вы видели Веронику Фялковскую последний раз?

— Перед моим отъездом в Дрезден. Погодите, сосчитаю… Восемь дней назад.

— Вы были у неё в доме?

— Да.

— С какой целью?

Гражина тяжело вздохнула.

— Ох, не так-то просто все объяснить. Панове желают с самого начала или сразу о последнем дне?

Озадаченные панове немного пошептались, видимо, мнения разошлись. Инициативу в свои руки взял прокурор. По натуре своей он был крайне любопытный, к тому же очень не хотел расставаться с первой и единственной концепцией следствия и надеялся, что она подтвердится в ходе перекрёстного допроса.

— Нас интересует все, — заявил он, — а последний день особенно.

И пришлось Гражинке рассказать о моем поручении со всеми подробностями, в том числе и о сложностях, с которыми она столкнулась, общаясь с неприветливой владелицей коллекции.

Работа заняла больше времени, чем предполагалось вначале, потому что приходилось не только переписывать имеющийся перечень марок, но и проверять по каталогам многие из приводимых бывшим владельцем сведения. Наконец она закончила работу и ушла.

— И в каком состоянии вы оставили хозяйку? — поинтересовались полицейские.

— В состоянии крайнего нетерпения. Она никак не могла дождаться, пока я закончу, нарочно стояла в распахнутых дверях и перебирала ногами от нетерпения. В ресторан торопилась, так она говорила.

— И пошла в ресторан?

— Не знаю. Я не видела.

— Почему-то этого никто не видел, — многозначительно протянул прокурор. — Интересно…

В воздухе запахло грозой. Похоже, подозреваемая решила от всего отпираться. И все же Гражинку не посадили за решётку, воспротивился старший комиссар, у которого возникли сомнения и концы не сходились с концами, к тому же местная камера предварительного заключения и без Гражинки была переполнена сверх всякой меры. Новую преступницу никоим образом не удалось бы туда затолкать. Просто ей запретили покидать город, предупредив, какими серьёзными последствиями грозит нарушение запрета.

— Я, может, и сбежала бы, да они пригрозили подать меня в розыск, разослав по всей Польше мою фотографию, — жаловалась мне Гражинка на следующий день, — а у меня всего одна фотография, та, что в паспорте, помнишь, какое я там страшилище? И чтобы я такая красовалась по всем городам и сёлам? Очень не хотелось мне опять проситься к родственникам, и мне разрешили поселиться в гостинице. Ну я и поселилась, как видишь.

Я, разумеется, видела, поскольку поселилась в той же гостинице, в соседнем с ней номере. До того как до меня дошла весть о преступлении Гражинки, я успела прочесть её письмо раз четырнадцать, с каждым прочтением переживая его с удвоенной силой. Несколько раз я пыталась убедить себя, что в письме вовсе не обо мне идёт речь, но вскоре исчезли последние сомнения.

Тогда я пришла в ярость. Не на себя, конечно, злилась, а на моего бывшего мужа, который за столько лет совместной жизни почему-то не сумел разъяснить мне, за что же он меня разлюбил, что во мне отталкивает его до такой степени, до такой… вплоть до развода. Тоже мне, а ещё интеллигентный мужчина. Вот Гражинка сумела сделать это в одном-единственном письме.

При каком-то очередном перечитывании письма я испытала горькое удовлетворение, поняв наконец, почему Януш, мой временный спутник жизни, так часто берет у меня отгул.

Ему просто требуется отдохнуть от меня. И вовсе не в соперницах дело, бедняга собирается с силами перед очередной встречей с чудовищем. А я… Езус-Мария, а я встречала его, растопырив когти, чтобы устроить скандал, от которого самой становилось противно. А если не скандал, то накидывалась тут же с очередным срочным требованием, все равно каким: немедленно мчаться в магазин за продуктами, которые мне самой тащить не под силу, или сей же секунд приниматься за мытьё машины, которая спокойно могла подождать ещё несколько недель.

И ни разу не пришло в голову встретить любимого мужчину улыбкой и жареной уткой, сесть с ним за стол, накрытый белой скатертью.

Свечи горят, красное вино искрится в бокалах. Эх… Хотя какая может быть жареная утка?

Она хороша лишь с пылу с жару, а я никогда не знала точного времени прихода любимого мужчины. Ну пусть не утка, может быть, цыплёнок под укропным соусом, его можно есть холодным.

А переодеться в красивый наряд можно и за две минуты, только никогда и в голову такое не приходило, встречала в чем попало.

С трудом оторвавшись от любимого мужчины — ведь он не был главным в Гражинкином письме, — я принялась опять копаться в её главных обвинениях. И чувствовала, как во мне нарастает бунт. Ну ладно, пусть я ужасная баба, коршуном налетаю на кого ни попадя и с криком требую немедленного исполнения… Вот именно, чего? Как правило, того, чего следует.

Другое дело, что пара часов особой роли не играет, и требовать, пардон, вежливо просить можно и не столь агрессивно. Ну не скажите, иногда бывает дорога каждая минута, опять же, я знаю, к кому можно обратиться с просьбой, кому легче всего её выполнить. А работу я всегда ценила. Минутку, что там Гражинка написала? Людям надо рано вставать, они каждый день работают от и до, а я могу себе позволить болтать хоть до утра, потому как на службу не хожу и за работу сажусь когда вздумается. И словечко побольнее подобрала, я сначала не обратила внимания, фанаберии у меня, видите ли, такие.

Интересно, это как понимать: моя вина, что ли, мои капризы или причуды, что работа у меня такая фанаберийная?

Нет, тут я решительно отметаю критику.

Намного труднее было отмахнуться от моих верно подмеченных черт характера. Проклятая память беспощадно подсовывала один за другим примеры омерзительного эгоизма. Гражинка права, как я смела совершенно не считаться с людьми, по несчастью оказавшимися в сфере моих интересов! Как смела лезть им в душу в грязных сапогах, поучать, наставлять, высказывать своё мнение о вещах, которых не понимала? Ведь на собственной шкуре пришлось самой испытать, что это такое, когда приходилось выслушивать не раз, не два, не три от людей, наверное очень похожих на меня.

И мне очень, очень захотелось исправиться.

Первым проявлением столь похвального намерения явилось сознание того, что Гражинка помрёт на месте, если узнает, что её письмо пришло ко мне. Значит, она не должна об этом узнать, ни за что на свете!

И я позвонила Аните.

— Мне надо сообщить тебе нечто очень важное и чрезвычайно конфиденциальное, с глазу на глаз, — торжественно начала я.

— Тайна, которая становится известной второму человеку, — поучающе начала было Анита, но я не дала ей докончить.

— И без тебя знаю, но ты просто обязана узнать эту тайну, иначе можешь нечаянно проговориться…

— Минутку, — тут уже Анита перебила меня. — Странно как-то получается. У меня может нечаянно вырваться? Значит, я эту тайну знаю?

— Знаешь только половину тайны. И не знаешь, что это тайна.

— Ну, подруга, ты меня заинтриговала. У нас как раз начинается коллегия, придётся мне опоздать на неё. Говори, только побыстрее.

— Ты получила от Гражинки письмо, посланное мне. И сохрани тебя бог проболтаться ей об этом!

Анита озадаченно молчала. Молчание угрожающе затягивалось.

— Ох, точно опоздаю, — наконец услышала я. — По всей вероятности, это означает, что ты получила от неё письмо, написанное мне?

— Именно. И Гражинка умрёт, если узнает об ошибке. Или сбежит на край света, что тоже нехорошо. А её письма я тебе не отдам.

— Почему? — изумилась Анита. — Раз оно писано мне.

— Но обо мне. И больше в нем ничего нет, только комплименты по моему адресу, которые я не намерена распространять. Для тебя, полагаю, ничего нового, ты меня знаешь с давних пор, причём с наихудшей стороны.

Анита явно заинтересовалась.

— Черт c ней, коллегией. С наихудшей, говоришь? Неужели? Возможно, ты и права.

— Ну вот видишь! — обрадовалась я. — На тебя можно положиться, не подведёшь. И всегда скажешь правду. Значит, ты меня и без Гражинкиного письма знаешь как облупленную, так что тебе письмо ни к чему. Мне же оно очень пригодится. Познай самого себя… или как там говорят? Осознание своих ошибок — первый шаг к их исправлению, не так ли?

— Очень воспитательное письмо, — похвалила Анита Гражинку. — Но ведь ты небось теперь будешь в претензии?

— Ни в малейшей степени, напротив! Ведь там написана чистая правда, причём все очень тонко подмечено, вот разве что написано в нервозном состоянии, так что выражения попадаются те ещё, но ведь это уже дело десятое. Если бы даже она собралась с духом и выложила мне правду-матку в лицо, наверняка сделала бы это культурно, интеллигентно вякала бы да мекала и не потрясла бы меня так, как вот эти простые суровые слова. Так что сама понимаешь. А кроме того, она меня любит, невзирая ни на что, и это весьма утешительно. Возможно, когда-нибудь я и дам тебе прочесть это письмо, надеюсь, к тому времени оно уже станет неактуальным.

Но чтоб она о нем не знала!

— Пожалуй, ты права, — поддержала меня Анита. — И ещё я усматриваю во всей этой истории некое предопределение свыше. Сразу после того, как я отправила тебе её письмо, я позвонила ей на сотовый, чтобы посмеяться вместе с ней над забавной ошибкой, но её сотовый был отключён. Потом мне что-то объясняли по-немецки, я не поняла и даже записывать не стала. Видимо, судьба нас хранила. Ну а теперь все, больше не могу говорить, обещаю тебе словечка не проронить, привет, я побежала!

Я облегчённо перевела дух, знала, на Аниту можно положиться. Теперь есть время как следует подумать и над тем, нельзя ли каким-то образом исправить причинённые мною неприятности кому-нибудь в прошлом. Увы, недостатка в таких несчастных не было. Да вот хоть бы тот нумизмат, у которого я совсем недавно увидела пресловутый брактеат Яксы из Копаницы. Отчётливо припомнился мой визит. У нумизмата был сильный насморк, не исключено, даже грипп, не исключено, я подняла его с постели и не оставила никаких шансов вернуться под одеяло, требуя немедленно предъявить мне знаменитый брактеат. Никаких «в другой раз»! Немедленно! Вынь да положь!

Разыскала телефонный номер нумизмата, позвонила, представилась и покаянно пробормотала:

— Я бы очень хотела извиниться перед паном.

— Передо мной? — изумился тот. — За что?

— За нахальство. Вы показали мне свой брактеат Яксы из Копаницы, потому что я вцепилась в вас, как репей в…

И тут прикусила язык. Не очень-то вежливо будет закончить фразу словами «собачий хвост».

Других не находилось. Пришлось переключиться на здоровье хозяина.

— А вы, вы тогда были нездоровы, наверняка я подняла больного человека с постели, монета могла и подождать, а я, как последняя…

Опять рвутся наружу явно бестактные слова. Пришлось снова оборвать фразу, тем более что нумизмат сам горячо заговорил:

— Минутку, шановная пани, минутку! Это явное недоразумение. У меня никогда в жизни не было такой монеты! Нет, нет, как я могу ошибаться, разве брактеат можно с чем-то перепутать.

Я остолбенело замолчала. Через минуту неуверенно уточнила:

— Я говорю с паном Юзефом Петшаком?

— Да, это я, но…

— Ну тогда все правильно. Именно у пана я видела эту идиотскую жестянку.

— Да как пани смеет брактеат Яксы из Копаницы обзывать идиотской жестянкой?

— Я имела в виду размер, — срочно пришлось оправдываться. — Со всем моим почтением к нумизматике, а особенно к нумизматам.

Именно у вас…

— Это невозможно, дорогая пани. Кому, как не мне, знать, что есть в моей коллекции, а чего нет! Хотя уже давно мечтаю заполучить эту монету.

— Так, может, вы брали её временно…

— Да какой нумизмат в здравом уме выпустит из рук такую драгоценность, пусть даже и на короткое время?!

— Не знаю. Во всяком случае, я её видела…

— Но не у меня, — уже раздражённо рявкнул нумизмат. — И понятия не имею у кого. Если шановная пани припомнит, буду очень признателен за информацию. Я бы тоже охотно ещё раз взглянул на эту жемчужину.

Я перестала упираться, письмо Гражинки тому виной. Подумала — опять поступаю бестактно, настаивая на извинении. Может, у человека есть причины отпираться от Яксы, может, у него сидит подозрительный элемент, вот он и отрекается, нумизматы ведь часто становятся жертвой грабежей и краж. А я опять вцепилась. Ну и характер, тьфу!

Да, приходится признаться, опыт с извинениями за прошлые бестактности не удался.

Стала припоминать следующую и наверняка опять бы отмочила глупость, да к счастью позвонила из Болеславца Гражинкина родственница. «К счастью», пожалуй, здесь выражение несколько неуместное, ведь женщина известила меня о преступлении. Бедная Гражинка только ступила на родную землю, как её тут же «арестовали», и до сих пор полиция не выпускает девушку из лап. И я должна обязательно что-то сделать, ведь это я направила её с заданием в дом, хозяйку которого убили!

Могла и не напоминать мне об этом, я и без того вся взвинтилась и на следующее утро, чуть свет, уже ехала в Болеславец. По дороге я кого могла известила о трагедии, сделала пару очень важных и полезных для дела звонков, внимательно следя за тем, нет ли где поблизости гаишников, поскольку разговоры по сотовому за рулём могут очень дорого обойтись.

Гражинку я обнаружила в палисадничке при гостиничном ресторане. Сидела она за столиком в полнейшей меланхолии, попивала пиво и, несмотря ни на что, была потрясающе красивой.

— Расскажи как можно подробнее обо всем, — потребовала я. — Убила её не ты, нужна нам с тобой её смерть, как холера. Хотела я приобрести коллекцию, а теперь даже неизвестно, кто её наследует.

— Кажется, сын племянника, то есть сына их старшей сестры, — вздохнула Гражинка. — И можно предположить, что он скорее бы продал коллекцию, чем покойница. Так что мотив какой-никакой у меня имеется.

Со свойственным мне темпераментом я обрушилась на подозреваемую.

— Да ты никак спятила! Выдумала мотив! Разве непонятно, что, убив бабу ради коллекции, ты бы похитила коллекцию, иначе зачем трудиться убивать? Где смысл? Где логика?

— Ну как же, — стояла на своём Гражинка. — Убив бабу, коллекцию я оставила специально, чтобы не возник мотив.

— Макиавеллизм какой-то, — пожала я плечами. — Выверты дурацкие.

— А хуже всего — сразу, совершив убийство, я драпанула в Дрезден. Могла прихватить с собой при этом разные другие ценные предметы, и потом ищи ветра в поле.

— Какие предметы?

— Да тут разное о покойнице говорят. Нет, ты погоди, меня послушай, я ведь, собственно, эту бабу знала многие годы. Не то чтобы знакомы были или часто общались, официально я с ней познакомилась, лишь когда приехала выполнять твою просьбу. А так, проживая долгое время в Болеславце у Мадзи, моей кузины, я с ней то и дело сталкивалась. То на улицах, то в магазинах. У её соседа Мадзя всегда покупала ранние овощи, за ними обычно меня посылали. Как-то раз я даже помогла Веронике снять развешенное ею во дворе бельё, как раз дождь начинался, так она после этого стала меня даже узнавать и здороваться. Приходилось мне пару раз бывать и у неё в доме. Именно у неё, к брату-коллекционеру я никогда не заходила, даже не говорила с ним.

— Так что ты хочешь сказать? — не выдержала я. — Ведь эта Вероника была бедна как костельная мышь, что у такой холеры можно украсть? И что за предметы ты могла вывезти за границу?

— Вот именно! — оживилась дотоле меланхоличная и какая-то заторможенная Гражинка. — А люди болтали, что Вероника просто была жуткой скупердяйкой, хотя на самом деле обладала немалым состоянием. В золото и доллары я не верю, но, может, оставались у неё какие-то семейные драгоценности, фамильное серебро, вообще что-то в этом роде. Да я и сама видела у неё два отличных серебряных подсвечника времён Варшавского княжества. Может, и другое что было, не знаю. Ну и нумизматическая коллекция. Ты лучше меня знаешь, что каждый филателист обычно и монетами интересуется, вот и у её брата тоже была нумизматическая коллекция, тщательно скрываемая от всех. И именно эти монеты кто-то искал.

Я задумалась.

— Филателистическая коллекция её брата по моей приблизительной оценке тянула тысяч на восемь злотых. Я была готова её купить, хотя в ней немало попадалось мусора, но, если в коллекции имеются первые швейцарские «Про Ювентуте», человек все отхватит с руками и ещё Бога благодарить будет. Я уже не говорю о моем личном пунктике в виде болгарского блока-105. Цену я тебе назвала, исходя из обычных, принятых в каталогах, и если он держал свою коллекцию в металлических консервных банках…

— В кляссерах. Я сама видела.

— Если преступник и этой коллекцией пренебрёг, то что же он тогда искал?

Теперь задумалась и Гражинка.

— Слушай, вот только сейчас мне пришло в голову. Я так была огорошена арестом и тем, что меня приняли за убийцу, что даже логически рассуждать была не в состоянии. Так вот, интересующая тебя коллекция марок была небольшая. Лежала в четырех кляссерах на нижней полке стеллажа рядом с письменным столом. На виду лежала, он и не пытался её скрыть…

—..а вор подумал — значит, ничего не стоящие бумажонки, — живо подхватила я. — Дорогие вещи должны быть обязательно припрятаны.

— Вот-вот. А в городке много болтали, что у Вероники есть ценности.

— Преступник вряд ли полагался на одну болтовню, — глубокомысленно изрекла я, — Вероника ведь не могла вечно сидеть в доме, так? Он мог в её отсутствие пробираться в дом и там искать укрытые ценности. Раз уж явился и убил, значит, знал наверняка: есть из-за чего. То есть располагал конкретной информацией. Ты вот лучше скажи: после того, как вы вечером расстались, она пошла в ресторан за едой или нет?

— Думаю, пошла, — твёрдо заявила Гражинка. — Вряд ли бы зашнуровывала свои ботинки только для камуфляжа. У неё были такие, знаешь, старомодные высокие ботинки на шнуровке. Если бы хотела лишь мне показать, что торопится выйти из дому, могла бы прямо в тапках пойти. Но вот самого её ухода я не видела. Хуже, зато слышала, как она запирала за мной дверь. Переоделась в уличную обувь лишь для того, чтобы я поскорее убралась? Я ясно слышала, как, захлопнув за мной дверь, она заперла её на ключ. Полиции я об этом не сказала.

— Ты не знаешь, в её доме есть второй выход? — тут же поинтересовалась я.

Гражинка не сразу ответила, честно задумалась.

— А знаешь, может, и есть. Я-то всегда входила в дом через главный вход, а вот когда помогала ей собирать мокрое бельё, развешенное на заднем дворе, — я тогда как раз у неё работала, — а тут пошёл дождь… да, не бегала она с охапками белья вокруг дома, а исчезала и появлялась с пустыми руками.

И я пришла к окончательному выводу: был второй выход из дома, с противоположной стороны. Вероника из него вышла и поспешила в ресторан, через него же и вернулась домой с блюдом, поэтому её никто не заметил.

— Где она лежала, ставши трупом?

Этого Гражинка не знала.

— Спросила бы у полицейских.

— Как-то неудобно, — оправдывалась Гражинка. — Я стала задавать наводящие вопросы и поняла: где-то посередине дома. А где точно — не знаю. Не верят они мне. Как ты думаешь, засудят меня?

— Окстись! Ведь она же после тебя ещё сбегала в ресторанную кухню, раз утром посудомойка прибегала за блюдом. А ты вернулась к своей Мадзе, найдутся свидетели. Полагаю, даже в Болеславце у людей имеются часы.

— Но люди не смотрят на них все время, — угрюмо парировала Гражинка. — Кстати, откуда тебе известны все подробности? Ведь ты же только что приехала.

Приехала я и в самом деле только что, но дорога до Болеславца занимает несколько часов, а за это время можно многое узнать по телефону. Вот когда пригодились мои многочисленные знакомства, ну, и известная доля настойчивости. Опять же, у меня с давних пор завёлся блат в среде так называемых органов, что хорошо известно читателям моих книжек. Первые общие сведения я получила от молодой жены секретаря следственного отдела городской комендатуры полиции, племянницы бывшего сотрудника Януша. Януш — это мой актуальный друг жизни. А об этом я уже, кажется, написала. Отловив Януша по сотовому поздним вечером — он как раз блаженно отдыхал от меня, — я, нарушив твёрдое своё намерение впредь вести себя прилично, настойчиво потребовала от него немедленно начать активные действия, и к утру уже располагала первыми сведениями. Возможно, Януш без особого восторга взялся за выполнение моей очередной срочной просьбы, но я ему торжественно поклялась, что такое позволяю себе последний раз, а с завтрашнего дня резко меняю характер и превращаюсь в ангела. Кажется, поверил.

Ну а потом по цепочке разузнала ещё кое-что, о чем не сочла нужным информировать Гражинку.

— Я хочу все увидеть собственными глазами, — заявила я, вставая со стула. — Еду. Адрес помнишь?

— Что ты хочешь увидеть? — встревожилась Гражинка.

— Вероникин дом. И второй выход.

— Наверняка глины сами уже все проверили, — возразила Гражинка. Это она от меня научилась, ещё по старой памяти называя полицейских «глинами». Так всегда называли ментов в прежней Польше.

— Даже если и проверили, я тоже желаю.

— — А мне обязательно идти с тобой? Очень не хочется. Знаешь, увидят и снова начнётся: «Глядите, убийцу всегда тянет на место убийства».

— Не всегда. Иногда тянет, особенно если этот олух потерял на месте преступления свою искусственную челюсть. Знаешь, на нервной почве оскалил зубы и не заметил, как она вывалилась.

— Нет, ты не знаешь здешних кумушек, перестань иронизировать. Так что того… этого…

— Того, того, — успокоила я девушку. — Не надо тебе ехать со мной, сиди себе, только скажи, где этот дом.

По плану, набросанному Гражинкой на бумажной салфетке, добралась я на окраину Болеславца. Вот интересно, тысячу раз бывала в Болеславце, исходила его вдоль и поперёк, а в этих местах оказалась впервые.

Домик как домик, небольшой, одноэтажный, с мансардой, даже довольно миленький, стоял посреди небольшого садика. Наверняка четырехкомнатный, точнее, три комнаты и кухня, и ванная должна быть, поскольку в Болеславце вообще неплохо обстоит дело с канализацией.

Соседние домики стояли в своих садиках, так что палисадники шли почти сплошняком, а между домами было довольно много свободного пространства. Это позволило мне почти без труда пройти на зады Вероникиных владений.

Обойдя дом, я убедилась — был задний выход. И вообще, садик за домом превышал размерами палисадник перед ним. Вот здесь покойная развешивала бельё, вот цветочки и кустики.

Выход из дома не представлял собой голую дверь, к нему вело застеклённое с боков крылечко, заросшее вьющимися растениями. Наверняка через этот замаскированный выход покойница и вышла накануне под покровом ночной темноты. Надо проверить лично.

Я огляделась, не видит ли кто, и правильно сделала. Почти напротив Вероникиного дома, по дорожке, посыпанной щебёнкой, какая-то пожилая женщина волокла два огромных мешка из плотной фольги. Как же я сразу не обратила внимания ни на её сопенье, ни на шварканье тяжеленных мешков по щебню? В том, что были тяжёлые, никакого сомнения — женщина волокла их поочерёдно. Протащив немного один мешок, оставляла его и возвращалась за вторым. Теперь только я заметила, что настоящая асфальтированная дорога находилась метрах в пятидесяти за Вероникиным домом.

Видимо, туда и устремилась бедолага со своей ношей.

Когда я подошла к женщине, та со стоном выпрямилась, массируя поясницу и вытирая пот с лица. С надеждой протянув ко мне руки, она жалобно пролепетала:

— Пани мне не поможет? Самой ну никак не справиться!

Я вовсе не собиралась ей помогать, у меня на уме было совсем другое, а кроме того, я всю жизнь была непримиримой противницей того, чтобы женщины таскали тяжести, для этого существуют мужчины. Женщины же, невзирая на мои протесты, всегда их таскали. Да я сама частенько взваливала на себя непосильную ношу, хоть душа и протестовала, а куда денешься? Конечно, нельзя от мужчин требовать слишком много, в этом я отдавала себе отчёт, но физически-то они сильнее!

Я попыталась поднять один из мешков, и у меня чуть не оторвались руки. В мешке было никак не меньше тысячи тонн, то есть наверняка все двадцать килограммов. Нет уж, такое я не намерена тащить, да и этой женщине не советовала бы, вон, в чем душа держится, да и возраст почтённый.

— Пани намерена это нести? — недовольно уточнила я. — Куда именно? Да что это у вас там такое неподъёмное?

— Понятия не имею, — все ещё тяжело дыша, отозвалась женщина. — Это не моё, сын велел отнести домой, самому некогда, так кому же помочь, как не матери?

— Ну, знаете! У меня тоже нет времени, — проворчала я.

Просто не знаю, что меня удержало от того, чтобы не выпалить: раз так воспитала сына, сама теперь и расплачивайся. И добавила бы ещё поучающе, что человек должен расплачиваться за свои ошибки, и пусть она тут со своими мешками в землю врастёт, я ей не носильщик, а её сынок… У меня, без сомнения, нашлись бы подходящие слова и для сынка, который наверняка плохо закончит, и для современной молодёжи в целом, если бы… Ну конечно, если бы не письмо Гражинки. Вот, опять чуть было не совершила бестактность, агрессивно набросившись на незнакомку. Ведь не знаю, в чем у них там с сыном дело, во всяком случае, мне не следовало вмешиваться и навязывать своё мнение. Очень хотелось навязать, но раз уж решила менять характер, значит, некуда деваться, на дороге её одну с мешками не оставлю. Трудно быть ангелом, ничего не скажешь.

— Оставьте мешки в покое и подождите меня, — мрачно бросила я незнакомке. — По ту сторону дома стоит моя машина, подъеду, и мы как-нибудь запихаем ваши вещички в багажник. Подброшу вас туда, куда вы их должны доставить, вам одной это не под силу, да и от меня толку мало.

Баба расцвела, словно майская заря, и раскрыла было рот, чтобы излить на меня поток благодарности, но почему-то смешалась, её лицо враз обрело растерянное и даже испуганное выражение. Она принялась что-то лепетать, но мне уже не хотелось терять время, и я поспешила к своей машине. Надо поскорей отделаться от этой дурёхи и заняться своими делами.

Когда я подъехала к бабе с мешками, она успела ещё немного проволочь их по дороге и совсем взмокла. Тут уж я не могла не заметить двойственность её поведения. С одной стороны, ей очень хотелось, чтобы я помогла, с другой — она ни за что не желала ехать на машине. Может, стеснялась затаскивать в такую роскошную машину свои задрипанные мешки? К тому же заполнены они были чем-то не просто тяжёлым, а, похоже, железяками с острыми краями, которые выпирали из мешков. Роскошной мою машину, конечно, трудно было назвать, особенно если учесть, что не мыли её уже больше недели, но, может, она так считала? Зато машина большая и багажник вместительный, правда, она в него ещё не заглядывала.

Короче, невзирая на душевные терзания незнакомки, я развила бурную деятельность. Совместными усилиями, крякая в унисон, затолкали мы мешки в багажник, её я усадила на переднее сиденье и сама села за руль. Она тут же сползла с сиденья, так что снаружи её почти не было видно, но при этом тревожно озиралась, не видит ли кто её. Странно.

— Так куда едем? — спросила я, взявшись за руль.

— Я покажу.

Оказалось, ехать пришлось совсем недалеко. Дом находился на той же улице, только по другую сторону, и был почти последним в ряду одноэтажных домиков с палисадниками. Я развернула машину багажником к калитке.

Ну и никуда не денешься, пришлось помогать ей затаскивать мешки во двор. Вокруг ни души, я несколько раз оглядывалась, надеясь увидеть хоть самого завалящего мужичка. Увы, не было, вот и пришлось вместе с этой несчастной опять тащить мешки до самых дверей дома.

Осталось преодолеть только порог, но это было уж слишком!

— А теперь вы можете распаковать мешки и вносить их содержимое по частям, — предложила я. — Легче будет.

— Нет, это сделает сын, — как-то радостно, хотя все ещё тяжело дыша ответила незнакомка.

Я с удивлением взглянула на неё. В женщине опять произошла непонятная для меня перемена. Куда-то подевались скованность и страх, она заметно повеселела и даже пригласила меня на чашку чая. Я наверняка отказалась бы — некогда, и без того много времени потеряно, но незнакомка просто излучала благодарность, ей так хотелось выразить мне свою признательность!

Я все же немедленно бы уехала, если бы… ну да, если бы не Гражинкино письмо. Вот, я оказала человеку помощь и не даю ему выразить мне свои тёплые чувства. Откажусь, а ей обидно будет. Вон с каким почтением начала со мной обращаться, как с королевой английской или святой Терезой, ещё подумает, что я задаюсь, пренебрегаю её обществом, считаю неровней себе — заработает комплекс неполноценности, холера!

Угощали меня чаем, кстати, неплохим, не какими-нибудь ополосками, а во время чаепития развлекали светской беседой, которую я благополучно пропустила мимо ушей. Я уже почти обдумала свои дальнейшие действия не только относительно второго выхода, но и стала прикидывать, как бы пообщаться с ресторанной посудомойкой, в чьём ведении находились объедки. А кроме того, меня очень заинтриговало блюдо, за которым посудомойка прибегала к Веронике утром. Как оно выглядело, это блюдо, в момент обнаружения трупа Вероники?

Полное или пустое, грязное или помытое. Если пустое и чистое, значит, у покойницы была возможность съесть его содержимое, а блюдо вымыть. Гражинка не упоминала, что хозяйка дома ужинала при ней, значит, поела позже, и ни в жизнь не поверю, чтобы убийца, сделав своё грязное дело, принялся мыть посуду. А вот Гражинке ничего не стоило бы… Тьфу, холера, чего это я?

— …и так он нервничал, так волновался, что у меня сердце просто разрывалось, — уловила я окончание фразы. Похоже, все это время женщина рассказывала мне историю с мешками. — Забрать домой да забрать домой, просто необходимо это сделать, а у него какое-то срочное дело. Оставить мешки там — непременно украдут, у нас знаете, какие люди, каждый польстится на металлолом, теперь, когда все мужики сидят без работы, это, почитай, единственная возможность заработать пару грошей. Что мне оставалось делать? Я и поволокла их, хоть и старая, и хвори одолели, а как не помочь родному дитяти? Не иначе, сам Господь Бог мне пани послал. Спасибо, сжалилась добрая душа, теперь ведь доброты в людях не стало, озверел народ. Да и как его не понять, есть нечего, лечиться негде, работы днём с огнём не найдёшь. А я гляжу — пани нездешняя, вот пани и помогла, а коли нездешняя, пани ни с кем и не станет обо мне говорить, а то люди о мешках узнают, опять неприятности моему мальчику… Кому тут пани разболтает?

До меня все не доходило. О чем это она?

— Да никому, — автоматически ответила я, и женщину это вполне успокоило.

— Вот я и говорю, опять же, глины к пани не прицепятся, ведь тогда пани тут не было, и они тоже не станут допросы вести, голову пани морочить. А они знаете какие? Не дают моему Веславу спокойно работать. А кому какое дело, что парень металлолом по округе собирает, и тем живём, если насобирает порядочно, а с ломом все хуже дело, совсем не осталось, и собирать нечего. Соседи завидущие, если прознают, где мальчик железяки припрятал, сразу украдут. Так кто ребёнку поможет, как не мать родная? Вот я и хотела потихоньку из той сараюхи до дома дотащить и хорошенько припрятать, пока вокруг никого нет. Да не по силам мне оказалось, спасибо пани…

Выходит, я помогла её Весеку в благородном деле по собиранию металлолома, чтоб ему… Делать мне нечего. И неужели соседи и вправду украли бы ненужные железяки? Золотой он, что ли, этот металлолом?

Женщина меж тем разошлась и уже не могла остановиться. Должно быть, торопилась выговориться перед чужой и доброй бабой, от которой никакого вреда их жалкому бизнесу не будет.

— А тут ещё это убийство приключилось, — продолжала она. — Так возле того дома лучше вообще не появляться, — добавила она и вдруг прикусила язык, похоже, испугалась, что ляпнула лишнее.

Возможно, мне следовало бы тут же ухватиться за сказанное и потянуть бабу за язык, да уж очень я устала от неё, в голове сплошной металлолом, совсем вылетели все хитроумно продуманные пути розыска по Гражинкиному делу. Я поспешила распрощаться с женщиной, вышла из её дома, села в машину и сразу проехала к запасному выходу Вероникиного дома, чтобы тщательно обследовать заросшее вьюнками крылечко. Хотелось внимательно рассмотреть дверь.

Из этого ничего не вышло. Сразу за мной подъехала патрульная полицейская машина, меня вежливо оторвали от приватных расследований и препроводили в комендатуру. И хотя моими планами предусматривался визит в полицию, он состоялся явно преждевременно. Перед этим следовало уточнить множество деталей, в том числе и ознакомиться с топографией места преступления, но раз уж они так настаивают, ничего не поделаешь.

Все так же преувеличенно вежливо мне предложили занять кресло в одном из кабинетов комендатуры, напротив уселись два пана.

Потом я разобралась, что передо мной собственной персоной — прокурор и старший комиссар. Похоже, Болеславская прокуратура не была завалена работой, если её начальство могло позволить себе принимать личное участие при расследовании преступления. С прокурорами я имела дело в ранней юности, знала, что некогда при прокуратуре существовал отдел, занимавшийся дознанием или предварительным расследованием, причём прокурор брал его лишь под свой контроль, не более того, но теперь все могло измениться. Вот я и не поняла, прокурор участвует в моем допросе по обязанности или сидит тут просто из любопытства.

Впрочем, пусть сидит, мне он не мешает.

Покончили с анкетными данными, и я услышала первый вопрос:

— Вы знаете Веронику Фялковскую?

Меня тут же понесло. Ненадолго хватило хладнокровия и благодушия.

— Проше панов, зачем терять время на эти хитрые подходы? Даже если бы я и знала эту особу, зачем говорить о ней в настоящем времени? Весь городишко знает, что она убита. Я же её до того лично не знала, только слышала о ней. И это все.

— А откуда слышали?

— Правильнее спросить — от кого. Отвечаю: от Гражины Бирчицкой, той самой, которая у вас фигурирует под номером первым в списке подозреваемых.

Следствие старалось сохранять невозмутимость.

— И что пани слышала о ней от Гражины Бирчицкой?

— Что Вероника Фялковская проживает в Болеславце и является наследницей брата. Об этом мне стало известно лишь тогда, когда вышеупомянутый брат умер. Он интересовал меня как владелец филателистической коллекции. Наследники часто продают завещанные им коллекции.

Ох, не понравились им мои слова, точно, не понравились. Не знаю почему, ведь я же говорила чистую правду и ничего, кроме правды. Ответы давала ясные и чёткие, не крутила, не увиливала. Может, они подготовили другой набор вопросов, а я своими чёткими ответами сбила их с панталыку.

— И пани собиралась купить эту коллекцию?

— В общем собиралась, но сначала хотела получить о ней полное представление.

— И с этой целью пани крутилась у дома покойницы? — убил меня ехидным вопросом прокурор.

Не на такую напал! Мне не привыкать было к хитрым прокурорским вопросам. И я спокойно ответила:

— Нет. Для полного представления об интересующем меня предмете я послала туда несчастную Гражину, она и составила для меня описание коллекции. Теперь же, после случившегося, я поехала к дому покойной для того, чтобы лично осмотреть там все и убедиться, что расследование ведётся добросовестно и внимательно, что ничего не упущено.

Ну вот, опять! И чего я лезу на рожон? Прикусила язык, но гадость представителям органов уже сказала. Права Гражинка: и бестактно, и весьма агрессивно это прозвучало. Ну да теперь уже терять нечего, и я безоглядно двинулась напролом.

— Дело в том, проше панов, что от вас мне ничего не узнать, ведь вы будете молчать как гробы повапленные, пардон, я хотела сказать — как пни прогнившие, мне же многое необходимо знать, чтобы защищать Гражинку. Я её сюда направила, мне и отвечать за судьбу девушки. Да, да, кто не понял — я говорю о пани Бирчицкой, которую вы сразу зачислили в подозреваемые номер один. Можно сказать, силой заставила несчастную отправиться в дом к наследнице филателиста, хотя у Гражинки своих дел хватало, в те дни она как раз спешила на свадьбу лучшей подруги в Дрезден, не до меня ей было, а я для собственного удовольствия заставила её в поте лица трудиться накануне такого события. А теперь ещё и эта неприятность…

— Так пани называет убийство человека?

— Нечего к словам придираться! Я-то знаю, что пани Бирчицкая ни в чем не виновата, мы с ней знакомы более десяти лет, из неё такая же преступница, как из меня примадонна, а кроме того, вовсе не правда, будто жертва после ухода Гражинки не двинулась с места, ещё как двинулась! За жратвой в ресторан. И очень возможно, из дома вышла через запасной выход. Вот почему её никто и не видел. А как наутро выглядело блюдо из-под объедков?

Может, и не совсем логично у меня получилось, но эффект был. Панове явно разозлились.

— А как вы думаете, по какой причине пани Бирчицкая ещё не за решёткой? — рявкнул старший комиссар.

— По причине отсутствия места в камере предварительного заключения, — не моргнув глазом (и, признаюсь, не подумав), немедленно парировала я.

— Для одного человека уж отыскалось бы, — опять подпустил ядовитую шпильку прокурор. — Однако не исключено, что мы тоже время от времени задаём себе труд подумать. И вопреки вашим, уважаемая пани, инсинуациям, тоже придаём значение мелочам.

— Ну и?.. — вырвалось у меня.

— Ну и нам бы хотелось знать, что милостивой пани известно об имущественном положении покойной. Рассудите сами: коль скоро мы ведём речь о ваших личных делах, коль скоро пани отправила к покойной Гражину Бирчицкую за марками, пани наверняка имела представление не только о покойной, но и о её брате, умершем около года назад. Ведь поддерживали же вы с ними какой-то контакт, раз интересовала вас их филателистическая коллекция. Или вы руководствовались лишь интуицией, предчувствиями?

— И предчувствия, и интуиция тут ни при чем, — призналась я. — Мною двигала, скорее всего, надежда. А что же касается контактов… Пожалуйста, погодите минутку.

И я принялась судорожно припоминать, откуда Фялковский вообще появился в моей жизни. В Болеславце я останавливалась миллион раз. Ну, может, немного меньше миллиона, во всяком случае, когда выезжала за границу в направлении Штутгарта. Мне казалось, это самый короткий путь во Францию. Можно, конечно, и через Вену, но горы мне разонравились уже много лет назад. И вот во время такой очередной поездки меня вдруг осенило. Я время от времени проглядываю «Филателист», и как-то в одном из объявлений мелькнуло: «Фялковский из Болеславца». Не помню только, что он искал, может, какой-нибудь обмен предлагал.

И наверное, спросила о нем в гостинице, так что узнала адрес. А позже я услышала о нем от кого-то, Фялковский оказался не очень известным филателистом, но у него могли оказаться редкие экземпляры марок, поэтому он меня сильно заинтересовал.

— Что и от кого вы услышали? — серьёзно и уже безо всякой издёвки спросил прокурор, когда я в своих воспоминаниях вслух добралась до этого места.

— Тогда мне надо ещё подумать.

Тесных филателистических контактов я не поддерживала ни с кем из коллекционеров, так, мелочи — редкие встречи в клубе и случайные на вернисажах и в книжных магазинах. Я и сама не считалась серьёзным филателистом, можно сказать, коллекционер среднего масштаба.

В мир филателии я погружалась лишь тогда, когда мне доводилось искать что-либо особенно меня заинтересовавшее, вот как, например, болгарский блок. Минутку, может, именно из-за этого блока разгорелся весь сыр-бор? И я опять принялась рассуждать вслух.

— Был такой тип в мире филателистов, возможно, не один такой, но я наткнулась лишь на одного, который больше продавал, чем собирал. Проще сказать, торговал марками. Честно торговал, ничего не скажу, без обмана, был своего рода посредником между продавцом марок и покупателем, зарабатывал скромно. Вот и для меня он искал болгарский блок, который нигде в Европе нельзя было достать, а я искала его и в Англии, и в Германии, и в Дании, и во Франции.

Даже в справочнике Гиббонса его не было! А мне уж так приспичило его заполучить… Ну да это мои проблемы, спокойно, это вас, панове, не касается. Так вот, не исключено, что именно посредник при нашей встрече в одном из магазинов заговорил о мелких, никому не известных собирателях, в коллекциях которых не раз обнаруживались потрясающие раритеты, знал он таких коллекционеров, жили они преимущественно в маленьких городках, как, скажем, Млава или Болеславец…

Старший комиссар сурово перебил меня:

— Как звали этого посредника и в каком магазине состоялся разговор?

Слишком многого захотел! И я важно ответила:

— Что касается фамилии посредника, я её никогда не знала, так что и вспоминать не буду. В магазинах о нем обычно говорили «этот пан». А магазин… Черт его знает.

И тут я, словно воочию, увидела магазин на Багателе, причём тогда разговор шёл не только о марках, но и о монетах, к тому же, что ещё хуже, именно там я получила из-под прилавка редкую монету в сто злотых по защите окружающей среды. Холера, недаром Гражинка писала в своём письме, что я, ни минуты не задумываясь, тут же выбалтываю все, что мне взбредёт в голову, совсем не заботясь о последствиях.

Если бы не проклятое письмо, я как пить дать выложила бы весь этот бред про магазин на Багателе, но теперь воздержалась. Надо хоть немного соображать, ведь не лишена же я вовсе и порядочности, и разумности, чтобы сыпать доносы направо и налево. Какой-то мерзавец шлёпнул Веронику — почему должны пострадать другие? Спокойствие, только спокойствие.

— Не знаю, — ответила я, и в голосе моем, надеюсь, прозвучало искреннее огорчение, ибо огорчений хватало. — Не помню, я в разных магазинах бывала. И на Вейской, и на Хожей, и на Багателе, и в Старом Городе, где попало. И везде могла его встретить. Но вот что мне пришло в голову — правда, мысль довольно туманная, да уж какая есть. Нумизматика. На Библии не поклянусь, но почти уверена: о монетах там был разговор, появилось нечто сенсационное в области нумизматики, то ли золотой «Октавиан Август», то ли двадцать грошей двадцать шестого года, а может, и вовсе пять грошей пятьдесят второго, понятия не имею, но твёрдо уверена, Болеславец ко всему этому был как-то причастен. Резюмирую: в результате всех этих воспоминаний я имею право предположить, что покойница и на монетах сидела. Тоже после брата унаследованных. Другим сплетням не верю.

— Каким сплетням?

— Которых вы наслушались, уважаемые. Скажете, нет? Развесив уши, слушали, что плетёт местная общественность — и золото у покойной, и брильянты, и прочие драгоценности, дом ими просто забит, сложить в кучу, так побольше кургана Костюшко будет. Не верю! Точно знаю — её филателистическая коллекция была, и она, насколько мне известно, как раз не украдена.

Прокурор вспомнил о соблюдении формальностей.

— А где вы были одиннадцатого мая и что делали?

— Дома сидела, — отмахнулась я, — причём у меня собралась куча народу. Я почему запомнила этот день? Случайно именно на одиннадцатое я назначила дегустацию вин, наряду с представителями фирмы присутствовали те, кого я считаю знатоками в данной области, фирма может подтвердить, у них все запротоколировано. А поскольку собрались у меня, я тоже присутствовала, как же без меня? Легко проверить. Вот и получается: в качестве подозреваемой я и до полуфинала не дотягиваю, а вот морально чувствую свою вину и ответственность за Гражинку. Поэтому очень прошу ответить на мой крохотный вопросик: что с блюдом?

Представители силовых структур явно колебались. Подумав и пару раз переглянувшись, похоже, преодолели служебные барьеры.

— Ну ладно, так и быть, скажем, — решился прокурор. — Но вы, надеюсь, понимаете, что эти сведения составляют тайну следствия и за разглашение их…

Я, разумеется не дала прокурору закончить фразу. Тем более что прекрасно знала об ответственности и прочее и прочее. Вот ведь характер: нет чтобы промолчать и выслушать столь драгоценный ответ! А я, как сорока, затараторила:

— Да будет вам известно, панове, что есть у меня милая привычка трепать языком на все четыре стороны света. И не одна я знаю о блюде, советую подсчитать и своих людей, и прочих граждан. А у каждого из них — жена, муж, любимая женщина, близкая подруга и прочих до дьявола. У работников ресторана тоже есть уши.

Мне как раз не к чему разглашать ваши секреты, для меня главное — доказать невиновность Гражинки, и привет! Она нужна мне в Варшаве, а не тут, в гостиничной предвариловке. Вот вам и придётся дальше копаться в этой куче…

— Ладно, ладно, утихомирьтесь! — прикрикнул на меня прокурор. — И нечего нас тут агитировать. Блюдо было на месте, пустое и невымытое.

— Криминалистическая лаборатория… — начала было я и замолчала.

Спокойно, не станем желать невозможного, криминалистическая лаборатория находится в Варшаве, так они и разбежались — отправлять туда с курьером грязное блюдо, пусть в лаборатории поломают голову, сколько минут засыхали недоеденные остатки. Ха-ха.

Проигнорировав мою очередную бестактность, прокурор сухо продолжал:

— Что же касается запасного выхода, покойница и в самом деле вышла через него. А сейчас пани обязательно задаст вопрос о времени, хотя уверен, наверняка знаете, как неточны в этом отношении показания свидетелей.

Увы, это я хорошо знала.

— Так вот, все происходило около двадцати часов вечера. Прибросим полчаса в одну сторону и полчаса в другую. Домик Фялковских не королевский замок, за час в нем можно все перевернуть вверх ногами.

— За час можно и не найти того, что искали, — вежливо добавил старший комиссар.

Я недовольно проворчала:

— Из чего следует, что мне придётся завязать знакомства с большим количеством людей. Ведь только правильный отсчёт времени снимет вину с Гражинки. Ну, и грязное блюдо… А в мусоре ресторанной еды не найдено?

— Не найдено, — одновременно ответили оба служителя порядка и так странно посмотрели на меня, что в голову сразу проскользнула неприятная мысль.

— А не было там случайно кошки или небольшой собачки? — спросила я.

— Как же, — не скрывая удовлетворения, ещё вежливее ответил старший комиссар.

— А почему именно небольшой? — одновременно с ним поинтересовался прокурор.

— Большие псы, как правило, не влезают на стол, маленькие же чаще всего бывают глупые и нахальные. Но мне и кошки достаточно, я вас понимаю. Теперь надо бы спросить у посудомойки, что та дала на ужин Веронике. Минутку, чего не станет есть кошка? Кислую капусту? Лучок? Хотя мне и доводилось собственными глазами видеть, как некий кот жадно пожирал овощи из супа. Огурчики солёные — тоже не самая любимая еда кошек. И если на блюде на ужин был острый овощной салат, кот исключается.

— Пани не принимает во внимание ещё одного обстоятельства, с которым мы не можем не считаться, — заметил прокурор. — Я имею в виду сообщника или сообщников. Пани Бирчицкая вышла, позаботившись о том, чтобы дверь осталась незапертой. Покойница тоже ушла из дома, а тем временем в дом пробрался сообщник, которому подсказали, что именно следует искать…

— В таком случае либо сообщник дебил, либо Гражинка польского языка не знает, — опять не выдержала я. — Кретину рассказали, что искать и где, а он не нашёл? Что так смотрите на меня, пан прокурор? Ага, понимаю, сообщник мог быть иностранцем и не понять Гражинку или не так понять, опять незнание языка подвело. Но Гражинка знала только о марках и ни о чем больше, а марок он не тронул. И согласитесь, если бы Гражинка ему толком сказала, что искать и где, не сотворил бы он такого беспорядка в доме, теряя при этом драгоценное время. Схватил бы своё — и в кусты. Нет, мне очень жаль, но в таких предположениях логики ни на грош. Не говоря уже о характере Гражинки.

Старший инспектор возмутился.

— Да почему вы так уверены в Гражинке? Точнее, откуда такая уверенность, что ваша Гражинка интересовалась только марками и ничем больше?

Я извлекла вещественное доказательство и потрясла им перед носом правосудия.

— Уверенность вот в этой переписи филателистической коллекции Фялковского, составленной Гражинкой собственноручно. Это, скажу я вам, была та ещё работа! Девушка не просто переписывала списки, имеющиеся у Фялковского, она сравнивала каждую марку с её фактическим наличием в коллекции и проверяла её по всем статьям в каталогах. Занятия с лихвой хватит на два дня, и делала она это как раз в те самые два дня, перед отъездом в Дрезден. Не раньше.

Вижу, пан прокурор собрался задать мне вопрос.

Нет, раньше составить эти списки Гражинка не могла, поскольку ни она, ни я не могли предвидеть неожиданного выезда в Дрезден, а значит, посещения Болеславца. Если честно, она-то, может, и догадывалась о свадьбе, но уж никак не могла догадаться, что я ей испорчу поездку требованием непременно, срочно составить для меня копию коллекции Фялковского.

Старший комиссар не унимался. Вот формалист дотошный!

— Давайте все-таки уточним ещё раз: выходит, и посещение покойницы Гражиной Бирчицкой, и двухдневное пребывание в её доме — все это по вашей инициативе, шановная пани?

— Если уточнять, — не выдержала я, — то не только по инициативе, но и под моим очень сильным нажимом. А Гражинка — девушка уступчивая.

— А с чего это вы так сильно нажимали? И почему сами не могли этим заняться, обязательно нанимать человека?

С тяжким вздохом пришлось начинать сначала. О моей работе, о моей страсти филателистической, о долгих поисках коллекции Фялковского, смерть которого была явно преждевременной. С его сестрой никто, кроме Гражинки, ни в жизнь бы не договорился, а она очень исполнительный и надёжный человек, на неё всегда можно положиться. Вот и теперь, когда я заполучила список марок Фялковского, обнаружила среди них очень ценный для меня экземпляр. Я бы охотно приобрела его у наследницы. Но наследница, увы… А вам, случайно, не известно, к кому теперь перейдёт коллекция Фялковского и с кем мне вести переговоры? Я слышала, объявился какой-то племянник.

— Да, — неохотно признался прокурор, предварительно долго, молча соображая, говорить ли мне об этом. — Среди писем обнаружилось и его письмо, в котором он высказывает своё желание унаследовать коллекцию, но все это ещё будет очень не скоро, оформление наследства занимает очень много времени…

— Это я знаю, — опять перебила я чиновника. — Тем более что, насколько мне известно, завещания не было?

И сообразила, что я излишне часто встреваю в разговор, задаю бестактные вопросы и к тому же не даю людям закончить фразы, что уж вовсе бестактно. Права была Гражинка, невысоко оценив мои дипломатические способности. Как же я себя глупо веду! Даю понять стражам закона, что они балбесы недоразвитые, я вон сколько прочих промахов под нос полиции сунула, а ведь намного умнее было представиться идиоткой, робко и с почтением взирающей на сильных мира сего, наверняка величайших специалистов в своей области, с восхищением воспринимать каждое их слово и с раскрытым ртом ловить следующее. Ведь очевидно — раздражаю я их безумно, с трудом сдерживаются, чтобы не выгнать меня пинками вон из комендатуры, да ещё и служебных собак науськать.

Не сделали они этого, имея, наверное, крепкие нервы. Более того, прокурор, устремив взгляд куда-то вбок (чтоб лишний раз не глядеть на вредную бабу), даже соизволил пояснить:

— Было завещание. Странное, правда, какое-то, но вполне правомочное. Наследует и в самом деле племянник. Минутку. Пани приходилось слышать имя Тадеуш Тандала?

— Как вы сказали? — поразилась я.

— Тандала Тадеуш, — покорно повторил прокурор.

— В жизни о таком не слышала, не так-то легко забыть столь необычное сочетание имени и фамилии. Кто такой?

— А о Петре Гулемском слышали?

— Тоже нет.

— А о Юзефе Петшаке?

— Тоже… Нет, что я несу, одного Юзефа Петшака я знаю, впрочем, и имя, и фамилия довольно распространённые.

— А кто такой ваш знакомый Юзеф Петшак?

— Пожилой мужчина среднего возраста. Мне он известен как филателист и нумизмат, даже больше нумизмат, чем филателист. Познакомилась я с ним давно, на скачках, уж и не помню, кто нас познакомил, я в те годы часто бывала на ипподроме. Мы несколько раз там встречались, говорили или о лошадях, или о марках, раз как-то я даже была у него дома. И по телефону с ним несколько раз говорила.

— Где он живёт?

— На Бельгийской, второй дом от угла Пулавской. Второй этаж.

— А к нему домой вы зачем приходили?

— Ну как же, чтобы поглядеть на его коллекцию. Была у него одна интересная марка с ошибкой, наши боксёры наоборот, а я такого никогда не видела, вот и нанесла ему визит. И ещё хотела как следует рассмотреть его монеты, через лупу, особенно серебряные, которые чернеют.

Ими я не очень интересовалась, так, попутно.

И никаких планов относительно его монет у меня не было, разглядывала просто для удовольствия.

И вот сейчас я готова была поклясться, что именно тогда видела у него этот холерный брактеат Яксы из Копаницы, хотя последний телефонный разговор с паном Петшаком меня совсем сбил с толку. Отрёкся от всего, да ещё и разгневался на меня, а я эту его бляшку и сейчас вижу, так и стоит перед глазами. Брактеатом Яксы из Копаницы я заинтересовалась из чистого патриотизма, черт побери, в конце концов, Копеник, то есть Копаница, — славянское княжество. Надо же кому-то отстаивать славянщину на Лабе [3], нельзя забывать и славянского Яксу, бившего в те далёкие времена собственную монету, тогда, глядишь, холерная гитлеровская пропаганда не так бы морочила нам голову!

Брактеат остался единственным материальным доказательством той поры, жалким, ничего не скажешь, да уж какой есть, и я очень хотела его увидеть.

Все это я темпераментно и с присущей мне страстью выложила бы полицейским, да опять вспомнила о Гражинкином письме. И к Петшаку больше не стану приставать, а то в конце концов придушит он меня, чтобы избавиться от вредной бабы. Вот почему я взяла себя в руки и высказалась о монетах вообще, без брактеата.

Меня спросили ещё о какой-то Мелании Грысь. Не знала я такой бабы, хотя вроде бы что-то такое в памяти промелькнуло. Вот только что?

Вернее, кто? Какая-нибудь библиотекарша?

Журналистка? Секретарша в филателистическом клубе? Политическая фигура? Кто-нибудь из медицинского мира? Или кто из девушек моего сына. Короче, в проблеме с Меланией Грысь полиции от меня не было никакой пользы.

У меня за спиной хлопнула дверь. Я обернулась — вошёл сержант полиции. Впрочем, возможно, не сержант, а капрал полиции, я в этих современных полицейских знаках различия плохо разбираюсь. Вот в прежней нашей милиции разбиралась отлично, начиная с палочек и самых мелких звёздочек и кончая номенклатурой. Просто мне легче называть его сержантом.

Откозыряв, он принялся докладывать. Звучало это примерно так: «Лысый сорвался… брврзр… крнакрылись… и ни в какую».

Жутко интересно. Я так и впилась в него глазами, но, к сожалению, гипотетическому сержанту старший комиссар взглядом велел заткнуться, а прокурор живо обратился ко мне:

— Спасибо, пани нам очень помогла… — И даже не попытался скрыть лицемерия, зараза! — Мы были бы вам очень признательны, если бы пани смогла остаться в Болеславце до завтра. Нет, не подумайте, это не приказ, а просьба. Ваши показания были так интересны…

И опять, если бы не письмо Гражинки, так легко они бы от меня не отделались. Упёрлась бы всеми четырьмя лапами, что выйду не раньше, чем услышу полностью рапорт сержанта.

Почему-то казалось, что он даст материал к размышлению, я смогу сделать какие-то выводы, может, меня даже подключат к расследованию и бог знает что ещё… Разразился бы скандал, я бы орала, что всю жизнь любила милицию и была на её стороне, а вот прокуратуры на дух не выношу, хотя вот этот конкретный не смахивал на мафиози, опять же, кто его знает, как поведёт себя, когда кто-нибудь, когда-нибудь и ради чего-нибудь одной рукой приставит ему бритву к горлу, держа в другой валюту отечественную и иностранную. Ну вот, я опять начинаю фантазировать, холера!

Говорят, я агрессивна, назойлива и невыносима…

Вышла я от них с достоинством, с высоко поднятой головой, но к Гражинке не поехала.

У меня были совсем другие планы.

— Да где там, проше пани, какая кошка будет такое жрать! — презрительно заявила посудомойка из ресторана, некая Лелька. — Я очень хорошо запомнила, как наши клиенты жаловались на гарнир из квашеной капусты — уж больно кислая эта капуста. Ещё немного я положила ей жаркого из свинины, риса, картошки. Но в жарком была пропасть луку. А больше всего навалила на блюдо кислой капусты.

Из того, что знаю о кошках, капусту и лучок они бы есть не стали. Кто бы мог мне рассказать о кулинарных вкусах Вероники? Любила она капусту или нет? Да, пожалуй, та же кухонная посудомойка, постоянно снабжавшая Веронику остатками со стола посетителей ресторана.

И я осторожно поинтересовалась:

— А пани Вероника любила острые блюда?

— Ещё как! — с готовностью информировала та. — Вот я и навалила ей полную миску квашеной капусты, огурчиков корнишонов, маринованного лучку, все обильно посыпала перцем и полила уксусом, со свининой всегда идёт уйма перцу и ещё паприки. А у неё, говорю, пани, аж слюнки текли от всего этого. Как-то она мне рассказывала, что кислое ей для здоровья полезное, она уксус могла просто так пить. А капуста у нас и в самом деле неудачная получилась. Многим гостям не понравилась, вот я ей и не пожалела.

— В основном капусты не пожалели?

— Да всего. Потому я и выдала ей самую большую миску, вернее, блюдо, там бы две кастрюли набралось.

Если Вероника получила такую прорву жратвы, вряд ли съела бы её за один раз. Тогда что?

Поделилась с убийцей?

— А в какое время она была у вас?

— Ну откуда мне знать? Уж и полиция меня о том пытала, привязалась, «во сколько» да «во сколько». Ну где мне такие вещи помнить, разве я смотрю на часы, крутишься весь день — работы прорва. Чтоб отвязались, я им сказала, ещё восьми не было. А на самом деле точно не знаю.

— Но ведь не одна пани Вероника эти… — И запнулась, чуть не ляпнула «объедки». Как бы поэлегантнее выразиться? —..эти дотации получала? Ну, социальную продовольственную помощь?

— Ясное дело, не одна. Пан Артур за ней приходил, бедный человек, так он, кроме как от нас, другой еды и не видел. И ещё Паулина, у неё четверо детей, сама чуть жива. Нам социальный отдел целый список прислал, я всех и не упомню.

Вот хорошо запомнилась девочка, Крыся ей имя, сиротка. Бабушка и дедушка её вроде как под опеку взяли, иначе бы её в детский дом отдали, а на деле так это она стариков поддерживала, они совсем ветхие. В школу ходит, а как же. И ещё есть такая Крулякова. Муж больной лежит, трое детей, один инвалид, все мал мала меньше, где ей при них работать, то у одних подработает, то у других какой порядок наведёт, так с этого разве выживешь?.. И вот ещё Рыбчакова, старушка совсем, она и поест, только если от нас что получит, больше ей еды неоткуда взять. Но ей немного надо, что цыплёнку…

— И все они приходили за едой вчера вечером?

— А как же, каждый день приходят, есть-то надо.

Выбор у меня оказался большой, и я предпочла Крысю. Узнала от Лельки её адрес и немедленно поехала к ней, в это время она уже должна вернуться из школы.

Расчёт оказался точным, девочку я встретила у входа в дом, некогда комфортабельный, теперь же требовавший капитального ремонта. На вид ей было лет тринадцать. Оказалось, так оно и есть. Я спросила девочку, не найдётся ли у неё немного времени поговорить со мной и что она предпочитает — мороженое, чипсы или пирожное. Девочка охотно согласилась пообщаться со мной. И мы сразу приступили к делу.

— Ты, конечно, знаешь об убийстве Вероники Фялковской, весь город знает. Ты видела её в тот последний вечер?

— Ясное дело, ещё как видела, — не стала темнить Крыся, живая умненькая девочка, выбравшая себе весьма разнообразное угощение: чипсы, пирожное, колбаску на вертеле и клубничное мороженое. — Я как раз там была, когда она пришла. И так она спешила, еле отдышалась.

— А почему? — удивилась я.

— Бежала прямо бегом. Всегда приходила раньше, а в тот раз чего-то припозднилась и боялась, что всю еду разберут, ей не достанется. Очень надеялась получить лимончики, она ведь любила все кислое. А лимончики из тех нарезанных кружочков, которые люди выжмут капельку на рыбку или мясо и бросят. Ей и хватало. Она выжимала их до последней капельки.

— Так когда же это было? Во сколько?

— А вот это я знаю точно, да меня никто не спрашивал. Без десяти восемь.

— Откуда же ты так точно знаешь?

— Потому что следила за временем. Сразу в восемь начинался сериал «На Вспульной улице», а я его обязательно должна смотреть, мне по нему сочинение писать. Или рецензию, кто как хочет. У нас телевизора нет, так я хожу смотреть сериал к подружке. И надо было успеть занести еду бабуле и дедуле и не опоздать к началу.

— И ты успела?

— Успела. Как раз кончилась реклама.

— А твоя подружка тоже это запомнила?

— Как ей не запомнить? — удивилась Крыся. — Она в дверях раскрытых стояла и ждала меня, вот-вот должно было начаться. Она от нетерпения аж ногами топала. «Ну где ты запропастилась? — кричала мне. — Скорей, скорей!» Она ведь знала, что мне надо писать сочинение. А на следующий день мы узнали о пани Веронике…

Без десяти восемь… Ну вот как они ведут расследование, если с этой умной и сообразительной девочкой вообще не поговорили? Без десяти восемь Вероника была жива и после этого времени тоже, ведь ей ещё нужно было вернуться домой. Можно принять — до восьми Гражинка успела добраться до своих родичей к прогнозу погоды, его после новостей сообщают, в восемь десять. Ехала она на машине, пусть всего пять минут, если не вышла раньше Вероники, подождала её. Оставалось пять минут. Ну, пусть восемь. Неужели за восемь минут можно убить человека и перевернуть в доме все вверх дном?

Нет, нет, минутку, она могла начать раньше…

И я попыталась представить себе, как все могло произойти. Вероника мчится в ресторан, Гражинка остаётся у неё в доме и начинает крушить все вокруг, добиваясь при этом потрясающего успеха. Вероника возвращается, Гражинка хватает — топор? Тесак?

Хватает орудие убийства и со страшной силой обрушивает его на несчастную Веронику.

Нет, не так. Ведь Вероника сначала должна была съесть принесённую из ресторана еду, раз блюдо оказалось пустым. Не могло быть так, что Гражинка громила квартиру, а Вероника ела. Минутку, минутку, возможен и такой вариант: Гражинка прибила Веронику и сама съела объедки, для отвода глаз. Так и вижу: сидит над трупом и уплетает за обе щеки. Ладно, не сама уплетала, отдала еду кошке, тогда что с капустой?

Забрала с собой и по дороге домой выбросила в какой-нибудь мусорный бак. Но тогда наверняка не успела бы домой к прогнозу погоды, кошки едят медленно, не то что собаки, тогда Гражинке, раз уж она пошла на такие дьявольские ухищрения, пришлось бы терпеливо ждать, пока животное не справится с едой, потом забрать оставшееся… Нет, животное можно не привлекать, сразу вывалить в целлофановый пакет содержимое блюда, блюдо вымыть, а пакет выбросить. Думаю все же, что криминалистика покажет, мыли блюдо или вылизывали, а также полиция без труда установит содержимое желудка покойной.

Гражинку я оправдала, но тут же возникла следующая проблема. Раз Вероника была в ресторане без десяти восемь, значит, из дому вышла раньше, скажем без пятнадцати восемь. Гражинка ушла ещё раньше от неё, добавим хотя бы минуты три, получается, что она ушла без восемнадцати восемь, а к кузине приехала в восемь ноль пять. Что же она могла делать целых двадцать три минуты — как минимум двадцать три! — если машиной эта трасса преодолевается спокойно за четыре минуты? Интересно, давала ли она полиции объяснения насчёт этой нестыковки?

Все это промелькнуло в моей голове до того, как я задала Крысе следующий вопрос.

— Скажи, пожалуйста, а пока вы были в ресторане, пани Вероника говорила что-нибудь? Все знали, что к ней приехала пани из Варшавы…

Крыся кивнула и, проглотив кусок пирожного, живо подтвердила:

— А как же, я тоже знала, что к ней приехала пани из Варшавы. Люди сейчас болтают, что именно она и убила бедную пани Веронику, да только не верю я в это.

— Почему не веришь?

— Так ведь эта пани ушла раньше. Пани Вероника в кухне с того и начала, что вот ушла наконец, а то все сидит да сидит, а она, значит, пани Вероника, боялась опоздать и тоже не могла уйти из дому, пока гостья не уберётся к чертям…

Извините, так она выразилась, уж очень боялась, что её порцию кому-нибудь другому отдадут. А раз гостья пошла к… этим самым, выходит, не могла она убить пани Веронику.

Логично, ничего не скажешь. Выходит, безголовые легавые прицепились к Гражинке, не имея на то ни малейших оснований. Неужели так подействовали на полицию соседские сплетни?

Или просто рассуждали: посторонний, незнакомый человек весь день проторчал у Вероники, а когда ушёл, Веронику живой уже никто не видел. Сомнительно. Или подумали: незнакомка что-то украла и сразу рванула за границу, продать скорее. И только после возвращения Гражинки всерьёз принялись за расследование. о чем говорит тот факт, что Гражинка ни минуты не сидела за решёткой. Значит, мозгами все-таки пошевелили.

Собственно, я своей цели добилась. Мне надо было раздобыть доказательства невиновности Гражинки, и я это сделала. Теперь я смело могла явиться к властям, выложить эти доказательства и забрать Гражинку в Варшаву, там для неё много работы набралось. Но похоже, я стала исправляться и привыкаю думать, прежде чем что-либо предпринимать. Негоже тыкать полицию носом в её просчёты, это раз. Опять же, негоже выставлять себя — дескать, какая умная. Это два. А три — если я вылезу со своими амбициями, они тоже могут удариться в амбицию и назло мне будут держать девушку в Болеславце.

Безо всякой надобности, возможно, во вред себе, но и мне насолят. А то, что меня они как-то не полюбили с первого взгляда, это и ежу понятно.

Нет, надо действовать тоньше, дипломатичнее и собрать больше фактов.

За фактами я отправилась к Мадзе, Гражинкиной кузине, совсем позабыв о том, что та ведь работает. Мадзя была учительницей. Может, вернулась уже из школы, раз Крыся дома. А кроме того, в доме были дети, возможно, и какая-нибудь бабушка.

Бабушка была. Дети, впрочем, тоже. Бабушка хлопотала на кухне, явно варила обед. Я ей помешала. Странно, она словно бы обрадовалась этому.

— Да как Гражинка домой вернулась, нас всех об этом уж столько расспрашивали, столько расспрашивали, всех, и детей малых, могу и пани повторить, чего там, мне совсем не трудно, если пани любопытствует. Гражинка машиной своей успела до нас доехать, погода стояла добрая, и мы печалились, как дальше поедет, дождь обещали, аккурат тучи собирались. А там свадьба, дождь ни к чему, мы уж тут душой изболелись, а больше всех Гражинка за подружку переживала. Ведь дождь на свадьбу — плохая примета. Вот здесь в комнате присела на краешек кресла и глаз не спускала с экрана. Где ей там Веронику убивать, как язык поворачивается, я сама её, когда она приехала, к Веронике повела и дом показала, я ведь Фялковских с молодых лет знала, а Хеня, скажу тебе, долго меня обхаживал, за что Вероника меня невзлюбила, хотя я на Хеню и ноль внимания. А кофе пани уж непременно выпьет!

Все это я услышала, не успев и слова произнести, даже задать вопрос, вернулась ли Мадзя.

Бабуля поставила передо мной кофе, выключила газ под горшком, в котором что-то булькало, сорвала с себя фартук, присела к столу и тоже взяла в руки чашечку с кофе. Из детей я видела лишь одного, мальчика лет трех. Сидя в углу комнаты, он старательно раскурочивал фотоаппарат, похоже старый, так что я решила не тревожиться.

— Как долго… — начала я, но бабуля меня опередила:

— Очень долго, сорок пять лет тут живу, приехали мы, только поженившись, а Фялковский тогда экономистом работал. Двух дочерей я родила, сыночка хотелось заиметь, а он как-то все не получался, где мне там до шашней, я тоже начала работать, как только дочки в школу пошли.

У Хени была жена, да померла, он уж второй раз не женился, а тут вскоре и Вероника к нему приехала, и так оно все осталось. А как я овдовела, Мадзя замуж вышла. И на свет появилась Иоля, а потом Аня, так мы те две квартиры поменяли на одну большую, а тут и Гжесек народился.

У Ядзи я тоже немного пожила, они у самого моря поселились, зять рыбу ловит, и мне там как-то зябко было, да и моря я не люблю. Решила уж здесь остаться, у Мадзи. И всего одна внученька была, потом — опять девка, я уж думала, не дождаться мне внука, а он вон сидит, народился-таки. Так я уж отсюда и не сдвинусь, тут и помру, я ведь, проше пани, уж не молоденькая, семьдесят четыре годка прожила на этом свете. Вот только бы Гжеся вырастить. И сама пани видит, какое разумное дите, не торчит у телевизора, как другие лоботрясы, а механизмами занимается, тянет его к механизмам, ну прям страсть! И такой умненький, сам до всего своим умом доходит.

Из довольно сумбурного рассказа старушки я поняла, что у неё две дочери. Старшая Ядвига, живёт где-то у моря, и у неё одна дочка, у младшей же, Мадзи, две девочки, Иоля и Аня, и теперь вот ещё этот трехлетний вундеркинд Гжесь. Требовалось срочно переставить бабулю на другие рельсы, иначе она ещё долго будет восторгаться внуком, долгожданным наследником.

Понятны мне стали причины, по которым панове полицейские не выжали из бабули ничего путного, а ведь она могла многое знать. Я решила как можно аккуратнее переключить её с любимой темы.

— И очень правильно! — горячо поддержала я бабулю. — От телевидения дети только глупеют. Так что же у неё, Вероники, было такое, что кто-то попытался её обокрасть?

Бабуля уже что-то рассказывала о первых зубиках внука и, споткнувшись о подставленную мной подножку, растерянно замолчала.

— Чего?..

— Пани столько лет знала Фялковских, Хеня долго ухаживал за вами, он ведь работал экономистом, так почему же его сестра вдруг оказалась в такой бедности? Слухи ходят, что все же кое-что Хеня оставил, а Вероника лишь притворялась такой неимущей, чуть ли не нищей. Я вот, скажем, точно знаю, что брат ей оставил коллекцию марок, вы тоже, наверное, это знаете, но коллекция пана Фялковского была не бог весть каким богатством. Я уж в марках разбираюсь. Выходит, было у неё ещё что-то, если всю квартиру распотрошили. Полагаю, лучше пани никто не может этого знать.

Старушка неожиданно разволновалась, заёрзала на табурете и наконец оставила в покое Гжеся.

— Под конец жизни он уже не так чтобы очень… — замялась она, и мне стало ясно, что факт угасшего к ней чувства пана Фялковского до сих пор глубоко переживается старушкой. — А вообще-то очень даже возможно. Нет, не стану плохим словом поминать покойницу, пусть ей земля будет пухом, но скупердяйкой она была страшной, каких свет не видывал!

— И не стыдно ей было так притворяться?! — с укоризной подхватила я.

— Стыдно?! Да о чем пани говорит? У неё ни капли стыда не было! Все после него распродала, ну совсем все, а ещё шипела, что вот, мол, потратил деньги на барахло, а ей теперь жить не на что. Может, это и было барахло, но ежели брат его собирал, знал, что делал, так ведь? Он, не в пример сестрице, голову на плечах имел, знал, что покупал, значит, и на это «барахло» покупатель найдётся. Так ведь? А Хеня собирал, даже мне когда-то показывал, уж такой довольный, его прямо распирало от радости, аж светился весь, — запальчиво продолжала бабуля и тут же со вздохом:

— Хотя… выходит, он выбрал это барахло, а не меня. Ну да господь с ним.

О, видно, в самом деле я наступила на больную мозоль, бедная старушка, похоже, тяжело переживала непостоянство своего ухажёра.

Столько лет прошло, а душевная рана не зажила. Надо проявить максимум деликатности, чтобы собеседница моя поменьше страдала, а в то же время попытаться вытянуть из неё, что именно Хеня ей показывал. Как быть, если и для меня те вещи, которые старушка называет барахлом, имеют такое важное значение?

На меня снизошло вдохновение.

— Вот они какие, эти мужчины, — горячо и сочувственно начала я. — Да все они одинаковы, для них всегда какие-нибудь никчёмные занятия наукой и всякие трухлявые бебехи были куда важнее нас, женщин. Всю жизнь, испокон веку несчастные женщины страдают из-за них! Глядишь, иной такое выберет занятие — хоть стой, хоть падай. Да вот, к примеру… — я замешкалась, решая, какой пример привести, потому как и в самом деле слышала о самых невероятных увлечениях мужчин, — один пуговицы собирал, проше пани! Представляете?! Коллекцию такую себе составил — не поверите, все деньги на пуговицы тратил, не спал, не ел, только по всяким таким местам шастал, где можно пуговицы раздобыть: по рынкам, притонам, подозрительным лавчонкам. После него остался целый мешок пуговиц.

Бабуля явно заинтересовалась.

— И что?

— А жена после его смерти просто вытряхнула все пуговицы из мешка в мусорный бак на помойке.

— И правильно сделала.

— Погодите. А потом оказалось, что некоторые из них были серебряные, даже золотые, а одна и вовсе с бриллиантом в серёдке! Так глупая баба, выходит, выбросила на помойку целое состояние.

Старушка чуть не задохнулась от волнения.

— Надо же! А как же это обнаружилось?

— А знаете мужичков, что роются в мусорных баках? Они ведь не только пустые бутылки собирают, среди них есть старьёвщики, которые нужные вещи выискивают. Вот один такой старьёвщик наткнулся в баке на гору пуговиц, начал перебирать их, сообразил, что кто-то неспроста такую прорву насобирал. Выгреб их, отмыл и принялся разузнавать, нет ли желающих приобрести всевозможные пуговицы.

Старушка одними губами прошептала:

— И что?

— В это трудно поверить, но выяснилось — множество людей увлекается сбором самых невероятных пустяков, и пуговиц в том числе. Как только прознали о старьёвщике, тучей налетели на него и раскупили все пуговицы до единой.

Наверняка старьёвщик здорово продешевил, потому что в пуговицах совсем не разбирался, только потом его вразумили — знатоки большие деньги готовы отдать за какую-нибудь завалящую штучку, особенно если она старинная.

Бабуля призадумалась, а потом все ещё с сомнением в голосе произнесла:

— Так, может, и Хеня тоже…

— Может. Но пуговицы он не собирал?

— Нет, он деньги собирал, хотя и деньгами-то не назовёшь их… и не знаю, как лучше сказать. Обгрызенные какие-то, почернелые бумажки, и не разберёшь, что там на них написано аль нарисовано. В руки взять противно, человек такое и поднять поленится, коли под ногами увидит. А у Хени этого добра была пропасть! И не счесть, сколько коробок да ящиков. А для монет он даже понаделал специальные такие подносики с круглыми углублениями, в каждом своя монета лежала. И смотрел он на них, любовался, весь сиял. На меня вот ни разу так не глянул!

Ну да что теперь об этом…

Я закурила, чтобы успокоиться, не выдать своего волнения. Пепельница стояла на столе — надеюсь, я не совершила очередную бестактность, не попросив разрешения закурить. Я чувствовала, что голос выдаст меня. Покурю немного молча. Смутные предположения уже мелькали в моей голове. Так на чем же остановилась старая женщина? Ах да.

— А то вы не знаете мужчин, — продолжила я испытанную тактику и даже позволила себе укоризненно взглянуть на собеседницу. — Вы кому-нибудь говорили об этом?

— А чего говорить-то? Только сердце растравлять. Да и всего один разок показал мне Хеня свои сокровища и велел поклясться, что я никому о них не растрезвоню. Когда он сказал, что покажет сокровища, я было и впрямь надеялась увидеть бог весть какие драгоценности, а тут этот мусор…

— А Вероника?

— Что Вероника?

— Она об этом знала?

— Да неужто такая гангрена может чего-нибудь не знать? — с неожиданным гневом вырвалось у бабули, но она тут же спохватилась:

— Да будет ей земля пухом и царствие ей небесное.

То есть я хотела сказать — кто там её ведает. Скорее, знала, если и не с самого начала, так позже узнала. У неё хватило бы ума не выбрасывать никакого барахла.

— Не очень-то ей этот ум помог, раз жизни лишилась. Но теперь, по крайней мере, понятно, за что её убили и чего у неё искали. А оно большое было?

Старушка, похоже, не улавливала мои мысли и не поспевала за ходом моих рассуждений Она сидела, раскрыв рот и недоуменно хлопая глазами. Наконец нерешительно поинтересовалась:

— Большое? А что именно большое?

— Ну да коллекция её брата. Те разные коробки да ящики. Много их было? Вы вроде бы сказали, что свои старые деньги Хеня складывал в коробки?

— В коробки. Хотя нет, скорее, в ящики. Такие железные, уж и не знаю, как их лучше назвать. Тяжеленные! Как их Хеня с места на место переносил, бог его знает, аж сопел с натуги, а ведь силёнок ему хватало, хоть и шестой десяток разменял. Здоров был как бык, не то что мой муж, тот вечно хворал…

Перед моим мысленным взором тут же один за другим проследовали яркие неповторимые образы: вдовец в расцвете сил, его патологически скупая сестра, вот эта милая старушка, до сих пор переживающая сердечные муки, и её хворый, немощный муж. Богатое воображение уже начинало рисовать, какие там могли бы кипеть шекспировские страсти, но негромкий голос бабули, повествующей о делах минувших дней, вернул меня к действительности.

И опять я с трудом удержалась, чтобы не спросить старушку, а не рассказала ли она легавым о Хениных сокровищах. Чудом сдержалась.

Не дай бог неосторожным словом вспугнуть бабулю. Ох, как же трудно жить на свете с вечным опасением брякнуть что-нибудь не к месту. Ну как в таких условиях вести расследование?!

Железные ящики грабитель и убийца не нашёл, в этом я была уверена, а если и нашёл, то уже пустыми, иначе полицейские спросили бы о них Гражинку. Может, не напрямую, но хоть как-то затронули бы эту тему. Возможно, полицию сразу же сбило с толку то обстоятельство, что марки, которые Гражинка по идее должна была украсть, стояли нетронутые. Неужели они даже не спросили девушку о каких-нибудь других ценных вещах в доме Фялковских? Может, и не спросили. А про сердечную связь бабули с Хенриком Фялковским наверняка не имели ни малейшего понятия.

Старушка сама вернулась к интересующей меня теме.

— Если по правде, — вздохнула она, — так я об этом никому ни словечком не обмолвилась. Ни о том, что мы друг дружке… нравимся, ни о Хениных сокровищах. А Хеня и вовсе помалкивал, ведь он побаивался Вероники, та бы нам спуску не дала. Да и я, проше пани, с какой стати языком стану трепать при живом муже? Нет, это не по мне, соседи бы уж нас точно ославили на всю округу, хоть ничего такого промеж нас не было. Теперь, когда я состарилась, уже все равно, а тогда я ещё молода была и очень, очень собой пригожа. Сейчас уже в это поверить трудно…

Глаза мои сами собой устремились на портрет молодожёнов, что висел на стене как раз напротив меня. А вот большое фото с этими же молодожёнами, немного постаревшими, в компании с двумя уже взрослыми девушками.

Пригожа? Да бабуля была просто красавицей, причём судьба подарила ей тот редкий тип красоты, который сохраняется надолго. Не удивительно, что она и в пятьдесят лет могла нравиться мужчинам.

Что она сказала? Трудно поверить? Я пыталась было возразить:

— Почему же трудно? Очень даже можно поверить…

Мне опять не дали договорить.

— Ай да чего там, пани ведь нездешняя, так я и выложила все как на духу. А тут никому до этого дела нет, и не надо! Теперь у меня вот радость в жизни — внучек растёт. Видите, видите? Ну пусть пани сама скажет — до чего же смышлёное дитя.

Смышлёное дитя успело к этому времени разобрать фотоаппарат на мелкие части и теперь явно раздумывало над тем, как бы открутить от стены розетку. Счастье, что мальчишка никак не мог до неё дотянуться.

На всякий случай я предупредила бабулю, чем грозит копанье смышлёного дитяти в электрической розетке, но реакция на моё предупреждение оказалась неожиданной. Старушка вскочила как ошпаренная.

— Езус-Мария, напрочь вылетели из головы макароны, небось совсем размякли, а Мадзя со Стасем вот-вот вернутся. Извините, но мне надо покончить с обедом. Ещё хочу сказать пани только то, что Вероника была очень уж нелюдимая. Кабы у неё даже золотые горы были — никому бы словечка не сказала, вот только о своей ужасной бедности всем уши прожужжала. А более ни о чем и не говорила. Скорее уж Хеня бы проговорился, но в старости он тоже сделался замкнутым, почитай, как сестра. Я к ним в последние годы и ходить перестала, даже не знаю, как жили. От людей лишь изредка что-либо узнавала. Это когда Хеня ещё был жив, к нему иной раз кто-нибудь и забредал в дом. А потом и вовсе никто не заходил. Вот только в последнее время Гражинка, так она и должна больше всех знать.

Тогда только я поняла, зачем Гражинку задержали в Болеславце, и решила срочно поговорить с ней по душам.

Гражинка сидела в углу гостиничного ресторана, но на сей раз не одна — с ней был какой-то мужчина. Я ринулась было к ней, желая немедленно добиться ответов на свои вопросы, но резко затормозила. Вот опять из-за проклятого письма не могу поступать, как хотелось бы, на каждом шагу должна контролировать свои действия. Не тормозни меня мысль о письме, я бы уже ворвалась в беседу этих голубков и, глядишь, вдребезги разнесла бы её, как слон всю посуду в лавке. Должна признать, что права Гражинка, во всем права.

Стремительно затормозив, я столь же стремительно развернулась на месте, боднув в грудь какого-то мужика и отдавив каблуком ему ногу — Какого черта?! — дико выкрикнул несчастный, прыгая на одной ноге и стараясь удержаться на месте.

Я успела порадоваться, какое счастье, что это не официант с подносом, заставленным блюдами. Представляю, как бы я выглядела, когда содержимое этих блюд неминуемо оказалось бы на мне. И я кинулась к бедолаге, горячо извиняясь перед ним. Тот уже, видно, немного успокоился, поскольку с удивлением произнёс:

— Пани извиняется, вместо того чтобы меня отругать? Другая баба уже вопила бы на весь зал, понося официанта на чем свет стоит.

— Но за что?

— Как же, пру вперёд, не вижу, что передо мной дама, да ещё ноги подставляю, а пани того… Но я, помереть мне на этом месте, просто шёл, думал, пани тоже пойдёт дальше, как и шла…

— Я сама так думала, но, как видите, мои планы изменились, и очень надеюсь, что не слишком покалечила вас?

— Нет, пустяк, только на кой черт тогда я столько времени ботинки надраивал? Теперь видите, что с ними сделалось?

— У меня есть носовой платок, пан позволит?

— Пустяки, сами сравняются. Хорошо, что погода стоит сухая, грязи нет.

Наш обмен любезностями продолжался довольно долго, так что Гражинка наконец меня заметила. Пожалуй, я правильно поступила, не свалившись ей как снег на голову. Она очень быстро закончила разговор с мужчиной, который оставил её за столиком одну и исчез с горизонта. Я даже не успела его разглядеть как следует, хотя он и показался мне довольно красивым.

Мужественная такая красота.

Гражинка помахала мне рукой, так что уже не было необходимости медлить.

— Ну и как? — набросилась она на меня с несвойственным ей жаром. — Есть новости?

— Ещё бы! Слушай, все говорит о том, что ты в этом деле оказалась наиглавнейшей персоной, — без всяких предисловий нервно начала я. — Ты главный свидетель, и без тебя дело не сдвинется с места. Ты знала, что бабуля твоей Мадзи много лет назад крутила роман с покойником?

Гражинка не сразу ответила, переваривая услышанное. Умница, поняла.

— Знаю. Но, ты как обычно, одной фразой хочешь обо всем сказать. Давай начнём с бабули. Ты была у нас и бабуля дорвалась до свеженького собеседника, так? И разумеется, дала себе волю… пустилась в откровения.

— А что, несвежие собеседники для неё уже неинтересны?

— Ещё бы! О сложных взаимоотношениях с Хеней и Вероникой все уже слышали миллион раз, никто не горит желанием выслушивать миллион первый. Хотя… — Тут Гражинка вроде бы засомневалась и не очень уверенно добавила:

— У меня создалось впечатление, что по-настоящему, до конца никто так и не выслушал бабулю. И вообще, весь этот их роман… тусклый какой-то, толком и не поймёшь, был ли он на самом деле. Я-то сама о нем знаю уже по пересказам родных и знакомых, мала я была тогда и почти ничего из Болеславца тех времён не помню. И только позже…

— Погоди, а нумизматика? О нумизматической коллекции Хени бабуля тоже так трепалась направо и налево?

Гражинка как-то странно поглядела на меня, подумала.

— Точно не скажу, не знаю. Но сдаётся мне, что об этой коллекции бабуля не трепалась. Во всяком случае, не могу припомнить, чтобы в доме Мадзи этой темы касались. А ведь о Фялковских говорили у нас очень много, и после Хенрика, и теперь. Так что, скорее, нет.

— Но ты-то об этой коллекции знаешь.

К нашему столику подошла официантка.

Я вспомнила, что с утра ничего не ела, не мешало бы пообедать. Я заказала русские вареники — слышала, что здесь их очень вкусно готовят, Гражина решила ограничиться пивом и ещё одним кофе. Поскольку пиво к вареникам — то, что надо, я её поддержала. В конце концов, никто за мной не гонится, и мне нет необходимости сразу после обеда садиться за руль. Болеславец не Лондон, можно и пешком пройтись.

К теме разговора я вернулась, как всегда, не соблюдая никакой последовательности.

— Она все время сидела рядом с тобой, когда ты работала? На руки смотрела, глаз с тебя не сводила? Не разрешала с места сдвинуться? И он тоже?

— Кто? — поперхнулась пивом Гражинка.

— Да оба они, светлой памяти Хеня и Вероника.

— А! Ну, знаешь, Хеня и Вероника — это два разных мира. И вообще, с Хеней ты сама договаривалась по телефону, а я видела его всего раза два в жизни.

— А я ни разу.

— Поначалу он вёл себя весьма сдержанно, но уже во время второй нашей встречи немного раскрахмалился…

И, опять вроде бы засомневавшись в чем-то, Гражинка замолчала, не закончив фразы. Это меня разозлило.

— Послушай, ты что со мной как-то странно говоришь? Ведь Веронику убила не ты. Да и Хеня, насколько мне известно, умер сам по себе, легально. Расслабься и давай выкладывай начистоту все, о чем пытаешься умолчать.

Опершись локтями о стол и уткнувшись подбородком в переплетённые пальцы рук, девушка вздохнула.

— Откровенно говоря, я и сама не пойму, в чем дело. Что-то тут не так. И думаю, мне лучше помолчать. Что бы я ни сказала, становлюсь ещё подозрительнее, так получается. А я не хочу и ещё не хочу, чтобы… Не хочу, чтобы мои глупые воспоминания навредили ни в чем не повинному человеку. Да и согласись, одни и те же вещи по-разному оцениваются. Одно дело мы с тобой, и совсем другое — полиция. И тут ничего не попишешь.

— Но они просто должны всех подозревать, должность у них такая, — попыталась я растолковать девушке.

— Вот именно, — подхватила та. — Потому я так страшно и задумываюсь над каждым словом, так и сяк обдумываю, боюсь, как бы мне это не повредило.

— Уже повредило. Кончай думать в одиночку, поделись со мной. Скажи честно, что было, что ты видела. И что знаешь. Так заговаривал с тобой Хеня о монетах или нет?

— Я их даже видела, — после бесконечно долгого молчания промолвила Гражинка, причём каждое слово явно давалось ей с трудом.

— Он тебе показывал свою нумизматическую коллекцию? — воскликнула я.

— Напротив, он её скрывал от меня.

— Тогда как же ты могла её увидеть?

И опять нам помешала официантка, принеся заказ. Вареники не обманули моих ожиданий, пиво было холодное, как и полагалось, — одно удовольствие так вкусно поесть. Особенно это полезно, когда человек оказывается в стрессовой ситуации, вот как я сейчас. Постепенно, по мере насыщения, я обрела способность вновь бросить все силы на умственную работу.

— Ну так говори же! Каким образом тебе удалось её увидеть?

— Я подглядела, — с трудом выдавила из себя Гражинка. — Случайно, я даже не сообразила, что подглядываю. Случилось это год назад, ещё до его смерти.

Ясное дело, что не после. И я потребовала подробностей.

— Ты велела мне отправляться к нему во второй раз, — с лёгким упрёком начала девушка. — Это и был тот второй раз. Нет, погоди, я должна отвлечься. Когда я пришла к нему первый раз, он был какой-то злой, нахмуренный, может, потому, что я пришла немного раньше назначенного, он чем-то занимался и чуть ли не силой вытолкнул меня из комнаты. Я не поняла, чем именно он занимался. Только приоткрыла дверь, конечно постучав, и мне показалось, что он сказал «проше». Ну, я и вошла и с порога принялась извиняться, что явилась раньше времени. Дело в том, что погода была паршивая, я торопилась и позволила себе заехать к нему раньше условленного времени. Я ехала в Германию и хотела засветло добраться… А он! Сорвался с места, поспешно и даже как-то испуганно прикрыл то, что стояло на столе, подбежал ко мне и хоть вежливо, взяв под локоток, но вытолкнул за дверь.

Так что мы все время проговорили на крылечке перед входной дверью, даже присесть не на что было. И разговор получился скомканным. Он подтвердил: да, ты ему звонила, возможно, он найдёт свою спецификацию марок, но не сейчас, позже. Сейчас он очень занят. И вообще я явилась раньше времени, он ещё не решился, отложим до следующего раза. И мы договорились о следующем разе. Договорились, что я заеду к нему через три недели, на обратном пути. И все.

— Ну хорошо, а потом что было? — торопила я Гражинку, потому что она опять, судя по всему, налаживалась надолго замолчать.

— Ну а в следующий раз я не могла до него дозвониться, когда ехала, чтобы договориться о времени встречи, без конца «Абонент временно недоступен». А мы договорились лишь о дне, вот я и названивала, чтобы он назвал удобное для него время, да без толку. До Мадзи я добралась поздно, все говорили, что в такое время приличным людям не звонят, мне тоже не хотелось его злить, ведь и в самом деле мог уже спать. Поэтому звонить я стала утром. Трубку поднимала Вероника и всякий раз отвечала, что брат занят. В конце концов все это мне надоело, и я попросила сказать, что приду к ним около десяти утра.

Не знаю, передала она брату или нет, но к десяти я пошла. Дом оказался заперт. Я постучала, никто не отвечал. Тарабанить в дверь изо всех сил не стала, просто сошла с крыльца и пошла вокруг дома. Окна у них низенькие, и я в них заглядывала. Ну и увидела на столе той комнаты, из которой он меня тогда выгнал… увидела это.

И не только на письменном столе, но и рядом с ним, на табуретке, на стульях… разложены такие чёрные плоские подносики с углублениями, а в углублениях — что-то… И это что-то он рассматривал с каким-то типом.

— С каким типом?

— Не знаю. Я видела его склонившимся над столом, спиной ко мне.

— Но все же можешь припомнить: он выглядел стариком или молодым?

Гражинка пожала плечами.

— Ну что я могу о нем сказать? Не горбатый, не седовласый, обычная причёска, не косичка. Не лысый, в области темени у него ничто не просвечивало. Не стонал, растирая поясницу, не толстый и не совсем скелет…

— А жаль.

— И мне тоже. Так что особых примет я не запомнила. Стояла у окна и не знала, что делать. Осторожно постучать по стеклу или лучше вернуться к двери и в неё тарабанить? И все же, когда смотрела в окно, успела заметить большие коробки или ящики. Стояли они и возле стола, и под стульями, иногда один на другом и почему-то показались мне массивными, возможно, и железными. Такое они производили впечатление. Я уверена, что разглядывали они не марки, а остальное меня не интересовало. Отойдя от окна на приличное расстояние, я стала думать, как себя вести, и тут из города вернулась Вероника. С покупками. Мне показалось, что она немного растерялась, увидев меня, вот почему я решила, что брата она о моем визите не предупредила. Разумеется, я не стала упрекать её, ты ведь меня знаешь.

Разумеется, я её знаю. Я бы на её месте вела себя по-другому: метала громы и молнии и потребовала немедленно пропустить к пану Хенрику. Не я виновата, а Вероника, вот теперь пусть она и выпутывается из неловкого положения, в которое сама себя поставила. Ага, а потом кое-кто станет расписывать мою агрессивность… К тому же агрессия вряд ли вызвала бы у Вероники симпатию ко мне. Гражинка оказалась умнее, не стала восстанавливать наследницу против себя.

Приблизительно такие мысли крутились в голове, а наряду с ними вновь вспыхнуло подозрение. Гражинка как-то странно вела свой рассказ. Подробнейшее описание своего поведения…[4]

…свою нумизматическую коллекцию. Сама видишь, даже те, кто знали о марках, а их тоже было не так уж много, о монетах понятия не имели. И марки его не такая уж безумная ценность, чтобы из-за них убивать человека. А тот незнакомец знал о монетах. Я не стану утверждать, что именно он их и украл да ещё наследницу прикончил, но мог, скажем, кому-то сболтнуть. Во всяком случае, с ним непременно нужно пообщаться. Ты его узнаешь со спины?

И уже в который раз Гражинка замкнулась, я просто кожей чувствовала: вот сейчас опять станет отпираться. Так и есть.

— Сомневаюсь, — с трудом выдавила она из себя. — Скорее нет.

— А если пойти путём исключения? — настаивала я, отчаянно не желая расставаться с представившимся шансом. — Он не был ярко-рыжим?

— Нет… скорее нет.

— А может, у него были жутко кривые ноги?

— Ног я хорошенько не рассмотрела. Столик мешал, да и стулья заслоняли.

— А что же ты рассматривала? — сурово допрашивала я.

— Ничего конкретно, — уже совсем жалобно и из последних сил проговорила Гражинка. — Просто смотрела. Теперь думаю — больше на эти подносики с монетами, как бы иначе я заметила кружочки монеты в углублениях подносиков. Ведь кружочки могли быть чем угодно, не обязательно монетами.

— Чем же они могли быть?

— Нитками, например.

— Какие ещё нитки?

— Ну откуда мне знать? Катушки с нитками. Для вышивания. Или разноцветные камушки, какие-нибудь геологические редкости. Вот ещё засушенные растения…

Я вынуждена была согласиться.

— Ты права, все могло быть. Думай, думай! Слушай, но ведь этот тип был одет?

— Будь он раздет, уж я непременно обратила бы на это внимание, — сухо заверила меня девушка.

— Какая же на нем была одежда? — вскинулась я с ещё большей напористостью.

— Нормальная, ничего особенного не было в его одежде. Опять небось предложишь методом исключения? Так вот, на нем не было пляжной распашонки в цветочек, хотя дело и происходило летом. Пиджак, наверное, был. Совсем не обратила внимания. В общем, какая-то совсем обычная одежда.

— Светлая? Тёмная? — не сдавалась я. Ну правильно, прямо как бульдозер, пру напролом и не останавливаюсь.

— Нечто среднее между светлым и тёмным. Да я же тебе твержу — совсем ничто в глаза не бросалось. Ничего такого, что бы запомнилось. А если бы оказалось, что на нем был замшевый пиджак, я бы тоже не удивилась. И что ты за него уцепилась, это мог быть совсем посторонний человек, ни в чем не повинный, ангел небесный!

— А что, у него были большие белые крылья?

— Иоанна, да ты никак спятила!

Ох, как же трудно было мне отцепиться от незнакомца! Ведь он представлял единственный шанс, теперь я не сомневалась: в этом доме преступника могла привлечь только нумизматическая коллекция, тщательно скрываемая хозяевами. Хотя… могло быть и ещё что-то, о чем уж и вовсе никто не знал. Нет, не имею права отступать. Из Гражинки непременно надо вытянуть все до последней капли, лучше меня никто её не знает. Мне она больше скажет, чем полиции, ту легко ввести в заблуждение, пойдёт по неверному следу и забредёт в чащу или увязнет в болоте.

— Не мешало бы поспрашивать Веронику о гостях её брата, — загорелась я новой идеей и сообразила:

— Уже не получится. А жаль! Хотя… дай подумать. И сама думай!

— Я все время только это и делаю, — буркнула Гражинка и оглянулась на официантку. Мы уже неприлично долго сидели за столом ресторана, ничего больше не заказывая.

— Ты ведь бывала у Вероники, — вернулась я к теме. — Помогала ей в чем-то по хозяйству…

— Она всегда запирала дверь кабинета пана Хенрика, — отрезала девушка.

— Сейчас мне не нужен кабинет пана Хенрика. Вспомни, не видела ли ты там ценного фарфора… Впрочем, откуда у него может быть эпоха Минг? Пожалуй, из-за раннего мейсенского у нас тоже вряд ли убивают. Может, много видела у него столового серебра? Оригинал Эль Греко на стене? Или хотя бы наш Хелмовидский?

Подошла официантка, мы сделали новый заказ. Разумеется, пиво. И обычный сырок, пусть радуется.

— Мне оригинала не отличить от копии, — холодно призналась Гражинка. — Я понимаю, о чем ты. Доллары, золото, драгоценности. Нет, думаю, что нет. Она опустошила этот дом, даже я замечала, как исчезают вещи — диван, шкаф, кресла, коврик, и тот, что лежал на полу, и тот дешёвенький, что висел на стене у кровати. Все распродала. Остались комодик и сервант, очень старые и в плохом состоянии, их, видно, никто не захотел купить. Питалась же она главным образом объедками из ресторана, распределяла на целый день и с кошкой делилась…

Услужливая память подсунула мне пустое блюдо. Вот, пожалуйста, получала еду на целый день, в тот раз ещё на редкость много ей посудомойка положила. Кто же, холера, все это сожрал?

—..в огороде выращивала петрушку и свёклу, но как-то плохо у неё все росло, — продолжала Гражина. — Ага, и ещё мяту. Вот мята росла хорошо, ей на весь год хватало.

Я сделала вывод, изо всех сил цепляясь за вожделенную тему:

— Или у неё и в самом деле не было никакого сокровища, или она не знала о наличии оного. Однако в кабинет Хенрика ты все же в конце концов вошла.

— Правильно, уже совсем под конец, — подтвердила девушка.

— Неважно. Она показала тебе кляссеры, все бумаги о марках. А вот ящики…

В голове внезапно мелькнула какая-то довольно расплывчатая мысль. Я судорожно попыталась придать ей более чёткие очертания.

— Минуту, какими они были, эти ящики по размеру? И сколько их было всего?

— Размера вот такого, — отмерила Гражина руками часть стола. — А была их куча, но не скажу, сколько именно. Вот если бы их поставить все рядышком…

Я тут же мысленно представила не то очень большой чемодан, не то средних размеров сундук. Если бы такое выносили из дому, соседи не могли бы не заметить — ящики ведь были железные, тяжеленные… Хотя если бы кто-то выносил по одному ящику, тогда, возможно, он не так бы бросался в глаза. Но тогда это заняло бы много времени. Постой-постой, к чему это я?

И только теперь вспомнила я бабу с огромными мешками и сыном — сборщиком металлолома. Так-так, и что же получается, этот сын обнаружил на свалке пустые металлические ящики? А их содержимое? Ни один нумизмат не свалит драгоценные монеты просто в мешок, как попало. Со старинными монетами обходятся бережнее, чем с драгоценными камнями.

Монеты и без того доходят до наших времён в очень плохом состоянии, а всякий брак — царапина, пятно или ещё какой-нибудь дефект — значительно снижает ценность монеты. Тогда что? Думай, думай… Похититель коллекции мог забрать монеты в тех самых подносиках с углублениями, которые видела Гражинка, если эти подносики аккуратно сложить… А тяжеленные ящики выбросить. И сын той женщины их нашёл. Где? Когда? Надо же, как мне повезло, что случайно тогда столкнулась с этой женщиной.

Повезло? Да зачем мне вообще все это, а теперь ещё и тяжеленные ящики? Вспомнила — затем, чтобы оправдать Гражину, снять с неё тяжесть подозрений, а также помочь полиции узнать от девушки все, что она знает, возможно не отдавая себе в том отчёта. И прежде чем рассказать Гражине о старухе и её сыне — сборщике металлолома, я решила сама закончить допрос девушки. Хватит её терзать! Если что-то ещё знает, пусть немедленно скажет мне — и конец.

И я продолжала настойчиво расспрашивать.

— Но ты хоть время от времени с ней разговаривала?

— Первые три раза я приходила только для того, чтобы поговорить. Этим все и ограничивалось. Лишь когда я пришла в четвёртый раз, Вероника впустила меня в кабинет Хенрика и показала кляссеры. За работу я могла приняться только во время пятого визита. Ну а потом уж… сама понимаешь.

— Но она хоть что-то говорила во время всех этих твоих визитов?

— Говорила. Сначала только о брате, так что я узнала о его смерти все в самых ужасающих подробностях. Как у него всегда было плохо с сердцем, какие приступы случались, как в конце концов умер от инфаркта. Ты и в самом деле желаешь тоже узнать все это с мельчайшими деталями? Знаешь, когда я изо дня в день выслушивала это, она так красочно расписывала — мне самой становилось плохо, казалось, сердце вот-вот оборвётся. Ты тоже этого хочешь?

— Нет, пожалуйста, деталей не надо, в общих чертах.

— Если в общих чертах, то Хеня был очень нервным. Раз, когда ветром распахнуло окно и с подоконника с грохотом свалился цветочный горшок, Хеня чуть тут же не помер. В день смерти с утра жаловался на погоду и боли в сердце, но все же закрылся в кабинете и явно переносил там какие-то тяжёлые вещи, а это было ему вредно. К обеду не вышел, а когда она потом заглянула к брату, он уже лежал недвижимый. Вероника вызвала скорую помощь, да было поздно. Врач констатировал смерть от обычного инфаркта.

— А какие тяжести? — нетерпеливо прервала я рассказ девушки.

Гражинка, сбитая с толку, не сразу поняла.

— Ты о каких тяжестях?

— Какие тяжёлые вещи он переносил в своём кабинете и откуда Веронике это известно?

Девушка оживилась.

— И ты обратила на это внимание? Знаешь, когда я попыталась уточнить насчёт тяжестей, Вероника сразу замялась и попыталась увильнуть от ответа. Мне ведь тоже было интересно. Не в огороде он работал, там можно дрова рубить, землю копать, а какие тяжёлые работы можно делать в кабинете? Мебель переставлял, что ли? С больным сердцем. Меня это тоже удивило, и я поинтересовалась, чем именно занимался пан Хенрик. Деликатно так поинтересовалась, не то что ты, вон, давишь на меня не знаю как… А Вероника почему-то обиделась, давая понять, что это не моё дело. И уже спустя какое-то время у неё вырвалось, что брат наводил порядок в своём кабинете, но не уточнила, каким образом. Возможно, что-то переставлял или передвигал с одного места на другое.

— Может, как раз те железные ящики? Приводил в порядок нумизматическую коллекцию.

— Очень может быть. Передвинул ящик или сразу два, по полу тянул, не поднимая. Никакого стука Вероника не слышала. Если бы у него что-то упало с грохотом или стуком, непременно бы сказала об этом, она, похоже, и сама ни о чем не знала.

— Ну ладно, я все же думаю, что о монетах Вероника знала, только молчала. Не хотела о них говорить, догадывалась, что могут представлять какую-то ценность, раз брат так с ними возился, и надеялась продать их подороже. И даже втайне от всех подыскивала покупателя. Впрочем, это лишь мои предположения. А потом, когда она уже похоронила брата, не было ли разговора о каком-нибудь родственнике, может племяннике, который мог бы оказаться наследником? Ведь он же реально существует. Меня интересует это очень и очень, ведь я не теряю надежды купить коллекцию марок пана Хенрика.

Насчёт наследника Гражинка не дала конкретного ответа, лишь уклончиво протянула:

— Вот и не знаю. Ничего определённого Вероника не говорила. Жаловалась на одиночество, упрекала родственников, которым и дела нет до её тяжкой доли. Родственники, по её словам, все одинаковы. Им лишь бы свой кусок наследства урвать, вон, после смерти Хени, слетелись как вороньё. Думаю, в данном случае она как раз имела в виду племянника. Кроме того, очень жаловалась на завещание брата. И хотя он оставлял ей весь дом в полную собственность и все права, она даже могла… нет, постой, вот как раз продать дом она не имела права, только сдать в аренду, но тут как-то не находилось желающих снять её домишко. Да, теперь вспомнила, она не имела права продать ни дом, ни садик, даже их часть. Так я поняла из её причитаний.

— А фамилия племянника не упоминалась? — изо всех сил стараясь не упустить ни одной детали из рассказа Гражинки, спросила я.

— Ни разу. Даже имя. И говорила она о нем во множественном числе, называя в общем, — «родичи».

— Не страшно. Фамилия наследника должна фигурировать в завещании пана Хенрика, уж как-нибудь я её узнаю. А вот что-нибудь о людях, приходивших к брату, она говорила? О его знакомых, может, даже друзьях? О том человеке, например, которого ты сама ненароком застала у пана Хенрика?

Отпив немного пива, Гражинка глубоко и надолго задумалась. Я терпеливо ждала, когда она сама прервёт свои размышления, каким-то чудом мне удавалось проявлять спокойствие.

— Ничего не могу сказать, — наконец продолжила Гражинка. — Вероника вообще была особой молчаливой, говорила мало. Полная противоположность нашей бабуле! Я сюда приехала, когда все уже произошло, в их дом меня не впустили, даже не знаю, делался ли там обыск. Ведь могла же полиция обнаружить какие-нибудь бумаги Хени, его записи, заметки в записной книжке, на календаре, переписку, наконец. И по этим записям установить личности его знакомых, выявить людей, с которыми он общался.

Что ты ко мне пристала?

Вот насчёт того, что полиция обнаружила во время обыска в доме Фялковских, я как раз ничего не знала. Не удалось мне, увы, снискать симпатии следственных органов, не поделились они со мной своими сведениями. А ведь дело не только в том, чтобы снять подозрения с Гражинки. Меня лично интересовали и кляссеры с марками, и наследник.

— Ладно, сама дура, теперь ничего не поделаешь, — упрекнула я себя. Гражинка, не понимая, удивлённо посмотрела, но я не сочла нужным посвящать её в свои проблемы, — а о том человеке, которого ты углядела в окно, обязательно скажи полиции — она наверняка что-то обнаружила. Да, кстати, что за человек сидел тут с тобой за столиком, когда я пришла? Кто-то из местных?

Видимо, вопрос был до такой степени неожиданным, что Гражинка уже не просто смутилась, а вся сделалась прямо-таки пунцовой от волнения.

— Холера! А я не хотела тебе говорить, — немного придя в себя, нервно проговорила она. — Я думала, ты не заметила, ведь как раз налетела посередине зала на какого-то типа и вы были заняты друг другом.

Я сурово заметила:

— Последнее дело — смешивать личное с официальным расследованием. Из этого ничего хорошего не получится, только лишние осложнения. Я обещаю молчать как могила. Кто он?

— Один человек, — жалобно простонала Гражинка. — Я все время насчёт него сомневаюсь, а он был в Дрездене. И сюда за мной приехал…

Тут мне вспомнился вопрос, который я собиралась задать девушке с самого начала, и подумала: теперь его уже задавать нет необходимости.

— Понятно. Это с ним ты встречалась после того, как ушла от Вероники, до возвращения Мадзи, тогда, в день убийства?

— И вовсе нет! — вскинулась Гражинка. — Постой, откуда ты знаешь? Как раз не встретилась, хотя мы и договорились. Откуда тебе это известно?

— Из показаний свидетелей. Я по часам проверила. Малюсенький участок дороги ты преодолела за двадцать три минуты, а тебе хватило бы на это и четырех. Я стала гадать, где ты была, что делала, и теперь знаю наверняка.

А почему же вы не встретились, раз договорились?

— Потому что он не пришёл. В полвосьмого мы должны были встретиться в маленькой кафешке, крайний дом на улице. Я опоздала, от Вероники вышла в тридцать пять минут восьмого, сама понимаешь, я все время смотрела на часы, три минуты дорога, ну пусть я опоздала на восемь минут. А его уже не было. Я подумала: может, он тоже опаздывает, и стала ждать, злилась. Потом решила: нет, он приезжал, подождал меня пять минут и уехал, чтобы наказать за опоздание. И потому тут же сорвалась с места и сама уехала. Встретились мы с ним лишь в Дрездене.

— Он тоже был на свадьбе?

Гражинка смутилась ещё больше, что меня весьма удивило. В конце концов, она самостоятельная взрослая женщина, имеет право встречаться с кем пожелает и где пожелает. И тут же сообразила — видно, с парнем что-то не так и это её мучает. Может, он женат?

— Ни на какой свадьбе он не был, — все ещё смущённо опустив глаза, ответила Гражинка. — Туда поехал вслед за мной. Мы с ним… немного поссорились, и он хотел объясниться. Объяснились, и он уехал первым.

— И приехал сюда. Постой, а сам он где живёт?

— В Варшаве.

— И опять сюда приехал?

— Опять… О боже, как я не хотела показывать его тебе! Знала, что привяжешься.

Теперь я уже всерьёз встревожилась. Я знала, что бедной Гражинке как-то не везло с мужчинами, ей попадались все какие-то негодяи, и она только и знала, что переживала личные трагедии. А этот, из ресторана, произвёл на меня в общем неплохое впечатление.

— А ну, выкладывай, в чем дело, — категорическим тоном потребовала я. — Можешь в двух словах. Внешность не отталкивающая, по возрасту подходит, мне он показался трезвым. Так в чем дело? Женат?

Видно было, как бедная Гражинка прилагала сверхчеловеческие усилия, стараясь сохранить спокойный, даже равнодушный вид.

— Нет, не женатый… Он, может, немного… Нет. В двух словах не получится.

— Ты в нем заинтересована?

— Заинтересована.

— Он в тебе, судя по всему, тоже. Так в чем же дело?

— Ох, во всем. Он не такой… Понимаешь, он…

Тут только до меня дошло. Господи, что я делаю?! Аж мурашки побежали по коже. Ну в точности как в том письме: агрессивная, настырная, бестактная, вцепилась в беднягу мёртвой хваткой. А по какому праву? И как только бедная девушка выдерживает меня. Вторгаюсь в её частную жизнь бесцеремонно, а ей, по всему видно, совсем не хочется откровенничать. Это её проблемы, которыми она вовсе не обязана делиться со мной. И я пошла на попятный.

— Ладно, ладно, успокойся, не хочешь говорить — не надо. Больше не стану к тебе приставать. Надеюсь, он ничего общего с преступлением не имеет, и вообще это ваше личное дело. Скажи только, как его зовут, на всякий случай, если зайдёт речь, чтобы я знала о ком.

— Патрик. А почему о нем зайдёт речь?

— Да мало ли, просто случайно, в разговоре. Он уже уехал в Варшаву?

— Не знаю.

— Ну и черт с ним, пусть торчит на местном рынке… не знаю, есть ли в Болеславце рынок… да пусть хоть в Аргентину отправляется, мне все равно…

— А мне нет.

Ну что тут будешь делать? И, уже не пытаясь сдерживать своего отчаяния, я заорала:

— А мне все равно! Сказала, не буду больше о нем расспрашивать, и не буду. У нас тут дела поважнее, чем твои любовные перипетии. Я собиралась рассказать тебе о Весе и о металлоломе, а не потрошить твоего Патрика.

Столь резкий поворот темы заметно успокоил девушку и даже обрадовал настолько, что она внимательно выслушала историю про мамашу и того парня, который занимался сбором металлолома.

— А глинам ты о нем сказала? — живо заинтересовалась она.

— Нет, начисто вылетело из головы. А вот сейчас не уверена, стоит ли им говорить.

Не стала я девушке объяснять причины такого решения. Не буду же говорить, что усиленно работаю над собой, пытаясь исправить недостатки своего характера, а все из-за её же письма. Если расскажу полиции — у бабы с мешками могут быть проблемы. Вон она какая была растерянная, пришибленная даже. Может, у её сына какие-нибудь неприятности из-за его рода деятельности, а я как раз и напущу на него полицию.

Надо и о людях думать, втолковывала я себе, а не только о своём частном расследовании. Правда, мне не приходилось слышать, что нельзя собирать старые железяки, но ведь у нас до холеры всевозможных идиотских запретов, осложняющих людям жизнь, а для Веси и его матери это, может быть, единственный способ заработать на кусок хлеба в наши трудные времена. Да, по части запретов мы впереди планеты всей. Ведь я же видела мамашу этого трудяги Веси — она просто невинный младенец. Не могут они быть замешаны в грязном деле. Могу ли я вовлечь честных людей в какие-то передряги? Да ни в жизнь!

Теперь уже я проявила растерянность.

— Сама не знаю, что делать. В конце концов, со времени преступления прошло почти полторы недели. Если бы она волокла тяжеленные железяки наутро после убийства, тогда моё сообщение имело бы смысл, а так….

— И все-таки Веся ведь откуда-то их взял, — одёрнула меня Гражина. — Вор мог забрать подносики с монетами, а тяжёлые ящики выбросить. Веся их нашёл, пусть скажет — где. И ведь не исключено, что он ещё что-то интересное видел. Мне кажется, это не мешает проверить, как думаешь? Иначе остаток жизни мне придётся провести в Болеславце.

А ведь она говорит дело. Так пойти, что ли, в полицию? Не понравилась я здешним полицейским, факт. Тогда что?

— Пойду-ка я, пожалуй, к той бабе, — решила я. — Сейчас прямо и пойду, пока не забыла, где она живёт. И доставлю ей удовольствие, так и быть — напьюсь чаю.

Гражинка, оживившись, сорвалась со стула.

— Погоди, я придумала повод для визита. Дам тебе чай. Меня уговорили в Дрездене купить модный сейчас чай в пакетиках «Марко Поло», расфасован по десять штук.

Я тоже встала, а услышав про «Марко Поло», скривилась.

— Не люблю я этот чай, а вот дети мои обожают. По-моему, ничего особенного.

— Вот и хорошо, — подхватила девушка, — тебе не жалко будет оставить всю пачку той женщине. Погоди, я сейчас принесу.

Гражинка бегом бросилась к себе в номер, а я опять уселась за стол. Воспользовавшись небольшой передышкой, попыталась разобраться в собственных ощущениях. Уже с некоторых пор я чувствовала: что-то во всей этой истории вызывает во мне беспокойство, что-то тут не так, как должно быть, но докопаться до сути не могу.

Слишком уж туманным было моё ощущение.

Гражинка быстро вернулась, передала мне пачку чая, и я отправилась к бабе, оставив её одну за столом.

У дома уже не было мешков, а баба на крылечке чистила картошку, что избавило меня от необходимости стучать в дверь. Увидев меня, женщина сразу меня узнала, обрадовалась и в то же время явно смутилась. Однако пачка дорогого чая подействовала успокаивающе. Хозяйка охотно приняла подарок и тут же предложила продегустировать его, на что я охотно же согласилась.

Разговор я начала издалека, с дрезденской свадьбы, на которую поехала Гражинка. Тема нейтральная и спокойная. Тут уж я призвала всю свою дипломатию, на какую только была способна. Потом осторожно я перешла к нашей первой встрече с хозяйкой, мимоходом упомянув про страшно тяжёлые мешки, и опять посочувствовала ей. Не знаю, когда бы я со своей дипломатией приблизилась к цели, если бы вдруг не осознала, на что в данный момент глядят мои глаза.

Чай мы пили в кухне, большой, просторной, сидя за обеденным столом. Видимо, кухня одновременно служила хозяевам и столовой. Сидела я прямо напротив раскрытой двери в соседнее помещение.

Я разглядела полки, заставленные какими-то банками и заваленные рабочим инструментом, несколько ступенек, похоже, начало деревянной лестницы, ведущей на чердак, небольшую раковину и кусок унитаза с бачком. Все эти предметы как-то не очень сочетались друг с другом, но не это привлекло моё внимание. Под умывальником, рядом с полками, стояла стопка железных ящиков.

Ящики были очень похожи на те, что мне описывала Гражинка, и по внешнему виду, и по размеру. Получается, я глядела на ящики, в которых хранилась ранее нумизматическая коллекция пана Хенрика!

Отбросив к чертям собачьим дипломатию, я мгновенно сменила тактику. Решено, превращаюсь в кретинку, это мне всегда лучше удавалось, чем тянуть дипломатическую резину.

— О! — радостно вскричала я, ткнув чайной ложечкой в направлении железных ящиков.

Только потом спохватилась — может, не следовало действовать так опрометчиво, могла ведь притвориться, что потребовалось выйти в туалет, а там, прикрыв дверь, спокойно, внимательно рассмотреть ящики. Но да что уж теперь? И я радостно защебетала:

— Это как раз тот металлолом, который пани тогда тащила? Где его только нашёл сын пани?

Баба покраснела, как свёкла, потом побледнела и, сорвавшись с места, бросилась притворять дверь в подозрительное помещение. Оказалось, дверь совсем перекосилась и не желала плотно закрываться. Она её захлопывала, а та моментально распахивалась и опять являла мне весьма заманчивое зрелище. Мимоходом подумав о том, как же человеку в таких условиях удаётся создавать в туалете желанный интим, я внимательно следила за безуспешными попытками хозяйки отгородить меня от притягательного зрелища и заметила на обратной стороне двери: ага, вот и щеколда. А снаружи никакого засова не было. Наверное, если хотели дверь закрыть, придвигали стул потяжелее и припирали её.

Поскольку поблизости такого стула не предвиделось, баба в полном отчаянии отказалась от дальнейшей борьбы с дверью и, обессилев, села на место.

— Да я точно не знаю, — тяжело дыша, неуверенно заговорила она. — Веся собирает лом всюду, где попадётся. И вовсе эти ящики не такие уж тяжёлые, тогда в мешках были другие тяжеленные железяки. Всякие, я и не знаю толком какие. Мешки сынок сам распаковал, но пока ещё не отвёз лом в скупку. Сказал, надо привезти оставшиеся ящики, чтобы сдать уже все вместе.

— А где ж он их оставил? — бесцеремонно допытывалась я, как и положено полной идиотке. — А те мешки, что мы с вами давеча тащили, пани откуда волокла? Издалека небось?

— Да где ж мне издалека притащить такую тяжесть? — как могла, упиралась баба. Ей явно не хотелось отвечать на бесцеремонные вопросы, но ведь я помогла ей довезти мешки, а теперь интересовалась, похоже, из простого любопытства. И хозяйка, вопреки собственному желанию, добавила:

— Там, недалеко, есть такая сараюшка… А пани зачем это знать?

Я потягивала чай, судорожно пытаясь поскорей придумать, как же себя лучше вести дальше.

Попыталась представить себя на её месте. Предположим, что это мой сын крадёт… и, холера его возьми, может, даже убивает, а тут совершенно посторонняя баба упорно допытывается о подробностях… Зачем это ей? И что я, например, делаю? Я упираюсь и изо всех сил защищаю своего сыночка. Ага, значит, надо что-то соврать, придумать что-нибудь наиболее правдоподобное. Скажем, железные ящики привёз откуда-то приятель сына. Нет, приятеля я не знаю, ни разу не видела. Или вот ещё вариант: ниоткуда ящики сынок не брал, покойница сама ему их отдала, разумеется, когда ещё не была покойницей.

Отдала пустые, за ненадобностью. А если эта настырная пани упрётся и захочет рассмотреть ящики повнимательнее? Там, под лестницей?

Как-то плохо чувствовала я себя в роли матери преступника. Легче уж себя представить преступницей. Ведь эта женщина с самого начала и до сих пор вела себя совершенно естественно, не лгала мне, не придумывала отговорок.

А местонахождение ящиков, по всему видно, играло существенную роль во всей этой истории, вон бедная женщина совсем извелась, не зная, как выпутаться из сложного положения. Сразу видно: врать не привыкла, теперь отчаянно пытается просто отвлечь моё внимание от ящиков, сменить опасную для неё тему разговора. И, отвечая на её вопрос, я беспечно заявила:

— А все дело в том, проше пани, что такие ящики мне доводилось видеть. В них некоторые люди хранят свои коллекции, например, — не буду уж совсем припирать беднягу к стенке, — филателистические. А ведь я, уж скажу пани правду, вела переговоры с паном Фялковским, а потом с его убитой сестрой. У них были альбомы с марками, которые я собиралась купить. Так что очень может быть, что эти альбомы покойник держал в таких вот ящиках. И уж не знаю, может, преступник, который украл коллекцию, выносил её из дому в таких ящиках или ещё в доме вытряхнул все из них, а ящики потом за ненадобностью выбросил. А ведь в ящиках могло и заваляться что-нибудь для меня ценное или потом, уже по дороге, вывалиться, чего преступник не заметил. Ведь эти марочные коллекции выглядят иногда как груда совсем ненужного бумажного хлама, он мог и вытряхнуть. А уж мне так хотелось приобрести коллекцию пана Фялковского, так хотелось, представляете, какое разочарование пришлось пережить. Ведь специально из Варшавы я сюда к нему приезжала и ещё свою сотрудницу присылала. Вот и надеюсь, может, хоть что-нибудь уцелело. Потому и спрашиваю, откуда ваш сын брал эти ящики.

Похоже, я совсем заморочила голову бедной женщине. Вот сейчас в её глазах полнейший ужас. Она никак не может решить, кто я: враг, просто сочувствующий человек или вовсе сообщник? Впрочем, Веся вполне мог оказаться совершенно ни в чем не повинным, с преступлением никак не связанным, но его мать боится сказать лишнее слово, чтобы ненароком не навредить сыну, не впутать его в неприятную историю. Ведь биографию этого Веси трудно назвать кристально чистой. Моё же упорство вполне может привести к нежелательным осложнениям для сына. Да, на месте этой женщины я бы сама хорошенько подумала, прежде чем что-то произнести.

Как и следовало ожидать, недоверчивость взяла верх.

— Да они просто на дороге валялись, — как можно небрежнее проговорила баба. — Веся уже нёс свои мешки, видит — валяются ящики… А так как он торопился, то меня и попросил. Сходи, говорит, мама, — там на дороге валяется очень ценный металлолом. Может, кто из бывшей МТС выбросил или ещё кто. А в наше время такое случается нечасто. Ну я и пошла. Остальное пани уже знает.

Теперь она несла уже явную ложь, это я сразу почувствовала, как и то, что пора мне прекратить свои приставания. Не покажет она мне место, откуда тащила лом, скорее всего, просто доведёт до первого попавшегося поворота дороги. Нет так нет.

— Ничего не поделаешь, — вздохнула я. — Жаль. Ну, не буду больше отнимать у пани время. Можно посмотреть, в ящиках никаких бумажек не осталось?

Готовность, с которой женщина бросилась демонстрировать мне ящики, лучше всяких слов свидетельствовала о том, что они пусты. Можно было бы и не трудиться смотреть, но я все же взглянула. Затем извинилась перед несчастной женщиной и вышла.

Сев за руль, я ненадолго задумалась. Чего, собственно, я добиваюсь? Кляссеры с марками лежат спокойно в опломбированном доме, никто их не тронул. Пропала нумизматическая коллекция, но мне до неё нет никакого дела. Да и вообще преступление меня никак не касается, следствие провожу не я, тогда какого черта я занимаюсь всем этим? Из-за Гражинки? По глупости её считают главной подозреваемой. Скорее, не по глупости, а из-за полного отсутствия других кандидатур. Или из-за их избытка? Ведь преступником мог быть любой негодяй, польстившийся на добро Вероники, добро мнимое, но о нем столько болтали все соседи. И не обязательно преступнику быть местным, мог им оказаться и заезжий гастролёр, прослышавший о предполагаемых богатствах старой одинокой женщины. Повезло этому подонку — никто его не видел. Вернее, видела Вероника. Застала на месте преступления. Значит, ей не повезло. На самом деле кандидатур в подозреваемые может быть множество, а следствие ведётся из рук вон плохо. Куда они подевали микроследы? Идиоты, вцепились в Гражинку, упустив из виду все существенные обстоятельства, и теперь вот мне приходится заниматься их работой. Будто мне делать нечего!

Не включая двигатель, я сидела и раздумывала, не бросить ли все к черту. Бросила бы, да кто знает, когда эти полицейские тугодумы освободят Гражинку и займутся своим прямым делом — розыском преступника. А мне, выходит, до тех пор так и торчать в этом Болеславце?

Тут вдруг в зеркальце заднего обзора я увидела свою знакомую бабу, выбежавшую из дома. Она не заметила моей машины — я предусмотрительно оставила её не на дороге, а съехала на обочину и прикрылась довольно густым кустарником. Оглядевшись, женщина кинулась со всех ног в противоположную от меня сторону.

Что ж, мне оставалось лишь развернуться и потихоньку двинуться следом. Безо всяких задних мыслей я приблизилась к тому месту, куда меня безотчётно тянуло и без того. Я оказалась на задах дома Вероники. Тут я наконец соизволила поработать умом, припарковала машину у главного входа в дом, а дальнейший путь проделала уже на своих двоих.

Выйдя на грунтовую дорогу за домом Вероники, я поняла, что есть какой-то более короткий путь отсюда до дома Фялковских, ибо мать Веси появилась одновременно со мной. А ведь перед тем как отправиться пешком, ехала я очень медленно. Припарковав машину, ещё немного в ней посидела. Баба же бежала изо всех сил, вон, аж взмокла вся, тяжело и с трудом дышала. Не оглядываясь по сторонам, тем же галопом баба пробежала мимо двух домов и там скрылась в густых кустах, которые здесь росли вдоль всех заборов. С дороги она свернула буквально в нескольких метрах от того места, откуда я забрала её тогда с тяжёлыми мешками.

Я поспешила следом. Осторожно раздвинула густые заросли и совершенно проигнорировала тот факт, что меня больно обожгла крапива, которая здесь была выше моего роста. Не до неё мне было, ибо на моих глазах женщина исчезла в дверях домика, полностью закрытого разросшимися сорняками и кустарником. Это был обычный маленький деревянный домик, явно не жилой, правда, окна и двери имелись и даже стекла в окнах были целы. И крыша сохранилась неплохо, хоть и поросла мхом. Все вокруг говорило о запустении, в доме не жили явно больше года, а может, и все три. Впрочем, я сюда не на инвентаризацию явилась. Хорошо, ещё успела заметить, как женщина отпирала дверь ключом. Значит, ещё запиралась? Все окружение домика находилось в том же состоянии запустения, в том числе и сарай у самого плетня.

У него даже двери не было.

Логичнее, по моему мнению, женщине было заглянуть в этот сарай, но нет, она вошла в домик. И застряла там, а я осталась в своей засаде, хорошо скрытая проклятой крапивой. Набралась терпения и решила ждать, от всего сердца сочувствуя этой дурёхе, несчастной жертве сыночка-негодяя. Материнская любовь, никуда не денешься. Будет покрывать дитя, какую бы пакость оно не совершило.

В конце концов женщина вышла из домика.

Вернее, выбежала. Теперь заглянула в сарай, вошла в него, а оттуда вышла уже успокоенная. Мне со своего места удалось разглядеть даже лёгкий румянец, появившийся на её бледном лице. По-прежнему не оглядываясь, она двинулась в обратный путь.

Ну хорошо, я узнала, откуда Веся таскал свои мешки. И что мне это даёт?

— Езус-Мария, что с тобой было? Авария? И где ты вообще все это время пропадала? — с ужасом на лице взирала на меня Гражинка, терпеливо ожидающая меня все это время за тем же столиком в ресторане.

Я бросилась к зеркалу у входа и с беспокойством оглядела себя. Да, действительно, видок ещё тот! Надо было раньше взглянуть на себя в зеркало, да не до того было. Теперь вот пришлось пережить небольшой шок.

— Неплохо. Похоже, в таком состоянии мне не стоит показываться людям, — похвалила свою внешность я, немного придя в себя.

— Ещё бы! Так что с тобой случилось?

— Сейчас все тебе расскажу, только забегу в номер и приведу себя в порядок. Нет, никакой автокатастрофы, успокойся.

В ванной я разглядывала себя с недоумением. Это же надо — довести себя до такого состояния! Блузка спереди разорвана, один рукав курточки болтается, оба кармана почему-то отпоролись. Но весь этот беспорядок в одежде — ничто по сравнению с лицом, живописно разукрашенным чёрными полосами, точками и крупными пятнами. Венцом этой «красоты» был поразительных размеров тюрбан из паутины, покрывающий не только всю голову, но и свисающий длинным шлейфом сзади на одежду.

Если не ошибаюсь, в нем металось несколько паучков — три или четыре штуки, я не стала считать. Кроме паутины, одежду украшали неравномерным слоем какие-то опилки, земля вперемешку с кусками перегнивших деревяшек и нечто, показавшееся мне лежалой квашеной капустой, запутавшейся преимущественно в волосах. Короче, меня смело можно было брать и выставлять в любой модной галерее современного искусства в качестве абстрактной скульптуры, придумав подходящее название, скажем «Польша вступает в Европейское сообщество».

К Гражинке я вернулась в приличном виде: отмылась и сменила одежду. Девушка продолжала смотреть на меня огромными от ужаса глазами и молча ждала разъяснений. Почти с нежностью я видела в её взгляде лишь заботу обо мне; никакого любопытства.

— Уже рассказываю, — успокоила я её. — Кажется, я так и не выпила пива, хочу наконец восполнить потерянное. Понимаешь, в меня опять что-то вступило, вспомнилась молодость с её лихими похождениями. Короче, я побывала в пещере разбойников.

Тихо простонав, Гражинка подозвала официантку и заказала пиво. А я, уже почти придя в себя после предпринятой авантюры, принялась себя же костерить:

— И на кой черт я ввязываюсь, куда не след? Болгарский блок, само собой, я могу купить у наследника, даже если преступление не будет раскрыто. Вот скажи, на кой мне все эти плевелы, маки и васильки? И что мне дадут мои открытия, ведь главный свидетель — ты, и, если не признаешься, что у тебя в голове, глины от тебя не отстанут, ведь у глин тоже бывает и нюх, и интуиция. Никакие косвенные доказательства не помогут. Кто-то же был заказчиком, организатором и вдохновителем всего мероприятия, и ему не было необходимости самому заниматься чёрной работой. Я сомневаюсь, чтобы какой-нибудь Веся бил топором вслепую, невозможно, чтобы Вероника ни одним словечком не проговорилась, да и соседи не слепые. Минутку, соседи…

Какого лешего я лично лезу в паутину? Пусть легавые сами с ними поговорят, а следы должна отыскивать специально натасканная собака, — не унималась я. — Видишь, как сейчас умно рассуждаю, а час назад очертя голову полезла в крапиву, и ты видела последствия. Уверена, тебя первую следует прижать к стенке и как следует допросить.

Гражинка молча слушала меня, и лицо её постепенно темнело. До меня не сразу дошло — румянец, девушка ведь загорела. Замолчав, я вопросительно уставилась на неё. Какая же я идиотка, так ничего ей и не рассказала, а ведь, возможно, некоторые из моих открытий и для неё представляли бы интерес.

— Ладно, скажу наконец, что я обнаружила.

Помнишь, я рассказала тебе о Весе и его мамаше, да помнишь, конечно, не могла же за два часа начисто позабыть о них, какие бы страсти не терзали твою душу. Своими расспросами я, похоже, сильно напугала бабу, и, когда мы расстались, она опрометью кинулась в какой-то заброшенный домишко недалеко от своего дома. После её ухода я тоже там побывала, паутина именно оттуда, к, представь себе, я обнаружила следы, весьма чёткие…

Любой дурак заметил бы, что заброшенный домишко не совсем уж заброшен, в нем появляются люди. Именно здесь прятал Веся своё вторичное сырьё, собирая его по всей округе. Чувствуя здесь себя в безопасности, Веся не особенно старался заметать за собой следы. Вот по следам на пыльном полу я и разыскала его тайник. Причём отдельные мелкие предметы Веся по дороге терял, и они тоже служили мне дополнительными указателями. Я обнаружила пряжку, похоже, от ремня, совсем новую, затем почерневшую серебряную ложечку. И наконец, сам тайник. Домик, как видно, не ремонтировался с самой постройки, обветшал, пол прогнил, и у печки образовалась дыра. Все говорило о том, что ею пользовались. Некоторые доски были наверняка специально проломлены рукой человека, а не просто обвалились от времени, причём проломлены, похоже, в спешке и совсем недавно. Разумеется, я туда заглянула — мне показалось, из дыры что-то торчит, — и была жестоко наказана за любопытство. Трухлявые доски под ногами не выдержали моей тяжести и рухнули подо мной, рядом что-то упало с треском. Я в панике ухватилась за печь, которая продемонстрировала полнейшее отсутствие стабильности и развалилась, засыпав меня с головы до ног. Падая в подпол, я угодила в какой-то угол, уничтожив многолетние труды бесчисленных поколений пауков. В довершение всего, выбираясь из паучьего царства, я разорвала одежду. И все же я не ошиблась. Из ямы что-то торчало. Собственно, яма была неглубока; домишко от земли отделялся двойным полом, а пространство в нем заполняли опилки, так что я мягко погрузилась в тайник и не более чем до колен.

Освободив голову, я щёлкнула зажигалкой и при её свете извлекла из-под ног ту самую вещь, которую заметила ещё раньше. Это оказался один из подносиков, обитых плюшем, с круглыми углублениями для монет. Конечно, пустой, никаких монет не было.

Рискуя вызвать пожар в ветхом домишке, сплошь заполненном горючими материалами, я с помощью все той же зажигалки тщательно осмотрела тайник и нашла смятую пустую пачку из-под сигарет «Популярные» с фильтром.

Пачка была свеженькой, под полом она пролежала недолго. И все.

Прихватив обнаруженные предметы, я выкарабкалась из-под пола, оборвав при этом оба кармана. Когда вылезла, выяснилось: то, что с треском упало, когда я лезла в тайник, было бочонком. При падении от него отвалилось дно, а гнилостный запах, тотчас заполнивший все пространство, недвусмысленно свидетельствовал о том, что некогда бочонок был набит квашеной капустой. Отряхнувшись как могла, я огляделась и сама на себя взъярилась, что вовсе не обязана была ползать здесь в грязи и смраде, это дело полиции. Не знаю, принесёт ли им какую-нибудь пользу моя детективная инициатива, а вот вред я нанесу несомненный, стирая оставленные кем-то старые следы и оставляя новые. Впрочем, так им и надо, а то, вместо того чтобы работать, они успокоились, заполучив Гражинку.

Раз уж я попала туда, решила осмотреть все досконально. Обнаружила вторую комнатку, всю равномерно покрытую пылью и с непорванной паутиной в дверях, поэтому оставила её в покое. А вот кухня… В кухне явственно виднелись следы пребывания людей. Две пустые пивные бутылки и многочисленные сигаретные окурки. Ничего похожего на постель я в домишке не заметила, из чего сделала вывод: здесь не жили, а только для чего-то сюда приходили.

Окурки я собрала в бумажную салфетку, действуя не очень аккуратно, зато бутылки взяла с величайшей осторожностью, ибо отпечатки пальцев на них можно было видеть даже невооружённым глазом. Я боялась оставлять свои находки в домике, ещё пропадут, пока полиция до них доберётся, а у меня в багажнике много целлофановых пакетов, вот и заверну в них вещдоки. Господи, и зачем я себе создаю лишнюю работу? Может, назло прокурору?

Обо всех своих злоключениях я в подробностях проинформировала Гражинку, которая слушала меня с горящими глазами, после чего пожелала взглянуть на вещдоки. Почему нет, мелкие предметы находились у меня с собой в сумочке.

Окурки не вызвали у девушки ни малейшего интереса, а вот в пряжку от пояса она так и впилась глазами. Я бы, несомненно, с ехидством поинтересовалась, не знакома ли ей эта пряжка, но в этот самый момент вдруг заметила: на смятой сигаретной пачке что-то написано. Разгладив пачку, я увидела на ней девять цифр, явно номер какого-то сотового телефона.

Я поделилась с Гражиной своими соображениями.

— Человек, похоже, записал номер телефона не в последний момент, а раньше. Возможно, уже переписал в записную книжку или позвонил, и больше номер не нужен. А потом забыл об этом и выбросил пачку. Видимо, происходило это совсем недавно, от долгого лежания пачка выглядела бы совсем по-другому. Вот интересно, можно ли дозвониться до владельца мобильника, зная его номер, не придумали ли каких-нибудь хитростей? Большинство держит в секрете номер своего сотового. Мне известно много способов, как защититься от ненужного звонка на стационарный телефон, а вот как с сотовым — не знаю.

Тут только я заметила, что Гражинка меня не слушает. Она как загипнотизированная продолжала разглядывать пряжку. Не трудно было догадаться, что это означает. Но не станем преувеличивать. Если мы даже любим кого-то без памяти, то самого человека, а не его пряжку от брючного ремня, не шнурки от ботинок, не подтяжки. Разве что…

— Ты сама ему купила этот ремень, так ведь? — спокойно и напрямик спросила я.

— Да, — вздохнула Гражина. — И долго выбирала пряжку с его знаком зодиака.

Правильно я догадалась.

Тут она, словно очнувшись, в ужасе уставилась на меня, что мне даже стало обидно. В конце концов, я не огнедышащий трехголовый змей и не злобный гном. И даже не ведьма, хотя из всех этих сравнений последнее — самое подходящее. Нет, тут даже ангел не выдержит, не только я.

— Сколько можно притворяться? — обрушилась я на девушку. — Ведь с самого начала даже дураку ясно — ты по уши завязла в этом деле. Кончай увиливать и выкладывай все начистоту, будем вместе решать, как выпутываться. Или, может, ты и в самом деле боишься, что этот твой хахаль зарубил Веронику топором? Но даже если и так, возможно, найдём смягчающие вину обстоятельства. Давно пора расколоться, вон ведь как извелась. Ну, в чем дело?

Лицо несчастной девушки из синюшно-бледного стало пунцовым, она с трудом дышала. Того и гляди в обморок упадёт.

— Да нет… ты не то думаешь… это невозможно… не так… не так…

— А как? Сделай милость, уточни, я хоть и догадываюсь, но не обо всем. То есть он замешан, но без топора, так? Или пришиб её случайно, просто рука дрогнула…

— Ну знаешь, этого не может быть. Я не согласна!

— Хорошо, я тоже могу не соглашаться, за компанию с тобой, что совсем не мешает как следует взвесить все известные нам обстоятельства. К чему он причастен? К маркам? К монетам? К другим ценностям? Фарфор, серебро? — настырно допекала я Гражинку. — Ты же сама упоминала о какой-то безделушке времён Варшавского княжества…

Гражинка глядела на меня полными слез глазами раненой лани.

— Только слез нам сейчас и не хватает! — проворчала я. — Тогда весь зал обратит на нас внимание. Болеславец не Париж, сплетни здесь — страшная сила. Соберись с духом, в твоих же интересах обсудить все спокойно. И учти, в конце концов, пряжку нашла я, а не глины, хоть небольшое, но утешение, согласись.

— Но ведь ты, — выдавила из себя Гражинка, — но ведь ты им скажешь. Просто обязана сказать. А ведь он… О боже!

— И вовсе не обязана, — холодно проговорила я. — Если узнаю, что на самом деле происходило и какое значение имеет пряжка. А ты по-прежнему молчишь как гроб повапленный… тьфу! Ведь я сама по себе не могу обо всем догадаться. Этот твой хахаль там был, теперь знаю твёрдо, но в каком качестве? Что он там делал?

А может, и ты не знаешь? Подносик из-под монет — вещественное доказательство, факт, и этот факт я пока держу в своей машине. А может, твой парень лишь следил за преступниками и теперь намерен их шантажировать? Видишь, к каким выводам можно прийти, если некоторые будут молчать, как… как не знаю кто. Я ведь могу выдвинуть и ещё парочку версий, одну лучше другой, ты меня знаешь, воображения хватит, вот фактов маловато, помоги же мне. Хочу услышать от тебя хоть одно, слышишь? Одно объяснение, вместо всех этих слезливых причитаний.

— Кажется, немного коньяка мне бы помогло, — дрожащими губами пролепетала Гражинка.

Я оглянулась на официантку. Ресторан почти полупустой, официантка работой не перегружена, и коньячок появился незамедлительно. И так же незамедлительно был принят страждущей.

Помолчав немного, она глубоко вздохнула и обречённо начала признаваться:

— Я и в самом деле не хотела тебе о нем говорить, вообще, ещё до всего… Знаешь ведь, как я подхожу к этому… к этому…

— Сексу. Знаю. Валяй дальше.

— Сплошные сомнения… И вовсе не только секс, вот ты всегда так… грубо…

— Молчу, молчу. Но похоже, в данном случае были не только сомнения? Судя по твоим душевным терзаниям.

— Знаю, у тебя я понимания не найду, нет в тебе тонкости… но чего уж там скрывать. Влюбилась я. Очень… очень влюбилась, есть в нем что-то такое, словом, без него я не представляю себе жизни. И в то же время что-то в нем меня настораживает…

— Судя по всему, настораживает совсем немного, да и то лишь тогда, когда его нет рядом. А когда он с тобой, страсть застилает глаза.

— Точно! — подтвердила девушка и спохватилась:

— А ты откуда знаешь?

— Не ты первая, не ты последняя, — со вздохом отвечала я. — И мне довелось такое пережить. Но к делу, — поспешила отогнать я нахлынувшие было воспоминания. — Так вот, когда ты о нем думаешь на расстоянии и относительно спокойно, то взвешиваешь все за и против? Или не в состоянии этого делать, в голове полный сумбур?

— По-разному бывает. В основном сумбур. Ах, я и сама не знаю, мотает меня из стороны в сторону. А в последнее время живу как на качелях, то лечу вверх, то опускаюсь на самое дно. Я бы уж предпочла нечто среднее, чтобы земля была под ногами, а не такая пустота вокруг.

— Размечталась! — с укоризной фыркнула я и опять спохватилась: ну что у меня за характер.

В конце концов, эту девушку я знала уже несколько лет. Обычный, заурядный парень показался бы ей скучным и недостойным внимания.

Я даже могла припомнить ей одного такого, да чего уж растравлять сердце несчастной, и без того мучается.

Коньяк — отличная терапия, я всегда говорила. Гражина почти обрела душевное равновесие и уже спокойнее продолжала:

— Возможно, теперь я об этом жалею, но… Нет, не стала бы ничего менять. Знаешь, в Патрике есть что-то, чего я не могу до конца понять. А я с самого начала знала, что дело добром не кончится, подспудно чувствовала. Ты права была, говоря о секретах.

— О каких секретах?

— Ну, помнишь, однажды ты сказала., что если кто-то делает из чего-то секрет, это всегда нехорошо пахнет. Так ты выразилась.

— Надо же, какие умные вещи я иногда говорю.

— А он как раз именно такие штучки откалывал — все у него какие-то тайны. Никогда не скажет, куда едет и зачем, чем занимался во время долгого отсутствия и где был, а уж если приходит, то, как правило, с опозданием и ни за что не объяснит, почему опоздал. А то и вовсе не придёт, хотя мы договорились встретиться, и на все расспросы ответ один: не мог прийти. Понимаешь? А какого лешего не мог?!

— Разные бывают причины. Например, защёлкнулась задвижка, когда он сидел в нужнике, как любимой девушке признаться в таком? — не преминула съехидничать я.

Гражинка, слава богу, пропустила мою шпильку мимо ушей, продолжая исповедь с ещё большим отчаянием:

— И сюда тоже якобы за мной приехал. Ну ладно, в Дрезден — вслед за мной, но сюда?.. Мне неизвестно, знал ли он Веронику, но слышал о ней наверняка. Болеславец ему знаком. Откуда? Родился здесь или часто приезжал? Опять полнейшая неизвестность…

— А где он родился?

— Понятия не имею. Он не желает об этом говорить.

— Может, в бывшем Советском Союзе? Теперь стыдно в этом признаваться, вот и не говорит. Воспитывался и рос в детском доме.

— Ничего подобного! У него были родители, я видела их свадебную фотографию. Похож на отца как две капли воды. Вылитый папочка. Чем Патрик занимается — я не знаю. Посредник, менеджер, бизнесмен? Хоть бы намёк какой. А когда о работе ни слова — мне все представляется подозрительным. Он ни о чем, что касается лично его, не желает говорить.

— А о чем желает?

— Обо мне. О нас. Причём обо мне все-все, потому что, видите ли, любит меня.

— Специальность какая-нибудь у него есть? Хоть это-то тебе известно?

— Есть. Он специалист в области металловедения, как-то говорил об этом. И это правда, несколько раз убеждалась, что в железках он разбирается отлично.

— Стукнет по старой подкове и сразу выдаст, из чего она и когда сделана?

— Да, что-то в этом роде. И скорее технарь, а вот эрудицией не блещет. Ну, Шекспира или ещё кого из великих иногда цитирует наизусть, а вот о Мильтоне и не слыхивал. Опять же каждую химеру на соборе Парижской Богоматери назовёт и расскажет о ней целую историю, в джазе разбирается, зато Баха от Вагнера не отличит.

— Я тоже, — напомнила я девушке. — Немузыкальная я, для меня вся их музыка — просто шум, а уж Вагнера я просто не выношу.

— О Сартре знает лишь то, что тот ходил в чёрном свитере…

— Уже неплохо.

—..А Уортона считает биологом, открывшим потрясающий факт, что у голубки тёплая гузка.

— Тонкое наблюдение! — похвалила я.

— В живописи путает импрессионистов с абстракционистами. Пикассо для него величайший бабник столетия, Дали знаменит лишь своими усами, да и то он не уверен, усы на лице художника или на его картинах. Считает, что любая хорошая забегаловка выше самого знаменитого музея в мире.

— Не он один такой.

— И вообще для него духовные ценности не существуют, в людях он уважает лишь силу. В наше время выживает сильный, слабый гибнет — это, считает он, в порядке вещей. А вообще — в этой жизни превыше всего материальное благосостояние.

Не слишком ли многого требует она от своего поклонника? Он её любит, а это главное. На кой ей вся эта культура, тем более что эрудиция его какая-то… в клеточку, а это даже интересно.

Гражинка легко может восполнить недостатки его образования. Нет, причина кроется в чем-то другом.

— Ну, с интеллектом все понятно, — попыталась перевести разговор в иное русло.

Но Гражина меня словно не слышала. Теперь она с головой погрузилась в область литературы, в которой её возлюбленный отличается просто возмутительной неграмотностью. Пруса никогда не держал в руках, его «Куклу» видел только на экране, да и то половину, о Сенкевиче знает лишь то, что проходили в школе, а Венява-Длугошевский существовал для него лишь как Венява, так звали кобылу, победившую на скачках. Я её тоже видела, кобылка что надо. Уверена, что генерал Венява-Длугошевский, стопроцентный мужчина, в гробу перевернётся, если узнает, что его именем назвали лошадь.

Мне надоело выслушивать её бесчисленные претензии к любимому мужчине, и я бесцеремонно прервала девушку:

— Слушай, кончай со своими духовными запросами, давай вернёмся на грешную землю.

Остановленная на всем скаку где-то в середине Пруста, Гражина не сразу поняла, о чем я говорю. Пришлось растолковать.

— Я тебя спрашиваю насчёт постели, — задала я вопрос со свойственной мне прямотой. — Знаешь такой предмет меблировки, как кровать?

— О, в постели он великолепен!

И, сконфузившись, сразу замкнулась. Она никогда не придавала большого значения сексу, была в этом отношении законченной пуританкой и не любила разговоров на подобные темы. А вот тут не сдержалась. Однако слово не воробей…

— Ну что ж, из того, что ты мне рассказала, я заметила в нем больше достоинств, чем недостатков, — попыталась я успокоить её. — Любит тебя, и ты относишься к нему с нежностью. А теперь перейдём к делу. Я же ясно вижу, тебя что-то мучает. Что общего у твоего Патрика с Вероникой, преступлением и пропавшими монетами? Что-то общее точно есть. Скажи мне в конце концов, что ты знаешь.

И Гражинка, тяжело вздохнув, заговорила:

— Ладно уж, скажу, что знаю. Он уже давно спрашивал меня, что мне нужно от Вероники, зачем я к ней хожу. Возможно, я сама ему об этом сказала, точно не помню. В прошлый раз, когда я возвращалась из Дрездена, он здесь ожидал меня, но жил не в гостинице.

— А где?

— Сказал, у знакомых. Не знаю, у каких знакомых.

— А в Варшаве он где живёт?

— В своей квартире. Полторы комнаты с кухней, на Окенче. Но его визитная карточка на дверях не приколота.

— Визитная карточка ещё ни о чем не говорит, я могу прицепить хоть с Гретой Гарбо, для меня это не имеет значения.

— А для меня имеет! — гневно возразила Гражина. — Для меня визитка — символ какой-то стабилизации, место человека на земле, место, добытое честным путём, когда нет необходимости ничего скрывать. Когда скрывают, это… это подозрительно.

Что ж, может, она в чем-то и права, хотя и не совсем. Ведь по-разному бывает в жизни. А вдруг и меня разыскивает какой-нибудь нахал именно таким вот способом, просматривая все визитные карточки…

Нахал… Езус-Мария! А как же письмо? Вот, опять вспомнилось, и я критически спросила себя: а кто же я в таком случае? Не нахалка ли, когда вот так, безжалостно прижав девушку к стенке, можно сказать, схватив её за горло, выжимаю нужные мне сведения, которые она именно мне как раз и не хотела сообщать. Ни тактичности, ни понимания с моей стороны, а лишь грубая напористость и никакого снисхождения к тонкой натуре девушки. Вижу ведь, как для неё мучительно раскрывать свои интимные тайны, а не отстаю.

Да, все это так, но без насилия над её субтильной душой я не добьюсь сведений, необходимых для её же спасения. Сама по себе Гражинка слова лишнего не проронит, а мне со своими окурками и пивными бутылками без её показаний многого не добиться. Ага, ещё пустой подносик из-под монет. Опять же вещественное доказательство лишь в том случае, если кто-то (в данном случае только Гражинка) заявит, что до убийства и грабежа видел в доме Фялковских именно на таких подносиках размещённые монеты нумизматической коллекции пана Хенрика. Можно, конечно, промолчать о моих находках, выбросить к чертям собачьим все собранные мною вещдоки и уехать в Варшаву. Ну нет, не выброшу, скорее рука отсохнет!

И все же Гражинкино письмо уже в который раз оказало своё воспитательное воздействие.

Я взяла себя в руки, постаралась сдерживать эмоции и не давить на девушку, давая и ей возможность рассуждать спокойно.

— Ладно, заткнись, — тактично попросила я подругу. — Не будем больше о хахале, какой он есть, такой есть, это ваше дело, давай о конкретных фактах. Когда ты с ним первый раз говорила о Веронике, после смерти Хенрика или ещё до?

Гражинка честно задумалась.

— Точно не помню. Хотя… ага, вспомнила. Сразу после того, как я первый раз побывала у Вероники, как только вернулась из Болеславца в Варшаву.

— Так, выходит, он тебя расспрашивал в Варшаве, а не здесь?

— В Варшаве. Он всегда знает, куда я уезжаю и зачем. Я-то всегда с ним делюсь, не то что он…

Так вот, Патрик знал, что я побывала у Вероники, и стал расспрашивать — зачем. Как-то так, ненавязчиво расспрашивал, даже небрежно, во время обычного разговора. И заметил при этом, что она очень неприятная баба, он бы советовал мне держаться от неё подальше, не при моем характере и добром сердце иметь дело с такими людьми. Так и сказал. Знаешь, он меня насквозь видит и, кажется, любит, заботится обо мне. Я ему ответила, что в данном случае с этой неприятной бабой общаюсь по твоей просьбе, причина сугубо деловая и ни при чем здесь доброе сердце. Ну, он и спросил, какая такая деловая причина, тоже мимоходом, и больше об этом не заговаривал. А ничего, что я проболталась? — вдруг встревожилась девушка. — Ты вроде бы не делала из этого секрета.

— Не делала, но вдруг он тоже охотится за болгарским блоком-105?!

— Вряд ли, когда я сказала о коллекции марок и упомянула конкретно болгарский блок, он не выразил абсолютно никаких эмоций: ни искорки в глазах, ни дрожи в голосе. И потом ещё как-то заговорили с ним о Вероникином наследстве, тоже случайно. И тогда он сказал, что филателия его вообще не интересует, а вот что касается болгарского блока, тут он назвал какую-то конкретную вещь, но я напрочь забыла — нет и не проси, ни в жизнь не вспомнить, знаю только, что не из области марок, а, как я поняла, какой-то нумизматический раритет. И ещё при этом он выразился, что марки — ничто в сравнении с монетами, вот это я запомнила. И все.

Вот теперь я тебе рассказала буквально все, что может касаться его интереса к Вероникиному наследству. И верь мне, понятия не имею, что у него с ним общего. Но сердцем чувствую: что-то есть! Больше ничего тебе сказать не могу, хоть жги меня огнём. Однако в то, что он её убил, ни за что не поверю.

— Неплохо бы… — начала было я, но, спохватившись, замолчала. Ясно, было бы хорошо проверить, почему он не пришёл на условленную встречу с ней и что делал в это время, но сообразила — без помощи полицейских мне этого не узнать. На Гражинку больше давить не буду.

А значит, завтра мне предстоит на редкость беспокойный день…

Только я уселась на предложенный мне полицейским комендантом стул, как в его кабинет без стука ворвалась какая-то девица.

Насколько я поняла, её появление было неожиданным не только для меня, но и для старшего комиссара полиции. Впрочем, чего тут понимать, эта особа развеяла бы все мои сомнения, ибо с порога принялась визгливо кричать, совершенно игнорируя моё присутствие:

— Все оно так и было, как я сказала! Не хотела я! Не желала! Он вцепился в меня, как… как не знаю что! А я не хотела! Кричала: буду жаловаться, а он, паршивец, только ухмылялся, и все тут. Нет чтобы пообещать — поженимся, мол, — ведь даже не обещал. А я не из таких! Или в костёл, или в суд! В подвал меня затащил и там… Силой! Так я требую протокол составить, я этого так не оставлю, и пусть не надеется!

И я, и комиссар безмолвствовали. Тоже на секунду замолчав, девица окинула нас внимательным взглядом и снова раскрыла было рот, но тут старшего комиссара словно прорвало.

— Гжелецкий! — заорал он.

Сержант в мгновение ока материализовался в дверях.

— Возьми панну Рудек в камеру для задержанных, там пусто, и составь протокол, — уже нормальным голосом приказал начальник.

А когда возмущённая жертва насилия выходила из комнаты, старший комиссар так выразительно подмигнул подчинённому, что даже мне стало ясно, насколько несерьёзна просьба потерпевшей. Надо было просто на время заткнуть ей рот, а увековечивать на официальном бланке её претензии совсем не обязательно. Вся эта сцена меня заинтересовала, но не до такой степени, чтобы отложить дело, с которым пришла.

Решила быть с полицией осторожной и проявлять должное уважение, то есть помнить о своём паскудном характере и вести себя благопристойно.

— Мне очень не хочется быть навязчивой, и уж вовсе ни к чему отнимать столь ценное для следственных органов время, — начала я дипломатично. — Однако честно хочу предупредить: судьба Гражины Бирчицкой меня волнует больше, чем болеславскую полицию, я очень привязана к девушке, а кроме того, она нужна мне в Варшаве. Из-за её длительного отсутствия застопорилась наша совместная работа. Вот я и решила на свой страх и риск, стараясь не вредить расследованию, подключиться к нему.

И мне повезло. Я обнаружила вещественное доказательство. Во всяком случае, таковым оно мне представляется.

Тут я достала из сумки нумизматический подносик и положила его на стол перед комиссаром полиции. Тот внимательно оглядел его, затем устремил на меня вопрошающий взор.

Я не заставила себя упрашивать, но мысленно все твердила себе: «Тактично, спокойно, с достоинством. Без хвастовства».

— Если это не подставка от нумизматической коллекции Фялковского, то я персидский шах. Нетипичная, согласна, такие вещи чаще встретишь в музеях, чем в частных коллекциях, и все же… Я очень старалась не стереть отпечатки пальцев.

Услышав про отпечатки пальцев, полицейский резко отдёрнул уже протянутую к подносику руку и поинтересовался:

— Откуда она… оно… у пани?

Нет, я не ляпнула, что они сами давно должны были установить наличие нумизматической коллекции в доме Фялковских, хотя мне очень хотелось их упрекнуть. Боюсь, будь тут прокурор, я бы все же ляпнула. Не терплю прокуроров.

Но раз его нет, над полицией издеваться я не намерена. И спокойно, по-деловому описала свои вчерашние похождения. Естественно, старший комиссар поинтересовался, с какой стати я вообще полезла в заброшенный дом.

Пришлось признаться: из-за металлолома — и в подробностях описать трудягу Весю и его несчастную мать. А так не хотелось впутывать несчастную женщину в это дело!

— Её фамилии не знаю, но она ни при чем, железяки собирает её сын. Очень надеюсь, что не он убийца…

— Копеч, — не стал темнить полицейский. — Его зовут Веслав Копеч, хорошо известная нам личность. Если даже выяснится, что убийца он, то все равно — лишь исполнитель, а мы ищем заказчика. Впрочем, кто их знает… Хорошо, что сказали, надо будет с ним серьёзно побеседовать. А что пани там ещё нашла?

Я передала полицейскому все трофеи, за исключением пряжки от брюк. Да и не было её в моей сумке, пряжку я оставила Гражинке и позволила себе на время забыть о ней. Власть по-прежнему не питала ко мне тёплых чувств, об этом недвусмысленно свидетельствовало выражение лица моего полицейского собеседника.

И в то же время он вроде бы немного смягчился.

Во всяком случае, счёл нужным признаться неприятной бабе:

— Вот так всегда бывает, когда хватаешься за первую попавшуюся версию, лежащую на поверхности, тем более, что все вокруг только о ней и твердили. Знаете, когда довлеет стадное чувство… Свидетели… к черту таких свидетелей!

Ого! Такое признание дорогого стоит. Я поняла его как косвенное одобрение моей деятельности и воспрянула духом. Может, все же удастся установить контакт со следствием?

Меж тем старший комиссар звонком вызвал кого-то (сидя спиной к двери, я не видела, кого именно) и потребовал:

— Гжелецкого!

Несколько минут назад я собственными ушами слышала, что именно Гжелецкому поручено составить протокол показаний жертвы насилия, а тут опять его требуют. Худо, должно быть, в комендатуре полиции с кадрами, вот и приходится одному пахать. Хорошо, что только подумала, а не высказала этого ценного наблюдения вслух, ибо сержант появился моментально.

— Эта Ханя твёрдо стоит на своём — её насиловал Веслав Копеч, — с порога стал докладывать сержант. — Ни слова правды. Девки за ним толпами бегают, сами на шею вешаются, никаким насилием и не пахнет. А Рудковна упёрлась — пусть женится на ней. Вот она и хочет его заставить — с нашей помощью. Парень и не думает жениться.

— На редкость глупая девка, только себя позорит, — заметил начальник.

— Точно, пан старший комиссар! И сама по себе глупая, да ещё Завадская подлила масла в огонь, чтобы отомстить Веславу, напустив на него эту дурёху. Никаких следов насилия нет, уже сошли, по словам Рудек, а тогда, по горячим следам, она не пошла за справкой в поликлинику, думала, по-хорошему все уладится.

— А когда это было?

— Почти полторы недели назад, одиннадцатого.

— Когда?!

— Одиннадцатого.

— Точнее! Она говорила, во сколько именно? Утром, вечером?

— Говорила. Уже смеркалось, когда они пошли в их новый дом, где-то около шести, а вышли около одиннадцати.

— Долго же он её насиловал, — вырвалось у меня.

— Крепкий парень, — подтвердил комиссар. — Главное же… значит, убить Фялковскую он не мог. А она не соврала, твоя глупая Ханя?

— Никак нет, соврать — это не для её ума дело, — презрительно фыркнул сержант. — Злость её так и распирает, шипит, как разъярённая кошка. А если бы знала, что предоставляет парню алиби, ни в жизнь бы не призналась! Очень уж она зла на него. Мы бы тогда ни о каком насилии и не слышали.

— Вот и получается, что парню её злость оказалась во благо, — философски заметил старший комиссар. Вспомнив, что в кабинете присутствует посторонняя особа, он обратился к этой особе:

— Вот видите, только возникнет новая версия — и сразу рассыпается в пух и прах. Однако все же допросить Копеча придётся. А ты, Тадик, возьми вот эти штучки, пусть Метек отпечатки немедленно проверит. Да, проше пани, работки вы нам подбросили, но я рад. Так, между нами, я лично на Бирчицкую не ставлю, это прокурор в неё вцепился, а не я. Хорошо, мы её отпустим под вашу ответственность. Только пусть из страны пока не выезжает.

Я заверила, что охотно беру на себя такую ответственность, это в моих интересах, Гражинка нужна мне в Варшаве, а не где-нибудь на антиподах.

— Ага, вот ещё что, чуть не забыла, — скороговоркой добавила я. — Ведь в деле об убийстве некоторым образом замешаны и мои интересы. Я давно хотела купить у Фялковского его филателистическую коллекцию, к тому же именно по моей просьбе пани Вероника дала возможность моей сотруднице ознакомиться с данной коллекцией. Теперь же, после смерти пани Вероники, коллекция, по всей вероятности, перейдёт к очередному наследнику. Могу я у вас узнать, кто он и как с ним связаться? Пока он не разбазарил коллекцию. Там есть одна марка, которую я давно ищу. Если не трудно, его фамилию.

Старший комиссар не сразу назвал мне желанную фамилию, сначала хорошенько подумал, не нанесёт ли это какого-либо ущерба следствию. Решив, что не нанесёт, заглянул в папку — Каминский, из Варшавы. Патрик Каминский.

— Как?!

— Патрик Каминский. К счастью, имя довольно у нас редкое, ибо Каминскими пруд пруди. Адрес нужен?

Ещё бы, конечно нужен, но я от неожиданности лишилась голоса. Езус-Мария! Гражинкин Патрик! Комиссар не стал дожидаться ответа и сам назвал адрес:

— Доротовская, два, квартира восемнадцать. Телефон: 822-48-16. И если пани ещё что-нибудь придёт в голову, пожалуйста, свяжитесь с нами. Вот наши телефоны…

Я взяла клочок бумаги с телефонами и вышла, хотя голова просто лопалась от множества новых идей. Хватило выдержки и ума сообразить — пока не время их обнародовать.

Точнее, я только собиралась выйти молча, однако мне не суждено было довести до конца сей процесс. Помешала жертва насильника Веслава. Предоставленная самой себе, жертва не усидела в камере для задержанных и выскочила в коридор с протестующим криком:

— Это что ж такое, пан взял да так просто и ушёл? А я тут должна сидеть! — И вдруг обратилась прямо ко мне:

— И пани тоже хороша, по виду вроде бы приличная женщина, а за меня не вступилась. Слышали же, какой он негодяй, и не. жаль вам бедной девушки? Ведь он такая мразь, такая мразь, размазня ничтожная. Ему, видите ли, девицы захотелось. Невинной! А чем я хуже? Пусть пани сама скажет: или он женится, или за решётку его!

Не очень было понятно, кому я должна это сказать и на каком основании, да и не было у меня возможности говорить. На крик оскорблённой девушки в коридор ринулся сержант, задержавшийся в кабинете начальства, и с такой силой толкнул меня в спину, что я, чтобы не упасть, вынуждена была ухватиться за случайно проходившего мимо мужчину в штатском непонятно какого звания. Тот пошатнулся, и неизвестно, чем бы это все закончилось, не иначе как на полу в полицейском коридоре образовалась бы куча мала. Однако сержант оказался ловким малым, успел нас со штатским схватить в объятия, благодаря чему все удержались на ногах.

— Господи боже мой! — каким-то странным голосом произнёс выскочивший вслед за сержантом старший комиссар.

Девица почему-то с большим удовлетворением откомментировала происходящее:

— А что я говорила!

Если во мне оставались ещё какие-то сомнения, теперь они окончательно развеялись. С этого момента я решительно была на стороне насильника, у меня даже мелькнула мысль платить за него алименты этой выдре, хотя даже мне стало ясно: случившееся никак в разряд насилия не занесёшь. Не контролируя себя, я громко заявила:

— Законом предусмотрено до пяти лет тюремного заключения за дачу ложных показаний.

Взгляды всех присутствующих обратились на меня.

— Какие ложные, какие ложные? — не помня себя от злости, заверещала девица. — Если я говорю, так оно и есть!

— И очень глупо говорите, — не выдержал комиссар. — Когда совершается насилие, жертва сопротивляется, в данном же случае отсутствует факт необходимой обороны. Не оборонялась пани, не защищалась! И какая холера заставила вас уединяться с ним в доме? Силой он вас заставил? В спину подталкивал?

Девица моментально переменила тактику, отказавшись от дачи фактических показаний и перейдя к горьким рыданиям.

Под аккомпанемент рыданий и сопливых всхлипываний на сцену ворвалось ещё одно действующее лицо. Это была особа женского пола с целой копной нечёсаных волос на голове. А мне подумалось — неплохо для спектакля, действие развивается в хорошем темпе, у каждого актёра продуманные реплики, а все, вместе взятое, — впечатляет.

Новый персонаж вполне вписался в спектакль со своей репликой. Женщина уже от входной двери яростно выкрикивала:

— Лжёт эта лахудра, лжёт и не поморщится! Да вы на рожу её взгляните! Разве порядочный парень позарится на такую? Эта пиявка присосалась к Весеку и не отпускает его ни на шаг, ему же на неё наплевать, в гробу он её видел, гангрену голозадую. Весек — мой жених, со мной уже два года гуляет, а этой насилия захотелось. Да кто на такую польстится? Он парень культурный, деликатный, это я точно знаю. Насильничать ни в жизнь не станет, только с моим братом водку распивали… то есть пиво, я хотела сказать.

Сержант рявкнул на вновь прибывшую:

— Марлена, заткнись!

— По какому такому праву? — вскинулась растрёпанная особа. — Уже и слова правды у нас сказать нельзя! Демократия, называется. Вон ей можно напраслину на парня возводить, а мне и рта раскрыть не дают.

— Это кто? — вполголоса поинтересовался у сержанта начальник.

— Габрысь Марлена, — так же тихо информировал подчинённый. — Отбила парня у Завадской.

Двух слов достаточно мне было, чтобы разобраться в этой любовной драме. Марлена Габрысь отбила первого парня на деревне у Завадской, которая, естественно, возненавидела соперницу и тут же подружилась с изнасилованной Ханей, которая в свою очередь пыталась отбить Веслава у Марлены. Ханя, будучи орудием мести, сделала все от неё зависящее, чтобы вызвать естественную ненависть всклокоченной невесты. До этого момента все было ясно и понятно, далее же начинались сомнения. Которая из них лгала? Сам факт насилия являлся серьёзным элементом в деле расследования убийства Фялковской. Веся — как мы теперь установили, сборщик металлолома — оказался важной фигурой. Чем он занимался в критический момент? Насильничал над Ханей или кинулся с топором на Веронику?

Было очевидным, что показания взволнованных дам оказались полной неожиданностью для следственных властей. Обменявшись взглядами, комиссар и сержант разом посмотрели на меня. Я им была уже не нужна, сейчас им следовало разделить доносительниц и каждую из них допросить отдельно. Короче, заняться работой.

Неизвестный деликатно взял меня под руку.

Я наконец вышла из комендатуры. За мной последовал неизвестный в штатском. На улице он представился: это оказался полицейский врач и одновременно патологоанатом.

— Я бы и сама вышла, — заверила я врача, — даже если бы пан столь тактично не вывел меня из комендатуры. Хотя, сознаюсь, хотелось ещё немного там поприсутствовать, уж очень интересный спектакль нам показали, вы не находите? Наверняка вы знаете обо всем лучше меня.

— Да, я знаком с делом, но вот теперь появляются новые обстоятельства, надеюсь, следствие сдвинется с мёртвой точки. Если не ошибаюсь, именно вы, шановная пани, обратили внимание на упущения в ходе следствия и сами восполнили их. Каким чудом?

— Никаких чудес — просто дело случая. Ну и, — сами видите, эти женщины. Баба всегда учует бабу. Сначала мамуля этого парня, местного Казановы, а теперь вот эти три претендентки на должность его невесты. Я же заинтересовалась делом лишь из-за Гражины Бирчицкой. Минутку, а откуда вы, пан доктор, знаете, что я восполнила упущения следствия?

— Мой кабинет рядом, я слышал весь ваш разговор с комиссаром. Между нами говоря, расследование ни к черту, а все из-за того, что полиция целиком положилась на показания свидетелей. Открою вам секрет, надеюсь, уже без ущерба для расследования: самую главную роль сыграли показания соседа пани Фялковской… хотя и не уверен, что стоит говорить пани об этом. Ну да, раз сказал «а»… В конце концов, это не врачебная тайна, а он не мой пациент. Видите ли, этот сосед увлёкся пани Бирчицкой, которая оставила без внимания его чувства, и ничего удивительного, хмырь потасканный, я даже удивился, как он смел надеяться на взаимность столь очаровательной особы. Ну так вот, он дал самые существенные и, по мнению следствия, достоверные показания против пани Бирчицкой.

Вот, пожалуйста! А Гражинка мне ни словечка не сказала об этом хмыре потасканном!

— Выходит, из-за него они проигнорировали остальные факты…

— Именно! А зачем они расследованию? Подозреваемая подана им как на блюдечке, а вы, шановная пани, рано или поздно уедете отсюда со своими эмоциями и недовольством. Я бы мог ещё упомянуть, что ваша приятельница и прокурору здешнему приглянулась, да уж, боюсь, слишком сам уподоблюсь здешним сплетникам, так что помолчу.

— И все же, именно прокурор надавил на комиссара, так ведь?

— Да вы и сами знаете, уважаемая, что у нас всюду полиция подчинена прокуратуре, а тут полиции и на руку — больше копать не надо, заканчивай расследование и передавай в суд. Кому нравится рыться в этом деле?

Я бы могла ответить: иногда мне, да промолчала. Мы уже подходили к моему автомобилю.

— А что вы скажете, доктор, о новых действующих лицах этой любовной драмы?

— Люди молодые, темпераментные. Мне иногда приходилось иметь с ними дело, когда после пьяной драки требовалась помощь врача. Копеч вообще склонен к рукоприкладству, его бесчисленные невесты, как правило, тоже себя в обиду не дадут. Ну, мне пора. Рад был с пани познакомиться.

— Взаимно.

Глядя вслед удаляющемуся доктору, я уже раздумывала, как бы ещё раз с ним встретиться, чтобы порасспросить обо всех действующих лицах драмы подробнее, да вспомнила, что у меня есть дело поважнее. Наследник Патрик Каминский… Вряд ли совпадение имён случайно.

И как при сложившихся обстоятельствах проявить тактичность по отношению к Гражинке?

— Во всех американских детективах, особенно довоенных, но и в послевоенных тоже, все они цистернами лакают виски, — угрюмо проворчала я. — Чандлер, Чейни, Чейз… Как они вообще могут что-то делать, будучи вечно пьяными? Тебе приходилось когда-нибудь пить бурбон?

Гражина всерьёз задумалась.

— Американский бурбон?

— А какой же ещё?

— Ну, не знаю. Наверное, нет.

— Мне тоже нет. В том-то и дело. Может, он по градусам слабее нашего пива?

Гражина отрицательно покачала головой, по-прежнему на полном серьёзе.

— Вряд ли. А зачем тебе, собственно, американский бурбон?

— Да лично мне он совсем ни к чему. Но когда появляется такая заковырка, что без бутылки не разберёшься, невольно думаешь о чем-то крепком. И как быть, если я вечно за рулём?

— Какая заковырка? — сразу же заинтересовалась Гражинка.

Вот и добралась я до мучившей меня темы, хотя и не совсем прямым путём. Оказывается, алкоголь может и пригодиться в нужную минуту, хотя для столь деликатного разговора с девушкой совсем нежелательно прибегать к таким радикальным средствам, виновным в погибели рода человеческого. Очень боялась я реакции Гражинки на новость, которую собиралась ей преподнести.

— Жуткая заковырка, — вздохнула я. — Подозреваемые по нашему делу начинают множиться со страшной силой. К тому же появился наследник. И почему бы тебе не сказать, что знаешь его, а заодно оставить за собой право первой купить коллекцию?

— Я знаю наследника? — поразилась Гражинка. — Какого наследника? Вероники? Кого же? Того твоего племянника?

— Вот именно. Патрика.

— А Патрик тут при чем?

— Патрик Каминский — племянник, наследник. И очень даже при чем.

Гражинка онемела. Когда первый шок миновал, девушка так встревожилась, что я испугалась за неё. Помогла погибель рода человеческого. Оглядевшись (мы, разумеется, опять сидели в гостиничном ресторане), она хрипло произнесла:

— Ты права, без бутылки не обойтись. Давай хоть по коньяку хватим.

— Я бы на твоём месте подумала, — осторожно заметила я. — Тебя вот-вот выпустят на свободу, а ты тоже за рулём.

— Я просто не в состоянии думать. И разговаривать с тобой на трезвую голову тоже не в состоянии, когда ты сообщаешь такие ужасные вещи. Коньяк и минералку! Её, скорее всего, вылью себе на голову.

— Правильно, вылей. Только сначала дай мне сделать глоточек. Так ты не знала, что твой Патрик является наследником Фялковских?

— Понятия не имела. Слушай, а ты в этом уверена? Тут не может быть ошибки?

— А его фамилия действительно Каминский? И проживает на Окенче? Улица..

— На Окенче, улица Доротовская. О нет, это слишком ужасно! Я протестую!.. Почему он мне не сказал?!

— Тебе лучше и в самом деле выпить коньяка, — поспешила я успокоить девушку. — На тебя смотреть страшно, того и гляди люди станут оборачиваться. Без истерик! И вообще, быть наследником у нас законом разрешается, ничего плохого в этом нет. Это не преступление, даже не проступок, чего уж так психовать? Мне и самой интересно, почему он скрыл от тебя этот факт. Может, просто не придаёт ему значения и не считает нужным сообщать?

Раздирающе простонав, Гражинка обеими руками вцепилась себе в волосы и так замерла. Я заказала коньяк и минералку. Официантка смотрела на нас с большим любопытством. Заказ постаралась выполнить побыстрее.

— Ну! — поощрительно подтолкнула я девушку, когда напитки уже стояли на столе.

Глотнув спиртного, Гражинка немного успокоилась, тяжело вздохнула и с таким укором уставилась на меня, словно это я лично прикончила обоих Фялковских для того, чтобы засадить в тюрьму её дорогого Патрика.

— Теперь я и не знаю, что будет, — безнадёжно прошептала девушка.

Мне же все это очень не нравилось. Патрик не явился на свидание как раз в тот момент, когда совершалось убийство. И он к тому же наследник… Интересно, каково его имущественное положение? Уже не мог вынести безденежья? Терпения не хватило? Минутку, он же наследник, нумизматическая коллекция и без того переходила к нему, на кой ему красть её? Для отведения глаз? Для того, чтобы сбить с толку полицию?

Езус-Мария, родную тётку угробил! Ну, пусть не тётку, а двоюродную бабку! Эх, не везёт Гражинке с хахалями.

Теперь опять главным для меня стала забота о несчастной Гражинке, хотя какая-то частичка мозга продолжала трудиться над расследованием. Интересно, знают ли легавые о том, что наследник был здесь в момент убийства и продолжает оставаться на месте преступления до сих пор? О, холера, ещё и пряжка от брюк, ведь это же убедительнейшее вещественное доказательство! Нет, доносить им об этом не стану, пусть сами копаются.

Я искоса поглядела на Гражинку. Она сидела как в воду опущенная. В лице ни кровинки.

— Послушай, кохана, коньяк ты выпила, сейчас я тебе закажу второй, но советую настроиться по-боевому. На всякий случай. Не знаю я твоего парня, черт знает, может, он и угробил тётку, но теперь суды не свирепствуют, учитывают нравственный облик подсудимого, непредумышленное убийство, действие в состоянии аффекта и все такое. Походишь к нему в тюрьму, поносишь передачки, дело житейское…Только пусть он тебе расскажет, как все произошло, потому что в принципе убийца не имеет права наследовать. И у кого мне тогда покупать болгарский блок?

Я изо всех сил старалась хоть как-то утешить девушку и болтала, что приходило в голову, лишь бы не молчать. Похоже, успокоить мне её не очень удалось. Я с ужасом видела, что она вот-вот разрыдается. Ну что ещё ей сказать?

И тут Гражинка словно очнулась. Хриплым шёпотом она с трудом выдавила из себя:

— Нет! Я его знаю. Нет! Может, собой не владел, себя не помнил, но не ради наследства. О Езус-Мария, не так же глупо!

— Понятно. Он бы убивал умнее. А может, рассчитывал, что ты предоставишь ему алиби?

Гражинка вновь глотнула испытанного лекарства и вроде бы слегка оправилась.

— Вообще-то я не выношу коньяк, — нервно заявила она. — Предпочитаю вино. И убивал бы не так глупо, знаю, что говорю. Ведь он же не кретин и не мог надеяться, что я совру. Особенно в таком деле.

— А в каком деле ты могла соврать? — тут же поймала я её на слове. Я-то отлично знала, что по натуре Гражинка до отвращения правдивый человек, для неё легче прыгнуть с моста в реку, чем соврать, даже по малости. И когда она не хотела врать, то просто ничего не говорила.

Молчала. Или открыто заявляла: не скажу. Я и сама в принципе не лгунья, но и в подмётки ей не годилась.

Серьёзность создавшегося положения заставила меня временно отложить размышления над характерами и действовать со всей суровостью.

И я сурово спросила:

— Так ты с ним виделась со вчерашнего дня?

На сей раз Гражинка совсем немного колебалась. Вот что значит во время подкрепиться коньяком!

— Да, сегодня утром, — ответила она. — Он был здесь.

— Видишь, а меня старательно избегает. Такой отвратительной я ему кажусь? И что?

— Что ты имеешь в виду?

— Что произошло, когда он сегодня утром был здесь? — сквозь зубы прошипела я, изо всех сил сдерживая себя, чтобы не взорваться. Это какое же ангельское терпение требуется человеку, решившему быть тактичным! Вот и теперь уставился на меня этот ангел бараньим взглядом и продолжает молчать.

Пришлось опять сделать над собой гигантское усилие. Ой, боюсь, как бы мне не разболеться от этого постоянного сдерживания своего темперамента. В конце концов, у меня тоже нервы. А эта кукла молча таращится — и ни слова!

Нет, я спячу. Пришлось её подтолкнуть:

— Когда он утром был здесь, говорил что-нибудь?

— Говорил. Что любит меня.

— Не хотелось бы тебя огорчать, но такие слова очень любят говорить все злоумышленники, когда чувствуют, что свобода их висит на волоске. Обычно вскоре они оказываются или за решёткой, или где-нибудь в Аргентине.

— Нет. Он сказал: никуда не уедет и будет торчать здесь до тех пор, пока меня не выпустят. В Варшаву мы поедем одновременно, и начихать ему на весь остальной мир.

— Ты показывала ему пряжку? Спросила, откуда она взялась в протухшей капусте и паутине?

— О капусте не помню, а пряжку показывала и спрашивала.

— И что? Предупреждаю, долго я не выдержу, если вот так каждое слово из тебя придётся извлекать клещами.

— И ничего. Забрал её у меня. Обрадовался, что нашлась, а объяснять отказался.

— Холера! Оптимист нашёлся. На чудо рассчитывает, не иначе. Пойми же, у него есть мотив и нет алиби. Мне это совсем не нравится. Тётю прикончил, прикончит и тебя. А ты бы хотела, чтобы я благословила ваш союз и пожелала жить долго и счастливо? Нет уж, тебя я ему прикончить не позволю!

— Ну что ты так разошлась? Я ведь не знала, что наследник — он.

— А если бы знала, что бы это изменило? Он бы стал для тебя понятнее? Прозрачнее?

— Да нет, я бы попросту о другом его расспрашивала. Хотя… и сама не знаю…

— Зато я тебя слишком хорошо знаю. Ты бы отдала ему пряжку, не сказав ни слова, только ограничившись укоризненным взглядом. Такая уж ты деликатная, холера! И глядела бы на него так, что у него внутри все бы перевернулось, а результат? В лучшем случае — пронесёт твоего милого и расстройством желудка все ограничится.

— Может быть… Ох, сейчас мне ничего не остаётся, как биться головой о стену.

И выглядела несчастная при этом так, что я не на шутку перепугалась, ведь и в самом деле станет биться. То-то радость местным сплетникам, а мне после этого уже лучше в Болеславце не появляться. И я взглядом подозвала официантку. Любит Гражина коньяк, не любит — сейчас это не важно, лекарства редко бывают вкусные, не стану же теперь вливать в неё вино, а третий коньяк уже не повредит.

Моё внимание внезапно привлекли две девицы, вошедшие в ресторан. Оглядели зал, вышли на террасу и уселись за столиком под открытым небом. К счастью, меня они не заметили.

Одну из этих девиц я видела в комендатуре и очень хорошо запомнила, ну как же, жертва насилия — Ханя Рудек. Вторая, должно быть, её подружка Завадская. Именно Завадская уговорила Ханю из мести пойти в полицию с доносом, нажаловаться, будто этот ловелас Веслав изнасиловал её. А теперь вот обе заговорщицы пришли поболтать в уютном ресторанчике, причём обе удивительно спокойные.

Мне ужасно захотелось подслушать, о чем они собираются болтать.

— Гражинка, придётся это сделать тебе, — взволнованно зашептала я ошеломлённой девушке. — Что, что, подслушать, о чем станут говорить вон те две куклы. Я не могу, одна из них меня знает. А ну цыц! Это может помочь твоему Патрику. Так что без лишних слов хватай свой коньяк и марш вон за тот столик, по соседству с ними. Садись так, чтобы слышать их разговор, значит, на небольшом расстоянии, спиной к ним. И ухом поближе… Да, захвати свой блокнот, будешь стенографировать их беседу. И чтобы мне каждое словечко было зафиксировано!

— Зачем? — в панике начала было Гражинка, но сейчас мне было не до тактичности.

— Потом все объясню. И учти, это моё деловое задание, отнесись к нему со всей серьёзностью. Марш, а то пропустишь начало.

Хорошо, что я сообразила назвать своё требование деловым заданием, личную мою просьбу Гражинка не выполнила бы так чётко. А тут она без возражений вытащила рабочий блокнот с ручкой, схватила только что доставленный официанткой третий коньяк и почти бегом устремилась на террасу.

Девицы не обратили на неё ни малейшего внимания. Заказав кока-колу и кофе, они оживлённо защебетали. Сквозь стекло только это я и могла увидеть. Видела, как, размашисто жестикулируя, обсуждают что-то, но ни слова не могла услышать. И ещё видела, как Гражинка, не отрываясь, записывала все в блокноте.

Воспользовавшись случаем и от нечего делать я принялась рассматривать предполагаемую Завадскую. Именно такой я и представляла подстрекательницу и склочницу. Очень худая, высокая блондинка, до черноты загорелая, с волосами, стянутыми на затылке в пучок, она сильно напоминала ящерицу. И в повадках её было что-то неуловимо скользкое. Рядом с ней потерпевшая Ханя, дородная и самоуверенная, казалась сильной, упрямой и столь же тупой, как корова.

Им было о чем поговорить, так что в моем распоряжении оказалось довольно времени.

Можно и о себе подумать. Мимоходом упрекнув себя за нарушение данного себе слова быть тактичной и внимательной к людям, что я с блеском продемонстрировала на безжалостном использовании несчастной Гражинки, не считаясь с её чувствами, а потом бесцеремонно воспользовалась положением её начальницы.

Единственное оправдание — а как иначе я бы добилась от девушки послушания? Мысль о том, что могла бы и не добиваться, была столь чужда всему моему естеству, что просто промелькнула по краю сознания, и я тут же поспешила переключиться на более приятный предмет размышлений — болгарский блок. Из-за него одного я имела моральное право вмешаться в расследование преступления, не говоря уже о спасении той же Гражинки. Только вот желает ли она, чтобы её спасали? Не от полицейских, тут все ясно, а от этого её малосимпатичного мне возлюбленного.

Возвратившуюся Гражинку я должна была бы приветствовать с большей радостью, да уж больно не терпелось мне ознакомиться с результатами её трудов. Вернулась она за наш столик сразу после ухода девиц, умница, правильно поступила, сама догадалась. Уверена, она не встала бы с места, пока они не ушли, уж в делах служебных на неё можно было положиться во всем.

— Ну как? — нетерпеливо выкрикнула я.

И обратила внимание на знаменательный факт: только сейчас девушка допила до конца свой третий коньяк.

— Я понятия не имела, о чем они говорили, — начала докладывать Гражинка. — Ты велела записывать с самого начала, и у меня не было времени подумать о предмете их разговора. С ходу стала стенографировать. Больше всего говорили о Весе… Я правильно расслышала? Вроде бы и ты называла имя этого парня в наших разговорах. Это его мамаше ты помогала таскать какие-то тяжести… Правильно я говорю?

— Точно. Молодец, правильно запомнила. Я надеялась, что именно о нем они и станут говорить. И что?

— Так вот, у меня создалось впечатление, что они обсуждали, как бы ему половчее инкриминировать насильственные действия, «чтобы не смог отвертеться», так они говорили. Да ты лучше сама прочитай мои записи, я постаралась записать все, выбери важное для тебя…

Затем три четверти часа, не меньше, мы корпели над Гражинкиными записями, так что у меня вся часть туловища пониже спины одеревенела, очень уж неудобные стулья в этих провинциальных ресторанчиках, хотя бывают и хуже… Оказывается, Лодзя — так звали Завадскую — пылала ненавистью к растрёпанной Марленке. Ханя пылала ненавистью больше к хахалю, чем к злой разлучнице. Потому, наверное, что себя ценила несравненно выше и просто пренебрегала какой-то там лахудрой. Впрочем, у Хани и в самом деле ноги были красивее.

Если же говорить по существу, выяснилось лишь одно важное обстоятельство: соврала Марлена. Веслав действительно домогался Хани в недостроенной вилле — не без взаимности, разумеется, — и именно в то время, которое назвала Ханя. Следовательно, не мог он в это время ни пить водку с братом Марлены, ни разносить голову топором Веронике. Его кандидатура в убийцы тем самым раз и навсегда снималась со счётов. Одновременно на сцене появились новые личности. Молодые дамы были очень информированными и любопытными особами и тоже кое-что соображали в следственных делах. Так, Марлена, понося Ханю, пыталась создать алиби, но не Веславу, а своему брату. И ещё в деле появилась новая персона, некий Куба, кореш упомянутого брата. Так впервые я услышала об этой загадочной личности. Видели его в Болеславце нечасто, не местный он.

Кажется, приезжий из Варшавы. Особые приметы — веснушки. Так его и называли девки во все время разговора — рябой или конопатый. Примета, прямо скажем, достойная внимания, ибо в Болеславце, неизвестно почему, веснушчатые парни не водились. Почему? А холера знает почему. Если, скажем, в Кросне все девушки красавицы, то почему в Болеславце парни не могут обходиться без веснушек? Необъяснимое явление природы.

В своём разговоре девки лишь походя упомянули Марленкиного брата, для них важнее были их любовные перипетии с Веславом. Они не теряли надежды, что Ханя в конце концов как-нибудь его заполучит. Не мытьём, так катаньем.

Патрик Гражинки не был конопатым, так что не мог оказаться корешем брата, хотя и такая мысль приходила мне в голову. Имя ещё ни о чем не говорит, каждый волен выбрать себе кличку или псевдоним, как угодно, а вызывал подозрение сам факт, что Марлена так старалась обеспечить алиби брату. Они наверняка что-то с конопатым корешем учудили и теперь оказались в опасном положении. Так решили мы с Гражинкой, потому что обе девицы этой темы едва коснулись, не развив её. Да, интересно, зачем это Марленкиному брату так понадобилось алиби?

Я решила весь записанный Гражинкой текст переписать на свой ноутбук и потом уже как следует поломать над ним голову. Мне предстояла та ещё работа, ибо расшифровать Гражинкину стенограмму было не легче, чем вавилонскую клинопись.

Обедать нам не хотелось, не до еды было, поэтому, оставив Гражинку в гостинице и очень надеясь, что без меня тут обязательно появится этот все более подозрительный Патрик, я одна двинулась на поиски.

Честно говоря, куда именно двинуться, я ещё не решила. Можно было бы пообщаться с Гражинкиной кузиной, ведь она уже более десяти лет работала учительницей в Болеславце и наверняка знала множество людей. В том числе и девиц, замешанных в деле Фялковской. Может, они у неё учились? Кто знает, какая информация может вдруг пригодиться. Долгие годы занимаясь самостоятельными расследованиями, я поняла, как важна бывает каждая, даже на первый взгляд незначительная мелочь.

Однако моя машина, должно быть сама, поехала в другом направлении, и я очень удивилась, оказавшись перед домом Вероники, у его главного входа. Ещё больше удивилась, заметив в доме какое-то оживление. Ага, вон и машина полиции припаркована. Интересно, они решили наверстать упущенное или объявился наследник? Я остановила машину и не знала, на что решиться. Разумеется, очень хотелось войти, но боялась, что такого моего нахальства полиция просто не вынесет. С другой стороны, пусть убедятся, какая я несносная особа, пусть им захочется избавиться от меня раз и навсегда, то есть отпустить Гражинку. Тем более что пообещали это сделать. А без Гражинки я не уеду! Это и они должны были уже понять.

Когда же в одном из окон промелькнуло лицо прокурора, я не выдержала, перестала сомневаться и вышла из машины.

Полицейский у входной двери как-то неуверенно преградил мне путь.

— Пани, я думаю, нельзя сюда входить.

Во мне тут же взыграли самые плохие стороны моего характера.

— А откуда вы знаете, можно или нельзя? — бесцеремонно заявила я. — А вдруг я просто обязана сюда войти. Кто нашёл для вас отпечатки пальцев? Я. И кое-какие вещественные доказательства. А вы уверены, что в протухлой капусте больше ничего не было?

Протухлой капустой я окончательно сбила парня с толку. Болеславец не Париж, в их полицейской комендатуре я была два раза, и весь наличный состав учреждения наверняка знал об этом.

Итак, я вошла в дом, и моим глазам предстало восхитительное зрелище.

Полицейские потрошили Вероникин дом с величайшей тщательностью, сантиметр за сантиметром. Нельзя сказать, что они переворачивали все предметы с ног на голову, увеличивая и без того царящий в доме беспорядок, зато самоотверженно рылись в ящиках столов и просматривали все книги на полках. А также каталоги, справочники и связки газет. Каждый предмет они аккуратненько посыпали порошком для снятия отпечатков пальцев. Вот с этого им и надо было начать. Если бы они провернули эту работу раньше, не пришлось бы ещё иметь дело с пылью, толстым слоем покрывшей все предметы в доме за прошедшие с убийства дни. Да, немало работы прибавил им Гражинкин воздыхатель, тот самый престарелый сосед. Ведь каждому дураку ясно, что свежий отпечаток пальца гораздо приятнее отпечатка запылённого.

А вот что меня больше всего озадачило, так это присутствие Патрика. Его предусмотрительно держали на уже обработанном участке комнаты. Втиснувшись в стену и стараясь как можно меньше бросаться в глаза следственным органам, я стояла не дыша. И все равно проклятый прокурор меня углядел, дёрнула же его нелёгкая повернуться именно в мою сторону.

— А пани что тут делает? — сурово вопросил он.

— На саксофоне играю, — не выдержала я, хотя зачем же с самого начала задираться с большим начальством? А вот сказалась застарелая неприязнь к прокурорам. — Вижу, что панове нашли-таки наследника?

Услышав наш обмен колкостями, обернулся старший комиссар, видимо руководящий обыском.

— Нашли, — ответил он вместо прокурора. — Вот именно. Пан Каминский.

Я взглянула на пана Каминского, а пан Каминский поглядел на меня. Похоже, ему удалось многое прочесть в моем взгляде, он как-то даже слегка изменился в лице. Ничего не скажешь, парень красивый, как раз для Гражинки, холера, но не стану же я убеждать девушку связать свою судьбу с убийцей. А жаль…

— Очень приятно, — неискренне заверила я, — не знаю, известно ли уже вам…

И тут в голове промелькнул чрезвычайно важный для меня вопрос, рождённый моей всепоглощающей страстью к маркам. Вот интересно, успею ли я купить у него желанный болгарский блок, пока полиция ещё не разобралась в случившемся и он не стал у них главным подозреваемым? Впрочем, глупо надеяться, ведь все знают, что наследство останется в замороженном состоянии, пока не закончится расследование.

—..известно ли вам, что в коллекции вашего дядюшки имелся болгарский блочек-105? — выпалила я совсем не то, что намеревалась сказать. — Я собиралась его купить, уже вела переговоры, торговаться не буду, куплю за цену, которую вы сами назовёте. Что скажете?

Наследник даже и не пытался скрыть, что ошеломлён.

— А пани не ошибается? — пробормотал он, чтобы хоть что-нибудь сказать.

— Уверена. Гражинка видела его собственными глазами в филателистической коллекции пана Хенрика.

Некстати произнесённое имя подозреваемой отбило у нас обоих охоту продолжать разговор, хотя он успел выразить своё полнейшее согласие на продажу желанного блока, как только это станет возможно. И даже торговаться не будет.

Старший комиссар грубо вломился в наш виртуальный Версаль, сурово заявив, что здесь никто и ничего продавать не будет. И недвусмысленно дал понять, что я не такая уж желанная особа при официальном обыске. Это я и без него понимала, да уж больно интересно было знать, найдут ли хоть что-нибудь. Патрик производил впечатление абсолютно спокойного человека. Я сообразила, что даже обнаруженные отпечатки его пальцев не повредят молодому человеку, ведь он имел право бывать в доме собственной тётки. Разве что окажутся поверх ещё чьих-то, более старых отпечатков.

Нашли монету! Я застала тот момент, когда техник ухватил монету, с трудом выковыривая её пинцетом из щели в полу под столом. Презентации не устроили, но я и без того успела рассмотреть, что она не похожа на наши два злотых, уж скорее смахивала на нашу теперешнюю монетку в двадцать злотых, причём после того, как по ней проехался трамвай. Находку немедленно аккуратно положили в конверт. А раз трамвай и конверт — точно, нумизматическая редкость, не обычная монета, сделала я вывод.

Поскольку полицейские власти косились на меня самым зловещим образом, вот-вот погонят, а уходить мне страсть как не хотелось, я самым униженным образом, со слезами на глазах, попросила их показать бедной коллекционерке ту марку, за которой она столько времени охотилась. Поймите, так хочется первый раз взглянуть на неё собственными глазами и убедиться, что она вообще существует! Ну что вам стоит?

О чудо! По каким-то, пока мне совершенно непонятным, причинам власти согласились исполнить мою просьбу. Расцветя, что роза весной, я трусцой подбежала к полке, где, по сведениям, полученным от Гражинки, лежали кляссеры с марками. В коллекции царил идеальный порядок. Все рассортировано, разложено по эпохам и странам. Не надо было тратить времени на поиски. Все демолюды [5] в одном месте, главным образом раритеты, отдельно классика и бракованные. И среди раритетов — вот он, мой дорогой, болгарский блочек-105, несколько не отделённых друг от друга марок, в две строки.

О, какое счастье! Блочек чистый, негашёный.

Уверена! Я сияла собственным светом.

За руки меня не держали, и я, молниеносно выхватив из сумочки пинцет, осторожно ухватила марку и оглядела её заднюю сторону. Клей в идеальном порядке, хотя и не прикрыт для сохранности хавидом. Экое варварство! Ах, как же мне хочется заполучить этот блочек!

— Да как пани смеет! — заорал на меня прокурор и попытался вырвать у меня из руки марку.

— А ну, уберите руки! — прикрикнула я на этого невежу. — Где это видано — хватать ручищами коллекционную марку. Не дам!

Одобрительно кивнув головой, техник вытащил пинцет.

— Пани разрешит? Я осторожненько.

— Немедленно верните марку, — вмешался комиссар. — Она — неотъемлемая часть наследственного достояния.

Против техника, вооружённого пинцетом, я не возражала, но не сводила с него глаз. Не дай бог, помнёт уголок или ещё как испоганит сокровище. Нет, парень знал своё дело.

Сейчас я позабыла и о Гражинке, и о Патрике, все мои помыслы были устремлены к давно разыскиваемому раритету. И я сделала последнюю попытку оставить сокровище у себя. Ну просто сил не было расставаться с ним!

— Я могла бы поберечь его у себя, под расписку возьму и верну, когда прикажете, — позабыв о всяком достоинстве, униженно молила я. — А тут, в вашей общей наследственной куче, он того и гляди потеряется.

— Не волнуйтесь, у нас ничего не теряется. А для верности мы захватим его с собой, пусть полежит в полицейском депозите.

И тут Патрик имел все основания вмешаться. Будучи наследником, он мог выразить протест против разделения коллекции. А он ни словом не возразил! Холера, неужели и в самом деле… Что же тогда будет с Гражинкой? Разве что эти пинкертоны его не учуют, не выйдут на него и нераскрытое убийство будет отправлено в архив. Даже при таком оптимальном завершении дела Гражинка все равно будет чахнуть и медленно помирать. Для неё вполне достаточно сознания, что связала свою жизнь с убийцей. А я стану спокойно смотреть на такое?! Господи, что же делать?

И тут моё болгарское сокровище отодвинулось на второй план. Надо что-то предпринять.

Как оказаться в их лаборатории, чтобы ознакомиться с результатами этого повального обыска? Нет, тут у меня не было абсолютно никаких шансов. Придётся пойти другим путём, в обход.

Хорошо, что такая возможность вообще имелась…

И я почти добровольно покинула поле деятельности полиции.

— Ты собираешься ехать в ночь? — удивилась Гражинка. — А я думала — выспимся спокойно и поедем.

Святая простота!

— Нет, поеду утром, — успокоила я девушку — Сейчас никуда не собираюсь ехать. У меня запланирована другая работа.

И в ответ на вопросительный взгляд подруги пояснила:

— Думать буду. Очень тяжёлая работа! До сих пор я так ничего и не поняла и очень жалею, что тебя не было со мной. Возможно, именно тебе что-нибудь и пришло бы в голову. А теперь вот должна все взвесить и рассудить, причём свои выводы проверить и проанализировать, а это всегда чревато ошибками. Никак не решу, что выбрать, котлеты рубленые или вареники. Дома уж точно ничего из этого не приготовлю, не до того.

— Половину котлет и четыре вареника, — посоветовала Гражина. — А я съем оставшуюся половину всего этого.

После целого дня изматывающих трудов по расследованию мы наконец вечером уселись за стол в ресторане, усталые и жутко голодные. Гражину всего лишь час назад освободили из-под домашнего ареста, точнее, разрешили покинуть отель, но она не воспользовалась свободой, дожидаясь моего прихода. И вот появилась я, падая с ног от усталости и с полнейшим сумбуром в голове.

Планы свои я все выполнила. Сегодня почему-то на редкость хорошо работал телефон — это порождение дьявола, ничего не скрежетало и не гудело, слышимость отличная, и, главное, я, как по заказу, заставала именно тех людей, которых и собиралась расспросить. Вернее, извести вопросами. Нет, я не забыла о письме Гражинки, оно, по всей вероятности, будет преследовать меня до гробовой доски, но согласитесь, сейчас — не время перестройки характера. Отложу на потом, столько лет жила с таким, ещё немного поживу. А без некоторого… напора и настойчивости мне бы ни за что не получить нужную информацию, без неё мне не жить. Преувеличиваю, конечно. Разумеется, жила бы, но разве это назовёшь жизнью?

И я принялась делиться с Гражиной достигнутыми успехами.

— К сожалению, о результатах обыска мне пока ничего не известно. Януша я подключила, он ищет подходы по своей части, но пока не нашёл. По его мнению, у наших следопытов трудности как раз с идентификацией следов.

— А Януш вообще-то где? — поинтересовалась Гражина.

— Сейчас он уже вернулся в Варшаву. Поскольку меня нет, может отдыхать от меня в собственном доме, хотя, как видишь, даже на расстоянии я не оставляю его в покое. И как он столько лет меня терпит?

— Кончай кокетничать, наверняка он тебя любит.

— Даже если и так… Нет, без всяких «даже», иначе бы давно бросил меня ко всем чертям, я же над ним все время измываюсь и не всегда справедлива. Да ты и сама знаешь.

— Знаю и уважаю его за это, ибо представляю, с кем он имеет дело…

— Давай на время отложим поучения, я ведь из лучших побуждений.

— Издеваешься над человеком…

— Это его развлекает.

— Сколько же можно развлекаться? Излишек развлечений может человеку испортить здоровье…

— Тебя интересует, что я узнала?

— Ещё бы!

И я поспешила ознакомить Гражину с теми достижениями расследования, которые и для неё, и для меня явились новостью.

— Они нашли четыре неизвестно чьих пальца.

То есть отпечатков пальцев они нашли великое множество, в том числе два очень старых, годичной давности, — покойного Хени. Вероника довольно тщательно наводила порядок в доме брата, так что отпечатки чудом сохранились на внутренней стороне обложки одного из кляссеров. Обнаружен один отпечаток Патрика, тоже старый, причём в очень интересном месте, на нижней стороне чайного блюдечка, в кухне.

Естественно, место обнаружения вызвало у девушки подозрения.

— Интересно, что он делал в кухне?

Подошла официантка. Я сделала заказ, очень простой: порция рубленых котлет и порция вареников.

Пока заказ готовился, мы могли свободно поговорить.

— Патрик дал следующие показания: у своих родственников, дяди и тёти, он бывал очень редко. Незадолго до смерти дядюшки заехал к ним, привёз в подарок банку хорошего чая «Эрл Грэй». Считал, нельзя же приезжать с пустыми руками. Цветы дарил, это уж как водится, вёл себя, в общем, как культурный молодой человек. А банку с чаем он в руках держал, не отрицает, что с ней было потом — не знает. После этого он к родичам не заезжал, дело в том, что между их семьями издавна завелись какие-то конфликты, дядя с тёткой неуважительно относились к его, Патрика, матери, а в чем дело — не скажет, это фамильная тайна, и полиции нечего в неё вмешиваться. Конфликт застарелый, к делу не относится.

— О! — вырвалось вдруг у Гражинки.

До сих пор девушка слушала меня так внимательно, что и дышать боялась. Всеми фибрами души впитывала каждое моё слово. Никогда в жизни не было у меня такой благодарной слушательницы. И пусть после этого она ещё станет меня уверять, что парень её совсем не интересует. Ха-ха!

Помолчав, не добавит ли она ещё чего к своему восклицанию, и не дождавшись, я продолжала:

— Ну разумеется, обнаружено множество пальчиков Вероники, а кроме них, отпечатки трех других. Вот они-то и неизвестно чьи, таинственные… Я говорю, разумеется, о кабинете Хенрика, оставляя в стороне множество пальцев, рассеянных по всему дому. А эти, таинственные, обнаружили на дверях со стороны садика и на этом основании сделали вывод, что через ту дверь проник некто чужой, не ты, не Патрик, не соседка слева…

— Слева? — удивилась Гражина.

— Ну, это зависит, откуда смотреть. Если со стороны улицы, то слева. А что?

— А то, что я там ни разу ни одной соседки не видела. Дети были — два раза, один раз был мужчина, а вот соседки ни разу не встречала в доме. Откуда она там взялась?

Пришлось пояснить.

— Эта баба занимается тем, что перешивает старую одежду и ремонтирует её, штопает. Работает на дому и целыми днями сидит у окна в верхней комнате. Впрочем, вечерами тоже.

У неё что-то с ногами, она предпочитает лишний раз не спускаться по лестнице. По этой причине внизу почти не бывает. А наверху у окна у неё оборудовано рабочее место, и швейная машинка под рукой. В окно она пялится не слишком часто, больше работает, но, случается, разок-другой и посмотрит. Это она подтвердила, что ты была в доме в момент убийства, благодаря чему полиция и поверила лживым утверждениям соседа. Когда ты выходила — она не видела. Полиция устроила ей второй допрос, а заодно и пальчики обработала. А кроме того, слушай, таинственный отпечаток пальца был обнаружен ещё и в ванной, на металлической держалке туалетной бумаги. Держалка была какая-то неудобная, соскакивала…

— Точно! — подтвердила Гражинка.

—..и доставляла убийце неприятности. Он мыл руки, вытирал их и нечаянно коснулся этой держалки, оставив на ней отпечаток пальца.

А больше нигде не оставил, ни на раковине, ни на полотенце, полотенцем вообще не воспользовался — начитался детективов, холера! Вот только следы преступления остались.

— Так кто же это был?

— Пока неизвестно. Проверили центральную картотеку отпечатков пальцев всех когда-либо задержанных преступников. Среди них этого отпечатка не было. Значит, полицией не зарегистрированный. Следы на топоре, ты знаешь, были стёрты. Зато оказалось множество отпечатков подошв. Судя по обуви, в тот вечер в кабинет заходило как минимум четверо, если считать тебя…

— И Веронику..

— А вот и нет. Вероника в кабинет брата не входила, значит, гадости тебе кричала, стоя в дверях. Ты разве не обратила на это внимание?

Перестав жевать котлету, Гражинка подумала и кивнула.

— Знаешь, так оно и было. Кричала из коридора, подходила к двери кабинета, останавливалась и снова торопила меня, не стесняясь в выражениях, царствие ей небесное… И все это время была в тапках, только перед самым выходом переобулась в ботинки.

— Ты бы лучше сразу отдала мне мою котлету, не то съешь обе и не заметишь, — попросила я. — И свои вареники забери. А я ещё боялась, что ты лишишься аппетита, придётся тебя силой кормить.

— А я и лишилась, — печально заметила Гражинка. — Не видишь, что ли, ем автоматически, какой уж тут аппетит. И все же Патрик… А его ботинки были там?

— Во всяком случае, тех, что у него на ногах, в доме не обнаружено. Но у него может оказаться запасная пара. И не перебивай, это ещё не все.

Так вот, в общей сложности, как я уже сказала, кроме тебя, там ещё путались три пары мужских ботинок. Они мотались по всему дому и причём в разное время.

С неожиданным сарказмом Гражинка заметила:

— У тебя получаются не следы, а прямо-таки Пунические войны.

— И нечего издеваться, полицейским удалось установить очерёдность топтания каждой пары ботинок. А это было не так-то просто, одни следы накладывались на другие и вообще…

— И что же?

— И следователи пришли к выводу, что старуху пришила первая пара. Остальные явились уже на готовенькое.

— Такие умные следователи? — удивилась Гражина.

— Просто их техник кончает последний курс какого-то вуза, сейчас защищает диплом магистра, а тема диплома как раз микроследы. И парень самозабвенно бросился изучать конкретные микроследы, полагаю, в его заочном дипломе это будет настоящей изюминкой. У них в Болеславце нет даже подходящего оборудования для изучения микроследов, так этот магистрант несколько раз по собственной инициативе мотался в лабораторию своего вуза и сделал, что надо. Ты не представляешь, какая это сила — микроследы! И нам повезло. Благодаря личной заинтересованности техника, может, и не на все сто процентов, но на девяносто с лишним очерёдность приходящих в дом жертвы установлена. Удивляет лишь одно: какая холера их туда привлекла? Неужели все явились за нумизматической коллекцией? Где он её держал?

— Кто?

— Покойный Хеня.

— Что держал? Свои монеты?

— Ну да, те тяжеленные ящики с монетами. Не в кабинете же?

— Понятия не имею, — огорчилась Гражинка. — Я лишь видела, как он показывал кому-то коллекцию, а ящики стояли на полу или на стульях. Он мог их принести откуда угодно — из спальни, из подвала…

— Да, одни ботинки оказались в спальне.

— Послушай, кажется, я все-таки начинаю думать. Вот мне пришло в голову, что после смерти брата всем хозяйством заправляла Вероника, так ведь? Где же она держала ящики?

— Этого ты тоже не знаешь?

— Ну откуда же мне знать? Тогда о монетах я понятия не имела, меня интересовали, с твоей подачи, лишь марки.

— И очень плохо! — укорила я девушку. — Могла бы проявить больше интереса к окружающим тебя предметам. Вероника явно держала ящики где-то спрятанными, раз в кабинете они тебе не попались на глаза. Вот и пришлось несчастному вору мотаться по всему дому в поисках их, перерыть все и устроить настоящий бедлам. Наконец он их нашёл, принялся перекладывать из ящиков, одна монета у него упала и закатилась в щель пола. Потом все они оказались в заброшенном доме, там, где я запуталась в паутине. Три пары ботинок тоже там были, хотя и в другой последовательности. Первые, правда, остались первыми, две же остальные пары поменялись местами. И опять из этого следует, что двое мужчин встретились, а третий исчез с горизонта, они могли его вообще не увидеть.

— А те, что встретились… — начала было Гражинка, но я её перебила.

— Ты права. Вот их-то и надо найти. Да вот до сих пор неизвестно, кто же это был.

Гражина механически жевала последний вареник и при этом интенсивно размышляла. Молодец, девушка явно отрешилась от личных мотивов, загнав их на самое дно души, и обдумывала лишь чисто деловую сторону случившегося.

Теперь я могла бы головой поручиться, что её Патрик, до сих пор и без того личность подозрительная, сейчас вышел на первое место. Значит, по идее девушка должна была размышлять над тем, как его спасти от неминуемого наказания, Если бы не идиотская пряжка, ещё можно было бы что-то сделать, но теперь оставалось лишь сочувствовать парню. И в значительной степени в данный момент ход расследования зависел от Гражинки. Сейчас все естество несчастной представляло собой поле битвы: она могла оставить все как есть, и полиция не вышла бы на главного подозреваемого, или бросить его под гусеницы закона. И себя вместе с ним. Я не сомневалась, что, когда он окажется в тюрьме, она начнёт с того, что обвенчается с ним. А как мне поступить: помочь ей в её безумии или противостоять ему?

— Следы в пустом доме ещё не изучены, — дополнила я своё сообщение. — Полиция знает все о Весе и его доброй мамуле, я сама им об этом рассказала. Однако Веся портит нам все дело, ибо в самый решающий момент занимался не убийством, а «насильственными действиями в отношении гражданки Хани». Возможно, Ханя не очень точно сообщила полиции время и продолжительность насильственных действий, сейчас полиция это уточняет, в том числе и допрашивает Веслава, однако результаты допросов станут мне известны лишь завтра. Не исключено ведь, что, покончив с Ханей, Веся поспешил в дом Вероники и там ещё и хозяйку пришил. В любом случае завтра мы уезжаем, советую ещё сегодня уложить вещи.

Как я и ожидала, Гражинка засомневалась.

— Я… знаешь, пожалуй, я…

— Нет, ты здесь не останешься. Патрик тоже поедет в Варшаву, а если его задержат, тебя все равно к нему не допустят. И в Варшаве ты наверняка больше узнаешь о нем, чем здесь, хотя бы от меня. Кто тебе что скажет? Полиция будет молчать, а местная общественность… О, она наговорит с три короба, но грош цена её информации, опять будут сплошные домыслы. И ничего больше. Если до нашего отъезда Патрик к тебе не явится, можешь оставить ему записку в бюро обслуживания гостиницы.

Бюро обслуживания немного успокоило девушку.

Я же вспомнила, что в хаосе разворачивающихся событий совсем позабыла передать полиции подслушанный разговор двух девиц, глины явно нашли бы в нем много интересного для себя. Однако я тоже как-то устала, и моя активность малость поубавилась. Не хотелось делать никаких лишних шагов. В конце концов, они и сами могут выйти на брата невесты, не так уж и трудно, ну а коли не выйдут, позвоню им из Варшавы, отдохнув немного душевно и физически.

И даже лучше. Перепишу на своём ноутбуке Гражинкину стенографию, они получат более полное изложение.

Патрик так и не появился. Страшно угнетённую Гражинку я пропустила вперёд из опасения, что вдруг взбунтуется, развернёт машину и рванёт обратно в Болеславец. Лучше уж не спускать с неё глаз…

Автоответчик моего телефона сообщил, что некто усиленно разыскивает Гражинку. Звонил три раза, добиваясь от меня сведений о девушке, но о себе ничего не сообщил: ни фамилии, ни номера своего телефона, ни даже времени, когда звонил. Пригрозил, что позвонит ещё сегодня вечером, а я даже не знала, что значит «сегодня». После него звонили другие, так что, возможно, сегодняшний вечер ещё вчера миновал.

Правда, один раз звонившая назвала своё имя — Северина. Мне это ничего не дало. Никакой Северины, кроме Шмаглевской, я не знала, но вряд ли именно знаменитая поэтесса разыскивала Гражинку. Воспоминание о Гражинкином письме властно повелевало мне позаботиться о неизвестной Северине с её нетерпеливым желанием пообщаться с Гражиной. Я принялась названивать Гражинке, но у той все телефоны были заняты. Я чуть было не отправила ей факс, да опомнилась. Не горит.

На автоответчик записался ещё один тип, который, правда, тоже не сообщил фамилии, но представился владельцем филателистического магазина, где я в своё время разыскивала болгарский блок-105. Умный человек, я его сразу вспомнила. Он сообщил номер своего телефона, предупредив, однако, что дома его можно застать или поздно вечером, или рано утром, поэтому я не стала ему немедленно звонить. Все остальные звонки были неинтересные.

Памятуя о решении начать новую жизнь, я сунула в духовку цыплёнка, купленного в магазине у дома, поставила вариться рис и на этом закончила подготовку к торжественному приёму.

Подумав, приготовила ещё салат из креветок со спаржей и лимоном, эти продукты давно валялись в моем холодильнике, и поставила вариться вкрутую три куриных яйца. Откровенно говоря, жратвой я занялась не из идейных соображений, а просто надо было чем-то заняться, умственная же работа пока была для меня недоступна. Я ждала поступления свежей информации к размышлению.

Информация не заставила себя долго ждать.

Цыплёнок и рис уварились, яйца тоже, и даже не лопнули. Я разыскала свечи и накрыла в кухне стол для приёма. В комнате стола не имелось — очень хорошо, а то бы ещё пришлось думать, который из них лучше подойдёт для данного случая.

Информация, которую я ожидала, прибыла в виде очень интересного мужчины в подходящем для меня возрасте. Меня всегда потрясали его способности предугадывать развитие событий. Вот и на сей раз он явился голодным, предвидя наличие пищи у меня в доме, так сказать, не сомневался, что получит еду из моих рук, — ну просто ясновидение какое-то. К такому пиршеству я, ей-богу, его не приучала. Если и случался стакан чая с засохшим сырком, то и это очень редко, да и едой такое не назовёшь.

— Салют ясновидящим! — невероятно радушно встретила я любимого мужчину. — Кажется, цыплёнок удался, но вот к рису требуется соус, а его у меня нет. Откроем бутылку вина, тогда как-нибудь выдержу…

Он закрыл мне рот страстным приветствием, возможно, на расстоянии я кажусь привлекательней. И поинтересовался, что именно я собираюсь выдержать.

— Ужин. Но ты уже узнал что-нибудь новенькое? — на всякий случай поинтересовалась я скороговоркой.

— Узнал и все тебе расскажу. А ты и в самом деле хочешь сначала поесть и только потом выслушать?

— Вовсе не хочу, но должна. Я решила изменить свой характер к лучшему… Ну что за глупая усмешка? Работаю над собой, воспитываю выдержку и уважение к ближнему. И ещё. Цыплёнок у меня получился отличный, а ты можешь его недооценить, если будешь и есть, и рассказывать. И вообще, теперь ты будешь замечать во мне больше достоинств, а запечённый курёнок, несомненно, является таковым.

Он поставил на стол откупоренную бутылку и как-то лукаво взглянул на меня.

— Ты и в самом деле полагаешь, что моя любовь к тебе увеличится из-за вкусного цыплёнка?

— Нет, конечно, — тотчас развеяла я грёзы любимого мужчины. — Если ты, разумеется, в глубине души не дервиш и не пустынник, которым еда в моем доме могла показаться пиром.

Не сомневаюсь, если бы он любил меня из-за цыплят и прочей вкусной еды, давно бы уже сбежал на край света. Вот уж точно, путь к его сердцу я нашла отнюдь не через пищеварительные органы. Не скажу, что кормила его отвратительно, но, скорее, так себе и к тому же — когда было настроение. Да, не кухня была главным элементом моей жизни.

Усаживаясь за стол перед салатом, Януш, явно скромничая, пробормотал:

— Как-то мне не по себе, и опять же все это кажется несколько подозрительным. Мы что же, к креветкам открыли красное вино?

— Красное к цыплёнку. Он получился пикантным, значит, красное подойдёт. А из того, что ты плетёшь, мне становится не по себе, боюсь, после твоего сообщения совсем потеряю аппетит. Поэтому начнём с вина, а значит, с цыплёнка, а салат пока отодвинь в сторону.

Наряду с кулинарными подвигами я успела перенести на ноутбук Гражинкины записи, расшифровав их и упорядочив.

Наконец я сочла нужным переместить конференцию из кухни в комнату, прихватив вино и чай и, разумеется, не подумав о таких глупостях, как уборка или мытьё посуды. Из всех домашних занятий для меня самыми неприятными были именно эти — наводить порядок в кухне и мыть посуду. Вообще, домашняя хозяйка из меня та ещё, это я поняла в самой ранней юности.

— Последние известия! — не дожидаясь расспросов, начал Януш и постучал по моей распечатке Гражинкиной стенографии. — Тебе уже не надо им это показывать. Они сами пришли к выводу, что Веслав Копеч, специалист по металлолому, побывал в двух местах, то есть в доме Фялковских и в том, нежилом. Впрочем, в этом он и сам признался, не слишком скрытничая, ведь у него было железное алиби на момент свершения убийства.

— Ханю насиловал? — неизвестно чему обрадовалась я.

— Что касается насилия, — улыбаясь, возразил Януш, — Веслав твёрдо стоял на том, что Ханя сама его к этому побуждала, он же не хотел обижать даму и подчинился. В том доме они с Ханей были почти до одиннадцати, Вероника же рассталась с жизнью самое позднее в девять тридцать. Очень уж твоя самодеятельность задела амбиции полиции, они в непривычном для них темпе повторили почти все твои действия и вняли твоим… ну, не советам, а так сказать, пожеланиям, намёкам. Они и раньше исследовали содержимое желудка покойной, теперь же отнеслись к этому с особым вниманием. Ещё раз допросили посудомойку, ну, короче, солидно поработали над аспектом последнего ужина пани Вероники. Выяснили, что она его съела…

— Весь? — поразилась я.

— Не понял, что значит весь?

— Слопала все содержимое блюда в один присест?

Януш удивился.

— Разве я так сказал? Часть разложила по двум кастрюлям, они так и стояли в кухне, а остальное съела. Конкретно? Мясо, картошку, почти все овощи, а это был салат из квашеной капусты… А что?

— Ну подлецы! — взвилась я. — Слушай, я твердила им о блюде как заведённая, тыщу раз спрашивала, пустое оно было или нет, а они… о кастрюлях даже и не упомянули. Просто непорядочно! Я с ними поделилась всеми своими открытиями, они же… Заставили меня ломать голову, кто же сожрал ужин, ясно ведь, что Веронике одной было не справиться. Злодеи!

— Похоже, ты очень задрала нос со своими открытиями и без конца это подчёркивала, — безжалостно выложил правду Януш. — Вот они тебя… не очень, так сказать, полюбили. И когда о тебе заходила речь, имя твоё… ты уж извини… произносилось ими без особой нежности.

А он прав. Я то и дело перебивала их, вечно ехидничала, совершенно позабыв, что истинная дама ведёт себя сдержанно, с достоинством, дипломатично давая высказаться сначала собеседнику. Что ж, ещё один урок.

И я поспешила сменить тему.

— Значит, если я правильно поняла, злоумышленник ворвался позже? Она не поймала его на месте преступления?

— Поймала. Он проник в дом раньше и пережидал там. На него она не сразу наткнулась, только после того, как уже поела. Разумеется, все это дедукция, но, судя по следам, именно так оно и было. И этим злоумышленником не был Копеч.

Я о Весе ещё не все сказал. За ним наблюдали целых два свидетеля. Не оба сразу, по очереди.

С улицы за влюблённой парой следила брошенная Завадская, мазохистка какая-то, а с другой стороны в подвальное окно заглядывал великовозрастный балбес, он живёт в соседнем доме.

Балбес, недоглядев, сразу бросился разыскивать корешей, чтобы и те полюбовались. Так что свидетелей было хоть отбавляй. Да и Завадская охотно давала показания. Была убеждена, что поможет обвинить парня в уголовно наказуемых действиях. Копеч отпадает.

— Но он был в доме!

— Был. И похоже, старается вменить в вину Гражинкиному Патрику.

— О боже! В таком случае расскажи мне об этом как можно поподробней, чтобы не осталось и тени сомнения, иначе Гражинка не успокоится.

Януш опять удивился.

— Ты полагаешь, лишь абсолютная уверенность в том, что её возлюбленный — убийца, принесёт ей полное спокойствие?

— Хуже всего неизвестность, — пояснила я. — А главное, она перестанет метаться, не зная, на чем остановиться…

— И остановится на убийце?

— Холера! Вот не везёт девушке!

— Да, жаль её. Ну так что, продолжать?

— Конечно. А с этой неизвестностью она совсем изведётся, — вслух рассуждала я, не слушая Януша.

Зная свою подругу, я уже реально, в красках представила, как та остаётся с человеком, о котором так и не знает ничего определённого — жертва ли он злостного стечения обстоятельств или хладнокровный убийца? И каждый день ждёт: а вдруг ещё чего отколет? А все из-за меня, это ведь я отправила её к Веронике со своим заданием.

Покончить с моими терзаниями мне помог Януш, его ласковые, толковые доводы. На редкость порядочный человек. И как это злодейка судьба послала мне такое сокровище?

— Ладно, успокоилась, пожалуйста, продолжай. Что ещё узнал?

И я вся напряглась, честно сосредоточившись на новой информации. Хватит стенать!

— А ещё вот что! — заторопился Януш, боясь, что моей твёрдости надолго не хватит — Эта невеста, как её, Марлена, напрасно явилась в комендатуру с жалобой. Я хочу сказать, что она себе же навредила. Следственные власти заинтересовались её братом. Этот брат часто бывал в старом домике. Где он находился в момент убийства — до сих пор неизвестно, вернее всего, как раз в доме Вероники. Водку с Весем они пили, и брат намерен все свалить на водку, вот и прикрывается тем, что находился «в состоянии алкогольного опьянения и ничего не помнит», хотя после пьянки прошло уже много времени, слон бы протрезвел. Итак, если подвести итог: постой, я забыл тебе сказать, а должен был с этого начать. Тщательное исследование оставленных в доме Вероники следов и живая заинтересованность в выявлении всех обстоятельств техника-магистранта дали потрясающий результат: выяснилось, что в доме перебывало не три, а четыре пары ботинок! Гражинку я не считаю. В дом заходили Копеч, Марленкин брат, причём брат раньше, ибо следы Копеча иногда накрывали отпечатки его подошвы..

— Брата как зовут? Мне легче будет разобраться.

— Антоний Габрысь. Он проходил в спальню, и, вероятней всего, именно он перевернул там все вверх ногами, но поди докажи теперь.

— Что докажи? Что был в спальне или что устроил там бардак?

— Бардак.

— Ну а Патрик?

— Время пребывания Патрика в доме Вероники так и не удалось установить. Этого человека никто не заметил, никто не затоптал его следы. В принципе ему можно приписать все четыре места. Ну а перед двумя названными выше был ещё и четвёртый. Пока, к сожалению, его не удалось идентифицировать. Я чувствовала, что совсем запуталась во всех этих следах и показаниях свидетелей.

И попыталась разобраться. У меня получилось, что оставшийся неизвестным мужчина был первым, за ним следующий по очереди был брат невесты Антоний Габрысь, а последний — Веслав Копеч. Патрика можно было сунуть в любой промежуток времени между ними. Затем все они, в том же порядке, устремились в заброшенный домик, где потеряли монету и пряжку от брюк. Судя по всему, в это время Вероника была уже убита, значит, убил её первый, тот, который не идентифицирован, как они выражаются. Или Патрик. У Патрика был самый простой мотив совершить убийство: в случае смерти владелицы дома и имущества все это переходило к нему как наследнику.

— Целая процессия убийц, — недовольно пробурчала я. — Есть отпечатки пальцев и следы ботинок — надо было поприжать их!

— Прижимают, — успокоил меня Януш. — Со вчерашнего дня они начали действовать в таком темпе, что даже я удивился. Суди сама. После вчерашнего разговора с тобой в их распоряжении были вечер, одна ночь и один день, сегодняшний. Информацию мне сообщали по мере поступления. Закончилось все сегодняшним вечером, моим приходом к тебе. Что было потом — не знаю. Обещали прислать мне по факсу отпечатки всех следов. Возможно, сегодня ночью кто-либо из подозреваемых в чем-нибудь признается.

— А что говорит Патрик?

— Пока ничего. Его оставили на закуску, как самого подозреваемого.

— Ну спасибо, порадовал. А обысков в их домах ещё не производили? Ведь где-то же должна быть целая куча нумизматических упаковок с монетами. Или одни упаковки, я говорю о подносиках, монеты могли куда-нибудь ссыпать отдельно и хорошенько припрятать.

— Обыски производятся. Ещё не закончили. Убеждён, что ничего не найдут, времени прошло слишком много, почти полторы недели, достаточно, чтобы ликвидировать и вещдоки, и микроследы. Но знаешь, что-то там у них такое произошло…

— У кого?

— Ну, между этими подозреваемыми. Каждый лжёт как может, и каждый чего-то боится. Это чувствуется. Во всяком случае, я это ясно чувствую, когда знакомлюсь с их показаниями. Очень похоже, что все они кого-то боятся. А может, и друг друга…

— Ох, чует моё сердце, из-за всех этих сложностей ускользнёт от меня болгарский блочек, — вздохнула я. И тут вспомнила о телефоне человека из магазина.

Взглянула на часы — ещё не очень поздно, в приличный дом можно позвонить. И я схватилась за телефонную трубку.

— О, как хорошо, что пани объявилась, — обрадовался Тот Пан. — Я помню: пани разыскивает болгарский блочек. Так представьте себе, умер филателист, у которого, по моим сведениям, имелся этот блок. Пока там какие-то сложности, должно быть, формальности с передачей наследства, но я надеюсь, блок можно будет приобрести. Пани желает, чтобы я это сделал?

Дело в том, что коллекционер проживал не в Варшаве.

— Случаем, не в Болеславце? — медовым голосом поинтересовалась я.

— В Болеславце. Откуда вы узнали?

— Я только сегодня оттуда вернулась. А сложности и в самом деле имеются, ведь блочек оказался под арестом полиции.

— Что вы говорите! — огорчился Тот Пан. — Почему же под арестом? Он ведь не был украден, это я точно знаю. Что там произошло?

— Убили сестру коллекционера, так что там теперь все стало подозрительным. Долго рассказывать, но я слежу за развитием событий и прошу вас считать мой заказ в силе.

Тот Пан, очень огорчённый, попытался выудить из меня хоть какие-нибудь подробности болеславецкой драмы, но Януш сурово помотал головой, так что я ограничилась лишь сообщением того, о чем знал весь Болеславец. И попрощалась.

Потом я позвонила Гражинке. У той по-прежнему были отключены все телефоны, поэтому я записала на автоответчик просьбу позвонить мне завтра утром. На всякий случай сообщила, что есть новости и не все из них приятные.

И на этом закончился столь богатый событиями день.

Жутко взволнованная Гражинка прибежала ко мне около полудня, не предупредив о своём приходе. Если быть точной, она позвонила уже снизу с сообщением, что прибыла, поскольку увидела на стоянке мою машину.

Я с утра пыталась заняться работой на компьютере, отодвинув на потом все домашние занятия: уборку квартиры, стирку, мытьё посуды.

Даже дорожные чемоданы оставила нераспакованными. Приход Гражинки обрадовал меня вдвойне, ибо работа не клеилась. Девушка ворвалась как молния и чуть ли не со слезами на глазах.

— Ты уж извини, — ещё с порога начала она, вся дрожа. — Я и представить не могла, что она такое отколет. Обещаю тебе, это больше никогда не повторится. Я тут ни при чем, это все она.

Я ничего не понимала.

— Кто она? И что не повторится?

Неужели Гражина говорит о Патрике и её извинения связаны с тем, что она мне все наврала, а на самом деле вовсе его не любит. Но кто она?

— Да тётка моя!

— Какая тётка и что она мне сделала?

— Как что? Тысячу раз звонила тебе, причём в самое разное время дня, в том числе и ранним утром, а ты этого не выносишь. Я знаю, она ненормальная, но твой телефон я ей не давала. Клянусь! Хотя и без того его все знают. А тётка моя запросто может позвонить и папе римскому, ей ничего не стоит, если требуется меня разыскать.

Я затащила её в комнату, захлопнула входную дверь и попыталась усадить девушку в кресло.

— Успокойся! И не устраивай утренние концерты. Ничего я о твоей тётке не знаю, как и о тысяче её звонков мне. Тем более что все эти дни меня не было дома. Ничего страшного не случилось, и нечего так переживать.

— А вот и случилось! — упорствовала Гражинка. — Она вечно откалывает мне такие номера. Ну и что такого, если иногда я исчезаю из поля её зрения? Я человек взрослый и самостоятельный, пусть она даже родная тётка. Имею право!

— Имеешь, имеешь, — успокоила я её. — К тому же закон не предусматривает наказания за то, что человек иногда исчезает из поля зрения своих родичей, разве что она у тебя парализованная и целиком зависит от родной племянницы…

— Какая там парализованная — здоровье лучше моего. А специальность у неё — позавидовать можно. Она искусная мастерица, своими руками изготовляет ковры и покрывала. И у неё нет никогда проблем с их сбытом, в отличие от людей, занимающихся, скажем, писанием книг… Но без меня не может и шага ступить.

— Не понимаю…

— Она настоящий мастер в плетении и вышивании ковров, паласов и прочих гобеленов, но во всем, что касается формальностей, — совершенно беспомощна. Она даже не знает, как платятся налоги!

Откровенно говоря, я тоже не знала, но сейчас не тот случай, чтобы признаваться в этом и оправдывать тётку.

— Так это именно та холерная баба, которая разыскивала тебя и сто раз записалась на мой автоответчик? И не сообщила ни кто она, ни куда ей звонить?

— Ну да! — простонала Гражина. — Именно тётка. Договорились, что я ей позвоню, как только вернусь из Дрездена, а меня нет и нет. Вот она и запаниковала. Я же, естественно, ей не говорю обо всех неприятностях в Болеславце, иначе мне конец, замучает поучениями и наставлениями. И сразу бросится мне помогать, а это страшнее всего. Её помощи мне уже не выдержать.

Я подумала, что и неприятных известий из Болеславца, которые вчера я узнала от Януша, ей, пожалуй, тоже не выдержать, поэтому решила не форсировать событий. Для начала предложила чего-нибудь выпить. Гражина попросила кофе.

За чашечкой кофе я и передала ей как можно деликатнее новости из Болеславца.

— В данный момент там наверняка узнали ещё что-нибудь, — торопливо добавила я, — но Януш сообщит нам об этом лишь по возвращении домой. Утешает мысль, что у твоего Патрика масса конкурентов. Там выявился какой-то первый…

— Не верю я ни в какого первого, — угрюмо проговорила Гражина. — Лучше уж заранее настроиться на то, что виной всему Патрик, такое уж моё счастье. Может, он вообще по профессии вор, взломщик и убийца, что ж теперь поделаешь…

— Ну что ты плетёшь?

— А тогда почему он так подозрительно о себе молчит?!

Вот интересно, как же тогда вообще выглядят их свидания? Патрик молчит, но и Гражинка не бог весть какая разговорчивая. Уж мне ли не знать! Ведь того же Патрика я буквально вытащила из неё клещами, сама она даже мне ничего бы о нем не сказала. Да и сказала лишь потому, что я по уши сидела в расследовании преступления и знала о случившемся гораздо больше самой Гражинки. Она просто вынуждена была рассказать мне о своём хахале, если хотела, чтобы я помогла как-то распутать это дело.

—..Молчит, молчит… — проговорила я задумчиво. — А когда выпьет, тоже молчит?

— Мне ещё не доводилось видеть его пьяным, — призналась Гражинка. — Ну, немного выпив вина, малость оживлялся.

— И что делал?

— Тогда его тянуло делать две вещи: или танцевать со мной, или громить трамвайные остановки.

Я встревожилась.

— И что, уже разгромил какую-нибудь?

— Пока нет, но проявляет к этому явную склонность. Как-то мы поехали за город — нам предоставили возможность пожить недельку в пустом доме лесника, — так он разобрал загородку для диких кабанов, после того как порядочно выпил. То есть от диких кабанов. Я пыталась его удержать, а он знай твердил, что бедные животные тоже имеют право пользоваться полной свободой. Эти бедные животные изрыли и истоптали нашему благодетелю леснику всю морковку.

A он симпатичный, этот Патрик. Мне тоже очень не хотелось видеть в нем преступника.

И тут в голове мелькнула мысль, которой я вчера не придала значения. Собиралась вечером поговорить об этом с Янушем, но почему-то не вспомнила. Хотя понятно почему. После второй бутылки вина создалась атмосфера, совсем неблагоприятная для рассуждений на темы расследования. Не стоит сейчас признаваться в этом девушке, впрочем, о личном вообще не имеет смысла вспоминать, когда остались незатронутыми столь важные темы.

— Знаешь, я тебе так и не сказала, но ведь в твоих стенографических записях упоминается ещё одна личность, причастная к происшедшему в доме Вероники, — как можно спокойнее начала я. — Когда зашла речь о брате невесты, девицы заговорили о каком-то Кубе, да сразу же свернули на другое. Жаль, что следствие не уделило внимания этому человеку.

— Ты веришь в конопатого Кубу? — огорчилась Гражинка. — Я не верю, мало ли ещё о ком они могли упомянуть, не все же причастны к убийству. А Патрик так стоически молчит… Правда, как-то разговорились: он мне о своих родителях рассказывал и даже их фотографии показывал, но они уже умерли. Мне неизвестно, где он жил в детстве, то есть откуда он вообще появился в Варшаве. Друзей его я тоже не знаю, хотя он иногда здоровается с кем-то в ресторане, на дискотеке… А в театре взял да заснул.

— На чем?

— На Гомбровиче.

— Авангарда, значит, не любит, а ведь модная вещь. Ну что ты так переживаешь? Я как-то заснула на кинофильме о Горьком, а моя мать и вовсе на «Крышах Парижа». Все это мелочи, не отвлекайся.

Гражинка продолжила в глубокой задумчивости;

— И теперь я не знаю, что делать. Нельзя бросить человека в несчастье…

О! Правильно я рассудила. Как пить дать обвенчается со своим Патриком в тюремном костёле.

— …А он убил старую женщину! Ради денег. К тому же собственную тётку.

— Тётку?

— Ну не тётку, так двоюродную бабку.

— Постой-ка, ты все же что-то знаешь о нем. Итак, он двоюродный внук Фялковских, сын их племянницы… Раньше все говорили, что наследник — племянник, а оказывается, сын племянницы.

— Этой племянницы никто в глаза не видел, даже бабуля Мадзи о ней понятия не имеет. Она никогда не бывала в Болеславце.

— А где бывала?

— Вот именно! — почему-то обрадовалась Гражинка. — Нигде не бывала! Никто её не знает, а он молчит.

Огорчительно такое слышать. Боюсь, следственные органы вряд ли сумеют преодолеть его молчание и заставят заговорить, во всяком случае, если это и произойдёт, то очень нескоро. И почему они оставили его допрос на самый конец? Что ж, тем более следует нацелить полицию на таинственного Кубу.

Поймав Януша в Болеславце по сотовому, я передала ему все, что знала о Кубе, и посоветовала как-то направить следствие по стопам этого веснушчатого кореша брата невесты. Януша не надо было предупреждать, чтобы действовал дипломатично, а не нахально пер, как я. Он лучше меня такие дела проделывает. В ответ Януш коротко бросил, что процесс пошёл. Не знаю почему, но я эти слова пропустила мимо ушей, не придав им значения.

Вскоре позвонил Тот Пан. Гражинка успела приготовить себе второй кофе и стала собирать канцелярские принадлежности, готовясь засесть за компьютер, так что я могла целиком заняться разговором. Нового я от него ничего не узнала. Он лишь повторил, что, поскольку у болеславецкого коллекционера были интересные экземпляры марок, а там случилась какая-то афёра (так он выразился), не могли бы мы встретиться и поговорить? Может, в каком-нибудь магазине или ещё где…

При слове «афёра» я насторожилась, как боевой конь при звуках воинской трубы.

— Какая афёра? Вообще-то я жутко занята… Неужели блочек…

— Афёра не филателистическая.

— Я полагаю, что марки покойного мне известны, раз я лично была в Болеславце. Во всяком случае, болгарский блок видела собственными глазами. Так какая же афёра?

— Думаю, нумизматическая. Видите ли, этот коллекционер интересовался и монетами, но не афишировал себя, тихо сидел, как мышь под метлой. Монеты он не любил продавать. А теперь, похоже, их украли.

— Украли.

— Потому-то мне и хотелось бы встретиться с пани.

Тут и мне захотелось с ним встретиться.

Я предложила магазин на улице Хожей, там совсем близко, на Кручей, есть очень уютный бар, где можно посидеть. Мне никогда не нравилось разговаривать стоя, с молодости не любила и не умела, не понимала людей, которые любят вести разговоры во время прогулок, тогда все умственные и физические силы человек вкладывает в ноги. А вот сидя в уютном кафе, в мягком кресле, за чашкой кофе или бокалом пива, — совсем другое дело. Можно и подумать, и поговорить.

Мы условились встретиться через час.

В магазине я сразу узнала Того Пана — запомнила, значит, его внешность, а то немного сомневалась. Витрины с марками и прочими коллекциями сейчас меня не занимали, я лишь рысцой пробежалась вдоль них и предложила своему спутнику перебраться на сидячие места.

Поскольку он явился лишь для встречи со мной, то не стал возражать.

— Пан Фялковский умер уже больше года назад, — сообщила я собеседнику, попивая кофе. — Та неприятность, о которой пан упомянул, произошла ещё до его смерти?

— Незадолго до неё. А потом месяца через два он и умер, — вздохнул Тот Пан. — И вообще мне неприятно говорить об этом, поскольку в деле замешаны некоторые знакомые мне особы, само же дело до того запутанное и туманное, что и не знаю, как о нем толком рассказать.

— Ничего, вы рассказывайте, а уж моя проблема разобраться во всем запутанном и туманном. Возможно, оно как-то связано с последними событиями.

— Возможно. А что же там произошло сейчас?

— Обещаю вам обо всем рассказать, но давайте придерживаться хронологии, — уклонилась я от ответа. — Сначала афёра.

— Говорю же вам, что дело туманное: вроде бы произошла кража, а может, и просто пропажа. Кто-то потерял монету, но какую! Брактеат Яксы с Копаницы!

Ну вот, пожалуйста! Этот брактеат преследует меня, как угрызения совести.

Собеседник попытался продолжить рассказ, и это не очень у него получилось. Сплошной сумбур.

— Он был у пана Фялковского. То есть сначала у него этой монеты не было, потом она появилась, а потом уже не стало. Во всяком случае, это он говорил, что не стало, а там кто его знает, может, и была. Ходили слухи, что брактеат кто-то украл, а пан Фялковский купил краденое, так и не удивительно, что не признавался, но вот почему отрицал пропажу монеты её бывший владелец — не понятно. А потом пан Фялковский умер, осталась какая-то его родственница, а с ней никто не мог договориться.

— Это была его сестра, — не знаю зачем, сообщила я.

— Сестра? А я думал — жена. Очень странно.

Сестра…

— Почему же странно? — удивилась я.

— Потому что в принципе жены не разбираются в коллекциях мужей. И очень не любят, когда мужья вообще заводят коллекции, тратят на них и время, и деньги. Сестры обычно более снисходительны. А эта — ну прямо пень.

Я решила промолчать и не вдаваться в дискуссию о Веронике. Мне вдруг вспомнился Юзеф Петшак, который так горячо отрицал наличие у него брактеата Яксы из Копаницы, и теперь уже не сомневалась, что монету видела именно у него.

— А этот брактеат, случайно, не у Петшака ли пропал? — задала я вопрос в лоб. Вот, опять забыла о необходимости быть тактичной и сдержанной.

— Так вы слышали о нем? — обрадовался Тот Пан. — Да, именно у него. Впрочем, не исключено, что он сам его потерял, поэтому, учтите, я вам ничего не говорил, пусть это останется между нами.

— Нет, вы не говорили, это я сказала. Я вообще часто говорю ерунду всякую.

— Ага, так что же в Болеславце произошло?

Молодец, сообразил, что раз я часто плету всякую ерунду, то и о происшествиях в Болеславце ему проболтаюсь. Теперь надо себя контролировать, не говорить все как есть, а только часть, раз уж вообще пообещала ему рассказать.

Ну, я и рассказала о смерти Вероники и о пропаже всей нумизматической коллекции пана Хенрика. Полиция ведёт расследование, подозревает нескольких мужчин, окончательный результат расследования мне неизвестен.

А пан, случайно, не знает, какая именно коллекция была у Фялковского? И, перестав выбалтывать тайны следствия, я сама перешла к расспросам. Пояснила, что очень важно знать, какие именно монеты собирал пан Хенрик. Ведь вор может начать распродавать похищенное — вот на этом его и заловят. Особенно если это будут редкие монеты.

— И спецификации полиция не нашла?

— Насколько мне известно — нет.

— А должна быть, — укоризненно заметил Тот Пан.

Интересно, к кому у него претензии? К полиции, которая не обнаружила спецификации, то есть перечня марок коллекции, или к вору, который украл её вместе с коллекцией.

— А марки? — поинтересовался Тот Пан.

— Марки уцелели. Лежали на полке, на самом виду, но в старых кляссерах и не привлекли внимания похитителей, — пояснила я. — И слава богу, иначе я бы тоже могла оказаться в числе подозреваемых, ведь я интересовалась марками.

— Нехорошо, нехорошо, — задумчиво проговорил Тот Пан. — Что там у Фялковского было, толком никто из нас не знал. Ходили слухи, что были тетрадрахма Лизимаха, золотой солид, динарий Кривоустого, золотой дукат Локетка, кажется, и динарии эпохи первых Пястов, ещё какие-то ценные римские монеты. Но все это на уровне сплетён, а сплетни обычно представляют действительность в преувеличенном виде.

Точно, однако, никто не знал, так что, если вор и станет продавать, вряд ли это может служить доказательством кражи.

Жаль. А я уж было понадеялась, что Тот Пан все знает, тогда можно было бы устроить засаду на аукционах…

— Вот совершенно точно я могу ручаться лишь за полный комплект польских межвоенных монет, — произнёс вдруг Тот Пан. — Знаю потому, что пан Фялковский как-то попросил меня достать для него два гроша 1924 года и сказал, что лишь их не хватает до полного комплекта. Было это года четыре назад.

— Так вы знали пана Хенрика лично?

— Нет, по цепочке дошло, как обычно бывает между нумизматами. Я раздобыл монету, а Фялковскому её должен был доставить какой-то родственник, кузен или племянник, словом, молодой человек…

— Постойте, — вдруг спохватилась я. — Пан Хенрик незадолго до своей смерти показывал свою нумизматическую коллекцию какому-то человеку. Причём всю, а не отдельные монеты.

— А пани откуда это известно? — вскинулся Тот Пан.

— Случайно узнала. Одна знакомая видела своими глазами. Особа совершенно посторонняя, не коллекционерка. К сожалению, видела не вблизи, а на некотором расстоянии.

— Надо же! Видела всю коллекцию! Жаль, что на расстоянии, значит, отдельные монеты могла и не разглядеть?

— Разумеется. И того, кому монеты показывал пан Хенрик, видела лишь со спины. Возможно, вы можете предположить, кто бы это мог быть? Не старик, но и не очень молодой, мужчина средних лет, не лысый, не седой, не рыжий, не очень толстый, но и не худой…

— Вот такой… никакой — хуже всего, — озабоченно заметил мой собеседник. — Середнячок, как его опишешь?

Эх, Гражинка! Могла бы внимательней рассмотреть этого середнячка, а вдруг у него были какие-то особые приметы? Да и неизвестный тоже хорош, мог бы хоть бороду отпустить или на палку опираться.

Не хотелось отказываться от блеснувшей вдруг надежды, и я, по своему обыкновению, вцепилась в собеседника.

— А может, попробуем путём исключения?

Давайте из всех знакомых вам коллекционеров исключим толстых, лысых, кривобоких, бородатых…

— И пани уверена, что тогда мы выйдем на убийцу и похитителя коллекции? — с некоторой долей сарказма поинтересовался Тот Пан.

Он прав, вряд ли таким путём вычислишь преступника. А жаль, этот человек видел всю коллекцию и мог запомнить по крайней мере самые ценные экспонаты. Единственный человек, который знал, что у Фялковского было в его нумизматической коллекции, и мог бы поделиться своими знаниями с нами.

Наверное, я, по обыкновению, думала вслух, потому что Тот Пан возразил:

— Если он действительно единственный — ни за что не признается. Особенно теперь, после кражи. Однако кое-что пани рассудила верно, и я постараюсь припомнить, что и от кого слышал о монетах Фялковского. Может, кто-то узнал о них именно от вашего таинственного незнакомца…

— Пан рассудил ещё вернее! — с жаром подхватила я. — Ведь у вас же постоянные встречи с коллекционерами, постоянные контакты, в этой среде вы как рыба в воде. Порасспрашивайте, понаблюдайте, послушайте… Признаюсь вам откровенно, я лично очень заинтересована в раскрытии этого дела.

Как правильно я поступила, не рассказав полиции в Болеславце о Том Пане, а ведь уже собиралась, да опять вовремя вспомнила письмо Гражинки и не захотела человеку жизнь портить. Оставила ему свободу действий, его никто ни в чем не подозревает, а теперь, глядишь, и мне от этого будет польза. Вот награда за благопристойное поведение!

На прощанье мы так и договорились: он будет разузнавать и расспрашивать, я же со своей стороны обязуюсь поставлять ему информацию о ходе следствия.

Мне позвонила Анита.

— Что происходит? Гражинка пребывает в таком удручённом настроении, как будто знает об ошибке с её письмами. И потом, мне кажется, что у неё какие-то неприятности с её новым хахалем. Как ты считаешь?

— А ты его знаешь?

— Очень мало. Больше слышала о нем. И склонна была его одобрить.

— Знаешь, на меня поначалу он тоже произвёл хорошее впечатление, но оказывается, что мы обе ошибались. И теперь, боюсь, придётся вытаскивать девчонку из депрессии. Хотя остаётся надежда, что все не так страшно. Знаешь ведь, какая я прирождённая оптимистка, пусть даже в данном случае для оптимизма нет никаких оснований.

— Так что же с ним такое? Отмочил какой-нибудь номер?

— Трудно сказать. И я пока воздержусь от конкретных обвинений в его адрес.

— О боже, ну не везёт девке! Может, ей подсунуть кого-нибудь другого?

— А у тебя есть подходящая кандидатура? У меня нет.

— Найдётся. Тридцать с небольшим, недавно развёлся. Бездетный, раздражённый и в полной депрессии…

— Ну знаешь! — возмутилась я. — Ей ещё и его вытаскивать из ямы? Нам бы её в нормальное состояние привести. А какие у твоего кандидата в мужья достоинства?

— Божественно хорош, ну прямо Грегори Пёк, жутко культурный, интеллектуал и эрудит, работает на телевидении…

— Последнее никак к достоинствам не отнесёшь.

— Да ты дослушай, он заведует производством нормальных фильмов. Женой его была форменная идиотка, гусыня с большими претензиями, мечтала стать знаменитой артисткой при полном отсутствии таланта и не давала ему покоя, требуя, чтобы муж воспользовался своим влиянием и дал главную роль в фильме. А на всякий случай она завела шашни с парой режиссёров и ни в чем им не отказывала. Правда, смазливая, но начисто лишённая и моральных устоев, и просто даже зачатков культуры. Полная противоположность нашей Гражинке. Он бы бросился к Гражине, как жаждущий в пустыне к колодцу с чистой водой. Так сказать, припал…

— Только вот не уверена, как колодец на него отреагирует.

— А нечего ей выкаблучиваться, парень — огонь. Однако если она заартачится, можно и другого ей подыскать. Очень похож на Мела Гибсона, только помоложе, не знаю, правда, не покажется ли он нашей принцессе слишком молодым? Зато весёлый, заводной, немного легкомысленный, но, я полагаю, Гражинке немного легкомыслия — только на пользу. Что скажешь?

— Покажем ей обоих, — без особой надежды решила я. Ведь знала, что несчастье с Патриком Гражинку будет долго мучить.

— Встречу устрою я, — загорелась Анита. — А ты её как-нибудь подипломатичнее доставишь на презентацию. О, холера! У меня вышло время. Вскоре позвоню ещё. Привет!

Положив телефонную трубку, я глубоко задумалась. Кроме Гражинки, в голове торчал ещё и болгарский блочек. Кому он теперь достанется, в чьи руки попадёт? Законный наследник, будучи преступником, не может наследовать коллекцию. Эх, Патрик, Патрик, к кому теперь мне обращаться?

С нетерпением ожидала я возвращения Януша из Болеславца, очень хотелось знать о том, как в действительности обстояло дело с Веславом. Что он знал, что видел, как оказался на месте преступления? А был он там совершенно точно и прихватил железные ящики из-под монет.

Следов оставил прорву, так что его присутствие на месте преступления сомнений не вызывает.

К тому же знал брата невесты, а может, знал и конопатого Кубу? И как вообще обстоит дело с Кубой? Добрались до него или ещё нет?

В столь взвинченном настроении я не могла работать творчески, поэтому занялась кулинарией. Приготовила приличную еду. В конце концов, когда имеешь дело с мужчиной, от которого ждёшь определённых услуг — я имею в виду информацию с места событий, только лишь, а вы что подумали? — так вот, обыкновенная порядочность обязывает как следует покормить такого мужчину.

Оказалось, он заслуживал не просто хорошую еду, а нечто особенное, поскольку вместе с информацией привёз мне ксерокопию снимка с отличными отпечатками пальчиков и подошв. Привёз также копии протоколов пяти подозреваемых. Первым я схватила показания Веслава.

В любовных шашнях с глупой Ханей Веслав признавался охотно, лишь категорически не соглашался, когда это называли насилием. Какое, к черту, насилие, если девка сама ему на шею вешалась? И не очень-то она ему нравилась, но раз уж сама в руки лезет, как не попользоваться?

Опять же, невежливо по отношению к даме. А то, что потом она молола всякую чушь, так он даже и не слушал, у него были дела поважнее.

Вот именно, какие дела?

И как Веслав ни крутил, как ни старался запутать следствие кучей ничего не значащих фактов, вынужден был наконец признаться: он должен был заняться своим делом, работа, она, знаете ли, не волк. А сбором металлолома он уже много лет занимается — надо же как-то жить. Так вот, дошли до него слухи, что Фялковская собирается наводить в доме порядок и при этом выбросить какие-то ненужные ей железяки, которые её покойный братец насобирал. А в наше время сами знаете, как плохо с металлом, каждая железка на счёту и к тому же — живые деньги. Вот он и пошёл поглядеть, так ли оно на самом деле. Нет, бабу не спрашивал, в дом к ней не входил, просто пооколачивался поблизости.

И сразу отправился к пустому дому… как его… Баранека, ну того инвалида, что который год по санаториям прохлаждается, а дом его стоит пустой и ветшает. Говорят, дочка этого Баранека в Америке в золоте купается, вот и откупилась от отца, зачем ей немощный инвалид, когда можно заплатить, чтобы пристроить его то ли в больницу, то ли в пансионат. Говорят, старик по ней скучает, а той хоть бы что, лахудре, вот какие дочери пошли…

Весек, судя по всему, долго ещё собирался распространяться о непутёвой дочери старика Баранека и вообще о бабах, да и временах, которые им, беспутным, благоприятствуют, но его быстро и решительно оторвали от посторонней темы и велели говорить по существу дела. Неохотно вернулся Весек к железякам в пустом доме, где и в самом деле лежали какие-то железные ящики. А вообще он в том доме сделал уже давно такой… как бы лучше сказать… ну, склад, что ли, временный, чтобы там хранить собранное, а уже потом в скупку отвозить. А что, может, лучше с каждой подковой таскаться в скупку? От подковы тоже пришлось отрывать Веслава чуть ли не силой, пока тот очень неохотно признался, что да, держал в этом домишке железные ящики несколько дней, потому что в округе только и говорили об убийстве Вероники и ограблении её дома, так он не дурак, чтобы высовываться с её вещами.

Тут подозреваемого информировали, что как в доме Вероники, так и в домишке инвалида обнаружено множество его, Копеча, пальчиков и следов его ботинок. И не будет ли он любезен объяснить следствию, отчего все эти следы путались на месте преступления?

— Быть того не может! — решительно отрёкся Веслав Копеч. — Я специально за этим следил…

Прикусил язык, да поздно. Почесал затылок парень и принялся припоминать давнюю историю, когда он за чем-то приходил в дом Фялковских. Она, пани Вероника то есть, тогда тоже выбрасывала ненужные металлические предметы… Но тут прокурор, лично принимавший участие в допросе Веслава, потерял терпение. Строго и внушительно он призвал парня к порядку и велел говорить правду и только правду. У следствия в руках неопровержимые факты — отпечатки его, Весиных, следов. И пусть до него, Веслава Копеча, дойдёт наконец, что дело очень серьёзное, ведь в доме совершено убийство. Тут Веся, не будь дураком, ляпнул прокурору, что убийства они ему не пришьют, ведь как раз в тот момент, насколько ему известно, когда убивец тесаком или топором крушил несчастную Веронику, он, Веслав, как это отлично известно следствию, занимался совсем в другом месте совсем другим делом, а именно… забавлялся с Ханей.

И нечего ему тут вменять, не позволит!

Ну и не позволил, характер у парня был твёрдый.

Известие о том, что в доме совершена кража, абсолютно никакого не произвело на парня впечатления. Кража и кража, а он тут при чем? Лично он ничего не украл, железные ящики обнаружил в пустом домишке. Как они там оказались? А это уж пусть коханая полиция дознается — её обязанность, не его. Он лишь воспользовался случаем, а за это никакая статья не грозит.

Полиция ещё раз поприжала свидетеля, тот ещё раз подумал и выдал новую версию. Ладно, так уж и быть, признается, входил он в дом Фялковских в тот день, вошёл через заднюю дверь, она не была заперта. Нет, не станет вешать глинам лапшу на уши, что причиной явилось желание побеседовать с хозяйкой или забота о её здоровье, просто из любопытства зашёл. Увидел, что там делается, и в темпе смылся. Куда, куда — в тот домишко побежал, чтобы посидеть в тишине и успокоиться. И подумать.

— А что там делалось?

— А ничего хорошего. Пани Вероника лежала как-то очень неудобно на пороге кабинета своего покойного брата. Точнее? Ноги были в кабинете, а голова в прихожей. И уже видно было — ничем ей не помочь.

И что же, он через труп перелез, чтобы своё любопытство удовлетворить?

Зачем через труп? Он бочком, бочком просочился. Места хватило. И нечего ему приписывать ещё и надругательство над трупом. Не выйдет, потому как он по стеночке прошёл, трупа и не коснулся.

А что он ещё видел в доме, кроме трупа хозяйки? Раз любопытство погнало его в этот дом.

Тут Веслав наверняка горько пожалел, что сболтнул про любопытство. Раз любопытство, значит, должен был все там осмотреть. Уж лучше бы сказал, что беспокоился за судьбу хозяйки и теперь, как увидел её в столь ужасном состоянии, закрыв глаза, кинулся без памяти вон.

Так нет же, выдумал любопытство, а раз так, не может сказать, что бежал без памяти и ничего больше в доме не заметил. Будучи парнем неглупым, понимал, что с полицией шутки плохи, а если станет слишком крутить да винтить, ему же хуже будет. Пробовал, но не дают легавые мозги им запудрить, так что врать надо с умом.

Поэтому Веслав очень неохотно признался, что хотел посмотреть, там ли ещё железные ящики. Нигде их не увидел, а искать не стал. Нет, это не он перевернул все в доме вверх ногами.

А откуда ему вообще стало известно, что в доме имелись железные ящики?

Протокол допроса начисто переписывала какая-то умная и сообразительная сотрудница полиции, видимо, работа для неё привычная, и, похоже, она и прежде позволяла себе делать собственные замечания на полях чернового экземпляра, а потом их переносила на чистовой.

Эти замечания показались мне чрезвычайно ценными. Так вот, в данном конкретном месте протокола на полях рукою переписчицы было добавлено: «Веслав явно смешался и было заметно, что усиленно думает, какой дать ответ».

Ответил наконец, что не помнит. Кто-то об этом говорил, а кто и где — не помнит, хоть режь его. И вот ещё что. Когда Вероника год назад продавала какую-то мебель, то позвала знакомых и соседей, самой ведь ей шкафов не вынести. Тогда и он, Веслав, вызвался помочь женщине, уж очень хотелось посмотреть, так ли в доме много железа, как болтали. И именно тогда ему удалось приметить изрядное количество всяких штучек из металла, украшавших комод и полки.

Ага, вот теперь вспомнил. Именно тогда кто-то сказал, что в доме ещё и железные ящики есть, только она пока их не продаёт и не выбрасывает.

Ну ладно, с ящиками он как-то справился, но прокурор продолжал допрос. И тут он попросил пана Копеча быть особенно точным, отвечая на вопрос: что ещё или кого ещё он видел в доме покойной в день её гибели?

Что касается кого, то он, Веслав, никого там не видел, а вот что… Разгром там царил жуткий, все перевёрнуто, вещи выброшены из шкафов и с полок. Впрочем, подробностей он не заметил.

— И никого поблизости не встретил? Никого не заметил? Может, на кого-нибудь наткнулся в пустом доме? Неужели ни одной живой души не было?

Веся упёрся — не было! А примечания наблюдательной стенографистки на полях протокола несколько раз утверждали: «Врёт, все время врёт».

— Ну ладно, давайте теперь о другом. Кажется, у вас есть невеста?

— Есть. Пока.

— Марлена Габрысь?

— Вроде она.

— Её брата, Антония Габрыся, вы знаете?

Знает он Антося, как не знать.

— Панна Габрысь в своих официальных показаниях утверждает, что в момент убийства Вероники Фялковской её жених не занимался никакой Ханей, а распивал водку с её братом. У них дома. Как вы это объясните?

Из ответа Веси следовало — двояко. С одной стороны, Марленка жутко ревнива и не выносит даже упоминания о Хане, а с другой — просто ошиблась. Водку с её братом они распивали накануне, только и всего. Девушка просто перепутала дни.

— Тогда где же в вечер убийства находился Антоний Габрысь?

А откуда это знать Веславу? Он Габрысю не сторож. В тот вечер в него Ханя так вцепилась — передохнуть не дала. Нет, он не знает, где в это время находился Антоний Габрысь.

— Знает ли он знакомых Антония Габрыся?

— Некоторых знает. Он, Веслав, не какой-нибудь отшельник, с людьми общается, особенно с парнями своего возраста. Но навряд ли знает всех, потому как Антоний ещё более общительный, у него дружков и приятелей — не счесть.

И не спросил в этом месте, а кто, собственно, так интересует следствие. А ведь по идее, логично рассуждая, такой вопрос просто сам напрашивался. В этом месте протокола на полях появились примечания: «В голосе сомнения, долго думает над каждым словом, в глазах насторожённость». Для прокурора и комиссара этого было достаточно. Для меня тоже. Почти.

Тут прокурор счёл должным поставить конкретный вопрос.

— А не знает ли подозреваемый некоего Кубу, особые приметы — весь в веснушках. Возможно, приезжий, не местный.

Ну, раз не местный, то Веся его точно не знает. Откуда ему знать приезжих? Он с ними дела не имеет. Может, случайно и видел, да не запомнил. Нет, если сильно конопатый, он бы, наверное, запомнил.

— А Патрика Каминского Веслав знает?

Странно, но к этому вопросу подозреваемый оказался неготовым. Молчание затянулось.

А ведь я уже не сомневалась — парень заранее подготовился к допросу. Почему же сейчас молчит? Возможно, сбили с толку все эти следы и отпечатки, вот теперь и задумаешься, чтобы ответить поумнее. Не знаю, какое к этому времени сложилось впечатление у следователей, я же готова была головой поручиться: все так называемые свидетели или подозреваемые встретились там, на месте преступления.

Прокурор, похоже, рассуждал так же. Позабыв о суровости и не прибегая к ехидству, он счёл нужным вежливо, по деловому информировать подозреваемого, что присутствие упомянутого как в доме Вероники, так и в домишке-развалюшке, причём в конкретное время, установлено вне всяких сомнений. Что понималось под словами «в конкретное время», прокурор не пояснил, так что Веся вынужден был сам догадываться, ломать голову, сколько пожелает.

Вот он и думал дольше обычного и, видимо, додумался. Присутствие Патрика ему явно не понравилось.

Подозреваемый заявил, что с названным Каминским ему приходилось встречаться, но мимоходом, он даже фамилии его не знал, запомнил только имя, ведь Патрик в Польше не часто встречается. Кажется, этот Патрик был как-то связан с Фялковскими, но чем именно — не знает.

И ему, Весе, до фени следы этого Патрика, какое ему до них дело, его он там не видел, и вообще, может, встречал всего раза два в жизни, так нечего на него всякие следы вешать. Ну что он может о нем знать, если и запомнил только имя?

Вроде бы тоже не местный, а откуда — нет, уточнить не может. Чего привязались, откуда да откуда. Может, из Варшавы, может, из Вроцлава или из какой Гваделупы, хотя он, Веслав, сразу просит записать, что понятия не имеет, где находится эта проклятая Гваделупа, так что лучше и не спрашивайте. Если уж хотите начистоту, так и быть, признается, что в стареньком домишке кто-то вроде бы промелькнул перед ним, но не уверен: темно там было и все в пыли. Не исключено, что как раз этот ваш Патрик, а почему сразу глинам не сказал, что кого-то видел, — потому как не уверен. Так и знал, только упомяни, глины пристанут — не отмажешься. И вообще его интересовали ящики, а не какие-то подозрительные личности, от них лучше держаться подальше. Где именно мелькнул? Вроде как в дверях, можно сказать, что, когда выходил, он разошёлся с кем-то в дверях. А кроме этого типа, матерью клянётся, — никого не видел, никого не встретил, ни с кем не расходился и не сталкивался, все было так, как вот он для протокола говорил, а если кто что украл — ищите вора, он тут ни при чем. Пожалуйста, обыск так обыск, он не возражает и даже ордера не потребует.

Больше из Веслава ничего выжать не удалось. А когда ему пригрозили, что за дачу ложных показаний его посадят, он нахально возразил, что законы знает. Раз он никакого преступления не совершил, то никакой он не подозреваемый, а просто свидетель, как впредь и просит к нему обращаться, а свидетелей у нас пока ещё не сажают. Сорок восемь часов в вашем распоряжении, панове, а потом выпустите меня как миленького, уж я-то знаю.

Что ж, так оно и было. Заставили парня подписаться под своими показаниями и отпустили.

Знакомясь с показаниями Веслава, я то и дело бросала взгляд на картинку, которую мне привёз Януш вместе с остальными копиями допросов. Теперь ухватилась за неё. Пальцы и подошвы на ней были обозначены так, что и последний дурак разобрался бы. Посетители пани Вероники нашли своё графическое воплощение, выполненное наилучшим образом, причём каждые пальчики и каждая подошва не только помещались в конкретные временные рамки, но и снабжены были цифрой, отмечавшей очерёдность появления данного объекта.

В спальне виднелись следы только Антония Габрыся, братишки Весиной невесты. Немного было этих следов, причём ботинок больше, чем рук, да и отпечатки ботинок, учитывая сухую погоду и полнейшее отсутствие грязи, никто бы не обнаружил, если бы не научные амбиции полицейского техника.

— Смотри-ка, — удивилась я, — он шатался по всей комнате, а о дактилоскопии не забывал. Неужели был в перчатках? Не поверю.

— И правильно сделаешь, если не поверишь, — подтвердил Януш. — Перчаток на нем не было, но о дактилоскопии он слышал, да и кто в наше время не слышал? Так он всякие интересные для него предметы хватал с помощью тряпочки.

— Тряпочку специальную принёс? — удивилась я.

— Да нет, просто пользовался любым подвернувшимся куском ткани, что под руку попадало.

— Значит, так. Больше никто туда не входил.

Патрик сделал всего один шаг, а тот, неизвестный, даже и к двери не подошёл. Тогда что же получается? Антось устроил погром в доме, Антось и был грабителем. Если мыслить логично…

А что, прокурору этого ещё мало?

— Кто бы говорил… — передразнил меня Януш. — Уж ты-то должна знать, как суд относится к логическим умозаключениям.

— Точно, — сникла я. — Плюёт на них. Никакие дедукции не имеют для суда значения, нужны факты и только факты.

С лупой в руках принялась я по второму разу просматривать графическое изображение следов, и тут обратила внимание на некоторые технические детали.

— Слушай, а как они, собственно, все это проверяли? Сдирали у них с ног обувь?

— Зачем же? Велели подозреваемым постоять на специальном коврике, а остальные ботинки просто ставили на такой коврик. Представь, никому из этих парней не пришло в голову выбросить какие-нибудь чрезмерно наследившие ботинки, просто не подумали об этом, так что у полиции подобрался полный комплект. А кроме того, при внимательном изучении отпечатков подошв выявилось ещё одно небезынтересное обстоятельство. Посмотрим, заметишь ли ты его.

— Замечу ли, замечу ли, — разворчалась я. — Скажи спасибо, что во всей этой запутанной паутине я вообще хоть что-то замечаю. К тому же очень бледные отпечатки. Так что же это?

Януш ткнул в нужное место вилкой.

— Вот тут. Одно-единственное место в коридоре у двери. Кусочек ботинка первого накрывает кусочек ботинка Патрика. Совсем небольшой кусок, но вполне достаточный для следствия. И из этого следует вывод: первый не был первым, он уступает первенство Патрику, что для Патрика очень опасно. Разве что он побывал с визитом у тёти задолго раньше неприятных событий.

— Холера! — разнервничалась я. — Давай этого Антося.

И я принялась читать показания Антония Габрыся. Тот с самого начала избрал тактику отрицания всего и вся. Следствию было с ним легче беседовать, чем с Веславом, поскольку у Габрыся не было такого железного алиби на момент убийства, как у Копеча. И допрашивали его не в качестве свидетеля, а в качестве подозреваемого. Алиби у него не оказалось никакого, на этот счёт он нёс полнейшую ерунду, меняя показания без зазрения совести. То он спал, потому как перед этим изрядно выпил, то как раз в этот момент выпивал, то отправился выпивши на прогулку в полном одиночестве, чтобы протрезветь.

Доказать ни одной из этих версий он не мог, после того как отпало распитие водки в обществе Веслава. Наконец ему показали отпечатки оставленных им следов, и парень сломался.

Причём сломался окончательно, понимая, что стал подозреваемым в убийстве. И он решил говорить правду, упорно утверждая, что в убийстве не повинен. Да, он был в доме Фялковских.

Зачем он туда пошёл? Да сам не знает зачем. Нет, знает, знает, ну что панове глины так на него напирают, он и сам скажет. Учтите, сам признается! Весек ему с три короба наговорил о каком-то богатстве, которое припрятала в доме покойная Вероника. Ну да, когда припрятывала, покойной она ещё не была, что он, сам не понимает? И нечего его путать, он и без того запутался. Дайте малость охолонуть. Можно водички попросить? С перепою в голове гудит…

Нет, он не уклоняется, сейчас все расскажет, как было.

Ну, значит, Весек попросил его помочь в переноске каких-то тяжестей, которые у покойной остались. Нет, точнее не получается. Ладно, подумает… Нет, не получается. Пьян был, запомнилось лишь вот это слово «тяжести», а что оно конкретно означало — хоть убейте, не помнит.

Может, и тогда не знал. А он парень такой, дал слово — держи, вот и пошёл. Теперь сожалеет.

Поймите, панове, просто несчастный случай — с каждым может произойти.

Не входил… А, опять проклятые следы. Ну входил, холера их возьми. Ну и что, если даже входил? Постоял немного. Показалось ему, что дверь не заперта и даже приоткрыта, вот он и вошёл. Почему не войти? Да и вошёл он, потому что удивился — с чего это дверь входная не заперта? Надо же посмотреть.

Да как это пан прокурор такие слова говорит: хотел чего-нибудь украсть, — что он, вор или злодей какой-нибудь? Такие против него подозрения, словно он хотел воспользоваться случаем. Да он знаете какой, у живого человека в жизни ничего не украл! Вот если у неживого…

Выходит, ему надо было ещё её и прикончить?

Ничего себе! В жизни никого не убивал, мокрая работа не для него. Когда вошёл, она уже лежала.

На дальнейшие расспросы Антоний Габрысь отвечал без колебаний: да, пощупал, за руку взял, как доктор делает, но никакого пульса не нащупал, да и пульс только для порядка щупал, и без того на глаз любой бы определил, что в таком состоянии баба не могла бы жить. Зачем скорая, какая скорая такой поможет? Напрасно отрывал бы людей от работы. Полиция? Ещё чего, он, чай, не спятил, полицию на свою голову вызывать, она тут же его и прищучила бы.

Во сколько он пришёл? Честно сказал бы, кабы помнил. Так ведь нет у него такой привычки — на часы смотреть, но было точно после девяти, так как в это время телевизор смотрел, когда ещё дома был.

Теперь ему задали вопрос, что же он стал делать в доме убитой. На полях протокола появилась заметка, что подозреваемому вдруг стало очень неудобно сидеть на стуле, он принялся вертеться, ёрзать, чесать затылок и вообще всем видом показывать, что скорей помрёт, чем назовёт нужное слово. Полиции пришлось самой спросить, что он искал.

Чего искал, чего искал, понятно ведь, чего можно искать в доме богатой бабы… Ведь все в округе только и говорили, что Вероника лишь притворяется бедной, а на деле у неё припрятана прорва всякого добра. Ну, вещи, что от брата остались. Доллары, золото, разные там драгоценности, так что, пропадать всему этому? Для покойной и так без пользы, а живому человеку завсегда пригодится. То есть как где искал? А где бабы обычно прячут свои богатства? В спальне, в разных шкафах, в постели, под матрацами… Вот он и пошарил маленько, спальня ведь на зады выходит, света с улицы не заметят.

И что же он нашёл?

А ничего не нашёл. Хоть бы малость какую стоящую, а так столько трудов — и вот теперь на допросы таскают, а он невинно страдает.

Прокурор пообещал подозреваемому, что страдания за невинность только начинаются, и принялся задавать очень неприятные Антосю вопросы.

Так он искал драгоценности только в спальне? А в кабинете не искал? В кухне тоже?

Не искал. Только в спальне.

А почему не в кухне? Бабы любят прятать драгоценности и в кухнях, например в муке, в сухом хлебе…

Что вы говорите, пан прокурор? Ну, вам виднее, а он, Антось, этого не знал. И кухня ему как-то в голову не пришла.

А кабинет? Судя по следам, он и в кабинете побывал, но там меньше шуровал.

А потому как в кабинете преступник уже все проверил. Да видно было: и железные ящики забрал, о которых Весек говорил. Нет, ящики не драгоценность, просто хлам, железный лом.

Откуда он знает, что хлам?

Так Весек сказал, просто железный лом; а он его собирает.

Подозреваемый беззастенчиво валил все на кореша, хотя тот вроде бы и считался женихом его сестры. Своя шкура ближе к телу. Габрысь стал бы подозреваемым номер один, следы недвусмысленно свидетельствовали против него, не будь ещё каких-то непонятных следов в кабинете, которые там появились явно ещё до Антося. И если бы не палец в ванной, случайно отпечатавшийся на металлической держалке для туалетной бумаги и тоже неизвестно кому принадлежавший. Впрочем, могло случиться и так, что кто-то из нескольких мужчин закрался в Вероникин дом первым, ещё до её возвращения из ресторана, и скрылся от хозяйки в кабинете, а потом сбежал, оставив бабу живой. Антось явился грабить и тюкнул некстати подвернувшуюся хозяйку, которая, может, уже рот раскрыла, чтобы заорать не своим голосом. То есть в убийцы Антось годился не хуже Патрика, ведь у него и мотив был достаточно убедительный.

Все вышесказанное следственные власти как можно доступнее втолковали Габрысю, после чего задали ещё вопрос.

Кого он встретил в доме или просто заметил?

А кого он мог встретить? Никого, ясное дело.

Кабы встретил, уже давно бы его выдал, ведь не дурак, соображает, что ему пытаются клеить, так какого черта отвечать за чужие грехи? Не видел он никакого убийцы, вообще никого не видел!

А в заброшенный домик Баранека, или как его там, зачем пошёл?

Антось уже было завёл свою песенку, что никогда в жизни, да смешался. Вспомнил про холерные следы, неизвестно как проклятыми глинами обнаруженные, и заткнулся. Ведь знал же об отпечатках пальцев, специально прихватил Вероникин носовой платок, чтобы только через него брать в руки все предметы, а надо же, все равно обнаружили. Короче, полицейские вернули его в дом Баранека и велели рассказывать, что он там делал.

Ну пошёл он в тот дом. А потому что был на взводе. Перетряхнуть дом покойной, по-вашему, так просто? Парню требовалось успокоить взбаламученные нервы, в том же домике всегда было спокойно, можно посидеть, отдохнуть душой и телом, да и пивко у него там было припрятано на всякий случай, заначка, так сказать. Хотел посидеть себе спокойно, а там…

«Тут подозреваемый прикусил язык», — было начертано наблюдательной стенографисткой.

Видно, не она одна обратила внимание на замешательство парня, его поприжали и велели прямо отвечать, кого же он увидел в заброшенном домике. Подозреваемый выкрутился. Не кого, а что! Проклятые железные ящики он там увидел, вот что! А кто их принёс — не знает. Или убийца, или сам Весек.

Полицейские заявили, что Веслав Копеч пришёл туда позже Габрыся.

Ну тогда он, Антось, и не знает. Голову ломает, кто бы мог их туда приволочь. Не иначе как преступник. Или, может, тот…

Кто «тот»?

А родич покойной, вроде Патриком его зовут. Он, больше некому.

Почему Габрысь так в этом уверен? Он видел в домике Патрика?

Ничего он не видел, так просто рассуждает, сами же ящики не пришли.

А он уверен, что это именно те ящики? Он брал их в руки или хотя бы щупал?

Хитрый был этот вопрос. На ящиках следственные органы обнаружили отпечатки пальцев всех побывавших в доме Вероники, причём пальчики были так перемешаны, что очерёдность их появления не было возможности установить. И если бы Антось сейчас упёрся и дал отрицательный ответ, полиции доставило бы большое удовольствие поймать парня на явной лжи.

Однако Антось был парень не промах и, хотя полиция основательно заморочила ему голову, окончательно ума он не потерял. Он поспешил ответить утвердительно: а как же, сразу к ним кинулся. Из любопытства. Ведь столько о них было разговоров! Потрогал — очень тяжёлые оказались. Да, и внутрь заглянул, а как же. Все пустые.

А что потом?

А что могло быть потом? Ничего не было.

Домой отправился и там сеструху обработал.

Вдолбил ей в голову, что в этот вечер они с Весеком у них в доме выпивали. Как зачем? А чтоб глупых подозрений полиция против него не имела, это ему ни к чему. Полиции ничего не стоит невиновному человеку всю жизнь искалечить, доказывай потом свою правоту. Откуда ему было знать, что в этот самый момент идиот Весек свою Ханю обрабатывал?

И Весек потом не похвалился? Своему лучшему другу об этом не сказал?

А чем тут хвалиться? Подумаешь, Ханка, да она любому не откажет. К тому же он как-никак брат его невесты, не станет Весек брату такого рассказывать. Они же кореши.

А что может подозреваемый сказать о другом своём кореше, которого Кубой зовут и весь в веснушках?

Тут Антось мог продемонстрировать полнейшее равнодушие, мог небрежно пожать плечами, мол, много у меня знакомых парней, один из них мог оказаться и этим самым Кубой, да не припомнит он такого. Раз полиция утверждает, что был, значит, был, чего там, но не обязан он всех помнить. А этот наверняка не из местных, так он, Антось, может, всего раз его и видел-то.

Нет, этого корешем не назовёшь. Имя такое слышал, а фамилии так даже не припомнит. Мог парень все разыграть как по нотам, но нервы подвели, и на полях протокола появилась запись о явном замешательстве допрашиваемого.

Прокурор тоже это заметил и немного поприжал подозреваемого.

Антось начал было сказочку о том, что много у него знакомых, особенно нездешних, но прокурор довольно строгим голосом посоветовал в данном конкретном случае очень хорошо подумать, прежде чем отвечать, чтобы потом не пришлось менять показания, а суду такое не понравится. Парень струхнул и признался, что приходилось видеть такого. Бывает здесь проездом, а сам он из Варшавы. Видел он его раза четыре, не больше, но фамилии и в самом деле не знает. Между собой они вообще редко фамилиями пользуются, все больше именем или прозвищем, так что Куба, может быть, и не фамилия вовсе.

Последовал вопрос, а не посещали ли они покойницу вместе с данным Кубой.

Антось столь энергично замотал головой, что «ветер поднялся», — появилась запись на полях протокола. Никогда в жизни!

И какие могут быть совместные посещения, что вы, пан прокурор, зачем это ему, Антосю?

Какой у него может быть интерес?

А если их кто-то видел вместе?

Кто мог видеть? Ну скажите конкретно, кто мог видеть его с этим конопатым? У него нет ничего общего с Кубой и быть не может. А если он кому и показывал дом Вероники, так только издали, и понятия не имеет, с чего тот им заинтересовался.

Ну полиция и вцепилась в парня.

Антось молчал, словно в рот воды набрал.

Прокурор напирал. Итак, подозреваемый показывал некоему Кубе дом Фялковских. С какой целью показывал? С какого расстояния? Зачем Кубе это понадобилось? Очень смахивает на то, что оба примеривались, как половчее обокрасть дом Фялковских. Не имеет значения, кто из них первым туда пошёл, но кражу-то задумали вместе, так ведь? И кто из них схватился за тесак?

Или топорик — неважно, как назвать это орудие убийства, главное — покойную прикончили именно им. Скорее всего, за тесак схватился Антось, они с Вероникой знакомы, он мог близко подойти к ней. Кубу бы Вероника не подпустила. Или все-таки Куба? Его никто не знает, в городке появлялся редко, мог огреть Веронику по голове и смыться в неизвестном направлении, а всю вину свалили бы на Антося, тот местный, его поймать легче…

Антось защищался как мог. Никто их не видел, не заходили они с Кубой вместе в дом покойной, не было такого. Парень ужом вился на стуле, ёрзал, странно, что дырки на штанах не протёр, но не сознавался. И только когда прокурор прямо заявил, что местного Антося с его многочисленными отпечатками отловить проще, чем неизвестно где пребывающего Кубу, парень не выдержал.

Да нет же, ничего такого не было. Никто из них не убивал женщину, потому что Вероника уже мёртвая лежала, а Кубы там и не было, никого не было. А он, Антось, никого не убивал и ничего не украл. Да и чего было красть, если никаких богатств не было? Сам в этом убедился.

В ответ он услышал, что так каждый говорит. Можно подумать, в суде получают срок только невиновные. Он тоже получит своё, доказательств хватит. Раз выбрал тактику отрицания — его дело, только пусть учтёт, что отягчающие вину обстоятельства существенно влияют на срок отсидки. Сколько? Убийство с целью грабежа потянет на двадцать пять лет. Впрочем, поговорили, хватит. Вот, прочитайте и здесь подпишитесь.

На этом и закончился утомительный допрос, Антось, весь в нервах, отправлен в камеру предварительного заключения. Пусть пока там посидит.

— От убийства любой адвокат его избавит, — недовольно проворчала я, — раз его отпечатки пальцев были вторые, а не первые. У судей возникнет вполне обоснованное сомнение, и в результате ничто ему не грозит. Кто там следующий?

Следующей оказалась Марлена, сестрица Антося. От совместного распития водки её брата с Веславом девица отказалась сразу, уразумев, что никакое это не алиби. Нет, она не врала, водку распивали, могла просто перепутать день, что тут особенного? Куба? Какой Куба? А, такой весь в веснушках? Видела, конечно. Дружок брата. Он из Варшавы, приезжает не очень часто. Был недавно, недели две назад. Какие у них интересы?

Она не знает, ей это ни к чему. И вообще, в мужские дела она не встревает А они посидят у телевизора, иногда пивка разопьют, а то и водочки, у брата таких дружков вагон и маленькая тележка, а ей до них дела нет. Ладно, о Кубе.

В принципе симпатичный, весёлый, при девушках не выражается, вот только в последнее время какие-то неприятности у него были…

На полях протокола краткое примечание:

«Спохватилась, прикусила язык».

И все равно прокурор прицепился, как репей к собачьему хвосту, какие неприятности да какие, пусть напряжётся, вспомнит.

Сделав вид, что вспоминает, Марлена долго молчала, а потом высказала предположение: может, девушка дала ему от ворот поворот? Деньги? Нет, деньги у него были. Нет, он не просил взаймы, не искал фраера, чтоб обобрать. Деньги сами по себе были, откуда — она не знает.

Да мало ли какие неприятности у людей! Вот и у него были, а какие — ей неизвестно.

А где она сама была в тот вечер, когда убивали Веронику?

В расстроенных чувствах она была. Да сами подумайте! Весек куда-то запропастился, искала его, искала — без толку, ну и просидела дома весь вечер. Как же, не одна, а с соседкой, Алькой.

У Альки тоже неприятностей хватает, вот они и утешали друг друга. А на следующий день она уже этого Кубы не видела, уехал, должно быть.

А, ну конечно, на следующий день все узнали про убийство, столько о нем разговоров, что ей не до приятелей брата было. Нет, ничего конкретного об убийстве сказать не может, знает лишь то, что от людей услышала. Насчёт неприятностей у Кубы? Нет, не сама догадалась, просто случайно услышала, как в разговоре с её братом Куба буркнул «прошляпил». И все. Нет, больше ничего она случайно не услышала.

— И что? — разозлилась я. — Так и не удалось выжать из неё, что же такое конопатый прошляпил? Надо было Антося посерьёзнее об этом порасспросить.

— Сегодня именно об этом и расспрашивают, — успокоил меня Януш. — Перед этим должен был состояться первый допрос Патрика, но я о кем пока ничего не знаю, придётся тебе набраться терпения.

Вот с чем у меня всю жизнь было плохо, так с терпением. Из того, что я прочитала, стало ясно: лгали все, как на них ни давило следствие.

От пребывания в доме погибшей отказаться не могли, следы говорили сами за себя, но во всем остальном врали, кто во что горазд. И надо признаться, выкручивались умело, ни один суд не станет рассматривать обвинение, построенное на таких показаниях.

Стало ясно: без таинственного Кубы не обойтись. Я даже не могла до конца поверить, что он был у Вероники. Без отпечатков его пальцев и ботинок — как поверить? Антось мог запросто его придумать для спасения собственной шкуры, Веронику же мог посетить совсем другой человек, нам ещё не известный. Ага, а откуда Антось знал Патрика?

— Ты просто не обратила внимания, — упрекнул меня Януш, отобрал протоколы, стал перелистывать и ткнул в один из листков. — Вот здесь, видишь, тут он говорил спокойно, не дёргался и на вопрос следователя так же спокойно ответил: не помнит, лично он Патрика не знал, кто-то его ему показал издали и назвал имя. Было это с год назад.

Вполне вероятно, Патрик мог бывать в Болеславце в то время ещё при жизни дяди, сам же признался — и цветы дарил, и чай. Глупо все же провели первый допрос с ним.

— И вообще не нравится мне вся эта история, — так прямо и заявила я Янушу. — Ничто не говорит в пользу Патрика, убийцей с равным успехом может быть каждый из трех кандидатов. Оправдаться мог разве что тот самый мифический Куба, потому что Вероника его не знала…

— Откуда это известно? — перебил меня Януш. — А может, как раз знала, могла опознать и обвинить Антося.

— А если не знала, тогда у него не было причины её убивать. Да, он был там первым, был недолгое время, может, ждал, пока она уйдёт. И тогда он заберёт монеты. У Патрика не было причин красть монеты, он и так наследовал нумизматическую коллекцию. Слушай, тут вообще пробел в допросах. Ты заметил? Ни слова о нумизматической коллекции.

— Вовсе не пробел, — возразил Януш. — Специально не спрашивали, чтобы не спугнуть вора.

Пусть думает, что следствие ничего о монетах не знает. Тогда похититель может вынуть монеты из укрытия и даже попытаться продать.

— Не Антось же — его посадили.

— Сообщник. Сестричка. Веся-металлист.

Тут вспомнилось вдруг одно обстоятельство, и я поспешила поделиться им с Янушем.

— Патрик, по словам Гражинки, окончил технический вуз по металловедению, откровенно говоря, не знаю, какой именно вуз, может, один из факультетов политехнического. Не может так быть, что Патрик с Веславом познакомились на почве общих интересов? Ну ты понимаешь, что я хочу сказать…

— Понимаю, и очень может быть. Надо будет проверить. Не понимаю только одного: я в отставке и почему-то должен расследовать это страшно запутанное дело. Знаешь, я устал…

Письмо Гражинки отозвалось во мне со страшной силой. Я попыталась вызвать в себе раскаяние и наткнулась на большие трудности.

— Я понимаю, конечно, ты устал. Но как же быть? Нельзя же так его оставить. Я просто не могу!

— Значит, я вынужден этим заниматься и впредь, что поделаешь. Так и быть, подкину им идейку, а пока должен тебе ещё вот что сказать: в настоящее время обыски проводятся сразу в нескольких домах. Похоже, ты затронула амбиции прокурора, вот он и выдал ордера.

— А где?

— У Веся и Антося, у их паненок, ну и у Патрика.

— Так уже известно, у кого он проживал в Болеславце?

— Нет, обыск проводят в его варшавской квартире.

— Странно. Какой смысл искать что-то в Варшаве? Если он крал и убивал в Болеславце, при чем здесь Варшава? Ещё неизвестно: на самом ли деле именно он крал и убивал. Что они надеются обнаружить в его варшавской квартире?

— Прошло уже две недели, — напомнил мне Януш. — Времени достаточно, чтобы перевезти в Варшаву всю мебель Фялковских, а не только монеты.

— Так ведь он был в Дрездене. Гражинка свидетель.

— Не сидели же они рядышком все время.

У парня было достаточно времени для того, чтобы и в Болеславец съездить, и в Варшаву. И если он раздобыл такие ценности, должен же был как-то позаботиться об их сохранности.

Как бы я поступила на его месте? Конечно, попыталась бы получше спрятать награбленное.

И не обязательно в своём доме. Ведь он не мог не считаться с тем, что тоже окажется под подозрением. Значит, спрятал. Интересно, где?

Не хватало ещё, чтобы я начала придумывать тайник для Патрика. Да пропади он пропадом, этот Патрик! Пусть его проверят и, если виноват, — накажут, чтобы Гражинка стряхнула с себя ещё одну жизненную неудачу и с новыми силами принялась за ремонт своей подразвалившейся жизни.

А я ей помогу.

И я сразу набрала номер Гражинкиного мобильника. Та извинилась, что не может сейчас со мной говорить, она в гостях у тётки. Тогда я позвонила Аните, чтобы посоветоваться. У той все телефоны оказались выключенными. Мне ещё хотелось связаться по телефону с сотней приятелей и приятельниц, чтобы выяснить, как поступать в случаях, когда имеется наследство и нет наследника. Очень хотелось позвонить также пану Петшаку, а ещё в комендатуру городка Болеславца. Зачем, зачем… Может, выразить им сочувствие, а может, убедиться, что мой болгарский блочек лежит у них в целости и сохранности. И в результате я никому не позвонила. Это проклятое письмо меня в могилу сведёт! Подумаешь, немного потревожу людей, порасспрашиваю.

Нет, не буду, ну их.

Того Пана я встретила в филателистическом магазине на Новом Свете.

В магазин я поехала главным образом из-за того, чтобы избежать встречи с Гражинкой. Вернее, с корректурой, которую та должна была привезти. Совершенно не было настроения заниматься работой. Видимо, несколько дней расследовательской работы совершенно выбили из головы желание заниматься творческой.

К тому же после вчерашних размышлений я пришла к выводу не информировать несчастную девушку о сгущающихся тучах над её Патриком, не подкладывать ей отраву кусочками, лучше уж сразу вывалить на неё все, что накопилось у следователей против её любимого. Рухнет намечавшееся счастье Гражины… Пусть пока не знает всего, потом уж примусь выкапывать её из-под развалин, все равно это предстоит. Лучше уж все сразу: и обрушить на её голову страшную весть о виновности Патрика, и облегчать её страдания, и изыскивать способы, как помочь Патрику. А пока… пусть уж этого Патрика поймают, пусть совсем не останется надежды, все лучше, чем эта вечная неуверенность.

Увидев меня, Тот Пан явно обрадовался.

— Извольте убедиться, как из сплетен можно соорудить целую пирамиду, — живо проговорил он. — Тетрадрахма, только вот интересно какая, Древней Греции или Александра Македонского?

Теперь польские редкости: динар, или денарий (как пани будет угодно), нашего короля Локотка? Представьте, Локоток настоящий, а вот с денарием Кривоустого целая драма! Но ведь был же! Да я и сам не поверил бы, что у провинциального, никому не известного нумизмата могли храниться такие потрясающие раритеты.

А вот с другим польским королём ещё не до конца выяснено, был вроде бы денарий Кривоустого, но это пока неточно…

Он тараторил, захлёбываясь от восторга, я же пыталась вспомнить…

— …иуда, тетрадрахма Лизимарха, — вырвалось у меня. Нумизмат не помнил себя от счастья. Такой раритет!

— Значит, уже выяснилось? Да рассказывайте же!

Я охладила его восторг.

— Далеко не все, и вообще я не могу беседовать стоя. Нужно бы присесть. Тут близко бар… Нет, он для стоячих. Тогда пошли в кафе, тоже недалеко. Да пошли же! Вы сообщили мне очень интересные вещи, не терпится скорее услышать остальное.

— Межвоенное двадцатилетие подтвердилось, — по дороге торопливо рассказывал нумизмат.

— Ох, подождите, больше не выдержу, ноги подкашиваются.

Наконец мне удалось дотянуть Того Пана до стула и плюхнуться на него.

— Меня удивляет, — безостановочно сыпал, как из мешка горохом, Тот Пан, — что брактеат Яксы с Копаницы вёл себя самым странным образом: то появлялся, то снова исчезал. Остальное же — очень интересные вещи, только довольно бестолково подобраны. Системы нет, наверное, покупал, что подворачивалось под руку, надеясь систематизировать впоследствии. Большинство монет не в лучшем состоянии. И все равно коллекция ценная, целое состояние.

— Да откуда вы все это узнали? — удивлялась я. — Выходит, кто-то видел коллекцию пана Хенрика?

— А я разве пани не сказал? Видел, конечно, видел пан Гулемский. Тот мужчина, что рассматривал коллекцию пана Фялковского, помните, вы мне рассказывали, «не толстый, не тощий, не лысый, не рыжий…».

— Так это был пан Гулемский?

— Именно он. Мы его вычислили. Вы ещё сомневались, признается ли, а он и не стал скрывать, что видел.

Не понимаю, почему Тот Пан так торжествовал? Прямо светился от радости. Я деликатно напомнила нумизмату, что тогда он тоже сомневался, признается ли человек, видевший коллекцию пана Фялковского (и которого видела в окно Гражинка). И правильно сомневались, ведь велось следствие, каждого могли заподозрить. А он признался?

— Ну да, как разошлась весть о похищении коллекции пана Фялковского, он и сказал, что коллекцию видел, запомнил и может рассказать, что она собой представляет.

— Отважный человек! — поразилась я.

— Не совсем так, — возразил Тот Пан. — Я сам ему рассказал о гибели сестры коллекционера, о похищении и о том, что ни один человек так и не видел пропавшей коллекции. А он тут же и сообщил, что видел. Спросил только, когда именно сестра коллекционера была убита.

Представьте, какое совпадение: в этот день пану Гулемскому делали операцию в больнице, удаляли аппендикс. Именно в тот день, когда произошло убийство, в десять утра ему сделали операцию, и он ещё лежал под наркозом. Так что он никак не мог оказаться в числе подозреваемых.

— А почему же раньше он об этом не говорил?

— Знаете, как бывает? Не хотел нарушить слово, данное владельцу коллекции. Пан Фялковский просил никому не говорить. Его коллекция выглядела довольно скромно, не очень симпатично, монеты не были разложены по дорогостоящим контейнерам, так что хозяин надеялся, что его сокровища не привлекут внимания обычных воришек, если не разойдётся молва о ценности собрания. Вот пан Гулемский и молчал, раз пообещал коллеге, да и теперь рассказал далеко не всем, мне да ещё двум-трём доверенным лицам. И брактеат Яксы был в той коллекции, пан Гулемский его видел собственными глазами.

Я вообще перестала что-либо понимать.

— Минутку, раз брактеат Яксы был, значит, он есть, а пан сказал, что его нет.

— Потому что нет.

— Но ведь был?

— Был. А теперь нету.

Нам помешала подошедшая официантка.

Я с разбегу чуть было не заказала пиво, да вспомнила, что за рулём, и заказала чашечку кофе. Тот Пан мог себе позволить пиво.

— А теперь, пожалуйста, расскажите как-нибудь попонятнее, — попросила я собеседника. — Что это значит — был и теперь нету? Откуда известно, что был? Откуда известно, что теперь нет?

— Из спецификации известно. В ней ведь все о монетах написано. Спецификация отыскалась, у пана Гулемского оказалась копия, но в ней брактеат отсутствует. А теперь и оригинал спецификации тоже нашёлся, и в нем тоже нет брактеата.

— Откуда появился оригинал? У кого он?

— А вот этого я не знаю. Пан Гулемский видел и мне сказал. А с паном Гулемским я только вчера говорил. Но знаете, головой бы я за брактеат не поручился.

Я тоже. Раз это такая непостоянная монета, я бы тоже не стала ручаться за неё. А вот фамилия Гулемский мне знакома. Слышала я её, да только вспомнить не могу где. Сидела, кофе отпивала по глоточку и старалась вспомнить. Езус-Мария, ну что за память! Старею, видно. Ведь это болеславецкие глины меня спрашивали, не знаю ли я некоего пана Гулемского. Да-да, именно они, ещё и имя называли: Пётр. Не знаю ли, дескать, я такого. Выходит, они его с самого начала подозревали?

— Минуточку, дайте мне подумать, — нервничала я. — Пан Гулемский рассматривал коллекцию покойного Фялковского и видел в ней брактеат Яксы из Копаницы. Но в списке брактеата не было. Может, Фялковский тогда только что его раздобыл и ещё не успел занести в свою спецификацию?

Тот Пан снисходительно усмехнулся.

— Такие вещи, знаете ли, как только приобретают — спешат занести в реестр. Двойное удовольствие. Но вот из нашего разговора получается, что он заполучил его недавно. Это неоспоримый факт. И смотрите, все совпадает. Сначала брактеат был у Петшака, потом его у Петшака не было, а с Фялковским с точностью до наоборот.

Вот сейчас мне приходит в голову: может, они обменивались им?

— Тогда понятно, почему не признавались в этом. Дело обычное. Среди нумизматов широко практикуется.

— То-то и оно, — задумчиво протянул Тот Пан. — Хотя, с другой стороны, у них могли быть какие-то свои соображения… И зачем широко оповещать о наличии такого раритета? Пока я не могу со всей очевидностью пани сказать, как там было на самом деле, коллекции же мне видеть не довелось.

Я напомнила собеседнику, что коллекция украдена. Тот лишь рукой махнул.

— Я и не забываю об этом, но по опыту знаю, что украденное рано или поздно где-нибудь всплывает на рынке. Если бы там все монеты были золотыми, глупый вандал мог бы их переплавить — для этого и похищал, но ведь в коллекции Фялковского преимущественно серебро, медь, никель. Золотых монет всего несколько штук. Нет, коллекцию украл не обычный воришка, а коллекционер, значит, начнёт распродавать, чтобы оправдать риск, ведь старинные монеты с каждым годом дорожают.

Я попыталась рассуждать с точки зрения преступника.

— Вор мог украсть по заказу коллекционера… Да-да! Смотрите, что получается. О! Пан Гулемский…

— Что пани такое говорит? Пан Гулемский — честный человек.

— Но монеты коллекционирует. А с коллекционерами разное случается. И известны случаи, что про все на свете забывают, лишь бы желанную монетку заполучить…

— Бывает, но только в очень редких случаях, когда монеты представляют особую ценность. Скажем, Болеслав Храбрый, Мешко I или какие-нибудь финикийцы, Карл Великий… Такие раритеты, что другим путём их не приобретёшь. Вот, скажем, пани тоже вряд ли решилась бы на кражу своего болгарского блока.

Напрасно он так в меня верит. Кто его знает… Но скорее всего, не стала бы. Особенно шагая через трупы.

— Пан Гулемский охотно купил бы несколько монет, он говорил мне об этом, но вся коллекция Фялковского ему не нужна. Я в принципе знаю, кто какие монеты ищет, да и пани известно, что в нашей стране этот процесс идёт в основном через меня. И скажу вам, мне не известен среди коллекционеров такой, который аж бандита наймёт, чтобы украсть коллекцию. Если, конечно, она состоит не из одних раритетов.

— А как вы полагаете, была ли в коллекции пана Фялковского такая монета, которая при её обнаружении сразу бы… как лучше сказать… несомненно свидетельствовала бы о её похищении именно из этой коллекции?

Тот Пан не колебался ни минуты.

— Именно брактеат Яксы из Копаницы. Это редкость из редкостей. Другие монеты встречаются чаще. Они и в коллекциях других нумизматов попадаются.

— А брактеат не попадается?

Мой собеседник тяжело вздохнул.

— Вот видите, как получилось. В спецификации его нет, а ведь пан Фялковский не помер сразу после ухода пана Гулемского, у него было время вписать его в реестр. А он не вписал. Вот и ломай голову: если нет на бумаге, имеется ли монета в натуре, в руках похитителя?

Тут я припомнила, что одну монету нашли под письменным столом покойника. А в щелях пола могла оказаться и не одна монета. Дом… как его… Баранека ветхий, доски пола расползлись, много монет могло провалиться, если их пересыпали в спешке. Вот если содрать все доски…

И я решительно заявила:

— Точно знаю — все не украли. Ведь кражей занимался кретин, жалкий примитивный воришка, с монетами обходился варварски и несколько штук растерял. Сама видела. Одну монету, правда, полиция подняла и опечатала в моем присутствии, а что с остальными?

Тот Пан очень огорчился. Ещё бы, каждый истинный коллекционер бы огорчился. Пообещал мне бдить вдвойне, отслеживая каждую появившуюся на нумизматическом рынке монету, а также как-нибудь отловить Петшака и поаккуратнее расспросить его. Я же с лёгкостью стряхнула с себя угрызения совести, что напускаю ищейку на невинного человека.

Теперь мне больше всего хотелось ознакомиться с результатами обысков, устроенных прокурором в домах подозреваемых.

И как-то незаметно Гражинка отошла на второй план, на первый же выдвинулась любовь к коллекционированию и всему связанному с ним.

Ну и конечно, болгарский блок, недоступный для меня до тех пор, пока не будет окончательно решён вопрос о наследстве.

Гражинка явилась ко мне без предупреждения, ближе к вечеру. Принесла все необходимое для работы, однако не проявляя ни малейшего желания поработать. Я не успела перекинуться с ней и двумя словами, как явился Януш.

Увидев Гражину, он сразу изменился в лице.

Понятно, плохие вести. Закончится ли все одним смертельным ударом или придётся выносить ещё и другие?

Гражинка сама решила за нас.

— При других обстоятельствах я бы вышла, оставив вас одних, — заявила она голосом безо всякого выражения. — А теперь нет. Не выйду. Можешь говорить при мне, я настроилась на самое плохое. И разумеется, понимаю: то, что ты сообщаешь Иоанне, — служебная тайна. Не бойся, от меня никто слова не услышит. Патрик арестован? Он признался?

Януш не стал оглядываться в поисках ужина.

Два ужина подряд — это уже слишком. Я не сомневалась, что он предусмотрительно перекусил у себя, — его квартира на том же этаже. Единственное, на что он мог всегда рассчитывать в моем доме, так это чай. Я как раз поставила чайник на газ.

— Пока не вернусь с чаем — ни слова, — строго потребовала я и устремилась в кухню.

Им недолго пришлось ждать. Уже через три минуты я появилась с тремя стаканами чая.

Все это время Гражинка молча ожидала ответа на свои вопросы. Застыла как каменный столб.

— Нет, — ответил ей Януш.

— Что нет? — крикнула я, пока Гражинка раскрывала рот, чтобы тоже уточнить неясный ответ. — Не арестован или не признался?

— И то и другое. Правильнее сказать — ни то ни другое.

— Почему?

— Патрик сбежал, они его ещё не поймали, так что никакого допроса не было. Письменного сообщения он тоже не оставил.

Гражинка медленно опустилась на стул и, выпрямившись, застыла с безучастным взглядом. Это должно было означать, что она идеально спокойна и готова все выслушать. Так я ей и поверила. Меня не проведёшь. Я лихорадочно соображала: что подать на стол? Вино, коньяк, лёд, валерьянку?

Решила принести все, на всякий случай, и сделала это в молниеносном темпе. Пусть все стоит на столе, чтобы больше не отвлекаться.

— Итак, начинаем, — принялась я распоряжаться. — Подробности потом, а сначала главное. Результаты обысков!

— Никаких результатов.

— Совсем никаких?

— Никаких. Не назовёшь же результатом остатки лома у Веси и несколько растрёпанных «Плейбоев» у Антося. Даже наркотиков ни у кого не было. Даже спиртного.

— Но Антося допросили?

— Да.

— И что?

— Ну вот, ломается тобой же установленный порядок. Давай сначала о главном, а потом детали, ты ведь требуешь подробностей.

Я тем временем бесшумно доставала бокалы и рюмки, глубоко разочарованная результатами обысков и постепенно убеждая себя возложить надежды на Патрика: коллекция у него, а уж он-то к ней отнесётся бережно. И если в ней имеется холерный брактеат, коллекция раньше или позже отыщется.

— Нет, теперь давай уже в подробностях! Прежде всего об Антосе. Узнали у него в конце концов, чем был огорчён Куба?

Гражинке удалось пошевелиться. Она взяла в руки стакан с чаем.

— А это как-то связано в Патриком? — с трудом выговорила она.

— Ещё как! — заверила я девушку.

И тут только вспомнила, что из самых лучших гуманных соображений не рассказала ей о последних открытиях полиции. Ничего, потом сообщу, успею ещё.

— Я могу говорить? — осторожно поинтересовался Януш.

— Можешь, можешь, я ей потом растолкую. И бутылку откупорь.

— Антось раскалывается в страшном темпе.

Как-то сразу поверил, что ему трудно отвертеться от обвинения в убийстве, и отчаянно ищет спасения. Оказалось, что их дружба с Кубой была гораздо крепче, чем он пытался нас убедить в этом поначалу. И вообще, Куба у них последнее время ночевал.

— А до этого?

— Он и в самом деле редко бывает в Болеславце. Год назад, когда приехал туда первый раз, снял номер в гостинице. К сожалению, неизвестно, в какой и когда это было…

— А ты уверен, что именно в гостинице?

В Болеславце, как и во всех провинциальных наших городишках, приезжие обычно останавливаются или у знакомых, или у людей, специально сдающих комнаты. Гостиницы там очень дорогие.

— Антось настаивает — в гостинице. Но не запомнил какой. Ему это было ни к чему. Он даже не уверен, что и тогда знал название гостиницы, в которой остановился Куба. А для следствия данный момент существенный. В гостиницах принято записывать постояльцев, вот только бы знать, когда это было. Прошло года два.

А потом, уверяет Антось, Куба, приезжая в Болеславец, всегда останавливался у него. Обычно на одну ночь, редко на две. За три последних месяца раза четыре приезжал. Какие-то у него тут были дела.

— Какие? И что все-таки он прошляпил, как проговорилась Марлена, невеста Веси?

— С большим трудом Антось признался, что дела были как-то связаны с Фялковскими. Куба больше ничего не рассказал своему сообщнику, но Антось сам пришёл к выводу, что речь идёт о каком-то предмете. Конкретнее? У Фялковских имелось что-то такое, что Куба хотел непременно раздобыть. И я верю, Антось действительно не знал, что именно, потому что во всех своих последних показаниях он пытается навалить на Кубу как можно больше ответственности за все происшедшее.

Слушая Януша, я одновременно пыталась рассуждать.

— Погоди. Давай по очереди. Насколько я поняла, Куба проживал в гостинице ещё до смерти Хенрика?

— Конечно, как минимум за два месяца до его кончины.

— Послушай, можно было бы все же проверить гостиницы. Не так уж их много в Болеславце. Обратить внимание на мужчин, останавливающихся на одну-две ночи. К тому же у нас есть особая примета клиента — такого могли и запомнить. Ну и проверять мужчин только одиноких и соответствующего возраста. Ну и того, который приехал из Варшавы.

— На Варшаву надеяться нельзя — Антось мог и перепутать, и соврать.

— Тогда без Варшавы. Вычислить одиноких мужчин, всех до одного. И это не очень трудно, в гостиницах для регистрации приезжих заведены компьютеры. И просмотреть! Вряд ли в Болеславец приезжают только веснушчатые. Не знаешь, сколько гостиниц в Болеславце? Мне кажется, пять — не так уж много. Тем более, приезжал он не в сезон, думаю, что справятся твои глины.

— Насколько мне известно, они уже взялись за дело.

— Так чего же ты молчал? — разозлилась я. — Я тут разоряюсь, придумываю новые способы розыска подозреваемого, а он молчит.

— Не хотел испортить тебе удовольствие. Ты ведь у нас самая догадливая… ну не буду, молчу, молчу. Хочешь знать, что было дальше?

— Конечно хочу, глупый вопрос.

— Ты не обиделась на меня, Иоася?

— Ты же знаешь, я не только самоуверенна, но и самокритична. Продолжай, коханый.

— Так вот, Антось решил полностью расколоться, и теперь протоколистка едва успевает записывать его показания. Нет, Куба не просил у него помощи. Кубе нужно было проникнуть в дом Вероники, чтобы отыскать нужный ему предмет. Вероника же, как утверждал Куба, с ним даже говорить не хотела. О том, чтобы проникнуть в дом незаметно, Куба Антосю не говорил, тот сам догадался. Догадаться было нетрудно: Куба интересовался образом жизни хозяйки — часто ли выходит из дому, заходят ли к ней соседи. О том, что Вероника по вечерам ходит в ресторан за едой, знали все, в том числе и Антось. Он и сказал об этом Кубе. Они договорились встретиться в доме Антося, но Куба сильно запаздывал. Антося как будто что-то кольнуло, и он отправился к дому Фялковских. Внутри горел свет, ему показалось, что там Вероника, по времени ей давно было пора вернуться из ресторана.

— Кубы он там не видел?

— Нет, он близко к дому не подходил, не хотел, чтобы его заметили соседи.

— С какой стороны он смотрел на дом?

— С фасада.

— Но Куба мог взломать заднюю дверь.

— Антоний не считает, что Куба взламывал дверь, у него могла быть при себе отмычка или поддельные ключи. Да может, там Кубы вовсе и не было. Из того, что показал Антось, у Кубы было намерение проникнуть в дом, что-то забрать и уйти, не оставив следов. Это Антосю очень хотелось поискать сокровища Вероники.

В конце концов Антоний потерял терпение, подкрался к дому сзади, и ему показалось, что дверь приоткрыта…

— Не могло ему так показаться, потому что этих дверей не видно. Дверь там сбоку. И чтобы убедиться, ему пришлось бы подойти к ней почти вплотную.

— Что он и сделал. Вошёл, увидел труп, но Кубы не было. Разумеется, парень воспользовался случаем — он не из нервных — и принялся за поиски. Тут его и застал Веслав. Это, разумеется, мы так вычислили, нам он об этом не сказал, промолчал, хотя, спасаясь от обвинения в убийстве, выболтал почти все, что знал. Но ведь должен был Веслав его там застукать, это стало ясно из дальнейшего развития событий.

— Ну хорошо, а Патрик? — нетерпеливо перебила я. — Что говорят о Патрике?

— Немало говорят, но ничего конкретного.

Антось, например, говорит, что видел его, точнее, кого-то видел, может, Патрика. В пустом доме, куда они с Весем приволокли ящики, он его уже не видел. Короче говоря, о Патрике все запутано, верить ничему нельзя, показания меняются на каждом допросе. Ведь Антось панически боится, что его обвинят в убийстве или даже в соучастии. Да мало ли ещё найдётся статей Уголовного кодекса, которые с лёгкостью можно применить в данном случае к Антосю: сокрытие от властей личности убийцы, недонесение о готовящемся преступлении, помощь в совершении преступления и так далее. И ещё он опасается мести — Веслава, Кубы, Патрика, бог знает ещё кого. Вот и доносит на всех, а сам при этом от страха трясётся, аж зубами стучит.

Жаль, что у меня нет последнего протокола допроса Антося с умными замечаниями на полях. Не стала упрекать в этом Януша — понимаю ведь, что предоставить мне такие документы — это значит пойти по меньшей мере на служебное нарушение.

— Ну, теперь расскажи о Патрике, — попросила я, не ожидая ничего хорошего.

Януш, видимо, решил, что заслужил передышку. Выпил свой чай, потом налил себе рюмку вина и тоже выпил.

— Во рту пересохло, — счёл нужным пояснить он. — Как я уже сказал, Патрик смылся. Самым что ни на есть наглым образом. Ему велено было сидеть в гостинице, запретили выходить, так сказать, посадили под гостиничный арест, а ему плевать. Взял и смылся. Когда — неизвестно. Думаю, что сразу.

— Неужели за ним не присматривали? — удивилась я.

— Присматривали, а как же. За его машиной. Она и до сих пор стоит в целости и сохранности на гостиничной стоянке.

Статуя в образе Гражинки вдруг оживилась.

— Как же так? Тогда на чем же он… смылся?

— Вряд ли пешком, — предположила я. — Подвернулась оказия, он и воспользовался.

— Совершенно верно. Мог проголосовать, добраться хотя бы до Вроцлава, а уж оттуда проще всего ехать в любом направлении. И на поезде, и на рейсовом автобусе, и машину арендовать. Мог и за границу рвануть…

— Лично я сомневаюсь, что рванул за границу. Со своей нумизматической коллекцией… хлопотно. К тому же такая коллекция имела ценность скорее у нас, а не за границей, ведь состояла в основном из старинных польских монет. В каждой стране ценятся свои старинные монеты.

Януш согласно кивнул.

— Я тоже полагаю, что он уехал в Варшаву. Теперь тебе понятен смысл обыска в его варшавской квартире?

— Как сказать, — возразила я. — После всего случившегося надо совсем ума лишиться, чтобы прятать коллекцию у себя в доме. И вообще, хотелось бы знать его намерения. Смылся… ну и что? Не будет же он до конца жизни находиться в бегах.

— Сбежал… — пробормотала Гражинка. — Раз сбежал, значит, виновен. Не бежал бы, если бы не чувствовал за собой вины. Признаюсь, что я-то до сих пор ещё надеялась, дура набитая.

Хотела ещё что-то сказать и выдохлась, сил не хватило. Потом вдруг лихорадочно схватила свой чай, выпила, налила вина, тоже выпила.

Я не вмешивалась, хотя неплохо было бы ей посоветовать хоть что-нибудь съесть. Да, с таким Патриком спокойной жизни не жди. Если бы он в состоянии аффекта прикончил кого-нибудь постороннего, а не собственную тётку… Так сказать, в нумизматическом амоке. А тут… Никаких смягчающих вину обстоятельств. Да ещё и смылся… Неужели эта дурёха последует за ним и в Сибирь? Тьфу, что это я. Её поколение о Сибири вряд ли слышало, ну да я другое имею в виду — в тюрьму. Надо бы предварительно провести с ней работу, отговорить от такой глупости.

А если она и не думает о такой глупости? Тогда, выходит, я сама же её и натолкну. Ох, и не знаю, что делать. А тут ещё несчастный болгарский блочек, из-за кретина Патрика и я пострадала.

Из-за желанной марки я позабыла о благом своём намерении никогда не делать людям зла и решила — нет, в данной ситуации я сделаю все возможное, чтобы снять подозрение с Патрика, пусть обвинят кого угодно, пусть человека совершенно невиновного, мне плевать, лишь бы наследник остался на свободе. Ну и ради несчастной девушки постараюсь. Надо сделать так, чтобы Патрик сумел-таки получить своё наследство и успел продать мне блочек, а я уж так его спрячу, что никакая полиция не найдёт, если выяснится, что Патрик не имел права продавать. А там, глядишь, и срок давности истечёт.

Сколько лет должно пройти? Надо заглянуть в кодекс.

Чуть не сорвалась с места, да вспомнила, что в комнате я не одна. Как назло, имею дело с исключительно честными людьми — что Януш, что Гражинка. Те не дадут мне соврать и придумать что-нибудь оправдательное для Патрика.

Затолкав болгарский блочек в самую глубину своего естества, я заставила себя вернуться к расследованию.

— Без Кубы они ничего не сделают! — гневно заявила я. — Сам Антось показал, что Вероника была жива, а потом он обнаружил её уже мёртвой. А когда она была ещё жива, по его показаниям, Куба был в доме. И это может быть ложью, кто докажет, что самого Антося в этот момент не было в доме и он собственной рукой не прикончил женщину? Они могут сваливать друг на друга, и сам дьявол в этом не разберётся, а тут ещё дело осложняет брактеат Яксы из Копаницы. То теряется, то находится. Если бы вёл себя так в обычной ситуации — черт с ним, но когда совершается похищение и убийство… Нет, я отказываюсь быть тактичной и благородной, оставлю это на потом, а пока пусть кто-нибудь прижмёт к стенке пана Петшака, у него он, в конце концов, или нет?

— Кто он? — не поняла Гражинка.

— Да брактеат же!

— А он тут при чем? И как связан с Патриком?

— Ты не могла бы подоходчивее объяснить, что имеешь в виду? — попросил Януш.

Во мне все кипело, аж бурлило, чтоб этой Гражинке с её письмом в тартарары провалиться, но им не было слышно. Ну ладно, раз я такая отвратительная личность, какой она меня описала в своём письме, пока ещё побуду такой!

— Нумизматику, — сквозь стиснутые зубы прошипела я.

— А если поподробнее? — попросил Януш.

Тяжело вздохнув, я рассказала им все, вмешав в наше дело заодно и Того Пана, только не называя его фамилии. Вы заметили, что я вообще пока нигде его фамилии не сообщила? На полпути моего рассказа Гражинка вроде бы очнулась и стала внимательно слушать. Значит, надежда не умерла в ней до конца.

— Интересно! — промолвил Януш, и это было все, что он сказал.

А я разрабатывала свою концепцию.

— К черту ваши допросы, ведь осталась невыясненной куча проблем. Бегали они вокруг дома, глядели на него издали… В дом вломились через запасной выход. А кто же открыл главный?

Посудомойка уверяла, что, придя утром за миской, застала дверь открытой. Что конкретно они делали в доме Баранека или как там его… Что именно переносили Веслав с Антонием, пустые ящики или ящики с монетами? Или только с подносиками от монет? Один такой подносик я лично нашла в пустом доме. На пачке из-под сигарет был номер сотового телефона. Чей? Никого из них не спросили?

— Двоих спросили, — ответил Януш.

— И что эти двое ответили?

— Ничего. Но об этом ещё будут спрашивать. На то, о чем ты прочла в протоколах, и без твоих упущений потребовалось три дня. Каторжная работа.

— А нельзя было проверить, чей это сотовый?

— Проверили. Номер записан на некоего Ежи Стемпняка.

— И кто такой этот Стемпняк?

— Пока его не нашли, завтра будет известно.

— А не проще было бы позвонить и поговорить с владельцем?.

— Ты хоть представляешь, что он может ответить?

— Представляю, вариантов множество. Но хоть бы начать разговор… Постой, а почему бы мне самой этого не сделать? Совсем думать перестала, повесилась на тебе, во всем полагаюсь на тебя, да ещё тебя же упрекаю. Хороша! Молчи, ну почему мне не позвонить? Я же не обязана называть свою настоящую фамилию. Скажем, из мастерской по очистке ковров…

Схватив сумку, я разыскала клочок бумаги, на который переписала номер сотового с сигаретной пачки, перед тем как отдала её глинам.

Постучала по цифрам собственного мобильника. Гражинка с Янушем молча наблюдали за мной.

— 509 207 387, — услышала я голос автоответчика. — Оставьте своё сообщение после сигнала.

— Ну вот, пожалуйста, — оторопев, я забыла про ковры и просто отключилась.

— И всегда он так? — спросила я Януша.

— Всегда.

— Но у этого Стемпняка есть же какой-то адрес.

— Завтра узнаем.

— Погоди-ка. Куба ночевал у Антося. Отпечатки его пальцев обнаружили?

— Обнаружили. Квартира Антося чистотой не блещет, уборку там делают нечасто. С пальчиками Кубы были сложности, поскольку Кубы в наличии мы не имели Пришлось путём исключения сравнить с отпечатками, обнаруженными в доме убитой. А ты говоришь… Работы было невпроворот…

— И все равно, ваше расследование движется черепашьими шагами…

— Не скажи. Патрик немного двинул его вперёд. Каждый старается, как может.

Не выдержав, Гражинка сорвалась со стула.

— Хочу сказать… Я не смогу… Если он попытается связаться со мной, я не смогу этого скрыть. А ведь уже почти…

И, не договорив, выскочила из дома.

Вот так. Мало того что пропал мой желанный болгарский блочек, мало того что я истерзалась душой из-за Гражинки, теперь ещё и срочная корректура горит синим пламенем, чтоб ей… Гражинка, конечно, совсем забыла, что сегодня мы собирались покончить с этой холерной корректурой…

Анита была человеком деловым: если уж намечала что-то, то делала это сразу, не откладывая. Сейчас она задумала небольшой приём по случаю выхода последнего номера одного из её журналов, уверяя, что тем самым отмечает годовщину своего личного успеха на этом поприще. Скромный приём, никакой презентации, почти домашний вечер в доме её бывшего мужа и его теперешней жены.

Следует отметить, что её отношения с бывшеньким складывались не банально и с большой выгодой для обоих. При разделе имущества она не моргнув глазом отказалась от своего права на половину их дома. И какого дома! На Завадовской Кэмпе, прекрасные подъездные пути, недалеко от конечной автобусной остановки, все в зелени. Взамен она приобрела вечную благодарность новых супругов. Мало сказать, что бывшие супруги сохранили дружеские отношения: благодаря новой жене, идеальной домашней курочке, они стали чуть ли не родственниками.

Новая жена, Идалия, взяла бывшую под свою опеку, зная, что та по уши занята журналистикой, и вела её дом как отличная хозяйка. Особое внимание уделяла она садику Аниты, поскольку любила работу на воздухе. И занималась теперь с одинаковым рвением двумя садиками к большому удовольствию Аниты, которая не отличила бы сорняка от морковки. Дети пребывали то у отца, то у матери, в зависимости от своих потребностей — то есть в чьей помощи они нуждались в данный момент: если помощь нужна была в области гуманитарных наук — то у мамы, а если в области технических — тогда у папы. Все были довольны и очень хвалили такой образ жизни.

Все мероприятия Анита устраивала в доме бывшего мужа, чем доставляла большое удовольствие его жене. Для неё всегда было радостью продемонстрировать свои кулинарные способности и получить заслуженную порцию похвал.

Гости же Аниты в свою очередь в благодарность делились с хозяйкой новостями из мира творческой интеллигенции, к которому они все принадлежали. Правда, Идалию не столько интересовали новости театра и телевидения, сколько сплетни, связанные с людьми, причастными к этим видам искусства. И всякий раз её ожидания были более чем оправданы. Кроме того, честная натура заставляла Аниту предупреждать Идалию о фальшивой рекламе, переполнявшей страницы её журналов.

— Избави тебя бог от покупки порошка «Сияние», — торопливо звонила она Идальке. — Мы его рекламируем, потому что вынуждены, но это такая дрянь!

Или наоборот, всячески рекомендовала поскорее запастись рекламируемым продуктом, купить сразу много. Сейчас он хорош, но таким будет месяца два, пока к нему не привыкнут, потом начнут выпускать сущую гадость.

Вот и теперь Анита решила отметить свою довольно непонятную годовщину приёмом у Идальки. Будет всего несколько человек, все свои, поэтому лучше гриль.

В число приглашённых входила и Гражина.

Правда, она попыталась было отказаться от лестного приглашения, но у Аниты не отвертишься. На слабую ссылку Гражинки, что она по уши занята моей корректурой, Анита только рассмеялась ей в лицо, поскольку я тоже была в числе приглашённых. Гражинка покорилась.

Пока я ещё не знала никаких новостей ни о Патрике, ни о каких-то Стемпняке и Кубе, ведь Януш являлся со своими новостями к вечеру.

Мне совсем не хотелось ехать на приём, но ничего не поделаешь, тем более что Анита устраивала его ради Гражинки, в чьей судьбе я была больше Аниты заинтересована. На мероприятии предполагалось предъявить Гражинке кандидатов в ухажёры, которые помогли бы ей позабыть Патрика. Я внимательно осмотрела одного из них.

Будь я моложе, когда человек ещё не обзавёлся жизненным опытом, я бы без колебаний одобрила его. Вылитый Грегори Пёк, только в более меланхолическом издании. Манеры безукоризненные. Интеллектом Бог не обидел — элита самого высокого полёта, ни тени вульгарности, блестящая польская речь, чувство юмора, хоть и немного язвительное, но безошибочное. Ну и пусть при этом будет абсолютная неспособность к занятиям домашним хозяйством, особенно связанным с техникой, как в данном случае гриль. И хотя музыка для него заканчивалась на твисте, зато никаких заскоков в виде сомнительных экспериментов с макияжем и одеждой…

Гражинка ему понравилась сразу, что проявилось в прямо-таки викторианской сдержанности и тактичности. Эту склонность мог заметить лишь очень наблюдательный человек, а мы с Анитой обе именно такие.

И все было бы хорошо, если бы, беседуя с молодым красавцем, Гражинка на наших изумлённых глазах не стала все более уподобляться трагической Гоплане, которая вот-вот превратится в утренний туман над озером и растает навсегда. Но с Гопланой все ясно, её покинул обожаемый, как его… Киркор, кажется, а какие основания у Гражинки надрывать сердце при наличии рядом такого мужчины? Вспомнив Гоплану, я по ассоциации вспомнила другую трагическую героиню литературного произведения, Русалочку Ханса Кристиана Андерсена. Но у Русалочки были основания печалиться — она лишилась своего принца, у неё остались лишь ноги без голоса, а на кой черт ей ноги?

Я заметила, что и Анита встревожена. Мы с ней попытались подслушать, о чем же беседуют молодые люди, потом обменялись подслушанными сведениями. И что же получилось?

Оказывается, жить вообще не стоит, ведь жизнь бессмысленна, за все надо платить страданиями и муками, человек не хозяин жизни, а беспомощная пылинка, да что там пылинка, его просто нет, он иллюзия, оптический обман, не более того.

Да и вокруг него тоже сплошные иллюзии, зачем жить в таком мире, лучше сразу повеситься или отравиться. Можно с помощью наркотиков: перейти сначала в страну грёз, да там и остаться. И кто бы, вы думаете, так рассиропился? Ладно бы Гражинка.

О, чтоб им!.. А я-то надеялась, что парень окружит девчонку вниманием, в конце концов, взрослый же мужчина, должна проявиться в нем рыцарская заботливость о слабой женщине. Куда там! Не мужчина, а тростинка на ветру, холера, может, и мыслящая, но толку ни на грош.

— Сдаётся мне, он слишком уж глубоко погрузился в депрессию, — озабоченно сказала я Аните. — В нормальном состоянии Гражинка принялась бы его оттуда вытягивать, но сейчас ей не до того. А где второй кандидат, тот, что повеселее?

— Мне не удалось его поймать, исчез в неизвестном направлении, но я оставила ему сообщение, так что должен появиться, — успокоила меня Анита. — А теперь я и в нем начинаю сомневаться. Слушай, забери-ка её отсюда, а то этот, с наркотиками, её вконец замучает. Она ему явно понравилась, он нашёл в ней родственную в данный момент душу и, будь у него при себе наркотики, уже уволок бы её в уголок. Хорошо, Зигмунд не выносит наркоты.

— Ты уверена?

— Слава богу, да.

— А жаль человека, ведь во всех отношениях — Аполлон.

— Так оно и бывает в жизни. Какой-нибудь урод весел и жизнерадостен, ему все нравится, с ним и другим легко и приятно, а такая лиана холерная способна только соки из человека высосать.

— А если бы ему попалась нормальная девушка с твёрдым характером и нормальными жизненными взглядами?

— Боюсь, она не в его вкусе.

— Знаешь, что я тебе скажу, подружка? Женщина все же более гибкая натура. Какая-нибудь в духе этого утопленника, будучи уже на самом дне, ухватилась бы зубами и когтями за любого подвернувшегося ей простака как за соломинку и выползла бы таки из ямы. И с этим простаком сумела бы ужиться, глядишь, и человека из него сделала бы. С мужчинами сложнее.

— Напрасно они начинают мозгами шевелить, — развила мою мысль Анита. — Ну, о простых вещах — ещё туда-сюда, а вот как дойдёт дело до тонкостей — это им не по зубам. Забери её скорей, вижу, добром это не кончится.

Очень нелегко оказалось склонить Гражинку к отъезду. Хорошо, что я была на своей машине, гости же приезжали на такси, которые ожидали их, ведь мероприятие предполагалось обильно полить алкоголем. Я выпила одно пиво под колбаску гриль и крылышки, и это единственное пиво давно из меня испарилось, так что я свободно могла воспользоваться автомобилем.

Гражинке явно нравились катастрофические рассуждения партнёра, а возможно, и сам партнёр. Она все продолжала развивать эту погребально-безнадёжную тему. Я не реагировала, у меня в голове было другое.

Потратив все душевные и физические силы на то, чтобы усадить Гражинку в машину, я поскорее захлопнула дверцы и поспешила рвануть со стоянки, когда на моё место устремилась чья-то припозднившаяся машина. Поставив её, водитель стремглав выскочил наружу, но я успела увидеть его в зеркале заднего обзора.

Боюсь, это был тот второй, весёлый кандидат, ожидаемый Анитой. Рот до ушей и даже шире, белые зубы сияли в ослепительной улыбке, радость жизни так и выпирала из него. Пожалуй, слишком много радости, столько Гражинке не выдержать. В свете фонаря он выглядел неприлично здоровым, сильно загорелым и уже издали махал руками, приветствуя общество на лужайке. Нас он явно не заметил. Я было засомневалась: может, оставить ему Гражинку, немного бодрости несчастному созданию не помешало бы, но раздумала. Нет, они совсем не пара.

Когда на следующий день мы с Анитой обсуждали мероприятие, оказалось, я поступила правильно, увезя Гражинку.

— Не получилось, — с сожалением призналась Анита. — С Янушем Кшепиньским я ни за что не стану сводить Гражинку, ни за какие сокровища мира, ведь ясно же, что они с блаженными улыбками на лице оба рухнут в пропасть, причём в самом скором времени. А Куба Монтаж ей явно не понравится…

— Как ты его назвала? — переспросила я.

— Фамилия у него другая, тоже техническая, да я не запомнила, — призналась Анита. — То ли Рубанок, то ли Стамеска, то ли Шпендлер какой… о, вспомнила, Зубило. Зубило — это долото?

— Кажется, да, кто его знает…

— Впрочем, не только я не могла запомнить, его то и дело окликали — пан Шпендель, пан Поршень, пан Молоток. В конце концов решили остановиться на Монтаже, и он согласился. Необидчивый парень.

— Ладно, оставим все эти инструменты, ты о человеке говори. Почему он не понравился бы нашей Гражинке? Разве не весёлый?

— В том-то и дело, что слишком весёлый. Ну прямо как стая жаворонков в небе. Веселье так и рвалось из него наружу, трудно было выдержать. Фейерверк, да и только! Без остановки.

Он нам признался: потому так радуется, что ему накануне очень повезло, просто нечеловечески повезло, а до того он долго бился со своими проблемами. Вот теперь и радуется, остановиться не может. Понять человека можно, ну и пусть радуется, но не для Гражинки такая феерия.

Я полностью разделила мнение подруги.

— К тому же они у тебя какие-то полярно разные, никакой умеренности. Сплошные крайности.

— Да, неплохо было бы дозировать весёлость, но наш Коловорот на такое не способен. Надо придумать что-то другое.

— Я могу придумать только работу. Очень отвлекает. И увлекает.

— А твоя работа не слишком тягостна для души?

— Что ты, скорей наоборот.

— Ну тогда займи Гражинку своей работой. А там посмотрим.

— Ты собираешься ещё устраивать вечер знакомств?

— Не знаю, пока расхотелось. Очень уж неудачным этот получился. Ты права — сплошные крайности. Тот законченный пессимист и ипохондрик, а Кубусь… Знаешь, у меня сложилось впечатление, что его весёлость была несколько истерична. Наверное, такое бывает, когда твой закоренелый враг у тебя на глазах попал под поезд и его размазало по рельсам…

— Езус-Мария…

— Да ещё случайно с твоей помощью. Ужасно, зато какая радость! Таким, как вчера, он никогда не был, обычно нормальный парень, неунывающий и энергичный. Внешность немного подкачала, но это уже мелочи.

— Так как же на самом деле его зовут? Не могли же окрестить именем Кубы, нет такого святого. Якуб? Иаков?

— Нет. Его настоящее имя Ксаверий. Ксаверий Зубило, а сделали Кубу, Кубуся. Как бы ты образовала уменьшительное от Ксаверия?

— Ксавусь? Не бардзо…

— Глупо и некрасиво. Так ты считаешь, что твои произведения не действуют угнетающе?

— Уверена. Как раз наоборот.

— Я тоже так думаю. Значит, пока ты займёшься ею.

Поступившие со вчерашнего дня новости из Болеславца не обнадёживали. Януш даже обвинил следствие в том, что оно потеряло темп. Некий Стемпняк уехал из Польши в неизвестном направлении год назад, однако мобильник исправно оплачивал, так что его никто не бросился разыскивать. А кто пользовался телефоном — выяснить невозможно. И где вышеупомянутый Стемпняк находился — тоже. Мог сидеть до конца жизни в Австралии или на любом из полюсов.

Патрика все ещё не нашли. В его квартире не было обнаружено ничего нелегального или подозрительного. Нормальная квартира, нормальный мужской скарб, к тому же в очень небольшом количестве. Допросы остальных подозреваемых продолжались, но ничего нового не давали.

Итак, я загрузила каторжной, но вполне интеллектуальной работой как Гражинку, так и себя, и мы очень хорошо трудились до самого вечера.

А вечером позвонил Тот Пан.

— Ну и что пани на это скажет? — радостно кричал он в телефонную трубку. — Нашёлся! Нашёлся брактеат!

И такой он был довольный, словно сам нашёл этот пропавший нумизматический раритет.

— Где же он? — тоже в полном восторге вскричала я.

— У пана Петшака. И он теперь утверждает, что монета всегда была у него, никуда не пропадала. Слава богу, нашёлся!

Работа сразу вылетела из головы. Естественно, я обрадовалась находке столь редкой монеты, но в то же время не могла не озадачиться: как же так? Ведь тот же пан Петшак уверял, что нет у него брактеата.

— А вы не ошибаетесь? — вцепилась я в Того Пана. — Видели монету собственными глазами?

Честный нумизмат дал честный же и исчерпывающий ответ:

— Я лично не видел, но полиция видела. Вежливо, но настоятельно полиция попросила пана Петшака показать им свою нумизматическую коллекцию, а в частности, брактеат Яксы, что пан Петшак и сделал, причём с удовольствием. Он очень любит демонстрировать свои сокровища.

— Это вам сама полиция сказала?

— Нет конечно! Домработница пана Петшака. Я сам в своё время нашёл для неё это выгодное место, вот она из… благодарности и сообщает иногда о том, что меня интересует. А она как раз была дома, когда пришла полиция, и все слышала. Мало того, помогала хозяину доставать и раскладывать монеты, а сложное и незнакомое слово «брактеат» даже записала, чтобы не забыть. Я с этой женщиной специально встретился, чтобы она поподробнее мне обо всем рассказала. С её слов знаю, что полиция после кражи коллекции Фялковского обходит всех нумизматов и просит их совета и помощи. Пан Петшак очень любит советовать.

— А вы не знаете, почему пан Петшак утверждал, что у него нет брактеата?

— Наверное, были у него какие-то основания.

Основания? Вспомнился мой разговор с нумизматом и категорическое заявление пана Петшака: нет у него брактеата. Если бы не Гражинкино письмо, я бы заподозрила нумизмата в каких-то махинациях, но теперь подумала: он мне просто соврал, не хотел, чтобы настырная баба, то бишь я, ездила к нему и любовалась его монетами. Хотя только что Тот Пан сказал, что Петшак любил показывать свою коллекцию. Значит, меня не любил. Надо все-таки считаться с человеческими чувствами…

Занятая своими мыслями, я прослушала, что Тот Пан говорил мне о пане Гулемском. Кажется, он был как-то причастен к перелётному брактеату. Переспрашивать было неудобно, поскольку собеседник уже перешёл к другой теме.

— Мне кажется, — говорил теперь Тот Пан, — что у пана Петшака были какие-то неприятности и он тщательно оберегал свою коллекцию. Кто-то слишком уж настойчиво хотел у него что-то приобрести. Он не собирался ничего продавать, а будущий покупатель был настойчивым и бесцеремонным. Вот пан Петшак и затаился, предпочёл на какое-то время вообще поменьше говорить о своей коллекции, может, потому и вам говорил, что нет у него такого ценного экспоната. Что же касается Фялковского, то и не знаю… Гулемский утверждал, что видел у него брактеат. Может, и видел, да другой, не одна такая монета сохранилась до наших дней, но тогда почему же Фялковский не вписал её в свою спецификацию? Каждый уважающий себя коллекционер первым делом, пополнив коллекцию, тут же записывает новоприобретённую монету в ведомость, это уж так водится. Может, получил её временно? Или вот ещё вариант: получил её только перед приходом пана Гулемского и ещё не успел вписать? А может, и не собирался вписывать, а приобрёл её только для обмена? Кто его знает… Приобрёл он его в Болеславце, возможно, от какого-нибудь немца, а немцы вообще брактеаты не любят…

Все предположения опытного коллекционера показались мне достойными внимания, да и кому знать дела в нумизматике, как не этому эксперту. Возможно, Фялковский и продал её.

А вот что сделал с деньгами? Хотя это и не такая уж крупная сумма. А мог быть и просто посредником, взял монету лишь для того, чтобы продать кому-нибудь из знакомых нумизматов, тогда и проблемы нет. Да и чего это я вдруг занялась тем, что не имеет ко мне никакого отношения? Купил ли он брактеат или взял его, чтобы продать и получить комиссионные, а на вырученные деньги купить то, что интересовало лично его, — какое мне до этого дело? Спасибо эксперту, теперь мне многое стало понятно.

— А полиция пана ещё не беспокоила? — поинтересовалась я.

— Пока нет. Да и что я мог бы им сказать? Ведь знаю о болеславецкой краже лишь со слов своих друзей и знакомых, а если и продаю монету по просьбе клиента, то она должна быть у клиента, а не у меня, он же волен её перепродать. Им не стоит на меня тратить время. Так я считаю.

Я была прямо противоположного мнения. Тот Пан был истинной копилкой сведений о нумизматах. И тут вспомнила, что о нем полиция практически ничего от меня не узнала. Я лишь мимоходом упомянула о нем как-то в беседе с главным комиссаром, и все. До сих пор я и сама не знала ни его имени, ни фамилии. И слава богу, анонимным он может принести больше пользы следствию. В моей передаче, разумеется.

— О чем вы говорили? — подозрительно поинтересовалась Гражинка.

— Об одной из боковых ветвей следствия, о нумизматической афёре, — беззаботно ответила я, прежде чем сообразила, с кем говорю.

Пришлось уж докончить:

— Нашёлся потерявшийся было брактеат Яксы из Копаницы, тот самый, который то появляется, то исчезает. А он должен был находиться в коллекции покойника.

Поперхнувшись, Гражинка пролила свой кофе на себя и на компьютерную распечатку.

— Теперь… когда Патрик… — задыхаясь, еле выговорила она и окаменела, вся мокрая и очень несчастная.

О, холера. До меня дошло, о чем она думает.

Наверняка так: Патрик привёз украденный раритет, продал его и тем самым доказал, что преступление совершил из самых низменных побуждений, то есть сам исключил возможность воспользоваться смягчающими вину обстоятельствами. Конечно, продажи одной монеты ещё мало, чтобы делать такие далеко идущие выводы, но для Гражинки и этого достаточно.

Того, что натворил вор и убийца, вполне хватит, чтобы вызвать в преданной и верной Гражинке решение остаться при нем на всю жизнь, не покидать в несчастьи. Если Патрик действительно так поступил, то он выбрал самый верный путь заставить любимую девушку наконец решиться выйти за него замуж. Она такая. Что я, Гражинку не знаю? Ещё начнёт того и гляди обвинять себя: это она виновата, нельзя было столько времени водить парня за нос, оставлять в неизвестности. Он, может, и на преступление решился из-за несчастной любви: это она, Гражина, то обнадёживала его, то снова говорила «нет». Она, одна она виновата, значит, теперь и должна всю жизнь расплачиваться за содеянное.

— Это я, — сдавленным голосом произнесла Гражинка, подтверждая мои самые худшие предположения. — Это из-за меня…

Хоть я и сочувствовала несчастной, но не выдержала и накричала на неё.

— Нечего строить из себя пуп земли, все из-за неё, видите ли. Ты бы себе ещё арабских террористов приписала! Такая важная особа, вокруг неё весь мир вертится! Да ведь ты и сама замечала в Патрике склонности к неблаговидным поступкам, с тобой или без тебя, он бы все равно тётю прикончил. С твоих слов знаю: он считал, что дядюшка с тётушкой много злого сделали его мамуле, — может, хотел отомстить. Жажда мести из года в год нарастала в нем, дядюшку не успел, так хоть тётушку пришиб.

— Если бы он при этом ещё не крал…

— Тогда бы ты его простила, так ведь? Да вытри же кофе, а то страницы совсем слипнутся.

Только сейчас увидев, что натворила, девушка вскочила и принялась наводить порядок, пытаясь при этом извиниться передо мной и заверить, что страницы не слипнутся, ведь мы пили кофе без сахара. А она сейчас принесёт из кухни салфетки…

— И первым делом одежду вытри, с тебя ведь течёт. Нет, за пол не бойся, ему ничего не сделается.

Простое наведение порядка иногда очень помогает душевно успокоиться. Во всяком случае, так получилось с Гражиной. Я тем временем сварила новый кофе. Разложив по всей комнате мокрые листы бумаги сохнуть, мы вновь принялись за кофе.

Звонок Того Пана нарушил моё рабочее настроение. Якса само по себе, а вот болгарский блочек-105 оставался для меня недоступен, словно его и не было. Наследник Патрик куда-то запропастился, похоже насовсем, и тогда все имущество Фялковских переходило в пользу государства за неимением других родственников. А что государству делать с такими марками?

Будь это большая интересная коллекция, её, наверное, приобрёл бы какой-нибудь музей или устроили бы продажу с аукциона, а так… Интересно, где будет храниться эта несчастная коллекция? Наверное, в министерстве финансов имеется соответствующее помещение, куда и прячут на вечное хранение бесхозные ножи, вилки, марки… Не выбрасывают же на свалку? Впрочем, вряд ли. Тогда никаких помещений не хватило бы, и само государство, владелец таких ничейных вещей, превратилось бы в одно гигантское складское помещение. Наверняка все же кое-что распродаётся, но как?

И я стала размышлять, какой бы совершить государственный проступок, пусть даже преступление, лишь бы заполучить желанный блочек. Вот бы удалось его незаметно заменить на болгарский же блочек-106!

Не обращая внимания на Гражинку, уже минут пять пытавшуюся склонить меня к какой-то, по её мнению, необходимой запятой, я сорвалась с места и, опять уронив страницы корректуры, бросилась к книжной полке. Достала марочный каталог и отыскала в нем болгарские блочки. На блоке-105 были птицы, на 106 — голубь мира, стилизованный, но это неважно, и там и здесь орнитология. 106 был у меня в отличном состоянии. А что, если взять его и поехать в Болеславец? Там упросить полицейских дать мне ещё разок полюбоваться на блок-105 и незаметно подменить марки? А даже если и заметят, какая им разница? Марки блока-106 выпущены по случаю конференции на тему безопасности и сотрудничества в Европе, но ведь покойный Хеня не составлял тематической коллекции, он не собирал марок, посвящённых только защите окружающей среды или, скажем, «Птицы», цена одинаковая, номинал тот же.

И полиции, и тому же государству какая разница? Я ни разу не встречала у них ни одного филателиста…

— Пожалуй, так и сделаю, — вслух произнесла я. — Так и быть, вытерплю кошмарную вроцлавскую автостраду, машина разлетится на куски, ну и пусть! Легче раздолбить машину, чем потерять этот холерный блочек…

— Ничего не понимаю! — забеспокоилась Гражинка. — Я знала, так просто ты не согласишься, тебе поставить лишнюю запятую труднее, чем поле вспахать, но не до такой же степени! И при чем здесь вроцлавская автострада?

Теперь я не поняла, зачем мне поле пахать.

— Ты о чем?

— О запятой, конечно.

— Плевать мне на запятую. Нет, не согласна, она разбивает фразу.

— Но ведь так и нужно.

— Завтра утром еду в Болеславец, решено.

Хотя не мешает взглянуть на карту, может, отыщется какая-нибудь просёлочная дорога, чтобы избежать этой холерной автострады. А ещё хвастаются: автострада европейского уровня! Колдобина на колдобине.

— Зачем тебе это?

— Как зачем? Мясо с костей отваливается.

— Да нет, зачем тебе вообще сдался этот Болеславец? Про автостраду можешь мне не рассказывать. Кстати, её как раз ремонтируют.

— Да её уже пятнадцать лет ремонтируют!

Или больше. Ремонт совпал с наступлением свободы в нашем благословенном краю. И я подозреваю, что воеводой здесь сидит или неслыханный хапуга, или безмозглый кретин, или вообще ненавистник поляков, ведь во всей Польше не найдёшь таких ужасных дорог, как во вроцлавском воеводстве. Ухаб — и рытвина, ухаб — и опять яма, вся автострада только из них и состоит, а иная рытвина на целый метр потянет, просто удивительно, что человек проехал — и остался жив. Дорога там просто обязана быть усеяна сплошными трупами. Автострада европейского уровня! Такая компрометация. Да не автострада это вовсе, а железный гофрированный занавес в горизонтальной плоскости! Будь моя воля, уж я этого воеводу приговорила бы дважды в день проезжать по этой прелести с начала и до конца. Причём на собственной машине и самому собственной персоной сидеть за рулём.

— Зачем ты хочешь туда ехать? — с подозрением поинтересовалась Гражинка.

Я рассказала ей о своём гениальном плане, и девушка не знала, что о нем думать. Больше её беспокоило, что за это мне грозит.

— Наверное, глины долго бы ломали головы, по какой статье тебя привлечь, — рассуждала она. — Конечно, если бы поймали на подлоге. Это не кража, ведь ты подбрасываешь им то же самое взамен и за такие же деньги. Никакого вещественного доказательства твой блочек не представляет. Что же тебе вменят?

— Может, мошенничество? — предположила я. — Если удастся подтянуть под статью.

— Какое мошенничество? Злого умысла у тебя нет. Вот если бы на марке был чей-то отпечаток пальца…

— Не должно быть. Хеня был настоящий коллекционер и пальцами за марки не хватался, только пинцетиком. Ведь известно, марка или блок с отпечатками пальцев сильно теряет в цене. Марки вообще не интересовали полицию, это я сама заставила их спрятать мою марку надёжнее. Еду!

— Мне не хочется, чтобы ты ехала, — жалобно попросила Гражинка. — Я мечтала — засядем с тобой за работу, позабудем о преступлении… Не могу я непрерывно думать о нем! Война с тобой из-за запятых — просто удовольствие по сравнению с этим кошмаром.

Призналась наконец. Я давно подозревала, что война с моей корректоршей из-за знаков препинания была для неё тяжким испытанием.

Гражинка ставила их по правилам пунктуации, а я — по-своему. Желающим — читателям и всяким там переводчикам — поясняла, что знаки препинания ставлю не по правилам, а по внутреннему ощущению. И не выношу точки с запятой, этот знак я никак не ощущаю. Гражинка имела полную возможность расставить знаки препинания по всем правилам уже в макете, но я знаю: ни одной запятой не поставила бы она без согласования со мной. В этом отношении девушка заслуживала полного доверия.

Я очень расстроилась, поскольку огорчила Гражинку, и ещё не придумала, как поступить, когда в замке входной двери заскрежетал ключ.

Это означало появление Януша. Я не могла скрыть своей неудержимой радости. Как хорошо, что он у меня есть! Даже как-то неловко стало: ведь бедной Гражинке так фатально не везёт. После многочисленных бурь и штормов меня прибило-таки в спокойную гавань, а Гражинку продолжает мотать по жизненным шквалам. Вспомнив, что сама переживала в её возрасте, — немного успокоилась. Пройдёт время, и она устроит свою личную жизнь. Ведь мне доставалось ещё хуже, а выдержала, выкарабкалась из-под руин жизненных потрясений, почему бы и ей не вылезти?

— А, ты здесь, — сказал Януш при виде Гражины. — Я так и предполагал, но им не сказал. Не обязательно им сегодня тебя брать, могут и завтра.

— А что случилось? — с тревогой спросила я, потому что Гражинка как-то особенно тревожно молчала.

— Да ничего особенного. Просто разыскивают Патрика, где только могут: у родных, знакомых, на работе и т. п. И пришли к выводу, что больше всех о нем может знать Гражинка.

— Нет, — помертвелыми губами прошептала девушка.

— Я тебе верю, а они пришли к такому выводу. Прямо скажем, логичному.

Гражинка бросила на меня отчаянный взгляд.

— А что я тебе говорила? — с дрожью в голосе вырвалось у неё. — Одна тайна влечёт за собой другую. Никто мне не поверит. Что мне делать?

— Ничего не делать. И успокойся. Раз сплошные тайны, то сам этот факт делает Патрика ещё более подозрительным. И тебя тоже.

Успокоила!

— Это уже не подозрения, а почти уверенность, — безжалостно продолжал Януш. — Веснушчатого Кубу ищут не только для того, чтобы подтвердить свои подозрения, но и для того, чтобы разрешить все сомнения. Без него нельзя закончить следствие. Администраторы гостиниц копаются в кучах постояльцев за истёкшие полтора года. Пока им удалось выискать четыреста восемьдесят семь одиноких мужчин, теперь поиски сузились, надо среди них исключить совсем неподходящих. Впрочем, там ещё имеются два мотеля, совсем недалеко от города, придётся поискать и там. Что касается парадной двери, до сих пор не установлено, кто её открыл.

А теперь относительно брактеата Яксы из Копаницы, — бесстрастно повествовал Януш. — Монета довольно редкая. Юзеф Петшак уверяет, что она была у них фамильной драгоценностью с незапамятных времён, он сам получил её ещё в детстве вместе с другими монетами, на семейном совете было решено именно его сделать фамильным нумизматом, так что он все монеты получил в подарок. С тех пор заинтересовался нумизматикой. Он никогда не утверждал, что у него нет брактеата.

— Лжёт как сивый мерин! — разозлилась я. — Я несколько раз задавала ему этот вопрос, и он каждый раз отвечал отрицательно.

— Он мог говорить — временно нет. Видишь ли, с ним, по его словам, произошёл казус. Брактеат вместе с двумя другими монетами он вложил в малюсенькое портмоне, хотел кому-то показать, но кошелёк завалился за подкладку пиджака, и Петшак был уверен — потерял. Потеря обнаружилась, лишь когда собрались отдавать пиджак в химчистку. И теперь брактеат снова у него есть. Вот и все. Другие коллекционеры подтвердили наличие брактеата у пана Петшака с незапамятных времён.

— А пан Гулемский?

— Пан Гулемский не скрывает своей встречи с Фялковским. Да, он действительно рассматривал его коллекцию и собственными глазами видел в ней брактеат Яксы из Копаницы — не пьяный был. Ничего преступного пан Гулемский не совершил, ничего не украл, а что видел данную монету — Христом Богом клянётся, не изменит своих показаний даже под угрозой смертной казни.

Я невольно глянула на Гражинку, свидетельницу встречи пана Хенрика с паном Гулемским.

— Нет, — решительно тряхнула головой девушка. — Гость показался взволнованным, но никак не пьяным. Я не знаю, как этот ваш Гулемский выглядит, но, возможно, это был он.

— Пусть глины покажут его Гражинке со спины! — предложила я.

— Полагаю, не станут возражать, покажут. Моё участие явно вызвало в них желание доказать, что и сами не лыком шиты, — сказал Януш. — Вот они и постараются составить обвинительное заключение так, чтобы комар носа не подточил.

Ведь может оказаться, что коллекцию Фялковского разглядывал не Гулемский, а кто-то другой, и этот другой может стать очень важным лицом для следствия. Гражинка в числе прочего нужна им и для этой очной ставки.

— Я согласна! — с мужеством приговорённого к смерти произнесла девушка. — Куда мне явиться?

— Если вернёшься домой, наверняка тебя там уже кто-то ждёт…

— Мы ещё не закончили корректуру.

Я проверила в компьютере номер страницы.

— Две трети работы мы с тобой сделали. Если ты хочешь отделаться от приставаний следователей, корректуру закончим завтра. Разве что тебя посадят… Ты как думаешь, Януш? Может, тогда лучше с корректурой покончить сегодня? На всякий случай. А если не посадят, но задержат на несколько дней для допроса, пусть даже на одну «долгую ночь беседы», — нам это тоже ни к чему…

Януш энергично запротестовал:

— Кончай молоть ерунду. Ни сажать, ни задерживать на всю ночь Гражинку никто не собирается. Скорей всего, ей вручат повестку с вызовом на завтрашнее утро. И она не сбежит, потому что с сегодняшнего дня за ней установлена слежка.

— Ещё чего! — возмутилась Гражина.

— Зачем? — удивилась я.

— Патрик может пытаться встретиться с ней, — усаживаясь в кресло, со вздохом пояснил он. — Следствием установлено, что у него давно нет другой девушки, кроме Гражинки. Значит, она — самый близкий ему человек. И логично предположить, что он захочет увидеться с близким человеком.

— Не захочет, — опять неживым голосом произнесла Гражина. — И я не хочу.

— Ты, может, и не хочешь, да он об этом не знает, — раздражённо вырвалось у меня.

— Знает. Должен знать.

— Ну так они не думают: знает он или не знает, — подхватил Януш. — И рассчитывают прихватить молодого человека, когда тот сделает попытку встретиться с любимой. Самая распространённая ошибка, чему тут удивляться.

— Кстати, прекрасный случай убедиться в его умственных способностях. Если хоть что-то соображает, не станет предпринимать никаких попыток, а если предпримет — дурак он, и все, — прокомментировала я.

— Мне-то какая выгода от этого? — выходя, обернулась Гражинка.

— Самая прямая. Будешь знать, с кем имеешь дело. И если уж он окажется негодяем, тогда и жалеть не о чем и не о ком.

— Я и без того знаю, что жалеть не о ком.

Видит бог, я ещё многое могла бы наговорить, но, кажется, впервые в жизни не знала, что и как сказать. Вряд ли какие-то слова могли утешить девушку. Во всяком случае, решила я, сейчас не время для философских рассуждений.

Януш поднялся с кресла.

— Пойду, пожалуй. Я вроде бы, как это поделикатнее выразиться, малость проголодался, — смущённо произнёс он. — Надеюсь, доложил вам обо всем. Наследство черти взяли. Твой блочек на месте, не беспокойся. И ещё сохранился шанс найти Кубу, последнего свидетеля…

— Коронного свидетеля, черт бы его побрал, — пробурчала я.

— Можно и так сказать, — не стал возражать Януш. — И ещё не исключено, что одна из девиц скажет что-нибудь существенное. Больше всего надежд на Марленку, завтра с ней ещё раз побеседуют. Вечером я вам обо всем доложу.

— Почему ты не покормишь его? — спросила Гражинка, вернувшись за корректурой.

О, хороший вопрос. Похоже, девушка вылезает понемногу из пропасти, раз способна думать не только о своём Патрике. А главное, доказала, что способна слышать и понимать человеческую речь, причём реагирует нормально.

Только вот вопрос задала неприятный.

— Потому что нечем, — вежливо пояснила я. — В холодильнике только замороженные продукты, ну ещё есть яйца. Так яичницу он и сам сумеет себе приготовить, к тому же съест спокойно, никто не будет мешать его пищеварению, задавая глупые вопросы. А на чай — милости просим.

— Если вам так хочется, — живо отозвался Януш, — съем быстренько яичницу и приду.

Оказывается, он все ещё не ушёл.

— Хочется! — ни секунды не колебалась я, ибо как раз в моей голове зародился поистине дьявольский замысел. Как-то так, сам по себе зародился, из ничего. Возможно, мною руководило желание как можно скорее покончить с этим надоевшим делом.

А что, если Патрик замочил Кубу? Если Патрик был первым, а Куба заявился сразу за ним и стал свидетелем недоразумения с тётей… А Патрик, не будь дураком, под каким-нибудь умным предлогом заманил Кубу в какое-нибудь пустынное место и радикально заставил замолчать, труп же… что с трупом? Да мало ли что можно сделать с трупом! Труп бесследно исчез — и все.

Для этого имеется множество способов. Сомневаюсь, чтобы Патрик всегда, предвидя такой случай, носил с собой серную кислоту, чтобы растворить труп, но маленькая сапёрная лопатка могла у него быть? Как у каждого автомобилиста. Аккуратно вырыл ямку, закопал — и делу конец. И никому до сих пор не пришло в голову искать тело Кубы по окрестным лугам, лесам и оврагам.

Наоборот — чтобы Куба прикончил Патрика — такого просто не могло быть. Я лично видела живого и здорового Патрика несколько дней тому назад. И Гражинка видела, и глины.

Это Куба исчез сразу же после убийства и до сих пор его никто не видел.

Мысль была так ужасна, что я, не осознавая, что делаю, уставилась на Гражинку с таким выражением, что девушка не могла не почувствовать терзавших меня опасений.

— Что случилось? — испугалась она. — Почему ты на меня так смотришь? У меня тушь потекла или что другое произошло?

Легче всего было сказать про тушь, да не люблю я лгать. Излагать же без достаточных к тому оснований столь жуткие для девушки предположения я не решилась.

— Подождём Януша. Я не спросила его, задавали ли они кому-нибудь вопрос, который меня беспокоит. Пусть нажмут на Марленку, надо ему подсказать. Честно говоря, я бы хотела вернуться к корректуре.

— Знаешь, все эти запятые и опечатки представляются мне такими милыми, так успокаивают…

— Когда имеешь дело с убийством, успокаивают даже тире.

— Но ты же не выносишь тире. Как и точки с запятой.

— Не выношу, предпочитаю преступление. Правда, не такое, как наше, уж очень оно изматывает и связано с близкими мне особами, и все же я бы его… если бы не болгарский блочек… ну да ладно. Знаешь, я так о нем беспокоюсь, места себе не нахожу. Решила непременно поменять на идентичный и даже придумала предлог. То есть не придумала, предлог настоящий, не придуманный… Тьфу, совсем запуталась. Когда не хочешь говорить правды, лучше помолчи! Сколько раз себе твердила это.

О корректурах мы обе забыли. Болгарский блочек заставил нас перестроиться на марки.

Гражинке захотелось полюбоваться ими. Я охотно отодвинула подальше корректуру, кряхтя, достала с нижней полки марочный каталог и кляссер с блочком-106. Эта замена имелась в наличии, и я могла её продемонстрировать девушке.

Вернувшийся Януш застал нас в центре марочного хаоса. Пол в комнате был завален кляссерами и отдельными листами с марками, поскольку я сочла полезным для успокоения нервов Гражинки продемонстрировать ей Папуа и Новую Гвинею. Меня же вид марок возбудил ещё больше, так что я окончательно укрепилась в своём намерении.

Увлёкшись марками, я позабыла об осторожности и спросила Януша:

— А кто и когда видел Кубу последний раз? И где? Хоть кто-то что-нибудь сказал об этом?

Что-что, а глупой Гражинка не была. Позабыв о марках, она диким взглядом уставилась на Януша. Наверняка ей пришло в голову то же, что и мне, и весь мой организм перевернулся вверх ногами. Второе преступление Патрика! Езус-Мария!

А Януш совершенно спокойно ответил.

Оказывается, у него были сведения на этот счёт.

— Марленка и Антось вместе видели его, когда он утром уходил от них. На следующий день после убийства Вероники. Причём так рано, что сенсация не успела разлететься по местечку.

И по мнению Марленки, Куба был очень доволен жизнью, такой у него был умиротворённый вид. Антось же никак не высказывался насчёт вида Кубы.

— Погоди, что-то у меня не сходится, — возразила я. — Насколько я помню, Марленка утверждала, что после этого вечера Кубы не видела.

— Поприжали её, она и вспомнила, — отмахнулся Януш. — Очень неохотно, но призналась, что видела Кубу. А тогда не призналась, пояснила, что спросонок могла и позабыть. А теперь вот вспомнила: как кофе себе варила, а Куба свой кофе уже успел выпить.

— И уехал?

— Оба уверяют — уехал.

Труп убитого Кубы несколько поблек в моем воображении.

— На чем уехал?

— На своей машине. Довольно старый «фиат пунто». Темно-зелёный, если тебя это интересует. Номера никто не запомнил.

— А Патрик?

— Что Патрик?

— Он когда уехал? Ведь он же там был.

— Об этом никого не спросили. Когда снимали показания по первому разу, он ещё не был в числе подозреваемых, по второму разу ещё не всех успели допросить. Однако… — и он перевёл взгляд на Гражину, — ведь известно, когда он появился в Дрездене?

— Нет, — ответила Гражинка, причём с таким выражением, словно труп Кубы представлялся ей намного отчётливее, чем мне.

— Так когда ты его там увидела? — нетерпеливо спросила я.

— Только утром следующего дня. Хотя он и утверждал, что был там уже вчера вечером и видел меня в окошке Лидии. Возможно, к окошку я подходила.

— И он мог тебя разглядеть?

— Мог, ведь Лидия живёт на первом этаже. Я поливала её цветочки, она совсем их запустила.

— Значит, вечером был, правду сказал. От Болеславца до Дрездена два часа, если не очень спешить. Ты во сколько поливала цветочки?

— Не знаю, ещё не стемнело.

— В это время года не темнеет долго. У него оставалось много светлого времени…

И прикусила язык. Я не имею права забывать о страданиях Гражинки! О трупе Кубы можно поговорить с Янушем наедине.

А сама принялась высчитывать. Если Патрик смылся из Болеславца сразу после убийства тёти, у него было время доехать куда угодно. Если все же подзадержался: сначала ждал отъезда Кубы, потом потратил время на его убийство и возню с трупом, то он не успел бы доехать до Варшавы, спрятать где-то коллекцию и вернуться к вечеру в Дрезден. Нет, и речи быть не может. Его прикончила бы вроцлавская автострада. Но мог поступить иначе. Наплевать на Варшаву, ничего не прятать, пристукнуть Кубу и сразу мчаться в Дрезден. Тогда бы запросто успел.

Думала про себя, а вслух спросила лишь, какая машина у Патрика.

— «Тойота» — вездеход, — угрюмо сообщила Гражина.

Януш вдруг встрепенулся.

— Да не ездит он на ней, она все время стоит в Болеславце, — сказал он. — Теперь уже на полицейской стоянке.

Гражинка вдруг взбунтовалась, похоже, её терпение кончилось, и она громко потребовала заняться корректурой. Раз завтра полиция вцепится в неё, надо сегодня все закончить, неизвестно, когда они отпустят. Я, не меньше Гражинки заинтересованная в скорейшем окончании работы, отмела в сторону следствие с его трупами и загадками и прочно засела за работу.

В Болеславце я потеряла два дня и вернулась злая, расстроенная и преисполненная желания отхлестать себя по щекам. Мои усилия привели меня, можно сказать, к прямо противоположным результатам. Правда, при этом мне сообщили новую для меня информацию, которая, честно говоря, нужна была мне как дыра в мосту.

Полиция меня приняла и поговорила со мной. Почему не поговорить? Они гордились своими техническими достижениями. О том, что к ним приложил руку Януш, а через него и я некоторым образом, им не было известно. Так что они с полным правом имели все основания похвастаться достигнутыми результатами.

И пусть эта мерзкая баба не думает, что только в её дурью голову приходят иногда светлые мысли, проше бардзо, теперь она при всем желании не найдёт никаких упущений в их расследовании.

Мерзкая баба, ясное дело, тут же нашла упущение. Это как же понимать? Держали в своём полицейском сейфе сокровище столетия, ценность которого трудно даже вообразить, и не приставили к сейфу никакой специальной охраны. Хорошо, бог миловал, не случилось никаких покушений, а если бы кому пришло в голову его украсть? Обыкновенный сейф, просто запертый на ключ?!

Поначалу глины просто опешили и не могли понять, в чем дело. Переглядывались и пожимали плечами, а я поддавала жару, не давая им времени сообразить, в чем же дело.

— Такие вещи держат в хавидах! — бушевала я. — Ну конечно же, вы не имеете понятия, что такое хавиды, а ещё берётесь гарантировать сохранность раритета! Ведь мельчайшая пылинка может его испортить, а пан уже собрался его схватить пальцами!

И я сама ткнула пальцем в даже не пошевелившегося прокурора, стараясь при этом, чтобы мой палец выглядел как можно обвинительнее. Прокурор только рот раскрыл и слегка покраснел.

Разумеется, на встрече со мной присутствовали оба начальника: и главный комендант, и сам прокурор. А я продолжала бушевать:

— Я знала, что так и будет! А ведь предлагала вам гарантировать безопасность бесценной марки, предохранить её от порчи. Так нет, все себе заграбастали, как гарпагоны какие…

Тут меня перебил комендант:

— Так кто же против? Раз пани умеет обращаться с марками и к тому же привезла этот, как его… в общем, мы не против — предохраняйте. Но учтите, наследственная масса должна остаться на месте, и речи быть не может, чтобы раздавать её по кусочкам.

— Уж вы никак не можете обвинить меня в том, что я у вас хоть кусочек этой наследственной массы украла! — возмутилась я.

— Хотя очень хотелось, правда ведь? — ехидно вмешался прокурор. — Пани как-то забыла, что мы — полицейское учреждение, а не филателистический магазин, так что ничего удивительного, что у нас могло и не оказаться этого… вашего… Вот если бы пани понадобились наручники или ещё что в этом духе — всегда пожалуйста.

Мне очень хотелось предложить ему самому заковаться в свои наручники, но я не стала терять драгоценное время.

Посовещавшись с коллегами, комендант достал из сейфа четыре кляссера покойного Фялковского, аккуратно завёрнутые в картон и перевязанные шнурком. Они были покрыты восемью печатями. Это сейф? Я бы не распознала его среди других шкафов.

— Вам придётся потом снова все опечатать, — предупредила я.

— Мы учитываем это, — сухо парировал комендант.

При этом он и не дрогнул, то есть не бросился искать лак и печати. А я принялась за дело.

— Нельзя было опечатывать без хавида!

Пусть хоть одна моя марка сохранится. Если нет возможности купить её сейчас, подожду, когда будет можно. А пока хотя бы как следует предохраню её, чтобы не испортилась и сохранилась в лучшем виде.

И я развила оживлённую деятельность. Вытащила из сумки твёрдую подкладку, хотя в ней не было никакой надобности, но надо же пустить им пыль в глаза! А вот пачка хавидов в двух размерах, хотя я прекрасно знала, какой кусочек мне потребуется. Скотч тоже без надобности, обложки от австралийских марок, чтобы скрыть в них заменяемый блочек-106, два пинцета и ножнички. Пинцеты и ножницы я предусмотрительно положила на самое дно сумки, для того чтобы остальным барахлом устлать полицейский стол. Куча получилась такая, что в ней можно было с успехом скрыть даже Калашников.

Комендант тем временем развернул запакованные и опечатанные четыре кляссера Фялковского. И — чтоб их гром поразил — вся свора легавых не сводила глаз с моих рук!

Как я жалела, что не овладела в своё время навыками иллюзиониста, которому ничего не стоит превратить один предмет в другой, вытащить из шляпы вместо букета цветов, например, за уши кролика и тому подобное. Вот сейчас мне пригодились бы такие способности. Что ж, приходилось действовать, прибегая к примитивным хитростям. Сто лет копалась я в кляссерах, якобы позабыв, где находится блочек-105, надеясь, что полицейским надоест и они займутся своими делами. Где там! Торчали рядом и по-прежнему следили за моими руками.

К сожалению, кляссеров было всего четыре штуки, так что эта хитрость заняла у меня немного времени. И это было моей ошибкой, наверняка прокурор прекрасно помнил, что в прошлый раз я моментально отыскала нужную мне марку. Поэтому, когда я извлекла проклятую из последнего кляссера, он язвительно хмыкнул. Хорошо хоть, что никак не прокомментировал.

Взяв в каждую из рук по одной пачке хавидов, я демонстративно их примерила, хотя отлично знала, который именно из кусков этого прозрачного материала подойдёт в данном случае, и начала поучительную лекцию.

— Вот видите, — сказала я, вложив драгоценную марку между чёрной подкладкой и прозрачным целлофаном, и, хотя очень старалась, у меня это получилось излишне ловко, — вот видите, на чёрную часть хавида кладётся марка и прикрывается прозрачной частью, через которую ни малейшая пылинка не попадёт на марку, если, разумеется, аккуратно и тщательно заклеить концы. Вот так. Сейчас повторю все ещё раз, чтобы запомнили, как положено обходиться с филателистическими раритетами, которым нет цены. Смотрите внимательно, так это…

И я принялась копаться в австралийских обложках.

В этот момент в помещение ворвался сержант, если не ошибаюсь, по фамилии Гжелецкий.

— Тот из Варшавы пересекает границу! — крикнул он.

И тут мне следовало воспользоваться предоставленным судьбою случаем, блочек-105 сунуть в пачку хавидов, а из австралийских обложек молниеносно извлечь заранее заготовленный блочек-106, помахав им перед носом полиции.

К сожалению, судьба не помогла, и в этом виновата не только я. Правда, комендант, позабыв о марках, ринулся к двери, но прокурор бдил.

И прежде чем я что-либо сообразила, он вырвал у меня из рук все — блочек-105 в хавидах, блочек-106 в австралийских обложках. Захлопнул открытый кляссер, сгрёб все в кучу и сунул на полку сейфа, мгновенно захлопнув его.

— …должно выглядеть! — закончил он за меня. — Благодарим пани и запечатаем все как должно. Спасибо! А сейчас извините.

Конечно, я бы могла протестовать, могла бы поднять крик, заявив, чтобы не смели запирать в сейфе второй блочек-106, привезённый мною специально в учебных целях, что я требую немедленно мне его вернуть, но что-то подсказывало мне, что не стоит этого делать, тем более что блочек-106 меня не очень-то волновал. А если совсем честно, так мне было на него вообще наплевать, и не стоило из-за него поднимать шум и разоблачать себя. Пусть пока полежит в полицейском укрытии вместе с остальными марками… как это… наследственной массы. Правда, я увеличила эту самую массу на единицу, мой собственный блочек-106, чего совсем не собиралась делать, но уж так получилось.

Нет, они не вышвырнули меня сразу, дали возможность собрать все бебехи со стола, весь этот марочный мусор, который я привезла для камуфляжа. Ну, я и собирала не торопясь. А может, боялись, что я опять их в чем-нибудь обвиню (помнили мои «гарпагоны»), так что предпочитали, чтобы свои вещи я собирала сама. Я тоже сама этого хотела и собирала как можно медленнее, то и дело неловко роняя на пол какую-нибудь бумажку. Надо же было мне услышать, чем в конце концов закончится дело с тем, который пересёк границу! Впрочем, мне и притворяться особенно не пришлось, для меня всякая уборка была тяжким трудом, все валилось из рук.

Сначала глины торчали у стола, но когда поняли, сколько это займёт времени, махнули на меня рукой и занялись своими делами, благодаря чему я получила возможность выслушать рапорт и несколько распоряжений.

Оказалось, что из четырехсот с лишним типов, выковыренных ими из гостиниц, трое были Якубами. Один приехал из Катовиц, второй из Познани, третий из Варшавы. Кроме того, по возрасту подходил лишь один, а именно варшавянин. Остальным Кубам было далеко за сорок, а, согласно показаниям подозреваемых, наш Куба и тридцати не достиг. Конечно, насчёт возраста человек может и ошибиться, но не женщина. И для Марленки, и для Хани мужик старше сорока пяти уже старый хрыч. Женщин можно понять. В этом возрасте мужик, как правило, уже женат, так что другого определения и не заслуживает.

Варшавский Якуб, обнаруженный только накануне, оказался неуловимым. Якуб Заграйчак проживал по адресу, указанному в бюро регистрации гостиницы, было ему двадцать девять лет, женат, имел ребёнка. В квартире никого не было.

Соседи рассказали, что он вообще много ездит, а жена… может, по магазинам пошла? Именно к нему относилось известие о пересечении границы.

Воспользовавшись случаем, я ознакомилась со всем чудовищно длинным списком одиноких мужчин, проживавших в гостиницах городка Болеславец в определённый период времени.

Нашла несколько знакомых: пан Пётр Гулемский и пан Ксаверий Зубило. Я не уделила им должного внимания.

Полиция таки проявила прыть, успела завернуть с границы упомянутого выше Заграйчака.

Когда несчастного доставили в полицию, злого, как сто тысяч чертей, я была ещё там. Уж лучше не говорить, к каким я фортелям прибегала, чтобы задержаться в этом казённом учреждении.

Прибывший категорически заявил, что у него нет ни одного знакомого на территории богоспасаемого городка Болеславца, и он со скрежетом зубовным вынужден был дождаться устроенной ему очной ставки, что заняло порядочно времени, и оказался чужим, никому из подозреваемых и свидетелей не знакомым. И к тому же совсем не веснушчатый, это я лично отметила.

А за две недели избавиться от веснушек никак нельзя, лучшие мировые косметические фирмы не смогут совершить такого чуда. Все дамы и все молодые люди в один голос заявили: это не он.

Не Куба. А представленного им тут мужчину видят первый раз в жизни. Так что тот уехал беспрепятственно, ещё более раздражённый и злой, уверяя, что теперь накрылось дело всей его жизни. И он будет жаловаться! Как на кого? Вот на этих, которых пришлось ждать, — Антося, Марленку, других он не запомнил, а главное, полицию. Хватают честного человека и сломя голову везут в полицию. Да у него по дороге несколько раз было плохо с сердцем, мало ли что могло с ним случиться…

Меня задержанный не упомянул, хотя мне его тоже показали. Должно быть, из-за общего переполоха.

Я уехала на следующий день и тоже очень раздражённая. Не только не забрала из полицейского хранилища желанный блочек, но и ещё собственный им подкинула. Ну да ладно! Зато узнала, что в Болеславце ночевало двое знакомых, один нумизмат и Кубусь Зубило. И что из этого? Люди, пересекая границу с Германией в Згожельце, как правило, ночевать остаются в Болеславце, так всего удобнее. И ради этих сомнительных достижений я выдержала всю кошмарную вроцлавскую автостраду!

Может быть, от злости, а скорей всего, от ничтожности достигнутого такой дорогой ценой я решила заняться активной деятельностью.

И тут почему-то на первый план вылез пан Петшак. Возможно, из-за того, что запутал нас всех с брактеатом Яксы. Мне налгал, холера! Украл этот брактеат у Фялковского, что ли? И не хотел признаваться, надеясь, что постепенно все о нем забудут? А сейчас, интересно, признается, хотя ещё никто о брактеате не вспомнил? Вот поеду к нему, вцеплюсь всеми когтями и зубами и не отстану до тех пор, пока он не признается мне, что же такое было с монетой на самом деле!

И плевать на то, что я решила измениться к лучшему. Немного погодя изменюсь, а сейчас без всякого такта прижму его к стенке, как глины прижимали своих подозреваемых.

Когда я добралась домой, уже вечерело.

Стремление действовать лишь укрепилось во мне. Поскольку под рукой ничего лучшего не было, решила заняться брактеатом.

Януш ждал меня с новостями.

— Хорошо, что нет Гражинки, — проговорил он в тревоге. — Этот её Патрик теперь уже ни у кого не вызывает сомнений, можно сказать, среди подозреваемых выбился в лидеры. К тому же он скомпрометировал полицию, а этого у нас не любят.

— Какое совпадение! Знаешь, в полиции и меня не любят. О, мортадела, моя любимая колбаса. Это та ещё, старая, или ты покупал свежую?

— Это свежая, старую я выбросил кошкам во двор. Боялся, что ты её съешь.

Я обиделась.

— Что-то же мне надо есть. И вовсе она не была такой уж старой. Вполне съедобная колбаса. А как хороша с хреном… О, хрен кончается. Надо не забыть, и ты помни. Так что там Патрик отмочил? Хочешь бутерброд?

— Хочу, конечно, а лучше сразу два. Оказывается, он обвёл вокруг пальца все руководящие органы.

Я приготовила себе любимое лакомство: толстый ломоть мортаделы с хреном, майонезом и огурцом, без хлеба. Янушу — то же самое, только с хлебом. Усаживаясь за кухонный стол, он ещё успел поставить чайник.

— До самого последнего времени он оставался в Болеславце, о чем никто не знал, — жуя, начал докладывать Януш, не дожидаясь моих расспросов. — А они искали его по всей стране совершенно напрасно. Он же после первой беседы с ними прописался в гостинице, занял комнату, поставил свою машину на гостиничный паркинг и исчез. Больше его в этой гостинице не видели.

— Так где же он жил? Может, это как-то удалось установить?

— Удалось. Он проживал в квартире некой Камиллы Вось, на улице Джималы.

Кусок мортаделы застрял у меня в горле.

— Вот бедная Гражинка обрадуется!

Януш поспешил меня успокоить:

— Да это не то, что ты думаешь. Пани Камилле под шестьдесят, ботаник, очень милая женщина, правда, хромает на левую ногу и сильно горбится. С Патриком познакомилась лет десять назад и относится к нему, как к сыну родному. Он, видите ли, в те годы немного ухаживал за её дочерью, у которой был очень нехороший муж, по мнению мамы, и она всячески приваживала нового зятя. В результате дочь умерла при родах, младенец родился мёртвым, прежний зять, отец младенца, напрочь позабыл о прежней тёще, которая осталась одна-одинёшенька на свете, так что Патрик стал для неё воплощением золотого прошлого.

— Так, может быть, Патрик и был мужем…

— Да нет же, муж был пьяницей и негодяем, Камилла его и тогда на дух не выносила, и теперь о нем вспоминать не любит.

— Так неродившийся ребёнок был ребёнком… не Патрика?

— Говорю же — того негодяя. А с матерью девушки вот такая возникла дружба и тянется уже несколько лет. Без его материальной помощи, а главное, моральной поддержки женщина бы погибла. Сколько там ей пенсии выплачивают? Гроши.

Вздохнув, Януш оглянулся на чайник, снял с сушилки стаканы и налил себе и мне чаю. Похоже, успел заварить как раз перед моим возвращением, об этом свидетельствовало качество чая. Я мысленно похвалила его, себя же мысленно ругнула за то, что похвалила только мысленно. Язва, ничего не скажешь.

— А этой дочери Камиллы здорово досталось. Муж избивал её и по пьянке, и даже трезвым. И все это на глазах матери. Девушка несколько раз убегала от мужа, в последний раз — в Болеславец, где и познакомилась с Патриком и тут же в него насмерть влюбилась. Конечно, по сравнению с её извергом это был сущий ангел, ни разу не ударил её, не оскорбил. Как-то раз Патрику пришлось отвезти девушку в Варшаву к матери, так он и познакомился с Камиллой, а дочь тут же подала на развод. В отсутствие Патрика появился муж и так избил жену, что начались преждевременные роды. В роддоме не удалось спасти ни матери, ни ребёнка. А муж исчез с горизонта. Навсегда.

Бедная Камилла привязалась к Патрику, как к родному сыну. Все эти годы он часто навещал женщину и подолгу живал в её квартире. Когда полиция расспрашивала её о Патрике, она была очень сдержанна в ответах. Камилла — женщина умная, но, вероятно, в глубине души считала, что Патрик расправился с негодяем — бывшим мужем её несчастной дочери и, возможно, поэтому им теперь интересуется полиция. Вот почему полиция немногое от неё узнала о Патрике.

— А как они вышли на эту Камиллу?

— Это тайна полиции. Наверное, опять помогли болтливые соседи.

— Ну а почему же он сам скрыл это? Хоть бы Гражинке сказал.

— Из-за Гражинки и скрыл. Дело в том, что у Камиллы есть ещё одна дочь, учится во Вроцлаве, и сдаётся мне, что она очень неравнодушна к Патрику, а Камилла таки не окончательно рассталась с мыслью заполучить его в зятья. Младшая дочка, как я сказал, учится и живёт во Вроцлаве, но приехать домой всегда старается так, чтобы попасть на Патрика.

— И Патрик поддерживает её надежды?

— Совсем наоборот, избегает девушки. Похоже, перипетии со старшей окончательно отбили у него все матримониальные намерения, связанные с этой семьёй.

— А почему ты мне раньше об этом не рассказал?

— Я сам только вчера узнал, — признался Януш.

— Жаль, я не знала, ведь только вчера там была. Уж я бы сумела выцедить из бабы по капельке все подробности. Бедная Гражинка хоть что-то узнала бы о парне. Нет уж, снова туда я не поеду!

— Тебя никто и не заставляет.

— А что он там делал, в этой квартире? Столько времени прошло после убийства, И вообще, эта Камилла хоть что-то говорит или упёрлась — и ни слова?

— Нет, почему же. Теперь, когда её уже разыскали, она говорит чистую правду. Только очень следит, чтобы ненароком не сказать о том, о чем её не спрашивают, не проявляет, так сказать, инициативы. Вообще, Камилла очень симпатичная женщина. Умная и интеллигентная, только немного нервная.

— И что же она говорит?

— Род его занятий ей неизвестен. Чем занимался в последнее время — не знает. В доме проводил мало времени, поздно откуда-то возвращался. Ей не говорил, чем занимается. Она, конечно, догадывается, не строит из себя идиотки, и полиции сказала. По её мнению, Патрик последнее время занимался тем, что искал убийцу Вероники.

— И что? — язвительно поинтересовалась я. — Нашёл?

— Камилла не знает. Он уехал, ничего не сказав.

— Ты как думаешь, уехал, потому что нашёл? Или потому, что бросил искать?

— Лично я считаю — уехал, потому что к маме приехала младшая дочка. А Камилла все надеется, что удастся пристроить свою младшенькую за хорошего человека. Знаешь, Камилла не верит в виновность Патрика. Она вообще отрицает любую его связь с преступлением. Веронику он и пальцем не тронул, заявляет она и ни о каких инсинуациях на этот счёт даже слышать не желает.

— Все-таки странная какая-то история, — рассуждала я. — Пожилая женщина, мать недавно умершей дочери, и человек, за которого её дочь хотела выйти замуж. Почему он останавливался у неё, даже если Камилла сама по себе человек симпатичный и интеллигентный? И о чем они разговаривали, интересно? Не о несчастной же умершей дочери, этого материнское сердце не выдержит.

— На разные темы. О культуре, политике, растениях, которые оба любили. Больше всего говорили о книгах, и не всегда их мнения совпадали. Тут Камилла собралась поподробнее информировать полицию, чем же отличались их литературные вкусы, но полиции пришлось остановить свидетельницу. И без того снятие с неё показаний тянулось несколько дней.

Я долго молчала, обдумывая услышанное.

Вопрос напрашивался сам собой.

— А какой холеры ради разыскивал Патрик этого Кубу?

Януш никогда не таил от меня ни своих сведений, ни своих мыслей.

— Я сам об этом думал, — признался он. — Самое простое — уничтожить свидетеля. И без того против Патрика много улик, фактов, уже доказанных, а Куба, окажись он свидетелем убийства, окончательно пригвоздил бы парня. Отсутствие Кубы оставляет хоть какую-то тень сомнения.

— Сомнение всегда толкуют в пользу обвиняемого, — напомнила я юристу, который и без меня прекрасно это знал. — Отыщет Кубу и прикончит его, причём сделает это по-умному, например организует какой-нибудь несчастный случай или ещё что-то в этом роде. Надо быть внимательней к Гражинке: как бы её это известие не убило.

— И куда он, черт побери, мог скрыться?

— Кто? Куба или Патрик?

— Патрик. Собственно, меня интересуют оба, и ни одного полиция не может обнаружить. Фамилия Патрика, по крайней мере, известна, и адрес его знают.

Мне вспомнилось моё посещение комендатуры.

— Из трех гостиничных Якубов все трое отпали, один на моих глазах.

— Не волнуйся. Осталось ещё сто восемнадцать, и все в подходящем возрасте.

Пана Петшака я знала очень мало, совсем не представляла его образа жизни и поехала к нему наобум, без предварительного уговора. Наобум означало вторую половину дня, ближе к вечеру.

Почему-то мне казалось, что по утрам он должен шляться по филателистическим магазинам, аукционам и вообще по делам. Значит, застать его у себя больше шансов именно в это время дня. Логично предположить, что, набегавшись по делам, он теперь сидит дома, копаясь в своих коллекциях.

Так оно и получилось. Конечно, положено предварительно позвонить и договориться о встрече, как это делают все так называемые культурные люди, но я не сомневалась: он под любым предлогом откажется от встречи со мной, питая ко мне глубокую и, разумеется, необоснованную неприязнь. Следовало воспользоваться фактором неожиданности. У дома пана Петшака, где я поразительно легко нашла место для парковки машины, мне вдруг пришла в голову страшная мысль: письмо Гражинки побудило меня попытаться исправиться, стать внимательной к людям и считаться с их интересами, а меж тем я то и дело поступаю наоборот. Доказательство тому — сегодняшний мой визит к филателисту. До сих пор, как совершенно справедливо писала Гражинка, я имела прекрасный обычай сваливаться кому-нибудь на голову внезапно, без предупреждения, не считалась с тем, удобно ли это человеку или нет, главное, чтобы мне было удобно. А ведь можно же созвониться: в наше время у каждого порядочного человека имелся телефон и даже не один. Оправданием мне всегда служили обстоятельства: заставляют, дескать. А что сейчас? Я и не подумала сваливать на обстоятельства вину за своё некорректное поведение, никакие угрызения совести меня нисколечко не мучали. И получается, мой характер с каждым днём становится все хуже.

Оглушённая этим малоприятным открытием, я стояла рядом со своей машиной на стоянке, не решаясь войти в дом, и пялилась на дверь парадного. Вдруг она распахнулась во всю ширь, и из неё выскочил молодой человек с приятным лицом, густо усыпанным веснушками. Не обратив ни малейшего внимания ни на меня, ни вообще на стоянку, он решительным шагом направился в сторону улицы Пулавской. И тут навстречу ему вышли две бабы. Их я вообще до сих пор не замечала. Может, они его поджидали. Главное, столкнувшись нос к носу, они остановились все трое. То, что они говорили, я слышала отлично.

— День добрый, пани Наталья! — крикнул молодой человек. — Дядюшки нет?

— Нет, — не очень любезно ответствовала одна из баб, наверняка пани Наталья.

— Жаль! — огорчился парень. — А он мне так нужен. Я ждал его или вас. Хорошо, что вы пришли. Мне надо к вам зайти, забрать книжку…

— Ничего не выйдет! — мерзким голосом заявила баба по имени Наталья. — Пан Юзеф запретил пана впускать в дом. Вообще никого не впускать, если его нет дома.

— Но меня-то можно? — изобразил негодование молодой человек.

— А вот и нет. Ксавуся особенно, сказал он, не впускать. Ни под каким видом! Так пан Юзеф распорядились. Раз никого, то никого.

Конопатый Ксавусь попытался уговорить мегеру:

— Да бог с вами, пани Наталья, я ведь не чужой, меня-то вы знаете. А книга лежит на полке у письменного стола, вы сами можете мне её дать, вовсе и не обязательно мне входить в дом.

Наталья была непреклонна.

— Раз мне сказано — без хозяина в дом никого не впускать, я и не впущу. Мне моё место дороже. И не стану я рыться в книжках пана Юзефа. А вы, Ксавусь, и попозже можете прийти, когда сам хозяин будет дома.

— А когда дядюшка будет дома?

— Мне-то откуда знать? Он приходит, как получится. К ужину уж будет всенепременно. А может, и раньше. Вы бы позвонили.

Ксавусь не был таким упрямым, как Наталья.

— Ну что ж, придётся ещё раз забежать, хотя у меня дел невпроворот. Не могла бы пани… и всего-то одна секунда…

Но в ответ услышал непреклонное:

— Раз никого, так никого.

Другая баба стояла рядом, как каменный столб, не пошевелившись и не издав ни звука.

Только слушала этот разговор с огромным интересом — по лицу было видно. И вовсе не стоило так вытягивать шею, те двое не шептали, напротив, орали так, что вся улица могла слышать. Может, женщина была глуховата? В конце концов конопатый махнул рукой и опять устремился в направлении к Пулавской. Поглядев ему вслед, обе женщины не торопясь направились к уже знакомым мне дверям парадного. Я по-прежнему оставалась не замеченной никем, так, просто неподвижный фрагмент улицы.

— Ну и ну, — начала вторая баба, подходя к дому. — Моё дело десятое, я ничего не говорю…

— Вот и хорошо, что пани ничего не говорит, — сухо одобрила её Наталья, одновременно роясь в сумке в поисках ключа. — Чем меньше говорить, тем лучше.

Не очень долго копалась она в сумке, минуты хватило. И мне тоже хватило, чтобы обдумать свои дальнейшие действия.

Ксавусь! Это же надо, я сама выдумала это уменьшительное имя от Иакова, точнее, Якуба.

Ксавусь, Ксаверий. Ксаверий Зубило, веснушчатый, тот, кто разыскивается полицией. Ищут везде и не могут найти… Это его я видела тогда у Аниты в качестве второго, весёлого кандидата в ухажёры для Гражинки. Ещё подумала — какой загорелый. А он просто был весь в веснушках, вечером да впопыхах можно и ошибиться.

В дверях пана Юзефа домофон, самого пана нет дома, баба меня ни за что не впустит, да и поговорить с такой вряд ли удастся. Камень баба! Тот Пан её знает, а я знаю Того Пана… Привет… оказывается, не знаю! Тот Пан да Тот Пан, а ни имя, ни фамилия мне неизвестны… Значит, сослаться на знакомого не могу. О Езус-Мария, но войти-то в дом мне надо! Что делать?

«Делать» у меня всегда получалось лучше, чем «думать». Вот и теперь, не раздумывая больше, я одним кенгуриным прыжком оказалась рядом с бабами, на ходу нажав на пульт сигнализации.

Женщины восприняли моё появление нормально, видно, решили, что я направляюсь в лифт, и даже пропустили меня вперёд, за что я вежливо поблагодарила. Пан Петшак жил на втором этаже, но пани Наталья, похоже, всегда пользовалась лифтом, вторая женщина — тоже, она жила там же, в квартире напротив. На всякий случай я установила некоторую дистанцию между нами, чтобы не подумали чего. Они и не подумали.

Выйдя из лифта, пани Наталья принялась копаться в многочисленных замках пана Петшака, вторая баба занялась дверью напротив. Ближайшая соседка — есть над чем подумать.

Вдохновение осенило меня в тот момент, когда пани Наталья уже вошла в свою квартиру, но ещё не успела захлопнуть за собой дверь.

— Прошу меня извинить, — произнесла я за её спиной. — Вы пани Наталья, правда? Я к вам. Можно?

Никого не впускать в дом к пану Юзефу в его отсутствие в пани Наталье закодировалось насмерть. А вот как быть, если пришли к ней самой? Я рассчитывала на то, что поможет внезапность. Так оно и получилось. Кроме того, вид у меня был вполне безобидный, надеюсь, интеллигентный, выражение лица — милое, в руках я не держала орудий убийства, а по возрасту никак не подходила к банде хулиганствующих подростков. Женщина инстинктивно приоткрыла дверь шире.

— Ко мне? — удивилась она, но, вглядевшись в меня внимательнее, заговорила:

— А, я пани знаю, пани у нас уже была.

Теперь удивилась я. Была в квартире пана Петшака я всего раз, причём ничего там особенного не натворила, вела себя скромно, ничего не разбила, не пролила. Как она могла меня запомнить? Неважно, следует побыстрее воспользоваться представившимся случаем.

— Конечно была. Пана Петшака тоже знаю.

И Того Пана… ну, как его… знаете, иногда вылетает из головы давно знакомая фамилия. Ну, того пана, благодаря которому вы и устроились к пану Петшаку.

— Как же, пан Липский! — обрадовалась пани Наталья. — Проходите, проходите, но пана Петшака нет дома.

— Ничего страшного, оно даже к лучшему, — заверила я женщину, проходя вслед за ней в прихожую. — Ну конечно же, пан Липский, а мне все лезут в голову всякие Липинские, Липовские, только подумаю, как я его называла в разных филателистических магазинах, — со стыда сгораю.

Пани Наталья посочувствовала мне. Разговаривая, мы прошли на кухню. А куда, спрашивается, домработница может провести женщину, к тому же кухня была большая и светлая.

И для моих планов это было самое подходящее место.

Раскладывая в холодильнике принесённые продукты, пани Наталья непринуждённо болтала:

— Я почему так хорошо запомнила пани? Потом, когда вы ушли, мы о вас с хозяином долго говорили. Пан Юзеф очень пани уважает… Как за что? За то, что пани коллекциями интересуется. Редкая, говорит, женщина интересуется марками или, скажем, нумизматикой, а пани Иоанна очень хорошо в коллекциях разбирается. А вдобавок пани ещё и книги пишет. Я даже кое-какие читала и по телевизору пани видела. Пан Юзеф очень пани хвалил…

Хвалил! Может, раньше и хвалил, но наверняка давно уже перестал.

— Жаль, что пани его не застала, но он наверняка уже скоро вернётся. А пани сказала, что пришла ко мне?

— Да, я пришла к пани, — решительно подтвердила я. — Мне бы хотелось лучше с пани обсудить свою проблему, чем с паном Петшаком. Видите ли, я впуталась в такую глупую историю, что и не знаю, как о таком говорить с паном Юзефом. С вами мне проще. Как женщине с женщиной.

— В таком разе надо кофе сварить, я быстренько сделаю, — предложила пани Наталья. — Наверняка пани имеет в виду ту неприятность, о которой пан Юзеф страшно не любит вспоминать. Мне это тоже не больно-то нравится, но уж что я знаю, то знаю.

И тут на меня опять снизошло вдохновение, видно, такой уж это был удачный во всех смыслах день. Я собиралась расспросить Наталью о Ксавусе, о брактеате, о связях с Фялковским, о приездах Ксавуся в Болеславец. И вдруг мгновенно перестроилась на романтический сюжет.

В разговорах с женщинами данная тема мне кажется самой интересной.

— Неприятности, конечно, очень нехорошая вещь, — умильно начала я, — но я хотела поговорить с пани совсем о другом. Не знаю, как и начать… Тема щекотливая, деликатная, но пани я ценю как женщину здравомыслящую и неболтливую. Вот и решила с пани посоветоваться. Вы не против?

Здравомыслящая пани была не против.

— Видите ли, — все так же неуверенно, запинаясь продолжала я. — Есть у меня хорошая знакомая, молодая женщина, намного моложе меня, я её, можно сказать, опекаю, и в данный момент меня очень тревожат её любовные переживания.

На мой взгляд, она выбрала недостойного человека. Кое-как удалось её переубедить, так теперь она увлеклась таким… таким… проше пани, что не знаю, как и сказать. Этот ещё хуже прежнего. Тот молодой человек, которого пани встретила перед домом, он кто? Случайно, не Ксаверий Зубило?

— Да, именно Ксавусь Зубило, — не стала скрывать пани Наталья, не отрывая взгляда от закипающего кофе. — Племянник пана Юзефа. А что?

— Так ведь именно о нем идёт речь! — вскричала я, с трудом удерживая себя от того, чтобы не ломать руки. Переигрывать не стоит. — Они познакомились, и вроде бы все ничего, но она у меня такая серьёзная и, скажем прямо, грустная девушка, а он… Не слишком ли он весёлый? Мне он кажется излишне легкомысленным. Из тех, кто, не задумываясь, могут и глупость какую-нибудь выкинуть. Пани его лучше знает. Очень бы просила дать мне мудрый совет.

Кофе пани Наталья приготовила отличный, не растворимую дешёвку, а такой, как надо. Смолола и сварила старым способом. Я сама бы такой приготовила. Сварила она его в специальном термосе, получился без гущи. Я тоже готовила кофе в таком термосе, никакой экспресс с ним не сравнится. По кухне разлился божественный аромат.

— А откуда пани узнала, что именно я его знаю? — вдруг прозвучал неожиданный вопрос, в котором я различила звонок тревоги. Теперь надо брести вперёд с особой осторожностью, можно и впросак попасть. В таких случаях лучше ничего не изобретать, а просто говорить правду.

— А я и не знала. Моя подопечная меня с Ксавусем не знакомила, просто сделалась ещё печальнее и задумчивее. Я стала разузнавать у знакомых и однажды, в одной компании, наткнулась на него. Узнала фамилию и имя.

А когда мы беседовали с Тем Паном… Ли… Липским?

— Липским.

— Узнала я тогда, что племянника пана Петшака зовут именно так. И пан Липский как раз рассказал мне о пани, как он ценит и уважает таких женщин, как пани, это такая редкость среди дам… Вот я и решила с пани посоветоваться. Уж очень я беспокоюсь о бедной девушке. Только недавно пережила она любовную драму, ну как опять попался ей неподходящий для замужества кандидат?

Кофе оказался великолепным. Пани Наталья позволила себе задать мне несколько вопросов, причём с самого начала на её лице появилось озабоченное выражение.

— Значит, ваша подопечная, по вашим словам, уже довольно много натерпелась со своим ухажёром, — задумчиво повторила она. — И пани считает, что теперь ей очень пригодился бы кто-то такой… более солидный?

— И чтобы порядочный был человек, — заторопилась я, — и чтобы о Гражинке заботился, и чтобы характер был лёгкий, и сам по себе культурный… Возможно, я, будучи уже немолодого возраста, стала излишне требовательной? Именно это мне говорит моя подопечная. Так ведь она молода и ещё мало с жизнью сталкивалась. Вот вы мне скажите, от вас я охотно всякую критику приму.

Пани Наталья молчала, наверное, не менее десяти минут, явно решая, говорить со мной откровенно или воздержаться. В конце концов, мы очень мало знакомы, чтобы слишком уж откровенничать. Но вот ведь я выложила ей свою проблему, как на ладони, не усомнилась и теперь с трепетом жду ответа. А она все помешивает давно растворившийся в её чашечке сахар и все о чем-то думает.

— А, чего уж там, — наконец решилась она. — Мне совесть не позволит соврать. Ксавуся я знаю с детства, ещё его родители были живы, так я у них в няньках при мальчонке была. Аж до тех пор, пока его в гимназию не отдали. А потом я стала работать у пана Юзефа. И здесь мне пришлось с прежним моим подопечным сталкиваться, только уже реже. Восемь лет я работаю у пана Юзефа, можно сказать, сроднилась с ним за это время, ведь у меня, проше пани, своей семьи никогда не было, так пан Юзеф для меня на первом месте стоит. Не хотелось бы плохо о его родне говорить — и не скажу, но вашу девушку мне жаль. Так что одно лишь могу сказать: пани правильно опасается.

— Вот видите, — подхватила я, — так и мне показалось. Но все надеялась — вдруг ошибаюсь. Ведь я ей, бедняжке, счастья желаю. А теперь и не знаю, как с ней заговорить на эту тему…

— А пан Липский пани ничего не говорил о Ксавусе? — взволнованно перебила меня пани Наталья.

— Ничего. Только в разговоре как-то всплыло, что у пана Петшака есть племянник… А, постойте… Вспомнила! Это из-за пана Гулемского.

Мы заговорили о пане Гулемском, о какой-то посылочке, которую привёз Гулемскому родственник пана Петшака, и выяснилось, что это как раз племянник. Вот откуда я о Ксавусе узнала. А с паном Липским мы давно знакомы. Я ведь и сама, проше пани, увлекаюсь нумизматикой и филателией. Филателией даже больше, потому и больше в ней разбираюсь, а в нумизматике я не очень сильна, вот и советуюсь с паном Липским. И когда заговорили о пане Гулемском, пан Липский назвал племянника пана Юзефа по имени и фамилии, и тут я сразу подумала о своей несчастной подопечной. И о пани, что надо бы посоветоваться.

Пани Наталья всякий раз просто расцветала от похвал, когда я называла её рассудительной и порядочной. И тем не менее в ней ощущалась какая-то напряжённость. Казалось, она все время раздумывает: стоит ли быть со мной откровенной до конца, и очень бы хотела пооткровенничать, но что-то явно её сдерживало.

Наконец, видимо, решилась.

— С молодой девушкой я бы не стала и время терять, у молодёжи своё мнение, где им считаться с жизненной мудростью, с жизненным опытом, но пани — другое дело. Нормальная, взрослая женщина, с пани можно и начистоту поговорить. Судя по всему, пани поймёт, раз за советом ко мне пришла. Так вот, пусть ваша девушка распрощается со своими планами насчёт Ксавуся, не будет у неё с ним лёгкой жизни. Вы не смотрите, что он весёлый да заводной. Это все напоказ, хочет таким прикидываться — значит, выгодно ему. Весёлый, милый хлопец… так это с виду. А внутри — как камень. Ничто его не волнует, кроме своих интересов. Если кто у него на глазах человеку горло перережет, так он только рассмеётся, не его, мол, дело. А сам любую гадость может учинить. И на другого свалит, непременно, уж сколько раз так бывало! Ни одна девушка не найдёт с ним счастья, разве что сама такая, как он. И если у вашей девушки дело ещё не зашло далеко, пусть поскорее кончает со своими романсами да в сторонку, в сторонку, подальше от нашего Кубы. А пани уж сама присмотрит, чтоб так оно и было, на то пани и опекунша.

Поскольку Гражинка до сих пор Ксавуся просто не замечала, мне ничего не стоило исполнить совет благожелательной пани Натальи. Позвоню Аните, мы просто второй раз не станем показывать Кубу Гражинке, и дело с концом.

— Очень пани признательна! — искренне поблагодарила я, хотя все обстояло не так, как я рассказала пани Наталье. Но она дала добрый совет, и он заслуживал благодарности. — Редкая пани женщина, прав пан Липский. Другая стала бы выгораживать своего воспитанника, племянника своего хозяина, а пани такая искренняя, такая добрая… не знаю, как и благодарить. А все потому, что внешне Ксавусь выглядит очень симпатичным парнем, производит хорошее впечатление…

— Производит, производит… — пробурчала пани Наталья.

— Представляю, сколько девушек пострадало из-за этого…

— Если бы только девушки! — вырвалось у пани Натальи.

У этой женщины был сильный характер. Уже давно хотелось ей выложить мне про Ксавуся все, что знала, но она себя сдерживала, ограничиваясь лишь информацией, необходимой для спасения моей мнимой подопечной. Вот и сейчас — аж зубами заскрежетала, но заставила себя прикусить язык, чтобы не сказать лишнего. Придётся её деликатно подтолкнуть, иначе панцирь лояльности на ней так и не лопнет.

— Ох, сдаётся мне, — невинно заметила я, — племянничек и самому пану Юзефу доставил немало хлопот…

На панцире вроде бы появилась трещинка.

Как бы ею умнее воспользоваться? Ведь того и гляди хозяин вернётся.

Поскольку женщина молчала, твёрдо сжав губы, я сочла за лучшее ослабить нажим, немного увести разговор в сторону, избрать другую тактику.

— Впрочем, не смею расспрашивать пани, — произнесла я, и, мне показалось, в глазах хозяйки дома мелькнуло разочарование. Неужто настроилась рассказывать, а я её лишила такого удовольствия? — Кофе у пани отличный. Давно такого не пила. И за совет спасибо. Просто и не знаю, как благодарить, и времени отняла у пани пропасть. Пора и честь знать. Одно скажу: повезло пану Юзефу, что у него такая хозяйка в доме, наверняка пани отлично готовит, о чистоте я уж не говорю, а забота о хозяине чувствуется просто в каждом слове пани.

— Это пани ещё всего не знает! — наконец лопнул панцирь. — Я пана Юзефа, можно сказать, от верной смерти спасла, уж так он разболелся, так разболелся, а все из-за этого паршивца.

Пришлось сделать вид, что не поняла:

— Из-за какого паршивца?

— Да из-за красавца этого конопатого, Ксавуся. Не зря я пани говорила — для парня ничего святого нет. Так и быть, послушайте, сами убедитесь. Уж я ли его не холила, я ли его не лелеяла, кормила-поила, в чистоте содержала и воспитать старалась, чтоб порядочный человек из него вышел. И все напрасно! Уж если таким уродился, только могила исправит. Добра он не понимает, знаете, из тех нелюдей, что только страхом взять можно. А я-то, дура, старалась.

Когда его натуру поняла — уж поздно было. Разве пану Юзефу с таким справиться? У пана Юзефа сердце мягкое, натура деликатная. А он… изверг этот… ну прямо как ножом в это мягкое сердце! Ему что, он только о своих интересах заботится. Говорила я хозяину не раз, а он мне не верил. Не может быть молодой человек таким законченным негодяем, — твердил, и все тут.

Пока сам не убедился. Пани что думает? Ведь это через него, подлеца, пан Юзеф распоряжение мне выдал: никого в дом не впускать. Если честно, то слово «никого» уж я сама выдумала, хозяин распорядился лишь насчёт Ксавуся. Не впускать его в дом, когда хозяина нет дома, и все тут!

Ксавусь прекрасно об этом знает, и все равно, пани сама видела, каков нахал! Мне и самой нелегко человека в дом не впускать, так внутри все и переворачивается, а что поделаешь?

— Езус-Мария! — всплеснула я руками. — Так что же такое этот молодой человек отмочил?

И тут пани Наталья не стала раскрываться до конца. Твёрдая натура.

— Что отмочил, то отмочил, это пани не от меня узнает. Я только ради паниной приятельницы так разоткровенничалась, жаль девушку.

Для моей приятельницы услышанного хватило бы с избытком, а вот для меня — явно недостаточно. И ясно, что большего мне в данный момент не узнать.

Ещё медленнее пить кофе я уж никак не могла, а пан Петшак все не возвращался. Ничего нового о брактеате Яксы я от пани Натальи не узнала, но выводы напрашивались сами. И не сделать их я просто не могла. Расспрашивать больше не имело смысла, однако было одно такое безопасное обстоятельство, о котором, мне кажется, говорить можно всегда.

— Ксаверий — редкое у нас имя, — задумчиво проговорила я, цедя остатки кофе. — А этого молодого человека всегда называли Ксавусем? У нас ведь принято называть близких уменьшительным именем. По-другому его не называли?

— Называли, — неохотно ответила Наталья. — Некоторые называли Кубусем. Он сам предпочитал Кубу. А ещё в школе его Ксивеком называли, кто как. Для меня он навсегда остался Ксавусем.

— А для пана Юзефа?

— Говорю пани, золотое сердце у пана Юзефа. Раз человеку нравится, то пусть будет Кубой. Так он его и звал.

Меня аж в жар бросило. Неужели я наконец отыскала Кубу?

А пани Наталья вдруг помрачнела, должно быть от воспоминаний, и совсем утратила прежнюю разговорчивость. Ясно, больше из неё ничего не вытянуть, нечего и пытаться.

Ещё раз с энтузиазмом похвалив кофе, я поблагодарила женщину за гостеприимство и поднялась.

— Мне пора, и без того у пани столько времени отняла. Зато уж теперь знаю, как поступить с моей подопечной. Уж так я пани признательна, что и слов нет! Хорошо, что есть на свете такие люди, всегда помогут ближнему. Пошли пани Господь всяческих благ. А пану Юзефу я позвоню и договорюсь с ним о встрече.

Пани Наталья распрощалась со мной приветливо, хоть и продолжала пребывать в минорном настроении. Я вышла на улицу.

Не успела я дойти до парадной двери, как передо мною появилась соседка, что жила напротив. И выглядела она так, словно собралась, скажем, в булочную, а увидев меня, остановилась и первой заговорила.

— Пани была у пани Натальи? Да? Я так и думала. А перед тем пани видела, может, Ксавуся? Я так и думала. Пани его знает? И всех их пани знает? Я так и думала.

«Вот кто мне нужен! — мелькнуло в голове. — Уж эта любит поболтать, сразу видно».

— Ну, не скажу, что так уж всех знаю, — охотно подхватила я нить разговора. — Пана Петшака знаю, с пани Натальей только раз пришлось встретиться. А что, разве там ещё кто-то живёт?

— А Ксавусь? Он ведь пани какую-то гадость сделал. Я угадала?

Я смешалась. Ну как себя вести в таких обстоятельствах? А врать я никогда не любила.

— Ксавусь? Мне? — заикаясь начала я. — У меня, так сказать, дело только к пану Петшаку и к пани Наталье, причём к каждому из них отдельно. С пани Натальей я поговорила, а пана Петшака так и не дождалась.

Соседка скептически заметила:

— Ну, с пани Натальей не очень-то поговоришь, не разговорчивая она.

— А почему пани решила, что пан Ксавусь мне какую-то гадость сделал? Его я очень плохо знаю, а о том, что он племянник пана Петшака, узнала лишь вчера. И не понимаю, почему пани Наталья так неохотно о нем говорила. Буквально два слова.

— Вот видите! — торжествовала соседка. — А ведь там настоящая афёра была. Об этом пани Наталья ничего не сказала?

— Ничего. Какая афёра? Об афёре — ни слова. А что случилось?..

И я, словно меня афёра не слишком заинтересовала, вышла из парадного и направилась к своей машине. Подхватив тележку для продуктов, баба чуть ли не бегом устремилась за мной.

— Ой, много чего случилось, — на ходу выкрикивала она. — Только я всего не знаю, больше догадываюсь. А что у пани за дела с ними?

Теперь мы обе стояли у моей машины, переводя дыхание. Я поняла, что у меня уникальный шанс получить интересующие меня сведения, только надо быть поосторожней с болтушкой.

Врать нельзя, но и не удовлетворить её любопытство тоже невозможно, обидится и замолчит. И я решила сказать почти правду.

— Дело к пану Петшаку — нумизматическое, я ведь тоже коллекционирую старинные монеты, а второе дело, к пани Наталье, — моё личное… Уж и не знаю, стоит ли о нем говорить. Связано с одной близкой мне девушкой, так я боюсь, как бы она не слишком близко связалась с паном Ксаверием. Я его не знаю…

— И что же, вся эта кража пани совсем не интересует?

— Какая кража?

— Да монеты же! О том, что Ксавусь обокрал собственного дядюшку, пани Наталья небось ни словечком не обмолвилась?

— Не обмолвилась, — подтвердила я. — И в самом деле ни словечком. И вообще я первый раз слышу, что племянник дядю обокрал. О! Это меня очень, очень интересует! Как хорошо, что встретилась пани.

Поудобней поставив тележку и вся раздувшись от самодовольства — есть кому рассказать потрясающую сплетню, — соседка, оглянувшись по сторонам и понизив голос, начала:

— Не только пани не слышала, они позаботились замять дело, чтоб никто не знал, но сам Петшак чуть ума не лишился. Скорая приезжала, вот крест, не вру, и Наталья говорила — худо было сердечному, едва не помер, сердце-то у него слабое, хотя с виду мужчина хоть куда, Наталья воды в рот набрала, уж на что мы соседки и столько лет вместе, ведь ничего не сказала, а я разве враг какой? И помогла бы, и, глядишь, за больным присмотрела, да и купила чего надо.

Ну да и у меня своё соображение есть, не слепая я и не глухая. Обо всем сама догадалась. Тут полсловечка, там чего ненароком услышишь… Так вот, паршивец спёр у дяди золотую монету и продал, уж не знаю кому и где. Ему велели разыскать, купить и вернуть в дядину коллекцию. Пригрозили, должно быть, крепко, так он метался как наскипидаренный. И что вы скажете? Перекупил, а может, опять выкрал. И теперь такой довольный ходит, куда там! Но сдаётся мне, ему дядюшка все равно не простил. И я так считаю, этот паршивец доиграется-таки…

В голосе женщины звучала ничем не прикрытая ненависть к паршивцу, что меня заинтриговало. И я рискнула.

— Похоже, что этот Ксавусь и пани что-то неприятное сделал? Чувствуется: не любит его пани.

— «Не любит»! Слабо сказано. Таких негодяев надо сразу в тюрьму сажать или верёвку на шею. Хотя наши умники отменили вроде бы смертную казнь, а жаль. Как раз впору для таких мерзавцев.

— Так за что же его пани невзлюбила?

— За то, что внучку мою охмурил, негодяй, а она совсем сопливая девчонка, жизни не знает, а старших не слушает. Всю жизнь ей исковеркал, травиться из-за этого подонка хотела, еле спасли. Ну, потом раз-друтой пришлось поговорить с несмышлёной, вразумить, теперь, слава те господи, поуспокоилась малость и здоровье наладилось. А уж наревелась, настрадалась, пока мы ей мозги не вправили. Нет, такого я никогда мерзавцу не прощу!

— А ведь с виду — такой симпатичный парень, весёлый…

— Вот именно только с виду симпатичный, а на самом деле из глотки с мясом выдерет и не поморщится. Такой на все пойдёт, теперь-то я знаю. И хочу, чтоб пани это знала, если пани с их домом как-то связана. Не дай бог с таким негодяем дело иметь. Надеюсь, пани на ус намотает?

Я пообещала намотать и поблагодарила женщину за предупреждение. С силой выдернув из-под моей машины свою таратайку, куда в сердцах автоматически её запихала, женщина отправилась по своим делам, предоставив мне много информации к размышлению.

Пока ехала, думала, с кого начать. Поговорить сперва с Тем Паном? Или все же сначала с паном Петшаком, чтобы убедиться, что это именно племянник у него брактеат свистнул, из-за чего дядя не только оказался в глупом положении, но и едва Богу душу не отдал.

А главное — тот ли это конопатый Куба или нет?

Когда наутро я рассказала Янушу о своём посещении дома пана Петшака и передала разговор с двумя женщинами, мой возлюбленный удивился, как это мне не пришло в голову, воспользовавшись случаем, свистнуть фотографию Ксавуся.

— Посмотрела бы я на тебя, как ты это делаешь! — рассердилась я. — Если бы ещё пан Петшак был дома, тогда другое дело. А украсть что-либо на глазах пани Натальи — дохлый номер. Тем более что дальше кухни она меня не пустила. Да и при пане Петшаке… сомневаюсь, что он держит на видном месте фотографию ненавистного племянника. Ты хотел бы, чтобы я начала рыться в ящиках стола, бумаги перебирать?

— Да успокойся, и пошутить нельзя, — улыбнулся Януш. — Просто наличие фотографии помогло бы полиции в розыске. Его и так найдут. Главное установлено: Куба Зубило был в Болеславце в то время, когда там произошло убийство.

— А что, он и в гостиничном списке фигурирует?

— Фигурирует. Им осталось проверить всего сорок семь человек, из них большинство варшавян. И все же я сейчас им позвоню, расскажу о твоём вчерашнем разговоре. Это может им пригодиться. Надеюсь, адрес ты узнала?

Адрес? Вот балда, узнать адрес мне в голову не пришло. Я лихорадочно схватилась за телефонную трубку. Может, Анита поможет, ведь веснушчатый Куба — один из её кандидатов в Гражинкины ухажёры.

Анита ответила сразу, хотя тут же шепнула в трубку, что сидит на редакционном совещании и говорить не может.

— А ты и не говори, слушай! Твой конопатый Кубусь оказался последним негодяем и мерзавцем, счастье, что до Гражинки не добрался. Ты, случайно, его адреса не знаешь?

— Надо же! — шёпотом удивилась Анита. — Кто бы подумал! А живёт он в той же квартире, где жил с родителями. Его мать у нас работала до самой смерти. Погоди минутку, вот передо мной книга сотрудников, сейчас пороюсь… Вот!

Аллея Неподлеглости, двести семнадцать, квартира двадцать. Откуда знаешь?

— Что?

— Что мерзавец и негодяй.

— Долго рассказывать…

— Не убегай, как закончится совещание, я сразу тебе позвоню.

Януш уже записал «Кубусь Зубило», подивившись немного фамилии, записал адрес и тоже схватился за телефонную трубку.

А меня заинтересовал чисто технический вопрос: как глины станут опознавать Кубуся?

Повезут свидетелей в Варшаву? Закажут варшавским коллегам фотографию подозреваемого?

Вытащат самого Кубуся в Болеславец?

Прежде чем Анита освободилась у себя на работе, выяснилось, что её адрес не подходит.

На аллее Неподлеглости, двести семнадцать, в трехкомнатной квартире живёт семья неких Дудяков: папа Дудяк, мама Дудякова и двое маленьких дудячат, их детей. Сотрудник милиции, которому поручили посетить квартиру номер двадцать по данному адресу, разумеется, с Дудяками пообщался. Он внимательно оглядел пана Дудяка, который оказался высоким бородатым брюнетом за сорок, после чего вежливо поздоровался с ним и пожаловался, что никак не может разыскать своего давнего дружка Ксаверия Зубило, проживавшего некогда по этому адресу.

Три года мнимый приятель пана Зубило пребывал за границей в неспокойных странах, сейчас вернулся и не может найти своего дружка.

Дудяки с пониманием отнеслись к другу бывшего хозяина и всячески постарались ему помочь. Вот нотариальный акт покупки квартиры, здесь фигурирует новый адрес пана Зубило. Вот, видите? Улица Пущика, три, квартира десять.

А как же, и телефон взяли на всякий случай.

Правда, только сотовый. Минутку, где они его записали? Ага, вот он: 509 207 386.

На сотрудника варшавской полиции этот номер не произвёл никакого впечатления, он ведь ничего не знал о Ежи Стемпняке. Записав номер телефона, варшавский полицейский поехал на улицу Пущика, по дороге известив начальство о результате своих разысканий. А заодно Януша и меня — мы все это время с нетерпением ждали от него вестей.

В квартире номер десять на улице Пущика никого не было. Полицейский этим не удовлетворился и позвонил соседям, уже привычно вживаясь в роль приятеля Кубы. Наверное, он производил на людей неплохое впечатление, с ним и эти соседи охотно поговорили.

Сначала состоялся разговор с женщиной из одиннадцатой квартиры. Из тех, кто проживал в десятой квартире, женщина почему-то заговорила о молодой девушке, работающей в швейной мастерской, где шьют театральные костюмы. Работает Крыся, так зовут девушку, в разное время, то утром, то вечером, наверное, чтобы перед спектаклем на актрисе в последний момент всегда можно было что-нибудь в костюме исправить. Живёт Крыся не одна, а всегда с женихом. Только эти, знаете, женихи время от времени меняются. Лично она, соседка, с Крысиными женихами никогда не знакомилась, но может сказать, что вот этот — четвёртый за последнее время. Нет, не очень часто меняются, может, раз в год, так что вполне прилично. Нет, она не знает, когда придёт с работы соседка. А полное имя её Кристина Возняк, это она точно знает.

Полицейский подождал на улице часок-другой, но Кристина Возняк так и не появилась.

После чего добросовестный полицейский решил, что на сегодня, пожалуй, хватит.

— Судя по всему, — сказал Януш, — паршивец продал квартиру и теперь путается с девицами, периодически меняя место проживания.

Ну да ничего, в конце концов его поймают. Для нас совершенно бесценным является мобильник Стемпняка, то есть его номер, записанный рукой Антося на пустой пачке из-под сигарет. Это уже проверено графологической экспертизой.

Я пожала плечами.

— Ну и что, Антось и не отказывается от знакомства со Стемпняком, имел право записать номер его сотового хоть на стене.

— Да, — возразил Януш, — но благодаря этому мы уже знаем, что таинственный Куба — это Ксаверий Зубило, племянник твоего знакомого Юзефа Петшака. Пану Петшаку не удастся увильнуть от беседы в полиции.

— А я и не думаю, что он попытается увиливать. Хотя кто знает… племянник все-таки Среди родственников всякое случается. Может, его мать, сестра пана Петшака, на смертном одре приказала брату поклясться… да мало ли чего могла приказать.

Я бы придумала, что именно сестра перед смертью приказала исполнить брату, но тут позвонила Анита. Я с большим удовольствием передала ей новейшие сведения о её весёлом Кубе, умолчав лишь об убийстве. Не скажу, что мои новости огорошили подругу.

— Вот смотри, внешне вроде бы симпатяга, а я ведь как чувствовала — внутри у него что-то этакое, гаденькое, — изумилась Анита. — Однако никто из моих знакомых конкретно не мог сказать о нем ничего отрицательного, в крайнем случае намекали на небольшие весёленькие прыжки где-то на пограничье закона, но все же в пределах дозволенного. Знаешь, такой немного хулиганистый, но в общем симпатичный парень.

— А чем, собственно, занимается твой симпатичный парень? — наконец поинтересовалась я. — Ты мне как-то об этом не говорила.

— Просто речи не заходило, да и не знаю я точно. Вроде посредник в торговле, в основном по риэлтерской части: квартиры, участки под застройку. И вообще все, что под руку попадёт: предметы искусства, автомашины, полудрагоценные камни. Купить-продать. Последнее, что я слышала, Кубусь выгодно продал именно коллекцию полудрагоценных камней, полученных кем-то по наследству, причём продал её так скоро, что владелец моргнуть глазом не успел. Так ты уверен, что он украл у дядюшки коллекционную монету?

— Так получается.

— А не мог это быть единичный случай? Такая милая фамильная шуточка.

— Когда речь заходит о брактеате Яксы из Копаницы, меня покидает чувство юмора, — сухо отозвалась я. — Ты лучше вот что скажи. Януш считает, что все последние годы твой симпатяга проживает у девиц, не имея собственной жилплощади. Может, тебе известна сегодняшняя девица?

— Вот именно — нет. Уже более двух месяцев он пребывает в одиночестве, из-за чего я и подумала о нашей Гражинке.

— Так где же он живёт, холера?

— Может, комнатушку снимает? Если тебе очень нужно, я могу позвонить знакомым, порасспрашивать. Постой, у него же есть телефон.

Правда, сотовый.

— Да, мне он очень нужен, так ты уж порасспрашивай. Говори номер.

— Сейчас посмотрю… Вот, пиши: 605 530 210.

А жить он может везде: и в Париже, и в Пипидовке.

Быстро нацарапав номер, я положила трубку и повернулась к Янушу.

— Теперь у нас есть второй сотовый и пеленг на Ксавуся. Может, по этому можно его отловить? Кто попробует? Ты, я, глины, кто-нибудь из знакомых, например Анита?

— Глины, — решил Януш и взял клочок бумаги с моими записями. — А это тебе не понадобится: «Ежов, точка, восемьсот сорок семь, новая прачечная…»?

— О, холера!

Я поспешила вырвать у него из рук половину клочка бумаги, где были записаны действительно очень нужные мне адреса и телефоны.

— Вот так я вечно теряю разные документы, — ворчала я, решая, куда же мне переписать столь важные адреса. — У этого Ежова якобы есть «История Англии» Моруа, и, возможно, он мне её продаст. А новая прачечная просто бесценная, давно я такую искала.

Навела порядок в своей документации, взглянула на клочок бумаги в кулаке Януша с вновь добытыми данными о Кубе, и во мне заговорила совесть.

Давно я собиралась угостить Януша приличным ужином, да все как-то не получалось. На изготовление изысканного блюда требуется время, а именно его мне и не хватало. Вот и сейчас уже полдевятого, однако и в оставшееся короткое время можно приготовить что-нибудь вкусное. Омлет с пармезаном, например, или…

О! Вареники были у меня в морозилке, к сожалению, слишком скромная порция. Значит, и то и другое. Омлет вообще молниеносно готовится, а на вареники получаса хватит, включая и время на то, чтобы вскипятить воду. А чем уже готовые вареники заправить… тем временем придумаю.

Поставив кастрюлю на сильный газ, я посолила воду, извлекла из морозилки заледенелые вареники и покинула кухню. Пока не было необходимости чахнуть над кастрюлей в ожидании, когда в ней закипит вода.

И в этот момент зазвонил телефон, а вслед за ним — мой мобильник. В последующие двадцать минут в моем доме, можно сказать, телекоммуникация просто разбушевалась, потому как к первым двум добавился сотовый Януша. Говорить сразу по трём телефонам немного затруднительно. Но зато как интересно!

— Патрик вышел на полицию! — прикрыв мембрану ладонью, прошептал мне Януш.

— Представьте себе, произошло нечто ужасное! — тем временем волновался в моем телефоне Тот Пан… то есть пан Липский. — Оказывается, брактеат Яксы был у пана Петшака украден, а он не хотел, чтобы об этом узнали, вот и говорил, что нет у него такой монеты. А теперь он опять в его коллекции, но, боюсь, вернулся не очень легальным путём… ну пани меня понимает. И Петшак даже сейчас не хочет об этом говорить, я все узнал от его домработницы, буквально минуту назад, похоже, там какие-то семейные неприятности, может, пани что-то знает?

— Давайте встретимся завтра в баре, что напротив Гранд-отеля, — быстренько предложила я.

Нетрудно было догадаться, что словоохотливость пани Натальи была напрямую связана с моим визитом к ней.

— В двенадцать пана устраивает? Да, возможно, мне кое-что известно, но по телефону не стоит об этом вести речь, займёт слишком много времени.

Пан Липский охотно согласился. Только он отключился, забренчал мобильник. Я ткнула пальцем в загоревшийся зелёный огонёк, и тут опять зазвонил мобильник Януша. Он уже заканчивал разговор по моему телефону и переключился на мобильный.

— Отыскался Куба, — успел информировать меня Януш между этими двумя звонками.

— Я уже знаю, где живёт Куба Зубило, — меж тем вещала мне в ухо Анита. — Ты заинтересовала меня — я пошарила по знакомым. Представь, он живёт в собственной квартире, купил однокомнатную на Урсинове…

Снова зазвонил телефон. Слушая Аниту по мобильнику, я прижала трубку телефона ко второму уху.

— Патрик звонил! — душераздирающе вопила в трубку Гражинка. — Слушай, я не знаю, что делать. Он клянётся, что невиновен, я ему не верю, он говорит, что уже собрался идти в полицию…

— И где же он живёт? — спросил Януш, неизвестно, меня или того, с кем говорил по сотовому телефону.

— Минутку подожди, — попросила я Гражинку.

И Аните:

— У тебя есть его точный адрес? Да, записываю. Давай скорей!

Теперь Гражинке:

— Да, он уже явился к ним. Погоди минутку, не отключайся, как раз что-то проясняется…

— Это ты кому говоришь? — встревожилась Анита.

— Не волнуйся, я ещё с одним человеком говорю.

— Чей адрес? — не поняла Гражинка.

— Поймали ту девицу, Возняк, очень интересные вещи узнали, — передал мне Януш ещё одну новость.

— Концертова, четыре, четвёртый этаж, а вот номера квартиры не знаю, — говорила Анита. — Но сейчас его там нет, он находится у одного из приятелей, некоего Гжеся, на бридже, на Саской Кэмпе, адреса Гжеся я не помню, иду домой, если хочешь, оттуда позвоню знакомым, поищу. Меня вся эта история очень заинтриговала.

— Раз заинтриговала, поезжай и ищи, можешь потом позвонить мне из дому. Предупреждаю: назревает грандиозная сенсация.

Покончив с Анитой, я целиком переключилась на Гражинку. Опять зазвонил сотовый — Януша. Теперь Януш стал говорить сразу в две трубки. Ему тоже было интересно слушать Гражинку.

— Или спятил, или действительно невиновен, — сказала я Гражинке. — Подожди, совсем немного осталось, мы уже подбираемся к главному свидетелю, так что будем располагать сведениями из первоисточника.

В ответ я услышала стон Гражинки.

— Нет, ты слушай, он мне велел позаботиться о наследстве!

— Каком наследстве?

— Ну том, которое украли у Вероники. Он его спрятал!

— ЧТО?!

— Спрятал! Укрыл! Поместил в безопасное место!

— И тебя назначил наследницей. В какое место?

— Не знаю! Я и слушать не стала! Знать его не желаю! Он что-то о тебе говорил, а я не стала даже вникать!

Я была потрясена.

— Обо мне? С чего бы это? Я-то тут при чем? Да и ты хороша. Обо мне говорят, а ты слушать не желаешь. Ну знаешь!

— Потому что как раз высказывала ему все, что о нем думаю, так что немного… разнервничалась. Но успела сказать, что я не какая-нибудь кладбищенская гиена, чтобы питаться наследствами, я не занимаюсь куплей-продажей таких вещей, для этого он мог бы подобрать другую кандидатуру, например тебя…

— А я, выходит, гиена?!

Нет, такого даже в письме не было. Дожила!

— Да нет же, — простонала Гражинка. — Я о том, что с коллекционерами, нумизматами и филателистами у тебя есть связи…

Тут опять раззвонился мой мобильник. Звонил и звонил, словно на пожар. Януш поднял мой сотовый и передал мне (свой он все ещё держал у уха). А он все звонил. Оказалось, я, в спешке схватив свой мобильник, держала его вверх тормашками, вот он и звонил без памяти. Пришлось Янушу опять помочь мне с сотовым.

— Минутку, — сказала я в свой мобильник и повторила:

— Минутку, — и Гражинке в нормальный:

— Нет, так я больше не могу. Может ты лучше приедешь?

— Алло! — надрывался мобильник.

— Я же попросила вас — минутку! — заорала я на него. — Ну если сегодня не можешь, так хотя бы завтра утром, но пораньше, днём у меня встреча.

— Я сейчас приеду, можно? Все равно спать не могу.

Я с облегчением положила трубку, которая тут же опять затрезвонила.

— Слушаю, говорите, — сказала я сразу в обе трубки. — Тебе, — передала я Янушу трубку телефона. — Да, да, слушаю, — повторила я в терпеливо ожидающий сотовый.

Незнакомый голос:

— У меня просьба. Если пани обнаружит в своей машине то, что не принадлежит пани, прошу это не выбрасывать, не разглядывать и никому об этом не говорить. Это в интересах пани, и вообще в этом заинтересованы все. А молчать пани умеет, я знаю.

И отключился.

На минуту в комнате воцарилась тишина.

Януш уже разделался с одним собеседником и теперь держал у уха только трубку моего телефона. Я вертела в руках замолчавший мобильник и раздумывала над тем, что услышала. И тут мобильник опять забренчал.

— С ума можно сойти, — проворчала я, нажимая на кнопку.

Мне представилась какая-то пани из какой-то редакции и спросила:

— Можно взять у пани малюсенькое интервью? Буквально несколько фраз. Сейчас.

Вроде бы фамилия представившейся журналистки была мне знакома, но как выглядит, я не помнила. И вообще, вряд ли она выбрала подходящий момент для интервью. На всякий случай я решила не отгонять её сразу и осторожно поинтересовалась:

— А что?..

— Пани занимается филателией. Есть ли, по вашему мнению, разница в добывании марок раньше и теперь? Теперь легче или наоборот?

— А это зависит от того, что пани хочет приобрести. Если в общих чертах, то в наше время раздобыть стало легче буквально все — ветчину, лимоны, кухонные горшки…

И на горшках заткнулась. Не отнимая от уха сотового, я помчалась в кухню. Вода кипела, пар поднимался струями к потолку. Прижав мобильник плечом, я быстро побросала в кастрюлю немного оттаявшие вареники, уменьшила газ, прикрыла крышкой и вернулась в комнату.

Журналистку в сотовом интересовали только марки:

— Нет, вы скажите, есть ли в наше время такие вещи, которые нельзя достать так легко, как тогда?

Тут уж я могла дать ей самый что ни на есть исчерпывающий ответ.

— Есть. Хотя бы болгарский блочек-105. Сама ищу его, можно сказать, по трупам…

И прикусила язык. Но слово уже вылетело.

— По каким трупам? — заинтересовалась журналистка.

— По разным. Свежим и таким… уже порядком залежалым…

Трубка рассмеялась.

— На какую бы тему я с пани ни говорила, всегда какой-нибудь труп выскочит. Очень мило. Болгарский блочек, сказали вы? И в Болгарии его тоже нет?

— Болгария — последняя страна в мире, где я могла бы его найти.

Наконец журналистка отцепилась от меня, но я даже дыхания не успела перевести, как позвонили одновременно оба мобильника.

— Узнала! — обрадовала меня Анита. — Пришлось, правда, потрудиться, зато теперь у меня есть адрес Гжеся, того, у которого Куба играет в бридж. Хочешь?

— Немедленно! Давай адрес! — заорала я так, что Януш вздрогнул и вопросительно глянул на меня. — Есть адрес! — зачем-то ещё ему прошептала я.

Видимо, он уже привык слушать сразу двумя ушами, я имею в виду двух собеседников, потому что кивнул мне в ответ, дескать, понял.

— Минутку, сейчас я его узнаю! — ответил он кому-то в телефоне.

— Улица Защитников, пять, квартира четыре, — сообщала мне Анита, что я тут же повторила во весь голос. А Анита продолжала:

— Как хорошо, что мы не познакомили нашу Гражинку с Кубусем. Я догадываюсь, что у тебя там столпотворение, поэтому выключаюсь, но завтра ты мне все расскажешь в подробностях.

Я пообещала, да Анита и в самом деле заслужила подробности. Януш тем временем убеждал своего собеседника, что нет необходимости готовить бригаду для перехвата, но одного человека на страже поставить все же не мешало бы, иначе эти здешние полицейские могут быть скомпрометированы перед коллегами из Болеславца.

Зазвонил телефон, чему я очень удивилась, так как не заметила, что он был уже отключён.

Комендант из Болеславца сообщил мне, что они просматривали депозит и обнаружили целых два болгарских блока. Поскольку я последняя копалась в кляссерах, вот он меня и спрашивает, что бы это значило и какой именно блочек меня интересует.

— Тот, что с птицами, — немного растерянно произнесла я.

— Они оба с птицами.

— Но на одном из них птица всего одна, а на другом целых шесть. Я хочу шесть.

— И оба прикрыты этими… как они… защитной плёнкой, а раньше не были, — упрямо заявил болеславский комендант.

— Наверное, автоматически я позаботилась и о втором, — гнула я свою линию, но тут мне надоело лгать, и я решила признаться. — Нет, скажу правду, так и быть. Второй блочек мой. Я привезла его затем, чтобы показать панам полицейским, как следует правильно хранить марки, а пан прокурор любезно выдрал из моих рук мою же собственность. Теперь мне придётся снова приезжать, чтобы получить свою марку?

— Как желаете. Можно не специально, а как-нибудь при случае. Нам ещё надо протокол составить.

Мне пришлось примириться и с протоколом, и с каким-нибудь удобным случаем. Мы с Янушем обменялись унылыми взглядами.

И тут в дверь позвонила, как я и догадалась, Гражинка. Похоже, она побила какой-нибудь автомобильный рекорд на трассе между нашими домами.

— Вот и чудненько, — сказала я, открывая ей дверь. — Не придётся повторять два раза. Не знаю, что говорили Янушу, так что пускай он начинает.

Гражинка не возражала, с нетерпением ждала новостей все равно от кого из нас. С тихим стоном она опустилась в кресло и вся превратилась во внимание, а Януш тут же забыл о необходимости соблюдать служебную тайну.

— С полицией Патрик связался по сотовому, так что не удалось установить, откуда звонил, — начал Януш. — Он сказал, что принялся разыскивать Кубу после того, как убедился, что все подозрения сконцентрировались на нем, Патрике. Он не мальчик, прекрасно знает, как следственные власти относятся к таким подозреваемым, как он. Посадят за решётку и станут радоваться, что нашли убийцу. А этот мерзавец, так Патрик выразился о Кубе, будет радоваться, что подставил его. А проживает он, мерзавец Куба, то есть Ксаверий Зубило, на Концертовой улице в однокомнатной квартире Ежи Стемпняка. Так вот, когда полиция Кубу схватит, он сам, Патрик, явится добровольно. Но не раньше.

— А если полиция не схватит? — осторожно поинтересовалась я.

— Он не сказал, что будет тогда. Сказал лишь, что из двух зол предпочитает, чтобы его схватили в Варшаве, а не в Болеславце, потому что в Болеславце нет смысла.

— Знаешь, а ведь он прав. А что с Кристиной Возняк? Ты сказал, она заговорила…

— Заговорила.

— О Патрике? — убитым голосом спросила Гражинка.

— Нет, о Кубусе. Все на него валит. Очень трудно понять истинную суть этого человека, говорит Кристина, ей самой понадобилось не меньше года общения с этим негодяем, обманщиком, пнём бесчувственным, лишённым абсолютно даже капли совести, готовым выдрать последний кусок хлеба у голодного ребёнка. Это так она заявила. Но зато, как только у него заведутся денежки, он разбрасывает их с таким форсом, что глаза на лоб лезут. Это тоже её выражение. Только последний дурак может ему довериться, но, как известно, у нас нет недостатка в последних дураках. И к тому же он трус…

— Но хоть какие-то положительные качества у него имеются? — вырвалось у меня. — Иначе не стала бы эта пани Возняк столько времени водиться с негодяем и трусом.

— О, достоинств у него множество. Как выяснилось из рассказа Возняк, когда живёшь с ним — нет никаких проблем, все их решает Кубусь. Жить с ним легко и весело, все хлопоты он берет на себя. И так далее. Она назвала полиции несколько фамилий и адресов их общих знакомых, что оказалось чрезвычайно ценным, ибо у Гжеся на Саской Кэмпе Кубы не оказалось.

— Так где же он, черт побери? — не могла скрыть я своего раздражения.

— Ищут, ищут и одновременно пытаются обнаружить отпечатки его рук и ног.

— Разве у Стемпняка на Концертовой нельзя было их найти? — въедливо допытывалась я.

— Пока прокурор ещё не выдал ордер на обыск. Прокурор тоже человек, в это время он ещё не работает. А кроме того, Патрик вызвал в Болеславце целый переполох, все подозреваемые дружно принялись тут же менять показания.

Оказалось, о Кубе они знали больше, чем сказали, просто не хотели признаваться. До сих пор почему-то при упоминании Кубы у них намертво закрываются рты и молчат они как рыбы, словно чего-то боятся. Или планируют небольшой шантажик.

— Делать им нечего, этим стражам порядка, — рассердилась я. — Цацкаются с преступниками как с тухлыми яйцами. Тоже мне, нашлись блюстители закона, и на шаг боятся преступить его, когда дело этого требует. Эти глины, скажу я тебе, могут взять первого попавшегося взломщика и с его профессиональной помощью запросто войти в квартиру на Концертовой и без ордера… Вот тебе и руки и ноги.

— Умно рассудила! — рассмеялся Януш. — А потом на суде признаются. Так? Какое же это доказательство, если оно добыто незаконным путём?

Но я уже переключилась на другое.

— Погоди, шантажик, говоришь… А, это не ты говорил, но все равно… Слушай, а я догадалась, почему Кубу так долго не могут отыскать. Он не дастся им до тех пор, пока сам не сможет пошантажировать Патрика. Да, да, именно к этому он и стремится, а Патрик скрывается, вот глины и не могут никого из них найти.

— Очень возможно, — согласился со мной Януш. — А как Патрик? Он позволит себя шантажировать?

Мы одновременно взглянули на Гражинку.

Она сидела окаменевшая, словно памятник безутешной печали. Похоже, до сих пор мы говорили лишь очень неприятные для неё вещи.

Пошевелившись, девушка тихонько промолвила:

— Нет, не позволит. Скорее убьёт шантажиста.

— Ну так этот Кубусь себе мягко стелет… — начал было Януш, но я не дала ему закончить.

— Погодите, тут только что какой-то тип позвонил. Может, это Патрик? Что-то говорили обо мне и сделали из меня кладбищенскую гиену, вроде я должна беречь наследство, а я, может быть, теперь вожу в своей машине бомбу?

Гражинка вздрогнула, а Януш явно встревожился.

— Ты ничего ни о гиене, ни о бомбе не говорила.

— Не успела. Сегодня все утро мы с тобой только и делаем, что беспрестанно говорим по телефонам, так у меня и из головы вылетело. Сразу после Гражинки кто-то позвонил, и незнакомый мужской голос сообщил, что в моей машине имеется что-то чужое, не моё, а мне нельзя к этому прикасаться. Холера! Так что же, сапёров вызывать? Я сама ни за что в машину не полезу!

Януш сорвался с дивана.

— И она молчит! Вряд ли бомба, но посмотреть на это необходимо! Где ключи? Немедленно идём к машине!

Разбежался! У меня не было ни малейшей охоты без особой потребности пользоваться своей ненавистной лестницей, за долгие годы проживания на пятом этаже она сидела у меня в печёнках. Если что-то там лежало в моей машине, пусть ещё полежит, никуда не сбежит, и завтра успеем наглядеться. А сегодня я вообще не собиралась выезжать. Бомба? Ну и что? Если её не трогать… И вообще по поводу своей машины я никогда особенно не переживала. Помню, раз мне позвонил некий тип с сообщением, что разбил мою машину, по всем правилам припаркованную в положенном месте. Должно быть, глины его заставили звонить, не иначе. Очень вежливо говорил, извинялся, имя-фамилию и адрес сообщил. Дело было в воскресенье, в мои планы не входило выезжать, я и не тронулась с места из тех соображений, что от моего взгляда на неё машина не исправится сама по себе, а мастерские по воскресеньям не работают.

Это было ещё в прежние времена. Теперь я просто позвонила бы в автосервис по срочному номеру, и мне все отремонтировали бы в лучшем виде. Но в те времена такого сервиса ещё не было, так что машина стояла и дожидалась своего часа.

Вот и теперь я не двинулась с места.

— А какой смысл? Он сказал — не смотреть, так что пользы не вижу, нельзя не только разворачивать, но даже и трогать. Пускай себе полежит спокойно.

— Нет, ты серьёзно?

— А ты и в самом деле считаешь, что если полежит немножко, то непременно взорвётся? Или прокиснет?

— Опомнись! А если это Патрик?

— Не знаю. Может, просто кто-то глупо пошутил. И ради какого-то кретина я, как последняя дура, стану бегать по лестнице туда-сюда?

Поскольку и Януш, и Гражинка прекрасно знали о моем отношении к лестнице в подъезде, они не нашли никаких контраргументов.

Спустя какое-то время Гражинка беспокойно заёрзала.

— А вдруг… а вдруг, — жалобно прошептала она, — хоть что-нибудь прояснится.

Я уже собиралась гневно прикрикнуть на девушку, нечему тут, дескать, проясняться, как вдруг в глубине души у меня что-то прошелестело. Таким, знаете, бумажным шелестом. А, чтоб их черти всех побрали! И вспомнились некстати строчки из проклятого письма, мол, я делаю что-нибудь только тогда, когда мне это выгодно, а на других — наплевать. А ведь если честно, это именно из-за меня Гражинка впуталась в проклятое преступление, впуталась лично, а может, и Патрик тоже каким-то боком из-за меня… Если бы она тогда не поехала в Болеславец…

— Чтоб вам всем лопнуть вместе с этим телефонным Идиотом! — не удержалась я, хоть в словах давая исход чувствам. Но с места поднялась.

Януш проявил заботу:

— Если хочешь, я один пойду.

— Ещё чего! Погибать — так вместе! Ну чего вытаращился? От взрыва погибать. Как романтично!

Ясное дело, по лестнице я стала спускаться не из-за романтизма, а из любопытства. Ну а кроме того, лишь я могла достоверно подтвердить, что именно в моей машине принадлежит мне.

Возила же я всегда множество вещей, которые постороннему человеку могли показаться ненужными и мне не принадлежащими. Скажем, запас целлофановых мешочков (на всякий случай), каталоги парижских ресторанов (пригодятся), резиновые сапоги, сетки для ловли янтаря, кучи застарелой корреспонденции и еды для собак. Это все, что мне вспомнилось. А ещё наверняка целая куча того, о чем я не успела вспомнить, спотыкаясь на проклятой лестнице и ступая осторожно, ибо не один раз уже подворачивалась щиколотка. Ворча и проклиная все на свете, я наконец покончила со ступеньками, но облегчения не испытала, потому что знала: скоро придётся карабкаться по ним вверх.

Чужая вещь в моей машине сразу бросилась в глаза, как только мы раскрыли багажник. Это оказался длинный свёрток размером с большой чемодан, аккуратно завёрнутый в плотную бумагу и со всех сторон оклеенный скотчем. Нет, такого совершенно точно в моем автомобиле не было, это явно посторонний элемент.

— Если это бомба, то выглядит прямо-таки ужасающе, — скептически заявила я. — В состоянии смести с лица земли весь город. Послушай, не тюкает?

Наверное, мои слова произвели впечатление. Довольно долго мы все трое прислушивались в напряжённом молчании. Нет, не тюкало, свёрток каменно молчал. Януш попытался его поднять.

— Тяжеловато, но, пожалуй, справлюсь.

Я удержала его, напомнив:

— Этот гипотетический Патрик настоятельно просил не трогать свёрток. Не пытаться распаковать и так далее. Сдаётся мне, это добыча преступников.

Януш оставил свёрток в покое, а Гражинка издала сдавленный звук.

— Ты думаешь… — начал было Януш, но я не дала ему продолжить.

— Думаю. Иногда это со мной происходит.

Вот ведь был разговор о сохранении наследства, и при этом каким-то боком упоминалась я. Мысль неплохая. Патрик стибрил коллекцию дядюшки, на время надо было куда-то пристроить — вот и пристроил. Вряд ли кому-нибудь придёт в голову мысль искать её в моей машине. В мой багажник он мог затолкать коллекцию ещё в Болеславце, я багажник вообще не открывала, ездила с маленьким саквояжем и ноутбуком, держала их на заднем сиденье. Оставляя машину, не включала защитную сигнализацию, чтобы не выла, так что любой мало-мальски разбирающийся в машинах мужик без труда мог забраться в багажник. Моё личное мнение — это коллекция покойного Фялковского. По размеру подходит, если монеты как следует упакованы.

— Ты думаешь, они на тех самых подносиках?

— Надеюсь. Альтернативой было бы вытряхнуть монеты из подносов и побросать небрежно в мешок. Тогда многие из старинных монет наверняка были бы испорчены. Коллекционер так не сделает. У меня бы рука отсохла, не знаю, как у Патрика.

В некоторой задумчивости Януш стоял над раскрытым багажником. Наконец сделал заключение:

— При всем моем глубоком уважении к нумизматам, этот наверняка совсем спятил. Ведь вот же оно, доказательство преступления, перед нами! И одновременно мотив другого. Патрик обвиняется следователем в похищении ценной коллекции, непосредственно связанной с убийством. Если бы похищенное так и не было обнаружено, а он по-прежнему упирался бы и отрицал свою вину, остались бы сомнения, которые суд всегда трактует в пользу подсудимого. Получается, он сам признается, что украл? И отдаёт похищенное в ваши руки?!

— Ох, — простонала Гражинка. — Он на все способен.

— Ну не знаю, — одновременно заявила я, тоже как следует осмыслив происшествие. — Может, таким образом он решил сохранить коллекцию. И не такая уж она ценная, не систематичная, монеты разноплановые во всех отношениях, то в лес, то по дрова… И вместе с тем, насколько мне помнится, там в полном комплекте только польское межвоенное двадцатилетие…

И он не может не знать, что при отсутствии наследника такая ценность перешла бы в собственность государства и стала бы украшением любого музея. Думаю, он верит в нас и надеется, что мы поступим умно…

— Пока же вообще не знаем, что это такое, только предполагаем, — возразил Януш. — Необходимо убедиться, и я забираю все это в квартиру!

Я не стала протестовать. Имея достаточно большой жизненный опыт, я тут же предположила, что вот именно этой ночью у меня уведут машину. Вместе с бесценным свёртком. Разве не так бывает в жизни? Продолжительное время все тихо и спокойно, я бросаю машину где попало и даже не включаю сигнализацию, и вдруг в самый неподходящий момент её крадут. Будь эта машина в своём предыдущем состоянии, уж я как-нибудь пережила бы, но теперь, с бесценным свёртком… Да меня тут же хватит кондрашка!

Итак, мы поднялись в квартиру, и Януш с шумом бросил свёрток на стол. Пришлось ему немного потерпеть, ведь я не сообразила смести со стола весь хлам, которым тот был завален.

Мы с Гражинкой лихорадочно принялись запихивать бумаги под диван, причём листы корректуры то и дело валились на пол из наших трясущихся рук. Но я решила: под диван! Там, по крайней мере, все окажется в одном месте, пусть и не по порядку. И в миллионный раз подумала о том, как же не хватает в моем доме горизонтальных плоскостей.

Стол расчистили, Януш с облегчением грохнул на освободившееся место тяжесть и, уже не испрашивая нашего разрешения, принялся энергично распаковывать свёрток.

Наши предположения оправдались. В коллекции Фялковского я увидела лишь один из подносиков, но этого оказалось достаточно. Вот они все, тесно прижатые друг к другу и заполненные коллекционными монетами, лежали теперь на столе в моей квартире. Уложены были аккуратно, в идеальном порядке. Только, как мне показалось, на некоторых подносиках была несколько нарушена хронология, так что рядом со средневековыми раритетами достойно возлежали польские довоенные монеты. Выходит, все же какой-то непорядок наблюдался. А кроме того, на свёртке отдельно лежал маленький нумизматический кляссер, все отделения его тоже были заполнены старинными монетами. Я восприняла этот кляссерок как привет от подносика, затерявшегося в доме… как его… Баранека.

Глядя на коллекцию, Януш открыл Америку:

— Это она.

— Она, — не стала я спорить. — И что теперь?

Гражинка потрясённо взирала на раскрытый свёрток.

— Все, решила! — вдруг разжала она сомкнутые уста. — Становлюсь алкоголичкой. У тебя не найдётся чего-нибудь подходящего? Домой вернусь на такси.

Я не стала спорить. Как временный выход это, пожалуй, самое разумное.

И я устремилась в кухню за коньяком.

В кухне я застала то, что планировала на ужин. Содержимое горшка выкипело почти полностью, остатки в виде густой ослизлой каши булькали на самом донышке. Мелькнула мысль процедить их через дуршлаг и подать в качестве густого мусса, не знаю, вкусно ли, зато уж наверняка калорийно, но сообразила: на троих не хватит. Выключила газ, стараясь не смотреть на залитую пригоревшей кашей плиту, вспомнила об омлете, махнула рукой и вытащила коньяк. И бокалы. В конце концов, лекарство человеку нужнее.

В комнате тем временем Янушу удалось добиться кое-чего от Гражинки.

— Нет, он не совсем безголовый, — с трудом приходя в себя после пережитого потрясения, проговорила девушка. — И мне кажется, он избрал какой-то вариант, считая его самым подходящим в данной ситуации. Может даже, видя в нем единственный путь к спасению. А может…

Ну не знаю. Вопль отчаяния? Доказательство угрызений совести? А может, вообще убил её в аффекте… А может…

Я поспешила налить ей коньяк. А в моем богатом воображении тут же представилась жуткая картина: Гражинка у ворот тюрьмы, сгибаясь под тяжестью передач и нравственных терзаний, ожидает выхода из заключения своего возлюбленного. Его обязательно освободят досрочно за отличное поведение, в этом она не сомневается. А я сомневаюсь, способен ли её Патрик вообще снискать к себе расположение.

Уж очень непохоже на него.

Януш рассуждал вслух:

— — Он наверняка все тщательно обдумал. Об этом свидетельствуют его упорные поиски Кубы, увенчавшиеся успехом, а теперь ещё возвращение украденного имущества. И сдаётся мне, он хочет свалить вину на Зубило.

— Ох, все не так! — вскричала Гражинка и схватила бокал с коньяком.

Я бы тоже не согласилась с Янушем. По-моему, в преступники больше годился Кубусь, а вот что произошло в доме Вероники, когда они оба там столкнулись? Что столкнулись, я не сомневалась.

Януш продолжал:

— Завтра получим факс с новыми данными.

Сейчас все больше подозрений вызывает та самая изнасилованная Ханя: то вдруг из её спутанных россказней внезапно пробивается правда, то она выдаёт новую ложь. Наверняка девка знает больше, чем говорит. Возможно, заставят её признаться во всем.

— Вы, случайно, не голодные? — поинтересовалась я. — Может, приготовить омлет с сыром? Хотела накормить вас варениками, но они разварились да ещё выкипели. Омлет можно сделать быстро. А что скрывает Ханя, так я прекрасно знаю.

От омлета гости отказались, заявили, что не голодны, зато о Хане потребовали рассказать все, что знаю. Я охотно пошла на такую замену.

— Эта Ханя сейчас из кожи вон лезет, что бы такое придумать, обвиняющее Веслава Копеча.

Из мести. Простить себе не может, что создала ему алиби, а взять свои показания назад нельзя.

Не исключено, однако, что, бегая за Весей, она наткнулась на нечто интересное и теперь ломает голову, как бы это увязать с убийством. Особо доверять ей нельзя, но поприжать следует.

— А ты откуда это знаешь?

— Глупый вопрос. Она прибежала с доносом в комендатуру, когда я там была. Да я хорошо знаю таких озверевших девиц, готовых дать себе руку отрубить, лишь бы своего добиться.

— Значит, она пока молчит, надеясь, что парень припадёт к её стопам, лишь бы она не выдала его?

— Да, что-то в этом роде. А он держится. Вот ей и остаётся только месть, и, будьте уверены, она не отступится.

— Может, ты и права.

Мы стояли над развязанным свёртком, перекидываясь словами. Ни Януш, ни я не формулировали чётко свои предположения, скорее лишь догадывались о том, что имеет в виду каждый из нас.

— А что я говорила? — вдруг рассердилась я. — Не надо было трогать этот свёрток, пусть бы себе спокойно лежал в багажнике. Тогда мы могли бы вообще умолчать о том, что нам известно. Теперь не выйдет. Так что? Запаковываем, как было, и опять заталкиваем в багажник? Но по закону подлости тогда именно этой ночью мою машину уведут. Уж поверьте мне, так всегда со мной бывает.

Януш покачал головой, глянул на меня, на измученную Гражинку и опять уставился на коллекцию.

— Об этом нужно заявить! — твёрдо сказал он.

— Кому? Здешним или тем?

Он немного подумал.

— Сделаю не совсем по правилам, используя свои знакомства. Ведь мы все равно официально в этом деле не фигурируем. В нем никого из нас нет! Ни тебя, ни меня, ни даже Гражинки, с которой сняли подозрения. В любом случае возврат похищенного имущества всегда засчитывается в пользу похитителя.

— Тоже мне утешение.

Я наконец села, сколько можно думать стоя?

Ноги начинают неметь и мысли путаются. От приготовления ужина я отказалась, вспомнив, что есть на ночь вредно.

Устроили совещание.

После долгих и бестолковых дебатов, окончательно запутавшись, порешили: утро вечера мудренее. Несколько укрепившая свой дух, Гражинка уехала домой на такси.

— Очень, очень неприятная история, — сокрушался Тот Пан Липский, когда мы сидели с ним за столиком в баре на Кручей. — Пани Наталья, домработница Петшака, рассказала мне обо всем. Доверилась, ведь мы знакомы с ней много лет… Даже не знаю, как и быть. В принципе об этом я не должен никому рассказывать, хотя знаю, что пани как-то связана с этим делом. Мы беседуем неофициально, надеюсь, моя откровенность не обернётся против меня?

— Одному Господу это ведомо, — честно отвечала я.

Пан Липский вздохнул.

— Ладно, чему быть, того не миновать, — обречённо промолвил он, утешая себя. — Видите ли, оказалось, что покойный пан Фялковский вёл переговоры с Петшаком. Хотел купить у него брактеат Яксы из Копаницы. А пан Петшак и не собирался его продавать. Думаю, пани понимает: такой вывод я делаю из того, что услышал от пани Натальи. Она всего этого могла не знать, просто слышала кое-какие разговоры двух нумизматов, ну и передала их мне. Слышала, впрочем, довольно много. Петшак очень переживал из-за этих переговоров, а пани Наталья всегда беспокоилась о здоровье хозяина, так что на всякий случай хотела быть в курсе дела и даже иногда подслушивала. Фялковский все повышал цену… И в результате брактеат исчез.

Я чувствовала, как мои уши вырастают до гигантских размеров. А вот какое выражение придать лицу, никак не могла решить. Не сводить дикого взгляда с собеседника или сидеть с равнодушным видом? И то и другое ненатурально.

Первое может испугать пана Липского, второе обидеть. Старалась изобразить на лице умеренное внимание.

Рассказчика, казалось, не очень-то интересовало выражение моего лица, он был слишком взволнован случившимся с брактеатом.

— Украден! — всплеснул он руками. — Пани Наталья без труда догадалась — по-моему, подслушала, но это не имеет значения, — что украл его племянник пана Петшака, кажется единственный его родственник. Она называла его Ксавусем. Странное имя…

— Уменьшительное от Ксаверий, — пояснила я.

— А, так пани знает об этом? Я же говорил, что пани как-то связана с этой историей. Ну и этот Ксавусь продал монету Фялковскому, ясное дело, Фялковский тогда ещё был жив. Но как-то очень скоро после этого умер. А тем временем здесь все раскрылось. Петшак пришёл в ярость, хотел обратиться в полицию, однако пани Наталья умолила его не делать этого. Она этого Ксавуся, похоже, по-своему любит — воспитывала его с малолетства, чуть ли не с рождения. Вот Петшак и смягчился, в конце концов, это сын его единственной сестры… Однако поставил условие, что брактеат к нему вернётся. Пусть этот Ксавусь делает что хочет, пусть перекупит за бешеные деньги, пусть пойдёт на преступление, опять украдёт — ему, Петшаку, все равно, главное, чтобы монета вернулась к нему. И точка! Почти год это продолжалось, в доме — скандал за скандалом, наконец Ксавусь привёз требуемую монету.

Я глубоко вдохнула, с шумом выдохнув прямо в пепельницу. К счастью, пепел полетел в другую сторону, а не на Того Пана. Пан Липский оказался столь деликатен, что бумажной салфеточкой стряхнул пепел и окурки со стола, приведя все в порядок. И продолжил рассказ.

— Вот видите, — говорил он, причём в голосе явственно нагнеталась печаль, что меня несколько удивило, ведь с афёрой он ничего общего не имел. — И теперь пани Наталья переживает по двум поводам. Во-первых, пан Петшак упёрся и запретил племяннику даже порог его дома переступать, особенно в его отсутствие.

Домоправительница не имеет права пускать своего воспитанника в дом — и все тут. Ни под каким предлогом. А во-вторых, она ломает голову над тем, как племянник отыскал проклятую монету. Как он её раздобыл? Не мог перекупить за более высокую цену, потому что денег у него нет. Вот и высказала предположение: а не обокрал ли он случаем Фялковскую, сестру покойника? И мучается из-за этого: мог обвести женщину вокруг пальца.

Чего-то тут я не понимала. Может, пан Липский вообще не помнит об убийстве Вероники?

А Наталья так и вовсе о нем не слышала, иначе почему этот довод не входит в число тех, из-за которых она переживает? Что, черт побери, Ксавусь мог ей сказать?

И я как можно деликатнее поинтересовалась:

— А пани Наталья говорила на эту тему с Ксавусем?

— Говорила, и не раз, но Ксавусь отделывается смехом и шуточками. А женщина беспокоится. Вот и решила у меня спросить, а я, в свою очередь, хочу с пани посоветоваться. Пани что-нибудь об этом вообще известно?

А я уже и сама не знала, известна ли мне правда или только её половина. Многое знала, ещё о большем только догадывалась. Вот и сейчас блеснула мысль, что Ксавусь свистнул брактеат, воспользовавшись подходящим случаем.

Труп хозяйки его мог вообще не интересовать, мало ли он их в жизни видал. Парень стремился реабилитировать себя в глазах дядюшки, наследником которого он был наверняка. А Патрик мог ему помешать… так… так… А если помешал, то что дальше? Договорились разделить добычу, причём Ксавусь выговорил себе брактеат. А может, завязалась драка и Куба отбил свой брактеат?

— Это дело представляется мне очень сложным, — не совсем уверенно ответила я. — Ведь сама немного знаю. Вот, например, не скажете ли вы: Ксавусь является наследником дяди или нет?

Пан Липский, похоже, и сам думал об этом, поскольку ответил не задумываясь.

— Да, завещание составлено в его пользу. Правда, он не является потомком по прямой линии, так что может быть и лишён наследства. Особенно если для этого имеются веские основания. Вот почему он изо всех сил стремится сохранить с дядей добрые отношения. И ещё мне известно о том, что до афёры с брактеатом Петшак материально поддерживал племянника, а потом перестал, из-за чего пани Наталья очень расстраивается. Но пан Петшак твёрдо стоит на своём. И даже в дом не пускает наследника. Очень, очень переживает все это пани Наталья.

— Пани Наталья, подумав как следует, должна наконец выбрать, из-за кого ей больше печалиться! — резко бросила я. — Вот я, например, считаю поведение пана Петшака абсолютно правильным.

— Вы слишком многого хотите от простой, необразованной женщины, совсем потерявшей голову, — мягко упрекнул меня Тот Пан. — Пани Наталья с детства воспитывала Ксавуся, она привязана к мальчику, как к родному сыну. И её очень волнует его судьба. И в то же время всей душой болеет за пана Петшака. Её мечта — чтобы и волки были сыты, и овцы целы. Так пани считает, что Ксавусь отыскал брактеат? Честным путём или наоборот?

— Скорее наоборот, но сомневаюсь, что его кто-то обвинит в этом.

— Это как же понимать? — прозвучало недоумение в голосе пана Липского. — Не могла бы пани мне подоходчивей объяснить. Теперь и я совсем запутался.

Поскольку точными данными я не располагала, а руководствовалась лишь собственными догадками, не сразу решилась изложить свою концепцию коллекционеру. Ладно, всего не скажу, но кое-что он должен знать. Человек честный и мне часто помогал. И я так сформулировала свои мысли:

— По моему мнению, парень просто-напросто воспользовался случаем. В доме Фялковских произошло очень неприятное… происшествие, и Ксавусь, по иронии судьбы оказавшись там, воспользовался подвернувшимся шансом решить свою проблему, то есть похитить столь необходимый ему брактеат. Да-да, похитил ценную монету — и привет! Пани Наталья может успокоиться, ибо все решилось по справедливости, раритет вернулся к законному владельцу, а если даже покойный пан Фялковский за него заплатил… — Тут мне вспомнилась бабуля Мадзи, как немилосердно отзывалась она о скупости своего поклонника, Хенрика Фялковского… —..А Ксавусь эти денежки растратил, все равно их было меньше положенного, ведь не купленное же, а украденное. И трудно теперь вычислить, сколько потерял законный наследник пани Вероники…

От всех этих рассуждений у меня голова пошла кругом, и я с трудом закончила:

— Вы и сами знаете, что обычно все зависит от цены на аукционе. А цены очень колеблются.

Это пан Липский и без меня хорошо знал и, кажется, остался удовлетворён ответом. А я облегчённо выдохнула. Надеюсь, в данном пассаже мне удалось вскарабкаться на вершину дипломатии.

Однако для пана Липского ещё не все было ясно, и он добил меня следующим вопросом:

— А кто там у них, собственно, наследник?

Ну вот, пожалуйста, для него стараешься, карабкаешься бог весть куда, а ему все мало! Патрика я уж ни за какие сокровища мира не назову. И я прикинулась идиоткой: ничего не ведаю, ничего не знаю.

Однако пан Липский не унимался:

— Невозможно, чтобы пани не знала. Ведь мне же известно, что там, в наследственной массе, имеется болгарский блочек-105. И тут уж я более чем уверен: пани непременно в курсе событий.

Вот уж не думала, что столь желанный блочек может причинить мне такие неприятности!

— В некоторой степени, — запинаясь, произнесла я, — вроде бы там имеется какой-то племянник…

— Подумать только, столько племянников вокруг. А нельзя ли с ним как-нибудь повидаться? — не унимался пан Липский.

Я была готова к такому вопросу, поэтому не задумываясь ответила:

— Пока нет. Но вы правы, для безопасности болгарского блочка я сделала все возможное, и в настоящее время он находится в депозите у полиции. Надеюсь, они поняли, какую огромную ценность представляет собой болгарский блок, так что будут беречь его как зеницу ока. А остальные сокровища пани Вероники неизвестно где. Полагаю, этот ваш Ксавусь знает больше меня, ибо в момент… наибольшего замешательства находился на месте преступления. Возможно, он и наследника знает. Он ничего не говорил на этот счёт пани Наталье? Или, возможно, пану Петшаку?

— Ничего, ни словечка. Пани Наталья знает лишь, что парень, весь сияя от счастья, пришёл с брактеатом, положил его на письменный стол дядюшки, и это все. Петшак не расспрашивал, а Ксавусь, по своему обыкновению, разливался соловьём, при этом о самом главном — молчок. Ну да ладно. Я подумаю над тем, что мне сообщила пани, и, возможно, мне удастся её как-то успокоить.

А больше мне ничего не удалось узнать.

Ранний вечер начался с сенсации.

Памятуя о вчерашних неприятностях с приготовлением ужина и желая во что бы то ни стало вознаградить Януша за заслуги в расследовании, я решила уж сегодня приготовить потрясающий ужин, для чего и закупила множество продуктов. И уже на первых ступенях крутой лестницы в подъезде своего дома прокляла своё непродуманное решение. Сумки с покупками сами не желали подниматься, пришлось это делать собственноручно — и начались мучения.

Даже несмотря на то, что половину пакетов с продуктами я оставила в машине, ступеньки лестницы я преодолевала по частям, а поскольку этажей было пять, заняло это уйму времени. Когда наконец я, пыхтя и отдуваясь, остановилась у входной двери — вспомнила, что в оставленных внизу сумках были такие необходимые для приготовления ужина продукты, как хрен, сметана, тёртые сухари и многое другое, без чего ни начинки для курицы, ни укропного соуса, ни белой колбасы с хреном не приготовишь.

Второй раз подниматься по лестнице я была не в состоянии. Махнув рукой на прежние планы, я решила запечь курицу просто с яблоками, без начинки, а колбасу сварить и предоставить собственной судьбе. Пусть, кто хочет, ест её с горчицей, майонезом, без ничего или вообще подождёт до завтра, когда хрен как-нибудь будет доставлен в квартиру.

Естественно, все эти мелочи не были той сенсацией, о которой я упомянула выше, просто с них все началось, а так — они не стоят внимания, забудем.

Я успела сунуть курицу в духовку, когда примчался Януш и уже с порога выдал потрясающую весть:

— Зубило поймали!

Я порадовалась, что задумала такой достойный ужин. Правда, Януш не ловил Монтажа-Зубило собственными руками, но информацию поставлял исправно по мере получения, умел собственными силами находить источники, владеющие нужными сведениями, и ловко их извлекать, чем, кстати, славился в своё время, пока не ушёл в отставку. Ну и обо всем докладывал мне. Ни одна полиция мира не разглашает свои служебные тайны, а тут, так уж получилось, следствие велось чуть ли не в моем доме. Нет, Януш, безусловно, заслуживал самого роскошного ужина!

— И что? — ждала я продолжения, не сводя с любимого загоревшихся глаз. — Могу пока приготовить тебе гренки с сыром, остальное придётся немного подождать.

— Гренки с сыром — блестящая мысль. А остальное что?

— Колбаса, запечённая курица… И что? — настырно приставала я.

— Запечённая курица — это ещё более блестящая мысль…

— И ЧТО??? — уже страшным голосом завопила я.

— Как что? Полагаю, мы её съедим… Ладно, ладно, слушай. Он все сваливает на Патрика. Дискету я не мог прихватить, но выслушал запись.

Ксавусь признался в краже брактеата, признался, что был в доме Вероники. И что его зовут Кубой — тоже признался. Вернее, так. На вопрос об имени и фамилии беззаботно назвался Ксаверием Зубило, небрежно добавив, что такой уж у него лёгкий характер, он не мелочный и позволяет людям называть себя так, как им нравится. Хоть Монтажом.

— А как насчёт приездов в Болеславец?

— Начал с признания в одном и постепенно дошёл до шести или семи. Да, останавливался он во время этих приездов у Антония Габрыся, подружился с ним, так почему и не переночевать в его доме? Рассказывая о брактеате, проявил глубочайшее раскаяние в содеянном, однако не преминул деликатно напомнить, что за кражу в семье можно преследовать человека лишь по заявлению семьи и только! Раз в данном случае такого заявления нет, так и преследовать человека не за что. Они уж сами по-семейному во всем разберутся с дядей. Ведь дядя, насколько ему известно, не сообщил в полицию, так и говорить не о чем.

Ну ладно, допустим, в истории с монетой он проявил некоторую… несдержанность. Дядюшка с этим Фялковским уж слишком долго вёл переговоры, никак не соглашался на продажу брактеата, не шёл ни на какие условия, колебался и сомневался, и конца колебаниям не предвиделось, вот душа племянника и не выдержала, и он счёл своим долгом помочь дядюшке. Как уж мог. Взял монету у дядюшки и отвёз её Фялковскому. Собственно, отвёз, чтобы только показать, пусть старик натешится, посмотрит. А тот при виде монеты воспылал таким желанием её присвоить, так вёл себя — словно с ума сошёл.

Ксавусь с детства боится сумасшедших, а Фялковский выглядел просто ненормальным. Упёрся — не отдаст раритет, оставит себе, деньги совал парню. Что тому оставалось делать? Взял деньги…

— Сколько? — спросила я.

— Три тысячи. Так он сказал.

— Три тысячи? — фыркнула я. — Да брактеат стоит никак не меньше тридцати тысяч. Врёт твой Ксавусь как дикий мерин.

— Как сивый, — поправил меня Януш. — Никто и не сомневается, что он врёт. Мне кажется, оно пригорает…

Вытряхнув гренки на тарелку, я сунула сковороду под кран.

— Ну ладно, что было дальше?

В этот момент брякнул звонок, и в дверях появилась Гражинка. Войдя, так и застыла на пороге кухни, проговорив:

— Я, собственно, приехала за машиной. И решила на секундочку заглянуть. Не помешаю?

Я встревоженно оглядела девушку. Януш с нацепленным на вилку гренком тоже застыл, глядя на вошедшую.

Было на что посмотреть. Видно было, как девушка изо всех сил старается выглядеть спокойной и даже равнодушной. Плотно сжатыми губами она тщетно пыталась изобразить приветливую и даже милую улыбку. При этом лицо искажалось судорогой, затем каменная неподвижность превращала его в посмертную маску. Да и макияж, которого удостоился лишь один глаз, способствовал общему небанальному выражению. Я испугалась.

— Может, кофе выпьешь? Конечно же, ты не мешаешь.

— Да? — загробным голосом переспросила она. И добавила:

— Охотно выпью.

В ускоренном темпе мы переместились из кухни в комнату, Януш со своими гренками, и я с кофе для Гражинки. Гражинка автоматически прихватила оба стакана с чаем. Кое-как удалось девушку тоже усадить за стол.

— Говори же, говори, — торопила я Януша, продолжая с тревогой следить за Гражиной. — Ты остановился на трех тысячах, одной десятой истинной стоимости брактеата. Так Ксавусь наврал следствию, — это уже в сторону Гражинки.

— А ты уверена, что монета должна стоить тридцать тысяч? — засомневался Януш.

— Столько дали на аукционе за такой же экземпляр несколько лет назад, так что теперь цена может быть намного выше. А что он ещё врал?

В общих чертах дело обстояло так: Ксавусь нехотя признался, что три тысячи у него как-то уж слишком быстро разошлись. Нет, он непременно собирался вернуть их дядюшке, но тот устроил ему такой жуткий скандал, что больше парень о деньгах не заикался. Деньги дяде ни к чему, он требовал возврата монеты, грозил судом Фялковскому и вообще такое устраивал, что на него страшно было смотреть: грозил то с собой покончить, то наложить на племянника страшное проклятие и не пускать его больше на порог своего дома, то вообще неизвестно чем ещё. А Ксавусь очень любит дядюшку, вот он и приложил все усилия, чтобы паршивый брактеат вернулся к дяде.

К сожалению, о признании Ксавуся я узнавала в устном пересказе. А лучше бы получить дискетку с записью. Мне очень не хватало сопутствующих допросу звуков: скрипа стула под подозреваемым, его заикания и пауз, сопровождаемых всякими там гм… эээ… мэээ и пр., а также заметок на полях проницательной секретарши о выражении лица подозреваемого или ещё о каких-то его телодвижениях. Очень, очень не хватало этих дополнительных данных.

Я вслух выразила сожаление.

Януш с пониманием воспринял мои претензии. Он внимательно слушал запись, которую сейчас пытался мне пересказать, и добросовестно задумался, стараясь припомнить сопутствующие обстоятельства.

— Судя по звукам на плёнке, — произнёс он, подумав, — с самого начала парню мешало абсолютно все: жёсткий стул, на котором он вертелся без конца, собственное горло, в котором почему-то застревали слова, внезапно одолевающий кашель… Редко какому преступнику удаётся искусно скрывать правду. Ложь вменили ему в вину без колебаний.

— И все равно, лучше бы ты принёс плёнку.

— Не мог сделать копии. Хочешь знать, что было дальше?

Конечно же, я хотела. Януш продолжил свой отчёт. Он честно старался как можно реже прибегать к пересказу и как можно чаще цитировать слова подозреваемого. Однако сыграть роль Ксавуся полностью все равно не смог. По словам Януша, раскаяние с дискетки лилось рекой, так что на полу образовалась лужа.

Бедный Ксавусь, по его словам, только теперь отдал себе отчёт в том, какую же глупость он совершил, поймите, он очень, очень переживает, от всего сердца сожалеет о содеянном и понимает, что за такое человека должны наказать. Он готов понести наказание, он все понимает, чего уж там, только ведь так некрасиво он поступил из-за желания помочь дядюшке с его нумизматическим раритетом, только об этом и думал, а все остальное из головы вылетело.

Тут его попросили рассказать и обо всем остальном. По порядку и в подробностях.

Ну так вот. Ездил он туда… ну, к этому Фялковскому, ездил и ездил, страшно долго…

Услышав требование властей уточнить, как долго, смешался и пояснил, что не так уж и долго, скорее, совсем мало ездил, а точнее? Был у него раза два, нет, больше не мог, потому как Фялковский тут взял да помер. Да, осталась его сестра, Вероника, так вот, к этой Веронике он ездил страшно долго, а она, дрянь… пардон, а эта женщина была… не была… разговорчивой, общаться с ней — лучше помереть, о наследстве и вовсе говорить не желала. Вот он думал, думал, что бы тут такое сделать… придумать, потому как дядюшка настаивал…

Его попросили сказать, что он делал, а не о чем он думал.

Вот именно, в конце концов он решил… извините… другого выхода не было, как спереть… извините, то есть похитить желаемый раритет, а вместо него подложить соответствующую сумму, те самые три тысячи, которые он получил за него. Нет, нет, он не настаивает, что с точки зрения закона он поступил правильно, но уважаемое следствие не может же не признать, что и кража была не типичной? Он не собирался обидеть женщину, хотел лишь получить своё, никому не причиняя вреда.

Антонию Габрысю он ничего об этом не говорил, то есть говорил, конечно, какие у него сложные и трудные отношения с Вероникой и чего он от неё хочет, но в детали не вдавался, только попросил приятеля о небольшой помощи… дружеской. Антоний Габрысь местный, ему легче, чем приезжему Ксавусю, понаблюдать за упрямой Вероникой, разузнать о её привычках, например, в какие часы её не бывает дома и так далее.

Богатство? Да, до него доходили слухи о богатстве пани Вероники, но он же не принимал их всерьёз. Ну сами подумайте, он был в доме, видел его изнутри, какое богатство может быть при такой бедности? Мало ли чего люди наплетут, сплетни — они и есть сплетни, он не давал им веры.

Нет, ему ничего не известно о том, что Антоний Габрысь собирался обокрасть дом. Да что там красть? Перину или вазочку для цветов?

Нумизматическая коллекция? Да кого могли заинтересовать старые монеты Фялковского?

Любой грабитель предпочтёт золото, а не такое старьё. Коллекция вряд ли кого интересовала, кроме наследника, конечно.

В этом месте показаний, по словам Януша, Ксавусь, воплощённая невинность, проявил чудеса дипломатии. Следователь не поймался на удочку, решительно пресёк попытки подозреваемого в запредельном философствовании удалиться от фактов и потребовал точно и кратко описать все происшествия того драматического вечера. Шаг за шагом, не торопясь и без обобщений. Как оно там все было?

Неприятно было, вынужденно покаялся Ксавусь. Он уже знал, что по вечерам Вероника ходит в ресторан за объедками, приносит себе еду. Поэтому в положенное время… да, да, сейчас скажет точно… около восьми вечера. Именно в это время удалось избавиться от Антося, да, Антония Габрыся. Как избавиться? Ну, просто вышел из его дома и отправился к дому Фялковских. Подошёл к нему с тыла, раз уж решился на кражу — учтите, он сам это признает, — так вот, если уж красть, то безопасней проникнуть в дом сзади, меньше опасности быть замеченным.

И тут видит, как из дому выходит Вероника, тоже через заднюю дверь, через двор и чешет по улице, должно быть, за своими объедками. Нет, двери он не взламывал, как можно, он не взломщик какой-нибудь, у него всегда при себе были отмычки, мало ли что, вдруг пригодятся. И тут взял полный набор, не знал, какие именно понадобятся. Откуда у него отмычки? Может, он неправильно называет те железяки, которые насобирал за несколько лет, на улице подбирал, на базарах покупал. У него, видите ли, нет опыта во взломе квартир, он не знал, какой инструмент тут потребуется, так собирал все, что подходило для этой цели. Дверь оказалась запертой на два замка, один внутренний, а другой висячий. Помучился с ними немного и вошёл в дом.

Тут допрашиваемый сделал остановку. Напился воды, помолчал и попросил разрешения закурить. Некоторое время молча курил, тяжело вздыхая, а стул под ним усиленно скрипел.

Вошёл, значит. Расположение комнат Ксавусь знал и сразу направился в кабинет Фялковского. Именно там бывший хозяин держал свои коллекции.

И в этот момент подозреваемому задали вопрос, которого тот никак не ожидал; зачем он отпирал переднюю дверь?

Расчёт следователя оказался верным — вопрос оглушил домушника. Ксавусь так настроился на свою линию защиты: выискивать оправдание всем своим действиям и скрывать самое главное, что с разгону, автоматически ответил правдиво на упрёк в действиях не столь уж преступных и обычно не наказуемых.

— Хотел выглянуть, убедиться, что никого поблизости нет… что тихо… спокойно…

Спохватившись, смешался и попытался выпрямить покосившуюся было линию своей защиты, отчаянно собираясь с мыслями. Минутку, в чем дело? Какая такая передняя дверь? Никакой передней двери он не открывал, на что она ему, если он вошёл уже через чёрный ход?

— Открывал, говорите? Не может быть.

Следователь подсказал: может, хотел проверить, заперла ли её, уходя, Вероника, чтобы никто ему случайно не помешал?

— А, действительно, так могло быть, может, автоматически и проверил, он не станет упираться, но вот совсем не помнит…

Тут я не выдержала:

— Лопнуть мне на этом месте и плесенью порасти, если не открыл дверь для Антося! Точно, два дружка договорились ограбить Веронику: Ксавусю — монеты, Антосю — остальное.

И в отмычки я не верю. Ксавусь в доме бывал, мог выкрасть второй комплект ключей, ведь Хеня и Вероника жили вдвоём, значит, вторые ключи обязательно были в доме. После смерти Хени второй комплект оставался в доме, не носила же Вероника с собой оба! Где-то вторые ключи лежали или висели, бабуля Мадзи может знать.

И не обязательно бабуля. Гражинка! Оба уставились на меня. Януш с интересом, Гражинка — безжизненным взглядом каменной скульптуры. Опомнившись, я махнула рукой на ключи — всегда успеется — и велела Янушу продолжать.

Итак, Ксавусь все ещё давал показания, по-прежнему придерживаясь избранной линии, все не сдавался. Ему, дескать, очень неприятно, но он прошёл в кабинет и сразу заметил, что там произошли изменения. Те ящики (или железные коробки) Фялковского, в которых нумизмат держал свои монеты, теперь были тесно сдвинуты в угол за письменным столом, так что добраться до них стало труднее, чем раньше. Раньше они стояли свободно и удобно, один возле другого, и он, Ксавусь, надеялся, что просто откроет все по очереди и найдёт среди них брактеат. И даже все не будет просматривать, а только те, которые с польскими средневековыми монетами, ведь у Фялковского монеты сложены были в определённом порядке. Найдёт, значит, в ящике среди польских монет нужную, вытащит её, вместо неё сунет три тысячи и — привет. На все это не потребуется много времени, управится до возвращения Вероники.

А вот оказалось все не так. Пришлось с трудом и, увы, с грохотом… ну, не с грохотом, а со скрежетом вытаскивать ящик за ящиком, и это заняло у него много времени. Он ещё не все ящики просмотрел, как услышал, что кто-то входит в дом. Эх, слишком долго копался! Входит через заднюю дверь, значит, Вероника. Он так и окаменел. Сейчас проклятая баба ворвётся в кабинет, застукает его на месте преступления и поднимет крик на весь город. То есть того, светлой памяти покойница застукает его… то есть он не так хотел сказать, тьфу, от волнения совсем запутался.

Напился воды: Януш слышал громкие глотки — на редкость всамделишно получились на плёнке. Похоже, болеславецкая полиция стала лучше снабжаться техникой.

А подозреваемый, уже не так резво, а с некоторым усилием, продолжал, Выключив фонарик, он спрятался и затаился, как мышь под метлой, а кто-то — как он полагал, Вероника — расхаживал по всему дому Слышались какие-то стуки и бряканья, кто-то даже дверь в кабинет приоткрыл и, возможно, заглянул, но не входил.

А потом пришёл ещё кто-то. Второй, значит, пришёл. Тут уж первый притих и затаился, а второй начал ходить. Сколько времени это продолжалось, ему, Ксавусю, сказать трудно, казалось, длится все это неделю или даже год, а потом опять послышались двойные звуки и даже человеческий голос он услышал. Ему показалось, что пани Вероника крикнула: «А это что за…»

И сразу — какие-то страшные звуки, как вроде бы возня, шум, звук удара по твёрдому, что-то тяжело шмякнулось на пол. С грохотом и треском открывались двери, открылась дверь и в кабинет, зажёгся свет. А он сидел и потом исходил.

Свет… Ах да. Когда зажёгся в доме свет, он не помнит. И где его включили сначала — тоже. Кажется, в кухне. А может, в прихожей. Там вообще очень слабые лампочки по всему дому, плохо видно, особенно через приоткрытую дверь кабинета. А тут вдруг в кабинете включили свет, и он увидел страшную вещь: пани Вероника лежала на пороге с разбитой головой, а за ней он углядел Патрика, того самого племянника… ну конечно, свет в прихожей должен был гореть, иначе он бы не узнал Патрика. Патрик в кабинет не вошёл, он чем-то занялся в доме.

И тогда он, Ксавусь, повёл себя недостойно, да чего там — безобразно, просто как настоящая свинья. Но это все в нервном состоянии, пан следователь, он просто был в шоке, так потрясло его увиденное. Учтите — смягчающее вину обстоятельство. И вместо того чтобы спасать пани Веронику… а он сразу понял — чего там спасать, поздно, даже доктор не поможет, а полицию вызывать… гм… чего уж там. А в голове одно — брактеат проклятый, надо хватать и — ноги в руки, ведь он не дурак, понимает, что стал свидетелем жуткого убийства, и убийца тут рядом ошивается. Боялся он его ужасно, приходится признаться… А в голове… А, он об этом уже говорил? Ну все равно, в голове сплошное умственное затмение: без брактеата бежать из этого дома никак нельзя. Ему оставалось просмотреть совсем немного ящиков. И он судорожно взялся за дело, стараясь не стукнуть, не брякнуть, хотя руки у него и тряслись. Нашёл! Монета словно сама ему на глаза попалась. Он схватил её и хотел смыться, но в этот момент появился проклятый Патрик, гнусный убийца. И увидел его!

Последние слова подозреваемого были преисполнены столь глубоким драматизмом, словно Куба произносил их со сцены перед миллионной публикой. Убийца был просто обязан тут же, не мешкая, лишить бедного Ксавуся жизни.

И было странно, что не сделал этого. Нет, он, Ксавусь, тоже ломает голову, почему. При этом опять густо полились философские рассуждения. Чего только в них не было! И разрядка стресса, и действие в состоянии аффекта, и вынужденная оборона. Все это звучало, однако, как-то неубедительно, и нельзя было понять, что именно пытается доказать подозреваемый.

На прямой вопрос об этом последний пояснил, раз уж до туповатого следствия не доходит: должно быть, Патрик оказался просто-напросто неуравновешенным психом. Убийца жутко испугался, а когда пришёл в себя, бешено налетел на Ксавуся, вырвал у него из рук железный ящик, которым явно собирался прибить беднягу, и вдруг передумал. Поглядел на ящик, поглядел на Ксавуся… Хорошо, что у последнего мягкий характер и он вообще парень сговорчивый.

Ради спасения жизни он и согласился выполнить требование жестокого убийцы, а именно забрать всю коллекцию, ясное дело, только подносики с монетами, без тяжеленных ящиков.

Убийца пинками погнал Кубу с этакой тяжестью в какой-то дом неподалёку. Кстати, Ксавусь один раз был в этом доме вместе с Антосем. В старом домишке уже давно никто не живёт, так Антось оборудовал себе в нем укромное местечко. В кухне. Там Патрик велел Ксавусю оставить сокровища и ещё немного побил несчастного. Пока бил, часть денег рассыпалась. Убийца велел своей жертве собрать все до копейки и сбежал со всей этой старинной мелочью. Нет, брактеат остался, Ксавусь успел его предусмотрительно спрятать. А потом и он, Ксавусь, поспешил убраться из того дома.

На вопрос, говорил ли Патрик что-нибудь, подозреваемый не замедлил ответить. Ещё как говорил! В основном угрожал ему: пусть, дескать, только словечко кому заикнётся — не жить ему.

Велел Ксавусю немедленно убираться из Болеславца и больше там не показываться, а о нем, Патрике, забыть навсегда. Ну, что ещё? Требовал сказать, с кем Ксавусь был в доме Вероники, он же, опасаясь за жизнь друга Антося, отвечал, что был один. А тот опять принялся ему угрожать, что-то невразумительное бормотал и вообще нёс чепуху, как псих ненормальный. Ксавусь даже и не понял, чего он ещё добивался. А тот приходил в ярость, ещё больше стервенел, аж слюни, то есть пена у него изо рта текла — сплошной кошмар! Потом, как сумасшедший, развернулся и сбежал. Ксавусь тоже убежал. Ну об этом он уже…

Нет, вы даёте! Ему только не хватало мчаться в полицию жаловаться и доносить. Да у него при одном воспоминании о Патрике и сейчас поджилки трясутся.

И тогда тряслись. И вечером тоже. А на следующий день он уже ехал в поезде подальше от этого проклятого места. За ночь немного пришёл в себя и теперь уже стал бояться полиции.

И дядюшки. Как почему? Отдал ему брактеат и не знал, чего теперь ждать, когда все узнают об убийстве пани Вероники. К тому же дядюшка может почувствовать себя замешанным в этом деле и не простит ему, проклянёт, наследства лишит да ещё, глядишь, в тюрьму засадит. Нет, у него такой дядюшка, что не дай бог никому! И теперь он, Ксаверий Зубило, очень просит почтённое следствие ни о чем дядюшке не говорить.

Почему скрывался? Кто сказал, что он скрывался? С чего вы это взяли? А, вы вот о чем, так это совсем другое дело. Просто боялся сумасшедшего Патрика. А так нечего ему скрываться. Ну как же, и Антоний Габрысь знает его… как их… анкетные данные, и в гостинице, когда снимал номер, фамилию и адрес называл. Да, повестки из полиции приходили, но не могли догнать его, он сменял адреса, потому что девушки его часто менялись. Такой уж он влюбчивый.

А как только влюбится, тут все остальное вылетает из головы, вы уж извините, он исправится…

— Ну и ну! — только и сказала я, потому что Януш замолчал. Говорить он больше не мог, пересохло в горле.

Надо отдать Янушу должное, он очень старался передать интонации и манеру поведения подозреваемого и вообще весь дух допроса. Заслужил свежезаваренный чай, который я ему и приготовила. Я почти перестала жалеть, что он не мог привезти дискету.

— Это все? — кашлянув, деликатно спросила Гражинка.

— Что вы! Сейчас начнётся самое интересное — неточности и несостыковки, — все ещё вдохновенно продолжал Януш.

— Лично я вижу миллион неточностей, — сурово заметила я. — Надеюсь, полиция отмечала их по мере поступления. А данные экспертизы у них там были?

— Были, были, не беспокойся. Следователи терпеливо выслушали всю галиматью, которую нёс парень, а потом напомнили ему, что в суде он будет давать показания под присягой, причём за ложные полагается срок до пяти лет. Честно говоря, я не могу припомнить в своей практике приговора за ложные показания, однако такое предупреждение всегда производит должное впечатление. Вот и теперь наш подозреваемый, медленно, правда, и с большим трудом, принялся вносить коррективы в свои ответы на допросе.

— Ну?!

— Не сейчас. Поправок было тьма, но мне уже пора ехать, если тебе не терпится получить факсы из Болеславца И хотелось бы напомнить, что получаю я их нелегально, так что ещё неизвестно, кто окажется за решёткой.

Януш допил свой чай и убежал. Гражинка по-прежнему сидела безмолвным пнём. Я подождала — девушка продолжала молчать.

Когда я, не вытерпев этого молчаливого напряжения, уже раскрыла рот, чтобы предложить что-нибудь своё, она неожиданно заявила:

— Ну я, пожалуй, пойду.

— Спятила, что ли? — обрушилась я на неё. — Теперь, в самый кульминационный момент…

Я не докончила, взглянув на несчастную. Она делала попытки встать со стула, но они ей не удавались. Такое бывает, когда в человеке парализованы все суставы и он не может пошевелиться. Несколько раз девушка пыталась привстать, и все без толку.

Я бы могла понять такое, если человек много выпил, но ведь она приехала трезвая как стёклышко, а от чая пока не пьянеют. Говорят, можно опьянеть от счастья, но для этого у неё не было никаких оснований. Вряд ли хоть намёк на счастье умудрилась она углядеть в рассказе Януша. Я внимательнее всмотрелась в Гражинку.

Сломанная лилия, пся крев! Вот теперь депрессия психическая перешла в паралич. Срочно требуется терапия, не то выйдет и попадёт под колёса первой же попавшейся машины. Или сама кого задавит — ещё хуже.

Когда я осторожно предложила девушке обратиться к психиатру, поскольку её состояние внушает мне опасения, та неожиданно сорвалась с места и забегала по комнате, беспорядочно выкрикивая:

— К черту психиатра! И психолога! И психоаналитика! Сама справлюсь.

Поскольку в своём сумасшедшем беге девушка воспользовалась всей моей жилой площадью, я не услышала, что она кричала, оказавшись у окна в другой комнате. Бегать за ней следом мне как-то не хотелось. Но вот голос несчастной послышался отчётливей:

— Тебе бы такое! Или плазма, или убийца, вот и весь выбор! А ведь уговаривала меня тётка уйти в монастырь, жаль, что не послушалась! Я ведь до конца надеялась… Сама бы попробовала свою проклятую психоаналитику! — громким криком закончила она и на миг замолкла.

Я немедленно этим воспользовалась, крикнув в свою очередь:

— И вовсе нет! И не правда! Это ты его довела! Выслушать не пожелала! Избегала парня, как зачумлённого, ни одному его слову не верила. Если не любила, так бы и сказала, не мучила…

— Идиотка! — услышала я в ответ. — Я его любила! Ещё как любила! Я только хотела, чтоб он стал немного другим…

— Вот он и стал совсем другим…

— Я уже почти решилась выйти за него! А теперь вижу! И это ужасно, ужасно, я такого не вынесу! Ну почему я с ним так… так… И на кой мне понадобился Умберто Эко?

Это, должно быть, отозвались её упрёки в недостаточной начитанности Патрика, — догадалась я и высказала своё полное согласие с ней.

— Не знаю и тоже удивляюсь, на кой. И вообще, ты дулась и капризничала, когда он был, а теперь, когда его нет…

— И в этом тоже моя вина! — заливаясь слезами, Гражинка стремглав устремилась к балконной двери и распахнула её.

Я встревожилась.

— Не вздумай прыгать! Дворничиха и без того все время ругает меня, что из моих окон всякая гадость падает, а потом велит мне её убирать.

А Гражинку уже несло, она не могла остановиться. Я узнала, что с неё достаточно морального гнёта, и к черту интеллигентность и воспитанность, достаточно, она больше не выдержит. Нет, не станет она глотать отраву, просто постарается забыть и о Патрике, и обо мне. А ещё лучше — повернуть время вспять. Пусть он не убивает тётки, а она не капризничает, примет решение и выйдет за него. И как я не понимаю, какие муки она теперь испытывает? А ещё подруга называется! Нет, она с самого начала предчувствовала, что такое случится, вот и металась в своих чувствах, а теперь совесть её гложет и гнетёт со всех сторон!

Я и сама вдруг почувствовала, что меня тоже гнетёт, если не со всех сторон, то уж с одной — точно. Отсидела все на свете, холера! Ну и конечно, тут же вспомнились проклятое письмо и не менее проклятый болгарский блочек. На кой черт я посылала несчастную жертву в этот Болеславец, может, и Патрика бы там не оказалось, гонялся бы за ней по Дрездену и не тронул тётку. Ведь если честно, не Гражинка невольно спровоцировала преступление, а я.

А та уже притомилась и свалилась в кресло, продолжая, теперь сидя, вешать всех собак на своего Патрика. Я и не заметила, когда она прибавила к нему Веронику, которая была совершенно невыносима, патологически скупа и глупа, и никто не стал бы её убивать, не будь она такой. Я пошла закрывать балконную дверь — ужасно боюсь сквозняков, и, не дай бог, опять выметет на улицу корректурные листы.

— Зачем он туда пошёл? — спросила она, когда я уселась на место.

— Кто и куда?

— Януш. Куда-то.

— Куда — не знаю. А зачем… Минутку… А, ну да. За показаниями изнасилованной Хани.

— И на кой ему эта Ханя? С ней и так все ясно. Зачем из неё выбивать ещё какие-то показания, что она может новенького сказать?

— Никто из неё ничего не выбивает, она сама выразила желание дать новые показания.

Гражинка не столько успокоилась, сколько сникла. Без складу и ладу вдруг принялась рассуждать о глупости молодых девушек, потом без всякого интервала перескочила на глупость пожилых дам. Я не очень внимательно слушала, не поняв, имеет ли она в виду меня или Веронику.

Впрочем, о себе я все знала и без Гражинки, а Вероника у меня уже в печёнках сидит, так что я перестала слушать и переключилась на размышления о Ксавусе.

Никаких сомнений: главного свидетеля допрашивали по-идиотски. Шуровал в кабинете, слышал, прятался, пришли жертва и убийца — все это глупости. Что с ужином Вероники? Ведь она же его ела, так сколько времени этот кретин там прятался? Или, может, ужин слопал Патрик?

Вместе с кошкой? А потом занялся домашним хозяйством, мытьём посуды…

Все это не укладывалось во времени. И где Антось? Вертелся там со своим дружком, поделив функции: Антось устраивает погром, Куба ищет брактеат? И что? В таком многочисленном обществе Патрик крушил тётку топором?! А когда Ксавусь побывал в ванной, когда дотронулся до держалки для туалетной бумаги: до убийства или после? И зачем? Надо было составить поминутный график действий всех фигурантов!

Гражинка тем временем постепенно освобождалась от стресса. Из её дальнейших высказываний я вдруг поняла, что теперь главным источником её переживаний стал не Патрик, а тётка. Точно, она сейчас жаловалась на тётку.

Ей, Гражинке, приходится скрывать всю афёру от тётки, иначе назойливыми расспросами и ненужными советами та всю жизнь ей отравит.

Именно из-за тётки девушка вынуждена казаться спокойной и демонстрировать благостное настроение, чтобы у той не зародились глупые подозрения. А обстоятельства, к сожалению, складываются так, что именно сейчас Гражинке приходится постоянно находиться у тётки.

Ежедневно видеться с ней — это невыносимо!

А совсем отдалиться от престарелой родственницы Гражинка не хотела бы, ведь это последний родной ей человек, больше из родни никого не осталось, и вообще, если по-честному, так это золотой человек. Но невыносимый.

И ей, тётке, никогда в жизни не понять, что на этом свете существует такая вещь, как любовь.

Нет, эта глупость непростительна, и нечего из-за неё переживать. И когда Гражинка все же начинает переживать, тётка просто смеётся, а Гражинка не в силах выносить насмешки и издевательские замечания. Вернее, оскорбительные. Или все же издевательские? Все равно невыносимые! И что бы я ни думала, её, Гражинкина, истерика, которую она мне изредка демонстрирует, вызвана не столько Патриком, сколько тёткой. Одного Патрика она уж как-нибудь бы вынесла, но двоих мучителей — это уже слишком.

Мимоходом подумав, что Гражинкина тётка очень похожа на одну мою подругу, я вернулась к своим размышлениям. Куда более меня занимали вопросы расследования, чем глупая тётка.

Ведь мы так и не знаем, какого черта вдруг все подозреваемые устремились в пустой дом Баранека?

Какого черта Патрик вынес из дома Фялковских нумизматическую коллекцию, которая и без того принадлежала ему по закону?

Какого черта с таким упорством, с таким яростным упорством разыскивал он Кубу, единственного свидетеля своего преступления? Чтобы убить его? Так почему не убил, а подсунул глинам на блюдечке с голубой каёмочкой?

Гражинка замолчала, должно быть, выговорилась и притомилась. Я не стала вливать в неё подкрепляющие напитки, раз она приехала на машине и на ней же собиралась уезжать. Это она так сказала, я же подумала: скорее всего, её машинке придётся какое-то время попарковаться перед моим домом.

Что-то слишком долго нет Януша, а жаль, судя по запахам, курчонок в духовке уже готов.

На столе все ещё лежал нумизматический хлам Фялковского, потому что я так и не решила, что с ним делать. Моё терпение истощилось. Сколько можно вот так в бездействии сидеть и ждать?

Надо чем-то заняться.

К счастью, я не успела придумать себе никакого дурацкого занятия — вернулся Януш.

Войдя, от порога потянул носом, с надеждой произнёс: «О-о-о!» — и поспешил добавить, что принёс факсы.

Я бросилась в переднюю и принялась распоряжаться:

— Принеси в кухню ещё один стул. Стол в комнате пусть так и стоит, не хотелось убирать эти памятники старины, а есть на них неудобно…

— Я не собираюсь ничего есть, — начала было фордыбачить ожившая Гражинка. Не может она без этого!

— Не будешь — и не надо, так посидишь, никто тебя не заставляет. А раз пришла в себя, сама и принеси себе стул.

Я знала, что говорила. Сидеть и просто так смотреть на мою курицу… Это, знаете, не всякий выдержит. Аппетитные запахи живо пробудили в девушке здоровый инстинкт, и я услышала:

— Можно и мне кусочек?

Немного осталось от курчонка, который в действительности был вполне взрослой курицей приличных размеров, когда мы принялись за «десерт» в лице болеславецких девиц. Януш заранее предупредил, что Ханя, та самая, не будем повторяться, как раз невелика птица, хотя глупостей наплела достаточно и кое в чем досадила сопернице. А если быть точным — с головой выдала её. Поскольку следователи и без того мало верили в лживые признания Марленки, теперь навалились на неё с новым упорством. Девице ничего не оставалось, как менять свои прежние показания.

Ну ладно, возможно, с той пропащей Алькой они не весь вечер просидели дома, возможно, вышли немного пройтись на свежем воздухе.

Разве все упомнишь? К тому же человек сразу начинает нервничать, когда его полиция допрашивает, вот и она могла кое-что перепутать. Завадская, эта стерва, могла её видеть, чего уж там.

А уж языкастая — хуже нет. Дождётся, ей этот поганый язык с мясом вырвут. А не болтай лишнее!

Ладно, по делу: возможно, краем уха она и слышала, как Куба с Антосем о чем-то договаривались, но специально не подслушивала, зачем ей?

Вот и не обратила внимания, да и подзабыла, а вы уж сразу — обман властей! Могло из головы вылететь?

Куда пошла, куда пошла… А куда она могла пойти? Ясное дело — туда, где есть шансы встретить Весека. О железках у покойной Фялковской слышала, ну и что? Ей железяки эти ни к чему, вот она и не запомнила, что именно слышала, да половины и не разобрала. У парней свои дела, девкам нечего в них вмешиваться, она и не вмешивалась, но почему не сбегать туда и не подсмотреть? А просто так, на всякий случай.

Во сколько? Вы что, думаете, у неё часы в голове завелись? Откуда ей знать, во сколько. Наверняка уже после восьми, а может, и ближе к девяти. Нет, не может сказать точнее.

Как долго она там пробыла? Что значит «пробыла»? Она там не сидела, так, прошлась — немного перед домом, немного позади дома.

Ну вот, опять — что видела? А что она в такой темноте могла видеть? Нет, было темно, солнце уже зашло. Да не полчаса прошло после захода солнца, а уж никак не меньше часа. А то и все полтора. Говорю вам — совсем темно было.

Есть фонари, а как же, да света от них — что кот наплакал. А она все надеялась, что Весека увидит, вот и прохаживалась и приглядывалась. И ничего она не крутит, говорит, как оно на самом деле было.

И только когда Марлене в сотый раз настоятельно напомнили об ответственности за дачу ложных показаний, она с большой неохотой выдавила из себя, что, однако, кое-что все же видела. Человек какой-то вышел из дома Фялковских… Нет, как он входил — не видела, а только как выходил… И как Вероника домой возвращалась — тоже не видела, вы говорите — после восьми вернулась? Может, и так, но она не видела Вероники. Да по-разному можно объяснить.

Возможно, сама пришла позже к дому Фялковских, прозевала приход Вероники. А может, Вероника прошла в дом через чёрный ход, а она, Марлена, в это время как раз перед домом прогуливалась. А тот человек, который вышел, — что-то нёс. Торопился, чуть ли не бегом кинулся к дому Баранека, или как его там… а потом опять вернулся к Фялковским. Вот тогда она видела, как он входил в дом. Раз видела — говорит, что видела, ничего не крутит. А как раз перед этим второй притащился и тоже вошёл. Сразу после этого первый выскочил и опять что-то нёс, а второй выбежал за ним, и оба в старый домишко побежали. Она даже прошла немного вслед за ними, но боялась Весека прозевать и сразу вернулась. Зачем ей сдались эти двое?

Нет, конечно, ещё чего! Не лезла следом за ними и вообще старалась держаться неприметно, не попадаться им на глаза. Почему, почему — не хотела, и все! Да не поэтому, просто Весек не любит, когда она вот так его отлавливает, зачем ей, чтобы другие её видели и ему передали?

Нет, она понятия не имеет, что там было в доме Баранека или как его там… Слышала, правда, какой-то шум. Точнее — не могу сказать. Вроде стук, треск, или вот ещё, когда тяжести по деревянному полу волокут, на такое похоже…

И вроде бы подрались, такие звуки тоже слышались. Но криков она не слышала, нет, не кричали. Нет, точно сказать, кто это там дрался, она не может, не разглядела этих двух. А догадываться может, предполагать — совсем другое дело. Очень даже ей легко предположить. А потому, что человеку на то даны глаза, чтобы видеть. И она потом сразу сообразила, кто это был, когда увидела Кубу, — уже потом. Очень было заметно, что он по морде схлопотал.

На следующий день утром его увидела. А накануне у него с мордой все было в порядке.

И если с утра такое украшение, так откуда оно, по-вашему? Где он мог получить его, как не в том домишке?

А когда поздним вечером домой вернулась, Куба там уже был. Она не знала об этом, он в другой комнате затаился, и она спать легла. Но когда Антось вернулся, слышала, как он с Кубой стал разговаривать. Нет, не прислушивалась, опять заснула.

А Весека в тот вечер так и не дождалась. Антось её прогнал домой и выругал, что околачивается у дома Фялковских. Ещё и Весеку грозился нажаловаться на неё, ну она и ушла домой спать.

Что там делал Антось? Ну как это что, ведь. они же насчёт железок договорились. А ей велел никому об этом не говорить, она и не говорила.

А все из-за страха перед Весей.

Нет, она не знает, когда те двое вышли из дома Баранека и что делали потом. Она в это время была уже на посту у дома Фялковских, где её увидел Антось и погнал. Да ещё как злобно!

Ясно, раз она оттуда ушла, то не могла знать, что там потом происходило. А Весека там не было, точно вам говорю, и пусть эта лахудра не вешает тут никому лапшу на уши.

Хитом же всех этих показаний стали невероятно лживые изменения первоначальных показаний Хани, той самой, якобы изнасилованной. Теперь она целиком и полностью открестилась от обвинения в изнасиловании и бросилась яростно демонстрировать пламенную любовь к экс-насильнику… Оказывается, вечер они провели в любви и согласии, только продолжался он не так долго, как хотелось бы. Потом вышли из дома и расстались, а Весек помчался к дому Фялковских. Нет, не ошибается. Ханя в этом твёрдо уверена, она незаметно проследила за ним, не устремился ли её возлюбленный к этой мерзавке Марленке. Нет, с Марленкой парень не встретился, но зато вошёл в дом, и, поскольку окна не были прикрыты шторами, она могла кое-что увидеть. Ладно, конкретно: руками махали, дрались, возможно, и тесак блеснул.

И получается, что убийцей был Веслав Копеч, и она может это подтвердить в суде под присягой.

Грош цена была всем этим так называемым показаниям. И с фантазией у глуповатой девки было далеко не все в порядке, и с фактами. Она никак не укладывалась во времени, её показания шли вразрез с уже точно установленными показаниями других подозреваемых. Единственным положительным моментом Хениного вранья явился страстный взрыв неожиданной искренности Марленки, отчаянно защищавшей своего жениха. Взрыв поистине сенсационный.

— Езус-Мария! — простонала я. — Все врут, как нанятые, аж искры летят. Сумеют ли следователи из всего этого выявить правду?

Януш меня успокоил:

— Получилось так, что соседский балбес подглядывал за Весеком и Ханей почти до десяти, никто из них не мог раньше девяти оказаться в доме, где произошло убийство. А Завадская действительно видела Марленку у дома Фялковских и утром на следующий день сообщила об этом Хане. Изменить показания Ханя решила самостоятельно, не известив подружки, и вторично допрошенная Завадская слово в слово повторила свою первую версию: видела их в половине девятого и видела уже после десяти.

— Она что же, раздвоилась? Марленка здесь, а там Ханя с Весей…

— Нет, просто решила поглядеть, как Марленка, вся в нервах, носится в поисках своего Весека. Вдоволь натешилась и вернулась на представление, которое происходило в подвале. Там все было по-прежнему, ничего не говорило о том, что в делах любовников происходили какие-либо изменения.

— В таком случае это опрокидывает показания Ксавуся? Можно согласиться, что с Патриком они встретились, но кто из них появился в доме Вероники первым, а кто вторым?

— Этого Марленка и в самом деле не могла сказать с точностью, уже совсем стемнело, а ей, по сути, до этого не было дела. Она лишь могла определить, что это не был ни её брат — Антось из-за малого роста сразу бросился бы в глаза, — ни Весек. А остальные её не интересовали.

— Больше всех должен знать Антось, — заявила я. — Он очень долго стоял там дозором и все видел.

— Вот поэтому Антось сейчас и допрашивается. И болеславецкие полицейские очень довольны, что в своё время посадили его и держали под рукой. А вот здешние выпустили Ксавуся и теперь плюют себе в бороду, да что поделаешь?

Ведь в их распоряжении были хотя бы законные сорок восемь часов, сами виноваты, что не воспользовались ими полностью. А теперь опять ищи-свищи его. Вот Патрика бы им ещё заловить…

— Именно! А с ним что?

Януш уставился на коллекцию монет, словно впервые её увидел, и почесал в затылке.

— Холера! Совсем из головы вылетела, забыл им о ней сказать.

Я уже не сомневалась, что должна не только любить его, но и решительно лучше кормить. Эх, почему он мне не встретился на сколько-нибудь лет раньше?

Гражинка слабеньким голоском поинтересовалась:

— А что… А как… Что-нибудь, может, изменилось? Нет, я, видно, спятила, не буду и надеяться…

А я совсем забыла, что она тут сидит и тоже слушает. Угрызения совести кольнули меня. Ксавусь, правда, давал очень запутанные показания и переврал все, что мог, да все равно было ясно, что врёт, спасая свою шкуру. В действительности все складывалось для него хуже, независимо от того, пришёл он перед Патриком или после него. Соучастие в преступлении ему обеспечено без всякого сомнения. Теперь многое зависело от показаний Патрика, их отсутствие не оставляло ему никакой надежды. Он что же, не собирается защищаться?

Янушу удалось раздобыть и принести полную копию показаний Ксавуся, так что у нас было занятие почти на всю ночь.

Патрик совершенно добровольно явился в полицию на следующий день.

Нам сразу же сообщили о данном событии, точнее сказать, сообщили Янушу, но это уже не имеет значения. Януш получал стабильно и оперативно информацию о каждом сделанном Патриком заявлении, благодаря чему я вскоре уже знала — первым делом Патрик высветил личность Ксавуся.

Со вчерашнего вечера все силы полиции были брошены на поиски Ксавуся, который, ясное дело, ночевал не дома, а у какой-то очередной паненки. Патрик, однако, вычислил паненку, и Ксавуся прихватили в девять тридцать утра, когда он как раз покидал своё очередное убежище.

А я решила — будет утка с яблоками. Ведь уже знала, что у меня лучше всего получается запечённая птица.

Было просто удивительно, что утка не превратилась в угольки, ведь комплект потрясающих новостей добрался до нас лишь поздним вечером. Комплект состоял из показаний Антося, откорректированных показаний Ксавуся и пространных показаний Патрика. Януш проявил чудеса расторопности и даже доставил нам перепечатку последних. Я всегда предпочитала записанные тексты, поскольку слухом меня природа обделила, вознаградив зато в избытке зрением.

Гражинка приехала в шесть вечера и немного мешала мне в кухонных занятиях, поскольку рьяно взялась за работу над рукописью. Этим она желала продемонстрировать, что абсолютно спокойна и никакие сердечные переживания, даже роковая страсть к убийце, не помешают ей исполнить свой профессиональный долг Чтоб я не сомневалась, с работой все будет в порядке.

И только когда раскрылось, что в моё художественное произведение вставлен почему-то кусок договора о вывозе мусора, в котором девушка пытается упорядочить стиль и пунктуацию, Гражинка в отчаянии капитулировала и перестала притворяться трудоспособной, что дало мне возможность полностью предаться кулинарным занятиям.

Надеясь на получение большого количества бумаг с интересным содержанием, я наконец-то решила убрать со стола в гостиной нумизматическую коллекцию, чтобы освободить место для упомянутых бумаг. Авось как-нибудь втисну и тарелки с угощением, предварительно разложив все распечатки.

Но вот ожидаемая информация доставлена, и я жадно накинулась на неё, не сразу выбрав, с чего же начать.

Конкурс выиграл Патрик.

Нет, в убийстве Вероники Фялковской он не повинен. Нет, Вероника Фялковская не была его родной тёткой. Кем она ему приходилось? Кажется, это называется двоюродная бабка, но он не уверен. Она была тёткой его матери. А вот Хенрик Фялковский был дядей в полном смысле этого слова. Нет, он не убивал ни Хенрика Фялковского, ни Вероники.

Да, он поддерживал с ними родственные связи, не очень регулярные и не очень близкие, то есть довольно прохладные. Просто из вежливости, выполняя волю своей родной бабушки, ныне покойной, не прерывать отношения с последними родичами, что обещал той у смертного одра. Так что он иногда посещал дом дяди Хенрика. С дядей они ещё находили какой-то общий язык, а вот с тёткой отношения совершенно не складывались. Он не выносил эту бабу, она же при его появлении гневно фыркала и стискивала зубы. И все же он её не убивал.

Да, он всегда знал, что остаётся единственным наследником дяди, Вероника имела право распоряжаться его имуществом лишь прижизненно. Имущества-то там было — что кот наплакал, он, Патрик, не был последним бедняком и не особенно в этом имуществе нуждался. Не было у него необходимости с тоской выжидать смерти Вероники, не говоря уже о том, что по закону убийца теряет право на наследование имущества жертвы, так что нужно быть совсем полоумным, чтобы убивать своего наследодателя…

Я аж подпрыгнула при этих словах. Наследодателем ведь был Хенрик, не Вероника. А Хенрика Патрик уж точно не убивал! Значит, он и должен получить его наследство, независимо от того, что Веронику кто-то шлёпнул. Да пусть это он убил Веронику, пусть хоть двадцать раз её убивал, он остаётся наследником и в том случае, даже если получит пожизненный приговор, и, значит, может продать мне болгарский блочек-105.

Видели бы вы, как при этом эгоистичном и безответственном выкрике поглядели на меня Гражинка и Януш. Это заставило меня опомниться. Я и опомнилась. Холера, как все же проницательна Гражинка, написав то письмо!

Януш вежливо и холодно отреагировал:

— В принципе ты права. Давай, однако, сначала дочитаем его показания до конца.

Я поспешила согласиться.

Да, в Болеславце Патрик бывал довольно часто, но по другим причинам и не всегда заходил к родичам. В этом не было особой нужды ни у них, ни у него. Последний свой визит к ним он может описать во всех подробностях, для того, собственно, и явился в полицию.

Он не собирается высказывать тут своё мнение о преступлении, не намерен называть преступника. Он ограничится лишь изложением сухих фактов — никаких собственных предположений и ощущений, никаких выводов. Выводы пусть делают следственные органы. Готов отвечать и на все дополнительные вопросы.

Итак, в тот знаменательный день, одиннадцатого мая, он приехал в Болеславец где-то около полудня и сразу договорился о встрече с пани Бирчицкой. По телефону договорился, ясное дело, и ей звонил тоже на сотовый. Да он лишь для того и приехал в Болеславец, чтобы увидеться с этой пани. Он знал, что пани Бирчицкая торчит у Вероники, потому что был в курсе дела с марками. Подъехав к дому Фялковских, он в окне кабинета пана Хенрика увидел пани Бирчицкую. Нет, в дом он не стал входить и вообще не показывался Веронике, не было необходимости. Он попросту ожидал, когда выйдет пани Бирчицкая, с которой они договорились вместе пообедать. Пани Бирчицкая вышла, они быстро пообедали, и тут оказалось, что у пани Бирчицкой неприятности…

Здесь старший комиссар перебил Патрика, заявив, что ему ведено рассказывать о себе, а не о пани Бирчицкой. Тот возразил: неприятности пани Бирчицкой тут же стали его собственными неприятностями, так что он и говорит о себе.

Похоже, именно они оказали влияние на развитие всех последующих событий, но это уж пусть судит следователь. Такая вот деталь: у пани Бирчицкой закончилась в фотоаппарате плёнка, а она очень хотела забрать в Дрезден фотографии с этой плёнки, поэтому он вынул плёнку и обещал ещё в этот же день вернуться к ней с фотографиями. Он хотел было сразу вставить в фотоаппарат новую кассету, но чистой у пани Бирчицкой не оказалось, так что он должен был ещё и новую кассету купить.

Выключив магнитофон и отложив страницу (я слушала и читала одновременно), с гневным упрёком взглянула на Гражинку.

— Ну, знаешь… И ты мне об этом даже словечка не промолвила!

— А какое это имеет значение? — сразу вздрючилась Гражинка. — Ну аппарат, ну кончилась плёнка…

— Но тебе хотелось получить фотографии?

Хотелось?

— А что здесь такого? Фотографии делались специально для Лидии, и я хотела ей их привезти.

— И ни слова!

Януш осуждающе добавил:

— Вот так бывает, когда свидетеля просят рассказать со всеми подробностями, причём не решать самому, какая подробность имеет значение, а о какой мелочи можно и не упоминать. Никак люди не поймут, что важна любая малость.

— Интересно, что ты там ещё скрыла…

— О боже! — вскричала пристыженная Гражинка и схватила очередную страницу показаний Патрика.

Подозреваемый знал Болеславец, но поверхностно. И уж совсем не был знаком с его жителями. Он никак не ожидал встретиться с фотографическими трудностями. В одном бюро обслуживания не оказалось плёнки для аппарата Гражинки. Другое фотоателье оказалось закрытым по случаю канализационной аварии, надпись на двери огромными буквами ПРОСИМ КЛИЕНТОВ ИЗВИНИТЬ уже издали бросалась в глаза. Оставался третий фотограф, а поскольку время поджимало, Патрику пришлось приложить немало усилий, чтобы плёнку проявили и сразу отпечатали. С пани Бирчицкой они договорились встретиться в половине восьмого, фотограф все копался и копался, и в результате молодой человек опоздал на свидание.

Он знал, где проживали родственники девушки, у которых она остановилась, знал адрес её кузины и решил ехать прямо туда, но по дороге свернул к Фялковским. Во сколько это было? Без нескольких минут восемь. Патрик немного удивился, увидев у дома Антония Габрыся, но не придал этому значения и поспешил к дому кузины пани Бирчицкой. И там он вдруг заколебался, заходить ли к родственникам пани Бирчицкой. Почему засомневался? Вы же просили говорить только о фактах, не останавливаясь на чувствах и домыслах. В данном случае факт лишь один — засомневался, а причины кроются в сфере чувств, в данном случае — его чувств к пани Бирчицкой, и это никого не должно касаться. Может, не хотел быть излишне навязчивым. А может, просто не было желания при посторонних объяснять причины своего опоздания и извиняться.

Как долго он колебался? На часы не смотрел, но как минимум полчаса. И тут ему вдруг вспомнился Антоний Габрысь у дома Фялковских, и подумалось: интересно, чего он там околачивался? Возможно, вдруг шевельнулось какое-то предчувствие, но не будем о метафизике, а факт такой: Патрик перестал сомневаться, отказался от визита к родственникам девушки и вернулся к дому тётки.

Габрысь там по-прежнему был, мелькнул раз, другой, вроде бы обходил дом кругом. Патрика заинтересовало поведение парня. Машину он оставил не у входа, поскольку по-прежнему не хотел показываться Веронике, а несколько в стороне, и бесшумно подошёл к дому. Подождав немного, он, по примеру Габрыся, обошёл дом кругом и увидел, как из него выходит какой-то человек и что-то несёт. И очень торопится.

Вскоре он вернулся и опять вошёл в дом. Поскольку тётки Патрик нигде не видел и не слышал, такое таскание тяжестей показалось ему подозрительным. Тётку он знал, и такое поведение неизвестного как-то совсем не вязалось с её характером. Странно… И Патрик решил войти в дом. Задняя дверь оказалась незапертой, и это тоже было странно и никак не походило на обычаи тётки. Вообще, все было каким-то нетипичным. Вероника, как правило, впускала людей в дом только через парадную дверь, задней же пользовалась исключительно в собственных нуждах.

Войдя, Патрик увидел незнакомого мужчину, который как раз шёл по коридорчику к задней двери, сгибаясь под тяжестью ноши. В ноше Патрик с первого взгляда распознал дядину нумизматическую коллекцию, которую дядя ему неоднократно показывал, потому он её сразу узнал.

Тут Патрик должен дать пояснение. Свою коллекцию дядя держал не в нумизматических кляссерах, а в специальных подносиках с углублениями для монет, которые обычно бывают выставлены в музеях. Аккуратно сложенные один на другом, эти подносики заполняли железные ящики, большие и тяжёлые, страшно тяжёлые. Поступал он так из соображений безопасности — как-то сам об этом сказал. В случае чего ценности и в огне не погибнут, и не каждый вор в состоянии унести такую тяжесть. Ящики запирались на замки, так что для грабителя двойная сложность — открыть не откроет, а выносить замучается, дотащить до двери один ящик и то проблема. Так говорил дядя. Ну а тут вор, сгибаясь от тяжести, нёс только содержимое, то есть подносики с монетами, без ящиков.

Убеждение, что я стал свидетелем кражи, продолжал Патрик, трудно отнести к области чувств или рассуждений. Все было ясно как божий день. Ситуация, атмосфера, поведение грабителя, напарник у дома — все говорило об этом.

Патрик понял, что ворюга тащит вторую половину коллекции, первую он вынес несколько минут назад на глазах Патрика.

Мириться с кражей Патрик не собирался. Он не знал, где была хозяйка, почему не реагировала. Он просто не думал об этом, а стал действовать.

Ещё подробнее? Ладно, если это возможно.

Войдя в дом и услышав какой-то шум, Патрик остановился и сделал шаг в сторону и поэтому оказался несколько в стороне от вора. В коридоре было темно — Вероника из экономии всегда пользовалась самыми маленькими лампочками, какие только имелись в продаже. Видел его грабитель или нет — Патрик не знал. Может, не заметил, а может, увидел и испугался. Факт остаётся фактом — вылетел из дома как пробка и помчался изо всех сил. Патрик ринулся следом.

Нет, он не видел трупа Вероники. Тогда ещё не видел. Минутку, не мешайте, он рассказывает по порядку, не сбивайте. В коридоре он ничего не видел. Видел только в глубине приоткрытую дверь в кабинет, свет оттуда позволил разглядеть то немногое, о чем он уже сказал. Да нет же, больше ничего не видел, поймите, не было времени приглядываться, он сразу бросился в погоню за вором. И себя не помнил от злости.

Ладно, пояснит. Дело в том, что нумизматическая коллекция была завещана дядей ему и, по правде говоря, это была единственная ценная для него вещь из всего дядюшкиного наследия.

И единственная, на которую Вероника не имела никакого права. На коллекцию не распространялось пожизненное право Вероники, как на все остальное дядино имущество.

Не знаю, прочитали ли вы, панове следователи, внимательно завещание Хенрика Фялковского, но по этому завещанию коллекция должна была сразу перейти к нему, Патрику. Дядя опасался, что его сестра вместе с остальным имуществом разбазарит, погубит и эту ценную коллекцию, которую он собирал с такой любовью. Поэтому в завещании он особо оговорил данный пункт.

Да, он заговорил раз с тёткой об этой коллекции, вскоре после смерти дядюшки…

Нет, на похоронах дяди он не был, даже не знал, что тот умер. В это время он находился в Вене и о его смерти узнал лишь по возвращении, недели через две. Тётка отказалась отдать коллекцию, закатила скандал и выгнала его из дому, вот почему он так долго там не показывался. И не стал больше заговаривать о монетах, бог с ними. Он уже понял, что иначе как через суд ничего не получит, а судиться не хотелось. Однако он все время внимательно, разными путями следил за действиями тётки, распродававшей направо и налево имущество брата, и понял, что она не трогала ни книжек, ни марок, ни коллекции старинных монет. Наверное, помнила запрет покойного брата и боялась транжирить дорогие ему вещи.

Откуда он об этом знал? Немного сам прослеживал, а по большей части расспрашивал местных жителей. В том числе и некоего Веслава Копеча, который приобрёл у Вероники много барахла. Среди барахла оказались и старинные каминные щипцы, серебряные, почерневшие от времени и искорёженные. Он сам сообщил Веславу, что тот явился обладателем драгоценного металла, что весьма способствовало установлению между ними добрых отношений.

Нет, Веронику не просветил насчёт серебра.

Появилась мысль сказать тётке об этом, но та захлопнула у него перед носом дверь и не впустила в дом. Ну так пусть ей же будет хуже! Больше он таких попыток не предпринимал.

Нет, и мысли не было украсть свою собственную нумизматическую коллекцию. Прожил без неё столько лет, мог и ещё подождать. Однако это вовсе не означало, что он легко примирился бы с её исчезновением, вовсе нет, он желал её получить и не хотел выпускать из рук. Вот почему не раздумывая бросился следом за вором.

Так же, с разбегу, влетел вслед за вором в пустой полуразвалившийся домишко. Да, это был дом Баранека, или как там его… Незнакомый тип в судорожной спешке вытряхивал монеты с подносиков в большой мешок из фольги, Патрик попытался ему помешать. Каким образом? Да очень просто — дал в зубы, тот так и покатился.

Завязалась драка. Патрик очень хотел узнать, кто же грабитель, хорошенько разглядеть его и, может, какой-либо документ вырвать из кармана.

Грабитель, однако, увернулся и сбежал, воспользовавшись первой же представившейся возможностью.

Патрик не стал его преследовать, надо было заняться коллекцией. Драгоценная старинная мелочь в беспорядке валялась на полу. Часть подносиков удалось собрать столбиком и кое-как связать ремнём, остальное Патрик сгрёб в кучу и ссыпал в подвернувшийся рваный мешок. Потом все это с трудом вынес из дома… Свет? Какой-то был, он не обратил внимания. Вроде бы под самым потолком горела жалкая лампочка.

Во всяком случае, света было достаточно. Нет, он не выключал свет, вышел, оставив в доме все как было.

Куда же он направился? Ясное дело, в дом Фялковских. Он же говорил, что не собирался красть собственную коллекцию, просто хотел вернуть её на место и ткнуть Веронике под нос, дескать, вот как она сторожит доверенное ей добро. Хотел увидеть собственными глазами её реакцию. А ведь он когда ещё хотел её предупредить… А потом элементарно взять в охапку своё добро и демонстративно вынести, оставив эту дуру с разинутым ртом.

В дом Фялковских он вошёл со своей тяжёлой ношей через незапертую заднюю дверь. Однако, сделав по тёмному коридору несколько шагов, увидел Веронику. Она лежала у входа в кабинет с разбитой головой. Да нет, он не потерял сознания от страха, но был потрясён, конечно. Тем не менее, осторожно положив на пол свою ношу, проверил состояние тётки. Хотел убедиться, жива ли та. Да, прикоснулся к ней, даже пульс пощупал, хотя издали было видно, что не стоит и щупать…

Естественно, теперь его спросят, почему он ушёл, вместо того чтобы позвонить в полицию и вызвать скорую помощь. А раз так, то отвечает.

Скорую помощь беспокоить не имело смысла, а что касается полиции… Стоя над трупом тётки, он уже не сомневался, что будет первым подозреваемым, это точно, как в банке. Он — законный наследник, коллекция обильно изукрашена отпечатками его пальцев… Об отношениях племянника и тётки знали все… Алиби у него нет… Он может до посинения рассказывать о том, что увидел в доме Фялковских, полиции на это наплевать. Полиция просто обрадуется, что у неё появился главный подозреваемый, и палец о палец не стукнет, чтобы проверить все досконально. Вот он, виновник, все ясно как на ладони. А что сам явился, так это для смягчения своей вины.

И он понял: если он сам не найдёт убийцу, у которого отобрал своё добро, если сам не притиснет к стенке Габрыся, который, теперь это ясно, действовал с вором заодно, обеспечивая безопасность снаружи, если вообще сам во всем не разберётся — он пропал. Пришьют ему убийство тётки и глазом не моргнут. И если его теперь посадят за решётку (а он сам бы себя посадил, так все сходится против него), то никакая сила его не спасла бы. Значит, являться в полицию было смерти подобно. И коллекция дядина пропадёт, плод всей его жизни, — она и сейчас на свалку мусора похожа, — и сам пострадает.

Дойдя в своих рассуждениях до этого места, он схватил свою коллекцию и сбежал. Это все.

Тут послышался какой-то скрежет, плёнку отключили. В протоколе тоже был пропуск. Наверняка в допросе принимали участие несколько человек и все одновременно стали задавать вопросы. Вопросы были и у меня.

— Что было раньше? — спросила я. — Патрик или показания Ксавуся, исправленные?

— Почти одновременно, — ответил Януш. — Их допрашивали одновременно, у полиции там не одно помещение. Но с Патриком ещё не закончили.

— Догадываюсь. Многого не хватает. В целом неплохо, но напрасно он так долго тянул. Никто ему не поверит, подумают: оставил себе время, чтобы выдумать всю эту историю.

Гражинка была согласна со мной:

— И я первая не поверю. Не могу я жить в неведении. Я бы поверила каждому его слову, потому что все они в его духе, а теперь и не знаю… Если он солгал… лучше уж не верить. А то опять разочаруюсь и разнервничаюсь.

Можно подумать, что сейчас она не нервничает, спокойна как памятник. С трудом удержалась, чтобы не высказать ей это.

— Лично у меня уже сложилось своё мнение, — примиряюще заметил Януш. — Я ведь знаю продолжение и окончание показаний Патрика. И вам советовал бы ознакомиться с ними.

— Ну, хорошо. Давай продолжение Патрика…

В конце концов задали они ему свои вопросы. Подозреваемый охотно сообщил, что сразу же на следующий день поехал в Дрезден вслед за пани Бирчицкой, где и отдал ей фотографии.

Я взглянула на девушку.

— Отдал?

— Ну отдал…

— Господи! Ну и никудышный же из тебя свидетель!

В Дрездене он задержался из-за пани Бирчицкой, они виделись на свадебной церемонии подруги пани Бирчицкой, но на саму свадьбу он не пошёл. Нумизматическую коллекцию он все время возил с собой в багажнике.

В Польшу вернулся почти одновременно с Гражинкой. За это время немного пришёл в себя, призадумался, а тут ещё выяснилось, что пани Бирчицкую подозревают в убийстве Вероники. И тогда он раздумал бежать. Надеялся, полицейские быстренько разберутся и поймут всю нелепость задержания Гражинки. Однако после первого же допроса девушки опять встревожился. Он просит его извинить, но полиция явно пошла по самому лёгкому пути, арестовав первого подвернувшегося подозреваемого. Тогда он решил действовать и для начала исчезнуть с глаз долой. В первую очередь — с глаз полиции.

Выяснилось, что тот тип, которого он застал в доме убитой с украденной коллекцией, оказался просто мистикой, никому не известной персоной, поэтому он и решил сам его искать.

Да, сам лично! Другого выхода он не видел. Да, он признается, что вёл себя не наилучшим образом, кого мог — напугал, кому мог — пригрозил, но такая тактика себя оправдала. Типа он разыскал и дал знать о нем панам следователям… Коллекция? Её он спрятал в безопасном месте, во всяком случае, надеется, что безопасном. И охотно ответит на вопросы, если таковые у полиции остались.

И тут началось! Сколько шагов он прошёл по коридору в доме Фялковских первый раз? Где находился Антоний Габрысь, когда он пришёл туда второй раз? Зачем заходил в кабинет? На чем уехал из Болеславца, если оставил там машину?

Где проживал в Варшаве, поскольку не возвращался к себе домой? И зачем ему требовалось заглянуть к Фялковским, когда он ещё до отъезда ехал к родичам пани Бирчицкой, ведь уже опаздывал к ней? И так далее без конца.

На все вопросы подозреваемый отвечал не задумываясь, легко и не путаясь в показаниях. Не ответил только на один, а именно: где спрятал нумизматическую коллекцию.

— Не сказал также о пряжке от ремня, — дополнила я, с грустью поглядывая на наследство пана Хенрика, аккуратно сложенное под моим письменным столом. — Надеюсь, и не скажет. А знаете, все рассказанное Патриком звучит убедительно. Может, это и не он?..

— Теперь я уже ничему не верю, — уныло твердила Гражинка.

— Сразу хочу вас предупредить, пока не забыл, — обратился к нам Януш, для внушительности подняв вверх указательный палец. — В багажник твоей машины мы заглянули только сегодня вечером, а ещё лучше — завтра утром. Будьте любезны, милостивые пани, запомнить это.

— Тогда давай сразу и решим, сегодня вечером или завтра утром, а то будем давать противоречивые показания, — предложила я. — Завтра… Нет, сегодня, и Гражинка при этом присутствовала. Сегодня она есть, вон сидит, хоть и с отсутствующим видом, а завтра может вообще исчезнуть из поля зрения.

— Значит, решили — сегодня. Но ещё не сейчас, немного позже. Читайте дальше, если не намерены так и оставаться в неведении.

— А у нас есть шансы о чем-то ведать? — оживилась я и схватилась за исправленные письменные показания Ксавуся.

— Расскажите подробнее о том, что вы делали в доме Фялковских, что видели и слышали?

— Сколько можно, проше панов? Я уже все рассказал, и с подробностями. И было так, как я рассказывал. Почему мне не верят?

— Тогда ответьте на вопрос: Вероника съела свой ужин?

— Ужин?.. А в самом деле, должно быть, как раз сидела в кухне и ела, потому что на некоторое время в доме наступила тишина. Но было это очень недолго, так что можно и забыть, подумаешь…

Что делали в ванной?

То, что положено делать, не ванну же он там мыл, а руки после, пардон, туалета. В какой именно момент он посещал туалет? А сразу, как увидел, что железные ящики в угол затолканы, а не стоят как положено, вот нервное расстройство и погнало туда.

Откуда ему было знать, на кой его этот проклятый Патрик тащит в дом Баранека — или как там его? Должно быть, в приступе бешенства, а бешеных он страсть как боится, старается им уступать, не сопротивляться. Поэтому, когда сумасшедший велел ему вынимать подносики и укладывать их, он и не сопротивлялся. Вместе они и вынимали подносики из железных ящиков, вместе укладывали, причём он, Ксавусь, делал это под принуждением…

Чем занимался убийца, когда, по словам подозреваемого, носился по всему дому?

Откуда же ему знать, если он, Ксавусь, затаился в кабинете?

Почему же тогда тот не оставил следов?

Не оставил? Странно. Как это не оставил?

Может, мало бегал, а может, и вовсе не бегал, просто он, Ксавусь, слышал звуки, будто тот по всему дому шастал.

Антония Габрыся он тоже не видел, ему там Антоний ни к чему, и чем тот занимался в указанное время, он не знает. И вообще, они с Габрысем об убийстве не говорили. Избегали этой темы, да и когда было говорить? Так расстроился из-за этой истории, что на следующий день и уехал.

Расстроился, разнервничался, психа ненормального испугался, подчинился ему и покорно складывал подносики с монетами. И все же присутствие зловредного Патрика не помешало подозреваемому в таком нервном состоянии высмотреть и припрятать драгоценный брактеат.

Каким образом? Просто чудо. И когда это было сделано? Ещё в кабинете пана Хенрика или в доме Баранека?

Да он и сам не понимает, как это произошло, не иначе как чудо Господне… И не помнит, где это сделал. Может, в кабинете приметил, а спрятал уже в доме Баранека…

Януш пояснил:

— Начиная с этого места присоединили показания Патрика и стали сопоставлять с тем, что плёл Ксавусь.

Ксавусь, значит, бегал в дом Баранека два раза?

Кто так сказал? Свидетель его видел? Какой такой свидетель, ни души там не было. А, минутку, возможно, Патрик гонял его туда два раза, нумизматическая коллекция на подносиках — это большая тяжесть. К тому же надо осторожно нести, чтобы ни одной монетки не потерять. Он сам нёс, без Патрика? Возможно, этот негодяй кого хочешь заставит, а Ксавусь его панически боялся. Ведь было не совсем темно, а так, средне, и, если бы он попытался сразу сбежать, тот мог бы его догнать и придушить, не станет же он с ним драться… А он и не отказывается, что на лице у него остались следы драки, ведь тот силой его заставлял и таскать тяжести, и перекладывать…

Вероника вернулась раньше, и это она ходила по дому, а не Патрик? Возможно, а ему казалось — Патрик… О господи, да он был в таком состоянии… Может, что и перепутал. Но ведь одно другому не мешает, Патрик пришёл позже, схватил тесак… или топор. Патрик не входил в кухню? А откуда это вам известно, уважаемые?

Ах, опять следы. Вот, гляди ты, каким-то следам верят, а не человеку! Ну так может, Вероника сама услышала, что в доме кто-то есть, схватила тесак, а он у неё вырвал. С какой стороны убийца ударил женщину по голове? Ксавусь не знает, самого удара он не видел, может, сзади… Следы показывают, что спереди? Ну так спереди, может, в дверях кухни. Тогда она не лежала бы в кабинете? Тоже возможно. Да нет, вряд ли он её туда затащил, Ксавусь не слышал, чтобы что-то волокли по полу. Ага, установлено, что удар был нанесён спереди, причём убийца был тогда в кабинете, а она в коридоре? Тоже следы на это указали? А не могли эти ваши следы малость перепутаться? Впрочем, кто их там знает, может, именно в дверях убийца и потерпевшая как раз встретились…

Ясное дело, он этого не видел, сидел, скрючившись, как собака, в углу за столом, и виден ему был только потолок, а все, что пониже, не было видно…

Тут я не выдержала.

— И как они терпели такую ложь? В конце концов, он сидел в кабинете или в тронном зале?

Этот кретин мог бы придумать хотя бы, что он от страха глаза закрыл…

— Ему это пришло в голову через какое-то время, — успокоил меня Януш. — Сейчас он порядком сбит с толку обилием следов, но в целом придерживается версии запуганной и раскаивающейся жертвы. Но окончательно почву из-под ног у него выбил Антось.

Да, пора бы послушать и Антония Габрыся.

Антось сломался. Соучастие в убийстве ему чрезвычайно не понравилось, из двух зол он выбрал кражу и решил придерживаться этой версии, рассчитывая при этом на смягчение кары за правдивые показания. К тому же лишь теперь как следует узнав Ксавуся, имел все основания опасаться его мести.

Ну ладно, расскажет все как на духу. Поставили его, значит, на шухере. Он добровольно признается, что видел возвращающуюся Веронику и малость испугался, знал ведь, что Ксавусь уже в доме. Он понятия не имел, что из этого выйдет, он ни о чем не думал, он так растерялся, что не знал, что делать, а потом, потеряв терпение, осторожненько прокрался в дом.

С задней дверью проблем не было. Входя, Вероника её не захлопнула, не заперла на ключ, ведь у неё обе руки были заняты, он сам видел.

Наверное, она поставила то, что несла, отперла дверь, а потом, взяв свои кастрюли, просто притворила дверь за собой, чтобы запереть позже.

В дом он вошёл бесшумно… Почему не через переднюю дверь, которую Ксавусь специально для него оставил незапертой? Правильно, тот отпер для него дверь и даже приоткрыл, чтобы Антось видел: можно войти — все сделал так, как договорились, но Антосю казалось, что какие-то люди проходят мимо дома, он уж предпочёл войти незаметно, через заднюю дверь. Из осторожности.

Ну ладно, вошёл. Из глубины дома доносились какие-то слабые звуки. Он немного подождал в тёмном уголке и уже совсем собирался выйти… А что ему было делать? Не мог копаться в спальне, когда хозяйка оказалась в доме. И тут началось. В коридоре показалась Вероника, куда-то она спешила, он не знает, темно было там, в коридоре, но тут она включила маленькую паршивую лампочку, и тогда он увидел, правда, не очень ясно, но все же увидел, что она вышла из кухни и открыла дверь в кабинет. Через открытую дверь свет из кабинета лучше осветил коридор, женщина вскрикнула: «А это что за…», началась какая-то возня, недолгая, и что-то повалилось на пол. Ну хорошо, не что-то, а кто-то, и ему показалось — Вероника, но он не уверен.

Да и какая может быть уверенность, если он был далеко, в полутёмном коридоре. Только потом он проверил — точно, Вероника. И тогда в первом приступе страха он сбежал — на всякий случай.

Выскочив, опять обежал вокруг дома и тут наткнулся на эту идиотку, свою сестру. Отругал стерву и домой прогнал, очень уж она там была некстати, ну уж действительно, как дыра в мосту. И не выдержал, опять вошёл в дом…

И сестра в самом деле послушно отправилась домой?

А что, разве нет? Он думал — пошла, он её порядком отругал, а там, холера её знает, могла и возле дома околачиваться. Пусть сама скажет, сейчас не время выдумывать глупости и повода нет врать, ведь он сам добровольно во всем признается и очень просит, чтобы это где-нибудь записали…

Нет, не сразу полез в дом, а ещё малость перед ним постоял и увидел, как Куба выскочил и что-то тащит в дом Баранека. Вот тогда он воспользовался случаем — путь свободен — и поспешил в дом. Да так просто, из любопытства. Хотел все же узнать, что там произошло. И тогда увидел Веронику, совсем неживую… А раз уж в этом признался, то и откровенно сообщает панам следователям, что немного там, в доме, пошарил…

Да и то, получилось это не по его воле. Он ещё не знал, на что решиться, как вдруг услышал шаги — кто-то шёл. А ближе всего к нему оказалась дверь в спальню. Он и нырнул туда. И украдкой из-за двери наблюдал. Это возвращался Куба. Антось его узнал, нет, ошибиться не мог.

И остался сидеть в спальне, затаившись.

Как чего ждал! Ждал, когда Куба уйдёт! Не останется же он в доме с трупом. И, увидев Антося, будет недоволен — свидетель появился, а от Кубы, знаете, всего можно ожидать. Свидетеля ему пристукнуть — раз плюнуть. И оказывается, правильно сделал, что не вышел из спальни, потому что тут ещё кто-то вошёл в дом и остановился в дверях.

Теперь он знает — кто, и догадывается… Не надо догадываться? Ну ладно, что было дальше…

А дальше тот, кто вошёл, постоял у входной двери, а кто — из спальни не видать, оттуда виден лишь кусок коридора, а не весь коридор… Ну да, если дверь настежь отворить… Но он не открывал дверь целиком, в щёлку подглядывал. Нет, не выходил, вообще не пошевелился, так в спальне и сидел. Дождался, когда оба вышли, Куба и тот, второй. Тогда он почувствовал себя свободней и, что тут скрывать, раз уж оказался в спальне, там малость и пошуровал…

Не донёс, потому что боялся. Он уже это говорил, и не врал, святая правда. Шантаж? Какой шантаж? Шутить изволите, панове следователи, не до того было, чтобы шантажировать. Не тот случай. Уж он-то прекрасно знает, чем бы такой шантажист закончил. Вот если бы Куба был американским миллионером, тогда — другое дело.

А так игра не стоит свеч. Лучше затаиться и тихо сидеть. Что он и сделал.

— Они там готовят следственный эксперимент, — после долгого молчания как-то равнодушно сказал Януш.

Ко мне вернулся голос:

— Не могу больше… Значит, в Болеславце? Немедленно еду туда. Как думаешь, ему позволят сразу продать мне болгарский блочек?

Нет, Ксавусь так сразу не сдался. Он не упустил ни одной возможности защищаться. Отбивался как мог. В ход пошло все: психический шок, действие в состоянии аффекта. Несчастного пана Петшака, человека мягкого и деликатного, представил как настоящее чудовище. Это чудовище душило бедного Кубу, жить ему не давало, сна и покоя лишило и наконец вогнало в шизофрению. В результате бедный Ксавусь уже и сам не ведал, что творил.

Яростней всего Куба боролся за эпизод с пребыванием в ванной. И правильно, ведь там он устранял следы содеянного. Похоже, на него изрядно брызнуло из несчастной Вероники, надо было все смыть. Рубашку отстирал уже дома собственноручно, пиджак специально залил красным вином и отдал в химчистку и теперь очень удивлялся, откуда могли взяться следы и каким чудом Панове следователи их углядели…

Должно быть, под микроскопом.

И в результате ему удалось добиться лишь одного: убийство произошло случайно, как это правильно называется… да, непредумышленное убийство, ведь это Вероника схватила тесак — топор? — без разницы — и, вооружившись таким образом, кинулась на него. Ксавусь вырвал оружие из рук женщины в целях самозащиты и размахивал им лишь для того, чтобы подальше отогнать от себя эту мегеру. Он вовсе не собирался её убивать, что он, дурак, что ли? И смысла никакого не было… Как-то так само получилось…

— Хороший адвокат найдёт сто свидетелей, и те обрисуют во всей полноте чёрный характер Вероники, — задумчиво произнесла Гражинка. — Опять же, соберёт кучу смягчающих вину обстоятельств. И пусть смягчает, я этому Ксавусю плохого не желаю.

Мы с Анитой переглянулись.

Мы сидели втроём в жутко модном ресторане на Бельведерской, ели греночки с мозгами, запивая их красным вином. Насчёт возвращения не беспокоились, мой племянник, профессиональный водитель, пообещал развезти нас по домам, а ресторан выбрала Анита в надежде, что в таком дорогом и изысканном месте никакие сотрудники не станут ей досаждать.

А как не обмыть окончание столь страшного дела?

Анита вежливо поддержала девушку в её отношении к убийце:

— Лично мне он не нравится, но на твоём месте я бы тоже отнеслась к нему снисходительно. Куба Зубило и сам по себе производит положительное впечатление на женский пол, а тут он ещё… как бы поделикатнее выразиться… снял с тебя тяжесть…

— Если уж мы заговорили о тяжестях, — вмешалась я, — то их было несколько. Хотя в некоторых случаях он действовал напрасно, Патрик наверняка отдал бы брактеат Петшаку добровольно. Разве что не сразу, сначала ему предстояло выдрать у Вероники доставшиеся ему по наследству коллекции. Скажем так: Ксавусь ускорил развитие событий.

Всех заинтересованных я, само собой, уже известила о страшной истории. Анита и Тот Пан выслушали и поужасались, пан Петшак испытал некоторые угрызения совести, с пани Натальей я не захотела встречаться лично, ограничившись общением с её соседкой, тем самым отблагодарив её за некогда полученную информацию.

Гражинка опять превращалась в нормального человека, какой была совсем недавно, можно сказать, это происходило вот сейчас, за греночками с красным вином.

— Глупо я вела себя, — призналась девушка, и в её голосе странным образом сочетались угрызения совести, сожаление и какое-то бунтарство. — Не надо было… Но ведь человек боится погрязнуть в надеждах, а все указывало на него, а тут ещё Северина… Вот уж кто беспрестанно давил на меня, просто сил не было… Обвиняла меня в сексуальной распущенности и бог знает ещё в чем. Не такое уж я животное, что руководствуюсь одними звериными инстинктами?

И она так умоляюще взглянула на нас, что мы с Анитой в один голос подтвердили: нет, не такое.

— А он почему ничего мне не сказал? — продолжала приободрившаяся Гражинка. — Почему все время молчал?

— Да потому, что он боится тебя! — безжалостно припечатала я. — Из боязни оказаться мягкой и покорной ты перебарщиваешь и даёшь крен в противоположную сторону. Вот, к примеру, как в случае с пряжкой от ремня. Ты сказала ему хоть слово? Задала хотя бы один вопросик, пусть самый маленький? И я готова поклясться… не знаю на чем… пусть у меня голова отвалится и покатится по полу…

— Езус-Мария! — ужаснулась Анита. — Представляешь, какие это неприятности для ресторана?

—..что он все время чувствовал твоё молчаливое осуждение. Тут нормальный человек заткнётся и промолчит, а что уж говорить о влюблённом…

— А он и в самом деле влюблён в меня?

— Нет, не влюблён. Все эти номера он откалывал просто из любви к искусству или от нечего делать.

Лицо Гражинки впервые после долгого перерыва порозовело.

— Ладно, так уж и быть, признаюсь вам. Я ведь очень мягкий человек и так боюсь оказаться под чьим-то давлением… Почти десять лет ушло у меня на то, чтобы стать самостоятельной, никому не поддаваться… И что же, теперь опять поддаться?

Я сердито произнесла с набитым ртом:

— Давно могла бы поверить в себя и дать себе передых. Позволить малость довериться любимому человеку. И вот что мне приходит в голову… Глядите-ка, какая мудрая мысль, не иначе, воздействие мозгов на греночках… Не испытывает ли, случайно, тех же опасений и твой Патрик? Кажется, и детство, и юность у него были нелёгкими, это читалось меж строк и в показаниях свидетелей, и стало ясно из моих бесед с некоторыми бабами… А в родне у него были люди с тяжёлыми характерами, не говоря уже о несчастной Веронике…

Анита согласно кивала головой.

— Насколько я понимаю, родителей он лишился в детстве? Мать умерла, потому что Фялковские отказались одолжить денег на операцию, а воспитывала его бабка, родная сестра Вероники. Наверное, очень на неё похожая…

— Все говорит об этом. И очень долго жила…

— Погоди, вот ещё я хотела спросить: не все поняла, а люблю, чтоб не оставалось никаких неясностей. Все у Баранека… или как его… побывали, с Кубой и Патриком все ясно, а как же двое остальных? Я малость запуталась в их посещениях дома Баранека.

— О, с этим все понятно. Антось упорно искал золото Фялковских, а нашёл его Веся — собиратель лома и почти силой приобщил кореша к делу с его ящиками. Ксавуся у Баранека они уже не застали, но это не очень их огорчило.

— А почему Веся забрал свои железяки не сразу, а с таким опозданием?

— Боялся. Хотел переждать. Ведь у нас народ не верит полиции, не верит, что справедливость восторжествует. Наоборот, обычно виновные остаются на свободе, а сажают невиновных. Вот люди и привыкли бояться полиции. Да и Веся пошёл сознаваться лишь потому, что мамуля погнала. А я до сих пор удивляюсь, что они все же исследовали микроследы…

Греночки закончились, тост мы подняли, нам подали кофе.

В этот момент в ресторан вошёл Патрик. По нему сразу было видно, что все человечество для него состоит из одной Гражинки. Если бы на наших с Анитой головах вдруг оказались индийские украшения из перьев или вместо носов — слоновьи хоботы, он бы этого наверняка не заметил. Мы опять переглянулись. Черт с ним, с кофе. Поднялись и, не прощаясь, покинули зал ресторана. Гражинка и Патрик были заняты только собой, глядели друг на друга и ничего не замечали вокруг.

Анита с тревогой спросила:

— Как думаешь, денег у них хватит расплатиться? Мне как-то неудобно, ведь пригласила вас я, а это жутко дорогая забегаловка.

Я успокоила подругу:

— Они оба не из бедных, а у Гражинки при себе кредитная карточка. И вообще, две бутылки даже «Шато неф» ещё не банкротство.

— А на чем мы поедем?

— Подождём минутку. Позвоню племяннику, он сейчас приедет.

— Ну хорошо, звони.

Я позвонила. Анита вздохнула.

— Может, наконец-то поженятся. Нет худа без добра, и преступление может пригодиться. Хотя, говоря между нами, не думаю, что им предстоит лёгкая жизнь.

— А у кого из нас жизнь лёгкая? Из двух зол уж лучше трудная жизнь на свободе, чем за решёткой. А я уверена, сиди он в тюрьме, она бы все равно вышла за него.

— Я тоже…

— Вот и не знаю, упрекать себя или нет?

— Какие упрёки? — удивилась Анита, помолчав. — Спятила? Если бы не ты…

— Если бы не я, ни Гражинки, ни Патрика не было бы в Болеславце. Они туда поехали друг за другом из-за моего болгарского блока.

— Ну ты даёшь! Кубусь стибрил брактеат независимо от твоего блочка. Наоборот, ну подумай! Было бы то же самое, только без тебя. Пришили бы дело Патрику, наследнику. Откуда нам знать, где бы он оказался в роковой момент?

Думаю, как раз в Болеславце, ведь Гражинка ехала в Дрезден. Опомнись, ведь это только из-за тебя глины так напряглись, ты, можно сказать, придала им импульс, иначе никто и не подумал бы о микроследах. Пошли бы они по линии наименьшего сопротивления, и делу конец. А ты подпортила им настроение, вывела из себя, наговорила с три короба и всю дорогу о следах…

— Тебя послушать — это я раскрыла преступление.

— Не совсем так, не обольщайся. Ты только подтолкнула их, а действовали они самостоятельно и грамотно. Сама ведь читала протоколы допросов, знаешь, какую работу провернули.

Мы ещё помолчали, расхаживая в ожидании машины.

— Вот и хорошо, что меня не удержало проклятое письмо, и я все же встряла, как это всегда делала, — заговорила я. — А промолчи, прояви вежливость, ещё неизвестно, чем бы дело кончилось. Хотя… с другой стороны, письмо меня подстегнуло…

— Что? Ты о каком письме?

— Да о том письме, которое Гражинка написала обо мне. Очень поучительное оказалось чтение.

Анита вдруг остановилась, заставив это сделать и меня.

— О господи, разве я тебе ещё не сказала?

Хотя… на фоне таких событий… Холера! Да ведь письмо было совсем не о тебе!

Я чуть не упала.

— Что?!

— То, что слышишь. Не о тебе.

— Так о ком же?

— О Северине. О Гражинкиной тётке. Ты не знаешь этой бабы. Она очаровательна и совершенно невыносима. Воспитала Гражинку по своему образу и подобию, неосознанно вырастив из неё рабыню, мягкую и покорную. Этим и объясняются последующие попытки девушки выработать характер и стать самостоятельной.

И все напрасно. До сих пор бедняжка ишачит на тётку, ведёт всю её бухгалтерию, ведает администрацией и менеджментом, на ней вся фирма.

А сама баба — как бритва, как искра, эрудированная, остроумная, очаровательная, когда ей это нужно. И совершенно невыносимая тиранка. Гражинка же не может освободиться от долга благодарности: без тётки она бы погибла, тётка — единственная родственница, причём дальняя и вовсе не была обязана заниматься сироткой. Вот так, моя дорогая. И все у них по-прежнему, как всегда, командует девушкой и давит на неё. А ты… ты по сравнению с ней… просто ангел!

Мне пришлось несколько раз глубоко вздохнуть, приходя в себя после пережитого потрясения.

— А я-то мучилась! Значит, со мной все в порядке, раз я ангел? И нет необходимости работать над собой, стараться исправить деспотический характер и прочее…

Критически оглядев меня, Анита со всей серьёзностью ответила:

— Если уж у тебя появились такие намерения, я бы не стала тебя отговаривать. Поработай, постарайся… Если честно, ты малость смахиваешь на Северину… А если я тебя правильно поняла, ещё немного — и ты бы стала вкалывать за это лилейное создание, такое тактичное и беспомощное. Так что тебе остаётся благодарить Бога, что тут в вашу жизнь вмешался этот болгарский блочек. Он уже у тебя?

Только успокоившись и даже расслабившись, я опять разъярилась:

— Как же! Держи карман шире! Знаешь, сколько времени занимает оформление наследства? Или как это… вступление в права наследства, что ли? А украсть его уже никак нельзя, хотя…

Хорошо, что в этот момент подъехал племянник на машине.

Примечания

1

Брактеат (лат. bractea — медь) — старинная серебряная монета. Её чеканили на тонком серебряном кружке лишь с одной стороны, так что рисунок получался на аверсе (лицевой стороне) выпуклый, а на реверсе (обратной стороне) вогнутый. Наибольшее распространение монета получила в XII веке в странах Центральной Европы Германии, Чехии, Венгрии и др. (Примеч. переводчика)

2

Блочек (блок) — так называют несколько не отделённых друг от друга марок. Блоками называются также специальные листки из одной или нескольких марок с полями и надписями. (Примеч. переводчика)

3

Лаба — немецкая Эльба. (Примеч. переводчика)

4

Пропуск в тексте (nickot).

5

Демолюды — соцстраны (разг.). (Примеч. переводчика)

Content

Иоанна Хмелевская
Убойная марка

* * *

Примечания