М. Р. Джеймс

Номер 13

Видное место среди городов Ютландии по справедливости занимает Виборг. В нем находится резиденция епископа, имеется весьма красивый, хотя и совсем недавней постройки собор, а также очаровательный сад с живописным прудом, где можно увидеть множество аистов. Совсем неподалеку находится Хальд, считающийся одной из главнейших достопримечательностей Дании, а также Финдеруп, где в 1286 году, в день Св. Цецилии Марек Стиг убил короля Эрика Глиппинга. В семнадцатом столетии, после вскрытия королевской гробницы на черепе обнаружили следы пятидесяти шести ударов, нанесенных булавой с квадратным навершием. Впрочем, я не пишу путеводитель.

В городе есть вполне приличные гостиницы. «Прайслер» и «Феникс», говорят, таковы, что лучше и не пожелаешь, однако мой кузен, о чьих впечатлениях пойдет речь ниже, при первом посещении Виборга предпочел «Золотой лев». Впоследствии он в этой гостинице не останавливался, а по какой причине — прояснится в дальнейшем.

Надо заметить, что «Золотой лев» является одним из весьма немногих городских строений, переживших Большой Пожар 1726 г., уничтоживший старый собор, ратушу и многие другие интересные сооружения. Гостиница представляет собой большое здание из красного кирпича. Точнее сказать, она имеет красный, кирпичный фасад с лепным карнизом по фронтону и надписью над парадной дверью, со двора же, в черно-белые деревянные ворота которого въезжает омнибус, дом оштукатурен.

Клонившееся к закату солнце освещало впечатляющий фасад, подчеркивая все его достоинства, когда ко входу подошел мой кузен. Очарованный видом этого осколка старой Ютландии, он решил, что в такой гостинице ему будет по-настоящему хорошо и уютно.

Дело, которое привело мистера Андерсона в Виборг, я бы назвал не совсем обычным. Занимаясь исследованиями в области церковной истории Дании, он установил, что в архиве виборгской ратуши сохранились уцелевшие от пожара документы, относящиеся к последним дням существования в стране Римско-католической церкви. Это подтолкнуло его к решению провести немалое — возможно, около двух или трех недель — время в изучении и копировании оных бумаг, а в «Золотом льве» он надеялся снять такой просторный номер, какой можно будет использовать в качестве спальни и кабинета одновременно. Выслушав пожелания кузена и поразмыслив, хозяин гостиницы предложил джентльмену самому осмотреть две-три свободные комнаты и самому выбрать подходящую. Джентльмен с этим предложением согласился.

От верхнего этажа он отказался сразу, ибо остановиться там означало обречь себя на бесконечные хождения вверх-вниз по лестнице, на третьем этаже не имелось номера нужного размера, и лишь на втором можно было сделать выбор из двух-трех годных по величине комнат.

Хозяин настоятельно рекомендовал № 17, однако мистер Андерсон указал, что его окна выходят на стену соседнего дома и, стало быть, всю вторую половину дня там будет темно. Лучшими вариантами представлялись ему номера 12 и 14: окна обоих выходили на улицу, и он находил, что прекрасный вид и превосходное освещение с лихвой компенсируют уличный шум.

Наконец, он остановил свой выбор на № 12, отличавшемся непривычной продолговатой формой, но, подобно всем соседним комнатам, имевшем три окна и высокий потолок. Картин, если не причислять к таковым печатный оттиск с видом города 1820 года, не было, но помещение украшала старинная чугунная печь с рельефным изображением жертвоприношения Авраама и надписью «i Bog Mose, Cap 22».

Близилось время ужина, но, когда Андерсон, умывшись, спустился по лестнице, колокольчик еще не прозвонил. От нечего делать он принялся изучать список своих соседей-постояльцев. Как это принято в Дании, их имена были обозначены на разлинованной доске, где каждая строка начиналась с занимаемого номера. Особого внимания перечень не заслуживал: в нем значились sagforer или юрист, некий немец и несколько торговцев из Копенгагена. Пищу для размышлений могло предложить разве что отсутствие строки с номером 13, однако Андерсон, бывавший в Дании и прежде, заметил, что здесь это обычное дело. Невольно задумавшись о силе распространенных суеверий, он решил поинтересоваться у хозяина, часто ли ему попадались клиенты, нипочем не желавшие занимать тринадцатую комнату.

Я пересказываю вам эту историю в том виде, в каком услышал от кузена, а тот не особо распространялся насчет событий первого ужина в гостинице и последовавшего за ним вечера, ничем не примечательного и посвященного преимущественно распаковке одежды, книг и бумаг. Ближе к одиннадцати мистер Андерсон решил лечь спать, однако он, как и многие в наше время, имел привычку непременно прочесть перед сном хотя бы несколько страниц. И тут выяснилось, что книга, которую он читал в поезде и которую — а не какую-либо другую — хотел продолжить читать сейчас, осталась в кармане его плаща, висевшего на крюке перед столовой.

Спуститься за ней было минутным делом, а освещение в коридорах позволяло без труда найти обратную дорогу. Во всяком случае, так ему казалось; однако, когда он вернулся и взялся за дверную ручку, оказалось, что дверь не открывается ни наружу, ни вовнутрь. Кроме того, изнутри донесся звук, сильно походивший на торопливое движение. Поняв, что, видимо, пытается открыть не ту дверь, кузен поднял глаза и увидел подтверждение своей догадки — табличку с номером 13. Его комната должна была находиться слева, где она и оказалась. Уже улегшись в постель, прочтя несколько страниц и потушив свет, он вдруг вспомнил о тринадцатом номере, имевшемся в гостинице, но отсутствовавшем на доске регистрации, и пожалел, что не занял это помещение. Возможно, таким образом ему удалось бы оказать хозяину маленькую услугу, предоставив ему возможность рассказывать повсюду о благородном английском джентльмене, прожившем в «несчастливом» номере три недели и оставшемся весьма довольным. Но, в конце концов, соседнее помещение могли использовать для каких-либо служебных или хозяйственных нужд, да и вряд ли оно такое же просторное, как это. Сонным взглядом Андерсон обвел свою, освещенную лишь слабым отблеском уличного фонаря комнату и подивился любопытному оптическому эффекту. Обычно полумрак зрительно увеличивает помещение, это же выглядело так, словно сделалось уже, но, пропорционально сужению, выше. Впрочем, у него уже слипались глаза и задумываться о такой ерунде не было ни малейшей охоты.

На следующий день по прибытии Андерсон заявился в Виборгский архив. Встретили его, по датскому обычаю, весьма радушно, и разрешение на доступ ко всем, представлявшим для него интерес документам было получено без малейших препон. Причем документов этих оказалось куда больше, а сами они куда содержательнее, чем он ожидал. Помимо официальных бумаг, в архиве хранилась переписка последнего в городе римско-католического епископа Йоргена Фриса, содержавшая множество чрезвычайно любопытных сведений личного характера. Как выяснилось, в Виборге ходило немало толков касательно некоего, принадлежавшего оному епископу дома. Сам прелат там не жил, а арендовавший его человек имел, во всяком случае в глазах сторонников протестантской партии, весьма дурную славу. Его называли «позором города», уверяя, будто, практикуя тайные учения и гнусные искусства, он дошел до того, что продал душу врагу рода человеческого. Протестанты, естественно, считали единственной причиной безнаказанности сего злонравного изверга и кровопийцы покровительство Римской церкви в целом и епископа в частности. Епископ с негодованием отвергал подобные упреки, заявляя, что сам испытывает глубочайшее отвращение к черной магии, и одновременно указывая, что такого рода обвинение требует доказательств. Он настаивал на непременном рассмотрении дела в суде (разумеется, духовном), который единственно сможет отделить зерна от плевел и установить истину. По его словам выходило, что, если помимо выдвигаемых против магистра Николаса Франкена голословных обвинений суду будут представлены еще и серьезные улики, он не колеблясь утвердит обвинительный приговор.

Рабочий день в архиве подошел к концу прежде, чем Андерсон успел прочитать письмо протестантского пастора Расмуса Нильсена, но смысл его, как стало ясно из беглого просмотра, сводился к тому, что верующие более не считают себя обязанными следовать решениям римского клира, а потому столь важное и значительное дело никоим образом не может быть отдано на произвол епископского суда.

Из хранилища мистер Андерсон вышел вместе с работавшим там пожилым джентльменом и разговор у них, естественно, зашел о помянутых мною выше бумагах.

Герр Скавеннус, хранитель архива Виборга, при всей своей осведомленности относительно находившихся в его ведении материалов, не являлся знатоком документов периода Реформации и живо заинтересовался тем, что услышал от кузена. Заявив, что с нетерпением ждет, когда мистер Андерсон опубликует результаты своей работы, почтенный архивариус добавил:

— Признаюсь, для меня так и осталось загадкой, где же стоял пресловутый дом епископа Фриса. Я тщательно изучил топографию старого Виборга, но, к великому сожалению, в хранящейся большей частью в нашем архиве, относящейся к 1560 году описи имущества епископа отсутствует запись о его городской собственности. Ну да ладно, когда-нибудь да найду.

Проделав моцион — долгий ли и где именно я уже не припомню — Андерсон вернулся в «Золотой лев», где его ждали ужин и постель. Уже направляясь к себе, он вспомнил, что забыл переговорить с хозяином насчет тринадцатого номера, и во избежание недоразумений решил перед тем, как затрагивать эту тему, еще раз удостовериться в существовании такового.

Что оказалось совсем нетрудно, благо дверь с соответствующей табличкой находилась рядом с его собственной. И, как бы ни использовался этот номер, он явно не пустовал: задержавшись у двери, мистер Андерсон услышал резко оборвавшиеся по ту сторону шаги, а потом прерывистое, как у сильно взволнованного человека, дыхание.

Войдя в свою комнату, он не мог не подивиться тому, что она казалась гораздо меньше, нежели при первом, определившем его выбор, осмотре. Впрочем, это вызвало лишь легкое разочарование: в конце-концов, окажись номер и впрямь тесноватым, ничто не мешало ему обратиться к хозяину и переселиться в другой. Но тут Андерсону понадобилось что-то (насколько я помню — носовой платок), находившееся в чемодане, поставленном носильщиком на не слишком подходящий для этого стул или табурет в самом удаленном от постели углу комнаты. Как ни странно, чемодана нигде не было видно. Решив, что слуги переложили его содержимое в шкаф, мой кузен заглянул туда, но ничего подобного не обнаружил. Это вызвало досаду, хотя мысль о краже была отметена сразу же. Зная, что хищения в Дании весьма редки, он решил, что всему виной какое-нибудь нелепое недоразумение, и решил строго поговорить на сей предмет с горничной. Однако дело было не столь важным, чтобы не могло подождать до утра, так что звонить в колокольчик и беспокоить слуг мистер Андерсон не стал. Подойдя к окну (заметим, к правому), он выглянул на тихую улицу. Прохожих в этот поздний час не было, глухая стена здания напротив тонула в темноте.

Поскольку светильник находился у него за спиной, он ясно видел на этой стене свою собственную тень, равно как и тень бородатого постояльца из расположенного слева одиннадцатого номера. Этот последний прошелся пару раз по комнате в одной сорочке, причесался и накинул ночной халат. Но, пожалуй, больший интерес вызвала у него тень соседа из номера 13, который, как и сам Андерсон, опершись локтями о подоконник, выглядывал на улицу. Впрочем, слово «сосед» было употреблено здесь условно; тень не давала возможности определить, мужчина это или женщина, позволяя отметить лишь высокий рост, худобу и головной убор вроде ночного колпака. В комнате мерцал красноватый свет: по-видимому, лампа находилась под красным колпаком или абажуром. Желая присмотреться к этой фигуре, Андерсон высунулся из окна, но складка падавшей на подоконник светлой, может быть, белой занавески не дала ему разглядеть побольше.

На улице послышались отдаленные шаги, и гость номера 13 (за неимением доказательств противного будем, все-таки именовать его в мужском роде), видимо, решил, что негоже маячить перед окном в неглиже. Он резко отпрянул, и красный свет в его комнате погас. Куривший сигарету Андерсон положил окурок на подоконник и отправился спать.

На следующее утро его разбудила stuepide (горничная), принесшая горячую воду. Встрепенувшись и с трудом припомнив спросонья нужные датские слова, он, стараясь выговаривать их как можно четче, сказал:

— Вы не должны трогать мой чемодан. Где он?

Как ни странно, служанка лишь рассмеялась и ушла, не дав никакого ответа.

Сильно раздосадованный, Андерсон присел на постели, вознамерившись вернуть ее и устроить выволочку, но так и остался сидеть с раскрытым ртом, уставясь перед собой: сумка стояла на табурете, точно там, куда носильщик поставил ее по прибытии. Для кузена, всегда гордившегося точностью своих наблюдений, это явилось основательным потрясением: он решительно не понимал, как мог не увидеть чемодана вчера вечером.

Так или иначе, дневной свет не только позволил найти «пропавший» чемодан, но и вернул просторной, с тремя окнами, комнате ее истинный размер. Постоялец удостоверился, что выбор его был отнюдь не плох. Уже одевшись, он подошел к центральному из трех окон, чтобы взглянуть на погоду, и испытал еще одно потрясение. Если судить по прошлому вечеру, то его наблюдательность решительно никуда не годилась. Андерсон готов был присягнуть десять раз подряд, что перед сном оставил окурок на подоконнике правого окна, но сейчас он как ни в чем не бывало лежал на среднем.

Направляясь на завтрак, мой кузен отметил, что хотя и сам несколько припозднился, постоялец из тринадцатого задерживается основательнее: его сапоги еще стояли перед дверью. Мужские сапоги, стало быть, номер занимает не леди, а джентльмен, — подумал Андерсон, и тут его взгляд упал на табличку над дверью. Там красовалась цифра 14. Он решил, что второпях прошел мимо и вознегодовал на себя: как мог аккуратный, методичный и ценящий во всем точность человек допустить в течение всего лишь двенадцати часов три столь нелепые ошибки?! Рассерженный кузен повернул обратно и с удивлением обнаружил рядом с номером 14 номер 12, то есть свой собственный. Никакого тринадцатого не было.

Несколько минут Андерсон вспоминал, что было им съедено и выпито за последние двадцать четыре часа, а потом махнул рукой. Если его подводят глаза или голова, подтверждений тому искать нечего — они обнаружатся вскоре, во множестве и сами собой. Но если с ним все в порядке, значит, здесь происходит нечто любопытное. В любом случае стоит проследить за дальнейшим ходом событий.

В течение дня он продолжал изучать уже упоминавшуюся мною переписку епископа и, к своему разочарованию, нашел ее неполной. Так, по делу магистра Николаса Франкена удалось обнаружить лишь еще одно письмо, адресованное епископом Йоргеном Фрисом пастору Расмусу Нильсену. Епископ писал:

…Хотя мы ни в малейшей степени не приемлем высказанные вами касательно нашей юрисдикции суждения и, буде потребуется, готовы всячески отстаивать наши права, в настоящий момент предмет спора отсутствует в силу того, что возлюбленный нами и облеченный нашим доверием магистр Николас Франкен, против коего вы злонамеренно дерзнули выдвинуть заведомо ложные обвинения, ныне отлучен от нас. Однако в ответ на дальнейшие ваши утверждения, будто бы Апостол и Евангелист Св. Иоанн в своем божественном Апокалипсисе подразумевает святую Римскую церковь под символическим образом Алой Женщины, считаю необходимым указать, что, да будет вам известно…

…далее следовали сугубо богословские рассуждения.

Все попытки Андерсона отыскать какие-либо другие письма или бумаги, способные пролить свет на то, как, почему и куда «отлучился» casus belli[1] полемизировавших церковников, Николас Франкен, не увенчались успехом: оставалось лишь предположить, что Франкен скончался. А поскольку разница между датами последнего письма Нильсена (когда магистр, очевидно, был жив) и послания епископа составляла всего два дня, кончина эта была скоропостижной.

Во второй половине дня мистер Андерсон посетил Хальд, попил чаю в Беккелунде и, хотя пребывал в несколько нервическом состоянии, все же отметил отсутствие каких-либо признаков головной боли или расстройства зрения, чего опасался, памятуя о событиях утра.

— За ужином он оказался рядом с хозяином гостиницы.

— Скажите, — промолвил он спустя некоторое время после того, как между ними завязалась беседа, — почему в большинстве гостиниц вашей страны из списка комнат исключается № 13? Вот, вижу, и на вашей доске его нет.

— Подумать только, вы это заметили! — не без удивления воскликнул хозяин. — Признаюсь, мне и самому случалось задумываться на сей счет. Образованный человек — говорил я себе — не должен разделять вздорные суеверия. Мне, знаете ли, довелось учиться в Виборгской городской школе, а наш директор всегда выступал против предрассудков. Он уже много лет как умер, а какой прекрасный был человек — и на все руки мастер, и голова варила. Вот помню как-то в снежный денек мы, мальчишки…

Тут трактирщик погрузился в воспоминания.

— Так, стало быть, вы ничего не имеете против тринадцатого номера? — вернулся к интересовавшему его вопросу Андерсон.

— А? Ну, конечно. Понимаете, отец сызмальства готовил меня к трактирному делу. Сам он поначалу держал постоялый двор в Аархуусе, ну а уж как мы родились, переехал сюда, в свои родные места. Хозяйствовал в «Фениксе» до самой своей смерти — это было в 1876 году. Ну а я пошел по его стопам: сперва завел дело в Силькенборге, а в прошлом году купил этот дом…

Последовала масса подробностей относительно состояния гостиницы на момент покупки, но Андерсон снова перехватил инициативу:

— А когда вы обосновались здесь, в гостинице был номер 13?

— Нет, нет. Я как раз собирался об этом рассказать. Видите ли, в таком заведении, как наше, останавливаются по большей части разъезжие торговцы, народ не шибко образованный. Попробуйте поселить кого-нибудь из них в № 13! — да он лучше станет спать на улице! Мне лично без разницы, какой на моей комнате написан номер, но этим невеждам втемяшилось, будто число тринадцать приносит несчастье. Среди них ходит уйма историй про людей, переночевавших в тринадцатом номере и то ли проснувшихся не такими, как прежде, то ли потерявшими после этого лучших своих клиентов, то ли и то и другое разом… — хозяин выразительно вздохнул.

— В таком случае, как же вы используете свой тринадцатый номер? — спросил Андерсон, сам чувствуя, что в его голосе звучит никак не соответствующее малозначительности вопроса волнение.

— Мой? Разве я не сказал, что у меня такого номера нет? Вы и сами должны бы это заметить: ведь будь он, так находился бы по соседству с вашим.

— Да я просто подумал… Признаться, мне показалось, будто я видел дверь с таким номером рядом со своей. Я был уверен, что такой номер есть.

Как и ожидал Андерсон, герр Кристенсен посмеялся над подобным предположением и еще раз заверил гостя в том, что номера 13 в гостинице нет, как не было и при прежних хозяевах.

Сказанное несколько успокоило Андерсона, однако известная неуверенность сохранялась, и, дабы развеять ее и окончательно решить вопрос о своих иллюзиях, он решил попозже вечерком пригласить хозяина выкурить с ним сигару. Прекрасным предлогом для визита стало предложение посмотреть фотографии английских городов.

Польщенный этим приглашением, герр Кристенсен принял его весьма охотно. Он обещал прийти в десять часов, и Андерсон удалился, намереваясь написать перед этим несколько писем. Стыдясь своей робости и растерянности, он тем не менее так и не решился еще раз проверить в одиночку вопрос о существовании тринадцатого номера и предпочел подойти к своей двери с другой стороны, пройдя мимо номера 11. Войдя в комнату, он окинул ее торопливым, подозрительным взглядом, но, хотя она и показалась ему меньше, чем должна бы быть, никаких других странностей замечено не было. Вопрос о чемодане не мог возникнуть снова, поскольку Андерсон самолично переложил его содержимое в шкаф, а чемодан отправил под кровать. Не без усилия, но ему удалось выбросить мысль о номере 13 из головы и сесть за письма.

Соседи ничем не нарушали спокойствия. Порой где-то в коридоре открывалась дверь и наружу выставляли пару сапог, да разок мимо его комнаты, напевая что-то себе под нос, прошел торговец. Больше шуму доносилось снаружи: то шаги на плитняке тротуара, то грохот колес на скверной булыжной мостовой.

Покончив с письмами, Андерсон приказал принести виски с содовой, подошел к окну и принялся рассматривать высившуюся напротив глухую стену с отражавшимися на ней тенями.

Насколько он помнил, номер 14 занимал адвокат: степенный, уравновешенный господин, даже за обедом не отрывавшийся от лежавших рядом с тарелкой деловых бумаг. Но, по всей видимости, за маской сдержанности скрывалась буйная натура, которой он давал волю оставшись наедине с собой. Иначе с чего бы ему пускаться в пляс? А он танцевал: движения тени из соседней комнаты не оставляли в этом ни малейших сомнений. Снова и снова в проеме окна возникала машущая руками фигура, а худощавая нога вскидывалась с поразительной ловкостью. Вероятно, почтенный законник плясал босиком, да и пол в его комнате был хорошо уложен: во всяком случае, оттуда не доносилось ни звука. Sagforer repp Андерс Йенсен, танцующий в десять часов вечера в гостиничном номере, являл собой зрелище столь необычное, что мысли Андерсона, подобно мыслям Эмили в «Удольфских Тайнах»,[2] сложились в следующие строки:

Вернусь я поздним вечерком

В гостиницу опять.

Толкуют слуги: «Спятил он»

Но мне на них плевать.

Поставлю сапоги за дверь,

А дверь па ключ запру.

И как пойду я в пляс теперь,

Уймусь лишь поутру.

И сколько ни бранись сосед,

Но на меня управы нет.

Не зря же я законовед —

Уймусь лишь поутру.

Не постучись в этот момент в дверь хозяин гостиницы, читателю, возможно, было бы предложено стихотворение подлиннее. Едва герр Кристенсен переступил порог, как на его лице появилось удивленное выражение: похоже, ему, как и мистеру Андерсону, что-то в облике комнаты показалось необычным. Однако на сей счет он высказываться не стал. Фотографии мистера Андерсона заинтересовали его до чрезвычайности, тем паче что иные из них послужили отправной точкой для многословных воспоминаний. Трудно представить, как смог бы мой кузен перевести разговор на интересующую его тему, если бы адвокат неожиданно не принялся еще и петь. Причем петь так, что не оставалось сомнений: он либо пьян, либо сошел с ума. Голос был высокий, тонкий и хрипловатый, словно певец давно не прочищал горло. О словах или мелодии не шло и речи: голос то взмывал, достигая поразительной высоты, то раскатывался продолговатым стоном на манер то ли органа, то ли зимнего ветра в печной трубе, то внезапно обрывался. Звук производил столь пугающее впечатление, что будь Андерсон один, он, наверное, удрал бы отсюда со всех ног.

Хозяин сидел с разинутым ртом.

— Ничего не понимаю, — вымолвил он наконец, утирая пот со лба. — Сущий кошмар. Ни дать ни взять, мартовский кот!

— Он, часом, не сошел с ума? — спросил Андерсон.

— Похоже на то, — отозвался трактирщик. — Вот ведь печальная история. Такой хороший постоялец. Я слышал, он весьма удачно начал свою карьеру. У него молодая жена, малые дети, и вот…

И вот именно в этот момент послышался стук в дверь. Стучавший вошел, не дожидаясь приглашения, и им оказался не кто иной, как недавно поминавшийся адвокат — в дезабилье, со всклоченными волосами и весьма рассерженный.

— Прошу прощения, сэр, — начал он, — но я был бы очень обязан вам, если бы вы любезно прекратили…

Тут он осекся, уразумев, что ни один из находившихся перед ним людей явно не имеет отношения к несусветному шуму, тем паче что после недолгого затишья душераздирающее «пение» возобновилось, причем в еще более разнузданной манере.

— Святые небеса, что тут творится? — вырвалось у адвоката. — Где это? Кто это? Я случайно не спятил?

— Герр Йенсен, шум определенно доносится из вашей комнаты. Может быть, кот застрял в дымоходе?

В данном случае Андерсон высказал первое, что пришло ему на ум, лишь бы что-то сказать: все лучше, чем стоять молча и слушать безумные вопли. Хозяин побледнел: на лбу выступил пот, дрожащие руки вцепились в подлокотники кресла.

— Нет, — возразил адвокат, — это невозможно. Нет у меня никакого дымохода. И потом, шум определенно доносился из соседней комнаты. Поэтому я сюда и пришел.

— Скажите, а вы не приметили еще одну дверь, между моей и вашей? — живо полюбопытствовал Андерсон.

— Нет, сэр, — резко ответил герр Йенсен. — По крайней мере, сегодня днем ее не было.

— Вот как? — гнул свое Андерсон — А вечером?

— Ну…. -замялся адвокат, — признаться, я не берусь с уверенностью…

Неожиданно какофоническое пение оборвалось. Певец негромко, но проникновенно рассмеялся, а потом все стихло.

— Ну! — сурово обратился адвокат к хозяину гостиницы. — Соблаговолите объясниться, герр Кристенсен. Как прикажете это понимать?

— Боже мой! — простонал Кристенсен. — Откуда мне знать? Джентльмены, я сам понимаю не больше вашего. Не приведи Бог услышать такое снова!

— Это точно, — подтвердил Йенсен и тихонько пробормотал что-то себе иод нос. Андерсону показалось, будто он разобрал слова из Псалтыри — «Omnis spiritus lauder Dominum»,[3] но уверенности в этом не было.

— Мы втроем должны что-то предпринять, — заявил англичанин, — Может, зайдем в соседнюю комнату и глянем, что к чему?

— Бесполезно! — заныл хозяин. — Это ведь комната герра Йенсена. Он сам оттуда пришел.

— Не уверен, — возразил адвокат. — Думаю, этот джентльмен прав: надо пойти и посмотреть.

Прихватив трость и зонтик — единственные оказавшиеся под рукой предметы, способные пригодиться для обороны, — все трое, не без дрожи, вышли в коридор. Снаружи царила мертвая тишина, но из-под соседней двери пробивался свет. Подойдя к ней, Йенсен потянул за ручку, подергал, потом энергично ее затряс. Дверь не поддалась.

— Герр Кристенсен, — обратился адвокат к хозяину, — может быть, вы сходите и приведете кого-нибудь из ваших слуг? Это дело необходимо довести до конца.

Кивнув, хозяин поспешил прочь, донельзя радуясь возможности оказаться подальше от странного места и связанных с ним событий. Йенсен и Андерсон остались перед дверью.

— Видите, — указал на табличку Андерсон, это номер 13.

— Да, — кивнул адвокат, — Вот ваша дверь, а вот моя.

— Днем в моей комнате три окна, — заметил Андерсон, с трудом подавляя нервный смешок.

— Клянусь Св. Георгием, в моей тоже! — отозвался адвокат, повернувшись лицом к собеседнику и спиной к двери. В тот же миг дверь отворилась и протянувшаяся оттуда рука в рваном, пожелтевшем, полотняном рукаве ухватила его за плечо. Сквозь дыры в полотне была видна бледная кожа с длинными седыми волосами.

Андерсон поспел вовремя: с криком отвращения и испуга он оттащил Йенсена от двери, которая тут же захлопнулась. Изнутри донесся тихий смех.

Йенсен так ничего и не увидел, но когда услышал от Андерсона, какому риску только-что подвергался, перепугался до того, что предложил бросить всю эту затею и запереться в одной из их комнат.

Однако, пока он убеждал собеседника последовать данному предложению, подоспел, в сопровождении двух весьма настороженных и озабоченных с виду слуг, хозяин гостиницы. Йенсен встретил прибывших рассказом, отнюдь не вдохновившим их на подвиги. По правде сказать, работники побросали свои ломы и решительно заявили, что не собираются рисковать жизнью и совать нос в логовище дьявола. Хозяин был близок к отчаянию: он робел и сам, однако понимал, что если не разберется на месте со всеми этими странностями, то нанесет смертельный удар по репутации своего заведения. К счастью, Андерсон нашел способ воодушевить уже совсем было деморализованных слуг.

— Вот, значит, какова хваленая датская доблесть, — насмешливо заявил он — Я столько о ней слышал, а на поверку выходит, что все это одна болтовня. Это ж надо: бояться впятером войти в комнату к одному. Надобно кликнуть немца: уж он-то, наверное, не заробеет.

Устыдившись своего малодушия, слуги налегли на дверь.

— Осторожно, — предупредил Йенсен, — не теряйте головы. Хозяин, оставайтесь на свету, пусть один из ваших людей вскроет дверь, но, когда она подастся, не бросайтесь туда, очертя голову.

Слуги кивнули. Младший из них поднял лом и что было сил треснул по верхней панели, но результат оказался далеким от ожидаемого. Дерево не раскололось, а вместо треска раздался глухой стук, словно при ударе о прочную стену. Работник выронил свои инструмент и с криком схватился за локоть. На миг его возглас привлек к нему общее внимание, а когда Андерсон снова взглянул на дверь, ее уже не было. Она исчезла. Перед ним находилась оштукатуренная коридорная стена с выбоиной на том месте, куда ударил лом. Номера 13 не стало.

Некоторое время все стояли в оцепенении, молча таращась на глухую стену. Тишину нарушило донесшееся с низу, со двора, пение раннего петуха. Андерсон оглянулся на звук и в дальнем конце коридора, в выходившем на восток окне, увидел начавшее светлеть предрассветное небо.

— Может быть, — нерешительно предложил хозяин, — вы переберетесь пока в номер на двоих?

Ни Йенсен, ни Андерсон возражать не стали. После всего случившегося они предпочитали держаться вместе, а потому даже когда каждый из них ходил в свою комнату за вещами, второй отправлялся с ним и держал свечу. При этом они заметили, что в обоих номерах — и двенадцатом, и четырнадцатом — снова было по три окна.

На следующий день все свидетели ночных событий собрались в номере 12. Хозяин считал необходимым раскрыть странную тайну, однако вовсе не желал расширять круг посвященных. Двоим давешним работникам пришлось заняться плотницким ремеслом: сдвинув мебель, они, безнадежно повредив изрядное количество плашек, сняли примыкавшую к соседнему номеру часть пола.

— Вы, естественно, предположите, что там обнаружился скелет, — скажем, останки магистра Николаса Франкена. Но как бы не так. Единственным, что удалось выискать между балками, оказалась маленькая медная шкатулка. А в ней находился аккуратно сложенный лист пергамента с примерно двадцатью строками рукописного текста. Эта находка, сулившая ключ к разгадке необычайных явлений, весьма обрадовала как Андерсона, так и Йенсена (оказавшегося, в известном смысле, любителем палеографии).

В моем распоряжении имеется экземпляр астрологического труда, который я никогда не читал. Фронтисписом ему служит оттиск гравюры на дереве Нанса Зибальда Бехама — изображение сидящих вокруг стола мудрецов. Эта деталь может позволить знатокам идентифицировать данную книгу. В данный момент ее у меня под рукой нет, а название я запамятовал, но зато хорошо помню надписи на форзацах. По той простой причине, что за десять лет обладания помянутым томом мне не удалось даже уразуметь, с какой стороны надо браться за их чтение, не говоря уж о том, на каком языке они сделаны. Примерно в том же положении оказались, после долгого изучения извлеченного из медной шкатулки пергамента, и Йенсен с Андерсоном.

Через пару дней тщетных трудов Йенсен, более склонный к дерзновенным предположениям, высказал мысль, что это либо латынь, либо древнедатский.

Андерсон не решился высказывать никаких догадок и горел желанием поскорее передать и шкатулку, и пергамент Историческому обществу Виборга для последующего помещения в музей.

Всю эту историю он поведал мне несколько месяцев спустя, когда, сидя в лесу близ Упсалы, после посещения тамошней библиотеки мы (а точнее, я) потешались над договором, в соответствии с которым некий Даниил Салтениус (впоследствии профессор иврита в Кенигсберге) запродал себя Сатане. Андерсон особо не удивился.

— Молодой идиот, — промолвил он, имея в виду Салтениуса, на момент заключения сделки являвшегося всего лишь студентом, — Почем ему было знать, с какой компанией он связывается?

Когда я высказал по этому поводу обычные соображения, кузен лишь хмыкнул. Как раз в тот день он и рассказал мне то, о чем вы только что прочли, но отказался при этом от каких-либо заключений. Равно как не принял и ни одного из заключений, сделанных для него мною.

Примечания

1

Повод к войне (лат.). Здесь: повод для спора.

2

«Удольфские Тайны» — роман Анны Радклифф (1794), главная героиня — Эмилия Сент-Обер.

3

«Хвали, душа моя, Господа» (Псалтырь, Пс.145)

Content

М. Р. Джеймс
Номер 13

Примечания