Кристин Айхель

Обман

Человеческой душой можно управлять лишь тогда, когда познаешь, понимаешь и очень тактично презираешь поверженного.

Шандор Марай

Иногда в послеобеденные часы с приближением заката они, полностью расслабившись, молчали – чуточку смущенные от неопытности в проявлениях чувств и потому обессилевшие. Вот тогда я по-настоящему ощущал симпатию к ним. Разглядывал пушок на руках, загустевшие частички туши, падавшие с ресниц на щеки… Потом многие плакали. Знаете, мне никогда не понять, почему это так у женщин, почему они после этого рыдают. Со мной ничего похожего не случалось, и я никогда не слышал, чтобы такое происходило с каким-нибудь другим мужчиной. А женщины, даже если больше не шелохнутся, их глаза все равно наполняются слезами, медленно и незаметно, подобно тому, как растет облако, пока от него не оторвется первая капля, за которой устремляются другие. Он абсолютно бесшумный, этот плач, словно речь идет о простом обмене веществ, непроизвольном выделении жидкости.

И вот она лежит, вытянувшись, взирая на меня через матовое стекло своих слез. В этом нет и намека на беззаботность и заносчивость – просто сплошное тягостное рыдание.

Я подносил ликер и шоколадные конфеты в постель или засовывал себе за ухо розу и целовал большие пальцы на ноге, пока моя дама не начинала улыбаться, и эта улыбка, клянусь вам, была очаровательной, так как в ней присутствовала печаль, и каждая понимала, что все это получено взаймы, как бы подарок на срок или даже вовсе не подарок. Все они отдавали себе отчет, что влезли в долги от счастья и что придется отдавать эти долги в течение всей короткой жизни, которую еще суждено прожить, которую я им еще оставил. И за это они меня любили, и еще за то, что все понимали и проявляли выдержку до конца. А слезы между тем капали на подушку.

– Вот те на!

– Что вы сказали?

– Как трогательно.

– Простите, госпожа, но…

– Это ваш последний шанс высказаться четко и ясно!

– Я восхищен. Здесь такое однообразие.

– Может быть, начнете?

– Мы всегда живем ради будущего. Как кто-то однажды заметил, музыканты все настраивают инструменты, а концерт никак не начинается…

– Так вы готовы?

– Не знаю. Думаю, да, готов.

– Тогда приступайте. С самого начала.

– А где это «самое начало»?

– Да просто начните еще раз.

– Когда самолет начал снижаться, чтобы совершить посадку, горизонт алел, как воспаленный шрам. Казалось, прежде земля и небо представляли единое целое, а потом их грубо отсекли друг от друга. Ночь я провел в одном из отелей. В коридоре стоял постоянно вздрагивавший автомат с щелью для опускания монет. Пока все ясно?

– Да, продолжайте.

– На следующее утро, ни о чем не думая, я вышел на конечной остановке городской железной дороги. Добро пожаловать в провинцию. Все понятно?

– Абсолютно.

– Воздух был как шелк. Я расстегнул верхнюю пуговицу сшитой на заказ рубашки. Срок контракта составил больше пяти месяцев. Неплохой город. Курорт. Не большой и не маленький. Сплошь пенсионеры и чиновники. Много женщин. В основном пожилые. К тому же одинокие. Я их почуял. Женские костюмы из искусственного волокна, жемчужные ожерелья, перманент. Пахнущие духами носовые платочки. Матерчатые носовые платки – моя слабость. Вам это интересно?

– Да, конечно.

– Я решил отправиться пешком. У меня с собой не было тяжелого чемодана. Я вообще не люблю брать много багажа. Каждый раз, покидая какой-нибудь город, стараюсь взять с собой большую часть того, что захватил из дома, а кое-что просто отдаю портье. Трудно предвидеть, как все сложится. Мне хотелось сохранить только плащ с норковой подкладкой. Я очень к нему привык. На этот раз в «Негреско» все складывалось не так просто. И Филиппу досталась сумма, на которую он смог бы купить целых три подержанных плаща. Но гардеробщики не покупают себе плащей.

– Ага.

– Что выставляют в витринах? Женские цвета. Кобальтовая синь. Светло-сиреневый оттенок. Телесные цвета. Марципан, воск, белье. И золотые пуговицы. У меня не было с собой плана города, но, бездарно растратив полчаса, я все же услышал музыку. Я просто пошел следом за музыкой. При этом ощутил какое-то невнятное возбуждение. Я точно знал, что меня ожидает: женщины. Боже праведный, женщины в босоножках со взглядами, напоминающими анютины глазки. Они с грустью во взоре рассматривают педальные прогулочные лодки, при этом чуть ли не сваливаются в заросли бегоний, потому что от них исходит аромат «Тоски», и в таком восторге от белой гальки и от тента на льду, а еще от двух или трех явно одиноких мужчин. Они не видят матерей, как оружие направляющих рожки в рот своим младенцам, не замечают презервативы в кустах, останавливая свой взгляд только на фонтане. И на большой раковине, из которой изливается музыка.

Я остановился в курзале перед одним из зеркал в золоченой оправе, чтобы проверить, как выгляжу. В конце концов, у меня, знаете, до некоторой степени публичная профессия, а физиономия излучает спокойствие, как у каймана на Амазонке. Горизонтально напряженный рот, при улыбке уголки рта не вытягиваются по вертикали. Мое лицо по конфигурации неизменно напоминало букву «Е» – щеки приподнимались, а складки кожи вокруг глаз разглаживались. В общем, страна улыбок. Попробуйте сами.

– Может быть, немного позже.

– Подписание контракта было чистой формальностью. Самые лучшие рекомендации без каких-либо намеков на проблемы. Меня вежливо попросили предоставить обычный костюм черного цвета. И белую рубашку с черной бабочкой. Бабочка – это атрибут унизительной профессии официанта, а вот белая рубашка вызывает во мне положительные эмоции.

Я всегда ношу белые рубашки. Всегда. Все прочее представляется мне грязным. Вдобавок ко всему это моя форменная одежда. Химик, дирижер, хирург. Я, безусловно, имею отношение к художественной сфере, но прежде всего я ремесленник-виртуоз, чем и горжусь.

– Строго говоря, вы не кто иной, как убийца.

– Какое отвратительное слово.

– Наоборот, самое точное.

– Когда меня арестовывали, мы как раз играли «Гуантанамеру». Именно так. Я на самом краю большой раковины. Демонстрирую публике свое лицо в полупрофиль… Жемчужины на пожелтевших декольте поднимаются и опускаются чуточку быстрее. Это мое выступление, мой миг. Вам знакома «Гуантанамера»? Нет? Эта мелодия пятидесятых – по сути дела, тоска по южному «нигде», состоящему из сплошных гавайских гитар и пластиковых серег при участии загоревших до черноты певцов.

– Да.

– Вступает труба, а я поначалу выдаю лишь несколько аккордов. Пальцы уверенно скользят по клавишам. Я бы мог играть с завязанными глазами, как юный Моцарт.

«Гуантанамера» – инструментальная пьеса, она звучит как семейная ссора, подслушанная в каком-нибудь гостиничном номере: сначала без особого желания, потом вызывает любопытство, а в конце уже скуку. «Гуантанамера»? Это – женщина. Вопрос звучит безобидно, но голос – в нем сквозит острое нетерпение, как ощущается кухонный нож под подушкой. Я терпеливо выдаю аккорды едва заметным прикосновением к клавишам. Конечно, дорогая, все как надо. Вот только «Гуантанамера»! – добавляет она. Да, ясное дело, бубню я. Потом следуют обычные причитания насчет того, как плрхо он к ней относится и сколько она всего для него сделала, а он не счел нужным хоть как-то отблагодарить ее за это. А потом миг моего соло. Вот какая история. Человек и его история. В общем, ничего нового. Предположим, он – агент какой-то фирмы. В изнеможении обходит город за городом, квартиру за квартирой. Весь в пыли от пройденных километров. Лицо седое от усталости. Какая-то безысходность. «Гуантанамера». С ума сойти. Беготня в роли агента. Подавление. Потом собственная роль.

И все же это моя музыкальная пьеса, потому что теперь все взгляды направлены только на меня. Я наблюдаю краешком глаза за тем, что происходит внизу. Я свожу их с ума неброскостью своей музыкальной грусти, как бы раскладываю серость истории на ритмические яркие цвета спектра. Под моими руками начинает дышать уснувший было электронный инструмент. Мои движения весьма рациональны, а моя улыбка по своей закрытости напоминает орхидею, я никогда никому не набивался в друзья, но теперь, теперь я приближаю их к себе, истерзанных и измученных, чтобы осчастливить хотя бы на какой-то целомудренный момент. От моего внимания не ускользает ни один вздох, ни один взмах ресниц. Они внимательно разглядывают меня, рассматривают мои руки.

Тогда я переключаю внимание на собственные руки. Надо бы сделать маникюр. Этого мне явно не хватает. Ведь мои руки, знаете, – это мое ремесло. Фрау, доктор Майнц, вы уже обратили внимание на мои руки. Наверняка, не только из профессиональных соображений. Все женщины заглядываются на мои руки. Вы, должно быть, размышляете сейчас о том, на что способны эти руки. Вы в этом не признаетесь, но такие мысли определенно вас посетили. Эти руки могут играть на фортепьяно, они неподражаемо элегантно способны открывать бутылку шампанского, как бы между прочим, поднося зажигалку, чтобы прикурить сигарету, касаться женской руки, за полсекунды раскрыть замок цепочки и многое другое. Вы без сомнения об этом подумали.

– Ну, предположим.

– Эти ребята появились с наручниками, и я чуть не рассмеялся, потому что увидел, как смущены были оба чиновника и как плохо они одеты. Они, конечно, считали, что естественнее было появиться не в форме, а в малопривлекательной одежде на каждый день. А у меня нет такой одежды, только шелковый домашний халат. И вот они красовались в своих дешевых штанах, которые плотно обтягивали зады, а спереди откровенно топорщились. Цветные тенниски поражали пошлыми и безвкусными рисунками. Они как-то неуклюже покачивали наручниками, попеременно поглядывая на меня и едва слышно советуясь насчет того, когда меня арестовать. Так или иначе, они дождались последнего звука музыкальной пьесы.

У «Гуантанамеры» нет окончания, мы называем это произведение «fading ont».[1] По сути, речь идет о таянии звука, который гаснет, но никак не может «проститься», потому что в любой момент того гляди заявит о себе вновь. Я поклонился и послал воздушный поцелуй юной девушке, которая неутомимо кружилась на танцевальной площадке, губы у нее были в мороженом, бросалась в глаза розовая заколка для волос, в общем, ничего особенного. Потом направился к обоим неудачникам и подал им руку.

«Ладно», – пробормотал один из них, у которого на груди красовался девиз «Don'ttworrybehappy»,[2] засовывая наручники в задний карман своих кошмарных штанов. «Только не надо осложнять нам работу», – попробовал вмешаться в разговор другой. «Может, мы пойдем, господа, – проговорил я, в то время как мои коллеги, положив ключ на свое место, приступили к исполнению следующего музыкального произведения. – „Во всем виновата босанова“». Вы это знаете, не так ли?

– Нет.

– Ах, доктор Майнц. Ох уж эти женщины. Знаю я их. А ведь я действительно их знаю. Чего стоит нытье насчет того, чтобы я больше не выступал в профессиональном качестве. Они чувствовали себя счастливыми. Согласитесь, совсем недолго, но это было. Как долго длится счастье? Я имею в виду в нормальных условиях. В течение не более чем одного мгновенного глупого удара сердца. Тук-тук. Вы счастливы, фрау Майнц? Доктора, наверное, можно опустить? Закройте глаза и попробуйте вспомнить, когда и как вы были по-настоящему счастливы в последний раз. Это счастье было безграничным. Ну так что? Слабо? Я знаю, я-то знаю…

– О присутствующих говорить не принято.

– Можно вам кое-что сказать? Если бы женщины не гонялись за счастьем так отчаянно, с неизбывной надеждой во взгляде и если бы счастье не было таким легкомысленным, как нетрезвый акробат на трапеции, который, что-то напевая про себя, при падении улетает в бездонную тьму, то я оказался бы безработным. К сожалению, моя профессия зиждется на скандальной призрачности земного счастья, и случаются такие моменты, когда я полностью предаюсь меланхолическому настрою этих мыслей.

– В самом деле?

– Между прочим, дамы с перманентом самые правильные. Они со смиренной регулярностью раз в неделю должны ходить к парикмахеру, как овцы на стрижку. Кто по утрам лихо сушит свои волосы феном, тот не производит впечатления смиренной овечки. После перманента приходится садиться под сушуары. И спокойно ждать. К этому надо привыкнуть.

– А к чему еще?

– Я, разумеется, поглядываю на их обувь. Если на ногах домашняя обувь а-ля «вторая молодость», то никаких шансов. Такие женщины помешаны на слабительных средствах и чесночных таблетках, а мужчины для них – это ущерб здоровью. Дорогая, плоская обувь – признак независимости и излишней самонадеянности. Лучше всего обувь среднего сорта. Каблук чуть выше обычного, чтобы ноге было комфортно, причем голеностопные суставы в таких туфлях слегка опухают. Как вы полагаете, что происходит, когда такой женщине делают ножную ванну, а потом массируют лодыжки? Обожание, чистейшее обожание. Но сейчас уже наступает наименее приятная часть моей работы.

– Гм!

– Ах да. Украшения. Вы уже заметили, что я люблю жемчуг. Это добрый знак. Приличные женщины предпочитают сами покупать себе жемчуг, а не получать его в подарок от мужчины. Дело в том, что жемчуг, подаренный кавалером, приносит несчастье. Говорят, каждая жемчужина – это тысячи слез. Вы этого не знали? Как хорошо, что вы попали на специалиста.

– Что-нибудь еще?

– Я растекаюсь мыслью по древу? Может, надо говорить короче? Это не просто. Тут все взаимосвязано. И вам это нравится. Я вижу.

– Продолжайте.

– Один острослов как-то изрек: я выражаюсь столь пространно потому, что мне не хватает времени выразиться кратко.

– Но у нас есть время.

– Может быть, у вас.

– Ну ладно, продолжайте.

– Я направился в небольшую гостиницу, которую мне порекомендовал администратор оркестра. Администратор… К тому времени курортные оркестры уже приказали долго жить. А прежде шестьдесят, семьдесят и даже восемьдесят музыкантов сидели в огромной раковине перед публикой. Именно перед публикой. Не то что сегодня. Тогда все являлись на представление – старший судебный советник и бургомистр, все это вызывало шум в ушах и возбуждение, барышни были в лаковых туфлях, а пирожное с земляникой стоило целое состояние; мы же исполняли не визгливые зонги из мюзикла «Кошки», а Чайковского, Дворжака, Легара и Кальмана. Еще попадались дирижеры в ослепительно белых смокингах и концертмейстеры в черных как смоль костюмах, которые после антракта находили на своих пюпитрах букеты роз и коробки шоколадных конфет или благоухавшие духами конверты с записочками, на которых были указаны название отеля, гостиничный номер и конкретное время встречи, что позволяло назначить свидание между грязевой ванной и массажем. Тогда мы называли этих дам пультовыми ласточками, дальними родственниками кафедральных ласточек, которые по воскресным дням атаковали пасторов…

– Боже праведный.

– Прежде всего это был настоящий оркестр, который мог позволить себе группу струнных инструментов – действительно целую группу, – а кроме того, деревянные и медные духовые инструменты и даже пианиста. Конечно, я не мог обеспечить концерт из двух отделений, потому что публика не была в восхищении от камерных номеров, требуя величественных звуковых переливов, за что, собственно, и платила деньги. А еще по традиции такая работа, как моя, была связана с иными обязанностями. В то время широкое распространение получил анекдот – курортному городу требуется флейта-пикколо, побочное занятие – стрижка газонов. Так я стал отвечать за нотное обеспечение музыкантов в Бад-Пирмонте. Их архив лежал в стропильной ферме курзала, где приходили в негодность ноты, оказавшиеся между пожелтевшими папками про «Голубой Дунай» и страдания сердца, партии, расписанные от руки по отдельным инструментальным группам выцветшими от времени чернилами – вальсы, польки, серенады… Что происходило со всем этим, никого ни в малейшей степени не волновало.

Сегодня в обширной раковине располагается лишь небольшая джаз-группа, однако грохот устраивает, достойный огромного оркестра: они развешивают динамики даже на деревьях, чтобы добраться до каждого. И вот уже все посетители парка становятся жертвами этих ди-да, ди-да-да – и влюбленные парочки, ищущие уединения под розмарином, и учительница с романом на коленях, которая дома слушает Баха, и только Баха, и оказавшиеся в парке мопс и пудель.

Н-да! Небольшая джаз-группа. Но администратор оркестра, хотя оркестра больше не было, там остался – знаете, как в некоторых странах на электровозах продолжают ездить кочегары. Его конторка представляла собой чулан, куда складывали всякую всячину – тряпки, старые программки, деловые бумаги. Он записал адрес гостиницы на обратной стороне нотного листа. Потом с ухмылкой повернул лист в мою сторону: «Я с удовольствием целовал бы женщин».

– Не может быть.

– Именно так. Между прочим, было бы откровенной пошлостью изобретать подобное. Госпожа доктор, меня во многом можно упрекнуть, но только не в отсутствии вкуса. Поверьте.

– Стиль не является смягчающим обстоятельством.

– Но в моем случае это так.

– Не будем торопиться.

– Гостиница точно совпала с моими ожиданиями. Душный особняк, заполненный всякими предметами с тускло мерцающими лампочками и обветшалыми потолками, венками из искусственных цветов, зеркальцами, ангелочками и прочим хламом. Хозяйка оказалась живой и разговорчивой. Посыпались вопросы. Женат я или холост? Есть ли дети? Где мой багаж? Я отвечал то, что ей хотелось услышать: дважды произнес «да», после чего пожал плечами. Вечная путаница в аэропортах. Чемоданы заслали куда-то в Карачи. Эта мысль ей явно пришлась по душе, поскольку она ни разу в жизни не летала на самолете. В комнате, где можно было позавтракать, какой-то клиент без умолку болтал по мобильному телефону.

– Ну и?

– Я без колебаний согласился переночевать в номере, который она мне показала. Там пахло какими-то старческими недугами. В номере был зимний сад, а еще – промасленная плита для готовки. В общем, этот номер мало чем отличался от большинства других, в которых мне приходилось останавливаться. Не удивляйтесь! Я никогда не работаю по своей специальности там, где останавливаюсь временно.

Норковый плащ я повесил в шкаф. Сняв ботинки и носки, лег в постель. Конечно, мини-бар отсутствовал. Зато было спокойно. А это самое главное. Никакой музыки. Никакой музыки, чтобы не мешать делу. Я не выношу. Не выношу мимолетность этой силы небесной. Запах прокисшего сиропа в лифтах и ресторанах. Ведь я – художник.

– Но вернемся к женщинам.

– Важно, что мои дамы не очень богаты. Лучше всего, когда это вдовы из среднего сословия, которым всю жизнь приходилось считать деньги, и, встретившись со мной, они еще раз пропускали через себя это жизненное убеждение. Чтобы наконец-то позволить себе заказать блюда из нижней части меню. Чтобы не экономить и выпить однажды настоящего шампанского, сохранив в память об этом пробку от бутылки. Они такие благодарные. А вот очень богатые недоверчивы. И абсолютно безответственны! Одна из них как-то меня разыграла. Так все устроила, чтобы ее пригласили да еще прислали ей цветы, а потом в один прекрасный день вместе со своим мужем заявилась на вечер танцев, именно на вечер танцев. С обручальным кольцом на руке, я это сразу заметил, такое никогда не ускользает от моего внимания, в конце концов, это моя профессия. А она, стерва, только с ухмылкой поглядывала вокруг. У меня от возмущения чуть не упали ноты.

– В общем, вас интересовали женщины в расцвете жизненных сил. Не очень бедные, но и не очень богатые.

– Так оно и есть. Моя героиня – дама средних лет. Из среднего класса. Почти достигшая поры зрелости. Фрукт из категории «паданцы», мечтающий о том, чтобы его успели сорвать еще раз, прежде чем он окончательно упадет на землю и сгниет.

– Стало быть, женщины буквально вешаются на вас.

– Это опять-таки не совсем однозначно. Дело в том, что вдовы попадаются редко. Иногда я завидую брачным аферистам старой школы. Им было легко иметь дело с неопытными дамами, которые за время, пока были замужем, варились в моногамной атмосфере незнания. Те еще были времена.

– Но вам как брачному аферисту сопутствовал успех или нет?

– Это действительно так, госпожа доктор, только вот отношения с моей клиентурой с каждым годом все более усложнялись.

– Ах, неужели ряды ваших поклонниц поредели?

– Свой цинизм вы могли бы оставить при себе.

– Значит, никто не думает больше о замужестве?

– Какое-то время именно к этому и шло. Уж вам-то хорошо известно: решительные женщины рвутся к карьере. Сокрушая все препятствия на своем пути, они вместе с тем поражают абсолютной недоступностью. Они ни о чем не мечтают, лишены всякого шарма. В любом случае они получают все, что им требуется, в моменты слабости. Но затем вдруг – резкий поворот. Неутолимая потребность в глубоких эмоциональных впечатлениях. Все как одна заводят речь о браке, о семье. Вот эти такие прилежные и самоуверенные, добившиеся всего самостоятельно, – они уже не испытывают радости от побед, одержанных в одиночку. Они как плавающие обломки кораблекрушения. Разведенные и одинокие, покоробленные и опустошенные эмансипацией и порожденными ею отношениями, эти женщины делают неожиданное для себя открытие, что им уже не суждено иметь детей, но, может быть, удастся найти мужа.

– Такого, как вы.

– Именно. Но для меня это вовсе не увеселительная прогулка. Мой взгляд на профессию резко изменился.

– То есть как?

– Старые добрые времена авантюризма давно прошли… Прежде моя гильдия торговала чудесными воздушными замками. Мы слыли мастерами пустых обещаний, виртуозами камуфляжа и обмана. Сегодня я скорее оказываю услуги, чем ставлю ловушки. Сопровождаю тех, кому одиноко. Или тех, кто страдает от депрессии. Вот смотрите. Когда-то считалось шиком быть свободной от брачных уз или хотя бы раз развестись. Теперь же дикие амазонки уступают своим подругам любовника на всю жизнь. А эти подруги, в свою очередь, ничтоже сумняшеся, поступают точно таким же образом. Но добропорядочные мужчины, вы же сами об этом знаете, добропорядочные мужчины или уже пристроены, или гоняются за теми, что помоложе. И кого могут заинтересовать эти осиротевшие женщины? Кто обратит на них внимание? Кого волнует, что они растрачивают свои деньги на освоение дыхательной гимнастики или навыков кройки батника? Упоминание о таких, как я, через двадцать лет останется разве что в истории болезней, это точно.

– Не считаете ли вы сами, что весьма своеобразно толкуете эту деятельность?

– Вы даже не догадываетесь, сколь напряженной стала теперь моя профессия. Прежде я мог кое-что привирать, выдумывал какие-то несусветные истории. Сегодня заговорили женщины. Они носятся со своими нереализованными идеями – «отношениями». Их больше, чем кому-либо может понадобиться. Об этом дамы прекрасно осведомлены, ибо постоянно читают о собственных переживаниях в глянцевых журналах. Они блестяще освоили психологическую терминологию. Выдумывать легче, чем слушать, вам это известно. Но я что-то не вижу желающих поблагодарить!

– Наверное, это было бы еще интереснее.

– Ах, фрау Майнц, я это делал не только из финансовых соображений.

– Неужели?

– Я вовсе не презирал этих женщин. Как раз наоборот. Я дарил им то, чего они не могли бы обрести за большие деньги.

– И что же это такое?

– Полнота иллюзии. Даже самый влюбленный мужчина, по сути дела, не аккуратен в выражении эмоций, позволяя себе мелкие бестактности за завтраком и оскорбительное самодовольство. Из той же серии всякого рода упущения. Любопытно, сколько букетов роз вы получили за всю вашу жизнь? Я не говорю о тех, что сложены десятками, подарочных розах из супермаркета в обрамлении перекати-поля. Нет, руки, полные bacchar[3] с письмом влюбленного. Один букет? Или два? Как часто у вас был завтрак с шампанским прямо в постели? Бриллиантовое кольцо в шербете? Ну как? Не смущайтесь, мне не нужен ответ. В конце концов, влюбленный мужчина всего лишь дилетант, пробующий свои силы в моей профессии. Причем с сомнительными шансами на успех.

– Ваш успех совсем не то, о чем мечтают женщины.

– Часто это самое лучшее, что им выпадало пережить. У меня очень богатая фантазия.

– Это не ускользнуло от моего внимания.

– Ваши мелкие колкости абсолютно неуместны. Я говорю правду и ничего кроме правды.

– И где можно научиться этим удивительным вещам?

– Как известно, самые серьезные школы брачных аферистов находятся в Буэнос-Айресе. Ну, шутки в сторону, просто женщины – моя слабость. Включая тех, кто забыл, что родился женщиной. Но надо постоянно быть в форме. Поэтому я регулярно, скажем так, делаю упражнения для пальцев.

– Упражнения для пальцев?

– О да. Главное здесь беглость. Гаммы. Упражнения на растяжение мышц. Этюды.

– Как это понимать? Это уже из разряда трюков?

– Трюки не моя стихия. У меня свой репертуар. Например, делаю вид, что у меня при себе нет денег. Дело в том, что поначалу женщины всегда испытывают страх оказаться в чьей-либо власти. Поэтому я сам отдаюсь им. В сущности, все просто, но эффектно. В конце концов, нет ничего более неотразимого, чем мужчина, который принимает на себя вину женщины. Тогда он кажется такой удобной в обращении вещью, совсем ручным. Ну а если (у меня однажды была такая) она еще привлекательна внешне, работает, скажем, официанткой или продавщицей в магазине деликатесов, я покупаю у нее несколько устриц и немного сыра, а к нему доброго бургундского вина, приговаривая при этом: вы знаете, со мной действительно приключилась очень неприятная история – забыл бумажник, может быть, его даже украли, я в полном отчаянии и стою сейчас перед вами словно обнаженный. Что будем делать? Спасите меня. Без вина и устриц мир погибнет, это хорошо известно. Предложите что-нибудь, я готов броситься вам в ноги. К утру вы обязательно получите от меня деньги и еще орхидею, или вы больше любите фиалки? В ответ дама начинает улыбаться, и это добрый знак. Мол, все бывает. Только надо проявлять осторожность, чтобы шеф ничего не заметил. Она наполняет мой пакет товаром и добавляет плитку шоколада как своего рода залог. На следующее утро курьер доставляет в магазин деликатесов огромную корзину с большим букетов фиалок и еще вручает билет в оперу. Вечером того же дня продавщица, трогательно разряженная, вся улыбчивая, в ложе театра. Это для меня праздник. В такие моменты я всегда забываю о тяготах своей профессии.

– И о самоуверенных женщинах тоже?

– Да, несомненно. Вы можете утверждать это категорично. Ведь вы самоуверенная женщина. Что, по общему признанию, не лишает вас привлекательности. Просто надо приложить усилие. Пардон, но женщины, подобные вам, иногда оказывались настолько холодными, что мне приходилось начинать буквально с таблицы умножения. Например, заставить вас рассмеяться. Вы даже представить себе не можете, что некоторые женщины без ума от танцев. При этом они предпочитают быть ведомыми, чтобы возложить ответственность на партнера. Здесь важно возбудиться. Это относится и к одежде. На первый взгляд немыслимо, но многим женщинам не во что одеться. На их какие-то казенные униформы черного, серого и коричневого цвета, костюмы с одно– и двубортным пиджаками и тяжеловесные туфли. Я прогуливаюсь с такой по курортному променаду, останавливаюсь перед витринами магазинов и говорю ей: посмотрите-ка вот на это. – Простите, на это? – Ну да. Цветы, платье в цветочек, без рукавов, хотелось бы мне увидеть, какие у нее руки. У вас очень красивые руки, я точно знаю, вы ведь женщина, о таком платье можно только мечтать, как и о такой женщине, как вы. И вот она заходит в магазин, а я неподалеку выпиваю чашечку кофе, оставляя ее наедине с собственными грезами и сомнениями. Четверть часа спустя она входит в кафе, поначалу еще как-то неуверенно, но грациозно и даже непосредственно, как юный жеребенок. Потом ее глаза озаряются улыбкой, черты лица меняются, становятся мягче, после чего мы отправляемся в магазин, чтобы купить босоножки на высоком каблуке; она смеется, слегка покачиваясь. Чтобы заново научиться ходить, дама вынуждена держаться за мою руку, поэтому я рад ей помочь.

– Гм!

– Теперь-то вы все понимаете? Любопытно, правда? Но это сложно… Со старыми добрыми вдовушками проще. Им всего лишь требуется что-то для души.

– И что вы о них думаете?

– Летом мне как-то легче, чем зимой. Я всегда обращаю внимание на плечи. Сочные и гладкие – они словно тяготеют к земле, поражая своей цельностью. Морщинистые плечи чересчур безжизненны для моего искусства, а вот слегка углубленные, с впадиной – это подходит. Кроме того, я не устаю повторять: самое идеальное то, что напоминает по фактуре буженину.

– Все это слишком… технологично. Как-никак речь идет о людях.

– О людях, верно. Скорее о женщинах. Их я понимаю лучше всякой женщины. Средний возраст. Именно этот возраст, этот неблагодарный возраст внушает страх любой женщине. Мне кажется, госпожа доктор, вы тоже его страшитесь, хотя никогда в этом не признаетесь. Именно в этом возрасте женщины сходят с ума по нежному голосу продавщиц парфюмерных товаров, они непрестанно улыбаются, поражая своей всеобъемлющей молодостью, причем безжалостное освещение в магазинах не нарушает их душевного равновесия; впрочем, магазины не скупятся на рекламу, заставляя женщину, ту, что достигла нижней границы среднего возраста, выдавить: «Да, я хочу это». И вот уже она выходит из магазина с пакетом, с лакированным блестящим пакетом на цветном ремешке через плечо, в который сложены дорогие коробочки самых разных размеров и форм, глянцевые буклеты и проспекты. Едва оказавшись по ту сторону двери, она понимает, что внушенное ей выветрится на следующее же утро, а именно: надежда на то, что мягко рисующий объектив благостно обнимет лицо, что сладостный блеск разольется по дряблой коже, что засияет внутренний свет, еще раз оживив поблекшую уставшую маску. Я погрузился в чтение проспектов, в изучение прилагаемых к товару инструкций по применению и вполне освоил соответствующую терминологию – я профессионал. Я не говорю: «вы привлекательны» или подобные пошлости. Я говорю: весь ваш облик излучает безмятежную свежесть. У вас нежнейший цвет лица, гладкая кожа. Женщина пристально смотрит на меня, сначала недоверчиво, затем польщенная. Да, размышляет она, так и есть. А он это заметил, он – первый мужчина, который это заметил.

– Вас пугает возраст?

– Меня? Нет. В общем, да… Но в сущности, я никогда не был по-настоящему молодым.

– Расскажите о себе. Каким был ваш отец?

– Вы не шутите? Мой отец? Именно он? Какое он имел ко мне отношение?

– Ну ладно. Что вы ощущаете, когда думаете о женщинах?

– Женщины, женщины, о Боже праведный. Что можно сказать о том мгновении, когда пересохший язык приклеивается к гортани, когда больно от ощущения безысходности, что оказался в тупике, когда приходится долго принюхиваться, прежде чем дотронешься. Пахнет морскими водорослями, смолой и раздавленными бутонами, рыбой, гнилью, какой-то порчей… У меня кружится голова при мысли о том, что я мог бы дотянуться рукой, дотронуться пальцами, в бессильной злобе наблюдая за тем, как она крутит своим тазом, с каким нетерпением ощупывает себя, потому что я будто парализованный. Я пристально слежу за тем, как моя рука погружается в кожу, как шевелятся пальцы, как поблескивает ладонь, – это одновременно бессилие и влечение. Я чувствую, как мои мягкие руки медленно сжимают ее горло; мучительное сочетание аромата и тяжести. Руки так и тянутся навстречу этому жуткому чуду, я вижу все эти расточительно бессмысленные почки, розовые кромки и влажные завитки куска мяса; я обнюхиваю его, причем проделывал это задолго до того, как прикоснулся к нему; оно приближается к моему лицу, колышется, а внешняя оболочка поражает своей объемностью; я раскрываю рот, и в мое изумление вторгается отчаяние оттого, что мне постоянно все мало, как слепой и глухой я снова и снова стараюсь попробовать и отведать все… вот уж действительно обезумевший лемур маки…

– Гм! Вы что?! Я имею в виду с вами все в порядке?

– Вы разве не видите? У меня на глаза слезы навернулись.

– Как-то незаметно.

– Да вот здесь…

– Не поворачивайтесь, пожалуйста. Продолжим разговор. – Мы?

– Вы когда-нибудь были влюблены? Испытали большую любовь?

– Наверное, это вас очень интересует. Вы ведь женщина. Такая же, как и все другие.

– Вы когда-нибудь были влюблены?

– Видит Бог, да.

– Как вы с нею познакомились?

– Это имеет отношение к данной теме?

– Самое непосредственное.

– Хорошо. Она была музыкой. Откровенной музыкой. А я оказался абсолютно неподготовленным. Она рухнула на меня, как упавшее дерево. Я сидел на концерте и в общем-то рассеянно слушал игру струнного квартета. После антракта внезапно все переменилось. Я где-то забыл свою программку, и меня просто потрясло, когда зазвучала моя любимая музыка – фортепьянный квинтет Шумана ми-бемоль мажор. Но не произведение потрясло меня в тот вечер как не заслуженный мною подарок. Потрясение вызвал вид юной пианистки. Цветущая, пышная, с каштановыми локонами и сверкающими глазками на румяном лице, с жеманностью очаровательной и великолепно выдрессированной обезьянки, аппетитная и вся увешанная серебряными и золотыми украшениями, сравнимая разве что с роскошно оформленным кондитерским изделием.

А как настраивали инструменты! Своим маленьким пальчиком пианистка прикоснулась к клавише «ля», и первая скрипка (бледный, с растрепанными волосами музыкант) восприняла раздавшийся звук как приветствие, осторожно перенеся его на свой инструмент, чтобы затем широко распространить вокруг как радостную весть. По лицам четверки пробежала сдержанная улыбка. Каждый, расположившись на краю стула, теперь чуточку выдвинулся вперед. Движения музыкантов отличались большей плавностью и легкостью, чем перед антрактом; во всем, что они делали, присутствовала какая-то влюбленная веселость. Их телодвижения источали рационализм, граничивший с едва проступавшей нежностью. Когда они наконец достигли апогея, пианистка, как цирковая лошадка, откинула голову назад, одаривая слушателей полувопрошающим, полувеселящим взглядом. В финале все они растворились в едином спасительном порыве, и этот импульс властно зазвучал в решительных аккордах квинтета. Бурно вступило фортепьяно, и вот уже первый восторженный комментарий. В счастливом едином порыве они повторяют свои аккорды. Удивительно, как первая скрипка подносит к щеке свой инструмент, как осторожно прикасаются к струнам пальцы альтиста… Но вначале о виолончелисте. Он был очень молод, однако уже не юноша. Он как-то мягко обхватил инструмент коленями, осторожно и нежно провел смычком по струнам. Время от времени он поднимал глаза, словно ожидая увидеть на лицах слушателей отражение своих эмоций. Кроме того, иногда он ловил один из редких взглядов пианистки, чтобы затем еще глубже, еще полнее слиться с виолончелью. В моменты максимального напряжения, при введении второй темы траурного марша, когда прерывисто заторможенный рисунок первой темы внезапно предстает в виде «парящего» пения, когда все намеки вдруг оказываются реализованными, – вот тогда музыканты уже не осмеливались смотреть друг на друга, будто переживая миг максимальной близости, когда любой флирт кажется предательством. Скерцо вызвало бурю эмоций. Королева льда отбивалась, руки так и порхали по клавишам, упитанный ребенок с бархатным шлейфом и в лаковых туфельках, который бесконечными гаммами доводит до сумасшествия доброжелательную семью. А темп все нарастает. Охотники и преследуемые. Именно этот пассаж (а не финал), который затем они сыграли на бис, распаляет страсти. А я, присутствуя при этом, вынужден был признать, что не уловил суть произошедшего и еще – что кульминационный пункт уже стал мигом утраты.

– Ну-ну?

– Как позволите понимать ваше «ну-ну»? Либо вы слушаете, а я продолжаю говорить, как говорю, либо вы сыплете ваши замечания, уподобляясь маленькой девочке, и тогда вы, меня никогда больше не увидите!

– Договорились.

– Что же вы хотите услышать? На что вы настроены?

– Что произошло дальше, после концерта?

– Могу я попросить вас дать мне стакан воды?

– Разумеется. Пожалуйста.

– Слишком холодная. А мне нравится тепловатая, как рука.

– Вы здесь не в «Ритце».

– Знаю. И все же… Итак, ее звали Хризантема. Это не был артистический псевдоним. Ее действительно так звали. Мне не составило труда проникнуть за кулисы – я легко ориентируюсь в концертных залах и театрах, уверенно ощущаю себя в лабиринте коридоров, в гримуборных. Там, за кулисами, у нее была «резиденция». Красотка сидела на старом кресле и смеялась. Боже праведный, что это был за смех! Чтобы рассмеяться, ей обязательно надо было закинуть голову назад. Смеялась она звонко, издавая при этом еще какие-то тявкающие звуки. От всего этого можно было сойти с ума. Окружавшие ее почитатели с удивлением разглядывали своего кумира. Да, они дивились ей. Она была просто чудо, настоящий феномен, обещавший встречу с вечным счастливым детством, с волшебным детством, воскрешавшим в памяти солнечные лучики, запах меда и белые детские носочки. Я сразу почувствовал ее запах – пирожные и молоко, а в голове крутилась только одна мысль: я должен обладать ею целиком, вместе с этими молочно-медовыми ощущениями и ее смеющимися устами.

– И что же?

– Как я уже отметил, она находилась в окружении поклонников и поклонниц. И тогда я сел к ее ногам. Просто сел и проговорил: «Я вас люблю». Она рассмеялась и протянула мне руку. «Может, вам нужен автограф?» – прокудахтала она. «Да, – ответил я, – прямо в самое сердце». Ощутив серьезность мгновения, она пристально посмотрела на меня. Потом расхохоталась, а я не отпускал ее руку. «Пойдемте», – требовали поклонники, но я продолжал удерживать ее руку в своей и даже еще решительнее притягивал ее к себе. Она поцеловала меня в голову. Скорее всего это было случайное прикосновение ее губ к моим волосам. Но я его почувствовал. Моя Хризантема… Потом она отдернула свою руку и, рассмеявшись, отскочила.

В ту ночь я оказался в запертом концертном зале. Мне хотелось побыть там, где была она. Я прокрался на сцену и притаился у рояля. Потом стал бродить между рядами кресел, обитых красным бархатом. В полутьме аварийного освещения зрительный зал оставлял гнетущее впечатление; расхаживая мимо горшков с розами, я не мог отделаться от мысли о том, что все это построено только ради того, чтобы когда-нибудь целый вечер обнимать ее как бонбоньерку, словно речь шла об изящной блестящей коробке шоколадных конфет, которая все эти годы только и ждала мига, когда привлечет к себе внимание как несравненное лакомство, шедевр кондитерского искусства, вызовет интерес моей Хризантемы.

Когда меня разбудили уборщицы, я мгновенно ощутил какое-то благостное чувство, причем еще до того, как сообразил, откуда оно взялось. Мне не пришлось ничего объяснять женщинам в халатах, потому что те не понимали ни слова по-немецки. Я просто сунул им в руки несколько мелких банкнот и поклонился. В ответ они захихикали и принялись обсуждать нашу встречу на неизвестном мне языке. Пока я в мужском туалете умывался холодной водой, в памяти ожили все перипетии минувшего вечера. Вы можете объяснить, с чем это связано? В тот день, когда влюбляешься, – в моем понимании, роковым образом и безвозвратно, – в тот день все отчетливо запоминается, невольно и неосознанно. Вы должны уметь это объяснить, это же ваша профессия. Как при скоростной киносъемке один кадр за другим пробегал у меня перед глазами. Я видел, как был одет накануне, на какие лица обращал внимание в фойе; я наблюдал бледную усталую красоту девушки, у которой купил программку, помнил, какой шлифовки был бокал, из которого перед концертом наверху в баре пил не очень крепкий джин с тоником. Все детали приобретали свой «подготовительный» смысл, все выглядело уже чуточку торжественнее, чем прежде.

Потом включилось сознание и учащенно забилось сердце. Мне предстояло выяснить, под каким девизом фигурировала Хризантема в тексте контракта, кто был ее агентом, в какой гостинице она остановилась. Я посмотрел на часы. Стрелки показывали пять минут седьмого. Она привиделась мне спящей в каком-то неубранном гостиничном номере. На ночном столике лежал перевернутый бокал из-под шампанского, в умывальнике плавал полученный на сцене букет цветов, она дышала во сне раскрытым ртом, в то время как в гостиничной кухне внизу пекли круассаны и раскладывали апельсиновый конфитюр в серебряные ванночки.

Через вход на сцену я поспешил на улицу. Странно, что всегда говорят «вход» на сцену, но не «выход», я задумался об этой лишенной смысла логике. Схватив такси, стал подгонять водителя, чтобы тот ехал быстрее. Расплатился банкнотой и, не дожидаясь сдачи, вылез из машины. Дома (тогда у меня еще была собственная квартира) достал с книжной полки Билефельдский каталог. Никаких данных. Я снова и снова листал каталог. Ни слова о квартете Серафино, никакого упоминания о Хризантеме. Между тем у меня оставалось не так много времени.

Я бросил взгляд на часы. Четверть восьмого. Профессор Хёхштадт был раздосадован. С каких пор я среди ночи звоню ничем не запятнанным людям? Пианистка? Хризантема? А кто это, Хризантема? Лишь теперь до меня дошло, что мне неизвестны даже ее настоящие имя и фамилия. Программка исчезла бесследно. А как насчет Серафино? Вам ведь известно, что это квартет. Я имею в виду – у вас есть хоть какая-нибудь зацепка насчет гостиницы… Хорошенько выспитесь, юноша. И никогда больше не звоните мне в такую рань по телефону! Щелк. Я буду с ней завтракать. Я буду с ней завтракать, проговорил я про себя с упорством буддийского монаха, укладывая свежую сорочку и свежее белье в целлофановый пакет. Одновременно я засовывал деньги в карман брюк и заказывал такси. Перед концертным залом я опустился на колени. Трудно было подавить в себе желание разрыдаться. На месте прежней афиши появилась другая. Я пробежал глазами – Лорен Мазель. Сначала с недоверием, потом охваченный паникой – начало в 20 часов, Бостонский филармонический оркестр, произведения Моцарта, Шуберта и Бриттена. Я пронзительно взвыл и бросился к ближайшей телефонной будке. Фактически речь могла идти о не менее чем двадцати отелях, к этому числу следовало добавить еще маленькие гостиницы, о которых мало кто знал и в которых поэтому часто предпочитали останавливаться гастролирующие артисты. В общем, шансов почти никаких, часы показывали уже без четверти восемь утра. После бессонной ночи от меня исходил какой-то нездоровый запах. Я выглядел как измученный командировочный, поэтому меня отовсюду немедленно бы вышвырнули. Между тем круассаны медленно остывали. А она, наверное, принимала душ или ванну или чистила зубы, чтобы снова погрузиться в постель, или посмотреть телевизор, или немного понежиться. А может быть, она уже на пути в аэропорт. А если у нее есть муж? Боже праведный, об этом я до сих пор даже не подумал. Действительно, а если у нее есть муж? Когда я добрался до третьей по счету гостиницы, чрезвычайно бодрая девушка в регистратуре спросила меня, с кем я хотел бы поговорить. Я сделал глубокий вдох и никак не мог выдохнуть, ибо подумал, что именно теперь, когда я вроде бы оказался у самой цели, всему конец. Как же их зовут – Жюль или Джим, Мейер или Шмидт? В ответ зазвучал бодрый голос, и до моего слуха донеслось, что господин Бейсак уже выехал из гостиницы, а вот господин Левин только что отправился завтракать, может быть, вызвать его по внутригостиничной связи; да, проговорил я слабеющим, почти умирающим голосом, да, вызовите его, это важно. Потом я услышал: Левин слушает, кто это? И я ответил: это Розенбауэр, доктор Розенбауэр из журнала. Вы ведь в курсе дела, мы собираемся опубликовать большой материал. Поэтому очень важно поговорить с вами сегодня же. В таком случае вам не повезло, мы все буквально через несколько минут уезжаем. В гостинице останется только мадемуазель Дживенч, она улетает послеобеденным рейсом. Если вас это устроит, мне кажется, она могла бы уделить вам пару минут. Я немедленно переговорю с ней и все объясню. Вы могли бы встретиться с ней позже. Дело в том, что она никогда не завтракает до десяти часов утра. После этого он бросил: «До скорой встречи» и пожелал всяческих удач. На том все и кончилось.

Когда по прошествии всех тех лет, после того невразумительного лепета по телефону, после канувших в Лету дней и ночей я, смущенный и потерявший дар речи, снова встречался с ним два или три раза в год, он казался мне чуть меньше ростом, чем прежде, а может, наоборот. Что они с тобой сделали, подумалось мне, но я его больше не видел, просто нафантазировал и представить себе не могу, как все сложится, будет ли мне от этого тяжелее или легче на душе, я понятия не имею, я еще только взвешиваю для себя…

Я снова увижу его, причем именно тогда, когда менее всего буду к этому готов. Я ждал, готовился, но тщетно. Наверное, это дурацкая случайность. Чей-то взгляд скользнет по моему лицу как острая бритва, один поворот головы – и я уже бездыханный, не успев осознать суть происшедшего; из памяти улетучится все, что я себе нафантазировал; другими словами, мои фантазии перекроют сам факт встречи. По-видимому, я даже не смогу правильно воспринять смысл повторной встречи и растеряюсь, как трясущийся студент на экзамене, но не успею досчитать до трех, как все это закончится. Таков будет итог.

Скорее всего я никогда больше с ним не встречусь и тем не менее до последнего момента стану ждать, поддерживать в себе уверенность в том, что вдруг он предстанет передо мной и меня коснется его взгляд.

– Вначале я увидел лишь чемодан, а потом незнакомца, приближавшегося к моему приятелю. Я вскрикнул, но от меня потребовали замолчать. Моего приятеля заставили снять маску. Я даже не знал, как он выглядит изнутри. Какие-то проволоки и шарниры, деревяшки и войлок, совсем отсутствовали кожа и оболочка, только бутафорские внутренности, ужасающие потроха. Незнакомец занялся этим всерьез. Орудия дьявола: всякие струбцины, долота и прочий колющий инструмент. И мой приятель, который пел для меня – теперь он вскрикнул, как и я. Это было жалобное глиссандо, которое я слышал разве что у кошек, – бесконечные заунывные звуки, похожие на душераздирающий стон. Между тем день уже клонился к вечеру, и, когда незнакомец завершил свое дело, выжав максимум возможного из моего приятеля, мне снова было позволено приблизиться к нему. Прикоснувшись к клавишам, я стал тихо наигрывать мелодию, тихо, нежно, чтобы не причинить ему боль, ведь раны были совсем свежие. И тут я почувствовал, как мой приятель задрожал.

– Что же это было?

– Настройщик роялей.

– Ага!

– Я это никогда не забуду.

– Мы можем продолжить?

– Да.

– Как самочувствие сегодня?

– Вы про мое самочувствие? Шутите. Вам никогда не доводилось хотя бы одну ночь провести в тюремной камере?

– Пожалуйста, выпейте воды.

– Все хорошо, большое спасибо.

– С вами все в порядке?

– Это важно? Это часть игры? «Со мной все в порядке», и с тобой тоже. Все просто замечательно? Да это же откровенное слабоумие.

– Вы, должно быть, считаете себя неотразимым?

– Как это изволите понимать?

– Так, как я спросила.

– Самое отвратительное в моей профессии то, что все так просто. Конечно, уже пора быть немного наблюдательным, чтобы делать собственные выводы. Но в общем-то женщины до смешного похожи друг на друга. Абсолютно все равно – блондинка перед тобой или шатенка, образованная или бескультурная, – каждой хочется услышать пару слов, многократное употребление которых, очевидно, никогда не вызывает привыкания.

– По сравнению с сиюминутным состоянием?

– Я продемонстрирую вам несколько заготовок, а затем то, во что они превращаются в результате шлифовки. Любопытно при этом, что женщины отдают явное предпочтение первоисходным, простым выражениям. «Ты красивая». Эти слова не только ласкают слух каждой женщины. Нет. Каждая, абсолютно каждая верит в подлинность этих слов. Весьма близкие по смыслу варианты – «очаровательная», «прекрасная», но самой убедительной представляется непретенциозное – «красивая». – «Ты красивая, я тебя люблю». Не каждому мужчине доставляет удовольствие произносить эти слова. Но женщинам непременно хочется это слышать, снова и снова, снова и снова эти три слова. Будто от беспрерывного повторения любви становится больше. Уместно проявлять осторожность, если говоришь «я тебя люблю». Здесь внутренняя взволнованность выражена как бы вполголоса. «Я тебя безумно люблю» и подобные высокопарные выражения не вызывают бури аплодисментов: сначала они производят весьма претенциозное впечатление, но слишком быстро притупляются.

– Ага!

– Несколько примеров рыцарского благородства в поведении. Умение танцевать, придержать дверь перед дамой, помочь ей снять пальто. Дамы просто с ума сходят, когда некоторое время спустя благородство манер выливается в страсть!

– Ага!

– Фрэнк Синатра однажды сказал: относись к наивным девушкам как к дамам и наоборот. Тогда ты их победишь.

– Ага!

– Не надо повторять «ага», мы ведь не в университете культуры при обсуждении темы «Как соблазнить женщину?». Верно?

– Вчера вы рассказывали о Хризантеме.

– Было дело.

– И что же? Вы с нею позавтракали?

– Да.

– Как вам это удалось?

– Ну ладно, слушайте. Прежде всего я зашел в цветочный магазин. Я действовал оперативно. Это были лилии, белые лилии. Целая охапка. Они едва помещались в руках. С лица цветочницы не сходила улыбка. Не знаю, то ли ее умиляла моя влюбленность, то ли она обрадовалась, за пять минут заработав столько, сколько составляла вся послеобеденная выручка. К букету цветов я приложил свою визитную карточку. С наилучшими пожеланиями, музыкальная редакция журнала. Прошу доставить немедленно. Прямо сейчас. И побыстрее, добавил бы я. Никогда не забуду лицо швейцара, когда вошел в гостиницу. Это был пожилой мужчина, вышколенный и опытный; всего за секунду он успел разглядеть и изношенные ботинки, и целлофановый пакет, и пятнистую рубашку. Ему мгновенно стало ясно, что я не из местных. Господин, без сомнения, с дороги, он очень устал. Он мог бы выпить в баре бокал шампанского, пока портье уладит все формальности. Вы еще ждете свой багаж?

Буду здесь только завтракать, подумал я, прижимая к себе целлофановый пакет. Мой стыд перемешался вдруг с гордостью и высокомерием. С удовольствием, проговорил я, – прекрасная идея выпить шампанского. Разумеется, за счет отеля, заметил швейцар, вам будет представлен спокойный номер. Было ясно, что он имеет в виду маленький номер; может, ему подготовить ванну? – Да, согласился я, это было бы очень любезно с вашей стороны, я ощупал, сколько у меня денег в кармане брюк; оказалось, единственная гладкая сотенная банкнота; я все знал, даже не глядя, ведь дело было в середине месяца, и это были мои последние деньги. Разъезды на такси, траты на уборщиц и цветы – на все это ушла масса денег. Я сунул ему в руку сотенную банкноту, которая на ощупь была гладкая и голубая, как шелковая рыбка. Не сводя с меня глаз, портье взял купюру и проговорил: очень любезно с вашей стороны, господин, у нас вам будет спокойно. Я ответил, нисколько не сомневаюсь, господин Хаземан (имя было обозначено на золотистом бейджике на отвороте ливреи), я действительно выпью шампанского. В ответ портье улыбнулся как милосердный Господь, а я с целлофановым пакетом в руке крадущейся походкой направился в бар.

Бармен не стал утруждать себя разглядыванием моей потрепанной фигуры. Я залпом опустошил бокал с шампанским и посмотрел на часы. Стрелки показывали четверть десятого. Хаземан передал мне ключ с таким видом, словно распахивал дверь в новую жизнь. В тот момент я еще не сознавал, что он был абсолютно прав. Номер оказался крохотный, но богато меблирован. Дверь в ванную комнату была широко распахнута, из ванны вырывались хлопья пены. Я, едва не зарыдав от охвативших меня чувств, погрузился в потрясающе теплую воду. Закрыл глаза и направил на лицо струи воды. Ощущение было просто неописуемое. И вдруг почувствовал, что, залезая в ванну, забыл раздеться.

– Простите, не поняла.

– Знаю, это похоже на приевшийся комедийный фарс, однако после безумной ночи в концертном зале, после панических поисков, возбуждения, переживаний и беспрерывных криков «браво» я так устал, так измучился, что просто забыл раздеться. Я с удивлением разглядывал собственные штанины, пропитанные мыльной пеной, руки, галстук, вытянувшийся, как при килевой качке. У меня не было сил шевельнуться. И тогда я вдруг выскочил из ванны.

Гостиничный махровый халат был мне очень к лицу. Он был нежного персикового оттенка, и при всем состоянии охватившего меня отчаяния я с улыбкой представил себе, что, наверное, в этот момент на Хризантеме точно такой же купальный халат. Я снял телефонную трубку. Моему другу портье предстояло вывести меня из состояния глубокой депрессии. Я закричал в трубку что было сил, обращаясь к своему другу портье. Но тот уже закончил работу и ушел домой. Расстроенный, я повесил трубку. Невозможно, просто невозможно было встретиться в купальном халате за завтраком с этой совершенно незнакомой женщиной.

Я снова снял телефонную трубку. А ведь она знаменитость, прошептал я. И в любом случае должна оставаться неузнанной. Нет ли у вас маленького отдельного помещения? Разумеется, есть, господин. Когда вам угодно позавтракать? Я взглянул на часы. Без четверти десять. Я мог говорить только шепотом. Вам хватит на все десять минут?

Ее доносившийся по телефону сладкий голос казался чуточку хрипловатым и гортанным. Ну да, Соломон мне о вас сообщил, я все равно как раз собиралась пойти позавтракать, нет проблемы, большое спасибо за цветы. Я распорядился накрыть столик в отдельном помещении, проговорил я и сразу почувствовал хрипотцу в горле. Как мило, заметила она. Она действительно так и выразилась – «мило». Я сейчас спущусь вниз. Выйдя из лифта, я увидел, как все находившиеся в холле гостиницы повернулись в мою сторону. Я бы не сказал, что они рассматривали меня нагло, однако в рамках дозволенного все их внимание было приковано ко мне. Я уверенным шагом направился к портье. Вас интересует, где можно позавтракать? Отдельно ото всех? Пожалуйста, сюда, господин. На ковре оставались следы от моих мокрых тапочек. Хотя из-под халата выглядывали голые икры ног, на мне все же были чистое нижнее белье и глаженая рубашка. Это придавало чувство уверенности.

Когда она меня увидела, на какую-то немыслимую долю секунды ее охватила оторопь. Потом красавица расхохоталась. Стала рассматривать меня с ног до головы. Она запрокинула голову, после чего приняла серьезный вид. А что вы здесь делаете? У меня сейчас важная встреча. Пожалуйста, уходите. Но это я, Розенбауэр, из журнала. Простите мне мой авантюристический облик. Но я потерял чемодан, а костюм отдал в химчистку. Вчера вечером мне облили пиджак ужасным беарнским соусом, а в этой гостинице оказалось невозможно получить костюм из чистки до завтрака. Хризантема снова окинула меня пристальным взглядом. Между прочим, вы не Розенбауэр и не доктор, тихо заметила она, и я понять не могу, как вы здесь оказались. Но сейчас, пожалуйста, идите куда шли. Я постараюсь все это забыть.

Бросив взгляд на стол, я действительно увидел на нем круассаны, точно такие, как я себе их представлял. Они лежали в корзиночке серебряного плетения, стоявшей на накрахмаленной камчатой салфетке. Я даже проверил, чем пахли круассаны. Кроме того, глаз остановился на апельсиновом конфитюре. Я заплатил немалые деньги за этот завтрак, выложив все свои наличные. Я провел целую ночь в концертном зале, завалил ее лилиями. Я резко обошелся с моим профессором по фортепьяно, а ведь в скором времени мне предстоял экзамен. Поэтому у нее просто не было морального права утверждать, что она все забудет.

Вы ничего не забудете, сказал я, будете обо мне помнить еще долго, точнее говоря, всю свою жизнь, однако вовсе не потому, что я вас люблю, а потому, что от общения со мной вы станете одержимы болезненной страстью.

Потом я подсел к ней. Она задумчиво разглядывала меня. Я люблю круассаны, проговорил я. – А из вас неудержимо изливаются любовные признания. С этими словами она взяла круассан и откусила кусочек. Растерявшись, я вдруг подумал, что не знаю, чем ответить. Ведь самое главное я уже сказал вчера вечером. Все прочее показалось мне банальным. Она ела молча, а я не сводил с нее глаз. Она была такой же красивой, как вчера, даже еще чуточку привлекательнее, потому что выглядела уставшей, что ей очень шло. Она одевалась так, как женщины, которые проводят много времени в дороге, – например, легкий костюм из хлопка с фирменной этикеткой и пестрый платок с лошадиными головами. Ее гнев сменился неуверенностью, и когда ее лицо – наконец-то, наконец-то – просветлело, мне подумалось: ну что же, моя взяла. Я облегченно вздохнул, но она, улыбнувшись куда-то в сторону, проговорила: значит, ты здесь, душа моя! Позвольте представить вам моего жениха, воскликнула она; я сейчас вернусь, дорогой, все происходящее здесь – это, видимо, недоразумение. Итак, господин Розенбауэр, не смею вас больше задерживать. Мне кажется, плавательный бассейн на десятом этаже. Желаю удачного дня. Затем она встала с места и, ни разу не обернувшись, удалилась.

После этого я заказал яичницу, свиное сало и еще дважды – коньяк. Вернувшись в свой номер, я, заливаясь слезами, перерыл мини-бар. Вначале еще что-то выбирал. Налил себе джин с тоником. Потом придумал коктейль с горьким лимонным напитком, запил все пивом да еще опорожнил одну за другой все дурацкие маленькие бутылочки. Когда я проснулся, было темно. Я знал, что она ушла. Уехала, я поцеловал подушку. Хризантема, простонал я, моя Хризантема.

Мне подумалось, что не составит труда незаметно покинуть гостиницу. Где-то за чиппендейлской мебелью, шпалерами и люстрами наверняка должен быть такой же неонового цвета лабиринт из коридоров и лестниц, как в театрах и концертных залах. Мой костюм почти высох. Я вышел из номера. Некоторое время прохаживался по коридору взад и вперед, прислушиваясь к шорохам, доносившимся из номеров. Настоящий вестерн. Топот лошадиных копыт, обрывочные команды. Чуть поодаль плакал ребенок. Затем перед дверью взгляд упал на поднос с парой тарелок, на которых валялись остатки недоеденного салата. Когда-нибудь это все ведь уберут. Из-за двери послышалось двухголосное кряхтенье. Почти через полчаса появилась горничная. Классная гостиница, сказал я. Она бросила на меня беглый взгляд, но промолчала. Я ваш новый коллега, проговорил я, хочу вот все посмотреть. Она не поверила ни единому слову, но возражать не пыталась. Я бы охотно ознакомился с внутренним устройством, заметил я. – С внутренним устройством? – Она становилась все более подозрительной. – Ну вот, например, проговорил я, куда вы собираетесь вынести эти объедки? – Разумеется, на кухню. – Она пожала плечами, повернувшись ко мне спиной. Горничная не отличалась привлекательной внешностью, но сзади выглядела очень даже аппетитно. Теперь главное было – не бросать то, что задумано. Пока все идет как надо, проговорил я про себя, а вслух сказал, что господин Хаземан дал свое согласие на то, чтобы здесь кое-что осмотреть. – Господин Хаземан? – Она как-то автоматически встала по стойке «смирно». – Ну хорошо, но только пять минут. В грузовом лифте она избегала моего взгляда. У нее был маленький ключ, с помощью которого она могла останавливать кабину на этажах. Как она мне объяснила, этажи вообще не были обозначены на планке серебряных кнопок. – Вот так, проговорила она. Но только пять минут. Не больше. Я пропустил ее вперед и с облегчением констатировал, что оказался в знакомом мире. Мрачные коридоры, выкрашенные бежевой масляной краской. Блеклые фигуры, тащившие тяжеленные подносы и корзины с бельем. – Благодарю вас, этого достаточно, сказал я. Она стояла передо мной с подносом в руках и блуждающим взглядом. Слегка приподняв белый фартук, я дотронулся до той части тела, которая показалась мне аппетитной.

Прекрати, бросила она. Тогда где? – спросил я.

Она указала взглядом на узкую дверь. Это было наиболее подходящее место около бельевого шкафа и первый самый быстрый половой акт в моей жизни. Я без особого труда отыскал пожарную железную лестницу. Поначалу даже не мог сообразить, что оказался снаружи. Воздух был еще теплый. Слева мне бросился в глаза выезд из гостиничного гаража. А справа, Боже праведный, можно было попасть на улицу. Я ощутил себя на свободе.

– Удивительная история.

– Вы так думаете?

– Да.

– Догадываетесь, в каком я сейчас состоянии?

– В каком же?

– Как Шехерезада, во имя собственного спасения рассказывающая одну сказку за другой.

– Н-да!

– Сказки из «Тысячи и одной ночи».

– Вряд ли это продлится так долго.

– Думаете, нет?

– Вы с ней снова встретились?

– Да.

– Я имею в виду Хризантему.

– И я об этом.

– Почему же так немногословно?

– Скажите, все это действительно необходимо?

– Я должна составить свое мнение. Мне все это надо знать, чтобы написать заключение.

– Может быть, на сегодня хватит?

– Но мы ведь только начали.

– Мне это кажется мучительным.

– Я ведь тоже здесь не удовольствия ради.

– С вашего позволения у меня складывается совсем другое впечатление.

– Послушайте, я понимаю, что болезненно предаваться воспоминаниям, но, пожалуйста, не впутывайте меня в ваши игры.

– Значит, я должен вас оставить в стороне? А как это возможно? Я, правда, могу вас не видеть, потому что мне запрещено оборачиваться. Но я ощущаю ваш парфюм, удивительно приятный запах, он вам очень идет, ярко выраженный нарцисс на фоне ванили и амбры. Кроме того, я слышу, как вы кладете ногу на ногу, потому что вы носите чулки, которые хрустят, хотя нет, они стрекочут, как…

– Оставьте при себе столь утонченные сравнения, эта часть ваших размышлений меня не интересует.

– …стрекочут, как крохотные цикады. Но прежде всего я слышу, как вы дышите. Как же могу вас оставить в стороне? Мне кажется, я мог бы узнать вас по дыханию. Вдыхаете вы совсем легко и бесшумно, но когда вы выдыхаете, это слышно. И хотя по высоте это звучит ниже стона, тем не менее сам выдох носит контролируемый и в то же время естественный характер. Знаете, я не одну ночь прислушивался к этому дыханию. Между прочим, не так просто ночь напролет лежать рядом с человеком, который не вызывает ни малейшей симпатии. Мне не спится в обнимку с чужим телом, которое с каждой секундой становится все более чудовищным, невероятным и навязчивым. Так я часто лежал в темноте с вытянутыми руками, как солдат на узкой койке, чтобы избежать малейшего прикосновения. Я прислушивался к дыханию, анализировал его, стараясь уловить малейшие отклонения. Пытался фиксировать слабо выраженные шумы с посвистываниями, неритмичные вставки, храпение, невольные ахи и охи глубоких сновидений. Фрау доктор Майнц, я доверяю тайну пережитого вам, именно вам, а не диктофону, в который вы то и дело вставляете новые батарейки. Я рассказываю свою историю так, как есть, потому что рассказываю ее вам, а не кому-либо еще.

– Гм.

– Ну и?

– Хотите еще выпить воды?

– Спасибо, очень мило с вашей стороны.

– Можно задать вопрос?

– Смелее! Для этого мы здесь!

– Впрочем, мой вопрос… ну ладно, почему вы не покинули гостиницу просто через главный вход? Вечером, да еще без багажа, никто не обратил бы на вас ни малейшего внимания.

– Это верно. Но все было бы слишком просто.

– Слишком просто?

– Вы меня не понимаете.

– Боюсь, что нет.

– Это проливает не очень яркий свет на ваши способности, фрау доктор Майнц.

– Прошу не говорить со мной таким тоном.

– Извините, госпожа! Я не хотел вас рассердить.

– И прошу не говорить со мной на жаргоне ветреного любовника.

– Простите. Я прошу у вас прощения.

– Хотя это весьма интересно.

– Извините.

– Ладно. Забудем.

– Благодарю. Я могу продолжить свой рассказ?

– Да, пожалуйста.

– На чем мы остановились?

– Вы покинули гостиницу через задний выход.

– Теперь вы правильно выразились, фрау Майнц, – именно через задний выход, а не вход. Именно так. Видите ли, любой другой отправил бы эту историю в архив, чтобы через десяток лет рассказать ее своим внукам. Безумный анекдот, не более. Но я не мог просто так отмахнуться от этого приключения, включив его как памятный орнамент в мою не очень-то яркую жизнь. Я споткнулся и чем больше старался совершать движения в противоположном направлении (чтобы восстановить равновесие), тем стремительнее входил в штопор. К примеру, незакрытый счет. Нонсенс для гостиницы такой категории. Меня же эта история лишила покоя. Так уж я воспитан. Ощущение вины – это моя стихия.

– Да что вы говорите?

– Два дня спустя я позвонил, чтобы выяснить, когда господин Хаземан заступает на дежурство. Он уже ждал моего звонка. Мне очень жаль, проговорил я, постараюсь это уладить, но в данный момент у меня, к сожалению, вообще нет денег. Что вы умеете, молодой человек? – спросил он. Как это изволите понимать? Может, мне устроиться судомойкой? Вы наверняка способны на большее, заметил он. Могу играть на фортепьяно, произнес я, краснея. Потому что мое музыкальное образование и вся моя прежняя жизнь находились в значительном отрыве от этого нынешнего мира. Прекрасно, проговорил он. Тогда стоит поговорить с управляющим. Лучше всего, если вы сможете меня сопровождать.

На следующий день с высоко поднятой головой я появился в гостинице. В абсолютно сухом костюме. Я надел свежую рубашку, а под мышкой тащил целый ворох нот. Держался я прямо. Я повторял про себя пословицу: живи честно – проживешь дольше. Все правильно, я разберусь с этой историей. Чувствовал я себя бодро, на сердце было легко, Хризантеме не пришлось бы краснеть за меня. А собственно, чего вы тут разгуливаете? Управляющий встал передо мной как полицейский. Ведь есть вход для обслуживающего персонала, заметил он. Мне кажется, вы здесь неплохо ориентируетесь. Да, отреагировал я, а теперь дайте мне, пожалуйста, пройти, а то я опоздаю. Это уже ваша проблема, молодой человек. Пожалуйста, когда идете в гостиницу, пользуйтесь входом для обслуживающего персонала.

Я представлял себе, как буду сидеть за роялем – по-королевски, властитель всех имеющихся на нем клавиш, – юный талантливый студент, которому будут благожелательно кивать зрители. От одной этой мысли мою душу переполняла гордость. Но теперь я вдруг стал причастным к обслуживающему персоналу, оказавшись в этой большой гостинице маленьким бесправным рабом в сфере развлечений, униженным животным, настоящим быдлом.

Когда я сел за рояль, в баре было почти пусто. Своего рода послеобеденный штиль. Я начал с пьесы «К Элизе», которую всегда ненавидел из-за ее однозначной доступности и откровенно лицемерной наивности. Лишь переход от ля минора к до мажору, когда уже выстраивается волшебная мелодия, весь музыкальный рисунок еще раз предстает в мажорном тоне, прямо как шоколадный соус с сахарной глазурью… Это непостижимым образом напрашивается само собой, причем подобное эмоциональное воздействие способно сметать все на своем пути. Но здесь, здесь этот порыв показался мне вполне уместным. Вспомнилось, как однажды я довел свою мать до отчаяния, потому что на семейных торжествах в отличие от моих младших кузин выражал за роялем не весеннее журчание или по крайней мере грезы, а старался передать изыски Баха или, что еще хуже, сущность микрокосмоса, как его понимал Барток. У гостей на лицах появилось удивление, вместо того чтобы слушать, люди стали оживленно беседовать. Некоторое время спустя я стал играть Скрябина и еще кое-какие вещи, которые отличаются прямо-таки абсурдной степенью сложности, но никогда не производят впечатления пружинистой виртуозности, которое ценят дилетанты в фортепьянной игре, – например, внешне исключительно изящное исполнение арпеджио, прямо-таки играючи извлекаемые ряды звуков, которые словно приклеиваются друг к другу путем нажатия педалей и свертываются в ушах, как сливочный крем. Я же, наоборот, играл с ритмичной точностью швейной машинки в сочетании с сосредоточенным спокойствием, не стал, раскачивая верхнюю часть туловища, театрально наклоняться вперед или картинно закрывать глаза, что скорее всего напоминало дешевые фокусы, призванные убедить неискушенную публику в том, что перед ней обуреваемый страстью музыкант. Я изображал неповоротливое жеманство, из-за чего окружающие воспринимали меня просто как музыкального зануду. Во время исполнения «Moments Musicaus» Шуберта ко мне подошла блондинка из бара. Прислонившись к роялю, она стала откровенно разглядывать меня. Ничего не скажешь, красивые руки, проговорила она. Таким все подвластно. С каким-то налетом неуверенности я окинул взглядом помещение. Бармена я считал своим врагом. На этой неделе я как раз Собирался благопристойно поставить крест на своей каторжной работе. Без скандалов, жалоб, не нарушая приличий. Поэтому даже без намека на улыбку я листал свои ноты, хотя весь исполняемый репертуар знал наизусть. Однако немузыкальные люди испытывают большее почтение к фортепьянной игре, когда рядом с тобой толстые нотные книги. Я уже не раз обращал на это внимание. Сыграете что-нибудь специально для меня? – спросила блондинка. Она закурила сигарету и перепутала кофе со спиртным, которое тоже было коричневатого цвета. Чем же я могу доставить вам радость? – спросил я. Бармен не спускал с нас глаз. Сыграйте что-нибудь романтичное, проворковала она. Я посмотрел на женщину. Тусклые волосы, покрасневшие от воспаления глаза и потрескавшийся макияж обоих век. Я разглядел образовавшиеся между губами и носом складки, в которых скопилась крем-пудра. От моего внимания не ускользнули и пятнистое декольте с цепочкой из крохотных жемчужин, непонятной длины юбка, туфли на среднем каблуке из искусственной крокодиловой кожи. Потом мой взгляд снова вернулся к жемчужинкам. Мне подумалось, что еще никогда в жизни я не рассматривал женщину так пристально. Шопен, проговорил я. Для вас – именно Шопен. Ноктюрны, ночная роковая таинственная аура, одним словом, романтическая атмосфера. Это просто фантастика. Глаза ее раскрылись, женщина преобразилась всего за несколько секунд. Она невольно передернула плечами, подавшись телом вперед. Разомкнулись и губы. Видимо, улыбка не причиняла ей никакого неудобства, хотя кожа вокруг рта натянулась до предела. Я рада, проговорила она. Очень рада. Потом она села рядом, прямо у рояля, а я в это время исполнял все ноктюрны – двадцать один. Между прочим, ноктюрны обладают совершенно определенной тепловой характеристикой. Возможно, это звучит странно, но, на мой взгляд, любая музыка имеет конкретную температуру. Например, фуги Баха наполнены холодом, напоминая поражающие своим совершенством кристаллические узоры на окне. Некоторые произведения Листа источают лихорадочный пыл, а вот ноктюрны Шопена совпадают с температурой тела, если говорить точно, немного превышают ее, примерно тридцать семь градусов. Другими словами, в эту музыку погружаешься как в подогретую воду для купания, теплоту которой просто не ощущаешь, поскольку она соответствует температуре тела. Воспринимается лишь легкое парение, ослабление земного притяжения, приобретающего черты легкости, пушистости, бестелесности. Так моими усилиями эта женщина плавно погружалась в музыку, забывая свое тяжелое старое тело.

Вы тоже сделайте паузу, проговорила она, когда я закончил играть.

Я взглянул на часы. Да, вырвалось у меня, сейчас. Только ненадолго. Джин с тоником немного разморил меня, так как я еще ничего не ел. Поэтому после краткой паузы я сыграл вальс Шопена, с многократными рубато, с бессмысленными замедлениями и легкомысленными ускорениями, благодаря которым мне удалось скрыть собственную неуверенность. Я изобретательно закрыл глаза и, ощущая ее взгляд, стал раскачиваться. Ровно в семь я захлопнул крышку рояля. Ну и что дальше? – спросила дама. Хризантема, озарило меня. – Я сделаю это для тебя. На следующей неделе ты играешь в Амстердаме, и даже если придется добираться автостопом, это мне влетит в копеечку плюс билет на концерт и цветы, и еще надо будет подумать, где переночевать.

Дальше было не так уж сложно. Все равно она вбила себе в голову, что решила меня соблазнить, она меня, а не наоборот. И когда раздались какие-то звуки, я реально представил себе, что, вероятно, именно сейчас кто-то бесшумно пронесся по коридору и приставил ухо к двери. Может быть, то была моя горничная в своем белом переднике. Я чувствовал запах ее накрахмаленного передника, и вот я уже сорвался с места. Купи себе новый костюм, прошептала блондинка мне в ухо, когда при прощании сунула что-то в карман брюк, что-то едва слышно прошуршавшее.

Вечером я засел за свою дипломную работу – «Эстетика и опыт. Размышления о рецептивно-эстетическом анализе творчества Шумана в контексте эмпирического музыковедения». Я был почти близок к завершению. Я собрал все, что было сказано на эту тему. Кроме того, провел собственные исследования. Особенно меня интересовало воздействие тональностей. Платон высказал несколько оригинальных замечаний в этой связи. Определенные тональности способны вызывать в человеке воинственное настроение, как вы к этому относитесь? Музыкально-риторические теории Матесона я освоил, как и размышления французских просветителей, которые считали, что в крови присутствуют малые эмфатические существа – жизненные силы, которые в зависимости от музыкального настроения преобразуются в разные колебания. Удивительно, не правда ли?

– Гм.

– Особый интерес у меня вызывают тональности – мажор и минор. Я даже углубился в исследования, посвященные измерению воздействия на слушателя мажора и минора с помощью гальванического сопротивления кожи. Эмпирическое музыковедение – дилетантская подпитка теории. Как и следовало ожидать, ничего толкового из этого не получилось.

– Ну и что же они означают, эти мажоры и миноры?

– Ну да! Вам наверняка это известно. Мажор – носитель радостного, а минор – грустного настроения. Вместе с тем существует масса грустных произведений, написанных в мажорном тоне, и веселых – в минорном. Лица, находившиеся в клинике под медицинским наблюдением, реагировали на настроение, которым проникнуто музыкальное произведение, а не на его тональность. Кстати сказать, удивительное слово «тональность». Мне кажется, при сочинении музыки это самая трудная вещь: веселый настрой в миноре и грустный – в мажоре. Сегодня-то мне понятно, что я всегда имею успех у дам, затевая эту путаную игру. Например, вальс из «Веселой вдовы» (пожалуйста, не считайте безвкусицей, но это действительно так) написан в мажорном тоне. Но если исполнить его как положено, я имею в виду, если я сыграю его на свой манер, то они плачут, испытывая волнение и неуверенность. Дамы сходят с ума. Сегодня-то мне все ясно. Когда я писал свою работу, мне многое было абсолютно непонятно. Жизнь оставалась для меня загадкой. Между тем я просиживал за своей писаниной. Однако после встречи с Хризантемой все отодвинулось от меня в далекую даль… Она не выходила у меня из головы. Я оставался для нее слепой луной, которую она освещала, сама того не зная.

– Что вы ощущали?

– Трудно сказать. Откровенно говоря, ничего. Это значит, я ощущал себя как грызун-соня. Знаете, что это такое?

– Нет. Что вы под этим понимаете?

– Так называют великолепно подготовленных агентов, которые, однако, в силу глубочайшей конспирации годами ведут жизнь заурядных, ничем не приметных людей. Это почтовые служащие, официанты, заправщики на бензоколонках. Но им-то известно, что это всего лишь интермеццо. Что в один прекрасный день они будут реанимированы. Что тогда они выйдут из небытия, которое кажется бесконечно повторяющимся настоящим. И что тогда, наконец, они будут востребованы по своему изначальному предназначению.

– Каково же было ваше предназначение?

– Это первый уместный вопрос.

– Мы с вами не на ток-шоу.

– Как посмотреть…

– И все же?

– Я долго размышлял: мир дожидается того мига, когда услышит меня как пианиста. Между тем мне известно: мир ожидает того, что я смогу осчастливить несколько женщин.

– Не считаете ли вы эту задачу чересчур претенциозной? Вообще говоря, счастье испытали лишь немногие женщины.

– Наверное, было бы жуткой пыткой ощущать себя счастливым на протяжении всей жизни.

– Что представляла собой ваша мать?

– Пожалуйста, только не сегодня. Не сегодня.

– Когда-нибудь нам придется к этому вернуться.

– Позже.

– Отсрочка не меняет сути дела.

– Моя мать была счастливой женщиной. Причем всю жизнь. Пока хватит?

– Когда вы снова увиделись с Хризантемой?

– Неделей позже. В Амстердаме. Вы знаете там Concertgebouw? Мимо с грохотом проносятся автомобили и трамваи, кажется, что находишься на Пиккадилли. До ее выхода на сцену мне больше всего на свете хотелось перекрыть все улицы – столь неуместными в таком священном месте казались мне этот грохот, визг и нескончаемый вой автомобильных клаксонов. Я сидел в первом ряду. Она меня сразу узнала. На ней было вечернее платье с вырезом, обнажающим плечи. Восхитительная кожа, упругая и шелковистая. Но тогда я еще слабо разбирался в этих вещах. Она была в платье коричневого цвета с крохотными блестками, в волосах поблескивал бант со стразом. Поклонившись прямо передо мной, Хризантема успела посмотреть мне в глаза. Всего мгновение. Но на этот раз все было по-другому. Никакой радости, никакого флирта. В ее игре присутствовало какое-то агрессивное, реактивное начало. Моего любимого Шумана она разрубала на куски. Музыканты из квартета со страхом едва успевали поймать ее взгляд, порываясь притормозить, умерить, укротить ее порыв. Но она словно сорвалась. На ее лице поблескивали маленькие капельки пота, напоминавшие лак на старом портрете. Игра поражала угловатостью и отчаянием. Тем не менее она имела огромный успех. Казалось, он привел ее в ярость. Хризантема как-то безучастно взяла из рук маленькой девочки букет цветов и бросила мне под ноги. Слегка поклонилась публике и уже больше не выходила вместе с другими музыкантами на поклоны. Я не осмелился пройти за кулисы и предпочел дожидаться у выхода на сцену. Она вышла раньше других. Причем одна. Увидев меня, бросилась прочь. Такси сорвалось с места, а я даже не попытался следовать за нею.

– Что? Вы с ней даже не поговорили?

– Нет. Потом был Париж, потом Вена и Грац, после чего я уже не смог продолжать. Я узнал, кто ее агент. Старый приятель профессора Хёхштадта. Я ему открылся. Он даже передавал мои письма, потому что я вступил с ней в переписку. Я всегда знал, где она находилась, где выступала с концертами. На свой экзамен я не явился. Он должен был состояться в тот день, когда я сидел на концерте в Граце, в Штефаниенхаме. И опять коробка с шоколадными конфетами и яркими барельефами моих богов музыкального сочинительства. Впрочем, Шуман занял свое место совсем рядом со сценой. Взглянув на часы, я понял, что сейчас профессор делает совсем не радостное открытие: его ученик не явился на экзамен по фортепьяно. Но я-то уже находился там, где положено. Я сидел в первом ряду; мне стоило больших денег и бесконечных телефонных звонков постоянно оказываться в первом ряду, но я не находил в этом прежней радости, поскольку что-то не получалось в моей жизни, и Хризантема с каждым разом выступала все слабее, а я испытывал к ней такие глубокие чувства… Потом мне стало плохо, и служитель, копия жалкого Ганса Мозера, чертыхаясь вывел меня из зала.

– О Боже мой!

– И это говорите вы.

– Гм!

– Ну, тогда следующий вопрос.

– Минуточку, я…

– Вы позволите джин-тоник?

– Ни в коем случае. Это же алкоголь.

– Всего один бокал. Всего ничего, даже говорить не стоит.

– Это запрещено.

– Но это ведь моя жизнь, пожалуйста.

– Пожалуй, нет.

– Пожалуйста, добавьте два кусочка льда.

– Завтра.

– Вы ангел.

– Значит, любовь, что осталась миражом, далекие не исполнившиеся грезы.

– Изящно сказано. Но это не совсем так.

– Ах так?

– Как было сказано, я ей писал. Раз в неделю. Письма я переправлял ее агенту. Иногда в письме было всего одно предложение, иногда много страниц. Я писал о Шумане, состоящем исключительно из вздохов и знаков вопроса. Писал о вещах, которые не доверял никому. Так продолжалось целый год. Потом она стала мне отвечать. Это были почтовые открытки из самых разных городов мира. Огромное количество добрых пожеланий. Я думаю о вас. Как поживает Шуман? Затем пошли письма. Ни слова о бытовых вещах. Мы прекрасно общались таким вот бестелесным образом. И еще писали друг другу о самом заветном, о неукротимых фантазиях. Но прошло еще четыре года, четыре долгих глупых года, когда я играл в гостиничных барах и знакомился с дамами, оставаясь законсервированным агентом, «грызуном-соней». Целых четыре года до того, как…

– …до того, как что?

– И вот это случилось.

– Что же?

– Отпустите меня. Завтра мы продолжим…

– Договорились.

– Подумайте, пожалуйста, о кусочках льда.

Если я увижусь с ним вновь, он напомнит мне о ком-то, больше всего похожем на меня. Он уверенно схватит меня за шиворот, как хватают кошек и кроликов, притянет меня к себе, держа за шкурку. Именно этого я неосознанно ждала. Я снова увижу его, ничего не предпринимая во имя этого. Эта встреча просто состоится, она произойдет на скамейке в парке или на бензоколонке и покажется еще менее реальной, чем грезы, которые делают меня немой и покорной, как он сам. Я не буду знать, что сказать, потому что способна мыслить лишь до встречи, до новой встречи с ним. А он будет уже другим. Самое печальное, что он станет чужим, но самое прискорбное, если при встрече я обнаружу следы, говорящие о былом знакомстве, если он просто перебежит мне дорогу.

– Вы ужасно выглядите.

– Я всю ночь писал.

– Что писали?

– Письма. Письма Хризантеме.

– О!

– Да, да, да.

– Мы можем начать?

– Легко помнить, но трудно забыть. Дин Мартин.

– Что же случилось с вами и Хризантемой?

– Как уже было сказано, она стала мне писать. Я почти осознал данное обстоятельство, даже научился ценить факт таких странных отношений, состоявших из букв и тире, не омраченных банальностями изжившей себя страсти. Потом наступило это утро. Лишившись квартиры, я скитался по гостиницам, сегодня в одной, завтра в другой – в зависимости от соответствующих контрактов. Студенческую квартиру пришлось освободить, адресованные мне письма оседали в абонентском ящике, откуда уже пересылались мне. Я провел целую ночь под чужим одеялом с совершенно инертным телом, которое постепенно стал воспринимать как причудливую фонотеку шумов. В результате я так и не сомкнул глаз и даже еще не принял душ. Поэтому, весь опустошенный, я явился на завтрак, съел яичницу из порошка, как принято в гостиницах средней руки. Когда официант принес мне поступившую корреспонденцию, я сразу узнал ее почтовую бумагу. Цвета слоновой кости, как белые клавиши на старом рояле. Письмо было коротким. Она приезжает в город, где мы познакомились. Остановится в той же гостинице. Сопровождать ее будет семья. Хочет меня повидать.

– Что вы почувствовали?

– Волнение. И страх. Времени у меня оставалось немного. Письмо шло слишком долго. А день икс наступал уже через двое суток. Тот самый день пробуждения «грызуна-сони». Я выехал мгновенно. Господин Хаземан приветствовал меня как старого друга. Вы получите просторный номер, заметил он и рассмеялся. Шампанское за счет гостиницы. Я пробыл в гостиничном номере весь день и всю ночь. Закутавшись в купальный халат, как улитка, валялся на кровати и смотрел телевизор. Особой радости я не испытывал. Просто тупо валялся. Когда на другой день в обеденное время зазвонил телефон, я едва ворочал языком. Она же сказала всего несколько слов. Помер 320, произнесла она. В полночь. И положила трубку…

– Ну и?

– Я бы хотел джин с тоником. Пожалуйста.

– Вообще-то это запрещено.

– Спасибо. Очень благодарен. Это что – термос? Ах да, кусочки льда. Невероятно. Ну вот, да еще часы у меня встали. Я их и встряхивал, только вот стрелка ни с места. Она все же двигалась, однако неуловимо медленно. Я принял ванну, потом еще одну. Заказал Club sandwich[4] в номер, потом несколько часов перебирал в руках забавные крохотные флажки, которые всегда втыкают в эти бутерброды, словно вся жизнь – это сплошной ребячий день рождения. Постепенно стало смеркаться. Я открыл окно и стал разглядывать, как автомобили отбрасывают перед собой пучки света. Перескакивая с одного телеканала на другой, почувствовал, что мне становится дурно от разноцветных жакетов ведущих теленовостей. Тогда, чтобы убить время, я стал пересчитывать облицовочные плитки на стенах ванной комнаты, разглядывать телефонный аппарат. Он показался мне нелепым – для разговора со мной голосу Хризантемы пришлось втискиваться в эту отвратительную маленькую коробку. Я вспомнил свою последнюю даму, у той дома был телефонный аппарат, весь обтянутый парчой. Я оделся, потом снова разделся, чтобы принять душ. И так несколько раз, из-за этого я чуть не опоздал на свидание. Наконец вышел из-под душа, немножко протер запотевшее окантованное зеркало и взглянул на часы. Было пять минут первого ночи. У меня не оставалось времени даже на то, чтобы надеть носки. В ответ на мой стук дверь медленно отворилась. Внутри было абсолютно темно. Значит, это ты, прошептала она. Я почувствовал ее руки и губы. Я вскрикнул от неожиданности, а она в ответ проговорила: да, сейчас. И больше уже ничего не сказала. Это была борьба – неслыханная, грубая, и это было самое прекрасное, что я когда-либо испытал в своей жизни.

– И что же?

– Несколько часов спустя она выпроводила меня из номера. Мы не обмолвились ни словом, все уже было сказано ранее, мы даже не включали свет. За эти часы мы пережили все, в чем признавались друг другу в письмах, – страсть и страдание. У меня тряслись колени, когда я вернулся к себе в номер. Я был счастлив. Впервые в жизни у меня было все. Впервые за всю жизнь. Это состояние пронизало каждую клеточку моего тела, Каждый нерв конвульсивно вздрагивал, метался и вопил. Я долго не мог заснуть. Выглядывая из окна, рассматривал город, прислушиваясь к монотонным ночным шорохам. Постепенно светало. Удивительно – ранним утром даже мегаполисы бывают похожи на деревни. Автомобили отдыхают. Кажется, что молочник даст знать о своем приближении едва слышным позваниванием колокольчика. Во всем этом утреннем пробуждении и свет, и невинность, и обещание счастья, и еще неизвестно что. Когда я заснул, солнце уже давно взошло.

– Ну, дальше.

– Она разбудила меня ближе к обеду. Ее голос по телефону звучал так же сладко, слегка хрипловато и гортанно, как и пять лет назад. Не хотел бы я отведать круассанов? Да, прямо сейчас. Она специально заказала несколько штук, впрок. Мог бы я через полчаса сойти вниз?

Когда я вошел в ресторан, ее там еще не было. В полуденный час здесь было почти безлюдно. Только два пожилых господина молча пили коньяк и курили сигары. За столом сидела одна из тех дам, которые разглядывали мои руки во время игры на рояле. Когда дама повернулась ко мне, я просто оторопел и не смог сдержать улыбку при мысли о том, что задорная человеческая натура играет генами, как теннисными мячиками. Ее мать до безумия была похожа на нее. Тем не менее она подражала яркой пышности своей дочери, но как бы в иной тональности. Хризантема была искрящимся выражением до-диез минор, объяснявшим легкомысленность характера и задор, короче говоря, каприччио. А вот ее мать – до-мажор, такая же солидная и надежная. При этом она оставалась еще относительно юной. Лишь теперь мне стало ясно, что имела в виду Хризантема, когда писала, что едет вместе со своей семьей. Я, разумеется, подумал о женихе, который уже наверняка стал ее мужем, а не о матери. На какое-то мгновение я стушевался, потому что не знал, как себя вести. Мне ведь непросто было подойти к даме и сказать: добрый день, сударыня, рад с вами познакомиться, Хризантема так много мне о вас рассказывала; я хотел бы поздравить, что у вас такая дочь – талантливая, красивая и безумно страстная. При воспоминании о той ночи у меня сразу появляется одышка, все это до сих пор вызывает во мне боль. Я счастлив, мое почтение, сударыня, целую вам ручки. Меня немало удивило, когда дама поднялась и решительно направилась в мою сторону. Значит, ты здесь, проговорила она ласково. Круассаны еще теплые.

– О Боже.

– Это была Хризантема, моя Хризантема. Я выскочил за дверь, и на ковровом покрытии фойе меня стошнило.

– Как вы сегодня поживаете?

– Я? Спасибо, хорошо.

– Конечно, вы вовсе не обязаны что-либо рассказывать о себе. Я полагаю, это составная часть игры.

– Без комментариев.

– Мне не положено вас разглядывать, но когда я приблизился к двери, мне бросилось в глаза, что сегодня у вас на лице больше макияжа, чем обычно. Вам приходится что-то скрывать или вам что-то предстоит?

– Вы делаете ошибочные заключения.

– Ну вот, эту губную помаду вы выбрали едва ли ради меня. Если мне будет позволено заметить, она вам вообще не подходит. Напоминает свернувшуюся кровь. Вчерашняя светло-розовая привлекательнее.

– Очень мило, что вы столь озабочены моей внешностью, но я не нуждаюсь в советах и трюках из будуара брачного афериста.

– Так вот, фрау доктор, все, в общем, не так уж плохо, завтра на очереди опять светло-розовый цвет, и к тому же вы самый изумительный тюремный психолог под солнцем.

– Может, рассчитываете на мою благодарность за этот комплимент?

– Я ни на что не рассчитываю. Но в каком-то отношении уже можно поставить точку: вы явно женщина со вкусом. Кроме того, вы умеете одеваться. Но сделайте мне любезность – не носите, пожалуйста, неглаженные тенниски. Вам это просто не идет. Неужели у вас нет приходящей прислуги, или уборщицы, или, наконец, мужчины, который мог бы погладить вашу одежду?

– Вас это не касается.

– Стало быть, ни того ни другого нет. Почему же тогда вы снова не вышли замуж?

– Что?

– Почему вы снова не вышли замуж?

– Откуда вы…

– …Потому что мне это известно. Он прилично выглядел и не оканчивал никаких университетов, верно? Он был инструктором в автошколе или, к примеру, продавал автомобили. Он восхищался вами и многому вас научил. Он сделал из вас женщину, а когда получил женщину, опять захотел иметь рядом с собой девушку, все так?

– Никогда не пытайтесь больше такое повторять.

– Извините, но я так отчетливо все это вижу…

– Думаю, вам надо взять себя в руки.

– Пожалуйста, продолжайте. Как я мог бы вас поддержать…

– Бесцеремонный тон можете оставить для себя. Итак…

– Стойте, вы слышите? Это потрескивают ваши чулки, о чем я недавно говорил.

– Хочу вас предупредить. Заканчивайте с вашими колкостями. Вы явно упустили из виду некоторые вещи. Я составлю экспертное заключение, которое существенно скажется на вашей мере наказания. Вам же будет лучше, если вы согласитесь со мной сотрудничать. Если откажетесь, я передам это дело своему коллеге.

– Вы этого не сделаете.

– Именно это и сделаю.

– О нет. Любезные коллеги весьма любопытны, и вы это знаете. Он спросит, что этот человек – я – сделал с вами. Почему вас постигла неудача? Может, это оказалось вам не по плечу? Ответить на все эти вопросы будет не так-то просто. Не говоря уже о крахе карьеры.

– Я вас предупредила.

– Да, было дело. Спасибо.

– Что значит для вас музыка?

– Надеюсь, вы не всерьез.

– Ну почему же?

– Вам доводилось когда-нибудь спрашивать птицу, что значит для нее летать? Или рыбу, почему она плывет? Думаю, нет необходимости пояснять, что я пропитан музыкой, причем с младых ногтей.

– Каковы ваши самые ранние воспоминания, связанные с музыкой?

– Понятия не имею.

– Боюсь, если все так будет продолжаться, пройдут десятилетия, прежде чем вы сможете делать себе маникюр.

– Да, да. Ладно уж! Так вот, я сижу под роялем, как раз под клавишами, на которые нажимает мой отец. Я вижу носок его ноги, которая регулярно опускается на правую педаль. Вокруг меня все вибрирует. Пахнет немного затхлой древесиной, и все же приятно. Моя мама поет какую-то сентиментальную мелодию, наполненную неизбывной грустью, фортепьянный аккомпанемент сплошь из стелющихся аккордов. Жалобная песнь словно соткана из печали, и я, сидя под роялем, не могу сдержать слез.

– Вы помните текст песни?

– О да. Это была любимая песня моей матери. Она всегда пена ее почти до самой своей… кончины. Минуточку, я должен вслушаться в самого себя. Знаете, я без труда запоминаю песенные тексты народов мира, но чтобы проговорить их наизусть, мне надо их пропеть. Это как у иудеев и мусульман – они заучивают свою тору и свои суры вместе с мелодией и всегда поют их, произносят нараспев, так легче запоминается. Вот вам присказка, хотя шутки в сторону, вот и текст. Думаю, вы не будете против, если я пропою эту песню. То есть я вам тихонько напою текст. Итак: «В вечернем золоте вершины и долины засыпают, а птаха на ветвях чуть слышно вопрошает: ну, передать привет любимой? Ах, птаха! Ну зачем такое говорить, когда любимой нет, но хочется любить. А ты бы лучше в синь небесную слетала и ей привет последний передала. О Господи…»

– Ну успокойтесь же… может, вам подать стакан воды? Или носовой платок?

– Почему я должен стыдиться своих слез? Это абсолютно совершенное произведение или?…

– Да. И вам оно очень дорого.

– Ах. У меня нет однозначного мнения. Но меня это трогает. О, матерчатый носовой платок. Огромное спасибо. Вы очень внимательны.

– И что вас в этом так трогает?

– Мне слышится голос моей матери. У нее было меццо-сопрано. Самый красивый регистр. Высокие сопрано отличает такая пронзительно звенящая острота, что этот голос запросто может продырявить барабанную перепонку слушателя. А вот звуки контральто чаще всего глубинные, глухие, изливающиеся как бы из темной бутылки. Меццо-сопрано, наоборот, суть человеческий голос в его современнейшем выражении, как бы домашний очаг, изливающий теплоту, мягкость и утешение.

– А у вашей мамы…

– Подождите, поговорим еще о песне. Что, на ваш взгляд, приключилось с возлюбленной?

– Понятия не имею.

– Как сказано: «А ты бы в синь слетала» – ну как?

– Думаю, это значит на небесах. Разве нет?

– То-то и оно.

– Вы не могли бы выражаться яснее?

– Пусть она остается там, где есть. На небесах.

– Ваша мама?

– Да.

– Вам от этого никакого толка не будет.

– Это уже не ваша проблема.

– Итак, музыка для вас – сентиментальное воспоминание и предмет научного исследования. Как сочетается одно с другим?

– Никак не сочетается.

– Поэтому вы забросили свой экзамен?

– Вовсе нет! На то были другие причины. Просто я увидел другую перспективу. Я услышал Хризантему, исполнение ею Шумана, и до меня дошло, что преподносить Шумана можно только так, именно таким образом, и не иначе. Причем даже при плохой игре она исполняла его абсолютно адекватно. Я был на высоте, и все гордились мною. Профессор Хёхштадт говорил, что я самый способный его ученик. Но благодаря встрече с Хризантемой меня болью пронзила мысль, что я считал с помощью музыки, словно указкой обозначал ноты, что был слишком расчетлив, прозорлив, что я никогда не мог в такой степени сливаться с музыкой, как она. Конечно, я без труда мог бы пересдать тот злосчастный экзамен, но зачем? Чтобы осесть в каком-нибудь городишке в качестве режиссера-репетитора? Или, скажем, давать уроки фортепьяно? Да, ваша дочь играет восхитительно, а какие неповторимые аккорды, остается поработать только над беглостью – нет, нет. Когда я услышал Хризантему, мое детство куда-то улетело. Эта сияющая вера в то, что можешь все без исключения. если это только очень захотеть. Я мечтал быть всемирно известным пианистом, но понял, что в моих силах стать лишь хорошим, очень хорошим пианистом, который вызывает восхищение где-то в провинции и встречается с учителем и аптекарем на домашних музыкальных вечерах. Кроме того…

– …Да?

– Признаюсь, в те двадцать четыре часа, изменивших всю мою жизнь, я познакомился не только с Хризантемой, но и с гостиницей, которая, как мягкий кожаный чемодан, по сути, оказалась совсем иной, символизируя роскошный игривый мир с похожими на Бога-отца портье, еще теплыми, прямо из печки, круассанами и горничными в фартучках. Я с удивлением, потом с изумлением и, наконец, с жадностью осознал, что существует мир, в котором есть все: теперь, сейчас, немедленно. Прежняя жизнь состояла из желаний и обещаний. Желаний. Обещаний. Проклятий… Упражняйся в игре на фортепьяно и в один прекрасный день превзойдешь других. Упражняйся еще больше, и тебе удастся одолеть вступительный экзамен. Тренируйся все больше и больше и ты сдашь экзамен, станешь великим пианистом. Всегда существовало понятие «будущее», во имя которого мне приходилось трудиться, во имя которого мне приходилось многим жертвовать. И вдруг я открыл для себя сиюминутность. До меня дошло, что, не сходя с места, я мог стать обладателем вещей, многих приятных вещей, которые украшают жизнь. Причем во имя этого не требовалось никаких дополнительных усилий. Моей фортепьянной игры вполне хватало для чая в пять часов. Это было даже лучше, чем то, что обычно звучало в гостиничных ресторанах. Моего обаяния вполне хватало для того, чтобы завоевать расположение женщин, пожилых и молодых, тех, которые мне нравились, и тех, которым нравился я. Меня всегда переполняли далеко идущие планы, при этом я презирал настоящее – оно казалось мне лишь долгом, который должен быть кем-то оплачен. Итак, я жил в настоящем, ибо будущее оставляло меня равнодушным. Разумеется, за исключением Хризантемы. Но как все будет складываться, от меня уже не зависело, на это я никак не мог повлиять. Проявлю я усердие или инертность, буду упражняться или лениться – все это не играло ровным счетом никакой роли. Если на протяжении долгих лет, просыпаясь по утрам, я несколько мучительных секунд размышлял – ну давай, вставай, вставай и за работу, то теперь я с облегчением думал: все кончилось. Но потом я снова переворачивался и погружался в матовые предобеденные грезы. У вас здесь, случайно, нет ли чего-нибудь выпить?

– А чего бы вам хотелось?

– Стакан воды. Благодарю. Прекрасно. Ну а чуть позже, может быть, рюмку спиртного, если госпожа доктор позволит.

– А этот страшный надлом в жизни, как вы его пережили?

– Поначалу, в общем, легко. Некоторое время я был весьма спокойным. Разъезжал повсюду, играл на фортепьяно, писал письма, знакомился с новыми городами. Даже дамы казались мне новыми, хотя постепенно я стал обращать внимание на некоторую схожесть и повторяемость ранее увиденного. Я начинал проводить сравнения и делать прогнозы – на основе цвета волос, одежды и походки делал заключение об определенных пристрастиях, о восприимчивости определенных взглядов, определенных комплиментов и определенной музыки. Я отмечал, какие на них украшения, часы и обувь. Существовали шопеновский тип, моцартовский тип и шубертовский тип. Я никогда не играл Шумана. В этом я виновен перед ним. Я продолжал работать над своим репертуаром. В послеобеденное время выступал с собственным попурри классической музыки, но меня привлекали и вечерние выступления, которые оплачивались значительно лучше, к тому же по вечерам собиралось несравненно больше особ женского пола. Я открыл для себя Гершвина, Кола Портера и многих других композиторов. Пульсирующая музыка. Как сердцебиение. Острые ритмы. Например, мелодия «Ночь и день». Дум-ди-дум-ди-ди-дум-дум-дум. Ночь и день… Как бы сигналы из глубин тела. Постукивание сердца сливается со звуками настройщика рояля, которые я ненавидел в детстве. Причем настройщик, когда ему предлагали чашечку кофе, произносил неизменное «с удовольствием», добавляя при этом «только не очень крепкий, иначе мое сердце будет колотиться как овечий хвост». В мелодии «Ночь и день» оно непрестанно дрожит, как крохотный часовой механизм, – дум-ди-дум. Композиция представляет собой исключительно постукивание, имитирующее мольбу и почти лишенное мелодии, но потом вдруг это постукивание сбивается с привычного ритма, и тогда маленькое сердечко начинает стучать в такт день и ночь, ночь и день – ночь и день – вы вечно вместе, вам быть всегда под солнцем и луной. У меня у самого забилось сердце, когда впервые сыграл эту мелодию, такой потрясающей и великой она мне показалась. Это было музыкальное обрамление выражения «мое сердце распахнулось широко». Или «Сквозь ночь» – опять эта игра с постукиванием, а затем полет в ночи, «Ночной полет» – так назывались духи Хризантемы. Мелодия погружается в темноту, глухо, без малейшего всплеска, только в конце едва уловимое отклонение.

– Значит, вы стали пианистом в гостиничных барах.

– О да. Высшее сочетание искусства и услужения, которое только можно себе представить. Я стал мастером неброского музыкального парфюма, который обладал ненавязчивым, но вместе с тем неотразимым букетом. Я усвоил многое: нежно искрящиеся каскады звуков, бесконечные ряды гирлянд, под которыми почти полностью растворяется музыкальная фактура исполняемого произведения. Каждый пианист, играющий в баре, обладает сугубо индивидуальным звучанием, вследствие чего все исполняемое им звучит одинаково, – и это комплимент. О таких музыкантах говорят, что у них есть чувство стиля. Мне доводилось встречать знатоков своего дела, которые разъяснили мне все это, примерному ученику, выросшему на произведениях Баха и доведенному до состояния метронома, идеально точного, но бездушного. Сейчас-то мне известно, что слух посетителей баров ласкает лишь дюжина неустаревающих шлягеров и народных песен.

– Я не ослышалась, вы сказали «народных песен»?

– Как-то я познакомился со стариком венгром в шелковой рубахе и кашемировой вязаной кофте. Он долго пробыл на Лазурном берегу, сопровождал Дина Мартина. Мальчик, говорил он, обращаясь ко мне, в течение двух месяцев Дин, появляясь в бассейне, каждый раз надевал разные плавки. Он был настоящий сноб. Так вот, он посоветовал мне выучить по пять народных песен каждой страны на планете, чтобы исполнять их с неповторимым звуком и стать таким образом «звездой ночи». Я сделал все точно так, как он посоветовал. Разучил финские, южнокорейские и всякие самые разные песни и, когда в баре появлялись иностранные туристы, пробовал что-то там наигрывать. Тогда итальянцы, гренландцы, сербы, хорваты нередко со слезами на глазах, выйдя к роялю, начинали мне подпевать, а я тем временем вносил исправления в клавир, понижая третий и седьмой тон мажорной гаммы в блюзе.

– Неужели никто не критиковал ваш образ жизни? Что по этому поводу думали ваши родители?

– Мама умерла. А отец был очень болен и, знаете ли, вообще не выходил из дома. Я как-то позвонил ему по телефону и сообщил, что с блеском сдал экзамен и теперь уверенно выступаю на известных концертных площадках мира. Значит, чувствуешь себя уверенно, как дома, проговорил он. Я попросил Хризантему присылать мне из дальних стран почтовые открытки с марками. Отсылал их своему отцу с наилучшими пожеланиями. Все прошло с огромным успехом.

– А в вашей прежней жизни – неужели не было никаких друзей?

– Нет. Я не умею водить дружбу. С тех времен осталась только Каролина. Подруга из класса профессора Хёхштадта. Иногда мы перезваниваемся. У нее, как и у меня, никого нет. Она была очень талантлива, но совершенно равнодушна к сексу. Свой экзамен она сдала блестяще. Позже она мне призналась, что у нее была интимная связь с профессором. В итоге он взял ее в жены. Но до карьеры дело так и не дошло.

– Что она думает о вашей новой жизни?

– Считает, это все же лучше, чем то, что произошло с нею самой.

– Давайте вернемся в тот день, когда вы снова встретились с Хризантемой.

– Как вам будет угодно.

– Так что с нею приключилось?

– По сути, ничего чрезвычайного. Все тривиально. Но для меня это была катастрофа. Ведь пять лет – срок значительный. Она вышла замуж, родила двоих детей. У некоторых женщин все это происходит быстро. Я познакомился с нею в расцвете ее красоты. Уже вскоре после этого она превратилась с вульгарную опустившуюся матрону с отвисшей губой. Такого рода женщины обязательно подкладывают себе под жакет широкие плечики, а сверху набрасывают кошмарный, с пестрым узором шелковый платок. Именно такие женщины ходят в туфлях на невысоких каблуках, они скрепляют фиксатором свою прическу. Хризантемы, моей Хризантемы, в дыхание которой я вслушивался ночью, больше не было.

– Но вы же переспали. И в вашем изложении это было воплощение ночи любви.

– Которая основывалась на заблуждении.

– Вы в этом разбираетесь.

– В том-то и дело.

– Но влюбились-то вы в женщину. В реальную женщину, с которой обменивались интимными письмами. В женщину, которую вы обожали.

– Фрау Майнц, я меньше всего склонен вас обидеть. Но скажите, вы когда-нибудь спали с одним мужчиной, думая при этом о другом? Предположим, каком-нибудь артисте или официанте, который накануне вечером обслужил вас чуточку грубовато. Или просто о каком-нибудь безымянном безликом парне, который безо всякого объяснения укладывает вас… на стол?

– На подобные вопросы я не отвечаю.

– Видите ли, это уже факт. Подобно тому, как при мысли о своей первой даме я думал о горничной, в ту единственную несравненную ночь любви я желал только Хризантему, думал о том, как с ней познакомился, как происходило эмоциональное сближение, какая у нее шелковая кожа. Она была рядом, но лишь в моей голове. Если бы я включил свет, увидел бы эту смешную пародию на мою Хризантему в гостиничном номере, то покинул бы ее, не колеблясь ни минуты.

– Что было дальше?

– Прошло время.

– Все еще не кончилось.

– Я знаю.

– Стало быть?

– Она совершенно тронулась. Стала преследовать меня. В тот день я сбежал из гостиницы. Куда-нибудь, главное – прочь оттуда. Багаж мне выслали. Я взял такси и поехал на вокзал. Я даже не задумывался, куда направляюсь. Она попыталась меня разыскать. Ее агенту иногда удавалось разузнать, где я нахожусь. От одного вида ее почтовой бумаги у меня становилось гадко на душе. Все рухнуло. Прошло несколько месяцев, прежде чем она наконец-то наткнулась на меня в одной маленькой гостинице на юге Германии. Она затаилась в гостиничном баре в ожидании моего выступления. Она все еще представляла собой явление, привлекала внимание. У меня не было сил нажать хотя бы на одну клавишу. Уходи отсюда, тихо проговорил я. У нее был влюбленный взгляд покорной женщины, который я страшно ненавидел. Почему же? – спросила она. Почему, да почему. Все прошло, ничего не осталось, ответил я. И вдруг ощутил какую-то неловкость оттого, что мы обращаемся друг к другу на ты. Я вытащу тебя отсюда, проговорила она. Пойдем, Бога ради. Ступай прочь, ответил я. Помнишь, что ты мне сказал, в то самое первое утро, вымолвила она, и ее голос зазвучал невыносимо сладко, как тогда. Ты сказал, я никогда не смогу тебя забыть, потому что буду одержима болезненной страстью к тебе, буду тосковать по твоему присутствию. Вот видишь, проговорила она, именно это и произошло.

– Ну, дальше…

– Уже поздно.

– Хорошо, продолжим завтра. Вам надо немного поспать. Попробуйте расслабиться.

– Это тоже некий обман. Насчет расслабления. Всем всегда кажется, что без расслабления не обойтись. Но это и есть величайший самообман.

– Ладно, поступайте как знаете.

– В конце концов я получу свой джин с тоником?

– Однако вы упорно стараетесь продемонстрировать свое упрямство.

– Вы о чем?

– Брюки. Не шуршащие чулки. И никакой губной помады. Ни семги, ни крови.

– Не нравятся мне ваши игры.

– Но из-за того, что вам это не нравится, вы весьма удачно подыгрываете.

– Это ваш стиль? Откровенная провокация, если не получается с шармом?

– Нет у меня никакого стиля. Мой секрет заключается в безусловной индивидуальности поведения. Я способен избаловать любую женщину до состояния безволия только тем, что дарю ей свое внимание.

– Внимание?

– Да, внимание. Признавая ее своеобразие. Единственное и неповторимое.

– Почему вы презираете женщин?

– Я их не презираю. Просто я их слишком хорошо знаю. Понимаете, женщины, они всегда стремятся к близости. До тошноты. Везде разбрасывают свои безделушки, всякие там тюбики с красками, нижнее белье и щетки для волос. Накладывают макияж на лицо. Самое отвратительное – видеть, как они красятся и водят щеткой по голове. Все это они норовят тебе наглядно продемонстрировать, причем с наибольшим удовольствием показывают еще ящик для обуви и чулан, где хранятся веники и метлы. При этом каждая порывается рассказать о том, что тетя Марта всегда пекла такие дивные пироги с крыжовником и что девочкой она постоянно разбивала себе до крови коленки и приносила из школы хорошие отметки. Кроме того, не испытывая ни малейшего смущения, они рассказывали о встречавшихся в их жизни мужчинах.

– Вам действительно приходилось нелегко.

– Ах, немного иронии для разнообразия. Это вам совсем не повредит.

– При чем это?

– Ответ найдете сами.

– Что означает для вас самоуважение?

– Понятия не имею.

– Что произошло у вас с Хризантемой после того разговора в баре гостиницы?

– Вам этого не понять.

– Ну расскажите…

– Она не ушла. Наоборот. Сыграй что-нибудь, попросила она, сыграй для меня. Я не понимал, собиралась ли она восхищаться мною или же хотела меня унизить. Почему, спросил я, почему ты не желаешь меня оставить в покое? Сыграй Шумана, тихо произнесла она. В последний раз прошу. Я обвел ее взглядом. Увидел ее однажды засветившиеся глаза, потом губы, утонувшие среди пухлых щек. Хорошо, проговорил я. Но за это ты мне заплатишь.

– Как это понимать?

– Буквально. Заплатишь деньги. Разве не понятно? Самые обыкновенные деньги.

– Боже праведный.

– Хризантема только бросила на меня взгляд. Она не рассмеялась, но и не заплакала. Посмотрела на меня. Потом раскрыла свою сумку. Это была на удивление объемистая кожаная сумка, сплошь усыпанная инициалами модного дизайнера. Она потянула золотую молнию, достала кошелек. Пятьсот, проговорила она и глазом не моргнув. Этого хватит? Хватит, ответил я, засовывая деньги в карман брюк. После этого направился к роялю. Усаживаясь за инструмент, я ощутил хруст банкнот. «Aveu»[5] подумалось мне. «Aveu» будет самое подходящее.

– Что значит «aveu»?

– Признание. Вам не помешало бы запомнить, при вашей профессии.

– Хорошо.

– Ничего хорошего. Я начал играть. «Aveu» – это из «Карнавала» Шумана. Произведение не очень сложное. В техническом отношении детская пьеса. Фа-минор. Незатейливая размеренная мелодия, но когда накатываются октавы, эти глухо шуршащие октавы, тогда ритмическая картина резко меняется, неотвратимо устремляясь вниз до полного затухания вздохов и стонов в долине слез маленькой мелодии, выплескивающей нечто вроде сбалансированного утешения, замешанного на щемящей грусти, из-за чего…

– Ну и?…

– Пардон.

– Послушайте, нам не мешало бы кое-что выяснить: я не против, если в ваших глазах заблестят слезы. На моей памяти такое случалось нередко.

– Правда? Мне так мало об этом известно.

– Старайтесь меньше печалиться.

– Ваша профессия приносит вам радость?

– Вот возьмите носовой платок. Значит, мы остановились на «Aveu».

– Ах, надушенный матерчатый носовой платок. Стало быть, я играл «Aveu», что по звучанию напоминает «adieu»,[6] но ничегошеньки не уловил. Я увидел слезы на ее щеках, но это не были слезы печали… скорее всего это были слезы умиления. Продолжить игру я не смог. Встал из-за рояля и пошел к ее столику. Между тем появились посетители. На душе было гадко. Уходи, сказал я, пожалуйста. Можно, я снова приду? – спросила она. Нет, ответил я. Мне показалось, что она не поверила. Что ж, выгоняй меня, проговорила она, чтобы я тосковала по тебе. Выгоняй, чтобы я могла к тебе вернуться. Выгоняй, чтобы никогда полностью не исполнилось то, о чем мы мечтаем.

– Великолепно.

– Вот только эти слова принадлежали уже совсем другой женщине. Я вернулся к роялю. «К Элизе», подумалось мне. Она это поймет по-своему. Шоколадный соус с сахарной глазурью. Уже после первых звуков, прежде чем левая рука начинает выдавать свои глупые и пустые интервалы, она вскочила с места. Я краем глаза следил за тем, как она уходила. Это было ужасно.

– И вам не было ее жаль?

– Жаль? Вы, наверное, во всех этих вещах разбираетесь лучше меня, но я не уверен, что жалость может быть основой счастливых отношений.

– Выразимся по-другому – понимание?

– Как легко слетает с ваших уст это слово. Понимание. Для вас это скорее всего какое-то профессиональное искажение? Вам ведь все вроде бы понятно, да? Выходит, что нет. Не считаете, что пора выпить джин-тоник?

– Не рано ли?

– Этот напиток снимает напряжение. Вы ведь этого хотите. Или нет?

– Ну ладно. Скажите, потом вы опять виделись с Хризантемой?

– Угадайте.

– Думаю, что да.

– Разумеется. Такая женщина просто так сама не уходит.

– А вы уже кого-нибудь бросали?

– Разумеется. Постоянно и регулярно.

– Ах…

– Неужели вы считаете, что я буду добиваться какой-нибудь женщины? Ни за что на свете. Соблазнить женщину – это да. Но добиваться ее расположения – увольте. Это поведение неудачников, я не из их числа. Я тщательно провожу свои эксперименты. К тому же приближаюсь к женщине настолько невозмутимо и спокойно, что она вынуждена брать инициативу в свои руки.

– Обратимся к вопросу о достижении цели. С чего все начинается, где вы находите свои жертвы?

– Жертвы? Но это же смешно. Жертвы для меня те женщины, которые всю жизнь обслуживают тело своего супруга и заискивают перед ним, выпрашивая новое платье. Вот они – жертвы. Дамы, которых я выбираю… я их делаю королевами!

– И как же вы выбираете этих дам?

– Я уже говорил вам, что для меня главное. Обувь и прочие вещи. Я в этом ловлю вдохновение. Облик должен быть естественным. Представлять собой нечто логичное и сбалансированное. И еще разлом между обязательными составляющими единого целого. Это производит порой впечатление какой-то неухоженности. Но такое состояние с трудом поддается описанию. Мне оно хорошо известно. Я могу уловить по запаху, если женщина живет одна. Точнее говоря, одиноко.

– Скажем, вы приезжаете в какой-то город. Останавливаетесь в гостинице. Находите себе какое-то занятие. Что потом? Как все было в этот раз? В самый последний раз?

– Я наблюдал за нею во время концерта. Она сидела в первом ряду. Спину держала прямо. Лицо – сама гордость. И это мне понравилось. Вы ведь знаете, как возбуждает красивая осанка женщины. Все было очень просто. Прямо напротив большой раковины расположенный в саду пивной ресторан. Там она и сидела после концерта, выпрямив спину. Я присел за соседний столик.

– А потом?

– Она заказала бокал вина. Официант посоветовал какую-то дрянь. Я встал из-за столика, раскланялся и сказал: пожалуйста, позвольте мне быть вашим виночерпием. Она сделала вид, будто прежде меня не видела; по-девичьи смущенная, словно забыла, что в течение всего концерта пристально разглядывала меня. Я сказал: доверьтесь мне хотя бы на пять минут, вы заслуживаете того, чтобы выпить по-настоящему качественного вина, ожидавшего вас, и только вас.

– И она клюнула на этот комплимент?

– Вопрос не по делу.

– Что произошло затем?

– Мы знали друг друга целых полминуты, на протяжении пульсового удара, в пределах неуловимого светового пятна, в сверкающем блеске которого я осознал все целиком, а она ощутила лишь смятение, будучи не в состоянии заглянуть в грядущее на миг, чтобы задуматься, какое это будет иметь продолжение и какое завершение. Мы знали друг друга полминуты, и я протянул даме свой бокал, чтобы она попробовала моего вина. Именно в тот момент, когда я ей протянул бокал и она взяла его из моей руки, поискала меня взглядом, а я опустил глаза в непоколебимом смирении, с улыбкой сознавая свою власть, которая заставила бы ее замолчать и сгинуть.

– Вы здорово сгущаете краски.

– Вовсе нет. Может, в вашем мире психологи выражаются по-другому. Но вы забываете, что я связан с искусством. Я не какой-то там платный партнер для танцев в ресторане. К своей профессии я отношусь серьезно. Я бросаю взгляд на женщину. И еще прежде чем произнести одно-единственное слово, она уже знает, чего от меня ожидать. Я скажу ей: иди сюда, и я сделаю тебя хоть на некоторое время счастливой. Ты забудешь, откуда идешь и куда держишь путь. Я буду ласкать твои ноги, независимо от того, какие они на ощупь, буду целовать твою шею независимо от запаха волос. Для тебя я претворю воду в вино. Ты навсегда станешь моей королевой. Я буду славить твою красоту, ты станешь мерилом всего прекрасного на свете хотя бы на некоторое время. Ты будешь трепетать и делать все, что необходимо. Ты ничего не забудешь и не станешь ничего добавлять. И в тот момент, когда я к тебе прикоснусь, ты, наконец-то, наконец-то, возможно, единственный раз в своей жизни, сделаешь правильный шаг.

– Гм.

– Вы слышите меня?

– Да, да.

– Ну и?…

– Все это как-то напрягает.

– По нынешним временам это критерий психологической практики?

– Разумеется, нет.

– Странно.

– Что странного?

– Иногда у меня такое ощущение, что вы вовсе не психолог.

– Это уж слишком!

– Извините, я совсем не хотел вас обидеть. Просто я это представлял себе иначе.

– Как же?

– Трудно сказать, но все-таки иначе.

– Однако продолжим. Итак – вино. Вы заставили ее попробовать, и она в тот же миг влюбилась в вас. Так?

– Именно так. Знаете, странно то, что я, собственно говоря, уже собрался угомониться. Причем впервые.

– Любопытно.

– Я комфортно чувствовал себя в этом месте. Договор был подписан. Не ахти какой навар, но все же приятно. Парк рядом. Огромная раковина. Красиво… У меня был по-настоящему сентиментальный настрой. Лиза идеально вписывалась в эту атмосферу. На ней был костюм розового цвета с золотыми пуговицами. Материал напоминал эпонж. Она тщательно следила за своей внешностью. В наклонных полуденных лучах солнца я увидел, как пудра густо отслаивается на пушке ее щек. Губная помада идеально сочеталась с платьем. Она носила двухрядное жемчужное ожерелье и такие же клипсы. Группа мальчишек в струящихся лучах солнца под деревьями играла в шары. Как и прежде, попадались на глаза дети в лаковых ботинках и бархатных костюмчиках.

– Звучит прямо-таки идиллически.

– Так оно и было. А она представляла старомодную гвардию. Трогательно…

– Сколько же ей было лет?

– Ну, среднего возраста. Точнее говоря, неопределенного возраста.

– Неопределенного возраста – это как?

– По ту сторону границы привлекательности. «Осень в Нью-Йорке», вы это знаете? Осень в Нью-Йорке нередко путают с весной. Иногда осень маскируется под весенний день. Конечно, это пустая глупая шутка, которой серьезно не верит даже осень. Впрочем, осень воспринимаешь по запаху еще до того, как увидишь. Просыпаешься и вдруг ощущаешь какой-то перепаханный воздух, наполненный запахами грибов и нафталина. Потом продираешь глаза и сразу видишь коричневые листья в траве между зелеными и лакированными каштанами. Жизнь любой женщины отмечена мгновением, с наступлением которого ей позволяется делать все, что она хочет. Она может лелеять себя, более изысканно одеваться, ухаживать за своим телом, но ей уже не суждено восстановить былую привлекательность.

– Не самые радужные перспективы для женщин.

– Ну почему же. Я-то никуда не делся.

– Если я вас правильно понимаю, вы ведь исходите из того, что женщина уже не молода, свою привлекательность утратила, и тем не менее вы способны эту женщину – ну, как бы сказать…

– Оживить?

– Я бы выразилась по-другому.

– А вот я называю это оживлением. Со мной часто такое случалось где-нибудь в провинции, когда я садился за старый инструмент, откровенно испорченный рояль с пожелтевшими и даже изгаженными клавишами. Некоторые клавиши после прикосновения к ним западали, из-за чего расстроенный механизм производил жалкое впечатление, которое усугубляли рассохшийся корпус и стершиеся педали. И все-таки я садился за инструмент, пробовал взять пару аккордов, пару пассажей. Я ощущал, что рояль кряхтит, как старый уставший зверь, и в моей голове сквозила мысль: ты тоже сейчас зазвучишь, потому что я могу и хочу заставить тебя сделать это. Не прикасаясь к западающим клавишам, я нащупаю еще живые прекрасные фибры твоей души, чтобы они зазвучали, тихо и нежно. Так инструмент оживает – еще раз.

– Значит, с женщинами происходит то же самое?

– Да, то же.

– Может, ваше чувство слегка напоминает…

– Отвращение?

– Именно.

– Я знал, что вы зададите этот вопрос. Мне кажется, каждый человек задается этим вопросом. Но вы забываете одно: эти совсем юные девушки, которые выглядят столь аппетитно, ярко и все прочее, часами простаивают перед зеркалом, подбирая наиболее подходящий сорт губной помады. Вместе с тем они не очень-то задумываются о своем теле. Мне довелось пережить неприятные сюрпризы. Я избавлю вас от подробностей… Однако с возрастом некоторые женщины задумываются. Они могут часами принимать ванны, применять благовонные кремы и самые современные эпиляторы, с помощью массажа убирать лимфатические узлы на ногах, шлифовать ступни ног. Я все это очень ценю. В большинстве случаев меня такие вещи приятно поражают.

– Вот как!

– Н-да, значит, так.

– Итак, ее звали Лиза.

– Да. Собственно говоря, Елизавета, но Лиза – так ей казалось привлекательнее. Впрочем, это ей лучше подходило. Хотя мы обращались друг к другу по имени, при общении говорили «вы». Так мне больше всего нравится. Но потом вдруг я чуть не потерял рассудок.

– Как это?

– Знаете, есть такая карикатура, когда у пьяного все двоится. Наверное, я выпил две кружки, потому что передо мной предстали целых две Лизы.

– То есть как?

– Вторая Лиза заняла место рядом с Лизой номер один. Она заинтересованно оглядела меня. Я знаю этого господина? – спросила Лиза номер два. В ответ Лиза номер один проговорила: сейчас ты с ним познакомишься, на это потребуется всего несколько секунд.

– Боже мой, что это с вами приключилось?

– Со мной ничего. Двойняшки.

– Ой!

– Как мило звучит ваше «ой»!

– Совсем не «мило». Действительно, нет.

– Как вам угодно. В любом случае я оказался за столиком с двойняшками. Они были отчаянно похожи друг на друга, не сравнить с сиамскими близнецами, которых разделяют и на лицах которых жизнь рассказывает неодинаковые истории, вследствие чего в итоге остается лишь отдаленное сходство. Нет, эти женщины отличались абсолютным сходством, поскольку всю свою жизнь провели рядом друг с другом. Ни мужей, ни детей, только эта связь. И разумеется, они продолжали ходить в одинаково скроенной однотонной одежде, как первоклассницы.

– С ума сойти.

– Знаете, это так странно. Быть близнецами в зрелом возрасте даже как-то неуместно. Невольно складывается впечатление, что каприз природы, разделившей оплодотворенное яицо на две части, присущ исключительно детям, с возрастом же воспринимается как нечто пошлое и нелепое. Каждая в отдельности Лиза и Эльза казались вполне достойными дамами. Культурные, со вкусом одетые, неброские украшения. А вот на пару – просто цирковой номер.

– А ваше к ним отношение?

– Лиза и я уже обменялись визитными карточками. Я всегда заказываю себе изысканные карточки, утонченные и благородные по исполнению. На них обозначены только мое имя и номер мобильного телефона. Вам дать такую карточку?

– Нет, благодарю.

– Я подождал ради приличия несколько минут, потом встал и сказал: созвонимся. И бросил взгляд на Лизу. При этом у меня было дурацкое ощущение, что мои мысли в равной мере были обращены и к Эльзе.

– Это просто трусость – таким образом обращаться в бегство.

– Я никогда не считал себя героем.

– Я все же возьму карточку. Трудно все предвидеть.

– Именно. Никогда не угадать, где упадешь.

– Лиза и Эльза – приятное созвучие. Правда, немного напоминает действо на оперных подмостках…

– На следующий день обе пришли на концерт; устроившись в первом ряду партера, стали мне оттуда улыбаться. Я ответил улыбкой на улыбку. Подумал: черт возьми, вот появилась было действительно подходящая претендентка, и на тебе! Двойную пачку визиток я не заказывал, нет. Поэтому огромное спасибо, премного благодарен. Нет, я не приму их и по цене одной пачки, нет. Очень любезно с вашей стороны, но я, право, не знаю, куда это девать, этого более чем достаточно. У меня тут повсюду расставлена мебель, но у меня, видите, нет ни чулана, ни кладовой… Вот теперь я вас действительно рассмешил.

– Да. О да.

– Жаль, что я лишен возможности наблюдать за тем, как вы смеетесь.

– Жаль и еще раз жаль.

– Думаю, мне вас будет не хватать, когда все здесь закончится.

– А я так не думаю.

– Как вы думаете, сколько мне дадут лет?

– Это зависит от моей экспертной оценки. Но наверняка срок будет немалый. Не забывайте, приговор гласит: убийство.

– Если я снова выйду на свободу, наверное, буду уже слишком старым, чтобы заниматься практикой.

– Весьма вероятно. И между прочим, абсолютно в соответствии с правосудием.

– В тюрьме есть рояль?

– Это будет зависеть от того, куда вас поместят.

– Если не будет рояля, я наложу на себя руки.

– Не говорите такое. Даже в шутку.

– Это не шутка.

– Поставим на этом точку.

– Жаль.

– Передайте привет Шуману.

Если мне суждено увидеться с ним вновь, этот миг приумножится, появятся новые образы и мгновения, в которых растворится действительность. Но я не увижу его. Я буду свидетелем того, как он мне велел поднять руки безо всякого повода, просто так. Несмотря на осень, на мне было летнее платье, без рукавов. Я стояла перед ним в этом платье, а он велел мне поднять руки: просто так, ради меня самой… Я колебалась лишь какое-то мгновение, после чего поднят руки, скрестила их на затылке. Он пристально разглядывал меня, мои подмышки, а я ощущала свою беззащитность. Я еще никогда не чувствовала себя такой голой. В большей степени, чем при любом прикосновении, я ощущала над собой его власть. Это ощущение пронзало меня, и он это понимал. Я только не знала, кого из нас это возбуждало больше. Так всю жизнь я и стою перед ним с ощущением его власти надо мною.

– На улице светит солнце. Сейчас тепло?

– Да, тепло.

– Но ведь на дворе осень. А вы без чулок.

– Все-то вы видите.

– Это профессиональное. Довольно рискованно разгуливать вот так осенью без чулок. О чем сегодня поговорим?

– Одно время вы жили в курортном городке, где познакомились с Лизой и Эльзой. Как складывалась ваша работа?

– Другие музыканты были как профессионалы ниже среднего уровня. Во всех отношениях. Никто из них мне и в подметки не годился. Знаете, меня сравнивали с Кэри Грантом. В профессиональном отношении все они были так себе. Кстати, настроение курортникам и посетителям баров поднимают венгры, русские. И еще несколько поляков и румын. Просто у них претензии поменьше. Музыкант-немец не опустился бы до этого уровня, если бы в отличие от меня у него было на что жить. Публика покупает их восточную душу, фактически же все дело в договоре, который действует только потому, что эти бедолаги сразу пересчитывают заработанное на рубли и злотые, представляя себе, каково приходится их женам где-нибудь во Владивостоке или Лодзи. Или вот возьмите костюмы. Благодаря моим… связям я всегда ношу самые модные смокинги. Причем сшитые из лучших материалов. Предпочитаю крой, который подчеркивает, а не обтягивает тело. Тогда не было даже репетиции. Перед первым выступлением мы просто пробежали список заявок: «Мой забавный Валентин» в ля-минор, «Вот из чего воспоминанья» в соль-мажор и т. д. Разговоров было немного. При оконченном классическом образовании они все презирали свою холуйскую музыку. Я был исключением. Правда, есть вещи, которые выношу с трудом, и тем не менее я все еще наслаждаюсь привкусом тех звуков, которые были под строгим запретом в родительском доме.

– Кем был ваш отец?

– Органистом.

– Органистом?

– Да. Причем в сельском храме.

– Расскажите подробнее.

– Когда я достаточно подрос, чтобы не вывалиться с галереи в церкви, отец по воскресеньям стал брать меня с собой на службу. Я сидел у него в ногах, которые с причудливым проворством скользили по педалям. Мой отец был строг, никогда не смеялся, передвигался крайне экономными шагами. И вдруг такое. Я просто оторопел. Папа выдает твист на органе, сообщил я дома, и все захохотали. На органе имелось зеркальце, с его помощью мой отец наблюдал за пастором, чтобы не пропустить свое вступление во время литургии. И когда он играл, мой отец, извлекаемые им звуки заполняли все это огромное помещение. Музыка была везде. Торжественная, величественная.

– А что творилось в вашей душе?

– Орган походил на чудовище. Настоящая силовая установка. Трубы поблескивали, как стволы артиллерийских орудий, в цветных стеклах церковных окон. Я никак не мог понять, каким образом один-единственный человек мог управиться с этой невероятной машиной. Иногда мне казалось, будто отцу только что удалось усмирить это чудовище, но оно продолжало реветь и вставать на дыбы, неохотно подчиняясь повелению клавиш и педалей. С наибольшим удовольствием мой отец исполнял Баха. Разумеется, Иоганна Себастьяна. Дебюсси однажды сказал о Бахе, что тот – Бог-отец музыки, и это полностью совпадало с моим ощущением. Мой отец был вассалом этой чудесной и страшной мощи, и я восхищался им за то, что он посвятил себя служению такому правителю.

– Что значила для вас церковь?

– Это была моя церковь. После богослужения в храме неизменно царило возбуждение. Велся сбор и подсчет пожертвований, в этой удивительно оживленной воскресной обстановке завязывались всякие разговоры, а я мог незаметно расхаживать по храму. Пробирался за алтарь, где стояло вино для причастия и висело зеркало, глядясь в которое пастор закреплял свой воротничок. Забравшись на церковную кафедру, я представлял себе, что все смотрят на меня. Я смутно осознавал, что кафедра – это сцена, правда, сакральная, но тем не менее сцена. Как было сказано, это была моя церковь и, стало быть, моя сцена. Я знал ее до мелочей. Знал, как падают солнечные лучики в безоблачные дни и как утолщаются тени в ноябре. Я помнил церковную атмосферу с тыквой и морковью на празднике урожая и метровыми елками на Рождество. В моей памяти сохранился запах потемневших, истершихся от времени скамеек, свежевымытых каменных полов… Я помню слабый запах тлена, который исходил от книг церковных псалмов, – так же пахнут книги в музыкальной библиотеке, истрепанные и зачитанные многочисленными книголюбами. Стоя на церковной кафедре, я импровизировал. Никто не обращал на меня внимания, в конце концов я был еще ребенком. Но однажды…

– Что же произошло?

– Когда я впервые прикоснулся к органным клавишам и стал играть маленький менуэт из нотного альбома с посвящением Анне Магдалене Баха, тут-то со мной все и приключилось.

– И что же с вами случилось?

– У меня от рождения не очень большие руки, они и до сих пор слишком изящные и тонкие, во всяком случае, для мужчины. Тогда я не мог взять даже октаву, но этими детскими руками удавалось наполнить звуком целый храм. При этом я не совершал ничего, кроме того, что проделывал дома на рояле. Просто прикасался к белым и черным клавишам по правилам, которые мне объяснили. Но здесь я внезапно почувствовал себя творцом. Казалось, будто я только что сочинил музыку, словно она вытекала из меня, и эта власть исходила от меня, из моих маленьких рук. Так впервые в жизни я ощутил мощь. Мощь музыки. Причем моей собственной.

– Музыка для вас нечто святое?

– Нет. То есть все же да.

– Но вы используете музыку. Используете то мажор, то минор, чтобы добиться расположения женщин.

– Так и есть. Я действительно пускаю музыку в ход. Как остроумно сказано, она одновременно и святая, и блудница.

– Женщины восприимчивее к музыке?

– Думаю, что да.

– Лиза и Эльза восприимчивы к музыке?

– Ну что за вопрос? Да, дважды – да. Перед белыми скамейками для зрителей имеется забетонированный прямоугольник – своего рода танцевальная площадка. Для немногих. Там появляются трогательные пары, которые, словно повинуясь дистанционному сигналу, предаются воспоминаниям о своих танцевальных экзерсисах. Некоторые вовсе не такие уж старые, однако в этом курортном городе каждый выглядит более пожилым, чем на самом деле. Здесь воздух наполнен каким-то бледным вечерним отблеском старых детских книжек – это как мелкая пыль, которая пудрой ложится на лица. Вы ведь знаете эти цвета – кремовый, розовый и яичной скорлупы. Излюбленные цвета женщин. Помните «Гуантанамеру»? Я уже начал выдавать аккорды, когда они поднялись с мест и стали танцевать. Лиза и Эльза танцевали друг с другом. Но как! Боже мой, они смотрелись как один человек, который в шутку раскололся на две части. Обычно они не выказывали особого проворства, но если уж выходили танцевать, то были под стать Фреду Астеру и Джинджер Роджерс. Сплошное обаяние. Безудержное парение в пространстве. Мимолетные, как бы ироничные наклоны головы. Воздушные жесты. Едва осязаемые замедления. Такое впечатление, что силы тяжести больше не существовало, а тела вращались на основе взаимного тайного согласия. Взоры всех были прикованы только к ним. Это было непередаваемое зрелище. Я был благодарен судьбе и умению, которое позволяло мне играть, не глядя на клавиши. Я смотрел только на Лизу с Эльзой и не мог отвести взгляд. Дамы почти не улыбались, растворившись в музыке. Они танцевали как на рельсах. Остальные танцующие пары остановились, чтобы не спугнуть происходящее на их глазах чудо. Когда музыка отгремела, раздались аплодисменты, каких я еще никогда не слышал перед большой раковиной. Хлопали в ладоши даже те, кто перестал танцевать и стоял с боков, чтобы не мешать дуэту. Я тоже аплодировал. А вот Лиза и Эльза просто стояли, взявшись за руки. Они как дети поглядывали на меня с просьбой в глазах. Пожалуйста, еще. Сыграй для нас еще. Я держал в руках свой пульт. Во всем виновата босанова, крикнул я другим музыкантам. – Этот номер не был заявлен, пожаловался трубач, мускулистый венгр. Не важно, бросил я и начал играть. Постепенно вступали и другие музыканты. Как фигуры на циферблате только что заведенных часов, Лиза и Эльза снова закружились в танце. Им не потребовалось ни секунды, без чего не могут обойтись даже профессиональные танцоры, чтобы достичь абсолютной синхронности. Каждый их шаг, начиная с первого, был верхом совершенства. Чудо есть чудо.

– Ага. «Во всем виновата босанова».

– Забавно, не правда ли? «Во всем виновата босанова» – удивительная мелодия. По сути дела, это плаксивая песня. Еще будучи подростком, я впервые услышал ее по радио, а потом тайком пытался подобрать на рояле. Родителей не было дома. Тогда ее исполняла Мануэла. Вы еще помните Мануэлу?

– Мануэлу? Нет. А кто это?

– Школьница с челкой орехового цвета; она носила белые гольфы и плиссированную юбочку в клетку. Она очень мило распевала эту песенку прямо в телекамеру, поэтому казалось, что все позволено. В то время я, подросток в стадии бурного и вместе с тем беспомощного созревания, воспринимал Мануэлу как ярчайший эротический символ. «Во всем виновата босанова» – это и весьма бодрая песенка. В начале шестидесятых католическая церковь собиралась даже запретить ее распространение, поскольку она призывала к безнравственным действиям. Так или иначе, ответственность за тяжкие прегрешения была возложена на музыкальное произведение.

– Но это же абсурд.

– В том-то и дело. Об этом много писали. Я ничего не придумал.

– А в остальном вы придумываете или даете подлинную информацию?

– Ну знаете ли.

– Ну, Шехерезада, только правду.

– Гм.

– Что скажете?

– Может, вы мне не доверяете?

– А почему я должна вам доверять?

– Потому что я хорошо отношусь к вам.

– Мне кажется, вы забываете, зачем вы здесь.

– Нет, нет. Ни в коем случае.

– «Горизонт заалел как воспалившийся шрам. Воздух был как шелк. Хризантема вся купалась в лилиях…» Это же все вымысел.

– Верно. Равно как и вы.

– Я бы советовала вам поостеречься. Это вам не курортная болтовня.

– Знаю.

– Стало быть?

– Поищите на имя «Хризантема де ля Саблиер». Дживенч – девичья фамилия. Когда она стала записывать пластинки, уже тогда фигурировала под именем де ля Саблиер.

– Почему же с таким именем она говорила по-немецки?

– Она родилась в Швейцарии. В кантоне, где основной язык французский. Но выросла она в двуязычной среде, ее мать была швейцарской немкой.

– И во все это я должна поверить?

– Просто наведите справки.

– Ну а как насчет Серафино?

– Что мне об этом известно? Я ведь уже говорил вам, что потерял программку. Может, это были Херувимы, или Гварнери, или черт знает, как их там еще звали.

– Знаете, что я сейчас подумала?

– Ну?

– Да вы сущий авантюрист.

– Поэтому мы здесь.

– А вы играете с огнем.

– В этом моя профессия.

– Собираетесь провести остаток своей жизни в тюремной камере?

– Вы ставите, однако, странные вопросы.

– За ваш длинный язык вы можете поплатиться головой.

– Значит, я плохой авантюрист.

– Стало быть, так.

– Конечно, нет.

– Ну, на сегодня довольно.

– Я вас достал?

– Да нет. Просто на первый раз хватит.

– А сегодня вечером вы придумаете себе новые вопросы, чтобы задать их на следующий день, так?

– Да.

– Удивительная профессия.

– Это верно.

– Прежде чем начать, я должна извиниться перед вами. Я таки отыскала Хризантему. Хризантему де ля Саблиер. Значит, она действительно существовала.

– Вы купили себе хотя бы один из ее компакт-дисков?

– Нет.

– Поспешите, пожалуйста, это сделать.

– Чего вдруг?

– Вам не мешало бы познакомиться с Шуманом. В интерпретации Хризантемы.

– От чего умерла Хризантема?

– Наверное, от горя.

– Вы все только усугубляете.

– Послушайте, когда-то я просто упустил ее из виду. Вот и все.

– А вот она, она вас из виду не потеряла. Вы сами это говорили.

– Так-то оно так. Но она явно смогла это преодолеть.

– Что-то не похоже…

– Нет?

– Я пытаюсь разобраться в этом деле. Все указывает на самоубийство.

– Как печально.

– Я не совсем уверена, что эта новость вас удивила.

– Как же, по-вашему, мне реагировать? Может, рвать на себе волосы, плакать, причитать? Переживать из-за того, что безжалостная загадочная судьба поспешила сгубить прекрасный цветок? Прямо как в классическом стихе о юноше и розе. Я ведь не актер, не специалист по составлению некрологов.

– Допустим, вы действительно ничего об этом не знали. Это не вызывает в вашей душе чувства тяжести?

– Для меня Хризантема скончалась в тот момент, когда я снова увиделся с нею утром после того свидания.

– Как часто вы виделись впоследствии?

– Трудно сказать. Два или три раза. А может, и чаще. Это уже не имело для меня никакого значения.

– Расскажите.

– Тут в общем-то нечего рассказывать. Все поражало однообразием. Она где-то подкараулила меня, и я попросил ее оставить меня в покое.

– Она еще раз дала вам денег?

– Да.

– Сколько же?

– Сколько у нее было с собой… наличными. Понимаете ли, я не принимаю никаких чеков.

– Любопытно.

– Здесь нет ничего любопытного. Раньше дамы носили портмоне с красивыми банкнотами, мелкими и крупными, а где-нибудь в перелеске закапывали завернутую в промасленную бумагу шкатулку. И никаких проблем. Сегодня же они кладут в кошелек пару монет и крохотные футлярчики для золотой расчетной карточки. И даже не задумываются о том, как следует излагать свое желание снять со счета настоящие деньги. Я попытался объяснить, например, какая чувственная сила присутствует в бумажных деньгах, какое волнение охватывает меня от сознания того, что пачкой банкнот можно оплатить часы «Ролекс» или автомобиль «ягуар»… Несравнимо с какой-то там картой, которую заталкиваешь в маленький серый ящик под писк и свист, а вылезающие из чрева банкомата глупые штуковины всячески сопротивляются. Они как бы предупреждают – вдруг будет совершено нападение, на что следует мой ответ: да откуда, ведь я здесь, рядом. Затем они мечутся с самыми абсурдными опасениями, жеманятся и жалобно причитают. Знаете, я никогда не отдаю вещи в залог и не вовлекаюсь во всякие грязные укрывательства драгоценностей. В крайнем случае сохраняю для очередной дамы какие-нибудь ювелирные изделия – простой знак внимания. Но больше всего мне по душе добропорядочные, честно добытые деньги.

– Понимаю.

– Что ж, по крайней мере это вам понятно. Впрочем, с этими модными одинокими дамами опять-таки все просто. Я показываю им фотографию. Дом на юге. Мол, это Тоскана или Умбрия. Для самых взыскательных область Италии Марке. Это будет наш дом, приговариваю я. Редкая возможность. Это ж гнездышко для влюбленных. Ты только посмотри, какая лоджия. Вокруг розы и дикий виноград. А там наверху спальня. Здесь пройдет наша общая старость. Но Джованни принимает только наличные. Им не надо это объяснять.

– Как все сложилось с Лизой?

– С ней было труднее. Не только в отношении денег, хотя попутно замечу, что денег у нее было достаточно. Ее не терзал поистощившийся супруг, не страшили перспективы мучительного одиночества. Ей противостояла только сестра-двойняшка. Я пригласил Лизу в ресторан. А уже на следующее утро мне позвонила Эльза. Ее голос звучал более чем взволнованно. Что вы делаете с Лизой, запричитала она. Нас вполне устраивает наша жизнь. Поэтому оставьте нас в покое. Сударыня, проговорил я. Если это вас так волнует, я, конечно, постараюсь держать дистанцию.

На такую реакцию с моей стороны она явно не рассчитывала. Простонав что-то в ответ, положила телефонную трубку. После обеда они снова сидели в первом ряду. Причем обе. И не сводили с меня взглядов. Обычно так разглядывает пара куриц вторгшуюся в курятник лису. Я же старался смотреть куда-нибудь в сторону. После концерта я мгновенно ушел.

На следующее утро раздался звонок от Лизы. Почему вы исчезли? – поинтересовалась она. Просто не хочу сеять раздор, проговорил я. Между вами и вашей сестрой. И осекся. Я так и знала, прокричала Лиза в телефонную трубку. Эльза хочет все испортить. Я этого не говорил, возразил я. Но я это знаю, взволнованно повторила Лиза. Меня в который раз удивило, что голоса всех людей сливаются в телефонной трубке – крупных и низкорослых, толстых и тонких. Телефон всех равняет, и совсем не важно, в каких отношениях говорящие состоят друг к другу. Телефон всех сближает, делает всех соучастниками. Понимаете, что я имею в виду?

– Думаю, что да.

– Вы сейчас где? – спросил я. В гостиничном номере, ответила она. Эльза как раз в ванной. Чем она будет заниматься потом? Мы собирались сразу идти завтракать, ответила Лиза. Я уловил легкую нерешительность в ее голосе. Может, устроим небольшой завтрак вдвоем? – предложил я. Мгновение в трубке было слышно только ее дыхание. У нее была привычка делать тяжелый вдох. Поэтому, каждый раз втягивая воздух через ноздри, она издавала всасывающий звук. А вот при выдохе такой звук был почти не слышен. Любопытно, в чем тут дело. Я склонен думать, в не столь уж редком опущении носовой перегородки.

Полчаса спустя мы встретились в одном из тех кафе, где женщины за столиками не снимают шляпы, а рядом с хозяйками сидят собачки с завитыми парикмахером волосами. Я заказал себе мелко нарезанное рагу как ностальгическое воспоминание о кухне 60-х. Помните Клеменса Вилменродта? Он был поваром номер один на телевидении. Я люблю также тост по-гавайски с консервированным ананасом и вишневым ликером с нарезанными томатами. Она выпила лишь чашечку капуччино, который в этих кафе подавали, естественно, со сливками, а не с обычным молоком, и при этом постоянно озиралась. Я сказал, что не очень хорошо себя чувствую.

Так все сложно, вздохнула Лиза. На следующее утро я завтракал с Эльзой. Не знаю, что случилось с Лизой, повторяла та, без конца оглядываясь. Чувствует себя не лучшим образом, но в этом ведь есть и свой плюс. Так длилось некоторое время, в течение которого у меня кружилась голова от общения с Лизой и Эльзой. Ночью мне приснились сотни девушек по имени Лиза и Эльза, причем они беспрестанно умножались, как в зеркальном зале Версальского дворца. Раздваиваясь, они шушукались, непрестанно повторяя: Эльза плохо себя чувствует, и Лиза тоже. Мне показалось, что долго я так не выдержу.

– Ах, как-то все это напрягает.

– Так оно и есть, хотя я должен признать: мой настоящий риск связан не столько со скукой. Потом, я совершаю ошибки. Но хуже всего было бы влюбиться. Тогда можно поставить крест на профессионализме.

– Вернемся к близняшкам. Вы встречались только в кафе, или вам довелось быть с одной из них наедине, действительно наедине?

– Нет, пока нет. Но письма я, черт возьми, получал.

– Что за письма?

– Страстные, полные эротики, на грани безумия. Обе писали мне тайно.

– О чем же шла речь в письмах?

– Они еще у меня остались. Если хотите взглянуть, пожалуйста. Они дома. Я принесу завтра…

– Завтра суббота. В выходные я не работаю. Продолжим в понедельник.

– Что? Вы бросаете меня одного? Здесь? В этой дыре? Вы этого не сделаете. Для меня нет больше будней. Нет ни времени, ни смысла. Только вы. И наши разговоры.

– Отдохните за выходные.

– Я лишился покоя. На сердце тяжело. Мне никогда больше его не вернуть.

– Вам совсем не идет быть Гретхен.

– А вам не понять, в каком я сейчас состоянии.

– В каком же?

– В жутком, страшном. Мне и жизнь была уже не в радость.

– И что содержалось в письмах?

– Хочу быть твоею рабой и твоею королевой, полом, по которому ты ступаешь, воздухом, которым ты дышишь; я хотела бы облизывать тебя с головы до пят, как корова своего новорожденного теленка, мне хотелось бы…

– Этого достаточно.

– Но это далеко не все.

– Честно говоря, мне трудно представить, чтобы две далеко не юные дамы обращались к вам с подобными посланиями.

– Как это прикажете понимать – далеко не юные дамы? Вам не знакомо ощущение, что вы словно втиснуты в свою телесную оболочку как в плохо сидящий костюм? В нем вам откровенно неудобно, он стесняет ваши движения. В результате вы полностью утрачиваете с ним связь, а он начинает существовать сам по себе? Безжизненная оболочка, которая схватывает бесконечно живую душу, парализуя все желания, все самые благие порывы, из-за чего остается только страдать, чтобы в итоге порвать с этим телом?

– Такого со мной еще никогда не было.

– Такого вы, наверное, еще ни разу до конца не осмыслили, но наверняка это ощущали. С кем-то вы познакомились и его возжелали, но потом заглянули в зеркало, испытав вначале сомнение, а затем отчаяние. Потом вы задумались – а как он меня воспринимает, нравлюсь ли я ему? Достаточно ли я еще привлекательна, подвижна… Действительно ли этот мужчина способен возбудиться, рассматривая тело, в которое безвозвратно втиснута моя плоть, тело, с которым я так бездумно обращалась в молодые годы, не заботясь о правильном питании и достаточном сне, разрушая алкоголем и никотином, слишком часто подставляя его солнечным лучам, из-за чего теперь оно стало таким ущербным: с одной стороны чересчур морщинистым, а с другой – откровенно расплывшимся. Настоящая географическая карта упущений и пренебрежения…

– Перестаньте. Прошу вас.

– Я знаю.

– Что же?

– Знаю, что это представление для вас мучительно. Знаю, чего вы желаете и чего страшитесь. Я знаю все.

– В конце концов так, наверное, мыслит каждый, кому давно не двадцать лет.

– Наконец-то. Наконец-то вы не противоречите собственным ощущениям.

– Я говорила не о себе.

– О да. Фрау Майнц, могли бы вы в виде исключения встретиться со мной уже в воскресенье? Я ведь понимаю, что вам тоже иногда нужен свободный день, но сразу два свободных дня – это уж чересчур.

– Я подумаю над этим предложением.

– Благодарю.

– Если позволите, еще один вопрос.

– Пожалуйста.

– Вы спали с Лизой?

– Ну, как бы мне на это ответить?

– Скажите «да» или «нет».

– Да.

– А с Эльзой?

– Да.

– Это ужасно.

– Ничего ужасного в этом не нахожу.

– Мне этого никогда не понять. Как вы только это можете?

– Сосредоточенность. И знание дела. Казанова однажды отметил: только пятая часть полового акта затрачивается на достижение собственного удовольствия, остальные четыре пятые призваны обеспечить удовлетворение соответствующей дамы. Под этим углом зрения вся полнота данного процесса требует ярко выраженного профессионального подхода. Я выполняю работу, скажем, как массажист. Или как психолог.

– Или как машина.

– Простите, я не вибратор. Кстати, у вас есть вибратор?

– Однако вы наглец.

– Прошу меня извинить. Я не шучу – простите. Я не хотел вас обидеть.

– Но вы это сделали.

– А голос у вас дрожит.

– Вы – чудовище.

– Вовсе нет. Просто откровенен. Причем впервые. Вы первый человек, которому я излагаю все эти вещи.

– Ах так?

– Мне думается, даже если бы я бросил все это, то не смог бы как прежде мыслить в этом ключе. Я обозначил вещи, которые становятся невозможными с момента их упоминания.

– Это вы убили Хризантему?

– Нет, она сама ушла из жизни.

– С вашей помощью?

– Я стал всего лишь катализатором, не более.

– Значит, вы ее убрали?

– Не знаю. Может, я был ее ангелом смерти.

– Так, значит, вы ее сгубили?

– Да.

– Я так рад, что вы пришли.

– Я пробуду здесь недолго.

– Вчерашнему дню, казалось, не будет конца. А самый тягостный день – это воскресенье.

– Вчера я была на концерте в курзале.

– Ну и, конечно, натанцевались?

– Конечно, нет. Просто слушала. Потом беседовала с трубачом. Он считает вас крупным музыкантом.

– Шуман утверждал: самое худшее – это принимать хвалу от негодяя.

– Звучит несколько высокомерно, вы не находите?

– Нет, ничуть.

– Я как-нибудь с удовольствием послушала бы вашу игру.

– Существует художественное исполнение наказания с участием тюремного оркестра. Только вы не бросайте меня, заходите в гости.

– Он сказал, что вы могли бы сделать великолепную карьеру.

– Мою карьеру и так можно считать блестящей. Все-таки она подарила мне знакомство с вами.

– Если бы я познакомилась с вами несколько недель назад, то, наверное, уже испустила бы дух.

– Ну-ну. Не такой уж я прыткий, как вам кажется.

– Скажите, а почему вы губите женщин?

– Это вовсе не так. Ваша постановка вопроса неправомерна.

– Мы ходим по кругу. Времени остается не так уж много. Через три недели начнется процесс.

– Так скоро?

– Представьте себе.

– Как точно вы выразились – мы ходим по кругу. Не хотите со мной потанцевать?

– Мне пора.

– Нет, не надо спешить.

– Нет, надо. И немедленно.

– Мы увидимся снова, я имею в виду после процесса?

– Едва ли.

– А почему нет?

– Это мой принцип.

– Ну тогда – вам хотелось бы снова со мной увидеться?

– Вопрос неактуальный.

– Хотелось бы?

– Я ухожу.

Если мне не будет суждено с ним когда-либо увидеться вновь, значит, я уже виделась с ним тысячу раз, ибо это всегда было изначальное прощание. Когда мы увиделись впервые, на землю падал первый лист, и все уже было решено. Он знал это с самого начала, и только до меня полностью не доходило, как все развивается – без начала и без конца. Что с самого начала это и есть свидание при всем его легкомысленном внешнем восприятии, словно существует безгранично огромное число вероятных возможностей. Однако с первой же секунды складывается так, а не иначе. Зародыш не прорастает, а, наоборот, угасает, возвращаясь к самому первому глухому жесту и к первому крику.

– Как вам спалось, фрау доктор?

– Неплохо.

– А я не сомкнул глаз.

– Что представлял собой Шуман как человек?

– Для осознания этого нам потребуются годы.

– Так попробуйте же.

– Это был многоликий человек – Юлий, мастер Раро, но прежде всего Флорестан и Эвзебий.

– Флорестан?

– Титан. Неистовый и энергичный.

– А Эвзебий?

– Мягкий и меланхоличный.

– Я купила компакт-диск с записью танцев Давида. В исполнении Хризантемы.

– Ну и?

– Для меня открылся новый мир.

– Вы знаете, как называется первая часть книг Шумана о Давиде?

– Нет.

– Тогда, нежная служительница муз, наклонись ко мне, не страшась жестокого слова! Видит небо, что я ни в коей мере не Менцель, а скорее уподобляюсь Александру, повторяющему вслед за Кинтусом Куртиусом: «Я не воюю с женщинами, нет; лишь где оружье есть, иду я в наступленье!» Как лиловым стеблем хочу я помахать критическим жезлом над твоею главой. Или ты считаешь, мне неведомо время, когда хотят говорить и не могут от ощущения блаженства, когда Все хотелось бы прижать к своей груди, еще не найдя составляющих компонентов этого Всего, и когда существует музыка, которая показывает то, что нам суждено будет утратить еще раз?

– Это более чем прекрасно.

– Скромно сказано. Это целый мир.

– Вы все знаете наизусть…

– Я сто раз читал это и перечитывал. Это моя Библия.

– Одно противоречит другому…

– Очень немногое в этом мире сочетается друг с другом. Кроме разве что… мужчины и женщины. Да и то при совершенно определенных условиях, с учетом совершенно определенных признаков. Например, такого мужчины, как я, и такой женщины, как вы.

– Пожалуйста, не говорите такие вещи.

– Вы первая женщина, с которой я так долго беседовал, не испытывая скуку.

– Ничего удивительного. В конце концов, вы говорили о самом себе. Все люди относятся к этому с огромным интересом.

– Всегда с неизменным сарказмом, верно?

– Это совсем трезвое наблюдение.

– Фрау Майнц, я знаю, где мы, знаю, почему вы здесь, и тем не менее…

– Что же?

– Бессмысленно вам это говорить.

– Тогда продолжим. Лиза и Эльза – которая из них была Флорестаном и которая Евсевием?

– Видите ли, именно поэтому я столь охотно беседую с вами.

– Да, да. Вы расставляете ловушки, и я сразу в них попадаю.

– Это совсем не так.

– И все же?

– Это было практически нерасторжимо. По сути дела, две стороны одной медали. Вначале мне показалось, что Лиза – Флорестан, а Эльза – Евсевий. Но когда я узнал обеих ближе, все поменялось до полной противоположности. Какая-то невообразимая пара. Трогательно было наблюдать, как каждая из двух женщин, всю жизнь опекавших друг друга, превратилась в Мату Хари. В платках и защитных очках обе пробирались на свидание в гостиницу. С отчаянным выражением лица обнимались со мной или тайком покупали ажурное нижнее белье – причем обе. Иногда мы отправлялись куда-нибудь развеяться. Втроем. При этом все вели себя подчеркнуто официально, демонстрируя образец утонченной вежливости. Мы вместе обедали, то и дело повторяя «спасибо» и «пожалуйста», в то время как Лиза своей ногой под столом старалась дотронуться до моей, а Эльза украдкой гладила мою руку, пока Лиза удалялась в туалет, чтобы припудрить лицо. Когда же после ресторана мы фланировали по набережной, люди оборачивались, словно я выгуливал парочку королевских пуделей. Должен признаться, что со временем эти игры сделались утомительными, потому что в некотором смысле мне приходилось вкалывать в две смены. Слава Богу, что в эротическом плане обе не отличались особой требовательностью. А больше всего им нравилось, когда после этого самого мы, как дети, натягивали одеяло до подбородка, и я рассказывал всякие истории. Именно истории, а не выдумки с психоподкладкой.

– Вы когда-нибудь еще влюблялись? Я имею в виду после Хризантемы.

– Да.

– Ну и?…

– Мне не хотелось бы распространяться на эту тему.

– Но это не помешало бы.

– Видите ли, я завидую вашей роли в нашей игре. Вы спрашиваете меня обо всем, что хотите, а я, я не могу ответить отказом. Однако почти невозможно отличить вопросы, продиктованные вашим профессиональным интересом, от других, скажем так, сугубо индивидуальных. Мне же, напротив, очень хотелось бы знать больше о вас. Но мне не позволено задавать вопросы.

– Вы когда-нибудь еще влюблялись?

– Да.

– И когда это было?

– Не так давно.

– Когда же?

– Примерно неделю назад.

– Этим вам меня не взять.

– Но вы уже в моих руках.

– Вашу историю можно сдать в архив.

– Это последнее, что вы сделаете. И не только ради вашей карьеры.

– Вы невыносимы.

– Не думаю.

– Я слишком долго колебалась. Завтра на этом месте будет сидеть мой коллега.

– Вам придется передать ему магнитофонные записи. Он все внимательно выслушает. Ваши вопросы. Мои ответы. Буквально все.

– Мне нечего скрывать.

– Неужели?

– Все было в соответствующих рамках.

– Если бы я был вашим коллегой, мне уже через пять минут стало бы ясно, что же произошло.

– Но вы не мой коллега.

– Ну как сказать. Наши профессии не так уж отличаются друг от друга.

– Вы ведь…

– Я человек, которого вы обожаете ненавидеть. К сожалению…

– Вы планировали это с самого начала.

– Давайте сотрудничать.

– Сотрудничать?

– Что я в вас влюбился – это одно дело. Но сначала надо закончить экспертизу, а потом посмотрим.

– Простите?

– Я хотел бы пригласить вас на танец. Мне не терпится ощутить в танце ваше тело, то есть в движении, под музыку. И с моим участием. Как на цепной карусели.

– Я вам не верю. Не верю, и все тут.

– Но вам это известно. Причем уже давно. Вы можете что-нибудь предложить?

– Понятия не имею, о чем вы.

– О будущем. И его я представляю себе не так, что в приемные дни вы принесете мне торт в фольге.

– Вы обезумели.

– Что ж, скажем прямо. Лихое начало. Человек, которого называют убийцей, сумасшедший. То есть невменяемый.

– Подобное никогда не будет обозначено на бумаге. Никогда.

– Ясное дело. Вы выдаете более изящные формулировки. Уж вам-то наверняка придет в голову что-нибудь иное. А сегодняшний отчет я в любом случае уничтожил бы. Это просто намек…

– Да перестаньте. Не сводите меня с ума.

– Пожалуйста, прошу вас. Одного вполне хватит.

– Вы сами хоть понимаете, что мне предлагаете?

– Не гожусь я для тюремного оркестра.

– Не торопитесь, помедленнее. Стало быть, вы хотите побудить меня «раскрутить» вас.

– О побуждении не может быть и речи. Это в ваших интересах. Мы работаем во имя нашего будущего, не больше и не меньше.

– Пожалуйста, не говорите постоянно «мы».

– Я, ты, он, она, оно, мы.

– Вы сущий дьявол.

– Ничего иного я не утверждал. А что тут делаете вы?

– Смешиваю джин с тоником.

– Для меня тоже сделаете?

– Я вас ненавижу.

– За наше будущее. А ведь я знаю, эта мысль вам по душе.

– Я разговаривала с прокурором.

– Ну и?…

– Он согласился, чтобы мы отправились к месту совершения вашего последнего преступления. В сопровождении понятых.

– Такое возможно?

– При определенных обстоятельствах. Иногда это способно разблокировать ситуацию.

– Потрясающе.

– У вас есть только этот шанс. Я не буду ничего предпринимать, чтобы вас остановить. Действуйте оперативно, воздержитесь от применения насилия. Но сделайте мне одолжение, постарайтесь покинуть эту страну.

– Как это? А вы уедете вместе со мной?

– Нет.

– Не говорите сразу «нет».

– Куда же вы отправитесь?

– Посмотрим, наверное, на юг Франции.

– Прямо скажем, не очень далеко.

– Ну, а потом все вернется на круги своя. Деньги у меня есть.

– Думаю, это деньги Лизы и Эльзы?

– Я ведь вам уже сказал, что размышлял о том, как бы выйти из игры.

– Где же эти деньги?

– В одной милой стране с низкими горами и высокими карликами. Вы увидите, все очень просто.

– Думаю, вы лукавите.

– Поскольку вы любите меня.

– Потому что я одержима болезненной страстью вашего присутствия.

– Я могу к вам повернуться?

– Разумеется.

– Вы очаровательны.

– О Боже!..

– Только, пожалуйста, не плачьте! Вы действительно прекрасны.

– Я знаю, что вы лукавите.

– Я люблю вас.

– Вы меня обманываете.

– И все же, когда ты говоришь: я тебя люблю, трудно не расплакаться горькими слезами.

– Пожалуйста, не говорите больше ничего.

– Поди сюда, я хочу осчастливить тебя хотя бы минут на сорок. Ты забудешь, откуда ты пришла и куда хочешь уйти. Я буду ласкать твои ноги, какой бы формы они ни были, целовать твою шею, какой бы запах ни источали твои волосы. Я претворю воду в вино. Ты навсегда станешь моей королевой. Я буду славить твою красоту, ты станешь для меня мерилом очарования минут на сорок. Ты будешь содрогаться и делать все, что необходимо. Ты ничего не забудешь и ничего не прибавишь. И в тот момент, когда я к тебе прикоснусь, ты наконец, наверное, единственный раз в твоей жизни поступишь так, как должно.

Если мне суждено увидеться с ним, при встрече пришлось бы опустить глаза, повернуться и уйти; он не должен ощущать власть, которая запечатлена на моем лице; не должен улыбаться, увидев меня в этом состоянии искусственной невинности, которую он даровал мне, чтобы у меня же ее забрать, чтобы насладиться удивлением и возмущением первого восприятия. Когда его взгляд, спокойный и выжидающий, остановится на мне, я вновь и вновь внутренне сожмусь и почувствую себя обнаженной. Когда мои глаза найдут его взгляд и покажется, будто веки отсечены от лица, словно у него оба глаза слились в один, а мое лицо сжалось в холодное зеркало или в какую-то мягкую незащищенную мембрану… Когда я увижу его вновь, уже уходя, я стану мечтать о следующей встрече. Если я отвернусь, именно мне будет больно. Я стану спотыкаться на каждом шагу, и мне придется учиться ходить; каждое движение, каждый жест обернется мучением. Возможно, мне придется даже ползать, и это зрелище доставит ему удовольствие, не так ли? А он, оторопев, уставится на меня в ожидании того, что я обернусь, что поверну к нему голову, там на земле, уставится своим заячьим взглядом (вот уж действительно условно жизнеспособные существа, ожидающие искупительного слова).

– И как вы себя чувствуете?

– Даже не знаю как. В общем, ужасно.

– До ужасного прекрасно. В этом вся ваша натура.

– А почему вы до сих пор обращаетесь ко мне не на ты? Я имею в виду…

– Так удобнее.

– Чего вдруг?

– Я ведь сказал, так удобнее.

– Однако…

– Перестаньте. Предупреждаю.

– А в чем дело? Ты что, готов расправиться со мной, если я обращусь к тебе на ты?

– Я сейчас уйду.

– Нет, пожалуйста, не надо. Останься. Останьтесь.

– Это другое дело.

– Почему?

– Детский вопрос. Почему солнце всходит? Почему твой папочка толще моего?

– То была ошибка, страшная ошибка.

– Сейчас я приму душ, а потом вы. Затем закажем чего-нибудь поесть.

– Я это знала. Знала совершенно точно.

– А что случилось? Четверть часа назад все воспринималось совсем по-другому.

– Четверть часа назад, о да. Четверть часа. Вы меня осчастливили. На четверть часа.

– Так вот оно.

– Я смотрю, вы не теряете времени даром.

– А чего ради?

– Так, значит, все определялось сугубо профессиональным подходом? Стало быть…

– Все было не так плохо, леди. Но вы можете предстать в еще лучшем виде.

– То есть как?

– Я говорю достаточно громко и внятно.

– Что значит «лучше»? Разве здесь у нас тренировочный лагерь?

– Леди, вы действительно милы. Но пока это еще не откровение.

– Ну что ж. По крайней мере у меня еще есть шанс.

– Можно так утверждать.

– Дело в том, что я…

– Пока достаточно.

– Пожалуйста, не разговаривайте так со мной.

– Почему же? Вам же нравится.

– Я сейчас уйду.

– Как вам угодно.

– Я действительно ухожу…

– Знаю.

– Я даже не стану принимать душ. Уйду прямо отсюда.

– Ладно, ладно.

– Ну и?…

– Через час вы вернетесь.

– А вы отвратительны.

– Я не сказал ничего предосудительного.

– Прежде всего вы неоригинальны.

– Ага.

– Если хотите начистоту: таких типов, как вы, полно, как песчинок у моря.

– Сейчас я вам дам один адрес. Вы сядете в такси и отправитесь по этому адресу. А вернетесь оттуда уже через полчаса.

– И что же это за адрес?

– Увидите.

– И при чем тут я?

– Все поймете, когда прибудете на место.

– Не понимаю…

– И не надо.

– Итак, вы здесь. Это душевное состояние созвучно вашему настроению.

– Да.

– Все у вас в руках?

– Да.

Если мне суждено увидеться с ним, самым мучительным для меня будет утрата его власти надо мной, а если она иссякнет, если я не проявлю безрассудства, а он – бесчувственности, если я не буду страстно мечтать о приказах и командах, лаконичных, однозначных и спасительных; если я перестану чего-то ждать – я научилась ждать, теперь только этим и занимаюсь; если улетучатся неопределенность и страстные желания, если он останется каким-то мужчиной, а я какой-то женщиной. Самым скверным были бы разговоры, какие мы ведем с другими, при этом избегая ужасных моментов, которые встречаются только при молчании. Истории – да, истории об историях, однако мы никогда не беседовали о смирении, согласии. Он сочинял, он придумывал свое прошлое специально для моих ушей, а мне хотелось все знать о чужом прошлом, чтобы впитать его в свое сознание, поскольку ныне происходящее казалось столь чудовищным и откровенно чужим. Всякая любовь – сообщничество, о котором не принято говорить.

– Почему вы так себя ведете?

– Кое-что хотелось бы прояснить с самого начала: терапия закончена. У меня было счастливое детство. Я прекрасно себя чувствую. Все складывается так, что лучше не бывает. Однако я голоден. Не заказать ли нам что-нибудь в номер. Ну скажем, многослойный бутерброд с мясом, помидорами, салями и майонезом, и чтобы флажков было побольше?

– Жизнь – это не праздник по случаю дня рождения ребенка.

– Смотрите-ка!

– Что внушало вам уверенность, что я покупаю именно то, что надо?

– Вы ведь разумный ребенок.

– Я раньше тоже так думала. А потом оказалась перед этим магазином.

– Ну и?…

– Я сразу все вспомнила. Мне стало просто дурно от этой абсолютной уверенности. Потом я подумала: это для моей маленькой племянницы. Она как раз начинает заниматься конным спортом. Большой размер мне не нужен. А это подойдет лишь для пони.

– Для пони, как мило.

– Да, для пони, сказала я. Продавщица оказалась такой милой девушкой…

– Только без слез.

– Я не плачу.

– Вы очаровательны.

– Вы пакуете чемодан? Куда мы едем?

– В страну семи гор и семи карликов.

– Не забывайте, что мы в розыске.

– Вы уже два раза сказали «мы».

– Лиза и Эльза, Эльза и Лиза. Как там все было дальше?

– Наверное, вы никогда не бросаете дело на полпути?

– Точно так же, как и вы.

– Всегда на службе, фройляйн доктор. На что вы ставите?

– Если мужчина не способен отдать предпочтение одной из женщин, то появляется третья, которая и снимает все проблемы, не так ли?

– Вы быстро схватываете.

– Почему все это должно быть адом кромешным?

– Идите сюда, девушка, это преувеличение. Кроме того, на небесах довольно скучно.

– Явная банальность.

– Я знаю, вы неохотно в этом признаетесь, но я ведь лучше всего поддерживаю вас своими банальностями.

– Откровенно говоря, я сама этого не понимаю. Я человек благородный, с аналитическим складом ума. Но тут появляетесь вы и рассказываете эти истории.

– Все любят слушать разные истории.

– Но почему?

– Вы когда-нибудь замечали, как юные влюбленные много говорят? Каждая былинка имеет значение, все вызывает интерес, они часами висят на телефоне, ночи напролет рассказывают друг другу самые тривиальные вещи и при этом чувствуют себя счастливыми. Нет мучительных пауз, остановок, задержек. В самом рассказе продолжаются объятия, объятия из слов, кокон из фраз, теплая защитная оболочка из рассказанных историй. И лишь когда слова не попадают в цель, становится ясно, что всему конец.

– Наверное, вы правы.

– Не наверное, а совершенно определенно.

– И кто же стал третьим персонажем?

– София.

– Как все это началось?

– Вам повезло – Шехерезада оказалась в форме. Это было в казино. Иногда я захаживал туда после концерта, в свободные дни и даже в послеобеденное время. Они готовили рекламу для казино, и выглядела она следующим образом: «Чипсы без крошек и жира с нулевым содержанием калорий – вам это обязательно надо попробовать!» Неужели это не согревает душу? Прекрасно отреставрированное казино не отличалось масштабными размерами, но мне нравились лица присутствовавших там. Немного обладателей старых денег, много «новых». В основном богатые русские, полно дамочек, представительниц соответствующего ремесла в откровенно коротких платьях и на высоких каблуках. Все они серьезно разглядывали зеленое сукно игральных столов, словно пришли не играть, а присутствовать при совершении религиозного обряда. В общем-то странно, что это именуется азартной игрой. Лиза и Эльза никогда не захаживали сюда по причине своей добропорядочности. И еще по причине трусливого нрава. Поэтому с обеими мне было спокойно, что позволяло безмятежно проводить свободное время. Видите ли, я играю без особой страсти, делая очень небольшие ставки. Крупье знали меня в лицо. Все же это феноменальные люди – крупье, какой удивительной памятью, каким глубоким знанием людей они обладают. Уже через пять минут все безошибочно знали, кто я и что из себя представляю. Мне думается, происходившее вокруг они воспринимали как занятное действо. С одним из них я иногда потягивал напитки в баре. Как-то вечером он подсел ко мне за стойкой и сказал: «Ну вот, у нас опять появился трубач». Я рассмеялся в ответ и объяснил, что я не трубач, а пианист. Он махнул рукой и сделал шаг назад – «от жиги до жиголо расстояние с тонкий волосок». Я сразу угостил его джином с тоником, потому что испытываю непростительную слабость ко всяким каламбурам. Крупье звали Марком, и его работа явно принижала уровень его интеллекта. Может, поэтому он был одержим игрой слов. Он был просто не в состоянии говорить нормальными предложениями. Это была какая-то мания. После второй порции джина с тоником он указал кивком на даму в накидке из черного шелка, она возвышалась у стола, за которым играли в рулетку. Этот ночной мотылек без сомнения «размотылит» тебя в ночи, сказал он. Это ведь твоя работа, а? Если захочешь, она уже через три минуты прилетит к тебе. Высший класс. Трудно удержаться. – Мы посмотрели друг другу в глаза, и мне стало ясно, что он запросто разгадал бы всю мою жизнь. – Ну, зачем дело стало? Для тебя это самый раз – ездит на роскошной черной тачке, не то что юнцы сопливые на каких-то уродливых мотоциклах.

– Боже мой!

– Марк явно оказывал безвозмездные услуги. Итак, я схожу звякну, а вернусь, уже взойдут озимые. Ясно, дружище? – проговорил он и исчез. Собственно, без особого желания я направился к столу, где играли в рулетку. Медленно обойдя стол, я остановился рядом с нею. София представляла собой весьма неординарное явление. Она была в черных лаковых туфлях на высоченных каблуках, что само по себе встречается не так уж часто. Руки, к сожалению, были прикрыты накидкой. Черные жемчужины заставили меня кое о чем задуматься, а судить о ее лице вообще не представлялось возможным. Оно не было юным, и тем не менее в нем присутствовали все признаки молодости.

– Что вы имеете в виду?

– Видите ли, если лицо действительно юное, то его масса сосредоточена в верхней части.

– Масса?

– Да, именно так. Юное лицо в некоторой степени представляет собой упирающийся в вершину треугольник, с узким подбородком и мягко обрисованными скулами. А старое лицо, наоборот, согласно законам тяготения повернуто на сто восемьдесят градусов: теперь вершина располагается сверху, а масса снизу, щеки провисают, контуры подбородочной линии размазаны, а худощавые скулы проступают на лице.

– Господи Боже.

– Н-да! Именно так. У Софии лицо представляло собой упирающийся в вершину треугольник с туго натянутой кожей и округленными пухлыми губами. Тем не менее она поражала своими старыми хитрыми лисьими глазами. Только какое-то время спустя до меня дошло, что ей сделали пластическую операцию – очень искусно, дорого. И все-таки это была подтяжка.

– Ого!

– По той же причине она носила парик, такой черный, с короткой стрижкой. Дело тут вот в чем. Чтобы прикрыть шрамы, требуется много волос. Но, как известно, с годами волосы и у женщин становятся все более редкими.

– Боже, Боже праведный.

– Не падайте духом, госпожа доктор. У вас еще остается немного времени.

– Мне совсем плохо.

– Жизнь не торжество по случаю дня рождения ребенка. Это ведь ваши слова.

– Ну ладно. София – полная развалина. Что дальше?

– Руки у нее были нежно-белые, видимо, вытравленные кислотой, содержащей витамин А. Она носила одно-единственное кольцо, но за него можно было бы запросто купить весь игорный дом. И казалась очень спокойной. Это был добрый знак. Суматошные типы – чаще всего бедолаги, которые мучительно нажитое безрассудно тратят в угоду проверке бессмысленных теорий и систем. И вот они сидят в мятых пиджаках, держат в руках блокноты и вносят цифры в крохотные клеточки, отслеживая распаленными взглядами жесты крупье. Однако действительно азартные и прежде всего богатые игроки внешне абсолютно равнодушны. Они словно между прочим делают ставки или кивают крупье, который делает ставки за них и точно знает, сколько поставить. За столом сидели несколько русских. Их легко узнать по бесформенным часам-браслетам из массивного золота и красноватому оттенку дешевых средств для окрашивания волос. Они вполголоса обсуждали свои потери, а потом с видом глубочайшего презрения бросали жетоны на сукно. Казалось, что София не обращает на происходящее ни малейшего внимания. Поглядывая на крупье, дама надула губы. В ответ он поставил несколько тысяч марок на цифру тринадцать. Пока еще катился шар, за несколько секунд до магической фразы крупье «Rien ne va plus», я снял с мизинца кольцо с бриллиантом, подарок одной вдовы меховщика из Вильгельмсхафена, и положил его рядом с ее жетонами на цифре тринадцать. Шар продолжал подпрыгивать, потом немного споткнулся, и в результате остановился в клетке с цифрой двенадцать. София не отрывала взгляда от игрового стола.

– А вы смелый молодой человек, – проговорила она чуть слышно, и в какой-то момент я подумал, уж не пригрезилось ли мне.

– Лучше проиграть вместе с вами, чем выиграть без вас, – произнес я точно так же едва слышно. Вернулся в бар и сел спиной к игральному столу. Я выжидал. Высший класс. У меня оставалось время. Я отвел ей четверть часа. Через десять минут я почувствовал ее присутствие рядом с собой.

– Без кольца ваши руки нравятся мне значительно больше, – заметила она.

– Очень рад, что отделался от этой вещи столь почетным образом, – отозвался я и посмотрел на нее. Радужная оболочка ее глаза светилась фиолетовым, видимо, она носила цветные контактные линзы.

– Думаю, стоит отметить наш проигрыш, – сказала она с осторожной улыбкой, что было мне даже очень понятно, потому что мускулатура лица под натянутой кожей была полностью смещена. Но ее голос очаровал меня. Он был теплым и гортанным, напомнив мне кое-кого.

– Да, да.

– Она заказала две порции джина с тоником, что свидетельствовало о ее понятливости. Пока мы поднимали наполненные бокалы, слегка опустила веки.

– Сколько ей было лет, как вы думаете?

– Это совершенно несущественно. София была Софией. Вам знакомо ощущение, когда после грозы заходишь в дом, который не проветривали. И вот вы еще чувствуете духоту, которую вне помещения уже разогнал дождь, а внутри как-то тягостно слащаво? Вот София и напомнила такой непроветренный дом, до краев заполненный духотой, сгустившейся, довлеющей и даже слегка затхлой, вследствие чего в ее присутствии иногда было просто нечем дышать. Призрачный контраст с молодежным маскарадом, и тем не менее она притягивала меня к себе своим махровым могильным запахом…

– Пожалуйста, прекратите.

– А почему? Вы же просили меня рассказать, вот я и рассказываю.

– Меня это пугает.

– Ах нет.

– Ах все-таки…

– Пакуйте свой чемодан. И если будете молодцом, я вам еще больше расскажу о несравненной Софии.

Я никогда, никогда не хотела бы больше с ним встречаться. И, собственно, зачем? Это было бы лишь жалким признаком того, что существовало нечто, без него значительно более реальное. Он стал бы объектом палаты вещественных доказательств, сданных на хранение. Объектом пронумерованным, неживым. Он не смог бы доказать ничего из того, чего не знала бы я. Он присутствует во всем, что во мне есть, во всем, что я делаю; он сформировал меня, он мне больше не нужен; он видел, какой я была; его взгляд на меня стал моим собственным при отсутствии сопротивления с моей стороны, и это бремя было сладким.

– Ну, дальше. Мы остановились на Софии.

– Вы не теряете времени даром.

– У меня ощущение, что времени больше нет.

– Тиритомба, тиритомба, заглянуть хотел бы я в глаза твои. Тиритомба, тиритомба, потому что очень сладкая любовь.

– С Софией все было прекрасно?

– Она все только осложняла. Теперь уже три женщины, когда я играл, сидели в первом ряду. Становилось тесно. Что-то должно было случиться. Оценивая профессионально, это, конечно, прибыльная ситуация. Все охотно ее создают, нагревая руки, как это принято выражаться. Банкноты достоинством в тысячу марок, перевязанные розовым бантом, – вы только представьте себе, это была Лиза. А Эльза делала из банкнот цветы и вставляла их в цветочные букеты, которые посылала мне в номер. София же просто вкладывала в конверты чеки на оплату наличными. Иногда пожертвования казались мне финансовым отпущением грехов, именно так. Им приходилось отмываться от вины за то, что разбогатели. Поэтому они постоянно совали мне в карман деньги. Мои дела складывались великолепно. Я поменял пансион на очень приятную гостиницу и пошил себе два или три костюма.

– А еще вы купили эти ужасные очки, как у летчиков. С голубыми тонированными стеклами, фу-ты, черт.

– Жаль, мои клиентки не те, что у «Рей Бэн».[7]

– Да уж.

– Хорошо, тогда сходите после всего в магазин за покупками.

– Ах, все так складывается.

– Например, чтобы пообщаться с Марком.

– Значит, теперь я имею отношение к клубу?

– Нет, с вами все обстоит по-другому.

– Ах так?

– Послушайте внимательно. Я себе эту профессию не выбирал.

– Не могу сдержать слез. Кем же тогда вы хотели стать? Ну например?

– Кошачьим ветеринаром. Или дизайнером по шумам.

– Как это понимать – дизайнер по шумам?

– Я бы с удовольствием разрабатывал шумы, да, именно так. Шумы – это моя страсть. Вагинальное всасывание захлопывающейся дверцы холодильника. Хрипообразное вздрагивание кофемолки по окончании помола. Или похожий на щелчок звук при открывании герметически закрытой банки с икрой. Звуки бывают самые невообразимые. Их специфика чаще всего недооценивается. Однажды я втрескался в сахарницу, да, именно втрескался, а случилось это в гостинице в Кабурге. Сахарница была сделана из серебра, и когда я открывал крышку, почувствовал пружинящее сопротивление. При закрывании крышки, однако, послышался словно пробивавшийся сквозь ватную оболочку звук «донг». От воспоминания об этом едва слышном «донг» я чуть не помешался.

– Жизнь у вас не из простых.

– О да.

– Где же вы научились убивать?

– Простите, что вы сказали?

– Не разыгрывайте из себя туго соображающего. Мне это любопытно.

– Не знаю. Наверное, интуиция.

– Хризантема утонула. Не самая красивая смерть.

– Оставим в покое Хризантему.

– Боже праведный, вы никогда не размышляете о том, что натворили?

– Представьте себе, нет.

– А я вам не верю.

– Хризантема была лишь тенью. Она была в тягость самой себе и другим. Я избавил ее от этого.

– Вы сыграли в судьбу.

– Это не игра.

– Знаю.

– Вы никогда не рассказывали о себе.

– Не о чем рассказывать.

– Не лукавьте.

– На занятия с инструктором по вождению автомобиля уходил не весь вечер. Но все, что происходило потом, неинтересно.

– Полагаю, о присутствующих не говорят.

– Само собой разумеется.

– В какую же игру играете вы?

– Видимо, в вашу.

– Не слишком ли много догадок?

– Это же очень даже увлекательно – или?…

– Он действительно был инструктором по вождению автомобиля?

– Нет. Он торговал автомобилями.

– Ваша игра мне не очень по вкусу.

– Ну что же. Тогда он был торговцем компьютерами. Не столь уж привлекательное занятие. Ремесленник-самоучка. Чудак да и только. Всю информацию он накапливал в своем компьютере и таким образом управлял нашей жизнью. Буквально все без разбора попадало в его архив. Компакт-диски, книги, коллекционные сорта вин… Впрочем, все это длилось недолго.

– А что потом?

– Вам наскучит слушать.

– А где вы родились?

– В провинции. Небольшой городок. Самое скучное место в мире.

– Вы все сваливаете в одну кучу.

– Видите ли, так мы дополняем друг друга. Наверное, вы считаете себя очень хитрой.

– Точно. А София, она была такая же хитрая?

– Ну ладно, я заканчиваю. Видите вон там магазин?

– Да.

– Я жду вас.

– Моя хитрющая девочка, вы ведь уже дрожите.

– Четверть часа порой кажется вечностью.

– Как изящно вы это выразили.

– Я бы предложила вам еще одну специальность.

– Ну?

– Профессию режиссера.

– Гм!

– Продавщица сказала: нет, это не та вешалка. Эти халаты для врачей, для медсестер у меня есть кое-что вон там. Ученица или старшая медсестра? В ответ я не могла не рассмеяться.

– Ах, фрау доктор, выбор сестры-ученицы оказался удачным.

– Я всегда стараюсь чему-нибудь научиться в жизни. Дело в том, что я очень любознательная.

– Жадная.

– Жадная до знаний. И любопытная тоже. Рассказывайте дальше. Лиза, Эльза и София. Одна компания на белой скамейке перед большой раковиной.

– Так и есть.

– Вы были знакомы раньше?

– Разумеется, нет. С Лизой и Эльзой было довольно просто, потому что они все скрывали друг от друга. А вот с Софией отношения складывались крайне сложно. Дело в том, что она всю жизнь ждала своего принца, при этом неоднократно выходила замуж и отделывалась от мужей, но теперь – теперь она настроилась отхватить крупный кусок от торта, не довольствуясь двумя-тремя крошками. Не так просто было ей объяснить, почему мы не можем, взявшись за руки, прогуливаться по дорожкам, обсаженным азалиями. Дело в том, что она, естественно, порывалась продемонстрировать свое сокровище. Я пока официально в браке, разъяснил я ей, хотя семейная жизнь уже развалилась. Ее это не останавливало, и она продолжала гоняться за мной. Если жена нас увидит вместе, что-нибудь с собой сделает. Поэтому надо еще подождать. Я всю жизнь ждала, парировала София, обнажая свои дорогие зубы и вытягивая очаровательные губки. Я не мог не задуматься о том, что она подвергла себя полному омоложению, позаботившись при этом не только о лице. Эти врачи действительно мастерски реконструируют женские груди, переделывая все с головы до пят, если даже кожа становилась странной на ощупь, а хозяйку порой поражал собственный облик, все тщательно придуманное ею опять шло в дело, продолжало жить и соответствовать своему назначению. Принимая душ, она кричала из ванны: хоть и не узнаю собственное лицо, но я чуть подмажусь. Я стал размышлять о том, как бы она выглядела без всех этих коррекций и запчастей. Находясь рядом с Софией, я начал скучать по Эльзе и Лизе, так как побудил обеих к телесному контакту. Например, мне нравились их животики, мягкие и по-женски привлекательные, которые обе никогда не подставляли под солнечные лучи. Наверное, поэтому кожа на животах обеих оставалась абсолютно гладкой и чистой. Я не мог оторвать взгляд от их очаровательных ляжек. А София, она так много лет лицемерно переживала свое состояние, что теперь просто отбросила все комплексы. Ей не надо было покупать нижнее белье, им были набиты целые чемоданы. Мы часами примеряли белье из этих чемоданов, то и дело подбегая к зеркалам. Больше всего мне нравился лаковый бюстгальтер красного цвета, который прекрасно на мне смотрелся. Так что я сохранил его. На память.

– Думаю, там, где сейчас София, никакого белья ей не требуется.

– Нет. Ее измученное тело наконец обрело покой. Никакого больше вмешательства, никаких имплантантов, никаких шприцев, жадно вытягивающих из тела жир. Она выглядела умиротворенно, когда гроб с ее телом был выставлен в греко-православной часовне. Перед отпеванием идеально чистое тело было облачено в белое платье, причем она впервые предстала передо мной без макияжа. День был весьма торжественный. Золотой купол часовни утопал в солнечных лучах – ей бы понравилось. Хор исполнил что-то из «Бориса Годунова». Эта музыка прекрасно гармонировала с происходившим.

– Итак, вы снова вернулись к проблеме номер один.

– Так оно и есть. София символизировала окольную дорогу, но не решение. Мне было непросто расстаться с сестрами-двойняшками. Было ясно, что на длительное спокойствие рассчитывать нечего. Лиза и Эльза закатывали скандалы в моем присутствии. Подозревая в чем-то друг друга, заглядывали под кровать. Каждой страшно хотелось знать, чем я занимался, когда был не с ней. Такой была эта любовь втроем. Как-то случилось нечто неслыханное: Лиза явилась на концерт в светло-желтом костюме фирмы «Шанель» с белыми отворотами, в то время как Эльза сидела рядом в элегантном коротком платье сиреневого цвета и опять же в сиреневом жакетике. Глубоко несчастные из-за нарушенной симметрии, сестры как чужие сидели рядом. От танцев они воздержались. А если бы вышли в круг, то скорее всего отдавили бы друг другу ноги. В тот вечер я пригласил обеих в свою гостиницу. По этому поводу заказал номер-люкс, поскольку не принимаю важных гостей в своем гостиничном номере. Никогда. Лиза должна была прийти в восемь вечера, Эльза – в девять. Когда ровно в девять раздался стук в дверь, я заметил: вот и шампанское. Лизанька, открой, пожалуйста. Лиза протанцевала в направлении двери. На ней была розовая маечка, которую только что надела. Приблизившись к входной двери, она открыла ее, игриво проворковав: ну, вот вы и пришли.

– Кто-то постучал в дверь.

– Что вы сказали?

– Кто-то постучал. Разве вы не слышали?

– Кто бы это мог быть?

– Я заказала шампанское, милый.

– Ты не шампанское заказала, а полицию вызвала. Один из них в холле, другой у черного хода, а снайперы уже залегли напротив в окне, да?

– Перестаньте!

– И не думай, что тебе удастся легко выбраться отсюда. Я заберу тебя с собой. Вместе или сбежим, или прямо в ад, черт побери!

– Отпусти меня, Бога ради! Это всего лишь…

– Не трать силы даром. Так, именно так мы сейчас подойдем к двери.

– Это всего лишь официант, правда, клянусь.

– Тише. Делай то, что я тебе говорю.

Если я снова его увижу, то все, наверное, упростится. Наверное, мы просто-напросто сыграем в игру «Мужчина и женщина», как тогда в гостиничных номерах, когда я делала вид, что сама готовила пиццу, доставленную прямо в номер из ресторанной кухни; когда повязывала фартук из полотенца, а он говорит: спасибо, дорогая, все было удивительно вкусно. И мы хохотали, как дети. Играли, как мужчина и женщина, в игру «Мужчина и женщина».

– Почему ты только что обратился ко мне на ты?

– Я что-то не припомню, что обращался к вам на ты.

– Почему вы мне тыкаете?

– Наверное, признак легкой рассеянности.

– Вы явно нервничаете. Выпейте еще бокал. Почему вы мне не доверяете?

– А почему я вам, собственно, должен доверять?

– Потому что я к вам хорошо отношусь.

– Вы забываете, где мы находимся.

– Ни на секунду об этом не забываю. Надеюсь, вы что-нибудь мне сыграете.

– Что вы имеете в виду?

– На рояле, например, Шумана.

– Рояль есть в холле.

– Это рискованно.

– Оденьтесь.

– Вы действительно хотите спуститься вниз? Это же безумие.

– Я испытываю к вам определенное уважение. Поэтому, пожалуйста, оденьтесь поприличнее.

– Это слишком. Наши фото бесконечно мелькают по телевизору.

– Вы сейчас оденетесь, спуститесь вниз и сядете где-нибудь в баре.

– А вы?

– Я приду позже. В очках для пилотов.

– Чтобы остаться незамеченным?

– Специально для вас.

– Bay!

– Звучит очень мило, когда вы говорите «вау». Все еще…

– Вы настоящий артист, Боже мой.

– Спасибо, премного благодарен.

– Это было невероятно. И прежде всего начало. Ведь вы сыграли мелодию одним пальцем! Как дилетант, исполняющий собачий вальс, так, словно подбирали мелодию. Все думали: ах, опять вот этот, который чего-то там бренчит, изнывая от безделья. Потом он, словно расправляя душу, берет первые аккорды, правда, поначалу несколько сдержанно, но далее все ритмичнее, в результате возникает цельное впечатление от этого произведения. А что это было?

– «Изощренная леди».

– Я рада, что вы не стали исполнять «Aveu». Это ведь не было включено в программу, не так ли?

– Нет, нет.

– У вас всегда первые такты отмечены печатью сдержанности?

– Не всегда. Скажем так, в особых случаях. Телониус Монк и Паганини.

– Простите, кто?

– Телониус Монк – пианист, джазовый пианист, один из почитаемых мною кумиров. В его игре ритм всегда ковыляет и спотыкается – странное рубато, которое, собственно говоря, таковым не является, поскольку явно ощущается размеренный пульс, хотя он постоянно на порядок отклоняется от заданного. Это жутко сложно, когда, сто раз уже исполнив музыкальное произведение, все еще продолжаешь ощущать удивительную неуверенность, словно под пробегающими по клавишам пальцами рождается нечто новое. Я знал одну художницу, которая рисовала настолько строго в манере фотореализма, что потеряла веру в собственный талант. Она вновь и вновь терзала себя в стремлении к легкости и беззаботности письма, но в конце концов, проявляя крайнюю щепетильность, все же тщательно прописывала тончайшие детали. В один прекрасный день она решила рисовать левой рукой, что само по себе было непривычным делом. Эффект превзошел все ожидания. Явилось все, о чем она мечтала: тысячи неуловимых нюансов, случайных ассоциаций и художнических решений. Иногда я действую так же. Например, исполняю музыкальную пьесу, скажем, обозначенную в бравом фа мажоре, в фа-диез. Тут очень много всяких знаков альтерации, мелодия звучит как-то чуждо и отстраненно, хотя смещена по отношению к оригиналу всего на полтона. Приходится заново пропускать ее через себя, продираясь сквозь лабиринты гармонии, хотя раньше без задержки проходил магистральным путем. Я не просто транспонирую произведение, я моделирую его заново. И все это в угоду Телониусу Монку.

– А Паганини?

– Это мастер замедления. Когда-то Шуман написал концерт в стиле Паганини. Публика жила каким-то безумным напряженным ожиданием. Паганини считали неземным музыкантом, магом, чудом. Раздавался первый звук, и все были абсолютно уверены, что он не мог не быть волшебным, просто невероятным, словно явившимся из иного мира. Однако первый звук оказывался сдержанным, совсем тонким! И на этом разочаровании Паганини строил всю свою стратегию. Медленно и едва заметно он начинал священнодействовать, по мнению Шумана, сообщая публике магнитное возбуждение, Паганини все усиливал интенсивность возбуждения, пока у слушателей не перехватывало дыхание, и тогда он доводил их до откровенного неистовства.

– Магнитное возбуждение. Именно так оно и было. Под воздействием этого возбуждения вы могли бы иметь всех женщин в холле и, наверное, определенное число мужчин.

– У крысолова из Гамельна была только дудочка. В моем же распоряжении восемьдесят восемь клавиш.

– Не больше и не меньше?

– Именно так. Когда у меня еще была квартира, попробуйте угадать, по какому адресу я жил?

– Понятия не имею.

– На Октавиоштрассе. К тому же в доме номер восемь. Собственно говоря, квартплата оказалась слишком высокой, но я был вынужден с этим смириться, адрес-то обладал магнетическим воздействием.

– Иногда еще перезваниваетесь с Каролиной?

– Как вам это пришло в голову?

– Да вот пришло. Все же это персонаж из вашего прошлого.

– Нет. Это далеко не так.

– Она помогла бы нам?

– У нас есть тайный код. Будучи студентами, восьмого августа, то есть восьмого числа восьмого месяца, мы обязательно проводили концерт, как праздник – «88 клавиш». Студенты музицировали, всю ночь напролет. Когда я звоню Каролине по телефону и договариваюсь на восьмое восьмого, она точно знает, чего от нее ждут.

– О чем речь?

– Кое о каких вещах, которые могут меня спасти. Вам лучше о них не знать.

– Полагаю, это деньги и документы.

– Что-то у меня щиплет глаза. Наверняка из-за этого жуткого линолеума. Лизните меня в глаза.

– Что?

– Ну, быстрее. Чего вы тянете?

– Я вас люблю.

– Абрикосы, яблоневый цвет, редиска. Как приятно они пахнут.

– Сейчас вы напоминаете заспанного жука.

– Больше, больше, кричал юный Хэвельман.

– Вы могли бы заполнить концертные залы.

– Да, да. Моя музыка предназначена не для того, как говорил Шуман, чтобы служить фоном для беседы, а для наиболее образованных кругов, проявляющих уважение к артисту. Кроме того, мне по душе расточительность… В тот год лето выдалось дождливым. Небо напоминало свернувшееся молоко. Небо как матовое стекло. Иногда мы выступали перед пустыми и мокрыми скамейками, а на бетонном прямоугольнике носилось несколько скейтбордистов или скучавших отцов, которые в такие отвратительные воскресные дни поручали нам опекать своих младенцев. Но именно тогда я играл с максимальной концентрацией, так, словно в те минуты решалась судьба. Я не могу подыскать правильного слова, но сущность музыки была явно отмечена увлеченностью и… расточительностью. Такими качествами обладают великие певцы.

– Каллас и ей подобные?

– Каллас не в счет… В ее голосе всегда звучало острое, как алмаз, возмущение, этакое истеричное «noli me tangere».[8] Элла Фицджералд и Мэрилин Монро – вот они обладали увлеченностью, беспечным великодушием, безграничной щедростью. Например, для Мэрилин Монро была характерна мягкая интонация матери, поющей своему младенцу одновременно и по-детски и по-матерински, причем эта интонация сплетена из теплых, доверительных нот, позволяющих ощутить свою причастность. Она почти полностью растворяется в своем микромире, а пропеваемые ею ноты созвучны дыхательным движениям. Только попробуйте воспроизвести этот голос, и вы мгновенно ощутите все ее тело, ее вдохи и выдохи. Элла Фицджералд проделывает это, добавляя в свой вокал тепло и пространство. Совсем не важно, что она поет. В ее голосе неизменно присутствует теплый полет извлекаемого звука в бесконечном пространстве. Крылья моей души расправлялись и парили над лесами, испытывая притяжение родного дома. Шумана, наверное, никогда не спеть этим мелкотравчатым воображалам – сопрано, которые способны лишь вдыхать воздух и поднимать брови при пении. Я многое дал бы за то, чтобы услышать однажды эту мелодию в исполнении Эллы Фицджералд. Скорее всего это было бы непросто эмоционально переварить.

– Получается, что вы растратили впустую собственную жизнь.

– Вполне возможно. Знаете, в парке я часто наблюдал за одним человеком, который едва ли пропустил хоть один из наших концертов. Человек был очень старый и очень толстый, бросались в глаза нескладные брюки коричневого цвета, которые он носил, и рубашки из искусственного волокна. Он напоминал бегемота, но его движение поражало удивительной грацией. И знаете почему? Этот человек был в инвалидном кресле-коляске, которое не являлось примитивной штуковиной на больших колесах, разгонявшейся усилиями рук. Нет, это было чудо высокоточной электроники, способное одним нажатием кнопки маневрировать в любом направлении – вперед, назад, в сторону, приближаясь вплотную к любому предмету, причем соответствующие команды передавались по обычному электрическому шнуру, как у стандартной электробритвы. И вот этот массивный мужчина владел коляской, как настоящий виртуоз. Ни минуты не просиживал в ней неподвижно; непрестанно переключая режимы работы, то подкатывал к сцене, то отъезжал назад, чтобы никому не загораживать сцену; отодвигался чуточку вправо или влево, причем постоянное маневрирование выглядело как танец. Этот человек выделывал настоящие танцевальные па на электротележке с потрясающей легкостью и непринужденностью, хотя эти навыки он освоил скорее всего уже после того, как оказался привязанным к своей коляске. Вот так-то! Учеником по классу фортепьяно я был неловким и заурядным, а вот музицирующим на рояле авантюристом обрел элегантность. Может, это элемент расточительности? Пожалуй, да. Но только не мотовства! Расточительность в какой-то степени перекликается с обманом, с головокружением, с катанием на карусели. На карусели…

– На карусели. Почему вдруг на карусели?

– Не знаю.

– Смелее. Я пойму.

– Знаете, у меня даже ладони вспотели. Я и представить себе не мог, что музыка способна причинять боль, что она как тиски сжимает череп. Те его отделы, где все мельтешит, определяя восприятие света и цвета. Мне исполнилось, наверное, годика четыре или пять, когда мама взяла меня с собой на ярмарку. Она усадила меня в цепную карусель, а чтобы я из нее не выпал, вытащила шнурки из моих ботиночек. Да, именно так тогда назывались башмаки. Так вот, она привязала этими шнурками мои запястья за цепи. Я громко протестовал и даже плакал. А мама приговаривала: все будет в порядке, в полном порядке. А когда карусель пришла в движение, я подумал: сейчас я улечу и уже никогда больше не увижусь с мамой; она отпустила меня от себя, и я отправился в полет, как воздушный шарик…

– И вот вы уже не плачете.

– Я представил себе это безумное состояние: теперь всему конец, сейчас я умру в полете. И вдруг на меня накатилось ощущение счастья, страх умереть улетучился как-то сам по себе, словно некто переключил режим восприятия. Я закричал от удовольствия. Лицо было залито слезами. Раскинув в стороны руки, я уже не хотел больше опускаться вниз, никогда в жизни. И в то же время мне хотелось побегать по жалкой грязной земле, рассекая окружающие меня пыль и зловоние.

– С некоторых пор я понимаю, что вы имеете в виду.

– Потом я кричал так громко, что моя мама заставила меня раз двадцать ускорить отхождение газов… Я был так возбужден, что всю следующую ночь не мог заснуть. Кругами носился по комнате, пока отец ругался с матерью, упрекая ее в том, что она вконец замучила ребенка. А мне больше всего на свете хотелось распахнуть окно, чтобы просто скрыться где-нибудь в ночи.

– Расправить крылья души.

– Совершенно верно.

– Вам отец часто играл на фортепьяно? Я имею в виду дома.

– Достаточно часто. Устраивались даже вечера домашнего музицирования – чаепитие с бутербродами. Но по сути дела, он не очень любил музыку. Ведь эти фетишисты Баха в общем-то откровенные сухари. Никто ни разу не слышал от него восторженных слов о красоте музыки. Он повторял лишь одно: все исполнено верно, или: оригинал воспроизведен правильно. Профессиональные музыканты музыку не любят. Я просто ненавижу музыку, как-то после концерта сказал Тосканини в ответ на этот вопрос. Может, потому я и не сделал карьеру. Музыка была моей первой любовью.

– Джон Майлс?

– ~ Ну, видите ли, это все же кое-что, по крайней мере это вам известно.

– Музыка была моей первой и останется моей последней любовью. Музыкой будущего и музыкой прошлого.

– Как изящно вы все это выразили. Впрочем, данный гимн можно считать явным объектом плагиата из сокровищницы Шопена…

– Итак, ваш отец не любил музыку. А ваша мать?

– Да, мама любила музыку. Однако исключительно меланхолического склада. Дома исполнялось много всякой музыки. Но моим музыкальным кумиром являлся Вольф.[9] Он жил в доме, который они называли «попечительским кровом». При желании выразиться изящнее употреблялось понятие «богадельня», но это был не дом престарелых, а место содержания под стражей тех, кто не до конца свихнулся, чтобы быть посаженным в тюрьму, но тем не менее достаточно, чтобы стать объектом пристального внимания. Все они прогуливались по деревне изо дня в день. Например, Минхен – низкорослая тучная старушка, переполненная, как мусоросборник, и доверчивая, как ребенок. Она носила темный халат, седые волосы собраны в неопрятный пучок. Иногда другие «постояльцы» затаскивали Минхен в кусты, оттуда доносился ее смех, напоминавший козье блеяние. Или дедуля Вагнер. Услышав однажды пение моей матери в церкви, он был так растроган, что на следующий день принес ей целый фунт масла. В знак благодарности. Был еще директор этой «обители». Я играл вместе с его маленькой дочерью Хайдрун, кудрявой девочкой с косичками. С «клиентами» заведения она обращалась, как с ручными домашними животными. Мы вместе бегали по территории, с удивлением разглядывая весь этот зверинец. Причем на меня это зрелище наводило ужас. Господин Вольф вообще смотрелся как белая ворона. Высокий и стройный, он был моложе других, с темными вьющимися волосами. Он постоянно носил кожанку – тогда в сельской местности это доказывало принадлежность к богеме. Иногда он появлялся, чтобы вскопать землю в саду: вешал свою куртку на забор и принимался за работу с незажженной сигаретой между зубами, чем я безмерно восхищался. Затем его обязательно приглашали в дом. Он мыл руки, после чего садился за рояль, и я уже не узнавал больше инструмент, а ведь это был все еще наш рояль, на котором я разучивал свои упражнения. Рояль, на котором мой отец на Рождество исполнял хоралы. И вот неожиданно этот инструмент превращался в расстроенный тренькающий ящик. Под руками господина Вольфа клавиши прыгали, как дети, улизнувшие из школы и перепрыгивающие лужи. Господин Вольф играл вальсы и польки, и весь дом дрожал. Я впервые увидел, как музыкант играл без нот. Просто у него был тайный сговор с роялем. Не вызывало сомнения, что ноты ему не требуются, поскольку инструмент был готов исполнить его волю. При этом он успевал еще перемигнуться с публикой. Во время игры на его лице светилась радостная улыбка, внушавшая мне жуткий страх. Ибо каждый раз, когда он сидел за роялем, с сияющим видом, в прекрасном настроении и уверенный в победе, моя мать нашептывала мне: он зарубил свою жену топором. Я старался детально разглядеть этого господина Вольфа, а тот играл, смеялся и подмигивал мне. Я восторгался им, но при этом по спине бегали мурашки, потому что снова и снова возвращался мысленно к топору. Когда я услышал сказку о Красной Шапочке и волке, она ни разу не ассоциировалась у меня со зверем. Волк всегда представал в моем сознании в лице господина Вольфа, даже когда смеялся, он был опасным…

– И вам в жизни встретилось много Красных Шапочек?

– Да.

– И вы – волк, но вместе с тем и охотник.

– Охотник? Да. И я, неугомонный, крадусь с заряженным ружьем по вымершим полям.

– Детство – удивительная это пора, населенная разными сказочными персонажами.

– У моей матери была слабость – бродяги, коробейники. Эти люди просто бросали свои дома и отправлялись в странствия по миру, как бурши из Эйхендорфа. Мы не давали им денег, но они всегда могли рассчитывать на чашку кофе и бутерброд. Мне запомнился один такой, он заходил к нам в дом два-три раза в год. Бродяга маленького роста, изможденный, весь жесткий, как дубленая кожа, и смуглый, будто соскребал смолу с собственного тела, из-за чего впоследствии потемнел еще больше. На нем постоянно мотались какие-то пестрые лоскуты, но, к моему величайшему изумлению, он носил золотую серьгу. В наше время, когда подобное позволяет себе едва ли не каждый банковский служащий, а дочка банкира ходит в школу с зелеными волосами, никто не обратил бы на это внимания. Но тогда это была сенсация. Он называл мою мать «милейшей сударыней» и делал ей безумные комплименты. В ответ мать смеялась, в третий раз наливая ему кофе. Он рассказывал, что как раз вернулся из Венеции, где переодевался в женское платье. Лето в разгаре, и я просто замазал гримом бородку вместе с очками. Они западали на меня – синьорины, но прежде всего, милейшая сударыня, мое почтение, прежде всего синьоры… Когда луна вращает небо, как огромная пицца, то ты поверить можешь, да, любовь тебя навек нашла, распевал он, щелкая пальцами. Я сидел за кухонным столом, устремив на него пристальный взгляд.

Я был знаком только с мужчинами, одетыми так же, как и мой отец, с пасторами или прочими людьми, с фермерами в рабочих костюмах и ремесленниками. Но такой одежды я никогда не видел, добавьте к этому заносчивость, легкомыслие, смех. И хотя он производил впечатление опустившегося оборванца, обреченного на попрошайничество, согласно моему предчувствию, он тем не менее оставался неизменным посланником далекого мира, именовавшегося жизнью. Жизнью по ту сторону яблонь и колоколен.

– Как будет складываться ваша дальнейшая жизнь?

– Об этом я даже еще не задумывался.

– Но ведь, по сути дела, вы стали таким же бродягой.

– Да, стал. Бездомным. Из-за того, что предавался своим страстям. Например, невроз, связанный с застройкой жилых домов, похожих один на другой. И примыкающих к ним бетонных тротуаров.

– Ну? Когда-нибудь вы угомонитесь?

– Не знаю… Мне нравятся женщины, способные приютить меня, налить чашку кофе. Такова моя кухонная психология.

– Как вы думаете, как долго все это будет продолжаться – с вами и с нами?

– Не представляю.

– Но конец всегда один и тот же.

– Что вы имеете в виду?

– Я говорю о смерти. Не о естественной смерти.

– Я не ясновидец. Может быть, все обойдется. А может, и нет.

– Было бы лучше, если бы я исчезла?

– Мне бы этого не хотелось.

– Так было бы лучше?

– Для вас – может быть. Но мне бы этого не хотелось. Останьтесь, пожалуйста.

– Ради воскресных дней?

– Ради них тоже.

– А ради чего еще?

– Мне нравится ваше дыхание, а еще – ваши чулки.

– Я знаю.

– Кроме того, вы пахнете лимоном.

– Правда?

– В вас есть что-то растительное. Только не смейтесь. Я не могу это сформулировать точнее. Во сне вы сворачиваетесь, как сухой осенний лист. Вы пахнете землей и компостом, морскими водорослями, росой и погибелью. К этой комбинации порой примешиваются мох и васильки. На ваших ногах виднеются тонко разветвленные корневища, голубоватые прожилки-звездочки, которые делают вас такой уязвимой и такой неповторимой. Мне хотелось бы составить карту бледно-голубых переплетений под вашей тончайшей кожей. Кроме того, ощущается опять же запах травы и листвы да еще серого песка, а ваш рот, по сути, не что иное, как мак-самосейка…

– И кто же все это придумал?

– Я.

– Такого еще никто мне не говорил.

– Поскольку вы еще никем не признаны.

– Разумеется, в библейском смысле.

– Иногда у меня такое ощущение, что я ваш первый муж.

– В некотором отношении так оно и есть.

– А вы первая женщина, с которой я могу говорить о женщинах.

– Почему вы губите женщин?

– Почему, почему. Опять этот детский вопрос. Все постоянно спрашивают «почему», прежде чем поставить вопрос «как». А это значительно важнее. Да, да, это – проклятие, вы правы. Вы ведь человек аналитического склада. Из тех, что всегда все могут объяснить. Но описать вопрос, действительно описать…

– Как вы погубили Софию? Опишите это.

– Погубил… Уже одно это слово не имеет ничего общего с сутью дела. Видите ли, вы спрашиваете «почему». Постановка вопроса абсолютно ошибочна. В том-то и дело, что я ее не убивал. Я просто протянул ей руку и спокойно препроводил ее на противоположную сторону. Всего-навсего изменил ее агрегатное состояние. Она была к этому готова. Незадолго до ее смерти я допустил маленькую ошибку. Я почувствовал себя чересчур уверенным. Мне срочно потребовалось немного карманных денег, и я взял некоторую сумму из чемодана с бельем. В ней всегда лежали пачки банкнот. София в это время находилась в ванной. Когда я сунул несколько банкнот в карман брюк и поднял глаза, она стояла в дверях. Просто стояла и разглядывала меня. Без малейшего душевного переживания на лице. Вначале я опешил, потом вынул из кармана пачку денег и собрался было извиниться. Но она приложила палец к губам. Затем подошла ко мне, обняла и сказала: мне дороже вор, нежели украденное им. В этот момент я осознал ее готовность. Моя рука смягчилась. Все стало ясно. Она фактически «сидела» на таблетках. А я лишь немного изменил состав компонентов. Внешне все походило на недоразумение, скорее напоминая самоубийство. Женщина-врач, которую я вызвал, когда все закончилось, была моей знакомой. Так что проблем не возникло.

– Таблетки вы получили от аптекарши, которая, как мне кажется, тоже была вашей знакомой.

– Вы правы.

– «У меня немного кружится голова».

– Именно поэтому я отправился к врачу. Я говорил о каких-то расплывчатых ощущениях головокружения, о проблемах координации, о легком пошатывании после пробуждения. Знаете, я всегда поддерживаю тесный контакт с миром медицины. Через пару дней после прибытия я побывал в городе у нескольких частно практикующих врачей – мужчин и женщин. Клара была в ослепительно белом халате, по ее лицу струились неоновые лучи. К моему мошенничеству она проявила повышенный интерес…

– …точно так же, как и я.

– Вначале она испробовала все возможные медицинские методы доказательства вины, потом пустила в ход маятниковые приспособления, способы коррекции ауры, закончив этот набор речевой терапией. Именно она пригласила меня в свою квартиру, чтобы продолжить эти разговоры уже в неофициальной обстановке, полностью расслабившись.

– Что касается «почему», все ясно. А о «как» можете просто забыть.

– Видите ли…

– Как поживает Клара?

– Думаю, лучше не бывает. Хотя ей меня наверняка не хватает.

– Ну, по крайней мере одна из них живет и здравствует.

– Если это можно назвать жизнью. Я никогда не смогу понять, почему большинство людей ведут себя так, будто жизнь бесконечна, времени у них немеряно. Иногда закрадывается подозрение, что в женщинах сидит предчувствие: со мной им уготовано пережить чудесное время, но весьма короткое, причем даже на жизнь у них не останется много времени. Вдруг, даже не отдавая себе в этом отчета, они ощущают, – я более чем уверен, – вдруг время возрастает в цене. Вдруг рождается желание все увидеть, все попробовать, совершить все глупости, которые они откладывали на неопределенный срок. Они начинают дорожить каждой секундой, просыпаются по ночам, чтобы заняться любовью: а вдруг это в последний раз? Они хотят вместе со мной в Париж, Венецию, Рим, поскольку все эти города ведь могут сгинуть, превратиться в прах. Видите ли, я избавил женщин ото всего этого «сегодня это сегодня», «хоть и сейчас, зато правильно», от этого «еще раз». Вы-то хоть это понимаете?

– Да, понимаю.

– Пойдите сюда.

– Чтобы заняться любовью?

– Да.

– Еще раз?

– Да совсем не важно сколько.

Мне не суждено будет его снова увидеть. В этой жизни. Я храню фотографии и стараюсь сберечь чувства, они совсем не заржавели, еще почти как новые, несмотря на пролетевшее время. Странно, что слезы затекают в уши, когда вдруг заплачешь, вытянувшись на кровати, уставившись куда-то вверх. Так и лежу я с мокрыми ушами, и никого это не волнует. Я натягиваю одеяло к подбородку, удивляясь тому упорству, с которым я грущу, я, простосердечная вдова.

– Телефон звонит.

– Не снимайте трубку, фрау доктор.

– Но это будет слишком демонстративно.

– Мы в ванной. И все тут.

– Перезвонят позже.

– Положите трубку.

– Дайте мне это сделать.

– Единственный, кто здесь принимает решения, – это я. Ясно?

– Алло? По-немецки нет. Кто? Гость нет. И чемодан нет. Я здесь заниматься уборка. Алло?

– Кто это был?

– Женский голос. Кто это может быть?

– Очень неприятно, мы ведь здесь инкогнито.

– И что теперь?

– Прочь, прочь отсюда… Только самое главное с собой. Быстрее. Посмотрите в окно.

– Никого.

– Быстрее.

– А мой чемодан. Мой несессер…

– Уходим. Немедленно.

– Кольцо сжимается. Уже пахнет жареным.

– Не стоит бояться.

– Не надо вам было играть на рояле.

– Жаль было бы упустить шанс ощутить ваше восхищение. Такое случается не каждый день.

– Мрачный юмор, а?

– Да что вы. Им до нас не добраться.

– Автомобиль внизу?

– Он в полном порядке. Можно сказать, тщательно подготовлен. Ничего не случится.

– Куда же мы едем?

– В южном направлении. В гостиницу. Мне надо там забрать кое-что.

– Чемодан экстренной помощи «Карола».

– Точно.

– С поддельным паспортом, с наклеенной бородой и несколькими пачками банкнот достоинством тысяча марок.

– Допустим.

– Ну а потом?

– Вы хотя бы не спрашиваете почему?

– Так что же потом?

– «Из голубизны во тьму».

– У меня тоже будут поддельный паспорт и наклеенная борода?

– Вам наверняка было бы к лицу…

– В этой гостинице вас кто-нибудь будет ждать?

– Чего вдруг это вам пришло в голову?

– Может быть, Карола? Или Клара? Майер, Мюллер или, к примеру, Шмидт?

– Вы только не нервничайте.

– Я не нервничаю. Там кто-нибудь будет?

– Знаете что? Я настолько сыт этими расспросами, что даже не могу вам сказать.

– Хотите продолжить путь в одиночку?

– Нет.

– Я вам еще нужна?

– Да.

– Зачем? Ведь они думают, что я ваша заложница.

– Может, и так. И не забудьте о воскресных днях.

– Я ничего не забуду. Не забуду ни секунды, проведенной с вами, когда у меня будет время об этом вспомнить.

– Тиритомба, тиритомба. Все время мира.

– Я вам не врач с чемоданчиком первой помощи. И уж тем более не Хризантема первого часа.

– Как меня огорчает, когда утверждают: симфонию Калливода сочинил вовсе не Бетховен. Наверное, тот, кто дегустирует икру, с улыбкой воспринимает утверждение, что яблоко кажется ребенку сладким.

– Шуман?

– Если быть точным, Эвзебий.

– Значит, я – яблоко.

– М-м…

– Но вы уже не ребенок.

– Это необязательно должна быть икра.

– Значит, налицо плохой вкус.

– Вы преувеличиваете.

– Ну, огромное спасибо.

– Да не сердитесь. Ведь это сказал Эвзебий.

– Ну и как долго это между вами и Шуманом?

– Мне было девять или десять лет. Рождество. Тихая ночь. Я выучил это наизусть. Моя мать пела, а по ее щекам текли слезы, о сын Божий! Потом она поставила передо мной на рояль нотный альбом. «Детские сцены». Разумеется, все из-за «Грез». Она явно надеялась, что я смогу еще раз насладиться медовыми коврижками Элизы. Я раскрыл нотный альбом: «О чужих странах и людях». Пробежал глазами ноты и сразу ощутил, как резко забилось сердце. Днем и ночью, ночью и днем. Знаете ли, каждый композитор обладает собственной нотной физиономией. Нотная страница сонаты Бетховена нисколько не похожа на нотную страницу Моцарта. Уже само начертание нот выражает характер музыки, ее содержание. Первый же беглый взгляд на нотную страницу сопровождается музыкальным взрывом, и мгновенно чувствуешь, что на тебя обрушится – размеренный накат или жестикуляция, сюрпризы или спокойное развитие вариаций. Итак, я разглядывал ноты, и они улыбались, действительно, улыбались мне в ответ. Еще не сыграв ни одной ноты, я знал, что клавиши будут тесно прижиматься к пальцам рук, что не возникнет ни малейшей задержки и возобладают сплошь удивительные глиссандо. Соль-мажор, собственно говоря, – прозрачная тональность, ничего особенного. И вот я заиграл. Затаив дыхание, я погружался в глубины музыкального строя, извлекал ноты из их бумажной тени, помещая их в живой акустический мир, как всегда говорил профессор Хёхштадт. Все казалось знакомым – и непривычным. Как будто впервые близок с женщиной и ловишь себя на мысли, что знаком с ней целую вечность, что она плоть от твоей плоти, что ты вернулся из какого-то длительного путешествия. Конечно, тогда мне еще были неведомы подобные тонкости восприятия, но я уже ощущал магнетическую силу музыки, и мне непросто было сдерживать слезы под нежным взором моей матери и бдительным взглядом отца. Кто-то отметил, что музыка – это печаль, энергия и страстное желание. Еще ни разу мне не доводилось исполнять более страстной музыки. Желание, которое пасует перед предметом вожделения и желает вернуться в сферу уже познанного, но никогда не находит его, поскольку чуждое или непривычное оказывается уже познанным, известным. Мелодия начинается с маленькой сексты, но уже на втором тоне я перескакиваю через заданные рамки, попадая в некую промежуточную область, потому что, пока моя правая рука проигрывала этот ярко выраженный интервал, левая придавала мелодии едва уловимые прозрачные краски. С основного тона соль я нащупал мизинцем клавишу до-диез – тритон. Этот интервал напоминал ядовитый сироп. В средние века он даже был под запретом, поскольку считалось, что это созвучие способно провоцировать пляску святого Витта, своего рода шабаш ведьм, благодаря какому-то заколдованному тональному броску, словно в стене вот-вот распахнется скрытая обоями потайная дверь, сквозь которую ринутся притаившиеся там до поры дикие звери. В следующем тоне все вроде бы снова возвращалось на круги своя, ре левой руки определяло доминанту, и я подумал, что все это лишь пригрезилось – что приключилось, что это? Это звучание, эта брешь в стене. Но это имело и свое продолжение – обозначенное пунктиром краткое умиротворяющее окончание. Однако этот до диез в обрамлении соль и абсолютно противоестественного си-бемоль правой руки радикально поменял все настроение. Почти все повторилось, напомнила о себе малая секста, снова распахнулась скрытая обоями потайная дверь, и с этого момента уже не осталось места для простодушия. Даже то, что казалось предвидимым и обозримым, пламенело в блеклом огне, напоминая о непреходящем, нетленном. И тогда высветился ми минор, параллельная минорная тональность, и в этом ничего необычного, вспомните хотя бы об Элизе. Но сейчас она звучала мягко, выражая утешение в блуждающем огне непривычности, а когда о себе властно заявил тритон в облике фа-диез, тут я приветствовал его уже как заплутавшего путника. Я сыграл это музыкальное произведение лишь однажды, да, всего только раз, оно представлялось мне настолько ценным, что недопустимо было его обесценивать повторным исполнением. Потом продолжил Листать нотный альбом. То, что хранилось в голубых папках, это был я сам – просящий ребенок, запугивание, лошадка на палочке, досуг у камина, засыпающий ребенок, даже грезы, уже нередко, доносившиеся до моего слуха, – все эти музыкальные ассоциации рождались от ударов моих пальцев по клавишам. Я даже не могу сказать, как это происходило, мне просто казалось, что Шуман протягивал мне свою руку, словно желая нежно погладить меня по голове и сказать: здесь, именно здесь твои корни. К ним ты привязан. Когда я был маленький, я часто всматривался в вечернее небо и разглядывал звезды. И вот порой какая-нибудь звездочка светила в моем направлении. Казалось, она подмигивала именно мне, только вот без той доверительности, с которой некоторые взрослые поглаживали меня по затылку или старались шутливо ущипнуть меня за щеку, а чисто дружески, словно наблюдая за мной. Начиная с того рождественского сочельника я твердо усвоил, что этой звездой был Шуман. Именно он выделил меня из массы других, понял меня. Так впервые в жизни я перестал ощущать себя одиноким.

– Будучи ребенком, вы чувствовали одиночество?

– Одиночество? Пожалуй, да. По ночам я тайно слушал радио. Мог часами крутить регулятор настройки, вслушиваясь в обрывки музыки, в какие-то одинокие голоса, доносившиеся сквозь шумы и треск эфира. Иногда меня охватывал страх, потому что казалось, что эти звуки и голоса, пронзая темное небо, добирались до меня, чтобы наконец-то быть услышанными, что они одиноко пролетали сквозь холодную ночь, осиротевшие и истерзанные. Мне хватало смелости выключить приемник, ибо никто, по моему глубокому убеждению, никто больше не ловил в эфире эти звуки, а я нередко засыпал, не выключив его. У меня в детской был старый радиоприемник. Вам, наверное, знаком такой вот старый-престарый аппарат – настоящий предмет меблировки из полированного дерева, динамик был обтянут защитным чехлом, из которого светил магический зеленый глазок. Иногда, проснувшись, я обнаруживал зеленоватый отсвет на своем одеяле. Глазок внимательно разглядывал меня, причем доносившиеся из эфира голоса не утихали, словно обреченные на то, чтобы никогда, никогда не быть услышанными, словно им не суждено узнать комфорт теплой постели и осознать смысл утешения.

– Вы все еще чувствуете себя одиноким?

– У меня есть вы.

– Ну конечно. А у вас есть женщины.

– Ах, это всего лишь игра, не более. И еще спортивное упражнение. Я вижу женщину и думаю: вот тебя я заставлю улыбнуться. Ты этого не хочешь, у тебя и в мыслях такого нет, но сейчас, сейчас ты улыбнешься, поскольку я этого хочу и могу заставить тебя это сделать. У Клары, например, была медсестра, помогавшая ей во время приема больных, какая-то бесформенная, глубоко несчастная. Я стоял перед нею и думал: а ведь что-то прекрасное в ней все же есть. Однако ничего подобного в ней не было. Она сидела себе в темном углу кабинета, словно серый мокрый тюфяк, и тут мой взгляд упал на ее руки: в общем, ничего сенсационного, но вместе с тем ничего отвратительного. Я склонился над нею и тихо проговорил, нет, не очень тихо, а так, чтобы мои слова могли услышать другие пациенты: а у вас красивые руки. И это замечание дошло до ее сознания. Она действительно улыбнулась. Казалось, эта женщина напрочь забыла, что такое улыбка. И вот она уже краешками рта медленно отодвинула в сторону мышцы щек; потом, разомкнув губы, обнажила маленькие пожелтевшие зубы. Ей удалось напрячь и скоординировать все эти расслабленные мышцы, чтобы придать лицу естественную выразительность, напоминающую улыбку. Она, эта улыбка, запечатлелась на ее лице, и обладательница этой улыбки уже постоянно находилась рядом со мной, не покидая даже во время приема пациентов. А когда я звонил по телефону, она ворковала так, что я был вынужден то и дело отводить телефонную трубку от уха в сторону.

– Вот видите. У вас есть женщины. Вы имеете успех у дам. – Давайте-ка будем честными – я снятая с производства модель. Я ведь вам уже говорил, брачный аферист – это вымирающая профессия, и терапевтическое обслуживание одиноких отнимает у меня много сил, большая любовь оплачивается мелкой монетой, ее не хватает больше на все без остатка, на все или ничего, все сложнее становится требовать пожертвований. Смена поколений для меня мало что значит. Я прилагал усилия, я отдал все, я прислушивался, я утешал и скорбел, но это уже не буженина, а всего лишь гофрированный картон с непроминаемой грудью и жесткими волосами. Таких женщин я могу лишь спасать, потому что им самим остается одно – спасаться от собственной хандры, от бездетности, от своих ущербных усилий по службе. Они пахнут шерстяными одеялами, крапивным чаем и не верят больше в собственное счастье. Сейчас их трясет, а уже через секунду они поглядывают на часы – этакие маленькие солдатики армии одиночества. Конечно, в основном мне везло, я преодолеваю пространства там, где другие еще зимуют, такие объекты, как я, предназначенные для летней распродажи в преддверии осеннего сезона, перегревшиеся, верующие, кроткие. Однако мне было ясно, что долго это продолжаться не могло. Вспомните Лизу и Эльзу. Как трогательно, как прекрасно – букле розового и волосы фиолетового цвета. Мы испытывали удовольствие, огромное удовольствие. Но теперь меня ужас берет от тренировочных костюмов и стеганых курток, от одного внешнего вида изможденных бродяг, в то время как договор со строительным кооперативом блекнет у меня под подушкой.

– И кто же она?

– Вы о ком?

– Та, что вас ожидает в гостинице.

– Оставьте.

– Нечего мне дурить голову. Кто она?

– Подождите, я только что понял.

– Что именно?

– Такие магазины есть в каждом городе.

– Какие?

– Старайтесь проявлять терпение.

– Я и так очень долго терпела.

– В основном вблизи вокзалов.

– Просто мне надо знать!

– Да здесь очереди…

– Вы о чем?

– Да вот о магазине.

– Здесь есть все, о чем вы мечтаете.

– Как плохо вы меня знаете.

– И все же знаю.

– Вам знакомы надувные куклы?

– О Боже.

– Пожалуйста, две штуки, фрау доктор. Не важно, блондинки это или брюнетки. Я люблю всяких женщин.

Если мне все же суждено будет его увидеть, впрочем, это маловероятно, я сама все сделала, чтобы этого не произошло; стало быть, если я все же снова встречусь с ним, все, наверное, будет так же, как тогда, на балконе какой-нибудь гостиницы. Уже приближались сумерки, но еще не стемнело. Он курил сигарету и разглядывал меня. Потом сказал: сними блузку, это очень просто, расстегни одну пуговицу, потом еще одну и еще… Я огляделась, а он сказал: просто делай то, что я тебе говорю. Потом мы сидели молча, и он разглядывал меня.

– Так ведь значительно уютнее. Или нет?

– Ну да.

– Ваши блузки им очень даже к лицу. Мне кажется, о них и не скажешь, что они такие неразговорчивые.

– Странно, в этих раскрытых ртах больше удивления, чем эротики.

– Они, наверное, удивлены, что отправляются в путешествие.

– Неплохая идея, должна с вами согласиться.

– Мама, папа и пара дочек в предчувствии радостного отпуска.

– Вы всегда путешествуете такой малочисленной компанией?

– Даже не знаю, что ответить.

– Рассчитываете, кто-нибудь попадется на эту удочку?

– На шоссе едва ли кто усомнится, что едет веселенькое семейство.

– Вы когда-нибудь?…

– Вы говорите о детях?

– Именно о них.

– Моя клиентура, слава Богу, перешагнула климактерический порог.

– И никогда не возникало желания?…

– Чтобы такой, как я, занялся размножением? Не думаю, что вы всерьез.

– Что же случилось с Лизой и Эльзой в пять минут десятого?

– Восхищаюсь вашей памятью.

– Нет, вы опасаетесь моего упорства.

– Хорошая память, наверное, особенно коварная разновидность упорства.

– Итак – Лиза и Эльза.

– Когда Лиза распахнула дверь, какое-то мгновение доносился только двухголосный крик. Вам доводилось когда-нибудь слышать звуки, издаваемые павлинами? Никто и представить себе не смог бы, что таилось в горле Лизы и Эльзы на протяжении целых десятилетий. Даже я со своим любовным опытом не смог бы избавить их от этих душераздирающих криков. И вот по прошествии нескольких секунд произошел выброс всей этой материи – лишений, разочарований, отказов, бессмысленности двойной добродетели и двойного страдания. Кстати сказать, обе изменили подписанные ранее завещания. Я красочно расписал каждой, что глупо объявлять сестру наследницей, поскольку их однозначно действенное существование оборачивается совместной смертью. Это убедило обеих. Так я объяснил Лизе: представьте себе, что вы и ваша сестра стали жертвой одной и той же эпидемии, пострадали от удара одной и той же молнии, попали под колеса одного и того же автомобиля, доставлявшего тюльпаны из Амстердама и не среагировавшего на переход типа «зебра». Словом, судьба одинаково покарала или одарила обеих. И что потом? Неплохие деньги, безумно выброшенные в ненасытную глотку государства или растраченные при осуществлении сомнительных гуманитарных проектов. Может, именно эти неплохие деньги и помогли вам не потеряться в жизни?

– Как это произошло?

– Откровенно говоря, по-киношному. Я бы сказал, черно-белая картина начала шестидесятых. Оперативный монтаж, прозрачная драматургия. Наверное, самое удивительное, что все как-то органично сложилось. Прямо блицпартия в шахматы, потрясающая логика. Эльза носила с собой крохотный револьвер, я ей это посоветовал. Принцесса, сказал я, вам не стоит так вот без оружия разгуливать в драгоценностях, сейчас, когда какой-нибудь негодяй может поджидать вас на каждом углу. Но больше, чем этот аргумент, на Эльзу подействовало откровенно романтическое представление о том, что она будет похожа на настоящего агента, когда незаметно пробирается с револьвером в сумочке на тайную встречу. Когда крик стих – между прочим, совершенно синхронно, – Эльза извлекла револьвер из своей шелковой сумочки, без малейших колебаний, как бы между прочим, словно доставала не оружие, а пудреницу, что воспринималось скорее как демонстрация, чем жест, что стократно мелькало на телеэкране, и вот теперь она, Эльза, воспроизвела увиденное, как ребенок подражает героям мультипликационных фильмов или Майклу Джексону. Она сняла револьвер с предохранителя и, обхватив обеими руками, направила его на меня. Я так опешил, что невольно перевел взгляд на Лизу, потому что в принципе целью являлась именно она. В каком-то лунатическом раздумье Эльза отвела от меня взгляд, изменивший и положение ее рук. Потом нажала на курок и, конечно, промахнулась. Она еще не задумывалась о тайнах баллистики, и тогда, заполнив возникшую безмолвную паузу, я приблизился к ней. Ошарашенная, она пыталась представить себе траекторию невидимой пули, словно впервые пробовала ударить ракеткой по теннисному целлулоидному мячику. Казалось, что ее мучили вопросы – где же мячик, кто видел мой мячик? Поэтому я сразу направился к ней и встал у нее за спиной. Я обнял ее сзади, положил свои руки на ее, еще раз направив ее руку в правильном направлении. Вначале на Лизу, потом приложил ее руку к ее собственному сердцу. Припомнилось: «Мисс Отис сожалеет: лишь пронзая сердце, вы способны ощутить всю боль моей души». Потом я позвонил в холл. Вам ведь не нужен скандал. Разве можно забыть такой газетный заголовок: «Самоубийство сестер-двойняшек в пятизвездочной гостинице, двойная трагедия в номере люкс». Нет, нет, испуганно закричал служащий, прошептав что-то еще. Мы все уладим. Без всякого скандала. Значит, номер люкс. Очень хорошо. Никаких соседних номеров. Никаких свидетелей, слышавших что-либо лично. Разумеется, господин… Лизу и Эльзу обнаружили в парке. Спустя четыре недели огласили завещания. Меня охватило отчаяние. Я стал богатым человеком.

– Почему вы тотчас же не уехали?

– Было кое-что, не позволившее это сделать.

– Дайте мне угадать. Может быть, женщина.

– Так и есть.

– Как оригинально.

– Женщина, да. Но не «какая-то».

– Среднего возраста. Не очень высокие каблуки. Жемчуга. И в чем заключалась ее привлекательность?

– Она была не такой, как другие.

– Не может быть. Тогда мы как две капли воды были бы похожи друг на друга.

– Вы вне конкуренции.

– Так кто же она? Эта женщина из гостиницы?

– Да.

– Кто она?

– Кокин. Кокин де ля Саблиер.

– Когда мы будем на месте?

– Завтра.

– В какой-то миг наступит пробуждение – и айда! Тогда-то…

– Да перестаньте же.

– Она блондинка, или у нее каштановые волосы?

– В данный момент рыжие. Но она из той категории женщин, которые любят менять цвет волос.

– Когда же?

– Это случилось вскоре после номера люкс. Я сидел под огромной раковиной и играл, то и дело поглядывая на пустую скамейку в первом ряду. Лето порхало к концу, на сцене вместо гераней стояли крохотные жесткие астры. Некоторые дамы уже согревали свои драгоценности платками и перчатками, а дети кидались каштанами. Мы исполняли попурри из произведений Гершвина. Танцующих не было. Мне действительно не хватало Лизы и Эльзы, а еще Софии, на душе было так пусто. Мы исполняли хит «Тот, кто готов меня оберегать». Понимаете, в творчестве Гершвина немало библейских мотивов, которые сформулировал его брат Ира – «Я агнец крохотный, в лесах заблудший, а может, добротой своей я поделюсь с тем, кто опеку мне свою подарит». Только вот мне было неведомо, где искать доброго пастыря. Тут в первом ряду появилась дама, которая никак не вписывалась в общую атмосферу. Она выглядела посторонней, чужой, хотя таковыми тут были все. На ней были черный костюм, черная соломенная шляпка, в руках она держала маленькую белую собачку. Дама посмотрела на меня, после чего стала разглядывать мои руки. В общем, в этом не было ничего необычного, так поступали и многие другие, но здесь явно ощущался какой-то неповторимый элемент. Она мне кого-то напоминала. Только я никак не мог вспомнить кого. Вечером она позвонила мне в номер. Видимо, следила за мной и скорее всего подкупила консьержа. Ну что, проговорила она, выпейте что-нибудь со мной внизу в баре. А вы кто? – поинтересовался я, хотя это мне было доподлинно известно. Просто дама с собачкой, ответила она и рассмеялась.

Все прошло быстро. На этот раз у меня. Была совершена ошибка. Не хватило профессионализма. Она говорила какие-то пустые слова, которые меня восхищали. Складывалось впечатление, что она даже немного разбиралась в музыке. Она подсмеивалась над игравшим в баре пианистом, который пытался ритмизировать свои незатейливые аранжировки. Ей были знакомы Гершвин и Коул Портер. И вдруг она сказала, что отправит меня на тот свет. Я расхохотался в ответ (вот ведь идиот) и, едва сдерживая смех, спросил – может, она под платьем прячет кинжал или держит в своей сумочке пузырек с ядом? Она тоже рассмеялась, ответив: да что вы, разумеется, нет. В отношении вас я придумаю что-нибудь особенное, только для вас, но прежде мне хотелось бы познакомиться с вами поближе, чтобы вы активнее цеплялись за жизнь и прежде всего за меня, если я сделаю задуманный шаг. Иначе все утратило бы смысл, не так ли? Потом я привел ее в свой номер, и это была моя вторая ошибка. Я оказался не в состоянии хоть чуть-чуть задуматься о будущем, о том, какое это может иметь продолжение и чем кончиться. Я хотел ее, только ее. Уже в лифте я набросился на нее, а когда мы наконец переступили порог моего номера, половина нашей одежды оказалась на полу уже в прихожей. Проснувшись на следующее утро, я понял, что она все перерыла. Мои вещи были аккуратно разложены, в шкафах все оставалось в порядке, даже более чем в надлежащем порядке. Имело место только едва заметное отклонение от намека на беспорядок, связанный с ноской вещей. Я встревожился. Потом обнаружил записку: «Завтрак в половине второго в кафе курзала, зализываю свои раны, Кокин». Мы перешли на ты. К сожалению, это была третья допущенная мной ошибка. В половине первого я сидел в кафе. Я испытывал волнение, как конфирмант перед причастием. Я дважды пересаживался, потому что облюбованные мною столики оказывались не самыми удобными, а в четверть третьего у меня так разболелась голова от чтения меню, что, вскочив, я стал расхаживать взад и вперед перед террасой и кафе, по все более вытянутой дуге, ибо откуда-нибудь она должна была появиться, значит, я обязательно увидел бы ее еще до нашей встречи, чтобы таким образом хотя на несколько секунд продлить время нашего свидания. Так я сходил с ума. И вот она внезапно появилась передо мной. Это было ровно в три часа. Она вынырнула из парка. Она была слишком легко одета для этого осеннего, хотя и теплого солнечного дня. Мне бросились в глаза ослепительно белое платье, надетое на пышную нижнюю юбку, белые носочки и лаковые туфельки. Под впечатлением увиденного меня охватило страшное возбуждение. Поэтому миновало еще мгновение, прежде чем до меня дошло: что-то тут не то, не вписывается в общую картину. И прежде чем я задал себе вопрос, в чем дело, я успел внимательно рассмотреть ее платье, прическу и выражение лица. Но ни первое, ни второе, ни третье не вызвало, нет, не вызвало во мне протеста или раздражения, чтобы затем обернуться возрастающей паникой. Нет, раздражителем служило то, что она не только не спешила, несмотря на опоздание, несмотря на договоренность о встрече с мужчиной, бросившимся ей в ноги. Нет. Она плелась, нарушая ритмичность походки, определяющей некую цель даже самых неторопливых гуляющих. Она просто тащилась, словно не зная куда, не отдавая себе отчета в бесцельности своего пути, как будто ее подгонял унылый и в то же время солнечный осенний день, тот самый, который по ее желанию посвящался праздному времяпрепровождению в кафе, а может, в каком-нибудь ювелирном магазине или у парикмахера. Я замер. Стоял и поглядывал на нее. Я понимал, что теперь следовало реагировать только так: не теряя времени бежать отсюда прочь. Однако я стоял как вкопанный. Ее холодная рука коснулась моего сердца, но только на мгновение, и его хватило, чтобы она увидела, заметила меня, и вот теперь она ускорила шаг, постепенно переходя на бег, как бы подтанцовывая на опереточный манер. Такие вычурные шажки неприемлемы для истинно спешащих, как и для тех, кто мечтает стать профессиональной актрисой. Черт его знает, может, это обернулось моим первым унижением, которое она инстинктивно причинила мне своей извращенной походкой. Ты только посмотри, мамочка, как я торопливо, хотя и без толку, сучу ножками. Я тоже не понимаю, почему не получается быстрее… Тем не менее я бросился к ней, поцеловав пару минут спустя в дамском туалете вначале ее лаковые туфельки, а потом носочки. Затем мы объелись мороженым. Мы без устали кормили друг друга до тех пор, пока на ее платье не появились пятна из земляничного, ванильного и шоколадного сортов мороженого. Я едва удержался от вопроса, почему она так плелась вместо того, чтобы погрузиться в мои объятия. На следующее утро я принялся паковать свои чемоданы. Скоро снова буду здесь, проговорил я. Но она рассмеялась, добавив: распаковывай, просто выкладывай все снова.

– Как же она выглядит?

– Не знаю, действительно не знаю, каждый раз по-разному. Глаза у нее просто необыкновенные, знаете, непередаваемые, они реагируют на малейшее изменение освещенности. Я часами наблюдал только за ее зрачками, которые то сужались, то снова расширялись. Они дышали, буквально дышали, по-другому и не скажешь, как самые интимные части тела в состоянии возбуждения. Меня охватывало безумие, когда я ощущал эту энергетическую подкачку, наблюдал за светло-зеленой радужной оболочкой ее глаз и черным зрачком, черным, как шахта, в которую я провалился словно в кошмаре, когда ступня теряет под собой твердую опору и тебе самому в глубочайшем забытьи кажется, что живая нога из человеческой плоти проваливается в пустоту и ты все дальше летишь в бездонную преисподнюю…

– Именно в бездонную.

– Я ничего не знал о ней, мы ведь познакомились совсем недавно, до безобразия недавно и поэтому придумали себе общее прошлое, основанное исключительно на кинофильмах, книгах и музыке. Может, ты помнишь популярный в ту пору фильм с Аленом Делоном в главной роли. Да, разумеется, он был одинок и красив. Ты помнишь, как заявили о себе Фрэнк Синатра и Дин Мартин (легко вспомнить, но трудно забыть). Ты помнишь едкий запах школьных физкультурных залов, жалкое состояние половой зрелости? И хотя она моложе, значительно моложе меня, по возрасту, как принято выражаться, годилась бы в дочери, – тем не менее нас связывало общее прошлое, и мы оставались рядом на протяжении всей нашей жизни, ибо обожали одних и тех же артистов, любили одни и те же дурацкие песни и всякую прочую дребедень. Мы были как бы сиамскими близнецами, разделенными после рождения, независимо от разницы в возрасте. Мы представляли собой два биографических сгустка, наконец-то слившихся в один мощный поток, бушующий, неудержимый и судоходный. На этих бурных волнах неслись наши бумажные кораблики, собачьи глаза Аль Пачино и аккордеонисты Дина Мартина, а также полоски на концертном костюме Джинджер Роджерс. Когда Фред Астер объявлял о невесомости, мы в один голос возглашали «ты еще помнишь?» как сестрички, сентиментальные, мечтательные, и этот поток не иссякал вплоть до сегодняшнего дня.

– Тогда, стало быть, я всего лишь паромщик?

– Вы другая.

– Вы повторяетесь.

– Я устал.

– Я еще никогда не ощущала себя такой бодрой.

– Пощадите меня.

– Необычная просьба…

– О Порти, как тебя люблю, ты должен от нее меня спасти, не дай ты мною завладеть, не дай свести меня с ума. А если ты меня удержишь, принадлежать тебе я буду навсегда.

Мне не суждено его увидеть, но и этого уже достаточно. Мне и так пришлось все разрушить, что остается другим, если ничего больше нет. Мне пришлось рвать письма, черный шелковый шарф. А вот сделанные на «Полароиде» фотографии даже не удалось разорвать на части, пришлось их резать ножницами, было больно на это смотреть. Потом я попробовала сжечь клочки бумаги, но опять ничего не вышло, каждый раз с клочков бумаги на меня смотрели то рука, то губы. Потом слегка обуглившиеся листочки я разбросала по разным мусорным корзинам. Мне было больно сознавать, насколько я упорна.

– Значит, последняя ночь.

– Госпожа, давайте без мелодрам.

– Почему же? Это ведь последняя ночь. И я не уверена, хочу ли пожелать себе пережить эту ночь.

– В эту самую ночь вы сохраните радость жизни. Целиком и полностью доверьтесь мне.

– В жизни мелодрама встречается чаще, нежели трагедия.

– Я жду, принцесса.

– И что это за игра?

– Это вовсе не игра.

– Значит, конец.

– До конца далеко. Любовь живет вечно.

– Ах, ну разумеется.

– Нет, нет. Этот лозунг я как-то увидел в одном борделе, в Ольденбурге – вышитый крестиком в цветной гамме безрадостного кухонного интерьера, да еще на общем сером фоне. Скорее всего подарок благодарного клиента.

– Стало быть, это всего один раз и никогда больше? Париж гибнет, а Рим горит?

– Да, принцесса, именно так.

– Помедленнее, пожалуйста. Не гоните так.

– Боже мой, мы же не связаны супружескими узами.

– Мне просто хочется достичь цели. Это значит, мне не хотелось бы это форсировать.

– Вам нечего опасаться. Скорее мне надо бояться.

– Вы считаете, она стремится вас погубить?

– Да.

– Она дочь Хризантемы?

– Да.

– Кокин с ее поблескивающими глазенками и шелковистой кожей.

– Да.

– Печенье для гурманов.

– Да, да.

– Когда она назвала вам свое имя?

– Утром после съеденного мороженого. Она была свидетельницей того, как я в последний раз встречался с ее матерью. Тогда она меня увидела. А я ее нет.

– Ну и?…

– Звонили все набатные колокола, от рождественских до похоронного звона. Но до моего слуха доносилась только музыка, тихий ласковый звон пронзал мою душу.

– Что ее ожидает?

– Понятия не имею.

– И тем не менее вы едете туда?

– Она держит меня в руках. Ей известно, как погибла ее мать. Она подготовила мое бегство, позаботилась об автомобиле. И у нее есть деньги. Еще потребуется немного времени, прежде чем я подберусь к деньгам Лизы и Эльзы. Это мой единственный шанс.

– Стало быть, речь идет не о Кароле в шапочке Красного Креста?

– Нет.

– Какая роль предназначена мне?

– Понятия не имею.

– Кто знает, может быть, я неплохая секундантка.

– Может быть, неплохая помощница егеря. Пожалуйста, не забудьте положить несколько дубовых листьев в мой кровоточащий рот.

– Как умерла Хризантема?

– Об этом потом, пожалуйста.

– «Потом» сжимается. С каждым метром, который мы преодолеваем на этом безутешном шоссе, «потом» превращается в мало что значащее ничто.

– Вы говорите уже как я.

– Кто же я?

– Нана.

– Вы устраиваете настоящую гонку.

– Ошибка номер сто три. Впрочем, сейчас это уже не так важно. А вы-то кто?

– О чем вы?

– Вы кто? И кто я?

– Маленькая серая жемчужинка в вашем колье.

– Как поэтично.

– Мне так не кажется. Маловероятно, что именно крохотная серая жемчужинка не соскочит с нитки, равно как и другие жемчужинки.

– Вас зовут, кажется, фрау Майнц или?

– Вы что? Сходите с дистанции?

– Я играю против вас, причем впервые. И не уверен, удастся ли мне это пережить.

– Нервничаете?

– Скажем так – волнуюсь.

– Остановитесь.

– Чего ради? Чтобы снова припудрить нос?

– Остановитесь. Не мешало бы составить компанию дамам на заднем сиденье. Еще раз и никогда больше.

– Ну и как?

– Ее нет.

– Может, не там и не в то время?

– Это ее игра. Заставляет меня ждать.

– Коварная и изящная игра.

– Все учтено…

– А если она вообще не придет?

– Маловероятно.

– Все останется по-прежнему – отдельные номера?

– Разумеется.

– Мне уже сейчас вас не хватает.

– Благодарю.

– Это не был комплимент.

– Вы не психолог.

– Нет.

– Значит?

– Оставим все как есть.

– Нет, я хочу знать все. Причем немедленно. Как вы проникли в тюрьму? Может, вас запекли в торт?

– Это проще, чем кажется. Ведь вам как авантюристу такие вещи должны быть известны. Например, документы не такая уж мелочь. Я имею в виду удостоверения, свидетельства, рекомендации…

– Я в этом не очень разбираюсь.

– Но я знаю, что вы – мастер своего дела. Важные операции в вашем деле все еще выполняются вручную. Музыка. Любовь. Смерть.

– Пожалуйста, назовите мне ваше настоящее имя.

– Это совсем не важно. Кроме того, вы все равно никогда не обращаетесь ко мне по имени. Я даже понимаю вас… Ведь можно проболтать попусту, направленно растягивая слоги, что может чувствительно нарушить идиллию языкового общения.

– Угостите меня лучше джином с тоником.

– Здесь это в общем-то не разрешается.

– Термос с кусочками льда. Мне надо было бы это знать.

– К сожалению, термоса у меня с собой нет. И льда в мини-баре тоже. Я смотрю, вы любитель пропустить рюмку перед сном.

– Вот видите, вы тоже не обращаетесь ко мне по имени.

– Мы только что напоролись на профессиональный сбой.

– Я что, оказался в ловушке?

– Если хотите, можете уйти.

– С кем вы заодно? С полицией? С Кокин? Что случится со мной, если я выйду из гостиницы? Меня сразу же застрелят, или…

– Или?…

– И это долго будет продолжаться?

– Не думаю.

– Почему здесь нет Кокин?

– Может, ее собачка приболела.

– Так кто же вы?

– Телефон.

– Опять горничная? У вас нет посетителей? Это что? Код? Это ваш номер, доктор. Кому известно, что вы сейчас здесь?

– Я в ванной. На звонки не отвечаю.

– Тогда перезвонят позже.

– Ладно. Алло? Да, большое спасибо.

– Кто это был?

– Майор Доммю. Приглашает нас в бар выпить шампанского. Говорит, за счет гостиницы.

– Да врете вы.

– Какое ужасное слово.

– Черт возьми, все-то вы врете.

– Идемте. Ложь – нечто связанное с дилетантами.

– В конце концов, дилетант то же самое, что любовник.

– Так и есть.

– Не собираюсь я пить шампанское в баре.

– Тогда закажите нам что-нибудь поесть.

– Я не голоден.

– Можно заказать в номер что угодно. И не обязательно многослойный бутерброд с мясом, помидорами, салатом и майонезом. Есть еще меню из скромных трех блюд…

– О да. Кровяная колбаса, жертвенный барашек, страстоцвет. Как тонко заметил Шуман: слово «блюдо» выбрано не без изыска. Но при этом мне приходят в голову мысли не о пиршестве, а о настоящей военной кампании.

– Пошли.

– Ты приготовишь мне пир перед лицом моих врагов. Я сейчас вернусь в свой номер.

– Кланяйтесь вашему Шуману.

Я никогда его больше не увижу, но он все еще здесь. Я никогда в жизни больше не надевала неглаженые тенниски. Темно-красную губную помаду я выбросила.

– Благодарю, что пришли. Сил на ожидание у меня уже не осталось. Сегодня Шуман показался мне не очень-то словоохотливым.

– Как жаль.

– Вместо этого он завещал мне нечто, способное довести меня до сумасшествия, – это музыка, но не им сочиненная. Дьявольская музыка.

– Звучит великолепно.

– Нет, на полном серьезе, это мучительно. Тинниус – вам это что-нибудь говорит?

– Вы же знаете, у меня, к сожалению, нет никакого музыкального образования.

– Это связано скорее с медициной, нежели с музыкой. Шумы в ушах. Воспринимаются безобидно, поначалу напоминая едва слышное посвистывание, звучание цимбал, приглушенное синусоидальное колебание. Раньше моя мама говорила: если в твоем ухе появляется такой звук, напоминающий кряхтенье внезапно включившегося факса, значит, кто-то думает о тебе. Произнося эти слова, она лукаво улыбалась, тогда я тоже начинал улыбаться, гадая, кто же сейчас меня вспоминает так настойчиво и решительно, что у меня буквально звенит в ушах.

– Да, это мне известно.

– С годами такие ощущения усилились. Иногда они включались прямо во время концерта, глубоко пронзая мои уши, словно шевелились какие-то мелкие бесы, царапающие фарфоровые тарелочки стеклянными циркульными пилами; словно эти бесенята, облизывая все свои десять коготочков, скользили по краю полупустых стаканов до тех пор, пока не зазвучит таинственный флажолет, сотканная из паутинки музыка, спутанные клубки звенящего пуха, липкие куски ваты, пропитанной кровью и сахарной глазурью. Все это, перекрутившись в общую массу, стало оказывать на меня отравляющее воздействие.

– Я даже не предполагала, что все может быть так плохо.

– Да, это сущий ад.

– Я это представляла себе несколько иначе.

– Неужели?

– В любом случае вы здесь как организатор досуга. Точнее сказать – организатор страданий.

– Не характерно ли, что слово «удовольствие» употребляется в единственном, а слово «страдания» – во множественном числе?

– Видимо, каждый человек обладает неповторимой способностью быть счастливым. И тысячью способов ощущать себя несчастным.

– Кстати, где Кокин?

– Я не знаю, действительно не знаю.

– А вы кто?

– Вы действительно не в состоянии вспомнить меня?

– Понятия не имею.

– Ясное дело. Вы просто меня забыли. А ведь прошло не так много времени. Я хотела оказать любезность одной подруге. Она хотела устроиться на работу в кафе-кондитерскую и боялась потерять это место только потому, что встретила своего любимого мужчину. Я повязала фартук, надела на голову колпак. Мне нравится подобная смена ролей, она имеет самое непосредственное отношение к моей профессии. Назовем это упражнением для пальцев. Мне казалось забавным обслуживать таких людей, как вы. Я сразу обратила на вас внимание. Торт с шампанским и рагу из белого мяса, а потом появление дамы – это была Лиза, а может быть, Эльза? Поначалу вы не смотрели на меня, отводили взгляд в сторону, но чуть позже танцующей походкой приблизились к стойке и, наклонившись над марципанами и пропитанными ромом коврижками, произнесли: я в отчаянии, как все это поправить? Попал в такое ужасное положение… Вывел тут свою матушку на прогулку – и вдруг оказалось, что я забыл дома свой кошелек, может, даже его украли. Я никогда в жизни не смог бы попросить матушку заплатить за меня. Надеюсь, вы меня понимаете, не можете не понять меня как женщина, причем весьма неординарная. А какие ваши любимые цветы – пионы или живокость? В ответ я только рассмеялась и не стала писать никакой расписки. На следующее утро я дождалась букета цветов и денег, но вы не появились, не пришли вы и на следующий день, и поэтому…

– Какая жалкая история.

– Главное – терпение. Я тренируюсь. Попробуем что-нибудь другое. Я изучала литературу. Писала поверхностные рефераты, спала со своим профессором, но всего этого оказалось мало, моя жизнь шла своим привычным чередом. И вот я стала изучать брачные объявления, потом совершенно случайно мне попалось на глаза объявление одной дамы, она искала себе собеседницу для эстетического прочтения Пруста. Мне понравилась эта идея да и сама дама. Звали ее София. Наша жизнь складывалась так, что лучше не придумаешь. Мы много путешествовали. Я читала ей вслух. Лето мы проводили на юге, а зиму в горах, отдыхая в межсезонье у карликов на их белой вилле. Вилла располагалась в небольшом курортном городке, который славился своими горячими источниками. Вода напоминала по вкусу разбавленный мясной бульон, из-за чего курортники принимали ванны именно там. София поразила меня своей исключительной добротой – она купила мне зимнее пальто с небольшим меховым воротником и новые очки, но в один прекрасный день всему этому пришел конец, и я… рыдала от переживаний под золотыми куполами.

– У меня сердце разрывается.

– Только не надо торопиться. Все будет, но не сразу. Как вы это находите: был серенький денек, небо мягкое, как фланель, мне надо было написать о курортном оркестре, городок с самого начала меня откровенно раздражал. Я позвонила в свою газету и сказала, что здесь какой-то затхлый воздух, вызывающий приступы удушья, жжение в глазах. Мне ничего в голову не пришло, кроме как немедленно покинуть городок. В редакции ответили, мол, это в самом крайнем случае. Пришлось остаться; я изнывала от скуки на террасе курзала, наблюдая за пожилыми господами в белых костюмах в сопровождении молодящихся спутниц. Помешивая свой кофе глясе, я обратила внимание на одного господина. Да, да, это был именно он, отличавшийся прямой осанкой, в черном костюме с бабочкой. Какие у них здесь классные официанты, черт возьми, подумала я. Между тем обративший на себя внимание господин пересек террасу и направился в сторону широкой раковины. Положив на столик банкноту, я поспешила туда же. Однако вызвавший мой интерес господин исчез из виду, потом снова появился. Его руки заскользили по клавишам рояля легко и проворно, словно он пересчитывал банкноты. Мелкие банкноты, потом крупные – казалось, он обращал их в музыку. При этом как бы невзначай поглядывал в сторону публики, своим сосредоточенным взглядом выискивая кого-то в массе зрителей, – гопля, подумала я, да вот же он, герой моего газетного репортажа! Теперь надо внимательнее его рассмотреть. У меня полегчало на сердце, ибо наконец-то мне стало ясно, в каком ключе писать намеченный газетный материал. «Курортная тень у клавиатуры» – может, так его назвать? Я посмотрела на вас, наши взгляды на мгновение встретились, однако вы сделали для себя другое открытие. Не вставая с места, изобразили нечто вроде поклона, причем на вашем лице не было улыбки. Это будет то еще интервью, подумалось мне, этому господину есть что рассказать.

– Ну и что это теперь за игра?

– Я вижу то, чего не видишь ты. Пардон, мне меньше всего хотелось в общении с вами перейти на ты.

– Итак, чего вы желаете?

– Мне нужны деньги.

– Что?

– Деньги. Самые обыкновенные деньги.

– Что-то мне не верится. Не верится, и все тут. О каких деньгах вы говорите?

– Сумма вам известна.

– Что?

– Боже праведный, неужели вы такой непонятливый? Речь идет о деньгах, принадлежавших Софии. О деньгах Лизы и Эльзы. Приличные суммы денег, которые всегда притягивали их друг к другу. До самого последнего мига.

– А с какой стати?

– Вопрос о деньгах вообще снимает вопрос «с какой стати?». Если я вас правильно поняла, вопрос «как?» более тесно связан с темой разговора. Но если вы желаете знать все детали – когда Лиза и Эльза изменили свое завещание в вашу пользу, это меня несколько озадачило.

– Что?

– Вы уже в третий раз произносите «что?». Куда подевалось ваше несравненное красноречие?

– Подождите, вот теперь совсем медленно. Какое вы имеете отношение к завещанию?

– Когда обе уже были у вас в руках, Лиза и Эльза отправились к адвокату, чтобы все отрегулировать. А у того была помощница, этакая серая мышка, которая за последние недели превратилась в маленькую серую жемчужину.

– Боже мой.

– Данное обстоятельство ни в коей мере не привлекло бы моего внимания, ведь многие меняют завещания – некоторые, проявляя потрясающую нерешительность, вдруг вспоминают свою любимую кошку или несколько недель спустя после смерти завещают все внимательной и заботливой медсестре… Однако меня поразило то, что незадолго до развязки изменение в свое завещание внесла другая наша клиентка. Причем опять же в вашу пользу.

– Ах ты Боже мой. И это была София.

– Точно.

– Черт побери. У Лизы и Эльзы был тот же адвокат, что и у Софии.

– Идиотское совпадение, малозначительная случайность. Мой шеф даже не обратил на это внимания. Такую мелочевку я брала на себя. Вскрытием завещания руководил его младший партнер, в тот день мой шеф играл в гольф, была пятница. Но я не могла позволить себе пропустить церемонию, связанную с Лизой и Эльзой. Вы тоже вызывали мое любопытство как человек, который обольщает пожилых дам, а потом резко сокращает ожидаемую ими продолжительность жизни. Итак, я приступила к вскрытию завещания. Меня вы, естественно, не заметили. Я понимаю, что не представляю собой ничего примечательного, нет ни малейшего основания сравнивать меня с Хризантемой и уж тем более с Кокин. Я сидела непосредственно за вами и получила возможность вас внимательно рассмотреть. Я пристально разглядывала ваш выбритый затылок, возвышавшийся над воротником сорочки, подобранной под требуемый размер. Восхищалась привлекательной сединой на висках. Бросала взгляд на ваши руки. Они ведь способны на все, думала я, эти руки. Я представляла себе, что они могут играть на рояле, могут неповторимо элегантно открывать бутылку с шампанским, могут незаметно поглаживать женскую руку, давая прикурить сигарету, могут за полсекунды открыть замок цепочки на шее… Кроме того, эти руки способны привести в действие огнестрельное оружие или в случае необходимости зажать расслабленное горло. Причем естественно неподражаемо элегантным жестом.

– О Господи!

– Отягощающим, на мой взгляд, было то, что вы показались мне привлекательным. Весьма привлекательным.

– У меня кружится голова.

– Вы классный аферист, о да. Но вам еще далеко до идеала. Странно, но именно эта черта делает вас привлекательным. Это так трогательно, можно сказать, созвучно человеческой натуре.

– Но как?…

– Это было просто. Я раскусила вас.

– Что-что?

– Я ведь знаю, как такое происходит. Это было моим хлебом насущным, моей профессией. Полезными оказались и те два семестра, в течение которых я изучала юриспруденцию.

– Значит, вы…

– Нет, нет, к сожалению, мне так и не довелось окончить образование – чтобы зарабатывать на учебу, пришлось менять профессию. Неудачные любовные связи, чересчур бурные романы, многочисленные разочарования, в общем, обычная история, действительно ничего оригинального. Комплекс серой мышки отличался самоотверженностью, порождавшей образ жалкого маленького существа; я помогала своему возлюбленному готовиться к экзаменам, нанималась уборщицей, чтобы на заработанные деньги внести квартплату… И вот сегодня он судья, естественно, преуспевающий и благополучный. Я же выбилась в помощники адвоката. Потом в конторе появились эти дамы, наконец, я увидела вас. И с той минуты во мне поселилась только одна мысль: когда-нибудь получить все пирожное целиком, а не подбирать крошки. Вам наверняка хорошо знакомо это чувство. В тот вечер я осталась в канцелярии и провела там всю ночь. Я готовила доказательную базу по делам, общую канву которых представляла себе более чем смутно.

– Бога ради, о чем шла речь?

– Например, о письмах. Дело в том, что и у Лизы, и у Эльзы был простой детский почерк, так что подделать завещание не составило труда. У меня были все документы. На следующее утро я позвонила прокурору и попросила его не разглашать мою фамилию до слушания дела. Я поинтересовалась, в какую вас заключат тюрьму. Мне повезло. Знаете, таких специалистов, как я, не так уж много. Найти себе работу оказалось несложно. Документы – это только одна сторона. В конечном счете все решает кураж. Вам это объяснять не надо. Вы ведь музыкант, а во мне сидит кураж юриста, добавьте к этому несколько юридических терминов, которые я почерпнула из психологических экспертиз. Подписание контракта стало чисто формальным делом. Самые лучшие рекомендации, без малейшего промедления, никаких вопросов. Тем не менее я тщательно готовилась. Купила себе костюмы с короткими юбками, дорогие шуршащие колготки и еще туфли-лодочки. Потом отправилась в парикмахерскую… Я входила в залитые ослепляющим светом магазины парфюмерных товаров, а выходила из них с лакированным пакетом с цветной ленточкой, набитым тюбиками губной помады разных оттенков и характеристик. Однако помада цвета красного бургундского вам явно не понравилась, не так ли? Производила впечатление свернувшейся крови?

– Да перестаньте.

– Я многому научилась. Впервые в жизни я серьезно попробовала взглянуть на себя со стороны глазами мужчины. Точнее говоря, вашими глазами. В субботу вечером после вскрытия завещания я надела свое лучшее платье, подкрасилась, накрутила волосы на бигуди и соорудила себе более чем смелую прическу. Я с надеждой подошла к зеркалу, волнуясь, словно девушка-подросток с румянцем на щеках. Это было ужасно. Я смотрела на себя, то есть рассматривала пугливую маленькую мышку с усталым лицом и безвкусным шиком каталогов фирм, торгующих по почте. Я попробовала нацепить на уши клипсы, затем повязала на голову пестрый платок, подняла пучок волос, снова опустила… Никакого толка. Я продолжала рассматривать в зеркале свое лицо, и вот по моим щекам потекли слезы, медленно и беззвучно, не переставая; они продолжали литься даже после того, как я разделась, вся разбитая, пожелтевшая, похожая на старую деву и еще какой-то комический персонаж. Все воскресенье я провела в постели. В понедельник утром позвонила и сказалась больной. Я сварила себе чашку кофе, потом еще одну, затем выпила подарок моего шефа ко дню рождения – бутылку дешевого шампанского, которое несколько недель простояло в холодильнике. И тогда я решила, что важно выглядеть так, чтобы привлечь к себе внимание такого мужчины, как вы. Я решила стать неотразимой. Своего рода эксперимент. Уже ради этого стоило с вами познакомиться. Знаете, хотя большинство женщин постоянно размышляет о своей внешности, они реально решаются на какие-то перемены лишь от случая к случаю. Выспрашивают утомленных парикмахеров о том, какая прическа им идет, покупают, то, что попадается на глаза на прилавках товаров, предназначенных для распродажи. А вот я накупила себе целый ворох журналов – дешевые издания с пестрыми обложками и иллюстрированные глянцевые журналы для избранного читателя. В них я выискивала фотографии, на которых остановился бы взгляд мужчины. Мне требовалось изображение женщины, которая представляла бы собой настоящее явление. На такую фотографию я наткнулась уже во втором иллюстрированном журнале. Это была какая-то американская актриса, которая улыбалась прямо в камеру на каком-то благотворительном мероприятии. Прекрасная стрижка и макияж идеально гармонировали с эксклюзивным костюмом красного цвета. Короче, она производила потрясающее впечатление, как говорили прежде. Мне хотелось выглядеть так же, как она, – блистательная, уверенная в себе, соблазнительная. Я вырезала фотографию, мне ее увеличили, и я пришла с нею в парикмахерскую. Мастерицы салона меня высмеяли: мне хотелось короткую стрижку и еще покрасить волосы в красновато-коричневый цвет вместо моих беспорядочно торчавших лохмушек. Когда три часа спустя я получила желаемую прическу, мастерицы уже не смеялись. Потом первый раз в своей жизни я отправилась в действительно дорогой салон мод и снова услышала глупое хихиканье. Продавщицы с умилением разглядывали мои ярко-зеленые поплиновые брюки и спортивную куртку с капюшоном из искусственного меха. Когда я выложила перед ними фотографию из журнала, реакция была следующая: что? простите, вы хотите именно такой костюм? Я приобрела пять костюмов, которые строго соответствовали крою на фотографии. Продавщицы только снисходительно улыбались – еще никогда в жизни я не тратила за один раз столько денег. В какой-то момент мне стало дурно, потом я почувствовала, что не сознаю суть происходящего вокруг, потом на меня накатилось какое-то редкое ощущение, отчего чуть не подкосились ноги. Мне просто неведомо было такое состояние, когда тратишь так много, чересчур много денег – больше, чем я хотела, и больше, чем могла себе позволить, и от осознания этого я вся взмокла. Такое испытывают, наверное, и другие женщины. Ведь на это пошли все мои накопления. Тем не менее я ни на миг не усомнилась в правильности этого вложения. Потом я направилась в обувной магазин, на фотографии актриса была изображена во весь рост с головы до ног, я и в этом магазине развернула сложенную вчетверо фотографию, но здесь никто не сомневался и не улыбался, потому что при моей новой прическе и новом костюме я уже представляла собой явление. Все это изменило мою осанку и походку. Я не задумываясь тут же выбросила свои старые полуботинки и с высоко поднятой головой вышла из магазина. Повернувшись к витрине, проверила свое отражение. Мне хотелось громко закричать от счастья и смущения: почему я не сделала все это раньше?! Потом наступил момент выбора того, чего не было видно на фотографии… Не знаю почему, не знаю, что это такое, скупость или пуританское воспитание, или равнодушие к собственному телу. В любом случае у меня никогда не было красивого нижнего белья. Я направилась в маленький магазин, где торговали вещами, о которых я даже никогда не слышала. Осторожности ради я отводила взгляд от ценников. У меня еще был кредит. И на всю, буквально на всю сумму я накупила нижнего белья, такого дивного и изумительного, отделанного кружевами, в котором впервые в жизни я действительно почувствовала себя женщиной. В тот же день я устроила себе тест. Адвокат, у которого я работала, каждый вечер около семи часов отправлялся в один бар. Я часто туда ему звонила, если вдруг являлся какой-нибудь клиент по неотложному делу. Это был бар в богатом отеле. Консьерж в ливрее открыл мне стеклянную дверь. Вначале на своих высоких каблуках я неуверенно ступала по мягким коврам, потом прошаркала по белому мрамору, прежде чем переступить порог бара. Мой шеф был там, беседовал с коллегой. Я присела за соседний столик. Пианист играл в полутемном баре, но сердце у меня сильно билось. Я заказала бокал шампанского и выпила все, правда, мелкими глотками. Между тем мой шеф два или три раза обвел меня заинтересованным взглядом, так и не узнав во мне свою помощницу. Пианист продолжал играть, я же только улыбалась, нисколько не сомневаясь: мне удалось поймать ритм, уловить душу музыки. На следующее утро я позвонила в канцелярию и сообщила, что мое выздоровление затягивается. Шеф был в отчаянии. Его интересовало только одно: когда я снова выйду на работу. Я ответила, что приступаю к лечению немедленно. Сердечная слабость – дело серьезное, заметил он. – Вы сталкиваетесь с проблемами сердца как женщина. Можно подумать, это привилегия мужчин. Сердечно благодарна за ваше сочувствие, проговорила я и повесила трубку.

– Аплодисменты, аплодисменты.

– О, благодарю.

– Вы действительно последняя…

– Вы изменили мою жизнь.

– Мои поздравления. Значит, вы выжали максимум возможного из своего типа внешности. Серая мышка превратилась в маленькую крысу. Неплохо.

– Давайте все спокойно обсудим.

– Спокойно? Я мог бы вас погубить. Мне нечего больше терять.

– Вы этого не сделаете. Поскольку вы этого не хотите да и не можете. Я не жертва. Это действительно так. И вы всего-навсего режиссер, интриган, строящий козни, ангел тьмы. Убийство, совершенное в состоянии аффекта, – нет, это не про вас.

– Чего вы добиваетесь?

– Нового завещания.

– Моего завещания?

– Именно.

– Вы что, желаете со мной покончить?

– О нет, милейший. На это я не способна. Вы составите завещание, согласно которому я становлюсь единственной наследницей. Такое, знаете ли, маленькое симпатичное завещание, разумеется, профессионально проработанное. Потом вы исчезнете из виду, а я инсценирую вашу смерть. Без вашего участия. Автомобиль полностью выгорит, останутся лишь несколько вещей, ранее вам принадлежавших, – ваши часы и золотое портмоне. А при последующем вскрытии завещания присутствовать буду только я одна, растерянная, удрученная горем, хоть и смирившаяся, но все еще переживающая то, что была взята в заложницы… Дрожащими руками я подпишу все документы, чтобы когда-нибудь начать новую жизнь.

– Вы сущий дьявол.

– Добро пожаловать в наш клуб.

– Телефон звонит.

– Это, наверное, Кокин. Чего вы ждете? Снимите же трубку.

– Если Кокин, если она действительно намерена расправиться со мной, это была бы, по сути дела, последняя точка в вашем плане, не так ли?

– Я восхищена вашей проницательностью.

– Боже праведный.

– Тогда вперед, снимите трубку.

– Нет, я в ванной.

– Надеюсь, это вы не всерьез.

– У меня есть шанс?

– Чего бояться? Телефон продолжает звонить. Она жаждет пообщаться с вами. Просто возьмите трубку в ваши изящные ручки.

Я помню, как вы держите свою головку, как пьете чаи маленькими глотками, – нет, они не смогут лишить меня этого. Ваша лучистая улыбка, то, как вы поете, импровизируя, как проникаете в мои сны, – нет, они не способны отнять это у меня. Мы никогда не сможем встретиться опять на ухабистой дороге любви. И тем не менее я всегда, всегда буду помнить о том, как вы держали в руках нож, как мы танцевали до трех утра, о том, как вы изменили мою жизнь; нет, нет, им не дано лишить меня этой памяти! Нет! Они не смогут лишить меня этого.

– Как жаль. Вы чуточку опоздали. Самую малость. Бедная Кокин. Она наверняка вся истерзалась в думах о вас.

– Я вас ненавижу.

– Гопля! Как-никак я ваша коллега.

– Я вам доверял.

– Вы доверяли мне кое-что. Не более.

– Что же еще вы хотите знать?

– Все.

– А зачем?

– Мне кажется, я одержима болезненной страстью к этому. Правда, иногда мне трудно понять, к чему меня тянет сильнее – к вам или к вашим историям.

– А если все они уже рассказаны?

– Придумайте что-нибудь новое.

– По-вашему, все так просто?

– Вот именно.

– Я исчерпал себя.

– Далеко не так, как вы думаете. Взять хотя бы историю с Хризантемой.

– Ради Бога, оставьте в покое Хризантему.

– Она, очевидно, нас покинула. Столь же очевидно, что не совсем добровольно.

– Ваше любопытство вызывает у меня отвращение.

– Надо радоваться, что еще кто-то проявляет к вам такой живой интерес.

– Ко мне? Может, к моим историям? Вы проглатываете их, как шоколад с начинкой. Смотрите, можно ведь и объесться!

– Ради вас я многое поставила на кон. Уже забыли? Вы вполне могли бы оказаться сейчас в тюремной камере.

– И почему все так? Вы ведь требовали денег и больше ничего.

– Верно. Точно так же, как и вы.

– Я артист, поэтому отношусь к своей профессии серьезно. Я вовсе не отпетый мошенник. Дамам я дарил только счастье.

– Сожалею, что принесла вам так мало радости. Дело в том, что я пока только учусь.

– Ладно уж, фрау доктор.

– Ну давайте, рассказывайте.

– Я вам больше не доверяю.

– Именно сейчас вы должны были бы мне доверять. Ведь как раз сейчас вы все узнали обо мне.

– Я в этом не уверен.

– Благодаря моей заботе вы неплохо устроились.

– В этом весь ужас.

– Вы любите Кокин, я знаю, а во мне вы нуждаетесь. Хотя бы как в собеседнице.

– А как насчет тайны исповеди, мой друг?

– Вы имеете в виду Хризантему?

– Все это так далеко…

– Однако прошло не так уж много времени.

– Немного, значит. А документы? Иногда вы невыносимы.

– На этот комплимент могу ответить тем же.

– Вы знаете шлягер «Очарование»?

– Нет.

– «В моей душе очарование, тревога и смущенье».

– Мне больше нравится хит «Ты обними меня, не будь таким ребенком шаловливым. Уж лучше к мамочке в объятья устремись».

– Угомонитесь, пожалуйста. Женщины – они были в восторге от моего тела, моего идеального тренированного тела. В детстве я страдал полнотой. Это всем бросалось в глаза. Я умолял свою маму покупать мне большие фуфайки. Но тогда такие еще не носили. Я имею в виду широченные свитера и раздувавшиеся брюки, в которых сегодня ходят дети. Гигантские тенниски с нанесенными на них цифрами в сочетании с бейсбольными шапочками. Тогда в моде были тесно облегающие нейлоновые вещи. Я плакал от стыда и огорчения, и до сих пор мне кажется, что я страдаю избыточным весом, поэтому иногда чувствую себя маленьким и толстым подростком, скрывающимся в этой объемной и крепкой телесной оболочке и испытывающим панический страх, что кто-нибудь увидит, какой я на самом деле. Я не доверяю собственному телу. Я каждый день занимаюсь гимнастикой, отжимаюсь и так далее, но очень боюсь, что иссякает власть доброй феи, которая подарила мне в шестнадцать-семнадцать лет прекрасное тело и избавила от мучительной плоти, свисавшей, как промокшее пальто, в котором я мог с трудом передвигаться и которое так и тянуло меня в грязь под ногами. Я боюсь, что вдруг ослабнет магическая сила и что я снова буду похож на того маленького толстого юношу, каковым фактически являюсь.

– Дисморфофобия.

– Простите, что это?

– Нарушенное восприятие собственного тела. Вы видите, что я неплохо подготовлена.

– Пошли вы с вашей психологией.

– Да не бойтесь. Я ведь еще здесь.

– Я еще ни разу никому об этом не рассказывал. Обнимите меня. Пожалуйста. Возьмите меня на руки.

– Ладно. Как скажете.

– Значит, пытаетесь запугать.

– Ребенок задремал.

– Удачи.

– Как поживаете сегодня?

– Как я поживаю? Вы шутите. Вы когда-нибудь проводили ночь в тюремной камере?

– Приглашаю. Вы прекрасно выспитесь в великолепном гостиничном номере. Вы свободны.

– Вам ведь известно, что это не так.

– «В один прекрасный день я улечу».

– У вас репертуар просто на удивление.

– Огромное спасибо, коллега. Когда вы виделись с Хризантемой в последний раз?

– Вам же об этом известно.

– На балу, не так ли?

– Да. Тогда проводился турнир по бальным танцам.

– Ну, расскажите.

– Не могу. Эти шумы в ушах меня изнуряют. Звуки становятся все выше. Под конец Шуман улавливал двойной фа-диез.

– Даже ваши страдания окрашены капризом. Неужели вы никогда не испытывали обыкновенной головной боли?

– В любом случае вы удивительно бестактны.

– Я ведь выросла не за роялем.

– Все это орудия дьявола – струбцины, инструменты для прокалывания, скобы…

– И им нечего противопоставить?

– Нечего. Против этого нет лекарств.

– Очень жаль.

– Ах так?

– Расскажите, пожалуйста. Мне это надо знать.

– Вы ведь были на концерте в том маленьком курортном городке. В курзале тоже были?

– Нет.

– Там у них вместительный зал. Элегантный, в духе кайзеровской Германии.

– Правда?

– Конечно, нет. Более чем скромное вокзальное помещение безо всяких изысков. Дизайнеры не очень-то старались скрыть изначальное предназначение этого зала ожидания. Толпящиеся перед входом женщины, разряженные представительницы среднего сословия, их прически, позволявшие судить о разновидности применявшихся при этом бигуди, вязанные крючком пуловеры из люрекса в сочетании с длинными юбками, изящные дамы на не очень высоких каблуках и с сумочками в руках вперемежку с розовощекими девочками-подростками… Эти не вызывающие интерес дебютантки сидели за столиками в окружении нескольких облаченных во фраки дряхлых старичков. В тот вечер наш «Комбо» расширили до «Биг-бэнд», включив в его состав сразу три скрипачки, которые сами себя именовали «волшебные струны». В костюмах из дорогого материала, эти отпрыски состоятельных родителей беспрестанно хихикали, стараясь скрыть свои фальшивые ноты жалкими вибрато. Нас же заставили надеть дешевые белые жакеты и еще заливали голубым светом прожекторов, как какие-то растения. Кроме того, пригласили толстого дирижера, расставившего перед нами свои щиты, на которых на розовом фоне светилось: «Биг-бэнд Гельмута Хольма». Впрочем, специально для меня на сцену втащили рояль, который, естественно, совсем не было слышно. У меня не было никакого шанса заглушить трубы и тромбоны, к тому же извергавшие потоки слюны.

– Простите, это как понять?

– Буквально. Дело в том, что при игре на этих духовых инструментах образуется так много конденсата, что перед своими местами, чтобы не образовались настоящие лужи, музыкантам приходится ставить ведра или пластиковые блюда.

– Отвратительно…

– Это вы так говорите. А вот краснолицые зрители, присутствовавшие на репетиции, без смущения клали иллюстрированные газеты на пюпитры. Незадолго до начала бала я пошел в бар. Без традиционной рюмки спиртного я не смог бы еще раз выйти на сцену. Вдруг кто-то хлопнул меня по плечу. – «Chin-chin – chin tonic».[10] – Это был Марк, крупье. Одна официантка дала ему контрамарку, и он пришел.

– Что это такое?

– Входной билет, но без права на сидячее место. Такое, собственно говоря, больше подошло бы мне. Контрамарка – именно то, что заложено в меня с колыбели. Только присутствовать во время события, а мне больше ничего и не требуется, это как раз по моей части.

– В конце концов, зачем вам скромность, она вам вообще не к лицу.

– На партер Марк все равно не вытягивал. Он смеялся над моим мрачным настроением: слушай, не кисни, здесь и без того кисло. Объясни лучше, почему они назвали себя «волшебные струны»? Может, это связано с маркой их нижнего белья? Лучше дождись выхода латиноамериканок. Вот это будет драйв!

– Латиноамериканок?

– Именно так. Кое-кого из них я уже видел в гардеробе. Заводные маленькие проказницы с упругими телами, которые они демонстрируют в карнавальных купальниках. Хоть и не совсем мой вкус, от этого зрелища становится веселее на душе. Это был своеобразный турнир на лучшее исполнение в латиноамериканском стиле. Музыкальная камера пыток: всемирный хит «Feelings»[11] в виде румбы, «Lady be good»[12] в ритме самбы – это было отвратительно и ужасно, значительно уступая всем прочим музыкальным вывертам, отмеченным в моем реестре грехов и прегрешений. Так что, старик, врежь им мамбу-самбу, сказал Марк, подталкивая меня к сцене. В зале негде было яблоку упасть. Сплошное мелькание стразов и атласа, по помещению разносился запах непроветренных смокингов и женского пота. Вам известно, в возрасте примерно между сорока и пятьюдесятью годами происходит качественное изменение женского тела? Речь идет о незаметных, но весьма существенных сдвигах в обмене веществ, о едва уловимых гормональных отклонениях, которые определяют выделяемые запахи. И вот уже появляется цветочный привкус – главный признак надвигающегося возраста. С балконов глазели счастливые обладатели контрамарок, причем зал был настолько переполнен, что столики расставили даже на танцевальной площадке. Вечер открыл какой-то напомаженный функционер, который стал раздавать почетные золотые значки и безвкусные зеленые букеты танцующим женам пекарей и прочим заслуженным членам клуба. Затем появился толстый дирижер, и мы заиграли «Ты скажи мне, ну когда снова я тебя увижу, ну скажи, скажи когда?…».

– «Скажи мне, ну когда…»

– Неплохо. С этим номером мы могли бы выступать.

– Выступать. И всех вокруг поразить!

– Вышли танцоры. Вначале обычная труппа. С традиционной улыбкой на лицах, как у манекенов в витрине магазина. Они прокладывали себе путь по танцевальной площадке, стараясь придать шутливый характер всему происходящему. Тем не менее бросалось в глаза, как они потели, напоминая отважных маленьких солдатиков из эбонита, разрисованных от руки, прямо как Барби и Кен – целый игрушечный набор, причудливо вытянувшись, словно только половина шарниров обеспечивала их подвижность. Никакой Эльзы и Лизы, никаких чудес. Самое удивительное, что они им хлопали так же, как музыкантам из джаза. Вы наверняка видели что-то подобное по телевидению. Целый хоровод шустрых девиц. В общем, пляска смерти. Но тогда я еще не имел об этом понятия. А дамы за столиками, спрятавшись за прейскурантом напитков и вазами с гвоздиками, смотрели с удивлением на девушек, напоминавших фигурки на игрушечных часах. Они впивались глазами в мишуру их костюмов и масок, болезненно отслеживая каждое движение, каждый жест. Кроме того, они не сводили взгляд с тонких талий, гладкой кожи танцовщиц, сами же, словно набрав в рот воды, сидели не шелохнувшись. Танцовщицы были в пестрых костюмах с каймой из перьев марабу, которые приподнимались в такт музыке; когда же пары взвинчивали темп, перья развевались совсем рядом со столиками, и онемевшая от восхищения публика жадно вдыхала потоки воздуха, возникавшие при вращательных движениях танцовщиц. Вдруг раздался какой-то необычный звон: это одна пара в танце толкнула другую, и та врезалась прямо в один из столиков. Бокалы опрокинулись, большой букет цветов полетел на пол – и тут я увидел ее. Она смеялась, высоко держа в руках бутылку шампанского, которую успела подхватить с опрокинутого столика. На ней было вечернее красное платье из шелковой тафты. Когда она смеялась, из ее рта вырывались легко узнаваемые глубокие гортанные звуки, я мгновенно расслышал их в поднявшемся гвалте, мне стало ясно, что она появилась на этом ужасном балу, – вот она, пышные груди колыхались то вверх, то вниз. Я не отрывал глаз от ее раскрытого рта, продолжая играть как автомат, как один из танцующих. Она все еще стояла перед опрокинутым столиком и вот посмотрела на меня, этот взгляд длился всего секунду, крохотную единицу времени. Нас разделяло много метров, а между нами висел липкий, сотканный из музыки смрад. Однако она находилась столь невыносимо близко от меня, что от волнения я мгновенно взмок и пальцы приклеились к клавишам, в то время как в моих ушах все сильнее визжали маленькие бесы: высокие глиссандо скрипок многозвучно накладывались друг на друга, мои барабанные перепонки все больше напрягались, давление возрастало с каждой секундой, спасением для меня был бы только разрыв перепонок, но до этого не дошло. Я смотрел на собственные руки, которые мне больше не подчинялись. Чувствовал, как с моей груди стекает какая-то жидкость и собирается около брючного ремня. Я благодарил судьбу за вой труб и громыханье ударных, был бесконечно признателен даже «волшебным струнам» за их жалобные стоны, потому что никто больше ничего не слушал, не понимал, что я вообще не могу играть, что мои дрожащие пальцы блуждают по клавишам в поисках звуков, царящих в этом аду. Впервые в жизни я оказался не в состоянии взнуздать свой инструмент – я, как дилетант, спотыкался между белыми и черными клавишами. А после первого шока я почувствовал, что на меня накатывают бурные волны холодного гнева и что я преисполнился ненавистью к ней уже потому, что она оказалась в этом зале, не желая оставить меня в покое, что до сих пор следит за мной по прошествии стольких лет, что одним своим присутствием оскверняет мои воспоминания, что третирует меня, что лишь отдаленно отвечает моим представлениям о большой любви, о той любви, которая давно умерла. Я ненавидел ее, поскольку она оказалась моей могильщицей, моим неподъемным надгробным памятником, – и все только потому, что когда-то она была моим «всем», моей необъятной страстью, моей Хризантемой, моей…

– Ну и как?

– Кое-как я продержался до антракта. Потом сбежал. Прочь, все равно куда. Я скрылся в темном парке. Там, между широкой раковиной и белыми скамейками, меня стошнило. Потом вернулся в курзал. Пробираясь к сцене, оказался в объятиях Марка. Я так напугал его своим внешним видом, что он забыл про остроты. Дружище, что с тобой стряслось? Может, девушки так на тебя подействовали? Вместо ответа я просто упал к нему в объятия. Ему было страшно неловко. Пока он старался от меня избавиться и поскорее проститься, похлопывая меня по плечу, я заметил, что она направляется в мою сторону. Я стоял с повисшими плечами, грязный после вылазки в парк. Вдобавок ко всему от меня дурно пахло. Значит, вот ты где, проговорила она, и ее голос прозвучал как в жестяной банке. Она наверняка все продумала, наверняка давно мечтала о том, чтобы приветствовать меня именно таким образом с доверительной интонацией по прошествии всех лет, но в тот же момент и она ощутила, что это прозвучало пошло и холодно, что такое приветствие исходило как бы не от нее, что оно вызывало чувство боли, поскольку утратило связь с реальностью. Чего ты хочешь? – спросил я. – Выглядишь ты ужасно, дорогой, проговорила она, но мне надо с тобой поговорить. Все эти долгие годы я молчала… Это очень важно, ведь речь идет о… Но в тот же миг дали звонок. – Очень жаль, мне надо работать, прервал я ее и побежал на сцену. Запыхавшийся, потный, я сел за рояль. Пятна на моем смешном смокинге бросались в глаза. Я искал ее глазами. Нет, она не ушла, она снова сидела на прежнем месте, но за столом появились и другие люди – мужчина и несколько молодых людей. Они дружески беседовали, смеялись, чокались друг с другом. Но мое внимание привлекала только Хризантема, точнее, то, что от нее осталось, или то, что добавилось к ее образу. Теперь она безобразно располнела. Каштановые локоны распрямила и высветлила под блондинку. Весь ее образ утратил былую живость и неповторимость.

– Вам удалось собраться и играть на сцене?

– В общем и целом да. Но это был сущий ад.

– Вот только к чему все это смятение чувств? Вы ведь к ней уже давно остыли.

– Да, да. Матрона в красном парадном костюме, она действительно могла бы оставить меня равнодушным. Однако она мне кое-кого напоминала. Точнее сказать – чувство. Ведь если ты когда-то любил, я имею в виду страстно, если это была по-настоящему роковая и неотвратимая любовь, то становишься уязвимым навсегда. Когда я был влюблен, мне казалось, что весь мир готов меня обнять, что любая песня о любви только обо мне, что любое благоухание, каждый солнечный лучик являются знаком, добрым знаком судьбы, моей судьбы, что весь этот огромный бессмысленный мир, наполненный людьми и предметами, разными местами и миллионами беспорядочных деталей, этот мир казался прозрачным для восприятия, глубоко осмысленным, таким же прозрачным, какой становилась действительность для Шерлока Холмса при расследовании очередного уголовного дела. Причем перед ним этот мир представал как космос знаков и признаков, несущих в себе скрытый смысл. В таком же положении, когда все на свете имело свой смысл, оказался и я в пору своей влюбленности. С того момента я стал рабом данного чувства на всю жизнь. Это чувство не выветрилось до сих пор, оно пронзает мое восприятие музыки, предопределяет появление неожиданной улыбки, и вот оно снова напоминает о себе: то тянет в паховой области, то крутит в области желудка, то защемит сердце, хотя моя влюбленность давно прошла. Напоминает фантомную боль, которая никогда не пройдет, хотя непосредственный источник давно ампутирован. Она перевернула мне душу, и вот теперь я восседал посреди «Биг-бэнда Гельмута Хольма» как обломок целого, остервенело вколачивавший неслышимые звуки в недра рояля.

– Что произошло потом?

– Я понимал лишь, что дальше так продолжаться не может. Мне надо было избавиться от нее, от этой тени, которая приклеилась ко мне и все больше натягивала нити, связывающие меня с нею. Я пытался не смотреть на нее. Пристально разглядывал танцующих, движения которых становились все более стремительными и резкими. Девушки и их партнеры напоминали фигурки с отверстиями для ключиков со стороны спины. Видимо, фигурки заводили слишком часто, и пружины со временем износились. Воспроизведение всех операций происходило с безукоризненной точностью, но с противоестественной быстротой. Наконец танцоры, на удивление неповоротливые, несмотря на присущую им элегантность, поднявшись на своеобразный пьедестал победителей, стали демонстрировать публике сделанные из металла безвкусные абстрактные трофеи. Наступил момент, когда паркет был представлен в распоряжение всех желающих танцевать. Я подал знак дирижеру и попросил его сделать паузу. В ответ он лишь снисходительно кивнул, и я потащился в бар. Спустя пару минут она уже стояла рядом со мной. Это действительно очень важно, проговорила она. Хорошо, давай выйдем, ответил я. У меня не было никакого плана, но я почувствовал: что-то неминуемо случится. Она хотела забрать свое пальто. Оно тебе не потребуется, бросил я, и она без возражений последовала за мной. Мы молча направились в парк. Даже здесь мы не могли спрятаться от шума, однако, растворившись в тумане, впервые опустившемся над городом в этом году, музыка доносилась до нас как далекие звуки ярмарочной шарманки. Она тревожно посмотрела на меня. Куда мы пойдем? Немного прокатимся на лодке. Это ведь романтично или нет? Она не стала возражать. Посреди озера бил фонтан, подсвеченный прожекторами. Луч света выхватил из темноты несколько гребных лодок, которые раскачивались на прибрежных волнах. Отцепить одну из них не составило труда. Что я хотела тебе сказать… Она попыталась продолжить объяснение, но я ее оборвал: повнимательнее, когда будешь садиться в лодку, пол в ней гладкий и скользкий, очень скользкий. Уже от одного моего предостережения, потеряв уверенность, она зашаталась, потом, чтобы восстановить равновесие, качнулась в одну, в другую сторону. Мне невольно подумалось, сколь легко и грациозно лебеди скользят по воде, а вот на суше своей неповоротливостью они напоминают балерин в резиновых сапогах. Ее еще раз качнуло, после чего, вскрикнув, она упала в темную воду. Я сразу же кинулся за ней. Это место оказалось настолько мелким, что можно было просто стоять на дне. Несколько мгновений спустя она была мертва.

– Почему же вы молчите?

– Не о чем говорить.

– Ну, можете сказать, что все бездушно, жестоко. Что я настоящее чудовище.

– Это кто-нибудь заметил?

– Все продолжали танцевать в зале. А распивать напитки на террасе было уже слишком холодно. Наступала осень. Сквозь темные кусты рядом с курзалом можно было разглядеть лишь несколько силуэтов. Грязный и мокрый, я постарался скрыться. Перейдя на бег, почувствовал, что замерзаю. Я побежал обратно, но на озере царило абсолютное спокойствие. Вскочив в лодку, начал как веслами грести руками. Чтобы найти ее, стал выкрикивать ее имя, хлопать руками по воде, по этой проклятой воде, в которой она исчезла, она – моя Хризантема, моя несравненная, прекрасная, талантливая Хризантема. Я кричал и выл. Не переставая бил кулаками по темной илистой воде. Однако я так и не сумел найти ее, мою Хризантему, которую безумно любил и которая до конца любила меня. Потом появились люди, они мне что-то кричали, а я ничего не понимал, так как сам очень громко кричал, снова и снова повторяя одно слово – Хризантема! В результате кто-то вытащил меня из воды. Это было непросто, потому что мне не хотелось вылезать. Мне обязательно хотелось ее найти. Подержать в своих руках… Я еще раз хотел ее утешить, ощутить, погладить холодное тяжелое тело. Я почувствовал, как меня уносят, и я не переставая горестно выл. На следующий день, напичканный болеутоляющими средствами, я очнулся в больнице. Где же Хризантема? – прошептал я. Потом закричал: где она? Ко мне на постель присел врач. Вы сделали все, чтобы ее спасти, спокойно проговорил он. Вам не в чем себя упрекнуть. Так где же она? – настаивал я. Возле постели появился какой-то молодой человек в потертой кожаной куртке. Полиция, проговорил он коротко. Что с Хризантемой? – спросил я. Она мертва, ответил тот. Я разрыдался. Вы мужественно прыгнули в воду вслед за ней, но скорее всего вам не удалось бы ее спасти, сказал он, кладя руку на одеяло. Почему же? – спросил я, ощущая, как мимо уголков рта на подушку капают слезы. Она страдала маниакальной депрессией, а в воду прыгнула в состоянии сильного опьянения. На наш взгляд, она лишила себя жизни, произнес он и встал. Самоубийство, вы понимаете? Завтра мне потребуются еще некоторые подробности. Пока отдохните. Потом появилась медсестра с похожей на изюминку родинкой у уголка рта и сделала мне укол.

– И никто не видел, что произошло на самом деле?

– Мне думается, никто.

– Но ведь была же свидетельница.

– Да.

– Кокин.

– Да.

– Почему же она не вызвала полицию?

– Не знаю.

– Вероятно, потому, что правосудие осуществляет лишь наказание, но не месть.

– Боже праведный.

– А вы что думаете?

– Я уже ничего не думаю.

– Может, примете рюмку спиртного перед сном?

– Мое светило уже давно закатилось.

– С позволения сказать, вы были в более приличном состоянии.

– Знаю, что я старый низкопробный халтурщик, не более того.

– Вот, держите.

– Прощай, черная роза, черная гавайская роза. И когда я ласкаю других девушек, думаю лишь о своей розе, черной гавайской розе. Ведь любая сказка однажды кончается.

– Вы ужасно выглядите, госпожа доктор.

– Вы тоже.

– Как поступит Кокин?

– Вы ведь ее лучше знаете.

– К чему все это? Почему она сразу меня не пристрелила?

– В казни есть какая-то пощада. Мне думается, вас ожидает медленная смерть. И раз вы меня спрашиваете, то мне хотелось бы одного: чтобы вы умерли, как ее мать, – от руки человека, которого любите.

– Дайте нам уехать.

– Вы уверены, что хотите этого?

– Это единственно правильное решение.

– Что ж, будь по-вашему.

– У вас еще остались деньги?

– Не так уж много. Но я вскоре рассчитываю на значительное наследство.

– Я бы никогда не связался с вами.

– Вполне вероятно.

– Вы ведь не рассчитываете всерьез, что я подпишу это завещание.

– Существует ли альтернатива?

– План «А» кажется вполне приемлемым. Подстроенное убийство. После этого встретимся где-нибудь на юге.

– Видите ли, и это не получится без завещания.

– Наверное, вы рассчитываете всех перехитрить.

– Вы угадали.

– Вы что, мужчин ненавидите?

– Да нет же. Они бывают весьма занятными.

– Теперь ваша очередь. Рассказывайте.

– Почти нечего рассказывать. В общем-то вам все уже известно. Большинство мужчин не отличаются широким размахом. Но мошенники, соблазнители, авантюристы – именно те, к кому я питаю слабость.

– Вы все это запланировали с самого начала?

– Именно так.

– Кто подтвердит мне, что вы сдержите данное слово, если вначале заполучите завещание?

– Просто доверьтесь мне.

– Почему я должен так поступать?

– Потому что я хорошо к вам отношусь.

– В самом деле?

– У вас ведь прекрасное будущее. Мы остановимся в великолепной гостинице, прямо у моря. И пока я у бассейна стану перелистывать журналы, до меня из бара будет доноситься музыка Гершвина «Я крохотный агнец, заблудший в горах». Вы никогда еще не играли так эмоционально, клавиши так и прижимаются к вашим пальцам, а вы играете легко, словно шутя, словно себе в удовольствие, а не по заказу. О нет, это своего рода дивертисмент, утонченное хобби джентльмена. А в промежутках мы будем отдыхать, выпивая под вечер по рюмочке спиртного. По субботам вы будете доставать из шкафа красный лаковый бюстгальтер, и…

– Вы лжете.

– Трудно спорить о правдивости будущих видений.

– Я укладываю чемодан.

– Неужели?

– Да, не теряя ни минуты.

– Как вы поняли, что Кокин все знает? Я имею в виду, что она видела, как ее мать…

– Она писала мне письма, на маленьких листочках. Когда она уходила, я находил их в ее постели. Какие-то безумные вещи, порой всего одну фразу – «Ты наряжаешь мой голод», или «Никогда не произноси "губная страсть", или «Усилие языка», или лишь «О небесная пристойность». Потом я целый день носил эти записки с собой, это придавало мне силы. Она не ведала границ, не имела представления о том, что такое мерзость и отвращение. Она прикасалась ко мне как ни одна другая женщина прежде. И вот однажды наступила ночь, когда мы заговорили о ее матери, о Хризантеме. Я многое узнал о ее жизни, о карьере, а затем она вдруг странным образом резко угасла и погребла все под собой, о неизлечимой меланхолии. После этой ночи я обнаружил одну записочку в ванне, в которой еще оставалась вода от утреннего омовения Кокин. Это был один из наших любовных ритуалов: приняв ванну, она не выпускала воду, чтобы после ее ухода я еще раз мог в нее погрузиться. Кроме всего прочего, на поверхности колыхалась одна из записочек, чернила немного расплылись, но еще можно было прочесть: «Кто закроет глаза кувшинке, уставшей от покачивания и от блаженства капли росы?» Меня озарило – она все знала, она устремилась вслед за своей матерью, когда та без пальто ушла в ночь с третьесортным пианистом в плохо подогнанном смокинге, который потащил ее к озеру, чтобы в его серых водах она нашла свою погибель.

– Вы не пакуете чемодан.

– Во что черти играют сегодня?

– «Ты скажи мне, ну когда же?»

– Не знаю, когда появится Кокин.

– Когда хотите получить завещание?

– Как можно быстрее.

– То есть?

– Я в таком же положении, что и вы. Я наделала ошибок. Дурацких. А вы мне очень дороги.

– Дорог? Как это понимать?

– Разве вы не знаете, что у Хризантемы было не двое детей, а трое?

– Нет. А вы откуда знаете?

– Из документов. Двое сыновей в браке, а после развода еще дочь. Кто отец – неизвестно.

– А собственно, что вы мне желаете сообщить?

– Вам известно, сколько лет Кокин?

– Боже мой, о чем вы?

– Вы ее об этом спрашивали?

– Разумеется, нет. Она моложе большинства женщин, с которыми я знакомлюсь. Очень юная. Я бы сказал, лет двадцать пять.

– Как долго тянется ваша ночь любви с Хризантемой?

– Я больше не могу. Исчезните. Оставьте меня в покое.

– Вы совсем ничего не едите. Яичница получилась очень вкусная. Все натуральное.

– Я не сомкнул глаз. Мне кажется, я никогда больше не засну. И не только из-за бесенят, что лезут в голову. Кокин до сих пор нет. Если все, что вы говорите, правда, то я сдаюсь. Если она третья, о Боже праведный, я даже представить себе этого не могу, если она оказалась на это способна, если совершила это, то…

– Только не плачьте.

– Если это действительно так, то я самый ничтожный человек на свете, значит, она меня уже сгубила, значит, она доведет это до конца, значит, ей останется только поднять руку против меня, а я замру, и просто буду стоять, и буду…

– Вот носовой платок.

– …я не смогу поднять руку против них, против моей плоти, о Боже, против моей маленькой Кокин, моей девочки, моей…

– Вот смотрите, красивейшие чаны. Ручная работа. Вам они нравятся?

– Прямо сейчас? Я что, должен проделать это прямо сейчас, вот на этих самых чанах должен составить завещание?

– Это совсем не больно. Я уже набросала проект. Вам его надо просто переписать и все.

– Не могу. Этим я подпишу себе смертный приговор. И вам это известно.

– Вы избавили от тягот существования столь многих женщин. Протянули им руку, чтобы перевести на другую сторону улицы, спасая от дождя и прочих опасностей. Смерть, где твои шипы?

– Да, я их избавил. Я спас их от собственной опостылевшей плоти, от скуки, от вечного бесприютного поиска. Но лишь потому, что они сами этого хотели. Не так-то просто кого-нибудь сгубить. Это суровый труд. Но это было неизбежно. Смерть замедляет ход времени. Ужасного, тикающего необратимого времени. Такого же, как процесс старения. Как музыка. Какую-нибудь музыкальную пьесу вы можете слушать дважды. Но впечатление от второго прослушивания не будет полностью совпадать с первым. Каждому началу присуще свое волшебство. Но затем мы наталкиваемся на повторы; в общем-то мы как жадные дети – вкусной кажется нам только первая порция шоколадного торта, а от второй слегка подташнивает. Но нас это абсолютно ничему не учит. И вот мы уже тянемся еще за одной порцией, еще и еще. И с каждым разом яркость восприятия немного меркнет. Перед нами копия копии копий, стало быть, мы копируем слова, поступки и чувства, однажды переживаем их в подлинном проявлении, как во сне, – пробуждение и сон, как у Питера Пэна, помните? Первый поцелуй, первая ночь, но нам-то хочется, чтобы так продолжалось всегда, мы оказываемся рабами не человека, а того ощущения как болезненной страсти. И вот это чувство амортизируется, становится ломким и хрупким, оно изнашивается, как грампластинка, когда еще были проигрыватели. Вторично произнесенное «я тебя люблю» уже кряхтит и потрескивает, на третий раз игла звукоснимателя начинает подпрыгивать, потом выпадают целые звуки, затем игла перескакивает целый такт. И вот от впервые произнесенного признания остается жалкая насмешка, гримаса, бросающая вызов оригиналу – жесткий, грубый и вместе с тем глупый. Дело в том, что оригинал может быть только один, но женщинам это неведомо, поэтому они остаются в плену подделок, дешевых копий, снова и снова желают слышать одно и то же, делать одно и то же, говорить одно и то же и оказываются неспособными осознать, что при этом они деградируют, каждую секунду стареют, что они с каждым мигом хиреют, оплывают, все более удаляясь от единственного неповторимого исходного раза. И вот я дарю им это неповторимое впечатление, именуемое смертью.

– Как великодушно.

– Да, это действительно великодушно. Кто-то должен был взять это на себя.

– Пишите.

– Хорошо, я напишу. Напишу то, что вам угодно. Отпущение грехов. Я хорошо заплачу за это. Я заплачу собственной жизнью!

– Какой изящный почерк.

– Кокин – она ведь этого не знает или, мне кажется, что она, что я…

– Разумеется, нет. Очень похоже, что в тот вечер Хризантема готовилась устроить большой семейный сбор. Своего рода сюрприз. Поэтому она и пришла на бал. Все с большой любовью спланировала, как мне кажется. Речь шла о крупном концерте в небольшом курортном городке, она это точно знала. Блистательный «Биг-бэнд» с весьма неординарным пианистом, настоящим вельможей за роялем, – это вам не музыканты за пультом электрооргана. О нет! Она хотела продемонстрировать виртуоза клавишных, отца своей дочери, в дорогом обрамлении роскошного бала. Она все чудесно продумала. Но до реализации дело не дошло.

– А я…

– Ладно уж.

– Значит, Кокин видит во мне лишь убийцу своей матери.

– Очень похоже на то. И если вы испытываете к ней хоть малейший интерес, оставим все так, как есть.

– Пока она со мной не расправится, она не успокоится.

– Весьма вероятно.

– Ну а теперь? Мне уйти? Вы хотите от меня отделаться?

– Если употребить одно из ваших любимых выражений, видимо, это самое элегантное решение. Конец ведь должен быть элегантным, не так ли?

– Да, оттолкните меня от себя, чтобы я мог тосковать о вас, избавьтесь, чтобы позволить мне вернуться, отставьте меня в сторону, чтобы никогда полностью не исполнилось то, о чем мы мечтаем.

– Вот видите, это очень просто.

– Вы когда-нибудь меня?…

– Не забудьте, это вопрос для неудачников.

– Понятия не имею, кто вы, но я люблю вас.

– Это уже повтор. Стало быть, копия, то есть подделка.

– Нет. Я впервые сказал это искренне. Первое настоящее – aveu.

– Aveu звучит как adieu.

– Поймите, вы мне нужны, нет, не как заложница. Вы мне нужны. Такая женщина, как вы. Я еще не встречал женщины, которая мне была бы так нужна.

– Неужели ваша мама не в счет?

– Оставьте в покое мою маму.

– Собственно говоря, как она умерла?

– Хотите меня уничтожить?

– Не исключено.

– Вы не желаете меня убить. Но хотите уничтожить. И вы можете… Вы единственный человек, кто знает обо мне все.

– Я знаю далеко не все.

– Боже праведный, что же еще вы хотите знать?

– Все, Шехерезада.

– До самой тысячи первой ночи?

– Почему бы нет?

– А потом?

– Вы ведь режиссер. Сколько возможностей – им нет числа. Выберете какую-нибудь. Например, кинжал под подушкой, пистолет в шелковой сумочке, гильотина рядом с кроватью… кто знает.

– А если Кокин вас опередит?

– Какая жалость!

– Вы меня защитите?

– Как же я могу вас защитить от того, чего вы сами желаете?

– Право, не знаю.

– Яичница остывает. Приятного аппетита.

– Да, я уже ем. Мама, посмотри, как я кушаю.

– Могли бы и постучать, прежде чем войти.

– Кокин здесь.

– Где же?

– У нее номер на самом верхнем этаже. Люкс.

– Без соседей?

– Без.

– Вы пойдете туда?

– А надо?

– Чего вы, собственно, хотите?

– Сам не знаю.

– Ладно уж, ступайте.

Примечания

1

Постепенное затухание (англ.).

2

Не волнуйтесь, будьте счастливы! (англ.)

3

Лесной ладан (лат.).

4

Многослойный бутерброд с мясом, помидорами, салатом, майонезом и т. п. (англ.).

5

Признание (фр.).

6

Прощай, прощание (фр.).

7

Солнцезащитные очки от «Рей Бэн» могут стоить и тридцать тысяч долларов.

8

Явление воскресшего Христа Марии Магдалине.

9

Хуго (Филипп Якоб) Вольф (1860–1903) – австрийский композитор, написавший более 250 песен. Фамилия Вольф переводится как «волк» (нем.).

10

На здоровье. Джин с тоником (англ.).

11

«Чувства» (англ.).

12

«Леди, будьте паинькой» (англ.).

Content

Кристин Айхель
Обман

Примечания