Яна Дубинянская

H_2O

Часть первая

ОТШЕЛЬНИК

ГЛАВА I

По гальке вилась полоса из черных сухих водорослей, крабьих клешней, окурков, разноцветных бутылочных крышек и прочего мусора, отмечая линию прилива. Но море было чистым. Почти неподвижное, прозрачно-зеленое и холодное до рези в глазах.

Здесь я буду бегать по утрам, решил Олег. В любую погоду. И отжиматься на гальке. Купаться — вряд ли, не до такой степени все запущено. Никогда я не был склонен к экстравагантным демаршам в интересах здоровья, да и чего бы то ни было, — но после сорока ты либо отжимаешься на свежем воздухе по утрам, либо постепенно превращаешься в дряблую развалину. Было бы обидно — особенно теперь.

Осмотрелся по сторонам: слева направо, затем справа налево, медленно, без рывков, словно снимал панораму на видеокамеру. Скалы, сосны, холмы. Горы — далеко, еле намеченными голубоватыми силуэтами, немного туману, и они совсем исчезнут. Море. Ледяное, синее у горизонта, изумрудное ближе к берегу. Цвета будут варьироваться в зависимости от освещения и ветра. Я увижу все варианты. Я буду наблюдать данный пейзаж изо дня в день, и меня это устраивает.

А снега почему-то не было. Странно, Олег не сомневался, что будет снег.

Он докурил, уронил окурок под ноги. Скривился, присел на корточки и поднял, пока взгляд еще вычленял собственный окурок из множества других, перемешанных с водорослями и дохлыми рыбешками. Отнес к мусорному контейнеру на краю пляжа и просунул в ржавую щель вместе с едва початой пачкой «Кэмела». Любые решения надо принимать легко, быстро и бесповоротно, это упрощает жизнь.

На пляж выбежала большая собака, лохматая, кавказец. Принялась носиться туда-сюда вдоль кромки моря, но к воде не совалась. Хозяин, маленький стройный старичок в кепке, искоса наблюдал за Олегом. Первое время все они будут наблюдать, самые любопытные и коммуникабельные попытаются пойти на контакт. Потом привыкнут и отстанут.

На скале справа, в стороне от поселка, сосны росли наискось, все под одним и тем же углом, словно линии в ученической тетрадке. Среди них нелогично прямо торчала белая беседка или ротонда. Интересно, что оно такое. Как-нибудь схожу на разведку. А сейчас, — он глянул на часы, — пора возвращаться. Рабочие здесь вряд ли пунктуальны, как, впрочем, и везде, но все-таки лучше, чтобы они застали меня на месте.

Обернулся через плечо. Черт возьми, где же оно — ощущение момента, начала, новизны, точки отсчета?! Ерунда. Я всегда здесь жил. Ну, может быть, в порядке уступки, уезжал куда-нибудь ненадолго.

Я вернулся домой.

* * *

Формально, по адресу, дом относился к узкой улочке, карабкающейся от моря вверх по склону, однако реально стоял на отшибе, одноэтажный с той стороны, где его подпирала небольшая возвышенность, и двухэтажный с противоположной, обращенной к морю. Между ним и морем торчал только ряд старых, давно пустующих гаражей, шиферные крыши которых, если смотреть со второго этажа, не скрывали ни кусочка горизонта.

Пару месяцев назад в прессе раздули очередной скандал: ученые с цифрами в зубах доказали, что в результате необратимых изменений техногенного характера — бла-бла-бла — море начало наступать на берег ускоренными темпами и через сто лет вся прибрежная полоса в регионе очутится под водой. Цены на недвижимость, и без того невысокие в северном рыбачьем поселке, упали почти на порядок.

Олег не собирался жить еще сто лет.

Рабочие, как ни странно, уже пришли, на двадцать минут раньше назначенного времени, словно девушка на первое свидание. По-видимому, с клиентурой тут негусто. Четверо одинаковых мордатых мужиков и совсем молодой парень топтались на крыльце, возле висящей на одной петле двери, поскрипывавшей в такт небольшому ветру с моря. Курили, переговаривались между собой, а завидев Олега, умолкли и синхронно повернули головы в сторону чудака, который зачем-то купил эту развалину и к тому же хочет сделать в ней ремонт.

— Кто старший? — не здороваясь, спросил Олег.

Один из мужиков спустился ступенькой ниже:

— Ну я.

— Как зовут?

— Петрас.

— Вы уже осмотрели дом?

Разумеется, осмотрели. Было бы нелогично, если б эти ребятки стали щепетильничать, дожидаясь хозяина. Тем более что наружная дверь нараспашку, а внутри вообще нет никаких дверей. На сайте агентства висела фотография дома как минимум пятилетней давности, когда здесь еще жили люди: окошки, занавесочки, цветы. Впрочем, иллюзий на сей счет Олег не питал, и развеиваться по приезде было нечему.

— Что, по-вашему, здесь нужно сделать?

Петрас начал перечислять, загибая короткие заскорузлые пальцы: Олег согласно кивал. Все правильно, ничего лишнего, толковый мужик. Вот только цену, скорее всего, заломит втрое выше, чем платят за ремонт в этих краях. С наивных эксцентричных чужаков всегда дерут втрое.

Я, конечно, чужак. Но не эксцентричный и не наивный. Не лох, чтоб вам было понятнее.

— Да. И еще провести кабель для сети, он мне нужен в первую очередь, как минимум через три дня. На все работы, включая косметику, у вас две недели. Сколько это будет стоить, не считая материалов?

Мордатый Петрас переглянулся с товарищами и, запнувшись, назвал сумму. Олег поморщился:

— Нет.

Он не торговался. Просто назвал другую цифру, и оспаривать ее было бесполезно. Работяги и не стали пробовать, понятливые, бывалые ребята.

— Петрас, идемте определимся по материалам. Остальные свободны. Приступаете завтра в восемь утра.

Пока рабочий производил замеры, ползая с рулеткой вдоль плинтусов, Олег взбежал на второй этаж. Деревянная лестница отозвалась под ногами целой симфонией скрипов и стонов. В пустой комнате гуляли сквозняки, постукивая рамами без стекол, остатки обоев на стенах закручивались кокетливыми завитками. Торцовое окно выходило на улицу, давая возможность рассмотреть угол чужого дома и собачью будку во дворике (кавказец? — вряд ли, маловата), зато в обоих окнах на фасаде был тот же самый пейзаж, который открывался с пляжа, разве что не такая широкая панорама. Как только их застеклят, установлю здесь компьютер, решил Олег. И буду видеть море. За работой. В перерывах между работой. Всегда.

В узком коридорчике висело зеркало, мутное и запыленное, отразившее невысокий силуэт с квадратными плечами и коротко стриженной серой головой. Лучший способ рано поседеть — стричься покороче, говорила одна знакомая с длинной косой; косу он помнил, а вот имя — нет, хорошо, что и не надо. Возле зеркала на стене сохранились несколько драных репродукций, а под самым потолком торчал соломенный домик с фигуркой кота в окошке и гнездышком на крыше. Олег усмехнулся: трогательно, хоть и совершенно бесполезно. Да и работяги все равно отдерут.

Напротив располагались кухня и санузел. В этой части дома этаж был первым, вид из окон не впечатлял, а входная дверь оказалась наглухо заколоченной. Напрасно, пожалуй, будет гораздо удобнее пользоваться именно этим выходом. Внизу мне, если разобраться, вообще нечего делать. Что там — гостиная? Я же не собираюсь принимать гостей.

— Хозяин! — кликнул снизу Петрас.

* * *

Через полчаса, утвердив смету и сделав по телефону заказ на материалы, Олег поехал в город. Дорога была очень плохая, он заметил еще в первый раз, когда ездил покупать дом: двести лет не ремонтированная, попорченная оползнями, тряская, местами по-настоящему опасная. Она петляла вдоль побережья, море то показывалось во всей широте, то скрывалось за холмами и скалами, то просвечивало фрагментарно между частоколом сосновых стволов. В одном месте вдруг резко вильнула в сторону, сделала круг почти на пятнадцать километров и вернулась к морю километрах в трех от исходного поворота. Чьи-то частные владения? Любопытно, хотя не сказать чтобы очень. Постепенно все выяснится само собой.

Приближаясь к черте города, шоссе пошло вверх; Олег не свернул вовремя, пропустив въезд, и теперь город лежал внизу, разбросанный по склону, и казался отсюда неприятно большим. Впрочем, большой (сравнительно) город в поле досягаемости — это хорошо. Я, собственно, так и планировал. Медицина, техобслуживание, банк, супермаркет. Город — функциональный атрибут нормальной жизни, единственное, что держать его надо хоть и под рукой, но не на своей территории. Не позволяя ему как-то влиять на нее, жизнь, и уж тем более подменять ее собой.

По городу пришлось поплутать: его застройка оказалась путаной, нелогичной, а спрашивать дорогу не хотелось. В конце концов Олег вырулил к рыбзаводу, помпезному красному зданию со специфическим амбрэ, родственным скорее неисправной технике, чем морю. Над входом торчал огромный жестяной силуэт меч-рыбы с высоким парусным плавником, поскрипывая на ветру, словно флюгер. Под рыбой фотографировались навытяжку трое узкоглазых коротышек при костюмах, их дипломаты и куртки сгрудились на земле возле фотографа. Доулыбавшись, коротышки рассыпались, похватали вещи и двинулись в сторону приземистого здания неподалеку. Гостиница, решил Олег.

— Свободен только люкс, — мрачно сообщила регистраторша.

Олег пожал плечами:

— Давайте люкс. И машину поставить.

Расписался, взял ключ; не поднимаясь в номер, отогнал машину на гостиничную стоянку и зашагал по улице. Холодало. Усиливался ветер с моря вперемешку с мелкой изморосью. Надо бы зайти куда-нибудь согреться, выпить кофе, да, пожалуй, пора и всерьез перекусить. Но сначала все-таки в банк. Обустройство новой жизни логично начинать с обустройства денег. Ты можешь относиться к деньгам снисходительно и даже с легким презрением, но без них тебя бы здесь не было, — а значит, они имеют право на какой-никакой приоритет.

Нужный банк он отыскал быстро, хотя его местный филиал оказался совсем скромным: два маленьких зала один над другим, соединенные узкой, двоим не разойтись, металлической лестницей. Ни единого клиента. Четыре девушки, неотличимые друг от друга в сине-белых форменных жакетах и шапочках, томились в своих аквариумах, по-рыбьи грустно глядя в стекло.

— Я хочу переоформить депозит, — он просунул паспорт и реквизиты в ближайшее окно. — Проценты раз в квартал. Открыть текущий валютный счет. И…

— Подождите, пожалуйста, не все сразу. Сначала депозит… сейчас. Вы снимаете какую-то сумму?

— Нет.

Олег поморщился. Банк — это механизм, или, вернее, многоступенчатая компьютерная программа, и работать он должен соответственно: безлико и бесперебойно. Но так оно в идеале, а в реальности всегда, где бы то ни было, — сплошные накладки, сбои, человеческий фактор. Тотальный непрофессионализм. Ладно, один-то раз пережить можно. Дальше я буду иметь дело только с банкоматом.

— Ознакомьтесь с договором.

Он взял листок из наманикюренных пальцев, прочитал, вернул:

— Почему восемь процентов? Было девять.

— У нас изменились… Ой, извините. Постоянным клиентам переоформляем на прежних условиях. Подождите, пожалуйста.

Допустим. Сегодня я могу позволить себе и подождать.

— Вот, распишитесь. Что, вы говорили, еще?

— Валютный текущий счет, — терпеливо повторил Олег. — Слушайте внимательно: два раза в месяц, первого и пятнадцатого, на него будут поступать деньги. Раз в месяц, первого, вы будете переводить такую сумму на вот этот счет, — он вручил ухоженным пальчикам еще одну бумагу. — Вы меня поняли?

— Да-да, конечно. Сейчас. Возьмите. Уплатите в кассу.

Он уже спускался по лесенке, когда в спину теннисным мячиком стукнул девичий голос:

— И завтра тоже?

— Что? — он не стал оборачиваться.

— Переводить деньги. Завтра первое число.

— Разумеется.

Когда он вышел на улицу, уже темнело. Ничего удивительного, еще пару сотен километров на север — и вообще попадаешь в полярную ночь. Однако завтра первое; н-да. Правильно, февраль. Всего двадцать восемь дней, а я рассчитывал на тридцать — тридцать один, как в нормальном месяце. Значит, отпуск заканчивается уже сегодня: не уложился, придется просить еще пару дней за свой счет, пока в дом не проведут кабель. Нехорошо начинать новую, продуманную и просчитанную до деталей, оптимальную жизнь — с мелкой просьбы работодателю, главное достоинство которого и заключается в полном его отсутствии в твоей жизни как-то иначе, нежели в рабочем и денежном эквиваленте. Не стоит.

Поискать приличное интернет-кафе, где можно будет посидеть день-другой. Подвезу рабочую машину, и пускай весь персонал сбегается любоваться, как я буду ее устанавливать. Многовато мороки, но, опять-таки, один раз вполне можно пережить.

Впереди слепил неоновыми огнями гипермаркет. Олег притормозил: действительно, к чему откладывать на потом, да и рабочих должно подстегнуть, чтобы не затягивали с ремонтом. Пружинистым шагом прошелся по мебельным и техническим секциям: холодильник, плита, электрокамин, компьютерный стол, обеденный стол, два табурета, раскладной диван. Идем дальше: посуда, постель. И, в общем-то, все. Остальное только перегружает жизнь, словно громоздкие примочки — сайт глянцевой знаменитости. Лишнее. Оформить доставку.

А теперь пора, наконец, пообедать: по здешним временным меркам это еще можно с натяжкой назвать обедом. Последовательно отвергнув фаст-фуд при гипермаркете, задымленную забегаловку, дрожащую от кислотной музычки, рыбацкую столовую, пропитанную капустным духом, а затем и ресторан с дешевым шиком и заоблачными ценами, Олег забрел в паб на углу центральной площади.

На стене напротив в полумраке медленно крутилось громадное, от пола до потолка, мельничное колесо. Над головой поскрипывало: запрокинув лицо, он увидел, что под потолком качается еще масса колес: тележных, автомобильных, велосипедных. Догадайся с трех попыток, как называется это заведение, усмехнулся Олег; входя, он не обратил внимания на вывеску. Впрочем, гораздо интереснее, чем тут кормят. Бродить под пронизывающим дождливым ветром уже порядком надоело.

Присел для начала у стойки и широким движением подгреб к себе меню.

— Завтра весна, — сказал бармен, и было непонятно, обращается ли он к Олегу или к кому-нибудь еще. — А снега так и не было. Я имею в виду, настоящего снега.

Олег пожал плечами. Людей в пабе было немного: молчаливая мужская компания под мельничным колесом, парочка у окна да худосочный юноша с ноутбуком на столике. Последний навел на мысль, и Олег с опозданием поддержал разговор:

— Да, в этом году теплая зима. Я, когда ехал сюда, рассчитывал, что будет гораздо холоднее. Скажите, в вашем пабе можно подключиться к сети?

Бармен кивнул на юношу:

— Легко.

— Сколько в час?

— Пятнадцать. Больше трех часов — скидка, двенадцать.

Олег кивнул. Забавно: мне тоже платят двенадцать в час, правда, в другой — на порядок — валюте. Магия чисел, позволяющая без труда подсчитать убытки, вполне в пределах допустимого. Значит, завтра подвезти сюда машину. Прямо к открытию.

— В котором часу вы открываетесь?

— С двух.

Поздновато. Однако оно и к лучшему: с утра не мешало бы проконтролировать рабочих, задать ремонту оптимальный ритм. Все складывается, элементы и детали подгоняются друг к другу четко, словно края паззлов, и даже мимолетные сбои в результате встраиваются в общую картинку. Так и должно быть. Так теперь будет всегда.

Да, и сделать, наконец, заказ:

— Стейк, фри, зеленый салат и… — он пролистнул и захлопнул карту напитков. — Что у вас пьют?

— Берите пиво. Темное из «Колеса». В нашем городе так и говорят — «темное из „Колеса“». И ничего не нужно добавлять.

— Хорошо. Давайте.

Он присел за столик, над которым покачивалось велосипедное колесо диаметром больше столешницы — похоже, той модели со старых фотографий, где заднее колесо совсем маленькое, а переднее гипертрофировано донельзя. Или так только кажется из-за необычного ракурса? — редко приходится наблюдать велосипеды у себя над головой. Возможно, колесо как колесо, не сорвалось бы. Тонкие спицы подрагивали, как струны.

Пиво принесли сразу, и оно оказалось действительно хорошим. В ожидании стейка Олег медленно потягивал из толстостенного бокала, разглядывая посетителей. Завтра они будут с куда большим любопытством разглядывать меня, так что все честно и справедливо. Парочка у окна расплатилась и ушла, мужчины под колесом заказали еще пива, а юноша продолжал фанатично отстукивать, судя по всему, мессиджи в какой-то чат: Олег специально пересел на другой стул, чтобы не отсвечивала картинка на мониторе. Кажется, сеть ходила тут с приличной скоростью.

От входной двери потянуло мимолетным ветром. Вошла девушка. Высокая, симпатичная, рыженькая или шатенка, в полумраке не разобрать. Девушка высматривала столик — и вдруг, заметив Олега, широко улыбнулась.

Разумеется, он видел ее впервые. Даже обернулся проверить, не сидит ли адресат ее улыбки у него за спиной. Стоило уезжать за десятки тысяч километров, чтобы в первом же пабе случайно забредшая туда девушка улыбалась мне, как хорошему и давнему знакомому.

Постояв с полминуты в нерешительности, она двинулась к нему, прямиком, словно по заранее рассчитанному курсу. Здесь мало свободных мест?

— Вы позволите?

Если б это прозвучало хоть чуть-чуть завлекательно и развязно, у нее ничего бы не вышло. Вы ошиблись, милая барышня. Вам, по-видимому, за соседний столик.

Но она выговорила эти слова несмело, с заминкой, как студенточка на экзамене, будто в последний момент и вправду засомневалась, настолько ли близко она знакома с этим мужчиной, чтобы… На ее волосах, красновато-каштановых, серебрились мелкие капельки дождя, и на меховом воротнике жакета, подпирающем круглый подбородок — тоже. Вздернутый носик, светлые глаза. Я точно никогда раньше ее не видел. А потому то неприятно-холодное, скользкое, слишком похожее на страх, чтобы классифицироваться как простая брезгливость, — подлежит безжалостному уничтожению, растворению в глотке темного из «Колеса»…

— Нет? — совсем робко переспросила она.

А женщина нужна. В оптимальной, собственноручно отформатированной жизни, которая у него теперь будет всегда — должна быть и женщина.

Улыбнулся в ответ.

(за скобками)

И началась новая жизнь.

Если б его спросили, когда именно, он мог бы совершенно точно ответить, глянув на часы: два часа двадцать пять минут назад. Никто, конечно, не спрашивал, и Женька развлекался для себя: два с половиной часа от начала новой жизни, два сорок и так далее. И, кстати, пятнадцать минут до второй пары. Первую он прогулял, однако новая жизнь того стоила.

Поднимаясь в аудиторию, вспомнил, что сейчас будет семинар по истории, а он, Женька, абсолютно не готов, потому что планировал посидеть в библиотеке как раз сегодня до обеда, перед началом пар — какая к чертям библиотека? — но даже это не сбило с драйва, не испортило искристое шампанское настроение ложкой позорного мандражу. В аудитории уже была Оксана, она всегда приходила первой, но никогда не обращала на него ни малейшего внимания — а сейчас улыбнулась и кивнула. А если б она еще знала?!

И чтоб вы не сомневались, Женька не попытался втихую отсидеться в заднем ряду, а добровольно вызвался отвечать, чем изрядно удивил молодую семинарскую историчку. Не зная ни единой даты и перевирая имена, он настолько живо и жизненно принялся объяснять, как именно они, герои французской революции, понимали свое «свобода-равенство-братство», что посыпались реплики с мест, образовалась горячая дискуссия, которую аспиранточка не решилась прервать до конца пары, а только слушала с умилением, делая пометки в журнале. В результате Женька заработал первое семинарское «отлично» с начала года. А главное, Оксана поддерживала его позицию, и все слышали, даже мажор Глеб Величко!

На перемене он видел в коридоре ребят: Гию, Олега, близнецов с филологии, а в столовой — и самого Виктора. И все они при встрече не только здоровались с ним, как с равным, как с другом! — но и легонько касались рукой плеча. И никто из непосвященных не понимал, что это означает.

После пар Женька пошел не в общежитие и не в библиотеку, а поехал в центр. Зашел на Главпочтамт, позвонил матери и сказал, что у него все хорошо, а письмо, которое она на днях получит, морально устарело и вообще не считается. Рассказал про «отлично» по истории. И что квартиру ему искать не надо, проблемы в общаге не настолько глобальны, чтоб он не справился с ними своими силами. Уже не только своими, добавил про себя. В новой жизни он больше не был один.

Стемнело, центр расцветился огнями, словно гигантская новогодняя елка. Женька шел по проспекту, отталкиваясь ногами будто бы и не от асфальта, а от какой-то упругой и пружинистой поверхности, и чуть не подлетал на каждом шагу. Навстречу двигались люди, которые ничего не знали, и даже хуже — были согласны со всем, что происходит! — и он был готов ради них на все. Ради вот этой толстой тетки с кошелками в каждой руке. Ради лысого дядьки в очках. Ради двух ослепительных красавиц, брюнетки и блондинки, в коротеньких шубках и сапожках на высоченных тоненьких каблучках…

А если бы навстречу шла Оксана, он бы не просто поздоровался на ходу, а подошел бы и пригласил на кофе. Вот так просто: подошел бы и пригласил. Единственное, черт его знает, в каком из центральных кафе остатков Женькиной стипендии хватило бы на две чашки?

Придумав себе таким образом занятие, он еще часа с полтора шлялся по проспекту, заглядывая во все заведения подряд раскрывая у стойки меню, кривясь и удаляясь с независимым видом. Очень даже просто. И дурак он был, когда — месяца три назад, только-только приехав в столицу — с отвращением хлебал горький эспрессо ценой в половину всех его карманных денег потому лишь, что, посмотрев меню, постеснялся развернуться и уйти.

Возвращаться в общагу, если честно, не хотелось. Но было уже поздно, а Виктор назначил сбор завтра на восемь утра. Уже то, что они собирались так рано, на свежую голову, без пива и дешевого вина — только чай! — разительно отличало их встречи от банальных студенческих посиделок за полночь, вечного Женькиного кошмара. Но сегодня он ляжет спать вовремя, что бы ни думали по этому поводу сокамерники, двое мордатых четверокурсников, до сих пор с успехом отравлявших ему жизнь. Прежнюю жизнь.

Они как раз дожевывали домашние вареники из вчерашней посылки Толяна, слушая орущее на всю катушку свое любимое

«Радио-шлягер». Увидев соседа, гаденько хмыкнули: того явно ждал сюрприз. Женька сам удивился, насколько мало его это волнует. Прошел на кухню, сварил макароны, перемешал с остатками консервов, поел, вымыл посуду. Принял душ, почистил зубы и отправился спать.

Под одеялом обнаружился нераспечатанный презерватив. Четверокурсники оглушительно загыгыкали и подкрутили радио еще громче; странно, Женьке казалось, оно и так на максимуме. Он не чувствовал ни малейшего раздражения или злобы, обычно проистекавших от бессилия. Только брезгливое недоумение. Это ж надо: учиться на четвертом курсе — и быть до такой степени оторванными от настоящей жизни, развлекаясь всякой фигней?

Он поднял презерватив с кровати, мельком кивнул сокамерникам, спрятал в бумажник. Затем подошел к радиоприемнику, без единого слова выдернул из розетки шнур и тут же, на загаженном универсальном столе, кухонным ножом аккуратно отчекрыжил от провода вилку.

— Мне завтра рано вставать, — пояснил офигевшим Толяну и Костику. — А за кондом спасибо, кажется, неплохой.

Четверокурсники обалдело переглядывались. В принципе, ничто не мешало Костику, владельцу приемника, кинуться на сокамерника с матерным взрывом и даже с тем же ножом наперевес. А раз уж непонятный ступор сорвал мгновенную реакцию, придумать и осуществить какую-нибудь подляну, пока он, мозгляк и малолетка, будет спать.

Но Женька не боялся. Ни капельки. Повернулся на бок, лицом к стене, и почти сразу же заснул при ярком свете, глянув мимоходом на часы.

Новая жизнь продолжалась уже двенадцать часов пятьдесят две минуты.

(за скобками)

ГЛАВА II

Запела мобилка. Олег прервался, глянул на определитель номера. Звонили из банка, и было совершенно очевидно: это Дагмар, никаких вопросов, связанных с финансовыми операциями, у нее нет, но она надеется, что я подумаю… Сам виноват. Нечего было сбрасывать ее вчерашний звонок — и на той неделе пару раз, — когда девочка честно пользовалась собственным мобильным. Можно, конечно, сбросить и сейчас, в чисто воспитательных целях, уличая наивную хитрость… а смысл?

— Я слушаю.

— Олег Валентинович, вас беспокоят из шестнадцатого отделения Бизнес-банка, — сказала Дагмар отчетливо и громко, для соседок по аквариуму. — Вы можете сейчас говорить?

В ее голосе дрогнула интонация неуверенной студентки, и Олег улыбнулся:

— Могу, но ведь удобнее будет вечером в «Колесе», правда?

— Как всегда? — ликующе уточнила Дагмар.

— Как всегда.

— Спасибо. Всего доброго. Извините за беспокойство.

Завершив звонок, глянул на часы в углу экрана: н-да.

Банк уже открылся, а я только-только начинаю пробежку. Так не пойдет, режим надо устаканить. Если ты сам распоряжаешься своим временем, это еще не повод допускать, чтобы время распоряжалось тобой. А оно может. Уж я-то знаю, как никто другой.

Он сунул мобилку в карман и побежал дальше вдоль извилистой линии на гальке, обозначающей прилив. Краем зрения заметил, что на пляже появились Йона с Ульфой — тоже сегодня что-то поздновато. Ульфа, как обычно, побежала исследовать, что новенького вынесло за ночь на берег море. Йона присел на свой любимый валун, предварительно застелив его сложенным вчетверо одеялом, раскурил трубку, налил из маленького термоса крышечку кофе. Поприветствовал Олега тестообразным жестом.

Олег помахал в ответ, развернулся, побежал в обратном направлении. Йона потрясающий старик. За все время их знакомства не задал ни одного вопроса, зато ни один из вопросов пришельца не оставил без ответа. А потому вписывался в оптимальную жизненную концепию гораздо лучше, чем, скажем, та же Дагмар.

Ульфа метнулась наперерез, взмахнув мохнатым хвостом, подбежала, ткнулась мягкой мордой выше колен. Олег потормошил ее за ушами. Йона раньше предостерегал его от подобных вольностей — все-таки сторожевая собака со всеми положенными инстинктами — но теперь перестал. Улыбался, покуривая трубку и попивая кофе. Старик был неприкрытым гедонистом. И философом.

Олег закончил пробежку, свернул к валуну, присел рядом. Йона традиционно жестом предложил кофе, Олег, как всегда, помотал головой. Указал на темную полосу над горизонтом:

— Погода портится?

— Возможно, даже снег пойдет, — отозвался старик. — Я говорил, зима еще начнется.

— В марте?

— Это не имеет значения. Зима может задержаться, но она должна прийти. Обязательно.

— А весна — нет?

— Весна — бонус. Подарок от компании. Посмотрим.

Море сегодня было сине-серым, свинцовым и неспокойно, подозрительно неподвижным. Только у берега, поодаль, на линии отлива, курчавились небольшие волны в сеточке пены. В ритмичном плеске звучала угрожающая нота, и Ульфа временами отрыкивалась, делая стойку и прижимая уши.

— Это правда насчет моря? — спросил Олег. — Будто оно наступает на берег… Вот за то время, Йона, что вы здесь живете, насколько оно приблизилось?

Старик потопал по гальке. Наклонился, поднял камешек, повертел, подбросил на ладони:

— Все это насыпали здесь лет сорок назад. Раньше были только скалы. И море подходило к ним вплотную, гораздо ближе, чем теперь.

— Зачем?

— Пытались сделать из нашего поселка курорт… бывают временами такие безумные проекты. Привозили самосвалами щебенку, насыпали пляж. Тогда еще много рыбы пропало, было что-то такое в этих камнях неправильное, вроде извести… А теперь море потихоньку возвращает свое. Смотрите, как обкатало, — Йона размахнулся и бросил камешек далеко, за линию прибоя, и он еще пару раз подпрыгнул на свинцовой воде. Ульфа рванулась было следом, но в нескольких метрах от воды притормозила, сгребая гальку всеми четырьмя лапами.

— Курорт? — удивился Олег. — Холодно же.

Йона пожал плечами:

— Холодно.

Косые сосны на скале целились в хмурое небо, смутно белела вертикальная беседка. В этой беседке Олег уже несколько раз видел женщину, одну и ту же, она опиралась на парапет и стояла, подавшись вперед под таким же точно углом, что и сосны. Сейчас женщины не было. Между прочим, это ведь именно то место, которое приходится объезжать, делая крюк по шоссе, прикинул он. Любопытно. Йона должен знать.

— Что там такое? — невысоко махнул рукой. — Частные владения?

— Где? — Йона прищурился. — А-а. Там санаторий. Закрытый. Очень дорогой. Не для людей.

— Странно. А в сети никакой информации.

Если б имелась, я бы, наверное, не стал покупать здесь дом, подумал Олег. Одним из первых условий выбора, предварительного, вприкидку, была удаленность от мест богатых и праздных, от караванных путей и точек паломничества текучей отдыхающей публики, обремененной большими деньгами; с небольшими сейчас, слава богу, никто особенно не путешествует. Все равно: если бы здешний санаторий должным образом делал себе рекламу, весь регион отсеялся бы еще на том, приглядочном этапе, и меня бы здесь не было. А ведь, если разобраться, всего-то неудобств — крюк по верхней дороге.

Йона промолчал, верный своему обыкновению не задавать вопросов. Допил кофе и докурил трубку: Олег каждый раз удивлялся, как старику удается заканчивать то и другое одновременно, с точностью до секунды. Поднялся с валуна легким, нестарческим движением и зашагал прочь, свистнув Ульфе и не прощаясь с Олегом. Прощаться с утра в поселке не имело смысла: в течение дня можно пересечься еще не один и не два раза. Стройный старичок и огромная собака удалились вверх по каменистой тропе и свернули на улочку, скрывшись за гаражами. Олег вынул мобилку: других часов у него не было.

Пора бы и поработать.

* * *

Рабочая машина ждала у окна, подмигивая с панели системного блока зеленым огоньком спящего режима. Если не считать момента переезда, заранее оговоренного с заокеанским работодателем, Олег не выключал ее никогда. Они могли войти и забрать нужную информацию, когда им удобно. Он не пытался вычислить и систематизировать их заходы. Его это не касалось.

Прежде чем будить машину, прошел на кухню, поджарил тосты, сварил кофе. Завтракать он привык уже за работой: одно совершенно не мешает другому. Кухня, недавнее место вечных трапез рабочих и сосредоточения строительного мусора, казалась теперь невероятно пустой и чистой. Олег усмехнулся. Интересно, как долго бесхозяйственному холостяку удастся поддерживать эту иллюзию. Во всяком случае, джезву он вымыл и даже вернул на полку. Посмотрим.

Поставил завтрак на стол, по левую руку, подальше от клавиатуры. Сел, легонько пошевелил мышь, и машина проснулась с глубоким музыкальным вздохом. В углу монитора начал отсчет обнуленный таймер.

Обычно Олег работал четыре часа подряд. Потом делал перерыв на обед — и еще четыре, но послеобеденные часы, как правило, чаще дробились на кофе, параллельные дела, просто паузы от усталости и реально занимали часов пять — пять с половиной. Впрочем, он мог позволить себе и большее, распоряжаясь временем так, как считал нужным. В любой момент остановить таймер. В любой момент запустить снова с того же места — и времени.

«Зачем ты отключаешься?» — изумлялась Дагмар. Те несколько вечеров, что пришлось работать в «Колесе», она регулярно прибегала туда после работы, подсаживалась за его столик и сыпала вопросами. Не сказать, чтобы это слишком уж напрягало, однако Олег давно знал, насколько бесполезно пояснять женщинам сущность своей работы. Но Дагмар спрашивала, ей, конечно, казалось, что они таким образом становятся ближе. Она была красива, она ему нравилась и, в общем-то, подходила по большинству параметров, — и он отвечал.

«Потому что нам принесли десерт». — «Разве ты не можешь съесть его, не прерываясь?» — «Съесть могу. Но распробовать как следует бланманже, разговаривать с тобой и работать одновременно уже выше моих сил». — «Я не о том. Неужели нельзя, чтобы оно тикало себе, пока ты…» — «Нельзя». — «Почему?» — «Потому что на работе надо работать». — «Но ведь главное результат, чтобы ты написал как следует программу, или нет?» — «Да». — «Тогда зачем?..»

Она была умненькая девочка. Закончила экономический факультет столичного университета, причем с красным дипломом, ей даже предлагали остаться на кафедре! — Дагмар не без гордости делилась блестящими страницами своей биографии, и становилось понятно, откуда у нее эти интонации студентки-отличницы, вызубрившей все до корки, но все равно неуверенной перед лицом экзаменатора; Олег улыбался. Но потом вернулась в родной город, потому что родители купили ей тут квартиру и давно, еще до поступления, присмотрели место в банке. Конечно, все могло сложиться по-другому, если б она нашла там, в столице, свою судьбу и вышла замуж, но увы… Тут Дагмар лукаво щурила светлые глаза, в каждом из которых отражалось по маленькому колесу. До сих пор она не встретила своего мужчину. До сих пор…

Дагмар умная девочка. Скоро она будет вполне отчетливо представлять себе свое место в моей жизни. Между прочим, далеко не последнее место. Мысль о сегодняшней встрече определенно поднимала настроение.

Возможно, поэтому работалось сегодня хорошо. Олег только раз остановил таймер, отправляясь в туалет и на обратном пути свернув на кухню, чтобы заварить чаю. Программа писалась легко и красиво, и боясь потерять волну этой легкости, накатывавшую далеко не всегда и не сразу, он остался за компьютером дольше обычных утренних часов, практически не глядя на таймер.

Время от времени, когда глаза начинали улавливать легкое мерцание значков и символов — первый признак усталости, сухости и рези под веками он не допускал, — Олег вскидывал голову и смотрел вдаль, поверх края монитора. Море. К обеду оно перестало быть гладко-свинцовым, посинело, покрылось барашками. Если прислушаться, звук шторма доносился и сюда сквозь оконное стекло. Олег привстал и впустил его, распахнув форточку.

Мимолетно глянул в сторону сосен на скале — значит, санаторий. Женщина стояла в беседке, накренившись, как стволы, навстречу шторму. Теперь я кое-что о ней знаю: очень богатая, по-видимому, больная. И, пожалуй, хватит.

Около трех Олег прервался на обед. Почти шесть рабочих часов, неплохо. Прошел на кухню, выбрал в морозильнике котлеты, фаршированные грибами, овощное ассорти, сендвич с ветчиной и сыром, поставил размораживаться. Всю сознательную жизнь был неравнодушен к кулинарным полуфабрикатам, которые достаточно разогреть или поджарить — и выходит вкуснее, чем способен приготовить и я сам, и бывшие жены, и все женщины, когда-либо пытавшиеся меня кормить. Любым делом должны заниматься профессионалы. К тому же кулинария из супермаркета экономит время. Все-таки время — одна из базовых вещей, которыми человек должен распоряжаться сам.

Когда Олег обедал, в окне звякнуло. Поморщился: первый этаж, и юное поколение поселка до сих пор лелеет надежду увидеть чужака на крыльце орущим и потрясающим кулаками. Когда им, наконец, надоест? Залаяла собака, не Ульфа, дворняга чуть поменьше размерами из будки в соседнем дворе… или нет?

Главное — не реагировать. Вряд ли они действительно разобьют окно: предвидя нечто подобное, на кухню я заказал стекла повышенной прочности. Но без решеток. Мало на свете вещей, которые я ненавидел бы с такой же силой, как решетки на окнах. И вообще любые решетки.

Обстрел не повторился, не то что в первые дни. Олег доел, вымыл посуду, глянул на мобильник — половина четвертого. Если, не затягивая перерыв, закончить работу на сегодня, до встречи с Дагмар останется время побродить по взморью. В шторм. До сих пор тут ни разу не было такого шторма.

Сварил кофе и, держа чашку на весу, вышел в коридор. На стене ровного палевого цвета висело на старом месте новое зеркало. Олег был изумлен, услышав предложение повесить тут зеркало от мордатого Петраса, чей облик никак не вязался с пропагандой дамских штучек. И поначалу отказался: нормальному мужчине вполне достаточно небольшого зеркальца в санузле, — но как-то, выйдя из кабинета, вдруг остановился, со смутной тяжестью глядя в слепую стену.

А уже позже, когда ремонт был окончен, заметил, что рабочие не тронули соломенный домик под потолком. То есть, наверное, снимали, переклеивая обои, но бережно вернули на тот же гвоздь. Возможно, он что-то означает в местном бытовом фольклоре, этот домик. Надо будет спросить у Йоны.

На щеке свербело: порезался утром, бреясь, или, может, прыщик? Притормозив напротив зеркала, Олег развернулся, шагнул ближе…

По безупречной зеркальной поверхности змеилась вертикальная трещина. Росла на глазах в ту и в другую сторону, ветвилась по краям. Не отрывая от нее взгляда, Олег присел на корточки, поставил на пол кофейную чашку.

Когда он вставал, зеркало наконец обрушилось, брызнув из рамы звонким фейерверком осколков.

* * *

— Плохая примета, — сказала Дагмар. — Но ты же в приметы не веришь.

— Не верю.

— Тогда забудь. Купи новое. Хочешь, помогу выбрать?

Ну-ну. Олег усмехнулся. Что-то последнее время любой разговор плавно трансформируется в попытку вылазки на мою территорию. Впрочем, сам виноват. Не надо было вообще ей рассказывать.

— В коридоре? — она хозяйственно задумалась. — А коридор какой? Широкий или узкий? Там большой пролет между дверьми?

Глянула вопросительно, с надеждой. Оставалось только обнять и взъерошить темно-красные волосы надо лбом. Дагмар засмеялась, вырываясь и одновременно пытаясь восстановить прическу, совершенно в этот момент беспомощная, не настолько, как со свеженакрашенными ногтями, но все-таки. Утвердившись на табурете, Олег одной рукой перехватил ее поудобнее поперек талии…

— Пусти!.. пусти, кому говорю?! Чайник свистит, не слышишь?

— Чайник — это святое, — покорно отозвался он.

Дагмар вскочила с его колен, первым делом метнулась к зеркалу — ее отражение смешно надуло губки, челка быстренько приняла первоначальный вид. Чайник тем временем надрывался свистом, звучным, как пароходный гудок. Квартира Дагмар располагалась недалеко от порта, гудки доносились сюда регулярно. Уютная двухкомнатная квартирка, где в идеальном порядке без единой пылинки сосуществовали офисные табуреты и антикварный комод на витых ножках, фарфоровые зверушки и африканские маски, а на стенах висели магазинная металлографика, морской пейзаж маслом и фотографии хозяйки разных возрастов, начиная с голенького младенца.

Олегу нравилась третья слева, пяти-шестилетняя, где Дагмар была рыженькая, пушистая и смотрела задорно, как мультяшный лисенок. Это выражение иногда проклевывалось у нее и теперь, но мгновенными вспышками, и отчетливо его запечатлеть получилось бы разве что на стоп-кадре видеосъемки.

Дагмар побежала на кухню, чайник унялся, пару секунд недовольно пошипев по нисходящей. Олег поднялся и выкатил на середину комнаты журнальный столик на колесиках, накрытый вышитой салфеткой. Дагмар появилась в дверях, смешно отталкивая локтем створку. Поднос в ее руках был, как всегда, сплошь уставлен чайными компонентами на все случаи жизни. Пить чай на кухне она почему-то отказывалась. Неужели тоже бережет от меня свою территорию?

— Сегодня был такой странный клиент, — заговорила, усаживаясь боком на табурет; круглые коленки весело торчали над столиком. — Хотел забрать проценты с депозита, а у самого срок подходит только через месяц. Говорит: а вы за этот месяц не считайте. Я ему про условия договора, а он…

Олег взял в руки горячую чашку. По контрасту пробрал озноб, вспомнился штормовой ветер вперемешку не со снегом, как предсказывал Йона, а с чем-то непонятным, мелким, мокрым, секущим. Удобного заезда к дому Дагмар не было: с одной стороны пешеходная зона, с другой закрытая территория порта, — и он обычно парковал машину на стоянке квартала за три отсюда. Эти три квартала сегодня придется пройти и в обратном направлении. А ехать в такую погоду по скользкой раздолбанной дороге?

И еще пустая рама на слепой стене в коридоре.

Почему оно все-таки разбилось? Предыдущее провисело на том же месте много лет, в отсутствие хозяев, в холоде, при штормовом ветре, гулявшем по дому сквозь выбитые окна… И ладно бы просто грохнуло, сорвавшись с гвоздя. Эта ползущая трещина, словно в блокбастере о мировой катастрофе… черт.

Дагмар щебетала о своем, о банковском; негромко, фоново, ненавязчиво. Прорвалась в пространство его восприятия зигзагом восходящего тона — вопрос:

— А ты кому переводишь деньги, если не секрет? Жене?

— Сыну, — автоматически отозвался он.

— Ты никогда не рассказывал. Сколько ему лет?

— Я не закрыл форточку в кабинете, — произносимое вслух лучше структурировалось, поддавалось логическому анализу. — Дверь в коридор тоже не закрыл. А мальчишки как раз тогда обстреливали мои окна. На второй этаж попасть труднее, но в принципе, если с крыши гаража…

— Олег!

Надо будет поискать на полу, решил он. Камешек, горошину или чем они там пуляют. Если, конечно, сам же не сгреб сегодня в мусор вместе с осколками.

— Не хочешь говорить — не говори.

Дагмар обиделась. Поставила на столик чашку, положила на блюдце надкушенное пирожное, отвернулась, отодвинулась, спрятала веселые коленки. Олег допил чай, встал и пошел мириться:

— Ну что ты, маленькая…

— Я большая, — буркнула Дагмар.

— Ты же и так все обо мне знаешь. Паспортные данные, номер счета, кодовое слово, размер заработной платы… Ни одна женщина, включая обеих жен, никогда не знала обо мне столько, глупенькая…

— Я умная.

— Ну конечно. Никто не сомневается.

Подошел к ней со спины, провел ладонями по волосам, мимолетно завернул указательными пальцами на лицо, соскользнул по выпуклым скулам под глаза: сухо, вот и хорошо. Дагмар не так уж часто плакала, в чем опять-таки совпадала с образом правильной, оптимальной женщины. Но не стоит забывать, что это всего лишь образ. Всегда приходится делать поправку на реальную жизнь, учитывая и прощая погрешность.

Встала, разворачиваясь ему навстречу. Еще немножко надутая, но уже раскрытая навстречу, еще шмыгнула носом, но уже улыбнулась, уже расстегнула две верхних пуговки на груди. Вот мелькнуло на миг выражение рыжего мультяшного лисенка — нет, не оно, показалось, но что-то похожее, вполне подходящее, особенно если выключить верхний свет, а пушистый абажур настольной лампы сглаживает все на свете неточности, делает приблизительное оптимальным и правильным…

Зато их тела совпадали идеально, как резьба винта, словно края паззлов. Почти одного роста, и никому не надо опускать или запрокидывать голову — разве что чуть-чуть склонить набок — чтобы встретить другие губы, и грудь к груди, и бедро к бедру, и так удобно расстегивать бюстгальтер на гладкой тугой спине…

До чего же мне с ней хорошо.

До чего досадно, что сегодня еще возвращаться.

(за скобками)

— А здесь мы верстаем наши брошюры, — сказал Виктор. — Это Татьяна Краснова, наш дизайнер. Привет, Таня.

Девчонка за компьютером кивнула, не оборачиваясь. У нее была прикольная прическа: коса обернута вокруг головы, на затылке тонкий кончик косы нырял в ее толстое основание. Еще Женька рассмотрел картинку на мониторе: три ярко-салатовых человечка положили руки друг другу на плечи. Под ними столбиком шел какой-то текст, но девчонка свернула окно и бросила хмуро:

— Не люблю, когда смотрят через плечо.

— Извини, — улыбнулся Виктор. — Идемте, ребята, я вам предыдущий выпуск покажу.

Женька крутил головой туда-сюда, изумляясь, насколько здесь все обыкновенно — и необыкновенно в то же время. Маленькое полуподвальное помещение в ДК. Пыльные жалюзи на окне, скрюченный кактус на полочке, банка кофе и несколько немытых чашек, а еще бумага, куча бумаги в разных видах: пачки, рулоны, распечатки, газеты, проспекты… И то там, то тут — пятна-ростки ярко-салатового цвета. Как надежда. Как свобода. Как жизнь.

— Вот, — Виктор дал им с Олегом в руки по глянцевой брошюре. — Он, конечно, так себе, пилотный… Но все равно действенно. Люди берут, читают.

«Пять шагов к свободе, — прочитал Женька. — Шаг первый: я умею говорить „нет“.

Если ты можешь подписаться под этим утверждением, считай, что первый шаг уже сделан. Но действительно ли это так? Среди твоих знакомых наверняка есть масса людей, сказать которым „нет“ легче легкого. Постой. А твой преподаватель в вузе? Начальник на работе? Родители? Компания лучших друзей? Любимая девушка?..»

— Вы их в почтовые ящики бросаете? — спросил Олег. — Или прямо на улице раздаете, как сектанты?

Ничего себе! Женька метнул в него гневный взгляд: как можно до такой степени не понимать?! Но Виктор не обиделся, только улыбнулся тепло и весело:

— Нет, на улице и без нас много чего раздают, неэффективно. Мы их оставляем под партами в студенческих аудиториях, в библиотеках, на столиках в кафешках, в метро, в фойе театров… да где угодно. Когда человек решает, брать или не брать ее в руки, читать или не читать, это уже его свободный выбор. Важно, чтобы нас поддерживали именно свободные люди. И чтобы как можно больше людей ощущало себя свободными.

Вверху глянцевой страницы общались два салатовых человечка. В разных вариантах, вроде комикса, с пояснением под каждой картинкой. Женька читал:

«Не ставь себе целью говорить „нет“ всегда, везде и всем. Тебе могут предлагать разумные вещи, и не соглашаться будет просто глупо. Главное, всегда сначала смотри, что тебе предлагают, и только потом — кто…»

— Классная полиграфия, — сказал Олег. Как Женьке показалось, со странным подтекстом в голосе. Зануда.

— Один из наших ребят грант выиграл, — отозвался Виктор. — Президентский. Мы решили, что если эти деньги пойдут на наше дело, будет только справедливо. И прикольно, — он усмехнулся, и Женька посмеялся тоже.

— А типография?

— Типография подпольная, они обложки для пиратских дисков делают. Естественно, тоже наши ребята.

Наши ребята везде, подумал Женька. Ну, или почти везде, но это пока. А здорово, наверное, когда ты идешь по улице и знаешь, что каждый второй, ну, третий встречный может подойти к тебе и положить руку на плечо. Правда, когда нас и вправду будет так много, станет нереально всем перезнакомиться между собой. Было бы классно придумать какой-нибудь знак, чтобы узнавать даже незнакомых своих. Например, что-нибудь салатовое в одежде… А ничего так идея! Надо будет предложить Виктору.

— А кроме агитации… — начал Олег, но Виктор его перебил:

— Это не агитация. В наших брошюрах нет никаких призывов или лозунгов. Мы просто помогаем людям разобраться в себе. Ставим вопросы, над которыми в обыденной жизни большинство просто не задумываются. Потому людьми так легко управлять, что они бездумно принимают все, что спущено сверху. Мысль о возможности что-нибудь изменить как-то не приходит в голову. Мы должны переломить эту рабскую бессмысленность. Конечно, не сразу, постепенно…

«Если тебе трудно сказать кому-то „нет“, потому что у этого человека есть авторитет, влияние, власть, скажи „я подумаю“. Возьми тайм-аут, уклонись от ответа, но ни в коем случае не говори „да“…»

— Допустим. И все-таки — напечатали брошюрки, а дальше?

— Слушайте, а вы не можете в другом месте трындеть? — внезапно взвилась девчонка с косой. — Тут люди вообще-то работают!

Она на мгновение обернулась, но ее лица, красного от праведного гнева, Женька все равно не запомнил.

«Шаг второй. Я ничего не боюсь».

— Мы сейчас уйдем, — отозвался Виктор. — Должен Гия подойти, и вместе двинем.

Женька закрыл брошюрку. Ярко-салатовая, она блестела в руках, как молодой клейкий листок, словно кусочек весны.

— Я возьму? — несмело спросил он.

Виктор улыбнулся. Запустил обе руки в надорванную серую коробку под окном, вытащил оттуда целую пачку весенних глянцевых листьев. Разделив напополам, протянул им с Олегом. И поочередно дотронулся каждому до плеча.

(за скобками)

ГЛАВА III

Все утро Олег бродил по побережью. Была суббота, выходной, и вернувшись после завтрака к морю, — Йоны с Ульфой уже не было, сегодня они разминулись, — направился вдоль линии прибоя направо, в сторону косых сосен и скал. В принципе, можно было совершить вылазку и в обратном направлении, маршрут не зависел ровным счетом ни от чего. Просто разведка. Осмотр своих владений.

Шторм последних дней, когда гигантские волны, месиво из водорослей и пены, почти полностью захлестывали пляж, понемногу улегся. Теперь по морю ходили наискось гладкие пологие складки, похожие на спины китов. Только у берега они слегка вздыбливались и плескали пеной: утром из окна все побережье казалось окруженным тонкой жемчужной каймой.

Олег решил идти, не сворачивая и не удаляясь от моря, так долго, как это окажется возможным. Насыпной галечный пляж вскоре кончился, уступив место автентичному каменному месиву. Во всех щелях и кавернах, в том числе и гораздо выше линии прилива, стояла вода. Присев на корточки возле одного такого бассейна, метров двух в диаметре, Олег спугнул нескольких крабов, брызнувших боком в невидимые щели. Вода была настолько ледяная, что казалось странным, как это она не замерзает.

А снег, который пророчил Йона, так и не пошел.

Чем ближе к лесистым скалам, тем крупнее становились камни, они нагромождались друг на друга под разными углами, попадались и вертикальные, остроконечные, как обелиски. На косой гранитной плите соскользнула нога, Олег потерял равновесие и чуть было не съехал в щель, залитую водой. Н-да, сейчас промочить ноги, и экспедицию можно считать оконченной — хорошо, если удастся добраться домой раньше, чем простуда доберется до меня. А нормальные люди, судя по всему, ходят вон по той тропе метрах в двадцати дальше от моря.

Тропа вилась в серо-коричневой прошлогодней траве, взбираясь вверх по склону. Олег взбежал по ней бодро, в один рывок, и только наверху остановился, придирчиво прислушиваясь к себе: дыхание слегка сбилось, но нигде не колет, не режет, не схватывает, порядок. Зашагал дальше вдоль края обрыва. Полоса каменной мешанины внизу постепенно сужалась и в конце концов сошла на нет. Пологие волны накатывались на основание отвесной стены, иногда разбивались небольшим всплеском, иногда просто гасли в камне, не нарушая прозрачности водной толщи. Метров семь-восемь, прикинул Олег высоту обрыва. А кажется, будто прямо у ног.

Мои владения, спокойно, без тени иронии или самолюбования подумал он. В тот момент, когда человек становится по-настоящему свободным, когда выстраивает свою жизнь так, как считает нужным, в его собственность переходит все, что он ни пожелает. Поскольку не станет желать лишнего, но не согласится и довольствоваться малым, забиваясь в пчелиную соту сомнительной приватности. Тем более что даже в ней постоянно приходится выдерживать осаду, и обычно сил не хватает надолго.

Море у ног — это в самый раз.

Навстречу начала попадаться сосновая поросль, забавные темно-зеленые мохнатики Олегу по пояс. Любопытно, они тут высеялись сами — или все-таки посадки, чтобы укрепить склон? Йона, по идее, должен знать. Большие сосны нависали над морем уже совсем рядом, их параллельные стволы выглядывали друг из-за друга, словно клавиши огромного накренившегося ксилофона. Беседки отсюда не было видно.

Сосновая мелочь смыкала ряды, толпилась беспорядочно — да нет, они явно дикие, кто бы стал их так сажать? Бодро торчащие лапы деревцев повзрослее лезли в лицо, кололись даже сквозь одежду, и становилось все труднее пробираться вперед, хотя тропинка, усыпанная сухими иглами, отчетливо петляла под ногами. Море скрылось из виду. В воздухе терпко пахло смолой.

И вдруг Олег наткнулся на решетку.

Отступил на шаг, вламываясь спиной в пружинистые колючки. Черт знает что такое. Черт, черт. Я, черт возьми, не согласен. Какого черта она — здесь?!

Решетка уходила вверх метра на два с половиной, черная, чугунная, утыканная острыми копьеобразными наконечниками чуть повыше и чуть пониже, через один. Ни из окна, ни с пляжа она не просматривалась, теряясь и сосновом хаосе. Нет, конечно, я мог догадаться… санаторий для богатых, говорил Йона. Раз уж проложили шоссейную дорогу в обход его территории, было бы странно, если б ее не обнесли по периметру оградой. Все вполне естественно. Никто не виноват, что я так ненавижу решетки.

Изредка касаясь ледяных прутьев, Олег прошелся вдоль нее до самого обрыва. Решетка не кончалась даже здесь, выступая метра на полтора и щетинясь в воздухе в обе стороны. Она продолжалась и внизу, в море, взрезая волны несколькими секциями металлической сетки.

Сволочи. Это же мое море.

Ничего, думал он, пробираясь назад к сосновой тропинке. Не бывает решеток без выломанного прута, подмытого дождями основания или пропущенной секции на месте торчащей скалы. Я здесь живу, и я могу проходить всюду, куда мне захочется — а если не захочется, то не проходить. Но решать я буду сам. Мне глубоко безразличен какой-то там санаторий, но извините, в моей жизни, наконец-то именно такой, какой она должна быть, не предусмотрены ограничения в виде остроконечных решеток.

Я сюда еще вернусь.

* * *

А ближе к вечеру Олег поехал в город с ноутбуком.

До сих пор не решался. Даже смешно.

Если разобраться, смешно было не провести в дом еще одну выделенку, да и принципиально не выходить в сеть с рабочей машины — тоже. Кому я нужен?.. это во-первых. А во-вторых, если кому-то и нужен, есть масса иных способов определить мое местонахождение, один безотказнее другого. Ноутбук — это скорее традиция, иллюзорная, как и любая из таковых. Нет, пожалуй, еще проще: привычка. Вроде обыкновения закрывать дверь ванной изнутри на шпингалет, когда бреешься или чистишь зубы.

Ноутбук покачивался на соседнем сиденье, удачно притворяясь обычной барсеткой. В виртуальном пространстве, как и в реальной жизни, тоже необходима своя личная территория, плацдарм, с которого открыто для потенциального владения все. Он знает все мои ники, он хранит мою почту, библиотеку, маршруты избранных ссылок. Он меняет IP чаще, чем кинозвезда — вечерние платья. И, в отличие от рабочего компьютера, никто и никогда не считывает с него оптом всю информацию.

Во всяком случае, хотелось бы верить.

Знакомый бармен из «Колеса» улыбнулся, поднял над сифоном раскрытую ладонь, и Олег поздоровался издали тоже. Люди, которые работали здесь, знали, с кем из постоянных посетителей каждый раз беседовать о погоде, а кому достаточно, чтобы его узнали, точно выполнили заказ и оставили в покое. Дагмар выходные проводила с родителями, так что встретить ее сегодня здесь он тоже не рисковал.

А кроме того, темное из «Колеса» — действительно стоящая штука.

Он присел за столик в углу, далеко от окна и лицом к двери. Усмехнулся: тоже мне, игры в разведчиков, неужели не перерос их еще двадцать с лишним лет назад? С потолка спускалось колесо от мопеда с тонкими шипами-волосками по краю рубчатой шины. Олег тронул волосок, и от этого минимального движения все колесо закачалось, как маятник.

В сети он не был черт-те сколько — наверное, уже недели три. В почтовый ящик нападало около сотни писем: поморщился, повел плечами, прогоняя неприятный холодок, скользнувший вдоль спины, пока ящик загружался. Пробежал глазами столбец и облегченно вздохнул: ничего, кроме спама, технология рассылки которого совершенствуется куда быстрее, чем разработка фильтров. По-настоящему же за все время отсутствия мне никто не написал. Это правильно. Я приложил все усилия к тому, чтобы так было всегда. Очистить.

Затем Олег зашел к Буршову.

У Буршова было хорошо. Все четко и логично, разложено по полочкам, как в любовно подобранной домашней библиотеке. Немного субъективно, чего никак не избежать, однако вкусу Буршова Олег доверял. Много лет он скачивал книги только здесь. Честное слово, и платил бы за это, но художественная литература ушла с рынка сразу после кризиса девятнадцатого, окончательно превратившись в сетевую субкультуру — запутанную, тусовочную, противоречивую. Хорошо, что есть Буршов. Неужели он и вправду читает все, что появляется в сети? Ведь писать после обвала рынка меньше не стали. Лучше или хуже, вопреки всем прогнозам, тоже.

Обновив библиотеку и отметившись в буршовской гостевой, Олег заглянул на «Вольное копье». Вакансий для удаленных программистов по-прежнему хватало, а гордые соискатели по-прежнему не соглашались пошевелиться меньше чем за двадцать монет в час. Вот потому-то у меня всегда будет работа, усмехнулся Олег. Конкретный работодатель — это сегодняшний атрибут жизни, но никак не ее несущая основа, не фактор зависимости. Закладка на «Копье» всегда под рукой, информацию же о стоимости моей профессии на рынке я беру из реальных предложений, а не грандиозных слухов, которыми полнится сеть, благо в затяжной послекризисной тени никакие цифры никому не известны точно. Соглашаясь, исхожу из своих потребностей, а не амбиций. Это просто само по себе. И значительно упрощает жизнь.

Следующие часа полтора он просто гулял по сети в свое удовольствие. Заглянул на несколько форумов, чатов и конференций, где обычно под разными никами общался с разными людьми на очень разные темы: от компьютерного железа до тропических рыбок, блондинок или этики творчества. Дискуссии, помеченные его участием, ушли далеко вперед, и Олег, заказав еще темного, не без удовольствия читал подряд ленты флейма абстрактных, а потому оптимальных для общения людей. Общение на приемлемом уровне — точно такая же потребность, как хорошее пиво. И, пожалуй, только в сети можно удовлетворить ее без побочных эффектов вроде привязанностей, обязательств, обид, если не кое-чего похуже.

Правда, сегодня он ничего никуда не написал. Нигде не зарегистрировался, присутствуя при чужих разговорах безымянным и почти невидимым наблюдателем. Не хотелось. Никаких других мотиваций.

Было уже поздно, «Колесо» полнилось праздным субботним народом. Группа шумных тинейджеров утащила из-за Олегова стола все стулья и хищно облизывалась на сам столик. Колеса на стенах и потолке крутились и качались, сталкиваясь и поблескивая спицами. Туда-сюда сновали официантки, балансируя круглыми подносами с рубчатыми шинами по краю. Олег перехватил одну, заказал кофе. Пора уходить.

Но сеть так просто не отпускала — на то она и сеть. Особенно после долгой разлуки, признал Олег, водя курсором по рядам баннеров и тагов. Некоторым людям за клики по ним платят деньги. Других ловят на крючок простейших рефлексов. «Дочь премьера назвала имя своего жениха». «Поднятие тарифов в столичном регионе». «Женщина с самой большой грудью протестует (фото)». «Скандал в семье певца Джульбара». «Фатальные изменения климата — результат…»

Клик. Впрочем, кофе еще не принесли.

Информационный портал раскинулся завлекательно и броско, словно порочная женщина на ярком покрывале.

Мир доказывал: то, что в нем делается, не может не интересовать, не возбуждать, не вызывать желания приобщиться. Тебя, сидящего за монитором, непосредственно касаются семейные проблемы черноглазого мальчика с микрофоном, гигантские буфера орущей блондинки, разноцветные графики с ползущей вверх ломаной линией, катастрофа само лета, драка в парламенте, наводнение по ту сторону экватора, статистика жертв чужой войны, пятиметровый шлейф, тянущийся за чьей-то невестой…

Бессмыслица. Человеку принадлежит лишь его собственная жизнь, и только она имеет значение и цену. Самое нелепое из людских побуждений — пытаться выйти за ее пределы, как-то повлиять, что-либо изменить в другой, несвоей, внешней жизни. А еще нелепее — сознавая, что повлиять невозможно и не стоит, все-таки подглядывать.

Он пробежал наискось несколько статей. О климате: отголоски все того же старого скандала с глобальным потеплением и наступающим морем. О политике: главными новостями были замужество страшненькой дочки премьера и сломанная в драке челюсть первого зама столичного мэра. Насколько Олег помнил, последний раз, когда он интересовался происходящим в мире, масс-медиа обсуждали фасон жакета президентской пресс-секретарши и бывшую тайную любовницу генпрокурора.

А если разобраться, так оно и честнее. Никакой политики на самом деле нет, это всего лишь элемент медийного пространства, точно такой же, как светская хроника или шоу-бизнес. Реальные процессы, управляющие миром, лежат в сфере экономики, которая после девятнадцатого тотально ушла в тень, а с ней исчезла и серьезная журналистская аналитика. Но дело даже не в этом. Политики и не существовало никогда. А нам казалось, будто она есть, и то была самая страшная из наших иллюзий…

Впрочем, это было давно.

Тинейджеры по соседству галдели все голосистее, к их компании присоединилось еще пару человек, категорически не влезавших за столик, даже с учетом рассаженного на колени женского пола. Олегу наконец принесли кофе, и он принялся пить длинными глотками, не растягивая удовольствия. Уже и в самом деле пора. Закрыл пестрое окно портала, однако под ним обнаружилось еще одно, забытая стартовая страница компьютерной конференции. Прощальная уступка объятиям сети: контрольный заход в почту.

Письмо было всего одно, хвала обновленным спам-фильтрам, — подписанное незнакомым женским именем, без темы и аттачей. Разумеется, его следовало убить, не открывая. Олег навел курсор — и письмо самопроизвольно открылось, привет от новой бета-версии, установленной за время его отсутствия.

«Здравствуй. Я соскучилась. Буду тебе иногда писать, хорошо? А ты все тягаешь за уши ни в чем не повинных собак…»

Он и не думал читать.

Просто мелькнуло за пару мгновений до двойного клика на «удалить» и «очистить корзину».

* * *

Ночная дорога катилась под колеса неровным асфальтом в свете фар. Ничего лишнего. Никаких встречных машин, никаких других огней. Меня, наверное, хорошо видно сейчас из моего же окна, подумал Олег: одинокий светлячок, движущийся вдоль линии моря. То есть нет, сейчас не видно, чуть позже, когда обогну санаторий.

Интересно, откуда она узнала мой емейл-адрес? Разве его тоже вносят в банковский договор?.. не помню. Переоформить, что ли, счет в другом банке, а потом сменить к чертям и почту, и телефон, и…

Ага. Продать дом и начать новую жизнь где-нибудь еще. Скрываясь от рыженькой девушки с грудью третьего размера и дипломом экономиста. Олег рассмеялся. На дороге высветилось что-то темное — камень, сбитая кошка? — и он крутанул руль, виляя в сторону.

Имя там было какое-то другое, ничего общего с Дагмар Лиивите, но женщины редко пользуются в сети собственным именем, если не считать деловой переписки. Кстати, моего банковского электронного адреса она мне точно не давала, — ну ладно, не точно, однако это запросто проверить, заглянув в адресную книжку в ноутбуке. Да нет, что за ерунда, никогда в банках не дают и не спрашивают ничьих емейлов…

А может, все-таки спам? Одно время всех изрядно смешили подобные рассылки: «Привет, дорогой, звонила, ты не брал трубку, надо увидеться, а вот файл, о котором ты просил…» И приаттаченный вирус в экзотическом формате. Интересно, велся ли хоть кто-нибудь?

Был ли аттач в том стертом письме, Олег не помнил. И собака; не такой уж банальный штрих, чтобы подойти к любому без исключения адресату. К тому же чужая собака… или там не было, что чужая? Между прочим, Ульфу не очень-то потягаешь за уши, почесать за ними — другое дело…

И еще он не помнил, рассказывал ли Дагмар об Ульфе. Кажется, нет. Дагмар же равнодушна к собакам, у нее даже в детстве щенка не было и не хотелось; на выявлении данного факта собачью тему и прикрыли за ненадобностью, по несовпадению. С несовпадениями только так и следует поступать: прикрывать, маскировать, игнорировать, оставляя на виду и для пользования лишь те вещи, которые оптимально дополняют друг друга… Но я отвлекся.

Это не она.

А кто?!

Объездная петля закончилась, дорога опять вышла к морю. Поселок группировался между скал кучкой квелых огоньков, самые прибрежные из которых, дрожа, отражались в воде. Дорога не освещалась никак и, похоже, его машина была единственной на всем видимом отрезке шоссе. Еще пару маленьких звездочек-бакенов в море. И темнота.

А ведь санаторий как раз должен бы сейчас ловиться в зеркало заднего вида, прикинул Олег. Нет, ничего. Ни проблеска света в окне или фонарика на территории. Черным на черно-синем угадывались силуэты наклонных сосен, а может, их дорисовывало воображение.

Если б я не вытер письмо, наверное, из него удалось бы что-то вытащить. Возможно, со второго взгляда мне что-нибудь сказало бы ее имя. А если оно у нее другое, она могла подписаться настоящим в самом письме, я же не дочитал. Не исключено, что мессидж вообще заблудился в сети, пришел не по адресу, мало ли кто играет с собаками, почему обязательно Ульфа?.. может, сейчас я знал бы точно, если бы прочел до конца.

Он чуть не пропустил поворот на поселок, пришлось тормозить и давать задний ход. На этом участке дорога становилась еще на порядок хуже, сплошные трещины и колдобины, и он почти вдвое снизил скорость, добираясь до более-менее освещенных мест. Впрочем, это мелочи. Куда неприятнее — неизвестная с охотничьим прищуром, наблюдающая издали за моими утренними пробежками наперегонки с косматой Ульфой…

Или все-таки Дагмар? Она же знает мой адрес. Я не приглашаю ее к себе, охраняя личную территорию, и что еще остается бедной девушке, кроме как приезжать тайком и подглядывать издалека?

Ладно. С Дагмар всегда можно поговорить. Объяснить, зашлифовать имеющиеся шероховатости, убрать заусеницы, вылезающие за просчитанные оптимальные рамки. Она поймет. Она из тех женщин, которые и сами хотят быть идеальными, подходить, соответствовать. Можно прямо сейчас позвонить, назначить на завтра в «Колесе»… нет, завтра же воскресенье. На ее воскресенья я не претендую.

Заезд к гаражу после длинного спуска круто поднимался под горку, и каждый раз Олег подумывал о том, что небольшой гололед — и машина не возьмет этого финального препятствия, как я сразу не предусмотрел? Подавляющее большинство гаражей пустовали, после кризиса мало кто остался на колесах, а тем более здесь, в глуши. Можно было выбрать любой; другое дело, хотелось поближе к дому. Поставил машину, вышел, подхватив барсетку-ноутбук, и зашагал по узкой улочке. Каких-то пару десятков метров, удобно.

Перед дверью он остановился, ища ключи. Было темно и тихо, слабая подсветка из-под занавесок соседских окон и приглушенный шум человеческих звуков под гул моря только подчеркивали тьму и тишину. Пустой дом, с этой стороны приземистый, одноэтажный, молча ждал хозяина. Все как всегда, сколько раз уже приходилось возвращаться поздно ночью, гораздо позже…

Свет.

Свет мерцал там, внутри, за кухней, в коридоре или в кабинете — отсюда не разберешь. Не люстра и даже не лампа, а что-то неверное, зыбкое, вроде свечи, ночника или, скажем, работающего монитора. Мелькнула мысль обогнуть дом и посмотреть с другой стороны: а смысл, там оно получится на втором этаже, разглядишь еще меньше… Грабители с фонариком?.. вызвать полицию?

Какого черта, это же мой дом!!!

Ключи наконец-то нащупались в кармане, почему-то в левом, почему-то в джинсах, а не в куртке. Вонзил ключ в замочную скважину сильно и точно, как нож под ребро, провернул гладко, без скрипа и скрежета.

Распахнул дверь и увидел темноту.

Спокойную темноту без чужого света или дыхания.

(за скобками)

Навстречу шла Оксана.

В руках у нее был букетик подснежников, сегодня все девчонки ходили с букетиками, одаренные оптом накануне женского праздника. Но в ее руках подснежники были живые, они кивали головками на каждом шагу, как будто соглашались на что-то веселое и хорошее.

Оксана сказала:

— Привет.

Первая!

— Привет, — отозвался Женька. — С наступающим.

Она улыбнулась:

— Спасибо.

Тогда он предложил:

— Пойдем гулять.

И даже не испугался собственной смелости. Она была естественной, как солнце и весенние цветы. «Я ничего не боюсь». Он, Женька, уже сделал не один и не два шага к свободе.

Оксана, конечно, поинтересовалась, куда, но вопрос ее вовсе не поставил его в тупик: следующие минут десять Женька вдохновенно расписывал предстоящий маршрут, причем делал это на ходу — ей и в голову не пришло, что можно не согласиться! Она была уже без шапки, золотистые волосы рассыпались по плечам бирюзового плаща и сверкали, сверкали!.. а подснежники одобрительно кивали в такт.

В парке под деревьями еще лежал снег, но в проталинах пробивалась трава, молодая, свободная, ярко-салатовая. На каждой скамейке целовались. По аллее навстречу прошел Гия, Женьку он не заметил, склонившись над смеющейся девчонкой с салатовой заколкой в черных волосах. Вообще было бы классно встретить кого-нибудь из своих, и чтобы прямо при Оксане обменяться с друзьями прикосновениями к плечу. А когда она удивится и спросит, загадочно улыбнуться, напустить туману, а потом, возможно, и рассказать…

А так — говорил о кино и книгах, о жизни в общаге и приколах зимней сессии, о собаках и автомобилях, о компьютерах и древней истории, а Оксана слушала, соглашалась, не соглашалась, перебивала, рассказывала что-то свое. И шла совсем рядом, их руки несколько раз черкнули одна о другую, и было бы, наверное, здорово взяться за руки, хотя кто ее знает, вдруг обидится, а если у него вспотеет ладонь, да и вообще, что они — парочка из детского сада?

Солнце светило сквозь ветви деревьев, и было странно, что они совсем голые, ни почки, ни листка. Птицы звонко орали о чем-то важном, тоже перебивая друг друга.

Женька и Оксана вышли к реке. У берегов стояла темная вода, а посередине громоздились льдины, надвигаясь одна на другую: толстые, белые — и прозрачные, как стекло, сквозь которое просвечивала темная глубина. На мосту Оксана перегнулась через парапет, отпрянула и выдохнула:

— Страшно.

— Не бойся, — сказал Женька.

И наконец протянул руку, коснувшись ее плаща, металлически-гладкого, ускользающего из-под пальцев. Но рука не струсила, утвердилась на талии — и через металлические складки он ощутил Оксану, живую, близкую. Он всегда знал, что так и будет. Он не сомневался.

Дальше они пошли, обнимаясь, как настоящие влюбленные, нот только ладонь все время скользила по плащу, пока Женька не догадался зацепиться пальцем за петельку для пояса. Мост закончился, за ним уже не было ничего интересного, одни кусты и грязь вперемешку со снегом, и надо было поворачивать — а не хотелось, хотелось идти вперед и вперед, не останавливаясь, до самой цели. Достижимой. Реальной. Он знал.

Оксана замедлила шаги. Остановилась:

— Здесь так тихо…

Птицы кричали, как сумасшедшие. Женька улыбнулся.

— Хорошо, — сказала она. — Тихо и хорошо.

— Весна, — отозвался он.

Не придумал ничего другого. Но ведь это была правда.

— Наша весна, — прошептала Оксана. — Наша. Знаешь, почему? Потому что мы — свободные люди.

От неожиданности Женька даже отпустил ее, в последний момент еле выдернув палец из петли плаща. Отступил на шаг, таращась на Оксану так, будто только что ее увидел. Встретил случайно, и не в институтском дворе — а здесь, за мостом, на краю города и весны.

Она засмеялась, по-девчоночьи спрятав лицо в букетик подснежников. Женька заметил вдруг, какие у них длинные ножки — ярко-салатового цвета.

Оксана с улыбкой шагнула к нему. Положила руку на его плечо. Потом другую, с подснежниками.

И закрыла глаза.

(за скобками)

ГЛАВА III

У автомобиля были порезаны шины. Все четыре. Порезаны на совесть, параллельными полосами, отвисавшими, как толстые черные языки.

Убью гадов.

Подумалось скучно, вяло, без особенной злости. Олег еще раз обошел машину кругом, внимательно осмотрел со всех сторон. Вроде бы ничего больше не тронули. Короткое слово пальцем на капоте — не в счет. Хорошо, что не догадались чем-нибудь поострее. Сам виноват: накануне заглох на подъеме в гараж и, поленившись копаться в двигателе, оставил автомобиль на площадке перед домом…

Наглеют. Наверное, надо было как-то отреагировать на стрельбу по окнам.

Он как раз собирался проехаться в город за продуктами. Кончился хлеб, сыр, зелень, сметана и еще много чего не то чтобы жизненно необходимого, но все-таки желательного для нормальной жизни. Туда-обратно, в перерыве между утренним и послеобеденным блоками работы. И еще надеялся поразмыслить по дороге: за рулем хорошо думается, может, и удалось бы поймать ее на расстоянии, ту ошибку, недоработку, из-за которой программа не оживает, хотя, казалось бы, все элементы…

Идиоты. Какие же идиоты.

Вызвонить городской автосервис долго не удавалось, что само по себе было как минимум странно. В конце концов дозвонился, заказ приняли на послезавтра. Хотелось бы знать, кто их настолько загружает, в третьеразрядном городе, живущем за счет рыбзавода с неликвидной продукцией. Тоже идиоты.

Сунув мобилку в карман, Олег зашагал вверх по узкой улочке. Давка, где затоваривался весь поселок, располагалась в его условном центре, напротив церкви, по соседству с клубом и общественной приемной старосты. Ни в одном из центров местной светской жизни Олег ни разу не был. Встраиваться в локальный социум — безразлично, в каком качестве — было бы откровенной глупостью. Социумов с меня хватит.

Улочка вырулила на условную площадь, мощеную неубедительными островками перед церковью и клубом, а в основном грунтовую, пока смерзшуюся, но можно себе представить, как непролазно здесь будет весной. Ладно. Послезавтра мне поставят новые шины.

На неприметном сером здании церкви странноватым огненным глазом горело из-под карниза витражное окно. И не какой-нибудь там святой или символ, а многофигурная композиция апокалиптических мотивов. Каким-то образом окну удавалось ловить лучи полуденного солнца, пылая особенно зловеще, — а может, там подсветка изнутри. Спросить у Йоны.

Йону, кстати, Олег уже почти неделю не видел.

Он пересек площадь и вошел в лавку. После яркого дня здесь было совсем темно, перед глазами прыгал светящийся круг витража. В нос шибануло копченой и свежей рыбой. Что ее продают в рыбачьем поселке, понятно: но, с другой стороны, кто ее здесь покупает?

— Чего надо? — осведомился из темноты бабий голос.

— Здравствуйте, — сказал Олег.

— Я спрашиваю, чего надо?

В полумраке образовался ее силуэт в форме обтекаемого квадрата. Ничего, один раз пережить можно.

— Хлеб, — терпеливо начал он, — сметану, сыр… какой-нибудь зелени, укропа, например…

— Ишь чего.

— Что? — не понял Олег.

— Укропа ему, — расхохоталась бабища, и ей завторили еще как минимум три-четыре разнотембровых смеха; а ведь сразу показалось, что я в лавке один. Ну допустим, укропа у них нет и не бывает, возможно, такой заказ по местным меркам и смешон, но уж хлеба-то мне продадут?!

Глаза привыкали к темноте постепенно, медленнее, чем хотелось бы. Какие-то бутылки и банки на полках. Рыбные ожерелья вдоль стен, как елочные гирлянды. В раскрытых ящиках рядами справа и слева от прилавка бугрилось невыясненное содержимое. Олег опустил кончики пальцев в ближайший ящик: вроде бы крупа… или мелкая фасоль?

— Руки! — рявкнула продавщица.

— Я не воровать пришел, — огрызнулся Олег. — Я хочу купить у вас… хлеба, если можно.

— Им все можно, — бросил кто-то за спиной.

— Точно-точно, — согласился другой голос. — Понаехали.

— Скупают нашу землю.

— На машинах гоняют.

— Дурью маются.

— Психи.

Он по-прежнему не различал лиц, только фигуры, безликие, серые. Голоса переговаривались лениво, в них даже не было настоящей агрессии, так, тупое и почти безадресное недовольство. Из которого, между прочим, при желании можно вылепить все, что угодно, — но при чем тут я? И почему во множественном числе? Разве я здесь не один такой… псих?

Правильнее всего было бы развернуться и уйти. Прожить до послезавтра без сметаны и хлеба: в конце концов, там еще полный холодильник разнообразной кулинарии. Но какого черта?!..

Он шагнул вперед, вплотную к прилавку. Разглядел белую наколку и золотые серьги по обе стороны от квадратных складчатых щек. Пошире расставил руки и, нависнув, произнес на низких, беспощадных частотах:

— Буханку хлеба. Одну. Немедленно.

— Лотта, — дополнил негромкой просьбой еще один голос. До того не звучавший. Из-за спины.

Олег обернулся:

— Йона?

* * *

— Не принимайте близко к сердцу, — сказал Йона. — У Лотты в прошлом году утонул сын. А муж — давно уже, лет десять назад…

— Ничего, — откликнулся Олег. — Спасибо.

Буханка хлеба не помещалась в пальцах, нести ее было неудобно. Разбалован супермаркетовскими пакетами, усмехнулся Олег. Попробовал пристроить под мышкой, пачкая куртку в мелкой муке. Так еще хуже.

Йона шел рядом, сухонький и стройный, непривычный без Ульфы.

— Вы должны понять, — негромко произнес он. — Здесь не любят чужих.

— Нигде не любят чужих.

— А стать своим вы не хотите, правда?

— Своим я уже был. Давно.

Дорога круто спускалась вниз, и над крышами было видно море, выпуклое, как линза. На горизонте торчал корабль, то ли траулер, то ли патрульный, раньше его не было. Олег опустил взгляд ниже, поискал крышу своего дома, отсюда уже должно быть видно, — не нашел. По спине успел пробежать холодок… да нет же, вон. Наваждение какое-то.

— Йона, — решился спросить, — может быть, вы замечали, в мое отсутствие… каких-нибудь людей возле дома? Возможно, женщину?

Старик пожал плечами. Не ответил; пожалуй, впервые за все время, что мы знакомы, он не отвечает на прямо заданный вопрос, с удивлением отметил Олег. Или держит паузу?

Такое чувство, будто пару дней назад ко мне кто-то залезал, — продолжил по инерции, не собираясь, в общем-то, делиться нелепыми подозрениями и тем более жаловаться. — И шины порезали сегодня ночью.

— Женщина?

Йона не улыбался. Усмехнулся Олег, рвано, нервически:

— Ну, шины, допустим, скорее мальчишки… не знаю. Так вы никого не видели, Йона?

— Я постараюсь впредь быть внимательнее. Странно, что до сих пор нет снега, вам не кажется?

Олег перехватил буханку двумя руками, как мяч для регби. Все-таки у старика пунктик насчет снега, сколько можно! — если, конечно, не уходит от ответа, неловко и топорно, однако уходит. То есть он что-то видел? Кого-то?

И, конечно же, принимает сторону этого кого-то, своего, — а я чужак, и напрасно мне казалось, что маленький старичок с большой собакой мне симпатизируют. Чужих нигде не любят.

Я не нуждаюсь, чтобы меня любили.

Но не допущу, чтобы кто-нибудь вторгался в мою жизнь.

Зазвонил телефон: Дагмар. Несколько секунд Олег раздумывал, сбросить ли звонок, и Йона, приподняв раскрытую ладонь к самой кепке, молча кивнул и прибавил шагу. Черт, я бы с ним еще переговорил. Сформулировал бы вопросы настолько конкретно, что деликатный старичок никак не смог бы отмолчаться. Ничего, в другой раз. Непременно.

— Да, я слушаю.

— Привет, — судя по фоновой музыке, Дагмар находилась отнюдь не на работе. — Что ты сейчас делаешь?

Ну да, у нее тоже перерыв; видимо, забежала перекусить в «Колесо».

— То же, что и ты. Намереваюсь пообедать.

— И что у нас сегодня на обед?

— Корочка хлеба, — Олег отломил кусок буханки и принялся жевать. Хлеб был невкусный, липкий и чуть затхлый. — Кстати, получил твое письмо на выходных. Тронут.

— Что?

— Тронут, говорю, твоим вниманием.

Полминуты назад, глядя на определитель номера, он не собирался заводить с ней подобного разговора. Теперь импровизировал, зло пережевывая липкую корку. Если не сознается, откуда у нее мой емейл, возьму и переброшу счета в другой банк.

— Спасибо, — сказала Дагмар. — Внимание к клиенту прежде всего. А вот кто-то обещал сегодня позвонить.

— Кто-то и звонит.

— Это я звоню. Но ты прав, разницы никакой. Так как мы сегодня?..

Дрогнула студенческая интонация в голосе. Отставить, нынче, после всего, меня такими штучками не проймешь. Особенно если… Припомнив реплику Йоны, представил себе Дагмар сидящей на корточках у капота и сосредоточенно разрезающей ножом толстую резину. Рассмеялся вслух.

— Что?

— Я не могу. Машина не на ходу, автосервис будет послезавтра. Спишемся по электронке, хорошо?

— Зачем по электронке?

Действительно, зачем? Зачем разводить нелепые допросы с подвохами, чертов конспиратор, черт, черт!!! Женщина, которую в чем-то подозреваешь, не нужна в принципе. Это история совсем другого жанра, не имеющая отношения к нормальной жизни. Задать вопрос и получить ответ. Или не получить — и больше никогда не задавать этой женщине никаких вопросов. Так просто.

— Олег?

— Нет, ничего. Созвонимся.

Завершил звонок и ускорил шаги.

По идее, он уже должен был вернуться в исходную точку. Но дом, его собственный дом все не показывался, и снова пробрала та дрожь, как недавно из-за исчезнувшей крыши. Глупости. Однако дома и в самом деле не было!.. Уже начались гаражи, улочка вильнула к морю. Галька, черные водоросли, холодная стеклянная вода. Вдоль берега бегала Ульфа, периодически принюхиваясь и поводя раскидистым, как страусовый веер, хвостом.

Это какая-то другая улица, сообразил Олег, спускаясь па пляж. Мы с Йоной не туда повернули на выходе из лавки, а я и не заметил, уверенный, что здесь одна дорога. Дом — там. И никого чужого в нем нет и не было, не считая, конечно, меня. Достаточно сильного раздражителя для своих, бедных и злых людей, чтобы швыряться камнями в мои окна, резать мою машину или отказываться продавать мне хлеб. Я должен был предвидеть. Они так живут. Они живут гораздо хуже, чем я, и черт его знает, что я должен сделать, чтобы мне это простили. Пожертвовать, может, крупную сумму на церковь?.. Рассмеялся, затормозив на гальке. Начнем с того, что у меня нет крупной суммы. Этим же и закончим.

Что же касается странных емейлов и блуждающих огней…

Полный бред. Нашел себе пищу для размышлений. А между тем работа стоит, в программе явно имеет место просчет, пошевелить мозгами в данном направлении никто не удосужился. Да и обеденный перерыв длится второй час, так и не добравшись собственно до обеда. Пора.

Не хотелось. Олег даже удивился: впервые за всю новую жизнь настолько мучительно не хотелось возвращаться, варить кофе, садиться за машину, будить ее движением мыши. Когда-то раньше — да, случалось, но тому всегда были какие-то посторонние причины, связанные с далеко не идеальным устройством тогдашней жизни. С ее накладками и несуразностями, с непредсказуемостью начальства, капризами жены, куда более глобальными капризами второй жены, Женькиным перманентно переходным возрастом, и снова накладками, нелогичностями, хаосом и распадом…

Напрашивается очевидный вывод?

А даже если и так. Да, сегодня меня крепко выбили из колеи. Но я свободен, а свобода предполагает вариабельность. Четыре с лишним часа послеобеденной работы спокойно можно перенести на вечер. В крайнем случае даже на ночь: ночью всегда хорошо работается, легче отыскивают кратчайший путь к цели правильные мысли и точные решения. Правда, после сорока я запретил себе не спать по ночам. Но запреты, идущие изнутри, тем и хороши, что их в любой момент можно снять. Временно. Пока не наладится снова оптимальная жизнь.

С моря дуло влажным студеным ветром. Ульфа исследовала побережье, иногда подбираясь настолько близко к воде, что получала по носу ледяными брызгами. Отскакивала, встряхивалась, снова опускала нос к самой гальке. Странно вообще-то, подумал Олег. Никогда раньше не видел, чтобы Йона отпускал ее гулять одну.

А жизнь наладится. Она уже налаживается, распыленные было элементы стягиваются, сползаются, словно шарики ртути или брызги воды на стекле. Те же хулиганы, которым удалось вывести меня из равновесия, порезав машину, одновременно освободили мне для работы вечер. А хлеб из поселковой лавки, поначалу показавшийся почти несъедобным, обладал интересным послевкусием, чем-то сродни темному из «Колеса». Олег отломил еще кусок. Пережевывая, направился вдоль линии прибоя — в противоположную сторону от предполагаемого, до сих пор невидимого дома.

— Ульфа!

Олег обернулся.

Как будто услышал свое имя, усмехнулся секунду спустя.

— Ульфа, брось!!!

Йона бежал со всех ног, спотыкаясь на гальке. С другого конца пляжа; и как он там очутился? Шли ведь по одной той же дороге.

Тем временем собака, услышав зов хозяина, не двинулась с места, а наоборот, опустилась на передние лапы и прижала уши, охраняя добычу. Йона приближался, не переставая кричать; Ульфа тяжело поднялась с гальки, подхватила находку зубами и затрусила прочь. Ко мне, удивленно отметил Олег.

Собака подбежала вплотную и положила под ноги что-то, чего он старался и никак не мог разглядеть у нее в пасти. Теперь рассмотрел. Отпрянул. Потом склонился поближе, присел на корточки, мало ли, мог и ошибиться…

Это была рука. Кисть руки.

Женская кисть по запястье, без признаков крови и тления, тонкая и белая, с длинными точеными пальцами.

* * *

Взбегая по тропе, он запыхался так, что пришлось остановиться, переводя дыхание и прислушиваясь к ускоренному гиканью сердца. Машинально положил в рот кусок хлеба, который тут же прилип к зубам пластилиновым комком. Черт, и никакого питья.

Я просто хочу пройтись, мысленно приговаривал Олег, шагая снова в такт медленным вдохам. Прогуляться в свое удовольствие. Я никуда не спешу и тем более — глупость какая, — ни от кого не убегаю. Подставил лицо ветру: здесь, над обрывом, он дул резко и бритвенно, приятно охлаждая взмокшую шею, так и простудиться недолго. Сейчас бы термос горячего чаю. Хотя лучше бы, конечно, бутылку темного, можно и не из «Колеса»…

Сама по себе рука не наводила ни на какие ужасные мысли — хотя, по идее, могла бы. Но когда Йона, догнав, наконец, свою непослушную собаку, выхватил находку у нее из-под носа, размахнулся, держа за большой палец, и швырнул далеко в море… И как она летела, подрагивая и переворачиваясь в воздухе, словно дохлая каракатица… бр-р-р. Черт.

Йона ничего не сказал. Коротко отозвал Ульфу, и на сей раз она покорно потрусила следом за ним. А Олег пошел прочь по гальке, потом поскакал по камням, затем выбрался на тропу. Просто пройтись. Проветриться. Нормальное человеческое желание, разве нет?

Море раскинулось у ног, светлое, гладкое. Вдали оно словно растворялось, линия горизонта была нечеткой и выпуклой, уже без корабля. У продавщицы из лавки в прошлом году утонул сын. Здесь, наверное, постоянно кто-нибудь тонет. Ничего удивительного: море. Но почему Йона выбросил руку, ведь можно было сдать в полицию, чтобы сняли отпечатки пальцев. Вдруг она пропала без вести, та женщина? Возможно, ее ждут, разыскивают. Посмотреть, что ли, на специализированных сайтах? — информация должна быть свежей, как и сама мертвая рука… н-да, ну и сравнение.

Стоп. Во-первых, я не на колесах, а значит, и не в сети. Во-вторых, теперь уже ничего не предъявишь и не докажешь. А в-третьих, все это не имеет ни малейшего отношения к моей жизни, и я буду последним идиотом, если впущу в нее подобный заведомо деструктивный элемент. Йона поступил правильно, вернув морю то, что способно причинить живым людям только зло. На редкость мудрый старик…

И на редкость быстро сориентировался.

Черт!.. Олег с размаху налетел на игрушечную, ниже уровня глаз, сосенку, и она чувствительно оцарапала ладонь. Отсюда уже недалеко до санатория, вон и решетчатые пролеты просматриваются в море. Нет ничего неестественного в желании оградить себя и свою территорию от посягательств извне, и есть немало достойных способов достичь этого — но, черт возьми, решетки не входят в их число! А потому придадим смысл и цель нынешней прогулке, исследовав закрытую территорию. В конце концов, она тоже входит в мои владения. Я каждый день вижу из окна эти наклонные сосны. И беседку с наклонной женщиной.

А если это она?..

Мысль мелькнула мимолетно, словно чужая, и Олег не успел отдать себе отчет, что имеет в виду: емейл, мертвую кисть?.. А ведь женщины в беседке давно уже не видно. Сегодня — не было точно. И вчера, и на выходных… кажется.

Бред. Какое она имеет ко мне отношение? Какое мне до нее дело?

Раздвигая руками сосновые лапы, он пробрался вплотную к решетке. Затем пошел вдоль, прицельно глядя по сторонам. Правильный валун обнаружился уже через несколько шагов, всего в полуметре от решетки, его даже не пришлось сдвигать с места — только раскачать и перевернуть набок, наискось к чугунным прутьям. Еще один, помельче, Олег притащил в руках из-под ближайшей сосны и водрузил сверху: конструкция вышла шаткая, но вполне устойчивая. Отряхнул с ладоней сухие иглы вперемешку с крошками незаметно съеденного хлеба. Поехали.

Прутья были настолько стылые, что едва не вмерзали в ладони. Ступив на каменную пирамиду, Олег взялся за горизонталь между остроконечными пиками, оставив посередине три, одну побольше и две поменьше. Потрогал острие — н-да, не бутафория. Если не рассчитать, может и пропороть живот, не говоря уже о куртке. Попробовал подтянуться: руки мгновенно потеряли чувствительность. Черт, хоть бы перчатки…

…Спружинил внизу, не запомнив момента прыжка. И тут же, не оглядываясь, пошел вперед по упругой хвое.

Самое главное в таких вот ситуациях — не оглядываться и не медлить на месте. Собственно, как и в любых других. Слава богу, я давно избавился от привычки смотреть назад.

Беседку Олег увидел сразу же, как только сосновый молодняк уступил место свободно растущим наклонным гигантам, тем самым, что просматривались с пляжа и из окна. Со всех сторон к ней сходились дорожки, некоторые вымощенные белой плиткой, другие — просто тропинки в жухлой траве, присыпанной иголками. Одна вилась практически под ногами, что было совсем уж нелогично, но, пожалуй, кстати. Как это по-человечески — на открытом месте все же придерживаться протоптанной кем-то до тебя тропинки…

Женщина была в беседке, он разглядел еще издали. Только стояла прямо, как белые столбики под ажурным карнизом.

Лицом ко мне.

Не женщина — подошел ближе — девочка-подросток, четырнадцати, а может, и меньше, лет. В длинной шубке и меховой шапочке, тоненькая и бледная — еще ближе — с распахнутыми темными глазами. И с белыми — совсем близко — пушинками на ресницах.

Отвел от нее взгляд. Поднял голову.

Снежинки кружились в воздухе, проникая сквозь сосновые кроны, иногда цепляясь за кору и хвоинки. Роились, множились на глазах.

Снег.

(за скобками)

— Повестка дня такая, — начал Виктор. — Сначала отчеты о проделанной работы, ну, это недолго. Потом излагаем идеи по стратегии, если у кого-то есть. И самое главное: съезд. Пройти все моменты, особенно спорные, и выработать конкретный план. Больше вступительных слов не будет, начинаем. Таня.

Поднялась Краснова. Со своего места Женька видел ее профиль с тонкой стороны косы, похожей на веревочку вокруг головы. Краснова заметно сутулилась, как будто не определилась, вставать ей из-за стола или нет.

— Я бы отчиталась, — бросила она, — если бы некоторые вовремя сдали материалы. Нет, конечно, можно отправить в типографию и так, с пустыми страницами. По крайней мере будет честно.

— Чего не хватает? — коротко спросил Виктор.

— Давай я лучше перечислю, чего хватает, хорошо? Блицов нет. Интервью нет. Даже фоток и то нет!

— Скачай из сети, — посоветовал с места кто-то из близнецов. Краснова испепелила его прицельным взглядом и села на место.

— Кто у нас отвечает за интервью?

— Я, — поднялся Гия. — Витя, это нереально. Никто не соглашается.

— А «Люди дождя»?

— У них наметились гастроли за рубеж, ну ты понимаешь. Могут выпустить, а могут и нет. Не хотят рисковать.

Вокруг стола прошел возмущенный ропот. Вот трусы, подумал Женька. А еще поют про свободу. Если сами «Люди дождя» так позорно съехали с темы, то что же говорить об остальных?!

— Ладно, — сказал Виктор. — Значит, концепцию с публичными людьми придется отодвинуть. Они еще поддержат нас, вот увидите, но форсировать не будем, и осуждать тоже. Поставим побольше блицов, это даже убедительнее. Чтобы каждый видел, что в свободе нет ничего недоступного. Слова и лица таких же ребят, как и он сам. С хорошими большими фотографиями, Таня.

— Можно сразу с адресами и телефонами, — пробормотал Олег. — Чтобы службистам легче было работать.

Виктор обвел взглядом присутствующих:

— Кто-нибудь еще так думает?

Воцарилось молчание.

— Свобода — личный выбор каждого, — отчеканил Виктор. — И степень свободы каждый устанавливает для себя сам. Кто боится фотографироваться, кому нечего сказать — не надо, мы никого ни к чему не принуждаем. Добровольцы — после заседания к Георгию.

— Кому чаю? — спросила Оксана.

Она вышла из подсобки, держа поднос с электрическим чайником и столбиками пластиковых стаканчиков. Стаканчики были белые, чайник — серо-свинцовый, в известковых потеках. Зато Океании коротенький передник сверкал ярко-салатовым цветом, словно общая крона двух молодых деревцев на каблучках. Она сама его шила. И позавчера показывалась Женьке — только в нем, больше без ничего.

Женька сглотнул, покраснел, улыбнулся. И Оксана улыбнулась в ответ — ему одному. Хотя в то же самое время она улыбалась всем поверх подноса.

Образовалась пауза, полная доброжелательного гула и журчания кипятка. Близнецы принесли большой пакет бубликов и раздавали их всем через головы. Краснова демонстративно шуршала шоколадкой. Оксана закончила разливать чай и присела возле Женьки. Он с самого начала заседания держал ей место.

— Переходим ко второму пункту, — повышая голос, объявил Виктор. — Идеи по стратегии. В неформальном порядке, за чаем.

Но с идеями по стратегии сегодня не сложилось. А может, Женька просто не слышал, отвлекся, выпал из процесса. Оксана пила, смешно складывая губы трубочкой, и хотелось поцеловать ее — при всех. Только он боялся, как бы она не обожглась, расплескав чай.

Потом она встала и пошла вокруг стола собирать пустые стаканы и мокрые пакетики на нитках, похожие на балласт корзины воздушного шара. Виктор побарабанил пальцами по столу, призывая к тишине. Женька выпрямился, подтянулся.

— Основное, — сказал Виктор. — Съезд. Какие будут вопросы?

Поднялось несколько рук. Виктор взглядом указал на Олега, и тот спросил коротко, не вставая:

— Зачем?

Пробежал ропот. Женька переглянулся с близнецами: те синхронно подняли брови. Ну что с него возьмешь?

— Мы это подробно обсуждали в прошлый раз, — ответил Виктор. — Но я повторюсь. Мы не собираемся протестовать, выдвигать какие-то требования, провозглашать манифесты. Мы просто хотим собраться вместе. Показать, что людей, выбравших свободу, уже много. Прежде всего друг другу, себе самим. Ну, и заодно окружающим. Победить страх — вот что самое главное. Я ответил на твой вопрос?

— Ты уверен, что нас будет много?

— А вот это чисто организационный момент. Мы должны дать четкие указания лидерам групп на местах. Определиться с транспортом. И уже сейчас конкретно решить, где разместим людей.

— Я возьму к себе человек пять, — сказал Гия. — И на дачу с десяток.

— Желательно барышень, — ввернул один близнец. Второй захохотал так заразительно, что веселье мгновенно охватило всех присутствующих.

Виктор тоже улыбнулся. Дождался относительной тишины:

— Каждый должен поселить у себя гостей, по возможностям, конечно. Это первое. Во-вторых, большая надежда на общежитие. Будут выходные, многие студенты разъедутся по домам, надо использовать освободившиеся места. Кто у нас живет в общаге? Женя?

Он встал. Впервые за все время он, Женька, выступал на заседании, его готовились слушать, от него кое-что зависело. Колени чуть подрагивали, а в груди поднималось неимоверное чувство, острое, как перед прыжком в воду или… Отыскал глазами Оксану: вернувшись из подсобки, она присела возле Виктора, на том конце стола. Поймала Женькин взгляд, ободряюще кивнула.

Он не боялся. Ни капельки.

— Можно устроить, — сказал солидно и чуть небрежно. — Провентилировать, кто уезжает, под разными предлогами собрать ключи. Единственное… — он замялся.

— Все вопросы должны быть проговорены, — напомнил Виктор один из базовых принципов работы. Женька и сам знал.

— Проблема в том, как провести столько левого народу через проходную. Тут есть два варианта: либо дать взятку вахтерше, — он поморщился, как от кислого, и все вокруг поморщились тоже. — Либо… ну, там с другой стороны окошко в туалете…

Грохнуло так, будто посреди стола взорвалась динамитная шашка. Смеялся Виктор, хохотал Гия, ржали на два голоса близнецы, посмеивался Олег, хихикала Краснова, — все, все, и даже Оксана!.. Это ничего, думал Женька, чувствуя, как неудержимо краснеет, и волевым усилием сводя губы в улыбку. Над Гией тоже смеялись, вернее, не над ним, а над его фразой, вернее, не его, а близнецов, вернее, какого-то одного, их же не различишь, черт, совсем запутался… И вовсе не потому, что он был смешон, просто свободные люди не сдерживают таких естественных эмоций, как смех… Совершенно нечего стыдиться, просто…

— В туалете так в туалете, — сквозь общий хохот отозвался Виктор. — Пролезут, куда они денутся. Работай, ты молодец.

И Женька улыбнулся в ответ — уже без волевого принуждения.

Почти.

(за скобками)

ГЛАВА IV

«А ты изменился. Сразу не бросается в глаза, форму держишь. Но все-таки. Двигаешься совсем по-другому. И вообще…»

«Пытаюсь угадать, чем ты занимаешься в жизни. Пишешь, правда? Вопрос в том, что именно. Не литературу же — ты никогда не был похож на фаната-бессребренника. Какие-нибудь рекламные обзоры, угадала? Или телесценарии?»

«Красивый у тебя дом. И недорого, наверное. Ну, ты у нас всегда был везунчиком-мазунчиком. Не обижайся, шучу».

«Опять шторм… Смотрю в окно, и никуда не хочется выходить. А на тебя как действуют здешние шторма?»

«Сегодня сумасшедший день, ни минуты свободной, вот уж не думала, что урву момент тебе написать, да и смысл? А вот, оказывается, подсела, как девчонка. Все, бегу, привет».

За неделю его отсутствия в сети ее писем нападало и ящик без малого десяток. Олег отсортировал их в аккуратный столбик. Перечитал. Н-да.

Ее звали Анна Свенсен. Совершенно незнакомое имя, ни малейших ассоциаций. Хотя мало ли какое имя можно вбить при регистрации емейла на бесплатном почтовом сервере. В самих письмах она не подписывалась никак. И никак к нему не обращалась.

«Колесо» было почти пустым. Бармен меланхолично пялился на двери, но юркое и веселое колесико над входом, которое обычно не успевало потерять движения между посетителями, сейчас висело неподвижно, словно маятник мертвых часов. Дагмар опаздывала. Уже на сорок минут, как никогда раньше.

Анна Свенсен. Поисковик предлагал несколько десятков тысяч ссылок на это имя — все равно что ни одной. Поиск по емейлу тоже ничего не дал: она не размещала в сети резюме с этим адресом, не регистрировалась с него на конференциях или форумах; не исключено, что она специально завела его, чтобы писать только мне. По IP отправителя тоже негусто — большинство мейлов послано с домашнего ПК, адрес обновляется примерно раз в три дня, провайдер накрывает весь регион. Так, и два письма явно с корпоративного сервера. Уже теплее: немного покопаться, и выясним, где она работает.

И что? Следить за ней — как она, по-видимому, следит за мной? Олег поморщился, отхлебнув остывшего кофе. Противно. Какого черта эта самая Анна Свенсен лезет в мою жизнь?!

«Ты изменился. Сразу не бросается в глаза…»

То есть она знала меня раньше. Н-да, хуже не придумаешь.

И еще вопрос, насколько раньше.

— Привет. Извини, так получилось, просто у нас на работе…

Олег вздрогнул и поднял голову. Бармен по-прежнему грустно глядел на дверь, над которой крутилось и подпрыгивало колесико неизвестного происхождения. А я и не за метил, как Дагмар сюда вошла. Хотя по старой привычке всегда сажусь лицом к выходу, конспиратор несчастный. Дисквалифицированный с потрохами.

— …день рождения Линды, она торт испекла, а тут под конец дня забрел такой клиент, что ужас, еле спровадили к полседьмого. И уйти неудобно, и боялась, ты не дождешься, и забыла мобилку, а с офисного нам после работы нельзя…

Дагмар встряхнула жакет, присыпанный снегом по плечам и меховому воротнику. Снежинки расползались и по ее волосам, превращаясь в мокрые комочки и затем в блестящие капли. Опять снег. А ведь когда я сюда ехал, вроде бы прекратился. Конец марта. Хотя в этих широтах — ничего особенного, снег и снег. Правда, теперь на порядок сложнее пугать народ изменениями климата. Надо бы глянуть в новости, как там на сей счет.

— А что это у тебя? Почта? Женщины пишут?

Олег рефлекторно свернул окно: мало на свете вещей, напрягающих больше, чем когда кто-то читает с монитора у тебя через плечо. Хотя стоп. Самое время. Развернул:

— Твое?

Вообще-то после сегодняшнего блока писем он окончательно вычеркнул ее из числа возможных адресантов. Но совесть надо очищать. Регулярно, как платить по счетам или отжиматься от гальки.

Дагмар не возмутилась, не изумилась, не покрутила пальцем у виска. Просто проигнорировала реплику, а может, и прослушала. Присела рядом, касаясь шеи холодной щекой. Читала. Ей было интересно.

— Ничего себе. Она даже не знает, что ты программист?

«Пытаюсь угадать, чем ты занимаешься в жизни. Пишешь, правда? Вопрос в том, что именно…»

— Получается, не знает.

Подошла официантка. Дагмар заказала кофе, замахала руками, когда Олег предложил взять десерт, а затем защебетала будто на чужом — женском — языке: торт, калории, сантиметры на талии… Олег вышел из сети, выключил ноутбук, закрыл крышку аккуратно, словно устанавливал взрывчатое устройство. Она меня знала когда-то, эта условная Анна Свенсен. Однако ей неизвестна моя профессия. Вывод?

Вывод не нравился. Очень.

— У тебя лыжи есть? — спросила Дагмар.

Вскинул голову:

— Что?

— Лыжи, я спрашиваю. Наконец-то снег, могли бы с тобой покататься…

— Нет. Да я и не очень-то — на лыжах.

— Я тебя научу. Можно взять напрокат.

— Не стоит.

— Жаль.

Слегка насупившись, уткнулась в чашку кофе. Лыжи, усмехнулся Олег. Еще одна попытка прорыва на мою территорию, покушение на отдельный и не такой уж маленький кусок моей жизни. Причем довольно экзотическое: куда чаще женщины напрашиваются на приглашение, например, в театр… Правда, в этом городе, кажется, нет никаких театров. Глупенькая. Ты же так нравишься мне, лисенок. В конце концов ты все поймешь. Уже почти понимаешь.

Дагмар отодвинула чашку и встала:

— Пошли?

* * *

В окне над монитором кружились снежинки, белые у самого стекла, а чуть дальше темнеющие на фоне белесых неба и моря. Никаких деталей: ни скал, ни холмов, ни наклонных сосен, ни Ильмы в беседке. Только снег.

Накануне Олег едва добрался до поселка, несколько раз застревая в снегу на поворотах ночной дороги, которую никто и не думал расчищать. Дагмар предупреждала, протестовала, чуть не со слезами отговаривала ехать. И что я должен был — поселиться у нее до окончания снегопадов?.. а лучше, конечно же, насовсем?

Подъем перед гаражом, сплошной сугроб по колено, машина не осилила: пришлось поставить ее возле дома, на то же самое место, где случилась неприятность с шинами. Мастера из автосервиса установили на автомобиль мощную сигнализацию, но Олег все равно каждые четверть часа, не останавливая таймер, ходил выглядывать в окно кухни. На чехле росла снежная шуба, больше никаких изменений вроде бы не наблюдалось. Однако напрягало, рассеивало внимание.

Отработав три часа с небольшим, Олег прервался на кофе. И как раз ставил джезву на плиту, когда снизу донесся стук. Короткий, деликатный. После полуминутного перерыва — еще.

Интересно.

Олег замер, прислушиваясь; отвлекся, и кофейная пена запузырилась на плите. Вот черт.

Стук снова повторился. Неужели она?

Она знает, где я живу, думал Олег, спускаясь вниз по лестнице — в третий или, может быть, в четвертый раз после окончания ремонта. Первый этаж был холодный, нежилой, даже воздух здесь застоялся, пропитался затхлостью, словно прошло бог знает сколько времени. Дом с привидениями, черт бы его побрал. Привидение я сейчас впущу.

Этой дверью он вообще ни разу не пользовался, а потому не сразу вспомнил, что ключ от нее висит в общей связке, там, на втором этаже. В который раз чертыхнувшись, Олег развернулся назад. Если не дождется, значит, не судьба. Мои извинения, госпожа Свенсен.

И много ли у меня оснований считать, что это именно она?

От беготни вверх-вниз по ступенькам дыхание сбилось, сердце застучало немного чаще, чем ему дозволялось. Из-за снега уже второй день подряд срывалась утренняя пробежка, и неизвестно, сколько его еще нападает, этого снега, и как надолго… что там Дагмар говорила про лыжи?

Какой только чепухой не заклинаешь себя, тыча ключом в замок девственной двери. В которую, кажется, уже не стучали.

Зато в нее скреблись, шумно дышали, а затем, когда замок, наконец, подался, громко приветственно гавкнули. Олег открыл, и заснеженная морда Ульфы ткнулась ему в ноги.

— Я начал волноваться, — сказал Йона. — Зная, что вы дома… здравствуйте, Олег.

— Добрый день, — он слегка оторопел. — Проходите.

Никогда Йона не напрашивался к нему в гости. И никогда не казался человеком, способным прийти без приглашения туда, где его не ждут. Где не ждут вообще никого, что старику, конечно же, известно.

Йона замешкался в дверях. Его сухощавую фигурку перечеркивала сверху горизонтальная перекладина: он держал на плече лыжи, а другой рукой опирался на палки, которых было неправильно много, чуть не целая связка. Присмотревшись, Олег понял, что и лыж у Йоны многовато — сразу две пары.

Старик аккуратно спустил снаряжение с плеча, постучал лыжами о пол у порога, стряхивая снег. Никакого коврика под дверью не было, снежные комья рассыпались по паркету, и он виновато поднял взгляд на Олега:

— Простите.

Ульфа отряхнулась, добавив снега на полу, и молча легла у дверей. Сторожевая собака; по спине пробежал холодок, Олег невольно напрягся. Вторжение — не иначе — нравилось ему все меньше и меньше. Какого черта, это же мой дом!..

— Простите, — повторил Йона. — Я никогда не позволил бы себе… Но вы перестали бегать по утрам, и простая логика подсказывает, что…

И что же ему подсказывает его простая логика?!

— …что у вас нет лыж, — спокойно закончил старик.

Стало смешно. Они сговорились все, что ли? Озноб отпустил, Олег отступил на шаг вглубь комнаты и широким жестом указал на лестницу:

— Проходите, я как раз кофе пью.

— Спасибо. Я на одну минуту.

Отказом это не было. Прислонив лыжи и палки к стене, Йона легко взбежал на второй этаж. Предварительно он сделал знак Ульфе не трогаться с места, — ас другой стороны, мне на кухне не хватало только кавказца с мокрыми лапами, согласился Олег. Поднялся следом, проверил, как там машина за окном, затем вытер плиту и поставил джезву заново, на двоих.

Йона присел на табурет, снял кепку и куртку, огляделся по сторонам и, не найдя, куда деть вещи, так и остался сидеть с ними в обнимку. Навык принимать гостей безнадежно утрачен, констатировал Олег. Надо бы повесить его одежду и принести, что ли, вторую табуретку из кабинета… Чуть позже, кофе у меня сегодня уже сбегал.

— У вас есть запасная пара? — спросил, не оборачиваясь от плиты.

— Это лыжи сына Лотты, — отозвался Йона.

Который утонул, не сразу сообразил Олег. Квадратная бабища из лавки. Н-да.

— Сколько я ей должен?

— Ничего. Сами понимаете, они ей не нужны. Лотта просила передать вам, что она сожалеет об… инциденте и будет рада видеть вас в лавке. Не обижайтесь на нее. Тем более что неизвестно…

— Что?

— Сколько продлится снег.

Олег разлил кофе — в единственную чашку и в стакан. Деликатный Йона, уловив его колебание, придвинул стакан к себе. Олег сходил за табуретом, присел напротив.

— Вы думаете, это может быть надолго? Все-таки весна.

— Весна — понятие необязательное. Бонус. Я вам, кажется, уже говорил.

Снег стал крупнее, сплошь залепляя окно пушистыми хлопьями. Через минуту снова поредел, закружился броуновским движением, и казалось, большинство снежинок не падают, а поднимаются вверх. Йона пил кофе с удовольствием, маленькими глотками, чувствовалось, что ему очень хочется закурить трубку.

Не на моей кухне.

— Зачем вы бросили тогда… руку в море? — спросил Олег.

Йона удивленно глянул поверх стакана. Ответил после паузы:

— Понимаю. Вам, видимо, показалось, будто это человеческая рука.

— А чья?!

Старик отпил еще глоток, подержал во рту, причмокнул:

— У вас отличный кофе, Олег… Забудьте, это вообще не рука. Помните, я рассказывал о щебенке с примесями? С тех пор море время от времени подбрасывает сюрпризы. Иногда весьма любопытные, но я не охотник за диковинами. Выбросил, потому что боялся за Ульфу. А…

Он осекся, передумал спрашивать дальше. На любой вопрос можно дать вполне убедительный, будничный, исчерпывающий ответ. Во всяком случае, Йона сумеет. И у меня пет никаких оснований ему не верить. Пока.

Йона допил кофе и встал:

— Спасибо. Не буду больше вас задерживать. Идемте, проверите крепления. Захватите вашу обувь, специальные ботинки там не нужны.

Они спустились вниз. Ульфа по-прежнему подпирала изнутри дверь; подняла голову, пошевелила хвостом, виновато косясь на лужу, расплывавшуюся вокруг лыж и палок. Йона взял у Олега ботинок, и, опустив одну лыжу горизонтально на пол, пристегнул ремешки.

— Примерьте.

Неужели и вправду взять? — подумал Олег. С другой стороны, нет ни одной причины отказываться. Отказ и данном случае — не меньшее взаимодействие с местным социумом, чем согласие. Плюс-минус лыжи, которые действительно нужны.

— Нормально, — приподнял ногу, пошевелил пальцами в ботинке и присел на корточки отстегиваться. — Передайте Лотте мое спасибо. Я зайду к ней в лавку. У нее вкусный хлеб.

— Она сама печет, — сказал Йона. — Передам.

Тихонько присвистнул, и Ульфа поднялась на ноги, ткнулась к выходу. Олег на прощание потрепал ее за ушами. Ключ провернулся в замке легко, без малейшего сопротивления. Внутрь залетело несколько снежинок, словно стайка белых мошек на лампу.

Старик взял на плечо свою пару лыж и вышел в снег.

* * *

Оказалось, он почти все помнил. В том числе и «елочку» с «лесенкой» на подъеме в гору.

Программа, которую Олег писал последний месяц с небольшим, была закончена, оставалось ждать, пока они войдут, заберут информацию с машины и бросят новое задание. Согласно договору, в таких случаях он имел право приступить со следующего рабочего дня. То есть уже с понедельника. Совсем неплохо. Все-таки наличие работы дает основание ценить отдых; не самая свежая мысль, но это не мешает ей быть очень правильной. Работа не ограничивает свободы. Конечно, усмехнулся он, смотря какая работа.

Напрягало, что пришлось оставить без присмотра автомобиль. Под снежной шубой и сигнализацией, на которую все равно некому отреагировать. Но, черт возьми, неужели я должен теперь сидеть возле него, как привязанный, не в состоянии позволить себе прогулку на лыжах?! Не дождетесь. Даже если придется сменить еще пару шин.

Лыжи скользили легко, почти не зарываясь в рыхлый снег. Видимости хватало на узкую полоску сизого моря, растворяющуюся в мутной белизне. Пожалуй, лыжню стоит прокладывать подальше от обрыва, подумал Олег, беря немного вправо. До ограды санатория — и…

И, видимо, обратно. Не перелезать же через решетку на лыжах. Тем более что Ильма, скорее всего, сидит у себя в номере. Скорее всего, у окна. Локти на подоконнике, лоб к стеклу: наклонная линия, как у сосен. Смотрит на снег.

Началась сосновая мелочь, некоторые деревца замело почти по верхушки, трогательно торчащие из снега, словно хохолки озябших птиц. Олег пошел медленнее, в белой молочной мути запросто въехать лыжей в ствол. А на своих ногах отсюда уже не очень-то и выберешься…

Или разворачиваться, не дожидаясь решетки?

— Олег! — донеслось звенящее, птичье. Совсем близко, на за занавеса метели. — Ты здесь?

Заспешив, проехал еще пару метров, и она проявилась, как на старой фотографии — тонкая фигурка по ту сторону решетки, постепенно обретающая детали: опушка шапочки, улыбка, глаза. Надо же, как повезло встретиться. Несколько шагов или минут туда-сюда — и разминулись бы. Почему она вообще гуляет по территории в такую погоду?

— Ильма, — попробовал начать строго.

— Иди туда, — она махнула тонкой рукой вдоль ограды. — Там калитка.

Олег послушно развернулся, оставляя на снегу хризантему, тут же смягченную новым снегом. Ильма шла рядом, по другую сторону решетки, и ее следы казались не глубже лыжни, они сглаживались быстрее, чем набиралась цепочка больше четырех-пяти узких отпечатков.

Всему бывает будничное объяснение, думал Олег; наверное, и таким вот мимолетным следам на рыхлом снегу по колено. Только сейчас не хотелось его искать. Просто не хотелось.

— Вот, — сказала Ильма. — Проходи.

Но ему пришлось немало попыхтеть, прежде чем калитка, неотличимая от остальной ограды, сдвинулась с места, пропарывая толстенный снежный слой, и образовалась достаточная щель, чтобы он мог в нее протиснуться. Ильма стояла чуть в стороне и смотрела; почему-то не покидало ощущение, будто она при желании сдвинула бы эту махину одним пальчиком, затянутым в перчатку. Что, конечно, тоже можно было бы как-то объяснить.

— Пойдем в беседку? — спросил он.

Ильма кивнула. И что сейчас делать в беседке? — запоздало подумал Олег. Хотя, если разобраться, что я вообще здесь делаю?.. А ведь она точно знала: я приду. Она ждала меня там, у ограды. И в прошлый раз, когда пошел снег, она тоже меня ждала… а в общем-то, какая разница?

— Любишь гулять под снегом?

— Под снегом? — серьезно переспросила Ильма; глянула под ноги. — Я никогда не пробовала. Его пока еще не так много.

— Ну, я не совсем то имел в виду.

— Ты непонятный, — сказала она.

Я-то как раз понятный, усмехнулся Олег. То ли дело она сама, странная девочка, о которой я знаю только ее имя и не хочу узнавать ничего больше. Которую вижу второй раз в жизни — не считая наклонной фигурки из окна — и не могу в это поверить.

Беседку замело наискосок: с подветренной стороны огромный сугроб высотой до парапета, занимающий половину внутреннего пространства, — а с противоположной снега не было совсем, только тоненькие полоски в щелях между досками пола. Ильма вошла, оставляя на дереве белые отпечатки — узкая лодочка и пятнышко каблучка. Олег отстегнул лыжи и вошел следом. Сверху беседка продувалась точно так же, как и открытое пространство, но ниже пояса было безветрено и тихо — странное ощущение, словно тебя разделили пополам.

— Ты давно здесь живешь? — спросил он. Не потому что хотел получить ответ. Просто чтобы она сказала что-нибудь.

— Давно. То есть нет. Не помню. Это неинтересно.

Моря почти не было видно. Справа и слева нависали под углом огромные стволы сосен, уходящие в белую мглу.

— Они когда-нибудь полетят, — сказала Ильма.

— Почему ты так думаешь?

— Они приготовились.

Встала лицом к парапету посередине беседки, на границе снега. Наклонилась вперед, как всегда, как сосны.

— Тоже готовишься полететь?

— Нет, — она не обернулась. — Людям нельзя. Это неправильно, но так есть, и я должна. С некоторыми неправильными вещами приходится соглашаться.

— Это точно. А деревьям разве можно?

— Но они же не люди.

Олег подошел ближе, встал рядом с ней и тоже подался вперед. Ее профиль вился тонкой линией между опушкой шапочки и поднятым воротником шубки. Совсем маленьким кусочек лица с голубоватым изгибом века и темной черточкой ресницы. Едва достает мне до плеча — а издали кажется высокой. Так странно говорит. Так удивительно ложится на мою жизнь — не элемент, не кусочек, не паззл, а что-то вроде оттеночного фильтра в графической программе, вуали, наброшенной на картину. Хорошо, что я здесь.

— Хочешь спрятать ветер? — спросила Ильма. — Смотри.

И присела на корточки — словно сложилась, уменьшилась одним мимолетным движением. Олег улыбнулся и присел тоже. Ветер действительно исчез. Остались только падающие сверху снежинки, медленные, кружащиеся.

— И часто ты его прячешь?

— Да. Я люблю ветер, но он надоедает.

Получается, когда я не вижу ее в окно, это еще ни о чем не говорит, подумал Олег. Она может все равно быть здесь, уменьшенная, невидимая. Теперь у меня есть право представлять, будто она здесь всегда. Постоянный, неснимаемый жизненный фильтр.

— И еще неудобно, если книга, — добавила Ильма. — Перелистывает страницы, и потом трудно найти.

— Ты читаешь книги?

Удивленно раскрыла глаза:

— Конечно.

— Бумажные книги? Где ты их берешь?

Пожала плечами:

— Не знаю. Они есть.

— В санатории?

Она не ответила — без малейшей тяжести в воздухе, словно не отвечать на прямой вопрос было так же логично и естественно, как и ответить. Сидела на корточках, свесив с колен руки в перчатках, слишком тонких на вид для такого холода и снега. Ей пора домой, то есть в номер, в палату, или где она там живет. Не позволять же ребенку простудиться только потому, что мне с ней так хорошо.

Поднялся навстречу метели; поборол малодушное желание снова сесть, спрятаться, свернуться в комочек. Протянул руку Ильме:

— Пошли, я тебя провожу.

Вскинула темные глаза:

— Зачем?

— Как зачем? Ты совсем замерзнешь.

— Да, — она встала тем же мгновенным движением. — Людям нужно тепло, я помню. Но зачем — чтобы ты провожал?

Тоже правда, признал Олег. Со своей странной логикой, детской спонтанностью и сумбуром, она почему-то все время оказывается права. Сколько я ее знаю.

Давно?..

Ильмы уже не было, только следы на снегу. Олег попробовал ближайший отпечаток обратным концом лыжной палки: она ушла в снег глубоко, сантиметров, наверное, на сорок-пятьдесят. Когда он кончил пристегивать крепления, это отверстие еще виднелось плавной ложбинкой, — а следы пропали, как будто, кроме него самого, никого здесь и не было.

Ну уж я-то сюда еще приду. Я буду часто сюда приходить.

(за скобками)

За соседним столиком сидели парень с девушкой. Взяли кофе, но не пили, а разговаривали взахлеб, держась за руки. Им было хорошо.

А Оксана до сих пор не пришла.

Она никогда настолько не опаздывала.

Было темно и дымно, а раньше здесь не разрешали курить, жалко, придется искать другое хорошее место. Женька в сто двадцать пятый раз посмотрел на часы. Нет, мало ли что, надо еще подождать. Не может она не прийти.

— Вы разрешите?

— Занято, — не глядя, бросил он.

Ваша девушка просила передать, у нее сегодня не получится, — сказал голос. — Очень переживала, что не смогла предупредить вас заранее.

— Вы знаете Оксану?

Женька вскинул глаза. Мужчина улыбался; в дымном полумраке было трудно разглядеть его как следует. Отодвинул стул напротив и повторил:

— Вы разрешите?

Подрулила официантка. Вопросительно глянув на Женьку и приняв, по-видимому, его молчание за согласие, незнакомец заказал два эспрессо. И надо было перебить, отказаться, сделать заказ самому, тем более что эспрессо он терпеть не мог — но Женька протормозил, решая, кем этот дядя может приходиться Оксане. Для отца, пожалуй, молодой. Старший брат? — но брат у нее как раз младший. Сосед, знакомый, друг?..

— Хорошее место, — сказал человек. — Тут всегда собирается молодежь, друзья, влюбленные. И сам чувствуешь себя моложе лет на десять…

Женька заерзал на стуле. А если… никакое не «если», так оно и есть, потому она и не пришла. Сейчас этот хлыщ заявит: я люблю ее. И она любит меня, а тебе, мальчик, лучше убираться своей дорогой. И он, Женька, уберется, потому что Оксана — свободный человек, и он не имеет права…

Но почему она не сказала сама?!

— Недавно нашел здесь на столике потрясающую вещь, — продолжал незнакомец. — Хотите, покажу?

Расщелкнул на коленях дипломат. Женька тоскливо смотрел, как он возится за крышкой, шелестя бумагами — и вдруг на столе очутилась тонкая глянцевая брошюра. В красноватой подсветке ламп ее обложка казалась почти серой.

— «Пять шагов к свободе», — прочитал человек. — Невероятно! Какая риторика, стилистика, какое знание психологии молодого поколения!.. Вы когда-нибудь видели нечто подобное?

Женька напрягся. Нечто подобное лежало у него в сумке, двадцать экземпляров следующего выпуска, парочку из которых он собирался оставить в кафе, когда они с Оксаной будут уходить. Может быть, дать ему одну, раз он так интересуется?

Найти единомышленника, нового товарища — а значит, вечер не потерян зря. Да и мало ли кто он Оксане, может, просто…

Незнакомец смотрел. Ждал, отставив в сторону кофе.

И Женька понял.

К щекам мгновенно прилило; он понадеялся, что в полутьме и в дыму оно не будет заметно. Сколько раз представлял себе такую вот случайную — они любят организовывать случайности — встречу. Сколько раз репетировал гордые фразы или непробиваемое равнодушие. И вот — краска на щеках, мокрые подмышки и заранее подмешанная дрожь в пока не прорезавшийся голос.

Да еще и сам назвал ему имя Оксаны.

— Кстати, будем знакомы, — сказал службист. — Меня зовут Владислав.

Представиться чужим именем, конечно, было бы глупо:

— Евгений.

— Посмотрите поближе, Евгений. Замечательная штука!

Женька взял брошюрку в руки, пролистнул: если этого не сделать, станет ясно, что ему известно ее содержание. Хотя они, наверное, и так знают. Ярко-салатовые заставки на каждой странице казались тусклыми, никакими, в них не было ничего от весны и свободы. А ведь эти брошюры, как правило, и оставляют в таких вот темных, продымленных местах… плохо, надо что-нибудь придумать.

Надо что-нибудь придумать.

— Интересно? — живо спросил службист.

Он хочет, чтобы я сказал «да», понял Женька. Они всегда добиваются, чтобы человек несколько раз подряд ответил «да», тогда с ним гораздо легче работать, подчинить своей воле, — рассказывал как-то Виктор.

«Я умею говорить „нет“.»

— Нет, — голос почти не дрогнул. — Знаете, оно мне фиолетово. У меня другие интересы.

— Учитесь?

Молча кивнул.

— На каком курсе?

Мог бы для приличия спросить, в каком вузе. Женька криво усмехнулся:

— На первом.

— Первый курс… — мечтательно протянул Владислав, или как его там. — Первая любовь, первые настоящие друзья, первые ошибки… хорошее время. Вы, кажется, серьезный юноша, Евгений, интересуетесь прежде всего учебой, верно?

Пожал плечами:

— Когда как.

Отодвинул брошюру и взялся за остывший кофе. Службист принялся неторопливо листать глянцевые страницы:

— Любопытная все-таки вещь. Вы прочтите, Евгений, вам-то оно принесет только пользу. Другое дело, что не все молодые люди так же серьезны и рассудительны, как вы. Боюсь, ваши друзья могут наделать ошибок.

Входная дверь широко отворилась, и Женька вздрогнул: Оксана?! Может быть, они ее специально задержали, а теперь службист только и ждет, когда она появится, чтобы командным голосом приказать им обоим открыть сумки…

Впорхнула стайка щебечущих девчонок. Незнакомых. Слава богу.

— Конечно, в таких вот штуках нет состава преступлении, — тот мирно отложил брошюру. — Но все равно обидно, когда друзья ошибаются на ваших глазах. Говорите, вы на первом курсе? И как сдали зимнюю сессию?

— Нормально, — выговорил Женька.

— Надеюсь, и с летней все будет хорошо. Первый курс — он, знаете, решающий… Как вы смотрите на то, чтобы встретиться здесь же, скажем, через неделю?

— Зачем?

— Ну как… Думаю, нам найдется о чем поговорить. Вы же умный парень, наверняка можете рассказать массу интересного… или показать.

Женька непроизвольно стиснул ремень сумки на коленях. Провел пальцами по рубчатой ткани и металлической скобе. Их там целая пачка, только что из типографии, салатовых и клейких, с фотографиями ребят и их высказываниями о свободе. Но он не знает. Иначе давно бы потребовал?.. Согласиться для виду, подхватить сумку и уйти. Пока не пришла Оксана.

«Если тебе трудно сказать кому-то „нет“… скажи „я подумаю“. Возьми тайм-аут, уклонись от ответа…»

Службист улыбнулся. Весело, ободряюще.

— Ну?..

— Вот что, — сказал Женька, и парочка за соседним столиком синхронно обернулась. — Вы зря теряете со мной время. Я не буду вам стучать. Ни в какой форме. Слышите? Не буду!

Ремень в руках стал скользким, и сумка чуть не грохнулась на пол.

Повисла пауза.

— Кажется, вы меня не поняли, — укоризненно сказал Владислав. — Жаль. Девушка, посчитайте, пожалуйста!

Принесли счет, и надо было срочно достать деньги, но кошелек лежал в той же сумке, под пачкой брошюр, вот черт… Службист сунул в кожаную папочку крупную купюру, встал и молча кивнул на прощание.

Он как раз пробирался к выходу, все более нереальный сквозь дым, когда дверь распахнулась, и в кафе влетела Оксана. Женька видел, как они едва разминулись при входе.

…Затормозила у столика, схватившись обеими руками за спинку стула. Расстегнутый плащ и косынка на шее сбилась на бок, и разметавшиеся волосы, мокрые на висках:

— Так… бежала…

И больше ничего не могла выговорить, хватая дымный воздух губами, на которых все ярче светилась счастливая улыбка.

(за скобками)

ГЛАВА V

В воскресенье снег прекратился. В окна било яркое солнце, и Олег завтракал в кабинете, потому что кухня к восьми утра стала совершенно раскаленной. Машина за окном в первые пару секунд показалась сквозь прищуренные ресницы чем-то вроде саркофага, сверкающего бриллиантами, а потом заслезились глаза. Повесить жалюзи, что ли.

Из окон кабинета смотреть было вполне возможно. И открывался вид невероятной красоты. Насыщенный ультрамарин моря и ослепительный пляж, четкие линии холмов в несколько слоев разных акварельных оттенков, темные штрихи сосен. Даже горы показались впервые за месяц-другой, торжественно белые на фоне яркого неба.

Еще с высоты второго этажа просматривалась тропа, проложенная вдоль гаражей по дороге на пляж. Узкая тропинка, ответвляясь, ныряла во двор с собачьей будкой (имени собаки, терьера, а тем более хозяина, Олег до сих пор не знал), еще одна — в соседний. Похоже, поселок потихоньку обзавелся коммуникациями. Впервые за последние дни можно выйти из дому без лыж.

Олег вышел. Воздух оказался неожиданно морозным, до покалывания щек и слипшихся ноздрей. Апрель; впрочем, весна — бонус, утверждает Йона, и я такового, видимо, не заслужил. На снегу виднелась вчерашняя лыжня, пригодная для трансформации в тропинку, нервное окончание коммуникативной системы поселка. Возможно, ближе к вечеру удастся и отогнать машину в гараж.

Снег поскрипывал под ногами, руки мгновенно озябли, по возвращаться за перчатками Олег поленился, сунул поглубже в карманы. Спустился на пляж. Несколько тропинок уже вились и здесь, не считая беспорядочных траншей собачьих следов. Но сейчас тут никого не было. Одна из тропок, узкая, на одного, привела к самой линии прилива. Снег обрывался ноздреватой вертикалью, ледяной, покрытой мелкими сосульками, словно стена пещеры. Дальше шла голая галька, холодная и сухая, как фрагмент лунного пейзажа. Никаких водорослей или бутылочных крышек. Никаких нечеловеческих рук.

Олег посмотрел вдаль, в сторону санатория, и увидел и беседке Ильму. Когда выглядывал из окна, ее еще не было, а теперь вот есть, и от этого стало легко, правильно, хорошо. После обеда можно будет прокатиться туда, к ней.

И если не ухудшится видимость, весь поселок полюбуется нами в беседке. Весело, хоть и совсем неважно.

Совершив замысловатый путь, ассоциативное мышление вывело на хлеб из поселковой лавки. А ведь я уже почти неделю не ел хлеба, все пельмени, фаршированные блинчики, прочие спагетти… Да и не помешало бы лично сказать хозяйке спасибо за лыжи.

Поднимаясь вверх по улочке, он согрелся, даже слегка вспотел. По дороге не встретилось ни единого человека: поселок казался бы замерзшим и вымершим, если б не свежие тропы. Центральная площадь была утоптана полностью, словно вымощена белой брусчаткой, на которую витражное окно церкви отбрасывало цветные отблески. И тоже совершенно безлюдна.

Миновав приемную старосты с глухо занавешенными окнами, Олег взялся за массивную ручку двери в лавку. Потянул. Потянул сильнее. Постучал сначала предназначенным для этого бронзовым кольцом, а потом и попросту, кулаком. Глухота и тишина. А в воздухе висела фоном негромкая мелодия, то ли музыка, то ли пение на низких тонах, извне, издалека.

Осенило внезапно: церковь. Разумеется. Воскресенье. Они все там.

А мне там делать ровным счетом нечего, усмехнулся на пороге. Явиться в церковь — все равно что подать себя на тарелочке: вот он я, берите, встраивайте в свой социум или отвергайте, противопоставляйте себе или признавайте своим. Бедные злые люди… а может, не такие уж и злые: как ни крути, мне перепали от них лыжи, меня персонально приглашали в лавку, вот уже несколько дней никто не покушается на мою беззащитную, если не считать сигнализации, заснеженную машину, не стреляет по окнам и не бьет зеркал. Плоды просветительской работы Йоны, не иначе. Войти и пожать оные. Возможно, это оптимизирует дальнейшую жизнь. В конце концов, не-посещение церкви местные жители наверняка воспринимают как сознательную демонстрацию с моей стороны — им виднее, чего именно.

И потом, интересно, подсвечен ли изнутри витраж.

Он чуть-чуть приотворил дверь: тяжелая, толстенная, она подалась беззвучно, не издав ни единого скрипа. Над сплошным рядом затылков — никто не обернулся, не пошевелился — плыл красноватый свет, пронизанный столбами сверкающих пылинок. И музыка.

Музыка ринулась в дверную щель мощным потоком низких, торжественных звуков, они были материальны и всесильны, как море. Холодная толща приливной волны, у которой нельзя стоять на пути. Неужели здесь орган? — изумился Олег, непроизвольно отступая на шаг; споткнулся на порожке, едва не потеряв равновесие.

И тут случилось.

Звук внезапно взвился на целую октаву — и сорвался, охрип, обернулся сипящим свистом. Море затылков взбурлило, закрутилось водоворотом, человеческий шум нарастал, захлестывая бывшую музыку. Но она не сдалась, взлетела еще выше запредельным стоном — к самому окну с апокалиптическим витражом, увлекая за собой все взгляды запрокинутых голов. И на самой-самой, уже неслышимой, ноте окно вдруг лопнуло, взорвалось залпом рвущейся струны.

Яркий столб света и многоголосый вопль — внутри.

Пурпурные и огненные осколки — снаружи, на снежной площади.

* * *

Какого черта?!

Боковая улочка, потом еще коротенький перешеек между стенами, дорога вниз, другая, та, с которой не видно моего дома. Придерживаться тропинок, не оставлять следов. Дальше, быстрее. Конечно, о том, чтобы сбежать, скрыться с места происшествия, уйти от погони, не могло быть и речи во всем поселке не найти человека, который ориентировался бы здесь хуже меня. Но они, кажется, не догадались, что должны догонять. Что есть кого.

Олег остановился, перевел дыхание. Какого черта меня вообще туда понесло? Зачем?! Не зная даже, к какой они относятся конфессии, как вести себя в этой церкви, что делать и говорить, — все-таки поперся. Даже при самом благоприятном раскладе выглядел бы и чувствовал бы себя полным идиотом. А после того, что случилось… Да меня линчевали бы на месте, если б обнаружили. И поделом.

Пошел дальше, уже медленнее, спокойнее. Все равно они там разойдутся нескоро. Любопытно вообще-то, что это было. Какая-нибудь авария в органных трубах? Это насколько же сильным должен быть резонанс, чтобы вылетело окно… Именно в тот момент, когда я открыл дверь — совпадение? Или я действительно нарушил некое соотношение, баланс сил, о которых не имею ни малейшего представления? Возможно, у них строго-настрого запрещено открывать дверь, когда играет орган, и тому есть реальные, объяснимые с точки зрения физики причины.

Причины и пояснения есть всегда и всему. И если я вправду виноват, лучше оплатить разбитый витраж, чем нарваться на обвинения в колдовстве. Конечно, меня вроде бы никто не видел… во-первых, нельзя быть уверенным на все сто, а во-вторых, мое отсутствие в церкви и присутствие в поселке тоже легко укладываются в цепочку оригинальной, но прогнозируемой логики. Надежда лишь на то, что они не додумаются. Что я слишком малозначительная фигура в жизни поселка… Хлипкая, да и не очень-то лестная для самосознания надежда.

И что делать, если они, допустим, явятся ко мне требовать объяснений? Представил себе эдакую депутацию хмурых мордатых рыбаков во главе с субтильным миротворцем Йоной. Все отрицать: сижу, мол, работаю, ничего не слышал и не знаю, близко не подхожу к вашей церкви или о чем вы там вообще говорите? А может, сразу в контрнаступление: окна били, шины резали, в лавке хамили, так призову к порядку, натравлю полицию, попробуй только сунься ко мне — с моими грандиозными возможностями и космическими связями… Бред какой-то. Черт, и как могло случиться, что человек, которому ничего не нужно, кроме независимости и свободы, вынужден прокручивать один за другим сценарии никчемных, абсурдных самооправданий?!

Будем надеяться, что они не понадобятся. Однако до чего ж оно слабо, шатко, унизительно — надеяться…

Так или иначе, нужно поскорее добраться к себе. Праздношатающаяся по улицам фигура в то время, как все жители поселка объединены общей катастрофой, — как минимум подозрительна. Меня могут увидеть в окно: какой-нибудь оставленный дома с простудой ребенок или парализованная старуха. Домой. Как можно быстрее.

Олег прибавил шагу и вышел на пляж в стороне от дома. Прямой дороги, протоптанной в нужном направлении, не было, коммуникативная система тропинок предлагала совершить приличную петлю чуть ли не до линии прилива. Срезая путь, зашагал напрямик по снегу. Провалился по колено, а на следующем шагу выше, чертыхнулся, решил было вернуться на тропинку — но разворачиваться не хотелось, и он сделал еще шаг…

Что-либо твердое ушло из-под ног. Потеряв равновесие, взмахнул руками, вспахивая снег, оказавшийся вокруг и всюду: на лице, на ладонях, в рукавах, за воротником, во рту. Опоры не было ни локтям, ни коленям, он трепыхался в белой каше сугроба, словно муха в кефире, и одолевала смутная досада: как нелепо, как смешно… Ни капли смысла звать на помощь: весь поселок там, перед церковью, у разбитого витража, никакому крику не пробиться сквозь их разноголосый сумбур. Снег попал уже и в глаза, сквозь двойную призму талой воды и слез поплыли полосами море, небо, скалы, сосны, Ильма…

Бессмысленно. Она меня не видит и не слышит тоже.

…Выбрался на тропинку, облепленный снегом от подошв до ушей, мокрый, пропотевший и промерзший, злой. Скорее всего, это была траншея для мусора, не иначе. Полметра в ширину и максимум метр в глубину, не считая содержимого. И ведь успел, успел проститься с жизнью!.. черт. Следующий шаг — утонуть в луже между камнями, море нам совершенно ни к чему.

В ботинках чавкало, пальцев рук, растопыренных и покрасневших, он уже совсем не чувствовал. Побрел в сторону моря по протоптанному кругу. По кругу — оно гораздо надежнее. Всегда.

Впереди выбежала на пляж Ульфа, по брюхо загрузая в снегу и помахивая хвостом, ее обогнал почти невидимый в снежных брызгах песик из соседнего дома, собаки затеяли возню. Неужели их хозяева уже откололись от сборища у церкви? Олег прикинул на глаз расстояние: далеко. Если постараться, можно свернуть за гаражи раньше, чем пересекутся воображаемые траектории, избегнув встречи. С кем бы то ни было.

Выйдя на прямую дорогу к дому, издали он заметил просто яркое пятно — настолько яркое, что детали оставались за пределами внимания. Пятно угнездилось у входа в дом с двухэтажной стороны, возле наглухо и навсегда закрытых дверей. С поправкой на незваных гостей, уточнил Олег. Прищурился, присмотрелся.

Пятно поднялось ему навстречу, обретая стройные формы в лыжном костюме цвета моря, неба и апельсинов, рыжие волосы из-под красной шапки, блики на темных очках, слепящую улыбку. К стене были прислонены красно-синие лыжи, на снегу валялся зеленый рюкзак.

— Привет, — сказала Дагмар. — Я тебе всю неделю пыталась дозвониться… Ой, что с тобой такое?!

От яркости и пестроты рябило в глазах. Олег сморгнул, отвернулся. Провел пятерней по волосам, смахивая мокрые куски снега.

— Привет. Ничего. У меня, кажется, батарея разрядилась.

* * *

— До объездной у санатория уже ходит автобус. А дальше на лыжах, тут километров семь-восемь, и дорога все время вниз.

А обратно — все время вверх, усмехнулся Олег. Но, похоже, никто и не собирается обратно.

— Тебе же завтра на работу.

— Позвоню и скажу, что заболела, — уверенно откликнулась Дагмар; разумеется, это она продумала в первую очередь. — Как зайдем, поставь мобилку заряжаться, не забудь.

— А можно сначала переодеться?

Она засмеялась. Разноцветная захватчица с бликами на очках, гордая собой и уже уверенная в победе: не сделал козью морду, не набросился с упреками, даже, ей должно казаться, обрадовался. Не спросил, зачем она сюда заявилась. Спросил, как.

Они обогнули дом, поднимаясь к действующей двери. Олег мельком глянул на машину: пора сбрасывать с нее снежный саркофаг и отгонять в гараж. Как только расчистят оставшийся участок дороги до поселка, завезу Дагмар обратно в город, и это так же незыблемо, как столетние сосны у беседки, которые вряд ли когда-нибудь полетят. А пока — пускай радуется. Пускай погостит на моей территории, каковая не перестанет от этого быть моей.

— Так что с тобой все-таки стряслось?

— Ничего особенного. Погулял под снегом.

— Провалился в сугроб, что ли?

— Ты догадливая.

Сняв с плеча, поставил у двери ее красно-синие лыжи. Пластиковые, с металлическими пластинами и креплениями, раза в два тяжелее тех, что принес Йона. Сама Дагмар карабкалась вверх по утоптанной дорожке, неловко переставляя ноги в лыжных ботинках, похожая на яркого робота из витрины игрушек.

В рюкзаке у нее, конечно, есть во что переобуться. А еще зубная щетка, расческа, несколько кружевных трусиков и баночек с шампунями-лосьонами. А вот домашней одежды может и не оказаться, с расчетом на дефиле в моих футболках. Женщины невероятно предсказуемы, по крайней мере такие, как она. Поэтому с ними легко. Запросто совместить: никаких конфликтов и никаких уступок.

— Тебе надо сразу залезть в ванну. Горячая вода есть?

— Да вроде бы.

— Согреешься, а я заварю чаю. Только покажи, где у тебя что.

— Разумеется.

И, пожалуй, будет лучше, если возможная депутация от местных жителей по поводу церковного витража застанет у меня женщину. Городскую, чужую. Как доказательство того, что и я им бесконечно чужой, слишком, чтобы предъявлять мне какие-либо претензии.

Карман был полон снежной каши, и Олег забеспокоился, не потерял ли ключи. Нашел, открыл дверь и отступил в сторону.

Дагмар вошла.

Присела на корточки, чтобы расстегнуть лыжные ботинки, и в то же время устремила круглый подбородок вверх, разглядывая неторопливой панорамой внутренность жилища. Оценивая будущие владения. Проводя рекогносцировку перед решающим боем.

Не буду мешать. Олег разулся, прошел в ванную и включил бойлер. Пока не шумела вода, он слышал, раздеваясь, как Дагмар ходит по этажу, поочередно открывая двери кабинета, кладовки, кухни. Скрипнула ступенька лестницы: спускается вниз. Нет, передумала, вернулась.

— А на первом этаже ты не живешь?

— Меня не так много.

Он залез под душ, пустил воду под упругим напором и больше не слышал ее слов, только неясную мелодию голоса издалека. Затем и она умолкла, а может, просто растворилась в журчании воды в сливе. Принимать ванну Олег не стал, хорошенько отмок под горячим душем, вылез, растерся мохнатым полотенцем и почти насухо вытер голову, обзаведясь прической безумного дикобраза. Накинул халат, щелкнул шпингалетом, выпуская клубы пара и впуская струйку ледяного по контрасту воздуха извне. В коридоре машинально обернулся лицом к стене и уже занес было расческу… черт.

— Это здесь висело зеркало? — Дагмар оказалась вплотную за плечом, и Олег невольно вздрогнул. — Которое разбилось?

— Да, здесь.

— Я сразу увидела, что чего-то не хватает. Купим новое, когда снег сойдет.

Рассмеялся мысленно, без движения глаз и губ. Вслух спросил:

— Ты уверена, что он когда-нибудь сойдет, снег?

— Не знаю, — сказала Дагмар. — Я имела в виду, когда расчистят дорогу и можно будет добраться до города.

— Не веришь, что будет весна?

— А ты?

Если б оно до сих пор висело здесь, то зеркало, я б успел увидеть, подумал Олег, оборачиваясь к ней, успел бы перехватить лукавый взгляд лисенка из детства, и, возможно, тогда меня уже не так смешило и раздражало бы ее множественное число будущего времени… Обернулся и застал прикрытые ресницы и протянутые губки. Поцеловал.

На кухне засвистел чайник, и это Олегу не понравилось. Все-таки прорвалась, пометила территорию, не дожидаясь, пока я сам покажу свое хозяйство. Разумеется, никаких сомнений в собственной силе нет и быть не может, однако растет на глазах опасение, что ее, силу, таки придется применять. Отстранил девушку и направился на кухню. Дагмар поняла, не увязалась следом, предлагая помощь, осталась в коридоре. А ведь, в сущности, она всего лишь подгадала закипание чайника к моему выходу из ванной; тоже мне, преступление. Не стоит.

Разлил чай. Дагмар досталась кофейная чашка, не расставаться же по такому случаю с чайной, поллитровой. В запасах имелось еще пару пачек галетного печенья и несколько банок джема: хватит ли до весны?.. впрочем, весна — бонус, никто в нее по-настоящему не верит. Надо будет спросить, что думает по этому поводу Ильма. С подносом в руках Олег прошел в кабинет и первым делом посмотрел в окно. Ильмы не было, только сосны с белыми верхушками и беседка, кажущаяся темной против света и снега. Жаль. Он опустил поднос на табурет перед рабочей машиной — и подхватил в последний момент, увидев, что никакого табурета здесь нет.

На табурете стояла Дагмар. В коридоре, напротив отсутствующего зеркала. Стояла на цыпочках, ее сильные икры круглились под черными эластичными штанинами. Тянулась, как девочка, к соломенному домику под потолком.

— Что ты там забыла?

Она обернулась через плечо:

— Хочу посмотреть. Такая прелесть! У нас дома такой был… давно, еще на старой квартире. Они на счастье, правда?

— Не знаю. Он тут уже висел до меня. На счастье?

Она совершенно по-детски танцевала на пальчиках, переступая с ноги на ногу, и никак не могла дотянуться, табурет кренился под ней. Олег оставил поднос на полу в кабинете, подошел вплотную, оторвал табурет от земли — Дагмар взвизгнула, хватаясь руками за обои, — и переставил вместе с ней чуть левее. Она дотронулась до соломенного плетня, постучала пальцем в окошко, потом поднялась еще выше на цыпочки, чтобы заглянуть в гнездышко на крыше:

— Ух ты! Там яички, ты видел? Интересно, настоящие?

— Покажи.

Олег поставил ступню на край табурета, утвердился и вспрыгнул вверх, одной рукой придерживаясь за стену, а другой обнимая за талию Дагмар. Поверх ее головы заглянул в миниатюрное гнездо и действительно увидел два крапчатых яйца размером с крупный крыжовник, уютно примостившихся в соломе.

Табурет скрипнул, заплясал под ними, Дагмар снова завизжала, вслепую вцепляясь в халат Олега, и они вдвоем покатились, словно доигравшиеся дети, на чувствительно твердый паркет коридора.

(за скобками)

Шел дождь, а зонтика Женька не взял. И куртка, как назло, была без капюшона. Пока дождь сеялся мелким бисером, еще удавалось его игнорировать, двигаясь короткими перебежками под условной защитой деревьев и карнизов. Но когда до ДК оставалось всего-то метров двести, небо вдруг обрушилось. Сплошной стеной целлофановой картечи, вспахавшей лужи миллионами маленьких взрывов.

Женька уже опаздывал. На заседание! Впервые за все время.

Он перевел дыхание и, вынув руки из рукавов, взгромоздил на голову воротник куртки. В конце концов, промокнуть, даже насквозь — не такая уж трагическая жертва. И потом, Оксана сразу нальет чаю.

Прыгнул в дождь, будто в море с края пирса. Ослеп, оглох, на секунду перестал ориентироваться в пространстве. За эту секунду промок, начиная одновременно с кроссовок и волос, а дальше оно уже и не имело значения. И обнаружил совсем близко куполообразный силуэт, дробно хлюпающий на каблучках.

— Девушка!

Пару-тройку недель назад это было бы абсолютно невозможно: вот так взять и приклеиться к незнакомой барышне под зонтиком. А теперь — запросто. За последнее время масса невыполнимых вещей стали простыми.

— Ничего, если я с вами пройдусь? Тут недалеко, до ДК.

Силуэт притормозил, и Женька с разбегу нырнул под спасительный купол. Спустил куртку на законное место, на плечи. Вода текла с мокрых волос по лбу, затекая в глаза; когда он проморгался, девушка уже двинулась дальше твердой солдатской походкой, под которую пришлось срочно подстраиваться, то и дело получая кончиком спицы в затылок.

— Побыстрее можно? Опаздываем, — бросила Краснова.

И Женька заметил наконец, что это она.

Краснова была совершенно сухая, начиная от косы и заканчивая коленками, торчащими из-под клетчатой юбки — все, что ниже, таки изрядно заляпало из луж. Конечно, стоило бы поздороваться с ней по-хорошему, положив руку на плечо; однако пальцы были мокрые и, кажется, не очень чистые. Да и красновские плечи располагались неудобно, сбоку, расправленные, откинутые назад.

— Что сегодня на повестке, не знаешь? — он старался держаться поближе к ней (зонтик) и в то же время ее не касаться; выходило так себе, в правый бок хлестало дождем. Краснова отозвалась лаконично, не поворачивая профиля, увенчанного толстой стороной косы:

— Съезд.

— А еще?

— Съезд, только съезд и ничего кроме съезда.

Она отвечала отрывисто, язвительно и зло, как всегда. Даже странно, насколько разными бывают люди, выбравшие свободу. Виктор говорил, что Краснова — незаменимый специалист, за что ей многое можно простить. Простить-то Женька был готов, но непонятно все же, почему она такая колючая.

— Ты имеешь что-нибудь против?.. в смысле, съезда?

— Нет. Кроме того, что это полная бессмыслица, особенно теперь.

— Почему?

— По кочану. А так все замечательно. Съезд — значит, съезд.

А может, у нее проблемы, подумал Женька, вслед за ней ускоряя шаг, а никто и не знает. Не догадается спросить. И не поможет.

— Тань, — начал он, придвигаясь ближе к блестящей ножке зонтика; ливень заливал почти горизонтально. — Ты знаешь…

— Прижиматься перестань, — огрызнулась Краснова и отодвинулась вместе с зонтом, накренив купол так, что Женьку окатило с ног до головы.

— Я только спросить хотел! — возмутился он.

— Спрашивай.

Как назло, возможные вопросы все до единого разом вылетели из головы. Про четвертый выпуск, что ли? Да хотя бы про четвертый выпуск, не молчать же, как дураку. Женька подобрался, стараясь снова попасть в такт ее шагов и занимать при этом как можно меньше места под зонтом, и ляпнул:

— Зачем ты такую прическу носишь?

— Не нравится? — осведомилась она.

— Да нет, красиво… Просто никто больше так не носит, ты одна. Ты вообще такая…

— Какая?

И тут Женька подумал, что ослышался. Точно ослышался, без вариантов. Не было в ее ответе никакой улыбки. С чего это вдруг? Показалось.

Она замедлила шаги, и он затормозил тоже, по инерции въехав лбом в острое сочленение спиц. Развернулся ей навстречу и посмотрел.

Краснова улыбалась. Беспомощно, по-детски, явно стараясь спрятать улыбку, которая все равно разъезжалась уголками тонких ненакрашенных губ. И надо было сказать ей что-то хорошее, точно надо было, а он опять напрочь позабывал подходящие слова.

— С длинными волосами трудно, — сказала она. — Путаются, если распустить.

— А ты постригись, — предложил он и тут же понял, что зря.

Улыбка пропала. Краснова зло прищурила глаза и отчеканила, глядя на Женьку сверху вниз, хотя вообще-то была чуть ниже его ростом:

— Коротко стричься — лучший способ рано поседеть. Запомни.

Высунула из-под зонта ладонь лодочкой, бросила «дождь кончился» и резко, без предупреждения, закрыла зонтик: Женька едва успел отпрянуть от довольно острой железки на его верхушке. Дождь и вправду прекратился, сразу и весь, как будто вылили до капли гигантское ведро. Лужи вдруг стали голубыми, а маленькие листики деревьев у входа в ДК сверкали ярко-салатовой мокрой зеленью. Когда было прошлое заседание — то есть позавчера, припомнил Женька, — на этих деревьях торчали одни почки.

Внезапно рванул ветер, и ветки отозвались коротким, но убедительным дождем. Женька непроизвольно съежился — а Краснова нет, она так и осталась прямой и стройной, с развернутыми плечами и вскинутой головой. Ее косу обсели большие сверкающие капли.

— Пошли, — усмехнулась она. — Поговорим о съезде.

(за скобками)

ГЛАВА VI

Под утро Олег занялся любовью с сонной Дагмар, и в этом было что-то нереально давнее, забытое еще со времен последней женитьбы: серый луч в окне, рассветная тишина, в которой поскрипывание дивана становится главным звуком, податливое и теплое тело женщины рядом, так кстати и навсегда… Совершенно физиологический — ничего личного и личностного — утренний обман. Именно поэтому я уже много лет подряд не позволяю просыпаться рядом со мной ни одной женщине. Ошибка, сбой в программе. Сегодня же исправить, наладить. Как минимум организовать ей постель на первом этаже.

Дагмар уже снова спала, завладев его левой рукой, словно лисенок куриным крылышком. Олег отстранился и высвободился, стараясь не прижать ее волосы, разбросанные по всей подушке — безотказные и небезопасные женские индикаторы тревоги. Встал и голый подошел к окну.

Море на горизонте было серебряное, светлее неба, зеленоватого перед рассветом. Стальной снег на пляже испещривали синим пересекающиеся тропинки и следы ног, собачьих лап, лыж. На скале нависали сосны, их стволы казались плоскими, а заснеженные кроны — рельефными, как на чеканке. А в беседке, слабо подсвеченой снизу невидимым еще солнцем, стояла Ильма.

Изумился, глянул на мерцающий экран мобилки. Половина пятого; у солнца уже весна. Ничего себе.

Одевался он сначала бесшумно, соблюдая почти патологическую осторожность, потом расслабился, позволив себе шуршать болоньевыми штанами и передвигаться по комнате, наступая на всю стопу. Дагмар не пошевелилась, однако каким-то неуловимым образом занимала теперь весь диван, раскинувшись наискосок — безмятежная хозяйка. Олег натянул перчатки и взял со стола мобилку. Подумав, положил назад.

…Лыжи скользили по насту легко и летяще, почти не взламывая корку, только на подъеме лесенкой захрустели мелкими кусочками, похожими на сахар. На таком снегу Ильма, наверное, вообще не оставляет следов, и если я не застану ее в беседке, то не смогу определить, в какую сторону она пошла. Забеспокоился, заскользил быстрее, отталкиваясь палками от жесткой кристаллической поверхности. Почему-то стало очень важно — не опоздать. Непременное условие сложной системной конструкции, и если его не выполнить — она откажется работать, рассыплется, увлечет за собой в деструктив и хаос. Но я выполню. И все будет хорошо.

Он лихо лавировал среди сосенок с ловкостью бывалого слаломиста, а над морем поднималось еще не солнце — предварительные лучи-разведчики, окрашивающие небо в неопределенно теплый оттенок. А ведь Ильма, скорее всего, встречает рассвет, иначе какой смысл выходить в такую рань? Надо успеть раньше солнца. Или хотя бы одновременно с ним.

В последнюю минуту, уже двигаясь вдоль решетки, заволновался, открыта ли калитка. Ильма обещала, что калитка будет открыта всегда; но, черт возьми, не Ильма же распоряжается здесь, в санатории! Олег ударил лыжной палкой по решетке, и она отозвалась странным дребезжащим звоном по всей длине, как если б была хрупкой, словно частокол сосулек. Если бы.

Калитка стояла распахнутая настежь. Глубокий конус и снегу вычерчивал ее путь. Как будто только что. Чьим-то нечеловеческим усилием.

Перешагнул; лыжа на секунду зависла мостом над конусообразной выемкой. Оттолкнувшись от края, побежал к беседке.

— Олег, — сказала Ильма, не оборачиваясь.

— Доброе утро. Что ж ты так рано сегодня?

— Ты тоже рано.

— Ну, я потому, что увидел тебя.

— Но ты же сначала проснулся.

Он подошел к ней, встал рядом. Ильма кратко, на мгновение, обернулась, глянула на него в упор темными, без проблеска, глазами. А ведь она знает, почему я проснулся, понял Олег. И с кем.

Если Дагмар сейчас выглянет из окна, она увидит в беседке нас обоих. Если, конечно, догадается посмотреть в ту сторону. И если узнает меня на таком расстоянии. Слишком много условий, не стоит углубляться. К тому же наверняка она еще спит.

А Ильма — здесь. И это хорошо, без условий, без причин.

— Ждешь рассвет?

— Рассвет? — она пожала узкими плечиками. — Зачем его ждать? Он всегда в правильное время.

— Специально пришла заранее?

— Ты спрашиваешь про неинтересное.

Улыбнулся:

— А что тебе интересно?

— Ты спрашиваешь про неинтересное тебе.

— Неправда, — возразил он. — Я очень удивился, когда увидел, что ты здесь в такую рань.

— Удивился — это одно. Интересно — совсем другое.

— Ну, хорошо. И что мне, по-твоему…

— Много чего, — она не перебила, просто заговорила вовремя, плавно перетекая из вопроса в ответ. — Например, почему разбилась та картина.

— Какая картина?

— Из стекла. Я забыла слово…

— Витраж?

Ильма кивнула одними ресницами, слабо улыбнулась. Черт возьми, откуда она может знать?!. Олег сглотнул, едва сдерживаясь, чтобы не отступить в сторону; было бы со всем глупо.

А с другой стороны, чем они тут заняты целыми днями, в этом санатории, огороженном в глуши, занесенном снегом, отрезанном от городской, светской, да и вообще жизни? Наверняка обсуждают то, что якобы происходит в мире — по версии доступных здесь масс-медиа — а заодно и новости ближайшего населенного пункта, приносимые какой-нибудь уборщицей из местных или поставщиком свежей рыбы отсюда же, из поселка. Причем, согласно древнему правилу трупокилометров, последние поражают воображение куда больше. Самопроизвольно разбившийся неподалеку церковный витраж — тема как минимум на неделю. Ничего удивительного. Все объяснимо.

— И почему он разбился?

— Потому же, что и твое зеркало. Хрупкие вещи всегда бьются. И красивые. Это неправильно, но почти никогда нельзя ничего поделать. Слишком быстро.

— Ты пра…

Запнулся. Медленно обвел ее взглядом с ног до головы. Я не говорил ей про зеркало. Кажется. Да нет, совершенно точно. Рассказывал Дагмар, которая с тех пор всерьез настроена восполнить пробел в интерьере моего дома, — но Ильме… зачем?

Разбилось зеркало, разбился витраж на церкви… Мне самому не пришло в голову выложить все эти осколки в одну цепочку. А так просто. И всегда слишком быстро, ничего не успеваешь поделать… черт.

Откуда она знает?!

— Вот, — сказала Ильма. — Ты ждал.

Из-за горизонта брызнуло ослепительным, зажгло расплавленные блики на мелких рябинках моря и россыпь бриллиантовых искр на снегу. Не малиново-рассветное, а сразу яркое, сверкающее в полную силу солнце поднималось на небо, и все вокруг на глазах менялось, разворачивалось, наполнялось цветом, объемом, жизнью. Ильма сощурилась, и на миг показалось, будто она смеется, украдкой, по-девчоночьи, безудержно.

Хотя на самом деле никакой улыбки не было, не было и румянца на ее щеках, так, игра утреннего света. Тоненькие кисти рук лежали на парапете беседки, чуть-чуть менее белые, чем снег вокруг, и Олег только сейчас заметил, что сегодня она без перчаток. Короче. Срочно отправить ее домой, в тепло.

Словно уловив кожей его взгляд, Ильма убрала руки одним мгновенным движением, как будто играла с кем-то в «ласточку». И тут же убежала, исчезла, не простившись, не оставив, как он и предполагал, ни малейшего следа на алмазной корочке подмороженного снега.

Только два узких отпечатка от рук на парапете. Овальные проталинки, очерченные по краям тоненькой ледяной кромкой. Олег наклонился, присмотрелся поближе. Затем снял перчатку, потрогал.

…сухие и теплые посерединке.

* * *

Всю первую половину дня Олег работал в обычном режиме. Новое задание оказалось механическим и рутинным, малая часть какого-то грандиозного проекта, поделенного между десятками программистов на разных концах земли. Программная сфера осталась после кризиса одной из самых высокооплачиваемых еще и потому, что быстрее и легче всех прочих полностью перешла на удаленный фриланс. Теперь люди редко перемещаются на большие расстояния без острой необходимости, а острая необходимость всегда удорожает что бы то ни было. Возможно, несколько поздновато, но я выбрал правильную профессию. И не собираюсь когда-либо отправляться дальше, чем до города.

Дагмар вела себя образцово. Встретила с улыбкой, тостами, кофе и без единого вопроса; правда, на мобильном Олег обнаружил два неотвеченных звонка с ее номера — на третий раз она, видимо, заметила-таки его трубу на столе. А после завтрака исчезла, сначала виртуально, примостившись на диване незаметным комочком с поджатыми коленками, а часа через полтора, остановив таймер на чайный перерыв, Олег и вправду не нашел ее ни за спиной, ни на кухне. В прихожей стояли лыжные ботинки — пластиковые игрушки-переростки, а вот сине-бирюзово-оранжевого костюма на крючке не было. Пошла гулять. Замечательно.

Она не возвращалась долго. День выдался еще более празднично-яркий, чем вчера; когда солнце, переместившись на другую сторону неба, ударило наискось в окно, Олег встал задернуть занавески, в очередной раз пожалев об отсутствии жалюзи. Коснулся горячего стекла и увидел на белом пляже разноцветную Дагмар. Рядом, едва доставая до ее плеча, стоял на тропинке Йона, а вокруг прыгала Ульфа. Девушка высоко поднимала руку, собака подскакивала, Дагмар отшатывалась и, сто процентов, заливисто смеялась в полный голос.

А ведь она не любит собак.

Олег резко задернул занавеску, сел, включил таймер. Потом привстал, глянул в сторону сосен и пустой беседки; так, для очистки совести. По большому счету мне все равно. Я делаю свою работу и ни на кого не обращаю внимания. А если в это время обо мне усиленно собирают информацию… что ж, в другие времена этим занимались куда более серьезные люди. И ничего: у меня все-таки состоялась своя, автономная, оптимальная жизнь. Которую я уж как-нибудь сумею оградить и защитить.

Отработав четыре часа — честный и правильный обед — Олег прошел на кухню, поставил в микроволновку голубцы, откупорил банку овощей по-корейски и набрал Дагмар. Она отозвалась жизнерадостно и звучно, как будто объявляла выигрыш в лотерее:

— Олег!

— Ты далеко? — в окне ее уже не было. — Приходи обедать.

— Уже иду. Я купила хлеба и зелень.

— Давай, жду.

Зелень; он положил трубку на стол. Какая, к черту, зелень? Помнится, стоило мне заикнуться… ладно, подождем.

Дагмар и правда возникла в окне почти сразу, ее пестрый силуэт слегка поплыл за толстым стеклом, а затем четко обозначился в дверном проеме. В руках у нее был яркий полиэтиленовый пакет, из которого торчали, как весенняя трава, верхушки пучков зеленого лука, петрушки, укропа и еще каких-то Олегу неизвестных листьев. Он взял у нее пакет и, пока она раздевалась, прошел на кухню. Вынул овальную буханку хлеба со знакомым пивным запахом. Зелень слегка подвяла на концах, но в целом была свежая. Теплицы у них тут, что ли?.. с каких это пор?

— Очень благостное место, — сообщила Дагмар, входя. — У вас тут церковь шестнадцатого века, ты знал? Мне служка провел экскурсию, так красиво, витражи, фрески. И даже орган есть!

Она разрумянилась во всю щеку, слегка вспотела, несколько рыжих волосков прилипли к вискам, а глаза сияли и по инерции щурились после солнца. Уверенно огляделась по сторонам:

— Где у тебя доска? Ну, хлеб нарезать?

— Да я обычно так справляюсь, на весу, — усмехнулся Олег.

Взял нож, но Дагмар тут же отобрала его четким экономным движением, словно разоружила часового. Олег принес рабочий табурет и сел к столу. Пускай хозяйствует. В конце концов, вопреки распространенному женскому мнению, это отнюдь не ключевой бастион в мужской жизни.

— Хозяйка лавки такая милая женщина, — продолжала она. — Все мне рассказала, где тут что. В принципе, чтобы здесь нормально жить, совсем необязательно каждый день кататься в город. Местные же вообще не ездят, правда? Если нужно что-нибудь этакое, заказывают Лотте, и ее сын раз в неделю…

— Ее сын утонул, — зачем-то сказал Олег.

— Да? — она коротко обернулась через плечо и продолжила резать. — Как жалко. Значит, у нее было два сына…

Значит, два, кивнул он. Я не подумал. Все объяснимо, и порой настолько просто, что чувствуешь себя идиотом. Дагмар закончила с хлебом и принялась мыть и разбирать зелень. И что-то было очень неправильно, он никак не мог уловить, вычленить, выбросить на свет. Ну допустим, всю эту траву выращивают в каких-нибудь ящиках на окне, а Дагмар уж точно пообаятельнее, чем я. Нет, зелень просто отводит глаза, другое, другое…

— У тебя сметана есть?

— Майонез.

— С майонезом не так полезно. Ладно, давай.

— Возьми в холодильнике.

— Вообще здесь очень четко налажена жизнь, — Дагмар взялась шинковать салат на весу, из-под ее пальцев посыпался в миску зеленый дождь. — Я думала, такие поселки существуют за счет рыбзавода, который сам на грани банкротства. Оказывается, ничего подобного. И не натуральное хозяйство в чистом виде, хотя и оно развито, конечно. Я зашла на почту, поговорила там с одной девушкой…

— Ты, похоже, со всем поселком перезнакомилась.

— Не выдумывай, когда б я успела? Так вот, она работает в отделении нашего банка, я и не знала, что оно здесь есть, крохотная кабинка с малепусеньким окошком, просто ужас, сидеть там весь день, а через него проходят такие операции… как бы объяснить, чтоб ты понял…

— Куда уж мне.

— Да, это без образования сложно, — не смутилась Дагмар. — В общем, люди в месяц одних процентов получают больше, чем вся моя зарплата, и твоя, кстати, тоже. А поскольку в хозяйстве почти все производится на месте, пускают деньги дальше в оборот.

— То есть я живу среди миллионеров.

— Ага, — она закончила резать, отряхнула руки, обняла его за шею. — А тебе кто мешает? Правда, насколько я поняла, надо стать членом гильдии рыбаков. Ты рыбу ловить умеешь?

— Попробую.

— Попробуй!

Она выскользнула из его рук сильным движением, словно и вправду большая рыба, и несколько минут они гонялись вокруг стола, хохоча и опасно задевая посуду. Дагмар не давалась в руки, и Олег выбился из сил скорее нее, скорее, чем это позволительно нестарому еще мужчине, который к тому же каждое утро… черт. А ведь она куда выносливее и целеустремленнее, чем я думал. Она не просто пришла на мою территорию — она окружает меня со всех сторон, занимая местность вокруг, чужую, до сих пор даже не изученную как следует. За пару часов она узнала о жизни поселка больше, чем я почти за два месяца. И еще неизвестно, о чем они беседовали с Йоной.

Но что-то все равно неправильно. Совершенно не так. Вразрез.

— Давай есть, — она шумно переводила дыхание вперемешку со смехом. — Твои голубцы уже холодные.

— Поставь в микроволновку.

— Ага. А ты садись.

Образовалась тишина, внезапная и совершенная, так бывает, когда люди вдруг одновременно обнаруживают, что им совершенно не о чем говорить. Пискнул таймер микроволновки. Дагмар застучала посудой, заполняя кухонное пространство нужными звуками.

— Значит, тебе здесь понравилось, — подытожил Олег, разделывая голубец на зернистые руины. — Во всех отношениях.

Дагмар повела бровями под рыжей челкой:

— Как тебе сказать. Все-таки, наверное, скучно… одному. Ничего не происходит, правда?

Он хмыкнул:

— Ты уверена?

Она смотрела вопросительно, и он вдруг понял.

Витраж. Если она сегодня чесала языками с половиной поселка, запросто вызнавая у жителей все, от банковских тайн до режима работы лавки, если лазала по церкви, туристически восхищаясь местной достопримечательностью, — почему никто не рассказал ей о разбившемся витраже? По всем закономерностям психологии, человеческой и социальной, при полном комплекте мотиваций, сознательных и неосознанных, да просто по законам жанра — должны были. В первую очередь! Поразить, излить, поделиться с новым в кои-то веки человеком, мифологизируя таким образом коллективные впечатления очевидцев: новорожденная легенда бурлит в их воображении, ее волна докатилась уже и до санатория. Если никто не обмолвился на данную тему, это необъяснимо. Ну допустим, не догадались, тотальные тормозы, может быть, — но ведь она сама не могла не спросить, увидев зубчатую дырку на церковном фасаде…

И вернувшись ко мне, должна была начать именно с этого. Тем более что говорила же о церкви! — но сразу свернула на другое, куда менее интересное, на лавку, зелень, банк, рыбную ловлю. Необъяснимо. Неправильно.

— Витраж, — проговорил он, со скрипом допуская, что Дагмар просто приберегает сенсацию к десерту. — Как оно тебе?

— Красиво, — отозвалась она с набитым ртом.

И, прожевав, уточнила:

— Который под карнизом? Апокалипсис?

* * *

Витраж был цел. Сверкал из-под карниза рыжими и пурпурными огнями в сложной композиции переплетенных фигур. Апокалипсис. Олег специально попетлял на машине по улочкам поселка, чтобы убедиться. Убедился. Теперь можно выезжать на шоссе.

Дагмар молчала. Обиделась. На себя саму даже, пожалуй, больше, чем на меня — действительно, никто же не спрашивал, не тянул за язык, не… Сама проговорилась, что зелень в лавку хозяйский сын привез утром из супермаркета; просто и объяснимо, как всегда. И, бедняжка, распахнутыми несчастными глазами смотрела, как проскальзывает в моей улыбке коротенькая логическая цепочка: снег-шоссе-собирайся-поехали-в-город. Прокололась. Никто не виноват. Она, конечно, попробует еще раз.

Дорогу действительно расчистили, и расчистили хорошо: укатанный снег зашпаклевал все трещины и выбоины, и машина катилась гладко, словно по лыжне. Море ровно синело внизу, тоже как будто укатанное, без единой морщинки. Сосны, поворачиваясь в ракурсе, постепенно укоротились и потеряли наклон, а затем вместе с морем скрылись за объездной. Дагмар смотрела вперед, и профиль у нее был четкий, как на монете: нос, будто проведенный под линейку до вздернутого кончика, крутой полукруг подбородка, — Олег раньше и не замечал. На заднем сиденье тихонько погромыхивали лыжи.

Не могли его вставить так быстро. Не оконное стекло — произведение искусства, черт бы его побрал. Или где-то на церковном складе пылился запасной, специально для таких вот случаев? Как их вообще делают, витражи?.. в мастерской — или прямо в раме собирают со стремянки по кусочкам?

Простое объяснение есть. Всегда есть. Например — что не было никакого резонанса, лопающегося стекла, цветных осколков на снегу. Равно как и разговоров в поселке и депутации ко мне домой. Не было и быть не могло. Какой-нибудь звуковой эффект в органных трубах, солнце в определенной точке неба, световые блики от окна да чужак за приотворенной дверью, со страху давший деру раньше, чем успел как следует осмотреться по сторонам.

Но Ильма.

Хотя Ильма вообще не вписывается ни в какие логические построения. В принципе. И не надо.

Когда вернусь в поселок, пройдусь мимо церкви, решил Олег. Ненавязчиво гляну под ноги на предмет осколков. Кстати, почему бы и не повторить экскурсию Дагмар? Все-таки, оказывается, памятник архитектуры — какого там она говорила? — шестнадцатого, кажется, столетия… Само по себе небезынтересно. И правда, если я не хочу лишнего интереса к своей персоне, в чем уже потерпел мощнейшее фиаско, это не значит, что меня самого не должно интересовать ничего вокруг. Что у них там с банковскими операциями, между прочим, тоже достаточно любопытно.

В городе дороги оказались хуже. Ребристый снег кучами подпирал бровки, местами перегораживал сугробами и проезжую часть, покрытую неровной коркой гололеда. В конце концов Олег вырулил к сплошному грязно-снежному месиву, преодолевать которое не рискнул, машина могла тут увязнуть всерьез и надолго. Затормозил. Теперь сориентироваться бы, что это за улица.

— Я выйду, — сказала Дагмар.

— Я тоже, — Олег заглушил мотор. — Зайдем в «Колесо»? Тут недалеко.

— Не надо. Я сейчас домой, тут тоже недалеко, переоденусь и еще успею на работу, во вторую смену.

— Ты же отпросилась.

— Скажу, что мне стало лучше. Они все равно высчитали бы из зарплаты.

— Такие козлы?

— Какие уж есть.

Олег вышел из машины. Дагмар тоже вылезла, не дожидаясь, пока он откроет перед ней дверцу. Подняла раскрытую ладонь:

— Пока. Созвонимся.

— Подожди, я тебя проведу.

— Не надо, у меня беспорядок.

Дагмар говорила спокойно, без вызова, и даже не очень бросалось в глаза, что она врет, а врала она точно, уж у нее-то беспорядка не могло быть никогда и ни при каких условиях. Не дожидаясь ответа, она зашагала по тротуару, впечатывая каблучки в утоптанный снег.

— А лыжи?

Приостановилась, глянула через плечо:

— А что, в машине оставить боишься?

Такой интонации у нее раньше не было. Не ехидной, без издевки, а будто внезапное и краткое прикосновение чего-то холодного, узкого, скользкого.

Пожал плечами:

— Оставляй.

…а сам закрыл машину и пошел в «Колесо».

Собственно, еще подъезжая к городу, Олег признал, что главная цель этой поездки — не завезти домой Дагмар, а именно посидеть в «Колесе» с ноутбуком. Черт возьми, я, оказывается, соскучился. По «Колесу» с его качающимися шинами и спицами, по темному пиву, по мерцанию монитора в полумраке, а больше всего — по тому миру, который теперь существует для меня только в формате раскрытого ноутбука с минимальной диагональю. Хотя казалось бы. Сколько усилий приложено к тому, чтобы свести этот мир до таких вот оптимальных рамок. Но оптимизировать формат внешнего мира — совсем не то же самое, что отказаться от него вообще. Я правда соскучился. По хулиганским чатам и неспешным конференциям, по новинкам у Буршова и вакансиям на «Вольном копье», по всеведению поисковиков и бессмысленной пестроте новостийных порталов…

И по письмам Анны Свенсен.

С почтового ящика он и начал, едва устроившись за столиком и заказав бокал темного из «Колеса». Пиво еще не принесли, когда Олег отсортировал емейлы, подписанные знакомым и уже почти близким именем, из титанического вороха многодневного спама, где было не под силу искать что-либо еще, претендующее на прочтение. В основной ящик не упало ничего. Странно вообще-то, что ее письма с четко прописанным моим и только моим адресом почтовик до сих пор классифицирует как спам. Впрочем, неважно.

Она писала обо всем. О погоде, о собственном настроении, о прочитанных книгах — она тоже скачивала их из библиотеки Буршова, о медийных новостях, стоивших, как обычно, чуть больше скорлупки недоеденного яйца, о своих мыслях по тому или иному поводу. О нем, Олеге, — ничего с тех пор, как замело дороги и она посетовала на данную тему. И практически ничего — о себе. Из добрых двух десятков писем Олег так и не смог определить, чем она, в сущности, занимается: работа фигурировала только в контекстах «ушла», «вернулась», «пишу с рабочего компа». Корпоративный сервер оставался хоть и единственной, но неплохой зацепкой, однако поискать по сети в этом направлении почему-то не хотелось. Не сейчас.

Возникало впечатление, будто читаешь ее дневник — не настоящий, а сетевой, в котором потребность откровенно высказаться диссонирует с нормальной человеческой стыдливостью, нежеланием раскрываться неизвестно перед кем. Но ведь она пишет адресно мне. Она, по идее, откуда-то меня знает. Из чего со всей отчетливостью следует, что и я знаю ее, эту Анну Свенсен. Или необязательно? Может быть, просто случайное сетевое знакомство, рожденное из заблудившегося письма?.. но я, черт возьми, ни разу не отвечал ей…

Подошла официантка, забрала бокал, Олег заказал пост… «Колесо», как обычно ближе к вечеру, заполнялось народом. На столик перед Олегом легли перчатки, и женский голос спросил «можно?». Кивнул, не отвлекаясь от монитора Пора бы двинуться дальше по сети, сколько можно перечитывать, тасуя, словно колоду карт, неизвестно чьи малоосмысленные письма?..

— Это ты?!

Он вскинул голову.

Женщина смотрела на него в упор, чуть склонив голову, и смеялась — как будто их встреча была чем-то давно ожидаемым, прокрученным в десятках вариантов — и все-таки неожиданным, словно обвальный весенний снег после бесснежной зимы. Олег неуверенно улыбнулся. Я точно знаю ее, мы были очень хорошо знакомы, и она почти не изменилась, за исключением чего-то знакового, что сейчас мешает мне повторить за ней: «Ты?!» Но надо вспомнить, надо немедленно вспомнить, иначе…

Он никак не мог ее идентифицировать, а она не спешила ему помогать, и это становилось неловким, — но не было ощущения тревоги, опасности, что, в принципе, подумал Олег, должно бы насторожить само по себе.

Невысокая, стройная, не очень молодая, очень красивая, и темном деловом костюме, с короткой стрижкой. Все еще щурясь от улыбки, бесцеремонно заглянула в монитор, и Олег не почувствовал ни напряжения, ни гнева. Она все делала как надо. Вот только бы сообразить наконец, кто она и откуда здесь взялась.

— Ага, — весело проговорила женщина. — А я уже думала, до тебя не доходит. Ответил бы хоть раз, что ли.

Тут он ее и узнал. Все совместилось, сложилось, идеально попадая в края и в пазы, срослось в единую картину почти без недосказанностей и противоречий. Женщина села напротив, глядя поверх крышки ноутбука ему в глаза.

И это была катастрофа.

Надо было что-то сказать, и Олег не придумал ничего лучшего:

— Ты все-таки постриглась.

(за скобками)

Казалось, после того, как зарегистрируют и разберут по домам приехавших ночью, чьи толпы к утру совершенно заполонили ДК и скверик перед ним, станет полегче. Ничего подобного. Народ прибывал и прибывал, вился нескончаемой анакондой, возбужденно галдел, хлопал растерянными глазами и постоянно вскидывал руки, чтобы коснуться чьего-то плеча. Женькино плечо уже ощутимо побаливало, вроде крепатуры после тренировки, только с одной стороны.

Оксана сидела на регистрации, сверялась со списками, ставила галочку или дописывала новую фамилию внизу, выдавала буклет и салатовую ленточку. Сначала она продергивала эти ленточки в верхнюю петлю одежды каждого гостя и завязывала красивым бантиком, потом на узелок, но теперь просто отдавала в руки и, улыбнувшись напоследок, оборачивалась к следующему в очереди. Но улыбаться не забывала. Ни разу.

Гия, Олег, близнецы или кто-нибудь еще из ребят каждые четверть часа формировали группы и куда-то уводили — надо думать, пока еще было куда. Краснова носилась по ДК, словно пуля со смещенным центром тяжести, скашивая всех на своем пути. Женька однажды пересекся с ней, выслушал, что все накрывается к такой-то матери из-за таких-то и таких-то накладок, случившихся, разумеется, по его личной вине. Слушать его жалкие оправдания она не стала, понеслась дальше. Больше Женька старался ей не попадаться.

Не было Виктора. Дополнительные списки давно превысили основные, буклетов осталось полпачки, запаса ленточек тоже явно не хватало на всех (Оксана придумала разрезать оставшиеся напополам и подпрягла для этого Женьку), нерешенные оргмоменты множились, как инфузории-туфельки, — а Виктора не было. Краснова материлась уже безадресно и в полный голос. Новоприбывшие смущенно улыбались и клали руки друг другу на плечи.

— Я не могу, — прошептала Оксана; по-школьному размяла пальцы, сжимая и разжимая кулак. Позвала: — Тань, можно тебя?

Краснова как раз срикошетила от стола. Обернулась:

— Проблемы?

— Подмени меня на минуточку, хорошо? Я сейчас… — Оксана виновато покосилась на очередь.

— В туалет? Давай, только быстро, — голоса Краснова, естественно, не понизила. Глянула на Женьку: — А ты чего тут торчишь?

— Ленточки разрезаю.

— Ленточки! Бери группу и марш в общагу. Блин, ну где его носит?! — она вынула мобилку и в надцатый раз отстучала Викторов номер; Женька услышал что-то нежное про недоступного абонента. Вскинула гневный взгляд из-под косы: — Ты еще здесь?!!

Женька ретировался. Вышел во двор и осмотрелся в поисках потенциальной группы. Зарегистрированные опознавались легко: они либо гордо светили салатовыми ленточками, либо выпячивали грудь перед товарищами, чаще девчонками, колдовавшими над бантиками в петле. Женька тихонько прокашлялся и объявил:

— Человек семь-восемь — ко мне! Неместных, — срочно уточнил он, увидев, сколько народу повернули головы. Впрочем, местных среди них, скорее всего, и не было.

Группа стянулась кольцом, волоча за собой рюкзаки и спортивные сумки. Десятка два, не меньше, прикинул на глаз Женька. Брать всех — или отсчитать правильное количество, как учил накануне Виктор? Но он же тогда не знал, насколько много их будет. Никто не знал. И предположить не мог.

— Кто откуда? — спросил он для начала.

Приезжие нестройно загудели:

— Збнув…

— Коболево…

— Дмитрозаводск…

— Перелесье…

— Святокаменская область…

У них был разный выговор, голоса, лица — и совершенно одинаковое выражение глаз, полных восхищенного ожидания. Очутившись в точке пересечения их взглядов, Женька вдруг почувствовал себя невероятно легким и большим, словно дирижабль, накаченный гелием. Он совершенно точно знал, что стоит сказать слово — и эти ребята пойдут за ним — за ним!!! — куда угодно, и это ощущение нельзя было сравнить ни с чем, даже… Чуть-чуть покраснел, как всегда, когда вспоминал об Оксане. И предложил:

— Идемте, покажу вам общежитие. Только не все сразу.

Он двинулся с места, и приехавшие потянулись за ним. Кажется, все-таки сразу все. Ничего, как-нибудь. На месте разберемся.

На выходе из ДК попался ментовский патруль: трое мужиков в фуражках с любопытством оглядели толпу, но без проблем проследовали мимо. Женька перевел дыхание: на маленьких группах Виктор настаивал именно для того, чтобы не привлекать раньше времени внимания милиции. С другой стороны, как это практически — скрыть от ментовских и чьих-либо еще глаз все растущую толпу в сквере? Им встретилась еще одна группка из пяти-шести неформальных девчонок с рюкзачками на плечах. Одна из них топорщилась дреддами, перевитыми ярко-салатовыми ленточками, а у другой вся ее минимальная прическа была выкрашена в тот же свободный, победный цвет.

К общаге подошли, как было намечено стрелкой на топографическом плане, с тыльной стороны, где унылые ряды окон украшали вывешенные наружу пакеты с продуктами и веревочки с девчачьими трусами. Створка туалета на первом этаже, к счастью, была приоткрыта; Женька боялся, что за время его отсутствия кто-нибудь закроет ее на шпингалет. Приезжие сгрудились вокруг, образовав неслабую и небеззвучную толпу. В окнах начали появляться первые головы.

— Собственно, вот, — пробормотал Женька.

Из окна соответственно несло, рама поскрипывала на перекошенной петле. Гелиевый кураж, на котором только что было раз плюнуть взмыть в небо, испарялся, сдувался на глазах.

— Туда… лезть? — тоненько уточнила какая-то девчонка.

— Я подсажу, — с готовностью шагнул к ней здоровенный парень, незнакомый — судя по тому, как она шарахнулась в сторону.

Женька сглотнул. Надо было что-то сказать, срочно, уже, и открывая рот, он совершенно не был уверен, что они найдутся, правильные слова:

— Вперед, ребята. Это же путь к свободе. Мало ли какие к ней бывают пути.

Все грохнули оглушительно и дружно, какой-то парень уже влез вовнутрь и подал руку своей девчонке, а за ними, хохоча, прикалываясь и передавая друг другу сумки, полезли остальные.

— Да куды ж то вы?!

Он обернулся, и с десяток оставшихся внизу обернулись синхронно с ним.

Вахтерша баба Поля стояла в четырех шагах, уперев ручищи в бочонкообразные бока и озирая группу прищуренными невидимыми глазками.

— Ой, — пискнуло сверху, из окна.

И стало тихо.

— Шо ж то вы лазите? — укоризненно сказала баба Поля. — Йшлы б уже через двери, ребятки.

Развернулась и зашагала к центральному входу, размахивая смятой брошюркой цвета весенней листвы.

(за скобками)

ГЛАВА VII

— Ну да, Свенсен. По мужу. Олаф Свенсен, один из совладельцев рыбзавода, ты, по идее, должен был слышать.

— По идее. А почему — Анна?

— Потому что «Татьяна» здесь никому не выговорить. А «Таня» мне никогда не нравилось.

— Я не знал.

— Да что ты вообще знал?

Она засмеялась. Она все время смеялась, щурясь из-за хрустального бокала. Бокалы для шампанского в «Колесе» оказались узкие и высокие, словно многогранные искристые шпили на башнях, и Олегу никак не удавалось как следует рассмотреть ее лицо. А само шампанское было, если честно, не очень.

— Ты давно здесь живешь?

— Всю жизнь. А ты — месяца полтора, так?

— Уже, считай, два. В пятницу вроде бы первое число.

— И до сих пор снег. Кошмар, скажи? Никогда раньше такого не было.

— Никогда?

— Подожди… Говорят, в двадцатом, в первый посткризисный год. Тогда, как назло, была жутко холодная затяжная зима… А в этом году — недоразумение какое-то. Слушай, а что это мы все о погоде, как воспитанные барышни?

И снова засмеялась, сверкая зубами, кафельно-белыми, каких от рождения ни у кого не бывает, и у нее, насколько припоминалось, не было раньше тоже. О том, что она красит волосы, Олег узнал сразу же, как только обмолвился о ее короткой стрижке. Лучший способ поседеть, да. Она тоже помнила.

Она помнила слишком многое.

И она жила здесь.

— Как ты узнала, что я приехал?

— Была по делам в вашем поселке и увидела. Ты бегал с собакой.

— А почему не подошла?

— Не знаю. С тобой так не бывает? Чтобы увидеть старого знакомого и не подойти. По вороху причин, каждая из которых в отдельности полная ерунда.

— Где ты взяла мой емейл?

Пожала плечами:

— Нашла. Поискала и нашла в сети.

— Где?

— На каком-то форуме, не помню… Ладно, раз уж мы встретились, больше писать не буду. А ты занервничал, правда? Или, скажешь, тебя всю жизнь одолевают анонимные поклонницы?

И снова она слепила кафельными зубами, и щурилась, и дробилась, растворялась в радужных гранях высокого бокала. С ней было весело и хорошо, как всегда бывает хорошо и весело с давним другом или даже врагом, случайно встреченным в чужой стране, в далеком городе. Обманчивое, физиологическое чувство — кто бы мог подумать, что оно окажется таким непобедимым. Сильнее тревоги, сильнее законного страха, сильнее раз и навсегда определенных представлений о нормальной жизни, с которыми эта встреча шла решительно вразрез.

Почему-то казалось, будто она совсем не изменилась. Только обрезала косу, покрасилась, чуть постарела, заметно похорошела, сменила стиль в одежде, макияж, зубы, мимику, манеру держаться, характер, темперамент, взгляд, смех, имя… А так — ничего. Здорово, что мы вот так встретились и пьем шампанское в «Колесе».

— Какие такие у тебя дела в поселке?

— Социалка. Видишь ли, я теперь занимаюсь благотворительностью.

— Да что ты говоришь?

— Похабно звучит, но, знаешь, до меня дошло, наконец: единственный способ помочь людям — помочь материально. Все остальное — бред для промывки юношеских мозгов. Ну да ты и сам, думаю, в курсе, не мальчик все-таки.

— Да уж.

Он усмехнулся — а она вдруг посерьезнела. Смотрела в упор из-за бокала, такая красивая, слишком знакомая, готовая приступить к самому страшному — воспоминаниям. Это логично, это неминуемо, не могли мы не вырулить к единственной теме, которая нас по-настоящему связывает.

И что теперь? Резко вспомнить о делах, потребовать счет? Или сначала все-таки попробовать ненавязчиво так, естественно перевести разговор на что-то другое?..

— Другое дело, что помощь должна быть четко адресной, — сказала она. — Поэтому приходится ездить по региону, отслеживать уровень жизни на местах, вплоть до конкретных семей. Так меня к вам и занесло.

Олег перевел дыхание. Сорвавшийся было альпинист, которому бросили трос, и теперь осталось только закрепить его как следует на поясе. Надо думать, у нее это получилось неосознанно. А может, для нее и вправду давно уже интересны и важны совсем другие вещи.

— А кто финансирует вашу благотворительность? — закрепился он за правильную, безопасную тему.

Рассмеялась:

— Муж, разумеется. Причуды деятельной жены всегда оплачивает муж. У него с партнерами по рыбзаводу наверняка тоже есть свой интерес в нашем маленьком фонде, я никогда не вникала. Главное, средства поступают регулярно, а я отвечаю за распределение. Ну и гильдия рыбаков помогает, само собой.

Что-то такое я сегодня уже слышал, припомнил Олег. Про эту самую гильдию… только, по-моему, как-то наоборот, с противоположным вектором. Вникать не хотелось. Хотелось побыстрее выбраться на твердое, на устойчивую и надежную скалу. И тогда опять станет хорошо и радостно от встречи с женщиной из прошлого, смеющейся, красивой. С которой я постараюсь больше никогда не встречаться. Будем надеяться, что она и вправду перестанет мне писать. У нее своя жизнь. И еще много поселков на побережье, нуждающихся в благотворительности.

— О муже, пожалуйста, поподробнее.

— Тебе интересно?

— А ты думала!

— Ну хорошо. Двухметровый бородатый викинг. Блондин.

— И все?

— Нет, не все. Я его люблю.

— Да ладно, я не сомневался…

Они просидели в «Колесе» еще с полчаса, болтая об изменениях климата и книгах библиотеки Буршова, о преимуществах автомобильных двигателей на разных альтернативных топливах, о местных достопримечательностях и особенностях менталитета, даже чуть-чуть о политике — но ни словом не обмолвились о том, забытом, запретном и, казалось бы, общем для них обоих. Самое странное, что это не было похоже на обоюдный молчаливый договор, на взаимное табу, установленное на уровне мыслей и взглядов, которое могло бы опутать нейлоновой сетью прошлого не менее крепко, чем произнесенные слова. Ничего подобного. Просто так получилось. Не пришлось к слову. Очень может быть, что в следующий раз…

Значит, следующего раза не будет.

— А ты женат?

— Сейчас нет. Был пару раз.

— И дети есть?

— Сын.

— Большой?

— Студент.

— Здорово. У меня двое мальчишек, школьники, бандиты еще те…

Официантка принесла счет и, уходя, задела вертикальное колесо у столика, оно завертелось с музыкальным вжиком, перешедшим затем в тихий шелест. Женщина напротив допила шампанское, отодвинула бокал, взялась за перчатки. Все получалось естественно и без напряжения, никто не прерывал встречи, она заканчивалась сама по себе, понятным и логичным образом. Первая и последняя, снова пообещал себе Олег. Повторение свидетельствовало, похоже, не о решимости, а скорее о неуверенности в успехе. Но и осознанная неуверенность — уже шаг вперед, к норме, к твердой жизненной оптимальности. Которую не так-то просто пошатнуть и нарушить.

— Ну ладно, я побежала. Приятно было встретиться.

Он предложил подвезти ее или проводить, искренне надеясь, что она откажется. Она отказалась, и Олег прошел с ней до выхода, остановившись в проеме, под старинным, затейливо собранным из резных деревянных планок каретным колесом. Последний аккорд. Расстаться так же легко и случайно, как встретились. И больше никаких писем. Анна Свенсен. За весь вечер он ни разу даже мысленно не назвал ее этим именем.

И уж тем более — другим.

— А знаешь, — она натягивала перчатки, — я была тогда в тебя по уши влюблена. Честное слово.

— Правда? — переспросил он довольно глупо.

— Ничего ты не знаешь. Счастливо!

И пропала в светлых снежных сумерках.

* * *

За окном было серое небо, серое море, серый снег. Работа шла неторопливо и спокойно, как и должно быть, когда утро началось с пробежки и кофе, во всем доме стоит спокойная тишина, перемигиваются цифры на таймере, и своими делами, своим временем, своей жизнью ты распоряжаешься сам. Так должно быть всегда. Все оптимальные, правильные вещи теряют ценность и смысл, если знать, что они временны. По большому счету, я строю здесь свою маленькую личную вечность. И я ее построю.

В сером море, примерно на середине между берегом и горизонтом, длинной цепью покачивались рыбачьи лодки. Сегодня у нас пятница, первое мая. Я, конечно, ничего не понимаю в тонкостях рыбной ловли, но, по правде говоря, не вижу особой логики в начале сезона точно по календарю, безотносительно к реальным зиме и весне. Отметка на термометре не изменилась, никакой весны нет и не предвидится. Весна — бонус. Видимо, бонусы им не нужны.

Да и зачем вообще ловить рыбу, если она потом висит чисто декоративными гирляндами в лавке Лотты? Если, как говорила Дагмар, поселок живет за счет каких-то непостижимых обычным умом финансовых операций? А рыбзавод, предприятие некоего викинга Олафа Свенсена со товарищи, тут вовсе ни при чем, если не считать благотворительного фонда его жены, из самых лучших побуждений оказывающей адресную помощь тем же самым жителям поселка? В то время как они все до единого миллионеры, а рыбзавод, если верить опять-таки Дагмар и новостийным порталам, перманентно на грани банкротства?

Бред какой-то. Олег усмехнулся. Как хорошо, что мне совершенно не нужно вникать в эти сложные и противоречивые теневые схемы, каковыми на всех уровнях прошит и регулируем современный мир. В моей жизни все просто. Логично, как построение фрагмента программы, пускай ее предназначение и целостный вид мне неизвестны, неинтересны и не нужны. Да, отдельно взятая человеческая жизнь — тоже фрагмент целого, большого, социального мира. Но в моих силах сделать ее как можно более автономным и самодостаточным фрагментом. И защитить от скачивания кем бы то ни было.

А главное, это мой собственный выбор. Кое-кто вон до сих пор искренне верит в собственную высокую миссию, рассуждает о помощи людям и наверняка в упор не замечает своей незавидной роли в чужих махинациях. Она всегда была такая. Самая умная и скептичная, вызывающе конфликтная, подозрительная, недоверчивая, — и в то же время самая наивная. Можно сменить имя и прическу, завести деловые костюмы, научиться шутить и улыбаться — а наивность все равно остается, никуда ее не спрячешь, чем по-прежнему пользуются те, кто циничнее и хитрее. Таких всегда более чем достаточно.

Интересно, как оно получилось у остальных. Впрочем, нет. Неинтересно. За все время я ни разу не пробовал разыскивать никого из них, даже так, от нечего делать, по сети. Понятия не имею, чем они занимаются, как живут и позволяют ли вовлекать себя в чужие игры, пускай в каком-нибудь новом, более тонком и неявственном качестве.

Меня — не дождетесь. Я не видоизменял своих взглядов на мир и мой посильный вклад в его преобразование. Я отказался от них вообще. И не собираюсь поворачивать назад.

Глянув на таймер, Олег обнаружил, что работает без перерыва уже пять с половиной часов. Прервался на обед. Кухня до сих пор хранила следы не то чтобы сумбура — все-таки Дагмар очень аккуратная и хозяйственная девушка, — но чужого, неправильного порядка. Олег переставил хлеб на верхнюю полку холодильника, поменял местами упаковки плавленых сырков и паштетов: каждый день он обнаруживал и уничтожал новое несоответствие собственному, нужному порядку вещей. Рассмеялся; все это, если разобраться, действительно выглядело более чем забавно. Нечего страдать ерундой, побыстрее пообедать и снова за работу. Так, и где у меня теперь нож?..

Закончил он рано. Было еще по-дневному светло: дни за последний месяц существенно удлинились, надвигались белые ночи, что могло условно сойти за какой-никакой признак весны. Под ногами поскрипывало совершенно по-зимнему, ноздри слегка слипались от мороза. Олег бодро взбежал вверх по улице, ведущей к главной площади. Снег тут был вытоптан до тонкой льдистой корки, местами сквозь нее просвечивала брусчатка, расчерченная в клеточку белыми щелями, а кое-где камни обнажились, чиркая по скользящим подошвам. Олег смотрел под ноги. Внимательным сканирующим взглядом.

— Вы что-нибудь потеряли? — спросил Йона. — Или, возможно, ваша девушка?

Кажется, Олег все-таки вздрогнул. А может, и удалось сдержаться.

— Здравствуйте, Йона.

— Добрый вечер. Простите, мне показалось, будто вы что-то ищете.

— Да, — он снова опустил глаза, неизвестно зачем начиная врать. — Она потеряла сережку. Клипсу. Ходила сюда в лавку, и… Я понимаю, почти неделя прошла, но она только что позвонила, и я подумал, вдруг…

Старик кивнул — с пониманием, сочувствием. Странно, Олег ни на секунду не сомневался: врет он слишком топорно и грубо, чтобы ему в принципе можно было поверить. Или никто и не верит, просто принимает предложенные правила игры?

— У Лотты уже закрыто, — озабоченно сказал Йона. — Я спрошу ее завтра утром. Ваша подруга, Олег, произвела на всех исключительно благоприятное впечатление. Брат Бенони, служка, говорит… кстати. Может быть, поискать в церкви?

В церкви, да. Олег поднял голову: апокалиптический витраж ровно светил багровым, бордовым, оранжевым, красным. Черт возьми, не спросишь же вот так в лоб: простите, а не взрывался ли он у вас в воскресенье? Разве что Йона или этот церковный служка как-нибудь проговорятся сами… И вообще, я давно хотел посмотреть ее изнутри, местную достопримечательную церковь.

Они вошли. Внутри в красноватом столбе рассеянного света от витража колебались пылинки, точь-в-точь как тогда; все остальное тонуло в темноте. Олег разглядел ряды скамеек, а впереди, по идее, должен быть алтарь… когда я вообще последний раз был в церкви? Йона снял головной убор, и Олег после небольшого колебания последовал его примеру. Постараемся вести себя здесь в соответствии с общепринятыми правилами, знать бы еще, что они из себя представляют. Впрочем, я ищу безделушку, якобы потерянную Дагмар. И не больше.

— Брат Бенони! — позвал Йона, и его голос сдвоило гулким эхом.

Внезапно по глазам ударило, и Олег рефлекторно зажмурился: все. Все повторяется, как в прошлый раз, снова надрыв струны и брызги цветного стекла, потому что мне, чужаку, ни в коем случае нельзя было сюда входить… черт, что за идиотизм.

Всего лишь зажегся свет.

Свет зажегся над алтарной частью, обозначив довольно аляповатую фигуру мадонны в пол человеческого роста, выглядывающую из ниши с волнистыми краями; изображения святых, выстроившихся вереницами по обе стороны; какие-то возвышения, драпировки и посудообразные предметы, ни названий, ни тем более назначения которых он не знал. Откуда-то сбоку вышел человек в длинном белесом одеянии и зашагал им навстречу. Совсем молодой парень, присмотрелся Олег. Мальчишка.

— Здравствуйте, Йона. Здравствуйте… — он запнулся.

— Олег Валентинович, — назвался он, и служка старательно повторил, напутав, конечно, с ударением.

— Наша давешняя гостья потеряла сережку, — сказал старик. — Не исключено, что здесь. Давайте поищем.

Пацан вспыхнул. Весь, от без того румяных щек до подбородка и кончиков ушей. А может, показалось, он как раз попал в столб красноватого света от окна. Но и покраснел тоже, факт. В следующую минуту он переломился пополам, чуть ли не встал на четвереньки, изогнулся и двинулся вдоль рядов, всматриваясь под скамейки.

Олег, наоборот, запрокинул голову, рассматривая фрески на стенах. В отличие от новеньких святых при алтаре, они были облупленные, полустертые, будто и впрямь сохранились тут с шестнадцатого века. На их фоне круглый Апокалипсис в окне казался особенно сочным и ярким.

— Красивый витраж, — осторожно, на пробу подбросил Олег.

— Школа Фаринетти, — звонко отозвалась согбенная спина. — Точно датировать не удалось, но никак не позже начала прошлого столетия.

Точно так же он тогда убалтывал Дагмар, усмехнулся Олег. У мальчика задатки экскурсовода. Жаль, что турбизнес стал теперь слишком дорогостоящей элитарной сферой с не такими уж многочисленными караванными маршрутами. А вот церковь — институция крепкая, практически неподвластная каким бы то ни было кризисам. Я никогда этого не понимал. Плохонькая скульптура, помпезные посудины и тряпки, облупленные фрески на стенах… Допустим, религию вульгарно и нелепо сводить к церковной атрибутике. Но ведь именно на ней, атрибутике, из века в век прокручивается чисто экономический, деловой механизм, вовлекающий массы людей…

Впрочем, с массами оно всегда не так уж трудно. А меня интересуют более индивидуальные и конкретные вещи:

— Интересно, сколько бы стоило заказать копию такого вот окна?

— Что вы! — брат Бенони даже выпрямился. — Это абсолютно уникальное произведение. Скажите, а какая она была?

Олег не понял, и Йона негромко пояснил:

— Вещица вашей девушки.

Черт, а я уже и забыл. Олег обернулся в сторону входа: узкая световая щель от прикрытой двери падала в проход, и до ее основания еще оставалось куча необследованных скамеек. И что, торчать здесь теперь, пока этот юноша не отчается найти несуществующую сережку?.. то есть как минимум до завтрашнего утра. И дернуло же меня…

Захотелось взять да и признаться в обмане. Олег усмехнулся, представив себе выражения лиц мальчика и Йоны. Нет, пожалуй, надо поаккуратнее:

— Брат Бенони, — служка дернулся навстречу. — По правде говоря, я сомневаюсь, что Дагмар потеряла ту штуку именно здесь. Конечно, если вы найдете, я буду признателен, но сейчас…

Какую чушь я несу. Абсолютно уникальное произведение школы Фаринетти подсветилось снаружи заходящим солнцем, вспыхнуло цветными огнями. Я же выяснил все, что хотел. Имеет место либо мой личный психический глюк, либо всеобщий заговор молчания. Так или иначе, какое-то объяснение есть, вот только обязан ли я его искать?

Ильма. Что-то я давно у нее не был.

— Олег Валентинович, — запнувшись, пробормотал мальчик, и Олег вспомнил о его существовании. — Я хотел вам предложить…

— Да?

— Когда вы решите пожениться, можете сделать это у нас. Наш настоятель отец Кнют с удовольствием вас обвенчает. Мы уже говорили… с вашей невестой… ей здесь понравилось…

Запела мобилка. Едва сдерживая смех, Олег глянул на определитель номера: Дагмар, из банка. Между прочим, в первый раз с самого понедельника, с тех пор, как вышла тогда из машины. Ну-ну, сейчас я тебе кое-что выскажу. Не слишком ли оно — в первый же случайный день на моей территории вести в соответствующем заведении переговоры об организации свадьбы? Глупенький лисенок с экономическим образованием. Сейчас-сейчас.

Он зашагал к выходу, ускоряя шаги. Кажется, Йона, простившись с братом Бенони, двинулся следом.

— Алло?

— Олег Валентинович, — стерильно сказала Дагмар. — Вы можете говорить?

— Запросто, — он шагнул, наконец, за порог. — Слушаю.

— Согласно договору мы перечислили сегодня с вашего счета ежемесячный платеж в оговоренном размере. Но счет вашего абонента ликвидирован, и банк-получатель не уполномочен давать разъяснения. Пожалуйста, проясните ситуацию по своим каналам, иначе данная операция не может быть выполнена.

И отключилась раньше, чем он успел что-либо переспросить, уточнить, понять. Олег занес было палец над кнопками — и передумав, опустил телефон. Смысл? Говорить со мной по-человечески она не хочет, видно, до сих пор обижается, неважно: информация выдана вполне исчерпывающе.

Черт возьми. Что ему еще стрельнуло в голову, глупому мальчишке, чье присутствие в моей жизни столько лет оптимально укладывалось в длинную цепочку цифр банковского счета?!

Теперь придется звонить и Женьке, и его матери, возможно, даже этому, ее нынешнему, разбираться, грозить, уговаривать… черт. Какая это все-таки слабая, нестабильная структура — нормальная человеческая жизнь…

В снегу между голыми камнями брусчатки что-то блестело. Олег присел на корточки и, расшатав двумя пальцами, вытащил острый, как зуб, осколок прозрачного красного стекла. Посмотрел на закатный свет. Отбросил через плечо.

На низком пороге перед церковным входом стоял Йона.

Молча щурил глаза в водовороте морщин.

* * *

— С детьми странно. Они растут внутри женщин. Другой, отдельный человек — внутри. Люди не могут этого понять, вот им и кажется, будто отдельного человека нет.

— Но я ведь не женщина.

— Поэтому у тебя почти получилось.

— Что?

Ильма сидела на корточках, прислонившись затылком к парапету беседки. Прятала ветер; хотя, собственно, никакого ветра и не ощущалось, так, холодное движение воздуха с моря. Из-за меховой опушки круглой шапочки не было видно ее глаз, только небольшой кусочек бледненького лица, сокращенный в перспективе. Олег тоже присел, попытался заглянуть ей в лицо, склонив голову набок, но глаз все равно не увидел.

Она молчала. Она молчала, когда хотела, независимо от того, был ли задан какой-либо вопрос.

— Да, — сам себе ответил Олег. — У меня получилось. Я давным-давно его не видел, да не очень-то и стремился навязывать ему свое общество. По-твоему, это правильно?.. знаешь, по-моему тоже. Но я чувствую за него ответственность, понимаешь?

— Я не говорила, что правильно.

— Мы с ней развелись двенадцать лет назад. Естественно, первое время я брал Женьку на выходные и все такое… Со временем эти родительские ритуалы теряют смысл. Он действительно отдельный человек. Но не взрослый. Вот тебе сколько лет?

Запрокинула голову, так, что мелькнули на мгновение зрачки и ресницы:

— Двадцать один.

Олег приподнял брови: н-да, а я думал — четырнадцать… Захотелось поднять ее, развернуть к свету, рассмотреть как следует, извлечь наружу из-под этой шапочки до самых глаз… ага, прямо сейчас, на морозе. Взбредет же такое в голову. Впрочем, немногим безумнее самой идеи прийти именно к ней советоваться насчет Женьки. Которому семнадцать… или уже восемнадцать? Нет, семнадцать, точно. И ликвидировать счет самостоятельно, без материнской подписи, он юридически не мог. Но связываться с первой женой — Олег в упор не помнил ни ее голоса, ни лица, — раньше, чем получится разобраться с самим Женькой, нельзя. Другой, отдельный человек; Ильма, как всегда, выразилась очень точно. И кажется, он сменил мобилку.

Мельтешащая суета внешней, прежней, зачеркнутой жизни. Неправильная и лишняя в мире, где еще вчера были только море и сосны, и следы собачьих лап на снегу, и витраж на церкви… Мой собственный мир, гармонию которого не смогла поколебать даже встреча с женщиной из прошлого — а ведь я думал, мне казалось, что именно того, давнего, забытого, похороненного прошлого следует страшиться больше всего.

Недавнее, почти вчерашнее оказалось куда более деструктивным.

— Ты уедешь? — спросила Ильма.

— Если не дозвонюсь. Конечно, лучше бы дозвониться… Не хочу никуда уезжать.

— Люди все время делают то, чего не хотят. Но это же неправильно.

— Неправильно.

Олег вздохнул, поднялся на ноги. Ильма не встала, осталась где-то внизу, минимизированная, словно свернутое окно на краю монитора.

— А ты как думаешь? С чего это вдруг? Что могло с ним случиться?

Внизу, почти на уровне его колен, она пожала плечами:

— Если он не умер, то ничего страшного.

— То есть?!

— Когда человек умирает — страшно. Все остальное не очень. И вообще, когда все плохо, то наоборот, нужны деньги. У людей всегда так, разве нет?

— В общем, да, — он криво усмехнулся. — Но я все равно не могу. Я должен узнать, почему он…

— Это его почему.

— Он мой сын.

— Я понимаю. С детьми странно.

Вот мы и совершили полный круг, подумал Олег. Оперся на парапет, повернулся лицом к морю. Сейчас я попрощаюсь с ней, вернусь домой, снова отстучу Женькин номер и послушаю, насколько он недоступен. Потом на скорую руку сочиню парочку причин, по которым никак нельзя сначала позвонить его матери. А может, и наберу, черт с ней, все равно она не скажет ничего вразумительного. Зато, скорее всего, отсоветует приезжать, слишком дорогое удовольствие, а она всегда любила экономить, в том числе и чужие деньги. Что-что, а это я не забыл… припомнить бы еще, какого цвета у нее глаза.

Почему я должен ей звонить? Зачем — куда-то ехать?! Как случилось, что я вообще начал мыслить этими мелкими, чуждыми, бессмысленными категориями?!

На краю зрения что-то шевельнулось, легко, беззвучно — словно взлетела бабочка. Олег повернул голову: Ильма стояла рядом и смотрела в его сторону ровным взглядом, приходившимся ему где-то на уровне плеча. Тонкая рука лежала на парапете, и остро захотелось посмотреть, образовалась ли там, под ней, сухая и теплая проталинка. Впрочем, сегодня на ее руках были перчатки из серой замши.

— Ты просто больше ему не нужен, — сказала Ильма. — И тебе больно. Люди не умеют быть ненужными, никогда.

От неожиданности он дернулся и хмыкнул:

— Не скажи. Очень и очень многим прекрасно удается.

— Им тоже больно.

— Так что ты предлагаешь? — Олег отпустил парапет и зашагал туда-сюда по утоптанному снегу беседки. — Сделать вид, будто ничего не случилось? Не хочет сын моих денег — и не надо? Мало ли по какой причине?!

Что я несу, одернул себя он. Выясняю отношения, требую объяснений, возмущаюсь, срываю раздражение, навешиваю на нее свои проблемы… А ей всего двадцать один год, которых ни за что и не дашь. Хрупкая нездоровая девочка со странными представлениями о мире. Я хотел услышать от нее правду — и услышал; а теперь недоволен тем, что эта правда мне не понравилась. Извиниться перед Ильмой и уходить. И самому, наедине, принять какое-никакое, но решение.

Присел на одно колено, застегивая крепления. Теперь уже она смотрела на него сверху вниз внимательными темными глазами без блеска.

— Как хочешь, — сказала Ильма, когда он встал и обернулся к ней на прощание. — Но ты пропустишь весну.

В лицо уже летело наискосок что-то мелкое, льдистое. Олег усмехнулся:

— Какую еще весну?

* * *

В конце концов, при хорошем раскладе можно будет обернуться за выходные. Но Олег на всякий случай отправил письмо работодателям и выключил машину. Позвонил в аэроагентство и подвис на пару секунд, услышав цифры стоимости билета: нет, я подозревал, что летать по нынешним временам дорого, но чтобы настолько… очнулся, продиктовал фамилию, забронировал. Теперь по-быстрому собраться: сорочка, белье, документы, бритва, зубная щетка.

В окне расстилалось сиреневое море, спокойное и понимающее, как близкая женщина. Я ненадолго, я скоро вернусь. Только проверить, все ли у него в порядке, у моего оболтуса, наверняка ничуть не менее безбашенного и наивного, чем был в его семнадцать я сам. Действительно ли я ему больше не нужен — или, наоборот, срочно необходим в несколько более материальном статусе, чем кругленькая сумма на счету.

На фиолетовое небо наползали под линейку темные сосны. Ильмы не было. А может, присела в беседке, спряталась от ветра. Откуда ей знать, как оно бывает у людей. Непостижимо, парадоксально — однако порой очевидно безо всяких пояснений.

Собрал сумку, поставил ее в коридоре и прошелся по дому, проверяя, все ли выключено, закручено, закодировано и заперто на ключ. Вроде бы все. Теперь можно идти за машиной, и в аэропорт.

Странный звук раздался над головой. Настолько неуместный, что Олег не сразу сумел его идентифицировать, хотя казалось бы… Но откуда?

Тоненький птичий щебет.

Несколько мгновений Олег стоял посреди коридора, нелепо запрокинув голову и вытаращив в потолок глаза. Потом сходил на кухню за табуретом. Придвинул, взобрался, накренился, спрыгнул, придвинул поближе. Игрушечный домик подрагивал под потолком. Несколько соломинок из гнездышка на крыше, кружась, просыпались на пол. Олег привстал на цыпочки, взялся за сооружение обеими руками и осторожно снял с гвоздя.

Навстречу с жадным писком раскрылись во всю ширь два ромбовидных рта.

С полминуты он просто смотрел. Потом улыбнулся.

Весна.

(за скобками)

На каждой кровати спали по двое валетом. Еще пятеро или шестеро — на полу в спальных мешках. Среди ночи окно, подмерзнув, закрыли, и теперь в комнате было не продохнуть. Женька встал, натянул наощупь джинсы и свитер и осторожно — не споткнуться, не задеть, не наступить, — выбрался в коридор.

Было еще очень рано. Часов шесть, а может и пять. Женька прошел на кухню в блоке и увидел сначала голубоватый огонь под чайником на плите, а потом — темную фигуру на подоконнике.

— Тоже не спится? — спросила фигура голосом Олега.

— Тоже, — согласился Женька.

— Кофе хочешь?

— Давай.

Чайник забулькал. Олег спрыгнул с подоконника, выбрал на столе два стакана, брезгливо понюхал, сполоснул над раковиной и обдал кипятком. Насыпал растворимый кофе из банки, залил, размешал единственной ложкой.

— Только сахара нет.

— Ничего, — идти за сахаром в сонную комнату не хотелось. Женька отхлебнул горячей горечи, скривился; в темноте все равно не видно.

В полуоткрытую створку здоровенного, во всю стену, кухонного окна врывалась колючая свежесть. С ритмичным шуршанием касалась стекла ветка абрикоса. Цветы с нее уже облетели, на их месте проклюнулись мелкие листья, черные на темно-сером фоне.

— Хоть бы завтра все нормально кончилось, — сказал Олег. — Тьфу ты черт, что я говорю. Сегодня.

— Нормально — это как? — переспросил Женька с легким вызовом.

— Нормально. Чтобы все спокойно разъехались по домам.

— По-твоему, это главное?!

От возмущения Женька глотнул залпом, обжег гортань, стало больно и горько. Этот Олег, он всегда ухитрялся ляпнуть что-нибудь скучное и пораженческое, такое, что опускались руки, падало настроение, пропадал кураж. Какого, спрашивается, зачем?!

— Я вообще не понимаю, зачем оно все, — проговорил Олег. — Ну съехались. Сегодня пройдем колоннами по улице до главной площади… Ради чего? Может быть, ты объяснишь?

— Объясню, — Женька уже не сдерживался. — Ради того, чтобы показать людям: мы выбрали свободу! И нас таких уже много!..

— Показали. А дальше?

— Что?

— Это я тебя спрашиваю: что?

Олег снова сдвинул чайник на вечный огонь, закипятил, налил себе еще кофе. Взобрался на подоконник, прикрыв спиной створку.

— Все дело в том, что у нас нет никакого конструктива… тьфу ты, гадость… Нас действительно собралось много, даже слишком, я, если честно, не рассчитывал. Но никто из нас, по сути, не знает, какого черта он идет на площадь. Что она из себя представляет, наша свобода. Что дальше.

— Лично я представляю. Я умею говорить «нет». Я ничего не боюсь. Я…

— Правильно. Все наши пять шагов — сплошные отрицания. Вот попробуй рассказать о своей свободе без единого «не»! Что мы можем предложить людям позитивного, такого, чего у них не было раньше?

Женька знал. Точно знал! — только сейчас почему-то не приходило в голову. Не выспался, лег поздно, подскочил ни свет ни заря, да еще горький кофе, от которого только стучит в висках…

— Причем, заметь, я пока говорю о наших идеях. А их воплощение? Чисто практически — как? Что может реально измениться в стране, если несколько сотен ребят с салатовыми ленточками…

— Тысяч!.. и даже, по-моему, десятков!

— …просто пройдут по улице? Мы же не представляем никакой политической силы. Не участвуем в выборах, не лоббируем законы, не выдвигаем требования, не… Опять сплошные «не», ты видишь?

— Это ты так формулируешь.

— Попробуй по-другому.

За окном слегка посветлело. Женька наконец-то разглядел стрелки на своих часах: четверть седьмого. Скоро командовать всеобщий подъем, за собравшихся в общаге он отвечал лично, и от сознания ответственности и старшинства по спине пробегали щекотные волны. Правда теперь, после разговора с Олегом… ну почему он всегда такой?

— Ты пораженец и пятая колонна, — досадливо, но беззлобно бросил Женька. — Чего тут формулировать? Все просто. Я свободный человек, ты свободный человек, и все мы здесь тоже, — он сделал широкий круговой жест. — Глядя на нас, и другие люди захотят быть свободными, и это единственный правильный путь: от каждого человека, изнутри. Потому что сверху, с помощью каких-то законов или выборов, добиться свободы нельзя. Это была бы уже не свобода.

— Возможно, — вздохнул Олег. — Да нет, я не пораженец. Я сомневаюсь, потому что думаю. Сам. Не люблю, когда кто-то другой думает за меня.

— Кто, Виктор? — Женька хихикнул. — Или Танька Краснова?

— Не знаю.

Где-то взошло невидимое солнце, в просвет между домами ударил луч, и новорожденные листочки абрикоса за окном вспыхнули ярко-салатовым, с веселыми клейкими бликами. Женька поставил стакан на край стола, забитого грязной посудой: вчера здесь до глубокой ночи пили чай — только чай! — курили, играли на гитаре и взахлеб спорили, разумеется, о свободе.

— Пойдем поднимать народ, — бросил он Олегу.

— Пойдем.

Было шесть часов тридцать минут. То есть уже тридцать одна.

(за скобками)

Часть вторая

ПОЛИТИК

ГЛАВА I

Утро — это те двадцать минут, пока ты один.

Просыпаешься на четырехметровой кровати, всегда в одной и той же позе, на спине, раскинув руки звездной диагональю. Ни одна женщина не остается здесь до утра, это не обсуждается, независимо от того, в котором часу для тебя начинается ночь. Впрочем, после сорока ты либо спишь больше шести часов в сутки, либо постепенно превращаешься в законченного неврастеника, что было бы обидно. Особенно теперь.

Встаешь, пару раз отжимаешься для разминки — совершенно необязательно, в фитнес-центре подбирают идеальную нагрузку для всего организма, но ты привык. Нажимаешь кнопку кофейного автомата, идешь принимать душ, контрастный и краткий, как выпуск новостей. Потом запахиваешь халат и с чашечкой в руках подходишь к окну. Видишь бескрайнюю лужайку, и круглые деревья, и ажурную беседку, и крытый куполом каток, дальше ипподром, бассейн, корты, из-за которых поднимается солнце, окрашивая стриженую траву в правильный имиджевый цвет. Все это чуть-чуть плывет перед глазами, искажаясь на доли миллиметра от преломления сверхзащитного стекла. Впрочем, окно можно и открыть. Иногда ты так и делаешь, впуская холодный, почти стерильный воздух, и Валевский, начальник службы безопасности, скорбно молчит, вписывая в смету новые строчки касательно внешнего круга защиты.

Утром можно ни о чем не думать. Или, наоборот, осмыслить, наконец, что-нибудь вечное, несуетное и важное, стоя у окна с чашечкой кофе и несколькими длинными минутами одиночества впереди. Но ни того, ни другого никогда не получается.

Начинается с мельтешения мелких, как насекомые, остаточных вопросов и зацепок вчерашнего, неактуального дня, от которых необходимо окончательно отмахнуться, либо перенести в сегодня, определив их значение, размер и статус. До настоящего тактического и стратегического планирования еще будет специальное время перед завтраком, сейчас это все равно бессмысленно за недостаточностью свежих данных, — но ты втягиваешься, начинаешь прокручивать в голове заведомую ерунду, а тем временем встает солнце, и на ярко-салатовой траве за окном подсыхает роса.

И приходит ощущение: сегодняшний день — решающий. Ничуть не менее сильное и острое от того, что уже много лет появляется каждый день. Примерно в то же самое время.

В этот момент — иногда чуть позже, но никогда раньше — без стука и скрипа открывается дверь, и Григорий ввозит внутрь тележку со стаканом сока, тостами и стопкой почтовых и масс-медийных распечаток.

— Доброе утро, Виктор Алексеевич.

И утро заканчивается.

* * *

Многие боялись его лишь потому, что у него никогда не было ежедневника. Виктор все держал в голове. Абсолютно. Оля, умненькая длинноногая девочка с двумя высшими образованиями, выполняла при нем функции скорее эскорта, чем секретаря. Она была легко заменима и знала об этом, а потому очень старалась. Что, собственно, касалось всех, кто работал на него или с ним. Только так и можно наладить нормальную работу любого механизма: незаменимых элементов не должно быть как класса. Незаменимость порождает зависимость, а зависимость — это конец, какой бы ни была ее форма. Последний раз ты допустил подобную ошибку еще в юности, и нельзя сказать, что двадцать с лишним лет сгладили ее последствия хотя бы до пределов статистической погрешности. С этим теперь приходится жить. Но, к счастью, только с этим.

— Доброе утро, Виктор Алексеевич, — улыбнулась Оля.

— Доброе утро. Что нам сегодня предстоит?

Для нее — экзамен на профпригодность, для тебя — ритуал, бессмысленный, как все ритуалы, но в такой же степени и обязательный. Оля докладывала звонко и уверенно: все-таки она не зря занимала свое место и об этом тоже знала, хотя, разумеется, каждый раз чуть-чуть побаивалась — сбоя, форс-мажора, нечаянной и непоправимой ошибки. Боятся все, каждый на своем уровне, в той или иной степени. Все, кроме тебя.

— Восемь пятнадцать — Гутников. Восемь сорок пять — делегация из «Тоско». Девять ноль-ноль — начало пленарного. Десять тридцать — прямой эфир на третьем. Десять сорок пять…

— Хочешь сказать, я отсижу полтора часа на пленарном?

— Это с учетом кулуаров.

— А кто сегодня будет?

Оля раскрыла блокнотик. Тоже ритуал: если б она была не в состоянии запомнить без блокнота несколько фамилий, то давно бы здесь не работала. Но информацию должно зафиксировать, иначе она перестает быть достоверной. Итак, сегодня в кулуарах:

— Сомов, Пийлс, Анциферова. Только у нее фотосессия в одиннадцать, может исчезнуть сразу после открытия.

Усмехнулся:

— С Анциферовой мне совершенно нечего обсуждать.

— А «Ворлд Ойл»?

— Сколько у нее процентов? Десять?

— Это по-белому. Реально тридцать пять.

— Откуда знаешь?

Улыбнулась. Вот в такие моменты люди и чувствуют себя незаменимыми: иллюзия, которую время от времени стоит поддерживать. Хотя девочка и в самом деле умненькая, чего уж там.

— Кроме того, сегодня пресс-день. Перед эфиром на третьем может быть еще несколько комментариев в парламенте. Скорее всего, по разводу Пшибышевского, ну и недвижимость-кутюр-благотворительность, как всегда.

— Из-за чего разводимся?

— Арита. Певичка.

— А на самом деле?

Оля засмеялась. И на этом лимит неформального общения с персоналом исчерпан. Десять минут девятого. До Гутникова как раз успеет доложиться до конца. А принимать ли баб из «Тоско», еще большой вопрос.

— Давай дальше, в темпе.

Ее голос зазвучал дробно и шелестяще, словно стук быстрых пальцев по клавиатуре, систематизируя, форматируя и без того вполне четкую и ясную картину дня. Виктор уже не слушал, просто кивал в такт, и оно тоже было необходимо: синхронизация, фокусировка, настройка ритма. Ритуалы пронизывают всю жизнь и неизбежно порождают зависимость; степень твоей свободы определяется тем, в какой мере ты сам устанавливаешь себе ритуалы и управляешь ими. А также тем, насколько позволяешь навязывать себе чужие.

Ты — не позволяешь. Абсолютно. Это не обсуждается.

Гутников всегда заявлялся раньше всех и пребывал в уверенности, будто это его ноу-хау — заставать шефа свежим, еще не загруженным новыми проблемами и уже разобравшимся со старыми, готовым воспринять его, гутниковский, полет креативной фантазии. Собственно, так оно и было, с единственной разницей, что ты сам запрограммировал его именно на это время, пока твой мозг способен вычленить из вала мутной и странной информации те зерна-вспышки, за которые ты платишь не то чтобы феерическую (как ему почему-то кажется), но вполне приличную зарплату — удивительному субъекту, помеси циника-прощелыги и городского сумасшедшего.

— Доброе утро, Виктор Алексеевич.

Во времена стагнации нигде не платят за идеи. Именно поэтому здесь, у тебя — единственное такое место. Ты сам устанавливаешь правила и прайсы. И покупаешь то, что нужно. Решающе нужно. А у кого — неважно.

— Здравствуйте, Саша.

Оля аккуратно прикрыла за ним дверь — креативный гений никогда не унижался до собственноручного прикосновения к створке, кроме тех случаев, когда хлопал дверью демонстративно, уходя навсегда; Виктор припоминал таких демонстраций штук семь или восемь. Прошагал к столу расхлябаной походкой подвыпившей манекенщицы, взялся за спинку стула и отодвинул его так далеко, будто собирался возложить ноги на стол. Гутников всегда вел себя в офисе фамильярно и вызывающе, чем еще больше подчеркивал смертельную неуверенность в завтрашнем дне своей невероятной синекуры, в собственном высокооплачиваемом креативе, да и вообще в себе, щупленьком мужичонке не первой молодости, непривлекательном для женщин и неудачливом по жизни. Раньше, до сих пор.

— Есть одна идейка, шеф, — начал ритуально-небрежно.

Виктор кивнул, просматривая распечатки на столе. Распечатки были еще за завтраком изучены, расчерчены салатовым маркером и приняты к сведению; но если внимать Гутникову в оба глаза и уха, он неотвратимо наглел. И чем больше, тем труднее было с ним работать. Куда дешевле просто полистать ненужные бумажки.

— Транспорт, — заговорил Гутников, когда его артистическая пауза провисла и расползлась, как промокашка. — Монополия на транспорт при нынешнем раскладе сил в мировой экономике решила бы все. Я поразмыслил тут в этом направлении…

— Направление верное, — бросил Виктор.

— Вы намекаете, что это всем очевидно, — обиделся креативщик, он всегда на что-нибудь обижался. — Тем не менее в данной сфере нефтетрейдеры по-прежнему рулят, даже смешно! А все альтернативщики вместе взятые только создают кордебалет, не больше. Так вот.

Снова пауза. Надо будет как-нибудь выставить его уже минут через десять после начала разговора, в следующий раз не будет разбрасываться чужим временем.

— Я слушаю, — поторопил Виктор.

Гутников заложил ногу на ногу и откинул голову, тряхнув немытыми длинными волосами. Помолчал еще (выставить, сто процентов — вот только сейчас или не сейчас?) и, наконец, изрек:

— Нуль-транспортировка.

— Сами придумали, Саша?

— Вам бы все иронизировать! Скажите еще, что я начитался фантастики! Да, начитался, да, я вообще, людям это кажется странным, время от времени читаю! У меня дома, представьте себе, сохранились книги, пережившие девятнадцатый год, даже зиму двадцатого!.. но это, как вы понимаете, к делу не относится, — он успокоился так же мгновенно, как и впал в истерику. — Нуль-транспортировка — уникальная идея, гениальности которой не умаляет то, что ее автор не я. Но я и не претендую! Я просто советую вам, Виктор Алексеевич. Озадачьте своих физиков-химиков. Пускай пошевелят мозгами в правильную сторону. Вектор я задал.

— У вас все?

Глянул на часы: десять минут. Из них как минимум три ушло на паузы, и еще около четырех — на прочие театральные эффекты. Самое время повоспитывать. Селектор:

— Зайди ко мне, Оля.

Возникла на пороге мгновенно, словно уже овладела гутниковской нуль-транспортировкой. Гений тоже уловил момент блестящей иллюстрации своей идеи и восхищенно присвистнул.

— «Тоско» здесь?

— Ждут, как им назначено.

— Зови уже. Мы с Сашей сегодня быстро справились.

Гутников изумленно вскинул длинноволосую голову.

На нервном, словно снабженном двойным набором мимических мышц лице прокатились по кругу, будто в калейдоскопе, сначала готовность оскорбиться и хлопнуть дверью, затем паника: все, конец, больше никогда!!! — и лихорадочные попытки срочно родить нечто креативное, и набор умоляющих речей и гримас, и…

Этому жалкому и смешному человечку, вопреки общему месту о свободной природе творчества лишенному свободы изначально, от рождения, как некоторые рождаются слепыми или без рук, ты перечислишь в конце месяца не то чтобы феерическую, но все-таки сумму. Согласишься встретиться с ним в восемь пятнадцать того дня, когда он морально созреет для предоставления новой порции креатива. И, скорее всего, уделишь ему полновесных полчаса.

Потому что иногда, очень редко — но такие вещи по определению не могут происходить часто — его странный и нелогичный мозг способен рождать нечто вроде той немудрящей фразочки, с которой началось, по сути, все: «Деньги… я вас умоляю, Виктор Алексеевич. Их можно делать из воздуха. Или из воды».

* * *

— Шикарно выглядишь сегодня, Иришка.

— Визажист из «Эль» нарисовал. В одиннадцать съемка, а мейк-ап специально заказала заранее. Чтобы произвести на тебя впечатление.

— Польщен. Чем сподобился?

— Ну ты же самый привлекательный мужчина во всем парламенте. И беззастенчиво этим пользуешься. Слабой женщине трудно устоять.

Виктор поморщился; получилась улыбка. До чего же неизбежно все они вспоминают о своей слабости, как только начинают проигрывать, парламентские стервы, зубами выгрызшие свое вожделенное равноправие и половинную квоту. Сейчас, когда парламент окончательно превратился в декоративную структуру, светский салон с главной функцией показа мод, эти дамочки оказались здесь на своем месте, как никто и нигде. Однако некоторые из них и в самом деле представляют собой силу. Реальную, экономическую, теневую. Тридцать пять процентов «Ворлд Ойл». Даже по нынешним временам — многовато. Приходится считаться — там, где хотелось бы просто смахнуть с дороги небрежным движением.

Слабую, беззащитную женщину. Вот именно.

Ирку Анциферову Виктор знал еще по временам великого передела, когда в парламенте не просто перетирали кулуарные договоренности, а рубились по-настоящему, и среди счастливцев, прорвавшихся на главный полигон, бабья имелось раз-два и обчелся. Ирка была уже тогда, хотя заправлял всем ее папаша, чересчур одиозный для власти даже тех смутных посткризисных времен. Старика Анциферова хватил удар года четыре назад, и с тех пор Ирина распоряжалась долей сама. Пока на редкость умно и вполне по-мужски. Хотя, разумеется, любое отступление с позиций сопровождалось изрядной порцией женской слабости. Журналисты обычно велись.

Кстати, сегодня как раз пресс-день. Впрочем, нынешних парламентских корреспондентов интересует совсем другое.

Подскочила щупленькая барышня с диктофоном. Тьфу. Виктор лучезарно улыбнулся и рассчитанным жестом вытолкнул вперед Анциферову; правда та и не сопротивлялась.

— Ирина Львовна, что вы думаете о разводе господина Пшибышевского?

— Милая моя, я думаю о других мужчинах. Петр Петрович — откровенно не мой сексуальный тип.

— Скажите как юрист, может ли новая супруга претендовать на…

— Как юрист: да, разумеется. С хорошим адвокатом можно претендовать на все что угодно. А как женщина могу вас заверить: ничего ей не светит, этой певичке. Он на ней не женится, вот увидите.

— Большое спасибо! Кто дизайнер вашего сегодняшнего имиджа, Ирина Львовна?

Анциферова пустилась в пространные объяснения. Виктор отвлекся, поискал глазами Пийлса. С ним непременно надо пересечься, как только разберешься с этой дурой, там серьезное дело. А ее достаточно слегка припугнуть, не больше.

— Ну наконец-то. Все, Витенька, я снова в твоем распоряжении.

— Злоупотреблять не буду. Ты же, наверное, все обдумала?

Вот так всегда. Легкое дрожание лезвийных губ, влажная поволока на глазах, которые искренне умеют только суживаться от ненависти или презрения. Непонятно одно: почему каждая из них так истово верит, что на мужчин — ну, пускай конкретно на тебя — до сих пор как-то действуют подобные штучки?

— Вить, я не могу.

— Почему?

— Ну, во-первых, я ничего не решаю. У меня только десять процентов, ты в курсе.

— А во-вторых?

Звон в голосе. Почти слезы. Но чтобы вышло похоже, она давно уже разучилась:

— Я не понимаю! Зачем?! Сейчас, когда все наконец-то поделено, когда мир потихоньку выбирается в нормальную жизнь, какого черта таким, как ты, нужно непременно кого-нибудь свалить? И почему обязательно нас? Нефтетрейдеры давно рядовые субъекты рынка, точно такие же, как и все альтернативщики. Какого, спрашивается?! Не дает покоя наше прежнее положение? Долгая память хуже сифилиса, Витя. Отстань от меня, слышишь? Просто отстань.

— Не выйдет, Ириш. Я всегда был к тебе неравнодушен, сама знаешь.

— Перестань врать.

— Как только ты пообещаешь поставить на правлении вопрос. Только честно.

— Допустим. И что оно тебе даст? Говорю же, у меня…

— Это уже мои проблемы, договорились?

Договориться с ней, разумеется, ни о чем нельзя. Любая договоренность будет передернута, разорвана, продана столько раз, сколько позволят силы; а что, слабая женщина имеет право на вероломство. Другое дело, что с настоящими силами она уже не соберется никогда. И прекрасно об этом знает, иначе ей и в голову не пришло бы играть на дешевых бабских эффектах. Не до такой степени она дура. Хотя дура, конечно.

Она глядела в сторону, на мраморную лестницу с бордовой дорожкой, по которой поднимались, позируя камерам, декоративные депутаты обоих полов, от-кутюр с ног до головы, пустопорожние герои парламентских новостей. Кое-кто из них действительно что-то решает в этом мире. Кто-то — решал совсем недавно, однако времена, как известно, меняются. Особенно для слабо сильных, а некогда и красивых женщин, чьи морщины теперь аккуратно, и не разглядеть, закрашивают визажисты из «Эль».

Заговорила:

— Даже если ты съешь меня, съешь «Ворлд Ойл» целиком — это я так, фантазирую, — тебя все равно не пустят дальше, Витя. Все понимают, какое великое дело — баланс сил. Если снова начнется передел, не выдержит никто. А монополия, хотя бы такая, как была у нас до кризиса, больше не установится, не мечтай. Для подобных амбиций, Витенька, надо на что-то опираться. А тебе опереться не на что.

Стоп. На лестнице, кажется, показался Пийлс. Точно, он самый.

— Приятно было пересечься, Ир. Извини, уже бегу.

Пийлс, как всегда, бесхитростно следовал в буфет, ни на градус не отвлекаясь от курса в сторону, скажем, сессий ной залы. Его траектория была проста, прогнозируема и неотвратима, как путь следования циклона, и, наметив мысленным пунктиром точку встречи, Виктор неторопливо пошел по галерее. Однако по дороге его перехватили журналисты: двое парней телевизионщиков и толстая тетка с сетевого портала. Тетку интересовал актуальный развод, с ней Виктор разделался быстро, а вот парень похлипче, корреспондент, сделал отмашку верзиле-оператору и пристал намертво, меча вопросы один за другим, словно дротики в мишень:

— Правда ли, что у вас новый личный стилист?

— Учитывает ли он ваше мнение при создании имиджа?

— Насколько радикально вы сменили гардероб?

— Каково теперь число ваших знаменитых салатовых галстуков?

— Почему сегодня на вас нет ни одной детали имиджевого цвета? Означает ли это, что в движении «Наша свобода» назрел ребрендинг?

— Да какой там ребрендинг, — Виктор изобразил утомленную улыбку человека, уставшего отстреливаться. — Я просто забыл. Проспал немного, а до парламента у меня было запланировано несколько встреч… Забыл.

Артистически пожал плечами: все-таки телевидение, картинка. Выход из синхрона.

— Не верьте, юноша, — прогудело за спиной. — Виктор Алексеевич никогда ничего не забывает. Никогда. Вообще.

Он обернулся. Георг Пийлс был уже в полуметре, приближаясь со стороны, противоположной той, куда удалялся. Непредсказуемый, как циклон, одним движением уничтожающий города и репутации метеорологов.

* * *

— Кстати, о климате. Знаете, прогноз погоды сейчас гораздо интереснее самого выпуска новостей. Только из него и узнаешь, что реально делается в мире. В северном регионе, например.

— Бросьте. Вы-то как никто держите руку на пульсе.

— Не уверен. Причем главная переменная по нынешним временам — вы, Виктор, с вашей странной и бурной новой деятельностью. Рассказывайте.

— Рассказываю.

Парламентский буфет — давно, конечно, не буфет, а элитный ресторан с настолько неадекватными ценами, что Виктор всегда морщился, оплачивая здешние счета, — по случаю пресс-дня был почти полон уже с утра. Не лучшее место для серьезных переговоров. Но в сессийную залу, где было, разумеется, пусто и тихо, Пийлса все равно не затащить, да и незачем привлекать к себе столько внимания.

Подошла официантка, оба сделали по заказу, достойному быть опубликованным в завтрашних масс-медиа: журналисты обычно тырили листки с заказами прямо со столиков или стоек, но для приличия ссылались на «источники» среди персонала. Обслуживали в буфете раздражающе медленно, с явным расчетом на то, что занятой человек уйдет, так ничего и не дождавшись, кроме аперитива; деньги в подобных случаях снимали с личной парламентской карты, а с блюдами и напитками официанты поступали по своему усмотрению. Однако до эфира на третьем оставалось еще минут сорок, возможно, удастся что-нибудь выпить и съесть, а не только расплатиться.

Пийлс, кажется, не спешил. Он вообще никогда не спешил, он и говорил, и двигался, и принимал решения с рассудительной неторопливостью, и было абсолютно непостижимо, каким образом он столько всего успевает. Опасный человек. Но только с такими людьми и стоит иметь дело. Ты и сам достаточно опасен; к сожалению, в меньшей степени, чем хотелось бы.

Значит, рассказываешь:

— Во-первых, я хотел бы внятно сказать вам спасибо, Георг. Не знаю, как вы это делаете, но схема по «Бизнес-банку» действительно работает без единого сбоя. Поэтому я…

— Не забивайте мне мики-баки, договорились? Во-первых, вам от меня что-то нужно. В смысле, что-то еще. А во-вторых, я хотел бы ориентироваться в происходящем. Какого черта мы перекачиваем такие средства на ваши рыбацкие счета? Пока я думал, что вы отмываете какие-нибудь активы, я был спокоен. Но вы явно химичите совсем другое. Вон, даже салатовый галстук перестали носить…

— Ну, галстук тут ни при чем.

— При чем, при чем. Вам наконец-то надоели эти игрушки вроде славного прошлого, имиджевых флажков и вашей свободы. Вам уже неинтересно. Придумали нечто поглобальнее, правда?

— Игрушки, Георг, мне надоели уже очень давно. Другое дело, в нашем игрушечном парламенте без них никак, сами знаете. Чем изобретать еще, пользую пока старые… Так чем конкретно вам не нравятся нынешние прогнозы погоды?

— Нестабильностью, Виктор. Вся банковская система держится на стабильности, вернее, на вере в нее. Б двадцатом году, вы помните, все без исключения хранили деньги в чулках под матрасами, правда, это мало кому помогло.

Только когда установился относительный баланс, вернулась ниша для банковских структур. И то, чуть где землетрясение или вооруженный конфликт, вкладчики тут же бежали забирать депозиты, а стоило приостановить выдачу, едва не громили отделения, и так несколько посткризисных лет подряд. Если бы не вынужденная оседлость и мода на удаленный фриланс, мы до сих пор вряд ли восстановились бы в полной мере.

— Любой процесс в обществе — палка о двух концах.

— Вот именно. Когда концы перестают качаться и кое-как уравновешиваются, это и называется стабильностью. И вот во всем регионе за три месяца зимы практически не было снега, зато теперь… Что это, как не скрытая нестабильность? Зимой должна быть зима, весной — весна, летом — лето. Я начинаю волноваться. Так за что они получают такие суммы на счета, ваши рыбаки?

— Рыбаки — это не принципиально. Просто удобная структура, их гильдия. Важен регион как таковой. Собственно, я обратился именно к вам потому, что из отечественных внешних структур он охвачен только «Бизнес-банком».

Пийлс кивнул, прищурился, откинул массивное тело на спинку кресла. Не то чтобы он не понимает, что ты сознательно эксплуатируешь его слабину — сомнительный патриотизм северянина-полукровки местного разлива, помноженный на профессиональную гордость, гиперчувствительную к лести. Ни в коем случае: все видит насквозь, иронизирует, надеется переиграть — и все равно ему приятно, а любое удовольствие расслабляет и ослабляет. Именно поэтому у тебя нет подобных уязвимых точек. Ни одной.

— Мы успели первыми, — самодовольная улыбка; хорошо. — Другие на тот момент еще зализывали кризисные раны. А регион неплохой. Вкладчики не сказать чтобы крупные, но спокойные, без резких движений. И ведь не вымерзли, не перегрызлись в двадцатом, а там было куда страшнее, чем здесь.

— Я как раз о том же. Все-таки это очень далеко, я сам ни разу не был. А вы давно там работаете, знаете уклад, менталитет. Меня интересует, насколько тамошнее население способно выдержать… то, о чем вы говорили. Неявную, латентную нестабильность. Отсутствие снега зимой. Какие-то, возможно, необъяснимые на первый взгляд явления…

Принесли салат для Пийлса и морское ассорти для Виктора. Банкир принялся за еду неторопливо, но жадно, целиком отдавшись процессу гарантированного насыщения. Виктор подцепил вилкой гигантскую креветку, очищенную, но для красоты не обезглавленную; подпрыгнули на стебельках глаза, похожие на зернышки черной икры. А ведь она может быть и оттуда… бр-р-р.

— Приятного аппетита, — невнятно пожелал Пийлс. — В общем, вы правильно рассчитали: регион достаточно инертный. Хотя, с другой стороны, не стоит забывать, прошло каких-то два десятка лет, а у людей там хорошая память. И приличный запас злости.

Он хохотнул и снова потянулся за салатом:

— Вы начали в хорошем месте, вот только не надо мне заливать, что вы там и остановитесь. Но в общем и целом — одобряю. Я давно ждал, когда вам станет по-настоящему тесно в этой уютной стране с вечнозелеными лужайками и аналогичной свободой…

— Там, у вас, тоже скоро зазеленеет. Все-таки весна.

Пийлс прищурился:

— Обещаете? Тогда за это стоит выпить.

Виктор отпил из бокала и точным движением сунул креветку в рот; откушенная голова скатилась на тарелку, словно с гильотины. А вот теперь — пора.

— Деньги идут на фундаментальные исследования по одному проекту, — сказал он. — И если все получится так, как получается до сих пор, скоро от нынешней стабильности ни черта не останется. Ни на севере, ни где бы то ни было. Я вас предупредил, можете подготовиться. Но и вы, пожалуйста, дайте мне знать, как только заволнуются ваши вкладчики. Хотя бы самую малость. Я должен точно отследить момент, а банковская система — лучший лакмус, ведь правда?

— Момент для чего?

Слабостей у тебя нет и быть не должно. Но до чего же здорово в такие вот минуты небрежно взглянуть на часы:

— Договорим в следующий раз, Георг. Семь минут до прямого эфира, черт бы его побрал.

Встал из-за стола, поднял прощальным жестом ладонь и зашагал к выходу. Пийлс остался в буфете, и еще вопрос, что тебя больше позабавило напоследок: плохо скрытое разочарование или быстрый взгляд в сторону блюда с почти нетронутыми морепродуктами.

Разумеется, и Пийлса, и его банк можно заменить в любой момент; весь проект ничего не стоил бы, если бы по всем его элементам не были предусмотрены запасные варианты. Однако он будет работать, этот жирный опасный недосеверянин, и работать хорошо. Один из наиболее действенных стимулов — заманчивая информация, дозированная четко, с небольшим недоливом, как водка в парламентском буфете.

Вот только зря, совершенно зря он позволяет себе вот так — про свободу.

* * *

— Ее зовут Долли, Дарья. Маленькая и рыжая, а на солнце прямо огненная. И характер, как у всех рыжих, соответствующий. Можно сказать, главная в нашей семье именно она. Во всяком случае, никто ей не решается противоречить: ни я, ни жена, ни дети… Только тренер из клуба. Да и тот, боюсь, скоро поднимет лапки вверх перед моей очаровательной Долли.

— А как они уживаются с Питером?

— С Петькой? Да как кошка с собакой, как же еще!

— Удается ли вам собираться всем вместе в кругу семьи?

— Я делаю все, чтобы удавалось, иначе не стоило бы заводить семью вообще. Но не думаю, что смогу рассказать что-нибудь интересное о наших семейных вечерах. Они точно такие же, как в любой семье, когда занятый весь день на работе глава наконец-то может позволить себе расслабиться. Мы с Инной обычно садимся на диван (у нас сохранился старый, еще с прошлой квартиры, зеленый диван, и сидим мы на нем тоже по-старому, с ногами, а Питер всегда норовит приткнуться к Инке, он ее больше любит) и делимся впечатлениями прожитого дня. Аля играет на фортепьяно, она всегда делает по вечерам упражнения, все эти этюды и гаммы, монотонные, как дождь, под них иногда удается ни о чем не думать… Сережка с нами по вечерам редко, у него свои дела, друзья, возраст такой. Ну и Долли, она же любит всегда быть в центре внимания, и если наше ничегонеделание затягивается, выкидывает что-нибудь эдакое, вроде погони за своим хвостом или подвывания в такт Алькиным гаммам. Не знаю, мне нравится. Люблю эти вечера…

— А какое ваше любимое место в доме?

— Про зеленый диван я уже сказал, да? Еще люблю свой домашний кабинет, он маленький, уютный, только стол, камин и компьютерное кресло. Жалко, что работать там практически не удается, так, одно название, что кабинет. Но камин к моему приходу горит всегда. В детстве я любил жечь костры, поджаривать на огне какие-нибудь там сосиски, запекать картошку…

— Какое же теперь ваше любимое блюдо?

— Ну, сейчас по роду занятий обычно приходится питаться в ресторанах, бизнес-клубах, парламентском буфете, причем гораздо чаще, чем того требует организм. Заказываю что-нибудь легкое: зелень, сыры, морепродукты. А по-настоящему люблю жареную картошку, такую, как делала мама. Она резала не соломкой, а кружочками, они еще слипались по несколько, словно детская пирамидка, и вот так подцепить на вилку… м-м, вкуснятина. Вот рассказываю вам, а у самого слюнки текут.

— Расскажите, пожалуйста, как вы отдыхаете.

— Отдыхаю я редко. Очень редко. Поэтому, когда это все-таки происходит, стараюсь спланировать отдых так, чтобы в полной мере ощущать себя отдыхающим каждую минуту. Никаких телефонных переговоров — мобильный у меня, конечно, с собой, но звонки фильтрует Олечка, моя незаменимая помощница. Если в стране военный переворот или смена правительства, я, конечно, узнаю первым, однако от всяких политических мелочей отстранен надежно. Отдыхаем всей семьей, это наше непреложное правило. Снимаем на неделю, на дольше я не могу себе позволить отлучиться, коттедж где-нибудь на островах… Инна любит экзотику, ничего не поделаешь. А для меня, между нами, самый лучший отдых — на даче у тестя. Небольшой яблоневый садик, огород, пчелы… и дорогая теща, и ее фирменная окрошка. У меня с ней прекрасные отношения, с Марией Павловной, конечно. Инка — вылитая она в молодости.

— А куда поехать отдыхать, решаете вы или жена?

— Вы хитрая девушка. Хотите все-таки выяснить, кто у нас главный? Главная Долли, я вам уже говорил. А все решения в моей семье, как и в нашем движении, принимаются строго коллегиально, в результате всестороннего обсуждения, с учетом мнений всех сторон…

— Наше эфирное время подходит к концу, большое спасибо, Виктор Алексеевич, что вы нашли возможность прийти к нам в студию. Напоминаю: гостем программы был многолетний лидер общественно-политического движения «Наша свобода», депутат парламента Виктор Винниченко. После короткой рекламы — дневной выпуск новостей. Оставайтесь на третьем! Фу-у. Вроде нормально.

Виктор отстегнул микрофон-петличку раньше, чем подошла ассистентка, и та, заметив его движение, подходить не стала вовсе. Телеведущая, тридцати-с-чем-то-летняя стервочка в боевом макияже, тоже отстегнулась сама и, мельком кивнув, испарилась из студии. Пожилая редакторша, в чьи обязанности входило аккуратно спустить гостя с лестницы, с индифферентной мордой лица ожидала в дверях.

Телевидение — на редкость честная структура. Тут даже и не пытаются скрыть, насколько ты им безразличен — после эфира. Все процессы доведены до крайнего автоматизма, всё взаимозаменяемо, никто и ничто не представляет индивидуальной ценности. Хорошая система. При желании ты, наверное, мог бы стать неплохим телемагнатом.

В сопровождении редакторши спустился вниз в стеклянном лифте. Оля ждала в вестибюле, в руках у нее был пластиковый стаканчик с молочным коктейлем; ввиду приближения Виктора коктейль взметнулся вверх по трубочке, как нескончаемая макаронина, и Оля точным движением сунула стакан в мусорный контейнер. Она вообще никогда не ела и не пила в присутствии шефа, не отпрашивалась на обед и редко давала себя вот так застукать. Улыбнулась и шагнула вперед:

— Ну как?

Когда он возвращался с по-настоящему важного мероприятия или встречи, она не проявляла ни капли любопытства. Но после эфира либо публичного выступления — всегда. И ты, кстати, ни разу не задумывался, почему.

— Непременно посмотри в записи, — не стесняясь редакторши, посоветовал Виктор. — Пожалеешь, что сама не вышла за меня замуж.

Оля рассмеялась, искренне, звонко; Виктор потрепал ее пониже талии, вызвав тем проблеск интереса со стороны индифферентной лошади, уже свернувшей обратно к лифту. И на мгновение испытал острый и мальчишеский, совершенно лишний восторг.

Это — да, ты за собой знаешь. Пускай не слабость, а только ее зародыш, возможность, но возможность опасная. Страстишка к публичности, к тому проблеску собственной уникальности и незаменимости, который заставляет всех и любого, самого равнодушного и все на свете повидавшего циника, зафиксировать внимание, сфокусировать взгляд, сосредоточить интерес — на тебе. Отсюда совсем недалеко до того, чтобы увлечь, поставить под свои знамена, повести за собой. Собственно, с этого ты начинал, на этом построил свою карьеру, поначалу и вправду политическую, ибо политика в те далекие, теперь уже фольклорные времена действительно представляла собой силу, существовала в реальности не то чтобы строго прикладной, но еще не окончательно медийной.

Сейчас публичность и карьера, медийная и реальная сферы находятся в совершенно разных измерениях жизни. Большинство истинных ее хозяев потихоньку ушли с политической арены, оставив ее тем клоунам и клоунессам, которые органично заняли эту нишу, не претендуя ни на что большее. Ты — пока остался. И не потому, что это все еще приносит некоторую пользу. Тебе просто нравится. Нравится публичность, теле— и радиоэфиры, интервью в глянце, идиотские вопросы журналистов и собственные искрометные мистификации в ответ. Нравится признание твоего артистизма. Вообще — признание.

Все-таки слабость. И ею наверняка пользуются. Вон, даже Оля.

— Кстати, Виктор Алексеевич, — сказала она, когда перед ними разьехались прозрачные двери телецентра. — Я хотела вечером, но раз уж зашел разговор…

— Давай-давай, не откладывай.

— Я выхожу замуж.

Глянул с веселым удивлением: и когда она успела? Все-таки твои люди явно не выкладываются по полной, раз у них остается время и на молочные коктейли, и на личную жизнь. А у кого-то, возможно, и на семейные вечера, камин, собачку, отпуск, тещу, дачу, жареную картошку…

— Умничка, поздравляю.

— Я, наверное, не смогу больше у вас работать.

Пожал плечами и снова потрепал — уже отечески, за щечку.

Ничего, заменим.

(за скобками)

Увлечь людей можно только тем, во что сам веришь.

Увлечь людей можно только тем, во что сам веришь.

Увлечь людей…

Рванулся и снова застучал кулаками в дверь:

— Мама!

Никакой реакции. Сволочи. Нельзя так о родителях. Нет, если сволочи, то можно. Затарабанил ногой:

— Мама!!!

Прислушался. В далекой тишине звякнула ложка о чашку, и неуверенный материнский голос предложил: «А может?..» — а резкий отцовский тут же заткнул: «Пускай сидит!». Сволочи, сволочи, сволочи. Безмозглые идиоты, которым не объяснишь, насколько это несопоставимые вещи: какой-то драный модуль, пересдача в понедельник, за выходные подготовиться — и…

…во что сам веришь.

Включил мобильный, и тот сразу затрезвонил, издевательски высвечивая фамилию Красновой. Выключил. Тоже идиотка. Неужели так трудно провести самостоятельно рутинную, в общем-то, чисто организационную работу: встретить, зарегистрировать, расселить, только и всего! Самое главное — все-таки завтра, а завтра он непременно будет с ними. До завтра он что-нибудь придумает. Как-нибудь вырвется отсюда.

Подошел к окну, расщелкнул шпингалет, широко распахнул створки. Седьмой этаж, а соседний балкон глухо застеклен и к тому же забран решеткой, да и живет там стерва Горина, такая, если что, и дверь бы не открыла. Впрочем, родная мать ничем не лучше. И она же знает! Он же рассказывал ей — про свободу…

— Витя?

Метнулся к двери:

— Ма, ты здесь? Выпусти, я тебя очень прошу!

— Витя, зачем ты окно открыл? Ты не…

— Что?

— Пожалуйста, не вздумай! Жизнь — это самое ценное…

— А-а. Да нет, я дурак, что ли?

— Ты самый умный. Подготовься как следует, и все будет хорошо.

Последние слова — уже спокойным, удаляющимся голосом.

— Мама!

Кажется, застопорилась.

— Открой. Я тебя умоляю. Это очень важно, я уже говорил. Открой и отвлеки отца, я потихоньку выйду, а потом ты снова защелкнешь, как будто…

— Виктор! Тебе самому не противно?

Противно. Отступил от двери, слушая, как шлепают вдаль ее тапки. До чего же противно — все. И эта низкая родительская хитрость: запертый замок с утра, завтрак на табуретке, лаконичная записка на учебнике. И формулы в столбик, похожие на авангардные стихи, такие же претенциозные и бессмысленные: он не открывал учебника с начала триместра, о чем не жалел совершенно. И ярко-салатовая брошюра, чей уголок выглядывал из стопки книг: «Увлечь людей можно только тем, во что сам…»

Сам себе он был противен в особенности. В квадрате. В энной степени из параграфа раскрытой наугад книги. Даже не умывался сегодня. Даже зубы не чистил. И унизительное ведерко в углу. Параша.

В окно дунуло не по-весеннему ледяным ветром. Отошел от двери, потащился через комнату закрывать. Если иногородних толком не расселят, перемерзнут все к чертовой матери и расползутся, разъедутся по домам еще сегодня. Краснова, конечно, не сумеет никого удержать. И все псу под хвост. Весь наш эпохальный съезд. Вся свобода.

В самый раз думать о свободе — будучи тупо запертым в собственной спальне собственными родителями. А ведь ему, между прочим, двадцать один год, уже двадцать два скоро. Какое они вообще имеют право?! А свобода как раз и кончается там, где плюют на права. Все логично, так оно и есть — везде, повсеместно. И бороться надо именно за то, чтобы подобное никогда, нигде, ни на каком уровне…

Размечтался.

То, во что веришь сам. Веришь сам. Веришь…

Повертел в руках учебник. Выучить, вызубрить, убить наповал и преподов, и отца этим самым модулем. Потому что если не сдать, домой можно не возвращаться. Отец предупредил, а он не шутит, вообще никогда, эта сволочь начисто лишена чувства юмора. С утра у него, Виктора, даже мысли не возникло, что, мол, шутка. Ни на секунду.

Впрочем, это будет в понедельник. До которого надо еще дожить, и хотелось бы человеком. А шансов не так уж много.

Увлечь людей…

Мертвая мобилка лежала на столе. Они названивали с самого утра: то Краснова, то Гия, то Ксюха, то близнецы… И все спрашивали, будто клонированные, одно и то же: когда будешь?! Врал, что скоро, и жал на отбой. Потом начал сбрасывать звонки. Потом отключился, и это был самый малодушный из возможных вариантов.

Мог же что-нибудь соврать! Придумать и продумать версию, достаточно убедительно объясняющую его физическое отсутствие — и продолжать руководить дистанционно, советами, командами, устранением форс-мажоров, которых там наверняка выше крыши. Лучше поздно, чем никогда. Ну?!

Палец над клавишами. Страшно. Стыдно.

Как там, в той первой брошюре для неофитов? «Я ничего не боюсь».

Да.

Она взорвалась рингтоном сразу же, словно бракованная граната в руках. Рванул к уху мгновенно, не глядя на определитель номера, — только бы не засбоить, не отложить, не передумать! — а если опять Краснова, то устроить ей хорошую выволочку, ничего не объясняя, да кто она такая, чтоб ей объяснять…

— Здравствуйте, Виктор. Ну что же, все замечательно. Вы справились. Могу вас поздравить.

Только этого не хватало. Как завершающего штриха, окончательной точки на всем, что имеет хоть малейшее отношение к свободе.

Сглотнул, усмехнулся и выдавил:

— Спасибо.

(за скобками)

ГЛАВА II

— Ты такой классный, — сообщила она. — Я люблю тебя.

Это точно. Ты классный, и тебя есть за что любить. Музычка оглушительно орала свое бумц-бумц, предназначенное задавать ритм в сексе, а на худой конец, для неудачников — в танце. Ты к последним, конечно, не относишься. Для тебя оно так, переходная стадия процесса.

Она была журналистка, телевизионщица с третьего, та самая, которая пару дней назад брала у Виктора идиотское интервью в прямом эфире, а теперь вот совершен но случайно оказалась на закрытой клубной вечеринке в «Речном дворце». Плавучую платформу VIP-зала покачивало, поддатые випы тоже качались из стороны в сторону, иногда попадая в резонанс. Компания подобралась пестрая и бестолковая, ни одного серьезного человека, сплошные певички, модельки и депутаты. Впрочем, тебе сегодня тоже меньше всего хотелось быть серьезным. Бумц-бумц. Ее зовут Лика, ты никогда не забываешь ничьих имен.

Лика тонко захохотала в такт бумц-бумцу, словно вела мелодию первым голосом, ее руки уже гуляли у Виктора под рубашкой, ногти царапали спину, рисуя там поле для крестиков-ноликов. Интересно, где у них номера, в этом речном VIP-борделе. Везти ее к себе совершенно не хотелось. Однако номера тут определенно есть, надо только выяснить.

Врубили медляк, модельки поприлипали к депутатам, а стерва-журналистка, наоборот, отстранилась и заковыляла к столику, покачиваясь на устрашающих каблуках, похожая на ходульный персонаж венецианского карнавала. И тут же, не успел Виктор двинуться следом, была перехвачена каким-то персонажем тоже карнавального вида и как ни в чем не бывало затопталась в танце. Видимо, придется се все-таки увозить. А, да ладно. Сегодня тебе действительно море по колено. Удивительно, какими яркими и точными становятся иногда банальнейшие идиомы. За это стоит выпить, пока она там обнимается неизвестно с кем, идиотка. За идиоток и идиомы. Прозит!

Снова забумцало, и проявившаяся в клубах цветного дыма Лика тяжело рухнула за столик. Налила сама себе недрогнувшей рукой и выпила без тоста, как одинокий сапожник. И тут же улыбнулась профессионально и завлекательно, словно реклама зубной пасты:

— Не скучаешь? Он козел. Думает, раз ему все дают…

— Мне тоже все дают. Тебя это остановит?

— Ты — совсем другое дело. Я тебя люблю, или я уже говорила?

— Кажется.

— Ты, наверное, думаешь, я всем так говорю.

— Я об этом вообще не думаю.

Засмеялась:

— По крайней мере честно.

Платформу качнуло, к восторгу и визгу присутствующих, повалившихся вбок, будто порушенный карточный домик. На Лику поехал бокал красного вина, который Виктор налил ей еще в начале вечера, и совершенно зря: она не пила ничего слабее двадцати градусов. Чем перехватить его на столе, повела себя дико по-идиотски — зажмурилась и тоненько завопила. Вот-вот, а переодеваться напросимся к тебе. И ты, конечно, не будешь против.

— Блин, — сказала она, расправляя двумя пальцами короткий подол. И вскинула глаза: — Поехали, что ли?

По крайней мере честно.

А вот хорошего секса с ней не получилось, так, много возни и хихиканья вначале, затем страстных изгибов, стонов и скачек, вызывавших в памяти клубное бумц-бумц, а концовка смазанная и скучная — отработанный прямой эфир, а не оргазм. Лика откатилась на край кровати и закурила, пуская в потолок ровные колечки, подсвеченные красноватыми ночными лампами. Свободную руку протянула к Виктору, но не дотянулась, шаря по скомканной постели в полуметре от его живота. Приподнялась на локте:

— Однако у тебя и траходром. Холостяцкий вариант?

— Что? — он не сразу понял. — А-а. Да нет, я здесь живу.

— А как же семейное гнездышко с зелененьким диванчиком?

— Приедешь ко мне с камерой — увидишь. Ты же знаешь, на самом деле существует только то, что показывают по телевизору.

— Выдумал?

— Одевайся. Шофер просил отпустить его хотя бы в полпервого. У него тоже семья.

— Все ты врешь.

Сказала беззлобно, с легким зевком. Выбралась из-под простыни, затушила сигарету, обошла огромную кровать по периметру и начала собирать, как паззл, разбросанную одежду. Подобрала трусики и бюстгалтер, колготки, туфли на жутких каблуках, а затем то самое платье, больше похожее на нижнее белье, которое залила вином; встряхнула, поморщилась, надела. Как хорошо, когда женщина знает правила и придерживается их, не пытаясь передергивать. Впрочем, последние десять-пятнадцать лет ты почти никогда не ошибаешься в выборе.

Оделась и посмотрела на тебя сверху вниз, с тем легким превосходством, которое всегда испытывают одетые над голыми, независимо от прочих факторов. Снизу она казалась не такой стройной, более тяжелобедрой, чем в нормальном ракурсе. У нее, наверное, и ребенок есть. Журналистки обычно успевают. Впрочем, неважно; она вообще не имеет особого значения и знает об этом.

— Счастливо, — сказала Лика.

Она стояла в дверях, но не уходила, и Виктор глянул вопросительно: что-нибудь еще?

— Ты прямо так и отдашь распоряжение своему водителю?

— Конечно. По мобильному. Или хочешь, чтобы я тебя проводил?

— Нет, что ты, лежи, — замахала руками. И вдруг: — У тебя сегодня был удачный день, правда?

Неужели так заметно? Он потянулся, как довольный кот, и подтвердил:

— Очень удачный.

Лика улыбнулась и присела на край постели:

— Расскажи.

Конечно, ты не должен был. Конечно, слабость; собственно, слабостью являются любые разговоры с женщиной непосредственно после, когда еще работают чисто физиологические связи, тонкие, однако рвущиеся не сразу, поступательно, постепенно. Так делится амеба, до последнего храня перетяжку между двумя уже отдельными организмами, только что бывшими единым целым. Женщины прекрасно пользуются этой слабостью, чувством иллюзорного единства, именно в такие моменты выманивая у мужчин шубу, модный курорт, обручальное кольцо — или, скажем, нужную информацию.

Не только слабость, но и риск: все-таки она журналистка, хоть и непроходимая дура, да и вся ее профессия давно не выходит за тематические рамки светской и скандальной болтовни. И все же кое-какие моменты — тот же витраж, например, — могут заинтересовать даже квелый, без особой погони за сенсациями, третий канал. Ты, конечно, осторожен, ты фильтруешь информацию, но куда разумнее было бы вообще оставить ее при себе, это очевидно, как безнадежная тупость прямого эфира на третьем.

Но ты говоришь, ты выговариваешь из себя целиком свою победу, которую только так и возможно ощутить в полной мере — проговорив, озвучив, поделившись…

Ты лежишь обнаженный поверх простыни, твое желание неприкрыто заявляет о себе со всей категоричностью победителя, требующего награды, — а она почему-то одета, безобразие, непорядок. И вот ты восстанавливаешь порядок и гармонию, справедливость и правильность мироустройства, властно и точно добывая себе истинную свободу. И в ослепительной вспышке миллиона бенгальских огней, высоковольтной дуги замыкания на сотне электростанций, внезапного залпа всех на свете церковных витражей — наконец-то осознаешь: да. У тебя сегодня удачный день. У тебя удачная жизнь.

Кажется, Лика все-таки надеялась остаться до утра. Глупышка.

* * *

Оля болтала по телефону, не отклеивая от виска мобилки — собственной, не шефа. Эту последнюю периодически подносила к другому уху и разделывалась с секретарскими обязанностями весело и мгновенно, словно отбивала шарик для пинг-понга. И снова демонстративно бралась за свое, личное, имеющее отношение к ней одной, для кого-то единственной и незаменимой. Попсовенький рингтон звенел без умолку реквиемом по счастливцу.

А Виктор проводил собеседование. Шестое за сегодняшний день. И явно не последнее.

Претенденток поставляло самое элитное в стране агентство по найму, только на пути в базу которого безвестно гибли, как мальки мигрирующего лосося, десятки тысяч резюме. Из рафинированной полусотни, отвечавшей всем требованиям Виктора, директор по персоналу «Нашей свободы» лично отобрала десяток. По два-три высших образования и профессорский IQ, знание полудюжины языков и тонкостей теневых взаимоотношений, стенография и программирование, парламентский этикет и сангвинический темперамент, модельные параметры и водительские права на любую альтернативу, плюс успешно пройденные тесты на мотивации, память, корпоративность, форс-мажор… ну и прочая фигня.

Брюнетка по ту сторону овального стола безукоризненно держалась, безукоризненно отвечала, безукоризненно выглядела. Сама мысль о том, чтобы видеть ее рядом каждый день, была абсолютно невыносима.

— Виктор Алексеевич! — жизнерадостно крикнула из приемной Оля. — Химик!

— Давай, — обрадовался он. Прищурившись, глянул на брюнетку: а ну, слабо догадаться, что с Химиком ты теперь готов разговаривать в любое время суток, правда? Слабо. Вот и свободна.

— Вам перезвонят, — бросил уже через плечо, от дверей, принимая трубу, протянутую не глядя щебечущей по другой мобилке Олей. Претендентка удалилась, смерив бывшую уничижительным и недоуменным взглядом.

Для тебя их обеих, конечно, уже не существовало.

— Ну?!

— Не запряг, — добродушно отозвался Химик. — Порядок, Вик. Просчитали полевые-дубль: правда супер, даже лучше, чем тебе докладывали. По коэффициенту практически один в один лабораторные, выше первых полевых, серьезно! Около десяти, ну девять и восемь. Погрешность ноль три.

— Ноль три — что-то много.

— Не будь занудой. Я считал по максимуму.

— А ты прикинул, сколько это может дать в промышленных масштабах?

— Меньше. Значительно меньше. Производство, даже при твоем размахе — штука все-таки локальная. А на полевых испытаниях территорию особенно не ограничишь, тут уж как получится. Эффект брошенного камня, круги на воде… красиво сказал, а?

— Кроме церкви, ничего у вас не рухнуло?

— Ты что, окстись! Какое?! Все стоит, все путем.

— А что синоптики говорят?

— Врут, как всегда.

— Конкретнее.

— Да будет тебе весна, будет. Скоро. Не переживай.

— С финансами нормально?

Химик приумолк, собираясь с цифрами: денег он просил всегда, и ты всегда ему давал, а уж тем более стопроцентно дашь теперь — вот и думает, скромняга, как бы не продешевить. В трубке слышался ритмичный шум, Виктор успел забеспокоиться: прослушка? — и тут же догадался, что это шумит море. Далекое, северное, которого ты уже много лет не видел. Бесчисленные видеофильмы и съемки со спутника, компьютерные развертки и виртуальные карты акватории и побережья, где ты знаешь каждый камень, каждую сосну на скале, — разумеется, не в счет. Жаль, что нельзя слетать туда на пару часов и пропустить ее сквозь пальцы, твою воду. Твою свободу.

Пока нельзя. Но уже совсем скоро можно будет все.

Прорезался Химик с денежными выкладками: ныряя в эту тему, он переставал балагурить и не казался больше тем симпатягой, какого все знали и каким в реальности он не был ни минуты. Зато насколько уникальная голова! При необходимости заменить Химика было бы куда сложнее, чем ту же Олю или, скажем, Гутникова. Трудно, однако возможно, и лучше бы он об этом помнил.

— ОК, договорились. Через неделю готовь третий дубль.

— Ты всегда был перестраховщиком. Да ладно, проведем, куда мы денемся. Но можешь уже подыскивать местечко под свой комбинат.

— Ага. Прямо сейчас и займусь.

Завершил звонок, и трубка исчезла из протянутой назад руки, плавно, словно повисла в воздухе. Когда Виктор обернулся, на пороге топталась очередная претендентка, тоже брюнетка, тоже 90-60-90, тоже в темно-синем костюме, юбка на два сантиметра выше колена — и густое, как плохой дезодорант, неприятие, прущее откуда-то из подмышек. Не будет она у тебя работать, ни за что не будет; так стоит ли тратить на обоснование лишних пять-семь минут?

— Вам перезвонят.

Барышня выкатила зенки и отступила с таким видом, будто на ее безупречной юбке образовалась дырка в районе задницы. «А я хочу белый, и чтобы невесточка на капоте», — удаляясь, потребовала Оля. Тоже, кстати, два высших, куча языков и впечатляющий IQ…

Нажал кнопку селектора, активизируя вторую секретаршу, сидячее, как полип, украшение приемной:

— С собеседованиями на сегодня все. Мне машину в Луговое. И кофе.

А в образовавшиеся минуты можно позволить себе под чашечку кофе негромко похихикать над последними словами Химика. Местечко под комбинат!.. ей-богу, забавнее не придумаешь. Виктор раскрыл ноутбук, тронул несколько клавиш, и она образовалась на мониторе во всю ширь, объемная и цветная, убедительная настолько, что казалась стереофотоснимком, а не компьютерной графикой, — карта.

Цепь одинаковых граненых куполов опоясывала неброское, стального цвета море сплошным ожерельем, кое-где пропуская между бусинами скалы, кусочки леса, поселки и города. С этого ты, собственно, и начал. То есть, разумеется, не только с этого: любой по-настоящему масштабный проект имеет шансы на успех только в том случае, если все элементы запущены одновременно, по всем направлениям сразу ведется одинаково интенсивная и одинаково тихая работа.

Нужная земля в регионе уже твоя: там, на чужом севере, это не только в разы дешевле, но и на порядок легче, нежели было бы на теплом морском побережье родной страны, за каждую пядь которого ведутся перманетные войны. Проекты давно разработаны и утверждены, заказано высокотехнологичное оборудование, закуплены стройматериалы вплоть до сантехники и труб. И все — дробно, рассеянно, незаметно, в глубокой тени. Пока Химик готовит третий дубль полевых испытаний. Пока Георг Пийлс вслепую прокручивает через рыбацкую гильдию оборотные капиталы. Пока Ирка Анциферова еще трясется над своими жалкими нефтяными процентами, и напрасно, ей же самой и всем ей подобным будет лучше согласиться на твои условия уже сейчас.

Вот именно. Время паузы истекло. Поехали, что ли, в Луговое.

* * *

На въезде в пансионат нестерпимо воняло жареными семечками. Не то чтобы биоальтернативщики до сих пор не научились как следует очищать выхлопы. Они и не стремились научиться. Это была их фишка, опознавательный знак, корпоративный символ, витающий в воздухе в тем более жестокой концентрации, чем больше поклонников этого вида топлива собиралось в одном месте. В отличие от газо- и нефтетрейдеров, с каждым годом все больше напоминавших бывшую аристократию в эмиграции, жмыхи с самого начала имели ярко выраженные черты новенькой тоталитарной секты. На таких сборищах, как сегодня, это было особенно заметно.

К приезду Виктора первое отделение конференции по программе должно было кончиться, однако оно еще продолжалось, и вполне предсказуемо: выступая на публике, ни один уважающий себя жмых не уложится в регламент. На подобных конференциях никогда не озвучивались реальные цифры или информация по технологии биотоплива, зато истово превозносились его экологичность, безопасность, дешевизна, патриотизм и великие перспективы. В облюбованное жмыхами Луговое раньше косяками сгоняли журналистов, а теперь, когда прессу не заманишь на такую скучищу даже неплохим фуршетом, — студентиков экономических и транспортных вузов.

Однако эта истеричная, агрессивная, сектантская публичность не приносила ровным счетом ничего. Биотопливо реально держало максимум семь-восемь процентов международного рынка: чуть больше, чем некоторые другие альтернативы, однако в разы меньше тех же нефтетрейдеров, ушедших в тень настолько густую, что регулярные слухи об их кончине были все же сильно преувеличены. Пока.

Оставив Олю на живописной лавочке под главным корпусом договариваться об аренде ресторана и точном количестве красной икры на бутербродах, Виктор поднялся в конференц-зал. В огромном помещении было душно, все головы, фанатично откинутые назад, указывали подбородками на сцену. С кафедры вещала габаритная дама, а в президиуме сидел сам Трачук, Соломенный папа: в свое время ты очень удивился, узнав, что именно он, с виду подставной публичный клоун, и вправду является во Всемирном концерне «Биоальтернатива» первым лицом. И что он далеко не такой дурак, каким артистично кажется.

Виктор присел в последнем ряду, возле прохода. Будем надеяться, этот доклад как раз завершает первое отделение.

— …с каждым годом! — чувственно декламировала дама. — Растет сеть наших заправок, возле которых все чаще тормозят автомобили граждан среднего класса, чье благосостояние, не станем лукавить, еще не достигло докризисного уровня. Поэтому именно биотопливо, доступное каждому, уверенно занимает лидирующие позиции в отрасли. И я верю, не за горами то время, когда и самолеты будут оставлять за собой в небе дорожку вкусного, знакомого с детства запаха…

Трачук довольно кивал в такт, подкручивая огромный, соломенного цвета ус. Его широкополая шляпа, словно снятая с этнического пугала в южных степях, золотилась на краю стола. Ну уж хоть на авиацию могли бы не замахиваться, усмехнулся Виктор. С авиацией тебе самому придется труднее всего.

— Можно вопрос?

Мальчишеский голос прозвучал совсем близко, и Виктор повернул голову, заметив краем глаза, как повернулись в ту же точку все прочие головы в зале, синхронно, слаженно, словно держались на одном гигантском пульсирующем теле. Парень сидел в том же ряду, через два свободных кресла. Вернее, уже стоял и по-школьному тянулся вверх прямой, в дощечку, рукой.

— Вопрос из зала к докладчице, — благодушно сообщил Трачук.

— У меня их два, — начал мальчишка, и голос его звучал достаточно дерзко, чтобы маскировать студенческую дрожь. — Первый насчет самолетных выхлопов. Кто их там нюхать будет, в небе?

Многоголовое чудище помолчало и ахнуло. Под нарастающий ропот беззвучно открывала и закрывала рот пунцовая докладчица за кафедрой. И, пожалуй, один Виктор со своего места заметил, как пацан, нет бы наслаждаться произведенным эффектом, быстренько сглотнул, скакнув кадыком по худой шее. На пари, что ли?.. да, молодежь не разучилась развлекаться. Хотя в твое время размах был куда шире. Правда, тогда был и простор для размаха.

Трачук лениво протянул руку, придвигая к себе микрофон. Обронил равнодушно, скучливо:

— В небе — птички, нам и птичек жалко. А вот на аэродроме, возможно, и вы, молодой человек. У вас какая стипендия?

Зад опять выдержал паузу, однако захохотал и зааплодировал все-таки быстрее, чем успел среагировать студентик. Тот явно придумал ответ, топтался на месте, порывался что-то сказать, даже открывал рот, но перекричать без микрофона ликующих сектантов, конечно, не мог. Кого-то он тебе напоминает. Настолько, что даже странно, почему молчит твоя безотказная память.

— Хорош, хорош, — сказал Соломенный папа, и установилась услужливая тишина. — Ну, если вопросов больше…

— У меня было два.

Звонко, чеканно, уже без малейшей дрожи. Молодец.

— Я хотел спросить: ведутся ли в «Биоальтернативе» реальные разработки по созданию высококачественного авиационного топлива? Насколько мне известно, к концу двадцатых, когда рассосался кризис на мировом рынке топлива и энергетики, высокотехнологические исследования свернули все. Потому что никому из субъектов рынка, черного рынка, это не выгодно. Все давно поделено, все со всеми договорились…

— Тебя тогда еще на свете не было, — рявкнула докладчица, хватая запоздалый реванш. Трачук поморщился, промолчал.

— Пока все вроде бы довольны, — заторопился парень, теряя чеканный ритм. — И потребители, и вообще… Но стагнация — это же не есть хорошо. Вы говорите о прогрессе, о перспективах, и меня интересует, что реально…

— Перерыв, — сказал Трачук.

И послушная гидра моментально организовала перерыв.

* * *

— Был бы сейчас годик эдак двадцать четвертый, — задумчиво протянул Трачук, подкручивая ус, — я бы решил, что вы скушать меня хочете, мил человек.

— Ну что вы, сейчас другие времена. Я предлагаю договориться.

— А ежели не соглашусь? Амбар подожжете?

А было бы неплохо, подумал Виктор. Одновременное возгорание на всех его сырьевых складах по стране. И обязательно ночью, чтобы красивее.

Признался:

— Может, и подожгу.

— Эх-эх-эх… А на вид такой салатовый, такой симпатичный, так за свободу. Только свобода ваша с душком, для внутреннего пользования. А мой жмых, как вы любите выражаться, по всему шарику покупают. Одних филиалов несколько сотен. Вот возьму и пожалуюсь мировому сообществу: грабют, мол, рейдерствуют внаглую…

Виктор поудобнее устроился на лавочке, сорвал травинку. Отпущенные на волю жмыхи организованной толпой потянулись в столовую, студентов живописными группами разбросало по территории, а здесь, перед корпусом, вы с Трачуком, кажется, остались одни. Охрана Соломенного папы, если и была на посту, то никак себя не обнаруживала, и правильно, твоя охрана работала в таком режиме всегда. И Оля куда-то запропастилась.

— Я потому и разговариваю с вами, Тимофей Ильич, что вы человек широкого масштаба. Вы понимаете, что сейчас на самом деле происходит в мировой экономике, в нашей сфере конкретно. Стагнация, причем уже много лет, и это не есть хорошо, как заметил тот мальчик. Умненький мальчик, правда?

— Щенок, — проворчал Трачук. — Дерут их мало…

— Маловато, — согласился Виктор. — А ведь именно они приходят сейчас на рынок. Назрела смена поколений. Но места для них в устоявшемся после передела болоте нет и не предвидится.

— Ну, это вы зря. Молодым везде у нас дорога. В «Биоальтернативе» уж точно, — Трачук жестом сеятеля указал на окрестности, полные студентов, разложивших на траве бутерброды и откупоривающих бутылки.

— Боюсь, им недостаточно просто смотреть вам в рот. Эти ребята, вы сами видели, уже наглеют, они вот-вот попробуют нас с вами свалить. И будет мировой кризис, похлеще, чем в девятнадцатом. Нынешнее равновесие — штука гораздо более шаткая, чем тогдашняя нефтяная монополия.

— Ну нефтянка, допустим, завалилась сама собой.

— Бы верите в теорию катаклизма? Бросьте.

— А вы — в теорию заговора химиков? Не смешите мою шляпу.

Про шляпу он сказал напрасно. До сих пор она ненавязчиво золотилась где-то внизу и сбоку, на границе слепого пятна, а теперь Виктор чисто рефлекторно посмотрел туда, на соломенный диск в пухлых Трачуковых пальцах. Которые, оказывается, уже смяли, размочалили, расплели его по краю, и сломанные соломинки торчали в разные стороны, как арматура после взрыва. Ну ну. Осталось лишь чуть-чуть дожать.

— Тем не менее, вам же будет лучше поступить так, как я предлагаю. При таком варианте вы, во-первых, сохраняете ваш бизнес со всей международной структурой, во-вторых, даете потребителям прочувствовать вашу реальную нишу на рынке, в-третьих, помогаете предотвратить новый кризис. А насчет убытков и упущенной выгоды, так у вас накоплено достаточно подкожного жира, чтобы себе это позволить.

— Сдается, мил человек, вы предлагали чегой-то там компенсировать.

Вот и повелся. Вот и замечательно. Все они поведутся, рано или поздно, с большей или меньшей степенью сопротивления, которая проистекает не из реальной твердости и силы, а главным образом от болезненных амбиций, жажды самодостаточности, иррационального внутреннего протеста. Нежелания уступить человеку, который заведомо сильнее и тверже: это очевидно, поскольку только такой человек и может выдвигать подобные требования. На чем с самого начала и строился расчет. Да, все они соберут — уже собирают — максимум информации о тебе и твоих последних движениях, однако то, что им удастся выяснить, способно лишь дезориентировать, углубить противоречие между их слабостью и свободой. Слабость, как всегда, победит. Они уберутся с дороги, расползутся в стороны, расчистят тебе поле деятельности. И тогда…

— А мои-то уже вовсю фуршетят, — задумчиво произнес Трачук. — Хотя какое там, без меня ж не начнут, мучаются, бедные. И водка греется… Идемте, что ли, Виктор Алексеевич.

— Спасибо, Тимофей Ильич, не могу. Дела.

Дела у него действительно были. А вот Оли, которая должна сопровождать шефа на протокольный обед у посла (упаковавшись перед тем в прокатное вечернее платье и подновив прическу-макияж, да и тебе самому надо заехать домой за смокингом), — этой Оли, до первого числа еще твоей секретарши с полным комплексом обязанностей, по-прежнему нигде не было, и не возникало сомнений, что прорваться на ее мобилку не легче, нежели дозвониться в понедельник с утра в приемную какого-нибудь Виктора Винниченко. А между прочим, это мысль. Набрав пару раз для очистки совести саму Олю и послушав короткие гудки, Виктор усмехнулся и отстучал свой собственный номер второго мобильного. Временно недоступен. Вуаля.

Оставалась надежда, что она в машине. Шагая прочь по дорожкам парка, Виктор пытался разбудить в себе праведный гнев: безответственная лентяйка, озабоченная курица, никакого выходного пособия, никаких рекомендаций, пускай сидит всю жизнь в домохозяйках, и т. д. и т. п. — но гнев спал безмятежным сном и не желал пробуждаться. Возможно, потому что так удачно сложилось с Трачуком. Потому что последнее время все складывается на удивление удачно. Потому что здесь, в отличие от северного региона, ярко и тепло светит солнце, и молодые листочки на деревьях — поднабившего оскомину, но все равно хорошего, правильного цвета…

И еще — потому что ты ее понимаешь. Ты сам знаешь, как это: поймать чувство свободы, которая не бывает потенциальной или дозированной, по чуть-чуть, с первого числа. Если оно приходит, это чувство, то все и сразу, обвально, лавиной вкуса, цвета, запаха — вдесятеро ярче тех, что имелись в прежней жизни. Нет у тебя больше никакой секретарши, и будь добр, отпусти ее спокойно, весело и прямо сейчас. А протокольный обед… да черт с ним, с протоколом. Поухаживаешь, на худой конец, за женой посла.

На лужайке под толстым, еще покрытым сухими прошлогодними листьями дубом расположилась студенческая компания. Парни, девушки, гитара. Немного красного винца на донышках бутылок, упаковки от съеденных в первые же минуты чипсов и бутербродов.

— …какая стипендия, блин! А ты бы ему сказал…

— Я хотел, только ж они все так орали…

— Все равно молоток, Женька!

Виктор остановился.

И пробило, прорвалось, будто лопнула, натянувшись до предела, тонкая и странно прочная пленка, заработал тщательно отлаженный механизм твоей памяти, профессиональной, безотказной, внушающей окружающим весь спектр чувств от восхищения до страха. Почему только теперь? — да ладно, неважно, главное, что все-таки получилось, проклюнулось, вспомнилось…

Женька.

(за скобками)

— А Женьке мы не скажем, — шепнула Ксюха.

— Почему? Он что, запрещает тебе смотреть новости?

— Никто мне ничего не запрещает. Я свободный человек, понял? Просто чтоб не переживал, он такой.

И она засмеялась, звонко, с переливами, как будто очень удачно пошутила. До десятичасового выпуска на шестом оставалось четыре минуты. Вызывать лифт — или лучше пешком? Пропустить было бы обидно. Никакой другой канал, конечно, не покажет. Разумеется, ребята запишут на видео, Гия точно, и близнецы порывались, но в записи это будет уже не то. Хорошо, что Ксюха близко живет.

— Какой у тебя этаж.

— Тринадцатый… вот.

Дверцы лифта разъехались, из кабинки выкатился бульдог с толстой старушкой на поводке. Оба просканировали Виктора пронизывающими взглядами и бросили по короткому, неодобрительному на Ксюху. Эти точно расскажут и соседям, и ее родителям, и Женьке. Ну и пусть. Вскакивая в лифт, Виктор наклонился и громко чмокнул Ксюху в нос.

— Ну тебя!..

— Сорри, не попал.

— Мы идем новости смотреть. Не забыл?

Не забыл. Две с половиной минуты. Лифт был новенький, с зеркалом во всю стену кабинки, куда уткнулась Ксюха, придирчиво рассматривая кончик своего курносого носа. Полз этот лифт как черепаха. Еще и остановился на седьмом, впуская бородатого типа с газетой. Полторы.

Створки распахнулись, Виктор вылетел на лестничную площадку и затормозил перед запертой дверью на этаж. Ксюха полезла в сумочку за ключами. Не могла в лифте достать?!

— В начале выпуска вряд ли дадут, — успокоила она, вгоняя ключ в скважину. — Черт, опять заедает. Витя, проверни.

Он сражался с замком добрых секунд двадцать, потом они еще шли по длинному коридору, выстеленному ковровым покрытием, и топтались перед дверью, пока Ксюха жала на кнопку звонка, выясняя зачем-то, есть ли кто дома, потом она расшнуровывала ботинки, сидя на маленькой резной скамеечке, и не полезешь же в чужую квартиру раньше хозяйки, и черт его знает, где у них пульт от телевизора…

Новости, конечно, уже шли. Уже три минуты. Уже международный блок.

— Давай смотреть, — сказала Ксюха, устроившись позади него на валике кресла. — Наверняка еще не было.

В мире пылали боевые действия и взрывались теракты, затоплялись курорты и падали самолеты, мир горел, дымился, лежал в обломках, щерился арматурой, его населяли развороченные или уложенные штабелями трупы, которым было, разумеется, не до свободы. А может, все-таки в начале выпуска?.. Да нет, Ксюха права, вряд ли.

— И снова к событиям в стране. Сегодня в столицу съехались представители маргинального молодежного движения «Наша свобода». Несмотря на опоздание лидера столичной группировки, приезжие организованно прошли колонной от здания университета до главной площади. Опознавательным знаком членов движения является…

— Танька наболтала, что ты опоздал, — бросила Ксюха. — Вот дура.

Виктор хотел на нее шикнуть и вдруг обнаружил, что сюжет кончился. Собственно, это был и не сюжет, а так, коротенькое видео с голосом ведущей за кадром. На мгновение мелькнула говорящая голова Виктора крупным планом, без звука, а ведь у него брали интервью минут пятнадцать, и он старался быть лаконичным, убедительным, чтобы каждая фраза, даже взятая отдельно, могла дать представление о том, что оно такое — наша свобода…

Маргинальное движение. Опоздавший лидер — без фамилии, без имени. Ну и плюс веселенькое об опознавательных знаках.

Где-то открылась выставка народных промыслов. Приехал на гастроли кукольный театр. В зоопарке родились тигрята. Встретимся завтра в семь тридцать на шестом. Всё.

— И они называют себя оппозиционным каналом, — бросила Ксюха.

Не глядя на нее, Виктор пожал плечами. Оппозиционный, провластный — какая разница. Да, приятно было бы считать, будто их замалчивают, потому что боятся, но это же неправда. А правда заключается в том, что они попросту никому не интересны, маргинальная молодежная тусовка в салатовых ленточках, ничуть не значительнее каких-нибудь футбольных или музыкальных фанатов. Ну приехали, ну прошлись колонной до площади… а потом разъехались по домам. И вся свобода.

Пора идти. На плечи давила сонная тяжесть, не хотелось вставать. Но пора.

— А ведь было здорово, — негромко, медленно заговорила Ксюха. — Такая огромная масса народу… Когда все собрались возле универа, я просто глазам не поверила, хотя и регистрировала же накануне… ленточки резала напополам… Витя, а кто их придумал? Нашу символику, наш цвет?

— Краснова.

— А-а… ну неважно. И все так смотрели друг на друга, и улыбались, и здоровались за плечо, и болтали запросто, как друзья — незнакомые совсем ребята, с разных концов страны! Не помню, кто дал команду выступать, тебя же тогда еще не было, как бы не Женька… нет, вру, кажется, Олег. И все пошли так весело и слаженно, будто двадцать раз репетировали, а ведь большинство вообще города не знают! Я боялась, Вить.

— Чего ты боялась?

— Ну… Что где-нибудь на перекрестке строй собьется, кто-то затеет ссору, давка возникнет — и тогда все. Больше никто и никогда нам не поверит. А потом огляделась вокруг и поняла: не может такого случиться. Даже если вдруг провокация. Или, скажем, ливень проливной. Нет. Потому что свободные люди. Это глупости про ленточки — мол, опознавательный знак. По глазам было видно. Свободные люди смотрят по-другому.

— Как?

Он наконец-то обернулся — и увидел.

Ксюха смотрела прямо, в упор, и в ее глазах были доверие и восторг, непостижимые, безграничные, как небо. Если бы что-то другое — сочувствие, жалость, всепонимание — он, конечно, встал бы и ушел.

— Ты лучший, Витька, — сказала она.

И улыбнулась.

(за скобками)

ГЛАВА III

— Какой курс?

— Первый.

Маловато. Ну да ладно: каникулы скоро, на сессию ты его отпустишь, испытательный срок оформишь как практику, а там перейдет на заочное. Виктор усмехнулся. Самое непыльное и благодарное занятие — подводить теоретическую платформу под любую несообразицу. Уже неотменимую. Решенную.

— Живешь в общежитии?

— Нет, почему. Я местный.

— С родителями?

— С мамой.

Просвечивают насквозь предательски вспыхнувшие уши — надо же было ляпнуть, мог бы выразиться по-взрослому, «с матерью», — а так ничего, держится. Не настолько дерзко и вызывающе, как ты ожидал, но и без откровенной робости или натужных стараний произвести впечатление. Скорее всего, ему просто пофиг и по-приколу, если ты правильно помнишь сленг этого возраста. Хотя где там, сленг ведь соотносится не с возрастом, а с поколением. Теперь наверняка в ходу какой-нибудь другой, новый.

— Сам решил поступать на экономический?

— Да. Мне интересно.

Еще бы, Виктор заметил. Там, на конференции, бросалось в глаза, и не только тебе одному. Кстати, ты можешь запросто убедить себя, что пригласил мальчишку на собеседование потому лишь, что своим алмазным взором разглядел в нем будущего гения от макроэкономики. И окружающих заодно; а пока по офису, распространяясь концентрическими кругами от отдела кадров, шуршала тихая истерика. Ну-ну. То ли еще будет, когда ты надиктуешь приказ.

— А родители кем работают?

Сглотнул. Вскинул голову:

— Мать экономист. Директор по маркетингу в глянцевом журнале. Но если вы думаете, что я…

— А отец?

— Он с нами не живет.

— Давно?

— Я должен отвечать на все ваши вопросы?

— Ну, если ты действительно хочешь у меня работать…

Парнишка чуть заметно скривил губы: ну конечно, в реальную возможность работать у Виктора Винниченко он не верил ни на мгновение. И вообще все собеседование пытался сообразить, чего ради, собственно, организован данный перфоманс. Наверное, уже прикидывал его вольный пересказ в студенческой компании, с паузами под восторженные междометия неизвестного тебе сленга.

В своей компании он, разумеется, прослывет гением моментально. Гением и невероятным счастливчиком. Пожалуй, быстро уверится в этом и сам, что редко идет кому-либо на пользу.

Все равно. Решено. Неотменимо.

— Отец компьютерщик. Программист.

Ответил резко, дерзко, закрывая тему. Да ладно. Как будто ты не можешь узнать сам. До сих пор как-то не возникало ни желания, ни особой необходимости… В общем, да. Не помешает дать Валевскому запрос, на всякий случай.

— Понятно, — Виктор взглянул на часы. — До скольки у тебя занятия?

— Мы уже не учимся. У нас практикумы перед сессией.

— Как это?

— Вы же видели. Гоняют строем на разные тусовки вроде вчерашнего Лугового. Сегодня опять, но я не поеду. Ну его.

— То есть у вас с этим не строго?

— А что?

Впервые за все время парень насторожился, подобрался и заглянул Виктору в глаза, чуть исподлобья, пытливо. С неозвученным вопросом: вы серьезно?

Давненько на тебя так не смотрели. Всем, кто тебя окружает, кому хоть раз пришлось пересечься с тобой по одной из множества разветвленных линий твоих путей и коммуникаций, известно: ты серьезен всегда. Эта серьезность не исключает иронии, сарказма, мистификаций, когда к тому располагает жизнь. Но ты серьезен в том понимании, что никогда не позволяешь себе ничего непродуманного, случайного, лишенного смысла. Мир вокруг тебя выстроен так, как должно, как считаешь должным ты. И если ты решил вписать в него новый элемент, кирпичик, пиксель — значит, при всей внешней несообразности, это необходимо.

Долго объяснять, почему. Долго, не нужно и некому. Это не обсуждается.

Мальчишка по ту сторону овального стола ждал. Чем кончится. Не выдержал, совершенно по-детски шмыгнул носом и наконец-то покраснел весь, будто расплылись малиновые волны от парусов оттопыренных ушей. Слишком коротко он стрижется; впрочем, в его возрасте рано думать о седине.

— Четыреста, — сказал Виктор. — Занятость полдня. График будем согласовывать. Начинаем с понедельника. Нормально?

Женька часто захлопал ресницами.

* * *

«Дорогой Виктор, нет успеха до вас дозвониться. Имею важный разговор про невозможность дальшего оттягивания сезона лова. Предлагаю выходить на связь. Олаф Свенсен».

«Твоя секретарша, по-моему, рехнулась, не берет трубку вообще. Или ты ее наконец-то уволил? Нам надо поговорить. Опять пришел счет из санатория, и это уже слишком. Она все-таки не моя дочь! Срочно позвони. Инна».

«Объект зафиксирован. Живет под чужим именем, владеет недвижимостью в северном регионе, работает по удаленному фрилансу. Конкретика при встрече. Прошу назначить время. Валевский».

«Уважаемый господин Винниченко, имею честь пригласить Вас на эксклюзивную презентацию нашего нового проекта „Вспышка звезды“, некоторым образом затрагивающего сферу Ваших интересов. С надеждой на плодотворное общение и сотрудничество, Макс Зильбер, ВАО Концерн „Термоядер“».

«Виктор Алексеевич, почему не отвечаете на звонки? Мой номер в черном списке, да? Если так, извините. Но у меня родилась потрясающая идея!!! Если вам интересно, вы знаете, где меня найти. С уважением, Александр Гутников».

«Я готов. Химик».

«Привет! Слышала, ты взял в секретари молоденького мальчика. Я правильно поняла? Ну-ну. Целую. Лика».

А у этой откуда адрес? И такие сведения, если уж на то пошло?

Виктор сгреб распечатки неопрятной кипой, сдвинул на край стола. Н-да, Оля их хотя бы предварительно сортировала. Ладно. Как-нибудь переживешь до понедельника.

Из всей почты по-настоящему беспокоило приглашение от «Термоядера». Слишком серьезная и абсолютно закрытая структура, они всегда неохотно шли на контакт с кем бы то ни было. Ты и сам до последнего старался не пересекаться с ними, оставаться вне поля их зрения так долго, как это было возможно. «Некоторым образом затрагивающего сферу Ваших интересов». Выходит, всё. Данная сфера привлекла их внимание, они ее прощупали и сделали для себя выводы. Очень хотелось бы знать, какие.

На презентации и узнаешь, более или менее. Других вариантов все равно нет: Валевскому термоядеры не по зубам, он вообще мальчишка против их службы безопасности, которая сделала бы честь любой сверхдержаве. Да и ты, как бы ни хотелось сохранить уверенность и кураж, чувствуешь себя не в своей тарелке даже против этого рафинированного Макса Зильбера, отнюдь не первого лица в их темной и опасной конторе. Здесь, наедине, лучше себе в этом признаться. Чем жестче и честнее ты будешь сейчас, тем убедительнее должно получиться в решающий момент. Назрело — значит, назрело. Поговорим.

Поехали дальше. Поморщившись, Виктор набрал мобильный жены.

Инна отозвалась мгновенно, словно держала палец на клавише «ответить»:

— Да.

— Здравствуй.

— Я не буду платить. Там совершенно нереальные суммы. Есть хорошие клиники на порядок дешевле, и я не понимаю, почему…

Вздохнул:

— Инка, это в последний раз. Обещаю. Как там Сережка?

— На Сережку тебе плевать. Я сказала, нет. С меня хватит. Ты сумасшедший, Витька, и не вижу ни одной причины, чтобы это терпеть.

— У тебя сорок процентов.

— Помню. Я была дура, когда позволила втянуть себя в твой прожект. Но если мы в доле, это еще не значит, что я должна оплачивать все твои счета и содержать…

— Инна!

— Только не дави на слезу, хорошо? Про смертельно больного ребенка и мою совесть я уже слышала. Живи по средствам. Если не хочешь, чтобы я дала по этому поводу интервью на третьем. Всё.

Отключилась; Виктор повертел в пальцах мобилку и бросил на стол, поверх груды распечаток. Вечером придется снова звонить, и выслушивать, и молчать, и утираться, и держать себя в руках, и уговаривать, задабривать, обещать… мерзость. Разумеется, она заплатит за Алю, равно как и по прочим счетам, вряд ли оно будет стоить тебе больше еще одного звонка. Твоя зависимость от нее — не более чем фантом, фикция, очевидная для обоих, а подобные демарши с Инкиной стороны — всего лишь ритуальные движения, лишенные опасности и смысла. Именно поэтому проект инвестирует она, повязанная и несколькими удачными пунктами брачного контракта, и целой сетью сложных близкородственных взаимообязательств, — а не кто-либо другой, представлявший бы реальную угрозу твоей свободе. Редкий случай уникального предложения, которое трудно адекватно заменить, а потому и удержать в рамках. Приходится терпеть.

А ведь вы были с ней счастливы. Года три после смерти Оксаны уж точно. Вот и попробуй теперь припомнить настолько, чтобы поверить. Даже рождение вашего общего сына — абстракция за стерильными дверями дорогой клиники. Потом дорогие ясли, дорогой детсад, теперь вот закрытая дорогая гимназия. Тебе не то чтобы на него плевать — ты просто совершенно его не знаешь и не помнишь. Из прошлой семейной жизни вспоминается только сплошная скука и пошлость: вечер, попсовый шансончик по радио, кошачий бок, зеленый диван. Не исключено, что она до сих пор его не выкинула: Инка всегда была сентиментальна и, прямо скажем, прижимиста. И Алю она с самого начала не могла терпеть. Стерва. Как всегда, рассчитала и момент, и точку приложения для наиболее острого болевого эффекта. Однако же отслеживает зачем-то, для чего-то смотрит все твои дурацкие эфиры…

— Виктор Алексеевич, — возникла на селекторе секретарша из приемной, — к вам посетитель. Александр Гутников.

— Я его не жду.

— Я ему сказала. Но он все равно прорывается.

Она еще договаривала, а Гутников уже прорвался. Взъерошенные, липкие на висках волосы, галстук набок — как если бы и в самом деле грудью шел на прорыв, сражаясь с охраной на всех входах; кстати, не мешало бы выяснить, какого черта его пропустили. Тяжело дыша, навалился щуплой массой на стол:

— Я все знаю.

— Саша, — мягко сказал Виктор, — мы с вами не договаривались о встрече. Я сейчас уезжаю. Приходите в понедельник к восьми пятнадцати.

— Не держите меня за идиота!!!

А не послать ли его подальше и навсегда, подумал Виктор. Списать как отработанный и морально устаревший элемент, нелепый в реалиях твоей обновленной жизни. Этап чистых идей и мгновенных озарений давно пройден, сейчас важно отслеживать запущенный процесс, держать руку на пульсе, поймать решающий момент и отреагировать мгновенно и точно — и очень некстати, если внимание отвлекают такие вот малоадекватные личности. Просто послать, не вдаваясь в подробности. Прямо сейчас.

Гутников сел. Без приглашения, резко отодвинув кресло на метр от стола, и обычная его дерзость казалась на порядок более жалкой, чем всегда. Он вроде бы писал о какой-то новой идее. Мало ли.

— У меня шесть минут. Рассказывайте.

Креативщик сглотнул. Потом сглотнул еще раз. Даже не пауза — обычный нервный затык, торможение по всем каналам. Н-да, шесть минут — это ты напрасно.

— Виктор Алексеевич, — наконец забормотал он, — зачем вы взяли этого студента? Вы не знаете, что такое это новое поколение, родившееся в двадцатые. Они же тупые прагматики, целиком, до мозга костей! Все их чаяния направлены только на банальную сиюминутную выгоду — потому что масса комплексов, голодное детство, полная девальвация всех иных ценностей! Тип, совершенно несовместимый с творчеством, мыслью, продуцированием идей!! Именно такие погубят страну, погубят мир. А начнут, — его голос истерически взлетел, — начнут с вас!!!

А, ну все понятно. Виктор вздохнул; как ни странно, с некоторым облегчением. Всего лишь топим потенциальных конкурентов. С переменным успехом.

— Саша, я плачу вам не за обсуждение моей кадровой политики. Изложите вашу идею. И вкратце, осталось совсем мало времени.

— Это не идея, — проговорил Гутников негромко и глухо. — Это предостережение.

— То есть вы уже высказались.

— Нет!

— Всего хорошего.

Виктор поднялся из-за стола, слишком нарочито, тьфу, посмотрев на часы. Но откуда, черт возьми, всем обо всем известно?! Раньше, чем он вообще начал у тебя работать. Разумеется, никто не брал с мальчика подписки о неразглашении, но чтобы информация распространялась так стремительно и гулко, словно звук по воде, достигнув, правда явно в искаженном варианте, даже почти асоциального Гутникова… нет, неправильно. Странно, с трудом объяснимо, да и нет времени искать пояснений.

— Вы собираетесь вечером на Министерские дачи?

Прозвучало так неожиданно, что Виктор застопорился в неудобной точке между столом и креслом. Гутников тоже встал; на его лицо, прямо на глаза, падала влажная прядь, и он не убирал ее. Да нет, что за наваждение: о том, что ты по пятничным вечерам, как и весь политический бомонд, наезжаешь в Министерки, знает каждый, кто связан с тобой хоть какими-то отношениями или просто читает светские порталы. Ничего сверхсекретного и сверхъестественного. Но причем тут…

— Не ездите, — жестко бросил гений.

Откинул волосы, развернулся и зашагал прочь оскорбленно и гордо.

* * *

Посреди ледового поля, расписанного белыми усами коньковых следов, крутила пируэты Анциферова, узкая и гибкая в облитом костюме цвета стали. Похоже, когда-то она занималась фигурным катанием. Остальные приглашенные, большинство из которых Виктор не знал, явно чувствовали себя на коньках менее уверенно и кучковались поближе к краям катка, придерживаясь за фуршетные столы, а кое-кто обреченно сидел на скамейках у кромки. Надо льдом реяли гроздья воздушных шаров, сгруппированных в эмблему «Термоядера», добрую и детскую, скалящуюся десятком желтых смайликов.

— Вам помочь? — ослепительно улыбнулась официанточка на коньках.

— Спасибо, я сам.

Затянул шнуровку, встал со скамьи и попробовал коньком тающую по периметру кромку льда. Лед у термоядеров был так себе, не в пример хуже, чем на твоем собственном катке. Единственное, что тебе никогда не приходило в голову проводить там какие-либо презентации, съезды или брифинги. Недостаток креатива, позор Сашке Гутникову.

Заскользил вдоль столов широким конькобежным шагом, отмечая глазами и приветственным жестом одинокие знакомые лица. Все крупные акционеры «Ворлд Ойла», да. Директора нескольких мировых энергетических концернов. Группа одинаковых и мелких, как горошины, азиатов, наверняка какие-нибудь альтернативщики из области высоких технологий. Вообще многовато иностранцев, да еще и первых лиц, для презентации в таком, по меркам «Термоядера», захолустье. Никакой отечественной прессы, да и вообще никакой. Похоже, мероприятие действительно рабочее и статусное.

На катке.

Толстый дядька, абсолютно незнакомый (булавка в его галстуке, прикинул на глаз Виктор, стоила, как гектар земли на Южном берегу) набрал себе полную тарелку, взял бокал красного, неловко оттолкнулся от стола — и полетел навзничь, рассыпая на лед балык, икру и оливки, веером роняя кровавые капли из чудом уцелевшего хрусталя. Подшустрили две девочки на коньках, одна быстренько уничтожила следы разрушения, вторая поднесла другой бокал и точно такой же набор закуски. Но поднимался дядька сам, без посторонней помощи. Сначала встал на карачки, пачкая колени дорогих брюк ледяным крошевом, потом на корточки, затем с трудом оторвал пальцы ото льда и, наконец, выпрямился, балансируя и пошатываясь.

А ведь так, по-видимому, и задумано, усмехнулся Виктор. Насчет конкретного места проведения презентации не предупредили не только тебя. Очередная психологическая примочка с весьма, надо признать, действенным эффектом. Насколько тебе известно — правда, информация, которую удается собрать о «Термоядере», никогда не стопроцентно достоверна и уж точно далеко не полна, — в этой конторе держат огромный штат психологов, психиатров, гипнотизеров, специалистов по НЛП, социальным фобиям и прочим вещам, безмерно далеким от собственно ее ниши на рынке. Которая могла бы стать куда глубже и шире, если бы удалось решить их главную, глобальную проблему.

— Уважаемые господа! Минуточку внимания.

Голос гулко прокатился над повернутыми в одну сторону головами. Черный, чуть-чуть поблескивающий и стремительный, Макс Зильбер молнией пронесся по льду, прокрутил в мгновенном танце Анциферову, походя отодвинув ее на периферию, и в широком развороте занял место под эмблемой.

— Спасибо всем, что вы пришли. Сегодня Всемирное акционерное общество «Концерн „Термоядер“» представляет вашему вниманию новый беспрецедентный проект под условным названием «Вспышка звезды»!

Присутствующие зааплодировали; вышло не особенно дружно, слишком многие боялись отпустить локоть соседа или край стола. Кто-то поскользнулся, другие уселись на лавочки по периметру, выставив нелепо торчащие коленки. Поправляли переводчики в ушах: Макс говорил на своем родном языке, и наушники выдавали еще при входе, вместе с коньками.

— Впрочем, все в мире — чистая условность, — продолжил он. — Думаю, присутствующие это понимают.

Перевод был неточный, на самом деле Зильбер выразился длиннее, тоньше, двусмысленнее. Виктор извлек наушник: лучше поднапрячься и послушать в оригинале. Зашуршала, зашептала, зазвенела внешняя звуковая дорожка, с непривычки почти заглушая голос выступающего. С противоположной стороны ледового поля в Виктора вцепились глаза Ирки Анциферовой, она делала какие-то мимические знаки, абсолютно непонятные, гротескные. Сверху скалились, смутно отражаясь во льду, надутые гелием желтые смайлики. Наплывало чувство наваждения, абсурда. Возьми себя в руки. Сосредоточься. Слушай.

Прислушался. Было интересно.

Ни для кого не секрет, что мировой социум болен, говорил Зильбер. Мир так и не сумел оправиться после кризиса девятнадцатого, и этот процесс чересчур затянулся, чтобы продолжать считать его нормальным периодом ремиссии. Болезнь рискует стать неизлечимой, навсегда отрезав человечеству пути к развитию, прогрессу, процветанию, и тогда впереди останется только медленное сползание вниз, апатия, деградация, а через не такой уж большой в глобальном понимании срок — и смерть, сначала социальная, а затем и биологическая. Если мы не примем своевременные меры.

Пауза для переводчика и ораторского эффекта; в тишине кто-то уронил на лед хрустальный бокал. Тихий жалобный звон — стопроцентно психологическая примочка, Виктор не сомневался. Теперь, по законам жанра, должно прийти спасение, и трудно ошибиться в прогнозе, откуда именно.

А ведь так оно, собственно, и есть. Термоядеры всегда представляли собой реальную силу, самую могучую, самую опасную. Не завязанные ни на ресурсы, ни на нерентабельные сверхтехнологии, ничем не сдерживаемые ни в методах, ни в средствах, они легко установили бы монополию на рынке еще тогда, непосредственно после нефтяного коллапса, — если бы не напоролись на непобедимое: страх.

Мощнейшая социальная фобия, прокатившаяся по миру в результате трех последовательных взрывов на атомных станциях в девятнадцатом-двадцатом, парализовала отрасль на несколько лет, дав возможность прийти в зияющую нишу многочисленным конкурентам-альтернативщикам. А те поделили ее настолько прочно, что сбить этот баланс в свою пользу термоядерам до сих пор не под силу. Да и атомная фобия, перейдя из острой формы в латентную, по сути, никуда не делась, по-прежнему тормозя все попытки прорыва концерна на новые позиции. Как ни тщилась армия психологов «Термоядера» оптимизировать его имидж, все эти смайлики и эмблемы, добрые ролики социальной рекламы или раздача детям новогодних подарков не могли не то что перевесить — хотя бы обнулить ужас тех взрывов, наложившихся фатальным аккордом на мировой кризис. Да, болезнь. Затянувшаяся. Возможно, уже неизлечимая, что где-то и к лучшему.

Но ты отвлекся. А в твоих интересах послушать повнимательнее.

Макс Зильбер предлагал шоковую терапию. Необходимую, разумеется, не только и не столько ВАО «Концерн „Термоядер“», сколько человечеству в целом: именно поэтому он искренне надеялся на понимание и сотрудничество со стороны уважаемых гостей. А представлял он себе это так…

Виктор слушал и постепенно, сначала с легким дискомфортом, а затем со все нарастающим изумлением — узнавал. Нет, совпадением это быть не могло. Только сознательная, тщательно выверенная зеркальная тактика. Основанная на скрупулезно собранной информации. Со ставкой на опережение.

Его локтя коснулись, и Виктор, непроизвольно дернувшись вперед, поскользнулся и едва удержался на ногах.

— Вот так, Витя, — сказала Анциферова.

— Привет, — негромко отозвался он. — Рад тебя видеть, Ир. Ты подумала?

— О чем? — она широко оскалила безупречные зубы. — Под кого мне ложиться: под тебя или под него?

— Вопрос, конечно, интересный.

— Как мужчина ты мне нравишься не в пример больше. Но, боюсь, у тебя маловато шансов, прости.

Что она знает о твоих шансах, дура, подумалось раздраженно, устало. Впрочем, неинтересно. Гораздо важнее, что известно о них Зильберу и тем, кто за ним стоит. Насколько полную и достоверную информацию им удалось собрать. И как далеко они готовы зайти.

— Они тебя раздавят, — мечтательно проговорила Ирина. — Это было очевидно с самого начала. Но ты подал им идею, и теперь от нас, всех остальных, не останется ничего. И от всего мира заодно, если кто-нибудь недовольный рванет еще парочку станций.

— Вот именно, — сказал Виктор. — Решай, может быть, все-таки стоит поддержать меня.

— Тебя? — она сухо рассмеялась. — Вить, но ты же слабак. Ты даже живешь на деньги жены, все знают. За тобой ничего нет, кроме твоей свободы.

— Ирка, заткнись, а? — попросил он.

Анциферова пожала плечами и заткнулась.

А Макс Зильбер между тем вышел на финал своей речи, громогласной, ритуальной, по сути бессмысленной. Разумеется, такое циничное, откровенно грабительское предложение никто из присутствующих не примет добровольно и сразу. Чтобы оно перешло в разряд таких, от которых невозможно отказаться, с каждым последует отдельный разговор, негромкий и конфиденциальный, примерно такого же содержания, как проводил и ты — надо признать, с куда более мелкими сошками. Увеличительное зеркало. Демонстрация осведомленности и превосходства, устроенная для тебя лично. Можешь гордиться.

— …не случайно назван «Вспышкой звезды». Эта вспышка, возможно, кого-то ослепит, но большинству она поможет прозреть. А теперь я предлагаю выпить за успех нашего общего дела!

Юная фигуристка поднесла Зильберу поднос с узким пурпурным бокалом, и Макс поднял его над головой, прокрутившись в виртуозном пируэте. Присутствующие зашевелились, заговорили, зазвенели. Виктор выпил с Анциферовой, ритуально соприкоснувшись звездчатыми стенками бокалов.

— Официальная часть нашей встречи окончена. Расслабляемся, общаемся, танцуем!

Ирина поставила бокал на столик и завлекательно улыбнулась:

— Пойдем?

Они были единственной танцующей парой из числа гостей; кроме них, на льду кружились лишь фигуристы из обслуги презентации, а сам хозяин, кратко показав класс с профессиональной партнершей, поскользил в гущу приглашенных. Рано или поздно он заговорит и с тобой. И тогда ты, будем надеяться, поймешь больше, чем успел понять до сих пор.

Анциферова каталась легко и точно, стремительно и властно, она все время порывалась вести — и Виктор позволял ей, поддавался, подстраивался под ее четкий шаг. Сильная женщина, тьфу. Таким, как она, для осознания своей силы совсем необязательно побеждать, достаточно, чтобы проиграл тот, кому ей при другом раскладе пришлось бы уступить. Неважно, что и она сама в безнадежном проигрыше. И поворот, и поддержка за талию; под скользким костюмом словно и нет никакой кожи. Сейчас разжать бы руки, чтобы грохнулась на лед. Впрочем, Анциферова твердо стоит на коньках и грохнется вряд ли.

Но кое в чем она ошибается. Ты еще не проиграл. Это вообще не входит в твои планы.

…Презентация катилась к концу. Фигурные официанточки убрали со столов остатки фуршета. Подали кофе; горячий аромат контрастно подчеркнул зябкость льда, и гости, ряды которых успели к тому времени поредеть едва ли не вполовину, потянулись к столам, аккуратно скользя или неловко передвигаясь на коньках по резиновой кромке. Виктор взял в руки тонкую фарфоровую чашку, она чуть заметно курилась и казалась живой, как птенец. Однако.

Макс Зильбер так и не подошел к тебе. Более того — вежливо улыбнулся и укатил на другой конец катка, когда ты совсем было решился, вопреки и негласным правилам, и здравому смыслу, подойти к нему сам.

Как если бы уже высказал все, что считал нужным.

* * *

Мировой океан не принадлежит никому. Огрызки акваторий и патрульные катера в нейтральных водах — смешная условность, планктонная возня на необозримом и всеобъемлющем океанском теле. Судоходство и курорты, рыбная ловля и волновые электростанции — все это одинаково мелко и несерьезно в сравнении с его неизмеримой мощью, масштабом, размахом. Океан правит планетой, устанавливая на ней климат, руководя на пару с космосом сезонами и катаклизмами. Океану подчинено все. Именно поэтому он и вечен. И свободен.

Просто вода. Аш-два-о. Еще немного соли, но она, если верить Химику, спокойно и мирно выпадает в осадок.

— Принеси воды.

Григорий вошел почти тут же, бесшумный, с высоким стаканом посреди подноса. Молча поставил на круглый столик у камина. Камин горел, он уже горел, когда Виктор вошел, несмотря на то, что он никого не предупреждал о внезапном приезде. И сам принял решение спонтанно и вдруг, не доехав всего пару километров до Министерских дач.

Дело, разумеется, было не в Гутникове с его неадекватными пророчествами, о них Виктор вспомнил уже позже, на обратном пути. Просто ежепятничные загулы политического бомонда в Министерках давно стали чем-то обязательным, ритуальным, жестко вписанным в правила общей игры. Которые ты пока не готов в открытую нарушать, но уже можешь позволить себе игнорировать. Как игнорирует океан рейсовые суда, ползущие по его спине. Абсолютно безотносительно к ним, по своим собственным мотивам и причинам устраивая шторма или штили.

Твой домашний кабинет, где ты не работал давным-давно, а жаль. Тихий вечер наедине с бесконечным файлом на мониторе. Ты должен был рано или поздно за это взяться. Сам, без помощников и посредников, проштудировать все от начала и до конца — в поисках малейшего изъяна, противоречия, нестыковки. От той самой точки отсчета, идеи безумного Гутникова, которая еще тогда отдавала какой-то алхимщиной, вроде превращения свинца в золота, а воды в вино.

В деньги. Во власть. В свободу.

Начинать придется прямо сейчас. Термоядеры не оставили тебе выбора. Когда противник играет на опережение, остается только быть сильнее, точнее, убедительнее. Быстрее уже не получится, но и опоздать ты не имеешь права, а значит, тот единственно правильный момент, отследить который поручено Пийлсу, упущен до того, как успел наступить. Тебя вынудили действовать не вовремя, и это твое первое серьезное поражение, оно делает все неизмеримо труднее — в той части проекта, что завязана на общество и людей.

Но Мировому океану все равно. Для него не существует смешных человеческих сроков. И ты можешь позволить себе это — такое неожиданное, досадное, заставшее врасплох и, в общем-то, опасное, — поскольку именно он, океан, твой главный союзник.

А людей и социум нетрудно и подстегнуть. Георг Пийлс молчит, однако его молчание может означать все что угодно, от потери интереса к проекту, куда он подключен вслепую, простым каналом для перекачивания средств — и до ведения собственной игры. С Пийлсом ты разберешься, но это сейчас наименее актуально. Все взаимозаменяемо, и в данном случае адекватной заменой может послужить… да хотя бы тот же Олаф Свенсен, двухметровый викинг из правления рыбачьей гильдии: он ведь нервничает, чем грех не воспользоваться. Запустить нужную волну можно практически из любой точки. Океан обычно так и поступает.

Внешние факторы, при всей своей кажущейся прихотливой спонтанности, в момент икс совпадут, выстроятся в четкую линию-график внутри намеченной тобою системы координат. Так будет, потому что все вероятности и варианты просчитаны и учтены уже давно. Но ты сам не имеешь права ошибиться ни в чем. Сегодня последний вечер, когда у тебя есть возможность перечитать, перепроверить, отследить возможную ошибку, способную погубить все. Последний раз прокрутить все задуманное теоретически, в мозгу. Уже завтра ты начинаешь действовать.

Химик готов. Готово, в сущности, все. А значит, пора.

Отпил глоток воды. Такая простая формула. Кто бы мог подумать.

И вдруг зазвонил телефон. Причудливый, старинного дизайна аппарат над камином, который давно уже висел тут простым украшением интерьера: кому придет в голову вызванивать известного политика, публичную особу, хронически занятого и безнадежно мобильного человека — по домашнему телефону?

Виктор так удивился, что снял трубку, на полсекунды опередив мгновенное появление Григория.

— Да?

— Витька?!!

Махнул рукой, отпуская помощника. Впрочем, его тут уже и не было.

— Да, Инн. Что-нибудь случилось?

— Ты живой?!.. Господи, ты живой.

Она была явно не в себе, и этим стоило воспользоваться сразу, без паузы на выяснение обстоятельств:

— Ты перевела деньги в санаторий?

— Что? А, да. То есть нет, но завтра с утра переведу. Так ты там не был?!

— Где?

Самое главное она пообещала, и куда легче, нежели он рассчитывал, теперь можно было и поддержать странный, неправильный разговор. Инка. Оказывается, у нее до сих пор где-то записан этот номер. А может, и помнит наизусть, с нее станется.

— Ты ничего не знаешь?

Виктор глянул на мобилку, сиротливо лежавшую возле компьютера. Обо всех форс-мажорах ты всегда узнаешь по ней, по внутреннему номеру, известному только секретарю и ближайшему кругу, все остальные звонят на второй, секретарский мобильный. Поправка: у тебя до понедельника нет секретаря.

— Рассказывай.

Но Инна сначала выразилась резко и сочно, хоть и без определенного адреса. И только потом сказала сухо, будто цитировала сообщение информагентства:

— Взрыв на Министерках. Есть жертвы. Но ты живой, и слава богу.

Она отключилась, не прощаясь, и Виктор впервые за много лет выслушал в трубке с десяток коротких гудков.

(за скобками)

— А теперь кратенько отчитайтесь по бюджету.

Он сглотнул.

— В темпе, Винниченко, в темпе. Вы же не один.

Сволочи.

Перевел дыхание и начал отчет: аренда помещения в ДК, оргтехника, полиграфия, двойной тариф в типографии за срочность, телефонные и транспортные расходы, двести метров салатовой ленты… некоторым категориям иногородних компенсировали проезд…

— Каким таким категориям?

Выпрямился, стараясь смотреть им в глаза. Но глаз было слишком много, и взгляд то затравленно метался, то мазал мимо, в молоко белых стен. Сволочи, сволочи…

— Были ребята из депрессивных регионов, там сейчас кризис невыплат, люди месяцами не получают ни зарплат, ни стипендий. Они иначе вообще не смогли бы приехать.

— То есть если ваши оппоненты скажут, что вы свозили народ за деньги, вам будет нечем крыть.

Промолчал. Крыть ему было и в самом деле нечем и незачем. Как бы ни хотелось.

— Дальше.

— По бюджету у меня все.

— Да? А по-моему, у вас еще двадцать тысяч. Куда они делись?

— Никуда. Остались на счету и переходят на следующий квартал.

— Сэкономил, значит. Хороший мальчик.

Все шестеро, не переглядываясь, дружно захихикали. Виктор вскинул голову еще выше, до предела задирая подбородок. В конце концов, все это временно. И не они используют его в своих неназванных интересах, а наоборот — он сам пользуется их возможностями и средствами для того, чтобы достичь результата. Единственно необходимого и правильного. Свободы. Свободы для всех и каждого, которая прорастет естественно и просто, как ярко-зеленый росток из-под земли, и тогда уже не будет иметь значения, какой гадостью эту землю удобряли.

И если в основание свободы заложена такая вот унизительная зависимость… иначе, наверное, и не бывает. Парадокс, но с ним приходится жить. Терпеть. Первое время. Недолго.

— Плохо, что приходится объяснять вам очевидные вещи, — сказал Дмитрий Александрович. — Плохо, Винниченко.

— Что?

Сморозил, как мальчишка. Прикусил изнутри губу.

— Бюджет должен быть реализован полностью, — поучительно, будто тупому первокласснику, втолковал Повзнер. — Никаких следующих кварталов. Целиком, до копейки.

— В меру ваших талантов, — обронил крайний слева, имени которого Виктор так до сих пор и не знал.

— Хорошо. В следующий раз я постара…

— А вот насчет следующего раза — это еще вопрос.

Виктор не понял, кто именно это сказал. В тот момент он как раз — случайно, на полмгновения — опустил глаза.

Когда он их поднял, обескураженные, мечущиеся, говорил Дмитрий Александрович. Похоже, самая незначительная сошка из них; на переговоры по мелочи обычно приходил он, он же навязчиво названивал для контроля и единственный из всех дал Виктору свой мобильный.

— У нас возникли некоторые сомнения по поводу того, стоит ли развивать проект. Смотрите сами, Винниченко. С бюджетом вы лажанулись. Резонанс в прессе практически нулевой, а могли бы и организовать. По социальной значимости мы заказали соцопрос, но, боюсь, результаты не будут слишком впечатляющими. Массовость… для каких-нибудь юных филателистов было бы в самый раз, но на серьезное общественное движение откровенно не тянет. Охват по регионам, как вы сами только что признали, фиктивный: депреснякам доплачивали, а такой вариант нас категорически не устраивает. Я уже молчу о том, что вы лично своим опозданием чуть не сорвали акцию.

— Я обеспечил руководство на месте. Согласитесь, в таком деле все элементы должны быть взаимозаменяемы. Включая лидера.

Кажется, они посмотрели с интересом. Еще бы — настолько рисковать, настолько подставляться. Вон, Повзнер уже открыл рот, и понятно, что он сейчас предложит. Вроде бы в шутку; хотя это еще вопрос.

Повзнер промолчал. Все промолчали, готовые, кажется, слушать дальше. И Виктор продолжил:

— Освещение в СМИ правда было так себе, я и сам расстроился. Но, поймите, если бы я заказал хоть одну проплаченную статью и эта информация стала известна… нашим оппонентам, то было бы все. Гораздо хуже, чем если бы вдруг узнали про те билеты, кстати, плацкартные по студенческим, а из Коболево вообще общий вагон. Так вот, насчет прессы. Думаю, на данном этапе она не очень-то и нужна. Или вы серьезно считаете, что наша пресса совместима с понятием свободы?

Противно. До чего же противно — говорить об этом им. Все равно что давать щупать нежную белую ткань торговцам с немытыми жирными руками. Ничего, они не поймут. Вернее, поймут, но не так, как оно на самом деле, а так, как надо. Необходимо добиться, чтобы они поняли именно так.

— А кроме того, — развивал Виктор, — существует такое понятие, как «сарафанное радио». Куда более действенное средство массовой информации, чем все официальные вместе взятые. Я бы посоветовал вам дождаться результатов соцопроса. Скорее всего, они вас удивят.

— Вы нам уже советуете? — едко прорезался Повзнер.

— А к нашему следующему информационному поводу, — только не останавливаться, говорить, говорить, — масс-медиа будут уже готовы. Нам не придется организовывать резонанс, он возникнет сам собой. И не только в прессе…

Все-таки сбился, перевел дыхание. И закончил поспешно и дерзко:

— А бюджет можете и урезать. Тысяч на двадцать. Раз уж некуда девать.

Пауза. Шесть пар оценивающих глаз, в которые не посмотришь одновременно в упор. Но надо выдержать. Убедить. А потом… потом все будет хорошо, потому что самое лучшее, что можно сделать с мерзостью и злом — заставить служить добру и свободе.

Ксюха никогда не узнает. И Женька. И Танька Краснова, и Гия, и Олег, и близнецы… никто. Все самое грязное и унизительное он, Виктор, взял на себя. Кто-то должен был. Без этого никак.

— Вас еще учить и учить, Винниченко, — вздохнул Дмитрий Александрович.

— Он научится, — веско бросил крайний слева. — Проект продолжаем. Бюджет поднять вдвое… молчите, Повзнер! Оно того стоит. Вот увидите.

Они согласно заулыбались, не глядя друг на друга.

Виктор улыбнулся тоже.

(за скобками)

ГЛАВА IV

Валевский вошел стремительно и бесшумно, как люди его комплекции ходят лишь в том случае, если учились этому годами. Поморщился, заметив открытую наискось створку окна, из-за которой в гостиную струился холодный воздух раннего утра. Мгновение помедлил и, резко изменив траекторию, подошел к окну и закрыл. Без согласования с тобой, чего вообще-то не следовало бы допускать.

— Садись, — негромко поторопил Виктор.

Начальник службы безопасности сел в кресло напротив.

Посмотрел через комнату с выжидательным молчанием. Виктор кивнул, и доклад начался:

— Взрыв состоялся сегодня в ноль часов ноль четыре минуты. По-видимому, устанавливали механизм на полночь, но часы отстали, — Валевский не сдержал насмешки над чужим непрофессионализмом. — По почерку обычные ньюсмейкеры, психи. Если бы установили в соседнем помещении, курилке, жертв было бы гораздо больше. Но в данс-холле эффектнее.

— Кто погиб? — отрывисто спросил Виктор.

На информпорталах за последние часы называлось десятка два имен, по мере поступления протестов менявшихся с опровержениями и извинениями за недостоверную информацию, и каждый следующий перечень претендовал на достоверность ничуть не больше.

— Ди-джей и две девушки из подтанцовки. Из випов — депутаты Илья Абрамов и Ирина Анциферова. Еще у шестерых ранения разной степени тяжести, остальные отделались легким испугом.

Анциферова. Да.

— Ты можешь утверждать на все сто, что это непрофессиональная работа?

Валевский повел бровями:

— Пока — процентов на восемьдесят. Точнее скажу к вечеру, максимум завтра утром.

— К вечеру. Отработай как версию «Термоядер».

Кивнул без малейшего удивления. Впрочем, там, где учат передвигаться без малейшего звука, от привычки удивляться, наверное, отучают первым делом. Хорошо, что тебе не пришлось проходить подобного обучения.

— И еще, — припомнил Виктор; черт, что с памятью?! — Проверь Гутникова. Он знал.

Валевский снова кивнул без звука и эмоций. Кажется, все.

— Можешь идти.

— Заказ на информацию по вчерашнему объекту уже неактуален?

— Что?

Виктор взглянул недоуменно. Не мог понять, о чем он — секунду, даже две. И когда наконец прорвало, испытал изумление, переходящее в страх. Женька. Снова этот Женька, само присутствие которого где-то в мире воздвигает блокаду в памяти, необъяснимую, недопустимую. Может быть, это от недостатка информации. Слушай.

— Докладывай, — сказал он. И прибавил неизвестно зачем: — Я помню.

Валевский заговорил; никаких записей у него с собой не было, памятью начальник службы безопасности вполне мог померяться с шефом. И выиграть, с досадой подумал Виктор. Стоп. Не позволяй себе. Сосредоточься.

— …Евгений Валентинович. Был заключен в девятнадцатом по делу о салатовом мятеже, — ровный голос Валевского не дрогнул. — Через четыре месяца бежал, почти два года находился на нелегальном положении. Документы на имя Стеблова Олега Валентиновича купил в двадцать первом году. Окончил курсы программирования, с двадцать третьего года работает как удаленный фрилансер, в основном по иностранным заказам, чем в посткризисные времена сохранил и даже укрепил свое материальное положение. После пересмотра дела «Нашей свободы» возвратился в столицу, но заявления на реабилитационные не подавал, к прежнему имени не вернулся. Был дважды женат. Сын от первого брака — Стеблов Евгений Олегович, студент экономического факультета…

— Меня интересует он сам.

Кажется, Валевский усмехнулся одними уголками глаз. Иронично, нет, издевательски. Определенно надо пресекать. Или заменить.

— Олег Стеблов вплоть до начала нынешнего года места жительства не менял. В сколь-нибудь социально значимых кругах не вращался. С первой женой развелся пятнадцать лет назад. Во второй брак вступил пять лет спустя, продолжался он полтора года, с тех пор — только кратковременные связи. Род деятельности все тот же. Никаких экстраординарных контактов. Судим не был.

— Но органы за ним присматривают, — без вопроса сказал Виктор.

— Естественно. Обычный наружный надзор, он вряд ли в курсе.

В курсе, подумал Виктор. Сто процентов — в курсе. А если и не знает точно, то догадывается и переживает все, что положено человеку под колпаком — такое не забывается, оно в любом случае на всю жизнь. Значит, он теперь Олег: понятно и даже, пожалуй, логично.

— Это все?

— Нет, — в голосе начальника службы безопасности скользнула тенью профессиональная гордость. — Два месяца назад объект приобрел недвижимость за границей. Дом в рыбачьем поселке у моря. В северном регионе.

— Где?

Не сдержался. Черт.

— Именно там, — подтвердил Валевский. — На первый взгляд вроде бы все чисто, обычное совпадение. Переехал, живет уединенно, продолжает работать, ежемесячно перечисляет деньги сыну. Через «Бизнес-банк».

Виктор глянул молча, веско. Валевский кивнул:

— Мы прорабатываем. По всем направлениям.

— Прорабатывай.

На последнем слоге сорвался голос, и Виктор махнул рукой, отпуская подчиненного достаточно, кажется, властным жестом. В комнате, огромной, почти нежилой гостиной с двумя кондиционерами и высоченным потолком, было не продохнуть, страстно захотелось открыть окно. Малодушно дождался, пока за Валевским закроется дверь.

А теперь ты должен все обдумать. Принять решение, как с этим жить.

Взрыв на Министерках мог быть случайностью. Так устроены общество и люди: стагнация порождает жгучее желание что-либо изменить, а самые простые и действенные изменения всегда деструктивны. Легче всего — убить президента на глазах толпы или устроить беспорядочную пальбу в школе; правда, мир от этого обычно не меняется. По большому счету всего лишь зловонные пузыри, лопающиеся на поверхности болота. Жалко Ирку, все-таки она была красивая баба и очень здорово танцевала на льду.

Ты мог бы танцевать с ней и там, в данс-холле. Во всяком случае, они могли рассчитывать именно на это. Да нет, несерьезно, особенно если учесть их часовой механизм, выставленный на приблизительную полночь. Не надо никого излишне демонизировать, Анциферовой просто не повезло. Повезло тебе; хотя, возможно, твоя фортуна — тоже дело их рук, отсюда и эффектное предупреждение Гутникова, за версту отдающее дешевой режиссурой.

Но даже оно может оказаться случайностью. В конце концов, Гутникова ты держишь и ценишь за качества иррациональные, за то, что по определению не просчитывается наперед и не поддается анализу. Предположить, будто у него попросту сработала интуиция, так же правомерно, как и заподозрить многоступенчатый заговор. Валевский проверит. Но, так или иначе, это вовсе не ключевой момент. Играет ли Сашка Гутников против тебя на стороне твоих врагов, нет ли — по сути не столь важно.

Совсем другое дело — Женька. То есть теперь уже Олег. Олег Валентинович Стеблов. Черт, надо запомнить хотя бы это.

Его появление в твоей жизни случайностью быть не может. Оно закономерно, как приливы и отливы Мирового океана, как внеочередная смена сезонов и глобальные изменения климата. Как все те необъяснимые на первый взгляд явления, что исподволь подтачивают сейчас представления о мире инертных и выносливых северных жителей, подготавливая почву для коллапса прежней жизни, большого взрыва, волны которого разойдутся по всей Земле, великого передела, посвященного твоей и только твоей свободе.

То, что он оказался сейчас там, ни в коем случае не случайность и гораздо больше, чем закономерность. Это — судьба.

А с судьбой ты всегда более-менее точно находил общий язык.

Поднял со стола мобилку и сам, непривычными движениями кончиков пальцев, набрал еще не занесенный в память номер.

Три гудка вызова. Почти четыре. И заспанный мальчишеский голос:

— Алло?

— Вставай, — сказал Виктор. — Через двадцать минут за тобой заедет машина. Я помню, что с понедельника. Но кое-что изменилось.

* * *

В накопителе было человек шесть. Озабоченных, спешащих, недовольных. И еще один, разглядывающий все вокруг с неуемным восторженным любопытством — Женька. В последний момент оказалось, что у него даже нет загранпаспорта. Но до объявления посадки должны были подвезти, ты распорядился, а не пропустить в накопитель личного секретаря самого Виктора Винниченко аэропортовская администрация, конечно, не рискнула.

В аэропорту мальчик, разумеется, был впервые в жизни. Ничего удивительного: самолетами нынче летают только очень обеспеченные люди, за счет которых и выживают (надо признать, совсем неплохо) коллеги покойной Анциферовой. Между прочим, авиацию они так просто не отдадут, а ведь теперь, после Иркиной смерти, придется начинать переговоры сначала, на что катастрофически нет времени… Ладно. Об этом ты подумаешь позже, если доведется думать вообще.

Мерзковатое слово — накопитель. Низводящее человека в ранг единицы некой субстанции, поддающейся накоплению. Что особенно издевательски звучит в приложении к собравшимся тут несомненным випам и хозяевам жизни — четверых, двух владельцев торговых сетей, одного банкира и кинозвезду, Виктор знал, и остальные явно относились к тому же ряду, — к ним, привыкшим осознавать себя уникальными, незаменимыми, яркими, черт возьми, индивидуальностями… в общем, более чем справедливо. Накопитель.

Справедливо в отношении всех, но не тебя.

— Виктор Алексеевич…

Почувствовал несмелые пальцы на локте, обернулся, глянул вопросительно.

— Можно мне того… отлучиться?

— В туалет? — осведомился Виктор. Пусть привыкает.

— Не-а… Посмотреть на самолеты.

Усмехнулся:

— Давай. Только про телефон не забудь.

Женька потрогал шефскую мобилку на поясе, и она с готовностью отозвалась резким рингтоном. Не сводя глаз с Виктора, парень старательно проговорил весь положенный текст, от «доброе утро» и до «к сожалению, до понедельника Виктор Алексеевич занят». Повесил трубу назад и перевел дыхание:

— Из парламентского секретариата. Правильно?

— Правильно. Беги, самолеты там.

Женька чесанул со всех ног, наискось пересекая помещение накопителя в направлении прозрачной торцовой стены; прочие пассажиры проводили его недоуменными взглядами, а кинозвезда вроде бы даже заинтересованным. Приник к стене жадно, словно к бутылке с холодным пивом в жару, и наверняка расплющил нос о стекло, было бы забавно взглянуть с той стороны.

А ты ведь до сих пор не знаешь точно, зачем взял его с собой. Да что там — зачем вообще втащил в свою жизнь, вернее, завел, как заводил когда-то кота или давно умершую рыжую собачку Долли. Да, парнишка способный, довольно бойко для первого рабочего дня отвечает по телефону, а там, глядишь, втянется и станет действительно неплохим секретарем; если разобраться, для этого не обязательно иметь несколько высших образований. Но один этот факт ничего не объясняет и не мотивирует. Остается голое ощущение: так надо. И когда ты, спрашивается, в последний раз руководствовался в своих поступках ощущениями?

Женька вернулся, вприпрыжку, размахивая мобилкой, как бумерангом перед броском:

— Там паспорт привезли. Ждут на регистрации.

— Зачем ты говоришь об этом мне? Иди и забери.

— Ага.

Снова резвая пробежка на глазах скандализированных випов. Ничего. Смотрите, удивляйтесь, негодуйте. Ты, на первый взгляд такой же, как и они, человек того же круга, тех же сфер, того же накопителя, — можешь себе позволить и такого вот секретаря, и много чего другого. А уже совсем скоро позволишь себе абсолютно все. И надо, чтобы мальчик по имени Женька при этом был. Так будет логично и правильно, раз уж его отец…

Передернул плечами. Его отец — икс, переменная, неизвестный и необъяснимый элемент в стройной и беспроигрышной конструкции, и это по-настоящему напрягает. Впрочем, нет. Стройной и беспроигрышной твоя конструкция была — казалась — до вчерашнего дня. Теперь переменных несколько. Много. Что, разумеется, напрягает в разы сильнее.

Вернулся Женька. Что-то быстро.

— Оформил регистрацию?

— Нет еще, — парень, шумно дыша, протянул мобилку. — Вам тут звонят. Химик.

— Давай. И живо, посадка через пять минут!

Юный секретарь исчез; что ж, нуль-транспортировкой он, по крайней мере, владеет в совершенстве. И память вроде бы неплохая. Значит, Химик. Интересно, какие переменные прибавились еще.

— Я слушаю.

— Вик, — голос у Химика был встревоженный, и Виктор не удивился. — Что у тебя там стряслось? Вчера было первое число, а денег нет. В банке ничего не знают. Я уже хотел звонить Свенсену, но решил сначала все-таки тебе.

— Правильно решил.

— То есть все нормально? — Химик шумно выдохнул в трубку.

— Не все. Но никому не звони. Через два часа я буду у вас.

— То есть?!

Виктор чертыхнулся и прихватил зубами губы, чувствуя, как они разъезжаются в улыбке. Снова оно проклюнулось, лишнее, ненужное — удовлетворение произведенным эффектом, артистическая страстишка, от которой тебе никуда не деться даже в такой ситуации, как сейчас. Значит, деньги не поступили. Не сработало какое-то из ключевых звеньев финансовой цепочки. Кто — Инна, Свенсен, Пийлс? Пожалуйста, три переменных одним комплектом. И начинать разбираться с ними надо в моменте, как только вернется твой, с позволения сказать, секретарь. Впрочем, какой уж есть. Вот он, бежит, лопоухий, счастливый, с улыбкой до ушей. Черт. Полминуты до посадки. Уже никому толком не позвонишь, а в самолете требуют отключать мобильные телефоны.

— Я в аэропорту, — сообщил напоследок Химику. — Встречай. Запиши номер рейса.

* * *

— Почему вы все время о нем спрашиваете? Я же говорил, он давно с нами не живет. Только присылает деньги. Вернее, присылал.

— То есть?

Женька на секунду обернулся от иллюминатора, куда намертво влип лицом с момента взлета. Блеснула широченная улыбка:

— А знаете, что я в первую очередь сделал в пятницу, когда вы взяли меня на работу? Пошел в банк и заблокировал счет. Чтоб знал.

— Кто?

— Он. Он мне никто, и денег его мне не надо. Если до сих пор брал, так просто чтоб не сидеть на шее у матери. Ух ты, там корабль на реке!

— Где?

Не удержался, глянул вниз через Женькино плечо. Самолет набирал высоту, не поднявшись пока выше основной массы облаков, и сквозь тонкие ватные клочки просвечивали разноцветные квадраты земли и серебристая извилистая лента — река. Никакого корабля Виктор не разглядел, а жаль. В самолетах в тебе тоже всегда просыпается то мальчишеское, искреннее, азартное, что сродни настоящей жажде жизни и свободы. Лицом в иллюминатор — и обо всем забыть.

…Равнодушно, даже скучливо, словно о чем-то далеком и неинтересном: «Мамы больше нет. А ты мне никто».

Аля. Раз уж ты летишь туда, надо будет ее навестить. Или не надо? Ей — не нужно точно, разве что тебе самому, и еще большой вопрос, зачем. По крайней мере, перезвонить в администрацию санатория, уточнить, получены ли деньги и вообще… как она там. Впрочем, если бы что-то изменилось, тебе сообщили бы. Нелепые, недостойные эвфемизмы: что там, по большому счету, может измениться…

В иллюминатор. Как раз пробиваем облака.

* * *

Аэропорт здесь был маленький, словно приморское кафе, и Химика они увидели сразу, на секунду раньше, чем он сам их увидел. Секунда прошла, и коротенький стройный человечек бросился через зал навстречу, будто им прицельно выстрелили из арбалета. Еще через мгновение он был рядом, юркий, как молекула, весь в движении, от жгучих глаз до ног, которым не стоялось на месте, и постоянно жестикулирующих рук.

— Однако ты даешь, Вик! Сразу объяснишься или как?

— Или как. Позже.

— Ну-ну, — он метнул указующий взгляд и указательный палец в Женьку. — Твой новый бодигард?

— Секретарь. Женя, соедини меня с Олафом Свенсеном.

— То-то, вижу, хлипковат парень. Значит, без охраны. Небось инкогнито к тому же?

— Старался. Не знаю, как получилось.

— Виктор Алексеевич, а у вас в контактах такого не… а, вот. Сейчас.

Химик засмеялся и свойски потрепал Женьку по затылку. Парню не понравилось, но как отреагировать, не придумал, по уши погруженный в ответственное задание. Что-то долго не соединяет, плохо. Свенсен тебе нужен немедленно, раньше, чем распространится по региону неизбежный слух о твоем прибытии. Если конечно, информация не добралась сюда раньше, чем самолет.

— Ты хотя бы теплые вещи взял? — осведомился Химик. — У нас тут очень своеобразная весна.

— Я в курсе. Женька, ну что там?

Судорожно кивнул, протягивая трубу:

— Вот.

— Молодец. Сбегай забери багаж. Олаф?

В трубке зарокотало на таких низких частотах, что Виктор не сразу начал разбирать слова. Со Свенсеном всегда проходило несколько мгновений, прежде чем удавалось настроиться на его басовую волну; к тому же обычно терпимый акцент заметно усилился, видимо, от возмущения:

— …пробую звонить два сутки, и не имею результата! И денег нет. Позволил предполагать, что вы охладили к наш проект. Сезон лова открыт, и тут вы, как снег в лицо… снег в голову…

— Нам необходимо срочно встретиться, Олаф.

— Конечно, Виктор, нет возражения. Если согласны, после один час, где вам удобно…

— Через двадцать минут я у вас. Вы в офисе, на заводе?

— Суббота, выходной… Я дома.

— Хорошо. До встречи, — Виктор протянул мобилку подкатившему с кофром Женьке. — Теперь Пийлс. Георг Пийлс. Быстро.

— Давай-ка я, — неуемный Химик выхватил трубу из Женькиных рук, он никогда не обращал внимания на какую-то там субординацию или разделение труда. — Быстрее будет, я чувствую. Алло!.. чего?

Недоуменно хлопнул длинными ресницами:

— Данный номер не существует. Нормально?

— Найди его, — глухо скомандовал Виктор. — Прозвони по всем возможным каналам. Жена, любовница, банк, парламент… тьфу, суббота же… Найди!!!

— А кто у нас любовница? — добродушно поинтересовался Химик.

Женька молча переминался с ноги на ногу, не решаясь вернуть себе свои непосредственные обязанности. Ничего. Все логично и правильно: в данной ситуации Химик осведомлен лучше и, соответственно, лучше справится. А парню не помешает с самого начала дать понять, насколько легко он заменим.

Не переставая тыкать в кнопки, Химик резво зашагал к выходу, и Виктор последовал за ним: да, время не ждет, а дозваниваться до Пийлса можно продолжать и в машине. Силуэт автомобиля Химика просматривался за широким, во всю стену, аэропортовским окном, тронутым морозны ми узорами: низкая черная то ли пантера, то ли акула на ослепительно-белом фоне снега. Насколько Виктор знал, ее двигатель работал на эксклюзивном топливе, изобретении самого Химика — исключительно быстроходном, но беспомощном для рынка в силу крайней дороговизны. Процентов семьдесят немалой зарплаты, которую он у тебя получает, уходит на прокорм этой хищницы. Хотя казалось бы.

Машина стояла почти дверь в дверь к выходу из аэропорта, однако Виктор успел почувствовать колкий холод, вдохнуть сухого морозного воздуха. Ничего. Будет вам весна.

— Глухо, — садясь за руль, Химик виновато вернул мобилку. — Ты думаешь, он…

— Не знаю.

Черная акула рванула с места; Женька от неожиданности приложился затылком о спинку сиденья, не очень-то и мягкую, и зашипел сквозь зубы. Виктор один за другим набирал номера: сначала резервные и конфиденциальные самого Пийлса, а затем любые, имеющие к нему хоть какое-то отношение. Отключен. Занят. Вне зоны. А может быть, он тоже пострадал в Министерках? Никто ничего не знал, все последний раз видели его в пятницу утром, если не в четверг. Есть ли у Пийлса женщина, Виктор и сам был не в курсе — а жаль.

Набрал Валевского. Тот, по крайней мере, должен знать все.

— Заедем на базу? — спросил Химик. — Переоденетесь, бросите вещи.

— Нет, сначала к Свенсену.

— Как знаешь.

Женька снова, как в аэропорту и в самолете, влип в окно, расплющив о стекло нос и губы. Мальчик, наверное, за всю жизнь ни разу не выезжал дальше пригородов столицы. Ты и сам каждый раз испытываешь странное чувство, когда попадаешь в другое, совершенно другое место. Ощущение воздуха — как будто сорвали противогаз, открыли барокамеру, широко распахнули створки пуленепробиваемого окна. Пьянящее, как чистый кислород, осознание огромности мира, многообразия его ликов, простора для полета — всего того, чего абсолютное большинство людей лишено уже два десятка лет, достаточно долго, чтобы это чувство атрофировалось, забылось, потеряло даже умозрительную ценность. В конце концов, любой пейзаж доступен по спутниковым телеканалам или в виртуальной реконструкции, чего же еще желать — возможности вылезти из уютного кресла? Человечество в полной мере доказало свою способность к оседлому образу жизни. У тебя тоже неплохо получалось. Вот только в какой-то момент катастрофически перестало хватать воздуха.

Укатанная дорога петляла среди снежных равнин и сосновых лесов, к ней подступали вплотную валуны в низко надвинутых белых шапках, в одном месте под вздрогнувшей машиной треснули обломанные ветки, и Химик встревоженно выругался, выравнивая руль. Вдали мелькнуло море невыразительным серым лоскутком, Виктор не успел обратить на него внимание Женьки, глядевшего в другую сторону. А затем оно словно догнало машину и поскользило следом, периодически скрываясь за деревьями и поворотами, но почти сразу возникая вновь. Отсюда уже недалеко до города. У Свенсена особняк в пригороде, не пропустить бы заезда.

— Будет обидно, если из-за этого борова все сорвется, — проворчал Химик. — Теперь, когда мы…

— Заткнись, — попросил Виктор.

— Заткнулся, заткнулся.

Насколько все-таки узко он мыслит, Химик, безусловно талантливый ученый и более чем практичный человек, — все равно что смотрит на мир сквозь свернутую трубочкой газету. «Будет обидно», тьфу. Нет, обидно не будет. Если Пийлс и в самом деле вышел из игры, используем какой-нибудь резервный канал, только и всего. То, что ты начинаешь прямо сейчас, слишком глобально и масштабно, чтобы сорваться из-за такой мелочи. Единственное, время. Каждый час работает против тебя, каждая проволочка или накладка может оказаться решающей, и тогда…

Действительно, обидно. Нет. Ты не допустишь.

— Сюда? — Химик указал подбородком на дорогу. — Или следующий поворот?

— Сюда.

Узкая дорога свернула к морю и вниз, отчего оно на минуту пропало, зато потом, когда черная пантера взбежала по наклонной дороге на поросшую соснами кручу, открылось все и сразу, безбрежной стальной ширью, и Женька восхищенно присвистнул. Виктор отстранил его локтем, сам по-мальчишечьи влипая в стекло, вглядываясь, проникаясь. Вот оно, море. Бесконечное и всесильное, прекрасное и непобедимое, как свобода. Всего лишь много воды. Аш-два-о.

Посередине между берегом и линией горизонта почти идеально прямой цепочкой покачивались рыбачьи лодки, похожие на косточки от фиников. Идиот он все-таки, этот Свенсен. Ничего, сейчас поговорим.

…Член совета директоров городского рыбзавода и глава региональной гильдии рыбаков Олаф Свенсен встречал их на пороге особняка, и Виктор поразился, насколько они похожи, дом и его хозяин. Оба огромные на грани фола, слегка нескладные и грузные, нарочито выдержанные в стиле суровых северных мореплавателей, который лично тебе не внушает ни капли доверия. В этом доме, где тебе еще не приходилось бывать, наверняка полно мягкой мебели, оргтехники и кондиционеров, никоим образом не вписывающихся в стиль. А что касается владельца…

Двухметровый викинг с квадратной шкиперской бородищей шагнул вперед:

— Прошу проходить. Дорога была хорошей?

— Нормально, — отозвался Виктор, выходя из машины; прошило жгучим холодом, и он пожалел, что не переоделся в аэропорту. Сделал знак Химику: оставайся, мол, в машине, и продолжением того же самого жеста позвал Женьку за собой. Выскочив на снег, парень на глазах скукожился, обхватил руками плечи, и Свенсен поспешно распахнул перед гостями дверь:

— Идите на веранду, конец коридора. Там поговорим.

Веранда в этом северном доме впечатляла: достаточно было взглянуть в загоревшиеся по-новой Женькины глаза. Весь громадный граненый многоугольник, выдающийся из стены, был прозрачным, остекленным чем-то очень толстым, явно и небьющимся, и теплоизоляционным. Но больше всего поражало даже не это, а пол, крытый неструганными янтарными досками, который на добрых полтора метра выступал за линию обрыва, нависая над морем, и небольшие волны (Женьке они, видимо, казались большими) то и дело забрызгивали веерами пены нижнюю часть стекла — с той стороны. Н-да, он живет слишком близко к морю. Опасно близко, это его ошибка, и уже нет времени ее исправить.

Свенсен присоединился к ним минут через пять. На его рыжеволосой ручище балансировал поднос с высоким кофейником и тремя крошечными чашками на блюдцах.

— Сегодня я сам в хозяйстве, — пояснил он. — Прислуга имеет выходной, дети гостят с моей мамой… бабушкой. А жена поехала в поселок, у нее там дела. Даже в выходной, — он рассмеялся. — Женат с деловой женщиной, это катастрофа.

Разлил кофе с ювелирной ловкостью, указал гостям на кресла, и вправду чересчур удобные и мягкие для подчеркнуто северного интерьера. Сел и сам, вытянув ноги через полверанды. Чашечка в его пальцах казалась смехотворно маленькой и хрупкой, словно скорлупка перепелиного яйца.

— Почему нет денег? — спросил неожиданно, будто нанес упреждающий удар в боксе.

— Деньги будут, — сказал Виктор. — Не позже понедельника. А вот лов придется свернуть. Сегодня. Уже.

— Виктор, — заговорил Свенсен медленно, как если бы двигался кругами по рингу, — вы не хотите понимать. Мы партнеры, ваш проект интересен, но не больше. Вы не знаете нашу жизнь, не хотите знать, а наша жизнь там, в море, — он указал бульдозерным жестом за стекло. — Рыба — наша жизнь. В девятнадцатый год я был мальчишка, и я ловил рыбу. Все ловили рыбу и выжили. Мы выживем всегда, потому что знаем как. Когда приходит весна, открывается сезон лова, и по-другому нельзя. Если вы не понимаете, Виктор, у нас не будет общий бизнес.

— Вы тоже не все понимаете, Олаф. Времена меняются. И рано или поздно наступает момент, когда выживает тот, кто сумел вовремя отреагировать на эти изменения. Вот вы вспомнили девятнадцатый год. Почему? Чувствуете, что подходит новый кризис?

— Не совсем так. Немножко другое.

— Расскажите. Я прилетел полчаса назад, и мне нужно знать, что именно здесь происходит, что беспокоит людей. Изменения климата?

Свенсен задумался, отступил, собираясь с мыслями, в синий угол. Женька следил за поединком увлеченно, прыгая взглядом с одного на другого; пускай смотрит, слушает, учится, ему полезно. Мобилка за все время ни разу не пискнула, и это начинало настораживать; черт возьми, ты же сам ее отключил, не уверенный, что новый секретарь справится со звонками сам, не отвлекая твоего внимания. Отвлекаться нельзя. Тем более на подобную ерунду.

— Последнее время много неправильного. Климат, да. Всю зиму не было снега, теперь нет весны, однако все знают, что весна необязательна. Не только. Трудно сказать. Много неправильных мелочей, можно кое-как объяснить каждую, но их слишком много. А значит, надо делать правильные вещи. Выходить весной на лов, даже если весны нет. Вы не хотите понять. Мы так живем.

— А если завтра начнется весна?

Викинг пожал плечами.

— Скажем, Олаф, если это я ее начну?

Женька непроизвольно глянул в окно, хлопнул ресницами. Вот кто уже, не успело пройти нескольких часов, верит тебе безоглядно и сразу, он поверил бы куда более сильному и бессмысленному заявлению, исходи оно из твоих уст. Ты умел это еще двадцать лет назад: убеждать, подчинять, влюблять в себя, вести за собой — таких, как он. Если мальчик разочаруется в тебе, это будет самый разрушительный ценностный обвал в его жизни. Что ж, тебе опять-таки не впервой. Или на этот раз все-таки постараешься, не допустишь?..

Ты отвлекся. А отвлекаться ты сейчас не имеешь права.

— Почему вы хотите свернуть лов, Виктор?

Вот так. Вопрос по делу. Действительно, мужественному северянину как-то несолидно обсуждать пускай вероятную, но необязательную весну.

— В первую очередь из соображений безопасности. Наш проект выходит на завершающую стадию, на которой море становится наиболее непредсказуемым элементом.

Посмотрел в окно. Серо-зеленая волна лизнула стеклянную стену и отхлынула, поджав хвост, как собачонка. А ведь тут бывают по-настоящему сильные шторма. Интересно, сколько баллов оно способно выдержать, это стекло?

— Опасность в море мы имеем всегда. Еще причины?

Какие, к черту, причины, вдруг рассердился Виктор, сам удивляясь своей внезапной вспышке. Да они просто мешают мне, ваши дурацкие рыбаки, потому что в масштабном мультифакторном проекте от любых лишних составляющих надо избавляться превентивно, это куда лучше, чем потом списывать в расход. Разве ты мало им платишь, этим чертовым рыбакам, только за то, чтобы они сидели дома и не портили филигранно точную, стереоскопически объемную, почти готовую картину?!

Последний аргумент не годится. Денег нет. Свенсен тут ни при чем, Инка тоже вряд ли, хотя для очистки совести стоит перезвонить и ей, но самая первостепенная задача в моменте — разобраться с исчезновением Пийлса. Сразу же, как только удастся переубедить этого непробиваемого викинга. «Много неправильных мелочей». Все-таки заметил — даже он. А значит, уже заметили все и каждый, и можно считать, что час «икс» пускай условно, но наступил.

Отставил нетронутую чашку кофе на стол и подался вперед:

— С каждым днем, нет, с каждым часом критическая масса неправильного в вашей жизни будет нарастать, вплоть до коллапса. Забудьте про девятнадцатый год, Олаф, тогда все происходило слишком далеко от вас, а сейчас вы — в эпицентре. И противопоставлять всему этому древнюю, тупую, бессмысленную традицию — все равно что стучать веслами по воде с целью остановить шторм. Либо вы это понимаете, либо летите ко всем чертям вместе с вашей рыбой, рыбаками и рыбзаводом, — он перевел дыхание и выпрямился. — Подумайте, Олаф. Мы должны договориться прямо сейчас.

Виктор еще говорил, когда где-то вдали стукнула дверь, и через весь громадный дом проскользнул на веранду легкий, как кисейная косынка, неуловимый ветерок. Свенсен поднял голову и улыбнулся:

— Деловая женщина вернулась. Моя жена, я должен познакомить. Анна!

Не вовремя, досадливо подумал Виктор. Лишний, неуместный тайм-аут, который твоему сопернику ничем не поможет, зато тебе способен попортить кровь, обострив и без того жесткий цейтнот. Н-да, как оно сурово и по-мужски: выставлять перед собой жену в качестве щита и отсрочки. Фальшивый викинг, фальшивый рыбак, фальшивый совладелец убыточного завода, — с каким удовольствием ты вышвырнул бы его из проекта, заменил безболезненно и равноценно… однако на это уже нет времени. Черт. Утешает лишь то, что этап, на котором он тебе нужен, вот-вот будет пройден.

Она вошла — разумеется, хрупкая, стройная, едва-едва достающая до плеча Свенсену, выпрямившемуся навстречу. Коротко стриженая, в джинсах и в свитере грубой вязки с воротником под горло. Вбежала вприпрыжку, как девчонка, привстала на цыпочки, положив правую руку на мужнее плечо — жест, от которого до сих пор пробегает дрожь по спине; брось, у нее просто корзинка в другой руке, небольшая плетеная корзинка, накрытая платком. Легонько поцеловала викинга, дотянувшись чуть выше края бороды, и только затем обернулась к гостям с полиэтиленовой хозяйской улыбкой.

Мгновение — молча глядели друг на друга.

Потом она поздоровалась, и ты совершенно спокойно ответил.

По-прежнему улыбаясь, Анна Свенсен поставила на стол, возле подноса с остывшим кофейником, свою корзинку. Все повернули головы в ту сторону, словно образовалась общая магнитная точка, притянувшая разом взгляды собравшихся здесь.

И внезапно платок взметнулся, спланировал на пол, а из корзинки выстрелили, будто две пружины, взъерошенные головы птенцов с широко раскрытыми голодными ртами.

(за скобками)

— Мое мнение, конечно, никого не интересует, — сказала Краснова. — Поэтому выскажусь коротко. По-моему, это, во-первых, бессмысленно, а во-вторых, бессовестно. Спасибо за внимание.

— Так не пойдет, Таня, — отозвался Виктор, не вставая. — Пожалуйста, аргументируй.

А может, и не стоило, подумал запоздало. Пропустил бы мимо ушей, и все так бы и восприняли — как очередную выходку безумной Красновой, на которую не стоит обращать внимания. Может быть.

— Пожалуйста, — она снова встала и поправила довольно растрепанную сегодня косу. — Мы с самого начала позиционировали себя как движение вне политики. Свобода — личное дело каждого, она не может быть насажена сверху. А теперь…

— Ну, про «сверху» речь не идет, наверх нас никто не пустит. Мы просто…

— Я и говорю — бессмысленно. Во-первых. Ты сам аргументировал.

— Не перебивай, хорошо, Тань? — она, как обычно, начинала выводить его из себя, и это было хуже всего. — Мы просто регистрируемся, чтобы иметь возможность легально распространять наши идеи. Выступать публично, вести диалог со властью…

Краснова смотрела издевательски, и он опустил глаза; тут же опять их вскинул, обвел взглядом присутствующих. Слушали внимательно, но как-то равнодушно, и не понять даже, с одобрением или наоборот. Близнецы, Олег, Гия… Ксюха, конечно, внимала с восторгом, но она не считается. Женька куда-то запропастился, второй раз пропускает заседание, надо будет выловить в универе и поговорить, в конце концов.

— А во-вторых, — она пропустила его слова, как пропускают поток машин перед тем, как перейти улицу, — ты вообще понимаешь, что мы предаем всех тех ребят, которые сюда съезжались?

— Почему? Наоборот, мы на них опираемся. Все видели, что нас много, что за нами сила…

— А ты у них спрашивал? Хотят ли они быть силой за тобой, а? Ты знаешь, я с самого начала была против этого съезда. Но раз уж удалось собрать народ, было бы логично поинтересоваться, есть ли у них желание становиться из свободных людей — двести пятьдесят восьмой лилипутской партией?

— Почему лилипутской? — пробормотал Виктор.

Черт, до чего же тупо. Надо было с самого начала ее заткнуть. Проигнорировать, и все.

— Она права, — сказал с места Олег.

Последнее время Олег редко что-либо говорил, и Виктор втайне гордился тем, что сумел переубедить и сделать безусловно своим его — вечно сомневающегося, недоверчивого, скептичного, стоившего в этом смысле десятка восторженных пацанов типа Женьки. Переубедил, как же. Пятая колонна, блин.

По столу пробежал ропот, и Краснова победно выпрямилась:

— Наверное, ты просто протормозил, Витя? — задушевно спросила она. — Ты же у нас регулярно протормаживаешь. Накануне вообще не явился, на сам съезд опоздал на три часа, ну и забыл посоветоваться с народом насчет своей эпохальной идеи. Или она тебя уже потом осенила?

Пауза. Все молчали: пришибленно, если не враждебно.

— Или даже не тебя?

Надо было что-то ответить. Сказать такое, что обессмыслило бы ее претензии, нивелировало бы издевательства, обесценило и отменило победу. И он бы сумел, он бы сказал, отмел бы, отшвырнул бы ее с дороги — если б она не была права.

Слишком много «бы». И только одно утверждение: она права.

— Значит, так, — сказала Краснова, опершись обеими руками на стол. — Я против регистрации политической партии «Наша свобода», потому что это предательство нашего движения за свободу каждого конкретного человека. Кто со мной согласен, идемте отсюда. Кто нет — оставайтесь с ним.

Она тряхнула головой, и кончик косы, окончательно вытрепавшись из прически, повис у нее за ухом задорной баранкой. В тишине сдавленно прыснула Ксюха.

— Танька, это же смешно, — Виктора наконец прорвало. — Что ты устраиваешь?! Комедия какая-то с великим расколом… Сходи в туалет, причешись по-человечески!

И тут словно что-то лопнуло. Спустилось, как пробитая шина, висевшее в воздухе напряжение, провисла нить общего нерва: все зашевелились, задвигали стульями, загомонили, послышались приколы, хохмы, смешки. Ни для кого из них все это ни единой минуты не было всерьез, вдруг осознал Виктор. Просто игра — в клубные посиделки, в подпольные брошюрки, в салатовые ленточки, в большую молодежную тусню в масштабах целой страны, ну и в свободу, само собой, куда ж без нее. Для Ксюхи, пожалуй, еще и в любовь на героическом фоне. А Краснова просто вносит в игру драматический элемент, не более того.

Как им объяснить, насколько серьезно и важно то, что сейчас происходит?

Стоит ли объяснять?

Краснова схватилась за голову, обнаружила хвостик и метнулась в коридор — пожалуй, все-таки ремонтировать прическу, а не демонстрировать гражданскую позицию. Правда, напоследок звучно хлопнула дверью.

Ну и пусть ее. Вернется.

Олег поднялся и вышел следом.

(за скобками)

ГЛАВА V

— Да так и живу. Нормально. Двое детей, домик у моря и муж-иностранец.

— Олаф говорил, ты деловая женщина.

— Это он так шутит.

Под ногами скользили плиты небольшой приватной набережной, очищенной от снега и льда, но все равно опасно гладкой, словно покрытой ламинатной пленкой. По левую руку, сразу же за чугунной решеткой парапета, колыхалось и поблескивало море, похожее фактурой и цветом на жатую стальную фольгу. Пока Свенсен советовался с партнерами-совладельцами рыбзавода, вырабатывая нужное — нужное тебе — решение, его супруга вызвалась прогуляться с гостями. Похвально и отважно, Виктор оценил.

Ее рука в лайковой перчатке — на рукаве твоего пальто, все-таки слишком легкого для здешней весны. Свенсен предлагал что-нибудь из своего гардероба, но Виктор, естественно, отказался, отправив Женьку за вещами в машину, где дожидался Химик. Сам Женька, тоже в хлипковатом коротком пуховичке, тащился следом, шагах в десяти, отчаянно воюя со включенной и с тех пор не умолкающей мобилкой. Вроде бы пока справлялся без посторонней помощи.

Чего не очень-то скажешь о тебе самом. Не отследил, упустил из виду; ну что тебе стоило, начиная работать с этим двухметровым северянином, заказать на него Валевскому подробное досье?!

Анна Свенсен. Черт возьми.

Разумеется, и это может быть случайным совпадением. А может и не быть.

— Ты видишь кого-нибудь из наших? — закинул он первую удочку, пробную, без серьезной насадки.

— Из ваших? — она улыбнулась; за последние десять минут Виктор насчитал больше ее улыбок, чем за все прежнее время вместе взятое. — Я совсем не интересуюсь вашей политикой, извини. Да и здешней не особенно.

— Брось, Тань. Ты же меня прекрасно поняла.

— Так и ты, наверное, все понимаешь.

Она шла чуть быстрее, чем ты привык, и поэтому не оставляло ощущение, что это не женщина опирается на твою руку, а наоборот, ты цепляешься за нее, позволяешь вести за собой, как недавно позволял покойной Анциферовой, и тоже, будто нарочно, на скользком. Нет, Красновой — ни за что, ни в порядке военной хитрости, ни снисходительной уступки. Ускорил шаги.

Попробуй подсечь посерьезнее:

— Вот Женьку, например. Он ведь живет где-то поблизости, правда?

— Точно!

Едва успел удивиться такому необъяснимому отступлению с позиций, как она уже не просто улыбнулась — рассмеялась и оглянулась через плечо:

— А я все думаю: кого он мне напоминает, этот мальчик, твой секретарь? Так он пристроил к тебе сыночка по старой памяти?

Что ж, хотя бы так. Теперь немного правды:

— По старой памяти, да. Но не он пристроил, а я сам взял. Увидел случайно на одном мероприятии… А Женьку не встречал ни разу с тех самых пор. Да он теперь, кажется, и не Женька, — полувопросительный знак с крючком на конце.

— Я думаю! Евгений Батькович, все-таки за сорок уже.

Опять улыбнулась и даже подмигнула, на мгновение обнаружив в уголке ненакрашенного глаза сеточку морщин. Неплохо выглядит для своих лет, хоть и явно не злоупотребляет салонами красоты и прочей дамской дребеденью. И короткая стрижка ей идет, и белозубая улыбка, и раскрепощенная, без тени жеманства, но все же чисто светская коммуникабельность. Хозяйка развлекает гостя, нужного гостя, от настроения которого напрямую зависят дела ее мужа; гость — ее старый знакомый, и на этом тоже не в последнюю очередь строится расчет. Она все делает правильно, ни на мгновение не вышла из роли.

Возможно, это вовсе и не роль. Она же действительно черт-те сколько лет замужем за своим Свенсеном. И совершенно не обязана быть осведомленной о каждом жителе немалого региона, особенно если тот много лет живет под чужим именем. Все может оказаться правдой от начала до конца. Никому не интересной, скучной правдой.

Однако полагаться на это нельзя.

— А ты-то как? — спросила спокойно, без особого любопытства. — Что здесь делаешь? Олаф никогда мне ничего не рассказывает.

— Правильно. Я тоже ничего не рассказываю жене.

— Оксане? Напрасно, мог бы.

— Оксана умерла десять лет назад. Рак.

— Извини.

Неловкая пауза, и эту неловкость лучше загладить самому, подобный маневр всегда дает преимущество:

— А с твоим мужем у нас общий проект по линии гильдии рыбаков. Гоняем туда-сюда теневые капиталы, оно и в самом деле неинтересно. Ты лучше расскажи, откуда у тебя эти птеродактили?

Вздрогнула. Посмотрела с изумлением и боязнью, как будто ты взял да и угадал с ходу, какого цвета у нее белье. Неужели получилось, клюнуло? — случайно, на ровном месте, когда ты еще только соображал, с какой стороны зайти, какую наживку использовать. Теперь главное нащупать, угадать, что именно ее зацепило, не дать сорваться, закрепить нечаянный успех.

Надцатая улыбка. Искорки в глазах:

— Вылупились! Знаешь, у нас вешают под потолок такие маленькие игрушечные домики, на счастье. Соломенная крыша, сверху гнездышко, в нем яички. Годами висит, и ничего, даже счастья как следует не приносит. И вдруг такое чудо, представляешь?

Слишком длинная, по-птичьи щебечущая фраза, а что-то самое главное осталось недоговоренным, и нужно непременно определить, что. Восстановить намеренно выпущенное звено цепочки, которая, конечно, может никуда не привести — но может и закольцевать ряд чересчур участившихся последнее время несвоевременных случайностей. Переменных, чье число растет на глазах прямо сейчас, когда все должно быть прозрачно, ясно, разложено по полочкам и на атомы, как в образцовом хозяйстве Химика.

Однако. Здесь уже самопроизвольно вылупляются среди зимы птенцы из сувенирных яиц многолетней давности. Правда, даже такое воспринимается тут вполне нормально: обыкновенное чудо, и не более того.

— И что ты с ними собираешься делать?

— Буду выкармливать, как же иначе? Сейчас дойдем вон до той скалы, там набережная кончается, и сразу назад, их надо часто кормить.

Краснова, выкармливающая птенцов. Подобный перфоманс в любом случае стоит посмотреть. Но она расслабилась, а значит, то, что казалось ей опасным, ты благополучно пропустил и упустил.

Пускай не надеется, не навсегда.

— Ты к нам надолго?

— Хотелось бы, но не с моим ритмом. Порешаю некоторые вопросы — и назад, сегодня же.

— Никогда не понимала, как можно так жить.

— Ну не скажи. Сама где-то пропадаешь по делам с утра в субботу…

Внимание. Оно?

— Ездила в санаторий, — вроде бы ровный, спокойный голос. — Я немножко занимаюсь благотворительностью, а они периодически жертвуют на это дело. У нас тут элитный санаторий с очень состоятельной клиентурой.

— Санаторий? — глухо переспросил Виктор.

Она развернулась и показала вытянутой рукой:

— Там.

Виктор проследил глазами за ее жестом, похожим на взмах крыла планирующей чайки. За черным литьем парапета — скомканная стальная фольга колышется до самого горизонта, ограниченного грандиозным выступом свенсеновской веранды, и ничего больше. Все остальное где-то там, за недоступным взгляду изгибом береговой линии. Но направление, в общем, правильное. Да и не может быть в этих краях другого элитного санатория.

Еще и это. Так не бывает. Вернее, так не бывает случайно.

Ветер пробивал насквозь короткими ледяными порывами, не обращая внимания на элегантное пальто родом из другого, южного региона. Ты начал свою игру на чужом поле, на чужой земле, с чужим морем. Будь готов к тому, что все это выступит единым фронтом, и не на твоей стороне. Вот он уже стягивается вокруг тебя, единый узел, в который завязано твое прошлое и будущее, твои нынешние враги и бывшие близкие, твоя давно забытая слабость и вина, и даже твоя самая уязвимая точка, о которой не должен догадываться никто.

Ее вообще не должно быть. И, собственно, скоро не будет.

— Что с тобой, Витя? Замерз?

— Немного.

— Пойдем назад. В этом году у нас поздняя весна.

Они развернулись на сто восемьдесят градусов: Краснова скользнула изящным пируэтом, а Виктор потерял равновесие, взмахнул руками и в последний момент схватился — к счастью, не за руку спутницы, а за массивный парапет. Затормозил лицом к морю и потому увидел это на мгновение раньше, чем она.

Мгновение прошло. Заметила, вцепилась в его локоть ощутимыми даже сквозь пальто сильными пальцами:

— Что это?!

Оно катилось по морю, которое разглаживалось, стелилось перед ним, словно ковровая дорожка; катилось стремительно, набирая скорость и все выше вздымая белый пенный гребень. Виктор прищурился, он все еще не мог разглядеть детали и дать мало-мальски внятное определение — этому. Больше всего похожему на гигантский мяч, запущенный по водной поверхности с огромным ускорением и точно в цель…

— Виктор Алексеевич!

Женька поскользнулся на бегу, въехал в парапет, чуть ли не в падении суя в руки шефу мобилку.

— Ты видишь?!! — возбужденно заорал в ухо Химик.

— Что это?

— Откуда я знаю? Смотри!!!

Оно неслось, уже не могло быть ошибки, прямо в веранду свенсеновского дома, словно эта выступающая многоугольная блямба была магнитом, притягивающим необъяснимое явление моря. Пальцы Красновой исчезли с локтя, оставив после себя фантомное ощущение стальных тисков. Перед тем, как метнуться вперед, пробормотала несуразное:

— Там же птенцы…

Водный шар с разгону влетел в веранду — и лопнул, взорвался, разбился на куски, и всех, кто находился на набережной, окатило водопадом разящих ледяных брызг вперемешку с осколками толстого стекла.

* * *

У Женьки до сих пор дробно, как барабан при поднятии флага, стучали зубы. Переставали, когда он отхлебывал кофе, а затем принимались вновь. Поэтому секретарскую мобилку Виктор снова отключил. По-хорошему, надо бы сделать то же и с личной: меньше возможности определить твое местонахождение тем, кому совершенно не нужно об этом знать.

База пряталась в сосновом лесу тремя низкими приземистыми строениями, издали похожими на гаражи или теплицы: два длинных и одно треугольное, будто специально извернувшееся, чтобы не зацепить огромную сосну с неправильным узловатым стволом. Этот ствол просматривался в узкое горизонтальное окошко напротив. А моря видно не было, и пусть его.

— Уже определили, что это было? — спросил Виктор.

— Да, — отозвался один из сотрудников группы Химика, здоровенный, по уши в черной бороде. — По сути все те же спонтанные термосейсмические явления, побочный эффект, как и на предыдущих дублях. Дисбаланс сил как следствие высвобождения…

— И вы до сих пор не придумали, что с этим делать?

— А тут нечего придумывать, Вик, — добродушно сказал Химик. — Против закона сохранения не попрешь, и не надо. Ну разбилось пару стекол у одного дурака…

— Что-то у вас слишком много всего бьется.

— Да брось ты. Так, по мелочам.

Женька забарабанил зубами с новой силой. На щеке у него была длинная царапина от осколка, начиналась она миллиметра на три ниже глаза. Серьезнее всех пострадал сам Олаф Свенсен, который в тот момент находился на веранде и как раз вел по телефону переговоры с партнером по рыбзаводу: посеченного битым стеклом, как шрапнелью, викинга еще и приложило головой о противоположную стену, а не захлебнулся в уходящей пене он лишь потому, что вовремя подоспела Краснова, и неплохо бы поскорее забыть, какие у нее были при этом глаза. Химик помог отвезти Свенсена в город, в частную клинику, где тот и остался, избавленный от угрозы для жизни и, что характерно, на все согласный.

В том, что мишенью «спонтанного явления» оказался именно дом Свенсена, есть какая-то высшая целесообразность и справедливость. Или?..

— Направляли? — коротко осведомился он.

Химик переглянулся со своими людьми, и вся группа негромко расхохоталась.

— За кого вы нас принимаете, Виктор Алексеевич? — спросил чернобородый. — Мы обеспечиваем научную сторону вашего проекта и никуда не лезем дальше. Нам даже не известно толком, как вы собираетесь использовать наши разработки. Надеемся, это будет не бомба.

И где Химик набрал таких наглецов? Виктор поморщился. Этот, с бородой, больше на тебя не работает, пускай оттачивает свое остроумие где-нибудь еще. Черт, время. Ты не можешь позволить себе сегодня заменить даже простейший элемент, малейшую деталь механизма, потому что иначе завтра он не будет запущен. Неприятно, однако придется терпеть.

— Не хмурься так, Вик, — примирительно сказал Химик. — Во-первых, это невозможно чисто технически. Мы работаем на открытом море, поэтому волновые колебания идут неконтролируемо по всей акватории. Я тебе уже говорил, пора построить небольшой комбинат и переходить к локальным испытаниям. Будет легче. И безопаснее.

— Ты уверен, — голос внезапно сел, и Виктор прокашлялся. — Если побочные явления настолько неконтролируемы, ты можешь поручиться, что на производстве их удастся локализовать?

— Тебе честно ответить или как? А то ты чего-то сегодня злой.

— Если соврешь, это тебе не поможет.

Образовалась тишина. Спокойная и совершенная, какая бывает только в таких вот маленьких домиках вдали от цивилизации. Сосна за окном уронила с невидимых верхних ветвей немного слежавшегося снега. Женька перестал стучать зубами и поочередно переводил взгляд с одного лица на другое, с мальчишеским любопытством ожидая ответа.

— Жора, скажи ты, — наконец бросил Химик.

— Виктор Алексеевич, — с готовностью заговорил чернобородый, — за последнее учетное время, между вторым и третьим дублями, критическая масса спонтанных явлений превысила границу допустимого. Субмолекулярный уровень, с ним не шутят. Лично я не рискнул бы продолжать эксперименты без ограничения территории, это может окончиться черт знает чем.

Тоже закашлялся, отхлебнул одним глотком полчашки кофе, вытер бороду тыльной стороной ладони.

— Например? — подстегнул Виктор.

— Когда вы спросили, направляли ли мы ту штуку, мне и в самом деле стало смешно, извините. Мы давно понимаем в происходящем не больше, чем любой житель рыбачьего поселка. Либо мы переходим к очень локальным и очень осторожным опытам, для чего, как вы понимаете, нужна совсем другая база с другим оборудованием, либо я ухожу с проекта, — он повернулся к Химику. — Ну вот, я сказал. Уволишь сам или уступишь Виктору Алексеевичу?

Опять повисла пауза, на этот раз короткая, на две-три секунды.

— Жора тебе сказал, — резюмировал Химик. — Лично я предпочитаю не драматизировать, но такое мнение тоже имеет право быть. Думаю, неплохо, чтоб ты знал.

— Не драматизировать — это как? — голос по-прежнему звучал глухо. — Мне нужны выкладки. Цифры. Вы можете просчитать вероятность в процентах?

— Запросто, — Химик пожал плечами. — Не волнуйся, Вик, все будет хорошо. Но чтоб было совсем и точно хорошо, лучше сбавить обороты. Вот тебе и все выкладки.

Виктор молчал. Обводил их взглядом, задерживаясь на каждом, точь-в-точь как Женька. Сволочи. Не может быть, чтобы они заподозрили неладное только теперь, между вторым и третьим дублями. Наверняка замечали и раньше — и молчали. Потому как под проект шли такие бабки, что признаваться в неподконтрольности эксперимента было несколько не комильфо. А тебя держали за идиота, всегда нетрудно держать за идиота шефа, находящегося где-то там, в другой стране, за тысячи километров отсюда, занятого к тому же совсем другими делами и проблемами, далекими от субмолекулярного уровня и спонтанных термосейсмических явлений.

По-хорошему, от них нужно избавляться. Ото всех, с поддельным симпатягой и расчетливым пофигистом Химиком во главе. Набрать других: да, нелегко, но вполне возможно. Если бы не жесткий и уже неотвратимый цейтнот, готовый все разнести вдребезги, как термосейсмический шар разнес свенсеновскую веранду. Ты связан временем по рукам и ногам, и стоит разорвать эти тонкие нити, как твой проект расползется по швам, опадет кучей старой ветоши. Завтра превратится в неизвестно когда, конкретные планы — в девичьи мечты, а свобода… Смешно и горько представить, какую уродливую малость ты вскоре начнешь называть свободой.

Действовать надо сейчас. С данными людьми, потому что других нет и неоткуда взять. С данным риском, раз уж уменьшить его — за пределами твоих возможностей; в любом случае, пускай подсчитают, всегда надежнее чувствуешь себя с цифрами в руках. На данном фоне социальной готовности, которую можно с натяжкой назвать если не оптимальной, то вполне приемлемой. И при данном количестве переменных, наличие которых только повышает адреналин.

Самое же насущное в моменте — деньги. С ними надо решать уже. Кивнул Женьке:

— Валевского мне. Быстро.

Химик поморщился; по одному его физиологическому неприятию начальника службы безопасности можно было заподозрить рыльце в пушку. Неважно, какой уж есть. Привыкай к тому, что все вокруг в той или иной степени незаменимы.

Женька встряхнулся, сорвал с пояса мобилку и отправил секретарские обязанности с профессиональной быстротой и точностью. Засветился от гордости, подавая тебе трубу.

— Пийлс? — коротко спросил Виктор.

— Исчез, — лаконичный баритон за многие тысячи километров отсюда. — Возможно, похищен. Последнее распоряжение — приостановить транзакции по рыбацким счетам. Это пока все. Мы работаем.

Работайте, чуть было не сказал Виктор. Поймал на себе полукружие жадных вопросительных взглядов и в последний момент переформулировал:

— Хорошо, спасибо.

Поднял глаза. Сказал адресно Химику, не обращая внимания на остальных:

— Деньги будут в начале недели, максимум во вторник. А в понедельник будьте готовы начинать.

— Локальные эксперименты? — уточнил чернобородый Жора.

Виктор усмехнулся:

— Примерно так.

* * *

По берегу бегала большая лохматая собака. Вроде бы кавказская овчарка; в крупных породах Виктор никогда как следует не разбирался. Проваливалась в снег и заметала его за собой, как метелкой, изогнутым пушистым хвостом. За псом наблюдал, помахивая сложенной вчетверо шлейкой, маленький старичок в кепке, с непомерно массивной трубкой в зубах. Можно было уточнить у него, но Виктор не стал. Это здесь.

— Вон тот дом, — сказал он Женьке. — Поднимаешься, стучишь, здороваешься с хозяином.

— А дальше?

— Пока все.

Ты сам пока с трудом представляешь себе, что дальше. И вообще, есть ли во всем этом смысл, стоило ли тратить лишний час драгоценного времени вот так, на самодостаточно-бесцельный перфоманс, драматический эффект которого не в состоянии просчитать наперед даже ты сам. Но он, без сомнения, будет, эффект. А там станешь действовать по обстоятельствам. И, наверное, кое-что поймешь в происходящем. Разберешься хотя бы с одной — однако немаловажной, а возможно, и ключевой — переменной.

Женька побежал вверх по узкой крутой улочке, скользя на утоптанном снегу. Виктор поднялся тоже, держась в тени гаражей. Классическая шпионская задача: побольше увидеть, подольше оставаясь невидимым. Мальчишество какое-то, тьфу; да ладно, сам знаешь, насколько оно у тебя в крови. Сейчас как раз тот случай, когда это уместно и правильно.

Дом стоял слегка на отшибе, лепился к заснеженному склону, двухэтажный со стороны, обращенной к морю, и одноэтажный с противоположной, тыльной. Убого по сравнению с суровой громадиной обиталища Свенсена, однако в целом ничего, жить, наверное, можно. На Южном побережье подобная недвижимость потянула бы на кругленькую даже для тебя сумму, но здесь, на севере, уж ты-то знаешь, в разы дешевле. Плюс недавний ремонт: по окнам, дверям, ступенькам видно, что над строением капитально поработали. Какого черта он поселился здесь? Какие в принципе могут быть мотивации у нормального человека, чтобы здесь поселиться?..

Женькина фигурка остановилась перед дверью. Постучал. Послушал, постучал еще раз. Дурачок, надо зайти с другой стороны, там, где один этаж. Виктор потянулся было к мобилке, но парень догадался сам, понесся в обход. Скрылся из глаз, и Виктор тоже тронулся с места, подыскивая новую точку. Ты должен это видеть. До того, как он увидит тебя.

Однако снова залечь в шпионскую засаду не вышло. Женька вылетел из-за угла навстречу, запыхавшийся, слегка обескураженный:

— Там пусто, Виктор Алексеевич. Нет никого.

— Ты уверен? Надо было выждать подольше. Может, он в ванной.

Некоторое время парнишка переваривал эту экзотическую возможность. Потом резко мотнул головой:

— Нет, он уехал. Там под окнами следы, машина стояла, а сейчас ее нету.

— Мог отогнать в гараж.

— Ага, — Женька неуверенно кивнул. — Только дом все равно пустой. Видно же.

Разговаривая, они незаметно поднялись вверх по склону, к выходу на одноэтажной стороне. Приземистое строение, запертая дверь и два окна без решеток, наглухо затканные морозными узорами. Рядом на снегу орнаментальные следы от автомобильных шин; интересно, какая у него стоит альтернатива. А дом и вправду был пуст, вдруг понял Виктор, это ощущалось иррационально, по какой-то странной стоячей неподвижности холодного воздуха, покинутости, безмолвию. Мальчик прав, оно попросту видно. И что же теперь — уходить, поцеловав извилистую замочную скважину?

— А кто здесь живет? — спросил Женька.

Виктор усмехнулся:

— Один мой старый знакомый. Значит, так, — заговорил сухо, деловым тоном приказа. — Надо попасть внутрь. Давай.

Женька изумленно вскинул глаза:

— Как? Я не взломщик.

— Я тоже. Но он мог оставить ключ. Где-нибудь за порогом, под ковриком…

Что за чушь ты несешь. С чего это вдруг он стал бы оставлять за порогом ключ, если живет, по информации Валевского, уединенно и уж точно не предусматривает никаких визитеров в свое отсутствие? Какого черта тебе понадобилось давать мальчику изначально невыполнимое поручение, по мелочи, но все же дискредитируя себя в его глазах? Да и вообще, что за бессмысленная авантюра — проникать в чужой запертый дом, чего ради?..

— Есть, — сказал Женька.

Выпрямился, с удивленной гордостью протягивая связку ключей. Виктор взял, взвесил в ладони, будто проверяя на подлинность, шагнул к двери и, помедлив, поднес один из ключей к замочной скважине. Подойдет — не подойдет; или взорвется от первого же прикосновения… какой только бред не лезет в голову.

Ключ провернулся два раза, не встретив ни малейшего сопротивления. Виктор нажал на ручку, и дверь тут же подалась — легко, без скрипа. Одинарная створка. С единственным замком, и наверняка при желании и минимальном умении его можно отомкнуть чуть ли не дамской шпилькой, если взломщикам не придет в голову поискать ключи. Попробуй тут не припомнить ряды кодовых и электронных замков на твоих собственных, многослойных и бронированных входных дверях… Как он может так жить?

Что ж, присмотрись повнимательнее, как он живет. Может быть, и вправду что-нибудь поймешь.

— Идем, — кивнул Женьке.

…Шаги по чужому дому — всегда гулкие, звучные, скрипучие, словно призыв к далекому отсутствующему хозяину. Прекрати разводить досужие фантазии, можно подумать, ты когда-либо раньше проникал вот так в чужие дома. Здесь у него кухня, нормальная холостяцкая кухня с микроволновкой, тремя тарелками, одной чайной и одной кофейной чашкой. Давай дальше, не будешь же ты заглядывать к нему в холодильник. Санузел, опять-таки неинтересно; хотя подожди, на полочке ни бритвы, ни лосьонов или пенок для бритья — значит, не просто ненадолго отлучился из дому, а уехал как минимум на пару дней… если он, конечно, не носит бороды. Ну что, проверишь, на месте ли зубная щетка?

Усмехнулся безмерной наивности своего «расследования», опереточного, взятого в кавычки. Брось, ты тут вовсе не для этого. Детальный обыск, если понадобится, проведут люди Валевского, и проведут профессионально, дабы извлечь максимум информации об объекте из любого нюанса обстановки, из каждой его личной вещи. Тебе же сейчас важно совсем другое. Уловить, почувствовать, ощутить на зыбком, почти иррациональном уровне, насколько ты прав — или ошибаешься. Присутствует ли в доме, в самих его стенах и атмосфере, нечто неправильное, нелогичное, дающее основания и право для подозрений и беспокойства. Понять, действительно ли этот человек неслучаен здесь и опасен для тебя.

Странно ставить перед собой такую цель — тебе, такому прагматичному и реальному во всем, чем ты занимаешься и чего стремишься достигнуть. Но сейчас, когда ты сам запускаешь — уже запустил — цепную реакцию ирреальных, контрафактных по отношению к обычному, прежнему миру событий и явлений, придется кое-что пересмотреть и совершить некоторое усилие. Тут не помешала бы болезненная интуиция Сашки Гутникова. Которого тоже, как назло, некем здесь же, на месте, заменить.

Женька шел за Виктором, стараясь попадать след в след, будто они передвигались по минному полю. Осматривался по сторонам уже не с восторженным любопытством, а настороженно и боязливо, как если бы каждую секунду ожидал появления какого-нибудь монстра из системного блока компьютера или из стенного шкафа. Интересно, ощущает ли мальчик хотя бы краешком подсознания, что бродит сейчас по дому, где живет его родной отец?

В кабинете Виктор задержался, огляделся по сторонам. Значит, здесь он и работает. Хорошая, недешевая машина. Выгодно он сменил специальность: программисты по нынешним временам — привилегированный слой, одна из самых высокооплачиваемых профессий. Другое дело, что нынешние времена заканчиваются. По большому счету, сегодня последний день нынешних времен.

Присел на вращающийся табурет, посмотрел в окно поверх монитора. За работой он, получается, видит море. Твое море; известно ли ему об этом?

На заснеженном пляже уже не было ни собаки, ни маленького старичка. Ровный морской горизонт с одной стороны обрамляли горы, нечеткие в туманной дымке, с другой над скалистым берегом нависали под параллельным наклоном стволы сосен, за которыми совсем уж еле-еле просматривалось небольшое белое строение, ротонда или беседка. И немного отчетливее — темная, вроде бы женская фигура внутри.

А ведь это — там. Санаторий.

Передернул плечами, отвел глаза. Затем порывисто встал и направился в коридор. Женька поплелся следом.

Деревянная лестница вела на первый этаж. Нежилой, прикинул на глаз Виктор, перегнувшись через перила. Стена напротив двери кабинета казалась слепой, там явно чего-то не хватало: то ли картины, то ли стеллажа, то ли зеркала. Зато под самым потолком пестрела какая-то странная, неуместная здесь вещица, и Виктор прищурился, пытаясь разглядеть ее получше, а заодно поймать за хвост нечто неуловимое, ассоциативное, нет, никак, надо посмотреть поближе…

— Сними, — скомандовал Женьке.

Парень сбегал на кухню за табуретом, влез на него и, балансируя, отцепил непонятную штуку от стены, где осталась торчать шляпка гвоздя. Пружинисто спрыгнул и протянул Виктору:

— Вот.

Это был соломенный домик, игрушечный или сувенирный. Из окошка выглядывал свернувшийся клубком кот, а на островерхой крыше лепилось к трубе маленькое гнездышко, свитое из соломинок и травинок, очень похожее на настоящее.

Примятое и пустое внутри.

* * *

Последние распоряжения он отдавал уже в аэропорту:

— Отгрузить по двести тонн на объекты два и два-бис. На четвертый сто пятьдесят.

— Как только подвезут, сразу приступайте к сборке.

— Подтверждаю. Нет, не в понедельник. Сегодня.

— Как договаривались, Тимофей Ильич. Да, уже.

— Мы все обсудили, убытки вам возместят. Выполняйте.

— Ладно. Продолжать розыски.

— Продублируйте счета в Центробанке. Это все, что от вас нужно, Олаф. Поправляйтесь.

— Никого не отпускай, никаких выходных. Будете встречать оборудование.

— Хватит, Инка. Не время для истерик.

— Именно так. Готовность номер один.

Туманная дымка, с утра висевшая в воздухе влажной взвесью, к моменту взлета совершенно расчистилась. Самолет набирал высоту в ярко-синем небе, и, распластав лицо об иллюминатор, Виктор видел внизу ярко-синее море, вогнутое, словно эмалевая чаша с извилистым белым ободком береговой линии. Сверкающий кобальт, лазурь, ультрамарин. Глубокий, насыщенный, сильный цвет. Новый цвет твоей победы и свободы.

Перестань. Тебе не нужна больше эта грубая колористическая наглядность, примитивное отображение ключевой идеи в общепонятный визуальный символ, призванный сплотить вокруг нее максимум союзников, распознающих друг друга по цветовому признаку, будто солдаты одной армии, игроки спортивного клуба или члены бизнес-корпорации. Да и союзники как таковые тебе больше не нужны. Это твоя и только твоя свобода, которая будет принадлежать целиком и полностью тебе одному. Ведь иначе и не бывает. Если понимать под свободой именно ее, а не что-нибудь приблизительное, похожее, но по сути совершенно другое.

Нет у нее никакого цвета.

Только формула.

Они уже летели над континентом, и внизу появились первые облака, постепенно соткавшись в непрозрачную преграду, похожую на заснеженную и обманчиво близкую фальшивую землю. Ей не было видно конца и края; Женька и тот вскоре отвернулся от иллюминатора.

Тоже правильно и необходимо сейчас. Не смотреть вниз. Запретить себе не то что вглядываться — даже вспоминать о той катастрофической бездне, которая зыбко покачивается под брюхом самолета, под твоими ногами. Ожидая: вдруг ты совершишь неверное движение, допустишь малейшую ошибку, просчет, неточность; вдруг твои враги окажутся сильнее и быстрее, ударят по всем направлениям твоего замысла раньше, чем он успеет воплотиться в конкретные формы; или вдруг тебе просто не повезет, в безупречное построение вклинится какая-нибудь мелочь, песчинка, и от нее разбегутся во все стороны змеистые трещины, нарушится баланс, все накренится, покосится, рухнет под откос…

Но никакого «вдруг» не будет. Пускай как вариант, как допущение — никогда. Только вперед и вверх: единственно правильное направление взгляда.

…В аэропорту родного города было непривычно людно: как если бы биоальтернативщики и вправду запустили в производство свое дешевое авиатопливо, усмехнулся Виктор, сходя по трапу. Правда, толпа уже расходилась, создавая впечатление, будто он только-только совершил посадку, вместительный самолет с запахом жмыха. Ладно, так даже лучше, чуть больше шансов вернуться незамеченным. В то, чтобы удалось скрыть сам факт поездки, разумеется, было бы наивно верить.

— Виктор!..

Он заметил ее поздно, когда уже почти прошел мимо, а она кинулась наперерез, размахивая микрофоном с кубиком эмблемы канала. Затормозила почти вплотную, телевизионно улыбнулась, косо глянула на Женьку и снова улыбнулась в упор, теперь уже прицельно, вкрадчиво, интимно:

— Привет.

— Здравствуй, Лика.

Ответил, не останавливаясь, по возможности корректно, не позволяя себе выброса лишних эмоций. Утечки информации в любом случае не могло не произойти, да. Но чтобы настолько… чтобы какая-то журналисточка с занюханного третьего канала…

Пошла рядом, с первого же шага точно попав в ритм его порывистой походки. Похоже, не собиралась отставать. Было что-то непристойно-вызывающее даже в том, как она сжимала микрофон.

— Не думай о себе слишком много, — насмешливо сказала она. — Депутат Пшибышевский повез свою певичку в свадебное путешествие. Только что проводили, полно прессы, как видишь.

Толпа уже практически рассеялась. Возле входа какой-то парень зачехлял камеру, сквозь стеклянную дверь Виктор разглядел несколько машин с телевизионными эмблемами. Похоже, и вправду журналисты, и было бы преувеличением утверждать, будто все они встречали здесь тебя.

— Убедился? — усмехнулась Лика. — Иногда бывают просто совпадения.

Не просто, подумал он. Совпадения — самое удивительное, важное и ценное из всего, что может произойти и происходит в жизни. От совпадения или несовпадения, по большому счету, зависит все, и постфактум не так уж и принципиально, случайно ли оно или заранее выверено, собрано по элементу, по пикселю, по кирпичику. У тебя всегда неплохо складывалось с ними, совпадениями.

Окинул ее взглядом, дерзкую и красивую, опасную и циничную, вульгарную и волнующую. Выходит, совпало. Хорошо. Значит, совпадет и дальше. Совпадет всё.

К выходу подкатила его машина, и Виктор, распахнув дверцу, расчетливым движением втолкнул журналистку внутрь. Она взвизгнула, засмеялась, крикнула что-то протестующее о программе, операторе и микрофоне. Сел рядом, сразу ощутив в полумраке ее горячее бедро. Поверх тонированного стекла увидел, как мнется снаружи окончательно сбитый с толку, смешной и лопоухий Женька.

— Ты свободен, — сказал ему Виктор. — До понедельника.

(за скобками)

Окно посередине выходило на тихий перекресток, балкон углового здания напротив поддерживали два грифона с изогнутыми хвостами. А в торцовое просматривался сквозь буйную зелень кусочек главной площади и даже башня с электронными часами, по которым вся страна встречала Новый год. И еще крыши, мозаика разноцветных крыш исторического центра города. Мансарда, чердак — да какая, в сущности, разница? Все равно здорово.

Виктор вышел из кабинета — собственного кабинета! — и прошелся по офису, еще недоделанному, захламленно-пустому, пахнущему ремонтом. Здесь будет общественная приемная: диван, пара кресел, секретарь. Туг посадим пиар-отдел — забавно звучит, по смете всего-то две скромные студенческие ставки; ничего, пора привыкать к политическому сленгу. В самой большой комнате будет конференц-зал. А что, метраж почти такой же, как там, в ДК. Поставить овальный стол, побольше стульев, купить новый электрочайник и несколько блоков чайных пакетиков…

Все хорошее, все настоящее останется как раньше. Только теперь — еще и по-взрослому. Всерьез. Чтобы уже никто не мог и не смел не замечать, не считаться.

Что-то с грохотом рухнуло. Виктор выглянул в коридор.

— Привет, — сказал через плечо Олег, составляя заново пирамиду из картонных коробок при входе. — Можно к тебе?

— Почему «ко мне»? Это же наш офис. Конечно, заходи.

И все же ощутил маленькую заминку, решая, куда именно его провести: в приемную, в конференц-зал, к себе в кабинет? Усмехнулся; о назначении всех этих помещений пока что знал только он сам. Из верхней коробки вывалился остаток тиража последнего выпуска, и брошюры лежали россыпью на полу, словно сбитая ливнем листва. Олег присел на корточки собирать.

— Да брось ты. Пойдем.

Виктор крутнулся на каблуках и проследовал все-таки в кабинет. Площадь была видна только оттуда. Присел на подоконник торцевого окна:

— Мебель и оргтехнику на той неделе завезут. Тогда и будем обживаться. На тебя рассчитывать?

Олег подошел к другому окну, с видом на перекресток и балкон с грифонами. Обернулся:

— Что?

— Я спрашиваю, придешь помогать с переездом?

— А-а. Да, конечно, звони.

Провисло молчание, словно парус без ветра. По идее, заговорить должен был Олег, заявился же он для чего-то сюда, — однако он молчал, и не спрашивать же, в конце концов, «зачем пришел?»… Тишина становилась давящей, как гидравлический пресс. Виктор подал голос:

— Хорошее место, правда?

Олег кивнул.

— И аренда недорогая. Вообще смешные деньги для центра.

— Я насчет Женьки.

Вот и сказано. И нечего делать вид будто не догадывался, не ожидал.

— Не знаю, что у тебя с Оксаной, — продолжал Олег ровно, по-прежнему глядя в окно. — Собственно, меня оно и не касается. Но он ее любит, и ты об этом знаешь. Было бы честно поговорить.

— Я так и хотел, — голос дрогнул, как если бы он, черт возьми, оправдывался. — Я поговорю.

— Поговори, — с нажимом повторил Олег. — А то он сидит в общаге, даже на пары не ходит. И дело не только в Ксюхе, ты понимаешь.

— А в чем? — с вызовом спросил Виктор.

Разумеется, он понимал. Это они ни черта не понимали в происходящем, в упор не видели того, что делалось у них под носом, без чего она гроша ломаного не стоила бы, их самодеятельная свобода!.. И надо же, именно теперь, когда удалось выйти на новый уровень, когда цель стала на порядок ближе и обрела реальные контуры — эти никчемные идеалисты и неврастеники начинают возмущаться. Чего стоит одна Краснова с ее демаршем. Но Олег-то вроде бы нормальный, уравновешенный парень. Какого?..

— Ты, конечно, знаешь, что делаешь, Витя. Но ведь за все это, — неопределенный жест вокруг, включающий в свою орбиту и башню, и площадь, и грифонов, — придется расплачиваться. Ты хотя бы в курсе, как именно? Уже договорился?

— Допустим. По-твоему, я должен отчитаться? Испросить благословения съезда, как требует Краснова?

Олег пожал плечами. Поглубже сел на подоконник, уже не доставая ногами до паркета. Спросил:

— Ты не жалеешь?

— О чем?

— Что она ушла. На Таньке многое держалось.

— Да ладно, еще вернется.

— Вряд ли.

— Олег, — Виктор встал, зашагал по будущему кабинету, — ты хоть сформулировал бы как следует, чего тебе от меня надо, а? Хорошо, с Красновой я тоже поговорю. И еще один съезд мы, разумеется, организуем, настоящий, партийный, и на нем я отчитаюсь за каждую копейку. А тебе скажу уже сейчас, что никаких кабальных условий я ни с кем не подписывал. Все это, — аналогичный кругообразный жест, — ради свободы, понимаешь? Ради настоящей свободы, а не дремучего детства с салатовыми ленточками!

— По-моему, ты не понял. Никто не говорит, будто ты чего-то прикарманил или влез в кабалу. Я о другом. Мы сейчас теряем самое главное, Витька. Я не уверен, что оно у нас было с самого начала, но если да, то сейчас мы его вот-вот потеряем. Как бы тебе объяснить…

— Вот-вот. Попробуй пояснить внятно, хорошо?

— Попробую. Нам нельзя идти в политику, потому что она по своей сути противоречит свободе. Возникает диссонанс, люди дезориентируются. Сначала нонконформисты вроде Женьки или Красновой. Но постепенно это захватит всех. От чего-то одного придется отказаться. Догадываешься?

— От свободы, — усмехнулся Виктор. — Только это сплошная демагогия, Олег. Звучит вроде бы логично, но ты подменяешь понятия. Свобода — это наша цель, наша жизнь. А политика — инструмент для вхождения в реальность, и не больше. Сильный инструмент, и на данном этапе нам без него не обойтись. Или предложишь какой-нибудь другой?

Олег молчал.

— Помнишь наши «Пять шагов к свободе»? Так вот, пора издать еще одни «Пять шагов», только уже в другом, социальном масштабе. И либо мы их делаем, либо топчемся дальше на уровне неформальной молодежной тусни! — голос взлетел, как на выступлении перед аудиторией, и Виктор, спохватившись, сбавил тон. — Разумеется, взрослеть страшно. И вообще что-то менять. Тут возразить нечего, просто смотри шаг второй.

— Я ничего не боюсь, — процитировал Олег.

Почти без иронии. Но этого «почти» хватило, чтобы одна из самых неоспоримых фраз прозвучала претенциозно и фальшиво.

Снова образовалась висячая штилевая пауза. Часы на башне за окном поочередно показали число и месяц, температуру воздуха, театральный анонс, банковскую рекламу, — что угодно, только не время. Сегодня еще занести справку в налоговую и разобраться с реквизитами, а на восемь договаривались погулять с Ксюхой… наверное, придется перезвонить.

— Я зайду в общагу, — сказал он. — Сегодня вечером, часов в восемь.

Олег кивнул и спрыгнул с подоконника. Виктор проводил его до выхода, наступая на рассыпанные брошюры. У самых дверей задел локтем пирамиду из коробок, она покосилась, как Пизанская башня, но устояла, и общими усилиями им удалось кое-как ее подровнять. Потом Олег коротко простился, побежал вниз по лестнице, и с каждым пролетом звук его шагов становился все более гулким и нереальным.

Виктор вернулся в офис и опять подошел к окну. Ощущения щенячьего восторга от собственного кабинета с видом на площадь уже не реанимировать, и не надо. К счастью, есть вещи куда более ценные и важные, а главное — значительно менее уязвимые. Причем их немало в жизни, таких вещей.

Присел на подоконник и достал из кармана мобилку:

— Привет, Ксю.

(за скобками)

Часть третья

ЖЕНЩИНА

ГЛАВА I

На рабочем столе творился обычный бардак, тем более нелогичный, что никакой работы здесь никогда в жизни не делалось. Но никто бы не догадался. Беспорядочные стопки бумаг, монитор облеплен желтыми стикерами, словно квадратный подсолнух, на старой распечатке олимпийские кольца от передвижений чашки, и сама она тут же, естественно, немытая. Фото Олафа с мальчишками задвинуто за сканер и накрыто, как мантией, хвостом неоторванного факса. Имидж деловой женщины соблюден безукоризненно. Ради имиджа мы и не такое способны терпеть.

Анна бросила сумочку на гостевой стул, села на рабочее место, включила поочередно компьютер, кондиционер, электрочайник: все здесь же, в досягаемости протянутой руки — кнопки управления маленькой офисной жизнью. Вокруг оптимистично зажужжало, запищало, забулькало. Обеих сотрудниц Фонда, наших подчиненных, еще не было, да они сегодня и не придут, с чего бы им являться в субботу, — но жизнь прекрасно бурлила и без них.

Добурлила до кипения и отключилась со звучным щелчком.

Монитор выдал вопросительное окно; Анна ввела пароль, и компьютер принялся неторопливо загружаться. За то время, что ему на это требуется, мы как раз успеваем заварить чай, блекло-зеленый отвар с запахом жасмина. Разумеется, хочется кофе; но после сорока приходится либо радикально менять вкусы в сторону скучной полезности, либо постепенно превращаться в старую больную ведьму. Было бы обидно — особенно теперь.

Она пила мелкими глотками горячую жасминовую зелень, глядя поверх бардака на столе в окно, где обледенелый жестяной марлин над рыбзаводом судорожно дергался туда-сюда, словно флюгер, обманутый порывистым ветром. Если б не эта бестолковая рыба, пейзаж за окном побил бы все рекорды мрачности: крыши, трубы, серый городской снег. А так — ничего. Вполне можно жить и как бы работать.

Компьютер изобразил готовность, и Анна ринулась в сеть. Как в омут.

Почтовая программа двинулась вперед медленно и натужно, затем, как обычно, зависла, пришлось перегружаться. Невыносимо. Почему Олаф не поставит сюда нормальную оргтехнику?! Правда, мы его об этом не просили и теперь уже точно не попросим. Будем терпеть как есть. Мы и не такое способны вытерпеть.

Главное — не напрягаться, не фокусироваться в безумную точку, не смотреть в монитор. В конце концов, несолидно, нелепо, даже смешно. У нас муж, и не худший из возможных экземпляров, у нас, черт возьми, двое детей. Извлекла фотографию из-под факсовых завалов, расчистила для нее место на столе между колонкой и ковриком для мышки. Мальчишки на фото были на пару лет младше, чем сейчас, а потому казались какими-то ненастоящими. Вот Олаф с тех пор ничуть не изменился. Он вообще никогда не менялся, сколько мы вместе — и теперь, когда все остальное плывет и плавится, на глазах обращаясь в свою противоположность, это особенно абсурдно и непостижимо.

Писем не будет. Ни от кого, ни одного, все-таки суббота, — и мы спокойно поедем домой, стараясь не обращать внимания на странную пустоту внутри. Бессмысленно, ведь пустота предполагает, что раньше данный объем был чем-то заполнен, а это неправда. Заполняла его чистая иллюзия, и — будучи умной женщиной, скептичной интеллектуалкой и трезвой реалисткой — мы знали об этом с самого начала. Иллюзия, которая нас развлекала, добавляла жизни красок и драйва, но не больше, не больше. Если мы позволили себе расслабиться и подсесть на нее, будто на легкий наркотик, то теперь-то уж точно все кончено. Что, разумеется, к лучшему.

Жестяная рыба за окном беспомощно крутила длинным мечом носа. На краю зрения поменялась картинка: кажется, загрузилось. В вашем ящике находится 1 (одно) непрочитанное сообщение. Наверняка какой-нибудь спам.

Если б у него было хоть малейшее желание переписываться, пускай даже так, не всерьез, для разрядки, как это делали мы сами, он ответил бы давным-давно. Но он ни разу не написал раньше и тем более не напишет теперь. Скорее всего, он уже вытер из ящика те письма и не сохранил себе адреса. Ему незачем.

Нам тоже.

Положила руку на мышку, словно на приклад оружия или рычаг управления самолетом. Клацнула сразу же, как только увидела, не прочла даже — угадала его имя в адресной строке. Его новое, ненастоящее имя…

Программа опять подвисла, в углу монитора крутилось и крутилось колесико, неутомимое, как вечный двигатель. Анна Свенсен, успешная женщина, деловая и замужняя, глава благотворительного фонда и мать двоих детей, красивая и еще молодая, богатая и счастливая. И это жалкое вертящееся колесико — словно водоворот, откуда не выплыть, не выбраться. Несопоставимые вещи запросто меняются местами в искаженном, неправильном мире. И мы ничего не можем с этим поделать.

Скользнула взглядом по открывшемуся тексту. Горячая волна в щеки: что?.. Ну да, а мы-то думали… Издевается. Сама виновата.

Усмехнулась. Закрыла; спохватилась, вернула назад, перечитала снова.

Похоже, действительно надо ехать.

* * *

Дорога пошла на круг, в объезд обширной территории санатория. Мужу мы скажем, что ездили именно сюда, в санаторий, по делам Фонда, с усмешкой решила Анна, придерживая руль на повороте. Кстати, и в самом деле пора бы заглянуть, первое число, время для ежеквартального благотворительного взноса. Поморщилась от ноющей, как зубная боль, непобедимой тоски. Не сегодня. Хотя бы в понедельник. Или вообще послать Ивонн.

В поселок Анна въехала привычно, по ветвистой системе боковых заездов, давно выученных наизусть, как линии на ладони любимого человека. Пускай это будет рука Олафа, не жалко. Главное, что не надо спрашивать у аборигенов дорогу, привлекая к себе лишнее внимание. Спустилась почти к самому морю, загнала машину в гараж с перекошенной половинкой двери на одной петле, облюбованный еще в те времена, когда мы и вправду проводили здесь благотворительный рейд. Прикрыла скрипучую створку и зашагала вверх по утоптанной снежной дороге.

Все-таки мы давненько здесь не были. Анна шла вперед и словно бы отмечалась в точках стратегического значения: вот тут впервые выступает из-за поворота его дом; отсюда просматривается пляж, где он еще тогда, до снега, играл с большой породистой собакой; с этого места лучше всего видны его окна с квадратным силуэтом монитора за ними; а здесь можно встать в зазор между соседними строениями и беспрепятственно следить за входом в дом с одноэтажной стороны. В свое время мы все это перепробовали. Как ни прискорбно, как ни смешно.

В последней точке она остановилась и огляделась по сторонам. Поселок был тих и безлюден, как, впрочем, и всегда, а сегодня рыбаки к тому же вышли, наконец, на лов. Все равно: действуем по возможности быстро и четко, чтобы оказаться внутри раньше, чем кто-нибудь успеет увидеть чужую женщину под его дверью. Впрочем, он и сам наверняка до сих пор настолько чужой здесь, что никакой случайный свидетель не захочет и не станет вмешиваться в его жизнь. Мы ничем не рискуем. Вперед!

Он написал, что кладет ключ за порогом. Расплывчатое указание; но когда Анна сунула руку в предполагаемую щель, металлическая связка легла в ладонь точно и сразу, будто притянутая магнитом. С первой же попытки определила нужный ключ, вставила в скважину мягко, без сопротивления — а вот проворачиваться он не хотел, и Анна билась над замком добрых две минуты, пока не догадалась потянуть на себя ручку двери.

Открыла. Вошла.

Вот только не надо, решила она, проходя мимо стеклянной двери (видимо, на кухню) по короткому коридору. Хотя бы сегодня не будем впадать в дешевую сентиментальщину с примесью шпионажа. Никакого обследования его территории, сдобренного догадками относительно образа жизни хозяина, его привычек, слабостей и уязвимых мест дома-крепости. Есть конкретная просьба, и мы ее выполним. И не больше. Не больше.

Остановилась на пятачке между тремя дверьми и огляделась по сторонам. Ничего. Только слепой кусок стены, где любая женщина непременно повесила бы зеркало. Анна крутнулась на каблуках: триста шестьдесят градусов. И ничего.

А может, он все-таки… Его письмо сразу показалось нам какой-то странной хохмой, издевательством, очевидной бессмыслицей. Мы отменили, отодвинули в сторону это впечатление, зная за собой способность воспринимать любое электронное послание в ироническом тоне, по крайней мере на первый взгляд. Но если так, то зачем? Заманить сюда?.. для какой цели?!

Ему — незачем.

Вокруг стояла гулкая тишина, безупречная, какая бывает только в пустом доме. Или в пустом доме с грамотной засадой. За любой из трех закрытых дверей.

А если он вообще не писал это письмо? При должном уровне информированности ничего не стоит завести почти такой же адрес, с разницей на какую-нибудь похожую букву — элементарный сетевой трюк. Плюс экзотическое содержание письма, сбивающее с толку, напрочь отключающее логику. И нечего сдерживать нервозный смешок, убеждая себя, будто подобное невозможно. Мы-то прекрасно знаем, что возможно все.

Звук. То ли шорох, то ли скрип. Слишком негромкий, чтобы определить направление. Стоим на месте. Слушаем.

Она медленно, стараясь не производить лишнего шума, отворила дверь напротив. Его кабинет. Диван у стены и широкоэкранный монитор возле окна с видом на море. Не хуже, чем из нашей спальни. Но и не лучше: здесь, в этой стылой и серой стране все вот так, посередине, сбалансировано и развешено оптимальными порциями согласно рангам и должностям. Ему, наверное, нравится, раз он купил этот дом и поставил именно тут, у окна, свою рабочую машину. А ведь прежний Женька ни за что, никогда и ни в чем не соглашался на порцию, долю, половину…

Черт, мы же давали себе слово. Никакой инспекции, никакой ностальгии. И вообще, его зовут Олег. Пора бы запомнить.

Кабинет был обставлен настолько минималистски, что никакой человек, будь он трижды профессионалом, не сумел бы затаиться здесь, — это Анна поняла сразу же, как только вошла. Ни портьер, ни платяного шкафа, ни более-менее габаритной мебели, даже диван представлял собой плоское лежбище без валиков, спинки и ножек. Правда, есть еще кухня и ванная, не говоря уже про обширный первый этаж. Ну и как мы поступим? Исследуем все эти помещения на предмет засады — или попытаемся отступить неожиданно и стремительно, тем же кратчайшим путем напрямик через коридор до входной двери?

Снова звук. Сначала шуршание, отчетливое и даже вызывающее. А потом…

Да. Птичий щебет.

Она вышла в коридор. Потопталась на месте, несколько раз неуверенно поворачиваясь в разные стороны, наугад нащупывая направление, словно в детской игре «холодно — горячо». Они действительно были где-то здесь, как ни удивительно, как ни алогично, — они щебетали звонко и требовательно, и совсем рядом, близко, почти над головой…

Вскинула голову, посмотрела вверх. Ну наконец-то мы догадались.

«Привет. Тут такое дело: мне нужно срочно уехать, а у меня в доме вылупились птенцы. Было бы очень здорово, если б ты смогла их забрать и кормить первое время. Я оставлю ключи за порогом. Спасибо. Олег».

Только сумасшедшая могла поверить такому вот письму, безоговорочно принять его как руководство к действию.

Потому-то он и написал не кому-нибудь, а нам.

Они орали в две ромбовидные глотки, едва не вываливаясь из гнездышка на крыше сувенирного соломенного домика под самым потолком. Анна сбегала в кабинет за табуретом, дотянулась, вынула по одному и пересадила в корзинку. Птенцы были горячие и шершавые, они сопротивлялись, хлопая недоразвитыми крылышками и сначала цепляясь за гнездо, а потом царапая ладонь острыми коготками. Затем она прошла на кухню, набрала воды и напоила обоих, с трудом выдергивая пипетку из голодных клювов. Теперь сварим яйцо и для начала скормим птеродактилям желток, а уже по дороге домой заедем в город и озаботимся более подходящим птичьим кормом. Кормить их надо постоянно, как минимум каждый час-полтора.

Она знала. Еще в офисе разыскала в сети всю нужную информацию.

И заранее купила корзинку, пипетку и пинцет.

* * *

Чужую машину во дворе Анна увидела поздно, когда уже въехала и припарковалась сама. Длинный черный автомобиль хищных линий, никогда мы его раньше не видели, никто из партнеров или заказчиков Олафа не подруливал ни на чем подобном. В машине кто-то был, чужое присутствие ощущалось сквозь затемненные стекла, и вообще в ней чувствовалась угроза, расплывчатая, но готовая вот-вот выкристаллизоваться в конкретную геометрическую форму. Посмотрим. Подождем.

Птенцы в корзинке спали, втянув в полуголые тельца взъерошенные головы, куда-то спрятав длинные шеи и прикрыв сизыми веками выпуклые глаза. Интересно, что из них вырастут за птицы. Подняла корзинку медленным плавным движением, стараясь не покачнуть, не разбудить. Выбралась из машины и пошла в дом.

Голоса доносились с веранды сначала общим фоном, но уже нервным, прерывистым, потом разделились на две звуковые дорожки: Олаф и тот, другой. Значит, он все-таки приехал к мужу. Если бы к нам, если б Олаф просто развлекал его светской беседой до нашего возвращения, взаимодействие двух дорожек было бы совсем другим. Нейтральным. Без отчетливой, нарастающей с каждой их секундой и с каждым нашим шагом конфронтацией. Уже можно было различить отдельные слова: Олаф говорил не на родном языке, что само по себе ослабляло, делало его платформу более тонкой и шаткой, — а тот, другой, наступал уверенно, не сомневаясь в скорой победе… он всегда так умел.

Она узнала его до того, как открыла дверь. Только не поверила себе, пока не увидела. А увидела не сразу, лишь после того, как отодвинулась в сторону мужняя спина, в первые мгновения, как всегда, закрывшая обзор. Мы с мужем, если кто не в курсе, любим друг друга. Мы никак не можем, встретившись после микроскопической разлуки, не броситься друг другу в объятия. Особенно ощущая затылком длинный чужой взгляд — перед собственным, быстрым и прицельным, как снайперский выстрел через плечо.

Улыбнулась:

— Здравствуйте.

— Добрый день. Рад знакомству, госпожа Свенсен.

Анна поставила на столик корзинку с птенцами, слегка встряхнув ее невидимым резким движением. И они выстрелили, как два пружинных птеродактиля из коробочки, заорали, разинув рты, замыкая на себе дугу всеобщего внимания. Мизерная фора, но нам должно ее хватить.

Виктор. Здесь и сейчас. Таких совпадений не бывает, их не бывает вообще, совпадений, есть только цепи с причудливым, но геометрически правильным плетением звеньев. Люди из прошлого и настоящего, близкие и чужие, ненавидимые и любимые в какой-то момент сплетаются в цепь, и в ней не отыскать ни концов, ни зазоров. Цепь захлестывается петлей — и всё. А ведь мы когда-то верили в свободу.

Единственное, что мы можем — попытаться как можно точнее определить порядок связей внутри цепи. У Виктора и в самом деле какие-то дела с Олафом, иначе он не был бы так неприкрыто, мальчишески удивлен. Не стал узнавать нас вслух, а значит, захочет поговорить наедине. Поможем? Поможем. Возможно, не только себе, но и — попутно — нашему такому сильному и такому беспомощному сейчас мужу. В конце концов, если кто забыл, мы любим друг друга. Ободряюще улыбнулась ему поверх птичьей корзинки.

И Олаф, кажется, на что-то решился:

— Виктор, — он куда мучительнее, чем обычно, подбирал слова. — Наш бизнес управляет не я один. Я должен советоваться с партнеры… другие собственники завода. Прошу ваше разрешение, я должен звонить.

— Я пока займу наших гостей, — вступила Анна легко и непринужденно, словно по отметке в партитуре. — Не хотите ли пройтись, Виктор Алексеевич?

Кажется, мы выдали себя обращением по имени-отчеству, но, если разобраться, кто мог заметить? Олафу явно не до того, а Виктор в курсе происходящего, он простит нам такую небрежность. Разве что удивленно поднял голову мальчик, его секретарь.

Странно знакомый мальчик. До острого, цепляющего, как птичий коготь, холодка внутри.

* * *

Белые стены с яркими медицинскими плакатами совершили странный маневр, коридор покачнулся, как если бы находился не на твердой земле, а на борту корабля. Придерживаясь пальцами за ускользающую плоскость, Анна опустилась на кушетку. Благо их тут достаточно, через каждые полтора-два метра, не считая дверных проемов. Все, хватит, пора уезжать отсюда. Мы сделали все, что могли. Мы все смогли и все сделали. Теперь домой.

Только сначала немного отдохнуть. И что-то еще… забыла…

Ах да — покормить птенцов.

Вытащила из сумки пипетку, пинцет, пузырек с водой и баночку с кормом. Откинула платок с корзинки, и птеродактили с готовностью выстрелили ромбами раскрытых ртов. Теперь только следить, чтобы не отхватили пальцы вместе с пинцетом… Корзинка с птенцами почему-то оказалась не на веранде, где мы ее оставили, а в спальне на полочке перед зеркалом, туда оно не докатилось. Видимо, Олаф убрал, наверное, своим щебетом они мешали ему говорить по телефону.

Зазвонила мобилка. Анна бессильно покосилась на определитель номера: Иган, старший сын. Насколько все-таки повезло, что они оба были там, у свекрови. Собственно, они до сих пор у нее, и лучше б им пока не возвращаться.

— Да, Игги.

— Привет, ма. Как ты там?

— Более-менее. А вы? Сколько раз подрались?

— Очень нужно мне с ним драться! Да если б он не…

Иган пустился в боевую летопись, и Анна ненадолго сбавила внимание, словно подкрутила звук в телевизоре; прикрыла глаза, собираясь с мыслями, прикидывая варианты. Совсем ничего не говорить, выдумав на скорую руку предлог подольше погостить у бабушки? Не годится, новость о разрушенном особняке совладельца рыбзавода скоро обойдет все информационные порталы, а мальчишки же практически не вылезают из сети. Надо сказать уже сейчас, в смягченной, приемлемой форме, чтобы все прочие версии воспринимались потом как анекдотичное преувеличение.

— … вообще не его! Скажи, ма?!

— Понятно. Бабушка вас пока терпит?

— А что? — немедленно отозвался чуткий, как барометр, Иган.

— Если вы с Недом ее не вконец достали, останетесь там еще на несколько дней. У нас тут образовался экстренный ремонт, веранду подмыло…

— Стекло разбилось? — деловито поинтересовался сын.

Пришлось признать:

— Да.

— А я отцу давно говорил! — Иган не скрывал ликования. — А он — проект, проект!.. У Тома из нашего класса все стекла в доме посыпались безо всякого проекта. А что, и в школу в понедельник не пойдем?

— До понедельника нужно дожить. Ну все, привет Неду и бабушке. Я ей перезвоню. Давай.

Потом, решила Анна, пряча мобилку, из дому. Свекрови, как ни крути, придется сказать, что Олаф в больнице, и сейчас на это нет никаких сил. Домой, и поскорее. Надо еще вызвать архитектора и ремонтную бригаду, оценить масштаб разрушений, рассчитать смету и уже сегодня начать основной ремонт. Веранду, вернее, то, что от нее осталось, лучше снести; Иган прав, нечто подобное давно должно было случиться. Поставить глухую гранитную стену, и черт с ним, с видом на море. От этого моря мы никогда не ждали ничего хорошего.

Наевшиеся птенцы потрясли гузками, уронили в подставленную салфетку по сизой капсуле помета. Сдвинули веки, словно створки дверей на фотоэлементе. В следующий раз покормим их дома. Вот и образовался метрономно-четкий ритм жизни: от кормления до кормления, как и задумано природой в незапамятные времена. Все остальное давно не подчиняется никаким ритмам, распадается, рвется, раскалывается на куски. То, что случилось сегодня — не более чем закономерный коллапс. И вряд ли окончательный.

На удивление прочной остается только цепь. Почему это произошло именно с появлением Виктора — случайность, совпадение? Совпадений не бывает. Наглухо сомкнутые звенья цепи: его неожиданный приезд, интерес к Женьке-Олегу, внезапный, как выстрел, вопрос о птенцах и мальчик, самое главное — мальчик, его сын, привезенный сюда для неведомой цели. Они не встретились, разминулись: единственное слабое, распаявшееся звено; однако цепь наверняка сплетена прочнее и многослойнее, чем кажется на первый взгляд, одно звено вряд ли что-то решает.

Все равно. Появляется какой-никакой шанс ее порвать.

Анна чуть не пропустила заезд к дому. Только проехав на десяток метров дальше, сообразила, что это он и был: вместо узкой укатанной дорожки, юрко ныряющей в лес — черно-белые ломти перепаханного снега, широченные следы не то громадных шин, не то гусениц, обломанные ветви по краям. Машину чувствительно встряхнуло при въезде, а затем мелко затрясло на разбитой дороге. Которая не ведет никуда, кроме нашего дома. Как это понимать? Кто туда проехал?.. когда?!

Анна повела машину медленнее, готовая в любой момент притормозить, даже свернуть в лес. Увидеть их раньше, оставаясь невидимой. В доме никого: Олаф в больнице, прислугу он сегодня отпустил, а дети… слава богу, подумала в который раз за нынешний день. Хоть что-то одно совпало так, как нам надо. Еще один поворот, и будет место, откуда можно разглядеть кусочек набережной и угол дома. Там мы, пожалуй, и остановимся пока. И, если понадобится, оставим машину.

Свернула. Притормозила. Вышла в пружинистую насыпь взрытого снега.

На набережной стоял грузовик-внедорожник с яркой эмблемой известной строительной фирмы, монополиста по региону. Деловитые оранжевые фигурки, похожие издали на тропических муравьев, сновали туда-сюда, сгружая в кузов объемистые пластиковые мешки. Анна отошла на несколько шагов в сторону, отвела сосновую лапу, открывая обзор на то место, где раньше была наша знаменитая веранда, а несколько часов назад громоздились обломки и горы битого стекла. Здесь тоже возились муравьи, сгребая строительный мусор, осматривая остовы несущих конструкций и производя другую, не идентифицируемую издали деятельность.

Интересно. Мы их не заказывали.

Она вернулась в машину, резко тронулась с места и подъехала к дому с демонстративной лихостью, затормозила на развороте с визгом, взметнув облако поземки из-под колес. Не открывая дверцы, опустила стекло и выглянула, положив на его ребро хозяйскую властную руку.

Рабочие продолжали заниматься своим делом, никак не реагируя на ее эффектное, даже чересчур, появление. Один прошел совсем близко, толкая перед собой трехколесную тележку; встретившись с Анной глазами, кивнул, только и всего.

Может быть, Олаф уже пришел в себя и первым делом прямо из больницы заказал по телефону ремонтную бригаду? Похоже на него, на нашего любимого, основательного и хозяйственного мужа. Но его лечащий врач говорила, что после обезболивающих инъекций он будет спать до завтрашнего утра. На всякий случай Анна набрала номер дежурного поста: медсестра нежным голосом отрапортовала, что господин Свенсен из вип-палаты в данный момент спит, состояние его стабильное, средней тяжести. Средней, допустим… Ему изрезало осколками все лицо, наложили восемнадцать швов — ультракосметических, клялся хирург. Впрочем, шрамы украшают мужчину, а тем более такого ультрамужественного викинга, как наш Олаф. Прикусила губу; циничны мы, однако. И вообще, пора идти домой, кормить птенцов.

Если это по-прежнему наш дом. Передернув плечами, вылезла из машины.

Рабочие здоровались мельком, не особенно отвлекаясь. В самом деле, не подходить же к ним самой, не озадачивать же странноватым для хозяйки вопросом: кто, собственно, им платит. Может, они из какой-нибудь муниципальной службы или, скажем, от Министерства по чрезвычайным ситуациям? На оранжевых комбинезонах не было никакой символики, кроме коммерческого логотипа. Недешевой, насколько мы знаем, конторы. Откуда?..

И вдруг остановилась у бывшего крыльца.

Виктор. Ну разумеется. Больше просто некому.

Нет, бессмыслица. Анна двинулась дальше, обходя кирпичное крошево, куски стекла и штукатурки, — полный идиотизм. С чего это вдруг? Да, у Виктора какой-то общий бизнес с Олафом, однако явно в стадии конфликта. У него масса других дел там, на общей нашей родине, он намеревался сразу же после переговоров вылететь обратно и, без сомнения, так и сделал, несмотря на местный, вряд ли важный для него форс-мажор. Он исчез из нашего поля зрения сразу же, как только это случилось, мы даже не заметили, когда именно, — что само по себе доказывает, мягко говоря, равнодушие к нашим проблемам и трагедиям. Как же, ведь у него до сих пор есть самое главное: его свобода. В кавычках, но по-прежнему ярко-салатового цвета.

Виктору абсолютно незачем ни с того ни с сего организовывать ремонт в доме конфликтного партнера и бывшей… союзницы, подруги? Никогда мы с ним не были ни союзниками, ни друзьями, разве что в самом начале, в щенячье-наивный период нашей свободы, тьфу. Да нет, даже тогда. Потому что никакая эйфория весеннего цвета не мешала кое-что видеть и многое понимать. И он, со своей стороны, понимал тоже. Нас с ним не связывает ничего. Ничего хорошего, мы хотели сказать.

Он мог так поступить только в одном случае. Если точно знал, что это было. Если сам был каким-то образом причастен к случившемуся… стихийному бедствию? Не смешите моих птенцов. И еще — если это зачем-то нужно ему самому. Что ж, посмотрим. Как оно замкнется, последнее, решающее звено цепи.

Дверной проем, ведущий с веранды в дом, уцелел, только сама дверь повисла на покореженных петлях. На некрашеных досках коридора четко виднелась граница захлеста волны, похожая на извилистую береговую линию с полуостровом и архипелагом. Дальше начинался собственно дом. По недоразумению не взятая пока крепость.

Анна прошла на кухню, поставила корзинку с птенцами на стол. Надо придумать, где их держать. До возвращения Олега… хотя вряд ли он захочет забирать их обратно. Можно себе представить, каково ему было впервые услышать из-под потолка их голодный щебет.

Птенцы. Из сувенирных, заведомо мертвых и ни разу не насиженных яиц. Вылупились, потому что весна. Пускай она ни капли не похожа на весну. Пускай все вокруг вопиюще не так, как должно быть, как было всегда, как хотелось бы, как устоялось. Или наоборот — именно поэтому.

Так или иначе, их пора кормить.

Разложив баночки и приборы, сдернув с корзинки платок, она отвлеклась на звонок мобилки. И замерла над двумя орущими ртами.

— Нам надо встретиться, — сказал мягкий мужской голос. — В понедельник, как обычно, в «Колесе».

Только что нам казалось, будто мы знаем, предвидим, где оно замкнется, последнее звено цепи. С ума сойти, насколько мы ошибались.

Оно уже замкнулось.

(за скобками)

Подошла официантка с меню.

— Что вы будете, Таня? — спросил Владислав.

— Ничего, — бросила она.

— Ну хоть кофе-то выпьете. Пожалуйста, два эспрессо.

Барышня записала заказ и удалилась, вертя задницей в клетчатой плиссированной юбочке. Ресторанчик был выдержан в шотландском стиле, заведение с претензией, никак не для студентов. Поднывала волынка, действуя на нервы. Татьяна подперла кулаком подбородок, потрогала край косы:

— Я хочу, чтобы вы понимали, Владислав, — сказала она. — Не стройте иллюзий на мой счет. Я согласилась с вами встретиться только потому…

— Что вам нужны доказательства, — с готовностью продолжил он. — Сейчас. Доказательства у меня есть.

Расщелкнул кейс и поставил на столик серебристый ноутбук размером и вправду с записную книжку. Круто, оценила Татьяна. Неужели их специально снабжают такой вот игрушечной техникой, чтобы легче было вербовать стукачей? Или все-таки купил на свои, несколько месяцев подряд откладывая с зарплаты?.. так тоже ведь неплохо.

— Если вы не возражаете, я пересяду поближе, — сказал службист.

И пересел — прежде, чем она успела возразить — совсем рядом, вплотную, откинув с дощатой скамьи край клетчатого пледа. Развернул ноутбук; монитор был сплошь усеян микроскопическими превьюшками фотографий. Ну-ну. Будет забавно, если он собирается продемонстрировать профессиональному дизайнеру возможности фотошопа.

— Значит, смотрите, — он увеличил первый снимок. — Узнаете кого-нибудь?

Виктора она, разумеется, узнала сразу. Смешного, перекошенного на краю кадра, с открытым в разговоре ртом и красными глазами. Н-да, какой уж тут фотошоп.

Дядьки, сидящие за столом, были незнакомые. Все до единого.

Пожала плечами.

— Вот это, — службист навел курсор, — Дмитрий Александрович Розовский. Вы можете не знать его в лицо, но имя-то должны были слышать.

Татьяна кивнула.

— Политтехнолог-привидение, — усмехнулся Владислав. — Все о нем говорят, но мало кто видел. Профессионал, не провалил ни одной предвыборной кампании, хотя сам предпочитает в прессе не светиться. Вам повезло, можно сказать. Поехали дальше.

Пошевелил пальцем, меняя кадр. Теперь Виктора вовсе не было видно, только раскрытая ладонь высовывалась из-за края дилетантской фотографии, зато дядьки развернулись анфас. Курсор пополз по одинаково плоским, как тарелки, зеленоватым лицам:

— Ефим Повзнер, из десятки самых богатых людей страны. Лев Анциферов, контролирует практически весь объем внутренних поставок нефти. А вот это, с краю — сам Анатолий Глебчук. Не знаете? Поймите, Таня, фигурам такого ранга не нужна публичность. Однако настоящая власть принадлежит именно им.

Он снова сменил кадр, и на фото опять появился Виктор. Размахивающий руками. Растерянный.

— Что он там делает? — коротко спросила она.

— Отчитывается, — усмехнулся службист. — О проделанной работе. Об истраченных финансах. О вашей свободе.

— Ну и как?

Официантка принесла кофе. Татьяна с самого начала твердо решила к нему не притрагиваться, тем более что редкая гадость это эспрессо. Забыла, отпила сразу полчашки.

— Вы сами знаете, как, — Владислав закрыл свою игрушечную машинку. — Одобрили, увеличили финансирование. Проект «Наша свобода» выведен на новый уровень. Политический, — он тоже отпил кофе, причмокнув с явным удовольствием. — Но это еще не все.

Волынщики смолкли, после маленькой паузы зазвучало что-то струнное и чистым высоким голосом вступила певица с грустной и прекрасной балладой. Захотелось послушать. Слушать, молчать и забыть, сколько на свете подлецов. Обаятельных и красноречивых, которые самим своим существованием способны разменять, измельчить и распылить в пепел даже такую абсолютную ценность, как свобода. А ведь сколько по-настоящему хороших, честных, чистых ребят верят ему безоговорочно, как старшему, как лидеру… Тьфу.

И Женька.

Службист молчал. Ждал вопроса. Не дождется; Татьяна залпом допила кофе. Скривилась от горечи.

— Вот вы как думаете, Таня, — он все-таки сдался первым, и она удовлетворенно усмехнулась, — зачем оно им нужно? Глебчуку, Повзнеру, Анциферову? Зачем им понадобилось вкладывать деньги, нанимать самого Розовского для раскрутки какой-то «Вашей свободы»? Кстати, это же вы раньше разрабатывали весь дизайн, имиджевые материалы, пиар-стратегию… ленточки ваши салатовые?

— Ну Розовскому я, допустим, не конкурент.

Прикусила язык. Вырвалось; опасно и бессмысленно демонстрировать остроумие и сарказм перед службистом. С ними вообще нельзя вступать в какой-либо эмоциональный контакт, об этом Виктор рассказывал новичкам еще тогда, во времена «Пяти шагов к свободе».

Мало ли что он рассказывал. И она, слава богу, не новичок.

— Вы умная девушка, — сказал Владислав. — Скажите сами: для чего вы им нужны?

Пожала плечами:

— Для каких-то своих целей.

— Правильно, — он улыбнулся. — Может, заказать что-нибудь посерьезнее? Вы уже обедали?

— Пообедаю, — сухо бросила Татьяна. — Но не здесь. Если вы хотите сказать мне что-то еще, говорите. Если нет, я пойду. Спасибо за кофе.

И надо было встать синхронно с последними словами, с финальным аккордом дозвеневшей баллады. Протормозила, осталась на месте. Как будто ждала неизвестно чего.

— Я скажу вам, — медленно произнес Владислав. — Назревает большой передел. Сфер влияния, ресурсов, власти. По всей стране, а возможно, и гораздо шире. И нужен толчок. Дестабилизирующий фактор, с которого начнутся кризис и хаос, необходимые для беспрепятственного дележа. Боюсь, на эту роль назначены вы с вашей зеленой свободой…

В его кармане зазвонил мобильный. Службист ответил, несколько раз повторил «да». Отключился и посмотрел на нее в упор:

— Извините, Таня. Я должен идти, было очень приятно с вами пообщаться. Расплатитесь, пожалуйста, за кофе. Если вдруг понадоблюсь, звоните.

Забрал со стола ноутбук, поднялся и ушел — раньше, чем она успела попрощаться. Оставив крупную купюру и кремового цвета визитку на столе.

Татьяна подозвала официантку, сунула деньги в папочку со счетом. Уйти, не дожидаясь сдачи, пускай этой псевдошотландской дурочке раз в жизни перепадут приличные чаевые. Повертела визитку в руках. Может быть, по-приколу тоже положить в папку — чтоб знала, кого благодарить?

Усмехнулась и спрятала в сумку.

(за скобками)

ГЛАВА II

Смешно — влюбиться после сорока. Ну, допустим, не совсем после сорока, а гораздо, гораздо раньше. Допустим, не совсем влюбиться, а так, позволить себе впустить в жизнь еще один компонент, одинаково несерьезный и важный, поставить светофильтр, который ничего по сути не меняет, но делает ее насыщенной, свежей, яркой. Как никогда.

Просыпаться с ощущением ясности и света: он есть, он здесь. Можно написать ему письмо, а можно поехать по делам в поселок и увидеть издалека. За два месяца без малейших усилий сжечь четыре сантиметра на талии. Чуть ли не каждый вечер бросаться на мужа со страстной смесью иллюзорной вины и благодарности за то, что он рядом, он настоящий, а наша проверенная любовь по всем параметрам выигрывает у той, смешной, придуманной. Но ежедневно ощущать колкую дрожь, открывая электронный ящик. Чувствовать себя счастливой, сочинив еще один предлог приблизиться, протянуть еще одну ниточку, реальную разве что в нашем воображении. Готовиться к встрече в реале, как к первому балу в шестнадцать лет. И с радостным удивлением осознавать: все хорошо, все именно так, как и должно быть, легко и весело, без напряжения и барьера, одна волна, взаимопонимание с полуслова. Потому что — любовь. Избавленная от обязательств и жертв, страстей и страданий, щедро сдобренная пьянящей, давно позабытой свободой.

Смешно, мы знаем. Мы согласны, чтоб оно было смешно.

Мы на все согласны, лишь бы убедить себя в том, что наша любовь — главная и единственная мотивация всех поступков, а то, другое — нечто вроде попутного транспорта, кстати попавшегося на дороге. Можно было обойтись без него, но так быстрее. Удобнее. Рискнуть, ощущая свое превосходство и неуязвимость. Использовать, а не быть использованной. Обмануть, обвести вокруг пальца. Взять реванш, в конце концов.

И вот это — по-настоящему глупо и смешно.

С утра над морем ходили серые тучи, снег стал мокрым и ноздреватым, как если бы, наконец, близко подобралась весна. Однако уже к полудню стало морозно и ясно, яркое небо прошивало воздух ледяными иглами зимнего солнца. Анна боялась за птенцов. Брать машину не стоило, офис расположен в двух шагах от «Колеса», однако не переносить же корзинку по морозу. Спрятала за пазуху, и редкие прохожие сворачивали шеи в сторону странноватой женщины с гордо торчащей единственной грудью пятого размера.

В «Колесе» было по-дневному свежо и пусто, разнокалиберные колеса висели неподвижно, словно циферблаты остановившихся часов: внутреннее время заведения еще не набрало оборотов, только-только начало готовиться к разгону. Странно, что они не назначили встречу вечером, когда реально и вправду сойти за случайных посетителей. Впрочем, и в прошлый раз было так же, и нас не покидало ощущение, что бармен за стойкой слышит каждое слово негромкого делового разговора. А может быть, это «Колесо» — вообще их точка, и весь персонал получает небольшую, но стабильную прибавку к жалованию. И даже скорее всего. Странно, что мы не догадались раньше.

А он, Олег, ходит сюда едва ли не каждый день. Дурачок. Привыкший к тому же считать себя свободным.

Службист сидел за самым дальним столиком, над его затылком зависло, как нимб, розовое колесо от детской коляски. Читал газету, развернув ее почти на весь стол и не поднимая головы, словно и не особенно переживал, придет ли кто-нибудь к нему на встречу. А ведь мы опаздываем уже на десять минут. Анна пересекла паб напрямик, не здороваясь с барменом, села напротив службиста, расстегнула пальто и поставила прямо на газету корзинку с птенцами.

Он вскинул взгляд синхронно с двуствольным залпом из корзинки. Захлопал ресницами, и Анна удовлетворенно усмехнулась. Удалось-таки удивить, скандализировать, сбить с толку.

— Добрый день, госпожа Свенсен.

— Здравствуйте, — отозвалась небрежно, доставая баночку и пинцет. — Одну минуту. Накормлю и буду к вашим услугам.

Вечно голодные клювы рвали пинцет из рук. За два дня птенцы не то чтобы подросли, но заметно оперились, стали меньше спать, сделались более крикливыми и активными, то и дело пружинами выстреливая из корзинки. Анна возила их за собой повсюду, процедуру кормления уже наблюдали сотрудницы фонда и партнеры мужа, сам Олаф, сплошь заклеенный пластырем, и весь персонал клиники, домашняя прислуга и даже бригадир строителей-ремонтников, приглашенный в дом на чашку чая. Пускай и этот посмотрит, ему полезно.

— Я слышал, у вас неприятности.

Они всегда начинают издалека. Анна глянула поверх корзинки и ослепительно улыбнулась:

— Не стоит беспокойства. Муж выздоравливает, ремонт на завершающей стадии.

— Опасно строиться так близко к морю.

— Да, вероятно.

Она выкапала напоследок в каждый рот по пипетке воды, заодно оросив и газетный лист, чего уж там. Смешно выпятив хвосты из корзинки, птенцы затрясли гузками прямо над завлекательным заголовком; Анна сжалилась, подставила салфетку. Убрала корзинку со стола, и службист поспешно сложил газету. Только у нас в глуши и сохранились подобные ретрограды, весь цивилизованный мир давно отдает преимущество сетевым и электронным масс-медиа. Официант принес кофе Анне и пива службисту, хотя тот ничего не заказывал, по крайней мере при ней. Еще одно подтверждение нашей догадки.

— Когда он вернется?

Вопрос вовсе не застал ее врасплох. Однако Анна глянула удивленно и невинно:

— Кто?

Человек напротив отпил фирменного темного из «Колеса», посмотрел на нее с мягкой грустью. Зажурчал его бархатный голос; у них у всех хорошо поставленные голоса, неторопливые, словно у дикторов старого телевидения. Грусть постепенно сменялась укором:

— Мы сотрудничаем с вами более двадцати лет, госпожа Свенсен. Казалось бы, пора научиться если не доверять друг другу, то по крайней мере не создавать дополнительных трудностей в общении. Мы оба занятые люди. Давайте не затягивать нашу встречу.

— Давайте, — она снова улыбнулась. — К сожалению, о планах Олега Стеблова мне ничего не известно. Если это все…

— Плохо.

Пожала плечами: жест, отрепетированный еще тогда, как только мы решились ввязаться в эту достаточно неприятную и двусмысленную игру. Ничего. Ничего они не могут нам сделать — здесь, в чужой стране, где у них действует максимум какой-нибудь хлипкий филиал с ограниченными полномочиями. Это они поставляют нам информацию: его емейл, его адрес, да и о самом его присутствии здесь мы узнали опять же от них… Плохо? Да замечательно! С какой стороны посмотреть.

— Вы должны были установить с ним доверительные отношения, — упрекнул службист. Анна не помнила, как его зовут, дурной тон — запоминать имена службистов, подобную ошибку мы могли допускать разве что в юности. Доверительные отношения, да.

— Да, конечно. Но я не рискнула злоупотреблять его доверием.

— Жаль.

Анна смотрела вопросительно. Ему жаль; ну и?..

— Сегодня понедельник, — раздумчиво сказал он. — По идее, должен был уже и вернуться. Договоримся так: если его не будет до завтрашнего вечера, около полуночи вы звоните ему на мобильный и просите срочно приехать.

— У меня нет его мобильного.

— Возьмите.

Приняла кусочек бумаги с распечатанными цифрами, словно оторванный с уличного объявления. Его телефон. Кровь к щекам — не видно против света? — дрожь по спине, острая щекотка где-то внутри. Смешно, конечно же, смешно. Но как хорошо, безукоризненно работают! Они на нас, а не наоборот.

— А как я ему объясню, где взяла номер?

— Никак. Попросите приехать и сразу отключитесь. Он сам себе все объяснит, в меру фантазии.

— Он догадается.

— Ну до сих пор же не догадался.

Не догадался, беззвучно шевельнув губами, подтвердила Анна. Не догадался, потому что до сих пор мы не сделали ни малейшего движения по вашему приказу. Иногда наши намерения совпадали, словно фарватеры попутных судов, но такие совпадения — случайность и ложь, их все равно что вовсе не было. Разумеется, мы не станем ему звонить. Но за саму возможность, за вероятность, за длинную цепочку цифр на узкой бумажке — спасибо. Мы вами довольны. Будем работать дальше.

— Так что там у вас с ремонтом? — вдруг спросил службист.

Анна вскинула голову. Вот как; а мы думали, данная тема давно пройдена и закрыта. Красиво закольцовывает встречу?

Взялась за ручку спящей корзинки:

— Заканчиваем. Веранду снесли, сейчас возводят новую стену. Пришлось внести изменения в проект, но безопасность, как вы понимаете, доро…

— Дорого?

Рокот бархатного баритона. Праздное любопытство, не больше.

Анна поставила корзинку назад, и птенцы встрепенулись от резкого движения, всколыхнув изнутри платок.

Мы ведь так и не узнали до сих пор, во сколько он обходится, наш ремонт — и кому. Даже прозвонив по всем службам строительной компании. Даже зазвав бригадира на чашечку чая. Мы сделали все, что могли; другое дело, что не могли, да и не горели желанием заниматься только этим. Но тем не менее.

Службист смотрел дружелюбно. Они всегда так смотрят, предлагая плату за услуги. В меру щедрую и как нельзя более своевременную.

— Недешево, — кивнув, показала ослепительные зубы. — Мы с Олафом, он религиозный человек, подумываем о том, чтобы перевести аналогичную сумму на счет Фонда. Нашего Фонда помощи малоимущим рыбацким семьям, вы, наверное, в курсе.

Он в курсе. Он, конечно, оценит изящество нашего отказа. Ну?!

Службист допил пиво. Тронул колесо старинной прялки у стены и сквозь пустой бокал посмотрел на его лениво затухающие обороты. Он явно был обескуражен, откровенно тянул время, заставляя усомниться в своем звании и профессионализме. Встать, одеться, спрятать птенцов за пазуху и уйти, пока он собирается с достойным ответом.

Анна уже почти так и сделала, когда службист подал, наконец, свой поставленный голос:

— Не уверен, что мы сейчас говорим об одном и том же, госпожа Свенсен. Так или иначе, желаю вам поскорее разделаться с вашим ремонтом. Будет неприятно, если он затянется.

— Неприятно, — согласилась она.

И поднялась из-за столика.

* * *

Когда Анна уходила на встречу со службистом, на работу как раз заявилась Ивонн, попавшись на пути буквально в дверях. Теперь в офисе заседали уже они обе, Ивонн и Рина. Разумеется, пили кофе, разумеется, обсуждали нашу личную жизнь. Иногда они общались также на темы свадеб манекенщиц и разводов кинозвезд, однако в этом случае не стали бы замолкать с разгону, словно синхронно обжегшись неловким глотком.

— Привет, Рина, — с улыбкой сказала Анна.

С Ивонн мы сегодня уже здоровались. Правда, отозвались все равно обе, наши одинаково драгоценные сотрудницы и подчиненные. Их столы образовывали в тесном офисном помещении ножки кириллической буквы «П» — или широкую клешню, в которой плотно и беспомощно застрял начальственный, наш стол. Сейчас, когда обе, в кои-то веки, оказались одновременно на рабочих местах, последняя аналогия заметно усилилась.

— Кофе будете? — чирикнула Ивонн.

Прежде, чем мы успели отказаться, это сделала за нас Рина:

— Анна пьет только чай, и правильно делает. Доживешь до ее возраста, поймешь, как трудно сохранить хоть какое-то здоровье.

Рине недавно исполнилось пятьдесят, каковое событие звучно отмечалось в «Паласе», самом помпезном и дорогом ресторане города, где ее тумбообразная фигура в красном бархате с золотом потрясающе смотрелась на фоне канделябров и драпировок того же цвета. Рина была женой партнера Олафа, одного из совладельцев рыбзавода, и Фонд, кажется, стал первым местом ее работы после замужества: не мог же партнер оставить без присмотра такую странную структуру. А вот придумать супруге вторую руководящую должность не сумел, чего Рина так и не простила — ни ему, ни нам.

— Спасибо, девочки, я только что пила.

— С кем?

Ивонн, пухленькая блондинка, юная и простодушная, как молочный поросеночек, перешла в Фонд из бухгалтерии рыбзавода. Ивонн была влюблена в нашего мужа и надеялась когда-нибудь увести его из семьи, потому и работала здесь за смешные деньги — Олаф всегда умел экономить. В Фонде он почти не появлялся, но она зорко отслеживала и перемещения объекта, и любую полезную для себя информацию.

— С мужчиной, — откликнулась Анна, и поросеночек порозовел от удовольствия, переглянувшись через стол со старшей подружкой-советчицей Риной.

— Угу, — многозначительно прогудела та. И тут же с безупречной бабской логикой поинтересовалась у Анны, когда снимают швы.

— Еще не скоро.

— Если ему что-нибудь нужно, я съезжу, — вскинулась Ивонн. — У вас же, наверное, много работы.

Вздохнуть. Изобразить очередную улыбку; в такие моменты мы донельзя благодарны нашему стоматологу. Пояснить популярно и твердо:

— У тебя тоже много работы. В больнице все есть, очень хороший уход и лечение, мы с Олафом довольны. Я там буду вечером, передам привет.

— Передавайте, — разрешила потухшая блондинка. Рина снова промычала нечто, наполненное множественными смыслами. Пора заканчивать. Найти им, черт возьми, какое-нибудь занятие.

Когда мы придумали этот Фонд, когда с горящими глазами рассказывали Олафу, как оно будет, выстраивали концепцию, рисовали графики и расписывали смету — казалось, что наконец-то оно у нас появится, настоящее дело, приносящее реальную пользу конкретным людям. «Благотворительность» — поганое словечко, мы предпочитали говорить «помощь». Своевременная, адресная, дифференцированная, которую можно ощутить, попробовать, взять в руки, приспособить в хозяйстве — в отличие от какой-нибудь иллюзорной свободы оптом для всех. Единственный способ помочь людям — помочь им материально. Формула, подкупавшая своей непреложностью и простотой.

Она тоже обернулась иллюзией. Тотальным блефом, фантомом, формализованной фикцией. Неопределенно-мутной праздной структурой, служащей неизвестно каким целям и непонятно чьим (хорошо, если в том числе и нашего мужа) интересам. И в дополнение ко всему местом, где неприятно и тяжко находиться, особенно в присутствии обеих подчиненных, которым и задание-то почти невозможно сочинить, так, чтобы на целый день. Что там у нас с квартальным отчетом?.. ну допустим.

— Рина, сверь, пожалуйста, квартальный отчет.

Супруга мужнего компаньона проворчала что-то себе под нос, но увеличивать громкость и конкретику возмущения не стала. Анна перевела взгляд на Ивонн, однако блондинка, почувствовав на себе начальственный прицел, с головой нырнула в монитор: сто процентов, какой-нибудь гламурный форум или портал полезных дамских советов. Вот и прекрасно, пускай там и сидит.

Теперь бы еще придумать, чем заняться самой.

Анна протянула руку, включила чайник. До сих пор горячий, он закипел практически мгновенно, не убив положенных нескольких минут. Заварила жасминовый чай. Компьютер неторопливо грузился: уходя из офиса хотя бы на полчаса, мы всегда выключаем его, поставив на пароль, иначе, увы, никак. Дождалась загрузки сети и, пока крутился вечный двигатель почты, вывела в другом окне месячный баланс по счетам Фонда.

Присмотрелась. Что-то не то.

— Ивонн!

— Да? — недовольный ропот блондинки, выдернутой из родной гламурной среды. Ничего, переживет.

— У нас не поступили деньги по гильдии. Позвони в банк, разберись.

Ивонн надула губки, немного погуляла по сети, выдерживая паузу, но взялась за телефон все-таки раньше, чем Анна допила чай. Пускай выясняет, в чем дело, это ее работа. Странно вообще-то, через гильдию рыбаков средства всегда поступали с календарной регулярностью месячных — потому трехдневная задержка и настораживает, усмехнулась Анна. Санаторий, например, тоже ничего пока не перевел, но с ними надо каждый раз говорить отдельно, а мы до сих пор не удосужились туда выбраться. А надо бы. Тоскливая рутина нашего полезного и нужного дела. Единственный способ помочь людям…

— У них все время занято, — сказала Ивонн. — Может, господин Свенсен в курсе? Я позвоню.

— Господин Свенсен не в курсе. Набирай дальше.

А ведь не исключено, что она и права, наш поросеночек с хищным французским маникюром. Олаф никогда не считал нужным посвящать нас в свои финансовые комбинации. Того, что через Фонд с успехом прокручиваются средства, предназначенные для совершенно других целей, мы не можем не видеть, однако не знаем точно, в деталях, наверняка. Возможно, все идет по плану, схема с гильдией исчерпала себя и благополучно свернута, о чем нас попросту забыли предупредить, — а может, произошел сбой из-за того, что случилось с Олафом? Наверное, действительно есть смысл позвонить ему в больницу…

Не хотелось. Ни звонить, ни разбираться, ни вникать. Как вообще случилось, что мы должны заниматься этой бумажной бессмыслицей, многоступенчатой фикцией, уродливой пустотой, образовавшейся на месте нашей благородной — единственный способ и так далее — но, похоже, нежизнеспособной идеи? Когда-то у нас имелась ясная и честная, даже творческая профессия. Ну, допустим, художника из нас не вышло, это было очевидно еще тогда, но совсем ведь неплохо получалось верстать салатовые брошюрки…

— Добрый день, — щебетнула Ивонн. — Вас беспокоят из правления Фонда помощи малоимущим рыбацким семьям. Хотелось бы прояснить один… что-что?.. Вот коза.

Последнее явно адресовалось уже в глухонемую трубку. Положив ее на место, Ивонн обратила на Анну наивные голубые глаза:

— Перезвоните к концу недели. Нормально?

— Разумеется, — отозвалась Рина. — Их генеральный директор сбежал с любовницей. Или похищен. На «Обозревателе» похищен, на «Вестях отовсюду» сбежал.

Так она сверяет квартальный отчет, устало подумала Анна. Развернуть, что ли, их столы так, чтоб были видны мониторы?.. Да какой смысл.

— С ума сойти, — выдохнула блондинка.

— Никогда бы не подумала, — изрекла супруга совладельца рыбзавода. — Он как-то был у нас на обеде, приличный такой мужчина… Хотя интересный, да.

— Этот «Обозреватель» вечно врет, — кивнула Ивонн.

— Они теперь, наверное, вообще заморозят счета. Сейчас узнаю, — Рина взяла со стола мобилку и развернулась вполоборота. — Советую и вам позвонить мужу, Анна. Все это непосредственно касается Фонда.

Встрепенулась Ивонн, всегда готовая предложить посильную помощь; Анна поморщилась. Да, конечно, сообщить Олафу, вдруг он не знает… Зачем? Все закономерно, разрушений не остановить, они и дальше будут нагромождаться одно на другое, как оползневые глыбы, выстраиваться с неотвратимой методичностью и протекать с ускорением, словно цепная реакция… Цепь. Наверное, мы ошибаемся, стремясь угадать во всем, что ни происходит, еще одно ее звено. Сколько можно, в самом деле, снова и снова оказываться бессмысленно правой…

Почтовый ящик давно загрузился — а мы совсем о нем забыли. Анна клацнула мышью, активизируя окно. Сообщений нет. Пустота.

— Ой!!! — на границе ультразвука завизжала Ивонн.

Анна вздрогнула, встряхнулась. Птенцы торчали из корзинки и в два распахнутых клюва настоятельно требовали еды.

О них мы позабыли тоже.

Логично было бы сразу после работы, не выезжая из города, навестить в клинике Олафа. Однако в свете последних событий меньше всего хотелось поступать логично. Анна поехала домой. Точнее — к тому месту на побережье, где до недавнего времени стоял наш дом, незыблемый, как элемент скального пейзажа. Теперь-то мы ни в чем не можем быть уверены, пока машина не свернула за последний поворот на выезде из леса.

Дом еще был. Пока стоял, пускай и неузнаваемый по силуэту, обрубленному, словно морда бойцовской собаки. Обращенную к морю стену довели уже почти доверху, глухую, слепую, монолитную. Надо было прорезать в ней хотя бы узкие окна-бойницы… Анна передернула плечами. Нет, не надо.

Так или иначе, полуразрушенным дом уже не выглядел, ремонт явно вышел на стадию косметики. Однако число бульдозеров, экскаваторов и грузовиков на бывшей набережной, взрытой и покореженной многочисленными колесами и гусеницами, зрительно даже увеличилось по сравнению с выходными. Конечно, раньше нам было не до того, чтобы пересчитывать строительную технику… но все-таки. Многовато. Чересчур.

Все они шевелились, двигались хаотично и в то же время целеустремленно, словно общественные насекомые. Вокруг дома бурлила какая-то необъяснимая деятельность, и ее эпицентром вовсе не являлась новая несущая стена. Подпрыгивая на ухабах перекопанного снега, Анна подрулила поближе, почти к тому месту, где парковалась раньше, до катастрофы.

И увидела котлован.

Геометрически квадратный, глубокий — деловитые экскаваторы и бурильные машины продолжали его углублять, возясь на дне, — и грандиозный по площади, раза в четыре превышающей фундамент нашего дома. Одна его сторона шла параллельно морю, срезая скалы и пляж, а перпендикулярная проходила всего лишь в десятке метров под нашими окнами. Высота отвалов по периметру уже почти достигала уровня второго этажа.

Анна выбралась из машины и побежала в гущу строительного хаоса. Он должен быть где-то здесь, бригадир, который пил с ней чай, как же его зовут, забыла… кажется, Пятрас… Петрас… Найти, прижать к новой стене, вытрясти правду. Кто им разрешил? Кто приказал?! Кто им платит?!!

Бригадира нигде не было видно. Редкие рабочие в оранжевом, проносясь мимо, едва кивали и почти сразу же скрывались в кабинах экскаваторов или грузовиков; те, что доводили стену, маячили в люльках на недосягаемой высоте. Анна выкрикнула «Петрас!» и не услышала своего голоса; такое последний раз было в детстве, когда нас заставляли петь в хоре. Строительный шум, до сих пор неслышимый, словно тиканье часов или рокот прибоя, внезапно обрушился оползнем грохота, скрежета, криков.

Она металась по стройке, за кем-то гналась, вцеплялась в чью-то спецовку, орала, срывая беззвучный голос до хрипоты, прямо в чью-то морду цвета и формы кирпича, вроде бы получала, но все равно не слышала ответ, жестикулировала сама и пыталась расшифровать чужие жесты, непонятные и чуждые, словно язык дикарей. А верткие, будто мелкие хищные динозавры, экскаваторы сновали по дну котлована, выбрасывая наверх скальное крошево, небольшие валуны и желтую глину…

И в конце концов мы устали. Выдохлись, махнули рукой, вспомнили о муже в больнице и птенцах в машине. Бессмысленно стоять на пути все разрушающей стихии, катастрофа все равно докатится до логичного предела, и напрасно мы считали им тот частный случай с нашей стеклянной верандой. Процесс идет и нарастает, и единствен ное, что имеет смысл — помочь тем, кому мы в силах помочь, спасти хотя бы тех, кого пока в состоянии спасти.

Обходя отвалы, перепрыгивая через рытвины, увязая в снежных кучах, Анна добралась до входа в дом. Перепуганная горничная бросилась навстречу с расспросами, но мы отправили ее подальше равнодушным хозяйским жестом, который когда-то приходилось долго репетировать перед зеркалом, а теперь ничего, получается само собой. Птенцы вопили и бесчинствовали, они проснулись еще на улице и где-то там, очевидно, сбросили платок, не попростужались бы. Один из них, цепляясь коготками, едва не вылез из корзинки. Пора им клетку покупать.

Сделала несколько шагов по коридору — и почти мгновенно, гораздо быстрее, чем ожидала и рассчитывала, уперлась в слепую стену, еще неровную, нештукатуренную, отсекающую свет, воздух, пространство, свободу. Надо будет повесить там зеркало, большое, во весь бывший проем. Вряд ли это поможет, но хотя бы так.

Анна свернула на кухню, поставила корзинку на стол и принялась кормить птенцов. Олег. Если он не вернется до завтрашнего вечера, мы должны ему позвонить. Забавно. И откуда мы, интересно, узнаем, вернулся он или нет? Опять выслеживать из-под стен соседних домов в поселке?.. А может, они думают, он сам объявится на горизонте, желая справиться о здоровье птенцов?!

Службист расспрашивал о нашем ремонте. Слишком много, чересчур подробно. И ведь он нас предупреждал.

Цепь. Двойного, тройного неразрывного плетения.

Нет смысла сейчас — об этом. Шестой час, и Олаф ждет. Если есть что-то прочное, надежное, не тронутое до сих пор тотальным разрушением, то это мы. Мы с ним. Что бы ни случилось.

* * *

В первый момент она его не узнала. Как и в прошлый раз. И дело даже не в пластырях, белыми крестами залеплявших лицо, к ним-то Анна уже успела привыкнуть — а вот без бороды Олаф казался совершенно другим человеком. Как будто у него отняли самое главное, то, в чем проявлялась и с чем идентифицировалась его мужская сущность. Когда-то мы почувствовали примерно то же самое, впервые увидев себя в зеркале — без косы.

Конечно, ерунда. Конечно, мелочь.

— Как ты?

Вопрос-пароль, вопрос — опознавательный знак. Всю жизнь мы задаем его друг другу по нескольку раз за день, при каждой встрече, в каждом звонке. Отзыв — «нормально». Все у нас нормально, всю нашу длинную общую жизнь. Не лучше и не хуже; и не надо.

— Нормально, — сказал Олаф, — собираются продержать меня здесь еще неделю. Я согласен максимум на два дня.

— А как же швы?

— Со швами вполне можно жить и работать. Потом подъеду на десять минут, и снимем.

— Врач говорит, у тебя подозрение на…

— За такую оплату я бы тоже всех подозревал. Что там дома?

— Более-менее. Стену уже почти довели, осталась косметика на фасаде, ну, и всякая мелочь…

Запнулась, завязла; слова подбирались с трудом, будто рассыпанные бусины в темноте. Олаф ничего не знал. Она не сказала ему даже о том, что ремонт заказал и финансирует неизвестно кто. И говорить теперь, запертому в клинике, по сути беспомощному, неспособному что-либо сделать, — бить его с размаху известием о разгроме и хаосе, о чужой стройке под нашими стенами… нет, не сейчас. Передернула плечами: как бы хозяйственный муж не повернул разговор в этом зыбком направлении. А потому поскорее свернем сами:

— Пожалуй, уже можно привозить мальчиков. Завтра, я думаю.

— Привози.

Олаф развернулся к стене, и, наверное, потому ответ прозвучал смазанно, глухо. Его кровать — шедевр медицинской техники, модернизированная и многофункциональная, удлиненная по росту, приподнятая в верхней части под оптимальным углом — застонала и скрипнула под гигантским телом. Надо поговорить о чем-нибудь еще, не уезжать же, не пробыв в палате и десяти минут…

— Мама тебе звонила? Как она там с ними справляется?

— А почему бы тебе самой ей не позвонить?!!

Его крик был таким внезапным и страшным, что Анна вскочила на ноги, отпрянула на несколько шагов. Но не удивилась, нет. Когда рушится все вокруг, этот процесс задевает и увлекает за собой всех, кто по несчастному стечению обстоятельств оказался в зоне тотального распада.

Значит, даже Олаф. Наш невозмутимый викинг, скала над морем, статуя на крепостной стене, мужчина, которого с детства учили, что проявление эмоций есть постыдная слабость, недостойная его мужественности. За все годы, что мы вместе, было лишь пару случаев, когда он повысил голос, поднявшись на полтона над уровнем неуловимо низких частот рокочущего прибоя. И каждый раз это означало катастрофу.

Но как-то же мы с ней справлялись. Каждый раз. Вдвоем.

Он уже взял себя в руки. Негромко выругался, ворочаясь на дорогом ортопедическом матраце. Анна снова присела рядом — но не касаясь, не протягивая руки. Сама по себе травма, клиника, выпадение из привычного ритма жизни и бизнеса вряд ли могли настолько вывести его из себя. Было что-то еще, другое, извне. Скорее всего, ему позвонили. Сообщили о чем-то. Если б узнать, кто и о чем. Но Олаф не рассказывает. Никогда. Обо всем всегда приходится догадываться самой.

Пробно, вполголоса:

— Ты слышал о проблемах в «Бизнес-банке»?

— Да.

— Для нас это очень плохо?

Олаф сел, обхватив колени руками. Совсем близко, лишь чуть-чуть податься вперед, смотрел в торцовое окно его безбородый профиль. Сильный, выпуклый подбородок. Наш мужчина, наша каменная стена — готовая вот-вот обрушиться под ударами волн. В окне расстилалось до горизонта море, гладкое и враждебное.

— Наши депозиты не там. Отдохнешь от своего Фонда, только и всего.

— Думаешь, надолго?

Откуда он может знать, одернула она себя. Об исчезновении Георга Пийлса Анна прочитала все, что нашла в сети, вывод вырисовывался туманный и в то же время однозначный: никому ничего не известно. За отсутствием оперативной информации и даже приличных сплетен новостийные порталы тиражировали краткую и сухую биографическую справку: родился, окончил, в таком-то году основал, депутат парламента… Между прочим, нашей бывшей родины. Что-то слишком много их оказалось в нашем поле зрения, тамошних депутатов.

И вдруг Олаф снова заговорил. Почему-то на нашем родном, чужом для него языке, с неискоренимыми ошибками и неуверенно-беспомощным акцентом:

— Надолго? Не будь глупая. Навсегда. Я уже не в бизнесе. Меня выполнили… исполнили…

— Использовали, — прошептала Анна. Беззвучно и почти без вопроса.

— Я не имею возможность сказать «нет», понимаешь? — голос мужа звучал ровно и глухо, на обычных низких частотах. — Я уже сказал «да», свернул лов. А теперь твой друг, он строит свой комбинат под окном нашего дома, и я обязан молчать, я не могу другое. Когда ремонт кончен, они не уйдут, не будь удивлена.

Она все-таки была удивлена:

— Мой друг?

— Виктор. Я его мало оценил. А ты не предупреждала.

Повернул голову, взглянул в упор. Анна опустила глаза:

— Я же ничего не знала о ваших делах. Ты никогда мне не рассказываешь.

Олаф молчал. Его молчание, тяжелое, как толща воды, не было наполнено невысказанными словами, оно просто нависало над головами давящей пустотой. Все проговорено, а остальное не имеет значения. Его просто не существует, остального, а потому и не будет озвучено никогда.

Она попробовала. Бесцветно, формально, без надежды и силы:

— Я люблю тебя.

Он пожал плечами, и молчание никуда не делось.

Анна придвинулась ближе, положила руку на его плечо. Осторожно прошлась кончиками пальцев по размашистой ключице, по изгибу колючей шеи, запинаясь на шершавых полосках пластыря, потом спустилась на грудь, нырнула ладонью в спутанные заросли под воротом больничной сорочки…

Олаф лежал неподвижно — и внезапно схватил ее за предплечье, коротким сильным рывком опрокинул на себя. Анна вскрикнула, теряя равновесие — не зацепить, не повредить! — попыталась высвободиться и встать, то есть нет, неправда, ничего подобного мы и не пытались сделать, только найти точку опоры, утвердиться где-нибудь с краю, не повредить, не зацепить… Он повернулся набок, подвинулся, давая нам место и одновременно освобождая от одежды, он точно знал, где что расстегивается и как снимается, в каких выверенных временем точках напрягается и плывет, вибрирует и раскрывается навстречу — а мы…

Больше никаких «мы». Я.

Совершенно одна в черном звенящем космосе.

(за скобками)

— Две полоски, — трагически и восторженно прошептала Оксана.

Татьяна в первый момент и не поняла, к чему такой восторг и трагизм — относительно каких-то полосок. Как только дошло, пожала плечами:

— Поздравляю.

Оксана порывисто встала и двинулась вдоль книжных полок, водя пальцами по корешкам и периодически вертя в руках вазочки и статуэтки. Впервые в жизни она напросилась в гости, и если честно, Татьяна до сих пор не видела в этом смысла.

— Ты не понимаешь.

— Не понимаю, — созналась она. — Поставь, разобьешь. При чем тут я?

— Мне больше не с кем посоветоваться. Мама меня убьет, а все подружки такие дуры. А ты умная.

— Допустим, — согласилась Татьяна. — Но в данной теме я не эксперт, сорри. Опыта не хватает.

— Перестань.

Поставила на полку хрустальную жабку (между прочим, совсем не туда, откуда взяла), повернулась и посмотрела в упор. Бледно-зеленое существо с беспомощно вытаращенными глазищами и маленьким острым подбородком над воротом салатовой водолазки — и как эта лягушка может вообще кому-нибудь нравиться? Две полоски… да к черту их. Это ее полоски и ее проблемы.

— Значит, смотри, — советовать так советовать. — У тебя ровно три варианта. Сделать аборт, или выйти замуж и родить, или родить и растить ребенка самой. В первом и третьем случаях решение только за тобой. Номер два требует дополнительной информации.

— Вот именно.

— Значит, разговаривать надо не со мной. А в первую очередь с ним.

Самое трудное было — выговорить «с ним». Все тем же твердым снисходительным тоном. Но у нее, кажется, вышло.

— Ты не понимаешь, Тань, — как заведенная, повторила Оксана. — Я не знаю точно. Может быть, это еще Женька. А может, уже Виктор.

Была пауза. Кусочек тишины, в который прорвался шум машины, проехавшей внизу, птичий щебет из-за окна и фрагмент ругани соседей сверху.

— Ну ты даешь, — сказала Татьяна.

— Я же не специально. Так получилось.

У таких, как она — получается. Просто так, без малейших усилий; вернее, все усилия совершаются сами собой, автоматически, на базовом наборе инстинктов. Естественные физиологические процессы, а большего и не требуется. Мужчинам попросту не нужно большее. И ему в том числе.

— Ну и замечательно, — безжалостно резюмировала она. — Третий у нас не лишний, а запасной, на всякий случай. Вопрос только в том, с кого начать, правильно?

— Ты злая, — бросила Оксана.

— Это всем известно. Советовалась бы с кем-нибудь другим.

Оксана вернулась на кресло, вспрыгнула в него с ногами, обхватив локтями расставленные колени. Лягушка. Женька смотрел на нее так, будто в ней была заколдована даже не принцесса — целое королевство, целый мир, чудесный, прекрасный, свободный. Иногда хотелось подвинуться, сделать шаг, чтобы просто попасть на линию этого взгляда, зацепиться хотя бы за край его рассеивающегося в воздухе луча. А та банально строила глазки в ответ. И не только ему одному.

Разумеется, она выберет Виктора. Уже выбрала, сто процентов. И сюда пришла единственно за подтверждением своей неоднозначной правоты.

— Танька, я действительно не знаю, кто. Я боюсь…

— Напрасно. Они-то тем более не в курсе. Парни вообще плохо считают.

— А если по ребенку будет видно? Они такие… непохожие.

— Ага. Китаец и негр.

Оксана нервно рассмеялась, снова вскочила и принялась мерить комнату шагами, то и дело натыкаясь на мебель и книжные полки. Пора выставлять ее за дверь, пока не разбила что-нибудь. Переводя дыхание, оттянула ворот водолазки, в которой хоть сейчас снимайся на плакат новосозданной партии «Наша свобода». У нее, Татьяны, так и не завелось в гардеробе столько вещей ярко-салатового цвета.

Обернулась от окна:

— Тань, а ты больше не с нами? Совсем?

Вопрос застал врасплох, как подножка из-за угла. Просто не ожидала, уверенная, что эта дурочка не в состоянии сейчас думать о чем-то еще, кроме своих двух полосок. А потому не сориентировалась, не собралась, не догадалась бросить уничижительное «не твое дело».

— Я… не знаю.

— В пятницу гуляем новоселье в офисе, — сказала Оксана. — Витя хотел сам тебе позвонить, но боится, — она тоненько хихикнула. — Приходи. Мы тебя приглашаем.

Татьяна кивнула. Правда, почему бы и нет? Просто прийти и взглянуть, во что они успели ее превратить, нашу свободу…

«Мы». Разумеется, она уже говорит «мы».

Подняла голову:

— Женька любит тебя. На твоем месте я бы это учитывала.

В середине ее фразы Оксана мимолетно улыбнулась — наверное, неправдоподобному «я на твоем месте», — а к концу Татьяна уже со жгучим стыдом и страхом пожалела о сказанном. Потому что это было бессмысленно. Потому что могло, могло обрести смысл, сыграть роль той самой соломинки, перевесить, все изменить…

— Виктор меня тоже любит.

Она стояла у окна, против света, и золотились волосы, пронзенные лучами со спины, и очерчивался ярким контуром овал щеки, а все лицо оставалось в тени, теплой, красновато-охристой, золотой, и загадочно поблескивали большие выпуклые глаза. Конечно, она очень красивая. Конечно, ее можно, ее необходимо любить. Собственно, за тем она и пришла: наглядно показать ей, Татьяне, что это именно так. Дать ощутить свое несомненное превосходство.

… Когда за ней закрылась дверь, Татьяна подошла к зеркалу. Придерживая левой рукой прическу, поочередно вынула шпильки и отпустила косу вниз. Расплела, начиная с тонкого, до упора заплетенного кончика. И потом долго-долго, пока не погасли последние лучи в окне, расчесывала волосы.

Чуть волнистые после косы, темные и длинные, почти до колен.

(за скобками)

ГЛАВА III

— Вау! — заорал Иган, выглядывая в окно.

— Вау-у-у!!! — на тон выше и пронзительнее подхватил Нед.

Раньше, чем Анна выключила двигатель, они выскочили из машины через разные дверцы и наперегонки понеслись к стройке, перепрыгивая траншеи и отвалы перелопаченной земли вперемешку со снегом. Анна не успела их окликнуть и первые секунды пристально смотрела вслед поверх опущенного стекла. Вот Недди споткнулся, упал, растянувшись во весь рост; вскочил и припустил еще быстрее, тщетно пытаясь догнать брата. Не стоило их сюда привозить. А не привозить было бы бесполезно и бессмысленно. Пускай бегут.

За ночь на месте котлована залили фундамент, по периметру которого с нечеловеческой быстротой росли стены — сейчас уже вдвое выше, чем были на рассвете, когда мы выехали за мальчиками. Бетонные блоки, металлические балки, а еще стекло, много толстого, дымчатого, наверняка ни при каких обстоятельствах не бьющегося стекла…

Виктор. Значит, будем соседями. Может быть, скоро увидимся, приедет же он проверить, как продвигается строительство этого его… комбината?

Она тоже вылезла из машины, вдохнула морозный воздух с еле уловимым запахом выхлопов какого-то альтернативного топлива. Олаф так и не сказал, что именно строит Виктор, что это за комбинат, каково его предназначение. По старой, слишком глубоко укоренившейся привычке ничего нам не говорить. Или просто не знал сам. Откуда ему знать?

А было бы как минимум интересно.

Мальчишки уже добежали до стройки, просочились внутрь через какие-то щели между блоками и стеклами, скрылись с глаз, и Анна заволновалась, пошла следом, ускоряя шаг. Сыновья получили четко отмеренную дозу информации о происходящем дома, не могли же мы рассказать им все. Например, что бетонно-металлические джунгли под окнами не являются полигоном для их будущих игр. Игану и Неду и в голову не приходило, как может что-либо здесь, в окрестностях, в радиусе, охваченном линией горизонта, принадлежать не им.

Она уже почти бежала, когда сверху упала призрачная, полупрозрачная тень. Щурясь, Анна вскинула голову навстречу солнцу: никуда оно не делось, только стало чуть менее слепящим, его лучи отвесно били сквозь громадный граненый зонт толстенного стекла на сложной металлической конструкции, который опускался с неба, словно неопознанный летающий объект, идущий на посадку. Крыша, догадалась Анна. Они уже ставят крышу.

Башни трех подъемных кранов, примерившись аккуратно и точно, будто женские пальцы, накрыли приземистое сооружение, как шкатулку, многогранной крышкой; на одной из ее граней вспыхнул ослепительный блик. А мальчики остались там, внутри!!! — и понимая, что никакая это не ловушка, не мышеловка, что по краям по-прежнему зияют незаделанные проемы и щели, мы все же ринулись туда отчаянно, сломя голову, не глядя под ноги, не видя почти ничего впереди после солнца в глаза… Стекло. И как они не боятся ставить столько стекла?!

Внутри дрожал зыбкий свет, на фундаменте мерцали солнечные пятна, все звуки сдваивались, страивались, счетверялись гулким эхом. Анна споткнулась о балку поперек дороги, остановилась, осмотрелась по сторонам, смаргивая и мучительно щурясь.

— Иган!

Голос дрогнул, обеззвучился, упал тут же, у ног, словно брошенный с размаху вдаль клочок ваты. В мельтешении крапчатого света и полупрозрачных теней сновали туда-сюда какие-то люди, видимо, рабочие, но Анна не различала даже цвета их одежды, не то что лиц.

— Иган! Нед!

Она двинулась вдоль стены, изнутри вовсе не казавшейся приземистой, самое малое метров пяти-шести в высоту, не считая граненого купола крыши. Куда они могли побежать? Думаем: что бы их заинтересовало здесь больше всего, наших искателей приключений, оболтусов, бандитов, охотников за черепами и сокровищами, маленьких (Иган уже перегнал нас по росту, да и Нед отстает всего лишь на полголовы) разбойников? Щетинящаяся поленница арматуры и труб у стены? Монолитная пирамида разнокалиберных, один громаднее другого, контейнеров и ящиков? Зияющий провал, ведущий куда-то вниз, под землю?

— Иган!!!

Наперерез прогрохотала не то дрезина, не то тележка с альтернативным двигателем, совершенно адская машина, дребезжащая, дымящая. Анна отступила на шаг, а когда клубы черного дыма рассеялись, напротив стоял бригадир Петрас, мертвой хваткой сжимающий запястья Игана и Неда. Оба вырывались, молча и мрачно. У обоих ничего не выходило.

— Отпустите их, Петрас, — сказала Анна и снова не услышала ни звука, похожего на собственный голос.

Мордатый бригадир затряс в воздухе мальчишечьими руками, изрыгая изо рта строительный шум, лязг и грохот — ни единого человеческого слова. Иган что-то выкрикнул высоко и возмущенно; Анна шагнула ближе, протянула руку, попробовала заговорить опять, прицельно выстреливая словами по одному прямо в бесстрастную квадратную морду:

— Отпустите!.. Это!.. Мои!.. Сыновья!..

Он то ли как-то отреагировал, то ли просто ругнулся на своей волне, а затем двинул вперед, таща мальчиков за собой и оттесняя Анну с дороги. Едва успела поймать Неда за свободную руку и засеменила рядом, нелепо, будто на привязи. Они вышли из недостроенного здания через пустой дверной проем, и морозный воздух по контрасту с пылью и дымом внутри показался чистым и прозрачным, как дистиллированная вода.

Аш-два-о. Формула возникла в сознании самопроизвольно, и, отшатываясь в сторону от гигантского контейнера на крюке подъемного крана, мы не сразу сообразили, что она вписана в эмблему на каждой из его квадратных граней. И как это понимать: в нем что, перевозят воду?..

Контейнер упал на движущуюся платформу и покатился внутрь; бригадир наконец-то разжал тиски красных ручищ, и мальчики синхронно схватились за запястья.

— Шоб я вас тут больше не видел, ворюги! — рявкнул Петрас.

— Это мои сыновья! — наконец-то услышала себя Анна. — Да как вы сме…

Мимо просвистел еще один контейнер, поменьше, снижаясь по параболе в развороте, как пикирующий бомбардировщик. Когда он приземлился на платформу и Анна, выпрямившись, выпустила мальчишечьи затылки, никто ничего уже не смел. Здесь вообще никого больше не было, если не считать снующих во всех направлениях рабочих, деловитых, безликих.

— Вообще уже, — обиженно пробормотал Нед.

Иган выразился гораздо более определенно; кошмар, это все школа, мы-то уж точно не учили его подобным словам! Прикрикнула нервно, даже истерически, и, схватив сыновей за руки, точь-в-точь как мордатый бригадир, гренадерским шагом повела их прочь со стройплощадки.

Недалеко. Домой.

* * *

— А там прикольно, — сообщил Иган, налегая на круассаны. — Супер, скажи, Недди?

Младший кивнул с набитым ртом.

— Не вздумайте, — предупредила Анна.

Сыновья подозрительно промолчали, что вряд ли стоило считать знаком согласия. Но вытягивать из них торжественное обещание не лазать больше на стройку не было никаких сил.

Кирстен принесла еще одно блюдо с круассанами и кувшинчик сливок для чая и какао. Так странно завтракать не на веранде, а здесь, в сурово-помпезной столовой для деловых приемов Олафа с партнерами. Накрытый на троих краешек длинного дубового стола казался крохотным оазисом в ледяной пустыне. Громоздились вокруг, уходя вдаль, словно ряды бурых скал, пустые стулья с тяжелыми аскетическими спинками. Иган и Нед затеяли было игру в безумное чаепитие, пересаживаясь с места на место вдоль стола, но мы, конечно, им запретили. Напрасно. Пускай бы.

Она и сама бы сейчас с удовольствием пересела. Спиной к окну.

— Ма, а мы сегодня в школу не пойдем, да?

Встряхнулась, стараясь не смотреть в окно; однако сверкающие стекла и металлические балки стен навязчиво лезли в поле зрения на краю слепого пятна. Жизнь продолжается, вернее, продолжается та малость, что осталась от нее до сих пор. Разрозненные обрывки, и держатся они на единственной и хлипкой несущей конструкции — на нас. Нам и только нам принимать решения, пускай мелкие и повседневные, но пока еще необходимые:

— Сегодня уже нет.

Громыхнуло «уррра». Салютом экзальтированных чувств брызнуло какао на белую скатерть, упал на пол кусок круассана, и Нед тут же полез за ним, оттопырив тощую задницу, по которой Иган не преминул наподдать с размаху.

— Но на завтра вы должны быть готовы. Если хотите свободы после обеда, прямо сейчас садитесь делать уроки.

Досадливое мычание, такое ритуальное, как всегда. Запереться в маленьком мирке дома-крепости, ведь может и повезти, кто знает, вдруг до поры до времени его не станут брать штурмом. У Виктора наверняка грандиозные и обширные планы, однако остается же шанс, что они не зацепят по касательной скромный домашний очаг когда-то знакомой и, возможно, значимой, но давно уже ненужной женщины, ее мужа, ее детей, ее счастье…

О счастье — отдельный разговор. И, между прочим, он его уже заводил.

Вошла Кирстен с подносом. Сообщила между прочим, собирая посуду:

— Опять орут. Один уже почти вылез.

Анна вскочила и метнулась на кухню. Птенцы действительно орали вовсю, а ведь мы накормили их сразу же, как только вошли. Иган и Нед пришли от птенцов в дикий восторг, выразили горячее желание немедленно их поделить и взять под свою опеку: Анна позволила каждому испробовать в деле пинцет и пипетку, но в долговечность сыновних намерений не верила ни минуты. Наши оболтусы и питона раз в полгода забывали бы кормить.

Птенцы наелись и успокоились; ненадолго, усмехнулась она. В столовой, как ни странно, тоже было подозрительно тихо. Анна подошла вплотную к двери и остановилась за приотворенной створкой.

— …робот, — невнятно говорил Нед. — Только несобранный.

— Сам ты робот! — вполголоса откликнулся Иган. — Это блоки секретного оборудования. Военного.

— Значит, секретный и военный робот. Его соберут, и ты увидишь!

— Нет, ну развел тут детский сад. Сам увидишь! Они их как раз отгружают, эти блоки в ящиках, к вечеру наверняка начнут монтировать. Как стемнеет, пойдем и посмо…

Распахнутая дверь. Гроза, гром и молния, шквал:

— Я сказала!!!

Разом замолкли, конспиративно уткнувшись в тарелки. Анна села на место, медленно водя по склоненным макушкам тяжелым взглядом. Наши авантюристы и разбойники, рисковые и по определению свободные мальчишки… Никогда раньше мы не ставили перед ними абсурдных запретов, не препятствовали проявлению здорового любопытства и жажды приключений. Никогда раньше они не чувствовали себя запертыми внутри чужих необъясненных и необъяснимых рамок, в многослойном кольце гремящей цепи. Почему — сейчас? Какого черта?!

Не нужно ничего объяснять. Просто запретить, это всегда и легче, и действеннее. Неизвестно, что с ними может случиться — там, тем более когда стемнеет. Передернула плечами, опустила глаза.

Иган встал из-за стола, сказал спасибо и очень вежливо сообщил, что идет делать уроки. Нед в точности повторил всю программу, правда, не так безукоризненно и поэтому чуть более убедительно. Анна не подняла головы. Дробь мальчишеских шагов растаяла в глубине дома. Кажется, и вправду вверх по лестнице, в направлении детской, и скорее всего в данный момент они действительно сядут показательно заниматься, — но вообще нельзя спускать с них глаз. Вот только допьем чай… встанем… поднимемся к ним… и не будем спускать. Сейчас.

Тяжелая голова, тяжелые веки. Мы слишком рано встали сегодня, выехали практически на рассвете, чтобы до завтрака привезти домой мальчиков и еще много чего успеть сделать — уже и не припоминается, что именно, да и стоит ли? Мимолетный взгляд напоролся на режущий блик в окне, отражение солнца в стеклянной грани уже почти достроенного чудовища. Надо будет завесить портьерами или жалюзи, закрыть ставнями, а еще лучше наглухо заложить кирпичом это окно. И заодно все остальные окна, бойницы нашей последней крепости.

Олаф недооценил Виктора, точь-в-точь, как и мы сами в свое время его недооценили. Как недооценивали даже те, кто делал на него тогда немалую ставку. Очень похоже на то, что он дозрел, наконец, до реванша. Вещи, жизненно необходимой сильному, энергичному, умному, небесталанному — и так традиционно, трагически недооцененному. Он вот-вот им всем покажет. Но какого черта было начинать с нашего дома?!

Виктор, кажется, искренне удивился, увидев нас тут. Впрочем, насколько искренне, вопрос его актерского таланта. В любом случае, так должно было сложиться, сковаться, захлестнуться намертво сложным плетением звеньев цепи. И он понял это не хуже нас. Он был искренне — да! — рад нашей встрече, правильному прологу своего реванша, триумфа, победы.

Встрече с Олегом он обрадовался бы куда меньше. Несмотря на то, что явно искал ее, встречи с ним, вон, даже привез с собой его сына. А что было дальше, мы попросту не знаем, мы осведомлены гораздо хуже, чем ожидают те, кто так усердно и регулярно подбрасывает нам то адрес электронной почты, то номер мобильного телефона. Разумеется, мы не будем ни писать, ни тем более звонить — даже если это единственный способ узнать больше.

В конце концов, может быть, они и встретились там, на общей нашей родине. Может, уже произошло что-то внеплановое, деструктивное, рвущее цепь. Всегда можно надеяться. И продолжать жить.

— Еще чаю? — осведомилась Кирстен.

Анна вскинула глаза и снова порезалась взглядом о блик на стеклянной стене за окном. Так или иначе, это выше наших сил. Необходима передышка. Сбежать отсюда, и немедленно. Куда угодно, лишь бы не видеть.

— Я уезжаю, Кирстен. Вернусь через пару часов, если буду задерживаться, перезвоню. Присматривайте за мальчиками, им запрещено выходить из дому.

— Вызвать к ним госпожу Йенс? — уточнила горничная; не собиралась она брать на себя чужие обязанности и, в общем-то, была права.

— Да, конечно. Я сама ее вызову.

Договариваясь по мобильному с гувернанткой, Анна уже спустилась на крыльцо. Спохватившись, вернулась за птенцами: не Кирстен же их, в самом деле, будет кормить. Вышла из дому, пряча корзинку под полой мехового полупальто.

Она смотрела прямо перед собой и видела только море. Широкую сине-стальную гладь до самого горизонта.

* * *

Из большого трехстворчатого окна в кабинете главврача открывался шикарный вид на море и горы вдали, а на стене напротив висел триптих с точным зеркальным изображением этого вида. Анна впервые обратила сегодня внимание, раньше казалось — пейзажи как пейзажи. Должно быть, плохая погода и слабая видимость сильно портят сходство.

— Разумеется, мы помним, госпожа Свенсен, — говорил главврач, он же директор и фактический владелец санатория. — Благотворительность относится к числу наших приоритетов, ведь самая суть нашей работы заключается в бескорыстной помощи людям. Да-да, часто именно бескорыстной. Мы никогда не позволим себе выкинуть на улицу безнадежно больного человека, даже если вовремя не поступил очередной взнос за его содержание. Об этом известно и, увы, этим нередко пользуются…

Было уже понятно, куда он клонит. Дальнейший разговор был ничем иным, как ритуальным проговариванием текста вежливости, пустых обязательных формулировок. А впрочем, и сам визит сюда был, по сути, данью уже устаревшему, бессмысленному ритуалу, замороженному, будто счета нашего сомнительного Фонда.

Главврач улыбался. Анна улыбалась тоже. Подождать, пока он договорит, и покончить со всем этим раз и навсегда.

— … сезонный кризис неплатежей, можно сказать. Увы, такова статистика нашей работы: именно на весну приходится до восьмидесяти процентов… гм… случаев печального исхода. Не хочу бросать тень на близких наших пациентов, однако… Может быть, еще кофе?

— Нет, благодарю вас. Стараюсь не злоупотреблять.

— Как вы правы! К сожалению, в наше время стало немодно следить за своим здоровьем…

Он протянул ритуал еще минут семь-восемь, после чего Анна с чистой совестью поднялась и начала прощаться. Разумеется, наше сотрудничество продолжается, да-да, обращайтесь, буквально в следующем квартале, как только, так сразу, разумеется, разумеется. Когда она протянула руку за корзинкой, птенцы немедленно выстрелили наружу; главврач не заметил, артистично погрузившись в какие-то бумаги на столе, и слава богу. Не хватало еще и перед ним разыгрывать все тот же поднадоевший перфоманс. Подхватила корзинку, окончательно простилась и отступила за дверь.

Пробежавшись по стерильно-белому коридору — по сравнению со здешними стены в клинике, где лежал Олаф, выглядели бы сероватыми, словно контрольный вариант белья в рекламе стирального порошка, — Анна вышла в холл, где белизну маскировала буйная тропическая зелень гигантских фикусов, монстер и китайских роз. Журчал фонтанчик, вода последовательно падала по ступенькам из искусственных камней, поросших настоящим мохом. У фонтана стоял низкий диванчик с широкой спинкой. Вот тут мы их и покормим, наших птеродактилей и проглотов.

Птенцы с готовностью разевали рты, тянулись за пинцетом, норовили оттолкнуть друг друга. Извечное наказание на нашу голову… или сколько еще мучиться, пока они вырастут?

— Можно я?

Анна глянула косо, не поворачиваясь: птеродактили так и норовили, раскачав резким трепыханием, перевернуть корзинку. Увидела девочку-подростка, тоже похожую на птенца в ее желтой пижаме, из мягкого ворота которой выглядывала тоненькая птичья шея. Бледное личико, огромные темно-карие глаза, а голенькая голова напоминает скорлупу яйца, которое вот-вот треснет. Пациентка. Очень богатая и очень больная девочка. Чья-то дочь.

Стараясь не вздрогнуть, не передернуть плечами, протянула пинцет:

— Попробуй.

Девочка присела на корточки, и птенцы синхронно повернули головы в ее сторону. Снова начали есть, открывая клювики степенно, по очереди, как послушные детишки; видимо, уже наелись, устали безобразничать.

— Как тебя зовут?

Она не ответила. На ее склоненной голове было видно, где сходятся под кожей швы черепных костей, усиливая впечатление непрочности, трещины, нарождающейся изнутри. Анна снова едва сдержала дрожь. Неизвестно откуда проклюнулось темное, животное, с душком отвратительного цинизма: а наши-то, слава богу, оба здоровые и сильные, с буйными шевелюрами и крепкозубыми мальчишескими улыбками…

— Ты давно здесь?

Девочка опять не отреагировала, в ее молчании сквозила естественная необязательность ответа на ритуальные, лишенные смысла вопросы. Без единого звука взяла пипетку, напоила притихших птенцов, не уронив ни капли на мягкий ворс дивана. Подставила салфетку под трясущиеся гузки. Как будто только этим и занималась всю свою жизнь.

На каких-то пару лет старше Игана. Кошмар.

— Я их оставлю, хорошо? — голос девочки прозвенел так внезапно, что Анна все-таки вздрогнула. — Буду кормить. Когда он вернется, я ему скажу.

— Кто?!

На этот раз она ответила. Просто, как ни в чем не бывало:

— Олег.

Когда приутих шум в ушах, отхлынула от щек горячая полна, сфокусировался взгляд — странная девочка, не дожидаясь нашего разрешения, уже педантично собирала в коробку птичье хозяйство. Откуда она может знать, лихорадочно думала Анна. Получается, он был здесь, он говорил с ней, в том числе и об этих птенцах, и о нас, наверное, тоже, раз она сразу узнала, догадалась, провела параллель. Они могут быть очень хорошо знакомы. Она может быть… да нет, господи, что за бред…

…его дочерью.

Нет, нет, еще раз нет. У него сын, тот мальчик, которого привозил Виктор, только сын и больше никого, иначе службисты знали бы, а они качественно снабжают нас информацией. Потом, он всего лишь программист, да, программисты сейчас хорошо зарабатывают, но не настолько же, чтобы платить за лечение в этом санатории! И вообще, почему тогда он не оставил их сразу ей, этих птенцов?!

Девочка неуловимым движением поднялась с корточек, взяла корзинку, повесила на запястье тонкой, как птичья косточка, руки. Но не уходила, смотрела сверху вниз, и Анна тоже встала, будто спасаясь, ускользая из-под траектории ее противоестественного взгляда. Кажется, получилось. Пронзительный взгляд потух, ушел мимо, в землю, прикрытый неожиданно густыми, пушистыми ресницами, которые отбрасывали на бледные щеки голубоватую тень.

Вынырнув откуда-то из-за кустов, за спиной девочки появилась медсестра, молодая, накрахмаленная, непозволительно румяная. Опустила руки с коротко остриженными ногтями на девочкины плечи и сказала с доброжелательной укоризной:

— Аля! У тебя процедуры, забыла?

Девочка ничего не ответила, и правильно, нет смысла отвечать на риторические вопросы. И тем более не стала прощаться с незнакомой женщиной из чужого ей внешнего мира. Просто развернулась и ушла вслед за крахмальной медсестрой, унося на сгибе локтя маятник корзинки, из которой почему-то никто не выстреливал двойной орущей пружиной.

* * *

После стерильной, с привкусом медикаментов, атмосферы санатория морозный, чуть колючий воздух за порогом показался вкусным, как шарик мороженого. И что-то еще было нет так, по-хорошему не так, Анна не могла уловить это отличие, пока под каблуком не хрустнул снег. Тишина. Вот оно что: за последние дни мы успели привыкнуть к постоянному шумовому фону, грохоту, скрежету, практически перестав его слышать. А теперь вот по контрасту — тишина. Тонкий хруст под ногами, шелест ветра в ветвях вековых сосен. Здесь очень хороший парк. После зимы двадцатого больше нигде на побережье не осталось таких деревьев.

Для очистки совести Анна прямо со ступенек позвонила домой. Госпожа Йенс степенно сообщила, что мальчики сделали уроки и в данный момент играют на компьютере, не порываясь выйти из дому. Вот и замечательно. Ничего, если мы немного задержимся, прогуляемся по парку, а потом, не делая ненужных петель, навестим Олафа.

Просто погуляем по парку. Неторопливо, в свое удовольствие. Как не позволяли себе, кажется, уже давным-давно, с тех незапамятных времен, когда наш дом выдавался в море стеклянной верандой.

Она медленно пошла по утоптанной аллее, и Олег пристроился рядом, естественно и точно, как любое привидение, попадая в ритм наших шагов. И так же легко и органично, как всегда, включился в разговор; со стороны странновато, наверное, смотрятся шевелящиеся губы, но мы никогда не придавали этому значения. Тем более в парке и нет никого — видимо, в санатории время процедур.

«Так откуда ты ее знаешь, эту девочку?»

«Ты для себя спрашиваешь или для службистов?»

«Перестань. Я до сих пор не сдала им ни грамма информации о тебе. Я их просто использую, переигрываю, развожу, тебе непонятно? И так было всегда, с самого начала. Не надо их демонизировать, это довольно-таки нелогичная, расхлябанная структура. Я всегда знала, что смогу держать ситуацию под контролем, и только поэтому…»

«Измерять информацию в граммах? Оригинально».

«Хорошо, ни килобайта. Так понятнее? У тебя же теперь правильная профессия, правильная жизнь, не то что у меня… Но ты, по-моему, увиливаешь от ответа. Что это за девочка? Кто она тебе?»

«Ты допытываешься, как ревнивая жена».

«Ничего подобного. Я же не спрашиваю про ту рыжую из банка. Мне совершенно все равно, с кем, где и как ты спишь…»

«Да ну?»

«Ладно, не все равно. Но я же тебя не спрашиваю, правда? А про эту девочку мне и в самом деле хочется знать. Она такая… такая… ну вот, не могу подобрать слово. Она откуда-то тебя знает. Она знала даже про птенцов! И еще… она же скоро умрет, это сразу видно. Прости. Она твоя дочь?»

«Вечно ты что-нибудь выдумаешь, сама себе обоснуешь, а потом уже воспринимаешь как несомненную истину. Ты всегда была такая, Танька».

«Не говори так. Ты не можешь этого знать. Ты понятия не имеешь, какая я была. Да и какая я теперь — тоже».

«В общем, да. Поэтому ты и беседуешь сейчас сама с собой».

Прошуршал ветер, с сосновой ветки упал на аллею, не рассыпавшись и даже не потеряв формы, слежавшийся бугорок снега. Глупо. Подобные диалоги можно вести в голове часами, в какой-то момент они даже перестают чем-либо отличаться от настоящих. В какой-то момент привидение, идущее рядом точно в ногу, становится куда более зримым и реальным, чем снег, и сосны, и яркое небо, и синие фрагменты моря между стволов. Мы так умели еще в детстве и юности, но сейчас-то нам уже за сорок. Глупо и смешно.

А парк здесь действительно хороший. Надо смотреть по сторонам и наслаждаться, как-никак, мы тут в последний раз. Пора признать: наша грандиозная идея с благотвори… тьфу, помощью людям потерпела полный и окончательный крах. Как и все прочее, что мы когда-либо пытались делать в жизни. Не считая, конечно, счастливого замужества и детей… Не надо. Ничтожно и жалко, когда женщина пытается поставить себе в заслугу то единственное, что происходит само собой, благодаря счастливому стечению обстоятельств, нанизыванию звеньев самой естественной в мире цепи. Да, муж, да, двое детей. Допустим. Ну и что?

Наши дети давно воспринимают нас как мать и ничего больше — не союзницу, не наперстницу, не подельницу их далеких и уже непостижимых для нас мальчишеских занятий. Наше место в их жизни — ритуально, зыбко, до поры до времени; наше влияние на нее стремится к нулю. В будущем у нас только неоправданная гордость за их успехи, если таковые будут, и тайная радость от того, что из наших бандитов и в самом деле не выросли социально опасные элементы. Кстати, никаких гарантий. При слабом утешении, что гарантий и не бывает ни у кого. Воспитание детей — миф, придуманный взрослыми от бессилия.

А муж… Да, муж. Наша невероятная удача в те времена, когда жизнь была кончена раз и навсегда: съежиться в комочек, до скончания века прятаться по дальним родственникам от ареста и тюрьмы, понимая к тому же, что все оно было бессмысленно и напрасно… Нездешний красавец, двухметровый викинг, первый и единственный мужчина — для нас. Богатый иностранец для родных и близких. Встретил, полюбил, увез. Сказка, чудо совпадений, золотая цепь. И казалось, что вот-вот совпадение, совмещение, слияние станет полным, вот только выучить его язык, полюбить его землю и море, родить ему детей. Получилось? Да, конечно, получилось. Если б еще не бродить по заснеженным аллеям под руку с другим мужчиной, и не реальным даже, а так, привидением…

Аллея взобралась на скалу, отсюда уже было хорошо видно море, а сосны на круче росли под наклоном, будто нацеленные на взлет. На открытом пространстве между их толстыми стволами стояла белая беседка. Анна вошла внутрь, присела на скамью; сидеть было холодно, в этом году, наверное, и вовсе не будет весны. В море, насколько она могла видеть со своего места, не виднелось ни единой рыбачьей лодки. Встала, подошла к парапету и, опершись о него руками, подалась вперед, как взлетающие деревья.

Отсюда открывалась такая панорама, что и вправду хотелось полететь. Дальние горы — куда отчетливее и ярче, чем из кабинета главврача. Море, вогнутое, словно чаша, ультрамаринное вдали, зеленое ближе к берегу. Заснеженная прибрежная линия контрастно вилась вокруг него, образовывая не то ожерелье, не то диадему…

Анна подалась вперед, прищурилась. Этого раньше не было.

Этого и сейчас не могло быть.

По всей береговой линии, на геометрически равных расстояниях один от другого, сверкали на солнце ослепительные стразы — стеклянные купола. Один совсем близко, у основания скалы, и отсюда, сверху, хорошо просматривалась многогранная конфигурация, о которой мы могли догадываться, глядя снизу, с точки зрения человеческого муравья, на грандиозную стройку. Под рыбачьим поселком — напротив дома Олега?! — стоял второй, за ним третий, десятый, а дальше они сливались в сплошную цепь, и не сосчитать, и не уложить в голове широту размаха…

Виктор. Да, мы его недооценили. Сейчас не в меньшей степени, чем тогда. И очень может быть, что продолжаем недооценивать до сих пор.

Что он делает? Чего он хочет?!

— Слишком много стекла, — звякнуло в воздухе голосом девочки из санатория.

Анна вздрогнула, обернулась резко, прокрутившись на каблуках. Девочка стояла тут же, вплотную, на расстоянии даже не протянутой до конца руки, и было совершенно непостижимо, как она сумела незаметно и неслышно подойти так близко. Анна отступила на шаг и только тогда смогла рассмотреть ее.

Тоненькая, в длинной приталенной шубке, в шапочке с опушкой, надвинутой до бровей, до темных непроницаемых глаз. Если б не голос, мы ее, наверное, и не узнали бы — гологолового больного птенца. Наверное, она старше, чем нам показалось сразу. Красивая. Какой кошмар.

— Оно бьется, — звонко сказала девочка. — Всегда.

Так, будто все окончательно объяснила.

(за скобками)

Уже миновал тот этап, когда все украдкой косились на часы, прикидывая смыться отсюда эдак в полвосьмого. Когда каждый ищущим взглядом прощупывал соседей по столику, натыкаясь на сплошь левые, незнакомые лица, — и остро ощущал свое одиночество, думая, наивный, что он здесь такой один. Когда шутки наемного тамады казались верхом пошлости и кретинизма — чем, по сути, и являлись. Так вот, тот этап, кажется, остался позади.

Другими словами, все уже прилично наклюкались.

Татьяна сидела за дальним столиком и гоняла дорогущий коньяк по стенкам широкого бокала. Коньяк, конечно, гадость, независимо от цены, но вот так гонять его туда-сюда очень даже прикольно. И посмотреть на свет. И подмигнуть соседу напротив. Интересно, кто он вообще такой. Точно не из наших. То есть не из бывших наших.

Сосед ответно подмигнул. Татьяна захихикала.

Праздновать офисное новоселье в модном ресторане с банкетным залом на двести с лишним человек — оно, конечно, концептуально. Наверное, к концу квартала Виктору понадобилось срочно спустить лишние бабки. Но кто все эти люди, хотелось бы знать?

Фигня. Не хотелось.

— Господа и дамы, не даем завязываться жирку, поднимаемся-поднимаемся… Танцуют все!

Левый мужик по ту сторону столика, похоже, на что-то надеялся. И обломался. Поскольку врубили не медляк, а улетный рок-н-ролл. Ничего так, кстати, музычка.

Татьяна поставила бокал на стол и поднялась с места.

Она вошла в топчущуюся на месте толпу, как раскаленная игла в протыкаемую бусину, как сигнальная ракета в черное небо, как соло на второй октаве в бормотание басов. И сразу в центр круга. Как хорошо быть всем чужой и пьяной. Выделывать такое, от чего у них челюсти поотпадают. Не заботясь ни о чем, разве что чуть-чуть о прическе, но в ней сегодня полно лака и шпилек. Вот так. И еще. А теперь выдернуть из круга любого мужика — да хотя бы вот этого, с салатовым галстуком, торчащим из нагрудного кармана.

— Ну ты даешь, Краснова.

— А, Витька. Разбогатеешь. Я тебя не узнала.

— Хорошо, что ты пришла. Не дуешься больше?

— Кто, я?! Когда это я на кого-то дулась?

— Вот и отлично… Слушай, да не летай ты так! Есть разговор. Отойдем?

— Я танцевать хочу! Я-тан-це-вать-хо-чу!

— Танька!..

Рок-н-ролл оборвался, и тут же зазвучал медляк, попсовый и эротичный. Виктор вцепился в нее, как засыпающий ребенок в плюшевого мишку. Видали? — завидуйте! Татьяна приникла к его груди со всей положенной страстью. Вечер определенно удавался.

— Как оно тебе? — вводно спросил Виктор.

— Кошмарная корпоративная вечеринка.

Он вздохнул — так, что прыгнул хвостик галстука на груди. В мельтешении цветомузыки галстук все время менял цвет.

— Не говори. Я сам половины народа не знаю.

— Чего ж тогда приглашал?

Она не скрывала издевки. Ясно же, что пригласительными командовал не он. Что он вообще уже мало чем руководит там, в «Ихней свободе».

— Таня, у меня к тебе предложение.

— Руки и сердца?

— Перестань. И не отвечай сразу «нет», хорошо?

— А я умею! Шаг первый.

Хотела заливисто, в полный голос, расхохотаться — но что-то не дало, будто перекрыло воздух. Неожиданная боль в пальцах, стиснутых взмокшей ладонью Виктора. Настоящее, живое отчаяние в его глазах.

— Выслушай. Выслушай, пожалуйста, до конца. Мы сейчас составляем партийные списки на выборы. Я тебе предлагаю — вторым номером.

— А кто первый?

Не то чтобы издеваться над ним было по-прежнему в кайф. Она просто не могла остановиться.

— Это важно, Таня. В списках не должно быть случайных людей. Тут я ставил вопрос принципиально и не отступлю. Только мы. Те, кто с самого начала выбрал свободу. Тогда есть шанс не спустить на тормозах, не свернуть в противоположную сторону, не… ты понимаешь.

— Опять сплошные «не». Когда ты наконец придумаешь хоть что-нибудь позитивное?

Он промолчал. Эротичная попса вышла на коду, и еще раз, и еще, подобные песни никогда не заканчиваются просто так, не изведя до основания любое терпение. Татьяна глянула поверх плеча Виктора, рассматривая соседние пары. Вон Гия с его черненькой девочкой, чуть дальше — кто-то из близнецов… уже легче. Пожалуй, Виктор наскребет как-нибудь на партийные списки, если, конечно, его не нагнут в другом правильном направлении. Удачи. Только, пожалуйста, без меня.

Песня оргастически вскрикнула напоследок и кончилась. Мокрые пальцы Виктора разжались, выпуская Татьянину ладонь.

— Подумай. Я тебе позвоню, договорились?

Снова заиграло что-то динамично-энергоемкое, но танцевать расхотелось. Татьяна двинулась вдоль столов, высматривая свое место. Как выяснилось, она с трудом припоминала, где именно сидела, да и, по правде говоря, не видела особого смысла возвращаться именно туда, к соседу напротив и коньячному бокалу; приборы же все равно поменяли перед горячим. Упасть на любое понравившееся место. Хотя бы вот сюда, где еще не кончились на столе бутерброды с икрой.

— Таня?

Показалось. Уже глючит, с чем вас и поздравляю. Надо меньше пить. Надо меньше думать о бессмысленных и все равно недостижимых вещах…

Прищурилась, с трудом фокусируя взгляд.

Женька сидел, откинувшись на спинку стула, с расстегнутым воротом и бокалом между колен. Смотрел на нее блуждающим пьяным взглядом. Не таким уж пьяным: все-таки он ее узнал. А она — так бы и прошла мимо.

— Ты не видела Оксану?

Конечно. Что б он еще мог спросить?

— Не видела. Вряд ли она пришла, ей же все равно пить нельзя.

— Нельзя? — тупо переспросил он.

Татьяна присела рядом, вполоборота. Закинула ногу на ногу. Выискала на столе чистый бокал и сама, без церемоний, плеснула себе из ближайшей бутылки; кажется, опять коньяку. Женька сидел, повернувшись к ней запрокинутым профилем с выпуклым кадыком на мальчишеской шее. Совсем близко.

— А нам-то с тобой можно, — сказала громко, развязно, вызывающе. — Давай выпьем, Женька.

Он повернул голову:

— За что?

— За свободу! За нашу свободу!

(за скобками)

ГЛАВА IV

Выехав на шоссе, Анна случайно свернула не в ту сторону. Ну ладно, допустим, не случайно, а вполне закономерно, в подтверждение нашего извечного топографического идиотизма. Но разворачиваться через сплошную на обледенелой дороге было бы еще большей рискованной глупостью. Двинулась медленно, пытаясь припомнить, есть ли раньше въезда в поселок еще один разворот.

Так или иначе, тут уже совсем недалеко. Раз уж так получилось, посмотрим, вернулся ли он домой; в самом деле, не звонить же по номеру, любезно предоставленному службистами. Глянем и, если вернулся, расскажем заодно про девочку и птенцов.

Вот это мы умели всегда. Придумывать логичное пояснение и оправдание чему угодно. Любой бессмылице, любому безумству. Вполне убедительно — по крайней мере, для себя самой.

Объездная очертила полукруг, и уже через несколько минут Анна увидела море и стволы наклонных сосен. Еще немного, и из-за горизонта начнут расти, как грибы, заснеженные крыши поселка; мы успели неплохо выучить эту трассу. Весь крюк, считая с обратной дорогой, не займет больше часа. Из поселка снова перезвоним домой и, возможно, Олафу… да нет, ему-то зачем, сам даст знать, если что-нибудь понадобится. Другое дело, что ему, кажется, давно уже от нас ничего не нужно.

Прибавила скорости.

…Первая крыша показалась из-за горизонта даже раньше, чем дорога свернула направо и вниз. Граненая верхушка стеклянного купола.

К облюбованному пустому гаражу за пляжем оказалось не подъехать: строительная техника и здесь покорежила землю, перемешала пластами гальку и снег, взрыла колеи и траншеи. Анна припарковала машину на боковой зачаточной улочке, не доезжая до стройки. Вышла, поставила на сигнализацию.

Подходя к бывшему пляжу, попыталась припомнить, как выглядело это место раньше, да хотя бы в субботу, когда мы приезжали сюда за птенцами — и не смогла. Перекрещенные цепочки людских и собачьих следов, извилистая линия прилива, на которой кончается снег, плеск спящего моря по голой гальке… Все это казалось чисто художественной картинкой, смоделированной даже не по памяти, а по каким-то посторонним разрозненным впечатлениям и домыслам. Зато не было и ощущения ломки, разгрома, хаоса, которое не отпускало там, дома. Наоборот, в том, что подобное один в один повторилось и здесь, присутствовало нечто закономерное, правильное. Огромное строение под куполом высилось над поселком монолитно и уже привычно, будто стояло здесь всегда. Логичная доминанта провинциального пейзажа.

Комбинат, говорил Олаф. Правильно, данному населенному пункту давно не хватало собственного комбината.

Из-за угла гигантской постройки выбежала собака. Та самая, большая и лохматая, ей, получается, негде теперь гулять. Потрусила к Анне и свойски ткнулась прохладным носом в ладонь. Анна коснулась мохнатой головы сначала робко, готовая в любой момент отдернуть руку, потом осмелела, запустила пальцы в шерсть, потрепала за ушами. Точь-в-точь как он когда-то, еще до снега, — а мы смотрели, стоя за углом вон того дома, где сейчас припаркована машина. И написали об этом в самом первом письме.

Его ладони точно так же покалывала морозная шерсть, грело тепло собачьего тела. Простое тактильное ощущение — но, совпав, оно рождает совмещение, присутствие, близость; примерно тот же механизм действует, когда, желая понять мысли и чувства другого человека, повторяешь его мимику и жесты. Проникновение, слияние — и боль пустоты. Его здесь нет. Точно нет. Мы бы почувствовали.

— Ульфа!

Как подошел хозяин собаки, Анна не заметила. Подняла голову навстречу:

— Здравствуйте.

— Добрый день, госпожа Свенсен.

— Вы меня знаете?!

— Разумеется, — улыбнулся старик. — Ведь вы уже приезжали к нам в поселок, и не раз. Фонд помощи малоимущим рыбацким семьям.

Да, конечно. Она чуть было не рассмеялась от облегчения, осознания нелепости внезапного страха. Сдержалась в последний момент; получилась милая улыбка.

— Вы можете называть меня Йона, — сказал он. — У меня нет малоимущей семьи, мы вообще живем вдвоем с Ульфой. Однако я немало слышал о вас. Исключительно хорошее.

Так оно обычно и бывает, мысленно усмехнулась Анна. Исключительно хорошее о своей деятельности узнаешь лишь тогда, когда она бесповоротно позади. Даже обидно. Уводя разговор с нежелательного направления, указала на здание посреди пляжа:

— Что это, Йона?

Он обернулся через плечо, и собака Ульфа обернулась тоже.

— Насколько мне известно, комбинат.

— Какой комбинат? Что там собираются производить?

Старик пожал плечами:

— Посмотрим.

Еще высокое солнце спряталось за купол, вспыхнув напоследок на его грани, и остатки пляжа вместе с прибрежными домами поселка накрыла тень, лиловая и густая, а немного подальше, за спиной — Анна специально обернулась посмотреть — полупрозрачная, дрожащая, какую отбрасывала когда-то и наша веранда. Но вряд ли это стекло так же просто разбить.

— Нечто подобное должно было случиться, — сказал Йона.

Что-то в его интонациях напомнило девочку из санатория. Которая тоже говорила так, будто знала. Только не уточняла, что именно.

— Они по всему побережью, вы в курсе? — негромко спросила Анна.

— Я догадываюсь.

— Вы будете молчать? Я имею в виду, не только вы лично — все жители поселка? Это же ваше море.

Ну и бессмыслицу мы несем. Как будто если организовать в поселке — ну, допустим, во всем прибрежном регионе — массовые волнения и протесты, это может что-нибудь изменить. Виктор наверняка все предусмотрел, продумал, обезопасил себя и свой сумасшедший проект в том числе и с этой стороны. Сколько можно, в самом деле, продолжать его недооценивать.

— Вы давно живете в наших краях, правда, госпожа Свенсен? — он прищурился, и она кивнула. — Вы должны знать, насколько необязательна здесь весна. Однако обычно она все-таки наступает. Так или иначе.

Анна переступила с ноги на ногу; под каблуком крахмально скрипнул снег. Усмехнулась:

— Не знаю — насчет весны.

Йона сделал широкий жест, будто обвел циркулем дугу побережья:

— Как только они заработают, весна придет. Однако «после» и «вследствие», как известно, разные вещи.

Внезапно он начал ее раздражать. Все эти глубокомысленные банальности, никакой конкретики, а главное — равнодушие. В прищуренных старческих глазах, в узкой руке, опущенной на холку послушной собаки. Как будто не его мир обрушивается сейчас в тартарары. А может, Виктор на это и рассчитывал. Потому и развернулся здесь — в холодной стране, где люди инертны и флегматичны, где каждый видит перед собой только бесконечное колесо смены времен года и сезонов рыбной ловли. Где и в воздухе, и в воде отсутствует, словно лишний химический элемент, само понятие свободы. Все правильно. У него, без сомнения, получится.

— Вы, я вижу, философ, Йона, — жестко сказала она. — Но вам больше негде выгуливать собаку.

Не прощаясь, пошла вверх по улице, мимо гаражей и границы взрытой земли. Собиралась вернуться к машине, но случайно свернула не в ту сторону. Кажется, уже не в первый раз за сегодняшний день.

* * *

С девушкой Анна пересеклась почти на крыльце его дома. Та сбежала только что со ступенек, еще сохраняя ускорение в стремительной походке, — а перед этим тарабанила в дверной косяк, и мы, подходя, неплохо разглядели ее со спины, высокую, энергичную, рыжую, в ярком комбинезоне. Теперь анфас.

— Ой.

Она отшатнулась, едва избежав столкновения. Затормозила под нашим пристальным взглядом: в полумраке «Колеса», где мы их как-то видели вдвоем, не рассмотреть деталей. Красивая, пожалуй — тем северным типом красоты, который не допускает недосказанности, недочерченности, малейшей доли неопределенности в четких чертах. И ей не больше двадцати пяти.

Молодая.

Определение, которое тихой сапой — и не скажешь, когда, — переместилось из естественного самоощущения во вне, в атрибуты чужого, враждебного лагеря. Их слишком много вокруг, молодых, они плодятся с каждым годом в геометрической прогрессии, и все труднее смириться с тем, что это естественно, что это жизнь… а ведь до недавних пор нам нечего было с ними делить.

Девушка на мгновение обернулась к запертой двери, потом посмотрела за спину Анны, мысленно прикидывая ее путь, который явно не мог лежать мимо, в какое-то другое место. И наконец решилась:

— Простите… Вы к Олегу? Вы не знаете, где он?

Ее женская логика умиляла, равно как и голосок с неуверенными нотками неподготовленной студентки. Ему, наверное, тоже нравится, безжалостно признала Анна. Нет, «нравится» — не совсем то слово; его устраивает.

— Он уехал, — сказала нейтрально, без единого оттенка. — Несколько дней назад. Видимо, еще не вернулся.

— Куда?

— Разве он вам не сказал?

Они так и стояли одна напротив другой под крыльцом. Естественный подъем дороги делал рослую подружку Олега еще выше, и Анна держала подбородок упрямо вздернутым, как если бы стремилась что-то доказать или опровергнуть. Она работает в банке, мы знаем: в другой раз после обеденного перерыва провели шпионским хвостом от самого «Колеса». Возможно, не дура, и даже скорее всего. Она устраивает его во всем.

— Я приехала за лыжами, — вдруг сказала девушка. — У Олега остались мои лыжи. Я только хотела забрать.

Анна приподняла брови. Вот оно, значит, как. Поссорились. Бывает.

— Логично было бы сначала позвонить.

— Наверное. Но он никогда раньше не уезжал надолго.

А ты хотела нагрянуть без предупреждения, приятным сюрпризом, снежным обвалом на голову. За лыжами; разумеется. Такие, как она, всегда заранее заботятся о том, чтоб было за чем вернуться. Вряд ли отдавая себе в том отчет, у них оно получается естественно, само собой. Такой вот биологический вид женщин, кардинально отличный от нашего. Мужчине может казаться, что он главный, что полностью владеет ситуацией, контролирует границы, из-за которых не должны выходить удобные ему отношения — все равно он обречен и рано или поздно капитулирует. Поскольку данный вид физически не в состоянии воспринимать мужчину иначе, нежели добычу.

Между тем девушка тоже рассматривала Анну, и не менее пристально. Правильно, другую она способна воспринимать только в одном качестве: как соперницу. Немолодую, а потому, пожалуй, безопасную.

— Я пойду.

— Подожди.

Отодвинув ее с пути, Анна легко взбежала по ступенькам. Присела на корточки и пошарила за порогом. Ключей на прежнем месте не было, она успела запаниковать — кто?! — и наконец нащупала связку в самом конце тупика узкой щели. Похоже, мы сами их туда кинули.

Выпрямилась и по-хозяйски вставила ключ в замочную скважину. Обернулась через плечо:

— Заходи, поищешь.

Банковская девушка захлопала ресницами. Шагнула на крыльцо, поднялась, не отрывая от Анны напряженного взгляда. Интересно, за кого она теперь нас принимает. Девяносто девять процентов, за его жену. Вернее, за бывшую жену — впрочем, они, как известно, имеют неприятное свойство иногда возвращаться, подсекая под щиколотку планы молоденьких любовниц на скорое замужество. А что, забавная роль. Мы справимся.

Лыжи стояли тут же, сразу за дверным косяком, подпирая стену загнутыми носами, но девушка прошла мимо, не заметив. Двигалась она если не совсем уверенно, то разве что под нашим оценивающим взглядом. Вообще же — так ходят по собственному дому. Она явно бывала здесь, возможно, даже и жила какое-то время. И уж точно собирается когда-нибудь остаться навсегда.

— Лыжи вот, — негромко подсказала Анна, и девушка вздрогнула. Замерла, оглянулась. Сказала, кажется, с облегчением:

— Нет, это Олега. Мои пластиковые.

Двинулась искать дальше. Из коридора Анна слышала, как она вприпрыжку спускается на первый этаж. Ладно, не будем же мы ходить по пятам. Пересекла короткую прихожую и вошла в кабинет.

В первый момент показалось, что окно закрыто жалюзи или ставнями. Серый полусумрак прорезал наискось узкий луч, в котором золотились плавающие пылинки. Яркий солнечный день целиком остался там, снаружи. Анна подошла к окну. Посмотрела поверх широкого монитора.

Не было никаких жалюзи, никаких ставень. И вида на море, такого же, как с нашей бывшей веранды, тоже не было. Была стена. В некотором отдалении, но слишком грандиозная, чтобы это имело значение. Глухая, темно-бурая, она занимала все пространство окна — кроме узкой полоски слева, в которую проникал солнечный луч и едва угадывались фрагментами небо, море и снег. Сверху, если присмотреться, можно различить основание купола. Вот и все.

Олег не сможет больше здесь жить. Виктор отнял у него этот дом, отнял море, отнял свободу. Как и раньше постоянно что-то отнимал, не задумываясь, не замечая. А мы… мы-то, конечно, все видели, но ничего не могли поделать — тогда. Поскольку все, что у нас имелось предложить взамен, ему попросту не было нужно.

Ничего не изменилось. У нас и теперь ничего для него нет. Не считать же, в самом деле, хоть сколько-нибудь ценным свое бессильное сочувствие.

Пора уходить отсюда. Где она, эта рыжая банковская лыжница?

Анна развернулась и в проеме дверей кабинета столкнулась с ней, вышедшей на пятачок прихожей то ли из кухни, то ли из ванной.

— Я везде посмотрела, — сказала девушка. — Нигде нет, наверное, так и оставил в машине… ой. Что это?

Она споткнулась и, присев на корточки, подняла с пола какую-то вещицу. Анна подалась вперед, присматриваясь. Соломенный домик с игрушечным котиком в окне и настоящим пустым гнездышком на крыше.

А ведь мы, уходя, повесили его обратно на гвоздь. Точно, повесили.

И еще проверили, крепко ли держится.

* * *

Дагмар все продумала: либо она остается с Олегом (что не было озвучено, однако подразумевалось по умолчанию), либо забирает лыжи и поднимается в них на шоссе, где реально поймать попутный транспорт. Третьего варианта она не предусмотрела и не просчитала. Пришлось подвозить, не могли же мы вот так взять и бросить ее здесь, в поселке.

— А почему ты не на работе? — поинтересовалась Анна, заводя двигатель. Заработал он не сразу и с небольшими перебоями, похоже, заканчивается бензин — никто же не планировал этот крюк. А резервный аккумуляторный мы, кажется, вообще ни разу в жизни не заряжали, да и, если честно, смутно представляем себе, как он работает. Ладно, до заправки на окраине города, по идее, дотянем.

— У нас проблемы, — сказала Дагмар. — Вы, наверное, слышали: босс исчез, оставив странные распоряжения, на местах не могут разобраться… Так что все операции по филиалам приостановлены, счета заблокированы, а персонал пока распустили по домам.

Точно, она ведь работает в «Бизнес-банке», мы еще тогда обратили внимание. Сотрудница пропавшего Георга Пийлса, маленькое звено все той же захлестнувшейся вокруг нас цепи. Что ж, совпадений не бывает; Анна не удивилась.

— Далее не знаю, что я буду делать… — пожаловалась девушка. — Если нас вообще закроют. Куда я пойду?

С Олегом она явно собиралась разыгрывать именно эту карту, усмехнулась Анна. Слабая женщина, не по своей воле замешанная в темную историю, с неподъемным грузом проблем, упавшим на хрупкие плечи. Которой совершенно некуда идти. Н-да, пожалуй, вряд ли ему удалось бы так просто выставить ее за порог с лыжами.

— Разве мало других банков?

— Вы знаете, не так уж много. Центробанк — закрытая контора, туда не попасть без знакомства. А в местных совсем уж смешные зарплаты… И потом, если лопнет «Бизнес-банк», это ударит по системе в целом. Начнется паника, массовое закрытие депозитов, мелкие банки будут валиться один за другим, — она передернула плечами. — Как в девятнадцатом году.

А ведь и вправду умненькая девочка, признала Анна. По крайней мере, у себя в экономическом колледже она старательно конспектировала лекции. Девятнадцатый год… она тогда хоть уже родилась?

— Ну, для кризиса, как в девятнадцатом, недостаточно закрытия отдельно взятого банка. Нужны объективные факторы дестабилизации…

— Вам кажется, их нет?

Голосок Дагмар прозвучал неожиданно уверенно, резко. Машина вильнула на скользкой дороге, Анна крутнула и жестко зафиксировала руль: опять перебои в двигателе. Она права, наша милая образованная барышня. Есть. Начиная с… нет, цепочка Викторовых комбинатов вдоль побережья — это уже кульминация, зримое воплощение цепи, на наших глазах заковывающей куда больше, чем отдельные человеческие судьбы. А предчувствие надвигающегося кризиса туманом конденсировалось в воздухе уже давно, начиная с бесснежной зимы, продолжаясь парадоксальной весной, которая вот-вот все-таки наступит, если верить пророчествам равнодушного философа Йоны. И еще масса странных необъяснимых мелочей — трещин, осколков, блуждающих огней — последние месяцы наполнявших жизнь чувством ирреальности, несовместимым с настоящей самозащитой. Когда рванет, обрушится, полетит ко всем чертям, мы даже не удивимся.

Катастрофа уже произошла. В нашем сознании, подготовленном ко всему, приученном все принимать как данность. Рыбаки не станут протестовать против свернутого сезона лова, местные жители — против тотальной застройки побережья, Олаф — против циничного отстранения от бизнеса, Дагмар — против падения банка, мы сами — против краха Фонда, этой фикции, тем не менее много лет игравшей роль дела нашей жизни. Виктор проделает здесь все что захочет, не встретив ни малейшего сопротивления. У него получится — потому что он, в отличие от нас, от нас всех, вместе взятых, знает, что такое свобода.

Правда, есть еще один человек, которому это известно. Который тоже сделал ее доминантой своей жизни, хотя, в отличие от Виктора, не получил с этого никаких дивидендов. Он чужой здесь, кардинально противоположный по личностным установкам, по образу жизни, по менталитету, по всему! — и потому он опасен. Недаром же наши знакомцы из органов именно сейчас сфокусировали на нем свой интерес; впрочем, они никогда и не теряли его из виду.

Один-единственный свободный человек. Противостоять этой махине?

Или попросту послужить окончательным, финальным фактором дестабилизации. Этот вариант мы тоже уже проходили. И теперь, как и тогда, все равно ничего не можем предложить взамен.

— Что-то с мотором? — спросила Дагмар, и Анна вспомнила о ее существовании. Действительно, двигатель уже в открытую частил перебоями, смущая даже барышню, никогда в жизни, наверное, не сидевшую за рулем.

— Бензин кончается, — бросила Анна. — Ничего, уже заправка скоро.

Заправка при въезде в город приветливо светила сине-бело-зеленым лого. Она относилась к одной из крупных международных сетей, которые одинаково успешно сотрудничали и с нефтетрейдерами, и со жмыхами, и с компаниями прочих транспортных альтернатив: тут можно было и залить в бак любое топливо, и подзарядить аккумулятор какой угодно конфигурации. Кроме, пожалуй, термоядерного: этому виду энергии до сих пор не доверяли здесь, в стране, где привыкли ничего не забывать и всегда рассчитывать на худшее.

Чихнув напоследок, машина встала, не дотянув до синей черты поперек дороги буквально полутора метров. Повезло: можно и не толкать, шланга должно хватить. Анна выбралась из машины и пошла договариваться.

Заправка была пустынна, как и практически все время: число автомобилей в городе в последние годы хоть и росло, но почти так же медленно, как восстанавливались после кризиса вырубленные леса. Меланхоличный рабочий в комбинезоне цветов компании выполз из своей каптерки лишь после того, как Анна минут пять колотила в стекло. Выслушав ее, посмотрел непонимающе, будто его попросили засвидетельствовать брак или оказать первую медицинскую помощь. Впрочем, они всегда так себя вели.

— Только возьмите длинный шланг, — предупредила Анна.

— Какая альтернатива? — наконец спросил заправщик.

— Бензин.

— Бензина нет.

— То есть?

Такого еще не бывало — чтобы не оказалось бензина. При отсутствии стабильного сбалансированного спроса сетевые заправочные компании держали марку за счет постоянной готовности к обслуживанию любого заказа. Впрочем, в эти механизмы Анна никогда особенно не вникала. Бензин стоил дорого, однако консерватор Олаф не признавал более демократичные альтернативы. Зачем? — бензин был всегда.

— Нету, — повторил рабочий и развернулся назад в каптерку.

— Подождите, — окликнула Анна. — У меня еще аккумуляторный на резерве. Зарядите?

Он обернулся, кажется, с проблеском интереса в глазах:

— Термоядерный?

— Нет, что вы, обычный.

— Извините, барышня. Установка барахлит.

Анна шагнула вперед:

— Значит, так. Или вы заправляете машину, или я звоню в ваш головной офис. Прямо сейчас.

Заправщик пожал плечами:

— Звоните, мне-то что?

Ну, это он слабовато представляет, на что мы способны, усмехнулась Анна. Оттеснив рабочего, она прошла перед ним в каптерку и огляделась в поисках телефона. Номер для экстренной связи с начальством наверняка отпечатан где-нибудь над аппаратом, оттуда мы его и узнаем, а этот меланхоличный чудак в жизни не догадается. «Нет бензина», ничего себе!.. и даже «барахлит установка»!

В каптерке было тепло и уютненько. Глянцевые дивы по стенам, мягкий диванчик, стол с электрочайником, работающий телевизор напротив. Передавали столичные парламентские новости, какая-то сногсшибательная дамочка-депутат подробно рассказывала, каких дизайнеров и визажистов она предпочитает. Н-да, непыльная у мужичка работенка.

Телефон обнаружился на торцовой стене, сразу возле двери. Анна взяла трубку, скользнула взглядом по стене: точно, номер головного офиса яркой наклейкой торчал прямо над рычагом. Вот и замечательно.

— Не дозвонитесь, — предупредил рабочий, садясь на диванчик. — Их, наверное, с самого утра достают… Нет, ну что за хрень показывают, — Анна услышала, как он шелестит пальцами по клавишам телевизионного пульта.

В трубке и вправду зазвучали короткие гудки. Нажала на рычаг и перенабор. Ничего, мы пробьемся.

— Ой, — вдруг отчетливо выговорила Дагмар.

Анна обернулась и увидела ее в дверях. Мертвенно-белую, с полуоткрытым ртом и зримо, в моменте расширяющимися глазами. Проследила за ее взглядом, воткнутым, как зазубренная стрела, в экран телевизора.

Показывали труп. Голый, истерзанный, полуразложившийся, со взбухшим вспоротым животом: камера крупно, со вкусом задержалась на вывернутых наружу внутренностях. Потом поскользила панорамой выше, по волосатой груди, по синюшному лицу с пятнами на отечных щеках и выколотыми глазами… Анна сглотнула, не в силах заставить себя отвернуться.

Заправщик прибавил громкость.

— …знан как Георг Пийлс, владелец одной из крупнейших международных финансовых структур «Бизнес-банк». Тело было обнаружено час назад в северном предместье города. Как сообщают наши корреспонденты…

* * *

На дороге в город им не встретилось ни единой попутной машины, да и встречной тоже — шоссе вымерло, словно бесконечная река подо льдом. Каблуки скользили по утрамбованному в камень снегу; тем более досадно, что Дагмар в спортивных ботинках двигалась уверенно и поначалу далее легко. В довершение всего разрядилась мобилка: Анна успела сказать Игану, схватившему трубку, что задержится, а вот отдать распоряжения госпоже Йенс не успела, оставалось надеяться на ее добросовестность. Не полезли бы, в самом деле, ночью на стройку…

Хорошо, что девочка из санатория забрала птенцов, думала Анна, стараясь пожестче печатать шаг. Хотя бы с птенцами все точно в порядке.

Когда от шоссе отделился аппендикс въезда в город, его огни уже мерцали внизу, как светлячки в темной банке, а над морем давно висел северный закат, неподвижный, пролонгированный — неоспоримый признак астрономической весны. Анна разрешила себе глянуть на часы: половина одиннадцатого.

— Вы в каком районе живете? — спросила Дагмар.

— У нас дом за городом, — не удержала нервного смешка. — Еще восемь километров в ту сторону.

— Ой, — среагировала Дагмар точь-в-точь как на то сообщение в новостях, о котором всю дорогу почти получалось не думать. Вдоль спины продрало колким холодом, Анна поежилась.

— Вы можете переночевать у меня, — предложила девушка. — Тут не очень далеко, минут за сорок дойдем.

— Спасибо. Мне есть где остановиться в городе.

— Я живу одна, — то ли с вызовом, то ли в порядке аргумента добавила Дагмар. Пожала плечами и зашагала дальше вниз по заезду.

Очень хорошо, что ты живешь одна, устало усмехнулась Анна, двигаясь следом. Просто замечательно. Другое дело, что тебе, конечно, осточертело жить одной, и ты знаешь конкретное место, куда хотела бы перебраться. И еще — так и не определившись до конца, как относиться к чужой женщине, встреченной на пороге того самого дома, — ты тем не менее успела проникнуться к ней чувством «одной лодки». Общие трудности, страшное известие и длинная дорога, а где-то там, в неопределенной тени — общий мужчина. Осталось только скрепить союз общим чаепитием и ночлегом. В конце концов, мы не так молоды, чтобы сойти за серьезную соперницу.

Ты надеешься, что мы тебе поможем, правда? В твоей почти бесхитростной и вполне бескорыстной охоте. Мудрым советом, ценными сведениями, а может быть, и посредничеством. Передадим Олега в твои хорошие руки, словно любимого пса. В комплекте с инструкцией по уходу.

Так вот, не дождешься.

Разойдемся на первом же перекрестке, и топай сама через полгорода в свое одинокое жилище. А у нас, слава богу, есть муж.

Небо потихоньку меркло. На сизом фоне темным силуэтом висела над городом жестяная меч-рыба. Если мы хотим добраться до клиники, надо выбрать направление так, чтобы рыба осталась по левую руку. Впрочем, в крайнем случае можно будет сориентироваться, выйдя к морю, и пройтись по набережной.

— Тебе куда? — спросила Анна, заранее решив независимо от ответа свернуть для начала в другую сторону.

Дагмар указала направление: правильное, противоположное. Однако не прощалась и не двигалась с места. Анна всмотрелась в ее черные, расширенные в темноте зрачки. Да нет, дело не только и не столько в ее жизненно важной охоте и поиске ситуативной союзницы. Она просто боится. Панически боится идти в одиночку по ночному городу, в окрестностях которого нашли сегодня обезображенный труп человека, платившего ей зарплату. Ужас, какой-то гранью непосредственно касающийся тебя, становится двойным, удесятеренным ужасом. Ей предстоит сорок минут наедине с ним, в темноте, наперегонки, задыхаясь и ускоряя шаг. И никто не гарантирует, что он, ужас, не проберется и за двери квартиры, где она живет одна, не останется до рассвета.

Ничего; Анна прикусила губу. Нам не по пути.

— Ну, тогда всего доброго, Дагмар. Была рада познакомиться.

Развернулась и зашагала прочь раньше, чем девушка успела ответить. Уж мы-то не боимся темноты. Мы вообще ничего не боимся, смотри шаг второй — когда-то мы с педантичной серьезностью отличницы следовали данным указаниям. Главное — не заплутать в переулках города, застройка которого сразу же за пределами центрального квадрата теряет всякую логику, не начать нарезать бессмысленные круги. Как только мы выйдем на квадрат, сориентироваться станет на порядок легче. Только эта простая и ясная цель, и никаких призраков в подворотнях.

Его нашли где-то в северном пригороде. Нашего города? — по-видимому, да, это же были местные новости. Какая-то неувязка, думала Анна, ускоряя шаги в четком дробном ритме. Георг Пийлс. Владелец международной банковской сети… депутат парламента… вот! Информация о его исчезновении пришла оттуда, из нашей родной страны, где он жил и депутатствовал, где располагался центральный офис его банка… Оттуда он и пропал — а тело нашли тут, в другом государстве, в десятках тысяч километров. Ну допустим, здесь была его историческая родина, по крайней мере, по одной из линий северных предков. Допустим, он бывал здесь по делам банка, даже наносил когда-то визит супругу Рины. Допустим. Но все равно.

Пошла еще быстрее, кажется, нащупывая на ходу: нет, тут хуже, чем неувязка. Совпадение. Мы знаем, и неплохо, еще одного депутата той же страны, с фантастической скоростью развернувшего свой бизнес на наших берегах. Страшная смерть Пийлса — не просто очередное звено цепи. Здесь и сейчас плетется новая цепь, она заковывается вокруг Виктора и, если он ничего не предпримет в ответ, вот-вот замкнется. Это не его земля; мы должны были догадаться, что найдутся те, кто не пустит его сюда. Кому хотелось бы вообще никуда его не пустить.

Виктор, конечно, все равно пойдет до конца. Те, другие, возможно, опять-таки его недооценивают. И будет война, о масштабах которой можно судить по размаху строительства на побережье, а о жестокости — по крупным планам растерзанного трупа в телевизионном сюжете. Беспощадная, разрушительная война — здесь. В холодной стране, которую мы так и не полюбили, но в которой выросли наши дети и пока еще стоит наш единственный дом.

В стране, которую выбрал для жизни и свободы наш любимый мужчина.

Стоп. Вот этого не надо. Мы идем ночевать в клинику к Олафу, и подобная риторика, пускай не озвученная вслух, по меньшей мере неуместна и несправедлива.

Между тем рыба-флюгер куда-то пропала, затерялась между крышами. Анна остановилась, оглядываясь по сторонам, пытаясь сориентироваться. В некоторых окнах горел свет, пробиваясь сквозь занавески и жалюзи, но собственно улицу не освещал ни один фонарь, а в перпендикулярном переулке сгустилась совсем уж непроглядная темень. Но квадрат, по идее, в той стороне. Рискнем?

Она шагнула в темноту, стараясь не думать — совсем не думать! — о Пийлсе, о его вспоротом животе и выколотых глазах, о цепочке стеклянных куполов вдоль побережья, о снисходительной улыбке Виктора, поднимающегося нам навстречу со скамьи на еще целой тогда веранде… Вообще ни о чем не думать. Просто идти вперед. Холодно. Если б не было так холодно, то, наверное, ужасно хотелось бы спать.

Впереди забрезжило светлое, и еще через пару минут Анна вышла из переулка — но не на квадрат центральной площади, как рассчитывала, а прямо к набережной. По правую руку в нескольких шагах сияло люминесцентными огнями знакомое здание клиники. Пришли.

…Время приближалось к двенадцати, ночной охранник удивленно оглядел Анну с головы до ног и чуть было не потребовал у нее документы; в последний момент передумал, вежливо улыбнулся, пропустил. В гулком вестибюле гром ко зазвучали каблуки, такие неудобные на дороге и столь же неуместно-вызывающие здесь. Поднялась на цыпочки, приглушая звук, и так доковыляла до лифта. В зеркальной стене безжалостно отразилась растрепанная прическа и поплывшая косметика. Ничего. Олаф, скорее всего, уже спит, и мы не будем включать свет.

На этаже тоже было пусто и гулко. Ровно горели по коридору круглые лимонно-желтые лампы. Анна уже подошла вплотную к палате Олафа, уловила отблески за рифленым стеклом — не спит? — когда свет внезапно погас.

Разом. Абсолютно. Во всей клинике.

— Что это? — спросил недовольный и будто знакомый женский голос.

Из-за дверей палаты?!

— Авария на линии, — низко, бархатно предположил голос нашего мужа. — Лежи.

Во тьме змеились лимонные зигзаги и расплывались фиолетовые шары, и не было разницы между картинками перед зажмуренными и широко раскрытыми глазами, и слух сделался главным контактом с миром, перевернутым миром, где кто-то возился и хихикал, и пружинисто вскочил с кровати, и пошлепал босыми ногами к двери… Пестрая мгла потихоньку рассеивалась, уступая место мгле черной, в которой все-таки выделялся более светлым серебристым свечением — луна? — прямоугольник двери, за рифленым стеклом которой проступил нечеткий, но все же вполне определенных очертаний обнаженный женский силуэт.

— Ивонн! — позвал нетерпеливо Олаф. — Что ты там забыла? Иди сюда.

…Анна шла по коридору, и ее путь забивали гвоздями оглушительные каблуки, потому что в тишине больше не было смысла, как не было его ни в чем другом. Клиника шевелилась, словно разворошенный муравейник, хлопали двери, переговаривались встревоженные голоса, то тут, то там загорались фонарики или свечи. Свернула на лестницу и двинулась вниз в кромешной тьме, угадывая конец пролета по лишнему шагу, впечатанному в чересчур близкую поверхность пола. Уйти отсюда. Самое главное — предположим, что в нашей жизни еще осталось что-то более и менее главное — уйти отсюда. Уйти отсюда. Уйти…

С набережной просматривалась вся западная часть города — ни единого огня. Только огромная луна над аспидно-черным морем. Протянувшая по его спине жуткую фосфоресцирующую полосу, которую язык не повернулся бы назвать дорожкой. На том краю набережной поблескивал г раненым куполом очередной комбинат.

Интересно, который теперь час. Надо же: нам до сих пор кое-что интересно. Циферблата часов не разглядеть, но есть мобилка. Забыли? — она же разрядилась часов семь назад…

Маленький прямоугольник на трубке почему-то светился робким голубоватым светом. Правильно, раз уж мир окончательно перевернули, все должно быть наоборот. Пальцы пробежались по кнопкам, машинально набирая номер, который нам и в голову не приходило запоминать и тем более заучивать наизусть. Какая разница. Пускай.

— Слушаю, — отчетливо, словно совсем близко, сказал Олег. — Алло? Говорите, вас не слышно.

Усмехнулась то ли очевидной нелогичности его слов, то ли чему-то другому, противоположному, неважно.

И завершила звонок.

(за скобками)

— За нашу свободу! — проникновенно сказал Виктор.

Пару мгновений просидел неподвижно, фиксируя взгляд в камеру. Лампочка погасла, и он расслабился, словно изнутри вынули каркас. Вопросительно глянул на присутствующих, кучковавшихся слева за спиной оператора.

— Это был тост? — холодно осведомился Розовский.

Виктор промолчал; казалось, из него продолжают по одной выдергивать планки жесткой внутренний конструкции. Смотреть на него было жалко, и Татьяна отвернулась.

— Еще раз, — скомандовал политтехнолог. — Соберись. Ты же призываешь людей к выбору их жизни, а не дерябнуть предлагаешь. Держи это в голове. Поехали.

Виктор подтянулся и по отмашке оператора отбарабанил утвержденный текст ровно и без выражения, словно свод алгебраических правил. Татьяна вскинула голову: попахивало саботажем. В самый раз, на тринадцатом дубле.

Хотя она сама, наверное, сорвалась бы куда раньше. Высказала бы этому жирному козлу все, что она думает о его технологиях, тупых и прямолинейных, как трамвайные рельсы. За что он получает свои сумасшедшие гонорары, если не понимает элементарной вещи: подобные штуки могут воздействовать на одних людей, а выбирают свободу — совсем другие…

— Ну как, Дмитрий Александрович? — с вызовом спросил Виктор.

— Уже лучше, — хмуро бросил Розовский. — Я все ждал, когда у тебя проклюнется кураж. Есть немного, но этого недостаточно. Что ж нам с тобой делать?..

Внезапно он обернулся к ней в упор:

— Танечка, может, попробуете вы?

С ней он все время держался подчеркнуто, старомодно вежливо — тогда как Виктора строил и гонял, будто мальчишку. Наверняка тоже политтехнология, усмехнулась Татьяна. И что теперь — будем подыгрывать?.. а почему бы и нет. Виктору, во всяком случае, пойдет на пользу.

Встала, поправила косу. Подошла к столу в центре студии, в последний момент едва не споткнувшись на проводах. Виктор поднялся навстречу, отцепляя и выдергивая из-под пиджака микрофон-петличку. Татьяна поискала его глаза: мы с тобой союзники, Витька, мы заговорщики, мы сейчас ему покажем! Но он не заметил, не поймал сигнала. Вылез из-за стола, глядя мимо нее, с видом оскорбленной и гордой собаки.

Ассистентка пристроила петличку на воротник, просунула провод под свитером, закрепив тяжелый аккумулятор сзади на поясе джинсов. Татьяна села, чувствуя, как блямба на поясе тянет назад а внутри сами собой выстраиваются планки жесткого металлического каркаса. Но камеры, по крайней мере, она ни капельки не боялась. И помнила наизусть тринадцатикратно озвученный Виктором текст.

— Давайте, Танечка.

Глубокий вдох — и:

— Я знаю: ты не хочешь больше, чтобы за тебя решали другие. Тебе надоело предвыборное вранье и отсутствие настоящего выбора. Знаешь, мне тоже все это надоело. Давай придем и отдадим голоса за свободу! За нашу свободу!..

Глянула в упор на Розовского, одновременно захватив краем глаза Виктора. Который демонстративно пялился в другую сторону, изучая, видимо, надпись на дверях студии. Ну и пусть.

— Танечка! — сокрушенно воскликнул политтехнолог. — Ну что же вы сразу отвернулись? Я же объяснял: еще три секунды работаем на камеру. Вы сумеете повторить?.. Тот же взгляд те же интонации?

Она пожала плечами:

— Попытаюсь.

— Думаю, у вас получится. Катя, подгримируйте Татьяну Андреевну! И камерой, наверное, надо чуть поближе наехать…

Появилась гримерша со своим арсеналом, похожим не то на палитру художника, не то на выставку пробников в косметическом магазине. Зашевелился оператор, проснулись осветители. На границе поля зрения, будто на краю обитаемой земли, вздрогнул, напрягся Виктор. На него никто уже не обращал внимания.

Гримерша дематериализовалась, прыснув напоследок лаком на косу; в воздухе повисло остро пахнущее облачко. Розовский поудобнее устроился в кресле. Оператор поднял руку для отмашки.

— Я, наверное, пойду?

Голос Виктора прозвучал резко и басовито, совершенно по-мальчишечьи. Все головы дернулись в его сторону, как на ниточках. Кроме, разумеется, ее.

— Останься, — приказал Розовский. — Может, научишься кое-чему.

Рука оператора упала. Мелькнуло хулиганское желание тупо проговорить текст без интонаций, как Виктор на тринадцатом дубле; а было бы здорово. И он бы понял, что мы вместе — против них. Жирных политтехнологов и непубличных миллионеров, скользких и циничных людей, у которых свои интересы и при этом виды на нашу с тобой свободу. И в наших руках сделать так, чтобы они ее не получили.

— Я знаю: ты не хочешь больше, чтобы за тебя решали другие…

Коротенький текст кончился, а она так и не успела перейти к его саботажно-шутовскому проговариванию. Что и констатировала про себя, молча глядя в камеру: один, два, три.

— Замечательно, Танечка!

Розовский вскочил с кресла. Он порхал настолько легко и резво для своей комплекции, что казался надутым гелием. Татьяна осмотрелась, наконец, по сторонам: Виктор, конечно, никуда не ушел. Стоял за спиной оператора, расставив ноги и заложив большие пальцы рук за пояс в беспомощно-независимом жесте.

— Все? — спросила Татьяна и взялась за петличку на шее.

— Да-да, можете вставать. Мы же дадим ему еще один шанс, правда? — политтехнолог крутнулся вокруг своей оси в поисках Виктора. — Давай. Посмотрим, как там твой кураж.

Виктор потоптался на месте, явно обдумывая возможность все-таки послать ко всем чертям, хлопнуть дверью, одним махом потеряв все, кроме свободы. Затем решился, шагнул вперед. В его глазах прыгнуло что-то страстное и дикое, бьющее наотмашь, сшибающее наповал: наверное, это он и был, тот самый кураж. Наскоро отцепив с пояса квадратную блямбу, Татьяна поспешила выбраться из-за стола с противоположной стороны.

Виктора молниеносно подсоединили к микрофону, припудрили, причесали.

— Поехали, — равнодушно сказал Розовский.

Виктор заговорил. Сильно, красиво, душевно, убедительно. Политтехнолог улыбался, сложив руки на животе. Для этого он ее сюда и пригласил, поняла Татьяна. На заранее отведенную роль в маленьком спектакле, топорном, незамысловатом и лживом, как и в шестнадцатый раз озвучиваемый сейчас на камеру текст. По-видимому, столь же действенный. Дмитрий Розовский до сих пор не провалил ни одной избирательной кампании, говорил… неважно кто.

Не вышло — вместе против них. Получилось с точностью до наоборот. Разыграно по правилам, установленными вовсе не нами, ради чьей-то чужой цели, которая, разумеется, будет успешно достигнута.

Только вряд ли у нее есть что-то общее со свободой.

(за скобками)

ГЛАВА V

Она проваливалась в снег по бедра, по пояс, потом выбиралась, брела по колено, опять проваливалась… Иногда, если попадался упавший ствол, получалось пройти по нему несколько шагов и еще шаг-полтора — проскользить по насту, который, конечно, тут же проламывался под ее тяжестью. Слежавшийся снег был сплошь покрыт осыпавшимися иглами и лущеными шишками, исчерчен полупрозрачной сеткой лунной тени. Черные деревья стояли, как призраки, и приходилось держать руки все время вытянутыми вперед, чтобы внезапная ветка не хлестнула по лицу. Хотя какая разница, какой смысл?

Мы идем домой. Простая и ясная цель. Домой. Может, удастся дойти.

Можно было заночевать где-то в городе. В офисе, например… ну да, конечно, в офисе, какой, к черту, офис, от одной мысли мерзкая дрожь по хребту. Или пересидеть ночь в каком-нибудь круглосуточном кафе… ага, так они и остались открыты без света. Да хотя бы на давно заброшенном морвокзале, там уютные залы, и в них постоянно, мы знаем, ночуют бомжи. Мало ли где.

Но любая остановка немыслима, как смерть. Только идти и идти, все равно куда, но будем считать, что все-таки не по кругу, а вперед. Чтобы быть уверенной, стоило держаться береговой линии — но тогда они все время попадались бы на глаза, граненые стразы комбинатов, жуткие под луной. Лучше через лес. Короче и быстрее — если не сбиться с пути. Но не сбиться невозможно, лес не терпит прямых линий, мы давно плутаем наугад, не представляя себе даже приблизительного направления, и пускай, потому что истинная цель у нас одна — не останавливаться, не останавливаться…

Совсем юный, двадцатилетний лес. Геометрические посадки молодых деревьев переплетены беспорядочным буреломом и дикой порослью вокруг толстых узловатых пней, кое-где вздымаются гиганты, по прихоти древесной судьбы уцелевшие тогда, в двадцатом. Нынче не уцелеет никто. Ни море, ни лес, ни город, ни люди, ни любовь. Но это неважно. Важно идти.

Мороз после полуночи стал цепким и звенящим, от него слипались ноздри и с треском лопались под ногами ветки глубоко в снегу. Весна. Своих ног в тесных сапожках на каблуках Анна давно уже не чувствовала. Пальцы рук, затянутых в тонкие перчатки, пока еще болели. Но это ненадолго. Не надеемся же мы, в самом деле, проблуждать здесь, в лесу, до утра. До утра нас точно не хватит.

А выйдем ли мы к дому или нет — непринципиально.

Надо подумать о детях. Срочно подумать о детях, это действенно, это безотказно, хотя, конечно, прием подметный и довольно дешевый. Хорошо, подумали. Вспомнили, представили ярко, проглотили соленый спазм. А теперь вдохнуть побольше колкого воздуха — и двигаться дальше. Проваливаясь по колено, по бедра, по пояс… Ничего не меняется. Просто идти, и все. Напрямик, сквозь заросли и бурелом, наступая на поваленные стволы и щетинистые пни, не разбирая дороги, не оборачиваясь…

И вдруг лес зазвучал.

Сначала чуть слышно, на низкой органной ноте, потом по нарастающей, постепенно набирая силу и высоту, надрыв и вибрацию, отчаяние бессильного крика. Звук несся со всех сторон, обрушивался сверху, наполняя собой морозный воздух, словно упругая пружинистая масса.

Анна остановилась, в тот же момент со всей очевидностью осознав, что больше не способна сделать ни шагу. Вскинула руки к вискам, зажала уши — но пронзительный вопль зимнего леса прошил перчатки и ладони легко, будто и не встретив сопротивления. Он продолжал расти, почти переходя в ультразвук, и уже не различить внешнюю неистовую волну и бурлящую пульсацию в мозгу, потрясенном, дезориентированном… Стволы и ветви деревьев плыли и дрожали, теряя очертания, дробясь в лунном полумраке. Переступив с ноги на ногу, Анна коснулась локтем ближайшего ствола и вскрикнула, панически отшатываясь — он оказался горячим даже сквозь толстый рукав.

Она бросилась бежать. Бежать — неправильное слово, бежать по-настоящему, конечно, невозможно в глубоком снегу, среди раскаленных ветвей. Низко опустив голову, по-прежнему зажимая уши ладонями, а сведенными локтями пытаясь защитить лицо. Ничего не видя и уже не слыша, только чувствуя всей кожей нестерпимое давление и жар — жгучий, но не отменяющий стужи, сковавшей бесчувственные ноги.

Рано или поздно мы должны упасть, подумала о себе привычно отстраненно — нет, гораздо отстраненнее, чем всегда.

И в конце концов упала.

* * *

— Аптечку принеси, говорю.

— Какая еще аптечка? Вот, держи.

— Внутрь ему, если мужчина, если же нет — раздеть!

— И не стыдно вам гоготать?

— Вот так… еще глоточек… Гляди, заработало, а?

Горло обожгло, и Анна распахнула глаза. Увидела белый свет, голый, как больничные стены. Изображение проступало постепенно, будто при проявке старого фото. Фон сгущался, темнел, а людей и предметов все равно не разглядеть, и детали пропадают в расфокусе…

— Как вы себя чувствуете?

— Она, по-моему, пока не того. Не слышит.

— Дай ей еще.

— Не надо, — сказала Анна.

Зажмурилась, несколько раз сморгнула, пытаясь навести резкость. В помещении оказалось довольно темно, а может, несбалансированное зрение до сих пор искажало картинку. Прямо перед глазами висело что-то черное, тревожное. Отодвинулось и оказалось бородой, настолько самодовлеющей, что о ее носителе ничего больше и не скажешь, кроме как «чернобородый». Вокруг были еще мужчины. Человек шесть. Или четыре. Или кто их знает.

К губам приблизилось твердое, с закругленным краем, в нос шибануло резким запахом: нас не послушали, а может, мы ничего и не говорили, по крайней мере вслух. Вскинула руку, чтобы отвести в сторону стакан. Услышала приглушенный вскрик, ругательства погромче, звон внизу. На груди и коленях стало холодно и мокро.

— Вы чего? — спросил, кажется, чернобородый.

— Теперь уж точно придется раздеть, — усмехнулся кто-то.

Анна стиснула пальцами и помассировала виски. Снова огляделась по сторонам. Пора приходить в себя. Сообразить, где мы находимся. Кто эти люди, сколько их, по крайней мере: один, два, три… трое всего.

— Я все понимаю, но зачем же стаканы бить?

— Простите, я не хотела, — сказала Анна чернобородому, прислушиваясь к собственному надтреснутому голосу. — Не рассчитала движения.

Тот молча протянул ей полотенце, а сам нагнулся, собирая осколки. Подобрал несколько крупных и выкинул куда-то у себя за спиной, а остальное вместе с лужицей водки попросту растер подошвой.

— На счастье, — бросил один из троих, маленький, темноглазый, подвижный. — Как это вас угораздило среди ночи?

— Я шла домой.

— Пешком через лес? Оригинально.

— Машину пришлось оставить на заправке, — с трудом подтягивая расползающиеся слова, пояснила Анна. Нужно же что-нибудь сказать. Хотя бы затем, чтобы перестали расспрашивать.

Мужчины переглянулись. С таким зримым взаимопониманием, словно мы и вправду дали исчерпывающее пояснение всему.

— Я тебе говорил? — сказал чернобородый.

— Оно-оно, — подтвердил третий, самый молодой из них. — «Вспышка звезды». Я на «Обозревателе» видел.

— В городе все к чертям повырубалось, скажите? — мелкий и подвижный обращался к Анне. — Отопление, электричество, транспорт… Правда?

— Не знаю, — она сглотнула; блокировать, не вспоминать. — Электричество… да.

В который раз осмотрелась: глаза, слава богу, уже работали нормально, честно фокусируясь на предметах. Помещение было небольшое, приземистое, обставленное спартански и функционально — стол-скамейки-мойка-холодильник-чайник-микроволновка — кухня у них тут, что ли? За окном, отороченным по краю легкой морозной бахромой, стояла непроглядная чернильная темень, как всегда бывает, если смотреть ночью из ярко освещенной комнаты. Лампы под потолком горели в полную силу, негромко жужжал холодильник.

— А мы давно на термоядере, — перехватил ее взгляд подвижный. — Химик не гордый, чего уж там. Мобилу вам зарядить? Давайте сюда. Зато машина у меня на эксклюзивном топливе! Подброшу вас с утречка домой, без проблем. Недалеко же?

— Недалеко, — кивнула Анна.

— Чай, кофе будете? Или все-таки водочки?

— Спасибо. Чаю было бы неплохо.

— Паша, поставь.

Молодой, не поднимаясь, дотянулся до тумбочки с электрочайником, внутри почти сразу же забулькало. Человек по прозвищу Химик хозяйственно сунул в розетку подзарядку Анниного мобильного, потом выудил из подвесного шкафчика пластиковую чашку, опустил в нее чайный пакетик, подставил под носик. Чернобородый хмуро барабанил пальцами по столу.

— Они успели раньше, — бросил он.

— Кто бы сомневался, Жора, — энергично согласился Химик, протягивая Анне чай. — Но я не понимаю, чего ты паникуешь. Тебе ж бабки заплатили? Вот и нормальненько. Сиди.

— А вы про того банкира слышали? — вклинился Паша.

Химик отмахнулся:

— Все всё слышали. Ребята, поймите, это проблемы Вика. И он с ними пока справляется. Деньги пошли через другой банк, и пошли вовремя. Мы провели генеральный дубль? Провели. Завтра запуск сети, и со своей стороны мы его организуем. А с термоядерами Вик уж как-нибудь сам… Не наше собачье дело.

— Этот, как его, Пийлс, тоже так думал.

— Согласен, не повезло чуваку. Но тему с пугалкой они уже отработали, можете расслабиться. Эти пацаны не повторяются, они креативные.

— Вот-вот. Накреативят что-нибудь еще.

Текучему, броуновскому Химику не сиделось на месте.

Подскочил, принялся нарезать круги вокруг стола. Приостановившись за спиной чернобородого Жоры, похлопал его по плечу:

— Не дрейфь, старик, ОК? Давить каким-то образом на нас имело смысл гораздо раньше. Но Вику удалось спрятать базу как следует, за что ему отдельный респект, — а сейчас уже поздно. Нажать на кнопку может кто угодно. Завтра начнется битва гигантов, а мы спокойненько постоим в сторонке. Самому любопытно, честное слово.

Чернобородый привстал, поискал его глазами, нашел на краю обзора и развернулся вполоборота:

— Любопытно ему! Ты последние показатели по термосейсмике видел?

— Видел. Ну и?

— Тебя ничего не смущает?

— Все в пределах погрешности, Жора.

— И кто, интересно, установил такие пределы? Там же вдвое!

— Во-первых, в один и восемь. Во-вторых, ты не учитываешь экраны комбинатов, которые при запуске сработают, естественно, в обратную сторону. А в-третьих…

— Ну-ну. Что у нас в-третьих?

Химик пожал плечами:

— Весна.

Молодой парень, Паша, смотрел то на одного, то на другого — с преданностью юнги, допущенного до серьезного разговора морских волков. Однако, надо думать, он хоть что-то из сказанного понимал, по крайней мере в общих чертах. Анна не понимала ничего. Почти ничего. Они и не обращали больше на нас внимания, прекрасно зная, что мы ничего не поймем. Так, странноватая дамочка, случайно подобранная в лесу. Временный и не особенно важный предмет обстановки. Даже имени не спросили.

Поставила на стол пустую чашку. С размаху, с резким стуком, обрывая разговор и фокусируя на себе все взгляды.

Мы здесь. Мы есть. С нами нельзя не считаться.

— Вик — это Виктор Винниченко? — спросила напрямую.

Мужчины дружно изобразили немую сцену. Затем Химик, меньше всех склонный к ступору, отмер и присвистнул:

— Ну и ну. То-то мне все время казалось, что я вас где-то видел.

— Меня зовут Анна, — сообщила она; лучше поздно, чем никогда. — Анна Свенсен.

— Точно! — он щелкнул пальцами. — Я же отвозил вашего супружника в клинику на своей машине. Вы-то меня, конечно, не запомнили с заднего сиденья. Кровищи, кстати, на чехлы накапало дай боже… Вот и делай людям добро.

Упоминание об Олафе царапнуло тупым и ржавым: опасно, но не больно, почти не больно… Отметем, забудем, сосредоточимся на другом. Этот человек работает на Виктора. Они все тут, кажется, на него работают. Они должны быть в курсе того, что происходит. Более или менее.

— Думаю, господин Свенсен найдет способ вас отблагодарить, Химик. Простите, не знаю вашего имени…

— И не надо. Я привык.

— Я тоже благодарна вам за… — она сглотнула, — спасение. Так что там с топливом и электричеством? Какая «Вспышка звезды»?

Химик усмехнулся:

— Термоядеры чудят. Это на пару дней, на больше их не хватит.

— Ты думаешь? — усомнился Жора.

— А иначе они давно бы уже отмочили нечто подобное. За милую душу наплевали бы на мировую стабильность и баланс сил. Ведь цель какая: показать, что они реально круче всех альтернативщиков на рынке вместе взятых. Но они не круче, в том-то и дело. Поэтому им пришлось выложиться по полной. В нуль, если не в минус.

— На что выложиться? — требовательно спросила Анна.

Чернобородый развернулся к ней:

— Всемирное акционерное общество «Концерн „Термоядер“» проводит пиар-акцию «Вспышка звезды». Вчера шло первой новостью во всех масс-медиа, как это вы пропустили? По взаимным договоренностям с другими альтернативами в течении суток «Термоядер» исполняет соло в сфере топлива и энергетики, — он хмыкнул в бороду. — Могу себе представить, что это были за договоренности.

— И сколько они стоили, — подхватил Химик. — И бабок, и прочих ресурсов, альтернативщики же не полные идиоты. Сутки — это, конечно, понты для прессы. Назавтра ничего не изменится, пойдет волна паники. Они рассчитывают под это дело завалить и подмять всех, кого получится. А главное, нашего с вами общего знакомого, Виктора.

— Какое он имеет отношение…

Она не договорила. Мужчины переглянулись — и грохнули, все разом, даже юный Паша. Прохохотавшись надрывно, будто прокашлявшись, переглянулись снова. И уже все вместе посмотрели на Анну.

Ничего смешного.

— Его комбинаты у моря, я понимаю, — сказала она. — Но конкретно?

— Аш-два-о, — ответил Химик. — Конкретнее не бывает.

* * *

— А у нас нету света! — завопил, выбегая навстречу, Нед. — Мы вчера вечером свечки жгли!

— И камин затопили! — старался перекричать брата Иган.

Анна машинально вскинула руки, зажала уши ладонями. Детские голоса показались невыносимыми, как тот ночной звук в морозном лесу. Гаркнуть, оборвать, прекратить, заставить замолчать. Нам ничего не нужно от этого чужого холодного дома, кроме тишины.

Вклинился еще один звук: резкий автомобильный сигнал. Химик прощался перед отъездом. Не мог, безупречно воспитанный, укатить, не попрощавшись.

Следом за мальчиками в прихожую вышла пожилая гувернантка:

— Доброе утро, госпожа Свенсен. Рада, что вы нашли возможность вернуться. Дети очень переживали.

Наши бандиты прыгали вокруг в диком танце, плавно перешедшем в потасовку, а затем и в приличную драку. Переживали они, как же, мы ни секунды не сомневались. Госпожа Йенс стояла невозмутимая, и не пробуя сделать детям замечание: разумеется, ни одного лишнего движения, пока мы не озвучим сумму сверхурочных — профессиональный подход. Уволить на месте без расчета; так ведь затаскает по судам.

Пахло дымом. Наш декоративный камин меньше всего приспособлен для отапливания помещения — даже одной гостиной, не говоря уже обо всем доме, да и труба наверняка засорилась. Но уже совсем скоро это не будет иметь значения. Аш-два-о.

— Эта «Вспышка звезды» — ужасное безобразие, — сказала госпожа Йенс. — Доставить людям столько неудобств! Неужели они надеются, что в результате кто-нибудь и вправду перейдет на их жуткую термоядерную энергию? Лучше уж пересидеть один вечер при свечах.

— При свечах классно, — подтвердил Иган. — Ах ты так?! А ну я тебе…

— Мама, а он дерется!

— Он сам первый лезет!

— Прекратить!..

Во рту засаднило, как будто наружу вырвался огромный колючий шар, разодрав горло и оцарапав небо. Незнакомый голос прокатился по пустому дому, набирая звучности и высоты, словно реактивный самолет, отскакивая от каждой стены, как шаровая молния; завибрировало гигантское зеркало в конце коридора. Откуда оно там взялось, это зеркало?..

— Мам, ты чего? — прошептал Нед.

Старуха Йенс держалась с демонстративно отсутствующим видом, не глядя в нашу сторону. Хоть бы она догадалась увести их в детскую. Такая малость, ну что ей стоит?

— Я устала, — выговорила Анна глухим, сорванным голосом. — Мне необходимо лечь спать. Госпожа Йенс, займитесь детьми. Надбавка двадцать процентов. Кроме того, если не ошибаюсь, вы все равно не сможете сейчас добраться до города.

Гувернантка поджала губы. Кажется, хотела что-то сказать, но передумала.

— Лично мной можно не заниматься, — бросил Иган. — Только, ма, тебя там ждет какой-то дядька. В кабинете. Пошли, Недди, сыграем в «коммандос».

— Только, чур, я зелеными!

Бандиты унеслись наперегонки, гулко топая на ступеньках. Гувернантка последовала за ними. Напрасно мы сказали про двадцать процентов, достаточно было напомнить: она теперь неопределенно долго вынуждена пользоваться нашим кровом, что само по себе стоит денег. В этой стране подсчитывают все. Мы так и не научились как следует, со вкусом это делать.

Мы так и не научились здесь жить — потому наша жизнь в конце концов и ухнула в бездонную пропасть, ко всем потусторонним чертям. Впрочем, скоро — вот-вот — туда же рухнет абсолютно все и у всех. Слабое утешение.

Кажется, Иган (или Нед?.. мысли путаются, и трудно сфокусировать сознание в четко направленный яркий луч) сказал, будто нас ждут. Не может этого быть, сейчас каждый сидит в своем логове, дожигая последние свечки и аккумуляторы в глупой надежде, что к вечеру все наладится, заработает, станет как было. В кабинете? Представляем, какая холодина там сейчас, в и без того вечно выстуженном угловом помещении с двумя внешними стенами. Ладно, пойдем посмотрим. Только убедиться, что никто никого не ждет, доползти до спальни и упасть, наконец, на кровать.

Зашагала по коридору, ощущая затылком холодный взгляд зеркала в спину — словно соглядатая из-за угла. В бывшем нашем доме давно заправляет неизвестно кто. Не стоило сюда возвращаться. Единственное, что заставило нас вернуться… не дети, нет, не стоит себе льстить, выстраивая моральное оправдание бессмысленным и слабым поступкам. Только полнейшее отсутствие альтернативы. Мы просто не смогли придумать другого места, куда нас можно было бы отвезти. Такого места нет. Нигде.

Свобода — это когда всегда, везде имеется выбор. А в нашей жизни всего было по одному: дом, дело, семья… Потому в ней теперь ничего не осталось. И по-настоящему хочется только спать.

А если… что-то внутри встрепенулось, побежало по телу, разгоняя кровь и сон. Если это… Мы же позвонили ему! Он мог определить номер. Мог понять: у нас что-то не так. Все не так, абсолютно все.

И приехать.

Так не бывает, нечего себе выдумывать. Давать волю даже не женской — чисто девичьей иррациональной логике, согласно которой в момент, когда жизнь обрушивается у последней черты, непременно должен объявиться тот, кто спасет, увезет далеко-далеко, все за нас решит, подставит грудь под наши очистительные слезы. Такого не бывает никогда. Несчастная женщина отталкивает мужчин, как магнит с одноименным зарядом. Она способна притянуть лишь дополнительные несчастья.

Толкнула дверь кабинета, и человек поднялся навстречу:

— Ну наконец-то, госпожа Свенсен. Здравствуйте.

Она расправила плечи и усмехнулась, входя:

— Я должна была догадаться, что это вы.

— Последнее время догадливость вам изменяет, — службист тоже слегка изогнул губы. — И не только она.

Разумеется, они знают, отстраненно подумала Анна. Они знают все. Настолько, что совершенно неясно, в каком качестве можем им понадобиться мы. Да еще и до такой степени, чтобы поджидать нас вот так, дома.

— Вы хоть в курсе того, что происходит? — отрывисто спросил он.

— Где?

— Перестаньте. Я говорю о «Вспышке звезды». Боюсь, вам будет неприятно узнать, что эта «вспышка», скорее всего, затянется. Как и ваш ремонт: помните, я предупреждал в нашу последнюю встречу?

— Советуете по-быстрому подключиться к какой-нибудь термоядерной подстанции?

— Я не для того приехал, чтобы давать вам советы.

Ну так и говори поскорее, чего ради ты приехал. Анна вопросительно молчала, глядя на него в упор. Незваный гость снова присел в кресло, развернувшись в профиль к окну; в утреннем сером свете он выглядел, прямо сказать, неважно. Помятый, мешки под глазами, да и в голосе, запоздало заметила она, что-то не слышно неторопливой стародикторской вальяжности. Теряете форму, господа органы. Пожалуй, пора бы вас ампутировать — безболезненно и навсегда.

— Все очень плохо, Анна, — скороговоркой сказал службист. — По сравнению с тем, что сейчас начнется, девятнадцатый год… вы ведь помните девятнадцатый год? Не буду проводить грубых параллелей, но сегодня на наших глазах разверзается глубочайший кризис. И мы вместе с вами могли б хотя бы попытаться его остановить.

До чего же они, как бы это помягче выразиться… консервативны. Один в один — те же самые слова. Те же удочки с теми же изрядно проржавевшими крючками. Когда-то давно мы уже попались на нечто подобное, спасибо.

— За подготовкой акции «Термоядера» наши люди наблюдали давно, — продолжал он. — Естественно, такие вещи не делаются в момент: к «часу икс» должны быть перекрыты все каналы поставок топлива, блокированы подстанции, исчерпаны ресурсы на местах и так далее. Сложный многоступенчатый расчет. Масса переговоров с первыми лицами разных альтернатив, каждое из которых оказывало сопротивление в большей или меньшей степени. Где-то подкуп, чаще откровенное давление и удары по болевым точкам. Но я не об этом. Когда мы отслеживали «термоядерную» схему, выяснилось наиболее любопытное, — он закашлялся и полез в карман. — Вы позволите закурить?

— Нет, — отрезала Анна. — Вентиляция не работает, а у меня дети. Дальше.

Все-таки именно так: это они работают на нас. Вот, примчался прямо домой и делает доклад. А мы можем выслушать или недослушать — на свое усмотрение. И сделать из услышанного собственные выводы.

— Выяснилось следующее, — службист сглотнул, страдая без курева. — В переговорах с альтернативщиками термоядеры шли буквально по горячим следам. Чуть раньше с каждым из субъектов этого рынка проводил аналогичную беседу…

Планировалась наверное, эффектная пауза.

— Виктор Винниченко, — устало уронила Анна. — Что вы еще узнали?

Он умолк, словно с разгону въехал по накатанным рельсам в улавливающий тупик. Снова сглотнул, судорожно двинув кадыком над дорогим, но небрежно завязанным галстуком. И наконец выговорил заранее заготовленное, напрочь утратившее убойную силу и смысл:

— Виктор Винниченко. Вам что-нибудь говорит это имя?

— Говорит, — без выражения отозвалась она.

Службист порывисто подскочил, зашагал туда-сюда по кабинету. Хоть согреется, усмехнулась Анна. Поежилась, обхватила руками плечи. Спрятаться бы под одеяло, завернуться бы в плед, желательно с головой. Не видеть, не слышать, не вникать, не осмысливать…

— Мы, конечно, присмотрелись к нему пристальнее. Собственно, он постоянно находился под наблюдением, как и все фигуранты… вашего общего дела. Но любой многолетний надзор рано или поздно становится чисто формальным, увы. Кто он такой, этот Винниченко? Рядовой политик не самой влиятельной в мире страны. «Наша свобода», салатовые галстуки. У него даже бизнеса серьезного не было, одна депутатская зарплата. Плюс деньги жены, конечно: Инна Глебчук-Винниченко, наследница крупной теневой империи. Все очевидно и малоинтересно…

Остановился у окна, бросил быстрый взгляд в сторону новостройки:

— На тот момент, когда мы взялись отслеживать все линии его нынешнего проекта, было уже поздно. Так запущено, что уже не остановить. И на первый взгляд абсолютно самоубийственно. Когда устоявшийся, устраивающий всех баланс на рынке пытается подорвать изнутри мировой энергетический концерн — это все равно бессмысленно с экономической точки зрения, но тут можно хотя бы предположить существование каких-то скрытых резервов. Но если подобное планирует один человек… Не укладывается в голове.

— В ваших головах оно и не уложится.

Повернулся, сузил глаза — едва заметно против света:

— Я знаю, что вы имеете в виду, Анна. Самое время порассуждать о свободе. Вас просили позвонить. Олегу Стеблову. Позвать его сюда. Почему вы этого не сделали?

Анна тоже встала. Просто чтобы не смотреть снизу вверх. Чтобы в упор, глаза в глаза:

— Какого черта вы привязались именно к нему? «Термоядер» расшатывает мировую экономику, рушит ее, ввергает в кризис — и ваша контора не смеет пикнуть: не та компетенция, не тот уровень. Виктора Винниченко вы недооценили, упустили, слили позорно, и он еще даст осознать в полной мере, какие вы слабаки против него, какие все против него слабаки. А тут человек хочет просто жить. Спокойно, самостоятельно распоряжаться собственной жизнью — не страны, не мира, только своей! Такая вот свобода. Почему она вас настолько раздражает?! Почему бы не оставить его в покое и не заняться делом?!

Перевела дыхание, негромко прочистила саднящее горло. Теперь осталось указать ему на дверь — и все. Полная ампутация, чем бы она ни грозила. Впрочем, нам уже нечем угрожать. Ничего у нас больше не отнимешь.

Службист вздохнул:

— В нашем деле разбирается каждый, как в сексе или в футболе, я давно привык. Вас просили позвонить, Анна.

И его слова материализовались в воздухе звоном, резким и не очень-то мелодичным, мы никогда не придавали мобильному столько значения, чтобы баловаться рингтонами. Не вздрогнула, почти не удивилась. Совпадений не бывает. На определитель номера можно не смотреть. И нет смысла сбрасывать звонок под пристальным взглядом службиста.

— Алло.

Голос. Не понять, далекий или близкий:

— Я так и думал, что это ты.

(за скобками)

Плакат висел прямо напротив входа, слева от зеркала. Новенький, глянцевый, его уголки загибались из-под полосок скотча, наклеенных наискосок. На плакате у нее была безукоризненная прическа, очень белые зубы и ни одного прыщика. И ярко-салатовый свитер с высокой горловиной — серый на самом деле.

— Танечка, — разулыбалась бабка на проходной. — Смотрю: та невже правда до нас? А я оце тебя как раз повисыла, так гарно. Проходь, проходь.

А в прошлый раз допытывалась, в какую мы комнату, усмехнулась Татьяна. И студенческие забрала.

Проходя к лифту, не удержалась, снова посмотрела на плакат. Правда же, красиво. И он будет это видеть каждый раз, проходя через вестибюль.

На этаже Татьяна запуталась. В обе стороны расходились крыльями одинаковые квадратные блоки, а номер комнаты она думала, что помнит, а оказалось — возможны варианты. Проще всего было бы, конечно, постучать в любую дверь и спросить, где он живет. Проще для кого угодно, только не для белозубой звезды с плаката в вестибюле.

Топталась на площадке перед лифтом, пытаясь вызвать дежа вю: последний раз они приходили сюда еще на каникулах вдвоем с Олегом и, кажется, свернули нале… направо? Кстати, насчет этажа она уже тоже засомневалась.

И тут он появился сам. Из проема разъехавшихся створок у нее за спиной.

— Привет, Краснова.

Развернулась стремительно, как в танго:

— Женя… А я как раз к тебе.

— Ага. Идем.

Мимолетно коснулся рукой ее плеча. Не останавливаясь, повернул все-таки налево и прошагал через блок уверенно и твердо, на ходу выуживая из кармана ключ. Притормозил перед дверью, подергал за ручку:

— Дурачков моих нет. Жалко, им тоже полезно. Вон, Костик уже понемногу проникается. К тебе неровно дышит, — хохотнул, проворачивая ключ.

Татьяна вошла. Сначала смотрела под ноги — мало ли на что можно наступить в общажной комнате, где живут трое парней, — потом, присев на краешек скрипучего стула, огляделась по сторонам и сразу выделила взглядом на стене среди голых баб и мотоциклов собственную фотографию: такую же, как на плакате, только маленькую, календарик. Ах да, Костик. Видимо, сосед-пятикурсник. Какая разница.

— Чайник ставить? — спросил от дверей Женька. — Или ты отдаешь и убегаешь?

— Ставь, — с вызовом сказала она.

— О'кей, — вызова он, кажется, не заметил. Вот и прекрасно.

На ближайшей кровати (Женькиной?) лежал растопыренной обложкой вверх глянцевый журнал, тот самый. Дотянулась, посмотрела: и открыт он был, разумеется, на том самом развороте. «Топ-десять свадеб нынешнего сезона». На почетном седьмом месте — «Виктор Винниченко, 23 года, самый перспективный политик нового поколения, и его очаровательная соратница Оксана». Ярко-салатовый букетик на груди похоронного костюма, взбитые сливки оборок на торте-кринолине и флер-д-оранж понятно какого цвета. Гламурненько, кто бы спорил.

Послышались шаги, и она едва успела пристроить журнал обратно.

Женька вошел, покачивая чайником, плеснул заварки по вряд ли мытым кружкам, долил кипятку и придвинул Татьяне ее порцию вместе со щербатой сахарницей без ручки. Плюхнулся на кровать, очень ненавязчиво спихнув журнальчик в щель возле стены. Допустим. Сделаем вид, что никакого журнала тут и вовсе не было, откуда взяться такому барахлу в мальчишеской комнате?

— Давай, — сказал Женька.

— Может, я сначала чай допью?

— Да ну тебя, Краснова. Пока ты будешь допивать, я уже просмотрю по диагонали. Может, у меня вопросы возникнут.

— Хорошо, — нагнулась за сумкой. Глянула параллельно полу: журнальный глянец сиротливо поблескивал под кроватью в породистой бородатой пыли.

Выпрямилась и положила на стол пухлый файл:

— Вот. Смотри.

Женька промычал «угу» и стащил файл с пачки распечаток, словно кожу змеи. Он смотрел в бумаги, а Татьяна смотрела на него. Как изменился. Но он переживет, выдержит. Свободный человек способен выдержать все, потому что он умеет понимать. Он поймет и примет выбор других свободных людей, даже если они уничтожают его счастье. Вот только это умение никак не уменьшает боль.

— А чего ты их сама принесла? Некого было послать, что ли?

Сморгнула, боясь быть застигнутой на взгляде в упор. Конспиративно уставилась в кружку:

— Ничего, корона не упадет. Ты же сам сказал, вдруг будут вопросы.

— Да нет, вроде все понятно, — его пальцы с нестриженными заусеницами перебирали распечатки. — Передай Виктору… ладно, я ему сам скажу при встрече. Все здорово, только, по-моему, надо хотя бы на оперотряд закупить нормальные стволы. Пневматика, резина — это несерьезно… Что с тобой, Танька?

Протянула руку через стол:

— Дай посмотреть.

Женька пожал плечами:

— Чего ты там не видела?

Ничего она не видела. Потому что дура. За все сорок минут дороги так и не догадалась заглянуть в файл, думая, мягко говоря, о другом. А когда Виктор, не без удивления передавая ей бумаги — «правда сама поедешь в общагу?» — сообщил, что назначил Женьку, слишком юного, чтобы идти по спискам, старшим полевым командиром, пропустила мимо ушей. Решила, будто это такой прикол; слабовато для настоящей моральной компенсации.

Рука так и лежала на столе ладонью вверх, словно мертвое насекомое. Совсем рядом барабанили по разлинованной распечатке то ли плана, то ли сметы Женькины пальцы. А затем его угловатая кисть решительно сгребла бумаги в стопку:

— У Виктора же они в компе есть? Пускай он тебе и покажет.

Татьяна не стала настаивать. Убрала руку.

— Женя…

— Ась?

— По-моему, тут что-то не то, тебе не кажется? Полевые командиры, оперотряды, стволы… Зачем?

Он попробовал всунуть распечатки обратно в файл, куда они категорически не влезали, тогда забрал со стола и бросил на кровать, на место, освобожденное журналом с «Топом свадеб». А сам, отпрыгнув подальше к стене, закачался на панцирной сетке:

— Ты чего-то недопонимаешь, Краснова. Игрушки кончились. Мы ввязались в драку по-взрослому, и на нас больше не станут смотреть снисходительно, сквозь пальцы. Настоящую свободу надо уметь отстоять. Если надо, с оружием, да, а что? До этого, конечно, не дойдет, но мы должны быть готовы. Просто чтоб они знали.

— Кто?

Женька очертил в воздухе круг:

— Все!

Он раскачивался все сильнее, и сетка ритмично поскрипывала, как если б… Перестать, сосредоточиться, подумать! Виктор ничего ей не сказал, он знал, она будет против, и знал, что она в конце концов окажется права. Нельзя. Ни в коем случае нельзя создавать никаких вооруженных формирований, ничего даже отдаленно похожего на них, потому что…

«Нужен толчок. Дестабилизирующий фактор, с которого начнутся кризис и хаос, необходимые для беспрепятственного дележа».

Конечно, это не была идея Виктора, он давно ничего не придумывает и не решает сам. Но именно он поручил ее реализацию — Женьке. Которому только-только исполнилось восемнадцать. Который поверил ему, поскольку должен был непременно, срочно хоть в чем-нибудь ему поверить, доказывая самому себе: еще не все потеряно, мало ли что может случиться между людьми, это не отменяет общего и главного — нашей свободы…

Бедный Женька. И он все равно не поймет.

— Я поговорю с Виктором, — жестко отчеканила Татьяна. — А если не поможет… я еще кое с кем поговорю.

Ее сумка стояла внизу, прислонившись к ножке шаткого стула. В сумке, во внутреннем кармашке, застегнутом на молнию, лежит бумажник. А там, в боковом отделении — словно смерть Кащея в яйце — засунута под пластик визитка. С телефоном, по которому в крайнем случае все-таки придется позвонить. Самой использовать чьи-то ресурсы и силы, пока кто-то другой цинично и подло не использовал наши.

Скрипнула дверь, и Женька перестал качаться на кровати.

— Ой, Жень, а я хотела у Толяна конспект попросить, — щебетнула из щели девичья голова. — Ничего, я потом зайду.

Створка захлопнулась, и тут же из-за нее донеслось возбужденное:

— Я тебе говорила, точно она!!!

(за скобками)

ГЛАВА VI

Звонил Олаф:

— Я скоро приеду. Не волнуйтесь, никуда не выходите. Очень скоро.

— Как ты приедешь? — зачем-то спросила она. — На чем?

— Я взял машину.

— Дорого?

— Дорого. Но будет еще дороже. А я должен быть в своем доме.

Он отключился, и Анна опустила телефон. Мобильная связь еще была; но уже не было ни стационарного телефона, ни сети, ни радио. Скоро вообще ничего не останется, кроме запаса консервов, свечей и дров, монолитной стены комбината за окном да мужчины в доме, который вот-вот приедет и примет на себя все тяжести и невзгоды.

Только видеть его, говорить с ним, находиться рядом — так же невозможно, как все вернуть и исправить.

Он приедет, суровый северянин, наконец-то поставленный в правильные условия для мужчины: когда нужно чему-то противостоять, понятному и конкретному, что-то взваливать на плечи, укреплять свой дом навстречу затяжной зиме. Он не знает, что мы знаем; а впрочем, тут и знать-то не о чем, мимолетная мелочь, сущий эпизод — в сравнении со всем этим. Встретить его, ни о чем не вспоминая и не напоминая: у нас есть общие дела поважнее. Ободряюще улыбнуться и встать рядом плечом к плечу. Мудрая женщина на нашем месте именно так бы и поступила.

Никогда у нас не было достаточно мудрости. Только ледяная дрожь вдоль спины: нет. Невозможно. Невыносимо.

Так тихо. Интересно, чем заняты наши бандиты, что уже с четверть часа не слышно ни звука. Где они — в детской или в гостиной, возле камина? Впрочем, неважно. Какой смысл разыскивать их по всему дому, заявиться с ревизией, вмешаться в игру, запущенную без нашего участия, сорвать, застопорить, навредить?.. А что касается традиционных родительских страхов из оперы «не подожгли бы дом» — так ведь с мальчиками госпожа Йенс, и Олаф, конечно, оплатит ее услуги со всеми надбавками по курсу неизбежной инфляции. Микроэкономика его собственного дома — последнее, что рухнет в этом мире.

Тихо и уже ощутимо холодно. Анна прошла в прихожую, набросила на плечи меховую безрукавку. Закрыла стенной шкаф и обернулась: коридор уходил вперед, в бесконечность, в зазеркалье, откуда смотрела маленькая, затерянная в иллюзорной дали женщина, которая могла быть кем угодно, но не хозяйкой этого дома. Стены коридора сходились в перспективе за ее спиной, будто примеряясь схлопнуться, раздавить. Еще немного, и мы запустим туда чем-нибудь, разобьем в мелкие осколки чужое, неизвестно откуда взявшееся зеркало.

Свернула вбок, взялась за ручку входной двери и, впуская в холодный дом еще немного мороза, вышла на крыльцо.

На снегу перед домом виднелись узорчатые следы от шин. Много, полно работы для следопыта. Уже смазанные, осыпавшиеся колеи от громадных колес грузовиков и экскаваторов, сделавших свое строительное дело. Странный, ни на что не похожий орнамент покрышек черной машины Химика. А поверх них самые свежие: тут разворачивался, уезжая, службист на казенной тачке. У этих в любой кризис достаточно топлива, чтобы съездить на доверительную беседу к давнему, но не слишком надежному агенту. «Вас просили позвонить».

Догадался ли он, что это звонил Олег? Ничего не было сказано вслух, но ведь они перманентно ведут двойные-тройные игры. Даже если допустить, что наш мобильный до сих пор не прослушивается — все равно не может быть, чтобы профессионала убедила наша наивная хитрость с экзальтированной болтовней и обращением в женском роде, годящаяся разве что для серийного обмана рогатого мужа… Бррр, холодно. Не надо об этом. Не имеет смысла.

Но мы обязаны его предупредить.

Мысль, возникшая только что, в моменте, чувствовала себя в сознании органично и естественно, словно гнездилась там уже давно, всегда. Очень просто. Машина Олафа в гараже, в ней наверняка достаточно горючего, он запасливый, наш северянин, он никогда не оставил бы автомобиль с пустым баком. По идее, должно хватить съездить туда и обратно…

…или только туда.

По обстоятельствам, думала Анна, выстукивая не глядя код замка: никогда у нас не было памяти на цифры, и единственный способ правильно набрать код — довериться механической памяти пальцев, влажные подушечки которых чуть прихватывает на морозном металле. Щелк. Ничего нельзя продумать заранее сейчас, когда летит в преисподнюю уже не только наша жизнь, но и весь мир целиком. Нас не окажется дома, когда вернется Олаф, и это ценно само по себе. Может, потом будет легче. А может, и не будет никакого «потом».

Вошла в гараж. Автомобиль Олафа, экономичный, на недорогой альтернативе, казался совсем маленьким в просторном строении; эта машина всегда производила впечатление недостаточной для такого огромного мужчины. Зато потребляет вдвое меньше топлива, чем какой-нибудь понтовый внедорожник, со сдержанной гордостью пояснял наш муж, и он был прав. На самое главное должно хватить.

Села, запустила двигатель. Порядок.

— Мам, ты куда?

Она вздрогнула всем телом, словно застигнутая при попытке к бегству первым выстрелом в воздух. А ведь так оно и есть. Бегство. Из собственного дома. От собственных детей.

Иган стоял в проеме выезда из гаража, в одном свитере, без шапки — куда она смотрит, наша дорогостоящая госпожа Йенс?! — смотрел спокойно, разве что с легким любопытством. Мало ли куда собралась его мама, ее все время где-то носит, и такое положение дел всех устраивает. Сыновья давно не скучают без нас. Наше отсутствие — дополнительный взнос в копилку их свободы.

Не останавливать мотор. Не открывать дверцу. Только чуть-чуть приспустить стекло:

— Иган, сейчас вернется отец, скажешь ему, что я могу задержаться. И марш домой, чего ты выскочил раздетый?

— Ага, — он шмыгнул носом. — А куда ты?

— Есть одно дело. Не стой на морозе!

Сын кивнул, попятился на несколько шагов, развернулся и побежал в дом. Последнее, что он запомнит о матери — как она орала на него по мелочам. А с Недом вообще не попрощалась, даже и так… стоп. Кто сказал, что мы не собираемся возвращаться?

Никто не сказал. Сейчас никто ничего не знает точно.

Никто и нигде. Во всем рушащемся мире.

* * *

Анна ни разу не видела столько машин одновременно на этом шоссе. Она и не думала, что во всем городе и близлежащих поселках — по нынешним временам, когда автомобиль еще не перестал считаться предметом роскоши — найдется столько средств передвижения на колесах. Но, оказывается, они были, и все их владельцы посрывались с мест, влекомые каким-то общим безумием. Все куда-то ехали. Туда, где могло быть лучше, или туда, где не могли без них обойтись. Все равно куда: просто потому что движение как таковое творит иллюзию действия и перемен. Даже если любое действие априори бессмысленно, а перемены возможны только к худшему.

Автомобили ползли сплошными потоками в обоих направлениях, словно две встречные реки, готовых взяться льдом. Анна с трудом встроилась во второй ряд, где скорость была вроде бы немного выше. Вглядываясь вперед, она никак не могла понять: то ли это перспектива скрадывает движение, то ли там, впереди, и в самом деле уже образовалась глухая пробка. Главное — прорваться мимо города, дальше на шоссе должно быть посвободнее. Если, конечно, нигде не перекрыли дорогу.

Она напряженно всматривалась в окна встречных машин — они двигались достаточно медленно, чтобы успеть увидеть водителя. А если Олаф не сумеет добраться домой? Кто ж знал, что простое перемещение на несколько километров не только в разы вздорожало, но и превратилось в почти неразрешимую проблему? Получается, мы так и оставили детей одних… ну, все равно что одних. И уже не сможем вернуться.

Несколько раз Анна протягивала руку к мобильному, но в последний момент останавливало что-то мерзкое и липкое, как гнилая слизь, и несокрушимое, как стена. Нет. Звонить нашему уже бывшему мужу мы не будем. Больше никогда в жизни. Но если б хотя бы знать, на какой он машине…

Надо сориентироваться, сколько еще осталось до города. Она посмотрела в противоположную сторону — узкие, ненастоящие фрагменты заснеженного леса за гладкими спинами замедленных, как в рапиде, автомобилей первого ряда — а когда повернула голову назад, уловила тень, отпечаток, воспоминание четкого профиля, полузнакомого без бороды. Кажется, увидела даже белый крест пластыря на щеке… да нет, таких деталей мы не успели бы заметить, да и пластыри ему, скорее всего, уже сняли. А может, кто-нибудь отдаленно похожий или непохожий даже, просто мы пытаемся найти моральное оправдание своему безумству, очистить его от оттенка предательства. Ну что ж, хотя бы так. Позволить себе маленькое, шаткое облегчение.

Последние десять минут в первом ряду, почти окно в окно с ней, двигался здоровенный джип с толстым дядькой за рулем: сбоку было хорошо видно, как дрожат желеобразно два его подбородка над воротом свитера. А ведь это значит, что скорость сравнялась, подумала Анна. И не в нашу пользу.

Опустила стекло:

— Вы не знаете, далеко ли до города?

Толстяк не расслышал:

— Чего?

— До го-ро-да! — проскандировала Анна, перекрикивая шум сотен моторов. — Сколько?!

Водитель что-то крикнул, теперь уже она не расслышала. А потом джип с толстяком медленно проплыл мимо, и теперь напротив была кабина огромного грузовика, собственно, и не кабина даже, а низ дверцы и громадные сдвоенные колеса. Не исключено, одного из тех, что трудились недавно на ударной стройке Виктора.

Интересно, где сейчас он сам. Появится ли он здесь в «час икс», когда начнут выдавать продукцию его комбинаты? Или будет дожидаться вестей о своей победе там, дома, в стране, которая однажды уже прогремела на весь мир так, что мир не мог оправиться от этого добрый десяток лет. А теперь вот у нее появился шанс стать самой богатой и влиятельной, а значит, и самой свободной из всех стран, имеющихся на карте обоих полушарий. Впрочем, на страну Виктору наплевать. Для него свобода — понятие, касающееся только его лично. Его одного.

И для Олега — тоже.

Они похожи, да. У них много общего. У них общее практически все, кроме противоположных знаков. Столкнувшись в упор, они неминуемо должны обнулиться; по крайней мере, наши давние, выразимся помягче, партнеры надеются именно на это.

Смешно. Вернее, красиво и даже где-то убедительно на уровне абстрактных выкладок и фраз. Но никакого реального противодействия Олег оказать Виктору не может, неужели непонятно, неужели нужно объяснять? У них несопоставимые ресурсы, это же очевидно. Один всю жизнь работал над накоплением критической массы — денег, людей, информации, идеологии, креатива — для того, чтобы в один прекрасный момент прорваться, выйти на тот недосягаемый для других уровень, на котором для него начинается свобода. А второму достаточно только ее одной. Свободы в чистом виде, защищенной от любый влияний и посягательств извне, в той степени, в какой он сам способен обеспечить ей защиту. Но он не сумел даже этого. По большому счету, он не может сейчас ничего, как и любой из бессмысленных четырехколесных муравьев на этой дороге. Так зачем же, спрашивается, какого черта?!

Кажется, поток машин на шоссе потек чуть быстрее. Анна прибавила скорости; такая езда в напряжении, в постоянной готовности затормозить, изматывала сильнее любой гонки. Крайний ряд по-прежнему обгонял, уже прокатился далеко вперед грузовик с длинной фурой, и легковые автомобили плавно проплывали мимо. Надо было остаться там: и быстрее, и хоть какой-то простор для маневра. В просвете между чьими-то почти целующимися бамперами Анна увидела уже не лапы леса, а пологую чашу, усыпанную коробками разного калибра, и даже на мгновение — серую полоску моря вдали. Город.

Уже легче. Дальше еще километров пятнадцать в объезд санатория — и будет поворот на поселок. Олег. Хоть бы он тоже не сорвался куда-то, захваченный всеобщим безумием. Нет, не должен. Для этого он слишком автономный, самодостаточный. Свободный.

Правда, по тому двухминутному разговору (основной целью которого было скрыть сам его факт) мы даже до конца не поняли, вернулся ли Олег сюда, в поселок, домой. Логично было бы перезвонить, советовали мы недавно одному рыжеволосому банковскому работнику. Но звонить мы не будем. Хотя бы потому, что наш, да и его тоже, телефон наверняка прослушивается — причем, разумеется, прослушивался и тогда, когда мы дилетантски играли в конспирацию. И к тому же…

Не будем, и все.

А просто появимся на пороге и постучим в дверь. Никаких пояснений или оправданий. Вообще никаких слов. Ты сам видишь, как обрушивается все вокруг, начиная с самого хрупкого — твоей свободы, такой личной, индивидуальной, на одного. Но, смотри, к тебе пришла женщина, которая любила тебя всю жизнь. Которая все о тебе знает, говорит с тобой на одном языке. Вместе мы сможем все, Олег. Под другими именами, в другие времена — все-таки сделаем то, чего не смогли тогда, в юности, когда были слабее и уязвимее, потому что знали гораздо меньше о жизни, о любви, друг о друге, о свободе.

Усмехнулась. Вот именно: эскапада в духе лыжной барышни Дагмар, она тоже, помнится, отказывалась заранее звонить. Ты не звал, а мы явились, ах, какой сюрприз, до сих пор у тебя было маловато проблем, но мы готовы щедро поделиться своими. Сделай что-нибудь, ты же мужчина! — останови, к примеру, мировой кризис, вызови на поединок человека, претендующего, и не без оснований, на высшую власть и свободу — твою свободу, между прочим. Если ты надеялся сидеть сложа руки, прощайся с надеждой: теперь есть кому давить на твою гордость и мужество, бросать перчатку с тонкими пальцами на арену со львами. А какую мы можем предоставить награду — отдельный вопрос. Пожалуй, куда более потрепанную, чем она, твоя ныне безработная рыбка из банковского аквариума. Что ж, у тебя по крайней мере тут есть выбор.

Самое забавное будет, если Дагмар тоже явится, ей не впервой, к нему под порог. Да нет, вряд ли: она же не на колесах и даже лыжи свои так и не сумела найти. В таком случае, мы вне конкуренции, поздравляем.

Момент истины, «час икс» — для нас не в меньшей степени, чем для Виктора. Торжество нашей собственной свободы. Свободы не властвовать над миром и не распоряжаться своей жизнью, а всего лишь выбрать себе мужчину. Выбрать и взять — самой, а не под влиянием случая, стечения обстоятельств, плетения жизненной цепи. Когда-то нам казалось, будто в это понятие входит что-то другое, что-то еще. Мы ошибались. Понадобилось без малого два десятка лет, чтобы определить и признать свою ошибку. Лучше сейчас, чем никогда.

Внезапно вишневый автомобиль впереди остановился, и Анна лихорадочно затормозила, едва не ткнувшись в его бампер. Прошла минута, затем другая — движение не возобновлялось, шумел мотор, пожирая драгоценное горючее на холостом ходу. Выключить двигатель Анна не решалась, поток машин мог встрепенуться в любое мгновение. Четыре минуты… шесть… Над капотом автомобиля внешнего ряда виднелась полоска моря и кусок скалы: кажется, поворот на объездную. Н-да, а мы надеялись, что за городом станет легче… Уже десять минут. Хватит.

Резко повернула ключ зажигания и распахнула дверцу, едва не задев соседнюю машину. Выбралась наружу и, встав на цыпочки, вгляделась вперед. Здесь не было далекой перспективы, потому что шоссе петлей виляло за поворот, однако по всей его дуге стояла неподвижная пробка, местами судорожно взбрыкивая и слабо жужжа, словно полумертвая оса. Вот и все.

Из большинства автомобилей уже повысыпали люди, все нервно переговаривались, что-то предполагали и предлагали друг другу; многие, насколько можно было судить по отдельным репликам и поначалу броуновскому, но постепенно упорядочивающемуся движению, склонялись к тому, чтобы вернуться в город, недалеко ведь отъехали. Наверное, еще больше оставалось тех, кто, несмотря на истовый зуд куда-то двигаться и что-то предпринимать, все же не решались бросить транспорт, но их было хуже видно. Так или иначе, нам не по пути ни с теми, ни с другими.

Пятнадцать километров по объездной, прикидывала Анна. И еще, наверное, пару километров от шоссе до поселка. Далеко. Не дойти.

Зато напрямик, вдоль берега, не больше трех. По земле санатория. Закрытой, запретной, охраняемой территории.

Какое это имеет значение?

Она заперла дверцу автомобиля, усмехнувшись очевидной бессмысленности этого ритуала. Протиснулась между тесными бамперами машин первого ряда и пошла по обочине, так быстро, насколько позволял уже вполне стройный, не хуже автомобильного, поток людей, движущийся навстречу. А у нас неплохо получается идти вразрез. Но недолго: шоссе заворачивало на объезд, а нам сегодня прямо. Оставляя за спиной мельтешащую муравьиную трассу, а море — по правую руку; вперед по скалистому склону, с которого ветры сдули, к счастью, слишком глубокий снег. И сегодня мы, слава богу, не на каблуках, а в ботинках на удобной тракторной подошве.

И накатило острое, щемящее, давным-давно не испытанное, но знакомое, знакомое… Когда идешь напрямик по снежному простору, где еще никто не протоптал до нас тропу. Когда единственное, что указывает направление — внутренний компас, стремление к никем не указанной цели, страстное желание дойти туда, куда никому даже не приходило в голову свернуть. И совершенно неважно, что осталось там, позади, что пришлось бросить, а то и разрушить собственными руками. Никаких сомнений, никаких советов или запретов. Морозный ветер в лицо. Свобода.

Мы успели позабыть, как она прекрасна. Мы слишком долго жили без нее, и ничего, вроде бы справлялись. Можно провести несколько часов в прокуренной до подвешенного топора комнате, уверяя себя поначалу, что здесь вполне сносно дышать, а затем и вовсе забыть об этом, переключившись на чуть менее глобальные проблемы и дела. И все будет нормально. Пока не распахнешь дверь, не выйдешь на свежий воздух.

Подошвы скользили по слегка присыпанным снежком обледенелым скалам. Море изгибалось справа внизу колоссальной стальной чашей. Отсюда и до самого санатория скалы падали вниз вертикальными, кое-где ступенчатыми обрывами, и Виктору не удалось прилепить к их подножию ни одного комбината с граненой крышей.

А решетку Анна заметила поздно. Хотя, казалось бы: километры чугунного частокола двух-с-половиной-метровой высоты, с острыми пиками на концах прутьев, ничем не замаскированные, такие контрастные на снежно-белой равнине. Нет, не видела до последнего, словно это противоестественное, противосвободное сооружение попадало на слепое пятно глаза, блокировалось подсознанием, отрицалось напрочь — потому что его не должно было, не имело права существовать.

Заметила уже совсем близко, в упор. Остановилась. Протянула руки и коснулась кончиками пальцев стылого, прихватывающего на морозе металла. Да, разумеется, ограда, решетка, конечно же, мы знали, что она здесь есть. Попробуем двинуться вдоль, поискать какой-нибудь пролом, изъян, дыру, щель, сквозь которую можно будет просочиться…

И внезапно она повернула голову — будто ее рванули в ту сторону петлей лассо или аркана. Странноватое ощущение для человека, только что упивавшегося свободой.

По ту сторону решетки стояла девочка в длинной шубке и круглой шапочке с опушкой. Молча смотрела темными, без единой искорки, громадными глазами.

— Ко мне редко приходят, — сказала девочка. — Сюда трудно войти, поэтому я встречаю. Почти всегда. Разве неправильно?

— Правильно, — машинально согласилась Анна.

Неправильно было что-то другое. Пускай она встречала нас, откуда-то зная о нашем решении, принятом не больше четверти часа назад; что-то еще. И даже чугунные прутья, неуловимым движением раздвинутые в стороны, словно вьетнамская занавеска — они могли быть погнуты и раньше, просто мы не заметили, последнее время мы много чего не замечаем. А впрочем, какая разница? Неправильным было все.

— Как тебя зовут?

— Ильма.

Медсестра называла ее каким-то другим именем, попроще; но Анна уже и не удивилась. Здесь и сейчас — можно увидеть собственными глазами, пощупать рукой, вдохнуть запах — распадалась, расковывалась цепь, совсем недавно казавшаяся вечной и непобедимой. Все неправильно, а значит, все возможно. Наконец-то. Мы давно перестали верить, что так когда-нибудь будет.

Они шли вверх по склону, безо всякой дороги или тропы. Начали попадаться первые вековые сосны, пока еще прямые, как мачты гигантского корабля, плывущего над поразительно огромным морем — никогда раньше Анна не видела такого широкого горизонта. Сквозь облака пробилось солнце, его лучи падали вниз отвесной решеткой, светлой, прозрачной, не посягающей ни на чью свободу. Море набрало насыщенного сине-стального оттенка, на котором контрастно вспыхнули слепящие, невыносимые для глаз серебряные искры.

— Будет весна, — сказала Ильма. — Люди уже привыкли, что можно и без нее. Но она будет. Сегодня.

— Откуда ты все знаешь?

— Люди всегда удивляются. Поэтому я обычно не говорю. Но ты же не такая, я вижу. Тебе можно. Ты поймешь.

Анна улыбнулась:

— Тогда расскажи что-нибудь еще. Как там наши птенцы?

— Вот.

Анна проследила за жестом тонкой, даже в рукаве шубки, девичьей руки. С нижней ветки сосны упал, рассыпаясь на лету, комочек снега. Они были там, на ветке — двое взъерошенных, орущих, подпрыгивали на спичечных ножках, трепыхали уже совсем широкими, оперенными крыльями. Но они же еще маленькие. И в такой мороз.

— Холодно, — пробормотала она.

— Они хотели, — сказала Ильма застенчиво, будто оправдывалась за совершенную шалость. — Весна же.

— Ты уверена?

Девочка засмеялась, как если бы услышала хорошую, добрую шутку. Так странно слышать, как она смеется, звонко и чисто, словно россыпь молоточков музыкальной шкатулки. Немножко разрумянившись на морозе, она совершенно не выглядела больной, обреченной. Юное веселое дитя, не знакомое с человеческой логикой и правилами. Здесь, под соснами, длинными языками лежал глубокий снег, Анна то и дело проваливалась по щиколотку, по колено — а Ильма шла стремительно, летяще, и колкий наст даже и не думал проламываться под ее легкими ногами.

Как бы спросить ее об Олеге? Анна в который раз представила рядом их лица, и снова они показались ей похожими, родными. Хотя ведь на расстоянии, умозрительно можно обнаружить сходство между любыми человеческими лицами: настолько до смешного мало существует в природе вариаций формы носа и цвета глаз, основных пропорций и очертаний, один и тот же набор мимических мышц управляет всеми на свете гримасами и улыбками. Только неуловимые, микроскопические нюансы, погрешности, неправильности делают нас разными. Эта девочка не похожа ни на кого. В ней нет ничего правильного, ничего человеческого.

— Он приехал еще вчера, — вдруг сказала Ильма. — Вечером. Поздно. Я уже спала.

А вот мы как раз не спали, подумала Анна. И даже набрали его номер. Если б хватило смелости отозваться, подать голос… может быть, сейчас бы уже… И только потом прорезалось естественное: откуда она знает? О том, что Олег приехал — он что, приходил сюда, к ней, пока она спала? А главное, о том, что мы думали о нем, примеривались спросить прямо сейчас?

Ничего не сходится. Серебряные колечки, которые могли бы стать звеньями цепи, со звоном рассыпаются по снегу. И вопрос тут уместен тоже неожиданный, неправильный, словно стрела, пущенная с завязанными глазами:

— Ты его очень любишь?

— У людей обязательно надо любить. Когда не выходит, люди чувствуют себя виноватыми, а когда получается — считают, что им теперь должны. Это странно. Я пробую понять.

Анна притормозила, тут же провалившись в снег:

— Но ты его ждешь? Он придет сегодня?

— Может быть. Он приходит, когда хочет, чтобы все стало просто. Если ты будешь с ним, он, конечно, не придет.

— Ты же все знаешь заранее.

Ильма удивленно пожала узкими плечами. Наверное, приподняла брови, но бровей не видно под низкой шапочкой, и не припомнить, есть ли они у нее вообще.

— Не все. Только то, что не может быть по-другому.

Они уже дошли до наклонных взлетающих сосен, за которыми белела беседка. Оттуда открывается широкая панорама берега, вспомнила Анна, оттуда мы впервые увидели замысел Виктора во всем его масштабном размахе. А Ильма тогда что-то сказала, такое неправильное и странное, и мы не придали значения… что именно?.. сейчас… вот.

Когда они поднялись в беседку, солнце скрылось, и ожерелье граненых стразов вдоль побережья не сверкало, а сдержанно поблескивало под облачным небом. Бесконечное, уходящее за горизонт.

— Ты говорила, они разобьются, — негромко напомнила Анна. — Это точно? По-другому не может быть?

Ильма снова удивилась:

— Со стеклом?

— Но это очень прочное стекло. На человека, который их придумал, работают лучшие специалисты. Ты знаешь, для чего они, его комбинаты?

Она думала, что Ильма равнодушно кивнет: как можно не знать очевидного. Но девочка с живым любопытством вскинула глаза:

— Для чего?

— Чтобы добывать топливо и энергию разве что не из воздуха — из воды. В неограниченных количествах, практически даром. Аш-два-о. Эта формула сделает его самым сильным и свободным в мире. Он всю жизнь этого хотел.

— А Олег?

— Что Олег? Разве он может что-нибудь поделать?

Она ждала ответа напряженно, будто надеялась и вправду получить конкретные указания, план действий, с которым было бы так заманчиво явиться в его дом. Женщина, знающая точно, что именно делать мужчине; бывают моменты, когда такое знание гораздо ценнее, чем просто любовь. Пускай нам лично этот мужчина ничего не должен — но если он может что-то изменить для всего мира, он не в праве отказаться. Дело за малым: преподнести и то, и другое в одном пакете, в одном флаконе. И тогда…

— Наверное. Или нет. Он сам решит.

Ильма раскинула руки, опираясь на парапет беседки, подалась вперед, на взлет вместе с соснами. На мгновение показалось, будто нас тут и нет вовсе. Только она одна, странная летящая девочка, и Олег смотрит сейчас на нее в окно. Нет, не смотрит. У него перед окном теперь глухая стена. Пробивать ее или игнорировать — решать ему самому, никакая влюбленная женщина не даст правильного совета или ответа. Да это и невозможно, потому что ничего правильного больше нет вообще.

Но мы можем по крайней мере быть рядом. Хотя бы в этот раз.

И наконец прорвалось, пробилось, живое и яркое, словно весенний росток. До сих пор умозрительное не ощущение даже, а так, умопостроение на заданную тему, преобразилось в зримое, реальное чувство и знание: мы будем вместе! Уже совсем скоро. Вот-вот. И, может быть, даже навсегда.

Она стояла, оглушенная этим знанием, этим чувством, этой единственной истиной — когда раздался звон. Звенели воздух и море, сосны и снег, звенело солнце ослепительным бубном. Со звоном вспорхнули с ветки две маленькие птички, нырнули в беседку и смешно обсели Ильму: одна на ее плече, а другая — на голове, точно посередине шапочки. Наши птенцы, сообразила Анна. Они уже летают?..

Звон прекратился мгновенно, умолк без малейшего отзвука, и стало жаль даже, что его больше нет.

— Весна, — утвердительно сказала Ильма.

Оторвалась от парапета и пошла прочь, не прощаясь, и ее уход был таким же естественным, как море и наклонные сосны, как смирные птицы на ее шапочке и плече. В нескольких шагах от беседки она обернулась:

— Там калитка, — указала рукой направление. — Открытая.

Она удалялась, по-прежнему не оставляя ни следа на снегу. Анна машинально обернулась в ту сторону, откуда они обе только что пришли. Наши собственные следы попробуй не заметить: взрытая, взломанная траншея в снегу. А рядом…

Следы Ильмы вились тут же — ровная, слегка извилистая цепочка темных проталин. В ближайших, что подходили к самой беседке, отчетливо виднелась свежепробившаяся к солнцу трава ярко-салатового цвета.

(за скобками)

Трамвай покачивался и дребезжал, как будто был собран из многих плохо пригнанных сегментов. Скоро их, наверное, совсем не останется в городе, трамваев.

За окном был дождь и огни. Вокруг каждого огонька имелся светящийся ореол — круглый, где стекло запотело, а там, где

Татьяна протерла его ладонью — двумя узкими лучами вверх и вниз. Большинство светило желтым и оранжевым, некоторые красным, а каждые десять метров попадались ярко-салатовые, с четкой проплаченной периодичностью.

Совершенно одна в пустом последнем трамвае. Родители давно запретили возвращаться поздно самой, а что делать? Чем ближе к выборам, тем нереальнее освобождаться пораньше, а провожать ее некому и незачем. Коса, непривычно свисавшая на грудь и тонким кончиком спадавшая на колени, казалась чужеродным предметом, атавизмом вроде хвоста. А сзади тем более мешала, воскрешая детское чувство провокативной незащищенности тыла. Отрезать бы ко всем чертям… Но невозможно, все равно что ампутировать здоровую руку или ногу.

Остановка; новая порция жалобного дребезга. Ехал бы уже не останавливаясь, все равно больше никому в городе никуда не надо в позднюю дождливую ночь… Нет, кто-то еще заходит в заднюю дверь. Все, поехали.

Неверные, словно по палубе в качку, шаги протопали через весь салон, чье-то тело рухнуло на сиденье рядом, и она успела вздрогнуть по всей длине косы, прежде чем услышала:

— Привет, Таня.

Не оборачиваясь, отозвалась на голос:

— А, Олег… добрый вечер.

— Я тебя еле узнал в окно. Думал: ты — не ты.

— Без прически никто не узнает. Меньше проблем.

— На партийной машине было бы еще меньше.

— Это с какой стороны посмотреть.

Некоторое время они ехали молча. За окном ритмично проплывали ярко-салатовые фонари. Идея Розовского, и хорошая ведь идея. Она, Татьяна, никогда не додумалась бы до фонарей.

— Тань, я тебя давно хотел спросить, — заговорил Олег. — Все как-то не… Почему ты вернулась туда?

— А ты?

— Я первый спросил.

— А я выше в списках.

Усмехнулся:

— Это считать ответом? Ну ладно, я тебе скажу. Я остался, потому что вижу, как Витьке сейчас трудно. Надо, чтобы с ним был хоть кто-нибудь, кто понимал бы, чего хочет он, а чего хотят от него. Мог бы отличить одно от другого.

— И что?

— То есть?

— Ты видишь, ты понимаешь — и что?

Олег вздохнул. Кажется, судя по звуку: она по-прежнему смотрела в окно, на темноту и огни.

— Не знаю, Тань. Я уже сколько раз говорил и ему самому, и на заседаниях… Это, конечно, здорово, что Женька с ребятами катается по регионам. Я с ним съездил в Дмитрозаводск, прикольно, никогда там не был. Но то, что он толкает местным ребятам… про всеобщую готовность, про «час ноль»… не знаю.

— Ну, ты много чего не знаешь.

— Догадываюсь.

Бросил хмуро, словно затянул брезентовый капюшон под проливным дождем. Татьяна обернулась, наконец, лицом. Хороший он, Олег. Умный, все понимает. А толку?

— Я тебе тоже скажу, зачем я вернулась. Не ради второго номера. А чтобы оставаться в курсе всего, держать под контролем. И если зашкалит, принять меры.

— Какие?

— Об этом я отдельно позаботилась.

Она думала, что Олег начнет расспрашивать, требовать конкретики, объяснений. Разумеется, ничего сверх сказанного он не услышит. Такая уж у них участь, у разумных, скептических, недоверчивых: вечно довольствоваться дозированной информацией. Сам виноват. Мог бы не возвращаться в «Нашу свободу». Тогда, может быть, и она сама не согласилась бы… и теперь было бы куда легче.

— Ты рискуешь, Таня, — вдруг негромко сказал он.

— Чем?

— Двойная игра — это всегда заманчиво… наверное, сам я не пробовал. Но слишком много обязательств, какая уж тут свобода. К тому же провести такую игру без единой ошибки практически никому не удается. А достаточно малейшего перекоса, чтобы рухнуло все.

— Все равно лучше, чем страдать бессилием.

— Как сказать.

Трамвай сделал очередную бесполезную остановку, постояв полминуты с открытыми дверями, через которые в салон залетали под углом капли дождя. На следующей сходить. Бр-р-р.

— Ты где выходишь, Олег?

Он встряхнулся, посмотрел непонимающе, будто думал о чем-то радикально далеком, совсем другом. Сообразил, улыбнулся:

— Мне вообще-то в другую сторону, шестнадцатым. Просто увидел тебя в окно, дай, думаю, провожу. Перебежал через рельсы и сел.

— Нечего бегать по скользким рельсам.

— Нечего разъезжать по ночам одной.

И засаднило тупое, давно подлеченное и вроде бы даже забытое, но на самом деле еще болезненное, живое. Олег улыбнулся — такой обычный, скучный Олег, совершенно не нужный здесь и сейчас. Вовсе не он должен был сидеть рядом с ней в пустом полуночном трамвае; именно от этого глобального несоответствия, несправедливости — а совсем не от обиды, не от банальной жалости к себе — и навернулись на глаза едкие слезы. Еще и шмыгнула носом, отвернувшись к окну, чтобы их скрыть.

— Тань, что с тобой?

— Ничего. Моя остановка.

Вскочила, протиснулась мимо него, побежала по качающейся, как в шторм, трамвайной палубе. Кажется, Олег поднялся следом, но оглядываться она не собиралась. Почему он так долго не тормозит, этот трамвай?!

Наконец, все вокруг задребезжало, двери раздвинулись, и Татьяна стремглав выпрыгнула вниз, под дождь, по щиколотку в лужу. Обогнув трамвай, перебежала на ту сторону через две пары рельсов и мокрый асфальт дороги. Домой. Скорее бы попасть домой…

— Таня!

Выскочил следом, дурачок. И все ведь правильно понимает, кроме одного: что ей сейчас никто не нужен, и он — меньше кого бы то ни было.

За спиной раздался оглушительный свист, и рев сирены, и такой оглушительный дребезг, будто трамвай рассыпался, наконец, на составные части. Истерично крикнула какая-то женщина; вагоновожатая?..

Возвращаясь, Татьяна уже была готова ко всему: крови, смятому телу, отрезанной голове… дьявольщина, сюр, ирреальная литературщина, а ведь он только что сидел рядом, хороший, ненужный, живой… Набухшая от дождя коса свисала на грудь, как дохлая змея. И ни малейшей, ни микроскопической слезинки на сплошь мокрых щеках.

Олег шагнул навстречу из темноты. В свете имиджевого фонаря блеснула улыбка на мертвенном зеленом лице. Татьяна замерла, отшатнулась.

Провел рукой по лбу, оставляя на коже длинный грязный след:

— Перепугалась? Ничего, зато долго буду жить.

— Дурак, — наконец выговорила она.

(за скобками)

Часть четвертая

ВЕСНА

ГЛАВА I

Под ногами неудержимо, словно пластилин в печи, плавился снег. Расползался в мутные лужи, которые сплывались в бурные ручьи и наперегонки бежали к морю. Развороченная галька подсыхала на глазах, на круглых серых камешках стремительно пропадали темные ободки. Желтая глина, привезенная на стройку шинами грузовиков и бульдозеров, ссыхалась в комья и рассыпалась в пыль.

Олег сделал еще несколько шагов вдоль стены и по узкой полоске бывшего пляжа все-таки вышел к морю. Зажмурился от резкого удара в глаза, посмотрел снова через прищуренные ресницы. Море не имело цвета, одно слепящее ножевое сверкание. Пронзительно кричащими тенями носились туда-сюда чайки. Небо было ярко-синее. Пахло острым и свежим, как разрезанный арбуз или трава из-под газонокосилки. Весна.

Я не пропустил весну. Но все остальное, кажется, пропустил.

Стена не кончалась на берегу, она уходила в воду, отрезая, словно по линейке, половину обзора — с морем, горизонтом, горами. Как если бы выкололи один глаз, прикрыв глазницу черной пиратской повязкой. Другая сторона пока была: и скалы, и сосны, и пустая беседка. И граненые купола, сверкающие на солнце, все меньшие и меньшие по мере удаления от исходной точки, будто на учебном рисунке перспективы. С ночного самолета они выглядели, будто небрежно брошенные светящиеся четки или демаркационная линия лампочками на карте. Чужеродное вкрапление в знакомый, оптимальный и правильный даже в ночи пейзаж. Но я не мог предположить, что настолько.

Из-за стены доносился равномерный гул; казалось, гудела и сама земля, мелко, чуть ощутимо подрагивая под ногами. Чужая, враждебная конструкция жила, совершала невидимую работу, способную изменить все вокруг, начиная с ландшафта и заканчивая моей собственной жизнью. Не исключено, что именно она производила, гнала бешеными темпами и эту форсированную, противоестественную весну.

Склон, по которому Олег накануне отъезда поднимался лесенкой на лыжах, теперь кричал в полный голос ярко-салатовой зеленью. Если подойти поближе, наверное, можно увидеть невооруженным глазом, как из-под сырой земли прорываются на свет жирные, похожие на запятые ростки, а сквозь жухлую прошлогоднюю траву лезут вверх новые остроконечные копья. Надо будет спросить, что думает об этом Йона. Весна — бонус?

Нужно многих и о многом расспросить. Ближайшее время мне, наверное, только и придется расспрашивать, выяснять, пытаться разобраться. Что, черт побери, произошло здесь за эти несколько дней. Чего ожидать дальше. Удастся ли заново отформатировать мою, похоже, окончательно посыпавшуюся с жесткого диска жизнь.

Этих нескольких дней хватило, чтобы понять: я уже не могу жить нигде больше. Той тесной камерой, щелью, пчелиной сотой, которую мне предлагает прежняя жизнь, удовлетворился бы разве что убежденный узник. И я не успел разобраться, то ли за время моего отсутствия сузилось, стянулось, как пора, мое личное пространство — то ли они живут так все. И я сам тоже так жил.

Все может быть. Но Олег рассчитывал, что возвращается, наконец, домой.

Никакого дома больше не было. Только весна.

* * *

Во-первых, он не угадал с одеждой. До смешного досадная мелочь, задавшая, однако, фальшивый камертон всему, что происходило потом.

Конечно, перед отлетом Олег зашел на погодный сервер — уже из аэропорта, отправив заодно письмо о птенцах. Цифры оказались чуть выше, чем он ожидал, но переодеваться было все равно поздно, да и зримая северная реальность давала свою аберрацию. Ботинки, джинсы, свитер — нормально; пуховик сдаю в камеру хранения, и никаких лишних вещей. Легкая тенниска и сандалии остались где-то за пределами фантазии, я и забыл, что такое носят где-то весной.

Солнце палило. Олег шагал по улице, словно солдат в тяжелой амуниции, инстинктивно выбирая тень и мучаясь совсем уж неуместной, немужской проблемой: зайти в ближайший магазин за барахлом по сезону или потерпеть пока так, к вечеру определенно похолодает? Свитер влажнел от пота, и вместе с тяжелым — сам себе противен — духом от сырой шерсти испарялось то главное, с чем я прилетел сюда. Решимость, настрой, кураж. Способность еще неизвестно к какому, но поступку.

Выяснилось, что она, как и Женька, поменяла мобильный. Олег набрал свой бывший домашний и выслушал ее голос на автоответчике, обвиняющий и требовательный: мол, раз уж вы посмели сюда позвонить, оставляйте свое сообщение после сигнала, а то вам же хуже. Сигнала Олег дожидаться не стал. По крайней мере, квартиру они с Женькой не сменили. И туда придется ехать. Чем скорее, тем лучше.

Но он уже начал выискивать отсрочки, отговорки, оправдания. Начав с одежды — не заявляться же к бывшей жене в таком виде! — истратил пару часов на магазины, после чего заскочил в фаст-фуд пообедать, что в переполненном пищевом аквариуме в центре города оказалось отнюдь не быстро. Затем, сдавшись перед необходимостью принять душ и куда-то деть пакеты с теплыми вещами, долго кружил по городу в поисках приемлемой гостиницы. Наступил вечер, куда более стремительный здесь, чем там, на севере. И все логично перенеслось на завтра.

На первом этаже гостиницы грохотал ночной клуб, мимо проносились по шоссе своры автомобилей, перемигивалась огнями огромная вывеска супемаркета напротив. Хлипкие полупрозрачные жалюзи не обеспечивали ни темноты, ни тишины. А я успел привыкнуть и к тому, и к другому. Привычки сильнее нас, а потому несовместимы со свободой, их вообще не должно быть. Но, черт возьми, я же не собирался возвращаться сюда! Мне есть где ночевать в тишине, с одним лишь неслышным плеском моря за черным окном. Уже само то, что я все-таки приехал сюда — проявление никак не свободы, а полной ее противоположности.

В результате утром Олег проспал, не услышав робкого сигнала будильника с мобилки, в чем, конечно, еще не было криминала, в этом городе все, наверное, дрыхнут без задних ног в воскресенье. Затеял длительное бритье, потом спустился в ресторан позавтракать: у нее никогда не водилось в холодильнике лишних продуктов. Запоздало подумал, что Женьку можно было бы разыскать через институт — но выходные, черт, как они не вовремя, эти выходные…

Город набросился на него, праздный, мельтешащий, вульгарный. Враждебная кислотная среда, безнаказанно находиться в которой можно не дольше, чем под водой — или на воздухе, применительно к рыбам. Вчера я, похоже, перебрал лимит. Если не уехать сегодня… нет, не существует причин, которые помешали бы мне сегодня уехать.

В довершение Олег минут сорок проплутал по микрорайону в поисках собственного дома; ну допустим, чужого дома, где я не был лет десять — но все равно, с моим-то безошибочным чувством направления, всегда позволявшим ориентироваться и в абсолютно незнакомых местах… С каждым шагом, сделанным без уверенности в пространство, наугад, нарастал угол погрешности, перекоса, крена. Становилось понятно, что ничего уже не остановить и не изменить. Хотя бы вырваться отсюда с наименьшими потерями.

Она ничуть не удивилась. Она никогда не позволяла людям ее удивлять, это помешало бы им чувствовать себя априори виноватыми перед ней. Олег был встречен обвинением и не удивился тоже. Она оказалась почти такая же, как он ее и запомнил, колючая и красивая, правда сейчас ее красота была примята утренней несвежестью одинокой женщины. Я виноват, что не позвонил, не предупредил. Виноват, что не дал ей нормально выспаться — половина двенадцатого? — в воскресенье! Я один виноват во всем, признаю, да, конечно. А где Женька?

Ее улыбка была — сплошной реванш, долгожданная победа. Наконец-то посторонилась, пустила в прихожую, провела на кухню и сварила кофе. Олег осматривался по сторонам и не узнавал ни мебели, ни обоев, ни единого предмета обстановки, ни малейшей вещицы. Все было другое, обновленное, переформатированное. Только она осталась прежней, разве что мумифицировалась слегка. Женщина, с которой я когда-то в очередной раз начал новую жизнь. Под новым именем, с новой профессией — жена ничего не знала обо мне-бывшем, а может быть, мне просто нравилось так думать.

В той жизни оказалось слишком много несовпадений, накладок, неточностей. Я их потом учел; наверное, она учла тоже. В результате между нами вовсе не осталось точек соприкосновения. Но у нас есть Женька, и это форматированию не поддается.

— Женя нашел работу, — сообщила она, жмурясь и потягивая кофе. — Потому мы и ликвидировали счет. Ты ведь из-за этого приехал?

— Не вижу логики. Подработка — это, конечно, неплохо, но он же только на первом курсе. Глупо отказываться от моей помощи, ты-то должна понимать.

— Это ты ничего не понимаешь.

Она смотрела через стол, другой стол, накрытый другой полиэтиленовой скатертью, и в ее глазах нарастало, как приближение оргазма, предчувствие момента истины и торжества. Внезапно захотелось встать и уйти, не дождавшись ее слов и не допив кофе. Я совершенно зря приехал. Здесь уже все произошло без меня — неправильное и непоправимое.

— Высокооплачиваемую работу, — негромко отчеканила она. — Секретарем у Виктора Винниченко.

Глядела в упор, неприкрыто и победительно улыбаясь.

Она знала, конечно. Похоже, она всегда все обо мне знала.

* * *

Йоны нигде не было видно, ни самого старика, ни Ульфы. Впрочем, Олег до сих пор так и не знал, где они живут. Пляжа в поселке практически не осталось, и неудивительно, если многие любители прогулок переживают сейчас потрясение по домам, не глядя в сторону моря. В том числе и собаки.

Он развернулся и, оставив по правую руку свой ослепший дом, зашагал вверх по улице. Внезапная весна превратила ее в нечто похожее на русло обмелевшей, но бурной реки, и Олегу приходилось двигаться по нелогичной, изломанной траектории, уступая дорогу мутным потокам, прыгая по фрагментам брусчатки и глинистым островам. Самые большие из них уже начали подсыхать, покрываясь ломкой охристо-желтой корочкой, в которую подошвы впечатывали глубокие рубчатые следы. Ничьих других следов на дороге не было.

Олег вышел на площадь. Она почти совершенно просохла, только в щелях между камнями брусчатки темнела влажная глина да кое-где в тени стояли дробные, как архипелаги на карте, остаточные лужицы. Перед порогом церкви пробился между плитами толстый, изогнутый возле бутона стебель готового распуститься цветка. В самом солнечном месте площади глина растрескалась, ее многоугольные фрагменты ловили цветные отблески от витража, превращаясь в его грубое, подчеркнуто земное подобие. На сам витраж было больно, невозможно смотреть.

И ни одного человека. Потоптавшись по квадрату, Олег постучал в приемную старосты, затем в лавку Лотты. Стук отдавался мертвой гулкостью, по которой в первый же момент становилось ясно, что никто мне не откроет, некому открывать. Такое уже было как-то — в воскресенье. Но сегодня вторник. Или нет, кажется, уже среда.

…Приемная Виктора Винниченко — городской телефон с официального сайта «Нашей свободы» — милым женским голоском уверяла на нескольких языках подряд, как важен мой звонок и что мне перезвонят непременно по любому из номеров, которые я сочту нужным оставить. Выходные, черт бы их побрал. Невозможно разыскать человека на выходные. Впрочем, в сети нет ничего невозможного.

Олег сидел в продымленном баре неподалеку от гостиницы (в самом номере подключения к сети не оказалось, и это была еще одна ошибка: не проверил при поселении, сразу), потягивал четвертое пиво и почесывал указательным пальцем мышку ноутбука. Здесь, в сети, он был почти дома. Чужой столицы чужой страны за стенами бара как бы и не существовало. В сети можно отыскать все. Даже давным-давно потерянного сына.

С Женькой все нормально, у Женьки все хорошо; я летел сюда убедиться в этом — и убедился, я мог уже уезжать. Я так и сделал бы, если б он поступил на работу к кому-нибудь другому.

В одном профессиональном журналистском сообществе — вход только зарегистрированным членам, рекомендованным двумя ранее зарегистрированными, посты прячутся под замок, комменты скринятся, — удалось отыскать мобильный личного секретаря лидера «Нашей свободы». Разумеется, я не ожидал, что по этому номеру мне ответит Женька, разумеется, не особенно удивился, когда по нему не ответил никто, однако сохранил у себя на всякий случай. Поехали дальше. Виктор Винниченко, «Наша свобода». Досье.

За все время, за два десятка лет, я ни разу, честное слово, ни разу не пытался разузнать что-либо о нем, а тем более держать его в поле зрения, отслеживать его жизнь. Ну допустим, во время громкого медийного процесса о реабилитации, а потом и возвращения в парламент «Нашей свободы» я, наверное, не мог не видеть его победительного лица на всех телеканалах, навязчивой ярко-салатовой зелени, прущей отовсюду. Не мог — но все-таки не видел, не замечал. Его как бы и не было вовсе, не существовало в моей реальности, я всегда это умел. Даже тогда, когда моя жизнь была полна ошибок и несоответствий, избавиться от которых получалось куда хуже, — его, Виктора Винниченко, не было.

А потом он и в самом деле сошел на информационную периферию: банальный политик, каких много, рядовой персонаж гламурных парламетских новостей. Нет ничего проще, чем не смотреть новости. Да, кстати: Виктор Винниченко, поиск в новостях.

По первой ссылке Олега выбросило на портал, видимо, лучше всех договорившийся с поисковым сервером. Главная новость: депутат с непроизносимой фамилией отправился вчера в свадебное путешествие с молодой женой, популярной певицей (фото, видео, пикантное видео). Ссылки по теме: депутат женится, певичка отказывается от концертного турне, депутат разводится, его бывшая жена требует, обвиняет, угрожает, по предварительным оценкам юристов может претендовать на… Олег раздраженно гонял вверх-вниз страницу, пеструю и дробную, словно восточный ковер, на котором невозможно отыскать завалившуюся на пол флэшку. Ничего другого не происходило в мире в этот праздный вечер, кроме отъезда депутата, его свадьбы, развода и мельчайших перипетий личной жизни. Ну конечно, страница была обновлена, посмотреть копию. Эти слова выделены цветом: Виктор Винниченко. И на том спасибо.

«Лидер партии „Наша свобода“ (имя желтым, фамилия ярко-малиновым) замечен в аэропорту среди пассажиров рейса № 281 Северных авиалиний. По нашим предположениям…» Пропускаем, плевал я на их предположения. Вот: «…сопровождал новый секретарь, юноша приятной наружности (фото)». И ссылки по теме: супруга Виктора Винниченко, семья Виктора Винниченко, женщины в жизни Виктора Винниченко…

Сволочи. Олег клацнул по ссылке на фотографию, но она не загружалась, страница устарела, попробуйте начать с главной. Нечего там пробовать. Косвенно информация подтвердилась: у него и вправду новый секретарь-юноша, а впрочем, я и не сомневался, моя первая жена всегда была способна на мелкое вранье, но никак не на креативную мистификацию. Черт; разумеется, гаденькие намеки сетевой прессы можно с чистой совестью игнорировать, но факт остается фактом, и я категорически против. Пускай он присвоил когда-то нашу свободу — моего сына он не получит. Северные авиалинии. Надо зайти на их сайт, глянуть, что это за рейс.

Посмотрел — и несколько секунд сидел неподвижно, вперившись в монитор подвисшим взглядом. Не может такого быть, не может быть никогда. Какого черта, что они там забыли?!

Женька прилетел на то самое побережье — как раз тогда, когда я, идиот, вылетел сюда в его поисках. Наши самолеты могли, черт возьми, встретиться в воздухе. Я вполне мог никуда не летать. Мы с ним оказались в бессмысленной противофазе — с родным сыном…

Он наконец оторвал взгляд от монитора и увидел напротив за столиком девушку, худенькую, в беретике и круглых очках, перед ней стояла чашечка кофе и лежала бумажная книга. Девушка робко улыбнулась и опустила глаза. Олег сглотнул. Взять себя в руки; так или иначе, Женька вернулся, он здесь, в столице, мы обязательно встретимся. Четыре банки пива совершили полный цикл в организме: Олег встал из-за стола, прикрыл крышку монитора с расписанием рейсов, глянул на девушку — она понимающе кивнула — и вышел в туалет.

Когда возвратился, в баре уже не было ни девушки, ни ее книги, ни моего ноутбука. Я никогда раньше не оставлял его вот так, в чужом месте, на незнакомых людей — это было немыслимо, не столько даже рискованно, как просто невозможно, все равно что предложить случайному попутчику свою зубную щетку. Не знаю, что на меня нашло. Какой-то неровный, нервный, рваный туман, марево, наваждение.

И с того самого момента оно уже не отпустило. Олег смутно помнил, как вызывал милицию, как метался между баром и гостиницей то за документами, то еще за чем-то позарез необходимым, а потом надо было куда-то ехать, зачем-то подписывать очередной вариант показаний, как участковый уговаривал забрать безнадежное заявление и, кажется, уговорил в конце концов, все равно же воскресенье… Ноутбук, моя территория, моя неприкосновенность, моя свобода. Ничего этого больше не было, я должен был понять еще тогда.

Но я не понял. Не поддался паническому, иррациональному побуждению — хотя что это изменило бы? — сразу же возвращаться.

* * *

Перед тяжелой дверью церкви Олег помедлил, боясь ударом кованого кольца оживить гулкую и все равно глухую пустоту внутри. Никого там не было, он знал точно, даже священника, даже юного брата Бенони. Взвесил кольцо на руке и опустил на пластину аккуратно, без стука и звона. Прижал остаточную вибрацию раскрытой ладонью.

И дверь ушла из-под руки, плавно, без скрипа, как если бы и вправду хотела ускользнуть, уйти от прикосновения. Олег шагнул вперед, подсознательно ожидая чего-то внезапного и окончательного, вроде взрыва органной трубы или воспламенения витража. Честное слово, я бы не удивился.

Ничего не произошло. Церковь действительно оказалась пустой, гулкой, брошенной. Олег прошелся между скамьями, зачем-то глядя под ноги и вбок, в непроглядную черноту под сиденьями. Когда-то давно, еще до весны, я искал здесь вымышленную вещицу, которую никогда не теряла одна девушка. Хорошая, правильная — но ее никогда больше не будет в моей жизни, потому что все правильное катастрофически посыпалось с диска. Придется инсталлировать заново.

На каменном полу лежали витражные блики. Олег поднял голову: в цветных лучах колыхалась сверкающая пыль. Неподалеку от витражного окна была прислонена к стене высокая лестница. Подошел по кратчайшему пути, пробираясь боком между рядами скамеек, подвинул ее ближе к окну, утвердил на каменному полу. Однако я хозяйствую здесь, как у себя дома, усмехнулся Олег; впрочем, нет. Попросту осматриваю ничейную, брошенную территорию. Без каких-либо особых намерений; впрочем, я давно хотел взглянуть поближе.

Влез по лестнице легко, не глядя вниз, словно поднялся на второй этаж. До витража она не доставала на пару метров, пришлось встать на верхнюю ступеньку, придерживаясь ладонями за стену, сырую и пронзительно холодную.

Роста не хватало, и он поднял руку, дотягиваясь до стекла. Теплого и почему-то шершавого на ощупь, а еще без каких-нибудь соединений, стыков, перемычек, или как он там устроен, этот витраж?

Запрокинул голову.

Никакой это был не витраж. Внешняя металлическая конструкция, ажурная и причудливая, просвечивала сквозь монолитный кусок стекла. Не очень-то ровно обрезанный по краям и грубо раскрашенный по мотивам прежнего рисунка. Краска бугрилась на стекле, вылезала за линии, повторяя сложный узор витража в самых общих чертах — но снаружи совсем неплохо смотрелось. Изнутри, если снизу, тоже: у меня ведь не возникло никаких сомнений, когда восторженный служка распространялся о школе Фаринетти. Наверняка сам и раскрашивал, способный юноша. Памятник шестнадцатого века, блин. Главное — чтобы почти как настоящее.

Черт. Самый простой выход из любого краха, самая простая компенсация любой потери. Не восстанавливать, не форматировать, не собирать по кусочкам — а просто застеклить, подкрасить и сделать вид, будто так и было. Ничего не взрывалось, не рушилось, не билось вдребезги. Жизнь продолжается, она по-прежнему именно такова, какой и должна быть, и неважно, что вместо средневекового шедевра у нас теперь грубо раскрашенное стекло. Никто не догадается, не заметит. Главное — действовать быстро, молниеносно, не давая опомниться ни окружающим, ни себе. Быстро поднятое не считается упавшим. Даже если оно разлетелось на мелкие осколки.

А ведь у меня есть полная возможность поступить точно так же. Я съездил по делам и вернулся, найдя все на своих местах. Мой дом не ограблен и аккуратно заперт, ключ за порогом. Конечно, нет ни отопления, ни света, но с этим я как-нибудь разберусь сам, даже если весь мир в ближайшее время не разберется. Моя машина в рабочей готовности, только подключить питание и бросить работодателю сигнальный мессидж. Моей женщине можно в любой момент позвонить и назначить свидание в «Колесе», проверив заодно состояние банковского счета. И неважно, что экономика мира летит ко всем чертям, моя профессия обычно только выигрывает от кризисов.

Неважно, что в мое окно больше не видно моря. Неважно, что мой сын с восторженно распахнутыми глазами слушает человека, которому двадцать лет назад с точно таким же восторгом внимал я сам. Неважно, что вся моя свобода в который раз оказалась размалеванной фикцией, до саднящей боли похожей на этот псевдовитраж.

…Он шел тогда по улице, освещенной вечерними огнями, потому что убивать время, болтаясь по улицам, куда эффективнее, чем неподвижно сидя в номере. Периодически набирал выловленный в сети номер, ту самую якобы секретарскую мобилку. Выслушивал об отсутствии на данный момент связи. Через некоторый, подсказанный внутренним метрономом промежуток набирал снова. Других зацепок все равно не было. На запястье болталась непривычно легкая барсетка без ноутбука. Мысль о том, чтобы продолжить сетевые поиски где-нибудь в интернет-кафе, Олег отбросил с отвращением, как тухлое мясо. Да, собственно, оно было и бесполезно: реальный мир все же не целиком помещается в сеть.

Шумело веселое воскресенье, навстречу двигались толпы, и само по себе это было вполне нормально, просто я слишком долго жил отшельником, я отвык. Другое дело, что никак не получалось воспринимать их как отдельных людей.

Шел, пытаясь выхватывать из потока встречные лица. Каждый из них, наверное, как-то представлял себе оптимальную жизнь, что-то строил и выбирал, возможно, даже свободу… Нет, ничего подобного. Толпа — это толпа, единое образование с общими стремлениями, больше похожими на инстинкты. Если она и рассыпается на отдельных индивидуумов, то лишь иногда и ненадолго, как выплеснутая кружка воды в кратком полете дробится на капли. Притяжение толпы слишком велико, чтобы в конце концов с ней не слиться, — потому и невозможна нормальная жизнь в больших городах.

Но я должен был продержаться до понедельника, дождаться, когда откроется офис «Нашей свободы». Я еще видел в этом тогда какой-то смысл.

Наваждение, чей механизм автоматически запустился с момента пропажи ноутбука, постепенно расползалось, нагоняло туману, выталкивало из реальности. В тот раз Олег набрал номер машинально, не отдавая себе отчета даже в самом факте мобилки у виска, не говоря уже о длинных, слегка дребезжащих гудках.

И в этот момент он увидел ее. Маленькая девушка в беретике и круглых очках шла по другой стороне проспекта, по случаю выходных перекрытого для транспорта. Шла рядом с мужчиной намного выше нее, разговаривала с ним на ходу, повернув и запрокинув голову.

— Вы дозвонились Виктору Алексеевичу Винниченко, к сожалению, он не может сейчас взять трубку, представьтесь и оставьте ваше сообщение!

Женькин голос оттарабанил текст звонко и задорно, в рутинной заготовке звучал драйв новизны и чуть-чуть веселого хулиганства, и разумеется, он отключился с линии раньше, чем потрясенный Олег успел все это уловить и облечь в мысленные слова, а уж тем более ответить вслух… Повторный звонок разбился о короткие гудки, и второй повторный тоже, и третий, и пятнадцатый, и энный, — а на противоположной стороне проспекта уже не было, конечно, никакой девушки в берете, и не имело смысла пробираться туда через толпу, и разворачиваться, и бежать в обратном направлении, повторяя и повторяя на бегу напрасные звонки…

Он остановился уже на площади, перед большим фонтаном, в мелком бассейне которого отражались разноцветные огни и бегали босые дети с подвернутыми до колен штанинами и подоткнутыми подолами платьиц. Вдоль бордюра стояли в ряд маленькие кроссовки и сандалии, похожие на странных и смешных зверушек. Олег улыбнулся, а затем и рассмеялся вслух над, в общем-то, совершенно анекдотическим поворотом случившегося.

Смех сработал так, как и должен срабатывать смех, особенно над самим собой: очистительно, отрезвляюще, разгоняя наваждение. Тогда еще казалось, что сделано далеко не все возможное и далеко не все резервы исчерпаны. Что главное — дождаться понедельника.

* * *

Понедельник начался с «Термоядера». Рано утром, отжимаясь от парапета на балконе гостиницы, Олег увидел в небе гроздья желтых воздушных шаров, плавно поднимающиеся над крышами города. Одна гроздь проплыла достаточно близко, чтобы разглядеть скопление добрых смайликов и надпись «ВАО Концерн „Термоядер“» по кругу.

Вообще-то оно не имело ни малейшего значения, мало ли кто пиарится в этом давно чужом и временном для меня городе. Но что-то законтачило, зацепило, пробудило интерес: вернувшись в номер, Олег впервые за много лет включил телевизор.

Бегущая строка внизу экрана мгновенно ввела в курс дела: «Термоядер» анонсирует промоакцию «Вспышка звезды», взаимная договоренность с альтернативами, сутки на самых дешевых и эффективных топливе и энергии, победа над немотивированными страхами общества… Олег пробежался по кнопкам пульта: строка следовала за ним, перемещаясь с канала на канал, закольцованный текст запоминался наизусть намертво, как непристойная частушка. Но все-таки хотелось бы поподробнее; ага, кажется, новости. Я уже лет двадцать не смотрел телевизионных новостей.

На экране ослепительная блондинка — как понял Олег по отсутствию титра, просто Блондинка, архетип, — взмахивая невероятными ресницами, лопотала: нет, она лично против термоядерной энергии, потому что эти станции вечно взрываются в самый неподходящий момент. Следом выступили с комментариями несколько поп-звезд, телеведущих и почему-то один депутат, все они восторженно приветствовали термоядер, следовательно, проходили по сюжету как элита нации. Креативно, я оценил. Потом показали картинку: воздушные шарики с эмблемой «Термоядера» под оптимистичную музычку синхронно взлетают в небо, — затем кусочек речи некоего Макса Зильбера, мессидж которой Олег узнал по бегущей строке. И все: разделавшись с заказняком, новости покатились по спокойной колее светских сплетен, моделей от-кутюр, скандальчиков шоу-бизнеса и джинсы поменьше калибром.

Однако. Странноватые вещи происходят на свете. Затевалось нечто большее, чем просто рекламная кампания, это было очевидно. Бреясь в ванной, прикинул, каким боком оно может коснуться конкретно меня; ни одно событие в мире не заслуживает интерпретации под иным углом зрения. Моя работа не привязана к какому-либо конкретному виду энергии и тем более топлива, с социальными фобиями в нашей сфере не церемонятся — в случае необходимости вся индустрия спокойно перейдет на термоядер, да и на что угодно перешла бы, нам, программерам, без разницы. У меня правильная специальность. Тогда, в начале двадцатых, я подбирал ее именно по такому принципу: минимум зависимости от кого бы то ни было. Пускай они там, в тени, похоже, снова собрались делить не так давно поделенные ресурсы и власть — меня это, слава богу, уже не может зацепить, заарканить, увлечь за собой.

Пусть их. Выключил телевизор, оделся и вприпрыжку спустился по лестнице. Значит, офис Виктора Винниченко. Такси пока ездили, приземистые автомобильчики на биоальтернативе, пахнущие жареными семечками.

Слежку Олег засек почти сразу же, как только отъехал от гостиницы — но еще долго, несколько кварталов, не позволял себе признать, что это именно слежка. Мало ли кто там маячит в зеркале заднего вида. В городе с его магистральными потоками нет ничего естественнее, чем двигаться друг другу в затылок. Я просто отвык. Я никому не нужен здесь, тем более сейчас, когда разворачивают свою странную кампанию термоядеры. Остановите здесь.

Он ждал, пока откроется офис, и тот, другой, ждал тоже, припарковавшись в нескольких метрах, в тени. Конечно, это все еще мог быть просто случайный автомобиль, и мало ли почему его владелец не выходит наружу. Моя личная фобия, не больше, — и чем я лучше блондинки, которая панически боится никогда не виданных ею термоядерных станций?

Ну нет, не совсем. Я видел, как работают эти люди, и видел чересчур близко.

Олег то и дело косился на глухой, молчащий автомобиль; потому и пропустил момент.

Она подъехала почти к самому выходу, длинная белая машина с ярко-салатовой опоясывающей полосой, и Женька выпрыгнул первым, и я мгновенно узнал его, хоть и не видел двенадцать лет — потому что невозможно не узнать самого себя. Разумеется, он не распахивал дверь перед шефом, это было бы чересчур, а в чересчур Виктора никогда не заносило, он всегда точно чувствовал меру. Но я успел перехватить Женькин взгляд. Мой собственный — двадцать с лишним лет назад. Когда мне тоже было семнадцать и я верил, что свобода бывает какого-то определенного цвета.

Больше он не успел ничего.

— Это ваше, Олег Валентинович?

Олег обернулся и снова все пропустил: как вышел Виктор, как отъехал на стоянку автомобиль, как они скрылись за дверью. В руках у мужчины был полиэтиленовый пакет, непрозрачный, но уже по прямоугольным очертаниям плоского предмета можно было догадаться, и я догадался, разумеется. Потом поднял глаза и узнал: да, это он маячил вчера в толпе вместе с воровкой в беретике. Службист предложил пройти для разговора в кафе напротив, и Олег согласно кивнул, потому что при таком раскладе терять было уже нечего. По крайней мере узнать, что им от меня надо. До сих пор; за столько лет могли бы уже и расстаться с надеждой. Тем более что я ни разу не давал повода.

…Конечно же, они следили за мной всегда, усмехнулся Олег, спускаясь по шаткой лестнице. Видимо, у них слишком раздутый штат и слишком мало настоящего дела. Следили всю мою жизнь, не обращая внимания на то, что я самонадеянно назначил ее другой и новой. Мое новое имя, новая профессия, новый дом (где, кстати, не так давно мерцал чужой свет в окне) и прочие правильно подобранные элементы, которыми я так гордился — все это аккуратно заносилось в досье. До поры до времени.

Спрыгнул на каменный пол и глянул вверх: псевдовитраж горел на просвет все теми же огненными апокалиптическими красками. Главное — видимость. Все хорошо, потому что ничего не изменилось. Они здесь так живут. Впрочем, так живут везде и все.

Но, черт возьми, куда они подевались?

Вышел на порог, зажмурившись от ножевого солнечного удара. Площадь была по-прежнему пустынна, земля на солнце еще больше просохла, лужи съежились в берегах. Дробно звенела капель, журчали уже локализованные в канавах ручьи, орали на сотни голосов неизвестно откуда поналетевшие птицы. Интересно, как там у Таньки мои птенцы. Был настолько ошеломлен, когда наконец дозвонился и услышал ее голос, что забыл спросить. Да и она сама сбила с толку, развела какую-то дурацкую конспирацию, наверное, прячет меня от мужа. Смешная. Надо будет потом перезвонить.

А может, и не нужно. У нее ведь тоже новая жизнь, в другой стране и под другим именем. Как знать, вдруг ей повезло. Вдруг ее упустили из виду, оставили в покое. Хотя бы теоретически, хоть с кем-нибудь из нас — должно же было так случиться.

…Когда, выйдя из кафе, он перешел дорогу и стремительно поднялся — не думать, забыть, к черту, к черту! — без остановки миновав охранника, в офис «Нашей свободы», было уже поздно. Шефа нет и сегодня не будет, сообщила секретарша в приемной, сияя от редкой возможности отстрелить наповал стихийного посетителя и при этом даже не врать. Задавать вопрос о Женьке было бессмысленно, однако Олег его все-таки задал и повторял, пока не получил ответа — того самого, очевидного заранее. Целый день. Черт, черт. Никогда нельзя быть уверенным, что больше нечего терять.

Тяжелая барсетка оттягивала руку, и хотелось ее где-нибудь ненавязчиво сбросить, эту лишнюю мертвую тяжесть. Мой бывший ноутбук, который они поимели, выпотрошили, просканировали вдоль и поперек, наверняка запустив какой-нибудь невылавливаемый «троян» на будущее. Ничего, переживу, это просто железо; я, слава богу, еще могу позволить себе купить новый. И билет на самолет, кстати, тоже. На тот рейс, который выберу сам.

Тут он, конечно, заблуждался и проиграл, как и во всем остальном. Запущенный «Термоядером» вирус нестабильности, крена, паники уже начал разрушительный процесс, и элитарная, доступная далеко не каждому, а потому не всем и заметная сфера авиаперевозок пошатнулась первой. В аэропорту бурлил нервозный хаос: самолеты судорожно взлетали во всех направлениях, сжигая локальные запасы авиатоплива, цены на билеты подскочили втрое, а спрос на них раз в десять. Состоятельные люди столицы — не такие уж и немногочисленные, с удивлением заметил Олег, — стремились вылететь куда-нибудь именно сегодня, никому, похоже, и в голову не приходило попросту переждать пресловутую «Вспышку звезды». Впрочем, он и сам подозревал с самого начала, что дело не ограничится суточной «вспышкой».

— Это будет последний рейс, Олег Валентинович, — предупреждал службист, вручая узкий конверт. — Позже вы уже не улетите ни за какие деньги. У вас достаточно времени, чтобы завершить ваши дела.

И ведь они действительно дали достаточно времени! Был бы это билет на тот же день — я плюнул бы, порвал в мелкие клочья, и если не на глазах у службиста, то лишь из брезгливости к театральным жестам. Но у меня оставалось почти двое суток. Что казалось по-своему честным: если я не сумею встретиться с Женькой за такой срок, останется молча признать свое поражение.

И были бесконечные звонки на номер, по которому в тот единственный раз Женькин голос звонко отрапортовал: «Вы дозвонились Виктору Винниченко!» — а теперь снова и снова пищали короткие гудки, потому что никому я так и не дозвонился. Были бесплодные поиски в сети с глючных машин в интернет-кафе: да, противно, но не настолько, как дотронуться до клавиатуры своего изнасилованного ноутбука. Были нелепые — казаки-разбойники — засады то напротив все тех же дверей офиса, то в заплеванной подворотне дома бывшей жены, то при въезде на территорию депутатского поселка, окруженного изящной дизайнерской стеной трехметровой высоты… Должен же он был хоть где-нибудь появиться, мой Женька, мой сын, — и наверняка появлялся, стоило мне лишь отвернуться, уйти, сменить наблюдательную точку. Мы по-прежнему находились в противофазе, и с этим ничего нельзя было поделать.

…Кое-что я все-таки мог, в который раз напомнил себе Олег, спускаясь по улице наперегонки с пересыхающими глинистыми ручьями. Мог остаться, наплевав на «Вспышку звезды» и на билет в узком конверте, мог продолжать поиски до упора — либо до бесконечности. Но город постепенно сходил с ума, раскалялся, словно спираль примитивного электроприбора, над которой воздух начинает плыть и колебаться, искажая очертания предметов. Все куда-то бежали и ехали на чем могли, с тревожным гудением толпились на площадях перед гигантскими телемониторами, откуда приветливо скалились то блондинки-ведущие, то термоядерные смайлики. В темнеющем небе по-прежнему летали воздушные шары, гроздьями и по одному, под ноги то и дело попадались обрывки желтой резины.

В конце концов, не было никакой гарантии, что он действительно будет, предсказанный службистом «крайний» рейс, и Олег отправился в аэропорт скорее из любви к эксперименту, из банального любопытства. Убедиться, действительно ли они владеют ситуацией, проверить, насколько они всесильны. А потом… Задним числом трудно отличить паническую слабость от осознанного выбора. Жертву от предательства, мудрость от трусости, бегство от возвращения.

Самое отвратительное, что им оно было зачем-то нужно — мой ночной перелет через десятки тысяч километров накануне мирового кризиса — и я так и не понял, для чего именно. Еще и позвонили в тот самый момент, когда я сходил с трапа в глубокой ночи: контрольный выстрел, ни слова, только прерывистое дыхание в трубку. По крайней мере, у меня были все основания думать именно так. Однако и тут я в который раз ошибся; и слава богу.

Так или иначе, теперь я здесь. В спокойном и тихом поселке, пустом, словно выброшенная на берег раковина. Мир сорвался с многолетней привязи, и если жители повсюду покидают родные места, логично, что кто-нибудь должен, наоборот, туда приходить. Пускай это буду я. Я вернулся и все-таки застал тут весну. Теперь предстоит в одиночку разобраться и с ней, и со многим другим.

Олег спускался по улице, скользя на языках глины и стараясь ступать на просохшие островки брусчатки. Впереди сверкал на солнце граненый купол, поднимаясь, как шляпка гриба, над крышей моего собственного — бывшего? — дома. Площадка перед крыльцом с одноэтажной стороны тонула в тени, и женщина оставалась невидимкой до того самого момента, когда поднялась навстречу со ступенек.

Он не удивился. Ее появление здесь — в отличие от всеобщего бегства, поддельного витража и весны — было естественным, уместным и правильным.

Они одновременно сказали:

— Привет.

И рассмеялись, переглянувшись.

(за скобками)

Первым делом они подняли проходной барьер до шести процентов. Даже не до пяти! — потому что настолько боятся. Боятся нас.

Во-вторых, во всех без исключения вузах поставили на понедельник государственные модули, за месяц с лишним до сессии, снег на голову для любого нормального студента. В-третьих, на все воскресенье пустили по первому сплошняком трансляцию отборочных матчей премьер-лиги, которые раньше могли посмотреть только счастливчики с кабелем или спутниковой тарелкой. В-четвертых, отменили голосование по временной прописке в общежитии, о чем сообщил один «Парламентский вестник» мелким шрифтом на последней странице. В-пятых…

Короче, было о чем писать. Никакой риторики — только факты. Ясно, коротко, четко и наповал.

В аську стукнули, и Женька кликнул на нее, не сворачивая окно с воззванием. Открытых окон было столько, что квадратики на нижней панели теснились, как патроны в пулеметной ленте. И что бы он делал сейчас без компа?

«Видал? 6,2!!!»

Кликнул на циковское окно и ответил:

«Ни фига, 5,9».

«Не там смотришь, они тормозят. У Гии глянь!»

Отыскал нужный квадратик, развернул:

«Ага, вижу. Уже 92,5. Но не напивайтесь пока, ОК?»

«Бугага!!!»

Кто-то из близнецов — Женька так и не опознал, какой именно, у них и ники были почти одинаковые, с разницей в какую-то букву. Впрочем, неважно. Интересно, как это Гия ухитряется выкладывать текущие результаты раньше, чем они появляются на сайте ЦИК? Ладно, это неважно тоже: каждый делает свой кусок работы, и каждому в моменте есть чем заняться. Кроме него самого.

Когда в пятницу вечером резко скакнула температура, Женька, взбалтывая шипучий, как средневековый яд, и такой же убойный раствор аспирина, пытался убедить себя, что это нервы, стресс, недосып; ага, в восемнадцать лет. В субботу с утра все стало ясно. Косясь на пузыристые прыщи на его щеках и лбу, пятикурсники свалили с вещами к соседкам — идиоты, ветрянкой можно спокойно заразиться и в инкубационный период. Пошатываясь и распугивая общажных девчонок, Женька спустился на проходную и позвонил Виктору. Полевой командир, блин. Еще до начала боя расстрелянный мелкой дробью по всей физиономии.

Виктор появился к обеду, с буханкой хлеба, колбасой и пакетом яблок. «Суббота, — пояснил он, — день тишины, можно слегка отдышаться. Ты это напрасно, выздоравливай, старик. Ребята, заноси!»

Двое пацанов, которых Женька даже не знал по именам, только в лицо, и не без оснований считал Викторовой охраной, затащили в комнату здоровенную коробку. Это был комп. С монитором, модемом и свернутым в спящую змею кабелем для подключения к сети.

«Ты полевой командир, — напомнил Виктор. — Будешь отслеживать ситуацию, а дальше — как договорились. Или надеялся съехать втихую из-за своей ветрянки?»

Их двойной неистовый хохот слышала, наверное, баба Поля на проходной. А девчонки в соседнем блоке уж точно впечатлились все до единой.

…Снова перечитал воззвание. Хорошее, правильное, действенное. Ни убавить, ни прибавить; а жаль, пальцы так и зудели сделать хоть что-нибудь. Развернул почту, вычистил спам, ответил на несколько не слишком важных писем из регионов. В который раз проверил рассылку: все ли адреса на месте, ничего ли не глюкнуло при copy-past? — и чуть было не нажал forward all. Стоп, рановато.

Шесть и два. Вот они проявились и на циковском сайте: крайний, ярко-салатовый столбик диаграммы чуть-чуть приподнялся над волосяной красной линией. Неужели и вправду проходим? Осталось еще семь с половиной неучтенных процентов, и последними всегда считают Дмитровскую и Полевую области, самые густонаселенные, промышленные и гнилые. Но мы же ездили туда, выступали, общались с нормальными ребятами, которые и там тоже выбирают свободу! Правда, беспрерывный футбол целый день… плюс завтрашний, то есть уже сегодняшний госмодуль… И это еще самые невинные из направленных против нас технологий.

Технологии — и свободные люди?!

Снова стук в аську:

«Женька, привет. Как ты?»

Олег. Насколько Женьке было известно, он остался руководить в штабе, пока Виктор и Краснова мотались по прессухам и телеканалам. Интересно, как там сейчас. Уж точно веселее, чем ему здесь, в общаге с ветрянкой.

«Нормально. Что у вас слышно?»

«Ничего пока. Я».

Странноватый какой-то, оборванный мессидж. На Олега похоже. Пока он собирается с мыслями, можно еще раз глянуть к Гии: ага, уже посчитали 93,9 процентов. «Наша свобода» — 6,24! Ну?!!

«Я хотел тебя предупредить. Звонил Розовский: будет 5,8. Это точно».

Окошко аськи наползало на окно с результатами, отсекая верхушку салатового столбика, и две цифры расположились точно одна над другой. Ну нет, он что-то путает. Женька попытался прикинуть: осталось каких-то несчастных шесть процентов, сколько это будет в пересчете на количество голосов? Где-то здесь был открыт калькулятор; поскользил мышкой по нижней панели, и тут аська снова хохотнула:

«Только, пожалуйста, спокойно. Без лишних движений. Хорошо, Женька?»

Калькулятор никак не попадался под руку. Зато картинка на сайте Гии мигнула и обновилась: обработано 94,2 %. И уже 6,25 под ярко-салатовым столбиком! Женька усмехнулся; нет, ну надо же быть таким неисправимым, дремучим пораженцем. Вздохнул и отстучал в ответ:

«Ерунда. Розовский — продажная сволочь. Следи за результатами и сам увидишь. Прорвемся!»

«Не знаю. Может быть. Но ты не дергайся, если что».

…Да ладно, никто и не думал дергаться. За стенкой всплеснула новая волна веселого гвалта: там смотрели про телику ночь выборов и, похоже, не собирались ложиться. К вечеру в общагу повозвращались многие из тех, кто разъезжался на выходные по домам — голосовать за «Нашу свободу». И если что… Хорошо, хорошо, никаких резких движений. Пока. А там — посмотрим.

Время тянулось. Замедлялось, почти останавливалось; потом судорожно дергалось новой порцией результатов, с каждым разом все более мизерной. И замирало снова. Женька сидел, вперившись в монитор. Кожа зудела, кажется, опять поднималась температура, а может быть, он просто вымотался и хотел спать. Наверное, там, в штабе или, скажем, в ЦИК, короче, в гуще событий — да что там, хотя бы с ребятами за стенкой перед телевизором! — было бы по-другому. Без этого мутного, угнетающего бессилия, одиночества перед магией равнодушных чисел.

95 — 6,2.

95,6–6,21.

96,2–6,14.

97 — 5,96.

97,8–6,05.

98,1–6,01.

Проходим, молча твердил Женька, массируя веки и опять широко раскрывая глаза. Все равно проходим. Было полпятого утра, в соседней комнате давно выключили телик, общага дрыхла могучим сном. На информационных порталах перестали появляться новости и комментарии, текущие результаты не обновлялись уже минут сорок ни на циковском сайте, ни даже у Гии. Никто не слал емейлов, не стучался в аську. Шесть ноль один, не так уж плохо. И каких-то недоделанных два процента.

Только не спать. Если заснуть — какой он, к черту, полевой командир.

Если закрыть глаза, то потом, когда их откроешь, все будет уже позади. Свершившийся факт, против которого глупо и смешно потрясать кулаками. Пять и восемь, сказал Олег, и скорее всего, так оно и будет. Он, Женька, должен поймать момент, дать команду раньше, чем эту издевательскую цифру увидят все, примут ее, смирятся с ней. Перечел воззвание: да. Именно так — правильными, единственными словами. И вся цепочка дальнейших действий продумана так же безукоризненно, четко, без права на сбой или ошибку. Мы прорвемся. Мы все равно выбираем свободу.

Диаграмма на мониторе слегка плыла перед глазами. А может, все и фигня. Наберем эти несчастные шесть процентов, и начнется обычная тягомотина с переговорами и коалициями: золотая акция, блин. Виктор будет регулярно светиться по телику, и Танька Краснова тоже, обхохочешься. Вот непонятно только, при чем тут свобода. Черт, до чего же чешется все… Где там у нас рассылка? Она точно уйдет?.. а если комп заглючит?!

Forward all. Не промахнуться бы мышкой.

Не спать.

(за скобками)

ГЛАВА II

Рано или поздно он должен был наступить, момент, когда уже ничего нельзя поделать. Только ждать. Самое мучительное состояние на свете. Ты загнан в абсолютный пассив — а значит, перестаешь существовать, потому что личная человеческая реальность не доказана ничем, кроме свободного действия. Время течет сквозь тебя, не замечая и не унося за собой. Тебя попросту нет. И надо перетерпеть, надо выдержать. Выждать.

Женьке не сиделось на месте, и Виктор вел его взглядом, смотрел почти с завистью, как, ни на секунду не останавливаясь, разворачивается его большое приключение. Вот опять вскочил, пересек из конца в конец полутемную каптерку, выглянул в окно, раздвинув щель в пыльных планках жалюзи. Сбросил звонок по мобиле. Присел на корточки, поднял с пола моток веревки и зачем-то принялся сосредоточенно разматывать узлы. Уронил, метнулся в обратном направлении, послушал у косяка под дверью. Снова сбросил едва проклюнувшийся звонок, у мальчика уже совсем неплохо получается.

Отключить мобилку было нельзя, и Виктор не сомневался, что их местонахождение давно уже засекли. Но не термоядеры, нет, те не стали бы медлить, а службистов он не боялся. Удивительно, насколько все зависит от масштаба, от широты охвата: увеличиваешь радиус — и спецслужбы отдельно взятой страны перестают иметь какое-либо значение. В мире в принципе немного вещей, которые сохраняли бы значение и смысл перед лицом океана.

Аш-два-о. Уже совсем скоро.

Поднялся размять ноги, завел руки замком за голову, вдохнул сырой запах цвелой пыли. Оно, конечно, все равно, где ждать. И если это полуподвальная каптерка при ангарах, пропыленная и заставленная разнообразным хламом, значит, так и будет, неважно. Вон, Женька даже ловит кайф, в чистеньком офисе ему было бы гораздо скучнее. Приключение нон-стоп, набирающее обороты с каждой секундой.

Разумеется, он ничего не знал ни про Пийлса, ни про Лику. Ни о том, что мобилка у его виска — практически граната со сдернутым колечком. Достаточно того, что знаешь ты. И тебе отнюдь не все равно, безотказная мантра «все взаимозаменяемо» потеряла изрядную долю силы. Ничего. По идее, осталось немного. Хотя категория времени как таковая вряд ли приложима к ожиданию.

Опять звонок, профессионально короткий, как и оборванная Женькина скороговорка в ответ: «Вы дозвонились Виктору Винниче… да. Да. Да, мы здесь. Да, ждем».

— Ну?! — успел спросить Виктор в то мгновение, пока Женька наслаждался остротой происходящего, пронзительной, как незаслуженное юношеское наслаждение.

— Скоро будет вертолет.

— Когда?

— Он не сказал. Говорит, скоро, ждите.

— В следующий раз дашь мне трубку.

— Но вы же… — сглотнул, смешался. — Хорошо, Виктор Алексеевич.

Присел на перевернутую канистру в углу, съежился, переживая: ну вот, опять сделал что-то не так. Напрасно ты, мальчик не виноват ни в чем. Все пошло не так уже давно, ты знаешь об этом. И теперь с каждой минутой текущего сквозь тебя времени растет число переменных, увеличиваются трещины и зазоры, центробежная сила разносит в стороны элементы, которые ты во что бы то ни стало обязан вернуть на место, воссоединить, стачать хотя бы на живую нитку. И ты это сделаешь, как только получишь возможность сделать хоть что-нибудь.

Процесс уже запущен, и его не остановить. Сегодня там, на побережье холодного моря, началась весна. Ты ее увидишь. И с этого момента сумеешь все.

Полторы начальные ноты мобильного рингтона.

— Вы дозво… Виктор Алексеевич! — сорвавшийся голос, протянутая граната в мальчишеской руке.

— Я слушаю.

— Выходите, — сказал Гия. — Взлет через две минуты. — Да.

Вернул Женьке уже отключенную, обезвреженную мобилку. Хотя какая разница теперь, когда может произойти все что угодно: автоматная очередь в лицо на пороге, взрыв в воздухе или внезапная остановка мотора на пятикилометровой высоте… Мельком черкнул взглядом о счастливый свет Женькиных глаз. Есть ли хоть малейшая подоплека у этого иррационального чувства, сверкающей звонкой уверенности: пока он с тобой, с вами ничего не случится?..

Раскачав двумя пальцами заклинившую ось, расщелкнул ржавый шпингалет. Толкнул коленом облупленную дверь. Обернулся через плечо:

— Выходи. Летим.

* * *

Она много смеялась и много пила, с ней было хорошо. Весь длинный субботний вечер.

Заезжать на студию — а материал?!.. а микрофон?! — Виктор категорически отказался, но когда Лика, хохоча, потребовала притормозить у подъезда ее дома, мимо которого их угораздило проехать, вдруг нелогично согласился и, не выпуская ее запястья, поднялся вместе с ней. И не спустился, освободив по мобилке обескураженного водителя.

Журналистка обитала в пятикомнатной квартире, тесной от страшного беспорядка. Уже в прихожей Виктор задел пирамиду картонных коробок, наступил на протянувшийся от гардероба длинный шарф, а затем споткнулся о детскую железную дорогу. По всему коридору выстроились батальоны туфель на высоких каблуках, некоторые из них валялись на боку, будто убитые солдаты. Лика разулась, сразу став маленькой и трогательной, и вытолкала Виктора в ближайшую комнату, где у стены стояло пианино с бумагами и открытым ноутбуком на крышке, на журнальном столике перед креслом громоздились немытые чашки и торчала бутылка выдохшегося шампанского, а из-под купола клетки на шкафу подавал голос крупный попугай. Было совершенно непонятно, как она живет. Было пьяняще, головокружительно здорово.

Виктор взял ее здесь же, не доходя до спальни, преодолев шуточное сопротивление, поперек кресла, под негодующий скрекот попугая и свист чайника на бэк-вокале. Это было только начало, ты знал точно, хотя и понятия не имел, что тебе может понадобиться от нее еще. При всей внешней банальности ситуации — никогда раньше с тобой ничего подобного не было, эдакого бессмысленного безумства, ты всегда держался вне границ безумия и бессмысленности. Свобода — это когда ты устанавливаешь свои правила, но отнюдь не отрицаешь правил вовсе. Что-то сдвинулось в твоем личном мире, поползло неудержимо, словно неуправляемый тектонический процесс. Такое не кончается добром. И не кончилось.

Не кончилось, когда она метнулась на кухню, смеясь, ругаясь и одергивая мини-юбку на голом заду. Когда названивала на десяток номеров, разруливая работу, ребенка и ранее назначенные встречи. Когда вы пили кофе, потом коньяк, потом водку, потом чай и опять водку, болтая обо всем на свете. Когда перебрались, наконец, в спальню, где, ехидно подкалывая друг друга, тем не менее весьма удачно все повторили. А затем валялись в обнимку перед телевизором — ее пушистый затылок точно в изгибе у твоего плеча, — с жаром обсуждая новую супругу депутата Пшибышевского; в какой-то момент Лика встала и, жемчужная на черно-синем фоне, широко распахнула окно.

Заканчивать этот вечер было никак нельзя, его следовало тянуть и длить любой ценой, будто мелодию заклинателя змей или переговоры с сумасшедшим террористом. Переключили на порнуху и смотрели весело и спокойно, как давние счастливые супруги. И когда ты все-таки положил руку на птичью гузку ее голенького лобка, и не потому, что слишком уж хотелось, а просто чтобы не дать заснуть, оборвать, прекратить, — все и произошло. Мгновенно и страшно, как любая давно ожидаемая катастрофа.

Вспышка и свист в окне, и огненный зигзаг по комнате, и пока ты смотрел, как завороженный, пытаясь сообразить — шаровая молния, сигнальная ракета? — вокруг уже задымилось, запылало в нескольких местах. И будничный в сравнении с пироэффектом дробный стук, но теперь ты реагируешь вовремя, скатываешься с кровати, увлекая за собой Лику, еще горячую, уже мертвую… Окно! Главное — прочь от окна, не оказаться на одной линии с ним. Прочь из квартиры, срывая с плеча горящую портьеру, спотыкаясь на проклятой железной дороге, лихорадочно отмыкая накаляющиеся замки. И вверх — потому что внизу, разумеется, ждут. Или даже поднимаются по лестнице навстречу.

Видимо, они сработали непрофессионально, раз тебе удалось уйти. Хотя не исключено, что так и было задумано: не покушение на убийство, а скорее психологический аргумент, информация к размышлению.

Попугай, наверное, сгорел заживо, запертый в клетке. Нам и птичек жалко, говорил отодвинутый без труда с дороги Соломенный папа Тимофей Трачук. Этим не жалко никого. Как, впрочем, и тебе самому. Ее мальчик, кстати, ровесник Сережки; вот только не надо, родной сын — и тот абстракция в твоей жизни. А Лика… Хотелось бы знать, кому она тогда звонила. И зачем открыла окно.

Трагедии не вышло, максимум небольшой боевичок, переходящий в фарс на грани фола. Звонок в произвольную дверь на последнем этаже — кто там? — конь в пальто, вернее, голый мужик на пороге. Конечно, ты предельно рисковал, ты мог нарваться на кого угодно. Однако попал на оптимальнейший вариант: маленькая девушка в очках, учительница, такая одинокая, такая романтичная, отродясь не смотревшая парламентских новостей. Кажется, до нее не дошел даже убойно-лошадиный комизм ситуации, не говоря уже о прочих не слишком приятных аспектах. В общем, она тебя впустила.

И все воскресенье ты отсиделся там, на шестнадцатом этаже, с балкона которого город казался игрушечным, вроде той железной дороги. Да, ты выходил на балкон. Ты даже стоял там на закате в обнимку с ней, заклеившей пластырем твое обожженное плечо, раздобывшей где-то мужскую одежду почти твоего размера и уже сочинившей себе невероятную сказку. А утром понедельника аккуратно вытянул руку из-под сонного тела учительницы — не такого уж легкого, кстати, — и, разрабатывая онемевшие пальцы, опять вышел под самое небо и вполне вероятные пули. Полюбовался на гроздья желтых шариков в голубой вышине.

Потом вызвал водителя, набрал Женьку и отправился на работу.

* * *

Вертолет летел неровно, болтаясь, как рыбачья лодчонка в штормовом море, то и дело проваливаясь в воздушные ямы. Женька сидел совершенно зеленый. Пилот глянул на него через плечо и, порывшись где-то внизу, под ногами, протянул скомканный пакет; мальчик, разумеется, помотал головой. Взял Виктор. Спросил, перекрикивая скрежет и гул:

— Какой двигатель?

— Термоядер, — отозвался пилот. Окончание фразы, содержавшее его эмоциональное отношение к данному факту, потонуло в шуме, пронзительном и скачущем, как сейсмограмма.

Виктор усмехнулся. Концептуально, что и говорить.

А может, оно и к лучшему. Только переформулировать, провести экстренный ребрендинг, поменять акценты. Аш-два-о — уже не мировой взрыв, подрывающий какой-никакой баланс, вымученную, а потому дорогую каждому стабильность, а совсем наоборот: разумная, сильная и единственная альтернатива термоядерному хаосу и безумию. Плохо они поработали над имиджем, и проплаченные новости вряд ли помогут, никто не забыл о катастрофах начала двадцатых, от желтеньких смайликов по-прежнему веет жутью. Все, что разыгрывают сейчас термоядеры на мировой арене — по чужому, между прочим, сценарию, бессильные придумать собственный, — не более чем подтанцовка для разогрева, антреприза, предваряющая твой выход. «Вспышка звезды», тьфу. И двигатели у них, откровенно говоря, полный отстой.

Вертолет летел над плотным слоем облаков, похожих на ненастоящий снег под пластиковой елкой в супермаркете. Ни отверстия, ни просвета — ровные пушистые холмы на километры вперед. Любопытно, где мы сейчас. И многим ли об этом известно.

…Он избрал одну из самых опасных, но и беспроигрышных тактик — имитацию нормального течения публичной жизни, в которой ты все время на виду, все твои движения предугадываемы, а намерения легко просчитываемы наперед. Все это удерживает противника от радикальных действий, одновременно расслабляя его иллюзией контроля над ситуацией, контроля над тобой. Давая тебе возможность выбрать момент для резкой смены направления и ритма, обескураживающей, застающей врасплох. Но до этого надо было еще дожить. В самом прямом смысле глагола.

И было, разумеется, было мгновение, когда Виктор заколебался, задумался, имеется ли право, основания, смысл — вовлекать в это Женьку. Первый раз, если вести отчет с того мгновения, ты позвонил ему еще в воскресенье, из квартиры училки с шестнадцатого этажа. Выслушал три непростительных гудка — куда он, черт возьми, засунул мобилку?! — а затем дерзкий и слегка заплетающийся голос: вы дозвонились… Споткнулся на отчестве, но в целом воспроизвел реплику близко к тексту. Виктор дослушал, усмехнулся и повесил трубку. Мальчишка пустился в загул, это было очевидно — как и то, с кого именно он брал пример. Он был уже весь твой: твой штык, твой след, твое зеркало. Отказаться от его безудержного доверия ты больше не мог. Только оправдать.

Но утром, первым утром рабочей, решающей недели, набирая его — свой — номер, Виктор еще сомневался. В конце концов, игра шла по-взрослому, как минимум на жизнь. Если спит, если опять пропустит три гудка, свободен, решил он, сам дивясь подобному подходу: практически гимназистка, гадающая на сирени. Хватит. Конечно, сейчас не лучшее время остаться без секретаря, но…

— Вы дозвонились Виктору Алексеевичу Винниченко!

Утренний, звонкий и свежий мальчишеский голос.

— Одевайся. За тобой заедут через десять минут.

— Ой, — сказал Женька. И после короткой паузы признался: — Я не дома.

— Я тоже, — усмехнулся Виктор. — Набери водителя, дай адрес. Вперед.

И началась гонка на выживание, замаскированная под чинную прогулочную поездку. Офис, парламент, ланч на презентации VIP-бутика, фотосессия для глянца, обед у консула, брифинг по культуре, выездное совещание в сауне, открытие фестиваля сюр-арта, пресс-конференция, банкет. Над городом реяли желтые гроздья воздушных шаров, одна за другой закрывались альтернативные заправки, накалялся ажиотаж на вокзалах и в аэропортах, сметались с прилавков спички и сувенирные свечи. Термоядеры жертвовали этот день на рекламную кампанию, на расход остатков альтернативы у потребителя, на социальную амортизацию, на концентрацию и направление собственных ресурсов — и тем самым играли на руку тебе, пробуксовывая в то время, когда ты на полной скорости гнал вперед.

По крайней мере, надеялся на это, из этого исходил. Теперь ты не мог позволить себе ни единого звонка Химику, да и вообще в северном направлении — но активная фаза процесса была запущена еще в субботу и не предусматривала ни секундного промедления, простоя, потери темпо-ритма. Если бы за то время, что ты пробыл в ауте, вне зоны, там произошло нечто непредвиденное, экстраординарное, выбивающее из колеи — это означало бы абсолютное и сокрушительное поражение. Но такого не могло случиться. Ты рассчитал. Ты знал точно.

Ту ночь Виктор провел дома — все равно что в центре мишени, однако именно ее центр и был сейчас единственно безопасным местом, оком тайфуна. Разумеется, Валевский удвоил охрану и сам тоже был здесь, за дверью кабинета, а затем спальни. Он доложил о слежке за твоими перемещениями, установленной службистами с нынешнего утра; ты принял информацию спокойно и без комментариев. Они, видимо, не представляли, во что ввязываются, родные провинциальные спецслужбы. Пусть их.

На мониторе компьютера в рабочем кабинете шло строительство вдоль побережья далекого моря: блок за блоком, кирпич за кирпичом, словно в стратегической игре. Реконструкция в реальном времени. Восхищенно присвистнул Женька, неизвестно как оказавшийся за твоей спиной. Виктор обернулся — отправить спать немедля и грубо, плюс выговор Валевскому, что за шастанья по дому среди ночи?! — улыбнулся и тоже присвистнул в ответ.

Завтра начинаем отгрузку оборудования. Потом генеральный дубль и запуск. Так скоро и так просто. Аш-два-о.

…Вертолет пошел на снижение, и Виктор до рези под веками всматривался в редеющие облака. Там, внизу, могло оказаться все что угодно: разгром, пепелище, груды битого стекла. Нескольких взрывов на побережье было бы достаточно, чтобы уничтожить тебя так же безжалостно, как убили здесь же, на севере, беднягу Пийлса. Но они тебя недооценили. Они всю дорогу тебя недооценивали, слепые в осознании собственного превосходства. Отслеживали издали, когда надо было не спускать глаз. Запугивали, когда следовало стрелять на поражение. И вот теперь, когда стоило бы взорвать, выжечь, разрушить до основания — ты на их месте так бы и поступил — решили, что достаточно обогнать.

Да, они успели днем раньше. «Вспышка звезды». И что?..

Вогнутое сизое зеркало с полукруглым краем. Бесконечное. Аш-два-о.

И тусклые искры по дуге на равных отрезках друг от друга.

* * *

Вертолет приземлился в лесу, в узком просвете переплетения черных ветвей, подернутых ярко-салатовой дымкой. И сразу же взмыл в воздух, как только Виктор и Женька пружинисто поспрыгивали вниз. Кружась, осели на землю мелкие веточки и соринки, поднятые пропеллером.

База с вертолета не просматривалась, и это хорошо. Теперь определить бы направление раньше, чем Женька заподозрит тут хоть малейшую проблему. Плохо, что отсюда не видно моря. По идее, оно в той стороне, отрезок между двенадцатым и тринадцатым комбинатами. Значит, направо, немного наискосок и главное — не терять вектора. Компас не помешал бы.

— Пойдем.

Они двинулись напрямик через лес, сквозь весну. Весна чавкала под ногами размокшей лесной подстилкой, которую взрывали изнутри сочные изогнутые ростки, весна цеплялась за одежду когтистыми ветвями, где бугрились и разворачивались почки, весна оглушала потоками шумов, трелей и криков. Женька вертел головой, явно сопоставляя в уме эту картину тотального бурного пробуждения с белым спокойствием каких-то три дня назад. А еще, наверное, с твоими же словами, адресованными тогда еще смевшему роптать Олафу Свенсену.

«А если завтра начнется весна? Скажем, если это я ее начну?»

Хорошо бы увидеть себя его глазами. Безупречного и бесстрашного, всемогущего и свободного. Если ты являешься таковым хотя бы для кого-нибудь, значит, в одной из миллиардов субъективных реальностей так оно и есть. Дальше — просто вопрос количества. Если ты не позволишь разочароваться в тебе этому конкретно взятому Женьке, у тебя все получится. Включая наиболее тонкое и трудное: убедить в зримой реальности твоей свободы самого себя.

Путь преградило поваленное дерево, пронзенное, как стрелами, яркой молодой порослью; сразу же за ним растекалось зеркало темной воды, слишком компактное, чтобы считаться прудом, но явно великоватое для лужи. Придется обходить. Что-то далековато он вас высадил, вертолетчик на термоядере, а ведь ему давали точные координаты. Или ты все-таки ошибся с направлением, завел мальчика кроме всего прочего еще и в лесную глушь?..

…Вторник Виктор начал с отслеживания новостей. Эфир и сеть плотно забили термоядеры, чем опять-таки играли тебе на руку. В принципе, на этом этапе ты уже мог позволить себе некоторую огласку, появиться где-нибудь на задворках информационной арены, подготавливая и смягчая эффект своего грандиозного прорыва. Так оно изначально и планировалось: медленный, плавный, как тур вальса, выход из тени. Конечно, все изначальные планы полетели к черту, однако даже слабое подобие прежнего сценария подошло бы вполне.

Но тебя не было, не было вообще, и в какой-то момент кольнуло досадой, переходящей в страх: как же это? Небольшие зазоры непроплаченного под «Вспышку звезды» трафика или эфирного времени заполняли привычные сплетни и скандалы, парламентская и светская хроника, мода и шоу-бизнес. Ну допустим — ты уже всерьез нервничал, — допустим, экономическая аналитика и журналистские расследования давно исчезли из медийного бизнеса; но ведь не могло же грандиозное строительство, охватившее все побережье в северном регионе, пройти незамеченным хотя бы как пейзажная диковина, как видеоряд? Или…

А что, если ты оказался чересчур самонадеян, решив, что после нажатия стартовой кнопки все закрутится само собой, причем именно так, как и было многократно просчитано наперед, без единого сбоя и форс-мажора? Возможно, следовало остаться там, руководить процессом на месте, мотаться туда-сюда по побережью, нацепив оранжевую каску. Да, это было бы уже за гранью благоразумия и риска — но ты бы знал. Точно знал бы, на каком свете живешь и многого ли можешь от него ждать.

Не факт, что стройка вообще началась. Не факт, что ты был прав, уйдя в глухой конспиративный игнор, перестав звонить туда и отвечать на звонки. Трудно сказать, насколько подобная тактика себя оправдала, принесла ли она выигрыш хотя бы во времени — на большее и не стоило надеяться. Неизвестно. Однако тебя не показывают по телевизору, а значит, ты не существуешь.

И тогда Виктор двинулся на поиски прицельно, вооружившись лупой, если пока не микроскопом. Северный регион. Главный местный медиа-сервер: какой там у них, черт возьми, домен?..

Новость дня свалилась на него крупным планом вывороченных внутренностей. Пийлс. Теперь понятно… только не делай вид, будто не предполагал чего-то подобного. Кликнул на «посмотреть сюжет» и полторы минуты вглядывался в квадратик плохонького сетевого видео. Стоп-кадр. Нет, вернуть немного назад. Теперь стоп.

Несколько темных фигур, видимо, опергруппа, склонились над ним, простертым на земле, в таком ракурсе и качестве мало похожим на человека. Титр с таймером в пол-экранчика пояснял, где и когда именно произведена съемка. Выше титра серело море. А сбоку поблескивало многоугольной гранью…

Как следует не разглядеть. Даже на стоп-кадре.

…Кустарник по ту сторону воды был облит, словно пеной из огнетушителя, буйным белым цветом с одуряющим запахом. Виктор вломился в эти цветы, как ледокол, прорубая грудью какую-никакую дорогу, Женька двинулся за ним. Кое-где из сплошной пахучей пены торчали толстые узловатые стволы докризисных сосен, цветные пятна лишайника на них подрабатывали компасом. Вроде пока не сбились с пути. Скорее бы, черт возьми, выйти к базе. Комбинаты построены, ты убедился с вертолета, они заработали в «час икс», о чем кричит в полный голос буйная весна, — однако даже это еще далеко не все, не гарантия готовности к решающей битве. Было слишком много переменных. Ты рискнул и теперь обязан оценить последствия риска, прежде чем действовать дальше. Пути назад все равно нет и не будет, но ты должен хотя бы знать.

Цветущие заросли кончились, после небольшой полянки уступив место другим, зеленеющим молодыми листочками, еще более густым и к тому же колючим. Женька отважно пошел напролом и вскрикнул, оцарапав ладонь и разодрав куртку на локте. Черт, опять придется делать крюк, увеличивая погрешность в направлении; а впрочем, хватит самообмана, вы таки по-настоящему, по-идиотски заблудились. Или плюнуть на все, включить мобилу и набрать Химика?

…Виктор еще осмысливал увиденное на экране, когда неслышно подошел Валевский и, только звуком голоса выдав свое присутствие, без предисловий попросил расчета. Ровно и беспощадно пояснил, что его квалификация и ресурсы не позволяют обеспечивать безопасность шефа в сложившейся ситуации. Он не струсил, нет, ты прекрасно его понимал: бронежилет, успешно защищавший от пуль, теряет всякий смысл при ядерном взрыве. Выписал чек, потребовав напоследок полного отчета об этой самой «сложившейся ситуации». Валевский кивнул, протягивая свернутый файл. Всего одна страница, он всегда был предусмотрителен и лаконичен.

Кое-что обнадеживающее там имелось. Термоядеры до сих пор не прикрепили к тебе постоянного «хвоста», видимо, не желая чересчур плотно совпадать со службистами. Наблюдали издали, отслеживая дом, офис, автомобиль и, возможно, сигнал мобильного. Значит, еще оставался шанс уйти, раствориться, как молекула кислорода в родственной среде аш-два-о. Главное — внезапность и скорость. И прежде всего…

За спиной прошлепали шаги, и Виктор обернулся навстречу вихрастому со сна, зевающему Женьке. Отправить его домой, и немедленно, пока не поздно. На мониторе еще висела стартовая картинка криминального ролика, и Женькины глаза расширились, с ходу влипнув прямиком в петли окровавленных кишок. Поздно, сообразил Виктор. Если профессионал Валевский ушел вовремя и сумеет позаботиться о своей безопасности, то Женька будет следующим за Дикой и Пийлсом. Отпускать его от себя было уже нельзя. Ничего не объясняя, закрыл окно на мониторе. И вопросительно глянул через плечо:

— Ты что, еще не умылся?

Теперь первостепенной задачей было исчезнуть, а второй — по очередности, но никак не по важности — к «часу икс» оказаться там, на севере. «Вспышка звезды» разгоралась, и авиацию, конечно, парализовало первой; с другой стороны, не мог же ты теперь, как добропорядочный гражданин, в открытую заказывать билеты на самолет. Но нельзя сказать, что ты не предвидел с самого начала подобного поворота событий. Имелись люди, нынешний образ жизни которых идеально подходил для предлагаемых обстоятельств. Если ты до сих пор не порвал окончательно все связи с теми людьми, не вычеркнул их бесповоротно из своего обитаемого мира, то, наверное, только ради этого момента.

Скомандовал Женьке включить мобилку и продиктовал номер.

Полуседой, погрузневший Гия был неузнаваем. В том определенном кругу, который после кризиса выпал осадком на самое дно общества, а сейчас с надеждой воспрял навстречу потрясениям, способным снова его взболтать, Гия мог все. Он даже рассмеялся, услышав, насколько мелка твоя просьба: как, всего лишь вертолет? Не стесняйся, говори, от кого ты прячешься, кто тебе мешает жить, мы все организуем. Не надо?.. ну как хочешь. Какие деньги, брось, исключительно по старой дружбе. Ведь если б не ты, кто знает, где б я теперь был…

Он не сомневался, что единственный из вас всех по-настоящему выбрал свободу. И, кажется, смотрел на тебя с легкой, снисходительной жалостью. Ты бесцеремонно разглядел его в ответ: припухшие глаза, красные прожилки на щеках, массивный золотой перстень на волосатой ручище, драный носок в отверстии летней туфли. И захламленная каптерка в полуподвале подобающим фоном. Да, мы подождем здесь, Гия. Ты настоящий друг.

Ладно. В конце концов, он же действительно устроил вертолет.

…— Далеко еще? — после нескольких молчаливых фальстартов все-таки спросил вслух Женька.

— Не очень, — малодушно буркнул в ответ.

Весенний лес шумел и распускался навстречу. Они вышли на поляну, сплошь затканную ковром из мелких лимонно-желтых и лиловых крокусов. Виктор заметил, что Женька приподнялся на цыпочки, словно балеринка, надеясь как-нибудь прошмыгнуть на ту сторону, не наступая на цветы. Это было нереально, мальчик скоро понял. Вопросительно обернулся к тебе:

— А может, обойдем?

— Давай, — почему-то согласился Виктор.

Направление вы все равно уже потеряли, думал он, опять сворачивая в чащу, бессмысленно не признавать очевидного. Наверное, самое правильное будет выйти к морю, а там уже сориентироваться относительно цепи комбинатов. Виктор поежился, подавляя дрожь. С каждым шагом по буйному лесу все меньше верилось в их реальность и тем более действенность, в скорое осуществление всего того, что ведет к цели и к свободе, в аш-два-о. Ты заблудился, ты проиграл. Мало ли что могло показаться с вертолета. А весна… рано или поздно везде наступает весна.

В узком радиусе просвета ветвей больше не было видно Женьки. Едва успел забеспокоиться, как услышал совсем близко:

— Виктор Алексеевич, пришли!

* * *

База стояла, оказывается, посреди зеленой лужайки и выглядела веселой и уютной, словно чья-нибудь дача. Женька подбежал к двери с явным намерением потарабанить в косяк, но в последний момент застопорился на пороге, передумал, решил подождать шефа. Виктор подошел и распахнул дверь нарочито по-хозяйски, без стука. Усмехнулся; правда, ну не смешно ли все время по мелочам рисоваться перед пацаном?

Никто не вышел им навстречу, что было вполне понятно: все они сейчас в диспетчерской, покидать ее после «часа икс» и запрещено тобою лично, и объективно немыслимо. Аш-два-о, это надо видеть. Ты сам сегодня утром дорого дал бы за то, чтобы посмотреть.

Ничего. Вот-вот. Сейчас.

Он крутнулся на каблуках: по-быстрому сориентироваться, в каком она у них крыле, эта диспетчерская. Накатывало щекотное и покалывающее, совершенно мальчишеское предчувствие приключения и чуда. Меньше чем через минуту ты увидишь, как оно происходит. Как из ничего, из воды — почти что из пены морской — рождается она, твоя свобода. Поймал восторженный Женькин взгляд и заговорщически улыбнулся: уж он-то с тобой солидарен, хотя по большому счету и не понимает ни черта. Кажется, все-таки в левом. Идем.

Виктор стремительно прошагал через кухню, едва не наткнувшись на стол, заваленный объедками и заставленный стаканчиками из-под кофе и не только, — похоже, они тут только и делают, что нажираются, свиньи, — потом через подсобку и короткий коридорчик с дверями в туалет и душ. Женька едва поспевал следом. Ага, вот она. Пластиковая дверь, артистически украшенная трансформаторным черепом со скрещенными молниями. Не влезай, убьет. Толкнул ногой, зашкаливая в мальчишеской показушной эффектности.

— Ой, — сказал за спиной Женька.

В диспетчерской никого не было. Огромный широкий монитор стоял мертвый, отсвечивая тусклым асфальтом. На системном блоке не светилась ни одна лампочка. Все три кресла сгрудились у стенки. Из-за жалюзи бокового окна торчал пыльный кусочек весны.

— Найди их, — не оборачиваясь, бросил Виктор; не увидел ответного кивка, только услышал топот с готовностью бегущих ног.

Подошел вплотную к диспетчерскому компьютеру. Они вообще не имели права его отключать, ни на единую секунду. Это могло означать лишь одно: бунт на корабле, декларацию самоустранения от участия в проекте, демонстративный и дерзкий отказ — или… или другое. Неважно.

Важно запустить систему. Важно увидеть.

В первый момент после нажатия кнопки ему показалось, будто компьютер обесточен — «Вспышка звезды»?! — нет, замигало, заработало, кажется, у них тут опять-таки термоядер, обхохочешься, честное слово. Монитор засветился, и Виктор подался вперед: сейчас, сейчас они появятся в прямоугольных ячейках экрана, данные с каждого звена цепи комбинатов на побережье, которые уже, в это самое мгновение, превращают банальную, как жизнь, аш-два-о — в энергию, могущество, свобо…

Посреди ярко-синего монитора выскочило окно с перечеркнутым крест-накрест красным кружком. Недопустимая операция. Ч-черт!!!

— Их нигде нет, — доложил запыхавшийся Женька. — Даже в туалете, нигде! А чайник на кухне теплый. И машина Химика в гараже стоит…

— Понятно.

Ничего тебе не понятно, кроме того, что кому-то все время удается переигрывать, идти на шаг вперед, оставляя за собой выжженную землю, обезображенные трупы и зависшие компьютеры. Но ты еще не проиграл и не сдался. На твоей стороне — весна.

Для очистки совести запустил перезагрузку. Мало ли. А затем обернулся и глянул в упор в перепуганные и преданные Женькины глаза:

— Ты говорил, твой отец — программист?

(за скобками)

— Хоть бы дождались результатов! Идиоты, кретины, сопляки!!! — а дальше Розовский загнул непечатно, с такой лексикой и злобой, что даже Краснова поморщилась. Оценивающе усмехнулся Гия, переглянулись близнецы. Олег вздохнул, покачивая головой.

Виктор молчал. Надо было, конечно, повиниться, преданно заглянуть в глаза, умоляя совета: мол, спасите нас, Дмитрий Александрович, подскажите, что нам делать. Кто его знает, возможно, и снизошел бы. Но очень уж не хотелось — унижаться и умолять. Особенно теперь.

— Значит, так, — отматерившись, раздельно сказал полит-технолог. — Считайте, что проект свернут. Финансирования больше не будет. Я ухожу и снимаю с себя всякую ответственность. Выкручивайтесь как знаете.

В воздухе задрожало тоненькое пение пружины хлопнувшей за ним двери. Виктор стиснул зубы, глядя в царапину на поверхности стола. Столько мечтал о моменте, когда эта жирная свинья наконец исчезнет с горизонта, избавит от своего зловонного присутствия, — а теперь вот готов, черт возьми, впасть в панику. Привык, что есть кому все за тебя решить. Пора отвыкать.

— Вуаля, — сообщила Краснова.

Вскинул голову. Так, первым делом нужно дать понять им всем, кто здесь, собственно говоря, всегда был главным:

— Если у тебя есть, что сказать по сути, Таня, я слушаю. Если нет…

— Есть, разумеется. Но давайте сначала выслушаем тебя, ты все-таки первый в списке, — она не скрывала издевательских нот, и это надо было пресекать, пресекать немедленно!

— Да, Виктор, — поддержал Краснову молчавший до сих пор Олег. — Расскажи вкратце, что происходит.

Как будто они не в курсе. Ладно; Виктор усмехнулся. Так или иначе, проговорить ситуацию вслух будет нелишне.

— Хорошо, — в горле засаднило, и он кашлянул. — Все очень просто. У Женьки не выдержали нервы, он запустил «вариант ноль». Теперь сюда едут ребята со всей страны, неизвестно зачем. Еще даже результатов нет…

— Ты сомневаешься, какими они будут?

До чего же она его раздражала, особенно теперь. Не поддаваться, взять себя в руки. В конце концов, Краснова креативная, может быть, она и придумает что-нибудь — сейчас, когда они остались в прежнем составе, без Розовского.

— Дело не в результатах, — вступил Олег. — В любом случае они того не стоят. В стране прошли нормальные выборы. Ну, более-менее… Но ребята, которые сюда едут, настроены воевать. Только не знают пока, за что и с кем.

— Виктор им объяснит, — пообещала Краснова. — Если, конечно, не подставит кого-нибудь вместо себя, как обычно.

— Перестань, — попросил ее Олег. Единственный нормальный парень в этом сумасшедшем доме. Краснова, как ни странно, послушно заткнулась.

Виктор выдержал паузу и снова заговорил:

— Ну да, мы крупно лажанулись. Розовский прав, что больше не хочет иметь с нами дела. Однако, по-моему, ситуация все-таки поправимая. Произошла ошибка. Совпадение, стечение обстоятельств. Да, будет трудно объяснить это людям, готовым отстаивать свободу. Но я попробую.

— Попробуй, — пожал плечами Гия. Отвернулся к компьютеру.

Близнецы улыбнулись синхронно и криво, будто бы одной улыбкой, поделенной пополам. Промолчали. Молчали все.

— Значит, стечение обстоятельств, — проговорила Краснова. — И даже Розовский прав. Ну-ну.

— Я, кажется, сказал, — он все-таки пытался сдерживаться, но выходило все хуже и хуже. — По существу!

— Хорошо, по существу, — она встала, поправляя, как всегда, прическу над ушами. — Давай пройдемся по нашим совпадениям. Совпадение первое: весь крупный капитал страны, люди уровня Глебчука, Повзнера и Анциферова — ничего, что я называю фамилии? — дружно совпадает, чтобы профинансировать нашу свободу. Правда, в кавычках и с большой буквы, но это детали. В целом совпало, факт. Идем дальше: нам изо всех розовских сил тянут рейтинг, в результате чего он чудесным образом совпадает с проходным барьером. Замечательно. Параллельно наш молодой и прекрасный электорат грамотно готовят к «часу ноль», в котором, как им обещают, совпадет вообще все на свете. Буквально сольется в экстазе — за нашу свободу!..

— Тань, — негромко попросил Олег, но на этот раз она не отреагировала.

— …И когда у нас наконец-то все великолепно совпадает — и результаты, и воззвание, и поезда в столицу, и полевые командиры, — Дмитрий Александрович нас покидает, обругав нехорошими словами, а его непубличные, но серьезные партнеры дружно прекращают финансирование. Простое совпадение, иначе и не скажешь. Если по сути, у меня все. Спасибо за внимание.

Она бухнулась на место, раскрасневшаяся и довольная, а Виктор судорожно сглотнул, прикрыв шею ладонью, чтоб не было видно движения кадыка. Откуда она знает? Кто сливает ей информацию, кто?! — если он сам, черт возьми, не мог бы назвать тех имен, которыми она жонглирует с издевательской легкостью…

— Спасибо за точку зрения, — ровно ответил он. — Заговор мирового закулисья, разумеется, так всегда интереснее и проще. Ты еще скажи, будто они специально заразили Женьку ветрянкой, чтобы он ни черта не соображал под утро…

Краснова нервно усмехнулась, стараясь казаться равнодушной и пренебрежительной. Оно всегда срабатывало с ней, Женькино имя вслух.

— Виктор, — негромко сказал Олег. — А почему решал Женька? Почему — он один?

Вздохнул почти со стоном:

— Ты сам знаешь, он не должен был ничего решать! Только отслеживать. Если отправлять рассылку, то по моей команде. Это глюк, сбой в системе…

— Стечение обстоятельств, — пробормотала себе под нос Краснова.

И опять ее слова прозвучали чересчур громко в общем молчании. Виктор внезапно озлился уже не конкретно на нее, а на всех, таких свободных и таких молчаливых! Какого черта он должен иметь дело с этими людьми, которым в решающий момент и сказать-то нечего?! Если не критиковать, не глумиться, не вываливать компромат — то у них попросту не остается ничего за душой. Какого?!

— Ладно, это уже не имеет значения, — сказал Олег. — Важно решить, что делать дальше. Я так понимаю, некоторые поезда уже прибыли? Коболево там, Збнув… Где эти ребята сейчас?

— Ксюха с девчонками их регистрируют, — отозвался Виктор. — Пока разбираем по домам, как в тот раз, на съезд. Но людей ощутимо больше, в разы.

— Здорово, — присвистнул один из близнецов.

— Блин, — бросил Гия. — Если нас уже столько, почему не дотянули до шести процентов?

— Так посчитали, — хмыкнул кто-то.

— Такой электорат, — сказала Краснова. — Им гораздо интереснее «вариант ноль», чем просто сходить на выборы.

Боже мой, какую пургу она иногда способна ляпнуть. Но Олег на сей раз не одернул ее, наоборот, кивнул несколько раз в такт ее словам.

— Я выступлю перед ними, — сказал Виктор; твердости в голосе не было, хоть тресни. — Назначу общий сбор на площади и выступлю…

— Всем спасибо, все свободны, — едко пробормотал кто-то. Не Краснова.

Олег, наконец, встал, до сих пор он тоже подбрасывал реплики с места. Заговорил:

— Это нереально, Витя. Никто не уедет. У них другой настрой, у них кураж, понимаешь? Только разочаруются в тебе как в лидере и начнут действовать стихийно, что еще хуже. Надо выработать конкретный план. Хотя, по идее, он уже есть, вы же расписывали его наперед, этот ваш «вариант ноль»?

Виктор кивнул. Расписывали, да; только оно было совсем уж несерьезно. Три или четыре встречи в «ограниченном формате»: он сам, Розовский, Женька и пара его заместителей, региональных полевых командиров, они менялись каждый раз. Все это напоминало разработку сценария безумно наивной ролевой игры, Виктор то и дело саркастически хмыкал, а Розовский высокомерно пояснял, что надо, мол, учитывать чаяния своего электората. Кстати, черт возьми, вполне в русле версии Красновой.

А раз они собрались в еще более ограниченном формате, без Розовского, и Женька взахлеб разъяснял новые ходы и рекогносцировки, и было по-прежнему смешно, но в какой-то момент… Не проникся, нет. Просто ощутил что-то острое и щемящее, как детская тоска о книжных приключениях: а неплохо бы…

И вот оно снова всплеснуло, это чувство, пока несильно, как волна от весельной лодки. Теперь, когда больше нет ни Розовского, ни его теневых заказчиков, — зато в столицу отовсюду съезжаются ребята, готовые защищать свободу! Их уже много, и они пойдут за ним, Виктором, всюду, куда он их поведет. Выборы, проходные барьеры, проценты… неинтересно, неважно. По большому счету, он может сейчас всё. И другого такого момента в жизни не будет.

— Есть, — проговорил он. — Конечно, есть.

Краснова кивнула. Так, как если бы все поняла.

— Хорошо. Сколько у нас там осталось на счету? — по-деловому поинтересовалась она. — Или нам его уже заблокировали?

— Не могли. Счет оформлен на меня лично, — Виктор перевел дыхание. — Кое-что осталось, да.

— Так давай считать. Что закупаем в первую очередь: палатки, биотуалеты… ну?! Кто-нибудь кроме меня собирается думать?

Стукнула дверь, пробежались галопом по коридору звонкие шаги. Хлопнули еще пара дверей: сегодня они собрались не в конференц-зале, а у Виктора в кабинете, в торцевом помещении, где из окна сквозь голые ветви деревьев просматривался кусок площади и часы. Кстати, уже одиннадцать скоро, вот-вот прибудет поезд из Дмитрозаводска, надо бы позвонить Ксюхе, как она справляется там, все-таки на шестом месяце… Накатывала уже высокая, словно цунами, волна азарта и куража. Он сумеет. У него получится.

Грохнула последняя дверь, и на пороге, шумно переводя дыхание, возник Женька. Взъерошенный и красный, опухший, невыспавшийся, с широченной улыбкой во все лицо — в яркую крапинку зеленки.

— Давно заседаете? Я сильно опоздал?

(за скобками)

ГЛАВА III

Сначала они обедали на его холостяцкой кухне, где не работали плита и холодильник, не было ни хлеба, ни масла, ни лишней чашки, и каждая неправильность, каждое несоответствие встречалось вспышкой двойного неудержимого смеха. Потом, сразу после огромной чайной чашки кофе, сваренного на спиртовке, Анна захотела спать: действительно, не считать же сном пару часов забытья на базе у Химика. Олег постелил в рабочем кабинете, и Анна уснула мгновенно, не успев заметить кирпичную стену напротив окна и даже вспомнить о ней. И совсем-совсем — когда та кое случалось в последний раз? — не видела снов.

Когда она проснулась, были полумрак и тишина. Как всегда после пробуждения на новом месте, это место не удалось узнать мгновенно, и вспыхнул момент паники, почти ужаса. Пружинно села на кровати, осмотрелась по сторонам. Медленно, с облегчением перевела дыхание. Мы уже были здесь, в этой крошечной комнате с узким диваном и огромным компьютером. Кажется, мы всю жизнь засыпали и просыпались здесь. Вспомнилось самое главное — весна! — и Анна потянулась, улыбаясь по-девчоночьи мечтательно. Вот только так темно, странно для нашего севера; разве уже ночь?

— Ты встала?

И как он догадался, мы, кажется, не слишком шумели. Засмеялась, оборачиваясь навстречу. Олег стоял в светлом прямоугольнике двери. Похоже, пока все-таки не стемнело.

— Который час?

— Полшестого. Я думал, ты не проснешься до утра.

— Тебе, наверное, надо работать, а я заняла кабинет.

— Ну, это еще не самое страшное. Как подумаю, мне и спать где-то надо.

— Безобразие. Мне выметаться?

— Подожди. Давай решать проблемы по мере возникновения.

— Попробуем.

— Кофе будешь?

— Опять?! Ну, если в постель, то уговорил.

Олег вышел на кухню, а она встала и подошла к окну. Стена была здесь, никуда она не делась, отсекая по-прежнему солнце и внезапную весну. Стена, которую не обрушить, хоть мы и оказались вместе вопреки всем на свете цепям. Но можно ее не замечать. Болтать, смеяться, пить кофе и смотреть только друг на друга. Разумеется, это глупо и неправильно, но ведь неправильно теперь все. Зато у нас есть наша маленькая безграничная свобода размером с тесный кабинет и крошечную кухню. Хотя нет, живем! — еще же первый этаж.

— Просила в постель, а сама подскочила.

— Это глюк, — рассмеялась, вприпрыжку пересекая комнату. — Я лежу.

— Держи, не облейся. Забыл спросить, как там птенцы?

— Уже летают. Они теперь в санатории живут.

— У Ильмы?

Перехватила его взгляд в сторону окна; незаконченный, оборванный. Никакого окна нет и не было никогда, и совершенно необязательно видеть отсюда беседку среди сосен. Как интересно, что он тоже называет ту девочку выдуманным, неправильным именем. Как здорово, что можно безо всякого стеснения и дипломатии задавать любые вопросы, обращаясь к живому человеку гораздо более свободно, чем к привидению в парке:

— Такая странная девочка. Красивая. Твоя дочка?

— С чего ты взяла?

— Ну ты же знаешь, я могу себе что угодно выдумать и обосновать. Нет?

— Нет. Я с ней здесь познакомился.

— Она чудесная, правда?

— Чудесная.

— Она заранее знала про весну.

— Она обо всем знает заранее.

И снова они смеялись навстречу друг другу, потому что теперь только так и можно реагировать на удивительное, ведь оно, удивительное, стало основой, содержанием и нормой нашей новой жизни. Ильма знала не только про весну, она знала, что мы будем вместе. Чудесная девочка, не может быть, чтоб она была безнадежно больна. Но она знает не обо всем, нет, она сама говорила — лишь о тех вещах, которые не могут быть по-другому.

Опять предопределенность, опять длинная цепь. Мы сменили страны, сменили имена, мы строили свои отдельные жизни, искали каждый свою свободу — выходит, ради того, чтобы в конце концов все-таки пересечься, притянуться, защелкнуться намертво, и весь бушующий хаос вокруг так или иначе работал на нас, на нашу неотвратимую встречу. Мы встретились, и наступила весна. Мы смеемся, а солнце и не думает садиться за горизонт. Нам хорошо и весело, мы говорим о чем угодно и понимаем друг друга без малейших расхождений, мы совпадаем во всем, вплоть до нюансов интонаций и оттенков смыслов. Если б еще не эта стена за окном, за спиной, на слепом пятне, вне зоны нашего общего восприятия…

— Задвинь жалюзи.

— Нету. Так и не собрался повесить.

— Ну занавески хотя бы… я так не могу.

— Ты смешная.

Но и он не мог тоже, ничего он не мог и не хотел под взглядом этой глухой стены. Улыбнулся и пошел на кухню мыть чашки. Анна осталась в кабинете, села, обхватив колени руками. О самом главном мы до сих пор молчим. И в молчании тоже все понимаем — но от этого нам обоим не легче. Рано или поздно придется выговорить вслух, озвучить необходимость что-нибудь решить. Одновременно признав свое бессилие, несовместимое с любовью.

Олег вернулся:

— Может, пойдем погуляем? Ты знаешь, мы, кажется, одни во всем поселке.

Не оборачиваться к окну. В принципе, он неплохо придумал: ведь выйти из дому можно и с другой стороны.

— Давай. А может, кто-нибудь остался?

— Проверим.

Они одевались в тесном полутемном коридоре — неудобно, надо бы все-таки повесить тут зеркало, — и Анна присела на корточки, шнуруя ботинки, а Олег протиснулся мимо нее вдоль стены… Раздался треск, и поздно было вскакивать, отшатываться в разные стороны, беспомощно глядя под ноги, на раздавленные обломки деревянных стен и соломенной крыши.

— Надо все вешать на место, — усмехнулся Олег.

И загудело тревожно, замигало красным светом, — накладка, сбой, несовпадение! — и поползла трещина, которую необходимо сейчас же, немедленно остановить, стянуть, зацементировать, раз уж не удалось предотвратить.

— Я повесила, — пробормотала неубедительно и неслышно.

Соломенное крошево на полу; не собрать, не починить. Какой он хрупкий, домик, приносящий счастье. Стоп, мы ведь уже видели его не на месте, под порогом, — в тот раз, когда сюда входила Дагмар. Но имени Дагмар мы произносить сейчас не будем: вот и еще одна трещина несовпадения, умолчания. А ведь это далеко не единственное, о чем мы ни за что не станем говорить вслух…

— Что с тобой? — Олег улыбнулся, застегивая куртку. — Да ладно тебе, не переживай. Птенцов-то ты забрала. Одевайся быстрее, пошли.

Тут и раздался стук в дверь. Сбивчивый и требовательный, словно дробь неопытного барабанщика. И после короткой паузы — еще один.

— Интересно, — пробормотал Олег, отпирая замок.

И мгновением позже, другим голосом:

— Женька…

* * *

— У меня чашек не хватит на всех, — предупредил Олег. — И стульев тоже.

— Значит, будем стоять и не будем пить, — усмехнулся Виктор. — Тем более что и времени-то нет.

Олег сощурился, чуть-чуть скривил губы:

— Лично я никуда не спешу.

Женька-младший, то есть, о чем это мы, единственный тут Женька переводил ошеломленный взгляд с начальника на отца, и снова на Виктора, и опять на Женьку-старшего, то есть Олега… Что-то мы совсем запутались, заблудились в их именах, взаимоотношениях и обязательствах. Они до сих пор толпились в прихожей, делая ее совсем уж невыносимо тесной, двое мужчин, каждый из которых был что-то другому должен, чего-то ожидал или же собирался потребовать — и мальчик, ставка и заложник обоих. Анну они не замечали. Она отступила в кабинет, словно с заминированной территории. Сейчас что-нибудь произойдет, неотвратимое, как взрыв, и мы ничего не сможем поделать.

Младший Женька — вылитый отец двадцать лет назад, до зеркального, до гротескного. Но Олег теперь совсем другой, они практически и не похожи. А Виктор… Виктор ни капли не изменился. И он свое получит, независимо от того, насколько сложным будет плетение цепи взаимосвязей и старых долгов.

Оказывается, они продолжали говорить, негромко, отрывисто.

— …не спрашивал.

— Перестань. Ты купишь сотню таких домов. С видом на что угодно.

— Ты умеешь мотивировать, я помню.

— Сейчас важнее то, что умеешь ты.

— Важнее для тебя.

— Для тебя тоже. Для всех.

— Ага. Скажи еще — ради нашей свободы.

Олег разговаривал с Виктором, смотрел на Виктора — в упор, в переносицу, слегка вскинув подбородок для правильного направления взгляда. И все равно обращался к Женьке, каждое слово по касательной адресовал ему. Но не попадал, не цеплял, промахивался; казалось, мальчик выставил невидимую упругую защиту от всего, что шло со стороны его отца. Они не совпадали ни в единой точке, словно существовали в параллельных измерениях, в противофазе. А вот между Женькой и Виктором вибрировала зримая, прочная натянутая нить. Связка. Или, скорее, привязь.

— Хорошо, я так и скажу. Ради нашей свободы.

— Слабо придумать что-то поновее?

— Некоторые вещи не устаревают. Аш-два-о — это свобода.

— Аш-два-о? То есть?

— Объясню по дороге.

— Думаешь, я поеду с тобой из чистого любопытства?

— Ты поедешь со мной, потому что иначе свободы больше не будет. Ни у меня, ни у тебя. Ни у кого.

— Я не Женька, чтобы тебе безгранично верить.

Вздрогнул мальчик, услышав свое имя: наконец-то черкнуло, туше! Виктор криво улыбнулся невольной двусмысленности Олеговой фразы, все той же путанице имен. А ведь именно это — ключевой момент, поняла Анна, заноза и загвоздка, которая при всей своей незначительности может решить все. Олег никуда не поедет затем лишь, чтобы доказать: он больше не Женька. Доказать Виктору, доказать сыну, доказать самому себе. Ну и нам, наверное, заодно…

Она шагнула вперед, оставив за спиной слепое окно, загороженное стеной:

— Виктор.

Показалось, будто он впервые нас увидел. Посмотрел уничижительно, с веселой иронией: ну вот, оказывается, все в сборе. Практически тот же расклад, ничего не изменилось за два десятка лет; а ведь пыталась же пустить пыль в глаза в прошлую встречу, делая вид, будто чего-то за эти двадцать лет накопила и добилась. Ну-ну. Максимум тоже сменила имя да отрезала косу.

Неважно. Важно совсем другое, и это другое сейчас в наших руках.

— Подождите, пожалуйста, на улице, — сказала глухо, но вполне по-хозяйски. — Нам с Олегом надо поговорить.

Мгновенное сканирование ситуации в быстром, слегка удивленном взгляде. Олег посмотрел на нее тоже, почти синхронно, с микроскопическим опозданием. Но он-то как раз ничего не понял. Ему придется объяснять.

— Хорошо, — кивнул Виктор. Обернулся к Женьке: — Пошли.

И мы остались вдвоем в прихожей, загаженной грязными следами и соломенным сором от бывшего домика, разнесенным по всему полу. От узкой полоски неба с краю окна падал через весь кабинет розоватый луч, подсвечивая полуседой коротко стриженный затылок. Олег стоял отвернувшись, примагнитившись взглядом к двери, за которой скрылся его давно, а теперь уже и окончательно потерянный сын. Ничего. Наши дети — отдельная тема, тут далеко не все так однозначно и трагично; об этом мы еще поговорим, но в другой раз. А сейчас надо сказать ему самое главное:

— Поехали, Олег.

— С чего это вдруг? — не обернулся, пожал плечами. — Я больше не работаю на его свободу.

— Если ты откажешься, то ничего не сможешь изменить. А если согласишься — сможешь.

— Не смеши меня. Я смогу только отработать на него по полной программе. Или оказаться кругом виноватым, если нажму не на ту кнопку.

Вздохнула громко, со стоном:

— Ты хоть в курсе, что вообще происходит?

— Догадываюсь. Аш-два-о.

— Просто чтоб ты знал. Аш-два-о — это теперь единственная альтернатива термоядеру…

Усмехнулся:

— Ну, знаешь, термоядеры лично мне ничего плохого не сделали.

— Ты не понимаешь. Термоядеры запустили процесс, но не в силах удержать его в руках, у них нет ни мощностей, ни ресурсов. Это никакой не передел мировой экономики, а просто сбой, надлом, который все, абсолютно все потащит в тартарары. А Виктор — он может…

— Искренне рад за него.

— Может, все-таки дослушаешь? — его глухая броня начинала раздражать, хотелось замолотить кулаками по квадратной непробиваемой спине. — Если ему сейчас помочь, вывести на открытое противостояние, они, наверное, нейтрализуют друг друга. И обойдется малой кровью. Поединком вместо полного разгрома.

— Не делай вид, что ты разбираешься в экономике.

— Олег, дело даже не в этом. Он ведь уже построил свои комбинаты. Они уже заработали, ты слышишь?! И весна.

— Весна, да.

Наконец-то он соизволил обернуться. Посмотрел со снисходительной улыбкой. И снова замигал сигнал тревоги, недопустимой операции, несоответствия, несовпадения. Анна стиснула кулаки, отступила на шаг:

— Ты до сих пор не понял? Оказывается, у него нет над ними контроля! И ни у кого нет!.. Весь этот грандиозный кошмар вдоль побережья работает сам по себе!!! — сглотнула, перевела дыхание. — Поехали, Олег. Поехали быстрее.

* * *

За окном был узловатый ствол старой сосны. Из толстого морщинистого нароста торчала юная веточка, топорщилась яркими иглами, а на самом ее кончике висели две сережки с тонкими чешуйками, окруженные облачком пыльцы. Весна. Пущенная на самотек, никем не управляемая весна.

Анна отвернулась от окна. Кухонный стол, холодильник, микроволновка, табуреты, кушетка — на ней мы, кажется, и лежали тогда, прошлой ночью, еще зимой… Как разительно меняет интерьер солнечный свет и зелень за окном. Машинально собрала со стола грязные стаканчики, выплеснула в раковину остатки водки и растворимого кофе, выкинула посуду в мусорный контейнер, затем, отжав губку, протерла клеенку на столе. Походный мужской беспорядок, такой естественный и правильный. Но ни гостеприимного Химика, ни его людей здесь больше нет, и хорошо, если они хотя бы живы. Трудно представить, чтобы Химик по доброй воле бросил тут свою уникальную машину.

— А ты, оказывается, хозяйственная женщина.

Пожала плечами, не оборачиваясь на Викторов голос:

— Надо же чем-то пока заняться.

— Он еще не выходил?

— Нет.

Олег заперся в диспетчерской полтора часа назад. Перед тем, осмотрев аппаратуру, он появился на пороге и, чуждо категоричный и резкий, потребовал не беспокоить его ни под каким предлогом. Иначе, пообещал он, в упор глядя на Виктора, результата не будет. Олег диктовал условия, пришло его время, ему не могли возразить! — и это сейчас было для него главным. Гораздо главнее малознакомой женщины из давнего прошлого.

Мы, конечно, промолчали. А Виктор — тот усмехнулся понимающе и слегка иронически. Когда за Олегом закрылась дверь, когда он уже не видел.

Женьки не было. Его Виктор отправил еще раньше, сразу после приезда, негромко дав какое-то поручение. И мальчик до сих не вернулся.

— Как там твои птенцы? — внезапно спросил Виктор.

— Растут.

Коротко, обрубая тему. Краем глаза увидела, как он опустился на кушетку, устроился поудобнее, затем протянул руку, включая электрочайник:

— Кофе будешь? А то ведь кое у кого не хватает чашек.

Усмехнулась:

— Спасибо, мне хватило.

— Ну, вы с ним, я вижу, нашли общий язык. Не то что двадцать лет назад.

Анна подошла ближе, села напротив. Считанные дни прошли с момента нашей последней встречи — а как изменились и он, и мы, декорации и обстоятельства, расстановка ролей и сил, табуированные и дозволенные темы для разговора; всё, абсолютно всё. Начиная с него самого, в тот раз надменного хозяина жизни в безупречном костюме, стареющего, но ухоженного настолько, что даже это казалось элементом имиджа. Сейчас, в толстом свитере под горло, небритый и помятый от недосыпа, Виктор тем не менее выглядел удивительно, невероятно молодым — и в куда большей степени хозяином жизни. Он мог позволить себе все. Даже воспоминания.

— Я ничего не путаю? Ты ведь уже тогда была в него влюблена?

Закипел чайник. Виктор сыпанул на глаз растворимого кофе из банки в стаканчик, поискал глазами сахар, не нашел, залил кипятком и отхлебнул с мальчишеской жадностью, поморщившись от горечи. А мы, съежившись и напряженно следя за его манипуляциями, так и не сумели придумать достойного, бритвенного ответа. Разумеется, он знал. Все, наверное, знали. Вся «Наша свобода».

— Да ладно тебе, — он пил мелкими глотками, придерживая двумя пальцами за край пластиковый стаканчик, оплывающий от кипятка. — На самом деле здорово, что мы снова собрались вместе, в такой вот момент. Вторая попытка, и на этот раз все у нас получится.

— Ты так уверен?

Скосила глаза в сторону, откуда, кажется, и не думал появляться Олег. «Я окажусь кругом виноват, если нажму не на ту кнопку». А ведь он может. Совершенно сознательно — и нажать, и остаться виноватым. Странно, что Виктор не рассматривает такую возможность, не боится ее.

Или все-таки боится?

Проследил за ее взглядом. Улыбнулся. Заговорил:

— Тебе, наверное, кажется, что я его тогда подставил, правда? Ты всегда так думала. Многоступенчатый заговор: известные силы подставили меня, а я, в свою очередь, бедного наивного Женьку. Ведь так?

Кивнула, почти не разжимая губ:

— Так.

— Напрасно. Я ему верил. Представь, больше даже, чем самому себе. Потому что на меня и вправду сильно давили, а он действовал только ради свободы. У него были правильные мотивации, и я верил, что он поступит так, как надо. Но, конечно, все это тоже было заранее просчитано…

— Вот именно.

— Но сейчас-то просчитываю я. Разумеется, мне мешают, по мере сил создают проблемы, вокруг меня уже начали убивать людей… да не вздрагивай ты, я же знаю, что ты ни черта не боишься. Я о другом. Изначальная посылка проекта «Аш-два-о» идет от меня лично, ни от кого больше. А мне по-прежнему не нужно ничего, кроме свободы.

— Только теперь уже «Твоей свободы», правда?

— Нет, почему? Нашей.

Виктор поставил на стол опустевший стаканчик и взглянул на нее в упор, чуть прищурившись, искренне и проникновенно, как когда-то. У него до сих пор неплохо получается. Сейчас он в два простейших приема убедит нас, что это замечательно — обезображенное побережье, стройка прямо под окнами, да, и мы еще должны быть ему благодарны за бесплатный ремонт. И впридачу, разумеется, весна — как надбавка, как бонус.

Он уверен, будто уже убедил и обаял нас, нас обоих. Но это не совсем так, Виктор. Если мы и согласились ехать с тобой, то для того лишь, чтобы отслеживать, держать руку на пульсе. И как только зашкалит, принять меры.

Пощупала под столом мобилку во внутреннем кармане. Наш маленький резерв, который никогда не поздно использовать. Как всегда, оставив в приятном заблуждении, будто это они используют нас.

— Кстати, раз уж мы вспомнили «Нашу свободу», — вдруг сказал Виктор. — Знаешь, Танька, я ведь так и не вычислил, кто из наших тогда стучал службистам. А ты?

Он смотрел на нее теперь чуть снизу — локоть на столе, подбородок на кулаке — и откровенно, саркастически насмехался. Анна улыбнулась в ответ. Да, смешно. Словно взятка ветхими докризисными купюрами или ржавый крючок на оборванной леске, не годные, чтобы кого-то шантажировать или зацепить. Бросила устало:

— Я давно никакая не Танька.

— Простите, госпожа Свенсен.

Что ж, это уже посвежее, острее, даже немножко больно. Смотрим спокойно, не убирая улыбки с лица. В том, что произошло у нас с Олафом, тоже не в последнюю очередь виноват он, Виктор, его бизнес, его неуправляемая аш-два-о. Логическое звено цепи, на другом конце которой мы встретились с Олегом — но потом-то все равно оказались здесь. Цепь никуда не делась, чистым самообманом был тот пьянящий момент ее разрыва, серебряных колечек на снегу, безудержной свободы. Ничего, стерпим, переживем. Нам предлагается другая свобода, облеченная во вполне конкретную формулу.

— Расскажи лучше поподробнее об этом своем проекте. Об аш-два-о.

Расправил плечи, вальяжно откинулся на кушетке:

— Это всегда с удовольствием. Аш-два-о — чистое озарение, вспышка. На самом деле все ведь уже выдумано. На уровне идей или даже научных разработок существует все абсолютно, вот только подавляющее их большинство бесславно тонет в информационном потоке. И трудность не в том, чтобы отыскать правильную идею и пути ее реализации — труден выбор как таковой. Решение: что именно искать. А дальше дело техники.

— Неужели сам придумал?

Засмеялся:

— Ну что ты, я давно ничего не делаю сам. Только запускаю общий механизм, а действуют уже его элементы. На меня работал один чудак, совершенно сумасшедший, но у него случались такие вот озарения. Деньги из воды. Аш-два-о. Я подумал: здорово, почему бы и нет? Начал раскручивать эту идею и вышел на Химика с его командой и готовыми наработками. А потом концепция, бизнес-план, подтягивание ресурсов, расчистка экономического поля…

— Не дали как следует расчистить?

— А ты по-прежнему злюка. Не дали. Но, с другой стороны, они его расчистили сами, и совсем неплохо, меня устраивает. Видишь ли, в хорошем механизме можно заменить любой элемент, любую часть. Термоядеры думают, что перекрыли мне кислород — а на самом деле они уже работают на меня, заменив моих людей на ключевых точках и транзитных каналах. Сейчас мне нужен только полный контроль над сетью комбинатов. И мы начнем диктовать свои условия.

Иронически прищурилась:

— Мы — это кто?

— Перестань. Мы втроем. Я, ты, Олег.

— Ты можешь заменить его любым другим программистом. О себе я вообще молчу. Давай по-честному. Мы ведь не нужны тебе, Виктор.

В пальцах треснул пластиковый стаканчик; а мы и не заметили, как вообще взяли его в руки. Обернулась, бросила в мусор, не попала, но не стала подниматься и подбирать. Выпрямилась и нарочито, словно целясь в мишень, отыскала Викторовы глаза.

Он больше не улыбался. Смотрел прямо и серьезно, без особенной проникновенности. Сказал просто:

— Странно, что ты не понимаешь.

Не поддаемся. Не опускаем глаз:

— Да, Виктор, я не понимаю.

— Хорошо, Анна, — он впервые назвал ее нынешним именем. — Я объясню. Любое построение потому и должно быть взаимозаменяемым в деталях, что все время сталкивается с непредсказуемым фактором — случайностями. Если ты не готов, если не предусмотрел достаточно вариантов, то малейшая случайность может изменить все. Я готовлюсь, я предусматриваю. Но иногда случайностей становится слишком много, превышается критическая масса. Они входят во взаимодействие и создают новую сущность, с которой разумнее действовать согласованно, а не наперекор.

Цепь, кивнула Анна. Что ж, по-видимому, правильный подход. Цепь не стоит пытаться порвать, ее куда полезнее использовать. А мы вот никогда этого не понимали; ему, видите ли, странно. Усмехнулась и привстала, нагибаясь за обломками стаканчика.

А Виктор говорил, направляя слова, как оружейное дуло, в спину, в затылок:

— То, что мы все так или иначе оказались здесь, на этом побережье. Что Олег стал программистом. Что ты двадцать лет его любила и только сейчас нашла. Что я встретил и взял на работу его сына… Это ведь уже не случайности, Анна. Это судьба.

Она снова посмотрела на него. Усталого, небритого, серьезного. Человека, от которого ожидала чего угодно — только не веры в судьбу.

— Мы должны были собраться снова, — сказал он. — И все-таки взять ее. Нашу свободу.

* * *

Сосна за окном постепенно потеряла цвет, осталась только графика — черный силуэт веточки, похожей на хризантему, на медленно темнеющем фоне. Олег до сих пор не вышел из диспетчерской. Виктор до сих пор делал вид, что так и должно быть.

Тут и появился Женька. Чумазый и довольный с ног до головы.

Но прежде, чем он успел раскрыть рот, Виктор без всякого вступления учинил ему выволочку и разнос. Анна даже вздрогнула на первом аккорде — а затем с нарастающим изумлением слушала гневный, с примесью истерики, монолог о времени, темноте, Женькиной бестолоковости: и даже о его собственных, Викторовых, нервах. Речь взволнованного родителя, а не строгого шефа, честное слово. Что-то сквозило в ней нарочитое, направленное поверх Женькиной головы; да и громче на пару тонов, чем следовало бы.

Обескураженный Женька хлопал ресницами, смотрел то обиженно и умоляюще — на Виктора, то вопросительно — на Анну. Несколько раз обвел ищущим взглядом все помещение, после чего, кажется, тоже понял. И перестал реагировать, просто ждал, выпрямившись посреди кухни, когда же начальник, наконец, иссякнет. Женькины джинсы промокли до колен, и обувь, кажется, тоже. Анна поставила чайник.

— Ну? — спросил, иссякнув, Виктор.

— Я нашел, — сказал Женька, и вызов в его голосе заменил изначальную гордость. — То место, откуда они взлетали.

— Взлетали?

— Да. На вертолете. Там такое круглое посадочное место, ближе к побережью, на поляне. А никаких подъездов на авто нет, я все вокруг облазил. Только наши следы, — он шмыгнул носом. — Я имею в виду, уже по траве, после начала весны. Старые колеи все позарастали.

— На вертолете, — повторил Виктор.

Анна кивнула. Если здесь фигурирует вертолет, это может означать все что угодно. Отметается только одна версия: будто они сбежали сами, импульсивно-скептический Химик и его маленькая команда. А ведь мы, наслушавшись их ночных разговоров, предполагали в первую очередь именно такой вариант. В конце концов, они сделали то, чего Виктор от них хотел, получили, видимо, вознаграждение — а за результат не могли поручиться и не желали отвечать. Было бы логично, было бы просто. Но не получается. Вертолет.

И вовсе не обязательно они на нем улетели. Может, Женька просто плохо и не то искал. Передернула плечами.

Чайник забулькал и отключился, Анна полезла в подвесной шкафчик, откуда Химик, она помнила, добывал чайные пакетики. Пакетиков обнаружилось много, целый блок, а еще длинная, изогнутая по параболе стопка пластиковых чашек с пластинками вместо ручек. Вынула три. Четыре не стоит пока.

— Молодец, — равнодушно кивнул мальчику Виктор. — Грейся давай.

Женька схватил чашку с пакетиком, подставил под струю — и вскрикнул, ошпарив пальцы.

Анна пробормотала извинения. Поставила чайник на стол и вышла поспешно из кухни, стараясь не бежать и придерживая, как птенца за пазухой, беззвучно дрожащую мобилку во внутреннем кармане.

Это мог быть Олег, по какой-либо причине пожелавший, прежде чем выйти, поговорить наедине. Мог быть и наш бывший муж, который ведь и не знает до сих пор, что он уже бывший. Или кто-нибудь из детей. Или же просто случайный звонок из Фонда, из банка, да мало ли откуда…

Пробежала с десяток метров по коридору, завернула за угол, успела подумать, что лучше бы, наверное, вообще выйти на улицу. Но уже поднесла трубку к виску и услышала неторопливый поставленный голос старого теледиктора:

— Что-то долго вы, госпожа Свенсен.

Ответила контрастно коротко, без всякого согласия — просто сигнал наличия связи:

— Да.

— Если я не ошибаюсь, вы сейчас на базе Виктора Винниченко.

— Да, — позволила себе подпустить одобрительного удивления. Как ни странно, они умеют работать, даже тут, в диком северном филиале, — или сюда, наоборот, брошены сейчас лучшие силы? Впрочем, наверняка именно по мобилке они нас и отследили, элементарно; выключить сразу же после разговора.

— У меня к вам будет просьба, Анна…

Однако они знают не только о том, где мы находимся географически, но и что здесь база Виктора. Такая засекреченная, столь тщательно оберегаемая база посреди непролазного леса… Непочтительно усмехнулась.

Службист прервался:

— Что, простите?

— Ничего. Хотела спросить: это был ваш вертолет?

Баритонный смешок в трубке:

— Если вы волнуетесь за их судьбу, спешу вас успокоить. Они-то как раз в полной безопасности. Он гениальный ученый, ваш Химик. Жаль, что мы сами не вышли на него раньше.

— Это самое трудное, — сказала она. — Остальное — дело техники.

— Но вы меня не дослушали. Так вот. На данный момент нам ничего от вас не нужно. Я звоню, чтобы предупредить. Химик показал некоторые свои выкладки и прогнозы, и наши ученые схватились за голову. «Аш-два-о» звучит слишком просто и безобидно, но вы не должны обманываться, Анна. Весна — не более чем передышка, самый первый и слабый побочный эффект. И я хотел попросить вас…

Он умолк, растворился, возможно, пропал сигнал, но скорее это все-таки была профессиональная пауза, помноженная на самый старый прием из службистского арсенала, даже смешно. Мы умеем говорить «нет», черт бы их побрал. Бросила саркастично и нарочито:

— Да?

Службист оценил.

— Пожалуйста, оставайтесь на связи, — выговорил отстранение и холодно. — Чтобы у нас была возможность вас спасти.

Он завершил звонок, не дожидаясь согласия, и Анна уронила руку от виска, как если бы держала на весу бог весть какую тяжесть. Как же они любят заботиться и предупреждать… Щурясь, посмотрела на мобилку в ладони. Нажала на правильную кнопку и сунула в карман. Пошла обратно, все ускоряя шаги. Из кухни шибануло навстречу крепким запахом растворимого кофе.

Олег сидел за столом, сгорбившись, широко расставив локти и обхватив ладонями дымящуюся чашку.

Поднял усталые, в красную сеточку, чужие глаза.

(за скобками)

Как выяснилось, сложно было бы назначить встречу менее удачно. Центральная станция метро не работала на выход, и Татьяна перешла на другую сторону платформы: проехать одну остановку назад, а там дойти пешком. Даже эти несколько шагов дались с трудом, лавированием в броуновском движении подземной толпы. Наконец, ввинтилась в вагон. Передыхнула.

Какой-то человек, весь обвязанный, как подарочный набор, ярко-салатовыми ленточками, пробрался мимо нее в проход и, поднявшись на цыпочки, сказал проникновенно, перекрывая гул толпы:

— Съездите домой, пообедайте, а потом возвращайтесь на площадь. Вместе мы сила! За нашу свободу!

Он был вовсе не молодой. Сорокалетний, а то и старше, потрепанный жизнью дядька.

Эскалатор шел вниз почти пустой, зато вверх — набитый под завязку. Однако неместные ребята ухитрялись фотографироваться на нем, садясь на ступеньки, наставляя сидящим рожки и размахивая над головой ярко-салатовыми флажками. Татьяна пристроилась у транспаранта, который везли почему-то в развернутом виде, ступенек на пятнадцать по диагонали. Транспарант извивался, как гусеница, и прочитать текст не получилось — только гигантскую букву «С» прямо перед глазами.

Общий поток вынес Татьяну к турникетам, на которых его разбивало и хаотично отбрасывало назад, словно на волнорезе; поднапрягшись, просочилась дальше, к стеклянным дверям. За ними начиналась сплошная человеческая стена. Как раз в нужном направлении. Сзади напирали, и Татьяна очутилась на улице раньше, чем успела морально к этому подготовиться.

На нее обрушился крик. В первый момент захотелось зажать уши, но уже через мгновение притупилось, обкаталось, стало вполне терпимо. Слов не разобрать — одна гремящая мажорная нота. Татьяна принялась потихоньку пробираться сквозь веселую орущую толпу, придерживая косу, перекинутую на грудь. Нет, каким все-таки надо быть идиотом, чтобы выбрать для встречи кафе в самом центре, практически на площади! Так оно и есть. У них там работают одни идиоты, иначе не допустили бы, чтоб зашло настолько далеко.

Попыталась глянуть на часы: дохлый номер, надо отворачивать рукав на запястье, а это слишком тонкая операция в такой толпе. Посмотрела вверх, на башню. Правильно, опоздала уже на полчаса, а еще топать и топать.

В глазах рябило от ярко-салатового: ленточки, флажки, транспаранты, шарфы, шапки, воздушные шарики, детские курточки… Панорамным взглядом искала знакомые лица — но их не было, сплошь просто какие-то люди, мужчины и женщины, старики с палочками и бойкие старушки, маленькие дети на плечах. Молодежи, конечно, больше всего, тоже незнакомой совершенно. Не могла Оксана с девчонками зарегистрировать такую прорву народу, не могли они все голосовать за «Нашу свободу»…

К искомому кафе она пробилась еще минут через двадцать. Строго говоря, он вполне мог уже ее и не ждать. Однако сидел за крайним столиком, солнце, не спуская глаз с выхода, и даже приподнялся, сигналя обеими руками, ей навстречу. Татьяна кивнула без улыбки, подошла, села напротив.

— Рад вас видеть, Таня.

— Здравствуйте, Владислав.

— Добрались без проблем? Вас же, наверное, узнают на улице.

— Только по прическе.

Отбросила за спину косу, черкнув по стеклу, за которым волновалась, как весенний сад на ветру, яркая бесчисленная толпа. Не мог сесть в глубине зала; впрочем, диспозиция наверняка продумана заранее. Они не допускают случайностей.

— Ну и как вам это нравится? — службист кивнул на площадь за стеклянной стеной.

— Вас предупреждали, — бросила Татьяна. — Еще тогда.

— Да, конечно, мы вам благодарны, предупрежден — значит вооружен… Кофе будете? Два эспрессо, пожалуйста.

Одет он был сегодня подчеркнуто демократично: кроссовки, джинсы, свитер, ветровка. И самое умилительное — ярко-салатовая ленточка ласточкиным хвостиком на груди. Маскировка, блин.

Поймал ее взгляд и кивнул:

— Маскировка. Так вот, мы даже провели тогда экстренное совещание. Самым логичным ходом было бы задержать ваших так называемых «полевых командиров» во главе с этим мальчиком, я с ним беседовал как-то… Женя?

— Женя, — подтвердила глухо. Сглотнула. Могла бы и сама подумать логически, просчитать наперед ход незатейливой службистской мысли. Дура.

Но ведь не задержали же.

— Однако решили ограничиться наблюдением, — в такт ее мыслям сказал он. — Возможно, это была наша ошибка. Но лично я так не считаю.

С той стороны кого-то прижало к стеклу; изнутри странновато смотрелись расплющенные болоньевые складки куртки правильного цвета. В последние дни даже манекены в витринах переоделись в ярко-салатовое. Не может быть, чтобы все это сделали мы, не дотянувшие до шести процентов. И что ничего этого не произошло бы, если б — она снова сглотнула — вовремя арестовали Женьку.

— Помните, я говорил вам о готовящемся переделе? — вдруг спросил он, и она обернулась от стекла. — Так вот. Сегодня прошла новая информация. По закрытым каналам, не могу конкретизировать, извините. Это касается бизнеса Глебчука и особенно Анциферова, а заодно и всей, черт побери, мировой экономики…

Закашлялся, отпил кофе и закончил невнятно, между глотками:

— В общем, все гораздо глобальнее и хуже, чем мы думали раньше. А начнется — уже началось — с вас, с «Вашей свободы». Как и задумывал старик Розовский… да вы и сами в курсе.

— Вы тоже были в курсе. И ничего не…

Прикусила язык. Уже сказано открытым текстом, чего именно они не предприняли. Действительно, не Розовского же им арестовывать. И тем более не этих фантомных, неуязвимых априори Глебчука или Анциферова, самого существования которых в материальном мире она никак не могла себе как следует представить.

— Я думаю, мы поступили правильно, — сказал службист. — И знаете почему? Потому что не верю, будто вы были у них единственным вариантом. У людей такого уровня все заменяемо, все продублировано, и не один раз. Так мы ничего не добились бы. Но дело даже не в этом.

Он вдруг улыбнулся, светло и почти мечтательно:

— Я давно вас веду, Таня, ваше движение за свободу. С самых первых салатовых буклетиков… В вас уже тогда чувствовался такой заряд пассионарности, такая сила, такая жизнь!.. По-человечески хотелось дать вам развернуться. И сами видите: я не ошибся.

Снова указал подбородком туда, за стекло, к которому то и дело опасно подплескивали человеческие волны. А ведь туда скоро придется выходить, подумала Татьяна. Передернула плечами.

— К тому, что сейчас происходит, — сказал Владислав, — Дмитрий Розовский уже не имеет ни малейшего отношения. Виктор Винниченко, кстати, тоже. Женя, как ни парадоксально, чуть больше — но не в том смысле, что как-то влияет на процесс, он просто ему более созвучен. А чем все это кончится, не знает теперь никто. Нет, правда. По большому счету, социум как организм у нас никогда и не исследовали толком.

Она усмехнулась:

— «У нас» — это где именно?

— Ну вообще-то я имел в виду страну. Впрочем, и в мире о нем знают немного. Большинство глобальных прогнозов не исполняются, несмотря на всю продвинутую социологию. Так вот, применительно к нынешней ситуации: налицо мощнейший фактор «икс». Неизвестно, сыграет ли он на руку силам, задумавшим экономический передел, или, наоборот, нейтрализует их. Лично я хотел бы надеяться на второе.

Татьяна только сейчас заметила на столике перед собой чашечку нетронутого, безнадежно остывшего кофе. Отодвинула подальше. Может, хотя бы теперь догадается, что она терпеть не может эспрессо.

— Я все понимаю, — раздельно произнесла она. — Кроме одного. Зачем нам было встречаться? Какого черта вы меня вызвали?!

Она была готова сказать ему и кое-что еще, и в куда более непарламентских выражениях. Она даже обязана была выговорить, выплеснуть ему в лицо много чего, возможно, вместе с невыпитым кофе. «Какая пассионарность, какая жизнь!» Ему, видите ли, «по-человечески хотелось» — а теперь вот «хочется надеяться», обнять и плакать!

А она продиралась сюда сквозь толпу, поскольку надеялась тоже. На то, что хотя бы они, всеведущие и всесильные органы, понимают и контролируют происходящее. Что, набирая номер с его визитки, она обращается к мощным, трезвым и разумным силам, появление которых в нужный момент способно все разрулить, стабилизировать, устаканить.

Идиотка. Оказывается, она всего лишь подставила Женьку. Настучала тупо и подло. И если он до сих пор на свободе, то уж точно благодаря не ей.

— Я скажу вам, — начал Владислав, мягко вклиниваясь в ее сумбурный поток.

Зазвенело стекло, завизжали женщины, в кафе ворвался холодный ветер и слаженные крики с площади. Татьяна, службист и все остальные посетители кафе повскакивали с мест.

Он тоже поднялся почти сразу, обалдело крутя головой и смахивая с куртки осколки стекла. Совсем молодой парень, чернявый, с салатовой ленточкой на рукаве. Похоже, его просто толкнули прямо на окно, и попробуй теперь разберись, кто именно. Сматывался бы он поскорее, подумала Татьяна, пока не заставили платить.

— Я хотел предупредить вас, Таня, — сказал за ее плечом Владислав. — Это может кончиться чем угодно, а вы же в эпицентре, в середине мишени. Бросайте все, уезжайте отсюда уже сейчас. Подстригитесь, чтобы вас перестали узнавать…

Она расхохоталась. Даже не в лицо — слишком много чести, а прямо как стояла, и разбивший стекло парнишка явно принял ее смех на свой счет. А затем подхватила сумочку и, не прощаясь, прошагала через все кафе в дамскую комнату.

Причесалась, переплела косу. И высыпала на белоснежный бортик раковины, рядом с баночкой жидкого мыла, десятка два черных, изогнутых, волнистых у кончиков шпилек.

(за скобками)

ГЛАВА IV

Момент истины никак не может быть единственным: их просто не бывает, таких элементарных, одноклеточных истин. Моментов всегда несколько, много, они выстраиваются стройной цепочкой, вот именно такой, как светится сейчас на огромном мониторе. А ты стоишь напротив и понимаешь: да. Это один из них. Момент истины.

Честное слово, даже где-то жаль было двинуться с места, оторвать взгляд, разрушить мизансцену. Красиво, ни убавить, ни прибавить: вот ты стоишь, заложив руки за спину и чуть запрокинув голову, лицом к своей безусловной победе и свободе. Усмехнувшись, Виктор развернулся, прошел к дальней стене, нагнулся за креслом, показав монитору совсем другую часть тела. Все, момент прошел. Было бы глупо позволять времени зависать, словно глючному компьютеру. Будут другие моменты. И совсем скоро.

Закончился этап, на котором все получилось. Придвинув кресло, Виктор дробно заклацал мышкой, отсматривая и сверяя детали. Диаграммы, графики, столбики данных с каждого комбината и в целом по цепочке, — все сходилось, все укладывалось в ножницы предварительных прогнозов и планов, ни на сотую не превышая допустимую погрешность.

Откровенно говоря, не ожидал ты вот такой стройности, ювелирно-часовой точности, с которой воплотился твой многоступенчатый, многовекторный план. Воплотился сам собою, в твое отсутствие, в то самое время, когда ты сам допускал ошибку за ошибкой, сдвиг за сдвигом, неточность за неточностью. Воплотился по математически строгой схеме как раз тогда, когда весь мир полетел с ускорением в крутящуюся воронку кризиса и хаоса. Но Мировому океану все равно. Вода не меняет формулы.

Однако все это уже в прошлом, и минувшая безошибочность не страхует от просчетов в будущем, в том числе глобальных и роковых. Многозначные числа на мониторе с непрерывно мельтешащими цифрами после запятой и чуть медленнее перед ней, — пока всего лишь умозрительные сокровища, спрятанные в пещере, богатство муравья, сидящего на золотом слитке. Состояние, которое скорее вяжет руки, нежели дает свободу.

Но ты вышел на новый этап, и главное теперь — убедительно шагнуть из тени на свет. Оповестить мир не просто о твоем существовании — о своевременности, незаменимости, необходимости тебя для выживания и жизни каждого в сошедшем с ума, перевернутом нынешнем мире. Уже сейчас, в моменте, мир должен узнать, что его есть кому спасти. А потом они придут сами. Обязаны прийти.

— Женька, — сказал негромко, не оборачиваясь.

— Что? — отозвался мальчик. Почти сразу же, почти не задыхаясь, как будто все время находился здесь, у тебя за спиной.

— Готовь пресс-релиз по «Аш-два-о». Сжато, в один абзац. По сути, так, чтобы до всех сразу дошло, понимаешь? У тебя пятнадцать минут. Я потом отредактирую.

— Что?..

Виктор обернулся вместе с креслом и оглядел мальчишку снизу вверх, с ног до растерянно хлопающих ресниц и пурпурных ушей. Черт. Похоже, никогда в жизни он не писал пресс-релизов и смутно представляет себе, что это вообще такое. Да и об «Аш-два-о» имеет самое общее понятие, не было у тебя ни времени, ни побуждения детально обсуждать главный проект жизни с мальчишкой-секретарем.

Придется самому. Раз уж некем его здесь и сейчас же, немедленно заменить.

— Давай выполняй, — указал подбородком; поблажек не будет, пускай потренируется на будущее, не без пользы.

Женька шевельнул губами, но не возразил, передумал. Обреченно кивнул и вполне профессионально телепортировался за дверь.

А Виктор глубоко вдохнул и открыл в углу гигантского монитора окошко обычного «ворда». Вперед — на выдохе, на кураже. Релиз должен быть коротким и дерзким, кричащим и примитивным, заточенным под гремящий калейдоскоп нынешних масс-медиа, давно позабывших, что существуют какие-то там геополитика и макроэкономика, зато бурно реагирующих на любую недостоверную сплетню. Обжигающим и хлестким новостным поводом, способным оттеснить с верхних позиций проплаченную наперед, но уже подостывшую термоядерную джинсу.

За свой выход на сцену, под лучи информационных прожекторов, ты не заплатишь ни копейки — это принципиально. Они сами выстроятся в очередь за каждым твоим словом. Надо только бросить первый камень, чтобы пошли круги по воде. По воде, да. Красиво формулируешь для души, давай теперь по делу.

Значит, так: небывалая сенсация, уникальная технология, удивительно дешево, абсолютно безопасно, единственная альтернатива термоядеру… ну, последнее сложновато, не пойдет. И еще цифры, их необходимо подать так, чтобы они выстрелили мощным залпом наповал, а не прожужжали бессмысленным информационным шумом. Аш-два-о. Кстати, ты уверен, что широкий потребитель помнит со школьной скамьи эту формулу?..

По-хорошему, на данном этапе возле тебя должен был появиться пиарщик-профи. Ничего, казалось бы, сверхъестественного, всего лишь релиз в десять строк, — однако до сих пор любой, самый элементарный участок работы по проекту вели профессионалы. Серийные, легко заменимые детали — но именно их четкая, до миллиметра, подгонка друг к другу и обеспечила безупречный промежуточный результат, удививший тебя самого.

Обидно было бы теперь все испортить. И вдвойне, вдесятеро обидно, скрипнул зубами Виктор, — собственными руками. А ведь запросто.

Современный информационный поток, стремительный и мутный, поверхностный и всеохватный, имеет куда более сложную формулу, чем твоя наивная аш-два-о. И если новость канет на его дно, не породив ни малейших волн, этот утопленник уже не всплывет никогда, растворившись в информации, как в концентрированной кислоте. Тебя просто не будет — ни в сети, ни в эфире, нигде. Сейчас, когда тебе перекрыли привычные теневые ходы настоящих дел, неудача прорыва на свет равносильна поражению и смерти. Череп, охраняющий зарытые сокровища. И вся свобода.

Хлопнула дверь, и на этот раз Женька возник шумно, с топотом и прерывистым дыханием за спиной. Поверх клавиатуры лег почерканный листок бумаги, вырванный из блокнота.

— Вот, — сообщил Женька. — На три минуты не вписался, извините.

Какие еще минуты, не сразу сообразил Виктор. Строчки на листке прыгали, и пришлось поднести его почти к глазам: двести лет, кажется, не приходилось тебе читать текст, написанный от руки. Напрасно ты ограничил парня во времени, иначе не поленился бы, конечно, переписать начисто. Попробуй разберись: сплошные правки, зачеркивания ломаными линиями или кучерявыми каракулями, вставки в комиксных овалах. И кое-где поверх крупных мальчишеских строк — летящие фразы тонким женским почерком…

— Мне помогала госпожа Свенсен, — признался Женька. — Ничего?

— Набери, — сказал Виктор, освобождая кресло.

Парень сел с такой энергией, что даже провернулся по инерции — а может, позволил себе шалость, пусть его. Посмотрел вопросительно из-под низу. Виктор усмехнулся, с небольшой задержкой протягивая листок. Женька застучал по клавиатуре, с бешеной скоростью и смешными опечатками воспроизводя на мониторе единственный, правильный, действенный текст. Виктор повел бровями, вздохнул, отступил в сторону.

И в самом деле, ты, уважающий совпадения и привыкший договариваться с судьбой — как ты мог забыть про Краснову?

— Сделаешь рассылку, — скомандовал уже от дверей. — База на рабочем столе, в третьем каталоге. Только сначала, пожалуйста, проверь орфографию.

* * *

— Спасибо, — сказал Виктор.

— Пожалела мальчика, — отозвалась она. — Дал непосильное задание да еще и установил идиотский дедлайн. Но ведь так и было задумано, правда?

— Что?

Он правда не понял. Понял Олег, усмехнувшись мрачно и криво; дрогнул, как струна, ассиметрично вздернутый уголок рта. Допил кофе и сразу же опять потянулся за чайником.

— Ты всегда умел работать с людьми, — сказал Краснова. — Мы оценили.

Странное у нее получилось «мы». Имела в виду, конечно, их с Олегом, — а вышло будто во множественном числе о себе самой. Они сидели по разные стороны стола, не глядя друг на друга. Такие отдельные и далекие, что это прямо-таки било в глаза.

— Перестань, — отмахнулся Виктор.

С полминуты он молчал под их перекрестными обвиняющими взглядами, в которых, однако, не было ни намека на общность. Забурлил и отключился чайник. Олег, не вставая, сделал себе кофе, Виктор тоже сыпанул гранул в чашку и подставил ее под струю; воды хватило на самое донышко. Вспомнил о времени: второй час ночи. Правда, в мире много часовых поясов.

— Что теперь? — спросил Олег.

Виктор неопределенно покрутил в воздухе кистью, пошевелил пальцами:

— Теперь будем ждать. Они должны предложить договориться.

— Кто, термоядеры?

— Ну больше вроде бы некому.

Олег пожал плечами:

— Почему ты думаешь, что они станут договариваться, а не взорвут ко всем чертям тебя и твои комбинаты?

Анна встала, занялась чайником. Выплескивая в мойку известковый осадок, усмехнулась криво, точь-в-точь как недавно Олег. Теперь она понимала чуть больше него и, пожалуй, немногим меньше, чем ты сам. Но не стала ничего объяснять. Хорошо, ты можешь сам:

— Потому что они уже на пределе. Еще одни сутки «Вспышки звезды» им просто не потянуть. На данном этапе «Термоядеру» все равно пришлось бы договариваться с теми альтернативщиками, кто остался жизнеспособен после всего этого. С участниками нового передела. Разумеется, кому-то хотелось верить, что меня среди них не будет…

— Это никогда не поздно устроить.

— Поздно. Информация уже пошла. Сейчас, на фоне растущей паники, за меня, то есть за нас, ухватятся все. «Аш-два-о» — спасение человечества, я правильно цитирую, Анна?

— Не совсем. Но по сути верно.

— И потом, — Виктор побарабанил пальцами по столу, — по большому счету, нынешний кризис никому не нужен, и термоядерам в первую очередь. У них чересчур дорогая отрасль, чтобы позволить мировой экономике полететь ко всем чертям. Да, они пошли на встряску, на шок, но, похоже, до последнего надеялись, что настоящего кризиса удастся избежать. Слишком уповали на своих имиджмейкеров, парапсихологов, на смайлики эти желтые… Но единственная их реальная надежда — «Аш-два-о». Как, собственно, и моя. Наша.

— Что-то ты все время оговариваешься, — бросила Краснова.

— Извини. Все никак не привыкну, что мы опять вместе.

Она беззвучно и саркастично рассмеялась, ища поверх стола взгляд Олега: кажется, ждала, что и он расхохочется тоже. Но тот не понял, не принял сигнала, они уже безнадежно разошлись по разным волнам, параллельным дорожкам, точь-в-точь как тогда. А ведь были вдвоем, были единым целым, — еще несколько часов назад, когда ты пришел к ним, в домик на берегу моря с комбинатом за окном.

Все вернулось в исходное положение двадцатилетней давности. Никаких перевесов, притяжений и связок, никаких двоих против одного. И это правильно. Воссоздано жесткое, как треножник, основание нашей — твоей — свободы.

— Как они с тобой свяжутся? — спросил Олег. — Телефон ты, я так понимаю, выключил.

— По электронке. Женя отслеживает из диспетчерской, — Виктор поднялся из-за стола. — Может, переместимся?

— Перемещайтесь, — бросила Анна. — Я кофе сделаю.

…Скрутившись калачиком и поджав ноги в ботинках, Женька безмятежно дрыхнул в кресле перед огромным монитором. В первый момент это зрелище поразило совершенным сюрреализмом — тебе, взведенному, словно спусковой крючок, с прозрачной, как хорошая оптика, головой и зашкаливающим уровнем адреналина в крови сама мысль о сне казалась странной и дикой, несовместимой с реальностью. Понадобилось пару секунд на осознание того, что вообще-то все нормально; молодой здоровый организм и так далее. Хотелось бы знать, давно ли он уснул. Ладно, неважно; отбуксировать к стене, взять другое кресло, проверить текущие показания по комбинатам и в первую очередь почтовый ящик. Действуй.

Обернулся к Олегу: кресло на колесиках, но в пацане-то килограммов семьдесят, не меньше, лучше вдвоем. Зацепился взглядом. И не двинулся, не заговорил.

— Как он тебе, — приглушенно, без выражения спросил Олег, — мой парень?

— Умный, — отозвался в тон Виктор, — шустрый, быстро учится. Хороший. Правда.

— Зачем ты его привез?

Пожал плечами:

— Он мой секретарь.

— Почему именно он — твой секретарь?

Олег не повышал голоса, но красные усталые глаза ужесточились, заострились — клинок, приставленный к горлу, не иначе. Виктор вздохнул:

— Так получилось. У меня уволилась секретарша, я срочно искал новую — и увидел на одном мероприятии Женю. Дерзкого, сообразительного, хорошего парня. Решил его попробовать, пригласил на собеседование… Знаешь, я ведь и не догадался сразу, что он твой сын. Хотя вы похожи, конечно.

Взялся за пружинящую дутую спинку кресла. Олег не трогался с места:

— Хорошо, если ты не хочешь понимать, сформулирую по-другому. Он тебе нужен, только чтобы надавить на меня — или еще чтоб было кому в нужный момент нажать какую-нибудь кнопку?

Виктор выпрямился, подобрался. Смотри ему в глаза, у него нет никакого преимущества перед тобой, а у тебя — ни малейшего основания ни для страха, ни для вины. Бросил вполголоса:

— Может, не будем переговариваться через голову? Проснется.

— Не проснется, — возразил Олег.

Но все же взялся за поручни, и вдвоем они откатили спящего Женьку к дальней стене диспетчерской; разумеется, тот и не шевельнулся. Затем оба взяли себе по креслу и вернулись к монитору.

— Я тогда делал все, чтобы тебя вытащить, — негромко заговорил Виктор. — Тебя и тех других ребят. На момент, когда ты бежал, уже была готова апелляция, пересмотр дела, вас отпустили бы прямо из зала суда. Ты не знал, конечно, да и не было смысла держать тебя в курсе. Это же самый разгар кризиса, время, когда никто ничего не понимал, все зависало, продвинуть что-либо по чиновничьим инстанциям казалось практически невозможным… После твоего побега все встало еще на несколько лет, прежде чем мы добились реабилитации «Нашей свободы».

— Ну извини, — саркастически пробормотал Олег. — Это было давно. И то был вообще не я.

— Я знаю.

Кликнул на главное диспетчерское окно. Данные по комбинатам росли стабильно, перемигиваясь цифрами после запятой, разноцветные кривые на графиках подрагивали, как волны, пока еще намного ниже пурпурной ватерлинии, но заметно выше, чем в прошлый раз, когда Олег только-только наладил систему. Пожалуй, надо немного сбавить обороты, это куда правильнее, чем если придется в какой-то момент вообще их приостанавливать. Последнее, по идее, не проблема, твоя аш-два-о — не реакция распада, теоретически ты можешь в любой момент остановить процесс и запустить его снова, как только будут достигнуты все договоренности, налажены коммуникации и каналы сбыта.

Ключевое слово «теоретически», да. Все выводы основаны только на данных испытательных дублей, и Химик, помнится, был не вполне удовлетворен их результатами. Неплохо было бы сейчас задать ему пару вопросов… Черт. Так или иначе, проводить переговоры надо при работающих комбинатах, точка. В движении, в процессе, в весне. Остановка — крайняя мера, отступление с позиций, почти поражение. Где они там, эти чертовы тормознутые термоядеры?!

— Держите, — сказала Анна. — Поставила полный чайник, долго закипал.

Протянула обоим по чашечке кофе. Лишнее, тебе сейчас по определению не может захотеться спать. Виктор вдохнул ядреный, чуть химический запах из чашки — и внезапно на него обрушилась разом вся накопленная за последние дни усталость: так летит ко всем чертям, разряжаясь в момент, старый аккумулятор. Взять себя в руки, выпить кофе, взглянуть на трепещущие графики на мониторе, открыть окно почты. С этого, между прочим, стоило бы начать.

Они уже были здесь. Письмо пришло, и давно, почти семь минут назад. Они предлагали встретиться — как ты и планировал. Все до сих пор шло по плану, безупречно и правильно.

— Они приедут сюда? — тревожно спросила Анна из-за твоего плеча.

— Нет, конечно, — отозвался Виктор. — Они приедут туда, куда нам надо. Сейчас напишу.

Многих раздражает, когда у них читают через плечо с монитора. Тебя — нет. Прекрасный способ экономить время, ничего не объясняя дополнительно.

— Виктор?! — чуть не крикнула Анна. В последний момент сорвалась на шепот, оглянувшись на спящего Женьку.

— Почему там? — отрывисто бросил Олег. — Ты вообще соображаешь? А если они начнут стрелять?!

— Именно потому, что там — не начнут.

Отправил письмо и чуть отъехал от монитора в ожидании ответа. Крутнулся в кресле; Анна слегка попятилась. Олег сидел в соседнем кресле, повернувшись в твою сторону и не догадываясь уступить женщине место, как, впрочем, и ты сам. Хорошо. У вас есть пара минут для экстренного совещания. Только по делу и по сути, в точности как когда-то.

— Я поеду с тобой, — сказала Краснова.

Именно то, чего ты и ожидал от нее услышать, а если не услышал бы, то предложил бы сам: сопровождающий необходим, и не расталкивать же мальчика, в самом деле. Кивнул, и она быстро глянула на Олега — напрасно, вхолостую, мимо его припухших сосредоточенных глаз. Не возразил, не начал отговаривать, не вызвался ехать вместо нее; не дождавшись ничего подобного, развернулась и скрылась за дверью. Через минуту, когда ты выйдешь тоже, она будет готова и в полном порядке. Один в один — как тогда, минус возня с прической.

— А я, значит, остаюсь на хозяйстве, — усмехнулся Олег, не проводив ее взглядом. — Нажимать, если что, на кнопку. Правильно?

— Правильно, — сказал Виктор. — А ты боялся, что это будет Женька.

— Не рассчитывай. Ну, давай. Показывай, на какую именно.

* * *

— Как мы туда попадем? — спросила Анна. — И как они туда попадут?

— Они пускай сами решают свои проблемы, — отозвался Виктор. — А мы въедем через центральный вход.

Глянула удивленно, но промолчала, не спросила. Она не так еще посмотрит, когда поймет, узнает. Впрочем, вот это как раз тебя совершенно не волнует.

Машина Химика лавировала по лесным тропам, прорезая фарами люминесцентные конусы в темноте: еще раз налево, и должны вырулить на грунтовую дорогу, по которой он вез вас с Женькой к базе в тот раз. Выбираться на шоссе бесполезно, сто процентов, оно под завязку забито мертвыми автомобилями, словно консервная банка производства местного рыбзавода. Придется ехать по лесу, а затем напрямик через город и дальше вдоль берега. Хорошо, что ты запоминал тогда путь. И что Химик — где он теперь, тот Химик? — собрал себе такую стильную и презирающую бездорожье зверюгу.

По лобовому стеклу хлестнула ветка, весенняя, влажная. Оставила с той стороны два клейких листочка, против света фар лишенных цвета, темных и фигурных, как в театре теней.

Они еще держались там и тогда, когда машина въехала на городскую окраину, а через несколько минут, попетляв по мощеным переулкам, вырулила на квадрат главной площади. Город был темен и пуст: нормальное состояние для северного захолустья, существующего в простом метрономном ритме, презирая ночную жизнь. В глухой ночи не разглядеть лавинных признаков надвигающегося кризиса — пока не дойдет до костров на площадях.

В этот раз не дойдет. Будет тепло и без них, и здесь — теплее, чем где бы то ни было. Они должны адаптироваться быстрее и легче других, люди, издавна привыкшие, что их жизнь и так во всем зависит от моря. Океан велик, и мощь его безгранична, они всегда это знали. Даже смешно говорить о каком-то выборе: опасный, враждебный, непостижимый термоядер — и близкая, родная каждому, словно кровь, аш-два-о.

— У тебя есть оружие? — внезапно спросила Анна.

— Есть, — отозвался он. — Но не понадобится.

— Не уверена.

Виктор улыбнулся в темноту. Так странно: она, конечно, права, — а ты уверен. Ты абсолютно точно знаешь: все получится, все пройдет именно так, как задумано и просчитано наперед, как если бы и не существовало в природе никаких случайностей, несовпадений, неучтенных, расходящихся в стороны ветвистых вариантов. Слишком многое уже совпало. Ты уже почти свободен, а значит, непобедим.

Город кончился быстро, они не занимают много места, компактные провинциальные города. Снова пошло бездорожье, на этот раз куда более пересеченное, сплошные валуны, трещины и скалы, кое-где одинокие деревья и кусты. В полуоткрытое окно пахло свежей травой. Внизу дышало море, в безлунную ночь оно было бы невидимым, если б его не полосовали серебристые дорожки — не от горизонта, а от берега, параллельные, похожие на волнорезы.

В какой-то момент, взъехав на гребень скалы, Виктор увидел их сразу несколько, колеблющихся на морской зыби. Ровно светили кристаллы куполов по изгибу линии берега. И тут же машину тряхнуло на не замеченном вовремя валуне, и надо было сворачивать, чтобы выехать к центральному входу санатория. Огни вильнули в окно заднего вида и тут же вовсе скрылись за горизонтом, оставив лишь неясное сияние над черным морем, а через пару минут погасло и оно. И только запахи весны никуда не делись, одуряющие, до сумасшествия заостренные ночью.

Чугунная решетка ворот выступила из темноты, подсвеченная из будки пропускного поста; разумеется, единственное в регионе заведение по-настоящему солидного уровня без малейших колебаний перешло на термоядер. Открылась калитка, вышел охранник, наклонился к опущенному стеклу. Виктор назвал себя, протянул документы, но это было излишне: здесь персонал любого уровня знал родственников пациентов и по фамилиям, и в лицо, по видеокартотеке. Охранник удалился, и через несколько секунд решетчатые створки поползли в стороны.

Анна сидела молча. Анализировала, пыталась постичь. В таких случаях самые очевидные вещи обычно приходят в голову последними.

На стоянке возле гостевого корпуса их уже встречала очаровательная девушка-администратор, кажется, все-таки заспанная, хотя, по идее, они дежурят круглосуточно: мало ли из какого часового пояса могут прибыть посетители. Улыбнулась ненакрашенными губами:

— Здравствуйте, Виктор Алексеевич. Для вас и вашей спутницы приготовлены два номера на третьем этаже. Вы можете отдохнуть с дороги, а как только Аля проснется, вам сразу же сообщат.

Улыбнулась, будто хорошему знакомому или хотя бы постоянному клиенту. Когда ты был здесь последний раз? — когда привозил Алю, то есть нет, ты же все-таки навещал ее, вот только почему-то никак не выходит вспомнить, в каком году…

— Значит, она твоя дочь, — сказала Анна, когда они поднимались по лестнице, и все в ее словах было неправильно: и какое-то слишком определенное «она», и акцент на предпоследнее слово. — Что с ней?

— Рак. Наследственное. Оксана… я тебе, кажется, говорил.

— Понятно.

И снова прозвучало странно, включая эту мгновенную, словно на обработку информации, паузу, и складывалось впечатление, будто понятно ей что-то совсем другое, далекое, тайное и уж точно ненужное сейчас тебе. Стоит начать разбираться, раскручивать, откуда и что именно она знает, с чем сопоставляет и как интерпретирует — и полетит ко всем чертям уверенность и кураж, посыплется удача, подпадет под сомнение сила, правота и свобода. Тебе это не надо, вот и молчи. По большому счету, тебе и Аля давно уже не нужна.

Они поднялись на этаж. Анна остановилась перед двумя соседними дверьми, вставила карточку в замок. Обернулась:

— Ты приведешь их сюда?

— Нет, — он тоже расщелкнул дверь. — Зайди пока, осмотрись, если интересно. Через пять минут спускаемся. Разговаривать будем там, в беседке.

— Вы точны, — сказал Макс Зильбер, отделяясь от парапета. — Я рад.

— Почему вы? — намеренно брутально бросил Виктор, входя в беседку. — Речь шла о переговорах с первым лицом.

Узкая фигура Зильбера выделялась черным на фоне чуть более светлого неба и моря, серебрящегося параллельными дорожками от комбинатов: правильный пейзаж, и неважно, что противник демонстративно повернулся к нему спиной. На самой темной, теневой стороне беседки угадывалась еще одна фигура, громадная, квадратная. Как бы секретарь, а по сути — телохранитель или даже боевик. Против хрупкой и совершенно безопасной Анны. Но так даже лучше. Твоя сила кардинально в другом.

— ВАО «Концерн „Термоядер“» управляется Советом директоров на равных коллегиальных основаниях, — ровно пояснил Зильбер. — Мы практически рыцари Круглого стола. В этом регионе я — первое лицо.

— Предмет наших переговоров касается не только региона.

— Думаю, Виктор, вы сами не пожелали бы общаться здесь со всем Советом директоров в полном составе, — неуловимая усмешка на затененном лице. — Не волнуйтесь, я уполномочен принимать любые решения.

— Спасибо, это я и хотел уточнить.

Обмен любезностями можно считать завершенным. Теперь к делу, и начинать должен не ты. Предлагать будут они, а твое дело — выслушать спокойно и назвать свою цену. С которой им придется в любом случае согласиться.

Вдохнул прохладного весеннего воздуха с тонким запахом моря и меда. Накатывало щекотное чувство предвкушения решающей битвы, пика, кульминации. Когда стоишь с противником лицом к лицу, когда ясна расстановка сил и притязаний, когда все, что будет дальше, зависит от тебя самого — становится легко и весело, как в хорошем сне. Больше нет ни тяжести, ни страха, ни сомнений. В этот момент начинается… нет, даже не борьба за нее — она сама. Твоя свобода.

— Мы долго недооценивали вас, Виктор, — сказал Зильбер. — Но теперь очевидно, что нам есть о чем с вами говорить. Предлагаю сразу конкретизировать предмет разговора. У вас — уникальный ресурс. У нас — все остальное.

— «Все остальное» звучит не очень-то конкретно.

— Вы знаете, о чем я говорю. У вас нет сейчас доступа ни к реальному рынку, ни даже к сфере массовой информации. Все это вы можете получить только от нас. На взаимовыгодных условиях.

— Я готов выслушать ваши предложения. Посмотрим, насколько они взаимовыгодны.

— Достаточно, — Зильбер расставил руки, опираясь на парапет буквой «дельта». — Вы входите в Совет директоров «Термоядера» на правах, одинаковых для всех. «Аш-два-о» становится дочерним предприятием концерна и встраивается в нашу сеть, самую совершенную, кстати, на сегодня в мире. Разумеется, как отдельный самостоятельный бренд…

— Что ж так?

Не счел нужным скрыть издевку. Вот оно, их самое слабое место, и они сами прекрасно его сознают: все, к чему прикасается их термоядерная рука, их злосчастный бренд, в отбеливание которого вложены такие средства, что хватило бы на десяток атомных станций, — становится зловещим и зачумленным, на глазах теряя имидж и рыночную привлекательность. Они сами не хотят ассоциироваться с «Аш-два-о» в глазах мира — и в то же время предлагают тебе стать одним из них. Нелогично, неправильно, хорошо.

— Ну, вы прекрасно понимаете, Виктор, что медийная сфера — это одно, а реальные дела — совсем другое. Особенно в нынешнее предкризисное время.

— Для того вы и провоцируете кризис, правда? Удобно списывать все шероховатости на «нынешние времена».

— По-моему, мы оба заинтересованы в том, чтобы его не допустить.

— Да, разумеется. И мне, в отличие от вас, это под силу.

Зильбер пожал плечами:

— Иначе мы не разговаривали бы вовсе. Нет ничего легче, чем взорвать все эти ваши комбинаты. Чтобы вы не сомневались, такой вариант рассматривается. И скорее всего будет запущен, если мы не договоримся.

Шевельнулся его квадратный спутник в тени. Неозвученным продолжением: вариант устранения тебя лично они рассматривают тоже. Ну, это совсем уж несерьезно для солидных людей, прямолинейный наив на уровне предсказаний бесконечно далеких от теневой реальности Олега или Анны. Глянул на нее боковым зрением и усмехнулся: правильно, уже боится. Думает, они вот-вот откроют стрельбу.

Улыбнулся:

— Конечно, мы договоримся, Макс. Только с небольшой поправкой: слияния не будет, ни на каком уровне. Я готов платить любую цену за пользование вашими коммуникациями, до тех пор, естественно, пока не разверну собственную сеть. О масс-медийной сфере и говорить не стоит, информация об «Аш-два-о» уже пошла, завтра утром это будет первая новость региона, а к обеду и всего мира.

Улыбнулся еще шире:

— Я готов даже поддержать вас на первых порах, пока вы будете приходить в себя после «Вспышки звезды». Вы мне нужны, здорового рынка не бывает без конкуренции…

— Вы не правы, Виктор.

Зильбер отделился от парапета, легкий, подвижный; вспомнилось, как виртуозно он катался тогда на коньках. Сейчас непременно последует какая-нибудь психологическая примочка, термоядеры не могут без этого, именно психологию они почему-то считают своим коньком, сорри за каламбур. Итак?

— Как у вас говорят, — сверкнув зубами, он старательно произнес на твоем языке: — «Ложка необходима к обеду». Правильно? Так вот, допустим, мы с вами садимся обедать. У вас отличная кухня, то есть ресурсы, я это уже признал. Но, к сожалению, нет ложки. Именно сейчас, на момент, когда мы обедаем, то есть договариваемся — ложки у вас нет, поэтому все ваши преимущества теряют силу. А вот у нас, наоборот, имеется столовый прибор.

— Афористично, — кивнул Виктор, все еще улыбаясь.

— Ваши комбинаты работают, — отступив в сторону, Зильбер широким жестом очертил панораму моря. — Но мы-то с вами здесь, одни, в беседке. На земле санатория, если я правильно понял. Кстати, любопытно, чем вы руководствовались, выбирая место?

Виктор пожал плечами:

— Закрытая территория. Можно спокойно говорить, никто не помешает.

— Вы же здесь не впервые, правда? Скажите, вон там — что за строение?

Никакого строения не просматривалось отсюда в чернильной тьме. Начинается, понял Виктор.

— Спальный корпус, — ровно бросил он. — Для тяжелобольных.

Зильбер кивнул. Сказал деловито, тщательно не допуская излишней театральности в голос; но она все равно прорывалась нотками торжества, довольства собой:

— Если мы в течение часа не сумеем прийти к консенсусу, боюсь, оно взорвется первым.

Громко хрустнула веточка под каблуком Анны, вздрогнувшей, подавшейся вперед. Теперь спокойно. Все зависит от того, насколько ты будешь убедителен, естественен, точен. Твоя легкость, твоя уверенность, твоя свобода — против их грандиозного аппарата специалистов по человеческим слабостям и страхам. Как ты и рассчитывал. Вперед.

Усмехнулся криво, одним уголком губ:

— Думаете, Макс, такая акция пойдет на пользу имиджу «Термоядера»?

— Думаю, о нашем имидже позаботитесь вы лично, Виктор. У вас же есть на то причины, правда?

Сглотнул, прикрыв кадык ладонью. Перевел дыхание. Так надо:

— Есть.

(за скобками)

— Уходи оттуда, слышишь? — почти прокричал он в трубку. — Бери машину и езжай домой. Девчонки справятся сами. Ты должна думать о ребенке, Ксю, о ребенке, понимаешь?!

И вообще нужно отправить ее куда-нибудь из города. Виктор порывисто встал и подошел к окну. Сквозь черные скелеты голых деревьев просвечивало буйное, ярко-салатовое, весеннее, на всю площадь. Красиво; если б только не знать, чем все это кончится. У Ксюхи, кажется, есть бабка в Збнувском районе. Завтра же с утра… нет, завтра может быть поздно. Сегодня же. Пускай доедет до дома, а там позвонить, чтобы собирала вещи. Придется орать, умолять, уговаривать, она упрямая, не послушается сразу…

Снова сел за стол, кликнул на западный, иноязычный сетевой портал: яркие картинки с салатовой доминантой и бодрые репортажи с места событий еще держались на первых позициях, но к ним все ближе подползало сложное, внешнеэкономическое, перегруженное специфической лексикой и цифрами, иллюстрированное таблицами, диаграммами и графиками. Акции, индексы, курсы, цены за баррель… И комментарии экспертов: биржевиков и экономистов, геологов и химиков, социологов и международных обозревателей, — никто из которых в равной степени не способен сформулировать ничего внятного. У него, Виктора, журналисты тоже с утра уже несколько раз допытывались, что он об этом думает. И надо, надо бы придумать хоть что-нибудь…

Снова звонок с неизвестного номера: и откуда у них у всех его мобилка?! Сбросил, и ненавистный рингтон тут же заиграл опять: Краснова. Сбросил тоже. Еще и ее «я предупреждала, я знала заранее» — было бы совсем невыносимо.

Теперь он и сам знал заранее, что будет дальше. По крайней мере приблизительно. И уж точно ничего не мог поделать.

Раздался двойной хлопок дверью, и топот, и снова дверь: в кабинет вломились Олег и Гия, запросто, без стука, какой уж тут стук. Уселись напротив, Олег — выдвинув кресло из-за овального стола, а Гия прямо на стол. Воззрились вопросительно, перекрестно.

— Ну что? — превентивно спросил Виктор. Какая разница, кто кому задаст бессмысленный вопрос.

— Розовский тебе не звонил? — такой же бессмыслицей откликнулся Гия.

— Позвонит он, как же, — бросил Олег. — Витя, я только что от Женьки. Там плохо. Со двора министерства вывели отряд «коршунов», построили цепочкой, человек сто, вооруженных, и черт его знает, сколько их там всего внутри. И со стороны дворца подъехало несколько машин внутренних войск. Поговаривают, что город уже оцеплен. Ребята нервничают. А тут еще это, с нефтью. Слухи доходят, а информации нет.

— Ее ни у кого нет.

— Я пытаюсь отслеживать, — сказал Гия. — По более-менее достоверным каналам, в сети же вообще полная муть. Короче, идет какая-то неуправляемая реакция по всем главным мировым месторождениям. Выделяется газ, выпадает осадок, остается пшик. То ли катаклизм, то ли диверсия, еще не определились. Остановить процесс не могут, пытаются локализировать те скважины, которые пока не задело. На рынке паника, цены растут на порядок в час, но если дальше так пойдет, все потом обвалится к чертям. Кто от этого выиграет, непонятно. Однако есть подозрение, что ни Глебчук, ни Анциферов, ни другие наши бывшие спонсоры в накладе не останутся.

— Кто бы сомневался, — пробормотал Олег.

Еще раз позвонила Краснова, и Виктор уже рефлекторно сбросил ее звонок, подавляя искушение вообще отключить мобилку. Одного Олега хватает с головой; кто бы сомневался, блин.

— Потому что наступает мировой экономический кризис, сто процентов, — Гия спрыгнул со стола и зашагал туда-сюда по кабинету. — Трясти будет всех, повсеместно и по-взрослому. Но у нас начнется чуть раньше. Уже началось. У нас есть, кем и как замутить воду, — а потом лови в этой воде чего хочешь. Я понятно излагаю?

— Несколько сумбурно, — процедил Виктор. — Но в общих чертах — да.

Пару секунд они молчали; немая сцена, блин. Виктор встал и подошел к окну, Олег и Гия шагнули следом, остановились за его спиной. Запруженная площадь внизу волновалась, как море, ярко-салатовыми волнами-флагами, настолько привычно, что трудно было вспомнить ее прежнюю, обычную, пустую. Поднял взгляд к часам: по идее, Ксюха уже подъезжает к дому. Впрочем, водитель должен перезвонить.

— Витя, — сказал Олег, — надо уводить людей.

— Куда уводить? — огрызнулся он.

— По домам. Иначе сам знаешь.

— А ты сам знаешь, что это нереально. Кого они послушаются? — он широким жестом очертил ярко-салатовую бушующую панораму. — Меня, тебя, Женьку? Краснову, может быть?!

Заиграла мобилка, и он сбросил звонок, не глядя. Идет совещание, в конце концов.

— Может, и нереально, — Олег сглотнул у него за плечом. — Но согласись, что не попытаться нельзя. Ты должен выступить, очертить ситуацию, это раз. А во-вторых, пора как-то договариваться с властями. Чтобы нам позволили уйти.

Ну, тут он уже загнул. Даже Гия изумленно присвистнул:

— Это они должны договариваться с нами. Было бы логично. При такой, как сейчас, расстановке сил.

— Но не договариваются. Ведь так, Витя?

Виктор не ответил, прислонился лбом к стеклу. И не будут, оно же очевидно: с ними, не вполне легитимными теперь, но все же властями, давно договорились без нас. Мы и те, кто пошел за нами — мятежники, асоциальный элемент, с нами надо не разговаривать, а «что-то решать»: читайте отечественную прессу, где, кстати, до сих пор ни слова о надвигающемся кризисе.

Но подождите, стоп-стоп-стоп. Он выпрямился, в двухсотый раз оглядывая из окна площадь. Нас использовали в своих целях люди реальной, теневой власти; это обидно, это трудно, однако возможно пережить. Но ведь в медийном по своей сути, зримом пространстве внутренней политики — разве мы не близки к победе? Разве не о нас кричат в верхних строчках новостей мировые масс-медиа? Разве мы не подняли полстраны — за нашу свободу?!

Позвонил водитель, отвечать ему Виктор, конечно, не стал. Ксюха уже дома, вот и хорошо. Набрать ее минут через десять; пора бы закругляться с этим бессмысленным совещанием.

— Они не выйдут на переговоры сами, и ты это знаешь, — повторил Олег. — Они будут стрелять.

Обернулся от окна. Сказал спокойно, ровно, обыденно:

— Значит, мы тоже будем стрелять.

(за скобками)

ГЛАВА V

Машина была чужая, временная, а ничто временное по определению не имеет ценности, повторял про себя Олег. Повторял, потому что иначе забывалось, размывалось, превращалось в абстракцию. А машина — вот она. Мощная, настоящая, ощутимая, почти живая. Моя. Иррациональное ощущение, и с ним надо что-то делать. Хотя надо ли?

На мгновение отвлекшись, помассировав веки, снова уставился в монитор. Важна была не так цепочка комбинатов на побережье, от каждого из которых стягивались сюда пучком лучи информации и расходились назад по вееру нити управления. Важна была сама система, стройная и хрупкая, восстановленная с таким трудом практически из ничего, с убитого диска, зараженного для верности парочкой крепких вирусов. Тот, кто уходил отсюда последним, приложил немало усилий к тому, чтобы Виктор не смог больше держать под контролем свои комбинаты.

Не учли только меня. Меня, знакомого со всеми вариантами прощальных сюрпризов недовольных программеров. Меня, изначально настроенного на протест, бездействие, саботаж: пока не сел, пока не увидел. Пока не ощутил ее своей. Ложь, самообман, ведь свое — это если навсегда, навечно, иначе пропадает суть и смысл.

Олег провернулся в кресле, посмотрел через всю диспетчерскую на безмятежно спящего, свернутого улиткой Женьку. Мой сын; этого-то уж точно никто не возьмется оспаривать. Чем бы ни кончилось у Виктора с его термоядерными конкурентами, с его аш-два-о, с его свободой — Женьку я ему больше не отдам. Он проснется, и мы поговорим так, как ни разу еще не говорили: просто не приходило в голову, не приходилось ко времени. Мы должны понять друг друга, это будет естественно и правильно. Я помню себя таким, как он, я найду слова. А пока пускай спит.

Мерцали столбики диаграмм, перемигивались данные на мониторе. Если бы я писал эту программу, сложную, многоступенчатую, красивую — я все-таки сделал бы немного по-другому. Лаконичнее, точнее. А собственно, почему бы и нет? Здесь и сейчас: дописать, усовершенствовать, переставить и сделать окончательно своей. Виктор думает, будто оставил меня тут дежурить, замещать его, нажать, если что, на указанную им кнопку. Виктор может думать все что угодно. У меня — моя, личная, отдельная свобода.

Здесь и сейчас — я и только я решаю, что с ними будет, с комбинатами на побережье, с аш-два-о. Я могу их остановить, все и в одночасье: последний, пожарный, конечный вариант из обговоренных с Виктором, но я-то могу с этого начать, сделать именно их остановку точкой отсчета. Без них лучше. Они уродуют мой берег, насилуют мое море, — а о том, что именно в них спасение человечества от нового кризиса, я знаю со слов Виктора, которому никак не обязан верить. Да я и не хочу больше спасать человечество. Хочет, наверное, Женька; об этом мы с ним тоже поговорим.

Выровнять уровни, снизить обороты на полпроцента, пока не захлестывает за красную черту. Вот так, хорошо. Олег усмехнулся, убрал руки с клавиатуры, размял суставы. Все-таки оно затягивает с мощной и страстной силой, это ощущение всемогущества и власти на кончиках пальцев. Не надо. Нельзя забывать, что они противоположны по сути — власть и свобода. Они могут казаться тождественными или хотя бы совместимыми, но рано или поздно наступает момент, когда приходится выбирать.

Ну допустим, никогда у меня не было именно такого роскошного выбора. Но, так или иначе, я его давно уже сделал, и его результат не зависит от предложенных альтернатив. В них даже и вникать не хочется, в теневые разборки Виктора с конкурентами, в ситуацию на мировом рынке, в реальный потенциал его алхимической аш-два-о. Мне нужна моя, тщательно выстроенная, пускай заново, жизнь и моя свобода. Ну и Женькина заодно.

Лучшее, что мы с сыном можем сделать — остановить комбинаты и уйти отсюда. Бросив эту притягательную, словно незнакомая красавица, чужую машину и все таящиеся в ней соблазны. Не дожидаясь возвращения Виктора; я ничего ему не обещал и ничего не должен. Он собирался в который раз меня использовать: сорри, не вышло. Я поступаю так, как считаю нужным. Здесь и сейчас у меня есть для этого и свобода, и сила, и власть.

Пускай только проснется Женька.

* * *

В третьем часу ночи Олег встал из-за машины и вышел из диспетчерской выпить кофе. В полуоткрытую наискось створку окна врывались обостренные ночные звуки весеннего леса. Шорох, шелест, странные голоса насекомых и птиц. И внезапно — рокот мотора подъезжающего автомобиля, чавканье влажной травы под его колесами, визг тормозов.

Так быстро?..

Олег вскочил — глупо, стыдно, словно боясь быть застуканным не на посту. Не стоит, слишком много чести. Насыпал в чашку кофе и встал над чайником, по известному закону замедляя тем самым его закипание. Шаги, почему-то один человек, почему-то неуверенно, словно он здесь впервые. Двинулся было навстречу, но тут чайник наконец-то забурлил и щелкнул; ладно, подожду здесь.

— Здравствуйте, Олег Валентинович.

И можно было уже не оборачиваться. Не то чтобы знакомый голос; но в каком-то смысле у них у всех одинаковые голоса. Не так давно слышал последний раз, чтобы забыть.

Налил кофе, сел за стол и наконец вскинул глаза. Службист был невысокий, немолодой, никакой вообще. Показалось, будто я его где-то видел, с ними так всегда — а может быть, и правда видел как-нибудь, скажем, в «Колесе». Он же, видимо, из местного регионального филиала. И они, наверное, с самого начала меня вели, так, на всякий случай. Превентивно обыскивали дом в мое отсутствие. Завели досье на Дагмар и Йону. Потом на время передали объект в центр, а затем взяли обратно, прямо из аэропорта. Я должен был сразу делать скидку на то, что именно так и будет.

— Кофе не угостите?

Смешная несообразность: обычно они предлагают и угощают сами. Что ж, все правильно, он на моей территории, здесь и наливаю, и распоряжаюсь я. По крайней мере, пускай ему кажется, будто я так думаю.

— Растворимый, очень плохой. Другого нет, извините.

— Мне все равно. Чуть не заснул за рулем, — службист интеллигентно зевнул, почти не открывая рта. — А нам с вами надо срочно и серьезно поговорить.

— Я догадался.

Им всегда нужно срочно и серьезно. Хорошо, послушаю.

— Мы здесь одни?

Не может быть, чтобы они не знали про Женьку. А впрочем, все может быть, не надо преувеличивать их возможности и ресурсы. Если снаружи создалось впечатление, будто Женька уехал с Виктором, пускай так и будет.

— Одни. Можете говорить свободно.

Позволил себе чуть более иронии, чем следовало бы. Службист уловил, но не улыбнулся, устало перевел дыхание, потянулся за чашкой. Отпил, обжегшись, и заговорил:

— Вы хороший специалист, Олег Валентинович. Быстро вам удалось наладить систему…

— Вы постарались?

— Мы, не мы — теперь уже не столь важно. Важно, что вы сейчас единственный человек, который может реально на что-то повлиять.

Вот оно что. Все правильно, за исключением не самоуверенной даже, а безмерно наивной ставки на свою способность повлиять на меня.

— Речь уже не идет о чьих-либо государственных или корпоративных интересах, речь идет о катастрофе, — сказал службист. Привстал, поставив на стол недопитую чашку. — Было бы неплохо, с вашего позволения, пройти в диспетчерскую.

— С моего позволения, здесь тоже неплохо. Пейте кофе.

Службист покорно плюхнулся на место. Оригинально; Олег с удивлением приподнял брови. Мне демонстрируют мою значимость? Или на полном серьезе признают расстановку сил в мою пользу?

Катастрофа. До чего же они любят подобные слова.

— Хорошо. Я введу вас в курс дела, Олег Валентинович, и решайте сами, стоит ли вам что-либо предпринимать. О проекте «Аш-два-о» вы, вероятно, уже осведомлены непосредственно от Виктора Винниченко. И знаете, наверное, почему он был вынужден действовать гораздо стремительнее и с куда большим риском, чем планировал изначально. Но ни вы, ни сам Винниченко до сих пор не в курсе, чего эта спешка в результате стоила.

Олег усмехнулся:

— Ну вы-то, разумеется, в курсе всего.

— Давайте без вашего сарказма. Я очень устал. Так вот. Еще на этапе испытательных дублей по «аш-два-о» ученые, обеспечивавшие высокотехнологичную часть проекта, отмечали побочные явления, далеко не все из которых они могли пояснить и предвидеть. Причем явления достаточно широкой амплитуды, — он очертил круг вытянутой рукой. — Вы и сами, наверное, часто сталкивались с необъяснимым, с тех пор как поселились здесь, правда?

Кивнул; отчего бы не кивнуть.

— Все это, конечно, учитывалось и даже входило в социальный сегмент проекта. Знаете, для внедрения радикальных перемен необходим определенный уровень смятения в обществе, подспудной готовности ко всему. Но такими вещами не шутят, Олег. Их перепроверяют десятки раз, прежде чем решиться на малейший реальный шаг. А ваш друг рванул с места в карьер, дернул за кольцо, взорвал, как гранату, эту весну…

Службист обернулся к окну, потянул ноздрями пряный ночной воздух. Затем привстал и наглухо закрыл створку:

— Дует. Видите ли, ученые, которые работали здесь, на базе, ушли вовсе не потому, что мы их попросили, — у вас же наверняка сложилось такое впечатление? Нет, просто они примерно представляли, чем все это может кончиться, и не желали разделять ответственность… Вы хотите что-то возразить?

— Да. Напрасно вы называете Виктора Винниченко моим другом.

Олег допил кофе, отодвинул чашку. Возражений, естественно, эта речь вызывала в разы больше: такая ватно-обволакивающая, многословная, внешне будто бы и убедительная — но более чем спорная в самой своей основе, в логическом костяке. Ничего, пока помолчу.

— Мне было бы легче говорить с вами в диспетчерской, на примере конкретных данных с комбинатов. Но если вы по-прежнему против, можно и так, абстрактно, на пальцах. Это море, Олег. Самая мощная и непредсказуемая из всех стихий на Земле. И сейчас — повторяю, я предпочел бы оперировать конкретными цифрами — счет идет если еще не на минуты, то уже на часы.

— И что будет? Потоп, землетрясение, цунами?

— Все будет, и это в том числе. На данный момент ситуация такова, что человечеству грозит комплексная катастрофа: и стихийная, и экологическая, и социально-экономическая, и гуманитарная… Не думайте, что я предлагаю вам выступить спасителем мира — это уже в принципе невозможно. Но вы можете смягчить ее масштаб. Свести его хотя бы до размеров девятнадцатого года.

— И каким образом?

Спросил из чистого интереса, равнодушно, любопытствуя. «Хотя бы» — это хорошо, самый сильный момент из всего сказанного, я оценил.

— Остановите комбинаты. Вы же можете, Олег. Одним нажатием кнопки.

Наверное, мне должно быть смешно, подумал он. Насколько все совпадает и повторяется, настолько же они по-прежнему, при всем своем самомнении и силе, недалекие и невезучие. Им стоило только подождать, не совершать резких движений, и я сделал бы это сам — именно то, чего они от меня и хотели. Сам, собственными руками, сознавая к тому же свой выбор достойным и свободным. Видимо, поэтому мне и не смешно. Темно, тоскливо, муторно и хочется спать.

— Пару вопросов, — тускло, устало сказал Олег.

— Я вас слушаю. Постараюсь ответить.

— Если вы их увезли отсюда, этих ученых, если они вам рассказали о будущей катастрофе, — зевнул, не прикрывая рта, — почему они и не остановили напоследок комбинаты? С вашего благословения и с вашей же помощью. А только убили диспетчерскую систему. Что-то не вижу логики. Почему?

Службист поморщился, вздохнул:

— Вы сейчас попрекаете меня неточностями и издержками нашей работы, не больше. Мне и без вас придется писать в центр записку с разъяснениями, как именно развивались события и почему не удалось реализовать самый логичный, как вы говорите, сценарий. Вот и вам зачем-то понадобились детали… а смысл?

— Хорошо, пускай это не мои проблемы. Спрошу о себе лично. Ваши люди работали со мной там, в столице, обыскали мой ноутбук, взяли мне обратный билет, я зачем-то был нужен вам здесь. Вы планировали эту встречу — еще тогда. Скажете, нет?

— Конечно, нет. Вы не представляете, Олег, в каком цейтноте, с каких колес приходится сейчас работать. Ни о каких многоступенчатых схемах не может быть и речи, к сожалению. Разумеется, мы вас вели, не упускали из виду, держали про запас…

— И за что такая честь?

— Но это же очевидно. Поставьте еще кофе, пожалуйста. Как только вы поселились в том же регионе, где развернул свой проект Виктор Винниченко, стало ясно, что рано или поздно все замкнется на вас. Так происходит всегда. В решающие, поворотные моменты непременно всплывают на поверхность старые связи, старые дружбы, старые долги. Именно поэтому в нашем ведомстве не принято уничтожать архивы.

— Не знаю, как там у вас. Лично я свои уничтожил.

— Да, конечно. Просто жить, спокойно распоряжаться собственной жизнью и только ею, такая вот свобода. Правильно?

Олег сглотнул, побарабанил пальцами по столу:

— Все-то вы обо мне знаете.

Службист пожал плечами:

— У нас хороший информатор в этом регионе. То, о чем я говорил: старые связи самые надежные, мы с ней работаем еще с девятнадцатого года. Разумная женщина, она и тогда пыталась вас спасти.

— Неправда.

Выговорилось коротко и глухо, само собой, рефлексом сужающегося от боли зрачка, дергающейся ноги под резиновым молотком. Неправда! — и в ту же секунду осознал во всей безвариантной полноте: конечно, правда, ну разумеется, иначе и быть не могло, я должен был догадаться. Да, собственно, и догадался почти, как только начал получать ее письма, как только мы встретились в «Колесе», и смеялись, и было так хорошо. Но не уловил тревожного сигнала, отмахнулся: мало ли кто может попасться на пути, зато теперь есть кому забрать птенцов из пустого дома…

Я так и не начал придавать ей значение — даже когда она взяла да и возникла в моей жизни, на моем пороге, без слов, без объяснений, просто как часть внезапной весны. Да, с ней было легко и весело; но стоило мне сесть за клавиатуру чужой и временной машины, как чужая временная женщина вообще забылась, перестала если не существовать, то иметь отношение ко мне.

Мог бы и поразмыслить. Хотя бы о том, с чего б это вдруг ей заявляться в мой дом, да еще накануне мирового кризиса. Она же, в конце концов, замужем, и дети у нее, кажется, есть, рассказывала еще тогда, в «Колесе»… Но мне-то было все равно. Я давно разучился думать о чужих жизнях вне того сегмента, в котором они пересекаются с моей.

А ведь я не поехал бы сюда с Виктором, если б она меня не уговорила. Это к тому, если ли у них время и резервы для многоступенчатых схем.

Службист смотрел сочувственно, молча. Когда закипел чайник, встал и сообразил два кофе, такой заботливый и хозяйственный, и это за пару часов до им же предсказанной катастрофы! — вспылил Олег, но и эта вспышка вышла сонной, вялой, никакой. Взял кофе и выпил залпом, не ощутив ни температуры, ни вкуса.

— Евгений Валентинович, — негромко сказал службист.

Олег не стал поправлять.

— Вспомните, тогда по делу о салатовом мятеже проходило много народу, но по-настоящему ведь пострадали вы один. А Виктор Винниченко, Татьяна Краснова… не буду напоминать, сами знаете. Неужели вы не видите, что они вас подставляют и в этот раз? В том, что произойдет — уже происходит — в мире, снова окажетесь виновны только вы. Никто не позволит вам, как вы, похоже, надеетесь, отстроить затем на руинах свою частную жизнь и свободу в вашем понимании. Пройдемте в диспетчерскую, Олег. Хочу все-таки сориентировать вас в цифрах.

Он встал из-за стола, и Олег поднялся тоже. Черт, жалко, что это другой, не тот же самый, вот было бы хорошо, красиво. Впрочем, неважно, они там у себя внимательно читают и перечитывают архивы.

— Я уже сказал вам один раз и еще раз скажу, — выговорил негромко, без точечных акцентов. — Я не буду с вами сотрудничать, ни в какой форме. Это понятно?

Конечно же, ему было непонятно, усталому службисту, не привыкшему работать в цейтноте, по ходу, с колес. Видимо, он все же надеялся, что сработает схема. Потому и приехал один, так оно, разумеется, убедительнее, но ведь и рискованнее в разы. Потому и ломанулся напролом в направлении диспетчерской, и меньше всего ожидал, наверное, попросту получить по морде.

Коротко, резко, почти без замаха. Как били в тех местах, о которых я давно запретил себе помнить, сменив жизнь и уничтожив архивы.

Со всей силы вспышки-воспоминания. С болью в косточках.

С наслаждением.

Службист отлетел на другой конец кухни странно легко, будто мяч, и тем более неожиданной тяжестью загремел об холодильник, сметая на пол микроволновку вместе с тумбочкой и напоследок зацепившись головой об угол мойки; невероятный лязг и грохот потряс, кажется, лесную тишину на километры вокруг. Олег скорее недоуменно смотрел, как тщедушная фигура в сером костюме сползла, наконец, вниз и замерла, нелепо раскинув ноги.

Подошел, присел на корточки, тронул шею над воротником. Разумеется, живой, но все равно надо поскорее убрать его отсюда. Взять под мышки, выволочь наружу и затолкать в службистский автомобиль.

Пока не увидел, проснувшись, Женька.

* * *

Но и оставлять его здесь, во дворе базы, было тоже нельзя.

Службист уже начинал не то чтобы приходить в себя, но подавать признаки жизни, постанывать, глухо мычать. Автомобиль стоял незапертый, всеми дверцами нараспашку, ключи торчали в коробке передач термоядерного двигателя. Олег забросил вялое тело службиста поперек заднего сидения, с отвращением согнул в коленях податливые ноги, припечатал дверцей. Затем обошел машину кругом и сел за руль.

Листва хлестала по лобовому стеклу, скрежетали и с хрустом обламывались о кузов сучья и ветки. Чем дальше в лес, чем непролазнее и безвозвратнее, тем лучше. Очнувшись, он, конечно, начнет первым делом вызванивать своих, вот пускай и поплутают по чаще, а потом провозятся битый час, вызволяя автомобиль. Единственное, нельзя чересчур увлекаться, мне-то возвращаться на базу пешком…

И внезапно лес кончился. Гораздо раньше, чем Олег мог предположить. Машина с разгону выехала на голый склон, затряслась на камнях, он еле успел затормозить чуть ли не над самым обрывом. Остановил двигатель, распахнул дверцу навстречу могучему и тихому выдоху моря. Вышел наружу.

Море лежало под ногами, темное, спящее, мое. Несмотря на параллельные серебристые полосы на его спине и светящуюся цепь вокруг. Несмотря ни на что. Море дышало ночной свежестью, перекатывалось невидимой зыбью на гладкой поверхности полного штиля. Катастрофа, катаклизм — все это было попросту бесстыжее службистское вранье. Я отвечаю за свое море. Оно единственное не солжет и не предаст.

Развернулся и зашагал напрямик через лес, чавкая по грязи, прыгая через поваленные стволы и пружиня на примятых ветвях кустарника. Просека, пробитая машиной, на глазах стягивалась, распрямлялась, зарастала, словно весна латала лес на живую нитку; вскоре Олегу пришлось пробиваться сквозь будто бы и нетронутые заросли. Он уже забеспокоился, как бы не потерять направление, когда, выставив локоть перед лицом, прорвался сквозь колючие кусты обратно к базе.

Тускло светилось окно кухни, и диспетчерская тоже мерцала из-под жалюзи голубоватым светом. Странно, монитор давно должен был погрузиться в спящий режим. Женька?..

Сейчас мы с ним поговорим. Один на один. Впервые за много лет, и сразу о решающе важном, но так даже лучше. Вдвоем мы с ним придумаем, как поступить. Не может быть, чтобы мы ничего не придумали — вместе.

Уже на пороге кухни Олег обнаружил, сколько глины, листьев, травы, мелких веточек прилипло к ботинкам, черт, не тащить же в диспетчерскую. Присел на корточки, пытаясь счистить грязь; бесполезно, логичнее разуться и вымыть руки. Непривычно ступая в носках по холодному линолеуму, подошел к мойке, о которую недавно ударилась голова службиста. Вроде бы никакой крови, хоть тут, считай, повезло. Отвернул кран, намылыл черные ладони и сквозь хлесткий звук воды о жесть вдруг услышал:

— Вы дозвонились Виктору Винниче…

Пытаясь закрыть воду, скользнул намыленной рукой по головке крана, чертыхнулся, обтер ладонь полотенцем и закрутил до упора; упали последние громкие капли. Женька молчал. Потом сказал странно взрослым, низким и напряженным голосом:

— Да… Да. Меня зовут Евгений Стеблов. Все предварительные переговоры по «Аш-два-о» Виктор Алексеевич поручил вести мне. Я вас слушаю, — и после длинной паузы: — Да, устраивает. Приступайте и будьте на связи. До свидания.

Завершил звонок, выдохнул громко, облегченно, по-мальчишески. Вскинул взгляд к двери, ко мне — и вздрогнул, будто застигнутый на горячем. Мой Женька, черт. На Виктора он смотрел совсем по-другому.

Тишина висела, как мертвый маятник. Надо было сказать хоть что-то, чтобы качнуть, привести в движение, оживить. Хотя бы самую незначительную малость:

— Ты включил его мобилку?

— Нас тут все равно засекли, — колюче отозвался Женька. — И это неважно уже. Да, слушаю, вы дозвонились Виктору Винниченко.

Метнул взгляд исподлобья, прижимая мобилку к виску. Вопросительный и досадливый, неуверенный и оценивающий. Как будто срочно решал про себя, имею ли я право тут находиться и слышать; кто его знает, может, и да, — забыл спросить у своего мудрого и всезнающего шефа… Но по-любому, лучше б меня здесь не было. Однозначнее, спокойнее, легче. До чего же я его напрягаю.

— Перезвоните в понедельник. До свидания. Блин, — Женька сглотнул, вытер лоб тыльной стороной ладони. — Еще и всякие придурки лезут не по делу, только линию занимают…

Запнулся, прикусил язык, как если бы сболтнул лишнее в присутствии неизвестно кого. Олег прошел наконец в диспетчерскую, мимо сына, мимо его затравленно-ожесточенного взгляда. Сел за компьютер. Монитор светился, мышка была теплее воздуха, ладонь легла поверх свежих отпечатков Женькиных пальцев. Что он здесь делал? С кем он говорил — по делу, и по какому? И ведь не скажет, если я спрошу просто и прямо. Не дали ему четких указаний на предмет того, можно ли мне говорить… если однозначно не запретили.

Моему сыну. Черт, черт.

Колебались кривые данных с комбинатов, подплескивая все ближе к красной черте, словно волны к ватерлинии. Но пока вроде бы не зашкаливало. На всякий случай отрегулировал уровни, разослал команду по вееру. Хотелось бы знать, что будет, если. Очень хотелось бы точно это знать.

— А Виктор тебе не звонил? — бросил негромко, не оборачиваясь от монитора.

— Нет, — сказал Женька, и в его голосе, кажется, дрогнул вызов. — Он и не должен звонить. Я справляюсь сам.

С чем он, черт возьми, справляется?!

Развернулся в кресле. В конце концов, так дальше нельзя:

— Женька…

— Что? — кратко, независимо.

— Тебе не кажется, что нам было бы правильно поговорить?

Мальчик вскинул глаза, явно прикусил дерзость на кончике языка. Сглотнул, прокатив кадык по тонкой шее:

— Допустим.

Он сидел напротив, настороженный, весь подобранный, как кошка в засаде. Лицо пошло красными пятнами, вспыхнули уши; я тоже когда-то очень легко краснел. Нет, так нельзя. Он — не я. Отдельный человек, говорила Ильма, просто нам, людям, трудно в это поверить. Но я постараюсь.

— Ты на меня обижен, правда? — начал осторожно, словно пробовал шестом топкую поверхность. — Ты, наверное, всю жизнь обижаешься, и есть на что. Нереально добиваться, чтобы ты прямо сейчас меня простил. Но я хочу, чтоб ты выслушал и, желательно, послушался. По крайней мере, принял к сведению, а не в штыки.

Женька пожал плечами. Молча; знак если не согласия, то непротивления.

— Знаешь, когда мне сказали в банке, что ты отказался от моих денег, я тут же вылетел туда, к вам. В субботу, мы разминулись. Встретился с…

— Я в курсе. Мать говорила, я ей звонил.

— …и узнал от нее, что ты работаешь на Виктора Винниченко. И вот с этого места давай поподробнее. Я никогда тебе не рассказывал… Давно, еще до знакомства с твоей мамой, у меня была другая жизнь, в прямом смысле. Биография, документы. И даже имя другое, не Олег Стеблов.

Прыгнули домиком удивленные брови:

— А какое?

Олег улыбнулся:

— Женька.

Сын присвистнул, подавил нервозный смешок.

— Что ж ты так? Скрывался от правосудия?

— В общем, да. Я бежал из тюрьмы.

Заговорил быстро, без паузы, без передыху:

— Тюрьма — это очень страшно, Женька. Невыносимо, несовместимо ни с чем человеческим. Безвоздушное пространство, в котором тем не менее приходится как-то дышать, и это хуже всего, ведь с каждым вдохом ты чувствуешь, как меняешься, теряешь самое главное в себе. Чтобы там выжить, надо выдернуть из себя несущую ось, перевернуть свой мир и все ценности в нем. Смириться, признать, что можно и так. Что от этого не умирают — без свободы.

— И за что тебя посадили? — равнодушно бросил Женька.

— Я как раз об этом. Ты же слышал о салатовом мятеже?

— Салатовой революции?

— Это в новой терминологии, после реабилитации в двадцать шестом. А тогда, в девятнадцатом, мы были мало того что мятежниками — на нас повесили ответственность за мировой экономический кризис, пускай уже тогда все понимали, какая это бессмыслица. Но состоялся показательный процесс. Меня осудили на пятнадцать лет. Как главного обвиняемого, зачинщика, полевого командира, — он сглотнул, перевел дыхание.

И продолжил:

— А Виктора Винниченко там не было. Хотя все знали. Официальный лидер нашего движения, он как-то сумел выкрутиться, остаться на свободе. И в двадцать шестом снова благополучно ее возглавил, «Нашу свободу». Правда, меня это уже не интересовало. У меня была — моя собственная, единственная, настоящая. Только она одна и имеет ценность в жизни. Мне бы хотелось, чтоб ты это понял. Чуть раньше, чем…

— Я понимаю. Поэтому мне и не нужны больше твои деньги, — шмыгнул носом, вскинул подбородок. — Я взрослый свободный человек. Было интересно послушать про твою бурную молодость. Считай, я тебя зауважал. Но давай договоримся: не надо учить меня жить. Я как-нибудь сам.

Олег чертыхнулся, подался вперед, и от этого движения чуть не опрокинулось кресло. Заорал на выдохе, ничего уже не взвешивая, не выбирая выражений, не думая:

— Какой ты к черту «сам»?! Да ты на него смотришь щенячьими глазами, точь-в-точь как я тогда смотрел! Потому что был дурачок, верил ему безоговорочно, он умеет делать так, чтобы ему верили!!! А потом направо и налево жертвует людьми, а сам выходит сухим из воды. Аш-два-о, говоришь? Он поручил тебе вести переговоры — с кем?!

Зазвенела мобилка, и Женька вздрогнул всем телом, хлопнул расширенными глазами и целую музыкальную фразу колебался, отвечать ли на звонок. Затем решился, выпрямил спину, глубоко вдохнул:

— Вы дозвонились Виктору Винниченко. Да. Евгений Стеблов — это я. Да, я уполномочен говорить по проекту.

Олег слушал молча, вглядываясь мучительно в его лицо. Напряженный, старательный, отчаянно стремящийся не то что казаться — ощущать себя взрослым. Односложные твердые фразы: твердость всегда прямо пропорциональна краткости. Непосильный груз мгновенного решения. Я знаю, как это. И могу себе представить, что будет потом.

— Всего доброго. Будьте на связи.

— Кто звонил?

Женька посмотрел недоуменно, словно обалдел от отцовской наглости. Усмехнулся снисходительно и криво, маскируя чуть запоздалый выдох облегчения:

— Это так, фигня. Они все равно тендер не потянут.

— Какой тендер? С термоядерами?

— Да при чем тут термоядеры.

Он уже отошел от напряжения переговоров и на глазах уплывал в расслабление, эйфорию. Улыбнулся блаженно, до рубиновых еще ушей. Махнул рукой:

— Ладно, чего уж там. Ты ведь тоже работаешь на «Аш-два-о».

Олег проглотил, не стал протестовать. Слушал.

— Термоядеры уверены, будто все замыкается на них. Что они будут решать, пускать ли нас на рынок и на каких условиях. И чтоб они не сомневались, Виктор Алексеевич сам поехал к ним на переговоры. Но реально-то все не так. «Термоядер» исчерпал свои ресурсы, и все об этом знают. «Аш-два-о» теперь — единственное спасение человечества от кризиса, понимаешь?

— Что-то подобное я уже слышал.

— Потому что это правда. Так вот, крупнейшие мировые компании, концерны и так далее — короче, потенциальные потребители — уже начали договариваться напрямую с нами.

— С тобой?

Не сдержал легкой иронии. Но Женька не обиделся:

— А ты думал, как решаются серьезные дела? Вот так себе обыкновенно, в трехминутном разговоре по мобиле. Виктор Алексеевич сказал, ниже какой отметки мы не опускаемся. Но некоторые предлагают даже больше, чем он рассчитывал. И они сами все сделают: построят инфраструктуру, наладят линии поставок, развернут сеть. Я пока принимаю заявки на тендер, а там будем думать.

— Долго?

— Нет, что ты. Все решится уже сегодня ночью. В этом заинтересованы все, весь мир. Если Виктор Алексеевич не вернется до четырех утра, я выберу сам. У меня есть полномочия.

— Какие еще полномочия, черт?!!

Снова не выдержал, сорвался, закричал так, что завибрировали колонки у монитора. Женька сидел напротив, такой лопоухий и мечтательный, далекий, потерянный давно и навсегда. Это его, а не меня, Виктор оставил здесь принимать главное решение, нажимать на кнопку. Запустить процесс, который никто потом не сможет остановить, включая его самого. Женька оказался ключевой фигурой — а вовсе не я и не Краснова, пускай Виктору удалось убедить и ее, и меня в нашей значимости, уникальной своевременности здесь и сейчас. Почему, черт возьми, он снова так поступил?! — поставил на юность, на интуицию, на щенячью правоту и решимость, разве ж подобные ставки когда-нибудь оправдывали себя…

Интересно, как Виктор представлял себе на самом деле мою роль. Оставив за диспетчерским компьютером меня, враждебного и недоверчивого, немолодого и битого жизнью, привыкшего взвешивать все аргументы и варианты в поисках оптимального и единственно правильного. Конечно же, он был уверен, что я не сделаю ни-че-го. Буду старательно — профессиональный, но легко заменимый винтик огромного механизма — регулировать эти чертовы уровни.

Крутнулся в кресле, оставляя за спиной внезапно дернувшегося Женьку — «вы дозвонились…» — и въезжая с поворота в плоскую реальность волнообразных графиков и перестраивающихся цифр. Смотрел, как впервые, смаргивая и с усилием фокусируя взгляд. Все это будто бы и не имело отношения к настоящему, темному, исполосованному серебром морю, тихо дышавшему в ночи. Ни малейшего отношения.

— Да, как и договаривались. Ждите, я с вами свяжусь.

Дерганая зигзагообразная волна подплеснула к самой черте. Что будет, если — а черт его знает. Во всяком случае, не то, на что рассчитывает службист, приходящий понемногу в себя на каменистой гряде над обрывом. И уж точно не то, чего хочет в который раз добиться от меня Виктор.

— Вы дозво…

Сколько можно?!

Отдернул руку, потянувшуюся было к мышке. Пляшущая черная линия черкнула по красной, и ничего не произошло, и еще раз, и накрыла волной — пусть, пусть, не надейтесь, никогда в жизни я не нажму больше на нужную вам кнопку…

Где-то далеко в ночи последний раз со стоном вздохнуло море. Перед тем как исторгнуть пронзительный, полный боли и ненависти крик.

(за скобками)

Все было непонятно. Вообще все. Черт.

С площади доносился слаженный крик толпы, ритмичные речевки, неразличимые на слух. Это все наши люди, в тысячный раз напомнил себе Женька, они пошли за нами, они выбрали свободу. Вот только толку с них — мирных, безоружных, с детьми… Если начнется, пользы будет ноль, один неуправляемый фактор толпы. Если начнется, с ними надо будет что-то решать в первую очередь. Если…

Когда начнется.

Ребята, конечно, знали, что это уже вопрос времени. Но понятия не имели, какого именно — минут, часов, дней? Что напрягало. Куда больше, чем само по себе зрелище блестящих щитов в ряд, из-за которых едва виднелись черные каски. Час назад Краснова с девчонками выходили к ним, пытались заговорить, обаять, повязать свои дурацкие ленточки. Фигня. Каждому понятно: без драки не обойтись. И это единственное, что было понятно.

Ко всему еще упала сеть. Бэушная мобилка, купленная по дешевке перед самым выступлением, в момент превратилась из боевой рации в бессмысленную игрушку. А Олега до сих пор не было. И никакой инфы о том, что происходит не то что в мире — в собственном штабе, лучше бы он, черт возьми, так и остался здесь, в ДК. И ребята нервничали все сильнее.

— Женька…

— Да? — он старался хотя бы сам держаться спокойно.

— Пацаны хотят сгонять за ром-колой. Холодно, бр-р-р. Костя и Серый, о'кей?

Сглотнул. Надо рявкнуть. Но так, чтобы прозвучало не истерикой, а взвешенным командирским гневом. Сглотнул еще раз и обернулся:

— Какая, блин, ром-кола?! Ты устав вообще видел?!! — вроде бы ничего, получилось. Добавил примирительно и сурово: — Сейчас девчонки из штаба чай принесут.

— Так уже полчаса как должны были! Где они, твои девчонки?

— Забыл, какая толпа на площади? Сидите ждите.

Отпускать нельзя было никого, потому что начаться могло в любой момент. Виктор так и не разрешил формировать вооруженные отряды на местах — всякие там дубинки-резинки не в счет, — и теперь единственным боеспособным резервом оставались они, считанные десятки столичных и общаговских ребят, которых он готовил все лето. Правда, сейчас их строевая подготовка не бросалась в глаза. Пацаны шатались по вестибюлю поодиночке и по двое-трое, курили на лестнице, группа из шести человек молча и сосредоточенно резалась в карты, еще с десяток наблюдали за ними, натужно балагуря, в другой стороне шумно перекусывали, рассевшись вокруг газеты с бутербродами и консервными банками. Стволы дилетантски оттягивали полы курток или оттопыривали карманы джинсов, и Женька не поручился бы, что они по первой же команде окажутся снаружи.

Этап напряга, кое-как державшего отряд в нерве и тонусе, уже остался позади, и это было хуже всего. Теперь народ вело и расслабляло, казалось, будто под куртками с салатовыми повязками расползаются мускулы, мягчеют кости. Еще и эта ром-кола, блин. Ей что, и в самом деле греются?

У него и самого зуб на зуб не попадал. ДК стоял закрытый на капремонт, накрывшийся, естественно, в последние дни, и было решено разместить боевую группу именно здесь, на знакомой каждому развязке. Место тактически выгодное, кто бы спорил: и площадь через квартал, и правительственные здания вокруг. Но сквозь две двери (одна косо висела на верхней петле, а другую, черного хода, рабочие вообще вынесли) вестибюль продувало стылым и хлестким ветром. Все помещения были, наоборот, аккуратненько заперты на замки, не ломать же. Половина ребят уже покашливали и хлюпали носом. Где, блин, штабные девчонки с их чаем?! Где Олег?!!

— Где Олег?! — крикнула, врываясь, Краснова. Входная дверь закачалась за ней на петле, как скрипучий висельник. Ребята на миг прервали свои занятия и синхронно повернулись, будто и вправду в строю.

— Откуда я знаю? — огрызнулся Женька.

— Не возвращался?

— А ты его видишь?

Краснова беззвучно выругалась и исчезла. Она была везде. Она металась между площадью и штабом, центральным офисом и засадой боевой группы, разбросанными в толпе островками региональных активистов «Нашей свободы». То и дело организовывала идиотские акции вроде повязывания ленточек на щиты «коршунов»; ленточки, кстати, ни фига не держались. Периодически толкала что-то оптимистическое с центральной трибуны. И тоже не знала ни черта. И от этого злилась вдесятеро больше всех Женькиных ребят, вместе взятых.

Входная дверь еще качалась и скрипела, когда в проеме возник Олег. Женька вскочил ему навстречу, а ребята уже не среагировали, протупили. Ладно, о строевой подготовке поговорим потом.

Кинулся наперерез:

— Ну?!!

— Женька, — Олег никак не мог отдышаться, его потные волосы прилипли ко лбу. — Надо придумать… как-то сделать, чтобы обошлось без драки… Таня где?

— Прямо перед тобой выскочила, не знаю, как вы разминулись. Что в офисе? Что Виктор говорит?!

Олег махнул рукой, и лицо у него скривилось так, будто Женька спросил о чем-то незначительном до неприличия, вроде цвета шнурков на ботинках. Перевел дыхание и попросил негромко:

— Собери ребят.

— Зачем?

— Все очень плохо, Женька. Надо им объяснить.

— Блин, так объясни сначала мне!

— Хорошо, — тот выдохнул, прислонился затылком к дверному косяку. — Значит, коротко. В мире нефтяной обвал, экономический кризис. Выиграть от этого хотят те, кто с самого начала финансировал Виктора и «Нашу свободу». И теперь им обязательно нужно, чтобы началась стрельба, понимаешь?

Женька кивнул: что ж тут, мол, непонятного — но на самом-то деле понятны были отдельные слова, а общий смысл расползался, смазывался, не доходил до сознания, и признаться в этом было стремно. Олег стоял, вот чудак, на самом ветру, пропотевший, наверное, до футболки, дышал уже почти ровно, хоть и с присвистом, и смотрел куда-то поверх Женькиной головы.

Женька обернулся, глянул тоже. Ребята подтягивались, кучковались на лестнице, явно прислушивались к разговору, не решаясь подойти ближе. Поминутно то один, то другой дотрагивался до ствола, словно убеждаясь в его наличии.

Олег выпрямился:

— Ты командир. Прикажи им сдать оружие. Тут же самое главное — у кого не выдержат нервы. Первый выстрел. «Коршуны» сами не начнут.

Он стоял в проеме, запахивая на груди расстегнутую оранжевую куртку, серьезный, нелепый до нереального. Его вообще не должно было такого быть. Женька приготовился усмехнуться, потянул, словно на нитке, уголок рта в сторону и вверх…

И тут неподалеку хлопнуло. Сухой звук еле-еле перекрыл шум толпы. Будто взорвалась негромкая, без претензий, петарда.

Женька взвился, лихорадочно блуждая взглядом по головам, по ошалелым лицам навстречу, пытаясь пересчитать, вычислить, определить, — когда после мельчайшей паузы вдруг шарахнуло слаженным залпом, и замолкла на высокой ноте толпа, а потом снова заорала уже без малейшего ритма, пронзительным криком ужаса…

А второй залп наложился на его собственный голос, звучавший извне, словно записанный заранее на звуковую дорожку, только отжать кнопку:

— Стройся-оружие-готовь-выходить-врассыпную-слушать-мою-команду-ма-а-арш!

Во вскинутой руке откуда-то взялся пистолет, и все было правильно, все получалось так, как надо. Женька отшвырнул скрипучую дверь и выбежал наружу, в студеный воздух и несущийся со всех сторон оглушительный крик. Не оглядываясь, рванул вперед, наперерез квартала, и ребята, конечно, бежали следом, слаженные, мобилизованные, счастливые — дождались, дорвались, за нашу свободу!

Сверкнули в проеме улицы блестящие, похожие на звенья длинного металлического пояса щиты, они двигались во все стороны одновременно, неуязвимые, лишенные тылов, ощетиненные черными дулами. Женька обернулся, сделал отмашку: рота за мной, остальные разделиться и дворами, сколько раз отрабатывали маневр здесь же, на местности, «коршуны» о нас не знают, они в конце концов откроются, а мы…

Грянул залп, и еще один, Женька завернул за угол, вырываясь на открытое пространство — и вдруг все стало не так, все в одночасье, абсолютно все.

Навстречу лилась толпа. Лилась сплошной стеной, как селевой поток из фильма-катастрофы, полный обломков домов и вывороченных с корнями деревьев, бесформенных обрывков ярко-салатового цвета, изломанных тел и орущих голов. За ней больше не было видно ни «коршунов», ни их щитов — только звучали ритмичные поочередные залпы. Им отзывались нестройные одиночные выстрелы, похожие на начало дождя. Я не давал команды стрелять, не в тему подумал Женька. Я и сам еще ни разу не… Напротив почему-то оказалось лицо Олега, неправильно близко, он шевельнул губами, беззвучно в общем оглушительном крике.

Толпа докатилась до них, разбилась на брызги, разошлась кругами пены, заполняя объемы двора, подъездов, детской площадки, ручейками устремляясь дальше в проходы. Женьку отбросило от Олега, протащило несколько метров в водовороте — чья-то окровавленная скула, клочья разорванного транспаранта, сумасшедшие женские глаза, деловитые локти в черной коже, разинутый до коренных коронок рот, очки, отчаянно прижатые пальцем к переносице, — затем удалось уцепиться за какую-то лесенку, и он взобрался на несколько ступенек вверх, крича и потрясая пистолетом…

В этом уже не было ни малейшего смысла. Толпу несло мимо, в ее нарастающем вопле не звучало ни единого человеческого голоса. Обломки, обрывки, ошметья бывших людей, и кто-то падал, и уже, конечно, не вставал, и этот кто-то был Олег — точно, Олег!!! — а лестница вибрировала, но пока стояла, на нее порывались влезть, однако то ли не успевали, то ли не решались под неистовым пистолетным дулом, и все ближе и чаще звучали выстрелы, а он, Женька, торчал наверху, как идеальная мишень. И уже не осталось никаких мыслей и чувств, кроме тупого удивления: почему по мне никто не стреляет?..

…Этот кошмар не должен был закончиться никогда. Спускаясь вниз, в сплошную мусорную кучу неизвестно чего, куда и ступить-то было страшно, Женька никак не мог заставить себя осознать: все, это конец. Да оно и неважно. Важно добраться туда, за несколько непреодолимых метров, нагнуться, присесть на корточки, попробовать перевернуть. Хотя, конечно, там уже нечего было переворачивать. Распластанный силуэт грязно-оранжевой куртки, выбросившей вперед плоский, будто пустой рукав с ленточкой не понять какого цвета…

Тут Женьку и взяли. Оглушенного, опустившего дулом вниз пистолет с нетронутой обоймой.

Ее расстреляли службисты, устроив тир тут же на месте, перед составлением протокола.

Женька не возражал.

(за скобками)

ГЛАВА VI

— Грубо, — поморщился Виктор. — Как для серьезных людей.

Узкий человек в черном пожал плечами. Грубо, кто ж спорит, но очевидное не отменяет неизбежного. Его напарник в глухой тени стоял неподвижно, как языческий идол, тупая сила в чистом виде, без примесей. Огромное море за их спинами серебрилось параллельными дорожками. И надо было что-то делать. Что-то из разряда невозможного, немыслимого, из-за предела сил.

Анна ступила вперед, и веточка под подошвой хрустнула так, будто разорвалась петарда. Виктор чуть повернул голову, его лицо подсветилось отраженным от моря светом комбинатов на берегу. Ошеломленное, растерянное лицо. Достаточно, чтоб они ему поверили. И на самую малость больше, чем нужно было бы, чтобы поверили мы.

Конечно же, он знал. Не мог он быть настолько наивным, не мог не делать поправку на то, что им все о нем известно, абсолютно все, вплоть до самых сокровенных, давно и тщательно спрятанных в шкафу скелетов. И если Виктор назначил встречу именно здесь, значит, так и было задумано. Они, термоядеры, попросту клюнули на совершенно сознательно подброшенную им приманку.

Его дочь. Ребенок Оксаны. Бледное лягушачье личико над воротником салатового гольфа, медовые пряди волос, распахнутые глаза, боже мой, она давно умерла. «Я не знаю точно… так получилось. Две полоски».

Возможно, он и об этом знал, знал всегда — но разве ж оно хоть что-то меняет?

— Соглашайтесь, — негромко посоветовал термоядер. — Неплохие же условия. Все остальные варианты гораздо хуже. И не так уж их и много.

Теперь пожал плечами Виктор. Мол, много-немного, а я должен подумать. Взвесить, сопоставить, соотнести. Протянуть время, поняла вдруг Анна. Да, он определенно тянет время, ничего больше, все эти переговоры — сплошная фикция, плетение цепи из вроде бы подходящих по смыслу, но изначально лишенных его слов. Сценическая условность, успешно выдаваемая за реальную жизнь. И его враги ведутся, верят, потому что он правильно подобрал декорации и расставил акценты. Для него нет ничего уникального и незаменимого — а они уверены, что есть. Потому они и проиграют. Чего бы Виктор ни ждал сейчас на самом деле, он дождется и победит.

И тем более необходимо что-то сделать. Хоть что-нибудь — только не стоять обреченно на одном месте, постепенно врастая подошвами во влажную весеннюю землю. Эта девочка, боже мой, такая чудесная и нездешняя, никому она не нужна сейчас живой… А Олег ничего не знает. Так странно, видел ее, разговаривал — и ни на мгновение не по думал, не предположил; да какая разница, если его здесь нет и неоткуда взяться?

Картинка зависла, будто на глючном компьютере. Неподвижное море, неподвижные сосны на взлете, неподвижные огни на берегу. Молчал и выжидал Виктор, молчал и ждал его узкий противник вместе с квадратным помощником. Анна стояла без единого движения и звука, и самое страшное было то, что внутренне она зависла тоже. Мысль отказывалась работать, упираясь и стопорясь под ритмичными подгоняющими ударами: на-до что-то… на-до что…

— Вынужден вас поторопить, Виктор, — обронил термоядер. — К сожалению, еще несколько минут, и я уже не смогу оста…

— Мне надо отлучиться, — внезапно выдала скороговоркой Анна, и оба противника обернулись к ней с одинаково недоуменными лицами. Похоже, мы вышли из роли. Нам по ней вообще не полагалось слов.

— Только недолго, — бросил Виктор. И отвернулся: — Макс, мне все же не хотелось бы…

Мокрая слежавшаяся хвоя скользила под ногами. Далеко не отходить, нельзя выпускать их из виду. И в то же время достаточно, чтобы до них не долетело ни звука. Третья, нет, четвертая, считая от беседки, наклонная сосна. Остановилась, прислонилась затылком к пружинистому влажному стволу. Нащупала телефон в кармане. «Оставайтесь на связи. Чтобы у нас была возможность вас спасти».

Разумеется, она не собиралась звать их на помощь, она звонила Олегу, да, Олегу, который вышел тогда из диспетчерской с красными чужими глазами. Мы сидели друг напротив друга, и то, что было между нами, катастрофически рвалось и расползалось в клочья. Но не нашлось ни секунды, ни малейшей передышки, паузы на то, чтобы все было определено и названо вслух. Осталась лазейка: а вдруг показалось, вдруг на самом деле все по-прежнему, он услышит, приедет, спасет?! А если и нет… так нам ведь и без того теперь есть, что ему сказать.

Но телефон Олега был мертв. Впервые с тех пор, как она получила его отпечатанным на длинной бумажке из службистского принтера. И тогда пришлось. Надо же было позвонить хоть кому-то.

Гудки расходились в пустоту, как круги по воде. Службист, оставивший телефон в кармане забытого на вешалке пиджака — бессмыслица, нагромождение бессмыслиц. Хотя ночь вообще-то, нервно усмехнулась Анна; да разве ж им положено спать по ночам?

И вдруг щелкнуло, прервало гудки тишиной, из которой поднялось, будто с глубины, надтреснутое, еле слышное:

— Да?..

— Алло! — беззвучно закричала Анна. — Вы меня слышите?! Это…

— Дайте знать полковнику, — выговорил голос чуть погромче шепота, ничего общего с дикторским баритоном, — пускай за мной при…

Она отчаянно выругалась в замолчавшую трубку. Этого и следовало ожидать, они всегда обманывали, всегда оказывались рассыпанными и бессильными в тот единственный момент, когда могли быть по-настоящему нужны. Никогда нам не удавалось использовать их, наш сомнительный резерв и ресурс, наше предательство и проклятие. Наверное, оно и правильно. Придется самой, только самой, иначе никак.

Когда Анна вернулась в беседку, они еще говорили. На затянувшейся коде заканчивали ритуальный танец.

— …банальным шантажом. Вы должны отдавать себе отчет, Макс, что договоренности, добытые таким путем, обычно нарушаются, и очень скоро.

— Пускай это останется нашей заботой, Виктор. На данный конкретный момент я не требую гарантий вашей честности, мне нужно ваше принципиальное согласие. И у вас осталось меньше двух минут.

— Допустим, я даю принципиальное согласие. Что дальше?

— Формулировка «допустим» нас не устраивает.

И возникла пауза, такая искусственная, кульминационная, последняя. Шевельнулся, словно активизированный скрытым пультом, квадратный помощник термоядерного начальника, телохранитель, исполнитель. Он, видимо, и сделает после паузы что-то непоправимое. Или, наоборот, не сделает ничего — с тем, чтобы непоправимое произошло.

А мы?!

Оно еще стучало в висках, бессильное, как невозможность вспрыгнуть на проходящий мимо поезд — на-до-что-то — когда шелестнули в темноте легкие шаги, и Анна одна обернулась на этот едва уловимый звук.

Прозвенел неуверенный голосок:

— Папа?..

И вдруг, синхронно этому голосу, в унисон с ним, по его команде — обрушилась темнота. Внезапная, абсолютная, поглотившая враз три негромких мужских вскрика.

Погасли огни на побережье. Все до единого, вместе со своими серебристыми дорожками на черной морской спине.

И море закричало.

* * *

Первая мысль была: нас предупреждали, предупреждали, предупреждали…

Потом мыслей не осталось вовсе.

Море надрывалось криком, и в этот вопль змеистой трещиной вкраплялся звон. Все побережье лопалось и трескалось, звенело и дребезжало бьющимся стеклом. Стекло всегда бьется. Каким бы прочным оно ни казалось.

Темнота перестала быть абсолютной — ровно настолько, чтобы обозначить разницу между широко раскрытыми глазами и плотно зажмуренными. На черном фоне образовался силуэт парапета и сосен: парапет казался нечетким, словно колебался в расфокусе, а сосны вибрировали, как если бы решились, наконец, на полет. Кажется, Анна была здесь уже одна, остальные, наверное, бежали, оборвав бессмысленную цепь своих циничных торгов. Бежали, надеясь спастись — но ведь не спасется никто. Никто и нигде. И уже все равно. Схватилась за парапет, и он оказался неожиданно твердым и настоящим под сведенными пальцами.

Черная поверхность моря ходила ходуном под черным небом, словно перекатывались мускулы на просыпающейся спине. То там, то тут вода внезапно вспучивалась, из глубины вырывались фонтаны, взлетая узкими струями на десятки метров в высоту, а вокруг расходились концентрические круги, похожие на лунные кратеры. Море чуть притихло, теперь оно стонало и лишь оглушительно вскрикивало с каждым глубинным взрывом. Прижавшись к парапету, Анна беззвучно вздрагивала, прикованная взглядом к черному с тусклым серебром, мятущемуся, гипнотизирующему…

На лицо обрушились ливнем обжигающе-ледяные капли, и она отпрянула, отпустив, наконец, парапет. Прямо под ногами извивалась и корчилась, сжимая и разжимая тонкие пальцы, белая женская рука с фосфоресцирующими глазами вместо ногтей. Рядом оплывала в разбитой грязи медуза, копошилась какая-то светящаяся мелочь вроде креветок, — и рука хищно потянулась туда, подвигаясь на согнутых фалангах… Обмирая от отвращения, Анна схватила ее за большой палец, мокрый и шершавый на ощупь, как рыбья чешуя, и с размаху перебросила через парапет.

Это судорожное движение оборвало наваждение-гипноз, сняло ступор. Анна вскочила, огляделась по сторонам. Наклонные сосны уже не дрожали, как ракеты перед стартом, а раскачивались гигантскими метрономами, вырывая из земли узловатые корни. Из-под обнажившегося корня откололся кусок скалы и обрушился в море, увлекая за собой камни и комья земли, а нацеленный в небо ствол повис над обрывом вопреки тяготению, продолжая раскачиваться с натужным скрипом.

Море сплошь покрылось набухающими пузырями, отростками фонтанов и оспинами кратеров. Они двигались хаотично, как молекулы, постепенно сплываясь в одну гигантскую бесформенную фигуру, дикую, сокрушительную — и вот она взметнулась ввысь оплывающим столбом, словно уродливая голова чудовища. Это вода, бурлило и стучало в голове, вода, просто вода, аш-два-о…

Внезапно все вокруг вспыхнуло иссиня-белым слепящим светом. Анна зажмурилась, и мир обратился в негатив: светлые силуэты сосен и скал на чуть более темном серо-сиреневом фоне, и скупыми лиловатыми линиями — гигантский столб воды, неподвижный, зависший на стоп-кадре. Море стояло вертикально, едва намеченное полупрозрачной штриховкой, его дикий крик растворился, ушел в ультразвук. А небо сияло запредельным сверканием, и вдруг разломилось трещиной, и снова рухнула тьма.

Под ногами поползла земля, Анна взмахнула руками, не удержала равновесия, упала навзничь. Беседка раскололась надвое, с оглушительным скрипом лопнул парапет, черный провал посередине рос на глазах, растушевываясь и размываясь в темени. Земля поднималась под углом, и Анна покатилась куда-то, уже не пытаясь встать, в лицо ткнулась мягкая весенняя грязь, и еще раз, и еще, — а в промежутках мелькали громадные звезды, они двоились и колебались сквозь толщу нависшей над миром аш-два-о.

И в момент, когда море должно было окончательно обрушиться вниз, прямо в глаза, не желающие больше закрываться и жмуриться, когда оно приблизилось вплотную к логическому финалу — раздавить, смести, уничтожить — Анна увидела Ильму. Девочка стояла на склоне между почти оторвавшимися от земли соснами, вся подавшись, как и они, вперед и вверх. Одетая во что-то летяще-легкое, с непокрытой голой головой и разведенными в стороны тонкими руками. Кажется, она кричала, или шептала, или пела. Вокруг ворочались гигантские стволы и змеились трещины по скале, а вода рушилась все стремительнее и неудержимей, уже дробясь брызгами в полете, и надо было подняться, добежать, успеть, спасти… почему-то это имело значение и смысл.

Только это одно и ничего больше.

* * *

— Ничего, — сказала Ильма. — Ничего не будет. Не бойся.

Анна села и медленно провела по лбу ладонью, стирая налипшую грязь, хотя какое там, руки тоже черны по локоть, неважно. Рассвет растворял жемчужный сумрак, над морем клубились беловатые клочья то ли облаков, то ли тумана. Выступал из полумрака силуэт беседки, накренившийся, оборванный, половинный. Низко нависла над склоном сосна с обнаженными корнями. А по всему побережью, подернутому сероватой зеленью, сверкали россыпи тусклого прошлогоднего льда. Битое стекло. Много-много битого стекла.

Ильма сидела рядом на корточках, обхватив колени тонкими руками. Гологоловая, в одной длинной ночной рубашке с прозрачными рукавами до локтя. Так нельзя, ей же холодно. Анна встряхнулась, выпрямилась, сморгнула несколько раз, потом рывком встала и протянула девочке руку:

— Идем, тебе надо одеться.

Глянула удивленно, с недоумением. Сказала после заминки, как если бы поняла не сразу:

— Нет. Мне не надо.

— Ты простудишься. Пошли, покажешь мне, где твой корпус…

Если он еще есть, сообразила Анна. Минувшая ночь вспоминалась каким-то клочками, обрывками, словно сон под неглубоким наркозом, прошитый голосами из реальности, неотличимыми от сновидений на краю глухой черной ямы. Всего этого быть, конечно, не могло; но что-то же было, и теперь самое главное и навскидку практически невозможное — определить, что именно. Масштаб реальных разрушений. Глобальность катастрофы.

Девочка отвернулась. Смотрела вдаль, подперев кулачками подбородок. Анна присела на корточки и увидела ее профиль — извилистую линию, похожую на изображение тоненького ручейка на топографической карте. Плавная дуга лба уходила высоко-высоко и ровно закруглялась на темени, перетекая в безупречный затылок. Так странно, вдруг поняла Анна, любые волосы, как и шапочка, только маскировали бы эту совершенную красоту, гипнотическую, завораживающую… стоп. Она замерзнет, заболеет. Нужно идти, и немедленно:

— Аля!..

Отозвалась негромко, едва уловимо шевельнув маленьким изгибом губ:

— Меня зовут Ильма.

— Я знаю. Вставай, пожалуйста, пойдем…

— Аля Винниченко умерла.

Боже мой, вздохнула Анна, ну и фантазии, а чего мы хотели, какие еще фантазии могут быть у девочки в таком месте, с таким диагнозом, особенно теперь, после того, что — случилось, показалось?.. Но разбираться мы будем потом. Сначала все-таки отвести ее в тепло, ничего важнее быть сейчас не может.

— Она давно умерла, — сказала Ильма негромко, будто равнодушно. — Уже почти два года. Никто не заметил, потому что она никому не была нужна. У людей так всегда.

— Это неправда, — Анна запнулась; да нет, конечно, правда. Никому. Но все равно: — Твой отец тебя любит. Он говорил, ты чудесная. Идем, холодно.

Пожала узкими плечиками:

— Он не мой отец. И мне никогда не бывает холодно, как ты не понимаешь?

С моря налетел ветерок, небольшой, но студеный, пробирающий насквозь. Ильма внезапно встала каким-то мгновенным движением: только что сидела, обхватив колени — и уже стоит, вытянувшись в струнку под прозрачной рубашкой, подхваченной ветром в летящие складки. Анна поднялась тоже, взяла ее за руку, и вправду неожиданно теплую, пульсирующую на запястье:

— Ильма…

Девочка смотрела мимо нее, поверх плеча, ее темные глаза медленно двигались, будто снимали панораму. Побережье, поняла Анна. Усыпанное кучами битого стекла.

— Люди странные, — сказала Ильма. — Все же знают, что стекло бьется. И что море не прощает, ведь правда? А они все равно. Когда-нибудь мы не сумеем их спасти.

— Кого?

Глянула удивленно:

— Людей.

И вспыхнуло, накатило воспоминанием кошмара: взметнувшаяся вода, много воды, несокрушимая толща, стремительная сила разрушения — аш-два-о. Но ведь этого не было? Растерянная, она огляделась по сторонам. В свете уже окончательно родившегося дня вырисовывалась расколотая надвое беседка, подрытые корни сосен, наклонных теперь каждая под своим углом, потрескавшаяся и покореженная земля, свежий разлом над обрывом… Но море лежало в битом стеклянном ожерелье спокойное и ровное, чуть подернутое рябью, серо-сиреневое с розовыми пестринками догорающего рассвета. Если бы оно и вправду обрушилось ночью на берег всей своей мощью, здесь не осталось бы ничего. Значит — галлюцинация, ложная память? Включая тонкую фигурку навстречу колоссальной волне?..

Или наоборот: все правда. Включая ее.

Перевела взгляд на Ильму, прикрыла на мгновение глаза. Дочь Виктора, дочь Олега… господи, до чего же глупо. Она вообще не человек, и это было очевидно с самого начала. Тем более что она и не пыталась никогда скрыть.

— Ильма, — прошептала Анна, выпуская ее руку, — что теперь будет? Со всем этим… с людьми?

Девочка кивнула, как если бы наконец-то услышала естественный и понятный вопрос:

— Будет очень тяжело. Несколько лет, может быть, и дольше. Но потом постепенно наладится, все опять со всеми договорятся, не совсем, конечно, люди не умеют совсем… И можно будет жить.

Анна усмехнулась:

— До следующего кризиса?

Ильма наконец-то посмотрела на нее прямо, глаза в глаза. Такой беспомощный, детский взгляд из-под распахнутых ресниц. Нет, не может быть, что ж мы себе выдумали, взять за ручку и увести в тепло…

— Но ведь это же просто, — прозвенела тихо, чуть-чуть обиженно. — Не трогать ничего слишком сильного. Быть осторожнее со слишком хрупким. И всё! Почему люди не понимают?

Склонила набок голую голову, глядя пытливо, как если бы и в самом деле рассчитывала услышать ответ. И Анна ответила:

— Потому что им иногда нужны странные вещи. Свобода, например.

— Какая свобода?

— Спроси что-нибудь попроще. Никто не знает.

— Но это неправильно.

— Неправильно.

Анна обернулась, посмотрела вдаль, в сторону корпусов санатория. Кажется, все-таки корпусов, а не развалин. Что-то еще сохранилось, где-то можно спрятаться, переждать самое тяжелое первое время. И потом, сейчас весна. Уже намного легче.

Ей почудилось какое-то движение, она сморгнула несколько раз, сощурилась, присматриваясь. Действительно, по бывшей дорожке, усеянной поломанными ветками и перегороженной, будто шлагбаумом, упавшим разлапистым стволом, шел человек. Добравшись до преграды, пригнулся, потом попробовал закинуть ногу сверху и, наконец, обошел кругом между деревьями, появившись снова уже совсем близко. Это был Виктор.

Увидел их и ускорил шаги, почти срываясь на бег и снимая на ходу забрызганную грязью ветровку. Ильма не оборачивалась. Она и так знала, конечно, что он подходит, что он здесь.

— Аля!..

Подбежал, накинул ветровку на ее плечи, развернул к себе:

— Ты цела? В корпус, немедленно! Какого ты черта вообще…

— Виктор, — негромко сказала Анна.

Обернулся через плечо, с кривой улыбкой на помятом исцарапанном лице:

— Я тебя заметил, Краснова. Вроде бы жива, поздравляю, не всем так повезло. Пошли отсюда, не могу смотреть, — он махнул рукой, небрежно очерчивая линию побережья. — Не вышло, как видишь. Где-то ошибся. Что-то не совпало.

— И что теперь?

Он уже сделал было шаг прочь — и остановился, и глянул пристально, как будто прикидывал на глаз степень ее практической ценности применимо к изменившимся обстоятельствам. Что ж, мы тоже можем изобразить такую вот откровенную прикидку. Немолодой мужчина, грязный, помятый, оставшийся в живых. Это, видимо, и держит его сейчас на волне, на подъеме, на кураже — несмотря на окончательный крах его стремлений и планов, его мечты, его свободы. Осознание последнего придет чуть позже, непременно придет, никуда он от этого не денется. Ничего, переживет. Не в первый же раз.

— Ты правда не понимаешь?

Она пожала плечами. Как сказать.

Виктор вздохнул; больше всего это походило на глубокий вдох, набор воздуха перед подводным заплывом. И снова улыбнулся:

— Теперь придется все начинать с начала.

Развернулся и ушел, уводя за собой девочку в грязной ветровке, наброшенной на плечи поверх ночной сорочки. Ильма шла за ним неуверенно и послушно, то и дело не попадая в такт его шагов, спотыкаясь на ветках и рытвинах.

Не оставляя следов на влажной земле и не приминая травы.

* * *

— Да, ма! — весело кричал в трубку Иган. — Всю ночь так трясло, что вообще! Зеркало, которое в коридоре — вдребезги! А та штука на берегу, ну, с крышей стеклянной…

Она очень боялась, что связь прервется. Крикнула, прорываясь сквозь поток мальчишеских восторгов:

— Дом цел?! Нед, отец — с ними все нормаль…

— Ну да, — перебил сын, — у нас же стена ого-го! Ма, а можно мы с Недди по развалинам полазим?

— Ни в коем… — закашлялась, перевела дыхание. — Я скоро приду. Ну не очень скоро, может, к вечеру. Но я приду! Никуда без меня не лезьте, слышишь?! Я при…

Голос напоролся не на гудки даже — на странные далекие звуки, похожие на сигналы инопланетян. Ничего. Слава богу, удалось дозвониться. Слава богу, все живы. Дом стоит, у него теперь крепкие стены и никакого лишнего стекла. А сейчас надо идти.

Осмотрелась, прищурившись, прикидывая маршрут. Можно выйти из санатория через центральный вход, а дальше по шоссе, по объездной петле, затем мимо города и дальше, до заезда к нашему дому. Хотя вряд ли после этой ночи там остался какой-то заезд. Да и что сейчас творится на самом шоссе, трудно представить: их, же, наверное, било и корежило друг о друга, застрявшие там бесчисленные автомобили с опустошенными топливными баками… Пожалуй, этот путь не назовешь теперь самым удобным и надежным. Не говоря уже о том, что он гораздо длиннее.

Значит, пойдем вдоль моря. Море не двинулось с места, осталось в прежних берегах. Простило, хотя прощать и не в его правилах. Но на этот раз обошлось.

Единственное, та чугунная решетка, ограждающая санаторную территорию; но маловероятно, чтобы она устояла по всей длине. И потом, где-то там есть прутья, которые Ильма раздвинула еще вчера, в первый день весны.

Вставало огромное солнце, теплое, щедрое, весеннее. Все вокруг подсыхало, зеленело, распускалось, на глазах затягивая разломы и раны. Грязь на руках и одежде превратилась в серую пыль, которую можно кое-как отряхнуть. А по-настоящему умоемся по дороге, когда берег спустится к морю. Где-нибудь поближе к городу. Анна притопнула на месте, сбивая с подошв затвердевшую корку. Хорошо, что мы сегодня не на каблуках. Мы дойдем, не в первый же раз. Возможно, к вечеру. Так или иначе, дойдем.

Перед тем как тронуться в путь, она все же вынула мобилку снова и в который раз набрала Олега. Пошел вызов, Анна даже не сразу это поняла — пошел вызов?!! — и вдруг сорвался короткими гудками. Лихорадочно набрала опять, с этими мобилками никогда не знаешь наверняка, тем более сейчас, когда связь по определению не может нормально работать. Но, похоже, он попросту сбрасывал звонок, и с каждым набором номера это становилось все очевиднее.

Он сбрасывал звонок, а значит, был жив. Что, собственно, мы и хотели выяснить.

Она спрятала телефон и зашагала по склону, перепрыгивая через рытвины, обходя валуны и выкорчеванные корни. Привидение не отставало, шло рядом, как всегда точно попадая в такт шагов. Надо же договорить. Надо же попрощаться.

«Почему? Нам было так хорошо вместе. Мы так с тобой… совпадали».

«Ну, знаешь, бывают случайные совпадения. Соответственно, нестойкие, кратковременные».

«Я тебя ждала двадцать лет».

«Это налагает на меня какие-то обязательства?»

«Наверное, нет… Но мне казалось настолько правильным, что мы наконец встретились. Когда все вокруг рушилось, когда почти ничего не осталось. Это было, как… как свобода. Абсолютная, чистая, такая, какой она должна быть. Понимаешь?»

«Не совсем. Я представляю себе свободу слегка иначе. Кстати, может, хоть сейчас признаешься, откуда у тебя мой емейл и телефон?»

«Не выдумывай. Ты не мог догадаться».

«Мне могли и сказать. Сама знаешь, как они любят многоходовые игры. А я уже сопоставил и понял, что это правда».

«Ты бы им не поверил».

«Но это же действительно правда. Не ври хотя бы сама себе».

«Хорошо. Хватит об этом. Когда ты вышел из диспетчерской, ты еще ничего такого не знал. Но все равно был уже чужой. Почему, Олег?»

«Наверное, потому что там, в диспетчерской, мне было интереснее. Ты хотела услышать что-то менее обидное?»

«Нет, я просто пытаюсь тебя понять».

«Зачем? Ты же все равно ко мне не вернешься. Независимо от результата».

«Не вернусь. Тебе я не нужна. Но у меня семья, дети…»

«…муж».

«С мужем как-нибудь разберусь без тебя, хорошо? А мальчикам я и в самом деле нужна. Особенно теперь, когда неизвестно как долго будет твориться неизвестно что. Вот ты сам, скажи: отпустишь ты сейчас от себя своего Женьку?»

«Тебе легко говорить. Твои бандиты, наверное, и не заметили, что ты уходила навсегда. С Женькой гораздо сложнее. Если честно, я не очень-то представляю себе, как его удержать. Он ведь так самозабвенно сражался за Викторову свободу… И он уверен, будто это я во всем виноват. В том, что ничего не вышло».

«Ты, похоже, и сам так считаешь?»

«Как тебе сказать… Я оставался в диспетчерской. От меня многое зависело».

«Не думаю. Это море, Олег. Оно не прощает».

«Где-то я уже нечто подобное слышал».

«Не начинай. Службистам тоже иногда выгодно говорить правду, а информация у них, как правило, достоверная. И потом, мне сказала Ильма. Ей-то ты веришь?»

«Ей верю. Правда, не понимаю, почему. Кто она вообще такая?»

«Олег, я хотела тебе… Н-не знаю. Я забыла спросить. Но она точно не отсюда. Не из людей».

«Я догадался».

«Что ты собираешься теперь делать?»

«Примерно то же, что и ты. Вернусь домой, в поселок. Пешком, как получится. Надеюсь, вдвоем с Женькой, если сумею его уговорить. И будем как-то обустраивать нашу жизнь. Снова, с начала».

«Как вы все-таки похожи…»

«С кем?»

«Неважно. Знаешь, что я сейчас подумала? Нам же с тобой идти по встречным направлениям. И ты, наверное, тоже пойдешь вдоль моря, по побережью… слушай, давай договоримся, Олег».

«Да?»

«Если мы вдруг встретимся, не надо останавливаться, поздороваемся на ходу, и все. Это же все равно ничего не значит. Хорошо?»

«Как скажешь».

…Когда солнце уже перескользило через голову и зависло над верхушками деревьев, освещая пролонгированный северный вечер, когда позади остались и шаткие скалы, зияющие свежими разломами, и бурелом помятого леса, и несколько разбитых вдребезги куполов разрушенных в руины комбинатов, и голая набережная испуганного, затаившегося города, — они, конечно, встретились. Олег шагал хмуро и широко, расправив плечи, оттянутые лямками здоровенного рюкзака: всегда он у нас был хозяйственный, впрочем, нет, не всегда и уж точно не у нас. Следом шел Женька, тоже с рюкзаком, высоко вскинув подбородок, перечеркнутый свежей ссадиной, всем своим видом выражая несогласие, независимость, свободу.

Анна сглотнула, подобралась — не замедлять и не ускорять шагов — и, когда их осталось не больше четырех-пяти, вскинула раскрытую ладонь в ритуальном, ничего не означающем приветственном жесте. Женька улыбнулся и помахал в ответ. Олег смотрел прямо перед собой, так он и прошел мимо, лишь в последний момент случайно скользнув взглядом по ее лицу.

Скорее всего, потом он обернулся вслед этому мимолетному зрительному впечатлению. Наверное. Мы оборачиваться не стали.

Солнце опускалось медленно, казалось, будто оно и вовсе висит неподвижно, предвосхищая белые ночи. Но движение все-таки было, и вот уже лучи ослепительно прорываются сквозь решетку переплетенных ветвей на верхушках крон весеннего леса. Анна щурилась против солнца, и черная древесная решетка двоилась, троилась, окрашивалась в яркие кислотные цвета. А потом, стоило отвести глаза, отпечатывалась на поверхности моря, заключая его в иллюзорную тюрьму.

Морю все равно. Морю не нужны такие странные и непостижимые вещи, как свобода. И его правоту никто не возьмется оспаривать.

Кажется, прикинула Анна, мы уже примерно поравнялись с базой в лесу. До нашего дома осталось… его уже было бы видно отсюда, если б не вон тот мыс, разительно изменивший очертания за минувшую ночь. К вечеру дойдем.

Здесь, на севере, очень длинные вечера весной.

(за скобками)

За окном электрички мелькали столбы и провода, и серое небо, и голые деревья, на их ветвях кое-где трепыхались выцветшие ленточки не понять какого изначального цвета. Татьяна прижалась лбом ко вздрагивающему стеклу, и ненужная, лишняя челка тут же полезла в глаза. Голова была странно легкой, будто полупустой, выпотрошенной, не своей. Что уже не имело никакого значения. Все важное и ценное кончилось. Бесповоротно, навсегда.

Ее бегство было ничуть не более бессмысленным, чем все прочие варианты, В конце концов, и Виктор… не то чтобы бежал, просто удачно оказался в нужный момент за границей, а еще раньше отправил туда Оксану — значит, не верил, значит, знал. Впрочем, им как раз не позавидуешь. Там, за границей, тоже творится сейчас неизвестно что, а у них будет ребенок. Уже совсем скоро.

Олег погиб. Трамвайные рельсы, дождь, мертвенное лицо в свете салатового фонаря: «Значит, долго буду жить». Не будет, она понимала еще тогда. Он до последнего пытался предотвратить самое страшное, а это несовместимо с долгой жизнью. Равно как и безнадежно. Самое страшное все равно произошло, нивелировав все, включая его смерть.

Об остальных ей было известно отрывочно, недостоверно, неточно. Гию никто не видел с того самого дня, ни живым, ни мертвым. Один из близнецов арестован в штабе, другому вроде бы удалось скрыться. А Женька…

Не надо. И дело не в том, что ему уже ничем не поможешь. Даже если (как она стремилась в первые дни, отчаянно вырываясь из дому, из цепких родительских рук) быть рядом, сидеть на одной скамье с ним на закрытом судебном процессе, принять ту же самую кару. Дело в том, что ему это не просто не нужно — абсолютно, космически безразлично.

Потому что рухнуло все. Из конструкции мира выдернули несущий стержень, уничтожили в пыль то, что казалось неоспоримым и главным. Никогда больше никто из них не сможет произнести это слово — свобода — наполнив его прежним значением и смыслом, очистив от грязи, лжи и крови. Это невозможно. Никогда.

Вагон тряхнуло, Татьяна чувствительно ударилась головой о стекло, и вдруг электричка встала. За окном сквозь голые деревья вдоль насыпи виднелось серое поле, поросшее жухлой стерней, и еще одна лесопосадка на горизонте. И ничего больше.

Вокруг постепенно, как собирается дождь, нарастали ропот, недоумение, перекрестное выяснение обстоятельств и наконец упали громкие капли коллективного возмущения. Татьяна обернулась от окна и впервые за всю поездку увидела своих попутчиков: какие-то агрессивные старухи с корзинами и узлами, небритые и нетрезвые мужики в залепленных грязью сапогах, хищная стая курящей гоповатой молодежи, — ни одного человеческого лица. Ради чего, ради кого все было? Впрочем, по большому счету и это неважно тоже.

По вагону шел кондуктор, его хватали за рукава, пытались остановить, осыпали ругательствами и вопросами. Предусмотрительно дойдя до выхода в тамбур, он остановился в проеме и раздельно, с ноткой издевательского превосходства сообщил:

— Электропоезд дальше не пойдет. Просьба очистить вагон, — и скрылся за мутной створкой, не дожидаясь реакции пассажиров.

Татьяна встала сразу. Боком протиснулась между скамейками, цепляясь спортивной сумкой за чьи-то брезентовые рюкзаки и плетеные корзины. Вокруг орали на множество хриплых и визгливых нестройных голосов, отказывались выходить, предлагали отметелить кондуктора или машиниста, высказывались непечатно о происходящем в стране, обвиняя во всем, разумеется, «этих салатовых». Как бессмысленно, как противно. Она добралась, наконец, до тамбура, распахнула дверцу и вдохнула невероятно чистый после спертой духоты вагона, влажный воздух, пахнущий прелой листвой.

Соскочила вниз, на рыхлую насыпь. Огляделась по сторонам.

Вдоль железнодорожной колеи тянулись поля, одни серо-бурые, сжатые, другие перепаханные, черные. Вдалеке у лесопосадки ютились какие-то домики, больше похожие на подсобные помещения, чем на человеческое жилье. Рельсы уходили к горизонту, равномерно сужаясь в точку, как на учебном чертеже по перспективе. Туда и надо идти. Прямо на горизонт.

Из электрички постепенно вылезал матерящийся народ, мужики и девки тут же закуривали, воздух перестал быть вкусным и чистым. Кто-то стаскивал по ступенькам свой громоздкий скарб, кто-то стучал кулаками в стенку вагона, какие-то парни уже сцепились не понять из-за чего и сосредоточенно молотили друг другу морды. Татьяна вскинула сумку на плечо, тряхнула стриженой головой. Здесь нечего делать и нечего ждать. Пора.

Она шла сначала по насыпи, проваливаясь во влажный песок, а затем, обогнув намертво застрявший поезд, выбралась на шпалы. Идти сначала было неудобно, все время не хватало длины шага, но затем она приноровилась, поймала сложный, единственно правильный ритм. Над горизонтом нависали низкие тучи, делая его материальным, зримым и близким, почти достижимым.

Хорошо, что можно вот так идти вперед просто идти. Когда-нибудь появится и цель, конкретная точка приложения пути, ночной огонек, надежная стена, теплые руки, звонкие голоса, встреча, смысл, — а возможно, почему бы и нет, и свобода.

А пока пусть оно будет ценно само по себе. Как движение, как возможность. Все еще пересечется, совпадет, повторится. Главное — не останавливаться, не оборачиваться, идти.

К ночи мы обязательно куда-нибудь дойдем.

(за скобками)

2007–2008

Content

Яна Дубинянская
H2O

Часть первая ОТШЕЛЬНИК

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

Часть вторая ПОЛИТИК

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

Часть третья ЖЕНЩИНА

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

Часть четвертая ВЕСНА

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI