Патриция Хайсмит

НИСХОЖДЕНИЕ

Розалинде Констебл, в качестве скромного сувенира в честь нашей долгой дружбы

Глава 1

— Вы уверены, что для меня нет письма? — спросил Ингхэм. — Говард Ингхэм. И-н-г-х-э-м, — повторил он по буквам, слегка неуверенно по-французски, хотя до этого говорил по-английски.

Пухлый клерк арабского происхождения в ярко-красной униформе просмотрел письма в ящичке, помеченном «И-Г», и покачал головой:

— Нет, месье.

— Мерси, — вежливо улыбнувшись, поблагодарил Ингхэм. Он спрашивал уже во второй раз, но это был другой клерк. Десять минут назад, сразу же по прибытии в отель «Тунис-палас», Говард справлялся насчет письма. Он ждал вестей от Джона Кастлвуда. Или от Ины. Прошло уже пять дней, как он прибыл самолетом из Нью-Йорка, с посадкой в Париже, чтобы встретиться там со своим агентом и в очередной раз полюбоваться городом.

Закурив сигарету, Ингхэм осмотрел холл, застланный восточными коврами и проветриваемый кондиционерами. Среди клиентов, в основном французов и американцев, было несколько довольно смуглых арабов, одетых на западный манер в деловые костюмы. Отель «Тунис-палас» как один из лучших порекомендовал ему Джон.

Через стеклянную дверь он вышел наружу, на тротуар. Было начало июня, около шести вечера, и воздух был теплым, а косые лучи солнца по-прежнему яркими. Джон посоветовал Говарду «Кафе де Пари», где можно перекусить перед ленчем или пропустить пару стаканчиков до обеда, и он сразу же увидел его на втором углу через улицу, на бульваре Бургиба[1]. Дойдя до бульвара, Ингхэм купил парижскую «Геральд трибюн». Довольно широкую авеню по обеим сторонам окаймляли деревья, посредине шла асфальтированная пешеходная дорожка. Вдоль нее располагались газетные и табачные киоски, а также мальчишки, чистильщики обуви. Ингхэму все это напоминало что-то среднее между улицей Мехико и парижской улицей; французы постарались оставить свой след, как в Мехико, так и в Тунисе. Он ничего не понимал из обрывистых выкриков вокруг, а разговорник, озаглавленный «Упрощенный арабский», остался в его чемодане в номере. Очевидно, арабский придется учить, поскольку он не имел ничего общего с теми языками, которые он знал.

Ингхэм пересек улицу, направляясь к «Кафе де Пари». Все столики на тротуаре оказались занятыми. Сидевшие за ними уставились на Ингхэма — возможно, потому, что он выглядел новичком. По большей части это были американцы или англичане, вероятно проживавшие здесь некоторое время и имевшие теперь изрядно скучающий вид. Ингхэму не оставалось ничего другого, как пристроиться за стойкой бара. Он заказал перно и развернул газету. Кафе было довольно шумным. Заметив освободившееся место, он занял его.

Люди бесцельно слонялись по тротуару, разглядывая такие же, как и у них, ничего не выражавшие лица посетителей кафе. С особым вниманием Ингхэм приглядывался к молодым людям; в его сценарии требовалось описать двоих молодых влюбленных или, вернее, даже троих, поскольку нужен был еще и третий, которому девушка отказывает. Ингхэм не видел ни одной пары, состоящей из юноши и девушки и гуляющих вместе, а лишь молодых людей поодиночке или по двое, державшихся за руки и открыто любезничавших друг с другом. Джон предупреждал его о близости между здешними юношами. Гомосексуальные отношения не считались здесь чем-то постыдным, но это не имело никакого отношения к его сценарию. Юные представительницы противоположного пола чаще всего имели при себе сопровождающих или кого-нибудь вроде дуэньи. Тут многому предстояло научиться, и задача Ингхэма на следующей неделе — или пока не приедет Джон — заключалась в том, чтобы держать глаза широко открытыми и впитывать в себя окружающую атмосферу. Джон был знаком с несколькими местными семействами, и теперь у Ингхэма была возможность познакомиться с домашним укладом тунисского среднего класса. В сценарии по замыслу полагалось иметь минимум написанных диалогов, однако кое-что все же необходимо было написать. У Ингхэма имелся опыт по части создания нескольких телевизионных сценариев, хотя он считал себя писателем. И тем не менее он испытывал некоторое беспокойство по поводу этой работы. Но Джон был заранее уверен в успехе, к тому же договор между ними носил неформальный характер. Ингхэм ничего не подписывал. Кастлвуд выплатил ему тысячу долларов в качестве аванса, и Ингхэм добросовестно тратил эти деньги исключительно в интересах дела. Большая часть из них предназначалась на оплату машины, которую он намеревался арендовать здесь на месяц. «Нужно будет раздобыть машину уже завтра утром, — подумал он, — чтобы можно было начать приглядываться вокруг».

— Merci, non[2], — ответил он продавцу, приблизившемуся к нему с тугим цветком на длинном стебле. В воздухе разлился необычайно сладкий запах. Торговец с целой охапкой цветов стал протискиваться между столиками, выкрикивая: «Жасмин?» На нем была красная феска и мятый, бледно-лилового цвета балахон, настолько тонкий, что сквозь ткань просвечивали трусы.

За одним из столиков какой-то толстый мужчина крутил свой жасмин, держа цветок у самого носа. Казалось, он впал в транс, глаза его мечтательно полузакрылись. Интересно, он ждет девушку или просто мечтает о ней? Через десять минут Ингхэм решил, что никого тот не ждет. Толстяк покончил со своим напитком, похожим на бесцветную шипучку. На нем был легкий деловой костюм серого цвета, и Ингхэм решил, что этот тип принадлежит к среднему классу, может, чуть выше. Вероятно, зарабатывает тридцать или немногим больше динаров в неделю — где-то около шестидесяти трех долларов или немногим больше. За месяц до поездки Ингхэм поднатаскался в таких вещах. Президент Бургиба пытался потихоньку высвободить свой народ из реакционных пут их религии. Он официально отменил полигамию и не одобрял ношение паранджи женщинами. И теперь Тунис шел впереди всех развивающихся стран Африки. Тунисцы даже попытались вынудить всех французских бизнесменов покинуть страну, хотя по-прежнему остро нуждались в поддержке национальной валюты со стороны Франции.

Ингхэму было тридцать четыре. Он был ростом чуть выше шести футов, у него были светло-каштановые волосы, голубые глаза и медленные движения, и, несмотря на пренебрежение занятиями спортом, он обладал прекрасными физическими данными: широкими плечами, длинными ногами и сильными руками. Родился он во Флориде, но считал себя ньюйоркцем, так как проживал в этом городе с восьмилетнего возраста. После колледжа — Пенсильванского университета — он некоторое время работал в газете в Филадельфии, занимаясь — без особого успеха — литературным творчеством до выхода его первой книги «Сила негативного мышления». Это была довольно дерзкая, предназначенная для юношеского возраста мистификация позитивного мышления, в которой парочка негативно мыслящих героев успешно выпутывалась из всех жизненных перипетий, покрывшись славой, деньгами и успехом. Воодушевленный успехом, Ингхэм бросил журналистику и протянул пару трудных лет свободным писателем. Его вторая книга, «Свинья-копилка», имела куда более прохладный прием, чем первая. Затем он женился на богатой девушке, Шарлотте Флит, в которую влюбился без памяти, но не воспользовался ее деньгами; на самом деле именно богатство Шарлотты обернулось для него препятствием. Через два года они расстались. Время от времени Ингхэм продавал сценарий на телевидение или публиковал несколько коротких рассказов, продолжая жить в весьма скромных апартаментах в Манхэттене. В этом году, в феврале, он совершил прорыв, добившись наконец успеха. Его книга, «Игра в «Если», была куплена для экранизации за пятьдесят тысяч долларов. Ингхэм подозревал, что купили ее в первую очередь из-за страстной любовной истории, а не из-за тонкого интеллектуального содержания или попытки возбудить в читателе жажду мышления. Однако это не имело значения: она была куплена, и впервые Ингхэм смог наслаждаться чувством финансовой независимости. Он отклонил предложение написать сценарий по «Игре в «Если», поскольку считал, что создание сценариев для кино и даже для телевидения не его стихия. К тому же он не мог себе представить «Игру в «Если» воплощенной в фильме.

Идея Джона Кастлвуда снять «Трио» выглядела куда более простой и понятной. Молодой человек, которому отказала его возлюбленная, женится на другой девушке, однако задумывает отомстить своему удачливому сопернику самым что ни на есть чудовищным образом, вначале соблазнив его жену и погубив бизнес мужа, затем наслаждаясь зрелищем убийства несчастного. Ингхэм считал, что подобная история вряд ли могла бы иметь место в Америке, но вполне годилась для Туниса. Джон Кастлвуд горел энтузиазмом, к тому же он хорошо знал Тунис, а также Ингхэма, которому предложил написать сценарий к фильму. Продюсером фильма был Майлс Галласт. Ингхэм успокаивал себя мыслью, что, если у него ничего не получится, он просто вернет Джону тысячу долларов, и тот подыщет кого-нибудь другого. Джон уже снял два хороших малобюджетных фильма, первый из которых, «Обида», имел громкий успех. Действие этого фильма происходило в Мексике. Второй рассказывал о техасских нефтяниках, но Ингхэм не помнил его названия.

Джону было двадцать шесть, и он был полон энергии и той уверенности, которая происходит от недостаточного знания жизни, думал Ингхэм, подозревая, что Джона ждет куда более славное будущее, чем его собственное. Ингхэм находился сейчас в том самом возрасте, когда становятся хорошо известны пределы собственных возможностей. Джон Кастлвуд относился к тому счастливому типу людей, которые никогда не задумываются над подобными вопросами.

Ингхэм оплатил счет и вернулся в отель за пиджаком. Он почувствовал, что проголодался. Взглянув снова на два письма в ящичке «И-Г» и на пустую ячейку под его ключом, он попросил:

— Vingt-six, s'il vous plaît[3], — и взял ключ.

И, снова следуя совету Джона, Ингхэм отправился в ресторан «Паради» на улице, находившейся между его отелем и «Кафе де Пари». Потом побродил по городу, выпив несколько чашек кофе эспрессо за стойкой кафе, где не было туристов. Хозяевами везде оказались мужчины. Бармен понимал его французский, но он ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь вокруг разговаривал на этом языке.

Он вернулся в отель, намереваясь написать письмо Ине, но почувствовал, что слишком устал и к тому же полностью лишен вдохновения. Поэтому, улегшись в постель, он принялся за роман Уильяма Голдинга, который привез с собой из Америки. Перед тем как уснуть, он немного помечтал о девушке, слегка флиртовавшей с ним в «Кафе де Пари». Блондинка, довольно пухленькая, но чертовски привлекательная. Ингхэм принял ее за немку (мужчина с ней, кажется, был важной персоной) и приятно удивился, когда услышал, как она, покидая кафе, заговорила со своим спутником по-французски. Ерунда, отмахпулся Ингхэм. Лучше думать об Ине. Наверняка она думает сейчас о нем. В любом случае Тунис должен заставить его перестать тосковать о Лотте. Слава богу, он почти успокоился. Ведь прошло уже полтора года, как они развелись, однако иногда Ингхэму казалось, что все случилось совсем недавно.

Глава 2

На следующее утро Ингхэм обнаружил, что писем для него по-прежнему нет, и его вдруг осенило, что Джон и Ина могли написать на адрес отеля «Дю Гольф» в Хаммамете, в котором ему рекомендовал остановиться Джон. Ингхэм еще не заказывал в нем номер, намереваясь сделать это пятого или шестого июня. «Поотирайся в Тунисе несколько дней. Наши главные герои должны жить в столице… Не думаю, что тебе захочется там работать. Слишком жарко, и негде купаться, разве что в Сиди-Бу-Зид. Мы будем работать в Хаммамете. Там потрясающий пляж для вечернего купания и нет городского шума», — говорил ему Джон.

После целого дня пеших прогулок и поездок по городу, в котором с двенадцати до четырех все заведения, кроме ресторанов, закрывались на длительный перерыв, Ингхэм был готов уже следующим утром отправиться в Хаммамет. Однако, подумав, что потом будет упрекать себя за недостаточно подробное знакомство с Тунисом, решил остаться здесь еще на пару дней. В один из них он отправился в Сиди-Бу-Зид, расположенный в шестнадцати километрах, где поплавал и пообедал в довольно роскошном отеле, поскольку отдельных ресторанов там не оказалось. Это был очень чистый городок, состоявший из беленных известью домов с голубыми дверьми и ставнями.

Когда Ингхэм за день до отъезда позвонил в «Дю Гольф», свободных номеров там не оказалось, но управляющий порекомендовал ему другой отель в Хаммамете. Ингхэм приехал туда, но, обнаружив, что его атмосфера здорово напоминает голливудскую, остановил свой выбор на отеле под названием «Ла Рен де Хаммамет». Все здешние отели располагались от воды ярдов на пятьдесят или немногим больше и имели собственные пляжи на хаммаметском заливе. «Ла Рен» состоял из большого основного здания, лаймовых садов, из лип и лимонных деревьев и бугенвиллей, а также пятнадцати или двадцати бунгало различных размеров, которые давали туристам возможность уединиться под сенью цитрусовых. В бунгало имелась кухня, но Ингхэм, не пожелавший обременять себя хозяйственными заботами, выбрал комнату в главном корпусе отеля, с видом на море и сразу же отправился купаться.

В это время дня на пляже было совсем мало отдыхающих, хотя солнце стояло высоко над горизонтом. Ингхэм заметил несколько свободных пляжных шезлонгов. Он не знал, входит ли их использование в стоимость проживания, но, решив, что шезлонги принадлежат отелю, занял один из них. Надев солнечные очки — еще одно напоминание о Джоне Кастлвуде, который презентовал их, — он вытащил газету из кармана халата. Через пятнадцать минут Ингхэм если не заснул, то начал дремать. «Господи, — подумал он, — господи, как тут тихо, тепло и прекрасно…»

— Здравствуйте! Добрый вечер! Вы американец?

Громкий голос прозвучал словно выстрел, и Ингхэм резко выпрямился в шезлонге:

— Да.

— Простите, что помешал вашему чтению. Я тоже американец. Из Коннектикута. — Загорелому, начинающему седеть коротышке с залысинами и слегка наметившимся брюшком на вид можно было дать лет пятьдесят.

— Я из Нью-Йорка. Надеюсь, я не занял ваш шезлонг?

— Ха-ха-ха. Нет. Но через полчаса эти ребята уже унесут их. Они убирают шезлонги с пляжа, иначе утром тут ни одного не останется!

«Наверное, одинокий, — подумал Ингхэм. — Или женат на не менее болтливой особе? В этом случае тоже можно чувствовать себя весьма одиноким». Остановившись в нескольких шагах от Ингхэма, мужчина смотрел на море.

— Меня зовут Адамс. Фрэнсис Дж. Адамс. — Он произнес это так, будто гордился своим именем.

— Говард Ингхэм.

— Что вы думаете о Тунисе? — спросил Адамс, растягивая свои загорелые пухлые щечки в дружелюбной улыбке.

— Здесь очень красиво. По крайней мере, в Хаммамете.

— Я тоже так считаю. Лучше всего прокатиться по здешним местам на машине. Сус и Джебра не менее замечательны. У вас есть машина?

— Да.

— Отлично. — Он повернулся спиной, собираясь уходить. — Заходите ко мне как-нибудь. Мое бунгало прямо на вершине склона. Номер 10. Любой слуга подскажет вам, которое из них мое. Спросите Адамса. Заходите как-нибудь вечерком пропустить по стаканчику. Прихватите и вашу жену, если она у вас имеется.

— Большое спасибо, — поблагодарил его Ингхэм. — Нет, я один.

Адамс кивнул и помахал рукой:

— Тогда пока, увидимся снова.

Ингхэм посидел еще минут пять, потом поднялся с шезлонга. Приняв душ у себя в номере, он спустился в бар. Просторный бар был застлан красным персидским ковром. Мужчина и женщина среднего возраста разговаривали между собой по-французски. Трое других посетителей за соседним столиком оказались англичанами. Всего здесь было не более десяти человек, некоторые из них смотрели стоявший в углу телевизор.

Какой-то мужчина отошел от телевизора и, приблизившись к столику с англичанами, без всякого выражения произнес:

— Израильтяне взорвали с дюжину аэропортов.

— Где?

— В Египте. Или в Иордании. Арабы оказались слабым противником.

— Эти новости передавались французами? — спросил один из англичан.

Ингхэм встал у стойки. Война явно продолжалась. Тунис находился довольно далеко от места боевых действий, и Ингхэм надеялся, что война не помешает осуществлению их замыслов. Но Тунис был арабской страной, и если арабы проиграют, а они непременно проиграют, то антизападных настроений не избежать. Завтра надо будет купить парижскую газету.

В следующие два дня Ингхэм избегал появления на пляже и совершил несколько поездок по окрестностям. Израильтяне продолжали задирать арабов: в понедельник, день начала военных действий, они уничтожили двадцать пять военно-воздушных баз. Парижские газеты писали о нескольких машинах с западными номерами, перевернутых на улицах Туниса, а также о выбитых стеклах здания библиотеки Американской информационной службы на бульваре Бургиба. Ингхэм не поехал в Тунис. Он побывал в Набоуле, расположенном на северо-западе от Хаммамета, на острове Бир-Бу-Рекба и еще в нескольких маленьких городках, пыльных и бедных, названий которых он не смог удержать в памяти. Как-то утром он отправился на рынок, где прошелся между верблюдами, рядами с глиняной посудой, различными безделушками, одеждой из хлопка и плетеными соломенными ковриками, разостланными на кусках грубого полотна прямо на земле. Ингхэма то и дело толкали, чего он терпеть не мог. Арабы не имеют ничего против телесного контакта, даже наоборот, нуждаются в нем, где-то читал он. Это особенно бросается в глаза на базарах. Ювелирные украшения на рынке оказались сплошной дешевкой, однако они натолкнули Ингхэма на мысль зайти в приличный магазин и купить Ине серебряную заколку для волос — плоский треугольник с застежкой в виде окружности. Такая годилась на любой размер. Поскольку коробочка выглядела слишком маленькой для посылки, Ингхэм прикупил к ней еще и вышитую жилетку красного цвета — мужскую по форме, но очень нарядную; в Америке такая будет смотреться очень оригинально. Он отослал посылку в тот же день, убив кучу времени, дожидаясь четырех часов, когда открывалась почта в Хаммамете. Если верить вывеске на дверях, то после перерыва она работала всего один час.

На четвертый день он написал Джону Кастлвуду. Джон жил на Западной Пятьдесят третьей улице в Манхэттене.

«8 июня 19…

Дорогой Джон!

Хаммамет, как ты и обещал, просто чудесен. Потрясающие пляжи. Ты по-прежнему собираешься приехать тринадцатого? Я уже готов начать здесь работать, завязывая беседу с незнакомцами при первой же возможности, но интересующий тебя сорт людей не всегда говорит по-французски. Вчера вечером я побывал в «Лез Аркад» (это кафе в миле от «Ла Рен»).

Пожалуйста, попроси Ину черкнуть мне пару строк. Я написал ей. Без каких-либо вестей из дома я чувствую себя здесь немного одиноким. Или здешняя почта, как ты и говорил, работает фантастически медленно…»

Отправив письмо, он почувствовал себя еще более одиноким, чем до этого. Каждый день, а иногда и дважды за день он справлялся о письмах в «Дю Гольф». Но ни письма, ни телеграммы на его имя не было. Ингхэм сам поехал на почту, поскольку не чувствовал уверенности, что его письмо будет отправлено в тот же день, если он опустит его в отеле. Разные клерки давали ему три различных варианта времени прибытия почты, и он пришел к выводу, что ни один из них толком этого не знает.

Ингхэм спустился к пляжу где-то около шести вечера. Подступ к морю походил на джунглеобразные заросли пальмовых деревьев, произраставших прямо на негостеприимном песке. Между пальмами вилась протоптанная дорожка, ведущая к пляжу. Несколько металлических шестов, видимо оставшихся от заброшенной детской площадки, торчали из песка и у самого верха были покрыты налетом из маленьких белых улиток, плотно, словно ракушечник, облепивших поверхность. Металл так нагрелся, что до него невозможно было дотронуться. Прихватив с собой блокнот и ручку, он шагал, погруженный в мысли о своем романе. Пока Джон не приедет сюда, вряд ли он сможет написать что-то для «Трио».

Он вошел в воду и плавал до тех пор, пока не почувствовал легкую усталость; лишь тогда он выбрался на берег. Море довольно долго оставалось мелким. Под ногами ощущалось гладкое песчаное дно, которое, по мере удаления от берега, становилось все более каменистым, затем снова, пока можно было достать ногой, шел песок. Ингхэм обтер лицо махровым халатом, потому что забыл прихватить с собой полотенце. Затем уселся со своим блокнотом. Его книга была о человеке, который вел двойную жизнь, не осознавая ее аморальности, но который тем не менее испытывал душевное смятение и беспокойство. Ингхэм не хотел этого признавать, он не собирался судить героя Деннисона, но ему пришлось. Это был обыкновенный молодой человек (в начале книги ему всего двадцать), который после женитьбы зажил счастливой семейной жизнью, а в тридцать лет стал директором банка. При каждом удобном случае он присваивал банковские средства, в основном с помощью подлога, и с не меньшей легкостью, чем воровал, раздавал и одалживал деньги другим. Инвестировав часть своих денег для будущих нужд своей семьи, он две трети отдавал тем людям (также под фальшивыми именами), которые в них нуждались, чтобы начать собственное дело.

Как это зачастую случалось, уже через двадцать минут размышления навеяли на него дремоту, и, выдавив из себя строчек двенадцать, он начал погружаться в сон, когда громкий голос американца вернул его к действительности:

— Здравствуйте! Что-то я не видел вас последние несколько дней.

Ингхэм сел.

— Добрый день. — Он знал, что за этим последует и что он примет приглашение пропустить сегодня вечером по стаканчику в бунгало Адамса.

— Сколько времени вы собираетесь пробыть здесь? — спросил Адамс.

— Пока не знаю. — Ингхэм поднялся и принялся надевать халат. — Может, недели три. Сюда должен приехать мой друг.

— О, тоже американец?

— Да. — Ингхэм посмотрел на копье в руке Адамса — предмет непонятного назначения, что-то вроде остроги пяти футов длиной.

— Я возвращаюсь к себе в бунгало. Не хотите заглянуть ко мне и выпить чего-нибудь прохладительного?

Ингхэм сразу же подумал о кока-коле.

— С удовольствием. Спасибо. Что вы делаете этим копьем?

— О, гоняюсь за рыбами, но еще ни разу ни одной не поймал. — Он хохотнул. — Сказать по правде, я поддеваю им ракушки, до которых не могу дотянуться, когда плаваю. В тех местах, где вода не менее пяти-шести футов глубиной.

Песок под ногами сильно нагрелся, но пока еще можно было терпеть. Ингхэм пес в руках свои пляжные сандалии. У Адамса они вообще отсутствовали.

— Вот мы и пришли, — неожиданно сказал Адамс, сворачивая на утоптанную песчаную дорожку, ведущую к его бело-голубому бунгало с куполообразной, в арабском стиле, крышей, для лучшего сохранения прохлады.

Ингхэм посмотрел через его плечо на похожее на служебное здание, которое до сих пор не замечал, где несколько подростков, официантов и уборщиков из отеля оживленно болтали, прислонившись к стене.

— Не бог весть что, но сейчас это служит мне домом, — сказал Адамс, отпирая двери ключом, который он выудил откуда-то из пояса своих купальных шорт.

Внутри бунгало с опущенными жалюзи было прохладно и, после яркого солнечного света, темно. У Адамса явно имелся кондиционер. Он включил свет.

— Присаживайтесь. Чего желаете? Скотч? Пиво? Коку?

— Коку, спасибо.

Они тщательно отряхнули свои босые ноги у порога. Адамс проворно прошлепал по кафельному полу через небольшой, ведущий на кухню холл.

Ингхэм огляделся по сторонам. Здесь и вправду все выглядело по-домашнему. Тут имелись морские раковины, книги, стопки газет, письменный стол, которым явно часто пользовались, с бутылочками чернил, ручками, коробочкой марок, карандашной точилкой и открытым словарем. «Ридерс дайджест». А также Библия. Был ли Адамс писателем? Словарь оказался англо-русским, аккуратно обернутым в коричневую бумагу. Или шпионом? Ингхэм улыбнулся при этой мысли. Над письменным столом в рамке висела фотография загородного американского дома, расположенного в местности, походившей на Новую Англию; белый фермерский дом, окруженный на внушительном расстоянии белой дощатой изгородью. На фотографии были вязы, колли, но ни одного человека.

Ингхэм обернулся, когда Адамс с небольшим подносом вошел в комнату.

Адамс пил скотч с содовой.

— Вы убежденный трезвенник? — растягивая в улыбке свои бурундучьи щечки, спросил он.

— Да нет, мне просто захотелось кока-колы. Давно вы здесь живете?

— Уже год, — ответил Адамс, приподнимаясь и опускаясь на пальцах босых ног.

Его неожиданно маленькие ступни, имевшие высокий изгиб и высокий подъем, вызвали у Ингхэма неприязненное чувство, и он постарался больше не смотреть на них.

— Ваша жена не с вами? — поинтересовался Ингхэм, заметив на комоде позади Адамса фотографию женщины — лет сорока, в скромном платье и скромно улыбавшуюся.

— Моя жена умерла пять лет назад. Рак.

— О… а чем вы занимаетесь, чтобы провести тут время?

— Не скажу, что скучаю. Я постоянно занят. — Адамс снова улыбнулся своей бурундучьей улыбкой. — Время от времени мне попадаются какие-нибудь любопытные личности в отеле, мы знакомимся, потом они куда-то уезжают. Сам я воспринимаю себя кем-то вроде неофициального посла Америки. Распространяю — я искренне надеюсь — так сказать, добрую волю и американский образ жизни. Наш образ жизни.

«Что, черт побери, это значит?» — удивился Ингхэм, и ему на ум тут же пришла война во Вьетнаме.

— Как это?

— У меня имеется несколько различных способов. Однако расскажите лучше о себе, мистер Ингхэм. Присаживайтесь. Вы здесь в отпуске?

Ингхэм опустился в большое, вогнутое черпаком кожаное кресло, заскрипевшее под его тяжестью. Адамс пристроился на диване.

— Я писатель, — сказал Ингхэм. — Ожидаю своего друга из Америки, который собирается снимать в здешних местах фильм. Он будет одновременно режиссером и оператором. Наш продюсер остался в Нью-Йорке. Все носит весьма неформальный характер.

— Как интересно! О чем будет фильм?

— Это история о двух молодых людях, живущих в Тунисе. Джон Кастлвуд — оператор — довольно хорошо знает Тунис. Он прожил здесь со своей семьей несколько месяцев.

— Так, значит, вы сценарист? — Адамс надел на себя цветастую рубашку с коротким рукавом.

— Нет, просто писатель. Пишу книги. Но мой друг, Джон, захотел, чтобы я помог ему снять этот фильм. — Разговор был Ингхэму не слишком приятен.

— Какие книги вы написали?

Ингхэм поднялся с кресла. Он понимал, что за этим последуют другие вопросы, поэтому ответил:

— Я написал всего четыре книги. Одна из них — «Игра в «Если». Но вы, вероятно, о ней ничего не слышали. — Адам не слышал, и Ингхэм продолжил: — Другая книга называлась «Свинья-копилка». Она получилась не столь удачной.

— Свинья-коптилка? — как и ожидал Ингхэм, переспросил его Адамс.

— Копилка, — поправил он его. — Да, легко спутать с «коптилкой». — Его лицо залилось краской не то стыда, не то раздражения.

— Вы прилично зарабатываете?

— Да, если учитывать заказы для телевидения в Нью-Йорке.

Неожиданно он вспомнил об Ине, и эта мысль вызвала в его теле трепет; странно, но сейчас она казалась ему куда более близкой, чем за все то время, которое он пробыл сначала в Европе, а затем — в Африке. Он представил себе, как она сидит у себя в офисе в Нью-Йорке. Там у них полдень. Она тянется за карандашом или листом печатной бумаги. Если у нее на время ленча назначена встреча, то она уже опаздывает.

— Вы, наверное, знамениты, а я не отдаю себе в этом отчета, — улыбаясь, произнес Адамс. — Я редко читаю художественную литературу. Так, иногда и только то, что заслуживает внимания. Знаете, например, «Ридерс дайджест». Если у вас при себе имеется одна из ваших книг, я бы хотел ее прочесть.

Ингхэм улыбнулся:

— Сожалею. Но я не вожу их с собой.

— Когда приезжает ваш друг? — Адамс поднялся с дивана. — Повторить? Как насчет скотча на этот раз?

Ингхэм согласился на скотч.

— Он должен прибыть в четверг. — Ингхэм поймал в зеркале на стене мерцавшее отражение своего лица, порозовевшее от солнца и начавшее покрываться загаром. Губы поджаты в легком раздражении. Неожиданно громкий голос, выкрикнувший что-то по-арабски прямо за ставнями, заставил его вздрогнуть, но он продолжал пристально разглядывать себя в зеркале. На него смотрело лицо, которое видел Адамс, которое видели арабы, обыкновенное лицо обыкновенного американца с голубыми глазами, настороженно всматривавшимися во все, что они видели, и не слишком приветливым ртом. Три глубокие бороздки рассекали лоб, под глазами пролегли тонкие лучики едва наметившихся морщин. Может, у него и не слишком дружелюбная физиономия, но нельзя изменить выражение без того, чтобы не напялить на себя фальшивую маску. Лотта тоже потрудилась и оставила свой след. «Самое лучшее, что ты можешь, — подумалось Ингхэму, — так это, изображая нейтральность, не выглядеть ни простаком, ни слишком надменным. Изображай спокойствие».

Он обернулся, когда Адамс принес выпивку.

— Что вы думаете о войне? — как всегда растягивая щеки в улыбке, спросил его Адамс. — Израильтяне одержат победу.

— Вы имеете доступ к новостям? У вас есть радио? — заинтересовался Ингхэм. Нужно будет купить транзистор, решил он.

— Я могу поймать Париж, Лондон, Марсель, «Голос Америки», практически все, — заявил Адамс, делая жест в сторону двери, ведущей, должно быть, в спальню. — Так, самые разные репортажи, но арабы обречены.

— Поскольку американцы настроены произраильски, полагаю, следует ожидать антиамериканских демонстраций?

— Пару-тройку, несомненно, — произнес Адамс, столь радужно, как если бы обсуждал пересадку в саду новых цветов. — Жаль, что арабы не в состоянии видеть дальше собственного носа.

Ингхэм улыбнулся:

— Мне показалось, что вы должны быть на их стороне.

— Это почему?

— Вы здесь живете. Полагаю, испытываете к ним симпатию.

С одной стороны, он читает «Ридерс дайджест», который всегда считался антикоммунистическим, с другой — а что с другой?

— Мне нравятся арабы. Мне нравятся все люди. Но я считаю, что арабам следует уделять большее внимание собственной земле. Что сделано, то сделано — я имею в виду создание Израиля, правильно это или нет. Арабам надо заняться собственной пустыней и перестать жаловаться. Слишком много арабов сидит на заднице ничего не делая.

«Это правда», — подумал Ингхэм, но, поскольку Адамс читал «Ридерс дайджест», он настороженно относился ко всему, что тот говорил, и следил за тем, что говорил сам.

— У вас есть машина? Как вы считаете, арабы перевернут ее?

Адамс добродушно хохотнул:

— Только не здесь. Моя машина, черный «кадиллак» с откидным верхом, стоит под деревьями. В Тунисе, разумеется, проарабские настроения, но Бургиба не допустит чрезмерных волнений. Он не может этого позволить.

Адамс заговорил о своей ферме в Коннектикуте и о бизнесе в Харфорде, где у него имелся завод по разливу безалкогольных напитков. Он с наслаждением предался воспоминаниям. У него был счастливый брак. Дочь, которая жила теперь в Тулсе с мужем. Ее муж считался талантливым инженером, рассказывал Адамс. «Я боюсь влюбиться в Ину, — подумал Ингхэм. — После Лотты я боюсь влюбиться в кого бы то ни было». Это казалось ему столь очевидным, что он удивился, почему не догадался об этом раньше. И почему подумал об этом именно сейчас, когда разговаривал с этим малопримечательным маленьким господином из Коннектикута? Или он сказал, что родом из Индианы?

Ингхэм попрощался, уклончиво пообещав встретиться с Адамсом в баре завтра вечером перед обедом, где-то часов в восемь. Адамс сказал, что время от времени обедает в отеле, чтобы не готовить самому. Возвращаясь в главный корпус отеля, Ингхэм думал об Ине. Его чувство к ней было светлым и вполне трезвым. Он не был без ума от нее. Она была дорога ему и очень много значила в его жизни. Перед тем как подписать контракт на экранизацию своей книги «Игра в «Если», он показал его ей, потому что ее одобрение значило для него не меньше, чем одобрение его агента. (Если честно, Ина съела не одну собаку на подобных контрактах, однако ему хотелось услышать от нее похвалу.) Образованная, привлекательная и умная, она притягивала его и в физическом плане. Это была абсолютно надежная и уравновешенная женщина, поглощенная своей работой, которая никак не походила на бездельницу и наркоманку — какой, следует признать, оказалась Лотта. К тому же Ина обладала настоящим талантом по части написания сценариев. По правде, она годилась для этой работы куда лучше, чем он, и Ингхэм не переставал удивляться, почему Джои предложил писать сценарий ему, а не ей? Или, может, он предлагал, но она не могла надолго покинуть Нью-Йорк? Джон и Ина знали друг друга немногим дольше, чем Ингхэм каждого из них. Она могла и не сказать ему, что Джон предлагал ей написать сценарий к «Трио», подумал Ингхэм.

Внезапно Ингхэм почувствовал себя почти счастливым. Если сегодня, когда он придет в отель, не будет письма от Джона и если его не будет и завтра, а Джон не появится тринадцатого, то он может делать все, что ему заблагорассудится. Возможно, он поддался ленивому темпу африканской жизни. Не надо дергаться. Пусть дни идут своим чередом. Он подумал, что Фрэнсис Дж. Адамс возбудил его любопытство. Выдержки из «Ридерс дайджест»! Американский образ жизни! Адамс явно выглядел чрезвычайно довольным собой, довольным всем на свете. В наше время это просто поразительно. Пока Ингхэм гостил в бунгало, арабский парнишка принес свежее банное полотенце, и Адамс заговорил с ним по-арабски. Кажется, Адамс нравился парнишке. Ингхэм попытался представить себе, как бы он прожил в отеле целый год. Неужели Адамс — американский агент? Нет, для этого он слишком наивен. Или это всего лишь маскировка? В наше время не так легко разобраться. Ингхэм так и не пришел ни к какому заключению насчет Адамса.

Глава 3

Тринадцатое июня наступило и прошло. От Джона не было никаких вестей, и, что еще более странно, не было никаких вестей от Ины. Четырнадцатого, вдохновленный хорошим ленчем в отеле, Ингхэм телеграфировал Ине:

«Что происходит? Напиши в отель «Ла Рен» Хаммамет. Люблю тебя. Говард».

Он отправил телеграмму на адрес Си-би-эс[4], во вторник утром, — по крайней мере, это первое, что будет ждать ее на работе. Он пробыл в Тунисе уже две недели без каких-либо вестей от Джона или Ины. Даже Джимми Гоетц, не большой любитель писем, прислал ему открытку с пожеланием удачи. Джимми уехал в Голливуд писать сценарий по какому-то роману. Его открытка пришла в отель «Дю Гольф».

Медленно потянулись дни. Первые два казались невыносимыми, затем Ингхэм мысленно воспрянул духом, а может, просто успокоился, так что время перестало действовать ему на нервы. Он несколько продвинулся в плане сценария, вынашивая в голове четкий план первых трех глав.

Теперь Ингхэм жил в отеле на полупансионе, поэтому съедал свой ленч и обедал где-нибудь на стороне, чаще всего в ресторане «Ше Мелик», приблизительно в километре от Хаммамета. Он мог возвращаться к себе пешком вдоль берега — особенно приятно это было вечером, когда солнце не так припекало, — или же на машине. Довольно дешевый и гостеприимный ресторанчик «Ше Мелик» примостился на террасе, несколькими шагами выше улицы. Виноградник отбрасывал тень на террасу, одним своим концом выходившую к соломенному сараю для скота, где иногда находились дожидавшиеся убоя козы и овцы. Иногда, вместо живых животных, там можно было увидеть развешанные шкуры, с которых капала кровь; над ними роились мухи, и голодные кошки пытались стянуть их вниз. Ингхэму не нравилось смотреть в эту сторону. Самым примечательным в «Ше Мелик» являлись его разномастные посетители. Ингхэм мог наблюдать здесь погонщиков верблюдов с тюрбанами на головах, тунисских или французских студентов с флейтами или гитарами, французских, иногда и английских туристов, а также простых деревенских жителей, которые неторопливо потягивали свою охлажденную розовую воду, сверкали зубами и грызли фрукты до самой полуночи. Как-то раз он взял с собой Адамса. Адамс конечно же бывал здесь и раньше, но не проникся к этому месту такой же симпатией, как Ингхэм. Он выразил желание, чтобы там было почище.

В отеле Ингхэм познакомился с несколькими постояльцами, но они его не слишком заинтересовали. Американская чета пригласила Ингхэма сыграть с ними в бридж, но он отказался, сославшись на неумение, что было недалеко от правды. Был там еще один американец, по имени Ричард Мессерман, рыскавший в поисках приключений холостяк, которому, по его словам, «счастье улыбалось» лишь в отеле «Фурати», в миле отсюда, где он частенько оставался на ночь. Ингхэм отклонил его приглашение совершить экскурсию в «Фурати». Другим его знакомым оказался немец-гомосексуалист из Гамбурга, которому «счастье улыбалось» только в Хаммамете с арабскими мальчиками, хотя и в большом количестве, признался он Ингхэму. Звали его Ганц или что-то в этом роде, ходил он в неизменных белых брюках в обтяжку с ярким ремнем и прекрасно говорил по-французски и по-английски.

Неожиданно для себя Ингхэм пришел к выводу, что Адамс стал для него самой лучшей компанией — возможно, по той причине, что Адамс ничего от него не требовал. Он обращался одинаково дружелюбно со всеми — с Меликом, фармацевтом, с почтовым клерком, со слугами-арабами в отеле и выглядел всегда и всем довольным. Поначалу Ингхэм опасался, как бы он не набросился на него с чем-то вроде христианской науки или розенкрейцерства[5], но прошло почти две недели, и ничего подобного не случилось.

С каждым днем становилось все жарче. Ингхэм обнаружил, что ест все меньше и меньше и немного похудел.

Он послал Ине вторую телеграмму, на этот раз на ее домашний адрес в Бруклин-Хиллз, но ответа по-прежнему не было. Три дня спустя Ингхэм попытался дозвониться до нее после обеда, когда в Нью-Йорке было утро и ей полагалось находиться у себя в офисе. Из-за этой попытки ему пришлось проторчать более двух часов в прохладном от кондиционера вестибюле отеля, но оттуда не могли связаться даже с Тунисом. Линия на Тунис была перегруженной. Ингхэм в глубине души понимал, что это бесполезная трата времени, если только не поехать в Тунис и не позвонить оттуда, что было вполне осуществимо: столица находилась в шестидесяти километрах от Хаммамета. Но он никуда не поехал и не пытался больше звонить Ине. Вместо этого он отправил ей длинное письмо, в котором писал:

«В Африке почему-то необыкновенно хорошо думается. Это все равно как если бы стоять обнаженным в сверкающих лучах солнца перед белой стеной. Кажется, в этом ярком свете невозможно ничего утаить…»

Однако он предпочел умолчать о своем важном открытии насчет того, что он боится влюбиться в нее, и о своем более глубоком чувстве к ней. Возможно, когда-нибудь он коснется этого, лучше оставить пока все невысказанным: как бы она не поняла его превратно и не подумала, что он не испытывает в отношении ее особого энтузиазма.

«Передай Джону: если он не поторопится, я начну писать роман. Что его задерживает? Должен признаться, здесь просто чудесно и не дорого (если нам удастся продать наш сценарий), но мое пребывание здесь становится похожим на каникулы, а я не люблю каникулы… Арабы очень дружелюбны и просты в обращении. Они могут часами сидеть под деревьями, попивая свой кофе или розовую воду. Здесь есть место, похожее на казба[6], расположено неподалеку от старой крепости, прямо у моря. Дома здесь все исключительно белые, и в каждом полно пухлых молодок, по большей части беременных. Двери никогда не закрываются, так что можно видеть комнаты с матрасами на полу, ползающими младенцами, очагами с котлами, которые старухи снимают с огня, обмотав руку концом своей шали… Я нанял большой «пежо»-пикап, и он пока меня не подводил… Я схожу с ума от желания видеть тебя рядом с собой. Почему Джон не поручил эту работу нам обоим?… Не могла бы ты прислать свое фото? Ты знаешь, у меня нет ни одной твоей фотографии».

Она, возможно, пришлет ему какое-нибудь ужасное фото, ради смеха, подумал Ингхэм, почувствовав себя страшно одиноким. Вероятно, потребуется дней пять, пока письмо дойдет до Ины. Значит, не раньше двадцатого — двадцать первого июня.

Израильтяне конечно же выиграли войну, которую газеты назвали «блицкриг». Однако в Хаммамете, как и предсказывал Адамс, каких-либо серьезных волнений не наблюдалось, тогда как в Тунисе хватало выбитых витрин и уличных потасовок, что заставило Ингхэма держаться от него подальше. Если арабы в хаммаметских кафе и обсуждали войну, то он не смог бы этого определить, так как ни слова не понимал из их разговоров, столь энергичных и громких, что уловить какое-либо различие не представлялось возможным.

Ингхэм подал заявку на бунгало, и девятнадцатого июня ему его предоставили. Холодильник и плита оказались совсем новыми, поскольку бунгало в этой части отеля, по словам Адамса, выстроили только нынешней весной. Всего в сотне ярдов от его бунгало, прямо у одной из подъездных дорожек к отелю, была небольшая бакалейная лавка с весьма широким ассортиментом товаров — от спиртных напитков, холодного пива и всевозможной консервированной еды до кухонной утвари и зубной пасты. И если они с Джоном застрянут в этой дыре, то им не нужно будет покидать бунгало, кроме как для того, чтобы поплавать в море или запастись продуктами, подумал Ингхэм. В его бунгало под номером 3 имелась только одна большая комната плюс кухня и ванная, но зато было две отдельные кровати. Возможно, Джон захотел бы оставаться ночевать, но эта идея не слишком понравилась Ингхэму; однако Джон мог бы спать в главном корпусе отеля. Теперь у Ингхэма для работы был прекрасный деревянный стол, большой и удобный. В тот же самый день, как он после обеда вселился в бунгало, Ингхэм купил себе салями, сыра, масла, яиц, разных фруктов, крокетов и запасся скотчем.

Адамса у себя не оказалось, и Ингхэм решил, что тот, скорее всего, на пляже. Он нашел его лежащим на животе на циновке и что-то пишущим. Адамс, очевидно заметив приближение Ингхэма, закончил предложение, удовлетворенно поставил точку и оторвал перо от бумаги.

— Привет, Говард, — поздоровался с ним Адамс. — Перебрались в бунгало?

— Да, только что.

Как и предполагал Ингхэм, Адамс обрадовался его приглашению. Он согласился зайти к нему в гости, часов в шесть.

Вернувшись к себе, Ингхэм принялся распаковывать кое-какие вещи. Куда приятнее будет жить в «собственном доме», чем в комнате отеля. Он вспомнил о письменном столе в своей квартире на Западной Четвертой улице, неподалеку от площади Вашингтона, куда переехал всего лишь три месяца тому назад. Эта квартира с кондиционером была самой дорогой из тех, в которых ему доводилось когда-либо жить; он решился на нее только после того, как договор о продаже романа «Игра в «Если» для Голливуда был окончательно подписан. У Ины имелись от нее ключи, и он надеялся, что она время от времени заглядывает туда, — правда, она перевезла его немногочисленные растения к себе в бруклинскую квартиру, и ей особенно нечего было там делать, кроме как ожидать какой-либо важной корреспонденции. Да, Ина обладала редким талантом по части определения того, что является важным, а что нет. Ингхэм, разумеется, известил агентов и издателей о своем отъезде в Тунис, и теперь им должно быть известно, что он живет в «Ла Рен».

— Ну вот! — Адамс стоял в дверях с бутылкой вина в руке. — У вас тут очень мило! Вот, я принес вам подарок. Отметим новоселье первой трапезой под этой крышей.

— О, спасибо, Фрэнсис. Что вы будете пить?

Они начали с привычного обоим виски.

— Есть какие-либо новости от вашего друга? — поинтересовался Адамс.

— К сожалению, нет.

— А вы не могли бы послать телеграмму кому-нибудь, кто его хорошо знает?

— Я уже это сделал. — Ингхэм имел в виду Ину.

Молодой парень, которого звали Мокта, официант из обслуживавшего бунгало кафе, постучал в двери и вошел, приветливо улыбаясь своей растянутой до ушей улыбкой.

— Добрый вечер, месье, — сказал он по-французски. — Вам что-нибудь нужно?

— Ничего, спасибо, — ответил Ингхэм.

— В какое время вы желаете завтракать, сэр?

— О, вы приносите завтрак?

— Это не обязательно, — Мокта небрежно махнул рукой, — но многие господа в бунгало предпочитают заказывать его.

— Очень хорошо. Тогда в девять, — сказал Ингхэм. — Нет, в восемь тридцать. — Наверняка завтрак принесут с опозданием.

— Симпатичный парень этот Мокта, — обронил Адамс, когда официант вышел из комнаты. — Их тут действительно эксплуатируют вовсю. Вы видели здешнюю кухню? — Он указал рукой в сторону приземистого, квадратного строения, служившего для обитателей бунгало кафе с террасой. — А комнату, где они спят?

Ингхэм улыбнулся:

— Да. — Сегодня он мельком видел все это. Парень спал в комнате, в которую было напихано не менее дюжины тесно придвинутых одна к другой кроватей. Раковина на кухне всегда была наполнена грязными тарелками и грязной водой.

— Канализация постоянно засоряется. Я всегда сам готовлю себе завтрак. Мне кажется, так куда гигиеничнее. Мокта очень милый парень, но эта угрюмая задница, директриса, загоняет его до смерти. Она немка; ее, видимо, наняли на эту работу лишь потому, что она говорит по-арабски и по-французски. Если заканчиваются полотенца, они гоняют за ними Мокту в главное здание. Как обстоят дела с вашей книгой?

— Я написал двадцать страниц. Не так много, как я привык, но мне грех жаловаться. — Ингхэм почувствовал благодарность к Адамсу за его интерес. Он пришел к выводу, что Адамс не мог быть ни писателем, ни журналистом. Он так и не понял, чем же тот занимается, кроме того, что понемногу учит русский язык. Может, он вообще ничего не делает? Конечно, такое вполне возможно.

— Наверное, трудно писать, если все время думать, что в любой момент придется бросить, — посочувствовал Адамс.

— Меня это не слишком беспокоит, — ответил Ингхэм, подливая Адамсу скотч и предлагая на закуску крекер и сыр. Бунгало начинало казаться все более уютным. Рассеянные лучи солнца, проникавшие сквозь полуопущенные бледно-голубые жалюзи, отражались на белых стенах. Ингхэм подумал, что им с Джоном понадобилось бы не более десяти дней, чтобы написать сценарий. Джон знал в Тунисе нужных людей, которые могли бы помочь им найти нескольких статистов. Джон не хотел снимать в фильме профессионалов.

Он и Адамс пребывали в отличном настроении, когда усаживались в его машину, чтобы отправиться в «Ше Мелик» пообедать. Терраса оказалась пока наполовину пустой и не слишком шумной. Кто-то настраивал гитару, кто-то за дальним столиком лениво наигрывал на флейте.

Адамс рассказывал о своей дочери Каролине, живущей в Тулсе. Ее мужа, инженера, едва не отправили во Вьетнам, он находился как бы в запасе на гражданской службе. Через пять месяцев Каролина ждала ребенка, и Адамс очень радовался этому, поскольку до этого у нее случился выкидыш. Ингхэм скоро обнаружил, что Адамс исповедовал провоенные (насчет Вьетнама) взгляды. Ему надоело обсуждать этот вопрос с такими людьми, как Адамс, и он был благодарен за то, что в течение вечера тот ни разу не коснулся этой темы. Демократия и Бог — вот во что верил Адамс. Он проповедовал не христианскую науку или розенкрейцерство, — по крайней мере, не до такой степени, — а что-то вроде философии Билли Грэхэма с его вездесущим Богом и все пронизывающей старомодной моралью. По его словам, Вьетнам нуждался в демократии на манер американской. Кроме американской формы демократии, подумал Ингхэм, американцы познакомили вьетнамцев с капиталистической системой в виде секс-индустрии и публичных домов, а также с американским расизмом, заставив негров платить более высокую плату за проституток. Ингхэм слушал Адамса, кивая и все более скучая и раздражаясь.

— Вы никогда не были женаты?

— Был. Однажды. Но развелся.

После кускуса они закурили. Сегодня выбор съедобных мясных блюд оказался не слишком велик, но кускус и соус со специями оказались поистине деликатесами. Адамс объяснил, что кускус — это просяная мука грубого помола, распаренная на мясном бульоне. Или же пшеничная. Коричневатого цвета, необыкновенно нежного вкуса, она поливается горячим красным соусом, посыпается сверху турнепсом и кусочками тушеного ягненка. Кускус считался фирменным блюдом у Мелика.

— Ваша жена тоже была писательницей? — поинтересовался Адамс.

— Нет, она ничем не занималась, — улыбнувшись, ответил Ингхэм. — Так сказать, свободная женщина. Хотя теперь все это в прошлом. — Он уже приготовился сказать Адамсу, на случай, если тот спросит, что они развелись полтора года назад.

— Как думаете, вы женитесь снова?

— Не знаю. А почему вы спрашиваете? Думаете, это идеальная жизнь для мужчины?

— О, я думаю, что бывает по-разному. Для каждого мужчины это не одно и то же.

Адамс курил маленькую сигару. Когда он затягивался, его лицо выглядело длиннее, более походя на обычное, а когда вынимал сигару изо рта, снова расползалось, словно превращалось в карикатуру на самого себя. Тонкие розовые губы растягивались в приветливую улыбку между толстыми щечками.

— Я был по-настоящему счастлив. Моя жена относилась к тому типу женщин, которые отлично умеют вести домашнее хозяйство, заготовлять впрок консервы, ухаживать за садом, принимать гостей, помнить дни рождения друзей и родственников и многое другое. Она никогда не жаловалась, когда я задерживался на заводе. Я подумываю, не жениться ли мне снова. У меня даже есть на примете женщина, очень похожая на мою жену, на которой я мог бы жениться. Но это все гораздо труднее, когда вы уже далеко не молоды.

Ингхэм не нашелся что сказать. Он подумал об Ине. Ему очень хотелось, чтобы она была сейчас рядом, сидела вместе с ними за столом, чтобы он мог прогуляться с ней по пляжу, после того как они распрощаются с Адамсом, и чтобы они могли вместе вернуться к нему в бунгало и заняться любовью.

— У вас сейчас есть девушка? — спросил Адамс.

Ингхэм словно очнулся:

— В каком-то смысле да.

Адамс улыбнулся:

— Так вы влюблены?

Ингхэму не хотелось с кем бы то ни было говорить об Ине, но это совсем другое дело, если разговариваешь с таким человеком, как Адамс.

— Да. Думаю, что да. Я знаком с ней около года. Она работает для Си-би-эс на телевидении в Нью-Йорке. Ею написано несколько телевизионных сценариев и рассказов. Некоторые опубликованы, — добавил он.

Флейта звучала все громче. Заунывный мужской голос затянул арабскую песню.

— Сколько ей лет?

— Двадцать восемь.

— Достаточно взрослая, чтобы знать, чего ей хочется.

— Хм… Она была замужем, но неудачно… когда ей было двадцать один или двадцать два. Поэтому, уверен, она не спешит повторить ошибку. Так же как и я.

— Но вы собираетесь жениться?

Музыка становилась все громче.

— Пока все еще очень неопределенно. Я не вижу, какое это имеет значение, если только люди не хотят завести детей.

— Она собирается приехать к вам в Тунис?

— Нет. Хотя мне очень хотелось бы. Она близко знакома с Джоном Кастлвудом. На самом деле это он нас познакомил. Но у нее в Нью-Йорке свои дела.

— И она вам также не пишет. А Джон?

— Нет. — Ингхэм почувствовал к Адамсу некое теплое чувство. — Просто невероятно, как медленно работает здешняя почта, верно?

На десерт им принесли йогурт и блюдо с фруктами.

— Расскажите мне поподробней о вашей девушке. Как ее зовут?

— Ина Паллант. Она живет со своей семьей в большом доме на Бруклин-Хиллз. У нее есть брат-инвалид, которого она просто обожает. Джои. У него обширный склероз, и он, можно сказать, прикован к инвалидной коляске, но Ина во всем ему помогает. Он пишет картины — довольно сюрреалистические. В прошлом году она организовала для него выставку. Разумеется, ничего бы не вышло, если бы он не был талантлив. Ему удалось продать… э, около семи-восьми полотен из тридцати. — Ингхэму неприятно было говорить об этом, но он подумал, что Адамс может заинтересоваться цифрами. — Одна картина, например, изображала человека с сигаретой, сидящего в лесу на камне. А на заднем плане бежала на зрителя испуганная маленькая девочка, у которой из головы росло дерево.

Адамс заинтересованно подался вперед:

— И что же это должно означать?

— Растущий страх. Мужчина олицетворяет собой жизнь и зло. Он полностью зеленый. Он просто сидит и смотрит — или даже не смотрит, — наслаждаясь своей властью над происходящим.

Сын Мелика, упитанный парнишка лет тринадцати, подошел и, опершись своими пухлыми руками о стол, перекинулся с Адамсом несколькими словами по-арабски. Адамс улыбнулся. Затем парень принес им счет. Ингхэм настоял на том, что заплатит сам, поскольку ужин являлся продолжением его новоселья.

Внизу, на пыльной улице, Ингхэм приметил старого араба с седой бородой, отиравшегося возле его машины и которого он видел до этого уже несколько раз. Араб был в тюрбане и классических мешковатых штанах красного цвета, перехваченных чем-то под коленками. Он опирался на палку. Ингхэм догадался, что старик пытался открыть дверцу машины в его, Ингхэма, отсутствие; день за днем, с невозмутимым терпением он дожидался того момента, когда Ингхэм забудет ее запереть. Когда старик заспешил в сторону от большого пикапа марки «Пежо», Ингхэм мельком взглянул на него. Этот араб стал для него такой же неотъемлемой частью здешнего мира, как и желтовато-коричневая крепость или «Кафе де ла Плаж», находившееся неподалеку от ресторана. Ингхэм и Адамс немного прогулялись по центральной улице, но, поскольку начинало темнеть, повернули обратно. Единственным оживленным местом в городе в это вечернее время оставалась широкая песчаная площадка перед «Кафе де ла Плаж», на которой за столиками сидело несколько мужчин со своими чашками кофе или стаканами вина. Падавший из больших окон желтый свет освещал ножки переднего столика и обутые в сандалии ноги под ним.

Ингхэм посмотрел на входную дверь и увидел мужчину, которого грубо выталкивали из кафе. Мужчина едва не упал. Ингхэм и Адамс остановились посмотреть, что будет дальше. Мужчина, кажется, хватил лишнего. Он направился обратно в кафе, но его снова вытолкали в шею. Другой мужчина вышел из кафе, обнял пьяного и что-то ему сказал. Пьяный заупрямился, но потом позволил увести себя в сторону белых домов за крепостью. Ингхэм, заинтригованный происходящим, продолжал смотреть на покачивавшегося из стороны в сторону мужчину. Тот остановился как раз на том месте, где заканчивался падавший из окон кафе свет, и, оглянувшись, с вызовом уставился в сторону входной двери. Теперь на пороге кафе стоял высокий мужчина и тот, что обнимал пьяного; они о чем-то разговаривали, поглядывая в сторону застывшей в двухстах ярдах неугомонной фигуры.

Ингхэм пришел в восторг. Интересно, есть ли у них при себе кинжалы? Вполне вероятно, если это давняя вражда.

— Наверное, поссорились из-за женщины, — сказал Адамс.

— Да.

— Арабы страшно ревнивы, когда дело касается женщин.

— Да, я не сомневаюсь, — кивнул Ингхэм.

Они прошлись еще немного по пляжу, хотя Ингхэму не нравилось, что песок набивался ему в сандалии. В лунном свете маленькие ребятишки собирали пляжный мусор — вторая или третья волна сборщиков мусора после родителей и старших братьев — и складывали свои находки в висевшие на шеях сумки. Ингхэм никогда не видел более чистого пляжа, чем этот. После всех уборщиков не оставалось ничего, даже мелких щепок — они шли на разжигание очага — или раковин, которые продавались туристам.

Напоследок Ингхэм и Адамс выпили кофе в «Кафе де ла Плаж». От арочного прохода в туалет справа от них, помеченного огромными буквами «WC» и нарисованной черной краской на голубой стене стрелкой, несло вонью. Потолок, из-за поддерживавших его перекрытий, украшенных орнаментом с большими желтыми полушариями, которые вызывали ассоциацию с театральными софитами, представлял собой крестообразный свод, если здесь можно было использовать это слово. До Ингхэма неожиданно дошло, что ему не о чем говорить с Адамсом. Адамс, не менее молчаливый, видимо, сам пришел к подобному заключению. Допив остатки своего сладкого кофе, Ингхэм улыбнулся своему спутнику. Забавно, что ему приходится водить дружбу с таким типом, как Адамс, лишь по той причине, что оба они американцы. И тем не менее двадцать минут спустя, прощаясь на территории отеля, они сердечно пожелали друг другу спокойной ночи. Адамс пожелал ему счастливой жизни на новом месте, как если бы он перебрался в бунгало на постоянное жительство или был вновь прибывшим членом экспедиции, обреченным на ближайшие несколько месяцев к совершенно другой, тоскливой жизни. Но у Ингхэма не имелось никаких других обязанностей, кроме тех, которые он сам себе придумал, поэтому он был совершенно свободен и мог отправиться на своей машине куда-нибудь за сотни миль.

Перед тем как лечь, Ингхэм просмотрел домашние и рабочие адреса в своей записной книжке и нашел пару человек, которым он мог бы написать и справиться о Джоне. (Адреса Майлса Галласта у него не оказалось, если только он не оставил его в Нью-Йорке, за что он упрекнул себя.) Этими людьми были Уильям Маклени, издатель нью-йоркской конторы «Парамаунта», и Питер Лэнгленд, свободный фотограф, которого Джон хорошо знал, вспомнил Ингхэм. Вначале он решил отправить телеграмму, но потом подумал, что телеграмма будет выглядеть слишком драматично, поэтому написал Питеру Лэнгленду короткое дружеское послание (они встречались на вечеринке с Джоном, и Ингхэм теперь припомнил его более отчетливо — приземистый блондин в очках), в котором просил подстегнуть Джона послать ему телеграмму в том случае, если он до сих пор не написал ему. Те пять или шесть дней, за которые, как он считал, письмо должно было дойти до Нью-Йорка, давно истекли, но Ингхэм старался успокоить себя. Тут ведь не Париж или Лондон, а Африка. Письму еще надо попасть в Тунис, прежде чем оно будет отправлено самолетом.

Ингхэм отправил письмо Лэнгленду на следующее утро.

Глава 4

Прошло несколько дней. Ингхэм работал.

Утром, где-то между 9.15 и 9.30, Мокта принес Ингхэму его европейский завтрак. Входя в комнату, Мокта всегда задавал какой-нибудь вопрос: «Холодильник работает хорошо?» или «Хассим принес вам достаточное количество полотенец?». Мокта задавал эти вопросы с совершенно обезоруживающей улыбкой. Его можно было считать скорее светловолосым, чем брюнетом, глаза у него были серо-голубые, с длинными ресницами. Ингхэм решил, что, видимо, Мокта пользовался большим успехом, как у женщин, так и у мужчин, и, хотя парню не больше семнадцати, вероятно, он имел опыт по части общения с обоими полами. В любом случае, с такой привлекательной внешностью и учтивыми манерами, парень не собирался таскать подносы и стопки полотенец по пляжу до конца своих дней.

— Мой друг, я прошу тебя лишь об одном, — обратился к нему Ингхэм. — Если ты увидишь для меня письмо, немедленно неси его сюда.

Мокта засмеялся:

— Bien sûr, m'sieur! Je regarde tout le temps — tout le temps pour vous![7]

Ингхэм небрежно помахал ему рукой и налил себе немного кофе, который на этот раз оказался довольно крепким, по не слишком горячим. Иногда бывало наоборот. Он натянул на себя пижамную куртку, так как спал в одних лишь штанах. Ночи здесь были слишком теплыми. Он представил себе стойку в офисе администрации по обслуживанию бунгало. Есть ли у него шанс дождаться сегодня письма с утренней почтой? В главной дирекции отеля ему сообщили, что почта доставляется в контору бунгало дважды в день немедленно по прибытии, однако это было явно не так, поскольку он видел, как люди ходили в главный корпус справиться о корреспонденции, которая не всегда оказывалась рассортированной. Как можно рассчитывать, что арабские парни или раздражительная, истеричная немка-директриса станут заботиться о чьих-то там письмах? У стойки никогда никого не оказывалось. Угол конторы администрации бунгало заполняли стопки полотенец, однако, когда Ингхэм попросил у слуги свежее, после того как пользовался своим целую неделю, парень заявил ему, что не стал менять полотенце, поскольку оно показалось ему достаточно чистым. У стены громоздилась таинственная серо-металлическая картотека. Абсурдность обстановки приводила Ингхэма в отчаяние, сродни отчаянию героя Кафки[8]. Ему казалось, что он никогда, никогда не получит здесь сколь-нибудь важного письма. Он выходил из себя, когда дверь по непонятной причине оказывалась запертой, а поблизости нельзя было отыскать никого, кто мог бы ее отпереть, ни одного служащего с ключами. Это обстоятельство вынуждало Ингхэма топать по песку в главный корпус отеля со слабой надеждой, что почта уже прибыла, но ее еще не успели доставить в офис администрации бунгало.

Ингхэм работал, когда где-то около одиннадцати вошел Мокта с письмом. Он едва не выхватил его, от нетерпения машинально роясь в кармане в поисках монеты для Мокты.

— Боже мой! — воскликнул Ингхэм. Конверт был отправлен деловой международной авиапочтой, и на нем стоял штамп Нью-Йорка.

— Удача! — улыбнулся Мокта. — Merci, m'sieur! — И, поклонившись, вышел из комнаты.

Странно, но письмо оказалось от Питера Лэнгленда.

Видимо, их письма пересеклись.

«19 июня 19…

Дорогой мистер Ингхэм — или просто Говард!

К настоящему моменту вы, несомненно, уже знаете о печальном событии, случившемся в прошлые выходные, поскольку Ина сказала, что напишет вам. Джон разговаривал со мной всего за два дня до этого. Вы, вероятно, в курсе, что он находился в кризисе, хотя, возможно, вы об этом ничего не знали. Но никто из нас не ожидал ничего подобного. Он боялся, что не справится с «Трио» при сложившихся обстоятельствах, заставлявших его чувствовать себя еще более виноватым, поскольку вы уже находитесь в Тунисе. Кроме того, как вы, вероятно, знаете от Ины, у него имелись и личные проблемы. Но я уверен, что он хотел бы, чтобы я черкнул вам пару строк и рассказал обо всем, что я и делаю. Он просто не мог выдержать тяжести всего, свалившегося ему на плечи. Я любил Джона и высоко ценил его талант, как, полагаю, и все, кто его знал. Мы все верили, что впереди его ждет замечательная карьера. Для нас всех это большой шок, особенно для тех, кто знал его близко. Полагаю, вы уже собираетесь домой и, может быть, уже уехали из Туниса. Однако я все же надеюсь на то, что мое письмо еще застанет вас там.

Искренне ваш,

Питер Лэнгленд».

Джон Кастлвуд покончил с собой. Ингхэм с письмом в руке подошел к окну. Голубые жалюзи были опущены, чтобы не пропускать лучи слепящего утреннего солнца, но он неподвижно уставился на них, словно мог видеть насквозь. Вот и конец путешествию в Тунис. Как Джон сделал это? Застрелился? Скорее всего, выпил снотворное. Черт побери, ну и дела, подумал Ингхэм. Но почему? Он не так близко знал Джона, чтобы можно было что-нибудь предположить. В его памяти всплыло лицо Джона — всегда оживленное, смеющееся или усмехающееся, бледное, в аккуратной рамке темных волос. Может, слегка безвольное. Или ему это кажется теперь после того, что случилось? Редкая бородка, нежная, бледная кожа. Когда он в последний раз ужинал с ним и Иной в ресторане в Нью-Йорке, Джон вовсе не выглядел подавленным. Это было как раз накануне его отлета в Тунис. «Ты помнишь, где можно нанять машину?» — как всегда делая упор на практические вопросы, спросил его Джон. Затем, в который раз, поинтересовался, положил ли Ингхэм в чемодан карту столицы Туниса и путеводитель по стране, которыми он предупредительно снабдил его.

«Господи боже», — думал Ингхэм, расхаживая по комнате и чувствуя себя потрясенным. Ему на ум неожиданно пришла одна из историй Адамса: Адамс ловил рыбу в маленькой речушке (в Коннектикуте или в Индиане?), когда ему было лет десять, и его удочка подцепила человеческий скальп, очень старый; «Это не важно», — сказал тогда Адамс; он ничего не сказал своим родителям, опасаясь, что они ему все равно не поверят. Не чувствуя страха, Адамс похоронил скальп. Неожиданно Ингхэму захотелось присутствия Адамса, так успокаивающе действовавшего на него. Он уже собрался пойти и рассказать ему о печальной новости, но потом передумал.

— Святый боже, — сказал он сам себе и пошел на кухню, где налил себе порцию виски. Скотч в это время дня не шел в горло, но это было нечто вроде ритуала в память о Кастлвуде.

Он принялся размышлять о предстоящем отъезде. Нужно сообщить администрации отеля и справиться, когда будет ближайший самолет на Нью-Йорк из Туниса.

Наверняка он сегодня получит письмо от Ины. Выходные, о которых упоминал Питер, падали на десятое и одиннадцатое июня. Что, черт побери, случилось в Великом Западном Мире Скоростей? Похоже, там все стало происходить в замедленном темпе, еще медленнее, чем в Тунисе.

Ингхэм покинул бунгало и вошел в пустынную в это время дня аллею, ведущую в здание, в котором располагались кафе-бар, почта и склад одновременно. Песок под его теннисными туфлями походил на пыль. Он шагал засунув руки в карманы брюк, и, когда ему повстречалась толстая женщина, говорившая по-французски со своим худым сыном, выглядевшим на ее фоне тростинкой, он беспричинно обернулся. Он пытался решить, какой следующий шаг ему предпринять. Может, снова послать Ине телеграмму? Он мог бы задержаться на пару дней, чтобы дождаться ее письма — разумеется, если она его написала. Неожиданно все показалось ему таким сомнительным, таким расплывчатым.

Он вернулся обратно к себе в бунгало — которое, невзирая на совет Адамса запирать дверь, отлучаясь даже на минуту, оставил открытым, — взял свой бумажник и вышел снова, на этот раз заперев дверь на ключ. Ингхэм направился к главному корпусу отеля, решив, что пошлет телеграмму Ине и просмотрит газеты на столиках в холле. Иногда газеты собирались за несколько прошедших дней. В «Геральд трибюн» должно быть что-нибудь о Джоне. Ему надо просмотреть газеты за понедельник, двенадцатое июня, подумал он. Или за вторник, тринадцатое.

Несколько пролетов широких потертых ступеней вели от пляжа к главному входу в отель. У подножия был установлен открытый душ для купальщиков, и какая-то тучная немецкая пара визжала и вскрикивала, смывая друг другу песок со спины. Подойдя ближе, Ингхэм не без раздражения услышал, что они говорили на американском английском.

У стойки в отеле Ингхэм отправил Ине телеграмму:

«Узнал о Джоне от Лэнгленда. Напиши или телеграфируй немедленно. Сбит с толку. Люблю.

Говард».

Он послал ее на адрес Ины в Бруклине, там-то она получит ее в любом случае. К тому же она могла отсутствовать на работе, если у ее брата Джои обострение и ей приходится за ним ухаживать. Ни на маленьких столиках, ни на полках в дальней части холла Ингхэм не нашел газет за выходные десятое — одиннадцатое июня, а также ни одной французской газеты за двенадцатое или тринадцатое июня.

— Будьте добры, — обратился он к молодому арабскому служащему на тщательно выговариваемом французском, протягивая ему зеленый банкнот, — проследите, пожалуйста, чтобы любое письмо, которое может прийти сегодня на мое имя, было немедленно доставлено ко мне в бунгало. Номер 3. Это очень важно. — Он написал свое имя и фамилию на бумажке печатными буквами.

Он собирался выпить в баре, но потом передумал. Он сам не знал, чего ему хотелось. Странно, но ему пришла в голову мысль, что неплохо бы засесть после ленча за книгу. Хотя логичнее было бы заняться приготовлениями к отъезду и сообщить об этом администрации отеля прямо сейчас. Но он этого не сделал.

Вернувшись к себе в бунгало, он переоделся в плавки и отправился купаться. Заметив издалека охотившегося с копьем Адамса, он постарался избежать встречи с ним. Адамс всегда ходил купаться перед ленчем.

Сегодня ему удалось написать всего лишь один абзац. Он был слишком взволнован ожиданием письма от Ины, которое, он был совершенно уверен, должно прийти где-нибудь между 4.30 и 6.30. Но ничего так и не пришло, не считая уведомления в конверте с прозрачным окошечком от Американского департамента финансовых сборов, опередившего послание Ины. Департамент требовал от него еще триста двадцать восемь долларов. Видимо, бухгалтер Ингхэма допустил небольшую ошибку. Выписав чек, Ингхэм положил его в авиаконверт.

Чтобы получить полное удовлетворение, Ингхэм заглянул в контору дирекции бунгало — восемь не рассортированных писем, но ни одного для пего, — затем направился в главное здание отеля. Там для него также ничего не оказалось. Он возвращался обратно босиком, неся сандалии в руке и не мешая мелким волнам разбиваться об его лодыжки. Над ним было сверкающее солнце. Он уставился неподвижным взглядом на мокрый песок у ног.

— Говард! Где же вы пропадали? — В нескольких ярдах от него стоял Адамс, его коричневый от загара нос блестел на солнце. Сейчас он напомнил Ингхэму кролика. — Пойдемте пропустим по стаканчику, мой друг!

— Большое спасибо. — Ингхэм колебался, затем спросил: — Когда, вы имеете в виду?

— Сейчас. Я как раз направлялся к себе.

— Хорошо провели день? — сделав над собой усилие, спросил Ингхэм.

Они пошли рядом.

— Замечательно, спасибо. А вы?

— Спасибо, но я бы так не сказал.

— О, что случилось?

Ингхэм махнул в сторону бунгало Адамса — неопределенный взмах рукой вперед, которому он научился у Адамса.

Они ступали по цементированной дорожке мимо дирекции бунгало, Адамс — своими аккуратными босыми ступнями, Ингхэм — сандалиями на плоской подошве; песок уже сильно накалился. Он ощущал себя слегка нелепым в сандалиях, но, определенно, это был самый прохладный вид обуви для здешних мест.

Адамс гостеприимно захлопотал, готовя скотч со льдом. Кондиционеры подействовали на Ингхэма почти оживляюще. Он вышел за дверь и осторожно стряхнул песок с подошвы, затем вошел обратно.

— Попробуйте вот это. — Адамс протянул Ингхэму стакан. — Так что же у вас за новость?

Ингхэм взял стакан.

— Человек, который должен был приехать ко мне, покончил с собой в Нью-Йорке десять дней назад.

— Что? Господи! Когда вы об этом узнали?

— Сегодня утром. Я получил письмо от его друга.

— Это Джон? Почему он это сделал? Несчастная любовь? Или денежные проблемы?

Ингхэм чувствовал благодарность к Адамсу за его участие.

— Я не думаю, что из-за несчастной любви. Но я точно не знаю. Возможно, тут нет никакой причины вообще — не считая возбужденного состояния или чего-нибудь в этом роде.

— Он употреблял героин? Был невротиком?

— В той или иной степени. Хотя я не назвал бы его невротиком.

— Как он это сделал?

— Я не знаю. Выпил большую дозу снотворного, полагаю.

— Вы говорили мне, что ему было всего двадцать шесть? — Лицо Адамса наполнилось состраданием. — Проблемы с деньгами?

Ингхэм пожал плечами:

— Он не был богачом, но у него имелось достаточно денег, чтобы осуществить этот проект. У нас был продюсер, Майлс Галласт. Мы получили аванс в несколько тысяч долларов. Чего теперь гадать? Видимо, у него нашлось предостаточно причин, чтобы сделать это, причин, которые мне неизвестны.

— Садитесь.

Адамс сел на диван со своей выпивкой, а Ингхэм занял кожаное кресло. Опущенные жалюзи создавали в комнате уютный полумрак. Несколько тонких солнечных лучей пробивались сквозь отверстие и падали на потолок прямо у головы Адамса.

— Да, — протянул Адамс. — Полагаю, что, потеряв Джона, вы покинете здешние края — уедете обратно в Штаты?

Ингхэм уловил в голосе Адамса грустные, нотки.

— Да, разумеется. Через пару дней.

— Есть какие-нибудь новости от вашей девушки? — спросил Адамс.

Ингхэму не нравился эпитет «ваша девушка».

— Пока нет. Я послал ей сегодня телеграмму.

Адамс задумчиво кивнул.

— Когда это случилось?

— В выходные, с десятого на одиннадцатое июня. К сожалению, я не читал в те дни газет. Думаю, парижская «Геральд трибюн» писала об этом событии.

— Понимаю, для вас это настоящий удар, — сочувственно произнес Адамс. — Как близко вы его знали?

Банальный вопрос.

Адамс приготовил еще по стакану виски. Затем Ингхэм пошел к себе в бунгало переодеться к обеду.

Входя в бунгало, он надеялся увидеть телеграмму от Ины на письменном столе. Но никаких известий, как всегда, не было.

У Мелика в этот день оказалось слишком оживленно. За двумя столиками сидели музыканты с духовыми инструментами и еще кто-то с гитарой неподалеку. За соседнем столиком сидел мужчина с прекрасно вышколенной немецкой овчаркой, прижимавшей уши от шума, но ни разу не гавкнувшей. Было слишком шумно, чтобы вести беседу, но это как раз и хорошо, подумал Ингхэм. Высокий, сухощавый мужчина с овчаркой походил на американца. На нем были джинсы и голубая джинсовая рубашка. Адамс сидел со своей бурундучьей улыбкой на лице и время от времени снисходительно кивал. Ингхэм ощущал себя так, словно находился в маленькой пустой комнатке, расположенной внутри большого зала, из которого и исходил весь этот шум.

— Перед тем как уехать, вы должны поближе познакомиться со страной! — уже во второй раз прокричал ему Адамс.

Ингхэм кивнул.

Луна почти полностью округлилась. Они немного прогулялись по пляжу, и Ингхэм смотрел на бледную, залитую лунным светом крепость, стены которой отбрасывали легкие черные тени, на куполообразные белые домики арабов. В ушах у него все еще звучал беспорядочный шум кафе, и он чувствовал себя далеко-далеко от Нью-Йорка, от Джона и загадочных причин его смерти и даже от Ины, на которую был обижен за ее молчание. Он клял себя за эту обиду и за свою мелочность. Возможно, у нее имелись веские причины не писать. Но если так, то какие? Он не ощущал близости даже с Адамсом, подумал Ингхэм с зарождавшимся чувством тоски или одиночества.

Куда бы ему поехать? Надо взглянуть на карту Туниса завтра утром, подумал Ингхэм. Или заняться книгой, дожидаясь, пока не придет письмо или телеграмма от Ины. Так будет разумнее всего. Бунгало с завтраком обходится ему около шести долларов в день, так что пока можно не волноваться о деньгах. Однако большую часть тунисских расходов теперь явно придется оплачивать из собственного кармана. Но как бы там ни было, он должен подождать пару дней известий от Ины — на случай, если она написала письмо, вместо того чтобы дать телеграмму.

На территории отеля они пожелали друг другу спокойной ночи.

— Я мысленно с вами, — тихо произнес Адамс, чтобы не разбудить спящих в соседних бунгало людей. — Вам надо отдохнуть. Вы пережили шок, Говард.

Глава 5

Ингхэм собирался поспать подольше, однако проснулся рано. Он поплавал, потом вернулся и приготовил себе чашку растворимого кофе. И все равно было еще только половина восьмого. Он проработал до девяти часов, пока Мокта не принес ему завтрак.

— А вы сегодня рано принялись за работу, — заметил Мокта. — Будьте осторожны, не троньтесь умом. — И он покрутил пальцем у виска.

Ингхэм улыбнулся. Он заметил, что арабы всегда беспокоились, как бы не тронуться умом. Один молодой человек, с которым он разговорился в Набоуле, рассказывал ему, что учился в университете, но перенапряг мозги, после чего ему пришлось по предписанию врача брать отпуск на несколько недель.

— Не забудь посмотреть, нет ли для меня письма, хорошо? Я загляну в офис где-нибудь к одиннадцати, но письмо может прийти и раньше.

— Но ведь сегодня воскресенье.

— Вот как. — Ингхэм сразу сник. — Кстати, мне нужно чистое полотенце. Хассим забрал мое еще вчера и забыл принести свежее.

— Ох уж этот Хассим! Простите, сэр. Надеюсь, у нас сегодня есть чистые полотенца. Вчера все кончились.

Ингхэм кивнул. Кто-нибудь да принесет ему чистое полотенце.

— Вы знаете, — начал Мокта, грациозно прислонившись спиной к дверному косяку, — всех наших ребят отправляют в школу на пять месяцев изучать гостиничный бизнес. Вам трудно поверить в это, да?

— Да нет. — Ингхэм намазал масло на ломтик тоста.

Ингхэм поспал с двенадцати до часу. Перед этим он написал девять страниц и остался доволен собой. Он взял машину и поехал в Бир-Бу-Рекба, маленький городишко, расположенный в семи километрах от Хаммамета, где пообедал в маленьком ресторанчике с несколькими столиками на тротуаре. Местные бродячие кошки, тощие и голодные, привлекли его внимание своими искривленными, словно сломанными, хвостами. Видимо, любимым занятием в Тунисе было ломать кошачьи хвосты. У большинства хаммаметских кошек такие же кривые хвосты. Ингхэм не услышал ни одного французского слова. И ни единого слова, которое смог бы понять.

Окружающая обстановка как раз что надо, подумал он. Герой его книги тоже большую часть времени проводил в мире, совершенно чуждом его семье и его партнерам по бизнесу, в мире, известном лишь ему одному. Он никому не мог доверить тайну, заключавшуюся в том, что несколько раз в течение месяца присваивал деньги и подделывал чеки. Ингхэм уселся на солнышке, потягивая холодную розовую воду и мечтая о том, чтобы время бежало быстрее, приближая его к тому долгожданному моменту, когда придет письмо от Ины. Что она напишет в свое оправдание? А может, ее письмо затерялось; может, и не одно. Ингхэм звонил в «Дю Гольф» позавчера, но не вчера. Он не мог больше слышать, что для него ничего нет. И тем не менее «Дю Гольф» явно надежнее, чем «Ла Рен». Солнце припекало, и Ингхэму стало казаться, что он начинает плавиться. Никогда до этого он не видел такого жаркого и огромного солнца. Там, севернее, люди понятия не имеют, что такое солнце, подумал он. Над ним сияло настоящее солнце, древний огонь, который, казалось, принижал значимость человеческой жизни и сводил на нет все личностные проблемы индивидуума.

Трагедии придумали люди! Он внезапно почувствовал отвращение ко всей человеческой расе.

Грязная, истощенная от голода кошка смотрела на него умоляюще, но официант уже унес его тарелку с остатками жареной рыбы с яйцом. Ингхэм покрошил хлебный мякиш на пыльный цемент. Это все, что у него было. Но кошка принялась и за это скромное угощение, склонив голову набок и старательно пережевывая пищу.

После обеда он снова взялся за работу и написал еще пять страниц. Понедельник и вторник прошли, а письма от Ины по-прежнему не было. Ингхэм работал. Он избегал Адамса. Он нервничал и понимал, что сейчас из него выйдет плохой собеседник. В таком настроении можно легко сорваться, сказать что-нибудь злое, обидное. В среду, собравшись все же пообедать с Адамсом, он вдруг вспомнил, что Адамс говорил ему о своем обыкновении проводить среду в одиночестве. Видимо, Адамс придумал себе нечто вроде правила, которому неуклонно следовал. Ингхэм пообедал в отеле один. Охотившийся за приключениями американец находился еще здесь и в этот вечер сидел за столиком с каким-то мужчиной. Ингхэм кивком поздоровался с ним. Он вдруг вспомнил, что так и не ответил Питеру Лэнгленду. Этим же вечером он написал ему письмо.

«28 июня 19…

Дорогой Питер!

Большое спасибо за ваше письмо. Видите ли, я, как вы, должно быть, уже догадались из моего письма, ничего не знал о случившемся, так как Ина до сих пор ничего мне не написала. Я страшно огорчен известием о смерти Джона, поскольку, как и все остальные, искренне полагал, что дела у него идут самым замечательным образом. Должен признать, я знал его не слишком хорошо, хотя мы были знакомы последние несколько месяцев. Однако мне и в голову не приходило, что он может находиться в кризисе.

На следующей неделе я, скорее всего, покину Тунис и вернусь обратно в Штаты. Несомненно, это одна из самых невероятных командировок в моей жизни. И ни одного слова от Майлса Галласта — нашего предполагаемого продюсера.

Простите мне это сумбурное письмо. Честно говоря, я все еще не оправился от печального известия.

Ваш Говард Ингхэм».

Питер Лэнгленд жил с Иной на одной улице. Ингхэм запечатал конверт. Марок у него больше не осталось. Он отправит письмо из Хаммамета завтра утром.

В соседнем бунгало, за несколькими лимонными деревьями, кто-то желал друг другу спокойной ночи по-французски.

— Ты же знаешь, мы будем в Париже через три для. Позвони нам, — долетало до Ингхэма через открытое окно.

— Ну конечно! Джеки! Пойдем! Да он уже засыпает на ходу!

— Спокойной ночи, приятных снов!

— Спокойной ночи.

За окном все казалось черным. Луны не было.

Следующий день прошел точно так же, как и предыдущий. В пять часов Ингхэм постучался к Адамсу, чтобы пригласить его выпить по стаканчику, но того дома не оказалось. Ингхэм не стал утруждать себя и искать Адамса на пляже.

Утром тридцатого июня, в субботу, в фирменном конверте Си-би-эс пришло письмо от Ины. Его принес Мокта. Ингхэм разорвал конверт; он слишком торопился, чтобы вспомнить о чаевых для Мокты.

Письмо датировалось двадцать пятым июня, и в нем говорилось:

«Говард, дорогой!

Я ужасно сожалею о том, что не писала тебе до этого. Питер Лэнгленд сказал, что он написал тебе на тот случай, если ты еще ничего не знаешь об этом, но это печатали в лондонской «Тайме» и парижской «Трибюн», поэтому мы полагали, что ты мог прочитать обо всем. Я все еще до такой степени потрясена, что не могу писать. Но я обязательно напишу завтра или послезавтра. Обещаю. Пожалуйста, прости меня. Я надеюсь, что у тебя все в порядке.

Всего самого наилучшего,

Ина».

Письмо было напечатано на машинке. Ингхэм прочитал его еще раз. Вряд ли эту записку можно назвать письмом. Она лишь разозлила его. И что теперь, скажите на милость, ему делать — сидеть и ждать еще неделю, пока она окажется в состоянии написать? Почему она до такой степени потрясена? «Мы полагали…» Неужели она так близка с Питером Лэнглендом? Может, она и Питер держали Джона за руку, пока тот умирал в больнице? Вполне возможно, принимая во внимание, что он принял сверхдозу снотворного.

Ингхэм прогулялся по пляжу, с трудом волоча ноги по тому самому песку, который он столько раз бороздил в ожидании письма от Ины. Ее письмо сводило его с ума. Вполне в духе Ины — отстучать на машинке десять строчек с изложением фактов, добавив в конце: «Подробности позже», но в этом письме не было даже фактов.

Он не ожидал от нее такой бессердечности. Могла бы подумать о том, что он здесь совершенно один, за сотни миль, ждет не дождется ее письма. И почему она не нашла времени черкнуть хотя бы пару строк еще до того, как Джон покончил с собой? И это девушка, на которой он собирался жениться? Ингхэм усмехнулся, и это слегка сняло напряжение. Он чувствовал себя совершенно потерянным, словно парящим в пространстве. Само собой разумелось, что они поженятся. Он сделал ей предложение как бы между прочим, шутя, потому что только так и могло понравиться Ине. Она не ответила: «О, милый, да!», но все было понятно и так. Они могли тянуть со свадьбой еще несколько месяцев: все зависело от их работы, от того, как скоро они найдут квартиру, потому что Ине иногда приходилось летать в Калифорнию на месяц-полтора, но это само собой подразумевалось…

Его мысли расплывались, словно подтаявшие на жарком солнце, и не позволяли ему, находящемуся в этой далекой, выжженной солнцем арабской стране представить картину того, что произошло в Нью-Йорке и что осталось за строчками ее скупого письма. Ингхэму вспомнилась история, рассказанная ему Адамсом: английская девушка улыбнулась, а быть может, просто задержала взгляд на арабе, который шел за ней по темному пляжу. И он ее изнасиловал. Так, во всяком случае, рассказывала девушка. Араб воспринял ее улыбку как зеленый свет. Правительство Туниса, дабы произвести хорошее впечатление на Запад, раздуло это дело и, подвергнув араба допросу с пристрастием, приговорило его к длительному заключению, которое вскоре значительно сократили. История выглядела абсурдной, и Ингхэм рассмеялся, вызвав удивленные взгляды со стороны двоих молодых мужчин — по виду французов, — проходивших мимо с водолазным снаряжением.

После обеда Ингхэм сел за работу. Однако написал всего три страницы. Он был слишком возбужден.

Этим вечером он обедал с мужчиной в джинсах, на которого наткнулся в «Кафе де ла Плаж», куда тот зашел выпить часов в восемь. Мужчина первым заговорил с ним. Он и теперь пришел с немецкой овчаркой. Он был датчанином и говорил на прекрасном английском с едва заметным британским выговором. Звали его Андерс Иенсен, и он сообщил, что снимает квартиру напротив ресторана Мелика. Ингхэм попробовал букхах, который пил Иенсен, напоминавший вкусом то ли граппу, то ли текилу.

Ингхэм пребывал не в том настроении, чтобы распространяться о себе, но Иенсен не особо и расспрашивал. Ингхэм лишь сообщил, что он писатель и сейчас находится в месячном отпуске. Иенсен оказался художником. На вид ему можно было дать лет тридцать или чуть больше того.

— В Копенгагене у меня случился нервный срыв, — рассказывал Иенсен, улыбаясь своей отстраненной, холодной улыбкой. Сухощавый и загорелый, с прямыми светлыми волосами, он обладал странным, блуждающим выражением голубых глаз, которые словно не замечали того, что происходило вокруг. — Мой врач — психиатр — посоветовал мне поехать куда-нибудь в теплые края. Я здесь уже восемь месяцев.

— Вы удобно устроились?

Иенсен сказал, что у него совсем просто, к тому же он кое-что приспособил для своих нужд, посему Ингхэм решил, что его дом в действительности лишен каких-либо удобств.

— Я имел в виду, хорошие ли у вас условия для рисования?

— Освещение просто восхитительное, — улыбнулся Иенсен. — Почти никакой мебели, но в здешних краях она редкость. Когда вы хотите снять квартиру, вы спрашиваете: «Где кровать? Где стул? Где, черт побери, стол?» И вам отвечают, что все это будет завтра. Или на следующей неделе. Но дело в том, что здешние жители не пользуются мебелью. Спят на полу, на матрасах, складывают свою одежду в угол. Или бросают где попало. Но у меня, по крайней мере, есть кровать. И я сам смастерил себе стол из коробок и нескольких досок, которые подобрал на улице… Знаете, они сломали ногу моему псу. Он только недавно перестал хромать.

— Да вы что! — Ингхэм был шокирован.

— О, ни с того ни с сего взяли и швырнули в него здоровым камнем. Наверное, из окна. Дождались того момента, когда Хассо уляжется в тени дома. Дело в том, что здесь любят мучить животных. Возможно, чистокровная овчарка ввела их в большее искушение, чем простая собака. — Он погладил сидевшего рядом с его стулом пса. — Хассо никак не может успокоиться. Он терпеть не может арабов. Придурки. — Его губы снова тронула слабая, отстраненная улыбка. — Я рад, что Хассо послушный пес, не то он потрепал бы им шаровары по всей округе.

Ингхэм засмеялся:

— Есть тут один, в красных шароварах и тюрбане, которому мне хотелось бы задать хорошую трепку. Он то и дело крутится возле моей машины, стоит мне только припарковать ее где-нибудь поблизости.

Иенсен поднял вверх палец:

— Я знаю его. Это Абдулла. Настоящий сукин сын. Я видел, как он обчистил машину за две улицы отсюда прямо среди белого дня. — Иенсен засмеялся довольным, почти беззвучным смехом. У него были красивые, белые зубы. — И никто ничего не делает!

— Он вытаскивал чемодан?

— Какую-то одежду, как мне показалось. Он всегда может спихнуть ее на базаре. Думаю, я здесь не задержусь надолго из-за Хассо. Если они опять нападут на пса, то могут убить его. Да и все равно в августе здесь стоит адская жара.

Они принялись за вторую бутылку вина. В ресторане было совсем тихо. Лишь за двумя столиками сидели арабы, одни мужчины.

— Вам правится проводить отпуск в одиночку? — поинтересовался Иенсен.

— Да. Думаю, что да.

— Значит, вы сейчас ничего не пишете?

— Хм… нет. Я начал книгу. Не могу сказать, что тружусь в поте лица, но все же работаю.

К полуночи Ингхэм отправился вместе с Иенсеном взглянуть на его жилище. Это был небольшой белый домик с открывавшейся прямо на улицу дверью, которая запиралась на висячий замок. Иенсен включил тусклый свет, и они стали подниматься по белоснежной — и тем не менее мрачной — лестнице без перил. Откуда-то доносился запах мочи. Иенсен занимал большую комнату на втором этаже и еще две поменьше — этажом выше. Беспорядочно разбросанные холсты были прислонены к стенам и лежали на том самом, сооруженном из коробок и досок, столе, описанном Иенсеном. В одной из комнат наверху находилась небольшая газовая плита с двумя конфорками. Там был еще стул, на который никто из них не стал садиться. Они устроились прямо на полу, и Иенсен налил обоим красного вина.

Затем он зажег две свечи, вставленные в бутылки из-под вина. Иенсен сказал, что собирается в Тунис за кое-какими рисовальными принадлежностями. Он ездил туда автобусом. Ингхэм окинул взглядом висевшие повсюду картины. На них доминировал огненно-оранжевый цвет. Сплошная абстракция, насколько мог судить Ингхэм, хотя некоторые прямые линии и квадраты на них могли означать и дома. А на одной, похожей на натянутый на подрамник лоскут, вообще все смешалось. Ингхэм ничего не понял, поэтому не стал судить о ее художественном достоинстве.

— У вас здесь есть душ? — спросил Ингхэм.

— О, я пользуюсь ведром. Внизу, на террасе. Или на дворе. Там есть сток.

Внизу, на улице, послышались голоса двоих споривших мужчин. Иенсен поднял голову и прислушался. Мужчины прошли мимо. Их голоса звучали более сердито, чем обычно.

— Вы понимаете по-арабски? — спросил Ингхэм.

— Немного. Я не слишком утруждал себя его изучением. Но я легко схватываю чужой язык. Понимаю и могу объясняться с грехом пополам, как говорится.

Иенсен достал немного белого хлеба и сыра. Ингхэму ничего не хотелось есть. При свете свечи тарелка с сыром выглядела весьма живописной в ореоле таинственной тени вокруг. Лежавший на полу у двери пес глубоко вздохнул и погрузился в сон.

Спустя полчаса Иенсен положил ему руку на плечо и предложил провести ночь вместе, и тут до Ингхэма дошло, что он гомик или, по крайней мере, питает к этому склонность.

— Нет, у меня на улице машина, — отказался Ингхэм. — И спасибо вам за все.

Иенсен сделал попытку поцеловать его, но промахнулся и лишь коснулся щеки губами, потому что Ингхэм успел отпрянуть в сторону. Иенсен стоял на коленях, и по телу Ингхэма пробежали мурашки. Он был в рубашке без рукавов.

— Ты никогда не спал с мужчиной? Это приятно. И никаких осложнений, — произнес Иенсен, откатываясь снова на пятки и оставаясь на полу всего в нескольких футах от Ингхэма. — Девушки здесь никуда не годятся, будь то туристки или — как бы поточнее выразиться — аборигенки. К тому же существует угроза сифилиса. Знаешь, они здесь почти все заражены им. У них что-то вроде иммунитета, но они могут заразить тебя. — В сдавленном голосе Иенсена звучала приглушенная обида.

Ингхэм обозвал себя идиотом за то, что сразу не разглядел в нем гомосексуалиста. В конце концов, будучи бывалым ньюйоркцем, он мог бы быть и посообразительней. Ингхэм с трудом сдержал улыбку: он боялся, как бы Иенсен не подумал, что он смеется не над самим собой, а над ним, поэтому постарался придать своему лицу как можно более нейтральное выражение.

— Но, как я слышал, мальчиков здесь хватает с лихвой, — заметил он.

— О да! Этих сукиных сынов и мелких воришек, — улыбаясь своей отстраненной улыбкой, согласился Иенсен. Теперь он полулежал на полу, опершись на локоть. — Хорошо, если тебе сразу же удастся выпроводить их из дому.

Ингхэм позволил себе рассмеяться.

— Ты сказал, что не женат.

— Нет, — кивнул Ингхэм. — Можно мне взглянуть на твои картины?

Иенсен зажег еще пару голых лампочек. На нескольких картинах на переднем плане Иенсен изобразил огромные лица. Красно-оранжевые в большинстве случаев, они производили впечатление крайней жары. «Все выполнено небрежно и как бы дилетантски», — подумал Ингхэм. Хотя, несомненно, художник трудился не покладая рук, неуклонно следуя теме — явной меланхолии, изображенной в виде искаженных лиц на фоне хаотично разбросанных арабских домишек, или падающих деревьев, или ураганов, или песчаных бурь, или дождевых вихрей. Разглядывая картины в течение пяти минут, Ингхэм так и не смог прийти к заключению, хороши ли они. Но, по крайней мере, они вызывали интерес.

— Ты выставлял свои работы в Дании? — спросил он Иенсена.

— Нет, только в Париже, — ответил тот.

Неожиданно Ингхэм ему не поверил. Или он ошибается? Но какое это имело значение? Ингхэм посмотрел на часы под голой лампочкой — двенадцать двадцать пять. Он произнес несколько комплиментов, доставивших Иенсену явное удовольствие.

Иенсен был беспокойным, постоянно ищущим. Ингхэм чувствовал нутром, что он голоден как волк — возможно, голоден физически и, определенно, голоден в эмоциональном плане. Он также понимал, что был для Иенсена всего лишь тенью, некоей формой в пространстве, которую можно было потрогать, но не более того. Иенсен ничего не знал и знать не хотел о нем. И тем не менее в следующий момент они могли оказаться вместе в одной постели.

— Пожалуй, я лучше пойду, — заторопился Ингхэм.

— Да. Жаль. Именно сейчас, когда становится так хорошо и прохладно.

Ингхэм попросил позволения воспользоваться его туалетом. Иенсен пошел вместе с ним и зажег свет. Туалет представлял собой дырку в мраморном полу со сливом. На стене висел рукомойник, под которым стояло ведро. Ингхэм решил, что Иенсен время от времени выливает воду из ведра прямо в эту дыру.

— Спокойной ночи, и спасибо за гостеприимство, — попрощался Ингхэм, протягивая ему руку.

Иенсен крепко пожал ее в ответ:

— Был рад. Приходи еще. Увидимся у Мелика или в «Кафе де ла Плаж».

— Или заходи ко мне в бунгало. У меня есть холодильник, и я даже умею готовить. — Ингхэм улыбнулся. Пожалуй, он слегка перестарался, но ему не хотелось, чтобы у Иенсена осталось впечатление, будто он ему неприятен. — Как мне выбраться на шоссе?

— Иди налево от двери. Поверни на первом перекрестке налево, затем на следующем — направо, и выйдешь прямо на шоссе.

Ингхэм вышел на улицу. Свет, горевший над входной дверью Иенсена, оказался бесполезен, как только он повернул за первый угол налево. Улица была не более шести футов шириной и не предназначалась для машин. Белые стены домов с выбитыми в них глубокими черными дырами окон выглядели странно тихими — странно, поскольку от арабских жилищ всегда исходил какой-нибудь шум. Ингхэм никогда еще не находился в местном жилом квартале так поздно. Споткнувшись обо что-то, он упал вперед, вовремя выставив обе руки, чтобы не удариться лицом о землю. Это «что-то» походило на свернутое в рулон одеяло. Он зацепился за него ногой и почувствовал, что оно довольно упругое. Предмет, о который он споткнулся, оказался спящим человеком. Ингхэм нащупал две ноги.

— Нашел, черт побери, местечко, где поспать, — пробормотал он себе под нос.

В ответ спящий не издал ни звука.

Из чистого любопытства Ингхэм зажег спичку. Мужчина, ничем не прикрытый, лежал заломив одну руку под себя. Его шею перехватывал черный шарф. Черные брюки, белая рубашка. Потом Ингхэм разглядел, что черный шарф на самом деле был красным и что это вовсе не шарф, а кровь. Спичка обожгла пальцы, и Ингхэм, чиркнув другой, нагнулся ниже. Вокруг головы лежавшего расплылось густое пятно крови. Горло от уха до уха располосовал длинный зияющий разрез.

— Эге! — воскликнул Ингхэм. Дотронувшись до плеча мужчины, он слегка потряс его и тут же отдернул руку. Тело было холодным. Ингхэм огляделся по сторонам, но не увидел ничего, кроме кромешной тьмы и расплывчатых очертаний белых домов.

Сначала он решил вернуться к Иенсену. Однако его безудержно влекло как можно дальше от этого тела, как можно дальше от Иенсена, к шоссе. Его это не касается.

В конце узкой улочки маячил падавший от дороги свет. Его машина находилась в нескольких ярдах левее, у ресторана Мелика. Когда Ингхэм приблизился к своей машине, он заметил сгорбленного старика араба в широких шароварах, стоявшего возле задней дверцы машины. Ингхэм бросился к нему.

— Пошел ко всем чертям отсюда! — закричал он.

Араб заковылял с неожиданной проворностью и, сгорбившись, исчез в темном переулке направо.

— Сукин сын, — выругался Ингхэм.

Поблизости никого не было, кроме двоих мужчин, стоявших под освещенным деревом под окнами «Кафе де ла Плаж».

Ингхэм открыл дверцу машины и, когда зажегся свет, посмотрел на заднее сиденье. Разве не здесь лежало пляжное полотенце (его личное, а не казенное) и льняной пиджак? Ну да. Оконное стекло было сдвинуто на несколько дюймов. Этот сукин сын протащил вещи через него. Едва не задохнувшись от злости, Ингхэм проклял араба. Потом хлопнул дверцей и двинулся по направлению к той темной улочке, где исчез старик.

— Сукин сын! Поймаю — убью! — со злостью прокричал он, чувствуя, как пылает от гнева его лицо. — Чертов ублюдок!

То, что араб не понимал его проклятий, не имело значения.

Глава 6

На следующий день, когда солнце уже начало припекать сквозь жалюзи, Ингхэм лежал в кровати, стараясь припомнить, как добрался вчера домой. После того как он отругал сгорбленного араба в грязном буро-желтом тюрбане, Ингхэм не помнил ничего. И тут в его памяти всплыл труп. О господи, точно, был же еще и труп. Ингхэм представил ужасную рану, которая, вероятно, практически отсекла голову от шеи, так что если бы он отважился приподнять тело, то она могла отвалиться. Нет, он не станет рассказывать об этом Ине. Он никому не станет рассказывать о трупе, подумал Ингхэм. А то люди могут задать вопрос: «Почему вы сразу же не сообщили об этом?» Тут Ингхэму стало стыдно за самого себя. Даже несмотря на возможные последствия в виде ограничения свободы передвижения, ему следовало доложить о случившемся. Он и сейчас еще мог позвонить в полицию. Не исключено, что время, когда он обнаружил тело, могло иметь важное значение. Однако он не собирался этого делать.

Поднявшись с постели, он принял душ.

Когда Ингхэм вышел из ванной, Мокта уже поставил на подоконник возле кровати поднос с завтраком. Очень кстати. Усевшись на краю кресла, в рубашке и шортах, Ингхэм принялся за еду. Он обдумывал письмо, которое собирался написать Ине, и, не допив кофе, отодвинул в сторону поднос и застучал на своей пишущей машинке.

«1 июля 19…

Суб., утро.

Дорогая, вчера у меня выдался странный денек. Тут все дни достаточно странные. Я просто схожу с ума, не получая от тебя ни единой весточки. И я не успокоюсь, пока не дождусь от тебя письма. Будь так добра, напиши мне, почему он покончил с собой и почему это оказало на тебя такое воздействие?

Как ни странно, но я написал уже сорок семь страниц своей книги и считаю, что работа продвигается очень даже неплохо. Однако мне ужасно одиноко. Для меня это совершенно новое ощущение, можно сказать почти любопытное. Я считал, что испытывал чувство одиночества и раньше, но такого со мной еще никогда не было. Я установил себе не слишком жесткий график работы, потому что в противном случае я просто сойду с ума. Правда, такое со мной творится лишь в последнюю неделю, с того момента, как я узнал о Джоне. А до этого мои дни здесь протекали впустую, благодаря отсутствию вестей от Джона (и, что более важно, от тебя), но со времени его смерти почва словно ушла из-под ног… чего? Туниса, может быть. Не у меня. Конечно, я отсюда скоро уеду, только немного попутешествую по стране, раз уж я здесь.

Вчера вечером я обедал с одним датским художником, который на поверку оказался гомиком и слегка заигрывал со мной. Бедолага, ему тоже одиноко, хотя я уверен, что он найдет себе немало дружков среди местных мальчиков. Гомосексуализм в здешних краях не идет вразрез с их религией, тогда как алкоголь как раз наоборот, поэтому в некоторых городах сухой закон. Воровство здесь развито на самом высшем уровне. Один старый ублюдок стащил мой парусиновый пиджак и полотенце с заднего сиденья моей машины, пока я заходил к датчанину — взглянуть на его картины, ха! Я питаю ненависть к этому конкретному арабу, хотя понимаю, что не стоит этого делать. Какой смысл ненавидеть кого бы то ни было? Незачем этого делать; стоит лишь сконцентрировать персонально на ком-то свои отрицательные эмоции — и вот вам, пожалуйста, ты уже ненавидишь кого-то или что-то. Дорогая Ина, я сконцентрировал эмоции совсем другого рода на одной лишь тебе; в тебе есть все то, реально осязаемое, что мне нравится и что я люблю. Так почему ты заставляешь меня страдать из-за своего необъяснимо долгого молчания? Возможно, дни летят для тебя, как одно мгновение, но здесь они еле тащатся один за другим. Скорее всего, я отправлю это письмо срочной почтой, даже если не дождусь вестей от тебя…»

Не дождавшись письма от Ины с утренней почтой, он отправил свое в четыре пополудни, срочной. И с послеполуденной почтой от нее по-прежнему ничего не было.

Ингхэм пообедал с Адамсом в рыбацком городке неподалеку от Туниса, в Ла-Гуллете. Забавно, но городишко напоминал Кони-Айленд — не увеселительными заведениями или хот-догами, а своей вытянутой формой, невысокими домами и атмосферой моря. Кроме того, он выглядел очень уютным, недорогим и не испорченным цивилизацией. Ингхэму сразу же захотелось присмотреть себе отель, однако бармен заведения, куда они зашли, сообщил, что они здесь отсутствуют. Это подтвердили и официант с владельцем ресторана, где они обедали. Официант, правда, знал одно местечко, где сдавались комнаты, однако его описание выглядело слишком неопределенным, чтобы беспокоить себя выяснением подробностей, по крайней мере сейчас.

В тот вечер Адамс окончательно достал Ингхэма. Он снова принялся доказывать преимущества демократии и христианской морали для всех («Для всех ли?» — всего лишь раз вставил Ингхэм, так громко, что за соседним столиком даже обернулись). Он подумал о счастливых в своем неведении язычниках, ни сном ни духом не ведавших о Христе и, вероятно, о сифилисе. Но где они, те безмятежные дни? Христианство и испытание ядерного оружия проникли практически повсюду. «Если он примется за Вьетнам, то клянусь, я вскрою вены», — пообещал сам себе Ингхэм. Однако, понимая абсурдность своего гнева против этого абсурдного человечка, Ингхэм постарался держать себя в руках, памятуя, как много раз он получал удовольствие от общества Адамса; он окажется полным идиотом, если наживет себе врага в лице Адамса, с которым ему приходилось сталкиваться по три раза на дню на территории отеля или на пляже. Ингхэм понимал, что его гнев лишь следствие разочарования, разочарования во всех его жизненных замыслах — за исключением, пожалуй, постепенно продвигающейся работы над романом.

— Людей, отвернувшихся от Господа, можно определить по их лицам, — талдычил Адамс.

И где же тот Господь Бог, от которого любой, кому вздумается, может отвернуться?

Щекастое лицо Адамса становилось все щекастее. Он продолжал жевать и улыбаться одновременно.

— Наркоманы, алкоголики, гомосексуалисты, преступники… даже обычные люди на улице. Если они сошли с пути истинного, то влачат жалкое существование. Но их еще можно наставить на путь истинный…

«О господи, — подумал Ингхэм, — он что, совсем рехнулся? И чего он набросился на гомосексуалистов?»

О, выхожу я в сад один,

Где розы все еще в росе,

И голос ловит

Мое ухо.

О, то Спаситель наш со мною говорит.

Ловит твое ухо? Так не ходи в сад под мухой! Ингхэм вспомнил эту школьную шутку, едва не заставившую его расхохотаться во все горло. Однако он огромным усилием подавил смех и сдержал накатившие на глаза слезы. К счастью, Адамс не воспринял это на свой счет, иначе Ингхэм вряд ли сумел бы объяснить свое поведение. Сам Адамс продолжал радужно улыбаться.

— Да, вы правы, — через силу выдавил из себя Ингхэм, надеясь, что на этом все и закончится. Можно вести себя дружелюбно, но заводить друзей среди людей вроде Адамса не стоит. Они достаточно опасны.

Немного погодя, когда Адамс еще продолжал бубнить о Нашем Образе Жизни, Ингхэм спросил:

— А как вы относитесь к тому, чем нормальные люди занимаются в постели? Гетеросексуальные люди, я имею в виду? Вы это тоже не одобряете?

— О чем вы говорите? — встревоженно спросил Адамс, и Ингхэм подумал было, что тот и вправду не понимает, о чем он спрашивает.

— Ну… о разном таком. Строго говоря, о том же самом, чем занимаются и гомосексуалисты. О том же самом.

— А, понял. Что ж, они же мужчины и женщины, мужья и жены, — бодро и все с той же терпимостью в голосе ответил Адамс.

«Ну да, если им случилось быть женатыми», — подумал Ингхэм.

— Вы опять правы, — кивнул он.

Если Наш Образ Жизни проповедует терпимость, то Ингхэм не будет повергнут в тартарары. Однако он чувствовал, что его мысли начинают путаться, как это часто бывало при разговоре с Адамсом, а неопровержимые аргументы рассыпаются, словно карточный домик. «Вот что случается при промывании мозгов, — подумал Ингхэм. — Весьма странное ощущение».

— А вы не пишете, — спросил Ингхэм, — на эту тему?

Адамс немного застенчиво улыбнулся.

Ингхэм понял, что тот писал, собирался писать или пишет что-то сейчас.

— Вы сам человек пишущий, которому, как мне кажется, я могу доверять, — сказал Адамс. — Да, я некоторым образом пишу. Когда вернемся домой, зайдем ко мне в бунгало и я покажу вам кое-что.

Ингхэм заплатил за их недорогой обед, поскольку решил, что вел себя с Адамсом несколько невежливо, к тому же Адамс привез его сюда на своем «кадиллаке». Ингхэм был рад, что машину вел Адамс, потому что полчаса спустя после обеда внизу его живота началась резь, которая перекинулась на весь живот, пронимая его до самых ребер. В Хаммамете Ингхэм, под предлогом того, что ему необходимо взять пачку сигарет, бросился в туалет в своем бунгало. Его вырвало, буквально вывернуло наизнанку. Приняв пару обеззараживающих таблеток энтеровиоформа, он отправился к Адамсу.

Адамс провел Ингхэма в свою спальню. Он никогда здесь еще не бывал. Здесь стояла двуспальная кровать с очень красивым стеганым покрывалом в красно-сине-белых тонах, которое Адамс, должно быть, купил сам. На стенах — две-три полки с книгами, много картин, в основном фотографии; у изголовья уютная, освещенная лампой ниша с несколькими книгами, блокнотом, ручкой, пепельницей и спичками.

Адамс отпер ключом высокий шкаф и достал черный кожаный чемодан, который открыл маленьким ключом с общей связки. Положив его на кровать, он откинул крышку. Внутри его оказалось что-то вроде радиоприемника, пишущая машинка и две толстые пачки машинописных текстов. Все аккуратно уложено.

— Вот это то, что я пишу, — произнес Адамс, указывая на пачку в чемодане. — Точнее, транслирую по радио, как видите. Каждую среду, по ночам.

Адамс хохотнул.

— В самом деле? — Так вот чем он занят по средам. — Очень интересно. Вы вещаете по-английски?

— По-американски. Трансляция идет за «железный занавес».

— Так вы на кого-то работаете. На правительство? На «Голос Америки»?

Адамс быстро покачал головой:

— Если вы поклянетесь никому не рассказывать…

— Клянусь, — сказал Ингхэм.

Адамс слегка расслабился и, понизив голос, заговорил:

— Я работаю на небольшую антикоммунистическую группу из-за «железного занавеса». На самом деле группа не такая уж маленькая. Денег у них нет, поэтому платят мне совсем немного. Деньги приходят через Швейцарию, и, насколько я понимаю, это достаточно сложная процедура. Я знаю только одного человека из группы. Транслирую я проамериканскую и прозападную… как бы это поточнее назвать? Философию. Вселяю бодрость духа, так сказать, — хихикнул Адамс.

— Очень интересно, — отозвался Ингхэм. — И как давно вы этим занимаетесь?

— Уже почти год.

— А как они вошли с вами в контакт?

— Примерно год назад я познакомился на корабле с одним человеком. Мы вместе плыли из Венеции в Югославию. Он здорово играл в карты. — Адамс улыбнулся своим воспоминаниям. — Нет, он не шулер, а просто великолепный игрок в бридж. И в покер тоже. Он журналист и живет в Москве. Естественно, ему не дают писать то, что он думает. Когда он пишет для московских газет, то четко придерживается партийной линии. В своей подпольной организации он является важной персоной. Это оборудование он достал в Дубровнике и передал мне. — Адамс с гордостью показал рукой на магнитофон и рацию.

С непонятным уважением Ингхэм посмотрел на чемодан. Интересно, сколько все-таки платят Адамсу? И зачем, раз «Свободная Европа» и «Голос Америки» вещают то же самое на Россию совершенно бесплатно?

— У вас какая-то особая волна или еще что-то, чего не могут заглушить русские?

— Да, так мне сказали. В зависимости от получаемых мною инструкций я могу менять волну. Указания приходят в закодированном виде из Швейцарии… иногда из Италии. Хотите послушать запись?

— С удовольствием, — ответил Ингхэм.

Адамс достал из чемодана магнитофон и пленку в металлической коробке.

— Записи за март — апрель. Попробуем вот это. — Он поставил пленку и нажал клавишу. — Я не стану делать громче.

Ингхэм примостился на другом конце кровати.

Магнитофон зашипел, и раздался голос Адамса:

«Добрый вечер, леди и джентльмены, русские и нерусские, братья и сестры, друзья демократии и Америки. С вами говорит Робин Гудфэллоу, простой гражданин Америки, такой же, как и вы, мои слушатели, граждане своей собственной…»

Когда прозвучало имя Робин Гудфэллоу[9], Адамс покосился в сторону Ингхэма и промотал пленку немного вперед.

«…многие из вас задумывались над новостями из Вьетнама. Вьетнамцы сбили пять американских самолетов, сообщают американцы. Было сбито семнадцать американских самолетов, сообщают вьетнамцы. Вьетнамцы утверждают, что потеряли только один самолет. Американцы утверждают, что девять. Кто-то лжет? Но кто? Как вы думаете? Какая страна не скрывает своих неудач, так же как и успехов, когда речь идет о запуске космических кораблей? Или о нищете — с которой, надо сказать, американцы борются столь же ревностно, как и с ложью, тиранией, нищетой, безграмотностью и коммунизмом во Вьетнаме? Ответ напрашивается сам собой — Америка. И все вы…»

Адамс нажал кнопку, и пленка стала проматываться с паузами.

— Здесь не слишком интересно.

Перематываемый участок пленки слегка поскрипывал и попискивал, потом снова послышался голос Адамса. Ингхэм был уверен, что сидящий на другом конце кровати Адамс самодовольно улыбался, хотя он и не отрывал взгляда от магнитофона. Желудок Ингхэма снова начал сжиматься от очередного приступа боли.

«…спокойствия всем нам. Новый американский солдат — это крестоносец, несущий не только мир, — в буквальном смысле, — но и более счастливый, более здоровый, более процветающий образ жизни в те страны, куда ступает его нога. И, к несчастью, крайне часто то место, куда ступает его нога, таит для него смерть… — голос Адамса упал до скорбного шепота и оборвался, — таит для него смерть, которая означает скорбную телеграмму для его родителей, трагедию для его молодой жены или возлюбленной, сиротство для его детей…»

— Снова не очень захватывающе, — произнес Адамс, хотя казался крайне довольным собой. Еще несколько метров промотки со скрипом и писком, пара кусков, не удовлетворявших Адамса, потом:

«…и наконец раздался глас Господень. Те, кто ставят человека превыше всего, восторжествуют. Те же, кто возносит на первое место государство в ущерб человеческим ценностям, будут низвергнуты. Америка борется за торжество общечеловеческих ценностей. Америка борется не только ради своего собственного сохранения, по и ради всех тех, кто следует ее пути — Нашему Благословенному Образу Жизни. Спокойной ночи, друзья мои».

Раздался щелчок. Адамс выключил магнитофон.

Нашему Благословенному Образу Жизни. НБОЖ. Язык сломать можно. Поколебавшись, Ингхэм сказал:

— Это производит сильное впечатление.

— Вам понравилось? Отлично.

Адамс принялся торопливо укладывать свой чемодан, который убрал в шкаф и снова запер на ключ.

«Если все это правда, — подумал Ингхэм, — если Адамсу платят русские, то они платят ему только за полную бредовость его вещания; на самом же деле это не что иное, как превосходная антиамериканская пропаганда».

— Интересно, до многих ли это доходит? Сколько людей слушают вашу волну?

— Миллионов шесть, — выдал Адамс. — Так говорят мои друзья. Я называю их друзьями, хотя даже не знаю их имен, за исключением человека, о котором я вам рассказывал. Они рискуют поплатиться своей головой, если все откроется. И у них постоянно появляются новые сторонники.

Ингхэм кивнул:

— А чего они хотят добиться в конечном итоге? Я хочу сказать — изменить политику своего правительства и все такое прочее?

— Не столько изменить, сколько расшатать систему, — ответил Адамс, растягивая щеки в своей самодовольной бурундучьей улыбке, и по счастливому сиянию его глаз Ингхэм догадался, что смысл его жизни, его raison d'être, заключался именно в этих еженедельных радиотрансляциях, проповедующих американский образ жизни за «железный занавес». — Я могу не дождаться результатов при своей жизни. Но если люди меня слушают, то мои старания не пропадут даром.

Ингхэм почувствовал, что ему становится неинтересно.

— И сколько длится ваша трансляция?

— Пятнадцать минут. Но вы никому не должны говорить об этом. Даже нашим соотечественникам. По правде сказать, вы первый американец, которому я рассказал об этом. Я не рискнул открыться даже собственной дочери — вдруг она проболтается. Вы меня понимаете?

— Ну конечно, — заверил его Ингхэм. Было уже поздно, за полночь. Ему захотелось уйти, и он испытывал неприятное ощущение, походившее на клаустрофобию.

— Платят мне совсем немного, но если честно, то я занимался бы этим даже задаром, — заявил Адамс. — Идемте в другую комнату.

Ингхэм отказался от его предложения выпить кофе и торопливо распрощался. Возвращаясь в темноте к себе в бунгало, он чувствовал, как его трясет от озноба. Он улегся в постель, но уже через минуту внутри у него началось брожение, и он бросился в ванную. Его опять вырвало. Это хорошо, подумал Ингхэм, если, конечно, причина в poisson-complet — в жареной рыбе с яичницей — из ресторана в Ла-Гуллете. Он принял еще одну таблетку энтеровиоформа.

Было три часа ночи. Ингхэм безуспешно пытался заснуть в промежутках между приступами тошноты. Холодное полотенце на лбу вызывало у него такое ощущение, будто он замерз, чего он не испытывал уже очень давно. Его снова вырвало. Он подумал, не вызвать ли ему врача, — зачем терпеть еще целых шесть часов? — но в бунгало не было телефона, а одна мысль, что ему придется тащиться по песку в главный корпус, пусть даже с фонариком, где в такой поздний час могло не оказаться никого, кто открыл бы ему дверь, была для него невыносима. Позвать Мокту? Разбудить его? Ингхэм не мог заставить себя сделать даже этого. Так его лихорадило и обливало потом до самого рассвета. Он снова опорожнил желудок и несколько раз почистил зубы.

К семи часам в здании администрации уже не спали. Ингхэм с трудом заставил себя отправиться на поиски доктора или лекарства, более эффективного, чем энтеровиоформ. Накинув поверх пижамы халат и сунув ноги в сандалии, он поплелся к зданию администрации бунгало. Его всего трясло, и он едва держался на ногах от изнеможения. Не успел Ингхэм добраться до места, как увидел Адамса, выскочившего на своих кривоватых ножках из бунгало. Торопливо заперев дверь на ключ, он так же торопливо повернулся к Ингхэму.

— Привет! — окликнул он Ингхэма. — Что случилось?

Немного смущаясь, тот объяснил, в чем дело.

— О боже! Вам следовало, как говорят англичане, постучаться ко мне, ха-ха! Вас рвало, да? Для начало нужно принять пептобисмол. Входите, Говард!

Ингхэм вошел в бунгало Адамса. Ему хотелось присесть или даже лечь, но усилием воли он заставил себя стоять. Пептобисмол он выпил в ванной.

— Непривычно чувствовать себя таким разбитым, — с деланым смехом сказал он.

— Вы думаете, это из-за вчерашней рыбы? Я не знаю, насколько чисто у них на кухне.

Слова Адамса вызвали в его памяти тарелку рыбного супа, с которого они начали свой обед, и он постарался как можно скорее изгнать это видение.

— Может, выпьете чаю? — предложил Адамс.

— Нет, спасибо, — отказался Ингхэм. Очередной визит в туалет был неизбежным, хотя его несколько утешала мысль, что в желудке, вероятно, уже ничего не осталось. — Послушайте, Фрэнсис, мне очень жаль, что я причиняю вам столько хлопот. Не знаю, нужно ли мне обращаться к доктору или нет. Но думаю, мне лучше вернуться к себе.

Адамс пошел вместе с ним, не пытаясь поддерживать, а просто рядом. Дверь бунгало Ингхэм оставил открытой. Извинившись, он тут же бросился в туалет. Когда Ингхэм вернулся, Адамс уже ушел. Не снимая халата, Ингхэм осторожно присел на постель. Схватки в желудке теперь перешли в резь, достаточно сильную, чтобы, как он знал, не дать ему заснуть.

Вернулся Адамс, босой и легкий в движениях, словно девушка.

— Я принес вам чай. Чашка горячего чая с сахаром пойдет вам только на пользу. Чай — средство от всех болезней.

Он прошел на кухню, и Ингхэм услышал, как зажурчала вода, звякнул чайник и чиркнула спичка.

— Я сказал Мокте, чтобы он не приносил вам завтрак, — сообщил Адамс. — Кофе вам только повредит.

— Спасибо.

Чай действительно помог, хотя Ингхэм не смог осилить всю чашку.

Адамс бодро попрощался с ним, пообещав заглянуть после купания, но, если Ингхэм будет спать, он не станет будить его.

— Не падайте духом! Вы среди друзей!

Однако Ингхэм действительно пал духом. Ему пришлось принести из кухни кастрюлю и поставить ее возле кровати, поскольку каждые десять минут его рвало небольшим количеством жидкости, из-за которой не стоило каждый раз бегать в туалет. А что до приличий — если Адамс войдет и увидит кастрюлю, — то Ингхэму теперь не до них.

Когда Адамс вернулся, Ингхэм с трудом отреагировал на его появление. Было уже около десяти утра, и Адамс говорил что-то насчет того, что не стал заходить раньше, поскольку надеялся, что Ингхэм заснул.

Постучался и вошел Мокта, но Ингхэму ничего не было нужно.

Где-то между десятью и двенадцатью, когда Ингхэм лежал один, с ним произошло нечто вроде кризиса. Резь в желудке не прекращалась. Будь он в Нью-Йорке, то давно уже вызвал бы врача и попросил сделать ему укол морфина или послал бы кого-нибудь из друзей в аптеку за сильным болеутоляющим. Но здесь он послушался совета Адамса (но понимал ли Адамс, до какой степени ему плохо?), что доктор ему не нужен и что он скоро придет в норму. Однако он не очень хорошо знал Адамса и даже не слишком ему доверял. За эти два часа Ингхэм вдруг осознал, насколько он одинок — без друзей, без Ины (и в эмоциональном плане тоже, потому что будь она действительно с ним, то написала бы уже не одно письмо и постаралась заверить в своей любви). Он понял, что у него больше нет причин задерживаться в Тунисе, — свой роман он мог писать где угодно. Эта страна пришлась ему не по вкусу, он попросту чувствовал себя здесь инородцем. Эти мысли надвинулись на Ингхэма в самый неподходящий момент, когда он был страшно измотан физически, лишен жизненных сил и всего остального. Он был поражен, как бы иронично это ни звучало, в самое нутро, где все горело огнем, где боль казалась невыносимой и где все могло закончиться самым плачевным образом. Обессиленный до крайности, он все же не мог заснуть. Чай в желудке не задержался. К двенадцати Адамс, как было обещано, не вернулся. Возможно, просто забыл. Часом раньше, часом позже — какая для него разница? Да и что он мог сделать?

И, незаметно для себя, Ингхэм заснул.

Его разбудил звук поворачиваемой дверной ручки. Он с трудом приподнялся и сел на кровати.

На цыпочках в комнату вошел улыбающийся Адамс с чем-то в руках:

— Привет! Ну как, вам получше? Я принес кое-что вкусненькое. Я заходил к вам сразу после двенадцати, но вы спали. Думаю, вам это просто необходимо. — И он бесшумно прошел на кухню.

Ингхэм почувствовал, что весь вспотел. Бока под пижамной курткой стали совсем липкими, а простыня под ним — влажной. Откинувшись на подушку, он поежился.

Вскоре из кухни вернулся Адамс с дымящейся чашкой в руке:

— Попробуйте! Всего несколько ложек. Вам это не повредит.

В чашке оказался горячий мясной бульон. Ингхэм осторожно отхлебнул. Вкус был восхитительный. Бульон показался ему настоящим эликсиром жизни; вливаясь в него, он словно возвращал утраченную жизненную силу, с которой Ингхэм был разлучен каким-то таинственным образом.

— Ну как, хорошо? — с довольным видом спросил Ингхэм.

— Божественно. — Ингхэм выпил почти целую чашку и откинулся на подушку. Он был страшно благодарен Адамсу, тому самому Адамсу, о котором думал с таким пренебрежением. Кому тут еще до него есть дело? Он понимал, что, возможно, это чувство благодарности не будет слишком долгим после того, как он поправится, однако Ингхэм знал, что никогда не забудет ни дружеского участия Адамса, ни его ободряющих слов.

— В кастрюльке есть еще, — сообщил Адамс, быстро взмахнув рукой в сторону кухни. — Когда проснетесь, подогрейте бульон. Поскольку вы не спали всю ночь, думаю, вы проспите до самого вечера. У вас есть энтеровиоформ под рукой?

Ингхэм кивнул. Адамс принес ему стакан воды и ушел, а Ингхэм снова заснул.

Вечером Адамс явился с яйцами и хлебом и приготовил на ужин яичницу-болтунью с тостами и чай. Теперь Ингхэм чувствовал себя значительно лучше. Адамс ушел от него около девяти вечера, чтобы Ингхэм мог снова уснуть.

— Большое вам спасибо, Фрэнсис, — поблагодарил он Адамса. Он теперь уже мог улыбаться. — Вы просто спасли мне жизнь.

— Ерунда. Немного христианского сострадания, и все. Рад был оказать вам услугу! Спокойной ночи, Говард, мой мальчик. До завтра!

Глава 7

Пару дней спустя, 4 июля, во вторник, портье «Ла Рен» вручил Ингхэму длинный конверт, прибывший авиапочтой. Это было письмо от Ины, и Ингхэм мог бы поспорить, что в нем не менее двух листов. Он намеревался вернуться к себе в бунгало, чтобы прочесть письмо наедине, но обнаружил, что не в состоянии ждать, и, вернувшись в холл, нашел себе пустой диванчик, но, передумав, направился в бар. Там не было ни души, даже официанта. Ингхэм сел у окна, где посветлей и солнце не слишком припекало.

«28 июня 19…

Дорогой Говард!

Наконец-то собралась написать тебе. По правде сказать, сегодня я не пошла на работу и осталась дома, хотя и здесь у меня, как обычно, дел хватает.

События последнего месяца смешались у меня в голове, так что не знаю, с чего и как начать, поэтому начну, с чего получится. Самое главное — Джон покончил с собой в твоей квартире. Я как-то дала ему твои ключи, чтобы он забрал почту (ключ от почтового ящика висел на связке с остальными ключами), и он, вероятно, воспользовался случаем и снял дубликаты со всей связки. Как бы там ни было, он принял большую дозу снотворного и, поскольку никто и не думал искать его в твоей квартире целых четыре дня, — во всяком случае, когда я пришла туда, я меньше всего ожидала обнаружить его там, — все считали, что он просто уехал из города, возможно на Лонг-Айленд. Конечно, он был в ужасном состоянии. Нет, он не утратил интереса к вашей тунисской работе, но неожиданно заявил, что любит меня. Я была страшно удивлена. Ничего подобного мне и в голову не приходило. Я всегда относилась к нему с симпатией. И он это знал. Он чувствовал себя виноватым перед тобой. Возможно, мне следовало вести себя с ним построже. Но я сказала, что люблю тебя. Джон сделал свое признание где-то в конце мая, сразу же после твоего отъезда. Думаю, он выпил снотворное 10 июня, в субботу. Сказал всем, что собирается на выходные уехать из города. Складывается впечатление, будто Джон хотел плюнуть в лицо нам обоим — покончил с собой в твоей квартире, на твоей кровати. Я не давала ему повода, хотя, признаюсь, он мне нравился и я всегда относилась к нему с участием. Но я ничего ему не обещала…»

Подошел официант и спросил, что он желает заказать.

— Спасибо, ничего, — ответил Ингхэм и встал. Он вышел на террасу и под яркими лучами солнца дочитал письмо.

«…однако, я надеюсь, ты поймешь, почему я так расстроилась. Не думаю, что Джон говорил кому-нибудь еще о своих чувствах ко мне. По крайней мере, никому, кого я знаю. Я уверена, психиатр пришел бы к заключению, что для самоубийства у него имелись и другие причины (если честно, то даже не знаю какие) и что его внезапное проявление чувств ко мне (странное само по себе) лишь еще больше усугубило их. Джон говорил, что считает себя виноватым и не может работать с тобой из-за своих чувств ко мне. Я просила его написать тебе об этом. Я считала, что мне самой этого делать не следует…»

Остальная часть письма была посвящена ее брату Джои, сериалу, который она редактировала и который, по ее мнению, мог принести высокий рейтинг Си-би-эс. Она также писала о том, что упаковывала вещи Джона на его квартире и что при этом ей помогали двое его друзей, которых она раньше ни разу не видела. Она благодарила Ингхэма за тунисскую жилетку и уверяла, что в Нью-Йорке никто ничего подобного не видел.

«Почему она должна была заниматься вещами Джона? — удивился Ингхэм. — Ведь у Джона навалом друзей, куда более близких, чем Ина. «Я не давала ему повода, хотя, признаюсь, он мне нравился и я всегда относилась к нему с участием». Что бы это значило на самом деле?»

Ингхэм направился обратно к своему бунгало. Он шел медленно, глядя на песок перед ногами.

— Привет! Доброе утро! — окликнул его Адамс, тащивший свою дурацкую, как у Нептуна, острогу и ласты.

— Доброе утро, — заставил себя улыбнуться в ответ Ингхэм.

— Есть новости? — поинтересовался Адамс, бросая взгляд на письмо в его руке.

— Боюсь, не слишком свежие. — Ингхэм небрежно помахал письмом, не сбавляя шагу, и, не останавливаясь, прошел мимо.

И лишь после того, как он захлопнул дверь своего бунгало, он смог вдохнуть полной грудью. Это палящее солнце! Одиннадцать часов. Перед уходом Ингхэм опустил жалюзи, и теперь на минуту ему показалось, что в комнате совершенно темно. Он не стал поднимать их.

Покончил с собой в его квартире! Какое грязное паскудство, думал Ингхэм. Что за дешевый спектакль! Заранее зная, что его труп найдет Ина Паллант, поскольку ключи были у нее одной.

Тут Ингхэм обнаружил, что ходит кругами вокруг письменного стола, и плюхнулся на кровать. Постель была еще не заправлена. Мокта что-то задерживался. Подняв письмо над головой, Ингхэм попытался перечитать его, но не смог дойти до конца. Ему стало казаться, что Ина поощряла Джона. Ведь если это не так, то зачем писать об этом, зачем оправдываться, будто она этого не делала? «Относилась с симпатией». Да любая девушка на ее месте заявила бы: «Это тебе не мыльная опера, приятель, так что плюнь и забудь». Меньше всего она походила на женщину, которую можно разжалобить. Неужели он ей и вправду нравился? За последние пятнадцать минут Джон стал казаться Ингхэму отвратительным слабаком. Он попытался, но так и не смог представить, что в нем могло привлечь Ину. Наивность? Глупый юношеский энтузиазм и самоуверенность? Однако какая уж тут самоуверенность, если парень покончил с собой.

И что теперь делать дальше? Нет причины ждать следующего письма. Как нет причины и дальше задерживаться в Тунисе.

«Странно, — подумал Ингхэм, — Ина ни разу не упомянула в письме, что любит его. Даже не заикнулась об этом. «Но я сказала ему, что люблю тебя». Не слишком сильно сказано». Ингхэм чувствовал, что обижен на Ину; это было неприятное чувство, совершенно новое для него по отношению к Ине. Надо бы ответить на ее письмо, но только не сейчас. «Подожду по крайней мере до второй половины дня, а может, и до завтра». Он испытывал потребность поговорить с кем-нибудь об этом, но говорить было не с кем. Что сказал бы на это Адамс?

Днем, несмотря на то что Ингхэм поплавал и немного вздремнул, работа не клеилась. Последние несколько страниц шли очень гладко, он хорошо представлял, что будет дальше (его герой, Деннисон, как раз прикарманил сто тысяч долларов и собирался подделать бухгалтерские книги компании), однако никак не мог облечь свои мысли в слова. Его мозг, по крайней мере в той его части, которая отвечала за воплощение художественного вымысла в печатную форму, словно дал трещину.

Прихватив на всякий случай полотенце и плавки, Ингхэм сел в машину и поехал в Сус, куда прибыл к пяти часам. Город во многом походил на Хаммамет. Возле длинного, закрытого для посторонних глаз пирса стояло на якоре американское военное судно. По городу разгуливало несколько офицеров и матросов в белой форме, у них были загорелые лица, на которых застыло выражение нарочитого безразличия. Ингхэм старался не слишком пристально разглядывать их, хотя ему этого очень хотелось. Подошедший арабский мальчишка предложил блок «Кэмела» по вполне приемлемой цене, однако Ингхэм, покачав головой, отказался.

Он принялся разглядывать витрину магазина. Дешевые голубые джинсы и множество белых брюк. Ингхэм неожиданно рассмеялся. У одной джинсовой пары красовался искусно подделанный лейбл «Леви Страус» — глянцево-белый, прикрепленный скрепками, однако с надписью: «Настоящие «Луис». По нижнему краю фальшивого лейбла без зазрения совести оставили полоску перфорации. Да, левая фирма явно дала маху.

Какое-то время Ингхэм размышлял о своем романе. Он хорошо представлял, что там у него происходит. Он до мельчайших подробностей представлял фигуру Деннисона, знал даже размер его талии и те способы, какими он пытался уменьшить ее. Да и сама тема была стара как мир — от Раскольникова к сверхчеловеку Ницше: имеет ли личность право узурпировать власть при определенных обстоятельствах? С моральной точки зрения все это выглядело чрезвычайно любопытным. Однако Ингхэма в первую очередь интересовали мысли Деннисона в тот период, когда он вел двойную жизнь. Его занимал тот факт, что двойная игра в конечном счете сыграла с ним злую шутку — превратила в почти совершенного казнокрада. Денни-сон не осознавал того, что с точки зрения морали совершает тяжкое преступление, однако прекрасно понимал, что закон и общество, по причинам, которые он даже не пытался постичь, не одобряют его поступков. И только по этой причине старался действовать осторожно. Ингхэм хорошо представлял себе взаимоотношения среди людей, окружавших Деннисона, и даже девушку, которую тот бросил, когда ему было двадцать шесть, а потом решил вернуть (но не смог). Роман стал казаться Ингхэму куда более реальным, чем Ина, Джон или кто-либо еще. Но ведь этого и следовало ожидать, подумал Ингхэм. Разве нет?

Вид опиравшегося на палку старика араба, в мешковатых красных шароварах и тюрбане, едва не заставил Ингхэма открыть рот от изумления. Ему показалось, что это Абдулла из Хаммамета, но, разумеется, он обознался. Это просто точная копия. Невероятно, как похожи друг на друга эти арабы. Наверное, то же самое они думают и о туристах, подумал Ингхэм.

Он медленно шел узкой, заполненной людьми улочкой, ведущей к базару, постоянно натыкаясь на чьи-то руки и спины. Почувствовав у своего заднего левого кармана чью-то руку, Ингхэм обернулся как раз вовремя, чтобы заметить мальчишку, который шмыгнул влево, между торговыми рядами. Однако бумажник Ингхэма был в другом кармане — в переднем левом.

В уличном кафе, расположенном прямо на тротуаре главной улицы, Ингхэм выпил холодного лимонада, спрятавшись от солнца под тенью зонтика. Затем вернулся к своей машине и поехал обратно в Хаммамет. Иссушенная солнцем безлюдная местность за окном машины подействовала на него расслабляюще. Почва здесь имела темно-бурый цвет, а широкие русла рек пересохли и потрескались. Ингхэму пришлось несколько раз останавливаться, чтобы пропустить бредущие через дорогу гурты овец. Шерсть сзади у них была перепачкана грязью, их погоняли совсем маленькие мальчики или старые босоногие женщины с палками.

Бунгало в Хаммамете показалось Ингхэму в тот вечер чужим. Оно перестало ему нравиться, несмотря на чистоту, удобство и стопку рукописи на столе. Нужно уезжать отсюда. Эта комната напоминала о его планах поработать здесь с Джоном. Она не давала забыть о тех письмах, которые он, полный счастливых надежд, писал Ине. Ингхэм принял душ, решив, что пообедает у Мелика, поскольку пропустил ленч.

Открыв шкаф, чтобы достать свой синий блейзер, он не обнаружил его на месте. Ингхэм осмотрел комнату в надежде, что оставил его на стуле. Сообразив, что его обокрали, Ингхэм тяжело вздохнул. Но ведь перед уходом он запер дверь на ключ. Правда, забыл защелкнуть все ставни изнутри; он убедился в этом, бегло пробежав взглядом по окнам. Два из четырех оказались незапертыми. Ингхэм проверил стопку сорочек на верхней полке. Новая льняная рубашка пропала. А коробочка с запонками? Ингхэм выдвинул ящик стола. Она тоже исчезла, а там, где лежали чистые носки, осталось пустое место.

Странно, что не тронули пишущую машинку. Ингхэм еще раз осмотрелся. Чемодан в шкафу на месте, а вот пара новых черных туфель пропала. Интересно, подумал Ингхэм, на кой черт арабу английские ботинки? Пропала также коробочка с запонками, в которой хранились прекрасные золотые запонки, подаренные ему Иной перед отъездом, и пара серебряных, доставшихся Ингхэму от деда. И еще платиновая булавка для галстука, подарок Лотты.

— О господи, — пробормотал Ингхэм, — хорошо, если им посчастливится выручить за все это баксов тридцать, и то если они здорово постараются. — А они конечно же постараются. Интересно, не приложил ли к этому руку тот старый мешок костей в красных штанах? Наверняка нет. Он не потащился бы сюда за целый километр из Хаммамета только затем, чтобы обчистить его.

Кредитные карточки? Они лежали в кармашке на крышке чемодана. Ингхэм снял чемодан со шкафа и обнаружил, что они по-прежнему на месте.

Решив разыскать Мокту, Ингхэм направился к зданию администрации.

Занимаясь сортировкой полотенец, Мокта что-то по-арабски объяснял директрисе. Увидев Ингхэма, он расцвел в улыбке. Ингхэм сделал знак, что будет ждать его снаружи, на террасе.

Мокта вышел даже раньше, чем он ожидал. Желая показать, что ему пришлось вынести, Мокта отер пот со лба и оглянулся:

— Вы хотели видеть меня, сэр?

— Да. Кто-то сегодня залез ко мне в бунгало. Кое-что из моих вещей украдено. Ты не знаешь, кто мог это сделать? — Хотя на террасе больше никого не было, Ингхэм говорил приглушенным тоном.

Серые глаза Мокты расширились, он был потрясен.

— Нет, сэр. Я знал, что вы сегодня уезжали — вашей машины не было на месте. Но я весь день находился здесь и возле вашего бунгало никого не видел.

Ингхэм перечислил, что именно у него пропало.

— Если ты услышишь о чем-нибудь, увидишь что-либо из этих вещей — скажи мне, ладно? Если поможешь вернуть мне обратно хоть что-то, я дам тебе пять динаров.

— Хорошо, сэр. Хотя я не думаю, что это кто-то из наших ребят. Честное слово, сэр. У нас честные ребята.

— Может, это кто-нибудь из садовников? — Ингхэм предложил Мокте сигарету, которую тот с готовностью взял.

Парень пожал плечами, однако безразличия в этом пожатии не было и в помине. Его худое тело застыло в нервном напряжении.

— Я не знаю всех садовников. Некоторые из них появились совсем недавно. Дайте мне присмотреться. Но если вы скажете директрисе, — Мокта сокрушенно взмахнул руками, — она обвинит в этом всю прислугу.

— Нет, я не стану жаловаться директрисе или кому-либо из администрации. Я полагаюсь в этом деле на тебя. — Ингхэм похлопал Мокту по плечу.

Он вернулся к своей машине и отправился к Мелику. Было уже поздно, и в меню мало что осталось, однако Ингхэм уже растерял все остатки аппетита и сидел просто так, за компанию с окружающими, чьих разговоров он не понимал. В этот вечер здесь не было ни англичан, ни французов. Разговор на арабском — лишь мужские голоса — звучал гортанно, сердито и временами казался угрожающим. Однако Ингхэм знал, что для арабов это обычная вечерняя беседа. Низенький, пухлый Мелик подкатил к Ингхэму и, расплывшись в улыбке, поинтересовался, где его друг, мистер Ахдам? Говорил он на весьма приличном английском.

— Я его не видел сегодня. Я ездил в Сус. — Это не имело никакого значения, и все же приятно сообщить об этом хоть кому-то. Ведь арабы — Ингхэм знал это по многословности их речи — считали необходимым сообщать друг другу даже о менее значимых вещах. — Как идут дела?

— Идут помаленьку. Люди боятся жары. Хотя, конечно, даже в самое жаркое время года, в августе, сюда приезжает много французов.

Они поболтали еще несколько минут. Сыновья Мелика, один худой, с вкрадчивой походкой бандита, и другой — толстый, словно колобок катившийся по полу, обслуживали два-три занятых столика. Откуда-то снизу до Ингхэма доносился приятный запах выпекаемого хлеба. В соседнем здании располагалась пекарня, работавшая всю ночь. Забыв заказать кофе без сахара, Ингхэм выпил две чашки сладкого. Когда он допивал вторую, появился датчанин с собакой на поводке. Остановившись на пороге террасы, он огляделся по сторонам, как если бы высматривал кого-то из знакомых. Увидев Ингхэма, он заулыбался и медленно направился к нему.

— Добрый вечер, — поздоровался Иенсен. — Сегодня один?

— Добрый вечер. Да, один. Присаживайся. — За столиком Ингхэма оставалось еще три свободных места.

Иенсен уселся напротив, собака по команде послушно улеглась у его ног.

— Как жизнь? — поинтересовался Ингхэм.

— Нормально, для работы то, что надо. Только немного скучно.

Ингхэм подумал, что так оно и есть. На Иенсене была свежая джинсовая рубашка, его лицо покрылось загаром до черноты и стало темнее волос. Когда он говорил, его белоснежные зубы сверкали, как у негра. Сейчас Иенсен в небрежной позе развалился на стуле, закинув одну руку за его спинку.

— Выпей вина, — предложил Ингхэм и крикнул «Асма!» куда-то в пространство, где его могли услышать, а могли и нет.

Иенсен сказал, что уже выпил здесь бутылку вина, но Ингхэм настоял на том, чтобы он выпил с ним. Парнишка-официант принес еще один стакан.

— Работаешь? — спросил Иенсен.

— Сегодня нет. Нет настроения.

— Плохие новости?

— Нет, просто день не удался, — сказал Ингхэм.

— Недостаток этой страны в том, что здесь постоянно одна и та же погода. Слишком уж все предсказуемо. Если человек не привыкнет к этому, то ему скоро наскучит здесь до чертиков. — Иенсен выговорил «до чертиков» четко и ясно, как настоящий англичанин. — Сегодня я пытался изобразить птицу в полете. Она летит вниз. Завтра я буду рисовать двух птиц на одной картине, одна взмывает вверх, другая — вниз. Они будут походить на два повернутых друг к другу тюльпана. Знаешь, существует набор основных форм: яйцо, являющееся вариантом круга, птица, напоминающая рыбу, дерево с ветвями, похожими на корни или бронхи легких. Все более сложные формы: ключ, автомобиль, пишущая машинка, консервный нож — все они сотворены руками человека. Однако прекрасны ли они? Нет, они столь же уродливы, как и сама человеческая душа. Хотя, признаю, некоторые ключи бывают красивыми. Чтобы быть прекрасной, вещь должна быть стилизованной, так сказать упрощенной формы, что достигается лишь ее существованием на протяжении сотен и сотен лет.

Ингхэма несколько убаюкал монолог Иенсена.

— Какого цвета твои птицы?

— Сейчас розового. Думаю, и завтра будут розового, потому что я развел слишком много розовой краски и теперь ее надо как-то использовать. — Иенсен сдавленно зевнул и машинально хлопнул ладонью собаку, зарычавшую на проходившего мимо столика араба. Иенсен быстро повернулся взглянуть на него. — Может, выпьем у меня дома кофе? — предложил он.

Ингхэм отказался, сославшись на то, что устал после поездки в Сус. На самом же деле его пугала мысль снова пройти мимо того места в переулке, где он видел труп. Ингхэм хотел было спросить Иенсена, не случилось ли чего той ночью, после ссоры, которую они слышали, но промолчал. Он не хотел слушать о трупе и прикидываться удивленным. Иенсен заказал кофе.

Когда кофе принесли, Ингхэм встал и откланялся.

Вернувшись к себе в бунгало, Ингхэм задумался, о чем бы еще написать Ине. Надо добавить еще один абзац — с выражением сочувствия и соболезнований; это будет великодушно с его стороны. Эти строчки он сочинил еще за столиком у Мелика. Сейчас он перечитывал то место, где беззаботно писал о Нашем Образе Жизни, НОЖе, и его радиопередачах. Нет, он не может послать это Ине, даже датировав последнюю часть письма сегодняшним числом, поскольку она чересчур диссонирует с предыдущей. Ингхэм скомкал страницу. Может, Ине совсем не захочется веселиться, читая эту историю, к тому же он обещал Адамсу никому не говорить о его занятии. И кому вообще есть дело до глупых иллюзий этого НОЖа, тем более что они дают ему возможность работать и быть счастливым. Вредное содержание передач НОЖа (к тому же он приносил и немалую пользу, учитывая его глупость и ту чушь, которую он нес о войне во Вьетнаме), по сравнению с тем вредом, который наносили творцы американской внешней политики, посылавшие одних людей убивать других, было ничтожно мало. Возможно, он тешил себя иллюзией, что делает кого-то счастливым. Деннисон был счастлив идеей (вовсе не иллюзорной), что он творит добро, помогает неудачникам, продвигает друзей в бизнесе, приносит людям счастье и успех в жизни. Адамс руководствовался теми же мотивами. Странно.

А если взять его, думал Ингхэм, твердо стоящего на собственных ногах, то к чему он пришел? К меланхолии.

Джон Кастлвуд был также одержим своими иллюзиями, поскольку что может означать выражение «находиться в состоянии любви»? Если оно взаимно, то это счастье. Если же нет, то трагедия. Как бы там ни было, у Джона были иллюзии, а потом, к несчастью, он — раз… и покончил с собой. Несмотря на все свое сочувствие, Ина, должно быть, сказала ему наконец решительное «нет».

Глава 8

На следующее утро Ингхэм сделал над собой героическое усилие и написал две страницы романа. Он испытывал большое удовлетворение от того, что снова вернулся в рабочее состояние. Потом, прервавшись, он написал письмо Ине.

«5 июля 19…

Дорогая Ина!

Большое спасибо тебе за письмо, которое наконец пришло вчера. Для спокойного здесь Четвертого июля[10] оно явилось громом среди ясного дня. Согласен, тут многое требует объяснения, хотя, возможно, я ничего не понимаю в самоубийствах, по крайней мере — в самоубийстве Джона, поскольку я никогда не знал его достаточно хорошо, а теперь думаю, что не знал вовсе. Чем он, кроме тебя, мог быть до такой степени расстроен? Должен признать, меня крайне раздосадовало то обстоятельство, что для сведения счетов с жизнью он выбрал именно мою квартиру. Могу ли я поинтересоваться, не боясь показаться слишком циничным и бесчувственным, не сильно ли он все там испортил? До настоящего времени эта квартира мне очень нравилась.

Я был бы тебе весьма признателен, если бы ты объяснила свои чувства к Джону немного подробнее. Что понимать под твоим «я испытывала к нему симпатию»? Как бы там ни было, но, похоже, Джону это не принесло счастья. Может, он тебе нравился или ты даже любила его? Может, и сейчас продолжаешь любить? Конечно, я верю, если только не заблуждаюсь решительным образом, что ты ничем не обнадеживала его (как ты пишешь), иначе зачем ему кончать жизнь самоубийством? Чего я на самом деле никак не могу понять, любимая, — почему ты так долго молчала. Если бы ты знала, каково мне здесь, без единого друга, с которым можно было бы поговорить по душам, в сумасшедшей жаре, при которой невозможно работать, за исключением раннего утра или позднего вечера, почти месяц без письма от девушки, которую я люблю. Так что этот месяц был для меня не из самых приятных. Почему ты не объяснила, чем ты была расстроена так сильно, что не писала мне почти целый месяц, а потом — лишь скупая записка, и только затем, через несколько дней, — твое письмо. Я люблю тебя, и ты мне очень нужна. А сейчас еще больше, чем когда-либо.

Думаю, попытаюсь задержаться здесь еще на недельку. Мне просто необходимо все обдумать и переварить, иначе я буду чувствовать себя не в своей тарелке, как это происходит со мной сейчас. Однако работа (над моей книгой) продвигается довольно неплохо, и мне хотелось бы поездить по Тунису, хотя, как мне говорили, в августе жара здесь адская. Письмо я отправлю срочной почтой. Пожалуйста, ответь мне сразу же. Надеюсь, любимая, сейчас ты уже успокоилась. Как бы мне хотелось, чтобы ты была со мной здесь, дорогая, в моем уютном жилище, где мы могли бы с тобой поговорить по душам — и не только поговорить.

Безмерно любящий тебя

Говард».

В течение нескольких следующих дней Мокта не принес ему никаких известий об украденных вещах, и Ингхэм решил на все это плюнуть. Страна довольно большая, его пропавшие вещи растворились в ней бесследно и навсегда. Однако с течением времени Ингхэма все больше огорчала утрата подаренной Лоттой булавки для галстука, которую он никогда не носил, и дедовских запонок. Его бесила сама мысль, насколько ничтожную выгоду мог получить за них вор по сравнению с тем, что они значили для него. Он не давал волю своим чувствам, что лишь усиливало горечь (как это иногда усиливает радость), однако он не мог не осознавать того, что творилось у него внутри. И всякий раз, завидев старого араба в отвратительных шароварах, который стянул его пиджак из машины и который вполне мог ограбить его бунгало, Ингхэм едва сдерживался, чтобы не дать ему пинка под зад. Но теперь, заметив Ингхэма в Хаммамете, араб боком, словно краб, уползал в ближайшую аллею или переулок. Было бы справедливо как следует пнуть его, думал Ингхэм, и если бы вдруг рядом появился бы полицейский, — а в Хаммамете иногда попадались полицейские в коричневых рубашках и брюках, — он всегда мог бы с чистой совестью утверждать, что застал Абдуллу на месте преступления в ночь с 30 июня на 1 июля. Ингхэм так хорошо запомнил эту дату, потому что именно в эту ночь он наткнулся на труп, о котором не пожелал сообщить в полицию. Он не хотел оказаться втянутым в расследование, а кроме того, заранее знал, что всем на это плевать.

Как-то вечером, ужиная с Адамсом у Мелика, Ингхэм упомянул о случившейся несколько дней назад краже.

— Уверен, что это кто-то из прислуги, и даже знаю, какой из парней именно, — заявил Адамс.

— И какой же?

— Низенький, черноволосый.

Все, кроме Мокты и Хассима, были низенькими и черноволосыми.

— Тот, которого зовут Хаммед. У него постоянно открыт рот. — И НОЖ продемонстрировал, как именно, став при этом похожим не то на кролика, не то на человека с заячьей губой. — Конечно, я до конца не уверен, но мне не нравится его поведение. Пару раз он приносил мне полотенца. И я видел, как однажды он отирался возле моего бунгало без всякого дела и заглядывал в окна. Вы заперли сегодня ставни?

— Запер. — После ограбления Ингхэм запирал их изнутри всякий раз, когда выходил из дому.

— В следующий раз украдут ваш чемодан, потом пишущую машинку. Просто чудо, что их не тронули сейчас. Видимо, вору пришлось уходить с тем, что можно было спрятать — с завернутыми в пиджак ботинками и коробочкой с запонками.

— Кстати, что вы думаете об этих людях? Об их образе жизни?

— О-о! Даже не знаю, с чего начать! — Адамс кашлянул. — У них есть Аллах, который, по всей видимости, невероятно терпелив. И все они фаталисты. «Не перетрудись» — вот их девиз. Все поступают согласно тому, как их учили, и никаких попыток пошевелить собственными мозгами. Как можно изменить подобный образ жизни? Научи часть из них жить праведной жизнью, и оставшееся большинство тут же примется обманывать их. Так что в целях самосохранения им придется вернуться к прежней, бесчестной жизни. Разве можно винить их за это?

— Нельзя, — согласился Ингхэм. Он отлично понимал точку зрения Адамса.

— Нашей стране повезло. С такими людьми, как Том Пайн и Джефферсон, у нас было хорошее начало. Их великие идеи обрели для нас форму закона! И еще Бенджамин Франклин. Временами нам случается отходить от них, но, слава богу, они по-прежнему остаются записанными в нашей Конституции…

Не собирается ли Адамс заявить, что все портят сицилийцы, пуэрториканцы и польские евреи? Однако Ингхэму было плевать на то, кто искажал американские идеалы. Он предоставил Адамсу продолжать талдычить.

— Да! Это может послужить темой моей следующей проповеди. Искажение американских идеалов. Вы никогда не продвинетесь слишком далеко, не завоюете так много новых друзей, как в том случае, когда говорите правду. Всегда имеются определенные промахи, о которых можно поговорить. И, давайте посмотрим правде в глаза, наши потенциальные друзья, — тут Адамс засиял и снова заулыбался, становясь похожим на счастливого бурундука, — интересуются больше нашими неудачами, чем достижениями. Просчеты делают людей более человечными. Они нам завидуют, поскольку считают нас суперменами, неуязвимыми созидателями империи… — И так далее, и тому подобное.

Забавно, подумал Ингхэм, но сегодня его слова звучат не так уж и плохо. Честно и вполне либерально. Однако главное, в чем Адамс все же ошибается, так это то, что коммунизм и атеизм не годятся для других людей и для любого другого общества. Что ж, бочка меда не обошлась без ложки дегтя, решил Ингхэм, вспомнив пословицу, которая наверняка пришлась бы Адамсу по душе. Вся беда заключалась в том, что люди не так одинаковы, как считает Адамс, и что свобода предпринимательства, вознося одних до небес, сбрасывает других на дно, в нищету, столь ненавистную Адамсу. Но разве невозможно существование социалистической системы с определенной степенью конкуренции, с определенными перспективами улучшения личного благосостояния? Почему бы и нет? Ингхэм слегка размечтался, пока Адамс продолжал разглагольствовать:

— А контроль за рождаемостью? Сейчас это жизненно важно. Эту тему я тоже не побоюсь затронуть в своей передаче. Кто обеспокоен этой проблемой в большей степени, чем Китай? И кто более Советского Союза беспокоится из-за Китая? Самцы и самки-производители, проклятие рода человеческого! И я не исключаю из этого Соединенных Штатов. Общины национальных меньшинств — это настоящий рассадник безработных в Штатах, большинство из которых, как я наслышан, негры и пуэрториканцы. Огромные семьи, практически без отцов…

Рассадник. И так далее. Ингхэм не нашелся что возразить Адамсу. Разумеется, имея статистику под рукой, можно было бы заметить, что англосаксонские семьи тоже виновны в том, что заводят по десять детей, имея безработных отцов или не имея их вовсе. Однако Ингхэм предпочитал просто слушать.

Вошел Иенсен, на этот раз без собаки.

— Вы знакомы? — спросил Ингхэм. — Мистер Иенсен, мистер Адамс.

— Присоединяйтесь к нам, — приветливо пригласил Адамс.

— Ты обедал? — поинтересовался Ингхэм.

— Мне не хочется, — усаживаясь, ответил Иенсен.

— Сегодня хорошо работалось? — задал вопрос Ингхэм, чувствуя, что с художником что-то не так.

— С полудня вообще никак. — Иенсен оперся худой рукой о стол. — Я подозреваю, что моего пса украли. Он пропал часов в одиннадцать утра, когда я отпустил его погулять.

— О, как жаль, — посочувствовал Ингхэм. — Ты его искал?

— По всему этому… — Иенсен едва удержался, чтобы не выругаться, — по всей округе. Везде ходил и звал его.

— О господи, — вздохнул Адамс. — Помню вашего пса. Видел не раз.

— Возможно, он еще жив, — грустно вздохнул Иенсен.

— Ну конечно, я вовсе не это имел в виду, — поспешил добавить Адамс. — А он не мог уйти с чужими?

— Он мог разорвать их на части, — ответил Иенсен. — Он ненавидит этих вонючих арабов и чует их запах за милю. Вот поэтому я и опасаюсь, что они убили его. Я ходил по всем улицам и звал Хассо, пока на меня не начали орать и ругаться, чтобы я заткнулся.

— Ты кого-то подозреваешь? — спросил Ингхэм. Иенсен так долго не отвечал, что Ингхэму показалось, будто тот задремал. — Может, его украли с целью потребовать выкуп?

— Надеюсь, что так. Но пока никто ко мне не обращался.

— А он не мог съесть отравленное мясо? — спросил Адамс.

— Не думаю. Он не из тех собак, которые подбирают тухлую рыбу на пляже. — Английский язык Иенсена звучал, как всегда, образно и грамотно.

Ингхэму стало жаль Иенсена. В нем росла уверенность, что пес пропал насовсем и, скорее всего, уже мертв. Ингхэм посмотрел на Адамса. Он видел, что Адамс старается быть полезным и дать Иенсеиу какой-нибудь дельный совет.

— Завтра утром они подкинут его голову к моим дверям, — угрюмо произнес Иенсен. — А может, хвост. — Он горько рассмеялся и скорчил гримасу; Ингхэм увидел его нижние передние зубы. — Кофе, — сказал Иенсен подошедшему к столику толстому мальчишке. — Поживем — увидим, — добавил он. — Прошу прощения за мою сегодняшнюю меланхолию.

Они выпили кофе.

Адамс сказал, что ему пора домой. Ингхэм спросил Иенсена, не желает ли тот пойти куда-нибудь еще и выпить кофе или чего-нибудь покрепче. Адамс не выразил желания присоединиться к ним.

— Как насчет «Фурати»? — спросил Ингхэм. — Там, по крайней мере, весело. Конечно, это не слишком заманчивое предложение, но хоть что-то.

Они втроем уселись в машину Ингхэма. Он высадил Адамса у бунгало, и затем они вместе с Иенсеном поехали в «Фурати».

Иенсен был в джинсах, но вся его одежда всегда выглядела чистой и опрятной, и он казался в ней весьма привлекательным. В баре «Фурати» горел яркий свет. На террасе за баром, под беспощадно громкое музыкальное сопровождение заводного ансамбля из трех человек, танцевали люди. Ингхэм и Иенсен стали у стойки бара и принялись разглядывать с десяток столиков. Ингхэм ощущал внутри себя пустоту, какую-то бесцельность, но все же не одиночество. Глазея по сторонам, он рассматривал чужие лица лишь по той причине, что не видел их раньше, — это были не арабы, и он мог кое-что прочесть на этих лицах, поскольку они принадлежали французам, американцам, англичанам и немцам. Глаза Ингхэма встретились со взглядом темноволосой девушки в белом платье без рукавов. Через пару секунд он опустил их на выпивку — ром со льдом.

— Душновато здесь, — заметил Ингхэм, повышая голос, чтобы его не заглушила музыка. — Полно народу.

— Как обычно, многовато немцев, — согласился Иенсен и отхлебнул пива. — Как-то раз я видел здесь очаровательного мальчика. В марте. Должно быть, праздновали его день рождения. Лет шестнадцати на вид. Француз. Он смотрел на меня. Но я не заговорил с ним и больше никогда не видел.

Ингхэм кивнул. Его взгляд снова переместился на девушку в белом платье. Гладкие загорелые руки. Сейчас она улыбалась ему. Рядом с ней был светловолосый, начинавший седеть мужчина в белом пиджаке, возможно англичанин, пухлая женщина лет сорока и молодой человек с темными волосами. Ее муж? Ингхэм решил больше не смотреть в сторону их столика. Он чувствовал, как его неудержимо влечет к этой женщине в белом платье. Интересно, до какой степени глупости можно дойти в этом жарком климате?

— Выпьем еще? — спросил Ингхэм.

— Лучше кофе.

Единственному парнишке за стойкой приходилось справляться с большим количеством заказов, так что потребовалось некоторое время, пока они получили свой кофе.

Из открытого окна слева от них доносились клацающие звуки арабского оркестра, развлекающего публику в скудно освещенных садах отеля. «Господи, что за проклятый шум!» — подумал Ингхэм. Он надеялся, что Иенсен хоть ненадолго взбодрится и отвлечется от мыслей о собаке. Он предчувствовал, что Иенсен больше не увидит Хассо, и представлял себе, как датчанин один возвращается в Копенгаген, печальный, без собаки. Но чем тут можно помочь?

Ингхэм пригласил Иенсена к себе в бунгало, и тот с готовностью согласился. Но этой ночью — только с целью избежать одиночества и без всяких задних мыслей о сексе.

— В Дании у тебя большая семья? — спросил Ингхэм. Они шли по песчаной дорожке к бунгало, и Иенсен освещал путь фонариком, который постоянно носил с собой в заднем кармане.

— Только мать, отец и сестра. Мой старший брат покончил с собой, когда мне было пятнадцать. Угрюмые датчане, как говорят. Нет, вы называете нас «меланхоличные датчане».

— Ты часто им пишешь? — Ингхэм открыл дверь. Ему было немного не по себе, пока он не включил свет и не увидел, что в комнате никого нет.

— Да, довольно часто.

Ингхэм заметил, что его расспросы о семье нимало не взбодрили Иенсена.

— Очень симпатичная комната, — заметил Иенсен. — Без излишеств. Мне нравится.

Ингхэм принес бутылку скотча, стаканы и лед. Они устроились на его кровати, рядом с которой стоял столик. Ингхэм неожиданно подумал, что у них обоих мрачное настроение, правда по различным причинам. Он не собирался рассказывать Иенсену об Ине и ограблении, поскольку это казалось вполне обыденным. Возможно, Иенсен был мрачен не только из-за потери собаки, но еще из-за чего-то, во что он не собирался посвящать Ингхэма. Что можно предпринять, думал Ингхэм, в подобных обстоятельствах, чтобы жизнь не казалась такой невыносимой? Просто сидеть и молчать рядом друг с другом в одной комнате? Быть в состоянии понять друг друга, но все же молчать?

В следующие пятнадцать минут Ингхэм стал ощущать некоторое беспокойство и скуку, несмотря на то что Иенсен принялся рассказывать о своем путешествии в расположенный в пустыне город, куда он ездил с одним приятелем-американцем несколько месяцев назад. Они попали в песчаную бурю, которая чуть не сорвала с них одежду. Ночью спали под открытым небом, дрожа от холода. С ними находился и пес Иенсена. А мысли Ингхэма тем временем текли своей чередой. Ему вдруг стало ясно, что между Иной и Кастлвудом существовала любовная связь и что она с ним спала. Боже правый, может, даже в его квартире! Ну нет, это уж слишком! У Джона собственная квартира, в которой он жил один. А он тешил себя мыслью, что Ина надежная девушка — постоянная в физическом, таком притягательном и приятном для него смысле, такая надежная в своей привязанности и любви к нему. Ингхэм вынужден был признать, что воображал, будто Ина влюблена в него больше, чем он в нее. Какая же он все-таки задница! Нужно сегодня же перечитать ее проклятое двусмысленное письмо, перечитать сразу же, как только Иенсен уйдет. Ингхэм решил, что уже довольно набрался, а его стакан оставался еще наполовину полон. Но он непременно прочтет письмо, и, может, его озарит, что же случилось на самом деле. Зачем Ине так темнить и изворачиваться, если они с Джоном не спали вместе? Она не из тех девушек, которые избегают называть вещи своими именами… а чем называют, интересно? Во всяком случае, какая разница, как сказать — «поваляться на соломе» или «переспать»? Ведь она без утайки поведала ему о нескольких своих прежних любовных интрижках, имевших место после замужества.

Незадолго до часу ночи Иенсен собрался уходить, и Ингхэм подвез его до улицы неподалеку от Мелика, где он жил, хотя Иенсен пытался вежливо настоять на том, чтобы отправиться домой пешком. Садясь обратно в машину, он слышал удалявшийся по переулку зов Иенсена: «Хассо! Хассо!» Потом свист. Затем визгливое ругательство, ответ по-арабски, возмущенный крик. Ингхэму вспомнился труп на той же самой улице. Узенькая улочка, однако улочка полная страстей.

Дома Ингхэм еще раз изучил письмо Ины, но ничего нового из него не извлек. Спать он лег непонятно чем разозленным и совершенно несчастным.

Глава 9

Пару дней спустя, утром на пляже, Ингхэм встретил брюнетку из «Фурати». Она лежала в шезлонге, соседний шезлонг рядом с ней был пуст. Парнишка с корзинкой что-то пытался продать ей.

— Mais non, merci. Pas d'argent aujourd' hui![11] — улыбаясь, немного раздраженно отвечала брюнетка.

Ингхэм только что искупался и, покуривая, бродил по пляжу с халатом в руках. По произношению он определил, что девушка англичанка или американка.

— Какие-то осложнения? — спросил Ингхэм.

— Да нет. Просто не могу от него отделаться. — Точно американка.

— У меня тоже нет денег, но сигареты для него вполне подойдут.

Ингхэм достал из пачки две сигареты. Он решил, что мальчишка торгует раковинами. Мальчик схватил сигареты и убежал, сверкая голыми пятками.

— Я тоже подумала о сигаретах, но я не курю, и у меня их нет. — У нее были очень темные карие глаза. Гладкое загорелое лицо, волосы тоже гладкие, зачесанные назад. «Миндаль», — пришло на ум Ингхэму, когда он смотрел на нее.

— А я думал, что вы живете в «Фурати», — сказал он.

— Так оно и есть. Меня пригласил сюда на ленч приятель.

Ингхэм осмотрел пляж в направлении отеля в поисках ее друга, который мог вернуться в любую минуту. На пустом шезлонге лежало белоснежное полотенце и темные очки. Неожиданно Ингхэм почувствовал, по крайней мере, так ему показалось, что он увидит ее сегодня вечером, они вместе поужинают, а потом вместе лягут в постель.

— Вы давно в Хаммамете? — Обычный дежурный вопрос, просто из вежливости.

Она здесь уже две недели и собирается в Париж. Приехала из Пенсильвании. Обручального кольца нет. На вид лет двадцать пять. Ингхэм сообщил, что он из Нью-Йорка. И затем — когда увидел, что к ним направляется мужчина в плавках и тенниске, в сопровождении официанта с подносом, — спросил:

— Может, мы где-нибудь встретимся и пропустим по стаканчику до вашего отъезда? Как насчет сегодняшнего вечера?

— Да, с удовольствием.

— Я заеду к вам в «Фурати». Скажем, где-то в половине восьмого.

— Согласна. Кстати, меня зовут Кэтрин Дерби. Д-е-р-б-и.

— А меня Говард Ингхэм. Приятно познакомиться. Увидимся в семь тридцать. — Он помахал рукой на прощание и направился к бунгало.

Ингхэм не стал разглядывать приближавшегося мужчину, который вместе с официантом находился на приличном расстоянии от него, поэтому так и не увидел, тридцать тому или шестьдесят.

В тот день Ингхэму легко работалось. Утром он уже написал четыре страницы. После обеда сделал еще пять или шесть.

В начале шестого зашел НОЖ и пригласил Ингхэма к себе в бунгало выпить.

— Спасибо, но сегодня я не могу, — отказался Ингхэм. — У меня свидание с юной леди в «Фурати». Как насчет завтра?

— О, с юной леди! Хорошо! Просто замечательно! — НОЖ снова стал похож на сияющего счастьем бурундука. — Желаю приятно провести время. Ладно, подождем до завтра. Шесть тридцать подходит?

В семь тридцать в белом пиджаке, который Мокта отнес в чистку и вернул в тот же день, Ингхэм позвонил мисс Дерби от стойки портье в «Фурати». Они устроились за одним из столиков в саду и выпили по порции «Тома Коллинза».

Она работала в адвокатской фирме своего дяди. В качестве секретаря мисс Дерби узнала много полезного о законах, что, по ее словам, ей было без особой надобности, поскольку она не собирается учиться на юриста. В мисс Дерби было то тепло и дружелюбие — а может, просто открытость, — которых так недоставало Ингхэму. Была в ней и наивность и, в определенной степени, скромность. Он был уверен, что она не заводила любовных связей с кем попало, не увлекалась частой сменой партнеров, но, решил он, иногда все же это делала, и если случится такое, что он ей понравится, то можно считать себя счастливчиком, поскольку девушка необыкновенно красива.

Они поужинали в «Фурати».

— Мне очень хорошо с вами, — признался Ингхэм. — Весь последний месяц я находился здесь в одиночестве. Мне нужно работать, поэтому я не слишком стремлюсь заводить знакомства с новыми людьми. Однако работа не всегда спасает меня от чувства одиночества.

Мисс Дерби немного поспрашивала Ингхэма о его работе. Он вкратце рассказал ей, что человек, с которым они собирались вместе делать фильм, не приехал, потому что покончил с собой, правда, не стал называть имени Джона. Еще он сообщил, что решил задержаться здесь на несколько недель и поработать над собственной книгой.

Кэтрин — она произнесла свое имя по слогам — отнеслась к нему с явным участием, что тронуло Ингхэма куда больше, чем не менее искреннее участие Адамса.

— Каким, должно быть, сильным потрясением это для вас стало. Даже если вы не слишком близко знали этого человека!

Ингхэм сменил тему, спросив, видела ли она другие города Туниса. Кэтрин видела и с удовольствием принялась рассказывать о сувенирах, которые купила, чтобы отослать или привезти домой. Отпуск она проводила одна, однако в Тунис прилетела с английскими друзьями, которые приезжали в Америку и вчера вылетели в Лондон.

В голове Ингхэма мелькнула идея отправиться с ней в Париж и провести там несколько дней. Но он сразу же осознал ее абсурдность. Ингхэм пригласил девушку к себе в бунгало выпить кофе или пропустить по стаканчику перед сном. Она согласилась. От спиртного Кэтрин, правда, отказалась, и Ингхэм сварил две чашки крепкого кофе. Она также обрадовалась его идее искупаться, надев на себя одну из его рубашек. Пляж оказался абсолютно пустым. А в небе сияла полная луна.

Когда они вернулись в бунгало и она уселась, завернувшись в большое белое полотенце, Ингхэм сказал:

— Мне очень бы хотелось, чтобы вы остались со мной. Как вы на это смотрите?

— Мне тоже этого хочется, — призналась Кэтрин.

Все получилось совсем просто.

Ингхэм дал ей свой махровый халат, и она исчезла в ванной.

Затем Кэтрин, обнаженная, скользнула в постель, и Ингхэм улегся рядом с ней. Начались нежные, с привкусом зубной пасты, поцелуи. Но Ингхэма больше привлекала ее грудь. Он осторожно лег сверху, однако через несколько минут осознал, что еще не достаточно возбудился, чтобы заняться любовью. На мгновение ему удалось забыть об этом, пока он целовал нежную шею девушки, но затем эта мысль вернулась снова. И видимо, все испортила. Кэтрин даже на короткий момент коснулась его члена, хотя, скорее всего, случайно. Можно было бы попросить ее кое-что сделать, но он не смог. Только не эту девушку. Наконец он лег на бок, лицом к Кэтрин и крепко сжал ее в своих объятиях. Однако ничего не произошло. Ничего не возбуждало, и Ингхэм вдруг понял, что ничего не получится. Это привело его в замешательство. Забавно. Прежде такого с ним никогда не случалось — только не тогда, когда ему хотелось заняться любовью, как сейчас. Ина даже поддразнивала его, называя чересчур пылким, и Ингхэм гордился этим. Он прошептал Кэтрин несколько комплиментов, совершенно искренних. Ингхэм чувствовал себя потерянным, даже слишком потерянным, чтобы всерьез огорчиться из-за собственного бессилия. В чем же дело? Может, в самом бунгало? Нет, вряд ли.

— Ты прекрасный любовник, — сказала Кэтрин.

Ингхэм едва не рассмеялся.

— Ты необыкновенно красива.

Прикосновение ее руки к его шее было приятно и успокаивало, но почти не возбуждало. Ингхэм размышлял, много ли это значило для Кэтрин и как сильно он ее огорчил.

Неожиданно она чихнула.

— Да ты совсем холодная!

— Это все из-за купания.

Он поднялся с постели, пошел на кухню и налил скотч, затем вернулся и, держа в руке стакан, кое-как натянул на себя халат.

— Хочешь немного?

Кэтрин кивнула.

Двадцать минут спустя Ингхэм высадил девушку у «Фурати». Он предложил ей остаться у него на ночь, но Кэтрин отказалась. В ее отношении к нему ничего не изменилось — увы, совсем не так, как это могло бы быть, если бы у них все получилось.

— Может, пообедаем завтра? — спросил Ингхэм. — Если хочешь, можем приготовить что-нибудь у меня. Просто для разнообразия.

— Завтрашний вечер у меня занят. Может, встретимся за ленчем?

— Когда я работаю, то не хожу на ленч.

Они договорились на вечер, на послезавтра, опять в семь тридцать.

Вернувшись домой, Ингхэм тут же надел пижамные брюки. Он сел на кровати, совершенно подавленный. Он никогда не смог бы прочувствовать всю тяжесть своей депрессии, не окажись в этой стране, подумал Ингхэм. Он здорово изменился за последний месяц. Но в какую сторону? Ничего, в ближайшие дни узнаем. На такой вопрос нельзя ответить, просто размышляя над ним.

А Кэтрин Дерби куда умнее, чем Лотта, вдруг решил он. Хотя это не значит, что кто-то мог быть умнее настолько, чтобы превосходить Лотту в изворотливости ума. Лотта оказалась ошибкой, серьезной, болезненной и долгосрочной ошибкой. Лотта ушла от него к другому мужчине, потому что скучала с ним. Этот тип не раз бывал у них на вечеринках в Нью-Йорке, изысканно-представительный, остроумный, экстраверт — в общем, из тех, как считал Ингхэм, которые нравятся женщинам и которого он не воспринимал всерьез. И вдруг Ингхэм узнал, что Томас Джеффри просит руки его жены и, более того, что она согласна отдать ее ему. Никогда еще ни одно событие в жизни Ингхэма, к тому же столь важное, не совершалось так стремительно. Он понимал, что у него не остается времени, чтобы бороться. Лотта не раз говорила ему: «Ты уделяешь мне внимание только в постели». И это было правдой. Ее не интересовали его книги, как, впрочем, и никакие другие, и у нее была глупая привычка, порой казавшаяся смешной, переиначивать его или чье-то еще выражение в собственное, дурацкое, совершенно не по теме, но довольно забавное. Да, он часто улыбался. И всегда добродушно. Он боготворил Лотту — еще ни одна женщина так не привязывала его к себе в физическом плане. Но этого явно недостаточно, чтобы сделать женщину счастливой. Нет, он не может винить ее. Лотта происходила из богатой семьи; плохо образованная, избалованная и капризная, она ничем по-настоящему не интересовалась, кроме разве что тенниса, который потихоньку, вероятно из-за своей невероятной лени, забросила.

Или у них могло получиться что-то путное, будь у него еще один шанс? Но теперь Лотта замужем. Да и нужен ли ему еще один шанс с Лоттой? Конечно нет. Тогда зачем ломать себе голову?

Ингхэм улегся спать, все еще подавленный, но успокоенный и ничуть не потревоженный запахом Кэтрин Дерби, все еще остававшимся на его подушке.

Глава 10

— Скорее всего, — мрачно произнес Иенсен, — Хассо зарыт где-нибудь под четырьмя футами песка. А может, хватило и двух.

Склонив голову над стойкой бара в «Кафе де ла Плаж», Иенсен казался измученным и сломленным. Он пил букхах, и, судя по всему, не первый стакан.

Стоял полдень. Ингхэм приехал в Хаммамет купить ленту для пишущей машинки. Заглянув в три лавочки, в которых, как ему казалось, продавалось все на свете, он не нашел того, что искал.

— Я забыл спросить, — спросил Ингхэм, — ты объявил награду за возвращение пса?

— Я сделал это в первую очередь. Я сказал детям, а они разнесут это по всей округе. Но вся беда в том, что Хассо мертв. Иначе он уже вернулся бы. — Голос Иенсена дрогнул. Он склонил голову еще ниже к своим обнаженным рукам, и Ингхэм, к своему замешательству, увидел, что Иенсен готов заплакать.

Ингхэма пронзила такая острая жалость, что у него самого защипало глаза.

— Мне очень жаль. Правда… Ублюдки!

Иенсен хрипло хохотнул и осушил свой стакан.

— Обычно они подбрасывают голову в окно. Меня, по крайней мере, от этого избавили.

— А может, они из-за чего-нибудь затаили на тебя злобу? Я имею в виду твоих соседей.

Иенсен пожал плечами:

— Я ничего такого за собой не знаю. Я никогда с ними не ссорился. Вел себя тихо. Не задалживал за жилье — даже плачу вперед.

Поколебавшись, Ингхэм спросил:

— Ты хочешь уехать из Хаммамета?

— Подожду еще несколько дней. А потом, черт возьми, конечно же уеду. Но я должен сказать тебе одну вещь. Для меня невыносимо думать, что кости Хассо останутся в этом проклятом песке! И я рад, что евреи задали им перцу!

Ингхэм беспокойно оглянулся, но в кафе, как обычно, стоял шум, и, вероятно, никто поблизости не понимал по-английски. Несколько человек, включая и бармена, поглядывали на Иенсена, но только потому, что тот пребывал в плохом настроении, однако их лица выглядели вполне добродушными.

— Тут я с тобой солидарен.

— Нехорошо так ненавидеть, как я, — продолжал Иенсен, он сжал одну руку в кулак, а другой вцепился в пустой стакан с такой силой, что Ингхэм забеспокоился, не собирается ли он запустить его куда-нибудь. — Это нехорошо.

— Тебе лучше что-нибудь съесть. Я бы предложил поужинать вместе, но у меня свидание. Как насчет завтрашнего вечера?

Иенсен согласился. Они договорились встретиться в «Кафе де ла Плаж».

Ингхэм вернулся в свое бунгало, чувствуя себя виноватым, как если бы сделал не все, чтобы помочь Иенсену. Он вдруг понял, что ему совсем не хочется встречаться с Кэтрин Дерби и что с Иенсеном ему было бы менее скучно и даже приятнее.

В этот же день вместе с письмом матери из Флориды (родители Ингхэма, выйдя на пенсию, переехали жить туда) пришло срочное письмо от Ины.

В нем говорилось:

«10 июля 19…

Дорогой Говард!

Ты прав, я должна тебе кое-что объяснить, так что попробую. Начну с того, почему я была так расстроена. Некоторое время мне казалось, что я люблю Джона… и, если уж быть честной до конца, я переспала с ним — два раза. Конечно, ты вправе спросить: «Почему?» Единственно по той причине, что я никогда не считала, что ты от меня без ума — что твое чувство глубокое и настоящее. Ты же знаешь, можно влюбиться всего лишь поверхностно. Не всякая любовь — это пылкая страсть, и не всякая любовь та, в которой можно найти свою вторую половину. Я была очарована Джоном. А он влюбился в меня как сумасшедший — это может показаться странным, совершенно внезапным порывом, хотя мы были знакомы уже больше года. Я ничего ему не обещала. Он прекрасно знал о тебе, как ты знаешь, и я сказала ему о том, что ты сделал мне предложение и что я, более или менее определенно, дала свое согласие. Хотя понимаю, у нас это все имело неофициальный характер. Я считала, что Джон и я… если я стану к нему немного прохладнее (он был до крайности эмоциональным), могли бы найти выход, если бы по-настоящему любили друг друга. Он был для меня совершенно неизведанным миром, полным самых невозможных фантазий, которым он умел придать зримую форму и облечь их в слова».

«А разве я не мог бы делать то же самое? — подумал Ингхэм. — Или Ина считает, что я худший писатель, чем этот киношник Джон?»

«Потом я начала улавливать в Джоне какую-то слабость, колебания. Но это не имело никакого отношения к его чувствам ко мне. Тут этим и не пахло. Причина крылась в его характере, до которого мне не было дела, и это пугало меня. Это была неуверенность, за которую его нельзя было винить, да я и не собиралась этого делать, однако, наблюдая и чувствуя эту слабость, я понимала, что у нас с ним ничего не получится. Я старалась как можно деликатнее разорвать наши отношения, однако такое редко удается. Всегда наступает момент, когда приходится говорить жестокие слова, поскольку без них другая сторона не желает принимать правду. И когда я сказала, что между нами все кончено — весь наш «роман» длился всего десять дней, — мои слова, к несчастью, стали для Джона роковыми. Целых пять дней он был сам не свой, и я пыталась, как могла, помочь ему. А за два дня до самоубийства он заявил, что не желает видеть меня. Я думала, что он у себя в квартире. И он был мертв, когда я нашла его. Не буду даже пытаться описывать тот ужас, который я испытала, обнаружив его у тебя. У меня нет таких слов. Их просто не существует.

Итак, дорогой Говард, что ты думаешь обо всем этом? Подозреваю, ты захочешь меня бросить. Не могу упрекать тебя за это — а если бы и могла, то что с того? Я сумею с этим справиться. Никто, кроме меня, об этом не знает, если только Джон не рассказал обо всем Питеру. Ты мне по-прежнему дорог, и я все еще люблю тебя. Не знаю, что ты сейчас чувствуешь. Когда ты вернешься, — а я надеюсь, это случится весьма скоро, — мы сможем, если ты захочешь, снова встретиться. Тут все зависит от тебя.

Я по-прежнему занята своей работой и смертельно устаю. (Если работодатель желает, чтобы ты отдал ему все свои жизненные соки, то ты вручаешь ему и свой труп.) Да еще обычные дела по дому. Похоже, в августе намечается некоторое затишье, и я смогу взять двухнедельный отпуск.

Ответишь ли ты мне в ближайшее время, несмотря на то что мое письмо вышло таким мрачным?

Любящая тебя

Ина».

Прочитав письмо, Ингхэм поначалу испытал что-то вроде презрения. Какая недальновидность со стороны Ины! А ведь он считал ее умной женщиной! В этом письме она как бы просила у него прощения, почти умоляла, надеясь, что он все забудет и примет ее обратно. До чего же глупо с ее стороны!

Для него это менее важно, чем пропажа собаки Иенсена, подумал Ингхэм.

Ина права. Он не «был от нее без ума», однако рассчитывал и полностью полагался на нее в очень важном для него и значительном. И вот теперь, прочитав письмо, он понял, что она его предала. Слово «предала» само пришло к нему на ум, и ему стало тошно. И дело вовсе не в том, подумал Ингхэм, что его возмутила бы любая интрижка, которую Ина вздумала бы завести в его отсутствие, а в том, что она влюбилась по самые уши. Ина искала любви, «настоящей и вечной», как любая женщина на этой земле, но искала ее в этом никчемном слабаке — Джоне Кастлвуде.

Как бы ему хотелось, чтобы она написала ему, что переспала с Джоном по чистой глупости, и что это не имеет для нее никакого значения, и что Джон почему-то воспринял все всерьез! Однако ее письмо выставляло ее как самую обыкновенную дурочку без мозгов…

Ингхэму захотелось выпить скотча по этому поводу, и он прикончил остатки бутылки. Он разбавлял виски простой водой, не побеспокоившись принести себе лед. Затем, засунув бумажник в карман шорт, направился в лавочку при бунгало. Было без четверти шесть. Нужно выпить еще, прежде чем ехать к Кэтрин. Интересно, будет ли с Кэтрин скучно или нет?

Направляясь к лавке, Ингхэм заметил на обочине шоссе пару верблюдов. На одном из них ехал загорелый до черноты тощий араб в бурнусе.

Верблюды шли на поводу. Влекомая ослом арба, высоко заваленная хворостом, поверх которого восседал босоногий араб, приостановилась у обочины, и с нее кто-то соскочил. К немалому удивлению Ингхэма, это был Абдулла в красных шароварах. Что это он тут делает? Ингхэм видел, как старик огляделся по сторонам, затем проковылял через дорогу, по направлению к отелю. Арба прикатила со стороны Хаммамета и поехала дальше. Араб скрылся из виду среди кустов и деревьев, окружавших отель. Ингхэм зашел в лавочку и купил несколько яиц, бутылку скотча и пиво. Старый хрыч, подумал Ингхэм, возможно, собирается повидаться с хозяином сувенирной лавки, чуть выше по дороге. Кроме того, между отелем и Хаммаметом находились овощные и фруктовые лавки, которыми тоже владели арабы. Но присутствие Абдуллы так близко от отеля действовало Ингхэму на нервы. Ему почемуто казалось, что сегодня один из худших, если не самый плохой день в его жизни.

Ингхэм повез Кэтрин прямо в «Кафе де ла Плаж», выпить перед ужином. Она уже побывала там пару раз со своими английскими друзьями. «Нам здесь понравилось, но слишком шумно. Во всяком случае, они так считали». Однако похоже, что Кэтрин считала иначе и явно наслаждалась шумной, непринужденной атмосферой.

Ингхэм высматривал Иенсена, надеясь встретить его здесь, но датчанина нигде не было видно.

Из кафе они отправились к Мелику, на противоположную сторону улицы. В соседнем доме работали булочники. Один молодой араб, в шортах и кепке из газеты, бездельничавший в дверях, с явным интересом уставился на Кэтрин. Как всегда, здесь стоял приятный, умиротворяющий запах свежеиспеченного хлеба. У Мелика было шумно. Два, если не три столика занимали музыканты с флейтами и струнными инструментами. В свисавшей с балки под потолком клетке весело подпевала канарейка. Ингхэму вспомнился один вечер, когда Адамс бубнил о чем-то своем, а канарейка спала, спрятав голову под крыло, и Ингхэму очень хотелось сделать то же самое. Кроме Кэтрин, на террасе находилась еще только одна женщина. Как Ингхэм и предполагал, вечер получился скучноватым, однако у них все же нашлось о чем поговорить. Кэтрин рассказывала ему о Пенсильвании, которую очень любила, особенно осенью, когда падают листья. Наверняка, думал Ингхэм, она выйдет замуж за солидного пенсильванца, вероятно адвоката, и будет жить в городском особняке с садом. Но Кэтрин ни разу не упомянула о мужчине, даже не намекнула, что он у нее есть. В ней угадывалась притягательная независимость. И, кроме всего прочего, она, несомненно, была очень красивой. И тем не менее меньше всего на свете Ингхэму хотелось бы переспать с ней этой ночью. Меньше всего на свете. Последний глоток перед сном в «Фурати» — и вечер с нею окончен.

Ингхэм с удовольствием смаковал еду и напитки. Его злость и раздражение, по крайней мере внешне, прошли, за что он был безмерно благодарен мисс Кэтрин Дерби из Пенсильвании. Как там говорят в подобных случаях? «Прогони муху с торта, и он лишится своей притягательности».

Вернувшись к себе в бунгало, Ингхэм перечитал письмо Ины, надеясь изучить его на этот раз беспристрастно и без обиды. Но ему это не слишком удалось. Он швырнул письмо на стол и, запрокинув голову, взмолился:

— Господи, верни Иенсену его пса! Ну пожалуйста!

Затем он лег спать. Еще не было и полуночи.

Ингхэм не знал, что разбудило его, однако он вдруг проснулся и, опершись на локоть, прислушался. В комнате было совершенно темно. Скрипнула дверная ручка. Ингхэм соскочил с кровати и машинально стал за свой письменный стол посреди комнаты. Он смотрел на дверь. Точно, кто-то открывал ее. Ингхэм пригнулся. «Господи, ведь я же забыл запереть ее», — вдруг вспомнил он. В дверях вырисовался силуэт, чья-то сгорбленная фигура. Уличный фонарь на лужайке разливал позади нее молочно-белый призрачный свет. Фигура входила в бунгало.

Ингхэм схватил свою пишущую машинку и изо всех сил швырнул ее, направляя правой рукой на манер игрока в баскетбол, забрасывающего мяч в корзину — только цель на этот раз оказалась ниже. Ингхэм угодил прямо в голову в тюрбане. Машинка с жалобным звоном грохнулась об пол, а фигура, издав душераздирающий вопль, отлетела назад и шумно рухнула на террасу. Ингхэм подскочил к двери, отбросил ногой в сторону машинку и захлопнул дверь. Ключ лежал на подоконнике, справа от него. Он отыскал его, нащупал пальцами замочную скважину и запер дверь.

Затем замер, прислушиваясь. Он боялся, что араб мог быть не один.

В полной темноте Ингхэм добрался до кухни, отыскал в сушилке для посуды бутылку скотча, едва не уронил, но вовремя успел поймать ее и отхлебнул глоток. Если ему когда-нибудь и было необходимо выпить, так это именно сейчас. Еще глоток — и, хлопнув ладонью, Ингхэм загнал скрипнувшую пробку на место, потом поставил бутылку обратно на сушилку и, прислушиваясь, стал вглядываться в темноту, в направлении двери. Он догадывался, что человек, в которого он запустил машинкой, Абдулла. Во всяком случае, был уверен в этом на девяносто процентов.

Послышались приближающиеся тихие голоса. Они звучали неразборчиво, возбужденно, и Ингхэм лишь догадался, что говорили по-арабски. Тонкий лучик света скользнул по запертым ставням и пропал. Кто эти люди — тоже воры или парни из отеля, которые пришли узнать, что случилось?

Затем он услышал шлепанье босых ног по террасе, стон и шелест, как если бы что-то тащили по полу. Ну конечно, этого чертова араба. Они тащат его прочь от его дверей. Кем бы они ни были.

Потом Ингхэм услышал шепот: «Мокта».

Звук шагов становился все глуше, потом совсем смолк. Ингхэм постоял на кухне еще пару минут. Он не мог бы сказать наверняка, говорили они о Мокте или, если он был с ними, обращались к нему. Ингхэм сделал движение, чтобы догнать их и поговорить. Но откуда ему знать наверняка, что это парни из отеля?

Он судорожно втянул в себя воздух. Потом услышал тихие шаги по песку, легкий шелест, и все. Затем последовал другой звук, вроде шлепка. Кто-то вытирал плиты террасы тряпкой. Смывал следы крови, догадался Ингхэм. Его слегка затошнило. Тихие шаги удалились. Заставив себя медленно считать до двадцати, Ингхэм выжидал. Затем, поставив настольную лампу на пол, так чтобы свет не пробивался сквозь ставни, включил ее. Ему хотелось взглянуть на свою пишущую машинку.

Нижняя передняя часть рамы погнулась. Ингхэм недоуменно моргнул, более удивленный состоянием машинки, чем тем, что она могла сотворить с головой старого араба. Даже клавиша пробела прогнулась, а один ее край торчал вверх. Несколько клавиш сцепились вместе. Ингхэм машинально ткнул их пальцем, но они не хотели становиться на место. Край рамы прогнулся чуть ли не на три дюйма. Да, мастерам в Тунисе будет над чем потрудиться.

Ингхэм погасил лампу и снова забрался между простынями, но тут же отбросил верхнюю в сторону, так как ему было жарко. Почти час он ворочался без сна, однако никаких звуков больше не услышал. Он снова зажег свет и отнес машинку в шкаф, поставив ее в самый низ, рядом с ботинками. Ему не хотелось, чтобы Мокта или кто-то из слуг увидел ее завтра утром.

Глава 11

Ингхэму было любопытно понаблюдать, как будет вести себя Мокта утром, когда принесет завтрак. Однако в десять минут десятого завтрак принес другой парень, которого Ингхэм видел пару раз, но не знал, как зовут.

— Merci, — поблагодарил Ингхэм.

— A votre service, m'sieur[12]. — И невозмутимый парень удалился.

Ингхэм оделся, чтобы ехать в Тунис. Пишущую машинку он положил в футляр. Поначалу у него мелькнула мысль — подогнать машину прямо к бунгало, поскольку его смущала возможность того, что кто-нибудь из слуг увидит, как он тащит машинку через лужайку. «Что за ерунда, — подумал Ингхэм. — Откуда кому-то знать, чем треснули этого старого хрыча».

В девять тридцать пять утра Ингхэм вышел из бунгало и запер дверь на ключ. Он оставил свою машину в дальнем конце лужайки, почти у самого бунгало Адамса, поскольку вчера вечером хотел заглянуть к нему, если у того будет гореть свет, но свет у Адамса оказался погашен. Машина Ингхэма стояла крайней слева, под деревом, а правее, параллельно ей, пристроились еще две машины. А что, если, подумал Ингхэм, старый араб, не заметив его машины, решил, что в его бунгало никого нет? Но откуда ему знать, какое бунгало Ингхэма? Может, от кого-то из прислуги? Нет, вряд ли, решил Ингхэм. Скорее всего, Абдулла просто осторожно пробовал ручки каждого бунгало, где не было света.

Мокты нигде поблизости не оказалось.

Ингхэм даже вздрогнул, увидев шествующего с пляжа босого Адамса с острогой и ластами в руках.

— Доброе утро! — приветствовал его Адамс.

— Доброе утро, Фрэнсис! — Ингхэм как раз успел поставить печатную машинку на пол у заднего сиденья машины и теперь захлопнул дверцу.

— Куда это вы собрались? — Адамс подошел ближе.

— Да вот, решил съездить в Тунис, купить парочку лент для машинки и бумагу. — Ингхэм от всей души надеялся, что Адамсу не взбредет в голову присоединиться к нему.

— Слышали крик этой ночью? Около двух? — спросил Адамс. — Он меня разбудил.

— Да. Что-то слышал. — До Ингхэма неожиданно дошло, что он мог убить этого араба, и эта мысль заставила его похолодеть.

— Крик донесся с вашей стороны. Потом я услышал, как несколько ребят из конторы выскочили посмотреть, что стряслось. Они не возвращались где-то около часа. Я слышал все, что они делали, поскольку это совсем недалеко от меня. — Адамс махнул рукой по направлению своего бунгало в десяти ярдах от них. — Тут какая-то загадка. Один из парней сбегал к конторе, — Адамс махнул в сторону здания администрации, — и минуту спустя выбежал обратно. Интересно, за чем он бегал? За тряпкой? Или за лопатой?

Самое любопытное, что эти парни не говорят, что случилось. Возможно, была драка и кого-то ранили. Но что они делали там целый час, а? — Лицо Адамса зажглось любопытством.

— Даже не знаю, что сказать, — пробормотал Ингхэм, открывая дверцу машины. — Спрошу потом у Мокты.

— Он тоже вам ничего не скажет. Как вы смотрите, чтобы выпить и поужинать вместе сегодня вечером?

Ингхэму этого совсем не хотелось, однако он согласился:

— С удовольствием. Выпьем у меня?

— Лучше приходите ко мне. Я хотел бы вам кое-что показать. — Лицо Адамса снова стало похожим на бурундучыо мордочку.

— Согласен. В шесть тридцать, — кивнул Ингхэм и сел в машину.

Чтобы выбраться на шоссе до Туниса, ему нужно было проехать через Хаммамет. В Хаммамете он глянул на угол возле здания почты, на уличные столики «Кафе де ла Плаж», в надежде увидеть старого араба в красных шароварах. Но его там не оказалось.

В Тунисе Ингхэму пришлось побродить минут сорок, чтобы отыскать нужную ремонтную мастерскую. В нескольких ему сказали, что берутся починить машинку, но на это потребуется самое малое недели две, к тому же их обещания звучали не слишком определенно, чтобы внушать доверие насчет качества ремонта и времени его исполнения. Наконец на оживленной торговой улице Ингхэм нашел мастерскую, в которой приемщик пообещал, что ремонт будет выполнен за неделю. Ингхэму этот мужчина показался вполне надежным, хотя он и посетовал, что для пего это слишком долго.

— Как это случилось? — спросил его приемщик по-французски.

— Горничная в отеле опрокинула ее с подоконника, — выдал Ингхэм заранее заготовленный ответ.

— Вот неудача! Надеюсь, она упала не на чью-то голову?

— Да нет. На каменный парапет, — отозвался Ингхэм.

Получив квитанцию, Ингхэм вышел из мастерской. Без машинки он ощущал себя как бы невесомым и немного потерянным.

На бульваре Бургиба он заглянул в кафе, выпить пива и пролистать «Таймс», которую купил по дороге. Израильтяне не желали уступать аннексированных территорий. Теперь нетрудно предвидеть рост ненависти к евреям со стороны арабов, еще большую, чем до сих пор. И этому не будет конца.

Ингхэм пообедал в ресторане с вентилятором под потолком на другой стороне бульвара Бургиба — одном из двух, упомянутых Джоном Кастлвудом. Ему подали великолепно приготовленные морские гребешки по-милански, которые после хаммаметской кухни должны были бы привести его в восторг, но у него отсутствовал аппетит. А что, если араб умер и ребята доложили об этом в отель, а те — в полицию… Но если это так, то почему ни из полиции, ни из отеля никто не заявился с утра пораньше? Интересно, а если они нашли уже мертвого араба, испугались и зарыли его где-нибудь в песке? На пляже есть сосновая рощица, ярдах в пятидесяти от воды. Через нее никто не ходит. Все стараются обойти этот участок стороной. Самое что ни на есть отличное место, чтобы схоронить труп. Или он просто заразился страхами Иенсена из-за пропажи собаки?

Ингхэму пришло в голову рассказать Иенсену о событиях прошлой ночи. Иенсен, по крайней мере, поймет. Сейчас он уже жалел, что не открыл дверь, когда услышал голоса ребят, или позже, когда кто-то тер тряпкой по плитам.

К двум сорока пяти Ингхэм вернулся в «Ла Рен». Бунгало встретило Ингхэма освежающей прохладой. Он стянул с себя одежду и залез под душ. Холодная вода казалась едва ли не ледяной, поистине животворной. Однако долго такую нельзя было вытерпеть. Две минуты — и все. Завернув кран, Ингхэм снова вернулся в жару. Нужно сегодня вечером узнать у Адамса, как договориться насчет установки кондиционера. Как был, обнаженный, Ингхэм забрался между простынями и заснул на целый час.

Проснувшись, он тут же вспомнил о недописанной сцене главы, на которой закончил работу, и, усевшись за стол, принялся искать глазами пишущую машинку. Стол был пуст. Значит, он спал как убитый. Целая неделя без машинки! Это все равно что без рук. Он не любил писать ручкой даже личные письма. Ингхэм еще раз встал под душ, потому что снова вспотел.

Потом, натянув шорты, свежую рубашку и сандалии, он отправился на поиски Мокты. Один из парней возле конторы, лениво сметавший песок с цементированной площадки перед дверьми, сказал ему, что Мокту отправили по делу в главный корпус отеля. Ингхэм заказал пиво и, усевшись в тени на террасе, стал ждать. Минут через десять появился Мокта с огромным тюком связанных вместе полотенец на плече. Мокта заметил его еще издалека и расплылся в улыбке. Он был в рубашке с длинными рукавами и длинных темных брюках. Жаль, подумал Ингхэм, что персоналу не позволяют в такую жару носить шорты.

— Мокта! Bonjour![13] Можно поговорить с тобой, когда ты освободишься?

— Bien sûr, m'sieur![14] — В глазах Мокты лишь на какое-то мгновение мелькнула тревога, но Ингхэм успел заметить ее. Мокта отнес в контору свой тюк с полотенцами и тут же вернулся обратно.

— Хочешь пива? — предложил Ингхэм.

— С удовольствием, спасибо, m'sieur. Но мне нельзя сесть с вами.

Мокта сбегал за угол здания, чтобы взять бутылку пива со служебного входа. Вернулся он очень быстро, с бутылкой в руках.

— Я вот думал, как бы мне взять напрокат кондиционер?

— О, это очень просто, m'sieur. Я скажу директрисе, она скажет менеджеру. На это потребуется всего пара дней. — Мокта, как всегда, широко улыбался.

Ингхэм осторожно наблюдал за его серыми глазами. Мокта избегал его взгляда, но не потому, что чувствовал себя виноватым, а просто потому, что постоянно находился настороже, ожидая неприятностей от кого угодно, включая вездесущее начальство.

— Отлично, тогда поговори с ней. Мне он очень нужен. — Ингхэм колебался. Он не хотел спрашивать Мокту напрямую, куда они девали потерявшего сознание или мертвого араба. Но почему Мокта сам ничего не говорит? Даже если его и не было ночью у бунгало, он все равно должен об этом знать.

Ингхэм угостил Мокту сигаретой.

«Возможно, для Мокты тут слишком людно, чтобы говорить об этом», — подумал Ингхэм. Мокта искоса поглядывал на Ингхэма, стараясь избегать его взгляда. Не желая смущать юношу, Ингхэм отвел глаза в сторону. Очевидно, Мокта ждал, что он заговорит первым, но Ингхэм никак не мог отважиться это сделать. Почему бы Мокте не сказать что-то вроде: «О, m'sieur, какое несчастье произошло вчера ночью! Знаете, с тем старым попрошайкой, который пытался забраться к вам в бунгало!» Ингхэм почти слышал, как Мокта произносит эти слова, однако тот продолжал молчать. Через пару минут Ингхэм почувствовал себя крайне неловко.

— Сегодня очень жарко. Я ездил в Тунис, — сообщил он.

— Ah, oui?[15] В Тунисе всегда жарче! Mon Dieu![16] Я рад, что работаю здесь, а не там!

Угостившись еще одной сигаретой, Мокта удалился с двумя пустыми бутылками, а Ингхэм вернулся к себе в бунгало. Он просмотрел наброски к главе, над которой работал, потом сделал несколько наметок по следующей. Можно было бы сесть и написать ответ на последнее, более внятное письмо Ины, но ему не хотелось думать о ней сейчас. К тому же письмо необходимо хорошенько обдумать, чтобы не высказать такого, о чем потом придется жалеть. Скрепив свои заметки, Ингхэм положил их на угол стола.

Он написал коротенькое письмо матери, сообщив ей, что пишущую машинку пришлось отдать в ремонт в Тунис, что Джон Кастлвуд, которого он не слишком-то хорошо знал, покончил с собой в Нью-Йорке и что, несмотря на расстройство планов, он занят работой над своим романом и постарается выжать все возможное от пребывания в Тунисе. Ингхэм был единственным ребенком. А его мать всегда интересовало, чем занимается ее сын, однако она не принадлежала к числу тех женщин, которые любят вмешиваться в чужие дела и которых можно легко расстроить. Его отец проявлял к делам Ингхэма не меньший интерес, однако писать письма не любил и почти никогда их не писал.

Оставалось еще полчаса до назначенной встречи с Адамсом. Ингхэм сгорал от желания пройти на пляж, мимо бунгало Адамса в сторону Хаммамета, и взглянуть на песок между деревьями. Ему не терпелось обнаружить там следы потревоженной почвы, указывающие на место могилы. Он хотел убедиться в этом. Однако он знал, что если аккуратно разровнять песок, ногами или руками, то к утру (если не сразу же) место захоронения станет совсем незаметно. Никакая другая почва не способна так быстро поглощать следы, как песок, — достаточно легкого ветерка, чтобы мгновенно все разровнять, а солнцу высушить следы влаги, которая могла проступить после перекапывания. Ингхэму было наплевать, что его могут заметить разглядывающим песок. Кому был нужен этот араб? Да никому. Именно такая нехристианская мысль пришла ему в голову. И, заперев свое бунгало, он направился к НОЖу.

Адамс, как обычно, сердечно приветствовал его.

— Входите! Присаживайтесь!

Ингхэм с наслаждением окунулся в прохладу его жилища. Это было все равно что стакан холодной воды для измученного жарой и жаждой путника. Казалось, прохлада впитывалась кожей. Интересно, как тут будет в августе? Неожиданно он вспомнил, что должен скоро уехать отсюда.

Адамс принес охлажденный скотч и воду.

— Меня сегодня обожгла медуза, — пожаловался он. — Их здесь называют habuki. Июль — их сезон. Знаете, в воде медуз не видно, пока не окажется, что уже слишком поздно. Ха-ха! Она обожгла мне плечо. Один парень из конторы принес мне какую-то мазь, но она не помогла. Дома я приложил содовый компресс. Здорово успокаивает.

— А они обычно появляются в какое-то определенное время? В определенное время дня?

— Нет. Просто сейчас их сезон. Кстати, — Адамс в своих помятых шортах цвета хаки уселся на диван, — сегодня я узнал кое-что еще о вчерашнем крике. Кричали у ваших дверей.

— Неужели?

— Тот высокий парень, Хассим. Это он мне сказал. Он сказал, что Мокта был с ними, когда они пошли посмотреть, что случилось. Вы знаете парня, о котором я говорю?

— Да. Он поначалу прибирал в моем бунгало. — В последнее время по какой-то причине ему заменили слугу.

— Хассим сказал, что какой-то старый араб отирался здесь ночью, обо что-то ударился — или что-то в этом роде — и грохнулся головой о плиты со всего маху. Они оттащили его с вашей террасы. — Адамс хмыкнул, выказывая удовольствие обывателя, который жил в такой глухомани, где никогда и ничего не происходит. — Любопытно, но Мокта утверждает, будто они никого не обнаружили, хотя, по его словам, искали целый час. Кто-то из них лжет. Возможно, этот араб ударился сам, но не исключено, что это ребята избили его — если только не убили, — а теперь не хотят в этом сознаваться.

— Господи! — неподдельно ужаснулся Ингхэм, представив себе, как они избивают старика. — Случайно, вы хотите сказать?

— Вероятно. Однако если он был воришкой, которого они поймали и вышвырнули отсюда, то чего им с ним церемониться? Здесь какая-то загадка, как я уже говорил вам. Вы ничего не слышали ночью?

— Я слышал крик. Но я не разобрал, что кричали совсем близко от меня. — Ингхэм понимал, что врет, как мальчишка. А что, если все выплывет наружу? Если кто-нибудь из парней расскажет, будто удар был настолько силен, что проломил череп, и, когда они нашли старика, тот оказался уже мертвым?

— И вот еще что, — продолжал Адамс. — В отеле предпочитают замалчивать любой инцидент, касающийся воровства. Это портит репутацию. И ребята из персонала тоже будут помалкивать, потому что в их обязанности входит присматривать за всем и не пускать на территорию отеля всяких проходимцев. Конечно, у них есть охранник, но он все время спит и никогда не утруждает себя обходом.

Ингхэм это знал. В любое время после десяти тридцати этот охранник дрых в своем кресле с прямой спинкой, приставленном к стене.

— И как часто тут происходят подобные вещи?

— На моей памяти — только один раз, в прошлом году. Поймали двух арабов — мальчишек, которые шарили здесь в ноябре. Многие бунгало тогда пустовали, и штат обслуживающего персонала сократили. Ворам нужна была мебель, и они взломали несколько дверных замков. Сам я их не видел, но слышал, что ребята из отеля их здорово избили и вышвырнули на дорогу. Знаете, в драке арабы крайне безжалостны. — Адамс взял оба стакана, хотя Ингхэм не допил еще свой. — Есть какие-нибудь вести от вашей девушки? — донесся из кухни голос Адамса. — Кажется, ее зовут Ина?

Ингхэм поднялся:

— Она написала мне. Это она обнаружила тело Джона Кастлвуда. Он наглотался снотворного.

— Да что вы! Неужели? Вы имеете в виду, обнаружила в его квартире?

— Да. — Ингхэм не стал уточнять, что все случилось в его собственной квартире. Так оно будет лучше.

— А она не собирается к вам приехать?

— О нет. Слишком далеко. А где-то через неделю я и сам уеду. К себе в Нью-Йорк.

— К чему такая спешка?

— Я плохо переношу жару. Кажется, вы говорили, что хотели что-то показать мне?

— Ах да. Хотел дать вам кое-что послушать. Это не долго! — Адамс поднял вверх палец. — Но мне кажется, что это интересно. Идемте в спальню.

Опять дергающаяся пленка, подумал Ингхэм. А он-то надеялся, что Адамс нашел на дне моря древнюю амфору или загарпунил редкую рыбу. Как бы не так!

Снова чемодан на кровати, снова священнодействие с магнитофоном.

— Это моя последняя, — тихо сообщил Адамс. — Для трансляции в следующую среду.

Пленка зашипела, и началось:

«Добрый вечер, друзья. Это Робин Гудфэллоу, несущий вам новости из Америки, страны…»

Объявив, что это стандартное вступление, Адамс промотал пленку. Она булькала и поскрипывала, потом замедлила ход и послышалось:

«…то, что мы можем назвать демократией. Это правда, что израильтяне одержали решительную победу. С военной точки зрения они заслуживают поздравлений, поскольку одолели превосходящего численностью противника. Два миллиона семьсот тысяч евреев против ста десяти миллионов арабов. Но кто на самом деле нанес первый удар? Пусть, друзья мои, вам ответят на это ваши правительства. И если они честны, то они ответят, что это Израиль».

На мотающейся пленке последовала пауза.

«Это исторический факт. И он нимало не порочит Израиль, не подрывает его престиж и не… — Адамс явно подыскивал слово, хотя Ингхэм и был уверен, что тот не раз перезаписывал пленку, — и не выставляет Израиль в неприглядном свете, по крайней мере перед произраильски настроенными странами. Но, не удовлетворившись триумфом, изгнанием арабов и захватом арабских территорий, израильтяне проявляют все признаки оголтелого национализма, бывшего отличительной чертой нацистской Германии и приведшего страну к ее печальной участи. Поэтому, несмотря на то что Израиль столько раз провоцировали угрозами его территориальной целостности, его женщинам и детям, многочисленными пограничными инцидентами, которые я мог бы перечислить, в час торжества для него крайне важно проявить великодушие и, самое главное, избежать гордыни и шовинизма, которые послужили причиной падения других, более великих наций…»

Ингхэм был едва ли не шокирован.

«…не стоит забывать, что для половины населения Израиля арабский — это родной язык. Однако я вовсе не берусь утверждать, что они все арабы per se[17]. Израильтяне похваляются, что, транслируя по радио на арабском неверные маршруты, они сбивали с курса иорданские самолеты и танки, выказывая тем самым свое ментальное превосходство. Они хвалятся тем, что теперь, когда отменены законы, ограничивающие их деятельность лишь ростовщичеством, они становятся великими фермерами. Однако в США тоже нет таких законов, но очень немногие из них стали фермерами. Израильские евреи по своему происхождению сильно отличаются от американских, не столь близких к Востоку, к арабам. Нарастающая арабо-израильская антипатия уже доказала, что она грозит превратиться в длительное и безжалостное противостояние арабов и «близких к арабам», ярости одного народа против ярости другого. Но должен восторжествовать здравый смысл. Должно восторжествовать великодушие…»

Адамс снова перемотал пленку.

«…они должны, как братья, сесть за стол переговоров и обсудить…»

— Ну вот. — Адамс выключил магнитофон. — Дальше можно пропустить. Что скажете?

— Думаю, русским, с их антиизраильскими настроениями, это понравится.

— Русское правительство антиамериканское, — поправил его Адамс таким тоном, словно информировал о том, чего тот никогда не знал.

— Да, но… — Ингхэм колебался. Если не считать вьетнамскую войну, то так ли уж сильно русские настроены против Америки? — Высокомерие Израиля может оказаться лишь временным явлением. В конце концов, после такой победы у них есть право немного поторжествовать.

Адамс принялся жестикулировать так энергично, как Ингхэм никогда еще не видел.

— Временное или нет, оно опасно, пока существует. Оно опасно в любое время. Это чрезвычайно опасный признак.

Ингхэм немного поколебался, но не мог удержаться, чтобы не сказать:

— А вам не кажется, что Америка также ведет себя довольно высокомерно, заявляя, что ее образ жизни единственно правильный и самый лучший для всех? Более того, ежедневно истребляя людей, чтобы насильно привить его? Разве это не высокомерие? — Ингхэм отложил выкуренную до половины сигарету и поклялся себе, что больше не скажет ни слова на эту тему. Весь этот разговор выглядел глупым и до смешного абсурдным.

— Америка пытается смести диктаторский режим, чтобы дать людям возможность свободного выбора, — возразил Адамс.

Ингхэм ничего не ответил. Он методично стряхивал пепел с сигареты в пепельницу. Адамс окончательно вывел его из себя. На этом может и закончиться их дружба, подумал Ингхэм. Порвется все, что действительно их связывало, но ему наплевать. Ему не хотелось произносить высокопарных речей. Самое ужасное, что в словах Адамса об израильском национализме содержалась толика правды. Каждая из стран, на которые рассчитывал Израиль, предлагала ему вернуть захваченные им территории, но Израиль отказывался это сделать. Оба народа, и израильтяне и арабы, сильно раздражены. Единственное, что остается любому «нееврею» или «неарабу», так это держать рот закрытым. А если кто-то выступит с произраильскими или проарабскими призывами, то он рискует быть стертым в порошок. Это того не стоит. Это не его проблема. И ему незачем в это соваться.

— Не знаю, что можно сделать с этими чертовыми арабами, — сказал Ингхэм. — Какого дьявола они сидят на своей заднице и так мало работают? Прошу прощения за такие слова, но, если нищая страна намерена поправить свое положение, ее молодым людям непозволительно с утра до ночи протирать штаны в кафе, ничего совершенно не делая.

— Ага, вы тут тоже кое-что разглядели. — Адамс расцвел и заулыбался.

— Должен сказать, выбирая между двумя народами, западные страны отдают предпочтение евреям, потому что те умеют не только протирать штаны. А может, судя по тому, что я слышал, и вовсе их не протирают.

— Все дело в здешнем климате, в религии, — воздев глаза и почему-то нараспев произнес Адамс.

— В религии — возможно. Норман Дуглас заканчивает свою книге о Тунисе замечательным заявлением. Он говорит, что принято считать, будто это пустыня делает араба таким, каков он есть. Дуглас же утверждает, что это араб создает пустыню. Он позволяет земле превращаться в раскаленное пекло. Когда Тунисом владели римляне, здесь были пастбища, акведуки, леса, зачатки агрокультуры. — Ингхэм мог бы продолжать и далее. Собственная горячность удивила его самого. — Теперь все не так, — добавил Ингхэм, пока Адамс убирал свое оборудование. — Спасибо, что позволили мне прослушать вашу пленку. Я понимаю, что можно считать арабов интересным народом, изучать их фаталистическую религию, восхищаться их мечетями и всем остальным, однако все это просто чушь, понятная даже для простого туриста, если принять во внимание, что они с помощью всей этой ерунды держат себя в средневековье. Какой толк умиляться расшитым домашним тапочкам или чему-то еще, удивляться их фатализму, когда многие из них попрошайничают или даже воруют, причем у нас?

— Полностью с вами согласен, — сказал Адамс, запирая шкаф. — И, как вы сказали, если они в такой степени полагаются на судьбу, то почему же тогда попрошайничают у туристов с Запада, которые не верят в судьбу, а только в труд и усердие? Некоторые религии… — Адамс не договорил от охватившего его отвращения. — Давайте я вам еще налью. Да к тому же еще американские и французские деньги подпитывают их!

— Половину, пожалуйста, — попросил Ингхэм.

Он проследовал за Адамсом из гостиной в блестевшую нержавеющей сталью кухню.

— А что до нелепых религий, то не считаете ли вы, что на нашем распрекрасном Западе их тоже хватает? Вспомните хотя бы всех этих младенцев, которые появляются на свет божий лишь по той причине, что католическая церковь противится противозачаточным средствам и контролю за рождаемостью. Тогда католическая церковь должна взять полную ответственность за благополучие этих детей. Но нет, отказываются они, пусть о них заботится государство. — Ингхэм рассмеялся. — Папа не желает видеть дальше собственного носа! Как бы мне хотелось, чтобы ему прищемили его за те дела, что творятся в Ирландии!

Адамс передал Ингхэму его выпивку, ровно половину.

— Вы совершенно правы! Есть еще кое-что, что я не включил в свою передачу, поскольку к людям за «железным занавесом» это не относится. Или относится? Я только что получил письмо от своего друга-еврея из Америки. Он вдруг стал слишком ярым евреем. Хотя до этого считал себя русским или американцем русского происхождения. Вот это я и подразумеваю под шовинизмом. Идемте присядем.

Они устроились в гостиной на своих привычных местах.

— Вы понимаете, что я имею в виду? — спросил Адамс.

Ингхэм понимал, и ему это было противно. Потому что он знал, что тут Адамс прав. Конечно, Ингхэм мог заметить, что русские имеют репутацию антисемитов, однако это всего лишь политическая линия советского правительства, а не простых русских или контролируемых коммунистами людей, о которых так заботился Адамс.

— Как у вас обстоят дела с юной леди из «Фурати»? — спросил Адамс. — Она хороша собой?

Ингхэму показалось, что вопрос Адамса прозвучал слишком осторожно, как бы мимоходом. Он ответил не менее осторожно:

— Да, мы поужинали вечером. Она из Пенсильвании. В среду уже улетает.

Они съели яичницу с салатом, которые Адамс приготовил на своей кухне. Он включил приемник, и они ели свой ужин под музыку и громкий говор прислуги в конторе. Адамс заметил, что это в порядке вещей. Вечер достаточно тихий. Однако Ингхэм был теперь с Адамсом настороже. Ему не нравился его изучающий взгляд. И ему не хотелось, чтобы Адамс узнал о том, что он отвез пишущую машинку в ремонт, поскольку тот мог догадаться, что он швырнул ею в араба. Ингхэм решил, стараясь оставаться вежливым, не приглашать Адамса к себе в бунгало на следующей неделе. А если Адамс все же зайдет, сказать ему, что он решил сделать перерыв на несколько дней. Тогда Адамс может подумать, что машинка стоит у него в шкафу.

Глава 12

На следующее утро, в воскресенье, Ингхэм проснулся довольно рано, с перспективой провести день без пишущей машинки, без почты и даже без свежей газеты. Воскресные газеты (английские, не американские) доставлялись во вторник или в среду в главный корпус отеля, по паре экземпляров «Санди телеграф», «Обсервер» и «Санди тайме», и зачастую, к огромному неудовольствию Ингхэма, присваивались гостями отеля и уносились ими в номера.

Разумеется, оставался еще его роман — аккуратная, приносившая чувство удовлетворения стопка из сотни страниц на столе. Но сегодня ему не хотелось задумываться над тем, что будет дальше, поскольку он точно знал, с чего начнет, когда заберет свою пишущую машинку обратно.

Кроме того, нужно ответить на письмо Ины. Ингхэм решил отослать спокойный, продуманный ответ (основной тон должен быть доброжелательным, без упреков), в котором говорилось бы, что он согласен с ней в том плане, что их взаимные чувства оказались, возможно, слишком неопределенными или даже прохладными, чтобы называться любовью, и что тот факт, что она завела недолгую интрижку с Джоном, только доказывал это. Он собирался добавить, что не намерен рвать с ней отношения и что непременно захочет увидеться с ней снова, когда вернется в Штаты.

Это сложившееся в голове Ингхэма письмо являлось не чем иным, как дипломатичной и осторожной формой ответа, позволявшего сохранить ему свое лицо. На самом деле он был глубоко задет краткосрочным романом Ины с Джоном, но был слишком гордым, чтобы дать ей это почувствовать. Поэтому он рассудил, что ничего не потеряет, написав Ине дипломатичное письмо, а только с честью выйдет из сложившейся ситуации.

Однако ему не хотелось тратить целый час прохладного утреннего времени на письмо от руки. После принесенного Моктой завтрака он отправился в Хаммамет.

И на этот раз, поставив машину возле ресторана Мелика, Ингхэм огляделся по сторонам в поисках старого араба, который имел обыкновение отираться здесь по воскресеньям. Но сегодня утром его нигде не было. Ингхэм зашел выпить холодной розовой воды в «Кафе де ла Плаж». Он был заранее готов наткнуться на пристальные взгляды, но не думал, что именно здесь. Возможность подвергнуться преследованию в том случае, если арабы пронюхают, что это он ударил или даже убил старика, приходила ему в голову. Они конечно же могут узнать обо всем от парней из отеля. Однако Ингхэм не заметил и не ощутил ничего такого, что предполагало бы враждебность. Преследование могло проявиться в виде проколотого колеса машины или разбитого стекла. Однако он не думал всерьез, что на него могут напасть.

Он зашел в соседний винный магазинчик и, купив бутылку букхах, направился переулками к дому Иенсена. Он внимательно глядел себе под ноги на дорогу, на которой наткнулся на араба с перерезанным горлом. Солнце яркой полосой осветило переулок, но никаких следов крови Ингхэм не заметил. И вот наконец он разглядел на утрамбованной земле темное пятно, едва заметное под нанесенной ветром пылью. Вот оно. И никто не знает, что это пятно осталось от крови, подумал Ингхэм. Или он ошибается? Может, просто кто-то уронил здесь бутылку вина пару дней назад? И он направился к Иенсену.

Иенсен оказался дома, но Ингхэму пришлось подождать, пока тот ответит на его стук, потому что, как объяснил Иенсен, он спал. Встал он рано, как следует поработал и затем снова лег поспать. Иенсен обрадовался принесенной им бутылке букхах, однако мрачное настроение из-за пропажи Хассо не покидало его. Он явно похудел. И уже несколько дней не брился. Они разлили букхах.

Ингхэм присел на скомканную постель Иенсена. Простыней не было — только тонкое покрывало, на котором, видимо, и спал хозяин.

— Никаких новостей о Хассо? — поинтересовался Иенсен.

— Нет. — Иенсен наклонился, споласкивая лицо водой в белом эмалированном тазу на полу. Затем причесал волосы.

В комнате Ингхэм не заметил никаких признаков предстоящего отъезда, но спрашивать об этом Иенсена напрямик ему не хотелось.

— Можно мне воды к этому напитку? — попросил Ингхэм. — Уж больно жжет.

Иенсен улыбнулся своей застенчивой, ничего не выражавшей улыбкой.

— И кто бы мог подумать, что это пойло гонят из сладкой фиги, — мрачно произнес он, вышел из комнаты и вернулся со стаканом воды. Стакан был не слишком чистым, но вода выглядела вполне нормальной. Ингхэму было на это плевать.

— Моя пишущая машинка пробудет в ремонте до следующей субботы, — сообщил Ингхэм. — Я хотел спросить, не хочешь ли ты отправиться со мной куда-нибудь? Можно в Габес. От Туниса до Габеса триста девяносто четыре километра. На моей машине, я имею в виду.

Иенсен выглядел удивленным и не слишком понимающим.

— Я подумал, что мы могли бы пробыть там пару дней. А если понравится, то и больше.

— Да. По-моему, идея просто отличная.

— Можно будет куда-нибудь прокатиться на верблюдах. Нанять проводника — я беру на себя расходы, разумеется, — и переночевать в пустыне. Ведь Габес — это оазис, хотя и находится почти у моря. Просто я подумал, что перемена обстановки может взбодрить тебя. Мне, например, это крайне необходимо.

В следующие полчаса, после нескольких порций букхах, Иенсен все более загорался этой идеей, словно заботливо прикрываемое рукой от ветра пламя свечи.

— У меня есть одеяла. Маленькая походная плитка, фонарь и термос. Что нам еще нужно?

— Мы поедем через Сфакс, на карте он выглядит довольно крупным городом, где сможем закупить все необходимое. Мне хотелось бы заехать в Таузар, но до него далековато. Ты знаешь это место? (Иенсен не знал.) Это знаменитый древний оазис. На моей карте обозначено, что в Таузаре есть даже аэропорт. — Ингхэм, разгоряченный спиртным, чуть было не предложил лететь туда, однако сдержался.

Иенсен показал Ингхэму свою последнюю работу — холст четырех футов высотой, натянутый на деревянные рейки, которые Иенсен, видимо, где-то подобрал. Картина просто шокировала Ингхэма. Возможно, это был настоящий шедевр. На ней изображался распотрошенный араб, разделанный наподобие телячьей туши в лавке мясника. Араб был еще жив, он истошно кричал, а красные и белые внутренности вываливались наружу до самого низа холста.

— О господи, — непроизвольно вырвалось у Ингхэма.

— Тебе нравится?

— Да.

Они решили выехать следующим утром. Ингхэм заедет за Иенсеном между 9.45 и 10.00. Иенсен пришел в радостное, приподнятое из-за предстоящей поездки настроение.

— У тебя есть зубная паста?

Иенсен дал ему пасту. Ингхэм ополоснул рот остатками воды из стакана и, по настоянию Иенсена, сплюнул ее прямо через окно во двор, где находился туалет. Букхах имел обыкновение оставлять во рту неприятный вкус, и Ингхэму казалось, что от него разит за версту.

Ингхэм поехал в «Фурати». Он решил, что ему следует пригласить мисс Кэтрин Дерби сегодня на ужин, а если она окажется занятой, то он, по крайней мере, проявит вежливость. Она уезжала в среду, когда, по расчетам Ингхэма, его здесь уже не будет. Мисс Дерби на месте не оказалось, но Ингхэм оставил записку, что он собирается заехать за ней в 19.30, чтобы вместе поужинать, но если она занята, то пусть сообщит ему в «Ла Рен» часов в пять.

Затем Ингхэм вернулся к себе в бунгало, искупался, перекусил тем, что нашлось в холодильнике, и лег поспать.

Проснувшись, Ингхэм не ощутил каких-либо дурных последствий букхах и, достав из шкафа чемодан поменьше, принялся неторопливо, с радостным предвкушением, собираться в поездку на юг, где наверняка будет еще жарче, чем здесь.

В 16.45 в дверь постучал Мокта. Мисс Дерби вечером была занята. Ингхэм дал Мокте на чай.

— О, merci, m'sieur! — Лицо юноши расплылось в обаятельной улыбке, делавшей его похожим больше на европейца, чем на араба.

— Я собираюсь уехать на три дня, — сообщил Ингхэм. — Мне бы хотелось, чтобы ты присмотрел за моим бунгало. Я запру здесь все — и шкафы тоже.

— Oui, m'sieur. Собираетесь в интересное путешествие? Может, в Джербу?

— Возможно, но сначала мне хотелось бы увидеть Габес.

— О, Габес! — Мокта произнес название города с таким восторгом, как если бы хорошо его знал. — Никогда там не был. Большой оазис. — Мокта не мог спокойно стоять на месте, он улыбался, его руки двигались, словно искали, чем бы заняться. — Когда вы уезжаете? Я помогу донести чемоданы.

— Спасибо, в этом нет необходимости. У меня только один чемодан. Послушай, ты больше ничего не слышал о том человеке, который шарил тут в прошлую пятницу?

Лицо Мокты приобрело непроницаемое выражение, рот слегка приоткрылся.

— Здесь никого не было, m'sieur.

— Да? A m'sieur Адамс сказал мне, что Хассим говорил, что был. И ваши ребята его оттащили — куда-то. Мне говорили, что это случилось у моего бунгало. — Ингхэм стыдился собственной лжи, однако и Мокта лгал, начисто отрицая случившееся.

Мокта всплеснул руками:

— Ох уж эти ребята, m'sieur! Они могут насочинять все, что угодно.

Ингхэм понимал, что давить на Мокту дальше нет смысла.

— Понятно. Что ж, будем надеяться, что в мое отсутствие воров здесь не будет.

— Я тоже на это надеюсь, m'sieur! Merci, au revoir, m'sieur. — Мокта опять расплылся в улыбке, поклонился и вышел.

Ингхэм понимал, что больше никогда не увидит мисс Дерби, но это не имело особого значения ни для него, ни для нее. Ему вспомнился отрывок из книги Нормана Дугласа, который он счел подходящим к случаю. Он взял книгу и открыл ее. Дуглас писал о старом итальянском садовнике, с которым ему довелось случайно встретиться в Тунисе.

«…Он путешествовал в дальние пределы Старого и Нового Света; в нем я снова распознал тот простой ум моряка или странника, который учится в пути говорить и мыслить достойно; который, вместо того чтобы приумножать свежие затруднения от жизненных странствий, мудро отметает даже те, с которыми он уже свыкся»[18].

Ингхэму это казалось очень созвучным сейчас. Мисс Дерби определенно не относилась к подобного рода затруднениям, а вот Ина — да. Даже страшно подумать, что Ингхэм считал ее — по меньшей мере, последний год — частью своей жизни. Рассчитывал на нее. И, хорошо зная себя, Ингхэм понимал, что еще не до конца осознал случившееся. Как ни странно, его успокаивала мысль, что Африка поможет ему справиться с этим — в том случае, если он вдруг впадет в отчаяние. Это было непонятно — ощущать себя крохотной частичкой чужого мира (которой он и являлся на самом деле), дрейфующей по бескрайней Африке, и в то же время быть абсолютно уверенным, что Африка поможет ему справиться со всеми проблемами.

Ингхэм решил не думать о своем письме к Ине, о письме, которое он напишет в ближайшее время. Пусть подождет… ну, скажем, пять или шесть дней — десять, включая время доставки. Она заставила ждать его целый месяц.

Ингхэм отправился попрощаться с НОЖем.

Тот мыл свои ласты в кухонной раковине. Он, словно женщина, встряхивавшая кухонное полотенце, тряхнул ими и поставил вертикально в мойку. Ласты походили на тюленей и в то же время выглядели не менее отталкивающими, чем ноги Адамса.

— Я собираюсь уехать на пару дней, — сообщил Ингхэм.

— И куда же?

Ингхэм сказал. Но не упомянул Иенсена.

— А бунгало сдаете?

— Нет. Не уверен, что, когда вернусь, смогу получить его обратно.

— Тут вы правы. Выпить хотите?

— Если у вас есть пиво, то не откажусь.

— Есть шесть банок, очень холодного, — радостно объявил Адамс, доставая пиво из холодильника. Себе он налил скотч. — Знаете, сегодня я кое-что узнал, — сообщил он по пути в гостиную. — Я считаю, точнее, совершенно уверен… — Адамс посмотрел на окно, словно боялся, что их могут подслушать. Однако из-за наличия кондиционера все окна были закрыты, и даже все ставни, кроме тех, что находились за стулом Ингхэма и где не было солнца. — Мне кажется, я знаю, что за воришка был здесь тогда ночью. Это Абдулла. Тот старый араб с клюкой, который стянул ваш пиджак и что-то еще.

— Вот как… Это сказал вам кто-то из ребят?

— Нет. Я услышал это в городе. — Адамс произнес это с некоторым удовлетворением, словно тайный агент, которому удалось кое-что разнюхать.

Сердце Ингхэма забилось птицей. Он надеялся, что Адамс не заметил, как он встревожен.

— В «Кафе де ла Плаж», — продолжал Адамс, — разговаривали об Абдулле. Говорили несколько арабов. Здесь многих зовут Абдулла, однако я заметил, как бармен подал им знак замолчать — из-за меня. Они знают, что я живу в «Ла Рен». И я достаточно понимаю по-арабски, чтобы понять, что он «исчез» или «пропал». Сначала мне хотелось расспросить их, но потом у меня мелькнула одна мысль. И я передумал. Однако я припомнил, что тем вечером, в пятницу, видел Абдуллу у антикварного магазинчика рядом с отелем. В тот вечер я ехал в машине в Хаммамет поужинать. Я никогда не видел этого старика здесь раньше, поэтому и запомнил. А вчера и сегодня я обратил внимание, что его нигде не видно. Я трижды был в Хаммамете и ни разу не встречал там Абдуллу, ни разу после пятницы. Это странно. — Слегка склонив голову набок, Адамс посмотрел на Ингхэма.

На некоторое время воцарилась тишина.

— Да. И никто не сообщал о его исчезновении? — спросил Ингхэм. — И его не ищет полиция?

— О, его пропажу могли бы заметить соседи. Думаю, он снимает где-нибудь комнату, чтобы ночевать, возможно еще с несколькими арабами. Сомневаюсь, чтобы у него была жена и семья. Но пойдут ли соседи в полицию? — Адамс задумался. — Сомневаюсь. Они же здесь все фаталисты — Мектуб![19] Раз Абдулла пропал, значит, на то была воля Аллаха! Voilà![20] Это совсем не похоже на американский образ жизни, не так ли?

Глава 13

На следующее утро Иенсен явился в точно назначенное время. Он стоял у дороги, возле узкой улочки, с коричневым чемоданом у ног. На нем были аккуратно выглаженные светло-зеленые хлопчатобумажные брюки. Ингхэм проехал чуть ниже ресторана Мелика, остановившись на противоположной обочине, и Иенсен подошел к нему. Ингхэм помог пристроить его чемодан на заднее сиденье. Даже с рюкзаком Иенсена и болтающимися кухонными принадлежностями оставалось еще достаточно места.

— Послушай, Андерс, тебе лучше надеть шорты, — заметил Ингхэм. — Ехать будет жарко. Не стоить портить такие замечательные брюки. — Он говорил осторожно выбирая слова, как всегда боясь нечаянно задеть Иенсена.

— Хорошо, — словно послушный ребенок, с готовностью согласился Иенсен. — Я переоденусь у Мелика в туалете. — И, открыв свой чемодан, он вытащил из него шорты, сделанные из обрезанных старых джинсов. Затем поднялся по ступеням ресторана.

Ингхэм стал рядом с машиной и зажег сигарету.

Через пару минут Иенсен вернулся. Ноги у него были худые, загорелые, с золотым пушком. Аккуратно сложив брюки, он убрал их в чемодан.

Ингхэм повел машину вдоль моря на юг. Безоблачное голубое небо над ними словно обещало вознаградить их чем-то приятным. Через четверть часа они достигли деревушки Бу-Фиш и, еще примерно через столько же, — более крупного населенного пункта, носившего название Энфидавилл. Иенсен держал на коленях карту. До Суса дорога была отличной. Не останавливаясь в Сусе, чтобы выпить хотя бы по чашке кофе, они продолжали двигаться по более короткому маршруту в южном направлении, к Сфаксу, где собирались пообедать. Иенсен, запинаясь, читал вслух названия:

— Мсаке, затем… Бурджин… Амфитеатр! Отлично! Нет, это не город. У них есть один амфитеатр. Возможно, еще римский.

— Просто удивительно, — заметил Ингхэм, — здесь мало что осталось от римлян, греков, турок и прочих пришельцев. Картаж меня глубоко разочаровал. Я ожидал, что он значительно больше.

— Несомненно, его тысячу раз грабили, — согласился с ним Иенсен.

В Сфаксе, где они пообедали в довольно приличном ресторанчике со столиками на тротуаре, Иенсен заинтересовался пареньком лет двенадцати. По крайней мере, Ингхэму так показалось. Хотя он не заметил, чтобы Иенсен делал какие-либо знаки. Мальчик все время крутился рядом; он улыбался во весь рот, выкатывал свои большие черные глаза и льнул к металлическому шесту в нескольких футах от них. Наконец он заговорил с Иенсеном, и Иенсен что-то прошептал ему, кажется по-арабски. Мальчик захихикал.

— Я спросил его, — пояснил Иенсен, — разве я похож на человека, которого некому приласкать? Пошел прочь!

Ингхэм засмеялся. Мальчишка был очень смазливым, но грязным.

— Они к тебе не пристают? — спросил Иенсен.

Как-то раз в Тунисе один из таких мальчишек сделал ему предложение, но Ингхэм сказал: «Нет, не сейчас».

— Немного назойливости. Немного беспокойства, — произнес Иенсен с таким выражением, как если бы говорил о собственной пустяковой слабости, от которой не мог избавиться.

Ингхэму была неприятна мысль, что во время их путешествия Иенсен может подцепить себе дружка или даже двух. Он думал, что это могло бы слишком увлечь Иенсена.

— А сколько они обычно просят? — спросил он.

— О! — Иенсен рассмеялся. — Они готовы доставить удовольствие за пачку сигарет. И даже за полпачки.

К шести часам они без проблем добрались до Табеса, даже несмотря на краткую остановку в городишке с названием Сехира, где они искупались. Стояла самая жара, часа три пополудни. Они выбрались наружу из раскалившейся, словно печка, машины, которая с трудом проползла по песчаному грунту к пляжу, и окунулись в еще большее пекло.

Ингхэм как можно скорее переоделся в плавки, зайдя за другую сторону машины. Вокруг не было ни единой души. Да и кто мог вытерпеть такую жару? Они пробежались по песку и прыгнули в воду. Вода показалась Ингхэму освежающей, однако его спутник нашел ее недостаточно прохладной. Он оказался отличным пловцом и мог оставаться под водой так долго, что Ингхэм начал уже беспокоиться. Иенсен купался в своих шортах. Когда они вернулись к машине, оказалось, что дверные ручки до такой степени накалились на солнце, что до них невозможно дотронуться. Ингхэм был вынужден стянуть с себя плавки и открыть дверцу машины с их помощью. Подстелив полотенце, Иенсен уселся на сиденье прямо в мокрых шортах.

В Габесе Ингхэм впервые увидел пустыню, удаленную от моря территорию, раскинувшуюся за городом к западу, плоскую и желто-оранжевую в лучах заходящего солнца. Город был довольно большим, но дома в нем не теснились друг к другу, как в Сусе или Сфаксе. Между ними оставалось пространство, сквозь которое вдалеке виднелись пальмы с волнующимися на легком ветерке пышными листьями. Было не так уж и жарко, как он ожидал. Они отыскали второсортный отель, который, однако, оказался достаточно респектабельным, чтобы быть включенным в путеводитель Ингхэма. Иенсен попытался настоять на том, чтобы оплатить свою часть расходов, но Ингхэм не хотел позволять ему слишком тратиться. Вот будет забавно, если Иенсен на поверку окажется весьма состоятельным человеком, который решил на время прикинуться бедняком. Что ж, такое вполне возможно, подумал Ингхэм. Для начала покупается дешевый коричневый чемодан, а если прикидываться достаточно долгое время, то чемодан начинает выглядеть исконно иенсеновским. Ингхэма не слишком заботило истинное положение вещей. Он находил, что Иенсен отличный дорожный компаньон, который никогда и ни на что не жалуется, всем интересуется и с готовностью откликается на любое его предложение.

Туалет и душ оказались только в номере Ингхэма. Иенсен принял душ у него. Затем оба вышли прогуляться по городу. Продавцы жасмина расхаживали и здесь. Густой запах жасмина стал для Ингхэма запахом Туниса, как определенный запах вызывает в памяти образ вполне определенной женщины. Например, запах «Ле Данди» был запахом Лотты. Ингхэм не мог припомнить, как назывались духи Ины, хотя он несколько раз покупал их ей в Нью-Йорке. Он определенно не мог вспомнить, как они пахнут. Обонятельная память более примитивна, чем та, что хранит слова, и совершенно невозможно заставить себя вспомнить запах, так же как, например, слово или стихи.

Они отправились в бар, где пристроились за стойкой. Снова пили букхах. Затем Ингхэм выпил скотч. Транзисторный приемник на полке бара, совсем миниатюрный, надрывался вовсю, мешая разговаривать. Казалось, эти завывания никогда не кончатся. Они то прерывались, то начинались вновь, при этом нельзя было разобрать, мужской это или женский голос. Когда голос на какое-то время смолк, забренчали, вкрадчиво заныли инструменты, и вокалист на их фоне оглушительно затянул: «Да! Именно об этом я все время твержу!» Какого черта они все время жалуются? Ингхэму захотелось рассмеяться.

— Боже мой, — сказал он Иенсену, качая головой.

Иенсен слегка улыбнулся, явно не в силах перекричать этот шум.

Пол под их ногами был устлан сигаретными окурками, пылью и плевками.

— Давай пойдем куда-нибудь в другое место, — предложил Ингхэм.

Иенсен с готовностью согласился.

Наконец они отыскали ресторан, где можно было пообедать. Ингхэм не смог съесть свой кальмар, или что там ему принесли, который заказал по ошибке, из-за незнания языка. Но по крайней мере, он испытал удовлетворение, скормив его благодарной кошке.

На следующее утро они заплатили по счету и расспросили управляющего о верблюдах.

— О, хорошо, m'sieur! — И он назвал цену. Он знал, где можно было найти погонщика верблюдов.

Взяв свои вещи, они отправились на поиски погонщика верблюдов. Им пришлось задержаться, поскольку Иенсен решил дождаться того погонщика, который отправлялся в десять или десять тридцать, как ему говорили. Скрестив ноги в сандалиях, погонщики стояли в беззаботной позе, привалившись к телам своих верблюдов, которые разлеглись на песке, подогнув под себя передние ноги, на манер кошек. Верблюды выглядели куда разумнее своих погонщиков, подумал Ингхэм. На их мордах отражалась та мудрость, то знание, которое не может быть достигнуто учебой ни в какой школе. Они с любопытством уставились на него и Иенсена, как бы говоря: «Ну-ну, еще парочка сосунков». Ингхэм немного устыдился своих неромантических мыслей.

Ожидаемый ими погонщик явился верхом на верблюде, ведя еще трех в поводу. Иенсен принялся торговаться. Шесть динаров с каждого за ночь.

— Они всегда плачутся, что им нужно кормить верблюдов, — объяснил Иенсен Ингхэму, — но цена вполне умеренная.

Ингхэм не садился на верблюда с того времени, как шестилетним мальчиком прокатился однажды верхом в зоопарке. Он испытывал страх перед качкой и пытался не думать о возможном падении — девять футов вниз, до песка, — так что, даже если упасть, ничего страшного. Верблюд вскинул Ингхэма, и они тронулись в путь. Проехав пару сотен ярдов, он решил, что это не так уж и страшно, как он опасался, хотя раскачивание из стороны в сторону в такт неровной верблюжьей походке заставляло Ингхэма чувствовать себя довольно нелепо. Он предпочел бы стремительный галоп, на манер Лоуренса Аравийского.

— Эй, Андерс! — крикнул Ингхэм. — Каковы наши планы?

— Мы направляемся в сторону Ченини. Это маленький городок, в который мы заглядывали вчера вечером.

— Это в десяти километрах отсюда?

— Полагаю, что так. — Иенсен обратился к ехавшему впереди погонщику, затем повернулся к Ингхэму: — Мы не можем целый день двигаться по пустыне. Нам надо подыскать где-нибудь пристанище, где можно укрыться с одиннадцати до четырех.

Пустыня перед ними становилась все обширнее.

— Где? — спросил Ингхэм.

— О, положись на него. Он обязательно найдет укрытие, как пчела по запаху.

Так оно и оказалось, хотя было уже одиннадцать сорок, когда они добрались до маленького городка — или просто кучки домов, — и Ингхэм страшно обрадовался привалу. Он повязал голову носовым платком. Голову Иенсена покрывала старая полотняная кепка. Городок имел название, но оно выскочило у Ингхэма из головы сразу же после того, как он его услышал. Здесь был ресторан с небольшим магазинчиком, где стоял автомат с надписью «Кока-кола» для продажи напитков в бутылках, но льда не оказалось, а только тепловатая вода. Ленч — горох с кусочками несъедобной колбасы — принес сам владелец ресторана. Иенсен и Ингхэм ели за маленьким столиком. Их металлические стулья нетвердо стояли прямо на песке. Ингхэм не мог себе представить, как тут можно жить, хотя здесь проходила своего рода дорога — едва заметная колея по утрамбованному песку, по которой мог проехать «джип» или «лендровер». Они запили свой ленч букхах. Бутылку откуда-то принес Иенсен. Он сказал, что единственное, чем они здесь могут заняться, так это соснуть часок-другой.

— Если только ты не захочешь почитать. А я могу сделать набросок. — Иенсен вытащил из рюкзака рисовальный планшет.

В этот день они сделали еще пару привалов. Иенсен заговорил с погонщиком, обсуждая с ним место предстоящего ночлега. Погонщик знал небольшую пальмовую рощицу, хотя это место нельзя было назвать оазисом. Они прибыли туда к семи часам. Солнце только что село. Горизонт стал оранжевым, а пейзаж — пустынным, но здесь, под деревьями, ютилось несколько старых, ветхих лачуг, наводивших на мысль, что это место вполне почитаемо погонщиками верблюдов и их клиентами. Ингхэм не стал спорить. Ему все казалось просто чудесным. На небе зажглась Венера.

Утром, по дороге от отеля к погонщикам верблюдов, Иенсен купил банку бобов и сардины. Ингхэму было все равно — есть еду холодной или теплой, однако Иенсен разжег свою походную печку. Он пригласил погонщика разделить с ними трапезу, но тот вежливо отказался и извлек откуда-то собственную еду. Он также отказался от предложения Иенсена выпить букхах.

Перед тем как взяться за еду, погонщик немного почитал в отблесках печи из маленькой книжицы.

Глянув на погонщика, Иенсен сказал Ингхэму:

— Необходимо обладать воображением, чтобы получать удовольствие от выпивки. Вот, уселся со своим Кораном. Знаешь, они либо пьют как ненормальные, либо воротят нос… Как ты их называешь?

— Трезвенники, — подсказал Ингхэм. — Он не слишком-то дружелюбен, а?

— Может, он считает, что не сможет надуть меня, поскольку я немного понимаю по-арабски. Но у меня такое чувство, будто у него какое-то горе.

— Неужели? — Ингхэм представлял себе, что арабы всегда более или менее одинаковы и что никакие внешние события на них не влияют.

После ужина, который они ели из общего котелка, ложками, Иенсен и Ингхэм улеглись поверх одеял и закурили, повернув лица в направлении заката. Пальмовые деревья наполовину скрывали их. Между ними стояла бутылка букхах, для устойчивости зарытая поглубже в песок, чтобы не терять вертикального положения. Ингхэм пил в основном из фляги Иенсена с водой. Звезд на небе становилось все больше и больше, и они теперь походили на несметную россыпь бриллиантов. Не было слышно ни единого звука, только легкий шелест пальмовых листьев от дуновения ветерка.

В тот самый момент, когда Ингхэм собрался заговорить, он увидел падающую звезду, прочертившую длинную траекторию вниз по небу.

— Помнишь ночь, — начал Ингхэм, — недели три тому назад, когда я пришел к тебе домой в первый раз? Когда я уходил, то наткнулся на мертвого человека. На второй улице, сразу за поворотом. Он лежал в переулке.

— Неужели? — спросил Иенсен без особого удивления.

Ингхэм медленно продолжил:

— Я споткнулся об него, зажег спичку и увидел, что у него перерезано горло. Он уже успел остыть. Ты ничего об этом не слышал?

— Нет, не слышал.

— Как ты думаешь, что стало с телом? Ведь кто-то должен был забрать его оттуда.

Иенсен промолчал, в очередной раз прикладываясь к бутылке.

— О, первым делом кто-то завернул бы его во что-нибудь, чтобы спрятать. Затем арабы увезли бы тело подальше на осле и закопали бы где-нибудь в песке. Так всегда поступают, когда надо что-то спрятать или когда кого-то убьют. Прости меня, я на минутку. — Иенсен встал и исчез среди пальмовых деревьев.

Ингхэм положил руки под голову. Погонщик пристроился неподалеку возле одного из верблюдов, закутавшись в одежду, и, должно быть, уже уснул. Вряд ли он мог что-то слышать, к тому же он мог и не знать английского, но Ингхэму не нравилась его близость. Когда Иенсен вернулся, он поднялся на ноги.

— Давай немного прогуляемся, — предложил он ему.

Иенсен прихватил с собой фонарик. Когда они отошли от печки, совсем стемнело. Луч фонарика высвечивал перед ними песчаную зыбь. Ингхэм представил себе, что это горные хребты в несколько сотен футов высотой, а они с Иенсеном два великана, разгуливающие по Луне, или просто, будучи нормального размера, шагают по неизвестной планете, населенной лилипутами, для которых эти песочные зыби были горами. Они шли медленно, и оба то и дело оглядывались, выясняя, как далеко они находятся от пальмовой рощи. Деревья стали невидимыми, но раскаленная печь мерцала в темноте, словно искра.

Наконец Ингхэма прорвало:

— Меня пытались ограбить в моем бунгало несколько ночей тому назад.

— О? — как иногда это с ним бывало, истинно по-английски удивился Иенсен, поддевая мягкий песок ногой. — Что случилось?

— Я спал и проснулся оттого, что кто-то открыл дверь. Я забыл ее запереть на ночь. Кто-то собирался войти в бунгало. Я схватил свою пишущую машинку и запустил ею в незваного гостя что было сил. И угодил ему прямо в голову. — Ингхэм замолчал, Иенсен тоже не произнес ни слова. Они смотрели друг на друга, не видя лиц в темноте. Фонарь Иенсена освещал песок у них под ногами. — Вся беда в том, что я мог его убить. Мне кажется, что это был Абдулла. Помнишь, тот самый старик в тюрбане и красных штанах? Тот, что ограбил мою машину.

— Да, конечно, — осторожно сказал Иенсен, как бы ожидая, что он еще скажет.

— Понимаешь, я встал за стол, как только услышал, что кто-то входит в комнату. Затем схватил первое, что попало под руку, — мою пишущую машинку. Он вскрикнул и упал, а я запер дверь. Спустя пару минут я услышал, как пришли парни из отеля и унесли тело. — Последовала длинная пауза. Иенсен тоже молчал. — На следующее утро я спросил у одного из них, у Мокты, но он сказал, что ничего об этом не знает. Думаю, солгал. Видишь ли, я боюсь, что араб мертв и они его куда-то унесли и закопали. Готов поклясться, с того самого времени я больше не видел Абдуллу.

Иенсен передернул плечами.

Ингхэм почувствовал это, даже не видя его движения.

— Но может, он где-нибудь оклемался. — Иенсен коротко рассмеялся. — Когда это было?

— В ночь на пятнадцатое июля. В пятницу. Одиннадцать дней тому назад. Понимаешь, мне бы хотелось знать наверняка. Это был сильный удар, со всей силы, прямо в лоб. Моя машинка чуть не разлетелась на части. Вот почему пришлось отдать ее в ремонт.

— О, понимаю. — Иенсен рассмеялся.

— Ты видел Абдуллу в последнее время?

— Я как-то не задумывался над этим. Знаешь, он не осмеливается приближаться к тому месту, где я живу. Его там все ненавидят.

— Вот как, — рассеянно произнес Ингхэм. Это известие не слишком его порадовало. Он сник. — Пойдем обратно. Есть еще кое-что, что заставляет меня думать, будто это был Абдулла. В тот вечер, часов в шесть, я видел его у отеля. Адамс тоже говорит, что видел его на дороге у магазина с сувенирами в тот же самый вечер. — Ингхэм понимал, что Иенсену не слишком интересно выслушивать подробности, однако он не мог больше молчать.

— Ты рассказал об этом Адамсу? — спросил Иенсен, и Ингхэм мог поклясться, что тот улыбается.

— Нет, я ему солгал.

— Солгал?

— Видишь ли, Адамс знает, что это был Абдулла. Он знает об этом уже несколько дней, поскольку слышал разговоры в «Кафе де ла Плаж». Говорили, что Абдулла пропал или что-то в этом роде. Адамс слышал, как кто-то кричал. И не только это. Кто-то из слуг сказал, будто Абдулла был той ночью на моей террасе.

— Так в чем же ты тогда солгал ему?

— Я признался Адамсу, что слышал крик, но сказал, что ничего про это не знаю. Я даже не сказал, что встал с кровати.

— Это хорошо, — сказал Иенсен, прикуривая сигарету.

«Как ты думаешь, что будет, если он умер?» — хотелось спросить Ингхэму. Но он терпеливо ждал, когда Иенсен заговорит.

Иенсен молчал очень долго, и Ингхэм решил, что тот не хочет говорить об этом или думает о чем-то другом — возможно, эта история показалась ему настолько обыденной, что не вызвала особого интереса.

— На твоем месте я постарался бы забыть об этом как можно быстрее. Ведь ты даже толком не знаешь, что случилось.

Это прозвучало не слишком утешительно. Ингхэм понял, что ждал от него чего-то большего.

— Я надеюсь, ты в него попал, — тихо сказал Иенсен. — Этот араб был настоящей свиньей. Мне бы хотелось думать, что ты в него попал, потому что это слегка утешает меня, когда я вспоминаю о моей собаке, — правда, совсем чуть-чуть. Хотя этот чертов араб не стоит моего Хассо.

Неожиданно Ингхэм почувствовал себя гораздо лучше.

— Что правда, то правда.

Они снова улеглись, спрятав лица в теплые рукава свитеров. И Иенсен задул огонь.

Глава 14

Была пятница, двадцать восьмое июля, канун их возвращения в Хаммамет. Они побывали в городе Меденины и на острове Джерба. Им пришлось терпеть неудобства в маленьком городишке, где не нашлось даже отеля, и ночевать в комнатушке над рестораном, в котором они перед этим ужинали. Ингхэм, так же как и Иенсен, брился ежедневно. В Метойе, в древнем городке неподалеку от Габеса, где они останавливались выпить после обеда кофе, Иенсен облюбовал себе парнишку лет четырнадцати и ушел с ним, попросив Ингхэма подождать его несколько минут. Уже через десять минут Иенсен вернулся обратно, улыбаясь и неся с собой шерстяную подстилку в черно-красную клетку. Иенсен рассказал, что мальчишка привел его в дом, где ни в одной комнате невозможно было уединиться. Тогда Иенсен предложил ему пять сотен миллимесов, и мальчишка стащил эту подстилку прямо за спиной у матери, чтобы хоть как-то отблагодарить его. Мальчик сказал, что эту подстилку сшила его мать, но владелец ресторана, которому она продавала свои подстилки, не заплатил пять сотен миллимесов.

— Он хороший мальчик. Я уверен, он отдаст деньги матери, — улыбнулся Иенсен. Эта история какое-то время занимала Иенсена. Что могла подумать мать, когда увидела Иенсена, пришедшего к ней в дом вместе с ее сыном? Или это случалось по нескольку раз на дню? А если так, то имело ли это какое-то значение?

Когда Ингхэм вернулся в свое бунгало, опрятная голубизна и белоснежная чистота его жилища, казалось, хранили в себе нечто отталкивающее и несчастливое. Но это же абсурд, подумал Ингхэм. Он просто не видел приличного жилья целых пять дней. Но отвращение к бунгало не покидало его. Ингхэма ожидало несколько писем, из которых только два вызвали его интерес: контракт от его агента из Норвегии на издание «Игры в «Если» и письмо от Рэгги Малдавена, приятеля из Нью-Йорка. Рэгги был вольным журналистом, женатым человеком, отцом маленькой девочки, трудившимся в данный момент над своим романом. Его интересовало, как долго Ингхэм намеревается пробыть в Тунисе и что он там делает после самоубийства Джона Кастлвуда? «Как поживает Ина? Я не видел ее уже с месяц, и то лишь поздоровался с ней тогда, в ресторане…» Рэгги хорошо знал Ину, достаточно хорошо, чтобы позвонить ей и поговорить обо всем. Ингхэм понимал, что Рэгги проявлял в отношении ее деликатность. Он был уверен, что люди вроде Рэгги наслышаны об отношениях между Джоном и Иной. Окружающие всегда интересуются причинами самоубийства и не перестают задавать вопросы, пока не выяснят правду.

Ингхэм распаковал свои вещи, принял душ и побрился. Он делал все медленно, погрузившись в размышления. Он собирался заехать за Иенсеном часов в восемь, чтобы пообедать с ним вместе в ресторане отеля. А сейчас было уже шесть тридцать. Вспомнив, что так и не ответил на последнее письмо Ины, он закончил одеваться, сел за стол и принялся за письмо не потому, что ему этого хотелось, а потому, что он больше не хотел держать все это в голове.

«28 июля 19…

Дорогая Ина!

Да, твое письмо здорово удивило меня. Я и не подозревал, что дела зашли так далеко. Но я не питаю к тебе никакой обиды. Моя пишущая машинка в ремонте, поэтому я не могу писать со своей обычной легкостью.

Разумеется, я не вижу причины, по которой нам нельзя будет видеться в дальнейшем, если нам обоим этого захочется. И конечно же я понимаю, что с твоей точки зрения я казался тебе довольно равнодушным. Возможно, я осторожничал. У меня есть прошлое, о котором тебе хорошо известно, от которого не так-то просто избавиться, — я имею в виду те полтора года, пока я не повстречал и не полюбил тебя. Когда это случилось? Почти год назад. Этот период, теперь это уже год и восемь месяцев (со времени моего развода), казался мне чем-то вроде ночного кошмара (на самом деле я не спал как следует почти год, как я уже тебе говорил, и даже уже после того, как повстречал тебя), но мне страшно подумать, что сталось бы со мной, если бы я не встретил тебя. Ты вернула меня к жизни, ты подняла мой дух значительно больше, чем я хотел бы это признать. Ты заставила меня понять, что я могу быть кому-то небезразличен, что я могу полюбить снова. Я всегда буду благодарен тебе за это. Кто знает, может, ты спасла мне жизнь, потому что, хотя я всегда оставался способным работать, я был сломлен духовно и внутренне опустошен. Как долго могло бы это продолжаться?»

«Неплохо сказано, — подумал Ингхэм, — и к тому же вполне искренне».

«Я только что вернулся из пятидневного автомобильного путешествия на юг страны. Табес (оазис), езда на верблюдах, остров Джерба. И сплошная пустыня. Мне кажется, все это заставляет людей видеть вещи гораздо яснее и не так близоруко. Возможно, делает их более простыми. Давай не будем воспринимать все так серьезно. Не терзай себя случившимся. Прости, но я должен признаться тебе, что как-то засмеялся при мысли: «Джон принес свою любовь в жертву Ине на алтарь кровати Ингхэма». И мне как-то даже полегчало».

Его прервал стук. Это явился НОЖ.

— А вот и мы, здравствуйте! Рад вас видеть! — приветствовал его Ингхэм с такой же сердечностью, с какой его обычно встречал Адамс.

— И я рад! Когда вы вернулись? Я увидел вашу машину.

— Где-то около пяти. Заходите, пропустим по стаканчику.

— О нет, ведь вы работаете.

— Я всего лишь пишу письмо. — Ингхэм настоял, чтобы Адамс вошел, и тут же забеспокоился, как бы тот не заметил отсутствие пишущей машинки. — Садитесь где-нибудь. Где вам удобно. — Ингхэм вышел на кухню. Он был рад, что ему не отключили холодильник, поэтому в нем нашелся лед.

— И где же вы побывали? — спросил Адамс.

Ингхэм рассказал ему о поездке, о том, как мерз ночью в пустыне, как был вынужден вскакивать в пять утра и бегать кругами, чтобы согреться.

— Кстати, я путешествовал вместе с Андерсом Иенсеном, художником из Дании.

— О, вот как! Он симпатичный парень?

Ингхэм не знал, что Адамс имел в виду под словом «симпатичный». Возможно, это относилось к политическим взглядам Иенсена.

— Он хороший компаньон, — ответил Ингхэм. — Бедняга, до сих пор не нашел своего пса. Он уверен, что это сделали арабы, и здорово сердится на них. Трудно винить его за это.

Сейчас, должно быть, где-то около семи тридцати. Ингхэм снова подлил скотч Адамсу, потом себе.

— Я встречаюсь с Андерсом в восемь, и мы собираемся поужинать в отеле. Не хотите присоединиться к нам?

НОЖ явно обрадовался:

— Ну конечно же спасибо.

Ингхэм с Иенсеном нашли Адамса в холле отеля чуть позже восьми. Они пристроились за стойкой бара и заказали скотч. Ингхэм обратил внимание на то, что карманный калькулятор показал пугающую цифру в 480 000. Официант ткнул пальцем, и цифры перепрыгнули на 850 000. Нагнувшись ближе, Ингхэм разглядел, что изготовленный в Чикаго счетчик показывал миллимесы, а знак доллара был сброшен.

Иенсен и Адамс беззаботно болтали. Ингхэм поинтересовался, все ли в порядке в доме Иенсена, и тот ответил, что все осталось на своем месте, если не считать, что о его собаке по-прежнему ничего не известно. Он справлялся о ней у живущих по соседству арабов, с которыми у него приятельские отношения.

Иенсен набросился на еду, словно голодный волк, хотя его манеры за столом оставались безупречными, как всегда. Они ели кебаб по-тунисски и почки на шампурах. Ингхэм заказал вторую бутылку вина. Он заметил, что светловолосая блондинка и ее сын все еще были здесь, хотя большинство постояльцев за время их отсутствия сменилось.

— Абдуллу по-прежнему никто не видел, — в самый разгар их беседы сообщил Адамс.

— Tant mieux[21], — жестко произнес Иенсен.

— О, вы знаете про Абдуллу? — удивился Адамс.

Ингхэм и Иенсен сидели друг против друга. Адамс восседал между ними во главе стола.

— Говард рассказал мне о случившемся.

Ингхэм весь напрягся и пнул Иенсена под столом ногой, но, поскольку в этот момент Адамс посмотрел на него, он не мог быть уверен, что не попал в него вместо Иенсена.

— Да, это произошло прямо у дверей бунгало Говарда. Я думаю, что бедолагу убили, — обращаясь к Иенсену, сказал Адамс.

Иенсен бросил на Адамса удивленный взгляд:

— Ну и что? Одним вором станет меньше в этом городе. С ними такое частенько случается.

— Хм… — Адамс постарался сохранить добродушную улыбку. — Он все же был человеческим существом. Нельзя так просто…

— Насчет этого можно поспорить, — обронил Иенсен. — Чем отличается человеческое существо от всех прочих? Тем, что ходит на двух ногах вместо четырех?

— Ну, не только, — возразил Адамс. — Не забывайте о способности мыслить.

Намазывая очередной кусок хлеба, Иенсен невозмутимо изрек:

— Мне кажется, что Абдулла использовал эту способность исключительно для того, чтобы стащить что-нибудь из чужой собственности.

Адамс выдавил из себя смешок:

— Но от этого он не становится в меньшей степени человеческим существом.

— В меньшей? Почему же нет? Именно так, — отозвался Иенсен.

— Ну, если рассуждать подобным образом, мы примемся убивать всякого, кто нас раздражает, — возразил Адамс. — А это никуда не годится, как говорят англичане.

— Самое замечательное заключается в том, что они постоянно ищут способ прикончить друг друга. Известно ли вам, что Абдулла не отваживался ходить по той маленькой улочке, где живу я? Его сородичи арабы кидали в него камнями. И вы называете это потерей? Этот ходячий мешок со всяким отребьем и… — Иенсен не сразу нашел нужное слово. — И дерьмом, — наконец закончил он.

Ингхэм взглянул на Иенсена, как бы умоляя его не заходить слишком далеко. Иенсен, видимо, и сам это понимал, но Ингхэм почти ощущал через стол, как он закипает от негодования.

— Каждый человек может исправиться, если дать ему шанс начать новую жизнь, — назидательно изрек Адамс.

— Простите меня, но я не доживу до тех дней, а пока я предпочитаю верить своему опыту и своим глазам, — не унимался Иенсен. — Когда я приехал сюда год назад, у меня был с собой неплохой гардероб. У меня были чемоданы, хорошие запонки, мольберт. Я снимал приличный частный домик в Сиди-Бу-Зид, в живописном опрятном местечке с голубыми и белыми домами, — Иенсен махнул в воздухе рукой, — примечательном своими изящными клетками с птицами, своими кофейнями, где вас радушно напоят кофе, и не только из любви к деньгам, где вы не сыщете бутылки спиртного ни в одном магазине. Но они обчистили меня до нитки, унесли даже часть мебели моего хозяина. И все мои полотна. Интересно, на что они им? После всего этого я решил вести жизнь битника — возможно, хоть это убережет меня от очередного ограбления.

— О, как вам не повезло! — с участием воскликнул Адамс. — А ваш пес? Он не охранял дом?

— В то время Хассо находился в ветеринарной лечебнице в Тунисе. Какой-то негодяй выплеснул ему на спину кипяток. Ему было так больно, и я хотел, чтобы больное место заросло шерстью снова. О, не думаю, что эти полукровки посмели бы сунуться в дом, если бы в нем находился Хассо. Они знали, что пес отсутствует.

— Боже мой, — покачал головой Ингхэм. Рассказ Иенсена произвел на него мрачное впечатление. Бесполезно спрашивать художника, нашел ли он тех, кто ограбил его. Этого никто и никогда не узнает.

— Невозможно бороться и плыть против бурного течения, — вздохнул Иенсен. — Приходится уступить, смириться. И все же я в достаточной степени остался человеком, — да, человеком, — чтобы радоваться, когда один из них получает по заслугам. Я имею в виду Абдуллу.

НОЖ выглядел немного подавленным:

— Да. Ну, может, его прикончили парни из отеля. Но… — Адамс посмотрел на Ингхэма: — Но в ту ночь они не покидали своих постелей до того момента, как услышали чей-то крик. Мне кажется, его прибили одним ударом, чем-то тяжелым.

Одним ударом. Ингхэм стиснул зубы и едва заставил себя сдержать удивленное восклицание.

— Может, его зарезал кто-нибудь из собратьев, — усмехнулся Иенсен. — Может, сразу два араба явились грабить один и тот же дом! — Теперь Иенсен сидел развалившись в небрежной позе и, закинув руку за спинку стула, откровенно смеялся. Он смотрел на Адамса.

Адамс выглядел удивленным.

— Что вы об этом знаете? — спросил он. — Вам что-то известно?

— Не думаю, что признался бы, если бы сделал это, — произнес Иенсен. — И знаете почему? Потому что это просто… просто не имеет значения. — С этими словами он взял со стола сигарету и закурил. — Мы рассуждаем о смерти Абдуллы, как если бы он был самим президентом Кеннеди. Не думаю, что его персонa настолько важна.

Его слова заставили Адамса замолчать, но это было молчание обиженного. Иенсен ушел в себя, размышляя о чем-то своем, и когда отвечал на вопросы, то делал это неохотно и односложно. Ингхэм сожалел, что Иенсен обиделся, и, как ему показалось, обиделся на Адамса. К тому же он чувствовал, что Адамс догадывается, что он рассказал Иенсену о той ночи нечто такое, о чем не сказал ему. Адамс также догадался, что Ингхэм разделяет взгляды Иенсена на жизнь, которые, мягко говоря, не соответствовали взглядам НОЖа.

Они поехали в «Кафе де ла Плаж» на машине Ингхэма. Ингхэм надеялся, что Адамс распрощается с ними, когда они покидали ресторан отеля, но тот увязался с ними. Иенсен отошел заказать выпивку.

— Обозленный молодой человек. Жаль, что с ним приключилось столько неприятностей, — сказал Адамс Ингхэму, пока Иенсен отсутствовал.

Они сидели за столом. И на этот раз разговаривать было почти невозможно. Поднабравшиеся вина и пива посетители оживленно гудели в зале, то тут, то там раздавались громкие выкрики.

— Я уверен, он с этим справится, — снова возвращаясь к датчанину, добавил Адамс.

Ингхэм думал, что Иенсен пригласит Адамса к себе в гости взглянуть на картины, но Иенсен этого не сделал. Адамс пошел бы, Ингхэм был в этом уверен. Они покинули шумное кафе, выпив всего по одному кругу.

— Увидимся завтра! — крикнул Иенсен с дороги Ингхэму.

— A bientdt[22]. Большое спасибо за компанию.

— Спокойной ночи, Фрэнсис.

— Спокойной ночи, спокойной ночи, — откликнулся Адамс.

Они возвращались в отель молча. Ингхэм догадывался, о чем сейчас думает Адамс. Он остановил машину у бунгало Адамса. Адамс спросил, не зайдет ли он к нему выпить глоток перед сном.

— Я немного устал, спасибо.

— Мне бы хотелось поговорить с вами пару минут.

Ингхэм пошел вместе с ним. Административное здание выглядело мрачным и молчаливым. Боковую дверь, ведущую на кухню, оставили открытой для притока свежего воздуха. Слева от кухни находилась комната, где спало с десяток парней. Ингхэм отказался от выпивки и присел на край дивана, опершись локтями о колени. Адамс закурил и принялся расхаживать по комнате из стороны в сторону.

— Простите мое любопытство, но у меня появилось такое чувство, — начал он, — что вы кое-что утаили от меня из событий той ночи. Если вы не хотите говорить, то прошу прощения. — Он слегка улыбнулся, но на этот раз его улыбка не делала его похожим на бурундука. — Однако, я вел себя с вами совершенно откровенно, вы знаете о моих записях. Вы единственный человек в Тунисе, кому я рассказал об этом. Потому что вы писатель и образованный человек, к тому же не лишенный чести. — Он кивнул, как бы подтверждая сказанное.

Ингхэму не понравилось, что его назвали образованным, но он молчал. Слишком долго, как ему показалось.

— Во-первых, — мягко произнес Адамс, — непонятно, почему вы не открыли дверь или хотя бы не прислушались, после того как услышали в ту ночь крик. Ведь это произошло непосредственно на вашей террасе… Что же я должен думать обо всем этом?

Ингхэм откинулся на мягкую подушку спинки дивана, но не почувствовал себя комфортно. У него возникло ощущение, что он принимает участие в молчаливой дуэли. То, что сказал Адамс, было правдой. Он не мог продолжать лгать без того, чтобы это не выглядело явной ложью. Ингхэму хотелось как можно дипломатичнее уйти от ответа в данный момент, отложить объяснение хотя бы до завтрашнего утра. Главная беда заключалась в том, что он не мог предвидеть последствий своего откровения. Если он скажет правду — к примеру, побежит ли Адамс сообщать об этом в полицию? И что будет тогда?

— Я прощаю вам ваше любопытство, — заговорил он и, как только произнес эти слова, сразу почувствовал, насколько фальшиво они звучат. Стоило бы продолжить: «Вы не станете возражать, если я напомню вам, что имею право… в конце концов, вы же не полиция». — Но все было в точности так, как я вам рассказывал. Вы можете считать меня трусом за то, что я не открыл дверь.

Улыбка Адамса снова стала сияющей, бурундучьей.

— Я не совсем вам верю, простите… Вы можете доверять мне. Я хотел бы знать правду.

Ингхэм почувствовал, что его лицо покрывается потом, от гнева и растерянности одновременно.

— Вы поведали мне не всю историю. Вам станет легче, если вы мне все расскажете, — настаивал Адамс. — Уверяю вас.

Ингхэм испытал острое желание подскочить и как следует ему врезать. Он кто? Господь Бог? Или просто старый зануда? «Черт бы тебя побрал, кем бы ты там ни был!» — подумал Ингхэм.

— Простите меня, — сдержанно проговорил Ингхэм, — но я не обязан рассказывать вам о чем-либо. Зачем вы допытываетесь?

Адамс кашлянул.

— Да, Говард, вы не обязаны. Но вы не можете избавиться от американского наследия лишь по той простой причине, что несколько недель провели в Африке.

— Американского наследия?

— Можете смеяться, если вам угодно. Но вы же воспитывались не в тех условиях, что эти арабы.

— Я этого не говорил.

Адамс вышел на кухню.

Ингхэм поднялся с дивана и последовал за ним.

— Я, честное слово, не хочу больше пить, спасибо. И если не возражаете, я воспользуюсь вашим туалетом.

— Пожалуйста. Сюда, направо. — Адамс был рад хоть чем-то оказаться полезным. Он включил свет.

Ингхэм до этого ни разу не был в ванной комнате Адамса. Он увидел зеркало, но, вместо того чтобы разглядывать себя, принялся рассматривать содержимое аптечки. Зубная паста, крем для бритья, аспирин, энтеровиоформ, множество бутылочек с какими-то желтыми таблетками. Все расставлено с аккуратностью старой девы. На всех тюбиках стояли марки американских производителей, таких, как «Колгейт» и тому подобных. «Иенсен не стал бы таскать при себе эту кучу дерьма», — подумал Ингхэм и, спустив воду в бачке, вышел слегка воспрянувший духом. Под «кучей дерьма» он имел в виду американское наследие. Интересно, что конкретно могло бы это значить?

Адамс сидел за столом на стуле с жесткой спинкой, но, когда Ингхэм снова опустился на диван, обернулся к нему.

— Причина, по которой я веду себя столь настойчиво, — начал Адамс, слегка растягивая губы в улыбке; его голубоватые глазки теперь были крайне встревожены, — кроется в том, что я беседовал с людьми, живущими в коттедже за вами. Это очень милая французская пара средних лет. В ту ночь они слышали вскрик… и стук, как если бы что-то упало, и потом — как захлопнулась дверь. Ваша дверь. Должно быть, это вы ее захлопнули.

Ингхэм пожал плечами:

— А почему бы не кто-нибудь из другого бунгало?

— Они уверены, что звук исходил от вашей двери. — Адамс говорил теперь тем самым настойчивым, убеждающим тоном, что и на пленке с его проповедями. — Вы ударили его каким-то предметом, который издал клацающий звук?

Сейчас Ингхэм чувствовал, как слегка покраснели его щеки, хотя он казался себе холодным, словно мертвец.

— С какой целью вы меня обо всем этом расспрашиваете? Зачем вам это? — спросил он.

— Я хочу знать правду. Я считаю, что Абдулла мертв.

Но ведь он не Кеннеди, подумал Ингхэм. Должен ли он увязнуть в этой истории и продолжать отбиваться от приставаний Адамса (в противном случае ему придется покинуть Хаммамет) или сказать правду, покаяться во лжи, предоставив Адамсу действовать и, по крайней мере, испытав удовлетворение от того, что сказал правду? Ингхэм предпочел бы последнее. Но может, стоит подождать до утра? Он немного выпил, правильное ли решение он принял?

— Я же рассказал вам, что случилось. — Он слегка улыбнулся Адамсу. По крайней мере, улыбка вышла искренней. Как странно, но Фрэнсис Дж. Адамс по-прежнему был ему симпатичен. Его улыбка сделалась еще шире от мелькнувшей в голове мысли: а не могло ли случиться так, что какой-то богач — или коммунистический агитатор — платил НОЖу стипендию за его еженедельную проповедь по радио просто шутки ради, ради чистого развлечения, которое он мог себе позволить? Какой-то богач, живущий не в России? Поскольку трансляции Адамса определенно играли русским на руку. Искренность Адамса делала эти предположения еще более вероятными.

— Что вас так забавляет? — спросил Адамс. Его вопрос прозвучал вполне дружелюбно.

— Все. Африка переворачивает все с ног на голову. Вы ведь не станете это отрицать? Или вы к этому индифферентны? — Ингхэм встал с дивана, намереваясь откланяться.

— Я вовсе не индифферентен. Просто это идет вразрез с нашей моралью, скажем так. А она не меняется и не разрушается. О нет! Если только вы могли бы осознать, что это заставляет нас еще строже придерживаться наших проверенных принципов того, что хорошо, а что плохо. Эти принципы для нас вроде якоря во время шторма. Они наш спинной хребет. От них невозможно избавиться, даже если бы нам этого захотелось.

Якорь для спинного хребта! А может, для чьей-то задницы? Ингхэм не имел понятия, что ему сказать в ответ, хотя ему хотелось расстаться с Адам-сом как можно учтивее.

— Возможно, вы и правы, Фрэнсис. Но мне пора идти. Так что спокойной вам ночи.

— Спокойной ночи, Говард. И спите спокойно. — В его пожелании отсутствовал какой-либо сарказм.

И они пожали друг другу руки.

Глава 15

На следующее утро было воскресенье, день, когда Ингхэм мог забрать из ремонта свою пишущую машинку. Он ходил на почту в четверть одиннадцатого и опустил письмо Ине в почтовый ящик. Затем направился к дому Иенсена, снова избегая смотреть на то место, где лежал труп араба.

Иенсен еще не вставал, но наконец высунулся из окошка:

— Я сейчас отопру дверь!

Ингхэм вошел в небольшой цементированный дворик.

— Я еду в Тунис, забрать свою пишущую машинку. Тебе ничего не нужно?

— Нет, спасибо. Вроде ничего.

Иенсен купил кое-какие рисовальные принадлежности в Сусе, вспомнил Ингхэм.

— Я тут подумал, нельзя ли мне подыскать себе жилище вроде твоего в Хаммамете. Ты не знаешь ничего подходящего?

Иенсен слегка задумался, как бы переваривая услышанное.

— Ты имеешь в виду — пару комнат где-нибудь? Или дом?

— Пару комнат. Где-нибудь у арабов. Вроде твоих.

— Я могу спросить. Разумеется, Говард. Я сегодня же утром все разузнаю.

Ингхэм пообещал заглянуть к Иенсену, когда он вернется из Туниса. Ему не терпелось рассказать ему о своем вчерашнем разговоре с Адамсом.

Его пишущая машинка была готова. Ей сохранили старую основу, коричневую, со следами потертости до металла по краям. Ингхэм страшно обрадовался и даже не стал возражать при оплате чека, хотя и счел его слегка завышенным — семь динаров или чуть больше четырнадцати долларов. Он тут же проверил машинку. Она печатала ничуть не хуже, чем раньше. Поблагодарив хозяина мастерской, Ингхэм вышел на улицу к своей машине, ощущая себя почти счастливым.

Он вернулся в Хаммамет около двенадцати тридцати, купив несколько газет, «Тайм», «Плейбой», банку копченых устриц, ветчину и суп в пакетиках. Иенсен был на улице, он пытался выпрямить ногой мусорный бачок, вероятно свой собственный.

— Заходи, — пригласил Иенсен. — У меня есть холодное пиво.

Иенсен держал пиво в ведре с водой. Они уселись в его спальне.

— В четверти километра отсюда сдается дом, — начал Иенсен, указывая рукой в направлении Туниса, — но он совершенно пуст, и я не верю, что хозяин обставит его хоть какой-то мебелью, что бы он там ни обещал. Там имеется раковина, но нет туалета. Да и строители еще работают неподалеку. Сорок динаров в месяц, хотя я уверен, что смог бы сторговаться за тридцать, но это все. Однако подо мной пустуют две комнаты. Тридцать динаров в месяц. Там есть небольшая плита, вроде моей, раковина и что-то вроде кровати. Хочешь взглянуть? Старина Камал оставил мне ключи. — Камал был хозяином Иенсена.

Ингхэм спустился вниз вместе с Иенсеном. Дверь находилась сразу направо, за так называемым туалетом (дыркой в полу), пристроенным к стене. Комната попросторнее своим арочным, довольно большим окном выходила на улицу. Дверь напротив окна вела в маленькую квадратную комнатку с двумя окнами, смотревшими в крошечный дворик, который был совершенно скрыт от посторонних. Здесь имелась приличного размера раковина и двухконфорочная плита на низком деревянном столике. Кроватью служила плоская дверь на трех деревянных ящиках из-под фруктов, на которой было постелено что-то вроде тонкого матраса. Когда-то белые, стены теперь стали серыми от грязи, местами с них свисали ошметки отвалившейся краски. Импровизированную кровать покрывало скомканное одеяло цвета хаки. На полу, рядом с кроватью, стояла пепельница, полная окурков.

— Здесь кто-то ночует? — спросил Ингхэм.

— О, один из племянников Камала или кто-то еще из родни. Но он довольно скоро выставил его на улицу, поскольку парень и не думал платить. Ну как, годится? Или здесь слишком убого? — спросил, усмехаясь и глядя ему прямо в лицо, Иенсен.

— Думаю, вполне сойдет. Можно где-нибудь купить стол? И стул?

— Я уверен, что мы его раздобудем. Я попрошу соседей заняться этим.

Таким образом, решение было принято. Дверь в спальне имела крючок, который можно было запирать изнутри и снаружи. Передняя дверь у них с Иенсеном будет общей. Так же как этот ужасный туалет, но, как заметил Иенсен, у него, по крайней мере, имеется дверь, которую можно закрывать за собой. Рядом с Иенсеном ему будет куда безопаснее. И если что-то случится, если кому-то вздумается его ограбить, то помощь, по крайней мере, окажется совсем рядом. Ингхэм сказал, что хотел бы переехать в понедельник, и дал Иенсену пятнадцать долларов, чтобы тот заключил с Камалом окончательную сделку. Затем он поехал к себе в отель.

Вот будет здорово, если он наткнется на НОЖа, когда понесет свою пишущую машинку в бунгало. Он хотел было понаблюдать из машины и в случае появления Адамса отложить перенос машинки на потом, но затем устыдился своей трусости. Припарковав машину на стоянке у бунгало, он, не оглядываясь по сторонам, распахнул дверцу и вытащил машинку наружу. Заперев машину, он направился к своему бунгало. Адамса поблизости не было видно.

В понедельник, подумал он, у него будет достаточно времени, чтобы достойно распрощаться с отелем, найти стол и стул и, возможно, написать следующие десять страниц романа.

Странно, но прошлой ночью, сразу же после неприятной беседы с Адамсом, он придумал название для своей книги — «Содрогание от подлога». Это название казалось ему лучше двух предыдущих. Перед отъездом из Америки он где-то читал, что у мошенников, подделывающих подпись, обычно слегка дрожат руки в начале и в конце их фальшивой подписи, иногда настолько слабо, что неровность линии можно разглядеть лишь под микроскопом. Это красноречиво предвещало неминуемый крах Деннисона, падение его двуличной натуры, по мере того как это падение становилось неизбежным. Это должно было быть полное, хотя и не осознанное им самим разрушение, похожее на обвал горной лавины, долгое время незаметное для окружающих, поскольку Деннисон не испытывал каких-либо угрызений совести и не предчувствовал опасности.

Ингхэм пошел к администратору отеля и попросил подготовить ему счет на воскресенье. Затем, вернувшись к себе в бунгало, ответил в довольно веселом духе на письмо Рэгги Малдавена. Он написал, что не знал, что в этом деле замешана Ина и что она выказала по меньшей мере странное нежелание писать ему. Он также сообщил, что начал новый роман. И разумеется, выразил глубокое сожаление по поводу самоубийства Кастлвуда. Затем Ингхэм принялся за работу и с трех до шести сделал восемь страниц, после чего пошел искупаться. Он ощущал себя непонятно счастливым. Прежде всего, приятно иметь достаточно денег, чтобы быть в состоянии посылать каждый месяц чек за довольно дорогие апартаменты в Нью-Йорке, жить в комфортабельном отеле здесь и не заботиться о стоимости всего этого. Но деньги — еще не все, как сказал бы (а сказал бы?) Адамс, хотя Ингхэм знал не понаслышке то отчаянное состояние, когда их катастрофически не хватает.

Он встретился с Иенсеном около восьми в «Кафе де ла Плаж», где они пропустили по стаканчику перед тем, как пойти к Мелику. Иенсен сообщил ему, что соседи обещали найти стол к завтрашнему утру. Со стулом дело обстояло гораздо сложнее, но они могли поискать его на базаре, купить или одолжить у Мелика. У Иенсена был всего лишь один.

— Давай не будем садиться рядом с англичанами, — сказал Ингхэм, когда они поднимались по ступеням на террасу Мелика. — Мне надо кое-что рассказать тебе.

Они уселись за столик рядом с двумя арабами, полностью поглощенными беседой друг с другом.

— Как тебе это нравится? Адамс буквально вцепился в меня зубами вчера ночью. Он сказал, что пара, живущая в соседнем бунгало за мной, слышала крик, а также грохот падения и стук дверью. Закрывшейся изнутри дверью. Представляешь, НОЖ не поленился допросить соседей. Будто он не кто иной, как сам комиссар Мегрэ.

Иенсен улыбнулся:

— Как ты его называешь?

— НОЖ. Наш Образ Жизни. Американский образ. Он всегда его проповедует, разве ты не заметил? Бог, Доброта и Демократия! Они спасут мир.

Кускус на этот раз был гораздо лучше обычного, с большим количеством мяса.

— Я отрицал все, за исключением того, что тоже слышал крик, — продолжал Ингхэм. — Я отрицал, что открывал свою дверь. — Иенсен, воспринявший смерть Абдуллы с такой легкостью, словно дело касалось раздавленной блохи, располагал Ингхэма к откровенному разговору.

Иенсен улыбнулся и тряхнул головой, как бы удивляясь, как можно тратить столько времени на подобные пустяки.

Ингхэм попытался заинтересовать Иенсена:

— Адамс начал расследование в духе Порфирия Петровича[23] или знаменитых английских сыщиков. «Я догадываюсь, что вы сказали мне не всю правду, Говард. Вам станет легче, если вы это сделаете».

— А как, ты сказал, ведут себя те французы, которые живут за тобой?

— Они уехали. Там теперь немцы — муж и жена, я полагаю. И ты знаешь, Андерс, я вчера едва не выложил НОЖу всю правду. Как ты думаешь, что случилось бы? Что он станет делать? Торжествовать? Радоваться, что разгадал загадку? Я не думаю, чтобы это имело для меня большое значение.

— Он не сделал бы ничего, абсолютно ничего. Вы вели разговоры об институте правосудия? Чушь собачья. Меньше всего на свете этой стране хочется свести нос к носу на суде воров и туристов. Американцы просто чудаки.

На следующий день Ингхэм перевез свои чемоданы на новую квартиру и вместе с Иенсеном отправился на базар купить кое-что из хозяйственных вещей: пару банных полотенец, метлу, две кастрюльки, маленькое зеркало, чтобы повесить на стену, несколько стаканов, чашек и блюдец. Соседи явились со столом, не слишком большим, но довольно увесистым и прочным. Со стулом возникли осложнения, но Иенсен уговорил Мелика за динар и пятьсот миллимесов расстаться с одним из своих.

Во вторник утром Ингхэм въехал в новое жилище. Он так старательно протер кухонные полки, так что они стали почти чистыми, хотя он теперь не слишком-то привередничал. Это было все равно что поселиться в сарае; неожиданно все его представления о чистоте, безупречной чистоте и комфорте совершенно изменились. Ящик из-под фруктов служил ему ночным столиком, лампочка под потолком — светильником для чтения, заставлявшим вытягивать голову высоко из кровати, когда ему хотелось почитать лежа. Его второе одеяло — казенное тряпье, свернутое валиком, — служило подушкой. Грязную одежду Иенсен посоветовал отдавать в стирку девочке-подростку из соседнего дома.

За понедельник и вторник Ингхэм написал в общей сложности восемнадцать страниц. Иенсен одолжил ему три свои картины на выбор. Ингхэм не стал просить у него выпотрошенного араба, поскольку решил, что Иенсен сжился с ним сердцем, и ему не захотелось их разлучать. Он выбрал картину с испанской крепостью, довольно грубо набросанной, с бежевым песком на переднем плане, голубым морем и таким же голубым небом на заднем фоне. На второй картине в дверном проеме на белой ступеньке сидел арабский мальчик в широком балахоне, с печальными глазами, совершенно покинутый и одинокий. Третья изображала один из иенсеновских оранжевых хаосов; Ингхэм затруднялся сказать, что на ней нарисовано, но композиция ему почему-то нравилась.

Каждый день Ингхэм наведывался к стойке администратора в «Ла Рен» и в контору администрации бунгало, чтобы справиться о корреспонденции, хотя он сообщил Ине и своему агенту новый адрес — улица Эль-Ут, дом 15. Однажды он встретил Мокту и купил ему пива. Мокта был удивлен и восхищен тем, что Ингхэм перебрался жить в такое место. Он хорошо знал эту улочку.

— Одни арабы, — улыбнулся Мокта.

— Но это же интересно, — также улыбаясь, ответил ему Ингхэм.

— А! Это уж точно.

Кондиционер, которого добивался Ингхэм, так и не появился, Мокта даже не упомянул о нем, так что Ингхэм не стал даже спрашивать.

В среду Ингхэм пригласил Адамса к себе в гости. Он дал одному из сыновей Мелика пару сотен миллимесов, и тот снабдил его несколькими кубиками льда. Ингхэм встал на улице, поджидая Адамса, чтобы проводить его в дом. Адамс с интересом оглядывался по сторонам, пока они шли узкими проулками. Арабы глазели на Ингхэма, теперь они также останавливались, чтобы поглазеть на Адамса.

Ингхэм превратил свой рабочий стол в столик для коктейлей. Его пишущая машинка и стопка бумаги были аккуратно составлены на пол в углу.

— Вот как. Тут действительно все весьма просто! — рассмеялся Адамс. — Если не сказать — голо.

— Да. Так что не утруждайте себя комплиментами по поводу декора. Я их и не жду. — Он взял с подноса то, что осталось ото льда, бросил по нескольку кубиков в стаканы, а остальные положил обратно на поднос, поскольку он был прохладнее.

— Как вы собираетесь обходиться без холодильника? — спросил Адамс.

— О, я покупаю еду в маленьких банках и тут же съедаю ее. И не больше пары яиц за раз.

Сейчас Адамс исследовал кровать.

— Будем здоровы! — произнес Ингхэм, протягивая Адамсу его стакан.

— Будем! — кивнул Адамс. — А где же ваш друг?

Ингхэм сказал, что его комнаты находятся под комнатами Иенсена.

— Он спустится к нам через пару минут. Наверно, работает. Садитесь. Можно на кровать, если хотите.

— Здесь есть ванная комната?

— Есть кое-какое приспособление. Во дворе. Туалет. — Ингхэм надеялся, что Адамс не станет его осматривать. Еще пару минут назад ему было плевать на это, подумал он.

Адамс уселся.

— И вы можете здесь работать? — с сомнением в голосе спросил он.

— Да, а почему пет? Не хуже, чем в бунгало.

— Вы должны следить за тем, чтобы у вас было достаточно еды. И свежей еды. Что ж, — он поднял свой стакан, — надеюсь, вам здесь понравится.

— Спасибо, Фрэнсис.

Адамс посмотрел на оранжевый хаос Иенсена. Это была единственная картина из трех, на которой стояла его подпись. Адамс улыбнулся и покачал головой:

— Только от одного взгляда на эту картину мне становится жарко. Что это такое?

— Я не знаю. Вам надо спросить у Иенсена.

Иенсен спустился к ним. Ингхэм налил ему скотч.

— Вам что-то удалось узнать о собаке? — участливо поинтересовался Адамс.

— Нет.

Их разговор протекал довольно скучно, но вполне дружелюбно.

Адамс поинтересовался, на какой срок Ингхэм снял эти комнаты и какую сумму заплатил за них. Для второго круга выпивки льда уже не осталось. Иенсен расправился со своим вторым стаканом довольно быстро и, извинившись и сославшись на то, что должен работать, оставил их вдвоем.

— У вас есть какие-то новости от вашей девушки? — поинтересовался Адамс.

— Нет. Она, видимо, ждет моего письма. Может, сегодня.

Адамс взглянул на свои часы, и Ингхэм вдруг вспомнил, что сегодня среда и Адамсу надо домой, чтобы вести свою вечернюю радиопередачу. Ингхэм испытал некоторое облегчение: ему совсем не хотелось ужинать вместе с Адамсом.

— Вчера я ездил в Тунис, — сообщил Адамс. — Там мне попалось грязное слово, написанное на одной из портняжных мастерских — по всей видимости, еврейской.

— О?

Адамс кашлянул.

— Я не знаю, что значит это слово. Но я спросил у одного араба. Тот рассмеялся. Это одно из тех слов, которые не переводятся!

— Я уверен, у евреев сейчас тяжелые времена, — небрежно заметил Ингхэм. — Фотография «Восставшая Арабия» в одном из воскресных номеров «Обсервер» могла вдохновить на геройство любого: открытое море, орущие рты, грозящие кулаки, готовые сокрушить все и вся.

Адамс поднялся:

— Мне пора возвращаться к себе. Вы помните — сегодня среда. — Он направился к двери. — Говард, мой мальчик. Я не знаю, как долго вы собираетесь торчать в этой дыре.

«Он стоит достаточно близко от открытой двери, чтобы увидеть туалет, — подумал Ингхэм. Иенсен только что воспользовался туалетом, а он, выходя, никогда не закрывал за собой дверь.

— Я не считаю, что здесь уж так плохо… при такой погоде. Но вряд ли вам будет здесь удобно. Я посмотрю, как вы запоете, когда вам захочется холодного лимонада… или просто как следует выспаться ночью! Вы, кажется, решили наказать себя этим… «хождением в туземцы». Вы ведете жизнь человека с душевным надломом, но ведь вы не такой.

Совсем не такой.

— Мне иногда нравятся перемены.

— У вас что-то на уме, что не дает вам покоя.

Ингхэм промолчал. Возможно, его слегка волновала Ина. Но никак не Абдулла, если Адамс намекал на это.

— Это вовсе не тот способ для цивилизованного человека, при помощи которого цивилизованный писатель накладывает на себя епитимью, — покачал головой Адамс.

— Епитимью? — засмеялся Ингхэм. — Епитимью за что?

— Вы сами это знаете, — более резко произнес Адамс, хотя и продолжал улыбаться. — Я думаю, вы довольно скоро обнаружите, что все эти упрощения — бесполезная трата времени.

«Да кто ты такой, чтобы говорить о бесполезной трате времени, — подумал Ингхэм, — ты, часами разгуливающий с рыбьей острогой и ни разу ничего не поймавший».

— Вряд ли, если я буду работать… а я работаю. — Ингхэму стало противно из-за того, что он оправдывается перед Адамсом. С какой стати?

— Это не для вас. Вы сражаетесь против мельниц.

Ингхэм пожал плечами. Разве вся эта страна не сражается против мельниц и разве это не чужая страна? И почему все, что он делает, должно крутиться вместе с мельницей?

— Я вас провожу до дороги. Тут легко заблудиться, — как можно вежливее сказал он.

Глава 16

На следующей неделе мысли Ингхэма приняли совсем иное, более благородное направление в отношении его романа. Он был уверен, что в этом повинна смена обстановки на менее комфортную, — особое неудобство доставляло отсутствие места, куда можно было бы вешать одежду. Деннисом, обладая довольно изощренным умом, никак не предчувствовал надвигающегося краха, когда все его махинации раскрылись. Но люди, которым он некогда оказывал финансовую поддержку и которые стали теперь по большей части уважаемыми и достойными гражданами, пришли к нему на помощь и вернули все те деньги, которыми он их ссудил. А поскольку Денни-сон сам инвестировал краденые деньги в течение двадцати лет, то его ассигнования значительно выросли. И теперь разъяренные хозяева банка, недосчитавшиеся не менее трех четвертей миллиона долларов за эти двадцать лет, смогли получить обратно семьсот пятьдесят тысяч. Что же тогда оставалось на долю правосудия? Да и название «Содрогание от подлога» теперь не годилось. Может, оно и сошло бы, но, поскольку Деннисон никогда не испытывал содрогания ни по какому поводу, Ингхэм счел его неподходящим. Он решил оставить поступки Деннисона на суд читателю. Учитывая все благодеяния, которые совершались им — воссоединение семей, развертывание бизнеса, оплата учебы в колледжах, не говоря о бесчисленных пожертвоваииях в пользу бедных, — кто бы мог назвать Деннисона мошенником?

Однако Ингхэму было жаль расставаться с названием.

Между абзацами он часто вскакивал и принимался ходить из угла в угол по комнате в своем голубом махровом халате, который он мочил в холодной воде и натягивал на себя поверх трусов. Так было прохладнее всего. Так он чувствовал себя в окружении арабов-соседей не так по-дурацки, как в шортах и рубашке с коротким рукавом. Никто из арабов-мужчин не носил шорты, а уж кому, как не им, знать, в чем здесь не так жарко, решил Ингхэм. Иенсен подшучивал над ним: «Уж не собираешься ли ты обзавестись шароварами?»

Обычно Иенсен обедал с ним вместе или же Ингхэм поднимался к нему наверх. Это не имело значения, поскольку оба пользовались одной и той же посудой и общими продуктами, так что стол у одного ничем не отличался от стола другого. Просто один из них откладывал в сторону свою работу. Ингхэм любил обедать с кем-нибудь за компанию, этой маленькой радостью можно было тешить себя в течение дня во время работы, а с Иенсеном все выходило очень просто, как в отношении стряпни, так и беседы. Хотя бывали вечера, когда Иенсен едва ронял пару слов.

На Ингхэма накатывали странные моменты, когда он с головой уходил в свою книгу, принимаясь ходить по комнате в своих непрезентабельных шлепанцах. Где-то пиликал транзисторный приемник, слышался крик женщины, зовущей ребенка, или голос уличного торговца; время от времени Ингхэм ловил в маленьком зеркале на стене отражение угрюмого лица, загорелого до черноты и похудевшего, совсем чужого. В эти моменты на него набрасывалось одиночество (как тогда, в бунгало, когда его мучила рвота), ощущение того, что он здесь совсем один, без друзей, без работы, без возможности общаться, неспособный понять ни язык, ни людей этой чуждой ему страны. И тогда, становясь почти Деннисоном, он пытался найти ответ на вопрос: «Кто же я такой? Можно ли существовать одному? Или, точнее, в какой степени индивидуум может считать себя существующим, не имея ни семьи, ни друзей, ни единого человека, на которого он мог бы положиться и для которого его существование хоть что-то значило?» Это было все равно что искать ответ на вопрос, существует ли Бог. Все равно как стать ничем и осознать, что одиночка всегда был ничем. И это нетленная истина. Ингхэм вспомнил историю об одном западном жителе Средиземноморья, увезенном далеко от своей деревни. Этот человек представлял собой только то, чем он был, — по мнению его семьи, друзей и соседей — простым отражением их мыслей о нем, а без них он стал никем и сошел с ума. Истина или ложь, подумал Ингхэм, — это то, что думают об этом окружающие тебя люди. Это куда более верно, чем занудная проповедь НОЖа об американском наследии.

НОЖ считал, что одни люди вырабатывают моральный кодекс, по которому должны жить другие. Но справедливо ли это? И до какой степени этот кодекс может оставаться неизменным, до какой степени он может действовать, если окружающие тебя люди не соотносят его со своими моральными принципами? И поскольку этот вопрос не относился всецело к проблеме Деннисона, Ингхэм снова возвращался за пишущую машинку и продолжал печатать свой роман. Теперь у него набралось уже больше двухсот страниц. Доживая в этих комнатах вторую неделю, он наслаждался тем, что работа над книгой двигалась столь успешно.

Затем, в пятницу, пришло срочное письмо от Ины. Ингхэм старался не думать о ней, не надеясь получить письмо раньше чем через несколько дней, но теперь заметил (машинально, в силу привычки), что она, видимо, ответила сразу же, как получила его письмо, в котором он сообщал ей свой новый адрес. И он прочел следующее:

«8 августа 19…

Мой дорогой Говард!

Изменение твоего адреса явилось для меня неожиданностью. Как я поняла из твоего письма, ты собираешься остаться там еще на какое-то время, поэтому я и удивилась. В любом случае ты упоминаешь о месяце. Кстати, я рада, что твоя работа над книгой идет успешно.

У меня полная апатия, и я не нахожу себе места, с этим ничего не поделаешь, или это просто я ничего не могу с этим поделать. Одним словом, я решила, что могла бы повидаться с тобой. У меня есть две недели отпуска, и я уверена, что смогу выторговать себе еще и третью. Я очень хочу тебя видеть — а если мы с тобой расцарапаем друг другу физиономии или придем к выводу, что между нами все кончено, я всегда смогу уехать в Париж. Как мне показалось, ты здорово прирос к этому месту, и мне до смерти хочется увидеть его. Я заказала билет на «Пан-Америкэн», рейс 807, прибывающий в Тунис в воскресенье, 13 августа, в 10.30 утра. Ночной рейс. Если ты хочешь, чтобы я что-нибудь привезла тебе, то напиши.

Я надеюсь, что мой приезд не будет для тебя неприятным сюрпризом. Я просто не могу поехать куда-нибудь в Европу или Мексику и уверять себя, что это то, что мне надо, чтобы расслабиться. Мне бы хотелось сказать тебе что-нибудь веселое. Привожу одно из нью-йоркских замечаний, на случай, если ты еще не читал его: «Некоторые из моих лучших друзей — арабы».

Я надеюсь увидеть тебя в аэропорту Туниса. Но если ты по какой-то причине не сможешь меня встретить, я сама отыщу дорогу в Хаммамет. Всего тебе самого доброго, мой любимый,

Ина».

Ингхэм был ошарашен. Он на минуту не поверил своим глазам. Ина здесь? В этих комнатах? Ради всего святого, нет! У нее лопнут глаза от удивления! Разумеется, он подыщет ей комнату в отеле.

В воскресенье. Это уже послезавтра. Ингхэм хотел немедленно бежать наверх и поделиться новостью с Иенсеном. Но Иенсен ничего не знал об Ине.

— Черт возьми, — тихо выругался Ингхэм и сел обратно за стол с письмом в руке. Ему нельзя мешкать с поиском комнаты. В августе здесь все забито туристами.

Ингхэм запер наружную дверь, чтобы фатьма — так называемая уборщица, девочка-подросток, которая раз или два на неделе заглядывала к ним, когда ей вздумается, — не могла бы сейчас зайти. Он схватил стоявшее рядом с туалетом ведро, из которого они устраивали себе душ. Оно всегда стояло под краном, собирая капли. Ингхэм попытался отвернуть кран, но тот оказался так туго затянут — а может, наоборот, открыт до отказа, — что у него ничего не вышло.

— Что за спешка? — крикнул ему из окна Иенсен.

— О, разве я спешу? — Ингхэм оставил кран в покое, сунул ведро на место и с беззаботным видом направился к себе, вытираясь полотенцем.

Ингхэм получил комнату с ванной в «Ла Рен де Хаммамет» в субботу после обеда. Последнюю, как сообщил ему клерк, хотя Ингхэм не больно ему поверил. Это был номер на двоих, за два динара восемьсот, включая завтрак на одного. Ингхэм чувствовал себя теперь несколько лучше. Он вышел на улицу к своей машине, даже не побеспокоившись справиться насчет корреспонденции.

В этот день он тоже работал, но не с такой самоотдачей, как обычно.

Они ужинали у Мелика. Ингхэм пригласил Иенсена.

— Еще один контракт? — спросил Иенсен.

— Нет. Но я думаю, что осталось не более двух недель до окончания первого варианта моей книги.

После этой фразы не составляло большого труда сказать, что у него есть подруга, по имени Ина Паллант, двадцати восьми лет, и что она прилетает в воскресенье. Иенсен не из тех, кто станет задавать вопросы вроде: «Она твоя любовница?»

— О? Как она выглядит? — только и спросил Иенсен.

— Она работает для Си-би-эс. На телевидении. Она редактирует телевизионные сценарии, а также пишет сама. Очень талантливая. Очень симпатичная, блондинка.

— Она бывала здесь раньше?

— Не думаю.

Затем они перешли на другие темы. Но Ингхэм понимал, что все выйдет наружу, как только приедет Ина. Он теперь был слишком близок с Иенсеном — и даже в физическом смысле, поскольку жил с ним в одном доме, — чтобы можно было скрывать от него правду.

— Кажется, я говорил тебе, что человек, с которым я предполагал здесь работать, — американец, — покончил с собой в Нью-Йорке.

— Да. Ты мне об этом рассказывал.

— Ина тоже его знала. Он был в нее влюблен. Она отвергла его. Поэтому он и покончил с собой. Но если верить Ине, Джон был влюблен в нее не больше нескольких недель. По крайней мере, Ине стало об этом известно всего за пару недель до его самоубийства.

— Как странно, — произнес Иенсен. — Она любила тебя?

— Не знаю. Честно, не знаю.

— А ты?

— Думаю, что любил, когда покидал Нью-Йорк. Когда она написала мне о Джоне, то призналась, что какое-то время была им увлечена. Я не знаю. — «Полная неразбериха», — подумал Ингхэм. — Я не хочу надоедать тебе с этим. Теперь все кончено. Думаю, я тебе все расскажу.

Иенсен оскалил передние зубы, словно собака, нацелившаяся на кость.

— Ты мне не надоедаешь. Вероятно, она едет сюда потому, что любит тебя.

Ингхэм улыбнулся:

— Да, возможно. Кто знает? Я заказал ей номер в «Ла Рен».

— О! Она будет жить не с тобой? — Неожиданно он рассмеялся. — Я в этом сомневаюсь!

Глава 17

Терминал в тунисском аэропорту представлял собой обескураживающее зрелище. Крайне необходимые указательные знаки соперничали с рекламой аспирина, у информационной стойки никого не было, а транзисторы разгуливавших по залу пассажиров пытались перекричать надрывное пение ресторанного радио с балкона и заглушали голос дикторши, которая время от времени объявляла прибытие и отправление самолетов. Ингхэм даже не смог разобрать, говорила она по-французски, по-арабски или по-английски. Несколько служащих в униформе, к которым он обратился с вопросом о рейсе 807 из Нью-Йорка, указали ему на табло прилетов и вылетов, где высвечивались номера рейсов, но спустя десять минут после того, как самолету Ины полагалось уже приземлиться, на нем по-прежнему ничего не обозначилось. Вполне в духе Ины перепутать номер рейса, подумал Ингхэм, закуривая третью сигарету, и в следующий момент на доске загорелось: «Рейс из Нью-Йорка, прилет в 11.10». Небольшое опоздание.

Ингхэм выпил кофе с коньяком за стойкой бара в ресторане на балконе. У огромных окон, позволявших обозревать летное поле со всех сторон, вытянулось не менее трех десятков покрытых белой скатертью столиков и один длинный, с закусками. Ингхэм с любопытством наблюдал за двумя стайками официантов, по четверо в каждой, беззаботно болтавших в углу зала, в то время как раздраженные посетители, привстав за своими необслуженными столиками, возмущенно требовали к себе внимания. Ине будет чему позабавиться, это уж точно.

Он увидел ее сквозь стеклянную перегородку, через которую ему не позволили пройти. Ингхэм быстро вскинул руку. Она его увидела. Ина была в свободном белом плаще, белых туфлях и держала в руках большую книгу в яркой обложке и бумажный пакет, кажется с двумя бутылками чего-то. У будки слева находился паспортный контроль. Сейчас она была от него всего в нескольких футах.

Она кинулась в его объятия, он поцеловал ее в обе щеки, затем осторожно в губы. Он сразу же вспомнил забытый запах ее духов.

— Как ты долетела?

— Нормально. Как странно видеть такое высокое солнце.

— Ты можешь считать, что еще ни разу не видела настоящего солнца.

— Ты так загорел. И похудел.

— Где твой багаж? Давай сначала покончим с этим.

Меньше чем через десять минут они уже сидели в машине Ингхэма, пристроив на заднем сиденье два чемодана.

— Поскольку мы в Тунисе — почти в Тунисе, — сказал Ингхэм, — то давай пообедаем здесь.

— А не рано? Нас кормили…

— Тогда поедем и выпьем где-нибудь. Где есть кондиционер. Тебе не кажется, что ужасно жарко?

Они поехали в отель с кондиционерами «Тунис-палас», где уселись за стойкой роскошного красного бара.

Ина выглядела прекрасно, но Ингхэм заметил у нее под глазами несколько новых морщинок. Вероятно, она плохо спала в последнее время. Ингхэм знал, что ей доставалось за целый день в офисе, да еще хватало хозяйственных забот дома, на Бруклин-Хиллз. Он наблюдал за ее маленькими сильными руками, открывавшими пачку «Пэл-Мэл», зажигавшими одну из них странными темно-красными нью-йоркскими спичками, с отпечатанным на коробке черными буквами названием итальянского ресторана.

— Так тебе здесь нравится? — спросила она.

— Не знаю. Здесь интересно. Я никогда еще не видел страны похожей на эту. Только не суди о ней по этому бару. Он мало чем отличается от какого-нибудь на Мэдисон-авеню.

— Мне так не терпится все увидеть.

Но ее глаза смотрели с нетерпением только на него, интересовались только им, и Ингхэм опустил взгляд на коробок спичек, который держал в руках. Затем он снова встретился с ее глазами. Они были голубыми, с серыми прожилками. Скулы немного широковаты, рот небольшой, с прекрасно очерченными губами, решительными и насмешливыми одновременно.

— Я снял для тебя комнату в отеле в Хаммамете, — сказал он. — На побережье. Я жил до этого в «Ла Рен де Хаммамет».

— О, — улыбнулась она. — У тебя недостаточно места? Кстати, ты живешь один? — со смехом добавила она, сразу становясь похожей на прежнюю Ину.

— Ха! Один ли я? А с кем же еще? Мое жилище совсем небольшое и, определенно, лишено каких-либо удобств, как я уже говорил тебе. Погоди, увидишь сама.

Они заговорили о Джои. С Джои все оставалось по-прежнему. У него имелась девушка, Луиза, которую Ингхэм никогда не видел и которая навещала Джои пару раз в неделю. Джои и Луиза были до ненормального влюблены друг в друга, по самые уши. Все это выглядело весьма печально. Джои никогда не женится на девушке, хотя Луиза очень бы этого хотела. Ина рассказывала Ингхэму о Луизе и раньше. Ей двадцать четыре, и это продолжается уже два года. Сейчас Ина, к облегчению Ингхэма, лишь вскользь коснулась этой проблемы. У него сейчас было не то настроение, чтобы высказывать соболезнования по поводу Джои и Луизы.

Он повел ее в ресторан, находившийся на противоположной стороне бульвара Бургиба, где вентилятор под потолком и патио позади создавали впечатление прохлады.

— Это один из двух ресторанов, рекомендованных мне Джоном, — сказал Ингхэм. — Его рекомендации оказались весьма полезными, все до одной.

— Ты, должно быть, был потрясен этим известием? — сказала Ина.

— Да, очень, — ответил он, глядя на нее через стол. Она причесала волосы в отеле, и следы щетки остались на ее темно-золотистых волосах, примоченных на висках. — Но не так, как ты, когда нашла его. Господи боже!

Она ответила медленно, словно делала признание:

— Это был самый ужасный момент в моей жизни. Я думала, он спит. Хотя и не ожидала обнаружить его там. Потом… — Она неожиданно замолчала, не в силах больше говорить, однако не заплакала. У нее словно пересохло в горле. Она посмотрела куда-то в пространство позади Ингхэма.

Он никогда не видел ее такой. Разумеется, отчасти это можно отнести на счет утомительного путешествия, подумал он.

— Не надо говорить об этом. Я могу себе представить… попробуй лучше эту тунисскую закуску. Она попадается в каждом меню.

Он имел в виду закуску из тунца, оливок и помидор. Ингхэм настоял, чтобы она заказала себе эскалоп, исходя из того, что кускус — неотъемлемая принадлежность Хаммамета.

Они еще долго сидели за столом, выпив по две чашки кофе и выкурив по нескольку сигарет. Ингхэм рассказал ей о Иенсене и немного об Адамсе.

— И это все, с кем ты здесь познакомился?

— Я познакомился и с другими людьми. Но большинство из них просто туристы, а это не слишком интересно. К тому же я работаю.

— Кстати, у тебя есть какие-нибудь известия от Майлса Галласта?

Галласт был продюсером «Трио». Очень похоже на Ину — помнить его имя, подумал Ингхэм.

— В начале июля я получил от него письмо. С сожалениями и тому подобным. Да я и видел его всего раз. И то мельком.

— Так что, эта поездка стоит тебе денег? Аренда машины и все такое прочее?

Ингхэм пожал плечами:

— Но она весьма познавательная. И потом, Джон дал мне тысячу долларов, а также заплатил за билеты.

— Да, я знаю, — кивнула Ина, как если бы ей это было хорошо известно.

— К тому же здесь все не так уж и дорого. А я не привык привередничать.

Ина улыбнулась:

— О, я кое-что вспомнила. Помнишь свой рассказ «Мы — это все»?

— Ну конечно же.

— Он получил премию. Первую литературную премию О'Генри. На ежегодном конкурсе рассказов.

— Правда? Ты меня разыгрываешь! — Этот рассказ был напечатан в ежеквартальном издании после нескольких отказов.

— Я тебя не разыгрываю. У меня есть приятель в этом комитете, или как он там еще называется, и он знает, что я знакома с тобой, поэтому он сказал при условии, что я больше никому не скажу об этом.

— И что это значит? Это денежная премия или что-то еще?

— Денежная? Я не знаю. Возможно, это просто знак признания. Рассказ замечательный.

Да, это был замечательный рассказ, в основу которого легла выдуманная Ингхэмом история жизни и надлома одного его нью-йоркского друга, шизофреника.

— Спасибо, — спокойно произнес Ингхэм, но его лицо покраснело от гордости и легкой неловкости за неожиданную славу.

— Ты уверен, что моему багажу в машине ничего не угрожает?

Ингхэм улыбнулся:

— Резонный вопрос. И весьма своевременный. Так что давай отчаливать.

Когда они отъехали от ресторана, Ингхэм остановился и купил несколько вчерашних газет и воскресный выпуск «Геральд трибюн». Затем они двинулись по направлению к Хаммамету.

— Ты устала? — спросил он.

— Не знаю. Должна бы. Который час? Девять утра по-нашему, а я не спала практически всю ночь.

— Тогда поспи после обеда. Как тебе нравится этот вид?

— Потрясающе! И, бог мой, как жарко! — Она сняла свой белый плащ, оставшись в цветастой блузке без рукавов.

Наконец Ингхэм провозгласил:

— А вот и Хаммамет! — и тут же осознал, что его радостный возглас прозвучал так, как если бы он объявил: «А вот мы и дома!»

Они съехали с широкой дороги — трио верблюдов размеренно двигалось вдоль обочины, но Ина этого не заметила — и вырулили на пыльный асфальт, петлявший по деревушке.

— Тут особенно не на что смотреть, — сказал Ингхэм. — Городок по большей части состоит из арабских домишек и причудливых зданий отелей, но они все дальше, на побережье.

— А где живешь ты?

— Налево. Вот здесь. — Они как раз проезжали мимо его улочки, Ингхэм увидел Иенсена и «Кафе де ла Плаж». Очевидно, Иенсен направлялся в кафе. Он глядел себе по ноги и не заметил Ингхэма. — Я подумал, что тебе прежде захочется к себе в отель, до того как ты познакомишься с моим жилищем.

— О, я не знаю.

Но они уже сделали дугу, направляясь к вытянувшимся вдоль побережья отелям.

— Какой чудесный замок! — воскликнула Ина.

— Это старинный форт. Построен еще испанцами.

И вот они подъехали к «Ла Рен», миновали широкие ворота, прошелестели гравием между высокими пальмами и зарослями бугенвиллей и четкой линией невысоких грейпфрутовых и лимонных деревьев. Все это выглядело весьма впечатляюще! Ингхэм почувствовал даже прилив гордости, как если бы лично являлся владельцем этого места.

— Похоже на старинную плантацию! — восхитилась Ина.

Ингхэм рассмеялся:

— Принадлежащую массе французу. Подожди, что ты скажешь, когда увидишь пляж. — Открывая парадную дверь отеля, Ингхэм столкнулся нос к носу с Моктой. — У тебя найдется пара минут, Мокта?

Он впервые видел Мокту с пустыми руками.

— Mais oui, m'sieur[24].

Ингхэм представил его мадемуазель Паллант, объяснив, что Мокта обслуживает бунгало. Мокта взял ключи от 19-го номера и помог донести багаж.

Номер был превосходным, с выходящими на море окнами и дверью, которая выходила на просторную белую террасу с затейливым парапетом.

— Это действительно потрясающе красиво! — воскликнула Ина.

Справа от них тонуло в море неправдоподобно огромное солнце.

— Я просто умираю, как мне хочется в душ. — призналась Ина.

— Так вперед. Мне…

— Ты можешь подождать меня? — Она принялась расстегивать пуговки на блузке.

— Разумеется. — Он купил газеты и теперь хотел бы просмотреть их.

— Так ты нахватался здесь арабского?

Ингхэм засмеялся:

— Ты имеешь в виду то, что я сказал Мокте? «Спасибо, скоро увидимся»? Я больше ничего не знаю. Мне это страшно действует на нервы, в разных разговорниках слова пишутся по-разному. «Асма» — это иногда «есма». А «фатьма»… — Ингхэм расхохотался. — Вначале я подумал, что так зовут девчонку, которая приходит прибираться у нас, производное от «Фатима». А оказалось, что это значит «девушка» или «горничная». Так что, если тебе понадобится здесь горничная, кричи «фатьма».

— Я запомню.

Запах мыла тронул ноздри Ингхэма, но пара не было. Она, вероятно, принимала прохладный душ. Ингхэм принялся за «Геральд трибюн».

Ина вышла из ванны, завернутая в большое белое полотенце.

— Ты знаешь, чего мне хочется?

— Чего?

— Лечь в постель.

Ингхэм встал:

— Как мило. А ты догадываешься, что мне хочется того же самого?

Он обнял ее поверх полотенца. Затем подошел и запер дверь изнутри.

Потом опустил высокие жалюзи окна на балкон.

На этот раз все получилось как надо. Все было как в прежние времена, как всегда у него бывало с Иной. Он изгнал из памяти глупую историю с девушкой из Пенсильвании, решив, что причина его тогдашней неадекватности заключалась в том, что он любит одну только Ину. Она его обожала. Она была потрясающей в кровати. Почему он был таким дураком все эти дни, удивился Ингхэм. Почему решил, что больше не любит ее. Они выкурили по сигарете, затем снова принялись ласкать друг друга. И уже через двадцать минут Ингхэм был готов снова заняться любовью.

Ина подсмеивалась над ним.

Ингхэм улыбался, счастливый и утомленный:

— Как видишь, я берег себя для тебя.

— Я начинаю тебе верить.

Ингхэм дотянулся до телефона. Он заказал шампанское в ведерке со льдом — заказал на французском.

— Ты не собираешься одеваться?

— Частично. Да ну их к дьяволу. — Он поднялся с постели и натянул на себя брюки. Затем набросил рубашку, но не стал застегиваться. Его так и подмывало ехидное желание поинтересоваться: «Джон был так же хорош в постели?» Но он подавил его.

Ина выглядела прекрасной, руки заложены за голову, сонное лицо улыбалось ему, глаза полузакрыты от полного удовлетворения. Под простыней она вытянула ноги, затем подобрала их снова.

Ингхэм погасил желание, закурив сигарету. Разве вся жизнь не ради этого, спрашивал он себя. Разве это не самое важное в жизни? Разве это не важнее даже его книги?

— О чем ты думаешь?

Ингхэм сел рядом на краешек постели и погладил ее под простыней.

— Я думаю о том, что ты самая сексуальная женщина на земле.

В дверь постучали.

Ингхэм поднялся с кровати. Он дал чаевые официанту, затем отсчитал ему два динара и кучу мелочи за шампанское.

— За тебя, — произнес Ингхэм, поднимая свой бокал.

— За тебя, любимый, и твою книгу. Она тебе нравится?

— Думаю, что да. Иначе бы я не писал. Тема та же, что и раньше, но…

— Но?

— Я надеюсь, что смогу выразить нечто совсем другое. Меня не слишком занимает идея осуждения моего героя Деннисона людьми. Я имею в виду — людьми из моей книги. Да и читателями тоже. А также то, что думает о себе сам Деннисон. — Ингхэм пожал плечами. Ему не хотелось говорить об этом сейчас. — Забавно, но из всех написанных мною книг эта меньше всего отличается оригинальностью, и тем не менее она увлекла меня не менее, чем все предыдущие.

Ина поставила бокал на ночной столик, придерживая край простыни на груди другой рукой.

— Главное — это то, что ты в нее вкладываешь. А вовсе не оригинальность.

Это правда. Ингхэм ничего не сказал.

— Еще по бокалу, и я оставляю тебя поспать. Мы можем поужинать попозже, часиков в девять или около того. Ты бы предпочла поужинать в ресторане отеля или где-нибудь в убогом… хм… в арабском заведении в городе?

— В арабском заведении.

— И… ты хотела бы познакомиться с Иенсеном или побыть со мною вдвоем?

Ина улыбнулась. Она опиралась на один локоть. У нее начал слегка округляться второй подбородок, и Ингхэм нашел это очаровательным.

— Я ничего не имею против знакомства с Иенсеном.

Ингхэм оставил отель одурманенный счастьем и окрыленный успехом. И он не мог забыть о награде — в чем бы она ни выражалась, — доставшейся ему от жюри литературной премии О'Генри.

Глава 18

Когда Ингхэм вернулся в пять тридцать пополудни, Иенсена дома не оказалось. Он либо в «Кафе де ла Плаж», либо гуляет по пляжу, решил Ингхэм. Он немного прибрался у себя в комнате, подмел пол и вышел из дому с двойной целью — отыскать Иенсена и купить немного цветов. Цветы в вазе, даже если ваза — всего лишь стакан, будут смотреться весьма красиво, подумал Ингхэм, упрекнув себя за то, что не догадался поставить цветы к приезду Ины в ее номере. Но откуда было знать, что все обернется таким замечательным образом, как это оказалось на деле?

Ингхэм уже собирался пойти в кафе, когда увидел медленно возвращавшегося со стороны пляжа Иенсена, босиком, с каким-то предметом в руках, поначалу показавшимся Ингхэму ребенком. Это был длинный темный предмет, который он нес обхватив руками с обеих сторон. Иенсен передвигался с трудом, худой и светловолосый, похожий на изможденного викинга с потерпевшего крушение корабля. Ингхэм разглядел, что длинный предмет был большим куском дерева.

— Эй! — окликнул Ингхэм Иенсена, приближаясь к нему.

Иенсен слегка приподнял голову и кивнул в ответ. Его рот был открыт от прилагаемых им усилий.

— Что это?

— Бревно, — ответил Иенсен. — Возможно, для скульптуры. Я еще не знаю. — Поймав ртом воздух, он опустил бревно на землю. — Оно плавало в воде.

У Ингхэма мелькнуло желание предложить Иенсену помочь дотащить бревно, но он был в чистой рубашке, и ему хотелось купить цветы.

— Не так уж часто удается найти такой замечательный кусок дерева. Мне пришлось лезть из-за него в воду. — Штанины джинсов Иенсена были мокрыми.

— Я пригласил сегодня на ужин свою подругу. Надеюсь, ты присоединишься к нам, а?

— Ладно. Конечно же. Мне следует одеться поприличней?

— Да нет. Я думаю, мы пойдем к Мелику. Ты не знаешь, где можно раздобыть немного цветов? Несколько срезанных стебельков?

— Можешь попытать счастья на базаре. Или у парнишки, торгующего жасмином возле «Кафе де ла Плаж». — Иенсен улыбнулся.

Ингхэм погрозил ему кулаком.

— Я вернусь через несколько минут, — пообещал он и повернул налево, в надежде отыскать торговца цветами, который имел обыкновение сидеть на тротуаре неподалеку от хаммаметского банка. Ингхэму не удалось найти цветов, и минут через десять он бросил эту затею. Отломав несколько хвойных веток с сосны на пляже, он поставил их дома в стакан с водой. Они смотрелись разительно северными. В очередной раз Ингхэм убрал со стола пишущую машинку и пачку бумаги на пол. Затем, сняв с себя рубашку и брюки, бросился на кровать и заснул.

Он проснулся, ощущая себя еще более счастливым, чем когда покидал «Ла Реп», хотя и слегка с затуманенной головой. Он принял душ из ведра во дворе, однако не рассчитал, и ему не хватило воды, чтобы смыть все мыло. Ему в голову пришла революционная идея — использовать сразу два ведра, поскольку одно ведро зачастую оказывалось переполненным. Хотя вряд ли напора в кране хватило бы на второе ведро, но он всегда мог принести еще одно, наполнив его из крана на кухне.

Ингхэм сходил к Мелику и заказал столик на девять часов. Затем поехал за Иной. Она ждала его в вестибюле отеля, сидела на диване и курила сигарету. На ней было розовое платье без рукавов с большим цветком, приколотым сбоку у выреза.

— Я не поздно? — спросил Ингхэм.

— Нет. Я просто разглядывала людей. — Она поднялась.

— Ты хорошо поспала?

— И поплавала, и поспала. Пляж просто божественный!

— Я забыл сказать тебе, что ты можешь пользоваться здесь полупансионом. Если хочешь, можешь заказать у них ленч или ужин.

— Я пока не хочу быть привязанной к отелю. Ингхэм остановил машину у привычного места, рядом с рестораном Мелика, и попросил Ину немного подождать. Взбежав вверх по ступеням террасы, он попросил принести ему немного льда. Затем вернулся к Ине с подносом льда, запер машину, и они пошли по узкому переулку.

Ина оглядывалась по сторонам, восхищаясь всем вокруг. И арабы, попадавшиеся им по пути или торчащие в дверных проемах своих домов, в свою очередь тоже смотрели на нее во все глаза и широко улыбались.

Ингхэм остановился возле своих дверей, точно таких же, как и в других домах, если не считать, что его была заперта, а большинство из них — распахнуты настежь.

— Должна сказать, что все это выглядит как настоящий Маккой! — восхитилась Ина.

Ингхэм был рад, что дверь в туалет оказалась закрытой.

— Вот тут я работаю. А также сплю, — произнес Ингхэм, пропуская Ину вперед себя в комнату.

— Неужели? — В голосе Ины звучало удивление.

— Возможно, слегка в стиле Робинзона Крузо, но мне и вправду ничего больше не надо. — В голове у него мелькнула мысль усадить ее на самое удобное место — на свою кровать. Он теперь обзавелся ярко-красной подушкой, на которую можно было опереться спиной, но при этом пришлось бы вытянуться во всю длину на кровати, поскольку она была довольно широкой.

Ина захотела посмотреть его кухню.

— Достаточно чисто, — улыбнувшись, похвалила она, и Ингхэм обрадовался, что его старания не пропали даром. — Полагаю, это стоит совсем дешево.

— Два доллара в день, — ответил Ингхэм, занятый сейчас льдом.

— А туалет?

— Хм… тут имеется что-то вроде этого. Во дворе. Мне приходится там мыться. — Кусок льда упал в раковину, и он тут же слегка порезал большой палец о металлический край подноса. — Скотч с водой? У меня есть содовая.

— Вода вполне подойдет. Чьи это картины?

— О, эти — Андерса. Тебе они нравятся?

— Мне нравится абстрактная композиция. Но арабский мальчишка — не очень.

— Я не говорил ему, что ты увлекаешься живописью. — Ингхэм улыбнулся, радуясь, что у Ины и Иенсена найдется о чем поговорить. — Вот, дорогая.

Она взяла свой стакан и уселась на его дверь-кровать.

— О, — произнесла она, слегка подпрыгнув и потрогав кровать рукой. — Не больно-то пружинит.

— Арабы не жалуют кровати. Они спят прямо на полу, на матрасах.

На Ине были бледно-зеленые серьги. Ее волосы стали короче. Слегка завиваясь, они свободно спадали на плечи.

— Странные люди. Они немного пугают меня. Кстати, здесь во время войны случались какие-либо инциденты? Или после нее?

— Совсем немного. Несколько перевернутых машин в Тунисе, выбитые окна библиотеки Американской информационной службы прямо в центре города. Я не…

В дверном проеме появился Иенсен. Он постучал по косяку. На нем были светло-зеленые брюки и чистая белая рубашка.

— Андерс Иенсен. Мисс Паллант. Ина.

— Здравствуйте, — улыбаясь, произнесла Ина, разглядывая Иенсена и не протягивая ему руки.

Иенсен галантно поклонился:

— Здравствуйте, мисс… Ина. — Он выглядел слегка смущенным, вежливым подростком лет шестнадцати.

— Приготовить тебе выпивку? — спросил Ингхэм, направляясь на кухню.

Ингхэм слышал, как Ина спросила:

— Вы здесь уже давно?

Ингхэм принес Иенсену его порцию, налитую почти до краев.

Они поговорили немного о картинах Иенсена. Иенсен был доволен, что она их заметила и что ей так понравилась оранжевая композиция. Ина почему-то не стала упоминать о своем брате. Иенсен рассказал, что в данный момент работает над песчаным пейзажем, вдохновленный их путешествием в Габес, в настоящую пустыню.

— Мы спали под открытым небом, прямо на песке, — рассказывал Иенсен. — Там не было бури, как на моей картине, но ее можно представить себе как наяву — кругом один вздыбленный песок.

Беседа протекала довольно приятно. Острый глаз Ины не упускал ничего, подумал Ингхэм. Белые кожаные туфли Иенсена, с дырочками на верхней части, его тонкие руки (под одним из ногтей осталась желтая краска), его нервное, одухотворенное лицо, мгновенно менявшее выражение с комичного на трагичное. Лоб Ины начал блестеть от пота. Ингхэм надеялся, что на террасе у Мелика будет тянуть с моря. Она выудила мошку из своей второй порции скотча, в которой больше не было льда.

— Здешние насекомые настоящие алкоголики, — сказал Иенсен, и Ина весело рассмеялась.

У Мелика они конечно же ели кускус. Ина нашла ресторан очаровательным. Канарейка в клетке заливалась вовсю. Нежно и на этот раз не очень громко звучала флейта, с моря дул легкий ветерок.

— А женщинам разрешается приходить сюда? — тихо спросила Ина, и Ингхэм рассмеялся. — У них такие нелепые законы. Где же тогда женщины?

— Дома, стряпают ужин, — ответил Иенсен. — А эти мужчины… они, очевидно, проводят полдень со своими подружками, а после ужина идут к другим подружкам и только потом домой — где их ждут жены, тоже беременные.

Это удивило Ину.

— Вы хотите сказать, что здешним мужчинам не слишком дорого обходится иметь по нескольку подружек? Эти парни не выглядят такими уж процветающими.

— Полагаю, арабские женщины не осмеливаются говорить «нет». Не знаю. Не спрашивайте меня об этом. — Иенсен вяло махнул рукой. Он смотрел куда-то в пространство.

— Ты не надел свои запонки? — заметила Ина Ингхэму.

На Ингхэме были самые обыкновенные запонки, купленные им в Тунисе.

— Мне казалось, что я писал тебе. Меня слегка ограбили в моем бунгало. Стащили мою шкатулку со всем ее содержимым — всеми запонками, булавкой для галстука, несколькими кольцами.

Среди них было и его золотое обручальное кольцо, неожиданно дошло до Ингхэма.

— Нет, ты мне об этом не писал.

— И еще пару туфель, — добавил Ингхэм. — Мне так жаль запонки, они мне страшно нравились.

— Мне тоже жаль.

— Ты лучше… хм… тебе будет куда безопаснее в отеле, где ты сейчас находишься, — произнес Ингхэм, — но если у тебя есть что-нибудь ценное, то лучше спрятать это в один из чемоданов и запереть на ключ.

Иенсен слушал без всякого выражения.

— Спасибо за совет, — сказала Ина. — Мне, как правило, везет. Хотя я до этого ни разу не бывала в арабской стране. Они не славятся своим… — Она засмеялась и посмотрела на Иенсена: — Какое слово противоположно по значению «воровству»? — Она повернулась к Ингхэму: — Ты писал о пропаже своего льняного пиджака. Я знаю, что ты привязан к старым вещам, дорогой, но тот пиджак… Я его помню.

— Да. О, тот был украден из моей машины. Это совсем другой случай. — Ингхэм заерзал на своем стуле, вспомнив старого араба в красных шароварах.

— Это был Абдулла, — вставил Иенсен.

— Ты даже знаешь его имя? — Ина рассмеялась. — Ну и страна! Ты мне должен как-нибудь показать этого Абдуллу. Он, должно быть, похож на персонаж из «Тысяча и одной ночи».

— Мы питаем надежду, что Абдуллы больше нет, — произнес Иенсен.

— О, он получил по заслугам?

— Мы на это надеемся, — кивнул Иенсен.

— Его кто-то зарезал?

С минуту Иенсен молчал, и Ингхэм почувствовал облегчение, потому что молчание Иенсена означало, что он не собирается посвящать Ину в историю вторжения в его бунгало. Затем он произнес:

— Создается впечатление, что кто-то встал на защиту своей собственности и стукнул старого сукиного сына по башке.

— Что за варварский способ! — воскликнула Ина, как если бы просматривала синопсис телевизионного сценария. — Откуда вы это знаете?

— О, кто-то сболтнул за стаканом.

— Вы хотите сказать, что его убили?

— Он просто исчез из наших мест.

Ингхэм видел, что история с арабом живо захватила Ину. Она собиралась сказать что-то еще, но в следующую минуту на противоположном конце террасы появился Адамс. Оглядываясь по сторонам, он искал свободный столик. Ингхэм поспешно поднялся:

— Извините меня, я на минуту.

Ингхэм пригласил Адамса присоединиться к их компании, и они направились к столику, за которым Ина и Иенсен продолжали беседу.

— Ина, — начал Ингхэм, — я хочу представить тебе мистера Адамса.

Улыбаясь и протягивая Адамсу руку, Ина выглядела необыкновенно очаровательной.

— Здравствуйте, мисс Паллант! Вы к нам надолго? — поинтересовался Адамс.

— Пока не знаю. Может, на недельку, — ответила она.

«Весьма осторожный ответ», — подумал Ингхэм. Он сделал знак одному из сыновей Мелика, чтобы тот подошел и принял заказ у Адамса.

Адамс сделал заказ по-арабски.

— Ингхэм говорил мне, что вы здесь уже довольно давно, — сказала Ина.

— Да, больше года. Мне нравится здешний климат — если, разумеется, у вас есть возможность обзавестись кондиционером. Ха-ха! — НОЖ радостно рассмеялся. — Но вы должны мне рассказать все о Штатах. Я не был дома уже полтора года. Все, что я читал, — это «Таймс» и «Ридерс дайджест» да еще время от времени парижские и лондонские газеты.

— А что вы хотите узнать? Я целый день сижу в своем офисе, как в норе, затем еду в метро до Бруклина. Я не уверена, что хорошо разбираюсь в том, что происходит вокруг.

— О, расизм. Война во Вьетнаме. И… хм… так сказать, дух, атмосфера. Это узнается не из газет.

— Гм… — Ина улыбнулась Ингхэму, затем снова посмотрела на Адамса. — В этом году снова было жаркое лето, а также целая волна выступлений против расизма. И против войны во Вьетнаме! Как мне кажется, оппозиция становится все более организованной. Но я уверена, вы об этом тоже читали.

— А как ваши настроения как простой гражданки?

— Как простая гражданка я считаю, что все это напрасная трата времени, денег и человеческих жизней, — ответила Ина. — Разумеется, трата денег не для всех, поскольку война всегда обогащает чьи-то карманы.

Адамс некоторое время молчал. Ему подали заказанного им ягненка. Ингхэм налил в его бокал вино.

— Вы одобряете войну? — задала вопрос Ина.

— О да, — с убежденностью ответил Адамс. — Видите ли, я антикоммунист.

Ингхэм был благодарен Ине за то, что она не сказала: «И я тоже». Она просто продолжала смотреть на Адамса с легким любопытством, как если бы он признался ей, что является членом Американского легиона — кем он вполне мог бы и быть, подумал Ингхэм.

Иенсен широко зевнул, прикрыл рот широкой ладонью, потом уставился куда-то в темноту за террасой.

— Ну, мы непременно одержим победу — даже если только в техническом смысле. Как мы можем проиграть? Но, возвращаясь к более приятной беседе, скажите, каковы ваши планы, пока вы здесь?

— Я еще не строила никаких планов, — ответила Ина. — А что бы вы мне предложили?

НОЖ был просто полон идеями. Сус, Джебра, поездка на верблюдах по побережью, посещение развалин Картажа, обед в Сиди-Бу-Зид, посещение базара в городке, о котором Ингхэм даже не слышал, — в тот день, когда там устраивается широкий базар.

— Боюсь, я не смогу поехать во все эти места одна, — сказала Ина. — Я полагаю, что Ингхэму нужно работать. Он не обязан развлекать меня.

— О? — Глядя на Ингхэма, Адамс расплылся в своей пухлой, бурундучьей улыбке. — После стольких дней одиночества у вас не найдется времени показать хорошенькой девушке окрестности?

— Я и словом не обмолвился о том, что должен работать, — возразил Ингхэм.

— Я буду просто счастлив повозить вас немного по округе, если Говард так занят, — предложил Ине Адамс.

— А я могу показать вам испанскую крепость, — добавил Иенсен. — Только беда в том, что у меня нет машины.

Ингхэм— был доволен, что все нашли общий язык.

— Но завтрашнее утро мое, — заявил Ингхэм. — Возможно, мы съездим в Сус или что-то в этом роде.

Все вместе они отправились выпить кофе в «Кафе де ла Плаж». Ине там тоже очень понравилось.

— Оно выглядит настоящим, — сказала она.

Когда пришло время прощаться, Адамс настоял, чтобы Ингхэм отвез Ину к нему в бунгало выпить напоследок. Иенсен отправился домой. НОЖ уехал на своем «кадиллаке».

— Андерс грустит из-за своей собаки. — И Ингхэм рассказал Ине о том, что случилось.

— Господи, как печально. Я и не подозревала, что арабы так жестоки.

— Только некоторые из них, — заметил Ингхэм.

Ина восхитилась бунгало Адамса. Ингхэм заранее знал, что оно должно ей понравиться. Адамс даже показал ей свою спальню. Шкаф, разумеется, был заперт, поскольку в двери не торчал ключ.

— Я немного скучаю по дому вдали от родины, — признался Адамс. — Да у меня и нет больше дома в Штатах. Хотя я по-прежнему владею домом в Коннектикуте. — Адамс указал на фотографию в гостиной. — Но практически вся обстановка продана, так что дом пуст. Надеюсь, что я поселюсь там, когда однажды выйду на пенсию.

После выпивки Ина заявила, что страшно утомлена и ей пора спать. Адамс проявил живое участие и тут же принялся высчитывать, который теперь точно час по нью-йоркскому времени. Желая ей спокойной ночи, он едва не поцеловал Ине на прощание руку.

— Говард слишком много работает. Заставьте его хоть немного развлечься! Спокойной ночи вам обоим!

Когда они сели в машину, Ингхэм спросил:

— Что ты о нем думаешь?

— О, он просто классический образец оптимиста! — Она засмеялась. — Но он выглядит таким счастливым. Я думаю, они все такие. Для них это самый лучший мир из всех возможных.

— Да, ты права. Однако мне кажется, что ему немного одиноко. Его жена умерла пять лет назад. Я знаю, он будет на седьмом небе от счастья, если ты проведешь с ним день или хотя бы часть дня и позволишь повести себя куда-нибудь пообедать. — Ингхэм предлагал это вполне искренне, но, подумав о том, что Адамс может разболтать Ине про инцидент с Абдуллой той ночью, почувствовал себя не в своей тарелке. Ему не хотелось, чтобы Ина узнала подробности. Даже столь незначительные, о которых было известно Адамсу. Зачем это? Такое только угнетает и добавляет уродства жизни. Ингхэм подогнал машину по гравиевой дорожке к парадной двери отеля.

— Что случилось, милый?

— Ничего. Почему ты спрашиваешь? — «Неужели она способна читать мои мысли? — удивился Ингхэм. — В темноте?»

— Наверно, ты устал не меньше меня.

— Не совсем. — Он поцеловал ее в машине, затем проводил до холла, где она взяла свои ключи. Он пообещал позвонить ей завтра утром, но не раньше десяти.

Иенсен еще не лег, когда Ингхэм вернулся домой.

— Она кажется славной девушкой, — сказал Иенсен об Ине.

Наверное, подумал Ингхэм, в устах Иенсена это прозвучало как высокая оценка. И он полностью был с ней согласен.

Глава 19

На следующий день Ингхэм и Ина отправились в Сус. Они полюбовались военным кораблем в порту, выпили холодного пива (стояла одуряющая жара) в кафе, где Ингхэм уже однажды побывал. Ина пришла в дикий восторг от базара. Она загорелась идеей купить несколько циновок, но решила, что не сможет взять их с собой в самолет. Ингхэм предложил послать их ей по почте, так что они купили четыре, разных размеров и расцветки.

— А пока, — решила Ина, — ты можешь постелить их у себя на полу. Повесь одну на стену. Это украсит твою квартиру! — Она приобрела для него большую керамическую вазу с глазурью и несколько пепельниц, а для себя — белую феску.

Феска ей очень шла.

— Я не стану носить ее здесь. Подожду, пока не вернусь в Нью-Йорк. Ты только представь себе! Потрясающая шляпка за доллар и десять центов!

Энтузиазм Ины изменил восприятие окружающей обстановки Ингхэмом. Теперь ему нравились белозубые улыбки лавочников и блестящие глаза ребятишек, выпрашивавших у них миллимесы. Ингхэму неожиданно захотелось быть женатым на Ине. А почему бы и нет, подумал он. Стоит только попросить ее об этом. Ина к нему не изменилась. Джон Кастлвуд как бы и не существовал никогда в их жизни.

— Мы могли бы поехать в Джебру завтра, — предложил Ингхэм за ленчем. Он повел ее в самый лучший ресторан, который только смог найти, так как она не хотела есть в отеле, как бы хорошо там ни кормили.

— Твой друг Адамс обещал свозить меня куда-нибудь завтра утром.

— О, у тебя с ним было свидание?

— Он позвонил мне сегодня утром, как раз около десяти.

— Хорошо. — Ингхэм улыбнулся. — Тогда я завтра поработаю.

— Как плохо, что у тебя нет телефона.

— Я всегда могу позвонить тебе. От Мелика или из кафе.

— Да, но мне хотелось бы поболтать с тобой вечером.

Несколько раз Ина звонила ему поздно вечером из своего дома в Бруклине. Это не всегда было удобно, поскольку телефон находился в гостиной.

— Я могу присутствовать персонально. Всю ночь. Хочешь?

— Всю ночь? Но ведь ты не захочешь оставаться до завтрака, верно?

Ингхэм промолчал. Он знал, что сегодня вечером может остаться у нее в номере. И не ждать завтрака.

День пролетел, как сладкий сон. Никуда не надо было спешить, ни с кем не надо было встречаться. Они поехали ужинать в «Фурати», где потом немного потанцевали. Ина отлично танцевала, но не слишком увлекалась танцами. Два молодых араба в строгих европейских костюмах приглашали ее танцевать, но она отказала обоим.

На открытой террасе, где они сидели за столиком, было довольно темно. Единственным источником света служил полумесяц в небе. Ингхэм чувствовал себя счастливым и успокоенным. Ему как бы слышался вопрос Ины: «Все и вправду так же, как раньше? Ты действительно ни в чем не упрекаешь меня?» Однако ему казалось, что заводить разговор на эту тему не стоит.

— О чем ты думаешь? — спросила она. — О своей книге?

— Я думаю о том, что люблю тебя одинаково сильно, как в постели, так и вне ее.

Она тихонько рассмеялась, одним горлом.

— Давай поедем домой. В отель. — Пока Ингхэм пытался поймать взгляд официанта, она сказала: — Я должна купить тебе другие запонки. Как ты думаешь, у них здесь можно найти хорошие? Мне бы хотелось купить запонки и для Джои.

Покидая номер Ины немногим позже часу ночи, Ингхэм подумал, что хотел бы жить с нею вместе. Хорошо бы, чтобы в номере имелась еще одна комната, где он смог бы работать — днем, разумеется. Затем он вспомнил о своих непрезентабельных комнатках, ожидавших его на улице Эль-Ут, и порадовался, что они у него есть. Он знал, что от усталости и счастья у пего слегка кружится голова.

На следующий день ему работалось с необыкновенной легкостью и он написал восемь страниц. Но во время коротких перерывов между работой он думал лишь о Ине. Останется ли она с ним на все три недели своего отпуска или улетит в Париж уже через неделю? Упаковывать ли ему свои вещи и лететь вместе с ней? И если нет, то почему? А если он решится сделать ей предложение, то когда лучше всего начать этот разговор? И нужно ли им более серьезно (на самом деле они пока это никак еще не обсуждали) поговорить о Джоне Кастлвуде или лучше избегать этой темы? Он принял решение только по поводу последнего: ему не стоит заводить этот разговор. И если Ина не заговорит об этом, ему самому не следует этого делать.

Он позвонил ей в отель от почты в четыре тридцать, но Ины на месте не оказалось. Ингхэм оставил сообщение, что позвонит в семь тридцать. К этому времени она наверняка вернется, подумал он.

— Ты куда-то собираешься сегодня вечером? — спросил его Иенсен, когда Ингхэм вернулся. Он мылся во дворе.

— Да. Если только НОЖ не продержит Ину при себе весь вечер. Хочешь пойти с нами, Андерс? Я подумал, что мы могли бы съездить в Тунис для разнообразия.

Иенсен, как всегда, помедлил с ответом.

— Нет, спасибо, я…

— Да хватит тебе, что тебя останавливает? Давай поищем в Тунисе местечко повеселее.

И Иенсен сдался на его уговоры.

В семь тридцать Ингхэм отправился на поиски Ины. Он прихватил с собой позабавившее его письмо от одного из своих почитателей, полученное им сегодня. Этот парень из Вашингтона писал, что взял почитать из местной библиотеки его книгу «Игра в «Если» и пришел в дикий восторг от прочитанного, однако предлагал улучшить ее, изменив конец, и его идея полностью сводила на нет замысел всей книги.

Ина была у себя. Она пригласила его войти.

Она одевалась и красилась перед зеркалом. Он поцеловал ее в щеку.

— Я пригласил Иенсена с нами. Надеюсь, ты не возражаешь?

— Нет. Правда, он ужасный молчун, — немного насмешливо обронила она.

— Не всегда. Я попробую разговорить его сегодня. Иногда он бывает очень забавным. Как-то во всех газетах писали о свадьбе неких королевских особ, кажется у него на родине. Ему это осточертело читать, и он выразился следующим образом: «Сексуальные взаимоотношения всегда вызывали у публики преувеличенный интерес, но, когда на простынях вышиты королевские монограммы, она вообще сходит с ума». — Ингхэм рассмеялся.

Ина, по-прежнему наклонившись к зеркалу, тоже тихонько рассмеялась.

— Он сказал, что сам бы ничего не смог при таких обстоятельствах.

— Он гомик, верно?

— Да. Я же говорил тебе. А что, это так заметно? Мне так не кажется.

— О, женщина всегда это чувствует.

«Потому что гомосексуалисты не выказывают к ним интереса», — подумал Ингхэм.

— Чем ты занималась сегодня с НОЖем?

— С кем?

— С НОЖем. Нашим Образом Жизни. Адамсом.

— О, мы ездили в Картаж. Полюбоваться Сиди… как дальше?

— Сиди-Бу-Зид.

Она повернулась от зеркала, улыбаясь.

— Он и вправду очень много знает. Из истории и о прочих вещах. А кофейный домик в Сиди просто сказочный! Тот, что наверху.

— Да. Где все возлежат на циновках, как в Греции. Я надеюсь, что НОЖ оставит и мне хоть что-нибудь интересное, чтобы я мог показать тебе.

— Не будь глупым. Я приехала сюда не для того, чтобы заниматься туризмом. Я приехала повидаться с тобой. — Она пристально смотрела на него; и хотя она не бросилась ему на шею, для него это значило куда больше, чем если бы она его поцеловала.

Она была женщиной, на которой он собирался жениться, подумал Ингхэм. И жить с нею до конца своей жизни. Ингхэм уже намеревался нарушить возникшее молчание, становившееся невыносимо значимым, и извлечь на свет божий позабавившее его письмо, когда она неожиданно спросила:

— Кстати, а эта история с Абдуллой — правда? Его действительно убили неподалеку от отеля?

— Не знаю. Насколько мне известно, никто ничего толком не знает.

— Но Фрэнсис утверждает, что ты слышал крик. Он говорит, кричали на твоей террасе.

Упоминал ли НОЖ о захлопнувшейся двери? Вполне вероятно. Наверное, разболтал, что французская пара из соседнего бунгало слышала, как кто-то упал, а потом хлопнули дверью.

— Да, я слышал. Но ведь было два часа ночи. Темно.

— И ты не выглянул?

— Нет.

Она смотрела на него вопросительно:

— Это любопытно, ведь с той ночи араб исчез. Ты считаешь, что его убили другие арабы?

— Кто знает? Абдулла не пользовался любовью своих соотечественников. Подозреваю, что в драке они способны на все. — Ему захотелось рассказать ей об арабе с перерезанным горлом, но он передумал, потому что не хотел ее шокировать. — Я видел довольно неприятное происшествие как-то ночью возле «Кафе де ла Плаж». Один из арабов здорово набрался. Его выставили за дверь, и он долго стоял на песке, неподвижно уставившись взглядом на дверь с таким угрожающим видом, как если бы собирался достать этого парня даже из-под земли. Никогда не забуду его застывшего взгляда.

Долгое молчание Ины угнетало его. Допустим, она узнает правду, подумал он, например от Иенсена. Тогда в ее глазах он окажется трусом и лжецом. Ингхэм едва не поддался порыву рассказать ей всю правду. Неужели она столь ужасна?

— Ты выглядишь обеспокоенным.

— Нет, — возразил он.

— Как тебе сегодня работалось?

— Хорошо, спасибо. Мне очень понравились новые циновки.

— Какой смысл жить аскетом? Послушай, милый, если этого араба разорвали на куски или сделали еще что-то в этом роде, не бойся, я не упаду в обморок. Мне доводилось слышать о расчленении тела и прочих зверствах и раньше. Именно это случилось с ним?

— Я не видел, кто это был, Ина. А парни из отеля ни за что не скажут, что они сделали с ним. Возможно, Адамсу известно нечто большее. — Слабая надежда, что ему удалось усыпить ее подозрения, слегка успокоила его. — Пойдем. Я обещал Иенсену зайти за ним.

На своей улочке он выскочил из машины и подбежал к дому. Он опаздывал минут на десять, хотя знал, что Иенсен не станет сердиться и, скорее всего, даже не заметит этого. Ингхэм покричал ему со двора, и Иенсен сразу же спустился вниз.

— Ина считает, что ты не слишком-то разговорчив. Так что постарайся сегодня быть немного полюбезнее, — попросил его Ингхэм.

Они отправились в «Кафе де ла Плаж», где тоже можно было выпить скотч. Иенсен заказал свой букхах. Ина попробовала и не одобрила этот напиток. Ингхэму показалось, что сегодня вечером на него смотрели более пристально, чем обычно. Или это потому, что он пришел с красивой женщиной? Иенсен, казалось, не замечал любопытных взглядов присутствующих. Только пухлый молодой бармен, который уже хорошо знал Ингхэма, приветливо улыбался им.

— Вам у нас нравится, мадемуазель?… Вы надолго к нам? — обратился бармен к Ине по-французски. — Вам здесь не слишком жарко?

Они находились у стойки бара.

Ине, кажется, понравилось дружелюбие бармена.

Во время ужина у Мелика Иенсен, сделав над собой усилие, принялся расспрашивать Ину о ее жизни в Нью-Йорке и о ее семье. Она упомянула двух славных тетушек, одну вдову, а вторую никогда не бывавшую замужем, которые жили вместе и по воскресеньям приезжали погостить. Она рассказала ему о своем брате Джои, не углубляясь в его болезнь и говоря больше о его картинах.

— Я постараюсь запомнить его имя, — сказал Иенсен.

Ина пообещала прислать ему каталог последней выставки брата, и Иенсен дал ей свой адрес в Копенгагене, на случай, если его уже не будет в Хаммамете, когда она надумает выслать его.

— Это адрес моих родителей, у меня пока нет своей квартиры, — пояснил Иенсен. — Я буду поддерживать связь с Ингхэмом в том случае, если уеду.

— Я на это надеюсь, — быстро сказал Ингхэм. — Несомненно, я уеду раньше тебя.

Ингхэму вовсе не хотелось лишаться компании Иенсена. Ингхэм посмотрел на Ину, наблюдавшую за ними обоими. Какая-то она сегодня странная, решил Ингхэм. Даже скотч не помог ей расслабиться.

— В Копенгагене вы вернетесь к своей работе? — спросила Ина.

— Иногда я пишу декорации к спектаклям. У меня это неплохо получается. Но я счастливчик, моя семья выделяет мне каждый месяц небольшую сумму. — Он пожал плечами. — Они ничего не отрывают от себя. Это все равно мое по наследству и никому не в тягость. — Он улыбнулся Ингхэму. — Я скоро увижу, что за свежая кровь вольется в нашу неугомонную маленькую семью.

Ингхэм улыбнулся. Он понимал, что с отъездом Иенсена и Ины и с практически законченной книгой, которую останется только отредактировать и начисто перепечатать, ему будет страшно одиноко. И все же ему не хотелось думать о том дне, когда он должен будет уехать отсюда. Если, разумеется, ему не удастся спланировать что-либо вместе с Иной. Возможно, их совместное возвращение в Нью-Йорк. Они могли бы пожениться, могли бы вместе подыскивать жилье для них. (Его апартаменты тесноваты для двоих.) Нет никакой необходимости все время жить на Бруклин-Хиллз и присматривать за Джои, подумал Ингхэм. На этот счет можно будет что-то придумать.

— Не хотите завтра утром взглянуть на крепость? — предложил Иенсен Ине. — Если вы не против прогуляться по берегу, то это недалеко от отеля, особенно если мы будем чередовать прогулку с купанием.

Иенсен договорился зайти за ней около одиннадцати часов. И после кофе он ушел.

Ингхэм решил, что Иенсен вел себя сегодня вполне по-светски, и ждал, что Ина выскажет похвалу ему, по она молчала.

— Хочешь пройтись по пляжу? — предложил он. — Какие на тебе туфли?

— Мне хочется пойти босиком.

Ингхэм оплатил счет. Иенсен оставил восемьсот миллимесов.

Песок на пляже оказался приятно теплым. Ингхэм нес туфли Ины и свои. Луны не было. Они держались за руки, скорее чтобы не разлучаться в темноте, чем ради удовольствия, подумал Ингхэм.

— Ты сегодня какая-то грустная, — заметил Ингхэм. — Это Адамс расстроил тебя?

— Да что ты, он само веселье. Нет, просто я думала о Джои.

— Как он… на самом деле? — У Ингхэма что-то кольнуло в груди, когда он задал этот вопрос, однако ему показалось, что он прозвучал не слишком участливо.

— Иногда он чувствует себя настолько не своим в этой жизни, что не может спать. Но я бы не сказала, что ему становится все хуже. — Ина говорила торопливо, потом на несколько секунд замолчала. — Я считаю, что ему следует жениться. Но он никогда этого не сделает.

— Понятно. На Луизе. Она действительно разумная девушка?

— Да. К тому же ей известно все о его болезни. — Шаги Ины по песку становились все медленнее, затем она остановилась и расслабила пальцы ступней. — Самое забавное… на самом деле ужасное — это то, что он вбил себе в голову, будто любит меня.

Ее пожатие было едва заметным, почти неощутимым. Ингхэм стиснул ее пальцы:

— Что ты имеешь в виду? — Они почти перешли на шепот.

— Именно это. Я не говорю насчет сексуального влечения. Это просто смешно. Но это не дает ему обратить свою любовь на кого-нибудь другого. Ему следует жениться на Луизе. Никто не может на сто процентов утверждать, что у него не может быть детей.

— Я тоже так думаю, — произнес Ингхэм, хотя вовсе не был в этом уверен.

Ина смотрела себе под ноги.

— Не могу сказать, что я в ужасе, но меня это беспокоит.

— О, любимая! — Ингхэм нежно обнял ее. — Что… что он говорил тебе?

— Он говорит, что никогда… никогда не будет испытывать к другой женщине тех чувств, которые питает ко мне. И все остальное в том же духе. И он вовсе не подавлен из-за этого. Как раз наоборот. Он воодушевляется, когда начинает говорить о своей любви. И, самое ужасное, я знаю, что это правда.

— Ты должна уйти из этого дома, дорогая. Понимаешь, дом достаточно большой, чтобы ты могла поселить в нем кого-то еще, кто мог бы жить рядом с Джои, если ему необходимо…

— О, мама не сможет за ним присматривать, — прервала его Ина. — Единственное, в чем он нуждается, так это в том, чтобы кто-то заправлял его постель. Хотя он уже несколько раз справлялся с этим сам. Он даже может принимать душ без посторонней помощи. — Она приглушенно рассмеялась.

Да, у Джои своего рода собственная квартира на первом этаже, припомнил Ингхэм.

— Тебе необходимо переехать. Я не знаю, из-за чего ты сегодня грустишь, но я вижу, что это не дает тебе покоя.

Она повернулась к нему:

— Я скажу тебе кое-что забавное, Говард. Я начала ходить в церковь. Последние два или три месяца.

— Хм… я не думаю, что это забавно, — ответил Ингхэм, которого эта новость сильно удивила.

— Но я не слишком верю во все это. Просто я чувствую себя успокоенной, когда вижу седые головы, слушаю пение и проповедь. Это действует на меня умиротворяюще. Ты понимаешь, что я имею в виду? Всего только на часок, по воскресеньям. — Ее голос дрогнул от подступивших к горлу слез.

— О, любимая! — Ингхэм прижал ее к себе. Огромное чувство захлестнуло его, и он зажмурил глаза. — Я никогда не испытывал такой нежности ни к кому на свете, как сейчас к тебе, — выдохнул он.

Она всхлипнула на его плече, потом отстранилась и отбросила назад волосы.

— Пойдем обратно.

Они пошли назад к городку, к мерцающим белым светом стенам крепости — памятнику проигранного когда-то сражения (в противном случае испанцы остались бы здесь надолго).

— Я бы хотел, чтобы ты рассказала мне обо всем, что тебя мучит. Если не сейчас, то когда-нибудь в другой раз.

Но она молчала.

Она должна уйти из этого дома, думал Ингхэм. Этот дом выглядел таким гостеприимным, в нем не чувствовалось ничего мрачного, ничего навеянного темным духом прошлого, но для Ингхэма он теперь казался самым гиблым местом на свете. Именно сейчас следует предложить ей нечто позитивное, подумал он. Правда, сейчас не самый подходящий момент, чтобы спрашивать, согласна ли она выйти за него замуж. Неожиданно он твердо произнес:

— Я хотел бы, чтобы мы жили в Нью-Йорке вместе.

К его удивлению и разочарованию, она вообще ничего не ответила.

Только возле машины попросила:

— Я сегодня не слишком хорошо себя чувствую. Ты не мог бы отвезти меня в отель, милый?

— Ну конечно же.

В отеле он поцеловал ее на прощание и пообещал отыскать где-нибудь часа в четыре, после ее экскурсии с Иенсеном в крепость. Когда он вернулся к себе, у Иенсена не горел свет, и Ингхэм несколько минут раздумывал во дворе, испытывая желание разбудить и поговорить с ним. Затем он поднял глаза на окно Иенсена и увидел, что свет зажегся.

— Это я, — подал голос Ингхэм.

Иенсен свесился с подоконника.

— Я не спал. Который теперь час? — позевывая, сказал он.

— Около полуночи. Можно к тебе подняться на минутку?

Сонный Иенсен оттолкнулся от подоконника назад, а Ингхэм поднялся к нему по ступеням. На Иенсене были свободно болтавшиеся на его худой фигуре шорты.

— Что-нибудь случилось?

— Да нет. Я просто хотел сказать… скорее попросить… чтобы ты завтра ничего не говорил Ине об Абдулле. Видишь ли, я рассказал ей то же, что и Адамсу, — что я даже не открывал дверь.

— Ладно. Не скажу.

— Боюсь, это ее шокирует, — сказал Ингхэм. — А у нее и без того хватает проблем. Ее брат… тот, о котором она тебе рассказывала, инвалид. Это ее здорово угнетает.

Иенсен закурил сигарету.

— Ладно, я все понимаю.

— Ты ей еще ничего не говорил, а?

— Что ты имеешь в виду?

То, что для Иенсена казалось не слишком понятным, для Ингхэма всегда выглядело очевидным.

— Что я бросил в него пишущей машинкой… и, возможно, убил его.

— Нет. Ничего такого я ей не говорил.

— И не говори, пожалуйста.

— Хорошо. Будь спокоен.

Несмотря на то, что Иенсен пообещал это довольно небрежно, Ингхэм знал, что может положиться на него, потому что, когда Иенсен говорит: «Это не имеет значения», для него это так и есть.

— Дело в том… я вынужден признать… я стыжусь этого поступка.

— Стыдишься? Чепуха! Католические бредни. Точнее, протестантские. — Иенсен откинулся на кровать, вытянув свои загорелые до черноты ноги поверх одеяла.

— Но я совсем не протестант. Скорее я — никто.

— Стыдишься себя — или того, что могут подумать о тебе другие?

В слове «другие» прозвучал намек на презрение.

— Того, что подумают другие, — ответил Ингхэм. «Другими» были только Адамс и Ина, пришло ему на ум. Он надеялся, что Иенсен укажет на это, но тот промолчал.

— Ты можешь положиться на меня. Я ничего не скажу. Не принимай все так близко к сердцу. — Иенсен опустил ноги на пол, чтобы дотянуться до пепельницы. Ингхэм ушел от него с ужасным чувством, что уронил себя в глазах Иенсена, показав свою слабость и трусость. Начиная с той ночи в пустыне он был искренен с Иенсеном. Но странно, насколько глубоко он чувствовал себя теперь виноватым, хотя и знал, что может положиться на Иенсена, даже если тот слегка перебрал спиртного. Иенсен не был слабаком. Ингхэм неожиданно вспомнил смазливого арабского мальчишку, который иногда мелькал в переулке рядом с их домом и всегда перекидывался несколькими словами по-арабски с Иенсеном. Дважды Ингхэм видел, как Иенсен велел тому убираться прочь, раздраженно махая рукой. Иенсен признался, что как-то раньше спал с ним. Парнишка казался Иенсену отвратительным, приставучим, ненадежным и даже больным. Несмотря ни на что, у Иенсена был твердый характер.

Глава 20

Ингхэм не мог заснуть. Ночь выдалась удушающе жаркой и тихой. После вылитого на голову ведра воды он буквально через несколько минут снова покрылся потом. Ингхэм не обращал на это внимания, поскольку привык к неудобствам. Сейчас его полностью занимали собственные мысли. Думая об Ине, он чувствовал, как его сердце переполняется нежностью и любовью к ней. Это было большое, всепоглощающее чувство, охватившее мир вокруг, его самого, тех, кого он знал, всех на свете. Ина находилась в центре этого мира, являлась его главным сокровищем. Он думал о ней не только как о красивой женщине, но также о ее прошлом и о том, что сделало ее такой. Она призналась ему, что в детстве чувствовала себя отвергнутой из-за Джои, который, будучи больным от рождения, поглощал всю заботу, внимание и любовь родителей. Она изо всех сил старалась быть лучшей ученицей в школе (в Манхэттене, где тогда жила ее семья), чтобы привлечь к себе внимание. Потом поступила в Хантер-колледж и получила диплом с отличными оценками, в особенности по английской литературе. В двадцать лет Ина влюбилась в еврейского юношу, которого более или менее одобрили ее родители (он был физиком, аспирантом Колумбийского университета, насколько помнил Ингхэм), однако его семья заставляла Ину чувствовать себя неуверенно, поскольку не одобряла выбор сына, хотя и не отрицала, что он волен жить собственной жизнью. Из этой любви ничего не вышло, кроме нескольких месяцев страданий для Ины да нескольких более низких оценок в дипломе, которых, как она говорила Ингхэму, у нее могло бы не быть, если бы не ее разбитое сердце. Еще раньше, лет в пятнадцать, она воспылала страстью к девушке, бывшей немногим старше ее самой, настоящей лесбиянке, хотя до этого подобных наклонностей за собой не замечала. Ингхэм слегка улыбнулся, подумав, как тяжело было девочке-подростку переживать такое в одиночестве, боясь поделиться с кем-нибудь случившимся. Подобные истории случаются почти с каждым и лет в двадцать пять — тридцать напрочь забываются — это как камни в бурном потоке реки, которую надо переплыть, — они причиняют нам раны и боль, хотя мы к ним бессознательно заранее готовы; или как боль и муки рождения, которые не оставляют о себе даже слабой памяти. А потом был недолгий брак, всего полтора года, с блестящим сценаристом Эдгаром — как там его? (Ингхэм был рад, что не помнил его фамилию), — который оказался на поверку тираном, горьким пьяницей и драчуном, несколько раз избившим Ину, и который через пару лет после их развода погиб в аварии.

И вот теперь Ина любит его, любит своего брата Джои и обратилась к церкви за моральной поддержкой и наставлением на путь истинный. (Интересно, насколько все это глубоко, подумал Ингхэм.) На какой путь когда-либо указывала церковь, кроме пути смирения? Ну и конечно же вечное «не согреши»! Будь то ужасный конфликт с мужем, семьей или кем-то еще — или, к примеру, беспросветная бедность, — церковь всегда предлагает смириться со всем этим, подумал Ингхэм, и ему почему-то вспомнилась религия арабов.

Мысли Ингхэма вернулись к Ине. Он был рад, что теперь они достаточно взрослые, чтобы знать цену нежности и утратить часть свойственной юности самоуверенности и эгоцентризма. Они как два мира, похожих и непохожих одновременно, сложных, но способных объясниться друг с другом и, как он надеялся, многое дать друг другу. Ему на память пришло несколько заметок из его блокнота о чувстве идентичного и индивидуального, которые он сделал для своей книги. (Так вышло, что он пока их не использовал.) Ему очень хотелось прочесть некоторые строки Ине. Интересно, что бы она сказала на это? Один отрывок он выписал из прочитанной им книги. В нем говорилось о детях из многодетных семейств, обучавшихся в одной из американских начальных школ. Эти дети, жившие в битком набитых домах, почти не знали радости — ни в жизни, ни в учебе. Но потом в школе им выдали по маленькому зеркальцу, в котором они могли видеть себя. И с тех пор каждый ребенок осознал, что он личность, не похожая на других, с собственным, не похожим на других, лицом. С этого момента внутренний мир каждого ребенка разительно изменился.

Ингхэм резко почувствовал, как сильно угнетает Ину трагедия Джои, всю ту тоску и боль, которую болезнь брата причиняла ей всякий раз, когда она смотрела на него или думала о нем — даже в самые счастливые моменты. А теперь еще эта загадочная, возможно неразрешимая проблема чрезмерной привязанности к ней Джои. И эта тяжесть, эта боль, словно маленький хищный зверек, взобралась Ингхэму на спину, пригнула вниз, вонзив в тело свои острые когти. Он резко вскочил с постели.

Его охватило желание немедленно ехать к Ине, успокоить ее, сказать, что они поженятся, остаться с ней до утра, строить с ней планы на будущее, думать о том, чем они займутся, когда их тунисский период закончится. Он посмотрел на часы. Три восемнадцать. Пустят ли его в отель? Разумеется, пустят, если как следует постучать в дверь. Не рассердится ли она? А может, растеряется? Но то, что он собирается ей сказать, настолько важно для них обоих, что стоит ночного беспокойства. Он медлил. Почему же он колеблется — идти или нет? Интересно, стал бы он раздумывать, будь ему двадцать пять или даже тридцать?

Наконец он пришел к заключению, что ему не следует идти к ней так поздно, — если бы она жила в доме одна, тогда да. Но Ина жила в отеле.

Он взбодрил себя мыслью о завтрашнем дне. Он увидит ее за ленчем. Он намекнет Иенсену, что ему крайне важно побыть с ней вдвоем, и Иенсен не станет возражать. И тогда он скажет ей обо всем и сделает предложение. Он вернется в Америку вместе с ней или, может, вслед за ней, и, возможно, уже через месяц они подыщут в Нью-Йорке квартиру для них обоих. Она оставит свой бруклинский дом и будет жить вместе с ним в Манхэттене. Эта мысль привела его в возбуждение. Он снова лег в постель, но прошло не менее получаса, пока он наконец заснул.

Проснувшись в половине десятого, Ингхэм обнаружил, что Иенсен уже ушел из дому. Ингхэм хотел предложить подвезти его до «Ла Рен», хотя он и сомневался, согласится ли тот принять его предложение. Теперь ему придется караулить их, если он собирается увидеться с ними до ленча, подумал Ингхэм. Все утро он работал, в основном правя и перепечатывая путаные страницы, но к двенадцати тридцати сделал еще две новые. Затем, переодевшись в белые полотняные брюки и рубашку, он отправился в «Кафе де ла Плаж».

Ингхэм обрадовался, когда увидел Ину и Иенсена, сидящих за столиками над своими бокалами розового вина.

— Тук-тук, — произнес Ингхэм, подходя к ним. — Можно к вам? Как вы провели утро?

Они выглядели так, как будто до его прихода говорили о чем-то серьезном. Иенсен притянул ему стул от соседнего столика. Глаза Ины прошлись по Ингхэму — по его лицу, рукам, всему телу, — и ему это было приятно. Она рассеянно улыбнулась ему.

— Тебе было интересно в крепости? — спросил ее Ингхэм. — Я еще пи разу не был внутри.

— Да! Там никого нет. Мы бродили в полном одиночестве.

— Нет даже привидений, — добавил Иенсен. Вскоре стало ясно, что Иенсен и не думает оставлять их вдвоем. Они вместе отправились к Мелику, где ели йогурт, фрукты и сыр и пили вино, поскольку для чего-то другого было слишком жарко. Возможно, Ина захочет устроить себе сиесту, подумал Ингхэм. И тогда он мог бы пойти вместе с нею в отель, где они могли бы поговорить. Иенсен завладел счетом и отстоял свое право заплатить по нему, поскольку это он пригласил Ину на ленч. Затем он откланялся.

— Я собираюсь немого поработать — после того, как немного вздремну. Фатьма еще не появлялась?

— Утром ее не было, — ответил Ингхэм.

— Проклятье! Если она притащится после обеда, я выставлю ее ко всем чертям. Ты не возражаешь?

— Ничуть.

И Иенсен ушел.

— Что собой представляет ваша фатьма? — спросила Ина.

— О, ей лет шестнадцать. Рот всегда до ушей. Ее любимейшее занятие — отвернуть кран на террасе. Она обожает стоять и смотреть, как бежит вода. Бежит и бежит. Иногда мы даем ей деньги, на покупку фруктов и вина. И не просим сдачи. Сколько бы ей ни дали, их всегда «сколько нужно». — Ингхэм рассмеялся.

Казалось, Ина не слушала, что он говорил, или ей это было неинтересно.

— Устала, дорогая? Я отвезу тебя в отель. Черт, сегодня так жарко — я подумал, что ты не прочь устроить себе сиесту. Возможно, даже со мной.

— Ты думаешь, мы сможем уснуть?

Ингхэм улыбнулся:

— Мне надо сказать тебе кое-что. — Он пожалел, что не прихватил с собой записную книжку. Но ему не хотелось возвращаться за ней. — Ты знаешь, я чуть было не сорвался и не помчался к тебе среди ночи. Где-то в три тридцать. Даже уже спрыгнул с кровати.

— Дурной сон? Тогда почему же ты не пришел?

— Нет, не дурной сон. Я не спал. Я думал о тебе. Послушай, солнышко, пойдем ко мне. Мы можем отдохнуть у меня.

— Спасибо. Но я бы хотела вернуться к себе в отель.

«Ну разумеется, в отеле ей куда удобнее», — подумал Ингхэм. Но ему показалось, что его дом ей не нравится, возможно, даже внушает брезгливость. Ингхэм почувствовал некоторую обиду за свои две комнаты, хотя она ни разу не отзывалась о них критически. В конце концов, они служили Ингхэму святая святых для его творчества, и он к ним очень привык.

— Хорошо. Тогда поехали к тебе.

Он отвез ее в отель. Клерк за стойкой протянул Ине телеграмму.

— Срочная, — произнес Ингхэм, удивляясь, от кого бы она могла быть.

— Я давала телеграмму к себе в офис, — пояснила Ина. — Это от них.

Ингхэм ждал, пока она прочтет ее, видя, как ее губы сложились в непроизвольное «черт».

— Мне необходимо дать ответ, — сказала она ему. — Я быстро.

Ингхэм кивнул и пошел посмотреть газеты.

— Это насчет чего? — спросил он, когда Ина вернулась.

— О правах на издание. Я сказала им, что с ними все в порядке, но они продолжают волноваться, поэтому послали мне телеграмму, где им еще можно об этом справиться. Им хочется быть уверенными до конца. Все это так скучно.

Ина приняла прохладный душ, и Ингхэм спросил, можно ли ему сделать то же самое. Прохладная, хотя и недостаточно холодная вода вызывала ощущение полного блаженства. К тому же он мог воспользоваться ее душистым мылом, напоминавшим ее запах. Он присвоил себе ее неиспользованное огромное белое полотенце.

— Божественно, — сказал он, появляясь обернутым в полотенце и босиком.

— Послушай, Говард, — она лежала вытянувшись на кровати и курила, — как было бы здорово, если бы ты жил в бунгало. Почему бы нам не снять одно… или два, — добавила она, улыбаясь ему.

Ингхэм определенно не желал обзаводиться никаким бунгало.

— Гм… а ты узнавала — они не все заняты? Ты уже спрашивала?

— Еще нет. Но твои комнаты такие неудобные, милый; ты же не станешь это отрицать. Твой туалет! Разве ты без гроша в кармане? Не понимаю, почему ты там живешь.

— Для разнообразия. Бунгало мне надоело.

— Это почему же? Разве плохо иметь кухню, ванную, все чистое и удобное. Фрэнсис говорит, что ты мог бы заказать себе кондиционер.

— Мне хотелось понаблюдать, как живут арабы, покупать продукты на базаре и все такое прочее.

— Ты можешь наблюдать за всем этим, живя в нормальных условиях. Они живут чертовски неудобно. Я нагляделась на них сегодня утром, пока мы возвращались с Иенсеном из крепости.

— И как, впечатляет? — Ингхэм улыбнулся. — Дело в том, что там, где я живу сейчас, мне очень хорошо работается. Я воспринимаю свое жилище как рабочее место, понимаешь? Я не собираюсь оставаться здесь дольше чем на месяц.

— Фрэнсис считает, что ты просто наказываешь себя.

— О? Он говорил нечто подобное и мне. Звучит в духе Фрейда, что странно слышать от НОЖа. В любом случае он ошибается. Кстати, когда он сказал тебе это?

— Я наткнулась на него сегодня утром, на пляже. Вернее, он окликнул меня, когда вылез из воды. Я пришла искупаться пораньше. Так что мы уселись на песке и немного поговорили. — Она рассмеялась. — Он выглядел таким смешным со своим копьем, в этих ластах и маске. Ты знаешь, что он в таком виде плавает под водой?

— Да, я знаю.

Она немного помолчала, потом сказала:

— Знаешь, он утверждает, что ты не говоришь обо всем, что произошло той ночью, когда был убит Абдулла. На твоей террасе.

— Хм… — присвистнул Ингхэм. — Во-первых, никому доподлинно не известно, был он убит или нет. Никто не видел трупа. Адамсу, видимо, нравится играть в бывалого сыщика. Почему бы ему не заявить обо всем в полицию, если он в этом так уверен?

— Не стоит так заводиться.

— Извини. — Ингхэм закурил сигарету.

— По этой причине ты и переехал?

— Разумеется, нет. Я по-прежнему в хороших отношениях с НОЖем. Я переехал по той причине, которую мне хотелось бы обсудить с тобой. Или рассказать тебе об этом. Это связано с книгой, которую я пишу. Крайне важно понять, сам ли человек создает свою личность и свои собственные внутренние моральные принципы поведения, или же его личность и его моральные принципы являются плодом окружающего его общества. Это имеет мало общего с моей книгой, но я обнаружил, что здесь, в Тунисе, я постоянно об этом думаю. То, что я имею в виду, — это противоположность авторитаризму. Я говорю в основном о моральных устоях. Понимаешь, мой герой, Деннисон, создает для себя свои собственные. И неизбежно приходит к крушению.

Ина слушала, молча глядя на него.

— Здесь, в Хаммамете, бывали моменты, а если быть точным, дни и недели, когда я не получал письма ни от тебя, ни от кого-то еще, и я казался странным даже самому себе, как если бы не знал самого себя. Частично это было вызвано тем — я понял это с моральной точки зрения, — что у окружающих меня арабов совсем иные жизненные стандарты, другая этика. И видишь ли, они здесь в большинстве. Этот мир их, а не мой. Ты понимаешь, что я имею в виду?

— И что же ты делал с этим?

Ингхэм рассмеялся:

— С этим ничего нельзя сделать. Это как состояние. Очень тревожное состояние. Но, думаю, в каком-то смысле оно полезно для моей книги. Поскольку оно косвенно относится к той же самой теме.

— Я не думаю, что мои моральные ценности изменятся, живи я здесь. Мне бы очень хотелось простой воды со льдом.

Ингхэм подошел к телефону и заказал воду со льдом.

— Совсем не обязательно, чтобы они менялись, просто ты увидишь, что их станет трудно применять на деле, когда вокруг тебя никто ими не пользуется.

— Приведи мне пример.

Ингхэм по непонятной причине запнулся, хотя мог бы назвать множество примеров. Мелкое мошенничество. Или, имея жену, заводить столько любовниц, сколько хочется, по той простой причине, что все делают то же самое, и плевать, что там чувствует жена.

— Ну, если тебя обокрали пять или шесть раз, разве у тебя не может возникнуть желание сделать то же самое? Тот, кто не крадет и не жульничает в бизнесе, плохо кончает, если все вокруг него жульничают.

— Хм-м… — с сомнением протянула она. В следующий момент в дверь постучали, и она махнула рукой, чтобы он скрылся в ванной.

Ингхэм закрыл за собой двери. С отсутствующим видом он посмотрел на себя в большое зеркало, висевшее рядом с душевой кабинкой, и подумал, что похож на римлянина. Его рук не было видно под складками полотенца, ноги выглядели нелепыми. Он вспомнил об Адамсе, который совал нос не в свое дело и настроил против него Ину. Ингхэм почувствовал к нему отвращение. Если бы он сказал Ине, чем занимается НОЖ по средам, то ей сразу стало бы ясно, что он за птица.

— Свободно, — позвала Ина.

— Западная этика, — насмешливо произнес Ингхэм, возвращаясь в комнату. — Любая женщина, не менее красивая, чем ты, должна иметь не меньше пяти поклонников, охраняющих ее покой, пока она отдыхает после обеда.

Ина улыбнулась:

— Но почему НОЖ считает, что ты говоришь не всю правду о той ночи? — Она налила воды в стакан.

Ингхэм принес второй стакан из ванной.

— Спроси его самого

— А я спрашивала.

— Ну и?…

— Он считает, что ты чем-то бросил в араба. Или чем-то ударил его. Это так?

— Нет, — твердо ответил Ингхэм после секундного колебания. — Я знаю, он опирается на такие факты, как хлопанье дверью, топот парней из конторы и другие подробности той ночи… но не стоит забывать, что он находился далеко от моего бунгало.

— Но ведь все произошло на твоей террасе.

— Я слышал крик. — Ингхэму был неприятен этот разговор, но он знал, что, если начнет сердиться, Ине это покажется странным.

— Адамс говорит, что французы из соседнего с тобой бунгало слышали, как захлопнулась дверь. И они уверяют, что это была твоя дверь.

— Они ничего такого мне не говорили. Никто ничего не говорил об исчезновении Абдуллы или о чем-то еще. Никто не говорит об этом, кроме проклятого НОЖа.

Недоверчивый, изучающий взгляд Ины беспокоил его. Ему стало казаться, что НОЖ, словно вирусом или лихорадкой, заразил ее своим подозрением.

— Этот араб мог получить coup de grâce[25] от каких-либо других арабов, — сказал Ингхэм, усаживаясь в кресло. — НОЖ считает, что парни из отеля оттащили его в укромное место и где-то закопали. Но те напрочь все отрицают. Они хранят молчание…

— О нет. Адамс сказал мне, что один из парней рассказывал, будто араба ударили по голове. Они это признают.

— Да. Я об этом забыл. — Ингхэм глубоко вздохнул.

— Ты мне сказал всю правду, Говард?

— Да.

— У меня странное чувство, что ты признался Иенсену в том, о чем умалчиваешь при мне или Адамсе.

Ингхэм рассмеялся:

— Почему?

— О, признайся, ты очень близок с Иенсеном. Ты, так сказать, живешь с ним под одной крышей. Я никогда не знала, что ты так легко находишь общий язык с гомосексуалистами.

— Никакой язык я с ними не нахожу. — Слова Ины рассердили его. — Я никогда не думаю о нем как о гомосексуалисте. И кстати, я не видел ни одной мужской особи с того дня, как поселился с ним в одном доме. — Ингхэм тут же пожалел о сказанном. Разве это достоинство?

Она рассмеялась:

— Возможно, он влюблен в тебя.

— О, Ина. Хватит тебе. Это даже не смешно. — И все же он попытался выдавить из себя улыбку.

— Он очень близок с тобой, привязан к тебе. Ты должен отдавать себе в этом отчет.

— Ты все выдумываешь. Ради бога, Ина. — До чего они докатились — и это всего за несколько минут откровенного разговора? Он видел, что в эту минуту невозможно задать ей вопрос, согласна ли она выйти за него замуж. И все из-за этого проклятого НОЖа! — Я бы хотел, чтобы НОЖ не совал нос, куда его не просят. Он и про Андерса наплел тебе с три короба, да?

— Нет. Вовсе нет, милый. Успокойся. Это только то, что я вижу сама.

— Это не так. У тебя есть еще бутылка скотча? — Она перед этим отдала ему одну бутылку.

— Да, в шкафчике. Сзади, справа.

Ингхэм отыскал ее. Она оказалась открытой, но от нее отливали совсем чуть-чуть.

— Хочешь немного? — Он налил немного в стакан ей, затем себе. — Андерс и я ладим между собой, но в этом нет ничего сексуального.

— Тогда ты, может, просто не отдаешь себе в этом отчета.

Она что, намекает? Неужели женщины всегда думают о сексе, какого бы он ни был рода?

— В таком случае, черт возьми, я этого не чувствую, — возмутился он. — А если я этого не чувствую, то какое это имеет значение?

— Ты не хочешь разлучаться с ним, не хочешь жить в бунгало.

— О боже мой, Ина. — Неужели женщины всегда так серьезно относятся к гомосексуализму, удивился Ингхэм. А он-то всегда считал, что они смотрят на гомиков как на пустое место. — Я же объяснял тебе, что не хочу переезжать, потому что работаю.

— Мне кажется, что бунгало ассоциируется у тебя с чем-то мрачным. Это так? — В ее голосе звучало участие.

— Милая… дорогая, я никогда не видел тебя такой. Ты стала похожей на НОЖа! Ты же знаешь меня… но мне кажется, ты совсем перестала меня понимать. Ты ни слова не сказала мне, когда я пытался объяснить тебе, как я воспринимаю эту страну, этот континент, с того самого дня, как я попал сюда. Согласен, в мировом масштабе это не столь уж и важно… — Ингхэм чувствовал, как учащенно бьется его сердце. Он стоял, сжимая в руке стакан.

— Ты принимаешь нравственные стандарты арабов, какими бы они ни были?

— Почему ты об этом спрашиваешь?

— НОЖ говорил мне, что ты сказал ему, будто жизнь того старого араба не стоит ничего, потому что он просто Г.С.

Что означало: Грязный Старик.

— Я сказал лишь, что он никчемный воришка, которого многим бы хотелось убрать с дороги. — «Спроси у Андерса, ему хорошо известно, о ком я говорю», — едва не добавил Ингхэм.

— Это Абдулла украл твой пиджак из машины?

— Это правда. Я видел его и едва не схватил тогда.

— И ты совершенно уверен, что не запустил в него чем-то тяжелым — например, своей пишущей машинкой? — с легким смехом спросила Ина.

Ее улыбка как бы желала подбодрить его, но он чувствовал, что это ему не поможет.

— Нет, — выдохнул Ингхэм, как если бы окончательно потерял терпение. Ему очень хотелось уйти. Он встретился с ее взглядом. Ингхэм чувствовал, как между ними увеличивается пропасть. Ему это было неприятно, и он отвел глаза в сторону.

— Это Абдулла стащил твои запонки?

Ингхэм покачал головой:

— Это случилось совсем в другой день. Меня тогда не было. И я понятия не имею, кто мог взять запонки. Я думаю, что мне лучше уйти и дать тебе немного поспать. — И он шагнул в ванну, чтобы одеться.

Она не стала его отговаривать.

Одевшись, он присел на краешек ее кровати и поцеловал в губы.

— Хочешь искупаться попозже? Около шести?

— Не знаю. Навряд ли.

— Я заеду за тобой часов в восемь? Мы могли бы отправиться в Ла-Гуллету, в рыбачью деревню.

Эта идея ей понравилась, а поскольку Ла-Гуллета находилась на приличном расстоянии, Ингхэм пообещал, что заедет за ней в семь часов.

Глава 21

Ингхэму хотелось увидеться с Адамсом. Было четыре сорок пять, и Адамс, скорее всего, находился на пляже. Ингхэм проехал на машине еще с четверть мили до песчаной дорожки, ведущей к бунгало. В освещенных солнцем домиках было тихо, как во время долгой сиесты. Черный «кадиллак» Адамса стоял на обычном месте. Ингхэм поставил свою машину рядом.

Он постучал в его дверь. Никакого ответа. Ингхэм прошелся до террасы конторы и оттуда осмотрел пляж. Там он заметил только три или четыре фигуры, никак не походившие на Адамса. Вернувшись к его бунгало, Ингхэм зашел сзади и уселся в тени на ступеньках, которые вели на кухню. В нескольких футах от него стоял серый металлический бак для мусора Адамса, пустой. Спустя несколько минут Ингхэм даже обрадовался, что НОЖ не был дома, когда он к нему стучался, поскольку он чувствовал себя довольно взвинченным. Нет, так не годится. Нужно действовать иначе: намекнуть НОЖу, что ему не следует лезть не в свои дела и вбивать в голову Ины мысли, которые ее расстраивают; что, продолжая свою линию, он наговаривает на Ингхэма; что это его личное дело и что больше никто не имеет права совать в него свой нос. Кроме, разумеется, полиции. Однако полиция — это одно, а Адамс — совсем другое.

Прислонившись спиной к кухонной двери, Ингхэм просидел так минут пятнадцать, прежде чем услышал возвестивший о возвращении Адамса щелчок замка. Ингхэм быстро поднялся и медленно подошел к фасаду бунгало. Несомненно, Адамс заметил его машину. Входная дверь оказалась закрытой, и Ингхэм постучал.

Дверь сразу же распахнулась.

— А, здравствуйте, здравствуйте! Входите! Я видел вашу машину. Рад вас видеть! — Адамс держал в руках авоську с покупками. Выкладывая их на кухне, он предложил Ингхэму что-нибудь выпить или освежиться холодным кофе, но тот спросил, нет ли у Адамса коки. Кока нашлась.

— Как дела у Ины? — открывая банку с пивом, поинтересовался Адамс.

— Нормально. — Ингхэму не хотелось брать с места в карьер, но лотом он решил — почему бы и нет. — Что вы рассказывали ей о той печально известной ночи с Абдуллой?

— Ну… все, что знал. Она живо заинтересовалась и буквально засыпала меня вопросами.

— Ну еще бы. Особенно если сказали ей, будто считаете, что я говорю не всю правду. Мне кажется, вы здорово расстроили ее, Фрэнсис. — «Вот так-то, дружок, на этот раз удар по твоим воротам».

Адамс тщательно подбирал слова, хотя и не слишком долго.

— Я сказал ей, что думаю, Говард. Даже если я ошибаюсь, я имею на это право. — НОЖ произнес это с такой непоколебимой уверенностью, словно цитировал Евангелие, с которым привык сверять все свои поступки.

— Верно, я и не оспариваю это, — отозвался Ингхэм, опускаясь в скрипящее кожаное кресло. — Однако вы без всякой надобности расстроили ее.

— В каком смысле — расстроил ее?

— Она набросилась на меня с вопросами. Но я не знаю, что за араб приходил тогда, ночью. Его лица я не видел, и то, что это был Абдулла, — всего лишь догадка. Она основана на исчезновении Абдуллы, хотя, если следовать логике, не исключена возможность, что он исчез сам по себе, например, взял и убрался из города, и что, возможно, кричал кто-то другой, кто наткнулся на что-то в темноте или кого треснули по башке, и что тогда ночью вообще никого не убили. Думаю, вы понимаете, что я имею в виду?

НОЖ задумался, но продолжал стоять на своем:

— Возможно, но вы же сами знаете, что это не так.

— Да откуда же мне это знать? Тут вы опираетесь на косвенные — и весьма зыбкие — улики.

— Говард, вы должны были открыть дверь, по крайней мере, выглянуть из окна. Этот крик разбудил вас. Любой на вашем месте поинтересовался бы, что там за крик в два часа ночи? Ваши соседи утверждают, что они слышали, как захлопнулась именно ваша дверь.

Ингхэм понимал, что их бунгало стояло совсем близко от его, не более чем в двадцати пяти — тридцати футах от его входной двери, хотя она и находилась с противоположной от их бунгало стороны. И если его соседи еще не спали, то они должны были слышать, как приходили парни из отеля.

— Неудивительно, что, зная об этих фактах, ваша девушка проявляет любопытство, Говард… — НОЖ, похоже, с трудом подбирал слова, но Ингхэм не собирался ему помогать. — Она чудесная девушка, очень милая. И она так много значит для вас. Вы обязаны быть с ней честным до конца.

Ингхэм испытывал неприятное ощущение, не посещавшее его со времен юности, когда он рылся в старых религиозных книгах, принадлежавших, по всей видимости, еще его прапрадедам. «Покайтесь в своих грехах… обнажите душу перед Господом…» Вопросы и ответы предполагали, что все грешны с самого рождения, но что это были за грехи? Самое худшее, что смог припомнить о себе Ингхэм, так это мастурбация, но поскольку примерно в то же время он просматривал книгу по психологии, в которой говорилось, что это вполне естественное явление, то что оставалось тогда? Ингхэм не рассматривал свой поступок как грех или преступление — да откуда могло следовать, что он вообще убил этого араба? Пока кто-нибудь не обнаружит труп, это всего лишь догадка.

— Я рассказал вам все, что мне известно о той ночи, — сказал Ингхэм. — И мне не нравится, что Ина встревожена вашими наговорами, Фрэнсис. Разве в этом есть какая-то необходимость? Зачем портить ей удовольствие от отпуска?

— О, она понимает, что я имею в виду, — спокойно возразил НОЖ. Он так и не стал садиться. — Видите ли, она девушка с высокими моральными принципами. Мне не хотелось бы прибегать к слову «религиозная», но у нее есть определенные понятия о Боге, о чести.

НОЖ выглядел нелепо в роли проповедника на кафедре — эдакий босоногий и голоногий Иоанн Креститель, размахивавший банкой с пивом.

— Я понимаю, что вы имеете в виду. Ина сказала мне, что в последнее время обратилась к церкви. — Ингхэм не хотел признаваться, как мало она говорила ему об этом; его раздражало, что, поощряемая НОЖем к разговорам на эту тему, она могла рассказать ему значительно больше. — У нее, если можно так выразиться, есть свой крест — ее брат-инвалид, которого она очень любит.

— Но ей известно, чего стоит чистая совесть.

«И мне тоже», — едва не вырвалось у Ингхэма. Этот разговор одновременно раздражал его и нагонял скуку.

— Вам с Иной надо пожениться, — заявил НОЖ. — Я знаю, она очень любит вас. Но сначала, Говард, вам следует разобраться с самим собой, потом уже с Иной. Вы считаете, что сможете запрятать все это подальше, убрать с глаз долой — возможно, по той причине, что вы сейчас находитесь в Тунисе. Но вы не такой, Говард! — Теперь НОЖ вещал, как если бы выступал с одной из своих проповедей.

— Послушайте, — сказал Ингхэм, вставая. — Похоже, вы обвиняете меня в том, что это я ударил ночью того старого негодяя. И может, даже убил его. Так почему бы вам не заявить об этом прямо?

НОЖ кивнул, заулыбавшись другой своей улыбкой — мягкой, задумчивой и преувеличенно внимательной:

— Ну хорошо, я скажу это. Я считаю, что вы чем-то швырнули в него или чем-то ударили — не стулом, нет, французы говорили, что грохот был металлический, вроде стука упавшей на плиты пишущей машинки. И я считаю, что тот человек умер на месте или же скончался потом. Я также думаю, что вам стыдно в этом признаться. Но вы что-то знаете?

Ингхэм дал ему выдержать драматическую паузу столько, сколько тому хотелось.

— Вы не обретете счастья, пока не разберетесь в самом себе. И Ина тоже не будет счастлива. Неудивительно, что она обеспокоена! Она может быть не менее искушенной жительницей Нью-Йорка, чем вы, но никому не дано избежать законов Божьих, правящих нашим бытием. И чтобы это понимать, не обязательно регулярно ходить в церковь!

Ингхэм молчал. Возможно, его слегка убаюкал весь этот поток слов.

— И вот еще что, — изрек НОЖ, дефилируя к входной двери и обратно. — Это ваша проблема. Она сидит внутри вас. И нет никакой необходимости вмешивать в это полицию. Именно этим ваш случай отличается от большинства подобных… несчастных случаев. Это сугубо ваша проблема — ваша и Ины.

«Но никак не твоя», — подумал Ингхэм.

— Совершенно справедливо, проблема моя, если, конечно…

— О, вы признаете…

— …если, конечно, эта проблема существует. Поэтому, Фрэнсис, я надеюсь, что, ради меня и Ины, вы прекратите наседать на меня. — Он говорил с нарочитым спокойствием. — Мне хотелось бы, чтобы наша дружба продолжалась. Но если это не прекратится, я просто не смогу поддерживать с вами прежние отношения.

— Ну хорошо! — НОЖ как ни в чем не бывало всплеснул руками. — Не понимаю, почему вы так это воспринимаете, ведь я всего лишь пытаюсь сделать все возможное, чтобы вы были счастливы… счастливы с девушкой, которая искренне любит вас! Ха-ха!

Ингхэм подавил свое раздражение. Ведь сердиться на такие слова так же глупо, как злиться на его записи! Ингхэм решил, что постарается больше не дергаться. И тем не менее перед ним был НОЖ, обращавшийся непосредственно к нему с обличением.

— Понимаете, мне больше не хочется говорить на эту тему, — заявил Ингхэм, чувствуя, что его терпение на пределе.

— Ага. Ну хорошо. Оставим все это вам и вашей совести, — торжественно произнес Адамс, словно изрек древнюю мудрость.

Это стало последней каплей, переполнившей чашу терпения Ингхэма. Непробиваемо тупая и кроткая снисходительность Адамса была выше его сил. Не допив свою колу, он со стуком поставил свой стакан.

— Да, мне пора, Фрэнсис. Спасибо за колу. Но даже то, как Адамс выпроваживал его из своего бунгало, выглядело не менее противным. С легким поклоном придерживая дверь, он, сияя, смотрел на Ингхэма как на вновь обращенного, которого он только что напичкал своей пропагандой и который, вернувшись домой, переварит все и усвоит и в следующий раз станет куда покладистей. Перед тем как сесть в машину, Ингхэм заставил себя обернуться и, улыбнувшись, помахать на прощание Адамсу.

Теперь Ингхэму не терпелось поговорить с Иенсеном. Однако он решил, что глупо бегать от одного к другому. Поэтому, вернувшись домой, он не пошел к нему, несмотря на то что слышал звуки присутствия Иенсена наверху. Он снял брюки, плюхнулся на кровать и уставился в потолок. Адамс ни за что не оставит его в покое, решил Ингхэм, но ведь он не собирался до конца своих дней торчать в Тунисе. Если он захочет, то может уехать отсюда уже завтра, вместе с Иной. Но, увы, тогда это будет похоже на «бегство», а ему не хотелось давать Адамсу ни малейшего повода для удовлетворения. Он отер пот со лба. Перед тем как встретиться с Иной, придется окатить себя ведром воды. Или пойти на пляж и искупаться, но ему этого не хотелось.

Ингхэм сел и задумался. Интересно, что выспрашивала Ина у Иенсена сегодня утром насчет Абдуллы? Ведь она встретилась с ним сразу же после разговора с НОЖем на пляже.

— Эй, Андерс! — позвал он.

— Чего?

— Не хочешь спуститься ко мне выпить?

— Через пару минут буду. — Видимо, он работал.

Ингхэм приготовил выпивку, и когда вернулся в свою гостиную, то застал там у стола улыбающегося Иенсена.

— Выдался удачный денек?

— Очень даже. Хочу поработать еще и вечером.

Ингхэм протянул Иенсену стакан.

— Я тут побеседовал с НОЖем. Теперь чувствую себя так, будто побывал в церкви.

— Почему это?

Ингхэм вспомнил, что не может рассказать Иенсену о еженедельных проповедях НОЖа по радио. Жаль, но это убавит выразительности и юмора его истории.

— Он пытался давить на меня с моральных позиций, дабы я сознался, что грохнул того араба по башке. Меня это не слишком бы волновало, если бы он не вбил эти бредовые идеи в голову Ины. НОЖ утверждает, что это мог быть только я, поскольку все происходило на моей террасе и никто, кроме меня… — Ингхэм заметил, что Иенсен со скучающим видом качает головой, — не мог бы этого сделать, и что мне следует признаться в этом Ине и тем самым успокоить свою совесть.

— Вот дерьмо собачье, — выругался Иенсен. — Ему что, делать больше нечего? Значит, он читал тебе проповедь. — Наклонившись к столу, Иенсен уперся в него пальцами босой ноги и рассмеялся.

— Ну да. Приплел сюда Бога, мое отношение к нему и все такое прочее. Кстати, о чем Ина спрашивала тебя сегодня утром?

— А… — Иенсен уставился в пространство, словно пытался припомнить. — Мне показалось, что она перед этим разговаривала с НОЖем.

— Знаю.

— Она интересовалась, не думаю ли я, что это ты чем-то ударил старого недоноска. — Иенсен неожиданно сделался сонным. — Пожалуй, я вздремну перед тем, как снова браться за работу. Спиртное должно мне помочь заснуть.

Ингхэму хотелось задать Иенсену еще один вопрос, но ему было стыдно. Он чувствовал, что становится таким же недоумком, как и НОЖ.

— Кстати, НОЖ и Ина считают, что я мог швырнуть в Абдуллу своей пишущей машинкой.

Иенсен улыбнулся:

— Серьезно? Где ты сегодня виделся с НОЖем?

— Я заходил к нему в бунгало. После того, как отвез Ину в отель. Хотел попросить, чтобы он перестал беспокоить Ину своими разговорами.

— Знаешь, дружище, что тебе следует сделать? Увезти Ину отсюда. Лично я попросил бы мистера Адамса заткнуться, но ты, как мне кажется, больно с ним деликатничаешь.

— Я просил его завязать с этим. Ведь он на самом деле настраивает ее против меня. Не стану уверять, что нарочно, но… НОЖ не перестает талдычить, что моя совесть не дает мне покоя. А это не так.

Иенсен оставался невозмутимым:

— Поезжай куда-нибудь на недельку с Иной. Это просто осуществить. Сегодня я получил посылку из дома. Сейчас покажу. — И он отправился к себе наверх.

Немного погодя Иенсен вернулся с коробкой.

— Полно домашней выпечки. И вот это. — Он распаковал завернутого в фольгу пряничного человечка в шляпе и сюртуке с пуговицами из желтой глазури.

Ингхэм с нескрываемым восхищением рассматривал его. Он совсем не походил на те пряничные фигурки, которые продавали дома, в Америке. Этот человечек заставил его подумать о Рождестве в холодной Скандинавии, почувствовать запах ели, услышать пение детей с золотистыми волосами.

— Да это настоящее произведение искусства. И по какому поводу?

— На той неделе у меня был день рождения.

— Почему же ты не сказал мне? — Ингхэм взял одно из разукрашенных печений. Иенсен сказал, что их испекли его мать и сестра.

— И еще это. — Иенсен пошарил рукой у края коробки и извлек пару тапочек из шкурки морского котика; серый мех снаружи украшала красно-синяя вышивка. — Не слишком годятся для Туниса, верно?

Ингхэму неожиданно так страстно захотелось увидеть ту часть света, где жил Иенсен, что он даже какое-то время не смог говорить. Он взял тапочки в руки и втянул в ноздри их запах — свежий запах животного, новой кожи и легкий аромат специй печенья, с которым они лежали в одной коробке.

Вечер в Ла-Гуллете прошел не слишком успешно, но не так уж и плохо. Ингхэм рассказал Ине о своей беседе с НОЖем, поскольку боялся, что если сам не расскажет ей об этом, то шустрый НОЖ опередит его — если уже не опередил и Ина все уже не знает. Но она ничего не знала.

— Полагаю, ты попросил его больше не говорить со мной о той ночи с Абдуллой? — спросила Ина.

— Хм… да, просил. НОЖ знает об этом не больше других. И уж не больше, чем парни из отеля.

— А ты говорил с ними?

— Мне кажется, я говорил тебе, что пытался выяснить все у Мокты. Но он сказал, что ничего не знает — ни о крике, ни о чем-то еще. — Ингхэму вдруг пришло в голову, что Иенсен, который мог объясняться на довольно сносном арабском, мог бы кое о чем узнать у Мокты или у кого-нибудь еще. Например, то, что не давало Ингхэму спокойно спать, — а был ли вообще труп?

Ина молчала.

— Ты не хотела бы переехать куда-нибудь… например, в Джербу? Я имею в виду, поселиться в отеле? Вдвоем?

— Но ты же говорил, что тебе нужно работать…

— Работа может и подождать. У тебя осталось здесь всего несколько дней. — Это касалось вопроса, собирается ли он уехать вместе с ней, подумал Ингхэм. Его здесь ничто больше не удерживало. Он намеревался сделать Ине предложение, и как можно скорее. Тогда они смогут вместе уехать в Париж, как только она этого захочет. Стоит ли заводить разговор о женитьбе сегодня вечером? Или Ина считает, что это само собой разумеется? Ингхэм осмотрелся вокруг: они сидели за столиком перед рестораном, где он некогда отравился жареной рыбой с яйцом. Официанты с тяжелыми подносами покрикивали на уличных торговцев и цыкали на детей, чтобы те не путались у них под ногами. Освещение было настолько слабым, что Ингхэм с трудом мог прочесть меню.

В этот вечер Ингхэм так и не завел разговор о женитьбе. Однако он вернулся в отель вместе с Иной. Они немного выпили, потом провели вдвоем несколько часов. Все было почти так же чудесно, как и в первый день ее приезда. Ингхэм был сегодня несколько скованным. Все ли у них в порядке? Уходя, он чувствовал себя грустным и немного подавленным.

Перед уходом он поцеловал ее.

— Завтра в девять тридцать, — сказал Ингхэм. — Прокатимся куда-нибудь.

Глава 22

В восемь часов следующего вечера Ингхэм не продвинулся в отношениях с Иной ни на шаг. Ей очень понравилось в Сфаксе — в его «Голубом путеводителе» она прочитала о мечетях одиннадцатого века, о римских мозаиках, — однако он улавливал в ней некоторую сдержанность, лишавшую его энтузиазма и инициативы. Он нашел подарок для Джои — голубой кожаный чемоданчик с петлями внутри, где можно было хранить карандаши и кисти. Они взяли напрокат довольно тяжелую весельную лодку и немного покатались на ней. Потом купались и валялись на солнце.

Ингхэм хотел спросить, какую церковь она посещает в Бруклине. Это не могла быть католическая церковь, поскольку семья Ины всегда тяготела к протестантизму. Но он так и не отважился задать ей этот вопрос. Купив в Сфаксе копченую рыбу, черных оливок и хорошего французского вина, Ингхэм пригласил Ину поужинать у него дома.

Иенсен выпил с ними, но от ужина отказался. Теперь в хозяйстве Ингхэма имелся избыток тарелок, три вилки и три ножа. Только соль была грубого помола; он как-то купил ее в спешке и хранил в соуснике, где она совсем отсырела. Ингхэм водрузил на стол две свечи, вставленные в бутылки из-под вина.

— Романтический ужин при свечах, — рассмеялся он, — хотя из-за этой чертовой жары нам придется отодвинуть их на дальний край стола! — Сняв нагар на одной из свечей, Ингхэм отпил глоток отличного красного вина и произнес: — Ина, может, мы поедем в Париж вместе?

— Когда? — слегка удивилась она.

— Да хоть завтра. Или в любой другой день. Проведем там остаток твоего отпуска. Дорогая, я хочу, чтобы мы поженились. Я хочу всегда быть с тобой. И я не хочу, чтобы ты уезжала от меня даже на неделю.

Ина улыбнулась. Она явно обрадовалась его предложению, Ингхэм был уверен в этом.

— Послушай, мы могли бы пожениться в Париже. И, вернувшись в Нью-Йорк, преподнести всем сюрприз.

— Но разве ты не хочешь закончить свою книгу здесь?

— О, это! Она практически закончена. Я уже несколько раз говорил тебе об этом, но я всегда имею обыкновение тянуть под конец. Как если бы мне совсем не хотелось заканчивать ее. Но я уже знаю конец. Деннисона ненадолго посадят в тюрьму и подвергнут психиатрическому лечению, затем он выйдет на свободу и снова примется за старое. С этим у меня нет проблем. — Ингхэм встал и обнял Ину за плечи. — Ты согласна выйти за меня замуж, дорогая? В Париже?

— Можно я дам ответ через несколько минут?

Ингхэм отпустил ее.

— Ну конечно. — Он был удивлен и немного разочарован. Он почувствовал, что должен первым нарушить молчание. — Понимаешь… я специально не стал напоминать тебе о Джоне. Надеюсь, я не слишком много говорил об этом. Поскольку мне казалось, что тебе это будет неприятно. Это так?

— Полагаю, что да. Я же сказала, что это была ошибка. Так оно и было.

В голове Ингхэма словно все перевернулось, события и факты вдруг перемешались. Он чувствовал, что все, что он скажет сейчас, будет иметь решающее значение, и он боялся сказать что-нибудь неправильно.

— Ты еще любишь его?

— Нет, конечно нет.

Ингхэм пожал плечами, обескураженный, но она этого, видимо, не заметила, поскольку опустила глаза.

— Тогда в чем дело? Или, если хочешь, отложим этот разговор до завтра?

— Нет, я не хочу ждать до завтра.

Ингхэм снова сел на свое место.

— Я чувствую, что ты изменился, — заметила Ина.

— Как это?

— Стал немного… грубее. Как… — Она подняла голову, указывая наверх, где находились комнаты Иенсена. — Он, похоже, имеет на тебя слишком сильное влияние, а ведь он… почти битник. — Оба знали, что Иенсена нет дома, поэтому даже не пытались приглушить голоса.

Ингхэм почувствовал, что Ина уклоняется в сторону от того, что действительно хотела сказать.

— Нет, он совсем не такой. К тому же он из очень приличной семьи.

— А это имеет значение?

— Моя милая, я не так давно знаю Андерса, и вполне вероятно, что через несколько дней никогда больше не увижу его.

— Тогда скажи мне, что на самом деле случилось с тем арабом… что он пытался сделать — хотел ограбить твое бунгало?

Ингхэм отвернулся от нее и отер рот салфеткой, служившей посудным полотенцем.

— Этого Фрэнсиса Адамса следовало бы гнать пинками до самого Коннектикута. Суется куда не надо, проклятый недоносок. Делать ему больше нечего.

Ина молча смотрела на него.

Вспыхнувший внутри Ингхэма гнев мешал ему говорить. Кто бы мог подумать, что эта дурацкая история встанет между ними, и это после того, как они справились с куда более серьезными проблемами — с Джоном Кастлвудом, с его разводом с Лоттой, который едва не сломал Ингхэма даже после того, как он уже встретил Ину, — они прошли через все, и вот теперь еще это! Ингхэм устал давать показания, произносить речи, защищаться. Он промолчал. Он понимал, что вопрос Ины звучал как ультиматум. Это все равно как если бы она напрямую сказала: «Я не выйду за тебя замуж, пока ты не скажешь мне, что случилось. Это правда, что ты убил того старого араба?» Ингхэм усмехнулся. Ну какое отношение имел ко всему этому старый Абдулла?

В этот вечер Ингхэм не стал подниматься в номер Ины. У себя в комнате он не мог заснуть. Но ему было все равно. Он встал и подогрел себе кофе. Иенсен заходил к ним около десяти, пожелал спокойной ночи и поднялся к себе наверх. Сейчас свет у него был погашен. Шел второй час ночи.

Ингхэм вытянулся на кровати. Что будет, если сказать ей правду? Совсем не обязательно, что она передаст все НОЖу. Одна мысль об этом выводила Ингхэма из себя. Но разве он несколько дней тому назад не принял решение никогда ей об этом не говорить? Но если он промолчит, — а ведь она явно подозревает, что он убил человека, — то потеряет ее. Эта мысль привела Ингхэма в ужас. Представляя себя без Ины, он чувствовал, что теряет моральные принципы, свои амбиции и даже уважение к самому себе.

Ингхэм сел, обеспокоенный тем фактом, что если скажет правду Ине, то выставит себя перед нею лжецом, вравшим ей прямо в глаза столько дней. Хотя она не слишком верила ему, в противном случае давно перестала бы приставать с такими вопросами, однако он добился другого — превратил себя в труса и лгуна. Это была серьезная дилемма. Ингхэм мог сто раз повторять: «Ну при чем тут этот старый ублюдок?» — ничего не менялось.

Или теперь уже поздно делать признание? Он страшно устал.

«Давай попробуй размышлять объективно», — сказал он сам себе. Он представил, будто видит себя в темном бунгало со стороны — испуганного звуком открывшейся двери (на самом деле он представлял на своем месте кого-то другого, совсем другого испуганного мужчину), разозленного и встревоженного предыдущим ограблением своего бунгало. Разве любой другой на его месте не запустил бы в грабителя первым, что попало бы ему под руку? Потом он представил себе живого араба, целого и невредимого, которого знали многие, и с точки зрения морали и закона не менее ценного человека, чем… президент Кеннеди. Ингхэм на девяносто процентов был уверен, что убил араба. Он пытался отделаться от этих мыслей или заглушить их, убеждал себя, что араб получил по заслугам и был совершенно пропащим. Но если предположить, что он убил негра или белого при тех же самых обстоятельствах в Штатах, закоренелого домушника например? Что было бы тогда? Ему пришлось бы за это отвечать. Состоялось бы недолгое судебное разбирательство или слушание дела, затем, скорее всего, оправдание в непредумышленном убийстве, но только не то, что здесь. Разве можно ожидать, что в Америке найдутся законопослушные граждане, способные спрятать труп и не заявить об этом в полицию?

Несмотря на то, что ему будет стыдно, он должен во всем признаться Ине, решил Ингхэм. Он расскажет ей о своем страхе, о ненависти, охватившей его в ту ночь. Он не станет оправдывать себя за то, что лгал. Ингхэм представил себе, как она будет поначалу шокирована, но потом все поймет и простит его, если только вообще ставила ему это в вину. Вполне возможно, подумал Ингхэм, что она ни в чем его не обвиняла, а просто желала знать всю правду.

Ингхэм зажег свет и закурил. Потом включил транзисторный приемник. Повертев ручку в поисках музыки, он наткнулся на баритон американца, вещавшего: «…мир для всех». Голос звучал вкрадчиво:

«Америка — это страна, которая всегда готова протянуть руку дружбы и доброй воли всем народам — любого цвета и вероисповедания, — руку помощи всем людям, которым она необходима, чтобы свергнуть угнетающие их силы, чтобы научить их помочь самим себе, помочь победить нищету…»

Ингхэм почувствовал отвращение. Хорошо, тогда верните индейцам их земли! Какое замечательное начало, прямо у себя дома! Но не тот кусок бесплодной пустыни, который вам не нужен, а захваченную вами плодородную землю, которая чего-то стоит. Вроде Техаса, например. (Хотя нет, о господи, Америка оттяпала его у Мексики!) Ну тогда Огайо. В конце концов, название штата индийское, в честь протекающей там реки.

«…что каждый солдат, в форме американских вооруженных, военно-воздушных или военно-морских сил, знает, что, на каких бы берегах он ни оказался, вместе с привилегией защищать Соединенные Штаты на него возлагается ответственность за соблюдение прав человека…»

Ингхэм с такой злостью выключил приемник, что кнопка осталась у него в руке. Он бросил ее на кирпичный пол; она подпрыгнула и куда-то отскочила. Это был не НОЖ, этот откормленный стейками и мартини, нанятый за деньги вещатель «Голоса Америки» или Армии США, но эти слова вполне могли принадлежать и ему. Неужели кто-то купился на них? Конечно нет. Это пустой звон, пролетающий мимо безразличных ушей и заставляющий кое-кого из американцев в Европе посмеиваться, это та болтовня, которую люди согласны терпеть только ради следующей за ней танцевальной музыки. И все же кто-то глотает эту пропаганду, иначе ее давно прекратили бы транслировать. Такие беспокойные мысли одолевали Ингхэма в два двадцать пять ночи. Он подумал о НОЖе, который находился всего в миле от него и мыслил теми же категориями, засоряя ими эфир за плату — НОЖ не стал бы лгать по этому поводу. За деньги русских. Возможно, он получает в месяц не больше десяти долларов. Ингхэм скорчился в постели, решив, что живет в безумном мире и что сам не вполне нормален.

Его память вернулась к первым минутам его появления на земле Туниса. В аэропорту. Внезапный, шокирующий зной воздуха. Полдюжины грязных арабских обезьян, уставившихся на пассажиров, на него самого взглядом исподлобья, что Ингхэм счел за признак злобы и подозрительности, хотя позже понял, что для арабов это совершенно обычный взгляд. Ингхэм тут же почувствовал себя чересчур заметным и до отвратительности бледным и несколько неприятных минут думал: «Как же они ненавидят нас, эти темнокожие. Это их континент, а что здесь делаем мы? Мы известны им не с самой лучшей стороны, потому что белые давно наследили в Африке». На какое-то мгновение Ингхэма охватил настоящий животный страх, едва ли не ужас. Вот вам и Тунис, маленькая страна, обозначенная на карте не так далеко от Марселя (но насколько другая!), названная Бургиба почтовой наклейкой на чемодане Африки.

Ингхэм понимал, что находится в довольно щекотливом положении.

Вдруг ему пришло в голову, что, прежде чем разговаривать с Иной, ему надо переговорить с Моктой. Он не мог попросить об этом Иенсена. Это могло оказаться бесполезным, и все же вдруг Мокта на этот раз скажет правду? Вдруг подтвердит факт, — если это факт, — что той ночью Абдулла был убит. С какой стати, подумал Ингхэм, он должен говорить Ине, что убил араба, если он никого не убивал?

Глава 23

Наступило воскресенье. Ингхэм с Иной на этот день не договаривались о встрече. Он намеревался заехать к ней в отель, повидаться, или оставить записку с приглашением вместе поужинать. Ингхэм догадывался, что она могла пожелать провести весь день без него. Но не был в этом уверен. Он чувствовал, что ни в чем больше не уверен. Частично он винил в этом бессонную ночь и тревожный сон. Ему приснилось, что его заставили чистить колоссальный фасад свежераскопанного древнегреческого храма. Вместе с ним работала целая бригада, соскребавшая грязь с коринфских колонн. Ингхэм двигался вниз головой от самого верха колонны, держась за нее одними коленями, которые вот-вот могли соскользнуть, и тогда он сорвался бы с огромной высоты прямо на камни. Но Ингхэм продолжал трудиться, безуспешно соскребая липкую, противную грязь похожим на раковину инструментом. К счастью, сон милосердно оборвался еще до того, как он сорвался с высоты, но оставил у Ингхэма ощущение необычайной реальности происходившего во сне.

Даже направляясь узкими улочками к своей машине, он боялся, что земля может разверзнуться у него под ногами и он провалится в бездну.

Было начало одиннадцатого. Ингхэм надеялся, что Мокта уже закончил разносить завтраки и что ему удастся избежать встречи с Иной. Вероятнее всего было наткнуться на НОЖа, чье бунгало находилось совсем рядом.

На террасе конторы был занят только один столик. Мужчина и женщина в шортах засиделись за остатками завтрака. Ингхэм прошел к боковой двери, остававшейся всегда открытой. У раковины один из парней мыл тарелки. Другой возился с большим котлом на плите.

Завидев Ингхэма в дверях, оба замерли, словно ожидали, что их сфотографируют.

— Sabahkum bil'khei, — произнес Ингхэм, что означало «С добрым утром» и было одной из немногих фраз, освоенных Ингхэмом. — Мокта здесь?

— Он… — Парни переглянулись.

— Он пошел искать сантехника. Сломался туалет. Натекло много воды, — ответил один из них.

— А не знаете, в каком бунгало?

— Там. — Парнишка показал рукой в сторону отеля.

Ингхэм прошел мимо «кадиллака» НОЖа и своей машины, высматривая среди цитрусовых деревьев худую, проворную фигурку Мокты. Затем он услышал его голос в бунгало слева от себя.

Мокта появился с заднего хода, разговаривая с кем-то на кухне по-арабски. Ингхэм остановил его.

— О, m'sieur Eengham! — Мокта расплылся в улыбке. — Comment allez-vous?[26]

И так далее. Ингхэм заверил его, что его жилище вполне сносное и у него все хорошо.

— У тебя найдется немного времени?

— Ну конечно, m'sieur!

Ингхэм не мог придумать, куда бы им пойти. Вести Мокту в свою машину ему не хотелось, поскольку это лишь подчеркнуло бы важность предстоящего разговора. А в любом другом месте их могли бы подслушать.

— Давай завернем сюда на пару минут, — предложил он Мокте, указывая на пространство между двумя бунгало.

Ниже к пляжу песок становился глубже. На Ингхэме были его белые парусиновые брюки (в них уже становилось слишком жарко) и старые белые туфли, в которые то и дело забивался песок.

— Я должен задать тебе один вопрос… — начал Ингхэм.

— Oui, m'sieur, — предупредительно откликнулся Мокта спокойным, ничего не выражающим голосом.

— Это насчет той ночи — когда ударили по голове одного араба. Местные поговаривают, что этим арабом был старый Абдулла. Это действительно так?

— M'sieur, я не… я ничего не знаю об этом. — Мокта скрестил худые руки на груди.

— Ах, Мокта! Ты же знаешь, один из ваших ребят сказал m'sieur Адамсу, что той ночью они нашли мужчину. И унесли подальше отсюда. Я хочу знать лишь одно: был ли он мертв?

Глаза Мокты слегка расширились, он явно был испуган.

— M'sieur, но если я и вправду не знаю, кто это был? Я не видел никакого тела, m'sieur.

— Значит, тело все же было?

— О нет, m'sieur! Я не знаю, было ли тело. Никто ничего мне не говорил. Ребята ничего мне не сказали. Ничего!

«Черт бы тебя побрал, ведь это неправда», подумал Ингхэм. Он раздраженно посмотрел на песок, в сторону укрытой тентом конторы.

— Я не хочу навлекать неприятности ни на чью голову, Мокта, — сказал Ингхэм, отдавая себе отчет, что его слова звучали бы крайне глупо, не будь это Тунис и не будь он туристом. — Ты знал Абдуллу?

— Нет, m'sieur. Я здесь мало кого знаю. Вы же знаете, я из Туниса.

Мокта говорил ему об этом и раньше. Но Ингхэм знал, что ребята между собой обсуждали, кто это был, Абдулла или, возможно, кто-то другой, чье имя они непременно постарались бы узнать.

— Мокта, это очень важно для меня. Только для меня, и больше ни для кого. Если ты скажешь мне правду, я дам тебе десять динаров. Был ли здесь труп? — Ингхэм знал, что десять динаров довольно приличная сумма для Мокты. Она составляла примерно половину его месячного заработка.

Выражение широко распахнутых глаз Мокты не изменилось, хотя Ингхэм решил, что тот раздумывает. Но парень отрицательно покачал головой:

— M'sieur, я мог бы сказать все, что угодно, лишь бы получить деньги. Но я и вправду ничего не знаю.

«Он честный парень, — подумал Ингхэм. — Он все знает, но он пообещал своим приятелям молчать, и он будет нем как рыба».

— Ну хорошо, Мокта. Забудем об этом. — Своей золотой тяжестью солнце давило Ингхэму на голову.

Когда они возвращались к террасе, он увидел, что парнишка, протиравший столы на террасе, на мгновение прекратил работу и уставился на них.

Мокта, должно быть, решил, что для Ингхэма это крайне важно, раз он предлагал ему десять динаров, подумал Ингхэм. Он представил себе, что Мокта расскажет об этом своим друзьям да еще увеличит сумму до двадцати. И тогда, дошло до Ингхэма, он мог бы сделаться объектом для шантажа, потому что с какой стати он предлагает деньги? Но он не воспринял эту мысль всерьез. Может, потому, что собирался уехать отсюда в самое ближайшее время, а может, просто не верил, что среди парней найдется кто-то достаточно ушлый, чтобы прибегнуть к шантажу. Вряд ли ему стоило беспокоиться по этому поводу.

— По-прежнему много работаете, m'sieur? — спросил Мокта, когда они оказались на ровной песчаной площадке возле конторы.

Ингхэм не ответил, потому что в следующий момент заметил Ину, приближавшуюся со стороны бунгало НОЖа, в коротком платье с пояском и в сандалиях. Ина глянула на его машину, посмотрела по сторонам и увидела его. Ингхэм помахал ей рукой.

— Это ваша американская подруга? — спросил Мокта. — Au revoir, m'sieur! — И он нырнул в дверь кухни.

Ингхэм направился навстречу Ине.

— Навещала Фрэнсиса?

— Он пригласил меня на завтрак, — улыбнулась Ина. — Ты где-то гулял?

— Да нет, просто заходил узнать, нет ли для меня почты, которую еще не переслали. Потом собирался зайти к тебе — или оставить записку. — Он стоял теперь рядом с ней, достаточно близко, чтобы заметить несколько новых веснушек, появившихся на ее лице с тех пор, как она приехала сюда. И тем не менее он ощущал дистанцию, возникшую между ними со вчерашнего вечера. Ее лицо выражало вежливую любезность, словно она смотрела на незнакомца. Ингхэм почувствовал себя несчастным.

— А этот парень… это твой арабский друг, да? — спросила Ина. — Это тот самый, который помог занести мой багаж, когда я приехала?

— Да, это Мокта. Я знаком с ним ближе всех. Мне бы очень хотелось поговорить с тобой. Мы можем подняться к тебе в номер?

— В чем дело, дорогой? У тебя синие круги под глазами. — Она повернулась к его машине.

— Поздно читал.

В машине они не проронили ни слова. До главного здания было совсем близко.

— Как там Фрэнсис? — остановив машину, спросил Ингхэм. — Все кипит энергией? — Ему вдруг стало интересно, не показал ли НОЖ ей свой чемодан и не заставил ли поклясться, что она не расскажет об этом никому, даже ему. Вот было бы забавно.

— Энергия бьет у него через край, — улыбнулась Ина. — Мне бы хотелось разгадать его секрет.

Сплошные фантазии, подумал Ингхэм. И иллюзии. Он последовал за Иной в отель. Для нее было письмо.

— От Джои, — сообщила Ина.

Оказавшись в номере, она сказала:

— Извини, мне надо переодеться. — И исчезла в ванной, прихватив шорты и рубашку.

Ингхэм стоял возле закрытых ставней балкона, раздумывая, с чего ему начать. Однако он никогда не умел решить это заранее.

Вернулась Ина в шортах и голубой рубашке навыпуск. Она взяла сигарету.

— О чем ты хотел поговорить со мной?

— О том, что случилось тогда, ночью. Я никогда не рассказывал тебе всего до конца. Я увидел, как кто-то входит в дверь. Тогда я запустил в него своей пишущей машинкой и попал в голову. Было очень темно. Я не уверен, что это был Абдулла, — но мне так кажется.

— А потом?

— Потом… я захлопнул дверь и запер ее на ключ. Она была незапертой, потому что я забыл сделать это на ночь. Я притаился, выжидая, нет ли с ним кого-то еще. Но я услышал лишь, как пришли ребята из отеля и унесли что-то с моей террасы. — Ингхэм вышел в ванную и хлебнул холодной воды из-под крана. У него внезапно пересохло в горле.

— Так ты считаешь, что он был мертв?

— Этого я тоже не знаю. Веришь или нет, но здешние парни как воды в рот набрали. Я только что расспрашивал Мокту, предлагал ему десять динаров, чтобы он сказал, мертв тот человек или нет. Но Мокта твердит, что сам ничего не видел, а ребята ему ничего не говорили.

— Очень странно.

— Ничего странного. Он не хочет признавать, что той ночью здесь кто-то был. — Ингхэм вздохнул глубоко, утомленный разговором. — Они не желают разглашать ничего, что касается воровства. Здесь, в Тунисе, я имею в виду. А что до этого старого араба, сказать по правде, если он даже и убит, то до этого никому нет дела. Понимаешь, Ина, я ничего не знаю наверняка. Знаю только, что удар был очень сильным. От него прогнулась рама машинки.

Ина ничего не сказала. Ее лицо слегка побледнело.

— Полиция этого не касалась… И вот еще что: мне хотелось бы попросить тебя об одолжении, дорогая. — Он приблизился к ней. — Не рассказывай ничего НОЖу, ладно? Это не его дело, и он сует в него свой нос только потому, что подозревает нечто подобное. Он все время твердит, что это камнем лежит на моей совести, что я должен заявить в полицию или что-то в этом роде, в то время как моя совесть совершенно спокойна.

— А ты уверен? Похоже, ты воспринимаешь все слишком серьезно.

Ингхэм засунул руки в карманы брюк.

— Я мог бы воспринимать это серьезно — если бы и вправду убил его. Но это не то же самое, чтобы мучиться угрызениями совести. Этот араб прокрался ко мне в бунгало, возможно не в первый раз. И я имел полное право швырнуть чем угодно в кого угодно, кто вторгся ко мне ночью, явно не с благими намерениями. Это не был постоялец отеля, который по ошибке зашел не в свое бунгало.

— А ты точно разглядел, что это был араб?

— Мне показалось, что я видел на голове тюрбан. Это был черный силуэт на фоне дверного проема, немного сгорбленный. Боже, меня просто тошнит от всего этого! — сказал Ингхэм.

— Думаю, скотч тебе не повредит. — Ина подошла к шкафу, налила виски и плеснула в него воды из-под крана в ванной.

— Ты не хочешь прочитать письмо от Джои?

— Я по почерку вижу, что у него все в порядке… И ты рассказывал Андерсу об этом?

— Да… только потому, что он знает Тунис лучше моего. Я спросил, что мне следует делать, чего ожидать. И он посоветовал мне не делать ничего.

— И что жизнь араба гроша ломаного не стоит. Забавная страна.

— Вовсе нет. Просто у них другой взгляд на мир.

— Я могла бы понять, если один араб бросает чем-то тяжелым в другого араба, но для тебя это уж слишком. Надо же, пишущей машинкой!

Скотч действовал успокаивающе.

— Возможно, я испугался. Знаешь, пару месяцев назад я возвращался в кромешной темноте от Андерса и споткнулся о валяющегося прямо на дороге человека. Я зажег спичку… и увидел, что у него перерезано горло. Он был мертв! Какой-то араб.

— Ужасно! — Ина присела на край кровати.

— Я не хотел рассказывать тебе об этом. Жуткая история. Создается впечатление, что такое происходит здесь гораздо чаще, чем в Штатах. Хотя вопрос, конечно, спорный! — Ингхэм невесело рассмеялся.

— И как ты поступил?

— Тогда? Никак. Улица темная, вокруг ни души. Если бы мне встретился полицейский, то я, разумеется, рассказал бы ему. Ах да! Это была та самая ночь, когда Абдулла отирался вокруг моей машины, точнее, шарил в карманах моего пиджака, лежавшего на заднем сиденье. Он просунул руку в приоткрытое заднее окно. Тогда я заорал на него, и он успел сбежать. Он умел ковылять быстро, как краб.

— Похоже, ты считаешь, что он мертв.

— Думаю, это более чем вероятно… Но если я ничего не смог добиться от Мокты, обещая ему деньги, неужели ты думаешь, что полиция сможет чего-нибудь добиться от кого бы то ни было?

— Или от тебя?

— Полиция ни о чем меня не спрашивала.

Ина колебалась:

— Послушай, Говард, дорогой, ведь в Штатах ты сам бы пошел в полицию, ну хотя бы потому, что ты защищал свою собственность. А здесь ты не идешь туда, поскольку опасаешься, что мог убить человека. Несомненно, ты окажешься в затруднительном положении, если…

— Возможно, не в таком уж затруднительном.

— А ты сообщил бы в полицию в Штатах, если бы думал, что мог убить человека?

— Да, скорее всего — да. Но… можешь ты представить себе, чтобы сообщники грабителя — или, возможно, мои — утащили и спрятали труп? Вероятно, в Штатах такое тоже может случиться, но там гораздо сложнее избавиться от мертвеца. Так зачем мне идти и заявлять, что я кого-то убил, если это доподлинно неизвестно? Дело в том…

— Но ты же считаешь, что он мертв.

— Видишь ли, в мой дом кто-то пытался проникнуть. Да, в Штатах об этом стоило бы сообщить. Но не здесь. Такое происходит сплошь и рядом. — Ингхэм чувствовал, что его доводы лишь раздражают Ину. — А труп могут просто зарыть где-нибудь в песок.

— Дело в том, — заявила она, — что, как истинный гражданин, ты обязан сообщить об этом. Где угодно. В любом месте. В противном случае тебя будет мучить совесть.

— Ничего меня не мучит. А ты рассуждаешь как НОЖ.

— Жаль, что ты не рассказал мне об этом сразу же.

Ингхэм вздохнул и поставил пустой стакан.

— Не слишком приятная история, чтобы о ней рассказывать. И не до конца понятная.

— Даже если парни кого-то унесли с твоей террасы?

— А если Абдулла просто потерял сознание? А если он взял и уехал в другой город — учитывая, что его здесь едва выносили?

— Думаю, мне тоже следует выпить. — Она налила себе виски. — А как ведет себя администрация отеля? Руководство? Им это известно?

Ингхэм сел у ножек кровати, Ина откинулась на подушку.

— Сомневаюсь. Ребята не станут ничего говорить, потому что в их обязанности входит не допускать на территорию отеля посторонних. — Ингхэм пожал плечами. — Но даже если бы в администрации знали, то и тогда вряд ли сообщили бы в полицию. Им не нужны слухи о том, что в «Ла Рен» воруют.

— Хм… — с сомнением произнесла Ина. — Любопытный довод. Но ты же американец. А у нас принято сообщать о подобных вещах. Я имею в виду ограбление. Возможно, полиция ничего бы тебе не сделала, если бы обнаружили труп. Ведь он пытался проникнуть в твой дом. Ну хорошо. Существует же здесь какая-то регистрация людей? И что, если Абдулла бесследно пропал?

Ингхэму стало смешно, он улыбнулся:

— Не могу себе представить, чтобы тут этим кто-то особенно тщательно занимался. Право, не могу.

— Но тебе даже в голову не приходило заявить об этом, — не унималась Ина.

— Приходило, но я отверг эту мысль. — «После разговора с Андерсом», — хотел было добавить он, но вовремя промолчал, не желая упоминать Андерса снова.

Из его откровения не вышло ничего хорошего. Он видел, что Ина навсегда останется при своем. Ингхэм твердо решил не сообщать о случившемся в полицию — к тому же, по прошествии столького времени, это было бы просто глупо, — но ему было любопытно, не станет ли это очередным ультиматумом, новым препятствием, которое нужно преодолеть, чтобы удовлетворить ее.

— Прими во внимание те зверства, что творятся в некоторых местах Африки, — сказал Ингхэм. — Арабы перерезали массу чернокожих южнее Каира — так, мимоходом, словно цыплят. Поэтому я не понимаю, зачем поднимать такой шум из-за какого-то Абдуллы, которого я, может, вовсе и не убивал. — Он взял руку Ины. — Дорогая, давай не будем больше омрачать наши отношения из-за этого. Пожалуйста, Ина, прекрати волноваться по этому поводу.

— Это не мне, а тебе следует беспокоиться, — холодно пожимая плечами и глядя в окно, ответила Ина.

Это пожатие плечами причинило Ингхэму боль.

— Дорогая, я хочу, чтобы мы поженились. И я не хочу, чтобы между нами оставались секреты. Ты сама хотела, чтобы я тебе все рассказал, и я это сделал.

— Ты сравниваешь этот случай с африканцами и кем-то там еще, убивающими друг друга. Но ты же не африканец. Я просто удивлена твоим равнодушием. Когда ты увидел, что человек упал… и, зная, что он упал от твоего удара, почему ты не зажег свет и не посмотрел, что с ним?

— Чтобы самому получить удар по башке от его сообщников, которые могли притаиться на террасе? Ты только представь себя на моем месте. Ты бы тоже бросила чем-нибудь тяжелым, а затем — захлопнула бы дверь!

— Да, но я — женщина.

— Значит, я не особо благороден. Или мужественен. — Ингхэм встал. — Обдумай все хорошенько. До вечера. Мне кажется, тебе захочется побыть какое-то время одной.

— Да, пожалуй. Мне нужно написать пару писем. А потом я буду просто сидеть и нежиться на солнце.

Минуту спустя Ингхэм ушел, направляясь по застланному ковром коридору к широкой лестнице. Он чувствовал себя ужасно, как никогда, куда хуже, чем когда лгал ей. На середине пролета он остановился и обернулся, подумав, не вернуться ли обратно, чтобы прямо сейчас поговорить с Иной. Однако он не мог придумать ничего такого, чего еще не сказал ей.

Он поспешно вернулся домой. В жарком воздухе стоял сильный запах скипидара. Иенсен подогрел ковшик с кофе. Ингхэм передал ему свой разговор с Иной.

— Я не понимаю, зачем ты вообще рассказал ей об этом, — удивился Иенсен. — Неужели ты надеялся, что она сможет тебя понять? Ей не понять эту часть мира. И вообще, женщинам многое не дано понять. — Он разлил кофе через ситечко в обе чашки. — Мужчинам тоже не нравится становиться причиной смерти другого, но такое случается. Лезешь на гору. Ошибся со страховкой, оступился и… раз — и твой партнер, возможно лучший друг, мертв. Несчастный случай. Считай, что у тебя то же самое.

Ингхэм вспомнил, как запустил машинкой изо всех сил, старясь точно попасть в цель. Но он понимал, что Иенсен имеет в виду под «несчастным случаем».

— Я скажу, почему рассказал ей об этом все. Вчера вечером я сделал ей предложение. И она, можно сказать, поставила ультиматум, что не выйдет за меня замуж, пока я не скажу ей всю правду про ту ночь. Видишь ли, она догадывалась, что я о чем-то умалчивал.

— Хм… А теперь обо всем услышит Адамс. И я не удивлюсь, если он побежит сообщать в полицию. Хотя тебе не стоит особенно беспокоиться.

— Я просил Ину не говорить ему об этом. — Однако он не мог припомнить, чтобы она давала ему обещание. — Верно… — Он откинулся на скатанной постели Иенсена и скинул теннисные туфли. — Интересно, это чувство гражданского долга или идиотская привычка совать нос не в свое дело?

— Идиотская привычка, — отозвался Иенсен, вглядываясь прищуренными глазами в полотно, над которым работал. На нем была нарисована пара огромных подошв от коричневых сандалий. Между ними было втиснуто запрокинутое вверх, сплющенное лицо араба.

— Пойду к себе спать, — сказал Ингхэм. — Даже твой кофе не помог. Прошлую ночь я почти не спал.

— Не позволяй ей до такой степени расстраивать себя! Господи, да я же вижу, как ты расстроен! — Иенсен неожиданно разозлился и побледнел от гнева.

Ингхэм грустно рассмеялся:

— Но она мне нужна. Видишь ли, я люблю ее.

— Хм… — хмыкнул Иенсен.

Ингхэм умылся у своей раковины и натянул пижамные брюки. Было без десяти двенадцать, но его не заботило, который теперь час. Он лег на постель и натянул на себя простыню, но минуту спустя, как всегда, сбросил ее. Еще одну сигарету, последнюю. Ингхэм заставил себя думать о книге. У Деннисона наступил кризис, который он сам еще не до конца осознавал. О его мошенничестве стало известно. Деннисон был ошеломлен, хотя и не совсем озадачен отношением к себе общества. Самым худшим оказалось то, что кое-кто из друзей, узнав о его «мошенничестве», пришли в негодование и отреклись от него, хотя намеревались вернуть деньги, которое он «ссудил» им. Как-то вечером Ина подбросила ему идею, что деньги возвращали с процентами, так что в банке Деннисона не могли бы пожаловаться на отсутствие дивидендов, которые могли бы принести украденные им деньги. Это должна была быть фантастически огромная сумма. Ингхэм отложил сигарету.

Повернувшись на бок, он закрыл глаза. Ему неожиданно вспомнилась Лотта. Как всегда, воспоминание доставило ему сладкую боль. Он думал о том, как ложился с нею в постель, каждую ночь испытывая блаженство, занимались они любовью или нет. Он никогда не уставал от Лотты физически, ни разу за два года. Он не видел причин, почему она должна была наскучить ему, хотя и бытует мнение, что скуки в браке не избежать. Они с Лоттой никогда не ссорились. Забавно. Возможно, потому, что никогда не говорили о таких серьезных вещах, о каких он только что беседовал с Иной, и Ингхэм всегда уступал Лотте, позволяя ей поступать по-своему. Он думал о том, что, возможно, Лотта сейчас счастливее, живя с тем легкомысленным идиотом, за которого вышла замуж. Возможно, даже решилась завести ребенка.

Ингхэм услышал звук открываемой входной двери — скрип дерева о косяк. «Фатьма, — подумал он. — Черт бы ее побрал».

Стук в дверь.

— Говард? Есть кто-нибудь дома? — Это был НОЖ.

— Минутку. — Ингхэм натянул на себя пижамную куртку. Ему не хотелось представать перед НОЖем в таком виде. Он начал было надевать тапочки, но потом бросил и открыл дверь.

— Ага! Долго спим! Извините, если побеспокоил вас.

— Нет. Просто я решил немного доспать. Ночь выдалась беспокойной.

На Адамсе были чистые шорты-бермуды, рубашка в полоску и одна из его парусиновых кепок.

— Что так?

— Видимо, из-за жары. Становится все хуже и хуже.

— Ох уж этот август! У вас найдется для меня несколько минут? Мне кажется, это очень серьезно, — поспешно добавил Адамс.

— Конечно, присаживайтесь. Чего хотите — пива или покрепче?

НОЖ выбрал пиво. Ингхэм извлек две банки из ведра с водой на полу. Пошла пена. Пиво оказалось недостаточно холодным, но Ингхэм не стал извиняться.

— Я завтракал с вашей девушкой, — хохотнул НОЖ. — Я встретил ее на пляже и пригласил на яичницу.

— Вот как. — Значит, НОЖ не заметил его машину, решил Ингхэм. Он присел на кровать.

НОЖ занял стул возле стола:

— Очень разумная девушка, просто исключительно. Она сообщила мне, что ходит в церковь.

— Да, кажется, я тоже говорил вам об этом не так давно.

— В протестантскую. В церковь Святой Анны. Она также рассказала мне о своем брате.

«К чему он клонит?»

— Она немного беспокоится из-за вас. Говорит, что устала просить вас перебраться из этого дома в бунгало. Там вам было бы намного удобней.

— Я и здесь не ощущаю неудобств. Но могу понять, если женщину это не устраивает.

— Она рассказывала, что в Манхэттене у вас отличная квартира.

Ингхэму не понравилось это замечание — что он лезет в его частную жизнь? Что бы запел НОЖ, если бы узнал, что Джон Кастлвуд покончил с собой у него в квартире и по какой причине он так поступил?

— Ина говорила, что уедет примерно через неделю. А вы, Говард? Вы остаетесь?

— Точно не знаю. Если моя книга будет закончена — в черновом варианте, — то я, скорее всего, вернусь в Нью-Йорк.

— А я надеялся, что вы уедете вместе. — Адамс улыбнулся и положил руки на свои голые колени. — На вашем месте я не отпускал бы от себя такую девушку.

Ингхэм отхлебнул пива.

— А она хочет, чтобы я не отпускал ее от себя?

— Думаю, да. — НОЖ лукаво подмигнул ему. — Зачем тогда ей было приезжать в Тунис, если бы она не любила вас? Но я надеюсь, что вы будете честны с ней до конца, Говард. Честны во всем.

«Кстати, о честности, — вдруг подумал Ингхэм. — Вряд ли Ина поведала ему о своих чувствах к Кастлвуду. Могла бы быть и пооткровеннее».

— Возможно, между такими взрослыми людьми, как мы, всегда есть какие-то секреты. И я не уверен, что мне хотелось бы знать все о ее прошлом. Почему бы кое-чему не остаться сугубо личным?

— Возможно. Однако по отношению к тому, кого мы любим и кто любит нас, наше сердце должно быть открыто.

Как всегда, слушая НОЖа, Ингхэм представлял себе все в буквальном смысле: разрезанное сердце с клапанами и с сосудами, словно в мясной лавке.

— Не уверен, что согласен с вами. Я считаю, что настоящее значительно важнее прошлого. Особенно если другой человек не присутствовал в этом прошлом.

— Ну, прошлое-то совсем недавнее. Я имею в виду только честность отношений.

Ингхэм начал потихоньку закипать. Он допил последнее пиво и со стуком поставил банку на служивший ему ночным столиком ящик. Отерев рот тыльной стороной ладони, он произнес:

— Надеюсь, с Иной я достаточно честен, чтобы оставить ее довольной.

— Ну что ж, посмотрим, — расплылся в своей пухлой, счастливой улыбке Адамс. — Если она соберется уехать раньше вас или вы соберетесь ехать вместе, то мы устроим вам настоящие проводы. Мне будет не хватать вас обоих. Может, сходим на ленч к Мелику, Говард?

— Спасибо, Фрэнсис. Но мне больше всего на свете необходимо поспать.

Когда НОЖ ушел, Ингхэм выпил большой стакан воды и снова попытался заснуть. Внутри у него все словно кипело. И тут не помогло бы никакое снотворное, даже если бы оно у него имелось. У него создалось ощущение, что внутри скопился гнев, который он пытался не выпускать наружу. Ингхэм услышал мягкое шарканье ног Иенсена за дверью и обрадовался, когда тот постучал.

— Никак наш общий приятель НОЖ побывал здесь? — усмехнулся он.

— Угу. Выпей, если хочешь.

— Как ты догадался? — Иенсен прошел на кухню. — Тебе тоже?

— Не возражаю.

Иенсен присел, и они выпили.

— НОЖ пристал ко мне, чтобы я признался, но он не в курсе, что я уже сделал это, — сообщил Ингхэм. — Можешь представить себе признание в том, чего ты, возможно, не совершал?

— Убирался бы он к себе в Новую Англию, или откуда он там.

— И разумеется, он уговаривал меня, чтобы я не отпускал от себя Ину. — Ингхэм плюхнулся на постель. — Можно подумать, что его советы могут подействовать на меня в таком деле!

— Забавный тип! — Иенсен вдруг весело рассмеялся.

Ингхэм тоже заулыбался:

— Съезжу в «Ла Рен» около семи. Посмотрю, как там Ина.

— Сроду не встречал таких навязчивых людей. К Ине это, может, и не относится, но я вижу, как тебе важно, что она о тебе думает. Хочешь знать, что бы я сделал с тем негодяем, который украл Хассо? Не могу выразить это словами, но я бы делал это медленно, с наслаждением, и мне плевать, что потом подумали бы обо мне другие.

Общество Иенсена действовало на Ингхэма успокаивающе.

— Дело не только в Ине и НОЖе. Я думаю, что я сталкиваюсь в моей книге с подобной проблемой. Такое случается. — И Ингхэм рассказал Иенсену о Деннисоне.

— О да, такое действительно случается. Ты не против, если я выпью еще?

Глава 24

В семь часов Ингхэм отправился на поиски Ины. Он поспал пару часов, искупался и заставил себя написать три страницы, чтобы создать у себя ощущение, будто этот день ничем не отличается от любого другого. Однако ему было не по себе, и он так и не пришел к заключению, как вести себя с Иной, если ее решение будет тем или иным. Ее пристрастие к церкви тоже вызывало у него беспокойство. Насколько серьезно она обратилась к вере? Это не столь важно сейчас, но может иметь большое значение в будущем, когда они могут перестать понимать друг друга, потому что окажется, что они из совершенно разных миров.

Ингхэм позвонил в номер Ины, и она, голосом свидетельствовавшим о ее хорошем настроении, ответила, что спустится через десять минут. Ингхэм присел на диван в холле и стал просматривать газеты.

Ина спустилась в бледно-розовом платье, держа в руке белый шифоновый шарф.

— Ты чудесно выглядишь, — сказал ей Ингхэм.

— Шарф на тот случай, если мы надумаем прогуляться. Ветрено.

— Ты рассчитываешь на ветерок? — Вдыхать запах ее духов, как всегда, доставляло ему удовольствие. Он казался куда загадочнее, чем запах жасмина. — Ты хочешь пойти в какое-то определенное место или тебе все равно?

— Звонил Фрэнсис и приглашал к себе выпить. Ты не против?

— Нет. — Они сели в его машину. — Что нового у Джои?

— Ничего особенного. Рисует. Луиза заходит почти каждый день.

— Она ведь живет рядом. Я забыл.

Машина въехала на ближайшую тихую песчаную аллею, изгибавшуюся прямо к бунгало Адамса. На террасе горел свет, и хозяин встретил их в дверях еще до того, как они постучались в дверь.

— Добро пожаловать! Я мог бы предложить вам остаться на террасе, но внутри гораздо прохладнее. Ха-ха! Заходите, увидите сами!

Терраса Адамса, на которой стояли стол и стулья, выходила на залив. В гостиной их ждали канапе с сыром и черные оливки.

Ингхэм надеялся, что Адамс не увяжется с ними ужинать. Но потом подумал, что, может, было бы лучше, если бы он пошел с ними. Интересно, почему так весела Ина? Ингхэм терялся в догадках, чем это можно объяснить. Решила бросить его? Или «поняла» его и решила сказать ему об этом? Но что бы она ни сказала сегодня вечером, подумал Ингхэм, он задаст ей еще один вопрос о Джоне Кастлвуде: любила ли она его только потому, что он был влюблен в нее? Его признание было для нее как снег на голову, писала она. Ингхэму казалось, что женщины зачастую влюбляются в мужчин, которые уже влюблены в них, в таких мужчин, которых они в другом случае просто не заметили бы.

Адамс развлекал Ину рассказами об арабской культуре, о которой знал очень многое. Он поведал ей о том, что магометане ждут второго пришествия своего пророка, рожденного от человека, отсюда и их обычай носить короткие шаровары в знак этого ожидания. Потом разговор зашел об арабских беженцах с западного берега Иордана, и они удивлялись, сколько бед принесла война, длившаяся всего шесть дней.

— Надеюсь, вам удастся продлить свой отпуск, Ина, — обратился к ней Адамс, наполняя ее бокал из серебряного шейкера. Он предложил им «Дайкири» (любимый коктейль Джека Кеннеди), который приготовил заранее и поставил в холодильник до их прихода.

— Да, я уже сегодня дала телеграмму. Уверена, мне дадут еще неделю, поскольку я пообещала приехать сразу же, как только появится что-то срочное.

Улыбка НОЖа перекочевала на Ингхэма; он буквально изливал благодать на них обоих.

— Кажется, Говард, вы поговаривали о поездке в Париж?

«Неужели?»

— Только если закончу свою книгу.

— А я уже давно мечтаю об этом, — заметила Ина.

— С Говардом? Прекрасно. Мне кажется, он становится беспокойным, — заявил НОЖ.

Интересно, с чего он взял? Во время беседы Адамс то и дело переводил взгляд с одного на другого, словно пытался разгадать, что они «решили» между собой, как сильно влюблены в друг друга, счастливы или не очень? Однако Ингхэм чувствовал, как все сильнее отдаляется от Ины. Здесь, в этой гостиной, где они так часто сидели и по-дружески беседовали с НОЖем, он пытался настроить себя на разрыв с Иной, поскольку предполагал, что именно это она собирается ему предложить. Насколько больно его это заденет? Что пострадает сильнее — гордость или сердце? Ина смотрела на него, слегка улыбаясь, и он догадывался, что ей немного скучно, как и ему самому.

— Думаю, дня за два я все закончу, — сказал Ингхэм, отвечая на вопрос Адамса о книге.

— Тогда вы должны устроить себе настоящие каникулы с переменой обстановки. Да, Париж. Почему бы и нет? — Адамс покачивался на каблуках, словно уже и в самом деле видел их медовый месяц в Париже в его блаженном, классическом варианте.

Выпив по две порции коктейля, они ушли. НОЖ не высказал желания присоединиться к ним.

— Он просто ангел, разве нет? — улыбнулась Ина. — И очень привязан к тебе. Но ты сегодня какой-то молчаливый.

— Извини. Это все жара. Думаю, мы можем съездить в «Дю Гольф».

Ресторан отеля, в который Ингхэм столько раз заглядывал в ожидании так и не пришедших писем — от Джона и Ины, — был почти заполнен, однако им удалось отыскать удобный столик на двоих.

— Итак, дорогая, — начал Ингхэм, — ты подумала над тем, о чем мы говорили сегодня днем?

— Конечно думала. Да. Я понимаю, что здесь все совсем по-другому. Наверное, я пыталась сделать из мухи слона. На самом деле я вовсе не собиралась учить тебя, как тебе следует быть.

Именно это Ингхэм и надеялся от нее услышать.

— Если это не беспокоит тебя, то так тому и быть, — добавила Ина.

Это намек, что должно беспокоить? Ингхэм усмехнулся:

— Тогда больше не будем об этом говорить.

— Тебе все еще хочется поехать в Париж? На следующей неделе?

Ингхэм понимал, что это означает. Она принимала его обратно, принимала таким, какой он есть. Поехать с ней и потом, возможно, вернуться в Хаммамет? Однако он знал, что она не это имела в виду.

— Ты хочешь сказать, чтобы оттуда лететь в Нью-Йорк?

— Да. — Ина выглядела спокойной, уверенной в себе. Неожиданно она улыбнулась. — По-моему, ты не слишком горишь энтузиазмом.

— Я считал, что первым делом мне нужно закончить книгу, а потом уже куда-то ехать.

— Разве она почти не закончена?

Так оно и есть, он сам не раз говорил ей об этом, но ему хотелось закончить работу непременно здесь, в этой убогой комнатке, где он спал по соседству с Иенсеном и его картинами. И отказ ехать с нею в Париж совсем не обязательно означал потерю Ины.

— Если бы ты могла остаться здесь — я имею в виду, если бы ты смогла вытерпеть эту жару, — то я постарался бы закончить книгу менее чем за неделю.

Ина снова засмеялась, однако ее глаза оставались ласковыми.

— Не думаю, что ты управишься за неделю. Но возможно, тебе просто не хочется ехать в Париж.

— А тебе хочется в Париж, вместо того чтобы остаться здесь, насколько я понимаю.

— Сколько еще ты собираешься торчать здесь, милый?

Официант показал им блюдо с двумя сырыми белыми рыбинами. Ничего не понимая в рыбе, Ингхэм одобрительно кивнул. Ина, вероятно, ничего не заметила, поскольку наблюдала за ним.

— Мне хотелось бы остаться здесь до тех пор, пока я все не закончу. Правда.

— Ну хорошо, тогда оставайся.

Повисло неловкое молчание.

— Значит, в следующий раз увидимся в Нью-Йорке? — проронил Ингхэм. — Это совсем скоро.

— Надеюсь, что это не будет долго.

— Не будет.

Ингхэм понимал, что ему стоило найти более ласковые слова, которые она ждала от него. Неожиданно он ощутил неуверенность в своих чувствах. Он догадывался, что это сидит глубоко у него внутри. «Ничего, разберемся с этим позднее, — сказал он себе. — Просто сейчас трудный момент». Его неуверенность сменилась чувством вины и какого-то непонятного замешательства. Ему вспомнился тот день, когда он жил в бунгало и ему вдруг страшно захотелось почитать что-нибудь из прозы Генри Джеймса. У него возникло чувство, что ему не прожить без этого до конца дня. Тогда он поехал в Тунис и купил единственное, что смог найти, — сборник «Библиотеки современной литературы», в который вошли «Поворот шурупа» и «Урок мастера». Ему почему-то захотелось рассказать об этом Ине, хотя какое это имело отношение к сегодняшнему вечеру?

После еды они выпили бренди. Вечер, по крайней мере внешне, развивался успешно. Неловких моментов больше не возникало. Однако Ингхэм по-прежнему чувствовал себя удрученным. Фразы, брошенные НОЖем, будоражили мозг и раздражали его. Кроме того, в его памяти всплывали счастливые моменты, когда они с Иной занимались любовью. Ингхэм воображал себя женатым на Ине, живущим в удобной квартире в Нью-Йорке с прислугой, которая облегчит жизнь им обоим, принимающим у себя интересных людей (им с Иной нравятся одни и те же) и, возможно, имеющим ребенка, а то и двух. Он был уверен, что Ина захочет иметь детей. Он представлял, как успешно ему работается в такой уютной обстановке. Так почему же он не хватается за этот шанс обеими руками?

Он просто никак не мог сделать это сегодня.

Однако он поднялся в номер к Ине вместе с ней. Она пригласила его сама, и он пошел.

Было уже три часа ночи, когда Ингхэм вернулся домой. Ему хотелось немного поразмышлять, но он почти моментально заснул. Они, как всегда, чудесно провели время в постели.

Неожиданно Ингхэм проснулся в полной темноте. Ему показалось, что он услышал за входной дверью какой-то звук, однако, прислушавшись, ничего не уловил. Ингхэм зажег спичку и посмотрел на часы. Четыре семнадцать. Он снова лег, встревоженный и напряженный. Как сильно любит его Ина? Не будет ли это выглядеть свинством с его стороны, если он сейчас решится порвать с ней отношения? Но он никак не мог позабыть о Джоне Кастлвуде, возникшем на сцене после его отъезда, хотя само собой разумелось, что он и Ина вскоре поженятся. Сегодня он все же спросил Ину о Джоне, когда остался у нее в номере. Он спросил, насколько серьезным было ее чувство к нему. Однако единственное, чего он добился от нее, так это то, что им лучше обойтись без таких разговоров. Джон Кастлвуд любил ее без ума, и, возможно, это было правдой. Однако сейчас ответ Ины показался ему слишком уклончивым. Его мысли перескочили с этой проблемы, и он стал размышлять над той ненормальной ситуацией, в которой он здесь оказался, удивляясь, как же все это получилось. Сначала предложение Кастлвуда. Потом НОЖ с его невероятными трансляциями, за которые ему платят деньги! Как-то случайно Ингхэм заметил в мусорном ведре Адамса конверт со швейцарской маркой. НОЖ говорил, что деньги пересылаются через Швейцарию. Обратный адрес банка не выдавал никаких намеков на личность посылавшего. А вдруг, осенило Ингхэма, НОЖ все это выдумал, выдумал встречу с русским, который оплачивает ему подобного рода услуги? А может, он просто обманывал сам себя, заставляя считать, что собственные дивиденды, возможно поступающие к нему из Швейцарии, являются платой за его передачи? Что здесь правда, а что вымысел? Долгое пребывание Ингхэма в Тунисе стерло грань между этими понятиями. Эта неопределенность и смещение понятий усугублялись еще и появлением Ины. Ингхэму стало казаться, что им не стоит вступать в брак, и эти сомнения были для него равносильны признанию, что он не слишком любит Ину, и, возможно, она не слишком любит его, и что, возможно, Ина не «совсем та», и что, возможно, «та самая» для него просто не существует. И не обязан ли он этими сомнениями поразительной способности Туниса искажать все и вся, словно кривое зеркало или линза, неузнаваемо изменяющая образ, или он все же в этом твердо уверен? Ингхэм закурил сигарету.

И еще Иенсен. У Иенсена твердый характер, свое прошлое, которое Ингхэму не известно и которое он никогда до конца не узнает. Но он знал его вполне достаточно, чтобы полюбить. Ингхэму вспомнился один вечер, когда он зашел в кафе под названием «Лез Аркад» и едва не привел с собой домой молодого араба. Парень подсел к нему за столик, и Ингхэм угостил его пивом. В тот вечер он чувствовал себя крайне одиноким и сексуально возбужденным одновременно, и единственное, что заставило его удержаться, было то, что он понятия не имел, что делать в постели с мальчиком, и ему не хотелось оказаться в глупом положении. (Едва ли это можно было считать моральной причиной для воздержания.) Ингхэма окружало целое море арабов, до сих пор остававшихся для него загадкой, за исключением разве что Мокты и приветливого Мелика, добродушного человека с открытой душой.

Ингхэм отдавал себе отчет, что должен прийти к определенному решению и сообщить его Ине до ее отъезда в Париж, куда она собиралась дней через пять, если не раньше. Не явится ли разрыв с Иной глупостью с его стороны? Он на миг представил себе, как она, если он расстанется с ней, очень скоро выйдет замуж за кого-то другого. И тогда он точно об этом пожалеет. Но разве он не настоящий подонок, если может спокойно рассуждать об этом? Ему стало страшно, что за месяцы, проведенные в Тунисе, его характер или, точнее, принципы полностью изменились, если не исчезли совсем. Что он теперь? Видимо, просто некто с набором определенных позиций, на которых строилось его поведение. Они формировали характер. Однако сейчас Ингхэм не считал, что его жизнь зависела от его характера, от единственного принципа, в соответствии с которым он жил. Разве то, что он спал с Иной, не являлось формой обмана? Однако он ничуть не винил себя в этом. И не являлась ли тогда вся его прошлая жизнь ложью? Или это сегодняшняя жизнь — только обман? Ингхэм неожиданно покрылся потом, но не нашел в себе сил пойти и окатиться ведром воды на террасе.

Внимание Ингхэма привлекло царапанье и повизгивание за дверьми на улицу. Наверно, Иенсен выбросил свой мусор, который обычно привлекал котов. Царапанье не прекращалось. Раздражение заставило Ингхэма вскочить с постели. Он зажег свет и взял свой фонарик. Приготовившись турнуть кота, который, вероятно, пытался протащить под дверью банку из-под сардин, Ингхэм спустился по ступенькам лестницы.

За дверью на него угрожающе зарычала собака.

— Хассо! Не может быть!

Но это был он. Пес выглядел ужасно, но это был Хассо, и он узнал Ингхэма — по крайней мере, он не набросился на него.

— Андерс! — закричал Ингхэм, его голос сорвался. — Андерс, Хассо вернулся!

Пес на дрожащих лапах пополз вверх по ступенькам к комнате Иенсена.

— Что? — Иенсен высунулся из окна.

В горле Ингхэма застрял нервный смех. Иенсен упал на колени на верхней ступеньке и обнял собаку. Ингхэм, сам не зная почему, зажег в доме весь свет. Даже на террасе. Налив в миску концентрированного молока, он разбавил его водой, чтобы не было слишком густым, и поднялся наверх, к Иенсену.

Стоя на коленях, Иенсен разглядывал пса.

— Vand!

— Что?

— Воды!

Ингхэм направился за ней к раковине Иенсена.

— У меня есть сардины. И сосиски.

— Посмотри на него! Он будет жить. Все кости целы. — Это было последнее, что в течение нескольких последующих минут смог разобрать Ингхэм. Остальное шло по-датски.

Пес напился воды и жадно проглотил несколько сардин, затем неожиданно оставил миску с едой. Он слишком изголодался, чтобы съесть много за один раз. Старый коричневый ошейник с обрывком цепи болтался на его шее. Ингхэм подивился, как пес смог оборвать или перегрызть цепь, однако крайние звенья выглядели такими тонкими и истертыми, что догадаться не представлялось возможным. Должно быть, пес добирался сюда многие мили.

— На нем нет ран, — удивился Ингхэм, — разве это не чудо?

— Да. Кроме этого шрама.

У самого уха Хассо виднелась тонкая залысина. Наверное, его ударили по голове, когда ловили или пытались надеть ошейник. Иенсен осмотрел зубы Хассо и его израненные кровоточащие лапы. Несколько пятен на шкуре оказались не лишаями, а просто засохшими ошметками жира и грязи.

Ингхэм спустился к себе за скотчем, прихватив заодно и остатки концентрированного молока. Иенсен подогрел воды и вымыл собаке лапы.

Потом они уселись и долго разговаривали.

Наступил рассвет. Пес спал на одеяле, постеленном для него Иенсеном.

— Ты заметил, он так измучен, что даже не в силах вильнуть хвостом.

Время тянулось, наполненное бессвязными замечаниями, однако оба, и Иенсен и Ингхэм, чувствовали себя совершенно счастливыми. Иенсен строил догадки, как все могло случиться. Видимо, кто-то увез Хассо далеко отсюда и пытался держать его на цепи. Должно быть, им пришлось бросать ему еду, потому что Хассо никого не подпустил бы к себе. Но каким образом им удалось поймать его? Оглушили палкой? Воспользовались хлороформом? Не похоже. Однако Ингхэм считал, что все это совершенно не важно, кроме самого возвращения Хассо, казавшегося ему настоящим чудом. Теперь он точно знал, что должен поговорить с Иной завтра, точнее, уже сегодня. И он скажет Ине, что не может жениться на ней. Так будет правильнее всего. А дня через три он закончит свою книгу, это уж точно. Ингхэм сообщил об этом Иенсену, но тот вряд ли его услышал.

К семи утра виски привело их обоих в расслабленное, блаженное состояние. Иенсен был явно пьян. И они оба отправились спать по своим постелям.

Глава 25

В одиннадцать тридцать Ингхэм шагал вдоль берега по направлению к «Ла Рен», держа в руках свои кроссовки. Солнце припекало, отчего песок казался совершенно белым. Горячий песок, если идти быстро, еще можно было терпеть босыми подошвами. Совершенно безоблачное небо было ярко-голубым, как ставни и двери тунисских домов. Он купил цыпленка и говяжью кость для Хассо. Тревога Иенсена о здоровье Хассо передалась и ему. Сегодня утром пес почувствовал себя настолько хорошо, что дружелюбно вильнул хвостом, радуясь также и Ингхэму.

Ингхэм безуспешно ломал голову, пытаясь обдумать заранее, что он скажет Ине. Время теперь не имело значения. С таким же успехом могло быть и четыре часа. Чему быть, того не миновать! Он был убежден, что его решение порвать с Иной имело важное значение в первую очередь для него, а не для нее. Он представлял себе, как уже в ближайшее время она встретит другого Джона Кастлвуда или кого-то еще. Он был уверен, что ей куда легче будет найти себе мужчину, который мог бы ей понравиться, чем ему женщину. По этой причине он пытался убедить себя, что не причинит ей глубоких страданий.

Однако он мог не застать ее на месте. Ингхэм уже приготовился услышать, что мисс Паллант уехала на какую-нибудь автобусную экскурсию на целый день.

Мисс Паллант не оказалось в номере, но она находилась на пляже. Ингхэм вернулся обратно к морю и двинулся в обратном направлении от Хаммамета, уверенный, что не пройдет мимо нее.

Он узнал ее шезлонг по пляжному халату и книжке, обернутой в ярко-голубую обложку. Прищурившись от яркого солнца, он внимательно всматривался в блестящую поверхность воды.

Он не поверил своим глазам: острога НОЖа сверкнула над водой всего в сотне ярдов от него. Голова Ины в белой купальной шапочке мелькала рядом, она хватала воздух ртом и смеялась. Наконец, вслед за копьем, появилась краснощекая физиономия НОЖа. Естественно, он снова ничего не поймал. Интересно, попал ли этот чудак хоть раз в какую-нибудь рыбешку?

Они заметили его и принялись махать руками. Утомленный солнцем и вспотевший, Ингхэм стоял и ждал, пока они выходили из воды.

НОЖ обрушился на него с потоком приветствий. Почему же он не захватил с собой купальные шорты?

— А ты разве не работаешь? — удивилась Ина, вытирая лицо полотенцем.

— Вчера вечером вернулся Хассо. Пес Андерса, — сообщил Ингхэм.

— Мой бог! Тот, который пропал? — НОЖ разразился удивленными восклицаниями. — О, Ина! Я говорил вам? Пес Андерса пропал… когда он пропал?

— Шесть недель тому назад, — сказал Ингхэм.

Ина тоже подивилась и порадовалась возвращению собаки.

Адамс пригласил их обоих к себе в бунгало выпить пива или кока-колы, но Ингхэм отказался:

— Спасибо, Фрэнсис, может, как-нибудь в другой раз.

Адамс все понял. По крайней мере, он догадался, что Ингхэм хочет поговорить с Иной наедине.

Ингхэм и Ина зашагали по направлению к отелю. Ина задержалась, чтобы принять открытый уличный душ у входа, где Ингхэм как-то видел американскую пару, которую он принял за немцев. Молча они прошли к ней в номер. Ина снова сняла свой купальник в ванной и вышла к нему в махровом халате, таком же, как у него, только белом.

— Я знаю, что ты собираешься сказать мне, милый. Поэтому ты можешь этого не делать, — произнесла Ина.

Ингхэм опустился в кресло. Наклонившись к нему, Ина оперлась одной рукой о подлокотник и поцеловала его в щеку, потом осторожно в губы.

«Я не могу на ней жениться, — подумал Ингхэм. — Что же мне сказать? Спасибо?»

— Не хочешь ли выпить скотча, милый?

— Нет, спасибо. Вчера у меня выдалась необычная ночь, — начал он, слегка заикаясь. — Я проснулся и услышал, как пес Андерса скребется в двери. Только я тогда не понял, что это пес. Когда я вышел, то не поверил своим глазам, увидев собаку после такого длительного отсутствия. Кожа да кости, разумеется. Выглядел он просто ужасно, но жить будет. Разве это не чудо, а?

— Да. Шесть недель, ты сказал? — Теперь она сидела на кровати, прямо перед ним, и слушала с вежливым вниманием.

— Наверно, недель шесть, точно я не считал.

На мгновение их глаза встретились.

У Ингхэма мелькнуло сумасшедшее желание опрокинуть ее на спину и заняться с нею любовью. Но способен ли он сделать это сейчас?

— Мне очень жаль, что втянул тебя во все это.

— О, ты ни в чем не виноват!

Он мог предугадать следующее возражение. Это было ужасно. Наконец они пришли к необходимости расставить все точки над «и».

— Зачем я заманил тебя в эту ловушку? Я думаю, что никого не люблю. Наверное, просто не умею любить.

Она поспешно возразила:

— О, у тебя есть твоя работа. Писатели всегда склонны все усложнять, их не устраивают простые решения. Я тебя ни в чем не виню. Я понимаю.

Сколько раз Ингхэм слышал подобное еще до Лотты? Трудно понять девушек. Но одно было правдой. Они все ревновали его к работе.

— Это не так, — возразил Ингхэм, чувствуя себя полным идиотом.

— Что ты имеешь в виду — не так?

«Она собиралась покончить со всем этим не теряя головы и не выходя из себя», — подумал Ингхэм. Он не нашелся что сказать. Разумеется, она считала его виноватым, и было бы куда лучше, если бы она разразилась упреками и закатила ему скандал.

— Недостаточно просто заключить брак, — произнес он.

— О, это очевидно. — Она слабо махнула рукой.

Ингхэм отвернулся от нее.

— Думаю, ты скоро встретишь другого. Может, еще до того, как уедешь из Туниса.

Она рассмеялась:

— Адамса, что ли? — Она поднялась с кровати и приготовила им скотч. — Как ты собираешься закончить свою книгу, если не будешь спать?

— Закончу.

«Она уедет в Париж дня через два, а может, даже завтра, — подумал он, — скорее всего завтра. Она получила телеграмму с разрешением продлить отпуск еще на неделю. И жара здесь становится просто невыносимой». Скотч здорово ударил Ингхэму в голову, но он даже обрадовался этому.

— Давай сегодня поужинаем вместе? Ты, я и Андерс? Может, еще НОЖ?

— Я просто не в состоянии. Если ты не против, конечно. — В ее глазах появились слезы.

Ингхэм понимал, что сказал глупость, но он ничего не исправил бы, предложив провести вечер только вдвоем. Он поднялся. Единственное, чем он мог ей сейчас угодить, так это оставить ее одну.

— Дорогая, я позвоню тебе завтра, чтобы узнать, когда ты уезжаешь.

— Я не говорила, что уезжаю завтра.

Она стояла босиком в белом халате. Ему захотелось обнять ее, но он побоялся, что она может его оттолкнуть.

— Я все равно тебе позвоню. Пока, милая.

Он распахнул дверь и не помнил, как снова оказался на берегу, где сразу же снял кроссовки. На этот раз раскаленный песок заставил его бежать к воде. Он зашлепал прямо в брюках, затем, закатав мокрые штанины, побрел по колено в воде в сторону Хаммамета, поднимая брызги. Он не сомневался, что Ина сегодня вечером встретится с НОЖем. НОЖ выскажет ей свои сожаления и неодобрение его поступка.

У себя в комнате Ингхэм немного успокоился. Приготовив кофе, он понемногу отхлебывал его, пока прибирался в комнате. Наверху у Иенсена было тихо. Наверное, оба, Иенсен и пес, спали. Сделав себе еще кофе, он уселся за работу. Но перед тем, как собраться с мыслями и сосредоточиться на событиях очередной главы, он неожиданно вспомнил о Лотте. Боль утраты — страсти или, может, даже любви — ощущалась теперь острее. У него появилось желание написать ей прямо сейчас (он знал только их старый адрес, но письмо могли переслать) и спросить, как она поживает, спросить, не захочет ли она как-нибудь встретиться с ним за чашкой кофе или поужинать где-нибудь вместе, если надумает приехать в Нью-Йорк? Счастлива ли она? Может, у нее возникнет желание встретиться с ним? У них так мало общих друзей. Ему даже не у кого узнать о ней в Нью-Йорке. Вот уже больше года она живет в Калифорнии. Неожиданно до него дошло, что он хочет, чтобы она вернулась, вернулась такая, какая есть. Она обладала тем невероятным качеством — не добродетелью, не достоинством, — которое не позволяло ей быть неправой. По крайней мере, в его глазах. Лотта часто делала глупости, временами вела себя как законченная эгоистка, но Ингхэм никогда не обвинял ее, никогда ие обижался, никогда не считал неправой. Была ли это любовь, думал он, или просто безумие? Он пришел к выводу, хоть это решение и претило ему, что все-таки писать ей не следует.

Еще несколько минут хождения из угла в угол по комнате, еще одна сигарета, и он уселся за работу. Деннисон попал в тюрьму. Срок заключения равнялся семи годам, которые Ингхэм ухитрился сжато изложить на пяти страницах, чем немало гордился. Его жена, неизменно верная мужу, осталась преданной Деннисону до конца. Теперь ему исполнилось сорок пять. Годы тюрьмы не изменили его, не сломали и не озлобили, а всего лишь немного притупили его чувства из-за жизни в чуждом ему мире. Деннисон собирался подыскать себе работу в другой компании, страховой, и заново начать свои финансовые маневры. Денежные затруднения других людей по-прежнему не оставляли его в покое. Без рубашки, вспотевший в своих тесных брюках, Ингхэм к четырем тридцати выдал еще пять страниц и, поднявшись из-за стола, бросился на кровать. Несмотря на распахнутые настежь окна, воздух в комнате оставался совершенно неподвижным и теплым. Но Ингхэм мгновенно отключился и через минуту уже спал.

Он проснулся со знакомой аберрацией сознания в голове, которая не сразу прошла. Где он? Где тут верх и где низ? Какое сейчас время суток? Что он должен сделать? Хассо вернулся. Он говорил с Иной. Он прошел через мучительные объяснения или это она объяснялась с ним? Еще день-полтора, и он закончит свое «Разоблачение Деннисона».

Сняв всю одежду, Ингхэм вылил на себя ведро воды на террасе. Натянув шорты, он засунул смятые брюки в ведро и наполнил его водой из-под крана. Затем поднялся к Иенсену.

Он застал Иенсена за работой, его светлые волосы потемнели от пота. На Иенсене не было ничего, кроме трусов. Пес спал на полу рядом.

— Позвольте пригласить вас на ужин, cher ami?[27] — сказал Ингхэм.

— Avec plaisir, m'sieur! J'accepte![28] — Иенсен едва держался на ногах от усталости, но выглядел счастливым. Он работал над картиной, изображавшей араба с огромными сандалиями на переднем плане. Рядом с Хассо стояла баночка с вазелином.

— Ты написал своей семье о… — Ингхэм указал на Хассо.

— Я сразу же дал телеграмму. Я сказал им, что вернусь через неделю.

— Вот как? — Когда при дыхании бока собаки вздымались, под черной свалявшейся шерстью можно было пересчитать все кости.

— Я не хочу, чтобы с ним произошло что-то еще. Худисы оказались такими участливыми сегодня утром. Я думаю, они обрадовались не меньше моего!

Худисы были арабским семейством, проживавшим по соседству.

Лицо Иенсена озарилось детской, почти ангельской, улыбкой.

— Ты что, хочешь схватить тепловой удар? — прошептал Ингхэм. — И даже не прилег вздремнуть?

Все вокруг них, весь городок, казались погруженными в сон. За окнами домов не слышалось ни единого звука, только молчаливый солнечный свет.

— Может, я еще прикорну. Хочешь, я схожу за вином и льдом? — предложил Иенсен.

— Не надо никуда ходить. — И Ингхэм ушел.

Он отправился за покупками, рассуждая, что, может, еще слишком рано и у мясника может быть закрыто, но он собирался накупить целую прорву еды, и поэтому можно будет сходить еще раз. Десятилетняя девочка, дочка Худисов, сидела на пороге дома и играла камешками. Она улыбнулась ему и, сверкнув своими карими глазами, что-то ему сказала, но Ингхэм не понял, что именно.

Он ответил ей по-французски и тоже улыбнулся. Ему показалось, что она произнесла «Хассо», но даже это слово в ее устах звучало совсем по-другому. Ее маленькое личико светилось теплотой и дружелюбием. Ингхэм прошел дальше. Неожиданно он ощутил прилив добрых чувств к этим людям, почувствовал, что они друзья ему и Иенсену, а не просто семья, живущая с ними по соседству. Ему стало стыдно за то, что он бессознательно считал их причастными к исчезновению Хассо.

Ужин, приготовленный из самых лучших продуктов, которые Ингхэму удалось раздобыть в городе, удался на славу. Он не поленился даже сходить в маленькую бакалейную лавку в «Ла Рен». Теперь на столе красовались салями, нарезанные яйца, сваренные вкрутую, тонкие ломтики ягнячьего языка, ветчина и жареная говядина, картофельный салат, сыр и свежие фиги. Иенсен принес букхах. И разумеется, тут же стояли скотч и холодное белое вино. Хассо тоже принимал участие в пире, поедая куски мяса, которые они давали ему со стола.

— Как правило, я его так не балую, но сегодня особый случай, — сказал Иенсен.

— Он это все переварит?

— Еще как, — заверил его Иенсен. Он был все еще взбудоражен от радости, не дававшей ему лечь поспать.

— А как Ина? — поинтересовался Иенсен.

— С ней все в порядке. Полагаю, она сегодня проводит вечер с НОЖем.

— Она говорила, что может остаться еще на неделю.

— Нет. Думаю, она улетит в Париж. Может, уже послезавтра.

— И ты тоже?

— Нет. — Ингхэм почувствовал себя слегка не в своей тарелке. — Я сказал ей, что нам не стоит жениться. Я знаю, для нее это не станет катастрофой.

Иенсен выглядел озадаченным или просто не знал, что сказать.

— Надеюсь, все расстроилось не из-за того мертвого араба?

— Нет. — Ингхэм негромко рассмеялся. Он хотел рассказать ему о Лотте, сказать, что он по-прежнему любит ее, но промолчал, поскольку сам не был уверен, что это правда. Он не мог бы сказать с уверенностью, что передумал жениться на Ине именно из-за Лотты. История с Кастлвудом потрясла его больше, чем он поначалу хотел признаться самому себе. — У тебя был кто-нибудь в жизни, — спросил он Иенсена, — кого ты считал своей настоящей любовью? Все остальные просто не шли ни в какое сравнение?

— О да, — отозвался Иенсен, откидываясь на стуле и глядя в потолок.

«Разумеется, парень», — подумал Ингхэм, чувствуя, что Иенсен догадался, о чем тот подумал.

— Это забавная вещь — чувство, что этот человек не может быть в чем-то виноват — что бы он ни сделал. У тебя такое чувство, что тебе не в чем его обвинять.

Иенсен засмеялся:

— Может, это проще, когда не живешь вместе. Я никогда не жил с моим. Я даже ни разу с ним не переспал. Я просто любил его целых два года. Видишь ли, я и сейчас его люблю, но те два года я ни с кем не спал.

«Или даже если живешь», — подумал Ингхэм — как он жил вместе с Лоттой. Ингхэм задумался. Ему будет страшно недоставать Иенсена, когда тот уедет.

Глава 26

На следующий день Ингхэм провожал Ину в аэропорт. Она вылетала в Париж рейсом в 2.30 пополудни. НОЖ увязался с ними в машине Ингхэма. Ингхэм позвонил Ине от Мелика около одиннадцати, и она сообщила ему время вылета.

— Я уже собиралась послать к тебе с запиской или что-то в этом роде, — сказала она, стараясь говорить как можно более беззаботно.

Ингхэм не знал, верить ли ей. Но она, разумеется, знала, где его искать.

— Я отвезу тебя на своей машине. Мы успеем еще перекусить в аэропорту.

— Меня хотел отвезти Фрэнсис.

— Тогда скажи ему, чтобы он ехал с нами в моей машине, — слегка раздраженный постоянным присутствием НОЖа, сказал Ингхэм. — Я заеду за тобой через полчаса.

Потом, вернувшись домой и переодевшись, он сразу же выехал к ней. Ина не пожелала оставаться больше ни на один день. Ингхэм знал, что рейс в 2.30 был ежедневным.

Ина как раз оплачивала счет у стойки администратора. Через стеклянную дверь отеля Ингхэм заметил черный «кадиллак» Адамса, припаркованный снаружи. Адамс держал в руках маленький букет цветов.

— Итак… вы лишили себя поездки в Париж в восхитительной компании, — растягивая щеки в своей бурундучьей улыбке, заметил Адамс, однако Ингхэм видел, что Ина сказала ему, что они раздумали жениться.

Несмотря на протесты НОЖа, Ингхэм настоял, чтобы он ехал с ними в его машине, и они тронулись в путь. По дороге НОЖ, по своему обыкновению, комментировал морской пейзаж.

— Я загляну к тебе на квартиру, как только приеду домой, — пообещала Ина. Она сидела рядом с Ингхэмом на переднем сиденье.

— Не торопись. В любом случае дней через десять я и сам вернусь.

Она засмеялась:

— Сколько раз ты говорил это?

Они пообедали в суматошном ресторане в аэропорту. Обслуживать их здесь не торопились, но у них оставалось еще достаточно времени. И на этот раз объявления о прибытии и отлете самолетов невозможно было разобрать из-за гремевшего на всю катушку радио. Ина изо всех сил старалась держаться непринужденно (как и он сам), но он читал грусть и разочарование на ее лице, и это причиняло ему боль. Она действительно была дорога ему! Он надеялся, что она не расплачется в самолете, как только расстанется с ним.

— У вас есть знакомые в Париже? — спросил Ину НОЖ.

— Нет. Но везде и всегда с кем-нибудь да познакомишься. О, это не имеет значения. Я люблю гулять по городу одна.

Два десять. Пора на посадку, Ингхэм оплатил счет. Поцелуй у выхода на посадку — НОЖ удостоился чмоканья в щеку, Ингхэм — легкого касания губ, потом она повернулась и зашагала прочь.

Ингхэм и Адамс в полном молчании вернулись к машине. Ингхэму было грустно, он чувствовал себя подавленным и обеспокоенным, как если бы совершил ошибку, хотя он знал, что это не так.

— Хм… значит, у вас не заладилось, — обронил Адамс.

Ингхэм сжал зубы и, стараясь говорить как можно спокойнее, произнес:

— Мы пришли к выводу, что нам не стоит заключать брак. Но это вовсе не означает, что мы рассорились.

— Конечно нет.

По крайней мере, это заткнуло Адамса на всю обратную дорогу.

Под конец Ингхэм сказал:

— Я знаю, что ей было приятно проводить время в вашей компании. Вы были с ней так предупредительны.

НОЖ кивнул, глядя сквозь машинное стекло.

— Вы странный парень, Говард. Позволили уехать такой замечательной девушке!

— Возможно.

— Ведь в вашей жизни нет никакой другой женщины, не так ли?

— Нет.

Ингхэм вернулся к себе домой около четырех часов. Ему хотелось взяться за работу, но прошло не меньше часа, пока он смог сесть за машинку. Он продолжал думать об Ине.

В этот день ему удалось написать всего две страницы. «Еще день работы, и книга будет закончена совсем», — подумал Ингхэм. Как всегда, перед тем как закончить книгу, он чувствовал усталость и депрессию, причем он не мог бы сказать, действительно ли у него так называемая постдепрессия, или он всякий раз просто сомневался, получилась ли книга такой, какой он ее задумывал. Но подобного рода депрессии охватывали его и тогда, когда он заканчивал книги, принесшие ему успех, такие, как «Игра в «Если».

На следующий день за три долгих, казавшихся ему нескончаемыми часа он наконец выдавил из себя последние четыре страницы книги. Через несколько минут он поднялся к Иенсену, чтобы объявить, что книга закончена.

— Ура! — воскликнул Иенсен. — Однако выглядишь ты мрачно! — Иенсен рассмеялся. Он обтирал свои кисти грязной тряпкой.

— Со мной всегда так. Не обращай внимания. Пойдем к Мелику.

После нескольких порций скотча с Иенсеном настроение Ингхэма немного улучшилось. Иенсен сегодня ходил в отель и заказал билет на Копенгаген, на следующую пятницу, ровно через четыре дня. Эта новость расстроила Ингхэма, и он почувствовал, что без Иенсена останется здесь совсем один.

— Тебе следует позаботиться о том, чтобы твои полотна как следует просохли.

— Да. Я больше не буду писать. — Улыбающееся лицо Иенсена составляло полный контраст мрачной физиономии Ингхэма.

Ингхэм подлил Иенсену скотч и воду.

— Поехали со мной, Говард! — неожиданно предложил Иенсен. — Почему бы и нет? Я напишу своим, что приеду с другом. Я уже писал им о тебе. Поживи у меня с неделю. Или, если хочешь, дольше. У нас большой дом. — Иенсен наклонился к Ингхэму. — Почему бы тебе не поехать со мной, Говард?

Это было именно то, чего хотелось Ингхэму, — уехать из Туниса вместе с Иенсеном, увидеть Север, окунуться в мир, совершенно не похожий на этот.

— Ты действительно этого хочешь?

Об этом можно было и не спрашивать.

— Я покажу тебе Копенгаген! Наш дом расположен в Хеллерапе. Хеллерап — это что-то вроде пригорода, но не совсем. Ты познакомишься с моей сестрой Ингрид… и, может, даже с тетушкой Матильдой! — Иенсен рассмеялся. — Но мы в основном будем бродить в городе. У нас там множество потрясающих баров, куча друзей, к которым можно нагрянуть… И к тому же там прохладно, даже сейчас!

Ингхэму страстно захотелось поехать с Иенсеном, но он чувствовал, что тем самым отложит то, что ему необходимо было сделать в ближайшее время, — вернуться в Нью-Йорк и начать новую жизнь. Копенгаген станет чем-то вроде рождественских каникул. А ему этого не хотелось.

— В чем дело? — спросил Иенсен.

— Я бы очень хотел, но мне не следует этого делать. Я не могу. Только не сейчас. Спасибо тебе, Андерс.

— Ты сегодня настоящий меланхолик. Назови мне хоть одну вескую причину, по которой ты не можешь поехать со мной.

— Видишь ли, я сейчас немного выбит из колеи. Внутри я чувствую себя виноватым. Мне трудно объяснить. Мне нужно снова обрести почву под ногами. Но ты позволишь приехать к тебе в гости в другой раз, когда ты будешь на месте?

Иенсен выглядел разочарованным. Но Ингхэму показалось, что он его понимает.

— Ну конечно же. Только не тяни. В январе я снова могу уехать.

— Я не стану тянуть.

Глава 27

Через четыре дня Ингхэм отвез Иенсена в аэропорт. Они стояли в баре и пили букхах. Хассо уже был упакован в специальный ящик для транспортировки в самолете. Ингхэм изо всех сил старался выглядеть веселым, хотя у него это плохо получалось. Иенсен так явно радовался предстоящему отлету домой, что Ингхэму стало стыдно за собственную угрюмость. У выхода на посадку они крепко обнялись, как французы. Ингхэм долго провожал взглядом высокую, стройную фигуру Иенсена, удалявшегося по коридору, пока он не достиг турникета у выхода на поле. Иенсен обернулся и помахал рукой.

Ингхэм сразу же направился в кассу и купил себе билет до Нью-Йорка, на следующий вторник, через четыре дня.

Опустевшие комнаты Иенсена наверху вызывали у него ассоциацию с ограбленными гробницами. Он попытался заставить себя сделать вид, что этих комнат над ним вовсе не существует. Он не хотел подняться наверх, даже затем, чтобы просто взглянуть, не забыл ли Иенсен чего-нибудь из вещей. Единственным утешением была мысль, что Иенсен жив и здоров и что он может снова увидеться с ним уже через месяц, стоит ему только захотеть. Другим утешением, несомненно, являлась законченная книга. Он с наслаждением представлял, как будет заниматься правкой в оставшиеся несколько дней. Это занятие не требовало особых эмоциональных усилий. Он был доволен своей работой и уповал лишь на то, что издатели не сочтут его новую книгу скучной по сравнению с «Игрой в «Если». У Деннисона было куда меньше страсти к деньгам, чем у остальных людей, и Ингхэм надеялся, что ему удалось это показать. Деньги для Деннисона были безличными, по существу неважными, как зонтик, который можно было одолжить, чтобы укрыться от дождя, и потом вернуть, переслав с какой-нибудь железнодорожной станции. Банки делали то же самое и даже извлекали из этого свой интерес, и никто за это их не преследовал.

Он потихоньку стал готовиться к отъезду, хотя ему практически нечего было делать. У него не оставалось неоплаченных счетов. Он написал своему агенту. Отослал циновки Ины. Оставил на почте распоряжение, с какого момента пересылать его корреспонденцию на нью-йоркский адрес, дал клерку чаевые. Он зашел к Адамсу, чтобы сообщить о предстоящем отъезде, и они договорились о прощальном ужине вечером накануне. Он пытался внушить Адамсу, что провожать его нет никакой надобности и весьма неудобно, поскольку в Тунисе ему нужно вернуть обратно нанятую им машину.

— Но как же вы тогда доберетесь до аэропорта? — забеспокоился НОЖ. — Я поеду с вами вместе на своей машине до пункта проката.

Разубеждать НОЖа, как всегда, было бесполезно.

Когда у Ингхэма отпала нужда в распорядке дня, поскольку он больше не писал, он еще тверже стал придерживаться установленного им самим расписания. Купание утром, потом немного работы, снова купание, небольшая прогулка перед ленчем, снова работа. Он пошел в последний раз попрощаться с городом в «Кафе де ла Плаж», где за столиками всегда сидели одни лишь мужчины, потягивающие свое вино. Неожиданно ему в голову пришла странная, заставившая его рассмеяться мысль: как легко было бы на несколько дней нанять за деньги какого-нибудь араба и попросить его прикинуться пропавшим Абдуллой, чтобы успокоить Ину на предмет того, что Абдуллу никто не убивал. Но он знал, что в их отношениях это ничего бы не изменило.

Утром, за день до отъезда, он получил два небольших послания, одно из них, открытка от Иенсена, гласило:

«Дорогой Говард!

Напишу попозже, а пока посылаю тебе эту короткую весточку. Боюсь, что причиню тебе страдания, сообщив, что здесь я сплю под одеялом. Пожалуйста, приезжай поскорей. Напиши. Всего самого доброго.

Андерс».

На открытке был изображен замок под зеленой крышей, окруженный то ли рвом, то ли каналом.

Почерк на втором конверте, на котором несколько раз исправляли адрес, заставил Ингхэма затаить дыхание. Это было письмо от Лотты, отправленное первоначально из Калифорнии. Ингхэм распечатал его.

«Дорогой Говард!

Я не уверена, отыщет ли тебя мое письмо, поскольку мне известен лишь наш старый адрес. Как ты поживаешь? Надеюсь, ты здоров и счастлив и продолжаешь успешно трудиться. Возможно, ты теперь снова женат (до меня дошли кое-какие слухи на этот счет), но, если даже и нет, я, хорошо зная тебя, уверена, что ты, как говорится, не умираешь от одиночества.

В следующем месяце я собираюсь в Нью-Йорк, так что мы могли бы с тобою встретиться и посидеть за рюмкой вина, вспоминая старые добрые времена. Минувший год принес мне одни проблемы, так что не жди, что я буду вся светиться от счастья. Мой муж оказался настолько обаятельным, что очаровал не только меня, но и еще пару других, так что мы наконец решили расстаться. Слава богу, нет детей, хотя мне очень хотелось бы их иметь. (Ты можешь не поверить, но я сильно изменилась.) Я рассчитываю пробыть в Нью-Йорке какое-то время. Даже яркое солнце может наскучить, и я пришла к выводу, что Калифорния стала для меня роковой, и я здесь совершенно растерялась. У нас тут ходили слухи, что ты уехал на Ближний Восток писать что-то вроде сценария или пьесы. Это правда? Пиши мне по адресу: Дитсон, 121, Блекер-стрит. Я там не собираюсь оставаться надолго, но они перешлют мне письма, где бы я ни находилась. В Нью-Йорке я появлюсь к 12 августа.

Всего тебе самого доброго,

Лотта».

Прочитав письмо до конца, Ингхэм радостно вздохнул полной грудью. Да это сама судьба! Это все равно как если бы Лотта прочитала его мысли. И даже больше. Ей пришлось столько пережить (может, даже больше, чем ему самому), что она решила вспомнить о нем и написать это письмо. Итак, она теперь совершенно свободна. Губы Ингхэма расползлись в глуповатой улыбке. Его первым желанием было написать ей, что он тоже очень хочет увидеться с ней, но потом он вспомнил, что уже завтра вечером будет в Нью-Йорке. Он позвонит ей из своей квартиры — или из Дитсона, чтобы выяснить, где она находится. Он совсем не знал Дитсона.

Этим вечером у Мелика НОЖ обратил внимание на его хорошее настроение. Ингхэм был весел и много говорил. Видимо, НОЖ решил, что он радуется отъезду. Ингхэм мог бы рассказать ему о Лотте. Но ему этого не хотелось. Несмотря на свое приподнятое настроение, ему было немного жаль оставлять Адамса одного. При своей привычной бодрости, Адамс выглядел очень одиноким, и эта бодрость казалась Ингхэму искусственной, как и его дурацкие проповеди, которые он начитывал на пленку. Как долго может продолжаться подобное притворство? У Ингхэма возникло пугающее его предчувствие, что в один прекрасный день НОЖ лопнет как надувной шарик, его хватит удар и он свалится и умрет от сердечного приступа. Сколько еще человек могут подвернуться, чтобы составить ему компанию? Адамс говорил, что с тех пор, как он находился здесь, ему встретилось три или четыре человека, которые пришлись ему по душе, но все они через какое-то время оставляли его. НОЖ рассматривал себя как одинокого защитника Нашего Образа Жизни, находящегося на затерянном посту и не дающего маяку погаснуть.

На следующее утро, в аэропорту, Адамс с чувством крепко пожал ему руку и сказал:

— Пишите мне. Мне не надо давать вам свой адрес. Ха-ха!

— До свидания, Фрэнсис! Вы просто спасли мне жизнь здесь. — Может, его слова прозвучали немного напыщенно, но он был искренен, когда говорил их.

— Чепуха! Чепуха, мой дорогой! — Адамс не обратил на его слова никакого внимания. Он ткнул в Ингхэма пальцем. — Образ жизни арабов не менее загадочен, чем запах их духов. Да! Но вы — сын Запада. Пусть ваша совесть отпустит вас! Ха-ха! Я едва не заговорил стихами. Непроизвольно. Прощайте, Говард, и да благословит вас Господь!

Ингхэм прошел вперед по тому же самому коридору, что и Иенсен. Он чувствовал себя так, как если бы возносился в воздух, все выше и выше, и даже его пишущая машинка теперь ничего не весила. Нет на свете большего блаженства, чем пасть в объятия женщины, которая, возможно… не слишком хороша для тебя. Он засмеялся про себя. Кто это сказал? Пруст? А может, никто этого не говорил?

В конце коридора он обернулся. НОЖ по-прежнему стоял там, где он его оставил, и энергично махал рукой. Ингхэм не смог помахать, поскольку его руки были заняты багажом, однако громко крикнул:

— До свидания, Фрэнсис! — но его слова невозможно было расслышать из-за шарканья сандалий, громкой музыки транзисторных приемников и неразборчивого гула объявлений, сообщающих о прибытии и отлете авиалайнеров.

Примечания

1

Бургиба Хабиб (р. 1903), президент Туниса с 1957 г.

2

Спасибо, нет (фр.).

3

Номер двадцать шесть, пожалуйста (фр.).

4

CBS — сокр. от Columbia Broadcasting System, Американская радиовещательная и телевизионная компания «Коламбиа бродкастинг систем», Си-би-эс.

5

Розенкрейцеры — члены тайных религиозно-мистических обществ в XVII — XVIII вв. в Германии, России, Нидерландах и др. странах, близких к масонству.

6

Казба — цитадель старинного арабского города в Северной Африке.

7

Будьте уверены, мсье! Я постоянно буду справляться — постоянно для вас! (фр.)

8

Имеется в виду герой романа Ф. Кафки «Процесс».

9

Гудфэллоу (Goodfallow) — добрый парень (англ.). Перекликается с Робин Гудом.

10

Четвертое июля — День независимости, национальный праздник в США.

11

О нет, спасибо. Сегодня у меня нет денег! (фр.)

12

К вашим услугам, мсье (фр.).

13

Здравствуй! (фр.)

14

Конечно, мсье! (фр.)

15

Вот как? (фр.)

16

Боже мой! (фр.)

17

По существу (лат.).

18

Дуглас Норман. Фонтаны на песке. Первая публикация в 1912 г.; «Пингвин», 1944.

19

Судьба, рок (ар.).

20

Ну вот! (фр.)

21

Тем лучше (фр.).

22

До скорого (фр.).

23

Порфирий Петрович — судебный следователь в романе Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание».

24

Ну да, мсье (фр.).

25

Удар милосердия; смертельный удар (фр.).

26

О, мсье Ингхэм!… Как поживаете? (фр.)

27

Дорогой друг (фр.).

28

Согласен! С большим удовольствием! (фр.)

Content

Патриция Хайсмит
НИСХОЖДЕНИЕ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Примечания